На выезде из деревни Артур остановил сендер. На посту — никого, совсем обнаглели, даже на рев мотора не отреагировали. Перепились, что ли? Пришлось вылезать.

— Грымза! Рябой! — заорал он и пнул ржавые ворота. — Ползуна вам в зад! Выпустите меня!

Из дозорной башни высунулась рожа. Кто это, Артур в темноте не разобрал.

— Сейчас–сейчас… — Затопали по лестнице, скрипнула клепаная–переклепаная дверь. — Чаво тебе эт на ночь глядя? Куды несёть?

— Твое дело за дорогой следить. Ты пьян? Второй где?

Грымза потеребил кучерявые волосы, похожие на воронье гнездо, и махнул на металлические опоры башни:

— Дык там, холодно жеж!

— Дыхни!

И Грымза решительно шагнул вперед. И дыхнул. Лучше бы он стоял подальше — вонь была такая, что Артур отшатнулся. Дозорный, однако, оказался трезв. Скукожившись, Грымза засеменил к воротам. Лязгнул засов, створки отворились со ржавым скрежетом, утонувшим в реве движка.

Разбрызгивая грязь четырьмя огромными колесами, сендер понесся по дороге, зажатой между холмами. Еще несколько сезонов назад никто не мог вот так спокойно разъезжать ночью по Пустоши. Только своих беспределыциков перестреляешь — новые объявляются. Артур не понимал, чем живут кетчеры; иногда казалось, что мирного населения на всех грабителей не хватит. Избавление пришло неожиданно: за соседним холмом омеговцы выстроили гарнизон, всю шушеру перебили, и Артуров отец зажировал. Постоялый двор, бордель, манисовая ферма… И землепашцев подмял: они ему — еду, он еду — омеговцам. И конечно, часть еды — торговцам «налево». Все не нажрется, все ему мало. Р–р–раздери его мутант!

Вдалеке появились штыри столбов, черные на фоне посеребренных луной облаков. Вот она, свалка. Свет фар выхватывал из темноты машины, смятые неведомой силой. Некоторые словно расплавились и распластались на земле огромными ржавыми пятнами, кое–где сквозь них пробивалась трава.

Артур затормозил, вышел из сендера, юркнул в бронированный самоход с провалившейся крышей, откинул люк в полу: схрон на месте — два дробовика, запас патронов и сухари. Да, сейчас вроде бы спокойно, но вдруг набегут мутанты с юга? Когда было большое нашествие, он прятался тут с родителями и с семьей Романа. Чудом тогда уцелели: ферму мутанты сожгли, манисов угнали, животину под нож пустили и тут же съели. Хорошо, на полях что–то сохранилось, иначе фермеры, вернувшиеся на пепелище, с голоду перемерли бы.

Сплоченные одной бедой, Роман и Артур с тех пор друзья не разлей вода. В детстве их называли День и Вечер. Светловолосый улыбчивый Роман — Денёк, смуглый черноглазый Артур, соответственно, Вечерок. Потом они повзрослели и выросли из прозвищ, а контраст остался; правда, привычки, любимые жесты и слова сделались со временем общими, одинаковыми.

На свалке что–то скрипело, шуршало, потом раздался лязг, грохот, истошно заверещала крыса. Артур, вылезая из самохода, вздрогнул, столько в предсмертном крике было отчаяния. На миг воцарилась тишина — обитатели свалки прислушивались, пытались понять, не грозит ли им опасность. Артур вынул пистолет — здесь всякое бывает, в прежние времена чуть ли не каждый день приходилось от кетчеров отбиваться.

Донесся мерный рокот движка. Роман едет. Рокот ближе, ближе… С выключенными фарами ползет, осторожничает. Фыркнув, двигатель заглох. В свете луны подъехавший сендер казался порождением свалки, да им и был по сути дела — огромные колеса, каркас, сваренный из труб… От сендера к Артуру метнулась тень.

— Роман?

— Я это, я. — Друг улыбнулся от уха до уха — блеснули крепкие ровные зубы. — Чего кислый такой? Может, по пиву? У меня кувшин с собой, хорошее такое пиво, забористое.

Если бы он знал, ах, если бы знал!..

— Я случайно услышал… Батя с Битым разговаривал, — как можно спокойнее сказал Артур и замер, выжидая.

Роман подобрался, как панцирник перед прыжком. Будь у него шерсть — дыбом встала бы. Он пошуршал в кармане, вытащил бумагу. Свернув папиросу, чиркнул зажигалкой, затянулся. Красный уголек высветил его сосредоточенное лицо. Роман затянулся еще раз, выпустил дым через нос и только тогда переспросил:

— С Битым?

— Не догадываешься, о чем? — Артур сунул в рот травинку, разжевал и сплюнул — горькая. Он не курил, ему запах табака не нравился. И кашлять надрывно, как папочка Шакал по утрам, не хотелось.

Роман щелчком отбросил самокрутку.

— Но… они же с отцом… Мы же здесь вместе прятались, кусок хлеба делили! — Голос дал «петуха».

— Хлеб–то делили, — проговорил Артур и зачем–то натянул на голову болтавшуюся за спиной шляпу, — а вот золото никак не поделят. Точнее, мой батя никак не поделит. — И снова сплюнул.

— Ваша Олька малая чуть с голоду не померла, моя мамка ее грудью кормила, — продолжал Роман, будто не слышал. — И брата покойного, и ее… Как же?..

— Не знаю. Потому я и здесь. Завтра ночью за вами придут. За всеми. Так что будь готов.

Воцарилось молчание. Вдалеке завел трель сверчок, откликнулся второй. Ветер посвистывал в выпотрошенных салонах легковушек, колыхал истлевшие занавески самохода. С шелестом пронеслось перекати–поле. Застрекотал ползун. Роман шагнул к Артуру, обнял его и похлопал по спине.

— Спасибо, друг, я этого никогда не забуду.

— Что делать будешь? — Артур неловко высвободился из объятий.

— Отец решит… Я пойду, да? И так времени мало. До встречи… или прощай. Сам понимаешь, больше можем и не свидеться.

— Удачи, друг!

Ссутулившийся Роман побрел к сендеру, обернулся и помахал воображаемой шляпой. Рыкнул мотор, и машина понеслась к холмам, над которыми плыла луна, то выныривая из–за туч, то прячась за ними.

Домой Артур не спешил. Во–первых, не хотелось видеть батю, Ингвара Хитрого, как он сам себя прозвал (все за глаза величали папаню Шакалом, и Артур был полностью с ними согласен. В открытую не нападет, размер не тот, а вот ночью подкрасться — это в его стиле). А во–вторых… Артур и сам не мог понять, что «во–вторых». Просто мерзкое чувство, будто он что–то теряет. Хотелось вымыться и уснуть.

Вдалеке взвыл панцирный волк, ему ответил второй, потом третий. Пора уходить, эти твари умеют бесшумно подкрадываться.

Артур выжал газ и включил фары — свет полоснул по дороге, во мрак метнулась тень, сверкнув рубинами глаз. Проклятые мутафаги! Только ведь с Романом извели стаю. Придется деревенских пинками на охоту выгонять, а деревенские только в кабаке, за надежными стенами, смелые, не то что Роман.

Волки бежали за сендером на почтительном расстоянии, а возле ограждения из сваленных и спрессованных остовов машин отстали. Артур помнил, как все выжившие после нашествия мутантов чинили забор, обматывали колючей проволокой; дети тоже участвовали, исколотые руки потом долго болели и гноились. Жалко было бросать хорошее место, всегда полноводный колодец; к тому же здесь останавливались все, кто ехал в Москву с востока и юга, со стороны Омеги.

Поначалу тяжко приходилось. Общими усилиями построили длинный одноэтажный дом, больше напоминающий барак: каждой семье по комнате, всего восемь семей. Сейчас в этом доме бордель. Потом за бараком соорудили кузню, а при въезде, прямо возле дозорной башни, сарай для скотины, плавно переходящий в крытый навес для уцелевшей техники. Вскоре рядом выросла гостиница, тоже похожая на казарму, и каждая семья принялась обустраивать свой быт. Штырь и Ян, отец Романа, застолбили участки неподалеку и перебрались туда, остальные покорились Ингвару. Еще жить негде было, ютились в хижине, а Ингвар где–то раздобыл самку маниса, она отложила пять яиц, из них проклюнулись три детеныша, так возродилась известная на всю округу манисовая ферма. Сейчас она под самым ограждением, подальше от жилья, потому что твари жутко воняют. Помимо скотников с семьями и шлюх, в подчинении бати двадцать с небольшим охранников, а в гараже — два самохода и четыре сендера. Появилась даже диковинная остроносая машина о трех колесах — боевой трицикл. Сколько манисов, мулов и овец на ферме, Артур не вникал.

На этот раз Грымза отпер ворота, едва к ним подкатил сендер.

На площади у колодца трое бородачей в стеганых куртках с бахромой, шумно ругаясь, передавали друг другу флягу, запрокидывали головы — пили из горлышка. Рядом, повизгивая, плясали пьяные шлюхи из батиного борделя. Всхрапывали кони у перевязи, замерли у обочины два чужих сендера; пулеметные точки с них сняли при въезде — таков порядок. В «Добром путнике» играл саксофон, мелодия лилась, не смешиваясь с воплями и бабьим смехом. Три сезона назад прибился на ферму колченогий дед, всего добра у него было — труба блестящая, саксофон этот. Ингвар Шакал послушал и проникся, велел деда не гнать и кормить, вот музыкант каждый день и развлекает торговцев, остановившихся на ночлег. Занятный дед, всю Пустошь объездил. И город–улей видел, и Донную пустыню, много интересного рассказать может. Живет себе в ржавом самоходе, лишь под вечер выползает. Сядет на пороге, натянет заплатанную фетровую шляпу, сунет в беззубый рот трубку и пускает кольца дыма.

— Артуурочка! — На плече повисла потрепанная грудастая деваха, дохнула перегаром. — Давай с нами, красавчик!

Ругнувшись, Артур отшвырнул ее и зашагал к себе. Обитал он в небольшом домишке, прилепившемся к батиному. Старшему сыну по статусу положен свой угол, да у Ингвара и не уместишься: четыре жены, две рабыни и двенадцать маленьких детей. Артур жизнью отца не интересовался, путал имена сводных братьев и сестер, слыл разгильдяем. Но снискал славу умелого бойца, а она ценилась больше, чем примерное поведение.

В комнате бормотала женщина. Не хватало, чтобы пришел кто–то из девчонок, не до них сейчас. Артур отворил дверь, шагнул внутрь. Светло–голубая рубашка, рыжие волосы собраны на затылке в пучок — Ирена. Шепчет что–то, нетопырей кормит. Обернулась, глянула с упреком синими глазищами:

— Ты им есть давал? Смотри, какие голодные.

— Спасибо, что покормила, — сказал он, потянулся и зевнул. — Что–то устал я сегодня, в сон клонит.

— Понятно… Тогда до завтра?

— До завтра.

Выпроводив Ирену, Артур распахнул окно, уселся на подоконник и уставился на площадь: мужики уже разошлись, девок разобрали, а саксофон все играл и играл. Но вот и он смолк, будто по команде. Лишь ветряки со свистом рассекали воздух огромными лопастями. Луна спряталась, и на трех дозорных башнях зажгли прожекторы. Плата, взимаемая с торговцев, сполна покрывала расходы на электричество.

В лачуге наемных охранников заскрежетало, засвистело, щелкнуло, и заиграла песня — Радио Пустошь включили. Надтреснутым голосом пели про свободного кетчера, проданного в рабство. Не закрывая окна, Артур улегся спать, долго еще ворочался. Успеет ли Роман уйти? Вдруг нападение запланировано на сегодняшнюю ночь? Разговор–то плохо слышно было.

Сны были тревожные, болезненно яркие. Романа убивали, Артур несся сломя голову, но не успевал.

Вздрагивал, просыпался, вырубался снова, и все повторялось с начала.

Ба–бах!

Артур вскочил с кровати, схватил пистолет; не до конца проснувшись, в одних трусах метнулся к окну. Грохнул выстрел. Что это? Набег? Кетчеры? Ворота… ворота открыты! И ни одного трупа у въезда. Это как же? Пожри их некроз, почему дозорные не подали сигнал? Предательство? Во двор с ревом вкатились сендеры. Застрочил пулемет. Артур зашарил под кроватью, нащупал сигнальный пистолет, высунулся в окно. Один выстрел — и ракета озарит небо красной вспышкой, повиснет искусственная «звезда», не успеют враги моргнуть, как нагрянут омеговцы. Улыбаясь, он нажал на спусковой крючок — осечка. Еще раз дернул — опять. И закружил по комнате, вспоминая, где заряд. Да на месте, где же еще! Сунул руку под кровать — ничего. Лег на живот, заглянул — пусто. А ведь были, точно были еще три ракеты!

Артур двигался рывками, как во сне, и даже мелькнула спасительная мысль: не проснулся, кошмар продолжается…

Бум–м! Задребезжали стекла. Взвизгнула женщина, визг оборвался хрипом. Оцепенение слетело, пробрало холодом. Набег. Предательство. На ходу натягивая штаны, Артур выскочил в коридор, толкнул дверь и прижался к стене — в ковер напротив ударила дробь.

Мутафаг всех раздери!

Артур осторожно выглянул. Короткими перебежками к дому спешили люди, их лица были скрыты банданами. Он выстрелил — налетчики попадали, открыли огонь лежа. К счастью, промазали. Артур, пригнувшись, рванул через коридор в комнату, к окну. Пусть думают, что в доме не один человек.

— Красавчик, прикрой! — крикнули из старого сендера, донеслась пальба.

Артур выстрелил сквозь стекло, осколки разлетелись, один из бандитов взвыл и скорчился, второй уже бился в агонии. Дед–музыкант потряс ружьем и неожиданно бодро метнулся к дому. Не успел, упал как подкошенный.

Вокруг трещало и громыхало, орали люди; у въезда полыхала дозорная башня. Кони на перевязи бесновались, один сорвался и понесся к воротам. Захватчики осаждали лачугу отцовых наемников, оттуда огрызался пулемет. Перезарядив пистолет, Артур прижался к стене спиной. Высовывался на миг, ловил в прицел бандитов и жал, жал на спусковой крючок. Патроны вскоре кончились. Взять патронташ! Совсем голова не варит! Он влетел в спальню — и получил прикладом по затылку.

* * *

Между досками трещина. Луч солнца перед глазами — уже утро. Ощупывая дерево усиками, ползет рыжий муравей. Артур лежит лицом в пол. Холодно. Тянет гарью. Рядом ктото мычит.

Артур попытался осмотреться, перед глазами заплясали разноцветные мушки. Что происходит? Встать! Он дернулся и понял, что связан. Пошевелил руками — запястья отозвались болью.

— Очухался? — В ребра слегка пнули.

Артур рывком перевернулся и остолбенел: над ним возвышался Грымза. Смотрит сверху вниз, во взгляде — торжество. А рядом… Рядом Обрез — правая рука Яна, отца Романа. Они в спальне Артура, в его собственной спальне, куда он ни за что не пустил бы вонючего Грымзу. Сволочь, прямо на кровать своей грязной задницей уселся, ерзает по белью! Почемуто это оказалось самым обидным: не то, что по голове дали, не то, что связали, а то, что предатели топчут пол его комнаты, личные вещи лапают.

— Допрыгался, щенок? — ощерился Грымза, обшарил карманы кожаного жилета, вынул самокрутку и сунул в зубы.

Фрагменты сложились в картинку: испорченная сигналка, отцовские опасения… Нападение планировалось давно. Предупредив Романа, Артур дал сигнал врагам. Выходит, это батя наносил ответный удар, узнав о замыслах Яна. Понимание придавило могильной плитой, Артур до крови закусил губу.

— Чё, головушка болит? — позлорадствовал Грымза. — А ты думал, всю жизнь волков тебе гонять да девок портить?

Обрез смотрел пренебрежительно, как на личинку ползуна. Артур дернулся, глянул с ненавистью и прохрипел:

— Почему не пристрелили?

— Дык потому что ты, гнида, смерти не достоин. — Грымза покачал головой. — Все тебе было, все на тарелочке — жри! Дык нет, рожу воротишь, шкура. Вот теперь узнаешь, как эт дается… и жратва, и девки…

— Не велено тебя убивать, — буркнул Обрез.

— Какое благородство. — Артур поджал губы и отвернулся.

Мысленно он тысячу раз освободился, свернул шею Обрезу, а Грымзе вспорол живот и намотал его кишки на кулак. Как там батя? Мертв? Или узнал, что получил удар в спину? Правильнее было поймать пулю и сдохнуть… А еще правильнее — сдохнуть вместо тех, кто погиб по его вине… Это ведь он собственными руками! И свою жизнь разрушил, и чужие…

— Позови Романа! — приказал Артур Грымзе.

Того аж перекосило:

— Командуешь? Дурная привычка, отвыка–а–ай. И волком–то не смотри, да? Ято что, об меня все ноги вытирали, а вот ты… Вот уж повезло Шакалу с сыночком! Уж какая он сволочь, но ты его переплюнул!

Броситься на них, убить, уничтожить… Пусть ничего уже не исправить, пусть пристрелят, но хотя бы попытаться!

Неужели Роман знал? Вот тебе и единственный родной человек. Больше чем друг… да какое там — больше чем брат! Из всех двенадцати братьев–сестер Артуру ни один дорог не был, отец — вообще чужой человек, он мать в могилу свел: зачем старая жена, когда вокруг столько молодых тел? И получается, единственный на всей Пустоши родной — Роман.

Правильнее было промолчать? Но как молчать, если знаешь, что завтра убьют друга? Жил бы себе дальше, охотился, сопровождал караваны… Вопрос только: кем бы себя чувствовал? Молчание — то же предательство. Разрослось бы, как пятно некроза, и пожрало изнутри. Либо физически подыхать, либо в Шакала превращаться. Выбора не было, выхода не было.

Оставался малюсенький шанс, что Роман не знал или не успел предупредить друга. Тогда Артур из предателя превращался в жертву и даже с неким флером благородства… Если поверить, что Роман хотел предупредить его, а смертей и пальбы не желал…

С улицы донесся зычный бас Яна:

— Обрез! Где тебя носит? Сюда иди!

— Присмотри за ним, — приказал Обрез Грымзе и исчез за дверью.

Во дворе гомонили люди, рычали моторы сендеров. Понемногу нарастал непривычный мерный гул, вскоре он растворил в себе все звуки. Что это за машина? Самоход? Вряд ли. Неужели омеговцы пожаловали на шумок? Шевельнулась надежда, что они накажут захватчиков. Шевельнулась — и замерла. Зачем? Им главное, чтобы поступали продукты в гарнизон. Кто поставщик — не важно.

Мотор заглушили, заговорили громче. Кого–то тащили, этот кто–то упирался и бранился. Причитала женщина, на нее цыкнули — умолкла. Артур надеялся услышать знакомые голоса — тщетно, только Ян рокотал, как та неведомая машина. Скрипнула дверь — в проеме образовался яновский прихвостень, кивнул на Артура:

— Приехали, тащи этого.

— Ну дык подсоби мне, глянь, какой он здоровенный! — возмутился Грымза.

— Иди ты манису в зад!

Грымза обиженно засопел, ухватил Артура за руки, ругнулся, бросил — неудобно. Взялся за ноги, зажал их под мышками и поволок на улицу.

— Тряпка! — не удержался Артур. — Ты думал, Ян тебя отблагодарит? Как был ты бумагой для подтирания, так и сдохнешь.

Воровато оглядевшись, Грымза отпустил жертву и пару раз пнул в живот ботинком с кованой подошвой — Артур закашлялся. Насвистывая веселенькую песню, Грымза вытащил его на улицу и бросил рядом с другим связанным — батиным охранником, не предавшим нанимателя. Бывшие друзья Ингвара толпились вокруг вперемешку с захватчиками, разговаривали и перешучивались как ни в чем не бывало. По обе стороны колодца с автоматами наперевес замерли два омеговца в черных рубашках и брюках. По каменным лицам, полускрытым шлемами, катился пот. Одному из солдат, размахивая руками, что–то втирал Ян. А вырядился–то! Ползунам на смех! Под щегольским жилетом — белая рубаха с широкими рукавами; коричневые брюки в обтяжку, похожие на бабьи, заправлены в остроносые сапоги, на круглом пузе — ремень с огромной серебристой бляхой. Батя всегда достойно с омеговцами держался, а этот хвостом готов вилять.

Бывшие соратники, встречаясь взглядом с Артуром, бледнели и отворачивались. Крысы продажные! Даже потаскухи высунулись, рты раззявили. На лицах — любопытство. Ни сочувствия, ни сожаления. Что теперь будет с Иреной, с Никой? В бордель определят? Ирена–то приспособится, быстро найдет покровителя, а вот Ника… Извернувшись, Артур попытался отыскать взглядом последнего человека, который ему хоть немного дорог. Окно распахнуто, вот и она — синие глазища, лицо сердечком, волосы белые, словно пеплом присыпанные. Пистолет в руках дрожит. Что же ты делаешь, глупая? Артур помотал головой — Ника, умница, юркнула в комнату. Кажется, никто ее не заметил.

Артур знал, что Ника делает: села прямо на пол, закрыла лицо руками и беззвучно рыдает. Она на самом деле не блондинка — полностью седая в свои семнадцать.

Хваткой умирающего панцирника Артур вцепился в мысли о Нике — единственное, что держит, не дает свалиться в пропасть. Четыре сезона назад ее купили в бордель, Артур видел, как Ника вырывалась, когда ее тащили потные похотливые лапы, и пожалел, взял себе. Говорят, друга не купишь… Врут. Можно друга купить — доверием, помощью, человеческим отношением. На него, Артура Красавчика, девки всегда заглядывались, клевали на черные волосы, карие глаза и правильные черты лица. Он даже гордился своей внешностью. С красивым человеком охотнее ведут переговоры, красивый человек на ступень выше, кажется, стоит… Заглядывались девки. И сейчас вон глазеют — из толпы врагов.

А Ника не предала. Нужно обязательно выжить, что бы ни выпало. Вряд ли его сейчас убьют, хотели бы — давно бы пристрелили. Значит, есть возможность уцелеть, чтобы вернуться за Никой.

— Тащи! — скомандовал омеговец.

Мужики расступились, и взору открылась машина у ворот, огромная, зеленовато–ржавая, с кузовом, сваренным из металлических заплат, рядом замер танкер, направив пушку на поселок. Вот бы выстрелил сейчас и навсегда успокоил и Артурову совесть, и проклятых предателей.

Артура волокли аккуратно, держа под руки. Навстречу шагал Роман, вырядившийся, как и папаша.

— Ты знал? — крикнул Артур.

Роман не побледнел, не отвел взгляда, поджал губы и уронил:

— Извини, друг, ничего личного.

В кузове грузовика, оказывается, была дверь, ее охраняли еще двое омеговцев. Артура ткнули прикладом под ребра и, пока он корчился, разрезали веревки, затолкали внутрь.

Артур ткнулся носом в тряпку, провонявшую бензином. В фургоне, кроме него, сидели тот самый папанин наемник (обритый налысо молодой парень — недавно в поселке, кажется его называли Жбаном) и еще трое мужиков. Когда дверь захлопнулась и лязгнул засов, один из незнакомцев, тощий коротышка, принялся браниться и колотить кулаками по стенкам. Растерев затекшие запястья, Артур повалился на спину и закрыл глаза.

Духота стояла неимоверная, кабина раскалилась на солнце, воздух почти не проникал в маленькое зарешеченное окно, лишь чуть тянуло прохладой от вентилятора, впаянного между водительской кабиной и кузовом.

После Погибели воинскую часть генерала Омеганова накрыл сошедший сель. Личному составу пришлось перебраться в сохранившийся карьер, где генерал организовал Цитадель. Поначалу Омега представляла собой организацию, занимающуюся продажей эскорт–услуг. Постепенно огневая мощь Цитадели возросла, личный состав стал пополняться рядовыми из жителей Пустоши и за плату участвовать в военных действиях на стороне нанимателя.

История Пустоши. Цитадель. Шестой курс

Солнце палило немилосердно. Оно стояло почти в зените, и скалы, окружающие Цитадель Омегу, не давали тени. Полоса препятствий, где тренировались курсанты, превратилась в печь. Вездесущая рыжая пыль устилала землю, висела в воздухе плотной занавесью, и казалось, что кислород уже выжгло и дышать нечем, потому что пыль забивает легкие. Полтора десятка курсантов, тяжело дыша, отжимались под счет командира–наставника, рослого седовласого военного в черной форме. Командир–наставник Андреас от жары не страдал, лицо его оставалось сухим, в отличие от лиц, спин, рук курсантов.

Лекс не знал, кто придумал полосу препятствий, поэтому зло для него, потного, грязного, олицетворял командир–наставник отряда. Лежа носом в пыль, чувствуя, как она прилипает к коже, Лекс не видел Андреаса, но слышал его изобличающий голос:

— Слабаки! Еще пятьдесят отжиманий! Раз!

Руки разогнулись, толкнув курсанта вверх. Удержаться! Это желанная передышка… упасть, и лежать, и не двигаться. Но за каждого упавшего отряд получает еще пятьдесят отжиманий. И еще. И еще. И со слабаком потом разберутся по–своему. А Лекс слабаком не был.

— Два!

Мышцы свело, руки дрожали, Лекс закусил сухую пыльную губу. Жарко. Солнце не просто выгоняет из организма влагу, но и вытапливает подкожный жир. Занятия должны были закончиться, если пользоваться системой измерения Древних, час назад, но прямо мордой в пыль упал Умник, и Андреас озверел, хоть и нехорошо так думать о командире–наставнике.

Счет продолжался, и Лекс отжимался механически, будто был киборгом. Слева, справа, сзади тяжело дышали сокурсники. Сколько еще? После силовых — построение, потом — научная часть, дальше — обед. На построении курсант должен выглядеть опрятно: форма отглажена, лицо умыто, блестящие глаза устремлены на командира–наставника. И на вышестоящее начальство, буде объявится.

— Стоп! — прервал счет Андреас.

Лекс рухнул в горячую пыль.

— Вы курсанты или мясо?! Курсант Гай, вста–ать!

Лекс через силу повернул голову и увидел, как встает,

покачиваясь, курсант Гай, занимавший соседнюю койку, — сперва на четвереньки, потом на колени. Что это с Гаем? Он ведь парень не хилый. Заболел? Рядом скрипнула пыль, и перед глазами возникли слегка запорошенные сапоги командира–наставника.

— Встать, я сказал!

Гай встал. Его шатало.

— Из–за тебя, курсант, твои товарищи получат еще пятьдесят отжиманий! Ты понял? Посмотри на них, курсант!

Лекс не видел Гая, усталость была сильнее любопытства, но слабый, дребезжащий голос приятеля слышал отчетливо:

— Так точно, командир–наставник Андреас! Разрешите доложить… — И Гай упал. Рухнул на землю теперь уже по–настоящему.

Лекс вскочил, забыв об усталости, жаре, боли в мышцах. Бросился к другу, над которым уже склонился командир–наставник, некроз его заешь, хоть и нехорошо так о командире… Андреас перевернул Гая на спину. Из носа курсанта текла густая темная кровь. Сокурсники переглянулись, загомонили.

— Лекаря! — рявкнул командир–наставник.

Лекс кинулся через полосу препятствий к казармам, обогнул снаряды, «скалодром», «лабиринт» из сваренных труб, перепрыгнул неширокий ров, перемахнул через забор, выскочил на плац и понесся дальше. Сердце тяжело билось в груди, раскаленный воздух драл горло, а Лекс почему–то думал на бегу: вот нигде в Цитадели Омега нет пыли. Ни на плацу нет, ни у казарм, ни у домов офицеров, ни у бараков обслуги, ни на кухне, ни на путях, ни в шахтах — нигде! Почему ее столько на полосе препятствий, где каждое утро гоняют курсантов? Специально завозят? Лекс представил себе целый грузовик пыли и чуть не сбился с шага. Одернул сам себя. Там Гаю плохо, другу, соратнику! А он о пыли размышляет.

Лекс бежал по дороге, присыпанной гравием, мимо одинаковых зданий. На улицах было пусто — курсанты всех возрастов на занятиях, офицеры при деле. В Цитадели Омега, которую на Пустоши зовут Замком Омега, нет праздношатающихся.

У двери лазарета скучал помощник лекаря из штатских, широкоплечий и низкорослый Хома. Жевал что–то, сплевывая на землю. Заметив курсанта, осклабился. Лекс перешел на шаг, стараясь держаться подобающим образом — прямо и гордо. Он понимал, что по лбу, по щекам, оставляя дорожки на пыльной коже, бежит пот, что майка грязна, брюки — мутанту носить и то стыдно будет, лицо горит, оно сейчас, наверное, пунцовое, как у всех светловолосых после физической нагрузки, но хотя бы позой старался передать свое превосходство над Хомой.

— Пра–аблема? — протянул Хома.

— Лекаря срочно. На полосу.

— Тю. Сро–очно! — Хома улыбнулся еще шире. — Сейчас позову.

Лекс почувствовал, как поднимается мутная волна злости. «Мясо», увалень, как и все штатские. Сжав кулаки, он шагнул к Хоме…

— Эй! Курсант! — С губ помощника лекаря полетела слюна, он попятился к дверям, выставив перед собой руки. — Остынь, ты чего?! Остынь, парень!

Дверь распахнулась, стукнув Хому по спине, и появился лекарь. Лекаря Лекс уважал. Гнев улегся, как пылевой смерч.

— Вас на полосу срочно командир–наставник вызывает.

Лекарь кивнул, на миг скрылся в помещении, вернулся с сумкой в руке и пошел рядом с Лексом, без труда поспевая за молодым парнем. Лекс в лазарете лежал один раз — еще пацаном сопливым, первокурсником, когда упал и сломал руку. С тех пор лекарь как будто и не изменился — аккуратная седая бородка, на носу окуляры, небось еще Древние делали; форма всегда чистая, ни складочки, сидит как влитая. Порой кажется, будто рядом с тобой, сверкая нашивками на черном кителе, шагает не лекарь, а старший офицер, если не генерал…

— Что случилось, курсант?

— Курсант Гай упал. И у него кровь носом пошла.

— Вы на удивление многословны, — без улыбки заметил лекарь.

Лекс поджал губы. А что, цвет крови живописать? Сказал как было. И получил в ответ эту… как ее… мастер–переговорщик называл… то ли иринию, то ли иранию. Иронию, вот.

Шли долго, в обход полосы препятствий — через калитку, мимо тренажеров и брусьев. Не по прямой же лекаря тащить, еще свалится, чего доброго, в ров.

Выяснилось, что пока Лекс бегал за лекарем, занятия прекратились и командир–наставник Андреас распустил отряд — приводить себя в порядок перед построением. Заметив Лекса, он кивнул — мол, ступай себе. Лекарь склонился над Гаем — ктото перенес курсанта в тень, в сознание он так и не пришел. Лекс собрался шагнуть к другу, но перехватил взгляд командира–наставника и кинулся к казармам. До построения, наверное, всего ничего, успеть бы.

В умывалке обсуждали происшествие, некоторые несдержанные на язык ругали Андреаса. В Омеге не место слабым и больным, сюда набирали только крепких и здоровых парней. Сначала курсантов было двадцать пять, но к выпуску осталось пятнадцать. Куда делись те, кто не потянул нагрузку, Лекс не знал.

Он скинул грязную одежду на пол и принялся отмывать с лица пыль, поглядывая на себя в зеркало. Собственная внешность Лекса вполне устраивала — высокий, плечистый, в строю четвертый с начала. Лицо мужественное… К нему отлично подошло бы слово «офицер»… Лекс улыбнулся фирменной кривой улыбкой.

Протрубил горн. Первый сигнал, скоро будет второй, а потом и третий. И если ты по третьему не в форме и не на плацу, плохо тебе придется. Лекс сунул голову под струю воды, взъерошил волосы. Теперь пригладить их, одеться в черную форму, схватить шлем под мышку и бегом, бегом, все уже построились — на плац.

Сигнал.

Замереть. Взгляд — на белесое небо над вершинами окрестных гор. Мысли — чисты и непорочны. По уставу.

— Вольно. — Этот голос, хриплый, низкий, не по телу, Лекс узнал бы в любой обстановке. — Здравствуйте, курсанты.

И в полтора десятка глоток:

— Здравья желаем, генерал Бохан!

Теперь можно посмотреть на генерала. Он удивительно маленького роста — Лексу едва по грудь, — но сложен пропорционально, лицо его исполнено гордости, отеческого тепла и отеческой же строгости, взгляд светлых глаз проникает в пустые головы курсантов. Генерал доволен построением. Старшекурсники стоят с правого края строя, младшие замерли левее. Генерал уже знает о случившемся на полосе, потому что генерал Бохан знает всё. Взгляд генерала остановился на Лексе, и тот, несмотря на палящий зной, покрылся холодным потом.

— Курсант, — пророкотал Бохан.

Лекс сделал шаг вперед.

— Курсант Лекс, мой генерал!

— Почему голова мокрая, курсант? Вы не читали Устав?

— Никак нет, мой генерал, читал, мой генерал! Позвольте доложить, мой генерал! — (Милостивый кивок, ледышки глаз.) — Командир–наставник Андреас приказал привести лекаря на полосу препятствий, поэтому я никак не успевал…

— Что за детские отговорки! — Генерал дернул подбородком. — Ничто не может помешать курсанту, завтрашнему офицеру, выглядеть должным образом! Ты — не фермер, не рыбарь, ты — воин Омеги. Даже в бою наши офицеры являют пример для подражания. И волосы их, курсант, даже под шлемом остаются сухими! Объявляю тебе, курсант, выговор. Доложишь майору Андреасу, он назначит наказание. Вернись в строй.

Послышался шепот — сослуживцы обсуждали проступок Лекса. Воины Омеги — одна семья, отец–генерал всегда прав. Провинившегося порицают и старшие, и братья–курсанты, выговор — позор для всего отряда. Лексу огромного труда стоило держать спину прямо, не сутулиться под взглядами сослуживцев.

Пить хотелось постоянно. Стоило оторваться от фляги, пожалованной омеговцами, как снова начинала мучить жажда. Кузов раскалился на солнце, и только теперь стало ясно, зачем вонючая тряпка на полу — дабы не обжечься. Пленники сидели на ней, нахохлившись и поджав ноги.

Сначала Артур думал, что весь поселок знает, кто предатель, в том числе наемник Жбан, и ждал нападения, но Ян и Роман сохранили его тайну, а Жбану, похоже, ни до чего не было дела — он с трудом переживал унижение и потерю свободы.

Грузовик ехал медленно и танцевал на кочках — один из чужаков, тощий бородач, хватался за горло и изо всех сил старался не наблевать. Молчали. Жбан баюкал раненую руку.

Пленники по очереди подходили к окну, становились на цыпочки. В салоне воняло потом, немытыми телами, и раскаленный воздух Пустоши казался свежим. Коротышка из чужих все время ерзал и бурчал под нос — до окна он не доставал. Наконец не выдержал, вскочил и заорал в вентилятор:

— Эй вы там, волк вас раздери! Вы нас поджарить хочите? А то будут вам яйца вкрутую, а не люди!

— Толку–то орать, — подал голос одноглазый громила, почесав скошенный лоб. — Ща прыдуть та ребра пересчитают.

— Из Киева? — не выдержал Артур.

— Га? — отреагировал громила. — С–под Кыйива, довго там жив. — И снова смолк.

Машина остановилась, хлопнули дверцы. Оттолкнув тощего, Артур приник к забранному решеткой окошку. Танкер позади грузовика тоже затормозил, из люка высунулся автоматчик. Омеговцы вытащили из кабины рулон ткани, развернули, смочили водой. Что это они задумали? Поволокли куда–то, исчезли. Чуть позже Артур сообразил, что они собираются накрыть кузов с пленными.

— Во–от! — Коротышка воздел палец. — А вы говорите, что орать без толку!

— Это радует! — возликовал бородач.

— Ага, — буркнул громила, — прохладнише будэ.

— Дурак! — Бородач постучал себя по лбу. — Мы им нужны живыми! Вишь, заботятся.

— Что они с нами будут делать? — с надеждой спросил Жбан.

— Эй! — снова крикнул в вентилятор коротышка. — Куда вы нас везете, а?

Ответа не последовало. Коротышка долбанул по железу, еще долбанул.

— Отвечайте!

Разобравшись с кузовом, омеговцы вернулись в кабину, взревел мотор.

— Вот так и буду тарабанить, пока не скажете!

— Сел! Живо! — рявкнули из кабины — коротышка пулей отлетел, насупился.

— Я вроде догадываюсь, куда нас везут. — Бородач уступил место у окошка громиле.

— Шо? — Единственный глаз громилы блеснул.

— Когда у омеговцев будет трудный бой, — начал бородач со знанием дела, — нам дадут оружие, какое не жалко, и погонят впереди себя. Прикрываться нами будут, вот.

— И шо? А як развернэмся мы, та як йих пострэляемо?

— Вот дурень! — всплеснул руками коротышка. — Не успеешь!

— Я слышал, — продолжил бородач, — что лучших из этих, ну, из нас, потом в наемники берут и даже платят. Рассказал один кетчер. Он потом сбежал оттудова.

Артура перспектива стать наемником не прельщала. Кто такие наемники? С одной стороны — умелые бойцы, с другой — низшая каста, люди без семьи, без двора. Одинокие. Они сбиваются в стаи, они хуже кетчеров: зависят от работодателя. Они жадны до денег и продажных женщин, но заработок уходит на оружие, а женщины их не любят. Потому что наемник — убийца, убийца по договоренности, бессовестное и тупое быдло. Конечно, омеговцы стоят ступенью (а то и не одной) выше. Но только офицеры, прошедшие обучение. А рядовые Омеги — те же фермерские сынки, разорившиеся, ни на что больше не годные. Артур, может, и не отказался бы стать офицером, но вот в «пушечное мясо» идти…

— А что, — коротышка потер руки, с тоской глянул на окошко, — главное, в дороге не сдохнуть.

— Пидсадыть тэбэ? — предложил громила.

— Чи–и–иво? — Коротышка аж раздулся от возмущения.

— Ну, я тэбэ пидстрахую, ты ж малэнький.

— Ага, как «малэнький», так сразу «пидстрахую»! Нашелся, понимаешь, пидстрахуй! — фыркнул коротышка. Подумал и кивнул: — Ладно, а то задохнусь к вшивому мутанту! — Он взобрался на согнутую ногу громилы, вцепился в решетку и, ругнувшись, потряс обожженной рукой. Зажмурился. Ветер шевелил мокрые сосульки волос.

— Давайте, что ли, знакомиться, — предложил бородач. — Я Остряк.

— Ломако, — сказал киевлянин, придерживая коротышку.

— Шкет, — бодро представился тот.

А коротышка–то поверил, что его в наемники определят и сразу генералом поставят! Воспрял. Просто дирижабой воспарил, ни жара ему нипочем, ни вонь и тряска.

— А я уж думал, конец нам пришел, — тараторил Шкет, глядя в окошко. — Ан нет, выживем, в наемники подадимся! Вернусь и прирежу топливника энтого. Он что задумал, мание бесхвостый, людей, значить, кликнул, ну, на работу. Деньги хорошие обещал. А я дура–ак! Поверил. Знал ведь, что просто так столько не платють. Ну енто, люди, значить, приходють, он их раз — и в сарай. А потом приезжають разные, ухи — чик, и в рабы. А мне повезло, да–а.

— Угу, кому ты сдався, дохля? — ласково пробурчал Ломако.

— Тьфу на тебя… Ох ты ж! — Шкет аж подпрыгнул. — Да там ктото есть!

— Дэ? — Ломако вытянул жилистую шею, поросшую рыжими волосами.

— Да вон же! Смари, ща он за холм спустился… сендер, кажись. Скоро опять появится. Опа! Видел, да? Никак за нами едет.

— Не «за нами», а объезжает, боится, — предположил Остряк. — Это ж каким дураком надо быть, чтоб на омеговцев напасть! У них же танкер.

— Так и есть — объезжает. — В голосе Шкета сквозило разочарование, он немного помолчал и добавил: — Ну, за что тебя, Ломако, загребли, мутанту понятно. На роже написано, кто ты есть. И на этом написано, — кивнул он на бывшего охранника. — Но тебя–то, Остряк? Или тебя, паря?

Ломако шумно засопел, зыркнул исподлобья и пятерней собрал патлы на затылке, показывая уши. Не было у него ушей.

— Понятно, да? — бросил он с обидой. — Пять сезонов пахал на хозяев, спыной гепнулся, ноги теперь плохо ходять. Зачем им такый? Вот и продали, казалы, шоб молчав, не то пристрелят. А ранише ферма своя була, жона була та донька.

Шкет сжался, стал еще меньше, слез с колена Ломако и попятился:

— Да ты прости… я ж не знал.

— Не знал… Чому сразу «за шо»? Просто. — Глаз Ломако смотрел печально, без осуждения.

— А я вот заслужил, — подал голос Остряк. — Знал много, не на того рыпнулся. А чего добро просто так губить? Вот кетчеры и продали омеговцам. — Он схватился за горло, отвернулся — грузовик затрясло сильнее. — Все кишки к мутанту вытрясет!

— Кетчеры продали омеговцам? — удивился Артур.

— Почему бы и нет? Омеговцы закрывают на кетчеров глаза, те с ними делятся, всё по–честному…

— Они наш поселок охраняли, тихо было…

— Ну конечно, им так выгоднее, а в других местах им выгоднее кетчеры. Усёк?

О себе Артур промолчал. В душу никто лезть не стал — мало ли, что у парня случилось. За него ответил Жбан, живописал предательство дозорных и ночное нападение на поселок, добавив:

— Набежал его вот бати друг, — кивнул на Артура. Красавчик с сыном евойным, Романом, вместе рос, потому и не прибили. А Шака… то есть Ингвара, на дозорной башне повесили, мертвого уже.

— Шакал сдох? — удивился Остряк, приложил руку к груди и обратился к Артуру: — Извини, он все же отец твой. Но какой же был дрянь–человек!

— Да кто же спорит. Кстати, я Артур.

— А вот будь я омеговцем, — затараторил Шкет, — я бы тебя сразу в наемники взял. Такой паря! Плечи — во! Сильный, видать.

— Кажись, ферма, — проговорил Ломако, глядя в окно.

Артур поднялся. Да, ферма. Ограждение из сваленных остовов машин, покрышек, колес, поверх груды змеится проволока–секучка, есть и дозорная башня — установленный на покосившихся сваях ржавый сендер. Дохлый ветряк вертит лопастями. Холм порос сочно–зеленой травой — не выгорела еще. Два дня жары, и она пожелтеет, а потом и вовсе рассыплется…

— Не ферма это, — проговорил Остряк. — Точнее, не совсем ферма. Они тут дурман–траву выращивают… Ну, выращивали и продавали.

Колонна свернула к свалке. Навстречу, размахивая ружьем, спешил лохматый оборванец. Омеговцы остановились при въезде на ферму. В окно было видно, как оборванец разговаривает с водителем, размахивает руками, восполняя недостаток слов, и украдкой косится на холмы. Танкер остановился справа, закрывая обзор. Откинулся люк, и высунулся автоматчик в шлемофоне. И как у него еще мозги не спеклись? Ничуть не опасаясь нападения, водитель направился за местным.

Вскоре омеговец вернулся, махнул напарнику рукой — выходи, мол, — и кивнул на кузов. Из танкера вылезли трое бойцов.

— …мясо… кормить будем… — донесся голос.

Открылся люк возле вентилятора, на пленников глянул омеговец:

— Ну что, мужики, привал. Я вам кидаю наручники, вы защелкиваете их на руках, а потом аккуратненько по одному выходите подышать свежим воздухом. И чтоб без глупостей. Кто будет буянить, того на кузове распнем, чтоб медленно поджаривался. Уяснили?

— Уяснили, — сказал Шкет и пожаловался: — У нас вода кончилась.

Не отреагировав, омеговец швырнул наручники и попал в Ломако. Тот крякнул, но смолчал, повертел их, сомкнул на запястьях. Поднял руки, демонстрируя, что обезврежен. Остальные последовали его примеру. Артур подумывал не защелкивать «браслеты» до конца, но потом решил не рисковать. Стать наемником ему хотелось больше, чем поджариться на солнце, омеговцы слов на ветер не бросают, это знают все.

На выходе омеговец дернул за цепочку, проверяя, не схалтурил ли Артур, и толкнул его в спину — к тени от груды покрышек.

Каким же свежим, душистым показался раскаленный воздух! Дышать, не надышаться! И плевать, что рядом свалка, — подумаешь, свалка, эка невидаль. Сутулый местный в тюрбане принес миски с зеленоватой кашицей. Ложки пленникам не полагались. Пришлось хлебать так, через край. А ничего похлебка, съедобная.

Омеговцы таскали в кузов какие–то рулоны, носили воду ведрами. Один из воинов (Артур так и не научился их различать) замер напротив пленников, подождал, пока они поедят, и окатил из ведра, приговаривая:

— Охладитесь, а то завонялись, как мутанты.

Местный принес и ему еды, беззубо улыбнулся и попятился, безостановочно кланяясь.

— Я бы не спешил есть. — Остряк поднялся. — И воду пить не стал бы.

Омеговец недоуменно посмотрел на него, даже миску отставил:

— Почему?

— Я слишком хорошо знаю этих людей, чтобы им доверять. — Остряк поманил омеговца.

Артур напрягся. Что задумал бородач? Хочет напасть на военного, отобрать автомат и… Но омеговец к Остряку не пошел, качнул головой и крикнул своим:

— Эй, бойцы, идите–ка сюда.

Остряка окружили наемники, и он зашептал:

— Дай–ка я понюхаю твою похлебку, я запах дурман–травы отлично чую. Эти люди — наркоманы. Дурман–трава делает их глупыми, жадными и ленивыми. Понимаете, о чем я? Танкер — лакомая добыча. — Бородач поковырял кашу, принюхался и удовлетворенно кивнул. — Так и есть. Незаметно выбросьте это и сделайте вид, что съели.

— Даже если нас прикончат, — заговорил статный мускулистый омеговец, судя по нашивкам офицер, — их же потом в порошок сотрут!

— Я предупредил. Кетчеры живут одним днем, а эти к тому же наркоманы, вон, все зубы у них выпали. Они просто не думают о будущем, не умеют.

Переглянувшись, омеговцы разошлись, надсмотрщик с сожалением вывалил обед в траву и растер ботинком. Из глубины свалки, из–за огромной ржавой машины со множеством колесиков, наркоманы выволокли двух связанных мужчин, таких же грязных и лохматых, как они сами, в заплатанных рубахах и штанах, бросили лицами в землю. Пленники неразборчиво заворчали. Следом вели здоровенного, совершенно лысого мутанта, обмотанного веревками. Тварь рычала и скалилась. Над глазами–пуговками нависали пластинчатые наросты, когти были как у панцирного волка. И цвет кожи землисто–серый. Сначала Артур думал: его обрили, чтоб вши не заедали, но присмотрелся и понял — волосы на его голове никогда и не росли.

— Это еще что? — возмутился конвойный. — Мы его не заказывали, он же мне людей пожрет!

— Он мигный, — наркоман улыбнулся, обнажая воспаленные десны, — наученный. Да, Малыш?

Мутант рыкнул и кивнул.

— Проваливай, — омеговец отмахнулся. — Давай–давай отсюда!

— Мы ж его не пгокогмим, он глупый, в Пустошь с фобой не возьмешь. Фто он там делать будет? Неповоротливый же, в шендер не влефет, да и фтреляет плохо. Зато фмотри, какой фильный! — Беззубый ощупал смирно стоящего урода.

Вдалеке рыкнул мотор. Кетчер выжидающе уставился на омеговца. К уху Артура склонился Остряк и прошептал:

— Приготовься, сейчас начнется. Будем надеяться, нас не тронут.

Что происходит, до омеговца доходило непозволительно долго. Он потянулся к автомату, кетчер вскинул дробовик и выстрелил — конвойный пошатнулся. Гвоздями оцарапало плечо, но черный жилет выдержал удар. Одновременно вскочили фальшивые пленники, выхватили пистолеты и открыли стрельбу. Взревев, мутант разорвал веревки. Омеговец упал, перекатился и дал очередь по кетчеру, того подкосило, на груди расцвели алые пятна.

На сторожевой башне застрочил пулемет, в ответ застрекотали автоматы.

— Убей! — завизжал кетчер, прикидывавшийся пленником, и прицелился во врага.

Из танкера выскочил мускулистый омеговец, на него налетел мутант, сбил, повалил. Омеговец пнул мутанта в пах, но тот, накачанный наркотиками, не чувствовал боли.

Артур подсек ближайшего кетчера, сцепил руки в замок и рубанул бандита по затылку, тот захрипел, обмяк, задергался.

— Ты что же делаешь? — донесся возмущенный возглас Шкета.

— Выживаю, — бросил Артур через плечо, пытаясь скованными руками вырвать пистолет из сжатых пальцев кетчера.

Второй бандит был занят омеговцем с автоматом и на пленников не обращал внимания. А зря.

Целиться было неудобно, но все–таки Артур взял на мушку косматую башку кетчера и выстрелил. Тот захрипел и рухнул. Омеговец, раскачиваясь из стороны в сторону, бросился за бронированный грузовик и открыл пальбу из укрытия. Командира, поваленного мутантом, Артур не видел. Он разрядил пистолет в тварь, мутант бросил жертву, развернулся и кинулся на обидчика. Нажать на спуск! Щелк, щелк — патроны кончились. Артур отшвырнул пистолет, схватил кусок арматуры, со всей силы саданул тварь под челюсть. Любой человек уже упал бы на спину, но мутант лишь закинул голову, покачнулся, загребая воздух ручищами. Этого Артуру хватило, он примерился и с размаху ударил снизу вверх под нос. Брызнула кровь, мутант булькнул, закатил глаза и рухнул.

Омеговский командир уже очухался, перекатился к покрышкам и палил оттуда. Со стороны холмов в облаке пыли неслись сендеры. Пришел в движение танкер, заворочал гусеницами, развернул башню. Пушка, дернувшись, плюнула огнем. На одном из сендеров полыхнули топливные баки. Некоторое время он еще катился с холма, волоча за собой черный шлейф дыма, потом ткнулся острым носом в пригорок. Кетчеры развернулись и понеслись прочь.

Из танкера вылез боец с черной трубой, вскинул ее на плечо. Хлопок — и сторожевая башня разлетелась на куски, на перекладине повис горящий труп. Странные эти кетчеры — дохнут, а оружие не выпускают.

Вскоре всех наркоманов перебили. Или уцелевшие решили, что разумнее затаиться. Артур знал: на свалках великое множество мест, где можно спрятаться. Обернулся — пленники разбежались, остался только Ломако. Вскоре спохватились и омеговцы. Пошатываясь, подошел командир. Все–таки здорово мутант его помял. По правой руке бежала кровь, капала с опущенного автомата.

— Спасибо, — сказал офицер Артуру, — теперь отдай пистолет.

К свалке уже бежали двое автоматчиков. Артур протянул оружие, командир осмотрел пистолет и выбросил.

— Ты отличный боец. Обещаю за…

Хлопок — и офицер падает, хватаясь за простреленное горло. Вихрем налетели солдаты, повалили Артура, в затылок ткнулся автоматный ствол.

— Это не он стрелял, это оттуда! — завопил кто–то из омеговцев.

Мимо Артура протопали ноги в ботинках. Вдалеке захрипели, ойкнули. Ствол убрали, и Артур увидел, как двое в черном тащат подстреленного кетчера, тот обмяк и не сопротивлялся.

— Беру командование на себя, — подоспел омеговец, спрятавшийся за грузовиком. — Пленных найти, этого, — кивнул он на бандита, — растянуть на кузове. Пусть подыхает медленно.

Не успел Артур обдумать свое положение, как нашли Шкета и охранника из поселка, пригнали пинками. Жбан прикрывал разбитые губы. На Артура никто не обращал внимания. Улыбнувшись, удача повернулась задом. Если бы командир выжил, Артура точно взяли бы в наемники, послужил бы сезон–другой, а потом вернулся за Никой и пристрелил Романа (при мысли о нем сжались кулаки). Теперь же… бежать надо было. Артур прекрасно понимал, что их в Омеге никто с распростертыми объятиями не ждет.

— Где бородатый? — спросил сержант, взявший на себя командование.

— Как в разлом провалился, — доложил другой омеговец.

— И мутант с ним. Пусть остается. Он нам жизнь спас. Забираем груз и уезжаем.

Дико орал кетчер: его веревками растягивали на раскаленном кузове. И правда, омеговцы слово держат. И командир сдержал бы, если б не эта тварь.

И снова тряска, душный кузов да плюс вопли поджариваемого кетчера. Сперва он орал и бранился, потом на некоторое время смолк и дурным голосом затянул песни вольной Пустоши. Вечером омеговцы остановились и выбросили труп.

После Бунта Офицеров, произошедшего в 170 году от Погибели, власть в Цитадели перестала быть преемственной. Теперь звание генерала может быть присвоено любому офицеру, имеющему выдающиеся воинские достижения и работающему на благо общего дела. Звание офицера отныне присваивается лишь курсантам, прошедшим специальный курс теоретической и практической подготовки. Пехота пополняет^ ся рядовыми из числа так называемых диких — обитателей Пустоши.

История Пустоши. Цитадель. Шестой курс

Вбив в курсантские головы все необходимые знания, в последние дни «научники» сбавили темп. В аудитории было невыносимо — душно, жарко, и жара давила, давила, голова сама собой клонилась к столу… Лекс дернулся и открыл глаза. Мастер–наставник по географии прервал речь, окинул аудиторию задумчивым взглядом:

— Сегодня наше с вами последнее занятие, курсанты, но, надеюсь, не последняя встреча. Поверьте, география и картография важны для будущего офицера не меньше, чем боевые искусства…

Мастер–наставник еще долго нес проникновенную чушь, а Лекс таращился в окно, где подпирали небосвод изъеденные эрозией скалы. «Дурень, — сказал он себе, — учеба кончилась, твоя жизнь меняется». Но ничего не почувствовал, ни предвкушения, ни ожидания, только какой–то отблеск неизбежности лежал на всем — на полу, стенах, столах аудитории, лицах товарищей.

— Можете быть свободны, — закончил мастер.

Курсанты поднимались, подходили к наставнику, благодарили его. Лекс обогнул толпу, выскользнул из корпуса. До обеда есть немного времени, можно не спеша пройти к столовой, избегая суеты, разговоров. Лекс сделал несколько шагов, и его «накрыло».

Все стало другим, непривычным. Впервые за несколько сезонов он смотрел на Цитадель Омегу глазами новичка, вбирал детали, замечал давным–давно известное. До Погибели Древние здесь добывали бут, подъезжали эти, как их… ло–ко–мо–ти–вы с вагонами. Прямо на раскрошенной скале стоит ржавый бурильный механизм, от него тянется железяка, похожая на распиленную пополам трубу. По ней камень ссыпался вниз. Сейчас же ее приспособили под водопровод: в сезон дождей она собирает воду в подземные резервуары. Вагоны тоже сохранились. Часть из них попилили на металл, из которого делали танкеры, а часть перевернули и устроили склады. Как памятник прошлому, под покореженными временем опорами гнил поезд на остатках рельс.

К Цитадели, окруженной скалами со всех сторон, подъехать можно было лишь по оврагу. Поначалу горы давили на Лекса, видевшего раньше только невысокие холмы. Нависали, прижимали к земле, грозя растереть, расплющить… Недели через две он привык. В сезон дождей за вершины цеплялись пузатые облака, и влажные скалы темнели, потом приобретали свой обычный желтовато–оранжевый цвет.

Тянулись ряды сложенных из бута зданий — длинных, низких, с плоскими металлическими крышами. Над казармами возвышалась черепичная кровля трехэтажного штаба. Одного взгляда достаточно, чтобы понять — вот сердце и мозг Цитадели! Небольшой балкончик подпирают колонны, окна не квадратные — арочные. По обе стороны бетонной дорожки, ведущей к штабу, — клумбы с кактусами. Под козырьком колыхалось знамя Цитадели — красное с золотой подковой.

Территория Омеги была поделена на квадраты достаточно широкими улицами, где запросто могли разъехаться два грузовика. Лекс шагал к столовой своего, учебного, сектора мимо казарм, лазарета, склада, мастерской.

Если смотреть от центральных ворот, то слева будет учебка со своей полосой препятствий, справа — казармы наемников, прямо — центральный плац, штаб, за ним — дома офицеров, а еще глубже, где старое депо, — производственный комплекс. За стеной жмутся друг к другу лачуги снабженцев, уборщиков, торговцев и прочей обслуги из диких. Ущелье велико и глубоко, его будто прорубили мечом, скалы выглядят неприступными, но на самом деле там есть и дороги, и туннели, и шахты.

Сейчас солнце почти в зените, но уже после обеда горы закроют Омегу от палящего зноя, и полегчает. На улицах появятся собранные, спешащие по делам офицеры и наемники, получившие увольнительную.

Впереди грянули слаженные выстрелы: там шла тренировка. Лекс замедлил шаг.

Основные цвета Цитадели — бежевый, серый, белый. И только скалы — темные, красноватые в отблесках солнца. У Омеги свой запах, ставший родным. За восемь сезонов Лекс из мальчишки превратился в мужчину, а Омега осталась неизменной и так же пахнет нагретым камнем, металлом, порохом.

Иногда Лексу думалось, что Омега вечна. В том, что она будет всегда, он не сомневался.

— Лекс! — рявкнули над ухом. — Бегом давай, тебя Андреас ждет!

Отвлеченные мысли вылетели из головы, Лекс вспомнил о неминуемом наказании и кинулся в штаб учебного корпуса к командиру–наставнику.

* * *

Это было не обычное вечернее построение. Последнее. Шепотом произнесенное слово облетало ряд курсантов снова и снова. Последнее перед выпускными испытаниями и получением первого офицерского звания. Плац опустел, куда–то подевались младшие курсанты, выпускники привычно заняли свое место справа.

Юноши замерли, глядя в белесое небо.

У Лекса невыносимо зудели ладони: Андреас смилостивился, отправил отбывать наказание на кухню, где вредный повар заставил драить песком котлы.

Перед строем стояли командир–наставник и сам генерал, снова, второй раз за день.

Отзвучали приветствия, но высшие офицеры не торопились что–либо говорить. И даже не осматривали строй придирчиво, выискивая оплошавших. Лекс осмелился взглянуть на Бохана — генерал думал о чем–то своем, немного грустном.

— Курсанты, — начал наконец Андреас. — С завтрашнего утра для вас начнутся выпускные испытания. Все мы хорошо поработали, готовясь к ним. После испытаний, которые, я верю, вы с честью выдержите, вы станете полноправными членами нашей семьи, полноправными младшими офицерами Омеги.

Лекс покосился вправо. Гай был рядом, бледный, осунувшийся, но бодрый. Лекарь сказал — перегрелся, перенервничал. Бывает. Это не помешает испытаниям.

— Все восемь сезонов я был рядом с вами, — голос Андреаса дрогнул, будто бесчувственный и строгий командир–наставник еще не утратил способности сопереживать, — я вложил в вас, курсанты, все свои знания и умения. Отныне у вас будут другие наставники, но помните — я никогда не бросаю своих выпускников, многие приходят ко мне за советом, даже став старше меня по званию. И я помогаю, курсанты, как помогал вам все эти сезоны, помогал превратиться из деревенских мальчишек в мужчин, воинов Омеги.

— Командиру Андреасу — ура!!! — завопил ктото.

И полтора десятка глоток подхватили: «Уррррааааа!»

Лекс вспомнил, как впервые слышал такое же раскатистое «уррра!» — тот выпуск давным–давно покинул Омегу.

Командир–наставник растрогался или сделал вид, что растрогался, махнул рукой.

Генерал Бохан удовлетворенно кивнул.

— Сегодня, — очень тихо сказал он, и на плацу воцарилась абсолютная тишина, — Омега прощается с вами, курсанты. Чтобы приветствовать действительных офицеров. Испытания будут нелегкими, воины Омеги никогда не боялись трудностей. Завтра утром вы поступаете в распоряжение комиссии. Но сегодня я хочу задать один вопрос…

Лекса пробрал озноб.

— Если кто–то желает отказаться от испытания, пусть скажет сейчас. По его желанию он будет беспрепятственно выпущен из замка Омега или же станет держать испытание на звание рядового наемника наравне с другими соискателями, не обучавшимися в цитадели Омега. Есть ли желающие?

«Еще спросил бы: есть ли среди вас трусы? — с неудовольствием подумал Лекс, сжимая кулаки. — Кто отказался от испытаний, не достоин зваться мужчиной!»

— Говорите сейчас, потом у вас не будет такой возможности. Если сомневаетесь в своих силах — лучше быть живым наемником, чем мертвецом. Говорите!

Вздрогнул рядом Гай. Лекс не выдержал — обернулся. Неужели он решился? Нет, Гай молчал. Молчали и остальные товарищи. Молчал, вглядываясь в их лица, командир–наставник Андреас. Наконец генерал Бохан улыбнулся и кивнул.

— Генералу Бохану… — крикун закашлялся, и за него продолжил другой:

— Генералу Бохану — ура!!!

И снова громовое «ура!» пронеслось над плацем.

* * *

— Спишь?

Еще не рассвело. Лекс рывком сел на койке — кого, некроз ему в печень, принесло перед рассветом?

— Прости, — извинилась темнота голосом Гая. Зашуршал тюфяк, друг подвинулся ближе к Лексу.

— Что тебе? — вздохнул Лекс.

— Тогда, на вечернем построении… ты не хотел отказаться от испытаний, а, Лекс?

— И в мыслях не было. Я не трус. И не хочу уходить из Омеги, а уж с дикими плечом к плечу воевать — последнее дело.

Гай засопел. Что–то его тревожило, и Лекс не знал, как подтолкнуть друга к откровенности.

— Ты считаешь всех отказавшихся трусами?

По интонации, с которой Гай это спросил, Лекс понял, как надо отвечать.

— Нет, разное в жизни бывает, но…

— Тихо вы! — шикнул со своей кровати Кир. — Дайте поспать. В сортир топайте.

Гай и Лекс вышли из спальни. Пол в туалете холодил босые ступни, тусклая лампочка слепила после темноты спальни. Лекс присел на край унитаза. Гай оперся спиной о раковину; он был бледнее обычного, узкое лицо удлинилось еще больше, тонкий нос с горбинкой выступил. Помолчали. Из крана капала вода, и больше никаких звуков.

— Выкладывай, — наконец нашел нужное слово Лекс.

Гай мялся и страдал.

— Я хотел отказаться, — прошептал он. — Я боюсь не справиться. Знаешь, что бывает с теми, кто завалил испытание?

— Не знаю, — пожал плечами Лекс, — наверное, тоже в наемники, к диким. Или выгоняют… Это же позор — завалить…

Гай рассмеялся. Раньше Лекс не слышал такого смеха — будто мутант заскрипел.

— Ну ты даешь! Это не позор, Лекс, это смерть.

— Во время испытания, конечно, можно погибнуть, но…

От смеха Гай согнулся пополам, а когда распрямился, по его лицу текли слезы. Лекс испугался, совсем как в детстве, когда отчим решил отдать пасынка в Омегу, а мамка заплакала. Лексу хотелось стать военным, ведь быть офицером почетно! Но мамка плакала, будто знала чтото очень страшное, мальчишке неизвестное.

— Убьют. Провалившихся — убьют. — Гай тихонько всхлипнул. — Ты понимаешь?! Если я не справлюсь — всё, меня убьют!

— Да погоди. С чего ты взял?

— И ты завтра узнаешь. А мне выпускник прошлогодний рассказал. Онто прошел, а вот друг его — нет, там остался. На Полигоне. Понимаешь? Это был последний шанс выжить, не рисковать своей шкурой… А я… Я представил, как выхожу из строя, вы все смотрите, Бохан, Андреас смотрят, и все знают: я — трус, мне жизнь дороже чести… Понимаешь?!

— Тихо ты. Разбудишь всех. Понимаю. Но ты не трус, ты же не вышел…

— Я даже выйти и сказать струсил, — тихо, но очень четко сказал Гай.

Лекс задумался над словами друга. Наговаривает он на себя. Во–первых, не выдержать испытание — это из сказок, зря, что ли, столько сезонов тренировались. Правда, Гай расклеился, приболел, но завтра лекарь всех осмотрит, и для больных испытание отложат, все честно. Во–вторых, про убийство — ерунда полная. Мы же все — семья. Отец может выгнать сына из дома, но не будет в него стрелять.

Гай следил за Лексом с настороженным любопытством. Подошел поближе, на корточки присел, в глаза заглянул:

— Ты думаешь, так не бывает? Ты действительно веришь в справедливость? Ты готов убивать и умереть за Омегу?

— Конечно, готов. И ты готов. И нечего мне здесь… Нечего меня провоцировать. Мы друзья, Гай, ты мне друг. Не заставляй о тебе плохо думать. Если трусишь, — Лекс улыбнулся криво, как всегда, — топай к Андреасу и признайся. Будь мужчиной.

Гай отшатнулся, потерял равновесие, сел на пол. Лицо его переменилось: теперь он смотрел с ненавистью, и Лекс подумал, что, хоть мозги Гаю и вправил, друга потерял.

— Ладно, — пробормотал Гай, — ладно, Лекс. Проехали. Забудь. Пойдем спать, завтра важный день.

* * *

В коридоре одноэтажного здания — лазарета — к лекарю выстроилась очередь. Хома выглядывал из кабинета, истошно вопил: «Следующий!», и курсанты по одному заходили на осмотр. Лекс не видел Гая с завтрака, построение отменили и выпускников отправили сюда. Неужели Гай все–таки признался Андреасу в трусости и уже собирает вещи, сдает форму, а может, и выходит из ворот Омеги?! И ведь даже не простился…

Других судьба Гая не интересовала: в очереди обсуждали предстоящее испытание, делились слухами и предположениями. О смерти в случае неудачи никто не говорил.

— Следующий!

Лекс шагнул в кабинет. Лекарь, сосредоточенный, деловитый, бросил ему:

— Раздевайся.

Без промедления и стеснения Лекс разделся догола, шагнул к столу, отрапортовал:

— Курсант Лекс!

— Помню, помню. Жалобы есть? Что болит, что беспокоит?

— Никак нет! Жалоб не имею!

— Экий ты бравый. — Лекарь что–то отметил в личном деле. — А настроение как, курсант? Боевое, хорошее?

— Так точно!

Лекарь принялся вертеть Лекса, обстукивать, осматривать. Лекс терпел и молчал. Когда говорили глубоко вдохнуть — дышал, просили задержать дыхание — задерживал. Лекарь прощупал пульс на его запястье, нахмурился:

— А что сердце–то так частит? Волнуешься?

— А чего ему волноваться? — встрял Хома. — Он же, считайте, труп. Трупы волноваться не должны! — И расхохотался.

Лекарь обернулся к Хоме, но ничего не сказал. А Лекс счел за лучшее ответить:

— Вчера, помните, курсант 1ай упал на полосе? Кровь пошла носом, сознание потерял? Я его не видел с утра. Он что, отказался?

— Чего не знаю, — лекарь отпустил его руку, — того не знаю. Не переживай за друга. Неуверенному в себе нечего делать на испытании. Одевайся, курсант. Годен. Хома, зови следующего.

В коридоре Лекс столкнулся с Гаем. Гай отвернулся, будто не заметил его.

* * *

Этого офицера Лекс ни разу не видел, на форме его не было шевронов, и понять, в каком он звании, Лекс не мог. Офицер не представился, не кивнул на стул. Сидел и смотрел на вытянувшегося по стойке «смирно» парня.

— Готов, курсант?

— Так точно.

Офицер полистал бумаги в папке. Нахмурился, потом лицо его разгладилось. Лекс заскучал. Он не понимал, что делает в этом кабинете, что от него хотят. В любом случае, личное дело Лекса безупречно, ну, почти безупречно: ни тяжелых провинностей, ни проступков, старшим не хамил, не ходил в «самоволку».

