Гарри Даннинг выпустился блестяще. По его приглашению я пришел на скромную церемонию в актовом зале ЛСШ. У него действительно не было больше никого, поэтому я радушно откликнулся.

После благословения (высказанного отцом Бенди, который редко пропускал любые торжества в ЛСШ) я продрался сквозь рой друзей и родственников туда, где в торжественной черной мантии, держа в одной руке свой аттестат, а во второй арендованную академическую шапочку, одиноко стоял Гарри. Я взял ее у него, чтобы иметь возможность пожать ему руку. Он улыбался, демонстрируя челюсти с несколькими искривленными зубами и многими пробелами. Но вопреки всему, улыбался он солнечной, заразительной улыбкой.

— Благодарю, что пришли, мистер Эппинг. Очень вам признателен.

— Не за что, я с радостью. И зовите меня лучше Джейком. Это такой небольшой бонус, который я дарю тем ученикам, которые по возрасту могли бы быть моими родителями.

Он какую-то минуту оставался взволнованным, а потом рассмеялся.

— Думаю, я именно такой, конечно, почему нет? Восподи!

Я тоже рассмеялся. Многие люди вокруг нас смеялись. И слезы были, как же без этого. То, что тяжело мне, другим людям дается легко.

— А та пятерка с плюсом! Восподи! Я никогда, я за всю мою жизнь не получал пятерки с плюсом! И никогда такого даже не ожидал!

— Вы заслужили ее, Гарри. А что вы, прежде всего, собираетесь сделать уже как выпускник средней школы?

Его улыбка на какую-то секунду угасла — это была перспектива, которой он еще не рассматривал.

— Думаю, я вернусь домой. У меня маленький домик, я его арендую, на Годдард-стрит[8], знаете? — Он поднял вверх свой аттестат, осторожно держа его в пальцах так, словно боялся стереть на нем чернила. — Я возьму его в рамку и повешу на стену. А потом, думаю, я налью себе стакан вина, сяду на диван, и просто буду любоваться им, пока не придет время ложиться спать.

— Это уже похоже на план, — сказал я. — А вы не желаете сначала вместе со мной съесть бифштекс с жареным картофелем? Мы могли бы сходить к Элу.

Я ожидал увидеть, что он на это скривится, но конечно, я судил его по своим коллегам. Не говоря уже о большинстве наших учеников; они избегали заведения Эла, словно чумы, в основном, предпочитая или «Королеву молочницу» через дорогу от школы, или «Хай-Хетт» на шоссе 196[9], рядом с тем местом, где когда-то стоял старый Лисбонский драйв-ин[10].

— Это было бы чудесно, мистер Эппинг. Благодарю!

— Меня зовут Джейк, помните?

— Конечно, Джейк.

Итак, я повел Гарри к Элу, куда со всего нашего факультета только я единственный и захаживал, и, хотя тем летом Эл нанял официантку, нас он обслуживал лично. Как обычно, с тлеющей в уголке губ сигаретой (нелегальной в публичном заведении, но это никогда не останавливало Эла) и с той же стороны лица прищуренным от дыма глазом. Увидев сложенную мантию выпускника и догадавшись, что у нас за оказия, он настаивал на аннулировании счета (и что это за счет; блюда у Эла всегда были исключительно дешевыми, что порождало сплетни о судьбе некоторых бродячих животных в тамошней округе). Он также сфотографировал нас и позже повесил снимок на так называемую им Стену городских знаменитостей. Среди других «знаменитостей» там висели покойный Альберт Дантон, основатель «Ювелирного магазина Дантона»; Эрл Хиггинс, бывший директор ЛСШ; Джон Крафтс, основатель «Автосалона Джона Крафтса»; ну и, конечно же, отец Бенди, настоятель храма Святого Кирилла. (Отец висел на пару с папой Иваном XXIII[11] — последний не местный, но глубоко чтимый Элом Темплтоном, который называл себя «добрым кат’ликом».) На снимке, который Эл сделал в тот день, Гарри Даннинг широко улыбался. Я стоял рядом с ним, мы вместе держали его аттестат. Галстук у Гарри висел немного криво. Я помню, так как это напомнило мне о тех завитках, которые он делал в конце своих букв у. Я все помню. Я все помню очень хорошо.

Через два года, в последний день учебного года, я сидел в той самой учительской и продирался глазами сквозь пачку финальных эссе отличников моего семинара по американской поэзии. Сами дети уже ушли, отпущенные на очередные летные каникулы, и я вскоре собирался сделать то же самое. Но вообще-то меня целиком устраивало пребывание там, где я сидел, наслаждаясь необыкновенной тишиной. Я подумал, что прежде чем уйти, возможно, даже сделаю уборку в пищевом шкафчике. Кто-то же должен это сделать, подумал я.

Ранее в тот же день ко мне прихромал Гарри Даннинг, это было сразу же после классного часа (который оказался довольно шумным, как и все занятия и лекции в последний день обучения), и протянул мне руку.

— Я просто хочу поблагодарить вас за все, — сказал он.

Я улыбнулся:

— Вы уже как-то делали это, я помню.

— Да, но это мой последний день. Я увольняюсь. Про это я и хотел вам сказать и еще раз поблагодарить.

Я как раз пожимал руку Гарри, когда мимо нас пробежал какой-то мальчик — не старше десятиклассника, судя по свежему урожаю прыщей на его лице и пафосно-комического кустика под нижней губой, который старался выглядеть бородкой, — побормотав:

— Хромает Гарри-Шкрек по ой-вей-ню.

Я хотел было схватить школьника, имея намерение принудить его извиниться, но Гарри меня остановил. Его улыбка оставалась беззаботной, легкой.

— Не следует так переживать. Я к этому привык. Это же всего лишь дети.

— Так оно и есть, — сказал я, — но наша работа их учить.

— Я знаю, что вы хорошо с этим справляетесь. Но это не моя работа быть чьим-то, как-это-оно-у-вас-называется — учебным пособием. Особенно сегодня. Я надеюсь, вы будете заботиться о себе, мистер Эппинг.

По возрасту, он мог бы быть мне отцом, но обратиться ко мне Джейк очевидно было ему не по силам.

— И вы тоже, Гарри.

— Я никогда не забуду ту пятерку с плюсом, я ее тоже взял в рамку. Повесил прямо рядом с моим аттестатом.

— Приятно слышать.

Чудесно. Действительно это было чудесно. Пусть его сочинение принадлежало к примитивному искусству, но оно было насквозь все, до последней ниточки таким же правдивым и мощным, как любая из картин Бабушки Мозес[12]. Без сомнений лучше того, что я сейчас читал. Грамматика в сочинениях отличников по-большей части была правильной и применение слов корректным (хотя мои осторожные, направленные на колледж не- авантюристы имели раздражающую тенденцию использовать пассивное склонение), но их писанина оставалась мертвенно-бледной. Скучной. Мои отличники были одиннадцатиклассниками — так как учениками выпускного класса наградил себя Мак Стедмен, глава нашего факультета, — тем не менее, писали они, словно маленькие старенькие джентльмены и маленькие старенькие леди, все с поджатыми губками, типа: Ой, берегись, Милдред, смотри, не поскользнись на тех коньках. Вопреки своим грамматическим ляпсусам и корявому почерку, Гарри Даннинг писал, как герой. В одном сочинении, по крайней мере.

Так я размышлял о разнице между агрессивным и согласительным стилями письма, когда на стене прокашлялся интерком:

— Есть ли мистер Эппинг в учительской западного крыла? Вы часом не там, Джейк?

Я встал, нажал кнопку и ответил:

— Еще здесь, Глория. Раскаиваюсь. Чем могу помочь?

— Вам звонят по телефону. Кажется, мужчина по имени Эл Темплтон. Я могу переключить его на вас, если желаете. Или сказать ему, что вы уже ушли.

Эл Темплтон, владелец и управляющий той харчевни, куда весь учительский состав ЛСШ, кроме вашего покорного слуги, отказывался ходить. Даже чтимый заведующий моим факультетом — который старался говорить наподобие какого-то декана из Кембриджа и уже приближался к пенсионному возрасту, — так даже тот называл тамошнее фирменное блюдо не «Знаменитым фетбургером Эла», а «Знаменитым котбургером Эла»[13].

«Понятно, что это не настоящий кот, — говорили люди, — или совсем не кот, но и говядиной оно быть не может за каких-то доллар девятнадцать центов».

— Джейк, вы там не заснули, уважаемый?

— Да нет, вовсе нет, — недоумевая, к чему это Элу надумалось звонить по телефону мне в школу. Зачем он вообще мне звонит по телефону, наконец? Отношения у нас с ним были сугубо повар-клиент. Я ценил его еду, а он мою к ней благосклонность. — Давайте, переключайте его сюда.

— А почему вы, кстати, все еще там?

— Занимаюсь самобичеванием.

— Ооо! — пропела Глория, и я вообразил себе, как затрепетали ее длинные ресницы. — Мне так нравится, когда вы говорите что-то грубое. Подождите, сейчас зазвенит звонок.

Она отключилась. Зазвонил телефонный аппарат внутренней линии, и я поднял трубку.

— Джейк? Это ты, друг?

Сначала я подумал, что Глория, наверное, неправильно расслышала имя. Этот голос не мог принадлежать Элу. Даже самая тяжелая в мире простуда не могла бы привести к такой хрипоте.

— Кто это?

— Эл Темплтон, или она тебе не сказала? Боже, музыка, пока ожидаешь соединение, это такое дерьмо. Что случилось с Конни Френсис[14]?

Он громко зашелся таким хриплым кашлем, что я вынужден был немного отодвинуть подальше трубку.

— Голос у тебя словно гриппозный.

Он рассмеялся, не переставая при этом кашлять. Комбинация была довольно ужасной.

— Немного есть, конечно.

— Наверное, тебя быстро накрыло.

Я был у него только вчера, раненько поужинал. Здоровенный бифштекс с жареным картофелем и молочный шейк с клубникой. Я считаю, что для мужчины, который живет сам, важно питаться всеми профилирующими группами продуктов.

— Можно сказать, и так. А можно сказать, это заняло какое-то время. Как не скажи, все правильно.

Я не знал, что на это ответить. Мы часто говорили с Элом за последние семь-восемь лет, на протяжении которых я ходил в его харчевню, и он бывал странным — например, упрямо называл «Патриотов Новой Англии» «Бостонскими патриотами»[15] или говорил о Теде Вильямсе[16], как о «другане», которого он лично знал, — но никогда у меня не случалось с ним разговора, более странного, чем этот.

— Джейк, мне надо с тобой увидеться. Это важно.

— Могу ли я спросить…

— Я готов к тому, что у тебя возникнет много вопросов, и я на них отвечу, но не по телефону.

У меня были сомнения, что уж так много ответов он сможет мне предоставить, прежде чем у него совсем пропадет голос, но пообещал, что приду через час, а то и раньше.

— Благодарю. Если сможешь, постарайся пораньше. Время, как это говорят, является существенно важным.

И он отключился, также внезапно, даже не попрощавшись.

Я обработал еще пару сочинений моих отличников, в стопке их оставалось еще четыре, но читать дальше было напрасным делом. У меня пропал драйв. Я смел остатки со стола в портфель и пошел. У меня промелькнула мысль, не подняться ли наверх в офис, чтобы пожелать Глории хорошего лета, но я ее откинул. Она будет оставаться здесь еще целую неделю, будет закрывать документацию по очередному учебному году, а я собирался прийти сюда вновь в понедельник, чтобы почистить буфетный шкафчик, — такое сам себе дал обещание. Так как иначе учителя, которые будут использовать учительский кабинет в западном крыле во время летних сессий, найдут его полным тараканов.

Если бы я знал, что приготовило для меня будущее, я обязательно бы поднялся наверх, чтобы увидеться с ней. Возможно, даже решился бы на поцелуй, тот флирт, который витал между нами последние пару месяцев, склонял к этому. И, конечно же, ничего тогда я не знал. Монетка жизни оборачивается мельком.

Харчевня Эла находилась в серебряном трейлере[17], который стоял на задворках Мэйн-стрит, в тени старой фабрики Ворумбо[18]. Подобные здания обычно имеют убогий вид, но Эл замаскировал бетонные блоки, на которых стояло его заведение, красивыми цветниками. Там даже была небольшая аккуратная лужайка, которую Эл лично подстригал старомодной косилкой. Косилка была ухоженной так же заботливо, как и его цветы, как и та лужайка; ни пятнышка ржавчины на ее стрекочущих, выкрашенных в яркий цвет лезвиях. Словно ее приобрели у местного дилера «Вестерн авто»[19] всего лишь неделю назад…то есть если бы в Лисбон-Фолсе все еще существовал магазин «Вестерн авто». Был такой когда-то, но где-то на сломе столетий пал жертвой больших гипермаркетов.

Я подошел по мощеной дорожке к крыльцу, и там задержался, помрачнел. Исчезла вывеска ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ХАРЧЕВНЮ ЭЛА, ДОМ ФЕТБУРГЕРА! Ее место занял прямоугольник картона с надписью ЗАКРЫТО; НЕ ОТКРОЕТСЯ ПО БОЛЕЗНИ. БЛАГОДАРИМ ЗА ГОДЫ ОБОЮДНОГО БИЗНЕСА; БЛАГОСЛОВИ ВАС ГОСПОДЬ.

Я пока что не вошел в туман ирреальности, который вскоре меня проглотит, но первые его ростки уже обвивали меня и я их чувствовал. Это не какая-то там летняя простуда послужила причиной надорванности, которую я услышал в голосе Эла, не просто хриплый кашель. И не грипп. Судя по объявлению, у него что-то посерьезнее. Но какого же это рода серьезное заболевание могло овладеть им за каких-то двадцать четыре часа? Да даже меньше. Сейчас полтретьего. Вчера вечером я ушел отсюда в пять сорок пять и Эл был в полном порядке. Разве что немного возбужденный. Я вспомнил, что спросил у него, не многовато ли он выпил своего собственного кофе, и он ответил «нет», он просто думает о том, как отправится в путешествие. Часто ли люди, которые заболевают — заболевают достаточно серьезно, чтобы закрыть бизнес, который вели своими силами в течение двадцати лет — говорят о том, что собираются ехать куда-то путешествовать? Возможно, кое-кто, но вряд ли чтобы таких было много.

Дверь приоткрылась, когда я все еще тянулся рукой к щеколде, и в косяке харчевни появился Эл, он смотрел на меня без улыбки. Я тоже смотрел на него, чувствуя, как туман ирреальности сгущается вокруг меня. День был теплым, но туман был холодным. В тот миг я все еще мог развернуться и выйти из него, повернуть назад в свет июньского солнца, и часть моей души так и хотела сделать. А впрочем, больше я застыл от удивления и тревоги. А еще от ужаса, должен также и это признать. Так как серьезная болезнь нас серьезно пугает, именно так, а Эл был серьезно болен. Я увидел это сразу. Было похоже на то, что он смертельно болен.

Дело было не только в том, что его по обыкновению румяные щеки запали и посерели. Дело было не в его полных слез синих глазах, которые теперь казались выцветшими и близоруко щурились. И не в его волосах, до этого почти полностью черных, а теперь почти полностью седых — в конце концов, раньше он мог пользоваться одним из тех косметических средств, а теперь, под влиянием обстоятельств, решил его смыть и выглядит без грима.

Наиболее невероятным было то, что за двадцать четыре часа с того времени, как я его видел, Эл Темплтон на вид похудел, по крайней мере, на тридцать фунтов. А может, даже на сорок, что представляло где-то четверть веса всего его тела до этого. Никто не теряет тридцать или сорок фунтов на протяжении неполных суток, никто. Вот тогда, я думаю, туман ирреальности и поглотил меня целиком.

Эл улыбнулся, и я увидел, что вместе с весом он потерял и зубы. Десна у него были бледными, нездоровыми.

— Как тебе мой новый вид, Джейк?

Он закашлялся, гнетущие звуки выходили из его тела.

У меня и челюсть отвисла. Из открытого рта не вылетело ни слова. Мысль о бегстве вновь выпорхнула в каком-то боязливом, брезгливом закоулке моего мозга, тем не менее, даже если бы тот закоулок имел надо мной власть, я не мог этого сделать. Меня сковало на месте.

Эл справился с кашлем и вынул из заднего кармана платочек. Сначала вытер себе рот, а потом ладонь. Прежде чем он успел спрятать платочек, я заметил, что он запачкан красным.

— Заходи, — пригласил он. — Есть что рассказать, а ты единственный, я думаю, кто способен выслушать. Будешь слушать?

— Эл, — произнес я. Голос мой прозвучал низко, бессильно, я сам себя едва расслышал. — Что случилось с тобой?

— Ты меня выслушаешь?

— Конечно.

— У тебя возникнут вопросы, и я отвечу на все, что смогу, но старайся свести их до минимума. Голоса у меня почти не осталось. Черт, у меня силы почти не осталось. Давай, заходи вовнутрь.

Я вошел. В харчевне было темно, прохладно и пусто. Барная стойка стояла отполированная, без единой крошки; отблескивали хромом высокие стулья; сиял идеально начищенный кофейный аппарат; лозунг "ЕСЛИ ВАМ НЕ НРАВИТСЯ НАШ ГОРОД, ПОИЩИТЕ СЕБЕ РАСПИСАНИЕ ДВИЖЕНИЯ" висел на обычном месте, возле кассы «Сведа»[20]. Единственное, чего не хватало, это посетителей.

Да, еще и хозяина-повара, конечно. Эла Темплтона заменил пожилой, больной призрак. Когда он повернул ручку дверной задвижки, замыкая нас изнутри, щелкнуло очень громко.

— Рак легких, — сказал он, как будто, между прочим, после того, как провел нас к столу в дальнем уголке харчевни. Он похлопал себя по карману рубашки, и я увидел, что там пусто. Вечно присутствующая в том кармане пачка «Кэмэла» без фильтра исчезла. — Не удивительно, я начал, когда мне было одиннадцать, и курил до того самого дня, когда получил этот диагноз. Больше, черт побери, пятидесяти лет. Три пачки в день, пока в семидесятых цены не полезли вверх. Тогда я решился на жертву и попустил до двух пачек в день. — Он хрипло хохотнул.

Я хотел было сказать ему, что его арифметика неправильная, так как я знаю его настоящий возраст. Когда я как-то в конце зимы зашел сюда и спросил, почему он работает возле гриля в детском колпаке с надписью «Счастливых именин», он ответил: «Так как сегодня мне исполнилось пятьдесят семь, друг. И, я теперь полностью легальный Хайнц» [21]. Но он просил меня не задавать вопросов, кроме самых необходимых, и я предположил, что это условие распространяется и на то, чтобы не лезть к нему с уточнениями.

— Если бы я был тобой — а я хотел бы этого, хотя никогда не желал бы, что бы на тебя перешло мое такое состояние, — я бы подумал: «Что-то здесь есть скользкое, никто в течение суток не может вдруг заболеть запущенным раком». Ты же так думаешь, правильно?

Я кивнул. Думал я именно так.

— Ответ достаточно прост. Это случилось не за одну ночь. Я начал выхаркивать себе мозг приблизительно месяцев семь назад, еще в мае.

Это было новостью для меня; если он действительно кашлял, то это случалось тогда, когда меня не было рядом. И больше того, он вновь путается в арифметике.

— Эл, эй? Сейчас июнь. Семь месяцев назад был декабрь.

Он махнул на меня рукой — пальцы усохшие, перстень Корпуса морской пехоты, который раньше плотно сидел на одном из них, теперь болтается — так, словно говорил: «Попусти, не обращай пока что на это внимания».

— Сначала я думал, что это у меня просто тяжелая форма простуды. Но температуры не было и кашель, вместо того чтобы пройти, только усиливался. Потом я начал худеть. Ну, я же не дурак, дружище, я всегда помнил, что карты могут лечь так, что мне выпадет болезнь на букву Р… хотя и мой отец, и мать, конечно, оба, дымили, к черту, словно те паровозы, но пережили за восемьдесят. Думаю, мы всегда найдем оправдание тому, чтобы потакать нашим плохим привычкам, разве нет?

У него вновь начался кашель, и он достал платочек. Когда кашель ослаб, он продолжил:

— Я не должен отвлекаться на побочные темы, хотя делал эту всю свою жизнь, и перестроиться тяжело. Фактически, тяжелее, чем распрощаться с сигаретами. В следующий раз, когда я начну отступать от курса, просто проведи пальцем себе поперек горла, хорошо?

— Хорошо, — ответил я, соглашаясь.

В то мгновение я уже было подумал, что все это мне снится. Если так, то сновидение было чрезвычайно реалистичным, вплоть до теней, которые раскинул по всему заведению работающий под потолком вентилятор, они маршировали по скатеркам с надписью НАШЕ САМОЕ ЦЕННОЕ ДОСТОЯНИЕ — ВЫ!

— Короче говоря, я пошел к врачу и сделал рентген, а там и они, огромные, как черт меня побери. Две опухоли. Распространенный некроз. Неоперабельный.

«Рентген, — подумал я, — разве его все еще используют для диагностирования рака?»

— Какое-то время я продержался, но, в конце концов, был вынужден вернуться.

— Откуда? С Льюистона[22]? Из Центральной клинической больницы штата?

— Из своего путешествия. — Его глаза цепко вглядывались в меня из тех темных впадин, где они теперь прятались. — Хотя это не был отпуск.

— Эл, для меня все это попахивает абсурдом. Вчера ты был здесь, и был в полном порядке.

— Посмотри вблизи внимательно на мое лицо. Начни с волос, а дальше ниже. Старайся игнорировать то, что со мной сделал рак — он чертовски портит человеческое обличие, что касается этого, не сомневайся, — а потом скажи мне, тот ли я самый человек, которого ты видел вчера.

— Ну, ты, очевидно, смыл краску с…

— Никогда их не красил. Не буду обращать твое внимание на зубы, которые я потерял, пока отсутствовал…далеко. Знаю, ты сам это заметил. Думаешь, это рентгеновское облучение наделало? Или стронций-90 в молоке? Я вообще никогда не пью молока, разве что в конце дня брызну немного себе в последнюю чашку кофе.

— Стронций, какой?

— Забей. Обратись к женскому элементу в своей душе. Посмотри на меня, как женщины смотрят на других женщин, когда оценивают их возраст.

Я попробовал сделать так, как он сказал, и, хотя то, что я высмотрел, никогда бы не смогло стать доказательством в судебном процессе, меня это убедило. Паутины морщин разбегалась из уголков его глаз — та деликатная зыбь, которую можно увидеть у людей, которым уже не нужно раз за разом демонстрировать свои дисконтные карточки пенсионера, когда они заглядывают в кассу кинотеатра. Морщины, которых там не было еще вчера вечером, теперь синусоидами бороздили лоб Эла. Еще две морщины — намного глубже — заключили в скобки его рот. Подбородок у него был острее, и кожа у него на горле обвисла. Острый подбородок и отвисшую кожу могло объяснить катастрофическое похудение Эла, но эти морщины… и если он не солгал в отношении своих волос…

Он, молча, улыбался. Это была пасмурная улыбка, тем не менее, не без присутствия юмора. От чего казалась еще худшей.

— Помнишь мой день рождения в этом марте? «Не переживай, Эл, — ты тогда говорил, — если этот идиотский колпак вспыхнет, когда ты наклонишься над грилем, я схвачу огнетушитель и спасу тебя». Ты это помнишь?

Я помнил.

— Ты еще сказал, что ты теперь легальный Хайнц.

— Именно так. А теперь мне шестьдесят два. Я знаю, из-за рака я выгляжу еще старше, но это…и вот это… — он коснулся своего лба и уголков глаз. — Это настоящие вековые отметины. Знаки почета своего рода.

— Эл…можно мне стакан воды?

— Конечно. Шок, не так ли? — он взглянул на меня сочувственно. — Ты думаешь: «Или я сошел с ума, или он, или мы вместе с ним вдвоем». Я понимаю. Насмотрелся.

Он тяжело встал и отошел от стола, спрятав правую руку себе под левую подмышку, словно таким образом старался удержать себя всего. Далее он повел меня за барную стойку. Вот тогда я осознал еще одну нереальную деталь в его внешнем виде: кроме тех случаев, когда мы с ним сидели на одной лавке в церкви Св. Кирилла (это случалось редко; хотя меня и воспитывали в вере, не такой я уже верный кат'лик) или встречались на улице, я никогда не видел Эла без его поварского фартука.

Он достал с полки сияющий стакан и налил мне воды из натертого до блеска крана. Я поблагодарил и отвернулся, чтобы идти назад к столу, но он похлопал меня по плечу. Лучше бы он этого не делал. Ощущение было такое, словно, останавливая одного из трех, меня похлопал Колриджев Старый Моряк[23].

— Прежде чем мы вновь сядем, я хочу, чтобы ты кое-что увидел. Так будет быстрее. Только «увидеть» здесь совсем не то слово. Думаю, «пережить» намного ближе. Допивай, дружище.

Я выпил уже полстакана. Вода была прохладной и вкусной, но я не мог оторвать глаз от Эла. Трусливый уголок моей души думал, не заманивают ли меня в какую-то ловушку, словно первую невольную жертву в тех фильмах о кровавых маньяках, в названиях которых, кажется, всегда присутствуют цифры. Но Эл просто стоял, положив одну руку на барную стойку. Рука была покрыта глубокими морщинами. Непохожая на руку пятидесятилетнего человека, даже больного раком, а еще…

— Это радиация наделала? — вдруг спросил я.

— Наделала что?

— У тебя загар. Не говоря уже о тех темных пятнах на тыльных сторонах ладоней. Их можно получить или от радиации, или от сильного солнца.

— Ну, поскольку радиационного лечения я не получал, то это от солнца. У меня его было довольно много в течение последних четырех лет.

Насколько мне было известно, последние четыре года Эл провел, по большей части переворачивая бифштексы и готовя молочные коктейли под флуоресцентными лампами, но я промолчал. Просто допил остаток воды. Ставя стакан на покрытую пластиком барную стойку, я заметил, что у меня немного дрожит рука.

— Хорошо, что там такое, что ты хотел бы, что бы я увидел? Или пережил?

— Иди сюда.

Он повел меня по длинному узкому кухонному помещению мимо двойного гриля, фритюрницы, раковины, холодильника «Фрост Кинг» и морозильной камеры высотой по пояс. Он остановился перед молчаливой посудомоечной машиной и показал рукой на двери в конце кухни. Те были низенькими; проходя через них, Элу пришлось наклонить голову, а он был всего пять футов и семь дюймов роста, или где-то так[24]. У меня шесть и четыре — кое-кто из детей звал меня Вертолет Эппинг.

— Это здесь, — проговорил он. — За этой дверью.

— Разве там не твой склад?

Абсолютно риторический вопрос; я видел, как он годами выносил оттуда ящики консервов, мешки с картофелем и упаковки сухих продуктов, и сам, к черту, хорошо знал, что там.

Эл, казалось, не слышал.

— Ты не знал, что сначала я открыл эту забегаловку в Оберне[25]?

— Нет.

Он кивнул, и этого уже хватило, чтобы вызвать у него новый приступ кашля. Он подавил его бессменным, уже запачканным платочком. Когда, наконец, последняя серия кашля пошла на спад, он бросил этот платок в ближайший мусорный бак, и тогда выхватил из держателя, который стоял на полке, пачку салфеток.

— Это такой себе «Алюминер», сделанный в тридцатых в стиле арт-деко, как и подобает. Я такой хотел с того дня, когда отец повел меня, тогда еще маленького, в «Чат-Н-Чу»[26] в Блумингтоне. Купил его полностью оборудованным и открыл на Пайн-стрит. В том квартале я продержался почти год и увидел, что если останусь там, то уже в следующем году буду банкротом. Там по соседству было много других заведений типа «закусил и беги», некоторые красивые, другие не очень, все со своей постоянной клиентурой. Я там был, словно юный выпускник юридического факультета, который старается открыть собственное дело в городке, где уже есть дюжина готовых к услугам юристов. А еще в те времена «Знаменитый фетбургер Эла» продавался за два пятьдесят. Даже тогда, в девяностых, два пятьдесят была самая маленькая цена, которую я мог предложить.

— Как же тогда, к черту, ты продаешь их дешевле, чем вполовину сейчас? Разве что это и на самом деле котятина.

Он фыркнул, этот звук откликнулся бессильным эхом в глубине его груди.

— Дружище, то, что я продаю, это стопроцентно чистая американская говядина, самая лучшая в мире. Знаю ли я, что говорят люди? Конечно. Я на это не обращаю внимания. А что иначе можно сделать? Запретить людям говорить? Так же ты можешь попытаться запретить ветру дуть.

Я провел пальцем себе поперек горла. Эл улыбнулся.

— Да, вновь сбился на окольный путь, понимаю, но это направление, по крайней мере, является частью моей истории. Я мог бы продолжать биться головой о стену на Пайн-стрит, но Иванна Темплтон не глупых воспитывала. «Лучше убежать и начать драку снова в какой-то другой день», — учила обычно она нас, своих детей. Я забрал остатки своего капитала, выцыганил у банка еще пять тысяч кредита — не спрашивай у меня, каким способом — и перебрался сюда, в Фолс. Бизнес, как и в первый раз, шел не очень хорошо, не при таком экономическом состоянии, как сейчас, и не среди тех глупых побасенок об Эловых котбургерах, песбургерах или скунсбургерах, или что там еще возбуждает человеческое воображение, но выпало так, что я больше не привязан к здешней экономике, как остальные люди. Так произошло из-за того, что находится за дверью этого склада. Этого не было там, когда я начинал свой бизнес в Оберне, я могу присягнуть на целой пирамиде из Библий, хоть десять футов высотой. Оно проявилось только здесь.

— О чем это ты говоришь?

Он вперился в меня своими водянистыми, новоприобретенными стариковскими глазами:

— Говорильня закончилась. Тебе нужно самому убедиться. Давай, открывай.

Я с сомнением посмотрел на него.

— Отнесись к этому, как к последней просьбе умирающего, — сказал он. — Давай, дружище. То есть если ты на самом деле мне друг. Открывай дверь.

Я солгал бы, если бы сказал, что мое сердце не перепрыгнуло на большую скорость, когда я повернул ручку и потянул. У меня не было ни малейшего понятия, что могу там узреть (хотя мне вроде бы вспоминается на мгновение воображенная картина с мертвыми котами, уже освежеванными, готовыми к электрической мясорубке), но, когда Эл протянул руку мимо моего плеча и включил свет, я увидел…

Конечно, просто склад.

Маленький и аккуратный, как и остальная часть его харчевни. Вдоль обеих стен шли полки, заставленные большими, ресторанного размера консервными жестянками. В дальнем конце, где крыша закруглялась книзу, находилось оборудование для уборки, хотя метлу и швабру пришлось положить на пол, так как эта часть домика — трейлера была не выше трех футов. Пол покрывал тот самый серый линолеум, как и по всей харчевне, но вместо легкого запаха жареного мяса здесь властвовал запах кофе, овощей и специй. Присутствовал здесь также какой-то другой запах, слабенький и не очень приятный.

— Хорошо, — сказал я. — Это склад. Чистый и полностью экипированный. Ты получаешь 5 за складской менеджмент, если есть такая дисциплина.

— Что ты чувствуешь за запах?

— Специи, преимущественно. Кофе. Возможно, еще какой-то освежитель воздуха, я не уверен.

— Ага-ага, я пользуюсь «Глэйдом». Как раз из-за этого, другого запаха. Ты хочешь сказать, что больше ничего не чувствуешь?

— Да, что-то здесь есть еще. Похоже на запах серы. Напоминает мне запах жженых спичек.

Оно мне также напомнило ядовитые газы, которые выпускала моя семья после приготовленных мамой бобов в субботний вечер, но мне не хотелось об этом говорить. Неужели противораковая терапия провоцирует пердеж?

— Это сера. И кое-что другое, и близко не Шанель № 5. Это запах фабрики, дружище.

Чем дальше, тем чуднее, но я на это лишь заметил (деликатным тоном, достойным абсурдной вечеринки с коктейлями):

— В самом деле?

Он улыбнулся вновь, показав те провалы, где еще вчера были зубы.

— Что-то ты слишком вежлив, если не говоришь, что Ворумбо была закрыта едва ли не во времена президента Рузвельта. Что фабрика фактически сгорела до тла в конце восьмидесятых, и все, что там осталось торчать до сих пор, — он кивнул большим пальцем себе за спину, — всего лишь фальшивая фабричная лавочка. Стандартная приманка для остановки туристов в разгар туристического сезона, точно такая же, как «Кеннебекская фруктовая компания»[27] во время фестиваля «Мокси». А еще ты думаешь, что уже почти пора схватиться за мобильный и вызвать людей в белых халатах. Такой расклад, дружище?

— Я не собираюсь никого вызвать, так как ты не сумасшедший. — Сам я в этом не очень был уверен. — Тем не менее, здесь всего лишь склад, и это правда, что фабрика Ворумбо за последние четверть столетия не выпустила и куска ткани.

— Да, ты прав, никому ты не позвонишь, так как я хочу, чтобы ты отдал мне свой мобильный телефон, кошелек и все деньги, которые есть в карманах, включая монеты. Это не грабеж; ты все получишь назад. Ты это сделаешь?

— Сколько это займет времени, Эл? Так как прежде чем я смогу поставить последнюю точку в классном журнале завершенного учебного года, мне надо проверить еще несколько ученических сочинений.

— Времени это займет, сколько ты захочешь, — ответил он, — так как здесь это занимает только две минуты. Это всегда занимает две минуты. Дай себе где-то час и хорошо все вокруг рассмотри, если хочешь, хотя на твоем месте я бы этого не делал, по крайней мере, не в первый раз, так как это будет шок для всего организма. Сам увидишь. Ты мне доверяешь? — Что-то он такое усмотрел в выражении моего лица, так как, сжав губы, за которыми прятались остатки его зубов, проговорил: — Прошу, Джейк. Я очень тебя прошу. Как умирающий, умоляю.

У меня не было сомнений, что он сошел с ума, но вместе с тем я был уверен, что он говорит правду о своем состоянии. Глаза у него, казалось, запали еще глубже за то короткое время, что мы говорили. Кроме того, он обессилел. Каких-то две дюжины шагов от столика, за которым мы сидели в одном конце харчевни к складу в противоположном ее конце, а его уже качало. А еще тот окровавленный платочек, напомнил я себе. Не забывай об окровавленном платочке.

Ну и еще…иногда легче просто согласиться, вы так не считаете? «Брось, пусть ведет Господь», — любят повторять на тех встречах алкоголиков, куда ходила моя экс-жена, хотя я решил, что в данном контексте это будет: брось, пусть ведет Эл. До какого-то момента, во всяком случае. И хватит уже, сказал я себе, более волокитным, чем это, делом в наши дни является обычная посадка в самолет. А Эл даже не требует у меня, чтобы я разулся и поставил ботинки на конвейер.

Я отстегнул с пояса телефон и положил его на ящик с банками консервированного тунца. Туда же я добавил кошелек, несколько отдельно сложенных бумажных банкнот, доллар с мелочью монетами и связку ключей.

— Оставь себе ключи, они не важны.

Для меня они были важными, но я удержал рот на замке.

Эл полез себе в карман и добыл оттуда пачку банкнот, значительно более толстую, чем та, которую я положил поверх картонного ящика.

— Заначка. На случай, если тебе захочется приобрести какой-либо сувенир или что-то еще. На, бери.

— Почему бы мне для этого не воспользоваться моими собственными деньгами? — я думал, что это замечание звучит вполне осмысленно. Словно весь этот сумасшедший разговор имел хоть какой-нибудь смысл.

— Не переживай сейчас за это, — сказал он. — Опыт сам предоставит ответ на большинство твоих вопросов, и лучше, чем это сделал бы я, даже если бы чувствовал себя супер, а я сейчас нахожусь по абсолютно другую сторону мира от суперского состояния. Бери деньги.

Я взял пачку и большим пальцем перебрал банкноты. Сверху лежали однодолларовые купюры, и они казались вполне пригодными. Дальше я дошел до пятерки, и она выглядела вполне пригодной, и в тот же время странной. На ней поверх Эйба Линкольна была надпись ОБЕСПЕЧЕНА СЕРЕБРОМ [28], а левее портрета большая синяя цифра 5. Я посмотрел банкноту на свет.

— Это вовсе не фальшивка, если ты сейчас об этом думаешь, — голос у Эла звучал утомлено-насмешливо.

Может, и так, на прикосновение эта пятерка была такой же настоящей, как и на вид, но на ней не проступал портрет.

— Если и настоящая, тогда это старая купюра.

— Джейк, просто положи деньги в карман.

Я послушался.

— Ты не носишь с собой карманный калькулятор? Или еще что-нибудь электронное?

— Ничего такого.

— Ну, я думаю, тогда ты готов отправляться. Повернись лицом к задней стене склада. — Прежде чем я успел это сделать, он хлопнул себя по лбу, воскликнув: — Ох ты, Господи, куда подевался мой ум? Я забыл о нем, о Желтой Карточке.

— О ком? Что это такое?

— Есть там такой, мистер Желтая Карточка. Это просто я так его называю, так как не знаю его настоящего имени. Вот, возьми это. — Порывшись у себя в карманах, он вручил мне пятидесятицентовую монету. Я такую последний раз видел бог знает когда. Вероятно, еще в детстве.

Я взвесил монету на ладони:

— Не думаю, что мне следует ее у тебя брать. Это, наверное, ценная вещь.

— Конечно, ценная, стоит ровно полдоллара.

Его пронзил кашель, и на этот раз он трясся, словно под ураганным ветром, тем не менее, когда я сделал шаг к нему, он отмахнулся. Он оперся на ящик, поверх которого лежали мои вещи, сплюнул в пучок салфеток, взглянул, скривился, и тогда скомкал их в кулаке. По его изможденному лицу катился пот.

— Приступ горячки. Проклятый рак разладил вместе со всем дерьмом внутри меня также и мой внутренний термостат. Что касается Желтой Карточки. Это просто пьянчужка, безвредный, но он не такой, как остальные. Такое впечатление, будто он что-то знает. Думаю, это просто случайность — так как он всегда ошивается неподалеку от места твоего выхода, — тем не менее, я считаю необходимым предупредить, чтобы ты был с ним осмотрительным.

— Зря стараешься, — сказал я. — Мне ни хера не понятно, о чем ты вообще здесь говоришь.

— Он скажет: «У меня есть желтая карточка от зеленого фронта, давай сюда бак, так как сегодня двойная цена». Понял?

— Понял, — дерьмо все более углубляется.

— И у него действительно есть какая-то желтая карточка, заткнутая за бинду его шляпы. Вероятно, это всего лишь карточка какой-то таксомоторной компании, а может, найденный где-то в водостоке купон из «Красного и Белого»[29], но его мозг напрочь залит дешевым вином, и, похоже, он считает эту карточку чем-то наподобие «Золотого билета» Вилли Вонки[30]. Итак, ты скажешь: «Лишнего доллара нет, но вот, держи полбака», и отдашь ему эту монету. Дальше он может сказать… — Эл поднял вверх один из своих теперь уже костлявых пальцев. — Например, он может спросить: «Зачем ты здесь?» Не думаю, что действительно спросит, хотя это и возможно. Там так много всего, чего я не понимаю. И хоть бы там, что он не говорил, ты иди дальше от той сушилки — он всегда находится возле нее — и дальше, к воротам. Когда ты уйдешь оттуда, он, вероятно, скажет: «Я знаю, что у тебя есть лишний доллар, ты, дешевый ублюдок», но не обращай внимания. Не оглядывайся. Перейдешь колею, и окажешься на перекрестке Лисбон- и Мэйн-стрит. — Эл подарил мне ироничную улыбку. — А там уже, дружище, весь мир принадлежит тебе.

— Сушилка? — мне вроде бы припоминалось что-то возле того места, где теперь стояла эта харчевня, я думал, что это действительно могла быть сушилка старой фабрики Ворумбо, тем не менее, чем бы то здание когда-то не было, ее там давно нет. Если бы в задней стене склада этого удобного «Алюминера» было окошко, через него видно было бы разве что мощенный кирпичом задний двор и магазин под названием «Твои Мэнские одежки». Я там сделал себе подарок, приобретя костюм «Норт Фейс»[31] вскоре после Рождества, и, с немалой скидкой.

— Да брось ты думать о той сушилке, просто не забудь, о чем я тебе говорю. А теперь вновь повернись — ага, так — и сделай два-три шага вперед. Небольшие. Детские. Вообрази себе, словно в полнейшей тьме ты с верхней площадки пытаешься нащупать ступней первую ступеньку, так, осторожно.

Я сделал, как он настаивал, чувствуя себя при этом самым большим в мире болваном. Один шаг… наклоняю голову, чтобы не удариться ей об низ алюминиевого потолка… два шага… теперь даже немного пригнулся. Еще несколько шагов, и мне придется опускаться наприсядки. Вот этого уже я делать не собираюсь, даже по просьбе умирающего друга.

— Эл, это чудачество. Если тебе на самом деле не надо, чтобы я вынес отсюда ящик фруктовых коктейлей или несколько упаковок конфитюра, мне здесь делать больше не че…

И именно в это мгновение моя ступня упала вниз, как будто случайно, когда начинаешь спуск по ступенькам. Вот только эта же самая ступня так же крепко оставалась стоять на темно-сером линолеуме пола. Я ее ясно видел.

— Вот ты и наткнулся, — проговорил Эл. Хрипение пропало из его голоса, по крайней мере, временно; слова эти прозвучали мягко, удовлетворенно. — Ты нашел путь, дружище.

Что это я такое нашел? Что на самом деле я чувствовал? Сила внушения, думал я, есть самое вероятное объяснение, поскольку неважно, что я чувствую, так как собственную ступню я вижу на полу. Разве…

Знаете, как вот в солнечный день закроешь глаза и видишь образ того, на что только что смотрел? Похожее было и сейчас. Смотря на свою ступню, я видел ее на полу. Но когда я моргнул, — на миллисекунду до того или после того, как закрылись мои глаза, наверняка сказать не могу — я увидел свою ступню на какой-то ступеньке. И там не светила слабенькая шестидесятиваттная лампочка. Там ярко сияло солнце.

Я застыл.

— Отправляйся далее, — сказал Эл. — Ничего плохого с тобой не произойдет, дружище. Просто иди дальше. — Он жестоко закашлялся, а потом как-то так безнадежно прохрипел: — Мне позарез надо, чтобы ты это сделал.

Я так и сделал.

Господи помилуй, я это сделал. 

Я сделал еще один шаг вперед и сошел еще на одну ступеньку. Собственные глаза продолжали уверять меня, что я остаюсь на полу в складе харчевни Эла, тем не менее, я стоял прямо, но головой уже не касался потолка склада. Что, конечно же, было невозможно. В ответ на сенсорное возбуждение, беспомощно повел себя мой желудок, я почувствовал, что сэндвич с яичным салатом и кусок яблочного пирога, которые я съел на ленч, вот-вот готовы нажать на кнопку катапультирования.

Позади меня — немного издалека, словно он стоял не в каких-то пяти футах, а в пятнадцати ярдах — долетел голос Эла:

— Закрой глаза, дружище, так будет легче.

Как только я это сделал, моментально исчезло сенсорное возбуждение. Чувство было такое, словно у меня исправилось косоглазие. Или, наверное, более точным сравнением будет — словно я надел специальные очки в 3-D кинотеатре. Я продвинул вперед правую ступню, и спустился еще на одну ступеньку. Там все-таки были ступеньки, с отключенным зрением мое тело не имело относительно этого никаких сомнений.

— Еще две, и можешь открыть глаза, — произнес Эл. Голос его донесся еще из большего далека, чем до этого. Не от двери склада, а из другого конца харчевни.

Шаг вниз левой ступней. Вновь правой, и вдруг у меня что-то как будто щелкнуло в голове, точно как вот бывает, когда летишь в самолете, и вдруг изменяется давление. Темное поле моих закрытых век превратилось в красное, а кожа ощутила тепло. Солнечный свет. Никаких сомнений. И этот серный дух сгустился, передвинувшись по шкале обонятельных ощущений от едва присутствующего до активно неприятного. И относительно этого также не возникло никаких сомнений.

Я стоял уже не в складе. Я вообще находился не в харчевне Эла. Хотя и не существовало двери из склада во внешний мир, я оказался снаружи. Во дворе. Но он больше не был вымощен кирпичом, и его не окружали другие торговые заведения. Я стоял на грязном, потрескавшемся бетоне. Несколько огромных металлических контейнеров стояли напротив глухой белой стены, где должен был бы находиться магазин «Твои Мэнские одежки». Они были доверху чем-то заполнены и накрыты большими, словно паруса, джутовыми дерюгами.

Я обернулся, чтобы посмотреть на большой серебристый трейлер, в котором располагалась харчевня Эла, но трейлер исчез. 

Этим местом должно было быть неприглядное, словно из какого-то романа Диккенса, убожище шерстоткацкой фабрики Ворумбо, и фабрика эта работала полным ходом. Я слышал грохот красильных и сушильных машин, шух-ШВАХ, шух-ШВАХ огромных шерстоткацких станков, которые когда-то занимали весь второй этаж (в небольшом музейчике Лисбонского исторического общества на Верхней Мэйн-стрит я видел фотографии тех машин, возле которых копошились женщины в платочках и комбинезонах). Беловато-серый дым клубился из трех высоких труб, которые потом завалились во время большой бури в конце восьмидесятых.

Я стоял возле большого, выкрашенного в зеленый цвет здания в форме куба — это и есть сушилка, решил я. Она занимала половину двора и возвышалась футов на двадцать. Я только что сошел сюда по ступенькам, но теперь там не было никаких ступенек. Пути назад не было. Я почувствовал приступ паники.

— Джейк, — вновь услышал я голос Эла, но уж очень тихий. Казалось, он достигает моих ушей только благодаря какому-то акустическому трюку, как голос, который долетает с ветром из другого конца длинного, узкого каньона. — Ты сможешь сюда вернуться таким же способом, как и попал туда. Нащупай ступеньки.

Я поднял левую ступню, опустил, и почувствовал ступеньку. Паника во мне утихла.

— Давай, — донесся тихий голос. Голос, который, вероятно, питается собственным отголоском. — Оглядись вокруг немного, и возвращайся.

Поначалу я не сдвинулся с места, так и стоял там, вытирая себе губы ладонью. В глазах было чувство, что они вылезают из орбит. По волосам и узенькой полоске кожи от затылка вниз до середины спины побежали мурашки. Мне было страшно — чуть ли не до ужаса — но балансирование в этом состоянии, старание не поддаться панике (в конце концов) перевесило сильнейшее любопытство. Я видел собственную тень на бетоне, четкую, словно вырезанную из какой-то черной ткани. Я видел пятнышки ржавчины на цепи, которая ограждала сушилку от остального двора. Я чувствовал отравляющий запах газов, которые выбрасывали те три дымовые трубы, такой сильный, что у меня глаза резало. Любой инспектор Агентства по охране окружающей среды нюхнул бы этого дерьма и закрыл бы весь этот бизнес, не прошло бы в Новой Англии и минуты. Однако…я не думал, чтобы где-то поблизости были инспекторы АООС. Я даже не был уверен, придумали ли АООС. Я только знал, где я нахожусь: штат Мэн, город Лисбон-Фолс, самый центр округа Андроскоггин[32].

Вопрос заключался в другом: когда я здесь?

Надписи на табличке, которая висела на цепи, я не мог прочитать — она была обращена лицом от меня. Я сделал шаг в ту сторону, но тут же развернулся. Закрыл глаза и двинулся вперед, напомнив себе, что должен делать детские шаги. Стукнувшись левой ступней о нижнюю ступеньку, которая велела назад в харчевню Эла (то есть у меня была на это искренняя надежда), я похлопал себя по заднему карману и извлек оттуда сложенный лист бумаги: памятку от достопочтимого главы моего факультета: «Удачного вам лета, и не забудьте о рабочем дне в июле». Я на мгновение подумал, как бы он воспринял, если бы Джейк Эппинг в следующем учебном году начал шестинедельный курс под названием «Литература о путешествиях во времени». Оторвав полоску от верхней части листа, я скомкал ее и опустил на первую из невидимых ступенек. Он, конечно, упал на землю, но главное — обозначил нужное место. Время было полуденное, тепло и тихо, и я был уверен, что бумажку не сдует, но все же нашел небольшой обломок кирпича и использовал его в качестве пресс-папье, для большей уверенности. Обломок приземлился на ступеньку, то есть на обрывок памятки. Так как не было там ни каких ступенек. Отрывок какого-то старого поп-хита проплыл в голове: «Вначале там была гора, а дальше ее нет, а потом вновь вот она» [33].

Оглядись вокруг немного — сказал мне Эл, и я решил, что именно это и сделаю. Я размышлял себе так: если я до сих пор не съехал с катушек, то все со мной, вероятно, будет хорошо и в дальнейшем. То есть пока не увижу процессию розовых слонов или НЛО, зависшее над автосалоном Джона Крафтса. Я убеждал себя, что ничего особого не случилось, такого просто не могло случиться, но мне эти упражнения были, как с гуся вода. Пусть продолжаются споры философов и психологов, что является реальностью, а что ею не является, вместе с тем большинство из нас, людей, которые живут обычными жизнями, распознают окружающий нас мир через восприятие его фактуры. Со мной все происходило на самом деле. К черту все остальное, а один лишь этот проклятый смрад уже не мог быть галлюцинацией.

Я подошел к висевшей на уровне бедра цепи и поднырнул под нее. Черной краской с той стороны было выведено: ПРОХОД ДАЛЬШЕ ЗАПРЕЩЕН, пока не будет починена канализационная труба. Я вновь осмотрелся, не увидел никаких видимых признаков какого-нибудь ремонта и отправился за угол сушилки, где чуть не перецепился о человека, который там грелся на солнышке. Не похоже было, чтобы тот надеялся на какой-либо загар. На мужчине было старое черное пальто, которое пласталось вокруг него, словно аморфная тень. Оба рукава покрывала корка высохших соплей. Тело внутри этого пальто было щуплым, на границе полного истощения. Его сталисто-пепельного цвета волосы развивались вокруг поросших бородой щек. Если здесь должен был быть какой-то пьяница, тогда это был именно он.

Сдвинутая на затылок, на его голове сидела шляпа-федóра[34], словно только что из 1950-х, из какого-то фильма в стиле «нуар» того типа, где все женщины имеют большие «баллоны», а все мужчины быстро говорят, жуя зажатые в зубах сигареты. И действительно, из-за бинды на той его федоре, словно пропуск куда-то, по старинной репортерской моде, торчала желтая карточка. Когда-то она, несомненно, была ярко желтой, но частое пребывание в жирных руках сделало ее тусклой.

Моя тень упала ему на колени, и мистер Желтая Карточка обернулся, втупившись в меня мутными глазами.

— Кто ты, на хер, такой? — спросил он, хотя прозвучало это у него, как: «Хо-хи-ахе-ахой?»

Эл не предоставил мне детальных инструкций, как отвечать на вопрос, и я выдал то, что казалось самым безопасным:

— Не твое, на хер, дело.

— Да пошел ты на хер.

— Чудесно, — кивнул я. — Мы объяснились.

— Че?

— Пока, хорошего дня.

И я отправился к отодвинутым в сторону на стальном рельсе воротам. Сразу за ними, по левую сторону, тянулась автостоянка, которой там раньше никогда не было. На ней было полно машин, большинство из них подержанные и все достаточно старые, чтобы экспонироваться в автомобильном музее. Там стояли «Бьюики» с люками и «Форды» с «торпедными» носами[35]. «Это машины настоящих работников фабрики, — подумал я. — Настоящих ткачей, которые сейчас трудятся внутри; зарабатывают себе на жизнь».

— У меня есть желтая карточка от зеленого фронта, — позвал пьяница. Позвал агрессивно и вместе с тем обеспокоенно. — Давай сюда бак, так как сео’ня двойная цена…

Я протянул ему пятидесятицентовую монету. И, чувствуя себя актером, которому поручено произнести одну-единственную реплику, сказал:

— Лишнего доллара нет, но вот, держи полбака.

«И отдашь ему монету», — наставлял Эл, но я не успел этого сделать. Желтая Карточка сам выхватил монету у меня и поднял себе под самые глаза. Какое-то мгновение я думал, он ее сейчас попробует на зуб, но он лишь сомкнул пальцы, и монета моментально исчезла в его кулаке. Он вновь вперился в меня едва не с комичным в его недоверии лицом.

— Ты кто? Что ты здесь делаешь?

— Да чтоб мне пропасть, если я знаю, — ответил я и вновь повернулся к воротам. Я ждал, что вслед мне полетят новые вопросы, тем не менее, позади оставалась тишина. Я вступил за ворота.

Самым новым автомобилем на стоянке был «Плимут Фьюри»[36] выпуска…я думаю…середины или конца пятидесятых. Номер на нем выглядел невероятно древней версией того, который находился на бампере моего «Субару»[37]; на моем номере, по требованию моей жены, была розовая лента «рак груди»[38]. На том, на который я смотрел сейчас, была надпись ОТПУСКНИК, тем не менее, вместо белого, этот номерной знак был оранжевого цвета. Как и в большинстве штатов, теперь на номерах штата Мэн были буквы — как вот 23383 IY на моем «Субару», — но на бампере увиденного мной почти нового бело-красного «Фьюри» висел номер: 90-811. И никаких букв.

Я дотронулся ладонью до его багажника. Тот был твердым и горячим от солнца. Он был реальным.

«Перейдешь колею, и окажешься на перекрестке Лисбон- и Мэйн-стрит. А там уже, дружище, весь мир принадлежит тебе».

Перед старой фабрикой не было никаких железнодорожных путей — в мое время не было, — но здесь, конечно, вот они. И не просто какие-то давно забытые рельсы. Эти были блестящими, они сияли. И где-то поодаль я слышал чух-чух настоящего поезда. Когда это последний раз поезда ездили через Лисбон-Фолс? Наверное, еще до того, как эта фабрика была закрыта и еще круглые сутки работала компания «Американский известняк»[39] (прозванная местными «Американский дерьмяк»).

«Но тут же она круглые сутки и работает, — подумалось мне. — Я на это собственные деньги могу поставить. Как и эта фабрика. Так как здесь не второе десятилетие двадцать первого столетия».

Сам даже того не сознавая, я двинулся вперед — шел, будто человек во сне. Теперь я стоял на углу Мэйн-стрит и шоссе № 196, известного также как Старый Льюистонский путь. Вот только сейчас оно вовсе не имело вид старого. А по диагонали, за перекрестком, на противоположном углу…

Да, «Кеннебекская фруктовая компания», что, конечно, было весьма грандиозным названием для лавочки, которая балансирует на грани полного банкротства — или так мне казалось — все десять лет, в течение которых я преподаю в ЛСШ. Едва ли не единственным ее raison d’être [40] и средством для выживания оставался «Мокси», этот наиболее дивный из всех безалкогольных напитков. Владелец «Фруктовой компании», пожилой, добродушный мужчина по имени Фрэнк Аничетти однажды поведал мне, что население мира естественным образом (а также, вероятно, из-за генетического наследства) делится на две части: одна небольшая, но избранная группа, которая состоит из тех, кто ценят «Мокси» превыше всех других питьевых вод… и все остальные люди. Фрэнк называл тех других «сожаления достойным убогим большинством».

«Кеннебекская фруктовая компания»[41] моего времени — это облупленная желто-зеленая коробка с грязной витриной, лишенной товаров…разве что иногда, словно предлагаемый на продажу, там мог спать кот. И крыша у нее, благодаря многим снежным зимам, кое-где прогнулась. Внутри тоже мало что предлагается, если не считать связанных с «Мокси» сувениров: ярко-оранжевые майки с надписями «Я МОКСИНУТЫЙ!», ярко- оранжевые фуражки, старинные календари, жестяные таблички, которые выглядят старинными, но на самом деле, вероятно, изготовлены в прошлом году в Китае. Большую часть года это заведение не имеет покупателей, большинство полок в нем зияют пустотой… хотя там еще можно приобрести что-то из сладостей или пакетик картофельных чипсов (то есть, если кому-то нравятся сорта типа «соль с уксусом»). Кулер для безалкогольных напитков заполненный только и только «Мокси». Пивной кулер стоит пустой.

Каждый июль Лисбон-Фолс принимает «Мэнский фестиваль „мокси“». Тут тебе и оркестр, и фейерверки, и всякие парадные заманухи — присягаю, это правда — подвижные платформы «Мокси» с местными королевами красоты в цельных купальниках цвета «Мокси», что означает: оранжевый такой интенсивности, что может повредить сетчатку. Маршал парада всегда одет, как «Мокси Док», что означает белый халат, стетоскоп и это чудное зеркальце на лбу. Два года назад маршалом выступала директорша ЛСШ Стелла Ленгли и ей этого факта никто и никогда не забудет.

На протяжении фестиваля «Кеннебекская фруктовая компания» возвращается к жизни и делает прекрасный бизнес, который ей обеспечивают по-большей части ошарашенные проезжие туристы, которые направляются в различные курортные местечки в западной части штата Мэн. Остальное время здесь остается только оболочка, едва обозначенная легким духом «Мокси», запахом, который всегда напоминал мне — вероятно, я принадлежу к тому, достойному сожаления убогому большинству — «Мастероль»[42], сказочно вонючую мазь, которую мать настойчиво втирала мне в грудь и горло, когда я болел простудой.

То, на что я смотрел сейчас с противоположной стороны Старого Льюистонского пути, имело вид успешного заведения в расцвете своего бизнеса. Вывеска над дверью (ОСВЕЖИСЬ «7-АП» вверху, а ниже ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В КЕННЕБЕКСКУЮ ФРУКТОВУЮ КОМПАНИЮ) была такой яркой, что пускала зайчики мне в глаза. Краска свежая, крыша, не прогнувшаяся от ненастий. Туда заходили, и оттуда выходили люди. А в витрине вместо кота…

Апельсины, ей-богу. «Кеннебекская фруктовая компания» когда-то торговала настоящими фруктами. Кто бы мог подумать?

Я отправился через улицу, но отскочил назад, когда прямо сбоку на меня фыркнул междугородный автобус. Выше его разделенного посредине планкой лобового стекла был обозначен маршрут: ЛЬЮИСТОНСКИЙ ЭКСПРЕСС. А когда этот автобус затормозил, остановившись перед железнодорожным переездом, я увидел, что большинство пассажиров в нем курят. Атмосфера внутри него должна была напоминать что-то близкое к атмосфере Сатурна.

Как только автобус уехал (оставив за собой запах несгоревшей солярки — пусть себе смешивается со смрадом тухлых яиц, который изрыгают дымовые трубы Ворумбо), я пересек улицу, на мгновение, удивившись, что могло случиться, если бы меня сбила машина? Меня телепортировало бы из этого бытия? Я пришел бы в чувство, лежа на полу в складе Эла? Вероятно, ни то, ни другое. Несомненно, я просто умер бы на месте в том прошлом, по которому, наверное, немало кто чувствует ностальгию. Вероятно, потому, что они забыли, как мерзко воняло то прошлое, или потому, что, прежде всего они никогда не рассматривали Стильные Пятидесятые в таком аспекте.

Под «Фруктовой компанией», упершись подошвой одного со своих черных ботинок в деревянную обшивку магазина, стоял какой-то паренек. Ворот рубашки у него сзади на шее был поднят, и волосы зачесаны в том стиле, который я знал (прежде всего, благодаря старым фильмам), как «ранний Элвис». Непохожий на парней, которых я привык видеть у себя на уроках, у него не было ни эспаньолки, ни следа хоть какой-нибудь бородки. Я понял, что в том мире, где я сейчас в гостях (я надеялся, что только в гостях), за появление даже с небольшой полоской растительности на лице его бы выгнали из ЛСШ. И мгновенно.

Я кивнул ему. Этот Джеймс Дин[43] кивнул мне в ответ со словами:

— Эй, ку-ку, рябчик.

Я зашел вовнутрь. Над дверью звякнул колокольчик. Вместо пыли и деликатного запаха трухлявого дерева, я почувствовал запах апельсин, яблок, кофе и ароматного табака. По правую сторону от меня находилась стойка комиксов с оторванными обложками[44]: «Арчи», «Бэтмен», «Пластик-мэн», «Байки из склепа». Над этой коллекцией написанное ручкой объявление, от которого любой фанат интернет — аукциона «Е-Вау» зашелся бы в конвульсиях, гласило: КОМИКС: 5 центов; ТРИ ПРЕДЫДУЩИХ ВЫПУСКА: 10 центов; ДЕВЯТЬ: ЧЕТВЕРТЬ ДОЛЛАРА. ПОЖАЛУЙСТА, ЕСЛИ НЕТ НАМЕРЕНИЯ ПОКУПАТЬ, НЕ ТРОГАЙТЕ РУКАМИ.

По левую сторону находилась газетная стойка. Никакой «Нью-Йорк Таймс», зато здесь были представлены «Портленд Пресс Геральд» и один еще непроданный номер «Бостон Глоуб». Заголовок «Глоуба» трубил: «ДАЛЛЕС НАМЕКАЕТ НА ПОСТУПКИ, ЕСЛИ КРАСНЫЙ КИТАЙ НЕ ОТКАЖЕТСЯ ОТ ПРИМЕНЕНИЯ СИЛЫ НА ФОРМОЗЕ» [45]. Дата на обеих газетах была та же самая: вторник, 9 сентября 1958 г.

Я взял «Глоуб», которая стоила восемь центов, и отправился в сторону мраморной барной стойки с газированными водами, которой в мое время не существовало. За ней стоял Фрэнк Аничетти. Конечно, это был он, тот самый, вплоть до хорошо знакомых седых волос у него над ушами. Только эта его версия — назовем ее Фрэнк 1.0 — была не худенькой, а пухленькой, и в бифокальных очках без оправы. Он также был выше. Чувствуя чужеземцем в собственном теле, я проскользнул на один из высоких стульев.

Он кивнул на газету:

— Этого достаточно или мне надо еще нацедить тебе какой-нибудь газировки?

— Чего-нибудь холодненького, кроме «Мокси», — услышал я собственный голос.

На это Фрэнк 1.0 улыбнулся:

— Оставь, сынок. Скажем, как ты относишься к рутбиру[46]?

— Хорошо звучит.

Конечно, это уже утешало. Глотка у меня пересохла, а голова пылала. Чувствовал я себя, словно в горячке.

— Пять или десять?

— Извиняюсь?

— За пять или за десять центов пиво? — он произнес это на мэнский манер: «пийвоа».

— О, за десять, я думаю.

— Ну, а я думаю, что ты думаешь правильно. — Он открыл холодильник для мороженого и достал оттуда запотевшую кружку, размером почти с кувшин для лимонада. Наполнил его из крана, и я услышал запах рутбира, густой и сильный. Он смахнул пену с верха рукояткой деревянной ложки, а потом уже долил по края, и поставил кружку на барную стойку. — Вот, на. За пиво и газету восемнадцать центов. Плюс пенни для губернатора[47].

Я подал ему одну из долларовых банкнот Эла, и Фрэнк 1.0 отсчитал мне сдачу.

Я хлебал через пену на верхушке и наслаждался. Пиво было…цельным. Чрезвычайно вкусным. Не знаю других слов, какими можно было бы это лучше объяснить. Этот уже пятьдесят лет несуществующий мир вонял хуже, чем я мог себе вообразить, но на вкус был намного лучше.

— Чудесно, просто чудесно, — сказал я.

— А то! Рад, что тебе понравилось. Неместный, конечно?

— Да.

— Из другого штата?

— Висконсин, — пробухтел я. Не совсем вранье, моя семья жила в Милуоки[48], мне исполнилось одиннадцать, когда отец нашел себе место преподавателя языка и литературы в университете Южного Мэна. С того времени я переезжал только в пределах штата.

— Ну, ты выбрал правильное время для приезда, — сообщил Аничетти. — Большинство летних туристов уже уехали, и цены упали. Например, на то, что ты пьешь. После Дня труда[49] десятицентовый рутбир стоит всего лишь какой-то дайм[50].

Звякнул звонок над дверью, проскрипели доски пола. Это было радушный скрип. Последний раз, когда я заходил в «Кеннебекскую фруктовую компанию», надеясь купить себе пилюли «Тамс»[51] (меня тогда ждало разочарование), доски стонали.

За барную стойку сел парень, на вид лет семнадцати. Его темные волосы были коротко подстрижены, хотя и не совсем под ежик. Схожесть его с человеком, который меня обслуживал, была несомненной, и я понял, что этот парень — мой Фрэнк Аничетти. А человек, который снимал лишнюю пену с моего рутбира, это его отец. Молодой Фрэнк 2.0 бросил на меня беглый взгляд; для него я был всего лишь очередным клиентом.

— Тайтес загнал грузовик на подъемник, — сообщил он своему отцу. — Говорит, что где-то около пяти будет готов.

— Ну и хорошо, — ответил Аничетти — старший и зажег сигарету. Только теперь я заметил, что по мраморной барной стойке расставлены маленькие керамические пепельницы. На боку каждой виднелась надпись: Уинстон — хороший вкус, как и должна быть сигарета! Он вновь взглянул на меня и спросил:

— Хочешь черпак ванильного мороженого в свое пиво? За счет заведения. Мы любим угощать туристов, особенно не по сезону поздних.

— Благодарю, но мне и так вкусно, — ответил я, не кривя душой. Еще бы чуть слаще, и я боялся, что у меня взорвется голова. А пиво было крепким — словно газированное кофе — эспрессо.

Мальчик подарил мне улыбку, такую же сладкую, как напиток в запотевшей кружке — в ней и близко не было той ехидной заносчивости, излучение которой я почувствовал от того «Элвиса» во дворе.

— Мы читали рассказ в школе, — поделился он, — там о том, как местные пожирают туристов, которые приезжают после окончания сезона.

— Фрэнки, это, к черту, никуда не годится, говорить такое гостю, — заметил мистер Аничетти. Но в то же время улыбка не покинула его лица.

— Да все хорошо, — успокоил я. — Я сам задаю ученикам этот рассказ. Ширли Джексон, правильно? «Летние люди»[52].

— Конечно же, он, — согласился Фрэнк. — Я его не совсем понял, хотя он мне и понравился.

Я потянул из своей кружки, а когда вновь поставил ее (прикоснувшись мраморной поверхности барной стойки, та выдала приятно тяжелый звук), то пришел в изумление, увидев, что она почти пуста. «Я мог бы стать его почитателем, — подумалось мне. — К черту, это пиво наголову бьет „Мокси“».

Старший Аничетти выдохнул клубы дыма в сторону потолка, где лопасти потолочного вентилятора лениво потянули его к закопченным лагам.

— Ты преподаешь в Висконсине, мистер…

— Эппинг, — назвался я. Я был застигнут врасплох, и даже и не подумал о том, чтобы выдумать себе фальшивое имя. — Обычно преподаю, но сейчас у меня саббаттикел[53].

— Это означает, что у него годовой отпуск, — объяснил Фрэнк.

— Я знаю, что это означает, — отмахнулся Аничетти.

Он старался говорить раздраженно, но выходило у него это скверно. Я решил, что мне нравятся они оба не меньше, чем понравился их рутбир. Мне даже начал нравиться тот претенциозный юный щеголь, он, по крайней мере, не подозревал, что вид у него уже неактуальный. Здесь властвовало безопасное расположение духа, какое-то чувство — ну, даже не знаю — определенности. Оно, безусловно, было фальшивым, ведь этот мир оставался таким же опасным, как и любой другой, но я владел своего рода знанием, которое, как я считал в этот день, принадлежит только Богу: я знал, что улыбающийся мальчик, которому понравился рассказ Ширли Джексон (хотя он его и не «понял»), переживет этот день и еще много дней грядущих пятидесяти лет. Он не погибнет в автокатастрофе, он не получит инфаркт и не приобретет себе рак легких из-за вдыхания вторичного дыма папирос, которые курит его отец. С Фрэнком Аничетти все будет хорошо.

Я бросил взгляд на часы на стене (НАЧИНАЙ ДЕНЬ С УЛЫБКИ — призвал лозунг на циферблате — ПЕЙ БОДРЯЩИЙ КОФЕ). Часы показывали 12:22. Для меня это ничего не значило, тем не менее, я притворился встревоженным. Допил остаток пийвоа и встал.

— Должен уже ехать, если хочу своевременно встретиться с друзьями в Касл-Роке.

— Осторожнее на шоссе 117, — сказал Аничетти. — Дорога там мерзкая.

Это у него прозвучало, как меррзкая. Такого сурового мэнского акцента я не слышал уже кучу лет. И, вдруг осознав, что так оно фактически и есть, я громко рассмеялся.

— Буду осторожным, — кивнул я. — Благодарю. И еще, сынок. Что касается той Ширли Джексон.

— Да, сэр?

Это же надо, сэр. И ни капли сарказма при этом. Я все больше склонялся к тому, что 1959-й был хорошим годом. И действительно был, не смотря смрад фабрики и сигаретный дым.

— Там незачем понимать.

— Правда? А мистер Марчент говорит совсем наоборот.

— Со всем уважением к мистеру Марченту, передай ему, что Джейк Эппинг говорит, что иногда сигара — просто вещь для курения, а рассказ — это просто рассказ.

Он рассмеялся.

— Передам! Обязательно, завтра же на третьем уроке!

— Хорошо, — я кивнул его отцу, жалея, что не могу ему сказать, что благодаря «Мокси» (которого он у себя не держит…пока что) его бизнес будет продолжаться на углу Старого Льюистонского пути и Мэйн-стрит еще долго после того, как не станет его самого. — Благодарю за рутбир.

— Возвращайся, сынок. Я как раз размышляю, не снизить ли цену на большую кружку.

— До дайма?

Он улыбнулся. Улыбка у него была такой же легкой и открытой, как и у его сына.

— Тут ты прав.

Звякнул колокольчик. Вошли три леди. Никаких слаксов; они были одеты в платья, чей низ достигал середины голени. А шляпки! На двух из них были деликатные опушки из белой вуали. Леди начали рыться в открытых контейнерах, выискивая особенно хорошие фрукты. Я уже было отошел от барной стойки с содовой, но одна мысль заставила меня обернуться.

— Вы бы не могли мне подсказать, что такое зеленый фронт?

Отец с сыном обменялись веселыми взглядами, и мне припомнился старый анекдот. Турист из Чикаго в дорогом спортивном автомобиле подъезжает к затерянному где-то в захолустье фермерскому дому. На крыльце сидит старый фермер и курит трубку из кукурузного кочана. Турист выходит из своего «Ягуара» и спрашивает: «Эй, дедушка, не подскажете, как мне проехать до Восточного Мачиаса[54]». Старый фермер пыхнул дымом пару раз и, наконец, отвечает: «Считай, что ты уже на месте».

— А вы не из нашего штата, правда? — спросил Фрэнк.

Акцент у него был не такой суровый, как у отца. «Наверняка, больше смотрит телевизор, — подумал я. — Ничто не размывает так региональный диалект, как телевизор».

— Конечно, — подтвердил я.

— Удивительно это, так как могу присягнуть, что мне слышится в вашем произношении наша янковская гнусавость.

— Это от юпперов, — сказал я, — ну, знаете, Верхний полуостров[55]?

Вот черт, сплоховал, Верхний полуостров это же в Мичигане. Но, было похоже, никто из них на мою погрешность не обратил внимания. Юный Фрэнк вообще уже отвернулся, начав мыть посуду. Вручную, заметил я.

— Зеленый фронт — это винный магазин, — объяснил Аничетти. — Прямо через дорогу, если желаешь прихватить с собой пинту чего-нибудь.

— Думаю, выпитого рутбира мне вполне хватит, — сказал я. — Это я просто так интересовался. Прощайте, хорошего вам дня.

— И тебе также, дружище, возвращайся к нам, увидимся.

Я прошел мимо поглощенного заботами о выборе фруктов трио, при этом кивнув им: «Леди». Эх, жаль, не было на голове у меня шляпы, а то бы еще и коснулся ее полей. Такой шляпы, как в старых фильмах.

Федоры.

Претенциозный чувачок уже оставил свой пост, и я подумал, не прогуляться ли мне по Мэйн-стрит, посмотреть, что еще здесь изменилось, тем не менее, эта мысль продержалась всего лишь какую-то секунду. Нет смысла подвергать испытанию удачу. А если кто-то спросит о моей одежде? Я думал, мой спортивного кроя пиджак и слаксы имеют вид более или менее приемлемый, но мог ли я быть в этом полностью уверенным? А еще моя прическа — волосы на затылке достигают воротника. В мое время для преподавателя средней школы это считается вполне нормальным — даже консервативным, — но это может привлекать внимание в годы, когда бритье затылка считалось нормальным элементом парикмахерских услуг, а бакенбарды носили только стиляги рокабилли, как тот, который обратился ко мне «Эй-ку-ку, рябчик». Конечно, я могу объяснить, что я турист, что все мужчины в Висконсине носят волосы немножко длиннее, это как раз входит в моду, но тут и прическа и одежда вместе — хотя ощущение того, что я отличаюсь, словно какой-то неаккуратно замаскированный под человека космический пришелец, не было главным.

Главным было то, что я сам чувствовал себя ошеломленным. Нет, это не было ментальное расстройство, я думаю, даже умеренно уравновешенный человеческий разум способен воспринять немало странного, прежде чем ему действительно настанет время выйти из строя, но я на самом деле был ошеломлен, конечно. Из головы у меня не выходили те леди в их шляпках и длинных платьях, леди, каждая из которых пережила бы шок, если бы где-то на публике засветилась такая невероятная вещь, как краешек бретельки ее бюстгальтера. А еще этот рутбир. Какой же у него цельный вкус.

Прямо напротив, по другую сторону улицы, стоял скромный магазин с выполненной рельефными печатными буквами надписью по верху маленькой витрины: МЭНСКИЙ ВИННЫЙ МАГАЗИН. И действительно, фронтон его был светло-зеленого цвета. Внутри этого заведения я узнал моего приятеля из-под сушилки. Его длинное черное пальто висело на нем, как на плечиках, шляпу он снял, и волосы торчали вокруг его головы, как у персонажа какого-то комикса, неудачника, который только что засунул палец «А» в электрическую розетку «Б». Он жестикулировал перед продавцом обеими руками, и в одной из них я заметил ту его драгоценную желтую карточку. Я не сомневался, что во второй он держит полдоллара Эла Темплтона. Продавец, одетый в короткий белый халат — весьма похожий на тот, в котором на ежегодном фестивале выступает Мокси Док, — оставался на диво невозмутимым.

Я дошел до угла, переждал движение и, пересеча Старый Льюистонский путь, вновь оказался на стороне фабрики Ворумбо. Двое мужчин толкали через фабричный двор нагруженную рулонами шерсти тележку, они курили и смеялись. Мне подумалось, имеют ли они хоть какое-то представление о том, как влияет комбинация сигаретного дыма и фабричных выбросов на их внутренние органы, и решил, что не имеют. И это для них, вероятно, благо, хотя такой вопрос более к лицу преподавателю философии, а не парню, который зарабатывает себе на ежедневное пропитание, знакомя шестнадцатилетних подростков с чудесами Шекспира, Стейнбека[56] и Ширли Джексон.

Через металлические челюсти ржавой двери высотой под три этажа, они закатили свою тележку в цех, и я направился назад к цепи с табличкой ПРОХОД ДАЛЬШЕ ЗАПРЕЩЕН. Я приказывал себе не торопиться, не оглядываться вокруг — не делать ничего такого, что может привлечь внимание, — тем не менее, удержаться было тяжело. Теперь, когда я уже почти добрался до того места, из которого сюда попал, желание побежать стало едва ли не совсем неудержимым. Рот пересох, а большая порция выпитого рутбира бултыхалась у меня в желудке. Что, если я не смогу вернуться? Что, если там все на месте, кроме ступенек?

«Остынь, — приказывал я себе. — Остынь».

Прежде чем поднырнуть под цепь, я не удержался от того, чтобы еще немного оглядеться, но двор фабрики целиком принадлежал мне. Где-то издали, словно во сне, я вновь расслышал глухое чух-чух работающего дизеля. Это вызвало в памяти другую фразу из другой песни: «Этот поезд перенял на себя ту приходящую железнодорожную грусть» [57].

Я прошел мимо зеленой стены сушилки, сердце сильно билось у меня под горлом. Бумажка, придавленная куском кирпича, лежала на том же месте; пока что все идет хорошо. Я легенько его толкнул, думая при этом: «Прошу, Боже, пусть это осуществится, прошу, Боже, пусть я вернусь назад».

Носок моего ботинка попал в тот обломок кирпича — я увидел, как он покатился прочь, — но заодно я ударился носком об стояк ступеньки. Оба эти действия казались несовместимыми, но они состоялись. Я еще раз осмотрелся вокруг, хотя меня нельзя было увидеть из двора в этом узком переулке, разве что кто-то проходил бы мимо в тот или другой его конец. Но никого там не было.

Я поднялся на одну ступеньку. Чувствовал ее стопой, хотя глаза уверяли меня, что я так и стою на растрескавшемся цементе фабричного двора. В желудке очередной предупредительный всплеск выдал рутбир. Я закрыл глаза, стало немного легче. Я преодолел вторую ступеньку, потом третью. Они были невысокие, те ступеньки. Когда я взошел на четвертую, летняя жара перестала печь мой затылок, а тьма у меня под веками углубилась. Я хотел было подняться на пятую ступеньку, но пятой не существовало. При этом я стукнулся головой о низкий потолок склада. Чьи-то пальцы схватили меня за руку, и я едва не вскрикнул.

— Расслабься, — проговорил Эл. — Спокойно, Джейк. Ты вернулся.

Он предложил мне чашку кофе, но я покачал головой. В желудке у меня все еще пенилось. Он налил кофе себе, и мы пошли назад к тому столику, откуда началось мое сумасшедшее путешествие. Мой кошелек, мобильный телефон и деньги кучкой лежали посреди стола. Эл сел, охнув от боли, а потом вздохнул с облегчением. Он казался немного менее изможденным и немного более расслабленным.

— Итак, — начал он. — Ты сходил и вернулся. Ну, что ты думаешь?

— Эл, не знаю, что и думать. Я поражен, получил такое потрясение, до самых своих основ. Ты это случайно открыл?

— Абсолютно. Менее чем через месяц после того, как угнездился здесь. На подошвах ботинок у меня, вероятно, еще оставалась пыль Пайн-стрит. Первый раз я фактически покатился вниз по тем ступенькам, как Алиса в кроличью нору.

Я мог себе это вообразить. Сам я получил хоть какую-то подготовку, хоть и довольно убогую. А впрочем, мог ли существовать какой-либо адекватный способ, чтобы подготовить человека к путешествию назад во времени?

— Сколько времени я отсутствовал?

— Две минуты. Я тебе говорил, это всегда отнимает две минуты. Не зависит, сколько времени ты остаешься там. — Он закашлялся, сплюнул в пачку свежих салфеток и, сложив их, спрятал в кармане. — И когда ты спускаешься по ступенькам, там всегда девятое августа 1958 года, 11:58 дня. Каждый визит туда является первым визитом. Куда ты ходил?

— В «Кеннебекскую фруктовую». Выпил рутбир. Просто фантастическая штука.

— А как же, все тогда на вкус было лучше. Меньше было консервантов или еще чего-то.

— Ты знаешь Фрэнка Аничетти? Я встретил его семнадцатилетнего.

Каким-то образом, вопреки всему, я ожидал, что Эл рассмеется, но он воспринял это как само собой разумеющееся.

— Конечно, я видел Фрэнка много раз. Но он меня только раз — там, у меня есть ввиду. Для Фрэнка каждый раз — первый. Он приходит, не так ли? Только что из «Шеврона»[58]. И сообщает своему отцу: «Тайтес загнал грузовик на подъемник. Говорит, что где-то около пяти будет готов». Я слышал это, по меньшей мере, раз пятьдесят. Не то чтобы я заходил во «Фруктовую компанию» каждый раз, когда возвращался туда, но, когда заходил, всегда это слышал. А потом заходят леди, выбирают фрукты. Миссис Симондс с подружками. Это как смотреть тот же самый фильм снова, и снова, и снова.

— Каждый раз — первый, — я проговорил эту фразу медленно, делая паузу после каждого слова. Стараясь полностью понять ее смысл.

— Правильно.

— И каждый человек, которого там видишь, видит тебя впервые, не имеет значения, сколько раз вы виделись до этого.

— Правильно.

— Я могу вернуться туда и буду иметь один и тот же разговор с Фрэнком и его отцом, а они этого и не будут знать.

— Снова правильно. Или ты можешь что-то изменить — заказать, скажем, вместо рутбира, банановый сплит[59] — и остаток вашего разговора пойдет в другом направлении. Единственный, кто, как кажется, что-то подозревает, это мистер Желтая Карточка, но он такой всегда вхлам упитый, что и сам не понимает собственных чувств. То есть, если я не ошибаюсь в отношении того, что он вообще что-то чувствует. Если все-таки чувствует, это, вероятно, только потому, что сидит возле кроличьей норы. Или как там это назвать. Возможно, там присутствует какое-то энергетическое поле. Он…

Тут его вновь пронял кашель, и договорить он не смог. Смотреть, как его согнуло, как он ухватился за бок и старается спрятать от меня, что ему больно — как его разрывает изнутри на куски, — было само по себе болезненным. «Так он долго не продержится, — подумалось мне. — Ему неделя осталась до больницы, а то и меньше». Не потому ли он и позвонил по телефону мне? Так как хотел кому-то передать свою удивительную тайну, прежде чем рак закроет его уста навеки?

— Я думал, что смогу сегодня передать тебе все детали этого дела, но нет, — сказал Эл, когда вновь овладел собой. — Должен пойти домой, принять свой наркотик, задрать ноги. Я сроду никогда не принимал ничего более сильного, чем аспирин, а это говно, оксиконтин, вырубает меня молниеносно. Просплю часов шесть, а потом некоторое время буду чувствовать себя более здоровым. Более крепким. Ты не мог бы зайти ко мне где-то в половине десятого?

— Мог бы, если бы знал, где ты живешь, — ответил я.

— Небольшой коттедж на Вайнинг-стрит. Номер девятнадцать. Увидишь садового гнома возле крыльца. Его невозможно не заметить. Он держит в руках флаг.

— О чем мы должны поболтать, Эл? Я имеюь ввиду…ты же мне будто бы все уже показал. Теперь я тебе верю.

Конечно, я ему поверил… тем не менее, надолго ли это? Уже сейчас мой короткий визит в 1958 год начал набирать неуверенную фактуру сновидения. Несколько часов (или несколько дней) — и я, вероятно, смогу убедить себя, что все это мне приснилось.

— Нам о многом надо поболтать, дружище. Так ты придешь?

Он не подчеркнул «по просьбе умирающего», но я прочитал это в его глазах.

— Хорошо. Хочешь, подвезу тебя к твоему дому?

Глаза его на это вспыхнули.

— У меня есть пикап, да и вообще тут всего лишь каких-то пять кварталов. Сам осилю доехать.

— Ясное дело, осилишь, — кивнул я, надеясь, что проговариваю эти слова увереннее, чем на самом деле чувствую.

Я встал и начал раскладывать по карманам свои вещи. Нащупал и вытащил ту пачку денег, которую он мне дал. Теперь я понимал, почему пятерки имеют другой вид. Наверное, и остальные банкноты имеют какие-то отличия.

Я подал деньги ему, но он покачал головой.

— Нет, оставь себе, у меня их полно.

Но, тем не менее, я положил пачку на стол.

— Если каждый раз — это первый раз, как у тебя сохраняются деньги, когда ты возвращаешься назад? Почему они не стираются, когда идешь туда в следующий раз?

— Нет разгадки, дружище. Я тебе уже говорил, есть немало всего, чего я не знаю. Существуют правила, и некоторые из них я вычислил, но не все. — Его лицо просветилось бледной, но натурально веселой улыбкой. — Вот ты же принес сюда свой рутбир, разве нет? Он и сейчас бурлит у тебя в желудке, не так ли?

Собственно, так оно и было.

— Ну, хорошо. Увидимся вечером, Джейк. Я отдохну, и тогда мы все обсудим.

— Можно еще один вопрос?

Он махнул на меня рукой, ясно показывая, чтобы я уже уходил. Я заметил, что ногти у него, которые он всегда скрупулезно поддерживал в чистоте, теперь желтые, потресканные. Еще один плохой признак. Не такой выразительный, как потеря тридцати фунтов веса, но все равно плохой. Мой отец говорил, что много можно понять о состоянии здоровья любого человека только из вида его ногтей.

— Знаменитый фетбургер.

— А что такое?

Впрочем, в уголках его губ играла улыбка.

— У тебя есть возможность дешево продавать, потому, что дешево покупаешь, разве не так?

— Телячий ошеек в «Красном и Белом», — сказал он. — Пятьдесят четыре цента за фунт. Я туда хожу каждую неделю. То есть ходил до моего последнего приключения, которое занесло меня далеко от Лисбон-Фолса. Имею дело с мистером Уорреном, мясником. Если прошу у него десять фунтов фарша, он говорит: «Один момент». Если двенадцать или четырнадцать, он говорит: «Придется вам подарить мне одну минутку, пока я не намелю для вас свежего. Вся семья вместе собралась?»

— Всегда одно и то же.

— Да.

— Так как это всегда в первый раз.

— Именно так. Это как история с хлебами и рыбами в Библии, если ее хорошенько обдумать. Неделя за неделей я покупаю тот же самый телячий фарш. Я скормил его сотням людей, вопреки тем сплетням о котбургерах, а он всегда самообновляется.

— Ты покупаешь то же самое мясо вновь и вновь, — я старался как-то вместить это у себя в голове.

— То же самое мясо, в том же самом времени, у того же самого мясника. Который всегда проговаривает те же самые слова, разве если я сам скажу что-нибудь другое. Сознаюсь, друг, время от времени меня соблазняло подойти к нему и сказать: «Ну, как дела, мистер Уоррен, старый, лысый хер? Трахали ли вы какие — нибудь теплые куриные гузки в последнее время?» Он все’вно забыл бы об этом. Но я этого не делал. Так как он хороший человек. Большинство тех, кого я там встречал, хорошие люди. — Последнюю фразу он произнес, словно немного замечтавшись.

— Я не понимаю, как ты мог покупать мясо там…готовить и продавать его здесь… потом покупать его же вновь.

— Присоединяйся к клубу, дружище. Я тебе уже, к черту, признателен только за то, что ты еще здесь… а мог бы тебя потерять. Собственно, ты мог бы и не ответить на тот мой звонок, когда я позвонил по телефону в школу.

В душе я отчасти жалел по этому поводу, но вслух ничего сказал. Несомненно, и не должен был. Он был больной, но не слепой же.

— Приходи ко мне домой вечером. Я расскажу тебе, какие есть мысли, и тогда уже ты сам решишь, что лучше всего делать дальше. Но решение тебе нужно принять быстро, так как время уплывает. А вот не скажи, есть же какая-то ирония в том, куда именно выводят ступеньки из моего склада?

Еще медленнее, чем до этого, я повторил:

— Каждый…раз… первый.

Он вновь улыбнулся:

— Думаю, то ты вполне осознал. Увидимся вечером, хорошо? Вайнинг-стрит, девятнадцатый номер. Ищи гнома с флагом.

Я вышел из «Харчевни Эла» в половине четвертого. Шесть часов, которые прошли с того времени до девяти тридцати, были не такими головокружительными, как прогулка в Лисбон-Фолс на пятьдесят три года назад, но все же. Казалось, время одновременно и едва тянется, и безумно мчится. Я поехал домой, к дому, который я приобрел в Сабаттусе[60] (когда наш матримониальный союз распался, мы с Кристи продали наш бывший дом в Фолсе и поделили деньги). Думал, немного вздремну, но, конечно же, заснуть не смог. Выдержав двадцать минут лежания на спине (прямо, как оглобля) с направленным в потолок взглядом, я встал и пошел отлить. Глядя, как моча брызгает в раковину унитаза, я подумал: «Это переваренный рутбир из 1958 года». Но одновременно присутствовала мысль, что все это было обманом, Эл каким-то образом меня загипнотизировал.

Такое вот раздвоение, понимаете?

Я попробовал дочитать остаток еще не проверенных ученических сочинений, тем не менее, не очень удивился, когда убедился, что не в состоянии этого сделать. Орудовать грозной красной авторучкой мистера Эппинга? Вписывать критические суждения? Так это же смеху подобно. Я даже слов вместе собрать не мог. Поэтому я включил трубу (атавистичный сленговый термин из пятидесятых годов; в телевизорах больше нет электронных трубок) и некоторое время переключал с канала на канал. На «Киноканале TMC» я наткнулся на старый фильм под названием «Девушка автогонщика» [61]. И поймал себя на том, что вглядываюсь в старые автомобили и психованных подростков так напряженно, что у меня голова заболела, и я выключил телевизор. Быстро приготовил себе немного поесть, но не смог проглотить ни кусочка, хотя и чувствовал проголодавшимся. Так и сидел на месте, смотря на еду в тарелке, а думал об Эле Темплтоне, который вновь и вновь продает тот же самый десяток, или немного больше, фунтов фарша, и так из года в год. Это действительно было похоже на то библейское чудо с хлебами и рыбами, и как было не родиться тем сплетням о котбургерах и песбургерах, которые распространяются благодаря его низким ценам? Исходя из того, сколько он сам платил за мясо, он должен был иметь просто бешеный доход с каждого проданного им фетбургера.

Когда я осознал, что меряю шагами периметр своей кухни — неспособный ни заснуть, ни читать, неспособный смотреть телевизор, а хорошая еда выброшена к чертям — я прыгнул в машину и поехал назад в город. Было без четверти семь, и на Мэйн-стрит оставалось полно свободных мест для парковки. Я проехал мимо фасада «Кеннебекской фруктовой», удивленно глазея из-за руля на этот облупленный реликт, который когда-то был процветающим местечковым бизнесом. К тому времени уже закрытый магазин имел вид сооружения, которое приготовилось к сносу. Единственными признаками человеческого присутствия были несколько рекламных плакатов «Мокси» за покрытым пылью стеклом витрины (ПЕЙТЕ «МОКСИ» ДЛЯ ЗДОРОВЬЯ! — призывал самый большой из них), да и они уже были такие старомодные, могли висеть там годами.

Тень «Фруктовой компании» протянулась поперек улицы, касаясь моей машины. По правую сторону от меня, где когда-то работал винный магазин, теперь стоял аккуратный кирпичный дом, в котором находился филиал «Ки-Банка»[62]. Кому нужен «зеленый фронт», когда можно заскочить в любую бакалею в штате и выйти оттуда с пинтой «Джека Дэниелса» или квартой кофейного бренди[63]? И нести их не в каком-то там бумажном коричневом пакете; теперь мы, современные люди, пользуемся пластиком, сынок. Продолжается тысячу лет. Ага, кстати, я никогда не слышал о бакалейном магазине с названием «Красное и Белое». Если у кого-то в Фолсе возникает потребность купить продукты, тот идет в IGA[64], это по 196-му шоссе за квартал отсюда. Прямо через дорогу напротив старой железнодорожной станции, в здании которой теперь работает комбинированное заведение: мастерская по печати рисунков и надписей на майках и тату-салон.

И все-таки, прошлое мне казалось очень близким — возможно, это был просто золотистый отблеск затухающего летнего света, который всегда поражал меня своей немного якобы сверхъестественностью. Это было так, словно 1958 год все еще находится рядом, скрытый за тонкой поволокой наслоенных лет. А если то, что случилось со мной сегодня, случилось не сугубо в моем воображении, то так оно и есть.

«Он хочет, чтобы я что-то сделал. Что-то такое, что сделал бы и он сам, но рак воспрепятствовал ему. Он говорил, что пошел туда и пробыл там четыре года (по крайней мере, я так его понял), но четырех лет не хватило».

Захотел бы я вновь спуститься по тем ступенькам и остаться там на четыре или больше лет? Фактически жить там? Возвратиться оттуда через две минуты… но уже возрастом под сорок, с проблесками седины, которая начнет проявляться в моих волосах? Я не мог себя представить в таком приключении, но прежде всего я не мог себе вообразить, что именно Эл нашел настолько важным в том времени. Единственное, в чем я был уверен — это то, что четыре, шесть или восемь лет моей жизни даже умирающему приятелю дарить было бы слишком.

До назначенного Элом времени у меня было впереди еще более двух часов. Я решил возвратиться домой, приготовить себе новый обед и на этот раз силком заставить себя его съесть. А после этого я попробую вновь закончить с сочинениями моих отличников. Я, вероятно, был одним из немногих людей, которые когда-нибудь путешествовали назад во времени — собственно, мы с Элом могли быть единственными, кто это делал за всю историю мира, — но мои ученики по поэтике все еще желают получить свои годовые оценки.

Пока ехал в город, радио я не включал, но включил его теперь. Как и мой телевизор, оно получает программы от управляемых компьютерами космических скитальцев, которые вращаются вокруг Земли на высоте двадцати двух тысяч миль — безусловно, такую идею с широко раскрытыми глазами (тем не менее, без чрезмерного недоверия) приветствовал бы в своем времени юный Фрэнк Аничетти. Я настроился на станцию «Пятидесятые на пятерку»[65] и поймал «Денни и Джуниоров», они старательно выводили «Рок-н-ролл пришел к нам, чтобы остаться» — три или четыре гармоничных голоса поверх бренчащего рояля. Вслед за ними на всю силу легких заверещал свою «Люсию» Литл Ричард, а потом Эрни Kей-Доу начал жаловаться на «Тещу»:«Она считает, словно ее совет это большая ценность, но если бы она уехала куда-то прочь, вот это было бы решением всех проблем». Все это так звучало… казалось таким свежим и сладким, как те апельсины, которые днем выбирала со своими подружками миссис Симондс.

Оно звучало новехоньким.

Хотелось ли мне провести несколько лет в прошлом? Нет. Но мне хотелось туда вернуться. Хотя бы ради того, чтобы услышать, как звучит Литл Ричард во времена, когда он возглавляет вершины хит-парадов. Или чтобы сесть на самолет «Trans World Airlines» без разувания, сканирования всего тела и прохождения сквозь металлодетектор.

И еще я хотел вновь выпить рутбир.

И действительно, гном стоял с флагом, тем не менее, не с американским. Даже не с флагом штата Мэн, на котором изображен лось. Тот, который держал гном, состоял из синей вертикальной полосы и двух горизонтальных, верхняя из которых была белой, а нижняя — красной. На флаге также была одинокая звезда. Проходя мимо гнома, я прихлопнул ладонью по полям шляпы его островерхого брыля и поднялся по ступенькам на парадное крыльцо небольшого домика Эла на Вайнинг-стрит, в голове у меня вертелась забавная песня Рея Увальня Хаббарда: «Да пошел ты, мы из Техаса»[66].

Двери открылись, прежде чем я успел в них позвонить. Эл стоял в пижаме, поверх которой был одет махровый халат, его поседевшие волосы путались штопорными прядями — довольно серьезный случай «постельной прически» из всех мною виданных. Но сон (вместе с болеутоляющими пилюлями, конечно) ему немного помог. У него был тот же болезненный вид, но морщины вокруг его рта были теперь не такими глубокими и его походка, когда он вел меня по короткому коридорчику в свою гостиную, казалась более уверенной. Он больше не сжимал себя правой рукой под левой подмышкой, словно стараясь удержаться вместе.

— Похож немного на меня бывшего, не так ли? — спросил он тем же самым скрипучим голосом, садясь в мягкое кресло перед телевизором. Вот только не совсем сидением это было, он скорее поставил себя напротив кресла, и тогда упал в него.

— Выглядишь получше. А что тебе говорят врачи?

— Тот, к которому я обращался в Портленде[67], говорит, что все безнадежно, даже с химиотерапией и радиацией. Собственно, он повторил то же, что раньше говорил мне другой, в Далласе. Это было в 1962-м. Приятно убедиться, что некоторые вещи остаются неизменными, ты согласен?

Я открыл, было, рот, но вновь закрыл. Иногда просто нечего сказать. Иногда тебя просто сжимает.

— Нет смысла морочить себе голову, — сказал он. — Я понимаю, что смерть смущает людей, особенно когда умирающему некого винить, кроме собственных плохих привычек, но я не могу тратить время на деликатные намеки. Довольно скоро я окажусь в госпитале, хотя бы потому, что не смогу своими силами добраться до туалета и возвратиться назад. И пусть я буду проклят, если буду выкашливать свой мозг, сидя тут по пояс в собственном дерьме.

— Что будет с харчевней?

— С харчевней покончено, дружище. Даже если бы я был здоров, как конь, она закрылась бы уже в конце этого месяца. Ты знаешь, что я арендовал это место, нет?

Я этого не знал, но понять было нетрудно. Хотя Ворумбо все еще называется Ворумбо, сейчас там действует обычный современный торговый центр, а это означает, что Эл платит аренду какой-то корпорации.

— Продление моей лицензии обсуждается, но Совет директоров фабрики желает, чтобы на этом месте было кое-что под названием — тебе это понравится — «Л.Л.Бин экспресс»[68]. Кроме того, они говорят, что мой маленький «Алюминер» там, как бельмо в глазу.

— Но это же глупость! — воскликнул я с такой праведной пылкостью, от которой Эл даже хохотнул. Хохот постарался перейти в кашель, но он его подавил. В частной обстановке своего дома для преодоления кашля Эл не пользовался платочками или бумажными или текстильными салфетками; тут на столе возле его кресла стояла коробка женских макси-прокладок. Я раз за разом бросал туда взгляд. Я принуждал себя отвести глаза, рассматривал фото на стене, на котором Эл обнимал какую-то красивую женщину, но вновь ловил себя на том, что взгляд мой возвращался назад. Вот одна из больших правд о человеческом бытии: когда для собирания мокрот, которые продуцирует ваше больное тело, вы нуждаетесь в макси-прокладках, это значит, что у вас, к черту, серьезные проблемы.

— Благодарю за такую твою реакцию, дружище. Мы могли бы за это выпить. Мои алкогольные дни завершились, но в холодильнике есть охлажденный чай. Может, окажешь милость.

У себя в ресторанчике он использовал простую, крепкую стеклянную посуду, вместе с тем кувшин, в котором находился охлажденный чай, показался мне похожим на «Уотерфорд»[69]. В чае беззаботно плавал целый лимон, кожура его была надрезана, чтобы сочился сок. Я положил лед в два стакана, налил чай и возвратился в гостиную. Эл сделал длинный, глубокий глоток со своего стакана и с признательностью зажмурился.

— Боже, какой же он хороший. На эту минуту все в Эловом Мире хорошо. Эти пилюли просто чудо. Конечно, попадаешь к ним в зависимость, как тот черт, но они все-таки чудесные. Даже кашель немного приглушают. Боль начнет вновь выползать где-то ближе к полуночи, но благодаря ним у нас есть достаточно времени, чтобы обо всем поболтать. — Он сделал новый, небольшой глоток и подарил мне взгляд, преисполненный горького удивления. — Похоже на то, что человеческое естество требует своего до самого конца. Никогда бы не подумал.

— Эл, что будет с тем…с тем отверстием в прошлое, если они оттянут твой трейлер и построят на его месте магазин?

— Об этом я знаю не больше, чем о том, каким образом я могу покупать тоже самое мясо вновь и вновь. А что я думаю, так это то, что оно исчезнет. Думаю, это какое-то естественное чудо, скажем, как тот Старый Верный, или чудесная балансирующая скала на западе Австралии, или та река, которая в соответствующие фазы месяца начинает течь в обратном направлении[70]. Такие вещи, они деликатные, дружище. Крохотный сдвиг в земной коре, изменение температуры, несколько динамитных зарядов, и все, им конец.

— Так ты не думаешь, что там может произойти…ну, я не знаю… какого-то рода катаклизм?

В моем собственном воображении нарисовалась брешь в кабине авиалайнера, который летит на высоте тридцати шести тысяч футов, и как из него все вытягивает прочь, включая пассажиров. Я такое однажды видел в каком-то фильме.

— Я так не думаю, но кто может знать? Единственное, что сам знаю, это то, что я здесь ничего не могу поделать, ничего. Разве что, если ты захочешь, могу документально переписать харчевню на тебя. Это сделать я могу. Тогда ты можешь обратиться в Национальное общество сохранения исторического наследия и сказать им: «Эй, ребята, вы не можете разрешить, чтобы какой-то там сетевой магазин возводили во дворе старой фабрики Ворумбо. Там есть туннель через время. Я понимаю, в такое тяжело поверить, но давайте я вам покажу».

Какую-то секунду я действительно всерьез обдумывал такой вариант, так как Эл, вероятно, прав: и трещина, которая ведет в прошлое, почти наверняка очень хрупкая. Единственное, что я понимал (а также он) — она может лопнуть, словно мыльный пузырь, если «Алюминер» просто достаточно сильно толкнуть. И тогда я подумал о федеральном правительстве, которое узнает, что может посылать в прошлое оперативников, только бы изменить там все, что им захочется. Я не знал, возможно ли это, но если так, те ребята, которые подарили нам такие забавные игрушки, как биологическое оружие и управляемые компьютерами лазерные бомбы, являются последними лицами, которых я желал бы побуждать к выполнению разнообразных задач в живой, беспрепятственной истории.

В ту же минуту, как эта идея причудилась мне — нет, в ту же секунду, — я понял, что на уме у Эла. Не хватало только деталей. Я отставил в сторону стакан с чаем и встал на ноги.

— Нет. Абсолютно. Нет и нет.

Он воспринял это спокойно. Я мог бы сказать, это благодаря тому, что он был приторможен оксиконтином[71], но мне было понятно, что все не так просто. Он прекрасно видел, что я не собираюсь взять и просто уйти, что бы там я только что ни сказал. Мое любопытство (не говоря уже о моем пристрастии), наверное, торчало из меня, как иглы из дикобраза. Так как в душе я желал узнать о деталях.

— Вижу, я могу презреть предисловием и перейти сразу к делу, — произнес Эл. — Это хорошо. Сядь, Джейк, и я открою тебе ту единственную причину, из-за которой я все еще не принял разом весь свой запас маленьких розовых пилюль. — А когда я так и остался стоять, он продолжил: — Ты же сам понимаешь, что тебе хочется узнать обо всем, так что за беда? Если бы я даже мог заставить тебя сделать что-то здесь, в 2011 году, — на что я не способен, — я не могу принудить тебя что-то делать там. Как только ты возвратишься туда, Эл Темплтон превратится в четырехлетнего мальчика, который бегает на заднем дворе у себя дома в Блумингтоне, который в штате Индиана, в маске Одинокого Рейнджера[72] и все еще неуверенный в собственном умении своими силами подтирать себе очко. Итак, садись. Как говорят в рекламно-информационных передачах, это тебя ни к чему не обязывает.

Правильно. Хоть моя мать сказала бы: «У дьявола сладкий голос».

Но я сел.

— Тебе знакомо выражение водораздел, друг?

Я кивнул. Не надо быть учителем английского языка и литературы, чтобы это знать; не надо даже быть грамотным. Это один из тех раздражающих лингвистических выкидышей, которые раз в раз звучат в ежедневных выпусках новостей кабельных телеканалов. К подобным также принадлежат: «на данный момент времени» и «сопоставив вместе факты». А наиболее раздражающими фразами из всех (я вновь, и вновь, и вновь свирепо предостерегал против них своих явно скучающих учеников) являются абсолютно бессмысленные: «кое-кто утверждает» и «как известно».

— Ты знаешь, откуда он взялся? Его происхождение?

— То есть…

— Из картографии. Водораздел — это местность, обычно горная или лесистая, откуда вытекают реки. История — тоже река. Ты согласен с таким сравнением?

— Да. Думаю, что да.

— Иногда события, которые изменяют историю, являются масштабными — как те продолжительные, сильные дожди над всем водоразделом, из-за которых река выходит из берегов. Но наводнение на реке может случиться даже в солнечный день. Все, что для этого нужно — сильный, продолжительный ливень над какой-нибудь маленькой частичкой водораздела. В истории также случаются внезапные наводнения. Желаешь примеры? Что касательно 9 сентября 2001? Или выигрыш Бушем выборов у Гора в 2000?

— Да довольно, Эл, разве можно сравнивать национальные выборы с внезапными наводнениями?

— Ну, вероятно, не всякие, но выборы президента 2000 года сами по себе были событием такого класса. Вообрази, если бы ты мог вернуться во Флориду осенью двухтысячного и израсходовать пару сотен тысяч долларов в пользу Эла Гора?

— Пара проблем здесь выгорает, — сказал я. — Во-первых, у меня нет двухсот тысяч долларов. Во-вторых, я всего лишь школьный учитель. Я могу все тебе рассказать о комплексе фиксации на матери у Томаса Вулфа[73], но когда речь идет о политике, я теряюсь, как ребенок посреди леса.

Он нетерпеливо взмахнул рукой, перстень Корпуса морской пехоты едва не слетел у него с утонченного пальца.

— Деньги не проблема. Тебе нужно просто поверить мне касательно этого. А заведомое знание будущего отбрасывает всякое дерьмо с твоего пути. Разница во Флориде была, кажется, где-то немногим меньше, чем шесть сотен голосов. Если уж дело зашло о торговле, как думаешь, имея в наличии двести тысяч, удалось бы тебе купить в день выборов шестьсот голосов?

— Возможно, — согласился я. — Вероятно. Думаю, я мог бы вычислить округа с общинами, где преобладает апатия и избирательная активность традиционно невелика — это не так уже и тяжело было бы сделать — а потом заявиться туда со старой, доброй денежной наличностью.

Эл оскалился, демонстрируя те свои зубы с пробелами и нездоровые десна.

— А почему бы и нет? В Чикаго это работает с давних пор.

От идеи купить президентство за сумму меньшую, чем стоит пара седанов «Мерседес-Бенц», у меня захватило дух.

— Но когда мы рассматриваем реку истории, там наибольшими водораздельными моментами, которые генерируют перемены, являются покушения — как успешные, так и неудачные. Застрелил умственно нестабильный лентяй по имени Гаврила Принцип австрийского эрцгерцога Фердинанда — и на тебе, началась Первая мировая война. С другой стороны, после того, как Клаусу фон Штауфенбергу не удалось в 1944 году убить Гитлера[74] — рвануло близко, но не достало — война продолжилась и еще миллионы людей погибли.

Я тоже видел этот фильм.

Эл продолжал дальше:

— Мы ничего не можем сделать с эрцгерцогом Фердинандом или Адольфом Гитлером. Они вне нашего доступа.

Я хотел было указать ему на то, что он весьма свободно использует личное местоимение, но сдержался. Я чувствовал себя читателем какой-то очень зловещей книги. Скажем, какого-то из романов Томаса Харді[75]. Знаешь, чем все должно кончиться, но вместо ослабления интереса это каким-то странным образом только увеличивает твое очарование. Это как смотреть на мальчика, который все быстрее и быстрее разгоняет свой игрушечный поезд, и ждать, когда тот, наконец, соскочит с рельс на очередном повороте.

— Касаемо 11 сентября, если ты захотел бы это исправить, пришлось бы ждать около сорока трех лет. К тому времени тебе уже подпирало бы под восемьдесят, да и вообще дожил бы ли ты.

Вот теперь тот флаг с одинокой звездой в руках у гнома стал более понятным. Это был сувенир из последнего путешествия Эла в прошлое.

— Можно не дожить даже до шестьдесят третьего, разве не так?

На это он не ответил, просто посмотрел на меня. Его глаза, которые были влажно-туманными, когда он заводил меня в свою харчевню, теперь ярко светились. Они были едва ли не юными.

— Так как именно к этому ты ведешь, правильно? К Далласу 1963?

— Правильно, — сказал он. — Я вынужден самоустраниться. Но ты же не болен, дружище. Ты здоровый и в расцвете сил. Ты можешь возвратиться в прошлое и остановить это.

Он наклонился вперед, глаза его уже не просто светились, они пылали.

— Ты можешь изменить историю, Джейк. Ты это понимаешь? Джон Кеннеди может остаться живым.

Я знаю механику напряженной беллетристики — конечно, я прочитал немало триллеров в своей жизни — здесь главное правило: держать читателя в догадках. Но, если вы хотя бы немного поняли мой характер, учитывая чрезвычайные события того дня, вы поймете, что мне хотелось, чтобы меня убедили. Кристи Эппинг стала Кристи Томпсон («Парень встречает свою девушку в кампусе АА», помните?), теперь я принадлежал только сам себе. Даже детей у нас не было, за которых можно было бы бороться. У меня была работа, и делал я ее хорошо, но, если я скажу вам, что в ней имелись какие-то перспективы, это было бы враньем. Путешествие автостопом по Канаде с одним другом после окончания колледжа — единственная череда событий в моей жизни, которую пусть приблизительно можно назвать приключениями, а учитывая добродушную любезность большинства канадцев, конечно, никакие это были не приключения. И вот теперь, нежданно — негаданно, мне предлагают шанс стать большим игроком не просто в истории Америки, но и в истории целого мира. Да, да, да, я склонялся к тому, чтобы меня убедили.

Но я также и боялся.

— А что, если все пойдет плохо? — Я допил свой остаток холодного чая четырьмя длинными глотками, кубики льда стучались о мои зубы. — Что, если я сумею, кто знает каким способом предупредить то событие, а дальше все, вместо того, чтобы улучшиться, только ухудшится? Что, если я вернусь и увижу в Америке фашистский режим? Или загрязнение достигнет такого уровня, что все кругом будут ходить в противогазах?

— Тогда ты вновь вернешься назад, — сказал он. — В то самое время за две минуты до полудня девятого сентября 1958 года. И все отменишь. Каждое путешествие туда является первым путешествием. Помнишь?

— Хорошо звучит, но если перемены будут настолько радикальными, что твоей харчевни даже не обнаружится на этом месте?

Он улыбнулся.

— Тогда тебе придется доживать жизнь в том прошлом. Но разве это плохой вариант? Как учитель языка и литературы, у тебя есть востребованная профессия, но она тебе может даже не понадобиться. Джейк, я пробыл там четыре года и заработал немного деньжат. И знаешь как?

Я мог бы высказать какие-то хитроумные предположение, но вместе с тем покачал головой.

— Тотализатор. Я вел себя осторожно — не желал вызвать ни малейших подозрений, конечно же, я не хотел, чтобы какие-нибудь букмекерские костоломы гонялись за мной, — но если ты тщательно выучил, кто какую игру выиграл с лета 1958 до осени 1963 года, то можешь себе разрешить быть осторожным. Я не говорю, что ты сможешь жить, как король, так как такая жизнь опасна. Но нет причин, которые мешали бы тебе жить хорошо. И харчевня, как я думаю, все еще будет стоять здесь. Меня же она дождалась, а я многое изменил. Никто бы этого не избежал. Просто пройтись квартал, чтобы купить себе буханку хлеба и кварту молока, и это уже изменяет будущее. Слышал когда-нибудь об эффекте бабочки? Есть такая чисто-шикарная научная теория, суть которой вообще заключается в том…

Он вновь закашлялся, первый продолжительный приступ с того времени, как он открыл мне двери. Он выхватил из коробки прокладку, прижал ее себе ко рту, будто кляп, и тогда согнулся пополам. Из его груди звучали ужасные рыгающие звуки. Звучало это так, словно половина его внутренностей оборвались и теперь колотятся там между собой, как электромобили в парке развлечений. В конец концов, все стихло. Он взглянул на прокладку, скривился, скомкал ее и выбросил.

— Извини, друг. Эта моя сучья оральная менструация.

— Господи, Эл!

Он пожал плечами:

— Если нельзя по этому поводу пошутить, то какой во всем смысл? Итак, где я остановился?

— Эффект бабочки.

— Точно. Это значит, что мелкие события могут иметь огромные, неизвестно-какие-последствия. Суть этой идеи заключается в том, что когда кто-то убивает бабочку в Китае, то лет через сорок — или через сорок тысяч — где-то в Перу должно произойти землетрясение. Тебе это тоже кажется таким же захватывающим, как и мне?

Конечно, действительно так, но тут мне припомнился один очень древний парадокс по поводу путешествия во времени и я воспользовался им:

— Ну, а что, если ты возвратишься в прошлое и убьешь там собственного деда?

Он вытаращился на меня, ошарашенный:

— На ’кой бы хер тебе захотелось такое сделать?

Хороший ответ, и я просто поощрил его продолжить.

— Ты уже поменял прошлое сегодня днем всеми возможными мелкими способами просто тем, что прошелся к «Кеннебекской фруктовой»… но ступеньки к складу, назад в 2011 год, остались на своем месте, разве не так? И Фолс стоит тот же самый, такой, каким ты его оставил.

— Да, на вид тот же самый. Но ты говоришь о кое-чем немного большем. Обернуться так, чтобы уберечь жизнь ДжФК.

— О, я говорю о много большем, чем просто это, так как это не просто какая-то бабочка где-то в Китае, дружище. Я также говорю о сохранении жизни РФК, так как если Джон выживет в Далласе, то Роберт, скорее всего, не будет баллотироваться в президенты в 1968-м. Страна не будет готова заменить одного Кеннеди другим.

— Ты не знаешь этого наверняка.

— Не знаю, но послушай-ка. Ты считаешь, что, если спасти жизнь Джона Кеннеди, его брат Роберт все равно окажется в двенадцать пятнадцать, пятого июня 1968 года в отеле «Амбасадор»? А даже если и окажется, то в тамошней кухне будет работать Сирхан Сирхан[76]?

Возможно, но, тем не менее, шансы на это крайне незначительны. Если ввести в уравнение миллион переменных, вероятно и результаты должны измениться.

— А что касается Мартина Лютера Кинга[77]? Будет ли он так же в Мемфисе в апреле 68-го? Даже если будет, будет ли он стоять на балконе мотеля «Лорейн» точно в нужное для этого время, чтобы Джеймс Эрл Рей его застрелил? Как ты думаешь?

— Если эта твоя теория бабочки правильная, то, наверное, нет.

— Вот, и я так думаю. А если МЛК остается жив, то и расовые бунты, которые вспыхнули после его гибели, не произойдут. Может, и Фрэда Хэмптона[78] не застрелят в Чикаго.

— Кого?

Он меня проигнорировал.

— В таком случае, возможно, и Симбиотической освободительной армии[79] не появится. Нет СОА — нет и похищения Патриции Херст. Нет похищения Патти Херст — есть небольшое, тем не менее, возможно, знаковое снижение страха перед черными среди белых американцев среднего класса.

— Ты меня теряешь. Припомни, у меня диплом всего лишь по языку и литературе.

— Я теряю тебя потому, что ты больше знаешь о Гражданской войне в девятнадцатом столетии, чем о той, которая раздирала нашу страну после убийства Кеннеди в Далласе. Если бы я спросил у тебя, кто играл главную роль в «Выпускнике» [80], уверен, ты бы мне ответил. Тем не менее, если я попрошу тебя сказать, на кого совершил покушение Ли Освальд всего за несколько месяцев до того, как он застрелил Кеннеди, ты только переспросишь: «А?» Так как вся эта история где-то почему-то потерялась.

— Освальд пытался убить кого-то еще до Кеннеди?

Для меня это было новостью, но большинство моих знаний об убийстве Кеннеди были взяты из фильма Оливера Стоуна[81]. Но что бы там ни было, Эл все равно не ответил.

— А что касается Вьетнама? Именно Джонсон начал ту сумасшедшую эскалацию. Кеннеди был холоднокровным бойцом, тут нет сомнений, а вот Джонсон перевел все на другой уровень. Он имел тот самый комплекс мои-яйца-больше-чем-ваши, который потом продемонстрировал и Дюбуа, объявив перед камерами: «А ну-ка, постарайтесь»[82]. Кеннеди был способен понять, что ошибся, и передумать. Ни Джонсон, ни Никсон на такое не были способны. Благодаря ним мы потеряли почти шестьдесят тысяч американских солдат в Наме. А вьетнамцы, северные и южные, потеряли миллионы людей. Разве был бы таким большим счет этой мясорубки, если бы Кеннеди не был убит в Далласе?

— Я не знаю этого. И ты тоже, Эл.

— Это да, но я теперь стал настоящим исследователем недавней американской истории, и думаю, что шансы на улучшение многих вещей, если его спасти, очень большие. И главное, что не светит ни одного фиаско. Если дела пойдут дерьмово, ты просто все изменишь назад. Легко, как матюг стереть с классной доски.

— Если я не смогу вернуться, в случае чего ни о чем не узнаю.

— Ерунда. Ты молод. Если тебя не переедет таксист, не хватит инфаркт, ты проживешь достаточно долго, чтобы узнать, каким боком все обернулось.

Я сидел молча, смотрел себе на колени и думал. Эл мне не мешал. В конце концов, я вновь поднял голову.

— Ты, наверное, много прочитал о том покушение и о самом Освальде.

— Все, до чего могли достать мои руки, дружище.

— Насколько ты уверен, что президента застрелил именно он? Так как существует не менее тысячи разных теорий заговора. Даже я об этом знаю. Что, если я вернусь в прошлое и остановлю его, а кто-то совсем другой хлопнет Кеннеди из-за Травянистого холма, или как там тот носит название?

— Травяная Купель[83]. И я почти полностью уверен, что стрелял сам Освальд. Все те теории заговоров, во-первых, довольно бессмысленны, да и большинство из них были опровергнуты на протяжении прошлых годов. Эта идея, например, что стрельцом был не Освальд, а кто-то похожий на него. Его тело подвергали эксгумации в 1981 году и провели тесты ДНК. Это он, без сомнений. Мелкий, ядовитый долбодятел. — Он сделал паузу, а потом прибавил: — Я с ним встречался, знаешь ли.

Я вытаращился на Эла:

— Ерунда!

— Да нет, правда. Он со мной говорил. Это было в Форт-Уорте[84]. Они с Мариной, его женой, она русская, наведывали брата Освальда в Форт-Уорте. Если Ли любил какого-то человека, то тем человеком был его брат Боб. Я стоял за штакетным забором возле двора Боба Освальда, прислонившись к телефонному столбу, курил сигарету и прикидывался, что читаю газету. Сердце у меня колотилось, по ощущениям, делало около двухсот ударов в минуту. Ли с Мариной вышли вместе. Она несла их дочь, Джун. Совсем кроха, меньше годика ей было. Ребенок спал. Оззи был в штанах хаки и в рубашке «Лиги плюща»[85] на пуговицах до самого низа, но с напрочь протертым воротником. Штаны были наутюжены, с острыми стрелочками, но грязные. С морпеховской прической он уже расстался, но волосы на голове у него все еще было короткие, не схватить. Марина — святой Боже, это была женщина полный отпад! Темные волосы, яркие синие глаза, безупречная кожа. Кинозвезда, да и только. Если отважишься на это дело, сам увидишь. Она что-то сказала ему по-русски, и они пошли по тротуару. Он ей что-то ответил. Улыбаясь при этом, но тут же ее толкнул. Она едва не упала. Ребенок проснулся и начала плакать. И все это время Освальд не переставал улыбаться.

— Ты это видел. На самом деле видел. Ты видел его. — Вопреки моему собственному путешествию в прошлое, я оставался, по крайней мере, наполовину уверенным, что это была или иллюзия, или безоговорочное вранье.

— Видел. Она вышла из калитки и прошла мимо меня со склоненной головой, прижимая ребенка к груди. Прошла так, будто меня там совсем не было. Ну а он подошел прямо ко мне, едва ли не вплотную, я почувствовал его парфюм «Олд Спайс»[86], которым он старался забить запах своего пота. Нос у него был усеян черными угрями. Взглянешь на его одежду и обувь — туфли были изношенные, с затоптанными каблуками — и становится понятно, что у него нет ни горшка, куда помочиться, ни собственного окна, из которого бы это выплеснуть, тем не менее, посмотрев ему в глаза, ты понимал, что все это не имеет ни малейшего значения. Для него, то есть. Он считал себя большой шишкой.

Эл на минутку задумался, а потом покачал головой.

— Нет, беру свои слова назад. Он знал, что он большая шишка. Остальной мир просто должен был немного подождать, чтобы разделить с ним это знание. Итак, таким он и предстал передо мной — рядом, хоть хватай его и души — и не думай, что такая идея не посетила мою голову…

— Почему же ты этого не сделал? Или еще проще, не застрелил его?

— На глазах у его жены и дочки? Ты смог бы такое сделать, Джейк?

Мне не надо было долго размышлять.

— Думаю, нет.

— Вот и я тоже. Кроме того, у меня были еще и другие причины. Одна из них — отвращение к штатной тюрьме… или электрическому стулу. Мы же стояли на улице, помнишь?

— А.

— Твое «а» здесь уместно. У него на лице так и держалась та полуусмешка, когда он приблизился ко мне. Напыщенная, и вместе с тем обманная. Эту самую улыбку он воспроизводит едва ли не на каждой фотографии, которые кто-нибудь когда- нибудь делал с него. Он воспроизводит ее в полицейском участке Далласа после того, как его арестовали за убийство президента и патрульного, что стоял на пути Освальда, когда тот пытался смыться. Вот он мне и говорит: «Что вы здесь глазеете, сэр?» Я говорю: «Ничего, дружище». А он мне: «Так не суй нос туда, где не твое дело».

— Марина ждала его в футах двадцати дальше на тротуаре, стараясь успокоить ребенка, убаюкать. Тогда знойный день был, хуже ада, но на голове у нее был платочек, в те времена много восточноевропеек такие носили. Он подошел к ней и схватил за локоть — словно коп какой-то, а не ее муж — и говорит: «Походу! Походу!» То есть: пошли, пошли. Она ему что-то сказала, возможно, спросила, не понес ли бы он ребенка немного. Но он ее лишь оттолкнул и гаркнул: «Походу, сука!» Иди, сука, то есть. Она и пошла. Они направились в сторону автобусной остановки. Это и все.

— Ты говоришь по-русски?

— Нет, у меня хороший слух и есть компьютер. Тут, в нашем времени, есть.

— Ты видел его еще когда-нибудь?

— Только издалека. К тому времени я уже был серьезно болен. — Он улыбнулся. — Нет в Техасе лучшего барбекю, чем барбекю в Форт-Уорте, а я его не мог есть. Этот мир жесток иногда. Я сходил к врачу, получил диагноз, который мог уже и сам себе установить к тому времени, и возвратился в двадцать первое столетие. В сущности, там уже не было больше на что смотреть. Просто костлявый, мелкий мучитель собственной жены, который жаждет славы.

Он наклонился вперед.

— Знаешь, на что был похож человек, который изменил американскую историю? Он был как тот мальчик, который бросается камнями в других ребят, и тут же убегает прочь. К тому времени, когда он вступил в морскую пехоту — чтобы стать, как Боб, он идеализировал Боба, — он уже успел пожить почти в двух дюжинах разных городов, от Нью-Орлеана до Нью-Йорка. Он лелеял грандиозные идеи и не мог понять, почему люди к нему не прислушиваются. Его это бесило, он бесился, тем не менее, он никогда не терял той своей стервозно-блудливой усмешки. Знаешь, как называл его Вильям Манчестер?

— Нет, — ответил я. — Я не знаю даже, кто такой Вильям Манчестер[87].

— Жалким приблудой. Манчестер описывает все те теории заговоров, которые расцвели потом, после убийства президента… и после того, как был застрелен и сам Освальд. Надеюсь, ты об этом знаешь?

— Конечно, — кивнул я немного раздраженно. — Парень по имени Джек Руби это сделал. — Но, учитывая провалы в моих знаниях, которые я уже успел продемонстрировать, я решил, что Эл имеет право на сомнения.

— Манчестер пишет: если поставить убитого президента на одну чашку весов, а Освальда — жалкого приблуду — на другую, они не уравновесятся. Нет оснований для баланса. Если кто-то хочет прибавить большего смысла гибели Кеннеди, тот должен прибавить что-то более весомое. Что и объясняет распространение всяких теорий заговора. Типа, это работа мафии — Карлос Марчелло[88] приказал застрелить. Или: это сделали КГБ-шники. Или Кастро, чтобы отплатить ЦРУ за то, что те старались подложить ему отравленные сигары. До наших дней есть люди, которые верят, что это сделал Линдон Джонсон, только бы стать президентом. Но наконец… — Эл встряхнул головой. — Это почти наверняка был Освальд. Ты слышал о бритве Оккама, не так ли?

Приятно было услышать о том, что сам точно знаешь.

— Это базовый трюизм, также известный как принцип бережливости. «При всех других равных условиях простейшее объяснение обыкновенно является правильным». Так почему же ты его не убил, когда он не был на улице со своей женой и ребенком? Ты же и сам когда-то был морпехом. Когда ты уже о себе знал, что смертельно болен, почему ты сам не убил этого мелкого долбодятла?

— Так как девяностопятипроцентная уверенность — это не 100 %. Так как, каким бы он не был придурком, но имел семью. Так как, когда его арестовали, Освальд сказал, что он лишь козел отпущения, а я желал быть уверенным, что он врет. Не думаю, чтобы хоть кто-то мог быть уверенным, пусть в чем-то на сто процентов в этом злом мире, но я желал поднять ставку до девяносто восьми. А, тем не менее, я не собирался ждать до 22 ноября, чтобы остановить его в Техасском книгохранилище школьных учебников — такой результат был бы слишком малым, и мне нужно объяснить тебе, в чем здесь заключается большая угроза—.

Глаза его больше не имели того блеска, и борозды на его лице углубились вновь. Меня пугало то, что запасы силы у Эла теперь так уменьшились.

— Я все записал. И хочу, чтобы ты это прочитал. Фактически, я хочу, что бы ты все это вызубрил, как сукин сын, наизусть. Глянь-ка, вон там, на телевизоре, дружище. Ты сделаешь это? — он подарил мне изнуренную улыбку и добавил: — Прошу по-домашнему, так как, как это говорят в Техасе, сам уже не вылезаю из пижамных штанов.

Там лежала толстая голубая тетрадь. Штамп на обложке указывал ее цену: двадцать пять центов. Бренд для меня выглядел каким-то чужеродным:

— Что такое Кресги?

— Сеть супермаркетов, известная теперь как «Кей-Март»[89]. Не смотри на обложку, обращай внимание только на то, что внутри. Это хроника Освальда, плюс все факты, которые были против него собраны… которые тебе не так уж и необходимо перечитывать, если ты полагаешься на меня, так как тебе нужно остановить этого мелкого хорька в апреле 1963- го, более чем за полгода до приезда Кеннеди в Даллас.

— А почему в апреле?

— Так как именно тогда кто-то пытался убить генерала Эдвина Уокера…хотя к тому времени генералом он уже не был. Он был разжалован в 1961, это сделал лично ДжФК. Генерал Эдди распространял среди своих подчиненных сегрегационистскую литературу и приказывал им ее читать[90].

— Это Освальд пытался его убить?

— Вот в этом — то тебе и нужно удостовериться. Винтовка та же самая, тут нет сомнений, баллистическая экспертиза это доказала. Я ожидал увидеть, как он стреляет. Я мог разрешить себе не вмешиваться, так как в тот раз Освальд промазал. Пуля отклонилась благодаря деревянной вставке посреди кухонного окна Уокера. Не очень, но достаточно. Пуля буквально прочесала ему через волосы, а занозами от той планки ему немного посекло руку. Единственное его ранение. Я не говорю, что этот человек заслуживал смерти — очень мало есть людей настолько плохих, чтобы их следовало бы застрелить из засады, — но я обменял бы Уокера на Кеннеди в любую минуту.

Я почти не обращал внимания на его последние слова. Я листал «Книгу Освальда» Эла, плотно исписанные страницы, одну за другой. Они были вполне читабельны в начале, немного меньше в конце. Несколько последних страниц заполняли закарлючки очень больного человека. Я захлопнул тетрадь и спросил:

— Если бы ты мог убедиться, что в покушении на генерала Уокера стрелком был Освальд, это развеяло бы твои сомнения?

— Да. Мне надо убедиться, что он на такое способен. Джейк, Оззи человек плохой — паршивец, как таких называли в пятидесятых, — тем не менее, избивание собственной жены, содержание ее фактически в заключении, так как она не говорит на здешнем языке, еще не доказывает способности к убийству. И еще кое-что. Если бы меня даже не подкосило то, что носит название большое Р., я понимал, что могу не получить второго шанса исправить дело, если убью Освальда, а кто-то другой все равно застрелит президента. Когда человек пересек шестидесятилетнюю границу, его гарантийный срок уже исчерпан, если ты понимаешь, что я имею ввиду.

— А должно ли это быть убийством? Разве ты не мог просто… ну, не знаю… заманить его в какую-то ловушку или еще что-то?

— Возможно, но к тому времени я уже не был силен. Я не знаю, смог ли, даже будучи здоровым. И вообще, мне казалось более простым просто порешить его, как только я во всем убежусь. Это как прибить осу, прежде чем она тебя ужалит.

Я молчал, думал. Часы на стене показывал десять тридцать. Эл начал этот разговор, заметив, что выдержит до полночи, но мне достаточно было взглянуть на него, чтобы понять, что его ожидания были безответственно оптимистичными.

Я взял наши стаканы, отнес на кухню, помыл и поставил на сушилку для посуды. В моей голове гулял торнадо. Вместо засасывания коров, дров и кусков бумаги, этот торнадо бурлил именами: Ли Освальд, Боб Освальд, Марина Освальд, Эдвин Уокер, Фред Хемптон, Патти Херст. Выделялись в том водовороте акронимы: ДжФК, РФК, МЛК, СВА. Этот круговорот имел даже звуковое сопровождение, два русских слова, приговариваемые вновь и вновь по-северному низко и тягуче: «Походу, сука».

— Сколько времени на принятие решения? — спросил я.

— Недолго. Харчевня просуществует до конца месяца. Я говорил с юристом, думал выторговать еще немного времени — связать их каким-то иском или еще как-нибудь, — но юрист не видит в этом возможности. Видел когда-нибудь объявление в мебельных магазинах: «ЗАКАНЧИВАЕТСЯ АРЕНДА. ЗАКРЫВАЕМСЯ. РАСПРОДАЖА»?

— Конечно.

— В девяти случаях из десяти это всего лишь маркетинговый трюк, но тут как раз десятый вариант. И тут речь идет не о какой-то дешевой лавочке с долларовыми скидками, которая желает меня подвинуть. Я говорю о «Бин», а если взять розничную торговлю, то «Л.Л.Бин» — самая большая обезьяна в джунглях Мэна. Придешь первого июля, а харчевня пропала, как тот «Энрон»[91]. Да и это не самое страшное. До первого июля я могу уже пропасть. Могу подхватить простуду и в течение трех дней умру. Могу получить инфаркт или инсульт. Или убью себя этим проклятым оксиконтином случайно. Патронажная медсестра, которая посещает меня, каждый день спрашивает, осторожен ли я, не превышаю ли дозы, и я действительно осторожен, тем не менее, вижу, как она боится, что войдет какого-то утром и найдет меня мертвым, вероятно, благодаря тому, что я в обобдолбанном состоянии сбился со счета. Кроме того, эти пилюли ослабляют дыхание, а легкие у меня ни к черту. А напоследок я еще и похудел сильно.

— В самом деле? Я и не заметил.

— Никто не любит хитрожопых, дружище…когда доживешь до моего возраста, сам узнаешь. И чтобы не говорили, я хочу, чтобы ты вместе с тетрадью взял и это, — он подал мне ключ. — Это от харчевни. Если позвонишь по телефону мне завтра и услышишь от медсестрички, что ночью я отошел, тебе нужно действовать быстро. То есть, учитывая то, что ты вообще решишь действовать.

— Эл, ты же не планируешь…

— Только стараюсь обезопаситься. Так как это важно, Джейк. На мое усмотрение, это весит больше, чем что-нибудь другое. Если тебе когда-нибудь хотелось изменить этот мир, это твой шанс. Спасти Кеннеди, спасти его брата. Спасти Мартина Лютера Кинга. Остановить расовые бунты. Остановить Вьетнамскую войну, возможно. — Он наклонился ближе. — Лишишься одного подонка, друг, и ты спасешь миллионы жизней.

— Это, к черту, крутой маркетинговый ход, — сказал я, — но ключ мне не нужен. Когда завтра утром взойдет солнце, ты так же будешь находиться в нашем большом голубом автобусе[92].

— Вероятность девяносто пять процентов. Но это мало. Возьми этот чертов ключ.

Я взял тот чертов ключ, и положил себе в карман.

— Разрешу тебе немного отдохнуть.

— Еще одно, прежде чем ты уйдешь. Мне надо тебе рассказать о Каролин Пулен и Энди Каллеме. Садись вновь, Джейк. Это займет всего лишь несколько минут.

Я остался стоять.

— Нет-нет. Ты измучен. Тебе надо поспать.

— Высплюсь, когда умру. Садись.

После того, как он нашел то, что сам для себя назвал «кроличьей норой», начал Эл, он сначала собирался пользоваться ей для закупки продуктов, делая небольшие ставки у одного букмекера, которого он надыбал в Льюистоне[93], чтобы таким образом пополнять свой запас денежной наличности из пятидесятых. И еще он изредка, среди недели, устраивал себе пикники на озере Себаго[94], кишащем рыбой, которая была и вкусной, и полностью безопасной для употребления. Люди боялись осадков после испытаний атомных бомб, сказал он, но страх отравиться ртутью из-за зараженной рыбы все еще прятался где-то в будущем. Он называл эти вылазки (обычно во вторник на среду, хотя иногда он оставался там и до пятницы) своими мини-отпусками. Погода всегда была хорошей (так как всегда была той же самой) а рыбалка фантастической (вероятно, он вылавливал вновь и вновь одну и ту же рыбину).

— Я точно знаю, что ты сейчас чувствуешь, Джейк, так как и сам находился в таком же волнении первые несколько лет. Знаешь, что на самом деле шокирует? Спуститься по тем ступенькам посреди января, когда дует северо-восточный ветер, и выйти на яркое сентябрьское солнце. Погода подкатанных рукавов, я прав?

Я кивнул и попросил его продолжать. И бледный румянец, который был у него на щеках, когда я пришел, теперь совсем исчез, он вновь постоянно кашлял.

— Но дай человеку немного времени и он привыкнет к чему угодно, итак, когда потрясение наконец начало выцветать, я начал думать, что нашел ту кроличью нору не случайно. Вот тогда-то мои мысли и перешли на Кеннеди. А тут и знаменитый вопросик высунул свою безобразную головку: возможно ли изменить будущее? Я не задумывался о последствиях — по крайней мере, не сразу, — а лишь вообще, можно ли это сделать. Во время одного из моих путешествий на Себаго я достал нож и вырезал на дереве возле домика, в котором останавливался, слова: Эл Т., из 2007. Вернувшись сюда, я моментально прыгнул за руль и помчался на озеро Себаго. Домиков, где я тогда отдыхал, больше нет; там теперь какой-то отель для туристов. А вот дерево на месте. И слова также, те, которые я на нем когда-то вырезал. Старые, сглаженные, но все еще видные: Эл Т, из 2007. Итак, я понял, что все можно поменять. Вот тогда я и начал думать об эффекте бабочки.

— В том времени в Фолсе выходит газета,«Лисбон уикли энтерпрайз», в нашей библиотеке в 2005 году отсканировали и загрузили в компьютер все ее старые микропленки. Это очень ускорило пользование ими. Я искал сообщение об одном инциденте, который случился осенью или в начале зимы 1958. Особого рода инцидент. Я дорылся бы, по потребности до начала 1959 года, но нашел, что искал, пятнадцатого ноября 58-го. Двенадцатилетняя девочка по имени Каролин Пулен была со своим отцом на охоте за рекой, в той части Дарама[95], которая носит название Бови-Хилл. Около двух часов в тот день — тогда была суббота — один охотник из Дарама по имени Эндрю Каллем в той же части леса выстрелил в оленя. В оленя он промазал, но попал в девочку. Хотя она и находилась за четверть мили оттуда, но он в нее попал. Я все время думаю об этом, сам понимаешь. Когда Освальд стрелял в генерала Уокера, дистанция была меньше тридцати ярдов. Но пуля зацепила деревянную планку посреди окна и он промахнулся. Пуля, которая парализовала юную Пулен, пролетела более четырех сотен ярдов — намного более длинный путь, чем та, что убила Кеннеди, — и не зацепила ни одного ствола или ветки на своем пути. Если бы она даже слегка чиркнула о какую-нибудь веточку, в девушку бы не попала. Ясно, почему я об этом думаю.

Тогда фраза «монетка жизни оборачивается мельком» вынырнула в моем мозгу впервые. Но не в последний раз. Эл схватил очередную макси-прокладку, выкашлялся, отплевался, смял ее и выбросил в корзину. Тогда он издал что-то похожее на глубокий, как только смог, вдох, и принялся повествовать дальше. Я его не останавливал. Я вновь попал под его чары.

— Я ввел ее имя в поисковике по базе данных «Энтерпрайз» и нашел еще несколько историй о ней. Она закончила ЛСШ в 1965 году — на год позже своего класса, но смогла же — и поступила в Мэнский университет. Специальность — бизнес. Стала бухгалтершей. Она живет в Грее[96], меньше чем за десять миль от озера Себаго, где я любил проводить свои мини-отпуска, и до сих пор она работает на фрилансе. Желаешь угадать, кто один из ее самых больших клиентов?

Я покачал головой.

— Автосалон Джона Крафтса, здешний, в Фолсе, один из его продавцов, Сквиги Витон, регулярно посещает мою харчевню, и вот когда однажды он сказал мне, что они делают годовую инвентаризацию и «леди счеты» сидит сейчас у них над гроссбухами, я представил себе возможность сразу же туда подъехать, увидеть ее собственными глазами. Ей теперь шестьдесят пять, и… ты знаешь, как в таком возрасте некоторые женщины бывают на самом деле красивыми?

— Да, — кивнул я. А сам вспомнил мать Кристи, которая полностью не расцвела, пока ей не перевалило за пятьдесят.

— Вот такая и Каролин Пулен. У нее классическое лицо, того типа, которые любили художники двести-триста лет тому назад, также у нее серебряные волосы, очень длинные, прямо до низа спины.

— Ты говоришь так, как говорят влюбленные, Эл.

Какой не обессиленный, а он еще осилил ткнуть мне «птицу».

— Она также в замечательной физической форме…ну, этого и можно было ожидать, не замужняя женщина, которая каждый день поднимает себя в тележку и из тележки, сама пересаживается за руль специально переоборудованного «вена», которым она управляет. Не говоря уже о том, чтобы лечь и встать с кровати, залезть и вылезти из ванны и всякое такое. А она это делает — Сквиги говорит, что она вполне самостоятельная. Я был поражен.

— И ты решил спасти ее. Так сказать, сделать тест.

— Я возвратился к кроличьей норе, только на этот раз оставался в доме на Себаго более двух месяцев. Сказал хозяину, что мне подкатили кое-какие деньги после смерти дяди. Тебе нужно об этом помнить, дружище: тема богатого дяденьки испытана и правдива. Каждый в это верит, так как каждый желает и сам иметь такого. Итак, настал тот день: 15 ноября 1958. Я не заморачивался с Пуленами. Переполненный мыслями о том, как остановить Освальда, я больше интересовался Каллемом, стрелком. В отношении него я также сделал исследование и выяснил, что он живет приблизительно за милю от Бови-Хилл, возле старого местного Грейндж-хола[97] в Дарами. Я планировал добраться туда до того, как он отправится в лес. Но не так все произошло, как задумывалось. Я покинул домик на Себаго очень рано, и это пошло мне на пользу, так как не проехал я и мили по дороге, как моя арендованная у «Герца» машина захромала, спустило колесо. Я достал запаску, поставил, и хотя та на вид была абсолютно прекрасной, не проехал я и второй мили, как и это колесо тоже спустило. Я проголосовал, и меня подбросили до заправки «Эссо» в Нэйплсе[98], где парень из автосервиса рассказал мне, что у него и без меня до черта работы, чтобы еще ехать куда-то, ставить новую шину на какой-то там герцевский драндулет. Думаю, он так духарился, так как сам пропускал субботнюю охоту. Двадцатка от меня помогла ему изменить ход своих мыслей, но все’вно я добрался до Дарама только после полудня. Я выбрал старую Окружную озерную дорогу, так как это кратчайший путь, и знаешь что? Оказалось, что мост через Смешливый ручей провалился, к черту, в воду. Большие бело-красные козлы; дымогоны; большой оранжевый щит с надписью ДОРОГА ПЕРЕКРЫТА[99]. На тот момент у меня уже сформировалась интересная мысль о том, что происходит, родилось трусливое чувство, что я не способен сделать то, что я утром представлял себе сделать. Учитывай, просто чтобы иметь запас времени, я выехал в восемь утра, а понадобились четыре часа, чтобы преодолеть восемнадцать миль. Но я не сдался. Я поехал в объезд, по той дороге, которая ведет мимо Методистской церкви, убивая ту арендованную таратайку так, как она и заслуживала, петушиный хвост пыли тянулся позади меня — все тамошние дороги были тогда грунтовыми проселками. Хорошо, вижу я уже автомобили и грузовики там и тут, припаркованные на обочинах и вначале лесных просек, вижу также и охотников, которые ходят со своими открытыми, переломанными через локоть ружьями. Каждый из них, без исключения, помахал мне рукой — люди тогда, в 58-м, были более дружественны, тут никаких сомнений. Я им тоже махал в ответ, но чего я на самом деле ожидал, так это то, что вновь начнут спускать колеса. Или лопаться. В таком случае меня вероятнее всего просто выбросило бы с дороги прямо в канаву, так как мчался я со скоростью не менее чем шестьдесят миль. Помню, один из охотников погладил в воздухе ладонями, как вот делаешь, когда хочешь кому-то показать, чтобы сбавил скорость, но я не обратил на это внимания. Я вылетел на Бови-Хилл, мимо старого Дома собраний друзей[100], и увидел припаркованный возле кладбища пикап. На дверце надпись: ПУЛЕН: СТРОИТЕЛЬНЫЕ И СТОЛЯРНЫЕ РАБОТЫ. Машина пустая. Пулен с девочкой уже в лесу, наверное, сидят на какой-то прогалине, едят свой ленч и говорят, как подобает отцу и дочери. Или я так себе воображаю, так как собственной никогда не имел…

Новая серия приступов кашля закончилась ужасным звуком отрыгивавания слизи.

— Ох, дерьмо, как же болит, — простонал он.

— Все, что тебе сейчас надо, это остановиться.

Он помотал головой и вытер тыльной стороной ладони сгусток крови с нижней губы.