— Ты садись. Как говорили древние, ноги не правдивы. Скажи мне, курсант, что для тебя Омега?

— Омега — моя семья! — гаркнул Лекс.

Офицер поморщился:

— А теперь своими словами, и правду.

— Это — правда. У меня нет другой семьи. Я предан Омеге.

— Хорошо. Очень хорошо, курсант. — Он снова углубился в бумаги. — Тогда я тебе сейчас расскажу про испытание. Тебя удивляет, почему мы наедине? Я отвечу: кое о чем лучше узнавать не в строю, а в одиночестве. После ты сможешь задать вопросы, и я на них отвечу. А теперь сосредоточься, курсант. Запоминай, это важно.

Испытание состояло из нескольких этапов. С науками курсанты уже разделались, и теперь им предстояло доказать свою пригодность к несению службы. Учебные бои проводились и раньше, но ни Лексу, ни его сокурсникам еще не приходилось убивать. Офицер предупредил: теперь придется. Бойцы Омеги — единственные профессиональные военные на Пустоши, да и за ней, похоже. Будущих офицеров учили не только обращаться со всеми видами оружия, но и добывать его, если возникала необходимость. Первый этап испытания — спарринг, причем бой должен закончиться смертью противника.

— Противник будет не из сослуживцев, — заметив, как вытянулось лицо Лекса, улыбнулся офицер, — мы понимаем, что ни один из наших курсантов не сможет убить друга, брата своего. Для спарринга и дальнейших испытаний в наш замок специально доставляют преступников, выродков, заслуживающих смерти. Мы даем им шанс. Если преступник победит в бою, курсант, он останется в живых, а тебя отчислят.

— Так точно, — прошептал Лекс.

Еще мальчишкой он видел драки, перестрелки, смерть. Видел некроз, мутафагов, банды кетчеров. Как и все жители Пустоши, он голодал после большого нашествия мутантов. Да и когда подрос, голодал. И успел забыть об этом. Далекое «я буду военным, я буду убивать врагов» сейчас, сей момент вторгалось в реальность. Лекс гулко сглотнул. Офицер прожигал его взглядом насквозь.

— Хорошо. О втором этапе узнаешь, если пройдешь первый. Поздравляю с началом испытаний, курсант, и желаю победы!

Лекс покинул кабинет. Ноги плохо слушались, кровь громко стучала в ушах, очень хотелось пить. Рядовой, сопровождавший его к безымянному офицеру, кивнул на дверь — мол, пора на улицу. Лекс побрел за солдатом. Вот оно как. Ладно. Офицер утверждал, что придется драться с преступником, заслуживающим смерти. Лекс всего лишь выступит палачом, докажет, что способен убивать людей. Не думать о нем как о человеке. Ни о чем не думать. Предстоит драка. Главное — победить.

Мир смазался и погрузился в туман, Лекс будто наблюдал себя со стороны. Его привели в тесную каморку, похожую на раздевалку, мастер–наставник кулачного боя и мастер–наставник боя ножевого приказали ему раздеться до брюк и майки, Лекс послушался. Потом ему предложили выбрать, будет он сражаться на ножах или врукопашную. Лекс на задумываясь выбрал нож — не представлял, как сворачивает шею противнику. Если его жизни напрямую не будет ничего угрожать, если не поступит приказ — не сможет же. Ему вручили нож, потом Лекс достал из бочонка деревянный шарик с номером (попался пятый). Пятому преступнику не повезло, у него нет шансов.

Мастер–наставник ножевого боя придирчиво осмотрел ученика. Лекс всегда был лучшим, отличался на тренировках, да и науки ему легко давались, хотя читать он научился поздно, уже в Омеге. Он даже устыдился своего волнения. Хоть на миг усомниться в победе — усомниться в наставнике.

— Иди. — Мастер махнул рукой в сторону арены. Удачи, курсант! Убей его. Будь осторожен: этот гад, сожри его некроз, забавлялся тем, что резал детей. Маленьких девочек. Мы взяли его на заставе. По мне, справедливо было выдать убийцу родителям жертв, но… Иди и убей его.

Лекс кивнул, чувствуя необычайную легкость в теле и голове. Ни одна лишняя мысль больше не мучила его,

ни одного сомнения не осталось. Он покарает убийцу.

* * *

Привычную арену учебки со всех сторон огородили решетками. В нос ударил запах пота и крови. Лекс был один. Стоял спиной к солнцу, внешне расслабленный, поигрывая ножом. Потом открылась дверь во вторую раздевалку, и вывалился мужик, кряжистый, с несуразно длинными руками. Увидел Лекса и пошел по дуге, вполоборота, взяв нож обратным хватом. В движениях противника не было легкости и плавности, но Лекс разглядел чудовищный опыт убийцы. Соперник ощерился. Курсант не сделал ни шагу, только поворачивался, не выпуская его из поля зрения. Нападать ни один, ни второй не спешили.

Для Лекса перестало существовать окружающее, замерло время. Осталась лишь земля под ногами, солнце над головой, тяжелая поступь преступника.

— Давай, щенок! — Голос у него оказался визгливый. — Давай иди сюда! Боишься, некрозное отродье? Кальмарку тебе в зад, кактус в рот и сто мутафагов навстречу! Боишься?! Слушай, а я тебя узнал, узнал, отродье! Это твою маму мутанты всей ордой оприходовали? То–то ты не получился!

Лекс не вникал в смысл его слов. Оскорбляет? Ха! Ну, пусть потешит себя перед смертью. Это не имеет отношения ни к Лексу, ни к его маме — просто набор звуков, которыми противник хочет его отвлечь. Вот сейчас рассчитывает, что солнце ослепит пацана. Не будем обманывать ожиданий. Лекс дернул головой и прикрыл рукой глаза.

Убийца бросился на него.

Лекс отступил в сторону, но противник не потерял равновесия, извернулся со звериной ловкостью. Он был как панцирный волк Пустоши.

А потом мысли ушли и тело стало действовать самостоятельно. Лексу приходилось нелегко, убийца был быстр и очень силен; если подпустить его близко, с ним не совладать. Но противник злился, горел нетерпением, и это работало на Лекса. В какой–то момент он очутился позади убийцы. Кольнуло ужасом: что, вот сейчас?! Но противник уже оборачивался, и Лекс, не закрывая глаз, ударил его ножом в шею. Мужик пошатнулся, зажал рану.

— Не убивай, — прошептал он, — парень, пощади!

Рука Лекса не дрогнула.

Он не помнил момент, когда покидал арену. Не видел, как убирали труп. Сел на пол в раздевалке и заметил, что до сих пор сжимает нож. Мастер–наставник опустился рядом, хлопнул по плечу:

— Молодец, курсант! Красиво дрался!

— Спасибо.

Что чувствует человек, отнявший чужую жизнь? Облегчение, звенящую пустоту. И счастье.

К вечеру жара спала. Пока кабина отдавала тепло, было терпимо, а вот когда остыла, Артур начал зябнуть, да и все продрогли. На вопли Шкета, умоляющего выдать хоть какую–нибудь ветошь, чтобы укрыться, конвоиры не реагировали. Артур надеялся, что ночевка будет под открытым небом, тогда он попытается сбежать. В благородство омеговцев Артур не верил, а перспектива, описанная Остряком, не радовала. Какая разница: быть пристреленным, пытаясь освободиться, или сдохнуть, защищая чужие интересы.

Когда холод стал невыносимым, пленники сгрудились в кучу, подобрали с пола тряпку и обмотались ею. Артур чувствовал напряженную спину Ломако; прижавшийся к правому боку Жбан мелко дрожал и скрипел зубами.

Дернувшись, грузовик затормозил. Шкет оживился, высунул из–под тряпки голову — ждал, что выпустят. Даже Ломако, застывший камнем, пришел в движение.

На улице переговаривались омеговцы, появился еще один голос — неразборчивый, скрипучий. Хлопали двери, то взрыкивал, то замолкал танкер. Наконец громыхнул замок, двери распахнулись, и в салон втолкнули двоих тощих ободранных парней. Даже в темноте было видно, что у одного из них под носом кровь. Метнувшись в угол, парень растер запястья, оглядел пленников исподлобья и скрестил руки на груди. Второй как рухнул кулем, так и валялся. Осмотревшись, первый сел возле друга на корточки, потрогал его шею и вздохнул. Других пленников он демонстративно не замечал. Обеими руками взъерошил волосы, вцепился в оконную решетку, подтянулся и заорал:

— Мы что, рабы? Мы вольные, дети вольных! Эй, слышите? Шакалы! Дерьмо ползуновье! — Сплюнул и уселся, прижавшись спиной к стенке. Лицо его было бугристым, будто обожженным. Потер расквашенный нос, скривился. Его товарищ в себя так и не пришел. — Что вылупились? — Это должно было прозвучать гордо, но получилось жалобно, как будто мальчишка собирается зареветь.

— Ну шо ты лютуешь, хлопэць? — проговорил Ломако с сочувствием. — Мы–то тебе не вороги.

Мальчишка вскочил, оскалился, точно брошенный в клетку волчонок:

— Мы им все время помогали, а они… налетели, все разворотили, постреляли всех! — Он задышал часто, шумно и отвернулся.

— Кто «мы», кто «они»? — полюбопытствовал Шкет.

— Они. — Мальчишка пнул стенку кузова.

— А «мы»?

— Вы не поймете. — Он махнул рукой и принялся теребить латаную–перелатаную куртку с бахромой на рукавах; на ремне болтались кожаные косички, украшенные клыками панцирных волков. — Вы привыкли жить под кемто, мы, — мальчишка гордо вскинул голову, — нет.

— Тут такое дело… — заговорил Шкет. — Сегодня в обед на нас напали кетчеры. Омеговцы отбились и связались со своими. Потому вы теперь в немилости.

— Но мы–то при чем?

— Это ты им, — Шкет кивнул на кабину, — объясни.

— А куда хоть едем? — спросил мальчишка, шмыгнув носом–картошкой.

— Нихто нэ знае, — пророкотал Ломако и уставился на серебристый квадрат лунного света, льющегося в окно.

Видно, что мальчишка у бандитов недавно, ершистый, бредит свободой. Но проходит несколько сезонов, и такие гордецы превращаются в убийц с мутными глазами.

Артур замерз, вернулся под тряпку к Шкету и охраннику. Ему повезло меньше других — взяли полуголым, в майке. Благо, мокасины успел обуть. Ломако был одет в старую, заплатанную на локтях кожаную куртку и ношеные штаны, остальные — в рубахи из плотной ткани.

Замычал, заворочался второй парнишка, оглядел пленников непонимающе и схватился за бритую голову. Первый метнулся к нему, помог сесть и изложил суть проблемы.

— Давайте попытаемся поспать, что ли? — предложил Шкет и растянулся прямо на железном полу.

Уснуть Артур не мог: трясло, ребра ныли, голова болела. Он раз за разом переживал события последних дней, свое предательство, пусть и невольное, — так и этак мысленно менял прошлое, «отменял» убийства и снова возвращался в холодную реальность.

Когда удалось вздремнуть, явился батя — до синевы бледный, с удавкой на шее. Пухлые губы разбиты, глаза глядят из–под кустистых бровей строго, с осуждением: «Что ж ты так, сын? Чего тебе не хватало? Я — дрянной человек? По–другому, Артур, в нашем мире не выжить: или ты сожрешь, или тебя сожрут. Вот ты хороший парень, верный друг, и потому валяешься здесь, а мог бы нежиться с девчонкой в кровати. Нужно быть сволочью, сын. Потому что иначе сдохнешь, запомни! Думаешь, все, что у нас было, легко дается? Не–е–ет! Это все для тебя делалось, с собой ведь богатство в землю не унесешь, а ты… Э–эх!» — махнул рукой и отвернулся. И вдруг черты его лица заострились, нос вытянулся, почернел, прорезались клыки… Мгновение, и вот уже не батя — пустынный шакал скалится, щелкает челюстями. Подбирается, прыгает…

Артур проснулся. Сердце колотилось, как молот о наковальню.

На улице занимался рассвет — самое холодное время. Стуча зубами, Артур встал, осторожно переступил через Шкета. Юные кетчеры дрыхли, обнявшись, мальчишка с разбитым носом всхрапывал. Потирая холодные плечи, Артур выглянул в окно — рост позволял не подниматься на носки. Здесь, на юге, трава уже выгорела, и до горизонта простирались рыжеватые холмы, а вдалеке, подернутые серым маревом, маячили скалы. Старая жизнь отступала, освобождая место новой. Где–то там, в горах, — замок Омега…

Серое марево оказалось дымом. От трассы влево забирала узкая дорога и вела к поселку нефтяников Южного братства. Огромные трубы, на фоне которых дома казались игрушечными, подпирали небо. Странно было ехать неизвестно куда мимо чужой мирной жизни, трубопровода, мастерских, лачуг, мусорной кучи, где рылись мелкие мутафаги.

Навстречу попался караван — друг за другом шли два длинномордых грузовика с деревянными кузовами, обтянутыми брезентом. Поравнявшись с омеговцами, торговцы остановились. Из кузовов таращились угрюмые охранники — бородатые, всклокоченные. Впереди колонны ехали два сендера, позади — самоход, из бойниц выглядывали пулеметные стволы. Водитель сендера помахал рукой и крикнул:

— Удачного пути!

В ответ омеговец посигналил. Ломако выругался, перевернулся на другой бок и захрапел.

С тех пор как исчезли летающие платформы, Омега набирала силу, отстраивала гарнизоны по всей Пустоши и подминала близлежащие земли. Люди охотно переселялись поближе к замку: военные обеспечивали порядок. Платить им приходилось щедро, но никто не возражал — безопасность и стабильность дороже. К тому же солдат Омеги всегда можно было нанять в сопровождающие, и это гарантировало защиту от плохо вооруженных и разрозненных кетчеров, а уж про мутантов и говорить нечего.

Любой деревенский мальчишка мечтал попасть в офицеры или хотя бы в наемники, но не каждому улыбалось такое счастье: считалось, что в офицеры брали смышленых и здоровых, в наемники — просто здоровых. Однако повышенная радиация и плохое питание делали свое дело: у каждого что–нибудь да болело. Артур вспомнил, что одному из деревенских мальчишек повезло, причем незаслуженно. Мать у него была алкоголичка, а сам он — размазня и к тому же псих. Однако не побрезговали, забрали в офицеры. Всей толпой тогда ему завидовали. Артур тоже сбежать в Омегу хотел, да мать узнала и не пустила. А того дурачка… как же его звали–то? Лешка… Нет. Алик? Вылетело из головы. Интересно, он живой сейчас или не выдержал нагрузки да сбежал? Или просто помер?

Горизонт окрасился в розовый, появился алый край солнца. Скоро снова станет жарко.

Чем ближе подъезжали к горам, тем выше вздымались холмы. У Артура устали ноги и руки: грузовик трясло, приходилось балансировать, цепляться за решетку окна, чтобы удержаться. Но Артур продолжал смотреть: он никогда здесь не был, не представлял даже, что увидит эти земли и эти пейзажи, так отличающиеся от его родины. Дорога петляла, грузовик то кряхтя взбирался вверх, то скатывался со свистом. Артур сглотнул кислую слюну. Вспомнился бородатый Остряк: будь он здесь, точно заблевал бы салон.

В горах оказались ближе к вечеру, когда все измучились от жары и тряски. В грузовике уже давно молчали, сидели насколько возможно дальше друг от друга и даже наружу больше не выглядывали: узкая дорога жалась к скале, а внизу разверзалась пропасть. Омеговцы за день сделали два привала — утром и в самый зной; пленников покормили, дали умыться, но уже после обеда на Артура навалилось тупое безразличие. Сколько можно ждать, сколько можно ехать? Теперь понятно, почему никто не связывался с омеговцами: к Замку не подберешься…

Когда начало смеркаться, грузовик остановился. Что там, впереди, видно не было.

— Приехали! — крикнули из кабины, открылся люк, и на этот раз несколько пар наручников полетели в Артура.

Одни он успел перехватить, остальные ударили в больной бок. Защелкнув браслеты на запястьях, Артур поднял руки и направился к дверям на негнущихся ногах.

На улице он оторопел: впереди — будто из скалы выросшая высоченная стена из бежевого камня с бурыми прожилками, а въезд… Таких огромных ворот, черных, с золотой подковой и кроваво–красной надписью «Омега», Артур не видел никогда. Справа и слева от них стояли бронированные грузовики, такие же, как тот, на котором привезли пленных, и выглядели детскими игрушками.

Вскоре подтянулись четверо конвойных в черной форме, на пленных они смотрели равнодушно.

— Выстроиться колонной по одному, — приказал сержант, поводя стволом автомата. — Считаю до трех. И раз, и два…

Не сговариваясь, пленные построились, Артур встал во главе колонны, он чувствовал себя рабом, выставленным на продажу, ничтожным и не заслуживающим лучшей доли. Один омеговец вел пленных, второй замыкал, двое других шагали по бокам, держа людей под прицелом.

Вопреки ожиданиям, створки ворот не распахнулись полностью, они состояли из множества больших и малых дверей. Впереди идущий омеговец покрутил круглую штуковину, похожую на руль, и открылся круглый люк в человеческий рост. Артур шагнул за направляющим.

Позади завозились, донесся вскрик, последовала автоматная очередь, Артур обернулся и получил прикладом по ребрам, в глазах потемнело, но он выдержал, не согнулся.

— Убрать падаль, — распорядился сержант.

Артур все–таки посмотрел назад и не досчитался мальчишки–кетчера с расквашенным носом. Парень выбрал свободу и умер свободным.

Оказавшись на территории Омеги, Артур огляделся. Он рассчитывал увидеть огромный замок, черный и угрюмый, лепящийся прямо к скале, но никаким замком тут не пахло: длинные аккуратные здания из дикого камня, в основном одноэтажные, ровные дорожки, мощенные гравием. Непривычно чисто, такое впечатление, что попал в другой мир: ни грязи тебе, ни хлама. Наверное, те, кто называл это место «замком», не бывали внутри.

Навстречу попадались омеговцы — в основном или в летах, или совсем щенки. Мальчишки шептались, косились с интересом, старшие вообще не реагировали.

Миновали длинную казарму, свернули к вытоптанной площадке с лестницами из тонких труб, лабиринтами из покрышек, странными сооружениями в виде буквы П. Площадка упиралась в опорную стену, возле которой сеткой–рабицей обнесли внушительный кусок земли, а сбоку притулилась неказистого вида казарма. Из помещения вышли двое безоружных солдат.

— Построиться! — скомандовал сержант. — Слушать меня! Ты, — указал он на Ломако, — шаг вперед.

Втянув голову в плечи, киевлянин подчинился. Омеговец расстегнул на нем наручники, повесил их себе на пояс.

— Упал, отжался, сколько можешь!

Ломако с недоумением обернулся. В единственном глазу блестели слезы.

— Выполнять!

— Я нэ разумию, — пролепетал он.

Омеговец сделал ему подсечку — Ломако упал на выставленные вперед руки.

— Локти сгибай. Пошел!

Работал Ломако, как насос. Похоже, он вообще не знал усталости. По красному лицу градом катился пот, он пыхтел и отдувался, но темпа не сбавлял.

— Отставить. Хорошо. Видишь площадку? Чего молчишь, судьба твоя решается!

— Вижу.

— Дорожку вокруг нее видишь?

— Ага.

— Беги по ней как можно быстрее. Пошел!

Прихрамывая, Ломако потрусил к дорожке. Он выжимал из грузного тела все, что мог, но все равно еле тащился, подволакивая ноги, и хватался за поясницу. Артур мысленно подгонял его, желал удачи, ведь если он справится, ему предложат контракт!

— Отставить! Ко мне подошел! Шевелись! Рядом стать, вот так.

Омеговец жестом подозвал конвойных, протянул Ломако наручники, он их тотчас защелкнул на своих запястьях.

— Увести. «Мясо».

Омеговцы повели ссутулившегося киевлянина в казарму. Вскоре они вернулись. Командир указал стволом автомата на Шкета и молодого кетчера, который едва держался на ногах:

— Ты и ты — шаг вперед. «Мясо».

Шкет вытянул шею и завертел головой, приговаривая:

— Какое мясо? Вы что? Я сильный, несмотря на то что легкий! Дайте мне шанс! Я умею и бегать, и это… руки сгибать много–много раз! Во мне и есть–то нечего… ребята…

Сопровождающий тюкнул его по затылку и поволок к открытой двери, как ползун — жертву в холмовейник. Раненый кетчер не сопротивлялся — рухнул в обморок.

— Ты!

Ошалевший Артур некоторое время не мог сообразить, что обращаются к нему.

— Плечистый, шаг вперед!

Артур повиновался. Сейчас расстегнут наручники, и он свернет этой сволочи шею, отберет автомат, после — не важно. Лучше сразу сдохнуть, чем стать «мясом». На Пустоши и подумать не могли, что омеговцы — людоеды, «мясо» уже никому не расскажет, а остальные молчат. Да Омега же гаже мутантов, хуже некроза! И вся эта ерунда вроде черной формы, неприступного замка, хорошего обращения с пленными… Конечно, «мясо» кормят, берегут, чтобы потом сожрать. Он представил себе бойню, заляпанную кровью, крюки, на которых развешены освежеванные тела Ломако и Шкета… Когда сняли браслеты, Артур боковым зрением заметил: автоматчики насторожились, прицелились в него.

— Упал, отжался!

И Артур упал. Отжимался он неторопливо, ждал, когда надсмотрщики потеряют бдительность. Вскочил, бросился на командира, ударил в солнечное сплетение, попытался достать незащищенное горло, но омеговец плавно ушел вниз–влево, ткнул локтем в живот. Артур отшатнулся, принял оборонительную стойку. Противник ухмыльнулся, поправил китель и скомандовал автоматчикам, которые почему–то не открыли огонь:

— Годен!

Налетели омеговцы, скрутили руки и повели в ту же казарму, куда и «мясо», но Артур больше не сопротивлялся. «Годен» — не «мясо». Поселилась крохотная надежда на благоприятный исход. Что случилось с бывшим охранником отца, Артур не знал, даже не вспомнил про него. Какое кому дело? Выживают и умирают поодиночке.

Из казармы спустились в подвал. Артура проволокли по тускло освещенному коридору мимо одинаково ржавых дверей, затолкали в камеру. Потирая многострадальные ребра, он осмотрелся: под самым потолком — окно, куда не высунешь даже голову, на каменном полу — тряпка вместо постели, рядом — миска с кашей и кружка воды.

И что все это значит? Если хотели бы завербовать, то уже сказали бы.

Усевшись на тряпье, Артур принялся есть. Он успел проголодаться и жрал руками, как мутант. Вымазал тарелку хлебом… Вкусно, питательно, даже на хлеб не поскупились. Откармливают на убой или берегут будущего солдата? Артур думал недолго, у него не осталось сил на переживания. Замотавшись в тряпки, он сразу же задремал — сказалась бессонная ночь.

Лязгнул замок. Артур поднял голову, проморгался: на полу стоял завтрак, та же похлебка, что и вчера. «И свиней кормят», — напомнил он себе, но от еды отказываться не стал. Лучше умереть сытым, чем голодным. Перекусил, размялся: отжался раз тридцать, поприседал, проделал весь привычный с детства комплекс упражнений. Мышцы ныли, тело слушалось неохотно, будто после тяжелой болезни.

В окошко под потолком лился свет, значит, уже утро или день. Интересно, долго так сидеть придется? Не успел подумать, как в коридоре затопали, остановились напротив двери. Артур насторожился.

Двое омеговцев вошли в камеру, третий остался в дверях — охранял. Пожилой седовласый офицер протянул пленнику наручники:

— Давай без глупостей. Надень, и я расскажу, что тебя ждет. Что смотришь? Вперед, или мы сделаем это своими методами, но сделаем все равно. Поверь, тебе лучше оставаться целым.

Повертев наручники, Артур сдался, защелкнул их и уставился на седого:

— Теперь говори. Или пристрели на месте, да и дело с концом.

— Идем, храбрец. — Седой не оборачивался, чтобы проверить, успевает ли Артур за ним. — У наших курсантов испытание: спарринг. Ну, бой с противником. Причем противник должен быть убит.

— То есть противник — это я?

— Сообразительный.

Артур споткнулся на лестнице, но устоял, переварил услышанное и спросил:

— То есть шансов у меня нет?

— Почему же, все будет по–честному: если выиграешь, тебя отсюда выпустят. — Офицер пропустил Артура вперед, втолкнул его в тесную каморку, где уже было пять человек, и закончил: — Хочешь — верь, хочешь — нет, но мы слово держим. Запомни, твой номер — три.

Артур оглядел «годных»: все крепкие, рослые, чуть ниже его. Длиннорукий жилистый верзила метался по каморке. Два шага — и он уже у противоположной стены. Кряжистый мужик со шрамом поперек лба бранился, приговаривая:

— Шо, поверили им? Да? Пове–е–ерили. Уши вон развесили, «мясо».

Если собравшиеся здесь — «годные», какая же участь ждет «мясо»?

Дверь распахнулась, крикнули:

— Пятый, на выход!

У кряжистого раздулись крылья носа, он тряхнул головой и проговорил:

— Прощайте, мужики.

Монашек в потрепанной рясе Ордена Чистоты начал икать, верзила вытаращил глаза и заметался сильнее, остальные приникли к стене — хотели слышать, что происходит на улице. Артур будто наблюдал себя со стороны, мысли текли неторопливо. Это все не с ним, а с кемто другим. Не он стоит грязный, небритый, ожидая приговора. Сейчас Артур проснется, и кошмар закончится.

— Что там? — пролепетал верзила; самому послушать у него не хватало силы духа.

— Не разобрать ни мутанта.

Сосредоточиться. Нервничать нельзя. Артур обязан победить. Отец кое–чему научил, к тому же некоторое время поселок охранял однорукий убийца из Меха–Корпа, который по настоянию бати занимался с Артуром искусством боя. От наставника Артур узнал про точки, куда надо бить, и понял, насколько человек всетаки хрупкий. Вряд ли омеговцы подготовлены хуже, но у него, по крайней мере, будет шанс.

В коридоре затопали. Артур сжался, монах заикал громче. Медленно–медленно отворилась дверь. Вот, сейчас…

— Первый!

— Я не пойду! — Верзила попятился и замахал руками, прижался спиной к стене.

— Считаю до трех, потом стреляю, — предупредил омеговец. — И раз, и два… — Он прицелился.

Верзила вытаращил глаза, замотал головой. На «три» грохнул выстрел, пленник схватился за простреленную грудь и сполз на пол, вытянув ноги. Запахло мочой.

— Значит, второй — на выход! — скомандовал омеговец и прокричал в коридор: — Один испортился, приведите–ка пополнение!

Монашек пулей вылетел за дверь. Артур вздохнул с облегчением. Еще кусочек жизни, хотя говорят, хуже не бывает — ждать. Схватка неизбежна, он это знает, но все равно цепляется за мгновения спокойствия.

Пополнением оказался русоволосый парень, ровесник Артура, его вызвали предпоследним.

И вот Артур остался один. Пока в каморку никто не возвращался — либо всех перебили, либо… «тебя отсюда выпустят» — не пустой звук. Седой говорил это при свидетелях, а ходят слухи, что омеговцы не нарушают данное слово.

Скрипнули петли, и Артур шагнул навстречу судьбе. Время тянулось медленно–медленно. Знакомый мрачный коридор. Затылок омеговца. Тусклая лампочка, о которую бьется мотылек.

— Шевелись. — В спину толкнули.

Омеговцы. Лучшие бойцы. Чужая смерть — их работа. Но они все равно проигрывали схватки. Потому что жизнь всегда сильнее, а загнанная в угол крыса бывает страшнее панцирного волка.

Яркий свет резанул по глазам, ослепил, Артур часто заморгал и вскоре разглядел сетку, натянутую по периметру вытоптанной площадки. На земле кровь — свежая алая и застывшая буроватая. Пахнет бойней.

В руки сунули нож, Артур осмотрел его: добротная сталь, изогнутое лезвие с кровостоком — все честно, как и обещали. В середине арены — противник. Молодой, ровесник или младше. Русоволосый. Узкое лицо, нос с горбинкой и ясные глаза, как у девчонки. Не стоит обманываться, у омеговца тело тренированного бойца: широкие плечи, упругие мышцы.

Артур остановился напротив. «Отключи мысли и стань зверем, тело все помнит», — говорил тренер из Меха–Корпа. Враг не спешил нападать, примерялся, присматривался. Артур закружил вокруг него, делая ложные выпады, — проверял защиту. Безупречна. И реакция что надо.

— Гай, осторожнее, это профессионал, — предупредил седоволосый омеговец, следивший за поединком.

Противник пошел в атаку, он пер как танкер, при этом умудрялся отражать выпады и уходить из–под них. Сердце Артура колотилось часто и гулко, в голове пульсировала мысль: «Слишком сильный враг… Слишком». Пропустил удар в солнечное сплетение (к счастью, не ножом) — задыхаясь, упал и откатился, вскочил. Пот лился градом, в глазах темнело. Поднырнуть, замахнуться — боль обожгла плечо, рука стала непослушной, от липкого и горячего нож заскользил в ладони. Омеговец приближался. Глаза — холодные стекляшки, губы поджаты. Сделал обманное движение — Артур раскрылся, замахнулся, но противник блокировал. Он оказался близко, лицом к лицу, мог бы уже десять раз покончить с Артуром, но почемуто мешкал. Артур рванулся вперед, двинул лбом в переносицу, взмах руки — лезвие погрузилось в мягкое. Чужая кровь смешалась с собственной.

Враг поджал ноги, схватился за рукоять, торчащую из живота. Артур попятился, привалился к сетке. Выжил. Победил… Плевать, что это последняя победа.

Омеговцы слетелись роем, ворвались в клетку, заломили руки. Что они орали, Артур не слышал, просто смотрел в раскрывающиеся рты. Его повели мимо казарм, мимо ржавых, побитых временем сооружений — что это было, уже не разобрать, — мимо дымящихся труб. Куда, зачем, он не думал — не мог.

В курсанты отбираются мальчики одиннадцати–двенадцати лет, без физических и психических дефектов. Обучение длится восемь сезонов, включает в себя теоретическую (изучение естественных наук) и практическую (владение всеми видами оружия, техникой рукопашного боя) части. Курсантам, успешно сдавшим теорию и практику, присваивается звание младшего лейтенанта или лейтенанта в зависимости от достигнутых успехов.

Памятка командирам–наставникам

Из–за испытаний отменили дневное построение и на час перенесли обед. Под дверью столовой гомонили курсанты, Гая среди них не было. Хотелось верить, что он опаздывает или избегает встречи. Неужели отказался убить какую–то тварь? Значит, следовало вчера с ним жестче поговорить.

Лекс смотрел на знакомые лица и не узнавал товарищей. То ли с ними что–то случилось, то ли изменился он сам.

Вымыл руки, глянул на себя в зеркало: да нет, такой же. Криво усмехнулся и протопал за свой любимый столик у стены. Место Гая пустовало. Кир, выпучив глаза, уплетал кашу, ложка в его руке дрожала. С набитым ртом он обратился к Лексу:

— А ты с кем бился? Расскажи.

— Прожуй. Плюешься.

Кир совету не внял, повернулся к Максу:

— У меня пацан был молодой, — тараторил он, сверкая глазами. — В рясе такой… Монах, значить. Я слышал, их там учат драться. А этот, значить, смотрит на меня и трясется. Я к нему с ножом — ха! А он ка–а–ак завизжит свиньей! Даже когда нож поймал, верещал.

— У меня — громила, на мутанта похожий, — сказал Макс. — Я ему горло перерезал. Кровищи было! Вообще неумелые… — Макс внезапно умолк, сник, в тарелку уставился — Андреаса увидел.

Лекс без аппетита съел обед и, наблюдая за Андреасом, медленно допивал компот. Он рассчитывал перехватить командира–наставника у выхода и спросить, почему нет Гая. Да, скорее всего он струсил и теперь стыдится показаться на глаза товарищам. О том, что друг мог погибнуть или получить ранение, Лекс не задумывался, он убедился, насколько воин Омеги превосходит самого сильного из диких.

Кир расправился с обедом и продолжил допекать Лекса:

— Ну, а у тебя–то что?

— То же, что и у всех: убил.

— Ножом? Интересно, кто–нибудь выбрал рукопашную? Жалко, что не давали смотреть бои!

Лекс молча поднялся и понес посуду в мойку, Андреас как раз направлялся туда же.

— Командир–наставник, разрешите обратиться!

— Да, Лекс, — устало проговорил он.

— Курсант Гай… Почему не в столовой?

— Он в лазарете. Ножевое ранение в живот. Ему попался сильный соперник.

— Насколько все серьезно?

— Лекарь говорит, скорее всего выживет.

— Можно к нему?

— Если лекарь разрешит. Не забывай, на вечернем построении быть обязательно.

Ни лекаря, ни Хому Лекс в лазарете не застал. Потоптался возле кабинета, в операционный блок идти не рискнул. Уселся на пороге, сорвал траву и принялся плести косичку из подсохших стеблей. Когда напекло голову, снова постучался к лекарю и собрался уже уходить, но в коридоре раздались шаги и голоса.

— А, курсант Лекс. — Лекарь снял светлый балахон и повесил при входе в кабинет, теперь он был одет по форме, как и все омеговцы. — Плохо дело у твоего друга. Но ничего, парень здоровый, крепкий, будем надеяться, что обойдется.

— Можно к нему?

— Нежелательно.

— Завтра начинаются испытания на Полигоне, — сглотнув, начал Лекс. — Вдруг со мной что–то случится? Мне нужно его увидеть.

— Хорошо, накинь вот. — Лекарь протянул ему хламиду. — Но учти: ему нельзя нервничать, он слаб и потерял много крови. Хорошо, у него самая распространенная группа, если бы не сделали переливание — умер бы, — говорил он уже на ходу. — Еще раз напоминаю: не шуметь и не волновать больного. Ясно?

— Так точно.

— И быстрее давай, я скоро вернусь.

Странное дело, у двери Лекс замешкался. Раньше он думал, что не ведает страха. Он не боялся ни на Полигоне, когда отстреливал волков, ни перед первым спаррингом, ни перед сдачей научной части. Теперь же мялся у порога, не зная, как посмотреть в глаза другу. Это ведь с его подачи Гай, сомневающийся в своих силах, не отказался от испытаний.

Скрипнула дверь — Гай повернул голову и слабо улыбнулся:

— Лекс… проходи.

— Прости, — проговорил Лекс, усаживаясь на стул рядом с койкой.

— Не быть мне офицером. — Гай кисло улыбнулся и вздохнул. — Я мог его убить много раз, но не стал.

Лекс промолчал. Нет, Гай не струсил, тут что–то другое. Вспомнилось, как на пятом курсе, когда волков на Полигоне гоняли, Гай пожалел и спрятал волчонка, за что получил выволочку от Андреаса.

— Да и в наемники к диким не оченьто хочется, — продолжил Гай. — Но вот думаю… мы же ничего не умеем, только драться.

— А ничего больше и не надо, — криво усмехнулся Лекс.

— Что будет завтра?

— Испытание на Полигоне, наверное. Пока держат в секрете.

Воцарилось молчание. Приоткрылась дверь, и лекарь проговорил:

— Курсант Лекс, тебе пора.

Лекс сжал холодную руку Гая:

— Выздоравливай, друг.

— И ты там… поосторожнее, ладно? Я ж тебя знаю. Обещай.

— Хорошо. Я справлюсь, не переживай. И поговорю с Андреасом, чтобы нашел для тебя место в штабе.

— Бесполезно, — прошептал Гай. — Я сплоховал.

— Со всеми бывает. По–моему, он за тебя переживает. Так что держись. — У выхода Лекс обернулся. Поднял сжатый кулак: — Держись, слышишь?

Гай слабо кивнул.

* * *

До построения Лекс упражнялся в стрельбе. Во время обучения курсанты осваивали все виды оружия, их даже учили делать самострелы и отливать дробь. Из огнестрела Лексу милее всего была снайперка. Автомат любят ленивые и несдержанные. Тра–та–та, треск, море кровищи, да и расход патронов огромный. Другое дело — снайперка… Улегся, прикрылся рогожей и ждешь. Появилась цель, поймал ее, ничего не подозревающую, в прицел, и всё, и никуда она не денется. Плавно давишь на спусковой крючок — хлоп! — враг падает с аккуратной дыркой во лбу.

Сдав винтовку рядовому Климу, Лекс отправился на турник. Тело, привыкшее к постоянным тренировкам, тосковало по движению. На другом конце площадки плохо знакомый командир–наставник гонял мелкоту.

— Эй, мутант! — позвал сокурсник Кир, товарищ вредный и склочный.

Подъем, переворот. Плавно опуститься на пыльную землю. Оп–па! Кир ухмылялся, уперев руки в бока. Амбициозному Киру не давали покоя достижения Лекса, и он пытался доказать свое превосходство другими способами. Сам он называл себя Зверем, но среди курсантов бытовало другое прозвище — Псих. Услышав его, Кир злился и сразу же затевал драку, за что потом отбывал наказание вместе с обидчиком.

Перед испытанием лезть на рожон не стоило, Лекс смерил Кира презрительным взглядом и смолчал.

— Вызываю тебя на дуэль! — Кир сделал театральный выпад. — Я — убийца мутантов!

— Успокойся лучше. А то, — Лекс с трудом сдержал улыбку, — плюешься. — Он подпрыгнул и повис на кольцах.

— Ах ты шлюхин сын! — вскипел Кир.

Молчание далось с трудом, Лекс перевернулся и повис вниз головой. В детстве ему доставалось из–за того, что его мать слыла женщиной легкого поведения. «Шлюхин сын» было его вторым именем, даже скорее первым. Конечно, он дрался с обидчиками, но почти всегда получал, потому что желающих посмеяться было много. Да и против правдыто не попрешь. Часто, возвращаясь домой, Лекс обнаруживал, что дверь заперта, его впускали, лишь когда уходил очередной мамкин хахаль. Иногда под утро.

Потом появился отец. Лекс понимал, что никакой он на самом деле не отец, но как мог изображал любящего сына. Мужик этот был мал ростом, падок до выпивки, жесток, частенько бивал и мать, и Лекса, и младших братьев. В один прекрасный день он поставил условие: «Никаких чужих щенков, самим жрать нечего». И мать согласилась. Поскольку Лекс был крепким и на удивление здоровым, омеговцы его с радостью забрали.

Лекс снова перебрался на турник и сел, свесив одну ногу, вторую поставив на перекладину.

С тех пор он считает, что его предали, и семьи у него нет. Сейчас он благодарен матери, а тогда согревал себя мыслью, что вернется — гордый такой, весь в черном, на танкере, и прирежет «отца». А обидчикам набьет морды. Даже смешно вспоминать свои детские мечты.

Врезать Киру, конечно, стоило. Прямо промеж наглых лупалок. Повалить его и заставить есть пыль. Но, наверное, Кир на то и рассчитывает. Сам на плохом счету, надо и сокурсника опорочить.

— Чё молчишь? Трусишь?

— Кир, — подавив злость, сказал Лекс, — ты офицер или выкидыш мутанта?.. Вот и веди себя соответствующе.

Что такое «выкидыш мутанта», Лекс не знал. В детсг ве услышал, как бранятся мужики на ферме, и включил выражение в лексикон — уж очень обидно оно звучит.

Кир вопил, махал руками, но Лекс не слушал — подтягивался.

* * *

На вечернем построении, как и вчера, присутствовал генерал Бохан. Будущие офицеры стояли, вытянувшись и задрав подбородки, каждый мысленно уже примерял погоны и командовал строем диких.

— Здравия желаю, курсанты!

Грянуло приветствие.

— Рад видеть вас в добром здравии. Завтра вам предстоит еще одно испытание, оно же будет последним. Тот, кто справится, сам выберет гарнизон, куда отбудет нести службу. Условия обговорим позже, с подробностями задания вы ознакомитесь утром.

На языке вертелись вопросы: какое задание, что ждет тех, кто не справится? Но все молчали. Вряд ли кто–то уснет сразу после отбоя, курсанты будут гомонить до утра, делиться предположениями, брататься и на всякий случай прощаться. О неудаче Гая генерал промолчал; курсанты, занятые собой, не заметили, что боевого товарища нет на построении.

После ужина Лекс наведался к Гаю, но лекарь его не пустил, сказал, что парень спит, ему нужно набираться сил. Видимо, суждено увидеть друга лишь по окончании испытаний.

После отбоя Кир таки заметил, что пустует кровать соседа.

— Слышь, а где Гай? — спросил он у Лекса, отвернувшегося к стене.

В отличие от легкомысленных сокурсников, Лекс готовился к завтрашнему дню со всей тщательностью и собирался уснуть.

— Не знаю, — буркнул он.

— Да врешь ты! Чё с ним? Струсил небось?

— Если бы струсил, Андреас при всех его опозорил бы, — не выдержал Лекс. — Слушай, отлепись, а? Если так интересно, спроси завтра у Андреаса.

— Да чё те стоит? Ну скажи!

— Дай поспать. Не знаю я.

Придавив голову подушкой, Лекс закрыл глаза и попытался отрешиться от шума.

Остановились у ворот — небольших, едва ли танкер пройдет. Как и положено на выезде — охрана, каменные башни дозорных вышек и пулеметные точки.

— Это был мой ученик, — проговорил седой, стараясь не смотреть на Артура. — Но я обещал, что ты уйдешь… и ты останешься в живых. Пока что.

Охранники на воротах не обращали на Артура внимания, как будто каждый день бывшее «мясо» ходило туда–сюда. Сняли наручники, вручили пистолет, патроны и вытолкали за ворота. Обернувшись, Артур прочел во взгляде седого ненависть.

Шагнул вперед, еще шагнул и побрел в сторону долины, со всех сторон окруженной скалами. Впереди маячила то ли свалка, то ли деревня. Это не Замок Омега, где чисто, здесь почти как дома: каркасы машин, выжженная солнцем земля, под ногами перекатываются камни. Живой! На воле! Все еще не веря в удачу, Артур побежал, боясь, что омеговцы передумают, он чувствовал — они смотрят в спину.

Теперь нужно гдето остановиться и перетянуть рану, кровь еще не свернулась. Вот и подходящий древний самоход, длинный, с множеством пустых окон и тупой «мордой». Когда–то самоход был выкрашен в веселый голубой цвет, но краска растрескалась, слезла пластами, оставшись только на стыке листов и вокруг клепок. Внутрь Артур заходить не стал — оттуда несло мочой и дерьмом. Рухнул в тень, отдышался, глянул на раненую руку: глубокий порез, но вроде не до кости. Стянул пропахшую потом майку, свернул жгутом и обмотал плечо выше раны. Обработать бы, хотя бы промыть, а то еще нагноится.

Заново родился: мысли возвращаются вместе с ощущениями. Ноют ушибленные ребра, в ушах звенит, хочется пить. Запрокинув голову, Артур рассмеялся. Белесое небо, нищета и убогость вокруг — его мир. Что делать дальше, он еще не думал, просто наслаждался свободой.

Придя в себя, осмотрел пистолет: простенький, самозарядный, в магазине семь патронов, еще десяток дали омеговцы. В деревне можно попытаться обменять боеприпасы на какое–нибудь обеззараживающее средство, а потом… Только сейчас Артур сообразил, что «потом» может не наступить. Он один, всего имущества — мокасины, штаны да майка, которой руку перевязал. Еще пистолет, устаревший до Погибели. Дома у него нет, возвращаться некуда, да и не доберется: если мутафаги по дороге не задерут, так охотники за головами прибьют или продадут в рабство. В охрану караванов не наймешься: омеговцы под боком, им Артур не конкурент.

Выходов два: побатрачить у землепашцев или прибиться к банде. Первое Артуру нравилось больше, если бы не одно «но». Даже два. Во–первых, заплатят такие гроши, что даже на куртку нормальную не хватит; во–вторых, хорошо, если наниматель попадется честный и не обманет, а если решит сэкономить? Прирежет ночью по–тихому и манисам скормит.

А ведь есть еще вариант! Податься в «дикие» наемники! Там ни машины, ни оружия не требуется — выдадут на месте, главное, чтоб здоровый и сильный был. Кормят, поят, крыша над головой, и платят, говорят, неплохо. Постепенно накопить денег, обрасти знакомствами, а потом пойти на вольные хлеба… Не совсем на вольные — под ту же Омегу. Надо будет у местных спросить, где люди требуются.

После того как его отпустили, Артур омеговцев даже зауважал: единственные люди в Пустоши, которые слово держат! Бывает же!

Он двинулся к свалке в приподнятом расположении духа, но чем ближе подходил, тем больше настораживался. Где дорога? Неужели никто не ездит? Слева появилась узкая малохоженная тропинка со следом ботинка в засохшей грязи. Ни полей, ни пастбища — почему местные ничего не выращивают? Вряд ли вблизи замка рискнули обосноваться кетчеры. Задумавшись, Артур споткнулся о покрышку с оплавившейся резиной и выругался.

Солнце, коснувшись скал, похожих на огромную корону, окрасило их алым, побалансировало немного на пиках и начало медленно скатываться — по долине протянулись длинные тени, отчего желто–красная земля стала еще ярче.

В сердце Артура поселилось дурное предчувствие.

За сваленные кучей самоходы и неведомые машины Древних он заходить не стал — в гостеприимство местных не верилось. Машины методично стаскивали, должно быть, много сезонов, громоздили друг на друга, создавая многоэтажные коридоры из взаимопроникающих салонов. Сооружение Артуру чтото смутно напомнило, но без конкретики.

Прокашлявшись, он крикнул:

— Есть кто живой?

— Пррроваливай! — ответили ему надтреснутым голосом.

Забубнил, возражая, второй мужчина. Тряпки на окнах самохода заколыхались, разъехались в стороны, и из салона высунулась харя, заросшая пегой бородой по самые глаза.

— Чаво тебе?

— Пить есть? — прохрипел Артур.

— Самим мало, проваливай!

— Подожди, — заговорил другой, высунувшись из соседнего окна. Рожа у него была не лучше: тоже заросшая, только борода — черная с проседью, нечесаные патлы сбились в колтуны, один глаз заплыл. — Чё у тебя есть? Просто так не нальем.

— Меня только что отпустили…

Пегобородый заржал. Было слышно, как он катается по салону и сучит ногами, доносились похрюкивания и возгласы:

— О–о–о! Е–его! Ха–ха–ха! О–о–отпустили! Я сейчас… сейчас лопну!

Не понимая, что он такого смешного ляпнул, Артур поспешил убраться от психов. Такие недолго живут. Почему они здесь, прямо у ворот замка? Такая хорошая долина, можно было ее засеять…

А вот и деревня, точнее ее подобие: вместо домов — кузовы грузовиков. Где железо проела ржавчина — заплаты из металла или кожи, окна занавешены грязными, драными тряпками. На порожке ближайшего такого «строения» сидело существо женского пола. Темные волосы не чесаны, наверное, сезон, рубашка износилась и выцвела, шорты болтаются. Почувствовав на себе взгляд, женщина дер нула острыми коленками, вскинула голову. Да она совсем молодая! Видимо, чем–то болеет.

— Новенький! — Женщина захихикала, обнажив воспаленные десны с почерневшими зубами.

Возле соседнего кузова два тощих бородача скребли ножами шкуру панцирного волка. На одном — обноски, какими и мутант побрезговал бы, на втором — балахон из шкур, на швах стянутый грубыми стежками; брюк нет; из прохудившихся ботинок торчат грязные пальцы.

Обычно, когда спадала жара, мамаши выпускали детей порезвиться, но здесь Артур не заметил ни одного ребенка. Стариков тоже не было. Мужики все заросшие, бородатые и грязные, похожие на крыс больше, чем на людей. А вон — Артур не поверил своим глазам — мутанты! Смуглый самец в набедренной повязке и сероватая самка, под ее заношенной рубашкой угадывались три пары грудей, громоздящихся друг над другом, примерно как у свиньи.

— Я хочу пить. — Артур улыбнулся изможденной женщине, сверкнув крепкими зубами. — Милая девушка, принеси мне, пожалуйста, чашку воды.

Подействовало — приложила палец к губам, вытянула губы трубочкой, засеменила к выделывающим шкуру мужикам. Склонившись к ним, махнула рукой в сторону Артура. На девок его обаяние действовало безотказно, но сработало ли оно сейчас? Он чувствовал опасность и… безысходность.

Безысходность лежала пятнами ржавчины на машинах, отпечатывалась на угрюмых лицах, пахла смертью и тленом, эти люди напоминали живых покойников.

Мужик в шкуре вскочил, раскинул руки, будто приглашая Артура в объятия, засеменил навстречу, приговаривая:

— Добрый день, путник! Приглашаю разделить с нами кров и скромный ужин! Не побрезгуй!

Взглядом он ощупывал Артура, взвешивал, оценивал. Артуру показалось, что его хотят сожрать, и он отступил. С хищным интересом мужик уставился на пистолет, и стало ясно: им нужно оружие, а может, и одежда. И хорошо, если не его, Артура, мясо. Оттолкнув местного, он взял на прицел женщину — та даже не шелохнулась — и попятился.

— Еще шаг — и стреляю!

— Это ты зря, парень, — тряхнул головой мужик в шкуре. — Быстрая смерть милосердна! Пока ты этого не понимаешь, но скоро, очень скоро поймешь! Идем со мной!

Не опуская пистолет, Артур продолжал пятиться. Мужик махнул рукой и побрел к напарнику, взялся за нож и продолжил скоблить шкуру.

Почему они ведут себя так странно и не боятся смерти?

— Когда передумаешь, приходи, — проскрипела женщина.

Холод продрал по спине, Артур кинулся в глубь долины, надеясь встретить человека, который объяснил бы, что здесь происходит.

Солнце уже скрылось за горами, и долина погрузилась во мрак. Артур двигался вдоль скал, держа пистолет наготове. Скоро похолодает, а он голый по пояс, надо где–то раздобыть одежду. Где? Свобода оказалась на поверку совсем не сладкой.

Эхо заметалось между скалами — подал голос панцирный волк. Очень хорошо, только хищников не хватало! С такой пукалкой против них — все равно что с голыми руками, тут карабин нужен, и пули особенные, острые такие, чтобы панцирь пробивать. Артур вспомнил двоих мужиков, скобливших шкуру. Значит, у крыс есть оружие. А ну как крадутся за ним, еще и на его пистолет рассчитывают?.. Нет. Он мотнул головой. Хотели бы — сделали бы. Смысл таиться? Ба–бах, и всё. Значит, что–то их удерживает.

Когда почти стемнело, Артур добрался до оврага, на дне которого змеился ручеек. Скатился по насыпи, встал на колени и принялся пить, зачерпывая воду горстями. Вода была теплой и отдавала тухлыми яйцами, но это не страшно, главное — утолить жажду. Напившись, он промыл рану.

Так, теперь неплохо было бы взобраться на пригорок и осмотреть долину сверху, пока еще чтото видно. Выбраться из невысокого оврага удалось с третьей попытки: камни под ногами скользили и осыпались, Артур снова и снова съезжал на дно.

По склонам невысоких холмов росли скрюченные кусты с черными листьями, кое–где к их стволам лепились сморщенные ягоды с ноготь размером. Дома таких кустов Артур не видел и проверять, съедобны ли плоды, не стал. Выбрав голый склон, он пополз вверх, стараясь не прикасаться к кустам — вдруг ядовитые. На голом пятачке сел, привалившись спиной к отвесной скале, огляделся: долина небольшая, за пару дней вдоль и поперек обойти можно. Пока карабкался, надеялся, что впереди меж скал спряталась тропинка, которая ведет в ущелье и дальше в Пустошь, сейчас же появилось подозрение, что отсюда вообще нет выхода. Разве только по горам лезть. Шансов выжить при этом — ноль, мало ли, какие там обитают твари.

Противоположную сторону долины в темноте видно не было. Придется завтра снова на пригорок ползти, а пока желательно найти место для ночлега, спрятаться от ночных тварей и не менее опасных людей.

Спустившись, Артур побрел вдоль скал, высматривая небольшое плато или пещеру. Сухая трава цеплялась за брюки, на ткани оставались колючие семена, похожие на утыканные иглами гранаты. Рука разболелась, запульсировала нарывом. Не стоило промывать ее тухлой водой.

Похолодало так, что зуб на зуб не попадал. Пришлось разматывать майку и надевать — какая–никакая, а одежда. От воды Артур решил далеко не отходить: если ручей проточил в скалах пещеру, по ней можно выйти из долины.

Колючей травы попадалось все больше, почва становилась жирнее. В местах, где по камням бежала с гор вода, рос плотный буроватый мох. Когда совсем холод доконает, надо будет собрать его и зарыться, но прежде — отыскать место для ночлега.

Вскоре Артур уперся в завал. Между двумя остроконечными глыбами, похожими на клыки, зиял узкий проход. Артур присел на корточки: след ботинка, камни утрамбованы, значит, здесь часто ходят. Вспомнились оборванцы на свалке, Артур сжал пистолет. Он уже не верил, что встретит нормального человека.

А это что белеет в сторонке? Кости. Артур разворошил ногой кучу костей: вроде бы волчьи. Ага, вон и клыкастые черепа. Рискнуть или обойти подозрительное место стороной? Уже почти ничего не видно, времени нет. Мутант с ним! Артур решил посмотреть, кто тут живет. Если туземец поведет себя агрессивно — пристрелить без разговоров.

Узкая тропинка вела вверх по насыпи, то выныривая, то теряясь меж камней. Не разбирая дороги, Артур поднялся на вершину, сбежал с пригорка и очутился на пятачке, окруженном кустарником, как колючей проволокой. Травы на земле уж слишком много, словно кто–то специально ее сюда приволок.

— Осторожнее, — пробормотали со стороны скал. — В земле ловушки для волков.

Вздрогнув, Артур прицелился в темноту.

— Опусти пистолет, я тебе не враг, — сказал мужчина. — Стой где стоишь, не двигайся, я сейчас выйду и проведу тебя.

Задвигались кусты, и появился темный силуэт. Артур взял его на мушку. Стрелять? Словно прочитав его мысли, мужчина поднял руки, показывая, что безоружен.

Как он выглядит, не разобрать, одно ясно: на голову ниже Артура, сутулый. Двигался незнакомец зигзагом. Речь связная, бросаться вроде не собирается. Пока нажимать на спуск не стоит.

Над горами выплыл край луны, свет упал на незнакомца, и Артур увидел, что человек этот без косматой бороды и прилично для здешних мест одет: кожаная куртка с блестящими нашлепками, темные штаны, заправленные в ботинки, на голове — что–то типа шлема. По возрасту мужчина Артуру в отцы годился.

— Иди за мной шаг в шаг, — сказал он и повернулся спиной. — Я живу в пещере. Если ты меня прикончишь, то не пройдешь, а ночью тебя сожрут волки. Готов? Идем.

— А если я убью тебя в пещере? — спросил Артур, повторяя движения незнакомца.

— Если бы хотел, уже попытался бы. Вижу, парень ты смышленый и не кровожадный. Ты ведь тут недавно? Та–ак… В этом месте будь особенно осторожен, по краешку обойди. Молодец. Если ты здесь недавно, то скорее всего не понимаешь, куда попал… Я сам некоторое время не понимал. Всё, пришли.

Луна взошла полностью, стало светло. У незнакомца оказалось треугольное лицо, правильной формы нос, губ не видно за недельной щетиной, значит — узкие, взгляд цепкий.

— Меня зовут Густав. Гус, — представился мужчина и протянул руку ладонью вверх.

Артур назвал свое имя, но руку не пожал.

— Идем внутрь, юноша, я все тебе расскажу. А то еще начнешь метаться да угодишь в яму с кольями. — Гус снова повернулся к нему спиной.

Артур с трудом протиснулся в узкую щель и попал в куполообразную пещеру, на сводчатом потолке бликовал огонь, горевший во второй «комнате». Словно бабочка, Артур рванул к костру, стоя вытянул руки, огляделся: эта «комната» была поменьше, квадратная. Поверх копоти на стенах — странные рисунки: взаимопроникающие квадраты, круги, какие–то узоры, человечки с покатыми плечами и длинными ногами. Пахло дымом и жареным мясом.

— Прошу к огню, грейся. — Скрестив ноги, Гус уселся на кучу тряпья, схватил миску и принялся чавкать.

В животе Артура заурчало, но он не спешил расслабляться, разглядывал обиталище.

Прожевав, Гус ему протянул миску:

— Ешь, вижу же: голодный. Ах да! — Он поднялся, порылся в куче за спиной и вынул видавший виды холщовый пиджак. — Накинь, а то весь в пупырышках.

Возражать Артур не стал, облачился в рванье, застег нул кожаные пуговицы и сунул руку в растянутый карман. Пистолет он так и не спрятал.

— Расслабься, я не кровожадный, пока сытый.

— Куда я попал? — не выдержал Артур.

— Ко мне домой. А если серьезно, то садись, в ногах правды нет. Вот так. Теперь можно и разговаривать. Попал ты, юноша, в очень нехорошее место. Называется оно Полигон.

Артур закашлялся.

— Поли… чего?

— Здесь, да будет тебе известно, тренируются омеговцы. Стреляют по живым мишеням, все мы — «мясо».

— Зачем тогда пистолет дали? — удивился Артур.

— Дабы усложнить себе задачу.

Понимание приходило медленно, Артур все никак не хотел отпускать веру в удачу.

Умный мужик этот Гус, грамотный, говорит складно. Костер зачадил, хозяин подкинул хворост — огонь затрещал, защелкал.

— Как отсюда выйти?

— Никак. — Гус сунул в огонь кусок мяса, нанизанный на железку, подержал немного, вынул и проговорил: — Дабы мясо получилось сочным, надо, чтобы оно сперва огнем прихватилось, а дожаривать следует, уже когда костер прогорит, на углях.

Запахло едой, Артур сглотнул, Гус подвинул к нему тарелку, приговаривая:

— Ты ешь, тут надо быть сильным. Ну и умным тоже. Тогда, как я, все облавы переживешь. Облавы–то на одиночек не устраиваются.

Не выдержав, Артур взял тарелку, повертел кусок мяса в руках и отправил в рот: жесткое, не прожевать, сухое и отдает псиной. Но выбирать не приходится. Жевал он долго, а на языке крутились вопросы.

— Неужели отсюда нет выхода? Не поверю!

— Хе! — Гус уставился в огонь. — Если бы был, я не сидел бы тут три сезона. Все скалы облазил — нет. Там, где можно было пролезть, — некроз. Здесь — сыпучка. На востоке — монолит. Ящерица, конечно, вскарабкается, а вот человек вряд ли. Тут среди старожилов легенда ходит, что–де был умелец один, из меха–корповских убийц, вот он смог и сбежал. Да мне не верится — наверное, гниет где–нибудь в ущелье, падалыцики его склевали.

— Падалыцики?

— Ну да, огромные такие птицы, но без перьев, и крылья у них перепончатые. Они ночью прилетают и выискивают ослабевших. По крайней мере, на меня ни разу не напали.

Артур, сжав виски, прошептал:

— Ну и попал! — И рассмеялся: — Омеговцы сказали, что если противника прикончу, меня отпустят. Твари, а я думал, они слово держат.

Гус присвистнул, посмотрел оценивающе и снова отвел взгляд.

— Ну и ну, щенка омеговского прикончил. Похвально. Все–таки омеговцы слово сдержали: тебя ж отпустили. Вы же не обговаривали, куда именно. Надо было торговаться. — Гус потер руки; Артур обратил внимание, что у него маленькие ладошки и тонкие, почти детские пальчики. — Во всем выгоду искать следует, — сказал он с важным видом, — тогда все у тебя будет. Вот у меня все было: две жены, обожали меня, чуть ли не на руках носили; дом большой, сендер… Уважаемым человеком я был, потому что, — он коснулся пальцем лба, — головой работать надо. И будет всё. Но не сразу. Я вот большим человеком был, потому что умный, образованный… Ты не смотри, что я здесь оказался, это всё подлость человеческая. Слабак один меня ночью взял… Правда, на своей жене, так она же сама захотела! Бабы — они такие, ты баб бойся… Слабак меня по голове стукнул — со спины, трус он. Убить духу не хватило — знаешь, что бы с ним сделали, если б он меня убил? О–о! На всю Пустошь хай поднялся бы! Ему бы жить не дали! Так он меня связал и тайно омеговцам на Полигон продал.

— А от меня тебе какая выгода? — не выдержал Артур. — Здоровый, жру много, ты здесь и без меня отлично справился бы.

— Правильные вопросы задаешь, молодой человек. Это сейчас мне хорошо, а вот потом, когда солнце пропадет, нужно будет у костра дежурить, чтоб не погас. А мне и вздремнуть хочется иногда.

— А при чем тут солнце и костер? — удивился Артур.

— Я солнцем траву зажигаю, есть у меня штуковина одна, на свалке нашел. Лин–за, вот. А когда солнце спрячется, огонь беречь следует. Кто за огнем не уследит, тот покойник.

— Так ведь сезон дождей только закончился…

— Тут все по–другому, не как в Пустоши. Да и порядочные парни не каждый день в гости заходят, а ты к тому же разумный, небось еще и грамоте обучен.

— Обучен, — буркнул Артур, размышляя, обидеться на «порядочного парня» или нет. Как ни крути, от этой порядочности одни неприятности.

— Во! — Гус ткнул пальчиком в потолок — на стену упала тень, там перст его был огромен. — Я, понимаешь ли, эстет. Мне еще и поговорить интересно, язык, так сказать, почесать. Мозги, они ведь как мышцы — если их не тренировать, усыхают. Все надеюсь, что выберусь и послужат они мне, как в прежние времена.

Вспомнился наркоман с мутантом на поводке, тот так же зубы заговаривал, а потом кетчеры нагрянули. Наверное, и Гус задумал недоброе, как бы не случилось чего…

— Ты не отчаивайся, тут жить можно, если приспособиться, это сейчас швали всякой полно, а вот после облавы останется человек пятнадцать–двадцать, никто набегать не будет, у панцирников щенки народятся — неважная, а еда. Правда, как засуха — вся живность дохнет, безмозглым жрать нечего, но мы–то умные, мы запасемся… Да и оружия будет валяться — во! — Гус чиркнул себе пальцем по горлу и добавил грустно: — Еще бы книгу где раздобыть, по чтению истосковался.

Не понравился он Артуру. Вроде бы отличный мужик: накормил, обогрел, небось и спать уложит… Подождет, пока жертва уснет, и прирежет, потом разделает и съест. Вон какое у него брюшко, а местные все тощие, ветром их качает. И что делать? Прикончить его? А если Гусу на самом деле просто собеседник нужен? Он же хвастун–говорун. Да и выживать умеет. Значит, ночью надо притвориться спящим, но ухо держать востро.

— Мясо еще будешь? — не унимался Гус. — Держи.

Пока гость жевал, хозяин рассказывал, как он охотится на волков: на площадке перед пещерой полно ям с кольями, мутафаги по следам приходят, проваливаются и дохнут.

— Я вот чего не пойму… — продолжал Гус. — Днем они вообще не появляются, на своей территории живут, а чуть стемнеет — рыщут. Я сам из–под Харькова, там ни днем, ни ночью от них спасенья нет, а тут как будто дрессирует их кто. Словно кто–то не велит им до заката переступать невидимую черту.

— Раньше думали, что и мутанты безмозглые, — поддержал разговор Артур. — А потом поняли, что некоторых от людей отличить невозможно. Вот и волки, наверное, умнеют.

— С чего ты так решил?

— Дошло до них, что человек ночью слабее, в темноте не видит, вот и подкрадываются. Им–то все равно, день или ночь.

— Не ошибся я в тебе, — проговорил Гус и раскидал угли. — Давай спать, что ли. Завтра что думаешь делать?

— Осмотреться бы, по скалам полазить. Может, мне показалось, но на востоке удобный подъем…

— Удобный, ну–ну. Я ж говорил: некроз там. Но ты сходи, проверь. Все равно, пока сам не убедишься, без толку предупреждать. Не вздумай лезть в некроз, я видел тех, кого он коснулся, лучше смерть. Держи матрас и шкурку вот, прикройся, а то задубеешь

Матрасом Гус называл кожаный мешок, внутри которого что–то скрипело. Клопов в нем, наверное, видимо–невидимо. Чтобы не заснуть, Артур представлял клопов — огромных, с бурыми брюшками, потом стал представлять, как выбирается по скалам на свободу.

Зарывшийся в тряпье Гус храпел с присвистом, даже скорее сипел, как гусак, собравшийся атаковать. Интересно, он притворяется или на самом деле вырубился? Артур начал громко сопеть — Гус не отреагировал. Но спать все равно было опасно.

Налетели мысли: об отце, о Романе. Сволочь, нежится на его, Артура, перине, а он здесь кормит клопов.

И небось совесть бывшего друга не мучает. Главное — подороже продать и радоваться этому. Гус так же говорит, и тренер говорил: «Стань зверем, этот мир для зверей, мутанты пришли на смену людям и скоро их вытеснят». Пальцы нащупали спусковой крючок. «Хватит, стань таким, как они все. Ты сильнее, умнее, моложе. Прыгни первым и сомкни челюсти на глотке. Убил же мальчишку–омеговца, теперь этого убей. Опереди».

…Кто–то дышит в ухо, шевелит волосы — примеряется, куда лучше ударить. Артур сверху видел себя, спящего, над ним склонился невысокий сутулый человек, в руке у него блестел нож. Вскочить, отбиться, но Артур болтается вверху, под самым сводом пещеры, а тело там. Хлоп — он соединился с телом, ударил врага…

Ба–бах!

Артур вскочил: сон, всего лишь сон. Палец нажал на спусковой крючок, и пистолет выстрелил.

— Тебя что, бешеный мутант покусал? — проворчал Гус и перевернулся на другой бок.

Артур поставил пистолет на предохранитель, но из руки не выпустил. Среди ночи он еще пару раз подскакивал, но Гус мирно посапывал в своем углу.

Если верить уцелевшим документам, до Погибели было другое летосчисление — вместо сезонов годы. Год делился на четыре фазы, сезон ветра соответствовал времени, которое называлось осень, сезон дождей назывался зимой, сезон солнца — весной и летом. Климат был мягче и прохладнее, на месте Донной пустыни простиралось огромное соленое озеро, именовавшееся Черным морем.

История Пустоши. Древние. Третий курс

После медицинского осмотра Лекс шагал в знакомый кабинет при штабе, стараясь сосредоточиться. Хотел к Гаю заскочить, но времени не хватило. Лекарь утверждал, что с раненым все хорошо, но сомнения все равно оставались — а вдруг соврал лекарь, чтобы не волновать курсанта в такой важный день?

Спасибо, хоть ночью кошмары не мучили. Ложась спать, Лекс боялся, что убитый (а правильнее было бы сказать — казненный) преступник явится, кровью залитый, в глаза заглянет. Не явился и не заглянул. Лекс пережил первый опыт убийства, принял его и успокоился. Мир казался справедливым и юным, теперь Лекс был уверен: он пройдет испытание, что бы ему ни предложили.

Сегодня офицеров было двое. Одного из них, равнодушного, без шевронов, Лекс помнил с прошлого раза, второй сидел у стены, на лицо его падала тень — не рассмотреть, как и знаки отличия на форме. Лекс решил не обращать на него внимания.

— Здравия желаю! Курсант Лекс прибыл.

Офицер кивнул на стул, пролистал личное дело и уставился на Лекса, как мание перед атакой. Так и казалось, что сейчас прищурит желтоватые глаза, и меж тонких губ появится тонкий, раздвоенный язык.

— Курсант, с первым заданием ты справился превосходно и проявил себя как умелый боец, но этого недостаточно. Наемники из диких тоже обучены кулаками махать, и среди них имеются профессионалы. Офицер должен являть образец мужества, ума и смекалки. Вам предстоит работать с людьми, причем не с равными, а с дикими из Пустоши. — Офицер взял паузу, отложил папку с личным делом, скрестил руки на груди и продолжил: — Как и другие курсанты, ты бывал на Полигоне. Наверняка изучал карту, да?

— Так точно.