— Что мне на самом деле надо, так выплеснуть из себя это, так вот замолчи и дай мне доработать свое. Я засмотрелся на пикап, продолжая катиться со скоростью шестьдесят или около того, а когда вновь взглянул на дорогу, увидел, что поперек нее лежит поваленное дерево. Я остановился как раз своевременно, чтобы в него не врезаться. Дерево не такое уж и большое, а до того, как меня переработал рак, я был достаточно сильным. А еще и обозленным, как черт. Я вылез и начал его бороть. Пока я этим занимался — еще и, ругаясь во всю прыть — с противоположной стороны подъехала легковушка. Из нее вылезает мужчина в оранжевом охотничьем жилете. Я не знаю, мой это мужчина или нет — «Энтерпрайз» никогда не публиковала его фото, — но по возрасту, он выглядит похожим. Он говорит: «Давай помогу, земляк». «Премного вам благодарен», — отвечаю я и протягиваю ему руку: Билл Лейдло. Он ее пожимает и называется: Энди Каллем. Итак, это он. Учитывая все те неприятности, через которые я добирался до Дарама, мне было тяжело в это поверить. Я чувствовал, будто выиграл в лотерею. Он ухватился за дерево, и вдвоем мы его сдвинули. Когда дерево отодвинули, я сел прямо на дорогу и схватился за грудь. Он спросил, или все со мной хорошо. «Ну, и не знаю, — говорю я. — У меня никогда не было инфаркта, но сейчас такое ощущение, будто это он». Вот потому-то мистер Энди Каллем так и не попал ни на какую охоту в тот ноябрьский день, Джейк, именно поэтому он так и не подстрелил ни одной маленькой девочки. Он был поглощен заботами о том, чтобы отвезти бедного старого Билла Лейдло в Центральную клиническую больницу Мэна в Льюистоне.

— Ты это сделал? Ты на самом деле это сделал?

— Чтоб тебе усраться. Я там им сказал, в больнице, что позавтракал любимым большим героем[101] — так называли один итальянский сэндвич в те времена, — и диагноз мне поставили «острая несваримость». Я заплатил двадцать пять долларов денежной наличностью, и они меня промыли. Каллем все это время ждал и потом отвез меня назад к моей машине от «Герца», как тебе такое благонравие? Я возвратился домой в 2011 год в тот же вечер…на самом деле, конечно, спустя две минуты после того, как туда пошел. Таким сбоем биоритмов тебя ни один сраный реактивный самолет не наградит. Прежде всего, я посетил городскую библиотеку, где вновь просмотрел репортаж о школьном выпуске 1965 года. До этого там была фотография Каролин Пулен, как ты помнишь. Она сидит в своей инвалидной коляске, вся такая в платье и капоте, а тогдашний директор — Эрл Хиггинс, давно покойный, пусть ему легко лежится — наклонился и вручает ей аттестат. Подпись под снимком была такой: «Каролин Пулен преодолевает большую гору на длинном пути к своему исцелению».

— И там все было так же?

— Репортаж о школьном выпуске был, конечно. Выпускной день всегда занимает первую страницу в газетах маленьких городов, ты сам это знаешь, друг. Но после моего возвращения из 58-го на фото был мальчик с неопрятно подстриженной «битловской» прической, он стоял на подиуме, а заголовок гласил: «Лучший выпускник Тревор „Бадди“ Бригз объявляет речь перед собранием выпускников». Они напечатали имена всех — их там было с сотню всего — но Каролин Пулен не было среди них. Поэтому я проверил репортаж за 64 год, который был бы годом ее выпуска, если бы она не потеряла время на выздоровление после того, как ей в спину попала пуля. А там бинго! Без фото, без специального воспоминания, но в перечне выпускников ее имя напечатано между Дэвидом Платтом и Стефани Рутье.

— Просто обычный ребенок проходит под «Торжественный церемониальный марш»[102], правильно?

— Правильно. Тогда я загнал ее имя в поисковую систему «Энтерпрайз» и получил кое-какую информацию после 1964 года. Немного, всего три или четыре записи. То, что и можно было ожидать от ординарной женщины, которая живет ординарной жизнью. Она поступила в Мэнский университет, окончила курс бизнес-администрирования, потом поехала в магистратуру в Нью-Хемпшире[103]. Я нашел еще одно сообщение, за 1979 год, незадолго до того, как газета «Энтерпрайз» закрылась. Под заголовком «БЫВШАЯ ШКОЛЬНИЦА ИЗ ФОЛСА ПОБЕДИЛА В НАЦИОНАЛЬНОМ КОНКУРСЕ ЛЮБИТЕЛЕЙ ЛИЛИЙ». Было там и ее фото, она стоит на собственных двух здоровых ногах, с лилией-победительницей в руках. Она живет…жила…не знаю, как будет правильно, возможно, и так, и так…в каком-то городке неподалеку от Олбани, в штате Нью-Йорк[104].

— Замужем? Дети?

— Не думаю. На фото она держит свою победную лилию, и на ее левой руке нет обручального кольца. Я знаю, что ты думаешь, немного чего изменилось, кроме того, что она имеет возможность ходить. Но неизвестно, как оно на самом деле. Она жила в другом месте, и как-то влияла на жизнь неизвестно-скольких разных людей. Тех, которых она никогда бы не узнала, если бы ее подстрелил Каллем, и она осталась в Фолсе. Понял, что я имею ввиду?

Что я понял, то абсолютно невозможно было высказать словами, хоть так, хоть иначе, тем не менее, я согласился, так как хотел с этим закончить, прежде чем он упадет в беспамятстве. И еще, до того как уйти, я был намерен увидеть, что он безопасно добрался до своей кровати.

— Что я твержу тебе, Джейк, так это то, что ты можешь изменить прошлое, хотя это не так легко, как тебе может показаться. Сегодня утром я чувствовал себя, как человек, который старается прорваться сквозь нейлоновый чулок. Он поддается немного, а потом хрясь — отдает назад и вновь становится тугим, как вначале. А впрочем, в конце концов, мне удалось его прорвать.

— Почему это должно быть тяжелым? Потому что прошлое не желает, чтобы его изменяли?

— Что-то не желает, чтобы его изменяли. Я полностью уверен в этом. Но все можно сделать. Если будешь иметь в виду это сопротивление, сделать все можно. — Эл смотрел на меня, глаза блестели на его измученном лице. — В итоге, самое главное в истории Каролин Пулен то, что заканчивается она так: «И после этого жила она долго и счастливо», что ты на это скажешь?

— Да.

— Загляни под заднюю страницу обложки той тетради, которую я тебе дал, дружище, и тогда ты, возможно, изменишь ход своих мыслей. Там есть кое-что, что я напечатал сегодня.

Я сделал, как он просил, и нашел там картонный кармашек. Для хранения таких вещей, как бизнес — карточки и памятки, решил я. Там лежал единственный сложенный лист бумаги. Я его извлек, расправил и долго на него смотрел. Это была компьютерная распечатка первого столбца газеты «Уикли Лисбон Энтерпрайз». Дата под названием стояла 18 июня 1965. И заголовок: ВЫПУСК-65 ЛСШ ПРОХОДИТ В СЛЕЗАХ РАДОСТИ. На фотографии лысый мужчина (академическая шапочка зажата у него под подмышкой, чтобы не упала с головы) наклонился к улыбающейся девочке в инвалидной коляске. Он держится за один край аттестата, она — за другой. «Каролин Пулен преодолевает большую гору на длинном пути к своему исцелению» — гласила подпись.

Я поднял глаза на Эла, взволнованный.

— Если ты изменил будущее и спас ее, откуда у тебя это?

— Каждое путешествие все отменяет, дружище. Помнишь?

— О, Боже мой. Когда ты вернулся туда, чтобы остановить Освальда, все, что ты перед этим сделал, чтобы спасти Пулен, стерлось?

— И да…и нет.

— Что ты имеешь в виду этими «да» и «нет»?

— Путешествие в прошлое, чтобы спасти Кеннеди, должно было стать последним, но я не спешил мчаться на юг, в Техас. Зачем? Оззи Кролика — так звали его сослуживцы в морской пехоте — в сентябре 58-го даже в Америке не было. Он весело выпускал пары в южной части Тихого океана, оберегая демократию на Формозе и в Японии. Поэтому я вернулся в «Тенистые домики» на Себаго и бил баклуши там до пятнадцатого ноября. Вновь. Но когда оно подкатило, я выехал еще раньше утром, что было, к черту, умно с моей стороны, так как я получил не просто два спущенных колеса на этот раз. В моем арендованном «Шеви» оборвалась какая-то из тяг. В итоге пришлось заплатить этому парню из автосервиса в Нэйплсе шестьдесят баксов, чтобы он одолжил мне на тот день свою машину, я еще и перстень ему свой морпеховский оставил в залог. Были и другие приключения, перечнем которых затруднять себя не хочу…

— А тот мост в Дарами стоял?

— Не знаю, друг, я даже не старался поехать по той дороге. Личность, которую не учит прошлое, — идиот, как я думаю. Единственное, что я запомнил, откуда будет подъезжать Эндрю Каллем, и не тратил времени, добираясь до туда. То дерево лежало поперек дороги, точно так же, как и первый раз, и когда он подъехал, я с ним боролся, как и перед тем. Вскоре у меня возникла боль в груди, точно, как и тогда. Мы сыграли всю комедию, Каролин Пулен провела субботу со своим отцом в лесу, а через пару недель я сказал «айда» и сел на поезд в Техас.

— А как же я тогда смотрю на это выпускное фото, где она в инвалидной коляске?

— Так как каждое путешествие через кроличью нору все отменяет.

И Эл начал просто смотреть на меня, ожидая, пойму ли я. Через какую-то минуту до меня дошло.

— Я?..

— Так и есть, дружище. Ты сегодня выпил на десять центов рутбира. Ну, и заодно ты усадил Каролин Пулен назад в инвалидную коляску.

Эл разрешил мне провести себя в спальню и даже буркнул «благодарю, дружище», когда я опустился на колени, чтобы расшнуровать и снять с него ботинки. Он отмахнулся только, когда я предложил ему помочь сходить в туалет.

— Старание улучшить мир достойно похвалы, но не меньше, чем способность своими силами залезть на унитаз.

— Лишь при условии твоей уверенности в том, что ты сможешь это сделать.

— Я уверен, что смогу сегодня, а о завтра я буду беспокоиться завтра. Отправляйся домой, Джейк. Начни читать тетрадь, там немало. Переспишь ночку — что-то, да и надумается. Придешь ко мне утром и расскажешь, что ты решил. Я все еще буду здесь.

— Вероятность девяносто пять процентов?

— По крайней мере, девяносто семь. Вообще-то я чувствую себя довольно живо. Сам не был уверен, что с тобой доберусь так далеко. Просто рассказать и увидеть, что ты поверил, — это уже само по себе бремя с души.

Сам я не был уверен, что на самом деле поверил, даже после собственного приключения в середине того дня, но ничего об этом не сказал. Пожелал ему доброй ночи, напомнил, чтобы внимательно считал пилюли («Да, да!»), и пошел. На дворе я еще постоял с минутку, смотря на гнома с флагом с одинокой звездой, прежде чем отправиться по тротуару к своей машине.

«Не заводись с Техасом»[105], — подумалось мне…хотя, возможно, как раз это я и стремлюсь сделать. А судя по тем преградам, которые были у Эла, когда он изменял прошлое, — те пробитые шины, тот сломанный двигатель, тот проваленный мост — у меня было предчувствие, что, если отважусь, Техас заведется со мной.

После всего, что произошло, я не надеялся, что смогу заснуть до двух или трех часов ночи, очень похоже было, что я не смогу заснуть вообще. Тем не менее, время от времени организм руководствуется собственными нуждами. К тому времени, когда я, добравшись до дома, сделал себе слабенький напиток (возможность вновь хранить в доме алкоголь была одним из некоторых мелких плюсов в моем возвращении к статусу одиночки), у меня уже слипались глаза; на время, когда я допил свой скотч и прочитал где-то с десять страниц Эловой хроники Освальда, я их уже едва удерживал открытыми.

Я сполоснул стакан в мойке, двинулся в спальню (оставляя по ходу за собой следы из сброшенной одежды, Кристи задала бы мне перцу за такое) и упал в двуспальную кровать, где теперь спал один-одинешенек. Всплыла мысль — выключить прикроватную лампу, но моя рука все тяжелела, тяжелела, тяжелела. Проверка ученических эссе в непривычно тихой учительской казалась чем-то таким, что происходило давно. Не то чтобы это особо удивило; каждый знает, что время, вопреки его неумолимости, является поразительно податливым.

«Я искалечил эту девушку. Вновь усадил ее в инвалидную коляску».

«Когда ты сегодня в складе спускался по тем ступенькам, ты даже не предполагал, кто такая Каролин Пулен, не будь идиотом. Кроме того, возможно, где-то она все еще ходит на своих ногах. Возможно, прохождение сквозь ту нору создает альтернативные реальности, или временные потоки, или еще что-то, черт его знает, что именно».

Каролин Пулен, сидя в коляске, получает свой аттестат. Давно, еще в том году, когда песня «Держись, Слупи» группы «Мак-Койз» возглавляла попсовый хит-парад[106].

Каролин Пулен ходит по своему саду из лилий в 1979 году, когда попсовый парад возглавляют «Вилледж Пипл» с хитом «Вай-Эм-Си-Эй»[107]; раз за разом припадая на одно колено, чтобы вырвать какой-нибудь сорняк, а после поднимается с него и идет дальше.

Каролин Пулен посреди леса с отцом, вскоре она станет калекой.

Каролин Пулен посреди леса с отцом, вскоре она на своих ногах войдет в период взросления в маленьком городке. Где же она находилась, в каком временном потоке, задумывался я, когда новостные выпуски радио и телевидения сообщили о том, что тридцать пятого Президента Соединенных Штатов Америки застрелили в Далласе?

«Джон Кеннеди может остаться в живых. Ты можешь спасти его, Джейк».

А на самом ли деле улучшатся от этого дела? Не было никаких гарантий.

«Я чувствовал себя, как человек, который старается прорваться сквозь нейлоновый чулок».

Я закрыл глаза и увидел листы, которые срываются с календаря — как любили показывать ход времени в старых кинофильмах. Я увидел, как они порхают из окна моей спальни, словно птицы.

И еще одно видение промелькнуло, прежде чем я отключился: туповатый старшеклассник с еще более тупым старанием отрастить себе чахлую бородку, бормочет: «Хромает Гарри-Шкрек по ой-вей-ню». И Гарри останавливает меня, когда я хочу сделать поэтому мальчишке замечание: «Не стоит так переживать. Я к этому привык».

И уже тогда я отключился, нокаутированный.

Я проснулся посреди рассветного чириканья птиц, протирая себе глаза, уверенный, что плакал перед пробуждением. Мне что-то снилось, и хотя припомнить, что именно, я не мог, тот сон, наверное, был весьма печальным, так как я никогда не принадлежал к тем, кому зовут плаксами.

Щеки сухие. Никаких слез.

Я повернул голову, не поднимая ее от подушки, только бы взглянуть на часы, и увидел, что сейчас не хватает еще двух минут до шести утра. Судя по яркости света, впереди меня ждало замечательное июньское утро, да еще и без школьных уроков. Первый день летних каникул обычно вызывает у учителей такое же чувство счастья, как и у их учеников, но я чувствовал себя печальным. Печальным. И не только потому, что должен был разрешить трудный вопрос.

На полдороги к душу три слова вынырнули в моем мозгу: Кавабанга, Буффало Боб! [108]

Я застыл, глядя на собственное — голое, с широко раскрытыми глазами — отражение в зеркале над комодом. Теперь я вспомнил, что мне приснилось, и, не удивительно, что я проснулся печальным. Мне снилось, что я сижу в учительской, читаю сочинения взрослого класса по английской литературе, а тем временем дальше по коридору, в спортзале, очередной баскетбольный матч катится к очередному финальному свистку. Моя жена только что вернулась из реабилитационного центра, и я надеюсь, что, прейдя домой, застану ее там, а не буду вынужден израсходовать час на телефонные звонки, прежде чем выясню местопребывание Кристи, и выужу ее из какой-нибудь из местных забегаловок.

Во сне я положил сочинение Гарри Даннинга поверх стопки и начал читать: «Тогда был не день, а было под ночь. И ночь что изменила мою жизнь была ночью когда мой отец убил мою мать и двух моих братьев…»

Это захватило все мое внимание, моментально. Ну, такое бы захватило кого-угодно, разве нет? Но глаза мои начало щипать, когда я дошел до части, где речь шла о том, что на нем тогда было надето. Одежда также имеет большое значение. Когда дети выходят из дома в этот особый осенний вечер с пустыми сумками, которые они надеются наполнить сладкой добычей, в их костюмах всегда отражаются какие-нибудь актуальные увлечения. Пять лет тому назад едва ли не каждый второй мальчишка представал перед моей дверью в очках Гарри Поттера с нарисованным на лбу следом от удара молнии. Сам я много лет и зим тому назад отправился в дебютный вояж в роли просителя конфет с бряканьем (по моей назойливой просьбе, мать шла по тротуару в десяти футах позади меня), наряженный звездным воином из фильма «Империя наносит ответный удар». И разве удивительно, что Гарри Даннинг надел на себя индейский костюм?

«Кавабанга, Буффало Боб», — поздоровался я с собственным отражением в зеркале и вдруг бросился бегом к своему кабинету. Я не храню все школьные работы — ни один учитель не хранит…в них можно утонуть! — тем не менее, я выработал привычку делать ксерокопии самых лучших текстов. Они служат замечательными учебными примерами. Я бы никогда не использовал сочинение Гарри перед классом — текст, как для такого, очень приватный, но я помнил, что все равно сделал с него копию, так как во мне самом он вызвал такую мощную эмоциональную реакцию. Я выдвинул нижний ящик и начал рыться пальцами в крысином гнезде из папок и отдельных листов. Через пятнадцать минут я нашел его сочинение. Сел за стол и начал читать.

Там было и дальше — еще три ужасных страницы — но не я должен был их прочитать.

Не было еще и половины седьмого, как я нашел номер Эла в телефонном справочнике и решительно набрал его номер. Конечно, я его не разбудил. Он ответил уже на первый гудок голосом более похожим на собачье гавканье, чем на человеческий язык.

— Эй, друг, не слишком ли ты ранняя пташка?

— Я хочу показать тебе кое-что. Одно ученическое сочинение. Ты даже знаешь того, кто его написал. Должен; его фото висит у тебя на Стене знаменитостей.

Он прокашлялся и только потом заговорил:

— У меня много фотографий на Стене знаменитостей, дружище. Думаю, там должна быть даже одна с Фрэнком Аничетти, где-то того времени, когда состоялся первый Мокси-фест. Подскажи мне, о ком идет речь.

— Я тебе лучше покажу. Можно мне приехать?

— Если тебе не помешает, что я буду в халате, подъезжай. Но мне нужно спросить у тебя прямо сейчас, ты с этим уже переспал? Ты что-то решил?

— Думаю, сначала мне нужно сходить туда еще раз.

Я повесил трубку раньше, чем он успел задать мне еще какие-нибудь вопросы.

В утреннем свете, который лился через окно его гостиной, у него был вид еще более худший, чем когда-нибудь. Белый махровый халат висел на нем опавшим парашютом. Уклонение от химиотерапии позволило ему спастись от облысения, но волосы у него поредели, стали по-младенчески тонкими. Глаза его, казалось, еще глубже позападали в глазницах. Он прочитал сочинение Гарри Даннинга дважды, и уже было отложил его, но взял и прочитал вновь. В конце концов, он поднял глаза на меня и проговорил:

— Ох, ты ж, Иисус с-креста-прогнанный Христос.

— Когда я это читал в первый раз, я плакал.

— Я тебя понимаю. Та часть, о духовом ружье «Дейзи»[110], она меня серьезно зацепила. Тогда, в пятидесятых, реклама пневматических ружей этой фирмы была на последней странице обложки едва ли не каждой книжки комиксов, которые только, к черту, находились на полках. Каждый ребенок в моем квартале — по крайней мере, каждый мальчишка — мечтал только о двух вещах: духовом ружье «Дейзи» и енотовой шапке, как у Дейва Крокетта[111]. Он прав, в ней не было шариков, даже «игрушечных», но, помню, мы завели себе моду капать в дуло капельку джонсонского детского массажного масла. И тогда, бывало, нажмешь курок, как из дула тебе «пуф», вылетает голубой дымок. — Он вновь перевел взгляд вниз, на ксерокопированные страницы. — Сукин сын, убил собственную жену и трех родных детей запросто молотком? Го-осподи.

«Он только начал махать им, — писал Гарри, — я забег назад в гостиную а там кровь была уже по всем стенам и белое что-то на диване. Это были мозги моей матери. Эллен. Она лежала на поле ноги ей придавила кресло-качалка и кровь уплывала ей из ушей и волос. Телевизор так и работал, по нему шла передача которую моя мама любила, о Эллери Куине который распутует преступления».

Преступление, совершенное в тот вечер, не имело ничего общего с теми бескровными, элегантными проблемами, которые разрешал Эллери Куин[112]; тут произошла настоящая бойня. Десятилетний мальчик, который прежде чем отправиться на «козни или лакомство» пошел пописать, вернулся из туалета как раз своевременно, чтобы увидеть, как его пьяный взбешенный отец разваливает голову Артуру «Тугге» Даннингу, который старался уползти в кухню. И тогда он обернулся и увидел Гарри, который нацелил на него свое игрушечное ружье «Дейзи» со словами: «Не трогай меня, папа, а то я тебя застрелю».

Даннинг бросился к мальчику, размахивая окровавленным молотком. Гарри выстрелил в него с духового ружья (я даже услышал тот звук «к-чах», который должно было выдать ружьишко, хотя сам я никогда из подобной не стрелял), и тогда выпустил ее из рук и метнулся к спальне, которую он делил с теперь уже покойным братом Туггой. Входя в дом, отец поленился прикрыть за собой парадную дверь, и где-то — «это доносилось словно с расстояния 1000 миль», написал уборщик — звучали крики соседей и шум детей, певших колядки.

Даннинг почти наверняка убил бы и последнего сына, если бы не перецепился о поваленное «кресло-качалку». Он растянулся на полу, и тогда вскочил и побежал в комнату своего младшего. Гарри старался заползти под кровать. Отец вытащил сына и нанес ему касательный удар по виску, который вероятно стал бы смертельным для мальчика, если бы отцовская рука не скользнула по окровавленной рукоятке; вместо того, чтобы развалить Гарри череп, головка молотка лишь слегка отковырнула его кусочек над правым ухом.

«Я не упал в обморок хотя и почти. Я опять полез под кровать и я почти совсем не чювствавал как он бил меня по ноге но он бил и сломал ее в 4 разных местах».

Какой-то мужчина с их улицы, который ходил с сумкой по соседям выпрашивать сладости вместе со своей дочерью, в конце концов, забежал в их дом. Не смотря на кровавое побоище в гостиной, у этого соседа хватило ума выхватить из ведра рядом с кухонной печью угольный совок. Он ударил им Даннинга по затылку, когда тот пытался перевернуть кровать, чтобы добраться до своего окровавленного, полубессознательного сына.

«После этого я потерял сознание как Эллен только мне повезло я проснулся. Доктора говорили шо уже было хотели ампунтировать мне ногу но потом не стали».

Все так, нога у него сохранилась, а потом он стал одним из уборщиков в Лисбонской средней школы, тем, которого несколько поколений учеников звали Гарри-Шкреком. Добрее ли стали бы школьники, если бы знали, откуда у него эта хромота? Вероятно, нет. Хотя сами они эмоционально хрупкие и крайне впечатлительные, подростки не способны на сочувствие. Это приходит позже в жизни, если вообще приходит.

— Октябрь 1958, — проговорил Эл тем своим хриплым лающим голосом. — И мне нужно поверить, что это просто случайное совпадение?

Мне вспомнились собственные слова, сказанные юной версии Фрэнка Аничетти по поводу рассказа Ширли Джексон, и я улыбнулся.

— Иногда сигара просто для дыма, а совпадение является просто совпадением. Достаточно того, что я понимаю, что мы говорим об очередном водораздельном моменте.

— А я не нашел сообщения об этом в «Энтерпрайз», так как…

— Потому что это случилось не здесь. Это случилось в Дерри[113], севернее от нас. Когда Гарри уже достаточно поправился и его выписали из больницы, он уехал жить к своим дяде с теткой в Хэйвене[114], это милях в двадцати пяти южнее Дерри. Они его усыновили, а когда уже стало ясно, что со школьной программой он не справляется, привлекли к работе на семейной ферме.

— Звучит, словно из «Оливера Твиста» или чего-то похожего[115].

— Да нет, они хорошо к нему относились. Вспомни, в те времена не существовало облегченных классов, а термин «умственно отсталый» еще даже не изобрели…

— Я знаю, — сухо ответил Эл. — Тогда умственно отсталый означало, что ты или кретин, или болван, или совсем помешанный.

— Но он и тогда таким не был, и сейчас не является таким, — продолжил я. — Ведь так, на самом деле. Я думаю, на него главным образом повлиял шок, понимаешь? Травма. Ему понадобились годы, чтобы отойти от той ночи, а когда он, в конце концов, пришел в нормальное состояние, школа для него осталась далеко позади.

— По крайней мере, пока он не записался на получение аттестата ООР, а к тому времени он уже достиг среднего возраста и приближался к старости. — Эл покачал головой. — Как напрасно прошло…

— Ерунда, — перебил я. — Хорошая жизнь никогда не напрасна. Могли ли она быть лучше? Да. Могу ли я сделать, чтобы она стала таковой? Судя по вчерашнему, возможно, и могу. Но на самом деле не в этом смысл.

— А в чем же тогда? Так как для меня это похоже на новое повторение истории с Каролин Пулен, а тем фактом уже все доказано. Да, изменить прошлое ты можешь. И мир не лопнет, словно надувной шарик, когда ты это сделаешь. Не нацедишь мне чашку свежего кофе, Джейк? И себе заодно. Уже становится жарко, а у тебя такой вид, что кофе тебе нужно.

Наливая кофе, я увидел там сдобные булочки. Предложил ему, но он покачал головой.

— Твердая пища больно проходит. Но если ты надумал заставить меня глотнуть калорий, то там, в холодильнике, есть шестизарядная упаковка «Безопасности»[116]. На мой взгляд, ее вкус подобен замороженным соплям, но ее я, по крайней мере, способен проглотить.

Когда я принес ему этот напиток в одном из винных фужеров, которые нашел в его буфете, Эл расхохотался:

— Думаешь, так вкус будет получше?

— Возможно. Если ты убедишь себя, что это «Пино Нуар»[117].

Он выпил половину, и я видел, как он принудил горло глотать это пойло. Этот бой он выиграл, но, отставив фужер в сторону, тут же вновь взялся за чашку с кофе. Не пил, только взял чашку в ладони, словно стараясь впитать в себя ее тепло. Смотря на это, я по-другому пересчитал то время, которое, вероятно, ему отведено.

— И, — напомнил он, — в чем заключается разница?

Если бы он не был таким больным, Эл догадался бы и сам. Он был сообразительным парнем.

— Да потому, что случай с Каролин Пулен не может считаться корректным тестом. Ты не спас ей жизнь, Эл, а только ноги. У нее впереди лежала вполне нормальная жизнь в обоих направлениях — одно то, где Каллем ее подстрелил, а другое, где ты ему помешал. Она не вышла замуж в обоих вариантах. В обоих направлениях она не родила детей. Это как… — я чуточку задумался. — Только без оскорблений, Эл, но то, что ты сделал, это как если бы врач спас воспаленный аппендикс. Для аппендикса это хорошо, но вряд ли от него, даже здорового, ожидать чего-то жизненно важного. Ты улавливаешь, к чему я веду?

— Да, — хотя мне показалось, я заметил в его голосе раздражение. — Похоже, Каролин Пулен была тем лучшим, на что я оказался способен, дружище. В моем возрасте время ограничено, даже если ты здоровый. У меня был в мыслях больший приз.

— Да я не критикую тебя. Но семейство Даннингов кажется лучшим экспериментальным примером, так как там не просто одна парализованная девочка, как это не ужасно для нее самой и ее семьи. Там речь идет о четырех убитых людях и искалеченном на всю жизнь пятом. И вдобавок мы его знаем. После церемонии вручения аттестатов ООР я привел его в харчевню на бифштекс, а ты, увидев его шапочку и мантию, еще не взял с нас деньги. Помнишь?

— Да. Тогда же я сделал фото для моей Стены.

— Если я смогу это сделать — если сумею помешать его папику размахивать тем молотком — как ты думаешь, останется ли там висеть это фото?

— Не знаю, — ответил Эл. — Возможно, нет. Более того, я могу даже не вспомнить, что оно там висело.

Для меня все это находилось где-то на окраине теории, и его замечание я пропустил мимо ушей.

— А еще подумай о трех других детях — Трой, Эллен и Тугга. Вероятно, что кто-то из них вступит в брак, если они будут жить и взрослеть. А может, Эллен станет знаменитой комедийной актрисой. Разве он не написал там, что она умела смешить людей не хуже Люси Болл[118]? — Я наклонился вперед. — Единственное, чего я хочу, это более серьезного примера того, что происходит, когда ты изменяешь водораздельный момент. Он нужен мне, прежде чем я отважусь клеить из себя дурака в таком большом деле, как убийство Кеннеди. Что ты на это скажешь, Эл?

— Скажу, что вижу в этом смысл. — Эл с усилием встал на ноги. Больно было смотреть на него, но, когда я тоже начал привставать, он отмахнулся.

— Сиди, где сидишь. У меня есть кое-что для тебя. Это в другой комнате. Сейчас достану.

Вещь оказалась жестяным сундучком. Эл вручил ее мне и приказал отнести в кухню. Сказал, что там легче будет все разложить на столе. Когда мы уже уселись, он открыл сундучок ключом, который носил у себя на шее. Первое, что он оттуда достал, был рыхлый конверт из коричневой манильской бумаги. Открыв конверт, Эл вытряс оттуда большую кипу разномастных бумажных денег. Я выдернул один листок из этого кочана капусты и удивленно его рассматривал. Это была двадцатка, но вместо Эндрю Джексона на лицевой стороне я увидел там Гровера Кливленда[119], который едва ли входил хоть в какой-то список из десяти лучших американских президентов. На обратной стороне под словами БАНКНОТА ФЕДЕРАЛЬНОГО РЕЗЕРВНОГО БАНКА были изображены обреченные на столкновение локомотив и пароход.

— Вид у нее, словно у тех денег, которыми играют в «Монополию».

— Вовсе нет. И здесь их вообще не так много, как может показаться, так как здесь нет банкнот, больших, чем двадцатка. В наше время, когда заправить бак стоит тебе тридцать, тридцать пять долларов, даже в мелкой лавочке никого не приводят в удивление пятидесятки. Тогда же все было иначе, а приводить в удивление там кого-то у тебя нет необходимости.

— Это твои выигрыши?

— В некотором роде. По большей части это мои сбережения. Я работал поваром между 58 и 62 годами, прям как здесь, а одинокий мужчина может немало сэкономить, особенно если не волочится за дорогими женщинами. Чего я не практиковал. Да и за дешевыми, кстати, тоже. Я поддерживал дружеские отношения со всеми и ни с кем не сближался. Советую и тебе вести себя так же. И в Дерри, и в Далласе, если ты туда отправишься. — Он пошевелил пальцем в той груде банкнот. — Здесь немногим более девяти тысяч, насколько я помню. За них можно купить столько же, сколько сегодня за шестьдесят.

Я втупился глазами в денежную наличность.

— Деньги возвращаются. Они сохраняются, нет разницы, сколько раз ты пролезаешь через кроличью нору.

Мы уже это проходили, но я все еще старался переварить эту мысль.

— Да, хотя они и сохраняются — все остальное стирается полностью, помнишь?

— Разве это не парадокс?

Он посмотрел на меня, осунувшийся, похоже было, что у него вот-вот лопнет терпение.

— Не знаю. Задавать вопросы, на которые нет ответов, это напрасная трата времени, а я его имею не так уж и много.

— Извини, извини. А что здесь у тебя еще?

— Немного. Но вся красота заключается в том, что тебе и не нужно много. Тогда были совсем другие времена, Джейк. Ты можешь прочитать об этом в исторических книжках, но не сможешь по-настоящему понять их, пока немного не поживешь там сам. — Он подал мне карточку социального обеспечения. Номер ее был 005-52-0223. Выписанная на имя Джорджа Т. Эмберсона. Эл достал с сундучка ручку и подал мне. — Распишись.

Я взял ручку, дешевую, из тех, что раздают даром. На ее корпусе еще была рекламная надпись: ДОВЕРЯЙ СВОЮ МАШИНУ ЧЕЛОВЕКУ СО ЗВЕЗДОЙ ТЕКСАКО. Немного чувствуя себя Дэниелом Вебстером[120], который подписывает договор с дьяволом, я поставил на карточке подпись. Потом протянул ее Элу, но тот покачал головой.

Следующей вещью была водительская лицензия Джорджа Т. Эмберсона, в которой отмечалось, что у меня рост шесть футов и пять дюймов, синие глаза, каштановые волосы и вешу сто девяносто фунтов. Родился 22 апреля 1923 года и живу в доме № 19 на Блуберд-лейн в Сабаттусе, что соответствовало моему адресу 2011 года.

— Рост шесть и пять, правильно? — переспросил Эл. — Так как я наугад.

— Почти угадал, — и я расписался на водительском удостоверении, которое представляло собой обычный кусочек картона. Цвета «бюрократический беж». — А фото не надо?

— В штате Мэн до этого еще года и года. Впрочем, как и в других сорока восьми тоже.

— Сорока восьми?

— Гавайи официально станут штатом лишь через год.

— О, — у меня на мгновение перехватило дыхание, так, будто кто-то вдруг ударил меня в живот. — Итак…тебя останавливают за превышение скорости, и коп просто принимает тебя за того, чьи данные записаны в этой лицензии?

— А почему бы и нет? Если ты в 1958-м что-то начнешь говорить об атаках террористов, люди подумают, что речь идет о каких-то подростках, которые выдаивают коров. И тут также поставь автографы.

Он вручил мне клиентские карточки «Герца», «Ситис Сервис», «Обеденного клуба» и «Америкэн Экспресс»[121]. На всех было имя: Джордж Эмберсон. Напечатанное на машинке, не типографским способом.

— Настоящую пластиковую карточку «Америкэн Экспресс», если захочешь, сможешь получить на следующий год.

— А чековой книжки нет? — улыбнулся я.

— Вообще-то я мог бы ее для тебя сделать, но какая тебе от нее польза? Все документы, которые я заполнил на имя Джорджа Эмберсона, исчезнут при следующей переустановке. А также и все деньги, которые я бы положил на счет.

— О, — я почувствовал себя тупицей. — Правильно.

— Не вини себя, для тебя все в этом деле новое. Итак, тебе самому нужно будет открыть счет. Я советую положить не больше тысячи. Держи большую часть денег наличкой, и в таком месте, где быстро сможешь их ухватить.

— На случай, если придется поспешно возвращаться?

— Правильно. А кредитные карточки — это всего лишь для подтверждения твоей личности. Счета, которые я ради их получения пооткрывал, сотрутся, когда ты пройдешь через нору. Хотя они могут и пригодиться каким-то образом, никто этого не может знать наверняка.

— А Джордж действительно получает свою почту в доме № 19 по Блуберд-лейн?

— В 1958 году Блуберд-лейн — это всего лишь адрес на кадастровом плане Сабаттуса, дружище. Квартал, где ты живешь, еще даже не начинали застраивать. Если кто-то тебя об этом спросит, скажи просто, что это такой бизнес — проект. На это люди покупаются. Бизнес — это как бог. В 58-м на него все молятся, но никто его не понимает. Вот.

Он пододвинул ко мне роскошное портмоне. Я даже рот раскрыл.

— Это настоящий страус?

— Я хочу, чтобы ты выглядел успешным, — объяснил Эл. — Подбери какие-нибудь фотографии, чтобы вставить в него вместе с твоими идентификационными карточками. Есть для тебя еще кое-какая мелочевка. Несколько шариковых ручек, одна из них чудная, с такой штучкой на конце, комбинацией ножичка для открывания писем и линейки. Механический карандаш «Скрипто». Прокладка для нагрудного кармана. В 58-м они считались необходимыми, и не только писарчукам-конструкторам. Часы «Бьюлова» на хромированном пружинном браслете «Спейдел»[122]. Все, кто в теме, это оценят, парень. Остальное подберешь себе сам.

Он надолго закашлялся, его сильно трясло. А когда остановился, пот по его лицу стекал большими каплями.

— Эл, когда ты все это слепил?

— Когда осознал, что не дотяну до 1963. Я покинул Техас и вернулся домой. Тогда я уже имел тебя в виду. Разведенный, детей нет, сообразительный, и что лучше всего — молодой. О, едва не забыл. О семени, из которого выросло все. Это имя я нашел на одном из могильных камней на кладбище Святого Кирилла и просто написал заявление госсекретарю штата Мэн.

Он вручил мне мое свидетельство о рождении. Я провел пальцами по тисненому рельефу. Шелковистость официального документа.

Подняв взгляд, я увидел, что он положил на стол передо мной еще какой-то лист. На нем был заголовок: СПОРТ 1958–1963.

— Не потеряй эту вещь. Не только потому, что это твой талон на питание, но главное потому, что тебе зададут много вопросов, на которые ты вынужден будешь ответить, если эта бумага попадет в чужие руки. Особенно, когда ставки начнут вознаграждаться.

Я начал собирать все назад в сундучок, но он покачал головой.

— У меня в шкафу стоит для тебя портфель «Лорд Бакстон», хорошенько обтрепанный по углам.

— Он мне не нужен — у меня есть рюкзак. Лежит в багажнике машины.

На его лице появилось насмешливое выражение.

— Там, куда ты собираешься, никто не носит рюкзаков, кроме бойскаутов, да и те их надевают, только когда отправляются в поход или на свои сборища. Тебе еще многое надо заучить, дружище, но если ты будешь делать осторожные шаги, и лишний раз не будешь рисковать, ты справишься.

Я понял, что действительно собираюсь это сделать, и что это случится прямо вот-вот, почти без подготовки. Я почувствовал себя визитером в лондонском порту семнадцатого столетия, который вдруг осознал, что его сейчас силком записывают в моряки.

— Но что мне нужно делать? — это прозвучало сущим блеянием.

Он поднял брови — кустистые и белые теперь так же, как и его поредевшие волосы на голове.

— Будешь спасать семейство Даннингов. Разве мы не об этом говорили?

— Я не это имею в виду. Что мне нужно делать, когда люди будут спрашивать у меня, каким образом я зарабатываю себе на жизнь? Что мне говорить?

— У тебя умер богатый дядя, помнишь? Говори всем, что ты понемногу питаешься из своего нежданного наследства, стараясь протянуть по возможности дольше, пока не напишешь книгу. Разве не сидит в каждом учителе литературы не реализованный писатель? Или, может, я ошибаюсь?

Конечно, он не ошибался.

Он сидел и смотрел на меня — сам осунувшийся, ужасно похудевший, но с сочувственным выражением. Вероятно, даже жалостно смотрел на меня. В конце концов, он проговорил, очень мягко:

— Большое это дело, разве не так?

— Так, — ответил я. — Но Эл…мужик…я…… я простой, маленький человек.

— То же самое можно сказать об Освальде. О том злодее, который стрелял из засады. А если верить сочинению Гарри Даннинга, его отец простой подлый пьяница с молотком.

— Он теперь уже никто. Он умер от острого отравления в штатной тюрьме Шоушенк. Гарри говорил, что, вероятно, от плохих вытяжек[123]. Это такая…

— Я знаю, что такое вытяжки. До черта этого видел, когда служил на Филиппинах. Даже сам пил, к моему стыду. Но он не мертв там, куда ты собираешься. И Освальд тоже.

— Эл…я понимаю, ты болен, и знаю, как тебе больно. Но не мог бы ты поехать со мной в харчевню? Я…… — в первый и в последний раз я использовал его собственную форму обращения. — Дружище, я не хочу начинать это в одиночестве. Я боюсь.

— Да я бы такого ни за что не пропустил. — Он подхватил сам себя под подмышку и встал с гримасой, от которой у него завернулись губы. — Возьми этот портфель. Пока я буду одеваться.

Было четверть восьмого, когда Эл открыл замок серебристого трейлера, который его знаменитые фетбургеры звали своим домом. Хромированные вещи, которые блестели за барной стойкой, сейчас выглядели призраками. Стулья, казалось, шепчут: «Никто не усядется на нас вновь». Большие старомодные конфетницы-шейкеры, казалось, шепчут: «Никто не будет сахарить из нас больше ничего…праздник закончился».

— Уступаем место «Л.Л.Бину», — произнес я.

— Так и есть, — кивнул Эл. — Долбанное торжество прогресса.

Он запыхался, ему не хватало воздуха, но не остановился отдохнуть ни на минутку. Он повел меня за барную стойку к двери склада. Я шел следом, перекладывая из руки в руку портфель, внутри которого находилась моя новая жизнь. Это была ретро вещь, с пряжками. Если бы я зашел с таким в свой класс в ЛСШ, большинство учеников встретили бы меня смехом. Несколько других — те, которые имеют зародыш чувства стиля — возможно, зааплодировали бы такому ретро-фанку.

Эл открыл дверь в царство запахов овощей, специй и кофе. Он вновь протянул руку над моим плечем, чтобы включить свет. Я вглядывался в серый линолеум пола так, как человек может вглядываться в водоем, который кишит голодными акулами, и когда Эл дотронулся до моего плеча, я вздрогнул.

— Извини, — сказал он, — но тебе нужно взять это. — Он держал пятидесятицентовую монету. Полбака. — Мистер Желтая Карточка, помнишь его?

— Конечно, — на самом деле я совсем о нем забыл. Сердце у меня билось так сильно, что я чувствовал, что даже глаза пульсируют в моих глазницах. Во рту распространялся вкус старого носка, и когда он вручил мне монету, я ее едва не упустил.

На прощание он меня еще раз критически осмотрел.

— Джинсы для начала сгодятся, но тебе следует пойти в магазин мужской одежды Мэйсона в конце Мэйн-стрит и приобрести себе какие-нибудь брюки, прежде чем ты отправишься на север. Шерстяные или хаки сгодятся на каждый день. Банлоновые[124] как парадные.

— Банлоновые?

— Просто спросишь, там знают. Тебе также понадобятся несколько парадных рубашек. А к ним и костюм. Также несколько галстуков и зажим. Купи себе также шляпу. Не бейсболку, а хорошую летнюю, из соломки.

Слезы навернулись у него в уголках глаз. Это напугало меня сильнее, чем то, что он мне говорил перед этим.

— Эл? Что не так?

— Я просто боюсь, не меньше твоего боюсь. А впрочем, нет смысла в сентиментальной сцене прощания. Если ты вернешься, то окажешься здесь уже через две минуты, неважно, сколько ты пробудешь в 58-м. Я как раз успею включить кофеварку. Если все выйдет, мы с удовольствием выпьем по чашечке вместе с тобой, и ты расскажешь мне все, что и как.

Если. Какое многозначительное слово.

— А еще ты сможешь прочесть молитву. Времени на это хватит, разве не так?

— Конечно. Я помолюсь, чтобы все прошло аккуратно и гладко. Смотри, не разрешай тому миру одурманить себя так, что забудешь, что имеешь дело с опасным типом. Даже более опасным, чем Освальд, возможно.

— Я буду осторожным.

— О'кей. Держи рот на замке по возможности подольше, пока не переймешь тамошний жаргон и произношение. Двигайся понемногу. Не гони волну.

Я попробовал улыбнуться, но не был уверен, что у меня это вышло. Портфель казался тяжеленным, словно был набит не деньгами и фальшивыми удостоверениями личности, а камнями. В голове промелькнуло, что я могу сейчас упасть в обморок. Но, тем не менее, Господи помоги, в души я все равно желал туда пойти. Мне буквально не терпелось уже отправиться. Я желаю увидеть Соединенные Штаты из своего «Шевроле»; Америка зовет, призывает меня[125].

Эл протянул мне свою худую, дрожащую руку.

— Удачи тебе, Джейк. Благослови тебя Бог.

— Джордж, ты хочешь сказать.

— Джордж, конечно. А теперь отправляйся. Как тогда говорили, время тебе уже появиться на сцене.

Я отвернулся и медленно направился вглубь склада, ступая так, словно в полнейшей тьме старался нащупать ступней первую ступеньку.

На третьем шагу я ее нащупал.

Я прошел вдоль стены сушилки, точно как перед этим. Поднырнул под цепь, с висящей на нем табличкой ПРОХОД ДАЛЬШЕ ЗАПРЕЩЕН, точно как перед этим. Зашел за угол большого, выкрашенного зеленым, квадратного здания, точно как перед этим, и тут же что-то меня хлопнуло. Вообще-то, как для моего роста, я вешу немного, хотя кое-какое мясо на костях все же есть — «лишь бы ветром не унесло», любил приговаривать мой отец, — но Желтая Карточка меня едва не отправил в нокаут. Это было похоже на то, будто меня атаковало черное пальто, набитое трепещущими птицами. Он что-то визжал, но меня это так ошарашило (я не успел испугаться, все случилось слишком стремительно), что я не мог понять, о чем он лопочет.

Я его оттолкнул, он ударился спиной об сушилку, пальто вихрем метнулось ему вокруг ног. От удара затылка об металл прозвучало «бом», покатилась на землю его грязная федора. И хозяин вслед за ней, но он не упал, а сложился, как складывается аккордеон. Я пожалел, что сделал это скорее, чем мое сердце рискнуло вернуться к нормальному ритму, и еще больше стало его жаль, когда он поднялся и начал обчищать грязной рукой свою шляпу. Правда, та шляпа уже никогда не смогла бы стать чистой, так же, как и его владелец.

— С тобой все в порядке? — спросил я, но, когда наклонился, чтобы дотронуться до его плеча, он поскакал от меня мимо сушилки прямо на собственном гузне, отталкиваясь руками. Сказать бы, что словно какой-то покалеченный паук, но нет. Он остался похожим на самого себя: просто пропойца, с мозгом отсыревшем, недопеченным. Человек, который, вероятно, находится от смерти не дальше, чем Эл Темплтон, поскольку в этой расположенной за пятьдесят с лишним лет тому назад Америке, наверное, не существует живущих за счет благотворительности приютов или реабилитационных центров для парней его пошиба. О нем могли бы заботиться в УЗВ, если бы он когда-нибудь носил военную форму, но кто же отведет его в Управление по делам здоровья ветеранов? Да никто, наверное, при этом, кто-то — какой — нибудь из фабричных бригадиров, скорее всего — может натравить на него копов. Те бросят его в вытрезвитель на сутки или на сорок восемь часов. Если он, находясь там, не умрет от обычных для детоксикации спазмов, потом его выпустят на волю начинать новый тур. Я поймал себя на мысли, что если бы здесь оказалась моя жена — она бы нашла место, где проходят встречи АА, и отвела бы его туда. Вот только Кристи должна родиться только через двадцать один год.

Я поставил портфель себе между ног и протянул к нему руки, показывая, что они пустые, но он испуганно двинулся от меня еще дальше вдоль стены сушилки. На его щетинистом подбородке блестела слюна. Я осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, что мы не привлекаем внимания, увидел, что эта часть фабричного двора в полнейшем нашем распоряжении, и предпринял новую попытку.

— Я толкнул тебя только потому, что ты меня напугал.

— Кто ты на хер такой? — спросил он ломаным голосом, который прокатился подряд по пяти регистрам. Если бы уже не слышал этого вопроса во время своего прошлого визита, я совсем не понял бы, что он говорит…тем не менее, хотя неразборчивость его произношения осталась неизменной, не было ли сейчас немного другой интонация? Уверенности относительно этого у меня не было, но именно так мне показалось. «Он безвредный, но он не такой, как остальные, — говорил Эл. — Такое впечатление, словно он что-то знает». Эл думал, это от того, что, поскольку в 11:58 утра 9 сентября 1958 года он греется на солнышке около кроличьей норы, эта нора как-то может на него влиять. Как можно повлиять на изображение на телеэкране, приблизив к нему, скажем, миксер. Возможно, в этом и заключалась причина. Да, черт побери, причиной могло быть всего лишь отупение от пойла.

— Просто человек, — произнес я наиболее успокоительной из моих интонаций. — Не тот, из-за которого тебе следует беспокоиться. Меня зовут Джордж. А как твое имя?

— Мазефакер! — гаркнул он, отползая от меня еще дальше. Если это было его имя, то, безусловно, довольно необычное. — Ты не должен здесь быть!

— Не волнуйся, я уже ухожу, — я подхватил портфель, демонстрируя свою искренность, но он вжал голову в свои худющие плечи по уши, так, словно боялся, что я на него наброшусь. Он был как собака, которую били так часто, что он больше не ожидает какого-то другого с собой обращения. — Без проблем, все путем.

— Убирайся, сучий выблядок! Возвращайся туда, откуда появился, и оставь меня в покое.

— Договорились.

Я все еще не отошел от испуга, который он мне причинил, и оставшийся адреналин во мне плохо мирился с жалостью, которую я чувствовал, не говоря уже о раздражении. Такое же раздражение я ощущал с Кристи, когда, возвратившись домой, находил свою жену пьяной в говно, несмотря на все ее обещания одуматься, вести себя рассудительно и бросить пить раз и навсегда. Комбинация эмоций, умноженная на дневную жару позднего лета, вызвала в моем желудке легкое ощущение тошноты. Не самое лучшее, вероятно, начало для спасательной миссии.

Я вспомнил о «Кеннебекской фруктовой» и какой хороший там был рутбир; буквально увидел дыхание морозного пара из холодильника, когда Фрэнк Аничетти доставал оттуда большую кружку. У него вообще там райская прохлада. Не мудрствуя лукаво, я отправился по направлению к магазину, мой новый (но деликатно обтрепанный по углам) портфель бился сбоку мне о колено.

— Эй! Эй, ты, кактамтебя!

Я обернулся. Пропойца пытался подняться на ноги, используя стену сушилки, как подпорку. Он уже почистил свою шляпу и прижимал её к груди. Теперь он начал ее неловко мять.

— У меня есть желтая карточка от зеленого фронта, давай сюда бак, мазефакер. Сео'ня день двойной цены.

Итак, мы возвратились к ритуалу. Уже легче. Тем не менее, я предусмотрительно постарался не очень к нему приближаться. Не желал вновь его напугать или спровоцировать на новое нападение. Я остановился в шести футах от него и протянул руку. Монета, которую дал мне Эл, блестела на моей ладони.

— Лишнего доллара нет, но вот, держи полбака.

Он поколебался, держа теперь шляпу в левой руке.

— И не надейся, что отсосу.

— Соблазнительно, но, думаю, я перетерплю.

— Че?

Он перевел взгляд с пятидесятицентовика на мое лицо, потом вновь назад на монету. Поднял правую руку, чтобы вытереть слюну себе с подбородка, и я заметил еще одно отличие от первого раза. Ничего особо разительного, но достаточно, чтобы я усомнился в беспрекословности утверждения Эла, что каждый раз такой же самый.

— Мне все равно, возьмешь ты или нет, но быстрее решай, — проговорил я. — Меня ждут дела.

Он схватил монету и вновь съежился под стеной сушилки. Глаза у него были большие, влажные. Струйка слюны вновь поползла по его подбородку. Ничто в мире не сравняется в гламурном обаянии с алкоголиком на последней стадии; я просто себе вообразить не могу, почему это «Джим Бим», «Сиграм» и «Крутой лимонад Майка»[126] не используют такие образы в своих рекламных кампаниях. Пей «Бим» и увидишь глюки высочайшего класса.

— Кто ты? Что ты здесь делаешь?

— Работу, я думаю. Послушай, ты не пробовал обратиться к АА со своими проблемами с алко…

— Пошел ты на хер, Джимла!

Я понятия не имел, что может означать «джимла», хотя «пошел ты на хер» расслышал громко и ясно. Я отправился в сторону ворот, ожидая, что он подбросит еще какие-нибудь вопросы мне в спину. Прошлый раз он этого не делал, но эта наша встреча уже обозначилась отличиями.

Так как он больше не был мистером Желтая Карточка, не в этот раз. Когда он поднял руку, чтобы вытереть себе подбородок, карточку в ней он держал не желтую.

На этот раз она оставалась, как всегда, грязной, и при этом была ярко-оранжевого цвета.

Я направился знакомым путем через фабричную автостоянку, вновь коснулся крышки багажника бело-красного «Плимута Фьюри», на удачу. Мне она была необходимой, несомненно, и, по-возможности, в большом количестве. Переходя через рельсы, я вновь услышал «чух-чух» поезда, только на этот раз оно доносилось с более дальнего расстояния, так как на этот раз моя встреча с Желтой Карточкой — который теперь оказался мистером Оранжевая Карточка — продолжалась немного дольше. В воздухе воняло фабричными выбросами, как и в первый раз, и тот же самый междугородный автобус профырчал мимо меня. Поскольку в этот раз я немного опоздал, я не смог прочитать название его маршрута, но помнил, что перед тем на шильде было написано ЛЬЮИСТОНСКИЙ ЭКСПРЕСС. Попутно мне подумалось, сколько же раз этот самый автобус видел Эл, с теми же самыми пассажирами, которые смотрят из его окон.

Я поспешил через улицу, отмахиваясь от голубого дыма автобусного выхлопа. Бунтарь рокабилли стоял на своем посту рядом с дверьми, и у меня мелькнула короткая мысль, что он сказал бы, если бы я первым произнес его реплику. Но это было бы не менее подлым поступком, чем сознательное терроризирование пьяницы под сушилкой; если украсть тайный язык у таких, как этот паренек, детей, у них почти ничего не останется. А этот даже не будет возможности куда-то пойти и отомстить мне на «Икс-боксе»[127]. Поэтому я просто ему кивнул.

Он кивнул в ответ.

— Эй-ку-ку, рябчик.

Я зашел вовнутрь. Звякнул звонок. Я прошел мимо стойки с уцененными комиксами прямо к барной стойке с содовой, за которой стоял Фрэнк Аничетти-старший.

— Что я могу предложить тебе сегодня, друг мой?

На какое-то мгновение меня зацепило, так как это были не те слова, которые он произнес прошлый раз. Но я понял, что так и должно быть. Тогда я взял со стойки газету. А на этот раз — нет. Возможно, каждое путешествие назад в 1958 переустанавливает на одометре все (за исключением Желтой Карточки), но только ты что-то изменил, как выныривают новые варианты. Эта идея показалась мне пугающей и вместе с тем освобождающей.

— Я не против попробовать рутбир.

— А я не против тебя им угостить, у нас здесь единогласие. Пиво за пять или за десять центов?

— Думаю, за десять.

— Ну, а я думаю, что ты думаешь правильно.

Запотевшая кружка появилась из холодильника. Он воспользовался рукояткой деревянной ложки, чтобы снять лишнюю пену. Наполнил кружку по краев и поставил передо мной. Все, как в предыдущий раз.

— Стоит дайм, плюс пенни для губернатора.

Я подал ему один из долларов Эла, и пока Фрэнк 1.0 отсчитывал мне сдачу, я оглянулся через плечо и увидел бывшего Желтую Карточку, он стоял перед винным магазином — перед зеленым фронт оном, — качаясь из стороны в сторону. Это напомнило мне индусского факира, которого я когда-то видел в каком-то старом фильме, где тот дудел в дудку, выманивая из плетеной корзины кобру. А по тротуару приближался, точно по графику, юный Аничетти.

Я отвернулся, хлебнул пива и вздохнул.

— Как раз то, что надо.

— Да, нет ничего лучшего, чем пиво в знойный день. Неместный, конечно?

— Да, из Висконсина, — я протянул руку. — Джордж Эмберсон.

Он пожал ее, назвался:

— Фрэнк Аничетти. — Звякнул дверной звонок. — А это мой мальчик, Фрэнк-младший. Поздоровайся с мистером Эмберсоном из Висконсина, Фрэнки.

— Приветствую, сэр, — он подарил мне кивок и улыбку, а потом повернулся к отцу. — Тайтес загнал грузовик на подъемник. Говорит, что где-то около пяти будет готов.

— Ну и хорошо. — Я ждал, что дальше Аничетти 1.0 зажжет сигарету, и я не был разочарован. Он затянулся, а потом вновь повернулся ко мне. — Путешествуешь по делам или ради удовольствия?

Я задержался с ответом на какое-то мгновение, но не потому, что подыскивал, что сказать. Что меня смущало, так это то, как эта сцена то отклоняется от оригинального сценария, то вновь возвращается к нему. Впрочем, Аничетти, похоже, не обратил на это внимания.

— В любом случае, ты выбрал правильное время для приезда. Большинство летних туристов уже уехали, и мы расслабились. Хочешь черпак ванильного мороженого в свое пиво? Обычно это стоит еще пять центов, но каждый вторник я снижаю цену до никеля[128].

— Батя, ты повторяешь эту шутку уже десять лет, — деликатно проговорил Фрэнк-младший.

— Благодарю, но мне и так вкусно, — сказал я. — Я здесь по бизнес — делам, кстати. Посмотреть кое-какие участки в… Сабаттусе? Думаю, именно такое у него название. Вы слышали о таком городе?

— По крайней мере, всю мою жизнь, — улыбнулся Фрэнк. Он выпустил из ноздрей дым, а потом подарил мне проникновенный взгляд. — Длинный путь ради того, чтобы взглянуть на какой-то участок.

Я ответил ему улыбкой, в которой должно было читаться послание: если бы вы знали то, что знаю я. Вероятно, оно и прочиталось, так как он мне подмигнул. Звонок над дверью звякнул, и вошли леди за фруктами. Настенные часы ПЕЙ БОДРЯЩИЙ КОФЕ показывали12:28. Очевидно, ту часть сценария, где мы с младшим Фрэнком обсуждаем рассказ Ширли Джексон, из этой версии вырезано. Я тремя долгими глотками допил свой рутбир, и буквально сразу же мне судорогой скрутило живот. Персонажи романов редко ходят на горшок, но в реальной жизни умственное потрясение часто провоцирует физиологические реакции.

— Скажите, у вас тут часом нет мужского туалета?

— Извините, нет, — сказал Фрэнк-старший. — Все думаем устроить, но летом мы очень поглощены заботами, а зимой всегда кажется, что мало средств для новаций.

— Вы можете сходить за углом, у Тайтеса, — сказал Фрэнк-младший. Черпая мороженое, он ложил его в металлический цилиндр, готовился сделать себе молочный коктейль. Раньше он этого не делал, и я с тревогой вспомнил об эффекте бабочки. Мне даже померещилось, что я вижу, как эта бабочка трепещет крылышками прямо у меня перед глазами. Мы изменяли этот мир. Только кое-какие мелочи — бесконечно крохотные детали — тем не менее, все-таки изменяли.

— Мистер?

— Извини, — отозвался я, — башню заклинило.

На его лице отразилось удивление, но тут же он рассмеялся:

— Никогда не слышал прежде такого, но звучит интересно.

Вот так возможно, в дальнейшем, он сам где-то произнесет эту новую фразу, когда потеряет ход мыслей. И выражение, которое должно было бы войти в американский сленг только в семидесятых-восьмидесятых, дебютирует раньше. Но о преждевременном дебюте говорить неуместно, так как в этом временном потоке он состоится точно по расписанию.

— «Шеврон» Тайтеса сразу же за углом по правую сторону, — уточнил старший Аничетти. — Если это у вас… гм… срочное, то, пожалуйста, можете воспользоваться и нашим туалетом наверху.

— Нет, все в порядке, — ответил я и, хотя уже смотрел на настенные часы, теперь преднамеренно взглянул еще и на свои наручные — «Бьюлова» на очень дорогом браслете «Спайдел». Хорошо, что им не видно было циферблата, так как я забыл перевести стрелки, и там все еще было время 2011 года. — Но должен уже идти. Дела ждут. Если не посчастливится, они отнимут у меня больше одного дня. Вы не могли бы мне порекомендовать какой-нибудь приличный мотель поблизости?

— Ты имеешь в виду автокемпинг? — переспросил Аничетти-старший. Он как раз вдавливал окурок в одну из тех пепельниц ХОРОШИЙ ВКУС У УИНСТОН, которые выстроились на барной стойке.

— Да, — на этот раз моя улыбка, вероятно, выглядела не многозначительной, а скорее глуповатой…и вновь у меня свело судорогой желудок. Если я скоро не решу эту проблему, она может вылиться в серьезную ситуацию с привлечением номера 911. — Мотелями мы называем их у себя, в Висконсине.

— Ну, я бы, наверное, посоветовал кемпинг «Лиственница», это приблизительно милях в пяти отсюда по 196-му шоссе, в твоем направлении, на Льюистон.

А Аничетти-младший прибавил:

— Там рядом кинотеатр драйв-ин.

— Благодарю за совет, — я встал со стула.

— Я тебя умоляю. А если захочешь привести в порядок прическу перед какой-то из своих деловых встреч, посети парикмахерскую Бавмера. Он хорошо знает свое дело.

— Благодарю. Еще один ценный совет.

— Советы бесплатные, другое дело рутбир — «американец, продано»[129]. Хорошего вам пребывания в Мэне, мистер Эмберсон. Кстати, Фрэнки, допивай свой коктейль и катись назад в школу.

— Конечно, отец, — на этот раз мне подмигнул юный Фрэнк.

— Фрэнк? — отозвалась призывающим голосом одна из леди. — А эти апельсины свежие?

— Свежие, как ваша улыбка, Леола, — ответил он, и леди захохотали. Я тут ничего не стараюсь приукрасить; они действительно захохотали.

Я прошел мимо них, кивнув им «леди». Звякнул звонок, и я вышел в свет, который существовал до моего рождения. Но на этот раз, вместо того, что бы перейти дорогу к тому двору, где находилась кроличья нора, я занырнул глубже в этот мир. На противоположной стороне улицы пьяница в длинном черном пальто жестикулировал перед продавцом в халате. Карточка, которой он там размахивал, должна была быть не желтого, а оранжевого цвета, но вообще-то он полностью вписывался в сценарий.

«Шеврон» Тайтеса находился за супермаркетом «Красное и Белое», где Эл снова и снова когда-то покупал одно и то же мясо для своей харчевни. Судя по объявлениям в витрине, лобстер здесь шел по шестьдесят девять центов за фунт. Напротив маркета, на участке, который в 2011 оставался пустым, стояло большое красно-коричневое здание с дверью нараспашку и всякого рода подержанной мебелью на виду — детские коляски, плетеные качели и мягкие кресла типа «папа отдыхает», которых там, похоже, было припасено великое множество. На вывеске над дверью было написано: БЕЗЗАБОТНЫЙ БЕЛЫЙ СЛОН. Дополнительный щит — на треноге, поставленной так, чтобы бросаться в глаза тем, кто едет на Льюистон — дерзко заверял: ЕСЛИ У НАС ЧЕГО-ТО НЕТ, ЭТО ЗНАЧИТ, ОНО ВАМ НЕ НУЖНО. В кресле-качалке там сидел парень, о котором я подумал, что это и есть владелец, он курил трубку и смотрел на меня. На нем была майка на бретельках и слаксы. А еще у него была бородка, которую я оценил как адекватно дерзкую именно для этого островка в потоке времени. Его зачесанные назад волосы держались с помощью геля, но были длинными и завивались на макушке, что привело меня к воспоминанию о когда-то виданном старом рок-н-рольном видео: Джерри Ли Льюис прыгает на рояле и поет «Большие огненные шары»[130]. Наверное, владелец «Беззаботного белого слона» имел репутацию местного битника.

Я поздоровался с ним, пошевелив пальцем. Он ответил мне слабеньким кивком, продолжая сосать свою трубку.

В «Шевроне» (где обычное топливо стоило 19,9 центов, а «супер» на пенни дороже) какой-то мужчина в синем комбинезоне и с короткими волосами под ежик работал рядом с грузовиком — явно с тем, о котором говорилось у Аничетти, решил я, — который находился на подъемнике.

— Мистер Тайтес?

Он взглянул через плечо.

— Да?

— Мистер Аничетти сказал, что я могу воспользоваться вашей туалетной комнатой.

— Ключ внутри на двери, — грюк-бряк.

— Благодарю вас.

На ключе имелась деревянная колодочка, на которой печатными буквами было выбито: МУЖ. На колодке другого ключа — ЖЕН. Мою бывшую жену это разозлило бы до усирачки, подумал я, и не без радостного восторга.

В туалете было чисто, хотя и пахло табаком. Возле унитаза стояла пепельница, наподобие урны. Судя по количеству окурков в ней, я догадался, что немало гостей этой убранной, небольшой комнатушки охотно одновременно дымят и срут.

Уже выйдя оттуда, я увидел на небольшом паркинге рядом с заправкой десятка два подержанных легковых автомобилей. Над ними на легеньком бризе трепетал ряд разноцветных флажков. Машины, которые бы в 2011 стоили тысячи — автомобильная классика, никак не меньше — тут были выставлены по ценам от семидесяти пяти до ста долларов. Только один «Кадди» почти идеального вида предлагался за восемьсот. Табличка над будочкой кассы (внутри, погрузившись в «Фотоплей» [131], жевала жвачку красотка с завязанными в лошадиный хвост волосами) сообщала: ВСЕ ЭТИ МАШИНЫ НА ХОДУ И ИМЕЮТ ГАРАНТИЮ БИЛЛА ТАЙТЕСА. МЫ ОБЕСПЕЧИВАЕМ СЕРВИС ВСЕМУ, ЧТО ПРОДАЕМ!

Я повесил на место ключ, поблагодарил Тайтеса (который что-то буркнул, не оборачиваясь от грузовика на подъемнике) и отправился назад в сторону Мэйн-стрит с мыслью о том, что мне действительно следует подстричься перед визитом в банк. Это навеяло мне воспоминание о битнике с бородкой, и, подчиняясь внезапному порыву, я пересек улицу в направлении его мебельного склада.

— Доброе утро, — поздоровался я.

— Ну, сейчас уже на самом деле середина дня, но лишь бы вам нравилось.

Он пыхнул своей трубкой, и легкий летний бриз донес до меня дыхание «Черри бленд»[132]. А заодно и воспоминание о моем дедушке, который обычно курил именно этот табак, когда я был маленьким. Иногда, когда у меня болели уши, он дул мне туда дымом, но вряд ли чтобы этот способ лечения утвердила Американская медицинская ассоциация.

— У вас есть в продаже чемоданы?

— Да, есть несколько, как на мою беду. Не больше двух сотен, скажем, так. Пройдите вглубь до самого конца, посмотрите там, они по правую сторону.

— Если я куплю у вас чемодан, можно будет его здесь оставить на пару часов, пока я схожу на закупки в другое место?

— Я открыт до пяти, — сказал он и повернулся лицом к солнцу. — После этого рассчитывайте сами на себя.

Отдав за кожаный чемодан два Эловых доллара, я оставил его за прилавком этого битника и, помахивая портфелем, отправился назад по Мэйн-стрит. Взглянув через витрину зеленого фронта, я увидел продавца, который сидел рядом с кассой и читал газету. Никаких признаков моего приятеля в черном пальто там не было.

Тяжело было бы потеряться в здешнем торговом районе, который занимал всего лишь какой-то квартал. В трех-четырех витринах после «Фруктовой компании» я увидел парикмахерскую Бавмера. В ее витрине вращался красно-белый столбик[133]. Рядом с ним висел политический плакат, на котором был изображен Эдмонд Маски[134]. Я помнил его старым, уставшим и поникшим, но этот его вариант имел вид юнца, едва достигшего возраста голосования, не говоря уже о том, чтобы самому куда-то быть избранным. Плакат призывал: ПОШЛЕМ ЭДА МАСКИ В СЕНАТ, ГОЛОСУЕМ ЗА ДЕМОКРАТА! Под этой надписью кто-то прицепил чистую белую полосу. На ней вручную был выведен печатными буквами слоган: ОНИ ГОВОРИЛИ, ЧТО В МЭНЕ ЭТО СДЕЛАТЬ НЕВОЗМОЖНО, НО МЫ ЭТО СДЕЛАЛИ! СЛЕДУЮЩИЙ ШАГ: ХАМФРИ В 1960![135]

Внутри парикмахерской два старика сидели под стеной, а третий, не менее дряхлый старичок, в кресле, где ему ровняли прическу. Оба ожидающих дымили, как паровозы. Также дымил и парикмахер (это и есть Бавмер, решил я), который стриг клиента, прищурив один глаз от поднимающегося вверх дыма. Все четверо посмотрели в мою сторону хорошо мне знакомым взглядом: не то чтобы совсем недоверчиво, но оценивая, этот взгляд Кристи когда-то назвала «внимательным янковским осмотром». Приятно было мысленно отметить, что некоторые вещи всегда остаются неизменными.

— Я не из вашего города, но я друг. Голосовал за весь список демократов всю мою жизнь, — поведал я им, подняв правую руку в жесте «и да поможет мне Бог».

Бавмер весело хмыкнул. С его сигареты скатился пепел. Он привычно смахнул его со своего халата прямо на пол, где среди настриженных волос уже валялось несколько раздавленных окурков.

— Гарольд здесь единственный республиканец. Берегись, чтобы он те' не укусил.

— Да у него уже зубов маловато, — добавил кто-то другой, и все они вместе захохотали.

— А откуда ты будешь, мистер? — спросил Гарольд-республиканец.

— Висконсин, — и, чтобы прекратить дальнейшую беседу, я взял в руки выпуск «Мужских приключений». На обложке какой-то джентльмен с внешностью азиатского извращенца, в перчатках и с кнутом в руке, приближался к привязанной к столбу прекрасной блондинке. Напечатанная внутри история имела название «СЕКС-РАБЫНИ ЯПОНЦЕВ НА ТИХОМ ОКЕАНЕ». Запах в парикмахерской стоял довольно нежный и абсолютно прекрасный, это была смесь талька, помады для волос и сигаретного дыма. К тому времени, когда Бавмер показал мне рукой на кресло, я уже погрузился в историю о секс-рабынях. Она оказалась не такой волнующей, как рисунок на обложке.

— Немного путешествуете, мистер Висконсин? — спросил он, набрасывая на меня впереди вискозную простыню, и оборачивая мне шею бумажным воротничком.

— Довольно далеко, — ответил я правдиво.

— Ну, сейчас вы в Божьем крае. Насколько коротко вы желаете?

— Так коротко, чтобы я не был похожим на… — я едва не проговорил «хиппи», но Бавмер не понял бы о чем идет речь, — на битника, — закончил я.

— Вижу, вы немного с этим припоздали, — он начал стричь. — Еще бы немного, и стали бы похожим на того гомика, который заправляет «Беззаботным белым слоном».

— Этого мне бы не хотелось, — заметил я.

— Еще бы, сэр, у него еще тот видок, — последнее у него прозвучало, как «щетоуидоу».

Закончив, Бавмер попудрил мне шею, спросил, что мне по душе — «Бриолин-крем», помада «Виталис» или «Вайлдрут»? — и назвал общую цену: сорок центов.

Вот это дело.

Открытие счета в тысячу долларов в «Трасте родного города» не вызвало никаких вопросов. Вероятно, помог мой свежестриженный вид, хотя я думаю — на самом деле исключительно наличный, большей частью, способ существования этого общества, где кредитные карточки еще находились в младенческом состоянии… вероятно, вызывая некоторое подозрение у скуповатых янки. Чрезвычайно миловидная кассирша с высоко приподнятыми волосами и цепочкой на шее сосчитала мои деньги, внесла сумму во входной реестр, потом позвала помощника менеджера, который пересчитал их вновь, проверил реестр, и уже тогда выписал расписку, где было указано как депозит, так и мой чековый счет.

— Если Вам будет угодно, мистер Эмберсон, я позволю себе заметить, что это довольно большая сумма как для чековых операций. Не хотели бы вы открыть накопительный счет? Мы предлагаем трехпроцентный интерес, который начисляется ежеквартально. — Он закатил глаза себе под лоб, показывая, какое это удачное вложение. И стал похожим на того древнего кубинского дирижера, Хавьера Кугата[136].

— Благодарю, но у меня впереди немало деловых операций. — Я понизил голос. — Операции с недвижимостью. Как я надеюсь.

— Удачи вам, — проговорил он, тоже понизив голос до такой же конфиденциальной тональности. — Лорейн выдаст вам чеки. Пятьдесят хватит для начала?

— Пятьдесят будет самый раз.

— Попозже мы вас сможем обеспечить чеками с напечатанным вашим именем и адресом, — он вопросительно поднял брови.

— Я рассчитываю расположиться в Дерри. Будем поддерживать связь.

— Прекрасно. Что касается меня, это Дрексел восемь, четыре-семь-семь-семь.

Я представления не имел, о чем идет речь, пока он не протянул мне через окошко свою бизнес-карточку. На ней было выгравировано «Грегори Дюзен, помощник менеджера», а ниже «DRexel 8-4777»[137].

Лорейн подала мне чеки и чековую книжку для них из фальшивой кожи аллигатора. Поблагодарив ее, я положил все в портфель. В двери я задержался, чтобы обернуться. Пара кассиров работали с арифмометрами, но в целом, подавляющее большинство операций выполнялись с помощью чернил и человеческого пота. Меня пронзила мысль, что, за небольшими исключениями, здесь полностью дома мог бы чувствовать себя Чарльз Диккенс. А еще мне подумалось, что жизнь в прошлом немного похожа на жизнь под водой, когда дышишь через трубку.

В магазине Мэйсона я приобрел ту одежду, которую мне посоветовал Эл, и тамошний клерк сказал мне «да», они радушно примут чек, при условии, если он будет выписан местным банком. Благодаря Лорейн, я мог выполнить это условие.

Вновь оказавшись в «Беззаботном белом слоне», я переложил содержимое трех пакетов из магазинов в мой новый чемодан, в то время как битник молча на это смотрел. Только когда я наконец-то захлопнул чемодан, он высказал свое мнение:

— Забавный способ делать покупки, дружище.

— Думаю, да, — согласился я. — Но весь этот мир забавная штука, разве не так?

Он на это ощерился:

— По мне, лучше и не скажешь. Тиранемся кожей, Джексон, — протянул он мне свою руку ладонью кверху.

Мгновение я чувствовал себя так, как тогда, когда старался вычислить, что может означать вместе с каким-то номером слово Дрексел. Но тут же вспомнил «Девушку автогонщика» и понял, что битник предлагает мне стукнуться кулаками по версии пятидесятых. Я скользнул своей ладонью по его, ощутив тепло и пот, и вновь подумал: «Это все реально. Это происходит на самом деле».

— Кожа, мужик, — сказал я.

Улицу, назад к Тайтесовскому «Шеврону», я пересек с чемоданом в одной руке и портфелем во второй. В мире 2011 года, откуда я сюда прибыл, сейчас было позднее утро, но чувствовал я себя уже утомленным. Между автосервисом и стоянкой машин стояла телефонная будка. Я зашел в нее, прикрыл дверь и прочитал написанное вручную объявление над старомодным таксофоном: ПОМНИ, ЗВОНОК ТЕПЕРЬ СТОИТ ВСЕГО ЛИШЬ ДАЙМ, БЛАГОДАРЯ «МАМОЧКЕ БЕЛЛ»[138].

Я полистал «Желтые страницы» в местном телефонном справочнике и нашел фирму «Линкольн-такси». Их рекламное объявление содержало нарисованную машинку с фарами-глазами и большой улыбкой на месте радиатора. Фирма обещала БЫСТРЫЙ, ЛЮБЕЗНЫЙ СЕРВИС. Мне понравилась эта фраза. Я полез в карман за мелочью, но первым, на что наткнулся, оказалось кое-что, что я должен был бы оставить дома: мой мобильный телефон «Нокиа». По стандартам того года, из которого я сюда заявился, это было уже устаревшее устройство — я собирался заменить его на «Айфон», — но тут ему было не место. Если бы его кто-то увидел, возникло бы немало вопросов, на которые у меня бы не было ответов. Я убрал телефон в портфель. Пока что пусть полежит там, подумал я, но уже в скором времени мне надо от него избавиться. Держать такую вещь при себе — это все равно, что гулять с неразорвавшейся бомбой.

Я нашел дайм и протолкнул его в щель, но тот тут же выпал в лоток возврата монет. Этот дайм, как и мой «Нокиа», прибыл сюда из будущего; это был медный сэндвич, ценность его представляла не больше чем пенни с претензиями[139]. Я достал все мои монеты, порылся в них и нашел дайм 1953 года, полученный, вероятно, вместе со сдачей за рутбир в «Кеннебекской фруктовой». Я уже было продвинул его в щель, но тут меня пронзила мысль, от которой я застыл. А что если мой дайм 2002 года не вывалился бы в лоток, а застрял в телефонной глотке? А потом какой-нибудь работник телефонной компании, обслуживающий автоматы в Лисбон-Фолсе, его нашел?

«Он бы решил, что это чья-то шутка, вот и все. Чей-то дурацкий розыгрыш».

Но меня терзали сомнения — дайм был слишком качественным. Тот человек начал бы его всем показывать, возможно, потом и в какой-то газете появилось бы сообщение о находке. На этот раз мне повезло, но в следующий, может и не посчастливиться. Мне необходимо вести себя осторожнее. Вспомнился вновь мобильный телефон, беспокойство возросло. Наконец я вкинул в монетоприемник дайм 1953 года и был вознагражден гудком. Номер я набирал медленно и внимательно, стараясь припомнить, пользовался ли я когда-нибудь дисковым телефонным аппаратом? Подумал, что никогда в жизни. Каждый раз, когда я отпускал диск, тот, откручиваясь назад, издавал странный квакающий звук.

— Лисбон, такси, — отозвался женский голос. — С нами мили очень милые. Чем мы можем вам сегодня помочь?

Ожидая такси, я прогуливался по тротуару Тайтеса, прицениваясь к его машинам. Особенно меня приворожил красный «Форд»- кабриолет 1954-го года — «Санлайнер», согласно бумажке, прицепленной под фарой с водительской стороны. У него были колеса с белой окантовкой и брезентовая крыша такая, которую стильные киски в «Девушке автогонщика» называли «раскладушками».

— Очень быстрая тачка, мистер, — отозвался позади меня Билл Тайтес. — Летит, как на пожар, могу это удостоверить лично.

Я обернулся. Он вытирал ладони красной тряпкой, на вид не менее замасленной, чем его руки.

— Немного ржавчины под порогами, — заметил я.

— Да, конечно, такой климат, — ответил он, пожав плечами в жесте «а что вы хотели». — Главное, что двигатель в хорошем состоянии и колеса почти новые.

— V-подобный, восьмицилиндровый?

— Верхнеклапанный, — уточнил он, и я кивнул, словно все понимаю. — Купил его у Арлин Хэйдли из Дарама после того, как умер ее муж. Если и было что-то, что понимал Билл Хэйдли, то это как присматривать за машиной… но же вы их не знаете, так как вы же неместный, не так ли?

— Да, из Висконсина. Джордж Эмберсон, — протянул я руку.

Он, слегка улыбаясь, покачал головой:

— Приятно познакомиться, мистер Эмберсон, тем не менее, не хочу, чтобы вы вымазались в машинное масло. Считайте, что мы поздоровались. Вы покупатель или просто зритель?

— Сам пока что не знаю, — ответил я, но неискренне. «Санлайнер» мне показался самым стильным автомобилем из всех, которые я только видел в своей жизни. Я уже было открыл рот, чтобы спросить, сколько он ест за милю, но своевременно понял, что в мире, где полный бак можно заправить за два доллара, такой вопрос не имеет смысла. И я спросил, стандартная ли у него коробка.

— Да, конечно. А когда переключаешь на вторую, только и берегись копов. На второй скорости она летит, как черт. Желаете прокатиться?

— Не могу, — отказался я. — Только что вызвал себе такси.

— Это не тот способ, которым желательно путешествовать, — сказал Тайтес. — Если купите эту машину, вы сможете вернуться к себе в Висконсин стильно и вообще забудете о поездах.

— Сколько вы просите? У него нет ценника на лобовом стекле.

— Нет, я выставил его на продажу только позавчера. Еще не было времени ей заняться. («Не'бло»), — он достал сигарету. — Я замахиваюсь на три с половиной, но скажу честно, готов поторговаться («Потоуваця»).

Я щелкнул зубами, чтобы не разрешить отпасть моей челюсти, и сказал, что подумаю. Если мои мысли пойдут в нужном направлении, я вернусь завтра.

— Лучше не опаздывайте, мистер Эмберсон, эта машина здесь не застоится долго.

И вновь я успокоился. У меня есть монеты, которые не годятся в автоматах, в банках все еще работают по большей части вручную, телефоны во время набора номера смешно квакают тебе в ухо, но некоторые вещи всегда остаются неизменными.

Таксист был толстяком в поношенной кепке с прицепленным к ней жетоном ЛИЦЕНЗИРОВАННЫЕ ПЕРЕВОЗКИ. Он одна за другой курил сигареты «Лаки-Страйк», радио у него было настроено на станцию WJAB[140]. Мы с ним прослушали «Сахарные времена» сестер Мак-Гуаер, «Охотничьего пса» братьев Эверли и какое-то чучело по имени Шеб Вули, который спел нам о «Пурпурном людоеде»[141]. Без этого последнего номера я вполне мог бы обойтись. После каждой песни трио молодых женских голосов нестройно выводило: Четыр-надцать со-рок Дабл-ю-джей-эй-биии…Крутой джеб! Я узнал, что у Романова продолжается ежегодная невиданная распродажа конца лета, а у Ф.В.Вулворта только что получили свежую партию хула-хупов, которые идут по неслыханной цене $1.39.[142]

— Проклятые ублюдки, ничего больше не делают, как только учат детей, как бедрами вертеть, — проговорил таксист, позволяя сквозняку засосать пепел с кончика своей сигареты в приоткрытую форточку окна. Это была его единственная реплика в течение всей поездки от «Шеврона» Тайтеса до кемпинга «Лиственница».

Чтобы хоть как-то отвлечься от сигаретного чада, я опустил свое окно и смотрел, как рядом прокатывается этот иной мир. Знакомого урбанизованного поселка между Лисбон-Фолсом и границей города Льюистоном здесь не существовало. Если не принимать во внимание пары автозаправок, придорожного ресторана «Хай-Хетт» и открытого кинотеатра драйв-ин (афиша рекламировала двойной сеанс, который состоял из «Умопомрачения» и «Длинного, горячего лета» — подчеркивалось, что обе картины «широкоформатные» и «цветные»)[143], мы ехали через сугубо сельский пейзаж Мэна. Коров я видел чаще, чем людей.

Автокемпинг находился поодаль от шоссе, кроме того, он находился под защитой не лиственниц, а исполинских, могучих вязов. Нельзя с уверенностью сказать, что они показались мне стадом динозавров, но впечатление было сильным. Пока я их рассматривал, мистер Лицензированные Перевозки закурил очередную сигарету:

— Вам помочь с чеумаданами, сэр?

— Нет, сам справлюсь.

Сумма на таксометре не была такой грандиозной, как здешние вязы, но все же она вызывала уважение. Я подал ему два доллара, попросив вернуть мне пятьдесят центов сдачи. Похоже, было, он обрадовался; чаевых ему как раз хватало на приобретение пачки «Лаки».

Я зарегистрировался (здесь с этим без проблем; деньги наличкой, и никто у тебя не спрашивает никаких документов) и долго проспал в комнате, где кондиционером воздуха служил вентилятор на подоконнике. Проснулся свежим (хорошо), но потом выяснил, что не в состоянии уснуть ночью (не хорошо). После заката солнца движение на шоссе превратилось почти в нулевое, и вокруг упала тишина такая смиренная, что вызвала беспокойство. Настольный телевизор «Зенит» весил чуть ли не под сотню фунтов. На нем торчали «кроличьи уши». К ним был прислонен листочек с предостережением: НАСТРАИВАЙТЕ АНТЕННУ РУКАМИ. НЕ ИСПОЛЬЗУЙТЕ ФОЛЬГИ! БЛАГОДАРИМ, МЕНЕДЖМЕНТ[144].

Принималось три станции. Как я не старался манипулировать «кроличьими ушами», тем не менее, на Эн-Би-Си снежило так, что невозможно было смотреть; на Си-Би-Эс гуляла картинка, и регулятор вертикальной развертки никак не мог на это повлиять. По Эй-Би-Си, где сигнал был чистым, как колокольчик, показывали «Жизнь и легенду Ваета Эрпа» с Хью О’Брайаном в главной роли[145]. Он успел застрелить нескольких бандитов, как началась реклама сигарет «Вайсрой». Стив Мак-Куин объяснял, что у этих сигарет фильтр для думающего человека, а вкус — для того, кто любит курить[146]. Когда он начал подкуривать, я встал с кровати и выключил телевизор.

Оставался только хор сверчков.

Я разделся до трусов, лег и постарался заснуть. Припомнились мои мать и отец. Отцу сейчас шесть лет, он живет в Оклере[147]. Маме только пять, она живет на ферме в Айове, их дом сгорит дотла через три или четыре года. Тогда ее семья переедет в Висконсин, поближе к переплетению судеб, которые со временем создадут… меня.

«Я сошел с ума, — подумал я. — Тронулся и переживаю ужасно реалистичные галлюцинации где-то в госпитале для душевнобольных. Потом какой-либо врач опишет мою историю в психиатрическом журнале. Вместо „Человека, который принял свою жену за шляпу“, я буду „Человеком, который решил, что он попал в 1958 год“». [148]

Но тут же я провел ладонью по поверхности жаккардового покрывала и понял, что оно настоящее. Я подумал о Ли Харви Освальде, но Освальд пока что принадлежал будущему и не он меня беспокоил в этом музейного типа номере мотеля.

Я сел на краешек кровати, открыл свой портфель и достал оттуда мобильный телефон, тоже своего рода прибор для путешествий через время, от которого тут не было абсолютно никакой пользы. Тем не менее, я не удержался, открыл его и нажал кнопку питания. В окошке выскочила надпись НЕТ СЕТИ, конечно, что другое я мог ожидать? Пять черточек? Жалобный голос, который будет взывать: «Возвращайся домой, Джейк, пока не наделал вреда, который невозможно будет исправить»? Глупая, суеверная мысль. Если причиню вред, я сам же и смогу исправить, так как каждое путешествие стирает предыдущее. Можно сказать, что в комплект путешествия через время входит и автоматический включатель безопасности.

Это утешало, но держать при себе такой телефон в мире, где на передовой бытовой электроники наибольшим технологическим прорывом остаются цветные телевизоры…это отнюдь не прибавляло утешения. Если у меня его увидят, меня не повесят на виселице как колдуна, но местные копы могут арестовать и будут держать в камере, пока из Вашингтона не подъедут, чтобы меня подвергнуть допросу, ребята Эдгара Гувера[149].

Я положил телефон на кровать, потом вытряхнул из правого кармана все монеты. Поделил их на две кучки. Те, которые были 1958 года и старее, положил назад в карман. Те, которые были из будущего, попали в один из конвертов, которые я нашел в ящике (вместе с Гидеоновской Библией[150] и выносным меню из ресторана «Хай-Хетт»). Я оделся, взял ключ и покинул комнату.

Во дворе сверчки звучали намного громче. В небе висел обгрызенный месяц. Звезды, которые расположились подальше от его сияния, никогда еще не казались мне такими яркими и близкими. Одинокий грузовик прожужжал по шоссе 196, а потом дорога вновь замерла. Тут раскинулось сельское захолустье, и это захолустье спало. Где-то далеко просвистел дырочку в ночи товарный поезд.

Во дворе виднелись только две легковушки, а в тех секциях, напротив которых они стояли, было темно. Как и в мотельном офисе. Чувствуя себя вором, я отправился в поле за кемпинг. Высокая трава хватала меня за штанины джинс, которые я завтра заменю на новые банлоновые слаксы.

Далее ограждение из простой проволоки обозначало конец территории «Лиственницы». За ним лежал небольшой пруд из тех, которые крестьяне называют копанками. Около него в ночном тепле спали с полдюжины коров. Одна из них посмотрела на меня, когда я пролез под проволочным ограждением и отправился к копанке. Но быстро потеряла любопытство и вновь склонила голову. Она ее не подняла и тогда, когда мой мобильный телефон «Нокиа» бултыхнулся в ставок. Я запечатал конверт с монетами и послал его вдогонку за телефоном. Потом я возвратился тем же путем, что и пришел, задержавшись позади кемпинга, чтобы удостовериться, пусто ли во дворе, как и до этого. Так оно и было.

Я пробрался в свой номер, разделся и почти мгновенно заснул.

Утром на следующий день меня забрал тот же самый неизменный курильщик-таксист, и когда он высадил меня перед Тайтесовским «Шевроном», кабриолет еще стоял на месте. Сам я этого и ожидал, но все равно почувствовал облегчение. На мне был неприметный, свободного покроя серенький пиджак, купленный в магазине Мэйсона. Мое новенькое портмоне из кожи страуса, набитое пятью сотнями Эловых долларов, хранилось в безопасности его внутреннего кармана. Я любовался «Фордом», а дальше, вытирая себе руки, похоже, той же самой вчерашней тряпкой, ко мне подошел и Тайтес.

— Я переспал с этой мыслью и решил, что хочу его купить, — проговорил я.

— Это хорошо, — сказал он, и тогда продолжил с притворной грустью в голосе. — Но я тоже с этой мыслью переспал, мистер Эмберсон, и думаю, что солгал вам вчера, когда сказал, что есть возможность поторговаться. Знаете, что сегодня утром мне сказала жена, когда мы с ней завтракали оладушками с беконом? Она сказала: «Билл, ты будешь чертовым придурком, если выпустишь из рук этот „Санлайнер“ менее чем за три с половиной». Фактически, она сказала, что я уже выставил себя чертовым придурком, когда со старта оценил его так низко.

— О'кей, — я кивнул так, словно ничего другого и не ожидал.

На его лице отразилось удивление.

— Вот что я могу сделать, мистер Тайтес. Могу выписать вам чек на триста пятьдесят долларов — хороший чек, на «Траст родного города», можете им позвонить по телефону и убедиться — или я могу прямо сейчас прямо из портмоне выдать вам три сотни наличкой. Если сделаем так, меньше будет всякой бумажной волокиты. Что на это скажете?

Он ощерился, показав зубы пугающей белизны.

— Скажу, что в Висконсине умеют торговаться. Если накинете до трехсот двадцати, я приклею бланк техосмотра, прицеплю двухнедельный номер и вперед.

— Триста десять.

— Ну-ну, не заставляйте меня краснеть, — проговорил Тайтес; он явно получал наслаждение. — Накиньте пятерку, и скажем уже хорошо.

Я протянул ему руку:

— Три сотни и пятнадцать долларов меня устраивают[151].

— Оппа, — на этот раз он уже поручкался со мной, не вспоминая о машинном масле. А потом показал на будочку кассы. Сегодня красотка с лошадиным хвостом читала «Конфиденциально»[152]. Вам надо заплатить вон той юной леди, которая, кстати, приходится мне дочерью. Она оформит продажу. Потом подходите, и я приклею тот бланк. И полный бак залью, конечно.

Через сорок минут, сидя за рулем «Форда» модели 1954 года, который теперь принадлежал мне, я мчался на север, по направлению к Дерри. Водить я когда-то учился на стандартной коробке передач, и с этим не было никаких проблем, но впервые я вел машину с рычагом трансмиссии на колонке руля. Сначала было чудно, но как только я приспособился (а еще мне придется привыкнуть к регулятору мощности передних фар под левой ступней), так мне это уже и понравилось. И Билл Тайтес был прав относительно второй скорости; на второй «Санлайнер» летел, как бешеный. В Огасте[153] я остановился не на больше времени, чем понадобилось, чтобы опустить крышу. В Уотервиле[154] я с аппетитом пообедал замечательным мясным рулетом, который стоил мне девяносто пять центов, включая яблочный пирог с мороженым. Теперь цена знакомого мне ранее фетбургера начала казаться явно завышенной. Я мчался под звуки «Скайлайнеров», «Костеров», «Дель-Викингов» и «Элегантов»[155]. Солнце дарило мне тепло, бриз шевелил мою новую короткую прическу, и автострада (которая, судя по бигбордам, имела неформальное название «Миля за минуту») почти целиком принадлежала мне. Похоже было, что все мои сомнения прошлой ночи утонули в той копанке для коров вместе с мобильным телефоном и мелочью. Я чувствовал себя прекрасно.

Пока не увидел Дерри.

Что-то не так было с этим городом, и, как мне кажется, я понял это с первого взгляда.

Когда «Миля за минуту» иссякла до простой двухполосной дороги с латаным асфальтом, я выбрался на штатное шоссе № 7 и милях где-то в двадцати севернее Ньюпорта[156], преодолел холм, увидел Дерри; город возвышался на западном берегу речушки Кендаскиг[157], придавленный сверху тучами дымовых выбросов из неизвестно-скольких бумажных и текстильных фабрик, которые все работали полным ходом. Через центр города тянулась какая-то зеленая артерия. Издалека она была похожа на шрам. Казалось, город по обе стороны этого пояса с рваными краями состоит только из черных и закопченно-серых оттенков, тогда как благодаря дыму, который клубился изо всех тех труб, небо над ним отсвечивало насыщено желтым цветом мочи.

Я проехал мимо несколько торговых палаток, где люди, которые отвечали за товар (или просто торчали при дороге, глядя на проезжающих), были похожи скорее не на мэнских фермеров, а на горцев, исчадий инцестуальных браков, из фильма «Спасение» [158]. Когда я миновал последнюю из них «ПРИДОРОЖНУЮ ПАЛАТКУ БАВЕРСА», из-за пирамиды ящиков с помидорами выскочил большой безродный пес, и погнался за мной, приходя в неистовство, кусая задние колеса «Санлайнера». Похож он был на какого-то уродца из-под бульдога. Прежде чем пес исчез из моего вида, я успел увидеть, как какая-то костлявая женщина в комбинезоне догнала его и начала дубасить обломком доски.

Тут родился и вырос Гарри Даннинг, а я возненавидел этот город с первого взгляда. Без каких-то конкретных причин; просто возненавидел и все. Расположенный в низине между тремя крутыми холмами, центральный торговый квартал поражал плачевностью, а еще он навевал клаустрофобию. Мой вишнево-красный «Форд» оказался едва ли не самой яркой вещью на этой улице; мятущимся (и нежелательным, судя по большинству взглядов, которые он вызвал) всплеском цвета среди черных «Плимутов», коричневых «Шевроле» и задрыпанных пикапов. Через центр города протекал канал, заполненный черной водой почти до краев своих отороченных мхом бетонных подпорных стен.

Место для стоянки я нашел на Канал-стрит. Одного никеля, вброшенного в счетчик, хватило на приобретение свободного часа, который я собирался израсходовать на покупки. Я забыл купить себе шляпу в Лисбон-Фолсе, но тут, миновав пару-тройку витрин, я увидел заведение, которое носило название «Деррийская Одежда и Аксессуары. Самая элегантная галантерея в Центральном Мэне». Я сомневался, чтобы в этом краю Дерри существовала хоть какая-то конкуренция.

Машину я поставил перед аптекой и задержался, чтобы прочитать объявление в ее витрине. В определенном смысле оно подытоживало мои собственные впечатления от Дерри — злая недоверчивость, атмосфера едва сдерживаемого насилия — лучше, чем что-нибудь другое, хотя я прожил там почти два месяца и набрался отвращения абсолютно ко всему (вероятно, за исключением нескольких человек, с которыми мне повезло познакомиться) с ним связанному. Там было написано:

А худой мужчина в очках и белом халате, который смотрел на меня, почти наверняка и был этим самым мистером Кином. Выражение его лица отнюдь не призывало: «Заходи, незнакомец, присмотрись и купи что-нибудь, а то и выпей крем-соды». Эти его жесткие глаза и губы с опущенными книзу углами говорили: «Убирайся прочь, здесь ничего нет для таких, как ты». Отчасти я думал, что сам себе выдумал это; в целом же был уверен, что нет. Ради эксперимента я поднял руку в приветственном жесте.

Мужчина в белом халате мне в ответ и пальцем не пошевелил.

Я осознавал, что канал, который я видел, должен течь прямо под этим так оригинально утопленным в низине центром города, и я сейчас стою прямо над ним. Я чувствовал, как у меня под подошвами шумит скрытая под тротуаром вода. Ощущение было довольно неприятным, казалось, что этот небольшой кусочек мира полностью отощал.

В витрине магазина «Деррийская Одежда и Аксессуары» стоял мужской манекен в смокинге. В одном из его глаз торчал монокль, а в одной из пластмассовых рук он держал школьный вымпел. На вымпеле была надпись: ТИГРЫ ДЕРРИ ПРИБЬЮТ БАНГОРСКИХ БАРАНОВ! Хоть я считал себя почитателем школьного духа патриотизма, этот лозунг мне показался чересчур уж «безбашенным». Ладно бы побили «Бангорских Баранов»[159] — но прибить?

«Просто образное выражение», — проговорил я себе и вошел вовнутрь.

Ко мне подплыл продавец с измерительной лентой на шее. Костюм на нем был намного лучше моего, но тусклые лампы над головой предавали желтизны его лицу. Я почувствовал абсурдное желание спросить у него: «Вы можете продать мне хорошую летнюю соломенную шляпу, или мне уёбывать на хер?» Но тут он улыбнулся, спросил, чем может мне помочь, и все стало почти нормальным. В магазине была в наличии нужная вещь, и я овладел ей всего лишь за три доллара и семьдесят центов.

— Это просто позор, что у вас осталось так мало времени на ее ношение, до того, как погода повернется на холод, — заметил продавец.

Я нацепил шляпу и напротив зеркала над прилавком приладил ее у себя на голове.

— Возможно, нам еще выпадет хороший период бабьего лета.

Деликатно и даже как-то извиняясь, он поправил шляпу на другой манер. Сдвинув ее всего лишь на пару или меньше дюймов, но теперь у меня был вид не сельского растяпы, который посетил большой город, а… самого элегантного на весь Центральный Мэн путешественника во времени. Я его поблагодарил.

— Не за что, мистер…

— Эмберсон, — назвался я и протянул руку. Пожатие у него оказался коротким, мягким и шероховатым от чего-то, вероятно, на подобие тальковой присыпки. Освободив руку, я едва подавил острое желание вытереть ладонь об пиджак.

— В Дерри по делам?

— Да. А вы сам здешний?

— Всю жизнь живу здесь, — ответил он с едва ли не мученическим вздохом. Основываясь на моих первых впечатлениях, я подумал, что жизнь здесь действительно может быть страданием. — Что у вас за бизнес, мистер Эмберсон, если вы не против моего вопроса?

— Недвижимость. Но пока я здесь, я еще собирался увидеться со старым армейским приятелем. Его фамилия Даннинг. Вот только не могу припомнить его имени, мы обычно называли его просто Скип.

Кличка Скип была чистой выдумкой, но я и в самом деле не знал имени отца Гарри Даннинга. Гарри в своем сочинении упоминал имена своих братьев и сестры, но мужчина с молотком всегда оставался «моим отцом» или «моим папой».

— Боюсь, здесь я вам не в состоянии помочь, сэр.

Голос его теперь звучал отчужденно. Дело было сделано, и, хотя магазин оставался свободным от других клиентов, ему хотелось, чтобы я уже ушел.

— Возможно, вы сможете дать мне совет относительно кое-чего другого. Какой самый лучший отель в городе?

— Лучше всего, это «Дерри Таун Хаус». Вернитесь на Кендаскиг-авеню, поверните направо, а дальше вверх по Горбатому холму на Мэйн-стрит. Высматривайте фасад с каретными фонарями.

— Горбатый холм?

— Да, это мы здесь его так называем. Если у вас больше нет вопросов, я еще должен сделать здесь кое-какие перестановки.

Когда я вышел на улицу, с неба уже начал уплывать свет. Единственное, что я живо помню о времени, прожитом мной в Дерри в сентябре-октябре 1958 года, это то, как там всегда казалось, что вечер настает очень рано.

Через одну витрину от «Одежды и Аксессуаров» находился магазин спорттоваров Мехена, где происходила «ОСЕННЯЯ РАСПРОДАЖА ОРУЖИЯ». Внутри я увидел, как двое мужчин приценяются к ружьям, а на них одобрительно смотрит пожилой клерк с галстуком-шнурком (и с шеей, словно шнурок, если на то пошло). На противоположной стороне Канала тянулся ряд дешевых баров того типа, где ты можешь получить кружку пива и порцию виски за пятьдесят центов, а вся музыка в их джукбоксе «Рок-Ола»[160] окажется в стиле кантри-энд-вестерн. Названия у них были «Уютный уголок», «Источник благоволения» (который его завсегдатаи, как я об этом потом узнал, называли «Ведром крови»), «Два брата», «Золотая спица» и «Тусклый серебряный доллар».

Перед последним стоял квартет джентльменов пролетарского вида, которые дышали вечерним воздухом и рассматривали мой кабриолет. Все были экипированы кружками с пивом и сигаретами. Лица их прятались в тени плоских твидовых и хлопчатобумажных фуражек. Ноги их были обуты в большие, бесцветные рабочие берцы того типа, который мои ученики в 2011 году называли говнодавами. Трое из четырех имели на себе подтяжки. На меня они смотрели абсолютно невыразительно. На мгновение мне припомнилась та собака, которая гналась за моей машиной, придя в неистовство и, кусая колеса, тогда я пересек улицу.

— Джентльмены, — обратился я, — что здесь подают?

Какое-то мгновение все молчали. Когда я уже решил, что ответа не дождусь, тот, который был без подтяжек, наконец-то произнес:

— Бад и Мик, что же еще? Ты издалека?[161]

— Из Висконсина.

— Хорошо тебе, — буркнул один из них.

— Что-то поздновато, как для туриста, — заметил другой.

— Я по делам бизнеса, но подумал, пока я здесь, не разыскать ли моего старого знакомого по службе в армии. — Ни малейшей реакции, если не считать ответом то, что один из них бросил свой окурок на тротуар, а потом плюнул, погасив его в харкачках, размером со среднюю раковину. Но, тем не менее, я не сдался. — Скип Даннинг его имя. Кто-то из вас, парни, знает такого Даннинга?

— Смешнее было бы только какую-нибудь шалаву поцеловать, — бросил Безподтяжечник.

— Прошу прощения?

Он подкатил глаза под лоб и опустил уголки губ в выражении, которое демонстрирует тот, кто потерял всякое терпение перед тупицей, который не имеет ни малейшей перспективы когда-либо поумнеть.

— В Дерри полно Даннингов. Загляни, к черту, в телефонную книгу, — добавил он и отправился назад в бар. И его свита следом. Безподтяжечник приоткрыл для них дверь, а потом вновь обратился ко мне.

— Что там внутри («вну’ри»), в этом «Форде»? Восьмицилиндровый?

— Верхнеклапанный, — надеясь, что прозвучало это так, словно я сам понимаю, что оно означает.

— Путево бегает?

— Неплохо.

— Так, может, ты сядешь да и поедешь вон туда, на холм. Там есть порядочные забегаловки. Эти бары для фабричных. — Безподтяжечник окинул меня холодным взглядом, который уже не был новостью для меня в Дерри, но к которому я так никогда и не привык. — На тебя и так люди засматриваются. А их будет еще больше, когда вторая смена выроиться из фабрик Страяра и Бутильера.

— Благодарю. Очень любезно с вашей стороны.

Холодный взгляд не потеплел.

— А ты заднюю не включаешь, не так ли? — бросил он и исчез внутри.

Я двинулся к своему кабриолету. В то время как день поворачивался к вечеру, с той серой улицы, где запах индустриальных дымов висел в воздухе, центр Дерри казался, по меньшей мере — лишь немного более привлекательной, чем мертвая потаскуха на церковной скамье. Я сел в машину, нажал педаль сцепления, включил двигатель и почувствовал неудержимое желание прямо сейчас же уехать отсюда прочь. Поехать назад в Лисбон-Фолс, взойти по ступенькам в кроличью нору и сказать Элу Темплтону, чтобы поискал себе какого-нибудь другого придурка. Вот только он не способен более кого-то искать, разве не так? Лишенный силы, и почти без запаса времени. Я был, как это говорит новоанглийская пословица, последним зарядом зверолова.

Я выехал на Мэйн-стрит, увидел каретные фонари (они включились как раз тогда, когда я их заметил) и остановился на стоянке перед отелем «Дерри Таун Хаус». Через пять минут у меня уже была комната. Началась моя жизнь в Дерри.

К тому времени, когда мои новые приобретения были распакованы (часть денег перебралась в портмоне, а остальная за подкладку моего нового чемодана), я уже чувствовал себя хорошо, и вдобавок голодным, но прежде чем спуститься поужинать, я проверил телефонный справочник. От увиденного, у меня сжалось сердце. Пусть мистер Безподтяжечник и не проявил ни капельки любезности, тем не менее, что касается Даннингов, он был прав, их было, как на той собаке блох, как в Дерри, так и в четырех-пяти соседних поселениях, которые тоже были в справочнике. Почти целая страница одних лишь Даннингов. Не то чтобы это для меня оказалось большим сюрпризом, так как в маленьких городах некоторые фамилии, похоже, разрастаются, словно одуванчики в июне на лугу. За последние пять лет моего преподавания в ЛСШ, среди моих учеников было, вероятно, с две дюжины Старбердов и Лемке, некоторые из них близкие родственники, а большинство дво-, и четырехюродные братья и сестры. Они вступали в брак между собой и плодили новых.

Прежде чем отправляться в прошлое, я должен был бы найти минутку, чтобы позвонить по телефону Гарри Даннингу и спросить, как звали его отца — это же было так просто. Наверно я так бы и сделал, если бы не был целиком и полностью поглощен тем, что показал мне Эл, и тем, что он меня попросил сделать. «Тем не менее, — подумал я, — так ли уж это сложно?» Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы отыскать семью, где есть дети с именами Трой, Артур (по прозвище Тугга), Эллен и Гарри.

Взбодренный этой мыслью, я спустился в гостиничный ресторан, где заказал себе рыбный ужин, на который мне подали устриц и лобстера величиной едва ли не с подвесной лодочный двигатель. От десерта я отказался в пользу пива в местном баре. В детективных романах, которые я читал, бармены часто являются замечательными источниками информации. Конечно, если тот, что стоит за барной стойкой «Таун Хауса», такой же, как остальные люди, которых я успел встретить в этом зловещем городке, далеко с ним я зайти не смогу.

Он оказался не таким. Тот, который оторвался от своего занятия по полировке стаканов ради того, чтобы обслужить меня, был молодым, приземистым человеком с радушным, полноватым лицом под плоской стрижкой.

— Чем я могу вам помочь, приятель?

Последнее слово пришлось мне по душе, и я улыбнулся ему в ответ.

— «Миллер Лайт».

Он посмотрел смущенно.

— Никогда о таком не слышал, но есть «Хай Лайф».

Конечно, он и не мог слышать о светлом «Миллере»; его же пока еще не изобрели[162].

— И это прекрасно сгодится. Представьте, я на секунду совсем забыл, что нахожусь на Восточном побережье.

— А откуда вы? — он воспользовался ключом, моментально смахнул пробку с бутылки и поставил передо мной стакан.

— Из Висконсина, но какое-то время поживу здесь, — сказал я приглушенным голосом, хотя рядом с нами не было никого. Мне казалось, это предаст конфиденциальности. — Недвижимость и все такое. Хочу немного рассмотреть все вокруг.

Он с уважением кивнул и налил мне пиво раньше, чем я сам успел это сделать.

— Удачи вам. Видит Бог, недвижимости полно на продажу в этих местах, и большинство ее идет дешево. Я и сам собираюсь уехать отсюда. В конце месяца. Направлюсь в какой-нибудь другой город, где хоть немного радостней, чем здесь.

— Он и мне не показался очень уж приветливым, — сказал я, — но я подумал, что это просто такие манеры у янки. Мы у нас в Висконсине более дружелюбны, и чтобы вам это сейчас же доказать, я куплю вам пива.

— Никогда не употребляю алкоголя на работе, тем не менее, я радушно выпил бы кока-колы.

— Так угощайтесь.

— Искренне вас благодарю. Очень приятно встретить джентльмена в такой мрачный вечер.

Я смотрел, как он делает себе коку, накачивая в стакан сироп, добавляя туда содовой, а потом мешая. Он сделал глоток и почмокал губами.

— Люблю сладкое. — Меня это не привело в удивление, учитывая уже приобретенное им брюшко. — Так о янки, о том, что мы будто-бы недоброжелательные, это полное дерьмо, кстати, — сказал он. — Я вырос в Форк Кенте, так это самый приветливый городок из всех, которые вам только захотелось бы посетить. Конечно, когда туда к нам, на север, добираются туристы из Бостона или Мэна, мы встречаем их поцелуями. Я закончил там училище барменов, а потом отправился на юг навстречу судьбе. Это место показалось красивым сначала, и зарплата неплохая, но… — он осмотрелся вокруг, не увидел никого, но все равно тоже понизил голос. — Хотите правду, Джексон? Этот город воняет.

— Я понимаю, о чем вы говорите. Все эти фабрики.

— Нет, здесь кое-что большее. Оглядитесь вокруг. Что вы видите?

Я сделал, как он хотел. В уголке сидел одинокий парень, на вид похожий на коммивояжера, пил виски с лимонным соком, и больше не было никого.

— Немного, — сказал я.

— И так целую неделю. Зарплата хорошая, так как чаевых здесь нет. Пивнухи в пригороде делают успешный бизнес, а у нас случается чуток народа только вечером в пятницу и в субботу, а во все остальные дни точно так же, как сейчас. Вся «каретная», то есть более зажиточная, публика бухает у себя дома, я так думаю. — Дальше он заговорил еще тише. Так и до шепота дойдет скоро. — Плохое у нас тут лето было, приятель дорогой. Местные стараются держать это по возможности глубже под полой — даже пресса ничего не обсасывает, — но происходили тут довольно безобразные дела. Убийства. По крайней мере, полдюжины было убито. Детей. Одного только недавно нашли на Пустыре. Патрик Гокстеттер его звали. Весь разложился[163].

— Пустыре?

— Это та топь, которая полосой тянется прямо через центр города. Вы, несомненно, видели ее, когда сюда подлетали.

Я приехал на машине, но, тем не менее, понял, о чем он говорит. Глаза бармена выпятились.

— Вы же на самом деле не недвижимостью здесь интересуетесь, правда?

— Не могу сказать, — ответил я. — Если хоть слово где-то просочится, мне придется искать себе другую работу.

— Понимаю, понимаю, — он отпил половину стакана своей колы и подавил тыльным боком ладони отрыжку. — И надеюсь, что вы тот, о ком я думаю. Они должны были бы загатить эту проклятую местность. Что она такое, вонючая вода и москиты, и ничего более. Вы могли бы этому городу оказать услугу. Подсластить его хоть немножко.

— Другие дети тоже там были найдены? — спросил я. Существование здесь серийного убийцы могло бы по большей мере объяснить ту подавленность, которую я ощущал с того момента, как пересек границу этого города.

— Не то, чтобы я все знал, но люди говорят, что несколько исчезнувших попали именно туда, так как именно там находятся большие насосные станции. Я слышал, как люди говорили, что под Дерри так много канализационных коллекторов — большинство из них построены во времена Великой Депрессии, — что никто не знает, где именно какой из них построен. А вы же знаете, что такое дети.

— Искатели приключений.

Он одобрительно кивнул:

— Точно, словно эвершарпом[164] писано. Есть люди, которые говорят, что это был какой-то подзаборный бомж, который с того времени куда-то отсюда уехал. Другие говорят, что это был местный, который, чтобы его не узнали, наряжался, как клоун. Первую из его жертв — это было в прошлом году, еще до моего приезда, — нашли на перекрестке Витчем и Джексон-стрит с напрочь оторванной рукой. Денбро была его фамилия, Джордж Денбро. Бедный малыш. — Он бросил на меня многозначительный взгляд. — И найден он был непосредственно рядом с одной из тех сточных канав. Из тех, которые направляют стоки на Пустырь.

— Господи.

— Да-да.

— Я слышу, вы это формулируете в прошлом совершенном времени.

Я уже собирался объяснить, что имею в виду, но очевидно этот парень посещал не только училище барменов, но и внимательно прослушал курс английского языка.

— Кажется, что все это, в конце концов, прекратилось, постучим по дереву, — постучал он костяшками пальцев по барной стойке. — Возможно, тот, кто это делал, упаковал чемоданы, да и убрался прочь. Или, может, этот сукин сын убил себя, время от времени они так делают. Хорошо было бы, если бы так. Но вместе с тем отнюдь не маньяк в клоунском обличье убил младшего Коркорана. Клоуном, который совершил это убийство, был родной отец мальчика, если вы способны в такое поверить.

Это было уже так близко к тому, ради чего я здесь оказался, что я воспринял этот факт скорее сигналом судьбы, чем случайностью. Я сделал деликатный глоток пива.

— Что вы говорите?

— Не сомневайтесь. Дорси Коркоран, таково полное имя мальчика. Ему было всего четыре годика, и знаете, что сделал его отец? Забил его насмерть молотком.

«Молоток. Он сделал это молотком». Я сохранял на лице выражение вежливого любопытства — по крайней мере, надеялся, что сохраняю, — но сам почувствовал, как мурашки побежали вверх по моим рукам.

— Это ужасно.

— Да, и это не наиху… — он себя оборвал, глядя мне за спину. — Сделать вам еще, сэр?

Это было обращено к тому бизнесмену.

— Только не мне, — ответил тот и вручил бармену долларовую банкноту. — Я убираюсь в кровать, а завтра и вовсе прочь из этого ломбарда. Надеюсь, в Уотервиле и Огасте еще не забыли, как делается заказ на оборудование, так как здесь на это абсолютно не способны. Сдачи не надо, купишь себе Де-Сото[165]. — И он, наклонив голову, тяжело направился к выходу.

— Видите? Это идеальный пример того, что мы имеем в этом оазисе, — бармен печально смотрел вслед своему утраченному клиенту. — Одна порция выпивки, сразу в кровать, а завтра «прощай, аллигатор, до встречи, крокодил».[166] Если так и дальше пойдет, этот городок скоро превратится в призрак. — Он встал, выпрямился и попробовал расправить плечи — невозможный трюк, так как они у него были округлые, как и все остальное тело. — И кого это волнует? Как только настанет первое октября, и меня здесь не будет. Подамся в путь. Счастливого пути и вам, может, встретимся где-то вновь.

— Отец того мальчика, Дорси…он больше никого не убил?

— Нет, там у него алиби. Я вспомнил, кажется, он не родной ему, а отчим. По имени Дики Маклин. Джонни Кисон на рецепции — вероятно, и вас он регистрировал — мне рассказывал, что он иногда приходил сюда, выпивал, пока его не перестали пускать, так как всегда старался подцепить какую-нибудь горничную и начинал грязно ругаться, когда она ему говорила, чтобы шел куда-нибудь подальше и покупал там себе проституток. С того времени, я думаю, он напивался в «Ведре» или в «Спице». В тех пивнухах принимают кого-угодно.

Он наклонился вперед, приблизившись ко мне так, что я почувствовал запах «Аква Вельва» на его щеках[167].

— Хотите узнать самое плохое?

Не хотел, но подумал, что должен. И кивнул.

— В этой долбаной семье был еще и старший брат. Эдди. Он исчез в прошлом июне. Без следа. Пропал, никому ни о чем не сообщив, если вы понимаете, что у меня есть ввиду. Кое-кто говорит, что он слинял, только бы подальше от Маклина, но любой вменяемый человек понимает, что он должен был бы потом появиться в Портленде или в Касл-Роке — невозможно, чтобы десятилетний ребенок не попал на глаза никому так долго. Можете мне поверить, Эдди Коркоран погиб от молотка, как и его младший братец. Просто Маклин в этом не сознался. — Он вдруг улыбнулся, и так солнечно, что от этого его луноподобное лицо стало почти красивым. — Ну так что, я уже отговорил вас от приобретения недвижимости в Дерри, мистер?

— Это не для меня, — ответил я. К тому времени я уже летел на автопилоте. Разве не читал я или где-то когда-то слышал о серии убийств детей в этой части Мэна? Или, может, видел по телевизору с включенной четвертушкою мозга, тогда как остальная его часть ожидала услышать, как моя проблемная жена идет — или скорее чапает к дому после очередных «девичьих» посиделок? Вероятно, так, но единственное, что я помнил наверняка о Дерри, это то, что в середине восьмидесятых тут должен произойти потоп, который разрушит полгорода.

— Нет?

— Нет, я всего лишь посредник.

— Что же, тем лучше для вас. В городе сейчас не так гадко, как было — вот в июле люди были действительно сильно напряжены, как пояс целомудрия у Дорис Дей[168], — но до нормального состояния тут все равно еще ой как далеко. Я сам радушный человек, и мне нравятся радушные люди. Вот потому я отсюда и сваливаю.

— Счастливого вам пути — проговорил я, положив на барную стойку два доллара.

— Ого, сэр, это слишком много!

— Я всегда плачу сверху за хороший разговор.

В этот раз надбавка была за хорошее лицо. Разговор был тревожным.

— Премного благодарен! — расцвел он, и протянул мне свою руку. — Я забыл отрекомендоваться. Фрэд Туми.

— Приятно познакомиться, Фрэд. А я Джордж Эмберсон.

Рукопожатие у него также было хорошее. Без всякого талька.

— Хотите небольшой совет?

— Конечно.

— Пока будете находиться в этом городе, осторожнее относительно разговоров с детьми. После этого лета незнакомец, который говорит с детьми, обречен на визит полиции, то есть, если кто-то это увидит. Или его побьют. Это тоже вполне возможный вариант.

— Даже если на нем не будет клоунского костюма?

— Ну, с костюмами все не так просто, разве нет? — Улыбка исчезла с его лица. Оно посерело, помрачнело. Другими словами, он стал таким, как и остальные люди в Дерри. — Когда вы одеваетесь в костюм клоуна и цепляете себе резиновый нос, никто не имеет понятия, на что вы на самом деле похожи внутри.

Я думал об этом, пока старомодный лифт со скрипением полз вверх, на третий этаж. А если и остальное из того, о чем мне рассказал Фрэд Туми, тоже правда, удивится ли здесь кто-то, если и другой отец поработает молотком над своей семьей? Мне подумалось, что нет. Я подумал, люди будут говорить: это просто очередное доказательство того, что Дерри есть Дерри. И, вероятно, будут правы.

Уже спрятавшись в своем номере, я был поражен новой, подлинно ужасной мыслью: предположим, в течение следующих семи недель я изменю ход событий так, что отец Гарри сможет забить своего сына насмерть, вместо того, чтобы оставить его калекой с отчасти притупленным умом?

«Этого не случится, — уверил я себя. — Я не разрешу такому случиться. Как заявила в 2008 Хиллари Клинтон: я здесь, чтобы победить».

Вот только, конечно, она тогда проиграла[169].

На следующее утро я завтракал в гостиничном ресторане «Ривервью», где, кроме меня и вчерашнего торговца оборудованием, было пусто. Тот сидел, погруженный в местную газету. Когда он ушел, оставив газету на столике, ее взял я. Меня не интересовала первая страница, посвященная дежурным военным волнением на Филиппинах (хотя я и задумался на мгновение, а не где-то ли там поблизости сейчас находится Ли Освальд). На самом деле я хотел просмотреть местные новости. В 2011 я был читателем льюистонской газеты «Сан Джорнел», так там последня страница раздела «B» называлась «Школьные дела». На ней гордые родители могли найти напечатанными имена своих детей, если те выиграли какую-то награду, поехали в классную экскурсию или принимают участие в каком-то проекте, скажем, по соблюдению чистоты на территории общины. Если такая страница есть в «Дерри Ньюс», тогда нет ничего невероятного в предположении, что я смогу найти на ней имя кого-либо из детей Даннингов.

Впрочем, на последнем столбце «Ньюс» располагались только некрологи.

Я попробовал поискать на спортивных страницах, и прочитал о назначенной на уик-энд большой футбольной игре юношеской лиги: «Тигры Дерри» против «Бангорских Баранов». Трою Даннингу было пятнадцать лет, согласно сочинению уборщика. Пятнадцатилетний мальчик легко мог принадлежать к членам команды, хотя едва ли был стартером.

Его имени я там не нашел и, хотя внимательно, слово по слову, прочитал и менее короткую статью о футбольной команде малышни (клуб «Тигров»), не нашел также и Артура «Туггу» Даннинга.

Я заплатил за завтрак и возвратился в свой номер с подобранной газетой под подмышкой, с мыслью о себе, как о хреновом детективе. Сосчитав Даннингов в телефонном справочнике (девяносто шесть), я получил озарение: меня притормозило, вероятно, даже сделало калекой безраздельно зависимое от интернета общество, на возможности которого я полностью полагался, которые воспринимал самые собой разумеющимися. Насколько тяжело было бы локализовать семью Даннингов в 2011 году? Всего лишь напечатать Тугга Даннинг и Дерри в моей любимой поисковой машине, и, скорее всего, этого бы хватило; дальше надо только нажать клавишу enter и разрешить «Гуглу», этому Большому Брату 21-го столетия, позаботиться об остальном.

В Дерри 1958 года большинство современных ему компьютеров были величиной с небольшой квартал под жилую застройку, а местная газета оказалась беспомощной. Что мне оставалось? Я вспомнил своего профессора социологии из колледжа — такой саркастичный старый сукин сын, — который любил повторять: «Когда ничто другое не дает совета, вставайте и идите в библиотеку».

Туда-то я и пошел.

Позднее в тот же день, с разбитыми надеждами (по крайней мере, на то время) я шел по Горбатому холму, лишь немного задержавшись на перекрестке Джексон и Витчем-стрит, взглянуть на сточную канаву, где маленький мальчик по имени Джордж Денбро потерял руку и свою жизнь (по крайней мере, если верить Фрэду Туми). Когда я, в конце концов, добрался до верхушки холма, у меня стучало сердце, я закашлялся. Дело было не в потере физической формы; это все тот фабричный смрад.

Я подупал духом и был немного напуган. Это правда, у меня были достаточно времени на то, чтобы разыскать правильную семью Даннингов, и я был уверен, что смогу это сделать — если для этого понадобится позвонить каждому Даннингу из телефонного справочника, я и это сделаю, пусть даже рискуя изменить настройку бомбы с часовым механизмом в лице отца Гарри, — но я уже начал чувствовать то, что чувствовал Эл: что-то действует против меня.

Я шел по Канзас-стрит, так глубоко погруженный в свои мысли, что сначала даже не осознал, что по правую сторону от меня больше нет домов. Там теперь зиял крутой обрыв, который переходил во влажную почву, где изобиловали зеленые кусты, который Туми называл Пустырем. Тротуар от этой пропасти отделяла всего лишь чахлое белое заграждение. Я уперся в него ладонями, вглядываясь в дикую растительность там внизу. Увидел тусклые отблески застоявшейся воды, полосы камыша такого высокого, что он казался доисторическим, и волнистые плети ежевики. Деревья, которые стремятся к свету, там должны были быть чахлыми, так как там его недостаток. Там может расти ядовитый плющ, могут быть завалы мусора и, вполне вероятно, временный лагерь каких-то бомжей. Там также должны быть тропы, о которых знают только местные ребятишки. Искатели приключений.

Так я стоял там, смотрел и не видел, слышал, но едва осознавал негромкие звуки ритмичной музыки — что-то такое с медными трубами. Я думал о том, как мало я достиг этим утром. «Ты можешь изменить прошлое, — говорил мне Эл, — но это не так легко, как тебе может показаться».

Что же это за музыка? Что-то бодрое, с небольшим внутренним ускорением. От нее мои мысли повернулись к Кристи, туда, в более ранние наши дни, когда я был по-настоящему увлечен ею. Когда мы находились в восторге один от другого. Фа-ба-да…фа-ба-да-да-дам … Часом, не Глен Миллер?

Я сходил в библиотеку с надеждой пересмотреть статистические данные. Последняя национальная перепись была восемь лет тому назад, и, в ней должны были быть зафиксированы три из четырех детей Даннингов: Трой, Артура и Гарольд. Только Эллен, которой на момент убийства исполнилось семь, не была учтена в переписи 1950 года. Там также должен был обнаружиться и их адрес. Конечно, за эти восемь лет семья могла и переехать куда-нибудь, тем не менее, даже если так, кто-то из соседей мог бы мне подсказать, куда они подевались. Это же маленький город.

Вот только не оказалось там данных переписи. Библиотекарша, приятная женщина по имени миссис Старрет, поведала мне, что, по ее мнению, те бумаги действительно когда-то хранились в библиотеке, но городской совет неизвестно по какой причине решил, что они должны храниться в муниципалитете. Туда их и передали в 1954 году, сказала она.

— Не очень обнадеживающе, — улыбнулся я ей. — Знаете, как говорят: с горсоветом напрасно бороться.

Миссис Старрет не ответила на мою улыбку своей. Вела себя она учтиво, даже любезно, но имела тот самый запас настороженности, что и все, с кем я встречался в этом подозрительном городе — Фрэд Туми оставался тем исключением, которое подтверждает правило.

— Не говорите ерунды, мистер Эмберсон. Нет ничего секретного в данных переписи Соединенных Штатов. Идите прямо туда и скажите городской секретарше, что вас прислала Реджина Старрет. Ее зовут Марша Гей. Она вам поможет. Хотя, возможно, они положили те бумаги в подвал, где им отнюдь не место. Там сыро, и я не удивлюсь, если там живут мыши. Если у вас возникнут трудности — любые трудности — приходите, обращайтесь вновь ко мне.

И я пошел в городской совет, в фойе которого увидел плакат: РОДИТЕЛИ, НЕ ЗАБЫВАЙТЕ НАПОМИНАТЬ СВОИМ ДЕТЯМ, ЧТОБЫ НЕ ГОВОРИЛИ С НЕЗНАКОМЦАМИ И ГУЛЯЛИ ТОЛЬКО СО СВОИМИ ДРУЗЬЯМИ. В очередях к разным окошкам стояло несколько человек. Большинство из них курили. Конечно. Марша Гей приветствовала меня вымученной улыбкой. Миссис Старрет уже успела предупредить ее по телефону о моем визите и соответственно ужаснулась, когда мисс Гей сказала ей то, что сейчас сказала и мне: данные переписи 1950 года пропали вместе с другими документами, которые сохранялись в подвале городского совета.

— В прошлом году у нас были ужасные ливни, — объяснила она. — Лило целую неделю. Канал вышел из берегов, и все в Нижнем городе — так старожилы у нас называют центр, мистер Эмберсон, — все в Нижнем городе затопило. Наш подвал почти месяц оставался похожим на Гранд-Канал в Венеции. Миссис Старрет права, те бумаги нельзя было сюда передавать, и никто, кажется, теперь не знает, зачем и кто именно приказал это сделать. Мне ужасно жаль.

Невозможно было не почувствовать того, что чувствовал Эл, когда старался спасти Каролин Пулен: будто бы я нахожусь внутри какой-то тюрьмы с эластичными стенами. Неужели мне только и осталось, что шляться по местным школам, надеясь приметить мальчика, похожего на шестьдесят-с-чем-то-летнего уборщика, который недавно стал пенсионером? Искать семилетнюю девочку, которая заставляет хохотать до колик своих одноклассников? Прислушаться, не услышу ли где-то, как кто-то из детей кричит: «Эй, Тугга, подожди»?

Правильно. Чужак, который слоняется рядом со школами в городе, где первое, что бросается в глаза в городском совете, так это плакат, который предостерегает родителей в отношении опасных незнакомцев. Если существует такой способ действий, как лететь прямо на радар, так это именно тот случай.

Единственное было ясно — мне нужно выбираться из отеля «Таун Хаус». По ценам 1958 года я легко мог позволить себе жить там еще много недель, но такое порождает сплетни. Я решил просмотреть частные объявления и подыскать себе комнату в аренду на месяц. Я повернулся, чтобы уже возвратиться в центр города, но мгновенно застыл.

Фа-ба-да…фа-ба-да-да-дам …

А действительно это Глен Миллер. «В расположении духа», мелодия, которую у меня были причины хорошо знать. Мне стало интересно, и я пошел на звуки музыки.

В конце чахлого ограждения, которое отделяло тротуар Канзас-стрит от обрыва Пустыря, обнаружилась небольшая лужайка для пикников. На ней находился каменный мангал и два столика с ржавым баком для мусора между ними. На одном из этих столов для пикника стоял портативный проигрыватель. Крутилась большая черная пластинка из тех, что на 78 оборотов в минуту.

Там, на траве, танцевали чубатый парень в подмотанных изоляционной лентой очках и абсолютно роскошная рыжеволосая девушка. Младших старшеклассников мы называли в ЛСШ «твинэйджерами», и именно такими были эта парочка подростков. Но двигались они с грацией взрослых. Не просто дергались, а танцевали свингово. Меня они приворожили, но также… что? Мне стало страшно? Конечно, но разве что чуток. Мне было страшно почти все то время, которое я перебывал в Дерри. А впрочем, сейчас чувствовалось и кое-что другое, что-то большее. Что-то наподобие благоговейного трепета, словно я ухватился за нити какого-то бескрайнего знания. Или заглянул (через тусклое стекло, известное дело) вглубь часового механизма вселенной.

Вам следует знать, что я встретил Кристи на курсах свинга в Льюистоне, и именно под эту мелодию мы с ней учились танцевать. Позже — в наш самый лучший год: это шесть месяцев до брака и шесть месяцев после бракосочетания — мы принимали участие в танцевальных конкурсах и однажды на Чемпионате Новой Англии по свингу заняли четвертое место (Кристи тогда сказала — «чемпионский приз для неудачников»). Мы выступали под «Буги-башмачки», немного замедленную микс-версию старого хита «КейСи & Оркестра Солнечного Сияния»[170].

«Это не случайность», — подумал я, глядя на них. Мальчик был в синих джинсах и майке с вырезом «лодочкой»; на девушке была белая блузка, полы которой свисали на выцветшие красные бриджи. Те ее прекрасные волосы были собраны на затылке в такой же нахально-игривый лошадиный хвост, который всегда завязывала Кристи, когда мы выступали на соревнованиях. Это так подходило к ее белым носкам и расклешенной юбке[171].

Они проделывали тот из вариантов «линди», который мне был известен под названием «адские выбрыки»[172]. Этот танец должен был исполняться быстро — молниеносно быстро, — если танцоры имеют физическую выносливость и терпение довести его до финала…но эти дети танцевали его медленно, так как пока что разучивали свои движения. Каждое из них я знал загодя. Я знал их все, хотя ни разу не танцевал уже лет пять, а может, и больше. Сходятся, хлопают ладонями. Он чуточку наклоняется вперед и брыкает левой ступней, она делает то же самое, оба крутят талиями так, что кажется, что они двигаются в противоположных направлениях. Расходятся, ладони все еще сомкнуты, и тут она кружится, сначала влево, потом вправо…

Вот только они ошиблись в обратном кручении во время расхождения, и она распласталась на лужайке.

— Господи, Ричи, ты все никак не можешь это правильно сделать! Фух, ты безнадежный! — А впрочем, на самом деле она смеялась. Перевернулась на спину и засмотрелась в небо.

— Мне так жаль, миз Скавлет! — заскулил мальчик визгливым голосом маленького негритосика; в политкорректном двадцать первом столетии это прозвучало бы идиотским афронтом. — Моя всего лишь косолапый сельский парень, но я учит ваш этот танец, пока он моя не докончит![173]

— Скорее я сама тебя докончу, — грохнула она. — Заводи пластинку снова, пока я не потеряла терпе… — и тут они вместе заметили меня.

Это было странное мгновение. Дерри прятался за каким-то занавесом — я уже получил такой опыт с этим занавесом, что едва не глазами его видел. Местные находились по одну его сторону, приезжие (такие как Фрэд Туми, такие как я) по другую. Иногда здешние люди выглядывали из-за него, как эта миссис Старрет, когда она выказала раздражение по отношению забранных из библиотеки данных переписи населения, но только ты начинал задавать очень много вопросов — и, конечно, если их переполошить, — они прятались за него вновь.

И вот, я переполошил этих детей, а они не спрятались за занавес. Вместо того чтобы закрыться, их лица оставались настежь открытыми, преисполненными заинтригованного любопытства.

— Извините, извините, — проговорил я. — У меня не было намерения застать вас врасплох. Просто услышал музыку, и тогда увидел, как вы танцуете хоп.

— Пытаемся танцевать хоп, вы это имели в виду, — сказал мальчик. Он помог девушке подняться на ноги. И тогда поклонился. — Ричи Тозиер к вашим услугам. «Ричи-Ричи из канавы», как любят приговаривать мои друзья, но откуда бы им что-то знать?

— Приятно познакомиться, — кивнул я. — Джордж Эмберсон, — а следующее из меня само собой выскочило. — Мои друзья приговаривают «Джорджи-Джорджи стирает одежду в Норджи»[174], но они тоже ничего доподлинно не знают.

Девушка, хохоча, шлепнулась на пикниковую скамейку при столике. Мальчик поднял руки вверх, словно играет на горне, и протрубил:

— Странный взрослый выкинул забавную шутку! Вака-вака-вака! Чудо — чудное! Эд Мак-Мехон, что у нас есть для этого замечательного парня? Ну, Джонни, сегодняшний приз в программе «Кому ты доверяешь»[175] это многотомный комплект Британской энциклопедии плюс пылесос «Электоролюкс», чтобы все те тома вместе засо…

— Би-би, Ричи, — перебила его девушка. Не смотря на это, она вытирала себе уголки глаз.

И этим спровоцировала к возрождению тот злосчастный визг маленького негритосика:

— Мне так жаль, миз Скавлет, не лупить моя! В моя еще не зажило после последний раз!

— Кто вы, мисс? — спросил я.

— Беви-Беви, которая живет на плотине, — ответила она, вновь заливаясь смехом. — Извините, наш Ричи дурачок, но у меня нет оправдания. Беверли Марш. Вы же нездешний, правда?

Это каким-то образом здесь узнавали во мне моментально.

— Ну да, но вы двое тоже не похожи на здешних. Вы первые Деррийцы из всех, которых я встречал, которые не выглядят… унылыми.

— Да-да, это унылый-в-жопу город, — согласился Ричи, снимая с пластинки тонарм. Тот уже какое-то время вновь и вновь запинался на последней канавке.

— Я понимаю, здешний люд небезосновательно волнуется за детей, — произнес я. — Посмотрите, я держусь от вас на расстоянии. Вы, детки, на лужайке, а я на тротуаре.

— Что-то не очень они волновались, когда тут происходили убийства, — буркнул Ричи. — Вы знаете о тех убийствах?

Я кивнул.

— Я остановился в «Таун Хаусе». Один из тамошних работников мне рассказывал.

— Да, теперь, когда все позади, все ужасно начали переживать за детей. — Он сел рядом с Беви, которая живет на плотине. — А когда все это продолжалось, никто и сракой не шевельнул.

— Ричи, — закинула девушка. — Би-би.

На этот раз мальчик испытал на нас ужасную имитацию Хамфри Богарта[176]:

— Но это же правда, красотка. Ты и самая знаешь, что это правда.

— Все уже прошло, — обратилась ко мне Беви. С лицом серьезным, как у главы Торговой палаты. — Они об этом просто еще не знают.

— Они означает всех жителей города или только взрослых?

Она пожала плечами, словно говоря «какая разница».

— Однако вы знаете.

— Фактически так и есть, — подтвердил Ричи. Он смотрел на меня вызывающе, тем не менее, в его глазах за подремонтированными очками продолжал сиять тот же самый маниакальный юмор. Как я догадался, это выражение эти глаза никогда не покидало.

Я вступил на лужайку. Дети не кинулись с воплями врассыпную. Наоборот, Беви подвинулась на скамейке (толкнув локтем Ричи, чтобы и тот подвинулся), освободив место для меня. Они были или очень храбрыми, или недалекими, а впрочем, на дураков они похожи не были.

И тогда девушка проговорила кое-что такое, от чего меня словно молнией ударило.

— А я вас откуда-то знаю? Мы вас знаем?

Раньше, чем я успел что-то сказать, вклинился Ричи:

— Нет, это не то. Это… ну, я не знаю. Вы чего-то хотите, мистер Эмберсон? У вас есть к нам какое-то дело?

— Наверное, да. Хочу получить кое-какую информацию. Но как вы догадались? И откуда вы знаете, что я безопасен?

Они переглянулись, и что-то промелькнуло между ними. Невозможно было понять, что именно, тем не менее, у меня была уверенность, касаемая двух вещей: они чувствуют мое отличие от них, которое простирается намного дальше, чем просто то, что я являюсь чужеземцем в их городе… но, в отличие от мистера Желтая Карточка, оно их не пугает. Совсем наоборот: они ею приворожены. Я подумал, что эти двое радушных, бесстрашных детей могли бы и сами мне рассказать кое-что необыкновенное, если бы им захотелось. Я навсегда остался заинтригованным, что же это могли быть за истории.

— Просто вы не опасный, — сказал Ричи и взглянул на девушку, на что она одобрительно кивнула.

— И вы уверены, что… плохие времена… прошли?

— В целом, — сказала Беви, — я не думаю, чтобы в Дерри когда-нибудь плохие времена совсем уйдут, мистер Эмберсон, во многих смыслах это жестокое место. Но со временем все улучшится.

— Предположим, я скажу вам — сугубо гипотетически, — что на горизонте маячит еще одно плохое событие? Что-то подобное тому, что приключилось с малышом по имени Дорси Коркоран.

Они скривились, словно я ущипнул их обоих вместе за такие места, где нервы выходят едва ли не на самую поверхность. Беверли повернулась к Ричи и что-то прошептала ему в ухо. Я не уверен, что именно она ему сказала, сказано было быстро и тихо, но это могли быть слова «Клоун к этому не имел отношения». И тогда она вновь повернулась в мою сторону.

— Какое плохое событие? Как тогда, когда отец Дорси…

— Не переживайте. Вам до этого нет дела. — Настало время задать вопрос ребром. Эти двое знают. Сам не зная, откуда у меня такая уверенность, но у меня не было сомнений.

— Вы знаете кого-то из детей по фамилии Даннинг? — Я пересчитал по пальцам. — Трой, Артур, Гарри и Эллен. Только Артура также называют…

— Тугга, — мимолетом вставила Беви, — да, мы его знаем, он ходит в нашу школу. Мы разучивали линди, чтобы станцевать на школьном конкурсе талантов, он состоится перед самым Днем благодарения[177]…

— Миз Скавлет, она такой, она считать, что рано упражнения начинать хорошо, — пропищал Ричи.

Беверли Марш не обратила внимания.

— Тугга также записался на выступление. Он собирается «спеть» под фонограмму «Хрясь-брясь»[178], — и она закатила глаза себе под лоб. Выходило у нее это просто чудесно.

— Где он живет? Вы знаете?

Они знали, Конечно, но адреса не сказали. И не скажут, если я не поделюсь с ними дополнительной информацией. Я понял это по их глазам.

— Предположим, я скажу вам, что у Тугги большой шанс никогда не появиться на школьном конкурсе, если кто-то о нем не позаботится? И о его братьях и сестре также. Вы поверите в такое?

Дети посмотрели один на другого, говорили только их глаза. Это продолжалось довольно долго — секунд десять, вероятно. Это был того типа длинный взгляд, в который погружаются любовники, но эти твинэйджеры не могли быть любовниками. Хотя, конечно, они были друзьями. Близкими друзьями, которые вместе через что-то прошли.

— Тугга и его семья живут на Коссут-стрит, — в конце концов, сказал Ричи. По крайней мере, так это прозвучало.

— Коссут?

— Просто тамошние люди именно так проговаривают это название, — объяснила мне Беверли. — Коссут, вместо КОШУТ[179].

— Понял.

Теперь осталось одно, проговорятся ли эти дети о нашем призрачном разговоре на краю Пустыря.

Беверли смотрела на меня серьезными, неспокойными глазами.

— Но, мистер Эмберсон, я знакома с отцом Тугги. Он работает в маркете «Централ-стрит». Он приятный человек. Всегда улыбается. Он…

— Этот приятный человек больше не живет со своей семьей, — перебил Ричи. — Жена вытурила его ко всем чертям.

— Это тебе Туг рассказал? — вытаращилась она на Ричи.

— Да нет. Бен Хэнском. А ему сам Туг.

— И все равно он любезный, — проговорила Беверли поникшим тоном. — Всегда шутит, но никогда не цепляется, не лапает.

— И клоуны шутят направо и налево, — сказал я. Оба вздрогнули, словно я вновь ущипнул их за тот клубок нервов. — Это вовсе не делает их приятными.

— Мы знаем, — прошептала Беверли. Смотрела она себе на ладони. А потом подняла глаза на меня. — Вы знаете о Черепахе? — Слово Черепаха у нее прозвучало, словно чье-то имя[180].

Я чуть было не ответил «знаю о подростках-мутантах черепашках-ниндзя», и опомнился. Еще десятилетия должны были пройти до появления Леонардо, Донателло, Рафаэля и Микеланджело[181]. Поэтому я просто покачал головой.

Она с неуверенностью взглянула на Ричи. Он посмотрел на меня, потом вновь на нее.

— Но он же добрый. Я вполне уверена, что он добрый, — она дотронулась до моего запястья. Пальцы у нее были холодными. — Мистер Даннинг приятный человек. И то, что он больше не живет со своей семьей, не доказывает, что это не так.

Прямо в цель. Моя жена бросила меня, но не потому, что я был неприятным.

— Это я понимаю, — я встал на ноги. — Я собираюсь оставаться в Дерри еще некоторое время, и неплохо было бы не привлекать к себе чрезмерного внимания. Вы сумеете промолчать о нашем разговоре? Я понимаю, что прошу много, но…

Они переглянулись и взорвались хохотом.

Насилу, в конце концов, заговорив, Беви сказала:

— Мы умеем хранить тайну.

Я кивнул:

— Уверен, что умеете. Могу поспорить, этим летом вам было о чем хранить молчание.

На это они ничего не ответили.

Я кивнул пальцем на Пустырь:

— Гуляли когда-нибудь там?

— Бывало, — ответил Ричи. — Но больше нет. — Он встал и смахнул пыль со своих джинсов. — Приятно было с вами поболтать, мистер Эмберсон. Не воспринимайте все за чистую монету. — Он поколебался. — И будьте осторожны в Дерри. Сейчас здесь получше, но я не думаю, что тут хоть когда-нибудь будет, как это говорят, полностью хорошо.

— Благодарю. Благодарю вас обоих. Возможно, когда-нибудь у членов семейства Даннингов также будут основания быть вам признательными, тем не менее, если все пойдет так, как я надеюсь, они…

— … они никогда ни о чем не узнают, — закончила за меня Беверли.

— Точно, — а затем, вспомнив фразу, услышанную от Фрэда Туми, я прибавил: — это точно, как эвершарпом писано. И вы двое, тоже берегите себя.

— Будем, — ответила Беверли, и тут же вновь захохотала. — Не забывайте стирать одежду в «Норджи», Джордж.

Я отсалютовал им, дотронувшись до краешка моего новенькой летней шляпы из соломки, и отправился прочь. И вдруг совсем другая мысль заставила меня вновь обернуться к ним.

— А этот проигрыватель крутит пластинки, которые на тридцать три и одну треть оборотов?

— Те, долгоиграющие? — переспросил Ричи. — Нет. Дома у нас есть радиола, на ней можно, но это всего лишь детская машинка Беви, работает на батарейках.

— Осторожнее с моим проигрывателем, Тозиер, — завелась Беверли. — Я сама деньги на него собирала. — А потом ко мне. — Он крутит только такие диски, которые на семьдесят восемь и сорок пять оборотов. Правда, я потеряла ту пластиковую штучку, которую надо вставлять в дырки сорокапяток, поэтому теперь проигрываю только семьдесят восьмые.

— Сорок пять оборотов сгодится, — кивнул я. — Заведите пластинку вновь на этой скорости.

Усваивание свинговых танцевальных движений в замедленном темпе — это было то, чему мы с Кристи научились тогда на курсах.

— Не абы что, рябчик, — проговорил Ричи. Он переключил регулятор скорости сбоку на проигрывателе и вновь завел пластинку. Теперь она звучала так, словно все музыканты в оркестре Глена Миллера наглотались кваалуда[182].

— О'кей, — протянул я руки к Беверли. — Ричи, а ты смотри.

Она подала мне свои руки с полным доверием, глядя вверх на меня широко раскрытыми, удивленными синими глазами. Я задумался, где она и кто она в 2011 году. Если она вообще там еще жива. Если предположить, что да, то помнит ли она того странного мужчину, который задавал странные вопросы и однажды, в солнечный сентябрьский день, танцевал с ней под тягучую версию мелодии «В расположении духа».

Я объяснил:

— Вы, друзья, и так делали это медленно, а сейчас будете делать еще медленнее, но все равно будете придержаться ритма. Будете иметь на каждое движения кучу времени.

«Время. Кучу времени. Заведи пластинку вновь, но замедли ее».

Наши ладони сомкнуты, я притягиваю ее к себе. Отпускаю. Мы вместе наклоняемся, словно прячась под воду, и тут же вместе дергаем ногами в левую сторону, в то время как оркестр Глена Миллера тянет: фаааа…баааа…даааа…фаааа…баааа…даааа…диии…дааааммм. Дальше, так же не спеша, словно заводная игрушка, в которой почти закончился завод, она вертится влево под моими поднятыми руками.

— Стоп! — позвал я, и она застыла спиной ко мне, наши руки так и остались сцепленными. — Теперь пожми мне правую руку, чтобы предупредить о следующем движении.

Она пожала, а тогда плавно раскрутилась назад, и дальше кругом вправо.

— Классно! — сказала она. — Теперь мне нужно нырнуть под низ, а вы выдернете меня назад. И я сделаю кувырок. Вот потому мы и тренируемся на траве, чтобы я, если упаду, не свернула себе башку.

— Эту часть я оставляю тебе, — сказал я. — Я уже слишком древний, чтобы перебрасывать еще что-нибудь, кроме бифштексов.

Ричи в который раз сложил около рта дудку из ладоней:

— Вака-вака-вака! Странный взрослый выкинул дежурный …

— Би-би, Ричи, — перебил я. Это заставило его рассмеяться. — Теперь ты попробуй. И договоритесь между собой о сигналах пальцами для каждого последующего движения, которое превышает по сложности тот двухходовый джиттербаг[183], который танцуют в местных заведениях «воды-мороженое». Если вы даже не победите в том конкурсе, ваш танец все равно будет красиво смотреться.

Ричи взял Беверли за руки, и они начали. Туда-сюда, из стороны в сторону, кругом влево, кругом вправо. Прелестно. Она скользнула вперед ступнями между расставленных ног Ричи, гибкая, словно рыбка, и он выдернул ее назад. Закончила она образцовым кувырком, благодаря которому вновь оказалась на ногах. Ричи вновь взялся за ее руки, и они повторили всю серию. На этот раз вышло еще лучше.

— Мы выпадаем из ритма, когда это подныривание-вытягивание, — пожаловался Ричи.

— Все будет хорошо, когда пластинка будет играть на нормальной скорости. Поверь мне.

— Мне нравится, — сказала Беверли. — Это похоже, словно рассматриваешь что-то через линзу. — Она слегка крутнулась на носках кроссовок. — Я чувствую себя Лореттою Янг в начале собственного шоу, когда она входит в волнистом платье[184].

— Меня зовут Артур Мюри, лично я из Мис-СУУУ-ри, — завопил Ричи. Он тоже сиял от удовольствия[185].

— Сейчас поставлю пластинку на нормальной скорости, — предупредил их я. — Не забывайте о сигналах. И придерживайтесь ритма. Ритмичность — это главное.

Глен Миллер играл эту сладкую старинную тему, а дети танцевали. На лужайке, где их тени танцевали рядом с ними. Отдельно…наклон…хлоп…круть влево…круть вправо…поднырнула…вынырнула…и оборот. У них не получилось прекрасно на этот раз, и они напортачат еще много раз, прежде чем вычеканят все движения (если вообще смогут), но, в общем-то, станцевали они неплохо.

Ох, к черту, это. Они и так красивые. Впервые с того момента, как я выехал по шоссе № 7 на пригорок и увидел город Дерри, который расположился на западном берегу реки Кендаскиг, я чувствовал себя счастливым. Замечательное ощущение, достойное того, чтобы его сохранить подольше, и потому я ушел оттуда, давая попутно себе классический совет: не оглядывайся, никогда не оглядывайся назад. Как часто люди говорят себе это после чрезвычайно хорошего (или чрезвычайно плохого) переживания? Очень часто, я думаю. Но совет этот по обыкновению остается не услышанным. Люди созданы так, чтобы оглядываться назад; именно для этого у нас есть тот специальный шарнир в шее.

Я прошел полквартала, и тогда обернулся, думая, что они будут смотреть на меня. Но они не смотрели. Они все еще танцевали. И это было хорошо.

В пару кварталах оттуда по Канзас-стрит находилась автозаправка «Ситис сервис», и я зашел туда расспросить, как пройти на Кошут-стрит, предусмотрительно проговорив название улицы как «коссут». Из ремонтного бокса слышалось завывание компрессора и жестяные звуки поп-музыки, но в офисе было пусто. Оно и к лучшему, так как я заметил кое-что полезное возле кассового аппарата: проволочную стойку с картами. В верхней корзине лежала общая карта города, на вид грязная, никому ненужная. На обложке было фото исключительно безобразной, сделанной из пластика статуи Поля Баньяна[186]. Закинув топор себе на плечо, Поль смотрит вверх на летнее солнце. «Только в Дерри, — подумалось мне, — могут принимать за памятник мифическому лесорубу его пластмассовую статую».

Сразу за бензоколонками стояла корзина с прессой. Чтобы компенсировать кражу, я извлек оттуда номер «Дерри Ньюс» и положил никель на пачку газет, где тот присоединился к уже накиданным туда другим монетам. Я не знал, были ли люди более честными в 1958 году, но более доверчивыми они, к черту, были.

Из карты следовало, что Кошут-стрит в том же районе города, что и Канзас-стрит, а дальше оказалось, что от заправки туда пролегает пятнадцать приятных минут прогулки. Я шел под вязами, которые еще долго не затронет болезнь увядания, которая в семидесятых поразила их почти все, здешние деревья оставались такими же зелеными, какими они были в июле. Мимо меня пролетали с шумом дети на велосипедах, другие на своих подъездных аллеях играли в «джекс»[187]. Возле перекрестков, на обозначенных белыми полосами на телефонных столбах автобусных остановках грудились небольшими кучками взрослые. Город Дерри занимался своими делами, а я своими — прямо такой себе парень в неприметном пиджаке и немного сдвинутой на затылок летней кепке, просто какой-то мужчина со скрученной газетой в руке. Может, он рассматривает, нет ли где-то надворной или гаражной распродажи; может, интересуется, нет ли где удобной недвижимости. Конечно же, он имеет здесь вид своего.

Это я так надеялся.

По улице Кошута тянулись живые изгороди, за которыми стояли присущие старой Новой Англии дома-сундуки[188]. На лужайках крутились разбрызгиватели. Мимо меня, перебрасывая друг другу футбольный мяч, пробежали двое пареньков. Женщина с повязанной шарфиком головой (и с неизменной сигаретой, приклеенной к нижней губе) мыла семейный автомобиль и изредка брызгала водой на семейную собаку, а та, пятясь, отгавкивалась. Всем своим видом Кошут-стрит походила на уличный эпизод из какого-то давнего, полузабытого телесериала.

Две девочки крутили скакалку, а третья проворно вскакивала и выскакивала, играясь, делала ногами «ножницы» и одновременно рифмовала: «Леди любят танцевать! Чарли Чаплин их снимать. Чарли двинулся в Париж! Салют капитану! Принцессе салют и перину! Мой старик водит суб-ма-рину!» Хлоп-хлоп-хлопала скакалка по тротуару. Я почувствовал на себе чей-то взгляд. Женщина в шарфике прервала свои труды, в одной руке большая намыленная губка, во второй шланг. Она наблюдала, как я приближаюсь к прыгающим девочкам. Я обошел их по широкой дуге и увидел, что она вернулась к своему занятию.

«Ты, к черту, сильно рисковал, говоря с теми детьми на Канзас-стрит», — сказал я себе мысленно. Но сам этому не поверил. Стоило немного ближе приблизиться к девочкам со скакалкой… это был бы риск. Ну а Ричи и Бев правильные личности. Я понял это почти в тоже мгновение, как их заметил, и они это поняли. Мы сразу, глазами объяснились.

«Мы вас откуда-то знаем?» — спросила девушка. Беви-Беви, которая живет на плотине.

Улица Кошута обрывалась, упираясь в большое здание под названием РЕКРЕАЦИОННЫЙ ЦЕНТР ЗАПАДНОГО БЕРЕГА. Здание стояло пустое, на поросшей сорняками лужайке торчал щит с надписью: ВЫСТАВЛЕНО НА ПРОДАЖУ ГОРОДОМ. Прекрасно, этот объект должен представлять интерес для любого уважающего себя охотника за недвижимостью. По правую сторону улицы в двух домах отсюда по асфальтовой подъездной аллее катилась сюда на велосипеде с дополнительными тренировочными колесиками маленькая девочка с морковного цвета волосами и полным лицом веснушек. При этом она вновь и вновь напевала одну и одну и ту же фразу:«Бим-бом, я увидел люда полный дом, дин-дон, я увидел люда полный дом, чим-чом, я увидел люда полный дом…»[189]

Я подошел ближе к Рекреационному центру, словно для меня в целом мире не существовало ничего более интересного, но краешком глаза продолжал наблюдать за Крошечной Морковной Головкой. Она качалась на велосипедном сидении со стороны в сторону, стараясь выяснить, насколько далеко сумеет отклониться, прежде чем перевернется. Судя по засохшим царапинам у нее на коленях, она не впервые играла в такую игру. На их почтовом ящике не было фамилии, лишь номер 379.

Я встал перед щитом НА ПРОДАЖУ и переписал информацию оттуда себе на газету. Потом развернулся, пошел назад, туда, откуда пришел. Когда я проходил мимо дома № 379 (по противоположной стороне Кошут-стрит, и, прикидываясь, будто полностью погрузился в свою газету), там, на крыльце появилась женщина. И мальчик с ней. Он откусывал от чего-то, завернутого в салфетку, а в свободной руке держал игрушечное ружье «Дейзи», которым в скором времени будет стараться напугать своего взбешенного отца.

— Эллен! — позвала женщина. — Слезай быстрей с велосипеда, пока не упала! Иди в дом и возьми себе пирожок.

Эллен Даннинг слезла с сиденья, положила велосипед на бок посреди аллеи и побежала в дом, бубоня «пий-пом, я увидел люда полный дом!» во всю силу своих немалых легких. Ее рыжие (более прозаичного оттенка, чем у Беверли Марш) волосы подпрыгивали возмущенными матрасными пружинками.

И мальчик, который вырастет и напишет это мученическое сочинение, которое доведет меня до слез, побежал за ней вслед. Тот мальчик, которому судится стать единственным, кто выживет из этой семьи.

То есть если я ничего не изменю. И вот теперь, когда я их наконец-то увидел, настоящих людей, которые живут своими настоящими жизнями, выходило так, что никакого другого выбора у меня нет.

Как рассказать вам о моих семи неделях в Дерри? Как объяснить то, каким образом я пришел к тому, что начал его ненавидеть и бояться?

Это не из-за того, что у города были тайны (хотя у него они были), и не из-за того, что ужасные преступления (некоторые из них так и не раскрыты) были совершены в нем (хотя они были совершены). «Все уже прошло», — сказала девушка по имени Беверли, а парень по имени Ричи с ней согласился, и я им поверил…Хотя вместе с тем я также верил, что нависшая тень окончательно никогда не покинет Дерри с его старым притопленным центром.

Это чувство приближения неудачи заставило меня его возненавидеть. И чувство пребывания в тюрьме с эластичными стенами. Если бы я захотел его покинуть, оно бы мне разрешило (охотно!), но, если я останусь, оно будет сжимать меня сильнее. Оно будет сжимать меня, пока я не смогу дышать. А еще — вот где поганая деталь — отъезд для меня без вариантов, так как я уже успел увидеть Гарри до его хромоты, до его доверчивой, хотя и немножечко застенчивой улыбки. Я увидел его до того, как он стал Гарри-Шкреком, который хромает по ой-вей-ню.

И сестру его я также увидел. Теперь она стала чем-то большим, чем просто именем в старательно написанном сочинении, где какая-то безликая девочка любила собирать цветы и ставить их в вазы. Иногда я лежал без сна, думая о том, как она ждет своего выхода на «козни или лакомство» в костюме принцессы Летоосень Зимавесна. Если я чего-нибудь не сделаю, этого никогда не случится. Ее ждет гроб, и это уже после того, как она проиграет длинную и безуспешную битву за свою жизнь. Гроб ждал и ее мать, имени которой я все еще не знал. И Троя. И Артура, известного как Тугга.

Если я разрешу этому случиться, я не мыслил, как сам потом смогу жить дальше. И я остался, хотя это было нелегко. И каждый раз, когда я думал о том, что придется пройти сквозь подобное вновь, в Далласе, мой ум цепенел едва ли не до полной блокировки. Наконец-то я убедил себя, что в Далласе не будет так, как в Дерри. Так как нет другого такого места на земле, как Дерри.

Так как же тогда вам об этом рассказать?

В своей учительской жизни я привык делать ударение на простоте. Что в художественных, что в документальных произведениях, есть только один вопрос и существует лишь один на него ответ. «Что происходило?» — спрашивает читатель. «Вот что происходило, — отвечает автор. — Такое…и этакое…а еще вот такое». Придерживайтесь простоты. Это единственный надежный путь достигнуть цели или попасть домой.

Итак, я буду стараться, хоть вы все время должны помнить, что в Дерри реальность — это тонкая корка льда поверх глубокого озера с темной водой. А все же: что происходило?

Вот что происходило. Такое. И этакое. А еще вот такое.

В пятницу, во второй мой полный день в Дерри, я пошел в маркет «Централ-стрит». Я дождался пяти часов дня, так как думал, что именно в это время там будет больше всего народа — в конце концов, пятница — день зарплаты, а для многих жителей Дерри (тут я имею ввиду жен, одним из правил жизни которых в 1958 году было «мужья не ходят на закупки продуктов») это означало день покупок. Среди большого количества покупателей мне будет легче затеряться. Я сходил в «В.Т.Грант»[190], где пополнил свой гардероб брюками из саржи и синими рабочими рубашками. Вспомнив Безподтяжечника с его приятелями перед «Тусклым серебряным долларом», я также купил себе бутсы «Росомаха»[191]. Дорогой в маркет я периодически пинал бордюры, пока не поцарапал немного носаки бутс.

В маркете, как я и надеялся, народа было без счета, очереди стояли во всем три кассы, а проходы были заполнены женщинами, которые толкали впереди себя тележки. Те несколько мужчин, которых я там увидел, носили только корзины, я и сам взял такую. Положил туда пакет яблок (удивительно дешевых) и пакет апельсин (почти таких же дорогих, как и в 2011-м). Под моими ногами скрипел навакшенный деревянный пол.

А чем же именно занимается мистер Даннинг в маркете «Централ-стрит»? Беви-из-плотины этого не сказала. Он не менеджер; взгляд на застекленную кабинку сразу за овощной секцией выявил седовласого джентльмена, который мог быть для Эллен Даннинг разве что дедом, но вовсе не отцом. И на столе у него стояла табличка с именем М-Р КЕРРИ.

Проходя мимо задних отделов супермаркета, мимо молочной секции (там меня приворожил плакат с призывом: ВЫ УЖЕ ПРОБОВАЛИ ЙОГУРТ? ЕСЛИ ЕЩЕ НЕТ, ОН ВАМ ПОЛЮБИТСЯ), я услышал смех. Смех женский, того моментально распознаваемого характера «ох, вы и шалун». Я завернул к самому дальнему проходу и увидел там выводок женщин, одетых в том же стиле, что и те леди в «Кеннебекской фруктовой», они скучились возле мясного прилавка. МЯСНОЙ ОТДЕЛ — было написано вручную на деревянной табличке, которая на декоративных хромированных цепях висела вверху. А ниже: ВЫРЕЗКА ДОМАШНЕГО КАЧЕСТВА. А в самом низу: ФРЭНК ДАННИНГ, СТАРШИЙ МЯСНИК.

Иногда жизнь отхаркивается такими совпадениями, которые ни один беллетрист не отважится копировать.

Именно Фрэнк Даннинг лично и доводил тех леди до смеха. Схожесть между ним и уборщиком, которому я по программе ООР преподавал курс английского языка, была такой разительной, что даже страшно стало. Он выглядел копией Гарри, разве что волосы в этой его версии были почти полностью черными, а не едва-ли не полностью седыми, а деликатную, слегка застенчивую улыбку тут заменяла лоснящаяся ухмылка ловеласа. Не удивительно, что все эти леди так возбужденно дрожали. Даже Беви-из-плотины считала его приятным котиком-воркотиком, а почему бы и нет? Ей всего лишь лет двенадцать или тринадцать, но она все равно женщина, а Фрэнк Даннинг обольститель. И он о себе это хорошо знает. Должны были быть веские причины, чтобы цвет женского общества Дерри тратил зарплатные чеки своих мужей в центральном маркете, а не в немного более дешевом «Ей&Пи»[192], и одна из тех причин была у меня перед глазами. Мистер Даннинг был красивым, мистер Даннинг был одет в такой чистый, что больно было смотреть, белый халат (немного запачканный кровью на манжетах, но он же мясник, в конце концов), на мистере Даннинге была элегантная белая шапочка, которая выглядела чем-то средним между колпаком шеф-повара и артистическим беретом. Она немного нависала ему над одной бровью. Икона стиля, ей-богу.

В общем, и в частности, мистер Фрэнк Даннинг с его розовыми, гладко выбритыми щеками и безупречно подстриженным черным волосами был Божьим даром Маленькой Женщине. Я приблизился к прилавку, когда, перевязав куском шпагата, который свисал со шпинделя рядом с весами, сверток мяса, он как раз размашисто писал на нем цену своим черным маркером. И тогда вручил сверток леди лет пятидесяти, одетой в украшенный большими розовыми розами домашний халат, нейлоновые чулки со швами и с румянцем школьницы на щеках.

— Вот, держите, госпожа Ливеск, ваш фунт тоненько нарезанной немецкой болоньи, — наклонился он конфиденциально через прилавок, приблизившись достаточно для того, чтобы госпожа Ливеск (и все остальные госпожи тоже) смогла почувствовать волшебный аромат его одеколона. Интересно, это «Аква Вельва», тот самый бренд, что и у Фреда Туми? Я подумал, что вряд ли. Я подумал, что такой обольститель, как Фрэнк Даннинг, использует что-то пусть немного, но более дорогое. — Вы знаете, какая проблема с немецкой болоньей?

— Нет, — ответила она как-то протяжно, так, что прозвучало это, как «нееет». Остальные дамы затрепетали в ожидании.

Даннинг коротко взглянул на меня и не увидел ничего достойного его внимания. Когда он перевел глаза на госпожу Ливеск, они у него вновь приобрели патентованную ослепительность.

— Через час после того, как вы попробовали колбаску, вы хотите ее еще сильнее.

Я не уверен, чтоб все леди это поняли, но они все там запищали от восторга. Даннинг ласково отпустил госпожу Ливеск и, когда я уже был за пределами слышимости, обратил свое внимание на госпожу Бови. Которая также не менее благодарно будет его воспринимать, я не имел в отношении этого никаких сомнений.

«Он любезный человек. Всегда шутит про то и про это».

Но у этого любезного человека были ледяные глаза. Когда он общался со своим дамским гаремом, они были голубыми. Но когда он обратил свое внимание на меня — хоть и на короткое мгновение, — я мог бы поклясться, что его глаза стали серыми, цвета воды под небом, с которого вот-вот начнет падать снег.

Маркет закрывался в 18:00, а когда я со своими скромными покупками оттуда вышел, было только двадцать минут пятого. Сразу за углом на Витчем-стрит находилась закусочная. Я заказал гамбургер, содовую с сиропом кока-кола и кусок шоколадного торта. Вкус у торта был фантастический — настоящий шоколад, настоящие сливки. Его вкус затапливал мне рот так же, как вкус рутбира Фрэнка Аничетти. Я тянул время по возможности дольше, а уже потом побрел к каналу, где стояло несколько скамеек. Оттуда также приоткрывался вид — узкий, тем не менее, адекватный — на «Централ-стрит». Желудок у меня был полный, но, тем не менее, я съел один из купленных апельсин, бросая кусочки его кожуры через бетонный парапет и смотря, как вода уносит их прочь.

Аккурат в шесть ноль-ноль потухли лампы в больших передних витринах маркета. Через четверть часа вышли последние дамы, таща свои большие сумки, кто в сторону Горбатого холма, кто к выкрашенным белыми полосами телефонным столбам на остановке. Подъехал автобус с надписью на шильде КОЛЬЦЕВОЙ ЗА ЕДИНУЮ ПЛАТУ и всех забрал. Без четверти семь начали выходить работники маркета. Последними появились менеджер мистер Керри и Даннинг. Пожав один другому руки, они разошлись в разные стороны, Керри в переулок между маркетом и соседним обувным магазином, где, наверное, стояла его машина, а Даннинг к автобусной остановке.

К тому времени там стояло всего лишь двое людей, и я не захотел к ним присоединяться. Благодаря односторонней схеме дорожного движения в Нижнем городе, я и не должен был этого делать. Вместе с тем я пошел к другому полосатому столбу, тому, который удобно торчал возле кинотеатра «Стренд», где на двойном сеансе демонстрировались «Автоматчик Кели» и «Девушка из исправительной колонии» (афиша обещала СНОГСШИБАТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ)[193], и ожидал там вместе с несколькими работягами, которые рассуждали о возможных результатах будущих матчей Мировой серии. Многое я мог бы рассказать им на эту тему, но держал рот на замке.

Подъехал и остановился напротив маркета «Централ-стрит» городской автобус. Даннинг сел в него. Автобус, съехав вниз с холма, остановился возле кинотеатра. Я подождал, пока первыми войдут работяги, чтобы увидеть, сколько они кладут в прицепленный к трубе возле сидения водителя монетоприемник. Чувствовал я себя, словно какой-то космический пришелец в научно-фантастическом кинофильме, из тех, что стараются замаскироваться под землян. Дурка какая-то — я же всего лишь хотел проехаться на городском автобусе, а не уничтожить смертоносными лучами Белый дом, — но мое самоощущение этого не учитывало.

Один из тех парней, которые вошли впереди меня, коротко показал всем канареечно-желтый проездной билет, от чего у меня промелькнуло воспоминание о Желтой Карточке. Другие ложили в монетоприемник по пятнадцать центов, тот щелкал и звенел. Я сделал так же, хотя у меня это заняло немного больше времени, поскольку дайм пристал к моей вспотевшей ладони. Мне казалось, все пялятся на меня, но, подняв голову, я увидел, что пассажиры кто читает газету, а кто просто бездумно смотрит в окно. В салоне автобуса было тяжело дышать от серо-голубого дыма.

Фрэнк Даннинг сидел почти посредине, по правую сторону, сейчас на нем были явно сшитые на заказ серые брюки, белая рубашка и темно-синий галстук. Элегантный. Он озабоченно подкурил сигарету и не посмотрел на меня, когда я прошел мимо него, чтобы занять место в конце салона. Автобус со стенаниями крутился по лабиринту односторонних улочек Нижнего города, после чего полез вверх по Горбатому холму на Витчем-стрит. Как только мы оказались среди жилой застройки западного берега, пассажиры начали выходить. Там были только мужчины; женщинам, вероятно, следовало уже быть дома, раскладывать по местам свои покупки или подавать ужин на стол. Автобус пустел, а Фрэнк Даннинг продолжал сидеть на месте, курил сигарету. Я думал, не окажемся ли мы с ним последней парой пассажиров.

Зря волновался. Когда автобус завернул к остановке на углу Витчем-стрит и авеню Милосердия (в Дерри также были авеню Веры и Надежды, как я потом узнал), Даннинг бросил сигарету на пол, раздавил ее подошвой ботинка и встал со своего сидения. Он легонько двинулся по проходу, не держась за поручни салона, а лишь покачиваясь в такт с движениями автобуса, который уже снижал скорость. Некоторые люди не теряют юношеской грации вплоть до сравнительно позднего периода жизни. Вероятно, Даннинг был одним из таковых. Из него вышел бы прекрасный свинговый танцор.

Он хлопнул по плечу водителя автобуса и начал рассказывать ему какой-то анекдот. Повествование оказалось коротким, и большая часть его утонула среди шипения пневматических тормозов, но я уловил фразу «трое черножопых застряли в лифте» и решил, что это не тот анекдот, который бы он рассказал своему гарему в домашних халатах. Водитель взорвался смехом, а потом потянул длинный хромированный рычаг и дверь открылась.

— Увидимся в понедельник, Фрэнк, — проговорил он.

— Если поток не поднимется, — ответил Даннинг и, сбежав с двух ступенек, перепрыгнул через травяную полосу и оказался на тротуаре.

Я увидел, как напряглись мышцы под его рубашкой. Могла ли мать против него какие-то шансы женщина и четверо детей? «Немного», — мелькнула у меня первая мысль, но она была ошибочной. Правильный ответ был: никаких.

Уже удаляясь в автобусе, я успел увидеть, как Даннинг взошел по ступенькам первого здания на углу авеню Милосердия. Там на широком парадном крыльце сидели в креслах-качалках около десятка мужчин и женщин. Некоторые из них поприветствовали мясника, который начал с ними здороваться за руку, словно политик, который прибыл туда с визитом. Здание было трехэтажным, в новоанглийском викторианском стиле, с вывеской на навесе крыльца. Мне как раз хватило времени, чтобы ее прочитать:

Под этой большой вывеской, на крючках, висела вывеска поменьше, оранжевого цвета, с надписью: МЕСТ НЕТ.

Через две остановки я тоже покинул автобус. Поблагодарив водителя, и услышав в ответ какое-то глухое рычание. Это, как я все более убеждался, заменяло в Дерри вежливый тон. Если вы, конечно, не имели в запасе пары анекдотов о черножопых, которые застряли в лифте, или о польском военно-морском флоте.

Не спеша, я отправился назад в сторону города, сделав крюк в два квартала, чтобы не проходить мимо заведения Эдни Прайс, где на крыльце после ужина собрались его жители, точно, как в какой-то из тех историй Рэя Брэдбери[194] о городке Гринтаун в Иллинойсе. А разве Фрэнк Даннинг не напоминает одного из тех хороших людей? Конечно, еще и как. Но в Гринтауне Рэя Брэдбери также были свои скрытые ужасы.

«Этот любезный человек больше не живет со своей семьей», — сказал Ричи-из-канавы, и это оказалось чистейшей правдой. Этот любезный человек жил в меблированной квартире, в отеле, где, похоже, все считали его парнем не менее блестящим, чем у кота яйца.

Я рассудил, что отель госпожи Прайс расположен не далее, чем в пяти кварталах на запад от дома № 379 по Кошут-стрит, а возможно, и еще ближе. Сидит ли Фрэнк Даннинг, после того, как остальные тамошние поселенцы улягутся спать, в своей арендованной комнате, глядя в восточном направлении, словно какой-то из тех правоверных, которые молятся, повернувшись в сторону Мекки? А если так, то делает ли он это с той своей улыбкой «привет, рад тебя видеть» на лице? И голубые ли у него тогда глаза, или становятся холодными и задумчиво-серыми? Как он объясняет то, что покинул свою семью, свой дом, тем людям, вместе с которыми он дышит вечерним воздухом на крыльце у Эдни Прайс? Есть ли у него какая-то история, где его жена или немного чокнутая, или полная мерзавка? Я думал, что да. А верят ли в эту историю люди? Ответ на это казался легким. Ведь нет никакой разницы, когда о таком идет речь, пусть это будет 1958, 1985 или 2011 год. В Америке, где оболочка всегда воспринималась за сущность, люди всегда верят таким парням, как Фрэнк Даннинг.

На следующий вторник мистер Джордж Эмберсон снял себе квартиру, о которой объявление в «Дерри Ньюс» сообщало: «Полумеблированная, в хорошем районе», а в среду семнадцатого сентября он туда уже переехал. Прощай, «Таун Хаус», привет Гаррис-авеню. Я прожил в 1958 году неделю, и уже начал чувствовать там себя если не комфортно, то в целом, естественно.

Полумеблирование состояло из кровати (на которой был немного запятнанный матрас, но не было простыни), дивана, кухонного стола, под одну ножку которого надо было что-то подкладывать, чтобы он не качался, и единственного стула с желтым пластиковым сиденьем, которое, неохотно отпуская зад твоих штанов, выдавало странное «чмок». Были там также печка и грюкающий холодильник. В кухонной кладовке я нашел и прибор для кондиционирования воздуха: вентилятор «Дженерал электрик» с обтрепанным штепселем, который имел абсолютно смертоносный вид.

Я чувствовал, что шестьдесят пять долларов в месяц за квартиру, которая расположена прямо под воздушным коридором, по которому к аэропорту Дерри заходят на посадку самолеты, цена немного великоватая, но согласился на нее, так как хозяйка, миссис Джоплин, согласилась не заметить отсутствия у мистера Эмберсона рекомендаций. Помогло еще и то, что он мог заплатить вперед за три месяца наличными. И, тем не менее, она настояла на том, чтобы переписать информацию из моих водительских прав. Если ее и привело в удивление, почему это агент по недвижимости из Висконсина имеет права, выданные в штате Мэн, она по этому поводу ничего не сказала.

Я радовался, что Эл дал мне много налички. Наличность очень облегчает жизнь чужакам.

И вдобавок в пятьдесят восьмом она обращается намного шире. Всего лишь за триста долларов я смог превратить мою полумеблированную квартиру в полностью меблированную. Девяносто из тех трех сотен пошли на подержанный телевизор RCA[195] настольной модели. В тот же вечер я по этому красивому черно-белому аппарату смотрел «Шоу Стива Аллена»[196], а потом выключил его и, сидя за кухонным столом, слушал, как с ревом пропеллеров приближаются к земле самолеты. Из заднего кармана я достал записную книжку «Голубой конь»[197], купленную в аптеке в Нижнем городе (той, где кража — это не «финт», не «выбрык» и не «розыгрыш»). Открыл ее на первой странице и щелкнул такой же новенькой шариковой авторучкой «Паркер»[198]. Так я и сидел, вероятно, минут пятнадцать — достаточно для того, лишь бы следующий самолет начал заходить на посадку, да еще и, показалось, так близко, что я уже ждал, что его шасси вот-вот бухнут о крышу и начнут ее сдирать.

Страница оставалась чистой. Так же, как и мой ум. Всякий раз, когда я старался включить в нем трансмиссию, из него вылетала одна и та же мысль: прошлое не желает изменяться.

Не очень помогающая.

В конце концов, я встал, достал с полки в кладовой вентилятор и поставил его на стол. У меня не было уверенности, а работает ли он, но он завелся, и гудение его мотора оказалось удивительно успокаивающим. Кроме того, оно маскировало раздражающее тарахтение холодильника.

Когда я вновь сел за стол, в голове у меня прояснилось, и на этот раз там всплыли кое-какие слова.

Тут я остановился. Выключился холодильник. Не слышно было ни садившихся самолетов, ни автомобильного движения на Гаррис-авеню. Остался только я сам, мой вентилятор и мой незавершенный список. В конце концов, я дописал последний пункт.

Потом я смял этот лист, взял из большой коробки около печки кухонную спичку и чиркнул. Вентилятор моментально ее задул, и я вновь подумал, как же это тяжело изменить некоторые вещи. Я выключил вентилятор, зажег другую спичку и дотронулся ей до скомканной бумаги. Та вспыхнула, и я бросил ее в мойку, подождал, пока она догорит, и тогда смыл пепел в канализацию.

После этого мистер Джордж Эмберсон лег в кровать.

Но еще долго не мог заснуть.

Когда в половине первого ночи над крышей пронесся последний самолет, я все еще лежал без сна и думал о том списке. Обращение в полицию отпадало. Такое могло бы сработать с Освальдом, который открыто проповедовал о своей любви к Фиделю Кастро и в Далласе, и в Нью-Орлеане, но Даннинг — это совсем другое дело. Он всеми любимый и всеми чтимый член общины. А кто я? Новичок в городе, который не любит неместных. В тот день, выйдя из аптеки, я вновь увидел Безподтяжечника и его компанию перед «Тусклым серебряным долларом». Одет я был по-рабочему, но они подарили мне все те же косые взгляды «кто же ты, на хер, такой».

Да и вообще, что я мог сказать полиции, даже если бы прожил в Дерри не восемь дней, а восемь лет? Что у меня было видение, как Фрэнк Даннинг в ночь на Хэллоуин убивает свою семью? Это, безусловно, имело бы успех.

Немного более мне нравилась идея сделать анонимный звонок самому мяснику, но это был страшноватый вариант. Как только я позвоню по телефону Фрэнку Даннингу — на работу или в апартаменты Эдни Прайс, где его вне всяких сомнений позовут к аппарату в общей гостиной — я тем самым уже изменю ход событий. Такой звонок может удержать его от убийства семьи, но я боялся, что так же он может иметь и обратный эффект, столкнув его с неуверенного краешка рассудка, вдоль которого он прохаживается, прикрываясь радушной улыбкой Джорджа Клуни. Вместо того чтобы предотвратить убийство, я наоборот могу приблизить его совершение. Сейчас я знаю, где и как. Предупредив его, я все сделаю непонятным.

Сфабриковать что-то на него? Это работает в шпионских романах, но я же не агент ЦРУ; я, черт меня побери, учитель языка и литературы. Следующий пункт гласил: «сделать мясника недееспособным». Хорошо, но как? Может, сбить его «Санлайнером», когда он будет идти с авеню Милосердия на Кошут-стрит с молотком в руке и мыслями об убийстве? Если только мне фантастически не повезет, меня поймают и подвергнут аресту. Кроме того, есть еще одно но. Недееспособные лица обычно выздоравливают. Он может попробовать сделать то же самое вновь. Лежа во тьме, я оценил такой сценарий как весьма вероятный. Так как прошлое не желало изменяться. Оно упиралось.

Единственным надежным способом оставалось ходить за ним следом, дождаться, пока он будет сам, и убить его. Делай самое простое, придурок.

Тем не менее, и с этим возникали проблемы. Самой большой была та, что я не знал, смогу ли справиться с этим. Я думал, что смог бы в горячке — защищая себя или кого-то, — но хладнокровно? Даже зная, что моя потенциальная жертва, если его не остановить, собирается убить собственную жену и детей?

И… если я сделаю это, а потом меня схватят, раньше, чем я успею убежать в будущее, где я Джейк Эппинг, а не Джордж Эмберсон? Меня будут судить, признают виновным и упекут в штатную тюрьму Шоушенк. Там я и буду сидеть до того дня, когда в Далласе убьют Джона Ф. Кеннеди.

Но даже не в этом пряталась абсолютно дурная сторона этого дела. Я встал и поспешил через кухню в ту телефонную будку, которая здесь называлась ванной комнатой, вошел в кабинку туалета и сел на унитаз, уперев лоб в ладони. Я решил, что сочинение Гарри правдивое. И Эл так считал. Вероятно, так оно и было, так как Гарри находился в паре градусов от нормальности, а не совсем нормальные люди менее всего склонны выдавать за реальность такие фантазии, как убийство молотком целой семьи. И все же…

«Вероятность девяносто пять процентов — это еще не стопроцентная», — говорил Эл, а он говорил об Освальде. Об единственном подозреваемом, который должен был быть убийцей, если откинуть всю ту болтовню о заговоре, но у Эла все равно оставались последние сомнения.

В компьютерно ориентированном мире 2011 года легко было бы проверить историю Гарри, но я этого не сделал. И даже если она целиком правдивая, там могли быть важные детали, которые он неправильно передал или совсем о них не вспомнил. Такие, которые могли подложить мне свинью. А что, если я прискачу туда их спасать, словно какой-то сэр Галахад[199], а вместе того погибну вместе со всеми? Это во многих разных аспектах изменит будущее, но меня не будет в нем, чтобы посмотреть.

Новая идея промелькнула в голове, да еще и такая сумасшедше обольстительная. Я могу расположиться через дорогу напротив дома № 379 по Кошут-стрит…и просто наблюдать. Чтобы удостовериться, что это действительно произошло, и также чтобы записать все те детали, которые единственный живой свидетель — покалеченный мальчик — мог пропустить. А потом могу поехать в Лисбон-Фолс, подняться через кроличью нору и моментально возвратиться назад в 11:58 9 сентября. Приобрету «Санлайнер» вновь поеду в Дерри, на этот раз уже вооруженный информацией. Конечно, я уже израсходовал довольно значительную часть денег Эла, но осталось еще достаточно на проживание.

Эта идея вприпрыжку выскочила за калитку, но споткнулась на улице, не добежав даже до первого поворота. Главная цель этого путешествия заключается в том, чтобы выяснить, какое влияние на будущее окажет спасение семьи уборщика, но если разрешить Фрэнку Даннингу совершить все эти убийства, я этого не узнаю. И вдобавок, я уже обречен на то, чтобы сделать все снова, так как когда — если — я вновь пройду через кроличью нору, чтобы остановить Освальда, вновь состоится переустановка. Один раз плохо. Два раза хуже. Три раза — просто немыслимо.

И еще одно. Родственники Гарри Даннинга уже раз погибли. И я собираюсь заставить их погибнуть второй раз? Даже если каждый раз происходит переустановка, и они ничего не будут знать? А кто может доказать, что на каком-то более глубоком уровне они ничего не помнят?

Боль. Кровь. Маленькая Морковная Головка распласталась на полу под креслом. Гарри старается напугать своего психопата-отца игрушечным ружьем «Дейзи»: «Не трогай меня, папа, а то я тебя застрелю».

Я поплелся назад через кухню, задержавшись, чтобы взглянуть на стул с желтым пластиковым сидением. «Я тебя ненавижу, стульчик», — сообщил я ему, и уже тогда вновь лег в кровать.

На этот раз заснул я почти моментально. А когда проснулся на следующее утро в девять, во все еще незанавешенное шторами окно моей спальни лилось солнце, самовлюбленно чирикали птички, и я подумал, что знаю, что делать. Самое простое, придурок.

Около полудня я нацепил галстук, под правильным залихватским углом водрузил на голову соломенный головной убор и направил свои стопы к спорттоварам Мехена, где все еще продолжалась ОСЕННЯЯ РАСПРОДАЖА ОРУЖИЯ. Продавцу я сказал, что заинтересован в приобретении пистолета, так как занимаюсь недвижимостью и иногда должен перевозить довольно большие суммы наличности. Он показал мне ряд товаров, включая револьвер «Кольт.38 Полис Спешел». Стоил он $9.99. Такая цена показалась мне невероятно дешевой, пока я не вспомнил, что, согласно заметкам Эла, приобретенная Освальдом по почтовому каталогу винтовка итальянского производства стоила ему меньше двадцати долларов.

— Это хорошая вещь для самозащиты, — сказал продавец, крутанув откинутый барабан «кликкликкликклик». — Гарантирую, убийственно точный револьвер на расстоянии до пятнадцати ярдов, а любой глупец, рискнувший лишить вас ваших денег, подойдет намного ближе.

— Беру.

Я было, полез за моими ненадежными документами, но опять не принял во внимание расслабленную атмосферу той непуганой Америки, в которой я сейчас жил. Сделка состоялась таким образом: я заплатил деньги и ушел с револьвером. Никаких бумаг, никакого периода ожидания. Я даже не должен был сообщить свой настоящий адрес.

Освальд завернул свою винтовку в одеяло и спрятал в гараже женщины по имени Рут Пейн, в доме, в котором тогда проживала Марина. Но, идя с револьвером от Мехена, я понял, как он тогда мог себя чувствовать: как тот, кто имеет какую-то значительную тайну. Как тот, кто владеет частным торнадо.

А кто-то, кто должен был бы работать сейчас на какой-то из фабрик, торчал в двери «Тусклого серебряного доллара», он стоял там и курил, читая газету. По крайней мере, притворялся, что читает. Я не мог бы поклясться, что он наблюдает за мной, но с другой стороны, я не мог бы поклясться, что он не занимается именно этим.

Это был Безподтяжечник.

В тот вечер я вновь занял пост возле «Стренда», где афиша призвала: ПРЕМЬЕРА ЗАВТРА! «ДОРОГА ГРОМА» (МИТЧЕМ) & «ВИКИНГ» (ДУГЛАС)! И конечно, Деррийским ценителям киноискусства обещаны были новые СНОГСШИБАТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ[200].

Даннинг вновь пошел на остановку и сел в автобус. Я на этот раз остался. Зачем его сопровождать — я знал, куда он едет. Вместе этого я отправился назад в мою новую квартиру, раз за разом, оглядываясь, не видно ли где Безподтяжечника. Нигде его признаков не наблюдалось, и я уверил себя, что напротив магазина спорттоваров он попался мне на глаза случайно. Да и по хер. В конце концов, он отдает предпочтение «Тусклому доллару». Поскольку фабрики в Дерри работают по схеме шестидневной рабочей недели, у рабочих здесь плавающие выходные дни. Этому парню мог выпасть четверг. На будущей неделе он может торчать возле «Доллара» в пятницу. Или во вторник.

На следующий вечер я вновь был возле «Стренда» и делал вид, что изучаю плакат «Дороги грома» («Роберт Митчем с грохотом прет по самой адской дороге на земле»), просто потому, что я не было куда больше податься; до Хэллоуина оставалось еще шесть недель, и я, похоже, дошел в своей программе до фазы безделья. Но на этот раз Фрэнк Даннинг вместо того, чтобы перейти дорогу в направлении автобусной остановки, пошел к перекрестку трех улиц Витчем, Канзас и Централ-стрит и встал там, словно на что-то решаясь. И вновь у него был клевый вид: черные брюки, белая рубашка с синим галстуком и пикированный светло-серыми линиями пиджак спортивного покроя. Шляпа сидела у него на затылке. Я подумал было, что он собирается завернуть в кинотеатр, познакомиться с самой адской дорогой на земле, я бы в таком случае индифферентно ретировался в сторону Канал-стрит. Вместе этого он свернул налево, на Витчем. Я услышал, как он насвистывает. Он был хорошим свистуном.

Идти за ним не было смысла; никаких убийств с помощью молотка девятнадцатого сентября он совершать не собирался. Но мне стало интересно, и вдобавок, у меня не было никаких других дел. Он вошел в гриль-бар «Фонарщик», не такой элитный, как тот, что в «Таун Хаусе», но и не такой убогий, как те, что на Канал-стрит. В каждом городке есть один-два промежуточных заведения, где, как ровня, могут встречаться синие и белые воротнички, и это выглядело заведением именно такого типа. По обыкновению в меню там есть такие местные деликатесы, которые заставляют случайных прихожан растерянно чесать себе затылок. Оказалось, что фирменным блюдом в «Фонарщике» было что-то под названием «Выжимки жареного лобстера».

Я миновал фасадную витрину, скорее пригибаясь, чем свободно идя, и увидел через нее, как Даннинг здоровается, пробираясь через зал. Он пожимал руки, кого-то похлопал по щеке; схватил шляпу одного из гостей и швырнул ее человеку, который стоял перед боулинг-машиной «Боул Мор»[201], и тот ее, под одобрительные восклицания толпы, исправно поймал. Любезный человек. Всегда со всеми шутит. Смейся, и весь мир будет смеяться вместе с тобой — типа того.

Увидев, как он сел за ближайший к боулингу стол, я уже едва не ушел оттуда. Но почувствовал жажду. Именно сейчас глоток пива пришелся бы мне по нутру, а между барной стойкой «Фонарщика» и большим столом с сугубо мужской компанией, к которой присоединился Даннинг, пролегал полностью заполненный публикой зал. Даннинг меня не будет видеть, вместе с тем я смогу наблюдать за ним в зеркало. Не то чтобы я надеялся увидеть что-то необычное.

Кроме того, если я собираюсь прожить здесь еще шесть недель, самое время было начинать строить собственную причастность к здешней общине. Поэтому я развернулся и вошел в звуки бойких голосов, хмельного смеха и песни Дина Мартина «Это любовь»[202]. Официантки циркулировали с глиняными кружками с пивом и тарелками, на которых находилось то, что, несомненно, и было выжимкой жареного лобстера. И, конечно же, там плавали клубы сизого дыма.

В 1958 году повсюду дым.

— Вижу, вы засматриваетесь на тот стол, вот тот, который там, — проговорил голос рядом с моим локтем. На тот момент я уже просидел в «Фонарщике» достаточно времени, чтобы заказать себе второе пиво и «юниорскую» порцию выжимок жареного лобстера. Так как решил, если не отведаю, то всегда буду задаваться вопросом, что же это за кушанье.

Оглянувшись, я увидел миниатюрного человечка с гладенько зализанными назад волосами, круглым лицом и черными глазами. Похож он был на жизнерадостного бурундука.

Оскалившись, он протянул ко мне свою детского размера ладонь. Гологрудая русалка на его предплечье взмахнула широким хвостом и прищурила один глаз.

— Чарльз Фрати. Но можете звать меня Чезом. Все так делают.

Я пожал ему руку.

— Джордж Эмберсон, но можете звать меня Джорджем. Все так делают тоже.

Он рассмеялся. Я тоже. Считается дурным тоном смеяться над собственными шутками (особенно когда они подросткового типа), но есть такие люди, которым никогда не приходится смеяться в одиночку. Чез Фрати был как раз из таких. Официантка принесла ему пиво, и он поднял кружку.

— За вас, Джордж.

— Вполне согласен, — ответил я и стукнулся краешком своей кружки об его.

— Кого-то там знаете? — спросил он, глядя в зеркало на большой стол позади нас.

— Да нет, — вытер я себе пену с верхней губы. — Просто люди там, похоже, веселятся сильнее, чем все остальные здесь.

Чез улыбнулся.

— Это стол Тони Трекера. На нем только и того, что не вырезано его имя. Тони вместе со своим братом Филом владеет компанией по грузоперевозке. А еще им принадлежит больше акров земли в нашем городе и в окружающих городах также, чем у Картера пилюль от печени[203]. Фил тут нечасто появляется, однако Тони почти никогда не пропустит вечер в пятницу и в субботу. Конечно, у него немало друзей. Им всегда весело, но никто не умеет придать тон вечеринке лучше, чем Фрэнк Даннинг. Это тот парень, который рассказывает анекдоты. Всем нравится хороший приятель Тони, но любят они именно Фрэнки.

— Вы говорите так, будто всех здесь знаете.

— И много лет. Я знаю большинство людей в Дерри, но вот вас не знаю.

— Это потому, что я сюда только прибыл. Недвижимость.

— Интересуетесь недвижимостью. Понял, бизнес.

— Вы правильно поняли. — Официантка поставила передо мною блюдо с выжимками жареного лобстера и убежала прочь. Кучка на блюде была похожа на что-то сбитое машиной на дороге, но запах поднимался головокружительный, а вкус у него был еще лучшим. Вероятно, каждый глоток выжимок содержал миллиард граммов холестерина, но никто в 1958 году за это не переживал, и это успокаивало. — Помогите мне, — пригласил я его.

— Нет-нет, это все ваше. Вы из Бостона? Нью-Йорка?

Я пожал плечами, и он рассмеялся.

— Играем в шпионов, не так ли? Я вас не упрекаю, коллега. Длинный язык судна топит. Но имею довольно очевидную догадку, с которой самой целью вы здесь.

Я застыл с не донесенной ко рту вилкой жареного лобстера. В «Фонарщике» было тепло, но у меня вдруг принялась морозом кожа.

— В самом деле?

Он наклонился ближе. Я почувствовал запах «Виталиса» от его напомаженных волос и «Сен-Сен» в его вздохе.

— Если предположу, что цель — это участок под застройку, я попал?

У меня просто от души отлегло. Идея, что я в Дерри для того, чтобы подыскать удобное место для строительства торгового центра, никогда не приходила мне в голову, а какая же это разумная идея. Я подмигнул Чезу Фрати.

— Ничего не могу утверждать.

— Нет, конечно, вы не можете. Бизнес есть бизнес, я сам так всегда говорю. Оставим эту тему. Но если вы когда-нибудь будете раздумывать, не пригласить ли для хорошего дела кого-нибудь из местных провинциалов, я радушно вас выслушаю. И, для того, чтобы доказать вам, что сердце у меня открыто, я подарю вам небольшую наводку. Если вы еще не осматривали старую литейку Киченера, то обязательно должны. Прекрасный участок. А что касается супермаркетов? Вы знаете, что такое супермаркеты, друг мой?

— Привет из будущего, — сказал я.

Он пистолетом наставил на меня палец и подмигнул. Я вновь рассмеялся, просто не мог удержаться. Отчасти это было облегчение от того, что наконец обнаружился в Дерри хоть один взрослый, который не забыл, как это оно — быть дружелюбным с незнакомцем.

— Пуля точно в цель.

— Чез, а кто владеет землей под старой литейкой Киченера? Братья Трекер, я думаю?

— Я сказал, что они владеют большей частью земель вокруг, но не всей же, — он потупил взор на свою русалку. — Милли, следует ли мне говорить Джорджу, кто владеет этой первоклассной, выделенной под бизнес недвижимостью, которая расположена всего лишь в миле от центра нашего мегаполиса?

Милли колыхнула чешуйчатым хвостом, качнула своими сиськами. Чтобы достичь этого эффекта, Чез Фрати не сжимал руку в кулак; казалось, мышцы на его предплечье двигаются сами по себе. Хороший трюк. Я задумался, а не умеет ли он временами и кроликов вынимать из шляпы.

— Хорошо, милочка, — он вновь посмотрел на меня. — Ведь это земля вашего искреннего визави. Я покупаю лучшее, оставляя братьям Трекерам остатки. Бизнес делается так, как он должен делаться. Могу я вручить вам мою бизнес-карточку, Джордж?

— Непременно.

Он вручил. На карточке была простая надпись: ЧАРЛЗ «ЧЕЗ» ФРАТИ. КУПЛЯ И ПРОДАЖА. Я положил ее в карман своей рубашки.

— Если вы знаете всех тех людей, и они знают вас, то почему тогда вы не там, с ними, а сидите в баре, за барной стойкой, с дебютантом, который впервые посетил это заведение? — спросил я.

Он явно пришел в изумление, а потом вновь развеселился.

— А вы что, в поезде родившись, на рельсы выпали, коллега?

— Просто новичок в городе. Еще не в курсе здешних правил. Не следует меня упрекать.

— И не собираюсь. Они ведут со мной бизнес, так как я владею половиной близлежащих кемпингов, обоими городскими кинотеатрами и драйв-ином, одним из банков и всеми ломбардами в восточном и центральном Мэне. Но они не едят и не пьют со мной, не приглашают меня к себе, ни домой, ни в их загородный клуб, так как я человек чужого Племени.

— Что-то вы меня запутали.

— Я еврей, коллега.

Он увидел выражение моего лица и оскалился.

— А вы и не догадались. Даже когда я отказался попробовать вашего лобстера, вы не догадались. Я растроган.

— Я просто стараюсь понять, в чем заключается разница между вами…

Он захохотал так, как будто услышал самую лучшую в этом году шутку.

— Тогда вы не в поезде, а под капустным листом родились, коллега.

В зеркале что-то рассказывал Фрэнк Даннинг. С широко улыбающимися лицами его слушали Тони Трекер с приятелями. Когда там взорвался залп хохота, я удивился, случайно, не рассказал ли он им только что анекдот о трех черножопых, которые застряли в лифте, а может, что-то еще более забавно-сатирическое — например, о трех жидах на поле для гольфа.

Чез перехватил мой взгляд.

— Конечно, Фрэнк умеет править вечеринкой. А знаете, где он работает? Да нет, вы же новичок в городе, я совсем забыл. В маркете «Централ-стрит». Он там старший мясник. А также хозяин половины всего их бизнеса, хотя предпочитает об этом не распространяться. И знаете, еще что? Причина, благодаря которой этот бизнес держится и дает прибыль, наполовину также кроется в нем. Дамы тянутся к нему, как пчелы на мед.

— Неужели, в самом деле?

— Да, и джентльменам он тоже по душе. А так бывает не всегда. Мужчины не всегда жалуют тех, кого любят дамы.

Это заставило меня вспомнить о фиксации моей экс-жены на Джонни Дэппе.

— Но теперь все не так, как было когда-то, когда он мог пить с компанией вплоть до закрытия, а потом еще до рассвета играть с ними в покер в грузовом депо. Теперь он выпивает разве что кружку пива — иногда две, — а там и за дверь. Вот сами увидите.

Это была та поведенческая схема, которую я познал на собственном опыте из стараний Кристи контролировать количество ею выпитого, вместо того, чтобы покончить с алкоголизмом раз и навсегда. Какое-то время это работает, тем не менее, рано или поздно она всегда срывалась на всю катушку.

— Проблемы с алкоголем? — спросил я.

— Чего не знаю, того не знаю, но у него точно проблемы с выдержкой. — Чез посмотрел на татуировку на своем предплечье. — Милли, ты когда-нибудь обращала внимание на то, что много шутников имеют какую-нибудь червоточину?

Милли вильнула хвостом. Чез торжественно посмотрел на меня.

— Видите? Такие женщины всегда все понимают. — Он украдкой угостился лобстером и смешно провел из стороны в сторону глазами. Весьма забавный человечек, мне и в голову не приходило, что он может быть не тем, за кого себя выдает. А впрочем, как уже успел об этом косвенно намекнуть сам Чез, я придерживался кое в чем наивных взглядов. Конечно, как для Дерри. — Только не говорите этого ребе Схропшнеру.

— Со мной ваша тайна в безопасности.

Тем временем за столом Трекера все пододвинулись еще ближе к Фрэнку, тот выдавал очередной анекдот. Он принадлежал к тому типу людей, у которых активно говорят еще и руки. У него были большие ладони. Легко было вообразить зажатую в одной из них рукоятку молотка «Мастеровитый»[204].

— В старших классах это было что-то ужасное, сплошные дебоши и хохмы, — поведал Чез. — Вы слушаете парня, который знает, что говорит, так как я ходил в консолидированную окружную школу вместе с ним. Но преимущественно держался подальше от него. Наказания на него сыпались со всех сторон. И всегда за драки. Ожидалось, что он будет поступать в Мэнский университет, но от него забеременела одна девушка, и все закончилось браком. Но где-то через пару лет после этого она забрала ребенка и смылась. Наверное, это было мудрым решением, если знать, каким он тогда был. Фрэнки парень того типа, которого могло исправить, вероятно, если бы он повоевал с немцами или япошками — чтобы развеялось прочь это его бешенство, понимаете. Тем не менее, его признали непригодным к воинской службе по категории 4-F. Я никогда не слышал, из-за чего именно. Плоскостопие? Шумы в сердце? Высокое давление? Неизвестно. Но вам, вероятно, неинтересно слушать все эти старые сплетни.

— Наоборот, — заверил я, — мне интересно. — Еще бы. Я посетил «Фонарщик», чтобы увлажнить себе свисток, а вместе с тем наткнулся на золотую жилу. — Попробуйте еще лобстера.

— Выкручиваете мне руки, — сказал он и бросил кусок себе в рот. Жуя, он кивнул большим пальцем на зеркало. — А почему бы и не оскоромиться? Только взгляните на тех парней, там — половина из них католики, а наминают бифштексы и бекон с латуком и помидорами, еще и сэндвичи-субмарины с колбасой. И это в пятницу! Хоть кто-то здесь обращает внимание на религию, коллега?

— Вы меня подловили. Я и сам ранее отпал от методистской церкви. Как догадываюсь, мистер Даннинг так и не получил ни какого высшего образования, не так ли?

— Никакого, так как к тому времени, когда его первая жена совершила это полуночное бегство, он как раз приобретал ученую степень по нарезке мяса и достиг в этом деле больших успехов. Вляпывался он и в еще кое-какие неприятности — и выпивка в этом также была виновата, как я слышал, люди ужасные сплетники, знаете, и тому, кто держит ломбарды, всякое приходится выслушивать — и наконец, мистер Волландер, так звали тогдашнего хозяина маркета, посадил перед собой дружищу Фрэнки и провел с ним разговор голландского дядюшки[205]. — Чез покачал головой и съел еще кусок лобстера. — Если бы Бэнни Волландер как-то мог узнать, что к тому времени, когда закончится это корейское дерьмо[206], Фрэнки Даннинг будет владеть половиной его старого бизнеса, у него бы, наверное, инсульт приключился. Хорошо, что мы не можем заглядывать в будущее, разве нет?

— Конечно, это много бы чего усложнило.

Войдя в азарт рассказчика, Чез распарился, и, когда я попросил официантку принести еще пару пива, он не сказал «нет».

— Бэнни Волландер объяснил Фрэнки, что тот самый лучший подмастерье мясника из всех, которых он когда-либо видел, но если он еще хоть раз встрянет в неприятности с копами — другими словами, полезет в драку только потому, что кто-то где-то не так пернул — он его выгонит. Умному достаточно и слова, как это говорят, и Фрэнки стал более серьезным. Поскольку со времени бегства его первой жены уже прошло пару лет, он на основании оставления ею семьи оформил себе развод, а вскоре вступил в новый брак. Война тогда еще шла полным ходом, и перед ним был роскошный выбор дам — вам следует знать, что у него незаурядный шарм, а большинство конкурентов как раз находились за морем, — но он остановил свой выбор на Дорис Мак-Кинни. Красивая была девушка.

— Думаю, и сейчас есть, — добавил я.

— Ваша правда, коллега. Красивая, как картинка. У них трое или четверо детей. Хорошая семья. — Чез вновь наклонился поближе. — Но Фрэнки и сейчас изредка теряет уравновешенность, и, вероятно, именно это отразилось на его жене, когда ее весной видели в церкви с синяками на лице, а через неделю она уже выставила его за дверь. Он теперь живет в меблированных комнатах, в ближайшем, к его усадьбе отеле. Надеется, что она примет его назад, я так себе это воображаю. И рано или поздно она так и сделает. У него еще тот шарм — упс, поглядите-ка, а что я вам говорил? Котик ретируется.

Даннинг встал. Остальные мужчины уговаривали его, чтобы сел вновь, но он тряс головой, показывая на часы. Разрешив попасть себе в горло последнему глотку пива, он наклонился и поцеловал в лысину одного из мужчин. У остальных товарищей это вызвало одобрительный, на весь зал, хохот, и на этой волне Даннинг скользнул в направлении двери.

Проходя мимо Чеза, он, хлопнув его по спине, проговорил:

— Держи нос чистым, Чеззи, он у тебя длинный, легко пачкается.

И исчез. Чез посмотрел на меня. Подарил мне улыбку бодрого бурундука, но глаза его не смеялись.

— Разве не мудило?

— Конечно, — согласился я.

Я принадлежу к тем людям, которые не совсем уверены, что именно они думают, пока это не запишут, поэтому большую часть уик-энда я провел, записывая, что я видел в Дерри, что сделал и что планирую сделать. Заметки разрослись до пояснений, почему и каким образом я добрался до Дерри, и в воскресенье я понял, что начал работу слишком большую для карманного блокнота и шариковой авторучки. В понедельник я вышел из дома и купил себе портативную печатную машинку. Я собирался сходить в местный магазин офисного оборудования, но, заметив на столе карточку Чеза Фрати, я пошел в его заведение. Ломбард — огромный, почти как универмаг — находился на Истсайд-драйв. Над дверью, как это велит традиция, висели три золотых шара, но было там также и кое-что другое: гипсовая русалка с игриво задранным хвостом и прищуренным глазом. Тем не менее, поскольку она находилась на глазах у публики, на ней был бюстгальтер. Самого Фрати на месте не оказалось, но я приобрел за двенадцать долларов замечательную машинку «Смит-Корона»[207]. Клерка я попросил передать приветствие мистеру Фрати, сказать, что заходил Джордж, агент по недвижимости.

— С удовольствием сделаю это, сэр. Желаете оставить вашу карточку?

Черт. Давно пора было себе заказать… что означало вновь визит в магазин офисного оборудования.

— Оставил их в другом пиджаке, — объяснил я, — но, думаю, он меня и так помнит. Мы выпивали вместе в «Фонарщике».

В тот же день мои заметки начали разрастаться.

Я привык к самолетам, которые заходили на посадку прямо у меня над головой. Я договорился о снабжении газетами и молоком: бутылки из толстого стекла ставили прямо под порог. Как и тот рутбир, который во время моего первого визита в 1958 год налил мне Фрэнк Аничетти, молоко это было на вкус невероятно целостным, просто роскошным. Вкус сливок был еще лучше. Я не знал, изобрели ли уже немолочные жировые наполнители, и не имел намерения этого выяснять. Зачем, когда есть то, что есть.

Летели дни. Я перечитывал записи Эла Темплтона об Освальде, и мог уже цитировать из них целые длинные пассажи просто по памяти. Я ходил в библиотеку, где читал об убийствах и исчезновениях, которые терроризировали Дерри в 1957 и 1958 годах. Я искал истории о Фрэнке Даннинге и его знаменитом зажигательном характере, но не нашел ни одной; если он и попадался хотя раз под арест, то сообщение об этом не попало в газетную колонку «Полицейская хроника», которая оставалась стандартного размера во все дни, кроме понедельника, когда занимала целый столбец, подавая отчеты обо всех дебошах, которые состоялись за уик-энд (большинство их происходило после закрытия баров). Единственное упоминание об отце уборщика, на которое я натолкнулся, касалось благотворительного мероприятия в 1955 году. В ту осень маркет «Централ-стрит» пожертвовал десять процентов своей прибыли Красному кресту в помощь пострадавшим от ураганов Конни и Диана, которые перед тем налетели на Восточное побережье, убив две сотни душ и вызвав потопы, которые причинили серьезные разрушения в Новой Англии. Была там также и фотография отца Гарри, на которой он вручал главе региональной ячейки Красного Креста ненормально большого размера чек. Даннинг на ней сиял сугубо голливудской улыбкой.

Я больше не делал походов на закупки в «Централ-стрит», но два уик-энда — последний в сентябре и первый в октябре — я посвятил слежке за любимым забойщиком скота Дерри после окончания его сокращенного субботнего времени за прилавком. Для этого в участке «Герца» при аэропорте я взял в аренду неприметный «Шевроле». Для слеженки, решил я, мой «Санлайнер» выглядит черезчур экстравагантным.

В первую субботу он ездил на блошиный рынок в Бруер[208] на своем «Понтиаке», которым редко пользовался в рабочие дни, держа его в ежемесячно оплачиваемом гараже. В воскресенье он поехал в свой дом на Кошут-стрит, забрал детей и повез их в «Алладин» на двойной сеанс диснеевских мультиков. Даже издалека было заметно, каким истосковавшимся выглядел Трой, как перед сеансом, так и выходя из кинотеатра.

Даннинг не заходил в дом ни тогда, когда забирал детей, ни тогда, когда привез их назад. Приехав за ними, он посигналил, а возвращая, просто высадил на тротуар и смотрел им вслед, пока все четверо не исчезли в доме. Даже после этого он не сразу уехал, а закурил сигарету и еще некоторое время сидел за рулем своего «Боневилла»[209], который работал на холостом ходу. Возможно, надеялся, что захочет выйти, поболтать красавица Дорис. Удостоверившись, что жена не выйдет, он развернулся на соседской подъездной аллее и рванул с места так резко, что колеса завизжали, оставляя за собой сизый дымок.

Я съежился за рулем своего нанятого авто, хотя зря беспокоился. Проезжая мимо меня, он даже не взглянул в мою сторону, а когда удалился на значительное расстояние, на Витчем-стрит, я тронулся за ним следом. Он вернул машину в гараж, зашел в «Фонарщик», выпил в почти безлюдном баре одну кружку пива, и тогда уже, со склоненной головой, поплелся на авеню Милосердия в меблированную квартиру Эдни Прайс.

В следующую субботу, четвертого октября, забрав детей, он повез их в Ороно, город милях в тридцати от дома, на футбольный матч в Мэнском университете[210]. Я припарковался там на Стилуотер-авеню и ждал, пока закончится игра. Дорогой назад они остановились пообедать в «95»[211]. Я припарковался на дальнем конце стоянки и ждал, пока они выйдут, размышляя, какая, вероятно, скучная жизнь у частного детектива, совсем не похожа на ту, которую нам показывают в кино.

Когда Даннинг доставил детей домой, на Кошут-стрит уже сползала полумгла. Трою футбол явно понравился больше, чем приключения Золушки; он вылезал из родительского «Понтиака» улыбающийся, размахивая флажком «Черных медведей»[212]. Тугга и Гарри тоже держали в руках флажки и выглядели возбужденными. А вот Эллен наоборот. Она крепко спала. Даннинг на руках донес ее до дверей дома. На этот раз на пороге появилась ненадолго миссис Даннинг — только чтобы взять маленькую девочку в свои руки.

Даннинг что-то сказал Дорис. Ее ответ ему, похоже, не понравился. Расстояние было слишком велико, чтобы понять что-то по выражению его лица, но, говоря, он кивал пальцем. Она его выслушала, покачала головой, отвернулась и зашла вовнутрь. Он постоял еще пару секунд, а потом сорвал с головы шляпу и хлестнул ей себе о бедро.

Все это было интересным — иллюстрировало их отношения, — тем не менее, мало чем помогло. Не то, что я искал.

Это я получил на следующий день. В то воскресенье я решил совершить только два разведывательных рейда, опасаясь, что даже в темно-коричневом арендованном авто, которое почти сливалось с пейзажем, делать больше рискованное дело. В первый раз я не увидел ничего и решил, что он, наверное, не будет выходить во двор весь день, а почему бы и нет? Погода была серой, сыпала изморось. Сидит, вероятно, в общей гостиной и смотрит спортивные передачи по телевизору вместе с другими квартирантами, и все дымят, как паровозы.

Но я ошибался. Как только во время моего второго рейда я выехал на Витчем-стрит, я увидел его. Он шел пешком в сторону центра города, одетый сегодня в джинсы, ветровку и водонепроницаемую шляпу с широкими полями. Я его обогнал и встал на Мэйн-стрит где-то в квартале от его гаража. Через двадцать минут я уже ехал вслед за ним из города в западном направлении. Движение на дороге был вялым, и я держался далеко позади.

Его целью оказалось кладбище Лонгвью, через две мили после кинотеатра Деррийский драйв-ин. Он остановился напротив цветочных палаток и, проезжая мимо них, я увидел, как он покупает там у пожилой леди, которая в течение всей сделки держала над ними раскрытый черный зонтик, два корзины осенних цветов. В зеркале заднего вида я увидел, как он ставит корзины на пассажирское сидение своей машины, садится за руль и заворачивает к кладбищу.

Я развернулся и поехал назад к Лонгвью. Какой-то риск в этом был, но я должен был им презреть, так как это казалось уместным. На тамошней стоянке было пусто, если не считать двух пикапов с накрытым брезентом оборудованием для ландшафтных работ и раздолбанного автопогрузчика, приобретенного, наверное, где-то на армейской распродаже. Ни следа «Понтиака» Даннинга. Я проехал через стоянку к гравийной дороге, которая вела вглубь кладбища, огромного, холмистого, которое занимало не менее чем дюжину акров.

Уже на территории кладбища от главной дороги ответвлялись более маленькие аллеи. Из котловин и углублений сползал туман, изморось сгущалась, переходя в дождь. Не очень хороший день для посещения дорогих покойников, вообще-то, и поэтому со своими Даннинг находился там наедине. Легко было заметить его «Понтиак», который стоял на одном из боковых подъемов. Даннинг поставил по корзине цветов на две соседние могилы. Там его родители, предположил я без особой заинтересованности. Я развернул машину, оставив его самого на кладбище.

К тому времени, когда я добрался до своей квартиры на Гаррис-авеню, Дерри уже обложило первым сильным осенним дождем. В центре города должен разбухнуть канал и монотонный химерный плеск, который доносится сквозь бетон в Нижнем городе, станет еще более слышным, чем всегда. Похоже, индейскому лету уже конец. Но я за это не переживал. Я открыл свой блокнот, перелистал страницы почти до конца и, найдя, в конце концов, чистый лист, записал: 5 октября, 15:45, Даннинг на кладб. Лонгвью возлагает цветы на могилы родителей (?). Дождь.

Я нашел, что искал.

В течение тех недель, которые оставались до Хэллоуина, мистер Джордж Эмберсон обследовал почти каждый выделенный под коммерческое использование участок в Дерри и окружающих городках.

Я прекрасно понимал, что за то время, которое у меня было, меня не начнут воспринимать здесь как своего, но хотел, чтобы местные жители привыкли к виду моего красного кабриолета «Санлайнер», как к детали здешнего пейзажа. «Вот поехал тот парень, агент по недвижимости, он уже почти месяц здесь крутится. Если он действительно знает толк в том, чем занимается, кое-кому могут светить большие деньги».

Когда меня кто-то спрашивал, что именно я ищу, я только улыбался и подмигивал. Когда меня спрашивали, сколько я еще здесь пробуду, я отвечал: «Трудно сказать». Я выучил географию этого города и начал ориентироваться в вербальной географии 1958 года. Например, запомнил, что «война» означает Вторую мировую войну, а «конфликт» — это война в Корее. К счастью, обе уже закончились. Беспокойство у людей вызывала Россия и так называемая «неровность в ракетном вооружении», но не сильное. Людей беспокоила юношеская преступность, но также не очень. Продолжалась рецессия, но люди видели времена и похуже. Торгуясь, абсолютно нормальным было сказать, что ты кого-то «пережидовал» (или «перецыганил»). Среди дешевых мелких конфет еще были «горошинки», «восковые губки» и «негритосики»[213]. На Юге властвовал закон Джима Кроу[214]. В Москве выкрикивал свои угрозы Никита Хрущев. Президент Эйзенхауэр в Вашингтоне жужжал свое «не падаем духом».

Уже вскоре после разговора с Чезом Фрати я решил действительно осмотреть литейку Киченера. Заброшенный завод занимал большой длинный поросший сорняком пустырь на северной окраине города, и действительно, было похоже, что, когда сюда дотянется продолжение шоссе «Миля за минуту», этот участок может стать замечательным местом для торгового центра. Но в день моего визита туда — когда дорога превратилась в убийственную для кардана дикую мостовую, я оставил машину и отправился дальше пешком — она выглядела, словно руины какой-то древней цивилизации: «Смотрите на мои творения, вы, могущественные, и дрожите»[215]. Груды кирпича, и ржавые обломки старых механизмов торчали из высокой травы. Посредине лежала давно упавшая дымовая труба из огнеупорного кирпича, ее закопченное огромное жерло зияло тьмой. Наклонив голову и немного согнувшись, я мог бы в нее запросто войти, а я отнюдь не был похож на коротышку.

Много чего я увидел в Дерри в течение тех недель перед Хэллоуином, я достаточно почувствовал Дерри. Постоянные жители были со мной вежливыми, тем не менее — за единственным исключением — никогда не дружелюбными. Исключением оставался Чез Фрати, и, оглядываясь назад, я все еще удивляюсь, почему его спонтанная откровенность не показалась мне странной, но я тогда был целиком поглощен мыслями о более важных вещах, и Фрати вовсе не казался мне кем-то очень важным. Я думал: «Иногда жизнь просто сводит тебя с дружелюбным парнем, вот и все». Естественно, я представления не имел, что Фрати был приставлен ко мне человеком по имени Билл Теркотт.

Билл Теркотт, он же Безподтяжечник.

Беви-из-плотины говорила, что, по ее мнению, плохие времена в Дерри прошли, тем не менее чем дольше я осматривался в городе (и чем глубже чувствовал его — это главное), тем больше крепло мое впечатление, что Дерри не такой, как другие. С Дерри что-то было не в порядке. Я поначалу старался уверить себя, что дело тут во мне, а не в городе. Я был человеком внесистемным, временным бедуином, и любое место я должен был бы ощущать пусть немного, но чужим, как-то искривленным — как те, похожие на тяжелые сновидения города, которые описывает в своих романах Поль Боулз[216]. Поначалу это казалось убедительным, но проходили дни, я продолжал исследовать мое новую окружающую среду, и моя убежденность слабела. Я даже начал ставить под сомнение утверждения Беверли Марш, что плохие времена прошли, и представлял себе (в те ночи, когда не мог заснуть, а таких было не мало), что она тоже в этом сомневалась. Не заметил ли я тогда зернышка неуверенности в ее глазах? Выражения человека, который самый не совсем верит, хотя и очень хочет верить? Или даже нуждается в вере?

Что-то злобное, что-то плохое.

Некоторые пустые дома, которые, казалось, вылупляются на тебя глазами людей, которые страдают какой-то ужасной болезнью мозга. Пустой склад за городом, двери медленно открываются и закрываются там на ржавых навесах, сначала представляя тьму, потом пряча ее, и тогда вновь ее представляя. Чей-то разрушенный забор на Кошут-стрит, всего в квартале от дома, где жила миссис Даннинг с детьми. Мне тот забор словно показывал, как что-то — или кто-то — метнулось через него и бултыхнулось вниз, на Пустырь. Пустая игровая площадка с каруселью, которая медленно вращается, хотя там и нет детей, которые бы ее подталкивали, и ветра хотя бы немного значительного, который бы ее крутил, тоже нет. Как-то я увидел, как по каналу, и дальше в туннель под Канал-стрит, проплыл грубой работы резной Иисус. Его длина достигала трех футов. И зубы выглядывали из-за искривленных в брезгливой улыбке губ. Терновый венок залихватски посаженный набок дугой перехватывал ему лоб; кровавые слезы были нарисованы под его фатально белыми глазами. Он был похож на идола культа джу-джу[217]. На так называемом Мосту Поцелуев в Бесси-парке среди надписей, которые декларировали школьный патриотизм и бессмертную любовь, кто-то вырезал слова: СКОРО Я УБЬЮ СВОЮ МАТЬ, а немного ниже кто-то дописал: СКОРЕЕ, ТАК КАК ОНА ПОЛНА ПОЛЕЗНИ. Как-то под вечер, идя по восточному краю Пустыря, я услышал ужасный визг и, подняв глаза, увидел силуэт какого-то высушенного мужчины, который стоял неподалеку, на железнодорожной платформе GS&WM[218]. В его руке поднималась и падала палка. Он что-то бил. Визг прекратился, и я подумал: «Там была собака, и он ее прикончил; он приволок собаку туда на веревке и забил до смерти». Абсолютно никак я не мог об этом узнать, конечно… но, тем не менее, я это точно знал. Я и тогда был в этом уверен, и сейчас тоже.

Что-то злое.

Что-то плохое.

Имеют ли все эти вещи отношение к истории, которую я рассказываю? Истории отца уборщика и Ли Харви Освальда (того мелкого хорька с усмешкой типа «я знаю тайну» и серыми глазами, которые никогда не встречаются с твоими)? Наверняка я не знаю, но могу сказать вам еще одну вещь: там было что-то, внутри той поваленной дымовой трубы на месте бывшей литейки Киченера. Не знаю, что именно, и знать не желаю, но перед горловиной той трубы я видел кучу обгрызенных костей и крохотный пожеванный ошейник с колокольчиком. Ошейник, который очевидно принадлежал любимому котенку какого-то ребенка. А внутри трубы — в самой глубине ее внутренностей — что-то шевелилось и фыркало.

«Заходи и увидишь, — казалось, шепчет в моей голове то нечто. — Забей на все, Джейк. Заходи в гости. Тут время ничего не значит; тут время просто уплывает прочь. Ты же знаешь, что сам этого хочешь, ты знаешь, что тебе интересно. Возможно, здесь даже есть еще одна кроличья нора. Еще один портал».

Возможно, он там действительно был, но мне не верилось. Я думаю, там, внутри, пряталось Дерри — все то плохое, что было в нем, вся мерзость, пряталось в той трубе. Впало в спячку. Разрешило людям поверить, что плохие времена прошли, ждало, пока они расслабятся и забудут, что вообще когда-то были плохие времена.

Я поспешил оттуда убраться, и в ту части Дерри никогда больше не возвращался.

Как-то посреди второй недели октября — к тому времени дубы и вязы вдоль Кошут-стрит уже изобиловали золотом и багрянцем — я еще раз посетил бездействующий Рекреационный центр Западного берега. Ни один наделенный самоуважением охотник за недвижимостью не презрел бы полным исследованием возможностей такого первоклассного объекта, и я обратился с вопросами к некоторым жителям той улицы, на что был раньше похож этот центр изнутри (на его двери, конечно же, висел замок), и когда он был закрыт.

Одной из тех, с кем я поговорил, была Дорис Даннинг. «Красивая, как картинка», — сказал о ней Чез Фрати. В общем-то, тупая фраза-клише, но в данном случае правдивая. Годы обозначились деликатными черточками вокруг ее глаз и более глубокими в уголках губ, но у нее была безупречная кожа и замечательная полногрудая фигура (в 1958 году, в золотую пору Джейн Менсфилд[219], большая грудь считалась привлекательной, а не вульгарной). Говорили мы на крыльце. Пригласить меня в пустой дом, когда дети в школе, было бы неправильным, и, несомненно, стало бы темой для соседских сплетен, особенно учитывая то, что ее муж «жил отдельно». В одной руке она держала тряпку, а во второй сигарету. Из кармана ее фартука торчала бутылка мебельной политуры. Как и большинство жителей Дерри, говорила она вежливо, но прохладно.

Да, подтвердила она, когда Рекреационный центр еще действовал, это было красивое место для детей. Очень удобно было иметь поблизости такое место, куда они могли пойти после школы и носиться там вволю. Игровую и баскетбольную площадки ей видно было из кухонного окна, и очень грустно видеть, что там теперь пусто. Она сказала, что, по ее мнению, Центр был закрыт из-за сокращения бюджета, но то, как метнулся ее взгляд, как она поджала губы, подсказало мне кое-что другое: заведение было закрыто во время того периода убийств и исчезновения детей. Бюджетные причины могли играть какую-то роль, но второстепенную.

Я ее поблагодарил и вручил одну из моих недавно отпечатанных бизнес-карточек. Она ее взяла, рассеянно мне улыбнулась и прикрыла двери. Тихонько их закрыла, не захлопнула, но я услышал из-за них лязг, и понял, что она заперлась на цепочку.

Я думал, что тот Центр, хотя он мне и не очень нравился, может пригодиться, когда настанет Хэллоуин. Каких-то особых проблем с проникновением вовнутрь я не ожидал, а из какого-нибудь из его фасадных окон, несомненно, открывался прекрасный вид на улицу. Даннинг прибудет не пешком, а скорее всего на машине, но я ее узнаю. Согласно сочинению Гарри, это будет после наступления тьмы, но на улице есть фонари.

Конечно, такая видимость двухсторонняя. Если он не будет полностью зациклен на том, что собирается сделать, Даннинг почти наверняка увидит меня, когда я к нему буду бежать. У меня есть пистолет, но тот убийственно точный всего лишь до пятнадцати ярдов. Мне надо подобраться к нему еще ближе, прежде чем я отважусь на выстрел, так как под Хэллоуиновскую ночь по Кошут-стрит, несомненно, будет слоняться множество крохотных призраков и гоблинов. И вдобавок, я не могу оставаться в засаде, ожидая, пока он войдет в дом, так как, согласно сочинения, отлученный от семьи мистер Даннинг берется там за свое дело сразу. К тому времени, когда Гарри выходит из туалета, там уже все лежат на полу и все они, кроме Эллен, уже мертвы. Если я не потороплюсь, меня может ждать то же самое зрелище, которое увидел Гарри: мозг его матери на обивке дивана.

Не ради этого я пространствовал более чем через полстолетия, чтобы спасти лишь одного из них. А что, если он увидит меня, когда я буду бежать? Я буду с револьвером, он с молотком — возможно, похищенным из ящика с инструментами в том отельчике, где он снимает квартиру. Если он побежит на меня, это хорошо. Я буду, словно тот клоун на родео, который отвлекает быка. Я буду глуповато скакать, и буду галдеть, пока он достаточно не приблизится, и тогда всажу ему парочку пуль в грудь.

Допуская, что я буду в состоянии нажать на курок, то есть.

И допуская, что револьвер не подведет. Я из него стрелял для проверки в гравийном карьере за городом, и он показался мне вполне пригодным… но прошлое сильно сопротивляется.

Оно не желает изменяться.

В процессе дальнейших рассуждений я додумался, что может найтись даже лучшее место для моей Хэллоуиновской засады. Немного везения мне нужно, но, вероятно, не так уже и много. «Видит Бог, недвижимости полно на продажу в этих местах», — сказал бармен Фред Туми в первый мой вечер в Дерри. Моя разведка это лишь подтвердила. Вскоре после серии тех убийств (и после большого потопа 1957 года, не забываем также об этом), похоже, полгорода было выставлено на продажу. В каком-то более дружелюбном городке такому потенциальному покупателю, как я, вероятно, уже вручили бы ключ от города и подарили разгульный уик-энд с Мисс Дерри.

Одну улицу я пока еще не успел разведать — Ваймор-лейн, которая пролегала в квартале от Кошут-стрит. Это означало, что задние дворы тамошних усадеб должны соприкасаться с задними дворами тех, фасады которых смотрят на улицу Кошута. Проверить было нетрудно.

Дом на Ваймор-лейн под номером 206, который стоял прямо напротив того, где жили Даннинги, оказался заселенным, а вот соседний по левую сторону, № 202, был похож на пустую молитву того, кто остался без ответа. Свежая серая краска, новенькая крыша, тем не менее, окна закрыты наглухо. На недавно подстриженной лужайке стоял желто-зеленый щиток с объявлением, которые мне уже не раз попадались на глаза по всему городу: ПРОДАЕТСЯ СПЕЦИАЛИСТАМИ ПО ЖИЛОЙ НЕДВИЖИМОСТИ ДЕРРИ. Объявление приглашало меня обратиться к специалисту Кифу Хэйни, чтобы обсудить условия продажи в кредит. У меня такого намерения не было, но я заехал на своем «Санлайнере» на свежезаасфальтированную дорожку (кто-то очень старался продать эту усадьбу) и пошел на задний двор с высоко поднятой головой, плечи расправлены, важный, что черт меня побери. Я открыл для себя многое, исследуя мою новую окружающую среду, и одним из моих открытий было то, что, если ты где-то ведешь себя так, будто имеешь там полное право находиться, все считают, что так оно и есть.

Трава на заднем дворе была аккуратно подстрижена, опавшая листва откинута граблями, чтобы показать бархатную зелень. Под навесом гаража стояла ручная косилка с вращающимися ножами, аккуратно обернутыми кусками зеленого брезента. Возле ляды погреба находилась собачья будка, надпись на которой демонстрировала Кифа Хэйни как настоящего чудака: ЭТО ДОМИК ДЛЯ ВАШЕГО ПЕСИКА. Внутри будки прятались неиспользованные мешки для листвы и садовый совок, поверх которого лежали ножницы для подстрижки живой изгороди. В 2011 году эти инструменты хранили бы под замком; в 1958-м кому-то хватило лишь слегка позаботиться о том, чтобы их не намочило дождем, вот и все. Я был уверен, что дом закрыт, но и пусть. У меня не было намерения туда вламываться.

В дальнем конце заднего двора усадьбы № 202 живая изгородь достигала высоты приблизительно футов шесть. Другими словами, была немного ниже моего роста, и, хотя росла она плотно, тому, кто не испугается нескольких царапин, легко удастся через нее продраться. Самым лучшим было то, что, дойдя до дальнего правого уголка двора, за гаражом, я выяснил, что оттуда я смогу наискось видеть весь задний двор усадьбы Даннингов. Сейчас я увидел там пару велосипедов. Один из них стоял, опираясь на лапку — мальчишечий «Швинн»[220]. Второй, который лежал на боку, словно какой-то мертвый пони, принадлежал Эллен Даннинг. Ошибиться не разрешали его учебные колесики.

И еще там были разбросаны разные игрушки. Среди них и духовое ружье Гарри.

Если вы когда-нибудь принимали участие в любительском театральном спектакле — или режиссировали ученические постановки, что несколько раз приходилось делать мне в ЛСШ, — вы можете себе вообразить, какими были для меня дни перед Хэллоуином. Репетиции вначале идут с ленцой, расслаблено. Изобилует разве что импровизация, шутки, а также флирт, пока не установятся оппозиции по половым признакам. Если во время этих первых репетиций кто-то забудет пару слов или ошибется с репликой, это очередной повод посмеяться. Если кто-то из актеров появляется с пятнадцатиминутным опозданием, он или она получат мягкое замечание и не больше этого.

Как только премьера начинает казаться уже не недостижимой мечтой, а реальностью, импровизации отпадают. И уже никто не дурачится, и хотя шутки еще имеют место, смех, который их сопровождает, начинает звучать нервной энергией, которой до этого не было слышно. Перепутанные монологи и пропущенные реплики больше не веселят, а скорее бесят. Когда актерский состав уже определился и премьера через каких-то несколько дней, чье-то опоздание может спровоцировать серьезную нахлобучку от режиссера.

Наступает главный вечер. Актеры одеваются в костюмы, гримируются. Кое-кто из них откровенно боится; все чувствуют себя не совсем готовыми. В скором времени они появятся перед залом, полным людей, которые пришли увидеть их в великолепии и славе. То, что казалось далеким на голой сцене, вначале разбора ролей, наконец-то настало. И прежде чем поднимется занавес, какой-то Гамлет, Вилли Ломен или Бланш Дюбуа[221] должны броситься в ближайший туалет, так как их потянет блевать.

Поверьте мне. Я знаю.

На рассвете Хэллоуиновского дня я оказался не в Дерри, а посреди океана. Посреди штормового океана. Я вцепился в леер какого-то большого судна — вероятно, яхты, я так думаю — которое находилось в мгновении от затопления. Гонимый штормовым ветром дождь хлестал мне лицо. Огромные волны, черные возле основания и в зелено-пенных барашках на верхушках, катились на меня. Яхта поднялась, колыхнулась, и потом резко упала вниз, закручиваясь диким винтом.

Я проснулся от этого сна с сильным сердцебиением, скрюченные пальцы все еще старались удержаться за тот леер, который придумал в сновидении мой мозг. Тем не менее, не только мозг, так как кровать все еще ходила ходуном вниз и вверх. Казалось, мой желудок сорвался с тех швартовочных мышц, которые должны были удерживать его на месте.

В такие минуты тело почти всегда разумнее, чем мозг. Я откинул простыни и бросился в ванную, по дороге через кухню перекинув тот ненавистный желтый стул. Позже у меня будут саднить пальцы на ногах, но тогда я это едва заметил. Я старался перекрыть себе горло, но достиг в этом лишь частичного успеха. Из глубины горла в рот сочился какой-то странный звук. Ульк-ульк-бульк-урп, приблизительно так это звучало. Мой желудок был яхтой, той, которая сначала поднимается, а потом ужасным винтом падает вниз. Я упал на колени перед унитазом и выплюнул из себя последний ужин. Следом пошли обед и вчерашний завтрак: о Боже, яйца с ветчиной. Как только я увидел все это сияющее сало, как меня вновь замутило. Дальше наступила пауза, а потом ощущение, что все съеденное мной за прошлую неделю покинуло здание.

Едва я поверил, что все, в конце концов, закончилось, мои внутренности извергли ужасный водянистый поток. Я вскочил на ноги, с грохотом опустил кольцо унитаза и сумел сесть раньше, чем из меня вырвалась та водянистая масса.

Но нет. Далеко еще не все. Как только кишки взялись за работу, мой желудок выдал еще один сногсшибательный бросок. Оставалось одно, и я это сделал: наклонился и вырыгал в рукомойник.

Так продолжалось до полудня Хэллоуиновского дня. К тому времени оба мои исходные порта уже не продуцировали ничего, кроме жиденькой кашки. Каждый раз, когда меня выворачивало, каждый раз, когда мои кишки схватывало судорогой, я думал одно и то же: прошлое не желает изменяться; прошлое упирается.

Но я настроил себя быть там, куда Фрэнк Даннинг прибудет сегодня вечером. Даже если так и буду рыгать и срать грязной водичкой. Мне нужно быть там. Даже если это меня убьет, я обязан быть там.

Когда я после полудня в ту пятницу вошел в аптеку на Централ-стрит, за прилавком стоял ее владелец, мистер Норберт Кин. Вентилятор у него над головой вертел деревянными лопастями, поднимая его еще уцелевшие волосы в каком-то танце: паутину под летним бризом. Одного взгляда на это хватило, чтобы мой оскорбленный желудок вновь выдал предупредительный хлюп. Внутри своего белого хлопчатобумажного халата аптекарь был худым — почти высушенным, — но, когда он увидел меня, его бледные губы скривились в улыбке.

— Друг мой, у вас такой вид, будто немного перепилили.

— Каопектат[222], — проговорил я охрипшим голосом, который показался мне совсем чужим. — Есть? — задумываясь, а изобрели ли его уже в это время.

— Это мы немного подцепили вирус? — он повел головой, и верхний свет, попав в стеклышки его небольших очков без оправы, шваркнул колом. «Словно сливочное масло на полу», — подумал я, и мой желудок ответил на это новым выпадом. — Он сейчас ходит по городу. Боюсь, следующие двадцать четыре часа будут для вас не очень приятными. Наверняка какой-то микроб, ведь вы, вероятно, пользовались общественным туалетом, забыв потом помыть руки. Немало людей ленятся это дела…

— У вас есть каопектат или нет?

— Конечно, во второй секции.

— А поддерживающие трусы, что относительно них?

Тонкогубая улыбка стала шире. Поддерживающие трусы — забавная вещь, а как же, очень смешная. Конечно, если вы не тот, кому они крайне нужны.

— Пятая секция. Хотя если вы будете держаться неподалеку от дома, они вам не понадобятся. Судя по вашей бледности, сэр… и того, какой вы вспотевший… вероятно, самым разумным было бы именно это.

— Благодарю, — перебил я, вообразив себе, как бью его прямо в губы, вбивая весь набор его зубных протезов прямо в глотку. «Пососи немного „Полидент“, коллега» [223].

Делал покупки я медленно, не желая встряхивать мои разреженные внутренности больше, чем было нужно. Купил каопектат («большую экономную бутылку?» чек), потом поддерживающие трусы («для взрослых?» чек). Трусы лежали в секции средств для наложения шин, между резиновыми клизмами и возбуждающими воображение желтыми извилинами пластикового шланга, о назначении которого я не желал ничего знать[224]. Были там также и взрослые памперсы, но я от них отказался. Если возникнет потребность, я подложу себе в поддерживающие трусы кухонные полотенца. Эта идея поразила меня своей забавностью, и вопреки всей моей плачевности, я должен был приложить усилие, чтобы не рассмеяться. Хохот в моем теперешнем деликатном состоянии мог привести к катастрофе.

Словно почувствовав мое отчаяние, похожий на скелет аптекарь пробивал чеки медленными движениями. Я подал ему пятидолларовую банкноту заметно дрожащей рукой.

— Что-нибудь еще?

— Всего лишь одно. Мне плохо, мне ужасно плохо, так почему, к черту, вы подсмеиваетесь надо мной?

Мистер Кин сделал шаг назад, улыбка слетела с его губ.

— Уверяю вас, я не подсмеивался. Я искренне надеюсь, что вам полегчает.

Мои внутренности свело судорогой. Я немного качнулся, хватая бумажный пакет с приобретенным, и держась за прилавок свободной рукой.

— У вас тут есть туалет?

Улыбка появилась снова.

— Боюсь, не для покупателей. Почему бы вам не обратиться в какое-то… из заведений через дорогу?

— Вы же настоящий мудак, не так ли? Показательный, к черту, гражданин Дерри.

Он оцепенел, и, отвернувшись, горделивой походкой продефилировал прочь, туда, где находились его пилюли, присыпки и сиропы.

Я медленно прошел мимо аппарата с содовой и дальше через двери. Я чувствовал себя словно из стекла сделанным. День был прохладный, температура не выше сорока пяти градусов[225], но солнце обжигало мое лицо. Липкое. Вновь скрутило кишки. Какую-то минутку я стоял столбом, с наклоненной головой, одна ступня на тротуаре, другая в водостоке. Судороги утихли. Я пересек улицу, не оглядываясь на движение машин, и кто-то мне посигналил. Я удержался, чтобы не показать средний палец сигнальщику, но только потому, что и без этого имел достаточно проблем. Не мог рисковать, встрявая в неприятности; я уже оброс ими.

Вновь меня схватила судорога, двойной поворот ножа в кишках. Я бросился бегом. Ближайшим был «Тусклый серебряный доллар», его дверь я и рванул, впихнувшись своим несчастным телом в полутьму и дрожжевой дух пива. В музыкальном автомате Конвей Твитти жаловался, что все это лишь обман[226]. Хотел бы я, чтобы он был прав.

В зале было пусто, если не считать одного клиента, который сидел за пустым столом и испуганно смотрел на меня, и бармена, который склонился над карандашом, поглощенный кроссвордом в ежедневной газете. Он поднял на меня глаза.

— Туалет, — сказал я. — Быстрей.

Он показал в конец бара, и я спринтером бросился к дверям, обозначенным ПАРНИ и ДЕВКИ. Выставленной перед собой рукой я толкнул ПАРНИ, словно прорывающийся защитник, который ищет открытое пространство, куда можно бежать. Там пахло дерьмом, сигаретным дымом и слезоточивой хлоркой. Единственная туалетная кабинка не имела двери, что, вероятно, было к лучшему. Я резко расстегнул брюки, словно Супермен, который опаздывает на ограбление банка, развернулся, и полилось.

Как раз вовремя.

Когда закончился последний спазм, я достал из бумажного пакета гигантскую бутылку каопектата и сделал три глотка. Желудок у меня подпрыгнул. Я силой загнал его на место. Удостоверившись, что первая доза не собирается вырваться назад, я потянул еще, отрыгнул и неспешно закрутил пробку бутылки. На стене по левую сторону от меня кто-то нарисовал пенис с тестикулами. Текстикулы были распанаханы, и из них текла кровь. Под этим волшебным изображением художник написал: ГЕНРИ КАСТОНГЕЙ В СЛЕДУЮЩИЙ РАЗ КАК ВЫЕБЕШЬ МОЮ ЖЕНУ ВОТ ЧТО ПОЛУЧИШЬ.

Я закрыл глаза и, как только это сделал, увидел того напуганного клиента, который наблюдал мой спринтерский рывок к туалету. А клиент ли он? На столе у него не было ничего; он просто там сидел. С закрытыми глазами я ясно увидел его лицо. Я знал его, это лицо.

Когда я вернулся к бару, Конвея Твитти уже сменил Ферлин Хэски[227], а Безподтяжечник исчез. Я подошел к бармену и спросил:

— Тут сидел парень, когда я к вам вошел. Кто он такой?

Тот отвлекся от своего кроссворда.

— Я никого не видел.

Я достал портмоне, извлек пятерку и положил рядом на подкладку под пивную кружку с логотипом «Наррагансетт»[228].

— Имя.

Он провел короткий молчаливый диалог сам с собой, бросил взгляд на банку для чаевых, которая стояла рядом с банкой маринованных яиц, не увидел внутри ничего, кроме одинокого дайма, и сделал жест, после которого моя пятерка исчезла.

— Там сидел Билл Теркотт.

Это имя мне ничего не говорило. Пустой стол также мог ничего не означать, тем не менее, с другой стороны…

Я положил на барную стойку брата-близнеца Честного Эйба[229].

— Он зашел сюда, так как наблюдал за мной?

Если прозвучит ответ «да», это будет означать, что он за мной следил. И, возможно, не только сегодня. Но зачем?

Бармен отодвинул банкноту от себя.

— Все, что я знаю, — это то, что он по-обыкновению заходит сюда хильнуть пивка, и побольше.

— Так почему он ушел прочь, так его и не выпив?

— Может, заглянул в свой кошелек и не увидел там ничего, кроме своей библиотечной карточки. Я что вам, похож на Брэйди Мэрфи[230]? А сейчас, когда вы уже достаточно навоняли в моем туалете, почему бы вам или что-нибудь не заказать, или не уйти прочь?

— Там хорошенько воняло еще до того, как я его посетил, друг мой.

Не такая уже и эффектная прощальная фраза, но это было лучшее, на что я был способен при тех обстоятельствах. Я вышел и остановился на тротуаре, выглядывая Теркотта. Его простыл и след, вместо этого в витрине своей аптеки торчал Норберт Кин, руки сложены за спиной, смотрит на меня. Улыбки в его взгляде не было.

В пять двадцать в тот вечер я припарковал «Санлайнер» на стоянке около Баптистской церкви на Витчем-стрит. Он попал в хорошую компанию, судя по доске объявлений, ровно в 17:00 в этой церкви началась встреча АА. В багажнике моего «Форда» лежало все добро, которое я насобирал за семь недель жизни в этом, как я привык его называть, Химерном городке. Все самое важное лежало в портфеле «Лорд Бакстон», который мне дал Эл: его записи, мои записи и деньги, которые еще остались. Слава Богу, большинство их я хранил наличкой.

На сидении рядом со мной стояла бумажная сумка с бутылкой каопектата — уже на три четверти опустошенной — и поддерживающими трусами. К счастью, я уже не думал, что они мне пригодятся. Желудок и кишечник, похоже, успокоились, и дрожь также покинула мои руки. В бардачке, поверх моего «специального полицейского» 38-го калибра лежало несколько батончиков «Пейдей»[231]. Эти вещи я также положил в бумажную сумку. Позже, когда я уже займу позицию в усадьбе № 202 по Ваймор-лейн между гаражом и живой изгородью, я заряжу револьвер и засуну его себе за пояс. Как какой-то дешевый бандюга из тех фильмов категории «Б», которые крутят в «Стренде».

В бардачке лежала еще одна вещь: номер «Телегида» с Фредом Эстером и Бэрри Чейз на обложке[232]. Уже, наверное, в десятый раз, после того, как я купил этот журнал в палатке наверху Мэйн-стрит, я развернул его на пятничной программе.

Журнал я тоже присоединил к другим вещам в сумке — просто на удачу, — и уже потом вылез из машины и отправился в сторону Ваймор-лейн. Дорогой мне встретились несколько мамочек и папочек, которые колядовали вместе со своими детьми, которые были очень маленькими, чтобы самим кричать «козни за лакомство». С многих крылец весело скалились резные тыквы, я миновал несколько чучел в соломенных шляпах с их направленными на меня невыразительными взглядами.

Я шел вдоль Ваймор-лейн прямо посреди тротуара, так, словно имел полное право на хождение тут. Встретив папу, который вел за руку крохотную девочку в цыганских сережках, маминой ярко красной помаде и с большими пластмассовыми ушками, которые торчали вверх из ее кудрявого парика, я поприветствовал отца, коснувшись своей шляпы, и наклонился к ребенку, который тоже нес собственную бумажную сумку.

— Кто ты, дорогуша?

— Аннетта Фууниджелло, — ответила она. — Она самая красивая из Мышкетеров[234].

— Ты тоже красотка, — похвалил я ее. — Ну, что надо сказать?

Девочка посмотрела растерянно, и отец, наклонившись, что-то шепнул ей на ушко. Она просияла улыбкой:

— А ну-ка лакомство!

— Правильно, — похвалил я. — Но без каверз сегодня, согласна? — Себе я зарезервировал ту, которую надеялся выкинуть этим вечером мужчине с молотком.

Я полез рукой в свою сумку (пришлось отодвинуть револьвер), достал «Пейдей» и протянул малышке. Она раскрыла свою сумку, и я бросил батончик туда. Я был простым уличным прохожим, абсолютным незнакомцем в городе, который не так уже и давно пережил ужасные преступления, но увидел одинаковое детское доверие на лицах отца и его дочурки. Дни нашпигованных ЛСД лакомств еще лежали далеко впереди, в будущем, как и дни предостережений НЕ ПОЛЬЗУЙТЕСЬ, ЕСЛИ НАРУШЕНА УПАКОВКА.

Отец вновь что-то прошептал.

— Благодарю вас, мистер, — произнесла Аннетта Фууниджелло.

— Весьма польщен, — я подмигнул отцу. — Прекрасного вам обоим вечера.

— Хоть бы живот у нее завтра не разболелся, — сказал отец, а впрочем, с улыбкой. — Идем, тыковка.

— Я Аннетта! — возразила малышка.

— Извини, извини. Идем, Аннетта. — Он одарил меня улыбкой, коснулся своей шляпы, и они отправились дальше за добычей.

Я продолжил свой путь к № 202, не спеша. Я бы еще и насвистывал, если бы губы у меня не были такими пересохшими. На подъездной аллее я отважился на быстрый взгляд вокруг. Увидел несколько «каверзников-лакомок» на другой стороне улицы, но никто на меня не обращал ни малейшего внимания. Прекрасно. Я быстро отправился вперед. Как только оказался за домом, я вздохнул с таким глубоким облегчением, что вздох, казалось, поступил от самых моих пят. Далее я занял запланированную позицию в дальнем углу заднего двора, безопасно скрытым между гаражом и живой изгородью. Или я так считал.

Я рассматривал задний двор Даннингов. Велосипедов там уже не было. Большинство игрушек остались — детский лук и несколько стрел с наконечниками-присосками, бейсбольная бита с обмотанной изоляционной лентой рукояткой, зеленый хула-хуп — однако духовое ружье «Дейзи» исчезло. Гарри забрал его домой. Он же собирался идти с ним на «козни или лакомство» в роли Буффало Боба.

«Дал ли ему уже за это просраться» Тугга? Сказала ли уже его мать: «Бери, если хочешь, это же не настоящее ружье»? Если еще нет, то уже скоро. Их реплики уже написаны. Мой желудок скрутило, но на этот раз не из-за 24-ти часового вируса, который ходит по городу, а потому что вынырнуло осознание — тотальное, того рода, которое нутром чувствуешь, — оно явилось мне во всей своей голосракой славе. Я постиг, что все это на самом деле должно произойти. Фактически, все уже происходит. Шоу началось.

Я взглянул на часы. Мне казалось, что я оставил машину на стоянке возле церкви не меньше часа тому назад, но было лишь без четверти шесть. В доме Даннингов семья будет садиться ужинать… хотя, насколько я знаю детей, малыши будут очень возбужденными, чтобы хоть что-то съесть, а Эллен уже будет наряжена в свой костюм принцессы Летоосень Зимавесна. Она, вероятно, нарядилась в него, как только вернулась из школы домой, и будет сводить с ума мать просьбами помочь ей с боевой раскраской.

Я сел, опершись спиной на заднюю стену гаража, порылся в сумке и добыл оттуда батончик «Пейдей». Поднимая с ним руку, я подумал о бедном Джее Альфреде Пруфроке[235]. Я не очень от него отличался, хотя всего лишь не был уверен, отважусь ли съесть батончик. С другой стороны, мне многое надо сделать в следующие три с чем-то часа, а в желудке у меня шаром покати.

«На хер», — подумал я и распечатал батончик. Вкус — бесподобный — сладкий, солоноватый и тягучий. За два укуса я поглотил большую его часть. Уже приготовился запихнуть в рот остаток (и испытал удивление, почему я не догадался также положить себе в сумку сэндвич и бутылку колы), как вдруг краем левого глаза заметил движение. Я начал разворачиваться, одновременно нащупывая в сумке револьвер, но уже было поздно. Что-то холодное и острое укололо меня в левый висок.

— Достань руку из сумки.

Я сразу узнал этот голос. «Смешнее было бы разве какую-нибудь шалаву поцеловать», — добавил его владелец, когда я спросил, не знает ли он или кто-то из его друзей парня по фамилии Даннинг. Он сказал, что в Дерри полно Даннингов и вскоре я в этом убедился лично, но он тогда сразу же понял, на кого именно я охочусь, разве не так? И доказательство этого прямо передо мной.

Острие клинка впилось еще чуточку глубже, я почувствовал струйку крови у себя на левой стороне лица. Кровь была теплой в отличие от моей застывшей кожи. Почти горячей.

— Давай, кум, вытягивай. Я догадываюсь, что там внутри, и если твоя рука появится не пустой, тебе гарантирована Хэллоуиновская закуска в виде восемнадцати дюймов японской стали. Эта штука очень острая. Выйдет прямо с другой стороны твоей головы.

Я извлек руку из сумки — пустую — и обернулся, чтобы увидеть Безподтяжечника. Волосы спадали ему на уши и лоб жирной паклей. На бледном, заросшем щетиной лице плавали темные глаза. Я почувствовал досаду такую мощную, что ее можно было считать почти отчаянием. Почти…тем не менее, не совсем. «Даже если он меня убьет, — вновь подумал я. — Даже если».

— В сумке нет ничего, кроме батончиков, — проговорил я мягко. — Если желаете отведать, мистер Теркотт, вам достаточно только попросить. Я вам дам.

Он выхватил сумку, раньше, чем я успел ее коснуться. Сделал это рукой свободной от клинка, который оказался штыком. Не знаю, на самом ли деле тот был японским, или нет, но то, как он блестел в вянущем сумраке, склоняло меня к тому, чтобы согласиться, что этот штык действительно чрезвычайно острый.

Он порылся в сумке и достал оттуда мой «полицейский специальный» револьвер.

— Ничего, кроме батончиков, говоришь? Это мне что-то мало напоминает батончик, мистер Эмберсон.

— Мне это нужно.

— А как же, и людям в аду нужна вода, но кто же им даст.

— Тише, пожалуйста, — попросил я.

Он засунул мой револьвер себе за пояс — именно так, как я сам хотел это сделать, когда продерусь через живую изгородь во двор Даннингов, — и тогда ткнул штыком, чуть ли мне не в глаза. Понадобилось немало воли, чтобы не отпрянуть назад.

— Не приказывай, что мне дел…

Он вздрогнул. Потер себе сначала живот, потом грудь, а потом щетинистую колонну шеи так, будто что-то там застряло. Я услышал, как что-то хрустнуло у него в горле, когда он сглотнул.

— Мистер Теркотт? С вами все хорошо?

— Откуда ты знаешь мое имя? — И тогда, не ожидая ответа: — Это же Пит, Конечно? Бармен в «Тусклом». Он тебе сказал.

— Да. А теперь и у меня есть вопросы к вам. Вы давно следите за мной? И зачем?

Он безрадостно улыбнулся, показав отсутствие пары зубов.

— Это уже два вопроса.

— Ну, так и ответьте на них.

— Ты ведешь себя, — он вновь вздрогнул, сглотнул вновь и подпер спиной стену гаража, — словно ты тут командир.

Я оценил на глаз бледность и измученный вид Теркотта, пусть мистер Кин и был сукиным сыном с ноткой садизма, но диагност, как мне показалось, он неплохой. В конце концов, кто еще, как не здешний аптекарь, должен знать, что ходит по городу? Я был полностью уверен, что мне больше не понадобится остаток каопектата, а вот Биллу Теркотту вполне возможно. Не говоря уже о поддерживающих трусах, когда вирус в нем по-настоящему возьмется за работу.

«Это может вылиться во что-то или очень хорошее, или очень плохое», — подумал я. Но все это было дерьмо. Ничего хорошего не предвиделось.

«Не переживай. Пусть говорит. А как только он начнет рыгать — если это произойдет раньше, чем он перережет тебе горло или застрелит из твоего же собственного револьвера, — бросайся на него».

— Просто скажите мне, — проговорил я, — думаю, у меня есть право знать, поскольку я вам ничего плохого не сделал.

— Зато ему ты задумал что-то сделать, вот что я думаю. Все то, что ты плел по городу о купле недвижимости — это все полное дерьмо. Ты приехал сюда, чтобы найти его. — Он кивнул на дом по ту сторону живой изгороди. — Я это понял это в тот же миг, как его имя выскочило из твоего рта.

— Как это вам так удалось? В этом городе полно Даннингов, вы сами это говорили.

— Да, но только один, который мне не равнодушен.

Он поднял руку со штыком и рукавом вытер пот со лба. Я мог бы наброситься на него в это мгновение, но побоялся, что шум потасовки привлечет чье-то внимание. А если выстрелит револьвер, вероятнее всего, именно я буду тем, кому достанется пуля.

А еще мне стало интересно.

— Наверное, где-то на своем пути он сделал вам незаурядное добро, если вы превратились в его ангела-хранителя.

Он безрадостно хохотнул:

— Это смешно, пацик, но в каком-то смысле и правда. Думаю, в каком-то смысле я его ангел-хранитель. По крайней мере, сейчас.

— Что вы имеете ввиду?

— Имею в виду то, что он мой, Эмберсон. Этот сукин сын убил мою младшую сестренку, и если кто-то и всадит в него пулю…или перо, — он помахал штыком перед своим бледным, злым лицом, — то это буду я.

Я смотрел на него с разинутым ртом. Где-то вдалеке протарахтела серия взрывов, похоже, какой-то Хэллоуиновский злодей забавлялся с хлопушками. По всей Витчем-стрит слышались детские крики. Но тут мы были только вдвоем. Кристи с ее приятелями-алкоголиками называли себя друзьями Билла[236]; мы же с ним были врагами Фрэнка. Замечательная команда, можно сказать… хотя Билл «Безподтяжечник» Теркотт не очень был похож на командного игрока.

— Вы… — я заткнулся и помотал головой. — Расскажите.

— Если ты хотя бы наполовину такой умник, каким себя считаешь, то и сам мог бы сложить все до кучи. Или Чеззи тебе мало рассказал?

Сначала у меня не получилось. Потом осенило. Миниатюрный человечек с русалкой на предплечье и лицом бодрого бурундука. Вот только лицо его потеряло всю бодрость, когда человечка хлопнул по спине Фрэнк Даннинг, посоветовав ему держать нос в чистоте, так как такой длинный нос легко запачкать. А еще перед тем, когда Фрэнк еще сыпал анекдотами в дальнем конце «Фонарщика» за столом братьев Трекеров, Чез успел меня просветить о вспыльчивом характере Даннинга…хотя, благодаря сочинению уборщика, это не было для меня новостью. «От него забеременела одна девушка. Где-то через пару лет после этого она забрала ребенка и смылась».

— Что-то принимаешь по радио, командор Код[237]? Вид у тебя именно такой.

— Первая жена Фрэнка Даннинга была вашей сестрой.

— Угадал. Уучасник назвал тайное слуово и получает сотню баксуув[238].

— Мистер Фрати говорил, что она забрала ребенка и сбежала с ним. Так как ее уже достало, что он является домой пьяным и бесится.

— Да, это то, что он тебе сказал, и так думают большинство людей в этом городе — так думает Чеззи, насколько мне известно, — но я- то знаю лучше. Мы с Кларой всегда были близки. Росли вместе и всегда стояли один за другого. Ты, наверное, ни малейшего понятия не имеешь о таких вещах, ты в моих глазах, как какая-то совсем холодная рыба, но у нас с ней было именно так.

Я вспомнил о том единственном хорошем годе, который у нас был с Кристи — шесть месяцев до брака и шесть месяцев после свадьбы.

— Не такой уж я и холодный. Я понимаю, о чем вы говорите.

Он вновь массировал себе живот, грудь, горло и вновь грудь, хотя я не думаю, чтобы он сам это осознавал. Лицо его побледнело еще сильнее. Я подумал, чем он сегодня обедал, но тут же подумал, что не следует за это переживать, скоро я увижу все собственными глазами.

— Да? Тогда ты, может, подумаешь, что это смешно, что она мне ни разу не написала, после того, как где-то поселилась с Мики. Даже почтовой открытки не прислала. Мне самому это совсем не смешно. Так как она должна была. Она знала, как я переживаю за нее. И знала, как я люблю ее ребенка. Ей было двадцать, а Мики было шестнадцать месяцев, когда этот мандавошный анекдотчик заявил, что они пропали. Это было летом 38-го. Сейчас ей было бы сорок, а моему племяннику двадцать один. Уже был бы достаточно взрослым, чтобы, на хер, голосовать. И ты хош мне сказать, что она ни одного слова не написала бы родному брату, который, когда мы с ней еще были детьми, мешал Проныре Ройсу, чтобы тот не терся своим старым, морщинистым мясом об ее зад? Или она не попросила бы у меня немного денег, чтобы ей угнездиться в Бостоне или в Нью-Хейвене или где-то еще? Мистер, и я бы…

Он скривился, издал тихий, такой знакомый мне звук буль-урп и, попятившись, вновь оперся о стену гаража.

— Вам лучше сесть, — сказал я, — вы больны.

— Я никогда не болею. У меня даже простуда последний раз была еще в шестом классе.

Если это так, то этот вирус устроит ему блицкриг быстрее, чем немцы когда-то вторглись в Варшаву.

— Это кишечный грипп, господин Теркотт. Я сам всю ночь с ним промучился. Мистер Кин, аптекарь, говорит, что он сейчас ходит по городу.

— Да сухосракая старая баба ничего не понимает. Я чувствую себя прекрасно. — Он встряхнул своими засаленными космами, чтобы показать, какой он молодец. Лицо у него побледнело еще сильнее. Рука, в которой он держал свой японский штык, дрожала точно так, как до полудня дрожали у меня руки. — Ты хочешь дослушать или нет?

— Конечно.

Я украдкой кинул взгляд на часы. Было уже десять минут шестого. Время, которое тянулось так медленно, теперь ускорилось. Где сейчас находится Фрэнк Даннинг? Все еще в маркете? Я думал, вряд ли. Я думал, он сегодня ушел с работы рано, возможно, сказав, что хочет повести своих детей на «козни или лакомство». Вот только не это было в его планах. Он сидел в каком-то из баров, но не в «Фонарщике». Туда он заходил выпить одно пиво, самое большее мог выпить пару. То есть, с такой дозой он справлялся — если взять как пример мою жену, а я думал, что она является вполне корректный примером, — но шел оттуда всегда с пересохшим горлом и мозг его алкал добавки.

Нет, когда он испытывал настоящую потребность залиться вхлам, буквально выкупаться в пойле, он выбирал для этого какой-нибудь из более грязных баров: «Спицу», «Тусклый» или «Ведро». Или даже какую-то из тех абсолютно похабных гадюшень, которые нависали над загрязненным Кендаскигом — «У Волли» или еще более непристойный «Парамаунт лаундж», где большую часть стульев возле барной стойки обычно занимали древние проститутки с напрочь задрапированными косметикой лицами. А рассказывает ли он там анекдоты, от которых хохочет весь зал? Отваживается ли хоть кто-нибудь там с ним общаться, когда он уже полностью погрузился в работу по тушению этиловым спиртом раскаленного угля злости на задворках собственного мозга? Едва ли, если тот кто-нибудь не возжелает срочно поискать услуг дантиста.

— Когда моя сестра с ее сыночком исчезли, они тогда с Даннингом жили в маленьком съемном домике там, дальше, на городской границе, где уже начинается Кешмен. Он дико пьянствовал, а когда он дико пьянствует, он распускает свои кулаки. Я видел на ней синяки, а однажды у Мики вся его крохотная ручка была синей, до черноты, от запястья по локоть. Я спрашивал у нее: «Сестричка, он тебя бьет и ребенка тоже бьет? Так как тогда, я его самого отпиздячу». А она мне — нет, но, когда говорит это, то в глаза мне не смотрит. Она говорит мне: «Держись подальше от него, Билл. Он сильный. Ты тоже, я знаю, но ты щуплый. Немного более сильный ветер подует — и тебя унесет. Он тебя сильно потопчет». Не прошло и полгода после того, и она исчезла. Смылась, это он так говорит. Но по ту сторону города много лесов. Черт побери, да там, в том Кешмене, вообще, кроме леса, ничего больше нет. Леса и болота. Ты догадываешься, что на самом деле случилось, нет?

Я догадывался. Кто-то мог бы и не поверить, так как теперь Даннинг был уважаемым гражданином, который на вид полностью контролирует свое пьянство, и с давних пор. А также потому, что он излучает вокруг себя этот свой шарм. Но у меня была другая информация, не так ли?

— Догадываюсь, что его перемкнуло. Он мог вернуться домой пьяным, а она ему что-то такое сказала, возможно, что-то такое абсолютно риторическое…

— Рито…что?

Я взглянул на соседний двор через живую изгородь. Там, в кухонном окне, промелькнула и исчезла женская фигура. В имении Даннингов подавали ужин. А десерт будут есть? «Джелл-О» с «Мечтательными сливками»? Вафельный торт «Риц»? Я подумал, что вряд ли. Ком нужны десерты в ночь под Хэллоуин?

— Я имею ввиду, что он их убил. Разве вы сами так не думаете?

— Да… — он казался пораженным, но не менее подозрительным. Думаю, у одержимых всегда такой вид, когда слышат проговоренными и подтвержденными те вещи, которые им самим не давали заснуть длинными ночами. «Тут кроется какая-то каверза», — думают они. Вот только никакой каверзы и не было. А впрочем, и лакомств тоже не было.

Я заговорил:

— Даннингу было сколько — двадцать два? Целая жизнь впереди. Он должен был бы подумать. «О, я сделал страшную вещь, но я могу все поправить. Мы здесь далеко, среди леса, а до ближайших соседей целая миля…» Была там миля, Теркотт?

— Не меньше, — подтвердил он, но как-то через силу. Он массировал себе горло одной рукой. Штык во второй опустился. Мне схватить его правой рукой было бы просто, и вырвать револьвер у него из-за пояса левой тоже не представляло проблемы, но я не хотел этого делать. Я думал, что вирус сам позаботится о мистере Билле Теркотте. Я на самом деле думал, что все будет так просто. Вы видите, как легко забыть о сопротивлении прошлого?

— Итак, он перевез тела в лес и там их закопал, а сам заявил, что они убежали. Расследование, вероятно, было совсем поверхностным.

Теркотт отвернул голову и сплюнул.

— Он из старинной, уважаемой в Дерри семьи. Мои же приехали сюда из долины реки Святого Джона в ржавом старом пикапе, когда мне было десять, а Кларе восемь лет. Говоря прямо, сущая беднота. Как ты думаешь?

Я подумал, что это очередное доказательство того, что Дерри есть Дерри — вот что я думал. И хотя я и понимал печаль Теркотта и сочувствовал ему, тем не менее, тут речь шла о старом преступлении. Меня же беспокоило то, которому было суждено произойти менее чем через две часа.

— Вы приставили ко мне Фрати, разве не так? — Теперь это выглядело очевидным, но все равно меня не покидало разочарование. Я-то считал, что тот по своему характеру такой дружелюбный человек, просто поделился со мной городскими сплетнями за кружкой пива и выжимками лобстера. Доносчик. — Он ваш приятель?

Теркотт улыбнулся, но это больше было похоже на гримасу.

— Я в друзьях у богатого жидка, ростовщика? Хоть бы не умереть от хохота. Хочешь услышать небольшую историю?

Я вновь кинул взгляд на часы на запястье и увидел, что еще есть немного свободного времени. Пока Теркотт будет говорить, старый добрый вирус будет тщательно делать свое дело. Как только он начнет рыгать, так я и прыгну.

— Почему бы и нет.

— Я, Даннинг и Чез Фрати все одного возраста — сорок два. Можешь в такое поверить?

— Конечно.

Однако Теркотт, живя тяжелой жизнью (а сейчас он еще и был болен, хотя и не желал этого признавать), выглядел на десять лет старше тех двоих.

— Когда я и они, то есть мы учились в старших классах еще в старой консолидированной школе, я был помощником менеджера футбольной команды. Все меня звали Тигр Билл — клево, правда? Когда еще был маленьким, я старался попасть в команду, а потом еще, попозже, но оба раза меня срезали. Сильно худой для линии, мистер, сильно медленный для защиты. И так вся история моей долбанной жизни, мистер. Но я любил эту игру, а лишнего дайма, чтобы купить себе билет, не было — у моей семьи не было ничего — так вот я и ухватился за работу помощника менеджера. Красивое название, а ты хоть знаешь, что оно означает?

Конечно же, я знал. В той жизни, где я был Джейком Эппингом, не было Мистера Агента по недвижимости, однако был Мистер Школьный Учитель, а некоторые вещи не изменяются во времени.

— Вы были мальчиком на побегушках.

— Да, я подносил им воду. И держал ведро для рыгания, когда кому-то из них становилось плохо после того, как отбегает несколько кругов на солнце, ну, и еще иногда я перехватывал кое-кого из бешеных фанатов. Я также оставался на поле после всех и допоздна собирал все это их разбросанное дерьмо и подбирал обосранные трусы с пола в душевой.

Он скривился в гримасе. Я вообразил себе, как его желудок превращается в яхту среди бушующего моря. Поднимается вверх, пацик… и тогда винтом падает вниз.

— Итак, однажды в сентябре 34-го работаю я на поле после тренировки, один-одинешенек, собираю разбросанные щитки и эластичные бинты и всякую другую хрень, которую они всегда оставляли за собой, складываю все это в корзину на тачке, и вдруг вижу, как через поле, словно ошпаренный, теряя учебники, летит Чез Фрати. А за ним вслед катится стая ребят… Боже, что же это там такое?

Он начал оглядываться во все стороны, глаза на бледном лице выпятились. И сейчас я, вероятно, тоже смог бы выхватить у него револьвер, да и штык наверняка, но удержался. Его рука вновь массировала грудь. Не живот, а грудь. Это, наверное, должно было бы мне что-то подсказать, но так много другого роилось у меня в голове. И не последним из этого было его повествование. Таково проклятие читающего класса. Нас можно прельстить интересной историей даже в наименее подходящие моменты.

— Забейте, Теркотт. Это просто дети бросают петарды. Хэллоуин же, помните?

— Мне что-то не очень хорошо. Наверное, ты прав о том вирусе.

Если он решит, что ему может поплохеть настолько, что это его серьезно выведет из строя, он может сделать какую-нибудь досадную херню.

— Не думайте сейчас о вирусе. Расскажите мне о Фрати.

Он оскалился. Нескладной была эта улыбка на таком бледном, щетинистом, покрытом потом лице.

— Кентюха Чеззи бежал, как бешеный, но они его настигали. Там, за южным краем поля, ярдах в двадцати за воротами, была посадка, и они толкнули его туда. Ты удивишься, если я скажу, что среди них был Фрэнки Даннинг?

Я помотал головой.

— Там-то они и поймали Чеззи и содрали с него брюки. А потом окружили его, и давай бить и колотить. Я им кричу, чтобы перестали, а один из них глянул вверх, на меня, да как крикнет: «Ну-ка, давай, спускайся сюда, останови нас, ебло твое не мытое. Мы тебе вдвое больше наваляем». Ну, я и побежал в раздевалку, там еще были несколько футболистов, так я им сказал, что стая каких-то мудаков прессуют парня, так, может, они не против вмешаться. Конечно, им глубоко насрать было, кто там кого и за что прессует, но те спортсмены всегда были готовы встрять в потасовку. Они бросились туда, кое-кто побежал в одних лишь трусах. Ты хочешь услышать кое-что забавное, Эмберсон?

— Конечно. — Я вновь кинул беглый взгляд на часы. Уже почти без четверти семь. В доме Даннингов Дорис должна уже мыть посуду и, вероятно, слушает Хантли-Бринкли по телевизору[239].

— Ты куда-то спешишь? — спросил Теркотт. — На поезд, бля, опаздываешь, или чё?

— Вы собирались рассказать мне что-то забавное.

— О. Конечно. Они пели школьный гимн! Как тебе такое нравится?

В моем воображении явились восемь или десять упитанных, полураздетых ребят, как они галопом несутся через поле, стремясь разрядиться после тренировки в небольшой потасовке, и поют: «Хейл, Тигры Дерри, мы высоко несем наш флаг». Это действительно было забавным.

Теркотт увидел мою улыбку и ответил собственной. Она у него вышла напряженной, тем не менее, искренней.

— Парочку тех ребят футболеры хорошенько отпинали. Хотя и не Фрэнки Даннинга; этот сраный герой увидел, что своих меньше, и убежал в лес. Чеззи лежал на земле, держал одну руку другой. Та была сломана. А впрочем, все могло закончиться и хуже. Они могли бы его совсем забить до больнички. Вот один из футболистов смотрит на него, как он там лежит, и типа трогает его носаком бутсы — как вот, случайно, задеваешь коровий корж, в который чуть было не вступил — да и говорит: «И это мы бежали сюда, чтобы спасти какого-то еврейского поросенка?» И вся их ватага захохотала, так как это же была шутка, понимаешь? — Он посмотрел на меня через сияющие бриолином космы своих волос. — Еврей? Поросенок?

— Я понимаю, — подтвердил я.

— «Ой, да кого оно гребет, — говорит другой. — Я отпинал кого-то, и мне этого достаточно». Они пошли назад к себе, а я помог дружище Чезу вылезти из той посадки. Я даже домой его провел, так как боялся, что он где-то может упасть в обморок, или еще что-нибудь. Еще больше я боялся — и он тоже, — что Фрэнки с его дружками могут вернуться, но все’вно не бросил его. Откуда мне к херам знать, почему я это сделал. Ты видел тот дом, в котором он жил — дворец, блядь. Этот ломбардный бизнес должен давать хорошую прибыль. Когда мы туда дошли, он меня поблагодарил. И искренне. Он едва не рыдал. А я говорю: «Да не за что. Мне просто не понравилось, что шестеро на одного». Так и было на самом деле. Но ты знаешь, как говорят о евреях: они никогда не забывают ни о долгах, ни об услугах.

— Чем вы и воспользовались, чтобы узнать, чем я занимаюсь.

— Я хорошо себе воображал, чем ты занимаешься, братишка. Я просто хотел удостовериться. Чез говорил мне, чтобы я это бросил, — говорил, что, по его мнению, ты хороший парень, — но когда речь идет о Фрэнки Даннинге, я это не брошу. Никто не имеет права убивать Фрэнки Даннинга, кроме меня. Он мой.

Он скривился, вновь начав растирать себе грудь. И наконец-то до меня дошло.

— Теркотт, вас мутит?

— Да нет, сердце. Давит что-то.

Звучало невесело, и мой мозг пронзило: «Теперь и он внутри этого нейлонового чулка».

— Сядьте, пока еще не упали, — наклонился я в его сторону. Он поднял револьвер. Кожа у меня между сосками — там, куда должна была войти пуля — начала ужасно свербеть. «Я мог его обезоружить, — промелькнула мысль, — запросто мог. Но нет, я должен был дослушать историю. Я должен был все узнать».

— Сам сядь, братан. Успокойся, как это пишут под карикатурами.

— Если у вас инфаркт…

— Нет у меня на хер никакого инфаркта. Садись, сейчас же.

Я сел и посмотрел вверх на него, он прислонился к гаражу. Губы у него приобрели синюшный оттенок, который не ассоциировался у меня с хорошим здоровьем.

— Что ты ему хочешь сделать? — спросил Теркотт. — Вот что я желаю знать. Вот что мне нужно знать, прежде чем решу, что делать с тобой.

Я призадумался, что ему на это ответить. Так, как будто моя жизнь от этого зависела. Да, вероятно, что и так. Я не верил, что в Теркотте прячется прирожденный убийца, и не важно, как он сам о себе думает, иначе бы Фрэнка Даннинга уже давным-давно положили бы рядом с его родителями. Но у Теркотта был мой револьвер и сам он был болен. Он мог нажать курок случайно. И неизвестно-какая сила, которая желала, чтобы все оставалось неизменным, могла ему даже помочь это сделать.

Если я скажу ему чистую правду — оставив, конечно, безумную часть за скобками, — он может поверить. Благодаря тому, во что он уже верит. Потому, что он знает сердцем.

— Он собирается сделать то же самое вновь.

Он уже было открыл рот, чтобы переспросить, что у меня есть ввиду, но остановился. Глаза его широко раскрылись.

— Ты хочешь сказать…ее? — посмотрел он в сторону живой изгороди. До этого я даже не был уверен, что он знает, что там, за живой изгородью.

— Не только ее.

— Кого-то из детей тоже?

— Не кого-то, всех. Как раз сейчас он напивается, Теркотт. Доводит себя до той своей оголтелости. Вы сами хорошо знаете, в каком он бывает состоянии, разве нет? Только на этот раз не будет никаких попыток скрыться. Ему это без разницы теперь. Это накапливалось с его последнего запоя, когда Дорис наконец-то устала от побоев. Она показала ему на дверь, вы это знали?

— Все об этом знают. Он живет в меблированных комнатах, там, на Милосердии.

— Он старался вернуться, надеялся ее умилостивить, но его чары не действуют на нее больше. Она хочет развода, и поскольку он наконец-то понял, что не может от этого ее отговорить, развод он собирается ей предоставить с помощью молотка. А потом тем же способом развестись и со своими детьми.

Он смотрел на меня, хмурясь. Штык в одной руке, револьвер в другой. «Немного более сильный ветер подует — и тебя унесет», — сказала ему сестра много лет тому назад, но я думал, что этим вечером хватит и легенького бриза.

— Откуда ты можешь это знать?

— У меня нет времени на объяснения, но знаю это точно. Я здесь, чтобы этому помешать. Поэтому отдайте назад мой револьвер и разрешите мне это сделать. Ради вашей сестры. Ради вашего племянника. И еще потому, что я думаю, что на самом деле, глубоко в душе, вы добрый человек. — Последнее было полным дерьмом, но если ты уже решил его намазывать, как говорил мой отец, то мажь густо. — Иначе бы вы едва ли помешали Даннингу с его приятелями до полусмерти забить Чеза Фрати.

Он размышлял. Я едва ли не слышал, как вращаются в его голове колесики и щелкают спицы. И тогда его глаза просияли. Возможно, это был отблеск последнего света уже зашедшего солнца, но мне это напомнило те свечки, которые светили сейчас по всему городу внутри тыкв. На его губах заиграла улыбка. Следующие его слова могли прозвучать лишь из уст душевно больного человека… но такого, который слишком долго прожил в Дерри… или и то, и другое вместе.

— Собирается с ними покончить, ну-ну? Хорошо, пусть так и сделает.

— Что?

Он наставил на меня револьвер.

— Сядь, Эмберсон. Сиди и не рыпайся.

Я сел, скрепя сердце. Уже перевалило за семь, и его фигура превращалась в тень.

— Мистер Теркотт, Билл, я знаю, вы плохо себя чувствуете, и, вероятно, не совсем понимаете ситуацию. Там, в доме, женщина и четверо детей. Самой маленькой девочке всего лишь семь годиков, ради Бога.

— Моему племяннику было намного меньше, — проговорил Теркотт тоном человека, который открывает большую правду, которая объясняет все. И оправдывает все заодно. — Я слишком слабый, чтобы им заниматься, а у тебя нет духа. Я вижу это, достаточно только на тебя взглянуть.

Я думал, что тут он ошибается. Он мог быть прав относительно Джейка Эппинга из Лисбон-Фолса, но тот парень изменился.

— Почему не разрешить мне попробовать? Что вам за беда?

— Потому что, если даже ты его на хер убьешь, этого будет недостаточно. Я только что это понял. Это на меня сейчас нашло, словно… — он щелкнул пальцами, — словно ниоткуда.

— В ваших словах нет смысла.

— Это потому, что ты не видел на протяжении двадцати лет, как люди типа Тони и Фила Трекеров поднимают его, словно какого-то, в сраку, короля. Двадцать лет смотреть, как женщины лупают глазами на него, словно он какой-то Фрэнк Синатра. Он ездит на «Понтиаке», а я за это время успел погнуть спину на шести фабриках за минимальный оклад, а этой шерсти так наглотаешься за смену, что и утром не под силу встать. — Рука у него на груди. Трет и трет. Лицо — бледное пятно в сумраке заднего двора дома № 202 по Ваймор-лейн. — Подохнуть — это слишком легко для этого мандавошечника. Что ему надо, так это лет сорок, или больше, в Шенке, где, если он упустит мыло в душевой, он, блядь, будет бояться нагнуться, чтобы его поднять. А из кайфа единственное, что будет иметь — какие-нибудь выжимки. — Его голос потух. — А знаешь, что еще?

— Что? — у меня все похолодело.

— Когда он протрезвеет, он за ними будет тосковать. Он будет сожалеть, что такое наделал. Он будет страдать, что ничего не вернуть назад. — Теперь он говорил, чуть ли не шепотом, хрипло, безвольно. Так неизлечимо душевнобольные должны говорить сами с собой глубокой ночью, в таких заведениях, как «Джунипер-Хилл», когда слабеет действие лекарства. — Может, он не будет сильно убиваться за своей женой, но за детьми — очень, вероятно. — Он хохотнул и сразу же скривился так, словно от этого ему стало больно. — Ты мне тут, вероятно, сраного дерьма наплел, но знаешь что? Я надеюсь, что нет. Подождем и увидим, вот.

— Теркотт, там же невиновные дети.

— И Клара была такой. И маленький Мики. — Его плечи-тени поднялись и опустились, содрогнувшись. — Хер с ними.

— Вы не должны так…

— Заткни пасть. Подождем.

Часы, которые вручил мне Эл, имели флуоресцентные стрелки, и я с бессильным ужасом смотрел, как длинная опускается на дно циферблата, а потом начинает вновь карабкаться вверх. Двадцать пять минут до начала «Новых приключений Эллери Куина». Двадцать. Пятнадцать. Я попробовал заговорить, но Теркотт приказал мне заткнуться. Он все время тер себе грудную клетку, лишь ненадолго прервался, чтобы достать сигареты из нагрудного кармана.

— О, это дело, — заметил я. — Вашему сердцу это пойдет на пользу.

— Носок себе в глотку заткни.

Он вонзил штык в гравий, которым сзади был подсыпан гараж, и потертой зажигалкой «Зиппо» подкурил сигарету. В моментальной вспышке пламени я увидел, как по его лицу плывет пот, не смотря на то, что под ночь стало холодно. Казалось, его глаза еще глубже запали в глазницах, от чего лицо у него стало похожим на череп. Он затянулся, закашлялся дымом. Его худое тело дергалось, но револьвер оставался недвижимым. Нацеленным мне в грудь. Вверху всходили звезды. Уже без десяти минут восемь. Сколько успеет пройти фильма об Эллери Куине до прибытия Даннинга? Сочинение Гарри этого не сообщало, но я думал, что немного. Занятий в школе завтра нет, но Дорис Даннинг все равно не захочет, чтобы семилетняя Эллен возвращалась домой позже десяти, даже если она будет гулять вместе с Туггой и Гарри.

Без пяти минут восемь.

И вдруг меня пронзила идея. Яркая, как безоговорочная истина, и я поспешил ее произнести, пока еще не угасла.

— Ты ссыкло.

— Что? — выпрямился он, словно уколотый.

— То, что слышал, — перекривлял его я. — «Никто не имеет права убивать Фрэнки Даннинга, кроме меня. Он мой». Ты повторяешь это себе в течение двадцати лет, разве не так? И до сей поры им не занялся.

— Я тебе приказал заткнуться.

— Черт, да уже целых двадцать два! Ты не тронул его и тогда, когда он метелил Чеза Фрати, не так ли? Ты убежал, как маленькая девочка, и привел футболистов.

— Их там было шестеро!

— Конечно, но с того времени Даннинг сто раз был один-одинешенек, а ты даже банановой корочки ему не подбросил под ноги, чтобы он поскользнулся на тротуаре. Ты, Теркотт, сраное ссыкло. Прячешься здесь, как кролик в норе.

— Заткни глотку!

— Кормишь себя негодным дерьмом о том, что увидеть его в тюрьме — это самая лучшая месть, чтобы только не посмотреть в глаза тому факту, что…

— Заткни глотку!

— … что ты чудо в перьях без яиц, которое разрешает убийце своей сестры гулять свободно, где захочет, уже в течение двадцати с лишним лет.

— Я тебя предупреждаю! — он взвел курок револьвера.

Я ткнул себя в грудь большим пальцем.

— Давай. Стреляй. Люди услышат выстрел, приедет полиция. Даннинг увидит толпу и сразу же развернется, а в Шоушенке окажешься ты. Могу поспорить, у них там тоже есть фабрика. Ты сможешь там работать за никель в час, вместо доллара двадцати. И тебе это будет нравиться, так как ты не будешь должен объяснять самому себе, почему ты даже не постарался ничего сделать за все эти двадцать лет. Если бы была живая твоя сестра, она бы на тебя плюну …

Он дернулся с револьвером вперед, с намерением упереть его мне в грудь, но перецепился об тот чертов штык. Я отбил револьвер в сторону тыльной стороной ладони, и тот выстрелил. Пуля, наверное, зарылась в почву менее чем в дюйме от моей ступни, так как мою брючину обрызгало душем из мелких камешков. Я выхватил револьвер и направил на него, готовый выстрелить, если он сделает малейшее движение по направлению к упавшему штыку.

Однако он привалился к гаражной стене. Теперь обе его ладони прижимались к левой половине груди, а в горле глухо звучала икота.

Где-то неподалеку — на Кошут, не на Ваймор — завопил мужской голос: «Забавы забавами, ребята, но еще одна петарда, и я вызываю полицию! Так себе и учтите!»

Я выдохнул. Теркотт тоже выпустил воздух, но конвульсивными толчками. Икота не перестала, даже когда он сполз по стене гаража и распластался на гравии. Я поднял штык, подумал, не заткнуть ли его себе за пояс, но решил, что еще распорю им себе бедро, когда буду прорываться через живую изгородь: прошлое сопротивляется упорно, стараясь меня остановить. Вместо этого я закинул штык в темный двор, услышав глухой лязг, когда тот обо что-то ударился. Возможно, о собачью будку с надписью ЭТО ДОМИК ДЛЯ ВАШЕГО ПЕСИКА.

— Доктора, — прохрипел Теркотт. Глаза у него блестели, вероятно, полные слез. — Прошу, Эмберсон. Ужасно больно.

Вызвать «скорую». Хорошая идея. А следом совсем смешное. Я прожил в Дерри — в 1958 году — уже почти два месяца, но все равно полез рукой себе в правый передний карман брюк, где, если на мне не было пиджака, я всегда хранил мобильный телефон. Пальцы не нащупали ничего, кроме нескольких монет и ключей от «Санлайнера».

— Извините, Теркотт. Вы родились не в ту эпоху, где спасают мгновенно.

— Что?

Судя по моему «Бьюлову», Америка дождалась, и «Новые приключения Эллери Куина» сейчас уже в эфире.

— Держитесь, — бросил я и поперся через живую изгородь, свободной от револьвера рукой прикрывая себе глаза от подстриженных, острых веточек.

Посреди заднего двора Даннингов я перецепился о песочницу и, растянувшись во весь рост, оказался лицом к лицу с пустоглазой куклой, на которой, кроме короны, больше не было ничего. Револьвер вылетел из моей руки. Я на карачках полез его искать, думая что ни за что не найду; это последний трюк сопротивляющегося прошлого. Мелкий, по сравнению с приступом кишечного вируса и Билла Теркотта, но эффективный. А когда я его все-таки узрел на краю трапециевидной полосы света, которая падала из кухонного окна, я услышал звук автомобиля, который приближался по Кошут-стрит. Тот двигался намного быстрее, чем мог бы себе позволить здравомыслящий водитель на улице, полной детей в масках и с сумками. Я догадался, кто это мчится, еще раньше, чем завизжали тормоза и он остановился.

В доме № 379 Дорис Даннинг сидела с Троем на диване, в то время как по дому, в костюме индейской принцессы гарцевала Эллен, которой ужас как не терпелось уже идти. Трой только что сказал ей, что, когда они вернутся с Туггой и Гарри домой, он поможет им съесть конфетки.

— А вот и нет, наряжайся, и иди сам себе насобирай.

На это все рассмеялись, даже Гарри, хотя он как раз был в туалете, делая последнее перед выходом пись-пись. Так как Эллен была настоящей Люси Болл, она кого-угодно могла рассмешить.

Я хапнул револьвер. Он выскользнул из моих вспотевших пальцев и вновь оказался в траве. Голень в том месте, где я ей порезался о песочницу, буквально выла. По другую сторону дома хлопнула дверь машины, и быстрые шаги затопали по бетону. Припоминаю, я подумал:«Запри быстрей дверь на засов, мамочка, это не просто твой взбешенный муж идет; это само Дерри, оно приближается к порогу».

Я подхватил револьвер, пошатнувшись, поднялся на ноги, зацепился ступней об свою же ногу, и чуть было снова не упал, но удержал равновесие и бегом бросился к задней двери. На моем пути находилась ляда погреба. Я ее оббежал, уверенный, что, стоило мне на нее наступить со своим весом, как она проломится. Сам воздух, казалось, превратился в сироп, так, словно он тоже старался меня задержать.

«Пусть даже это меня убьет, — подумал я, — пусть даже это меня убьет, и Освальду все удастся, и погибнут миллионы. Пусть даже так. Так как это происходит теперь. И там они».