— Но людей видел со стороны. — Офицер развернул карту Полигона и подвинул ее к Лексу. — Вот здесь, — ткнул пальцем в скалы на западе, — немного не доходя до старого города, есть плато. «Мясо» вряд ли о нем знает. Твое задание: сколотить команду и к вечеру пятого дня занять эту высоту. Помимо тебя в долину отправятся трое курсантов. Вы должны понять диких и научиться с ними работать. Из оружия у тебя будет только нож. Задание понял?

— Так точно.

— Это не всё. Полигон контролируется, мы будем видеть каждый твой шаг. Тот, кто не справится или проявит себя недостойно, останется там навсегда. В качестве «мяса». Легенду придумаешь сам. Как себя вести, решишь на месте. Задание понял?

— Так точно.

— Да что ты заладил?.. — Офицер поморщился. — У тебя есть шанс отказаться, тогда ты останешься в рядовых. Без права повышения, зато жизнь сохранишь. Если провалишь испытание, сам станешь «мясом». Твое решение?

— Никак нет, я не откажусь.

— Отлично. — Офицер повернулся к напарнику: — Обеспечь курсанта оружием и проводи на Полигон. Лекс, отныне, пока ты в Цитадели, контакты с сокурсниками запрещены. Товарищи, которых ты встретишь на Полигоне, — твои враги. Свободен, курсант.

Лекс думал, что после вчерашнего потерял способность удивляться, но сейчас был ошарашен и растерян, как в детстве. Что же это — убивать друзей? Сокурсников, с которыми в одной казарме столько сезонов прожил? Но приказ обсуждению не подлежит.

Лекс отдал офицеру честь и последовал за сопровождающим. На свету он рассмотрел его нашивки — майор, надо же. Не последний чин, а у бесшевронного на побегушках. Это кто же у нас личные дела смотрит? Подполковник, не меньше! Тут же, на улице, появились правильные вопросы, например: кем контролируется Полигон?.. Да ведь сколотить команду из озлобленных диких в принципе невозможно… А ведь Гай не ошибся, провалившихся на испытании убивают… Хуже, чем убивают, — превращают в манекены для отработки ударов, в живые мишени.

Задавать вопросы майору Лекс не решился, утренняя бодрость сменилась подавленностью.

Возле учебки сопровождающий свернул к раздевалке, потом направился к складу. Лекс очутился в просторном, заставленном шкафами и стеллажами помещении с деревянными скамьями вдоль стены. Здесь пахло потом, грязными носками и одновременно мылом, свежим бельем. Кладовщик уже ждал, это был пожилой ветеран, потерявший в незапамятные времена правую руку, но не ушедший из Омеги. Козырнув майору, он вытянулся, готовый исполнять распоряжение.

— Собери курсанта на Полигон, — приказал сопровождающий и удалился.

Старик обошел Лекса кругом, кивнул своим мыслям, подковылял к стеллажу, выбрал вещь–мешок из ряда одинаковых, протянул Лексу:

— Переодевайся.

Это оказалась одежда диких. Лекс снял форму, сложил аккуратно; усевшись на скамейку, натянул майку и брюки из грубой ткани, напоминающей мешковину, зашнуровал остроносые ботинки с металлическими носами, бежевую бандану положил в карман куртки. На дне мешка валялись длинные лоскуты кожи, украшенные бусинами и когтями.

— Готов? Вот, — кладовщик отдал нож, — это твое единственное оружие. Сможешь раздобыть огнестрел — молодец. Помни: на Полигоне правил нет. Убивай и грабь на здоровье.

Лекс осмотрел нож: раскладной, тяжелый, с деревянной рукоятью, не умещающейся в ладони. Взмахнул рукой — нож выкинул клинок типа «боуи»[1], с зазубринами у основания. Теперь Лекс понял, зачем кожаные ленты, обмотал их вокруг запястий, и к левому браслету прикрепил нож с помощью скобы.

Он справится, он заслужит офицерское звание и доверие Омеги. Кладовщик, склонив голову к плечу, рассматривал курсанта. Глаза у ветерана были красные, нос — рыхлый, пористый. Небось каждый вечер за стену бегает, у диких выпивку покупает. Сам Лекс в самоволку ни разу не ходил, а вот Кир выбирался, потом рассказывал про самогон и женщин…

— Хочешь совет, боец? Я тоже был на Полигоне и выдержал испытание. Хотя тогда все проще было — ни контроля, ни… Ладно. В общем, слушай: «мясо» тебя, конечно, раскусит. Видно, что ты — из наших, ты уж прости, но видно. Чтобы за местного сойти, поголодать бы тебе недельку да не помыться. В общем, что омеговец — не скрывай. Скажи, первое испытание провалил, не убил человека, вот тебя в «мясо» и определили, слабака. Ты парень хороший, у тебя умное лицо. Поэтому пользуйся советом. В этом сезоне тебе достался.

— Спасибо… А в прошлых сезонах?

— В прошлом мальчишка вроде тебя только фыркнул, не захотел слабаком выставляться, пусть и перед «мясом». А в позапрошлом… — Кладовщик почесал нос. — Не помню, парень. Я каждый сезон одному курсанту советую… А слушать или нет — твое дело.

— Спасибо, — повторил Лекс, — я воспользуюсь, обязательно воспользуюсь.

Кладовщик оглушительно чихнул и сложился пополам.

* * *

Перед выходом Лекса покормили. В столовой он завтракал в одиночестве, и до самых ворот ему не встретился никто из курсантов. Его сопровождали действительные рядовые, молчаливые и сосредоточенные. За стенами Омеги Лекс поежился — восемь сезонов он жил в Цитадели, свыкся с ней. На Полигон его, конечно, вывозили, в скалы тоже — на плацу всему не научишься. Но тогда он был уверен, что вернется домой. Сейчас не учебный выход, а испытание, и неизвестно, как оно закончится.

Лекс покосился на конвоиров. Солдаты молчали. Интересно, они были курсантами, отказавшимися от испытания, или нанялись из диких? В любом случае любить Лекса им не за что.

Припекало. Лекс повязал бандану на голову. Скоро захочется пить, но он тренированный, потерпит. Пока об этом можно не задумываться, ручей–то на Полигоне есть.

Перед воротами на Полигон один из рядовых вдруг сказал ему:

— Удачи.

«Бывший курсант, — подумал Лекс. — И надо же, не завидует. Смирился со своей судьбой. Что ж, не каждому дано стать офицером».

— Спасибо, рядовой!

Конвоиры остались за спиной. Ступив на землю Полигона, Лекс отринул все свои проблемы, отвлеченные мысли, опасения и сосредоточился на выживании и стремлении к победе. Он должен победить любой ценой!

Лекс быстро осмотрелся: у ворот — ни души. Удивительно, но здесь даже мухи не досаждали! Жизнь в долине жалась к скалам, ручью. Если верить карте, на свалке какието неудачники обитают. А мутафаги от входа держатся подальше, слишком часто их отстреливают курсанты. Лекс на миг зажмурился, до боли сжал кулаки. И решительно зашагал вперед.

К первой свалке он добрался быстро, размышляя, воспользоваться ли ему советом кладовщика или действовать по–своему. Открыться местным или попробовать притвориться «мясом»? Правильнее сказать правду, пообещать жизнь в обмен на помощь. Нет, не подходит — наплестито он может что угодно, а вот сдержать обещание… Омеговцы не врут. Офицер не должен обманывать даже «мясо». Даже мутантов. Или сейчас — можно?

Сказали же, что правил нет, делай что хочешь. Наверное, ветеран прав: если открыться, мало того что не поверят, но еще и пристрелить могут со злости.

Лекс двигался уверенно. Ни один камушек не хрустнул под ногами. Панцирника, одинокого, жалкого, Лекс заприметил издали. Волк повернул лобастую башку, оценил обстановку и, виляя задом, потрусил к скалам на восток. И что это было? Панцирные волки редко ходят по одному и, наученные горьким опытом, крайне редко спускаются в долину. А этот… будто следил.

В сердце долины не было деревьев и кустов, палящее солнце выжгло всю растительность, ощетинившаяся колючками зелень льнула к скалам, где дольше сохраняется тень, — это он на всю жизнь запомнил после первого выезда на Полигон…

Лекс выбрал искореженную машину древних подальше от свалки, засел за ней, поглядывая на логово «мяса» сквозь пустые окна. Свалка будто вымерла. Неужели другие курсанты успели раньше него? Конечно, сюда все ломятся в первую очередь, нужно было сразу идти в глубь долины… Нет. Сначала надо разжиться оружием. Отнять, если добром не отдадут. А потом уже налаживать контакт: дикие уважают только силу.

«Опасно. Тут. Опасно», — прошелестел голос в голове Лекса.

Он подскочил. Высунувшись из–за машины, заозирался — никого.

«Не ходи. Опасно. Отступай к скалам. Там ждут. Сюда не надо».

Лекс еле сдержал крик. Перегрелся?! Спятил? Чтобы не слышать бормотание, в котором не было ничего человеческого, он, зажав уши, рванул к свалке. Пристрелят? Ну и пусть. Сейчас все, что ему нужно, — встретить людей. Пусть «мясо». Пусть злобное и тупое. Но не тварь неведомую, способную проникать в мысли!

Грохнул выстрел, и в землю у ног, подняв облачко пыли, врезалась пуля. Лекс отпрыгнул в сторону и понесся зигзагом. Он по–прежнему ничего не соображал, но тренировки сделали свое дело — сработали рефлексы.

Еще выстрел. Не берегут они патроны.

— Стоооой! — заорали со свалки. — Стоооой, дурак!

«Стой. Назад. К скалам. Тут опасно», — посоветовал голос в голове.

— Помогите! — завопил Лекс, не сбавляя скорость. — Помогиииите! Люуууууди!

Скалы, окружающие долину, готовы были сомкнуться и раздавить его. Никогда в жизни он так не боялся, аж живот скрутило. С детства Лекс не любил общество, на дух не переносил толпу, в Цитадели позволял себе дружить только с Гаем. А тут — в голову залезли и хозяйничают! И они… Лекс рванул еще быстрее, хотя, казалось, это было невозможно — они, голоса, не людям принадлежат!

Сквозь пот, заливавший глаза, Лекс увидел, как на отроги свалки карабкаются дикие. Бородач в хламиде из шкур сжимал сделанный из трубы самострел. Местные пялились на Лекса, голос в голове молчал, будто его и не было, и курсант притормозил, а потом и вовсе перешел на шаг. Дыхание сбилось, губы, язык и горло пересохли, глаза резало, в ушах стучала кровь — перенапряг ся, чуть не загнал себя.

— Стой! — крикнули со стороны свалки. — Стой, кальмаркина отрыжка!

Лекс послушался. Согнулся, уперся ладонями в колени. Дышать. В боку кололо, грудь сводили спазмы. Если Полигон контролируется — хана, он уже провалил задание. Будущий офицер не должен бежать к потенциальному противнику, штаны теряя. Навалятся толпой, захватят в плен и сожрут, и никакая подготовка не спасет.

— Ты кто, паря? Чего рванул–то? Мы уж думали, ты врежешься!

На свалке заржали. Лекс нашел в себе силы распрямиться. Попробовал ответить, но пересохший язык не слушался. Жестами Лекс показал, что хочет пить.

— Хрена тебе, — обрадовался мужик с самопальным ружьем, — а не воды! Стой смирно, омеговец! Вы смотрите, ребята, какой щенок наглый пошел. И откормленный. Что, боец, обосрался?

Снова заржали. Лекс вспомнил совет кладовщика и затряс головой:

— Н–нет. Не… — Слова давались с трудом, дыхания не хватало. — Я не омеговец. Уже. Дайте пить.

— Ага. Надысь тоже такой приходил, еле отвадили. Но по тому хоть видно было — «мясо». По тебе тоже видно — омеговский выкормыш. Убийца.

«Всё, — подумал Лекс, холодея, — вот и всё. Мне конец пришел. Сейчас он выстрелит. Если повезет, его дура даст осечку… или у нее будет сбит прицел. Перезаряжать ее наверняка долго. Значит, я прыгну в сторону и попробую уйти. Но здесь же плоско, как на столе. Сколько они за мной следили? А я еще, дурак, побежал навстречу».

— Я больше не омеговец!

— А кто? — поинтересовались другим голосом — ехидным и вроде бы женским. — Ползун, что ли?

— Да что вы с ним… — проскрипел третий. — Пристрелить! Вкусный. Молодой.

— Меня выгнали из Омеги! — заорал Лекс. — Дайте воды, люди!

Вооруженный прицелился. Курсант метнулся вбок, забыв о боли в груди. Упал, перекатился. Местный выстрелил и не попал. Вопреки ожиданиям диких, Лекс рванул к свалке, а не от нее, уходя налево, и побежал вплотную к машинам. Ослабленное тупое «мясо» не должно сразу догадаться, что он задумал. А задумал он пройти еще немного и кинуться к скалам — там вода и пещера. Можно и в другую сторону, но там пещеры нет, а местных больше.

Первый опыт общения с дикими провалился. С треском. И нечего думать, что дальше будет проще: местные недоверчивы, вооружены, пусть и плохо. Выживать удобнее сообща, и они сбились в стаи… Значит, стоит поискать неудачливые банды, их наверняка тут полно. Небольшой группе молодой здоровый парень всегда пригодится.

На свалке шумели так, что глухой услышит, а безногий успеет уползти. Кроме того, «мясо» воняло. Причем еще сильнее, чем шумело. Лекс, беззвучно хихикая, уселся в тени ржавого фургона. Сейчас гомонящие обитатели свалки побегут его искать, и за их спинами он уйдет. Надо отдохнуть. Голос в голове — это от перегрева и нервов. Бывает. Еще, Кир болтал, от дури бывает, но Лекс ни разу дури не пробовал. Никакой.

Голоса отдалились, он заставил себя подняться и зигзагом потрусил к скалам.

Никто его не заметил.

* * *

Если в Цитадели было жарко, то в долине Полигона — ну просто печка. Ни ветра тебе, ни сквознячка, солнечный диск расплывается в выбеленном небе, курятся далекие холмы и скелеты машин, резина плавится и расползается по земле черными лужицами. Днем жизнь на Полигоне замирала — поди побегай по такой жаре.

На пути попались кусты со сморщенными красноватыми ягодами, Лекс собрал горсть и отправил в рот. Курсантов обучали, что в Пустоши съедобное, а что лучше не трогать, какие растения запасают влагу в листьях, какие — в стеблях, а какие — в плодах и корнях. От этого временами зависела жизнь.

Кислые ягоды немного утолили жажду — полегчало. Захотелось вытянуться в тени и поспать, но время шло, и на пятый день нужно было уже занять высоту.

Лекс набил карманы ягодами про запас и двинулся вдоль скал к пещере. Сегодня, наверное, стоит там отсидеться, переждать жару и переночевать, а уже утром идти дальше. Заодно мысли в порядок привести, разработать план. Лекс даже принялся насвистывать, тихо, почти неслышно, гимн Омеги. Он других песен и не знал, только гимн и несколько строевых…

По осыпи спускались волки. Лекс сперва глазам своим не поверил: мутафаги шли цепью, впереди — здоровенный вожак, за ним — остальные, и было их больше десятка. Обычно волки — подлые твари — окружали жертву и нападали скопом, а эти спускались прямо–таки в боевом порядке, не скрываясь, будто красуясь перед человеком.

Взяв нож обратным хватом, Лекс принял боевую стойку. Против стаи волков не выстоять: нож их пластины не пробьет. Деревьев, на которые можно залезть, поблизости нет. Лекс медленно отступал, не выпуская волков из поля зрения. Единственное спасение — скалы. Курсантов обучали скалолазанию, но он не был уверен, что удержится на почти отвесной каменной стене. Волки остановились шагах в пяти. Вожак поедал Лекса взглядом.

Сейчас кинется.

Проклятый голос в голове утверждал, что здесь безопасно!

Лекс развернулся и, не оглядываясь на волков, бросился к скале. Он заприметил небольшой уступ, за который можно ухватиться. Нож мешал, и не было времени, чтобы пристегнуть его к браслету. За спиной ударили о землю лапы волков — стая пошла в наступление. Зажав нож зубами, Лекс прыгнул и повис, вцепившись в уступ. Камень обжигал, потные пальцы скользили. Лекс подтянулся, изогнулся, закинул на неширокий карниз ногу, перевалился через край и только тогда глянул вниз.

Волки стояли поодаль. Цепью. Вожак уселся и рассматривал человека с интересом. Панцирники даже не пытались допрыгнуть, не выли, не бесновались. Оглядевшись, Лекс сам чуть не взвыл от отчаяния. Да, он спасся. Но волки не просто так караулили его: с карниза не было пути ни в стороны, ни наверх. Только вниз.

Выругавшись, курсант лег на спину и уставился в белесое небо.

В очередной раз проснувшись, Артур заметил, что в соседней «комнате» светло, значит, уже рассвет и пора выдвигаться, чтобы не ползать по жаре. Тихонько встал, стараясь не потревожить Гуса, на цыпочках направился к выходу.

— Если не найдешь, к кому прибиться, — пробормотал Гус, — возвращайся.

— Куда ж я денусь? — уронил Артур и выскользнул в «прихожую», а затем на улицу.

Солнце еще не взошло над горами, в долине царила прохлада, но еще немного — и станет знойно. Чтобы не заработать солнечный удар, Артур соорудил из тряпки, сохнувшей на ветвях кустов, подобие банданы. Подождав, когда глаза привыкнут к свету, он осторожно побрел по протоптанной тропинке между ловушками. Постарался Гус, нечего сказать.

В небе парила крупная птица — падалыцик высматривал добычу. Описав круг, он спикировал на уступ.

Артур миновал завал, направился на восток, к алеющим вершинам скал. Некроз, значит. Посмотрим, что за некроз. Гусу верить нельзя — мутный он какой–то.

В овраге, где змеился ручей, Артур промыл рану, вскарабкался по сыпучке и зашагал к странным красновато–желтым столбам. Когда подошел поближе, понял, что это не столбы, но обточенные ветрами и водой камни. Над ними как будто поработал сумасшедший скульптор, создав диковинные изваяния. Среди скал попадались и узнаваемые — вот палец. Прямо как живой, вон ухо… а вон… Артур ухмыльнулся. Наверное, здесь порода была перемешана с глиной, дожди и ветра за много сезонов выточили фигуры. Неуютно между ними. Кажется: тут обитает чудовище, которое взглядом превращает в камень. Наверное, доминанты стремились сделать из Пустоши нечто подобное — красивое, но мертвое.

За скоплением каменных фигур открывался вид на северо–восток, где к скале крепилась самая настоящая крепость. Шумела вода, ветер доносил людские голоса.

Артур полюбовался на крепость и, заприметив обвал, двинулся к нему, стараясь не задеть кактусы. Обогнул крупные камни и, цепляясь руками и ногами, полез.

«Не ходи, — нашептывал кто–то в голове, — тебе же сказали, что без толку. Поворачивай назад».

Став на безопасный уступ, Артур вытер пот, заливающий глаза. Еще немного, и будет пологая насыпь. Почувствовав спиной чей–то взгляд, он обернулся — за камни метнулась тень, не имеющая четких очертаний. Что–то в ней было до боли знакомое, Артур пытался отыскать в памяти, кого тень напоминает, уже почти дотянулся до воспоминаний, но в том месте словно образовалась пустота. Так стирают рисунки в пыли. Появилась тревога: за ним следят, и непонятно, кто и с какими намерениями.

Теперь, поднимаясь, он постоянно оборачивался, но тени больше не видел и вскоре убедил себя, что почудилось. Но ощущение незримого присутствия чужака никуда не делось.

По насыпи брести было легче; даже оступившись, Артур не сорвался бы с обрыва. У подножия гор, за рощей черных кустов, угадывалась дорога и некто, бредущий по ней. Сердце радостно забилось. Выходит, Гус врал.

Подвох Артур разглядел, поднявшись повыше. Камни здесь покрывала черная бугристая короста; испорченная некрозом земля простиралась до самых скал. От досады он выругался. И вдруг короста шевельнулась. Вернее, шевельнулось то, что на ней лежало. Поднялся второй человек. Маленький, изящный, в брезентовой рубахе до колен, на талии перетянутой поясом. Где–то Артур уже видел эту рубаху…

— Шкет?!

Человек поднял голову, вздрогнул, словно пробуждаясь после долгой спячки, и повернулся к Артуру — тот невольно отступил. Темная корка бугрилась на лице, она залепила глаза, ноздри, рот, но существо будто не замечало этого. О симбионтах Артур слышал от бати и помнил, что убить их очень трудно, они ведь уже мертвые.

Покачиваясь, тварь направилась к нему.

Боковым зрением Артур уловил движение, но поворачиваться не стал. Поднял пистолет и нажал на спуск — тварь пошатнулась, но продолжила наступать. Неожиданно она вскинула руки, развернулась и потопала на восток. Артур перевел дыхание, и вдруг волосы на голове зашевелились, по спине продрал мороз. Все его существо корчилось и вопило: «Беги отсюда! Здесь смерть… Тлен… тлен!»

И Артур рванул назад, рискуя свернуть себе шею. Поскользнулся, съехал на животе, пиджак Гуса задрался, камни царапали кожу…

Опомнился он между камнями–изваяниями. Дыхание сбилось, кровь колотилась в ушах, одежда взмокла от пота. Артур был не из пугливых, но на плато с ним случилось какоето умопомрачение. Стоило вспомнить, и холодели ноги. Возвращаться и проверять свое мужество на прочность не хотелось. Некоторое время он не замечал, что рана открылась, поднял руку, вытер лоб и размазал кровь по лицу. Но просто так сдаваться не стал — побрел к крепости.

Крепость располагалась на огромной каменной глыбе. Омывая поселок, из–под стены на отвесной скале падал ручей. К ржавым воротам вела каменная лестница. Защитная стена походила на ту, что при въезде у омеговцев. Такое впечатление, что они всё здесь и строили, а людей запустили на готовое — живите и служите на благо дела.

Не раздеваясь, Артур полез под водопад, подставил лицо сбегающим струям, напился. Здесь вода тухлятиной не воняла.

— Эй, ты! — с вызовом крикнули из дозорной башни. — Чего тебе надо?

Отвечать он не стал, умылся и направился на север, к поросшим кустарником холмам. На одном из них заметил панцирника и собрался уже бежать, но волк, спустившись с пригорка, остановился, потыкался в невидимую преграду и повернул назад. Вспомнив рассказ Гуса, Артур шагнул за черту — волк тотчас насторожился и бросился на него. Артур отскочил, сел напротив потерявшего к нему интерес зверя и спросил:

— Что, мутант возьми, тут происходит?

Слева от холмов находилась еще одна отлично укрепленная обитаемая свалка, а на севере, в четверти дня ходьбы — обвал. Его–то Артур и решил осмотреть.

Некоторое время мокрая одежда спасала от жары, потом стало ясно, что еще немного — и он поджарится, но отступать Артур пока не спешил. Земля под ногами рассыпалась красноватой пылью; почва была изрезана руслами пересохших ручейков, словно старческое лицо — морщинами.

Узловатые кусты с черными, скрученными трубочкой листьями едва достигали плеч и не давали тени. Не доходя до цели, Артур обнаружил развалины древнего города. Из–под глиняных наносов вверх тянулись колонны, остатки стен; местами сохранились целые коробки, сложенные из камня, на проваленных черепичных крышах выросла сорная трава. Раньше здесь жили люди, теперь это место облюбовали кактусы с плоскими стеблями–лепешками. Они были повсюду: на подоконниках, внутри домов, в проемах выбитых дверей.

Чуть дальше из–под обвала выглядывали покосившиеся бетонные столбы. Время выветрило бетон, сожрало арматуру, и некоторые переломились пополам, ткнувшись верхушками в глину. Артур почувствовал себя как на кладбище и пошел быстрее, но город все не заканчивался. У подножия гор виднелся покореженный железный каркас, Артур взбежал по камням, перемешанным с глиной, и уперся в отвесную скалу. Правее был более пологий склон… предательски пологий. Под уступами, ведущими наверх, валялся обглоданный почти до костей труп. Темные волосы были выдраны пучками, череп исчерчен бороздами — на трупе пировали падалыцики. Или панцирники.

Желание ползти по скалам мгновенно отпало, Артур отошел, глянул наверх: вздымаются неприступные горы, с уступов свесили головы птицы. Пожри их всех некроз! Он в сердцах долбанул по скале кулаком — раненая рука отозвалась болью.

Теперь неплохо бы осмотреть место, где ручей ныряет под скалы.

Чтобы сократить путь, Артур направился мимо второй, неисследованной, свалки, пересек желтый ручеек, хотел напиться, но теплая вода жутко воняла. Значит, родников тут два. По берегу Артур добрался до оврага, скатился к чистому ручью, утолил жажду и намочил одежду.

Овраг напоминал Разлом в миниатюре, а вся долина — Пустошь. Тут тебе и города, и свалки, и омеговцы в роли доминантов. Выживать сложно, но разве в Пустоши проще? Да, ему, Артуру, было проще под батиным крылышком, а он сам, своими руками все разрушил. Теперь жри свободу, закусывая справедливостью.

В овраге тень хоть немного, но спасала. К полудню Артур достиг заветной пещеры, прорытой ручьем, нырнул в прохладу и двинулся по длинному тоннелю. Плескалась вода, с причудливых наростов на потолке срывались капли. Неужели это выход? Как никто о нем не догадался?

Глаза привыкли к темноте, и стало видно, что наросты тут не только на потолке, но и внизу, и с боков. Они напоминали переплетенные ветви, причудливые узоры, невиданных существ, навсегда вмурованных в камень. Постепенно проход сузился, пришлось ползти на животе. Замкнутые помещения не то чтобы пугали Артура — в них он чувствовал себя неуютно. Вперед! Чуть–чуть осталось!

Действительно: рывок — и Артур очутился в абсолютном мраке, поднялся, распрямил плечи. Появился новый звук: грохот падающего потока. Отказываясь верить в очевидное, Артур осторожно вытянул ногу, опустил — стопа встретила пустоту. Отломав нарост, он кинул его вперед. И едва успел досчитать до двух, как камень шлепнулся о воду. Обрыв. Выхода нет. Навалилось отчаяние, захотелось, раскинув руки, шагнуть вперед, но Артур нашел в себе силы вернуться в узкий лаз, протиснуться и ползти навстречу дневному свету, обдирая локти и колени.

* * *

Гус был дома, маскировал ловушки. Покосившись на перепачканного грязью парня, буркнул:

— В пещеру лазил? Обрыв видел? Хорошо, что не убился. Мог бы и меня спросить. А еще там кровососы бывают, твое счастье, что не тронули. — Аккуратно разложив ветви над ямой, он накидал сверху колючей травы, присыпал пылью и спросил: — Что еще интересного в мире?

— Волки, — ответил Артур, огибая ловушки. — Они странно себя ведут. Дрессированные, что ли?

— Мутант их знает!

— Некроз видел и, — Артур поежился, — симбионтов. — О таинственной тени и своем малодушии он промолчал.

— Даже так?.. Хм… — Гус склонил голову набок, задумался. — Не знал, что они есть.

— Ага, и ведут себя так же, как панцирники. В долину не спускаются, как будто на их пути невидимая стена. Человек же эту преграду преодолевает без труда. Почему так?

— Надо как–нибудь изловить омеговца и допросить, — проговорил Гус серьезно и добавил: — Забыл сказать: наемников можно убивать, если получится, и тебе за это ничего не будет. Да, кстати, патроны у тебя в основном холостые. Боевой каждый десятый. Так–то.

— Тебе помочь? — спросил Артур.

— Вот когда к вонючкам пойдем оружие на еду менять, тогда и помощь понадобится. Кто это так тебя? — Гус наконец заметил бурое пятно на рукаве Артура.

— Омеговец ножом, — отмахнулся он и потопал в пещеру, уселся на свой тюфяк и нахохлился.

Вскоре явился Гус и проговорил:

— Дай посмотрю.

Артур закатал рукав, хозяин пещеры прищелкнул языком. Завозился, достал из тряпья пузырек с мутной жидкостью, полил порез, приговаривая:

— Это настойка из листьев, в малых количествах — антисептик, в больших — яд… Показал бы сразу! Тут же если зараза прицепится — конец. Ни знахарки тебе, ни лекаря.

Что такое «антисептик», Артур спрашивать не стал, понял только, что Гус любит мудреные словечки.

— Ты сказал «оружие менять», у тебя что же, оно есть?

— О–о–о! — гордо протянул Гусак. — Да, я же умный. Я сразу после облавы возле трупов его собираю и прячу. Сейчас оно в цене, а когда всех перебьют, во время засухи в цене будет еда.

— Засухи? Ты же говорил, что солнце спрячется.

— А–а–а… ну, увидишь. Тут климат странный… Ну что, выдвигаемся? Ты как, не умаялся?

— Вроде нет.

— Тогда в путь! — Гус обмотал голову засаленной банданой, нацепил шлем–тюрбан и стал похож на кочевника–людоеда.

Путь лежал к городу Древних. Оставив Артура возле разваленного дома с колоннами, Гус исчез между руинами. Не хочет схрон выдавать — это понятно. Спрятавшись в тень, Артур сунул в рот сухую травинку. Устав ждать, стянул пиджак и принялся им обмахиваться, как веером.

Наконец возвратился Гус. Пыхтя и отдуваясь, он нес завернутое в тряпку оружие. Положил его у ног Артура, потер ручки, распаковал поклажу и вынул «хауду»:

— Это тебе.

Артур осмотрел старенькую «хауду» с почерневшим стволом — лучшее оружие против панцирников.

— И кобуру возьми. Не в руках же таскать, а то ты, бедняжка, пистолетик свой небось в кармане носишь.

Нацепив широкий кожаный пояс со ржавыми заклепками и сунув «хауду» в кобуру, Артур почувствовал себя увереннее. Больше всего хотелось двинуть благодетелю в морду — за «бедняжку» и «пистолетик» — или испытать на нем оружие, прострелив, к примеру… ухо, но пришлось сдержаться. Как ни крути, Гус пока нужен.

— А вот это, — хозяин пещеры с любовью погладил серый пистолет–пулемет агрессивного вида, — мне. Очень удобный в ближнем бою. Но ни пластины волков, ни бронежилеты омеговцев не пробивает.

Раньше Артур таких не видел.

— Дай–ка посмотреть. — Поднял, прицелился в нахмурившегося Гуса. Действительно удобный. Стрелять можно и с одной, и с двух рук. Проверил магазин — тринадцать патронов.

А Гус–то перетрусил, крылья носа затрепетали, уши покраснели. Пожав плечами, Артур вернул ему игрушку, заключив:

— Сам внушительный, но калибр мелковат.

От этих слов Гус залился краской, но смолчал. Артур закусил губу, чтобы не улыбнуться — не желая того, наступил на больной мозоль, теперь они с Гусом квиты.

— А здесь что? — спросил Артур, поднимая сверток.

— Двустволки, — пробурчал Гус. — Хлам.

Всю дорогу молчали.

Деревня–свалка мало отличалась от других, а видел их Артур великое множество. Машин здесь было немного, в основном легковые, поэтому ресурс экономили: ставили корпуса на бок и приматывали друг к дружке, из–за чего издали ограждение напоминало металлические щиты. Дозорной башни не было.

Гус постучал в ворота, сделанные из распиленного кузова грузовика.

— Кто? — гаркнули из–за ворот.

— Золотуха, открывай, это Гус–охотник!

— А–а–а… — Голос привратника смягчился. — С чем пожаловал?

— Ружья на «глаза» поменять хочу, — прокричал Гус и шепнул Артуру: — «Хауду» достань. — Сам он вынул пистолет–пулемет.

Заскрежетали ворота, и Артур, воровато оглядываясь, вошел внутрь. Золотуха — высоченный, совершенно седой мужик, сказал Гусу:

— Ты тут постой, а я сейчас, — и засеменил к домам, сооруженным из кузовов.

Таких жилищ Артур насчитал пятнадцать. Возможно, людей в поселении было больше, и жили по двоетрое. Дома полукругом располагались вокруг небольшого озерца, на поверхности которого надувались пузыри.

— Васид! — заорал Золотуха. — Васи–и–ид!

— Да тута я, чого орешь? — откликнулись из ближайшего фургона. Потягиваясь, вылез чернявый, выбритый до синевы мужичонка, с пренебрежением глянул на Гуса, пожевал губу и снизошел: — Товар показывай.

Артур положил на землю тряпку, развернул и отступил на шаг, сделав свирепую морду. Повозившись с ружьями, Васид сказал:

— Больше двух ведер не дам.

— Четыре, — вступил в торг Гус.

— Да зачем тебе столько? Все равно помирать скоро. Два. Всё, последнее слово.

— С такой жадностью тебя точно пристрелят. — Гус вздохнул и принялся заворачивать ружья.

— Два с половиной…

Гус взвалил ружья на плечо, повернулся к воротам, и Васид сдался:

— Ладно, три. По рукам?

— Товар покажи, — заинтересовался Гус.

— Машка! — крикнул Васид. — Машка–а–а! Три ведерка «глаз» тащи сюда.

Тощее замученное существо в обносках, кряхтя, приволокло небольшой тазик, потом еще два ведра. Васид стоял подбоченясь и не думал ей помогать. «Глазами» здесь называли красноватые ягоды с точкой посередине. Попробовав, Гус кивнул, расстелил тряпку, в которой лежали ружья, высыпал «глаза» и связал ее в объемистый узел.

— Ты никак облаву пережить собрался, — усмехнулся Васид, проверяя ружья. Прицелился, выстрелил в ворота, крякнул.

Артур взвалил узел на спину и направился за Гусом.

— Тебе в этой штуке башку не напекает? — не выдержал Артур.

— Наоборот, надо и тебе такую сделать.

— Вот уж спасибо.

Вопреки ожиданиям Артура, направились не на запад, а к свалке у ворот.

— Пусть думают, что я там обитаю, — пояснил Гус. — Здесь только дней тридцать так много людей, они не успевают ничего толком разнюхать.

Возле квадратной, будто специально обтесанной глыбы в два человеческих роста таки свернули на запад.

— Люди! — запищали сверху.

Дернувшись, Артур бросил узел с «глазами» и выхватил «хауду». На камне, накрывшись курткой, сидела женщина.

— Помохите, — прохрипела она. — Я тута изжарюся!

Гус обошел вокруг глыбы, потер ручки.

— Слезай!

— Не моху–у…

— Как ты туда залезла?

— Не снаю, ночью волки захнали, а обратно боюся…

— Не бойся, мы добрые. — Гус нарезал круги, разглядывая камень.

— Я разбиться боюся!

— Вот же горе! Откуда ты такая взялась на мою голову? Прыгай, мы тебя поймаем! Артур, сможешь?

Как Гус засуетился! А ведь с первого взгляда и не заподозришь в нем спасителя беспомощных. Сначала Артур хотел кивнуть, думал, что она худая, как и все местные, но когда женщина подобралась к краю, заметил, что она довольнотаки плотная, и грудь у нее здоровенная, будто налитая. Гус аж облизнулся.

— На живот ложись, — посоветовал Артур, — ноги опускай, за них мы тебя и поймаем.

— Мамочки! — донеслось сверху, женщина завозилась.

Показались резные сапожки, потом — аппетитный

зад, обтянутый кожаными штанами. Артур метнулся к камню, поставил ее ноги себе на плечи.

— Мамочки–и–и! — Она повисла на руках.

Артур схватил ее за ноги и скомандовал:

— Руки отпускай!

С диким визгом женщина отдалась на милость Артура. Даже очутившись на земле, она продолжала повизгивать. И только сейчас Артур понял, что эта дурища вряд ли старше его. Темно–русые волосы блестят, еще не успели запачкаться, на вздернутом носу под слоем пыли — веснушки, глаза голубые, веселые. Гус по–прежнему нарезал вокруг нее круги — рассматривал. Наконец удовлетворенно кивнул и проворковал:

— Ну что, девица–красавица, поживешь с нами?

— Да! — с радостью кивнула она и просияла. — Вы хорошие, а на свалке все та–а–акие страшные! Страшней волков! А попить у вас есть? Я ж всю ночь просидела, и утро, и вот… думала, изжарюся.

— Тут ручей близко, — сказал Артур.

— Считай, девица, тебе повезло. — С важным видом Гус обнял ее за плечи, поглядывая на колыхающуюся под рубахой грудь. — Как же ты, красавица, сюда попала?

— Муж отдал. — Она погрустнела.

— Вот дурак! Такую женщину!

— Он старый был, я ему изменила, вот он и…

— Нам все равно, правда ведь? — Гус подмигнул Артуру. — Будешь моей первой женой.

— Твоей?! — Девушка с надеждой посмотрела на Артура.

— А что? — обиделся Гус. — Я опытный, несмотря на то что умный. Зовут меня Гус–охотник, а тебя как кличут?

— Вита.

— Сейчас, Виточка, спустимся в овраг, и ты напьешься. А потом мы тебя покормим, ты ведь голодная, да?

Возле обрыва Вита ойкнула, сложила руки на груди, сглотнула. Ползти по скалам она наотрез отказалась — пришлось обходить. И откуда она взялась такая беспомощная? Артур думал, что те, кто не может за себя постоять, в Пустоши не выживают.

Утолив жажду, девушка стала произносить слова отчетливее и затрещала с удвоенной силой. Оказывается, семья ее жила недалеко от Омеги и поставляла в замок еду. Тогда понятно, почему Вита неженка: никто не набегает, отбиваться не приходится. За последние несколько сезонов из неприступной крепости Омега превратилась в подобие старинного города, Артур в книжке читал, как раньше жили. В близлежащих деревнях того, кто вел себя не по правилам, наказывали, ссылая, очевидно, сюда, на Полигон.

На миг он задумался, что будет, если окрепнут омеговцы, подомнут всю Пустошь, установят свои порядки. Плати им, и никто не нападет, не сожжет твою ферму, не продаст сестер в рабство. Вроде бы замечательно, но почему–то мысль не радовала.

Возле пещеры Гус сложил кучу хвороста, вынул из кармана штанов стекляшку и принялся разводить костер. Не успел Артур развязать узел с «глазами», как хворост задымил и вспыхнул. Гус вынес из пещеры недоеденную волчатину, нанизал на железки и сунул в костер.

Вита сразу же забилась в пещеру, в прохладу, но Гус велел ей выходить.

— Поешь, — скомандовал он.

— Я не хочу. Мне жарко, — простонала она.

— Мужик сказал: ешь, значит, ешь!

Мясо уже начало портиться, Артур покривился, но затолкал в себя кусок. Гус падалыциком навис над Витой и не успокоился, пока она не проглотила всё. Н–да, взял он ее в оборот!

Расправившись с едой, девка занялась хозяйством: выволокла на солнце отсыревшие тюфяки и «одеяла».

— Грязное все, — вздохнула она. — Постирать бы! Давайте постираю, тут же ручей недалече.

— Ишь, хозяйственная! — Гус щурился, довольный приобретением. — И какая — ух! — кровь с молоком! Завтра озаботишься, вишь, темнеет уже. Повезло тебе, девица, что меня встретила! А то пропадать бы тебе на свалке.

Артур уселся, подперев голову руками. Вита трепетала под взглядом Гуса и заглядывала ему в рот, а он рассказывал, какие все вокруг плохие — если девка и нужна кому, то для того, чтобы потом съесть, а он, Гус, хороший, ему ничего не надо, лишь бы ктото был рядом, приласкал и обогрел.

За глыбами, которые служили своего рода воротами, чтото зашуршало, посыпались камешки, заскулил волк.

— Волки! — Артур вскочил и выхватил «хауду».

Вита взвизгнула, прижав ладони к щекам.

— Еда! — оживился Гус, потер лапки.

— Выйду — может, пристрелю парочку, а если не удастся, в ловушки приведу.

— Подожди, я с тобой… — Гус схватил пистолет–пулемет и поспешил следом.

Мутафаги — существа неизвестного происхождения. В огромном количестве появились после Погибели. Если верить уцелевшим источникам, раньше они не встречались. Панцирные волки распространены по всей Пустоши и наносят существенный вред хозяйству. Агрессивны и крайне опасны, выдерживают прямое попадание пуль крупного калибра, пластины волков используются для изготовления защитных жилетов. При столкновении с волками наиболее эффективен «хаудах» (в простонародье — «хауда») или автомат. Если их нет в наличии, нужно стараться попасть зверю в глаз, плохо защищенный живот или швы, где сходятся пластины…

Анатомия и физиология вероятного противника, пятый курс. Мутафаги

Вскоре стало ясно: оставаться на карнизе — все равно что добровольно сидеть на сковороде и ждать, пока корочка хрустящая появится. Лекса то и дело накрывала тяжелая дремота, полубред. Голос в голове советовал спуститься и принять бой. Голос убеждал Лекса, что это единственный шанс выжить и что быстрая смерть лучше медленной… Курсант представил, как перед его лицом распахивается зловонная пасть, как зубы впиваются в плоть, как алчно хрипят мутафаги… Нет. Он не пойдет на верную смерть. Он ждал чуда, сначала лежа, потом сидя, потом стоя. Перед глазами плясали разноцветные круги, раскаленный камень обжигал даже сквозь подошвы, и Лекс топтался на месте — движение держит в тонусе и не дает скатиться в беспамятство. Но мир всё темнее, круги всё ярче…

…Очнулся Лекс, когда носки ботинок уже свешивались с обрыва. Еще шаг — и застывший в ожидании вожак бросился бы на жертву.

— Не дождетесь, — прохрипел курсант, — я солдат Омеги. Не дождетесь! Брысь!

По лицу скользнула тень, он задрал голову: над ним кружил, расправив перепончатые крылья, падалыцик.

А если перерезать себе вены? Истечь кровью, но не достаться мутафагам на обед? Падалыцики попируют, но этого он уже не увидит. Умрет пусть не с честью, но не самой противной смертью.

Лекс уселся, не обращая внимания на обжигающие камни, размотал кожаную ленту, прижал лезвие к запястью на левой руке. Надавил, стиснул зубы: одно движение, пока есть силы… Наверное, лучше резать вдоль вен. Вот так, резким движением… Но в последний момент он ослабил нажим — царапина получилась ерундовая, выступило несколько капель крови. Даже умереть не может…

«Погоди , — посоветовал голос в голове, — спустись. Все бывает. Вдруг прорвешься».

Голос говорил не словами, а ощущениями и больше не пугал. Лекс к нему как–то уже привык. Перегрелся, мозги закипели, вот всякое и мерещится. Сперва голоса, а потом «любимый папочка» придет, а там и мамка — свидеться напоследок.

Лекс боролся с мороком до вечера, то погружаясь в беспамятство, то выныривая.

Жахнул выстрел. Курсант распахнул глаза, уже темнело, долину накрыли сумерки, похолодало. Может, послышалось? Он вскочил, глянул вниз: волки уже не сидели цепью, они метались по странным траекториям, вглядываясь в кусты. Вожак рычал, прижавшись к земле.

Вот он, шанс! Возможно, последний, и хотя шатает от усталости, его надо использовать.

Не раздумывая, Лекс отстегнул нож и спрыгнул.

Он бросился на вожака сзади, оседлал. Пластины были скользкие, пришлось ухватиться за шею. Не успел мутафаг сообразить, что происходит, курсант вогнал клинок в его глаз. Волк взвыл, крутанулся на месте, сбросив с себя наездника, и рухнул в пыль рядом. Лекс вскочил, перехватил нож поудобнее, понимая, что сейчас стая бросится на него… Снова жахнул выстрел, лязгнуло, пуля отскочила от пластины какого–то мутафага, забормотал пулемет — Лекс вовремя присел, над головой просвистели пули. Толку от невидимого союзника мало, разве что волки на него переключатся.

Но произошло странное. Поведение волков не укладывалось ни в какие рамки: они кинулись в разные стороны, визжа недорезанными поросятами.

Не опуская ножа, Лекс дождался, пока из–за кустов выйдет его союзник.

Это был темноволосый скуластый парень, ровесник Лекса. Не «мясо» — сильный, тренированный. И взгляд удивительный — задумчивый и печальный. Не подходил такой взгляд к хищной морде.

— Артур, — сказал парень, целясь в Лекса из «хауды». — Меня зовут Артур. Это я тебя спас.

— Спасибо. — Курсант демонстративно пристегнул нож к браслету. — Спасибо, я твой должник. Если не хочешь стрелять — опусти оружие. Я не нападу, слово бойца.

Артур закусил губу и сунул пистолет в кобуру, из–за его спины высунулся мужик с пистолетом–пулеметом, Лекса он держал на мушке. Невзрачный мужичонка с пузиком, личико востренькое, а глаза цепкие, как крючья. Оружие старое, еще Древних, но в хорошем состоянии.

— Проваливай, — велел пузатый Лексу. — Проваливай к мутанту в задницу. Это наша добыча, наша еда.

— Куда ж он на ночь глядя? — возмутился Артур.

Пузатый шевельнул стволом, приказывая Лексу убираться. Курсант не двинулся с места. А ну как в спину выстрелят? До них метра четыре, у одного пулемет, у второго «хауда». Попытаться обезоружить? Нет, они далеко, это равносильно самоубийству. Или всетаки рискнуть?..

Палец пузатого дрогнул на спусковом крючке. Застрелит и не почешется. Лекс приготовился прыгнуть вперед, врезаться пузатому в брюхо, схватить пулемет… Но, представив порядок действий, сразу же отверг этот вариант — нет, не успеть. Значит, просто ладонью в нос, снизу вверх, а там будь что будет… Парня и вовсе не достать. Может, ногой…

Артур шагнул к пузатому и положил руку на пулемет. Пузатый скривился, плюнул под ноги.

— Дурак! Не потянем мы четвертого!

— Я утром уйду, — пообещал Лекс, выставив ладони вперед. — Я здесь недавно. Мне просто нужно переночевать.

— Вижу, что недавно, — буркнул пузатый. — Проваливайте вдвоем. На какого мутанта вы мне нужны, сладкая парочка?

— Гус, — Артур говорил очень тихо, — мы поможем тебе донести волка. А утром, если захочешь, уйдем.

Странное поведение. Предпочесть напарнику случайного знакомца? Чтото здесь не складывается. Пузатый закинул пистолет–пулемет за спину, махнул рукой, указал Лексу на волка:

— Тащи давай.

Лекс послушно ухватил панцирника за передние лапы, Артур взялся за задние, улыбнулся Лексу. На вид приличный боец, только не понятно, чего хочет. Можно попробовать команду сколотить… Нет, не получится, пузатый все дело испортит. Вон как зыркает. Спасибо, не пристрелил. Придется ориентироваться по ситуации.

— Под ноги смотри, тут везде ямы с кольями, — предупредил Артур, когда пробрались за камни.

Гус шел впереди, не оборачиваясь. Артур и Лекс волокли волка, тяжело дыша. Смеркалось быстро, еще чуть–чуть — и совсем стемнеет, а ночью лучше сидеть в защищенном месте. Лекс ловил на себе взгляд Артура, исполненный приязни, и смущался: чудной дикий. Наставники говорили: дикие во всем ищут выгоду. Как мама и отчим. Как… Лекс споткнулся и упал, уронив волка.

— Осторожней! — Артур тоже отпустил тушу. — Ничего не сломал?

— Тихо вы, — буркнул Гус, — и побыстрей давайте. Стемнеет — здесь вас оставлю, так и знайте. П–пацанье.

Артур склонился над Лексом и протянул ему руку. Вспомнилось: Кир, неисчерпаемый источник пакостных историй, рассказывал, что дикие разницы между мужчиной и женщиной не видят… Лекс поднялся самостоятельно, снова ухватился за волка. Потащили. Камешки хрустели под ногами, тянуло холодом, но скалы пока дышали жаром, накопленным за день. Вдалеке кто–то пальнул, ктоыю заорал дурным голосом — в вечернем воздухе звуки разносились далеко и призраками метались по долине, отраженные от скал.

— Почти пришли, — сказал Артур.

Тушу бросили у входа в пещеру. Лекс настолько вымотался, что не задумываясь шагнул на свет костра…

и столкнулся нос к носу с негостеприимным хозяином. Гус загораживал проход, уперев руки в бока и покачиваясь с пятки на мысок. За его спиной было тепло, пахло едой и жильем.

— Ты. Омеговец. — Гус цедил слова сквозь зубы. — Думаешь, я тебе в ноги поклонюсь? Н–нахал. Да я тебе в отцы гожусь. А хоть бы имя назвал, паскуда!

Лекс прикинул, не двинуть ли ему в челюсть. И сдержался.

— Прошу простить. Мое имя — Лекс. Пустишь меня?

— Не хочется, — честно ответил Гус, — мне одного сосунка хватает, двоих я не потяну.

— Гус, — предупредил из–за спины Лекса Артур, — мы же договаривались. Дотащили тебе волка, теперь пусти переночевать.

В глубине пещеры — Лекс видел поверх плеча Гуса — был ктото еще. Ходил, прислушивался, но в разговор не встревал.

— Я свое слово держу, — уступил пузатый, — заходите. Но еды не дам.

Лекс шагнул вперед. У костра стояла женщина. Полная, молодая. У нее все было большим: и грудь, и губы, и глаза. И волосы очень красивые. Курсант с трудом отвел взгляд, поклонился. Он женщин с детства не видел и почти забыл, какие они бывают.

— Моя жена, — предупредил Гус, — будешь пялиться яйца оторву, понял? И тебя, Артур, это тоже касается.

— Вита, — прошептала женщина.

Надо же — жена. На Полигоне, у «мяса», а поди ж ты — жена!

Артур, не спрашивая у Гуса разрешения, подсел к костру. Лекс подумал и опустился рядом — ноги не держали. Вита захлопотала, принесла воды, сунула Лексу мяса — он принял, хотя хозяин пещеры и смотрел волком. Ничего, не обеднеет из–за пары кусков. Повисло нехорошее молчание. Лекс жевал, Гус скрипел зубами, Артур переводил взгляд с одного на другого.

— Спасибо. — Лекс вытер губы банданой и отхлебнул еще воды. — И за спасение, и за приют. Не ожидал даже, что такие благородные люди бывают.

— А ты меня не узнал? — вдруг рассмеялся Артур. Лекс, ты правда меня не узнал до сих пор?

Чтоыю было в лице этого красавчика знакомое. Лекс присмотрелся.

Давно, очень давно, в прошлой жизни…

Перед отъездом в Омегу? Раньше, гораздо раньше…

Мамка еще молодая, красивая, лежит на кровати пьяная, золотистые волосы свешиваются до пола. Мужчина шагает в комнату, и свет керосиновой лампы падает на его лицо. Староста. Шакал. Похудей Шакал — получился бы… правильно. Его сынок, Артур.

— Теперь узнал. — Лекс пытался хотя бы улыбнуться, но лицо застыло маской: сейчас Старостин сынок завопит: «Шлю–у–ухин сын!»

Артур вскочил, сграбастал опешившего Лекса в объятия, крепко приложил ладонью по спине.

— Земляки мы! — пояснил он Гусу. — Его из нашей деревни в Омегу забрали, когда мы еще пацанами были… Родная мать отдала. Дружище! Да что ты как неродной?

— Извини, — Лекс осторожно высвободился, — я просто… понимаешь, деревня, мама — это так давно было, я уже и забывать начал. Хотел офицером стать. А потом испытание не прошел. Понимаешь, там как делают: нужно убить человека. Я не смог. У меня ранили друга на этом испытании, и я не смог выйти на арену. А меня — сюда… Будто не понимают, что я всю систему изнутри знаю, все их планы. Что я смогу выжить.

На этих словах, как Лекс и рассчитывал, Гус подобрался. Брезгливая мина на его лице сменилась широкой улыбкой. Клюнул. И Артур клюнул — вон, кивает сочувственно, губу кусает… Вообще, странно. Артур–то небось убивал. Кетчеров тех же наверняка стрелял. А сочувствует. Но хотя бы теперь его мотив ясен — земляка встретил.

— А что — выжить? — фыркнул Гус. — Я уже три сезона здесь обитаю безо всякой подготовки.

Лекс посмотрел ему в глаза. Сделать это было трудно — хозяин пещеры взгляд отводил, пялился в сторону. Курсант заговорил ритмично, слегка постукивая пальцами о пол, стараясь попасть в такт дыхания Гуса:

— В прошлые разы. Курсанты выполняли задания. Разные задания. Можно было выжить, если ты умен. Ты же знаешь. А теперь все будет по–другому. Задание дали: убить как можно больше. Омеговцы объединятся в группы. И будут убивать. Всех подряд.

Раздались сдавленные всхлипывания — это рыдала Вита, утирая нос ладонью. Артур слушал, открыв рот. Гус нахмурился, лоб складками собрал, отблески костра делали его похожим на мутанта.

— Как можно больше «мяса» убить? — переспросил он.

— Да. Как можно больше «мяса». Поэтому я удивляюсь: они отпустили меня на Полигон, а я же много всего знаю. Видел карту, знаю, какое будет испытание.

— Хорошо… очень хорошо… — Гус встрепенулся, поднялся и начал мерить шагами пещеру. — Это просто замечательно… что ты видел… Одному тебе тяжело придется, Лекс.

— Ты же его прогнать хотел, — возмутился Артур, а теперь, значит…

— На его месте я бы тоже не очень–то доверял незнакомцам, — перебил Лекс.

Гус покивал. Вита продолжала тихонько плакать. Лекс старался не обращать на нее внимания.

— Соображаешь, — похвалил Гус Лекса. — Значит, так. Сейчас ложимся спать. Мне нужно подумать, что нам делать, а думать я предпочитаю на свежую голову.

— Совершенно правильно, — поддакнул курсант.

Он уже понял, как вести себя с этим человеком: восхищаться им не переставая, льстить побольше, в рот заглядывать. И Гус сделает все, что потребуется, принимая чужие идеи за свои.

* * *

Лекс спал чутко. Поэтому, когда к нему кто–то прижался, он схватил врага и ударил наугад, вслепую, без замаха. Рука попала в мягкое. Враг тонко и сдавленно вскрикнул женским голосом.

— Что там? — хриплым со сна голосом спросил Гус из соседней «комнаты».

— Мне сон страшный приснился, — звонко отозвалась Виточка, — прости, господин…

— Спи давай, — строго велел Гус и захрапел.

Лекс замер. Стыд–то какой! Женщина не хотела ничего дурного… наверняка не хотела. А получила в бок кулаком, хорошо не сильно. Она совсем рядом, слышно дыхание — прерывистое, легкое. Пахнет незнакомо — чем–то сладким, потом тоже пахнет, но не резко, даже приятно. Лекс повернул голову и шепнул тихо–тихо:

— Извини.

Вита тут же подвинулась ближе, прижалась мягким телом к плечу, навалилась на грудь, жаркими губами прикоснулась к уху и зашептала:

— Ничего, это ты меня извини, я греться пришла, замерзла, а ты краси–и–ивый, молодо–о–ой…

Лекса охватило непонятное томление. Кости его стали, казалось, мягче глины, мысли разбежались.

Ладони Виточки скользили по его лицу, телу, и шепот ее, едва не заглушаемый ударами сердца, не прерывался:

— Красивый, такой краси–и–и–и–ивый…

Лекс схватил Виту за плечи, притянул к себе, неумело поцеловал, заставив замолчать. Губы у нее были горячие и мокрые, она зачемто лезла в рот Лекса языком, это оказалось не противно, а даже приятно. Вита колыхалась под его руками, волнообразно изгибалась. Лекс подумал, что она хочет освободиться из его объятий и отпустил, но Вита завозилась, щелкнула застежкой, второй, ухватила Лекса за руку, и в ладонь его легла полная, тугая грудь. Дыхание сбилось. Вита склонилась над парнем, скользнула волосами по его лицу. Он, кажется, сделал ей больно — Вита пискнула, потом зашептала на ухо: «Тише, тише, аккуратней, не надо сильно сжимать…» Лекс был беспомощен, и женщина делала с ним, что хотела. Освободившись от своих брючек и расстегнув куртку, она стащила с него штаны. Лекс зажмурился, хотя и так было темно, перед глазами вспыхнули радужные круги.

Вита забралась на него, оседлала, как ездового маниса, склонилась… Лексу стало жарко. Он уже не мог лежать так, не шевелясь, но боялся помешать, и стыдно было за свою неумелость, робость, и мысли дурацкие лезли в голову — что нужно ведь ласковые слова говорить, наверняка нужно.

Вита качнулась, еле слышно хохотнула, впилась губами в его губы. Лекс не мог сдерживаться, и она поняла, она знала, как сделать мужчине хорошо, она была повсюду.

Мир вокруг перестал существовать. Не было ни пещеры, ни Полигона, ни Артура, ни храпа Гуса, только женщина, единственная. Его, Лекса, женщина.

* * *

…Он смежил веки и потянулся к Низшим. Низшие узнали, отозвались всплеском радости. Низшие почти не разумны, их легко подчинить, вот он и связал их: в единую сеть, он управляет ими, вкладывает свой рассудок, и Низшие смотрят, слушают и осязают за него, тянутся к своему хозяину.

Нет, не к хозяину. Низшие — руки, глаза и уши. Он — мозг.

Они — единое целое.

Сейчас Низшие в долине Полигона. Один развлекается с волками, другой — с «мясомтретий» — с курсантами… Остальные тоже при деле. Пяти Низших достаточно, вместе с шестым Высшим они образуют устойчивое соединение, живучий организм, вершину эволюции.

Он заглянул в душу курсанта, шепнул пару слов, посмотрел, как Низший проталкивает стаю волков через им же установленную границу, как другой играет падалыциками — плетет их танец в белесом небе. Восприятие Низших гармонично, но его, Высшего, восприятие воистину прекрасно и полно, ведь он видит мир не только своими глазами…

Скрипнула дверь. Высший вздрогнул и открыл глаза. Контакт с Низшими не прерывался никогда, но сейчас он отступил на задний план, и раздался голос человека…

Проснулся Артур от холода и боли во всем теле — отлежал бока на Гусовом «матрасе». Камни он, что ли, туда напихал?.. Уже утро или еще ночь? Сразу и не разобрать, вроде бы в соседней «комнате» светло. Лекса рядом не было. «Сбежал? Да не должен… Ему команда нужна, будет облава — пропадем поодиночке».

Надо же, шлюхин сын каким стал, и не узнаешь сразу. Был же сопля соплей; когда обзывались, ревел от обиды, мамку свою очень любил, за нее драться лез и отхватывал всегда… А теперь — амбал, и вымахал почти с Артура. Что, интересно, с ними в замке Омега делают? Совсем другой человек, приятный такой, доверять ему хочется, дружить с ним…

Вспомнилось, что Лекс вчера говорил о раненом друге… Вдруг это его убил Артур? Худое лицо, нос с горбинкой, раскрытый рот и стекленеющие глаза. Лучше Лексу об этом не знать, он и слушать не станет, что Артур спасал свою жизнь… Пусть думает, будто Артура сразу сюда, в «мясо» засунули.

Он поднялся, размял затекшие конечности.

Лекс, растопырив ноги, сидел возле входа и с сосредоточенным видом складывал–раскладывал нож. Почувствовав взгляд, подобрался, мышцы напряглись.

— Артур? — спросил он, не оборачиваясь, а нож перехватил поудобнее.

— Да. — Артур сел рядом и посмотрел на старого знакомого новым взглядом: лицо узкое, ямка на подбородке, между бровей залегла морщина. Вид такой, будто он решает в уме сложную задачу. Вдруг стало неуютно и захотелось сбежать, желательно подальше, но Артур не двинулся с места — ждал, когда Лекс задаст вопрос.

— Ты–то как сюда попал? Как Шакал допустил?

— Он мертв. Помнишь Ромку? Семью его помнишь? Яну всё покоя батина удача не давала…

— Ну, это ясно было, гнилая семейка. — Лекс криво усмехнулся и сплюнул на землю.

— Да я уже понял, но до последнего думал, что он мой друг. — Артур постарался, чтобы его голос звучал равнодушно.

— Печально, — без эмоций отозвался Лекс и будто потерял к земляку интерес.

Поднялось над горами солнце, пока еще ласковое, раздалась птичья трель, оборвалась на полузвуке. У пещеры Гуса пахло нагретыми камнями, немного сортиром, немного гнилью. Со стороны долины тянуло дымом — Полигон просыпался. Артур подумал, что где–то там, на свалке или в поселке вонючек, его знакомцы по перевозке в Омегу. Может, кому–то из них повезло прибиться к сильной команде, а может, они все мертвы или хуже — как Шкет…

Гус вывалился на свежий воздух, громко зевнул, потянулся, зыркнул на Лекса и отвел взгляд, потом снова зыркнул и сказал:

— Юноша, учти, когда все закончится…

— Если… — Лекс задумчиво пожевал губу. — Если закончится благополучно, я уйду, как и обещал. Иначе мы все… уйдем.

Для себя Артур решил, что с Гусом не останется, Лекс был честнее и понятнее, с ним Артур чувствовал родство, и двоим молодым парням проще выбраться. А Гус не хочет никуда выбираться и вообще скользкий он, Гус, неприятный, хотя ведь помог, спас, можно сказать. Нет, Артур не собирался оставаться на Полигоне навсегда, каждый сезон ждать, когда придут убивать, и голодать, когда пересыхает ручей.

— Давайте решать, что дальше делать, — сказал Лекс.

— Раньше я тут прятался во время облав, — Гус встал против солнца, — и вот, живой. Чего и вам бы посоветовал, но в своей пещере не оставлю, не надейтесь.

— Гус, — Лекс играл ножом и на хозяина пещеры не смотрел, — я же сюда, к этой пещере и шел, думал, она необитаемая. На картах она отмечена. Так что вряд ли ты на этот раз отсидишься, всякие укромные места вроде пещер в первую очередь будут проверять.

— И что ты предлагаешь? — включился в разговор Артур.

— Нам понадобится оружие. — Курсант окинул собеседников растерянным взглядом. — Много оружия. И сильная команда, чтобы отбиваться. Я знаю место, очень удобная высота, снизу ее вообще не видно, там и заляжем. Вряд ли омеговцы о ней вспомнят, но если все–таки вспомнят, понадобятся люди, сами не устоим. А омеговцам тоже жить хочется, зачем лезть навстречу смерти, когда вокруг полно более доступного «мяса»?

Гус посмотрел на скалы, и лицо его вытянулось. Представил, наверное, путь к «очень удобной высоте». Артур и представлять не хотел — вспоминались кости у подножия скал… Что ж. Омеговцам может хватить добычи в долине, наверх не полезут, если только…

— А если гранатами закидают? — спросил он Лекса.

— Уж поверь, на этот раз гранат не будет. У них будет огнестрельное оружие, автоматы. Это условие испытания, омеговцы очень странно понимают слово «честь».

— Как ты складно говоришь! — Гус прищелкнул языком. — Не думал, что наемников наукам обучают.

— Рядовых наемников, — Лекс презрительно скривился, — нет. Я не рядовой, я — офицер… несостоявшийся. Наемников просто муштруют, а нас именно учат. — Он сник, задумался и продолжил: — Гус, на тебя вся надежда, ты тут всех знаешь. Где оружие добывать будем?

Нахохлившись, хозяин пещеры потер подбородок.

— Эх, днем бы раньше! Вот досада–то! Я карабины на еду сменял. Ладно, думаем… На первой свалке ружья отобрать легко, но толку с них мало. Н–да. Укрепрайон нам не по зубам, остаются вонючки, у них, точно знаю, есть пара гранат, от омеговцев, пистолеты, ружья. — Он вздохнул.

— Сколько там людей? — задумчиво спросил Лекс.

— Было двадцать два, сейчас не знаю, много новых привезли.

— Все ли вооружены? Как поселение укреплено? Перелезть ограду можно? Сколько сторожевых вышек?

— Ты помедленнее с вопросами. Вооружены не все. Перелезть… — Гус окинул Лекса оценивающим взглядом. — Ты перелезешь. Сторожевых вышек нет.

— Они тебя знают? За ворота пустят? — с бесстрастным лицом продолжил Лекс.

— Конечно. И его, — Гус кивнул на Артура, — тоже знают.

— Мне нужен будет пистолет. — Лекс лезвием поймал луч поднимающегося над горами солнца и направил Гусу промеж глаз.

Тот крепко моргнул и сделал челюстью жующее движение. Артур подумал — сразу пошлет нахала к манису в зад, но не угадал. Гус повернулся к нему и спросил:

— Артур, пукалка у тебя?

Артур понял, что придется отдавать свое оружие. Хотел было возразить, но решил, что Лексу и Гусу виднее. Молча принес пистолет, который дали омеговцы, и протянул Лексу, предупредив:

— Там почти все патроны холостые.

— Знаю. — Курсант вынул магазин, осмотрел патроны и заключил: — Два боевых. Мне главное, чтобы громко было и убедительно. Значит, так. Я перелезаю ограду, вы под каким–то предлогом проникаете за ворота, я устраиваю диверсию…

— Чего устраиваешь? — переспросил Артур и подумал, что еще один грамотей на его голову нашелся.

— Заставляю их поверить, что на деревню напали. И тут в дело вступаете вы.

— А справишься? — Гус прищурился, почесал живот.

Лекс снисходительно улыбнулся:

— Да я и один смогу, но пулемет–то ты не одолжишь. Восемь сезонов каждый день меня учили убивать. Артур, давай спарринг устроим, чтоб твой товарищ…

— Спасибо, мальчики, вы меня убедили, — сказал Гус.

Из пещеры вышла помятая Вита, зевнула, посмотрела на Лекса и блаженно улыбнулась. У Артура чуткий сон, ночью он все слышал. И ему интересно было, что предпримет Гус: вон, уши покраснели, губки поджал. Один Лекс остался невозмутимым, задержал на женщине взгляд, отвернулся и уставился на пистолет. Гус молчал. Лекс молчал. Вита облизнулась. Артур прикинул, смог бы он с ней или нет. И с удивлением понял: нет, не стал бы, даже предложи девка. И не из брезгливости, просто образ Ники, совсем юной, но уже седой, оставшейся дома, почему–то вытеснил все желания, заслонил собой всех доступных и не очень баб. Ника. Никушка. Артур замотал головой, отгоняя воспоминания.

— Вы тут что? — В голосе Виты появилось беспокойство.

— Мы уйдем по своим мужским делам, — сказал Гус.

— Думаете, я ничего не понимаю, да? Меня бросите, да? Обуза я теперь для вас. Как… — она сглотнула, прожгла Лекса взглядом, — как что, так нужна! А как… подыхай, да? Да вы… вы… — Закрыла лицо руками, заревела.

Лекс дернулся, вскочил, но сразу же сел на место, сделав каменное лицо. Эта маска давалась ему нелегко: на виске пульсировала жилка, глаза как будто затянуло пленкой. Вита прижимала кулаки к груди и блажила.

— Ну что же ты? — Гус, обращаясь к Лексу, покачал головой. — Утешь девушку. Девушка, понимаешь, влюбилась, — ядовито улыбнулся, — а он… Бревно бесчувственное.

Артур понял, что нужно спасать положение, обнял Виту, погладил по голове, приговаривая:

— Мы не возьмем тебя с собой, это опасно. Мы можем погибнуть, понимаешь?

Продолжая реветь, Вита вырвалась, подбежала к Лексу и плюхнулась возле него на колени. Некоторое время он сидел с каменной рожей, потом оттаял, взял ее за руки, притянул к себе. Девушка больше не голосила — тихонько всхлипывала.

— Вита, — прошептал он, — мы идем… можно сказать, на войну. Нужно будет драться. Понимаешь? Поэтому ты останешься здесь и дождешься нас, хорошо?

— А чего он? — Она покосилась на надутого Гуса. — Я думала…

— Мы вернемся. Не бойся.

— Обещаешь? — спросила она уже кокетливо.

— Слово офицера… хоть и несостоявшегося.

— Ты посмотри! — Гус всплеснул руками. — Как все серьезно! Ты обещал, я свидетель! А ежели помрешь?

— Ползуна тебе в глотку, — проворчала Вита, поднимаясь с колен, и улыбнулась Лексу.

— Давайте не тратить время, — проглотив обиду, деловито заговорил Гус. — Идем уже, вон солнце взошло. Есть у меня задумка…

* * *

Сначала замотанного в тряпку волка тащил Лекс, а на подходе к деревне вонючек передал ношу Артуру. Тот аж крякнул — весил груз прилично, но Лекс даже не запыхался, пока его пер.

— Проникаешь с тыла и десять минут ждешь, — поучал Гус. — Ты ведь знаешь, что такое минута? Считай, в общем, до шестисот. Если тебя заметят, сам понимаешь, операция отменяется.

Со скучающим видом Лекс слушал и кивал. Если бы Гус видел, как дерутся омеговцы, он бы перья не распускал.

— Удачи! — проговорил Артур и пожал протянутую руку.

— Хоть бы впустили, — пробормотал Гус. — Впутали меня в авантюру.

У ворот он глубоко вдохнул и постучал.

— Кто? — гаркнули знакомым голосом.

— Открывай, Золотуха, это Гус–охотник!

Из щели выглянул глаз. Клацнул засов. Впуская гостей, Золотуха заголосил:

— Васи–и–ид! Иди сюды. Опять Гуса принесло. Что на этот раз?

— Мясо на рыбу сменять хочу.

Артур положил на утоптанную землю узел, вытер лоб. Потел он сильнее обычного. Когда сопровождал караваны, часто приходилось отбиваться от кетчеров, теперь же сам в роли грабителя. Непривычно. Оглядевшись, он отступил поближе к фургону, сделав вид, что прячется в тень.

— На кой мутант оно нам надо? Своего хватает. Тридцать человек целых!

— Хорошо, что пока целых, — проворчал Гус. — Вообще–то не ты тут главный. У меня есть сведения, что со дня на день будет облава.

— Ха, дык и ползуну понятно. Сказал новость!

— Такая облава, что кошмар. Никто не выживет. Ну где он шляется?!

— Тебе падалыцик на хвосте принес, да? О, а вот и Васид! Слышь, Гус говорит, что завтра облава и всех перебьют! — Золотуха ощерился, демонстрируя гнилые зубы.

— Я серьезно, — насупился Гус. — У вас найдется два места? Мы ж сами не отобьемся, а так хоть маленькая надежда будет.

— Спасибо, Гус, но не нужны мне в деревне такие, как ты. — Васид поморщился. — Что принес?

— Мясо на рыбу сменять хочу.

— Не нужно нам…

Грохнул выстрел, бахнула винтовка, огрызнулся пулемет, кто–то вскрикнул и шумно упал. И сразу же заголосили:

— Спа–а–асайсь! Обла–а–ава!

Артур сделал испуганное лицо, а сам следил за Васидом. Староста поверил, вытаращил черные глаза, взмахнул винтовкой, открыл рот…

Пора, понял Артур, метнулся к нему, ударил в нос, потом по затылку, отобрал пулемет, похожий на тот, что был у Гуса, и залег за кузовом. Гус, не дернув бровью, пристрелил своего приятеля Золотуху и расположился так, чтобы видеть, что творится за спиной Артура. На площадь вылетела Машка, и ее скосила шальная пуля.

Жители деревни оказались неглупыми, засели в укрытиях и вели беспорядочный огонь, Артур подстрелил одного за спиной Гуса, второго сдерживал в фургоне. Вычислив, где именно прячется враг, пальнул из «хауды» — пуля пробила тонкий металл и на излете поразила цель. Цель билась об пол, выла и бранилась.

Выстрелы на другом конце деревни стихли, Артур подумал, что Лекса подстрелили, потом застрочил пулемет, бабахнули ружья, ктото заорал. Живой Лекс, живее всех живых. Похоже, основное действо разворачивалось за фургонами, расположившимися вокруг озера. Вид отсюда открывался превосходный, улицы отлично простреливались, и покидать убежище Артур не спешил, да и Гус тоже. Местные спрятались по домам и постреливали изредка — патроны экономили. По пути Гус сказал, что отличать холостые от боевых они так и не научились, но все равно лезть под пулю не особо хотелось. По совету Лекса Артур примотал поверх майки пластины панцирного волка, сверху надел пиджак, и теперь пластины перекрутились и давили под ребра, но он терпел. Благо, что на его стороне была тень, а вот Гус поджаривался. Даже отсюда было видно его мокрое от пота лицо, и тюрбан не спасал.

На той стороне озера между «домами» Артур разглядел Лекса, тот перебегал от фургона к фургону. Перебегал — неточно сказано, его движения напоминали танец смерти: он перетекал из стороны в сторону, шагал на месте и вдруг плавно уходил вбок, мгновенно сгруппировавшись, перекатывался в укрытия. И при этом умудрялся стрелять из двух пистолетов с обеих рук.

Завороженный, Артур едва не прозевал ствол, показавшийся из окна самохода позади Гуса, выстрелил из «хауды», чтоб наверняка, — противник захрипел. Гус кивнул, тоже увидел Лекса и раззявил рот. Добежав до трупа Золотухи, курсант откатился к Артуру, проверил магазины в пистолетах, выругался. Похоже, он становился собой лишь во время боя: раскраснелся, глаза горят, лицо — сама решительность.

— Ну ты красавец! — сказал Артур с восхищением.

Лекс совершенно по–человечески улыбнулся, сверкнул глазами и с задором спросил:

— Ну что, грабеж или зачистка?

— Грабеж, — решительно заявил Артур, он считал, что убивать ради развлечения незачем.

— Тогда прикрывай, что ли, я соберу оружие.

Артур высунулся из–за фургона, и над головой чиркнула пуля.

— С зачисткой было бы спокойнее. — Лекс избавился от холостых патронов и приготовил пистолет. — А так еще подстрелят из–за угла. Да, и еще нам нужно взять «языка».

— Кого?

— Ну, кого–нибудь, кто расскажет, где у них схрон, а то мы его за неделю не найдем… — Лекс намотал на палку бандану, высунул — враг открыл огонь. Курсант ответил в тот же миг — пуля нашла жертву. — Прикрывай, я пошел.

— Куда?

— За «языком».

Не дожидаясь реакции Артура, Лекс побежал назад, теперь он двигался по прямой, Артур для острастки палил по фургонам, а Гус прикрывал тыл Артура. Вскоре курсант снова исчез из вида. Местные предпочли спрятаться и не высовываться. Наверное, решили, что и правда облава.

Артур думал, Лекс притащит голодранца и всем дружно придется его пытать, но вернулся он один, задумчивый, вытер окровавленный нож о бандану.

— Все очень просто. За фургоном какого–то Васида куча дров, под этой кучей — схрон. Кто такой Васид?

— Вот этот. — Артур кивнул на тело, уткнувшееся лицом в красноватую пыль.

— Значит, Васиду все равно, он нам мешать не будет. А где он живет?

— Гус! — крикнул Артур. — В каком фургоне жил Васид?

— Второй от входа с моей стороны!

Сообразив, что налетчикам нужны не головы, а схрон Васида, местные предпочли отсиживаться по своим норам, но Артур все равно был настороже. Пока Гус вынимал добро, он высматривал возможных противников,

— Они ж крысы, — приговаривал Гус, — дождутся, когда ты спиной повернешься, и тю–тю… Да мы живем!

К ногам Артура легли два пистолета–пулемета, автомат, как у омеговцев, карабины и нечто завернутое в тряпку. Лекс осторожно размотал узелок и криво усмехнулся:

— Гранаты. Три штуки. Каждому по одной. О–о–о! — Поднял автомат, погладил, как любимую женщину.

К го я оставлю себе. Никто не возражает?

Увидев, каков Лекс в бою, Гус противиться не стал. Осмотревшись, он вздохнул:

— Теперь мне ход сюда закрыт, меня будут искать по всей долине, чтобы убить.

— Думаю, их перебьют раньше, — проговорил довольный Лекс. — Уходим?

Возражений не последовало.

Вертикальный город расположен на северо–востоке Пустоши, на горной гряде, именуемой Уралом. После Погибели он стал обителью выживших ученых. Ныне город отделен от Пустоши полосой некроза. В результате длительных экспериментов, а возможно, после того как им в руки попали разработки доминантов, жители Вертикального города научились вживлять в организм людей механические детали, а также полностью заменять искусственными органы и части тела. Изделие сохраняло разум донора и называлось киборгом. Классифицируются киборги согласно соотношению органической и неорганической материи в организме (см. Приложение № 9). От людей киборги отличаются силой и выносливостью. Из–за того что контакты с городом ученых прерваны, киборгов среди людей немного. Проще всего киборга вывести из строя, повредив органические составляющие..

Анатомия и физиология вероятного противника. Седьмой курс

Погони не опасались: трусливые вонючки не пойдут за отлично вооруженными грабителями. Подумаешь, пару человек пристрелили! Не стоит ради них жизнью рисковать. Как говорится, меньше ртов — жирней еда.

Довольные Артур и Гус улыбались и перешучивались, предлагали немедленно остановиться на привал. Лекс не разделял их веселья: все равно оружия и боеприпасов мало. Соберись они вчетвером, с Витой, отсидеться на высоте — хватило бы. А вот на полноценный бой — вряд ли. Лекс вспоминал способности своих однокурсников и мрачнел. Неизвестно, кто попал на Полигон, но две трети курсантов превосходили Лекса по организаторским способностям, они наверняка уже сколотили полноценные банды, а у него лишь Артур и Гус. Вита не считается, она скорее обузой будет. И грузом на совести.

Лекс попытался разобраться в своих чувствах и не смог. По правде говоря, он ничего не знал о женщинах, не брать же маму в расчет, да и она — не лучший представитель рода. Он предполагал, что женщины таким вот образом выражают симпатию. И мужчины — тоже. Кир, неиссякаемый источник информации о «теневой» стороне мира, рассказывал, что за стеной Цитадели в борделях женщины это самое делают за деньги. Но Вита не требовала с Лекса вознаграждения. Сильно сбивало с толку то, что она — жена Гуса. Гус ночью все слышал, но как ни в чем не бывало продолжает с Лексом разговаривать и делать общее дело.

И еще плохо, что Виту оставили одну в пещере. Да, с едой, водой, но безоружную… Вряд ли ее убьют люди, а зверям туда не добраться, но все же… Лекс вернется. Он слово дал. Только бы Вита дождалась.

— О чем задумался, юноша? — Гус шагал налегке, с пистолетом–пулеметом, наворованное добро распределили между Лексом и Артуром.

— Этого мало, — ответил Лекс, — надо больше оружия. Хорошо бы транспорт. И нам нужны еще люди… Обязательно. Если придется отбиваться, не справимся же втроем.

— Так уж и не справимся? Вон какой ты боец!

— На моем курсе все «вон какие», а некоторые еще лучше. Так что… И потом, Гус, что ты сделаешь, если их будет два десятка? Рано или поздно нас числом задавят. Поэтому нужны люди. Где здесь толковые мужики, с которыми можно переговорить?

— В укрепрайоне, — подумав, сказал Гус. — Только без толку. Они оттуда не вылезают. Вот если мы к ним…

— Забудь, — оборвал Лекс. — Укрепрайон в первую очередь начнут штурмовать. Как раз потому, что там людей много и они оттуда не вылезают.

Замолчали. Выгоревшая трава скрипела под ногами, справа, в ущелье, темнела полоска зелени — там протекала речушка. Впереди громоздились странные скалы, похожие на огромные скульптуры. Не древние над ними потрудились — природа. Ветер и дожди сделали скалы такими. Горы тонули в мареве — солнце поднялось уже высоко.

— Надо остановиться, — предложил Артур. — Давайте к ручью. Обмоемся, перекусим.

Троица свернула к воде. Странная растительность здесь, в долине. Не такая, как на остальной Пустоши. Наставник–географ как–то рассказывал, что раньше эти горы назывались Кавказ, а вместо Донной пустыни было море. Море — большое такое озеро, а вода в нем соленая… На Кавказе, говорил наставник, постоянно воевали, поэтому здесь много техники Древних, кое–что на удивление хорошо сохранилось. Старые карты, которые он показывал, сейчас никуда не годятся: после Погибели очертания гор изменились, и появились ни на что не похожие места, такие, как Полигон.

Из ущелья веяло прохладой, на крутых берегах росли кусты, не кусты даже — нечто, напоминающее гигантские лишайники размером с теленка. Нечто пульсировало, качая воду ветвью, похожей на щупальце. Лекс притормозил — он слышал о плотоядных растениях и пытался вспомнить, опасна эта дрянь или нет… Гус смело съехал на заднице по склону, совсем близко от лишайника. Лишайник отшатнулся, сжался в рыхлый комок.

— Что это? — севшим голосом спросил Артур. Он тоже стоял у обрыва и не решался спуститься к воде.

— Куст, — буднично ответил Гус и принялся раздеваться. — Давайте идите сюда. Мыться по очереди будем. Ну? Он мирный, вас не тронет. Идите.

Когда Лекс и Артур скользили по сыпучке мимо лишайников, те сворачивались и снова распрямлялись за спиной. Пока Гус мылся, сидя прямо на дне ручья, Лекс осматривался: «кустами» поросло не все ущелье, кое–где на берегу были деревца с черными листьями, торчала высохшая трава. Сложно, что ли, пройти чуть дальше? Нет, надо лезть в эту пакость!

— Кусты полезные, — будто услышав его мысли, сказал Гус, — они всяких кровососов жрут, а то к воде не особо подберешься — гнуса полно.

Лекс присмотрелся к ветвелистьям ближайшего лишайника: действительно, на него налипло множество мушек и мух, и еще каких–то крайне неприятных насекомых.

— У нас такого нет, — пробормотал Артур, — правда, Лекс?

— Да и в Цитадели Омега нет…

— На Пустоши и в горах, — отфыркиваясь и отдуваясь, поведал Гус, — есть много странного. Кое–что только в одном месте водится. Эндемики, значит. Слышали такое слово? Эх, юноши, книги надо читать, кни–ги! Великие люди их написали. Представляете, сидел себе Древний в чистом, светлом доме, одетый не без изящества, с чашкой чая или кофе, а то и с бокалом настоящего сладкого вина. На столе перед ним была стопка чистой бумаги, в руке — самописное перо, а в голове, юноши, — великие знания и мысли. И Древний легко и свободно излагал их на бумаге, дабы донести до грядущих поколений… Эх. Опоздал я родиться, опоздал! Мне бы писателем быть, а лучше — поэтом!

Лекс с Артуром переглянулись. Что–то подсказывало Лексу: не так все происходило, а если и так — не взяли бы Гуса в писатели. Не то чтобы у него не было мудрых мыслей, но все они какие–то подленькие, маленькие: выжить, нажиться…

Впрочем, у Лекса мысли не лучше. Угроза стать «мясом» из непонятной и отдаленной превратилась в реальную. А значит — застрять в долине, как застрял Гус, Артур или те же вонючки. Всю жизнь прятаться, зная, что никогда не вырвешься из гигантской ловушки… Бр–р–р. Лучше в некроз. Симбионты, по крайней мере, не понимают, что вляпались…

Гусу вскоре надоело плескаться, на берегу он выпрямился в полный рост — голый, обрюзгший. Белое пузо отвратительно контрастировало с загорелыми руками и лицом. Гус заметил, что Лекс на него смотрит, и заржал:

— Что, парень? Завидно?

Лекс еле сдержался, чтобы не ударить. Гус между тем принялся полоскать в воде одежду. Ему дела не было до потеющих и отчаянно завидующих молодых людей. Наконец он натянул мокрые рубаху и штаны, намотал свой тюрбан.

— Ну, кто следующий? Хотите — вместе лезьте, а то ведь передеретесь!

Оставлять Гуса наедине с оружием Лекс боялся. Мало ли, пристрелит еще. Конечно, у Гуса возможностей его прикончить было хоть отбавляй, а мотива как–то не наблюдалось, но Лекс этому человеку не доверял. Решит, что достаточно награбили и не надо им в укрепрайон, вспомнит, что пещера маленькая, а женщина всего одна, — и укокошит за милую душу. Судя по сосредоточенному лицу Артура, земляк думал о том же.

— Ты иди, — предложил ему Лекс. — Только быстро.

Артур кивнул, мигом разделся и плюхнулся в воду.

Аж вскрикнул — видно, ледяная вода обожгла разгоряченную кожу. Раздалось довольное уханье. Курсант повернулся к воде спиной. Гус, и не думая дежурить, выудил кусок мяса из мешка и принялся жевать. Сволочь.

— Давай быстрее, — не выдержав, крикнул Лекс Артуру, — а то я тут поджарюсь!

Гус подленько захихикал.

* * *

После купания полегчало, но на солнце Лекса разморило, и пропало желание куда бы то ни было идти. Он понимал, что теряет время, но ничего не мог с собой поделать, ведь у воды более–менее терпимо и можно хотя бы лицо ополоснуть, а чуть дальше — пекло.

— Тут вам не Пустошь, — почесывая белое брюхо, лениво заметил Гус, — здесь всякого полно. На Пустоши все привычное, обыденное. Знаете такое слово? А здесь… Люди сменяются быстро, легенд мало. Но рассказывают про всякое… Говорят, есть такой Мститель Полигона. Ходит, значит, и из интереса убивает людей… Говорят, выследить его невозможно, он появляется внезапно, будто из–под земли…

Лекс задремывал под его монотонный бубнеж. Воздух, поднимаясь от земли, дрожал. Лекс вспомнил, что ветераны Омеги рассказывали о миражах Пустоши, поэтому человека, идущего по краю обрыва, сначала принял за призрак, рожденный маревом и воображением. Протер глаза кулаком.

Человек двигался над обрывом рывками, люди так не ходят. На нем была широкополая шляпа и длинный плащ, из–за левого плеча торчала рукоять меча. В Пустоши таких не бывает, на Полигоне — тем более. Гус проследил за взглядом Лекса, вскочил, схватил пулемет:

— Ах ты, ползунья отрыжка! Киборг! Накликал, кальмарку мне в рот!

Артур аж челюсть отвесил от удивления. Лекс встал, присмотрелся. А ведь, похоже, Гус прав. Человек в такой одежде на жаре долго не продержится; впрочем, киборг тоже сварится…

Незнакомец остановился. Резким движением скинул шляпу — видно стало, что череп его лыс. Рванул завязки плаща, скинул его на землю и кинулся к людям. Он бежал не так, как бегает Лекс или тот же Артур. Он несся крупными прыжками, и в послеполуденной тишине слышно было, как лязгают сочленения. Едва уловимо запахло машинным маслом.

Лекс не понимал, что ему нужно, этому киборгу, откуда он вообще здесь взялся. Мститель? Сказки. Не бывает «мстителей» на Пустоши. Впрочем, и не Пустошь здесь.

— Стой! — крикнул Гус. — Мы вооружены!

Стрелять он не спешил. Когда Лекс уже приготовился открыть огонь, киборг съехал по сыпучему склону и затормозил. Теперь его можно было рассмотреть.

Лысый череп, левый глаз горит красным, правый — обычный, человеческий, очень светлый. Бровей нет. Левую половину лица от глаза и до подбородка закрывает металл. Нижняя челюсть тоже металлическая. Все тело киборга было изменено, немного плоти осталось на плечах и боках. Живот, руки и ноги, ключицы — все сверкало на солнце. Лекс прикинул, успеет ли выстрелить прежде, чем киборг достанет меч. Вот такого бы себе в команду! Курсант мало знал о киборгах из Вертикального города, но этот производил впечатление.

— Я — Гус–охотник! — крикнул Гус. — Не двигайся — пристрелим!

— Дуэль, — проскрипел киборг, видимо гортань его тоже была изменена, — я предлагаю дуэль.

— Давай поговорим! — встрял Лекс. — Зачем тебе дуэль? Скоро здесь будут омеговцы, с ними и дерись!

— Дуэль, — повторил киборг. — Надо дуэль. Таков закон. — И выхватил меч.

Ни Лекс, ни Гус, ни Артур выстрелить не успели. Великие мастера живут в Вертикальном городе, и нет им равных. Киборг двигался настолько быстро, что казался смазанным силуэтом. Длинный, узкий, слегка изогнутый меч он держал обеими руками, выставив перед собой. Лекс раньше не видел такой техники боя. И не представлял, что делать. Забормотал пулемет — Гус выстрелил очередью, но промахнулся. Подключился Артур. Лекс подумал, что сейчас киборг уложит их. Металлический призрак танцевал вокруг, механизмы его жужжали и поскрипывали.

Целиться надо в глаз — неизвестно, возьмет ли пуля металл. И Лекс решился.

— Стой! — заорал он. — Я согласен на дуэль!

— Положите оружие, пусть твои спутники положат оружие. — Дыхание киборга не сбилось, возможно, он и не дышал.

Лекс кивнул своим и выполнил требование. За поясом, закрытый майкой, остался пистолет. Лекс надеялся, что в свихнувшихся полуметаллических мозгах киборга нет представления о банальном обмане. Если предлагает дуэль, значит, у него какой–то «кодекс чести».

— Представься. — Лекс расслабленно опустил руки.

Киборг остановился напротив него, совсем близко.

Меч он по–прежнему держал перед собой, человеческий глаз был абсолютно безумен.

— Меня зовут Самурай. Я должен биться. Таков Закон.

— Понимаю. Меня зовут Лекс, я бывший курсант. Я знаю, что такое дуэль, и с удовольствием приму твое предложение. Мои спутники сейчас отойдут. Если я погибну, ты их отпустишь.

Механический глаз киборга вспыхнул красным.

— Отпущу. Слово чести. У меня — меч. У тебя есть меч?

— У меня есть нож. Это, конечно, не одно и то же. Но другого у меня нет. Я хочу знать, с кем буду драться. Откуда ты? Почему ищешь смерти? — Лекс не оставлял надежды уговорить безумца, нащупать «переключатель» — обрывки знаний по анатомии и физиологии вероятного противника всплывали в голове. На занятиях рассказывали что–то про киборгов и другие сложные полумеханизмы. Вроде как, если подобрать правильную комбинацию слов, можно киборга себе подчинить. Было бы славно…

Киборг задумался. Механический глаз его то разгорался ярче, то притухал.

— Хорошо. Я здесь всегда. Я должен быть здесь. Меня привели и явили мне Закон. Мне сказали, для чего я. Ходить и предлагать дуэль. Отказавшиеся слабы — убивать. Согласившиеся сильны — биться. Я здесь, чтобы отбирать. Я здесь — Закон. А теперь ты умрешь с честью, Лекс.

Киборг прыгнул вперед. Лекс выхватил пистолет и всадил пулю ему прямо в глаз. Самурай рухнул на спину, меч отлетел в сторону, сверкнул на солнце и воткнулся в землю. Лекс подкрался к противнику и склонился над ним. Вроде бы киборг был мертв. Точнее, выведен из строя. На всякий случай Лекс выстрелил ему в висок промеж металлических пластин. Голову киборга разворотило, из нее вытекла светлая жидкость и немного крови. Механический глаз погас. М–да, диалог не удался…

— В–вот… в–вот ты д–даешь… — заикаясь, выговорил Артур.

— Молодец, — подтвердил Гус. — Молодец, юноша. Профессионал. Он на Полигоне столько народу замочил… Свихнулся, железяка. — Гус подошел и пнул киборга в бок. — От перегрева свихнулся. Мститель. Шарики за ролики заехали. Вообразил себя древним самураем, были такие воины в какой–то стране. Вызывает на дуэль и убивает… Ан пусть знает механизм, как против людей идти! Людская смекалка никогда не подводила. Ха! Механизм!

Гус принялся обшаривать убитого, но кроме перевязи и ножен ничего на нем не было. Лекс постоял рядом, потом подошел к валявшемуся поодаль плащу. Он надеялся отыскать ответы на свои вопросы: откуда все–таки взялся Самурай? Кто вложил в его голову «Закон»? Плащ оказался тяжелым — к нему были пришиты объемные внутренние карманы, набитые всякой всячиной. Гус тут же возник за плечом у Лекса:

— Ого, юноша! Да тут добыча, а я думал, ничего, кроме железки, механизм с собой не таскал. Вытаскивай, не томи.

Сидя на корточках, Лекс сунул руку в объемный карман киборга. Какая–то проволока, перекрученная причудливым образом, гайки и болтики всех размеров, отвертки (кажется, самодельные) — эту группу предметов Лекс обозвал про себя «аптечкой». Странный свисток с плоским концом и одним отверстием. Лекс дунул в него — звука не было, — покрутил в пальцах и решил, что штуковина создана до Погибели. Цветные отшлифованные стеклышки — целая горсть. Книга в потрепанном кожаном переплете.

За спиной присвистнул Артур и крякнул Гус. Книги — редкость. В Цитадели Омега большая библиотека, несколько сотен томов, но курсантам их в руки дают только под присмотром архивариуса. Говорят, генерал Бохан лично собрал эти книги — ездил по разным кланам Пустоши, всю Московию обшарил… Лекс никакого пиетета к пожелтевшей бумаге не испытывал. Ну, информация. Персональная ЭВМ, компьютер, говорят, еще больше информации могла сохранить. Жаль, не осталось их, компьютеров. Ну, почти не осталось. В Омеге не было ни одного.

Гус уже тянул к книге дрожащие руки. Ах да, он же любитель.

— На, — Лекс отдал ему том, — посмотри.

Гус закатил глаза. Прижал книгу к груди, огладил ее. «Тьфу, — подумал Лекс, — ты ее еще поцелуй». Но целоваться с книгой Гус не стал, открыл ее, перелистнул несколько страниц и скривился, будто тухлятиной завоняло:

— Дневни–ик…

— Что? — не понял Артур.

— Личные записи, юноша. Наверное, механизм, пока не пережарился, вел. А, все равно не понять, чернила выгорели.

— Дай–ка! — Лекс поднялся, отряхнул песок с колен, отобрал у Гуса книгу; страницы и правда были покрыты расплывшимися поблекшими строками. — Так.

Разобрать почти ничего не получалось, лишь отдельные слова — «перепрошивка», «экспериментальная версия», «выгодный контракт», — смысл которых остался для Лекса загадкой. Одна из последних записей оказалась более внятной и хорошо сохранилась.

— «Через семь дней мы…» — прочитал Лекс. — Тут неразборчиво… «В Замок Омега. Переговоры с генералом Бо…» Боханом, наверное. «Прошли успешно. Меня смущ…» Чего–о? Не, не разобрать. Дальше: «Настойчивость ге… генерала и секретность. Характер службы оста… остается для меня загадкой. Ясно од…» Одно, что ли? «Убивать людей я не буду». Ага, видели мы… Так, дальше: «Но мы хотим представить Бохану прог…» Не, не понимаю слово… Эту вот «прог… позволяющую создавать идеальных убийц. Необходимая механическая и элек… элек–трон–ная база будет предоставлена Верти… Вертикальным городом. Это укрепит наш союз». А дальше вообще ничего не понятно. И всё, последняя страница — какая–то тарабарщина, вроде как даже не по–русски.

— Укрепил, — пробормотал Артур, — союз. Убивать не хотел… А как его заставили?

— Какая разница? — буркнул Гус, обшаривая второй карман. — Мне секреты мертвых не нужны. А может, это вовсе и не его записи… Ого! Смотрите–ка, юноши! Нет, вы только посмотрите!

В руках у него были массивные очки на толстом обруче. Лекс гдето уже такие видел, но не помнил, где.

— Прибор ночного видения! — ликовал Гус. — Теперь заживем!

* * *

Киборга оставили у ручья. Гус хотел забрать меч, но здравый смысл победил жадность: тащить с собой длинную, пусть и красивую, железку, было глупо. Оружие и патронташи спрятали в яму недалеко от воды, закидали травой и присыпали пылью. Прибор ночного видения Гус пристроил под одеждой так, чтобы не было заметно. Подумав, Лекс и автомат в тайник убрал — вдруг дикие прельстятся такой добычей?

Поначалу Гус и Артур смеялись, хвалили Лекса, но он молчал, и спутники скоро отстали.

Путь их лежал в укрепрайон.

Укрепрайон — маленькая крепость на скале, Лекс это помнил с предыдущей вылазки на Полигон. Тогда курсанты отрабатывали технику стрельбы по движущимся мишеням — волков били. Не насмерть, конечно, красящими патронами, а то волков не напасешься. Теперь он стоял под отвесной скалой, с которой водопадом срывалась речка, смотрел на крепость, и она уже не казалась убогой: поверх трехметровой стены — битое стекло, в узких бойницах — пулеметные точки. Штурмовать такую громадину нерационально, проще ночью вскарабкаться по стенам… Но один и даже с Артуром он беспомощен, а от Гуса в таких делах никакого прока. Будь здесь двое–трое бойцов, равных Лексу по подготовке, вырезать население не составило бы труда. А так… придется договариваться.

— Обрати внимание во–о–он туда. — Гус указал на подножие скалы. — Ворота видишь? Там у них гараж, даже сендер есть. А еще у них манисы. Когда голодно, манисы могут и кактусы жрать, но их к человечине приучают для, так сказать, улучшения боевых качеств. Манисовик у них тоже в скале, с другой стороны. И куча потайных ходов–выходов.

— Население какое? — поинтересовался Лекс.

— Без понятия, я там был один–два раза, и то у ворот топтался. Их ваши омеговцы вырезают всех, но все время человек пять выживают — то ли убежище у них там есть, то ли омеговцы специально оставляют, на развод, так сказать. Староста ихний — хитрый жук, Борода, он там сезонов пять живет. Вот и делай выводы.

Когда шли от водопада, Лекс кожей ощущал недобрые взгляды: защитники крепости заметили незваных гостей и наблюдали. Но пока не стреляли, и то хорошо.

Вслед за Гусом поднялись по выдолбленной в скале лестнице, отполированной сотнями ног. Гус специальным молотком постучал в железные ворота, сваренные из крыш и дверей все тех же старинных автомобилей.

— Чего надо? — крикнули с дозорной башни, пузатой, каменной.

— Это Гуе–охотник, у меня важная информация.

— Чи–и–иво у тебя?

— Све–де–ния! — проорал Гус, задрав голову. — Важные!

— И с чем мы их жрать будем, сведения твои?

— Бороде скажи, а там пусть сам решает! — Гус повернулся к Артуру и прошептал: — Скорее всего, не пустят. А если пустят, ты, — ткнул в Лекса пальцем, — сам с ними объясняться будешь. Хотя что толку объясняться, когда они отсюда ни за что не уйдут на высоту твою.

— Это мы посмотрим. — Лекс приставил ладонь козырьком ко лбу и глянул наверх.

— Глупая затея, — пробурчал Гус.

Щелкнул засов, в воротах отворилось окошко, в нем появился ствол обреза. Следом высунулась рожа стражника, красная, обожженная солнцем.

— Борода велел передать, что если попусту потревожите, пойдете на корм манисам. Входить будете, не передумали?

— Открывай, — сказал Лекс и сжал кулаки.

Крепость, со всех сторон окруженная трехметровой

каменной стеной, изнутри напоминала дно колодца. Со скалы срывался водопадик, стекал в глубокий желоб, делящий поселок на две половины, и устремлялся к ржавой загородке у стены. Одинаковые каменные домики располагались в четыре ряда: два ряда лепились к стене, два стояли в центре, разделенные узкими улицами. Вездесущего железа и кузовов здесь не было, жители обошлись остатками строений Древних и каменными глыбами. Из дверных проемов, завешенных шкурами, высовывались физиономии любопытствующих.

Лекс отметил, что при входе дежурят двое, ворота изнутри не жестяные, а деревянные, заперты на засов (кусок рельсы), а не на ключ — это плюс, проще будет отступать. Стена отвесная, но кое–где выступают камни. Лучше всего по ней карабкаться возле скалы: залезть на крышу крайнего дома, оттуда — наверх, перебежать поближе к воротам, а там — по стене же вниз, к каменной лестнице. Артур точно справится, обрюзгший Гус — вряд ли.

Гус, конечно, отвратителен, но пока без него никуда: он отлично знает расстановку сил, отношения между кланами, да и дикие к нему привыкли. Правда, не очень жалуют, вон как на него косится наголо бритый стражник.

— Сдаем оружие! — скомандовал напарник лысого — тощий, длинный, в тюрбане, как у Гуса.

«Никчемные бойцы», — сделал вывод Лекс и потерял к ним интерес.

— Не–не! — Гус отпрыгнул от руки, тянущейся к пистолету–пулемету, и погрозил пальцем. — Нас мало, вас вон сколько, мы сдадим оружие, вы нас — на корм, так дело не пойдет. Мы при всем желании вас перебить не сможем, это самоубийство.

— С оружием пускать не велено, — стоял на своем стражник.

— Тогда мы уходим. — Гус гордо вскинул голову и шаг нул к выходу, остановился и продолжил: — Мы–то справимся. Подумаешь, других союзников найдем. А вы… вам–то деваться некуда!

Лекс снял пистолет с предохранителя, ожидая нападения. Артур тоже насторожился, принялся водить стволом «хауды» из стороны в сторону. На сторожевой башне Лекс заметил пулеметчика, еще один ствол высунулся из окна ближайшей хижины.

— Постойте! — Из дома у стены вышел мужик с седой бородищей до живота, в выцветшем халате и в ботинках из манисовой шкуры. Из–за его пояса торчали рукояти пистолетов, на одну он как бы невзначай положил руку. Из–под кустистых, сросшихся у переносицы бровей смотрели быстрые глазки, ощупывали гостей, встряхивали, выворачивали их карманы.

Лекс напрягся.

— Что ты хотел сказать, Гус?

— Привет, Борода–а! — радостно воскликнул тот и протянул руку, но староста не стал ее пожимать.

— Говори скорее, не задерживай моих людей.

— Говорить буду не я, а он. — Гус кивнул на Лекса. — Он здесь новенький, но знает то, что было бы интересно услышать всем, я лишь подтверждаю.

— Что ты хочешь взамен? — Борода упер руки в бока.

— Мне нужен совет. — Гус сделал несчастное лицо. — Ситуация безвыходная…

— Чего безвыходное?

— Всё, всё безвыходное, — всплеснул руками Гус. — Давайте это обсудим?

Староста колебался: шевелил бровями, дергал бороду. Гус изо всех сил делал независимый вид, Артур нервничал и кусал губу.

Наконец Борода созрел, кивнул снайперу в первом доме — ствол исчез, вылез бородатый крепыш, потянулся, приспустил штаны и помочился в ручей. Лекс понял, зачем у стены перегородка: там туалет, туда ходят по–большому, поэтому в поселке так чисто и не воняет.

— А мы из этого ручья пили, — задумчиво проговорил Артур и рассмеялся.

— А шо, — ощерился крепыш, — говорят, она лечебная, гы–ы–ы!

— Ладно, — Борода махнул ручищей, — раз уж приперлись, идемте со мной, но вот это, — указал на пулемет Гуса, — надо оставить.

— Магазин забирай. — Гус со вздохом сдал патроны. — А игрушку не отдам!

— Говорить будем у меня. Тело, зови остальных.

Крепыш пошел выполнять указание.

— А ты, Гус, если язык почесать захотел, пожалеешь.

— Стал бы я сюда переться просто так…

Отодвинув шкуру, Лекс пригнулся и шагнул в помещение вслед за Бородой. В доме было две комнаты. В пер вой на полу сидела девушка, почти девочка. Ойкнула, вскочила и бочком удалилась. Пахло сыростью и цвелью, в маленькое окошко едва проникал свет.

Растопырив колени, Борода уселся на подобие кровати, бросил шкуры гостям. Долго не раздумывая, Лекс расположился на полу поближе к выходу. Вскоре в комнату набилось столько народу, что стало нечем дышать.

— Все собрались? — Борода окинул односельчан взглядом. — Говори.

Лучше бы он велел: «Стреляй». Говорить Лекс не любил и не верил, что сумеет убедить этих мрачных людей. Набрал побольше воздуха и начал излагать легенду, вспоминая ненужную дисциплину риторику. Спасительную высоту он перенес на восток, поближе к некрозу, на случай, если дикие захотят отправиться туда самостоятельно. Рассказывал он долго, поглядывая то на одну угрюмую физиономию, то на другую. Ладони жутко потели, а голос звучал жалко. Уставившись в стену, Гус мрачно кивал. Дикие сопели и отводили взгляд, Борода рассматривал свои грязные ногти. Потом и немытым телом шибало так, что кружилась голова. Когда Лекс закончил, в горле пересохло, и он инстинктивно подергал завязанную на шее бандану.

Вперившись в пол, Борода молчал. Никто не проронил ни слова. Наконец староста вскинул голову и пророкотал:

— Значит, нам попался омеговский выкормыш. — Он по–новому посмотрел на Лекса, тот подобрался. — Это интересно. И похоже на правду. Да, Гус, ты не подвел, сведения ценные, и на корм манисам ты не пойдешь. Одного не могу понять: мы тут при чем? В то, что ты по доброте сердечной решил нас предупредить, я не верю. Знаем мы твою доброту. Зачем ты пришел?

Гус открыл было рот, но Лекс его опередил, а то еще начнет права качать и испортит переговоры.

— Нам нужны люди. Если высоту решат проверить, мы втроем не отобьемся.

Борода заржал, его смех напоминал раскаты грома. Односельчане тоже захихикали, зашептались.

— Ой, мальчик! — Староста смахнул слезу и привалился спиной к стене. — С какого перепугу мы туда попремся? Тут безопаснее. Там ведь ни тени нет, ни стен… Ну, уморил!

Подождав, пока они успокоятся, Лекс продолжил:

— Ты знаешь, что такое объект стратегического назначения? — И с удовольствием понаблюдал, как округляются глазки Бороды. — Вот он. Вы в нем живете. Это тренажер. И первая, и вторая свалка, и волки. Вас сюда запустили, чтобы перебить. Группа курсантов получит задание любым способом взять крепость. И выполнит его. Это не будет честный штурм, они ночью поднимутся по стенам, которые вам кажутся неприступными, но вы ошибаетесь. Я нашел множество лазеек и могу потом их показать. Если захочу, конечно. Курсанты вас перережут как поросят, не прозвучит ни единого выстрела, а вы будете думать, что в безопасности. Выполнить задание они будут стремиться любой ценой, потому что иначе их ожидает то же, что и меня.

Воцарилось молчание. Смеяться больше никто не осмеливался. Лекс так увлекся, что сам на миг поверил в свои слова, и ему стало страшно. Облизав пересохшие губы, он умолк в ожидании правильного вопроса. Его задал Борода:

— Я не понял, почему мы должны пойти с тобой?

— Потому что высота — не стратегический объект. Никто не получит команду его штурмовать. На месте омеговцев ты полез бы под пули, в гору, когда вокруг полно более доступного «мяса»?

— Нет.

— Вот и они не полезут, если встретят отпор, им тоже жить хочется. А нас всего трое, мы не отобьемся. Понимаешь?!

— Дошло, — уронил староста и сжал челюсти так, что аж бородища подскочила.

Гус заерзал и не удержался, спросил его:

— И что ты решил?

— Не знаю. Одно могу сказать… Друзья, мы все живем одним днем, завтра может не наступить. С одной стороны, вы дарите нам шанс, с другой — отбираете надежду, и мы теперь знаем, что срок нашей жизни — три дня. Мужики! Распечатывай кактусовку! — Борода повернулся к Лексу. — Что мы решили, скажу завтра утром. Оставайтесь здесь, уже темнеет — волки спустились с холмов.

Лекс хотел возразить: Вита осталась одна, а на Полигоне опасно. Подумает, что никто не вернется, выйдет ночью, и волки ее съедят. «Женщины, — вспомнил он слова Кира, — они как дети беспомощные». Но оспаривать решение старосты бессмысленно. Да и разве можно рисковать удачей ради женщины?.. Или можно и нужно?

Он дал слово офицера, что вернется, и не сдержал его. Конечно, его вины в этом нет, но все же сердце Лекса было не на месте.

Поначалу задание казалось Киру простым: подумаешь, с дикими договориться и высоту занять! В отличие от сосунков–чистоплюев, он частенько бывал в самоволке. Заметил, что ночью грузовик отправляется к диким за продуктами, а на рассвете возвращается, и, когда машина отъезжала, прятался в кузове за ящиками, а в ближайшей деревне выпрыгивал. Это было славное местечко: богатое, с двумя борделями, которые держал хромой ветеран Шнырь. Роста Шнырь был невысокого, но пронырливый, словно крыса. А какие у него шлюхи! Загляденье. На любой вкус. И худышки, и пышечки, и зрелые, и совсем девочки. Однажды Кир спер у зазевавшегося наемника пистолет. Хороший, автоматический. Что будет солдату за потерю имущества Цитадели, Кир, конечно, не задумывался — рядовой сам виноват, нечего было клювом щелкать. Оружие удалось сменять у Шныря на шесть ночей в «заведении». Кир попробовал трех потаскушек и остановился на златовласой Марьяне.

Потом он воровал в Цитадели по мелочи — то патроны сопрет, то нож боевой, и Марьяна была с ним вполцены, в свободное от работы время. Эх, сладкие были ночки! А как здорово сидеть с дикими у костра, прихлебывать кактусовку и петь песни! А сколько они знают всего! То, чему учат в Цитадели, — теория. Практика — она совсем другая.

Какая–то крыса доложила о похождениях Кира, он–то, рубаха–парень, с сокурсниками откровенничал, они в рот заглядывали, завидовали. Выслеживать его не стали, просто вызвал Андреас, начистил морду и заставил сортиры драить. Если бы с краденым в грузовике загребли, вообще крышка была бы. Кир думал, что его сдал Лекс. Во–первых, Лекс ему по–человечески не нравился, фальшивый он какой–то, а во–вторых, уж больно он правильный и выслужиться пытается любой ценой. Аж смотреть противно.

Кир надеялся, что Лекс получил такое же задание и наконец они сойдутся в честной схватке, лицом к лицу. А может, и не встретятся, местные сразу в Лексе крысу почуют и пристрелят. Или он пополнит ряды «мяса», и Кир его потом найдет. Специально приедет в сезон ветра, когда офицеры устраивают охоту. Не по велению руководства — ради развлечения. Найдет Лекса и посмотрит, останутся ли его глаза такими же равнодушными пред ликом смерти.

Когда за спиной лязгнул засов и ворота закрылись, Кир даже обрадовался, представив, что он в самоволке, сейчас подойдет к местным, крикнет: «Привет, мужики!» — улыбнется от уха до уха, и ему сразу же нальют, и девки налетят, Кирто парень видный. Он расскажет какую–нибудь чушь, дикие развесят уши, потом он что–нибудь обязательно придумает и займет высоту днем раньше, чтобы Лекса дождаться и обстрелять сверху. И ничего Лекс уже не сделает — Кир всем докажет, кто чего стоит.

Кир направился к деревне. Чем ближе он подходил, тем меньше оставалось уверенности. Деревни тут были другие. Помойки, а не деревни. Дикие — худые и грязные; бабы — потасканные и вонючие. Где–то он слышал, что Полигон — муляж Пустоши. Детские воспоминания, которые Кир старался стереть, говорили о том же: разруха, грязь, мутанты, зной и вечно урчащий от голода живот.

На первой же свалке его чуть не прирезали. Пришлось убить двоих, зато появился карабин. Все бы хорошо, но теперь этот ресурс для него потерян. Где взять людей? Кир помнил, что на Полигоне три крупных поселения: эта деревня, вторая такая же, где вода вонючая, и крепость. Вонючки рыбу ловят в маленьком озерце и тем живут. Когда озеро пересыхает, рыба дохнет, а икра — нет, из нее в сезон дождей мальки вылупляются. В крепости серьезные мужики. Наверняка по округе шляются бродячие банды, к ним–то желательно и прибиться. Оседлые Кира к себе не пустят, конкурента разглядят, да и не захотят никуда уходить, а взять верх над необразованными бродячими не составит труда. Задавить их, так сказать, авторитетом. Язык подвешен, курсантов же убалтывал.

Утешившись этой мыслью, Кир направился на север, к руинам, там бродячим удобнее всего прятаться. Путь преградил овраг, курсант спустился к ручью, напился и, преисполненный радужных мыслей, двинулся дальше. По дороге, возле колючих кустов, он заметил сендер. А не попробовать ли захватить? Хозяева как раз заняты — ягоды собирают. Кир пополз к кустам, но пулеметчик, стоящий на страже, заметил его и открыл огонь. Пришлось бежать и скрываться меж камней, похожих на скульптуры. Отдышавшись, Кир заметил, что пуля оцарапала бедро — несильно, рана едва кровоточила.

Солнце спряталось, медленно опускались сумерки. Целый день считай потерян. Воображение нарисовало, как крыса Лекс обрастает подопечными, подбоченясь командует, и Кир выругался от досады. Чтобы утешиться, он представил второй вариант: кровожадным диким удалось прирезать соперника, и они разделывают труп, чтобы приготовить ужин.

Когда наступили сумерки, появились волки. Они всей стаей высыпали из–за скалы и уставились на него. Подвывая, Кир вскарабкался на квадратный камень. Волки посидели внизу и ушли, Кир осторожно спустился, и панцирники всей стаей набросились из засады, еле успел назад вскочить. Там он протрясся до темноты, а потом началось самое неприятное: к хищникам ктото присоединился. Смутные тени мерещились среди камней — длинные, едва уловимые, двуногие.

Ночью похолодало так, что зуб на зуб не попадал. Кир поджал ноги и укутался курткой. Волки расположились внизу — караулили, твари. Веки слипались, но он всегда вертелся во сне и потому ложиться не рисковал, еще свалится прямо им в пасти. Накатило отчаяние. Подумалось, что мутафаги не уйдут, пока он не сдохнет. Разозлившись, Кир расстегнул пуговицы на брюках и помочился на волков. Те даже не шелохнулись.

Утром волки сгинули, тени тоже исчезли, но Кир не спешил спускаться. Слез он, только когда начало припекать солнце. Одно радовало: если уж ему пока не удалось найти подход к местным, Лекс тем более не сможет втереться к ним в доверие. И никому из курсантов это не удастся, потому что он, Кир Зверь, специалист по контактам с дикими.

Как он и думал, в древнем городе обосновались люди. Они заняли более–менее целый дом. На улице потрескивал костер, пахло едой. Нагрянуть к чужому столу с «привет, мужики» Кир не рисковал и топтался неподалеку, размышляя, как же правильнее наладить контакт. От голода живот сводило судорогой, точно в детстве, когда после нашествия мутантов он прятался в развалинах… потом пришли омеговцы и забрали его в Цитадель.

— Эй, хлопэць, — донеслось из–за спины.

Кир дернулся и прицелился в одноглазого громилу. Тот поднял руки:

— Ты шо, мамку потеряв?

— Потерял. Сезонов десять назад. — Кир опустил карабин. — Померла она.

— Ломако, что там у тебя? — проскрипели у костра.

— Радим, ходь сюды, сам побачь.

Над руинами возник до синевы выбритый мужик с огромным горбатым носом, приблизился к Киру, ощупал взглядом с ног до головы — спасибо, зубы, как лошади, не проверил. Закончив осмотр, кивнул и вынес вердикт:

— Хороший боец, сгодится. Идем, парень, пожрешь, что ли, а то пузо так бурчит, что отсюда слыхать.

Возражать Кир не стал, устроился прямо под палящим солнцем, скрестив ноги, — все места в тени были заняты. Рядом, уперев руки в землю, сидя покачивался здоровенный, совершенно лысый мутант. Мутантов Кир ненавидел со времен большого нашествия. Когда убили родителей, он поклялся, что вступит в Орден Чистоты, чтобы этих тварей стрелять, но не вышло — в Омегу упекли.

— Як звуть–то тэбэ, хлопэць? — спросил одноглазый. — Мэнэ Ломакою кличуть.

— Кир, мое имя — Кир.

В хижине храпели в два голоса. Отличный расклад, вот и команда! Осталось завоевать их доверие.

Мутант толкнул в бок и протянул свою миску:

— Поеф–фь, ты голодный.

Вздрогнув, Кир вскочил, выбил из лап мутанта миску и крикнул:

— Не трогай меня, ты, образина!

Куски мяса покатились по земле. Мутант укоризненно вздохнул, собрал еду и поковылял к ведру с водой.

Горбоносый спикировал падалыциком, отвесил Киру оплеуху и проскрежетал:

— Слышь, сосунок, в моей команде если и есть кто лишний, то это ты. Понял?

Кир сжал кулаки. Броситься, ударить, смять! Да как они смеют на него, будущего офицера Омеги, поднимать свои грязные лапы?! Пришлось наступить на горло гордости, он смолчал.

— Не надо битьф–фь, — поговорил мутант, отмывая мясо. — Он глупый. Молодой. — Помолчал немного и продолжил: — Это его дом, ваф–ф дом. Мы здеф–фь чуф–фые. Орв чуф–фой.

Защитничек нашелся! Кир сжал челюсти. Он решил пристрелить мутанта за пережитое унижение — узнает тогда, кто глупый. И носатого этого пристрелить. Нет, не пристрелить — привязать к колючему кусту и бросить на растерзание волкам. Представив, как мутафаги терзают обидчика, Кир утешился. Остальные, ладно, пусть живут.

День прошел более–менее спокойно, а вечером опять нахлынул страх. Казалось, что кто–то ковыряется в мыслях грязными пальцами, перебирает их, рассматривает. Проснулись седобородые храпуны, похожие, как братья, налетели на еду. Кир тоже не удержался. Никогда бы не поверил, что жилистая волчатина бывает такой вкусной. С голодухи, наверное.

Раньше Кир не испытывал такого отвращения к диким. Да и кто мог подумать, что его, человека, поставят на одну ступень с мутантом?!

«Убей, — нашептывал ктото на ухо. — Он не должен жить. Скверна. Тварь. Убей!»

«Потерплю, — мысленно возразил Кир сам себе. — Потом прикончу».

«Тряпка, унижайся! Тут другого «мяса“ полно, более сговорчивого. Они тебя оскорбили, убей!»

Чтобы не поддаться искушению, Кир забился в хижину. Медленно темнело. От костра доносился смех. Рука тянулась к пистолету. Надо что–то делать. Надо как–то убедить их в собственной значимости. Накатила паника, Кир вскочил, бросился к костру и заговорил. Точнее, заговорило его тело — он готов был ладонями зажимать рот, но руки не слушались. Словно он марионетка и им управляет кукольник, дергая за веревочки.

— Вы думаете, я обычный молокосос? — говорило тело. — Да знаете, да знаете, кто я? Я — офицер Омеги! Вы все должны мне ботинки целовать! Я выполняю важное задание. Если вы подчинитесь мне, будете свободны. Все, кроме тебя, тварь, — рука указала на мутанта.

Лица, озаренные бликами костра, вытянулись.

«Что я говорю?!» — с ужасом подумал Кир, но чужие слова… нет, не чужие — собственные мысли все лились и лились. Когда они наконец иссякли, он закрыл–таки рот и попятился. Дикие встали как по команде — все, кроме мутанта, — одновременно потянулись к пистолетам. У кого пистолета не было, тот ощупывал пояс. Мутант собрал кожу на лбу гармошкой, ухватил горбоносого за рукав:

— Вы ф–фто? Прекратите! Нельф–фя!

Никто не обращал на него внимания, Кир пятился, пока не уперся в стену. На него были направлены три ствола, и кто–то подсказывал, что в магазинах не холостые патроны.

* * *

Высший окинул Полигон взором ласковым, как у матери, склонившейся над колыбелью. Здесь и сейчас творилось будущее, прорастало сквозь сухую почву настоящего, тянулось к небу, солнцу, всеведенью Высшего. Прекрасно. Гармонии — вот чего не хватает в мире. Суетятся люди, без цели и системы бродят волки, кочуют мутанты, попадаются и любопытные, но всё — не то. Беготня по кругу: жертва спасается от хищника, хищник — от человека, человек в свою очередь может стать жертвой…

А ведь есть выход — просто взлети. Воспари над Пустошью. Стань ее повелителем.

Вслед за Высшим ликовали Низшие, все пятеро. Льнули к объединяющему их существу. Миг — и Высший открылся полностью, сливаясь с Низшими до полного взаиморастворения. Их чувства стали общими, их знания стали цельными. Высший слегка отстранился, огораживая свою личность — не все доступно пониманию Низших, некоторые откровения могут разрушить их благостность.

Перебрал мысли Низших, как драгоценные камни. А это что? Осколок черноты засел в сознании Низшего, занимающегося курсантами.

Творческая работа, ювелирная. Что же не дает Низшему покоя? Высший сосредоточил на черноте свое внимание, отодвинув прочих Низших. Они обиженно застонали, и Высший напомнил: сейчас я вернусь к вам, я всегда с вами, мы — целое.

А вот и курсант. Высший не помнил его имени, поэтому коснулся сознания мальчишки, считывая необходимое: Кир. Верный слуга хаоса — самодовольный, суетливый, источник плохих мыслей, непослушания, стихийный разрушитель гармонии. Высший раньше избегал давать оценки. Что есть добро и что есть зло, когда ты не совершенен? Но сейчас, обретя целостность, Высший сам был мерилом добра и зла.

Мальчишка же — тупая, ограниченная тварь. Не задумываясь ни на минуту, он делал мир хуже. Ай–яй–яй. Высший упрекнул себя за нерасторопность: присмотрись он к Киру на несколько сезонов раньше, мальчика можно было бы исправить. Высший скорбел об упущенной возможности, и вместе с ним скорбели Низшие, умываясь слезами печали. Высший взял мальчика за подбородок и заглянул в глаза. Вдруг там, на дне его души, спит праведность?

Нет, конечно. Оболочка, наполненная гнусностью: ненависть, зло, подавленная страсть к разрушению. Высший в печали отвернулся от него. И дал приказ Низшему: убери это, он не достоин жизни. Наша вина, наша боль, но мир без мальчика станет лучше, ибо зло малое вырастет в великое зло. Убери.

Мальчишка как раз сидел у костра и ненавидел мутанта. Отступая, Высший коснулся сознания мутанта: да, этот хорош. Не достаточно хорош, чтобы стать Низшим, но достоин жизни. Как жаль, что мальчик этого не понимает…

Ужас мальчика, разумом которого завладел Низший, заставил Высшего уйти.

Да, он был велик, но, как все поистине великие, обладал отзывчивым сердцем и не мог видеть чужих страданий.

* * *

Голова Кира отказывалась соображать. Вот они, стволы, прямо в лицо нацелены, самое время броситься на диких, отобрать оружие и перебить всех к мутантам! Он сильнее всех этих задохликов вместе взятых!

Но мысли текли вяло, и тело будто ослабело, хотя где–то на задворках сознания билась, запертая в невидимую клетку, паника.

Палец на спусковом крючке. Узловатый палец с обгрызенным ногтем…

Ну что же ты медлишь, носатый? Кончай меня!

На виске блестит капля пота. Чуть в стороне — мутант. Взгляд остекленел, крылья носа трепещут, по подбородку стекает кровь…

— Не ф–фметь! — взревел Орв и бросился на главаря, отвел ствол в сторону — грянул выстрел. Одновременно в голове Кира словно лопнула плотина — хлынули мысли, он поднырнул под седого бородача, ударил наугад, отобрал обрез и откатился за разваленную стену.

— Орв! — проскрипел горбоносый главарь. — Ты что, рехнулся? Это же… это ж отрыжка! Он должен сдохнуть!

— Да я его… да я… — хрипел кто–то еще.

Что говорил Орв, Кир не слышал — пригнувшись, потрусил прочь, пока разъяренные дикие не снарядили погоню. Мало ли, что творится в их немытых головах.

Отбежав на безопасное расстояние, он повалился на спину, отдышался, осмотрел добытое оружие: самопал. Две примотанные друг к другу трубы. И патроны… патроны тоже самодельные. Две штуки.

Вообще кактусовку гонят не из мамми, а из других видов кактусов, главное, чтобы листья были сочные и сладковатые… Если совсем честно — из чего только ее не гонят, одно название и остается, не именовать же напиток «гниловкой». Лекс помнил это еще с детства, на Пустоши пили всё и все, сам он присутствовал на попойках, когда совсем маленький был, — мамка с собой таскала. Да и ее кавалеры выпивку постоянно с собой приносили.

Но в эту кактусовку точно добавили–таки если не мамми, то другую дурь. Лексу щедро плеснули в мятую жестяную кружку, и он настороженно принюхивался. Мутно–белая жидкость совершенно несъедобно отдавала кислятиной и жженой резиной.

На площади суетились, накрывали «поляну». Сдвинули собранные из железяк столы, и на них дерганые, истощенные девушки и женщины расставляли плошки. Вместо скамеек и стульев прямо на голом камне постелили шкуры. Мужики переговаривались, таскали хворост и складывали по правую сторону ручья, подальше от столов. Наконец разожгли костер, развесили факелы на стенах, во дворе посветлело. На стене двигались черные тени, и казалось, что людей вдвое больше. В плошках было мясо, рыба, ягоды — «глаза», какое–то варево, тушево. Еда не пахла — смердела, выглядела убого. Местные не утруждали себя сельским хозяйством и не выращивали злаки. Лекс заглянул в ближайшую кривобокую миску и отшатнулся — осклизлые коричневые комки…

— Что это? — просипел Артур, тыча в ту же субстанцию.

Пробегающая мимо женщина пожала плечами:

— Куст. Который у ручья. Соленый.

— А где они соль берут? — удивился Лекс.

На него посмотрели как на идиота.

— Горная соль, — снизошел Гус, но сообразив, что Лекс его так и не понял, уточнил: — Каменная соль, галит. Дошло? Эх, юноша! Ты что же, думал, еда прямо в котлах зарождается? А соль — в солонках? Кстати, на твоем месте я бы поел. Я, собственно, и поем. — И немытыми руками принялся выхватывать из мисок куски. Чавкал, жрал жадно, местные от него не отставали. Лекс смотрел на их пальцы, давным–давно не знавшие мыла, и размышлял, не отравится ли, если присоединится к трапезе. Рядом мялся земляк. Несмотря на голод, пировать с местными не тянуло.

— Что–то дрянь какую–то жрут, — вполголоса заметил Артур, понюхав свою кружку, — и пьют дрянь. Хотя, если этой бормотухи хлебнуть, все равно станет, чем закусывать. Ты, кстати, не пей. Ты же непривыкший, упадешь еще…

— А нам надо быть начеку, — закончил за него Лекс.

Староста вытер о бороду сальные руки. Его лоб лоснился, на носу плясали отблески огня. Борода поднял кружку, закопченную, кривую, как и всё в укрепрайоне, да и на Пустоши.

— Друзья! Выпьем!

Короткий и незамысловатый тост был принят на ура, люди завопили, заревели, кто–то оглушительно пустил газы. Лязгнули друг о друга кружки, в луженые глотки опрокинулась первая порция пойла. Лекс заметил, что Гус выпил. И Артур отхлебнул, но подмигнул земляку. Лекс сделал вид, что пьет, жидкость обожгла губы. Гус обернулся, пристально посмотрел на парней, засеменил к ним.

— Ты что?! — зашипел на Лекса. — Рехнулся?! Не пробуй даже! Это же кактусовка.

— От дури мозги усыхают, — заметил Артур. — Зубы выпадают. Я видел. Ты вид сделай, а пить — не пей.

— Я же не идиот, — обиделся курсант, — я все понял. Лучше за собой следите. Няньки нашлись.

— О! — Гус поднял перст. — Наша девочка обиделась!

Артур схватил Лекса за плечо — видно, решил, что

тот рванется бить Гусу морду. Но Лекс только сплюнул под ноги. Он слышал в своей жизни много оскорблений и на «девочку» не стал реагировать.

Между тем местные заново наполнили кружки. Крепыш Тело взобрался на стол, сбив миску с чем–то невообразимо вонючим, поднял сосуд над головой и провозгласил:

— Чтобы тени пришли за нашими врагами! — И немедленно выпил.

На этот раз собравшиеся орали еще громче. Там, где туалет, уже дрались: кто–то, азартно хрюкая, месил ногами тело. Тело не сопротивлялось. Веселье набирало обороты, люди кричали вразнобой, смеялись взахлеб, рыдали, рвали волосы на себе и соседях, Борода закусил свою бороду и сосал ее, у стены ритмично постанывала баба; полуголый, невообразимо грязный мужик бился головой о стол, приговаривая:

— К теням! К теням! К теням!

— Что за тени? — удивился Лекс.

Артур пожал плечами. Гус толкался у столов, жрал так, будто предстоял голодный сезон. Искры костра летели в темное небо — на Полигон опустилась ночь. Недалеко, перекрывая шум пьянки, завыли панцирные волки. Лекс вспомнил, как сидел на карнизе, и поежился.

Попойка набирала обороты. Курсант огляделся: куда–то пропал Борода. Остальное «мясо» веселилось, а старосты след простыл. Пьянка стремительно катилась в массовую истерику, глаза людей остекленели, жесты стали дергаными и хаотичными. Лекс шкурой ощущал разлившееся в воздухе напряжение.

— Притворитесь, что пьяны. — Появившийся рядом Гус покачивался, косил на оба глаза, размахивал руками, но говорил четко, хоть и очень тихо. — Не стойте столбом. Ну–ка!

Одной рукой он обхватил Артура за талию, другой притянул к себе Лекса и принялся распевать во всю глотку унылую песню диких:

По полю танкеры катились,

Омега шла в последний бой,

А молодого небохода

Несли с пробитой головой.

В сезон дождей заплачет небо,

Прольет слезу на патронташ,

И три разбитых авиетки

Украсят утренний пейзаж.

На Гуса покосились, но песню никто не подхватил: на Полигоне не поют про небоходов. На Полигоне поют про «мясо». Гус отпустил молодых людей и, нетвердо ступая, поплелся к кружку певцов. Лекс старался не вслушиваться в тоскливый вой местных, оплакивающих свою судьбу. По совету Гуса он дергался, хватался за голову, делал вид, что отхлебывает из кружки. Артур пошел дальше: заполз под стол и улегся спать.

Время шло. Лекс уже потерял ему счет. Ноги подгибались, мысли в голове перепугались, он жутко устал. Представил, как останется среди «мяса» и через сезон, а то и раньше, тоже начнет жрать кактусовку, лишь бы забыть о прошлом и не бояться будущего, будет тискать баб на виду у всего поселка, зубы почернеют, волосы отрастут и спутаются, он забудет, что такое мыло, тело станет непослушным, мышцы потеряют эластичность… Лекс словно увидел себя со стороны — беззубого молодого старика со взглядом вареного ползуна, трясущегося, жалкого… Испугался, вздрогнул и обнаружил, что сидит прямо на земле возле лужицы блевотины и собирается заснуть. Еще немного, и кто–нибудь по нему пройдется.

Вокруг стало тише. Со всех сторон доносился оглушительный храп. Возле догорающего костра дрых Гус, свернувшись калачиком. Из–под стола торчали ноги Артура. Девочка, которую Лекс видел в доме Бороды, воровато озираясь, подбирала объедки. М–да. Хорошо же староста заботится о своих людях.

Курсант не спешил подниматься. Пусть думают, что он тоже спит.

В крепости чтото происходило. Царило неявное, скрытое от чужих глаз оживление. Лекс нащупал нож, отщелкнул от браслета — удобная рукоять легла в ладонь. А что это там такое у стены? Недокормленная девочка метнулась к дому. У стены спорили — трое сбились в кучу, ссутулились, обняли друг друга за плечи. Сначала они спорили почти беззвучно, потом — все громче.

— Пацан дело говорил! Валить надо! На эту… как ее… не стра… не сратигическую высоту!

— Здесь сте–ны! Сте–ны! — втолковывал второй. — А там — нет! Голый камень. Некроз. Что жрать будем? Тебя?

— Цыц! Много тебе будет проку от жратвы? Дохло–муто?

— А ты думаешь, Борода отпустит? Не! Мозги свои рыбьи напряги!

— Ты кого рыбой назвал?

Лекс глянул на Гуса: спина напряжена, мужик давно проснулся и прислушивается. И Артур проснулся, но пока сидит под столом, не высовывается. И вдруг сзади раздался выстрел. Лекс упал вперед, перекатился, краем глаза заметил, как метнулся под стол Гус.

На миг воцарилась тишина.

А потом все пришли в движение одновременно: повыскакивали из домов мужики, кто одетый, а кто и нагишом, заорали, заметались бабы, началась пальба. Борода крикнул:

— Гра–а–абят! Это все они! Гус и его выкормыши! К оружию!

Гус витиевато выругался. Лекс выщелкнул клинок и приготовился к бою. Прятаться под столом бесполезно, надо уходить, пока дикие не продрали глаза. Артур выкатился из–под стола, встал на колено, выхватил «хауду» и выстрелил, почти не целясь. Размахивая руками, Борода захрипел и повалился на спину. Лекс охнул: ну и дурак Артур, ну идиот наивный! Пьяную толпу не остановишь убийством вожака, они сейчас поймут, кто пришил старосту, и растерзают пришлых.

— Мутафага тебе в жопу и холмовейник навстречу! — заорал Гус. — Уходим, ползуновье отродье!

Лекс кинулся к Артуру, который четко, как на учебке, продолжал отстреливать жителей крепости, схватил героя за шиворот и резко дернул. Упали оба, и вовремя: местные сориентировались, в землю ударило сразу три пули.

— К воротам! — прорычал Лекс на ухо Артуру.

Прижимая к груди бесполезный пистолет–пулемет,

Гус уже спешил туда — по стеночке, боком, неприметно так.

Лекс проследил за ним и решил отвлечь местных. «Что же, — подумал мельком, — значит, будем убивать. Давно пора начать. А то меня убьют». Он прыгнул. Артур за его спиной, как Лекс надеялся, отползал к выходу. А Гус уже должен был открывать ворота.

С земли курсант подобрал обломок стального прута пальца в три толщиной и в руку длиной. Левой он сжимал нож, правой — прут. Улыбнулся толпе. Сколько их тут? Все с огнестрелом, но пьяные, еле на ногах стоят. Они никудышные бойцы, ничего толком не умеют.

Лекс врубился в толпу. Правосторонняя стойка — прутом по рожам, по рукам; левосторонняя — режущий удар ножом. Теперь оттолкнуть корчащихся диких, и снова шаг вперед. Так… ноги чуть согнуть, ударить ближайшего врага прутом по голени — на–ка, получи–ка! Противник взвыл, выронил обрез, свалился на землю и принялся кататься, сбивая пошатывающихся односельчан. Лекс развернулся и полоснул ножом попавшегося под руку растяпу. Брызнула кровь, в темноте она казалась черной.

— Лекс! — крикнули от ворот.

Пора отступать. Лекс пнул придурка, размахивающего кулаками. Придурок упал, потянув за собой еще несколько человек. В крепости царил хаос: когото мутузили, кто–то вопил, стреляли в воздух и друг в друга, ктото споткнулся о труп Бороды и повалился сверху.

Курсант зигзагом рванул к распахнутым воротам.

Ударила пулеметная очередь, и на мгновение Лекс посчитал себя мертвецом, но, слава кактусовке, по нему не попали. Он пулей вылетел из крепости и понесся прямо, все еще сжимая прут. Слева свистнули, Лекс прыгнул к своим и повалился на землю.

— Надо уходить в пещеру, — прошептал Гус. — Перебьют же. Сейчас погоню организуют, а у них — манисы.

— Так пойдем… — Артур попытался встать, но Лекс удержал его:

— Ползком, только ползком. А то с вышек заметят.

Острые камни впивались в колени и локти, но курсант не замечал этого. Заскрипели петли, и он обернулся: ни мутанта не видно, потом опять что–то заскрежетало, и донесся сдавленный рык. Толпа зашевелилась. Гус завозился, засопел:

— На–ка, у тебя глаза молодые.

На голову Лексу нахлобучили прибор ночного видения.

Две приземистые зеленоватые фигуры впереди двигались быстрее прочих. Манисы. Ящеры быстрые, от них не убежать, а если огонь открыть, они лишь рассвирепеют.

— Манисы, — пробормотал Лекс, глядя, как вслед за ящерами бегут люди.

Прибор барахлил — обитатели крепости освещали себе путь факелами.

— Хана. Не уйдем. А всё ты! — набросился Гус на Лекса. — Твоя была идея! Отсиделись бы тихонько в пещере, а теперь подохнем все!

— Тихо. — Артур говорил совершенно спокойно. — Подумаешь, манисы! Ездовые манисы здесь все с батиной фермы. Этих, наверное, в Омеге забраковали, сюда отдали.