Задняя дверь замкнута. Я настолько был в этом уверен, что едва не покатился с крыльца, когда щеколда шевельнулась и они распахнулись наружу. Я вошел в кухню, где еще пахло тушеным мясом, приготовленным миссис Даннинг в ее духовке «Хотпойнт»[240]. В мойке было полно тарелок. На рабочем столе стоял соусник; рядом с ним блюдо с холодной лапшой. Из телевизора доносился трепетный звук скрипок — Кристи называла такое «музыкой убийства». Очень справедливо. На столе лежала резиновая маска Франкенштейна, которую, выходя на «козни или лакомство», собирался одеть Тугга. Возле нее — бумажная пузатая сумка со сделанной черным карандашом печатными буквами надписью: КОНФЕТКИ ТУГГИ. НЕ ТРОГАТЬ.

В школьном сочинении Гарри цитировал свою мать, словно она сказала: «Убирайся отсюда с тем, что принес, тебя здесь не ждали». Однако же, шаркая по линолеуму к арке между кухней и гостиной, я услышал такие слова: «Фрэнк? Что ты здесь делаешь? — и дальше повышенным тоном. — Что это? Почему ты у…убирайся отсюда!»

А потом она закричала.

Проходя мимо арки, я услышал детский голос:

— Кто вы? Почему моя мама кричит? Там мой отец?

Я повернул голову и увидел десятилетнего Гарри Даннинга, он стоял в двери маленького туалета в дальнем уголке кухни. Одет он был в таперскую оленью куртку и в руке держал свое духовое ружье. Второй рукой теребил себя за ширинку. Тут Дорис Даннинг закричала вновь. Кричали и двое других мальчиков. Послышалось гуп — тяжелый, безобразный удар — и вопль оборвался.

— Нет, отец, не надо, ей же БОЛЬНО! — заверещала Эллен.

Я бросился через арку и застыл там с разинутым ртом. Помня сочинение Гарри, я всегда себе воображал, что мне придется останавливать мужчину, который махает молотком того типа, который люди держат в своих ящиках для хранения инструментов. У него же в руках было кое-что другое. Это другое было кувалдой с двадцатифунтовой головкой, и махал он ею играючи. Рукава у него были засученные, и я увидел бугры мышц, наработанных им за годы таскания туш и рубки мяса. Дорис я увидел на полу посреди гостиной. Судя по виду, мужчина уже успел перебить ей руку — из дыры в рукаве платья торчала кость, — а также вывернуть плечо. Лицо у нее было бледное, шокированное. Она ползла по ковру мимо телевизора, волосы свисали ей на глаза. Даннинг вновь замахнулся кувалдой. На этот раз он попадет ей в голову, проломит череп и ее мозг брызнет на диванные подушки.

Эллен крутилась как маленькая юла, стараясь вытолкнуть отца назад за дверь.

— Перестань, отец, перестань!

Он схватил девочку за волосы и откинул прочь. Она покатилась, из ее головы во все стороны полетели перья индейца. Она ударилась о кресло-качалку, и то перевернулось.

— Даннинг! — завопил я. — А ну-ка перестань!

Он посмотрел на меня красными, мокрыми глазами. Он был пьян. Он плакал. Сопли из носа и слюна размазались ему по подбородку. Лицо дергалось в спазмах злости, горя и волнения.

— Кто ты на хер такой? — выкрикнул он и, не ожидая ответа, бросился на меня.

Я нажал курок револьвера с мыслью: «Вот теперь он не выстрелит, это пистолет Дерри, и он не выстрелит».

Но тот выстрелил. Пуля попала Даннингу в плечо. На его белой рубашке расцвела красная роза. От удара пули он крутнулся в сторону, но тут же пошел на меня вновь. Поднял свою кувалду. Цветок на его рубашке разрастался, но, было похоже, он этого не ощущал.

Я вновь нажал курок, но в этот момент меня кто-то толкнул и пуля полетела вверх, в никуда. Это был Гарри.

— Стой, отец! — голос его дрожал. — Стой, а то я тебя застрелю!

В мою сторону, в сторону кухни полз на карачках Артур «Тугга» Даннинг. Как только Гарри выстрелил из своего духового ружья — «пха-чху», — как Даннинг-отец опустил кувалду на голову Тугги. Лицо мальчика залила река крови. Фрагменты костей и куски волос взлетели высоко вверх; каплями крови забрызгало потолочные светильники. Эллен и миссис Даннинг кричали и кричали.

Я восстановил равновесие и выстрелил в третий раз. Этот выстрел вырвал Даннингу правую щеку до уха, но все равно его не остановил. «Он не человек», — вот что промелькнуло мне тогда, и именно это я думаю и сейчас. Все, что я видел в его слезливых глазах, в его чавкающем рте — казалось, он не вдыхает воздух, а грызет его, — принадлежало какой-то клокочущей пустоте.

— Кто ты на хер такой? — вновь повторил он, и тогда: — Ты вторгся сюда незаконно.

Он отвел кувалду назад и взмахнул ею кругом, по широкой горизонтальной дуге. Я присел, подогнув колени, и одновременно пригнулся, и хотя, казалось, двадцатифунтовая кувалда меня совсем не зацепила — я не ощутил боли, тогда нет, — горячая волна пролетела мимо моего затылка. Револьвер вылетел из моих пальцев, ударился об стену и отскочил в угол. Что-то теплое стекало вниз с одной стороны моего лица. Понял ли я, что он зацепил меня как раз достаточно, чтобы пропахать канаву шестидюймовой длины в моем скальпе? Что он не попал, чтобы вырубить меня или убить меня наповал, всего лишь на какую-то одну восьмую дюйма? Не могу сказать. Все это случилось менее чем за минуту; возможно, прошло всего лишь тридцать секунд. Монетка жизни оборачивается мельком, и направление движения меняет быстро.

— Убегай прочь отсюда! — закричал я Трою. — Хватай сестру и убегай! Кричи о помощи! Кричи изо всех своих…

Даннинг взмахнул кувалдой. Я отскочил назад, и головка кувалды зарылась в стену, сокрушив дранку, которая высыпалась тучей извести навстречу плавающему в воздухе пороховому дыму. Телевизор так и продолжал работать. Все еще играли скрипки, все еще звучала «музыка убийства».

Даннинг все еще старался вырвать кувалду из стены, и тут что-то промелькнуло мимо меня. Это было духовое ружьишко «Дейзи». Его кинул Гарри. Оно встряло дулом в разорванную, окровавленную щеку Даннинга, и тот завопил от боли.

— Ты, сучий выблядок! Я тебя за это убью!

Трой нес Эллен к двери. «Хоть здесь хорошо, — подумал я. — По крайней мере, я изменил хоть что-то…»

Но раньше, чем он успел ее вынести, кто-то сначала заполнил собой косяк, а потом ввалился вовнутрь, сбив Троя с девочкой на пол. Я лишь краем глаза отметил это, так как Фрэнк Даннинг выдернул кувалду и уже шел на меня. Я пошел на попятную, одной рукой подтолкнув Гарри к кухне.

— Через заднюю дверь, сынок. Быстрей. Я его задержу, пока ты…

Фрэнк Даннинг вскрикнул и оцепенел. В тот же мгновение что-то вылезло из его груди. Это случилось, как какой-то магический трюк. Та вещь была так измазана в крови, что мне понадобилось не меньше секунды, чтобы понять, что это такое: острие штыка.

— Это тебе за мою сестру, уебок, — прокричал Билл Теркотт. — За Клару.

Даннинг упал на пол, ступни в гостиной, голова в арке между гостиной и кухней. Но не распластался. Острие штыка встряло в пол и поддерживало его. Один раз у него дернулась нога, а потом он затих. Выглядело это так, словно он умер во время упражнений по отжиманию.

Все кричали. Воняло пороховым дымом, известью и кровью. Дорис, согнувшись, ковыляла к своему мертвому сыну, повисшие волосы заслоняли ей лицо. Я не хотел бы, чтобы она это видела — голова Тугги была развалена по нижнюю челюсть, — но не было способа ее остановить.

— В следующий раз я сделаю лучше, миссис Даннинг, — квакнул я. — Обещаю.

Все лицо у меня было забрызгано кровью; я должен был ее стереть хоть с левого глаза, чтобы что-то видеть с той стороны. Поскольку я все еще был в сознании, то решил, что серьезных повреждений нет, а то, что из раны на скальпе кровь всегда льется сильно, я давно знал. Тем не менее, я напортачил, и если когда-нибудь должен состояться следующий раз, то на этот раз мне надо отсюда смываться, незаметно и как можно скорее.

Но, прежде чем исчезнуть, я должен был поговорить с Теркоттом. Попробовать, по крайней мере. Он лежал под стеной, за раскинутыми ногами Даннинга. Хватал ртом воздух, держась за сердце. Лицо у него было белое, как у трупа, только губы были пурпурные, как у ребенка, который только что горстями ел чернику. Я потянулся к его ладони. Он сжал мою с панической крепостью, но в глазах его блестели крохотные искры юмора.

— И кто теперь ссыкло, Эмберсон?

— Не вы, — ответил я. — Вы герой.

— Да, — поддакнул он. — Не забудь бросить медаль в мой гроб.

Дорис качала своего мертвого сына. Рядом с ней ходил кругами Трой, крепко прижимая себе к груди головку Эллен. В нашу сторону он не смотрел, он, похоже, не осознавал, что мы тоже здесь. Маленькая девочка скулила.

— С вами все будет хорошо, — сказал я. Словно мог знать. — А сейчас послушайте меня, так как это важно: забудьте мое имя.

— Какое имя? Вы его никогда не называли.

— Правильно. И… вы знаете мою машину?

— «Форд». Голос у него садился, но глаза все еще цепко вглядывались в мои. — Красивый. Кабриолет. Двигатель восьмицилиндровый. Пятьдесят четвертого… или пятьде…

— Вы его никогда не видели. Это самое важное, Теркотт. Мне сегодня же надо из этой части штата перебраться южнее, поэтому, в основном, мне нужно ехать по шоссе, так как не знаю никаких других дорог. Если сумею добраться до центрального Мэна, я буду чистым и свободным. Вы понимаете, о чем я вам говорю?

— В жизни не видел твоей машины, — произнес он и подмигнул. — Ох, сука, как же оно болит.

Я приложил пальцы к его небритому, колючему горлу и пощупал пульс. Тот был быстрым и рваным. Вдали я услышал завывание сирен.

— Вы правильно все сделали.

Глаза его подкатились.

— Едва успел. Не знаю, о чем я думал. Вероятно, ополоумел. Послушай-ка, друг. Если тебя схватят, не говори им, что я… ну, ты понимаешь, что я…

— Никогда. Вы его остановили, Теркотт. Он был бешеным псом, и вы положили этому конец. Ваша сестра гордилась бы вами.

Он улыбнулся и закрыл глаза.

Я пошел в ванную комнату, схватил полотенце, намочил его в тазу и вытер свое окровавленное лицо. Бросил грязное полотенце в ванну, схватил еще два и вышел в кухню.

Мальчик, который меня и привел сюда, стоял на вытертом линолеуме рядом с печкой и смотрел на меня. Хотя уже прошло не менее шести лет, как он последний раз сосал свой большой палец, сейчас он это вновь делал. Широко раскрытые, серьезные глаза его залились слезами. Брызги крови заляпали ему щеки и лоб. Передо мной был мальчик, который только что пережил такое, что оставит в нем глубокую травму, но он же был и мальчиком, который вырастет, никогда не став тем, кого зовут Гарри-Шкреком. И не напишет ученического сочинения, которое заставит меня плакать.

— Кто вы, мистер? — спросил он.

— Никто, — прошел я мимо него к двери. Впрочем, он заслуживал большего. Сирены уже звучали рядом, но я обернулся. — Твой добрый ангел, — сказал я. И тогда проскользнул через заднюю дверь, в Хэллоуин 1958 года.

Дорогой по Ваймор-лейн в сторону Витчем, я увидел вспышки синих мигалок, которые мчались на Кошут-стрит, и продолжил путь. Через два квартала жилого района я повернул на Джерард-авеню. На тротуарах стояли люди, смотрели в ту сторону, где выли сирены.

— Мистер, вы не знаете часом, что там случилось? — спросил у меня какой-то мужчина. За руку он держал Белоснежку в кроссовках.

— Я слышал, что дети подрывали петарды, — бросил я. — Возможно, это послужило причиной пожара. — И я пошел дальше, стараясь припрятать левую половину лица, так как рядом стоял уличный фонарь, а мой скальп все еще сочился кровью.

Через четыре квартала оттуда я повернул на Витчем-стрит. На этой далекой от Кошут-стрит улице было темно и тихо. Все имеющиеся в наличии полицейские машины сейчас, несомненно, находились на месте происшествия. Хорошо. Я уже почти достиг угла Бульвара и Витчем-стрит, когда колени у меня сделались ватными. Я осмотрелся вокруг, не увидел ни одного Хэллоуиновского попрошайки и сел на бордюр. Я не имел права останавливаться, но должен был. Все, что было у меня в желудке, я вырыгал, хотя и ничего не ел целый день, кроме одного мизерного батончика (не мог даже припомнить, успел ли я его съесть весь, до того, как на меня напал Теркотт), и только что я пережил жестокую интермедию, в которой я был ранен — насколько серьезно, я до сих пор не знал. Выбор был простой: остановиться сейчас и разрешить своему телу перегруппироваться, или упасть в обморок на ходу. Я опустил голову между коленей и сделал серию глубоких, медленных вдохов, как когда-то научился на курсах Красного Креста, которые посещал еще в колледже, чтобы получить сертификат спасателя. Сначала я увидел голову Тугги Даннинга, как она взрывается под действием разрушительной центробежной силы тяжелой кувалды, и от этого моя вялость только увеличилась. Потом я подумал о Гарри, забрызганном кровью брата, тем не менее, никак более не пострадавшего. И о Эллен, которая не впала в кому, из которой ей никогда не выбраться. И о Трое. И о Дорис. Ее страшно сломанная рука может болеть весь остаток ее жизни, но, по крайней мере, у нее будет эта жизнь.

— Эл, я это сделал, — прошептал я.

Но что я наделал в 2011 году? Что я сделал нашему 2011 году? Это были вопросы, на которые еще надо было получить ответы. Если из-за эффекта бабочки случилось что-то ужасное, я всегда смогу вернуться назад и все стереть…разве что, изменяя направление жизни семьи Даннингов, я каким-то образом изменил заодно и направление жизни Эла Темплтона. Предположим, что харчевни больше нет на том месте, где я ее покинул? Предположим, окажется, что Эл никогда ее туда не перевозил из Оберна. Или вообще никогда не открывал никакой харчевни? В такое мало верилось…но я же вот сижу здесь, на бордюре в 1958 году, и кровь сочится из царапины на моей голове, подстриженной в 1958 году, в такое мне верится?

Я встал на ноги, покачнулся и отправился дальше. По правую сторону, дальше по Витчем-стрит, я видел вспышки и вращение огней синих мигалок. На перекрестке с Кошут-стрит собралась небольшая толпа, но все там стояли спинами ко мне. Церковь, где я оставил свою машину, находилась прямо через дорогу. «Санлайнер» теперь стоял одинокий на парковке, но на вид был в полном порядке; никакие Хэллоуиновские шутники не поспускали на нем шины. И тогда я заметил желтый квадратик под дворником на лобовом стекле. Мысленным взором я прыгнул к Желтой Карточке, и низ моего живота захолодел. Я выхватил этот листочек и, читая написанное на нем, облегченно выдохнул: ПРИСОЕДИНЯЙТЕСЬ К СВОИМ ДРУЗЬЯМ И СОСЕДЯМ НА СЛУЖБЕ В ЭТО ВОСКРЕСЕНЬЕ В 9 УТРА. НОВИЧКИ ВСЕГДА ПРИВЕТСТВУЮТСЯ! «ЖИЗНЬ — ВОПРОС. ИИСУС — ОТВЕТ».

— Я думал, что ответ — это тяжелые наркотики, и именно сейчас я бы чего-то такого употребил, — пробурчал я, открывая водительскую дверцу. Вспомнил о той бумажной сумке, которую я оставил под гаражом во дворе дома по Ваймор-лейн. Копы, которые будут обследовать окружающую территорию, на нее вероятно натолкнутся. Внутри нее они найдут несколько батончиков, и почти пустую бутылку каопектата… ну, и еще солидную пачку того, что готовилось стать памперсами для взрослых.

Я подивился, что они по этому поводу подумают.

Но ненадолго.

Когда я наконец-то добрался до шоссе, голова у меня болела уже бешено, тем не менее, даже если бы это происходило до наступления эры круглосуточных супермаркетов, я не уверен, что отважился бы остановиться; моя рубашка слева закоченела от крови. По крайней мере, я не забыл заправить бак.

Раз я попробовал подушками пальцев потрогать рану на голове, и был вознагражден такой вспышкой боли, что зарекся пробовать вторично.

Я все-таки остановился на площадке для отдыха за Огастой. Тогда уже перевалило за десять вечера, и там было пусто. Я включил верхний свет в кабине и проверил свои зрачки в зеркале заднего вида. На вид они были одинакового размера, что меня утешило. Возле мужского туалета там стоял торговый автомат со жратвой, который взамен десяти центов выдал мне шоколадное пирожное с кремовой начинкой. Я поглощал его, управляя машиной, и моя головная боль понемногу слабела.

Было уже за полночь, когда я оказался в Лисбон-Фолсе. Мэйн-стрит лежала пустой, но обе фабрики — Ворумбо и Американский известняк — громыхали полным ходом, пыхали и чавкали, выбрасывая свой смрад прямо в воздух и сливая свои ядовитые отходы прямо в реку. Грозди ярких огней делали их похожими на космические корабли. Я поставил «Санлайнер» возле «Кеннебекской фруктовой», где он будет стоять, пока кто-то не заглянет вовнутрь, где увидит пятна крови на сидении, водительской дверце и руле. И тогда уже вызовут полицию. Я допускал, что мой «Форд» будут обследовать на отпечатки пальцев. Существовала вероятность, что они будут идентичными тем, которые имел на себе один «полицейский специальный» револьвер 38-го калибра, найденный на месте убийства в Дерри. В Дерри может вынырнуть имя Джордж Эмберсон, а потом и здесь, в Лисбон-Фолсе. Но если кроличья нора все еще там, где я из нее вышел, после Джорджа не останется никаких следов, достойных следствия, а отпечатки пальцев будут принадлежать человеку, который не родится еще восемнадцать лет.

Я открыл багажник, достал портфель, а остальное решил оставить на месте. Насколько я догадывался, все это окажется на продаже в «Беззаботном белом слоне», хранилище секонд-хенда неподалеку от Тайтесовского «Шеврона». Я пересек улицу в направлении драконьего дыхания фабрики, этого шух-ШВАХ, шух-ШВАХ, которое беспрерывно будет продолжаться круглые сутки вплоть до Рейгана с его эпохой свободной торговли, которая сделала дорогой американский текстиль неконкурентоспособным.

Сушилку освещало белое флуоресцентное сияние, которое лилось из грязных окон красильного цеха. Я заметил цепь, которая ограждала сушилку от остального двора. Было очень темно, чтобы прочитать надпись на табличке, которая на нем висела, и вдобавок прошло почти два месяца с того времени, как я ее видел, но я запомнил: ПРОХОД ДАЛЬШЕ ЗАПРЕЩЕН, пока не будет починена канализационная труба. Желтой Карточки — или скорее Оранжевой Карточки, если тот мужчина имел теперь такое звание — нигде не наблюдалось.

Дверь затопило светом фар, я сделался видимым, словно насекомое на тарелке. Передо мною выпрыгнула моя костлявая тень. Я оцепенел, когда ко мне подкатил большой грузовик. Я ожидал, что водитель остановится, вынырнет из кабины и спросит меня, что я здесь, к черту, делаю. Он сбавил ход, но не остановился. Поднял руку в приветствии. Я тоже махнул ему в ответ, и он поехал дальше, в сторону грузовых дебаркадеров, с дюжиной пустых бочек, которые бились у него в кузове. Я направился к цепи, быстро оглянулся во все стороны и поднырнул под нее.

Я шел мимо сушилки, сердце тяжело билось в моей груди. Такт ему отбивала рана у меня на голове. На этот раз там не было обломка цемента, который отмечал бы место. «Тише, — приказал я себе. — Медленно. Ступенька вот тут».

Вот только ее там не было. Ничего не было, кроме бетона, под моей подошвой, которая искала на ощупь.

Я прошел немного дальше, но и там ничего. Было довольно прохладно, и я мог видеть легкий пар в своем выдохе, но руки и шея мои покрылись тонким слоем липкого пота. Я прошел еще немного дальше, но теперь уже был почти уверен, что зашел очень далеко. Кроличья нора или исчезла, или ее здесь вообще никогда не было, а это означало, что вся моя жизнь как Джейка Эппинга — все, от моего, награжденного премией БФА[241] садика в начальной школе до моего брошенного недописанного романа в колледже и брака со сладковато-ласковой женщиной, которая утопила мою любовь к ней в алкоголе, — было сумасшедшей галлюцинацией. Я все время был Джорджем Эмберсоном.

Я прошел немного дальше, потом остановился, тяжело дыша. Где-то — возможно, в красильне, может, в одном из ткацких цехов — кто-то крикнул «Еб тебя разтуды!» Я вздрогнул, потом вновь вздрогнул, когда вслед за этим вскриком диким хохотом взорвались чьи-то голоса.

Не здесь.

Пропала.

Или никогда не существовала.

А чувствовал ли я отчаяние? Ужас? Безраздельную панику? Ничего из этого, фактически. Что я на самом деле чувствовал, так это пока еще неясно осознаваемо облегчение. Вползали мысли: «Я мог бы жить здесь. И довольно легко. Счастливо даже».

А правда ли так? Да. Да.

Воняло около фабрик и в публичных заведениях, где все курили беспрерывно, как бешеные, но в большинстве других мест воздух было невероятно сладким. Невероятноновым. Вкус пищи только хороший; молоко доставляли прямо тебе под дверь. После периода довольно длинного отлучения от компьютера я получил перспективное видение, что дало мне возможность осознать, каким присаженным на эту сучью машинку я стал, тратя часы на чтение идиотских ссылок из электронных писем и посещение веб-сайтов по той же причине, которая заставляет альпинистов лезть на Эверест: так как он просто существует. Мобильный телефон у меня не звонил, так как никакого мобильного у меня не было, и какое же это было облегчение. За пределами больших городов, большинство народа еще находилось на спаренных телефонных линиях, а замыкали ли большинство из них дверь своих помещениях на ночь? Их беспокоила возможная ядерная война, но я находился в безопасности с моим знанием о том, что люди 1958 года постареют и умрут, никогда не услышав, что где-то взорвалась атомная бомба, разве что на испытательном полигоне. Никого не волновало глобальное потепление или террористы-смертники, которые направляют захваченные ими авиалайнеры на небоскребы.

И если моя жизнь в 2011 году не было галлюцинацией (в душе я об этом знал), я все еще мог остановить Освальда. Я просто не мог бы узнать об общих последствиях этого. Я думал, что без такого знания я мог бы прожить.

Хорошо. Первое, что надо сделать, это возвратиться к «Санлайнеру» и убираться из Лисбон-Фолса. Я поеду в Льюистон, найду там автобусную станцию и куплю билет до Нью-Йорка. Оттуда сяду на поезд в Даллас…или, черт побери, почему бы мне туда не полететь? У меня еще полно денежной наличности, и ни один из служащих авиалиний не попросит меня показать удостоверение с фотокарточкой. Все, что я должен сделать, это выложить деньги за билет, и «Транс-Уорлд Эйрлайнз» радушно пригласит меня на борт[242].

Облегчение от такого решения было настолько всесторонним, что ноги подо мной вновь сделались ватными. Слабость была не такой сильной, как недавно в Дерри, когда мне пришлось сесть, но, чтобы удержаться на ногах, я прислонился к стене сушилки. Мой локоть стукнулся об нее с негромким звуком «бонг». И чей-то голос заговорил со мной прямо из пустоты. Хрипло. Едва ли не ворча. Голос из будущего, так бы сказать.

— Джейк? Это ты? — за этими словами прозвучал залп сухого, лающего кашля.

Я едва не промолчал. Я мог бы промолчать. Но тогда я подумал о том, как много своей жизни Эл вложил в этот проект, и о том, что я остался единственным, на кого он возлагал свои надежды.

Я обернулся в направлении звуков того кашля и тихим голосом заговорил:

— Эл? Говори со мной. Считай, — я мог бы прибавить «или просто и дальше кашляй».

Он начал считать. И я отправился на звук цифр, нащупывая перед собой ногой. Через десять шагов — намного дальше того места, где я сдался, — носок моего ботинка начал движение вперед и одновременно стукнулся обо что-то, что остановило его движение. Я еще раз огляделся вокруг. Еще раз вдохнул пропахший химией воздух. А потом закрыл глаза и начал подниматься по ступенькам, которых видеть не мог. На четвертой, холодный ночной воздух сменился густым теплом и запахами кофе и специй. По крайней мере, для верхней части меня. Ниже пояса я все еще чувствовал ночь.

Так я простоял там, вероятно, секунды три, наполовину в настоящем, наполовину в прошлом. И лишь после этого раскрыл глаза, увидел осунувшееся, изможденное, ужасно похудевшее лицо Эла и вступил в 2011 год.

Сказать бы, что к тому времени я уже потерял способность чему-то удивляться, тем не менее, увиденное по левую сторону от Эла заставило отпасть мою челюсть: тлеющая сигарета в пепельнице. Протянув мимо него руку, я погасил этот окурок.

— Ты хочешь выхаркать те остатки легких, которые пока еще работают?

Эл на это не отреагировал. Я даже не был уверен, что он меня услышал. Просто смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Господь-Иисус, Джейк…кто тебя скальпировал?

— Никто. Идем отсюда, пока я не умер от твоего секонд-хэндовского дыма.

Впрочем, это было пустое сетование. За недели, прожитые в Дерри, я приспособился к запаху тлеющих сигарет. Вскоре я и сам подхвачу эту привычку, если не буду остерегаться.

— Ты же на самом деле скальпирован, — не умолкал он. — Просто сам об этом не знаешь. Вон, за ухом, свисает кусок волос и… кстати, сколько из тебя вытекло крови? Кварта будет? И кто же тебе это сделал?

— Ответ первый: меньше кварты. Ответ второй: Фрэнк Даннинг. Если твои вопросы закончились, я теперь хотел бы задать собственный. Ты говорил, что будешь молиться. Почему ты вместо этого закурил?

— Так как нервничал. Ну и еще, так как сейчас это не имеет ни малейшего значения. Хромого коня бесполезно ковать.

На это мне нечего было возразить.

Эл медленно забрел за барную стойку, где, отворив один из шкафчиков, достал оттуда пластиковую коробочку с нарисованным на ней красным крестом. Я сел на барный стул и взглянул на часы на стене. Когда Эл открыл дверь, и мы вошли в харчевню, те показывали четверть восьмого. Отнять, скажем, минут пять на мой спуск по ступенькам и шаг в Страну Чудес 1958 года. Эл говорил, что каждое путешествие туда отнимает ровно две минуты, и похоже на то, что часы это подтверждали. Я прожил в 1958-м пятьдесят два дня, а тут было всего лишь 7:59 утра.

Эл достал бинт, пластырь, дезинфектант.

— Наклонись сюда, чтобы мне было виднее, — попросил он. — Положи подбородок прямо на барную стойку.

— Можешь пропустить перекись водорода. Это произошло четыре часа тому назад, все уже засохло, видишь?

— Береженого Бог бережет, — произнес он, задавая адский жар моей голове.

— Оххх!

— Печет, ну а как же? Так как там все еще открыто. Ты хочешь, чтобы какие-то костоправы в пятьдесят восьмом лечили тебе инфекцию на голове, прежде чем ты сможешь отправиться на юг в Большой Д? Поверь мне, друг, тебе бы это не понравилось. Сиди тихо. Мне надо состричь немного волосы, так как иначе пластырь не пристанет. Слава Богу, они у тебя короткие.

Чик-чик-чик. А потом он еще прибавил боли — посыпал соль на рану, как это говорят, — прижав к израненному месту клейкий пластырь.

— Через пару дней пластырь сможешь снять, но до этого времени тебе следует носить шляпы. Некоторое время голова у тебя будет выглядеть паршивенько, но если волосы там вновь не отрастут, ты всегда сможешь их причесывать на то место. Аспирин дать?

— Да. И чашку кофе. Сам сварганить сможешь? — хотя кофе поможет ненадолго. В чем я на самом деле нуждался — это выспаться.

— Смогу, — он щелкнул включателем на «Бан-О-Матике»[243], и тогда вновь начал рыться в своей аптечке. — Ты на вид вроде бы похудел.

«Кто бы это говорил», — подумал я.

— Я там немножко заболел. Подцепил 24-часовой вирус… — и вдруг я заткнулся.

— Джейк, что-то не так?

Я смотрел на обрамленные фотографии на стене. Когда я отправлялся отсюда через кроличью нору, там висело мое фото с Гарри Даннингом. Мы улыбались, вместе держа перед объективом ООР-атестат Гарри.

Теперь этого снимка не было.

— Джейк? Дружище? Что случилось?

Я взял положенный им на барную стойку аспирин и положил себе в рот, проглотив пилюлю на сухую. Потом поднялся и медленно подошел к Стене знаменитостей. Чувствовал я, словно из стекла сделанный. Там, где последние два года висел наш с Гарри портрет, теперь было фото, на котором Эл здоровался с Майком Мишью, членом Палаты представителей от второго округа Мэна[244]. Наверное, Мишью шел на перевыборы, так как у Эла были прицеплены к фартуку два значка-пуговицы. На одном была надпись: МАЙКА В КОНГРЕСС. На другом: ЛИСБОН ♥ МИШЬЮ. Достопочтенный конгрессмен красовался перед камерой в ярко-оранжевой рубашонке Мокси, держа в руках фетбургер, с которого капал жир.

Я снял рамку с гвоздика.

— Сколько это уже здесь висит?

Эл посмотрел на снимок и призадумался.

— Сроду никогда не видел этого фото. Видит Бог, я поддерживал Мишью в обеих последних кампаниях — черт побери, я всегда поддерживал любого демократа, которого еще не застукали за трахом с его помощницами, — и видел его на митинге в две тысячи восьмом, но это было в Касл-Роке. А в этой харчевне его ноги никогда не было.

— Очевидно, он все-таки здесь был. Это же твоя барная стойка, разве нет?

Эл взялся за фото пальцами, похожими скорее на когти — такие они у него уже стали костлявые, — и поднял ее ближе к лицу.

— Хм-м, — хмыкнул он. — Конечно, моя.

— Вот мы и получили эффект бабочки. И эта рамка тому доказательство.

Он смотрел на снимок, не отводя глаз, слегка улыбаясь. С удивлением, я думаю. А может, с трепетом. А потом вновь отдал его мне, идя за барную стойку наливать кофе.

— Эл? Ты же еще помнишь Гарри, правда? Гарри Даннинга?

— Конечно же. Разве не ради него ты поехал в Дерри, где тебе едва голову не отбили?

— Ради него и остальной его семьи, не так ли.

— Ну, так ты их спас?

— Всех, кроме одного. Их отец достал Туггу раньше, чем мы успели его остановить.

— Кто это, мы?

— Я все тебе расскажу, но сначала мне надо домой, в кровать.

— Дружище, у нас нет так много времени.

— Это мне известно, — ответил я, подумав при этом: «Эл, мне для этого достаточно только на тебя взглянуть». — Но я умираю, так спать хочу. Для меня сейчас полвторого утра, и у меня была… — рот мой широко раскрылся в зевке, — еще та ночка.

— Хорошо. — Он принес кофе, полную чашку черного мне и себе полчашки, щедро сдобренного сливками. — Расскажи мне, что успеешь, пока будешь пить.

— Сначала ты мне объясни, как ты можешь помнить Гарри, если он теперь не был уборщиком в ЛСШ и никогда в жизни не заказывал у тебя бифштексов? Во-вторых, объясни мне, почему ты не помнишь визита в твою харчевню Майка Мишью, когда этот его портрет доказывает, что он здесь был?

— На самом деле, ты еще не знаешь, не живет ли и сейчас в нашем городе Гарри Даннинг, — начал Эл. — Фактически, ты не знаешь наверняка, не работает ли он и теперь уборщиком в Лисбонской школе.

— Если так, это было бы результатом, к черту, невероятного стечения обстоятельств. Эл, я круто изменил прошлое… при помощи парня по имени Билл Теркотт. Гарри не должен переезжать жить в Хэйвен к своим тетке с дядей, так как его мать не погибла. Живыми остались также его брат Трой и сестра Эллен. И Даннинг с тем молотком даже не приблизился к Гарри. Если Гарри после таких изменений все равно живет теперь в Фолсе, я безраздельно приду в изумление.

— Это просто проверить, — сказал Эл. — Есть компьютер, лэптоп, в офисе. Идем. — Он пошел впереди, кашляя, держась за мебель. Чашку с кофе я понес с собой; он свою оставил.

Офис — слишком громкое название для каморки размером со шкаф рядом с кухней. Там едва хватало места для нас обоих. По стенам висели правила, разрешения и директивы санитарных администраций, как штата, так и федеральных. Если бы все те люди, которые распространяли сплетни и вранье о знаменитом котбургере Эла, увидели все эти официальные бумаги — включая «Сертификат чистоты первого разряда», выданный после последней инспекции, проведенной Ресторанной комиссией штата Мэн, — им пришлось бы пересмотреть свою предубежденность.

Его «Макбук» стоял на столике, похожем на парту, за которой я сидел в третьем классе. На стул того же детского размера Эл опустился, застонав от боли и вместе с тем от облегчения.

— Школа имеет собственный веб-сайт, не так ли?

— Обычно да.

Ожидая, пока загрузится комп, я задумался, сколько же это электронных писем накопилось за пятьдесят два дня моего отсутствия. Потом припомнил, что фактически меня здесь не было всего лишь две минуты. Вот придурок.

— Кажется, я немного будто придавленный, Эл.

— Знакомое ощущение. Не бери в голову, дружище, просто… подожди-ка, вот оно. Ну-ка, посмотрим. Факультеты… летнее расписание… состав преподавателей… администрация… техническое обеспечение…

— Щелкни здесь, — сказал я.

Он погладил сенсорную панель, пробурчал что-то, кивнул, кликнул на чем-то и втупился в компьютерный экран, словно какой-то свами[245] в магический кристалл.

— Ну? Не заставляй меня ждать.

Он повернул лэптоп так, чтобы я мог видеть. ТЕХНИЧЕСКИЕ РАБОТНИКИ ЛСШ — было написано там — САМЫЕ ЛУЧШИЕ В МЭНЕ! И фотография двух мужчин и женщины, они стояли посреди спортивного зала. Все трое улыбались. Все в свитерах «Лисбонских борзых». Среди них не было Гарри Даннинга.

— Ты помнишь его уборщиком и своим учеником, так как ты ходил через нашу кроличью нору, — произнес Эл. Мы с ним вновь сидели в зале, за одним со столиков. — Я его тоже помню, так как также ходил через кроличью нору или просто потому, что нахожусь возле нее. — Он подумал. — Вероятно, так. Своего рода радиация. Тот пьяница, мистер Желтая Карточка, также около нее, только по другую сторону, и он ее тоже ощущает. Ты видел его, сам знаешь.

— Он теперь Оранжевая Карточка.

— Что это ты такое говоришь?

Я вновь зевнул.

— Если я постараюсь тебе сейчас все рассказать, выйдет полная бессмыслица. Давай, я подвезу тебя домой, а потом поеду к себе. Мне еще бы чего-нибудь поесть, так как я голодный, как медведь…

— Я сделаю тебе омлет, — предложил он. Начал было привставать, но осел назад на стул, зайдясь в кашле. Каждый вдох сопровождался порывистым рычанием, от которого сотрясалось все его тело. Что-то дребезжало у него в горле, словно игральная карта в спицах велосипедного колеса.

Я положил ладонь ему на руку.

— Все, что тебе сейчас надо, это поехать домой, принять свое лекарство и отдохнуть. Заснуть, если сможешь. Я-то смогу, я знаю. На восемь часов. Заведу будильник.

Он перестал кашлять, но все еще слышалось дребезжание той карты в его горле.

— Выспаться. Хорошее дело. Я помню, как это. Завидую тебе, друг.

— Я приеду к тебе сегодня вечером в семь. Нет, давай в восемь. Так у меня будет возможность кое-что проверить в интернете.

— И если все будет джейк? — он слабенько улыбнулся своей шутке…которую я, конечно, слышал уже не менее чем тысячу раз[246].

— Тогда я вновь возвращусь туда завтра утром, готовым делать дело.

— Нет, — возразил он. — Ты пойдешь, чтобы отменить это дело. — Он сжал мою ладонь. Пальцы у него были тоненькие, но сила все еще чувствовалась в его пожатии. — Ради этого все и затеяно. Найти Освальда, отменить совершенную им херню и стереть эту самодовольную усмешку с его лица.

Как только включился двигатель моей машины, первое, что я сделал — это, нащупывая левой ногой педаль сцепления, потянулся к обрезанному фордовскому рычагу трансмиссии на рулевой колонке. Пальцы мои сомкнулись на пустоте, а ступня уперлась лишь в половой коврик, и я рассмеялся. Просто не под силу было удержаться.

— Что? — спросил Эл с пассажирского сидения.

Я уже скучал по своему «Санлайнеру», а как же, но с этим все будет хорошо; скоро я куплю его вновь. Хотя, по-сравнению с предыдущим разом, мои финансы будут более ограниченные, по крайней мере, в начале (мой депозит в «Трасте родного города» пропадет, сотрется в следующий раз), я могу чуточку выгоднее поторговаться с Биллом Тайтесом.

Я думал, что смогу это сделать.

Я стал другим.

— Джейк? Что-то забавное?

— Да нет, ничего.

Я искал глазами изменения вдоль Мэйн-стрит, тем не менее, все здания были на своих обычных местах и в полном порядке, включая «Кеннебекскую фруктовую компанию», которая имела вид — тоже обычный — словно в паре неуплаченных долгов до финансового коллапса. Так же стояла в городском парке статуя вождя Ворумбо, и баннер в окне мебельного салона Кабелла так же уверял: МЫ НЕ ПРОДАЕМ НИЧЕГО УЦЕНЕННОГО.

— Эл, ты же помнишь ту цепь, под которой надо прошмыгнуть, чтобы возвратиться к кроличьей норе, не так ли?

— Конечно.

— И ту табличку на нем?

— Где написано о канализационной трубе? — он сидел, словно солдат, который ожидает, что дорога впереди может быть заминированной, кривясь каждый раз, когда попадалась колдобина.

— Когда ты вернулся из Далласа — когда ты понял, что слишком болен, чтобы с этим справиться, — табличка там так же висела?

— Да, — ответил он после минутного раздумья. — Висела, как и до того. Забавно, не правда ли? Кому же это нужно целых четыре года, чтобы отремонтировать какую-то там канализационную трубу?

— Никому. Особенно на фабричном дворе, где и днем и ночью заезжают и выезжают грузовики. Тогда почему это не привлекает ничьего внимания?

Он помотал головой:

— Без понятия.

— Она может там висеть именно для того, чтобы никто случайно не натолкнулся на кроличью нору. Но если так, кто же тогда ее повесил?

— Не знаю. Я даже не знаю, есть ли в твоих словах какое-то разумное объяснение.

Я повернул на его улицу, надеясь, что благополучно заведу его в дом, а потом еще преодолею около восьми миль до Сабаттуса, не заснув за рулем. Тем не менее, еще одна мысль роилась у меня в голове, и я должен был ее высказать. Пусть даже для того, чтобы Эл не завышал уровень своих ожиданий.

— Прошлое упирается, Эл. Оно не желает изменяться.

— Я это знаю. Я тебе об этом говорил.

— Да, говорил. Но вот что я сейчас подумал: это сопротивление является пропорциональным тем изменениям, которые за каждым конкретным действием должны произойти в будущем.

Он посмотрел на меня. Круги у него под глазами были темней, чем обычно, а сами глаза светились болью.

— А ты можешь повторить мне то же самое, только на человеческом языке?

— Изменение будущего для семейства Даннингов было более тяжелым, чем изменение будущего для Каролин Пулен, отчасти из-за того, что там было задействовано больше людей, но прежде всего потому, что девочка Пулен в любом случае оставалась живой. А Дорис Даннинг с ее детьми должны были умереть… и один ребенок все-таки погиб, хотя у меня есть намерение это исправить.

Призрак улыбки затронул его губы:

— Браво. Только в следующий раз не забудь пониже пригнуться. Обезопась себя как-нибудь от досадного шрама на голове, где волосы у тебя могут никогда больше не вырасти.

Относительно этого у меня были собственные идеи, но я не считал нужным их высказывать. Я направил машину на его подъездную аллею.

— Я хочу сказать, что мне, может, и не удастся остановить Освальда. По крайней мере, с первого раза, — хохотнул я. — И к чертовой матери, первый экзамен по вождению машины я тоже когда-то провалил.

— И я тоже, но нас не заставляли ждать пять лет до новой попытки.

Тут он был полностью прав.

— Сколько тебе, Джейк, тридцать? Тридцать два?

— Тридцать пять. — И на два месяца ближе к тридцати шести, чем было еще сегодня утром, но что такое пара месяцев в отношениях между друзьями?

— Если ты проебешь первый шанс и вынужден будешь начинать вновь, когда рулетка вторично обернется к призовой отметке, тебе уже будет сорок пять. Многое может случиться за десять лет, особенно когда прошлое против тебя.

— Я знаю, — кивнул я. — Взглянуть только на то, что случилось с тобой.

— Я рак получил из-за курения, вот и все, — словно в подтверждение этих слов, он закашлял, тем не менее, кроме страдающего выражения, я заметил еще и сомнение в его глазах.

— Возможно, так и есть. Я надеюсь, что именно так оно и есть. Но это одна из тех вещей, которых мы не можем зна…

Хлопнула, приоткрываясь, его передняя дверь. Дородная молодая женщина в салатном халате и белых туфельках медсестрички Нэнси[247] почти бегом спустилась с крыльца. Увидев съежившегося на пассажирском сидении моей «Тойоты» Эла, она дернула дверцу машины.

— Мистер Темплтон, где вы были? Я пришла, принесла вам лекарство, а когда увидела, что в доме пусто, подумала…

Он был способен на улыбку.

— Я знаю, что вы подумали, но я в порядке. Не в прекрасном, но в порядке.

Она перевела взгляд на меня.

— А вы? Зачем вы катаете его неизвестно-где? Разве не видите, какой он хлипкий?

Конечно, я это видел. Но поскольку едва ли сумел бы объяснить ей, чем мы занимаемся, то держал свой рот на замке, готовый сносить ее нарекания, как настоящий мужчина.

— У нас было важное дело, должны были кое-что обсудить, — сказал Эл. — О'кей? Поняла?

— Все равно…

Он приоткрыл дверцу.

— Помогите мне зайти в дом, Дорис. Джейк надо ехать домой.

Дорис.

Имя — как у госпожи Даннинг.

Он не заметил этого совпадения — и, конечно же, это сугубо случайное совпадение, имя довольно распространенное, — но все равно колокольчик звякнул у меня в голове.

Я успешно добрался до дома, и на этот раз тем, что я разыскивал, оказался ручной тормоз «Санлайнера». Выключая двигатель, я подумал, какая же она тесная, жалкая и вообще неприятная, эта слепленная из пластика и стекловолокна сральня на колесах, моя «Субару», по сравнению с автомобилем, к которому я привык в Дерри. Я вошел в дом, хотел было накормить кота, и увидел, что еда в его мисочке еще свежая, сырая. А как могло быть иначе? Здесь, в 2011-м, она пролежала там всего каких-то часа полтора.

— Доешь сначала это, Элмар, — сказал я коту. — В Китае есть такие голодные коты, которые охотно бы слопали по такой мисочке мяса «Фрискис».

Элмар подарил мне взгляд, которого я заслуживал, и выскользнул через кошачью дверцу. Я разогрев в микроволновке пару замороженных порций обеда «Ставфера»[248] (с мыслями на уровне Франкенштейновского монстра, когда тот только учился говорить: микроволновка хорошо, современные машины плохо). Я съел все, избавился от мусора и пошел в спальню. Снял с себя чисто-белую 1958 года рубашку (благодарность Богу, Элова медсестра Дорис была очень взбешена, чтобы заметить на ней пятна крови), сел на край кровати и расшнуровал свои 1958 года туфли, и уже тогда разрешил себе упасть навзничь. Я вполне уверен, что заснул, еще находясь в падении.

О том, чтобы завести будильник, я совсем забыл и проспал бы еще долго после пяти вечера, но в четверть четвертого на грудь мне прыгнул Элмар и начал принюхиваться к моему лицу. Это означало, что он подчистил свою миску и требует пополнения. Я дал кошаку еще еды, сполоснул себе лицо холодной водой, а потом сам съел тарелку «Спешел Kей»[249], думая о том, что пройдет немало дней, пока у меня установится нормальный режим питания.

Уже с полным желудком я пошел в свой кабинет и включил компьютер. Первую кибер-остановку я сделал на сайте городской библиотеки. Эл был прав — в их базе данных были все числа «Лисбон Уикли энтерпрайз». Прежде чем получить доступ к их лакомствам, я должен был стать Другом библиотеки, что стоило десять долларов, но учитывая обстоятельства, эта цена мне показалась довольно сдержанной.

Тот номер «Энтерпрайз», который я искал, был датирован 7 ноября. На второй странице, зажатая между сообщениями о фатальной автокатастрофе и о подозрительной, похожий на поджог, пожар, располагалась статья под заголовком: МЕСТНАЯ ПОЛИЦИЯ РАЗЫСКИВАЕТ ТАИНСТВЕННОГО НЕЗНАКОМЦА. Таинственным незнакомцем был я… или скорее мое альтер его из эпохи Айка Эйзенхауэра. Найден был кабриолет «Санлайнер», упоминалось и о найденных в нем пятнах крови. Билл Тайтес идентифицировал этот «Форд» как тот, который он продал какому-то мистеру Джорджу Эмберсону. Тон статьи меня растрогал: искреннее беспокойство судьбой пропавшего (и, возможно, раненого) человека, чье местонахождение неизвестное. Грегори Дюзен, мой банкир из «Траста родного города», описывал меня как «судя по речи, просвещенного, вежливого мужчину». Эдди Бавмер, владелец парикмахерской, почти дословно повторил его слова. Ни одна тень подозрения не затронула мистера Эмберсона. Все могло бы выглядеть совсем иначе, если бы меня каким-то образом связали с одним сенсационным событием в Дерри, но ничего такого.

Ничего такого не было и в номерах газеты за следующую неделю, где мой случай уменьшился до коротенькой заметки в «Полицейской хронике»: ПОИСКИ ПРОПАВШЕГО ЖИТЕЛЯ ВИСКОНСИНА ПРОДОЛЖАЮТСЯ. Со следующего номера газета начала неистово обсуждать приближение праздничного сезона и Джордж Эмберсон окончательно исчез из ее поля зрения. «Но я все-таки побывал там». Эл когда-то вырезал свое имя на дереве. Я свое нашел на страницах старой газеты. Именно этого я и ожидал, тем не менее, смотреть на имеющееся доказательство все равно было волнующим ощущением.

Потом я зашел на сайт «Дерри Дейли ньюс». Доступ к их архиву стоил мне гораздо больших денег — $34.50, — зато уже через пару минут у меня перед глазами была первая страница номера за первое ноября 1958 года.

Вы, вероятно, ожидаете, что репортаж о сенсационном преступлении должен был стать главным на первой странице местной газеты, но в Дерри — этом Химерном городке — о собственных кровавых ужасах старались говорить по возможности меньше. В главной статье того дня речь шла о встрече в Женеве представителей России, Великобритании и Соединенных Штатов, где обсуждался возможный договор о запрете ядерных испытаний. Под ней шел репортаж о четырнадцатилетнем шахматном вундеркинде по имени Бобби Фишер[250]. А уже в самом низу первой страницы, слева (куда, как поучают нас медиа-эксперты, человеческий глаз если и заглядывает, то крайне редко) располагался заголовок: КРОВАВАЯ БОЙНЯ ПРИВЕЛА К ГИБЕЛИ 2-х ЛИЦ. Сообщалось, что «видный член бизнес сообщества и активный участник многих благотворительных дел» Фрэнк Даннинг «в состоянии опьянения» прибыл вечером в пятницу около 20:00 к дому своей жены, с которой они жили раздельно. После ссоры с ней (а я ничего такого не слышал… хотя лично там находился) Даннинг ударил жену молотком и сломал ей руку, а потом убил своего двенадцатилетнего сына Артура Даннинга, когда тот пыталя защитить мать.

Статья продолжалась на странице 12. Прокрутив туда, я получил вознаграждение в виде снимка врага, который стал мне приятелем, Билла Теркотта. Текст сообщал, что «мистер Теркотт проходил мимо усадьбы Даннингов». Услышав оттуда вопли и плач, он бросился бегом к дому, увидел сквозь приоткрытую дверь, что там происходит и призвал мистера Даннинга «прекратить размахивать молотком». Даннинг отказался; мистер Теркотт заметил на поясе у Даннинга охотничий нож в ножнах и выдернул его; Даннинг развернулся к мистеру Теркотту, тот с ним сцепился; во время борьбы, которая возникла между ними, Даннинг получил смертельный порез. А через несколько секунд после того героического мистера Теркотта сразил инфаркт.

Я сидел, смотрел на старый снимок — Теркотт стоит с сигаретой в уголке губ, опираясь ногой на бампер какого-то седана выпуска конца сороковых — и барабанит пальцами по бедрам. Даннинг получил удар в спину, и не охотничьим ножом, а штыком. У Даннингане было при себе никакого охотничьего ножа. Кувалда — которая нигде не была названа как таковая — была его единственным оружием. Могла ли полиция Дерри пропустить такие громкие детали? Я не видел для этого оснований, разве что они там были такими же слепыми, как Рей Чарльз[251]. Впрочем, для того Дерри, которое я успел узнать, эта газетная статья была вполне логичной.

Наверное, я улыбался. История выглядела настолько дикой, что была роскошной. Все концы были между собой связаны. Вот вам взбешенный пьяница-муж, вот оцепеневшая от испуга семья, вот героический случайный прохожий (ни одного упоминания о том, зачем и куда он шел). Что вам еще нужно? Ну и, конечно, не было упоминания о присутствии там какого-то Таинственного Незнакомца. Написано в стиле Дерри.

Я порылся в холодильнике, нашел остатки шоколадного пудинга и сожрал его, стоя возле стола, смотря в окно на свой задний двор. Взяв на руки Элмара, я ласкал его, пока он не начал сопротивляться, требуя освобождения. Возвратившись к компьютеру, я стукнул по какой-то клавише, чтобы прогнать с экрана скрин-сейвер, и еще какое-то время смотрел на фото Билла Теркотта. Героя, который вмешался в спасение чужой семьи, получив за свои старания инфаркт.

Наконец-то я подошел к телефону и набрал номер справочной службы.

В Дерри не оказалось номеров, зарегистрированных на Дорис, Троя и Гарольда Даннингов. Последней моей попыткой, без возложения больших надежд, стала Эллен; если она даже сейчас живет еще в Дерри, то, вероятнее всего, имеет фамилию своего мужа. Тем не менее, иногда именно дальние выстрелы попадают в цель (зловредным этому доказательством является, в частности, выстрел Ли Харви Освальда). Я так удивился, когда телефонный робот прокашлял мне номер, что даже упустил карандаш. Вместо того чтобы перезванивать в справочную службу, я нажал 1, чтобы набрался только что сообщенный мне номер. Не уверен, что я отважился бы звонить по телефону, если бы взял какое-то время на раздумье. Иногда мы не желаем знать, правда? Иногда мы боимся знания. Доходим до какой-то границы и возвращаемся назад. Но я храбро держался за трубку, пока в Дерри звучали гудки: один, второй, третий. После следующего, вероятно, включится автоответчик, и я уже решил, что ни одного сообщения наговаривать не буду. У меня не было представления, что говорить.

Тем не менее, посреди четвертого гудка послышался женский голос:

— Алло?

— Это Эллен Даннинг?

— Ну, это зависит от того, кто звонит по телефону, — проговорила она насторожено-заинтригованно.

Голос звучал, словно с намеком и как-то так, вкрадчиво. Если бы я был совсем посторонним, вообразил бы себе женщину немного за тридцать, а не такую, которой сейчас должно быть где-то около шестидесяти в ту или другую сторону. «Это голос, — подумалось мне, — человека, который пользуется им профессионально. Певица? Актриса? Возможно, наконец, какого-то другого типа лицедейка?» Ни одна из этих профессий не могла иметь ничего общего с Дерри.

— Мое имя Джордж Эмберсон. Я знал вашего брата Гарри, когда-то давно. Вот попал в Мэн, да и подумал, не встретиться ли с ним.

— Гарри? — удивленно переспросила она. — Ох, Боже мой! Это было в армии?

Да или нет? Я думал быстро и решил, что это не годится для моей истории. Многовато потенциальных ловушек.

— Нет, еще в Дерри. Когда еще мы были детьми, — сошло на меня вдохновение. — Мы вместе играли в Центре. В одной команде. Тусовались вместе.

— Ну, мне жаль вам об этом говорить, мистер Эмберсон, но Гарри умер.

На какое-то мгновение меня зацепило. Вот только это не действует по телефону, не так ли? Я выжал из себя:

— Ох, Господи, мне так жаль.

— Это случилось очень давно. Во Вьетнаме. Во время операции Тет[252].

Я сел, ощущая в желудке тошноту. Я спас его от хромоты и небольшой умственной отсталости только для того, чтобы лет на сорок сократить ему жизнь? Ужасно. Операция прошла успешно, но пациент умер.

Тем временем шоу должно было продолжаться.

— А что с Тони? А вы сами, как вы там? Вы были маленькой девочкой тогда, давно, еще катались на велике с дополнительными тренировочными колесиками. И пели. Вы всегда пели. — Я был в состоянии выдавить из себя хиленький смешок. — Господи, как вы тогда нас сводили с ума.

— Единственное, где я теперь пою, это паб Беннигена, на караоке-вечеринках, но у моего голоса не было отдыха. Я дискжокей на радио WKIT[253] в Бангоре. Знаете такую профессию — диск-жокей?

— А как же. А Трой?

— Ведет la vida loca [254] в Палм-Спрингс[255]. Он в нашей семье еще тот богач. Сделал кучу денег на компьютерном поприще. Начинал с самых низов, еще в семидесятых. Обедает со Стивом Джобсом[256] и всякими такими другими. — Она рассмеялась. Смех ее звучал фантастически. Я мог бы поспорить, что люди по всему восточному Мэну настраиваются на ее волну, только бы услышать этот голос. Но когда она вновь заговорила, тон у нее понизился, и весь юмор из голоса исчез. Солнце зашло за тучу, где-то так. — Кто вы на самом деле, мистер Эмберсон?

— Что вы имеете ввиду?

— Я веду программы по уик-эндам, мне звонят по телефону разные люди. Субботняя передача — домашний аукцион… «Эллен, у меня есть мотоблок, почти совсем новый, но не могу больше за него платить, приму любое предложение выше пятидесяти баксов». Такого типа звонки. Каждое воскресенье у меня политика. Народ звонит, чтобы покритиковать Раша Лимбо[257] или наоборот — призвать Глена Бека баллотироваться в президенты. Я ориентируюсь в голосах. Если бы вы дружили с Гарри в те дни, когда существовал наш Центр, вам сейчас должно было быть за шестьдесят, а это не так на самом деле. Судя по голосу, вам не больше тридцати пяти.

Господи Иисусе, она настоящая снайперша.

— Люди говорят, что голос у меня все еще молод. Я уверен, вам тоже такое говорят.

— Красивый финт, — сухо отозвалась она, и эти слова уже прозвучали по-старчески. — За мной года тренировок и практики, отсюда и солнечные интонации в голосе. А что за вами?

Приемлемого ответа выдумать я не смог, и промолчал.

— И еще одно, никто никогда не ищет по телефону приятелей, с которыми тусовался в начальной школе. Да еще и когда прошло целых пятьдесят лет, такого просто не бывает.

«Можно было бы уже и повесить трубку, — подумал я. — Я получил то, ради чего звонил, и даже больше, чем мне было нужно». Но трубка словно приклеилась к ладони. Я не был уверен, что смог бы ее отпустить, даже если бы увидел, что огнем взялись шторы в гостиной.

Когда она вновь заговорила, в голосе ее прозвучала догадка.

— Вы тот?

— Я не понимаю, о чем вы…

— Кто-то там был еще в тот вечер. Гарри видел его, и я тоже видела. Вы — это он?

— Какой вечер? — Вот только прозвучало это «аойоуечеа», так как губы у меня занемели. Ощущение было, словно кто-то накрыл мне лицо маской. Снегом подбитой.

— Гарри говорил, что это был его добрый ангел. Я думаю, что вы и есть он. Так где же вы были?

Теперь ее слова стали тяжелыми для понимания, так как она начала плакать.

— Мэм…Эллен… вы говорите что-то непонятн…

— Я отвезла его в аэропорт после того, как он отбыл муштру и закончился его отпуск. Его посылали в Нам[258], и я приказала ему беречь там свою сраку. А он мне сказал на это: «Не переживай, сестричка, у меня есть ангел-хранитель, он меня бережет, помнишь?» Так где же вы были шестого февраля шестьдесят восьмого года, мистер Ангел? Где вы были, когда мой братец погиб в Кхе-Сане[259]? Где вы были, сукин вы сын?

Она еще что-то говорила, но я не понял, что именно. К тому времени она уже фактически рыдала. Я повесил трубку. Залез в ванну, задернул штору и сел, спрятав голову между колен так, что видел лишь резиновый мат с желтыми маргаритками на нем. А потом я завыл. Раз. Второй. Три раза. И вот что самое худшее: мне не просто хотелось, чтобы Эл никогда не рассказывал мне о той чертовой кроличьей норе. Я желал большего. Я желал, чтобы он умер.

Плохое предчувствие у меня возникло, уже когда я подъехал к его дому и увидел, что тот стоит полностью темным. Еще больше оно усилилось, когда я взялся за щеколду и дверь оказались незапертой.

— Эл?

Тишина.

Я нащупал включатель и щелкнул. Центральная часть дома зияла той стерильной аккуратностью помещения, в котором регулярно прибирают, но почти не живут. Стены были увешаны обрамленными фотографиями. Почти на всех были люди, которых я не знал — родственники Эла, предположил я, — но одну пару на фотографии, которая висела над диваном, я узнал: Джон и Жаклин Кеннеди. Они стояли на берегу моря, наверное, в Хаянис Порте[260], обнявшись. В доме висел запах освежителя воздуха «Глейд», неспособного полностью замаскировать дух болезни, который полился из дальних комнат. Где-то, очень тихо, «Темптейшенз» пели «Моя девушка». Солнечное сияние среди облачного дня и все такое.

— Эл? Ты здесь?

А где же еще? В Девятой студии в Портленде, танцует диско, стараясь закадрить студенток колледжа? Кому, как не мне, было лучше знать. Я загадал желание, а иногда желания сбываются.

Ощупью я нашел включатель в кухне, и помещение затопило флуоресцентным светом, которого хватило бы для операции по удалению аппендикса. На столе стоял пластиковый медицинский контейнер того типа, в которых хранят недельный запас таблеток. Большинство таких контейнеров маленькие, чтобы их можно было положить в карман или в кошелек, но этот был огромным, как какая-то энциклопедия. Рядом лежал листок, вырванный из блокнота «Зигги» с предостережением: «Если вновь забудете принять 8- часовые, Я ВАС УБЬЮ!!!»

«Моя девушка» закончилась, и началась «Просто мое воображение»[261]. Я отправился на звуки музыки, в пропахшую болезнью спальню. Эл лежал на кровати. Довольно спокойный на вид. В конце из уголков его закрытых глаз выкатилось по слезинке. Дорожки после них все еще оставались влажными и блестели. Мультидисковый CD-плеер стоял слева, на ночном столике. Там же лежала записка, поверх которой стоял слоик из-под таблеток. Слабенькое такое пресс-папье, оно скатилось бы от малейшего ветра, так как слоик был пуст. Я посмотрел на сигнатуру: оксиконтин, двадцать миллиграммов. Взял записку.

«Сукин ты сын, — подумал я. — Ты знал, что я могу передумать, и вот таким вот образом лишил меня этой возможности, не так ли?»

Конечно, я склонялся к тому, чтобы передумать. Но мысли — это еще не решение. Если он думал, что я включу заднюю, он ошибался. Остановить Освальда? Конечно. Но Освальд сейчас абсолютно второстепенная цель, часть таинственного будущего. Смешно звучит, если думать о 1963, но вполне справедливо. Семья Даннингов — вот кто у меня были на уме.

Артур, знаемый также как Тугга: я все еще мог его спасти. И Гарри тоже.

«Кеннеди мог передумать», — говорил Эл. Он имел в виду Вьетнам.

Даже если Кеннеди не передумает, не выведет войска, может ли оказаться Гарри в том же месте, точно в то же самое время 6 февраля 1968 года? Я так не думал.

— Хорошо, — произнес я. — Хорошо. — Я наклонился к Элу и поцеловал его в щеку. Я ощутил слабенькую соленость последней его слезы. — Спи спокойно, дружище.

Возвратившись домой, я сделал ревизию содержимого портфеля «Лорд Бакстон» и претенциозного портмоне из страусиной кожи. У меня были исчерпывающие заметки Эла о действиях Освальда, после того как тот 11 сентября 1959 года демобилизуется из морской пехоты. Все мои удостоверения личности были на месте. Ситуация с деньгами была лучшей, чем я ожидал; с тем, что у меня осталось, плюс это приложение, которое придержал Эл, общая сумма моих активов все равно превышала пять тысяч долларов.

В мясной секции холодильника лежал фарш. Я запарил кусок этого фарша и положил Элмару в миску. Кот ел, а я его гладил. «Если я не вернусь, иди к соседям, к Риттерам, — говорил я ему. — Они о тебе позаботятся».

Конечно, Элмар на это не обращал внимания, но я знал, что именно так он и сделает, если я исчезну, и некому будет здесь его кормить. Коты, они умеют выживать. Я подхватил портфель и двинулся к двери, подавив короткое, но мощное желание забежать назад в спальню и запрятаться там под одеялом. Будут ли здесь мой дом и мой кот, если я успешно выполню то, что положил себе сделать, и вернусь? А если и будут, то будут ли они моими? Невозможно сказать. Хотите услышать кое-что забавное? Даже способные жить в прошлом люди не знают на самом деле, что таит будущее.

— Эй, Оззи, — произнес я беззлобно. — Я иду за тобой, ты, уебок.

Я вышел и прикрыл за собой дверь.

Удивительно как-то в харчевне было без Эла, такое чувство, словно он все еще здесь — его призрак, я имею ввиду. Лица с его Стены городских знаменитостей, казалось, смотрят на меня, спрашивая, что я здесь делаю, говоря мне, что я не имею права здесь быть, предостерегая меня, чтобы я оставил в покое ходовую пружину вселенной, так как иначе она может лопнуть. Особенно что-то тревожное было в фотографии Эла с Майком Мишью, которая висела на том месте, которое когда-то занимал снимок меня с Гарри.

Я пошел в склад и начал делать маленькие, осторожные шаги вперед. «Вообрази себе, будто во тьме ты с верхней площадки стараешься нащупать первую ступеньку лестницы, — говорил Эл. — Закрой глаза, дружище, так будет легче».

Я так и сделал. Две ступеньки вниз, я почувствовал хлопок в глубине ушей, это выровнялось давление. Тепло резко дотронулось до моей кожи; солнечный свет пробивался через мои закрытые ресницы; я услышал шух-Швах, шух-Швах чесальных машин. Было 9 сентября 1958 года, две минуты до полудня. Тугга Даннинг вновь был жив, и рука у миссис Даннинг не была еще сломана. Неподалеку отсюда, в «Шевроне» Тайтеса, меня ждал грациозный «Форд-Санлайнер».

Но сначала надо рассчитаться с бывшим Желтой Карточкой. На этот раз он наконец-то получит тот доллар, который требовал, так как я не позаботился о том, чтобы положить себе в карман пятидесятицентовую монету. Я проскользнул под цепью, а дальше задержался ровно настолько, чтобы переложить в правый передний карман брюк долларовую банкноту.

Там она и осталась, так как, выйдя из-за угла сушилки, я увидел человека по прозвищу Желтая Карточка распластанным на бетоне, глаза его были раскрыты, лужа крови расплылась вокруг его головы. Горло у него было распоротым от уха до уха. В одной руке он держал зазубренный осколок зеленой винной бутылки, которым и сделал себе это. Во второй его руке была карточка, та, которая якобы имела какое-то отношение ко дню двойной цены в зеленом фронте. Карточка — когда-то желтая, а потом оранжевая — теперь была смертельно черного цвета.

Я в третий раз, и вовсе не бегом, пересек рабочую автостоянку. Вновь, проходя мимо «Плимут Фьюри», я похлопал его по багажнику. На удачу, думаю. Во все те недели, месяцы и годы, которые лежат впереди, я буду нуждаться во всей удаче, которую только смогу надыбать.

На этот раз я не зашел в «Кеннебекскую фруктовую», у меня также не было намерения покупать одежду или машину. Это можно сделать завтра или послезавтра, так как для пришлого человека сегодняшний день в Фолсе, может, оказаться несчастливым. Очень скоро кто-то выявит мертвое тело на фабричном дворе и к любому нездешнему должны возникнуть вопросы. Удостоверение личности Джорджа Эмберсона не выдержит серьезной проверки, особенно когда в его водительской лицензии обозначен адрес дома на Блуберд-лейн, который еще не построен.

До фабричной остановки я добрался своевременно: туда как раз, запыхавшись, подъезжал автобус с маршрутным шильдом ЛЬЮИСТОНСКИЙ ЭКСПРЕСС. Оказавшись в автобусе, я подал тот бумажный доллар, который собирался вручить Желтой Карточке. Водитель отсыпал мне горсть металлической мелочи из хромированного монетника у себя на поясе. Я вбросил пятнадцать центов в кассу и, пробравшись по шаткому проходу к свободному сидению, сел позади двух прыщавых морячков — наверное, с авиабазы ВМС в Брансуике[262], — которые болтали о девушках, которых они надеялись увидеть в стрип-клубе под названием «Холли»[263]. Беседа их перемежевывалась пощечинами и тычками один другому в плечо и взрывами смеха.

Перед моими глазами разворачивалось шоссе № 196, я смотрел на него, но почти не видел. Все думал о мертвеце. И о карточке, которая была теперь смертельно-черного цвета. Мне хотелось как можно быстрее оказаться по возможности дальше от тревожного трупа, но я все — таки немного задержался там, чтобы дотронуться до той карточки. Она не была картонной, как мне вначале показалось. И не из пластика она была. Возможно, целлулоид… тем не менее, на прикосновение, и на него не очень было похоже. На прикосновенье она была, как мертвая кожа — такая, какая бывает, когда срезаешь мозоли. На карточке не было никаких надписей, по крайней мере, таких, которые бы я заметил.

Эл считал Желтую Карточку просто сумасшедшим алкоголиком, жертвой несчастливой комбинации обстоятельств: пьянства и близости к кроличьей норе. Я не ставил это под сомнение, пока карточка не превратилась в оранжевую. Теперь я не просто сомневался; я абсолютно не был согласен с теми объяснениями. Так кем же он был на самом деле?

«Мертвец, вот кто он теперь. И больше никто. Так и забудь. У тебя и без него довольно дел».

Когда мы миновали Лисбонский драйв-ин, я дернул за сигнальный шнур. Водитель затормозил возле следующего телефонного столба, раскрашенного белыми полосами.

— Хорошего вам дня, — простился я, когда он потянул за рычаг, открывая мне дверь.

— Ничего нет хорошего в этой работе, кроме холодного пива, после окончания смены, — ответил он, подкуривая сигарету.

Через несколько секунд я уже стоял на обочине из гравия, помахивая портфелем в левой руке, и смотрел на автобус, который отдалялся по шоссе в сторону Льюистона, оставляя за собой тучу выхлопного дыма. Реклама у него на задней части изображала домохозяйку с блестящей кастрюлей в одной руке и абразивной губкой S.O.S. «Меджик»[264] во второй. Огромные голубые глаза и зубастая улыбка ярко ракрашенных красным губ намекали, что этой женщине до катастрофического одурения осталось всего лишь пара минут.

На небе ни тучки. Сверчки стрекочут в высокой траве. Где-то ревет корова. Как только легкий ветерок развеял дизельный смрад, который оставил за собой автобус, воздух запах так сладко, так свежо, так ново. Я направился вперед, преодолевая около четверти мили до кемпинга «Лиственница». Коротенькая прогулка, но, прежде чем я добрался до своей цели, двое людей остановились, чтобы спросить, не надо ли меня подвезти. Я поблагодарил, говоря, что мне и так хорошо. И это было действительно так. К «Лиственнице» я подходил уже насвистывая.

Сентябрь 1958 года, Соединенные Штаты Америки.

Желтая Карточка или не Желтая Карточка, а приятно было сюда вернуться.

Остаток того дня я провел в своей комнате, в который раз просматривая заметки Эла по Освальду, особое внимание на этот раз уделяя двум страницам в конце под заголовком: ВЫВОДЫ ОТНОСИТЕЛЬНО ДЕЙСТВИЙ. Старание смотреть телевизор, который предательски принимал всего лишь один канал, было бы идиотским занятием, и с наступлением сумерек я прошелся к драйв-ину, где заплатил тридцать центов за пеший вход. Перед баром-закусочной стояли складные стулья. Я купил себе пакетик попкорна, плюс безалкогольный напиток с цинамоновым вкусом, который носил название «Пепсол»[265], и посмотрел «Длинное, горячее лето» — вместе с некоторыми другими пешими зрителями, по-большей части пожилыми людьми, которые хорошо знали один другого и потому по-дружески болтали. К тому времени, когда начался «Вертиго» [266], воздух значительно похолодел, а у меня не было пиджака. Я пошел назад в кемпинг, лег и крепко заснул.

На следующее утро я вновь сел в автобус в Лисбон-Фолс (никаких такси; я буду придерживаться умеренного бюджета, по крайней мере, некоторое время), где моей первой остановкой стал «Беззаботный белый слон». Еще было рано и прохладно, поэтому битник прятался внутри, сидел там на обветшалом диване и читал«Аргоси» [267].

— Приветствую, сосед, — кивнул он мне.

— И вам не хворать. Думаю, у вас есть чемоданы на продажу?

— О, есть несколько в запасе. Не больше двух-трех сотен. Пройдите вглубь до самого конца…

— И посмотреть там, по правую сторону, — закончил я его фразу.

— Правильно. Вы уже здесь когда-то бывали?

— Мы все когда-то здесь уже бывали, — произнес я. — Эта штука более загадочная, чем профессиональный футбол.

Он рассмеялся:

— Классно сказано, Джексон. Пойдите, выберите себе приз.

Я выбрал тот же чемодан, что и в прошлый раз. А потом перешел через дорогу и вновь купил «Санлайнер». На этот раз я торговался круче, и машина досталась мне за три сотни. Когда сделка была утрясена, Билл Тайтес послал меня к своей дочери.

— У вас говор не здешнего, — заметила она.

— Из Висконсина я вообще, но нахожусь в Мэне уже некоторое время. Бизнес.

— Думаю, вы не были вчера в Фолсе, не так ли? — Когда я подтвердил, что меня здесь не было, она сначала выдула пузырь из жвачки, тот зычно лопнул, и тогда девушка продолжила: — Вы пропустили такую оказию. Там, около сушилки на фабрике, нашли одного старого пьяницу. — Она понизила голос. — Самоубийство. Сам себе перерезал горло осколком стекла. Вы можете себе такое вообразить?

— Какой ужас, — произнес я, положив в портмоне чек на приобретенный мной автомобиль. Я подбросил на ладони ключи. — Местный парень?

— Да нет, ни одного документа при нем. Он, наверное, приехал из Округа в товарном вагоне, так мой отец говорит. На сбор яблок в Касл-Роке, наверное. Мистер Кейди — это продавец в зеленом фронте — рассказывал моему отцу, что тот дядя заходил вчера утром и хотел купить себе пинту, но был такой пьяный и вонючий, что мистер Кейди его вытурил. Вот тогда он и мог пойти назад, на фабричный двор, допить, что там у него оставалось, а когда и то кончилось, он разбил бутылку и разрезал себе горло осколком стекла. — Она повторила. — Вы можете себе такое вообразить?

Стрижку я проигнорировал, и банк также пропустил, но вновь накупил себе одежды у Мэйсона.

— Вам должен понравиться этот голубой тон, — порекомендовал продавец, положив рубашку наверх моей кучи. — Тот самый цвет, что и у рубашки, которая сейчас на вас.

Фактически, это была та же самая рубашка, что и на мне, но я этого не произнес. Это только взволновало бы нас обоих.

Во второй половине дня в тот четверг я ехал в северном направлении по автостраде «Миля за минуту». На этот раз мне не надо было покупать шляпу в Дерри, так как я не забыл приобрести хорошую летнюю соломенную шляпу вместе с другими вещами у Мэйсона. Я остановился в отеле «Дерри Таун Холл», пообедал в тамошней столовой, и тогда спустился в бар и заказал себе пива у Фреда Туми. В этом раунде я не делал авансы его болтовне.

На следующий день я снял свою же прошлую квартиру на Гаррис-авеню, и где там мешать мне спать — теперь звук садящихся самолетов прекрасно меня убаюкивал. На следующий день я посетил магазин спортивных товаров Мехена, где сказал продавцу, что заинтересован в приобретении пистолета, так как занимаюсь недвижимостью и все такое бла-бла-бла. Продавец продемонстрировал мне тот же самый револьвер «Кольт.38 Полис Спешел» и вновь заверил меня, что это хорошее оружие для самозащиты. Я купил револьвер и положил его в портфель. Подумал было, не прогуляться ли мне вдоль Канзас-стрит к небольшой площадке для пикников, где я смогу увидеть, как Ричи-из-канавы и Беви-из-плотины репетируют свинговые танцевальные движения, а потом понял, что буду скучать за ними. Ну почему я не додумался во время моего короткого возвращения в 2011 год просмотреть «Дейли Ньюс» за конец ноября; я бы узнал, победили ли они в конкурсе талантов.

Я ввел себе за привычку заходить к «Фонарщику» хлебнуть пивка ранним вечером, пока заведение еще не начинало заполняться. Иногда я заказывал себе выжимки лобстера. Фрэнка Даннинга я там не увидел ни разу, не желал его видеть. «Фонарщик» я регулярно посещал по другой причине. Если все пойдет хорошо, скоро я отправлюсь в Техас, а прежде чем туда ехать, я хотел улучшить свое финансовое положение. Я подружился с Джэфом, барменом, и как то вечером, это было под конец сентября, он затронул тему, которую я и сам хотел в скором времени поднять.

— Кто вам нравится в Мировой серии[268], Джордж?

— «Янки», конечно, — сказал я.

— И это говорите вы? Парень из Висконсина?

— Гордости за родной штат нет до этого дела. В этом году «Янки» — команда судьбы.

— Ни за что такому не произойти. У них питчеры слишком старые. Оборона дырявая. У Ментла колеса заржавели. Династия бомберов из Бронкса выдохлась[269]. Даже «Милуоки» их могут подмять[270].

Я рассмеялся:

— Вы делаете интересные замечания, Джэф, вижу, вы хорошо знаете игру, но сознайтесь — вы просто ненавидите «Янки», как и все в Новой Англии, и это разрушает ваше видение перспективы.

— Желаете вложить деньги туда, куда завел ваш язык?

— Без понтов. Пять долларов. Я взял за правило не выигрывать у людей, которые живут на зарплату, больше пятерки. Так спорим?

— Спорим.

И мы пожали один другому руки.

— Хорошо, — произнес я. — С этим решено, и поскольку мы, таким образом, затронули бейсбол и тотализатор — две главные игрушки американцев, — я хотел бы поинтересоваться, не могли бы вы мне подсказать, где в этом городе я мог бы сделать более серьезные ставки. Разрешив себе упасть в лирику, скажу, что желал бы солидно рискнуть. Подайте-ка мне еще пивка, и себе также нацедите.

Я произнес это «солидно рискнуть» на мэнский манер «солино ризнуть», и он смеялся, пока наливал «Наррагансетт» (я теперь тоже приноровился называть это пиво «из норы керосином» — насколько это возможно, говори по-римскому, пока ты в Риме).

Мы чокнулись кружками, и Джэф спросил у меня, сколько именно у меня есть ввиду, говоря о серьезных ставках. Я притворился, словно раздумываю, а потом продолжил:

— Пять сотен.

— Целых пять сотен? На «Янки»? Это когда у «Милуоки брэйвз» есть Спан и Бердетт? Не говоря уже о Хэнке Аароне и непробиваемом Эдди Метьюзе[271]? Да вы с ума сошли.

— Может, да, а может, и нет. Это мы увидим, начиная с первого октября, не так ли? Да есть хоть кто-нибудь в Дерри, кто ответил бы на ставку такого размера?

Знал ли я, что он мне сейчас скажет? Нет. Я не такой прозорливый. Удивился ли я? Вновь же, нет. Так как прошлое не просто сопротивляется; оно стремится находиться в гармонии и с самим собой, и с будущим. Я сталкивался с этой гармонией вновь и вновь.

— Чез Фрати. Вы его, вероятно, видели здесь. Он владеет ломбардами и ссудными кассами. Я не назвал бы его категорически букмекером, но ему не приходится скучать во время Мировой серии и сезона битв между школьными баскетбольными и футбольными командами.

— Так вы думаете, он примет мое предложение?

— Конечно. Дайте ему фору, и все будет сделано. Вот только… — он осмотрелся вокруг, увидел, что в баре никого, кроме нас, нет, тем не менее, все равно понизил голос едва-ли не до шепота. — Не старайтесь его обдурить, Джордж. Он знает людей. Очень серьезных людей.

— Я понял, — сказал я. — Благодарю за подсказку. Кстати, я отплачу вам тем, что ваши пять долларов останутся вашими, когда «Янки» выиграют серию.

На следующий день, войдя в заведение Чеза Фрати «Русалка. Залоги & Займы», я предстал перед грандиозной, весом сотни в три фунтов, леди с каменным лицом. Она была в пурпурном платье, на шее индейское бисерное ожерелье, а на распухших ногах мокасины. Я сообщил ей, что желал бы обсудить с мистером Фрати довольно значительного объема бизнес-предложение, которое касается спорта.

— Речь идет о том, чтобы сделать ставки, если нормальным языком? — спросила она.

— Вы коп? — переспросил я.

— Да, — кивнула она, вытягивая из нагрудного кармана «Типарилло» и подкуривая ее «Зиппо»[272]. — Я Джон Эдгар Гувер[273], сынок.

— Хорошо, мистер Гувер, вы меня подловили, речь идет о ставках.

— Мировая серия или футбол, «Тигры»?

— Сам я не здешний, поэтому не отличу Деррийских «Тигров» от Бангорских «Бабуинов». Речь о бейсболе.

Через завешенный шторой косяк женщина продвинула голову в заднюю комнату, подарив мне вид того, что вероятно было самым большим на весь Центральный Мэн задом, и завопила:

— Эй, Чеззи, иди-ка сюда. Тут один хлюст к тебе.

Фрати вышел и поцеловал величественную женщину в щеку.

— Благодарю, любовь моя. — Рукава у него были засученные, и видно было его русалку. — Я могу вам чем-то помочь?

— Надеюсь, да. Мое имя Джордж Эмберсон, — протянул я руку. — Я из Висконсина и, хотя душа моя тянется за ребятами из родного штата, но когда речь идет о серии, мой кошелек раскрывается в сторону «Янки».

Он отвернулся к полке позади себя, но величественная леди уже подавала ему нужное — потертый зеленый гроссбух с надписью ПЕРСОНАЛЬНЫЕ ЗАЙМЫ на обложке. Он открыл книгу и, периодически слюнявя себе подушки пальцев, перелистал листы до пустой страницы.

— О какой частице содержимого вашего кошелька, коллега, мы говорим?

— Какую фору я могу получить, ставя пятьсот долларов на выигрыш?

Толстуха засмеялась и выпустила дым.

— На «Бомберов»? Поровну, коллега. Только поровну.

— Какие коэффициенты вы предложите, если «Янки» делают семерку[274]?

Он подумал сам, потом обернулся к упитанной леди. Та, с тем же самым удивленным выражением лица, покачала головой.

— Не годится, — произнесла она. — Если не верите мне, пришлите телеграмму, поинтересуйтесь линией в Нью-Йорке[275].

Я вздохнул и забарабанил пальцами по стеклу, под которым в витрине лежали часы и колечки.

— Хорошо, а что до такого варианта — пять сотен на то, что «Янки» после проигрышного счета 1–3 выиграют серию?

Он рассмеялся.

— Какое-то, сказать бы так, незаурядное чувство юмора в этом таки присутствует дорогой коллега. Разрешите, я только проконсультируюсь с боссом.

Фрати и монументальная леди (рядом с ней он был похож на толкиеновского гнома) совещались шепотом, и наконец-то он возвратился к прилавку.

— Если вы имеете в виду то, что, как я думаю, вы имеете в виду, то я приму вашу ставку с коэффициентом четыре к одному. Но если «Янки» не будут проигрывать 1–3, а потом вдруг не поднимутся, вы теряете всю кучу. Я просто хочу прояснить все условия нашего договора.

— Ясно, как белый день, — кивнул я. — Но…без обид с вашей стороны или со стороны вашей подруги…

— Мы состоим в браке, — вмешалась упитанная леди, — так что не обзывайте нас друзьями. — И она вновь хохотнула.

— Без обид с вашей стороны или со стороны вашей жены, но коэффициент четыре к одному не годится. Однако восемь к одному … было бы замечательным решением для обеих сторон.

— Я дам вам пять к одному, но это уже все, — произнес Фрати. — Для меня это всего лишь побочное дело. Если вам нужен Вегас, поезжайте в Вегас.

— Семь, — сказал я. — Ну, мистер Фрати, соглашайтесь на мое предложение.

Они еще пошептались с упитанной леди. Потом он вернулся и предложил шесть к одному, что я и принял. Этот коэффициент все равно оставался низким для такой безумной перспективы, но мне не хотелось очень уж серьезно грабить Фрати. Так, он подставил меня в пользу Билла Теркотта, но были у него на то собственные мотивы.

Кроме того, это было в другой жизни.

В те времена в бейсбол играли так, как было задумано с самого начала этой игры — при ярком солнечном свете, в тот период ранней осени, когда еще сохраняется ощущение лета. Люди собирались в Нижнем городе перед витриной магазина электротоваров Бентона и смотрели матчи по трем установленным на пьедесталах двадцатиоднодюймовым телевизорам «Зенит». Над телевизорами висел транспарант "ЗАЧЕМ СМОТРЕТЬ НА УЛИЦЕ, КОГДА ВЫ МОЖЕТЕ СМОТРЕТЬ ДОМА?" ПРОСТЫЕ УСЛОВИЯ КРЕДИТА!

О, да. Простые условия кредита. Это уже больше было похоже на ту Америку, в которой я вырос.

Первого октября «Милуоки» выиграли у «Янки» один ноль, благодаря Уоррену Спану. Второго октября «Милуоки» похоронили «Бомберов» со счетом тринадцать пять. Четвертого октября, когда серия возвратилась в Бронкс, Дон Ларсен засушил «Милуоки» четыре-ноль, конечно, при помощи релиф-питчера Райана Дурана, который не имел понятия, куда, только что, покинув его левую руку, полетит мяч, и таким образом до усирачки пугал тех отбивающих-беттеров, которым выпало ему противостоять[276]. Короче говоря, почти идеально.

Первую часть этого матча я слушал у себя в квартире по радио, а пару последних иннингов посмотрел, стоя среди толпы перед витриной Бентона. Когда игра завершилась, я зашел в аптеку и купил каопектата (вероятно, одну и ту же экономичного размера гигантскую бутылку, что и в прошлом моем странствии). Мистер Кин вновь спросил меня, не страдаю ли я вирусным гастроэнтеритом. Когда я ответил ему, что чувствую прекрасно, старый сукин сын явно погрустнел. Я действительно прекрасно чувствовал и не ждал того, что прошлое бешеными мячами Райана Дурана будет подбрасывать мне точь-в-точь те же самые трюки, но считал, что лучше быть подготовленным.

Уже чуть ли не выйдя из аптеки, я зацепился взглядом за витрину с плакатиком: КУПИТЕ СЕБЕ ДОМОЙ КУСОЧЕК МЭНА! Там лежали почтовые открытки, надувные игрушечные лобстеры, ароматные котомки с сосновой живицей, маленькие копии городского памятника Полу Баньяну и декоративные подушечки с изображением Колонны Дерри — Колонной Дерри называли ту круглую башню, по которой в город подавалась питьевая вода. Одну такую подушечку я купил.

— Для моего племянника в Оклахома-Сити, — объяснил я мистеру Кину.

Как раз в то время, когда «Янки» выиграли третью игру в серии, я заехал на станцию «Тексако» на Продолжении Гаррис-авеню. Перед бензоколонкой висел щит с надписью: МЕХАНИК РАБОТАЕТ 7 ДНЕЙ В НЕДЕЛЮ — ДОВЕРЯЙ СВОЮ МАШИНУ ЧЕЛОВЕКУ СО ЗВЕЗДОЙ![277]

Пока заправщик наливал бак и вытирал лобовое стекло «Санлайнера», я забрел в гаражную секцию, нашел очередного механика по имени Ренди Бейкер и кое о чем с ним договорился. Бейкер казался удивленным, но на мое предложение согласился. Двадцать долларов перешли из рук у руки. Он дал мне номер телефона автостанции и свой домашний. Я поехал оттуда с полным баком, чистым лобовым стеклом и успокоенным умом. То есть… относительно успокоенным. Невозможно было предусмотреть все неожиданности.

Из-за всех этих приготовлений на следующий день я посетил «Фонарщик» на ежевечернее пиво позже, чем по обыкновению, но риска встретить там с Фрэнком Даннингом не наблюдалось. В этот день он повез своих детей на футбольный матч в Ороно, а на обратном пути они остановятся в «Девяносто пятке»[278] поесть жареных устриц и выпить молочных коктейлей.

В баре сидел Чез Фрати, хлебал ржаной виски с содовой.

— Уповайте на то, чтобы «Милуоки» выиграли завтра, так как иначе плакали ваши пять сотен, — сказал он.

Они должны выиграть, но у меня были на уме более важные вещи. Я пробуду в Дерри ровно до того времени, когда смогу забрать у мистера Фрати выигранные мной три штуки, но свою истинную задачу я собирался выполнить уже на следующий день. Если все пойдет, как надо, я управлюсь с Дерри еще до того, как «Милуоки» в шестом иннинге добьются того, что окажется единственной необходимой им пробежкой.

— А как же, — заметил я, заказывая себе еще пива и выжимок лобстера, — нам остается только ждать, не так ли?

— Именно так, коллега. В этом и заключается вся радость тотализатора. Не против, если я кое о чем у вас спрошу?

— Да нет. При условии, если вы не обидитесь, если я не отвечу на ваш вопрос.

— Что мне в вас и нравится, коллега, — ваше чуство юмора. Несомненно, это такая штука, характерная для Висконсина. А что меня интересует, так этот вопрос, зачем вы в нашем благословенном городе?

— Недвижимость. Мне кажется, я вам об этом уже говорил.

Он наклонился ближе. Я ощутил запах «Виталиса» от его гладенько зачесанных волос и «Сен-Сен»[279] в его дыхании.

— А если я скажу, что речь идет об участке под магазин, я попал?

Так мы еще поболтали немного, но вы уже знаете эту часть истории.

Я уже говорил, что держался подальше от «Фонарщика», когда, как думал, могу столкнуться там с Фрэнком Даннингом, так как о нем я знал уже все, что мне нужно было знать. Это правда, но не вся правда. Мне нужно кое-что уточнить. Если не сделаю этого, вы никогда не поймете, почему я вел себя в Техасе именно так, а не иначе.

Вообразите себе, что вы входите в комнату и видите на столе многоэтажный дом, хорошо выстроенный из игральных карт. Ваша задача разрушить его. Если бы только это, то это сделать просто, правда? Сильный удар ногой в пол или порыв воздуха — как это делается, когда надуваешься и дуешь с намерением погасить за раз все свечки на именинном торте — хватило бы для выполнения такой работы. Но и это еще не все. Штука в том, что вы должны разрушить этот карточный дом в конкретно назначенный момент времени. До этого он должен стоять.

Я уже знал, где собирается быть Даннинг после полудня 5 октября 1958, и не желал рисковать, не хотел, чтобы какая-то самая малая песчинка сбила его из курса. Даже беглая встреча глазами в «Фонарщике» могла послужить причиной этого. Можете фыркать, можете назвать меня чрезмерно осмотрительным; вы можете сказать, что это крайне маловероятно, чтобы такие мелочи изменили ход событий. Но прошлое деликатно, как крылышко бабочки. Или как дом из игральных карт.

Я прибыл в Дерри, чтобы разрушить карточный домик Фрэнка Даннинга, но до нужного момента я должен был его оберегать.

Я пожелал Чезу Фрати спокойной ночи и вернулся в свою квартиру. Купленная заранее бутылка каопектата стояла в шкафчике для медикаментов в ванной комнате, а новенькая сувенирная подушка с вышитой на ней золотыми нитями Колонной Дерри лежала на кухонном столе. Из ящика для столовых принадлежностей я достал нож и аккуратно распорол подушку по диагонали. Вовнутрь вложил револьвер, глубоко погрузив его в набивку.

Я не был уверен, что смогу заснуть, но заснул, и крепко. «Делай, что делать должен, об остальном Господь позаботится», — одна из тех многих прибауток, которые Кристи натаскала от АА. Я не знаю, есть ли Бог, или нет — для Джейка Эппинга жюри присяжных еще не пришло к согласию в этом вопросе, — но когда ложился в кровать в тот вечер, я был вполне уверен, что я старался и сделал все возможное. Единственное, что могу сделать сейчас, это выспаться, а остальное позаботится само о себе.

Никакого желудочного вируса не прицепилось. На этот раз я проснулся с первым светом, оцепеневший от самой страшной из всех, которые только были в жизни, боли в голове. Это мигрень, решил я. Наверняка я не знал, так как никогда прежде у меня ее не было. Даже тусклый утренний свет перед глазами вызывал тошноту, которая глухими тяжелыми ударами перекатывалась во мне от затылка до переносицы. Из моих глаз струились идиотские слезы.

Я встал (хотя как это было больно), нацепил дешевые солнечные очки, которые где-то купил еще по дороге в Дерри, и принял пять пилюль аспирина. Их помощи хватило ровно на то, чтобы одеться и влезть в плащ, который мне был нужен: утро выдалось холодным и серым, собирался дождь. В определенном смысле это был плюс. Неизвестно, выжил бы я при сиянии солнца.

Следовало бы побриться, но я этим пренебрег; подумал, что стояние перед ярким светом — удвоенным в зеркале ванной — просто уничтожит мой мозг. Невозможно было себе вообразить, как я переживу этот день, да я и не старался этого делать. «Один шаг — одна ступенька», — повторял я себе, медленно спускаясь по ступенькам. Одной рукой я цеплялся за перила, во второй держал сувенирную подушечку. Наверное, был похож на переросшее дитя с плюшевым мишкой. «Один шаг — одна ст…»

Перила треснули.

Какое-то мгновение я валился вперед, в голове гудело, руки дико молотили в воздухе. Подушку я упустил (внутри нее звякнул револьвер) и шкрябнул ногтями по стене над головой. В последнюю секунду, прежде чем я, ломая себе кости, должен был покатиться на землю по ступенькам, мои пальцы вцепились в один из старомодных настенных светильников, прикрученных шурупами к стене. Канделябр оторвался, но электропровод удержался достаточно долго для того, чтобы я успел восстановить равновесие.

Я сел на ступеньки, упершись гудящей головой в колени. Боль пульсировала синхронно с топотом отбойного молотка моего сердца. Преисполненные слезами глаза казались большими для моих глазниц. Я мог бы сказать вам, что стремился заползти назад в квартиру и обо всем забыть, но это не было бы правдой. Правда заключается в том, что я стремился умереть прямо там, на ступеньках, и таким образом разом покончить со всем. Существуют люди, которые переживают такую боль в голове не просто изредка, а регулярно? Если таковые есть, помоги им Боже.

Одно лишь могло заставить меня вновь подняться на ноги, и я принудил свой страждущий мозг не только вспомнить, а и увидеть это: как вдруг стирается лицо Тугги Даннинга, когда он ползет в мою сторону. А его волосы и кожа брызгают вверх.

— Хорошо, — произнес я. — Хорошо, да, о'кей.

Я подобрал сувенирную подушечку и, ковыляя, преодолел остатки ступенек вниз. Я вышел в облачный день, который показался мне полднем в Сахаре. Потрогал ключи. Их не было. В правом переднем кармане брюк, где им надлежало лежать, обнаружилась значительного размера дыра. Прошлым вечером ее там не было, у меня почти не было сомнений. Делая маленькие, неуверенные шаги, я развернулся назад. Ключи лежали на крыльце среди лужицы рассыпанных монет. Нагибался я, кривясь от веса свинцовой пули, которая перекатывалась у меня в голове. Подобрал ключи и кое-как добрел до «Санлайнера». А когда попробовал включить зажигание, мой до этого безотказный «Форд» отказался заводиться. Только соленоид щелкнул. И все.

К такому варианту я был заранее готов; к чему я не был готов, так это тянуть назад вверх по ступенькам свою отравленную голову. Никогда в жизни я так остро не грустил по моей «Нокии». С ней я мог бы позвонить по телефону, не выходя из-за руля, а потом тихо сидеть с закрытыми глазами, ждать, пока подъедет Ренди Бейкер.

Так я взгромоздился назад по ступенькам, мимо сломанных перил и настенного канделябра, который свисал из вырванной штукатурки, словно мертвая голова на сломанной шее. На автостанции никто не отвечал — еще было рано, и вдобавок воскресенье, — поэтому я набрал домашний номер Бейкера.

«Возможно, он мертв, — подумал я. — Инфаркт сразил среди ночи. Убитый сопротивляющимся прошлым за соучастие неподсудному Джейку Эппингу».

Мой механик не был мертвым. Он ответил на второй гудок, заспанным голосом, а когда я сообщил ему, что у меня не заводится машина, задал мне вполне логичный вопрос: «Откуда вы могли знать об этом еще вчера?»

— Я хороший провидец, — сказал я. — Приезжайте сюда как можно скорее, хорошо? Вас ждет еще одна двадцатка, если заставите эту штуку работать.

Когда он поставил на место кабель аккумулятора, который таинственным образом отпал ночью (возможно, в одно и то же мгновение, что и дыра у меня появилась в кармане штанов), а «Санлайнер» все равно не завелся, Бейкер проверил контакты и нашел их буквально разъеденными. В его большом зеленом ящике имелись запасные, и, когда они встали на место, моя колесница с рычанием ожила.

— Наверное, это не мое дело, но единственное место, куда вам следовало бы спешить, это назад в кровать. Или к врачу. Вы бледный, словно призрак.

— Это просто мигрень. Скоро все будет нормально. Давайте посмотрим в багажнике. Я хочу проверить запаску.

Мы проверили. Запасное колесо спущено.

Я ехал вслед за ним к «Тексако» уже через еще неплотную, но упрямую изморось. Встречные машины светили фарами, и даже с моими солнечными очками каждая их пара, казалось, просверливает дыры у меня в мозгу. Бейкер открыл ремонтную секцию и попробовал накачать мою запаску. Хрена. Колесо шипело, выпуская воздух через не менее чем полдюжины таких крохотных трещинок, которые были едва-ли не как поры на человеческой коже.

— Ого, — пришел в изумление он. — Никогда такого не видел. Наверное, баллон дефектный.

— Смонтируйте новый на диск, — сказал я.

Пока он этим занимался, я обошел станцию и пруд позади ее. Невыносимым был звук компрессора. Там я оперся на шлакоблочную стену и задрал вверх лицо, разрешая холодной измороси обседать мою раскаленную кожу. «Один шаг за раз, — сказал себе я. — Один шаг за раз».

Когда я постарался заплатить Ренди Бейкеру за колесо, он покачал головой.

— Вы уже заплатили мне половину моей недельной зарплаты. Разве я собака, чтобы еще что-то хватать. Я только боюсь, чтобы вас не снесло с дороги, еще что-нибудь. Неужели там что-то такое важное?

— Родственник болен.

— Вы сами больны, дружище.

Возражений не было.

Я ехал из города по дороге № 7, притормаживая на каждом перекрестке, чтобы посмотреть в обе стороны, несмотря на то, имел ли я преимущество или нет. Метод оказался очень полезным, так как на перекрестке 7-й дороги и Старого Деррийского пути с верхом нагруженный щебнем самосвал протарахтел прямо на красный свет. Если бы я, не смотря на зеленый сигнал светофора, не приостановился, мой «Форд» разнесло бы в хлам. А я внутри него превратился бы в бифштекс. Я налег на клаксон, не смотря на боль в моей голове, но водитель самосвала не обратил на это внимания. Он сидел, словно тот зомби, за рулем.

«Я абсолютно не способен этого сделать», — подумалось мне. Но если я не смогу остановить Фрэнка Даннинга, как я могу лелеять хотя бы какую-то надежду остановить Освальда? Какой смысл, наконец, мне тогда ехать в Техас?

Впрочем, совсем не это побуждало меня двигаться дальше. Мысль о Тугге делала это. Не говоря уже о трех других детях. Я уже было спас их один раз. Если не спасу их вновь, разве смогу побороть мысль, что я принял участие в их истязании, попросту включив новую переустановку?

Приблизившись к Деррийскому драйв-ину, я завернул на гравийную аллею, которая вела к обветшалой будочке кассы. По обе стороны аллеи выстроились декоративные сосенки. Я остановился под их прикрытием, выключил двигатель и хотел вылезти из машины. Не смог. Дверца не открывалась. Несколько раз я толкал ее плечом, а она ни в какую, и только потом я заметил, что опущена задвижка, хотя это происходило задолго до эры автомобилей с автоматическим закрыванием двери, а сам я ее точно не замыкал. Я потянул задвижку. Она не подалась. Я ее раскачал. Она не желала идти вверх. Я покрутил рычаг открывания окна, высунулся и как-то вонзил ключ в щель замка, расположенную под хромированной пуговицей для большого пальца на дверной ручке. На этот раз задвижка подскочила. Я вылез, а потом протянул руку за сувенирной подушкой.

«Сопротивление пропорционально тем изменениям, которые за каждым конкретным действием должны произойти в будущем», — пророчествовал я Элу с самой лучшей из всех, которые только имел, педагогически-менторской интонацией, но так оно и есть. Но я тогда и представления не имел, чего это стоит. Однако теперь уже имел.

Я медленно отправился по дороге № 7, ворот поднят против дождя, шляпа натянута низко, на самые уши. Когда проезжали машины — это случалось нечасто, — я исчезал за деревьями, которые росли вдоль моего края дороги. Припоминается, словно я пару раз брался руками за виски, чтобы удостовериться, что голова у меня не распухает. Ощущение в ней было как раз такое.

В конце концов, деревья остались позади. Однако появилась каменная стена. За этой изгородью лежали аккуратно ухоженные, волнистые холмы, испещренные обелисками и монументами. Я пришел на кладбище Лонгвью. Я взошел на холм, и вот она там, палатка с цветами по ту сторону дороги. Закрытая окошками, темная. По уик-эндам, обычно, многие люди приезжают посетить своих умерших, но в такую погоду, как сейчас, не может быть хорошего бизнеса, и, я предположил, что пожилая леди, которая содержит палатку, позволила себе немного дольше поспать. Хотя позже она откроется, я уже это видел собственными глазами.

Я забрался на стену, ожидая, что она подо мной завалится, но та устояла. И как только я оказался собственно на Лонгвью, случилось чудо: начала стихать боль в голове. Я сел на чей-то могильный камень под склоненным вязом, закрыл глаза и прислушался к уровню боли. То, что визжало на отметке 10 — возможно, даже подкручивалось до 11, как на усилителях в «Spinal Tap», — снизилось до отметки 8[280].

— Кажется, я прорвался, Эл, — произнес я. — Думаю, я попал на ту сторону.

Тем не менее, двигался я осторожно, готовый к новым трюкам — падающим деревьям, злым грабителям могил, возможно, даже к горящему метеориту. Ничего такого не произошло. Когда я добрался до двойной могилы с надписями АЛТЕА ПИРС ДАННИНГ и ДЖЕЙМС АЛЛЕН ДАННИНГ, уровень боли в моей голове опустился до черточки 5.

Я огляделся на месте и увидел усыпальню с вычеканенным на розовом граните знакомым именем: ТРЕКЕР. Я подошел и взялся за калитку. В 2011-м она оказалась бы запертой, но сейчас был 1958 год, и калитка легко открылась… хотя и с пронзительным плачем ржавых навесов, словно в каком-то фильме ужасов.

Я вошел за изгородь, прорываясь ступнями через заносы старой хрупкой листвы. Перед фасадом усыпальни стояла каменная скамейка для благочестивых дум; а по сторонам находились камеры хранения останков Трекеров аж от 1831 года. Согласно медной табличке на самой старой могиле, там лежали кости месье Жан-Поля Треше.

Я закрыл глаза.

Лег на медитационную лавку и задремал.

Заснул.

Когда я проснулся, было уже около полудня. Я подошел к калитке усыпальни Трекеров, чтобы ждать там Даннинга… точно так же, как Освальд через пять лет, несомненно, будет ждать автомобильный кортеж Кеннеди в своем стрелковом укрытии на шестом этаже Техасского хранилища школьных учебников.

Боль в голове совсем прошла.

«Понтиак» Даннинга появился почти в то же самое время, как Ред Шейндинст обеспечил «Сорвиголовам Милуоки» победную пробежку[281]. Даннинг припарковался на ближайшей боковой аллее, вылез, поднял ворот, а потом, развернувшись назад к машине, нагнулся за корзинами с цветами. С корзиной в каждой руке он спустился по холму к могилам своих родителей.

Теперь, когда настало время, я чувствовал себя в полном порядке. Я прорвался по другую сторону того, чем бы оно там не было, что старалось меня остановить. Сувенирная подушечка пряталась у меня под плащом. С моей рукой внутри нее. Мокрая трава заглушала мои шаги. Ни какое солнце не отбрасывало от меня тени. Он не подозревал, что я у него за спиной, пока я не позвал его по имени. Только тогда он обернулся.

— Когда я посещаю здесь родных, я не нуждаюсь в компании, — произнес он. — Кто вы, к черту, такой, кстати? И что это такое? — Он смотрел на подушечку, которую я уже достал. Она сидела на мне, словно перчатка.

Я опустился лишь к ответу на первый вопрос:

— Мое имя Джейк Эппинг. Я пришел сюда, чтобы кое о чем спросить у вас.

— Так спрашивайте и оставьте меня самого.

С полей его шляпы капал дождь. С моей также.

— Какая вещь самая важная в жизни, Даннинг?

— Что?

— Для мужчины, имею ввиду.

— Вы что, юродивый? Зачем, кстати, эта подушка?

— Порадуйте меня. Дайте ответ.

Он пожал плечами.

— Его семья, я думаю.

— Я тоже так думаю, — произнес я и дважды нажал на курок. Первый выстрел прозвучал приглушенным «гуп», словно кто-то выбивалкой ударил по ковру. Второй был немного более громкий. Я думал, что подушка примется огнем — видел такое в «Крестном отце-2», — но она только едва затлела. Даннинг перевернулся, ломая корзину с цветами, которую он уже успел поставить на могилу своего отца. Я опустился на одно колено, выдавливая воду из намокшей земли, приставил вырванный край подушки ему к виску и выстрелил вновь. Просто для уверенности.

Я дотянул Даннинга до усыпальни Трекеров и бросил обгоревшую подушку ему на лицо. Уходя оттуда, я увидел пару автомобилей, которые медленно двигались по кладбищу, несколько человек стояли под зонтиками возле могил, но никто не обратил внимания на меня. Я без поспешности пошел в сторону каменной стены, изредка задерживаясь, чтобы взглянуть на могильную плиту или монумент. Как только меня спрятали деревья, я трусцой побежал к своему «Форду». Услышав приближение машины, я исчезал за деревьями. Во время одной из таких ретировок я похоронил револьвер под футовым пластом земли и листвы. «Санлайнер» ждал меня там, где я его оставил, и завелся с первого оборота. Я возвратился в свою квартиру и дослушал окончание бейсбольной игры. Ну, немного поплакал, думаю. Это были слезы облегчения, не раскаяния. Неважно, что состоялось со мной, главное семья Даннингов была в безопасности.

В ту ночь я спал, словно грудной ребенок.

В понедельничном номере «Дерри Дейли Ньюс» было много о Мировой серии, включая красивую фотографию, на которой Шейндинст в победной пробежке скользя, попадает на домашнюю базу после оплошности Тони Кубека[282]. Ред Барбер писал в своей колонке, что Бомберам из Бронкса кирдык.[283] «Они спеклись, вонзите в них вилку и убедитесь. „Янки“ мертвые, пусть живут „янки“».

Рабочая неделя в Дерри начался без какого-либо упоминания о Фрэнке Даннинге, однако во вторник он стал героем первой страницы, где он скалился с фотографии этой своей доброй сердечной улыбкой «леди-любите-меня». Где был зафиксирован тот его дьявольский огонек в глазах (как у Джорджа Овина[284]).

Направляясь на юг по «Миле за минуту», я старался убедить себя, что не должен переживать за Каролин Пулен. Уверял себя, что это был эксперимент Эла Темплтона, а не мой, а его эксперименты, как и его жизнь, уже закончились. Я напоминал себе, что дело той девочки, Пулен, очень отличается от дела Дорис, Троя, Тугги и Эллен. Каролин будет парализована ниже пояса и, конечно, это ужасно. Но стать парализованной из-за пули — это не то же самое, что быть забитым до смерти кувалдой. Хоть в инвалидном кресле, хоть без него, перед Каролин Пулен лежит плодотворная, интересная жизнь. Я говорил себе, что это было бы сумасшествием — рисковать теперешней моей миссией, которую мне еще надлежит выполнить, вновь дразня жестокое прошлое, готовое прыгнуть, схватить меня и сожрать.

Все это было напрасно.

Я был намерен свою первую ночь странствий провести в Бостоне, но вновь и вновь в моем мозгу выныривал образ Даннинга на могиле его отца, с раздавленной корзиной цветов под ним. Он заслуживал смерти — черт побери, его нужно было убить, — но, по состоянию на 5 октября, он еще ничего не сделал своей семье. Второй, по крайней мере. Я мог говорить себе (и так оно и было!), что он многое сделал своей первой семье, что на 13 октября 1958 он уже стал дважды убийцей, что одна из его жертв фактически была еще грудным ребенком, но в подтверждение этого у меня были только слова Билла Теркотта.

В конце концов, у меня возникла догадка, что я хочу уравновесить действие, от которого мне теперь плохо (неважно, насколько оно было необходимым), другим действием, которое наградило бы меня хорошими чувствами. Итак, вместо того чтобы направиться в Бостон, я съехал из автомагистрали в Оберне и повел машину на запад, в озерный край Мэна. Прежде чем упала ночь, я прибыл к берегу, где когда-то жил Эл. Самый большой из четырех приозерных коттеджей я снял за смехотворную внесезонную плату.

Те две недели были, вероятно, самыми лучшими в моей жизни. Я не видел никого, кроме пары, которая посещала местную лавку, где я дважды в неделю покупал себе еду, а также мистера Винчела, которому принадлежали коттеджи. Каждое воскресенье он наведывался, чтобы удостовериться, что у меня все в порядке, и мне хорошо. Каждый раз я утвердительно отвечал на эти его вопросы, и это не было враньем. Он дал мне ключ от бокса со снаряжением, и каждое утро и каждый вечер, когда вода была спокойной, я доставал оттуда каноэ. Помню, в один из таких вечеров я смотрел, как полная луна всходит беззвучно над деревьями, как она проторивает серебряную тропинку через озеро, как зеркальное отражение моего каноэ висит подо мной, словно утонувший двойник. Где-то прокричала гагара, ей ответил друг или, может, кавалер. Вскоре и другие гагары присоединились к разговору. Я положил весло и просто сидел там, в трехстах ярдах от берега, смотрел на луну и слушал разговор птиц. Помню, я еще подумал: если где-то существует рай и он не похож на это место, то мне туда вовсе не хочется.

Начали расцветать прощальные цвета — сначала стыдливый желтый, далее оранжевый, потом бесстыже-кокетливый огненно-красный, в то время, как осень сжигала очередное мэнское лето. Там в картонных коробках было полно уцененных книжек без переплетов, и я, вероятно, прочитал их дюжины три, а то и больше: загадочные истории Эда Мак-Бейна, Джона Д. Мак-Доналда, Честера Хаймса и Ричарда С. Пратера; слезливые мелодрамы наподобие «Пейтон Плейс» и «Надгробие для Денни Фишера»; вестерны без счета; и один научно-фантастический роман под названием «Охотники на Линкольна», в котором путешественники во времени старались записать «утраченную» речь Абрахама Линкольна[289].

Когда не читал и не плавал на каноэ, я гулял в лесу. Долгими осенними днями, по-большей части, туманными и теплыми. Пересыпанные золотистой пыльцой, косые лучи солнца сквозь деревья. Ночью такая безграничная тишина, что казалось, она дрожит эхом. Мало машин проезжали по дороге № 114, а после десяти вечера совсем ни одной. После десяти эта часть мира, где я нашел себе отдых, принадлежала только гагарам и ветру в соснах. Мало-помалу образ мертвого Фрэнка Даннинга на родительской могиле начал стираться, и я понял, что все реже невольно вспоминаю, как в усыпальне Трекеров накинул все еще тлеющую сувенирную подушку ему на открытые глаза.

Под конец октября, когда последняя листва кружила вниз с деревьев, а ночная температура начала падать до тридцати[290], я начал заезжать в Дерам, чтобы получить представление об окраинах Бови-Хилла, где через две недели должны были прозвучать выстрелы. Удобным ориентиром оказался тот Дом собраний друзей, о котором упоминал Эл. Недалеко от него стояло наклоненное над дорогой мертвое дерево, вероятно, то же самое, с которым боролся Эл, когда туда подъехал уже одетый в свой оранжевый охотничий жилет Эндрю Каллем. Я также задумал найти дом этого случайного стрелка и отследить его вероятный путь оттуда в Бови-Хилл.

Мой план на самом деле не был планом; я просто двигался по прежде протоптанных Элом следах. Я отправлюсь в Дерам рано утром, поставлю машину возле упавшего дерева, потолкаю его, а потом, когда подъедет и включится Эндрю Каллем, сымитирую сердечный приступ. Однако после того как я вычислил дом Каллема, мне захотелось остановиться в полумилях оттуда и попить чего-нибудь холодненького в магазине Брауни и там, в витрине я увидел плакат, который вдохновил меня идеей. Идея была сумасшедшей, но в каком-то смысле соблазнительной.

Сверху на постере шел заголовок: РЕЗУЛЬТАТЫ ЧЕМПИОНАТА ПО КРИББИДЖУ ОКРУГА АНДРОСКОГГИН[291]. Ниже был список приблизительно из пятидесяти имен. Победитель турнира, из Западного Майнота[292], набрал десять тысяч «колышков» — неизвестно, что это такое. Вслед за ним шел другой, со счетом девять тысяч пятьсот. Третье место, с 8722 колышками — это имя было обведено красным, что и привлекло, прежде всего, мое внимание — занял Энди Каллем.

Случайные совпадения происходят, но я привык верить, что на самом деле так бывает очень редко. Что-то чем-то руководит, не так ли? Где-то во вселенной (или вне нее) работает какая-то огромная машина, вращая свои непостижимые колеса.

На следующий день я вновь приехал к дому Каллема, на этот раз где-то около пяти вечера. Поставил машину сразу позади его «Форда» — универсала с деревянной кабиной и подошел к двери.

На мой стук открыла миловидная леди в фартуке с рюшами, на сгибе локтя она держала ребенка, мне хватило одного взгляда на них, чтобы понять, что я все правильно делаю. Так как пятнадцатого ноября жертвой должна была стать не только Каролин Пулен, просто она была единственной, кому судилось оказаться в инвалидном кресле.

— Слушаю?

— Мое имя Джордж Эмберсон, мэм, — дотронулся я до краешка шляпы. — Разрешите поинтересоваться, могу ли я поговорить с вашим мужем?

Конечно же, я получил такую возможность. Он уже появился позади своей жены и обнял ее за плечи. Молодой парень, которому не исполнилось еще и тридцати лет, с выражением вежливого любопытства на лице. Ребенок потянулся к его лицу, Каллем поцеловал ему пальчики, и она засмеялась. Потом он протянул мне руку, и я ее пожал.

— Чем могу вам помочь, мистер Эмберсон?

Я показал доску для криббиджа.

— Я узнал у Брауни, что вы незаурядный игрок. У меня есть к вам предложение.

Миссис Каллем заволновалась.

— Мы с мужем принадлежим к методистской церкви, мистер Эмберсон. Турниры — это просто развлечение. Он выиграл этот приз, и я его всегда полирую, чтобы хорошо выглядел на каминной полке, но если вы хотите играть в карты на деньги, вы посетили не тот дом. — Она улыбнулась. Я увидел, что ей это стоило усилий, но все равно, улыбка у нее была доброй. Мне нравилась эта женщина. Они оба мне нравилась.

— Она права, — Каллем заговорил извинительно, тем не менее, твердо. — Когда-то я играл по пенни за колышек, когда еще работал в лесу, но это было еще до того, как я встретил Марни.

— Я же не сумасшедший, чтобы с вами играть на деньги, — возразил я, — так как я вообще не умею играть. Но хочу научиться.

— Ну, в таком случае, заходите, — пригласил он. — С удовольствием вас научу. Это не отнимет более пятнадцати минут, а у нас еще целый час до того времени, когда мы обычно садимся ужинать. И если вы умеете прибавлять до пятнадцати и считать до тридцати одного, вы уже умеете играть в криббидж.

— Уверен, что там есть кое-что побольше, чем просто счет и добавление, так как иначе бы вы не заняли третье место в турнире округа Андроскоггин, — сказал я. — Фактически, мне и нужно кое-что побольше, чем просто научиться правилам игры. Я хочу приобрести у вас один день вашего времени. Пятнадцатое ноября, если быть точным. Скажем, с десяти утра до четырех после полудня.

Теперь на лице его жены отразился испуг. Она прижала ребенка к груди.

— За шесть часов вашего времени я заплачу вам двести долларов.

Каллем насупился:

— Что за игру вы задумали, мистер?

— Надеюсь, только криббидж. — Этого, впрочем, не было достаточно. Я видел это по их лицам. — Послушайте, я даже не буду стараться вас убеждать, что в моем предложении нет ничего другого, кроме его самого, но если бы я попробовал все объяснить, вы бы решили, что я сумасшедший.

— Я уже так думаю, — произнесла Марни Каллем. — Энди, скажи ему, чтобы уходил отсюда.

Я повернулся к ней.

— В этом нет ничего плохого, ничего незаконного, это не какое-то мошенничество, тут нет скрытой угрозы. Клянусь. — Тем не менее, сам я уже думал, что ничего не выйдет, хоть буду клясться я, хоть нет. Глупая оказалась идея. Подозрения Каллема должны еще и удвоиться, когда он увидит меня пятнадцатого числа около Дома собраний друзей.

Тем не менее, я не прекратил нажима. Это было то, чему я научился в Дерри.

— Всего лишь криббидж, — сказал я. — Вы учите меня игре, мы играем несколько часов, я даю вам две сотни баксов, и мы расходимся друзьями. Что на это скажете?

— Откуда вы, мистер Эмберсон?

— Из северной части штата, приехал недавно из Дерри. Занимаюсь коммерческой недвижимостью. Сейчас, перед тем, как отправиться дальше на юг, отдыхаю на озере Себаго. Желаете услышать какие-то имена? Рекомендации, так бы сказать? — Я улыбнулся. — От людей, которые подтвердят вам, что я не сумасшедший?

— В охотничий сезон он каждое воскресенье ходит у лес, — сообщила миссис Каллем. — Это единственный день, когда у него есть такая возможность, так как всю неделю он работает, и возвращается домой, когда уже так близко до сумерков, что и ружье заряжать не следует.

Смотрела она так же недоверчиво, но теперь я заметил в ее взгляде еще кое-что, что-то такое, что дарило мне надежду. Когда ты молодая и у тебя есть ребенок, а твой муж занимается ручным трудом, на что указывали его мозолистые, потресканные ладони, двести баксов — это немало продуктов. Или в 1958 году — две с половиной ежемесячные выплаты за дом.

— Я мог бы и пропустить один день охоты, — заметил Каллем. — Рядом и так уже все подчищено, Бови-Хилл — единственное место, где еще можно ухлопать этого чертового оленя.

— Следите за своим языком возле ребенка, мистер Каллем, — сказала его жена. Тоном резким, но, когда муж поцеловал ее в щеку, она улыбнулась.

— Мистер Эмберсон, мне надо поговорить с женой, — сказал Каллем. — Вы не против постоять, подождать на крыльце пару-тройку минут?

— Я еще лучше сделаю, — сказал я. — Я поеду к Брауни и заряжусь. — Зарядом большинство Деррийцев называли содовую. — Могу привезти вам попить чего-нибудь освежающего.

Они, поблагодарив, отказались, и Марни Каллем закрыла дверь перед моим носом. Я поехал к Брауни, где купил себе «Апельсиновый крэш»[293], а для маленькой девочки лакричных ирисок, которые, как я думал, ей должны понравиться, если, конечно, ей уже можно такое кушать. Каллемы меня выставят, подумал я. Деликатно, с извинениями, тем не менее, твердо. Я для них чудак с чудаческим предложением. У меня была надежда, что изменение прошлого на этот раз будет происходить легче, так как Эл тут его уже дважды изменял. На самом деле, все оказалось совсем не так.

Меня ждал сюрприз. Каллем сказал «да», и его жена разрешила мне самому дать конфетку малышке, которая приняла ее с радостным угуканьем, начала сосать, а потом, словно гребешком, чесать ею себе волосы. Они даже предложили мне остаться поужинать с ними, от чего я отказался. Я предложил Энди Каллему задаток пятьдесят долларов, от чего отказался он … но его жена настояла, чтобы он взял эти деньги.

Назад до Себаго я вел машину с радостным сердцем, но когда вновь ехал в Дерам утром пятнадцатого ноября (белые поля были покрыты таким толстым слоем инея, что ряженные в оранжевое охотники, которых там бродило уже видимо-невидимо, оставляли на них следы), мое расположение духа изменилось. «Он позвонил по телефону в полицию штата или местному констеблю, — думал я, — и пока меня будут подвергать допросу в ближайшем полицейском участке, стараясь выяснить, какого сорта я псих, Каллем отправится на охоту в лес Бови-Хилл».

Но на подъездной аллее не стояло полицейской машины, только «Форд» — деревяшка Энди Каллема. С моей новенькой доской для криббиджа в руках я подошел к двери. Открыв мне, он спросил:

— Готов к обучению, мистер Эмберсон?

— Да, сэр, готов, — улыбнулся я.

Он повел меня на заднюю веранду; не думаю, чтобы его хозяйка хотела видеть меня в доме вместе с собой и ребенком. Правила были простые. Колышками выставлялись очки, за игру надо было сделать два круга по доске. Я узнал, что такое правильный валет и двойные ряды, что значит застрять в яме и о «мистическом числе девятнадцать», как его называл Энди, или иначе — невозможная взятка. Потом мы играли. Я сначала следил за счетом, но бросил, когда Каллем вырвался вперед на четыре сотни пунктов. Раз за разом, когда откуда-то слышался выстрел какого-нибудь охотника, Каллем смотрел в сторону леса, который начинался за его маленьким задним двором.

— В следующее воскресенье, — произнес я в один из таких моментов. — Вы точно будете там, в следующее воскресенье.

— Может задождить, — ответил он, но тут же и рассмеялся. — На что жаловаться? Я развлекаюсь и одновременно зарабатываю деньги. А у вас все лучше получается, Джордж.

В полдень Марни подала нам ленч — большие сэндвичи с тунцом и по чашке домашнего томатного супа. Ели мы в кухне, а когда закончили, она предложила перенести нашу игру вовнутрь, в дом. Решила, что я не опасен, в конце концов. От этого я почувствовал себя счастливым. Хорошие они были люди, эти Каллемы. Красивая пара с красивым ребенком. Я вспоминал их иногда, когда Ли и Марина Освальд кричали один на другого в их мерзкой квартирке… или когда видел, по крайней мере, однажды так было, как они вынесли свои дебаты на улицу. Прошлое стремится к гармонии с собой; оно старается найти внутреннее равновесие и преимущественно делает это успешно. На одном конце качели-балансира находились Каллемы, на противоположном — Освальды.

А Джейк Эппинг, известный также как Джордж Эмберсон? Он был переломным моментом.

Под конец нашего марафонского турнира я выиграл первый раз. Через три игры, за несколько минут до четырех часов, я уже обыграл его буквально вхлам, и даже засмеялся от удовольствия. Маленькая Дженна засмеялась вслед за мной, а потом наклонилась со своего высокого стула и по-дружески потянула меня за волосы.

— Ты смотри! — всхлипывал я, хохоча. Троица Каллемов смеялась вместе со мной. — На этом я и остановлюсь! — Я достал портмоне и положил на застеленный клеенкой стол три пятидесятки. — Это было достойно каждого цента!

Энди пододвинул деньги ко мне.

— Положите их назад в свой кошелек, где им и место, Джордж. Я получил очень большое удовольствие, чтобы еще брать с вас за это деньги.

Я кивнул, словно соглашаюсь, и тогда пододвинул банкноты к Марни, которая их тут же забрала.

— Благодарю вас, мистер Эмберсон, — укоризненно взглянула она на своего мужа, а потом вновь на меня. — У нас есть на что их израсходовать.

— Хорошо, — я встал и потянулся, услышав, как затрещало в позвоночнике. Где-то — милях в пяти отсюда, а может, и в семи — Каролин Пулен с отцом садились сейчас в свой пикап с надписью на дверце: ПУЛЕН: СТРОИТЕЛЬНЫЕ И СЛЕСАРНЫЕ РАБОТЫ. Может, подстрелили они оленя, а может, и нет. В любом случае, верил я, они прекрасно провели этот день в лесу, наговорились обо всем, о чем могут говорить отец с дочерью, ну это и хорошо.

— Оставайтесь ужинать, Джордж, — пригласила Марни. — Я приготовила бобы с сосисками.

Ну, я и остался, а потом мы смотрели новости по маленькому настольному телевизору Каллемов. Во время охоты случился небольшой инцидент в Нью-Хэмпшире, но, ни одного в Мэне. Я разрешил Марни уговорить себя на вторую порцию ее яблочного пирога, хотя был уже такой переполненный, что едва не лопнул, а потом встал и искренне поблагодарил их за гостеприимство.

Энди Каллем протянул мне руку:

— В следующий раз мы сыграем бесплатно, согласны?

— Будьте уверены. — Не будет у нас следующего раза, и мне казалось, он и сам это понимает.

И его жена тоже это понимала, как оказалось. Она перехватила меня в тот момент, когда я уже садился в свой автомобиль. Ребенка она закутала в одеяло и нацепила ей на голову шапочку, но самая Марни была без пальто. Я видел ее дыхание, видел, как она дрожит.

— Миссис Каллем, возвращайтесь в дом, пока не простудились до смер…

— От чего вы его спасли?

— Не понял?

— Я знаю, что вы ради этого приехали. Я молилась об этом, пока вы с Энди играли там, на веранде. Господь дал мне ответ, но не весь ответ. От чего вы его спасли?

Я положил ладони ей на дрожащие плечи и посмотрел в ее глаза.

— Марни…если бы Господь хотел, чтобы вы знали все, Он бы, наверное, вам все поведал.

Вдруг она обхватила меня руками и сжала в объятиях. Удивленный, я тоже обнял ее. Зажатая между нами крошка Дженна радостно захохотала.

— Что бы это ни было, я признательна вам, — прошептала Марни мне в ухо. От ее теплого дыхания меня обсыпало морозом.

— Иди домой, дорогуша. Ведь насквозь замерзнешь.

Приоткрылась передняя дверь. На крыльце с жестянкой пива появился Энди.

— Марни? Марн?

Она отступила. Глаза большие, темные.

— Господь привел к нам ангела-хранителя, — произнесла она. — Я не расскажу никому, я буду держать это в душе. Я поразмыслю об этом в своем сердце. — И она поспешила по дорожке туда, где ее уже ждал муж.

«Ангел». Я услышал это уже второй раз и взвешивал это слово в сердце, лежа в ту ночь в своем котеджике, ожидая сна, и на следующий день, когда дрейфовал в каноэ по тихому воскресному озеру под холодным синим небом, которое склонялось в сторону зимы.

Ангел-хранитель.

В понедельник семнадцатого ноября я увидел, как завихряются первые снежинки, и воспринял это как знак. Я собрался, поехал в поселок Себаго и нашел мистера Винчела, тот пил кофе с пончиками в кафе «Лейксайд» (в 1958 году народ ел много пончиков). Я отдал ему ключи, сказав, что чудесно провел время, восстановил свои силы. Лицо его просветилось.

— Это хорошо, мистер Эмберсон. Так оно и должно быть. Вы заплатили до конца месяца. Дайте мне адрес, по которому я могу выслать вам остаток за две неиспользованные вами недели, чек я положу в конверт.

— У меня нет никакой уверенности, где именно буду находиться, пока начальство в центральном офисе не решит этого своим корпоративным умом, — ответил я. — Но я обязательно вам напишу. — Путешественники через время часто врут.

Он протянул мне руку.

— Приятно было вам помочь.

Я ее пожал.

— Мне у вас было не менее приятно.

Я сел за руль и отправился на юг. В ту ночь я ночевал в бостонском «Паркер-хаусе»[294], предварительно побывав в знаменитой «Боевой зоне»[295]. После недель мира на Себаго неон резал мне по глазам, а толпы гуляк — по большей части молодых, преимущественно мужчин, немало из них в военной форме — породили во мне агорафобию, но вместе с тем и ностальгию по тем мирным вечерам в западному Мэне, когда магазины закрываются в шесть, а после десяти прекращается всякое движение на дорогах.

Следующую ночь я провел в отеле «Харрингтон», в Округе Колумбия[296]. Через три дня я уже был на западном побережье Флориды.

На юг меня вело шоссе № 1[297]. Я поел во многих придорожных ресторанах с обязательной «маминой домашней кухней», в тех заведениях, где «Голубая спецтарелка», включительно с фруктовым салатом для начала и тортом с мороженым на десерт, стоила восемьдесят центов[298]. Я не увидел ни одной вывески фаст-фуда, если не считать заведения Говарда Джонсона с их 28-ю вкусами и Простаком Саймоном[299] на логотипе. Я видел отряд бойскаутов, которые во главе со своим скаутмастером палили костер из опавших листьев; я видел женщин в комбинезонах и калошах, которые снимают белье посреди внезапно испортившегося дня, когда вот-вот начнется дождь; я видел длинные пассажирские поезда с названиями «Южный летун» и «Звезда Тампы», которые мчатся в те американские земли, куда не должна сунуться зима. Я видел стариков, которые сосут свои трубки, сидя на лавках, на площадях маленьких городов. Я видел миллион церквей и кладбищ, где, по крайней мере, сотня прихожан стояли вокруг еще разрытой могилы и пели «Старый грубый крест»[300]. Я видел людей, которые строят сараи. Я видел, как люди помогают людям. Двое таких в пикапе остановились помочь мне, когда сорвало крышку радиатора у моего «Санлайнера» и я рядом с ним, поломанным, стоял на обочине дороги. Это было в Вирджинии, около четырех дня, и один из них спросил у меня, есть ли у меня место, где мне переночевать. Я могу себе вообразить, что похожее могло случиться и в 2011 году, но с натяжкой.

И еще одно. В Северной Каролине я остановился заправиться в «Хамбл Ойл»[301], а сам пошел в туалет, который находился за углом. Там было две двери и три таблички. Аккуратными буквами выведено МУЖЧИНЫ на одной и ЛЕДИ на второй. Третья табличка была указателем на стене. Стрелка указывала на заросший кустарниками буерак позади автозаправки. На ней было написано ЦВЕТНЫЕ. Заинтригованный, я пошел вниз по тропе, двигаясь боком в тех местах, где безошибочно угадывалось зелено-бурая, с жирным блеском, листва ядовитого плюща. Я надеялся, что матушки и папеньки, которые должны водить сюда своих детей в туалет, который ждет их где-то там, внизу, способны распознать эти опасные кусты, так как в конце пятидесятых большинство детей носили короткие шорты.

Никакого туалета там не оказалось. В конце тропы я увидел лишь узкий ручей, через который была переброшена доска, которая лежала на паре потресканных бетонных столбиков. Мужчина, чтобы ему помочиться, мог встать прямо на берегу ручья, расстегнуть ширинку, и вперед. Женщина могла, держась за какой-нибудь куст (конечно, если тот не был ни ядовитым плющом, ни ядовитым дубом), сесть наприсядки. На доску надо было садиться тому, кто хотел покакать. Хоть бы и в ручей.

Если я где-то навеял вам впечатление, что в 1958-м все было, как в сериале о Энди и Опи[302], вспомните об этой тропе, о'кей? Той, что ведет через заросли ядовитого плюща. И о доске через ручей.

Поселился я в шестидесяти милях южнее Тампы[303], в городке Сансет Пойнт. За восемьдесят долларов в месяц я снял себе домик-раковину на самом красивом и (самом пустынном) пляже из всех, которые я только видел. На моей полоске песка стояло еще четыре подобных бунгало, все такие же скромные, как и мой домик. Тех ново-гоблинских дуро-имений, которые, словно бетонные поганки, разрослись в этой части штата позже, я не увидел там ни одного. Был там супермаркет в десяти милях на юг, в Нокомысе, и сонный торговый квартал в Винисе[304]. Шоссе № 41, которое здесь называют Тамиами Трейл[305], тогда было похоже, скорее, на какую-то сельскую дорогу. По нему надо было ездить не спеша, по крайней мере, с наступлением сумерек, так как там любили прогуливаться аллигаторы с броненосцами. Между Сарасотой и Винисом еще попадались фруктовые палатки и придорожные мини-базарчики, стояла парочка баров, был и танцзал под названием «У Блэки». За Винисом, братишка, ты по большей части уже оставался наедине с самим собой, по крайней мере, пока не доезжал до Форт-Маерса[306].

Я лишил Джорджа Эмберсона образа агента по недвижимости. Весной 1959 года Америка вошла в застойный период. На флоридском побережье Мексиканского залива все всё продавали, и никто ничего не покупал, поэтому, Джордж Эмберсон стал тем, кем когда-то вообразил его Эл: жаждущим писательской карьеры парнем, чей умеренно зажиточный дядюшка оставил ему достаточно на жизнь, по крайней мере, на некоторое время.

Я действительно писал, и не один текст, а два. Утро, на свежую голову, у меня начиналось с работы над рукописью, которую вы сейчас читаете (если вообще там есть вы). Вечерами я работал над романом, которому дал временное название «Город убийства». Под городом имелся в виду, конечно же, Дерри, хотя в моей книжке он имел название Досен. Начал я его исключительно как декорацию, чтобы было чем прикрыться, если у меня появятся друзья и кто-то из них попросит показать ему, над чем я работаю («утренний манускрипт» я прятал в стальном сейфике у себя под кроватью). Постепенно «Город убийства» превратился в нечто большее, чем камуфляж. Мне начало казаться, что этот текст действительно чего-то достоин, и зародилась мечта увидеть его когда-то опубликованным.

Где-то час на воспоминания утром и приблизительно час на роман вечером, итак, у меня оставалось уйма времени, которое требовало заполнения. Я пробовал рыбачить, и рыбы, которая буквально требовала, чтобы ее выловили, там было до черта, но мне такое не понравилось, и я бросил это дело. Гулять пешком приятно было на рассвете, и когда уже садилось солнце, но вовсе не посреди раскаленного дня. Я стал регулярным посетителем единственного в Сарасоте книжного магазина, а также проводил длинные (и преимущественно счастливые) часы в крохотных библиотеках Нокомыса и городка Оспри.

Я также вновь и вновь перечитывал Элов материал об Освальде. Наконец-то мне показалось, что эта привычка есть не что иное, как навязчивая мания, и я спрятал эту тетрадь в сейфик, под мой «утренний манускрипт». Я называл заметки Эла исчерпывающими, и именно такими они мне тогда и казались, тем не менее с течением времени — этой конвейерной ленты, на которой все мы вынуждены ехать, — которая поднимала меня все ближе и ближе к пункту, где моя жизнь должна была пересечься с будущим молодым убийцей, они начали казаться уже не совсем такими. В них зияли прорехи.

Время от времени я проклинал Эла за то, что тот принудил меня броситься сломя голову в эту миссию, тем не менее, в более ясном состоянии ума я сознавал, что никакой разницы не было бы, если бы у меня было дополнительное время на подготовку. В таком случае все могло быть даже хуже и Эл это, вероятно, понимал. Даже если бы он не убил себя, у меня были бы разве что пара недель, а сколько книжек было написано о ходе событий, которые привели к тому дню в Далласе? Сто? Три сотни? Наверное, где-то под тысячу. Некоторые авторы соглашались с мнением Эла, что Освальд действовал самостоятельно, некоторые доказывали, что он был частью разветвленного заговора, некоторые упрямо уверяли, что он вообще не нажимал курок и был именно тем, кем он назвал себя после ареста — козлом отпущения. Совершив самоубийство, Эл забрал с собой наибольший недостаток грамотея: называть колебания исследованием.

Изредка я наезжал в Тампу, где осторожные расспросы привели меня к букмекеру по имени Эдуардо Гутьерэс. Только убедившись, что я не коп, он начал радушно принимать мои ставки. Сначала я поставил на то, что в чемпионате-59 «Миннеаполис Лейкерз» побьют «Селтикс», заработав таким образом себе честную репутацию придурка[307]; «Озерные из Миннеаполиса» не выиграли ни одного матча. Также я поставил четыре сотни на «Канадцев», на то, что они в Кубке Стэнли победят «Кленовые листья», и выиграл[308]… но почти столько же, сколько и проиграл. Сущие копейки, коллега, как сказал бы мой друг Чез Фрати.

Единственный большой улов у меня случился весной 1960 года, когда я сыграл на то, что Венецианский Путь победит Страждущего Гуляку, главного фаворита Кентуккийского дерби[309]. Гутьерэс сказал, что примет одну тысячу с коэффициентом четыре против одного, а каждые две тысячи — пять против одного. Выполнив все уместные моей репутации вздохи, я остановился на втором предложении и, соответственно, стал богаче на десять тысяч долларов. Выигрыш он выплачивал мне в хорошем настроении, не хуже Фрати, хотя стальной блеск играл в его глазах, что мне было как-то по хрен.

Гутьерэс был кубинцем, который, вероятно, не весил и ста сорока фунтов[310], да и то в намоченном состоянии, но он когда-то принадлежал к нью-орлеанской мафии, которой в те дни правил лихой парень Карлос Марчелло. Эту сплетню я услышал в бильярдном салоне, который находился по соседству с парикмахерской, в которой Гутьерэс вел свой букмекерский бизнес (а в задней комнате также бесконечную игру в покер под фотопортретом слегка одетой Дианы Дорс[311] на стене). Мужчина, с которым я гонял в «девятку», наклонился ко мне и, оглянувшись вокруг, чтобы убедиться, что никто не крутится возле нашего углового стола, прошептал: «А вы же знаете, как говорят о мафии, Джордж… если вошел, то уже не выйдешь».

Я бы охотно побеседовал с Гутьерэсом о его жизни в Новом Орлеане, но считал неразумным выказывать лишнее любопытство, особенно после того большого выигрыша на лошадиных бегах. Если бы даже отважился — если бы сумел придумать какой-нибудь деликатный способ затронуть эту тему, — я бы спросил Гутьерэса, знал ли он другого знаменитого члена организации Марчелло, бывшего боксера Чарльза «Датца» Мерета. Почему-то мне казалось, что Гутьерэс ответил бы утвердительно, так как прошлое стремится к гармонии с собой. Жена Датца Мерета была сестрой Маргариты Освальд. А, сам он, соответственно, приходился дядей Ли Харви Освальду.

Как-то весной 1959 года (во Флориде бывает весна; местные мне говорили, что иногда она продолжается целую неделю) я открыл почтовый ящик и увидел карточку-сообщение из публичной библиотеки Нокомыса. Я перед тем записался в очередь на новый роман Бада Шульберга «Разочарованный»[312], и тот как раз появился. Прыгнув в свой «Санлайнера» — самый лучший автомобиль для местности, которая позже станет известной, как Солнечное Побережье, — я поехал за книгой.

Выходя из библиотеки, я заметил на доске объявлений в фойе новый плакатик. Его тяжело было не заметить; на ярко-голубом фоне был нарисован человечек, который смотрит на огромный термометр, который показывает десять градусов ниже нуля[313]. ПРОБЛЕМЫ С УРОВНЕМ ОБРАЗОВАНИЯ? — спрашивал плакат. УНИТАРНЫЙ КОЛЛЕДЖ В ОКЛАХОМЕ ПРЕДОСТАВЛЯЕТ ВАМ ВОЗМОЖНОСТЬ ПОЛУЧИТЬ ДИПЛОМ ПО ПОЧТЕ! ДЕТАЛИ ПРИ ПЕРЕПИСКЕ!

Унитарный колледж в Оклахоме…в этом чувствовалось что-то более скользкое, чем макрель, но объявление подсказало мне идею. Прежде всего, благодаря моей скуке. Освальд все еще служит в морской пехоте, откуда его демобилизуют лишь в сентябре, да и тогда он отправится в Россию. Первым его жестом будет попытка отказаться от американского гражданства. Ему это не удастся, но после демонстративной — и, вероятно, фальшивой — попытки самоубийства в одном из московских отелей, россияне разрешат ему остаться в их стране. «На испытательный срок», так бы сказать. Там он пробудет тридцать месяцев или около того, будет работать на радиозаводе в Минске. И на одной вечеринке встретит девушку по имени Марина Прусакова. «Красное платье, белые балетки, — написал Эл в своей тетради. — Хорошенькая. Одетая для танцев».

Удачи ему, но мне-то что делать тем временем? Унитарный колледж предлагал хоть какое-то занятие. Я написал туда, спрашивая о деталях, и получил немедленный ответ. Их каталог предлагал невероятно богатый набор разнообразных сертификатов. Интересно было узнать, что за триста долларов (денежной наличностью или переводом) я могу получить диплом бакалавра по английскому языку и литературе. Все, что мне надо было сделать, это сдать тест, который состоял из пятидесяти вопросов с вариантами ответов.

Я послал заявку и перевел деньги, мысленно поцеловав на вечное прощание мои три сотни. Через две недели я получил из Унитарного колледжа тоненький конверт из манильской бумаги. Внутри содержалось два расплывчато напечатанных на мимеографе листа бумаги. Вопросы были прекрасные. Вот два моих любимых.

Насладившись вволю этим прекрасным тестом, я заполнил соответствующие квадратики (раз за разом выкрикивая: «Да вы меня точно дурите!») и отослал его в Энид, штат Оклахома[315]. Соответствующей карточкой меня поздравили со сдачей экзамена. После уплаты дополнительных пятидесяти долларов «административного взноса» я получил сообщение, что мне вышлют диплом. Как меня проинформировали, и чудо — так оно и вышло. Сам диплом имел намного лучший вид, чем те тесты, особенно поражала золотая печать на нем. Когда я подал этот диплом представителю школьного совета округа Сарасота, этот умник принял его без вопросов и внес мое имя в список кандидатов на подмену.

Так я вновь стал учителем и каждую неделю в течение 1959–1960 академического года имел один-два рабочих дня. Хорошо было вернуться к делу. Мне нравились ученики — ребята с плоскими стрижками, девушки с волосами, завязанными в хвостики и в юбках до середины икр, — хотя больно было осознавать, что в разных классных комнатах я вижу лица сплошь и только ванильных оттенков[316]. Та работа на подмене фактически вновь раскрыла базовую подоплеку моей личности: хоть мне и нравится писать, и я для себя открыл, что у меня это выходит хорошо, но больше всего я люблю все-таки учить. Это дело наполняло меня чем-то таким, чего я не могу объяснить. Если бы даже захотел. Объяснение — это такая дешевая поэзия.

Самый лучший день в моей работе на подмене случился в средней школе Западной Сарасоты после того, как я пересказал классу основной сюжет «Над пропастью во ржи» [317] (книжки, которую, конечно, не разрешено было держать в школьный библиотеке и которую конфисковали бы, если бы кто-то из учеников принес ее в те священные залы), и тогда попросил их обсудить главные претензии Голдена Колфилда: что школа, взрослые и вообще американская жизнь является сплошным лицемерием. Дети начали понемногу, тем не менее, к тому времени, когда прозвенел звонок, все уже старались говорить одновременно, а с полдесятка самых буйных, рискуя опоздать на следующий урок, излагали свои окончательные мысли о том, что они считают неправильным в том обществе, где сейчас живут, и о том будущем, которое планируют для них их родители. Горящие глаза, раскрасневшиеся от возбуждения щеки. Я не сомневался, что в окрестных книжных магазинах вспыхнет спрос на определенную небольшую книжечку в мягкой красной обложке. Последним остался мускулистый парень в футбольном свитере. На вид он мне напомнил Муса Мэйсона из комиксов Арчи[318].

— Я так хо’ел бы, если бы вы были у нас у'се время, мистер Эмберсон, — произнес он с мягким южным акцентом. — Вы мне по душе бо’ше всего.

Я оказался ему не просто по душе, а больше всего. Ничто не сравнится с тем, как услышать такое от семнадцатилетнего мальчика, у которого вид был, словно он впервые проснулся за всю свою ученическую карьеру.

Позже, в тот же месяц меня вызвал в свой кабинет директор, где, предложив мне ко’а-колу, он начал с каких-то любезностей, а потом спросил: «Сынок, ты бунтарь?» Я заверил его, что нет, сказал, что я голосовал за Айка[319]. Его это, казалось, удовлетворило, но он посоветовал мне в будущем придерживаться «принятого списка литературы для чтения». Изменяются и прически, и длина юбок, и сленг, но школьные администраторы? Никогда.

Раз на лекции в колледже (это было в Мэнском университете, настоящем учебном заведении, где я когда-то получил настоящий диплом бакалавра) профессор психологии высказал предположение, что у людей действительно есть шестое чувство. Он называл его чувством спинного мозга и доказывал, что лучше всего оно развито у мистиков и преступников. Я никакой не мистик, тем не менее, был беглецом из собственного времени и убийцей (сам я мог считать расстрел Фрэнка Даннинга заслуженным, но полиция, несомненно, не согласилась бы с моей точкой зрения). Если это не делало меня преступником, то, что еще надо другое?

— Мой совет в ситуациях, когда вас охватывает чувство, будто вам угрожает какая-то опасность, — говорил в тот день 1995 года профессор, — прислушайтесь к своему спинному мозгу.

Именно это я и сделал в июле 1960. Меня все больше беспокоил Эдуардо Гутьерэс. Сам по себе мелкий тип, но следует учитывать его вероятные связи с мафией…и тот блеск в его глазах, когда он платил мне выигрыш на лошадиных бегах, который мне теперь казался по-идиотски чрезмерным. Зачем я его подстроил, когда мне еще так далеко до банкротства? Не из жадности; думаю, это было больше похоже на реакцию хорошего отбивающего, когда ему летит безумно крученый мяч. В некоторых случаях просто невозможно удержаться от того, чтобы не выбить его за забор. Я «свинганул», как любил высказываться в своих цветистых радиокоментарях Лео «Губа» Дьюрошер[320], а теперь об этом жалел.

Я сознательно проиграл две последних ставки у Гутьерэса, из всех моих сил стараясь выглядеть придурком, обычным игроком, которому один раз посчастливилось, а теперь фортуна вновь повернулась к нему задом, тем не менее спинное чувство подсказывало мне, что мое актерство малоубедительно. Спинному чувству не понравилось, когда Гутьерэс начал поздравлять меня: «О, глядите-ка! Вот и мой янки из Янкиленда». Не просто янки, а мой янки.

Предположим, он приставит какого-то из своих друзей, любителей покера, чтобы тот проследил за мной от Тампы до Сансет Пойнта? А возможно ли, чтобы он отправил кого-то из других своих друзей по покеру — или парочку мускулистых парней, которые стремятся вылезти из-под какого-нибудь долгового пресса, которым может их давить этот аллигатор-ростовщик Гутьерэс — на деликатную спасательную операцию по доставанию того, что еще осталось от тех десяти тысяч? Мой головной мозг уверял, что это никчемный сюжетный ход из тех, что показывают в идиотских шоу на подобие «77 Сансет Стрип»[321], но позвоночник утверждал кое-что другое. Позвоночник мне говорил, что человечек с редеющими волосами вполне способен дать зеленый свет вламыванию в дом и приказать своим друзьям избить меня в говно, если я буду оказывать сопротивление. Мне не импонировало оказаться побитым и не импонировало быть ограбленным. Больше всего я не желал рисковать тем, что в руки связанного с мафией букмекера могут попасть мои бумаги. Мысль о бегстве с зажатым между ногами хвостом мне тоже не нравилась, но, черт побери, рано или поздно я все равно должен был прокладывать себе путь в Техас, и почему не сделать это пораньше? Кроме того, осторожность — главная составляющая отваги. Я запомнил это, еще сидя на коленях у матери.

Итак, после одной почти полностью бессонной ночи в июле, когда сонарные попискивания спинного мозга звучали особенно громко, я упаковал свое имущество (сейф с моими мемуарами и денежной наличностью я спрятал под запасным колесом в багажнике «Санлайнера»), оставил записку и последний чек хозяину дома и взял курс по шоссе № 19 на север. Первую ночь в дороге я провел в маленьком автокемпинге в Де-Фьюниак Спрингс[322]. В сетках зияли дыры, и пока я не выключил единственную в моей комнате лампочку (она, голая, свисала с потолка на длинном проводе), меня обседали москиты величиной с самолеты-истребители.

Но, тем не менее, спал я, как грудной ребенок. Никаких кошмаров, попискивание моего внутреннего радара сошло на нет. И этого мне было уже достаточно.

Первого августа я прибыл в Галфпорт в Луизиане, правда, первый заезд «Ред Топ» на окраине города, возле которого я остановился, отказался меня принять. Клерк этого заведения объяснил мне, что у них комнаты только для негров, и посоветовал отель «Южная гостеприимность», который он назвал «самым лу'шим в Ха'фпо'те». Может, и так, но, в общем, думаю, мне было бы приятнее в «Красном Топе». Слайд-гитарист, чья игра доносилась из соседнего гриль-бара, там звучал суперово.

Новый Орлеан не лежал передо мною на прямом пути к Большому Д, но с утихшим позвоночным сонаром в душе моей открылось туристическое расположение духа…хотя не Французский квартал, не пароходный причал на Бьенвиль-стрит и не Vieux Carré[323] мне хотелось посетить.

У уличного торговца я купил карту и по ней нашел дорогу к единственному объекту, который интересовал меня. Я оставил машину на стоянке и после пятиминутной прогулки оказался перед фасадом дома № 4905 на Магазин-стрит, где будут жить Ли и Марина Освальд со своей дочкой Джун в последнюю весну и лето жизни Джона Кеннеди. Это был облезлый дом — хотя еще не совсем руины — с заросшим двором за железным заборчиком высотой по пояс. Краска его нижнего этажа, когда-то белая, теперь облупилась до желтизны цвета мочи. Верхний этаж оставался некрашеным серым дощатым сараем. Разбитое окно там было заслонено картоном с надписью: ПО ВОПРОСАМ АРЕНДЫ ЗВОНИТЕ MU3-4192. На этом крыльце с ржавыми перилами в сентябрьских сумерках 1963 года будет сидеть в одних лишь трусах Ли Освальд и, потихоньку шепча: «Пух! Пух! Пух!», будет целиться в прохожих, щелкая курком той незаряженной винтовки, которой случится стать самой знаменитой в американской истории.

Как раз об этом я думал, когда кто-то похлопал меня по плечу, от чего я едва не вскрикнул. Думаю, я все-таки вздрогнул, так как черный молодчик, который меня побеспокоил, учтиво сделал шаг назад, подняв пустые руки.

— Извиняюсь, сар. Извиняюсь, йа не имеел намерения ваас нап'гать.

— Раз так, все нормально, — ответил я. — Я сам виноват.

Это мое заявление его явно взволновало, но он был поглощен заботами о деле и сразу же начал его излагать… хотя для этого ему пришлось вновь ко мне приблизиться, так как его дело требовало тона, более тихого, чем разговорный. Он желал знать, не заинтересует ли меня покупка нескольких веселящих палочек. Я, кажется, понял, о чем он говорит, тем не менее, не был вполне уверен, пока он не прибавил: «Висоокок'аасная бо'отная траваа, сар».

Я сказал ему, что пас, но если он подскажет мне в этом Южном Париже красивый отель, от меня ему перепадет полбака. Когда он заговорил вновь, его голос звучал намного живее.

— Мнения различаются, но я бы выбрал отель «Монтелеон», — и он показал мне нужное направление.

— Благодарю, — вручил я ему монету. Та исчезла в одном из его многочисленных карманов.

— А скажите, кстати, что вы здесь рассматривали, — кивнул он на тот обветшалый дом. — Думаете, не купить ли его?

Тут во мне вынырнул последыш бывшего Джорджа Эмберсона.

— Вы, наверное, живете где-то рядом, поблизости. Думаете, светит какая-то выгода, если приобрести этот дом?

— Возможно, какой-то другой на этой улице, но не этот дом. Как для меня, этот чересчур похож на дом с призраками.

— Это будет позже, — сказал я и отправился к своей машине, оставив его стоять взволнованного.

Достав из багажника «Санлайнера» сейфик, я поставил его на пассажирское сидение с намерением своими силами отнести в мой номер, и так потом и сделал. Но в тот момент, когда остаток моего имущества забирал швейцар, на полу между сидениями я заметил кое-что, что заставило меня стыдливо вспыхнуть, абсолютно непропорционально увиденной вещи. А впрочем, то, что было заучено в детстве, остается самой сильной из наук, а вторым правилом, которое я запомнил еще сидя на коленях у матери, было — надо всегда своевременно возвращать библиотечные книжки.

— Мистер швейцар, если вас это не очень затруднит, подайте мне вон ту книжку, пожалуйста, — попросил я.

— Да, сар! С удовольствием!

Это была книга «Отчет Чепмена» [324], роман, который я взял в Нокомысской публичной библиотеке где-то за неделю до того, как решил, что уже настало время обувать сапоги-скороходы. Наклейка на углу прозрачной суперобложки гласила: ТОЛЬКО 7 ДНЕЙ, ПОМНИТЕ О СЛЕДУЮЩЕМ ЧИТАТЕЛЕ.

Уже в номере я взглянул на часы и увидел, что сейчас всего лишь шесть вечера. Летом библиотека открывается не раньше полудня, зато работает до восьми. Далекие расстояния принадлежат к тем немногим вещам, которые в 1960 году стоят дороже, чем в 2011, но детское чувство вины не оставляло меня. Я позвонил гостиничной телефонистке и дал ей телефонный номер библиотеки в Нокомысе, прочитав его из карточки, вставленной в кармашек на внутренней стороне задней части переплета. От написанной под тем номером фразы — «Если задерживаете книгу на 3 дня позже срока возвращения, позвоните по телефону, пожалуйста» — я почувствовал себя мерзкой собакой.

Моя телефонистка заговорила с другой телефонисткой. За ними слышалось слабое бормотание чьих-то голосов. В моей голове промелькнуло, что в то время, из которого я сюда заявился, большинство тех отдаленных говорунов уже будут мертвыми. И тогда на другом конце начал звонить телефон.

— Алло, Нокомысская публичная библиотека, — отозвался голос Хэти Уилкинсон, но эта деликатная пожилая леди звучала так, словно сидела в огромной железной бочке.

— Алло, миссис Уилкинсон…

— Алло? Аалло? Вы меня слышите? Этот проклятый междугородний!

— Хэти? — я уже кричал. — Это Джордж Эмберсон звонит по телефону!

— Джордж Эмберсон? Ой, Боже мой! Откуда вы звоните по телефону, Джордж?

Я едва не сказал ей правду, но хребтовый радар выдал единственный, но очень громкий писк и я прокричал:

— Батон Руж![325]

— В Луизиане?

— Да. У меня ваша книжка! Я только сейчас это увидел! Я хочу ее вам высла…

— Нет нужды так кричать, Джордж, связь уже намного лучше. Наверное, телефонистка сначала не вставила, как следует наш штекер. Я так рада вас слышать. Это промысел Божий, что вас там не было. Мы так переживали, хотя брандмейстер и говорил, что дом был пустым.

— О чем это вы говорите, Хэти? О моем домике на пляже?

А и в правду, о чем же еще.

— Да! Кто-то бросил зажженную бутылку с бензином туда в окно. Через пару минут загорелось все здание. Брандмейстер Дуранд думает, что какие-то ребята, которые приезжали туда пьянствовать, так побесились. Немало гнилых яблок сейчас. Это из-за того, что все боятся той Бомбы, так муж мой говорит.

Конечно.

— Джордж? Вы еще там?

— Да, — подтвердил я.

— Какая у вас книжка?

— Что?

— Какая именно у вас книжка? Не заставляйте меня проверять карточный каталог.

— О, «Отчет Чепмена».

— Ну, тогда отошлите ее как можно скорее, хорошо? У нас здесь очередь на нее. Ирвинг Уоллес чрезвычайно популярен.

— Да, я обязательно вышлю.

— И мне очень жаль, что так случилось с вашим домом. Вы потеряли какие-то вещи?

— Все важное со мной.

— Поблагодарим за это Бога. А назад вы скоро ве…

Прозвучало «клац» такое громкое, что меня будто в ухо ужалило, а потом загудела открытая линия. Я положил трубку на место. Скоро ли я вернусь назад? Я не видел необходимости в том, чтобы перезванивать и отвечать на этот вопрос. Но теперь я буду более осторожным с прошлым, так как оно не только чувствует агентов-преобразователей, но и имеет зубы.

Утром я первым делом отослал в Нокомысскую библиотеку «Отчет Чепмена».

А потом поехал в Даллас.

Через три дня я уже сидел на скамейке на Дили-плазе и смотрел на кирпичный куб Техасского хранилища школьных учебников. В конце дня стояла невыносимая жара. Я приспустил галстук (если у вас в 1960-м не было на шее галстука, даже в знойные дни, это вызывало к вам ненужное внимание) и расстегнул верхнюю пуговицу простой белой рубашки, но это не очень помогало. Как и скупая тень вяза, который рос за моей скамейкой.

Когда я заселялся в отель «Адольфус» на Комерс-стрит, мне был предложен выбор: с кондиционером или без кондиционера. Я заплатил дополнительные пять баксов за комнату, где наоконный аппарат гарантированно понижал температуру до семидесяти восьми[326], и если бы в моей голове был мозг, я бы сейчас пошел туда, а не ждал, когда шлепнусь здесь от солнечного удара. Возможно, посвежеет с наступлением ночи. Пусть хоть немного.

Но этот кирпичный куб не отпускал моих глаз, а его окна — особенно одно, угловое, правое, на шестом этаже, — казалось, изучают меня. От этого здания явно исходила какая-то угроза. Вы — если там, в самом деле, есть какой-то вы — можете с этого смеяться, называя это не чем иным, как эффектом, рожденным моим уникальным знанием будущего, тем не менее, это не объясняет того, что на самом деле удерживало меня на той скамейке, не смотря на убийственную жару. А удерживало меня чувство, что я уже видел это здание раньше.

Оно напомнило мне литейку Киченера в Дерри.

Книгохранилище не было руиной, но оно дышало тем же самым чувством осознанной угрозы. Я вспомнил, как подошел к той увязшей в землю, черной от сажи дымовой трубе, что лежала среди сорняка, словно гигантская доисторическая змея, которая задремала на солнце. Припомнил, как заглянул в ее темное жерло, такое большое, что я мог бы прямо туда войти. И еще я припомнил ощущение того, что там есть что-то внутри. Что-то живое. Что-то, что желает, что бы я туда вошел. Зашел в гости. Возможно, на долгий, долгий срок.

Заходи, — шептало окно на шестом этаже. — Рассмотри все здесь. Здесь сейчас пусто, те несколько человек, которые работали летом, уже ушли домой, но если ты обойдешь дом вокруг к грузовой платформе при железнодорожном пути, там ты найдешь открытую дверь, я знаю. Наконец, что здесь такого, чтобы его охранять? Ничего, кроме школьных учебников, да даже те ученики, для которых они предназначены, не очень их желают. Как тебе самому об этом хорошо известно, Джейк. Заходи. Поднимайся на шестой этаж. В твое время здесь музей, люди приезжают со всего мира, и кое-кто из них все еще плачет за тем мужчиной, который был застрелен, и за всем тем, что он мог бы сделать, но сейчас 1960 год, Кеннеди все еще простой сенатор, а Джейка Эппинга не существует. Только Джордж Эмберсон существует, мужчина с короткой стрижкой, в пропотевшей рубашке и распущенном галстуке. Человек своего времени, так бы сказать. Заходи, поднимайся. Или ты боишься призраков? Как ты их можешь бояться, когда того преступления еще не случилось?

Но они были, призраки были. Вероятно, не в Новом Орлеане на Магазин-стрит, а здесь? О, да. Только я так и не увидел их, так как заходить в Книгохранилище мне хотелось не больше, чем углубляться в поваленную дымовую трубу в Дерри. Освальд получит работу по сортировке школьных учебников всего лишь за какой-то месяц до убийства президента, и все это длительное время ожидания мне надо избегать любых острых углов. Нет, я был намерен придерживаться того плана, который набросал Эл в заключительном разделе своих заметок, в том, который озаглавлен ВЫВОДЫ ОТНОСИТЕЛЬНО ДЕЙСТВИЙ.

Хотя он и был уверен в теории одинокого стрелка, Эл, однако, не отбрасывал небольшой, но статистически весомой вероятности того, что он может ошибаться. В своих заметках он называл это «окном неопределенности».

Как то, что на шестом этаже.

Он был намерен прикрыть это окно навсегда 10 апреля 1963, более чем за полгода до приезда Кеннеди в Даллас, и я считал, что эта его идея имеет смысл. Возможно, именно тогда, в апреле, и, скорее всего, именно в ту ночь — а чего ждать? — я убью мужа Марины и отца Джун так же, как уже убил Фрэнка Даннинга. И уколов совести будет не больше, чем тогда. Если ты видишь паука, который торопится по полу к колыбели, где лежит твой ребенок, ты еще можешь колебаться. Возможно, даже будешь взвешивать, а не поймать ли его в бутылку, чтобы выпустить во дворе, пусть себе доживает там свою маленькую жизнь. Но если ты уверен, что паук ядовитый? Какая-нибудь черная вдова[327]? В таком случае ты не будешь колебаться. Совсем не будешь колебаться, если у тебя есть здравый смысл.

Ты наступишь на паука и раздавишь его.

У меня был собственный план на время между августом 1960 и апрелем 1963. Как только Освальд вернется из России, я буду держать его на виду, но не буду вмешиваться. Я не могу этого себе позволить из-за эффекта бабочки. Если в английском языке и существует более неумелая метафора, чем «цепь событий», мне такова неизвестна. Цепи (кроме тех, которые, как я думаю, все мы когда-то учились делать в детсаду из бумажных лент разного цвета) — крепкая вещь. Мы пользуемся ими, поднимая моторные блоки из наших грузовиков, ими мы сковываем руки и ноги опасным преступникам. Не существует больше той реальности, которую я когда-то знал. События неустойчивы, это я вам говорю, как домики, собранные из игральных карт, а приближаясь к Освальду — не говоря уже, чтобы предостерегать его против совершения преступления, которое он еще даже не задумал, — я потеряю единственное мое преимущество. Бабочка расправит крылышки, и курс Освальда будет изменен.

Сначала, вероятно, произойдут мелкие изменения, но, как говорится в песне Брюса Спрингстина, из пустячков, бэйби, складываются большие вещи[328]. Это могут быть и изменения в лучшую сторону, такие, что уберегут человека, который сейчас работает сенатором от Массачусетсе. Но мне в это не верилось. Так как прошлое сопротивляется. В 1962, как говорилось в одной из записей, которые Эл делал на полях своих заметок, Кеннеди собирался посетить Хьюстон[329], выступить в университете Райса с лекцией о полете на Луну. «Открытая аудитория, подиум без пуленепробиваемого экрана», написал Эл. От Хьюстона до Далласа меньше трехсот миль. Что если Освальд надумает застрелить президента там?

Или предположим, что Освальд действительно поставлен козлом отпущения. А я напугаю его, и он убежит из Далласа назад в Новый Орлеан, а Кеннеди все равно погибнет, став жертвой мафии или каких-то заговорщиков из ЦРУ? Хватит ли мне отваги вернуться через кроличью нору и вновь начать все с нуля? Вновь спасать семью Даннингов? Спасать Каролин Пулен вновь? Я на эту миссию израсходовал уже почти два года. Захочется ли мне инвестировать в нее еще пять, с таким же неуверенным, как всегда, результатом?

Хорошо, чтобы не дошло до того, чтобы в этом убедиться.

Лучше обезопаситься.

Дорогой из Нью-Орлеана в Техас я решил, что самый лучший способ наблюдать за Освальдом без того, чтобы попасться на его пути — это жить в Далласе, пока он будет жить в спутнике Форт-Уорте, а потом самому перебраться в Форт-Уорт, когда Освальд переедет с семьей в Даллас[330]. Эта идея была искушающей, благодаря ее простоте, но она не была действенной. Я понял это через несколько недель после того, как впервые присматривался к Техасскому книгохранилищу и остро почувствовал, что оно — словно та бездна Ницше — присматривается ко мне.

Август и сентябрь того года, когда проходили выборы президента, я провел, путешествуя на «Санлайнере» по Далласу, в поисках квартиры (даже теперь, после всего, чувствуя тоску по моему верному Джи-Пи-Эсу, когда изредка останавливался, чтобы спросить у кого-то о дороге). Ничто не казалось подходящим. Сначала я думал, что дело в самих квартирах. Потом, когда начал уже лучше чувствовать этот город, я понял, что дело во мне.

Единственная правда заключалась в том, что мне не нравился Даллас, и восемь недель придирчивого изучения города хватило, чтобы я пришел к выводу, что в нем многовато того, чего я никогда не полюблю. Газета «Таймс Геральд» (которую немало даллассцев обыденно называли «Грязь Геральд») была жестяным рупором утомленной самоуверенности. Другая, «Морнинг Ньюс», могла наводить лоск лирикой, разглагольствуя о том, как Даллас с Хьюстоном «наперегонки направляются в рай», но небоскребы, о которых шла речь в редакторской колонке, оставались островком архитектурного выпендрежа в окружении кварталов, которые я сам для себя начал называть Большим американским культом плоскости. Газеты игнорировали те обширные трущобы, где начинали понемногу разрастаться полосы расового отчуждения. Немного подальше располагались усадьбы среднего класса, в которых жили по-большей части ветераны Второй мировой и Корейской войн. У ветеранов были жены, которые целыми днями только и делали, что «пледжевали» мебель и «мейтеговали»[331] белье. У большинства было по 2,5 ребенка. Подростки стригли траву, развозили на велосипедах «Грязь Геральд», глянцевали семейные автомобили «Черепаховым воском»[332] и слушали (втайне) Чака Берри по транзисторным радиоприемникам. Наверное, уверяя своих родителей, что он белый[333].

За пригородными районами, с их вертушками на лужайках, лежали бескрайние пространства плоской пустоты. Кое-где мобильные оросительные установки еще обслуживали поля хлопка, но Королева Хлопка по большей части уже была мертва, ей на смену пришли бесконечные акры кукурузы и сои. На самом деле самыми прибыльными культурами округа Даллас были электроника, текстиль, сплетни и черные нефтедоллары. Буровых скважин рядом было немного, но когда ветер дул с запада, из запасов Пермского бассейна[334], в городе вдвойне воняло нефтью и природным газом.

Деловой район в центре города кишел пронырами, которые красовались в прикидах, которые я привык мысленно называть «полный даллас»: клетчатый спортивный пиджак, узкий галстук с зажимом из дутого золота (эти зажимы, шестидесятницкие версии более поздних погремушек хип-хоперов, шли обычно с бриллиантами или с их правдоподобными заменителями, главное, чтобы блестели), белые брюки «Сансабелт»[335] и украшенные хитроумным шитьем сапоги. Они работали в банках и инвестиционных компаниях. Они торговали соевыми фьючерсами, лизингами нефтяных месторождений и землей на запад от города, где не могло расти ничего, кроме вонючего дурмана и перекати-поля. Они хлопали один другого по плечам ладонями с изнизанными перстнями пальцами и звали один другого «сынок». На поясах, там где бизнесмены в 2011 году носят свои мобильные телефоны, многие из них носили пистолеты в кобурах ручной работы.

Одни бигборды призвали к импичменту Главы Верховного суда Эрла Уоррена; с бигбордов скалился Никита Хрущев (NYET, COMRADE KHRUSHCHEV. — гласила надпись. — ЭТО МЫ ВАС ПОХОРОНИМ!)[336]; а на одном бигборде, на Западной Комерс-стрит, было написано: АМЕРИКАНСКАЯ КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ ЗА РАСОВУЮ ИНТЕГРАЦИЮ. ПОДУМАТЬ ТОЛЬКО! Этот бигборд было оплачен кем-то, кто называл себя «Союзом чаевников»[337]. Дважды на бизнесах-офисах, имена владельцев которых могли намекать на их еврейское происхождение, я видел нарисованную свастику.

Мне не нравился Даллас. Нет, сэр, нет, мэм, совсем не нравился. Я невзлюбил его уже с того момента, как зарегистрировался в отеле «Адольфус» и увидел, как в тамошнем ресторане метрдотель, схватив за руку тщедушного официанта, кричал ему что-то прямо в лицо. Но, не смотря ни на что, у меня здесь дело, и я должен здесь оставаться. Так я тогда думал.

Двадцать второго сентября я нашел место, которое, в конце концов, показалось мне пригодным для жизни. На Блэквел-стрит в Северном Далласе отдельно расположенный гараж, переделанный в довольно приятную двухэтажную квартиру. Самая большая замануха — кондиционер воздуха. Самый большой недостаток — владелец земли и здания Рей Мак Джонсон, расист, который поведал мне, что, если я здесь поселюсь, самое мудрое будет держаться подальше от соседней Гринвил-авеню, где полно забегаловок расово смешанного пошиба и черномазых с «ножами-выкидухами», как он их назвал.

— Я не имею ничего против ниггеров, — поведал он мне. — Нет-сэр. Это Бог проклял их на это положение, а не я. Вы же знали это или нет?

— Думаю, этот раздел в Библии я пропустил.

Он подозрительно покосился.

— Вы кто, методист?

— Да, сэр, — согласился я. Это казалось более безопасными, чем сказать, что в конфессиональном смысле я никто.

— Вам надо пройти баптистское воцерковление, сынок. У нас радушно принимают обращенных в новую веру. Снимайте квартиру, и тогда, вероятно, как-нибудь в воскресенье сможете пойти вместе со мной и моей женой.

— Возможно, и так, — согласился я, напоминая себе не забыть впасть в кому в то воскресенье. Возможно, в смертельную.

Тем временем, мистер Джонсон вернулся к своему оригинальному сценарию.

— Смотрите, Ной напился пьяным тот единственный раз на ковчеге и лежал он в своей кровати совсем голый. Двое его сыновей не смотрели на него, они отвернулись в другую сторону и накрыли его одеялом. Ну, не знаю, может, это было покрывало. Но Хам — он был черным в их семье, — тот посмотрел на своего отца в его наготе, и Бог проклял его и всю его расу на то, чтобы были дровосеками и водоносами. Так оно и пошло. Вот что стоит за всем этим. Библия, книга «Бытие», раздел девятый. Возьмите сами и посмотрите, мистер Эмберсон.

— Угу, — хмыкнул я, напоминая себе, что куда-то переезжать я все-таки должен, невозможно мне оставаться в «Адольфусе» бесконечно. Напоминая себе, что смог бы смириться с незначительным расизмом, которого не в состоянии преодолеть. Напоминая себе, что такой сейчас дух времени, и так тут, вероятно, повсюду. Вот только не совсем мне в это верилось. — Я все обдумаю и дам вам знать через день-два, мистер Джонсон.

— Не следует долго ждать, сынок. Эта квартира уйдет быстро. Сегодня у вас благословенный день.

Благословенный день вновь был адом, а поиски жилья работой, которая распалила жажду. Покинув просвещенное общество мистера Рея Мака Джонсона, я испытал желание выпить пива. И сделать это решил на Гринвил-авеню. Поскольку мистер Джонсон отговаривал меня от нее, я просто должен выяснить, что там и как.

Он был прав по двум пунктам: улица была интегрированная (более или менее) и дерзкая. А также она изобиловала жизнью. Поставив машину, я пошел прогуляться, впитывая тамошнюю карнавальную атмосферу. Я миновал почти два десятка баров, несколько послепремьерных кинотеатров (ЗАХОДИ, ВНУТРИ «ХОЛОДОК», читалось на баннерах, которые, подвешенные к навесам, качались на горячем, пропахшем нефтью техасском ветре) и заведение, напротив которого уличный зазывала вопил: «Девочки, девочки, девочки, лучшее с’риип’из-шооу в це’оом, к черту, мире! Лучшее с’риип’из-шооу из всех вами когда- нибудь виданных! Наши леди выбриты, если вы понимаете, о чем идет речь!» А еще я миновал четверо дверей с вывесками типа «перевод чеков в денежную наличность, быстрые займы». Перед одной из них — «Финансовое обеспечение. Доверие наш лозунг» — нагло торчал щит с надписью вверху ЕЖЕДНЕВНАЯ ЛИНИЯ, а ниже: ТОЛЬКО РАДИ РАЗВЛЕЧЕНИЯ. Вокруг щита мужчины в соломенных шляпах и подтяжках (вид, который себе могли позволить только игроки) обсуждали свежевывешенные коэффициенты. Одни держали в руках программы лошадиных скачек, другие спортивную секцию «Морнинг Ньюс».

«Только ради развлечения, — подумал я. — Да, именно так». На мгновение я вспомнил мой домик, подожженный среди ночи, пламя, ласкаемое ветром из Мексиканского залива, высоко взлетает в черное звездное небо. В моем развлечении есть свои недостатки, особенно когда речь идет об игре на деньги.

Из приоткрытой двери полилась музыка и запахи пива. Я слышал, как из одного джукбокса Джерри Ли Льюис поет «Все вокруг хотят танцевать», а из другого, из соседней двери, Ферлин Хэски эмоционально стонет «Крылья голубки»[338]. Я успел получить предложения от четырех потаскух и одного уличного торговца, который продавал диски колес, блестящие длинные бритвы и флаги Штата Одинокая Звезда с чеканной надписью «НЕ ИГРАЙ С ТЕХАСОМ». Попройбуте-ка перевести это на латынь.

Очень сильным было дежавю, тревожное чувство того, что здесь обитает то же самое зло, которое здесь обитало и раньше. Поскольку я никогда в жизни не бывал раньше на Гринвил-авеню, чувство это было бессмысленным, но, тем не менее, неотразимым, так как было тем, что идет скорее из сердца, чем из головы. Вдруг мне совсем расхотелось пива. И переделанную из гаража квартиру у мистера Джонсона расхотелось снимать тоже, какие бы там не были в ней высокие кондиции воздуха.

Я только что миновал пивнушку «Роза пустыни», где из джукбокса гремел Мадди Уотерс[339]. Как только я повернул, чтобы идти назад, туда, где оставил машину, как из двери вылетел какой-то человек. Перецепившись, он растянулся на тротуаре. Из темного нутра бара прозвучал взрыв смеха. Какая-то женщина крикнула: «И не возвращайся, ты, чучело без члена!» Это вызвало новый (и еще более веселый) хохот.

У выброшенного клиента из носа текла кровь — жестко искривленного набок, — а также из царапины, которая тянулась через всю левую половину его лица, от виска до края челюсти. Глаза его выпятились от шока. Вылезшие из брюк полы рубашки мотылялись едва ли не до колен, когда он, схватившись за фонарный столб, поднимал себя на ноги. Как только он встал, то начал оглядываться вокруг, напрочь ничего не видя.

Я сделал шаг или два в его сторону, но не успел приблизиться, как, пошатываясь на каблуках «стилетто», подошла одна из тех женщин, которые спрашивали меня, не желаю ли я любовных приключений. Вот только была она не женщиной, то есть не совсем. На вид, не более шестнадцати лет, с большими темными глазами и гладкой кожей цвета кофе. Девушка улыбалась, но не насмешливо, и, когда мужчина с окровавленным лицом качнулся, подхватила его под руку.

— Осторожно, красавчик, — произнесла она. — Тебе надо успокоиться, прежде чем…

Тот задрал вверх отвисшие полы своей рубашки. Украшенная перламутром рукоять пистолета — намного меньшего, чем тот, который я купил в магазине спорттоваров Мехена, чуть ли не игрушечного — впивалась в бледную толщу живота, который свисал поверх талии его габардиновых слаксов без пояса. Зиппер у него был наполовину расстегнутый, и я заметил боксерского типа трусы с изображениями гоночных машинок. Мне это запомнилось. Он выдернул пистолет, упер его дуло уличной проститутке в живот и нажал на курок. Прозвучало негромкое идиотское «пук», словно звук одинокой петарды «дамский пальчик»[340] внутри пустой жестянки, не больше. Женщина закричала и, прижимая руки к животу, осела на тротуар.

— Ты выстрелил в меня! — голос ее прозвучал скорее негодующе, чем болезненно, но кровь уже начала проступать сквозь ее пальцы. — Ты выстрелил в меня, ты, чмо зассатое, зачем ты в меня выстрелил?

Он не обратил на это внимания, лишь рванул настежь дверь «Розы пустыни». Я так и стоял, где меня застал момент, когда он выстрелил в эту красивую юную проститутку, отчасти потому, что меня парализовал шок, но главное, так как все это случилось в течение каких-то пары секунд. Возможно, это заняло больше времени, чем у Освальда на убийство президента, но не намного больше.

— Ты этого хочешь, Линда? — завопил он. — Если этого ты хочешь, я подарю тебе то, чего ты хочешь.

Он вонзил дуло пистолета себе в ухо и нажал курок.

Я достал сложенный носовой платочек и деликатно приложил его к отверстию на красном платье юной девушки. Я не знал, тяжело ли она ранена, но она оставалась довольно бодрой, чтобы продуцировать беспрерывный поток красноречивых фраз, которым, вероятно, научилась от собственной матери (а впрочем, неизвестно). А когда один мужчина из разрастающейся толпы подступил немного поближе, чтобы лучше видеть, она крикнула: «Перестань зырить мне под юбку, ты, наглый подонок. За это тебе нужно платить».

— Этот сууки’ сын, бе’олага, уже меер’вей мер’вого, — заметил какой-то парень, стоя рядом с мужчиной, которого выбросили из «Розы пустыни». Начала визжать какая-то из женщин.

Приближались сирены полицейских машин: тоже визгливые. Я заметил другую леди из числа тех, которые обращались ко мне перед тем, во время моей прогулки вдоль Гринвил-авеню, рыжеволосую, в брюках-капри. Подозвал ее, мотнув головой. Она дотронулась до груди жестом «кто, я?», и я кивнул: да, вы.

— Держите платочек на ране, — сказал я ей. — Старайтесь сдерживать кровотечение. Мне нужно идти.

Она отреагировала на это легкой, понимающей улыбкой.

— Не желаете оставаться из-за копов?

— Да нет, на самом деле. Я здесь никого не знаю. Просто проходил мимо…

Рыжеволосая упала на колени рядом с истекающей кровью девушкой, которая лежала на тротуаре, проклиная все и всех, и прижимала уже промокший платочек.

— Золотце, да мы здесь все такие, проходящие.

В ту ночь я не мог заснуть. Начинал отплывать, а потом видел жирное от пота, самодовольное лицо Рея Мак Джонсона, как он возлагает ответственность за двести лет рабства, истязаний и эксплуатации на то, что когда-то какой-то подросток подсмотрел причинное место своего отца. Я резко просыпался, успокаивался, отплывал…и видел маленького человечка с раскрытой ширинкой, как он втыкает дуло скрываемого до этого пистолета себе в ухо. «Ты этого хочешь, Линда?» Один финальный взрыв раздражения перед вечным сном. И я вновь проснулся. Следующим там был мужчина в черном седане, который бросает зажигательную бомбу в переднее окно моего домика в Сансет Пойнте: Эдуардо Гутьерэс старается избавиться от своего янки из Янкиленда. Почему? Так как он не любит проигрывать тысячи долларов, вот и все. Для него достаточно такой причины.

Наконец я сдался и сел возле окна, где на диво бойко тарахтел гостиничный кондиционер. В Мэне эти ночи уже должны были быть такими свежими, что деревья начинали приобретать яркие цвета, но здесь, в Далласе, и в половине третьего ночи те же самые семьдесят пять градусов. А еще влажность.

«Даллас, Дерри», — произнес я, вглядываясь вниз, в молчаливую траншею Комерс-стрит. Кирпичный куб Книгохранилища отсюда не видно, но он рядом. Пешком дойти.

«Дерри, Даллас».

Оба названия имели по два слога, которые разламывались двойными буквами, словно об колено хворост для разжигания огня. Я не мог здесь оставаться. Еще тридцать месяцев в Большом Д. сведут меня с ума. Сколько пройдет времени, пока я начну видеть граффити на подобие СКОРО Я УБЬЮ СВОЮ МАТЬ? Или замечу Иисуса, который плывет по течению реки Тринити[341]? В Форт-Уорте, возможно, было бы лучше, но Форт-Уорт все равно слишком близко.

«А почему мне нужно жить тут или там?»

Эта мысль пришла ко мне после 3:00 утра, и с ясностью откровения. У меня есть хорошая машина — машина, в которую я натурально влюбился, если сказать правду, — а в Центральном Техасе вдосталь хороших скоростных дорог, немало из них построены совсем недавно. В начале двадцать первого столетия они, наверное, будут забиты автомобилями, но в 1960 году они пугающе пустынные. Ограничения скорости существуют, но на них не настаивают. В Техасе даже копы из полиции штата верят в заповедь «утопи педаль в металл, и пусть ревет».

Я мог бы выехать из-под душной тени, которую я чувствовал над этим городом. Я мог бы найти городок поменьше, и менее тревожный; место, в котором не ощущается переполненность ненавистью и насилием. При ясном свете дня я мог бы убедить себя, что мне все это мне пригрезилось, но не в свете предутренней звезды. Жили, безусловно, и хорошие люди в Далласе, тысячи и тысячи их, подавляющее большинство, но присутствовало тут и то подспудное звучание, которое раз за разом прорывалось наружу. Как это случилось напротив «Розы пустыни».

«Я не думаю, чтобы в Дерри плохие времена когда-нибудь совсем пройдут». Так говорила Беви-из-плотины, и я думал, что это ее выражение равнозначно звучит и для Далласа, даже вопреки тому, что его самый паскудный день все еще лежит в трех годах впереди.

— Я регулярно буду приезжать, — произнес я. — Джорджу нужно тихое место для работы над его книгой, а поскольку книга о городе — о городе с призраками — он и в самом деле должен в такой приезжать, разве не так? Чтобы собирать материал.

На следующий день я отправился из Далласа в южном направлении по шоссе № 77. Полтора часа езды привели меня в округ Денхолм. На штатную дорогу № 109, которая вела на запад, я повернул прежде всего потому, что мне понравился бигборд перед развилкой. На нем было изображен героический молодой футболист в золотом шлеме, черной майке и золотых леггенсах. ДЕНХОЛМСКИЕ ЛЬВЫ — гласил бигборд. 3-РАЗОВЫЕ ЧЕМПИОНЫ РЕГИОНА! ГОТОВЫ К ЧЕМПИОНАТУ ШТАТА 1960! «У НАС ЕСТЬ ДЖИМ-ЭНЕРГИЯ!»

«Неважно, что это такое», — подумал я. Да, конечно же, в каждой средней школе есть собственные секретные знаки и сигналы, это помогает детям чувствовать себя таинственными.

Еще пять миль по 109-й дороге, и я приехал в городок Джоди. Под этим названием на щите было написано: НАС 1280. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ПРИШЕЛЕЦ! На полдороги к Мэйн-стрит, я увидел ресторанчик с плакатом в витрине, который гласил: ЛУЧШИЕ НА ВЕСЬ ТЕХАС ШЕЙКИ, ЖАРЕНЫЙ КАРТОФЕЛЬ И БУРГЕРЫ! Заведение называлось «Харчевня Эла».

Конечно.

Я припарковался на свободной площадке перед фасадом и зашел вовнутрь, где заказал себе «Вилорог особый»[342], который оказался двойным чизбургером с соусом барбекю. К нему подавали жареный картофель «Мескит»[343] и шейк на солодовом молоке «Родео» (на выбор: ванильный, шоколадный или клубничный). Чизбургер оказался не таким добротным, как знаемый мною ранее фетбургер, но неплохим, а картофель был именно такой, как я люблю: хрустящий, соленый и немного пережаренный.

Хозяина звали Эл Стивенс, он был худощавым парнем среднего возраста, совсем не похожим на Эла Темплтона. Имел прическу «рокабилли», усы «бандито» с седоватыми прядями, сильный техасский акцент, а на голове бумажную кепку, залихватски надвинутую на одну бровь. Когда я спросил у него, есть ли в городе Джоди жилье в аренду, он рассмеялся и ответил:

— На ваш выбор. Но если говорить о работе, у нас здесь вовсе не центр де'овой активности. В основном ранчо вокруг, а вы, пардон за мою прямоту, ничуть не похожи на каубоя.

— Я им и не являюсь, — подтвердил я. — Фактически я принадлежу ближе к пишущему племени.

— Да ну вас! А что из вашего я мог читать?

— Ничего пока что. Я пока еще пробую себя. Написал где-то с полромана, и пара издателей проявило уже некоторый интерес. Ищу тихое место, где мог бы закончить работу.

— Ну, в Джоди тихо, конечно, — подкатил глаза Эл. — Когда дело идет о тишине, уверяю вас, мы на это могли бы получить патент. Только в пятничные вечера здесь шумно.

— Футбол?

— Да-сэр, всем город ходим. Как только перерыв между таймами, все рычат, как львы, а потом отрываются в Джим-речевках. На две мили вокру' слышно. Довольно смешно бывает.

— Кто такой Джим?

— Ла-Дью, куотербек[344]. У нас было несколько хороших команд, но никогда до сих пор не было куотербека, как Ла-Дью, ни в одной команде из Денхолма. А он всего лишь юниор. Люди уже го'орят о чемпионате штата. Что касается меня, это весьма оптимистично пока, со всеми теми крупными школами на севера, в Далласе, тем не менее, малость надежды никогда не помешает, так я считаю.

— А кроме футбола, как сама школа?

— Она действительно красивая. Многие люди сначала сомневались, когда дошло до консолидации — я тоже был в их числе, — но дело оказалось хорошим[345]. В этом году нагромаа’или больше семи соот’н детей. Кое-кого везут на автобусе около часа или дольше, но они, кажется, не против. Моо’ет, так им меньше приходится делать работы по дому. Ваша книга о старшеклассниках? Типа «Джунглей черной доски» [346]? Так как у нас здесь нет ника'их банд, ни всякого такого разного. Тут у нас дети еще помнят, что это такое, хорошее обращение.

— И рядом ничего такого. У меня есть кое-какие сбережения, но был бы не против приработка на подмене. Не могу писать и преподавать на полный график.

— Конечно, нет, — почтительно кивнул он.

— Диплом у меня оклахомский, тем не менее… — я пожал плечами, словно говоря, что Оклахома, конечно, не дотягивает до Техаса, но каждый человек имеет право на надежду.

— Ну, так вы должны поболтать с Диком Симонсом. Он директор. Вечером приходит поочти каж'день. Жена у него умерла пару лет тому назад.

— Печально об этом слышать, — сказал я.

— Мы здесь все скорбим. Он хороший человек. Да как и большинство людей в этих краях, мистер…

— Эмберсон. Джордж Эмберсон.

— Так вот, Джордж, у нас здесь дремотно по большей части, кроме пятниц, но, мо’, вам до этого все’вно. Может, вы даже приспособитесь рычать по-львиному в перерывах между таймами.

— Возможно, и так, — согласился я.

— Возвращайтесь сюда около шести. В это время по обыкновению приходит Дик. — Он положил ладони на барную стойку и наклонился ближе. — Хотите подсказку?

— Конечно.

— Он, наверное, будет со своей мадам-подругой. Миссис Коркоран, библиотекаршей из школы. Он типа женихается с ней с прошлого Рождества или где-то с того времени. Я слышал такое, будто на самом деле именно Мими Коркоран руководит Денхолмской консолидированной школой, так как она руководит им. Если вы произведете на нее впечатление, я уверен — благодарите судьбу и вы в школе.

— Я буду иметь это ввиду, — сказал я.

После недель поиска жилья в Далласе в мой невод попалось одно-единственное подходящее, которым, как оказалось, владеет человек, квартирантом которого мне становиться не хотелось. В Джоди мне хватило трех часов, чтобы найти хорошее место. Не квартиру, а хорошо ухоженный коттедж из пяти небольших проходных комнат, с двумя дверями на его противоположных концах. Дом был выставлен на продажу, как сказал мне агент по недвижимости, но пара, которая им владеет, радушно отдаст дом в аренду хорошему наемщику. Раскидистый вяз затенял задний двор, там был гараж для «Санлайнера»… и функционировало центральное кондиционирование воздуха. Для таких удобств арендная плата была вполне приемлемой.

Фрэдди Квинлен, так звали агента. Он проявил ко мне любопытство — думаю, мэнский номер на моей машине поразил его, как что-то экзотическое, — но без лишних эмоций. А что было лучше всего, это то, что я почувствовал, что вышел из-под той тени, которая висела надо мной в Далласе, в Дерри и в Сансет Пойнте, где моя арендованная недвижимость теперь превратилась в пепелище.

— Ну и? — спросил Квинлен. — Что вы думаете?

— Мне нравится, но я не могу сказать вам ни «да», ни «нет» сегодня. Сначала мне нужно увидеться с одним коллегой. Допускаю, что завтра ваш офис не будет работать, не так ли?

— Нет-сэр, я буду работать. В субботу у меня открыто до полудня. Потом я иду домой и смотрю по телевизору матч недели. Похоже на то, что в этом году будет адская серия.

— Да, — согласился я. — Безусловно.

Квинлен протянул мне руку.

— Приятно было с вами познакомиться, мистер Эмберсон. Я уверен, вам понравится в Джоди. Мы, здешние, люди хорошие. Надеюсь, все будет как можно лучше.

Я пожал его руку:

— Я тоже.

Как кто-то говорил, немного надежды не помешает никому.

В тот вечер я вернулся в харчевню Эла и отрекомендовался директору Денхолмской консолидированной школы и его мадам-подруге, библиотекарше. Они пригласили меня присоединиться к ним.

Дик Симонс был высоким, лысым, немного за шестьдесят. Мими Коркоран в очках и загоревшая. Синие глаза за ее бифокальными стеклышками бодро осматривали меня в поисках подсказок. Ходила она с бадиком, орудуя им с беззаботной (едва ли не фривольной) ловкостью давнего пользователя. На них обоих были, что мне показалось забавным, вымпелы Денхолма и золотые значки-пуговицы с надписью У НАС ЕСТЬ ДЖИМ-ЭНЕРГИЯ! В Техасе начинался вечер пятницы.

Симонс расспрашивал меня, понравился ли мне город Джоди (очень), сколько времени я провел в Далласе (с августа) и люблю ли я школьный футбол (да, конечно). Ближе всего, где он подобрался к чему-то существенному, был вопросы, уверен ли я в собственной способности склонять детей к «достойному поведению». Так как, как он сказал, немало подменных учителей имеют с этим проблемы.

— Такие молодые учителя отсылают их к нам в кабинет, как будто у нас нет другой работы, — сказал он и взялся жевать свой гамбургер «Вилорог».

— Соус, Дик, — заметила Мими, и он послушно вытер уголок рта салфеткой из диспенсера.

Она, тем временем, продолжала изучать меня: спортивный пиджак, галстук, стрижка. Туфли она хорошо рассмотрела, еще когда я приближался к их столику.

— У Вас есть рекомендации, мистер Эмберсон?

— Да, мэм, я немного работал на подмене в округе Сарасота.

— А в Мэне?

— Там немного, однако я три года преподавал в Висконсине на регулярной основе, перед тем как оставить постоянную работу, чтобы посвятить все время написанию книги. Или почти все время, насколько это позволит мое финансовое состояние.

У меня была рекомендация из школы Св. Винсента в Мэдисоне[347]. Хорошая рекомендация; я сам ее написал. Конечно, если бы кому-то вздумалось ее проверить, мне каюк. Дик Симонс этого не будет делать, а вот остроглазая Мими с обветренной кожей ковбоя вполне на такое способна.

— А о чем ваш роман?

Тут мне тоже мог настать каюк, тем не менее, я решил быть честным. Честным, насколько это возможно, то есть, учитывая мои исключительные обстоятельства.

— Серия убийств и то влияние, которое они оказывают на общину, в которой происходят.

— О, Боже правый, — проговорил Дик.

Она похлопала его по запястью: «Тише, продолжайте, мистер Эмберсон».

— Сначала действие у меня происходило в выдуманном городке в штате Мэн, я назвал его Досон, но потом я решил, что реалистичности добавит, если я перенесу действие в реальный город. И побольше. Я думал сначала о Тампе, но этот город не годится в некоторых аспектах.

Она отмела Тампу взмахом руки.

— Слишком акварельно. Очень много туристов. Вы искали что-то более забобонное, я подозреваю.

Чрезвычайно сообразительная мадам. Она знала о моей книге больше, чем я сам.

— Именно так. Поэтому я остановился на Далласе. Думаю, это подходящий город, хотя…

— Хотя жить там вам не захотелось?

— Именно так.

— Понимаю, — она начала ковыряться в своей жаренной во фритюре рыбе. Дик смотрел на нее кроткими глазами, со склоненной головой. К чему бы он ни стремился, направив свой галоп на заключительный ипподром жизни, похоже, все это было в этой женщине. Не так оно и удивительно; каждый кого-то когда-то полюбит, как мудро об этом поет Дин Мартин[348]. Правда, произойдет это всего лишь через несколько лет. — А когда вы не пишете, что вы сами любите читать, мистер Эмберсон?

— О, почти все.

— Вы читали «Над пропастью во ржи»?

«О-го-го», — подумал я.

— Да, мэм.

Она взглянула на меня раздраженно.

— Зовите меня Мими. Даже дети зовут меня Мими, хотя я настаиваю, чтобы ради пристойности они прибавляли перед этим «мисс». И что вы думаете относительно cri de coeur [349] мистера Сэлинджера?

Солгать или сказать правду? Но выбор казался несерьезным. Эта женщина умела распознавать вранье и очень легко, как я мог… ну… скажем, прочитать надпись ИМПИЧМЕНТ ЭРЛУ УОРРЕНУ на бигборде.

— Я думаю, там много рассказывается о том, какими паршивыми были пятидесятые и какими красивыми могут стать шестидесятые. Если американские Голдены Колфелды не оставят своего гнева, то есть. И своей отваги.

— Хм-хм, — Мими упорно ковыряла в своей рыбе, но я не заметил, чтобы она съела хоть кусочек. Не удивительно, что эта женщина выглядит так, что хоть нить цепляй ей сзади к платью и запускай ее в небо воздушным змеем. — А как вы считаете, место ли этой книге в школьной библиотеке?

Я вздохнул, думая о том, как мне хорошо было бы жить и работать подменным преподавателем в городке Джоди, штат Техас.

— Вероятно, мэм…Мими… да. Хотя также считаю, что выдавать ее следует только некоторым ученикам, и исключительно на усмотрение библиотекаря.

— Библиотекаря? Не родителей?

— Нет, мэм. Это скользкая дорожка.

Мими Коркоран вспыхнула широкой улыбкой и обратилась к своему кавалеру.

— Дик, этому парню не место в подменном списке. Он должен работать в штате, на полный график.

— Мими…

— Знаю, на факультете английского нет свободных вакансий. Но если он у нас задержится, возможно, сможет занять освобожденное место, когда этот идиот Фил Бейтмен выйдет на пенсию.

— Мимс, это очень несдержанно.

— Да, — согласилась она, явно мне подмигнув. — Но также и правдиво. Вышлите Дику ваши рекомендации из Флориды, мистер Эмберсон. Он согласится. А впрочем, лучше принесите ему их лично в начале недели. Учебный год начался. Нет смысла терять время.

— Зовите меня Джордж, — сказал я.

— Да, действительно, — сказала она. Она отодвинула от себя тарелку. — Дик, это же какой-то ужас. Почему мы здесь едим?

— Так как мне нравятся бургеры, а тебе клубничный пирог Эла.

— О, да, — согласилась она. — Клубничный пирог. Нечего сказать, я готова. Мистер Эмберсон, вы сможете остаться на футбольный матч?

— Не сегодня, — ответил я. — Должен вернуться в Даллас. Возможно, на матч в следующую пятницу. Если вы решите, что я вам подойду.

— Если Мими вас полюбила, значит, вы нравитесь и мне, — сказал Дик Симонс. — День каждую неделю я вам не гарантирую, но в некоторые недели их будет по два, а может даже и по три дня. Таким образом, все сравняется.

— Не сомневаюсь.

— Боюсь, плата за подмену небольшая…

— Я знаю, сэр. Я ищу способ всего лишь дополнения к моему бюджету.

— Этой книжки,«Над пропастью…», никогда не будет в школьной библиотеке, — произнес Дик, искоса бросая печальный взгляд на свою любовницу, которая на это надула губы. — Школьный совет не разрешит. Мими это знает. — И он вновь впился зубами в свой «Вилорог».

— Времена меняются, — проговорила Мими, Сначала показывая на диспенсер, а потом на уголок его рта. — Дик. Соус.

На следующей неделе я совершил ошибку. Должен был бы понимать: вновь ставить по-крупному — это последнее, что я должен был брать себе в голову после того, что со мной произошло. Вы скажете, что я должен был бы лучше беречься.

Я сознавал риск, но меня беспокоили деньги. В Техас я прибыл с менее чем шестнадцатью тысячами долларов. Кое-что из этого было остатками сбережений Эла, но по большей части — результатом двух очень больших выигрышей в Дерри и в Тампе. Однако проживание в течение семи с чем-то недель в «Адольфусе» съело больше тысячи; обустройство в новом городе легко сожрет еще четыре или пять сотен. Если даже не учитывать еду, аренду, плату за электричество и другие услуги, мне нужно намного больше одежды — и как можно лучшей, — если я собираюсь иметь респектабельный вид перед школьным классом. В Джоди мне придется базироваться два с половиной года, прежде чем я завершу свое дело с Ли Харви Освальдом. Четырнадцать с лишним тысячи долларов не покроют этот срок. Зарплата подменного учителя? Пятнадцать долларов пятнадцать центов за день. О-хо-хо.

О'кей, возможно, я и протянул бы на четырнадцать тысяч, плюс дополнительно тридцать, а иногда и пятьдесят баксов в месяц. Но для этого мне нужно оставаться здоровым, не попадать в аварии, а разве на такое можно полагаться? Прошлое еще и хитрое, кроме того, что сопротивляющееся. Оно дает отпор. Вполне вероятно, в этом также присутствовал элемент жадности. Если так, то не из-за очень большой любви к деньгам, а скорее от той пьянящей уверенности, что я могу в любое время, когда мне захочется, побить обычно непобедимую букмекерскую контору.

Это теперь я думаю: «Если бы Эл так же тщательно исследовал фондовый рынок, как он это сделал в отношении победителей в футбольных матчах и лошадиных бегах…»

Но он этого не сделал.

Это теперь я думаю: «Если бы Фрэдди Квинлен не обратил внимания, что Мировая серия, похоже, будет адская…»

Но он это сделал.

И я вновь поехал на Гринвил-авеню.

Убеждал себя, что все те игроки в соломенных шляпах, которые толкутся возле щита «Финансовое обеспечение. Доверие — наш лозунг», будут ставить на серию и кое-кто из них будет ставить довольно серьезные суммы наличкой. Я убеждал себя, что буду одним из многих, и среднего размера ставка от какого-то мистера Джорджа Эмберсона — который сказал, что живет здесь, в Далласе, на Блэквелл-стрит, в красивом, переделанном из бывшего гаража домике — не привлечет чьего-либо внимания. Черт, я убеждал себя, что ребята, которые руководят «Финансовым обеспечением», вероятно, с каким-то там сеньором Эдуардо Гутьерэсом из Тампы не могут водить компанию со времен Адама. Или Ноевого сына Хама, но случилось не так.

О, я убеждал себя во многом, и все это сводилось к одной и той же мысли: сделка абсолютно безопасна, и это абсолютно нормально — хотеть еще денег, не смотря на то, что на проживание у меня их сейчас достаточно. Придурок. Но глупость одна из двух вещей, которые мы более ясно видим в ретроспективе. Другая — это потерянные шансы.

Двадцать восьмого сентября, за неделю до конкретной даты начала серии, я вошел в «Финансовое обеспечение» и (после некоторых колебаний) поставил шесть сотен на то, что «Питсбургские Пираты» в семерке побьют «Янки». При этом согласившись на коэффициент два к одному, что было наглостью, учитывая то, в каком диком фаворе находились «Янки». На следующий день после того, как Билл Мазероски[350] совершил свою беспрецедентную «домашнюю пробежку», буквально печатью заверив победу «Пиратов», я поехал в Даллас, на Гринвил-авеню. Думаю, если бы в «Финансовом обеспечении» было закрыто, я сразу бы развернулся и поехал назад в Джоди…или это я просто теперь так себя оправдываю. Доподлинно не известно.

А что известно, так это то, что перед дверью уже стояла очередь из тех, кто пришел за своими выигрышами, и я присоединился к ним. Эта группа людей была воплощенной мечтой Мартина Лютера Кинга[351]: пятьдесят процентов черных, пятьдесят процентов белых, сто процентов счастливых. Большинство выходили из конторы всего с несколькими пятерками, ну, кто-то разве что с парой-тройкой десяток, но я также заметил кое-кого, кто считал сотенные банкноты. Вооруженный грабитель, который задался бы в тот день целью поработать рядом с «Финансовым обеспечением», мог действительно хорошо поживиться.

На деньгах сидел коренастый парень в зеленой бейсболке. Он задал мне стандартный первый вопрос («Вы случайно не коп? Если да, то должны показать мне ваше удостоверение»), а услышав от меня отрицательный ответ, спросил имя, для проверки взглянув на мои водительские права. Они были новехонькими, я получил их заказным письмом всего лишь неделю назад; вот, в конце концов, и техасский документ добавился к моей коллекции. Не забывая об осторожности, свой адрес в Джоди я прикрывал большим пальцем.

Он выплатил мои двенадцать сотен. Я запихал деньги в карман и быстрым шагом отправился к машине. Уже проезжая по шоссе № 77, когда Даллас остался за спиной, а Джоди с каждым оборотом колес становился все более близким, вот тогда я и расслабился.

Ибо я придурок.

Мы в который раз сделаем прыжок вперед во времени (рассказы также имеют кроличьи норы, если вы возьмете за труд немного об этом подумать), но сначала мне нужно рассказать еще кое о чем из шестидесятого.

Форт-Уорт. Шестнадцатое ноября 1960 года. Прошло всего лишь немного более недели, как Кеннеди избрали президентом. Угол Болинджер-стрит и Западной седьмой. День прохладный, пасмурный. Машины пыхают белыми выхлопами. Ведущий прогноза погоды на радио КЛИФ («только хиты всех времен»)[352] предсказывает дождь, который может перейти в снежную слякоть, итак будьте осторожными на дорогах, все вы наши, рокеры-энд-роллеры.

Я кутаюсь в ранчерскую куртку из драпа и прижимаю к ушам клапаны фетровой шапки. Я сижу на скамейке перед фасадом Техасской ассоциации скотоводов, смотрю в сторону Западной седьмой улицы. Я здесь уже почти час, хотя не ожидал, что это чудо так надолго задержится в гостях у своей матери; судя по Эловым заметкам, все три ее сына всегда стараются отделаться от нее как можно скорее. Я только надеялся, что она выйдет из многоквартирного дома, в котором живет, вместе с ним. Она только недавно вернулась сюда после нескольких месяцев пребывания в Вейко[353], где работала компаньонкой в домах каких-то леди.

Мое терпение было вознаграждено. Дверь «Апартаментов Ротари»[354] приоткрылась, и оттуда вышел худощавый мужчина, в котором угадывалась отдаленная схожесть с Ли Харви Освальдом. Он придержал дверь для женщины в клетчатом полупальто и массивных ботинках на низких каблуках. Она доставала ему всего лишь до плеча, но строение тела имела солидное. Лицо изможденное преждевременными морщинами, седеющие волосы туго затянуты на затылке. На голове красный платок. Помада соответствующего тона подчеркивала маленький рот, который добавлял ей неудовлетворенный, сварливый вид — рот женщины, которая уверена, что весь мир против нее, и у нее есть достаточно тому доказательств, собранных за много лет. Старший брат Ли Освальда быстро пошел по бетонной дорожке. Женщина торопливо метнулась следом, схватив его сзади за пальто. Уже на тротуаре он обернулся к ней. Похоже, они ссорились, но говорила по-большей части женщина. Махала пальцем ему перед лицом. Я ни как не мог узнать, за что она его ругала; я осмотрительно расположился в полутора кварталах оттуда. Далее, как я и ожидал, он двинулся в сторону перекрестка Западной седьмой и Саммит-авеню. Приехал он сюда на автобусе, а там располагалась ближайшая остановка.

Женщина какое-то мгновение оставалась на месте, словно в нерешительности. «Вперед, Мама, — подумал я, — ты же не собираешься разрешить ему так легко ускользнуть, не так ли? Он же удалился всего на полквартала. Ли пришлось добраться до России, чтобы убежать от этого размахивающего пальца».

Она двинулась вслед за ним, а приблизившись к перекрестку, повысила голос, и я ее ясно услышал: «Стой, Роберт, не беги так быстро, я еще с тобой не закончила!»

Он оглянулся через плечо, но хода не замедлил. Догнала она его уже на автобусной остановке и теребила за рукав, пока он не взглянул на нее. Палец восстановил свои маятниковые колебания. Я улавливал отдельные фразы: «ты обещал» и «все отдала тебе» и еще, кажется, «кто ты такой, чтобы меня судить». Я не мог видеть лица Освальда, так как он стоял ко мне спиной, но выразительными были его понурые плечи. Я сомневался, что это впервые Мамочка преследовала его по улице, беспрерывно лопоча, не обращая внимания на зрителей. Она распластала ладонь над полкой своей груди, ох, этот вечный материнский жест, который проговаривает: «Одумайся, наконец, ты, неблагодарное дитя».

Освальд полез в карман, достал кошелек и подал ей какую-то банкноту. Она, не глядя, запихнула ее в сумочку и отправилась назад в «Апартаменты Ротари». Но потом о чем-то еще вспомнила и вновь возвратилась к нему. Я ясно ее услышал. Повышенный до вопля пронзительный голос, покрывая те пятнадцать-двадцать ярдов, которые пролегали между ними, звучал, как ногтями по грифельной доске.

— И позвони мне, если узнаешь что-то о Ли, слышишь? Я все еще на спаренной линии, лучшего позволить себе не могу, пока не найду хорошую работу, а та женщина, и Сайкс, что подо мной, висит все время на телефоне, я ей уже говорила, я ее укоряла, «миссис Сайкс», сказала ей я…

Мимо нее прошел какой-то человек. Улыбаясь, демонстративно заложил себе палец в ухо. Если Матушка это и заметила, то не обратила внимания. Конечно, она не обращала внимания и на гримасу смущения на лице ее сына.

— «Миссис Сайкс, — сказала я, — вы не единственная, кому нужен телефон, и я буду вам признательна, если ваши разговоры станут более короткими. А если вы не сделаете этого по собственной воле, я могу позвонить представителю телефонной компании, чтобы вас принудили». Вот что я ей сказала. Так ты позвонишь мне, Роби? Ты же знаешь, я хочу знать, как там Ли.

Тут появился автобус. Роб повысил голос, чтобы мать услышала, не смотря на визг тормозов.

— Он проклятый комми, Ма, и домой он не вернется. Смирись с этим.

— Ты мне позвонишь! — заверещала она. Ее хмурое личико окаменело. Она стояла, широко расставив ступни, словно боксер, готовый принять удар. Любой удар. Всякий удар. Ее глаза блестели из-за клоунских очков в черной оправе. Платок у нее под подбородком был завязан двойным узлом. Уже начал накрапывать дождь, но она на это не обращала внимание. Набрала воздух и повысила голос, чуть ли не до заправского визга:

— Мне нужно знать все о моем хорошем мальчике, ты слышишь?

Роберт Освальд, ничего не ответив, забежал вверх по ступенькам и исчез в автобусе. Пыхнув синим дымом, тот отчалил. И уже тогда ее лицо озарила улыбка. Она сотворила то, на что, как я до этого думал, никакая улыбка неспособна: сделала эту женщину младше, но вместе с тем более уродливой.

Мимо нее прошел какой-то работяга. Насколько я мог видеть, он не толкнул, даже не дотронулся до нее, но она гаркнула:

— Смотрите, куда идете! Вы здесь не хозяин тротуара!

Маргарита Освальд вернулась назад в свои апартаменты. Она все еще улыбалась.

Назад в Джоди в этот день я возвращался в смятении и раздумьях. Ли Освальда я не увижу еще полтора года, но, оставаясь так же решительно настроенным на то, чтобы его остановить, я уже сочувствовал ему больше, чем мог сочувствовать Фрэнку Даннингу.

18 мая 1961 года, семь часов сорок пять минут вечера. Свет длинных техасских сумерек протянулся через мой задний двор. Окно открыто, и занавески трепещут на легком ветерке. По радио Трой Шондел поет «На этот раз мы действительно разводимся»[355]. Я сижу в комнате, которая в этом домике служила второй спальней, а теперь стала моим кабинетом. Стол, когда-то списанный из средней школы. Одна ножка у него немного коротковата, пришлось под нее подкладывать. Печатная машинка «Вебстер», портативная. Я сидел и вычитывал первые сто пятьдесят с чем-то страниц моего романа «Место убийства», взявшись за это прежде всего потому, что Мими Коркоран не переставала докучать меня просьбами, чтобы я дал ей его почитать, а Мими, как мне открылось, была того сорта личностью, которой, пусть с извинениями, отвечать отказом можно, но не бесконечно. На самом деле работа шла хорошо. Еще во время первой правки для меня не представляло проблем переработать Дерри на Досон, а Досон переделать на Даллас оказалось даже легче. Я за это взялся только потому, что работа с текстом поможет поддержать мою легенду, когда я, наконец, разрешу Мими прочитать роман, но теперь эти правки и мне самому начали казаться значащими и необходимыми. Казалось, что этой книге с самого начала хотелось быть написанной о Далласе.

Прозвучал звонок в дверь. Я положил на рукопись пресс-папье, чтобы не разлетелись листы, и пошел посмотреть, кто там ко мне с визитом. Все это я помню очень ясно: танцующие занавески, гладенький речной камень в роли пресс-папье. По радио играет «На этот раз», длинный свет техасского заката, который я уже успел полюбить. Мне нужно это помнить. Это тогда я перестал жить в прошлом, а начал просто жить.

Я отворил дверь, за ними стоял Майкл Косло.

— Я не могу, мистер Эмберсон, — ныл он. — Я просто не могу.

— Хорошо, Майкл, заходи, — сказал я. — Давай об этом поговорим.

Я не удивился, увидев его. Прежде чем убежать в Эпоху Всеобщего Курения, я пять лет руководил театром в Лисбонской средней школе и за это время достаточно насмотрелся случаев сценобоязни. Режиссировать актеров-подростков — это словно жонглировать банками с нитроглицерином: волнительно и опасно. Я видел, как девушки с замечательной памятью, которые абсолютно естественно играли на репетициях, вдруг становятся замороженными на сцене; я видел недалеких парней-коротышек, которые расцветают, чуть ли не подрастая на фут, с первой произнесенной ими репликой, на которую радостно откликнулся зал. В моей режиссерской практике бывали прилежные работяги, но лишь изредка попадался ребенок с искрой таланта. И никогда еще у меня не было такого актера, как Майк Косло. Подозреваю, что существуют средние школы и факультеты в колледжах, где всю жизнь ставят театральные спектакли, работают с актерами, но никто и никогда не имел там такого парня, как он.

Мими Коркоран и на самом деле правила Денхолмской консолидированной средней школой, и это именно она умаслила меня взяться за постановку спектакля силами учеников средних и старших классов, когда у преподавателя математики Элфи Нортона, который занимался этим много лет, был диагностирован острый миелолейкоз, и он переехал на лечение в Хьюстон. Я пытался отказаться, аргументируя это тем, что все еще занимаюсь исследованиями в Далласе, но зимой и ранней весной 1961 года я туда наезжал не очень часто. Мими об этом знала, так как, когда бы Дик не нуждался в подмене на уроки литературы в тот период учебного года, я всегда был свободен. А что касается Далласа, то я пока что придерживался выжидательной тактики. Ли все еще находился в Минске, где вскоре должен был вступить в брак с Мариной Прусаковой, девушкой в красном платье и белых туфлях.

— У вас уйма свободного времени, — сказала Мими. При этом уперев руки в свои несуществующие бедра: в тот день она находилась в расположении духа «пленных не берем». — И вам за это заплатят.

— О, да, — ответил я. — Мы это выясняли с Диком. Пятьдесят баксов. Затусуюсь на всю губу в трубу.

— Как это?

— Не обращайте внимания, Мими. В данное время у меня все в порядке с деньгами. Может, мы на этом и остановимся?

Нет. Никаких «может». Мисс Мими была бульдозером в человеческом обличии, и если натыкалась на якобы непоколебимый объект, она просто опускала свой нож-отвал и добавляя обороты двигателю. Без моего вмешательства, сказала она, за всю историю их школы впервые не будет спектакля. Родители будут разочарованы. Школьный совет будет разочарован. «И, — прибавила она, хмуря брови, — я потеряю доверие».

— Господь простит вам уныние, мисс Мими, — сказал я. — Но послушайте. Если вы разрешите мне самому выбрать пьесу — что-нибудь такое, не очень неоднозначное, обещаю — я за это возьмусь.

Печаль Мими Коркоран растворилась в той сияющей улыбке, которая всегда превращала Дика Симонса в котелок вот-вот закипающей овсянки (что, особо говоря, не было уж весьма значительной трансформацией).

— Прекрасно! Неизвестно, возможно, вам посчастливится найти блестящего лицедея, который неузнанным ходит по нашим коридорам.

— Конечно, — кивнул я, — в свиной свист[356].

Тем не менее — жизнь это еще та шутка — я действительно нашел блестящего драматического актера. Абсолютно натурального. И вот теперь, накануне нашей премьеры, после которой должно было состояться еще три спектакля, он сидит в моей гостиной, занимая чуть ли не весь диван (который покорно прогнулся под его двумя сотнями и семьюдесятью фунтами веса), и рыдает навзрыд, как чокнутый[357]. Майк Косло. Известный так же, как Ленни Малыш в сделанной Джорджем Эмберсоном для школьного уровня адаптации произведения Джона Стейнбека «О мышах и людях» [358].

То есть это если я сумею его уговорить завтра выйти на сцену.

Я подумал, не дать ли ему несколько салфеток клинекс, но решил, что они здесь не помогут. Достал на кухне из ящика полотенце для вытирания посуды. Он вытер лицо, кое-как овладел собой, а потом безутешно посмотрел на меня. Глаза у него были красные и мокрые. Он начал плакать не перед моей дверью; было похоже на то, что это у него продолжается всю вторую половину дня.

— О'кей, Майк. Объясни мне все толком.

— Все в команде с меня смеются, мистер Эмберсон. Тренер начал называть меня Кларком Гейблом[359] — это было на весеннем пикнике Львиного прайда — и теперь все так меня зовут. Даже Джимми. — имелся ввиду Джим Ла-Дью, супер-навороченный куотербек команды и лучший друг Майка.

Меня не удивило поведение тренера Бормана, это был прозаичный, сумасбродно преданный своему делу человек, который не терпел, когда кто-то вступал на его территорию, неважно, было это во время сезона или вне него. А Майка обзывали и хуже; дежуря в коридорах, я слышал, как его звали Приезжим Майком, Тарзаном и Годзиллой. Он отбивался от кличек смехом. Такая насмешливая, даже невнимательная реакция на подначки и шуточки может быть самым ценным приложением к росту и общим габаритам, которыми наделяются огромные ребята, а я рядом с Майком с его ростом за два метра и весом в 270 фунтов выглядел, как Мики Руни[360].

В футбольной команде «Львов» была одна звезда, и это был Джим Ла-Дью — разве не он имел собственный бигборд на перекрестке шоссе № 77 и дороги № 109? Но если и был игрок, который обеспечивал возможность Джиму быть звездой, то это именно Майк Косло, который запланировал себе, как только закончится школьный сезон, поступить в Техасский университет A&M. Ла-Дью же собирался попасть в ударную группу Бамской «Малиновой волны» (о чем всегда были готовы вам рассказать как он сам, так и его отец)[361], но если бы кто-то попросил меня выбрать из этих двух того, у кого больше шансов выйти в профи, все свои деньги я поставил бы на Майка. Джим мне нравился, но вместе с тем мне все время казалось, что у него или травма колена вот-вот произойдет, или вывих плеча. С другой стороны, Майк с его телосложением, похоже, больше был готов к долгосрочной работе.

— Что говорит Бобби Джилл?

Майк и Бобби Джилл Оллнат ходили практически плечо к плечу, словно сиамские близнецы. Роскошная девушка? Хорошо. Блондинка? Хорошо. Чирлидерша? Стоит ли спрашивать?

Он расплылся в улыбке.

— Бобби Джилл за меня на тысячу процентов. Говорит, чтобы я взял себя в руки, чтобы перестал обращать внимание на тех ребят, которые козу вокруг меня водят.

— Слова здравомыслящей юной леди.

— Да, она абсолютно лучшая.

— Кстати, я подозреваю, что все те клички — совсем не то, что тебя смущает. — А когда он не ответил: — Майк? Не молчи.

— Я выйду на сцену перед всеми теми людьми и буду там клеить из себя дурачка. Это Джимми так мне сказал.

— Джимми — адский куотербек, и я знаю, какие вы с ним друзья, но когда речь идет об актерстве, он не отличит дерьма от конфеты. — Майк захлопал глазами. В 1961 году непривычно было услышать слово «дерьмо» от учителя, даже если бы у того был его полон рот. Но, конечно же, я был всего лишь подменным преподавателем, и это меня определено делало более свободным. — Думаю, ты сам это понимаешь. Как говорят в этих краях: ты можешь колебаться, но это не значит, что ты дурак.

— А люди считают, что я он и есть, — произнес он тихо. — А еще я троечник. Может, вы не знаете этого, может, подменным не показывают личные дела учеников, но я и в самом деле круглый троечник.

— Я специально пересмотрел твои академические данные после второй недели репетиций, когда увидел, что ты можешь творить на сцене. Ты троечник, так как ты футболист, все допускают, что тебе и нужно быть троечником. Это часть этноса.

— Чего?

— Это понятно из контекста, а клеить из себя дурачков оставь своим приятелям. Не говоря уже о тренере Бормане, который, вероятно, должен шнурок на своем свистке завязывать, чтобы не ошибиться, с какой стороны у него дуть.

Майк захохотал, не смотря на свои красные глаза и все такое.

— Послушай меня. Люди автоматически считают всех таких, как ты, великанов туповатыми. Докажи мне, что я неправ, если хочешь; судя по тому, что я слышал, ты ходишь в таком теле с того времени, как тебе исполнилось двенадцать, так что сам должен знать.

Он не стал мне что-то доказывать. Однако сказал:

— Все в команде пробовались на Ленни. Ради шутки. Это, типа, был такой розыгрыш, — и тут же он поспешил добавить: — Ничего такого против вас, мистер Э. Всем в команде вы нравитесь. Даже тренеру вы нравитесь.

Игроки действительно стадом носорогов как-то вломились на пробы, напугав до онемения более академически успешных кандидатов, и все заявляли, что желают попробоваться на роль большого тупого друга Джорджа Милтона[362]. Конечно, это была шутка, но чтение Майком слов Ленни оказалось самой отдаленной от шуток вещью в мире. Это было, к черту, самое крутое откровение. Я бы воспользовался электрошокером для скота, чтобы задержать его в той комнате, если бы возникла такая необходимость, но, по-счастью, нужды в таких экстраординарных мерах не возникло. Хотите узнать, что самое лучшее в работе учителя? Видеть тот момент, когда ребенок открывает в себе тот или другой дар. Нет в мире равного этому чувства. Майк знал, что друзья по команде будут смеяться над ним, но, не смотря на это, он взялся за роль.

И тренеру Борману это, конечно, не понравилось. Тренерам Борманам всего мира всегда такое не нравится. Тем не менее, в этом случае он мало что мог сделать, особенно с Мими Коркоран на моей стороне. Ясно, что он не мог заявить, что в апреле и мае Майк нужен на футбольных тренировках. Итак, ему всего лишь и оставалось, что звать своего лучшего лайнмена[363] Кларком Гейблом. Есть такие парни, которые не способны пересмотреть свое представление о том, что актерство — это занятие только для девушек и извращенцев, которым, типа, хотелось бы быть девушками. Гейвин Борман принадлежал именно к таким парням. На ежегодной апрельской пивной вечеринке у Дона Хегарти в День дурака он начал скулить, что я «вкладываю ненужные идеи в голову этого здорового увальня».

Я ответил ему, что он имеет право думать, как ему захочется; такое право имеет кто-угодно, включая и говнюков. И ушел прочь, оставив его стоять с бумажным стаканом в руке и потерянным выражением на лице. Тренеры Борманы всего мира также привыкли достигать своих целей с помощью своеобразных шутливых запугиваний, и он не мог понять, почему это не подействовало на какого-то мелкого внештатника, который в последнюю минуту занял режиссерскую должность вместо Элфи Нортона. Едва ли я смог бы объяснить Борману, что убийство хотя бы и одного человека ради того, чтобы не разрешить ему отправить на тот свет собственную жену и детей, имеет способность изменять человека.

В принципе, тренер не имел никаких шансов. Я задействовал в спектакле и некоторых других футболистов в роли незначительных жителей городка, но Майка я увидел в роли Ленни в тот же миг, когда он открыл рот и произнес: «Я помню о кроликах, Джордж!»

Он становился Ленни. Он завладевал не только вашими глазами — так как был таким, к черту, здоровенным, — но и сердцем в вашей груди. Вы забывали обо всем, как люди забывали о своих ежедневных делах, когда Джим Ла-Дью отступал, чтобы сделать пас. Пусть Майк и был создан таким, чтобы в блаженном неведении крушить защитную линию неприятелей, но создан он был — Господом, если есть такая божественная сущность, или перетасовкой колоды генетических карт, если таковой нет — чтобы самому исчезать на сцене, перевоплощаясь в кого-то другого.

— Это был розыгрыш для всех, кроме тебя, — сказал я.

— Для меня тоже. Вначале.

— Так как вначале ты сам не знал.

— Да уж. Не знал.

Громила. Чуть ли не шепотом. Он наклонил голову, так как вновь выступили слезы, которых он не хотел, чтобы я у него увидел. Борман обзывал его Кларком Гейблом и, если бы я сделал тренеру замечание, он ответил бы, что это всего лишь шутка. Розыгрыш. Так, словно не понимал, что остальная команда подхватит, и будет доставать этим парня. Так, словно не понимал, что это дерьмо будет ранить Майка так, как его никогда не ранит прозвище Приезжий Майк. Почему люди делают такое талантливым людям? Что это, ревность? Страх? Вероятно, и то, и другое. Но этот парень имел счастье понимать, насколько он хороший актер. И оба мы понимали, что не в тренере Бормане главная проблема. Единственным, кто мог помешать Майку выйти завтра вечером на сцену, был сам Майк.

— Ты играл в футбол перед вдевятеро большими толпами людей, чем завтра их будет сидеть в зале. Черт побери, когда вы, ребята, ездили в Даллас на региональные игры в прошлом ноябре, ты выступал на глазах десяти или двенадцати тысяч зрителей. И совсем не дружелюбных.

— Футбол — это другое. Мы выбегаем на поле все в одинаковой форме и в шлемах. Люди нас различают только по номерам. Мы все заодно…

— Майк, вместе с тобой в спектакле еще девять актеров, и это не считая жителей городка, которых я вписал в пьесу, лишь бы чем-то занять твоих друзей- футболистов. Это тоже, кстати, своего рода команда.

— Это не то.

— Возможно, не совсем то. Но одна вещь является той же самой — если ты их предашь, все развалится к чертям, проиграют все. Актеры, техническая группа, девушки из Пеп-клуба[364], которые занимались рекламой, и все люди, которые собираются увидеть спектакль, кое-кто из них приедет со своих ранчо за пятьдесят миль отсюда. Не говоря уже обо мне. Я тоже потеряю.

— Ну, я думаю, наверное, так, — произнес он. Смотрел он при этом на свои ступни, и какие же это огромные были ступни.

— Я пережил бы потерю Слима или Керли[365]; просто послал бы кого-то с книжкой быстренько выучить роль. Думаю, я даже пережил бы потерю жены Керли…

— Хотелось бы, чтобы Сенди работала чуточку получше, — заметил Майк. — Она красивая, как куколка, но если когда и произнесет свою реплику своевременно, то только случайно.

Я разрешил себе втайне внутренне улыбнуться. Появилась осторожная вера, что все может пойти нормально.

— Чего я не смогу пережить — чего не переживет спектакль — это потери тебя или Винса Нолза.

Винс Нолз играл Джорджа, спутника в странствованиях и друга Ленни, да на самом деле мы могли бы и пережить его потерю, если бы он подхватил грипп или свернул себе шею в дорожной аварии (такая возможность всегда была, учитывая то, как он гонял на фермерском пикапе своего отца). Я бы сам встал на место Винса, если бы до такого дошло, хоть я и немного староват для этой роли, однако мне не надо ее заучивать. После шести недель репетиций я уже обходился без книжки, как и любой из моих актеров. Некоторые роли знал даже лучше. Но я не мог заменить Майка. Никто его не смог бы заменить с имеющейся комбинацией его размеров и таланта. Он был стрежнем всего спектакля.

— Что, если я съебусь? — спросил он и сразу же, услышав, что только что произнес, хлопнул себе ладонью по губам.

Я сел на диван рядом с ним. Места там было мало, тем не менее, я как-то примостился. Тогда я не думал ни о Джоне Кеннеди, ни об Эле Темплтоне, ни о Фрэнке Даннинге, ни о том мире, из которого попал сюда. В тот миг я не думал ни о чем, кроме этого огромного мальчика…и моего спектакля. Так как в какой-то момент он стал моим так же, как все это прошлое с его спаренными телефонными линиями и дешевым бензином теперь стало моим. В тот миг я больше переживал за «Мышей и людей», чем за Ли Харви Освальда.

Но еще больше я переживал за Майка.

Я убрал его ладонь с губ. Положил ее ему на колено. Свои руки положил ему на плечи. Посмотрел ему в глаза.

— Слушай сюда, — произнес я. — Ты меня слушаешь?

— Да-сэр.

— Ты не съебешься. Повтори.

— Я……

— Говори.

— Я не съебусь.

— Ты сделаешь другое, ты их ошеломишь. Я тебе это обещаю, Майк, — произнес я, сильнее сжимая его плечи. Ощущение было, будто стараешься погрузить пальцы в камень. Этот мальчик мог подхватить меня и переломить об колено, но он только сидел, смотрел парой глаз, смиренных, полных надежды и остатков слез. — Ты слышишь меня? Я обещаю.

Сцена была островком света, дальше лежало озеро тьмы, где сидела публика. Джордж с Ленни стояли на берегу вымышленной реки. Другие люди были отосланы прочь, но они возвратятся, и скоро; если этот большой, с призрачной улыбкой парень-гора в комбинезоне должен умереть с достоинством, Джордж позаботится об этом сам.

— Джордж? А куда они ушли?

По правую сторону от меня сидела Мими Коркоран. В какой-то момент она взяла мою руку и теперь сжимала ее. Сильнее, сильнее, сильнее. Мы сидели на первом ряду. Рядом с ней, с другой стороны, с полуоткрытым ртом на сцену смотрел Дик Симонс. Это было выражение лица фермера, который увидел динозавра, который пасется на его дальнем поле.

— На охоту. Они пошли охотиться. Садись, Ленни.

Винсу Нолзу никогда не стать актером — скорее всего, ему светит стать продавцом филиала компании «Крайслер-Додж» в Джоди, как и его отец, — но сильный спектакль может сразу поднять уровень игры всех актеров, и именно это случилось в тот вечер. Винс, который на репетициях только пару раз достиг наиболее приемлемого уровня достоверности (по большей части благодаря своему изможденному, интеллигентному лицу стейнбековского Джорджа Милтона), но сейчас он чем-то заразился от Майка. Вдруг, где-то посреди первого действия, он, кажется, осознал, что это значит — бродить по жизни с единственным другом, таким, как Ленни, и он попал в роль. Теперь, увидев, как он сдвинул на затылок старую фетровую шляпу, я подумал, что Винс похож на Генри Фонду в «Гроздьях гнева» [366].

— Джордж!

— Да?

— Ты не собираешься дать мне прочуханки?

— Что ты имеешь ввиду?

— Ты знаешь, Джордж. — Улыбается. Того сорта улыбкой, которая говорит: «Да, я знаю, что я обормот, но мы оба знаем, что я не могу ничего с этим сделать». Сидит на берегу воображаемой реки. Снимает с себя фуражку, швыряет ее в сторону, ерошит свои короткие белокурые волосы. Говорит голосом Джорджа. Майк уловил эти интонации уже на первой репетиции, без какой-либо помощи с моей стороны. — Если бы я был один, я мог бы жить легко. Я бы нашел себе работу и не имел больше никаких хлопот. — Вновь возвращается к своему голосу…скорее к голосу Ленни. — Я могу уйти. Я могу пойти в горы и найти себе пещеру, если я тебе не нужен.

Винс Нолз понурил, было, голову, но теперь, когда он ее поднял и произнес свои следующие слова, голос его звучал неуверенно. Это было то воспроизведение сожаления, которое он никогда не мог добиться, даже во время самый удачных репетиций.

— Нет, Ленни, я хочу, чтобы ты остался здесь, со мной.

— Тогда скажи мне, как ты это говорил раньше! О других ребятах и о нас!

Именно тогда я и услышал первый всхлип в зале. За этим прозвучал второй. Потом третий. Такого я не ожидал, нет, даже в самых фантастических мечтах не ожидал. Мороз пробежал по моей спине, я украдкой взглянул на Мими. Она не плакала пока что, но влага в ее глазах подсказала мне, что скоро начнет. Да, даже она — такая старая, крепкая бэйби, которой она была.

Джордж поколебался, потом взял Ленни за руку, жест, которого он никогда бы не сделал на репетициях. «Это манеры гомиков», — сказал бы он.

— Ребята, такие, как мы…Ленни, ребята, такие как мы, никогда не имеют семьи. У них нет никого, кому бы они ни были небезразличны. — Свободной рукой нащупывает бутафорский пистолет, спрятанный у него под пиджаком. Наполовину его вытягивает. Прячет вновь. Потом, собравшись с духом, вновь достает. Держит его возле ноги.

— Но это не о нас, Джордж! Не о нас! Разве это не так?

Майк исчез. Сцена исчезла. Теперь там были только эти двое, и к тому времени, когда Ленни просил Джорджа рассказать ему об их маленьком ранчо, о кроликах, о жизни из плодов земли, всхлипывала вслух уже половина зала. Винс плакал так горько, что едва сумел проговорить свои последние слова, говоря бедному глупенькому Ленни, чтобы тот смотрел туда, вдаль, что ранчо, на котором они будут жить, там. Если он будет вглядываться достаточно пристально, он сможет его увидеть.

Сцена медленно погружалась в полную тьму, на этот раз Синди Мак-Комас руководила освещением идеально. Берди Джеймисон, школьный сторож, выстрелил холостым зарядом. Какая-то женщина в зале коротко вскрикнула. Такого сорта реакции обычно сопровождаются нервным смехом, но в этот вечер звучали только всхлипы сидящих на стульях людей. А в другом смысле тишина. Она продолжалась секунд десять. Ну, может, пять. Сколько бы она не продолжалась, мне это показалось вечностью. А потом взорвались аплодисменты. Это был самый лучший гром изо всех слышанных мной в жизни. Загорелся свет в зале. Вся аудитория стояла. Первые два ряда занимали преподаватели, и я увидел тренера Бормана. Чтоб я сдох, если он тоже не плакал.

В двух рядах позади, где вместе сидели все школьные спортсмены, хлопал себя по коленям Ла-Дью.

— Ты потрясающий, Косло! — завопил он.

Это вызвало одобрительные восклицания и смех.

Труппа начала выходить на поклон: сначала футболисты — жители городка, потом Керли и жена Керли, следом Кэнди со Слимом и остальными фермерскими наемниками. Аплодисменты начали по-тихоньку стихать, но тут вышел Винс, счастливый, сияющий, и щеки у него тоже были еще мокрыми. Майк Косло, шаркая ступнями, словно в замешательстве, вышел последним и, услышав, как выкрикнула «Браво!» Мими, начал ее искать глазами в смешном удивлении.

Этот вскрик подхватили другие, и скоро уже весь зал скандировал:

— Браво! Браво!

Браво! Майк поклонился, махнув своей фуражкой так низко, что та промела по сцене. Выпрямился он уже улыбающимся. Впрочем, это было что-то большее, чем просто улыбка; его лицо было отмечено тем счастьем, которое зарезервировано только для лиц, которым наконец-то дарована привилегия достичь самой вершины.

А тогда он закричал:

— Мистер Эмберсон! Поднимайтесь сюда, мистер Эмберсон!

Труппа взялась скандировать:

— Режиссер! Режиссер!

— Не гасите овации, — пробурчала рядом со мной Мими. — Идите, поднимайтесь туда, вы, болван!

Так я так и сделал, и аплодисменты загремели вновь. Майк обхватил меня, обнял и поднял так, что мои ступни оторвались от пола, а потом вновь меня поставил и здорово чмокнул в щеку. Все рассмеялись, включая меня. Мы все схватились за руки, подняли их к залу и поклонились. Я слушал аплодисменты, и в тот же время мне пришла в голову одна мысль, от которой стало мрачно на душе. А молодожены в Минске сейчас. Как раз девятнадцать дней с того времени, как Ли с Мариной стали мужем и женой.

За три недели перед тем, как школе закрыться на лето, я поехал в Даллас, чтобы сделать несколько фотоснимков тех трех квартир, где будут жить вместе Ли с Мариной. Снимал я маленьким «Миноксом»[367], держа его в ладони так, чтобы объектив находился между моими двумя раздвинутыми пальцами. Я чувствовал себя смешным — похожим скорее на закутанного в плащ карикатурного персонажа из комикса «Шпион против шпиона» в журнале «Бешеный» [368], чем на Джеймса Бонда, — но я уже был наученным осторожно относиться к таким состояниям.

Вернувшись домой, я увидел припаркованный возле бордюра небесно-голубой «Нэш»[369] Мими Коркоран и ее саму, она как раз проскальзывала за его руль. Увидев меня, она вновь вылезла. Лицо ее напряглось в мгновенной гримасе — то ли боли, то ли усилия, — но на подъездную аллею она уже вступила со своей обычной сухой улыбкой. Так, будто я ее чем-то удивил, тем не менее, в хорошем смысле. В руках она держала рыхлый манильский конверт, в котором находились сто пятьдесят страниц «Места убийства». Я наконец-то уступил ее домогательствам… но это же случилось всего лишь накануне.

— Текст вам или ужасно понравился, или вы не продвинулись дальше десятой страницы, — произнес я, принимая конверт. — Где я угадал?

Улыбка ее, кроме того что отражала удивление, теперь казалась еще и загадочной.

— Как и большинство библиотекарей, я читаю быстро. Можем мы зайти в дом, чтобы об этом поговорить? Еще даже не середина июня, а уже так жарко.

А все так, она вспотела, чего я раньше никогда не видел. А еще казалось, что она похудела. Не очень хорошо как для леди, у которой нет ни одного лишнего фунта веса.

Сидя в моей гостиной с большими стаканами кофе с льдом — я в кресле, она на диване, — Мими излагала свои впечатления.

— Я упивалась, читая тот кусок, где речь идет об убийце, одетым клоуном. Назовите меня испорченной, но я получала удовольствие до мурашек по телу.

— Если вы испорченны, то и я тоже.

Она улыбнулась.

— Я уверена, вы найдете себе издателя. В целом, роман мне очень понравился.

Я ощутил себя немного оскорбленным. Пусть «Место убийства» было начато только для камуфляжа, но чем глубже я погружался в него, тем более важным становился для меня этот текст. Он был словно моими секретными мемуарами. Одним из условий самореализации.

— Это ваше «в целом» навеяло мне фразу Александера Поупа…это его, знаете, «опозорь неустойчивой похвалой»[370]?

— Я не это имела ввиду. — А дальше уточнение. — Просто, просто…черт побери, Джордж, это не то, чем вы должны были бы заниматься. Ваше назначение — учительство. А если вы опубликуете такую книгу, ни один департамент образования в США не возьмет вас на работу. — Она сделала паузу. — Разве что, возможно, в Массачусетсе.

Я не ответил. У меня отняло язык.

— Что вы сделали с Майком Косло…что вы сделали для Майка Косло — это самое удивительное, самое прекрасное из всего виданного мной в этом мире.

— Мими, это не я. Он от природы тала…

— Я знаю, что у него прирожденный талант, это было очевидно с той минуты, как он вышел на сцену и открыл рот, тем не менее, я вам скажу еще кое-что, друг мой. Приблизительно лет сорок работы в школах и шестьдесят лет жизни научили мне кое-чему, и научили очень хорошо. Артистический талант — намного более обычное явления, чем талант к воспитанию артистического таланта. Любой родитель с тяжелой рукой может его разрушить, но вырастить его намного тяжелее. Именно этот талант у вас есть, и в намного большем объеме, чем тот, который создал это. — Она похлопала по стопке листов на кофейном столике перед собой.

— Я даже не знаю, что сказать.

— Скажите «благодарю» и похвалите меня за высокую оценку.

— Благодарю. А ценность вашего вразумления превосходит лишь ваш приятный вид.

На эти мои слова вновь вернулась ее улыбка, теперь еще более сухая.

— Не преувеличивайте вашего восторга, Джордж.

— Да, мисс Мими.

Улыбка исчезла. Она наклонилась ко мне. Синие глаза за стеклышками очков были огромными, затапливая все лицо. Кожа под загаром у нее была желтоватой, недавно еще тугие щеки позападали. Когда это произошло? Заметил ли это Дик? Прикольный вопрос, как говорят ребятишки. Дик не замечал на себе носков разного цвета, пока не снимал их вечером. А может, и тогда нет.

Она начала:

— Фил Бейтмен уже не просто грозится, что пойдет на пенсию, он выдернул чеку и швырнул гранату, как сказал бы наш волшебный тренер Борман. Что означает вакансию на факультете английской литературы. Бросайте все, идите преподавателем в ДКСШ на полную ставку, Джордж. Дети вас любят, а общество после этого спектакля считает вас вторым пришествием Альфреда Хичкока[371]. Дик, тот просто ждет вашего заявления — он мне об этом сказал вчера вечером. Прошу. Опубликуйте это под псевдонимом, если уж так хочется, но приходите и учите. Это то, для чего вы созданы.

Мне ужасно хотелось сказать «да», так как она была права. Не моя это была работа писать книжки, а тем более убивать людей, не имеет значения, насколько они заслуживали смерти. А еще Джоди. Я приехал сюда чужаком, которого выбросило из его родного города, из его эпохи, и первые слова, услышанные мной здесь — произнесенные Элом Стивенсом в харчевне — были дружескими словами. Если вы хоть когда-то ощущали тоску по дому или оторванность от всех людей и вещей, которые когда-то вас окружали, вы поймете, как взвешивают приветственные слова и дружеские улыбки. Джоди было анти-далласом, а теперь одна из самых влиятельных его гражданок предлагала мне стать вместо посетителя — жителем этого города. Но приближался водораздельный момент. Хотя он еще и не близко. Возможно…

— Джордж? У вас такое хмурое выражение лица.

— Это называется раздумьями. Вы разрешите мне подумать, пожалуйста?

Она приложила ладони себе к щекам и сделала губами комедийно-извиняющееся «О».

— Молчу, хотя кудри мне чешите, пусть буду Гречкой[372].

Я не обратил на это внимания, так как озабоченно перелистывал страницы Эловых заметок. Для этого мне больше не надо было в них заглядывать. Когда в сентябре начнется новый учебный год, Освальд все еще будет находиться в России, хотя уже и начнет то, что станет длинной бумажной битвой за его возвращение в Америку вместе с женой и дочкой Джун, которой вот-вот должна была забеременеть Марина. Это будет битва, которую Освальд, руководствуясь инстинктивным (скорее рудиментарным) умом, наконец-то выигрывает, играя на натравливании одна на другую бюрократических машин двух супердержав, но на американский берег они сойдут с голландского парохода «Маасдам» только в середине следующего года. А что касается Техаса…

— Мимс, тут учебный год обычно заканчивается в первую неделю июня, не так ли?

— Всегда. Дети, которым нужно работать летом, должны уже выходить на свои работы.

…а что касается Техаса, то Освальды появятся здесь четырнадцатого июня 1962 года.

— И любой контракт на преподавание, который я подпишу, будет на испытательный срок? Только на один год?

— С возможностью его продления по согласию сторон, все так.

— Тогда вы приобрели себе преподавателя литературы на испытательный срок.

Она рассмеялась, всплеснув ладонями, встала на него и протянула руки.

— Прекрасно! Обнимитесь же с мисс Мими!

Я обнял ее, тем не менее, тут же отпустил, услышав, как она хватает ртом воздух.

— Что, к черту, с вами не так, мэм?

Она вернулась на диван, взяла свою чашку и глотнула холодного кофе.

— Разрешите дать вам две совета, Джордж. Первый: никогда не называйте техасскую женщину «мэм», если вы приезжий с северных краев. Это воспринимается как сарказм. Второй совет: никогда не спрашивайте у любой женщины, что с ней, к черту, не так. Попробуйте как-то деликатнее, скажем: «А хорошо ли вы себя чувствуете?»

— Так вы хорошо себя чувствуете?

— А почему бы и нет? Я выхожу замуж.

В первый мгновение я не смог сложить этот ее зиг с соответствующим ему загом. Вот только серьезный взгляд ее глаз доказывал, что она совсем не передвигается зигзагами. Она вокруг чего-то кружит. Вдобавок, вероятно, вокруг чего-то не очень приятного.

— Скажите: «Мои поздравления, мисс Мими».

— Мои поздравления, мисс Мими.

— Дик впервые сделал предложение почти год назад. Я его отложила, сказав, что для этого слишком рано после смерти его жены, что это вызовет сплетни. Со временем этот аргумент стал менее эффективным. Я сомневаюсь, чтобы по этому поводу вообще появились какие-нибудь сплетни, учитывая наш возраст. Люди в маленьких городах понимают, что такие, как мы с Диком, персоны, которые достигли, так сказать, соответствующего пика зрелости, не могут себе позволить очень уж придерживаться общепринятого этикета. Правда в том, что мне вполне нравилось то состояние, в котором мы находились до настоящего времени. Старый партнер любит меня намного сильнее, чем я люблю его, хотя он очень мне нравится и — рискуя вас обескуражить — даже леди, которая достигла соответствующего пика зрелости, совсем не против хорошего совокупления в субботний вечер. Я вас обескуражила?

— Нет, — ответил я. — Фактически вы меня очаровываете.

Сухая улыбка.

— Прекрасно. Так как, когда я опускаю ногу с кровати утром, дотрагиваясь ступней до пола, первая моя мысль всегда: «Смогу ли я сегодня чем-то очаровать Джорджа Эмберсона? И если так, с какой стороны мне за это взяться?»

— Не превосходите вашего очарования, мисс Мими.

— Сильно сказано. — Хлебнула холодное кофе. — У меня были две цели, приходя сюда. Первой достигла. Теперь перейду ко второй, чтобы вы уже могли вновь вернуться к своим делам. Мы с Диком собираемся вступить в брак двадцать первого июля, это пятница. Небольшой ритуал состоится у него дома — только мы, проповедник и несколько членов семьи. Его родители — они довольно бодрые как для динозавров — приедут из Алабамы, а моя сестра из Сан-Диего. Вечеринка с друзьями состоится на следующий день на лужайке у меня дома. С двух после полудня до пьяного часа. Мы приглашаем чуть ли не весь город. Для маленьких ребятишек будут пиньяты и лимонад, барбекю и бочковое пиво для больших ребятишек и даже живой бэнд из Сан-Антона. В отличие от большинства бэндов из Сан-Антона, я верю, что они способны не только «Ла Палому» сыграть, а и «Луи-Луи»[373]. Если вы не одарите нас своим присутствием…

— Вы будете чувствовать себя обездоленной.

— Именно так, буду чувствовать. Вы не забудете даты?

— Ни в коем случае.

— Хорошо. Мы с Диком отбудем в Мексику в воскресенье, к тому времени его похмелье должно уже развеяться. Мы как-то староваты для медового месяца, но на юг от границы есть кое-какие ресурсы, недоступные в нашем «шестизарядном штате». Кое-какие экспериментальные лечебные средства. Я сомневаюсь в их действенности, но Дик преисполнен надежды. И, черт побери, попробовать следует. Жизнь… — Она печально вздохнула. — Жизнь очень сладкая, чтобы отдавать ее без боя, как вы думаете?

— Да, — произнес я.

— Да. И кое-кто держится за нее. — Она присмотрелась ко мне. — Вы собираетесь заплакать, Джордж?

— Нет.

— Хорошо. Так как это могло бы меня взволновать. Я даже самая могла бы расплакаться, а у меня это некрасиво получается. Никто никогда не написал бы поэмы о моих слезах. Я не плачу, я крякаю.

— Насколько все плохо? Можно мне спросить?

— Довольно плохо. — Она произнесла это словно между прочим. — Мне осталось месяцев восемь. Возможно, год. То есть, это допуская, что травяные препараты, или персиковые косточки, или что там есть в Мексике, не подействуют магическим образом.

— Мне очень жаль это слышать.

— Благодарю, Джордж. Высказано точно. Сверх этого была бы сентиментальщина.

Я улыбнулся.

— У меня еще есть дополнительная причина видеть вас на вечеринке, хотя это не отметает того факта, что для приглашения хватило бы одной лишь вашей волшебной компании и блестящего остроумия. Фил Бейтмен не единственный, кто уходит в отставку.

— Мими, не делайте этого. Возьмите академический отпуск, если надо, но…

Она решительно покачала головой.

— Больная или здоровая, но сорока лет достаточно. Время прийти более молодым рукам, более молодым глазам, более молодому уму. По моей рекомендации Дик нанял весьма квалифицированную молодую леди из Джорджии. Ее зовут Сэйди Клейтон. Она будет на вечеринке, она тут абсолютно никого не знает, и, я надеюсь, вы отнесетесь особенно внимательно к ней.

— Миссис Клейтон?

— Наверно я бы так не говорила, — взглянула лукаво Мими. — Я слышала, что в ближайшее время она собирается восстановить свою девичью фамилию. Продолжаются некоторые юридические формальности.

— Мими, вы сейчас сватаньем занимаетесь?

— Вовсе нет — возразила она…и тут же сдавлено прыснула. — Разве что немножечко. Просто вы единственный преподаватель на факультете английской литературы, кто ничем не связан, и именно вам естественно выступить в роли ее ментора.

Мне это показалось удивительным отскоком в алогичность, тем более для ее упорядоченного ума, тем не менее, я провел Мими до двери, ни слова не сказав по этому поводу. Сказал я другое:

— Если все так серьезно, как вы говорите, вам следовало бы начать лечение сейчас же. И не у какого-то знахаря где-то в Хуаресе[374]. Вам следовало бы обратиться в Кливлендскую клинику. — Я не знал, существует ли уже Кливлендская клиника, но на тот момент за возможный анахронизм не переживал[375].

— Не думаю. Имея выбор между возможностью умирать где-то в больничной палате, утыканной трубками и проводами и угасанием возле моря на мексиканской гасиенде…это, как вы любите говорить, элементарно, Ватсон. Есть также еще один мотив. — Она смело посмотрела мне просто в глаза. — Боль пока что выносима, но мне говорили, что дальше он будет ухудшаться. В Мексике намного менее склонны становиться в моральные позы относительно больших доз морфина. Или нембутала, если дойдет до этого. Поверьте, я знаю, что делаю.

Помянуя, что было с Элом Темплтоном, я подумал, что она в чем — то права. Я обхватил ее руками, на этот раз обнимая весьма деликатно, и поцеловал в шершавую щеку.

Она вытерпела это с улыбкой, а потом выскользнула. Глаза ее ощупывали мое лицо.

— Хотелось бы услышать вашу историю, друг мой.

Я пожал плечами:

— Я весь открытая книга, мисс Мими.

Она рассмеялась:

— Что за нонсенс. Вы уверяете, будто сам из Висконсина, но заявились в Джоди с новоанглийским произношением на устах и флоридскими номерами на авто. Вы говорите, что наезжаете в Даллас ради полевых исследований, и в вашей рукописи якобы речь идет о Далласе, тем не менее, герои там говорят, как жители Новой Англии. Фактически там есть пара мест, где персонажи, вместо «да», говорят «даа». Может, вам следует это исправить…

А я думал, что так хитро все переписал.

— На самом деле, Мими, янки говорят «ддаа».

— Записано. — Она продолжала изучать мое лицо. Тяжело было мне не прятать взгляд, но я выдержал. — Иногда я ловлю себя на мысли, а не пришелец ли вы из космоса, как Майкл Ренни в фильме «День, когда Земля остановилась» [376]. Анализируете здесь аборигенов и отчитываетесь на Альфу-Центавра, есть ли надежда для нас как вид, или, может, следует нас сжечь гамма-лучами, пока мы не успели распространить наши микробы по всей галактике.

— Весьма прикольно, — произнес я, улыбнувшись.

— Хорошо. Мне невыносима мысль, что обо всей нашей планете могли бы судить лишь по Техасу.

— Если за образец взять Джоди, я уверен, Земля выдержит экзамен.

— Вам тут нравится, правда?

— Да.

— Джордж Эмберсон ваше настоящее имя?

— Нет. Я изменил его по причинам, важным для меня и ни для кого больше. Хотелось бы, чтобы это осталось между нами. По очевидным причинам.

Она кивнула:

— Не сомневайтесь. Мы еще увидимся с вами, Джордж, в библиотеке, в харчевне… и на вечеринке, конечно. Вы будете дружелюбны с Сэйди Клейтон, не так ли?

— Ласковым, как месяц май, — произнес я, и то с техасским вывертом «маа’й». На что она рассмеялась.

Она ушла, а я долго еще сидел в гостиной, не читал, не включал телевизор. И работа с рукописью находилась как можно дальше от круга моих мыслей. Я думал о работе, на которую только что согласился: год преподавания литературы штатным учителем в Денхолмской консолидированной средней школе, родительском доме «Львов». Я принял решение и не жалел. С лучшими из них я успел порычать уже в роли подменного учителя.

Нет, мне было кое-кого жаль, но не себя. Думая о Мими, о том, что произошло с ней, я чувствовал очень сильное сожаление.

Что касается любви с первого взгляда, тут я целиком солидарен с «Битлз»: верю, что она «случается во все времена»[377]. Но не совсем так вышло у нас с Сэйди, хотя я и обнял ее уже во время первого знакомства, и вдобавок приняв себе в правую ладонь ее левую грудь. И я солидарен также с Мики и Сильвией, которые объявили, что «любовь — это чудо»[378].

В середине июля в юго-восточном Техасе может быть невыносимо жарко, но суббота после их бракосочетания оказалась идеальным днем, с температурой под восемьдесят[379] и кучками рыхлых, белых тучек, которые блуждали по небу цвета выцветшего комбинезона. Длинные полосы света и теней тянулись через задний двор Мими, который представлял собой чуть-чуть наклоненную лужайку, которая заканчивалась мутным ручейком, который Мими называла Безымянным ручьем.

Виднелись свисающие с деревьев золотистые и серебристые ленты — цвета Денхолмской школы — и пиньята действительно была, обольстительно подвешенная на ветку сахарной сосны[380]. Ни один ребенок не прошел под ней без того, чтобы кинуть вверх нетерпеливый взгляд.

— После обеда дети получат палки и собьют ее, — произнес кто-то прямо у меня за спиной. — Конфет и игрушек хватит для всех niсos [381].

Обернувшись, я увидел Майка Косло, элегантного (как легкая галлюцинация), в тесных черных джинсах и белой рубашке с открытым горлом. За спиной у него висело на шнурке сомбреро, и был он подпоясан разноцветным шалевым поясом. Я увидел также других футболистов, включая Джима Ла-Дью, наряженных таким же, немного смешным, образом, которые кружили с блюдами в руках. Майк с кривоватой улыбкой поднял ко мне свое блюдо: «Канапе, сеньор Эмберсон?»

Я взял себе ребенка креветки на шпажке и погрузил его в соус.

— Красивый прикид. Почти как у Спиди Гонсалеса[382].

— Только не начинайте. Если желаете увидеть настоящий прикид, взгляните на Винса Нолза. — Он показал за сетку, где группа учителей топорно, тем не менее, с упоением играла в волейбол. За ними я увидел Винса во фраке и цилиндре. В окружении ребятишек, которые восторженно смотрели, как он выдергивает ленты из чистого воздуха. Замечательное зрелище, если ты достаточно юный, чтобы не заметить кончик одной из лент, который торчит у него из рукава. Блестели на солнце его навакшенные усы.

— Вообще-то, мне больше нравится прикид Сиско Кида[383], — сказал Майк.

— Не сомневаюсь, что вы прекрасно выполняете работу официантов, но кто, ради Бога, подговорил вас так нарядиться? А тренер знает?

— Должен, он здесь.

— О? Я его еще не видел.

— Он там, возле барбекю, наливается вместе с другими алкашами. А что касается этой одежды… Мисс Мими умеет быть очень убедительной.

Мне вспомнился подписанный мной контракт, и я вздохнул:

— Знаю.

Майк понизил голос:

— Мы все знаем, что она больна. Кроме того…я отношусь к этому, как к актерской игре. — Он встал в позу тореро, нелегкую, если помнить, что в руках у тебя блюдо с канапе. — Arriba! [384]

— Неплохо, но…

— Я знаю, я пока не вошел в роль. Еще не погрузился, правильно?

— Этот метод годится разве что для Брандо[385]. Какой у вас с ребятами расклад на осень, Майк?

— Последний год. Джим в кармане.[386] Я, Хенк Альварес, Чип Вигинс и Карл Крокет на линии. Выигрываем чемпионат штата и этот золотой мяч окажется в нашем шкафу вместе с остальными трофеями.

— Мне нравится твоя диспозиция.

— А вы будете ставить спектакль этой осенью, мистер Эмберсон?

— Планирую.

— Хорошо. Классно. Подберите и мне роль… но с моим футболом я только на маленькую роль способен. Послушайте этот бэнд, они неплохо играют.

Бэнд играл намного лучше, чем неплохо. На барабане было написано название группы «Рыцари». Вокалист, еще вроде бы подросток, задал счетом темп, и бэнд вжарил версию старой песни Ричи Веланса «Ох, моя голова», да нет, не такой уж и старой, как для лета 61- го, хотя сам Ричи уже более двух лет, как был мертвым[387].

Я с пивом в картонном стакане подошел ближе к сцене. Голос вокалиста показался знакомым. И звук электрооргана также, который отчаянно желал быть похожим на игру аккордеона. И вдруг «клац» в голове. Этот парень — это же Даг Сэм[388], и не пройдет много времени, как он будет создавать уже собственные хиты: например, «Она такая подвижная» или, скажем, «Мендосино». Это будет уже во время «Британского вторжения», и этот бэнд, который в оригинале играет «техасо-рок», возьмет себе псевдобританское название «Квинтет сэра Дугласа»[389].

— Джордж, идите-ка сюда, вы же не против кое с кем познакомиться?

Я обернулся. По склону спускалась Мими, ведя за собой какую-то женщину. Мое первое впечатление от Сэйди — самое первое о ней впечатление, у меня не было относительного этого сомнений — это ее рост. На ней была плоская обувь, как и на большинстве здешних женщин, которые знали, что пол дня и целый вечер они будут топтаться во дворе, но эта женщина последний раз обувала что-то на каблуках, вероятно, еще на собственную свадьбу, возможно, даже на той оказии она была одета в такое платье, которое могло прикрыть пару туфель на низких каблуках или вовсе без них, только бы встав перед алтарем, не возвышаться смешно над своим женихом. В ней было, по крайней мере, шесть футов, а возможно, и чуточку больше. Я был выше ее разве что дюйма на три и, если не считать тренера Бормана и Грега Андервуда с исторического факультета, был единственным таким мужчиной на вечеринке. Конечно, Грег был еще та цапля. Говоря жаргоном того времени, У Сэйди было на самом деле хорошее строение. Она знала это, но не гордилась, а скорее была просто в этом уверена. Я это понял из ее походки.

«Я знаю, что я немного великовата, чтобы считаться нормальной, — проговаривала та походка. Раскинутые плечи говорили еще больше. — Это не моя вина, я просто такой выросла. Как Топси [390]». Платье на ней было без рукавов, черное, все в розах. Руки загоревшие. Губы она немного подвела розовой помадой, но больше ни капли косметики.

Любовь не возникла с первого взгляда, у меня не было в отношении этого никаких сомнений, тем не менее, я помню то первое впечатление с удивительной ясностью. Если бы я сказал вам, что с подобной ясностью помню то, как впервые увидел бывшую Кристи Эппинг, я бы солгал. Конечно, это было в танцевальном клубе, и мы оба были тогда пьяные, так, может, это пойдет мне в зачет.

У Сэйди был безхитростно-приятный вид в стиле «вот я такая, простая американская девушка, принимайте меня такой, какой видите». Тем не менее, было в ней также и кое-что другое. В тот день, на той вечеринке, я думал, что тем кое-чем другим, является обычная неуклюжесть рослых людей. Позже я узнал, что вовсе она и не неуклюжая. Фактически, она находилась очень далеко от неуклюжести.

Мими выглядела хорошо — или, по крайней мере, не хуже, чем в тот день, когда приходила ко мне домой убеждать, чтобы я согласился учительствовать на полную ставку, — но она была в макияже, что выглядело необычным. Грим не совсем маскировал впалость ее глаз, рожденную, вероятно, комбинацией бессонницы и боли, и новые морщинки в уголках ее губ он не маскировал. Но она улыбалась, а почему бы и нет? Вышла замуж за своего парня, организовала такую вечеринку, которая очевидно имеет немыслимый успех, а еще она привела хорошенькую девушку в хорошеньком платье, чтобы познакомить ее с единственным на всю школу незанятым учителем английской литературы.

— Эй, Мими, — позвал я, отправившись вверх по склону, огибая столики (одолженные в клубе армейских ветеранов), за которыми позже люди будут есть барбекю, созерцая закат солнца. — Мои приветствия. Думаю, с сегодняшнего дня мне нужно привыкать обращаться к вам как к мисс Симонс.

Она улыбнулась своей сухой улыбкой.

— Я привыкла к Мими, обращайтесь ко мне так и в дальнейшем, пожалуйста. Хочу вас познакомить с новым членом преподавательского состава. Это…

Кто-то неаккуратный оттолкнул один из складных стульев со своего пути, и рослая белокурая девушка, уже с протянутой ко мне рукой и заготовленной на лице улыбкой «рада знакомству с вами», перецепившись через него, повалилась вперед. Стул, перевернувшись, полетел вместе с ней, и я успел себе вообразить, что светит довольно досадный инцидент, если какая-то его ножка вонзится ей в живот.

Выпустив стакан с пивом на траву, я сделал гигантский шаг вперед и поймал девушку в падении. Левая моя рука скользнула вокруг ее талии. Правая впилась выше, схватив что-то теплое, круглое и немного податливое. Между моей ладонью и ее грудью хлопок платья скользнул по чему-то гладкому нейлоновому или шелковому, неизвестно, что там не ней было. Такая случилась душевная интродукция, но между нами находился еще и компаньон, тот сбитый стул с его нескладными углами, и я под инерцией ее стопятидесятифунтового, вероятно, веса[391] немного подался, тем не менее, и я, и она, мы с ней оба удержались на ногах.

Я убрал ладонь с той части ее тела, которую редко хватают во время первого формального знакомства, и произнес:

— Привет, я… — Джейк. Я был за волосок от того, чтобы назваться своим именем из 21-го века, умудрившись заткнуться лишь в последнее мгновение. — Я Джордж. Очень приятно с вами познакомиться.

Она покраснела до корней волос. Я, наверное, тоже. Тем не менее ей хватило грации разрядить обстановку смехом.

— Мне тоже приятно с вами познакомиться. Кажется, вы только что спасли меня от очень безобразного инцидента.

Вероятно, спас. Так вот в чем дело, понимаете? Сэйди действительно не была неуклюжей, просто она была предрасположена к попаданию в разные инциденты. Это выглядело забавно странным, пока ты не осознавал, что это есть на самом деле: какой-то призрачной напастью, которая преследует ее. Как Сэйди рассказывала мне позже, это именно ей зажало в дверях машины низ платья, когда она со своим парнем приехала на выпускную вечеринку, и в результате, в актовый зал она вошла в разорванном платье. Она — именно та женщина, перед которой взрываются водой питьевые фонтанчики, забрызгивая ей все лицо; она та, которая, собираясь подкурить сигарету, вдруг производит поджог целого коробка спичек, обжигая себе пальцы, обжигая волосы; и, у которой лопается бретелька лифчика во время родительского собрания; и, у которой ползут страшные затяжки на чулках именно перед ее речью на учительской конференции.

Она не забывала об осторожности, проходя через дверь (как это свойственно всем высоким людям), но, следовало ей приблизиться к двери, как кто-то мог ненароком приоткрыть их прямо ей в лицо. Она трижды застявала в лифтах, однажды на два часа, а в прошлом году, в универсаме в Саванне[392], недавно установленный эскалатор сжевал ее туфлю. Конечно, тогда я ничего такого не знал; в тот июльский вечер я только знал, что эта женщина с приятной внешностью, белокурыми волосами и синими глазами упала мне на руки.

— Вижу, вы с мисс Данхилл уже круто объяснились, — сказала Мими. — Оставляю вас, чтобы узнали один другого еще лучше.

«Итак, — подумал я, — перемена с миссис Клейтон на мисс Данхилл уже состоялась, неизвестно, формальная или нет». Тем временем стул одной ножкой застрял в земле. Сэйди попробовала его вытащить, и тот сначала уперся. Но, когда поддался, его спинка живо взлетела вверх вдоль бедра Сэйди и задрала юбку, оголив ее ногу в чулке с подвязкой до самого пояса. Те оказались того же розового цвета, что и розы на ее платье. Сэйди раздраженно вскрикнула. И без того раскрасневшееся, ее лицо потемнело до тревожного цвета огнеупорного кирпича.

Я взялся за стул и решительно отставил его в сторону.

— Мисс Данхилл…Сэйди… если мне когда-нибудь могла встретиться женщина, которая нуждается в холодном пиве, то эта женщина — вы. Идем за мной.

— Благодарю вас, — сказала она. — Мне так жаль. Мать говорила мне, чтобы я никогда не бросалась на мужчин, а я так этому и не научилась.

Я вел ее к ряду бочек, дорогой показывая на разных членов учительского контингента (и взял ее за руку, когда кто-то из волейболистов, чуть не натолкнулся на нее, пятясь, чтобы отразить высокую подачу), с твердой уверенностью: из просто коллег мы можем с ней стать друзьями, возможно, хорошими друзьями, но никогда не станем кем-то большими, неважно, на что там надеется Мими. В какой-то кинокомедии с Роком Хадсоном[393] и Дорис Дей наша встреча несомненно была бы квалифицирована, как «меткая встреча», но в реальной жизни, перед все еще горящей улыбками аудиторией, это выглядело нескладным, раздражающим. Да, она была красивой. Да, приятно было идти рядом с такой высокой девушкой и все равно оставаться выше ее. И бесспорно, мне очень понравилась упругая твердость ее груди, спрятанной под двойным пластом тоненьких тканей: приличного хлопка и сексуального нейлона. Но если вам уже не пятнадцать, случайное лапание во время вечеринки нельзя квалифицировать как любовь с первого взгляда.

Я поднес обновленной (или восстановленной) мисс Данхилл пиво, и мы стояли, говорили возле импровизированной барной стойки некоторый промежуток времени. Мы смеялись, когда арендованный у кого-то для этой оказии Винсом Нолзом голубь вытянул голову из его цилиндра и клюнул Винса в палец. Я еще показал Сэйди преподавателей Денхолмской школы (многие из них уже отъехали из города Трезвость на Алкогольном экспрессе). Она говорила, что никогда не запомнит их всех, а я уверял ее, что запомнит. Я просил ее обращаться ко мне, если ей понадобится помощь. Необходимое количество минут, ожидаемые маневры в разговоре. Потом она еще раз поблагодарила меня за то, что спас ее от неприличного падения, и пошла посмотреть, не нужна ли ее помощь в собирании детей в кучу перед их нападением на пиньяту, которую они уже вот-вот должны начать сбивать. Я посмотрел ей вслед, не влюбленно, а скорее сладострастно; должен признать, меня тогда на мгновение возбудил вид верха ее чулка и розовых подвязок с поясом.

Мысли мои возвратились к ней, когда в ту ночь я уже собирался ложиться в кровать. Она очень хорошо заполняла собой большой объем пространства, и не только мои глаза следили за покачиваниями ее тела, когда она двигалась в том своем красивом платье, но было, что было. Что из этого могло вырасти большее? Незадолго перед тем, как мне отправиться в самое удивительное в мире путешествие, я читал книжку под названием «Довольно верная жена» [394], и, когда ложился сейчас в постель, в моей голове вынырнула строка из этого романа: «Он утратил вкус к романтической любви».

«Это обо мне, — подумал я, выключая свет. — Абсолютно потерял эту привычку. — А тогда, когда сверчки убаюкивали меня. — Но там не только грудь красивая. Ее вес тоже. Ее вес в моих руках».

Как оказалось, я совсем не потерял вкус к романтической любви.

Август в Джоди был адом, каждый день температура за девяносто, а зачастую и свыше ста[395]. Кондиционер в моем арендованном доме на Меса-лейн работал хорошо, но недостаточно хорошо, чтобы противостоять такому беспрерывному нажиму. Временами — если днем случался освежающий ливень — вечером бывало немного получше, тем не менее, не намного.

Утром 27 августа, когда я в одних лишь баскетбольных шортах сидел за своим столом, работая над «Местом убийства», прозвучал звонок в дверь. Я скривился. Было воскресенье, незадолго перед этим я слышал звон конкурирующих церквей, а большинство знакомых мне людей посещали одно из четырех или пяти здешних мест молитвы.

Я натянул майку и пошел к двери. Там стояли тренер Борман и Элен Докерти, бывшая глава факультета домашней экономики[396], а теперь и.о. директора ДКСШ; никого не привело в удивление, когда Дик Симонс подал заявление на расчет в тот же день, что и Мими. Тренер был упакован в темно-синий костюм с кричащим галстуком, который, казалось, душит бревно его шеи. На Элен был серый костюм, строгость которого немного облегчали волнистые кружева на рукавах. Оба стояли с официальными лицами. Первая моя мысль была безоговорочной и в той же мере дикой: «Они знают. Каким-то образом они узнали, кто я такой и откуда появился. Они пришли мне об этом сказать».

Губы у тренера Бормана дрожали, а Элен хотя еще и не плакала, слезы уже наполняли ее глаза. И тогда я понял.

— Мими?

Тренер кивнул:

— Дик мне позвонил. А я сказал Элли, я обычно вожу ее в церковь, и вот теперь мы извещаем людей. Прежде всего тех, кого она любила больше всего.

— Мне жаль это слышать, — произнес я. — А как там Дик?

— Похоже, что он с этим справится, — сказала Элен, а потом сурово взглянула на тренера. — Так он сказал, по крайней мере.

— Да, с ним все хорошо, — прибавил Борман. — Расстроен, разумеется.

— Конечно, — кивнул я.

— Он собирается подвергнуть ее кремации, — губы Элен утончились от осуждения. — Сказал, что так хотела она.

Я задумался об этом:

— Мы могли бы организовать что-то наподобие специального собрания с наступлением учебного года. Можем мы это сделать? Люди смогут высказаться. Может, показали бы слайд-шоу? Думаю, у людей есть много ее фотографий.

— Это замечательная идея, — подхватила Элен. — Вы могли бы это организовать, Джордж?

— Я постараюсь.

— Позовите себе на помощь мисс Данхилл. — И раньше, чем мне в голову успела вскочить искра подозрения, что это очередное сватанье, она прибавила. — Я думаю, это как-то поможет девушкам и ребятам, которые любили Мимз, если они будут знать, что мемориальное собрание в ее честь организовали те люди, которых выбирала для нашей школы лично она сама. И Сэйди это также поможет.

Конечно, поможет. Как новенькая, она, таким образом, положит на свой репутационный счет немного доброжелательности, чтобы было с чем начать учебный год.

— Хорошо. Я с ней поговорю. Благодарю вас обоих. С вами все будет в порядке?

— Конечно, — ответил решительно тренер, но губы его не перестали дрожать. Этим он мне понравился. Они медленно пошли к его машине, припаркованной возле бордюра. Тренер поддерживал Элен под локоть. За это он мне тоже понравился.

Я прикрыл дверь, сел на лавку в маленьком коридоре и думал о Мими, как она сказала, что потеряет веру, если я не возьмусь за общешкольный спектакль. И если я не соглашусь работать полноценным преподавателем, по крайней мере, один год. А также, если я не приду на ее свадьбу. Мими, которая считала, что «Над пропастью во ржи» должна быть в школьной библиотеке, и которая была не против хорошего совокупления в субботний вечер. Она была из тех педагогов, которых дети еще долго помнят после выпуска, а иногда даже возвращаются, чтобы посетить их, когда уже давно перестали быть детьми. Из тех, что иногда возникают в жизни проблемного ученика в важный для него момент и создают важные перемены.

Кто женщину праведную найдет? — спрашивается в притче. — А цена ее больше жемчуга. Ищет она шерсть и лен, и делает охотно своими руками. Она, словно корабли те купеческие, издалека сопровождает хлеб свой [397].

Существует больше одежд, чем ты одеваешь на себя, каждый учитель об этом знает, и пища — это не только то, что ты кладешь себе в рот. Мисс Мими одевала и кормила многих. Включая меня. Я сидел там, на лавке, которую купил на блошином рынке в Форт-Уорте, со склоненной головой, спрятав лицо в ладонях. Я думал о ней, и было мне очень грустно, но глаза мои оставались сухими.

Я никогда не был тем, кого называют плаксой.

Сэйди моментально согласилась помочь мне готовить мемориальное собрание. Мы работали над этим две последних недели тем знойным августом, ездили по городу, составляя список тех, кто выступит. Я рекрутировал Майка Косло, чтобы прочитал 31-й раздел из Притчей о праведной женщине, а Эл Стивенс согласился рассказать историю — которой я никогда не слышал от самой Мими — о том, как она придумала название для гамбургера, который стал его spécialité de la maison [398] — «Вилорог». Также мы собрали более двух сотен фотографий. Мне больше всего понравилась та, где Мими и Дик изгибались в твисте на школьных танцах. Было явно видно, что она получает удовольствие; он же был похож на человека со значительного размера палкой, воткнутой ему в жопу. Фотографии мы сортировали в школьной библиотеке, где на главном столе теперь стояла табличка с надписью МИСС ДАНХИЛЛ, вместо МИСС МИМИ.

В течение этого времени мы с Сэйди не целовались, не брались за руки, ни разу даже не посмотрели один другому в глаза дольше, чем беглым взглядом. Она не рассказывала о своем обанкротившемся браке, ни о причинах переезда из Джорджии в Техас. Я не вспоминал о своем романе, не рассказывал ей о своем по-большей части выдуманном прошлом. Мы говорили о книгах. Мы говорили о Кеннеди, чью зарубежную политику она считала шовинистической. Мы обсуждали движение за гражданские права, которое тогда только зарождалось. Я рассказал ей о мостке через ручей в конце тропы возле автозаправки «Гамбл Ойл» в Северной Каролине. Она сказала, что видела подобного рода туалетное заведение для цветных в Джорджии, но считала, что дни их уже сочтены. Она думала, что интеграция школ неизбежна, тем не менее, не ранее середины семидесятых. Я сказал ей, что, по моему мнению, благодаря усилиям нового президента и его младшего брата, генерального прокурора, это состоится раньше.

Она фыркнула:

— Ваше уважение к этому все время улыбающемуся ирландцу значительно больше, чем мое. Скажите мне, он хоть когда-нибудь подстригается?

Мы не стали любовниками, но стали друзьями. Иногда она перецеплялась через что-то (в том числе через собственные ступни, большие, но такие уж имела), и в двух случаях я помогал ей восстановить равновесие, но таких памятных поддержек, как была то, первая, больше не случалось. Иногда она заявляла, чтодолжна сейчас же выкурить сигарету, и я сопровождал ее на площадку, где курили ученики, за мастерской для занятий по металлообработке.

— Жаль, что скоро не смогу приходить сюда в старых джинсах, рассесться так на скамейке, — сказала как-то она. До наступления учебного года тогда оставалось уже меньше недели. — А в учительской такая духотища.

— Когда-то все это изменится. На школьной территории курить будет запрещено. И учителям, и ученикам.

Она улыбнулась. Красивая была эта улыбка, так как губы у нее были полные, роскошные. И джинсы, должен сказать, на ней сидели хорошо. У нее были длинные, длинные ноги. Не говоря уже о довольно соблазнительном заде.

— Общество без сигарет…Негритянские дети рука об руку, в полной гармонии учатся с белыми детьми… не удивительно, что вы пишете роман, воображение у вас дай Боже. А еще что вы видите в вашем хрустальном шаре, Джордж? Ракеты на Луну?

— Конечно, но это займет немного больше времени, чем интеграция. Кто вам сказал, что я пишу роман?

— Мисс Мими, — ответила она и бросила окурок в урну с песком, которых там стояло с полдесятка. — Сказала, что хороший. А поскольку речь зашла о мисс Мими, думаю, нам надо возвращаться к работе. Кажется, с фотографиями мы уже почти закончили, а вы как думаете?

— Да.

— А вы уверены, что крутить ту мелодию из «Вест-Сайдской истории» [399] во время слайд-шоу — это не провинциальщина?

Я был уверен, что «Где-то там» отдает большей провинциальностью, чем вместе взятые Небраска с Айовой, тем не менее Элен Докерти уверяла, что это была любимая песня Мими.

Я сказал об этом Сэйди, и она недоверчиво рассмеялась:

— Не так уже хорошо я успела ее узнать, но мне это кажется совсем непохожим на Мими. Вероятно, это любимая песня самой Элли.

— Теперь, когда вы сказали, мне тоже так начало казаться. Слушайте, Сэйди, хотите пойти вместе со мной на футбольный матч в пятницу? Заодно показаться всем детям еще до того, как в понедельник начнутся занятия?

— Я бы охотно, — здесь она сделала паузу, с кроткой неуверенностью в глазах. — Если у вас нет, ну, знаете, никаких тех соображений. Я пока что не готова с кем-то встречаться. И, наверное, еще длительное время не буду готова.

— Я тоже. — Она, вероятно, подумала о своем бывшем, но я подумал о Ли Освальде. Он вскоре вновь получит американский паспорт. Тогда у него останется только одна проблема — выманить у Советов выездную визу для своей жены. — Но иногда и друзья вместе ходят на стадион.

— Правильно, ходят. И мне нравится рядом с вами, Джордж.

— Так как я выше.

Она ради шутки ударила меня по руке — так, словно старшая сестра хлопнула.

— Правильно, паар’нер. Вы того сорта мужчина, на который я могу смотреть снизу вверх.

На матче практически все смотрели на нас, и с легким благоговением — словно мы были представителями какой-то немного другой человеческой расы. Мне это было приятно, в конце концов, Сэйди не должна была щуриться, чтобы вписаться в массу. На ней был свитер «Львиный Прайд» и любимые выцветшие синие джинсы. С завязанными сзади в хвост белокурыми волосами она сама была как старшеклассница. Высокая такая, возможно, центральная нападающая девичьей баскетбольной команды.

Мы сидели в учительском ряду, крича, когда Джим Ла-Дью полдесятком коротких пасов обманул защиту арнетских[400] «Медведей», и тогда с шестидесяти ярдов провел бомбовый бросок, который подхватил на ноги всю толпу. Счет первого тайма: Денхолм 31, Арнет 6. Когда игроки побежали с поля, а туда вместе с тем, кивая тубами и тромбонами, вышел Денхолмский духовой оркестр, я спросил у Сэйди, не хочет ли она хот-дог и кока-колу.

— Конечно, хочу, но сейчас там очередь будет длиной до парковки. Дождемся тайм-аута в третьей четверти или еще чего-нибудь. Должны рычать, как львы, исполнять Джим-рык.

— Мне кажется, вы и сами с этим хорошо справитесь.

Она улыбнулась, сжимая мою руку:

— Нет, мне нужна ваша помощь. Я же здесь новенькая, помните?

От ее прикосновения во мне пошла тихая теплая дрожь, которая не ассоциировалась с сугубо дружескими чувствами. А почему бы и нет? Щеки ее пылали, глаза искрились; под фонарями и зелено-голубым небом гаснущих техасских сумерек она выглядела намного более, чем просто хорошенькой. Все могло прогрессировать между нами быстрее, чем шло на самом деле, если бы не тот инцидент, который произошел в перерыве.

Оркестр маршировал, как обычно маршируют школьные оркестры, ступая в ногу, играя немного вразброд, выдувая попурри, мотивы которого тяжело было идентифицировать. Когда оркестр завершил выступление, на пятидесятиярдовую линию высыпали чирлидерши, бросили под ноги свои помпоны и уперлись руками себе в бока: «Ну-ка, подайте сюда Л!»

Мы выдали прошенное, а дальше пошли требования букв Ь, В, Ы.

— А полностью?

— Л-Ь-В-Ы! — завопили на трибунах все местные, хлопая в ладоши.

— Кто выигрывает?

— Л-Ь-В-Ы! — после счета в первой половине игры, относительно этого почти не было сомнений.

— Мы хотим услышать ваш рык!

Мы зарычали традиционным манером, сначала повернувшись влево, а потом вправо. Сэйди вся отдавалась забаве, приложив ладони ко рту, хвостик на затылке порхал с одного ее плеча на другое.

А следом настала очередь Джим-рыка. В три предыдущих года — Конечно, наш мистер Ла-Дью даже в юниорах начинал уже куотербеком — этот церемониал был довольно простым. Чирлидерши кричали что-то на подобие «Покажите львиный рев! Кто в команде видный лев!» И весь город скандировал: «ДЖИМ! ДЖИМ! ДЖИМ!» После этого чирлидерши делали еще несколько кульбитов и бежали с поля, уступая место оркестру и клубу поддержки другой команды. Но в этом году, вероятно, в честь прощального сезона Джима, речевка изменилась.

На каждый крик толпы «ДЖИМ» чирлидерши отвечали первым слогом его фамилии, протягивая его, словно навязчивую музыкальную ноту. Трюк был новым, тем не менее, не сложным, и толпа научилась ему быстро. Сэйди кричала не хуже, чем самые лучшие здешние скандировщицы, пока не заметила, что я молчу. Я стоял с разинутым ртом.

— Джордж, с вами все в порядке?

Я не был в состоянии ответить. Фактически я почти не услышал вопроса. Так как мысленно перенесся назад, в Лисбон-Фолс. Я только что вышел из кроличьей норы. Только что прошел мимо стены сушилки и проскользнул под цепью. Я был готов к встрече с мистером Желтая Карточка, но не к тому, что он нападет на меня. Что и произошло. Вот только тогда он уже не был больше мистером Желтая Карточка; теперь он был мистером Оранжевая Карточка. «Ты не должен здесь быть, — сказал он. — Кто ты? Что ты здесь делаешь?» А когда я постарался спросить его, не обращался ли он к АА со своими алкогольными проблемами, он сказал…

— Джордж? — теперь в ее голосе уже звучала вместе с беспокойством также взволнованность. — Что такое? Что не так?

Фанаты были полностью захвачены игрой в вызов-ответ. Чирлидерши гремели «ДЖИМ», а трибуны им отвечали «ЛА».

«Пошел ты на хер, Джимла!» — вот что гаркнул мне тот Желтая Карточка, который тогда уже стал Оранжевой Карточкой (но пока еще не погиб от собственной руки мистером Черная Карточка), и именно это я слышал сейчас, частями этого слова, словно подушкой перебрасывались между собой чирлидерши с поля и две с половиной тысячи фанатов с трибун.

«ДЖИМЛА, ДЖИМЛА, ДЖИМЛА!»

Сэйди схватила меня за руку и встряхнула.

— Скажите что-то, мистер! Говорите со мной, так как мне страшно!

Я повернулся к ней, выдавив из себя улыбку. Это далось нелегко, поверьте.

— Просто недостаток сахара в организме, я думаю. Пойду, достану чего-нибудь попить.

— Вы не собираетесь упасть в обморок, нет? Я могу провести вас к врачу, если…

— Со мной все хорошо, — заверил я, и тогда, не думая сам, что делаю, поцеловал ее в кончик носа. Какой-то мальчик воскликнул: «Молодчага, мистер Э!»

Вместо того чтобы рассердиться, она наморщила нос, словно кролик, а потом улыбнулась:

— Тогда убирайтесь отсюда. Пока не разрушили мою репутацию. И принесите мне чили-дог[401]. Чтобы много сыра.

— Конечно, мэм.

Прошлое стремится к гармонии с собой, это я уже понял. Но о чем его песня? Я не знал, и это беспокоило меня, и очень. На бетонной дорожке, которая вела к палатке с напитками, речевка звучала так зычно, что мне захотелось заслонить себе уши ладонями, чтобы ее не слышать.

«ДЖИМЛА, ДЖИМЛА, ДЖИМЛА!»

Мемориальное собрание состоялось в конце первого дня нового учебного года, и если возможно оценить успех по количеству мокрых носовых платочков, то организованное мной вместе с Сэйди шоу стало сенсационным блокбастером. Я уверен, что для детей это был катарсис, и думаю, он понравился бы и самой Мими. «Саркастические люди под панцирем обычно скрывают зефир, — как-то сказала она мне. — И я такая же».

Учителя держались почти в течение всего оказания почестей. Это Майк начал пронимать их своей спокойной, чистосердечной декламацией 31 раздела Притчей. А уже когда пошло слайд-шоу под аккомпанемент того смальца из «Вест-Сайдской истории», поплыли уже и педагоги. Порадовал меня, в частности, тренер Борман. Слезами, которые плыли по его красным щекам, и мощными всхлипами, которые с кряхтеньем выныривали из его массивной груди, футбольный гуру Денхолма напоминал мне того, кто всегда занимает второе место в списке любимцев всех ребятишек — утенок Бэйби Хьюи[402].

Этим своим наблюдением я шепотом поделился с Сэйди, вместе с которой мы стояли возле большого экрана, на котором один за одним изменялись образы Мими. Сэйди тоже плакала, но вынуждена была исчезнуть со сцены, спрятаться за кулисами, когда смех начал сначала подавлять ей слезы, а потом и совсем победил их. Оттуда, из полутьмы, она смотрела на меня укоризненно… а потом показала мне палец. Я решил, что заслужил этого. И удивился, Мими и сейчас так же считала бы, что мы с Сэйди прекрасно поладим.

А потом подумал, что, наверное, да.

Пьесу в ту осень я выбрал «Двенадцать сердитых мужчин», якобы ненароком забыв проинформировать компанию «Сэмюел Френч»[403] о том, что нашу версию я собираюсь переименовать в «Жюри», чтобы ввести таким образом в действие нескольких девушек. Кастинг я проведу в конце октября, а репетиции начнутся 13-го ноября, после последней календарной игры «Львов» в уходящем сезоне. Я положил глаз на Винса Нолза в роли присяжного № 8 — уклоняющегося, которого в кино играл Генри Фонда, — а Майк Косло чтобы сыграл наилучшую, по моему мнению, роль в этой пьесе: упрямого, жесткого присяжного № 3.

Но заодно я начал концентрироваться на более важном шоу, на том, по-сравнению с которым дело Фрэнка Даннинга будет выглядеть потешно мизерным водевилем. Назовем его «Джейк и Ли в Далласе». Если все будет идти хорошо, произойдет одноактная трагедия. Когда поступит время, мне нужно быть готовым лично выйти на сцену, а это означает, что начинать надо заранее.

Шестого октября Денхолмские «Львы» выиграли пятый матч на своем пути к завершению победного сезона, который будет посвящен Винсу Нолзу, мальчику, который играл Джорджа в «Мышах и людях» и которому не выпадет шанса сыграть в «Двенадцати сердитых мужчинах» в постановке режиссера Джорджа Эмберсона — а впрочем, детальнее об этом когда-то со временем. А пока что начался трехдневный уик-энд, так как на следующий понедельник приходился День Колумба[404].

В Даллас я поехал в праздничный день. Большинство заведений были открыты, и первую остановку я сделал возле одного из ломбардов на Гринвил-авеню. Человечку за прилавком я сказал, что хочу приобрести наиболее дешевое из всех, которые он только имеет, обручальное кольцо. Вышел я оттуда с восьмидолларовым золотым колечком (по крайней мере, оно выглядело золотым) на безымянном пальце левой руки. Оттуда я поехал в центр Далласа, в одно заведение на Нижней Главной улице, адрес которого я вытянул из местных «Желтых страниц», называлось это заведение «Космическая электроника Тихого Мича»). Там меня приветствовал опрятный невысокий мужчина в очках из роговой оправы и удивительно футуристическим значком-пуговицей на жилете. НЕ ДОВЕРЯЙ НИКОМУ было написано на том значке.

— Вы Тихий Мич? — спросил я.

— Бля-буду.

— Вы и в самом деле тихий?

Он улыбнулся:

— Зависит от того, кто слушает.

— Предположим, что кроме нас никто, — сказал я и рассказал, что мне нужно. Оказалось, что я мог бы сэкономить себе восемь баксов, так как его абсолютно не заинтересовала история о моей якобы неверной жене. Владельца «Космической электроники» интересовало оборудование, которое я хотел приобрести. Эта тема делала его Говорливым Мичем.

— Мистер, такая аппаратура, может, и есть на какой-то другой планете, откуда вы, несомненно, сюда появились, но у нас такой точно нет.

В памяти у меня шевельнулось воспоминание о том, как мисс Мими сравнила меня с пришельцем из фильма «День, когда земля остановилась».

— Не понимаю, что вы имеете ввиду.

— Вы нуждаетесь в маленьком беспроводном подслушивающем устройстве? Чудесно. Вон там у меня их куча лежит, в той стеклянной витрине по левую сторону от вас. Они называются транзисторными радиоприемниками. Есть и «Моторола», и «Дженерал Электрик», но самые лучшие из них уже делают японцы[405]. — Он оттопырил нижнюю губу, сдув себе со лба кудряшку волос. — Разве это не пинок нам в зад? Мы их побили пятнадцать лет тому назад, разбомбив два их города в радиоактивную пыль, и разве они погибли? Нет! Они прятались в своих норах, пока не улеглась пыль, а потом вновь выползли, вооруженные вместо пулеметов «Намбу»[406] паяльниками и монтажными платами. До 1985 года они уже завладеют миром. По крайней мере, той его частью, где живу я.