— И что?! Нам и бракованных хватит! — взвизгнул Гус.

Артур не ответил. Он задумался, почесал подбородок

и шепнул:

— Ну–ка прижмитесь к скалам.

Лекс послушал его, не задавая вопросов. Гус раздраженно засопел рядом. Артур остался на месте.

Что произошло потом, Лекс не очень понял. Он мальчишкой умел обращаться с манисами, но не лучше, чем любой пацан в их поселке. И никогда не возился с ящерами. А вот Артур при них с детства был, покойный Шакал сына с собой таскал на ферму.

Артур замер, подождал, когда манисы приблизятся (на звук ориентировался, должно быть, ничего же не видно ему), и пронзительно завопил на одной ноте. Один мание поднялся на дыбы — зрелище было завораживающее и страшное, другой встал как вкопанный и затряс башкой.

Толпа, бегущая за ящерами, остановилась.

Артур снова крикнул, на этот раз какуюто команду — Лекс не разобрал, какую. Оба ящера развернулись и поперли прямо на толпу. Раздались вопли — когото затоптали. Артур кинулся к скалам огромными прыжками.

— Что ты сделал? — спросил потрясенный Гус.

— Велел домой бежать… И нам бы…

Они рванули вперед, первым бежал Лекс, стараясь ориентироваться по картинке в очках, а за спиной их уже стреляли, только, к счастью, попасть не могли. Гус дышал тяжело, ему ночная пробежка давалась с трудом. Меньше надо жрать на халяву, особенно когда понимаешь, что тебя будут убивать и придется спасаться.

Лекс с раздражением подумал, что в последние дни он только убегает. Надоело. Вот драться в крепости весело было, снова человеком себя ощутил, а убегать — не по нему. Он — будущий офицер, пусть «мясо» бегает. Звенела вода, недалеко пищали, перекликаясь, мелкие мутафаги, а позади шумела погоня. Лекс прибавил темп. Артур ухватил его за ремень, Гус положил руку на плечо. Ноги попадали в ямки, подворачивались, но Лекс старался не сбавлять скорость.

Погоня понемногу отстала: сначала слышны были топот и ругательства, когда кто–нибудь спотыкался, потом — призывы «остановиться и накатить, не уйдут, гаденыши!», наконец топот стих — видно, призывам вняли.

— А мы куда идем? — спросил вдруг Артур.

Гус упер руки в бока и потянулся:

— Куда надо, туда и идем… Нам путь к дому перекрыли, поэтому двигаем в город Древних, там заночуем. А может, и жару пересидим. Я, юноши, набегался. С меня хватит. Я ни на какую высоту с вами не полезу, хотите — одни лезьте. Очки отдай–ка.

Лекс послушался. Гус зашагал вперед. Парни, особо не торопясь, шли следом. Лексу надоело молчать, Артуру, похоже, тоже — он заговорил первый:

— Расскажи, а как там у вас в Омеге было? Как тебя тренировали? Тяжело, наверное, когда из дома забирают…

Лекс понял, что это ему, Артуру, трудно вдали от дома, но ставить земляка на место не стал, ответил:

— Не тяжело. Ты же помнишь, как мне жилось… Это тебе все на блюдечке подносили, Красавчик, а я… Омега была моей семьей, настоящей семьей. Тебе этого, наверное, не понять. А я объяснить не смогу.

— А ты попробуй. Вас только воевать учили?

— Нас всему учили. А воевать… Я же первый раз человека убил… — он запнулся, чуть не выдал себя, — уже здесь, на Полигоне. А ведь даже на испытании не смог. Ты, наверное, убивал, а я считай жизни не видел.

Артур обиженно засопел:

— Я, знаешь, тоже не убийца. Что ты меня таким выставляешь? Ну да, конечно, когда кетчеры — оно понятно, но вот просто так… И я всегда защищал свою жизнь! Даже когда на этом вашем испытании омеговца…

Лекс резко остановился, повернулся к Артуру, сгреб его за грудки:

— Омеговца — что, шваль дикая?!

Артур вцепился ему в запястья, попробовал вырваться — бесполезно. Лекс был сильнее, особенно сейчас. Эта шваль подняла руку на омеговца?! И даже понятно, на какого — только один курсант был ранен на первом испытании, не сумел ударить «мясо» ножом, за что и поплатился. И теперь «мясо», это самодовольное «мясо» хвастает своим подвигом!

— Отвечай, — прошипел курсант. — Отвечай. Или я тебя убью.

— Эй, юноши! — позвал Гус. — Хватит нежничать, идем!

— Сейчас! — крикнул ему Лекс. — Сейчас, выясним кое–что и пойдем! Ты ступай пока, нам поговорить нужно.

Артур молчал. Его лицо в свете звезд казалось белым пятном, а волосы — чернее черного. Понял, скотина, что сболтнул лишнего, не хотел, наверное, говорить. Ничего, быстренько все расскажет, все выложит. А если не захочет — Лекс будет его пытать. В теории он знает, как это делается.

— Я его ранил, — выдавил из себя Артур. — Я защищался.

— А он не смог тебя убить! — крикнул Лекс ему в лицо и разжал пальцы.

Артур отшатнулся.

Курсант вытер руки о штаны. Ему было противно. Обрадовался, наивный, что земляка встретил. Зря радовался.

— Я к тебе как к человеку, — процедил Лекс сквозь зубы, — скажи спасибо, что ты мне пока нужен, понял? За Гая… Ты хоть понял, что волоса его не стоил? Что он не мог ни в чем не повинного убить? А ты… — Развернулся, плюнул и пошел к Гусу.

Гус хлопнул Лекса по плечу, тот дернулся. Мертвечина. «Мясо» — мертвечина, нужно об этом помнить. И сделать все, чтобы выбраться отсюда офицером. Или застрелиться, если испытание будет провалено.

В первые сезоны после Погибели считалось, что разум мутантов едва ли превосходит интеллект пятилетнего ребенка. Впоследствии выяснилось, что мутанты обмениваются информацией посредством собственного языка. Способны к самоорганизации, живут поселениями, самое крупное из них — Стойбище, расположенное на юге Пустоши. Наиболее распространены на юге и юго–западе; в районе Московии популяция незначительна ввиду деятельности Ордена Чистоты, направленной на тотальное истребление вида. Единственное отличие в строении мозга — у небольшого количества особей эпифиз крупнее человеческого. Часто у мутантов дублируются некоторые непарные внутренние органы: сердце, печень, мочевой пузырь, что повышает их выносливость.

Анатомия и физиология вероятного противника. Седьмой курс

Тишина стояла мертвая. Такая же мертвая, как покореженные временем столбы, как брошенные дома, вылупившие глазницы окон. Над скалами неторопливо плыла луна, и от кактусов тянулись черные тени, похожие на восьмерки. За время учебы в Цитадели Лекс отвык от разрухи, от городов и машин, из которых будто вынули душу, от людей с мрачными лицами и улыбками такими же гнилыми, как и их намерения. План провалился. Интересно, почему? Он недостаточно убедительно говорил? Нет, все поверили, люди были готовы пойти за ним. Тогда что? Пока мужики напивались, Борода сколотил команду и напал, рассчитывая, что гости упьются дармовым пойлом.

Вспомнился рассказ Гуса: после облав несколько человек из крепости всегда выживало, Борода — в их числе. И тут до Лекса дошло: возможно, у Бороды есть убежище, которое он сам сделал, людей он использует по назначению, омеговцы проводят зачистку, а сам Борода с товарищами, когда начинается штурм, прячется. Тогда все складывается. Отпускать «мясо» старосте невыгодно — кем он будет жертвовать? Это правило Полигона: подставь напарника или убьют тебя. И Гус так делает. Наверняка, когда в долину завозят свежачок, отбирает себе парочку поздоровее и покрупнее, ухаживает за ними, а во время засухи одного за другим сжирает. Все они тут людоеды. Интересно, Артур догадывается, зачем он нужен Гусу? В любом случае говорить ему об этом пока не следует. И вообще никогда не следует.

Взошла луна. Под ногами плыла черная тень Артура. Интересно, если бы Гаю достался не Артур, а тот похожий на убийцу кряжистый мужик со шрамом, друг смог бы его прикончить? И смог бы Лекс прирезать Артура, выпади с ним биться? Одно дело — образину заколоть, другое — ровесника, земляка, который, как выяснилось, и не преступник вовсе… И стоит ли винить Артура? Лекс решил подумать об этом завтра.

Похрустывали камни, вдалеке переругивались дикие, гортанно каркали падалыцики, тявкали волки. Привыкай, Лекс, к своему новому дому, обживайся, присматривай «мясо» и следи, чтобы оно тебя не сожрало.

— Хорошо, что пулемет не отдал, — бормотал Гус, а патронов жалко, да–а…

— Сколько до пещеры идти? — шепотом спросил Артур.

— До темноты не успеть, да и вокруг волки, тут хоть в доме каком окопаться можно, а там… — Гус налетел на кактус, ругнулся и продолжил: — Мы, конечно, их перестреляем, но сколько сил уйдет и патронов!

Лекса тянуло в пещеру, хотелось уткнуться в пушистые волосы Виты, ощутить тепло ее тела и почувствовать, как колотится сердце. В Цитадели приходилось бегать и стрелять не меньше, чем на Полигоне, но от этого не зависела жизнь. За последние дни Лекс вымотался. А время утекало, с каждым мигом его все меньше, все недосягаемее серебристые шевроны.

Гус бурчал и бурчал, Лекс его не слушал — думал. О том, как долго здесь протянет, о Вите. Если он все–таки выполнит задание, то не сможет бросить ее здесь, а с собой забрать не позволят. Были бы деньги, можно было бы ее выкупить, потом, ближе к сезону дождей. А пока — никак, негоже офицеру к «мясу» привязываться. Так что придется поработать. Только сможет ли он вернуться на Полигон? Вдруг сразу на войну отправят? И слово дал…

— Эй, ты что, спишь на ходу? — Артур толкнул его в плечо — Лекс вздрогнул и уловил бормотание. Прислушался: недалеко переговариваются вполголоса.

— Ну что ты… — начал Гус, но курсант приложил палец к губам.

— Там, — кивнул, — кто–то есть.

— Бродячие, наверно, — прошептал Гус и вытянул шею.

— Вы оставайтесь тут, я схожу на разведку.

— Я с тобой. — Артур шагнул вперед, но Лекс остановил его:

— Нет, я умею бесшумно подкрадываться.

Пришлось снимать ботинки, благо, что ночь и земля остыла. Стараясь не задеть кактусы, он двинулся в сторону, откуда доносились голоса.

В маленьком доме с проваленной крышей трещал костер, свет просачивался из–за окна, забранного железкой. Прокравшись к окну, Лекс заглянул в щель: пятеро. Один точно мутант — руки и ноги длинные, в суставах странно гнутся, весь тощий, как птица, одет в балахон. Второй, одноглазый, на мутанта похож, но вроде человек. Тот, что в профиль, горбонос и смугл, еще двое сидят спиной. У горбоносого — обрез, к стенке привален карабин, другие вооружены пистолетами — «пукалками».

Вот он, последний шанс! Гус, Артур да этих пятеро — полноценная команда. Осталось их убедить идти на высоту. Должны клюнуть, деваться–то им некуда.

— Шото воно усэ стихло, — проговорил одноглазый. — А то и вопили, и стрэлялы, и грюкало шчось.

— Что не поделят? — Голос у горбоносого был скрипучий, как у старухи. — Все равно подыхать сегодня–завтра.

— Расскажи, Авдей, нам шчось вэсэлэ, — попросил одноглазый, — а то на серци тяжко.

Один из сидящих спиной наклонился, протянул руки к костру, чтото вынул и принялся жевать, второй заговорил:

— Была у нас в поселке баба…

Лекс на цыпочках отошел от дома и направился обратно, но заплутал и дорогу отыскал с третьего раза.

— …Говорю тебе, с ними остался, — шептал Гус. Что мы ему? Двое нас, а их там много, к тому же он знает, где мы спрятали оружие, раскопает, отдаст новым дружкам.

— Да заткнись ты! — возмутился Артур. — Я ждать буду. А не вернется, за ним пойду.

— Ой, дура–ак! Не пойму, как ты, такой наивный, до сих пор живой? Кинул он нас. Тебе меня держаться надо, а не связываться со всякими проходимцами.

Вот же подлая тварь. Нужно будет его прирезать, когда все закончится. Сделав вид, что ничего не слышал, Лекс шагнул из тени и доложил:

— Их там пятеро, вооружены плохо, среди них один мутант.

Гус от неожиданности тонко взвизгнул и уронил прибор ночного видения, который крутил в руках. Стекла жалобно звякнули.

— Вот ведь… — Гус нагнулся, поднял очки, поднес к самым глазам. — Такая вещь была… Такая вещь! А всё ты! Ты мне теперь должен будешь! Ладно, рассказывай, как они выглядят.

— Один чернявый, с горбатым носом…

— Это Радим! — Гус вскочил и заходил взад–вперед. Очень подлый человек, к тому же людоед. Другие? Был там такой лысый, со шрамом через все лицо?

— Нет, одноглазый был, патлатый, на мутанта похожий. Другие спиной сидели — не рассмотрел.

— Одноглазый? — радостно воскликнул Артур. — Здоровенный такой, да?

Лекс кивнул.

— Он еще смешно разговаривает, да?

— Ты его знаешь? — Гус аж подпрыгнул.

— Разговаривает смешно, — подтвердил Лекс, изо всех сил стараясь сдержать улыбку. Повезло! Неужели повезло?

— Это Ломако, мы в одном грузовике сюда ехали! Идем, Лекс, вот тебе и люди.

— Подождите! — возмущенным тоном приказал Гус. — Там Радим, вы что, не понимаете? Ночью прирежет и оружие отберет, я его с прошлого сезона помню.

— Пока там Ломако, нам нечего опасаться! — радовался Артур.

— Но главный там — Радим! Да он вас сожрет… Таких людей еще поискать надо…

— Ты уверен в этом своем Ломако? — уточнил Лекс.

— Уверен. Веди!

— Вы Радима этого не очень–то слушайте, — по дороге поучал Гус, — у нас с ним давняя вражда, он меня оклеветать может. Лгун страшный!

Когда добрались до хижины, Лекс и Гус остановились в стороне, а Артур постучал в железку — голоса стихли.

— Ломако, ты ли это? — крикнул Артур.

— Хто цэ? — Здоровяк вывалился на улицу, сграбастал гостя. — Артурка! Сынок, як же я рад тэбэ бачиты! Живой! Якый же я радый!

— Я не один, я с друзьями. — Артур указал в тень от полуразвалившегося дома.

Лекс сразу же вышел на освещенный луной пятачок, Гус, наоборот, попятился. Вслед за громилой на улицу высыпали остальные. Горбоносый обошел вокруг Артура, глянул на Лекса:

— Это вы только что стреляли?

— Не мы, а по нам, — сказал Артур. — Пусти на огонек погреться.

Рука Радима лежала на рукояти пистолета. Лекс незаметно вынул свой.

— У нас есть то, что тебя заинтересует, — сглотнув, заговорил курсант.

Горбоносый повернулся к нему, осмотрел с головы до ног.

— И что же это? — Поравнялся с Лексом, заглянул в глаза.

— Оружие и информа… сведения.

Радим усмехнулся:

— Почему ты предлагаешь это мне?

— Потому что нам нужны люди.

— Зачем?

— Так и будем стоя беседовать?

Только в хижине, у костра, Лекс понял, что замерз. Артур уселся возле Ломако, Лекс — поближе к выходу. Гус предпочел остаться на улице — Радима опасался. Кто из них кого пытался съесть в прошлом, Лекс не задумывался. Скорее всего, Радим — Гуса, в Гусе мяса больше, Радим уж больно жилист и синий весь, словно болеет чемто.

В очередной раз пришлось рассказывать свою историю. Лекс полностью в нее вжился и излагал полуправду со всей убежденностью. Радим потирал выбритый подбородок, мутант кряхтел, будто кудахтал, Артур скучал — наверное, ему не терпелось расспросить приятеля, как тот жил все это время.

Радим оказался парнем хватким, сразу же взял маниса за рога и пообещал поддержку, Лекс в ответ посулил оружие. Он кожей чувствовал взгляд Гуса, спиной осязал его ненависть.

Перезнакомились. Мутанта звали Орв, и он молчал, кутался в свой балахон, зыркал на людей — глаза на лишенном волос лице горели желтым. Парней, которых Лекс не разглядел в окно, звали Петр и Авдей. Одеты они были в штаны до колен, сапоги из шкур и ношеные рубахи цвета пыли. Одинаково заросшие по самые глаза, седые, хотя им было не больше тридцати, они казались братьями, только глаза у Петра светлые, у Авдея — карие. Когда Лекс собрался спросить, не родственники ли они, на улице прогрохотали выстрелы, в дом ворвался Гус, растянулся на камнях при входе, перевернулся на спину. Он полз, пока не уперся в стену, короткие волосы на его голове встали дыбом. Радим вскочил, принял боевую стойку, но Гус этого не замечал.

— Что здесь делает эта ползуновья отрыжка?! — возмутился Радим.

— Он с нами. — Лекс поудобнее перехватил пистолет.

Опомнившись, Гус поднялся, гордо вскинул подбородок и сказал:

— Не «он с нами», а «они со мной», и оружие — мое!

Вот же идио–от! Лекс вскочил, легонько пихнул Гуса локтем в пузо и прошипел:

— Заткнись, а? Сиди и молчи, это в твоих же интересах.

Гус раззявил было рот, но нашел в себе силы послушаться, только зыркал на Радима исподлобья.

— Вы хоть понимаете, что это за человек? — Радим ткнул в Гуса пальцем.

— Догадываемся, — Лекс криво усмехнулся, — но это не важно. Важны люди и оружие.

— Да мы поняли уже. — Радим скрестил руки на груди, опустился на свое место. — Но учти, Гус, потом ты своей дорогой, мы — своей, и к вещам моим не прикасайся. Парни, я вам тоже советую с ним не связываться.

Лекс сделал вид, что не услышал, Артур насторожился — видно было, что вопрос на языке вертится, но промолчал все–таки, молодец!

Над Гусом навис мутант, по–птичьи задергал головой, кивая на выход, и спросил:

— Ф–фто там? Тени? Тени, да?

Раньше Лекс не встречал говорящих мутантов и удивился, что этот освоил язык людей.

— Ты видел теней долины? — спросил кареглазый, Авдей, Лекс узнал его голос — это он начинал рассказ о деревенской бабе.

— Ничего там нету, — буркнул Гус. — Померещилось.

— Многие так говорят. Но подумай, ведь не может всем казаться одно и то же. Сейчас я вам расскажу, — с азартом заговорил Авдей, — слушайте. Вечер, ну, почти темно уже. Я второй день на Полигоне. Это как раз перед тем было, как я Радима встретил. Ну, иду. Стремно мне, волки воют, а у меня только вот этот пистолетик. И вдруг чувствую: смотрит ктото в спину, оборачиваюсь — волк. Идет следом и не нападает. Они обычно стаями бегают, а этот один. И пялится, пялится… глаза, как у человека… умные. Мне аж не по себе стало, я ему говорю: «Чё вылупился, уходи», — а у самого аж рубашка промокла. И что вы думаете? Послушался! Я оборачиваюсь и вижу — на камнях сидит ктото. На корточках, что ли. Вроде человек, а вроде и нет. Юрк — и нету ничего. И тут как напал на меня страх, я как рванул! Бежал, бежал, упал, чуть легкие не выплюнул.

— Брэшешь! — воскликнул Ломако.

— Да чтоб мне сдохнуть! — Авдей аж подпрыгнул, закатал рукав рубахи. — Смотри: говорю, а волосы дыбом встают!

Лекс заметил, как вытянулось лицо Артура, он даже побледнел.

— Я сколько живу, — проскрипел Радим, — ни разу ничего такого не видел. Хватит сочинять, Авдюша.

— Не врет он, — поддержал рассказчика Артур. — Я тоже видел. И тоже бежал так, что чуть штаны не потерял, а ведь я не из трусливых. Вот ты говорил, а у меня волосы на голове шевелились. Что оно такое, а?

— Вот так та–а–ак! — Ломако почесал в затылке, призадумался.

— Место гнилое, — сказал Петр со знанием дела. — Здесь много людей полегло. Нигде столько не убивали. Если собрать кости всех убитых, то долину засыпать можно так, что землю не разглядишь. Вот смерть тут и поселилась, то она за вами приходила. Чует, что скоро снова убивать начнут, и вылезла.

— Та не, то эти… прывиды, — вступил в разговор Ломако.

— А чё это? — Авдей заинтересовался. — Тока понятно говори.

— А був у меня такый знакомый, вэсь у шрамах, а на лице, дэ шрамы, татуировкы. Вин був на краю свита, на востоке, за городом цим, де киборгив клепають. Вин рассказував, що там есть гиена огненная, и до тих гиен уси писля смэрти попадають. Странны там мутафаги водються. Вот живэ там якысь Уй. Вот мы если шо посылаемо ползуну у зад, а вин — до того неведомого Уя… К чому цэ я? А! А бувае так, цэ тоже вин говорыв, що людина умирае, а тень остаеться. И ходить, живых изводыть.

— Как симбионты? — спросил Авдей.

— Ни, та вы шо! Симбионты ваши нэ разумни, а прывиды разумни. Усе понимають та роблять зло. Кажу вам, то прывид був.

Затрещал костер, выплюнул сноп искр — Авдей отшатнулся, вытаращил глаза, Гус защитился руками.

— Как дети малые, — усмехнулся Радим, почесав горбатый нос.

В детстве мама рассказывала Лексу страшные истории на ночь, он с головой укрывался одеялом и сразу засыпал. Сейчас же он понимал, что Полигон страшнее и огненных гиен, и теней, живущих отдельно от тел. Тепло костра убаюкивало, а мысль, что наконец–то удалось собрать команду, успокаивала. Одно не давало покоя: Вита.

Как она там одна? Похоронила уже, наверное, всех. Только бы не додумалась ночью из пещеры выходить! Нужно было приказать ей оставаться на месте. Глупо получилось, ой как глупо! На рассвете нужно обязательно к ней пойти. Утешить. Женщины, Лекс помнил, очень трусливые и беспомощные существа, они теряются, когда рядом нет мужчины. Вита думает, что бросили, предали… ревет.

Лекс начал засыпать сидя. Голоса слились в монотонный гул, куда вплетался то бас Ломако, то скрипучий голос Радима. Услышав «Омега», курсант встрепенулся, открыл глаза. Рассказывал Петр:

— Вчерась приходил один молокосос, говорил, что он из Омеги и что если мы с ним заодно будем драться, нас всех отпустят.

Лекс смежил веки, но был настороже.

— Вот этот — похож, а тот — ни мутанта. Дерганый какой–то, на Орва с кулаками полез, командовать начал…

Толкнули в бок, Лекс сделал вид, что не понимает, о чем речь. Петру пришлось повторить вопрос.

— Тоже провалил испытание, наверное, — прохрипел Лекс. — У нас же как? Мы много знаем, и выпускать ненадежных к диким… то есть в Пустошь рискованно. А вдруг сбежим и все тайны растреплем? Такое уже случалось. Вот нас и… сюда.

Интересно, кто это был? Завтра. Думать, действовать — все завтра. Веки слипались. «На минуту, а после — в хижину», — пообещал он себе. А потом пришла Вита, гладила руки, плечи и вздыхала. Лекс пытался ее обнять, но она уворачивалась и смотрела с упреком. «Что ж ты меня бросил? Я тебе доверилась, а ты…»

Что–то коснулось руки — Лекс открыл глаза: мутант.

— Парень, ф–ф, не ффпи под открытым небом. Идем в дом.

Засыпая, Лекс дал себе команду проснуться перед восходом, чтобы успеть к Вите к полудню вернуться, но послушается ли уставшее тело, он сомневался.

Лекса хватились на рассвете. Игнорируя полный ненависти взгляд Радима, Гус носился по дому и орал:

— А я говорил! А я предупреждал! А я так и знал, что он сбежит! Как думаете, куда он побежал?! Он к моей жене побежал, паскуда похотливая!

Радим задумчиво покрутил головой. Авдей, Петр, Ломако и мутант Орв следили за своим предводителем и молчали.

В том, что Лекс ушел, Артур винил себя. Лекс сбежал от… как это называется? От выбора: считать Артура врагом или продолжать делать вид, что Артур ему друг.

— К жене… — с непонятным выражением сказал Радим. — Называй уж вещи своими именами, Гус–падальщик. Никуда твой парень не денется, мы ему нужны.

— Оружие заберет из схрона! — продолжал бесноваться Гус. — Как пить дать, заберет! Никуда не денется, говоришь?! Ну, пойдем, пойдем, вместе прогуляемся по окрестностям, тогда–то ты мне поверишь? И сам ты паскуда, Радим. Редкостная.

— Пойдем, — согласился Радим, поднимаясь, — тебя одного я не отпущу. Ты–то точно исчезнешь. Авдей!

За главного. Ты, пацан, — Радим повернулся к Артуру, — слушайся старших. Мы скоро придем. Пожрать сделайте.

Гус выскочил на улицу. Радим не спеша последовал за ним.

Артур остался наедине с больной совестью и четырьмя бродячими бандитами. Этакие кетчеры Полигона, смотреть страшно. Авдей и Петр — еще куда ни шло, а Ломако на человека не больше, чем Орв, похож. Мутант сидел на корточках, разводил костер. Лицо его ничего не выражало. Казалось, он был целиком поглощен действом. Седые бандиты о чем–то вполголоса препирались, Ломако смотрел на Артура сочувственно. Хотел чтото сказать — и не решался.

— А почему — падалыцик? — спросил Артур у окружающих. — Почему ваш Радим Гуса так обозвал?

— Дерьмо твой Гус, — откликнулся Авдей. — Редкостная дрянь. Его бы пришлепнуть по–тихому, пока он нас не…

— Молчи, — велел Орв. — Молчи. Не убифать. И не пугай пафана.

— Я не пацан! — взвился Артур.

— Хлопец, — Ломако моргнул единственным глазом, — нэ заводысь. Тэбэ обидеты нихто не хотив. Орв старше за тэбэ, намного старше. Вин просто не змэняеться со временем, а так — в батькы тэбэ годится.

Авдей кивнул, Петр улыбнулся. Артур от злости сжал зубы. Совсем нервы расшатались, потерял контроль над собой, вызверился. Действительно, как ребенок. Присмотрелся к Орву: а не поймешь, сколько на свете прожил. Может, правда в отцы годится, а может, в младшие братья. Ни бровей, ни ресниц, ни легкого пушка даже, не говоря уж о бороде. И движения эти — если бы у птиц были руки, птицы так же сидели бы у занимающегося костра. Извиниться? Да вроде не за что. И не хватало еще перед мутантами извиняться. Обойдется.

— Вода есть? — спросил Авдей. — Надо бы сходить за водой, тут в скалах ручеек, пока не пересох еще. Ты… взрослый мужчина, сходи вот с Ломако за водой. Побольше принесите, надо же и умыться.

— А когда выходим? — поинтересовался Артур, проглотив издевку.

— Как Радим скажет, так и выйдем. Это не нам решать и не Гусу твоему. Давай, давай, бери ведро и топай.

Ломако уже ждал Артура с четырьмя пустыми ведрами. К скалам пробирались узкой тропкой по обломкам бетонных плит, битым кирпичам, кускам арматуры, протискивались между полуразрушенными стенами, следящими за людьми проемами окон. Ни у Ломако, ни у Артура не возникало желания говорить.

Живности в развалинах было видимо–невидимо, из–под ног прыскали лысые длиннохвостые твари, похожие на крыс; сидя на уцелевшем столбе, свистела сизая пичуга с белой грудкой. Ломако уверенно топал вперед, Артур пристроился позади.

Ручеек стекал со скалы, и вода за прошедшие сезоны выдолбила в камне углубление — получилось маленькое озеро. Киевлянин опустился перед ним на колени, сложил ладони лодочкой, напился, умыл лицо, деликатно высморкался в сторону. Артур подставил ведро под струю — она со звоном ударила о жестяное дно. На Артура снизошло спокойствие. Ему показалось, что он дома, у колодца. Сейчас наполнит посудину и пойдет к себе, а там будет Ника. Ника, которой не все равно, жив сын Шакала или сгинул, которая не предала и не предаст, которая…

— Заснул, хлопец? — спросил Ломако. — Ты лучше зачерпни, так долго ждать придется.

Скрипнув зубами, Артур последовал совету. Очарование мирного уголка нарушилось, вокруг снова был смертельно опасный Полигон, где друзей не бывает, а врагов — сколько хочешь.

— Пойдем? — Ломако мерил шагами поляну, ведра в его ручищах смотрелись игрушечными.

Артур, повесив голову, поковылял обратно.

Уже на подходе к лагерю стало ясно, что там творится неладное: бандиты бросили костер и орали в доме. Киевлянин аккуратно поставил ведра на землю и поспешил на голоса, Артур побежал следом.

— Быстрее! — разорялся Гус. — Ползунья отрыжка, быстрее! Ему уже не поможешь, бежать надо, мутафаги как сбесились! Скорее!

— Ломако дождемся, — возразил Авдей, — и твоего парня.

— Какой — дождемся?! Драпать надо!

— Мы здесь, — сказал Ломако, встав в дверном проеме.

За его широкой спиной Артур не видел, что в доме происходит.

— Надо Радиму помочь. Или хотя бы похоронить, — сказал Авдей. — Мы никуда не пойдем, пока…

— Ну и оставайтесь! Оставайтесь, кальмарку вам в зад и попутного ветра! А я пойду! — убедительно истерии Гус. — Там та–акие мутафаги! Да я еле ушел! Это вам не мание, не панцирный волк! Это… это те самые тени, я знаю! Я понял! Они же его сожрали просто, Радима, на куски разодрали и сожрали!

Ломако посторонился, пропуская Артура. Дикие стояли напротив Гуса, плечом к плечу. Авдей и Петр, сейчас совершенно неразличимые, прожигали его взглядом. Орв наблюдал за сколопендрой, ползущей по стене.

Что произошло, в общем, понятно: Гус и Радим отправились искать Лекса, и Радим погиб.

— Тени? — Шея Орва дергалась, будто выталкивая лишенные выражения слова. — Были тени?

— Да! Это были тени! — Гус охрип. — Ну что мне сделать, чтобы вы поверили, что? А, к мутанту в зад! Я ухожу. Артур, идем. Бежим. В пещеру. Нечего здесь ловить.

— Подожди, — подал голос Авдей. — Мы с тобой, Гус. Но не под твоим началом, имей в виду. Мы — сами по себе, я — старший. И если я узнаю, что мутафагов не было, что ты сам Радима… Ты меня понял, Падалыцик?

Гус беззвучно открывал и закрывал рот. Видимо, предположение Авдея его оскорбило.

— Команда! — Авдей посмотрел на своих. — Быстро собираем вещи. Уходим.

Артур вышел на улицу, чтобы не путаться под ногами. Да и Гусову наглую рожу видеть не хотелось. Сел на пороге, вытащил пистолет. Если нападут, он успеет поднять шум. Вот и повод побыть в одиночестве.

«Не ходи, — предупредил голос в голове, — не ходи с ними, останься здесь».

Артур охнул и сжал виски: этого еще не хватало, голос–то вернулся! Как там говорили? Тени? Вот они, тени, с ним и разговаривают, не бывает же таких совпадений. И что теперь делать? Он вскочил, заозирался. Поблизости никого. Неудивительно: в развалинах запросто спрячется не то что тень — стая мутафагов. Тут холмовейник заныкать можно так, что никто не заметит. И все же…

«Не ходи с ними», — беспокоился голос.

Вот ведь навязчивый! Артур зарычал, затряс головой. Кем бы ни были тени, в его черепушке они хозяйничать не будут! Помогло. Обладатель голоса, обидевшись, замолк, но теперь ощущалось его незримое присутствие.

Ведра с водой грелись на солнце. Артур рухнул на колени, сунул голову в прохладную влагу. Полегчало.

Выпрямился, отряхнул волосы, отдышался, повторил процедуру. Как с перепоя. Один раз так с Романом напились — стыдно вспомнить. После охоты они нашли укромное местечко: с одной стороны развалины древнего поселка, с другой — покрышки, сваленные грудой. Заползли в полуразрушенный дом без кровли, без окон, без межэтажных перекрытий, развели на полу костерок, зажарили мясо, да и приговорили две бутыли. Каждый взял с собой на охоту для согрева, вот и пригодились… А потом поехали за добавкой — ночью, по Пустоши, на двух сендерах. Никто их не тронул. Наверное, от запаха и молодой дури все мутафаги попрятались. А потом был отцовский кабак. После — дом и Ирена, Нику тогда еще не привезли. Утром он с трудом продрал глаза и понял, что заблевал пол и даже кровать. Ирена это наверняка видела. Как же было стыдно! Так стыдно, что хотелось сначала прикончить Романа, а потом самому застрелиться…

Кто–то тронул Артура за плечо — он отпрыгнул и ударил не глядя. Невидимый противник из–под удара ушел. И прошепелявил укоризненно:

— Пофему?

Мутант. Орв. Артур сжал пальцами переносицу — в нее будто игла впилась.

— А я знал, что это ты? Нечего было меня трогать! Не–че–го! Не видишь, плохо человеку?!

— Ифтерика. Плохо, — согласился Орв и сложился — опустился на корточки, посмотрел на Артура снизу вверх. — Друг тебя не брофил. Придет к обеду. Велел фдать.

— А ты почему раньше об этом не сказал?! — Артур еле удержался, чтобы не пнуть мутанта.

Орв дернул плечами:

— Не надо было. Не фказал.

Гнев Артура разбивался о спокойствие Орва, как капли дождя — о гранит. Не надо было, вот и не сказал. Что ж, вполне в духе мутантов и прочих выродков — блюдут только свою выгоду.

— А почему сейчас сказал? — спросил Артур уже тише.

Орв снова пожал плечами. Мол, не поймешь ты, человек, моих мутантских устремлений.

Убить бы эту тварь немедленно! Жжение в переносице усилилось. Артур сложил два и два. Тень. Голос в голове. Орв. Желание размозжить голову мутанта стало невыносимым.

— Ты — тень? — Артур шагнул к нему.

Орв забулькал, затрясся — смеялся, паскуда, ржал, как конь, над человеком.

— Нет, — отсмеявшись, сказал он, — нет, не тень. Орв. Мутант.

Артур не поверил. Из дома высунулся Ломако, внимательно посмотрел на него:

— Хлопец, топай в хату. Поможешь собраться.

Орв поднялся, улыбнулся Артуру, продемонстрировав мелкие острые зубы. Такими зубами кусаться хорошо и мясо рвать. Хищник, как есть хищник. Артур обошел Орва по широкой дуге, пригнулся, заходя в дверной проем. Тут надо осторожнее, задень что — развалится к мутантам! И погребет бандитов с Гусом вместе.

На самом деле уже почти всё собрали — сложили скудные пожитки в латаные–перелатаные вещь–мешки. Мешков получилось три. Единственное, что надо было сделать — заткнуть Гуса, который всех допекал советами, мешался, размахивал руками и верещал: «Быстрее–быстрее–быстрее, нас же всех убьют!»

— Лекс обещал вернуться к обеду, — бросил Артур. — Ваш мутант только сейчас вспомнил, что Лекс его предупредил.

— Орв ничего не забывает, — буднично заметил Авдей, — и ничего просто так не делает. Потом поймешь. А куда твой друг пошел?

— Да не важно уже! — засуетился Гус. — Нам уходить надо, мы его ждать не можем! Я шкурой чувствую: тени за нами идут, уже близко! В голову же торкает! Вы не чувствуете, что ли?!

Артур хотел ответить, что одна такая тень сидит на улице, Орвом зовут, и ничего, как выяснилось, не забывает, ничего просто так не делает… Ишь какой. Сказочный герой, победитель доминантов, а не мутант!

— Ты прав. — Авдей привязывал к мешку топор. — Скажи, Петр?

Петр кивнул.

— Ждать не будем. Может, записку ему оставить? Гус, ты писать умеешь?

— А ты — нет, что ли? — удивился Гус.

— А никто из нас не умеет. Зачем? Мы — люди Пустоши, простые люди. Разве что Орв обучен, но никог да не говорил. А спрашивать я не буду. Если грамотный, возьми уголек, напиши на стене, куда идем.

Гус нехотя поворошил ногой потухший очаг, на лице его застыло страдание. Тварь ленивая, что здесь сложного?! Артур выбрал уголек побольше и принялся карябать на камнях. Не хочет Гус — напишет он. Чтобы хоть так искупить вину. Как ни крути — всегда он кого–то предает по недомыслию. Сначала предал отца. Теперь вот предал земляка… Нет, если разобраться — что же, умирать надо было? Это со слов Лекса его друг омеговец такой замечательный и безобидный, а ведь прирезал бы… Но совесть грызла все сильнее.

— А куда идем–то? На высоту?

— К схрону, придурок, — зашипел Гус, — а потом домой. Так и пиши: заберем вещи и встретимся дома. Если, — он сделал ударение на этом слове, — Лекс вернется сюда, то все поймет. А если мы придем к схрону и ничего не найдем — я его убью. Сам.

— Дело ваше. — Авдей навьючил мешок и попрыгал, проверяя, удобно ли все приторочено. — Только в твоей пещере, Гус, я не останусь и людям не позволю. Мы возьмем обещанное оружие и пойдем искать высоту. Не отыщем — просто в скалах схоронимся.

— Там же некроз! — удивился Петр.

— Там не везде некроз. И некроз лучше омеговцев…

Ломако засопел, но ничего не ответил. Они с Петром подхватили вещи и вслед за Авдеем вывалились на улицу.

— К ручью! — скомандовал Гус и поспешил вперед.

Артур решил его не догонять, подстроился под шаг остальных. Так и Орв под присмотром, и вроде как в компании. Правда, команда всю дорогу молчала, люди озирались настороженно, Орв бегал вокруг, то и дело скрываясь в развалинах, — обстановку изучал. Один Гус был внешне спокоен… Вообще странно.

— Вообще странно, — сказал Петр. — Я бы на твоем месте, Авдей, Падалыцику не верил. Думаю, он нашего командира убил.

— А если правда тени? — Авдей понизил голос. — Убил командира — узнаем и отомстим. А вдруг все–таки?.. Мы бы разбираться начали, тут бы нас всех и перебили.

— Ты в них веришь? — нахмурился Петр.

— А ты веришь в некроз? В падалыциков? В волков? Вон в Орва веришь? Если все это бывает, то и тени могут быть. Ты вспомни: на Пустоши о такой дряни, что здесь водится, и не слышали. А уж как себя волки ведут…

Артур прислушивался с интересом. Его не отгоняли, значит, приняли в команду. Если с Гусом чего случится (например, застрелят его), а выбраться не получится, будет с кем выживать.

Развалины остались позади, Гус взял курс на ручей. Местность здесь была холмистая, сопки, покрытые выжженной травой, закрывали обзор, заставляли нервничать. На Полигоне мало уединенных мест, ловушка должна быть компактной. Если забраться повыше, вся долина как на ладони. А холмы будто из другой реальности, кусок Пустоши… Ни следа человеческого, только живность всякая. И воды здесь нет.

Солнце вставало все выше, и в долине поднялся слабый ветер. Он дул на Полигоне только на рассвете и закате, когда менялась температура — воздух остывал или нагревался. Артур принюхался: ветер пах гнилью.

Орв остановился, вскинул руку, и все дружно замерли.

— Что? — спросил Авдей, забегая вперед.

Мутант раскинул лапы, преграждая дорогу, покачал головой. Ноздри его жутковато раздувались, трепетали.

— Идем, — наконец решил мутант.

Гус вырвался вперед. Он не убегал, он ломился к цели — схрону, и ничто не могло сбить его с пути.

* * *

На поляну кто–то наведывался: у воды валялся покалеченный куст, повсюду были свежие следы. Гус распотрошил схрон и принялся причитать:

— Так и знал! Ограбил, обнес! Сволочь, автомат забрал! Ограбил, ползуновья отрыжка! По миру пустил!

— У тебя там оружия на армию, — заметил Авдей. — Скажи еще, ты его честно получил. Парень взял свою долю, чтобы по Полигону беззащитным не шляться. Хватит выть, Падалыцик. Давай обещанное и веди к пещере.

— Да?! — ощерился Гус. — Чтобы вы узнали, где я живу?! Чтобы потом меня прирезали, а все добро забрали и жену увели?

— Нужна нам твоя жена, — усмехнулся Петр, — мы же не людоеды.

— Якщо обещав — выповняй, — посоветовал Ломако, — а то обещалку оторвем.

Гус отчетливо скрипнул зубами, но взял себя в руки, отступил от схрона:

— Вот, разбирайте. Грабители. Бандиты. Только быстро. Но в логово не поведу! Рядом подождете, перетопчетесь.

— Больно надо. — Авдей погладил карабин. — Мы, Падалыцик, без тебя прекрасно обойдемся, ты имей в виду.

Второй карабин достался Ломако. Петр удовлетворился двумя патронташами, остававшимися в тайнике, надел их поверх рубахи. Гранаты Гус незаметно спрятал в мешок, Артур не стал его выдавать.

— Мы тебя пока не трогаем только потому, что вина твоя не доказана, — продолжил Авдей. — А вот мы тебе необходимы, ты один — не воин.

Гус посмотрел на Артура — поддержки, что ли, ждал? Артур отвел взгляд. Да, это опять напоминает предательство, и похоже, теперь он всю жизнь будет предавать и оценивать каждый свой поступок именно так: от кого отвернулся. А ведь Гус его спас. И Лекса спас. Без Гуса Артур уже валялся бы где–нибудь под скалой обглоданным трупом.

— Идем, — сказал Орв.

Он приплясывал на месте от нетерпения. Руки дергались в одном ритме, ноги — в другом, мутант корчил жуткие рожи. Артур ни разу не видел, чтобы кого–нибудь так таращило. На остальных пляски Орва тоже подействовали. Заразившись настороженностью, бандиты похватали оружие и вслед за Гусом рванули к пещере.

Артур с удовольствием ополоснулся бы, но задерживаться не хотелось — напряжение в воздухе висело, как перед грозой.

Орв вдруг дико заорал, в два прыжка нагнал Гуса и схватил его за плечо. Левой рукой мутант тыкал вперед, и сначала Артур не понял, что не нравится Орву. Потом пригляделся — и похолодел.

Они брели строем. Восемь существ, которые когда–то были людьми. Что выгнало их под солнце, да еще и так далеко от некроза?..

Далеко?!

Дорогу к пещере перекрывала бурая неровная корка некроза. Она ползла. Артур глазам своим не поверил: некроз двигался. С неторопливой необратимостью смерти короста ползла по выжженной траве Полигона, подминая кочки, мелкие камни, колючие кусты. С писком метнулась под ноги стая мелких мутафагов. Симбионты брели, волоча ноги, прямо, как по линейке. Артура охватил животный ужас. Он не боялся до рези в животе ни зверя, ни человека, ни мутанта, даже самого отвратительного. Но симбионты и некроз не принадлежали к миру живых.

— Отступаем, — прохрипел Гус, — уходим!

Орв отпустил его, и Гус попятился, не сводя глаз с некроза. Артур собрался бежать, но ноги будто приросли к земле.

«Беги, — посоветовал голос в голове, — теперь — беги. Страшно…»

Ноги не слушались. Артур отчаялся сдвинуться с места и закричал. Он заметил, что Авдей и Петр тоже застыли, а Ломако хватает их, пытается тащить. Артур крикнул еще раз и вдруг ослабел, руки повисли плетьми, мышцы сделались ватными. Отчаяние сменилось равнодушием. Вот Гус пятится мимо — побледнел, глаза на лоб лезут, дрожит… Пусть. Вот все и закончилось. Не так, как хотелось бы, зато уже не надо бежать, трястись за свою жизнь…

Это конец. Артур зажмурился, чтобы не видеть некроз. Еще немного, и симбионты, на вид такие медлительные и безучастные, подберутся совсем близко. Убивать не станут, ведь следом за ними движется некроз (вот кто мог подумать, что он умеет так быстро ползать?). А когда бурая корка коснется ног…

Какая–то сила дернула Артура, подхватила, перевернула. Парень открыл глаза: он висел головой к некрозу, перекинутый через плечо Орва. И мутант убегал. Артур извернулся — впереди Гус, Ломако, Авдей и Петр улепетывали со всех ног. Вырываться не было сил. Голос в голове молчал, за что ему, конечно, спасибо.

Над некрозом сплошной стеной поднимался туман плошая опалесцирующая мгла. Орв подпрыгивал на бегу — Артура трясло. Наконец мутант поставил его на землю и приложил ладонью между лопаток: мол, давай, вперед. Артур глубоко вдохнул и припустил во весь дух.

Это было не отступление — паническое бегство. Симбионты, похоже, засекли людей и целенаправленно гнали к оврагу, отрезая от логова Гуса.

— Здесь не спустимся! — заверещал Гус. Он растерянно озирался на обрыве.

Тяжело дыша, Артур остановился рядом. Склон ущелья в этом месте был почти отвесным.

— Туда! — Авдей махнул восточнее, в сторону схрона. — Там лучше спуск! Быстрее!

Симбионты, будто услышав его, ускорились. Туман над некрозом выпустил белые языки. Артуру показалось, что от них тянет холодом.

Ломако вдруг всхлипнул:

— Шкет там… Бачив?

— Не поспешим, — проговорил Артур, задыхаясь, там же будем. И это уже не Шкет… а часть… некроза. Без него не… выживет и ничего не… не соображает.

Остальным треп надоел, группа уже двигалась к ручью — шагом, чтобы беречь силы. В полном молчании пересекли овраг. Оглянулись — туман сползал следом, щупальца его были уже на дне. Так же туча переваливается через горный хребет.

— К скалам! — скомандовал Авдей, взваливая на плечи мешок с пожитками.

У воды было чуть прохладнее; ручей, звеня, утекал на запад, неожиданно буйная растительность жалась к склонам. Звенел гнус. Мошкара спикировала облаком, набилась в глаза, облепила щеки. Ну и кусачие твари! Артур хлопнул себя по лицу. Мухи вились над ним роем, чуя незажившую рану на руке, и норовили сесть на повязку. Он ругался сквозь зубы.

Когда вскарабкались по склону, гнус отстал, только несколько самых упорных кровососов жужжали над ухом.

Впереди виднелись причудливые скалы, где Артур бродил сразу после знакомства с Гусом. Даже издалека они напоминали фигуры, от непристойных до зловещих. Некроз и симбионты гнали группу прямо туда. Артур подумал, что, если некроз не остановится, всем на Полигоне конец, да и Омеге, скорее всего, тоже. Интересно, почему эта напасть активизировалась? Сидела себе тихо в скалах столько сезонов, а теперь вот нате — прет, будто ей здесь медом намазано.

— Это всё эти… привиды, о которых Ломако говорил, — пробурчал Петр. — Тут же столько смерти, вот он и чует. Некроз. И прет на нее. Вы гляньте, как симбионты чешут.

— Квелые, — заметил Авдей, — жарко им.

— А нам что, холодно? — парировал Петр.

Артур симбионтов понимал, он сам изнывал от жары. Да и остальным приходилось несладко: седые волосы Петра и Авдея висят мокрыми сосульками, с Ломако ручьем льет, Гус красный, задыхается, воротник теребит; как бы удар дядьку не хватил. Время–то к полудню близится, в полдень все нормальные люди и звери в прохладных пещерах спят.

Как там Лекс? Если некроз спустился со скал, мог и пещеру накрыть.

Гус остановился. Он дышал с трудом, хватал ртом раскаленный воздух.

— Я… взрослый… человек… уважаемый! Всё было! Всё! И здесь… устроился! Жена, дом! А потом… из–за пацанов… мальчишек сопливых… все потерял. Бегаю. Как «мясо». А я уже. В возрасте. Мне тяжело.

— Ну и перышко тебе в зад, — зло бросил ему Авдей. — Станешь симбионтом — одышка мучить не будет. А мы тебя пристрелим.

— А давайте йих правда видстрзлюваты? — предложил Ломако. — Патронов довжно хватить…

— Патроны беречь нужно. Да и не берут их патроны. Может, убежим. — Авдей стянул безрукавку и выжал ее пот закапал на землю и тут же впитался. — В скалах укроемся. Некроз вообще не любит на камень карабкаться…

— То–то он на горах живет. — Петр последовал примеру командира, тоже разделся до пояса, понюхал рубашку и скривился.

Один Орв, похоже, в своем балахоне не страдал от жары, хотя нормальный человек на его месте давно сварился бы. Симбионты его не напугали, он остался невозмутимым, словно проклятые мертвяки каждый день хотят туда–сюда. Только лицо еще больше заострилось, да глаза запали.

Гус, замолкший было, снова заголосил, плюхнулся на зад. Наверное, ожидал, что его подхватят и понесут, но ошибся — помогать никто не рвался. Артур так и вовсе считал, что Гус повыносливее остальных будет. Просто хитрый. Любит жар чужими руками загребать.

Орв тронул Артура за плечо. Прикосновение мутанта обжигало.

— Пойдем.

И они побрели дальше. Скорость сейчас была не больше, чем у симбионтов. Артур слышал от старших, что некроз умеет перемещаться почти моментально, рывками, но пока что он полз сзади, не отставая, но и не приближаясь, и теснил людей к фигурным скалам.

Скал достигли, когда солнце стояло в зените. Гус ковылял молча, берег дыхание. Ломако кряхтел и сопел, хватался за поясницу, Петр и Авдей часто облизывали губы. Артур потерял счет времени, ему казалось, что целую вечность отряд шагает по выжженной земле, и каждый шаг мнился последним. Но Артур держался. Хотел упасть, и не падал, он как будто заснул наяву и слышал гул голосов, невнятный, лишенный слов. Артур понимал, что обладатели голосов взбудоражены, спорят, ждут чего–то, но никак не мог разобрать, чего, и только удивлялся: Орв один, а голосов много и напрямую с ним, Артуром, никто не разговаривает, между собой разбираются.

Судя по тому, как встряхивал головой Авдей, не один Артур это слышал. Мутант замирал, будто принюхиваясь.

В полубреду Артур подумал: «А ведь это он некроз притянул. За ним некроз идет. Бросить его туда — и остановится зараза, симбионты угомонятся, все вернется на круги своя». Орв словно почуял его настроение и слабо, почти по–человечески улыбнулся.

Скалы, которые маячили вдалеке, вдруг оказались рядом. На рубеже последней надежды Артур обернулся, посмотрел на некроз. Симбионты как по команде остолбенели. Туман поредел. Голоса в голове заспорили с новой силой, а потом их оборвал мощный приказ: хватит. Авдей охнул, схватился за голову. Выматерился Петр. Ломако вздохнул. Гус взвыл и схватился за челюсть, будто у него внезапно заболели зубы.

Орв шагнул навстречу симбионтам.

Некроз протянул язык тумана к скалам, и…

И туман растаял. Некроз остановился и начал подсыхать с краю. Симбионты повернулись и один за другим пошли в глубь своей территории.

Голоса смолкли. Орв выдавил из себя улыбку и рухнул на землю.

Воздействие явления на организм не изучено ввиду чрезвычайной опасности. Происхождение некроза связывают с агрессивной деятельностью доминантов. Люди и животные, попавшие в зону воздействия, либо погибают, либо становятся симбионтами. Изменения, произошедшие в организме симбионта, изучены плохо, известно одно: симбионт больше не является человеком и может быть уничтожен лишь путем расчленения. Физический контакт с симбионтом опасен и приводит к заражению.

Анатомия и физиология вероятного противника. Седьмой курс

Проснулся Лекс от холода, бесшумно поднялся, переступил через соседа. Это был то ли Авдей, то ли Петр, Лекс их только по цвету глаз различал, а сейчас–то они закрыты. Мутант Орв сидел на порожке, опершись на карабин, и медитировал; на его морде со скошенным лбом застыла почти человеческая тоска. Уловив движение, он обернулся и растянул губы в улыбке, обнажив острые белые зубы. На его лысине блестели мельчайшие капли росы.

Вот кого в наемники брать надо: сильный, мышцы от природы мощные, исполнительный и выносливый, а что мозгов нет, так их и у большинства диких нет! Люди Пустоши к тому же наркоманы и беспределыцики. Ветераны рассказывали, что прежде чем их порядку обучишь, половину пристрелить приходится, а ты поди отбери здоровых и ловких! Одна немощь кругом, на ходу разваливается.

Светало. Вершины гор были подсвечены бледно–розовым, долина, окутанная предрассветной серостью, спала. Даже волки не выли, лишь, издавая гортанное карканье, вдалеке кружили падалыцики.

Проверив пистолеты, Лекс обратился к Орву:

— Я к обеду вернусь, скажешь остальным?

— Скафу, — закивал мутант.

— Не забудешь? Повтори.

— Лекс придет к обеду, велел фдать.

— Молодец.

Шагая по заваленным камнями улицам, Лекс мысленно благодарил мамку, что она отдала его в Омегу. Настоящая жизнь вот какая — грязная, вонючая и подлая. Только теперь он понял смысл испытания: за пару дней курсант взрослеет и узнаёт цену диким. Грош им цена. Точнее, каждый дикий — это ноль. Ноль, умеющий шевелиться и издавать членораздельные звуки.

Почемуто вспомнился Артур, его протянутая рука. Вряд ли Артур узнал земляка сразу, просто решил помочь незнакомцу. Что это? Благородство?.. Лекс мотнул головой. «Мясо» есть «мясо», будущий офицер должен относиться к нему соответственно…

Выходит, Вита тоже «мясо»? И где это «соответственно», когда он, рискуя жизнью, недоспав, спешит к ней, чтобы снова испытать сладостное томление? От одной мысли, что она там сейчас одна, дрожит от холода и страха, стыдно. И что с ней делать дальше? Бросить здесь? Лекс понял, что запутался, и чем больше трепыхается, тем глубже его засасывает в зыбучие пески раздумий. Мысли нужно гнать. Что будет, то будет, сейчас он — бесправная тварь, такой же, как все здесь.

Город Древних остался позади, и Лекс направился на запад вдоль линии покосившихся столбов. Из–за холма показался волк, следом еще один и еще… Целая стая, семь штук. Замечательно. Курсант остановился, надеясь, что мутафаги далеко и не заметят его. Вот же невезение! И с собой только «пукалка»… Автомат бы сюда! По пути Лекс решил наведаться в схрон и забрать оружие, а сейчас даже спрятаться негде. Бежать назад? Не успеет.

Вожак повернулся к нему и рыкнул, подав стае сиг нал. Пригнув голову, хищники не спеша потрусили к жертве, но замерли, будто по команде, и устремились на восток к холмам. Лекс вздохнул с облегчением — волки не голодны. И вдруг он почувствовал прикосновение — кто–то дышал в затылок. Прыжком развернулся, выхватывая пистолет: никого. Но был! Точно был! Вспомнились ночные страшилки про теней. Сейчас солнца нет, и теней быть не может.

Дальше Лекс двигался осторожно, вздрагивая от каждого шороха, — он ощущал незримое присутствие врага. Кто–то постоянно смотрел в спину. Но стоило ог лянуться, и ощущение пропадало. Лекс понимал — мерещится после всего, что произошло, с недосыпа, но ничего не мог с собой поделать. Странные вещи творятся в долине, надо будет Андреаса об этом расспросить. «Полигон контролируется», — вспомнились слова офицера, отправившего его на задание. Кем? То, что происходит, невозможно в принципе. Правильнее вооружиться. Придется сделать круг, но это нестрашно.

Впереди на пригорке замаячила ограбленная деревня. Местность здесь холмистая и плохо просматривается, да и дозорных вышек нет. Пригибаясь, Лекс побежал к оврагу. Временами он останавливался и прислушивался к подозрительным звукам: Полигон спал.

Схрон находился на небольшой полянке у ручья, за насекомоядными лишайниками, место Лекс помнил отлично. Оглядевшись, он съехал по сыпучке, протаранив заросли, оставил за собой склизкую дорожку и испачкал штаны. Вот же мерзость! Лекс пнул свернувшийся куст. Пролетев несколько метров, комок чвакнулся, полежал немного, перевернулся и пополз к воде.

Еще раз оглядевшись, Лекс пробрался к тайнику, аккуратно раздвинул ветки, достал автомат, перепроверил рожок и замаскировал стратегический запас оружия. Вверх он решил не карабкаться и побрел вдоль ручья. Вскоре берег сузился, а еще дальше оборвался. Выругавшись, Лекс вернулся и взобрался на плато. Обслюнявленная кустом штанина испачкалась и неприятно холодила бедро.

Лекс побежал. Его будут ждать, он обещал вернуться к обеду.

Из оврага навстречу выскочил человек — Лекс дал очередь из автомата и метнулся в сторону, заметив, что предполагаемый противник приник к земле. Попал? Неизвестно. Курсант поднял голову и тотчас пригнулся — бахнул выстрел. Рассмотреть лицо незнакомца Лекс не успел, но чтото в его облике было неправильным. Лежа в ненадежном укрытии, Лекс пытался найти несоответствие. Кожаная куртка, бежевые брюки, на спине болтается шляпа, волосы темные, стрижка… Стрижка?! И стреляет он умело. Омеговец!

— Не стреляй, я свой! — крикнул Лекс.

— Здесь своих нет, — ответили знакомым басом.

— Эван? Кир? — Лекс попытался угадать. — Кир?!

— Лекс, ты, что ли?

— Я это, я.

— Вот так встреча!

Кир встал, отряхнулся и широким шагом направился к Лексу. Улыбка до ушей, глаза прищурены. Лекс тоже поднялся, но автомат из рук не выпустил, потому что Кир, которого он помнил — от походки до выражения лица, — был другим. Интересно, сам он так же изменился? Сейчас сокурсник смотрит на него и ищет отличия?

Чувствуя настороженность Лекса, Кир остановился в двух шагах, кивнул на автомат:

— Ух, какая цацка! Тебе в Цитадели дали? Мне — только ножик.

— Нет, разжился.

— Как у тебя, получается? У меня — нет. Два раза чуть волки не сожрали, на третий раз — местные. Пошел на свалку — обстреляли, насилу ноги унес.

Кир по–прежнему улыбался, но в глазах не было радости. Сквозь кожу омеговца просвечивал Гус, алчный и настороженный. Лекс тряхнул головой: что же теперь, во всех врагов видеть? Это же Кир, курсант, человек слова и чести. Или нет? Честь и Кир как–то не очень хорошо сочетаются.

— Ты видел кого–нибудь из наших? — спросил Лекс, просто чтобы не молчать.

— Нет. — Кир тряхнул головой, и у него задергалось веко. — Нас всего двое. Наверное, сначала отправили лучших. Интересно, какое задание получат остальные?

— Обычное. Взять высоту… найти и убить определенного человека… откуда я знаю? Вдруг такое же.

— Не думаю… Слушай, а вдруг им поручат найти и убить… нас?

Лекс дернул плечом:

— Вряд ли. Зачем убивать лучших?

— А вдруг мы чем–то начальству не угодили? Как это называется?.. Проф–не–пригодность… Не нравится мне это. Давай вместе держаться, а?

— Опомнись. Хочешь навсегда остаться здесь? — Лекс обвел Полигон широким жестом.

— А ты хочешь сдохнуть? — Голос Кира дрогнул.

— У меня есть задание, я должен пройти до конца. Если нет… готов умереть. Но не оставаться, не бегать всю жизнь.

— Лекс, послушай… — забормотал Кир и перешел на шепот: — Тебе, наверное, повезло, а я такое тут видел… кто–то будто наблюдает за мной. Сны снятся странные, а раньше — вообще не снились. Ты, смотрю, тоже один… Нам никогда не расположить к себе местных, Лекс!

— Веди себя достойно. Приказ надо выполнять.

— Я ночую под кустом, как ползун, сплю вполглаза. Меня тут сожрут, точно знаю. Лекс, не бросай меня! Моя смерть будет на твоей совести! Давай вместе, а? — Кир преданно заглянул в глаза.

Точно так же Вита смотрела, когда они уходили. Кир шагнул навстречу. Слишком осторожно шагнул, и Лекс успел увернуться от ножа, направленного в горло. Схватил сокурсника за руку, дернул на себя, одновременно ударив лбом в нос, кулаком — под дых. Кир засипел и обмяк, на плечо закапала кровь из расквашенного носа. Недолго думая, Лекс рубанул его ребром ладони по шее — противник отключился.

Перевернув безвольное тело, Лекс обшарил карманы, забрал пистолет, снял с предохранителя и прицелился в голову недавнего соратника. Нажать на спуск — и всё, курсант Лекс станет хуже мутафагов, хуже «мяса». Гниль проникнет в него и выест изнутри. «Товарищи, которых ты встретишь на Полигоне, — твои враги», — вспомнил Лекс, и его рука дрогнула, он отступил. Нужно втираться в доверие, убивать, грабить. Пять дней без правил. Точнее, правило здесь одно: все враги, никому нельзя верить. Но потом? Как смотреть в глаза приятелям, зная, что они были готовы тебя прирезать за автомат?

Такова жизнь за пределами Цитадели. Привыкай.

Лекс пятился и пятился, не от распростертого тела — от осознания. Потом развернулся и побежал на запад. Конечно же Кир очнется, но как будет жить дальше? А просто — уедет в другой гарнизон или останется здесь, на Полигоне. Кир — не труп, чтобы за пару дней испортиться. Он всегда был с гнильцой, и удивляться нечему.

Лекс прибавил шаг, стараясь обогнать мысли. Автомат висел за спиной, бил, подгоняя.

Интересно, как повел бы себя Гай? Тоже бросился бы с ножом?

У офицера Омеги не должно быть друзей и привязанностей. Абсолютно свободны лишь те, кому нечего терять.

Споткнувшись, Лекс успел сгруппироваться и покатился по иссушенной земле. Отдышался, перевернулся на спину и уставился на стремительно белеющее небо — над горами появился край раскаленного солнечного диска.

Сейчас Кир, наверное, уже пришел в себя и на карачках ползет умываться к ручью. Надо было сломать ему еще что–нибудь помимо носа, чтобы не мешал, а то ведь он упрямый, будет путаться под ногами. На миг пришла мысль, что Кир следил за ним и понял, где находится тайник, но Лекс отверг ее: по идее, схрон далеко отсюда, и там он был один, это точно.

Пошатываясь, курсант повернул назад. Совсем от жары мозги расплавились, он же за Витой шел! Воспоминания о ней были далекими и глупыми, но казались единственными настоящими. Вон два камня, похожие на нерукотворные ворота, узкая лазейка, тропинка ведет вверх. А вот и поляна… Взмахнув кожистыми крыльями, с клекотом взлетел вспугнутый падалыцик и принялся нарезать круги в небе.

Посреди поляны зияла дыра — кто–то попался в ловушку. Значит, ночью приходили волки, шастали вокруг, выли… А Вита была тут одна, без оружия, жалась к стене и боялась, что не доживет до рассвета…

— Вита! — прохрипел Лекс, но никто не ответил. — Вита?

Кто–то попался в ловушку, и не возле камней, а недалеко от пещеры. Лекс двинулся вперед, ногами расшвыривая ветви и траву. Время будто остановилось, как во сне, когда нужно спешить, но не можешь сдвинуться с места. Лекса будто удерживали, оттягивали назад. Возле самой ямы Лекс зажмурился — пахнуло смертью. Нет, он не гибели боялся, а необратимости. Вита ушла, смог ла выбраться и ушла в деревню, ее можно найти; там, в яме, на колья нанизан волк. Еда. Мясо.

Вдох–выдох — разлепить веки — шаг вперед. Нет, в яме не мутафаг. Волосы волнами рассыпались по плечам, голова опущена, ноги подогнуты, растеклась лужа бурой крови. Правая рука судорожно сжимает кол, еще два кола торчат из земли позади спины.

— Вита? — позвал Лекс, еще не веря.

Женщина не шелохнулась.

Тогда он, помогая себе руками, плавно соскользнул на провалившуюся траву и очутился за кольями, как за оградой. Потянулся к девушке, чтобы проверить, бьется ли сердце, и отшатнулся: на него смотрели пустые глазницы. Падалыцики в первую очередь выклевывают глаза.

Почему Гус не сказал ей, что тут опасно? Почему?!

Ярость ослепила, Лекс принялся вырывать колья и выбрасывать наверх.

Смерть Виты была быстрой — хотелось так думать. Падая, она завалилась на спину, и колья пробили поясницу, почки. Положив труп на бок, Лекс уселся рядом и сжал виски. Его первая женщина, а он не смог ее уберечь. Надо–то было — предупредить! Проклятый Гус. Убить. Размазать по стенке. Стереть в порошок!

Над головой, гортанно каркая, кружил падалыцик. Лекс схватил автомат и дал по нему очередь, но промахнулся. Тварь спикировала на скалы. Метнувшись в пещеру, он вышвырнул все Гусовы пожитки, нашел более–менее приличную шкуру, замотал в нее Виту и решил прямо в яме забросать камнями. Хорошая будет могила, глубокая.

Возле скалы была навалена куча камней, словно ктото знал заранее, что так случится, и готовился. Лекс складывал обломки в дырявую Гусову куртку, тащил к могиле и высыпал, стараясь не смотреть, как они укрывают женщину, которая еще вчера была живой. Теплой. Настоящей.

Набирая очередную порцию камней, Лекс наткнулся на что–то белое, копнул, еще копнул и принялся разгребать завал руками. Там были остовы, человеческие вперемешку с волчьими. Усопших не хоронят, отделяя кость от кости, — так закапывают туши, освежеванные и разделанные. Даже хрящей нет, и не обглоданы они — отделены. Под костями находились черепа — шесть штук, почти все проломленные.

Накатила вторая волна ярости, захлестнула и понесла. Очнулся он возле скалы, расквашенные костяшки кровоточили.

Убить!!! Тварь жить не должна! Лекс уже не думал ни о Вите, ни о Кире, таскал камни и хоронил останки вместе с Витой. Когда во время боя погибало много наемников, их закапывали скопом, это называется братской могилой.

Пристрелить Гуса мало. Задушить голыми руками, вцепиться в горло и смотреть, как он синеет, вываливает язык, чувствовать, как из него медленно уходит жизнь.

Закончив, Лекс побежал. Он не ощущал ни жары, ни усталости, огромная, всепоглощающая ненависть владела им. Мир слился в оранжево–красное пятно. Не разбирая дороги, Лекс несся на восток. Зачем — он не думал, разум отключился. Лекс чувствовал, что ему нужно туда, его цель там. Если бы ктото сейчас встретился на пути, Лекс выстрелил бы без сожаления. Даже если бы это был командир–наставник. Даже если сам генерал Бохан. Лексу необходимо было забрать чью–то жизнь.

Словно зная об этом, попряталась вся живность, даже падалыцики. Перескочив через труп, курсант вынырнул из буро–красной мути, остановился, и его скрутило судорогой. Сколько он бежал по жаре? В груди не сердце билось — строчил автомат, выплевывая кровь. Когда перед глазами посветлело, он захотел ногой перевернуть труп на спину, но заметил рядом еще один и отшатнулся: на лице мертвого бугрилась бурая короста, спускалась на шею, покрывала правую часть груди и руку. Симбионты. Безмозглая плесень. Зараза. Одно прикосновение — и ты такой же. Лекс осмотрелся и заметил, что на северо–востоке камни покрыты темным налетом. Некроз. Не пройти.

Всего симбионтов восемь: два здесь, остальные за небольшим пятном некроза лежат, вытянув руки на восток. Лекс осмотрел тварей — те, что валялись у его ног, были целыми. На дисциплине «Анатомия вероятного противника», которую ввели уже на старших курсах, рассказывали, что симбионт по сути своей мертвец, некроз прорастает в его мозги и както управляет телом. Сам некроз толком не изучен — опасно с ним экспериментировать, да и лаборатории в Цитадели только четыре сезона назад построили, можно сказать, на обломках былого величия.