— Так вы можете мне помочь?

— Вы’чо, насмехаетесь? Конечно, могу. Тихий Мич Мак-Ичерн всегда рад удовлетворить электронные потребности клиента. Но это будет стоить некоторых денег.

— Я готов хорошо заплатить. Это мне сэкономит большие затраты, когда я притяну в суд мою неверную суку.

— Угу-угу. Подождите здесь минутку, пока я принесу кое-что со склада. И поверните ту табличку на двери на ЗАКРЫТО, хорошо? Хочу показать вам кое-что такое, что, вероятно, пока что…ну, возможно, оно и легальное, тем не менее, неизвестное. Разве Тихий Мич Мак-Ичерн прокурор?

— Думаю, нет.

Мой проводник по миру электроники эпохи шестидесятых возвратился с каким-то призрачного вида прибором в одной руке и маленькой картонной коробочкой во второй. Надписи на коробочке были японскими. Прибор имел вид установленного на черном пластмассовом диске дилдо для крохотных фей. Из диска, в три дюйма толщиной и был приблизительно вчетверо более шире в диаметре, торчал клубок проводов. Мич поставил его на прилавок.

— Это «Эхо». Штука создана здесь, в нашем городе, сынок. Если хоть кто-то способен побить сынов Японии в их собственной игре, то это именно мы. В семидесятых в Далласе электроника придет на смену банкингу. Попомните мои слова. — Он перекрестился, указав пальцем в небо, и прибавил: — Боже, благослови Техас.

Я взял в руки прибор.

— И что же это за «Эхо» такое, у которого из жопы целый куст длиною с фут торчит?

— Судя по вашему описанию, это именно та вещь, в которой вы нуждаетесь. Маленькая, так как совсем не имеет никаких радиоламп, и плюс ей не нужны батарейки. Питается от обычной домашней электросети.

— Ее надо включать в розетку?

— Конечно, а что не так? Ваша жена с ее бой-френдом увидят эту штуку и скажут: «Как хорошо, пока нас не было, кто-то оснастил квартиру подслушивающим устройством, давай-ка сначала погарцуем хорошенько, чтобы эхо шло, а потом уже любезненько поговорим обо всех наших делах».

Хорошо, пусть призрачный и чудаковатый этот парень. Тем не менее, терпение является большой добродетелью. А я нуждаюсь в том, в чем нуждаюсь.

— И что в таком случае с этим делать?

Он похлопал по диску:

— Эта штука встраивается в основание лампы. Только не в торшер, если вас не интересуют записи топота мышей под досками пола, вам это понятно? Встраивается в настольную лампу, которая будет стоять достаточно высоко, чтобы ловить человеческую речь. — Он погладил пальцами провода. — Красный и желтый подсоединяются к шнуру лампы, шнур лампы втыкается в розетку. Жучок спит, пока кто-то не включит лампу. Но как только ее включили, тут вам и бинго, развлекайтесь на полную.

— А эта штука, это микрофон?

— Бля-буду, как для американского изделия, это хороший мик. Вот видите еще эти два провода? Синий и зеленый?

— Ага.

Он открыл картонную коробочку с напечатанными на ней японскими буквами и извлек оттуда катушечный магнитофон. Тот был больше, чем пачка любимого «Уинстона» Сэйди, тем не менее, не намного.

— Эти провода подключаете сюда. Базовый прибор в лампе, магнитофон кладете в какой-нибудь ящичек, можно под трусики вашей жены. Или просверливаете дырочку в стене и прячете его в шкаф.

— Магнитофон также питается через шнур лампы?

— Естественно.

— Могу я получить пару таких «Эхо»?

— Я могу организовать вам и четыре штуки, если пожелаете. Хотя это может занять с неделю времени.

— Двух хватит. Сколько?

— Аппараты этого пошиба не дешевы. Пара будет стоить сто сорок. Дешевле не могу. И только налом. — Он говорил с сожалением, которое намекало на то, что вот только мы с ним вместе наслаждались такими приятными техно-мечтами, а теперь наше общее сновидение уже закончилось.

— А сколько мне будет стоить, если вы лично займетесь монтажом? — Я заметил на нем тень тревоги и поспешил ее развеять. — Я не имею в виду нелегальное вторжение в дом, нет, ничего и рядом с таким. Просто установить жучки в пару ламп и подключить магнитофоны — можете вы это сделать?

— Конечно, я могу, мистер…

— Скажем, мистер Доу. Джон Доу[407].

Глаза его вспыхнули, как, могу себе вообразить, они вспыхнули бы у Э. Говарда Ганта, едва лишь тот узрел те перспективы, которые крылись в отеле «Уотергейт»[408].

— Хорошее имя.

— Благодарю. И желательно было бы иметь пару вариантов шнуров. Короткий, если мне удастся спрятать магнитофон рядом, и длиннее, если мне придется прятать его в шкафу или по другую сторону стены.

— Это я могу, но не следует делать их длиннее десяти футов, так как звук тогда будет совсем грязный. Ну и, чем длиннее шнур, тем более шансов, что кто-то его заметит.

Даже преподаватель английского способен был это понять.

— Сколько за все?

— Ммм…сто восемьдесят?

Он явно был готов торговаться, но я не имел на это ни времени, ни желания. Поэтому, выложив на прилавок пять двадцаток, я сказал:

— Остальное вы получите, когда я буду забирать аппаратуру. Но сначала мы ее проверим, чтобы убедиться, что все работает, согласны?

— Да, чудесно.

— А, вот что еще. Достаньте подержанные лампы. Чтобы были такие, ветхие.

— Ветхие?

— Такие, словно их надыбали где-то на надворной распродаже или на блошином рынке по четвертаку за штуку. — Когда имеешь у себя за плечами несколько спектаклей (включая те, что я когда-то ставил в ЛСШ, «О мышах и людях» был у меня пятым), ты хоть немного, но знаешь толк в декорациях. Меньше всего мне хотелось, чтобы из какой-то полумеблированной квартиры кто-то стибрил лампу, начиненную прослушкой.

На какое-то мгновение он удивленно замер, а потом его лицо расцвело сообщнической улыбкой:

— Догнал. Реализм.

— Где-то так, как говорила госпожа. — Я уже было отправился к двери, но вдруг возвратился назад, оперся ладонями на витрину с транзисторными радиоприемниками и заглянул ему в глаза. Не могу присягнуться, что он узнал во мне человека, который убил Фрэнка Даннинга, но также не могу сказать наверняка, что он его не узнал. — Вы же не собираетесь об этом болтать, не так ли?

— Нет! Конечно же, нет! — он будто зиппер застегнул у себя на губах движением пары пальцев.

— Вот и чудненько, — сказал я. — Когда?

— Дайте мне несколько дней.

— Я возвращусь в следующий понедельник. В котором часу вы закрываетесь?

— В пять.

Я прикинул расстояние от Джоди до Далласа и сказал:

— Еще двадцатка сверху, если подождете до семи. Это самое раньшее, когда я смогу успеть. Вам подойдет?

— Да.

— Хорошо. Чтобы все было готово.

— Будет. Что-то еще?

— Да. Какого хрена вас зовут Тихим Мичем?

Я думал, что он ответит «так как я умею хранить рот на замке о чужих тайнах», но услышал другое.

— Когда я был еще совсем маленьким, я считал, что та Рождественская песня обо мне. Так оно ко мне и пристало.

Я не переспрашивал, но смысл его объяснения дошел до меня уже на полдороги к машине, и я захохотал.

Тихий Мич, Святой Мич.

Иногда мир, в котором мы живем, на самом деле, бывает местом, где случаются странные чудеса.

Вернувшись в Соединенные Штаты, Ли с Мариной жили во многих дешевых арендованных квартирах, включая ту, в Новом Орлеане, которую я уже успел посетить, но, основываясь на заметках Эла, я думал, что мне следует сконцентрироваться только на двух из них. Одна находилась под номером 214 на Западной Нили-стрит в Далласе. Друга была в Форт-Уорте, и именно туда я отправился после моего визита к Тихому Мичу.

У меня была карта города, но все равно пришлось трижды спрашивать дорогу у людей. Последней была пожилая черная женщина, продавец в лавке «Мама & Папа»[409], которая и показала мне правильное направление. Увидев наконец-то, что искал, я не удивился, что это место было так тяжело найти. Эта супержопа Мерседес-стрит была немощеной, сбитой до бетонной твердости дорогой, вдоль которой тянулись облупленные дома, разве что чуточку лучшие, чем лачуги фермерских наемников. Улица выливалась в большую, почти полностью пустую автостоянку, где сквозь потресканный асфальт проросли сорняки. За этим паркингом торчала задняя стена складского здания. На ее шлакоблочной поверхности большими, футов в десять высотой, белыми буквами было написано: СОБСТВЕННОСТЬ МОНТГОМЕРИ УОРД[410]. НАРУШИТЕЛИ БУДУТ ПРЕСЛЕДОВАТЬСЯ и ПОД КОНТРОЛЕМ ПОЛИЦИИ.

С направления Одесса-Мидленд[411] тянуло запахом крекингового бензина, а где-то совсем рядом в воздухе воняло неочищенными сточными водами. Через приоткрытые окна лились звуки рок-н-ролла. Я успел услышать «Доуэллс», Джонни Бернета, Чаби Чекера[412]… и это только на протяжении первых сорока ярдов, или около того. Женщины развешивали стирку на ржавых вертушках. Все в рабочих халатах, приобретенных, вероятно, в «Зейре» или в «Маммот-марте»[413], и почти все на вид беременные. На потресканной глиняной тропе грязный маленький мальчик вместе с не менее грязной девочкой стояли и смотрели на мою машину. Они держались за руки и были очень похожими, чтобы не узнать в них близнецов. Голый, если не считать единственного носка, мальчик держал в свободной руке игрушечный пистонный пистолет. У девочки из-под майки «Клуб Микки Мауса» свисал подгузник. Она сжимала в руках пластиковую куклу, такую же грязную, как и ее хозяйка. Двое голых по пояс мужчин, оставаясь каждый на своем дворе, перебрасывались футбольным мячом, у обоих в уголке губ свисало по папиросе. За ними петух и две худющие курицы рылись в пыли рядом с костлявым псом, который то ли спал, то ли просто лежал мертвый.

Я остановился перед домом № 2703, в который Ли привезет жену и дочь, когда уже не сможет выдерживать душевно-убийственной материнской любви Маргариты Освальд. Две бетонные колеи вели к лысому куску закапанной машинным маслом земли, где, если бы это было в более престижном районе города, должен был бы стоять гараж. На заброшенном, поросшем сорняками участке, который должен был бы считаться тут за лужайку, валялись брошенные дешевые пластмассовые игрушки. Там же, девочка в заношенных розовых шортах без устали била в деревянную обшивку дома европейским футбольным мячом. После каждого удара мяча об стену она выкрикивала: «Чамба!»

Женщина в больших синих бигуди на голове и сигаретой во рту высунула голову из окна и закричала:

— Бей-бей, Розетта, а я вот выйду да и набью тебе сраку! — и тут она заметила меня. — Шо вам над’а? Если это какой-нибудь счет, ничем не мо' помочь. Всем этим занимается мой муж. Сео'оня он получил работу.

— Речь не идет о каком-либо счете, — ответил я. Розетта с ненавистной миной ударила мячом в мою сторону, но лицо ее скривилось в вынужденной улыбке, когда я принял мяч шведой и аккуратно отбил ей назад. — Я хотел бы на секундочку переговорить с вами.

— Вам над’а подождать тогда. Я еще не в поряа'ке.

Ее голова исчезла. Я ждал. На этот раз от удара Розетты мяч полетел по высокой, широкой дуге («Чамба!»), но раньше, чем он ударился в стену дома, я принял его на ладонь.

— Не моо’но лапать руками, ты, старый, похабный сучара, — взвыла она. — Это пенальти.

— Розетта, а я тебе говорила о твоем чертовом рте? — появилась на крыльце мать уже с прикрытыми полупрозрачным желтым шарфом бигуди. Теперь они были похожи на коконы насекомых какого-то такого типа, который, вылупившись, вероятно окажется ядовитым.

— Старый, похабный, ёбаный сучара! — заверещала Розетта и драпанула прочь вдоль Мерседес-стрит в направлении «Обезьяньего Уорда», толкая впереди себя мяч и маниакально хохоча.

— Че’о вам наад’о? — матери было от двадцати двух до пятидесяти. Во рту не хватало нескольких зубов, а под глазом отцветал синяк.

— Хочу задать вам несколько вопросов, — сказал я.

— Что вам за деела до моих деел?

Я извлек кошелек и показал ей пятидолларовую банкноту:

— Не спрашивайте у меня ничего, и я не буду вам врать.

— А вы не отсуу’а бу’ете. Акцент как у янки.

— Вы желаете получить эти деньги, миссис?

— Зависит от того, что будете спрашивать. Я не собираюсь вам говорить размер своего лифона.

— Для начала я хотел бы узнать, сколько вы здесь уже живете?

— В этом доме? Шесть недель, я думаю. Гарри думал, что сможет на что-нибудь сгодиться в «Обезьяньем Уорде», но они сейча’ не нанимают. Тогда он обратился в «Трудовые ресурсы»[414]. Знаете, что это такое?

— Поденная работа?

— Да, и еще работает он сеча’ со стаей негров, — только у нее это прозвучало: «нигеров». — За каких-то девять долларов в день работает со стаей проклятых нигеров путейцем. Говорит, что будто вновь оказался в Западнотехасской исправительной…

— Какую вы платите арендную плату?

— Пяде’сят в месяц.

— Меблированная?

— Полу. Ну, мо’но так сказать. Есть сраная кровать и засранная газовая печка, которая нас почти наверняка убьет. Всере'ину я вас не прошу, не обижайтесь. Я же вас не знаю со времен проклятого Адама.

— Квартира сдавалась с лампами и всяким таким?

— Да вы взбесились, мистер.

— А все же, да?

— Да, пара есть. Одна работает, вторая нет. Я бы здесь ни за что, к черту, не оста’ась, если бы была такая возможность. Он говорит, что ему совсем не хочется вновь жить с моей ма в Мозелле[415], но «сплошная писька говорила киска». Я здесь не останусь. Вы чувствуете смрад?

— Да, мэм.

— А это же ничто иное, как сплошное дерьмо, сыночек-джим. И не кошачье дерьмо, не собачье дерьмо, а именно человеческое дерьмо. Работать с нигерами это одна вещь, но жить, как они? НЕТ-сэр. Вы удовлетворены?

Нет, я не был удовлетворен, хотя хотелось, чтобы было наоборот. Мне неприятная была она, и неприятен был я сам за то, что имею наглость ее упрекать. Она ограничена в своем времени, в своем выборе, в обстоятельствах этой улицы. Но я не мог оторвать глаз от ее бигуди под желтым шарфом. Жирные синие насекомые, которые ждут своего вылупления.

— Никто здесь надолго не остается, я полагаю?

— О, на ’седес-стрит? — она махнула сигаретой в сторону сбитой дороги, которая вела к автостоянке и огромному складу, заполненному хорошими вещами, которых она никогда не будет иметь. Махнула на тесно составленные лачуги с покрошенными шлакоблочными ступеньками крылец и разбитыми, заслоненными кусками картона окнами. На обоссанных детей. На старые, изъеденные ржавчиной «Форды», «Хадсоны» и «Студебеккеры-жаворонки»[416]. На безжалостное техасское небо. И тогда выдала скрипучий смех, преисполненный удивления и отчаяния.

— Мистер, это просто автобусная остановка по дороге в никуда. Мы с Задирой Су[417] отплываем в Мозелл. Если Гарри не захочет с нами, поплывем и без него.

Из заднего кармана я извлек карту, оторвал от нее полоску и нацарапал на ней номер своего телефона в Джоди. Потом прибавил еще одну пятидолларовую банкноту. Протянул ей деньги. Она на них посмотрела, но не взяла.

— Нашо мне ваш номер телефона? Никакого телефона у меня, к черту, нет. Тем более это номер не городской сети ДФВ. Это же, к черту, надо звонить далеко.

— Позвоните по телефону мне, когда соберетесь выезжать отсюда. Это все, чего я прошу. Позвоните мне и скажете: «Мистер, это мама Розетты, мы переезжаем». Вот и все.

Я видел, как она колеблется. Это не отняло много времени. Десять долларов были большей суммой, чем ее муж получал за целый день работы под жгучим техасским солнцем. Так как «Трудовые ресурсы» ничего не хотели знать о полутора ставках за работу в праздничные дни. И он про эти десять долларов ничего не будет знать.

— Дайте мне еще семьдесят пять центов, — произнесла она, — на междугородний звонок.

— Вот, возьмите бак. Погуляйте немного. Но не забудьте.

— Не забуду.

— Конечно, не следует. Так как если забудете, может так случиться, что я разыщу вашего мужа и расскажу ему. Это важное дело, миссис. Для меня важное. Как вас, кстати, зовут?

— Айви Темплтон.

Я так и застыл там, среди пыли и сорняков, среди смрада дерьма, полупереваренной нефти и пышного пердячего аромата природного газа.

— Мистер? Шо с вами? У вас такой забавный вид вдруг стал.

— Ничего, — ответил я. А может, и действительно в этом нет ничего. Темплтон не такая уж и редкая фамилия. Конечно, человек способен убедить себя в чем-угодно, если хорошо постарается. Я сам ходячее этому доказательство.

— А вас как звать?

— Меня звать Разорвать, — ответил я. — А фамилия Лопнуть.

На эту шутку уровня начальной школы ее лицо наконец-то расплылось в улыбке.

— Позвоните мне по телефону миссис.

— Да, о'кей. Вы уже едете. Как увидите на обратной дороге эту мою маленькую чертову сучку, то, мо', сделаете мне одолжение.

Вернувшись в Джоди, я увидел у себя на двери приколотую кнопкой записку:

Что это могло означать? Я вошел в дом, позвонил по телефону и узнал.

Сломала себе бедро мать тренера Бормана, которая жила в санатории для пожилых людей в Эбелине[418], а на следующую субботу в ДКСШ запланирована танцевальная Вечеринка Сэйди Хоукинс[419].

— Тренер уговорил меня дежурить с ним на танцах! Сказал, я цитирую: «Как вы можете отпираться, когда это праздник практически в вашу честь?» Вот только это было на прошлой неделе. И я согласилась, вот и дурочка. А теперь он едет в Эбелин, а я с чем остаюсь? Как мне самой присматривать за двумя сотнями сексуально озабоченных шестнадцатилетних подростков, которые будут изгибаться в твисте и филле[420]? Не воображаю! А если кто-то из ребят принесет с собой пиво?

Я подумал, что удивительно было бы, если бы кто-то его не принес, но решил, что лучше этого не говорить.

— А если драка вдруг случится на автостоянке? Элли Докерти говорила, что однажды, в прошлом году, на танцы приперлась стая ребят из Хендерсона и в результате двое их и двое наших попали в больницу! Джордж, вы можете мне помочь? Пожалуйста!

— Не пригласила ли меня только что Сэйди Данхилл на Вечеринку Сэйди Хоукинс? — произнес я, улыбаясь. Мысль о том, чтобы пойти с ней на танцы, вовсе не могла заставить меня помрачнеть.

— Не насмехайтесь! Это не шутки!

— Сэйди, я охотно с вами туда пойду. Вы подарите мне букетик, чтобы я смог приколотить его к пиджаку?

— Я подарю вам бутылку шампанского, если на то пошло. — Она подумала. — Да нет, не с моей зарплатой. А вот на бутылку «Холодной утки»[421] хватит.

— Начало в семь тридцать? — На самом деле я знал. Объявления висели по всей школе.

— Да.

— И это будут танцы только под пластинки? Никакого бэнда? Уже хорошо.

— Почему?

— Музыканты живых групп умеют создавать проблемы. Как-то я дежурил на школьной вечеринке, где барабанщик продавал домашнее пиво в перерывах. Опыт довольно «приятный».

— Там были драки? — в голосе ее послышался страх. А также заинтригованность.

— Вовсе нет, но нарыгались вволю, все кому было не лень. Пиво оказалось пьянючее.

— Это во Флориде было?

Это было в Лисбон-Фолсе, в 2009, поэтому я ответил ей — да, во Флориде. А также вновь подтвердил, что радушно подежурю вместе с ней на танцульках.

— Очень вам признательна, Джордж.

— Со всем моим удовольствием, мэм.

И это было истинной правдой.

Организацией Вечеринки Сэйди Хоукинс занимался Пеп-клуб, и поработали они суперово: с потолка над залом свисало множество лент (серебристых и золотых, конечно), полно было замешанного на имбирном эле пунша, хрустящего лимонного печенья и тортиков «Красный бархат»[422], предоставленных «Будущими домохозяйками Америки»[423]. Наш факультет искусств — маленький, тем не менее хваткий — создал картонную фреску, на которой была изображена бессмертная мисс Хоукинс, которая гоняется за пригодными холостяками Собачьей Течки[424]. Большую часть этой работы выполнили Метти Шо и подружка Майка, Бобби Джилл, и обе девушки заслуженно гордились результатом. Я задумался, так же гордились бы они, если бы это происходило лет на семь-восемь позже, когда девушки из первой волны борьбы за раскрепощение женского общества начали жечь свои лифчики на демонстрациях за полные репродуктивные права. Не говоря уже о надписях на их майках, типа: Я НЕ СОБСТВЕННОСТЬ и МУЖЧИНА НУЖЕН ЖЕНЩИНЕ, КАК РЫБЕ ВЕЛОСИПЕД.

Ди-джеем и мастером церемоний на вечеринке выступал Доналд Белингем, десятиклассник. Он прибыл с абсолютно невероятной коллекцией грампластинок, которая занимала не один, а целых два чемодана «Самсонит»[425]. С моего разрешения (Сэйди просто стояла и недоуменно смотрела) он подключил два проигрывателя «Вебкор»[426] и предусилитель своего отца к школьной звуковой системе. Спортзал был достаточно большим, чтобы обеспечивать естественную реверберацию, и после пары фоновых завываний Доналд добился ошеломительно мощного саунда. Хоть и родившийся в Джоди, Доналд был постоянным жителем Роквилла в штате Деди Кул[427]. Носил очки с толстыми стеклами в розовой оправе, слаксы с высоким поясом и двухцветные туфли такого гротескно-консервативного фасона, что с ума сойти можно, я вам это говорю. Взрывные россыпи прыщей на его лице венчала набриолиненная прическа «утиная гузочка», как у Бобби Риделла[428]. Было похоже на то, что первый поцелуй от настоящей, живой девушки он получит где-то в сорокадвухлетнем возрасте, но с микрофоном он управлялся быстро и весело, а его коллекция дисков (которую он называл «кучей пластмассы» или «саунд-мавзолеем Донни Б.») была, как уже отмечалось, невероятно богатой.

— Ударим по стартеру, начнем вечеринку с дыхания прошлого, с рок-н-рольного реликта с кладо-драйвища крутизны, с золотого стандарта, с пласта, который много значит, шевелите ногами под бешеные гаммы «Денни…и его ДЖУНИОРОВ»!

Зал взорвался звуками «Вскачь»[429]. Танцы начались, как и большинство их начинались в ранних шестидесятых, с того, что девушки задергались с девушками. В воздух взлетали ступни в плоских туфельках. Вихрились нижние юбочки. Постепенно на танцполе начали формироваться пары «парень-девушка»… по крайней мере, в быстрых танцах, под более свежие песни, на подобие «Отправляйся в дорогу, Джек» и «Без четверти три»[430].

Мало кто из этих детей имел бы шансы победить в «Танцах со звездами», но они были юны, преисполнены искреннего энтузиазма и веселились во всю прыть. И мне было радостно на них смотреть. Позже, если этот Донни Б. не приглушит немного свет, я сделаю это сам. Сэйди сначала немного нервничала, готовая к неприятностям, но эти дети пришли сюда просто чтобы поразвлекаться. Никакие чужеродные орды из Хендерсона или из какой-то другой школы сюда не рвались. Она поняла это и начала понемногу расслабляться.

Через минут сорок беспрерывной музыки (и после четырех тортиков «Красный бархат») я наклонился к Сэйди и сказал:

— Дежурному Эмберсону время сделать первый обход территории и посмотреть, не занимается ли кто-то чем-то неприемлемым на вверенном нам объекте.

— Хотите, я пойду с вами?

— Я хочу, чтобы вы надзирали за вазой с пуншем. Если кто-то из юношей приблизится к ней с любой бутылкой, хоть от сиропа от кашля, я хочу, чтобы вы пригрозили ему электрическим стулом или кастрацией, чем угодно, что считаете более эффективным.

Она откинулась спиной на стену и хохотала, пока слезы не начали блестеть у нее в уголках глаз.

— Убирайтесь отсюда, Джордж, вы ужасны!

Я пошел. Рад, что заставил ее засмеяться, тем не менее даже за три года тяжело было привыкнуть к тому, что сексуально окрашенные шутки действуют с намного более яркой эффективностью в Стране Было.

В восточном крыле спортзала, в одном из темных его уголков я натолкнулся на поглощенную заботами парочку — он исследовал приколы под ее джемпером, а она, похоже было, старалась отсосать ему губы. Как только я похлопал юного исследователя по плечу, они сразу отшатнулась один от другого.

— Побереги ее бюстгальтер до кустов после вечеринки, — произнес я. — А лучше возвращайтесь в зал. Идите медленно. Успокойтесь. Выпейте пунша.

Они ушли: она, застегивая на себе джемпер, он немного враскарячку, той, хорошо известной мужчинам подростковой походкой, известной как «подъем посиневших яиц».

Из-за металлообрабатывающей мастерской помигивала пара дюжин светлячков. Я помахал рукой, и пара детей на площадке для курения помахали мне взаимно. Я высунул голову из-за восточного угла деревообрабатывающей мастерской и увидел кое-что такое, что мне не понравилось. Там тесной кучкой стояли Майк Косло, Джим Ла-Дью и Винс Нолз, передавая что-то один другому из рук у руки. Раньше, чем они успели меня увидеть, я выхватил у них ту вещь и закинул за сетчатый забор.

У Джима на лице промелькнул мгновенный испуг, но тут же он наградил меня своей ленивой улыбкой футбольного героя: «И вам привет, мистер Э.».

— Не старайся, Джим. Я не девочка, которую ты стараешься приворожить до снятия трусов, а тем паче я не твой тренер.

Он казался шокированным и немного испуганным, но я не увидел на его лице выражения незаслуженно оскорбленной звезды. Подумалось, если бы это происходило в какой-то из школ в Далласе, все могло быть иначе. Он отступил на шаг. Майк остался на месте, хотя и неловко смотрел себе под ноги. Нет, это выглядело чем-то большим, чем неловкость. Это был откровенный стыд.

— Бутылка на танцах под граммофонные пластинки, — произнес я. — Не то, чтобы я ожидал от вас абсолютной покорности всем правилам, но почему вы такие тупые, когда дело доходит до их нарушения? Джимми, если тебя поймают за пьянкой, ты моментально вылетишь из команды, что тогда произойдет с твоей стипендией в Баме?

— Может, стану красным свитером[431], — пробурчал он. — Это и все, как я думаю.

— Правильно, и напрасно отсидишь год. Когда фактически мог бы продвигаться вперед. То же самое и с тобой, Майк. Кроме того, тебя выгонят из театрального клуба. Тебе этого хочется?

— Нет-сэр, — едва слышным шепотом.

— А тебе, Винс?

— Нет, вовсе нет, мистер Э. Абсолютно наоборот. А мы все-таки будем делать первого присяжного? Так как если мы…

— У тебя что, не хватает ума помолчать, когда тебе учитель выносит выговор?

— Извиняюсь, мистер Э.

— Ребята, я не попущу вам в следующий раз, но сейчас для вас счастливый вечер. Сейчас вы получите всего лишь добрый совет: Не проебывайте собственного будущего. Не делайте этого ради какой-то пинты «Пятизвездочного»[432] на школьной вечеринке, о которой вы даже не вспомните через год. Вам понятно?

— Да-сэр, — сказал Майк. — Я извиняюсь.

— Я тоже, — сказал Винс. — Абсолютно. — И, перекрестился. Кое-кто из них просто такими рождается. А может, мир нуждается в таких хитромудрых кадрах для подкормки себя? Неизвестно.

— Джим?

— Да-сэр, — произнес он. — Прошу, не рассказывайте моему отцу.

— Нет, все останется между нами, — я окинул их взглядом. — Мальчики, у вас будет полно мест, где выпить, на следующий год, когда будете учиться в колледже. Но не в нашей школе. Вы меня слышите?

На этот раз они хором ответили «Да-сэр».

— А теперь возвращаете в зал. Выпейте пунша, смойте запах виски из дыхания.

Они пошли. Я подарил им немного форы, и тогда отправился следом, на расстоянии, со склоненной головой, руки в карманах, глубоко задумавшись. «Не в нашей школе», — сказал я им. Нашей.

«Приходите и учите, — сказала Мими. — Это то, для чего вы созданы».

2011 год никогда еще не казался таким далеким, как тогда. Черт побери, Джейк Эппинг никогда не казался таким далеким. В полуосвещенном зале в самом сердце Техаса выдувал рулады рычащий тенор-сакс. Ласковый ветерок нес его голос сквозь ночь. Барабанщик коварным шарканьем поддрачивал: «подрывайтесь на ноги».

Думаю, именно тогда я решил, что никогда не вернусь назад.

Рычащий сакс и хучи-кучи[433] барабанщик своей игрой подпирали группу, которая носила название «Бриллианты». Звучала песня «Стролл»[434]. Но дети танцевали другой танец. Не совсем стролл.

Прогулочный шаг — стролл — был первым, который мы выучили с Кристи, когда вечером каждый четверг начали посещать уроки танцев. Это парный танец, что-то такое наподобие ледокола, когда пара за парой протанцовывают по проходу между парнями и девушками, которые хлопают им в ладоши. Возвратившись в зал, я увидел кое-что другое. Тут парни и девушки сходились один другому в объятия, словно в вальсе, и тогда вновь расходились в противоположные от своих предыдущих позиций стороны. Отдалившись, они покачивались на пятках, виляя бедрами вперед, движение волшебное и вместе с тем эротическое.

Стоя за столом с продуктами, я увидел, как к линии ребят присоединились Майк, Джим и Винс. С Винса мало было толка — сказать, что он танцевал, как белый парень, было бы обидным для всех белых ребят мира — однако Джим и Майк двигались, как и подобало атлетам с тренированными телами, иначе говоря — с интуитивной грацией. Очень скоро большинство девушек из противоположного ряда уже смотрели только на них.

— Я уже начала было за вас волноваться! — сказала Сэйди, перекрикивая музыку. — Там все в порядке?

— В полном! — сказал я ей в ответ. — Что это за танец?

— Это мэдисон! На «Бэндстенде»[435] его танцуют уже целый месяц! Хотите, я вас научу?

— Леди, — произнес я, беря ее за руку, — лучше я вас буду учить.

Дети увидели, что мы подходим, и расступились, захлопали в ладоши, послышались восклицания: «Место мистеру Э!» и «Покажите ему, как вы умеете, мисс Данхилл!» Сэйди, смеясь, подтянула эластичный венчик, закрепляя хвост волос у себя на затылке. Раскрашенные ярким цветом щеки сделали ее больше чем просто хорошенькой. Она отклонилась назад на пятках, хлопая в ладоши, встряхивая плечами вместе с другими девушками, а потом двинулась вперед, к моим рукам, смотря вверх, мне в глаза. Я радовался, что достаточно высокий для того, чтобы она имела такую возможность. Мы обернулись, словно те заводные фигурки молодой и молодого на свадебном пироге, и разошлись. Я глубоко поклонился и крутнулся на кончиках пальцев с протянутыми руками, как у Эла Джолсона в песне «Мамми»[436]. Это добавило аплодисментов, а девушки даже издали немного предшествующего битломании визга. Я не выкаблучивался (ну хорошо, разве что чуть-чуть); мне на самом деле радостно танцевалось. Я уже так давно не танцевал.

Песня закончилась, рычащий сакс, затихая, отходил в ту рок-н-рольную вечность, которую нашему юному ди-джею нравилось называть кладо-драйвищем, и мы тоже ушли с танцпола.

— Боже, как это было чудесно, — сказала она. Потом взяла мою руку и сжала. — Вы замечательный.

Прежде чем я успел что-то ответить, в колонках загремел голос Дональда:

— В честь наших двух наставников, которые, как оказалось, умеют по-настоящему танцевать — это впервые в истории нашей школы — новое дыхание прошлого, вещь, которая давно выпала из популярных списков, но не из наших сердец, душ и мозгов, пласт, который имеет значение, прямо из коллекции дисков моего собственного папаши, о котором он понятия не имеет, что я его сюда сегодня прихватил, а если кто-то из вас, стильных котиков и кисок, ему об этом доложит, я вляпаюсь в переплет. Хавайте тему, все вы, крутые рокеры, вот так делали это, когда наши мистер Э. и мисс Д. еще учились в школе!

Все присутствующие обернулись, глядя на нас и… ну…

Знаете, как бывает, когда вы ночью где-то во дворе и видите вдруг, как краешек тучи загорается ясным золотом, и вы понимаете, что через секунду или две выглянет луна? Вот такое чувство меня и пробило тогда, когда я стоял среди легкого колыхания серпантиновых лент в спортивном зале Денхолмской консолидированной средней школы. Я знал, что именно заиграет сейчас ди-джей, я знал, что мы под это будем танцевать, и я знал, как именно мы будем танцевать. И тогда оно началось…

Фа-ба-да… фа-ба-да-да-дам…

Глен Миллер «В расположении духа».

Сэйди дотронулась рукой до затылка и сбросила эластичный венчик, освободив волосы. Она так и не переставала смеяться, а теперь начала покачивать бедрами, пока что немного. Волосы плавно скользили с одного ее плеча на другое.

— Вы умеете свинговать? — усиливая голос, чтобы она услышала меня через музыку. Зная уже, что она умеет. Зная, что она будет.

— Вы имеете ввиду настоящий хоп? — переспросила она.

— Именно это я и имею ввиду.

— Ну…

— Давайте, мисс Данхилл, — воскликнула какая-то девушка. — Мы хотим это увидеть. — А парочка ее подружек подтолкнули Сэйди ко мне.

Она поколебалась. Я вновь сделал пируэт и протянул к ней руки. Мы отправились на танцпол, и дети поддержали нас восклицаниями. Освободили для нас место. Я прижал ее к себе, и после короткого мгновения нерешительности она крутнулась сначала влево, потом вправо, ширина пол ее сарафана предоставляла как раз достаточно простора для перекрещивания ног в движении. Это был тот вариант линди, в котором как-то осенью 1958 года практиковались Ричи-из-канавы и Беви-из-плотины. Это были «адские выбрыки». Конечно так. Так как прошлое стремится к гармонии.

Наши руки оставались сцепленными, я прижал ее к себе, потом разрешил отступить назад. Мы разошлись. И тогда, словно те, кто месяцами упражнялись в этих движениях (допустим, под музыку с замедленной пластинки на безлюдной лужайке для пикников), мы наклонились и дернулись, сначала налево, а потом направо. Дети смеялись и восторженно что-то выкрикивали. Мы танцевали посреди полированного танцпола, а они, сплотившись вокруг нас, хлопали в ладоши.

Мы сошлись, и она крутнулась разбуженной балериной под нашими сцепленными руками.

«А теперь ты подашь мне знак пожатием — влево или вправо».

Легкое пожатие, словно ответ на услышанную мысль, попало мне в правую ладонь, и Сэйди пропеллером раскрутилась назад, ее волосы порхали крыльями, которые блеснули в свете прожекторов сначала красным, а потом голубым цветами. Я расслышал «ах», это перехватило дыхание у нескольких девушек. Я подхватил ее и присел на одной ноге, с наклоненной через мою руку Сэйди, дико надеясь, что следующее мгновение не вывихну себе колено. Не вывихнул.

Я вскочил. Она вместе со мной. Отлетела прочь, потом вновь возвратилась мне в руки. Мы танцевали в сиянии прожекторов[437].

Танцы — это жизнь.

Танцы закончились в одиннадцать, но я привел свой «Санлайнер» под дом Сэйди не раньше четверти пополуночи. Одна из тех вещей, которых вам никто расскажет о гламурной работе надзирателей на подростковых танц-вечеринках заключается в том, что они должны, после того как вся музыка закончилась, проверить, все ли собрано и убрано под замок на надлежащее ему место.

Ни я, ни Сэйди не сказали друг другу ни слова, возвращаясь оттуда. Хотя Доналд и ставил еще несколько искусительных биг-бэндовых мелодий, и дети подбивали нас вновь станцевать свинг, мы отказывались. Один раз на некоторое время западает в память; дважды — уже из нее не вытравить. Что, наверное, было бы не очень удобно в маленьком городке. Для меня и этот один раз уже стал незабываемым. Я не мог прекратить думать о своих чувствах, когда она оказывалась в моих руках, о ее быстром дыхании на моем лице.

Я заглушил двигатель и повернулся к ней.

«Вот сейчас она скажет: „Спасибо, что выручили меня“ или „Спасибо за приятный вечер“, а там и все».

Но она не произнесла ничего подобного. Она вообще ничего не произнесла. Просто смотрела на меня. Рассыпанные по плечам волосы. Два верхних пуговицы оксфордской рубашки, одетой на ней под сарафаном, расстегнуты. Мерцают сережки. И вдруг мы соединяемся, Сначала неуклюжее щупанье, потом крепкие объятия. И поцелуй, а впрочем, это было нечто большее, чем поцелуй. Это было как голодному пища, как жаждущему вода. Я слышал запах ее парфюма и ее чистого пота под парфюмом; и вкус табака у нее на губах и языке, не сильный, но все еще горьковатый. Ее пальцы скользнули сквозь мои волосы (мизинчик щекотнул ухо, послав меня в моментальную дрожь) и сомкнулись у меня на затылке. Двигались, двигались ее большие пальцы. Гладили голую кожу там, где когда-то, в другой жизни, у меня висели волосы. Я скользнул рукой сначала под, а потом вокруг полноты ее груди, и она пробормотала:

— О, благодарю тебя, я боялась, что вот-вот упаду.

— Как тебе будет угодно, — произнес я, нежно ее сжимая.

Мы целовались, ласкали один другого, вероятно, минут пять, ласки становились все более смелыми, дыхание тяжелело. Запотело лобовое стекло моего «Форда». А потом она оттолкнула меня, и я увидел, что щеки у нее влажные. О боже, когда же это она начала плакать?

— Джордж, мне очень жаль, — начала она. — Я не могу. Мне очень страшно.

Задранное на бедра платье открывало ее подвязки, край комбинации, кружевную пену трусиков. Она натянула платье себе на колени.

Я догадывался, что это из-за ее замужества, и пусть тот брак уже распался, он все равно что-то еще значил — это же середина двадцатого столетия, а не начало двадцать первого. А может, из-за соседей. Дома стояли темными, там якобы все крепко спали, но кто мог это знать наверняка, и вдобавок, в маленьких городках новые проповедники и новые учителя всегда интересная тема для сплетен. Как оказалось, я ошибался в обоих предположениях, но откуда тогда мне было об этом знать.

— Сэйди, тебе не нужно делать ничего такого, чего не хочешь делать. Я не…

— Ты не понимаешь. Не в том дело, что я не хочу. Не по этому мне страшно. Мне страшно потому, что я никогда этого не делала.

Раньше, чем я успел что-то произнести, она выскочила из машины и уже бежала к своему дому, разыскивая в сумочке ключ. Она не оглянулась.

У себя я оказался без двадцати минут час, где теперь уже мне самому пришлось преодолевать путь от гаража до дома походкой «подъема посиневших яиц». Я успел лишь щелкнуть включателем в кухне, как начал звонить телефон. 1961-й лежал в сорока годах до появления технологии идентификации входного звонка, но только один человек мог мне звонить по телефону в такую пору, после такого вечера.

— Джордж? Это я, — тоном уравновешенным, но в голосе слышалась хрипота. Она перед этим плакала. И сильно, судя по всему.

— Привет, Сэйди. Ты так и не подарила мне возможности поблагодарить тебя за замечательно проведенное время. На танцах и после них.

— Мне тоже было хорошо. Я уже так давно не танцевала. Мне почти страшно говорить тебе, с кем я когда-то научилась танцевать линди.

— Ну, — произнес я. — Сам я учился со своей бывшей женой. Догадываюсь, что ты тоже могла учиться со своим теперь уже отчужденным мужем.

Хотя с моей стороны это была совсем не догадка; так должно было быть. Меня такие совпадения больше не удивляли, но если я скажу вам, что привык к этим сверхъестественным звонкам гармонии, я солгу.

— Да, — бесцветным тоном. — С ним. С Джоном Клейтоном из Саваннских Клейтонов. И «отчужденный» как раз правильное слово, так как он очень чужой мне человек.

— Сколько вы прожили в браке?

— Вечность и один день. Если тебе хочется называть мои отношения с ним браком, называй, — она рассмеялась. Этот ее смех прозвучал как тот, который я услышал от Айви Темплтон, преисполненный юмора напополам с отчаянием. — В моем случае вечность и один день это немного более четырех лет. После окончания занятий, в июне, я собираюсь втайне поехать в Рино[438]. Найду там себе работу на лето, официанткой или еще кем-то. У них там единственное требование, чтобы срок постоянного проживания был не меньше шести недель. Итак, в конце июля или в начале августа я смогу закончить этот… этот анекдот, в который я когда-то втянула себя… словно лошадь со сломанной ногой.

— Я готов подождать, — сказал я, и не успели эти слова вылететь у меня изо рта, как я усомнился в их правдивости. Так как актеры уже собирались за кулисами, и спектакль должен был вот-вот начаться. В июне 1962 года Ли Освальд возвратится в США, Сначала он поживет у Роберта, потом у своей матери. В августе он уже должен жить на Мерседес-стрит в Форт-Уорте и будет работать неподалеку, в «Сварочной компании Лесли», будет собирать алюминиевые окна и качественные входные двери с вырезанными на них монограммами.

— Я не уверена, что готова, — произнесла она голосом таким тихим, что я расслышал его только напрягая слух. — Я выходила замуж еще девственницей в двадцать три, а теперь я двадцативосьмилетняя соломенная вдова-девственница. Слишком долго фрукт на дереве провисел, как это говорят там, откуда я родом, тем паче, когда люди — моя собственный мать, например — уверена, что ты начала приобретать практический опыт на тему, откуда пчелки-птички берутся еще четыре года назад. Я никогда никому об этом не говорила, и если ты кому-то расскажешь, думаю, я тогда просто умру.

— Это между нами, Сэйди. И всегда будет. Он импотент?

— Не совсем так… — она оборвала себя. Молчание длилось какое-то мгновение, а когда она заговорила вновь, в голосе ее звенел ужас. — Джордж…это спаренная линия?

— Нет. За дополнительные три пятьдесят эта игрушка безраздельно принадлежит только мне.

— Слава Богу. Но все равно об этом не следует говорить по телефону. И, конечно же, не в харчевне Эла, закусывая «Вилорогом». Ты можешь прийти на ужин? Мы можем сделать небольшой пикник у меня на заднем дворе? Скажем, где-то около пяти?

— Чудесно. Я привезу большой кекс или еще чего-нибудь.

— Это не то, что бы мне хотелось, что бы ты привез.

— А что тогда?

— Я не могу назвать это по телефону, даже если здесь не спаренная линия. То, что ты можешь купить в аптеке. Только не в местной аптеке, не в Джоди.

— Сэйди…

— Ничего не говори, прошу. Я сейчас вешаю трубку, должна сполоснуть себе лицо холодной водой. Оно у меня уже огнем горит.

В ухе у меня щелкнуло. Сэйди исчезла. Я разделся и пошел в кровать, где еще долго лежал без сна, думая тягостные мысли. О времени, о любви, о смерти.

В десять утра в то воскресенье я прыгнул в «Санлайнер» и промчал двадцать миль в город Раунд-Хилл. На главной улице там стояла аптека, и она была открыта, но на ее двери я заметил наклейку МЫ РЫЧИМ ЗА ДЕНХОЛМСКИХ «ЛЬВОВ» и вспомнил, что Раунд-Хилл принадлежит к четвертому району нашей консолидированной школы. Я поехал в Килин[439]. Там пожилой аптекарь, который удивительно, хотя все-таки, вероятно, случайно, был похож на мистера Кина из Дерри, мне подмигнул, подавая коричневый пакетик и сдачу:

— Не делай ничего противозаконного, сынок.

Как он и ожидал, я тем же макаром подмигнул ему в ответ и поехал назад в Джоди. Ночь у меня была короткая, но, когда лег, надеясь немного отдохнуть, сон не приблизился ко мне ни на шаг. И наконец-то я поехал в «Вайнгартен» и купил там большой кекс. Тот выглядел по-воскресному не очень свежим, но я за это не переживал, думая, что Сэйди тоже не обратит на это внимания. Пикник там или не пикник, ужин или не ужин, я был уверен, что пища не является первостепенной темой в этот день. Когда я постучал в ее дверь, в моем желудке вспорхнула целая туча бабочек.

На лице Сэйди совсем не было грима. Она даже губы себе не подкрасила помадой. Глаза были большие, потемневшие и робкие. Одно мгновение я был уверен, что дверь сейчас захлопнется у меня перед носом, и я услышу, как она убегает, да так быстро, как только смогут нести ее длинные ноги. Вот и все.

Но она не убежала.

— Заходи, — сказала она. — Я сделала салат с курицей. — У нее начали дрожать губы. — Надеюсь, тебе понравится…тебе пооонрав-в-в-ится моя…

У нее начали подгибаться колени. Я бросил коробку с кексом через порог на пол и подхватил Сэйди. Боялся, что она потеряет сознание, но нет. Она обхватила руками меня за шею и крепко держалась, словно утопленница за плавучее бревно. Я чувствовал, как стонет ее тело. Я наступил на этот чертов кекс. Потом на него наступила она. Чавк.

— Мне страшно, — произнесла она. — Что, если я в этом окажусь никчемной?

— А если я никчемный? — это была совсем не шутка. Прошло довольно много времени. По крайней мере, четыре года.

Она меня, казалось, не слышит.

— Он меня никогда не хотел. Не так, как я ожидала. А его способ, это единственный способ, который я знаю. Прикосновенье, а потом эта швабра.

— Успокойся, Сэйди. Сделай глубокий вдох.

— Ты заезжал в аптеку?

— Да, ездил в Килин. Но мы не обязательно должны…

— Обязательно. Мне нужно. Пока не потеряла ту крупицу храбрости, которая во мне еще осталась. Идем.

Ее спальня находилась в конце коридора. Там все было по-спартанскому: кровать, стол, пара эстампов на стенах, ситцевые занавески танцевали на свежем ветерке из оконного кондиционера, включенного на минимум. Колени вновь начали ее предавать, и вновь я ее подхватил. Это был странный способ танцевать свинг. На полу даже лежали печатные шаги-схемы Артура Мюри[440]. Кексовый. Я поцеловал Сэйди, и ее губы, сухие и безумные, впились в мои.

Я нежно отстранил ее и вновь обхватил, прижимая к дверце шкафа. Она смотрела на меня серьезно, волосы упали ей на глаза. Я их убрал, и тогда — ласково — начал кончиком языка облизывать ее сухие губы. Делал это медленно, не забывая об уголках.

— Лучше? — спросил у нее.

Она ответила не голосом, а собственным языком. Не прижимая ее телом, я начал очень медленно гладить рукой всю ее, такую высокую, от горла, по обеим сторонам которого бешено бился пульс, к груди, животу, плоскому склону лобка, круглую ягодицу, и еще ниже — бедро. Она была в джинсах. Хлопок шептал под моей ладонью. Она отклонилась назад и стукнулась головой о дверцу.

— Ох, — шепнул я. — Тебе не больно?

Она закрыла глаза.

— Мне хорошо. Не останавливайся. Целуй меня еще. — И тут же покачала головой. — Нет, не целуй. Губами сделай вновь тоже. Полижи. Мне так нравится.

Так я и сделал. Она вздохнула и скользнула пальцами мне под пояс сзади, на пояснице. А потом перевела их вперед туда, где пряжка.

Мне хотелось все ускорить, каждая моя клеточка взывала «быстрее», приказывая мне заныривать глубже, желая этого всеохватывающего ощущения, которое и являлось сутью этих действий, но я себя замедлял. По крайней мере, сначала. И тогда она сказала:

— Не заставляй меня ждать, я так долго этого ждала.

Поэтому я поцеловал ее во вспотевший висок и колыхнулся бедрами вперед. Так, словно мы танцуем горизонтальный вариант мэдисона. Она охнула, немного оттолкнулась, и тогда шевельнула собственными бедрами мне навстречу.

— Сэйди? Хорошо?

— Обожежтымой, — всхлипнула она, и я засмеялся. Она раскрыла глаза и посмотрела вверх на меня пытливо и с надеждой. — Это уже все или будет что-то еще?

— Немного будет, — сказал я. — Не знаю, долго ли, я давно уже не был с женщиной.

Оказалось, что не так уже и недолго. Всего лишь несколько минут в реальном времени, но время иногда не то… кто мог об этом знать лучше, чем я. В конце она начала, запыхавшись вскрикивать:

— Ох, милый, ох милый мой, ох милый мой Бог, ох, сладенький!

Именно эти звуки алчного открытия в ее голосе довели меня до кондиции, и все случилось не совсем одновременно, но через несколько секунд она подняла голову от подушки и утопила лицо в углубление на моем плече. Маленький кулак ударил мне по лопатке раз, второй… а потом раскрылся, словно цветок, распластался ладонью. Она откинулась на подушки. Смотрела на меня ошарашенными, широко раскрытыми глазами, в которых читалось немного робкое выражение.

— Я кончила, — произнесла она.

— Я заметил.

— Мать мне говорила, что у женщин этого не бывает, только у мужчин. Она говорила, что женский оргазм — это миф. — Ее сотрясло смехом. — Ой, мой Бог, чего она не познала.

Она поднялась на локте, потом взяла мою руку и положила себе на грудь. Там, под грудью, бухало и бухало ее сердце.

— Скажи-ка мне, мистер Эмерсон, когда мы сможем это повторить?

Когда в бессменный нефтегазовый смог на западе садилось красное солнце, мы с Сэйди сидели на ее крохотном заднем дворе под развесистым, старым орехом пекан[441], ели сэндвичи с салатом из курицы и пили чай со льдом. Без кекса, конечно. Кекс был списан на невосполнимые потери.

— А тебе не хорошо одевать это…ну, ты понимаешь, эти аптечные штучки?

— Нормально, — сказал я. По-правде нет, и никогда с ними не было хорошо. В большинстве американских товаров между 1961 и 2011 годами значительно улучшилось качество, но поверьте Джейку, эти резинки остались практически такими же самыми. Они имеют более интересные названия и даже вкусовые компоненты (для тех, кто имеет странный вкус), но по сути это тот же самый корсет, которая ты одеваешь себе на член.

— У меня когда-то стояла диафрагма, — сказала она. Столика для пикников не было, и она расстелила одеяло на траве. Теперь она взяла в руки коробку с остатками салата из огурцов и лука и начала щелкать крышкой, открывая ее и закрывая, нервные движения, которые кое-кто назвал бы фрэйдовскими. Включая меня. — Мать дала мне ее за неделю до нашего с Джонни бракосочетания. Она даже рассказала мне, как ее вставлять, хотя при этом не смотрела мне в глаза, а если бы ей на щеки водой капнуть, я уверен, так бы и зашипело. «Не зачинай ребенка в первые восемнадцать месяцев, — сказала она. — Через два года, если сумеешь заставить его подождать. Таким образом, ты сможешь жить на его зарплату, а собственную откладывать».

— Не самый плохой в мире совет. — Я был очень осторожным. Мы вступили на минное поле. Она понимала это не хуже меня.

— Джонни — преподаватель точных дисциплин. Он высокий, хотя и не такой высокий, как ты. Я устала выходить куда-то на люди с мужчинами, ниже, чем я, и, думаю, вот потому и ответила ему «да», когда он впервые меня пригласил. Постепенно, встречаться с ним вошло у меня в привычку. Я его считала приятным, и вдобавок до конца вечера он никогда не выращивал себе пару лишних рук. К тому времени я думала, такие отношения и есть любовь. Я была очень наивной, правда?

Я покачал рукой в жесте «так-сяк».

— Мы познакомились в Университете Южной Джорджии и работу потом себе нашли в одной средней школе в Саванне. Школа общего обучения детей обоих полов, тем не менее, частная. Я почти уверена, что это его папа потянул за кое-какие ниточки, чтобы именно так и случилось. У Клейтонов денег нет — теперь уже нет, хотя когда-то они у них были, — но они все еще имеют высокую репутацию в обществе Саванны. Бедные, но благородные, понимаешь?

Этого я не понимал — вопрос, кто принадлежит к сливкам общины, а кто нет, никогда не возникал во времена моей юности, — но я пробормотал что-то утвердительное. Она очень долго смаковала эту тему, и похожа сейчас была чуть ли не на загипнотизированную.

— Итак, у меня была диафрагма, а как же, была. Держала ее в специальной пластиковой дамской коробочке с розой на крышке. Вот только ни разу ею я не воспользовалась. Возможности не было. В конце концов, выбросила ее в мусорное ведро после очередного облегчения. Это он так это называл, облегчением. Так и говорил обычно: «Я нуждаюсь в облегчении». А потом швабра. Понимаешь?

Решительно ничего я не понимал.

Сэйди засмеялась, и это мне вновь напомнило Айву Темплтон.

— Подожди пару лет, говорила мать! Я могла ждать, хотя двадцать, и никакой диафрагмы не понадобилось бы!

— Что происходило? — я легонько сжал ей плечи. — Он тебя бил? Бил тебя рукояткой швабры? — Существовал также еще и другой вариант применения рукоятки, я читал «Последний поворот на Бруклин»[442], но он, очевидно, такого не делал. Она была девственницей, доказательства этого остались на простыне.

— Нет, — сказала она. — Швабра была не для битья. Джордж, я не думаю, что смогу дальше об этом говорить. Не теперь. Я чувствую так… ну, не знаю… словно бутылка содовой, которую растрясли. Знаешь, чего я хочу?

Я думал, что знаю, но ради вежливости переспросил.

— Я хочу, чтобы ты повел меня в дом, а там продолжил начатое. — Она подняла руки над головой и потянулась. Лифчик на себя одевать ей не захотелось, и я увидел, как поднимается грудь у нее под блузкой. Крохотными тенями, похожими на разделительные знаки, в затихающем свете вечера отсвечивали ее соски.

Она сказала:

— Я не хочу ворошить сегодня прошлое. Сегодня я хочу только искриться.

Где-то через час я увидел, что она засыпает. Сначала я поцеловал ее в лоб, а потом нос — чтобы разбудить.

— Должен уже идти. Хочу успеть убрать свою машину у тебя с подъездной аллеи, прежде чем твои соседи начнут звонить по телефону своим знакомым.

— Да, наверное, надо это сделать. Соседи у меня Сенфорды, а их школьница Лайла Сенфорд в этом месяце как раз работает в библиотеке.

А мне припомнилось, что отец Лайлы будто бы заседает в школьном совете, но я ничего не сказал. Сэйди вся сияла, и не было смысла портить ей настроение. Пусть Сенфорды думают, что мы сидели на диване, прижимаясь один к другому коленями, ждали, пока завершится «Денис-угроза» [443] и начнется действительно большое шоу Эда Салливена[444]. Если моя машина будет оставаться перед домом Сэйди еще и после одиннадцати, их мысли могут потечь в другом направлении.

Она смотрела, как я одеваюсь.

— Что теперь будет, Джордж? С нами?

— Я хочу быть с тобой, если ты захочешь быть со мной. Ты хочешь этого?

Сэйди села, простыня соскользнула и улеглась вокруг ее талии, она потянулась за сигаретами.

— Очень. Но я замужняя, и это так и будет оставаться до следующего лета в Рино. Если я подам на расторжение брака, Джонни выступит против. Черт, его родители будут против.

— Если мы будем осторожными, все будет хорошо. И нам надо быть осторожными. Ты же это понимаешь, да?

Она рассмеялась и подкурила.

— О, да. Это я понимаю.

— Сэйди, у тебя случались проблемы с дисциплиной в библиотеке?

— А? Изредка, конечно. Бывало. — Она пожала плечами; колыхнулись ее груди, мне стало жаль, что я так быстро оделся. А с другой стороны, кого я обманывал? Джеймс Бонд мог бы начать и в третий раз, но Джейк/Джордж был уже выжатый. — Я новенькая в школе. Они меня испытывают. Это, конечно, мне как булавки в ягодицу, но ничего такого, чего бы я ни ожидала. А что?

— Думаю, твои проблемы должны исчезнуть. Ученикам нравится, когда учителя влюбляются. Даже парням. Для них это — как телешоу.

— Они узнают, что мы…

Я немного подумал.

— Некоторые девочки догадаются. Те, у которых есть собственный опыт.

Она фыркнула дымом: «Это так чудесно». Но настоящего неудовольствия в ней не замечалось.

— Как ты относишься к обеду в «Седле», в Раунд-Хилле? Пусть люди привыкают видеть нас вместе.

— Хорошо. Завтра?

— Нет. Завтра у меня кое-какие дела в Далласе.

— Исследование для твоей книги?

— Ага, — вот оно, мы только сблизились, а я уже ей вру. Мне это не нравилось, но каким образом обойтись без этого, я не знал. А на будущее… Я отказался думать об этом сейчас. Должен был беречь собственное сияние.

— Во вторник?

— Хорошо. И еще одно, Джордж?

— Что?

— Нам надо найти какой-то способ, чтобы продолжить этим заниматься.

Я улыбнулся.

— Любовь способы найдет.

— Мне кажется, скорее это страсть.

— Наверное, и то и другое.

— Вы такой нежный, Джордж Эмберсон.

Боже, даже имя у меня вранье.

— Я расскажу тебе обо мне и Джонни. Когда смогу. И если ты захочешь выслушать.

— Захочу, — я думал, что должен это сделать. Если так произойдет, я кое-что пойму. О ней. О нем. О той швабре. — Когда ты сама будешь к этому готова.

— Как любит говорить наша достопочтенная директорша: «Ученики, дело будет трудное, но достойное».

Я рассмеялся.

Она погасила сигарету.

— Одно меня беспокоит. Одобрила ли бы нас мисс Мими?

— Я почти уверен, что да.

— Мне тоже так кажется. Веди домой осторожно, дорогой мой. И забери с собой это, — она показала на коричневый бумажный пакетик из аптеки в Килине. Тот лежал на комоде. — Если меня посетит кто-то из тех интересующихся, что любят, после того как сделали пи-пи, заглянуть в чужой шкафчик с медикаментами, я вынуждена буду что-то как-то объяснять.

— Хорошо, что напомнила.

— Но держи их наготове, милый.

И она подмигнула.

Дорогой домой я поймал себя на мысли о тех резинках. Называются «Троян»… и ребристые, для ее удовольствия, как написано на упаковке. У леди больше нет диафрагмы (хотя я думал, что она может приобрести себе новую, когда в следующий раз поедет в Даллас), а противозачаточные пилюли еще год, а то и два не появятся в широкой продаже. Да и тогда врачи еще будут выписывать их неохотно, если я правильно помню курс современной социологии. Итак, пока что остаются эти «Трояны». Я буду надевать их не ради удовольствия, а чтобы она не родила ребенка. Это так удивительно, если вспомнить о том, что до моего собственного рождения еще целых пятнадцать лет.

Следующим вечером я вновь нанес визит в заведение Тихого Мича. Табличка на двери предупреждала ЗАКРЫТО, и все выглядело так, словно внутри пусто, тем не менее, как только я постучал, мой электронный приятель тут же меня впустил.

— Вы как раз вовремя, мистер Доу, как раз вовремя, — приговаривал он. — Увидим, что вы скажете. Что касается меня, то мне кажется, тут я превзошел самого себя.

Он исчез в заднем помещении, а я остановился возле стеклянной витрины с транзисторными радиоприемниками и ждал. Возвратился он, держа в руках по лампе. Абажуры у них были запачканы, словно их поправляли множество грязных пальцев. У одной была отбита подставка, и на столе она стояла криво: Наклонная Пизанская Лампа. Прекрасные объекты, так я ему и сказал. Он оскалился и положил рядом с лампами два магнитофона в коробочках. А также сумку на петле с несколькими разной длины отрезками провода такого тонкого, что почти невидимого.

— Желаете дополнительных объяснений?

— Думаю, мне уже хватит, — ответил я и положил на витрину пять двадцаток. Меня немного растрогало, когда он попробовал отодвинуть одну из них.

— Мы договаривались о цене сто восемьдесят.

— Двадцать сверху, что бы вы забыли о том, что я хоть когда-то здесь бывал.

На какое-то мгновение он задумался, а потом, придавив большим пальцем беспризорную двадцатку, завернул банкноту к компании ее зеленых подружек.

— Уже забыл. Почему бы мне не считать это бонусом?

Пока он укладывал вещи в коричневый бумажный пакет, я, увлеченный простым любопытством, задал ему вопрос.

— Кеннеди? Я за него не голосовал, тем не менее, если он не будет получать прямые приказы от Папы Римского[445], думаю, с ним у нас будет все о'кей. Стране нужен кто-то молодой. Новая эра сейчас, понимаете?

— Если бы он приехал в Даллас, как думаете, с ним все было бы в порядке?

— Наверное. Хотя наверняка сказать не могу. Вообще, если бы я был на его месте, то держался бы подальше от линии Мэйсона-Диксона[446].

Я с улыбкой напел:

— Где «ясность бьет от зарниц»?

Тихий Мич (Святой Мич) осклабился:

— Вот только не начинайте.

В учительской на первом этаже стоял шкафчик с секциями для почты и школьных распоряжений. Утром в четверг, когда у меня было свободное от уроков окно, в своей секции я нашел маленький запечатанный конверт.

— Чему вы улыбаетесь, Эмберсон? — спросил Денни Лейверти. Он как раз вычитывал ученические сочинения, всматриваясь в них напрочь отсутствующими глазами, что намекало на его похмельное состояние. — Скажите мне, может, и я улыбнусь.

— Да нет, — ответил я. — Это частная шутка. Вам ее не понять.

Так между нами и повелось, слово «кекс» стало означать как раз то, и его у нас было той осенью вволю.

Мы вели себя осмотрительно, но, конечно же, были люди, которые понимали, что происходит. Вероятно, кружили какие-то слухи, но не одного скандального. Люди в маленьких городках редко бывают подлыми. Ситуацию Сэйди они знали, по крайней мере, в общих чертах, и понимали, почему мы не можем сделать достоянием гласности наши отношения, пока что, по крайней мере. Она не приходила ко мне домой; это вызвало бы сплетни. Я не оставался позже десяти у нее; это также вызвало бы сплетни. У меня не было способа загнать «Санлайнер» в ее гараж и остаться на ночь, так как ее «Фольксваген-Жук», пусть и миниатюрный, все равно занимал этот гараж почти от стены до стены. И даже в ином случае я не стал бы такого делать, так как кто-то все равно узнал бы. В маленьких городках всегда обо всем узнают.

Я заезжал к ней после школы. Заезжал пообедать, хотя она это называла ужином. Иногда мы ходили в харчевню Эла и ели там «Вилороги» или филе сома; иногда мы ездили в «Седло»; дважды я возил ее на субботние танцы в местный «Грейндж-холл». Мы смотрели фильмы, в нашем городке кинотеатр назывался «Гемма», в Раунд-Хилле «Месса» а драйв-ин в Килине — «Старлайт» (дети его прозвали траходромом). В таком красивом ресторане, как «Седло», она могла выпить бокал вина перед обедом, а я пива в процессе, тем не менее мы осмотрительно избегали местных заведений, и конечно же, нас не видели в «Красном петухе», единственном в Джоди цветном кабаке с выпивкой, музыкой и танцами, о котором наши ученики между собой говорили с мечтательным трепетом. На дворе был 1961 год, и сегрегация наконец-то должна была начаться и в глубинке — черные уже приобрели право сидеть за барной стойкой в закусочных Вулворта в Далласе, Форт-Уорте и Хьюстоне, — но школьные учителя не выпивали в «Красном петухе». Никогда, если они не желали потерять работу. Ни за что.

Когда мы занимались любовью в спальне Сэйди, по свою сторону кровати она всегда держала наготове слаксы, свитер и мокасины. Называла это своим авральным комплектом. Однажды, когда мы лежали голые (состояние, которое ей понравилось называть «деликатным il flagrante» [447]) и прозвенел дверной звонок, она натянула на себя всю ту амуницию за десять искрометных секунд. Назад вернулась, хохоча, размахивая номером «Сторожевой башни».

— Свидетели Иеговы. Я им сказала, что уже спасена, и они ушли.

Уже после того, когда мы ели у нее на кухне мясо с окрой[448], она заметила, что наши отношения напоминают ей тот фильм с Одри Хепберн и Джери Купером — «Любовь после полудня» [449].

— Иногда я задумываюсь, лучше ли это было бы ночью, — произнесла она задумчиво. — Когда нормальные люди это делают.

— Ты еще получишь шанс убедиться, — пообещал я. — Не вешай нос на блюзовую терцию, бэйби.

Она улыбнулась и поцеловала меня в уголок губ.

— Ты выдаешь иногда такие клевые фразы, Джордж.

— О, да, — кивнул я. — Я большой оригинал.

Она отодвинула свою тарелку: «Я готова к десерту. А ты?»

Вскоре после того, как в дверь Сэйди звонили Свидетели Иеговы — это, вероятно, было в конце ноября, так как я тогда уже закончил подбор актеров в «Двенадцать сердитых мужчин», — я сгребал листву у себя на лужайке, когда вдруг услышал:

— Привет, Джордж, как дела?

Обернувшись, я увидел Дика Симонса, теперь уже дважды вдовца. Он оставался в Мексике дольше, чем кто-то мог бы ожидать, а когда люди уже начали считать, что он решил остаться там навсегда, Дик вернулся. Я его сейчас видел впервые. Он был сильно загоревшим, почти коричневым, но слишком похудевшим. Одежда телепалась на нем, а его волосы — сталисто-серые в день свадьбы — теперь стали почти полностью белыми и поредели на темени.

Я бросил грабли и поспешил к нему. Думал, что пожму ему руку, но вместо этого, схватил его в объятия. Его это всполошило — в 1961 году Настоящие Мужчины Не Обнимались, — но он сразу же рассмеялся.

Я удерживал его на расстоянии вытянутых рук.

— Вы чудесно выглядите!

— Хороший комплимент, Джордж. Я и чувствую лучше, чем было. Мимс умирала… я знал, что этого не избежать, но все равно это меня прибило. Голова в таких случаях никогда не согласовывается с сердцем, я убежден.

— Идем в дом, выпьем по чашке кофе.

— Охотно.

Мы говорили о его пребывании в Мексике. Говорили о школе. Мы говорили о нашей непобедимой футбольной команде и будущем осеннем спектакле. А потом он поставил свою чашку и произнес:

— Эллен Докерти просила меня передать пару слов касательно вас с Сэйди Клейтон.

Ого. А я думал, что мы так хорошо маскируемся.

— Она теперь носит фамилию Данхилл. Это ее девичья фамилия.

— Мне все известно об ее состоянии. Узнал, когда мы нанимали ее на работу. Она хорошая девушка, а вы хороший мужчина, Джордж. Судя по тому, что рассказала мне Элли, вы оба с достаточным достоинством справляетесь с вашей непростой ситуацией.

Я немного расслабился.

— Элли говорит, что она почти уверена, что вы ничего не знаете об «Кендлвудских Бунгало», которые находятся сразу за Килином. Она не считает, что сама имеет право вам об этом рассказывать, и попросила сделать это меня.

— «Кендлвудские Бунгало»?

— Я часто возил туда Мими субботними вечерами. — Он вертел свою кофейную чашку в ладонях, которые теперь казались какими-то слишком большими для его тела. — Той местностью руководят двое бывших школьных учителей, из Арканзаса или из Алабамы. Из какого-то из тех штатов на А, во всяком случае. Пенсионеры, мужчины, если вы понимаете, что я имею ввиду.

— Кажется, я догадываюсь, да.

— Они приятные ребята, деликатно малоразговорчивые относительно отношений между ними самими, а также относительно взаимоотношений некоторых их гостей. — Он поднял глаза от чашки. Немного покрасневший, но все равно с улыбкой. — Это не то заведение, где простыни не успевают остывать, если вы об этом подумали. Далеко от чего-то подобного. Хорошие комнаты, умеренные цены, а дальше по дороге небольшой ресторан с сельскими блюдами и счетами. Девушке иногда нужно место наподобие такого. Да и мужчине, наверное, тоже. Где бы их ничто не заставляло торопиться. И чтобы не чувствовать себя дешевками.

— Благодарю вас, — произнес я.

— Не за что. Мы с Мими провели немало приятных вечеров в Кендлвуде. Иногда просто смотрели телевизор, в пижамах, а потом ложились спать, но и это может быть не хуже всего другого, когда достигаешь соответствующего возраста. — Он грустно улыбнулся. — Или почти не хуже. Мы засыпали под пение сверчков. А иногда мог завыть койот, очень далеко, там, в шалфейных кустарниках. Ну, на луну, понимаете. Они на самом деле так делают. Воют на луну.

С неспешностью старого человека он достал из заднего кармана платочек и вытер себе щеки.

Я протянул ему руку, и Дик крепко ее пожал.

— Вы нравились ей, хотя она никак не могла вычислить, что вы за тип. Говорила, что вы ей напоминаете какое-то приведение, как их показывали в старых фильмах тридцатых годов. «Он яркий и сияющий, но не полностью здесь», — так она говорила.

— Я не призрак, — возразил я. — Обещаю вам.

Он улыбнулся.

— Нет? Я наконец-то сподобился проверить ваши рекомендации. Это было после того, как вы уже поработали некоторое время у нас на подмене и так прекрасно поставили ту пьесу. С теми, что из школьного округа Сарасоты, все вполне нормально, а вот дальше… — Он помотал головой, пока что не теряя улыбки. — А та ваша бумажка из какой-то фабрики дипломов в Оклахоме…

Я прокашлялся, тем не менее, без толку. Ни слова выговорить не мог.

— И что это для меня значит, спросите вы? Немного. Были времена в этой части мира, когда мужчина мог въехать в город с несколькими книжками в седельных сумках, очками на носу и галстуком на шее и стать директором школы и оставаться им в течение двадцати лет. И было это не так уж и давно. Вы замечательный, к черту, учитель. Дети это понимают, я это понимаю, и Мими также это понимала. А для меня это очень много значит.

— А Эллен знает, что я сфабриковал кое-какие документы?

Так как Эллен Докерти исполняла обязанности директора, а когда в январе соберется школьный совет, ее утвердят в этой должности полностью. Других кандидатур не было.

— Нет, и не узнает. Не от меня, по крайней мере. Мне кажется, ей этого не следует знать. — Он встал. — Но есть один человек, который должен знать правду о том, где вы были и что делали, и человек этот небезызвестная нам леди библиотекарша. Если у вас с ней это серьезно, то есть. А серьезно ли?

— Да, — ответил я, и Дик кивнул так, словно это решало все.

Хотелось мне, чтобы так это и было.

Благодаря Дику Симонсу Сэйди, в конце концов, узнала, что это такое — заниматься любовью после заката солнца. Когда я спросил у нее, как ей это, она ответила, что чудесно.

— Но еще больше я заведомо предвкушаю, как проснусь утром рядом с тобой. Ты слышишь ветер?

Конечно. Тот ухал филином под карнизами.

— Тебе от этих звуков делается спокойнее?

— Да.

— Я сейчас кое-что скажу, у меня есть надежда, что ты из-за этого не испытаешь неудобство.

— Скажи.

— Мне кажется, я в тебя влюбилась. Возможно, это просто секс. Я слышала, что люди часто так ошибаются, но не думаю.

— Сэйди?

— Да? — она старалась улыбнуться, но выглядела оробевшей.

— Я тебя тоже люблю. И тут нет ни «может», ни ошибки.

— Слава Богу, — произнесла она и прижалась еще теснее.

Во время нашего второго визита в «Кендлвудские Бунгало» она готова была говорить о Джонни Клейтоне. «Только выключи свет, хорошо?»

Я сделал, как она просила. Пока рассказывала, она выкурила три сигареты. Под конец она уже рыдала, хотя, вероятно, не из-за болезненных воспоминаний, а скорее от неловкости. Для большинства из нас, я думаю, легче признать, что мы делали что-то плохо, чем то, что где-то мы оказались дураками. Нет, с ней было не совсем так. Целый мир отличий пролегает между глупостью и наивностью и, как и большинство добропорядочных девушек среднего класса, которые вступали в период зрелости в сороковых-пятидесятых годах, Сэйди не знала почти ничего о сексе. Она сказала, что фактически ни раза не видела пениса, пока не посмотрела на мой. Как-то, мельком ей приоткрывался пенис Джонни, но, как она рассказала, если муж замечал ее направленный туда взгляд, он хватал ее за лицо и отворачивал его с такой цепкостью, что всего-лишь какое-то мгновение оставалось до боли.

— Но это всегда было мучительно оскорбительно, — сказала она. — Ты понимаешь?

Джон Клейтон походил из обычной религиозной семьи, ничего фанатичного за ними не усматривалось. Был милым, здравомыслящим и внимательным. Не чемпион мира по чувству юмора (почти совсем его не было, если точнее), но, как казалось, он боготворил Сэйди. Ее родители боготворили его. Клер Данхилл была особенно без ума от Джонни Клейтона. Ну и, конечно, он был выше Сэйди, даже когда она обувала что-то на каблуках. После долгих лет насмешек над ней, цаплей, это был важный фактор.

— Единственная вещь, которая меня беспокоила перед замужеством, это его навязчивая аккуратность, — сказала Сэйди. — Все его книжки стояли в азбучном порядке, и если какую-то случалось переставить, он очень расстраивался. Он нервничал, если хоть одна из них была взята с полки — это чувствовалось, возникало напряжение. Он брился трижды на день и все время мыл себе руки. Если кто-то с ним поручкается, он извиняется и быстрей бежит в ванну, чтобы как можно скорее их помыть.

— А также комбинация цветов одежды, — добавил я. — Той, что на нем одета, и той, что в шкафу, и горе тому, кто что-то там передвинет. Он упорядочивал вещи в кладовке в азбучном порядке? Или вставал иногда посреди ночи, чтобы проверить, отключены ли печные конфорки, замкнута ли дверь?

Она перевернулась ко мне, глаза широко раскрыты, удивленные во тьме. Приветливо скрипела кровать; скулил ветер; дребезжало ослабленное оконное стекло.

— Откуда ты это знаешь?

— Это обсесивно-компульсивное расстройство, или коротко ОКР. Невроз навязчивых состояний. Говард… — я замолчал. «Говард Хьюз [450]серьезно страдал от него», — чуть не произнес я, хотя, возможно, сейчас это еще не было актуальным. А даже если уже было, публика об этом могла еще не знать. — Один мой старый приятель имел такое расстройство. Говард Темплтон. Давно. Он причинял тебе боль, Сэйди?

— Да вообще-то нет, не бил, не толкал. Один раз, было, хлопнул по лицу, вот и все. Но человек может сделать человеку больно и другим способом, разве нет?

— Да.

— Мне некому было об этом рассказать. Понятно, что не матери. Знаешь, что она мне сказала в день моей свадьбы? Что если я произнесу полмолитвы перед тем и полмолитвы во время того, все будет хорошо. «Во время того» это определение самое ближайшее к «совокуплению», на которое она только была способна. Я попробовала поговорить об этом с моей подружкой Рути, но только раз. Это было после занятий, она помогала мне убираться в библиотеке. «Все, что происходит за дверью спальни, не мое дело», — сказала мне она. Я и перестала, так как на самом деле я не хотела обо всем этом рассказывать. Мне было так стыдно.

И тогда все ринулось потоком. Кое-что из произнесенного ею утонуло в ее слезах, но я схватил суть. В некоторые ночи — вероятно, раз в неделю, возможно, два — он говорил, что нуждается в «облегчении». Они лежали в постели рядышком, она в ночной рубашке (он настоял, чтобы ее рубашки были только непрозрачными), он — в «боксерских» трусах. Более голого, чем в длинных трусах, она его никогда не видела. Он спускал простыню себе по пояс, и она видела, как она наполняется его эрекцией.

— Однажды он и сам взглянул на ту палатку. Только раз это было, и я запомнила. И знаешь, что он сказал?

— Нет.

— «Какие мы отвратительные». А потом говорит: «Заканчивай с этим быстрее, чтобы я мог, в конце концов, заснуть».

Она просовывала руку под простыню и мастурбировала своему мужу. Это никогда не продолжалось долго, иногда всего лишь пару секунд. Изредка, пока она выполняла эту функцию, он дотрагивался до ее груди, но преимущественно держал руки сложенными высоко у себя на груди. По окончанию он шел в ванну, мылся и возвращался назад уже в пижаме. У него было их семь пар, все голубого цвета.

Тогда наступала ее очередь идти в ванну и мыть руки. Он настаивал, чтобы она делала это, по крайней мере, три минуты, и под такой горячей водой, чтобы у нее покраснела кожа. Возвратившись в спальню, она поднимала свои ладони к его лицу. Если запах «Лайфбуя»[451] был недостаточно сильным, чтобы его удовлетворить, она должна была повторить мытье вновь.

— И когда я возвращалась, там уже лежала швабра.

Если это было летом, он ее ложил поверх простыней, а зимой — на одеяла. Рукоятка пролегала ровно посреди кровати. Разделяя пространство на его и ее половины.

— Если я спала беспокойно и, случалось, сдвигала швабру, он просыпался. Как бы крепко не спал. Отталкивал меня на мою половину. Грубо. Называл это «нарушением границы швабры».

Ту пощечину он дал ей, когда она однажды спросила, как же они смогут завести детей, если он никогда в нее не входит.

— Он разъярился. Вот потому и ударил меня. Потом извинялся, но в тот момент говорил такое: «Ты думаешь, я войду в ту твою переполненную микробами дыру, чтобы привести детей в этот грязный мир? Он все равно вот-вот взорвется, каждый, кто читает газеты, понимает, что это неизбежно, а радиация нас добьет. Мы будем умирать с язвами по всему телу, выкашливая собственные легкие. Это может случиться в любой день».

— Господи Иисусе. Не удивительно, что ты его бросила, Сэйди.

— Но только после четырех потерянных лет. Такое продолжительное время мне понадобился, что бы убедить себя, что я заслуживаю чего-то большего в жизни, чем сложенные по цветам носки в ящичке моего мужа; предоставление ему услуг по онанизму дважды в неделю и сна с той проклятой шваброй. Это самая унизительная деталь, та, что мне казалось, я о ней никому в мире никогда не расскажу…так как это смешно.

Мне эта деталь не казалась смешной. Я считал, что она принадлежит к той сумеречной зоне, которая пролегает между просто неврозом и откровенным психозом. А еще мне подумалось, что сейчас я слушаю крутую Историю из Пятидесятых. Очень легко было вообразить себе Рока Хадсона и Дорис Дей, как они спят со шваброй между ними. Если бы Рок не был геем, то есть.

— И он тебя не разыскивал?

— Нет. Я обращалась с заявлениями в дюжину разных школ, а ответы получала на абонентский почтовый ящик. Я затаилась, я чувствовала себя, словно женщина, которая имеет интрижку на стороне. И именно так ко мне и отнеслись мои родные мать с отцом, когда они узнали. Отец, тот немного попустился — думаю, он подозревал, насколько там все было плохо, хотя, конечно, не желал слышать никаких подробностей, — но моя мать? Вовсе нет. Она разозлилась на меня. Ей пришлось начать ходить в другую церковь, покинуть дамское общество «Пчелки-швеи». Так как она не может больше держать высоко голову, так она говорит.

В каком-то смысле это показалось мне не менее жестоким и сумасшедшим, чем та швабра, но я ничего не сказал. Меня интересовал другой аспект в этом деле больше, чем обычные для юга родители Сэйди.

— Клейтон не рассказал им, почему ты от него ушла? Я правильно понял? Ни разу не попробовал с ними увидеться?

— Конечно. Моя мать отнеслась к этому с пониманием, а то как же, — обычно лишь слегка тягучее южное произношение Сэйди вдруг стало топким. — «Ты просто опозорила бедного мальчика так сильно, что он не желает рассказывать об этом никому». — Дальше она уже продолжала без акцента. — Я нисколечко не преувеличиваю. Она понимает стыд, она понимает скрытность. В этих двух аспектах моя мама и Джонни находятся в полнейшей гармонии. Это с ней он должен был бы вступить в брак. — Рассмеялась Сэйди как-то истерично. — Маме, вероятно, безумно нравилась бы эта чертова швабра.

— И после от него ни словечка? Ни одной почтовой карточки, типа: «Эй, Сэйди, давай свяжем вновь расплетенные концы, наладим нашу совместную жизнь»?

— Как такое возможно? Он не знает, где я, и я уверена, это его не интересует.

— А есть что-нибудь, чего бы ты от него хотела? Так как я уверен, что адвокат…

Она поцеловала меня.

— Единственное, чего я желаю, сейчас здесь, со мной в кровати.

Я откинул простыню нам до лодыжек.

— Просмотри на меня, Сэйди. Это разрешено.

Она посмотрела. А потом потрогала.

Потом я задремал. Неглубоко — так как слышал ветер и то дребезжащее стекло, — но погрузился достаточно для сновидения. Мы с Сэйди были в пустом доме. Голые. Что-то возилось наверху, над нами — выдавал неприятный топот. Возможно, оно бегало, но казалось, что там очень много ног. Я не чувствовал стыда из-за того, что нас кто-то увидит без одежды. Я чувствовал страх. Написанные углем на облупленной стене там были такие слова: СКОРО Я УБЬЮ ПРЕЗИДЕНТА. Немного ниже кто-то прибавил: СКОРЕЕ, ТАК КАК ОН ПОЛОН ПОЛЕЗНИ. Угловатыми буквами, нарисованными темной губной помадой. А может, это была кровь.

Гуп, бух, гуп.

Наверху, над нами.

— Мне кажется, там Фрэнк Даннинг, — шепнул я Сэйди. И сжал ее руку. Рука была очень холодной. Чувство такое, что сжимаю руку мертвого человека. Женщины, забитой насмерть кувалдой, возможно.

Сэйди помотала головой. Она смотрела на потолок, губы у нее дрожали.

Гуп, бух, гуп.

Сверху посыпалась известковая труха.

— Тогда там Джон Клейтон, — прошептал я.

— Нет, — сказала она. — Думаю, там мистер Желтая Карточка. Он привел Джимла.

Топот над нами вдруг прекратилось.

Она схватила мою руку и сжала. Глаза у нее стали огромными, заполнили все ее лицо.

— Это оно, это Джимла! И оно нас услышало! Джимла знает, что мы здесь!

— Проснись, Джордж! Проснись!

Я раскрыл глаза. Она поднялась на локте рядом со мной, ее лицо казалось бледным пятном.

— Что? Какой сейчас час? Мы уже должны ехать? — Но было еще темно, и ветер летал с шумом так же сильно.

— Нет. Еще даже до полночи не дошло. Тебе что-то плохое приснилось. — Она рассмеялась, немного нервно. — Что-то о футболе? Так как ты приговаривал «Джимла, Джимла».

— В самом деле? — Я сел. Вспыхнула спичка, и ее лицо на мгновение просветилось, она прикурила сигарету.

— Да. В самом деле. Ты и еще кое-что говорил.

Это уже было плохо.

— Что именно?

— Я почти ничего не поняла, только одно расслышала ясно. «Дерри — это Даллас», — произнес ты. А потом наоборот. «Даллас — это Дерри». Что там было, в твоем сне? Ты помнишь?

— Нет. — Тем не менее, тяжело убедительно врать, когда ты только что спросонья, пусть даже это был неглубокий сон, и я увидел напряженное выражение на ее лице. Прежде чем оно успело превратиться в недоверие, послышался стук в дверь. Стук, без четверти до полуночи.

Мы вытаращились одно на другого.

Стук прозвучал вновь.

«Это Джимла». Эта мысль была очень ясной, очень определенной.

Сэйди положила сигарету в пепельницу, замоталась в простынь и без единого слова побежала в ванну. Дверь за ней закрылась.

— Кто там? — спросил я.

— Это я, Йоррити, сэр…Бад Йоррити.

Один из тех учителей на пенсии, которые руководят этим заведением.

Я выбрался из постели и натянул брюки.

— Что случилось, мистер Йоррити?

— У меня для вас сообщение, сэр. Леди сказала, что это срочно.

Я открыл дверь. За ними стоял маленький человечек в вытертом купальном халате. Волосы ото сна торчали спутанной тучкой вокруг его головы. В одной руке он держал кусочек бумаги.

— Какая леди?

— Эллен Докерти.

Я поблагодарил его за заботу и прикрыл дверь. Раскрыв записку, я начал читать.

Из ванной вышла Сэйди, все еще сжимая на себе простыню. Глаза у нее были расширенные, напуганные.

— Что там?

— Произошла авария, — сказал я. — Винс Нолз за городом перевернул свой пикап. С ним были Майк Косло и Бобби Джилл. Майка выбросило чисто. Только рука сломана. У Бобби Джилл сильно порезано лицо, хотя во всем другом с ней все в норме, пишет Элли.

— А Винс?

Я вспомнил, как все говорили о его манере езды — словно завтрашнего дня не существует. Теперь это стало действительностью. Завтра для него перестало существовать.

— Он погиб, Сэйди.

Она охнула:

— Такого не может быть! Ему всего лишь восемнадцать!

— Я знаю.

Простыня выпала из ее ослабевших рук и улеглась вокруг ее ступней. Она заслонила ладонями лицо.

Спектакль переработанной мной пьесы «Двенадцать сердитых мужчин» был упразднен. Вместо него пошла «Смерть ученика» в трех актах: прощание в похоронном салоне, служба в методистской церкви Милосердия, панихида на кладбище Вест-Хилла. Этот траурный спектакль посетил весь город или почти столько;t людей, что это не составило разницы.

Родители и оцепеневшая младшая сестренка Винса, сидя на складных стульях возле гроба, были звездами зрелища. Когда я, с Сэйди, приблизились к ним, миссис Нолз встала и обхватила меня руками. Я едва не задохнулся в запахах парфюма «Белые плечи» и дезодоранта «Йодора»[452].

— Вы изменили его жизнь, — зашептала она мне в ухо. — Он сам мне это говорил. Он впервые начал переживать за успеваемость, так как хотел выступать на сцене.

— Миссис Нолз, мне так жаль, — произнес я. И тогда мой мозг пронзила ужасная мысль, и я обнял ее крепче, так, будто объятия могли все отменить: «Возможно, это эффект бабочки. Возможно, Винс погиб потому, что я приехал в Джоди».

По сторонам гроба стояли фотоснимки из очень короткой жизни Винса. Отдельно впереди, на пюпитре, стоял его портрет в костюме из спектакля «О мышах и людях», в той поношенной фетровой шляпе из реквизиторской. Из-под полей шляпы смотрело его узкое интеллигентное лицо. На самом деле Винс не был таким уж талантливым актером, но на этом снимке была поймана та его абсолютно красивая улыбка лукавого типа. Начала плакать Сэйди, и я знал почему. Монетка жизни оборачивается мельком. Иногда в нашу сторону, но чаще крутится прочь, поблескивая игриво, отдаляясь:«Прощай, сердечко, хорошо было, пока было, не так ли?»

А в Джоди хорошо — мне хорошо. В Дерри я был чужаком, а городок Джоди стал мне домом. Тут дом: запахи шалфея из прерии и то, как летом, словно укрываясь индейским одеялом, вспыхивают оранжевым румянцем холмы. Слабенький привкус табака на языке у Сэйди и скрипение старых промасленных досок пола в моем доме. Эллен Докерти, которая побеспокоилась за нас, прислав записку посреди ночи, возможно, чтобы мы успели вернуться в город неразоблаченными, а возможно, просто, чтобы сообщить. Чуть ли не смертельно удушающий запах смеси духов миссис Нолз, когда она обнимает меня. Майк, который обнимает меня рукой — той, которая не в гипсе — на кладбище, а потом прячет свое лицо у меня на плечах, пока ему не удается хоть немного собой овладеть. Безобразный порез на лице Бобби Джилл — это дом тоже, как и мысль о том, что, если ей не будет сделана пластическая операция (которую не могут себе позволить ее родители), там останется шрам, который всю жизнь будет напоминать ей о том мгновении, когда она увидела парня, своего соседа и приятеля, мертвого на обочине дороги, с головой, почти полностью сорванной с плеч. Домом являлась также черная траурная повязка на руке у Сэйди, и у меня на руке, все педагоги будут носить целую неделю такие повязки. И Эл Стивенс, который поставит в витрине своей харчевни фото Винса. И слезы Джимми Ла-Дью, когда он стоит перед всей школой, объявляя, что этот беспроигрышный сезон посвящается памяти Винса Нолза.

Другие вещи тоже. Люди, которые здороваются на улице «как дела», люди, которые, проезжая мимо меня в своих машинах, машут из них мне, Эл Стивенс проводит нас с Сэйди к столику в углу, который он уже начал называть «нашим столиком», игра в криббидж после полудня по пятницам в учительской с Денни Лейверти по пенни за очко, спор с пожилой мисс Меер о том, кто лучше подает новости: Чет Гантли с Дэвидом Бринкли или Уолтер Кронкайт[453]. Моя улица, мой продленный вагончиком дом, обычное уже пользование печатной машинкой. То, что со мной самая лучшая в мире девушка, то, что я получаю марки «Зеленый щит»[454], делая покупки в бакалее, и попкорн в кинотеатре со вкусом настоящего сливочного масла.

Дом — это смотреть, как восходит луна над бескрайней сонной землей, и иметь кого-то, кого ты можешь подозвать к окну, чтобы взглянуть на все это. Дом там, где ты можешь танцевать с другими, а танцы — это жизнь.

Год Господа Нашего 1961-й подходил к концу. В один слякотный день, недели за две перед Рождеством, я, вновь, закутанный в свою сыромятную ранчерскую куртку, пришел домой после школы и услышал, как звонит телефон.

— Это Айви Темплтон, — произнес женский голос. — Вы, моо'ет, даже не помните меня, а?

— Я очень хорошо вас помню, мисс Темплтон.

— Сама не знаю, нашо я это вам звооню, те, к черту, десять баксов еще когда были потрачены. Просто шото в вас такое есть, шо засело в мою голову. И Розетта тоже пом'иит. Она вас называ'т «тот дядька, шо словил мой мяч».

— Вы выезжаете, мисс Темплтон?

— Это, к черту, на сто процентов так. Моя мама приежжает из Мозелла завтра на пикапе.

— У вас нет своей машины? Или она поломана?

— Наша лег’овая ешо бегает о'кей, как для такой, как она, развалины, но Гарри не способен на ней ехать. Он в прошлом месяце работал на одной из тех говняных работ от «Трудовых ресурсов». Упал в к'кую-то колдобину, и самосвал его переехал, когда сдавал назад. Ему поломало позвоночник.

Я закрыл глаза и увидел остатки разбитого пикапа Винса, как их тянула по Главной улице аварийка Гоги, хозяина местного филиала «Саноко»[455]. Кровь изнутри по всему потресканному лобовому стеклу.

— Мне жаль это слышать, мисс Темплтон.

— Он бу’ет жить, но ходить уже не’оода не сможет. Бу'ет сидеть в коляске и ссать в мешочек, вот шо он бу'ет делать. Но сначала он поедет в Мозелл в кузове маминого пикапа. Мы украдем матрас из тутошней спальни, шоб он лежал на нем. Бу'ет, как та субака, шо везут с собой в отпуск?

Она начала плакать.

— Я задолжала аренду за два последних месяца, но это меня вовсе не гнетет. А знаете, шо меня гнетет, мистер звать Разорвать по фамилии Лопнуть? У меня есть тридцать пять чертовых долларов, и это уже капец. Бесов обормот Гарри, если бы его ноги держали, я бы не попа'а в этот геморрой. Я раньше думала, шо попа'а, но посмотрите, шо со мной теперь!

В моей трубке послышалось длинное, булькотливое хлюпанье.

— Знаете, шо? Почтальон все мне бесики глазами пускает, так вот я думаю за двайцать долларов я могу прогнуться, пусть уже выебет на полу в гостиной. Если проклятые соседи напротив через улицу не будут подсматривать за нами в это время. Не могу же я провести его в нашу спальню? Там мой муж со сломанной спиной лежит. — Она скрипуче хохотнула. — Вот шо вам говорю, почему бы вам не приехать сюда на этом вашем хорошеньком кабриолете? Повезете меня в мотель какой-нибудь. Если немного потратиться, то можно снять такой номер, чтобы еще и с гостиной был. Розетта пока там посидит, телевизор посмотрит, а я для вас прогнусь, поебетесь. На вид вы вполне исправный в этом деле.

На это я промолчал. У меня только что промелькнула одна идея, ярко, словно жаровня, вспыхнула.

«Если проклятые соседи напротив через улицу не будут подсматривать за нами в это время».

Есть человек, за которым мне надлежит следить. То есть, кроме самого Освальда. Человек, чье имя (ну а как вы думали) тоже Джордж; человек, который должен стать единственным другом Освальда.

«Не доверять ему», — написал Эл в своих заметках.

— Вы еще там, мистер Разорвать? Нет? Если нет, то на хуй вас и проща…

— Не вешайте трубку, мисс Темплтон. Скажем, я уплачу ваш долг за аренду и еще накину вам сотню баксов сверху? — Сумма была намного большей, чем необходимо, но у меня были деньги, а она в них нуждалась.

— Мистер, сейчас за двести баков я бы вам дала, если даже мой отец на нас в это время смотрел бы.

— Вам совсем не надо мне давать, мисс Темплтон. Вам только надо встретиться со мной на той автостоянке, в конце улицы. И принести мне кое-что.

Когда я добрался до стоянки под складом «Монтгомери Уорд», уже потемнело, и дождь еще больше усилился, как это бывает перед тем, когда ему хочется перейти в град. Это не очень часто случается в холмистом крае к югу от Далласа, а впрочем, иногда совсем не означает никогда. Я надеялся, что мне посчастливится доехать назад в Джоди, не вылетев с шоссе.

Айви сидела за рулем старого печального седана с ржавыми порогами и трещиной на лобовом стекле. Пересев в мой «Форд», она мгновенно пододвинулась ближе к вентилятору обогревателя, который работал на полную мощность. Вместо пальто на ней были две байковые рубашки, она дрожала.

— Как здесь хоорошо. Так как этот «Шеви» холодный, как у ведьмы сиськи. Обогреватель сгорел. Вы привезли деньги, мистер Разорвать Лопнуть?

Я подал ей конверт. Она его открыла и зашелестела двадцатками из тех, что лежали на верхней полке моего шкафа с того времени, как я год назад забрал в «Финансовом обеспечении» свой выигрыш в Мировой серии. Подняв свою хорошенькую задницу с сидения, она засунула конверт в задний карман джинсов, потом полезла себе в нагрудный карман той рубашки, которая была ближе к телу. Добыла оттуда ключ и хлопнула им мне по ладони.

— Годится?

Конечно, он должен мне пригодиться.

— Это дубликат, правильно?

— Как вы мне и приказали. Мне его сделали в мастерской на Макларен-стрит. Нашо вам ключ к тому знаменитому сральнику? За две сотни вы могли бы арендовать его на два месяца.

— У меня есть на это причины. Расскажите мне о соседях напротив. О тех, что могли бы увидеть вас с почтальоном на полу гостиной.

Она неловко поежилась на сидении задом, плотнее задергивая полами рубашки пазуху со своими хорошими сиськами.

— Это я просто так шутила.

— Не сомневаюсь, — я сомневался, но мне до этого не было дела. — Я просто хочу знать, на самом ли деле соседи могут видеть, что делается в вашей гостиной?

— Конечно, могут, и я бы их тоже насквозь видела, если бы там штор не было. Я себе в дом тоже купила бы, если бы имела за шо. Если говорить о приватности, то мы там все’вно шо посреди улицы живем. Мо’, я нашла бы какую-нибудь дерюгу оонтам-вот, — она показала на мусорные баки, ряд которых выстроился под восточной стеной склада, — но вид она имела бы похабный.

— Соседи, которым вас видно, живут в каком номере? Двадцать семь ноль четыре?

— Двадцать семь ноль шесть. Там жил с семьей Слайдер Бернет, только они выехали сразу после Хэллоуина. Он был подменным клооуном на родео, можете в такое поверить? Кто бы мог подумать, шо есть и такая работа? Там теперь какой-то мужчина живет на фамилия Газзард, с парочкой детей и своей, я думаю так, матерью. Розетта не играет с теми детьми, говорит, они грязные. Это убийственная новость, услышать такое от моей маленькой свинюшки. Старая бабка пробует заговорить, но у нее все выходит не-пойми-шо. У нее половина лица не двигается. Не знаю, какая от нее ему помощь, когда она едва ползает. Если я такой стану, пусть меня лучше застрелят. Уфффф, холод собачий. — Она помотала головой. — Скажу вам одно, долго они здесь не задержатся. Никто долго не задерживается на этой 'седес-стрит. Сигаретка есть? Надо мне бросать курить. Когда нет четвертака на чинарики, то тебе уже нужно наверно шурупать, шо до края дошел.

— Я не курю.

Она дернула плечами.

— И шо за черт. Я же сама могу теперь купить, разве нет? Я же, к черту, теперь богатая. Вы неженатый, не так ли?

— Нет.

— Но девушка есть. Я слышу парфюм на этой стороне машины. Хороший запах.

Я не удержался от улыбки.

— Да, у меня есть девушка.

— Ну и хорошо. А она знает, шо вы ныкаетесь после наступления тьмы по эту сторону Форт-Уорта по какакому-то чудному делу?

Я ничего не произнес, но иногда этого достаточно для ответа.

— Не обращайте внимания. Это вааши с ней дела. Я уже согрелась, и буду возвращаться назад. Если и завтра так будет дождить и холодно будет, как сего’оня, просто не знаю, шо нам делать с Гарри в кузове маминого пикапа. — Она с улыбкой взглянула на меня. — Когда была маленькой, я думала, шо вырасту и стану, как Ким Новак. А теперь Розетта, она думает, шо должна заменить Дарлин[456] в «Мышкетерах». Здорово-бля-буду.

Она уже взялась за ручку дверцы, но я произнес:

— Подождите.

Я начал рыться в карманах, вытягивая всякий хлам — «Спасательные кружки»[457], салфетки клинекс, коробку спичек, которую мне туда засунула Сэйди, замечание к тесту по английскому для одного из младших учеников, которые я собирался отдать ему перед рождественскими каникулами, — и тогда вручил ей свою ранчерскую куртку: «Вот, держите».

— Я ни за что не возьму у вас это чертово пальто, — она была явно шокирована.

— Дома у меня есть другое. — У меня не было другого, но мог себе купить, чего не могла себе позволитьь она.

— Шо, спрашивается, я скажу Гарри? Шо нашла его под сраным капустным листом?

Я оскалил зубы:

— Скажете ему, что выебали почтальона, а это купили на полученный гонорар. Что он вам сделает, будет гнаться по улице, что бы отдубасить?

Она расхохоталась таким хриплым вороньим карканьем, которое прозвучало почему-то приятно. И взяла куртку.

— Мои приветствия Розетте, — сказал я. — Передайте ей, что я увижусь с ней в ее снах.

Улыбка стерлась с ее губ.

— Надеюсь, шо нет, сэр. Вы уже как-то приснилися ей, и это был кошмар. Визжала она тогда, как сумасшедшая. Я спала, как убитая, а она меня разбудила в два часа ночи. Рассказала, шо в машине этого дядьки, который словил ее мяч, сидел монстр, и она испугалась, шо он ее сожрет. Я сама чуть было не обезумела на смерть, так она тогда кричала.

— А у этого монстра было имя? — сам зная, что было.

— Она говорила, шо это было какое-то джимла. Мо', она имела в виду джина, как в тех сказках об Алладине и Семи Замках. Ну все, мне над' уже идти. Берегите себя.

— Вы тоже, Айви. Счастливого Рождества.

Она вновь закрякала своим птичьим смехом.

— Почти забыла о нем. И вам также. Не забудьте подарить подарок своей девушке.

Она побежала к своей старой машине в накинутой на плечи моей куртке — ее пальто отныне. Больше я никогда ее не видел.

Из-за дождя понамерзало только на мостах, а у меня была привычка из своей прошлой жизни — той, в Новой Англии — проезжать по ним особенно осторожно, но все равно, дорога назад, в Джоди, выдалась длинной. Я успел только поставить воду для чая, как зазвонил телефон. На этот раз это была Сэйди.

— Я пытаюсь тебе дозвониться с ужина, чтобы спросить о Рождественской вечеринке тренера Бормана. Начало в три. Я пойду туда, если ты меня поведешь, так как тогда мы сможем рано сбежать. Скажем, что у нас заказан на этот вечер столик в «Седле» или еще что-нибудь. Говори, мне нужно написать ответ по приглашению.

Я увидел собственное приглашение возле печатной машинки и почувствовал себя немного виноватым. Оно пролежало там три дня, а я его даже не открыл.

— Ты хочешь пойти? — переспросил я.

— Я была бы не против там появиться. — Пауза. — Где ты был все это время?

— В Форт-Уорте, — я чуть не прибавил: «Делал покупки на Рождество». Но удержался. Единственное, что я купил в Форт-Уорте, была информация. И ключ от дома.

— Ты делал покупки?

И вновь мне нужно изо всех сил постараться не врать.

— Я…… Сэйди, я на самом деле не могу сказать.

Зависла длинная, длинная, пауза. Я вдруг понял, что мне жаль, что я не курю. Вероятно, у меня развилась контактная зависимость. Бог знает, я курю пассивно каждый день, и с утра до вечера. В учительской постоянно висит сизый туман.

— Там женщина, Джордж? Другая женщина? Или я сую нос не в свои дела?

Ну, там есть Айви, но она не того рода женщина, которую имеет ввиду Сэйди.

— В женской парафии есть только ты.

Вновь длинная, длинная пауза. В окружающем мире Сэйди всегда умела двигаться без оглядки; у себя в голове — никогда. В конце концов, она произнесла:

— Ты знаешь очень много всего обо мне, такие вещи, что я думала, никогда никому не смогу рассказать, но я почти ничего не знаю о тебе. Я это лишь сейчас осознала. Сэйди умеет быть глупой, Джордж, правда?

— Ты не глупая. И ты знаешь главное: я на самом деле люблю тебя.

— Ну… — сомнение в голосе. Мне вспомнилось тот сон, который приснился мне в «Кендлвудских Бунгало», и напряжение, которое отразилось на ее лице, когда я сказал ей, что ничего не помню. А сейчас у ней такое же выражение? Или какое-нибудь другое выражение, более глубокое, чем легкая напряженность.

— Сэйди? У нас все хорошо?

— Да, — голос теперь немного более уверенный. — Конечно, все хорошо. Кроме вечеринки у тренера. Как ты хочешь решить эту проблему? Не забудь, там будет весь школьный персонал, и большинство из них будут пьяными в стельку еще до того, как миссис Тренерша пригласит всех к фуршетному столу.

— Давай сходим, — отреагировал я слишком бойко. — Гульнем, рэйвонем.

— Рэйво-что?

— Оторвемся, то есть развлечемся. Я это хотел сказать. Заскочим на часок, ну, может, на полтора, а потом выскочим. На ужин в «Седле». Тебе нравится такой план?

— Чудесно. — Мы были похожи с ней на пару, которая договаривается о втором свидании, после того как первое прошло безрезультатно. — Устроим себе праздник.

Я подумал об Айви Темплтон, как она учуяла запах духов Сэйди и спросила, знает ли моя девушка, что я ныкаюсь после наступления тьмы в южном Форт-Уорте по какому-то чудному делу. Я подумал о Дике Симонсе, вспомнил, как он говорил, что есть один человек, который заслуживает того, чтобы знать обо мне всю правду, где я был и что делал. Но смогу ли я рассказать Сэйди о том, как хладнокровно убил Фрэнка Даннинга ради того, чтобы он не убил жену и трех из своих четырех детей? Рассказать, что я прибыл в Техас, чтобы предотвратить другое убийство и изменить ход истории? О том, что знаю, как это сделать, так как прибыл из будущего, где мы с ней могли бы вести этот разговор в итернет-чате, сидя каждый перед своим компьютером.

— Сэйди, все будет хо. Я тебе это обещаю.

— Чудесно, — вновь повторила она, а потом: — Увидимся завтра, Джордж, в школе. — И повесила трубку, деликатно и вежливо отбилась.

Свою я держал в руке еще несколько секунд, глядя прямо перед собой в никуда. Затарахтело в окно, которое выходило на мой задний двор. Дождь, в конце концов, обернулся ледяной крупой.

Рождественская вечеринка у тренера Бормана вышла провальной, и призрак Винса Нолза не был этому единственной причиной. Двадцать первого числа Бобби Джилл Оллнат устала видеть красный рубец, который тянулся по всей левой половине ее лица до линии челюсти, и проглотила горсть маминых снотворных таблеток. Умереть она не умерла, но двое суток провела в Мемориальном госпитале Паркленд, в том самом, где потом отлетят души и президента, и его убийцы, если я не изменю положение вещей. В 2011 году там должны уже быть больницы и поближе — почти наверняка в Килине, возможно, даже в Раунд-Хилле, — но в том единственном году, когда я учительствовал на полную ставку в ДКСШ, их там не существовало.

Ужин в «Седле» также не выдался горячим. В заполненном ресторане было по-праздничному весело, звучали рождественские здравицы, но от десерта Сэйди отказалась и рано попросилась домой. Сказала, что разболелась голова. Я ей не поверил.

На новогоднем благотворительном бале с танцами в Грейндже № 7 было немного лучше. Там играл бэнд из Остина, который носил название «The Jokers», эти ребята действительно умели задать драйв. Мы с Сэйди танцевали под провисшими, заполненными воздушными шариками сетями, пока нам не запекло подошвы. В полночь «Джокеры» заиграли «Давным-давно»[458] в стиле «Венчерз»[459], и лидер группы закричал: «Пусть исполнятся все ваши мечты в году одна тысяча девятьсот шестьдесят втором!»

Вокруг нас, спускаясь, поплыли воздушные шары. Мы вальсировали, я поцеловал Сэйди и пожелал ей счастливого Нового года, тем не менее, хотя она оставалась бодрой и смеялась весь вечер, я не ощутил радости на ее устах.

— И тебе также счастливого Нового года, Джордж. Можно мне стакан пунша? Меня мучает жажда.

Предлинная очередь выстроилась к вазе с пуншем со специями, немного менее короткая к пуншу без специй. Я начерпал в дикси-кварту[460] смесь из розового лимонада и имбирного эля, но когда возвратился с питьем туда, где оставил Сэйди, ее там уже не было.

— Думаю, друг, она вышла во двор, подышать свежим воздухом, — сказал Карл Джакоби. Он был одним из четырех учителей-трудовиков в нашей школе и, вероятно, самым лучшим, но в ту ночь я не подпустил бы его ни к одному механизму или инструменту ближе, чем на двести ярдов.

Я посмотрел среди курильщиков под пожарным выходом. Сэйди среди них не было. Я пошел к «Санлайнеру». Она сидела на пассажирском сидении, раскинув свои пышные юбки на приборную панель, неизвестно, сколько там на ней было пододето тех нижних юбочек. Она курила и плакала.

Я сел в машину и постарался ее обнять.

— Сэйди, что с тобой? Что с тобой, сердце мое? — Так, словно я сам не знал. Словно я не знал уже довольно давно.

— Ничего. — Плач усилился. — У меня этот женский период, и все. Отвези меня домой.

Оттуда было всего три мили, но эта поездка показалась очень длинной. Мы не говорили. Я свернул на ее подъездную аллею и выключил двигатель. Она перестала плакать, но, как и раньше, молчала. Молчал и я. Иногда тишина может быть утешающей. Эта ощущалась мертвой.

Она достала из сумочки пачку «Уинстона», посмотрела на сигареты, потом положила их назад. Очень зычно щелкнула застежка. Взглянула на меня. Волосы темной тучей обрамляли белый овал ее лица.

— Ты ничего не хочешь мне сказать, Джордж?

Наибольшее, что мне хотелось сказать ей, что на самом деле меня зовут не Джорджем. Мне постепенно надоело это имя. Я его уже почти ненавидел.

— Две вещи. Первая: я тебя люблю. Вторая: я не делаю ничего, чего должен был бы стыдиться. И, прибавлю ко второму пункту: ничего, чего могла бы стыдиться ты.

— Хорошо. Это хорошо. И я тебя люблю, Джордж. Но тебе я хочу кое-что сказать, если ты меня выслушаешь.

— Всегда готов слушать, — но мне стало страшно за нее.

— Все может оставаться, как было…пока что. Пока я еще замужем за Джоном Клейтоном, пусть даже это всего лишь на бумаге и наши брачные отношения никогда не были на самом деле реализованными, есть вещи, о которых, как мне кажется, я не имею права спрашивать у тебя…или о тебе.

— Сэйди…

Она прикрыла мне губы пальцами.

— Подожди. Но я никогда больше не разрешу ни одному мужчине ложить мне в постель швабру. Ты меня понимаешь?

Она быстро поцеловала то место, где только что были ее пальцы, и бросилась по дорожке к своей двери, разыскивая по дороге ключи.

Вот так начался 1962 год для мужчины, который называл себя Джорджем Эмберсоном.

Первый день нового года вспыхнул ясным и холодным рассветом, прогноз в «Утреннем фермерском обозревателе» грозился морозным туманом по низинам. Две начиненные жучками лампы были спрятаны в гараже. Одну из них я положил в машину и отправился в Форт-Уорт. Думая, что, если и случится день, когда может утихнуть убогий карнавал на задрыпанной Мерседес-стрит, то это именно сегодня. И я оказался прав. Там было тихо, как…Конечно, там было тихо, как в мавзолее Трекеров, когда я затягивал в него труп Фрэнка Даннинга. Перевернутые трехколесные велосипеды и забытые куклы валяются на лысых участках перед домами. Какой-то кутила бросил возле своего крыльца большую игрушку — монструозный старый «Меркурий»[461]. Двери машины так и остались открытыми настежь. На немощеной грунтовой дороге кое-где валялись ленты серпантина, а по канавам полно пивных жестянок, преимущественно из-под «Одинокой звезды»[462].

Я бросил взгляд на № 2706 и не увидел никого, кто мог бы смотреть из большого фасадного окна, но Айви была права: оттуда открывалась замечательная перспектива на гостиную дома № 2703.

Машину я загнал на бетонные колеи, которые считались здесь подъездной аллеей, словно имел полное право находиться в бывшем доме несчастной семьи Темплтонов. Достал лампу и новенький ящичек с инструментами и подошел к парадной двери. Неприятный миг настал, когда отказался проворачиваться ключ, но он был просто новым. Смоченный слюной и немного порасшатываемый в замке, он провернулся, и я вошел вовнутрь.

Там располагалось четыре комнаты, если учитывать ванную, видную через дверь, которая повисла приоткрытая на одном целом навесе. Самым большим помещением была объединенная с кухней гостиная. А дальше две спальни. В большей, на кровати не было матраса. Я вспомнил, как мне сказала тогда Айви: «Бу’ет, как та субака, которую везут с собой в отпуск?» Стены в меньшей спальне, где сквозь обветшавшие обои проглядывалась дранка, Розетта «Крайолой»[463] разрисовала фигурками девочек. На всех зеленые сарафанчики и большие черные бутсы. Все с лошадиными хвостиками на затылках — непропорционально длинными, почти как их ноги, — и почти каждая с футбольным мячом. У одной из них на голове красовалась тиара Мисс Америки, а на губах большая, нарисованная помадой, улыбка. В доме еще чувствовался запах мяса, которое жарила Айви для последнего здесь обеда перед возвращением в Мозелл, где она вновь будет жить с мамой, чертенком и мужем со сломанной спиной.

Это здесь у Марины и Ли должна начаться американская фаза их жизни. Они будут заниматься любовью в большей из двух спален, и там же он будет ее бить. Там же после долгих рабочих дней, после собирания входных дверей, Ли Освальд будет лежать без сна, недоумевая, почему, черт его побери, он еще и до сих пор не стал знаменитым? Разве он не старается? Разве он для этого не прилагает настойчивых усилий?

А в гостиной с ее бугристым, волнами, полом, покрытым затоптанным, цвета зеленой желчи ковром, Ли впервые встретится с мужчиной, которому мне не следует доверять, с тем, в котором сконцентрировано большинство (если не все) сомнений Эла, касательно Освальда как одинокого стрелка. Этого мужчину зовут Джордж де Мореншильд, и мне очень сильно хотелось услышать, о чем будут говорить они с Освальдом.

В главном помещении, ближе к кухне, стояло старое стол-бюро. В его ящиках находилась беспорядочная мешанина столовых приборов и посуды. Отодвинув стол от стены, я увидел электрическую розетку. Чудесно. Я поставил лампу на стол и подключил. Я понимал, что, прежде чем сюда въедут Освальды, здесь может некоторое время жить и кто-то другой, но сомневался, что бы кому-то, выезжая отсюда, захотелось прихватить с собой Наклонную Пизанскую Лампу. А если такое даже случится, в гараже у меня есть запасная.

Самым тонким из моих сверл я просверлил дырочку в стене дома, пододвинул стол на место и подверг испытанию лампу. Она работала прекрасно. Я упаковал инструменты и покинул дом, не забыв закрыть за собой дверь. И тогда поехал назад в Джоди.

Позвонила по телефону Сэйди и спросила, не желаю ли я приехать к ней поужинать. Ничего особенного, сыр и холодное мясо, но на десерт есть большой кекс, если мне его захочется. Я поехал. Десерт оказался, как всегда, замечательным, но что-то было не так, как раньше. Так как Сэйди права. В кровати между нами лежала швабра. Как и тот джимла, которого Розетта увидела на заднем сидении моей машины, она была невидимой… тем не менее, существовала. Невидимая или нет, но она отбрасывала тень.

Временами мужчина и женщина, достигая определенного распутья, колеблются перед ним, не торопясь с выбором какого-то из направлений, понимая, что неправильный выбор будет означать конец… и вместе с тем понимая, что многое достойно сохранения. Именно это происходило у нас с Сэйди той безжалостной, серой зимой 1962 года. Мы так же раз или два в неделю выбирались куда-нибудь пообедать и так же изредка в субботу ездили в «Кендлвудские Бунгало». Сэйди наслаждалась сексом, и он оставался одной из тех сил, которые нас еще удерживали вместе.

Трижды мы вместе дежурили на танцевальных вечерах. Ди-джеем всегда выступал Доналд Белингем, и всегда рано или поздно начинали звучать просьбы повторить наш хоп. Дети аплодировали и свистели, когда мы танцевали. И делалось это не просто из благонравия. Кое-кто из них начали и сами учиться нашим движениям.

Радовались ли мы? Конечно, так как имитация является самой праведной разновидностью лести. Но никогда нам уже не танцевалось так, как в тот, первый, раз, больше никогда мы не двигались так интуитивно безупречно. Бывшая грация Сэйди разладилась. Раз она не удержалась за мою руку на отлете и, несомненно, распласталась бы на танцполе, если бы рядом не стояла пара упитанных футболистов с молниеносной реакцией. Сэйди зашлась смехом, но я заметил в ее глазах волнение. И укор. Так, словно виноват я. Что в некотором смысле так и было.

Нарыв должен был прорваться. И это произошло бы значительно раньше, если бы неДжоди Джембори. Оно придержало нас в недозрелости, предоставило шанс немного пораздумывать, прежде чем принять то неотвратимое решение, принимать которого никто из нас не хотел.

В феврале с двумя вопросами ко мне обратилась Эллен Докерти: первый, не передумал ли я, и может, все-таки подпишу контракт на 1962–1963 учебный год, и второй — поскольку прошлогодний спектакль имел такой ошеломляющий успех, то не хотел бы я поставить новый? Я отказался от обоих предложений, и не без болезненного чувства горечи.

— Если дело в вашей книге, то у вас есть впереди целое лето для работы над ней, — уговаривала меня она.

— Этого недостаточно, — ответил я, хотя к тому времени мне уже было глубоко насрать на мое «Место убийства».

— Сэйди Данхилл говорит, ей не верится, что вас хоть на йоту волнует судьба собственного романа.

Со мной она такой точкой зрения не делилась. Меня это поразило, но я притворился спокойным.

— Сэйди всего не знает.

— Хорошо, тогда спектакль. Сделайте, по крайней мере, спектакль. Только чтобы в нем не было оголения, а так я поддержу любой, из вами выбранных. При теперешнем составе школьного совета и моем всего лишь двухлетнем директорском контракте это большое обещание. Можете посвятить его Винсу Нолзу, если захотите.

— Элли, у Винса уже есть посвященный его памяти футбольный сезон. Я думаю, этого достаточно.

Она ушла, словно побитая.

Следующее предложение поступило от Майка Косло, который должен был в июне получить аттестат, он сознался мне, что профилирующей дисциплиной в колледже собирается выбрать себе театроведение.

— Но мне бы очень хотелось сделать еще один спектакль здесь, в школе. С вами, мистер Эмберсон. Так как вы мне указали этот путь.

В отличие от Эллен Докерти, он без пререканий воспринял мой отказ, подпертый ссылкам на фальшивый роман, от чего я почувствовал себя некрасиво. А если по правде, то ужасно. Для человека, который не любит вранья — для того, кто видел, как именно из-за вранья разрушается его брак (со всеми теми супружескими уверениями «я смогу бросить в любую минуту, если только сама этого захочу») — я уже наговорил его на целую кипу книжек, как высказывались в мои дни в Джоди.

Я пошел провести Майка к ученическому паркингу, где стояла его призовая собственность (старый седан «Бьюик» с крыльями над задними колесами), и по дороге спросил, как теперь, когда снят гипс, чувствует его рука. Он ответил, что хорошо, выказав уверенность, что этим летом уже начнет футбольные тренировки.

— Хотя, — объяснил он, — если я не попаду в основной состав команды, это не разобьет мне сердце. Может, тогда, кроме программных занятий, смогу принимать участие и в студенческом театре. Я хочу научиться всему — сценографии, освещению, даже костюмерному делу. — Он рассмеялся. — Меня начнут называть гомиком.

— Концентрируйся на футболе, зарабатывай оценки и не поддавайся тоске по дому в первом семестре, — посоветовал я. — Я тебя прошу. Не разбазаривай свое время.

Он ответил голосом зомби Франкенштейна: «Конечно… хозяин».

— А как Бобби Джилл?

— Лучше, — сказал он. — Вон она, там.

Бобби Джилл ждала Майка возле его «Бьюика». Она помахала ему рукой, потом увидела меня и моментально отвернулась, делая вид, будто ее что-то заинтересовало на пустом футбольном поле и пастбище, которое лежало за ним. Это был тот ее жест, к которому уже привыкла вся школа. Порез, полученный в автокатастрофе, зажил, превратившись в толстый красный рубец. Она старалась маскировать его косметикой, от чего тот делался еще более заметным.

Майк заметил:

— Я ей говорю, чтобы перестала так пудриться, это делает ее похожей на рекламу похоронного салона Соумза, но она не слушает. И еще говорю, что встречаюсь с ней не из сожаления и не ради того, чтобы она не наглоталась таблеток. Она отвечает, что верит мне, и возможно, так оно и есть. В солнечные дни.

Я засмотрелся, как он спешит к Бобби Джилл, как обвивает руками талию девушки, как ее кружит. Я вздохнул, чувствуя немного глупым и очень упрямым. Определенной мерой, в душе, мне хотелось сделать этот чертов спектакль. Пусть из этого не будет никакого другого толка, кроме заполнения свободного времени, пока я буду ждать начала собственного шоу. Но я не хотел сцепляться с жизнью Джоди большим количеством крючков, чем уже успел. Как и вероятное будущее вместе с Сэйди, продолжение моих отношений с этим городом надо было временно приостановить.

Если все пойдет правильно и четко, мне оставалась еще возможность попробовать подзавести мою девушку, как те золотые часы, и все такое другое[464]. Но вопреки всем моим тщательно отстроенным планам, не следовало бы на это слишком полагаться. Даже если я достигну цели, мне, скорее всего, придется убегать, а если я не сумею удрать, существуют серьезные шансы на то, что мои добрые дела в пользу мира будет вознаграждены пожизненным заключением. Или электрическим стулом в Хантсвилле[465].

Человеком, который наконец-то загнал меня в ловушку, оказавшись в которой я согласился, был Дик Симонс. Сделал он это, просто сказав мне, что надо быть полным идиотом, чтобы даже рассматривать такое предложение. Я должен был бы узнать в этом классический трюк «О, только не бросай меня в те кусты шиповника», но Дик очень хитро все разложил. Очень доходчиво. Можно сказать, развел меня, как кадровый Братец Кролик самозваного Братца Лиса.

Как-то в субботу мы сидели в моей гостиной, пили кофе, а по телевизору сквозь обычный «снежок» на экране шло какое-то старое кино о ковбоях, которые обороняют свой Форт-Голливуд от двух с лишним тысяч атакующих индейцев. На дворе вновь моросил дождь. Должно же было летом шестьдесят второго случиться хоть несколько солнечных дней, но я не припоминаю ни одного. Все, что я помню, это холодные пальцы слякоти, которые всегда нащупывали тропинку к моему выстриженному загривку, вопреки поднятому вороту барашковой куртки, которую я себе купил вместо той бывшей, ранчерской.

— Не следует вам переживать о той чертовой пьесе только из-за того, что у Эллен Докерти в каком-то месте зачесалось, — начал он. — Закончите свою книжку, получите бестселлер и больше не оглянетесь назад. Будете жить стильной жизнью в Нью-Йорке. Будете выпивать с Норманном Мейлером и Ирвином Шо[466] в харчевне «Белый Конь».

— Ага, — кивнул я. Джон Уэйн[467] продудел в горн. — Не думаю, чтобы моя личность очень заинтересовала Норманна Мейлера. Да и Ирвина Шо тоже.

— Конечно, вы достигли такого успеха с «Мышами и людьми», — продолжал он. — Все, что вы могли бы сделать после, в сравнении с тем спектаклем, наверное, вызвало бы разочарование — ох ты Господи, поглядите-ка, что они вытворяют! Джону Уэйну только что стрела встряла в шляпу! К счастью, у него двадцатигаллоновый «делюкс»!

Замечание о том, что друга моя постановка может провалиться, зацепило меня сильнее, чем я мог бы ожидать. А дальше мысль моя перескочила на нас с Сэйди, как мы, вопреки всем нашим усилиям, не можем качественно воссоздать то, наше с ней первое выступление на танцплощадке.

Казалось, весь поглощенный событиями в телевизоре Дик вдруг произнес:

— Кроме того, заинтересованность в школьной постановке проявляет Ретти Сильвестер. Он думает взять «Мышьяк и старое кружево» [468]. Говорит, они с женой видели этот спектакль в Далласе два года назад, так публика там все время хохочет, чуть не вповалку валится.

Боже правый, это старое отрепье. И физик Фред Сильвестер в роли режиссера? Я не доверил бы Фреду руководить репетицией вывода первоклассников во время учебной противопожарной тревоги. Если такой талантливый, тем не менее, еще совсем сырой по краям актер, как Майк Косло, окажется под предводительством Ретти, это может отодвинуть процесс его созревания на пять лет назад. Ретти и «Мышьяк и старое кружево». Иисус бы прослезился.

— И все равно времени нет на подготовку чего-то в самом деле стоящего, — продолжал Дик. — И я сказал Ретти, пусть берется за спектакль. Хотя мне никогда не нравился этот взбалмошный сукин сын.

Никому он на самом деле не нравился, насколько я понимал, вероятно, кроме упакованной в целые акры органзы миссис Ретти[469], которая всегда суетилась рядом с ним, перебегая от одного общешкольного или факультетского мероприятия к другому. Но если бы под удар попал только он. Провал отразится на детях.

— Они могли бы поставить эстрадное шоу, — сказал я. — Для этого времени должен хватить.

— О Господи, Джордж! Уоллес Бири[470] только что получил стрелу в плечо! Кажется мне, он уже труп!

— Дик?

— Нет, Джон Уэйн оттягивает его в безопасное место. В этой старосветской пальбе нет ни на цент какого-нибудь смысла, но мне все’вно нравятся такие сцены, а вам?

— Вы слышали, что я говорил?

Началась реклама. Из бульдозера вылез Кинен Винн[471] и, сорвав с себя каску, поведал миру, что готов целую милю пешком пройти ради пачки «Кэмэла». Дик обратился ко мне:

— Нет, я, наверное, не расслышал, что вы говорили.

Хитрая старая лиса. Если бы только это.

— Я сказал, что времени может хватить на постановку эстрадного шоу. Наподобие ревю. Песни, танцы, анекдоты, связанные между собой скетчами.

— Все-все-все, кроме разве что выступления девочек с танцами хучи-ку? Или вы и о таком подумали?

— Не паясничайте.

— А чего, неплохой мог бы получиться водевиль. Мне всегда нравились водевили. «Доброй ночи, миссис Калабаш, где бы вы ни были»[472] и все такое.

Он извлек из кармана пиджака трубку, набил ее табаком «Принц Альберт»[473] и раскурил.

— А знаете, мы когда-то здесь делали что-то подобное, в «Грейндже». Шоу называлось «Джоди Джембори». Правда, это еще в конце сороковых было. Людей оно тогда немного взволновало, тем не менее, ни один не ушел, ни одного упрека не было высказано вслух. И мы не называли это наше шоу водевилем.

— О чем это вы говорите?

— О менестрель-шоу, Джордж. На сцене всякие ковбои и наемники с ранчо. Танцуют и поют с лицами, выкрашенными в черное, рассказывают анекдоты, как им кажется, на негритянском диалекте. Приблизительно по сюжетной канве «Эмоса и Энди» [474].

Я начал хохотать:

— А кто-то у вас играл на банджо?

— Конечно, пара номеров сыграла наша настоящая госпожа директорша.

— Эллен играла на банджо в менестрель-шоу?

— Осторожнее, вы уже заговорили пятистопным ямбом. Это может привести к мании величия, партнер.

Я подался вперед.

Дик прочистил себе горло и заговорил на два голоса:

— Скаж-ка сюуда брат Томбо, пошо ты себе прикупил ту баньку вазелина?

— Ну, моя считал, шо по с’роок девить центов!

Он посмотрел на меня выжидающе, и я понял, что это была кульминация, после которой должна была идти реакция.

— И люди смеялись? — спросил я, чуть ли не с боязнью.

— Животы себе рвали и просили еще. Эти шутки после того еще неделями можно было услышать всюду там и здесь. — Он взглянул на меня торжественно, хотя в глазах его мелькали рождественские огоньки. — У нас маленький город. И нужды у нас, когда доходит до юмора, скромные. Наша идея раблезианского хохота разве что достигает слепца, который поскользнулся на банановой кожуре.

Я сидел в раздумье. Вновь продолжился вестерн, но, похоже, было, Дик потерял к нему интерес. Он смотрел на меня.

— Такая штука и сейчас могла бы произвести впечатление, — произнес я.

— Джордж, такая штука всегда производит впечатление.

— Да и не надо превращаться в смешных чернокожих.

— Конечно, теперь этого больше не следует делать, — сказал он. — Возможно, в Луизиане или в Алабаме, но не здесь, не на пути к Остину, который в «Грязь Геральд» называют Комиссар-сити[475]. Но вам это вообще не интересно, разве не так?

— Так. Назовите меня мягкосердечным, но эта идея мне кажется головокружительной. И за что там переживать? Придурковатые шутки… ребята вместо фермерских комбинезонов в больших старомодных костюмах с накладными плечами… девушки в флиппер-платьях до колен, с дремучей бахромой… интересно, удалось бы Майку Косло справиться с комедийными скетчами…

— О, это был бы полный отпад, — произнес Дик так, словно это было заведомо определенным результатом. — Идея не без перспективы. Жаль, что у вас нет времени на ее воплощение.

Я начал было что-то говорить, но тут меня пронзила очередная молния. Такая же яркая, как была та, которая просветила мне мозги, когда Айви Темплтон сказала, что соседи напротив могут рассматривать ее гостиную.

— Джордж, у вас рот раскрыт. Вид красивый, тем не менее, не очень аппетитный.

— Я могу найти время, — произнес я. — Если вы склоните Элли Докерти к одному условию.

Он встал и выключил телевизор, не подарив его экрану ни малейшего взгляда, хотя битва между Джоном Уэйном и всем племенем Пони[476] достигла критического накала, фоном которому служил догорающий Форт-Голливуд.

— Говорите, какому именно.

Я ему сказал, добавив следом:

— Мне нужно поговорить с Сэйди. Срочно.

Сначала она выдерживала формальный тон. Потом начала немного улыбаться. Улыбка стала шире. А когда я пересказал ей идею, которая меня озарила под конец нашего разговора с Диком, она схватила меня в объятия. Но и этого ей оказалось мало, поэтому она карабкалась вверх, пока не обхватила меня еще и ногами. В тот день между нами не было никакой швабры.

— Это просто фантастика! Ты гений! Ты будешь писать сценарий?

— Еще бы. И это не займет много времени. — Ветхозаветные глуповатые шутки уже крутились в моей голове: «Тренер Борман двадцать минут смотрел на апельсиновый сок, так как на жестянке была надпись CONCENTRATE…У нашей собаки хвост вырос вовнутрь, поэтому нам приходится просвечивать ее рентгеном, чтобы узнать, радуется ли она… Я летел на самолете таком дряхлом, что там на одном туалете была табличка Вилбур, а на другом Орвил [477]». — Но мне нужна серьезная помощь во всем другом. Все подталкивает к тому, что мне нужный продюсер. Я надеюсь, ты возьмешь на себя эту работу.

— Конечно, — она соскользнула на пол, не переставая прижиматься ко мне. Этим движением задралось ее платье, на мгновение сверкнули голые ноги. Она, упорно затягиваясь дымом, начала мерить шагами свою гостиную. Перецепилась о стул (вероятно, в шестой или в седьмой раз с того времени, как у нас установились интимные отношения) и восстановила равновесие, самая этого даже не заметив, хотя уже под вечер будет иметь на голени весьма приличный синяк.

— Если тебе нужны флипперские[478] вещи в стиле двадцатых годов, я могу попросить Джо Пит, чтобы она хорошенько порылась в костюмерной.

Джо возглавила факультет домашней экономики после того, как Эллен Докерти была окончательно утверждена на посту директора школы.

— Прекрасно.

— Большинство девушек с домэкономики любят шить…и стряпать. Джордж, нам надо запастись едой на вечер, как думаешь? Если репетиции будут продолжаться долго. А так оно и будет, так как начинаем мы ужасно поздно.

— Да, но сэндвичей…

— Мы можем сделать лучше. Намного. И музыка! Нам нужна музыка! Записанная музыка, так как наш оркестр ни за что не успеет своевременно отрепетировать подобные вещи… — И мы вместе, в один голос воскликнули: «Доналд Белингем!»

— А что касательно рекламы? — спросил я. Мы уже заговорили, словно Мики Руни и Джуди Гарланд[479], которые готовятся ставить шоу в риге тетушки Милли.

— Карл Джакоби и его дети с художественного факультета. Афиши не только здесь, а по всему городу. Так как нам надо, чтобы весь город пришел, не только родители и родственники тех детей, которые будут на сцене. И в зале только стоячие места.

— Бинго! — воскликнул я и поцеловал ее в нос. Мне нравился ее запал. Я и сам также чувствовал себя возбужденным.

— А что нам надо объявить о бенефисе? — спросила Сэйди.

— Ничего, пока не будем иметь уверенность, что соберем достаточно денег. Не следует раздувать ничьих слабых надежд. Что ты думаешь о том, чтобы сгонять со мной завтра в Даллас, поспрашивать там кое-что?

— Завтра воскресенье, сердце мое. В понедельник, после школы. Возможно, даже еще до конца занятий, если у тебя свободен седьмой урок.

— Я уговорю Дика выйти на день с пенсии и провести урок английского для отстающих, — сказал я. — Он мой должник.

В понедельник мы с Сэйди отправились в Даллас, я ехал быстро, чтобы успеть до закрытия магазинов. Заведение, которое мы искали, обнаружилось на бульваре Гарри Хайнса[480], неподалеку от Мемориального госпиталя Паркленд. Там мы вылили из себя целую бочку вопросов, а потом Сэйди еще и коротко продемонстрировала, что именно нам надо. Ответы прозвучали более чем удовлетворительные, и через два дня я начал свой второй и последний проект в шоу-бизнесе как режиссер-постановщик «Джоди Джембори» — «Совсем Новое, Совсем Смешное Водевиль-Шоу с Песнями и Танцами». И еще надпись: «Весь сбор пойдет на Доброе Дело». Мы не разглашали, что это за дело, а никто и не спрашивал.

Пара замечаний о Стране Было: там значительно меньше всяких формальных бумаг и намного больше доверия.

Собрался действительно весь город, и Дик Симонс оказался прав в главном: похоже, эти хромые шутки не устаревают никогда. По крайней мере, не за полторы тысячи миль от Бродвея.

С такими персоналиями, как Джим Ла-Дью (который и сыграл неплохо, и даже умел немного петь) и Майк Косло (который был абсолютно убойным) наше шоу было похоже больше на шоу Дина Мартина и Джерри Льюиса, чем на выступления мистера Боунза с мистером Тамбо[481]. А скетчи фарсового сорта в исполнении двух атлетичных ребят, воспринимались лучше, чем были того достойны. В зале отлетали пуговицы, люди хлопали себя по коленям. А еще, вероятно, лопнула также пара корсетов.

Вытянула из забвения свое банджо Эллен Докерти; как для леди с таким высоким статусом, играла она довольно убого. И даже хучи-кучи все-таки показали. Майк с Джимом убедили остальных членов футбольной команды выполнить бодрый канкан в панталонах и коротких юбочках, а все, что ниже и выше — лишь голое тело. Джо Пит нашла для них парики, и ребята ввергли зал в неистовство. Похоже, было, что особенно чуманели от гологрудых юношей в париках и всего остального городские дамы.

На финал, разобравшись попарно, на сцене появилась вся труппа, из колонок загремело «В расположении духа», и начался бешеный свинг-дэнсинг. Юбочки взлетали, мелькали ступни; футболисты (теперь одетые в зут-костюмы[482] и в шляпах с маленькими полями) крутили гибких девушек. Последние были по большей части чирлидершами, которые уже хорошо знали всяческие антраша.

Музыка закончилась; смех, запыхавшаяся труппа выступила на авансцену делать поклон; а когда аудитория вновь — уже в третий раз (а может, и в четвертый) с того времени, как был поднят занавес — поднялась на ноги, Доналд еще раз включил «В расположении духа». На этот раз девушки и ребята мигом разбежались по противоположным сторонам сцены и, хватая приготовленные для них на столиках за кулисами кремовые торты, начали ими бросаться один в другого. Зал заревел в восторге.

К этой части шоу вся труппа была готова заранее и нетерпеливо ожидала ее, хотя, поскольку настоящие торты на репетициях не летали, я не был уверен, как оно на самом деле обернется. Конечно, обернулось все лучше всего, как это всегда бывает в битве тортами. Дети знали, что это уже апогей, тем не менее, я держал в рукаве еще один туз.

Когда они вторично вышли на авансцену с поклоном, с лиц сплывает крем, костюмы забрызганы, «В расположении духа» зазвучала в третий раз! Большинство детей начали удивленно оглядываться вокруг, а потому не заметили, как вскочил на ноги учительский ряд с тортами в руках, которые мы с Сэйди заранее спрятали под сидениями. Торты полетели, и трупа вторично утонула в креме. Тренеру Борману досталось два торта, а прицел он имел убийственный: попал и в своего куотербека, и в звезду линии защиты.

Майк Косло, с забрызганным кремом лицом, начал скандировать: «Мистер Э! Мисс Д! Мистер Э! Мисс Д!»

Лозунг подхватила остальная часть труппы, потом зал, хлопая в ритм ладошами. Мы вышли на сцену, рука об руку, и Белингем завел эту чертову пластинку вновь. Дети взяли нас в шеренги с воплями: «Танец! Танец! Танец!»

У нас не было выбора, и хотя я пугал себя тем, что моя девушка поскользнется и свернет себе шею, мы выступили прекрасно впервые со времени Вечеринки Сэйди Хоукинс. Под конец танца я пожал Сэйди обе ладони, она ответила мне коротким кивком — «давай, делай, я тебе доверяю» — и скользнула мне между ног. Оба ее башмачка полетели в передний ряд, юбка дико вспорхнула выше бедер… а она магическим образом одним движением оказалась на ногах, сначала протянув руки в сторону аудитории — которая буквально ошалела — а потом с куртуазностью настоящей леди прижала ими свою измазанную кремом юбку.

У детей, как оказалось, тоже был скрыт свой туз, заготовленный почти наверняка Майком Косло, хотя он про это так никогда и не признался. Несколько тортов они приберегли и, пока мы стояли там, купаясь в аплодисментах, с десяток их, брошенных с разных сторон, попали в нас. Ну, а толпа, как это говорят, окончательно взбесилась.

Сэйди подтянула мое ухо ближе к своим губам, вытерла мизинчиком с него взбитый крем и прошептала:

— Ну и как ты можешь бросить все это?

И это еще не был конец.

Руководствуясь чуть ли не магией, нашли путь между пятнами, кучами и полосами крема и вышли на середину сцены Эллен и Дик. Никому и в голову не пришло, чтобы бросить кремовым тортом в кого-то из них.

Дик поднял руки вверх, прося тишины, а потом Эллен Докерти сделала шаг вперед и заговорила чистым учительским голосом, который легко понесся поверх приглушенного гула и сдавленных смешков.

— Леди и джентльмены, сегодняшний спектакль «Джоди Джембори» будет повторен еще трижды.

Это вызвало новую волну аплодисментов.

— Это бенефисные спектакли, — продолжила Элли, когда затихли аплодисменты, — и мне приятно, да, мне очень приятно сообщить вам, для кого будут накапливаться сборы с этих бенефисов. Прошлой осенью мы потеряли одного из наших дорогих учеников, и все мы тосковали по покойному Винсу Нолзу, который отошел очень, очень, очень рано.

Теперь уже аудитория застыла в мертвой тишине.

— Девушка, которую вы все знаете, одна из ведущих звездочек в нашей ученической среде, получила в той аварии жестокий шрам. Мистер Эмберсон и мисс Данхилл договорились об операции по реконструктивной хирургии лица для Роберты Джиллиан Оллнат в июне, в Далласе. Семье Оллнат это ничего не будет стоить; мистер Сильвестер, который взял на себя функции бухгалтера «Джоди Джембори», сказал мне, что соученики Бобби Джилл — и наш город — уверяют, что за операцию будет уплачено в полном объеме.

Повисло мгновение тишины, пока публика переваривала услышанное, а потом все вскочили. Аплодисменты катились летним громом. Я увидел саму Бобби Джилл в задних рядах. Она рыдала, закрыв руками лицо. Ее обнимали ее родители.

Один вечер в маленьком городке, одном из тех городков поодаль главного пути, о которых никто особенно не думает, кроме тех людей, которые там живут. И это нормально, так как они сами о себе думают и заботятся. Я смотрел на Бобби Джилл, как она рыдает в ладони. Я смотрел на Сэйди. У нее налип крем на волосы. Она улыбалась. И я тоже. Она показала мне губами: «Я люблю тебя, Джордж». Я артикулировал ей в ответ: «Я люблю тебя тоже». Тем вечером я любил их всех и себя за то, что живу с ними. Никогда я не чувствовал таким живым и таким счастливым от того, что я живой. Действительно, как я мог все это оставить?

Нарыв прорвало через две недели.

Была суббота, день закупки продуктов. Мы с Сэйди приучились делать это вместе в «Вайнгартене»[483], на шоссе № 77. Над головами играл Мантовани[484], мы, шествуя бок о бок, толкали впереди себя тележки, изучая фрукты, выбирая, что лучше купить из мяса. Там были почти все разновидности филе, которые только можно было себе захотеть, если говорить о курятине или телятине. Меня это вполне удовлетворяло; даже после трех лет жизни здесь я все еще находился в восторге от невероятно низких цен.

Тем не менее, не бакалея, а кое-что другое занимало мои мысли в тот день: семья Хаззард, которая живет в доме № 2706 на Мерседес-стрит, деревянной лачуге напротив и немного левее от трухлого дуплекса, который Ли Освальд вскоре будет называть домом. Я был очень занят с «Джоди Джембори», но сподобился на три поездки на Мерседес-стрит той весной. Свой «Форд» я оставлял на стоянке в центре Форт-Уорта, а потом по Винскот-роуд ехал на автобусе, который останавливался менее чем в полумилях оттуда. В те поездки я одевал на себя джинсы, сбитые ботинки и выцветшую джинсовую куртку, которую прикупил на одной надворной распродаже. Моя история, если бы кто-то меня спросил: я ищу дешевую аренду, так как только что получил работу ночным охранником на «Техасском сталепрокатном» в Форт-Уорте. Это делало меня достойным доверия парнем (если никто не начнет выяснять подробности) и объясняло причину, почему дом должен быть тихим, с окнами, закрытыми шторами посреди белого дня.

В своих прогулках вдоль Мерседес-стрит до склада «Обезьяньего Уорда» и назад (всегда с газетой, сложенной наружу страницей объявлений об аренде жилья) я увидел мистера Хаззарда, амбала лет тридцати с чем-то, парочку детей, с которыми не желала играться Розетта, и старую леди с застывшим лицом, которая, идя, подволакивала ногу. Однажды матушка Хаззарда, стоя возле почтового ящика, подозрительно сопровождала меня глазами, пока я медленно проходил мимо нее по пригорку, который правил тут за тротуар, но не заговорила.