Чтобы остановить симбионта, нужно его расчленить; бывало, что они и с отрубленными головами ползали. Понятное дело, что автомат тут не помощник, разве если гранату бросить. На этих — ни единой царапины, как будто выключил их кто. Или они в спячке и сейчас как проснутся! Лекс поспешил убраться восвояси.

Было два пути отступления: перелезть на ту сторону ущелья прямо здесь, по отвесным склонам, рискуя сорваться. Или возвращаться до самой пещеры, где сыпучка, терять время и силы. Лекс решил рискнуть, присмотрел самое узкое место в ущелье, два уступа напротив, без труда спустился и прижался спиной к скале. Внизу журчал ручей, манил прохладой. Если не убьешься, то ноги поломаешь, это точно. До соседнего уступа — метра полтора. Сгруппироваться…

Лекс, конечно, допрыгнет, он и дальше может прыгнуть, но когда внизу пропасть, всегда приходят подленькие мысли, что не долетишь.

Прыжок — приник к скале, вцепился в камни и пополз. Сбитые костяшки отзывались болью, но он не обращал на это внимания. Выбрался, отряхнулся и побежал дальше. В мыслях, сменяя друг друга, появлялись Кир с подленькой улыбкой и Вита с пустыми глазницами и дорожками сукровицы, текущей по щекам.

Возле тайника Лекс притормозил, скатился по склону, бросил автомат на берегу и в одежде плюхнулся в ручей. Напился, убеждая себя, что именно в этот момент никто в крепости не справляет в воду нужду Утолив жажду, он заметил неладное. «Кусты» не втягивают хоботки — распластались кляксами, сдохли. Выгоревшая трава почернела, стоит тронуть ее — рассыпается. Земля словно присыпана пеплом… Что тут случилось?! Появилось неприятное предчувствие, Лекс огляделся: кто–то раскидал ветки и распотрошил схрон. Неужели Кир таки выследил? Ползуновий выкидыш!

Возле ямы было полно следов, кто здесь топтался, сразу не определишь. Лекс взобрался на склон: следы вели на восток. По идее, команда должна дожидаться в разрушенном городе. Значит, Кир, заешь его некроз! Нужно найти и пристрелить сокурсника раньше, чем сюда придет Радим, иначе все пропало — бандиты подумают, что это Лекс унес оружие.

По следам он потрусил к изъеденным эрозией скалам. Безумно хотелось убивать, все равно кого. Если найдет Кира, то пристрелит и его, и прихвостней. По очереди. С удовольствием.

Услышав голоса, Лекс насторожился: на непонятном языке лепечет Ломако, невнятно бормочет Гус…

Гус!

Глаза застелила бурая муть, но Лекс двигался на цыпочках, бесшумно, до тех пор пока не начал различать слова.

— Не понимаю, зачем он это сделал, — бубнил Гус, — я иногда людей вообще не понимаю… решил, что мы ему больше не нужны…

Это было последней каплей, Лекс выскочил из укрытия, метнулся к Гусу, смел его на землю, схватил за горло, ногами прижимая руки врага к корпусу. Гус хрипел и дергался, как ползун в ловушке, пучил глаза, разевал рот. Внутри Лекса бурлила и клокотала ярость. Сопротивления жертвы он не замечал, занес руку для решающего удара…

Проклятый мутант никак не приходил в себя. И по щекам его хлопали, и на болевые точки давили — без толку. Пришлось тащить. Сначала его волокли Авдей и Петр, потом — Ломако и Гус, вскоре Гус заохал, захромал, Артур сунул ему два карабина и ухватил мутанта за ноги.

Когда до спасительной тени осталось всего ничего, Орв слабо дернул ногами, Артур его бросил и отскочил. Некоторое время мутант озирался, не понимая, что происходит, потом поднялся, пошатнулся и сел. Артур опустился на корточки рядом, заглянул в его глаза и спросил:

— Как тебе удалось остановить симбионтов?

— Н–не Орф, Орф–ф так не моффет. — Мутант схватился за голову.

— А кто тогда? Что тут происходит? — Почему–то Артуру казалось, что Орв знает гораздо больше, чем показывает.

— Да что ты прицепился? — вступился за мутанта Авдей. — Видишь, ему дурно. Отстань от человека.

— От человека! — Гус хихикнул, его до сих пор мелко потряхивало.

— Он поболе тебя человек, — заметил Петр.

Гус пропустил издевку мимо ушей.

— Не знаю, как вы, но я слышал голоса вот здесь, — он постучал себя по макушке. — Раньше такого не было, и я был бы очень благодарен…

— Я бы тоф–фе хотел в–внать. Идем ф–ф тень, голоф–фа болит.

Расположились между глыбой, похожей на перевернутый котелок с трещиной, и огромным каменным носом. Артур подумал, что отличный получился бы памятник Радиму, и забился в тень, вытянув ноги. Как же он устал! Убегать, прятаться, дрожать за собственную жизнь, которой по сути–то уже нет. Какой смысл завтра карабкаться на высоту, потом отбиваться? И все же Артур не мог так просто сдаться. «Сорвусь — туда и дорога. Зато сдохну человеком, а не «мясом“. А что падалыцики попируют — и мутант с ними».

Мутант Орв крякнул и на четвереньках пополз за камни — блевать. Гус, забывая хромать, расхаживал туда–сюда, бормоча и назидательно тыча пальцем в небо. И вдруг откуда ни возьмись выпрыгнул Лекс, смерчем налетел на Гуса, прижал к земле и заехал кулаком в лицо. Убьет еще.

— Лекс, не смей! — крикнул Артур, кинулся вперед, сбил Лекса и покатился с ним по земле.

Лекс отбросил Артура, вскочил, саданул его ногой в живот и стал надвигаться на Гуса, ползущего к пулемету, отлетевшему в сторону. Когда ладонь уже коснулась рукояти, Лекс наступил Гусу на запястье, выхватил пистолет и направил ему в голову.

— Я тебе жизнь спас! — заверещал подраненным кабанчиком Гус.

Лексу было плевать. Пожалуй, сейчас он ослушался бы и прямого приказа генерала.

Таким Артур земляка еще не видел. Короткие волосы встали дыбом, губы сжаты, ноздри раздуваются, глаза бешеные, пистолет в руке ходуном ходит.

— Ф–фто слуф–филось? — спокойно спросил вернувшийся Орв. — Не ф–фтреляй.

Отбросив пистолет, Лекс схватил Гуса за грудки, без труда приподнял и шмякнул о камень — Гус охнул.

— Почему ты ей не сказал?! — Лекс прижался к Гусу и прошипел. — Почему?!

Ничего человеческого не осталось в омеговце — оскалившийся зверь перед прыжком. Движение — и челюсти сомкнутся на глотке.

Гус болтал в воздухе ногами и незаметно тянулся к заточке, спрятанной в ботинке.

— Кому? — попытался он возмутиться, и Лекс еще раз припечатал его спиной к камню.

— Вите. Там, под травой, колья. Она упала в яму. Падалыцики выклевали ей глаза.

— Я говорил, но баба — дура!

— Лекс, осторожно, у него нож, — предупредил Артур, вставая.

Все с интересом следили за поединком, вмешиваться никто не спешил. Орв вел себя странно: неотрывно глядя на Лекса, раскачивался и кудахтал, словно причитал.

Лекс швырнул жертву на землю, Гус пополз за камень, но был схвачен за ногу.

— Стой, трупоед! Куда?! Я с тебя шкуру живьем спущу!

Усевшись на Гуса верхом, Лекс принялся тыкать его мордой в пыль, сопровождая каждый тычок ругательствами. Когда Гус перестал сопротивляться, курсант схватил его за голову — шею собирался свернуть.

— Не ф–фмей! — крикнул Орв и добавил ласково: — Не убивай, не надо.

Лекс ожег его ненавидящим взглядом и вдруг — Артур глазам своим не поверил — ссутулился, потух. Напоследок он пнул Гуса железным носком под ребра и сел рядом с Артуром; его лицо снова стало невозмутимым.

— Знаешь, зачем ты ему был нужен? — обратился Лекс к Артуру. — Он людоед. Помогает новеньким, втирается в доверие, а когда наступает засуха и еда заканчивается, проламывает череп и съедает.

— Я что–то подобное подозревал, — осторожно откликнулся Артур. Кажется, Лекс на него больше не злится. То ли понял, что земляк не так уж виноват в ранении его друга, то ли все взвесил и решил, что худой мир лучше ссоры. То ли просто переключился на Гуса.

Гус так и лежал, хлюпал разбитым носом и размазывал кровь по лицу. К нему подошел Авдей, прицелился в голову и проговорил:

— Я давно мечтал это сделать…

— Не убивай, — прохрипел Гус, перевернулся и поднял руки, словно они могли защитить от пули. — У меня еще один схрон есть в горах… Там пулемет и патроны… Много–много боевых патронов. Пощади. Отдам, все отдам!

— Где, говоришь, схрон? — Авдей прищурился.

— Покажу, приведу, все отдам! Только не стреляй… Потом, когда все закончится… Мы же нужны друг другу, вы сами это знаете!

— Смотри мне. — Авдей еще раз его пнул и плюнул на спину. — Соврешь — на месте прикончу. Понял?

— Лекс, — шепнул Артур, — что с Витой?

— В яму упала. Думала, что мы не вернемся, и пыталась выбраться. А эта сволочь не удосужилась сказать ей, где ловушки. Когда я ее хоронил, нашел могильник. — Лекс скривился.

— Не успел просто, мы только вчера ее нашли… — неуверенно предположил Артур. — Слушай, вот так… это же не жизнь!

— Согласен.

— Где лучше пытаться уйти по скалам? Понимаю, что шансов мало, но все же лучше человеком сдохнуть, чем… «мясом». Ты же тут все знать должен.

— Теоретически там. — Лекс махнул на север, изменился лицом и сказал с решительным видом: — Нужно много веревок.

— Веревки… все это есть. — Петр похлопал по мешку. — Зря, что ли, с собой тащим?

— Когда все закончится, — шепнул Лекс на ухо Артуру, — я тебя отсюда выведу. По крайней мере, постараюсь. Если это будет в моих силах.

* * *

Кто–то, покряхтывая, топтался рядом. Смотрел, выжидал. Сначала Кир думал, что это Лекс, и глаза открывать не спешил. Щеки пекло огнем — солнцето в зените, так и поджариться недолго. Пока Кир соображал, что делать дальше, этот ктото прыгнул ему на грудь и то ли крякнул, то ли каркнул.

Сдавленно вскрикнув, Кир вскочил, сбросил с себя падалыцика и попятился. Тварь отлетела на безопасное расстояние и, растопырив кожистые крылья, замерла. Изогнула чешуйчатую шею и раскрыла кривой клюв.

— Кыш! — крикнул Кир, его обуяла ярость. Он прыгнул на падалыцика, прижал тварь к земле и без труда свернул ей шею. Падалыцик обмяк, лишь продолжал слабо бить крыльями о землю. Кир в исступлении лупил тушку ногами, пока из его разбитого носа не хлынула кровь.

Нужно умыться, попить воды, а то все лицо покрыто бурой коркой. Он коснулся носа и скривился от боли. Лекс наверняка хрящ сломал. Ничего. Главное — не убил. Силенок не хватило. Размазня!

Бредя вдоль обрыва, Кир ощупал себя: вроде цел. Обреза нет, жалко! Как на Полигоне без оружия? Плевать! Главное — живой. А раз так, еще есть шанс поквитаться. Лекс ведь тоже один.

Возле ручья Кир встал на четвереньки, сунул голову в воду. Еще и еще раз. В носу щипало, в голове пульсировал нарыв. Проклятый Лекс! Жаль, как жаль! Такой был шанс! Скрипнув зубами, он заполз в воду прямо в одежде и прохлаждался так, пока не покрылся гусиной кожей.

Умывшись напоследок, вскарабкался по обрыву. Куда теперь? К высоте? Взобраться и ждать Лекса? Когда он появится, сбросить на его голову камень потяжелее. Или все–таки попытаться найти отчаявшихся диких?..

Ответ пришел сам собой: Кир разглядел вдалеке… людей! Троих… нет, четверых. Силуэты расплывались в знойном мареве, и сколько их на самом деле, сказать было невозможно. На всякий случай Кир присел — мало ли, что у них на уме, насмотрелся уже на дикость и жестокость. Местные его не заметили и продолжали брести на восток. Еще одна бродячая банда?

Забыв и о расквашенном носе, и о головной боли, Кир потрусил к фигурным скалам. Надо подобраться к диким поближе и посмотреть, кто такие. Возможно, это последний шанс расположить к себе «мясо».

Брели они неспешно, с одной скоростью. Вскоре Кир различил детали: их было четверо, примерно одного роста, плечистые, ширококостные, похожие на мутантов. А может, они и есть мутанты, с такого расстояния не разглядишь.

Прячась за скалы, он вскоре настиг команду. Да, похоже, они братья! Одинаково квадратные, высокие, выше Кира как минимум на голову, руки мускулистые, длиннющие, чуть ли не до колен, лбы скошенные, черепушки маленькие. Похоже, это банда неудачников, а неудачники они потому, что безмозглые! Даже обуви на бедолагах нет, топают босиком по раскаленным камням. Одежды, можно сказать, тоже нет, если не считать набедренные повязки из шкур да какое–то рванье, накинутое на плечи.

О чем они говорят, Кир не разобрал. Громила с пистолетом за поясом начал загребать лапищами, и остальные столпились вокруг него. До слуха доносилось: «А… уууу… ыыы… волк». Пропитание, что ли, идут добывать? И как валить волка думают? Голыми руками? Из оружия у них только топор да пистолет.

Эх, оружие бы сюда! На оружие бы они точно повелись. А вдруг и так поведутся? Один их вид говорит: мы слабоумны. А не рискнуть ли?..

Посовещавшись, громилы двинулись на восток, к волчьим холмам. Неужели отчаялись настолько, что рассчитывают завалить мутафага голыми руками? Вспомнив, как спасался от волков, Кир поежился. Автомат бы! Пристрелить волка, освежевать… Такие лишь грубую силу признают.

Громила в шляпе отцепил от пояса котомку, вынул оттуда веревку, проверил на прочность, кивнул братьям. Крайний детина с огромным шрамом поперек спины выхватил топор, помахал им перед собой и ухнул. Тот, на котором были короткие кожаные штаны, приготовил пистолет и ткнул пальцем в сутулого братца с сальными патлами, который казался ниже и хилее остальных, на его спине просматривался горб — наверное, хребет ломал и теперь кривой.

Не говоря ни слова, кривой потрусил на холмы и принялся ухать. Его подельники выстроились у подножия, приготовившись к бою. Кривой пулей слетел с холма — за ним неслись волки.

Кир облизал пересохшие губы. Чего они стоят? Мутафагов три… нет, пять! Порвут же! Но нет, спустившись, волки потеряли интерес к людям и побрели назад. Пытаясь привлечь к себе внимание, кривой приседал и горлопанил. Раскрутив веревку, его подельник заарканил волка помельче и поволок к себе. Мутафаг рычал и упирался. С довольным гуканьем кривой поднял камень, но на него цыкнули, и он отбежал в сторону. А потом… Кир глазам своим не поверил… Взмах топором — волк взвизгнул, и образовалась куча мала. Вскоре визг стих, осталось довольное бормотание. Неужели одним ударом — мутафага?

Кир решил больше не скрываться. Будь что будет!

Громилы столпились вокруг добычи. Волк распластался на брюхе, ткнувшись носом в пыль; похоже, ему сломали позвоночник. Кривой плямкал губами и скреб темя. Смердело от них, как от кучи дерьма.

— Привет, мужики! — Кир склонился над тушей волка. — Ну вы даете! — Стараясь побороть страх, он улыбнулся от уха до уха. — Ну и силища у вас!

Все–таки они были братьями, причем близнецами. Раззявили рты, вперились круглыми, близко посаженными глазами. Один топор поглаживает, второй к пистолету тянется. Кир сглотнул. Нельзя давать слабину! Больший разум подчиняет меньший!

— Как раз такие помощники мне и нужны. — Он потер дрожащие руки. — Или вы собираетесь всю жизнь тут гнить? — Трепеща, оглядел полузвериные рыла. Связался на свою голову! — Я знаю, как отсюда выйти, — продолжил он, теряя уверенность. — Если поможете — уйдете со мной.

Тот, что был с веревкой, оскалился:

— А зачем? Нам и тут неплохо.

— Там, — Кир махнул в сторону скал, — девки, еда, свобода. А тут скоро будет горячо!

— Ыыы, девки! — Громила с топором обнажил кривые черные зубы.

— Тут и так жарко, — пожаловался детина в шляпе, куда уж горячее?

— Омеговцы вот–вот придут, — Кир перешел на шепот, — а я знаю, где спрятаться. Надежное место, очень.

Детина с топором толкнул его в плечо, ощерился:

— Ты кто такой, а? Чё такой дерзкий?

«Чем больше шкаф, тем громче падает», — вспомнил Кир, схватил громилу за руку, дернул, сделал подсечку и повалил его на пузо, сам уселся сверху, выкручивая руку и приговаривая:

— Не смей меня трогать, урод!

Братья, вылупив глаза, наблюдали за расправой и дыбились. Доказав свое превосходство, Кир отряхнулся.

— Мутант с вами, сдыхайте.

— Стой… — В голосе громилы с веревкой сквозила неуверенность. — Это далеко, место твое? Омеговцы — что?

— Облава, — проговорил Кир зловещим шепотом.

По ужасу, перекосившему рыла братьев, он понял,

что это слово им известно очень хорошо. Похоже, повелись дебилы.

— Давайте знакомиться, что ли. — Курсант опустился на плоский камень. — Меня зовут Кир…

* * *

Постепенно злость схлынула, испарилась, как вода после сезона дождей, оставив выжженную пустошь в душе Лекса. Разорвать Гуса голыми руками больше не хотелось, он вызывал омерзение, как дохлый, начинающий портиться ползун. То и дело Лекс чувствовал, что Гус пялится на него, но встретиться взглядом не удавалось — Гус успевал отворачиваться. Боится? Скорее, ненавидит. Надо будет его пристрелить после того, как он вооружит «мясо», благо тайник находится на западе, недалеко от высоты, да и дикие за поживой охотнее ломятся. Вон, Авдей вспотел весь, а танкером прет. Даже мутант забыл, что у него голова болит. Один Артур задумчивый и смотрится как породистый скакун среди тяжеловозов. Все–таки парень на нерадивого курсанта похож. Гуса придушить не дал, хотя самому он поперек горла. Представление о чести у него имеется… Уж Артур точно не стал бы бить в спину, как Кир… А как же Гай, как же его рана?.. Гай выживет, это не имеет значения.

Лекс опасался, что некроз отрезал путь к высоте. С одной стороны, было бы проще: задание выполнить не удалось ввиду форс–мажора. Но с другой — оно–то уже почти выполнено! Артур рассказал, что отступали в панике, теперь люди ни за что на запад не сунутся, но пошли же, да и козырь Гуса сработал.

Вскоре страхи Лекса рассеялись: некроз сморщился и будто бы даже подсох, симбионты куда–то подевались.

— На–адо же, — задумчиво протянул Артур.

Все, кроме Гуса, воспрянули — некроза, которого они боялись, больше нет. Лексу и самому неуютно рядом с ним: чужеродное, противоестественное явление. Накроет — и ты ходячий труп.

Гус уперся руками в бедра, шумно вдохнул–выдохнул и взмолился:

— Подождите… Сейчас упаду. В горле пересохло. Давайте попьем, что ли?

— Тута спуск паршивый, — сказал Авдей. — Терпи, Падалыцик. Ломако, ты ведро не потерял? А то как мы на высотето без воды?

Подволакивая ноги, Ломако плелся в самом конце колонны.

— Ни! — крикнул он. — Ось воно, тильки вода расплескалася.

— А зачем вообще ведро? — спросил Артур. — Фляги есть… Да и неудобно с ним…

— Талиф–фман, — пояснил Орв, — на ф–фястье. Наф талиф–фман. Бев ведра — н–нельфя!

Лекс от такого объяснения маленько обалдел. Вот уж действительно — нельзя в скалах без помятого жестяного ведра! Вещь первейшей необходимости!

— Значит, как только можно будет, спускаемся вниз! — скомандовал Авдей

Похоже, он вообразил себя командиром… А, пусть, вроде мужик неплохой. Лекс уйдет, команда займет Гусову пещеру… Половина с голоду помрет; кто останется — кое–как дотянет до сезона дождей… Лекс посмотрел на Артура, обросшего черной щетиной, и потер колючий подбородок. Артур отрастит смоляную бороду, станет солидным и уважаемым, из него получится неплохой вожак — справедливый…

Похолодало. По долине протянулись длинные тени — вечер близится. Придется штурмовать высоту на рассвете, а потом жариться в горах и выслушивать причитания команды. А еще завтра эти люди узнают, что нет никакой опасности, ими играли, как марионетками. На месте Артура Лекс пристрелил бы предателя. Наверное, Артур так и сделает, потому что дважды вступить в одно дерьмо — это слишком.

Из раздумий курсанта вывел голос Петра:

— Ну, Падалыцик, долго еще?

Петр держал Гуса на мушке, тот исподлобья сверлил его глазами.

— Недолго. Часок–другой. Слушайте, — Гус с мольбой уставился на Артура, — оставите мне хотя бы один пистолет? Хорошо? Я ж не выживу без оружия, а там всего много, очень много! Всем хватит!

Лекс подозревал, что никакого тайника у Гуса нет, людоед просто тянет время. Будь у него оружие, не стал бы он рисковать, устраивая набег на неплохо укрепленную свалку. Но пока сказки Гуса помогали делу, Лекс предпочитал помалкивать.

— Веди давай и мозги нам не полоскай! Часок какой–то… По–человечески говорить не может! — вызверился Авдей. — Обманешь… не пристрелим, нет, — четвертуем.

Посмотрев на темнеющее небо, Гус ссутулился и побрел в сторону города Древних. Возле первых развалин, погребенных оползнем, взял восточнее и полез по скалам.

— Стойте, — скомандовал Лекс. — Гус, долго еще?

— До темноты не успеем, это в самом конце. — Гус, как ящерица, застыл на камне. Наверное, раздумывал, юркнуть в щель между глыбами или вернуться к обидчикам. Поразмыслил и вернулся.

— Ноги поломаем, — будто прочел мысли мутант. — Ночь ф–фкоро.

— С рассветом пойдем, — сказал Лекс.

На самом деле он никуда не собирался, потому что искать тайник — потеря времени, к высоте они почти добрались. Желательно здесь и заночевать. Наверняка Гус ночью попытается улизнуть — его схватят, допросят с пристрастием и прикончат.

— Ищем, где расположиться на ночь, — продолжил командовать Лекс.

— Мы с Петром пойдем, — вызвался Авдей. — Вот туда идем, наверх.

Скрестив ноги, Лекс уселся на мраморную плиту, которая еще хранила солнечное тепло. На похожую глыбу, расколотую надвое, уселся Артур. Чуть правее из–под завала выглядывал гранитный треугольник. Лекс огладил камень и нащупал рельеф. Пересилив усталость, встал, присмотрелся: «Таечка Сафронова, 1992–2010. Спи сладко, доченька, спи, наш ангелочек».

— Знаешь, на чем ты сидишь? На древней могиле.

Лекс провел пальцем по выдолбленному в мраморе узору: птица несет в клюве цветы, плавно переходящие в буквы.

Вопреки ожиданию, Артур закрыл глаза и потянулся:

— А что, живые мертвецы пришли к Древним в гости…

Похоже, открытие впечатлило только мутанта, он ходил от плиты к плите, приседал, изучая надписи.

— Эй! — окликнул его Артур. — Ты что, грамоте обучен?

— Обуфен, — донеслось из–за завала.

— Они любили своих покойников, — прогундосил Гус. — У них даже праздник был, когда они приходили к покойникам, ухаживали за могилами. Красиво, но глупо, покойника уже давно черви съели, все равно ему.

Не умиротворение царило на кладбище — тяжелое столетнее безмолвие навалилось могильной плитой. У Лекса возникло ощущение, что его команда осквернила покой Древних и теперь «привиды» покинули могилы и глядят с упреком.

— Сюда поднимайтесь, — позвал Авдей, — тут между камней спрятаться можно.

Лекс с удовольствием поспешил к нему. Действительно, со всех сторон маленькую площадку окружали камни, проход был один.

— Отлично! — оценил Лекс. Привалился спиной к стене и вытянул ноги. Последние дни его изрядно укатали, а кладбище словно выпило остатки сил.

Тени Древних остались за пределами каменного круга. Ломако поставил «священное ведро» в безопасное место, зевнул, потянувшись. Гус попытался устроиться у выхода, но его оттеснили в середину. Мутант… мутант вел себя странно: вертел головой, принюхивался и фыркал.

— Шо трапылось, Орвэ? — Ломако шлепнул его по спине.

Орв приложил палец к губам и сложил губы трубочкой:

— Опаф–фно.

— Где? — Авдей поверил мутанту и втянул голову в плечи.

— Не пойму…

— Цэ эти, ях йих, тини? Прывиды? — Ломако придвинулся ближе к Артуру.

Артур напрягся, губы поджал, Орва взглядом сверлит. Лексу казалось: он тоже умер вместе с Витой и лежит, укрытый камнями, а его равнодушная, бесплотная душа наблюдает со стороны. Наверное, тени так и появляются. И Артур недаром чувствует себя мертвым.

— Я бы сейчас от костра не отказался. — Авдей поежился. — Ночью мерзнуть придется.

— У Гуса есть эта… не помню, как называется, — не открывая глаз, сказал Артур. — Штука, которая огонь добывает.

— Ах ты гнида! — Авдей вскочил, Гус напрягся, подался ему навстречу.

— Линза, — буркнул он. — Чтобы добыть огонь, солнце нужно.

— А ведь брешешь, Падалыцик! — не унимался Авдей. — Огня пожалел, гнида паскудная!

— Не врет, — вступился за Гуса Лекс. — Я знаю, как оно работает, правда нужно солнце.

— У меня огниво, — прохрипел полусонный Петр. — Только веток соберите, что ли.

Бандиты разбежались по руинам, закопошились, зашуршали. Ничего, кроме травы, в округе не росло. Лекс надрал целый ворох, вернулся на площадку, свалил в середине. Петр щелкнул огнивом — сухие стебли занялись мгновенно. Защелкал, заплясал огонь, раскидывая по камням тени.

Вскоре команда собралась у костра. Орв где–то раздобыл веток. Петр подкидывал топливо экономно, сначала — траву и мох, ветки оставил на потом.

— Там, дэ я жив, — заговорил Ломако, грея руки, — ну, работав, було озэрце малэнькэ. Колысь дощь, воно вода з нефтю, колысь сухо, нэфть та якась грязюка. Ну так вот, втопыли там бигуна одного, Василя. Вин з рабства двичи втэчь збирався…

— Ты понятнее говори, — попросил заинтересовавшийся Авдей.

— Ну… збигты з рабства два раза пытався, його за цэ у тому болоте и втопылы, и он вроди як помэр. Но люды кажуть, что не помэр, а став опырякою.

— Кем? — вытянул шею Петр.

— Ну, опырякою… така тварюка… упыр, схожа на симбионта, тилько упыр зовсим мэртвый, та пье кров людей, а якщо не будэ у него кровы, вив ослабнэ та сгние, бо вин вже мэртвый. Так ось… стали знаходыты у того болота то собачку мэртву, то теля, и зовсим немае у них кровы. А однажды вночи встав я отлить, слышу такысь шагы: шлеп–шлеп. Дивлюся — Василь шагае, вэсь чорний, один глаз заплыл, другого немае, и зовэ, зовэ… И я за ним и пошев, пошев. Прямо у то болото, и не розумию, шо роблю. И так хорошо стало, так покойно… Да потом выскочив хтось, бах мэнэ по спиняке, а та тварюка у болото — бульк!

— Врешь! — Авдей аж подпрыгнул.

— Та шоб мене прыподняло та гэпнуло!

Сказки, подумал Лекс, краем глаза наблюдая за командой. Огонь искажал лица и придавал им первобытную суровость. Артур, свесивший голову на грудь, похоже, уже спал. Или делал вид, что спит. Гус громко кряхтел, кто–то хлебал из ведра. Думал ли Лекс, что ему придется есть из одной миски с дикими, прижиматься к ним ночью, чтоб не задубеть?

— Тиф–фо! — вдруг рявкнул Орв, и все замерли.

Чтото тонко, едва различимо пищало, стрекотало и

пощелкивало. Когда крутится ветряк, звук похожий.

— Що цэ? — пробормотал Ломако дрожащим голосом.

— Упырь за тобой пришел, — проворчал Гус.

— Замовкны, щоб тэбэ прыподняло та гэпнуло!

Лекс отщелкнул нож от браслета. Отражая огонь костра, блеснуло лезвие.

— Что это? — спросил то ли Авдей, то ли Петр.

— Они приффли за нами, тут нельффя. Рано ефё… надо завтра…

И вдруг с неба упала черная тень, вцепилась в куртку Лекса, принялась рвать ее зубами, царапнула щеку острым крылом. Он тотчас нанизал тварь на нож — та заверещала, захлопала крыльями.

Воздух наполнился свистом. Лекс сбросил морок, очнулся, откатился — туда, где он только что сидел, шлепнулось еще одно крылатое отродье. Завопил Авдей, выругался Артур, ктото бахнул из ружья. Твари сыпались и сыпались, не было им числа. Лекс схватил автомат, дал очередь в небо и крикнул:

— Стреляйте вверх, а то своих покосим!

Но его никто не слушал, людей охватила паника. Вскоре Лекс понял, что в схватке с тварями нож эффективнее. Поддел — р–раз! Р–раз! Но летунов слишком много. Один вцепился в волосы, второй прилепился к куртке сзади, ползет, подбирается к незащищенной шее. Лекс с разгону припечатался спиной к камню — раздался хруст. Ту тварь, что на голове, сбил кулаком — она шмякнулась в костер, завоняло жженым мясом. Одновременно Лекс поймал лезвием тварь, целившуюся в лицо.

— Стать спиной к спине! — командовал Артур. — Ко мне все, быстро, иначе не отбиться!

Молодец! Вовремя сообразил. Лекс прижался к спине земляка. Да, когда тыл защищен, проще. Вскоре к ним присоединились остальные. Теперь можно было палить по сторонам.

Костер потух. Твари всё сыпались и сыпались, будто обезумели. Раненые, они ползли по земле и пытались ухватить за ботинок, вскарабкаться, дотянуться до человеческой плоти. Казалось, что им поступил приказ: остановить противника ценой собственной жизни.

И вдруг поток мутафагов иссяк. Воцарилась тишина. Слышно было собственное хриплое дыхание да стрекот подыхающих летунов. Никто не верил, что все закончилось, и не спешил открывать спину. Первым решился Лекс, шагнул вперед, схватил тварь, грызущую ботинок, и поднес к лицу: похожа на нетопыря, только крупнее. Ноздри вывернутые, на лапах — когти, крылья кожистые, с роговым крючком на сгибе. Даже издыхая, она старалась дотянуться, укусить, оцарапать крылом лицо. Лекс свернул ей шею и выбросил трупик за камни.

Черные тушки ковром застилали площадку, копошились, верещали, перекликаясь.

— Все целы? — еще не восстановив дыхание, спросил Артур.

Кого–то не хватало. Лекс осмотрел свой поредевший отряд и понял: нет Гуса и Ломако.

— Где Гус? — взъярился Авдей. — Где эта падаль?! Гус, ползуна тебе в зад и в перед! Ползи сюда, отрыжка, некроз тебя побей!

— Зажилил схрон, — спокойно отозвался Петр.

— Идем его искать! — Авдей схватил карабин. — Далеко не ушел!

— Где Ломако? — донесся взволнованный голос Артура. — Ломако?!

Никто его не слушал. Авдей рвался на поиски Гуса, Петр его удерживал. Лексу пришлось вмешаться:

— Скорее всего, нет у него никакого схрона.

— А ты чего молчал?! Надо было на месте кончать эту гниду! Ты виноват! — Авдей налетел на Лекса, схватил его за грудки.

Курсант отшвырнул Авдея. Артур крикнул, обращаясь ко всем:

— Ломако где?!

Мутант покачал головой, потер виски. Перешагивая через трупики, Артур обогнул площадку, перед самым выходом в небо взметнулась стайка тварей и растворилась в темноте, открывая распростертое тело. Ломако лежал на спине, раскинув руки.

— Ломако? — Артур склонился над ним, разбросал дохлых тварей, поднял приятеля за плечи, тот сдавленно застонал.

Лекс в два прыжка очутился рядом. Лицо киевлянина опухло от укусов и ссадин, руки тоже были разодраны. Артур похлопал его по щекам, Ломако открыл единственный глаз и замычал. Только сейчас Лекс заметил, что у него нет ушей, значит, раньше этот человек был рабом.

— Да приди же ты в себя! — Артур его встряхнул — Ломако замычал сильнее.

— Артурка, затяни тебя в холмовейник! — заорал Авдей. — Ты чего не дал прикончить Падалыцика?

Артур оставил реплику без ответа, схватил Ломако под мышки и потащил подальше от входа. Лекс шагал впереди и ногами раскидывал дохлых тварей.

— Что с ним? — спросил Артур у Лекса. Тот сел рядом с Ломако, потрогал его лоб, нащупал пульс.

— Не знаю. Наверное, эти мутафаги ядовитые, раны–то не смертельные. Царапины, а не раны.

По щеке Артура тянулась длинная ссадина. На разорванном рукаве его пиджака и на спине Лекс заметил кровь. Если предположения верны, в кровь Артура тоже попал яд. Жаль, из отряда выбыли два лучших бойца.

Лекс сел, прислонился к камню и закинул голову, созерцая усыпанное звездами небо. К сожалению примешивалось что–то еще, и Лексу это что–то не нравилось. Он не просто лишился бойцов, он потерял своих людей. Если Ломако не очнется, его придется бросить. Бросить не «мясо» — боевого товарища. Они пили из одного ведра, ели из одной миски… Это ведь предательство. Да и все задание с самого начала — предательство. Никакие тут не преступники, а обычные жители Пустоши, которым не повезло. Они верят Лексу…

…Был длинный коридор, как в казарме, только плохо освещенный. Навстречу шагали курсанты без лиц, пожимали руку, поздравляли. А Лекс пер к зеркалу, боясь, что тоже лишился лица. Вот оно, зеркало, — жалкий осколок… Из неизвестности, гнусно улыбаясь, таращился Кир…

Вздрогнув, Лекс проснулся: над Ломако дежурил Артур, Авдей продолжал причитать, что Гус убежал. Времени прошло всего ничего. Курсант положил руку на плечо земляка — лицо Красавчика вытянулось.

— Как себя чувствуешь? Ты ранен.

— Мелочи, — отмахнулся Артур. — В ушах немного звенит, но это ерунда. Если яд и попал, то совсем немного. Я здоровый, ничего мне не будет. — И посмотрел с недоумением.

— Я подумал… — прошептал Лекс. — Ты все сделал правильно, у тебя не было выбора. Омеговцы… Среди них тоже дерьма хватает.

Приковылял Орв, осмотрел киевлянина и вздохнул:

— Плохо–плохо, к утру умрет. Ф–фалко, хорофый был муфык. — Резко вскинул голову, уставился на Артура и провел пальцем по его щеке — парень отшатнулся. — Плохо. У кровософов яд. Они не нападают фтаями. Прилетают ночью и пьют кровь. У людей — редко. Эти фтранные. Много фтранного. Голофа в голове. Ф–фледят.

— Ты точно в порядке? — спросил Лекс.

Подумав, Артур кивнул. Подождал, когда Орв удалится, и поделился подозрениями:

— Мне кажется, он както связан со всем, что происходит.

— Не торопись с выводами. Совпадение. — Лекс хлопнул в ладоши. — Выставляем караул. Первая смена — Артур и Петр, вторая — я и Авдей. Ломако выбыл, значит, потом Орв и кто–то еще…

— Орф–ф фам, вы уффтали, фпите.

Превозмогая себя, Лекс кое–как расчистил от трупов кровососов место для отдыха. Мгновение — и он провалился в сон, успев подумать, что никогда в жизни так не уставал.

Когда толкнули в бок, курсант вскочил, проморгался: Артур. Измученный, усталый, в глазах странный блеск. Он рухнул на нагретое место и прохрипел:

— Ломако умирает.

Донесся протяжный стон. Посеребренное луной лицо бывшего раба блестело от пота, брови сошлись у переносицы, от сжатых губ протянулась ниточка слюны. Он дрожал, выгибался всем телом и скрипел зубами.

Авдей просыпаться отказывался: мычал и отмахивался. Пришлось хватать его за шкирку и ставить на ноги. Авдей хотел было кулаками помахать, но притих, нахохлился, вцепившись в карабин.

Луна светила в середину площадки; отражая свет, глаза убитых тварей горели синим. Вдалеке выли волки, вверху каркали заприметившие добычу падалыцики. Спикировали на скальный уступ, изогнули шеи — ждали, когда люди уйдут и оставят им дохлых кровососов.

Лекс отчаянно боролся со сном и с мыслями. Он знал: спусти их с цепи — собьют, оползнем накроют и погребут под завалами. Выбирайся потом…

Всхрапнув, Авдей завалился на бок. Сидя заснул, ползуновий выкидыш! Лекс собрался его пнуть, но передумал. Он и один справится, пусть лучше потом Авдей Орва подстрахует. Чтобы не замерзнуть, курсант на цыпочках бродил вокруг спящих и прислушивался к подозрительным звукам. От усталости подташнивало, веки слипались сами собой. Когда вернется в Цитадель — а в том, что вернется, Лекс уже не сомневался, — проспит целые сутки. Вымоется и сразу уснет. На мягком матрасе, под чистым одеялом.

Орв открыл глаза в тот момент, когда Лекс склонился над ним, чтобы разбудить, встал рывком, вытащил карабин и уселся лицом к выходу.

— Лофись, парень. Ты уфтал.

— Разбуди на рассвете, понял?

Мутант кивнул.

— Повторяю: не когда тебе вздумается, а на рассвете. А Авдея сейчас растолкай.

— Понял. Фпи, не волнуйффя…

Последнее, что помнил Лекс, — Орв, склонившийся над Авдеем. Авдей, не сопротивляясь, уселся спиной к мутанту и вперился в небо.

Стая кровососов терзала других, Гуса почему–то не трогала. Гус слышал, как закричал кто–то из бандитов, и порадовался: на тебе, получи, неблагодарные твари, аукнулось вам мое унижение! Он отступил к скале, в темноту. Ничего себе битва… А ведь люди, похоже, выстоят. Вон, Ломако как руками машет, махнул левой — пять кровососов зашиб, махнул правой — семь. Остальное «мясо» орало, стреляло, металось. Про Гуса ненадолго забыли, и он понял: шанс. Единственный шанс. У него всегда было хорошее чутье на возможности и еще лучшее — на неприятности. Правда, в последнее время интуиция подводила, иначе мальчишек он в первый же день пристрелил бы и засолил, чтобы мясо не пропало. Нет, поверил. Сначала Артуру, наивному такому, а потом и Лексу, падали омеговской. Думал, если будет бойня, парни пригодятся, ведь убить и засолить их он всегда успеет. Оставил про запас.

И как все обернулось? Черная неблагодарность. Нынешняя молодежь не имеет представления ни о совести, ни о чести. Своего спасителя бьют, унижают. И все из–за чего? Из–за девки! Не понимают нынешние дети: ты у себя один–единственный, только о себе заботиться надо в любом случае и в первую очередь.

А Гус понимает. У него все было: и жены, и положение в обществе. Тогда в первый раз интуиция сбой дала, и он размяк, к людям стал снисходительнее, а его схватили и сюда засунули. И второй раз — та же самая ошибка!

Теперь ему, человеку с тонкой организацией чувств, приходится влачить жалкое существование бок о бок с «мясом», да еще и зависеть от него. Завтра бандиты поймут: нет схрона…

Под ложечкой заныло. Если бы кровососы всех бандитов сожрали, всех сволочей неблагодарных!.. Нет, ждать милости — придурь. Нужно действовать самому.

Гус по стеночке, тихо, просочился наружу. Огонь костра, крики, визг кровососов остались за спиной. Он плохо видел в темноте, а луна еще не поднялась из–за гор. Осторожно, бочком, двинулся вперед, но почти сразу споткнулся, покатился вниз и растянулся на камнях. Шипя сквозь зубы, ощупал себя: вроде ничего не сломал, а вот колено болит, распухло. Да, ночью ходить по горам — безумие. В темноте могут подстерегать волки или что похуже, но надеяться на человечность бандитов — верная смерть, он, Густав, не доставит врагам такого удовольствия.

Дальше пополз на четвереньках, обшаривая дорогу. Сердце частило в груди, от страха заложило уши. Надо было украсть оружие, разжиться факелом, но тогда они бы всё поняли, остановили бы или пристрелили сразу.

Всё, всё отняли! Размеренную жизнь, последние стволы, еще и баба сдохла — как жить, что есть? В засуху все живое на полигоне дохнет, только люди остаются. Гус закусил губу. Сел. В трудные моменты выручает холодный разум. Сейчас, сейчас он соберется с силами и спустится в долину. Забьется в какую–нибудь щель, дождется рассвета. Если сопляк не соврал и будет облава, Гус укроется в своей пещере, завалит вход изнутри, чтобы никто не подобрался. Потом станет ходить на панцирного волка с колом, лук смастерит, а может, по свалкам пошарится. Омеговцы уйдут, оставив трупы «мяса» и нажитое «мясом» добро. А Густав соберет, и пусть дразнят Падалыциком. Вон, Радим дразнил. И где нынче Радим? Валяется в развалинах города Древних с проломленной черепушкой, и косточки его уже обглоданы.

Потому что слабак. Даже мутанта пригрел, за человека держал. Один человек есть, один! Ты сам.

Снова пополз. Подвернулась рука, он упал лицом вниз, приложил к разбитой щеке холодные ладони. Сколько у него времени? Найти бы щель, забиться, зализать раны.

Над скалами появился краешек луны. Сегодня судьба благоволила Густаву, прозванному Гусом–Падалыциком…

Пока искал укрытие, упал еще несколько раз, ободрал ладони. Знобило: ночью на Полигоне почему–то всегда холодно, хотя скалы отдают накопленный за день жар. Крики бандитов стихли, и Гус надеялся, что искать его не станут — не до того. Во рту пересохло. Это нервное. Днем пить захочется гораздо сильнее. Эх, если бы не возраст! Густав считал себя мужчиной в самом расцвете сил, но давно уже сбился со счета минувших сезонов, а по годам, как принято было у Древних и как писали в книгах, считать перестал после тридцати пяти. Не мальчик, если уж на то пошло. Сидеть бы дома, наслаждаться заслуженным покоем, нянчить детишек… Гус ухмыльнулся. Нет уж. Нянчить чужих детишек, желательно девочек помоложе, только оформившихся. И жены чтобы были рядом, только не те предательницы, а другие. Ох, выберись Гус с Полигона — сколько женщин себе нашел бы! И отобрал бы двух–трех получше, покладистых и красивых. Только ведь не выберешься.

Он запретил себе предаваться унынию.

Втиснулся в узкую расщелину, свернулся клубком на камне, обхватил себя руками. Ох, принесла же нелегкая на Полигон этого Артурку. И омеговца. Ну, ничего, Густав найдет способ поквитаться, никто еще не обижал его безнаказанно!

В полусне чудилось, что занимается рассвет, но не обычный, а испепеляющий, что багровые лучи солнца щупальцами некроза вползают в убежище и камень дымится, выгорая. Когда пламя коснулось его лица, Гус закричал и проснулся.

Светало. Ободранная щека пульсировала нарывом, ныл нос, саднил лоб. Гус с трудом выбрался из расщелины и еле сел — мышцы затекли за ночь. Нельзя на голом камне спать, да еще когда опасность подстерегает, но он будто сознание потерял. Ничего, обошлось же. Густав везучий. Он огляделся — в темноте перепутал направление, не спускался, а двигался вправо… И хорошо, что не спускался: прямо по курсу сыпучка, за ней — обрыв. Никакое везение не спасло бы, свернул бы себе шею. Гус принюхался, прислушался: ни запаха костра, ни голосов. Значит, далеко ушел. Вот и славно. Насвистывая еле слышно, он выбрал маршрут поудобнее и прихрамывая побрел вниз.

Самое верное — вернуться домой. Дорога хорошо известна, в пещере есть, по крайней мере, лекарства и запас еды. Привести себя в порядок надо, вон раны так и дергает — может быть нагноение. А потом уже, когда все закончится, собирать на Полигоне чужое добро. Пусть этот сезон окажется не таким сытым и привольным, как планировалось, но Гус его переживет.

Засаду он учуял издали, выискал приличного размера камень, залег за ним. Чуть ниже, уже в долине, в зарослях кустов, неразборчиво спорили, жгли костер, пахло жареным мясом. Рот наполнился слюной, Гус сглотнул. Это что же такое, это кто такие? Попросить помощи? Сам он никогда бы не помог подозрительному бродяге, с которого и взять–то нечего.

Гус лихорадочно размышлял. Знать бы, кто там… Наконец он принял решение и со всей возможной осторожностью принялся подбираться ближе.

— …не полезу, Кир, — бубнили молодым басом, — верная смерть — на скалы. Все знают. Помрем же все. И волки, и тени там, и этот… ыыы… черный… вонючий… ыыыы… Некроз, о!

— Да пойми ты! Пойми: это не сказки. Вы со мной сюда пришли, а в последний момент — назад повернете? — Этот говорил складно — образованный и, судя по голосу, совсем юный. — Струсили, что ли?

— Пришли, с тобой весело, — сказали голосом потоньше. — Дальше — не–е–е. Порось жить хочет.

— И Рыло тоже хочет! — взвился бас. — А ты врё–о–ошь!

— Не сказки это! — взвыл образованный, и его голос приобрел до боли знакомую интонацию. — Только помоги мне — и больше на Полигон не вернетесь!

— Конечно, — передразнил бас, — живым не вернешься.

— Да чтоб вас! Поедете в Омегу, будете под стенами жить, работать, жрать от пуза, баб тискать! И никто не тронет! Понятно?!

— Не верим тебе, — подытожил бас. — Сказочник ты.

Кто–то, скорее всего образованный, шумно вздохнул.

Гус подобрался еще ближе, теперь компания была прямо за кустами. Он чуял удачу, но пока не понимал, что делать. Не спугнуть бы. Так. Значит, один тащит других в горы. Это любопытно, знаем мы одного мальчишку, который тоже в горы спутников потащил… Оба мальчишки, понятно, омеговцы. И чего их туда тянет, а?

Ясно! Они задание от руководства получили.

Гус сунул палец в рот и укусил его, чтобы не выругаться. Каким же он был дураком! Лекс, пацан, едва–едва женилку отрастивший, его провел! Наплел про уничтожение, про облаву, про недоступную высоту. А самому нужно ту высоту занять и удержаться. И вот здесь, за кустами, его противник. Как бишь? Кир.

Можно было уже отступать, действовать по плану: домой, подлечиться, отлежаться, а потом выходить на тихую охоту. Но Гус почему–то медлил, прикидывал свои возможности. На месте Кира он прогнал бы бродягу. А если предложить самое ценное для этого Кира? Информацию о конкуренте? Подтвердить его слова перед остальными, чтобы собранная омеговцем банда вперед Кира на скалы полезла?

Авантюра. И все же…

Гус отполз подальше. Выскочишь из кустов — пальбу откроют. Надо действовать осторожно. Улегся на спину, прикрыл глаза.

— Помогите! — еле слышно позвал Гус.

Гул голосов смолк. Прислушиваются. Не верят. Он вспомнил, как сильно болят раны, как ноет все тело после ночевки в расщелине и заголосил:

— Лю–уди! Помогите!!!

На Полигоне не принято звать людей. На Полигоне никто не придет к тебе на помощь. Но мальчишка — из Омеги, а Гус на примере Лекса изучил омеговских выпускников, жизни не нюхавших, забивших себе головы сомнительными ценностями.

— Помоги–и–ите!

— Чего орешь? — неприветливо спросили сверху.

Гус с трудом разлепил веки. Над ним стоял пацан одного с Лексом возраста, наглый даже на вид.

— Помоги, сынок, — прохрипел Гус. — Еле ноги унес… Воды дай.

Кир опустился подле него на корточки. За спиной омеговца маячили фигуры его спутников. Четверо. Бр–р–р, ну и амбалы. Гус снова прикрыл глаза, вспомнил все худое, что случалось в его жизни, и пролепетал:

— Не бросай старика… Отплачу.

— Воды принесите, — скомандовал Кир. — Нет. Лучше берите его за ноги — за руки и к костру.

— Это зачем? — удивился давешний бас. — Тебе приперло — ты и тащи.

— Я один не справлюсь. Что же вы, бросите пожилого человека умирать?

О, бросят, еще как бросят! Понадобится — так и вовсе добьют. Гус это прекрасно осознавал. Но виду не подал, дышал с трудом, прерывисто, постанывая. Важно быть убедительным. Наверху забубнили, совещаясь. Потом грубые руки подхватили Гуса и поволокли. Он застонал громче — и правда было неприятно, да еще с новой силой разболелось колено. Положили, плеснули на лицо воды. Гус широко распахнул рот и принялся жадно глотать влагу. Ктото поддержал его голову, дал напиться.

Гус счел за лучшее «очнуться» и обвести собравшихся мутным взглядом.

Пятеро, считая мальчишку. Сразу видно, кто здесь омеговец. Остальные одеты в лохмотья, едва прикрывающие срам, на одном — старая шляпа с обвисшими полями. Вооружены. Вон, даже топор на поясе у крайнего слева. Босиком… Самая, наверное, невезучая банда в здешних краях. Даже не «мясо» — падаль. Одного сезона не переживут, первыми полягут.

Омеговец в грязных, когда–то светлых, брюках, кожаной куртке. Нос ему недавно разбили, а то и сломали — распух носяра, на тонком нервном лице этакая лиловая блямба странно смотрится. И синяк под глазом не красит. Невысокий, гораздо мельче Лекса, и в кости тоньше. Зато жилистый. Гусу он понравился. Непростой мальчик, сообразительный. Такой и нужен, чтобы быть его, Гуса, орудием.

— Ты кто, дядя? — брезгливо поморщился Кир.

— Гусом меня зовут, — прохрипел Гус так тихо, что мальчишке пришлось склониться к нему, — местный я. Три сезона уже живу… А тут поверил, понимаешь? Такому же сопляку поверил! На высоту звал, а потом со скалы столкнул. Я ему все отдал, а он меня со скалы столкнул…

— На высоту? — Взгляд у Кира стал колючим.

Гус про себя расхохотался: «Эх ты, простота! Предсказуемый, наивный! Ну, ничего, мальчик, ты у меня попляшешь. Сначала поможешь, а уж потом я от тебя избавлюсь. И от головорезов твоих».

— На высоту шел… Худо мне, дай еще воды… Спасибо, сынок… — Гус закашлялся. — Лексом его зовут, может, знаешь такого? И ведь ладно бы прогнал… забрал всё и прогнал… а как понял, что я слишком много знаю про его слабые места — столкнул. Чудом выжил, судьба хранила.

Головорезы Кира внимали шепоту с почтительным молчанием. В их пустых головах такие сложные построения не приживались — не за что зацепиться. А вот Кир все понял, насторожился. Вскочил, забегал по полянке.

«Ха. Вот ты и попался». Гус заранее знал, что спросит мальчишка, и не ошибся, конечно:

— Какие у него слабые стороны? Говори, старик. Ты мне поможешь, я тебе помогу. Что ты хочешь?

— Отомстить, — искренне ответил Гус. — Убить Лекса.

* * *

Головорезов звали Рыло, Жирный, Упырь и Порось, и были они братьями–четверняшками, совершенно одинаковыми. Только голоса чуть различались, да шрамы разные на них оставила жизнь. Прежде чем попасть на

Полигон, они промышляли разбоем и быстро прослыли отморозками, ведь даже для кетчеров были слишком тупыми и жестокими. Руководила братьями их мамаша, Кривая Зося, на востоке Пустоши довольно известная. Тоже тварь та еще. Поговаривали, на Зосю ни один мужик не позарился, так она под мутанта легла (или даже под симбионта, что сомнительно) — так и выродила своих четверняшек. Опоросилась. Говорили и обратное: что Зося с ранней юности отличалась умом. Этому Гус верил охотнее. Зося была умна, наделена звериным чутьем, по–звериному же не знала ни стыда, ни совести, ни сострадания. Мужиков у нее было несчитано, Зося просто брала понравившегося, и никто не смел ей отказать. Отказавшего ждала месть, а вот никаких милостей согласившемуся не светило. В живых оставят, на всю Пустошь не ославят — и хорошо.

Сути дела это, правда, не меняло — однажды Зося родила четверых. К своим детенышам воспылала опять же животной любовью, прибилась к кетчерам, сама мальчишек вырастила, сама воспитала. И мальчишки начали маме помогать. Некоторые истории про веселую семейку Гус слышал, и даже его они до костей пробирали.

Все было хорошо у мальчиков, никто их поймать не мог, пока Кривая Зося оставалась в силе, а потом в уме, когда ноги отказали. Мальчики ее на себе с места на место таскали, слушались. Но никто не вечен. А если еще и пьешь, где попало спишь, с кем попало проводишь ночи — так и вовсе… Говорили, что Зося в молодости здоровенной была, потом поизносилась. Померла она своей смертью.

И четверняшки распоясались. Никто уже не сдерживал их, не направлял. Они убивали — не ради обогащения, а просто так. Насиловали всех подряд, не думая, кто придет вступиться за девчонок. В общем, Рыло,

Жирному, Поросю и Упырю сказочно повезло, что с них шкуру живьем не спустили. Кетчеры уже собирались. Правда, поспорили, шкуру спустить или живьем изжарить. Сошлись на компромиссе: двоих освежевать, двоих сжечь. Только костер разожгли — Омега катит. Кетчеры руки в ноги и бежать, а четверняшек омеговцы забрали на Полигон.

Братья и не заметили перемены в своей жизни. С первым прогнозом Гус ошибся — они уже сезонов пять здесь жили и умирать не собирались. По–прежнему всё живое убивали (иногда перед этим насиловали), кого потолще — съедали. Кира почему–то не тронули, наверное, он сразу руководить взялся, напомнил братьям покойницу Зосю. Сначала шли за ним покорно, как свиньи на бойню, и только у скал остатки мозга проснулись.

Добра никакого братья не нажили, да и не нужно им ни оружие, ни одежда — физической силы хватало, здоровья, упрямства и изворотливости.

Гус покосился на Кира: знает ли мальчишка, с кем связался? Нет, не знает. А то бы дрожал за свою шкуру. Для четверняшек Зоей понятия «союзник» не существовало.

Сейчас братья, настроенные вполне миролюбиво, пораскрывав рты слушали Гуса, а тот вдохновенно врал:

— Ну что вам скалы? Вспомните Пустошь. Мама покойная разве хотела, чтобы вы здесь оставались?

— Мама? — удивился Рыло, самый сообразительный. — Маму знал?

— Знал, знал. Кто же на Пустоши не знал Зосю–красавицу? Врагов у нее много было, враги ее и сгубили. А я был — друг! Еще до вашего, мальчики, рождения, помогал Зосечке всем. Обогрел, кров предоставил.

— Дядя, — просипел Порось, тот самый, в шляпе, — а мама не говорила…

— А никто детям про такое не рассказывает! — рявкнул Гус.

Подействовало. Братья сразу оказались в положении детей, и детей провинившихся. Ох, строга была Зося, крута была. Била небось смертным боем. А только так с ними и надо, теперь тем более. Показать, что ты взрослый, а они щенки. Напомнить маму. Жаль, Гус Зосю ни разу не видел, тут хорошо бы нюансы поведения знать.

— Помогал мамочке вашей, Зосеньке… А потом уж встретил, когда она в тягости была. Ну, брюхата. Вами, остолопами. У нее же живот был — ходить не могла, все сидела, бедная, или ползала. Не смог я ее оставить в беде. Посадил к себе в сендер, домой отвез. Там до родов и жила на всем готовеньком. А как родила, меня к себе позвала и говорит: «Гус, о мальчиках позаботься».

— А? — Жирный слушал его, рот раскрыв, гладил топор растерянно.

Упырь молчал, глазами лупал. Этот, похоже, вовсе говорить не умеет.

— Старших не перебивай! — рявкнул Гус. У Кира отвисла челюсть. — А потом жизнь нас развела. Напали враги, Зосеньку я спас, а сам чуть не пропал. И больше не видел. А тут… Ну–ка топор положи! Нашел игрушку! И руку изо рта вытащи быстро! Ох, смотрю, распустились вы без мамы.

Упырь вдруг заплакал. Навзрыд, размазывая слезы кулаками, как маленький ребенок. Проняло. Правильно, пока все правильно. Гус чувствовал себя так, будто бредет по обрыву с закрытыми глазами. Один неверный шажок — костей не соберешь.

— Что вы здесь сидите, а? На кого похожи? Посмотри! — Гус подскочил к Поросю, сорвал с него шляпу. — Ты посмотри на это! Когда мылся? Вот я тебе! — И, стиснув зубы, вцепился в сальные патлы.

Порось заверещал. Братья втянули головы в плечи, вой и рыдания Упыря стали громче. Порось мог бы зашибить Гуса, но даже не пытался высвободиться, пока его таскали за волосы, потом за уши. Только верещал, и сквозь его крики вскоре начало прорываться:

— Дя–дя! Пусти! Прости! Дя–дя! Мы больше не буууудем!

Гус отпустил его и вытер руки о штаны. Четверняшки были морально уничтожены и готовы следовать за «дядей» хоть на верную смерть, не спрашивая, куда он их ведет. Кир хлопал глазами, открывал и закрывал рот. То–то же. Учись, щенок.

— Ладно, — ласково сказал Гус и распахнул четверняшкам объятия. — Прощаю, сынки!

И снова не ошибся. С радостным воем, со слезами и соплями, братья кинулись к нему, облепили. Гус гладил спутанные волосы и твердил что–то утешительное — мол, больше мальчики одни не останутся, он их не бросит. Для себя он решил, что и правда не бросит четверняшек, оставит при себе. Они будут полезными, никог да не предадут, не сделают подлость. А любого, кто осмелится Гусу дорогу перейти, загрызут, голыми руками порвут.

Поверх плеча «сынка» он подмигнул Киру. Этот тоже пригодится. Пока. До того момента, как свершится месть.

Наконец объятия ослабли. Гус велел «деткам» умыться и подошел к Киру. Омеговец глядел настороженно. Ну–с, а этого возьмем его же оружием: образованностью. Гус был на пике жизни, на вершине возможностей. Он видел дальше, чем обычно, прозревал будущее. И понимал, что Кира надо ошарашить еще сильнее. Омеговцы «мясо» за людей не считают. А сейчас мы…

— Психология, — улыбнулся Гус. — Слышал, наверное, юноша, про такую науку?

Кир выпучил глаза — любо–дорого посмотреть.

— Если надавить на болезненную точку, загнать человека в ситуацию, с детства привычную, он начнет действовать по шаблону. С этими скотами, — Гус кивнул на четверняшек, увлеченно льющих друг на друга воду из фляжек, — надо только так. Жестко. Ты инстинктивно, — (ого, глаза у парня еще сильнее выпучиваются), — выбрал правильную линию поведения. Но ты слишком молод, чтобы быть у них авторитетом. А я — в самый раз. Так что теперь я им и за маму, и за папу. И они будут меня слушаться. Пока наши с тобой цели совпадают… Ты скажешь «спасибо»?

— Тты… Меня ты не загонишь!

— Учился плохо? — посочувствовал Гус. — Или на жаре мозги подсохли? Я тебя не загоняю, я с тобой как с союзником разговариваю. Ты возьмешь высоту. Я убью Лекса и заберу свое. Остальных там тоже стоит перебить… А вот скажи, что ты можешь мне предложить в ответ на нашу с детишками помощь?

На Кира смотреть было жалко: губы подрагивают, глазки блестят, ноздри раздуваются.

— С Полигона сможешь вывести?

— Смогу, — кивнул парень, прищурившись.

— Врешь ведь. Тогда так: мы берем высоту. Убиваем твоих противников. И я с ребятами ухожу. Ты, кстати, плохо подготовился. У Лекса лучше оружие и больше команда. Но… — Гус сделал выразительную паузу. — И у него есть слабости. Договорились?

— По рукам. — Кир пожал протянутую руку и вдруг улыбнулся. — А знаешь, тебя бы я и правда вытащил. Не ожидал, что такое умное «мясо» бывает.

— «Мясом» меня больше не называй, — посоветовал Гус, — а то попрошу мальчиков с тобой разобраться. А они и рады будут, так ты их достал. У них же чуть ум за разум не зашел: такой малец, а командует, будто взрослый.

Кир хмыкнул, но ничего не ответил. Успокоился вроде, уже не дрожит, и слезки на глаза не наворачиваются.

Четверняшки с упоением умывались, извели уже половину запаса воды, но Гусу было плевать. Братья счастливы, а порцию счастья они заслужили. Да, он точно оставит их при себе. И тогда, под его мудрым руководством, братья не пропадут, а Густав Падалыцик с такой поддержкой станет сильнее всех на Полигоне. Прекрасно. Просто прекрасно. Судьба определенно решила вознаградить его за неприятности последних дней.

Гус улыбнулся Киру, и омеговец отшатнулся, столько ненависти — не к нему, а к миру вообще — было в этой улыбке.

Как Лекс и предполагал, твари были ядовитыми — его слегка знобило, Авдей ежился, Петр жаловался на слабость, Орв молчал, смотрел в никуда. Может, оплакивал Ломако — Лекс тоже жалел одноглазого, светлая ему память, хороший был мужик. А может, и Орв себя плохо чувствовал. Артуру досталось сильнее всех: он метался в беспамятстве, тонко стонал на одной ноте. Орв подковылял к нему, пощупал запястье, тронул лоб, оттянул веко.

— Ф–фязать надо. И нефти. Руки ф–фязать. Ноги ф–фязать.

Будто подтверждая его слова, Артур забился. Орв перехватил его запястья, уселся сверху:

— Ф ф–вубы палку!

Авдей его каким–то образом понял, схватил полусгоревшую ветку из потухшего костра, сунул Артуру в зубы. Через какое–то время припадок кончился. Петр развязал мешок, отобрал веревку покрепче, связал Артура так, чтобы больно парню не было, но освободиться и покалечить себя не смог.

— М–да, — пробормотал Авдей, — на высоту мы его так не унесем. Накрылся твой план, парень.

— Унесем. Дотащим. — Лекс смотрел на Артура: он дышал часто, поверхностно. — Мы не можем здесь оставаться, слишком низко.

— Ты, парень, — Петр положил руку Лексу на плечо, — представляешь, как это — больного по круче тащить? А если он метаться начнет? Сам свалится и нас утащит. Тут не каждый здоровый пройдет, а мы так и вовсе инвалидная команда. Скажи, Орв?

— Надо неф–фти. Надо идти, — безучастно откликнулся Орв. — Орв видит. Фнает.

— Сбрендил? — поразился Авдей. — Мы только начали, а уже двоих потеряли… Троих, если с Падалыциком считать.

— Думаешь, его покусали? — Лекс сомневался. Ему казалось, что ни одна из тварей Пустоши на Гуса не позарится.

— А то нет! — Авдея вопрос съедобности Гуса не волновал. — Всю кровь выпили, как у бедолаги Ломако. Вот хороший человек был…

— Идти, — поддержал Орв Лекса и заглянул ему в глаза, будто силясь что–то передать, — надо идти. Орв фнает. Орв чует.

Сделать носилки не из чего, нести Артура на себе по скалам невозможно. Орв чтото бормотал на мутантском наречии, склонившись к больному. Авдей вдруг ударил кулаком о камень:

— Да что ж за жизнь такая?! Будто кто–то нас не пускает!

— Тени, — откликнулся Петр, — тени скалы стерегут. Мне всю ночь чудилось, что они рядом бродят, принюхиваются.

— Хватит пугать, — оборвал его Авдей. — Ладно, Орв, давай потащим больного. Скажи только — как?

Орв не отозвался. Он был занят: приседал, делал сложные пассы руками, бормотание его перешло в пение — монотонное, вибрирующее. Лекс шагнул поближе, завороженный обрядом. Он слышал, конечно, о крабодианах, о мутантах горы Крым, и о шаманстве их тоже слышал, но видеть шамана в действии ему не доводилось. Авдей с Петром о чем–то спорили вполголоса. Наконец Авдей сказал:

— Пока Орв тут колдует, пойдем, Лекс, похороним Ломако.

Курсант понимал, что это трата драгоценного времени, что начался пятый, решающий, день, но спорить не стал.

Труп был страшен. Почерневшие, распухшие губы, лицо и руки — в мелких ранках, потеках свернувшейся крови. Ломако лежал на спине «звездой». Авдей охнул:

— Вот ведь… — И замолчал.

Тело подняли за руки и за ноги. Лексу казалось, что Ломако, из которого почти всю кровь выпили, должен быть легким, но тащить одноглазого было тяжело. Пыхтя и отдуваясь, отволокли труп к россыпи небольших камней и принялись заваливать. Работали сосредоточенно, молча. Лекс старался не смотреть, как скрывается под обломками то, что было Ломако, веселым мужиком, хорошим, в общем, человеком. Как Петр. И Авдей. «Мясо»? Но почему «мясо»? Того же Артура сюда продали…

— Всё, — выдохнул Авдей, вытирая лоб. — Помянуть бы…

— Нечем, — жестко возразил Лекс. — И некогда. Потом помянем. Надо идти уже.

Из расщелины, покачиваясь и держась за плечо Орва, вышел Артур. Выглядел он больным и изможденным, но ноги переставлял. Лекс уставился на него, как на привидение. Не мог человек так быстро подняться! Орв если от Артура и отличался, то в худшую сторону: был он не бледным, а землисто–серым, по безбровому безволосому лицу струился пот, конечности дрожали. Орв улыбнулся своей рыбьей пастью. Артур отпустил мутанта и шагнул к людям:

— Если надо идти, идем. Я могу.

— Порченая кроффь, — пожаловался Орв. — Идем. Тихо. И держим.

Поклажу Артура разобрали, подумали и Орву тоже ничего нести не доверили. Одним концом веревки Лекс обмотал талию Артура, а вторым обвязал себя. Орв от страховки отказался, он все пытался уверить команду, что в порядке.

Солнце поднялось уже достаточно высоко, и Лекс ругал себя последними словами: день потеряли. В сумерках надо было идти или по рассветной прохладе. А сейчас на камнях можно яичницу жарить. Раскаленные скалы жгли сквозь подошвы, воздух дрожал, искажая очертания красноватых отвесных стен. Двигались медленно, сначала вдоль скалы, потом по пологой тропинке зигзагом. На тропе кое–где росли белесые кусты с длинными колючками.

Лекс вспоминал карту, виденную давно, будто в другой жизни. Так далеко осталась Омега, так давно все было, и каждый шаг отдаляет от дома, от него прежнего.

Вот он — мальчишка, шлюхин сын, кидается на обидчиков с кулаками. Он — мелкий, его кормят плохо, а самогонку он не пьет, хотя мамины ухажеры наливают. Артур–Красавчик, сильный, откормленный, хохочет. Ловит Лекса сзади, поднимает, Лекс пинается, но почему–то не попадает. А ведь они с Красавчиком — ровесники, но Красавчик хорошо ест, мягко спит и занимается с учителями… Роман, дружок Красавчика, подскакивает к Лексу и орет: «На ферму его! В говне купать!» И вся ватага, все окрестные мальчишки с хохотом волокут уже ревущего Лекса на ферму. Купать в дерьме манисов.

Вот он — в Цитадели Омега. Новобранцев только выгрузили у ворот, и мальчишки вертят головами, стараясь понять, где же Замок. А в воротах стоит генерал Бохан, светлыми глазами смотрит прямо в душу малышне. «Добро пожаловать в Омегу, курсанты! Добро пожаловать домой, дети!» Чистая радость переполняет Лекса: он вернулся домой.

Вот Лекс — юноша на пороге возмужания. Кир хвастает «подвигами» — сколько в самоволке выпил, сколько женщин перещупал. Гай отворачивается — ему, как и Лексу, противен рассказчик. Не о том Кир говорит, не то делает, не к тому стремится. Кир замечает, подскакивает: «Ты чё?! Не, ты чё?! Не нравится — вали, пидорас!» Ни Гай, ни Лекс не слышали такого слова раньше, поэтому удивленно переглядываются. «Жопотрах», — любезно поясняет Кир и гадко улыбается. Лекс кидается на него, не думая ни о чем. Рядом с азартом вопит Гай. Начинается свалка… Командир–наставник Андреас одной рукой выкручивает ухо Лекса, второй — Кира. Выговаривает курсантам строго, но справедливо. И Лексу хочется поджать хвост, заскулить, забиться под кровать от гложущего стыда — Андреас ему как отец, которого у Лекса никогда не было.

Гай в лазарете. Ворота закрываются за спиной. Вита. Острые колья. Кровь Гуса на его руках…

Реальность Полигона беспощаднее Пустоши, бессмысленная и беспросветная.

Пить хочется так, что трескаются губы и шершавым становится язык. Лекс остановился, отстегнул от пояса фляжку, отвинтил крышку. Артур опустился прямо на раскаленный камень. Лекс помог ему напиться, поддерживая голову. И только потом сам сделал несколько маленьких глотков.

— Далеко? — прохрипел Авдей. Он держал Орва за пояс хламиды — мутант все порывался сесть или вовсе лечь, лопотал неразборчиво.

— Не очень. К обеду дойдем.

— К обеду сами поджаримся, как ползуновьи яйца, — заметил Авдей, и Петр закивал.

— Не поджаримся, — возразил Лекс. — Ну, пропотеем, ничего. Я один раз на камне целый день просидел. Тяжело, голоса мерещатся, но продержаться можно. Если не заберемся на высоту, к вечеру нас накроют омеговцы. И перестреляют.

— Привал давай. — Авдей заозирался в поисках тени. — Хотя бы немного пересидим, вон Орв с Артуркой еле держатся.

— Хочешь, чтобы тебя на привале и накрыли? До вечера, понимаешь, до вечера выпускники Омеги будут здесь! Тебе как, сейчас посидеть, а потом падалыциков кормить? Или всетаки пойдем, а?

— Не ори, парень. — Авдей прищурился. — Раскомандовался. Давай показывай, теперь куда?

Тропинка закончилась. Предстояло идти вверх по крутой расщелине, устланной осколками камней, потом и вовсе карабкаться по почти отвесной скале. Авдей увидел расщелину и побледнел еще больше. Лекс его понимал: с двумя ранеными такой подъем не одолеть. Вон Орва штормит, будто ведро кактусовки выжрал. Зубами скрипит, за Авдея хватается. А мутант крупный, его не затащишь. И Артур не лучше. Держится пока, но видно — из последних сил.

— Привал, — упавшим голосом скомандовал Лекс. — Вон там, под карнизом, тень. Отдохнем, перекусим, подумаем, что дальше делать.

* * *

Из темноты Артура позвал Орв. В странном сне мутант почему–то не заикался, говорил складно, красиво: «Идем, идем за мной, Артур, тебя там ждут, пойдем же». И Артур послушался, ухватился за руку мутанта, и силы сразу удвоились, а кошмары нехотя отступили. Он держался крепко, и Орв начал тянуть его из болота бреда. Смутно знакомые тени хватали за ноги и за одежду, шептали в уши: «Отпусти, отпусти, отпусти… Туда не надо…» Но Артур не слушал их. Ничего хорошего не могли посоветовать эти тени. Вот Орв — живой и понятный, он просто хочет вытащить друга, соратника, делится своей силой. Нужно вернуться к нему, чтобы остался шанс попасть домой, обнять Нику, отомстить Роману…

Артур открыл глаза: день, узкая расщелина, в глаза бьет луч солнца, нестерпимо яркий и горячий. А рядом прямо на камне сидит Орв и держит за руку.

Артур попробовал пошевелиться, и это ему удалось. И сесть получилось, пусть не с первой попытки, и даже встать. Раскачиваясь, как впервые вставший на ноги младенец, держась за Орва, он побрел на улицу к своим.

Потом была самая долгая дорога в его жизни.

Артур периодически «выключался» — веревка, связывающая его с Лексом, натягивалась и тащила вперед. Когда становилось совсем плохо и мир вокруг подергивался пеленой тумана, он ощущал руку Орва: мутант поддерживал, уговаривал не сдаваться, уверял, что скоро все кончится.

На самом краю зрения толпились тени. Артур все хотел их рассмотреть, но Орв не давал, шептал: «Вперед, иди вперед и не оглядывайся». Мучила жажда. Лекс дергал за веревку, щерился шакалом, а за спиной у Лекса вставал Артуров отец, показывал сыну кулак: не балуй–де! «Ишь, чего удумал: выжить. Меня в могилу свел, а сам хочешь и дальше землю топтать? Не бывать этому! Сам за тобой приду, лично. Заберу к себе, в свое послесмертие. И тени сожрут то, что останется от тебя: сначала память, до последнего словечка, потом любовь твою, останется только ненависть, выжжет тебя дотла!..»

Ненависть? Эта раскаленная пустыня, по которой Артур бредет шаг за шагом уже целую вечность, — его ненависть? Но кого, кого он так невзлюбил, чьей смертью настолько упивался? Неужели отца?

Шакал рычал. Поначалу Орву удавалось его отгонять, но постепенно Орв ослабел. Выныривая из забытья, Артур видел, что мутант еле переставляет ноги, его уже ведут Авдей и Петр. Ломако нет. Веселый киевлянин остался там, в предгорьях. Может быть, такой ценой отряд купил сомнительную удачу?

Ноги подгибались. Тени подступали все ближе. Артуру казалось, что еще несколько ударов сердца — и он поймет, свяжет в один клубок и голоса в голове, и тени, и все происходящее на Полигоне… Смерть, смерть, кругом одна смерть. Отдайся ей — и узнаешь истину. Сольешься с тенями, которые Ломако считал неупокоенными духами, и они в доброте своей откроют тебе истину.

Просто сдайся. Остановись. Сядь на камень.

Жжется? Ничего, скоро жара перестанет тебя волновать. Закрой глаза. Не нужно больше усилий, оттолкни руку Орва. Вот так. Нечего тебе делать на Полигоне, под этим белым небом, на этих красноватых камнях.

Еще немного — и ты будешь свободен от всех назойливых друзей.

Обжигающее горлышко фляжки ткнулось в зубы. Горячая, нагревшаяся под солнцем вода полилась в рот, в горло. Артур закашлялся, дернулся, но Лекс держал его крепко. И на лице у Лекса была не досада, а самое настоящее беспокойство.

* * *

— А теперь рассказывай, юноша, что у тебя из оружия есть, — говорил Гус, прохаживаясь у прогоревшего костра. — Нам главное — первыми на высоту забраться. Кто на высоте, тот и хозяин положения, а там будь у них хоть гранаты, ничего они нам не сделают.

— У «мяса» обрезы и два пистолета, у меня нож…

— Патроны боевые?

— Боевые, братья научились различать.

— Хорошо. На их стороне огневая мощь, на нашей… Что, юноша, на нашей?

— Воля к победе?

— Внезапность, скорость и ловкость. Слышали, сынки?

Братья закивали.

— Есть надежда, что за ночь врагов стало меньше. Так что ноги в зубы — и вперед мелкой рысью. Где, говоришь, высота?

Кир подбородком указал направление.

— Что качаешься? Веди!

— Я на цыпочках впереди, вы в хвосте, молчите и ступаете бесшумно.

Гус кивнул и, забыв о боли в ушибленном колене, потрусил за Киром. Позади кто–то из братьев споткнулся и выругался, Гус обернулся, сделал зверское лицо и приложил палец к губам:

— Спрятаться за камни и ждать. Мы на разведку. По камням полезли вверх, у Гуса сбилось дыхание.

Он следил за Киром, и вдруг тот пригнулся, будто в землю врос. Гус спрятался за камень. Ветер принес едва различимые голоса. Без труда узнавался командирский — Лекса, кто его собеседник — непонятно.

Понаблюдав немного, Кир начал сдавать назад, поравнялся с Гусом и кивнул: ползи, мол, за мной. Как ни хотелось тому посмотреть, а пришлось подчиниться.

— Их пять человек, — говорил Кир, расхаживая вокруг камня. — Похоже, одному дурно, еле сидит…

— Или один сдох, — подытожил Гус, — или где–то прячется. По идее, их должно быть шестеро, как и нас.

— Эти, — Кир кивнул на братьев, — не смогут подойти бесшумно.

— Им и не надо, — пожал плечами Гус. — Пойдем мы с тобой. Снимаем Лекса и друга его, Артурку, а остальные сами разбегутся, дороги–то они не знают. Ну так вот, когда они побегут, их встретят мальчики. Да?

Порось закивал.

— Вот и хорошо. Значит, мы уходим, вы прячетесь и ждете, когда побегут враги. Убиваете их, и добытое оружие ваше. Понятно?!

— Ыгы, — потряс головой Рыло.

Кир пополз к скале, Гус забился меж двух камней и в щель просунул ствол обреза. Заранее договорились: Гус снимает Артурку, Кир — Лекса. Стрелять надо одновременно, когда Кир подаст знак. Гус прилег, поймал цель на мушку… А ведь парню и правда плохо! Покачивается, рожа белая с зеленцой, весь в поту. Лексу хоть бы хны: сидит на камне, одной ногой в землю уперся, вторую поджал. Эх, можно было догадаться: Лекса не выгнали, он на задании! Вон какие у поганца ботинки, с коваными носами. Да такое добро на входе наемники сняли бы, босиком бежал бы по раскаленной земле. Но ведь как врал убедительно! И не допетришь с ходу, что ему надо высоту занять, задание выполнить.

Не подозревает Артурка, как приятель с ним поступить собирается! Расстроится, наверное. Жаль, не сказать ему об этом, а приятно было бы на его морду посмотреть…

Кир все не мог занять удобное положение, возился, ерзал, беззвучно ругался. Наконец устроился, посмотрел на Гуса — тот положил палец на спусковой крючок, — взял паузу и кивнул…

* * *

Наваждение рассеялось, Артур вцепился во флягу, напился и потряс головой. Мир окончательно вынырнул из буроватого марева, но воспринимался урывками, застывшими болезненно–яркими картинками. Изменилось восприятие. Он чувствовал, как шевелится каждый волосок, как спускается по виску капля пота, как касается кожи едва ощутимый ветерок. Небо буровато–зеленое, камни — коричневые. Вот распласталась похожая на задницу тень от двух сросшихся камней, в середине — щель, там чтото ворочается. Мутафаг?

По спине продрал мороз, Артур сбил Лекса с камня с воплем «Ложись!», в тот же миг одновременно грянули два выстрела. В голове как граната рванула, Артур приник к земле, сжал виски. Рядом засел Лекс — губы в нитку, у переносицы складка, — ловит врага в прицел. Но и противник не спешит подставляться, укрылся за камнями. Пальнул Авдей, затем Петр. Артур потянулся к пистолету и заметил, что рана, которая только схватилась корочкой, кровоточит. Стреляли самодельными патронами — куском железки распороло кожу.

«Хауда» норовила выскользнуть из руки, пальцы не слушались. Насмотревшись на потуги Артура, Лекс крикнул:

— Авдей, Петр, прикрывайте меня!

Бахнул карабин, застрочил отобранный у Гуса пулемет, Артур видел, как зигзагом бежал Лекс, как он откатился правее камня, похожего на задницу, выдернул чеку и швырнул гранату. Артур закрыл уши. Рвануло, подбросив землю в воздух. Лекс присмотрелся и снова открыл стрельбу.

— Выкидыш ползуновый! — разорялся он, строча из автомата.

— Рыло! Порось! Туда стреляйте, вверх! — донесся до боли знакомый голос.

Пошатываясь, Артур подобрался к Лексу, выглянул из укрытия.

— Чего приперся? — Лекс усадил его. — Еле на ногах стоишь. Гус там с… Предал он нас, короче. Прибился к банде. Соблазнил обещаниями, рассказал, сколько у нас оружия. Он умеет убеждать. Надо было его… — Курсант дал очередь, сплюнул. — Сразу кончать.

Подбежали Авдей с Петром.

— Они за нами пойдут? — спросил Авдей.

— Надо следить, чтоб не подкрались. — Лекс выглянул еще раз. — Их шестеро, вооружены плохо, патроны самодельные. Но если в упор выстрелят, смерть будет долгой и мучительной. — Он сел рядом с Артуром, похлопал его по плечу: — Спасибо, ты мне жизнь спас… уже вроде бы дважды. — Криво усмехнулся. — Я ж не расплачусь!

— Выведешь меня потом отсюда по скалам, — прохрипел Артур. Мир снова начал кружиться и расплываться.

— Обещаю сделать все, что от меня зависит. Только держись… Артур? — Лекс схватил его за плечо, потряс.

Артур отчаянно тер глаза, перед которыми колыхался туман. К горлу подкатила тошнота, он отполз в сторону, и его вывернуло. Еще и еще. Казалось, кишки вместе с желудком вот–вот выпрыгнут.

— Хорофо, — донесся голос Орва, — так иф него выходит яд.

* * *

Гус скатился по насыпи и выругался. Зосины четверняшки как привязанные следовали за ним, пыхтели. Стоит ли ради мести жертвовать жизнью? Вот уж вряд ли.

Кир остался наверху, крикнул:

— Куда–а?! Ну–ка вернись!

«Ха. «Вернись“. Раскомандовался». Гус прикинул, не приказать ли своим мальчикам щенка пристрелить… Нет, незачем. Бесполезная трата патронов, и неизвестно еще, как Омега отреагирует на смерть курсанта. Может, зачистку проведет. Гус вдруг понял, как ему все надоело: мальчишки, играющие с чужими жизнями, «высота» эта, мифическая облава. Он хотел только уйти. Уж мутант с ним, оружием, с силами потраченными! Уйти живым. И чтобы его оставили в покое. Скоро ручьи обмелеют, зверье уйдет, пропитание кончится, надо успеть еды запасти, пещеру подготовить. Пора домой.

— К ползуну в зад! — сообщил Гус омеговцу с нескрываемым удовольствием. — Я не самоубийца, юноша! Сам под пули лезь! А мы с мальчиками уходим!

Кир потерял дар речи: открывал и закрывал рот, хлопал глазами. Потом на заднице съехал к Гусу. Мальчики насторожились, но «дядя» покачал головой: не стрелять, ничего он нам не сделает.

— Т–ты… — Кир еле сдерживался, чтобы не закричать. — «Мясо»! Тупое «мясо»! Вперед! Вперед, я сказал! Ты же обещал! Ты же… — Он заплакал.

Гус знал такие слезы: злые слезы беспомощности. Но сочувствия щенок от него не дождется, хоть весь на сопли изойдет. Человек разумный — прежде всего человек эгоистичный. Высокими идеалами бредят юнцы. А взрослый не позволит ни ненависти, ни мести затуманить свой мозг. Выживание — вот единственная достойная цель. Кому ты будешь нужен, если умрешь? Ничего этого Гус не сказал — он не собирался метать золото перед ползунами.

— Мы же договорились! — взмолился Кир. — Я тебе помогу, ты — мне! Я же один…

— А мне плевать, — пожал плечами Гус. — Мы с мальчиками уходим. Нам жить нужно. Правда, мальчики?

— Ыгыыы, — согласился Жирный и широко улыбнулся.

Зубы у него были кривые, черные. Не хватает мальчикам заботы, а в рационе точно овощей недостает, небось одно мясо жуют, без присмотра–то. Ну, ничего. Этим Гус озаботится. Не пройдет и сезона, как мальчики будут здоровыми, а там, глядишь, и поумнеют. Одичали совсем…

— Я… — У Кира кончились аргументы или он понял, что убеждать Гуса бесполезно. — Я все понял. Ну ты и скотина! Даже не «мясо», а… а…

— А ты не обзывайся, — ласково попросил Гус, — а то мои мальчики нервничают.

Кир покраснел. И так был не бледен — поди побегай по жаре, — а стал и вовсе пунцовым. Рыло, умница, подскочил к нему и несильно стукнул кулаком в живот. Омеговец сложился пополам. Рыло вырвал у него из руки пистолет. Братья расхохотались, Гус умилился.

Так, чтото Жирный нехорошо топор гладит. Соскучился, наверное, по смертоубийству.

— Жирный! — прикрикнул Гус. — Топор положил. Не убивать. Понял? Пошли домой.

— Домоооой, — простонал в экстазе Рыло. — Пошли!

И они удалились, оставив безоружного и деморализованного Кира плакать на раскаленных скалах.

* * *

Обратный путь прошел быстрее и веселее. Братья что–то лопотали, хотя из всех более–менее членораздельно изъясняться могли Рыло и Порось, Жирный и Упырь только мычали. Но Гус не унывал. Ему всегда больше нравились слушатели, чем собеседники. И слушатели благодарные. А мальчики ему разве что в рот не заглядывали, хотя говорил Гус о самых простых вещах: о воде, еде, крыше над головой. О том, что старших надо слушаться, а плохих надо убивать, но не всегда, не всегда, с осторожностью. Говорил и о разумном эгоизме: если речь идет о твоей жизни, всегда выбирай жизнь, не рискуй по возможности, а уж ради чужих не рискуй никогда. Понимали его четверняшки или нет, Гус не знал, но надеялся, что речи отложатся в их почти квадратных головах.

У подножия скалы, в разрушенном городе Древних, нашли родничок, напились. Гус прикидывал, как от развалин пройти к своей пещере, да чтобы в некроз не попасть. Оставалась надежда, что некроз сморщился. Обходить его времени не было: врал Лекс про облаву или нет, а омеговцы ее учинить в любой момент могут.

Рыло дернул за рукав Гуса, увлекшегося мыслями:

— Дя–дя. Ку–ушать.

М–да. Вот не было печали!

— Потерпи, не маленький. Домой придем, там и пообедаем. Много вкусного мяса. Только дойти.

— Дойдем, — обрадовался Рыло. — Дойдем, дойдем!

— Ну, так вперед!

Братья топали бодро, а Гус подустал, нога снова разболелась. Он с ужасом представлял, что вот–вот увидит впереди бурую корку некроза и симбионтов, бродящих по ней. Но некроз все не появлялся, а когда Гус его все–таки заметил — вздохнул с облегчением. Корка действительно съежилась и вроде как уменьшилась. Еще немного–и они будут дома, даже до темноты успеют.

Через некоторое время Гус заметно захромал. Колено распухло еще больше. Мальчики, обступившие «дядю», смотрели участливо. И Гус понял, что он не один, стоит попросить — и ему помогут. Четверняшки не ищут выгоды и никогда не предадут. Впятером они образуют истинный симбиоз, отношения их идеальны. Раньше братья носили на руках маму Зосю, а она за них думала, теперь пусть носят дядю Густава.

— Помогите–ка, — распорядился Гус сварливо. — Помните, как маму носили? Вот и меня так же. Ну–ка, Жирный, Упырь, руки сцепили… Да не так, остолопы! У–у–у! Вот так. Дай покажу. Вот тут бери. А теперь держитесь крепче, я сажусь. — Он устроился, вцепился в плечи носильщиков, скомандовал: — Вперед!

Гус был счастлив. Он нужен мальчикам, они — ему, в этих отношениях столько тепла, столько доверия… На руках братьев Густав Падалыцик ехал к дому.

Солнце стояло в зените. Лекс готов был взвыть — хоть Гус вроде и убрался, да и Кир ушел вслед за ним. Артур совсем расклеился — «выключался», нес чушь. Орв бродил, бродил вокруг, потом вдруг прилег и будто бы уснул, но попытки разбудить его ни к чему не привели. Лекс сжал зубы. Ничего не выйдет. Четыре человеческих роста отвесной скалы, на нее и здоровому–то тяжело взобраться, а как поднимать больных? Присел рядом Авдей, заглянул в глаза:

— Прорвемся, парень. Бывало в жизни и хреновей. Веревка есть, поднимем ребят. А там, глядишь, попроще будет подъем… Эта твоя высота что, совсем неприступная?

— Веревки мало… Чтобы раненых поднимать, карабины нужны, и седло специальное, и носилки, и этот… полиспаст.

— Карабины есть. Мы же тут не первый сезон ходим, не забывай. Бывало, и на скалы лезли, не высоко, но лезли. Здесь–то еще можно вскарабкаться, а дальше, бывает, скалы над тобой нависают, а где не нависают, там столько по стене ползти — рухнешь, если не муха… В общем, есть карабины. И веревка хорошая, крепкая. Хватит. Вас там в замке Омега учили на скалы подниматься?

— Учили. Был курс. Но время, Авдей, мы теряем время!

— И что? Ребят бросишь? Хочешь бросить — лезь один. Но учти: я за Петра не отвечаю, он и в спину пальнуть может.

Лекс хотел ответить «мясу», что своих не бросит, но задумался. Еще несколько дней назад — бросил бы. И не сейчас, на привале, а гораздо раньше, едва раненые стали обузой. Кстати, почему Артуру паршиво, понятно — ядовитые твари покусали, а вот что с Орвом? Почему мутант спит и не просыпается?

— А что с Орвом? — невпопад спросил Лекс.

Авдей недобро прищурился, будто решал, можно ли

посвящать омеговца, хоть и бывшего, в чужую тайну. Не доверяет до конца и правильно делает — как ни крути, а Лекс ведет свою команду на смерть. Даже если их не выбьют с высоты, потом он оставит людей там. Он же не сможет никого с собой забрать. И им придется спускаться, снова ползти по скалам… С Артуром. С Орвом. Если они вообще доживут до вечера.

— Перенапрягся, — наконец одарил ответом Авдей, — он же Артурку держит. Орв у нас такой… Добрый очень. У себя на горе Крым шаманом был, к нему на поклон ходили. А потом пришел какой–то местный кетчер, из мутантов тоже, ясно. Или фермер, у них там не разберешь. И попросил помочь. А понимаешь, паря, Орв — он не просто добрый и совестливый, он, мутафага ему в зад, справедливый. И уперся. Ни в какую этому кетчеру помочь не хотел: и убийца–де он, и вообще… Ну, убивать его побоялись. Сюда продали. Вот так вот, Лекс. А тут уж мы Орва подобрали, рассмотрели, значит, что за человек. Берегли. Да вот, вишь, не сберегли…

Лекс молчал, пораженный. «Мясо», понимающее слова «совесть» и «справедливость». Мутант, отказывающий в помощи убийце. Бандит, «берегущий» мутанта… Человечность там, где не ожидаешь ее найти. Может, это и есть цель испытания на Полигоне? Увидеть в диких людей и научиться людей предавать и подставлять?..

— …Так что? — видимо, повторил вопрос Авдей.

Лекс затряс головой. Авдей протягивал ему два карабина, на первый взгляд вполне пригодных. Петр разматывал веревку, осматривал внимательно, проверял на прочность.

— Ты как себе подъем представляешь? — снова спросил Авдей.

— Ну… по очереди. Сначала один из нас лезет наверх с веревкой. Один конец закрепляет, петлю страховочную спускает, блок организует. Потом второй крепит, например, Артура к себе. Ремни тоже в дело пойдут. И карабины, чтобы веревка скользила. Первый страхует сверху, второй тянет… Иначе никак.

— Мы на манисов похожи — двоих мужиков вверх втянуть?! — возмутился Петр. — Вдвоем надо внизу.

— А сверху кто будет страховать? А если порвется? — Лекс понимал, что его, как самого легкого, будут поднимать с ранеными. — Артура можно и одного поднять, он вроде в сознании…

— Отключится и об скалы долбанется. — Петр допроверил веревку, смотал ее. — И всё. Нет, надо с ним подниматься. Вот ты, Лекс, и будешь их на спину крепить. А я наверх, веревку прилаживать… Ничего, я умею, не сорвешься. — И не тратя времени на обсуждение, он обмотал ладони лоскутами ткани и полез вверх, цепляясь за еле заметные трещины и выступы. Зашипел от боли — горячий камень обжег руку даже сквозь тряпку.

Авдей полил голову Орва водой из фляги. Мутант не отреагировал.

«А не честней ли будет сказать: ребята, я дальше один. Я вас обманул. Стреляйте, если хотите. Из–за меня погиб Ломако, из–за меня Артур в таком состоянии, да и Орв тоже, если вдуматься, из–за меня. Я к вам относился как к «мясу“. Я вас предал и подставил, а вы мне верили, вы мне помогали…» Лекс снова мотнул головой, отгоняя навязчивые мысли. Совесть, что ли, проснулась? Или это тот самый голос, принадлежащий, если верить Ломако, теням, нашептывает странные вещи?

Петр тем временем вскарабкался на скалу: подтянулся на руках и исчез из вида. Потом показалась его голова:

— Готово! Сейчас осмотрюсь и веревку закреплю! Там дальше нормально! Вот по расщелине будете подниматься, там хоть и сыпучка, ногами себе помогать удобно! — И снова исчез.

Авдей кряхтя поднял мутанта, перетащил в тень.

— Сначала Артурку поднимем, потом Орва. Ты, главное, ноги на осыпь не ставь, Лекс, а раскорячься этакой кальмаркой. И все будет путем. А я уж тебя вытяну, ты не переживай.

— Спасибо, — сказал Лекс. — Спасибо тебе большое. Если выживем — отблагодарю…

— Да нужна мне твоя благодарность, — пропыхтел польщенный дикий, — подсоби лучше.

Артур не понимал, что с ним делают. На ногах он держался нетвердо, его шатало, и он сдавленно булькал, будто давился рвотой. «Обблюет спину, — подумал Лекс. — А, плевать! Главное, чтобы не отключился».

Со скалы сползла «страховочная петля». Авдей помог Лексу обмотать спину Артура и закрепиться ремнями. Петр крикнул сверху, Лекс «раскорячился кальмаркой». Авдей поймал конец веревки, крякнул, ухнул и дернул. Лекса потащило наверх. Он пыхтел, перевязь врезалась в плечи, Артур болтался дохлым грузом и булькал.

Через несколько локтей нога Лекса соскользнула, мелкие камушки посыпались вниз. Закричал Авдей. «Только не отпусти веревку, — мысленно взмолился похолодевший Лекс, — только держи ее крепче!» Петра он не видел, вообще ничего не было видно, кроме красноватых скал, осыпи и кусочка бледного неба над головой. Лекс перебирал ногами, стараясь ни о чем не думать. Получалось плохо. Так и тянуло вспомнить всю свою жизнь перед смертью. Когда поднялся на середину пути, глянул вниз — если навернешься, не убьешься, но спину точно поломаешь, и останется спутникам добить, чтобы не мучился.

— Лекс! — крикнул сверху Петр. — Давай, парень, давай! Держись, немного осталось!

Лекс вспомнил, что предстоит еще один заход с Орвом за спиной, и собрал силы для рывка. Он вымотается, совершенно вымотается, а ведь мало занять высоту, ее нужно удержать…

Рывок. Еще рывок. Кажется, петля ослабла… Нет, Авдей справляется. Показался край скалы. Лекс отчаянно напрягся, выбросил руки вверх и уцепился за него. Подбежал Петр, помог перевалиться… Артур придавил сверху. Лекс с жадностью хватал воздух пересохшим ртом. Петр отвязал Артура, стащил его с Лекса.

Самая тяжелая часть пути действительно уже пройдена. Дальше вверх довольно круто поднималась стена плато — той самой высоты. Ничего, главное — не отвесная. Петр оттащил Артура от края, и Артур наконец–то проблевался. Лекс перекатился на спину и, раскинув руки, уставился в небо. Предстояли спуск и новый подъем, на этот раз — с Орвом за спиной.

* * *

Высота оказалась небольшим, шагов тридцать в диаметре, круглым плато. Здесь топорщилась выжженная солнцем трава, прятались в тени лиловые колючие кустики… Под ногами хрустели сотни маленьких белых ракушек, обитатели которых давно изжарились и были съедены муравьями. Жар снизу, из долины, накатывал волнами.

От открывшейся перспективы перехватывало дыхание. По сторонам — горная гряда, много ярусов красноватых, зеленоватых, пепельно–серых скал, тонущих в дымке. Одни возносятся высоко, гораздо выше плато, другие — округлые, небольшие.

Лекс обернулся. За спиной — Полигон. Крохотная, вытянутая в длину долина, в мареве и не разглядишь, что там, внизу, делается, и незаметна полоса некроза, отсекающая Полигон от вольного мира. Впереди и напротив — те же скалы, только еще выше.

Ловушка, котел, в котором варится мясо — живые люди. И котел этот вот–вот накроют крышкой, чтобы никто не выбрался.

— Красиво, — вздохнул Авдей. — Только дальше не пройти, видишь? Да и не спуститься небось.

Лекс, хрупая ракушками, пересек плато. У самого края остановился. Обрыв. Подняться на высоту можно только одним путем, которым пришла его команда. Вскарабкаться с других сторон — нереально. Курсант вернулся к спутникам, помог оттащить Орва на середину плато. Солнце обжигало уже не так — день клонился к вечеру. А здесь, в горах, дул свежий ветер. Лекс отвык от свежего ветра, несущего запахи Пустоши. Вдохнул полной грудью. Усталость отступала, даже подумалось: а вдруг соперники не дойдут, а вдруг всё уже закончилось, и ночью Лекс будет дома, в цитадели Омега?

Петр и Авдей уселись рядом с мутантом и Артура усадили.

— Лекс! Иди сюда, вечерять будем! — позвал Авдей.

Желудок свело от голода. Лекс глянул вниз, на спуск, — никого не видно. С благодарностью принял от Авдея кусок сушеного мяса, глотнул воды из фляги. Хорошо! Только нужно дежурить по очереди, вниз посматривать, не идет ли кто.

Неужели и правда все кончилось?!

Голос в голове ехидно хихикнул.

День клонился к вечеру. Здесь, в горах, было не так жарко, но Артур заполз в полоску тени, которую отбрасывала дальняя скала, и замер. Он уже не выключался из реальности, однако руки и ноги слушались плохо, будто их хозяин — беспомощный младенец. Ткнувшись носом в гальку, Артур закрыл глаза. Мир отодвинулся на второй план, остались голоса: переговаривались Авдей с Петром, невнятно бормотал Орв.

— Сюда, вот сюда ложись! — командовал Лекс, расставляя бойцов. — Не–ет, так тебя снизу заметят!

Шлюхин сын — задерганный мальчишка со взглядом волчонка. Слишком нервный, чтобы смолчать, слишком слабый, чтобы дать сдачи. У него были все шансы стать местным юродивым, вечно грязным, вшивым и затурканным, но он попал в Омегу и вон каким вырос. А у него, Артура, были все шансы возглавить ферму после смерти бати… Как же давно! Будто в прошлой жизни: перина, собственный сендер, любимая девушка. Если раньше он сомневался в том, что любит Нику, то сейчас — ни чуточки. Ника… Ее образ словно присыпало пеплом прошедших дней.

— Лекс! — крикнул Авдей. — Что это там? Смотри — ползет!

В его голосе было столько ужаса, что Артуру мгновенно расхотелось спать, и силы откуда ни возьмись появились. Артур встал на четвереньки и бодро пополз к спуску с плато.

Сосредоточенные Лекс, Авдей и Петр целились вниз. Сжав лысую голову ручищами, Орв раскачивался и беззвучно шевелил губами, а потом закатил глаза и повалился на бок.

— Сюда прет, — бормотал Петр, отступая. — По следам нашим… А нам и спрятаться негде!

Лекс дал очередь и выругался. Артур все–таки поднялся на ноги, вынув «хауду», подошел к нему и глянул вниз: по отвесной скале взбирались три бурые твари, по форме напоминающие ползуна, но с маниса размером. Лекс выстрелил второй раз — твари подняли головы, украшенные двумя парами фасеточных глаз, и как по команде разинули круглые рты.

Что–то было в мутафагах неправильное, настолько противоестественное, что по спине продрал мороз. Твари принялись ритмично покачиваться, не двигаясь с места. Пули их не брали. Артур старался не смотреть тварям в глаза.

— Вот же паскуда! — Авдей перезарядил карабин, пальнул. — Что за мутафаг такой? Лекс, не знаешь, будет оно нас жрать или нет? Вдруг оно по другим делам ползет?

— Надо гранатой его, — посоветовал Артур и пальнул из «хауды» — тварям хоть бы что.

— Гранаты могут пригодиться. — Лекс почесал подбородок, поросший светлой щетиной. — Попробуем сбить камнями. — Он обежал плато и уперся руками в круглую глыбу. — Помогите… тяжело.

Совместными усилиями откатили камень к обрыву, прицелились, сбросили — самую огромную червеобразную тварь смело, поволокло вниз и с чавканьем размазало о камни. Там, где она упала, осталась черноватая лужица. Два мутафага поменьше сжались в комок, отлепились от скалы и покатились к подножию.

Артур уселся и вытер пот. Напрягся всего ничего, а руки трясутся, сердце колотится, перед глазами пляшут разноцветные круги — помощник из него аховый. Ощущения были похожи на чувства горячечного больного: цвета насыщеннее, звуки громче, страха нет вообще, мысли круглы и неуклюжи. Артур сел прямо у обрыва, поглядывая вниз, но твари больше не показывались. В свете опускающегося солнца скалы казались кроваво–алыми, а небо налилось синевой. Порывы ветра стали сильнее, Артуру пыль попала в глаза, он зажмурился.

— Что это было? — прошептал Петр.

— Мутафаги, — отмахнулся Авдей. — Говорили же тебе, что в горах много интересного водится.

— Ты не болтай, а вниз поглядывай! — крикнул откуда–то сбоку Лекс. — Чтото Орву совсем худо…

— Сюдаааа! — Видимо, Авдей послушался и глянул вниз.

Артур с трудом разлепил веки и поплелся к краю плато. Авдей подбрасывал на ладони гранату. Петр поводил из стороны в сторону Гусовым пулеметом. Лекс целился, закусив губу…

Они шли строем, в несколько рядов. Панцирники вывалили языки — подъем давался тяжело. Когти скребли о камни, лапы разъезжались на осыпи, то и дело какой–нибудь волк с жалобным визгом скатывался на несколько шагов, поднимался и снова вставал в строй. Если бы Артур сам не видел, никогда не поверил бы, что тупые хищные твари, самые обычные обитатели Пустоши, могут идти так — целеустремленно, опустив головы, чуть ли не в ногу. Он прицелился в ближайшего, Лекс заметил это и остановил:

— Не стрелять. Что–то тут не так. У них должен быть вожак, иначе…

«Иначе строй рассыпался бы», — понял Артур. Волк, шедший посередине первого ряда, поднял голову. Глаза у него были янтарно–желтые, а панцирь отражал красный цвет камней. Матерый волчище, на пластинах — выбоины от пуль. Волк задрал верхнюю губу, обнажив клыки. Обвел людей взглядом, будто выбирая. В тот момент, когда волк смотрел на Артура, тому показалось, что мутафаг — лишь оболочка для кого–то не просто разумного, но мудрого, и этот мудрый видит Артура насквозь, со всеми его достоинствами и недостатками.

— Вожак, — прошептал Авдей. — Мутафага мне в зад, ни разу такого не видел! Чтобы волки строем за вожаком шли!

— Вожак… — Лекс охрип. — Снимем его — они побегут. Надеюсь. А я ведь уже с таким сталкивался: когда только на Полигон попал, меня волки на скалу загнали. Если бы Артур не снял вожака… Так. Петр, сними его.

Ударила короткая очередь. Пули попали вожаку в морду, швырнули его на спину. Волк умер молча, стая только вздрогнула — как единый организм, будто от удара. И тут же другой панцирник, в третьем ряду, поднял голову. Артур узнал его взгляд. Волосы по всему телу встали дыбом. Он готов был поклясться, что перед ним — только что убитый зверь. Артур открыл рот, чтобы закричать, но его опередил Авдей: с диким воплем начал косить мутафагов из пулемета.

— Отставить! — перекрывая треск выстрелов, заорал Лекс. — Отставить!

Волки и не думали бежать. Стая двинулась вперед. Их были, кажется, сотни, на место убитых тут же вставали новые, волки шли по трупам. Артур прицелился и нажал на спуск. Как они поднялись?! Там же отвесная скала, Артура и Орва на веревках втаскивали! Не могли волки там пройти, никак не могли! Неужели есть обходной путь?!

— Отставить! Патроны бережем! Пр–рекратить!

Жахнуло. Артур еле успел отвернуться: мелкие камни больно ударили по телу. Это Петр не выдержал, швырнул гранату. Стало тихо, только в ушах звенело. Артур осторожно открыл глаза и посмотрел вниз: в рассеивающейся пыли видны были тела волков. Стая наконец–то дрогнула и повернула назад. Артур видел, как мутафаги срывались с обрыва, молча, без визга и воя…

— Вот так… — начал было Петр, ковыряясь пальцем в ухе.

И замолчал. На трупы волков спикировали возникшие будто ниоткуда падалыцики. И в пыли кто–то был, знакомый размытый силуэт метался там. Артур потер глаза: нет, нет никого. Только дохлые панцирники и птицы. Авдей стрельнул по ним, падалыцики с визгом разлетелись.

— Да что это такое?! — взвыл Авдей. — Тени, вы видели?! Там тени! Проклятое место!

— Прекрати панику, — деревянным голосом отозвался Лекс. — Нет там никого.

Артура шатало. Он представил, как сейчас, вот прямо сейчас, по отвесным скалам карабкаются симбионты, как внизу ждут своего часа другие порождения Пустоши и между ними — а почему бы и нет? — шныряют эти самые Тени…

— Может, они от облавы бегут? — неуверенно предположил Петр. — А? Как думаете? Внизу омеговцы стреляют, вот твари и лезут… Только выстрелов не слышно. И не видно ничего.

«Пристрели его, — посоветовал голос в голове, — заткни. И отбери оставшиеся гранаты. Умирают и выживают в одиночестве».

Артур размахнулся и врезал себе кулаком в скулу. Полегчало. Яд все еще действовал, порождая бред, однако Артур не собирался поддаваться галлюцинациям.

Когда плато накрыла черная тень, он вскинул голову и, подумав, что снова «отлючился», укусил себя за руку, но видение не истаяло. На него пикировала огромная тварь, плоская, как тарелка, и с длинным хвостом, похожим на крысиный. Одна, две… десять тварей! Да их тут целая стая!

— Скаты! — крикнул Лекс, прижимаясь к земле. — Откуда тут?! Донная пустыня далеко!

— Куда ты нас приволок? — бормотал Петр, пятясь. — Чего они сюда ломятся? Что им надо? Что нам делать?

— Пока не напали, не стрелять! — скомандовал Лекс, взяв автомат поудобнее.

Петр бормотал что–то еще, но его голос утонул в свисте крыльев, рассекающих воздух, — твари устремились вниз. Артур кинулся к Орву, заслонил собой, выстрелил, каким–то чудом успев уклониться от упругого хвоста, но не попал. Кто–то пальнул в мутафага сбоку, и скат забился на плато, оттесняя людей к ущелью. Артур снова кинулся к Орву — под мутантом растекалась красная лужа, похоже, хвост распорол ему бок…

Товарищи Артура сражались спиной к спине. Лекс работал методично, короткими очередями и одиночными выстрелами — экономил патроны. И присыпанные пылью камни, и лицо Лекса алели от крови. Раненые скаты уносились прочь и с грохотом падали. Тот, что распластался на плато, пополз к обрыву и сорвался вниз.

Петр стрелял в них из Гусова пистолета–пулемета и нецензурно недоумевал, какая сила заставила их напасть. Лекс метнулся в сторону Артура, к сваленным в кучу патронташам.

— Патронов почти не осталось, — сказал он, прищелкивая рожок, — их слишком много, слишком.

Вскоре к боеприпасам подбежал Авдей.

— Патроны заканчиваются, что делать?

— Сгрудиться и отбиваться вручную. — Лекс задрал голову и с тоской посмотрел на солнце, касающееся верхушек скал.

Приполз Петр, его щека была разорвана, но раны он, похоже, не замечал. Твари метались в воздухе и атаковать не спешили, словно давали людям передышку. Орв хрипло дышал — значит, жив.

— Может, они отстанут? — В голосе Петра сквозила мольба.

— Не знаю, — ответил Лекс, следящий за танцем мутафагов. — Но случались и более странные вещи. Будем надеяться, отстанут, у меня патронов на тринадцать выстрелов.

«Странная вещь» таки случилась: покружив над долиной, скаты устремились на север.

— Как это понимать? — Авдей ткнул в небо прикладом карабина. — Это что вообще?!

Голос в мозгу Артура рассмеялся. Артур заметил, как поморщился, тряхнул головой Лекс. Неужели тоже слышит?

— Последние дни настали, — простонал Петр. — Тени, тени кругом!

Плато тряхнуло. Артур подумал было о землетрясении, но вскоре понял, что ошибся: земля внизу вспучилась нарывом и извергла длинное кольчатое тело зеленоватого цвета. Неведомое существо тянулось и тянулось вверх, изгибаясь знаком вопроса. Еще немного, и оно поднимется до уровня «высоты». Маленькую голову украшал ряд поперечно расположенных присосок и немигающих глаз. В середине макушки медленно–медленно открывался истекающий слизью зев.

— Стукни меня, — шепнул Артур Лексу, — проснуться хочу.

— Я бы тоже с удовольствием проснулся. Их не должно здесь быть! Ни крылатых, ни ползучих, ни… этих! Падалыцики — да, волки и кровососы — да. Откуда эти поперли, заешь их некроз?!

— Вторая Погибель, — пробормотал Петр, позеленел и бросил пулемет.

— Если так, то Омеге хана и мы свободны, — отозвался Авдей.

Лекс криво усмехнулся:

— Хороша свобода в брюхе у мутафага. Не понимаю, что происходит.

Артур закусил руку и сжимал зубами до тех пор, пока во рту не появился привкус крови. Проснуться не получалось. Единственное объяснение, которое более–менее подходило, — вторая Погибель. Голос в голове согласился: «Да, это она. Бороться бесполезно ».

Чувства проснулись, точнее, одно — всеобъемлющая безнадега растеклась чернильным облаком. Теперь точно всем конец. Нет смысла сопротивляться, стрелять, надо шагнуть вниз.

К чему суета? Мир никогда не станет прежним, но можно умереть человеком, а не кормом для мутафагов…

Между тем огромный червь все поднимался и поднимался, на уровне плато он остановился, приник к скалам и начал ощупывать край высоты. Там, где мутафаг касался камней, оставалось влажное пятно. Потом он учуял что–то на скалах, качнулся туда, где притаились спугнутые скатами падалыцики, и принялся их пожирать. Все происходило в полной тишине. Падалыцики не кричали, не сопротивлялись, безропотно позволяли себя заглатывать. Сегментированное тело червя пульсировало, сокращаясь, как шланг, качающий воду, как кишка, проталкивающая пищу. Рядом с первым появились два чудовища поменьше.

Петр, бормоча, повалился на землю. Короткие волосы на голове Лекса встали торчком, он вцепился в автомат так, что побелели костяшки пальцев. Орв хрипло дышал, и Артур позавидовал мутанту: не видит этого ужаса, тихо истекает кровью.

— Если бы сейчас началась облава, — прошептал Лекс, — было бы очень вовремя.

Один из мутафагов застыл напротив плато. Медленно–медленно открыл пасть — разошлись в стороны три алых лепестка, открывая взору розовый пищевод. Шевеля ротовыми отростками, тварь принялась исследовать склон. Донеслось чавканье, остро завоняло кислятиной.

Петр сжал голову руками и заскулил. Авдей предложил:

— Не двигайтесь, вдруг не заметит…

Над обрывом возник красный фасеточный глаз, потянулось щупальце. Петр заверещал раненым поросенком. Тварь вскинулась и приготовилась к атаке. Артур прикинул, что такая пасть запросто может заглотнуть одновременно двоих, шагнул навстречу и выстрелил. Лекс припал на колено и разрядил автомат в глотку мутафага. Тварь выплюнула слизь в Лекса, заметалась, щупальца–лепестки затрепетали, и она ударила в то место, где мгновение назад был Авдей. Над краем плато возник еще один червь. Патроны кончились. Артур обернулся к Лексу: тот выронил автомат и молча, сосредоточенно царапал лицо, залепленное дрянью, ногтями драл закрытые веки… Авдей кинулся к нему, схватил за запястья. Лекс по–прежнему молчал, пытался вырваться. Артур отцепил с пояса Авдея фляжку: пусто. Кожа под слизью шла волдырями, будто от ожога… Артур в отчаянии оглянулся по сторонам: напротив раскрылся алый цветок — мутафаг разинул пасть, дыхнул кислым.

Похоже, это все–таки не сон. Это конец.

Перед глазами замелькали картинки.

…Мама бежит и тянет его за руку, Артур спотыкается и разбивает колени, но получает еще и затрещину от бати.

…Вся семья жмется под днищем старого самохода, а вокруг рыщут мутанты, раздается чужая гортанная речь. Артур кусает губы и старается дышать тихо–тихо. Над ним раскорячился батя — места в укрытии мало, и капля батиного пота падает сыну на нос…

…Шпоры впиваются в бока маниса, Ромка отстает, и Артур упивается превосходством: Ромка–Денёк всегда пусть на полшага, но позади, а остальные — еще дальше. Он, Артур, самый сильный, самый ловкий, победит любого. И манисы у бати самые быстрые! И мальчишки, следившие за гонками, болеют за него, Артура. Лекса среди них нет, он старался лишний раз не попадаться на глаза.

…Сосредоточенное лицо Романа, освещенное огоньком сигареты. Вечер перед нападением.

…Ника с пистолетом в проеме окна. Веревки врезаются в запястья…

Тварь бросилась, Артур ушел вбок, смирившись, что выжить не получится: он слишком слаб, кружится голова и дрожат руки… Но возле самой скалы тело твари разлетелось сотней свернувшихся в трубочку листьев. Листья рассыпались пеплом, а пепел унес ветер. Буроватые разводы на скалах — кровь крылатых — выцвели и исчезли. Лекс поднялся, удивленно моргая. Распрямился Петр. Истерично заржал Авдей. Орв не пришел в сознание, но не было раны в его боку, и щека Петра затянулась прямо на глазах.

— Что это было? — прохрипел Петр.

Лекс силился что–то сказать, но не смог, махнул рукой и отвернулся.

— Ми–ми–мираж? — Петр ощупывал лицо. — Я слышал, в Донной пустыне они бывают, и как живые…

— Мираж не может создать ощущение, — обрел дар речи Лекс, — что у тебя вытекают глаза и кожа печет так, словно плеснули кислотой.

Артур зажмурился, облизал пересохшие губы и сказал:

— Надеюсь, это не повторится.

— Тени, — пробормотал Авдей, подполз к обрыву, силясь рассмотреть их внизу.

— Вы поняли, да? — Петр придурочно захихикал. — Их не было! Вообще! Мы сошли с ума! Разом! — Он хохотал все громче, громче, закидывал голову и бился о землю.

— Отставить истерику! — рявкнул Лекс.

Как ни странно, подействовало. Петр успокоился, распластался на камнях и тихо булькал. Воцарилось молчание. Каждый был погружен в мысли. У ослабевшего Артура в голове звенела пустота. Он боялся думать: вдруг правда окажется страшнее неведения?

Солнце скрылось за скалами. Небо над головой окрасилось в золотистый цвет. Ни следа битвы, ни звука. И даже ветер стих.

Лекс устроился рядом с Артуром и принялся играть ножом. Ноздри курсанта раздувались, лицо было такое, будто он собирается прирезать воображаемого противника. Сейчас Артуру казалось, что на самом деле земляк не простил унижение и манисово дерьмо, просто притворяется, потому что ему по–прежнему нужны люди. Уж Артур точно не простил бы, как не простит Ромку. Никто не имеет права его унижать.

С Лексом дети проделывали гадости с завидной регулярностью, и это было весело. За него никто не мог вступиться, разве что шлюха мать. Когда ребятня мешала ей спать, она высовывалась и орала дурниной, что тоже изрядно веселило. А у Лекса голосок был тоненький, смешной, как у девчонки. Сейчас же во сколько раз Лекс превосходит Артура? В два? В пять? В десять? Вон сколько мяса отрастил!

— Лекс, — шепнул Артур, и тот повернул голову. Лицо у него было озадаченное.

— Что?

— Ты извини меня… сам понимаешь, за что…

Снова эта кривая улыбка. Что прячется за ней — не разберешь.

— Помнишь, — ровно проговорил Лекс, — после сезона дождей недалеко от свалки было озерцо? Там жабы квакали, а когда оно пересыхало, девались куда–то… Я брал палку и убивал лягушат. Мне нравилось их убивать, нравилось смотреть, как они всплывают вверх брюшками. Я для вас был таким же лягушонком… Как тебе, полегче?

— Да вроде.

— На, — сунул флягу, — тут пара глотков осталась, я потерплю. Мне не привыкать… И вообще, всё, что до Омеги было, как будто происходило с кем–то другим, это не моя память, не осталось ни сожаления, ни тоски, ни тем более обиды. От меня прежнего тоже, как видишь, ничего не осталось. А что с мамкой моей, знаешь?

Горячая вода обжигала и жажду не утоляла. Артур вытер рот рукой и ответил:

— Померла в прошлом сезоне от пьянки. Муж–то ее еще раньше копыта отбросил, когда, уж и не припомню… Правда, что мой батя к ней приходил? — Артур вспомнил скандалы, которые устраивала мама, и не сдержал любопытства.

— Было дело, но я помню смутно, совсем мелкий был. Когда подрос, уже нет… Слушай, а с братьями моими что?

— За манисами чистят, их за это кормят, ты не переживай. Младший… не помню, как звали… ну, самый младший, ты его, наверное, не видел, тоже помер.

— Мужики! — завопил Петр, глядя с обрыва. — Ложись! Едут!!!

Артур выглянул из–за камней: по долине катились две крошечные, будто игрушечные, машины. Отсюда и не разглядишь, что это. Вроде не танкеры, больше похожи на гусеничные грузовики. Авдей лег на пузо. Артур прикинул: высоту действительно не видно снизу, Лекс прав. Но похоже, машины целенаправленно ехали сюда.

Об этом догадался лишь Артур — Петр и Авдей молчали. Храпел Орв. Лекс сосредоточенно ковырял ногти ножом. Чтобы не сеять панику, Артур подполз к нему и спросил:

— Они ведь сюда едут? Ни разу не свернули, прут по прямой.

Лекс посмотрел как–то странно: то ли с сожалением, то ли с пренебрежением, и покачал головой. Прищелкнул нож к браслету и позвал Авдея и Петра. Те тотчас образовались рядом.

— Я должен вам кое–что сказать, — заговорил Лекс так тихо, что они пригнулись. Курсант положил руки им на затылки… и вдруг столкнул лбами. А потом ткнул в шею одного и второго — мужики вырубились.

Артур не успел уклониться, получил удар ребром ладони по шее, и мир накрыла темнота.

* * *

Высший был там, на Полигоне, не телесно, нет, но едино с Низшими. Контролировал их жестко, как никогда, подавлял всякую инициативу. Беда Низших — отсутствие воображения, но в этом его, Высшего, счастье. Они не самостоятельны и полностью послушны Высшему, они всегда готовы слиться с ним в единый организм, стать его придатками. Как сейчас.

Высший ликовал. Испытание близилось к концу, и уже понятно было, кто из мальчиков справился. Лучшие испытание прошли. И даже начали сопротивляться «голосам в голове». Высший смотрел, как отбивается от вымышленных тварей команда Лекса, и на душе у него делалось тепло и спокойно.

Смотрел, как на голом упрямстве, безоружный, уставший, борется с судьбой Кир, и от души гордился парнем. Все–таки хорошо, что мутант не позволил «диким» его убить, такие тоже нужны. На передовой. Омега вырастила достойных людей. Омега — оплот человечности в мире разрухи. При помощи Низших Высший поднимет этот мир с колен, выбьет из Пустоши жестокость. При помощи Низших он возродит цивилизацию Древних, гармоничную, направленную на развитие личности… Теперь Высший уверился: он сможет сделать это.

Скатов Высший видел на картинках, червей — в книгах, оставшихся еще с Древних времен. Создания получились как живые!

Высший гордился собой. Только сознание, свободное от рамок нынешнего мира, сознание над–человеческое способно творить с таким размахом. Низшие не чувствовали красоты момента, но послушно транслировали в головы людей картинки, передаваемые Высшим. Они тоже отлично справились с заданием.

А мутант, сопровождавший людей, не выдержал, свалился и не оценил трудов Высшего. Обидно. Но с мутантом стоит поработать, он почти… почти. Нет, он — не Низший, но он умен. И достоин лицезреть Высшего и слышать его слова.

Солнце клонилось к закату. Оно сядет — и «холмовейник закроется», как говорят на Пустоши. Истечет закатным светом небо, истечет срок испытания. Курсанты вернутся домой. Высший потянулся к сознанию Лекса, коснулся его: парень держится. Слишком легко ему все дается. Высший приказал одному из Низших, и огромный червь плюнул в Лекса кислотой. Тут же второй Низший, покорный воле Высшего, заставил Лекса почувствовать, как слизь разъедает кожу, выжигает глаза. Высший отвернулся: не хотел ощущать чужую боль.

Солнце уже почти касалось скал. Низшие устали, силы их были не бесконечны. Они молили дать им глоток свободы — погулять, поспать. Конечно, Низшие просили не словами — они вообще не умели говорить и не владели абстрактными понятиями. Они просто ныли, как ноют натруженные за день мышцы.

Еще немного. Высший передал им свою волю, но Низшие будто засыпали на ходу. Один и вовсе отключился, выпал из единения, и Высший решил заканчивать. Он дал Низшим почувствовать его радость, благодарность, любовь и поддержку и отпустил их — разом. Сейчас на Полигоне курсант перестанет царапать лицо, исчезнут следы битвы. И останется последняя, заключительная часть испытания, которую Высший уже не увидит и на которую не сможет повлиять.

Схватка с собственной совестью. Схватка с собственными страхами.

Раньше испытание было примитивным: будущие офицеры всего лишь убивали «мясо» и штурмовали специально возведенный укрепрайон. Задача для тела и ума, но не для личности. Они выходили с Полигона не изменившимися, в то время как этих мальчиков Полигон переделал, вылущил, выковал из щенков — людей.

Высший вынырнул в реальность и открыл глаза. За окнами кабинета было еще светло. Никто не посмел нарушить покой генерала, ни один подчиненный не постучался, не отвлек. А ведь офицеры ждут приказа: ехать — на Полигон, забирать курсантов.

Высший улыбнулся. Поднялся с кресла — тело затекло от долгого сидения, — размял ноги и руки. В кабинете царила прохлада. Стены выкрашены светло–зеленой краской, под ногами — прекрасно сохранившийся ковер. Несколько удобных кресел, письменный стол (на столе пусто, только письменный прибор). Высший любил свой кабинет, как любил всю территорию Омеги, свой дом. И хотел привнести порядок в жизнь всей Пустоши. Так будет лучше.

Время! Солнце уже царапает брюхо об иглы скал, курсанты бьются сами с собой.

Генерал Бохан распахнул дверь и позвал адъютанта.

* * *

Мерно гудит двигатель. Перед глазами — пропахшая бензином тряпка… Артур вспомнил нападение на ферму и подумал, что по–прежнему едет в Омегу, просто приснился кошмар про Полигон. Уж слишком ненатурально происходящее: скаты, гигантские черви со ртом, похожим на раскрывшийся цветок…

Или Артур просто сошел с ума и его свои же везут сбрасывать со скалы, как других бесполезных? Было бы хорошо — просто и понятно. И не нужно прикидывать, был ли на самом деле лягушонок Лекс, из которого вырос идеальный убийца, существовал ли Гус, пожиравший своих «друзей», когда начиналась голодовка. И главное, не надо ломать голову, что теперь будет, куда его везут и не решил ли шлюхин сын поквитаться за унижения. Что Лекс задумал? Накормить земляка манисовым дерьмом?

Сумасшествие. Обычное сумасшествие. Обрыв, острые камни — и всё. Ничего хорошего от жизни ждать не стоит. Артур снял пропитанную потом рубаху, осмотрел розовый шрам на плече. Ага, размечтался. Было, все было. А что ждет впереди?

Окна в кузове не предусматривались, он был плотно спаян. Артур нашел щель чуть выше пола, лег на живот, но сумел рассмотреть лишь узкую полоску рыжеватой почвы. Где он? На Полигоне? В Омеге? Схватился за уши — на месте, значит, в рабы еще не продали.

Каков гад! Восемь сезонов копил злость, и вот подвернулся случай отыграться. Артур ощутил себя лягушонком, зарывающимся в ил. Тот, кто хочет его смерти, сильнее, палка бьет по воде совсем рядом, от страха сводит живот. Горячая рука хватает за лапку, и Артур видит прищуренный глаз Лекса. Трепыхайся, не трепыхайся — без толку.

Вспомнилось зареванное лицо Лекса–прежнего. Он ведь тоже это чувствовал: тот, кто держит за лапку, всегда сильнее… Пришла пора возмездия, но происходящее не казалось Артуру справедливым.

Мотор заглох, хлопнула дверца со стороны водителя. Сейчас откроют… Броситься на них! Понятно, что бесполезно, но хоть сдохнуть мужиком, а не говноедом!

Вопреки ожиданиям, машина поехала дальше и вскоре остановилась окончательно. Лязгнул засов, отворились двери кузова — Артур плавно двинулся на выход, метнулся вперед, кувыркнулся, перекатываясь, подсек омеговца. Врагов было двое. Без труда повалили, скрутили руки за спиной.

— Какой резвый, — пророкотали басом. — Ты поспокойнее, ладно? Ты нужен целый и невредимый.

— На какого мутанта? — огрызнулся прижатый к земле Артур.

— Мы простые солдаты. А солдат спрашивать не должен, — хохотнул второй омеговец.

— А правда, — пробасил первый, — жалко такое добро изводить. Смотри, какой здоровенький.

Артура легонько пнули и поволокли мимо знакомого нагромождения крашеных труб. Занимающиеся там курсанты, подростки, вытянули шеи, рассматривая пленника. В сумерках лица мальчишек казались смазанными белыми пятнами.

— Внимание сюда! — гаркнул их наставник.

Ребята послушались. Конвоиры свернули к бараку, спустились в подвал (Артур чуть не упал на покатых, истертых тысячами ног ступенях) и долго шли мрачным коридором, освещенным тусклыми электрическими лампами. Отворили одну из безликих дверей, втолкнули добычу в камеру, бросив напоследок:

— Только глупостей не наделай, — сдавленный смешок, — счастливчик.

Артур прошелся по камере. Светло — под потолком лампа, забранная решеткой. У дальней от входа стены — откидная полка без матраса, подушки, белья. В правом углу — ведро с крышкой. Спасительная прохлада пахла плесенью и дерьмом. Во рту пересохло, губы потрескались, голова звенела и кружилась. Или это звенит муха, угодившая в паутину, но не сдавшаяся? Тощий паук заворачивал ее в кокон, она трепыхала крыльями и пищала. Артур протянул руку и разорвал паутину. Вцепившись в палец, муха протерла крылья лапками и полетела на свет. Добрый бог Артур свершил судьбу твари.

Он улыбнулся своим мыслям. В его судьбу никто вмешиваться не собирается, поэтому нужно что–то решать самому. А поскольку ничего не изменить, пути два: к позору или к быстрой смерти. Вот Лекс, попади он в такую ситуацию, наверняка смог бы повеситься на поясе. Артур решил пустить себе кровь. Или всетаки пройти путь и увидеть, что там, в конце?

Он вытянулся на койке и закрыл глаза.

Чуть позже молчаливый солдат принес кружку воды и миску каши. Артур не стал отказываться от пищи, он и так ослабел, и прохлада подвала стала казаться промозглым холодом. Артур выскреб месиво руками — ложку ему не дали, наверное, чтобы заточку не сделал. Выхлебал воду, стараясь растянуть удовольствие. Посуда была из мягкого металла и ни на что не годилась. Как только он закончил, снова появился солдат, забрал утварь.

— Эй, долго мне здесь сидеть?

Рядовой не ответил. Артур снова улегся на койку. Кормят — значит, он нужен живой. Наверное, будет показательный поединок, Лекс выступит против дикой твари и публично ее прикончит. Ни обиды, ни досады не осталось. Артур ощутил себя древним стариком, о котором забыла смерть. Ради чего он бился с мутафагами на высоте? Ради чего спасал Лекса от панцирников — чтобы его, спасителя, бросили в подземелье? Проклятый шлюхин сын. Предатель.

Незаметно для себя пленник заснул, и снились ему скаты, улетающие на закат.

Когда Гус ушел, уводя братьев–дебилов, Кир чуть не сдался. Команду он потерял, время тоже потерял, а этот выскочка Лекс уходит на высоту — хорошо вооруженный, с толпой диких и даже с одним мутантом! У Кира не осталось ни единого шанса на победу, а значит, он пополнит ряды «мяса», останется здесь, на Полигоне, навсегда. И если не сегодня, то в следующем сезоне его убьют свои же, те сопляки, что набраны позже… Курсанты Омеги.

Кир обхватил голову руками и до скрипа сжал зубы. Единственный выход — прикончить Лекса. Можно со спины, тихо… Но Лекс сейчас поднимается на высоту, а он, Кир, сидит на раскаленном камне и строит планы неосуществимой мести.

Почему раньше не убил, не избавился от конкурента?! Ведь был же шанс. Почему поверил этому Гусу, разве можно заключать с дикими соглашения?! Мог бы догадаться, что за гусь этот Гус, ха–ха, когда мужик обломал дебилов. Кир с братьями справлялся еле–еле — совершенно безголовые, жестокие до отвращения, действующие из сиюминутных устремлений, они даже на шаг вперед подумать не могли.

И где Лекс откопал толковых помощников? Ох, холмовейник ему в голову! Был же такой беспомощный, такая размазня правильная: все по уставу, ни шагу в сторону, с Гаем чуть не за ручку. Откуда что берется, куда что девается?

Кир заплакал злыми слезами. В последний раз он плакал на пятом курсе, после того как командир–наставник Андреас перед строем объявил, что Кир не справился с заданием. Тогда Кир мечтал убить наставника (сладко обмирая от недозволенности своих мыслей), сейчас — прикидывал, как достать Лекса.

Подкрасться и проломить голову камнем. Сбить камнем, когда будет карабкаться на высоту… Оружия–то нет. Задушить голыми руками, наброситься и задушить. Будет ли защищать Лекса его «мясо»? А вдруг будет, кто знает, что он наобещал диким?

Припекало. Кир с трудом поднялся и, волоча ноги, цепляясь за камни, полез вперед. Сколько он так сидел? Скоро вечер…

Под отвесной скалой, последним препятствием на пути к желанной высоте, курсант обнаружил следы стоянки: ктото бросил жестяное ведро. Тут человек лежал… А тут волокли кого–то. Тут топтались. Кир заметался из стороны в сторону, надеясь найти путь наверх. Вскарабкаться по скале — нереально. А веревку и всё, вообще всё, что у него было, забрал с собой Гус. Кир взвыл от отчаяния. Сейчас ему было не важно, сможет ли он убить Лекса. Должен хотя бы попытаться. Уйти из жизни в бою, не «мясом», а курсантом, выпускником Омеги! Умереть как офицер!

Скалы разрезала узкая расщелина, почти вертикальная, с россыпью мелких камней на дне. Кир разбежался и попытался забраться по ней, но уже через несколько шагов кубарем скатился вниз. Камни больно застучали по голове. Кир свернулся клубком и какое–то время остро переживал неудачу. Почему, ну почему?! За что??? Потом поднялся, отряхнулся, вытер рукавом пыльное лицо и отправился искать обходной путь.

Казалось, дороги нет, скалы неприступны. Кир до крови прокусил губу. Хотелось пить и есть, хотелось кого–нибудь прикончить, лучше, конечно, Лекса, а впрочем, не так важно — убить по возможности кроваво и жестоко за все унижения, что пережил сам. Сдаться? Спуститься, занять свое место на свалке? Нет уж.

Он заприметил расщелину уже и глубже предыдущей. Примерился, подпрыгнул, уперся спиной, руками и ногами. Спустился на землю, оторвал от рубахи две полосы, тщательно обмотал ладони. Спасибо командиру–наставнику Андреасу (смешно подумать, что когда–то Кир его за это ненавидел!) — гонял по скалам, учил карабкаться вверх с веревкой, со специальными приспособлениями и без ничего.

Кир начал восхождение. Рубашка задралась, и камень царапал спину, ладони горели, ноги дрожали от напряжения и, складывалось впечатление, что он не продвинулся ни на локоть, но, глянув вниз, Кир обнаружил, что уже высоко над землей. Упадешь с такой высоты — поломаешься. Он зажмурился и несколько мгновений отдыхал, а потом снова, напрягая мышцы, двинулся вверх. Видел, как уползают солнечные лучи, но прохлады надвигающегося вечера не чувствовал — ему было жарко, пот высыхал на солнце, покрывая кожу соленой коркой, губы потрескались и болели, саднили руки и ободранная поясница.

Кир полз. Время перестало для него существовать. Остались ненависть и единственное желание — добраться, перегрызть горло сопернику. Он представлял это в красках, и соленая кровь наполняла его рот, а уши ласкал предсмертный хрип Лекса. Высокие идеалы? Честь офицера? Чушь! Просто выживание. Когда

Кир вернется в Омегу, первым делом он заставит сокурсников забыть, что они были товарищами. Не бывает в этом мире дружбы. Если с кем и следует поддерживать приятельские отношения — с офицерами. И то, не забывая следить, чтобы не подставили, в спину не ударили.

Ведь это испытание не на коммуникативные навыки, а на умение отринуть прошлое, сбросить старую шкуру. Оно для готовых обновиться и идти вперед.

Лезть вверх.

Над головой белело небо. Кир расхохотался и чуть не сорвался. Сердце сбилось с ритма, спина покрылась холодным потом: на какой–то миг ему показалось, что он летит вниз. Последние локти пути Кир преодолел осторожно и очень медленно. Выбрался из расщелины. Лег на живот. Он готов был целовать пыль, лобызать камни. Отдышавшись, сел. Высоту он заметил сразу плато, взойти на которое можно было лишь с одной стороны. На плато шел бой — ктото стрелял, раздавались крики. Странно, вроде бы стреляют вниз, а там — никого… Но потом у него в голове будто щелкнуло.

В небе реяли сотни скатов Донной пустыни. Плоские, как тарелки, ни с чем не спутаешь… Конечно, от Кавказских гор до пустыни не так далеко, но не летают скаты в скалах! Сраженные пулями, мутафаги падали… Что делать? Там, на высоте, Лекс. Возможно, твари одолеют его… Но если Кир подберется ближе, ему несдобровать — он безоружен и не отобьется. Что ж. Вот она — желанная смерть в бою.

Кир пополз вперед по–пластунски. Бой на плато продолжался, и непонятно было, на чьей стороне преимущество.

Потом выстрелы смолкли. Кир присмотрелся: скаты кудато делись. Он перевел дух. Ничего. Одним врагом меньше. Шевельнулась безумная надежда: Лекс погиб, сейчас Кир поднимется на высоту и пройдет испытание. И вернется в Омегу победителем. И никому не расскажет о миге слабости, когда было желание лечь и не вставать.

Вдруг землю тряхнуло. Кир не удержался — закричал. Казалось, сейчас расколются скалы, и его погребет под обломками. А как же жизнь?! Она обещала быть столь долгой, столь насыщенной и интересной! Кир даже планировал уехать в дальний гарнизон и там пожить в свое удовольствие: девки, пьянки, он — хозяин мира… Но толчки не прекращались. Землю совсем недалеко — руку протяни — вспучило, и полезло наружу порождение Погибели. Кир начал отползать. В него летели комья грунта, камни, столбом вставала пыль — рядом рождался гигантский червь. И червь этот был голоден.