Во время третьей моей разведки я увидел ржавый старый трейлер, подцепленный сзади к Хаззардовскому пикапу. Он вместе с детьми грузил туда коробки, тем временем, как старая леди, опираясь на бадик, стояла рядом на едва лишь зазеленевшем сорняке с усмешкой паралитика, которая скрывала любую эмоцию. Я продемонстрировал полнейшую незаинтересованность, чувствуя в душе радость. Хаззарды выезжают. Как только это произойдет, фальшивый работяга по имени Джордж Эмберсон наймет дом № 2706. Важно оказаться первым в очереди.

Итак, занимаясь субботними закупами, я размышлял, есть ли какой-то безопасный способ этого достичь. На поверхностном уровне я отвечал логическими замечаниями на реплики Сэйди, подтрунил ее, когда она надолго задержалась перед молочным отделом, толкал нагруженную покупками тележку на автостоянку, перекладывал пакеты в багажник «Форда». Но делал я все это на автопилоте, большая часть моего ума была полна мыслями о Форт-Уорте, размышляя, как там все оборудовать, и именно это принесло мне погибель. Я не обращал внимания на то, что вылетает из моего рта, а когда живешь двойной жизнью, это опасно.

Ведя машину назад в Джоди (с Сэйди, которая сидела тихонько рядом — слишком тихо), я пел сам, поскольку фордовское радио барахлило. И клапаны уже начинали стучать. «Санлайнер» все еще имел блестящий вид, и я по известным причинам имел к нему личные чувства, но уже прошло семь лет с того времени, как он съехал с конвейера, и на спидометре у него было намотано свыше девяноста тысяч миль.

Я за один раз занес в кухню Сэйди ее бакалею, хекая и кряхтя для эффекта. Я не замечал, что она не улыбается, я малейшего понятия не имел, что наш с ней период созревания уже закончился. Я так же думал о Мерседес-стрит, задумываясь, какого рода спектакль мне следует разыгрывать там — или лучше, насколько это будет именно спектакль. Все должен выглядеть аутентично. Мне хотелось примелькаться там, так как знакомое лицо порождает заодно с фамильярностью также незаинтересованность, а мне не хотелось выделяться. Вновь-таки, Освальды. Она не говорит по-английски, а он по натуре холодная рыба, все как можно лучше, но дом № 2706 все равно расположен ужасно близко. Пусть прошлое сопротивляется, но будущее хрупкое, как карточный домик, и мне нужно быть очень осторожным, чтобы не изменить его, пока не буду к этому готовым. Итак, мне надо…

И именно в этот момент со мной заговорила Сэйди, и вскоре после этого момента моя жизнь в Джоди, каким я его знал (и любил), полетела кувырком.

— Джордж? Ты не зайдешь в гостиную? Я хочу поговорить с тобой.

— А может, тебе лучше сначала положить в холодильник мясо и свиные котлеты? И я, кажется, видел у нас мороже…

— Пусть тает! — крикнула она, и это ее восклицание моментально выдернуло меня из собственной головы.

Я обернулся к ней, но она уже исчезла в гостиной. Вытянула там сигарету из пачки, которая лежала на столике возле дивана, и закурила. После моих деликатных замечаний она уже старалась меньше курить (по крайней мере, рядом со мной), и этот ее жест показался мне более зловещим, чем повышенный голос.

Я вступил в гостиную.

— Что такое, сердце мое? Что не так?

— Все. Что это была за песня?

Лицо бледное, окаменевшее. Сигарету она держала у себя перед губами, словно щит. Я начал осознавать, что где-то поскользнулся, но не мог понять, где именно и каким образом, и от этого мне стало страшно.

— Я не понимаю, что ты…

— Песня, которую ты пел в машине, пока мы ехали домой. Та, которую ты ревел во всю силу своих легких.

Я старался припомнить и не смог. Все, что мне вспомнилось, это мысли о том, что на Мерседес-стрит, если вписаться в тамошний пейзаж, мне нужно одеваться, словно немного неудачный работяга. Конечно, я пел, но я часто это делал, размышляя о чем-то другом — но разве же не все так делают?

— Думаю, какую-то попсовую песню, которую слышал по радио. Что-то такое, что запало в голову. Ты же знаешь, как это случается с песнями. Я не понимаю, что тебя так расстроило.

— Что-то такое, что ты слышал по радио. С такими вот словами: «Я встретил пропитанную джином кралю в Мемфисе, она меня потащила прыгать наверх»?

Не только сердце мое оборвалось; показалось, все во мне, что было ниже шеи, осело на пять дюймов. «Барышни в хонки-тонк барах»[485]. Вот что я пел. Песню, которая будет записана лишь через семь или восемь лет, группой, о которой еще три следующих года никто ничего не будет знать в Америке. Мой ум был занят совсем другим, и все равно — как я мог так протупить?

— «Она высморкала мне нос, а потом высосала и мозг»? По радио? Федеральная комиссия по коммуникациям сразу бы закрыла радиостанцию, которая такое прокрутила!

Вот тогда я начал злиться. Больше сам на себя… тем не менее, не только на себя. Я тут хожу, балансирую на натянутом проводе, а она кричит на меня из-за какого-то мотивчика «Роллинг Стоунз».

— Остынь, Сэйди. Это всего лишь песня. Я сам не знаю, где ее слышал.

— Это вранье, и мы оба это знаем.

— У тебя глюки. Думаю, мне лучше со своими покупками уехать домой, — я старался говорить успокаивающе. Тон был очень знакомым. Так я всегда старался говорить с Кристи, когда она возвращалась домой пьяной. Юбка пожамкана, блузка полурасстегнута, волосы торчат врассыпную. Не говоря уже о помаде размазанной. Краями рюмки или губами какого-то пьяного дружка?

Одно лишь воспоминание об этом прибавило мне злости. Подумалось: «Снова кто-то виноват». Я не знал, кого имею ввиду: Кристи, Сэйди или самого себя, и не думал о том в тот миг. Ничто нас так не бесит, как когда нас поймали на горячем, правда?

— Если у тебя есть желание когда-нибудь сюда вернуться, думаю, было бы лучше, если бы ты рассказал мне, где слышал эту песню. И откуда ты подцепил ту фразу, которую сказал парню на кассе, когда он предложил тебе положить курицу в двойной пакет, чтобы не протекла.

— Я не имею ни малейшего понятия…

— «Бомба, пацик», вот что ты ему сказал. Думаю, тебе лучше сказать мне, где ты такое слышал. А еще «поймать кайф». И «буги-вуги». И «срань-тоска». «Убойно» и «глюки», я хочу знать, где ты услышал все эти выражения. Почему ты такое говоришь, и больше никто такого не говорит? Я хочу знать, почему тебя так напугала эта идиотская речевка «Джимла», что ты даже во сне о ней говоришь. Я хочу знать, где находится Дерри и почему оно такое, как Даллас. Я хочу знать, когда ты был женат и на ком, и как долго это продолжалось. Я хочу знать, где ты был до того, как приехал во Флориду, так как Эллен Докерти говорит, что она этого не знает, так как некоторые из твоих рекомендаций фальшивые. «Выглядят какими-то странноватыми», так она выразилась.

Я был уверен, что Дик ничего не говорил Эллен… но она узнала. Хотя на самом деле меня это не удивило, и в то же время меня взбесило то, что она растрепала об этом Сэйди.

— Она не имела права рассказывать тебе такое!

Сэйди ударила сигаретой в пепельницу и затрусила рукой, на которую, подпрыгнув, попал горячий пепел.

— Иногда ты такой, словно откуда-то… я не знаю… ты словно из другого космоса! Из того, где поют о том, как трахают пьяных женщин из М-м-мемфиса! Я силилась себя убедить, что все это не имеет значения, что л-л-любовь преодолевает все, но нет. Она не преодолевает вранья.

Голос у нее дрожал, но она не заплакала. И глаза ее не отрывались от моих. Если бы в них был всего лишь гнев, тогда чувствовалось бы немного полегче. Но в них светилась еще и мольба.

— Сэйди, если бы ты только…

— Я не могу. Не могу больше. И потому не начинай снова о том, что ты не делаешь ничего такого, чего мог бы стыдиться, и я тогда не буду, хорошо? Это вещи, которые мне нужно самой для себя решить. Все сводится к одному: или швабра прочь, или ты.

— Если бы ты знала, ты б…

— Тогда расскажи мне!

— Я не могу. — Гнев вздулся, словно проколотый воздушный шарик, оставив за собой эмоциональную притупленность. Я оторвал глаза от ее окаменевшего лица, переведя взгляд на стол. От того, что я там увидел, у меня перехватило дыхание.

Там лежала кучка стандартных бланков для заявлений на работу в разные заведения в Рино на этот летний сезон. Верхний бланк в «Отель и казино Герраха». Первый пункт в нем уже содержал ее имя, написанное большими печатными буквами. Ее полное имя, включая среднее, о котором мне никогда в голову не приходило ее спросить.

Я наклонился, очень медленно протянул руки и прикрыл большими пальцами ее первое имя и последний слог фамилии. Осталось: ДОРИС ДАН.

Я вспомнил тот день, когда, прикидываясь торговцем недвижимостью, который интересуется соседним Рекреационным центром, я говорил с женой Фрэнка Даннинга. Она была на двадцать лет старше Сэйди Дорис Клейтон, в девичестве Данхилл, но у обеих женщин были синие глаза, безупречная кожа и замечательная, полногрудая фигура. Обе курили. Все это могло быть совпадением, но не было им. И я это знал.

— Что ты делаешь? — обвинительный тон означал, что на самом деле вопрос должен было звучать:«Почему ты уклоняешься, отчего отводишь глаза», но я уже не злился. Совсем.

— Ты уверена, что он не знает, где ты живешь? — спросил я.

— Кто? Джонни? Ты имеешь в виду Джонни? Почему… — и тут она уже решила, что все это ерунда. Я заметил по ее лицу. — Джордж, тебе нужно уйти.

— Но он может узнать, — произнес я. — Так как знают твои родители, а твои родители считают его чуть ли не сладеньким медовым пряником, ты сама об этом рассказывала.

Я сделал шаг к ней. Она отступила на шаг. Как отступают от человека, который уже успел продемонстрировать, что немного не в уме. Я увидел страх в ее глазах и полное непонимание и все равно не мог остановиться. Не забывайте, мне и самому было страшно.

— Даже если ты просила их не говорить ему, он может из них вытянуть эту информацию. Так как он уважительный. Он же такой, Сэйди? Когда не моет маниакально руки, не упорядочивает в алфавитном порядке книжки, не говорит о том, как противно иметь эрекцию, он очень, очень сказочный мужчина. Он же когда-то очаровал тебя.

— Прошу, убирайся отсюда, Джордж, — голос ее дрожал.

Вместо этого я сделал еще один шаг к ней. Она, выдерживая расстояние, сделала шаг от меня, уперлась в стену…и съежилась. Это подействовало на меня, как пощечина на истеричку или стакан холодной воды, вылитый в лицо лунатику. Я отступил к арке между кухней и гостиной, с прижатыми к лицу ладонями, как человек, который признает свое поражение. Что на самом деле со мной и произошло.

— Я ухожу. Но, Сэйди…

— Я просто не в состоянии понять, как ты мог… — произнесла она. Теперь уже появились и слезы, они медленно скатывались по ее щекам. — Или почему ты отказываешься открыться. У нас все было так чудесно.

— И дальше может быть.

Она покачала головой. Медленно, но решительно.

Я пересек кухню, чувствуя, что не иду, а плыву, выхватил из сумки на кухонной стойке ведерко ванильного мороженого и поставил его в морозилку ее «Колдспота»[486]. Какая-то частица моего естества уверяла меня, что все это просто глупый сон и я вот-вот проснусь. Тем не менее, в целом, я понимал, что это реальность.

Сэйди стояла в арке, смотрела на меня. В одной руке она держала свежую сигарету, во второй заявление на работу. Тут уже ее схожесть с Дорис Даннинг упала в глаза так, что кровь едва не застыла в моих жилах. От чего возник вопрос, почему я не замечал этого раньше. Так как был поглощен заботами о других делах? Или потому, что и до сих пор не осознал страшную безмерность вещей, с которыми здесь забавляюсь?

Я вышел за сетчатую дверь и встал на крыльце, глядя на нее сквозь дверной глазок сетки.

— Берегись его, Сэйди.

— Джонни преисполнен разных чудачеств, но он безопасен, — ответила она. — И мои родители никогда не расскажут ему, где я. Они обещали.

— Люди умеют давать обещания, и люди могут кусаться. Особенно ментально нестабильные, когда они находятся под сильным давлением, если на то пошло.

— Тебе нужно ехать, Джордж.

— Пообещай мне, что будешь беречься его, и я также буду наблюдать.

Она закричала:

— Я обещаю, обещаю, обещаю!

Нехорошо дрожала та сигарета у нее в пальцах; смесь шока, чувства потери, гнева и горя в ее глазах была еще хуже. Идя к машине, я ощущал, как они неотрывно смотрит на меня.

Дьявольские «Роллинг Стоунз».

За несколько дней до начала годовой экзаменационной сессии меня позвала к себе в кабинет Эллен Докерти. Прикрыв дверь, она сказала:

— Извиняюсь за неприятности, Джордж, но, если бы мне пришлось делать это снова, я не уверена, что поступила бы иначе.

Я не сказал на это ничего. Гнев из меня уже вышел, но ошарашенность еще осталось. Я очень мало спал после нашего разрыва и подозревал, что в ближайшем будущем моя близкая дружба с четвертым часом утра не будет прекращаться.

— Статья двадцать пятая Школьного административного кодекса штата Техас, — объявила она так, словно это все объясняло.

— Извиняюсь, Элли?

— Нина Волингфорд обратила на это мое внимание. — Нина была окружным фельдшером. На своем «Форде Ранч-вагоне»[487] она накручивала десятки тысяч миль, регулярно объезжая в течение учебного года все восемь школ округа Денхолм, три из них все еще одно-или двухкомнатного типа. — Статья двадцать пятая содержит правила иммунизационных мероприятий в школах. Они касаются как учеников, так и учителей, и Нина указала мне на то, что она у нее нет никаких ваших справок об иммунизации. Фактически, вообще никаких медицинских документов.

Вот и оно. Фальшивого учителя разоблачили благодаря отсутствию у него прививки против полиомиелита[488]. Ну, по крайней мере, не из-за моего раннего знания репертуара «Роллинг Стоунз» или неуместного использования дискотечного сленга.

— Вы были так поглощены заботами о постановке «Джоди Джембори» и всем тем другим, поэтому я, чтобы оградить вас от этих хлопот, решила сама написать в школы, где вы преподавали ранее. Из Флориды я получила ответ, что они не требуют иммунизационных карточек у подменных преподавателей. Из Мэна и Висконсина я получила одинаковые ответы: «Никогда о таком не слышали».

Она подалась вперед над своим столом, вглядываясь в меня. Долго выдержать ее взгляд я не смог. Но, прежде чем перевести глаза себе на ладони, я увидел в ее глазах не что другое, как сокрушительную симпатию.

— Всполошился бы Образовательный совет штата из-за того, что мы взяли на работу обманщика? Вполне возможно. Они могли бы даже заявить юридический иск относительно возвращения вашей годовой зарплаты. Беспокоит ли это меня? Абсолютно нет. Ваша работа в ДКСШ была образцовой. То, что вы с Сэйди сделали для Бобби Джилл Оллнат, абсолютно прекрасно. Такие вещи достойны номинации на звание Учитель года штата.

— Благодарю, можно подумать, — буркнул я.

— Я у себя спросила, что делала бы Мими Коркоран. И Мимс поведала мне: «Если бы он подписал контракт на следующий год или два, ты бы была вынуждена действовать. Но поскольку он уже через месяц уходит, на самом деле, в твоих интересах — и в интересах школы — не делать ничего. — Но потом она добавила: — Тем не менее, есть один человек, который должен знать, что он не тот, за кого себя выдает». — Элли сделала паузу. — Я сказала Сэйди, что у вас, наверное, есть какое-то резонное объяснение, но, похоже на то, что вы его не имеете.

Я взглянул себе на часы.

— Если вы не выгоняете меня с работы, мисс Элли, то я уже опаздываю на пятый урок. Ученики должны воссоздавать предложение в диаграммах. Мне кажется, следует задать им фразу: «Я не виновен в этой проблеме, но не могу сказать почему». Как вы думаете? Не слишком ли это сложно?

— Для меня, безусловно, слишком, — ответила она кротко.

— Есть одна проблема, — сказал я. — У Сэйди был нелегкий брак. Ее муж был чудаком такого пошиба, в детали которого я не желал бы входить. Его зовут Джон Клейтон. Я думаю, он может представлять опасность. Вам надо спросить у Сэйди, есть ли у нее его фото, тогда вы будете знать, какой он на вид, и узнаете, если он вдруг появится здесь и начнет что-то расспрашивать.

— А вы думаете, что так может произойти, так как…

— Ибо я уже видел подобное ранее. Такого объяснения достаточно?

— Надеюсь, да, а почему бы и нет?

Такой ответ меня не удовлетворял.

— Так вы у нее спросите?

— Да, Джордж, — она могла это сказать серьезно, а могла и посмеяться надо мной. Догадаться наверняка я не мог.

Я уже был возле двери, когда она произнесла так, словно просто пожелала доброго дня:

— Вы разбиваете сердце этой молодой женщине.

— Я знаю, — кивнул я и ушел.

Мерседес-стрит. Конец мая.

— Сварщик, не так ли?

Я стоял на крыльце дома № 2706 с его хозяином, добропорядочным американцем по имени мистер Джей Бейкер. Коренастый мужик с выпяченным животом, который он называл домом, который построил Шайнер[489]. Мы едва только завершили быстрый осмотр апартаментов, о которых Бейкер подчеркивал, что они «рядом с автобусной остановкой», словно это извиняло провисшие потолки, следы потеков воды на стенах, треснувший бачок в туалете и общую атмосферу ветхости.

— Ночной охранник, — ответил я.

— Неужели? Это хорошая работа. Полно времени, хоть собакам хвосты крути, на такой работе.

Похоже, на это не требовалось ответа.

— Ни жены, ни детей?

— Разведенный. Они остались на Востоке.

— Платите алименты, конечно?

Я пожал плечами. Он не переспрашивал.

— Так вам подходит дом, Эмберсон?

— Думаю, да, — вздохнул я.

Он добыл из заднего кармана длинную арендную книгу в мягком кожаном переплете.

— За первый и последний месяцы, плюс задаток за повреждения.

— Задаток за повреждения? Да вы смеетесь.

Бейкер продолжал дальше так, словно меня не слышал.

— Оплата аренды в последнюю пятницу месяца. Неполная сумма или задержка, и вы враз на улице, при любезной помощи полицейского департамента Форт-Уорта. У меня с ними отношение тип-топ.

Из нагрудного кармана он извлек обугленный окурок сигары, вонзил его пожеванный конец себе в пасть и зажег о ноготь большого пальца деревянную спичку. Стоять на крыльце было жарко. Промелькнула мысль, что меня ожидает долгое и горячее лето.

Я вновь вздохнул. И тогда — с показательным нежеланием — достал кошелек и начал вытягивать из него двадцатки.

— Мы верим только Богу, — произнес я. — Все остальные платят наличными.

Он захохотал, заодно пыхнув тучами едкого сизого дыма.

— Хорошо сказано, над’ запомнить. Особенно согласен по последним пятницам месяца.

Мне не верилось, что я буду жить в этой безнадежной лачуге, на этой безнадежной улице после моего хорошенького домика, который остался стоять на юге отсюда, где я с гордостью содержал регулярно подстриженным настоящую лужайку. Хоть я пока что даже не выехал из Джоди, я уже чувствовал ностальгию.

— Дайте мне, пожалуйста, расписку, — сказал я.

Хоть это я получил даром.

Был последний день учебного года. Классы и коридоры пустые. Вентиляторы под потолками загребали уже горячий воздух, хоть было только восьмое июня. Освальды покинули Россию; согласно заметкам Эла, через пять суток пароход «Маасдам» пришвартуется в Хобокене[490], где они сойдут по трапу на американский берег.

Пусто было и в учительской, если не считать Денни Лейверти.

— Эй, друг. Я так понимаю, ты отбываешь в Даллас заканчивать свою книжку.

— Конечно, планирую. — В моих планах на самом деле фигурировал Форт-Уорт, по крайней мере, на начальном этапе. Я начал вычищать свою ячейку, захламленную всякими реляциями, которые накопились к концу года.

— Если бы я был сам себе хозяин, свободный, не привязанный к жене, трем голосраким и кредитом на дом, я бы, возможно, и сам попробовал написать книгу, — сообщил Денни. — Я был на войне, знаешь ли.

Я знал. Все знали об этом обычно уже на десятой минуте знакомства с ним.

— Бабла достаточно, чтобы хватило на жизнь?

— С этим у меня все в порядке.

Более чем достаточно, чтобы продержаться до следующего апреля, когда я надеялся завершить свое дело с Освальдом. Мне не надо будет делать никаких новых вылазок в «Финансовое обеспечение» на Гринвил-авеню. Даже единственная туда экспедиция была непомерной глупостью. Если бы хотел, я мог бы убедить себя в том, что случай с моим домиком во Флориде был результатом неудачного розыгрыша, тем не менее, я также уверял себя, что у нас с Сэйди все прекрасно, и только поглядите, как оно обернулось.

Я ссыпал пачку бумаг из своей ячейки в мусор… и увидел маленький запечатанный конверт, который раньше почему-то избежал моего внимания. Я знал, кто пользуется такими конвертами. На том листочке из блокнота, который обнаружился внутри, не было слов приветствия, не было и подписи, кроме едва уловимого (вероятно, вообще иллюзорного) запаха ее парфюма. Записка была короткой.

На мой заказ мне установили телефон, и первым человеком, которому я позвонил, была Эллин Докерти, которая радушно поделилась со мной адресом Сэйди в Рино.

— У меня есть номер телефона тех меблированных квартир, где она живет, тоже, — сказала Эллин. — Хотите продиктую?

Конечно, я хотел, однако, если бы у меня был тот номер, я наконец-то поддался бы соблазну и позвонил. Что-то мне подсказывало, что это было бы ошибкой.

— Достаточно и адреса.

Как только повесил трубку, я написал ей письмо, бесясь от неестественной искусственности собственной интонации, я, тем не менее, не знал, как ее избежать. И проклятая швабра так и оставалась между нами. А если она познакомилась там с каким-то высокого полета сладеньким типом и совсем забыла обо мне? Что здесь невозможного? Она знает, как можно получше развлечь его в кровати; она была талантливой ученицей и не менее бодрой там, чем на танцплощадке. Вновь зазвенела эта ревнивая жилка, и я закончил письмо второпях, с пониманием того, что оно, вероятно, вышло скучным и глупым. Но я надеюсь, хоть что-то честное прорвалось сквозь ту искусственность.

Подписался я Джордж, что, казалось, перечеркивало всю мою честность. Ниже я добавил: «На случай, если ты захочешь мне позвонить», и написал свой номер телефона. Потом я прошелся до Бенбрукской библиотеки[511] и вкинул письмо в большой синий ящик на ее фасаде. Это было самое лучшее, что я мог сейчас сделать.

В заметки Эла было вложено три фото, распечатанные с разных интернет-сайтов. Одно из них изображало Джорджа де Мореншильда в сером «банкирском» костюме с белым платочком в нагрудном кармане. Его зачесанные назад волосы имели присущий топ-менеджерам той эпохи пробор. Улыбка, в которой раскрывались его губы, напомнила мне постель самого маленького медвежонка из сказки о Златовласке: не очень жесткая, не очень мягкая, а именно такая, как надо. Ни намека не было на того аутентичного психа, который, как я это вскоре увижу, будет разрывать на себе рубашку на крыльце дома № 2703 по Мерседес-стрит. А может, какой-то намек все-таки был? Что-то в этих темных глазах. Какая-то заносчивость? Остатки давнего «да пошли вы все на хер».

На втором фото было гнездо прославленного стрелка, выстроенное из картонных коробок на шестом этаже Техасского книгохранилища.

Третье изображало Освальда; одетый в черное, в одной руке он держал приобретенную им по почтовому каталогу винтовку, а во второй — пару левых журналов. Револьвер, из которого он во время своего неудачного бегства застрелит офицера Далласской полиции Дж. Д. Типпита[512] — если я не остановлю его — торчал у Оззи из-за пояса. Этот снимок сделала Марина менее чем за две недели перед покушением на жизнь генерала Уокера. Место съемки — закрытый боковой дворик двухквартирного дома № 214 на Западной Нили-стрит в Далласе.

Выжидая, пока Освальды переедут в Форт-Уорт в лачугу напротив моей, я часто наведывался на Нили-стрит. Вообще Даллас, как сказали бы мои ученики в 2011 году, «отсасывал по-крупному», тем не менее, улица Нили находилась в более пристойном районе, чем Мерседес-стрит. Конечно, там воняло — в 1962 году большая часть центрального Техаса воняла, как неисправный нефтеперерабатывающий завод, — но запахи дерьма и канализации там отсутствовали. Улица хотя и подряпанная, но, тем не менее, вымощенная. И там не бродили куры.

На втором этаже дома № 214 жила пара с тремя детьми. Когда они оттуда выедут, на их место переедут Освальды. Меня же интересовала нижняя квартира, так как, когда Ли, Марина и Джун будут жить наверху, я хотел жить под ними.

В июле 62-го в нижней квартире жили две женщины и мужчина. Женщины были толстыми, медленными любительницами жамканных платьев без рукавов. Одной было за пятьдесят, она ходила, сильно прихрамывая. Второй было около сорока в ту или другую сторону. Похожесть лиц подсказывала, что они мать и дочь. Мужчина был крайне худым и прикованным к инвалидной коляске. Волосы у него были, словно жиденькая белая пылюка. На коленях у него лежал присоединенный к толстому катетеру мутный мешочек для мочи. Курил он беспрерывно, стряхивая пепел в пепельницу, которая была приделана к одной из ручек его коляски. Тем летом я всегда видел его в одной и той же одежде: красные атласные баскетбольные шорты, которые едва не до промежности демонстрировали его чахлые ноги, майка на бретельках, почти так же желтая, как моча в его катетерной трубке, починенные изоляционной лентой кроссовки и большая черная ковбойская шляпа с лентой якобы из змеиной кожи. Впереди его шляпы была эмблема: две перекрещенные кавалерийские сабли. То жена, то мать вывозили его на лужайку, где он сидел сгорбленный под деревом, неподвижный, как статуя. Неспешно проезжая мимо него, я начал приветствовать его взмахом руки, но он ни разу не ответил мне ни единым жестом, хотя начал узнавать мою машину. Возможно, он боялся ответить на мое приветствие. Возможно, он думал, что это Ангел Смерти присматривается к нему, курсируя по Далласу не верхом на черном коне, а за рулем стареющего кабриолета «Форд». В каком-то смысле, думаю, я и был именно им.

Это трио, похоже, жило здесь уже долго. Будут жить ли они здесь и в следующем году, когда мне понадобится это место? Этого я не знал. В заметках Эла ничего не было по этому поводу. Все, что я мог делать, это наблюдать и ждать.

Я забрал новое оборудование, которое Тихий Мич собрал для меня собственноручно. Я ждал, не зазвонит ли мой телефон. С ним это случалось трижды, и я бросался к нему в надежде. Дважды там была мисс Элли, звонила, просто чтобы поболтать. Однажды Дик, он пригласил меня на обед, и его приглашение я принял с признательностью.

Сэйди не звонила.

Третьего августа на колеях, которые служили подъездной аллеей дома № 2703, остановился седан «Бель Эйр» 58-го года[513]. Вслед за ним подъехал сияющий «Крайслер». Из «Бель Эйра» вылезли братья Освальды и молча встали рядом.

Я протянул руку через занавески ровно настолько, чтобы поднять раму, впустить вовнутрь звуки улицы и дыхание горячего и влажного, непригодного воздуха. А потом метнулся в спальню, где достал из-под кровати свое новоприобретенное оборудование. Тихий Мич просверлил дырку в донышке миски «Таппервер»[514] и вставил туда направленный микрофон — первоклассный, как он меня заверил, — который торчал там, словно палец. Я прикрутил провода микрофона к контактам на тыльной стороне магнитофона. Там же находилось гнездо для подключения наушников, которые были, вновь-таки, по словам моего электронного приятеля, также высочайшего класса.

Выглянув, я увидел, что Освальды говорят с парнем из «Крайслера». На голове у него сидел «Стетсон»[515], шея была повязана ранчерским галстуком, на ногах — круто расшитые сапожки. Одетый лучше, чем мой арендодатель, но типаж того же самого племени. Я мог даже не слушать их разговор; жесты хозяина были словно из букваря. «Я понимаю, что здесь не по-богатому, но и вы небогатеи. Разве не так, паа’тнеры?» Это была очень трудная сентенция для такого путешественника по миру, как Ли, который считал, что он заслуживает, по крайней мере, славы, если уж не богатства.

На плинтусе была розетка. Я включил в нее магнитофон, надеясь, что меня не ударит током или не выбьет предохранители. На аппарате загорелся маленький красный огонек. Я надел наушники и продвинул миску в промежуток между шторами. Если они посмотрят в мою сторону, то будут щуриться на солнце, а благодаря тени от навеса выше окна они или ничего не увидят, или какое-то неясное белое пятно, которое может быть чем-угодно. Я напомнил себе, что мисочку все равно следует залепить черной изоляционной лентой. Будешь всегда осмотрительным, никогда не будешь пенять на себя.

Так или иначе, а не услышал я ничего.

«Вот это да, — подумал я. — Блестящий, сука, аппарат. Очень хорошо, благодарю тебя, Тихий Ми…»

И тут я заметил, что на магнитофоне стоит на нуле регулятор ГРОМ… Я провернул его до конца в сторону пометки «+», и меня оглушило голосами. Я с проклятием сорвал с головы наушники, крутанув регулятор громкости к средней позиции, и попробовал вновь. Результат оказался прекрасным. Словно бинокль для ушей.

— Шестьдесят в месяц мне кажется немного завышенной ценой, сэр, — говорил Ли Освальд (учитывая то, что Темплтоны платили на десять долларов меньше, мне тоже так казалось). Тон у него был уважительным, произношение лишь чуточку обозначено южным акцентом. — Если бы мы могли договориться на пятьдесят пять…

— Я могу уважать человека, который желает мелочно торговаться, но даже не стаарайтесь, — сказал мужчина в сапогах из змеиной кожи. Он покачивался на своих наборных каблуках, как тот человек, кому уже хочется уйти прочь. — Я поо’учу то, что хочу поо’учить. Если не поо'учу этого от вас, поо'учу от кого-то другого.

Ли с Робертом переглянулись.

— Вообще-то, можно зайти вовнутрь, все рассмотреть, — произнес Ли.

— Дом хороший, улица заселена семейными людьми, — сказал мистер Змеиные Сапожки. — Тем не менее следует осторожно наступать на первую ступеньку, на’о бы парой гвоздей ее подбить. У меня м'ог'о домов, и люди их загаживают. Пос'едние тут такие были, что капец.

«Прикуси язык, срака, — подумал я. — Это же ты про семью Айви врешь».

Потом они зашли вовнутрь. Я потерял голосовой контроль, потом вновь их услышал, когда Змеиные Сапожки подошел к переднему окну. Тому, о котором Айви говорила, что через него все могут видеть соседи напротив, и оказалась относительно этого на сто процентов правой.

Ли спросил, что его потенциальный арендодатель собирается делать с дырами в стенах. В его голосе не звучало ни негодования, ни сарказма, но и раболепства также никакого, хотя в конце каждого предложения он и прибавлял «сэр». Все проговаривалось с вежливой, тем не менее, безэмоциональной интонацией, которой он, вероятно, научился в морской пехоте. Для нее лучше всего подходило определение бесцветная. У него было лицо и голос человека, который умеет удачно проскальзывать сквозь игольные ушки. По крайней мере, таким был его внешний облик. Только Марина видела другое его лицо, слышала другой его голос.

Мистер Змеиные Сапожки обещал что-то неуверенное, но гарантировал, что точно будет новый матрас в большой спальные, вместо того, что «здесь лежал, но его украла та последняя банда». Он вновь повторил, что, если Ли не хочет снимать этот дом, это сделает кто-то другой (словно тот не простоял пустым целый год), а потом пригласил братьев посмотреть на спальни. Мне стало интересно, как они отнесутся к художественным достижениям Розетты.

Голоса исчезли, потом, когда мужчины появились в кухне, я уловил их вновь. Я обрадовался, увидев, что мимо Наклонной Пизанской Лампы они прошли, даже не взглянув на нее.

— …подвал? — спросил Роберт.

— Никакого подвала нет! — ответил Змеиные Сапожки с надрывом, так, словно отсутствие подвала было незаурядной выгодой. Очевидно, он именно так и считал. — В этом районе все только то и делают, что черпаают воду. Сырость таки, вот-так!

Тут я вновь потерял аудиосигнал, так как он открыл заднюю дверь, чтобы показать им задний двор. Который не был никаким двором, а просто пустым участком.

Через пять минут они вновь появились перед фасадом. На этот раз старший брат, Роберт, попробовал поторговаться. Успеха он достиг не большего, чем перед этим Ли.

— Дадите нам минутку? — спросил Роберт.

Змеиные Сапожки взглянул на свои громоздкие хромированные часы и разрешил, словно против собственных обстоятельств.

— Но у меня в’реча на Черч-стрит, так вы, ребята, не’оолго, решайте уже что-нибудь.

Братья отошли, став позади «Бель Эйра» Роберта, и, хотя говорили они потихоньку, чтобы не слышал Змеиные Сапожки, направив мисочку на них, я уловил большинство ними сказанного. Роберт был за то, чтобы посмотреть жилье еще где-нибудь. Ли сказал, что хочет поселиться здесь. Для начала и это сгодится.

— Ли, это же сущая дыра, — возразил Роберт. — Это выбрасывать твои… — наверное, «деньги на ветер». Ли произнес что-то, чего я не разобрал. Роберт вздохнул и поднял руки, показывая, что сдается. Они возвратились туда, где ждал Змеиные Сапожки, и тот коротко пожал руку Ли, похвалив мудрость его решения. Дальше началось зажигательное обращение к Святому Письму Арендодателя: первый месяц, последний месяц, задаток за повреждение. Тут уже вмешался Роберт, говоря, что никакого задатка за повреждение не будет, пока не починят стены, пока не появится матрас.

— Новый матрас будет точно, — пообещал Змеиные Сапожки. — И я позабочусь, чтобы починили ту ступеньку, чтобы маленькая женщина не подвернула себе ножку. Но если сейчас отре'онти'ать там стены, я буду вынужден поднять месячную плату на пятерку.

Из заметок Эла я знал, что Ли снимет это помещение, тем не менее, все равно ожидал, что он не потерпит такой откровенной наглости и уйдет прочь. Однако, он извлечение плюгавый кошелек и добыл оттуда тоненькую пачку банкнот. Большинство из той пачки он отсчитал в протянутую ладонь хозяина дома, в то время как Роберт, неодобрительно качая головой, пошел к своей машине. Он взглянул на мой дом на противоположной стороне улицы и, не задержавшись на нем глазами, отвел равнодушный взгляд.

Змеиные Сапожки вновь встряхнул руку Ли, прыгнул в свой «Крайслер» и быстро рванул прочь, оставляя за собой тучи пыли.

Прытко подкатилась на ржавом самокате одна из тех прыгающих девочек.

— Вы въезжаете в дом Розетты, мистер? — спросила она у Роберта.

— Не я, он, — кивнув большим пальцем в сторону Ли.

Девочка потолкала свой самокат к мужчине, который собирался отстрелить правую половину головы у президента Кеннеди, и спросила, есть ли у него дети.

— Есть маленькая дочка, — ответил Ли. Чтобы сравняться с девочкой, он наклонился, упершись руками в колени.

— Она хорошенькая?

— Пока еще не такая, как ты, и еще не такая большая.

— Она умеет прыгать через скакалку?

— Дорогуша, она еще даже ходить не умеет. Его «не умеет» прозвучало, как «неуеет».

— Ну и какашка она. — И девочка на самокате дернула в направлении Винскот-роуд.

Двое братьев отвернулись в сторону дома. Это кое-как приглушило их голоса. Но я подкрутил регулятор и большинство ими сказанного сумел разобрать.

— …кота в мешке, — говорил Роберт. — Когда это увидит Марина, она налетит на тебя, как стая мух на собачье дерьмо.

— Я…… Рине, — говорил Ли. — Но, брат, если я не… от Ма, из той крохотной квартирки. Я уже готов ее убить.

— Она умеет быть…но… любит тебя, Ли. — Роберт сделал несколько шагов в сторону улицы. Ли присоединился к нему, и их голоса зазвучали чисто, словно колокольчики.

— Это мне поняло, но она не может сдерживаться. Как-то ночью, когда я с Риной занялся тем самым, она раскричалась на нас с раскладушки. Ну, ты знаешь, она спит в гостиной. «Полегче, эй вы там, двое, — кричит она, — рановато еще для второго. Подождите, пока сможете зарабатывать хотя бы на одного».

— Я знаю. Она может быть грубой.

— Она так и покупает вещи, брат. Говорит, что это для Рины, но пихает их в лицо мне.

Ли рассмеялся и подошел к «Бель Эйру». Теперь его глаза мазнули по дому № 2706, и мне понадобилось большое усилие, чтобы удержаться на месте за шторами. И чтобы удержать в руках неподвижной мисочку.

К нему присоединился Роберт. Они оперлись на задний бампер, двое мужчин в чистых синих рубашках и пролетарских брюках. На шее у Ли висел галстук, который он теперь снял.

— Послушай вот что. Идет Ма к «Братьям Леонардам»[516] и возвращается оттуда со всякой одеждой для Рины. Вытягивает шорты, длинные, как рейтузы, только того, что узорчатые: «Погляди-ка, Рина, разве не хорошенькие?» — Ли жестко сымитировал материнское произношение.

— А что ей Рина ответила? — заулыбался Роберт.

— Марина говорит: «Нет, мамочка, нет, спасибки, но я не нравится, я не нравится. Я нравится так здесь». И показывает место на ноге, — Ли приставил ребро ладони себе немного выше середины бедра.

Улыбка Роберта разрослась в искренний оскал.

— Ей-богу, мамке так понравилось.

— Она говорит: «Марина, шорты, как ты показываешь, это для юных девушек, которые шлендают по улицам, ищут себе бой-френдов, а не для замужних женщин». Ты только не говори ей, где мы, братишка. Ни в коем случае. Ты же меня понимаешь?

Несколько секунд Роберт ничего не произнес. Может, ему вспомнился тот холодный день в ноябре 1960 года. Как его матушка гналась за ним по Западной Седьмой улице, крича: «Стой, Роберт, не беги так быстро, я еще с тобой не закончила!» И хотя в заметках Эла по этому поводу ничего не было, у меня были сомнения, что она закончила с Ли. Наконец, Ли был тем из ее сыновей, за которого она действительно переживала. Любимчиком. Тем, который спал с ней в кровати до одиннадцати лет. Тем, у которого надо было регулярно проверять, не начали ли у него уже расти волосы на яичках. Об этом как раз говорилось в Эловых заметках. И там же, на полях страницы, находились слова, которых по обыкновению не ожидаешь от простого повара: «истерическая фиксация».

— Я тебя понимаю, Ли, но это не такой уж и большой город. Она найдет вас.

— Я ее выпровожу прочь, если так произойдет. Можешь быть уверенным.

Они сели в «Бель Эйр» и поехали. На перилах крыльца уже не висело объявление ПОД АРЕНДУ. Отъезжая, его забрал с собой хозяин дома.

Я сходил в магазин, купил рулончик изоляционной ленты и заклеил ей миску «Таппервер» изнутри и снаружи. Я подумал, что день вообще выдался удачным, но я вступил в опасную зону. И я это понимал.

Десятого августа около пяти вечера вновь прибыл «Бель Эйр», на этот раз он тянул за собой небольшой деревянный прицеп. Роберту и Ли хватило десяти минут, чтобы перенести все добро Освальдов в их новый дом (избегая наступать на первую ступеньку, которая все еще не была починена). Пока они этим занимались, Марина с Джун на руках стояла на заросшей сорняком лужайке, глядя на свой новый дом с отвращением, которое не нуждалось в переводе.

На этот раз появились все три девочки-прыгуньи, две пешком, третья, подталкивая себя на самокате. Их требованию показать ребенка Марина подчинилась с улыбкой.

— Как ее зовут? — спросила одна из девочек.

— Джун, — сказала Марина.

Тут уже девочки начали наперебой забрасывать ее вопросами.

— Сколько ей лет? Она умеет говорить? Почему она не смеется? У нее есть кукла?

Марина замотала головой, не переставая при этом улыбаться.

— Прошу, я ни говорить.

Троица девчат бросились наутек с визгами: «Я ни говорить, я ни говорить». Одна из еще живых кур Мерседес-стрит с кудкудахтаньем выпорхнула из-под их ног. Марина смотрела им вслед, улыбка ее отцветала.

Вышел на лужайку и встал возле нее Ли. Голый по пояс, вспотевший. Кожа у него была белая, как рыбий живот. Руки были тонкими, с обвисшими мышцами. Он обнял жену за талию, а потом наклонился и поцеловал Джун. Я думал, что Марина сейчас махнет рукой на дом и скажет: «Ни нравиться, ни нравиться», — на это ее английского вполне хватило бы, — но она только передала Ли ребенка и поднялась в дом, закачавшись на миг на ненадежной ступеньке, но сразу же восстановила равновесие. В голове мелькнуло, что Сэйди почти наверняка там могла брякнуться, а потом целую неделю хромать с распухшей стопой.

А еще я понял, что Марина не меньше, чем муж хотела уехать подальше от Маргариты.

Десятого числа была пятница. А в понедельник, приблизительно через два часа после того, как Ли отправился на очередную трудовую вахту по собиранию алюминиевых дверей, к дому № 2703 подъехала и встала на обочине легковушка-универсал цвета грязи. Едва ли не раньше, чем машина успела остановиться, из ее пассажирской дверцы выскочила Маргарита Освальд. Вместо красного платка, сегодня на ней был белый в черный горошек, но неуклюжие ботинки на ногах оставались теми же самыми, тем самым, было и выражение на ее лице. Она, как и предсказывал Роберт, нашла их.

«Псина небесная, — подумал я. — Псина небесная».[517]

Я наблюдал через дырку между шторами, тем не менее, включать микрофон оснований не видел. Начинался спектакль, который не нуждался в звуковом сопровождении.

Подружка, которая ее привезла — довольно дородная тетушка, — выбралась из-за руля и, колыхая подол платья, делала себе вентиляцию. День уже превращался в очередной ад, но на Маргарите это нисколечко не сказывалось. Она решительно подтолкнула свою водительшу к заду машины, чтобы открывала дверцу багажного отделения. Внутри находился высокий стульчик и сумка с покупками. Маргарита вытянула стульчик, ее подружка взяла продукты.

Подкатила на самокате девочка-прыгунья, но Маргарита управилась с ней быстро. «Ну-ка кыш, ребенок!» — долетело до меня, и девочка, надув нижнюю губу, уехала прочь.

Маргарита парадом промаршировала по лысой тропе, которая вела к дому. Она задержалась, присматриваясь к коварной ступеньке, и вот тут на крыльцо вышла Марина. Одетая в бахромчатый топ и шорты того сорта, которого миссис Освальд не одобряла на замужних женщинах. Меня не удивило, что они нравятся Марине. Ноги у нее были прекрасные. На лице у нее застыло тревожное выражение, и мне не понадобился усилитель, чтобы ее услышать.

— Нет, мамочька…мамочька, нет! Ли говорит нет! Ли говорит нет! Ли говорит… — а дальше быстрое лопотание по-русски, единственный способ, которым Марина могла высказать, что же именно говорил ее муж.

Маргарита Освальд принадлежала к тем американцам, которые считают, что иностранцы их наверняка поймут, если они будут говорить медленно … и очень ГРОМКО.

— Так…у…Ли…есть…собственное…ДОСТОИНСТВО! — проревела Маргарита. Она вылезла на крыльцо (ловко избежав коварной ступеньки) и заговорила прямо в испуганное лицо своей невестке. — Ничего… плохого… в этом… нет… но он… не имеет права… но я… не разрешу… СТРАДАТЬ… моей… ВНУЧКЕ!

Она плотная. Марина стройная, как камышинка. «Мамочка» паровым буксиром поперла к дому. После минутной тишины прозвучал матросский рык: «А где моя манипусечка, где моя КРАСОТУЛЕЧКА?»

В глубине дома, вероятно, в бывшей спальне Розетты, зашлась плачем Джун.

Женщина, которая привезла Маргариту, подарив Марине смущенную улыбку, тоже вошла в дом с сумкой продуктов в руке.

Ли появился на Мерседес-стрит в пять тридцать, он шел с автобусной остановки, постукивая себя по бедру бачком, в котором носил на работу обед. На крыльцо он поднимался, не вспомнив о сломанной ступеньке. И споткнулся; он чуть было не упал, впустив бачок, потом наклонился его подобрать.

«Это значительно улучшит его расположение духа», — подумал я.

Он вошел. Я наблюдал, как он проходит через гостиную и ставит бачок на кухонный стол. Потом Ли обернулся и увидел новенький высокий стульчик для ребенка. Он, очевидно, хорошо знал тактику своей матери, так как сразу же открыл ржавый холодильник. Ли все еще смотрел вглубь, когда из детской комнаты вышла Марина. Через плечо у нее была переброшена детская пеленка, и мой бинокль разрешал увидеть, что та была запачкана будто бы блевотой.

Марина, улыбающаяся, заговорила со своим мужем, и он обернулся. Кожа у него была очень светлая, та, что является проклятием всех вспыльчивых особ, поэтому, когда Ли обернулся, его искаженное злостью лицо уже горело, краснота доходила до корней редеющих волос на голове. Он начал кричать на Марину, тыкая пальцем в холодильник (дверца так и оставалась открытой, дыша паром). Она отвернулась вновь идти в детскую спальню. Он схватил жену за плечо, резко крутанул к себе и начал трясти. Глава ее зателепалась назад.

Я не желал этого видеть, и не было причины, по которой я был бы должен; это ничего не прибавляло к тому, что мне необходимо было знать. Он был сварливым драчуном, да, но она должна была пережить его и, фактически, это уже было больше того, на что могли надеяться Джон Ф. Кеннеди… или офицер Типпит. Нет, не было мне никакой потребности смотреть. Но иногда просто невозможно отвести взгляд.

Они ругались, забрасывая один другого аргументами, определенно, Марина старалась ему объяснить, что она не знает, как их нашла Маргарита, и что у нее не было возможности помешать «мамочке» войти в дом. Ну и конечно, Ли наконец-то ударил ее по лицу, так как собственную матушку ударить он не смел. Даже если бы она оказалась рядом, он был неспособен даже замахнуться на нее.

Марина вскрикнула. Он отпустил ее. Она взволновано начала что-то говорить, протянув к нему руки. Он хотел схватить ее, но Марина хлопнула его по руке. Потом она воздела руки к потолку, опустила их, вышла во двор. Ли двинулся было за ней, потом передумал. Братья поставили на крыльце пару старых расшатанных садовых стульев. Марина съежилась на одном из них. Под левым глазом у нее виднелась царапина, и щека уже начала распухать. Она втупилась взглядом вдаль, через улицу. Меня пронзила боязнь, хоть свет в моей гостиной не горел и я знал, что меня она не увидит. Я там как застыл, так и оставался стоять, тем не менее, с биноклем, словно приклеенным к лицу.

Ли сел за кухонный стол и уперся лбом в ладони. Так он и сидел некоторое время, а потом, что-то услышав, пошел в спальню к дочке. Вышел оттуда с Джун на руках и начал носить ее по гостиной, гладя доченьке спинку, успокаивая. Марина зашла в дом. Джун увидела маму и потянулась к ней пухленькими ручками. Марина подошла, и Ли передал ей ребенка. И тогда, Марина еще не успела отойти, он ее обнял. Она какое-то мгновение постояла молча в его объятиях, а потом передвинула ребенка на сгиб локтя, чтобы и самой обнять мужа одной рукой. Он зарылся губами в ее волосы, и я был уверен, что именно он сейчас ей говорит: русские слова извинения. Относительно этого я не сомневался. И в следующий раз он также будет извиняться. И в другой следующий раз тоже.

Марина понесла Джун назад в комнату, которая была когда-то спальней Розетты. Ли постоял некоторое время на месте, потом подошел к холодильнику, что-то из него вытянул и начал есть.

Под вечер на следующий день, как раз когда Ли с Мариной садились ужинать (Джун лежала на полу гостиной, суча ножками по одеялу), Маргарита запыхавшись подплыла от автобусной остановки на Винскот-роуд. На этот раз на ней были синие слаксы, явно неуместные, учитывая весьма значительные размеры ее зада. Несла она большую полотняную сумку. Оттуда торчала верхушка детского игрушечного домика из красной пластмассы. Она взошла на крыльцо (вновь ловко переступив через шаткую ступеньку) и без стука промаршировала в дом.

Я старался побороть соблазн достать свой направленный микрофон — очередная сцена, свидетелем которой у меня не было необходимости становиться — и проиграл эту борьбу. Нет ничего более увлекательного, чем семейный скандал, кажется, так писал Лев Толстой. А может, Джонатан Франзен[518]? К тому времени, когда я его достал, подключил и нацелил через свое открытое окно на открытое окно напротив, ссора там уже гудела полным ходом.

— …хотел, чтобы ты знала, где мы были, я бы, черт побери, об этом тебе рассказал!

— Вейда мне рассказала, она хорошая девушка, — произнесла Маргарита беззаботно. Гнев Ли обмывал ее, словно легкий летний дождик. Она выгружала на кухонный стол разномастные тарелки со скоростью шулера, который сдает карты для игры в очко. Марина смотрела на нее с откровенным удивлением. Игрушечный домик уже стоял на полу, рядом с одеялом Джун. Джун его игнорировала, суча ножками. Конечно, игнорировала. Что другое может делать четырехмесячный ребенок с игрушечным домиком?

— Ма, лучше бы ты нас оставила в покое! Тебе нужно перестать что-то приносить нам! Я сам могу позаботиться о своей семье!

Марина тоже добавила свои пару центов:

— Мамочька, Ли говорит нет.

Маргарита весело рассмеялась.

— «Ли говорит нет, Ли говорит нет». Милочка моя, Ли всегда говорит нет, этот мой малыш так делает всю свою жизнь, и это никогда не имеет ни наименьшего значения. Мама о нем заботится. — Она ущипнула сына за щеку, как матери бывает щипают шестилетнее дитя, когда оно сделало что-то не хорошее, но в тоже время забавное. Если бы такое себе позволила Марина, я уверен, Ли дал бы ей по голове.

Тем временем на лысое подобие лужайки принесло девочек-попрыгуний. Они наблюдали за скандалом не менее восторженно, чем зрители со стоячих мест в «Глобусе» за перипетиями самой новой постановки Шекспира. Вот только в пьесе, которую смотрели мы, взять верх должна была сварливая мегера.

— Что она приготовила тебе на ужин, милый? А оно хотя бы немного вкусное?

— Мы едим тушеное мясо. Жаркое. Один наш знакомый, Грегори, прислал несколько купонов на отоварку в «Шоп-Райте»[519]. — Ли принялся жевать. Маргарита ждала. — Хочешь попробовать, ма?

— Жаркое, о'кей, мамочька, — произнесла Марина с выжидающей улыбкой.

— Нет, я не могу есть ничего подобного, — ответила Маргарита.

— Черт, ма, ты даже не знаешь, что это такое!

А ей это было, словно он и голоса не подавал.

— У меня от такого расстроится желудок. Кроме того, я не желаю ехать на автобусе после восьмой. Там полно пьянчужек после восьми. Ли, миленький, тебе надо починить эту ступеньку, пока кто-то не сломал себе ногу.

Он что-то пробормотал, но внимание Маргариты уже переключилось на другое. Бросившись, словно ястреб на полевую мышку, она схватила Джун. Черезь бинокль испуганное выражение лица у девочки читалось безошибочно.

— Как ты сегодня, моя масипусечка, моя КРАСАТУЛЕЧКА? Как ты, моя ДОРОГУША? Как ты, моя ДЕВУШКА?

Ее маленькая девушка, перепуганная насмерть, начала визжать во всю силу своих легких.

Ли сделал движение забрать ребенка, красные губы Маргариты оттянулись назад в гримасе, которую кто-то и мог бы воспринять за улыбку, но только по благотворительности. Мне она показалась скорее оскалом. Ее сыну, вероятно, тоже, так как он сделал шаг назад. Марина, закусив губу, смотрела на это расширенными, испуганными глазами.

— Ууууу, Джуни! Джуни-муни-спууууни!

Маргарита широкими шагами заходила туда-сюда по обтрепанному ковру, игнорируя все более громкое скуление Джун так же, как она игнорировала гнев Ли. Или, может, она и в самом деле питается этим детским плачем? Для меня это выглядело именно так. Прошло немного времени, и Марина уже не смогла этого больше терпеть. Она вскочила и двинулась к Маргарите, которая на всех парах двинулась от нее, прижимая грудного ребенка к своей груди. Даже по другую сторону улицы я мог себе вообразить стук ее неуклюжих белых ботинок: блак-блок-блак. Марина за ней. Маргарита, несомненно, ощутив, что уже достигла желаемого, отдала ей ребенка. Показав сначала на Ли, она заговорила с Мариной своим громким инструкторским голосом:

— Он поправился…пока вы жили у меня… так как я ему готовила… все, что он ЛЮБИТ… а сейчас он ТАКОЙ… К ЧЕРТУ… ХУДОЙ!

Марина смотрела на нее поверх головки дочурки своими широко раскрытыми красивыми глазами. Маргарита наклонила голову в сторону Марины и подкатила глаза себе под лоб то ли от неудовольствия, то ли в откровенном пренебрежении. Свет включенной Наклонной Пизанской Лампы скользнул по стеклам кошачьих очков Маргариты.

— ГОТОВЬ ЕМУ…ТО, ЧТО ОН ДОЛЖЕН ЕСТЬ… НИКАКОЙ… СМЕТАНЫ! НИКАКИХ… ЙОГРУТОВ! ОН… УЖАСНО… ХУДОЙ!

— «Худой», — повторила Марина с сомнением. В безопасности материнских объятий скулеж Джун утих до слезливых всхлипов.

— Именно так! — сказала Маргарита. И вихрем повернулась к Ли. — Почини ту ступеньку!

И тогда уже она ушла, задержавшись только для того, чтобы громко чмокнуть в головку свою внучку. Шествуя к автобусной остановке, она улыбалась. Помолодевшая на вид.

Утром на следующий день после того, когда Маргарита принесла Джун игрушечный домик, я проснулся в шесть. Подошел к закрытым шторам и поглядел через щель, даже не сознавая своих действий — шпионское подсматривание за домом напротив превратилось в привычку. На одном из надворных стульев сидела Марина и курила сигарету. Розовая пижама из искусственного шелка на ней была явно великовата. Под глазом у нее красовался свежий синяк, а на пижамной рубашке заметны были пятна крови. Курила она медленно, затягивалась глубоко и смотрела в никуда.

Спустя некоторое время она вернулась в дом и сделала завтрак. Вскоре вышел Ли и съел приготовленное. На жену он не смотрел. Он читал книгу.

«Один наш знакомый, Грегори, прислал несколько купонов на отоварку в „Шоп-Райте“», — сказал Ли своей матери, то ли объясняя наличие мяса, то ли, возможно, просто информируя ее, что они с Мариной не одиноки здесь, в Форт-Уорте, а имеют друзей. Похоже, Мамочка не обратила на это внимания, вместе с тем внимание на эти слова обратил я. Питер Грегори был первым звеном в той цепи, которая приведет на Мерседес-стрит Джорджа де Мореншильда.

Как и Мореншильд, Грегори был русским эмигрантом, он также работал в нефтяном бизнесе. Походил он из Сибири и один вечер в неделю преподавал русский язык в городской библиотеке Форт-Уорта. Об этом узнал Ли и позвонил туда, попросив о встрече, чтобы узнать, не обнаружится ли там и для него какой-нибудь работ переводчиком. Грегори задал ему тесты по русскому языку, результаты которых назвал «удовлетворительными». Что на самом деле заинтересовало Грегори — что интересовало всех эмигрантов, как об этом мог догадываться Ли, — это бывшая Марина Прусакова, молодая женщина из Минска, которой удалось выскользнуть из когтей русского медведя, чтобы оказаться в не лучших когтях американского орла.

Ли не получил ту работу; однако Грегори нанял Марину, чтобы она давала уроки русского его сыну Полю. Освальды отчаянно нуждались в дополнительных деньгах. А еще таким образом также создавались основания для Ли чувствовать себя униженным. Она дважды в неделю учила ребенка богача, тогда как он был вынужден монтировать сетчатые двери.

Тем же утром, когда я наблюдал за Мариной, как она курит на крыльце, в новехоньком «Бьюике» туда приехал Поль Грегори, миловидный мужчина приблизительно одного с Мариной возраста. Он постучал, и Марина — в макияже, который напомнил мне Бобби Джилл, — открыла дверь. Может, учитывая ревнивость Ли, возможно, благодаря заученным еще дома правилам пристойности, урок с ним она провела там же, на крыльце. Урок продолжался почти час. Между ними на своем одеяле лежала Джун и, когда она начинала плакать, они поочередно брали ее на руки. Такое это было милое, бесхитростное зрелище, хотя навряд ли чтобы оно понравилось Ли.

Около полудня подъехал и остановился позади «Бьюика» отец Поля. С ним приехали двое мужчин и две женщины. Привезли продукты. Грегори-старший обнял сына, потом поцеловал Марину в щеку (в ту, что не рапухла). Началась бодрая болтовня, и все по-русски. Младший Грегори потерялся, но обнаружилась Марина: она засияла, как неоновая вывеска. Пригласила гостей в дом. Вскоре они уже сидели в гостиной, пили чай со льдом и говорили. Ладони Марины порхали взволнованными птичками. Джун переходила из рук у руки, с колен на колени.

Я был буквально приворожен. Община русских эмигрантов нашла себе эту девочку-женщину, которая станет их любимицей. А кем другим она могла стать? Молодая, чужестранка в чужой земле, красавица. Конечно, эта красавица замужем за чудовищем — недружелюбным молодым американцем, который ее бьет (что плохо) и горячо верит в ту систему, которую эти люди выше среднего класса не менее горячо ненавидят (что еще хуже).

Тем не менее Ли принимал их продукты, лишь изредка взрываясь раздражением, но когда они привозили что-то существеннее — новую кровать, яркую розовую колыбель для ребенка, — он принимал и это. У него была надежда, что эти россияне вытянут его из той дыры, в которой он оказался. Но не любил их, а к тому времени, когда в ноябре 1962-го перевез свою семью в Даллас, он должен был уже понимать, что на его чувство к ним они отвечают ему искренней взаимностью. А чего бы им его любить, мог думать он. Он идеологически чист. А они предатели, которые покинули Мать-Россию, когда она стояла на коленях в 1943-м, те, кто лизали сапоги немцам, а потом, когда закончилась война, убежали в Соединенные Штаты, где быстро набрались Американского Духа… который для Освальда означал бряцанье оружием, угнетение меньшинств, эксплуатацию рабочих, то есть был завуалированным фашизмом.

Кое-что из этого я узнал из Эловых заметок. Большинство из этого разыгрывалось у меня перед глазами на сцене через дорогу, ну, и еще кое-какие выводы я сделал из единственного важного разговора, который подслушала и записала моя начиненная жучком лампа.

Под вечер 25 августа, в субботу, Марина оделась в красивое голубое платье и упаковала Джун в вельветовый комбинзончик с цветочной аппликацией впереди. Ли вышел из спальни с кислой миной на лице, одетый в свой, похоже, что единственный, костюм. Это был довольно смешной шерстяной комплект, который могли пошить только в России. Вечер был душный, и я вообразил себе, каким Ли станет мокрым, хотя выкручивай, в конце. Они осторожно спустились по ступенькам с крыльца (поломанную так и не было отремонтировано) и отправились на автобусную остановку. Я сел в свою машину и поехал на угол Мерседес-стрит и Винскот-роуд. Оттуда я увидел, как они стоят возле полосатого телефонного столба и ругаются. Большое чудо. Подъехал автобус. Освальды сели в него. Я поехал следом, наблюдая, как когда-то делал это в Дерри, следя за Фрэнком Даннингом.

«История повторяется» — другой способ сказать, что прошлое стремится к гармонии.

Они вышли из автобуса посреди жилой застройки в одном из северных районов Далласа. Я поставил машину и наблюдал за ними, как они дошли до небольшого, но красивого деревянного домика с цоколем из дикого камня в стиле Тюдор. В полумгле кротко светили каретные фонари в конце дорожки. На этой лужайке не было сорняков. Все в этой усадьбе кричало: «Америка работает!» К дому впереди шла Марина с Джун на руках, Ли плелся немного позади, похоже, придавленный в своем двубортном пиджаке, который мотылялся у него сзади едва ли не под коленями.

Марина подтолкнула Ли впереди себя и показала на звонок. Ли позвонил. Вышли Питер Грегори с сыном, Джун потянулась к Полю, и молодой человек со смехом взял ее на руки. Как только Ли это увидел, у него скривились книзу уголки губ.

Вышел еще один мужчина. Я узнал его, он был в той группе, которая приезжала в день первого урока русского языка Поля Грегори, и потом еще раза три-четыре посещал дом Освальдов, привозя продукты или игрушки для Джун или и то, и другое вместе. Я догадывался, что его зовут Джордж Бухе (итак, вновь Джордж, прошлое гармонизируется разнообразными способами) и, хотя ему уже было под шестьдесят, я также догадывался, что он серьезно западает на Марину.

Повар, который втянул меня в это дело, считал, что именно Бухе подговорил Питера Грегори устроить эту дружескую вечеринку. Джорджа де Мореншильда там не было, но он вскоре узнает об этом событии. Бухе расскажет ему об Освальдах, об их необыкновенном браке. Он также расскажет де Мореншильду о том, что Ли Освальд устроил на этой вечеринке целый спектакль, восхваляя социализм и коллективизм в России. «Этот молодчик меня поражает, он, словно безумец», — скажет Бухе. Де Мореншильд, который всю жизнь был ценителем безумств, решит, что он тоже должен познакомиться с этой странной парой.

Почему Ли Освальд так разошелся на вечеринке у Питера Грегори, зачем обижал добродушных эмигрантов, которые в другом случае могли бы ему помочь? Наверно я не знал, но была одна догадка. Вот Марина, которая приворожила их всех (а особенно мужчин) в своем голубом платье. Вот Джун, хорошенькая, как ребенок с рекламного плаката Вулворта, в своем подаренном благодетелями комбинзончике с нашитыми на нем цветами. А вот Ли, весь вспотевший в своем безобразном костюме. Он свободнее, лучше молодого Поля Грегори, одолевает быстрые пороги болтовни на русском языке, но все равно остается позади. Его, наверное, бесили ситуации, когда он был вынужден заискивать перед этими людьми, есть их хлеб и соль. Я надеюсь, что так и было. Я надеюсь, что ему было больно.

Я там не задержался. Меня больше интересовал де Мореншильд, следующее звено в цепи. Вскоре он должен выйти на сцену. А тем временем стоял пустым дом № 2703, и он будет оставаться таким, по крайней мере, до десяти часов. А учитывая то, что завтра воскресенье, то, возможно, и дольше.

Я поехал назад, чтобы активировать жучок в их гостиной.

Мерседес-стрит в ту субботу тоже изобиловала бесшабашными вечеринками, но пустырь за домом Освальдов оставался тихим, безлюдным. Я думал, что мой ключ к парадной двери должен подойти и к задним, но это была теория, которую мне так и не удалось проверить на практике, так как задняя дверь была не заперта. За все время, что прожил в Форт-Уорте, я ни разу не воспользовался ключом, который приобрел у Айви Темплтон. Жизнь преисполнена ироничными насмешками.

В доме властвовала идеальная, даже скучная, аккуратность. Высокий стульчик был установлен на кухне между родительскими стульями возле маленького стола, за которым они ели, блюдо на нем сияло чистотой. Так же и облезлая поверхность рабочей стойки, и мойка с ее кольцевой полосой ржавчины от здешней твердой воды. Я поспорил сам с собой, что Марина оставила нетронутыми девочек Розетты в зеленых сарафанчиках, и пошел проверить туда, где теперь была спальня Джун. С собой у меня был пальчиковый фонарик, я посветил им по стенам. Да, они были там, хотя во тьме казались скорее призраками, чем жизнерадостными фигурками. Джун, наверное, рассматривала их, лежа в колыбели, сося свою пинетку. Я подумал, будет ли помнить она их позже, где-то в глубине своего подсознания. Этих нарисованных пастелью призрачных девочек.

«Джимла» — вспомнилось мне почему-то безо всякой причины, и я вздрогнул.

Отодвинув бюро, я подсоединил к розетке лампы секретный шнур и протянул его в отверстие, которое раньше просверлил в стене. Все шло хорошо, и вдруг случилось неприятное приключение. Очень неприятное. Когда я подсовывал бюро на его постоянное место, оно ударилось об стену, и Наклонная Пизанская Лампа повалилась.

Если бы у меня было время на раздумье, я застыл бы на месте, и чертова лампа разбилась об пол. И что тогда? Вытянуть жучок, оставив разбитую лампу? Надеясь, что они решат, что неустойчивая от начала лампа упала сама собой? Большинство людей могли бы купиться на это, но большинство людей не имеют причин на паранойю касаемо ФБР. Ли может найти просверленную мной в стене дырку. И тогда бабочка расправит свои крылышки.

Но у меня не было времени на раздумья. Дернув вперед, я подхватил лампу в воздухе. А потом, держа ее в руках, просто стоял и дрожал. В маленьком доме было жарко, словно в печи, я слышал, как воняет мой собственный пот. Расслышат ли и они этот запах, когда вернутся домой? А как же иначе?

Я подумал, а не сошел ли с ума. Конечно, мудрым решением было бы совсем убрать жучок… а потом убраться самому. Я смогу вновь выйти на Освальда десятого апреля следующего года, проследить, как он будет стараться совершить покушение на генерала Эдвина Уокера, и, если он будет там сам, я смогу застрелить его, как застрелил Фрэнка Даннинга. БУЙ, как это говорят в Кристи на встречах АА: «Брось Усложнять, Идиот». Которого, к черту, хера я вообще затеял прослушивание через какую-то покалеченную лампу, когда существует угроза будущему целого мира?

На это ответил Эл Темплтон:

«Ты здесь, так как окно неопределенности все еще остается открытым. Ты здесь, так как, если Джордж де Мореншильд является чем-то большим, чем он кажется, тогда, возможно, Освальд не был один. Ты здесь, чтобы спасти Кеннеди, и обеспечение этой миссии начинается именно здесь. Поэтому поставь эту долбаную лампу на надлежащее ей место».

Я поставил лампу на надлежащее ей место, хотя ее шаткость меня беспокоила. Что, если Ли сам собьет ее с бюро и увидит внутри жучок, когда развалится керамическая основа лампы? Или, например, Ли с де Мореншильдом будут говорить здесь при отключенной лампе, и так тихо, что мой дистанционный микрофон их не уловит? Тогда все эти усилия напрасны.

Убедила меня, наконец, мысль о Сэйди. Я ее люблю, и она любит меня — любила, по крайней мере, — а я все испортил, переехав сюда, на эту похабную улицу. Итак, ради Христа, я не брошу это дело просто так, по крайней мере, без попытки услышать собственными ушами, что будет говорить Джордж де Мореншильд.

Я выскользнул через заднюю дверь с зажатым в зубах пальчиковым фонариком, присоединив секретный шнур к магнитофону. Магнитофон, чтобы уберечь его от погодных условий, положил в ржавую жестянку «Криско»[520], а ее спрятал в гнездышко между кирпичинами и досками, которое я заранее там подготовил.

После этого я возвратился в свой похабный домик на этой похабной улице и начал ждать.

Они никогда не включали эту лампу, пока тьма не становилась почти полностью непроглядной. Экономили на счетах за электричество, я думаю. Кроме того, Ли был рабочим человеком. Он рано ложился спать, ну и она, соответственно. Проверив пленку первый раз, я услышал преимущественно болтовню по-русски — и вдобавок невыразительно гнусавую, благодаря супермедленной скорости магнитофона. Как только Марина старалась воспользоваться своим запасом английских слов, Ли тут же ее затыкал. Тем не менее, с Джун, когда ребенок капризничал, сам иногда говорил по-английски, и всегда тихим голосом с успокоительными интонациями. Иногда он даже ей пел. Из-за супермедленной скорости записи это было похоже на то, словно какой-то орк старается мычать «Ой люли-люли, дитя мое».

Два раза я слышал, как он бьет Марину, и второй раз собственного запаса русских слов ему не хватило, чтобы выразить свою ярость: «Ты тупая, надоедливая пизда! Боюсь, мама была права относительно тебя!» Следом послышался стук двери и Маринин плач. И вдруг он оборвался, это она выключила лампу.

Вечером четвертого сентября я увидел перед дверью Освальдов какого-то мальчика лет тринадцати с полотняной сумкой, переброшенной через плечо. Ему открыл Ли, босой, в джинсах и майке. Они немного поговорили. Ли пригласил мальчика в дом. Там они поговорили еще. Во время беседы Ли взял и показал мальчику какую-то книжку, на которую тот взглянул с сомнением. Не было смысла пользоваться направленным микрофоном, так как тогда повернуло на холод и окна у них были закрытые. Но Наклонная Пизанская Лампа светилась включенная, и когда я потом, поздно ночью, прослушал вторую пленку, в награду мне досталась интересная беседа. После третьего прослушивания я уже почти не замечал гнусавости голосов.

Мальчик распространял подписку на какую-то газету — или, может, это был журнал — под названием «Грит»[521]. Он сообщил Освальдам, что в этом издании печатаются всякие интересные вещи, на которые не обращают внимания нью-йоркские газеты (мальчик назвал это «сельскими новостями»), плюс спорт и садоводство. В ней также было то, что он охарактеризовал как «придуманные истории» и комиксы.

— Вы не найдете Дикси Даган в «Таймс Геральд.», — проинформировал он их. — Моя мама любит Дикси[522].

— Хорошо, сынок, это все хорошо, — сказал Ли. — Ты еще маленький, а уже бизнесмен, не так ли?

— Нуууу…да-сэр?

— Скажи мне, сколько ты зарабатываешь?

— У меня есть всего четыре цента с каждого дайма, но не это главное, сэр. Что мне нравится больше всего, так это призы. Они куда как лучше, чем те, которые можно получить, когда продаешь клеверную мазь[523]. К черту ее. Я хо' себе купить ружжо 22-го калибра! Отец сказал, что мне уже можно.

— Сынок, а ты знаешь, что тебя эксплуатируют?

— А?

— Себе они забирают даймы. А тебе достаются пенни и надежда на ружье.

— Ли, он хороший мальчик, — сказала Марина. — Перестань, Ли. Остынь.

Ли ее проигнорировал.

— Тебе, сынок, надо вот эту книжку прочитать. Ты можешь прочитать, что здесь на обложке?

— О, да, сэр. Здесь написано «Состояние рабочего класса», автор Фридрик… Ингаллс?

— Энгельс. Здесь все написано о ребятах, которые надеются, что выбьются в миллионеры, продавая то-се, идя от двери к двери.

— Не хочу я становиться миллионером, — возразил мальчик. — Я хочу себе только ружжо 22- го калибра, чтобы стрелять крыс под дамбой, как мой друг Хэнк.

— Ты, продавая их газеты, зарабатываешь пенни; они же зарабатывают доллары, продавая твой пот и пот миллионов ребят, таких, как ты. Свободный рынок никакой не свободный. Тебе нужно заниматься самообразованием, мальчик. Я сам так делал и начал, когда еще был где-то твоего же возраста.

Ли устроил юному газетчику из «Грит» десятиминутную лекцию о бедствиях капитализма, пересыпая свое выступление цитатами из Маркса. Мальчик терпеливо его выслушал, а потом спросил:

— Так вы подпишитесь на мою газету?

— Сынок, ты разве не слышал, что я тебе только что объяснял?

— У вас стесненные обстоятельства? Почему же вы сразу об этом не сказали?

— Я тебе как раз старался объяснить, почему я в стесненных обстоятельствах.

— Черт побери! Я бы успел еще три дома обойти, а теперь должен возвращаться домой, так как скоро уже начинается для меня запрещенное время[524]!

— Удачи, — простилась с ним Марина.

Скрипнула на старых навесах парадная дверь, а потом шарахнула, закрывшись (слишком они были ветхими, чтобы бухнуть). Упала продолжительная тишина. А потом Ли произнес сухо:

— Ты видишь. Вот с чем мы имеем дело.

Вскоре лампа была выключена.

Мой новенький телефон по-большей части молчал. Раз позвонил по телефону Дик — состоялся недлинный, типа «как дела», разговор, — вот и все. Я себя уверял, что чего-то другого не следует и ожидать. Начались занятия в школе, а первые несколько недель там всегда сплошной кавардак. У Дика были свои хлопоты, так как мисс Элли мобилизовала его с пенсии вновь на службу. Немного покуражившись, как сам мне рассказал, он ей разрешил внести его имя в список подменщиков. Элли не звонила, так как должна была одновременно делать пять тысяч дел и заодно гасить сотен пять мелких пожаров, которые вспыхивали то тут, то там.

Только когда Дик повесил трубку, до меня дошло, что он ни словом не упомянул о Сэйди…и на третий вечер после того, как Ли прочитал свою лекцию мальчику разносчику газет, я решил, что должен с ней поговорить. Я должен был услышать ее голос, даже если она скажет мне: «Не звони мне, больше, пожалуйста, Джордж, все кончено».

Как только я потянулся рукой к телефону, как тот зазвонил. Я поднял трубку и произнес (с абсолютной уверенностью):

— Алло, Сэйди. Приветствую тебя, сердце мое.

Упало мгновение тишины достаточно продолжительное, чтобы решить, что я ошибся, что сейчас кто-то скажет: «Я не Сэйди, я просто случайный болван, который набрал не тот номер». И тогда она произнесла:

— Как ты догадался, что это я?

Я едва не ответил ей «гармония», и она, вероятно, это поняла бы. Но на вероятно не следовало полагаться. Это был важный звонок, и я не желал его испортить. Отчаянно не желал испортить наш разговор. В том, что произошло следом, принимали участие два меня: Джордж, который говорит вслух по телефону, и Джейк внутри, который проговаривает то, чего не может сказать Джордж. Возможно, когда искренняя любовь повисла на паутинке, на противоположных сторонах разговора всегда находятся по двое.

— Так как весь день думал о тебе, — ответил я. (Я думал о ней все лето.)

— Как ты там?

— Я в порядке. (Мне одиноко.) А ты как? Как провела лето? Все успела сделать? (Ты разорвала юридическую связь со своим призрачным мужем?)

— Да, — ответила она. — Дело сделано. Ты же это имел в виду, Джордж? Сделала ли я это дело?

— Да, вероятно. Как там школа? Как твоя библиотека?

— Джордж, мы так и будем говорить все время или, может, на самом деле начнем говорить?

— Хорошо, — я сел на свой бугристый, неизвестно-кем еще используемый до этого диван. — Давай говорить. Ты в порядке?

— Да, но мне нерадостно. А еще я в таком замешательстве. — Она помолчала, а потом продолжила: — Я работала в «Геррахе», ты, наверное, об этом знаешь. Коктейльной официанткой. И кое с кем там познакомилась.

— О! (Ох, черт.)

— Да. Очень приятный мужчина. Сказочный. Настоящий джентльмен. Где-то под сорок. Он помощник сенатора-республиканца от Калифорнии, Томаса Кикела[525]. Он администрирует меньшинства в Сенате, Кикел, я имею ввиду, не Роджер, — засмеялась она, тем не менее не так, как смеются над чем-то веселым.

— Мне надо радоваться, что ты познакомилась с кем-то приятным?

— Не знаю, Джордж…а ты радуешься?

— Нет. (Я его убить хочу.)

— Роджер красивый, — произнесла она, как вот просто сообщают о какой-то факте, бесцветным голосом. — Он обходительный. Учился в Йельском университете. Знает, как подать девушке хорошую жизнь. И он высокий.

Вторая моя сущность уже больше не могла играть в молчанку.

— Я убить его хочу.

На это она рассмеялась, и мне чуточку стало легче на душе.

— Я об этом рассказываю не для того, чтобы тебя достать, не для того, чтобы сделать тебе больно.

— В самом деле? Зачем же тогда ты мне об этом рассказываешь?

— Я ходила с ним раза три-четыре на свидание. Он меня целовал… мы с ним чуточку… ну, пообнимались, как дети…

(Я его не просто убить хочу, я хочу убивать его медленно.)

— Но это было совсем не то. Возможно, могло бы стать, со временем; а может, и нет. Он дал мне свой номер в Вашингтоне и попросил позвонить, если я… как он об этом сказал? «Если вы устанете от разсовывания книжек по полкам и от тоски по тому, кто убрался прочь». Кажется, так. Сказал, что он часто посещает интересные места, и ему нужна красивая женщина, которая бы туда с ним ходила. Он думает, что той женщиной могла бы стать я. Конечно, мужчины говорят всякие вещи. Я уже не такая наивная, как когда-то. Но иногда они говорят серьезно.

— Сэйди…

— И все же, все совсем не так, — голосом задумчивым, отсутствующим, и я впервые задумался, не может ли с ней быть еще что-то не так, кроме неуверенности относительно личной жизни. Не больна ли она. — А положительное то, что там не усматривается швабры. Конечно, мужчины иногда скрывают какую-то швабру, разве не так? Джонни вот скрывал. И ты тоже скрывал, Джордж.

— Сэйди?

— Что?

— А сама ты скрываешь какую-то швабру?

Упала продолжительная тишина. Намного более продолжительная, чем та, когда я ответил на звонок, произнеся ее имя, и длиннее той, которую я мог ожидать. В конце концов, она произнесла:

— Я тебя не понимаю.

— У тебя голос не твой, вот и все.

— Я тебе говорила, я в замешательстве. И в печали. Так как ты не готов рассказать мне правду, не так ли?

— Если бы так, то рассказал бы.

— А знаешь, что еще интересно? У тебя есть хорошие друзья в Джоди — не только я — и никто из них не знает, где ты живешь.

— Сэйди…

— Ты говоришь, что в Далласе, но телефонная линия у тебя «Элмхерст», а это Форт-Уорт.

А я об этом никогда не думал. О чем же еще я никогда не думал?

— Сэйди, все, что я могу тебе сказать, это то, что я занят очень важны…

— О, я не сомневаюсь. И то, чем занимается сенатор Кикел, тоже очень важное. Роджер приложил силы, чтобы мне об этом рассказать и сказать, что если я… приеду к нему в Вашингтон, я в каком-то смысле усядусь возле подножия величия… или буду стоять возле двери в историю… или что-то такое. Власть его возбуждает. Это одна из немногих черт в нем, с которой тяжело смириться. Что я подумала — что и сейчас думаю — и кто я такая, чтобы сидеть возле подножия величия? Я всего лишь разведенная библиотекарша.

— Кто я такой, чтобы стоять возле двери в историю? — сказал я.

— Что? Что ты сказал, Джордж?

— Ничего, сердце мое.

— Может, тебе лучше не называть меня так?

— Извини. (Я не сетую.) О чем мы вообще сейчас говорим?

— О тебе и обо мне, и остается ли еще хоть что-то, благодаря чему ты и я можем считаться «мы». Было бы легче, если бы ты мог рассказать мне, зачем ты в Техасе. Так как я знаю, что ты приехал сюда не ради того, чтобы писать книгу или преподавать в школе.

— Рассказать тебе — это для тебя было бы опасно.

— Мы и так все в опасности, — заявила она. — Джонни прав относительно этого. Рассказать тебе кое-что, что мне рассказал Роджер?

— Хорошо. (Где он тебе это рассказывал, Сэйди? И когда происходил этот ваш разговор, были вы тогда в вертикальном или в горизонтальном положении?)

— Он тогда выпил немного больше обычного, и у него развязался язык. Мы были в его гостиничном номере, но не переживай — ступнями я дотрагивалась до пола и была полностью одета.

— Я не переживаю.

— Если так, ты меня разочаровал.

— Хорошо, я переживаю. Что он рассказал?

— Он сказал, что идет слух, будто затевается какое-то серьезное дело в Карибском регионе этой осенью или зимой. Горячая точка, так он это назвал. Я допускаю, что он имел в виду Кубу. Он еще сказал: «Этот идиот ДжФК собирается нас всех погрузить в кипяток, лишь бы показать, что у него есть яйца».

Я вспомнил обо всем этом дерьме, о конце мира, которое заливал ей в уши ее бывший муж. «Каждый, кто читает газеты, понимает, что это неизбежно, — говорил он ей. — Мы будем умирать с язвами по всему телу, выкашливая собственные легкие». Такие вещи оставляют впечатление, особенно когда проговариваются сухим тоном уверенного в своих словах научного работника. Оставляют ли они впечатление? Точнее сказать — шрамы.

— Сэйди, это все дерьмо.

— Да? — откликнулась она раздраженно. — Думаю, у тебя есть инсайдерская информация, недоступная сенатору Кикелю?

— Скажем, есть.

— Скажем, нет. Я еще немного подожду, может ты наконец-то честно все расскажешь, но не очень долго. Вероятно, просто потому, что ты хорошо танцуешь.

— Тогда давай потанцуем, — произнес я сумасбродно.

— Спокойной ночи, Джордж.

И прежде чем я успел что-то еще сказать, она отключилась.

Я начал ей тут же перезванивать, но когда телефонистка спросила у меня «номер, пожалуйста?», ко мне вернулся здравый смысл. Я положил трубку. Она сказала все, что хотела сказать. Пытаться принудить ее сказать больше, только ухудшит ситуацию.

Я убеждал себя, что ее звонок был провокацией, рассчитанной на то, чтобы сдвинуть меня с мертвой точки, на подобие знаменитого: «Говорите за себя, Джон Алден».[526] Но это совсем не было похоже на Сэйди. Ее звонок скорее был похож на мольбу о помощи.

Я вновь поднял трубку, и на этот раз по просьбе телефонистки дать номер я его назвал. Дважды прозвенел телефон на другом конце, а потом отозвался голосом Эллин Докерти:

— Слушаю? Кто звонит по телефону, пожалуйста?

— Приветствую, мисс Элли. Это я, Джордж.

Наверное, та штука, мгновенного оцепеневшего молчания, оказалась заразной. Я ждал. В конце концов, она сказала:

— Здравствуйте, Джордж. Боюсь, я совсем забыла о вас? Это только потому, что сейчас я ужасно…

— Заняты, да. Я знаю, как это, в первые пару недель. Я звоню вам только потому, что мне только что звонила по телефону Сэйди.

— О? — это прозвучало весьма осторожно.

— Если это вы сказали ей, что мой номер принадлежит линии не в Далласе, а в Форт-Уорте, в этом нет ничего плохого.

— Я не продуцировала сплетни. Надеюсь, вы это понимаете. Я думала, она имеет право знать. Мне небезразлична Сэйди. Вы мне тоже небезразличны, конечно, Джордж… но вы уехали от нас. А она нет.

Я все это понимал, хотя и было мне от этого больно. Возвратилось ощущение замкнутости в космической капсуле.

— У меня нет возражений относительно этого, Элли, и с моей стороны это не было совсем неправдой. Я действительно скоро собираюсь перебраться в Даллас.

Ноль реакции, да и что она могла сказать? «Может, оно и так, но мы оба знаем, что вы немного лгунишка?»

— Мне не понравился ее голос. Как на ваш взгляд, с ней все хорошо?

— Я не уверена, хочу ли вам отвечать на этот вопрос. Если скажу, нет, вы можете примчать сюда, чтобы ее увидеть, а она не хочет видеться с вами. Не при таком положении вещей.

Фактически она ответила на мой вопрос.

— С ней все было в порядке, когда она вернулась в город?

— Она была в порядке. Обрадовалась, увидев нас всех.

— Но теперь у нее взволнованный голос и сама она говорит, что ей грустно.

— А разве это удивительно? — мисс Элли заговорила резко. — Здесь немало воспоминаний для Сэйди, многие из них связаны с кое-каким мужчиной, к которому она все еще испытывает чувства. Красивый мужчина и замечательный учитель, но достиг успеха под фальшивым флагом.

Это уже действительно мучительно.

— Там дело в другом, кажется. Она говорила о приближении какого-то кризиса, о котором слышала от… — от выпускника Йеля, который сидит под дверью в историю? — От кого-то, с кем она познакомилась в Неваде. Ее муж уже когда-то натолкал ей в голову всяких бессмыслиц…

— Ей в голову? В ее хорошенькую головку? — теперь уже не просто резкость, теперь звучал уже настоящий гнев. Из-за этого я ощутил себя мелким и поникшим. — Джордж, передо мною куча бумаг в милю высотой, и мне нужно с ними всеми разобраться. Вы не можете подвергать Сэйди Данхилл отдаленному сеансу психоанализа, а я не могу помочь вам в ваших проблемах с любовью. Единственное, что я могу, это посоветовать вам рассказать всю правду, если Сэйди вам небезразлична. Лучше раньше, чем никогда.

— Вы не видели где-то там рядом ее мужа, я надеюсь?

— Нет! Спокойной ночи, Джордж.

Вторично за сегодняшний вечер женщина, которая была мне не чужой, бросила трубку. Новый персональный рекорд.

Я пошел в спальню и начал раздеваться. Приехала «в порядке». «Радовалась», что возвратилась к своим друзьям в Джоди. А теперь не в порядке. Так как разрывается между красивым, да еще и таким, который ускоренным темпом мчится к успеху, новым парнем и высоким таинственным незнакомцем с невидимым прошлым? Такое объяснение вполне годится для какого-то любовного романа, но если бы это объяснение было таковым, почему тогда она не была подавленной, когда возвратила из Невады?

Неприятная мысль пронзила меня: а может, она пьет? Много. Тайком. Что в этом невозможного? Моя жена годами была скрытой пьяницей — фактически еще до того, как я с ней вступил в брак, — а прошлое стремится к гармонии. Легко было бы от этого отмахнуться, сказать себе, что мисс Элли что-то бы уже заподозрила, но пьяницы бывают очень смышленными в ухищрениях. Иногда минует много лет, прежде чем у людей раскрываются глаза. Если Сэйди своевременно появляется на работу, Элли может и не замечать, что у нее красные глаза, а выдох сильно отдает мятой.

Мысль эта вероятно была анекдотической. Все мои предположения базировались только на подозрениях, которые лишь доказывали, что Сэйди мне и до сих пор небезразлична.

Я лежал в кровати, глядя в потолок. В гостиной работал нефтяной камин — очередная холодная ночь.

«Попусти, дружище, — произнес Эл. — Тебе нужно. Помни, ты там не для того, чтобы получить…»

Девушку, золотые часы и все такое. Конечно, Эл, я об этом помню.

«Кроме того, она, скорее всего, в порядке. Это у тебя проблема».

И фактически не одна, если на то пошло, и я долго еще не мог заснуть.

В следующий понедельник, когда я уже привычно в который раз проезжал мимо дома № 214 на Западной Нили-стрит в Далласе, я заметил там припаркованый на подъездной аллее длинный серый катафалк. Две тучные леди стояли на крыльце, смотрели, как пара мужчин в темных костюмах, засовывают сзади в катафалк носилки. На носилках лежало тело, накрытое простыней. С шаткого на вид балкона над крыльцом на это также смотрела молодая пара, которая занимала верхнюю квартиру. Их маленький ребенок спал на руках у матери.

Коляска с пепельницей осиротело стояла под тем деревом, где его старый пассажир проводил летом большинство своих дней.

Я остановился и стоял рядом с машиной, пока катафалк не уехал. И тогда (хотя и понимал, что сейчас это, скажем так, довольно бестактно) перешел улицу и приблизился по дорожке к крыльцу. Возле подножия ступенек я дотронулся до краешка своей шляпы.

— Леди, я соболезную вам в вашей потере.

Старшая из них — жена, которая, как я догадался, теперь стала вдовой, — сказала:

— Вы появлялись здесь раньше.

«Конечно, появлялся, — хотел, было, я сказать. — Эта штука более загадочна, чем профессиональный футбол».

— Он вас видел, — не обвиняя, просто констатируя факт.

— Я искал себе квартиру в этом квартале. Вы будете оставаться в этой?

— Нет, — ответила младшая. — У него была какая-то страх-овка. Едва ли не единственное, что у него было. Кроме нескольких медалей в коробке. — Она всхлипнула. Говорю вам, у меня немного сердце разрывалось, видеть, какими убитыми горем были те леди.

— Он говорил, что вы призрак, — сказала мне вдова. — Он говорил, что видит через вас насквозь. Известно, он был безумным, как сортирная мышь. Последние три года, после того как его разбил инсульт и ему пристроили этот мешочек для мочи. Я с Айдой возвращаемся назад в Оклахому.

«А почему не в Мозелл? — подумал я. — Туда уезжают, оставляя жилье».

— Чего вам на’о? — спросила младшая. — Нам на’о найти и отвезти ему костюм туда, в похоронную контору.

— Я хотел бы узнать номер вашего хозяина, — сказал я.

Глаза вдовы блеснули.

— С’олько это будет стоить вам, мистер?

— Я дам вам его бесплатно! — сказала молодая женщина с балкона на втором этаже.

Осиротевшая дочь подняла голову и приказала ей заткнуть ее ёбаный рот. Это было в Далласе. Не хуже, чем в Дерри.

Соседская приветливость.

Джордж де Мореншильд осуществил свое величественное появление пополудни пятнадцатого сентября, в пасмурное дождливое воскресенье. Прибыл он за рулем «Кадиллака» цвета кофе, который словно вот только что выехал из песни Чака Берри[527]. Вместе с ним приехал мужчина, которого я уже знал, Джордж Бухе, и другой, неизвестный мне — худой, как треска, парень с пушком белокурых волос на голове и прямой, как шомпол, спиной того, кто долго прослужил в войсках и до сих пор тому рад. Де Мореншильд подошел к заду машины и открыл багажник. Я бросился за дистанционным микрофоном.

Возвратившись на место со своим аппаратом, я увидел под подмышкой у Бухе сложенный детский манеж и вояку с полными руками игрушек. Впереди этих двух де Мореншильд с пустыми руками взошел на крыльцо, высоко держа голову, с выпяченной вперед грудью. Был он высоким, крепкого сложения. Его седеющие волосы были косо зачесаны назад от его широкого лба тем способом, который объявлял — по крайней мере, мне — «смотрите на мои творения, вы, могущественные, и дрожите. Так как я ДЖОРДЖ».

Я подключил магнитофон, нацепил наушники и нацелил миску с микрофоном на противоположную сторону улицы.

Марины нигде не было видно. Ли сидел на диване, читал какую-то толстую книжку в бумажной обложке при свете лампы на бюро. Услышав шаги на крыльце, он поднял нахмурено голову и кинул книжку на кофейный столик. «Вновь эти чертовы эмигранты», — вероятно, подумал он.

Но пошел открывать двери. Он протянул руку к серебрянноволосому незнакомцу на крыльце, но де Мореншильд его удивил — и меня тоже — он схватил Ли в объятия и расцеловал в обе щеки. А потом отодвинул от себя, держа за плечи. Заговорил он глубоким, голосом с акцентом — мне показалось, что акцент у него не русский, а скорее немецкий.

— Дайте посмотреть мне на юношу, который путешествовал в такую даль и возвратился оттуда со своими несокрушимыми идеалами!

И он вновь привлек Ли к себе в объятия. Голова Освальда выпорхнула над плечом этого величественного мужчины, и я увидел кое-что еще более удивительное: Ли Харви Освальд улыбался.

Из детской спальни вышла Марина с Джун на руках. Увидев Бухе, она радостно вскрикнула, поблагодарив его за манеж и за, как это она назвала на своем неуверенном английском, «детские гуляточки». Бухе отрекомендовал худого мужчину Лоренсом Орловым — полковник Лоренс Орлов, к вашим услугам, — а де Мореншильда «другом всей русской общины».

Бухе и Орлов на полу посреди комнаты занялись установкой манежа. Марина стояла рядом с ними, щебеча что-то по-русски. Орлов, как и Бухе, похоже, глаз не мог оторвать от молодой русской матери. Марина была одета в блузку с рюшами и шорты, под которыми ее ноги казались бесконечно длинными. Улыбка Ли увяла. Он возвращался к привычно присущей ему пасмурности.

Вот только сделать этого ему не позволил де Мореншильд. Он заметил и подобрал книжку, которую перед тем читал Ли.

— «Атлант выпрямился»? — Проговорил он только к Ли. Игнорируя остальных присутствующих, которые упорно работали возле детского манежа. — Айн Ренд? Зачем молодому революционеру такое?[528]

— Чтобы познать собственного врага, — ответил Ли, и когда де Мореншильд взорвался хохотом, улыбка вновь вернулась на лицо Ли Освальда.

— И что ты почерпнул из этого cri de coeur мисс Ренд?

Определенная струна зазвенела в моей душе, когда я прослушивал записанную пленку. Я дважды перематывал ее назад к этой фразе, пока меня осенило: почти точно такими же словами Мими Коркоран когда-то спрашивала у меня о «Над пропастью во ржи».

— Думаю, она сама проглотила отравленную наживку, — ответил Освальд. — А теперь зарабатывает деньги, продавая ее другим людям.

— Именно так, друг мой. Никогда не слышал лучшего определения. Настанет день, когда Ренди всего мира будут давать ответ за свои преступления. Ты веришь в это?

— Я это знаю, — ответил Ли. Это у него прозвучало безапелляционно.

Де Мореншильд похлопал по дивану.

— Садись рядом. Я хочу услышать о твоих приключениях на моей родине.

Но cначала к Ли и де Мореншильду с чем-то обратились Орлов и Бухе. Начался бодрый разговор по-русски. Ли выглядел растерянным, но когда де Мореншильд сказал ему что-то, также по-русски, Ли кивнул и бросил несколько слов Марине. То, как он махнул рукой на дверь, ясно дало понять смысл: «Давай, катись тогда».

Де Мореншильд перебросил Бухе ключи от своей машины, но тот их не поймал. Он схватил их только с грязного зеленого ковра, на что де Мореншильд с Ли обменялись веселыми взглядами. Потом они поехали, Марина с ребенком на руках в похожем на корабль «Кадиллаке» де Мореншильда.

— В конце концов, мы обрели покой, друг мой, — сказал де Мореншильд. — А мужчины пусть потрусят своими кошельками, что тоже хорошо, не так ли?

— Я уже устал от того, что они только и делают, что трясут кошельками, — сказал Ли. — Рина начала забывать, что мы приехали в Америку не для того, чтобы только купить проклятый холодильник и кучу одежды.

Де Мореншильд отмахнулся:

— Это всего лишь крупицы пота с загривка капиталистического хряка. Мужик, разве тебе не опостылело жить в этом депрессивном свинюшнике?

Ли на это заметил:

— А что мн’е и где све’ит, кроме как здесь?

Де Мореншильд хлопнул его по спине с такой силой, что едва не смел этого хрупкого парня с дивана.

— Не переживай! За все, что на тебя валится сейчас, ты отплатишь в тысячу крат потом. Разве не в это ты веришь? — А когда Ли кивнул: — А теперь скажи мне, товарищ, как обстоят дела в России — я могу называть тебя товарищем, или ты отбрасываешь такую форму обращения?

— Зовите, как вам угодно, лишь бы не забывали звать обедать, — ответил Освальд, хохоча. Я увидел, что он раскрывается перед де Мореншильдом, как цветок после продолжительных дождей раскрывается к солнцу.

Ли заговорил о России. Рассказывал он пафосно. Мне неинтересно было слушать в его исполнении многословный рэп о том, как коммунистические бюрократы извратили прекрасные довоенные идеалы социалистической страны (большие сталинские чистки тридцатых он обошел). Не взволновало меня также его заявление, что Никита Хрущев идиот; и тут в любой парикмахерской или в будке чистильщика обуви можно услышать такую же пустую болтовню об американских лидерах. Возможно, через четырнадцать месяцев Освальду и было предназначено изменить ход истории, но от того он не был менее скучным.

Что меня интересовало, так это то, как его слушал де Мореншильд. Он это делал, как это делают самые прекрасные, самые сочувствующие в мире люди, которые всегда своевременно вставляют уместные вопросы, никогда не отвлекаются, не отводят своих глаз от лица собеседника, даря тому возможность ощутить себя наиболее осведомленной, красноречивой, интеллектуально непересекающейся личностью на планете. Это, вероятно, впервые кто-то таким образом слушал Ли.

— Я усматриваю только одну надежду для социализма, — закончил Ли, — и это Куба. Там революция еще в чистоте. Когда-то я надеюсь попасть туда. Мог бы принять тамошнее гражданство.

Де Мореншильд почтенно кивнул.

— Было бы чудесно. Я был там много раз, еще до того, как наше теперешнее правительство сделало путешествие туда почти невозможным. Хорошая страна, Конечно… а теперь, благодаря Фиделю, эта хорошая страна принадлежит людям, которые в ней живут.

— Я знаю, — сиял всем лицом Ли.

— Тем не менее! — поднял по-менторскому палец де Мореншильд. — Если ты считаешь, что американские капиталисты беспрепятственно будут разрешать Фиделю, Раулю и Че[529] творить свои чудеса, значит, ты живешь в призрачном мире. Шестерни уже крутятся. Слышал ли ты о таком себе Уокере?

Я навострил уши.

— Об Эдвине Уокере? Генерале, которого вытурили? — Ли произнес «выи’урили».

— Именно так.

— Знаю я его. Живет в Далласе. Баллотировался на губернатора, и получил подсрачник. И тогда метнулся к Миссисипи, чтобы постоять рядом с Россом Барнетом, когда Джеймс Мередит интегрировал Добрую Старую Мисс[530]. Обычный сегрегационист, мелкий Гитлер.

— Безусловно, он расист, но для него идеи сегрегации и дебилы из ку-клукс-клана служат лишь ширмой. Он использует запрет на права негров как палку для избиения социалистических принципов, которые и сам он и вся его порода ненавидят. Джеймс Мередит? Коммунист! Национальная Ассоциация содействия развития цветного населения? Заговорщики! Члены Студенческого комитета координации ненасильственных действий? Сверху черные, красные внутри!

— Все верно, — согласился Ли, — именно так они и действуют.

Я не мог понять, на самом ли деле де Мореншильд искренен в том, что он сейчас прикалывает Ли, или накручивает его просто ради спортивного интереса.

— А где усматривают все эти Уокеры с Барнетами и клоуны-проповедники на подобие Билли Греема и Билли Джеймса Хергиса[531] живое сердце того злостного коммунистического монстра, который обожествляет ниггеров? В России!

— Я знаю.

— А где они видят цепкую руку коммунизма, и это всего лишь в девяноста милях от берегов Соединенных Штатов? На Кубе! Уокер больше не носит форму, но его самый лучший друг все еще руководит войсками. Ты понимаешь, о ком я говорю?

Ли покачал головой. Глаза его неотрывно смотрели на де Мореншильда.

— Кертис Лемей[532]. Не меньший расист, которому под каждым кустом мерещится коммунист. Что подчеркивают Уокер с Лемеем, что они хотят заставить сделать Кеннеди? Бомбить Кубу! Потом оккупировать Кубу! Потом сделать Кубу пятьдесят первым штатом. После унижения в Заливе Свиней они стали еще более ярыми![533] — В речи де Мореншильд использовал собственные восклицательные знаки: бил себя кулаком по бедру. — Такие, как Лемей и Уокер, намного более опасны, чем та сука Айн Ренд, и не только потому, что у них есть оружие. А потому, что у них есть последователи.

— Я понимаю эту опасность, — сказал Ли. — Я уже начал организовывать сборы движения Руки прочь от Кубы здесь, в Форт-Уорте. Есть уже где-то с десяток приверженцев.

Это было сильно. Насколько я знал, единственное, что собирал Ли в Форт-Уорте, это алюминиевые двери, ну, и еще иногда карусельную сушилку на заднем дворе, когда Марине удавалось уговорить его развесить детские пеленки.

— Тебе следует ускорить это дело, — произнес де Мореншильд решительно. — Куба — это рекламный щит революции. Когда страждущие народы Никарагуа, Гаити и Доминиканской республики смотрят на Кубу, они видят мирное сельскохозяйственное общество, где диктатора сняли, а тайную полицию разогнали прочь, кое-кого с их же дубинками, засунутыми им в толстые сраки.

Ли визгливо расхохотался.

— Они видят, что большие сахарные плантации и фермы рабской работы «Юнайтед Фрут» возвращены крестьянам. Они видят, что погнали «Стандард Ойл»[534]. Они видят, что все казино, которым правила мафия Ланского[535]…

— Я знаю, — сказал Ли.

— …позакрывали. Ослиные шоу[536] прекратили, друг мой, и женщины, которые раньше торговали своими телами…и телами своих дочерей, нашли себе честную работу. Любого пеона, который под прессом свиной жопы Батисты[537] умер бы посреди улицы, теперь кладут в госпиталь и лечат, как человека. А почему? Так как при Фиделе и врач, и пеон равноправные граждане!

— Я знаю, — сказал Ли. Это была его позиция.

Де Мореншильд вскочил с дивана и начал ходить вокруг только что установленного детского манежа.

— Ты думаешь, Кеннеди и его ирландская клика разрешат стоять этому рекламному щиту? Этому маяку, который мигает во все стороны лучом надежды?

— Мне вообще-то нравится Кеннеди, — произнес Ли немного будто поникший. — Не смотря на Залив Свиней. Это был план Эйзенхауэра, вы это знали?

— Президент Кеннеди преимущественно нравится ББА. Ты знаешь, что у меня есть ввиду под ББА? Могу тебя заверить, эту штуку хорошо знает та бешеная ласка, которая написала книжку «Атлант выпрямился». Большую Безмозглую Америку я имею ввиду. Граждане Соединенных Штатов будут жить счастливо, и будут умирать довольными, если будут иметь холодильник, который делает лед, две машины в гараже и «77 Сансет Стрип» по ящику. Большая Безмозглая Америка любит улыбку Кеннеди. Именно так. Безусловно. У него прекрасная улыбка, я признаю это. Но разве не Шекспир сказал, что человек может одновременно улыбаться и быть злодеем? Ты знаешь, что Кеннеди утвердил план покушения ЦРУ на Кастро? Да! Они уже пытались — и не сумели, слава Богу — раза три-четыре его убить. У меня есть эта информация, Ли, из своих собственных источников в Гаити и Доминиканской республике, и информация эта достоверная.

Ли явно встревожился.

— Но у Фиделя есть надежный друг, Россия, — не переставая ходить, продолжил де Мореншильд. — Это не та Россия, о которой мечтал Ленин — или ты или я, — но у нее есть собственные причины, чтобы выступить бок о бок с Фиделем, если Америка вновь решится на вторжение. Вот попомнишь мои слова: Кеннеди на это готов и попробует очень скоро. Он прислушается к Лемею. Прислушивается к Даллесу и Энглтону из ЦРУ[538]. Ему нужен только удобный повод, и тогда он нападет, лишь бы показать миру, что у него есть яйца.

Они продолжали говорить о Кубе. Когда возвратился «Кадиллак», его заднее сидение было заставлено продуктами — на вид, их должно было хватить на месяц.

— Черт, — произнес Ли. — Они уже вернулись.

— И мы их радостно встречаем, — ласково сказал де Мореншильд.

— Оставайтесь на ужин, — пригласил Ли. — Из Рины не такая чтоб уж прекрасная кухарка, но…

— Мне нужно ехать. Моя жена нетерпеливо ждет моих впечатлений, и я ей скажу, что они у меня самые лучшие. В следующий раз я привезу ее с собой, ты не против?

— Да, конечно, приезжайте вместе.

Они пошли к двери. Марина стояла возле машины, говоря с Бухе и Орловым, в то время как мужчины доставали из багажника картонные ящики с консервированными продуктами. Тем не менее, она не просто говорила; она одновременно флиртовала, немного. Похоже было, что Бухе готов бухнуться перед ней на колени.

Уже на крыльце Ли сказал что-то о ФБР. Де Мореншильд переспросил у него, сколько раз. Ли показал три пальца.

— Имя одного из агентов Фейн. Этот приходил дважды. Фамилия другого, Гости.

— Смотри им прямо в глаза и ответь на их вопросы! — посоветовал де Мореншильд. — Тебе незачем бояться, Ли, и не только потому, что ты невиновен, а потому, что ты прав!

Теперь и другие на них смотрели… и не только они. Появились девочки-попрыгуньи, они стояли в канаве, которая на нашем конце Мерседес-стрит служила тротуаром. Теперь, когда де Мореншильд получил более широкую аудиторию, он начал провозглашать речь к ней.

— Вы молодой, идеологически целенаправленный человек, мистер Освальд, поэтому они и приходят. Эта банда Гувера! Откуда нам знать, может они и сейчас где-то рядом, откуда-то следят, может, даже из того дома, который напротив!

Де Мореншильд ткнул пальцем в сторону моих закрытых штор. Ли обернулся посмотреть. Я застыл в полутьме, рад, что уже опустил свою звукоулавливающую миску, хотя она и была теперь заклеена черной лентой.

— Я знаю, что они такое. Разве не они и их кузены из ЦРУ уже немало раз посещали меня, стараясь взять на испуг, чтобы я доносил им на моих друзей россиян и латиноамериканцев? Разве не они после войны называли меня скрытым нацистом? Не они разве заявляли, якобы я заплатил тонтон-макутам, чтобы те били и подвергали пытке моих конкурентов в нефтяном бизнесе в Гаити?[539] Разве это не они предъявляли обвинение мне в том, будто я давал взятки Папе Доку и финансировал организацию покушения на Трухильйо?[540] Да, это все так и еще немало другого.

Девочки-попрыгуньи смотрели на него с разинутыми ртами. Марина тоже. Только разогнавшись, де Мореншильд сметал все со своего пути.

— Будь храбрым, Ли! Когда они придут, выступи вперед! Покажи им так! — Он схватил себя за рубашку и рванул нараспашку. Сыпанули пуговицы, стуча по крыльцу. Попрыгуньи-девочки охнули, очень шокированные, чтобы захохотать. В отличие от большинства американцев того времени, де Мореншильд не носил нижней майки. Кожа у него была цвета красного дерева. Жирные сиськи свисали на дряблые мышцы. Он ударил себя правым кулаком в грудь над левым соском.

— Скажи им: «Здесь мое сердце, и сердце мое чистое, и сердце мое отдано моему делу!» Скажи им: «Даже если Гувер вырвет у меня из груди мое сердце, оно все равно будет биться, и тысяча других сердец будет биться с ним в едином ритме! А потом и десять тысяч. А потом сто тысяч. А потом миллион!»

Орлов поставил коробку с консервами, которую он до этого держал в руках, чтобы отреагировать на это слегка насмешливыми аплодисментами. У Марины огнем пылали щеки. Интереснейшим, впрочем, было выражение лица Ли Освальда. Как тот Павел из Тарса по дороге в Дамаск, он получил просветление[541].

Пелена упала с его глаз.

Проповедь де Мореншильда вместе с шутовским разрыванием на себе рубашки — не очень отличаются от трюков, к которым прибегают в своих молитвенных палатках правые евангелисты, которых он перед тем поносил — глубоко меня встревожила. Я надеялся, что, подслушав откровенный разговор один на один этих двух мужчин, я смогу отвергнуть подозрения в отношении де Мореншильда как движущего фактора покушения на генерала Уокера, а затем и на президента Кеннеди. Искренний разговор я услышал, но он, вместо того, чтобы что-то прояснить, еще больше все запутал.

Единственное казалось ясным: настало время распрощаться с Мерседес-стрит, сказав ей не очень ласковое «адью». Я уже арендовал квартиру на первом этаже в доме № 214 на Западной Нили-стрит. Двадцать четвертого сентября я загрузил в свой довольно уже выработанный «Санлайнер» одежду, книжки и печатную машинку и перевез все в Даллас.

Две тучные леди оставили за собой провонявший болезнью свинюшник. Квартиру я прибирал своими силами, благодарность Богу, Элова кроличья нора выводила в то время, когда уже производились аэрозольные освежители воздуха. На надворной распродаже я купил себе портативный телевизор и пристроил его на кухонной рабочей стойке рядом с печкой (которую мысленно назвал Хранилищем древних жиров). Заметая, отскребая, моя и брызгая освежителем, я смотрел сериалы на подобие «Неприкасаемых» и ситкомы, типа «Авто 54, где вы есть?» [542]. Когда ночью стихали вопли и стуки детей наверху, я падал в кровать и спал, как убитый. Без сновидений.

Дом на Мерседес-стрит я пока что не сдавал, но в № 2703 напротив моего, мало что видел. Иногда Марина усаживала Джун в коляску (очередной подарок ее пожилого обожателя, мистера Бухе) и катила ее к автостоянке возле склада и назад. Пополудни, когда заканчивались уроки в школе, ее часто сопровождали попрыгуньи-девочки. Марина и сама несколько раз прыгала с ними через скакалку, считая по-русски. Ребенок радостно смеялся, глядя, как ее мамочка скачет вверх-вниз, вымахивая пышной копной темных волос. Девочки-попрыгуньи смеялись также. Марину это не волновало. Она с ними много говорила. Не выказывая ни малейшего раздражения, когда они, хохоча, ее поправляли. Наоборот, она выглядела удовлетворенной. Ли не хотел, чтобы она знала английский язык, но вопреки всему она его изучала. Умничка.

Второго октября 1962 года я проснулся у себя в квартире на Западной Нили-стрит среди зловещей тишины: ни тебе беготни наверху, ни материнских криков на старших, чтобы собирались в школу. Они выехали посреди ночи.

Я поднялся вверх и попробовал открыть их дверь своим ключом. Тот оказался непригодным, но замок там был пружинного типа и я его легко отжал проволочными плечиками для одежды. Я обратил внимание на пустой книжный шкаф в гостиной. Просверлив маленькую дырочку в полу, я подключил вторую оборудованную жучком настольную лампу и через сделанное отверстие пустил секретную проволоку в свою квартиру. Потом я пододвинул книжный шкаф на место.

Жучок работал хорошо, но катушки коварного японского магнитофончика начинали крутиться, только когда вероятные квартиросъемщики заходили в помещение и им хотелось для проверки включить лампу. Заходили, рассматривали, но никто не вселялся. Пока туда не переехали Освальды, в доме на Нили-стрит я оставался один-одинешенек. После того дерзкого карнавала, которым отмечалась Мерседес-стрит, здесь властвовал покой, хотя мне было чуточку грустно без девочек-попрыгуний. Они были моим греческим хором.

В своей Далласской квартире я спал ночами, а днем наблюдал, как Марина катает ребенка в коляске в Форт-Уорте. Тем временем, пока я занимался всеми этими делами, приближался очередной водораздельный момент шестидесятых, но я его игнорировал. Я весь был захвачен Освальдами, которые как раз переживали очередные семейные передряги.

Раз, посреди второй недели октября, Ли рано возвратился с работы. Марина была во дворе, выгуливала Джун. Они начали говорить вначале подъездной аллеи, прямо напротив меня. Под конец разговора Марина произнесла по-английски: «Что означать уволен?»

Он объяснил ей по-русски. Марина развела руками в жесте «что тут поделаешь» и обняла его. Ли поцеловал ее в щеку и взял из коляски ребенка. Он ее поднял высоко над головой, а Джун смеялась, тянулась ручками, стараясь схватить отца за волосы. Они вместе зашли в дом. Счастливая маленькая семья, неподатная временному давлению злоключений.

Это продолжалось до пяти часов вечера. Я уже собрался было ехать к себе на Нили-стрит, но тут заметил Маргариту Освальд, она приближалась от автобусной остановки на Винскот-роуд.

«А вот и переплет наступает», — подумалось мне, и как же я был прав.

И вновь Маргарита избежала ловушки, так и не отремонтированной ступеньки; вновь она вошла в дом без стука; фейерверк взорвался моментально. Вечер стоял теплый, и окна там были открыты. Я презрел дистанционным микрофоном. Ли со своей матерью ругались на полной громкости.

Его не уволили с работы в «Сварочной компании Лесли» наконец, как выяснилось. Он сам ее бросил. Разыскивая его, босс позвонил по телефону Вейде Освальд, так как ему как раз не хватало рабочих, а не получив помощи от жены Роберта, позвонил по телефону уже и Маргарите.

— Я солгала ради тебя, Ли! — взывала Маргарита. — Я сказала, что у тебя грипп! Почему ты всегда заставляешь меня врать ради тебя?

— Я не заставляю тебя ни чего делать! — кричал он ей в ответ. Они стояли в гостиной нос к носу. — Я не принуждаю тебя ничего делать, а ты все равно делаешь!

— Ли, как ты собираешься обеспечивать свою семью? Тебе нужно работать!

— Да найду я себе работу! Пусть тебя это не волнует, ма!

— Где?

— Я еще не знаю…

— Ох, Ли! Как ты будешь платить аренду?

— …но у нее полным-полно друзей. — Он кивнул пальцем на Марину, которая вздрогнула. — Путного чего-то от них нет, но, может, хоть здесь на что-то пригодятся. Лучше бы ты шла отсюда, ма. Возвращайся домой. Дай мне хотя бы отдышаться.

Маргарита метнулась к детскому манежу.

— Откуда здесь это появилось?

— Те друзья, о которых я тебе говорил. Половина из них богачи, а остальные выбираются. Им нравится говорить с Риной. — Ли въедливо оскалил зубы. — Те которые престарелые, зырят сладострастно на ее сиськи.

— Ли! — шокированный голос, но выражение у нее на лице…удовлетворенное? Мамочка, обрадовавшаяся злости, которую расслышала в голосе своего сыночка?

— Иди уже, ма. Оставь нас в покое.

— Она хотя бы понимает, что мужчины, которые что-то дарят, ожидают и чего-то обратно? Она понимает это, Ли?

— Убирайся, к черту, прочь! — потрясая кулаками. Едва не танцуя от бессильной злости.

Маргарита улыбнулась:

— Ты расстроен. Да и не дивно. Я приду вновь, когда ты будешь лучше собой владеть. И тогда я помогу. Я всегда хочу помочь.

И вдруг она бросилась к Марине с ребенком. Точь-в-точь, будто в атаку. Обцеловав личико Джун, она двинулась по комнате назад. Уже возле двери она обернулась, показывая на детский манеж:

— Скажи ей, чтобы хорошенько это почистила, Ли. В человеческих фекалиях всегда полно микробов. Если дитя заболеет, ты никогда не напасешься на врача.

— Ма! Иди!

— Меня уже нет, — кроткая, как молоко с булочкой. Она покрутила пальцами в детском жесте «бай-бай» и исчезла за дверью.

Марина, держа ребенка, как щит, подошла к Ли. Они начали говорить. Потом кричать. Семейная солидарность развеялась по ветру; Маргарет об этом побеспокоилась. Ли забрал ребенка, начал ее баюкать на сгибе руки, и тогда — абсолютно неожиданно — бахнул в лицо свою жену. Из носа и губ у нее ринулась кровь, громко рыдая, Марина упала. Ли смотрел на нее. Ребенок также начал плакать. Ли погладил Джун по ее нежным волосам, поцеловал дочурку в щечку, вновь начал ее качать. Тяжело привставая, в поле зрения появилась Марина. Ли ударил ее боковым, и она вновь повалилась. Я увидел только мелькнувшую темную тучу ее волос.

«Брось его, — подумал я, понимая, что она на это неспособна. — Бери ребенка и убегай. Уезжай к Джорджу Бухе. Согрей его постель, если так надо, но убирайся прочь от этого сухореброго монстра, материнского подкаблучника, как можно скорее».

Но на деле это Ли ее бросил, по крайней мере, на некоторое время. Я больше никогда не видел его на Мерседес-стрит.

Это было их первое расставание. Ли поехал в Даллас искать работу. Я не знаю, где он ночевал. Согласно заметкам Эла, в ХАМе[543], но на самом деле не там. Возможно, он нашел себе место в каком-то из домов с дешевыми меблированными комнатами в городе. Меня это не волновало. Я знал, что они вновь сойдутся и снимут квартиру надо мной, а я уже от них устал. Это было большое облегчение, не слушать это его замедленное записью «я знаю», которое он проговаривал десятки раз на протяжении любого разговора.

Марина удержалась на плаву благодаря Джорджу Бухе. Бухе приехал на пикапе «Шевроле» вместе с каким-то мужчиной вскоре после визита Маргариты и бегства Ли и вывез Марину оттуда. Когда грузовик отправлялся от дома № 2701 по Мерседес-стрит, мать с дочерью ехали в кузове. Розовый чемодан, который Марина привезла с собой из России, заложили одеялами, и в этом импровизированном гнездышке спала Джун. Пикап набрал скорость, и Марина успокоительно положила руку дочурке на грудь. На это смотрели девочки-попрыгуньи, и Марина им помахала. Они помахали ей в ответ.

Адрес Джорджа де Мореншильда я нашел в «Белых страницах» Далласа и несколько раз за ним проследил. Меня интересовало, с кем он может встречаться, хотя, если бы там случился какой-то ЦРУ-шник, кто-то из банды Ланского или другой возможный заговорщик, навряд ли бы я об этом узнал. Все, что могу сказать, он не встречался ни с кем, кто бы мог показаться мне подозрительным. Он ездил на работу; он посещал Далласский Кантри-клуб, где играл в теннис или плавал со своей женой; еще они с ней ходили в парочку стрип-клубов. Он не цеплялся к танцовщицам, но имел склонность на людях ласкать грудь и ягодицы своей жене. Похоже, она была отнюдь не против.

Дважды он встречался с Ли. Однажды это состоялось в любимом стрип-клубе де Мореншильда. Похоже было, что Ли чувствовал неудобно в той атмосфере, и они не оставались там долго. Второй раз они ленчевали в кофейне на Браудер-стрит. Там они просидели почти до двух пополудни, чашка за чашкой попивая кофе. Ли уже было встал, передумал и вновь что-то себе заказал. Официантка принесла ему ломоть торта, и он ей вручил что-то, на что она, мимоходом взглянув, спрятала себе в карман фартушка. Когда они, в конце концов, оттуда убрались, я, вместо того чтобы следовать за ними, подошел к официантке и спросил, могу ли я увидеть то, что ей передал этот молодчик.

— Вы его мо’ете себе забрать, — ответила она, отдавая мне лист желтой бумаги с напечатанным черным таблоидным шрифтом заголовком: ДВИЖЕНИЕ РУКИ ПРОЧЬ ОТ КУБЫ! Текст призвал «заинтересованных лиц» вступать в филиал этой богоугодной организации в Далласе — Форт-Уорте. НЕ РАЗРЕШАЙ ДЯДЕ СЭМУ ТЕБЯ ОБМАНЫВАТЬ! ПРО ИНФОРМАЦИЮ О СЛЕДУЮЩИХ СБОРАХ ПИШИ НА АДРЕС: А/Я 1919.

— О чем они говорили? — спросил я у нее.

— Вы коп?

— Нет, но благодарю я лучше копов, — ответил я, вручая ей пятидолларовую банкноту.

— Об этом, — показала она пальцем на прокламацию, которую Освальд наверно отпечатал на своем новом месте работы. — О Кубе. Будто мне на то не насрать.

Но двадцать второго октября, меньше чем через неделю с того дня, президент Кеннеди также заговорил о Кубе. И тогда уже обосрались все.

Это блюзовый трюизм: ты не грустишь о воде, пока не высохнет твой колодец, тем не менее, к осени 1962 года я себе не воображал, что это так же касается маленьких ножек, которые топотят, сотрясая потолок над тобой. С того времени, как семейство со второго этажа выехало, дом № 214 на Западной Нили-стрит наполнился каким-то жутким, призрачным духом. Я тосковал о Сэйди, я начал беспокоиться за нее почти маниакально. Впрочем, немного подумав, тут можно откинуть слово «почти». Элли Докерти и Дик Симонс не восприняли всерьез мою тревогу касательно ее мужа. Сама Сэйди не восприняла это серьезно; насколько я понимал, она думала, что я стараюсь взять ее на испуг Джоном Клейтоном только лишь с целью помешать ей совсем выпихнуть меня из ее жизни. Никто из них не знал того, что, убирая из ее полного имени «Сэйди», получаешь имя, которое лишь на один слог отличается от Дорис Даннинг. Никто из них не знал об эффекте гармонии, который, вероятно, я и запустил одним лишь своим пребыванием в Стране Было. Кому в таком случае предъявлять обвинения, если что-то случится с Сэйди?

Начали возвращаться плохие сны. Снилось Джимла.

Я бросил следить за де Мореншильдом и начал ходить в продолжительные прогулки, которые начинались после полудня, а завершались возвращением на Западную Нили-стрит в девять, а то и в десять часов вечера. Я ходил и думал о Ли, который теперь работал помощником печатника в одной из Далласских компаний художественной печати, которая называлась «Джагерз-Чайлз-Стовол». Или о Марине, которая временно жила сейчас у недавно разведенной женщины по имени Эллина Холл. Госпожа Эллина работала у дантиста Джорджа Бухе, и именно он, этот дантист, был за рулем пикапа в тот день, когда Марина с Джун выехали из той дыры на Мерседес-стрит.

Но больше всего я думал о Сэйди. Вновь и вновь о Сэйди. И о Сэйди вновь.

Во время одной из тех прогулок я, кроме обычного угнетения, ощутил жажду и, зайдя в местную корчму, которая носила название «Плющ», заказал себе пива. Там молчал музыкальный автомат, и публика сидела непривычно тихо. Только когда официантка принесла и поставила передо мною кружку, сама моментально обернувшись к телевизору, что висел на стене за барной стойкой, я понял, что все здесь сейчас смотрят на того мужчину, которого я прибыл спасать. Он был бледным, серьезным. Темные круги виднелись у него под глазами.

— Для прекращения накопления наступательного оружия внедряется жесткий карантин всех кораблей, которые перевозят на Кубу наступательное оружие. Все корабли, всех типов, которые направляются на Кубу, если они транспортируют оружие массового поражения, будут возвращены на обратный курс.

— Иисус Христос! — произнес какой-то мужчина в ковбойской шляпе. — Шо он себе думает, шо на это должны де’ать русские?

— Заткни глотку, Билл, — сказал бармен. — Нам надо это послушать.

— Такой будет политика нашей страны, — продолжал Кеннеди. — Рассматривать любую ядерную ракету, запущенную с Кубы против любой страны в Западном полушарии, как нападение Советского Союза на Соединенные Штаты, что послужит причиной полномасштабного ответного удара по Советскому Союзу.

Застонала, схватившись за живот, женщина в конце барной стойки. Мужчина, который сидел с ней рядом, обнял ее, она склонила голову ему на плечо.

Я увидел на лице у Кеннеди страх и решимость в равной мере. А что еще я увидел — так это энергию жизни, полную преданность доверенной ему работе. Ему оставалось ровно тринадцать месяцев до встречи с пулей убийцы.

— Как необходимое мероприятие, я усилил нашу военную базу в Гуантанамо и уже сегодня эвакуировал оттуда членов семей нашего персонала.

— Выпивка всем присутствующим за мой счет, — вдруг объявил Ковбой Билл. — Так как похоже уже на конец пути, амигос. — Он положил две двадцатки рядом со своей рюмкой, но бармен даже рукой не шевельнул, чтобы их забрать. Он смотрел на Кеннеди, который как раз призвал господина Хрущева отвести «эту тайную, неосмотрительную, провокационную угрозу мира во всем мире».

Официантка, которая приносила мне пиво, стойкая твердая и не расположенная к соплям крашеная блондинка лет пятидесяти, вдруг взорвалась слезами. Это положило конец моим сомнениям. Я встал со стула, зигзагами прошел между столами, сидя за которыми, словно послушные дети, мужчины и женщины не отрывались глазами от телевизора, и проскользнул к одной из телефонных кабинок, которые стояли возле машины «Ски-Болл»[544].

Телефонистка сказала мне, что за первые три минуты разговора мне нужно вбросить сорок центов. Я вбросил два четвертака. Аппарат звякнул. Замедленно до меня долетали слова Кеннеди, который продолжал говорить тем своим гнусавым новоанглийским голосом. Теперь он предъявлял обвинения советскому министру иностранных дел Андрею Громыко в том, что тот лжец. Кто бы сомневался.

— Соединяю, сэр, — отозвалась телефонистка. А дальше ляпнула: — Вы сейчас слушаете президента? Если нет, вы должны включить радио или телевизор!

— Я слушаю, — ответил я. Сэйди, наверное, тоже. Сэйди, чей муж уже успел выпустить из себя немало апокалипсического дерьма, гладко лакированного научными терминами. Сэйди, чей дружок-политик, выпускник Йельского университета, говорил ей, что что-то серьезное должно произойти в Карибском регионе. Новая горячая точка; возможно, Куба.

Я понятия не имел, что скажу, чтобы ее успокоить, но с этим проблемы не возникло. Телефон звонил и звонил. Мне это не нравилось. Где она может быть в понедельник, в половине девятого вечера, в Джоди? В кино? Мне в это не верилось.

— Сэр, ваш абонент не отвечает.

— Я знаю, — сказал я и скривился, услышав, как из моего собственного рта выскочила любимая фраза Ли.

Я повесил трубку, и мои четвертаки звякнули в лоток возврата монет. Я уже было нацелился вбросить их вновь в аппарат, но передумал. Что хорошего мне подарит звонок к мисс Элли? Я занесен в ее список злостных нарушителей. И в таком же списке Дика я, вероятно, тоже. Оба скажут мне, чтобы не совал нос в чужие дела.

Когда я вернулся в бар, Уолтер Кронкайт показывал сделанные U-2[545] снимки советских ракетных баз, которые там строятся. Говорил, что много членов Конгресса подбивают Кеннеди, чтобы тот отдал приказ их бомбардировать или срочно инициировал полномасштабное вторжение. Впервые в истории американские ракетные базы и Стратегическое командование ВПС перешли в состояние готовности DEFCON-4[546].

— Вскоре американские бомбардировщики Б-52 начнут барражировать рядом с границами Советского Союза, — говорил Кронкайт тем своим глубоким, завораживающим голосом. — И — это очевидно для всех нас, тех, кто отслеживал событию последних семи лет этой все более и более зловещей холодной войны, — вероятность ошибки, потенциально губительной ошибки, возрастает с каждой новой эскалацией…

— Не жди! — завопил мужчина, который застыл возле бильярдного стола. — Бомбардируй уже сейчас тех проклятых хуесосов комми, чтобы дерьмо из них летело!

На эту кровожадную реплику прозвучало несколько протестующих восклицаний, но они утонули в общем шквале аплодисментов. Я вышел из «Плюща» и трусцой побежал на Нили-стрит. Добравшись дотуда, я прыгнул в «Санлайнер», и его колеса закрутились в сторону Джоди.

Я мчался по шоссе 77 вдогонку за лучами собственных фар, а по радио, которое в моей машине вновь работало, не подавалось ничего другого, кроме все более ужасных кушаний. Даже ди-джеи подхватили ядерную лихорадку, заговорив фразами на подобие: «Господи, благослови Америку» и «Держим порох сухим». Когда ди-джей радиостанции КЛИФ завел «Боевой гимн Республики»[547], я выключил приемник. Это уже слишком было похоже на то, что происходило после атак 11.09.2001.

Я «утопил педаль в пол» и не отпускал ее, несмотря на страдание «Санлайнера» и на ту стрелку, которая на шкале ТЕМПЕРАТУРА ДВИГАТЕЛЯ уже подползала к самой высокой отметке. Все дороги лежали почти полностью пустыми, поэтому уже около полпервого-ночи двадцать третьего октября я завернул на подъездную аллею Сэйди. Ее желтый «Фольксваген-Жук» стоял перед закрытыми воротами гаража, и свет горел в нижних окнах, но на мой звонок в дверь никто не откликнулся. Я обошел дом и забарабанил в кухонную дверь, но также без всякого результата. Мне это нравилось все меньше и меньше.

Она прятала запасной ключ под ступенькой задней двери. Выловив его, я разрешил себе войти в дом. В нос мне ударил безошибочный дух виски и застоявшаясь вонь сигарет.

— Сэйди?

Тишина. Я пересек кухню и оказался в гостиной. На низеньком столике перед диваном стояла доверху заполненная окурками пепельница, лежали чем-то залитые журналы «Лайф» и «Лук». Дотронувшись до них, я понюхал свои пальцы. Скотч. Зараза.

— Сэйди?

Теперь я расслышал еще и другой запах, который хорошо помнил по запоям Кристи: острый привкус блевоты.

Я бросился по короткому коридорчику на другую сторону гостиной. Там стояли, одни против другого, две двери, одни вели к ее спальне, другие к комнатушке, которая служила кабинетом. Они были закрыты, но приоткрыта была дверь в ванну в конце коридора. Безжалостные флуоресцентные лампы освещали забрызганные рвотными массами края унитаза. А еще было и на розовом кафеле пола, и на краю ванны. На умывальнике, возле мыльницы, стояла аптечный пузырек. Без крышки. Я побежал в спальню.

Она лежала поперек измятого покрывала, в комбинации и одном замшевом мокасине. Второй валялся на полу. Кожа у нее была цвета свечного воска, сначала показалось, что она не дышит. И тогда она, захрапев, втянула в себя воздух и с хрипом его выпустила. Грудь ее целых четыре ужасных секунды оставались недвижимой, потом вновь состоялся тот хриплый вдох-выдох. На ночном столике тоже стояла переполненная пепельница. Измятая пачка «Уинстона» — с одним углом, обожженным топорно погашенной сигаретой, — лежала поверх трупов мертвых солдат. Рядом с пепельницей стоял полупустой стакан и бутылка «Гленливетта»[548]. Виски осталось еще много — спасибо Бог за маленькие подарки, — но меня беспокоил на самом деле не скотч. А пилюли. Также на столе лежал конверт из манильской бумаги, откуда выглядывали какие-то фотографии, но я на них не глянул. Не тогда.

Я обхватил ее руками и попробовал поднять в сидячую позицию. Шелковая комбинация скользнула под моими ладонями. Она вновь отвалилась на кровать и вновь захрапела, тяжело дыша. Одно ее закрытый глаз залепило волосами.

— Сэйди, проснись!

Напрасно. Схватив под подмышки, я поддернул ее на изголовье кровати. От толчка она вздрогнула.

— Оставь меня в покое — слабо, слюняво, но все же лучше, чем ничего.

— Просыпайся, Сэйди! Тебе нужно проснуться!

Я начал легенько хлопать ее по щекам. Глаза у нее оставались закрытыми, но она подняла руки, стараясь — бессильно — отмахнуться от меня.

— Проснись! Проснись, черти тебя побери!

Глаза ее раскрылись, глядя на меня и не узнавая, и тогда вновь закрылись. Но дышать она начала нормальнее. Теперь, когда она сидела, эти ужасные хрипы прошли.

Я бросился в ванную комнату, выбросил из розового пластикового стаканчика ее зубную щетку и включил холодный кран. Пока в стакан текла вода, я прочитал надпись на аптечном пузырьке. Нембутал. Там оставалось где-то около дюжины капсул, итак, это не попытка самоубийства. По крайней мере, не очевидная. Я высыпал пилюли в унитаз и побежал назад в спальню. Из сидячей позиции, в которой я ее оставил, она теперь сползла вниз, наклонив голову, упершись подбородком себе в грудную кость, дыхание у нее вновь наполнилось рычанием.

Я поставил стакан с водой на ночной столик и на мгновение замер, глядя на одну из фотографий, которые торчали из конверта. На ней, вероятно, была женщина — то, что осталось от волос, было длинным, — но наверняка сказать было тяжело. На месте лица осталось сырое мясо, с дырой в нижней части. Дыра та словно кричала.

Я вновь посадил Сэйди, схватил ее за волосы и оттянул голову назад. Она что-то простонала, что-то похожее на «Не надо, больно». И тогда я выплеснул ей воду в лицо. Она резко дернулась, глаза ее открылись.

— Джор’? Что ты 'ут деа'еш, Джор'? Почему мне мокро?

— Проснись. Проснись, Сэйди, — я вновь начал хлопать ее по щекам, но теперь деликатнее, почти лаская. Этого явно не хватало. Глаза вновь начали смыкаться.

— Уходи…прочь!

— Ни за что, пока ты не согласишься, чтобы я вызвал «скорую помощь». Тогда ты увидишь свое имя в газетах. Школьному совету это ужас как понравится. Опля.

Я так-сяк сумел сцепить свои руки у нее за спиной и посадил ее на пол. Комбинация собралась, задравшись вверх, а потом вновь расправилась, когда Сэйди упала навзничь на ковер. Веки ее распахнулись, и она вскрикнула от боли, но я поднял ее на ноги. Она качалась назад, все сильнее хлопая меня по лицу.

— 'ди вон! 'ди вон! Джор'!

— Нет, мэм, — я обхватил ее за талию и, полуведя, полутащя, принудил продвигаться к двери. Мы возвратились в сторону ванной, но здесь у нее подогнулись колени. Я ее понес, что, учитывая ее рост и размеры, было немалым подвигом. Благодарность Богу за адреналин. Я толкнул вниз кольцо унитаза и посадил ее раньше, чем у меня самого подкосились ноги. Я запыхался, отчасти от усилий, отчасти от страха. Она начала наклоняться на правый борт, и я огрел ее наотмашь — лясь.

— Сиди прямо! — закричал ей прямо в лицо. — Сиди прямо, Кристи, черти тебя побери!

Через силу открылись ее глаза. Ужасно налитые кровью.

— К’о ’акая Кристи?

— Солистка Роллинг-блядских-Стоунз, — произнес я. — Как давно ты уже принимаешь нембутал? И сколько пилюль ты выпила сегодня?

— Пошо’ты, — ответила она. — Не твое де’о, Джор’.

— Сколько? Сколько ты выпила?

— 'ди вон.

Я на полную открутил кран с холодной водой, и тогда дернул за переключатель душа. Она увидела, что я собираюсь сделать, и вновь начала отбиваться.

— Нет, Джор’е! Нет!

Я не реагировал. Я не впервые затаскивал полуодетую женщину под холодный душ, а некоторые привычки — они как езда на велосипеде. Я пересадил Сэйди через край ванной резким рывком, который на следующий день будет напоминать о себе у меня в крестце, и цепко там держал, пока ее хлестала холодная вода, пока ее не начало колбасить. Она визжала, потянувшись за полотенцем. Теперь глаза у нее уже широко раскрылись. Капли воды блестели в волосах. Комбинация стала прозрачной, и даже при таких обстоятельствах невозможно было мне не почувствовать на мгновение желания, когда все те ее формы проявились в полной красе.

Она хотела было вылезти. Я толкнул ее назад.

— Стой там, Сэйди. Стой там, потерпи еще.

— С-с-с-колько еще? Холод-д-д-но!

— Пока я не увижу, что твои щеки вновь порозовели.

— З-з-ачем ты это дел-л-л-аешь? — стучали ее зубы.

— Так как ты себя чуть не убила! — закричал я.

Она отшатнулась. Поскользнулась, но успела схватиться за рейку-вешалку полотенца и устояла на ногах. Рефлексы возвращаются. Это хорошо.

— Таб-б-б-летки не действовали, я должна была еще и вып-п-п-ить, вот и все. Дай мне вылезть отсюда, я очень замерзла. Умоляю, Дж-ж-ордж, пожалуйста, дай я вылезу. С прилипшими к щекам волосами она теперь была похожа на тонущую крысу, но щеки у нее уже начали розоветь. Лишь чуть-чуть, но начало было положено.

Я выключил душ, схватил ее в объятия и держал, пока она неуверенно переступала через край ванны. Вода с ее промокшей комбинации стекала на розовый мат, я прошептал ей в ухо:

— Я перепугался, что ты умерла. Когда вошел и увидел, как ты лежишь там, я подумал, что ты, бля, мертвая. Ты не воображаешь, как мне стало страшно.

Я отпустил ее. Она смотрела на меня широко раскрытыми, удивленными глазами. А потом произнесла:

— Джон был прав. И Р-р-роджер тоже. Он мне звонил по телефону сегодня, до речи Кеннеди. Из Вашингтона. Так какое теперь все это имеет значение? Уже через неделю все мы будем мертвые. Или будем умолять о смерти.

Сначала я понятия не имел, о чем она говорит. Я увидел перед собой Кристи, промокшую, зачесанную, полную дерьма, и буквально осатанел. «Ты, малодушная сука», — подумал я. Она, вероятно, заметила что-то в моих глазах, так как отшатнулась.

Это прояснило мне голову. Разве имел я право называть ее малодушной только потому, что сам знал, как выглядит вид за горизонтом?

Я снял с вешалки на стене махровое полотенце и вручил ей.

— Сними с себя все, а потом обсушись.

— Тогда выйди. Дай мне немного приватности.

— Дам, если скажешь мне, что ты полностью пришла в норму.

— Я пришла в норму, — она посмотрела на меня недружелюбно и, возможно, с небольшим проблеском юмора. — Ты мастер эффектно выходить на сцену, Джордж.

Я обернулся к аптечному шкафчику.

— Там нет больше, — сказала она. — Все, что не осталось во мне, вырвано в канализацию.

Пробыв течение четырех лет женатым на Кристи, я все равно туда заглянул. Потом смыл воду в унитазе. Сделав эти дела, я проскользнул мимо нее к двери ванной.

— Даю тебе три минуты, — сказал ей.

Обратный адрес на конверте из манильской бумаги информировал: Джон Клейтон, 79 Восточная Оглторп-авеню, Саванна, Джорджия. Этому сукиному сыну нельзя было предъявить обвинение в том, что он прикрывается чужим именем или подползает анонимными окольный путями. Штемпель показывал двадцать восьмое августа, и, наверное, это ждало ее здесь, когда она вернулаь из Рино. С того времени почти два месяца она вынуждена была высиживать содержимое этого конверта. Голос у нее был печальный, подавленный, когда я говорил с ней вечером шестого сентября? Ну, и не удивительно, учитывая снимки, которые так предусмотрительно прислал ей ее бывший муж.

«Мы все в опасности, — сказала она, когда я последний раз говорил с ней по телефону. — Джонни прав относительно этого».

Это были фотографии японских мужчин, женщин и детей. Жертв взрывов атомных бомб в Хиросиме и Нагасаки. Кое-кто были слепыми. Много облысевших. Большинство пострадали от радиационных ожогов. Несколько, как та женщина без лица, зажарились до угольков. На одной из фотографий было четыре черных статуи в разнообразных позах. Четверо людей стояли перед стеной, когда взорвалась бомба. Люди испарились, и большая часть стены также испарилась. Единственное, что осталось, это те части стены, которые прикрывали собой те четверо людей, которые стояли перед ней. Фигуры те были черными, так как их покрывала обугленная плоть.

На задней стороне каждой фотографии он написал аккуратным, разборчивым почерком одно и то же: «Скоро это будет в Америке. Статистический анализ не ошибается».

— Красивые, разве не так?

Голос у нее звучал мертвенно, плоско. Она стояла в косяке, закутанная в полотенце. Волосы рассыпались на ее голых плечах влажными колечками.

— Сколько ты уже выпиваешь, Сэйди?

— Только пару рюмочек, когда пилюли бездействуют. Я тебе, кажется, это уже старалась объяснить, когда ты меня тряс и хлопал по щекам.

— Если ты ждешь от меня извинений, долго тебе придется ждать. Барбитураты и алкоголь — плохая комбинация.

— Это неважно, — сказала она. — Я и раньше получала пощечины.

Это ударило меня воспоминанием о Марине, и я скривился. Не совсем будто бы похоже, но пощечина есть пощечина. Ну, и злой я тоже был, а не только испуганный.

Она подошла к стулу в уголке и села, туго обмотавшись полотенцем. Смотрела надуто, по-младенчески.

— Мой друг, Роджер Битон, звонил. Говорила ли я тебе уже?

— Да.

— Мой хороший друг Роджер. — Вызов в ее глазах подталкивал меня как-то на это отреагировать. Я промолчал. В конце концов, это ее собственная жизнь. Я лишь хотел удостовериться, что у нее она будет, жизнь то есть.

— Отлично, твой хороший друг Роджер.

— Он мне сказал, чтобы я обязательно посмотрела сегодня вечером речь ирландского засранца. Так он его называет. А потом он спросил меня, какое расстояние от Далласа до Джоди. Я ему сказала, а он на это: «Достаточно далеко, конечно, в зависимости от того, в какую сторону будет дуть ветер». Сам он выбирается из Вашингтона, много других людей тоже, но я не думаю, что это им сильно поможет. Невозможно убежать от ядерной войны. — И тогда она начала плакать, горько, конвульсивно всхлипывая, вздрагивая всем телом. — Эти идиоты хотят уничтожить этот замечательный мир! Они хотят убить детей! Я их ненавижу! Я всех их ненавижу! Кеннеди, Хрущева, Кастро, я молюсь, чтобы все они сгорели в аду!

Она закрыла лицо ладонями. Я стал рядом, словно какой-то старомодный джентльмен, прося девичьей руки, и обнял ее. Она обхватила меня руками за шею, вцепившись с отчаянием утопленницы. После душа тело ее еще было холодным, но щека, которой она прислонилась к моему плечу, пылала огнем.

В тот миг я также их всех ненавидел, а сильнее других Джона Клейтона, который посеял эти страхи в молодой женщине, неуверенной, незащищенной психологически. Он их сеял, поливал и смотрел, как они растут.

А разве единственная Сэйди переживала ужас той ночью, разве она была единственной, кто обратился к пилюлям и алкоголю? Как много, как быстро пьют сейчас, скажем, в «Плюще»? Я тупо допускал, что люди встретят Кубинский ракетный кризис, как и любую другую временную международную заварушку, так как к тому времени, когда я поступал в колледж, все это было лишь прозаичным отголоском имен и дат, которые следует запомнить перед очередным экзаменом. Для людей в долине (в темной долине) настоящего времени, все это выглядело иначе.

— Фото ждали меня здесь, когда я возвратилась из Рино. — Сэйди посмотрела на меня своими оробевшими, покрасневшими глазами. — Я хотела их выбросить, но не смогла. Я продолжала их рассматривать.

— Этого и хотел тот сукин сын. Ради этого он их и прислал.

Казалось, она не слышит.

— Статистический анализ его хобби. Он говорит, что когда-то, когда компьютеры станут достаточно мощными, это будет важнейшая наука, так как статистический анализ никогда не ошибается.

— Неправда, — мысленно я вообразил себе Джорджа де Мореншильда, обольстителя, который стал единственным другом Ли. — Всегда остается окно неопределенности.

— Я думаю, дни суперкомпьютеров Джонни никогда не настанут, — сказала она. — Люди, которые останутся, если такие вообще будут, будут жить в пещерах. Ядерная ночь, так называет это Джонни.

— Он настоящий мешок с дерьмом, Сэйди. И твой друг Роджер тоже.

Она покачала головой. Ее налитые кровью глаза печально меня рассматривали.

— Джонни знал, что россияне собираются запустить что-то в космос. Мы, тогда как раз только закончили колледж. Он мне об этом летом сказал, и точно, в октябре они запустили свой Спутник. «А дальше они пошлют собаку или обезьяну, — сказал Джонни. — А потом человека. И уже после этого они запустят двух людей и бомбу».

— И они это сделали? Сделали они это, Сэйди?

— Они послали собаку, и они послали человека. Собаку звали Лайка, помнишь? Она там и умерла. Бедная собачка. Им уже не надо запускать двух людей и бомбу, правда же? Они используют свои ракеты. А мы свои. И все из-за какой-то сраного острова, где скручивают сигары.

— Ты знаешь, как говорят фокусники?

— Кто? О чем ты говоришь?

— Они говорят: можно обмануть ученого, но никогда не обманешь другого фокусника. Пусть твой муж преподает научные дисциплины, но он отнюдь не фокусник. Россияне, однако, как раз фокусники.

— Ты не понимаешь. Джонни говорит, что они просто должны начать войну, и скоро, так как сейчас они имеют ракетное преимущество, но оно не будет длиться вечно. Вот потому они и не отступят с Кубы. Это просто повод.

— Джонни пересмотрел тех телерепортажей, когда у них ракеты на Первое мая таскают по Красной площади. А того он не знает — и тот же сенатор Кикел, вероятно, также не знает, — что больше чем половина тех ракет не имеют двигателей.

— Ты не должен…ты не можешь…

— Он не знает, сколько межконтинентальных баллистических ракет взрывается на стартовых площадках в Сибири из-за некомпетентности их ракетчиков. Он не знает, что больше половины тех ракет, которые сфотографировали наши U-2, это на самом деле раскрашенные деревья с картонными стабилизаторами. Это всего лишь ловкость рук, Сэйди. На это клюют ученые, такие как Джонни, и политики, такие как сенатор Кикел, но не другой фокусник.

— Это…это не… — она на миг онемела, закусив губу. И наконец, произнесла. — Откуда ты можешь знать о таких вещах?

— Этого я не могу тебе сказать.

— Тогда я тебе не верю. Джонни говорил, что Кеннеди будет выдвигаться от Демократической партии, хотя все другие были уверены, что кандидатом станет Хамфри, учитывая то, что Кеннеди католик. Он анализировал праймериз по штатам, делал расчеты и оказался прав. Он говорил, что в паре с Кеннеди будет баллотироваться Джонсон, так как Джонсон единственны политик с Юга, которого воспринимают севернее линии Мэйсона-Диксона. И относительно этого он оказался прав. Кеннеди победил, а теперь он собирается убить всех нас. Статистический анализ не врет.

Я сделал глубокий вдох.

— Сэйди, я хочу, чтобы ты меня выслушала. Очень внимательно. Ты достаточно проснулась, чтобы меня выслушать?

Какой-то миг — ноль реакции. Потом я почувствовал плечом ее кивок.

— Сейчас начало вторника. Противостояние будет продолжаться еще три дня. Или, может, четыре, я не помню точно.

— Что ты имеешь ввиду, что ты не помнишь?

«Имею ввиду, что об этом ничего нет в заметках Эла, а американскую историю я изучал в колледже двадцать лет назад. Удивительно, что я вообще столько помню».

— Мы установим блокаду Кубы, но на единственном русском корабле, который мы задержим, не окажется ничего, кроме продовольствия и других обычных грузов. Россияне будут блефовать, но в четверг или в пятницу они насмерть испугаются и начнут искать, как из этого выйти. Один из ведущих русских дипломатов инициирует неофициальную встречу с каким-то телерепортером. — И тут, словно ниоткуда я вспомнил его имя. Почти вспомнил. — Его зовут Джон Сколари или как-то так…

— Скали? Ты говоришь о Джоне Скали, из программы новостей Эй-Би-Си[549]?

— Да, о нем. Это должно произойти в пятницу или в субботу, пока остальной мир — включая твоего бывшего и твоего дружка с Йеля — будут дрожать, засунув головы себе между ног, целуя собственные жопы на прощание.

Как же она меня утешила, захохотав.

— Тот россиянин скажет что-то на подобие… — тут я довольно убедительно сыимитировал русский акцент. Научился, слушая жену Ли. Ну, и еще кое-что подцепил у Бориса и Наташи из «Рокки и Бульвинкля» [550]. — «Донесите весть вашему президенту, что мы желаем выйти из этого дела с честью. Вы убираете ваши ядерные ракеты из Турции. Вы обещаете никогда не вторгаться на Кубу. Мы говорим о'кей и демонтируем наши ракеты на Кубе». Поверь, Сэйди, все будет происходить именно так.

На этот раз она не хохотала. Она смотрела на меня огромными, как блюдца, глазами.

— Ты выдумываешь все это, чтобы меня утешить.

Я молчал.

— Нет, не выдумываешь, — прошептала она. — Ты на самом деле в это веришь.

— Неправильно, — возразил я. — Не верю, а знаю. Это большая разница.

— Джордж…никто не знает будущего.

— Джон Клейтон заявляет, что может узнать, и ему ты веришь. Роджер из Йеля заявляет, что знает, и ему ты веришь тоже.

— Ты к нему ревнуешь, правда?

— Как ты, к черту, угадала.

— Я никогда не спала с ним. Даже желания такого не возникало. — И она торжественно добавила: — Я ни за что не смогла бы переспать с мужчиной, который выливает на себя столько духов.

— Приятно слышать. Но я все равно ревную.

— Можно мне спросить, откуда ты можешь…

— Нет. На эти вопросы я не отвечу. — Возможно, мне не следовало было ей рассказывать всего того, что я успел наговорить, но я не мог принудить себя остановиться. А если честно, я бы вновь поступил также. — Но могу сказать кое-что другое, и ты через пару дней сможешь сама это проверить. Представитель России и наш Эдлей Стивенсон[551] станут лицом к лицу. Стивенсон покажет огромные фотографии ракетных баз, которые россияне строят на Кубе, и предложит русскому дяде объяснить, что имеют ввиду россияне, говоря, что их там нет. Россиянин скажет что-то на подобие «вы должны подождать, я не могу дать ответ без полного перевода». А Стивенсон, который хорошо знает, что тот прекрасно владеет английским языком, скажет слова, которые войдут во все учебники истории, наравне с фразой «не стреляйте, пока не увидите белки их глаз» [552]. Он скажет россиянину, что готов ждать его ответ, пока ад не замерзнет.

Она с сомнением посмотрела на меня, потом обернулась к ночному столику, увидела поверх кучи окурков раздавленную пачку «Уинстона» и произнесла:

— Кажется, у меня сигареты закончились.

— Перебьешься как-то до утра, — сказал я сухо. — Мне кажется, ты уже перебрала свою недельную норму.

— Джордж? — голосом очень поникшим, очень неуверенным. — Ты останешься со мной на эту ночь?

— Я оставил машину перед твоим…

— Если кто-то из придирчивых соседей что-то спросит, я отвечу, что ты приехал проведать меня после президентской речи, а потом не заводилась машина.

Учитывая то, как «Санлайнер» ездил в последние дни, это звучало правдоподобно.

— Означает ли твое внимание к правилам пристойности, что тебя перестал беспокоить ядерный Армагеддон?

— Я не знаю. Я знаю лишь, что не хочу оставаться одна. Я даже займусь с тобой любовью, если смогу таким образом оставить тебя у себя, но не думаю, чтобы в этом было что-то приятное для нас обоих. У меня ужасно болит голова.

— Ты не тебе нужно обязательно заниматься со мной любовью, сердце мое. Это не деловое соглашение.

— Я не имела в виду…

— Тихо. Я пойду, принесу аспирин.

— И посмотри там, наверху аптечки, хорошо? Бывает, иногда я прячу там пачку сигарет.

Пачка обнаружилась, но, сделав три затяжки первой сигареты, которую я ей подкурил, она поплыла, начала кунять. Я вытащил сигарету из ее пальцев и втоптал в подножие Раковой горы. Потом, обнял Сэйди, отклонился вместе с ней на подушки. Так мы и заснули.

Когда я проснулся с первыми лучами рассвета, зиппер моих слаксов был расстегнутый, и внутри них работала ловкая рука. Я обернулся к Сэйди. Она смотрела на меня спокойно.

— Мир все еще жив, Джордж. И мы тоже. Давай. Будь нежным. У меня все еще болит голова.

Я был нежным и делал это долго. Мы делали это долго. В конце она подалась бедрами вверх, впившись пальцами мне в плечо. Это было ее сжимание: «Ох, милый, ох, Боже мой, ой сладенький».

— Кем-угодно, — шептала она, дыша мне в ухо, пока я дрожал, кончая. — Пусть ты будешь кем-угодно, будешь делать что-угодно, только скажи, что останешься. И что ты меня снова любишь.

— Сэйди…я никогда не переставал.

Перед тем как мне уехать в Даллас, мы с Сэйди позавтракали на кухне. Я сказал ей, что теперь это действительно будет Даллас, и, хотя пока что у меня нет телефона, я сообщу ей номер, как только он у меня появится.

Она кивнула и вновь принялась за свою яичницу.

— Я не забираю назад своих слов. Больше я ничего у тебя не буду спрашивать о твоих делах.

— Это к лучшему. Не спрашивай, не выдашь.

— Что?

— Не обращай внимания.

— Просто скажи мне снова, что ты на стороне добра, а не наоборот.

— Да, — ответил я. — Я один из хороших ребят.

— А когда-нибудь ты сможешь мне рассказать?

— Надеюсь, что да, — сказал я. — Сэйди, те фото, которое он прислал…

— Я их порвала сегодня утром. Не хочу я о них говорить.

— Да и не надо. Но я хочу услышать от тебя, что это единственный контакт с ним, который у тебя случился. Что он не появлялся где-то поблизости.

— Его здесь не было. А почтовый штемпель на конверте Саванны.

Я обратил на это внимание. Тем не менее, я также отметил, что штемпель датирован почти два месяца назад.

— Он не большой мастер в непосредственной конфронтации. Мысленно он довольно храбрый, но, я думаю, на физическом уровне он трус.

Я оценил удачность ее формулировки, посылка тех фотографий была хрестоматийным примером страдающе-агрессивного поведения. Однако она была уверена, что Клейтон не узнает, где она сейчас живет, где работает, но ошибалась.

— Поведение ментально нестабильных людей тяжело предусмотреть, сердце мое. Если увидишь его, позвони по телефону в полицию, хорошо?

— Да, Джордж, — с частью того ее старого раздражения. — Я хочу задать тебе один вопрос, а потом мы больше не будем об этом говорить, пока ты не будешь к этому готов. Если будешь когда-нибудь.

— О'кей, — я старался придумать какой-то ответ на вопрос, который, как у меня была уверенность, сейчас прозвучит:«Джордж, ты из будущего?»

— Наверное, это прозвучит по-сумашедшему.

— Позади в нас сумасшедшая ночь. Вперед.

— Ты… — она рассмеялась, потом начала собирать тарелки. Двинулась с ними к мойке и уже оттуда, стоя ко мне спиной, спросила: — Ты человек? Ну, такие как мы здесь, на планете Земля?

Я подошел к ней, обхватил руками, накрыв ладонями груди, и поцеловал ее в шею.

— Я человек, целиком и полностью.

Она обернулась. Глаза смотрели серьезно.

— Можно мне еще вопрос?

Я вздохнул:

— Давай.

— У меня есть приблизительно минут сорок до того, как должна одеваться на работу. У тебя нет часом еще одного кондома? Мне кажется, я открыла лечебное средство против головной боли.

Итак, в конце концов, понадобилась всего лишь угроза ядерной войны, чтобы вновь нас свести вместе — разве это не романтично?

Хорошо, возможно, и нет.

Дик Симонс, человек того типа, который должен брать с собой на сентиментальный кинофильм еще и запасной носовой платочек, искренне обрадовался. Эллин Докерти — нет. Странная вещь, на которую я обратил внимание: женщины лучше хранят тайны, но мужчины относятся к ним спокойнее. Примерно через неделю после того, как закончился Кубинский кризис, Элли позвала Сэйди к себе в кабинет и закрыла дверь — нехороший признак. Как это было типично для нее, спросила она напрямую — узнала ли Сэйди обо мне что-то большее, чем уже знала до того.

— Нет, — ответила Сэйди.

— Но вы вновь начали.

— Да.

— Вы хотя бы знаете, где он живет?

— Нет, но у меня есть номер телефона.

Элли подкатила глаза под лоб, и кто бы ее порицал.

— Он вам хоть что-то рассказал о своем прошлом? Не был ли он раньше уже женат? Так как я уверена, что был.

Сэйди промолчала.

— Не упоминал ли он о брошенном где-то своем ребеночке или о парочке? Так как мужчины иногда делают так, а тот, кто сделал такое раз, не будет колебаться вновь…

— Мисс Элли, можно я вернусь уже в библиотеку? Я оставила там одну ученицу вместо себя, и хотя Хелен очень ответственная, мне не нравится оставлять их на…

— Идите, идите, — махнула Элли рукой на дверь.

— Я думала, Джордж вам нравится, — произнесла Сэйди, привставая.

— Конечно, — ответила Элли…тоном, как позже рассказывала мне Сэйди, который говорил: «Было такое». — Он мне нравился бы еще больше — и еще больше нравилось бы, что вы с ним вместе, — если бы я знала его настоящее имя и что он вообще за такое.

— Не спрашивай, не выдашь, — произнесла Сэйди, направляясь к двери.

— Что это еще должно означать?

— Что я его люблю. Что он спас мне жизнь. Что все, что я могу ему подарить, это доверие, и я его ему дарю.

Мисс Элли была из тех женщин, которым всегда принадлежит последнее слово в большинстве ситуаций, но на этот раз был не тот случай.

Той осенью и зимой у нас сформировалась традиция. Под вечер в пятницу я приезжал в Джоди. Иногда по дороге покупал цветы у цветочника в Раунд-Хилле. Иногда заходил подстричься в парикмахерскую в Джоди, прекрасное место, где можно было узнать все местные новости. А еще я привык иметь короткий волосы. Припоминал, как когда-то они у меня были такими длинными, что хлестали по глазам, и зачем мне теперь эта раздражающая помеха. Привыкнуть к трусам «жокей» после просторных «боксеров» было тяжелее, но спустя некоторое время мои яйца перестали жаловаться, что им душно.

В эти вечера мы по обыкновению, пообедав в харчевне Эла, шли на футбольный матч. А когда закончился футбольный сезон, остался баскетбол. Иногда, наряженный в школьный свитер с изображением Боевого Льва Брайана Дентона на груди, к нам присоединялся Дик.

Но никогда мисс Элли.

Ее осуждение не останавливало нас перед поездками в «Кендлвудские Бунгало» после пятничных матчей. Обычно в субботнюю ночь я там спал один, чтобы утром воссоединиться с Сэйди на воскресной службе в Первой Методистской церкви Джоди. Заглядывая в один сборник псалмов, мы раз за разом пели «Свяжем снопы»[553]: «Давайте посеем раньше, зерна добра посеем…» — эта мелодия, те чистосердечные чувства до сих пор звенят у меня в голове.

После церкви, в полдень, мы обедали у нее дома, а потом уже я возвращался в Даллас. За каждым таким разом дорога туда казалась мне длинной, неприятной. В конце концов, в один холодный день в середине декабря в моем кабриолете порвало какую-то тягу, так словно он выразил свое собственное мнение, что мы едем в неправильном направлении. Я хотел его отремонтировать — этот «Санлайнер» был единственной машиной, которую я по-настоящему любил, — но парень в авторемонтной мастерские в Килине сказал мне, что нужен новый двигатель, а он себе даже не представляет, где сейчас такой можно надыбать.

Я полез в свой до сих пор солидный (ну…относительно солидный) запас денежной наличности и купил себе «Шеви» выпуска 1959 года, тот, что с наглыми хвостовыми крыльями чайки. Машина была хорошая, и Сэйди говорила, что она от нее в абсолютном восторге, но для меня это было совсем не то.

Рождество мы провели только вдвоем, в Кендлвуде. Я поставил веточку остролиста на комод и подарил Сэйди кардиган. Мне она подарила мокасины, которые и сейчас у меня на ногах. Некоторые вещи должны сохраняться.

Назавтра, в День благодарения, мы обедали у нее дома, и я как раз сидел за столом, когда на подъездную аллею завернул «Ранч-вагон» Дика. Это меня удивило, так как о гостях Сэйди меня не предупреждала. Еще сильнее я изумился, увидев на пассажирском сидении мисс Элли. То, как она явилась, со сложенными на груди руками, глядя на мою новую машину, дало мне понять, что не только я находился в неведении относительно списка приглашенных гостей. Тем не менее — надо отдать ей должное — поздоровалась она со мной, пристойно сымитировав приязнь, и поцеловала меня в щеку. На ней была плетеная лыжная шапочка, которая делала ее похожей на пожилого ребенка, и, когда я сдернул с ее головы эту шапочку, Элли поблагодарила меня натянутой улыбкой.

— Я тоже не был предупрежден, — сказал я.

Дик пожал мне руку:

— Счастливого Рождества, Джордж. Рад вас видеть. Боже, как вкусно что-то там пахнет.

Он прошел на кухню. Через пару минут я услышал смех Сэйди, она сказала:

— Прочь с вашими пальцами оттуда, Дик, вас что, матушка плохо воспитывала?

Элли медленно расстегивала пуговицы-бочонки на своем пальто, не отрываясь глазами от моего лица.

— Благоразумно ли это, Джордж? — спросила она. — То, что вы делаете с Сэйди, благоразумно ли это?

Прежде чем я успел ответить, выплыла Сэйди с индюком, которого она запекала с того времени, как мы возвратились из «Кендлвудских Бунгало». Мы сели и возвели руки.

— Господи всемогущий, прошу Тебя, благослови эту пищу телесную, — начала Сэйди. — И прошу, благослови наше общество, чтобы мы поддерживали один другого телом и душой.

Я, было, ее отпустил, но она продолжали сжимать мою ладонь левой, а ладонь Элли правой рукой.

— И, прошу, благослови Джорджа и Элли на дружбу. Помоги Джорджу вспомнить ее доброту, а Элли помоги вспомнить, что без Джорджа одна девочка в нашем городе осталась бы с ужасным шрамом на лице. Я люблю их обоих, и это так печально, видеть недоверие в их глазах. Ради Иисуса, аминь.

— Аминь! — искренне повторил Дик. — Хорошая молитва! — подмигнул он Элли.

Думаю, Элли, наверняка, немного хотелось встать и уйти прочь. Возможно, одно лишь упоминание о Бобби Джилл ее от этого удержало. А может, большое уважение, которое она чувствовала к своей новой школьной библиотекарше. Возможно, небольшое даже ко мне. Мне нравится так думать.

Сэйди смотрела на мисс Элли со всей своей вновь накрученной тревогой.

— У этого индюка абсолютно замечательный вид, — произнесла Элли, вручая мне тарелку. — Вы не положите мне ляжку, Джордж? И не забудьте о начинке.

Сэйди могла быть беззащитной, и Сэйди могла быть неуклюжей, но также Сэйди могла быть очень храброй.

Как я ее любил.

Ли, Марина и Джун отбыли встречать новый год к де Мореншильдам. Я остался один на один со своим оборудованием, но, когда позвонила Сэйди и спросила меня, поведу ли я ее на новогодний вечер танцев в «Баунтифул Грейнджи», я заколебался.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — произнесла она. — Но будет лучше, чем в прошлом году. Мы сами сделаем так, чтобы было лучше.

Итак, мы были там уже в восемь, вновь танцевали под воздушными шарами, которые качались над нами в обвисших сетях. Бэнд, играющий в этом году, назывался «Доминос». Вместо гитарного звука в серф-стиле Дика Дейла[554], который доминировал в прошлом году, эти имели духовую секцию из четырех музыкантов, но они умели задать танцевальный бит. Так же по две чаши с имбирным пуншем и розовым лимонадом, в одном питье со специями, во втором — чистое. Так же курильщики собирались за пожарным выходом, на холодном воздухе. Но сейчас было лучше, чем в прошлом году. Сейчас властвовали чувство большого облегчения и счастья. В октябре мир был накрыт ядерной тенью… а потом его вытянуло из-под нее. Я расслышал несколько одобрительных фраз о том, как Кеннеди сумел загнать назад в берлогу этого ненавистного русского медведя.

Около девяти, во время медленного танца, Сэйди вдруг, заверещав, отскочила от меня. Я был уверен, что она заметила Джона Клейтона, и мое сердце прыгнуло в горло. Но это был визг чистой радости, так как двумя новыми посетителями, которых она увидела, оказались Майк Косло — курьезно элегантный в своем твидовом пальто — и Бобби Джилл Оллнат. Сэйди бросилась к ним… и перецепилась о чью-то ступню. Майк поймал ее и закружил в своих объятиях. Бобби Джилл помахала мне, хотя и чуточку застенчиво.

Я пожал Майку руку и поцеловал Бобби Джилл в щеку. Вместо безобразного шрама там теперь была едва заметная розовая полоска.

— Врач говорит, на следующее лету все следы исчезнут, — сказала она. — Он называет меня самой быстровыздоравливающей своей пациенткой. Благодаря вам.

— Я получил роль в «Смерти коммивояжера», мистер Э., — сообщил Майк. — Буду играть Биффа[555].

— Выбор сугубо по фактуре, — сказал я. — Берегись таких летающих тортов.

Увидев, как он в одном из перерывов говорит с лидером бэнда, я уже точно знал, что будет дальше. Когда музыканты вновь появились на сцене, певец объявил: «Я получил особый заказ. Есть среди публики Джордж Эмберсон и Сэйди Данхилл? Джордж и Сэйди? Подойдите сюда, Джордж и Сэйди, а ну-ка поднимайтесь со свои насестов на ноги».

Мы шли к сцене через бурю аплодисментов. Сэйди смеялась, вся покрасневшая. Показала Майку кулак. Он улыбался. С его лица уплывал мальчик; вместе с тем в нем проявлялся мужчина. Немного неловко, но уже проявлялся. Певец счетом задал ритм, и духовая секция качнула тот мотив, который до сих пор звучит в моих снах.

Фа-ба-да… фа-ба-да-да-дам…

Я протянул к ней руки. Она покачала головой, вместе с тем начав потихоньку покачивать бедрами.

— Ну-ка, возьмите его за руки, мисс Сэйди, — крикнула Бобби Джилл. — Покажите же нам ту штуку!

Присоединилась толпа: «А ну-ка! А ну-ка! А ну-ка!»

Она сдалась и взяла меня за руки. Мы танцевали.

В полночь бэнд завел «Давным-давно» — в другой, в отличие от прошлого года, аранжировке — и книзу поплыли воздушные шары. Всюду вокруг нас пары обнимались, целовались. И мы тоже.

— Счастливого Нового года, Джо… — она отшатнулась от меня, нахмурившись. — Что случилось?

Мне на мгновение привиделось Техасское хранилище школьных учебников, тот безобразный кирпичный куб с глазами-окнами. Настал год, когда это здание превратится в американскую легенду.

«Нет, этого не будет. Я никогда не дам тебе зайти так далеко, Ли. Ты ни за что не будешь стоять возле того окна на шестом этаже. Я обещаю».

— Джордж?

— Просто спину вдруг, будто инеем обсыпало, — ответил я. — С Новым годом.

Я потянулся ее поцеловать, но она на мгновение удержала меня.

— Это уже близко, правда? То, ради чего ты прибыл сюда?

— Да, — сказал я. — Но не сегодня. Эта ночь целиком принадлежит нам. Итак, целуй меня, сердце мое. И танцуй со мной.

В конце 1962-го и в начале 1963 года я жил двумя жизнями. Одна хорошая была в Джоди и в Кендлвуде, что рядом с Килином. Другая была в Далласе.

Ли с Мариной вновь сошлись. Первой их остановкой в Далласе стала лачуга на углу Западной Нили-стрит. Переехать туда им помог де Мореншильд. Джордж Бухе не появлялся. А также никто из других русских эмигрантов. Ли их всех отшил. «Они его возненавидели», — написал Эл в своих заметках. А ниже: «Он их не меньше».

Потрепанный дом из красного кирпича под № 604 на Элсбет-стрит был разделен на четыре или пять квартир, набитых беднотой, которая тяжко работала, сильно пила и продуцировала орды сопливых, визгливых детишек. По сравнению с этим жильем, квартира Освальдов на Мерседес-стрит казалась вполне приличной.

Я не нуждался в электронном оборудовании, чтобы отслеживать ухудшение их семейных отношений; Марина продолжала носить шорты даже после того, как в воздухе похолодало, словно попрекая его своими синяками. И своим сексуальным видом, конечно. Обычно между ними была коляска, в которой сидела Джун. Она больше не плакала во время их скандальных матчей, только смотрела, посасывая соску или палец.

Как-то в ноябре 1962-го я, возвращаясь из библиотеки, увидел, как Ли и Марина стоят и кричат один на другого на углу Элсбет-стрит и Западной Нили. Несколько человек (большей частью женщин в эту пору дня) вышли на свое крыльцо посмотреть. Джун сидела в коляске, завернутая в мохнатое розовое одеяло, забытая, тихая.

Ругались они по-русски, но последний аргумент в диспуте был достаточно понятным по выставленному пальцу Ли. На Марине была прямая черная юбка — я не знаю, называли ли уже тогда, такие юбки «карандашами» — и зиппер у нее с левой стороны был полураскрытый. Вероятно, просто ползунок застрял в ткани, но слыша, каким воплем зашелся Ли, можно было подумать, что она таким способом подцепляет себе мужнин.

Она откинула назад волосы, показала на Джун, потом махнула рукой в сторону дома, в котором они сейчас жили — забитые водосточные трубы сочатся черной водой, мусор и пивные жестянки разбросаны на лысой передней лужайке — и закричала на него по-английски:

— Ты говорить счастливая жизнь, а потом привезти жену и ребенка в этот свинюшник!

Он вспыхнул до самых корней волос, сцепив руки у себя на впалой груди так, словно прибил их там, чтобы не наделали вреда. Ему бы это удалось — по крайней мере, на этот раз, — если бы она не рассмеялась, не покрутила пальцем себе возле уха в жесте, который понятен людям любой культуры. Она начала отворачиваться. Он одернул ее назад, толкнув коляску, едва не перевернув. А потом влепил Марине. Она упала на потресканный тротуар, заслоняя ладонями лицо, когда он склонился над ней.

— Нет, Ли, нет! Нет бить меня больше!

Он ее не ударил. При этом он одернул ее на ноги и встряхнул. У нее дернулась голова.

— Ты! — скрипучий голос прозвучал слева. Я вздрогнул. — Ты, юноша!

Это была пожилая женщина с ходунками. Она стояла у себя на крыльце в розовой байковой ночной рубашке и накинутом поверх нее ватном жакете. Ее седые волосы торчал прямо вверх, заставив меня вспомнить двадцатитысячевольтовый перманент Эльзы Ланчестер из «Невесты Франкенштейна»[556].

— Тот мужчина бьет ту женщину! Ну-ка иди-ка туда и положи этому конец!

— Нет, мэм, — сказал я. Голосом неуверенным. Хотел еще было добавить «я не встану между мужем и женой», но это было бы враньем. Правдой было то, что я не буду делать ничего, что может потревожить будущее.

— Ты трус, — сказала она.

«Позвоните копам», — чуть не произнес я, но своевременно прикусил себе язык. Если это не стукнуло самой леди в голову, а я туда вложу сейчас эту мысль, это также изменит будущее. А приезжали ли копы? Хотя бы раз? В заметках Эла об этом ничего не было. Все, что я знал, это то, что Ли никогда не привлекался за жестокое обращение в семье. Я думал, что в то время и в той местности мало кто из мужчин за такое привлекался.

Он поволок ее по тротуару за собой одной рукой, второй толкая коляску. Старуха кинула на меня последний сокрушительный взгляд и заковыляла в свой дом. Тоже самое сделали остальные зрители. Шоу закончилось.

Уже попав в свою гостиную, я настроил бинокль на кирпичный дом-чудовище, который торчал по диагонали от меня. Через две часа, уже когда я был готов прекратить наблюдение, там появилась Марина с маленьким розовым чемоданом в одной руке и завернутым в одеяло ребенком во второй. Обидную юбку она сменила на слаксы и одела на себя, как показалось, два свитера — погода поворачивалась на холод. Она поспешно отправилась по улице, несколько раз оглянувшись через плечо, нет ли там Ли. Когда и я убедился, что он ее не преследует, вслед за ней пошел я сам.

Она прошла четыре квартала, дойдя к автомойки на Западной Девис-стрит, и оттуда позвонила по телефону. Я сидел на противоположной стороне улицы с раскрытой перед лицом газетой. Через двадцать минут прибыл верный старик Джордж Бухе. Она с запалом заговорила с ним. Он повел ее к пассажирской стороне автомобиля и открыл для нее дверцу. Она улыбнулась и клюнула его в уголок губ. Я уверен, он высоко ценил и то, и другое. Потом он сел за руль и они отъехали.

Тем вечером состоялся еще один скандал перед фасадом дома на Элсбет-стрит, и вновь чуть ли не все соседи мгновенно появились, чтобы это увидеть. Чувствуя, что в массах сила, я присоединился к ним.

Кто-то — почти наверняка Бухе — прислал Джорджа и Джинни де Мореншильд забрать остаток вещей Марины. Наверное, Бухе вычислил, что они единственные, кто способен повлиять на Ли без его физического укрощения.

— Да будь я проклят, если хоть что-нибудь отдам! — орал Ли, забыв о соседях, которые алчно слушали каждое словцо. На шее у него напряглись жилы; лицо вновь раскраснелось; он буквально пылал. Как он, вероятно, ненавидел это свое свойство краснеть, словно та девушка, которую поймали во время передачи любовной записки.

Де Мореншильд выбрал тактику урезонивания.

— Друг мой, ты просто подумай. Так у тебя еще останется шанс. А если она обратится в полицию… — он пожал плечами и поднял руки к небу.

— Тогда дайте мне время, — сказал Ли. Он оскалил зубы, но это выражение как можно дальше в мире лежало от человеческой улыбки. — Так я буду иметь время распороть ножом каждую из ее одежек и разломать каждую игрушку из тех, что надарили те жирные коты, чтобы подкупить мою дочурку.

— Что там такое? — спросил у меня какой-то юноша. Ему было лет двадцать, он подъехал на «Швинне»[557].

— Семейная ссора, я так думаю.

— Осмонт, или как там его фамилия, это же он? Русская леди его бросила? Своевременно, я бы сказал. Этот парень натурально бешеный. Он комми, вы это знали?

— Кажется, я что-то такое слышал.

Ли тронулся вверх по ступенькам своего крыльца, высоко держа голову, с прямой спиной — чисто Наполеон ретируется из Москвы, — когда его резко окликнула Джинни де Мореншильд:

— Прекрати свои трюки, ты, придурок!

Ли обернулся к ней, с широко раскрытыми глазами, не веря…сильно пораженный. Перевел взгляд на де Мореншильда, словно докоряя ему: «Или вы не в состоянии контролировать собственную жену», но де Мореншильд не произнес ничего. Он просто удивленно смотрел. Смотрел, словно уставший собственным опытом театрал, которому выпало увидеть пьесу, которая неожиданно оказалась довольно неплохой. Не прекрасной, далеко не Шекспир, но вполне приемлемой вещью, чтобы как-то убить время.

Джинни:

— Если вы любите свою жену, Ли, ради Бога, прекратите чудить, словно разбалованный сопляк. Ведите себя пристойно.

— Вы не имеете права говорить со мной таким тоном. — У шокированного Ли вылез наружу его южный акцент. «Не имеете» прозвучало, как «не’еете», а «говорить» — как «гоу’ить».

— И имею, и буду, и сейчас говорю, — оборвала его она. — Дайте нам забрать ее вещи, или я сама сейчас вызову полицию.

Ли сказал:

— Джордж, прикажите ей заткнуться и не совать нос в чужие дела.

Де Мореншильд искренне расхохотался:

— Сегодня ты наше дело, Ли. — А дальше продолжил серьезно. — Товарищ, я теряю уважение к тебе. А теперь разреши нам войти. Если ты ценишь мою дружбу так, как я ценю твою, разреши нам сейчас же войти.

Плечи у Ли опали, он отступил в сторону. Джинни промаршировала вверх по ступенькам, не подарив ему ни одного взгляда. Но де Мореншильд задержался, схватив Ли, который вдруг оказался болезненно худым, в крепкие объятие. Через мгновение Ли обнял и его. Я понял (чувствуя жалость напополам с отвращением), что мальчик — а он и был на самом деле всего лишь пареньком — начал плакать.

— А что, эта парочка, — спросил парень с велосипедом, — пидары?

— Конечно, пидары, — ответил я. — Только не в том смысле, который вы имеете ввиду.

В конце того же месяца, возвратившись после очередного проведенного с Сэйди уик-энда, я узрел, что Марина и Джун вновь живут в той похабной дыре на Элсбет-стрит. На протяжении какого-то времени в семье властвовал мир. Ли ходил на работу — вместо сбора алюминиевых дверей, он теперь занимался творческим делом, увлекся фотографией, и возвращался домой иногда с цветами. Марина встречала его поцелуями. Как-то она показала ему переднюю лужайку, откуда она убрала весь мусор, и он ей зааплодировал. Она радостно засмеялась, и благодаря этому я увидел, что зубы у нее теперь отремонтированы. Не знаю, насколько к этому приложил руку Джордж Бухе, но думаю, что было дело.

Я наблюдал эту сцену с угла улицы и вновь вздрогнул от скрипучего голоса старой леди с ходунками.

— Долго это не продлится, это же ясно.

— Может быть, вы правы, — согласился я.

— Он в конце концов может ее убить. Видела я уже подобное. — Глаза из-под той ее электрической прически смотрели на меня с холодным пренебрежением. — А ты и не пошевелишься, чтобы вмешаться, так же, пай-мальчик?

— Шевельнусь, — ответил я ей. — Если дела зайдут очень далеко, я вмешаюсь.

Это было обещание, которое я надеялся сдержать, хотя и не ради Марины.

После Дня благодарения и обеда у Сэйди настал новый день, и в моем почтовом ящике оказалось послание от Освальда, хотя подписано оно было именем А. Хидель. Этот псевдоним упоминался в заметках Эла. Буква «А» означала Алик, так ласково называла его Марина, когда они еще жили в Минске.

Послание меня не встревожило, поскольку его, похоже, получили все жители этой улицы. Прокламации были напечатаны на ярко-розовой бумаге (вероятно, сворованной на настоящем месте работы Освальда), потом с десяток таких листов, как я видел, трепетали в водостоках. Жители далласского района Дубовый овраг не славились тем, что бросают мусор в надлежащие места.

Освальды стали моими соседями сверху 2 марта 1963 года. Вещи свои из того потрепанного кирпичного дома на Элсбет-стрит они переносили своими силами, по большей части во взятых из винного магазина картонных коробках. Вскоре начали регулярно крутиться катушки моего японского магнитофончика, но преимущественно я слушал их направленно, через наушники. Таким образом, разговоры, которые происходили наверху, звучали нормально, вместо того, чтобы замедленно плыть, хотя, впрочем, я мало что из них мог понять.

Через неделю после переезда Освальдов в новое гнездо я посетил один из ломбардов на Гринвил-авеню с намерением купить себе оружие. Первый же револьвер, который мне показал хозяин ломбарда, оказался Кольтом 38-го калибра той же самой модели, что я когда-то купил в Дерри.

— Это хорошая вещь для защиты от грабителей и воров, если полезут в дом, — сказал хозяин ломбарда. — Убойная дальность на расстоянии до двадцати ярдов.

— Пятнадцати, — уточнил я. — Я слышал, что до пятнадцати ярдов.

Хозяин ломбарда свел брови:

— Хорошо, пусть будет пятнадцать. Кто-то достаточно глупый, чтобы рискнуть…

« …лишить меня моих денег, подойдет намного ближе, именно так следует пудрить мозги».

…связаться с вами, окажется намного ближе, ну так что скажете?

Моим первым импульсом, только чтобы разрушить то ощущение перезвона, хотя и какого-то нестройного, знакомых обертонов, было сказать ему, что я хочу чего-то другого, возможно, 45-го калибра, но разрушение гармонии могло обернуться глупой затеей.

Кто мог об этом что-то знать? А что я знал наверняка, так это то, что купленный в Дерри револьвер 38- го калибра свою работу выполнил.

— Сколько?

— Вам отдам за двенадцать.

Это было на два доллара дороже, чем я заплатил в Дерри, тем не менее, конечно же, это было четыре с половиной года назад. С поправкой на инфляцию двенадцать баксов казались вполне сносной ценой. Я сказал ему, чтобы прибавил сюда же коробку патронов, и мы на этом сошлись.

Когда продавец увидел, как я ложу револьвер и патроны в портфель, который я ради этого и принес с собой, он произнес:

— Почему бы вам не позволить приобрести себе кобуру, сынок? Произношение у вас, будто вы откуда-то не отсюда, и потому вы, вероятно, не знаете, что в Техасе оружие можно носить вполне легально, никакого разрешения не нужно, если на вас не висит какое-то тяжкое преступление. За вами зарегистрировано какое-нибудь тяжкое преступление?

— Нет, но я не ожидаю, чтобы на меня кто-то напал посреди белого дня.

Продавец сквасил губы в невеселой улыбке:

— На Гринвил-авеню никогда невозможно угадать, что может случиться в следующий миг. Вот, один отстрелил себе голову в полуторах кварталах отсюда несколько лет тому назад.

— В самом деле?

— Да-сэр, прямо перед баром «Роза пустыни». Из-за какой-то женщины, известное дело. Впрочем, это как всегда, не так ли?

— Наверняка, — согласился я. — Хотя иногда бывает и из-за политики.

— Не, не, под низом одежды всегда прячется женщина, сынок.

Я нашел свободное для парковки место в четырех кварталах западнее ломбарда, и, чтобы вернуться к своему новому (по крайней мере, для меня новому) автомобилю, должен был пройти мимо «Финансового обеспечения», где когда-то, осенью 1960 года, поставил на «Пиратов». Тот делец, который выплатил мне тогда двенадцать выигранных сотен, стоял перед заведением, вышел перекурить. На лбу у него был та самая зеленая кепка. Он мазнул по мне глазами, но без интереса или узнавания.

Это было после полудня в пятницу, и я уехал с Гринвил-авеню прямо в Килин, где в «Кендлвудских Бунгало» меня ждала Сэйди. По привычке той зимы, мы провели там ночь. На следующий день она на своей машине поехала назад в Джоди, а я присоединился там к ней уже на воскресной службе в церкви. После благословения, во время той части, когда все пожимали один другому руки, говоря «Пусть мир будет с вами», мысли у меня перекинулись — весьма неуместно — к револьверу, который лежал сейчас в багажнике моей машины.

Во время обеда Сэйди спросила:

— Долго еще? До того, как ты сделаешь то, что тебе нужно?

— Если все будет идти так, как я ожидаю, остается не больше месяца.

— А если не будет идти?

Расчесывая пальцами обеих рук себе волосы, я отошел к окну.

— Тогда я не знаю. Что-то еще хочешь спросить?

— Да, — сказала она спокойно. — У нас вишневый коблер на десерт. Тебе со сливками?

— И побольше, — произнес я. — Я люблю тебя, сердце мое.

— Вот и правильно, — кивнула она, привставая подать десерт. — Так как я была немного неуверенна.

Я стоял и смотрел в окно. По улице неспешно проехала машина — старенькая, но хорошая, как любят говорить диск-жокеи КЛИФа — и я вновь ощутил вибрацию обертонов. Но теперь я всегда ощущал эти колокольчики и иногда их перезвон не значил ничего. В голову пришел один из лозунгов, принесенных Кристи с АА «ХАНА», что расшифровывалось как «Хреновый Анализ Нивелирует Аутентичность».

Впрочем, на этот раз включился ряд ассоциаций. Автомобиль бело-красный «Плимут-Фьюри», как тот, который я его когда-то видел на стоянке фабрики Ворумбо, неподалеку от кроличьей норы, которая ведет в 1958 год. Я вспомнил, как дотронулся до его багажника, чтобы убедиться, что он реальный. Этот имел не мэнский, а арканзасский номер, тем не менее… почувствовал перезвон. Вибрацию обертонов. Время от времени мне казалось, что, если узнать, что этот перезвон означает, я пойму все. Херня, кажется, но тем не менее.

«Желтая Карточка все знал и понимал, — подумалось мне, — и именно это его убило».

Моя самая новая вибрация показала сигнал поворота по левую сторону, завернула возле знака «СТОП» и исчезла в направлении Главной улицы.

— Эй, десерт ждет, — сказала Сэйди позади меня, и я вздрогнул.

В лексиконе АА «ХАНА» означает также и кое-что другое: «Хворь Аутопсихоза Нахер Атас».

Вернувшись в тот же вечер на Нили-стрит, я одел наушники и прослушал последнюю запись. Ожидал все тот же русский язык, тем не менее на этот раз услышал также и английский язык. И плеск воды.

Марина:(Говорит по-русски.)

Ли:«Не могу я, маманя, я в ванне с Джуни!»

(Вновь плеск и смех — Ли с дочуркой хохочут вместе.)

Ли:«Маманя, мы набрызгали воды на пол! Джуни плещется! Невоспитанная девочка!»

Марина:«Вытрешь сам! Я занята! Занята я!» (Но самая также смеется.)

Ли:«Я не могу, надо ребенка…» (Дальше по-русски.)

Марина:(Говорит по-русски, упрекая и хохоча одновременно.)

(Еще плеск. Марина напевает какую-то популярную песенку из эфирного репертуара радио КЛИФ. Звучит нежно.)

Ли:«Маманя, принеси нам наши игрушки!»

Марина:«Да-да, вы без них там просто не можете».

(Плеск громче. Наверное, теперь полностью открыта дверь ванной.)

Марина:(Говорит по-русски.)

Ли (Деланным голосом маленького мальчика): «Маманя, ты забыла наш резиновый мячик».

(Плеск — ребенок визжит от восторга.)

Марина:«Вот, все игрушки для приинца и прииинцессы».

(Смеются все трое — от их радости меня обсыпает холодом).

Ли: «Маманя, принеси нам (русское слово). Нам вода попала в ушко».

Марина(смеясь): «О, Боже мой, а что еще вам принести?»

День десятого апреля выдался ясным и теплым, словно предвестник лета. Я одел один из тех спортивных пиджаков, которые накупил себе, пока год работал в Денхолмской консолидированной школе. «Полицейский специальный» 38-го калибра, полностью заряженный, последовал в мой портфель. Не припоминаю, чтобы я нервничал; теперь, когда настало время, я чувствовал, словно в герметичной упаковке. Проверил часы у себя на запястье: три тридцать.

План у меня был таким: вновь поставить машину на стоянке перед «Альфа-Бета» на Уиклиф-авеню. Даже если движение через город замедленно из-за дорожных заторов, я смогу туда добраться самое позднее в четыре тридцать. Загляну в переулок. Если там пусто, как, по моему мнению, и должно быть в настоящее время, проверю тайник за отодвигающейся доской. Если Эл в своих заметках прав, и Ли действительно раньше времени принес и спрятал свое ружье (даже если конкретное место укрытия определялось случайно), она должен быть там.

Я вернусь к машине и некоторое время буду наблюдать за автобусной остановкой, просто на тот случай, если Ли приедет рано. Когда в 19:00 начнется богослужение в церкви Мормонов, я пройдусь к кафетерию, где завтраки подают круглые сутки, и сяду напротив окна. Буду есть пищу, к которой не будет аппетита, буду терять время, буду тянуть до последнего, глазея, как подъезжают автобусы, надеясь, что в конце концов с какого-нибудь из них вылезет Ли, лучше, чтобы один. Я также надеялся, что не увижу там машины-корабля де Мореншильда.

Такой у меня был, так сказать, план.

Я взялся за портфель, одновременно вновь взглянув на часы. 15:33. Мой «Шеви» стоял с полным баком, готовый везти меня. Если бы я сразу вышел и сел в него, как я и хотел это сделать, мой телефон зазвонил бы в пустой квартире. Но так не произошло, так как кто-то постучал в дверь, как только я взялся за дверную ручку.

Я открыл, там стояла Марина Освальд.

На мгновение я просто застыл с разинутым ртом, не в состоянии ни шевельнуться, ни что-то произнести. Конечно, от ее неожиданного появления, хоть и по другой причине тоже. Пока она не явилась прямо передо мною, я не воображал, как сильно ее большие синие глаза похожи на глаза Сэйди.

Марина то ли проигнорировала мое удивление, то ли не заметила его. Была поглощена собственными проблемами.

— Прошу прощения, вы не видели моего мужка? — Она закусила губы и слегка помотала головой. — Мижука? — Она попробовала улыбнуться, улыбка продемонстрировала ее прекрасно восстановленные зубы, но все равно вышла застенчивой. — Извинений, сэр, не говорить хорошо английской, я есть Белоруссия.

Я услышал, как кто-то — думаю, это был я — спрашивает, имеет ли она в виду мужчину, который живет наверху?

— Да, прошу, мой мижук Ли. Мы жить сверху. Это наша малышко — наша дочурка. — Она показала на Джун, которая сидела возле подножия ступенек в своей коляске, сосредоточенно посасывая соску. — Он теперь выходить все время, как потерял работу. — Она вновь постаралась улыбнуться, но заморгала глазами и, выкатившись из уголка левого глаза, по ее щеке поплыла слезинка.

Вот ведь. Было похоже на то, что старикан Бобби Стовол смог наконец-то обойтись без своего лучшего техника по фотопечати.

— Я его не видел, миссис… — Освальд едва не соскочило у меня с губ, но я своевременно остановился. К счастью, так как откуда бы я мог такое знать? Кажется, им на этот адрес ничего не доставляли. На крыльце висело две почтовых ящика, но ни на одном также не было их фамилии.

— Ос’валь, — назвалась она, протягивая мне руку. Я ее пожал, более чем когда-либо убежденный, что сейчас вижу сон. Но слишком реальной была ее маленькая сухая ладонь. — Марина Ос’валь, я рада знакомиться с вами, сэр.

— Мне жаль, миссис Освальд, я не видел его сегодня. — Неправда, я видел, как он выходил после полудня, вскоре после того, как автомобиль Рут Пейн повез Марину и Джун к Ирвингу.

— Я беспокоиться за ним, — сказала она. — Он…ну, не знаю…прошу извинений. Жаль вас беспокоить. — Она вновь улыбнулась, нежнейшей, печальной улыбкой и медленно стерла ту слезинку со щеки.

— Если я его увижу…

Теперь на ее лице отразился испуг.

— Нет, нет, говорите ничиго. Он не любить меня говорить к чужим. Он прийти домой ужинать, наверное, обязательно. — Она спустилась по ступенькам и заговорила по-русски с ребенком, который засмеялся и протянул к матери свои пухленькие ручки. — К свиданию, мистер, сэр. Много благодарности. Вы ничего говорить?

— О'кей, — кивнул я. — Ничегошеньки. — Она не поняла, но тоже кивнула, и с явным облегчением, когда я приложил палец себе к устам.

Я закрыл дверь, весь в поту. Откуда-то я слышал лопотание крыльев не одного, а целой тучи бабочек.

«Возможно, это ерунда».

Я смотрел, как Марина, толкая впереди себя коляску с Джун, отправилась по тротуару в сторону автобусной остановки, где, вероятно, собиралась ждать своего мижука… который что-то затевал. Она об этом догадывалась. Это было написано у нее на лице.

Когда она исчезла из вида, я потянулся рукой к дверной ручке, и в этот же миг зазвонил телефон. Я уже было решил не брать трубку, но всего несколько человек знали мой номер, и одной из них была женщина, которой я больше всего дорожил.

— Алло?

— Алло, мистер Эмберсон, — произнес мужской голос. Он имел мягкий южный акцент. Я не уверен, сразу ли я понял, с кем говорю. Думаю, что да. — Кое-кто здесь желает вам кое-что сказать.

В конце 1962 и в начале 1963 года я жил двумя жизнями, одной в Далласе, а второй в Джоди. Они сошлись в одну в 15:39 десятого апреля. Я услышал, как кричит Сэйди.

Она жила в одноэтажном, ранчерского типа, сборном домике на Бортевой аллее, который стоял в квартале из четырех-пяти подобных домов на западном конце Джоди. Под аэрофотоснимком в какой-нибудь изданной в 2011 году исторической книге было бы, вероятно, написано: ДОМА НАЧАЛА СЕРЕДИНЫ ХХ СТОЛЕТИЯ. В тот день она вернулась домой около трех, задержавшись в школе после занятий на совещании с учениками, своими помощниками по библиотеке. Я сомневаюсь, чтобы она обратила внимание на бело-красный «Плимут-Фьюри», который стоял возле бордюра немного дальше по ее улице.

За несколько домов в противоположном направлении мыла свою машину («Рено-Дофин», на которую остальные соседи смотрели с подозрением[571]) миссис Хэловей. Вылезая из своего «Фольксвагена-Жука» Сэйди ей помахала, миссис Хэловей помахала в ответ. Единственные на весь уголок хозяйки иностранных (можно сказать чужеродных) автомобилей, они чувствовали одна к другой естественную симпатию.

Сэйди прошла по дорожке к своей парадной двери и на миг поколебалась, нахмурившись. Дверь стояла открытой настежь. Неужели она ее так бросила? Сэйди вошла в дом, прикрыв за собой дверь. Они не захлопнулись, замок был сломан, но она этого не заметила. В этот миг все ее внимание было сосредоточено на стене над диваном. Там, написанные ее собственной губной помадой, буквами в фут высотой, краснели два слова: ГРЯЗНАЯ ПИЗДА.

Ей следовало бы сразу же убегать, но ее волнение и гнев были такими неизмеримыми, что для страха в ней просто не осталось места. Она поняла, кто это сделал, но Джонни уже ушел. Мужчина, за которым она когда-то была замужем, не имел склонности к физической конфронтации. Резких слов от него она наслушалась вдоволь, была та одна-единственная пощечина, но более ничего.

В дополнение по полу было разбросано ее нижнее белье.

Белье валялось рваной цепочкой, которая вела из гостиной через короткий коридорчик к ее спальне. Все те вещи — длинные комбинации, короткие комбинации, лифчики, трусики, корсеты, в которых она не нуждалась, тем не менее, иногда одевала — были порезаны. В конце коридора зияла настежь открытая дверь в ванную комнату. Вешалка для полотенец была сорвана. На том месте, где она висела, также нарисованное ее помадой взывало другое послание: ЕБУЧАЯ СУКА.

Дверь спальни тоже стояла приоткрытые. Она подошла и остановилась в их косяке, не имея ни малейшего предчувствия, что Джонни Клейтон стоит сразу же за ними с ножом в одной руке и «Смит & Вессоном Виктори» 38-го калибра во второй. Револьвер, который он принес с собой в тот день, был одной марки и модели с тем, который использует Ли Освальд, когда лишит жизни далласского патрульного Дж. Д. Типпита.

Ее маленькая парадно-выходная сумочка лежала открытой на кровати, содержимое ее, по-большей части макияж, было разбросано по всему покрывалу. Складная дверь ее шкафа была распахнута. Некоторые вещи из ее одежды еще висели сиротливо на своих вешалках; большинство валялось на полу. Все были порезаны.

— Джонни, сукин ты сын! — такими словами ей хотелось заверещать, но слишком сильным был шок. Она это лишь прошептала.

Она двинулась к шкафу, но далеко не зашла. Чья-то рука обвилась вокруг ее шеи, и маленький стальной кружок жестко уперся ей в висок.

— Не двигайся, не трепыхайся. Только шевельнешься, я тебя убью.

Она рванулась, и он ударил ее сверху по голове коротким револьверным дулом.

В то же время, рукой сильнее придавив ей шею. В конце руки, которая ее душила, она увидела зажатый в кулаке нож и прекратила сопротивление. Это был Джонни — она узнала его голос, — но на самом деле это был не Джонни. Он изменился.

«Надо было мне его послушаться, — подумала она, имея в виду меня. — Ну почему, почему я не слушалась?»

Он, так же сжимая ей горло рукой, протолкнул Сэйди к гостиной, и там, повернув, бросил на диван, где она и распласталась, растопырив ноги.

— Натяни юбку вниз, у тебя видно подвязки, ты, шлюха.

Он был одет в комбинезон с нагрудником (одно только это заставляло ее сомневаться, не снится ли ей все это) и имел выкрашенные в какой-то дикий, оранжево-белый цвет волосы. Она едва не расхохоталась.

Он сел на пуф напротив ее. Револьвер целился ей немного ниже груди.

— Сейчас мы позвоним твоему ёбарю.

— Я не понимаю, о чем…

— Эмберсону. Тому, кто тебе чистит трубы в том борделе, что за Килином. Я все о тебе знаю. Я долго за тобой следил.

— Джонни, если ты сейчас же уйдешь, я не буду вызывать полицию. Обещаю. Хотя ты и испортил мою одежду.

— Потаскухи одежда, — заявил он пренебрежительно.

— Я не знаю…я не знаю его номера.

Ее маленькая записная книжка с адресами, та, которую она по обыкновению держала в своем кабинетике рядом с печатной машинкой, лежала, раскрытой, возле телефона.

— Я знаю. Он записан на первой странице. Сначала я посмотрел на букву Ё, искал Ёбаря, но там его не обнаружилось. Буду звонить я, и, брось надеяться, что ты сможешь что-то сказать телефонистке. А потом ты с ним поболтаешь.

— Я не буду, Джонни, не буду говорить, если ты собираешься сделать ему что-то плохое.

Он наклонился вперед. Те ненормальные оранжево-белые волосы упали ему на глаза, и он смахнул их рукой, в которой держал револьвер. Потом он рукой с ножом снял с аппарата телефонную трубку. Револьвер неуклонно целился ей в грудь.

— Вот такое дело, Сэйди, — произнес он, и голос его звучал почти трезво. — Я собираюсь убить одного из вас. Второй сможет жить дальше. Вы сами решите, кто это будет.

Он произнес это с полнейшей серьезностью касательно своих намерений. Она видела это по его лицу.

— А если…если его нет дома?

Он рассмеялся ее скудоумию:

— Тогда умрешь ты, Сэйди.

Она, вероятно, думала: «Я могу выиграть некоторое время. От Далласа до Джоди, по крайней мере, три часа, больше, если на дороге много машин. Времени достаточно, чтобы Джонни пришел в себя. Возможно. Или для того, чтобы, если он немного отвлечет внимание от меня, я могла что-то на него бросить и убежать».

Он набрал 0, не смотря в адресную книгу (память на цифры у него всегда была почти абсолютной), и назвал: «Вестбрук 7-5430». Послушал. Сказал: «Благодарю вас, оператор».

Потом тишина. Где-то через сто миль на север зазвенел телефон. Вероятно, она загадывала, сколько телефонных гудков вытерпит Джонни, прежде чем положить трубку и выстрелить ей в живот.

Потом выражение его лица изменилось. Он расцвел, даже немного заулыбался. Зубы у него были такими же белыми, как всегда, заметила она, а почему бы и нет? Он всегда чистил их, по меньшей мере, двенадцать раз на день.

— Алло, мистер Эмберсон. Кое-кто здесь желает вам кое-что сказать.

Он встал с пуфика и вручил трубку Сэйди. Как только она приложила ее к уху, он выпадом, как змея жалит, резанул ее по той же стороне лица.

— Что ты ей сделал? — закричал я. — Что ты сделал ей, ты, сукин сын?

— Тише, мистер Эмберсон, — удовлетворенным тоном. Сэйди больше не кричала, но я слышал ее всхлипы. — Она в порядке. Кровит довольно сильно, но это прекратится. — Он сделал паузу, а дальше заговорил трезво-рассудительным тоном: — Конечно, красавицей она больше не будет. Теперь она выглядит тем, кем она на самом деле есть, просто дешевой четырехдолларовой проституткой. Моя мать так ее называла, и моя мать права.

— Отпустите ее, Клейтон, — произнес я. — Прошу вас.

— Я хочу ее отпустить. Теперь, когда я уже оставил на ней отметину, я хочу. Но повторю вам то, что я уже говорил ей, мистер Эмберсон. Я собираюсь убить кого-то из вас. Она мне стоила моей работы, знаете; я был вынужден уволиться и лечь на электролечение в больницу, так как иначе бы меня арестовали. — Он помолчал. — Я столкнул одну девушку со ступенек. Она хотела до меня дотронуться. А виновата во всем эта сука, эта самая, у которой здесь кровь льется в подол. И я вымазал себе руки в ее кровь. Надо будет их продезинфицировать. — И он рассмеялся.

— Клейтон…

— Я даю вам три с половиной часа. До семи тридцати. После этого я всажу в нее две пули. Одну в живот, а другую в ее грязную пизду.

Поодаль я услышал, как кричит Сэйди:

— Не делай ничего, Джейкоб!

— ЗАКРОЙСЯ! — заверещал на нее Клейтон. — ЗАТКНИ СВОЮ ГЛОТКУ! — А потом ко мне спокойным, от которого сердце застывало, тоном: — Кто такой Джейкоб?

— Я, — ответил я. — Это мое второе имя.

— Так она зовет тебя в кровати, когда сосет твой член, не так ли, ёбарек?

— Клейтон, — сказал я. — Джонни. Подумайте, что вы делаете.

— Я об этом думал больше года. Меня подвергали шоковой терапии, знаете. Они говорили, что я перестану мечтать, но ничего у них не вышло. Мечты стали еще худшими.

— У нее сильный порез? Дайте мне поговорить с ней.

— Нет.

— Если вы дадите мне с ней поговорить, возможно, я сделаю, как вы хотите. Если не дадите, я почти наверняка не соглашусь. Или у вас мозг затуманен после той терапии, чтобы это понять?

Похоже, что нет. Послышалось шарканье подошв, потом голос Сэйди. Неуверенный, дрожащий.

— Рана плохая, но не смертельная. — А дальше поникшим голосом: — Он чуть не зацепил мне глаз…

Потом вновь заговорил Клейтон.

— Видите? Ваша лахудра в порядке. А теперь просто прыгайте в свой крутой «Шевроле» и мчитесь сюда, чтобы колеса свистели, годится? Но слушайте меня внимательно, мистер Джордж Джейкоб Эмберсон: если вы вызовете полицию, если я увижу хоть один красный или синий огонек, я убью эту суку, а потом и себя. Вы мне верите?

— Да.

— Хорошо. Я усматриваю в этом сбалансированное уравнение: ёбарь и проститутка. Я посредине. Я знак равенства, Эмберсон, но вам решать. Какую половину уравнения следует стереть? Вам решать.

— Нет! — закричала она. — Не надо! Если ты сюда приедешь, он убьет нас о…

В ухе у меня щелкнуло, связь оборвалась.

До этого я рассказывал правду, и тут попробую быть правдивым, пусть этим даже покажу себя в наиболее плохом свете: когда занемевшей рукой я положил трубку, первая мысль у меня мелькнула, что он неправ, так как половины этого уравнения не равные. На одной чаше весов хорошенькая школьная библиотекарша, на другой — человек, который знает будущее и имеет возможность (по крайней мере, теоретически) его изменить. На секунду из какого-то уголка моей души действительно всплыло решение, что следует пожертвовать Сэйди, чтобы поехать на другой край города следить за переулком между авеню Дубовая Роща и бульваром Черепаховый Ручей, чтобы выяснить, действительно ли молодчик, который изменит американскую историю, действовал там один.

И тогда я прыгнул в свой «Шеви» и помчал в Джоди. Как только выехал на 77 шоссе, я уронил стрелку спидометра до семидесяти[572] и ниже не опускал. Держа одной рукой руль, второй я порылся в отделениях моего чемодана и, нащупав револьвер, переложил его во внутренний карман пиджака.

Я подумал, что следует подключить к этому делу Дика. Да, он стар и уже нетвердо держится на ногах, но просто другого никого нет. Он и сам бы захотел принять участие, убеждал я себя. Он любит Сэйди. Я вижу это в его глазах, когда он на нее смотрит.

«И он уже прожил свою жизнь, — произнес холодный расчет во мне. — А она еще нет. А впрочем, он имеет такое же право выбора, как и то, что тот псих предоставил тебе. Он не обязан приходить».

Но он придет. Иногда то, что предлагается нам как выбор, не является выбором.

Никогда я так не сожалел за моим давно пропавшим мобильником, как в той гонке из Далласа в Джоди. Лучшее из всего, что я мог сделать, это воспользоваться таксофоном на автозаправке на штатном шоссе № 109, где-то в полумилях после футбольного бигборда. На том конце телефон прозвенел три раза… четыре… пять…

Фактически в тот миг, когда я уже был готов повесить трубку, Дик произнес:

— Алло? Алло? — голосом раздраженным, запыхавшимся.

— Дик? Это Джордж.

— Привет, мальчик! — Теперь уже сегодняшний вариант Билла Теркотта (из давно знакомой и весьма затянутой пьесы «Человека-убийцы») начал говорить не раздражительно, а радостно. — Я был у себя в саду, за домом. Решил было уже не отвечать, и потом…

— Успокойтесь и внимательно слушайте. Случилось кое-что очень плохое. То есть оно еще продолжается. Сэйди уже ранена. Возможно, сильно.

Короткая пауза. Потом Дик заговорил голосом намного более молодым, голосом того крепкого парня, которым он был сорок лет и две жены тому назад. А может, это просто так слышалось моей надежде. Сегодня у меня только и оставались: надежда и этот почти восьмидесятилетний друг.

— Вы говорите о ее муже, так? Это моя вина. Кажется, я его видел, но это было несколько недель назад. И волосы у него были намного длиннее, чем в том школьном альбоме. И цвета совсем другого. Почти оранжевого. — Коротенькая пауза, а следом слово, которого я от него никогда не слышал: — Ёб-же-его!

Я объяснил ему, чего хотел Клейтон и что предлагаю сделать я. План был простым. Прошлое гармонирует с собой? Чудесно, я ему подыграю. Я понимал, что у Дика может произойти инфаркт — как у Теркотта, — но не собирался разрешать этому варианту меня остановить. У меня не было намерения чему-то или кому-то разрешать меня остановить. Там была Сэйди.

Я ждал, что он скажет, а не лучше было бы доверить это дело полиции, но, конечно же, он все сознавал четко. Даг Римз, констебль города Джоди, имеет слабое зрение, протез на ноге и сам едва ли не старше Дика. Не спросил Дик также, почему я не позвонил по телефону прямо из Далласа в полицию штата. Если бы спросил, я сказал бы ему, что очень серьезно воспринял слова Клейтона, когда тот пригрозил, что убьет Сэйди, если увидит хоть единый проблеск мигалки. Это была серьезная причина, но не совсем настоящая. Я хотел разобраться с этим сукиным сыном лично.

Я очень рассердился.

— Когда он вас ожидает, Джордж?

— Не позже семи тридцати.

— А сейчас…четверть седьмого, по моим часам. Итак, у нас есть малость времени. Улица за Бортевой аллеей, Яблоневая или как там ее. Не припомню точно. Вы там будете?

— Правильно. Под домом, который стоит за ее домом.

— Я буду там через пять минут.

— Да, если будете мчаться, как маньяк. Лучше через десять. И привезите какую-нибудь вещь для отвлечения, чтобы он смог увидеть ее из окна. Не знаю, что именно, возможно…

— Кастрюлька с каким-то кушаньем сгодится?

— Прекрасно. Увидимся через десять минут.

Я еще не успел повесить трубку, как он спросил:

— У вас есть пистолет?

— Да.

Его реакция прозвучала похожей на рычание пса:

— Хорошо.

Улица за домом Дорис Даннинг называлась Ваймор-лейн. А за домом Сэйди — переулком Яблоневых Цветов. Дом № 202 по Ваймор-лейн стоял пустым. На доме № 140 в переулке Яблоневых Цветов не было таблички ПРОДАЕТСЯ, но свет в нем не горел и лужайка перед ним лежала не стриженная, поросшая одуванчиками. Я припарковался перед ней. Шесть пятьдесят.

Через две минуты на своем «Ранч-вагоне» подъехал Дик, остановился позади моего «Шеви» и вылез. На нем были джинсы, байковая рубашка и галстук-бант. В руках он держал кастрюльку, к которой сбоку был прицеплен цветок. Кастрюлька имела стеклянную крышку, под которой виднелось что-то похоже на китайское рагу чоп-суи.

— Дик, я вам беспредельно бла…

— Не следует меня благодарить, так как я заслужил пинка под зад. В тот день, когда я его видел, он выходил из «Вестерн Авто», а я туда как раз собирался зайти. Я должен был бы узнать в нем Клейтона. День был ветреный. Порывом ему сдуло назад волосы, и на секунду открылись те вмятины на висках. Но волосы были не те…длинные и другого цвета…одетый, как ковбой…вот дерьмо собачье. — Он покачал головой. — Старым становлюсь. Если с Сэйди что-то плохое приключится, никогда себе не прощу.

— Вы нормально себя чувствуете? Нет болей в груди или чего-то такого?

Он взглянул на меня, как на сумасшедшего.

— Мы здесь так и будем стоять, говоря о моем здоровье, или попробуем освободить Сэйди из неприятности, в которую она попала?

— Мы не просто попробуем. Идите вокруг квартала к ее дому. Пока вы будете идти, я проберусь на здешний задний двор, а потом через живую изгородь на ее задний двор. — Я, конечно, думал об усадьбе Даннингов на Кошут-стрит, но, уже проговаривая эти слова, вспомнил, что здесь тоже есть живая изгородь, при подножии крохотного заднего дворика Сэйди. Я же ее много раз видел. — Вы постучите и что-то такое скажете, оптимистичное. Достаточно громко, чтобы я услышал. К тому времени я уже буду в ее кухне.

— А если задняя дверь заперта?

— Она прячет ключ под порогом.

— Хорошо. — Дик мгновение подумал, нахмурено, а потом поднял глаза. — Я скажу: «Эйвон по вызову, ваша кастрюлька доставлена». И подниму кастрюльку, чтобы он ее увидел, если будет смотреть из окна гостиной. Годится?

— Да. Все, что надо, что бы вы отвлекли его на несколько секунд.

— Не стреляйте, если будет хоть малейшая опасность попасть в Сэйди. Попробуйте скрутить сукиного сына. Вы справитесь. Тот, которого я видел, был худой, как треска.

Мы холодно переглянулись. Такой план годился для «Порохового дыма» или «Прохиндея» [573], но здесь и сейчас реальная жизнь. А в реальной жизни хорошие парни — и девушки — иногда получают пинки под сраку. Или их убивают.

Задний двор за домом в переулке Яблоневых Цветов был не совсем таким, как в усадьбе Даннингов, но были и сходства. Например, там стояла собачья будка, правда, без таблички ЭТО ДОМИК ДЛЯ ВАШЕГО ПЕСИКА. Вместе с тем над ее круглым лазом виднелись нарисованные неуверенной детской рукой слова: ДОМИК БАТЧИ. И никаких детей с восклицаниями «козни или лакомство» вокруг. Не тот сезон.

А вот живая изгородь была точь-в-точь такой же, как там.

Я продрался сквозь нее, едва обращая внимание на царапины, которые оставляли у меня на руках жесткие ветки. Пригнувшись, я прошел через задний двор Сэйди и попробовал дверь. Заперта. Я сунул руку под порог, уверенный, что ключа там не будет, так как прошлое хотя и гармонирует, но при этом, сопротивляется.

Ключ был на месте. Выловив ключ, я вонзил его в замок и медленно, с прижимом, начал вращать. Потихоньку щелкнуло по ту сторону двери, это засов отскочил. Я застыл, ожидая шума сигнализации. Тишина. В гостиной горел свет, но я не слышал голосов. Может, Сэйди уже мертва, а Клейтон сбежал?

«Боже, прошу, нет».

Как только я осторожно приоткрыл дверь, то услышал его. Он громко и монотонно бубнил, словно какой-то Билли Джеймс Хергис на транквилизаторах. Рассказывал ей, какая же она потаскуха и как она разрушила его жизнь. А может, это он о той девушке, которая до него дотронулась, болтал. Для Джонни Клейтона все они были одинаковые: жаждущие секса носители болезней. Тебе нужно устанавливать правила. Конечно, прокладывая швабру.

Я выскользнул из туфель, оставив их на линолеуме. Над мойкой горел свет. Я взглянул, убедившись, что моя тень не двигается впереди меня в косяке. Извлек револьвер из внутреннего кармана пиджака и отправился через кухню с намерением стать возле двери гостиной и ждать, пока услышу «Эйвон по вызову». И тогда я метнусь туда.[574]

Но совсем не так произошло. Когда Дик отозвался, оптимизма не было в его голосе. Прозвучал шокированный вскрик негодования. И не с крыльца, а прямо из дома.

— Ох, ты, Боже мой, Сэйди!

После этого все происходило быстро.

Клейтон сломал замок передней двери, и, засов потом не встал на место. Сэйди этого не заметила, а вот Дик заметил. Вместо того чтобы постучать, он толкнул дверь и вступил вовнутрь с кастрюлькой в руках. Клейтон так и сидел на пуфике, револьвер так и был направлен на Сэйди, но свой нож он положил рядом, на пол. Дик потом говорил, что он даже понятия не имел, что у Клейтона есть нож. Я сомневаюсь, что он и револьвер в его руке заметил. Все его внимание сосредоточилось на Сэйди. Верх ее голубого платья стал уже кроваво-бордовым. Рука и та сторона дивана, где та свисала, были залиты кровью. Но самое худшее было с ее лицом, повернутым к Дику. Левая щека Сэйди висела двумя фалдами, словно разорванная штора.

— Ох, ты, Боже мой, Сэйди! — крик был спонтанным, чисто шок и ничего другого.

Клейтон обернулся, верхняя губа задрана в оскале. Поднял револьвер. Я это увидел, ворвался через дверь между кухней и гостиной. Я увидел, как Сэйди выбрасывает вперед ногу, бьет в пуф. Клейтон выстрелил, но пуля ушла в потолок. В то мгновение, когда он поднимался на ноги, Дик кинул кастрюльку. Крышка с нее слетела. Лапша, мясо, зеленый перец в томатном соусе брызнули веером. Кастрюлька, все еще полуполная, ударилась о правую руку Клейтона. Рагу выплеснулось. Револьвер был выбит из его руки.

Я увидел кровь. Я увидел изуродованное лицо Сэйди. Я увидел Клейтона, упавшего на забрызганный кровью ковер, и поднял свой револьвер.

— Нет! — закричала Сэйди. — Нет, не надо, прошу, не надо!

Это прочистило мне мозги, словно пощечина. Если я его застрелю, я подпаду под полицейское расследование, неважно, насколько оправданным было убийство. Личина Джорджа Эмберсона распадется, и угаснут всякие шансы предотвратить другое убийство, которое должно произойти в ноябре. Да и вообще тяжело будет что-то объяснить. Этот мужчина уже обезоружен.

Так мне подумалось, так как я не увидел нож. Нож оказался под перевернутым пуфом. И даже если бы он лежал на виду, я все равно его мог не заметить.

Я засунул револьвер назад в карман и поднял Клейтона на ноги.

— Вы не имеете права меня бить! — С его губ брызгала слюна. Глаза моргали, как у человека в судорогах. С него потекла моча; я слышал, как она капает на ковер. — Я пациент психиатрической клиники. Я не отвечаю за свои действия, я не несу ответственности, у меня есть справка, она у меня в машине, в бардачке. Я вам ее пока…

Дрожание его голоса, жалкий испуг в его глазах теперь, когда он был обезоружен, то, как свисали вокруг его лица, окрашенные в оранжево-белый цвет волосы, даже аромат чоп-суи… от этого всего я пришел в неистовство. Но главное — Сэйди, притихшая на диване, залитая кровью. Волосы у нее распустились, клок их висел возле ее левой, страшно истерзанной щеки. Она будет носить шрам на том же месте, где носит призрак своего шрама Бобби Джилл, конечно, прошлое стремится к гармонии с собой, но шрам Сэйди будет выглядеть намного хуже.

Я хлопнул его по правой щеке так сильно, что слюна брызнула у него из левого уголка рта:

— Ты, бешенная сволочь, это тебе за швабру.

Повторил с другой стороны, на этот раз, выбив слюну с правого угла его рта и получив удовольствие от его визга, горькое удовольствие, безрадостное, такое, что случается в наиболее плохих случаях, когда причиненное зло настолько большое, что оплатить его ничем невозможно. Ни простить:

— Это тебе за Сэйди!

Я сжал кулак. В каком-то другом мире Дик кричал в телефон. А не тер ли он себе грудь, как когда-то тер себе грудь Теркотт? Нет, по крайней мере, пока что, нет. В том же, другом, мире простонала Сэйди:

— А это за меня!

Я выбросил вперед кулак и — я говорил, что буду рассказывать правду, доподлинную правду до последней капли, — когда нос у него треснул, вопль его боли прозвучал музыкой в моих ушах. Я отпустил его, разрешив завалиться вниз.

Тогда я обернулся к Сэйди.

Она попыталась встать с дивана, но вновь упала назад. Она пыталась протянуть ко мне руки, но и этого не смогла сделать. Они упали на ее пропитанное кровью платье. Глаза у нее покатились под лоб, и я испугался, что она сейчас упадет в обморок, но она сдержалась.

— Ты приехал, — прошептала она. — О, Джейк, ты приехал ради меня. Вы оба здесь.

— Бортевая аллея! — кричал в трубку Дик. — Нет, я не знаю номера. Не помню я его, но вы увидите старика в забрызганных рагу туфлях, который будет стоять на улице, и будет махать руками! Быстрее! Она потеряла много крови!

— Сиди спокойно, — произнес я. — Не старайся вста…

Глаза у нее расширились. Она смотрела мне за плечо.

— Берегись, Джейк! Джейк, берегись!

Я обернулся, нащупывая в кармане свой револьвер. И Дик обернулся тоже, держа телефонную трубку в обеих руках, словно бейсбольную биту. Тем не менее, хотя Клейтон и подхватил тот нож, которым он истерзал Сэйди, дни его нападений на кого-нибудь уже прошли. На кого-нибудь, кроме самого себя, то есть.

Это было новое повторение той сцены, свидетелем которой я стал когда-то на Гринвил-авеню вскоре после своего приезда в Техас. Здесь не ревел Мадди Уотерс из «Розы пустыни», но здесь также были тяжело раненная женщина и мужчина со сломанным, кровоточащим носом, с выдернутой из брюк рубашкой, полы которой телепались ему едва ли не до колен. Вместо пистолета, он держал в руке нож, но все остальное было тем же самым.

— Нет, Клейтон! — крикнул я. — Оставь это!

Его глаза, глядевшие сквозь пряди оранжевых волос, выпятились, когда он уставился ими в шокированную, теряющую сознание женщину на диване.

— Этого ты хочешь, Сэйди? — завопил он. — Если этого ты хочешь, я подарю тебе то, что ты хочешь.

Истошно завопив, он поднял нож себе к горлу… и резанул.

У меня не было возможности увидеть ее до субботы. Большинство времени до того момента я просидел в приемном покое с книжкой, из которой и строки не был способен прочитать. Грех жаловаться, так как компании там хватало — большинство учителей ДКСШ приезжали в госпиталь справиться о состоянии Сэйди, а также почти сотня школьников — тех, которые не имели прав, привозили в Даллас их родители. Многие из них оставались сдать кровь на возмещение больнице тех пинт, которые уже были перелиты Сэйди. Вскоре мой портфель распух от карточек с пожеланиями выздоровления и сочувственных записок. Цветов было столько, что медсестринское помещение начало походить на оранжерею.

Я думал, что уже привык к жизни в прошлом, но все равно был шокирован палатой Сэйди в Паркленде, когда мне, в конце концов, разрешили к ней зайти. Она оказалась душной одноместной каморкой, не больше шкафчика. Там не было ванной комнаты; в уголке находился безобразный унитаз, которым удобно воспользоваться мог разве что карлик, уголок этот отделялся полупрозрачной занавеской (вот такая вот полуприватность). Вместо кнопок, для поднятия и опускание кровати был рычаг, когда-то белый, краска с которого была стерта многими ладонями. Конечно, не было там никаких компьютерных мониторов, которые бы показывали жизненные функции, не было и телевизора для развлечения пациента.

Единственная стеклянная бутылочка чего-то — вероятно, физиологического раствора — висела на металлической стойке. Оттуда тянулась трубка к левой стороне ладони Сэйди, исчезая там под слоями повязки.

Правда, не такой массивной, как та, под которой пряталась левая половина ее лица. С этой стороны у Сэйди выстригли клок волос, от чего она приобрела какой-то обиженный вид…а впрочем, конечно, она и была обиженной. Врачи оставили ей лишь крохотную щель для глаз. Этот ее вид и то, что, хотя и приглушенная лекарствами, она, услышав мои шаги, вся встрепенулась и на не забинтованной, неповрежденной стороне ее лица раскрылся наполненный моментальным ужасом правый глаз… от всего этого у меня оборвалось сердце.

И тогда, измотанная, она отвернулась лицом к стене.

— Сэйди…сердце мое, это я.

— Привет, «я», — ответила она, не поворачиваясь.

Я дотронулся до ее голого плеча, с которого сполз халат, но она одернулась.

— Прошу, не смотри на меня.

— Сэйди, это неважно.

Она повернула голову в мою сторону. Печальные, напоенные морфином глаза смотрели на меня, один из них проглядывал из глубокой норки в марле. Безобразная желто-красная жидкость сочилась сквозь повязку. Кровь вместе с какой-то мазью, подумал я.

— Важно, — сказала она. — Это совсем не то, что было с Бобби Джилл. — Она попробовала улыбнуться. — Знаешь, какой на вид бейсбольный мяч, со всеми теми красными швами? Так выглядит теперь Сэйди. Швы идут вверх, и вниз, и кругом.

— Они исчезнут.

— Ты не понимаешь. Он распорол мне щеку насквозь, до середины рта.

— Но ты жива. И я тебя люблю.

— Скажешь это, когда снимут бинты, — произнесла она тем своим дряблым, прибитым наркотиком голосом. — Рядом со мной Невеста Франкенштейна будет выглядеть, как Лиз Тейлор.

Я взял ее за руку.

— Я когда-то читал…

— Я не чувствую себя готовой к литературной дискуссии, Джейк.

Она вновь было хотела отвернуться, но я удержал ее.

— Я когда-то читал японскую пословицу: «Когда есть любовь, язвы от оспы такие же красивые, как ямочки на щечках». Меня не волнует, какой вид будет иметь твое лицо, я буду любить его, так как оно твое.

Сэйди начала плакать, и я держал ее за руку, пока она не успокоилась. Я уже было решил, что она заснула, но вдруг она произнесла:

— Я знаю, я сама виновата уже тем, что вышла за него, но…

— Сэйди, нет здесь твоей вины, ты же не знала.

— Я знала, что с ним что-то не так. И все равно стремглав бросилась замуж. Думаю, главным образом из-за того, что моя мать с отцом ужасно этого хотели. Они еще сюда не приезжали, и я этому рада. Так как им я также предъявляю обвинение. Это ужасно, правда?

— Распределяя свои обвинения, не забывай и обо мне. Я видел тот проклятый «Плимут», на котором он ездил, по крайней мере, два раза вблизи, и еще пару раз примечал его мельком.

— Не казни себя. Детектив из полиции штата и техасский рейнджер[575], которые меня опрашивали, сказали, что у Джонни в багажнике обнаружилось огромное количество разных номеров. Он их, наверное, крал в автокемпингах, сказали они. И наклеек всяких у него было полно, забыла, как ты еще иначе их называешь…

— Приколы.

Я подумал о приколе, который обманул меня в Кендлвуде в ту ночь. ВПЕРЕД, ПРОНЫРЫ. Я сделал ошибку, махнув рукой на периодические появления этого бело-красного «Плимута», так как считал их очередными случаями самогармонии прошлого. А должен был бы включить голову. И как я мог ее включить, когда половиной мозга находился постоянно в Далласе, рядом с Ли Освальдом и генералом Уокером. А если обвинения что-то весят, то Дик тоже свое заслужил, он не просто видел Клейтона, но и заметил те глубокие впадины у него на висках.

«Довольно уже, — подумал я. — Все уже случилось. Этого уже не изменить».

Фактически, возможность существовала.

— Джейк, а полиция знает, что ты не…не совсем тот, за кого себя выдаешь?

Я отодвинул волосы с правой стороны ее лица, где они остались длинными.

— С этим у меня все обстоит благополучно.

Нас с Диком опрашивали те же самые полицейские, которые опрашивали и Сэйди, перед тем как врачи повезли ее в операционную. Детектив из полиции штата высказал нам свой теплый выговор, как людям, которые пересмотрели криминальных телесериалов. Рейнджер его поддержал, а потом пожал нам руки и сказал: «На вашем месте я действовал бы точно так же».

— Дик меня с этой стороны почти полностью прикрыл. Он хочет обезопасить тебя от того, чтобы школьный совет не уперся рогом против твоего возвращения на работу на следующий год. Мне кажется невероятным, что после того, как тебя порезал психопат, тебя могут уволить на основании аморального поведения, но Дик, похоже, считает, что лучше…

— Я не смогу вернуться. Я не смогу смотреть детям в глаза с таким лицом.

— Сэйди, если бы ты знала, сколько их сюда приезжало…

— Это очень утешает, это для меня много значит, и именно перед ними я не смогу такой появиться. Ну как ты не понимаешь? Мне кажется, я бы смогла смириться с насмешками и шутками. В Джорджии я работала с женщиной, которая имела заячью губу, и многому у нее научилась — как преодолевать подростковую жестокость. Это другое меня обезоруживает. Сочувственные взгляды…и те дети, которым вообще тяжело будет на меня смотреть. — Она сделала глубокий вдох, а потом взорвалась. — А еще я очень злая. Я знаю, что жизнь жестока, я думаю, все это понимают глубоко в душе, но почему она еще и такая жестокая? Почему она любит тебя еще и укусить?

Я обхватил ее руками. Нетронутая половина лица у нее была горячей, пульсировала.

— Я не знаю, сердце мое.

— Почему не дается второго шанса?

Я обнимал ее. Когда дыхание у нее выровнялось, я ее отпустил и тихонько выпрямился, чтобы идти. Не раскрывая глаз, она произнесла:

— Ты говорил мне, что тебе нужно в чем-то убедиться вечером в среду. Не думаю, что ты планировал стать свидетелем того, как перережет себе горло Джон Клейтон, не так ли?

— Нет.

— Ты пропустил это событие?

Сначала я подумал, а не солгать ли.

— Да.

Глаза ее вновь открылись, но через силу, и долго открытыми держать их она не могла.

— А у тебя будет второй шанс?

— Не знаю. Это неважно.

Я сказал неправду. Так как это было важно для жены и детей Джона Кеннеди; для его братьев; возможно, для Мартина Лютера Кинга; почти наверняка важно для десятков тысяч юных американцев, которые учатся сейчас в старших классах, и которых вскоре, если ничто не изменит курс истории, пригласят одеть униформу, полететь на другой конец мира, раздуть свои нежные щечки и сесть на большой зеленый член, который носит название Вьетнам.

Она закрыла глаза. Я вышел из палаты.

Выйдя из лифта, я не увидел в фойе школьников, однако там была пара выпускников ДКСШ. Майк Косло и Бобби Джилл Оллнат сидели на твердых пластиковых стульях, держа у себя на коленях непрочитанные журналы. Майк подскочил и пожал мне руку. От Бобби Джилл я получил сердечные, крепкие объятия.

— Очень у нее плохо? — спросила она. — Я имею ввиду… — она потерла подушками пальцев собственный, теперь едва заметный шрам. — …можно там исправить?

— Я не знаю.

— Вы говорили с доктором Эллиртоном? — спросил Майк. Эллиртон, по общему мнению, лучший специалист по пластической хирургии в Центральном Техасе, был тем врачом, который сотворил волшебство с лицом Бобби Джилл.

— Он сегодня в госпитале, делает обход. Дик, мисс Элли и я договорились о встрече с ним через… — я взглянул на часы, — двадцать минут. Вы к нам присоединитесь?

— Охотно, — сказала Бобби Джилл. — Я просто знаю, что он сможет ей все исправить. Он гений.

— Тогда идем. Посмотрим, что сможет сделать гений.

Майк, наверное, прочитал что-то по моему лицу, так как сжал мою руку и произнес:

— Возможно, не все так плохо, как вам кажется, мистер Э.

Все было хуже.

Эллиртон подал нам фотографии — плотные черно-белые глянцевые снимки, которые напомнили мне работы Виджи и Дианы Арбас[576]. Бобби Джилл охнула и отвернулась. Дик выдал тихий стон, словно получил сильный удар. Мисс Элли перебирала фотографии стоически, но с ее лица уплыли все цвета, кроме пары горящих огнем пятен на щеках.

На первых двух снимках щека Сэйди свисала рваными лоскутами. Это я уже видел вечером в среду, и был к этому готов. К чему я готов не был — это ее искаженный, как у жертвы инсульта, рот и обвисший кусок кожи под левым глазом. Ее лицо приобрело какой-то клоунский вид, от чего мне хотелось биться головой об стол в маленьком конференц-кабинете, в который нас пригласил на разговор врач. Лучше — так было бы лучше — броситься стремглав в морг, где сейчас лежал Джонни Клейтон, и побить его хотя бы там.

— Когда сегодня под вечер приедут родители этой молодой женщины, — сообщил доктор Эллиртон, — я буду тактичным и обнадеживающем, так как родители нуждаются в такте и надежде. — Он нахмурился. — Хотя следовало бы их увидеть и пораньше, учитывая тяжкое состояние, в котором пребывает мисс Клейтон…

— Мисс Данхилл, — перебила его Элли. — Она по закону разведена с этим монстром.

— Да, действительно, принимаю вашу поправку. В любом случае, вы ее друзья и я считаю, что вы нуждаетесь не так в тактичности, как в правде. — Он хладнокровно взглянул на один со снимков и своим коротким, чистым ногтем постучал по рваной щеке Сэйди. — Это можно улучшить, но исправить никогда. Не с той техникой, которая у меня сейчас есть в распоряжении. Возможно, через год, когда произойдет полное заживление тканей, мне удастся ликвидировать наиболее плохие признаки асимметрии.

Слезы потекли по щекам Бобби Джилл. Она взяла Майка за руку.

— Необратимые изменения внешности неприятны, — продолжил Эллиртон, — но там есть и другие проблемы. Перерезан лицевой нерв. Она будет иметь проблемы с жеванием левой стороной рта. Тот кусок кожи, который вы видите на этих снимках под левым глазом, останется у нее на всю жизнь, также у нее частично поврежден слезный канал. Хотя на зрение это может не повлиять. Мы надеемся, что нет.

Он вздохнул, разводя руками.

— Судя по чудесам, которые когда-то ожидаются от таких вещей, как микрохирургия и регенерация нервов, мы сможем достичь чего-то большего в подобных случаях лет через двадцать-тридцать. А теперь я могу лишь сказать, что сделаю все, на что только способен, чтобы бы исправить то, что возможно исправить.

Впервые подал голос Майк. Голос его звучал горько.

— Плохо, что мы живем не в 1990 году, не так ли?

Молчаливая кучка подавленных людей вышла в тот день из госпиталя. На углу автостоянки мисс Элли дотронулась до моего рукава:

— Мне бы прислушаться к вашим словам, Джордж. Мне так жаль, очень жаль.

— Я не уверен, что это что-то могло изменить, — ответил я, — но если вы хотите оказать мне услугу, передайте Фрэдди Квинлену, чтобы позвонил мне по телефону. Он тот агент по недвижимости, который мне помог, когда я впервые приехал в Джоди. Я хочу этим летом быть ближе к Сэйди, итак, мне нужно арендовать для себя какое-нибудь жилье.

— Вы можете жить у меня, — сказал Дик. — У меня полно свободного места.

Я обернулся к нему:

— Вы в этом уверены?

— Полностью, если хотите.

— Я радушно буду платить…

Он отмахнулся:

— Деньгами вы сможете принимать участие в закупке для нас продуктов. И этого будет достаточно.

Дик и Элли прибыли на его «Ранч-вагоне». Простившись, они поехали, а я тяжело поплелся к своему «Шевроле», который мне теперь казался, возможно, незаслуженно, автомобилем, который кличет неудачу. Меньше всего за все прожитое там время мне хотелось сейчас возвращаться на Западную Нили-стрит, где я несомненно услышу, как Ли выливает на Марину свое раздражение от того, что не попал в генерала Уокера.

— Мистер Э? — это был Майк. Бобби Джилл стояла в нескольких шагах позади, с руками, крепко сцепленными у себя под грудью. Вид у нее был пришибленный, несчастный.

— Что, Майк?

— А кто будет оплачивать больничные счета мисс Данхилл? И за все те операции, о которых он говорил? У нее есть страховка?

— Небольшая.

Конечно, даже близко недостаточная для такого случая. Я подумал о ее родителях, но тревожным был уже тот факт, что они до сих пор здесь не появились. Не могут же они возлагать на нее вину за то, что сделал Клейтон…не могут ли? Я вообразить такого не мог, но я прибыл сюда из мира, где к женщинам, по крайней мере, к большинству из них, относятся как к равным. В тот миг 1963 год, как никогда раньше, показался мне чужой страной.

— Я помогу всем, чем смогу, — произнес я, но сколько это буде денег? Резервы денежной наличности у меня были достаточно глубокие, чтобы прожить на них еще несколько месяцев, но недостаточные для оплаты полдюжины операций по реконструкции лица. Мне не хотелось возвращаться в «Финансовое обеспечение» на Гринвил-авеню, но я подумал, что все-таки поеду туда, если буду вынужден. Менее чем через месяц начиналось дерби в Кентукки, а согласно букмекерскому разделу в заметках Эла, победителем там должен стать Шатоге[577], один из аутсайдеров. Прицельная тысячная ставка принесет тысяч семь-восемь выигрыша, достаточно, чтобы обеспечить пребывание Сэйди в госпитале и — по ценам 1963 года — профинансировать, по крайней мере, какую-то часть нужных ей операций.

— У меня есть идея, — произнес Майк, а потом бросил взгляд через плечо. Бобби Джилл подарила ему ободряющую улыбку. — Мы с Бобби Джилл имеем идею.

— Майк, «у нас с Бобби Джилл есть». Ты же уже не мальчик, хватит говорить по-младенчески.

— Правда, правда, извиняюсь. Если у вас есть минут десять, чтобы посидеть в кофейне, мы вам все изложим.

Я пошел с ними. Мы выпили кофе. Я выслушал их идею. И согласился. Иногда, когда прошлое стремится к гармонии, умный прокашливается, открывает рот и подпевает.

Тем вечером в квартире надо мною завелась дикая буря. Малютка Джун также добавила к происходящему свой мелкий никель, закатываясь беспрерывным воплем. Смысла что-то подслушивать не было; все равно ругались они преимущественно по-русски. В конце концов, где-то около восьми там упала непривычная тишина. Я решил, что они пошли спать — на пару часов раньше обычного для них времени — и это уже показалось облегчением.

Я и сам уже думал пойти в кровать, когда вдруг к бордюру причалил похожий на океанскую яхту автомобиль де Мореншильда. Из «Кадиллака» выскользнула Джинни; элегантным чертом, как это было ему свойственно, выпрыгнул из-за руля Джордж. Открыв заднюю дверь с водительской стороны, он достал огромного плюшевого кролика, у куклы был мех невероятного пурпурного цвета. Я смотрел на это сквозь просвет между шторами почти минуту, прежде чем у меня в голове звякнула монетка: завтра же Пасхальное Воскресенье.

Они направились к крыльцу. Она шла, Джордж впереди ее гарцевал. От его топота по ветхим ступенькам трясся весь дом.

У меня над головой послышались встревоженные голоса, приглушенные, но явно сонные. Чьи-то шаги перебежали через мой потолок, даже верхний светильник затарахтел. Не Освальд ли там, случайно решил, что это полиция пришла его арестовывать? Или какой-то из тех агентов ФБР, которые наблюдали за ним, пока он жил на Мерседес-стрит? Я так надеялся, что сердце этого сученка застрянет у него в горле, чтобы он им удавился насмерть.

Загремел пулеметный стук в дверь на верхней площадке, а далее жизнерадостный голос де Мореншильда:

— Открывай, Ли! Открывай-ка, ты, язычник!

Дверь открылась. Я одел наушники, но ничего не услышал. Как только я уже хотел было наладить свою волшебную миску, кто-то, может, Ли, а может, Марина, включили настольную лампу, а заодно и спрятанный в ней жучок. Он вновь работал, пока что, по крайней мере.

— …для ребенка, — произнесла Джинни.

— Ой, благодарю, — ответила Марина. — Благодарю вас очень, Джинни, вы такая добрая!

— Не стой там, как столб, товарищ, организуй-ка нам чего-нибудь выпить! — включился де Мореншильд. Голосом, который указывал на то, что его владелец уже успел где-то набраться.

— У меня есть только чай, — сказал Ли. Раздраженно, словно не выспался.

— Вот и хорошо, пусть будет чай. У меня в кармане есть кое-что, что поможет ему стать крепче. — Я чуть ли не своими глазами увидел, как он подмигивает.

Марина и Джинни перешли на русский. Ли с де Мореншильдом — их тяжелые шаги невозможно было спутать с женскими — отправились на кухонную половину, где, как мне было понятно, я их потеряю. Женщины стоят рядом с лампой, и их голоса будут перекрывать мужской разговор.

Потом Джинни по-английски:

— О, Боже мой, это ружье?

Все остановилось, включая — так мне показалось — мое сердце.

Марина рассмеялась. Звонким, легким смехом коктейльной вечеринки «ахахаха», фальшиво, как черт меня побери.

— Он терять работу, у нас нет денег, а этот сумасшедший мужчина купить себе ружье. Я ему говорю: «Постав в шкаф, ты, бешеный айдиот, чтобы я со страха беременность не снять».

— Хочу пострелять по мишеням, вот и все, — сказал Ли. — Я хороший стрелок был, когда служил в морской пехоте. Ни одного красного флажка не получил[578].

Вновь тишина. Казалось, она длится вечность. И тогда большой дядя, король ситуаций де Мореншильд, взорвался смехом:

— Ну-ну, не морочь голову тому, кто сам кого угодно заморочит! Это как же это ты в него промазал, Ли?

— Я ни черта не понимаю, о чем вы говорите.

— О генерале Уокере, мальчик! Кто-то чуть не расплескал его ненавистный к неграм мозг по стене его же кабинета у него дома, на Черепаховом Ручье. Ты хочешь сказать, что ничего об этом не слышал?

— Я в последнее время не читал газет.

— Неужели? — пришла в изумление Джинни. — А разве не «Таймс. Геральд» я вижу вон на том стуле?

— Я хотел сказать, что не читаю новостей. Депрессивные они все. Только страницу юмора просматриваю и объявления о работе. Большой Брат говорит: ищи работу или твой ребенок умрет с голода.

— Итак, это не ты там так бесславно промазал, а? — переспросил де Мореншильд.

Дрочит его. Забрасывает наживку.

Вопрос — зачем? Так как де Мореншильд даже в своих самых диких мечтах не мог себе вообразить, что такое ничтожество, как Оззи Кролик, был именно тем стрелком тем вечером… или потому, что он знает, что именно Ли им и был? Может, из-за того, что Джинни заметила винтовку? Как бы мне хотелось, всем сердцем хотелось, чтобы там сейчас не было женщин. Что бы выпал шанс услышать сугубо мужскую беседу Ли один на один с его задушевным амиго, тогда, возможно, обнаружилась бы и ответ на мой вопрос. А так у меня до сих пор не было уверенности.

— Вы думаете, я настолько сумасшедший, что в кого-то буду стрелять, когда мне через плечо заглядывает Эдгар Гувер? — Ли заговорил, явно стараясь попасть в интонацию: не делать из себя Тихого Мича, а подпевать Цинику Джорджу, но выходило это у него довольно скверно.

— Никто не считает, что ты в кого-то стрелял, Ли, — произнесла Джинни примирительным тоном. — Только пообещай, что когда твой ребенок начнет ходить, ты найдешь что-то безопаснее, чем этот шкаф, для ружья.

На это что-то по-русски ответила Марина, но я же видел время от времени ее ребенка на боковом дворе, и догадался, о чем она говорит — что Джун уже ходит.

— Джуни понравится такой красивый подарок, — сказал Ли, — но мы Пасху не празднуем. Мы атеисты.

Он, может, и был атеистом, но, судя по заметкам Эла, Марина — при помощи своего обожателя Джорджа Бухе — уже успела тайно окрестить Джун, как раз где-то в период Ракетного кризиса.

— Мы тоже, — заявил де Мореншильд. — И потому мы празднуем день Пасхального Зайца! — Он перебрался ближе к лампе, и его громовой хохот меня буквально оглушил.

Так они, мешая английский с русским, болтали еще минут с десять. Потом Джинни сказала:

— Ну, мы теперь оставляем вас с миром. Кажется, мы вытянули вас из кровати.

— Нет, нет, мы не спали, — возразил Ли. — Благодарю, что заехали.

— Мы скоро еще поболтаем, не так ли, Ли? — произнес Джордж. — Можешь приехать ко мне в Кантри-клуб. Организуем тамошних официантов в коллектив.

— Конечно, конечно.

Они уже двигались к двери.

Де Мореншильд проговорил что-то еще, но слишком тихо, я расслышал всего лишь несколько слов. То ли «припереть назад», то ли «прикрыл твой зад», хотя, как мне кажется, такой сленг еще не был распространен в шестидесятые.

Когда ты ее успел припереть назад? Это он сказал? Имея ввиду «когда ты винтовку успел припереть назад?»

Я прослушал пленку с полдесятка раз, но на супермедленной скорости что-то более достоверное разобрать было невозможно. Я еще долго лежал без сна, после того как легли спать Освальды; не спал я еще и в два ночи, когда коротко заплакала Джун и вновь погрузилась в сон под успокоительную колыбельную своей матери. Я думал о Сэйди, которая накачанная морфием спала сейчас неспокойным сном в госпитале Паркленд. Палата безобразная, кровать узенькая, но там я мог бы заснуть, у меня не было в этом сомнений.

Я думал о де Мореншильде, этого любителя разорвать на себе рубашку, безумного актера, словно из какой-то антрепризы. «Что ты сказал, Джордж? Что же ты сказал там, в самом конце? действительно ли: „когда ты успел ее припереть назад?“ Или это было: „это я просто так, наугад“. Или, может: „будет еще шанс, не выпадай в осадок“. Или что-то совсем другое?»

Наконец-то я заснул. И увидел сон, будто я гуляю с Сэйди на какой-то ярмарке. Мы заходим в стрелковый тир, и там стоит Ли, уперев в плечо приклад своей винтовки. За стойкой тира стоит Джордж де Мореншильд. Ли делает три выстрела и не попадает ни в одну из мишеней.

— Извини, сынок, — говорит де Мореншильд. — Призы не предусмотрены для тех, кому выпадают красные флажки.

А потом он оборачивается ко мне и хохочет.

— Ну-ка ты попробуй, сынок, может, у тебя выйдет лучше. Кто-то же должен убить президента, так почему бы и не ты?

Я проснулся с первым проблеском утра. Освальды надо мной спали дальше.

В Рождественское воскресенье я вновь сидел посреди дня на парковой лавке на Дили-Плазе и смотрел на ненавистный кирпичный куб Хранилища школьных учебников, думая, что же мне делать дальше.

Через десять дней Ли должен был уехать из Далласа в Новый Орлеан, город своего рождения. Там он найдет работу смазчика механического оборудования в одной из кофейных компаний и снимет помещение на Магазин-стрит. Прожив приблизительно две недели в Ирвинге вместе с Рут Пейн и ее детьми, Марина и Джун присоединятся к Ли. Я за ними не поеду. Как я могу, когда Сэйди ждет длинный период выздоровления и неясное будущее.

Собирался ли я убить Ли между Пасхой и двадцать четвертым числом? Наверное, сумел бы. Поскольку, потеряв работу в фирме «Джагерз-Чайлз-Стовол», большинство времени он или сидел у себя в квартире, или в центре Далласа раздавал прокламации «За справедливое отношение к Кубе». Изредка Ли ходил в публичную библиотеку, где, было похоже, он уже отрекся от Айн Ренд и Карла Маркса в пользу вестернов Зейна Грея[579].

Застрелить его на улице или в библиотеке на Янг-стрит — это все равно, что собственноручно выписать ордер на свой моментальный арест, но что, если бы я сделал это прямо в квартире, пока Марина в Ирвинге помогает Рут Пейн лучше овладеть русским языком? Я мог постучать в дверь и, как только он их откроет, всадить ему пулю в голову. Дело сделано. Никакого риска получить красный флажок при выстреле в лоб. Проблема лишь в последствиях. Мне придется убегать. Если я останусь, меня первого будет подвергать допросу полиция. Я же, в конце концов, его сосед снизу.

Я мог бы им сказать, что, когда это случилось, меня не было дома, и они могли бы на это купиться ненадолго, но сколько у них займет времени выяснить, что Джордж Эмберсон с Нили-стрит — это тот же самый Джордж Эмберсон, который случайно оказался на Бортевой аллее в Джоди, когда там происходило другое событие со смертельной развязкой? Это потянет за собой проверку, а в результате проверки вскоре откроется, что Джордж Эмберсон имеет учительский сертификат, выданный какой-то подозрительной фабрикой дипломов в Оклахоме, а рекомендации у Джорджа Эмберсона вообще фальшивые. Уже на этом этапе меня почти наверняка арестуют. Полиция получит судебное разрешение на открытие моего депозитного бокса, если они каким-то образом узнают, что у меня он есть, а узнать им об этом легко. Мистер Ричард Линк, мой банкир, увидит мое имя и фото в газете и сам им сообщит. Какой вывод может сделать полиция из моих мемуаров? Что у меня был мотив застрелить Освальда, пусть каким бы безумным не был тот мотив.

Конечно, я вынужден буду убегать к кроличьей норе, бросив свой «Шеви» где-то в Оклахоме или в Арканзасе, буду двигаться дальше на автобусах или по железной дороге. А если успею вернуться в 2011 год, я не смогу воспользоваться кроличьей норой без того, чтобы не вызвать здесь полную переустановку. Это будет означать покинуть Сэйди навсегда, покалеченную, одинокую. «Естественно, что он сбежал от меня, — будет думать она. — Он говорил красивые слова о том, что язвы от оспы такие же красивые, как ямочки на щечках, но, услышав прогноз Эллиртона — безобразная теперь, безобразная навсегда, — он драпанул прочь».

Возможно, она бы меня даже не осуждала. А это среди всех других самая мерзкая вероятность.

Но нет. Нет. Я додумался до худшего. Предположим, я вернулся в 2011 год и узнал, что 22 ноября Кеннеди все-таки застрелили? У меня по-прежнему нет уверенности, что Освальд действовал один. Кто я такой, чтобы считать, что десять тысяч апологетов теории заговора не правы, особенно, основываясь всего лишь на тех крупицах информации, которую со всеми моими подсматриваниями и подслушиваниями здесь только и успел насобирать?

Может, я загляну в интернет и узнаю из Википедии, что убийца все-таки стрелял из Травяной Купели? Или с крыши здания на Хьюстон-стрит, где вместе расположены окружной суд и тюрьма, и не из какой-то там купленной по почтовому каталогу Манлихер-Каркано, а из дальнобойной снайперской винтовки? Или он прятался в канализации на улице Вязов, наблюдая за приближением Кеннеди в перископ, как это доказывают конспирологи?

Де Мореншильд в какой-то мере был связан с ЦРУ. Даже Эл Темплтон, почти полностью уверенный, что Ли Освальд действовал сам, это признавал. Эл серьезно считал, что тот был каким-то мелким агентом, донося всякую болтовню и сплетни из Центральной и Латинской Америки, ради поддержания на плаву своих разнообразных нефтяных спекуляций. А если он был кем-то большим? В ЦРУ возненавидели Кеннеди, когда он отказался послать американские войска, чтобы поддержать окруженных партизан в Заливе Свиней. То, как он элегантно разрулил Ракетный кризис, еще больше углубило их ненависть. Спецслужбы хотели использовать его как повод для того, чтобы раз и навсегда покончить с Холодной войной, так как были уверены, что раздутое на публику «отставание в ракетном вооружении» является сплошной фикцией. Об этом можно было прочитать в ежедневных газетах, иногда между строк в новостях, иногда прямым текстом в редакционных статьях.

Предположим, какие-то тайные подонки из ЦРУ подговорили Джорджа де Мореншильда к значительно более небезопасной миссии? Не убивать президента самому, а рекрутировать несколько как можно менее уравновешенных персон, которые охотно возьмутся за такую работу? Ответил ли бы де Мореншильд «да» на подобное предложение? Мне это казалось вероятным. Они с Джинни жили на широкую ногу, хотя я не очень себе представлял, откуда на все это берутся средства: «Кадиллак», Кантри-клуб и этот их роскошный дом на Симпсон Стюарт-роуд. Послужить прокладкой, перемычкой между президентом-мишенью и разведывательным управлением, которое теоретически существует под его командованием… весьма опасная работа, тем не менее, если потенциальная выгода достаточно высока, человек, который живет выше своих финансовых возможностей, мог бы на нее польститься. Да и оплата за это не обязательно должна быть наличностью, вот в чем заключается вся красота. Достаточно было бы и лакомых нефтяных концессий в Венесуэле, Гаити, Доминиканской республике. Кроме того, такая работа просто могла прийтись по душе такому грандиозному манипулятору, как де Мореншильд. Ему нравилось активно действовать, а на Кеннеди было наплевать.

Благодаря Джона Клейтону, я не смог даже опровергнуть участие де Мореншильда в покушении на генерала Уокера. Да, винтовка «Каркано» принадлежала Освальду, но если Ли оказался неспособным выстрелить, когда наступило время? Я себе вообразил ситуацию, как в критический момент этот мелкий хорек вдруг усирается. И тогда из дрожащих рук Ли винтовку выхватывает де Мореншильд, говоря: «Дай сюда, я сам это сделаю».

А способен ли де Мореншильд сделать выстрел из-за того мусорного бака, который притянул туда Ли, что бы использовать как упор для винтовки? Один строка в Эловых заметках подталкивала меня к ответу «да» на этот вопрос:«В 1961 году выиграл чемпионат Кантри-клуба по стендовой стрельбе».

Если я убью Освальда, а Кеннеди все равно погибнет, тогда все сделанное мной сходит на нет. И что тогда? Стереть и повторить? Убивать вновь Фрэнка Даннинга? Спасать Каролин Пулен вновь? Вновь ехать в Даллас?

Встретить вновь Сэйди?

У не будет чистое лицо, и это хорошо. Я буду знать, как выглядит ее муж, перекрашенный и все такое другое, и на этот раз смогу его остановить пораньше, пока он не подобрался ближе. Также хорошо. Но одна только мысль о том, чтобы пройти через все это вновь, меня убивала. Кроме того, я сомневался, что смогу хладнокровно убить Ли — нет, на основании таких косвенных доказательств, которые у меня сейчас есть, нет. В случае Фрэнка Даннинга я знал наверняка. Я видел сам.

И… что мне нужно делать дальше?

Было четверть пятого, и я решил, что моим следующим шагом станет посещение Сэйди. Я направился к машине, которую оставил на Главной улице. На углу Мэйн и Хьюстон-стрит, сразу за зданием старого суда, я ощутил, будто на меня кто-то смотрит, и обернулся. На тротуаре за моей спиной никого не было. Смотрело Книгохранилище, смотрело всеми теми своими пустыми окнами, которые выходили на улицу Вязов, по которой через каких-то двести дней после Пасхи будет проезжать президентский кортеж.

На этаже Сэйди подавали обед, когда я туда пришел: чоп-суи. Запах рагу воссоздал в памяти яркую картину, как кровь Джона Клейтона вдруг хлюпает ему на руку до локтя, как он падает на ковер, по-счастью — лицом вниз.

— О, а вот и вы, мистер Эмберсон, — поздоровалась старшая медсестра, записывая меня в реестр посетителей. Седеющая женщина в накрахмаленной шапочке и униформе. Поверх громады ее груди были приколоты карманные часы. Она смотрела на меня из-за баррикады букетов. — Здесь такой шум был прошлым вечером. Я говорю это вам, так как вы же ее жених, правильно?

— Правильно, — ответил я. Конечно, именно им я и хотел быть, неважно, порезанное у нее лицо или не порезанное.

Медсестра наклонилась ко мне между пары переполненных цветами ваз. Несколько маргариток торчали сквозь ее волосы.

— Слушайте, я не привыкла сплетничать о моих пациентах, и если кто-то из младших сестер, случайно, начинает, я им задаю перцу. Но то, как с ней ведут себя родители, это неправильно. Может, я и не имею полного права порицать их за то, что аж из самой Джорджии они сюда ехали вместе с родителями этого психопата, но…

— Подождите, вы хотите сказать, что Данхиллы приехали вместе с Клейтонами, на одной машине?

— Я так думаю, что когда-то, в лучшие дни, между ними всеми все было вась-вась, да и пусть, на здоровье, но говорить такое родной дочери, которая пока они сейчас здесь, у нее, а там, внизу их добрые друзья Клейтоны как раз забирают из морга своего сына… — она помотала головой. — Папа, тот слова плохого не произнес, но вот эта женщина …

Она оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что мы с ней, как и сначала, здесь одни, увидела, что так и есть, и вновь обернулась ко мне. Ее простое, крестьянское лицо потемнело от гнева.

— Она и на минуту не могла заткнуть свою пасть. Лишь раз спросила дочь, как та себя чувствует, а дальше пошло-поехало: ах бедные Клейтоны и ох бедные Клейтоны. Ваша мисс Данхилл держалась, пока ее матушка не заявила, как ей стыдно, так как им вновь придется менять церковь. Только тогда у вашей девушки закончилось терпение и она начала кричать им, чтобы убирались прочь.

— Молодчага, — сказал я.

— Я услышала, как она кричит: «Так вы желаете увидеть, что мне сделал сыночек ваших добрых друзей?» Ой, горе, вот тогда-то и я туда побежала скорее. Она пыталась сорвать с себя повязки. А ее мать…она наклонилась поближе, мистер Эмберсон. С жадными глазами. Ей ужас как хотелось увидеть. Я их оттуда вытурила и позвала дежурного врача, чтобы уколотить ей успокоительное. Ее отец — мышонок затравленный, а не мужик — пробовал извиниться за жену. «Она не думала, что это так разозлит Сэйди», — такое он мне говорит. «Ну, — отвечаю я ему, — а вы что? Вам киска язык откусила?» И знаете, что та женщина сказала, когда они уже садились в лифт?

Я покачал головой.

— Она сказала: «Как я могу его порицать, да разве это возможно? Он же когда-то играл у нас на дворе, и был он, безусловно, самым деликатным мальчиком». Вы можете в такое поверить?

Я мог. Так как мне казалось, что я уже встречал миссис Данхилл, в смысле эту ее манеру высказываться. На Западной Седьмой улице. Когда она гналась за своим старшим сыном, взывая изо всех сил: «Стой, Роберт, не беги так быстро, я еще с тобой не закончила!»

— Вы, возможно, найдете ее…крайне возбужденной, — сказала медсестра. — Я просто хотела вас предупредить, что для этого есть серьезная причина.

Да не была она крайне возбужденной. Как по мне, то лучше бы была. Если существует такая вещь, как беззаботная депрессия, то именно в ней находилась Сэйди в тот пасхальный вечер. Впрочем, она, по крайней мере, сидела на стуле, а перед ней стояла нетронутая тарелка чоп-суи. Осунувшаяся; ее длинное тело, казалось, теряется в госпитальном халате, который она, увидев меня, плотнее на себе запахнула.

Правда, немного улыбнулась — той половиной лица, которая была на это способна — и этой же щекой обернулась ко мне для поцелуя.

— Привет, Джордж, лучше я тебя так буду называть, ты не против?

— Называй. Как ты, сердце мое?

— Врачи говорят, что лучше, но лицо я чувствую так, словно его кто-то погрузил в керосин и поджог. Это из-за того, что мне отменили болеутоляющее. Чтобы я не стала наркоманкой.

— Если тебе надо, я мог бы с кое-кем поговорить.

Она покачала головой.

— От этого лекарства у меня все плывет в голове, а мне нужно думать. Ну и еще, с ними тяжело контролировать собственные эмоции. Я тут раскричалась на отца с матерью.

В палате стоял только один стул — если не считать приземистый унитаз в уголке, — поэтому я сел на кровать.

— Старшая сестра меня уже просветила. Судя по тому, что она расслышала, ты имела полное право на них накричать.

— Возможно, но какая с этого польза? Мама никогда не изменится. Часами может говорить о том, как сама едва не погибла, когда меня рожала, но не имеет почти никакого сожаления к кому-нибудь другому. Это недостаток такта, и еще чего-то также недостаток. Есть для этого название, но я не могу вспомнить это слово.

— Эмпатия[580]?

— Да, именно это. И у нее очень бойкий язык. За все эти годы она счесала моего отца до нитки. Он вообще редко теперь хоть что-то говорит.

— Тебе не обязательно нужно с ними вновь видеться.

— Думаю, еще увижусь. — Ее спокойный, отстраненный тон нравился мне все меньше. — Мама сказала, что они приберут мою старую комнату, а мне же действительно больше некуда податься.

— Твой дом в Джоди. И там твоя работа.

— Кажется, мы уже об этом говорили. Я собираюсь написать заявление об увольнении.

— Нет, Сэйди, нет. Это очень плохая идея.

Она сделала попытку улыбнуться.

— Ты говоришь точно так, как мисс Элли. Которая не поверила тебе, когда ты ей сказал, что Джонни может быть опасным. — Она ненадолго задумалась о только что сказанном, а потом добавила: — Конечно, и я тоже. Я всегда была дурочкой в отношении него, разве не так?

— У тебя есть собственный дом.

— Да, это правда. И выплаты, которые мне нужно за него вносить. Придется с ним распрощаться.

— Я буду платить.

Эти слова попали в цель. Шокировали ее.

— Ты себе не можешь этого позволить.

— Да нет, могу, — что было правдой…на какое-то время, по крайней мере. Плюс в запасе еще оставалось Дерби в Кентукки и Шатоге. — Я переезжаю из Далласа к Дику. Он не будет брать с меня арендной платы, таким образом, нам будет легче платить за твой дом.

На уголке ее правого глаза повисла и задрожала слеза.

— Ты не понимаешь главного. Я не способна сама за собой присмотреть, пока что нет. И никого не буду «напрягать», разве только дома, там мама наймет няньку, чтобы помогала мне со всеми теми безобразными процедурами. У меня есть немного гонора. Немного, но что-то еще осталось.

— Я буду присматривать за тобой.

Она вытаращилась на меня.

— Что?

— Что слышала. А когда речь идет обо мне, Сэйди, ты можешь засунуть свой гонор туда, где никогда не восходит солнце. Так уже случилось, что я люблю тебя. И если ты меня тоже любишь, прекращай нести чушь о возвращении в родительский дом, к тому крокодилу, который называется твоей матерью.

Она сподобилась на жалкую улыбку, некоторое время посидела тихо, подумала, с руками в подоле госпитального халата.

— Ты приехал в Техас для того, чтобы воплотить в жизнь какое-то дело, и это дело не няньчанье школьной библиотекарши, у которой не хватило ума понять, что ей угрожает опасность.

— Мое дело в Далласе отложилось на некоторое время.

— В самом ли деле?

— Да. — А если попросту, то все уже решено. Ли собирается ехать в Новый Орлеан, а я поеду в Джоди. Прошлое продолжает бороться против меня, оно собиралось выиграть этот раунд. — Тебе потребуется время, Сэйди, а у меня оно есть. Так почему бы нам не использовать его совместно.

— Зачем я тебе? — произнесла Сэйди голосом, лишь немного более громким, чем шепот. — Такая, как теперь, я тебе не нужна.

— Еще как нужна.

Она смотрела на меня глазами, преисполненными боязни надежды, но вопреки всему с надеждой.

— Какая тебе во мне польза?

— Так как ты лучшее, что случалось в моей жизни.

Уцелевший краешек ее губ начал дрожать. Слеза сползла по щеке, вслед за первой покатились и другие.

— Если мне не надо будет ехать в Саванну…не надо будет жить с ними…с ней … тогда, может, я бы смогла, я не знаю, возможно, попозже мне могло стать немного лучше.

Я обнял ее.

— Тебе будет намного лучше.

— Джейк? — голосом приглушенным, сквозь слезы. — Ты можешь сделать для меня одну вещь, прежде чем уйдешь?

— Что, сердце мое?

— Вынеси на хрен это проклятое чоп-суи. От его запаха меня мутит.

Медсестру с плечами футбольного защитника и пришпиленными к груди часы звали Ронда Мак-Гинли, и восемнадцатого апреля она настояла на том, чтобы Сэйди довезли в кресле-каталке не только до лифта, а до края госпитального паркинга, где возле приоткрытой пассажирской двери своего автомобиля-универсала нас ждал Дик.

— Чтобы я тебя здесь, у нас, никогда больше не видела, сладенькая, — сказала на прощание сестра Мак-Гинли, когда мы пересаживали Сэйди из кресла в машину.

Сэйди отстранено улыбнулась и не сказала ничего. Она находилась — если называть вещи их настоящими именами — в полном улете, где-то под небами. Тем утром доктор Эллиртон осматривал ее лицо, крайне болезненный процесс, который требовал чрезвычайной дозы обезболивающего.

Мак-Гинли обратилась ко мне:

— Ей надо уделять много внимания, все время о ней заботиться в ближайшие месяцы.

— Я буду стараться по возможности лучше.

Мы поехали. В десяти милях южнее Далласа Дик произнес:

— Заберите у нее это и выбросьте в окно. Я слежу за дорогой, сегодня, к черту, полно машин.

Сэйди заснула с зажатой между пальцев тлеющей сигаретой. Я перегнулся через сидение и выбросил эту гадость. Она простонала:

— Ох, Джонни, не надо, прошу, не надо.

Мы с Диком переглянулись. Всего лишь на секунду, но для меня этого было достаточно, чтобы догадаться, что у нас с ним промелькнула одна мысль: «Длинная еще дорога впереди. Длинная дорога».

Я переехал жить к Дику, в его дом в испанском стиле на улице Сема Хьюстона[581]. По крайней мере, для людских глаз. По правде говоря, я переехал в дом № 135 на Бортевой аллее, к Сэйди. Когда мы ее туда впервые заводили, я боялся того, что мы там можем увидеть, и Сэйди, пусть какая она не была тогда обдолбанная, думаю, тоже набралась этого страха. Но мисс Элли вместе с Джо Пит с факультета домашней экономики позвали нескольких надежных девушек, которые перед возвращением Сэйди целый день там вымывали, отскребали, полировали, не оставив ни одного грязного следа Клейтона. Ковер из гостиной убрали, заменив другим. Новый был официального серого, совсем не жизнерадостного цвета, но, наверное, это был умный выбор; серые вещи мало поддерживают воспоминания. Выбросили также ее порезанную одежду и заменили другими вещами.

Сэйди ни разу и словом не коснулась ни нового ковра, ни нового гардероба. Я не уверен, что она их даже заметила.

Дни я проводил там, готовил пищу, работал в ее маленьком садике (который захиреет с наступлением очередного знойного лета в Центральном Техасе, но совсем не засохнет) и читал ей «Холодный дом» Диккенса. Мы с ней также приохотились к нескольким дневным мыльным операм: «Тайная буря», «Молодой врач Мелоун», «Из этих корней», но нашим любимым сериалом стал «Край ночи» [582].

Сэйди сменила прическу: вместо центрального пробора она начала причесывать волосы на манер Вероники Лейк[583], с правой на левую сторону головы, таким образом, когда наконец сняли повязки, ее самые плохие шрамы хоть как-то были прикрыты. Впрочем, это не должно было продолжаться долго, первая реконструктивная операция — командная работа четырех врачей — была назначена на пятое августа. Эллиртон сказал, что понадобится, по крайней мере, еще четыре операции.

Поужинав с Сэйди (она почти не ела, разве что чуточку поковырялась в своей тарелке), я ехал к Дику, так как маленькие города преисполнены больших глаз вместе с языкастыми ртами. Было лучше, чтобы после заката солнца те большие глаза видели мою машину на подъездной аллее Дика. А когда уже спадала тьма, я пешком преодолевал две мили назад к Сэйди, где спал на новом раскладном диване до пяти утра. Почти никогда мой сон там не бывал беспрерывным, так как редко случались ночи, когда меня не будила своими воплями, просыпаясь от кошмаров, Сэйди. В дневное время Джонни Клейтон оставался мертвым. После наступления тьмы он вновь и вновь подкрадывался к ней с ножом и револьвером.

Я заходил к ней, успокаивал, успокаивал ее как только мог. Потом она иногда брела со мной в гостиную, чтобы выкурить сигарету, прежде чем двинуться назад в спальню, всегда осторожно прижимая волосы к истерзанной половине лица. Она не разрешала мне менять повязки. Делала это сама, в ванной, за закрытой дверью.

После одного особенно тяжелого кошмара, переступив порог спальни, я увидел ее голую, она стояла возле кровати и всхлипывала. Ужасно похудевшая, буквально изможденная. Сброшенная ночная рубашка лежала на полу. Услышав меня, она обернулась, одной рукой прикрывая себе грудь, второй лобок. Волосы колыхнулись вслед за ее движением, на правое плечо, и я увидел те напухшие рубцы, грубые швы, складку плоти у нее под глазом.

— Прочь отсюда! — заверещала она. — Не смотри на меня такую, ну почему ты не уберешься отсюда прочь?

— Сэйди, что с тобой? Почему ты сняла с себя рубашку? Что случилось?

— Я обмочилась в кровати, ясно тебе? Должна теперь все перестелить, поэтому прошу тебя, убирайся отсюда прочь, дай мне переодеться!

Я подошел к подножию кровати, схватил сбитое в кучу одеяло и закутал в него Сэйди. Когда я уже подвернул вверх верхний край, спрятав за ним, словно за воротом, ее щеку, она успокоилась.

— Иди в гостиную, только осторожно, не перецепись об одеяло. Покури там. А я поменяю постель.

— Нет, Джейк, она грязная.

Я взял ее за плечи.

— Так мог бы сказать Клейтон, а он мертв. Немного обоссанная, вот и все.

— Ты уверен?

— Да, а пока ты еще не пошла…

Я отвернул импровизированный ворот. Она съежилась, закрыв глаза, но осталась стоять. Едва сдерживаясь, но это уже был прогресс. Я поцеловал эту обвисшую плоть, которая теперь заменила ей щеку, а потом вновь подвернул одеяло на место.

— Как ты мог? — спросила она не раскрывая глаз. — Она же отвратительная.

— Да нет. Это просто частичка тебя, Сэйди, женщины, которую я люблю. А теперь пойди, побудь в гостиной, пока я здесь все поменяю.

Закончив перестилать постель, я попросился полежать с ней вместе в кровати, пока она заснет. Она вздрогнула, почти как тогда, когда я отодвинул одеяло, и покачала головой.

— Я не могу, Джейк. Извини.

«Мало-помалу, — напоминал я себе, телепаясь с первыми лучами рассвета через весь город к Дику. — Понемногу».

Двадцать четвертого апреля я сказал Дику, что у меня есть в Далласе определенное дело, и спросил, не мог ли бы он побыть с Сэйди, пока я не вернусь оттуда около девяти. Он охотно согласился, поэтому в пять часов дня я сидел напротив терминала компании Грейхаунд[584] на Южной Полк-стрит, возле перекрестка 77- го шоссе и недавно построенной четырехполосной автомагистрали І-20[585]. Я читал (скорее прикидывался, что читаю) новенький роман о Джеймсе Бонде «Шпион, который меня любил».

Через полчаса на стоянку возле терминала заехал знакомый универсал. За его рулем сидела Рут Пейн. Из машины вышел Ли и открыл заднюю дверь. Оттуда вылезла Марина с Джун на руках. Рут Пейн осталась за рулем.

У Ли было только две поклажи: вещевой мешок из оливково-зеленого брезента и прошитый оружейный чехол с ручками. Он поднял их в работающий на холостом ходу «Синикрузер»[586]. Бросив беглый взгляд на билет, водитель взял у Ли рюкзак и винтовку и положил их в открытую багажную секцию.

Ли подошел к двери автобуса, потом обернулся и обнял жену, расцеловав ее в обе щеки и в губы. Взял у нее ребенка, ткнулся носом под подбородок Джун. Девочка засмеялась. Ли тоже смеялся, но я заметил слезы в его глазах. Он поцеловал Джун в лобик, сжал ее в объятиях, потом возвратил Марине и вприпрыжку поднялся по ступенькам в автобус, не оглянувшись.

Марина пошла к машине, из которой Рут Пейн теперь уже вылезла и ждала. Джун протянула ручонки к старшей женщине, и та, улыбаясь, ее приняла. Так они там постояли немного, смотря, как садятся в автобус пассажиры, а потом уехали.

Я оставался на своем месте, пока автобус в 18:00 не отправился в рейс, точно по графику. Солнце, которое уплывало кровью, склоняясь к закату, проблеснуло в окошке, за которым висела табличка с названием маршрута, сделав на миг ее невидимой. И потом я вновь смог прочитать те три слова, которые подтверждали, что Ли Харви Освальд исчез, по крайней мере, на некоторое время, из моей жизни.

Учитывая склонность истории к самоповторению, по крайней мере, вокруг меня, вы не удивитесь, узнав, что план Майка Косло относительно сбора денег в уплату счетов Сэйди состоял в восстановлении постановки «Джоди Джембори». Майк говорил, что постарается задействовать оригинальных исполнителей ролей, если мы назначим шоу на середину лета, и сдержал слово — из них откликнулись почти все. Даже Элли, хотя и заявляла, что у ней до сих пор пальцы пекут после прошлого раза, согласилась повторить свое исполнение на банджо «Местных перегонов» и «Аварии в горах Клинча»[588]. Мы выбрали двенадцатое и тринадцатое июля, тем не менее еще некоторое время все оставалось не решенным.

Первой причиной, которую надлежало преодолеть, была лично Сэйди, которую сама эта идея вогнала в ужас. Она назвала это «выпрашиванием благотворительности».

— Из твоих уст эти слова звучат так, словно ты их заучила, еще сидя на коленях у матери, — заметил я.

Она какое-то мгновение не сводила с меня взгляд, а потом, втупившись глазами в пол, начала поглаживать волосы на истерзанной стороне лица.

— Ну, а если даже так? Разве из-за этого они становятся неправильными?

— А, черт побери, дай-ка подумаю. Ты говоришь о жизненной мудрости, которой тебя учила женщина, которая после того, как она узнала, что ее дочь ранили, едва не убили, больше всего переживала за то, что ей придется ходить в другую церковь.

— Это унижение, — произнесла Сэйди потихоньку. — Просить милостыни у города — это унижение.

— Ты совсем так не считала, когда речь шла о Бобби Джилл.

— Ты загоняешь меня в угол, Джейк. Прошу тебя, не делай этого.

Я сел рядом и взял ее за руку. Она ее выдернула. Я взял вновь. На этот раз она разрешила себя держать.

— Я понимаю, что тебе это нелегко, сердце мое. Но, есть время отдавать, есть время брать. Не знаю, идет ли об этом речь у Экклезиаста, но в любом случае это справедливо. Твоя страховка просто анекдотичная. Доктор Эллиртон дарит нам отказ от своего гонорара…

— Я об этом не просила…

— Тихо, Сэйди. Пожалуйста. Это называется pro bono, благотворительная работа. Но там будут работать также другие хирурги. Счета за твои операции будут огромными, а мои ресурсы уже исчерпываются.

— Лучше бы он меня убил, было бы легче, — прошептала она.

— Никогда больше такого не говори. — Она съежилась от услышанной в моем голосе злости, закапали слезы. Теперь она могла плакать только одним глазом. — Сердце мое, люди хотят это сделать для тебя. Разреши им. Я знаю, в голове у тебя живет твоя мать — у каждого там засела своя, я так думаю, — но в данном случае ты не можешь разрешить ей гнуть свою линию.

— Все равно те врачи не смогут ничего поправить. Никогда не будет уже так, как было. Мне это сам Эллиртон говорил.

— Они могут поправить много чего, — это прозвучало всего лишь немного более оптимистично, чем если бы я сказал «они могут поправить кое-что».

Она вздохнула:

— Ты более храбрый, чем я, Джейк.

— Это ты храбрая, как не знаю кто. Ты даешь свое согласие?

— Благотворительное шоу для Сэйди Данхилл. Если моя мать узнает, она будет пениться до усирачки.

— Тем лучше, как мне кажется. Мы пришлем ей несколько снимков.

Это побудило ее к улыбке, но только секундной. Слегка дрожащими пальцами она подкурила сигарету, а потом вновь начала гладить себя по волосам с раненной стороны.

— А мне нужно там быть? Чтобы все увидели, что именно покупается за их доллары? Наподобие свиньи американской беркширской породы на ярмарочном аукционе?

— Конечно, нет. Хотя у меня есть сомнения, чтобы хоть кто-то из них упал в обморок. Большинство здешних людей видели и похуже…

Мы и сами, поскольку работали в школе в такой местности, где люди преимущественно занимаются фермерством и ранчерством, видели похуже — вспомнить хотя бы страшно обгоревшую во время пожара в ее доме Бритту Карлсон, или Даффи Хэндриксона, у которого после того, как соскользнула цепь, на которой был подвешен тракторный двигатель в гараже его отца, рука стала похожей на копыто.

— Я не готова к такого рода смотринам. И не думаю, что когда-то буду к этому готова.

Всем своим сердцем я надеялся, что она не права. Безумные этого мира — Джонни Клейтоны, Ли Харви Освальды — не должны выигрывать. Если Бог не дарит улучшения после того, как они празднуют свои маленькие победы, тогда это должны делать люди. Они должны, по крайней мере, стараться это делать. Но сейчас не время было заниматься морализаторством на эту тему.

— Тебе поможет, если я скажу, что доктор Эллиртон согласился лично принять участие в шоу?

Они на мгновение забыла о своих волосах и вытаращилась на меня:

— Что!?

— Он хочет быть задней частью Берты.

Танцующая пони Берта была полотняным произведением детей с художественного факультета. Она танцевала на сцене во время нескольких скетчей, но главным ее номером было вращение хвостом в зажигательной джиге под песню Джина Отри «Вновь в седле»[589]. (Хвостом руководил, дергая за шнурок, артист, который играл заднюю половину Берты.) Не прославленная весьма утонченным чувством юмора сельская публика воспринимала Берту с неподдельным восторгом.

Сэйди начала хохотать. Я видел, что ей от этого больно, но остановиться она не могла. Она откинулась на спинку дивана, прижимая одну ладонь себе ко лбу, словно старалась предотвратить взрыв мозга.

— Хорошо, — выговорила Сэйди, когда к ней, в конце концов, вновь вернулась способность говорить. — Я разрешаю это делать, чтобы только увидеть такое. — Потом она подняла глаза на меня. — Но я посмотрю шоу только на костюмированной репетиции. Ты не вытянешь меня на сцену, где все на меня будут смотреть, и будут шептать: «Ой, поглядите-ка, бедненькая девушка». Мы ясно договорились?

— Абсолютно ясно, — ответил я и поцеловал ее. Так был взят один барьер. Оставалось взять другой: уговорить ведущего специалиста по пластической хирургии приехать в июле из Далласа в Джоди, чтобы попрыгать по сцене в задней половине брезентового костюма весом в тридцать фунтов. Так как я у него пока еще об этом не спрашивал.

Оказалось, что это вообще не проблема. Когда я изложил эту идею Эллиртону, он обрадовался, как ребенок.

— У меня даже есть практический опыт, — сообщил он мне. — Годами жена мне говорит, что я временами глуп, как лошадиная срака.

Последним барьером оказался зал. В середине июня, где-то под то время, когда Ли вытурили из порта в Новом Орлеане за то, что он втюхивал свои прокламации «за Кастро» членам команды авианосца «Оса», к дому Сэйди подъехал Дик. Он поцеловал ее в здоровую щеку (раненную она отворачивала всегда, когда заходил кто-то с визитом) и спросил у меня, не прогуляюсь ли я с ним за холодным пивом.

— Катись, — сказала Сэйди. — Со мной все будет в порядке.

Дик повез нас в условно кондиционированное заведение под бляхой, которое находилось в девяти милях от Джоди и носило название «Цыплята прерий». В это послеполуденное время там было пусто, молчал джукбокс, лишь двое одиноких пропойц сидели за барной стойкой. Дик вручил мне доллар.

— Я плачу, вы приносите. Годится такая сделка?

Я пошел к барной стойке и подцепил за горло пару «Бакхорнов»[590].

— Если бы я знал, что вы принесете «Баки», лучше бы сам сходил, — сказал Дик. — Мужик, это же не пиво, это лошадиная моча.

— А мне оно почему-то нравится, — ответил я. — Кроме того, кажется, вы предпочитаете выпивать дома. «Коэффициент глупости в местных барах превышает уровень моего вкуса» — разве не от вас я такое как-то услышал?

— Де хер с ним, все рано никакого пива я не хочу. — Только теперь, когда рядом не было Сэйди, я обратил внимание, что Дик кипит от гнева. — Чего мне на самом деле хотелось бы, это зарядить в морду Фрэду Миллеру и дать Джессике Келтроп подсрачник, пнуть с носака ее худую, безусловно обрамленную рюшами сраку.

Имена и их носители были мне знакомы, хотя я, всего лишь скромный получатель зарплаты, никогда не общался с ними лично. Миллер и Келтроп представляли собой две трети школьного совета округа Денхолм.

— Не останавливайтесь на этом, — поощрил я. — Раз уже вы в таком кровожадном расположении духа, поведайте мне, что вам хочется сделать Дуайту Росону. Разве он там не третий?

— Его фамилия Ролингс, — произнес Дик мрачно. — И у меня нет к нему претензий. Он проголосовал за нас.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Они не разрешают нам показывать «Джембори» в школьном зале. Не смотря даже на то, что речь идет о середине лета, когда он абсолютно свободный.

— Да вы шутите? — как-то Сэйди мне говорила, что некоторые лица в городе могут быть настроены против нее, но я ей не поверил. Такой уж наивный чужак этот Джейк Эппинг, все еще придерживается своих научно-фантастических представлений из двадцать первого столетия.

— Если бы так, сынок. Они сослались на правила пожарной безопасности. Я напомнил им, что ни о какой пожарной безопасности речь не шла, когда происходил бенефис в пользу пострадавшей в аварии школьницы, а Келтропиха — сущая старая рваная кошка и более ничего — мне говорит: «О да, Дик, но это же было во время учебного года».

— Конечно, их это беспокоит, и главное потому, что женщине, которая принадлежит к преподавательскому персоналу их школы, лицо распанахал сумасшедший, за которым она была когда-то замужем. Они боятся, что об этом напишут в газетах или, Господи помилуй, покажут репортаж по какому-то из Далласских телеканалов.

— А какое это может иметь значение? — спросил я. — Он же…Боже, Дик, он же даже был не отсюда! Он из Джорджии!

— Им это неважно. Что для них важно, так это то, что он здесь умер, и они боятся, что это бросит тень на школу. На город. А также на них.

Я слышал себя, словно я что-то блею — жалкие звуки для взрослого мужчины в расцвете сил, — но ничего с собой поделать не мог.

— Да в этом же вообще нет ни какого смысла!

— Если бы могли, они бы выгнали ее с работы, просто чтобы избавить себя от забот. Но, поскольку этого они сделать не могут, то надеются, что она сама уволится раньше, чем дети смогут увидеть, что с ее лицом сделал Клейтон. Это то самое, Богом проклятое местечковое лицемерие в полной своей красе, мальчик мой. Когда Фрэду Миллеру перевалило за двадцать, он дважды в месяц катался в Нуево Ларедо[591], где во всю прыть отрывался с проститутками в тамошнем борделе. Более того, деньги на эти развлечения от получал от своего отца. А еще у меня есть верная информация о том, что, когда Джессика Келтроп была просто шестнадцатилетней Джессикой Трапп из ранчо Сладкая вода, как-то она серьезно потолстела, а приблизительно через девять месяцев неожиданно похудела. Думаю рассказать им, что память у меня намного длиннее их синих носов, и забот, если захочу, я могу им создать предостаточно. Мне для этого даже напрягаться не надо.

— Не могут же они предъявлять обвинение Сэйди в сумасшествии ее бывшего мужа…или могут?

— Пора бы вам уже повзрослеть, Джордж. Иногда вы ведете себя так, словно в хлеве родились. Или в какой-то стране, где люди мыслят логически. Для них все идет через секс. Такие, как Фрэд и Джессика, всегда и всюду усматривают секс. Они, несомненно, думают, что за кадром Альфа-Альфа и Спанки только то и делают, что трахают Дарлу за складом, а Гречко держит им свечку[592]. И когда случается что-то подобное, всегда в этом виновата женщина. Они никогда не скажут этого открыто и прямо, но в душе они считают, что мужчины звери, а женщины, которые не могут их приручить, самые виноваты, сынок, все лежит на их совести, только на их совести. Я этого так просто не оставлю.

— Должны, — сказал я. — Или, скандал отразится на Сэйди. А она сейчас слабенькая. Это может ее совсем добить.

— Да, — кивнул он. А потом полез себе в нагрудный карман за трубкой. — Да, я это понимаю. Просто выпускаю пар. Элли только вчера говорила с людьми, которые руководят «Грейндж-холом». Они рады нас пустить к себе с нашим шоу, и там на пятьдесят мест больше. Так как у них там еще и балкон, знаете.

— Вот и хорошо, — ответил я, успокаиваясь. — Есть все-таки трезвые головы.

— Только одна проблема. Они просят четыре сотни за оба вечера. Если я выложу две, вы добавите еще пару? Только с продажи билетов нам ничего не светит, помните? Все пойдет на медицинские счета Сэйди.

Мне хорошо было известно, сколько стоит лечение Сэйди; я уже заплатил триста долларов за ее пребывание в госпитале, которого и рядом не покрыла ее некудышняя страховка. Не смотря на благородство доктора Эллиртона, другие затраты быстро возрастали. Что касается меня, я пока что не дочерпался до финансового дна, но скоро уже мог его увидеть.

— Джордж? Что вы на это скажете?

— Пятьдесят на пятьдесят.

— Тогда допивайте это ваше мерзкое пиво. Я хочу уже вернуться в город.

Выходя из этого печального недоразумения, которое считало себя пивным заведением, я зацепился глазами за афишу в витрине. Там было написано:

Ниже находились фотографии двух гологрудых бугаев, как этого требует традиция, с задранными вверх кулаками в боксерских перчатках. Один из них молодой, неповрежденный. Второй парень был значительно старше на вид и явно уже с не раз сломанным носом. Впрочем, мое внимание привлекла не так сама афиша, как имена на ней. Откуда-то они были мне знаемы.

— Не вздумайте на это купиться, — покачал Дик головой. — Это не спортивное соревнование, а потасовка питбуля с кокер-спаниелем. Старым кокер-спаниелем.

— В самом деле?

— Том Кейс всегда славился большим, мужественным сердцем, но сейчас его сердцу уже сорок лет и бьется оно в сорокалетнем теле. Он вырастил себе пивной живот и вообще едва способен шевелиться. Тайгер же молодой и резвый. Через пару лет он станет чемпионом, если менеджеры не ошибутся, выбирая для него противников. А тем временем, чтобы держать себя в форме, они ему подставляют таких, как Кейс, на уничтожение.

Мне это напомнило противостояние Рокки Бальбоа и Аполло Крида, а почему бы и нет? Иногда жизнь имитирует искусство[594].

Дик продолжил:

— Смотреть за деньги телевизор в полном зале людей. Вот беда, на что же это похоже?

— На привет с будущего, я думаю, — ответил я.

— Да там, вероятно, ни одного места свободного не будет — в Далласе по крайней мере, — но это не отменяет того факта, что сам Том Кейс — это привет из прошлого. Тайгер его порубит в мясное ассорти. Итак, Джордж, об «Грейндж-холле» мы договорились?

— Безусловно.

Странен был тот июнь. Прежде всего, я всей душой отдавался репетициям с труппой, восстанавливая оригинальную постановку «Джембори». Это было дежавю милейшего сорта. А с другой стороны, я все чаще и чаще ловил себя на мысли: а действительно ли у меня есть серьезное намерение выбить фигуру Ли Харви Освальда из исторического уравнения. Я не верил, что мне может не хватить духа — я же уже убил одного поганца, и сделал это хладнокровно, — тем не менее невозможно было оспорить тот факт, что Освальда я уже давно держу буквально на прицеле, но разрешаю ему жить дальше. Я уверял себя, что причина заключается в принципе неопределенности, а его семья здесь не причем, но не мог забыть, как улыбается Марина, обхватывая руками свой живот. Я не переставал думать: а может, он наконец-то никакой не подставной козел? Напоминал себе, что в октябре он вернется. Ну и, конечно, передо мной стоял вопрос, что от этого может измениться. Жена его все еще будет оставаться беременной, а окно неопределенности открытым.

Тем временем на мне была медленно выздоравливающая Сэйди, уплата счетов и заполнение страховых бумаг (бюрократическая машина в 1963 году умела взбесить не хуже, чем в 2011-м), ну и репетиции, конечно. Доктор Эллиртон смог прибыть только раз, но из него был резвый ученик и он скакал своей половиной Танцующей Пони Берты с удивительной прытью. После прогона он сказал мне, что хочет пригласить в компанию еще одного хирурга, специалиста по операциям на лице в Массачусетском центральном госпитале. И я ответил — с замиранием сердца, — что еще один хирург — это хорошая идея.

— Вы себе сможете это позволить? — переспросил он. — Марк Андерсон не дешевый специалист.

— Мы справимся, — ответил я.