Кир вскочил и побежал, спотыкаясь и озираясь, размахивая руками. Но мутафаг им не интересовался. Он изогнулся над головой Кира и качнулся к плато. Червь пульсировал, чавкал… Кир, вопя, мчался к скалам. Вжаться в расщелину, забиться, крепко закрыть глаза. Земля снова дрогнула — из ее недр лезли новые чудища. Кир упал. Камень под ним ходил ходуном. Не поднимая головы, курсант пополз прочь.

Пусть все чудища Погибели явятся по душу Лекса — Кир не пойдет на проклятую высоту.

Один из червей, дохнув в лицо кислым запахом, приник к земле. Кир рванул к расщелине, по которой поднялся сюда. Два шага, и…

Как спускался, он помнил плохо. Ободрал руки, колени, спину. Оставляя на скалах кровь и клочки кожи, съехал по расщелине.

Его колотила нервная дрожь, Кир боялся глянуть вверх и увидеть на фоне вечернего неба извивающихся червей. Лучше он будет «мясом». Сутулясь, припадая на обе ноги, курсант двинулся вперед — к долине, к Полигону, на свалку.

Лучшего он не заслуживает. Он не прошел испытание.

Кир плелся и размышлял, где ему достать оружие и силы, чтобы застрелиться, как подобает офицеру. Когда он услышал шум моторов и хруст гравия под гусеницами, сперва решил, что лезет новый червь.

Но то были машины Омеги, родные, привычные грузовики.

Интересно, они откроют огонь или пройдут мимо? А если нет? Если остался шанс? Кир попытался крикнуть, но голос пропал. Тогда он из последних сил кинулся наперерез грузовикам. Его заметили, передняя машина затормозила, дверца водителя распахнулась и широко улыбающийся офицер крикнул:

— Кир! В кузов давай!

Кир хотел возразить, что не прошел испытание, что место его — среди «мяса», но рассудил: не все так просто. Наверняка будет если не суд, то дознание, все ошибки разберут, прежде чем вернуть сюда, в исполинскую ловушку. И он послушно побрел к грузовикам.

* * *

Вырубить боевых товарищей оказалось проще простого. Когда они упали без чувств, Лекс выпрямился на краю обрыва, глядя, как ползут гусеничные грузовики. Ветер щекотал виски, теребил брюки. Храпел Орв.

Совесть чиста — здесь диких не найдут и не тронут. Лекс справился. Справился!!! И теперь вернется домой, а паскуда Кир останется на Полигоне навсегда.

Но победа не радовала, в душе, как яма под лопатой землекопа, ширилось чувство утраты. Артур лежал на боку, носом уткнувшись в камни. Артур, которого в прошлом он люто ненавидел, но без которого никогда не выполнил бы задание. Уйди Лекс сейчас, спустись к своим, никто не посмеет его упрекнуть, и все же…

Время тянулось медленно. Отмыться, отоспаться и решить, что это был сон. Дрянной сон, где человек, который прикрывал его спину, остался подыхать на Полигоне. Чем Лекс после этого лучше Кира?

«Жалко, да?» — хихикнул в голове здравый смысл. Или голос совести? Или тени долины?

Налаженный быт. Уважение… Своя команда, потом взвод, потом рота. Крысы Пустоши трепещут, когда он на танкере проезжает мимо, мальчишки бегут следом, разевая рты. Каждый из них мечтает стать офицером, но не всякому дано. Переговариваясь, улыбаются девушки…

Лекс стремился к этому всю жизнь, а теперь готов положить свою мечту на чашу весов. На другой чаше — Артур и сам Лекс, каким он был всегда и каким хотел бы остаться.

Поступи как должен, а не как хочется, и ты изменишься. Кто–то другой достигнет твоей цели, у иного будут деньги и девки. Чужой, расчетливый человек займет твое тело и вытеснит тебя полностью. Решай, Лекс.

…Разрастается пятно некроза, протягивает щупальца тумана…

…Пойманный за лапу лягушонок надрывает живот от смеха…

…Гус тычет пальцем в небо и говорит: «Я тоже в молодости глупил, а потом поумнел, и все у меня было. Все–все–все. Не смей раскисать. Наплюй. Потом переступишь через память, как сейчас переступаешь через тело Артурки… Подумай. Не стоит того Артурка, Шакалий выкормыш!»

«Пусть так, — подумал Лекс. — Пусть Артурка не стоит. Но есть я, и я никогда не стану таким, как ты, Гус, тушка, выпотрошенная и заполненная мыслящей слизью. Ты не человек, Гус. Пусть меня бросят здесь, пусть расстреляют на месте — это я подохну. А иначе на моем трупе укоренится твое подобие. Не бывать этому».

Грузовики, подъехав к скалам, выпали из поля зрения. Судя по тому, что стихли моторы, машины остановились. Сюда, наверное, идут омеговцы. Только бы не Андреас! Уж он точно не одобрит привязанность к диким.

Вскоре над камнями блеснула каска, появился рядовой в форме, с автоматом через плечо.

— Спускайся, — поманил он Лекса, — герой дня. Там с тобой мутант, приказано и его забрать.

Вот так огорошил! Мутанта приказано забрать! На всякий случай Лекс переспросил:

— Орва?

— Мутант у тебя один. Редкий, так сказать, экземпляр. Слезайте оба!

Вот и шанс вытащить Артура!

— Он ранен, я его сюда на веревке затащил, а потом веревка обратно соскользнула! — крикнул Лекс. — Сейчас заберу ее и спущу мутанта — примйте осторожно! — Он вслед за рядовым полез вниз за снаряжением.

Омеговцы улыбались от уха до уха, поздравляли, хлопали по плечу. С ними был дикий с распухшим, похожим на сливу носом… Да ведь не дикий это — Кир! Он же отныне «мясо» и должен остаться на Полигоне! Или ему поставили другие условия? Лекс без выражения кивал, впившись взглядом в цель — Кира. Хоть бы отвернулся, хоть бы потупился стыдливо — нет, прямо в глаза смотрит, словно не он пытался прирезать сослуживца за автомат.

Кир по–своему истолковал взгляд Лекса, растянул губы, шагнул вперед и протянул руку — мириться собрался.

— Друг, не смотри волком, это была игра!

Вот так, значит? Игра. И смерть тоже понарошку? Вспомнился блеснувший на солнце клинок… Лекс сжал кисть Кира, резко рванул на себя, одновременно рубанул ребром левой ладони под шею. Его схватили за руки, попытались оттащить. Вроде бы даже ударили пару раз, но Лекс боли не чувствовал. Вырваться, расквасить наглую рожу и бить, бить, пока его мозги не выплеснутся на камень…

— Курсант, что за выходки?!

— Он меня чуть не убил, — с трудом сдерживая ярость, проговорил Лекс. — Отпустите, я спокоен. — Отряхнулся, обошел Кира по дуге. Тот сидел на заднице и лупал глазами.

Постепенно ярость улеглась. Стараясь не замечать предателя, Лекс замотал добро в кусок брезента, прикрепил ношу к поясу и опешил: в тени камней расположились пятеро мутантов. Лекс вспомнил, где их видел, — на иллюстрации в учебнике «Анатомия и физиология вероятного противника». Крайне редкий вид — телепаты–гронги… Да их же на всю Пустошь несколько десятков!

— Э–э–э… что они тут делают? — спросил Лекс.

— Кто — они? — удивился офицер, снял каску и протер лысину платком. — Полезай, нам мутант нужен. Запакуешь, по осыпи спустишь, а дальше мы примем.

— Они. — Лекс ткнул пальцем в мутантов и разинул рот: там никого не было.

— Эк тебе головушку напекло. Может, помочь с мутантом?

— Сам справлюсь.

— Тогда поторопись, а то и мне напечет.

Были же! Точно были! Лекс еще раз глянул в тень — никого — и в очередной раз приступил к штурму высоты.

Наверху он вытянулся на хрустящих ракушках. Заешь вас всех некроз! Сердце гулко колотилось в висках.

Он так не нервничал ни когда спасался от волков, ни когда бился с неведомыми тварями. Сейчас же руки будто чужие. Обматывая Артура веревкой, он не мог завязать узел. Так… Лицо брезентом обернуть. Во–от, чтобы сразу не разглядели, что это обычный человек, а там нужно уговорить ребят, чтобы его вывезли. Шансов мало. Точнее, они равны нулю. Но Лекс понимал, что если не попытается, никогда себе этого не простит.

«Не бойся, поможем» — зашелестело в голове.

Лекс вскочил, заозирался: из посторонних — никого. Неужели он сходит с ума? Закашлялся Авдей, приходя в сознание. Только этого не хватало! Лекс бросился к нему, схватил за грудки, заглянул в мутные глаза и проговорил:

— Высоту не покидайте. — Оттолкнув его руку, надавил на сонную артерию, и Авдей снова закатил глаза.

Упаковав Артура, Лекс поволок его к обрыву, крикнул:

— Груз принимайте!

Осторожно… закрепить веревку на поясе — на всякий случай — и тихонько спускать… Ну и тяжеленный ты, Артурка! Три пары рук поймали брезентовый кокон, положили на землю и принялись разворачивать.

Теперь — спустить Орва. Взяв под мышки, Лекс оттащил его на середину плато, обмотал грудь оставшейся веревкой…

— Я мутанта просил, а это что?! — По насыпи спешил омеговец.

Лекс зажмурился, закусил губу. Первый шаг сделан, нужно идти до конца. Игнорируя вопрос, он связал Орва — тот спал крепким сном и издавал храп, похожий на рев старого двигателя. Подождав, пока мутанта примут и положат на землю, Лекс спустился сам.

Офицер указал на Артура:

— А это кто? Курсантам запрещено заводить рабов и вывозить с Полигона трофеи.

— Это друг. Сводный брат, — солгал Лекс не моргнув глазом, на миг он и сам поверил, что это правда. — Он мне жизнь спас, я не могу его бросить.

— Хм… — Офицер склонился над Артуром, изучая. Посмотрел на Лекса: — Чё–то не похож.

Лекс старался держаться, не сутулиться, не опускать плечи, но подбородок сам собой падал на грудь.

— Курсант, — продолжил офицер строгим тоном, — негоже лгать старшему по званию. Ты просто привязался к… к «мясу». Это достойно порицания. Будущий офицер должен быть выше этого. Но ты справился с заданием. Чтобы не бросать тень на твою репутацию, я готов закрыть глаза и на то, что ты набросился на сокурсника, и на слабость. — Офицер говорил без эмоций, выплевывал слова, как автомат пули, и голубые глаза его казались осколками стекла. Замолчав, он вынул из кобуры пистолет и протянул Лексу: — Пристрели его. Докажи верность Цитадели Омега.

Если оставить Артура на плато Лекс смог бы, то пристрелить… Он рассмеялся. Вот и всё. Вот и захлопнулись дверцы мышеловки, он попал в собственную ловушку. Мягкотелым не место в Омеге. Глупо было надеяться!

Со злорадством поглядывает Кир, за его личиной прячется Гус. Ухмыляется, щурит глазенки. Вспомнился печальный Гай. Он был прав. Как же он был прав! Но вернись Лекс в прошлое с теперешними знаниями, все равно не отказался бы от испытаний. Ни так, ни эдак у него нет шансов. Ему не место среди офицеров. Он навсегда останется лягушонком.

«…Шлю–у–ухин сын! — вопит Вечерок и строит рожи. — Ничтожество! Слабак! Не догонишь, не догонишь!»

Слабак.

Рукоять норовила выскользнуть из вспотевшей ладони. Палец нащупал спусковой крючок, Лекс прицелился и отвернулся.

«Молодец. — Гус с одобрением кивнул. — Правильно».

Офицер ждал, Кир разинул рот. Криво усмехнувшись, Лекс швырнул пистолет в пыль и зашагал прочь.

— Курсант Лекс! — донеслось сзади. — Стоять!

Лекс замер, поднял руки и медленно развернулся. На него были нацелены дула автоматов.

— В машину, — скомандовал капрал. — И без глупостей.

«Молодец, — шелестело в голове, — хороший Лекс. Хо–ро–о–оший».

Что с Артуром, Лекс не видел, ему было все равно, он понимал, что участь друга, да и самого Лекса отныне — быть куклой для отработки ударов. Зачем добру пропадать? Не на «мясе» же безответном курсантам учиться!

Вопреки ожиданию, Лекса посадили не в кузов грузовика, а в кабину между водителем и сержантом. Зарычал мотор — машина двинулась в сторону ржавых ворот.

— Что теперь? — равнодушно спросил Лекс.

— Курсант, не спрашивай, — устало проговорил конвойный. — Мы не знаем.

Офицер, который знал, ехал в другой машине, с Киром.

Сейчас наверняка Петр пришел в себя и тормошит Авдея. Хорошо, хватило ума хоть их оставить на высоте! Облава–то… вот она.

Навстречу в облаке пыли неслись сендеры, Лекс разглядел знакомые лица курсантов и автоматы у них за спинами. Эван узнал Лекса, помахал рукой.

Вот так, значит. Им все условия: и оружие, и транспорт, и одежда, защищающая от пуль. Делай что хочешь — убивай, грабь, насилуй. К чему устраивать фарс с высотой? Проверка на благонадежность? Иного объяснения нет. Получается, Кир справился, а Лекс — нет? Сколько вопросов без ответа! Сейчас привезут и… казнят публично? В том, что его ждет трибунал, Лекс не сомневался. Шутка ли — неподчинение приказу!

Вот он, двор Цитадели. Гравий хрустит, сминаемый гусеницами. Отшатнулся курсант, Вик, с шестого курса, встал на цыпочки, разглядывая людей в салоне. Лекс надеялся, что его не узнают. Ржавые конструкции старинного депо, бесконечные ангары… Плац. Учебный корпус.

Машина притормозила. Навстречу устремился рядовой Клим, отворил дверь со стороны пассажиров, уставился с жалостью и воскликнул:

— Лекс, это ты? Похудел ого как! А обро–о–ос! И грязный. Тебе срочно надо помыться!

— Отставить! — гаркнул сержант, спрыгнул на гравий и потянулся.

Лекс последовал за ним. Впервые ему казалось, что окружающее враждебно. Укоризненно глядит учебка черными окнами, кривит приоткрытую дверь, плац щетинится кольями крашеных труб, даже ветер, поднимающий маленькие пылевые смерчи, норовит швырнуть песок в глаза.

— Курсант, следуй за мной. — Сержант направился к казарме.

Краем глаза Лекс заметил, что Кира привезли сюда же и тот бодр и весел.

— Да что ты как на расстрел? — проворчал сержант. — Лицо попроще! Живой — радуйся.

— Что живой… так ведь это пока…

— Дождись завтрашнего дня, и все узнаешь. Большего я тебе сказать не могу.

Лекс шагнул в отворившуюся перед носом дверь и не сразу сообразил, что оказался в душевой. Слишком приятным было осознание. Потоптавшись на месте, он сбросил пропахшую потом одежду на плитку, отвернул кран, подставил лицо под прохладные струи и принялся жадно хлебать воду. Раньше Лекс этого не сделал бы: вода сюда подается прямо из резервуаров, не проходя через угольный фильтр, но на Полигоне он пил из ручья, куда дикие справляли нужду, и ничего ему не сделалось.

— Возьми на полке чистую одежду, — донеслось из коридора.

Наплескавшись, Лекс развязал вещь–мешок. Надо же! Черная майка и брюки, ремень с эмблемой Омеги. Облачался он с удовольствием, еще не веря в удачу. Слишком часто в последнее время жизнь подкладывала свинью. Только расслабишься — получай. Только голову поднял — бах по затылку! Если все хорошо, зачем конвойный в коридоре?

— Готов? — крикнул сержант.

— Так точно, — по привычке откликнулся Лекс и, глядя на заросшего себя в осколке зеркала, улыбнулся фирменной кривой ухмылкой.

Сержант отвел его в пустую комнату с единственной кроватью и сказал, перед тем как запереть дверь:

— Любые контакты запрещены. Все, что ты видел на Полигоне, является секретной информацией. Понял?

— Так точно, — вяло ответил Лекс и растянулся на кровати, наслаждаясь чистым телом, удобной постелью.

На тумбочке исходила запахом еда. Собрав волю в кулак, он рывком поднялся и опустошил миску, вымазал остатки хлебом и выхлебал молоко. Голова отяжелела, мышцы налились свинцом. Лишь сейчас Лекс заметил, что его трясет от усталости. Что будет завтра — плевать. Хоть расстрел, хоть четвертование. Он подумал, что если прямо сейчас не уснет, то не доживет до утра.

* * *

Прогудел сигнал. Лекс вскочил с кровати и, не до конца понимая, что происходит, заметался по комнате. Утро. Сигнал. Построение? Выглянул в окно: солнце еще не взошло над горами.

Полигон. Испытание. Артур. Сон?

…Пистолет, брошенный в пыль. «Мы поможем » и гронги в тени камней…

Для кого гудок? Для младших курсов? Щелкнул замок — в проеме двери возник вчерашний конвойный.

— Готов? Быстро в душ — и на построение.

Лекс не поверил своим ушам: на построение? Его — на построение? Сердце пропустило несколько ударов. Ославят перед сокурсниками и в лучшем случае изгонят, в худшем — расстреляют.

— В душ бегом! Время! — гаркнул сержант.

Лекс умылся, почистил зубы, пригладил торчащие волосы и как смог расправил помятую одежду. Каков боец, такова и форма. Вытерев лицо, зашагал за сержантом. Шлем и ботинки Лексу не выдали, и он клацал по мраморному полу стальными набойками.

На плацу суетились курсанты. Лекс притормозил, ему захотелось повернуть назад, но он пересилил малодушие, занял свое место и вытянулся по стойке «смирно». Он сжимал дрожащие руки в кулаки и старался не смотреть на сокурсников. В бок легонько толкнули — Лекс вздрогнул и зашипел на Эвана, тот отшатнулся:

— Что с тобой?!

Отвечать Лекс не стал, окаменел, завидев командира–наставника. Прозвучал последний сигнал — курсанты подтянулись и вздернули подбородки. Андреас окинул взглядом учеников, никого не выделяя.

— Здравия желаю, курсанты!

Грянуло приветствие.

— Для двоих из вас испытание закончено, — заговорил Андреас, вышагивая перед строем. — Кто–то справился лучше, ктото хуже. На вас возлагались большие надежды. — Он заглянул в глаза Лексу — тот готов был под землю провалиться. — И вы их оправдали. Или не оправдали. Остальным выпускникам предстоит финальное собеседование по итогам зачистки местности на Полигоне.

Лекс покосился на Кира, тот обливался потом, уголок его глаза дергался.

— Здравия желаем, генерал Бохан! — грянуло второе приветствие, Лекс подхватил его, сообразив, что явился сам генерал, а он даже не заметил.

Генерал отечески улыбнулся:

— Испытания были разные для двух групп. Ведение боя в ситуации, максимально приближенной для первой группы — к безвыходной, для второй — к реальным условиям Пустоши. Как вы поняли, задания разные по сложности. У первой группы, признаюсь, нам был важен не столько результат, — (Лекс сглотнул), — сколько организаторские способности курсантов, смекалка и воля к победе. Курсант Кир!

Все скосили на него глаза. Кир, белый как простыня, шагнул вперед и замер под взглядом генерала.

— Как вам, наверное, говорили, Полигон контролируется. У нас везде свои люди. Но для вашего же блага пришлось солгать, что проваливший испытание останется там навсегда. Это не так. Курсант Кир проявил себя как целеустремленный боец, которого ничто не может сдвинуть с пути. Курсант, ты прошел испытание с отличием, получаешь звание лейтенанта и взвод в подчинение с возможностью самоличного отбора бойцов. Вернуться в строй!

Кир шагнул назад, теперь у него дергался не только глаз, но и губы, а по щеке скатывалась слеза.

— Курсант Лекс!

Шагнуть вперед, смотреть генералу прямо в глаза, не дергать бровями, губами и другими частями тела. И так опозорился дальше некуда.

— Я уже говорил, что ситуация была максимально приближена к безвыходной и результат для нас не так уж важен. — (Лекс сжал челюсти.) — Но тебе удалось доказать обратное и не только взять высоту, но и собрать полноценную команду.

Свалился камень с плеч и покатился, покатился с обрыва. А следом полетели сомнения, страхи…

— Кроме того, — продолжил генерал, — ты проявил себя как истинный офицер, а истинный офицер должен заботиться о своих людях, тогда он будет любим и уважаем. Поскольку лейтенант Лекс справился с заданием с отличием, он получает в подчинение взвод с возможностью самоличного отбора бойцов. Кроме того, офицер Лекс сам имеет право выбрать гарнизон, где ему предстоит служить.

Генерал еще что–то говорил, но Лекс не слушал, в голове пульсировало «лейтенант», «офицер», и это после того как он себя уже похоронил.

Поочередно вызывали курсантов, распределяли по гарнизонам и назначали день собеседования — большинству предстояло стать младшими лейтенантами. Лекс недосчитался Гая и Юлика. Поглощенный страхами, забыл о лучшем друге! Да и сейчас, ошарашенный, не особо мог рассуждать. Ему казалось, что от радости он сейчас взорвется.

Сначала генерал поздравил выпускников, напомнил, что офицеры — цвет человечества, на их плечах лежит ответственность за всех людей и только они смогут вернуть цивилизации былое величие. Лекс ощутил себя частью огромного, совершенного организма. Он сумел. Он — достоин!

Ветер трепал волосы, гладил по щекам. Вчерашние мальчишки, раздуваясь от гордости, вытянулись по стойке «смирно».

Когда прозвучало долгожданное «вольно», Лекс, пошатываясь, побрел на плац, сел на землю и бездумно уставился перед собой. В голове звенела пустота. Поглощенные собой сокурсники его не замечали, проходили мимо.

— Лекс! — позвал Андреас, и курсант обернулся. — Я ни на миг в тебе не усомнился! Ты — мой лучший ученик… Чего такой кислый? — Наставник уселся рядом.

— Да чтото не верится. Я приготовился к… хм… расстрелу.

— Видишь, как оно… Куда служить поедешь? Домой небось?

— Нет у меня дома… Командир–наставник, а что с Гаем? Его разжаловали?

— Почему же? — Андреас улыбнулся. — Вы очень ценны, мальчики. В вас слишком много вложено труда. У Гая тяга к знаниям, но нет таланта убийцы, он останется здесь, будет изучать какую–нибудь дисциплину и учить подрастающее поколение. Если не захочет преподавать — будет работать инженером, механиком… Даже если бы он убил противника, я бы оставил его здесь, я же вижу, какие вы! И что вы с Киром далеко пойдете — не сомневаюсь. Идем, у меня для тебя кое–что есть.

Лекс потащился за Андреасом, он еще не переварил случившееся и соображал с трудом. Миновали казарму, спустились в подвал. Прежде чем открыть ржавую дверь, Андреас сказал:

— Мне подумалось, что это тебя обрадует. Считай, подарок от меня.

Скрипнули петли, распахнулась дверь… Прямо на полу, скрестив ноги, сидел Артур. Тряхнул головой, встал, глянул с превосходством и бросил:

— Почему сразу не прикончил?

Лекс недоуменно захлопал глазами.

— Хочешь — отпустишь его, хочешь — будет твоим первым бойцом. — Андреас понял, что момент деликатный, и зашагал к лестнице.

— Спасибо, — бросил ему вдогонку Лекс и улыбнулся от уха до уха.

Артур, похоже, был не рад, набычился, подобрался. Сообразив, что земляк подозревает его в чем–то скверном, Лекс сказал:

— Я обещал тебя вывести, помнишь? Похоже, мне это удалось.

— Хочешь сказать, что я свободен?! — Артур вытаращил глаза.

Лекс кивнул. Артур хлопнул себя по щекам и засмеялся, замотал головой:

— Совсем свободен?

— Да.

— Вот же! — Артур вскочил. — Друг, спасибо! А я уж думал, хана мне. Чуть не повесился, честное слово!

— Я тоже думал, что мне конец. Я ж приказ нарушил, когда тебя вытащить пытался, уж и не мечтал в живых остаться… Идем отсюда, тут воняет, да и ты… воняешь. Хоть помоешься.

Андреас ждал на улице, оценивающе оглядел сияющего Артура и сделал суровое лицо:

— Отведите рекрута в душевую, лейтенант, негоже в таком виде расхаживать по Цитадели. И форму выдайте.

Улыбка сползла с лица Артура, он покосился на Лекса. Поняв, что ситуация в его руках, тот напустил на себя серьезный вид и указал на казарму. Артур понял без слов.

— Я ослышался или он сказал «рекрут»? — спросил он на ходу.

— Забыл тебе сказать… Я могу набирать людей под свое начало.

— Предлагаешь мне идти в наемники?

— Твой ответ? Мы едем служить домой. Это твой шанс. Хочешь отомстить тем, кто отца убил?

— Спросил тоже! — Голос Артура зазвучал громче, в глазах заплясали искры, и походка стала танцующей.

— Не думай, что это будет просто, — буднично предупредил Лекс. — Я–командир и я–товарищ — два разных человека. Из рекрутов половина отсеивается, причем большую часть этой половины приходится отстреливать. Ты уверен, что хочешь в наемники?

Перед входом в казарму Артур притормозил, обернулся и, рассмеявшись, схватил Лекса за плечи:

— Если бы у мертвеца спросили, хочет ли он жить… Я себя похоронил, дружище, причем не один раз! Это для меня подарок! А потом честь свою похоронил. И Нику, жену, похоронил. А ты дал мне надежду.

Р–ровняйсь! Смир–рно! Здравия желаю, лейтенант Лекс!

В первый раз в жизни Лекс стоял перед строем в роли офицера. Шестнадцать рядовых, два сержанта. И он, Лекс, — командир взвода. Построение не на плацу, а перед главными воротами Омеги. Тут же ждут отправки два грузовика и танкер. Грузовики стандартные, для перевозки личного состава, их поведут люди Лекса. А вот экипаж танкера Лексу не подчиняется, танкер взводу дали в сопровождение. Ворота пока закрыты, и часовые у них ожидают команды. Стена цитадели Омега возносится к небесам, заслоняя солнце.

— Вольно! — выдохнул Лекс.

Артур на него не смотрел, стоял чуть в стороне от других солдат, форма на новоиспеченном военном сидела как надо, но нашивки ефрейтора смотрелись нелепо. Остальные ели командира глазами, сержанты боялись дышать, и команда «вольно» в их исполнении почти ничем не отличалась от «смирно». М–да. Совсем людей запугали. Но сейчас с ними нужно строго, иначе на шею сядут. Плох тот командир, который не внушает солдатам священный трепет.

— Бойцы! — Лекс старался говорить проникновенно, доходчиво. — Сейчас мы с вами покинем стены Омеги и отправимся в гарнизон нести службу. Это наш долг, дело нашей жизни.

— Славься! — рявкнули солдаты.

Что еще им сказать? Такая чушь на языке вертится — хоть ложись и помирай от стыда. А они едят глазами. Рядовые разного возраста, сержанты — ровесники Лекса. Вон угрюмый дядька слева, с нашивками рядового — опытный, по всему видно, бандит. Наверное, подался в наемники за спокойной жизнью, а может, от своих же прячется. А рядом с ним — пацан безусый, только–только от мамки, румянец во всю щеку, кожа белая–белая, ежик рыжих волос. Улыбается слегка, даже на построении не может быть серьезным. Дальше — ничем не примечательный тип с бегающими глазками и лицом, испятнанным прыщами, за ним мужчина — серьезный, хмурится, смотрит пытливо. С этим тоже все ясно — пойдет на повышение, не затем в Омегу нанялся, чтобы в рядовых прозябать.

А справа — Артур.

Команда Лекса. Его люди. Он должен беречь этих людей, думать за них, решать проблемы, чтобы они были готовы отдать жизнь по приказу командира. Пройдет всего несколько дней — и Лекс запомнит их имена, детально изучит личные дела, узнает, у кого слабый желудок, а кто на голову слабоват. Начнут выстраиваться отношения во взводе, появятся первые приязни и неприязни, могут случиться первые драки.

Сержанты хорошие, их Лекс немного знал еще в учебке. Но сейчас он предпочел бы помощников старше и опытнее, чтобы подсказать могли, предупредить.

Артур демонстративно смотрел поверх головы командира. Ладно, разберемся.

— Взвод! Слушай мою команду! По машинам!

Взвод неорганизованной толпой кинулся к двум грузовикам.

— Отставить! — прикрикнул один из сержантов.

Лекс, не дожидаясь окончания посадки, направился к танкеру. Из люка торчал водитель в шлемофоне, смолил самокрутку. Танкисты — самые неорганизованные и наглые из бойцов Омеги, но только до тех пор, пока не начнется бой. В поле экипаж танкера не подведет, Лекс знал это точно.

— Ну что, лейтенант, трогаемся, что ли?

У водителя были нашивки капрала.

— Да, капрал, сейчас, погрузятся мои…

— Не волнуйся ты так, лейтенант, на тебе же лица нет! Думаешь, ты первый в гарнизон отбываешь? Да прям! Каждый сезон ваших возим… Все будет хорошо. Эй, Барракуда!

Из люка высунулся взъерошенный и заспанный второй танкист, в одной майке, без куртки. Был он полной противоположностью капрала — черноволосый, тонкий в кости, с крупными яркими губами.

— Что тебе?

— Барракуда, у нас бухло осталось? Плесни летехе, а то он сбледнул.

— Я не пью, — поспешно вставил Лекс.

— Пьешь, сынок, просто сам об этом еще не знаешь. На Пустоши все пьют, иначе нельзя. Давай, давай, слушай, что тебе опытные бойцы говорят. Прими успокоительное. Нам полдня точно по безопасной дороге тащиться, успеешь поспать. А там пообедаем, как новенький будешь, главное — в ситуацию вживешься.

Барракуда нырнул в люк, тут же снова высунулся — уже с фляжкой.

Лекс затравленно заозирался. Алкоголь на территории Омеги вне закона, офицер должен быть трезв.

— Рядовой! — вызверился на Барракуду капрал. — Ты что творишь? Ты что парня подставляешь?! Сейчас он загрузится — тогда и выпьем. То есть я не выпью, мне вести. И ты, Барракуда, не выпьешь. А летеха приложится. Как тебя зовут–то, лейтенант?

— Лекс.

— Хорошо, — неизвестно чему улыбнулся капрал, а меня зовут Глыбой, так вот моя матушка от большой любви поименовала… И ты не косись, что я только командир танкера. Косишься же, вижу! Меня за общее разгильдяйство вообще выгнать хотели, разжаловать и выгнать, да, вишь, за общий же героизм не прогнали. Нашли компромисс: из капитанов — в капралы и на танкер. Ну, Лекс, хватит топтаться. Твои гаврики уже загрузились, и ты полезай.

Лекс вскарабкался на броню. Солнце пока еще не раскалило танкер, металл был прохладным. Из открытого люка несло перегаром, грязными ногами и отработанным топливом. Лекс страдальчески поморщился и вслед за капралом Глыбой нырнул в духоту кабины. Здесь было тесно, возился рядовой Барракуда и храпел ктото третий, накрывшись ветошью.

Надо было ехать в грузовике с солдатами, но это считалось непрестижным. Место командира — в танкере. И плевать, что там воняет, трясет и очень громко.

— На. — Рядовой Барракуда протянул Лексу фляжку.

Лекс вспомнил про «общее разгильдяйство и общий героизм», хотел было отказаться, но под взглядом капрала Глыбы отхлебнул. Пойло обожгло горло.

— Да что ж ты делаешь?! — возмутился Глыба. — Кто же без тоста?! Ну–ка, дай сюда фляжку! Мир друзьям, смерть врагам! — провозгласил он, запрокинул голову и выпил. Кадык на его шее задергался.

Барракуда смотрел на капрала с нескрываемой завистью. Лекс удивился: Глыба же не собирался пить, ему же еще рулить!

— Теперь ты, Лекс. Говоришь, за кого или пожелание какое, и выпиваешь. Да не как девчонка губы мочи, а как мужик, прямо в горло чтобы, прямо в брюхо!

Лекс послушно принял фляжку и сказал:

— За Омегу! — И представив, что там вода, отхлебнул. На этот раз обожгло сильнее, на глаза навернулись слезы.

— Офицер! — похвалил его Глыба. — Молодец, хвалю. Сосуд–то верни рядовому. Барракуда! Куда?! Ну–ка отставить! Тебе пить нельзя. И мне нельзя.

Барракуда виновато пожал плечами. Глыба оглушительно рыгнул и полез на место водителя. Рядовой, не озаботившись разбудить храпевшего, кивнул Лексу на другое кресло. Лекс сел и пристегнулся. В голове шумело, щеки горели, хотелось спать. Капрал Глыба обернулся и подмигнул:

— Поехали!

Танкер взревел, затрясся… Лекс уснул.

* * *

Генерал Бохан вошел в палату лазарета без сопровождения. Совершенно лысый мутант все еще спал. Он был крайне истощен, и лекарь только руками разводил: никогда не лечил мутантов, не знал, что творится с се — рокожим. Генерал поправил на плечах белую хламиду. Физически мутант должен быть в норме, лекарь сказал, что истощение скорее нервное. Генерал Бохан понимал, откуда оно взялось: мутант, которого, кажется, звали Орв, надорвался на Полигоне. Если верить (а почему бы не верить?) лейтенанту Лексу, мутант спас ефрейтора Артура, когда того покусали кровососы. Кровососы — ядовитые мутафаги, Орв вытянул парня, отдав свои силы. И еще. Невероятно, но факт — Орв противостоял Низшим. Гронгам. Сопротивлялся, даже когда Низшие сливались с генералом в едите целое. Наверное, Орв был шаманом. На горе Крым много интересного, но шаманы в большинстве своем — самозванцы, дурят людей фокусами, а сами ни на что не способны. Генерал никогда не был на горе, никогда не бродил по Донной пустыне, он родился в Москве и потом уже попал в Омегу. Бохану повезло. Орву — нет. Орв попал на Полигон, по недосмотру, конечно же. Столь любопытные экземпляры подлежат исследованию. А с этим Бохан надеялся наладить сотрудничество. Генерал опустился на стул у койки мутанта. Коснулся руки больного: — Орв! Орв! Ты слышишь меня? Конечно, можно было обратиться к разуму мутанта напрямую, без слов, но он помнил, что Орв слаб, и не хотел рисковать. Вздумай мутант закрыться — неизвестно, чем это кончится. Если перестараться, Орв умрет.

— Орв! Мутант открыл глаза, повернул лишенную растительности голову к генералу. Во взгляде Орва не было ни симпатии, ни любопытства. Наверное, считает себя пленным. Генерал постарался передать ему заверение в дружбе, но Орв не желал его чувствовать. — Ты можешь говорить? Я генерал Бохан, ты в Цитадели Омега. На Пустоши ее зовут Замком Омега. Ты не в плену, ты среди друзей. Мутант отвернулся. Бохан попробовал еще раз: — Орв, ты попал на Полигон по ошибке. Я приношу тебе свои извинения. Посмотри на меня. Ты. понимаешь, кто я? — Орв понимает. Ты — хозяин смерти. Больфой челофек. Дурной. Бохан дернулся, как от удара. «Хозяин смерти» — вот как воспринимает его вероятный союзник! Что ж… На Полигоне Омега олицетворяет смерть. — Нет, Орв, я друг тебе. Я хочу предложить помощь! Мутант глянул с удивлением: — Ты… мутант? Не челофек? — Я долго не знал об этом, — скромно потупился генерал, — долго считал себя самым обычным. Но теперь уверен: я, как и ты, — результат мутации, и мутации удачной. Не делай такое лицо, ты же понимаешь, о чем я. Ты ведь умен, образован… — Орв — тупой мутант. Орв хофет спать. Бохан поднялся, изо всех сил скрывая злость. Ничего, пройдет день, другой — и генерал завоюет расположение упрямца. Орву все равно некуда податься. Он зол на Омегу, и это естественно. Он подавлен, истощен… Но генерал Бохан будет приходить к нему каждый день, разговаривать, даже если мутант решит отмалчиваться. Рано или поздно Орв станет считать его своим другом. Так обязательно случится, ведь ни один из живущих не любит одиночества, того полного одиночества, что произрастает из человеческих особенностей. Пока не встретил Низших, генерал был абсолютно одинок. Да и сейчас тоже — нельзя же считать другом собственный глаз или руку. А люди… Люди не годились в друзья, потому что слишком мало слышали и понимали. Орв делал вид, что спит. Генерал делал вид, что верит ему.

* * *

Артур трясся в грузовике вместе с другими наемниками. Металлический кузов почти не отличался от того, в котором пленника везли в Замок Омега, разве что здесь почище, скамьи стоят, на окне нет решетки и вентиляция лучше.

Настроение было — гаже некуда.

С одной стороны, надо радоваться: он не только выбрался живым с Полигона, но и добился положения в обществе — многие мечтали попасть в Омегу хотя бы рядовыми. Артур же стал ефрейтором, а потом, если будет хорошо служить, Лекс подсуетит ему звание повыше. Офицером его, конечно, сразу не сделают — офицерского звания нужно добиться. Вон сколько Лекс учился, прежде чем ему присвоили лейтенанта.

Вот она — другая сторона, причина отвратительного настроения. Лекс. Шлюхин сын стал его командиром только потому, что отчим отдал его в Омегу. Одолела такая злость, будто и не были они совсем недавно соратниками, не прошли Полигон…

Грузовик трясло на ухабах. Артур украдкой разглядывал сослуживцев. Как эти люди попали в наемники? Зачем? Ходят слухи, что воинам Омеги запрещено иметь семьи. Говорят, Цитадель — их дом, сослуживцы — единственные близкие люди.

А как же Ника? Гарнизон, где взвод Лекса будет служить, недалеко от родной фермы, можно Нику повидать… И что ей сказать? «Милая, мы не можем быть вместе»? Да жива ли она вообще?..

— Ефрейтор, — позвал сержант, — о чем задумался?

— Невеста у меня, — неожиданно для себя выложил Артур, — в деревне… Думаю, жива ли, как бы ее повидать… А правда, сержант, что у наемников Омеги нет семей?

Рядовые как по команде повернулись к нему. Сержант поскреб обритую голову.

— Да как тебе сказать… У офицеров из Цитадели — да, наверное… Куда там баб и ребятишек? А если ты в офицеры не метишь — кто тебе запретитто? В гарнизонах, говорят, многие с бабами живут.

— От женщин одни неприятности, — заметил солидный дядька с нашивками рядового. — Я сколько жил сплошные неприятности. Из–за баб люди гибнут, как где чего — женщина виновата, точно говорю.

— Напугал! — расхохотался рыжий детина. — Сладость–то тоже — только от баб!

— Отставить! — без уверенности приказал сержант. — Так оно, не так — каждый сам для себя решает… Вот ты, рядовой Рик, — он ткнул пальцем в дядьку, — жизнь уже нюхал, тебе, может, женщины и не нужны уже вовсе…

В кузове заржали. Рик не обиделся, фыркнул на юнцов, закатил глаза к потолку: мальчишки, мол, что с них возьмешь!

Имен сослуживцев Артур не помнил. И ведь представлялись все, сержанты, рядовые, он тоже себя назвал. Неудобно получается.

— Была у меня девочка, — начал рыжий, — ну такая девочка! Сдобная, мягкая! Чуть сожмешь — синяки остаются, кожа тонкая–тонкая… А недотрога! Берегла себя, значит. Для единственного. Вот такая девочка была. Я ее в сарай затащил за фермой, а она мне по яйцам ка–ак врежет! Вот такая девочка! «Женись, — говорит. — Тогда уж…» Ну, я молодой, мне еще жить да жить, гулять да гулять, а так хотелки разобрали!

— Отставить похабщину! — взвился сержант.

— Да какая похабщина, сержант? Решил жениться, а денегто и нет, чтобы дом, значит, сендер, то–сё. Ну и подался в наемники…

— Заткнись, — попросил его прыщавый тип с бегающими глазками, — и без тебя тошно. Меня мама пускать не хотела…

— Рядовой! — возмутился сержант. — Ты солдат или где?! Какая, к мутафагу, мама?! Омега — твоя мама, лейтенант — папа, а я… А я теперь твой дядя.

— И жена, — ехидно вставил рыжий.

В грузовике снова заржали. Сержант вспыхнул. Был он совсем юнец, не старше Артура и Лекса, с худым шелушащимся лицом, испятнанным кожной болезнью. Артур наконец–то вспомнил, как его звали — Тео. Странное такое имя.

— Эй, пацаны, — тихо, но очень строго сказал Рик, — за такое можно и выговор огрести. Вы теперь в армии, дурачье. Привыкайте слушать старших.

— Спасибо, — поблагодарил его Тео. — Спасибо, рядовой.

— Рад стараться, — лениво отмахнулся Рик.

Замолчали. Начало припекать. В черной кожаной форме Артур с непривычки варился в собственном соку. А если еще и шлем? Представить страшно. Он начал задремывать. Ему снился Орв, истекающий кровью, очертания теней в облаках пыли, скаты… Лицо Лекса за миг до удара…

Тряхнуло на кочке, Артур вздрогнул и открыл глаза. Да что он здесь делает?! Почему не попросит остановить грузовик, не швырнет на пол оружие и шлем, не уйдет? Другие рядовые сознательно сделали свой выбор, он, в общемто, тоже, но времени подумать как следует не было, и отомстить Роману хотелось… Теперь Артур начинал жалеть об опрометчивом решении. Будто он и не выбрался с Полигона, а просто ловушка захлопнулась.

Артур переживал, ругал себя и Лекса. Но выхода не видел и бежать не спешил.

Когда кузов грузовика раскалился, сделали привал, раскатали брезент, намочили и накрыли кабину.

Перевал уже пройден, горы маячат на горизонте, синеватые в полуденной дымке. Над головой жарит раскаленное солнце. Пахнет отработанным топливом и Пустошью — пылью, сеном, ржавым железом. Стоянку организовали у небольшой рощи на берегу ручейка. Судя по следам кострищ, здесь обычно обедали проезжающие. Солдаты по приказу сержантов наполнили фляги водой, потом Тео и второй сержант раздали сытные омеговские пайки.

Устроились в жидкой тени. Лекс все не появлялся, танкер стоял закрытый. Артур представил, какая там печка. Кошмар. Рядовые скинули куртки, рыжий встал у ручья на четвереньки и опустил голову в холодную воду.

Артур ждал. Наконец крышка люка поднялась, из танкера вылез водитель — пунцово–красный громила в форме капрала. За ним показался верткий, мелкий рядовой, а потом и Лекс, какой–то помятый, будто заспанный. Со стоном вывалилось еще одно тело и тут же, не заползая в тень, распласталось на земле. Капрал с рядовым переглянулись, подняли товарища за руки, за ноги и потащили в рощу. Лекс шел сам. Его шатало.

Не знай Артур Лекса, он решил бы, что лейтенант хорошенько принял на грудь. Солдаты перестали жевать и уставились на командира. Тео судорожно проглотил еду и собрался скомандовать «смирно», но Лекс опередил его, махнул рукой:

— Продолжайте, продолжайте. — Протопал к ручью и повторил действия рыжего.

Артур отложил кусок мяса и лепешку, подошел к командиру. Тот жадно пил, не поднимая головы.

— Лекс… — Артур опустился рядом на корточки. Лейтенант, разреши обратиться. Ты чего это? Укачало?

— А… Артур… Да… Заснул, понимаешь, чуть не сварился.

От Лекса несло перегаром. Артур затравленно оглянулся на танкистов — двое с аппетитом лопали, третий член экипажа валялся кверху брюхом и не шевелился.

— Лекс, ты что?! — прошипел Артур. — Не вздумай пить на службе! Тебя же разжалуют! Идиот! И это — лейтенант, офицер Омеги!

— Ты… ефрейтор… мне не указывай!

— Да я хоть жизнь знаю! Я хотя бы самогон пил и девок целовал! А у тебя же на вольной земле крышу рвет! Учуял он свободу! Тьфу…

Лекс поднялся и сгреб Артура за грудки. Все уставились на них.

— Ты… ты мне не указывай! — прошипел Лекс. — Ты — подчиненный, понял? А то сгною…

— Ты не зарывайся, — спокойно посоветовал Артур. — Водички попей. Поешь. Тебе же потом стыдно будет. А разжалуешь — я только спасибо скажу. В гробу я видел тебя, твой взвод и твою миссию. Вольным быть хочу. Свободным.

Лекс разжал пальцы. Артур отряхнулся, будто лейтенант испачкал его своим прикосновением. К ручью ковылял капрал, уже не столь красный.

— Проблемы, летеха? — издалека крикнул он. — Рядовые борзеют?!

— Нет, — сказал Лекс. — Познакомьтесь. Капрал Глыба. Ефрейтор Артур, мой сводный брат. Это у нас семейное, капрал. Ефрейтор учит меня жить.

Глыба повернулся к Артуру и придирчиво осмотрел его с ног до головы:

— А–а–а… Говорили про тебя в Цитадели. Мол, Лекс на Полигоне брата встретил. Не похож совсем. Ты, ефрейтор, учти: хоть он тебе брат, хоть сын, по званию он старше. Лучше смирись. Все разборки — в свободное время, уяснил? Неуставным отношениям — неуставное время. А сейчас ты должен на него как на командира смотреть. И это я сегодня добрый, а с похмелья пристрелил бы тебя. В назидание.

— А неуставной самогон? — осведомился Артур. И еле успел увернуться — Глыба двинул ему в нос.

Лекс перехватил руку капрала:

— Своих людей бей, капрал. А с моими я сам разберусь. Спасибо.

Глыба почему–то рассмеялся и ушел. Артур смотрел на Лекса. Надо же, какие мы благородные: братом назвал, под опеку взял, бить не позволил. Аж плакать хочется.

— Разрешите идти, лейтенант? — сквозь зубы процедил он.

— Разрешаю, ефрейтор. Свободен.

Артур вернулся на свое место, подобрал еду и принялся жевать, не ощущая вкуса. Прошли ведь вместе и нападение волков, и атаку некроза, и подъем на высоту, и битву с мутафагами. Гуса одолели. От смерти друг друга спасали. И одним ударом Лекс все перечеркнул. Даже не ударом — он предал Артура гораздо раньше, наврав про облаву и высоту… Потом, конечно, проявил добрую волю — вытащил с Полигона. Но это ничего не меняет. Или меняет? Или нужно учиться прощать, судить по поступкам? Спас? Спас… Братом назвал.

— Ефрейтор, — глухо пророкотал сержант Тео, — что у тебя с лейтенантом?

— Кому лейтенант, а кому брат сводный, — со вздохом сообщил Артур. — И дурак изрядный. Вот так вот.

Лекс больше не поддавался на уговоры «выпить по чуть–чуть», старался все время проводить со своими людьми, на подначки Глыбы не реагировал.

На второй день по радиосвязи пришло указание из Омеги: разобраться с фермой дурмантравы, дескать, совсем там охамели, на патрули нападают. Вот ты, лейтенант, и зачисть. С боевым крещением тебя, так сказать. С первым заданием.

Пришлось делать привал. Ожидая, пока наемники построятся, Лекс обозревал окрестности и томился неведомым доселе чувством. Места вокруг были смутно знакомые — совсем недалеко от родной фермы. Еще вчера он сказал бы, что у него нет дома, кроме Цитадели, сейчас же понимал, что здесь все родное: и останки машин, и разбитые дороги, и даже накренившиеся ржавые башни — на них когда–то провода крепили.

— Бойцы!..

Восемнадцать пар глаз смотрели на Лекса, и он растерялся.

— Получен приказ от командования! По пути в гарнизон наш взвод должен выполнить почетную миссию: зачистить ферму дурмантравы.

— Всех поубивать? — спросил рядовой Рик.

— Р–разговорчики! — вызверился на него сержант Тео.

Видно, опытный рядовой допек сержанта советами.

Но Лекс реагировать на выкрики из строя не стал, ответил:

— Да. Наркоманы совсем совесть потеряли. Терроризируют местных жителей, на патрули нападают. А эти земли, бойцы, под нашей защитой. И наш долг — охранять мирное население от всякой швали. Задание ясно?

— Карта есть? — снова вклинился Рик. — Карта фермы?

— Р–разговорчики! — Тео шагнул к рядовому и влепил ему затрещину.

— Отставить! — вмешался Лекс. — Сержант, не распускай руки. Карты, рядовой, нет. Откуда карта фермы? На месте осмотримся. Там же конченые наркоманы, у них мозги высохли. Но наркоманы эти вооружены. Поэтому мы просто придем и всех перестреляем. А тебе, рядовой, я объявляю выговор пока что без занесения…

— За общее разгильдяйство, — подсказал стоявший поодаль капрал Глыба. — А не пальнуть ли по ним из главного орудия, лейтенант? Чего лишний раз людей опасности подвергать? Там небось не ворота — одно название. Проломим. Пальнем. И гусеницами их…

— Разберемся. Сейчас проведем рекогнис… рекогнисце… разведку. Группа разведчиков… Добровольцы есть?

— Я там был, — Артур шагнул вперед, — разреши мне, лейтенант. Когда меня везли в Омегу, грузовик мимо фермы проехал. И потери были.

Отпускать его Лекс не хотел. Во–первых, разведка — дело опасное. Во–вторых, он не был уверен в честности «брата». Настроение у Артура странное — ну как решит дезертировать? А если не отпустить — обидится, поймет, что лейтенант ему не доверяет. Лекс тяжело вздохнул:

— Хорошо. Ефрейтор Артур… Рядовой Рик. Вот вы двое. Подойдете осторожно, внутрь фермы не соваться. Выяснить, сколько людей вокруг, как охраняют. Обойти по периметру, прикинуть точки проникновения. Задание ясно?

— Так точно! — хором откликнулись бойцы.

— Тогда подойдите ко мне, я сориентирую, как туда попасть.

Пока остальные устраивались на длительный привал, Рик, Артур и Лекс обсуждали дорогу к ферме. Лекс считал, что удобнее всего подбираться по тракту, Рик настаивал на обходном пути. В конце концов Лекс воспользовался служебным положением и приказал идти по прямой.

* * *

Отсюда не было видно даже свалки, к которой прилепилась ферма, — ее скрывали холмы. Между ними петляла разбитая, исщербленная дорога, оставшаяся с древних времен.

Шли налегке: вода, оружие, ничего лишнего. Рик молчал, пока грузовики и танкер не скрылись за поворотом, потом остановился:

— Ну что? Уходим?

Артур сперва не понял, что рядовой предлагает предательство, и очумело затряс головой. Рик усмехнулся:

— А я–то думал, ты бежать решил. Ну, нет так нет, пойдем к ферме. — И как ни в чем не бывало поспешил дальше.

Артур нагнал его:

— Зачем ты так?

— А я, ефрейтор, должен знать, с кем в разведку иду. Уж извини, но на идейного ты не похож. Да еще постоянно с лейтенантом цапаешься. Я и решил: ты с братом рассорился, захотел нос ему утереть.

— А если бы я правда?..

— Выстрелил бы тебе в спину. Предателей — не люблю. — Рик замолчал, думая о чем–то своем.

Артура пробрала нервная дрожь: нелегко идти рядом с человеком, который не раздумывая убьет тебя. Рик так просто в этом признался, будто стрелять в спину для него — привычное дело.

— Что, ошарашил? Привыкай. На войне как на войне. Ты волком–то не смотри, ефрейтор. Я до Омеги такое прошел… ты бы во сне срался, доведись…

— Откуда ты знаешь, что я пережил? — процедил Артур. — Думаешь, я маменькин сынок?

— Ты–то? А пожалуй, да. Вот братец твой посерьезней, видно — ломали парня, а не сломали. Не зря он лейтенант. Пообвыкнется, хорошим офицером станет. А ты — сопля соплей. Вечно обиженный, все тебе должны, а брат — больше всех должен. Не зря ты только ефрейтор.

— Да я… — У Артура от обиды перехватило горло.

Рик рассмеялся. Остановился, оглядел его с ног до головы.

— Гордость с гонором путаешь. Пойдем, ефрейтор. И не вздумай меня подставить — пойму ведь и убью. И успею это сделать раньше, чем ты выстрелишь. Осознал? Так–то. А будешь слушаться — помогу. И советом, и делом. Пора взрослеть, парень.

Артур сплюнул под ноги. Рик двинулся вперед как ни в чем не бывало.

Откуда они берутся, эти старперы с их нравоучениями, со снисходительными минами, похлопыванием по плечу? Ведь был же и ты, Рик, когда–то молод. А теперь, вишь, самый умный, самый справедливый. Прямо как Лекс. Недаром тебе Лекс так нравится, ботинки ему целовать готов, лишь бы выслужиться!

Артур понимал, что не прав, но продолжал, бредя за Риком, накручивать себя.

Рик вскинул левую руку — правой он придерживал автомат, чтобы не бился о бок. Артур остановился. Они подошли к южному краю свалки. Рядовой указал на холм и принялся на него карабкаться, Артур пополз следом. С вершины открывался замечательный вид на пристанище наркоманов.

Свалку они переделали под свои нужды: оттащили кузовы машин и обломки каких–то металлоконструкций ближе к периметру, расчистили узкие — сендер едва пройдет — улочки. На улочках этих суетились грязные оборванцы.

Рик достал редкость — бинокль — и рассматривал свалку в него. Недовольно крякнул, передал прибор ефрейтору. Некоторое время ушло на настройку — Артур никогда раньше такими штуками не пользовался, и картинка сперва получалась расплывчатой. Потом вдруг свалка оказалась совсем близко.

По улицам сновали люди. Дерганая, расхлябанная походка выдавала в них наркоманов, у которых дурман–трава выела мозг. Жилье они, видимо, оборудовали в «стенах» — грудах ржавых машин. У единственных ворот торчала уже знакомая Артуру сторожевая башня — сендер на сваях. А по всему периметру по верху «стены» шла проволока–секучка. Ни одной прямой дороги от ворот к центру он не нашел.

Сама ферма располагалась в центре свалки — переплетение труб, парники в два–три человеческих роста, крытые полупрозрачным стеклом или пластиком. В парниках зеленела дурман–трава.

— Туда бы бомбу, — мечтательно протянул Рик. — Прямо в центр. Они же сами без дури передохнут…

— Приказ есть приказ. — Артур убрал бинокль от глаз, и свалка сразу стала нагромождением плохо различимых железок, где не разобрать детали. — Надо штурмовать. Ворота одни, да?

— Ворота одни. — Рик отстегнул с пояса планшет и принялся грифелем наносить план свалки. — И улицы кривые, узкие, на танкере не проедешь. Ох, чувствую, повеселимся мы…

* * *

Танкер жахнул прямой наводкой по воротам и снес их. Патрульный с вышки палил из пулемета, но беспорядочно, и его сняли одиночным выстрелом — наркоман кувыркнулся и грохнулся в груду машин головой вниз.

Лекс подал знак — взвод ворвался на свалку. Приказ был ясен: убивать всех. Навстречу людям в одинаковой черной форме бежали оборванцы–наркоманы, вооруженные кто чем: «хаудами», обрезами, самодельными уродливыми ружьями. Лекс срезал их очередями, двигаясь в соответствии с заданной схемой. Ответвление улицы — выглянуть из–за угла, выстрелить. Спрятаться. Подождать. Снова выглянуть — повылезли новые наркоманы, сколько же их здесь?!

Еще дней шесть назад он представить не мог, что с такой легкостью будет расстреливать людей, но сейчас сердце его пело: он справится, его взвод зачистит этот притон, и руководство вынесет лейтенанту благодарность. Испытание на Полигоне — ерунда. Вот настоящее испытание, которое проверит, насколько он хороший командир.

Лекс подал солдатам знак, махнул рукой в центр свалки: туда. Спасибо Рику, подробно зарисовал. Спасибо Артуру, сейчас прикрывающему Лексу спину.

Омега смела сопротивление наркоманов так же легко, как танкер сметает холмовейник. Взвод выбежал в центр, к парникам, и остановился. Лекс никогда прежде не видел таких конструкций. Два высоких полупрозрачных здания смотрелись чужеродно на фоне покореженных ржавых остовов автомобилей, арматуры, грязного тряпья. К парникам тянулись сваренные из обломков коленчатые трубы, одна труба протекала — под ней образовалась глубокая лужа.

Наркоманы охраняли парники. Стояли у стен строем, готовые на смерть — без дурман–травы им все равно не жить. Лекс заметил, что у скалящегося дикого с карабином почерневшие, разрушенные зубы. Предложить диким сдаться? Бесполезно. Воцарилась тишина — ни одна из сторон не торопилась начать стрельбу. Мозгов у наркоманов не хватило даже на то, чтобы залечь в груде мусора и оттуда держать оборону. Выползли к самому дорогому, к смыслу своего существования.

Лекс вскинул пулемет и выстрелил поверх голов в стену парника. Стекло ухнуло, пошло мелкими трещинами и начало осыпаться с металлического каркаса прямо на головы защитников. Взору открылись полки с дурман–травой, расположенные в несколько ярусов. Наркоманы завопили. Взвод открыл огонь.

Осколки стекла пробили трубу, и вода брызнула во все стороны. В воздухе разливался пряный запах дурмантравы. Грохотало так, что уши закладывало. Автомат дергался в руках. Наркоманы метались, орали и падали. Рядом с Лексом азартно рассмеялся боец — по голосу Лекс узнал Артура. Они были вместе, и они делали свое дело.

Зачистка продолжалась до вечера. Когда все закончилось, уставшие солдаты остались одни на опустевшей свалке. Металлические каркасы парников уцелели, но посадки дурман–травы были уничтожены вместе с обитателями фермы. Наемники топтали ростки, и запах отравы кружил головы. Лекс снял шлем, подошел к Артуру, хлопнул его по плечу:

— Мы справились, брат!

Артур обернулся, лицо у него было распаренное, красное и счастливое. Лексу хотелось кричать от восторга, но он сдерживался — командиру негоже вести себя как мальчишка. Поэтому Лекс просто улыбался.

— Мы справились, — повторил он.

Солнечный луч скользнул меж занавесок, лег на лицо. Роман замычал и перевернулся на другой бок. Кудряшки Ирены защекотали в носу, и он громко чихнул. Ирена потянулась, выгнулась, как кошка, прильнула всем телом и прошептала:

— Что случилось, мой сла–адкий?

Роман спрятал лицо от света на ее груди и решил еще немного поспать, но не получалось. Мерно стучало Иренино сердце, тонкие пальцы перебирали волосы.

— Ты у меня самый лучший, самый–самый, — шептала она.

— Что, лучше, чем… он? — Роман приподнялся так, чтобы столкнуться с ней нос к носу.

— М–м–м, — она закатила глазки, — он самодовольный чурбан, а ты… ты — настоящий. Я счастлива, что все так случилось.

Артурка всегда снимал сливки, у него были лучшие женщины, лучшие манисы, лучшие работники. Артурке посчастливилось родиться в семье Шакала, и Шакал сына любил. Им двоим все доставалось слишком просто, можно сказать, даром. Пока Ян надрывался, поднимал хозяйство, Шакал тискал девок да жевал дурь, а сынок его, вместо того чтобы работать, волков гонял и драться учился. Наконец справедливость восстановлена, Роман вернул то, что по справедливости принадлежит ему, например дом Шакала. Артурка этого не заслужил.

Иренка вот… Говорит, что и раньше его, Романа, заприметила, но боялась выразить симпатию. Врет? А, какая разница, Артурки–то нет, а девочка умелая и чертовски красивая.

— Е–едут! Е–еду–ут! — заорали на дозорной башне.

Роман нехотя отстранился от Ирены, выглянул в окно и крикнул:

— Кого несет?

— Омегу! — отозвался Грымза. — Не к себе — сюда катят!

Первая мысль была — к шлюхам. Вот же невезуха, Ян как раз с караваном в Московию уехал, надо вставать, разбираться с военными. Принесла же нелегкая с утра пораньше!

Натянув штаны и чмокнув подружку, Роман рванул к колодцу. Ирена выбежала следом в одной рубахе, едва прикрывающей зад, полила из кувшина — он, отфыркиваясь, умылся. Два постояльца–задохлика пялились из окна на Иренины длинные ноги.

Обрадованные новостью шлюхи с красными от недосыпа глазами высыпали на улицу и теперь прихорашивались, натирали губы свеклой, расчесывали друг другу волосы. Рабочим не было до гостей никакого дела. Подумаешь, омеговцы приперлись, эка невидаль!

— Одежду принеси! — скомандовал Роман — Ирена исчезла.

Вернулась она с белоснежной рубахой, помогла одеться, платком вытерла с его шеи воду, поправила жатый воротник.

— «Хауду» мне, быстро!

Роман нащупал в кармане брюк портсигар, свернул самокрутку, закурил. Взволнованная Ирена подала «хауду», он пристегнул оружие к поясу и принялся с важным видом прохаживаться вдоль постоялого двора. Кони гостей обмахивались хвостами, фыркали; над кучками свежего навоза кружили мухи.

— Грымза, чтоб тебя раскорячило! — взревел новый хозяин фермы.

На дозорной башне затопали по винтовой лестнице, и пред очами рассерженного Романа предстал Грымза в рваной фуфайке.

— Это что? — Роман величественным жестом указал на навоз.

— Д–дерьмо, — пролепетал Грымза и втянул голову в плечи.

— Чего лежит?

— Дык… это… — Грымза шумно почесался.

— Сюда едет Омега, а тут срач! Убрать! Живо!

— Нычка! — взревел Грымза и зашагал к старому самоходу, где когда–то жил дед с саксофоном.

Оттуда вылетело взъерошенное существо, похожее на больного воробья, Грымза отвесил ему оплеуху, указал на дерьмо и взревел:

— Чего валяется? Убрать! Лодырь, вышвырну на свалку! Дык даже волк побрезгует…

Существо схватило лопату в собственный рост и принялось убирать. Замелькали острые локти. Откуда взялось это создание, Роман не знал. И не в курсе был, полоумная девка это или пацаненок. Существо всегда выползало ближе к ночи, все время сутулилось, не расчесывалось и не мылось, ухаживало за конями, подметало двор — пользу приносило, и выгнать его рука ни у кого не поднималась, пропадет ведь.

Донесся рев двигателей. Роман не удержался, выглянул в щель между створками ворот. К ферме, окутанные оранжевой пылью, приближались два грузовика в сопровождении танкера. Омеговцы, когда не воюют, все время ездят таким составом.

В последний момент Роман сообразил, что негоже хозяину перед гостями пресмыкаться, замахнулся на патлатое существо с криком «Сгинь, не позорь!», забежал в дом и прилепился к окну в коридоре.

Отворились ворота, на постоялый двор ввалился целый взвод во главе со статным офицером. Лица скрывали шлемы. «Не к добру», — подумал Роман, чувствуя, как начинает частить сердце. Под ногами лейтенанта путался Грымза, сутулился, кланялся. Пора выходить. Так, спину — прямо, смотреть в глаза. Не заискивать, но и не наглеть. Омеговцы зависят от фермеров, как ни крути.

Заведя руки за спину, Роман вразвалку направился к гостям. Отец все время так ходит, это солидно смотрится. Офицер снял шлем, размотал бандану, закрывавшую нижнюю половину лица, и смерил Романа ничего не выражающим взглядом. Совсем щенок, ровесник, может чуть старше, а поди ж ты — офицер! В памяти щелкнуло: ведь рожа у него знакомая! Эти глаза с прищуром и ямку на подбородке Роман где–то видел раньше. Где?! Волосы светло–русые, с соломенным отливом… Нет, не вспомнить.

— Мне нужно поговорить с Ингваром насчет поставок, — сказал офицер приятным баритоном. — Быстренько позови хозяина, Денёк.

Ноги вросли в землю, Роман остолбенел. Откуда омеговец знает его детское прозвище? В его голосе издевка или мерещится?

— Ингвара нет, — выдавил из себя Роман.

— А ты здесь каким боком? — Офицер скривился.

— Я тут хозяин. — Роман изо всех сил старался выглядеть солидным, но оправдания звучали жалко.

— Ты уверен? — проговорил один из наемников знакомым голосом и принялся развязывать бандану.

Голос… Пожри их некроз! Роман попятился, поскользнулся и плюхнулся в свежую кучу навоза. Привязанные лошади шарахнулись в стороны. Артур смотрел на Денька. Так смотрят на червяка, зажатого между пальцами, и прикидывают, как его лучше насадить на крючок.

* * *

Денёк полз на заднице, размазывая дерьмо по земле, и продолжал ползти, когда уперся в стену, будто пытался сдвинуть бордель с места.

— Там тебе самое место, — ухмыльнулся Артур и не спеша снял автомат.

— Я н–не знал, я н–не хотел… Я т–тебе жизнь спас!

Всю ночь Артур не мог уснуть, представляя момент встречи. В мечтах он снова и снова расстреливал бывшего друга, привязывал к лошадям и пускал по Пустоши, оставлял на растерзание панцирным волкам и наслаждался его перекошенной рожей. И вот момент истины настал, но исчезла ненависть. Испарилась, как вода под палящим солнцем, обнажив омерзение. Артур понял, что ему не станет легче, если он сейчас вышибет Ромке мозги. Друг детства и так уже распрощался с жизнью, вывалялся в дерьме и небось от страха намочил мотню.

— Ну? — Лекс повел стволом автомата и криво усмехнулся. — Будешь купать его в манисовом дерьме? Или сразу пристрелишь?

— Он и так уже, — Артур прицелился, — по самые уши.

Палец нащупал спусковой крючок, надавил — пули чиркнули по железу над головой Ромки. Тот всхлипнул, обмяк и вытянулся. Остро запахло мочой.

На постоялый двор вылетела Ирена, побледнела, но быстро сориентировалась и повисла на руке Артура:

— Любимый! Ты вернулся! Мне так без тебя плохо было!

Артур оттолкнул ее и обратился к дрожащему Грымзе:

— Где Ника?

— К–кто? Н–н–н…

— Жена моя где? — Артур бросился в свой домик.

На его постели дрых Обрез в обнимку с незнакомой

сисястой бабенью. Артур выволок обоих на улицу. Обрез сначала попытался рыпнуться, но при виде черной формы стух.

Из борделя высыпали батины жены, упали ниц и завыли: спаситель–де, избавитель! Сначала Артур думал, что и Ника там, ворвался в коридор, пробежался по комнатам. Нет.

Что они с ней сделали?

Ирена ревела в голос. Денёк если и очнулся, признаков жизни не подавал. Грымза пятился к воротам. Постояльцы попрятались. Люди Яна тоже притихли, с омеговцами связываться — себе дороже. Какая разница, кто хозяин, главное, чтобы платили исправно.

— Ника! — крикнул Артур. — Ника, где ты?

Сначала он не заметил силуэт, возникший возле старого самохода. Мгновение — и грязное существо в обносках метнулось к Артуру, упало на колени и прижалось к ногам. Она была похожа на старуху: белые волосы спутаны, рубаха порвана, ноги в пыли.

— Я знала, что ты придешь, — едва слышно шепнула Ника.

Артур сел рядом, приподнял ее голову за подбородок: на пыльных щеках блестели влажные дорожки, а в синих глазах плясали искры.

— Что с тобой, Ника?

— Артур… я специально так, чтобы не трогали… чтобы не в бордель! Я противная, да?

— Самая лучшая! — Артур вытер слезы на ее щеках и увел в дом. Усадив девушку на кровать, выбежал к Лексу.

— Не передумал служить? — спросил Лекс, созерцая родные окрестности. — Как тут все изменилось!

— Нет, — Артур мотнул головой. — Я ведь смогу сюда возвращаться?

— Сможешь, но не часто. — Лекс обратился к солдатам: — Дерьмо — на улицу.

Сообразив, что его собираются тащить за ноги, Ромка с протяжным всхлипом «очнулся», поднялся и поковылял к воротам, не оборачиваясь. Следом волочились Грымза и голый Обрез с бабой, прикрывающей срам ладонью.

— Смотрите мне! — крикнул лейтенант и для острастки выстрелил в воздух — люди побежали. — Только суньтесь сюда!

Похоже, Лекс не врал, что от него прежнего ничего не осталось. Артура бы тоска заела по родным местам, этому же хоть бы что — равнодушно озирается, разглядывает незнакомые лица. Шлюхи лыбятся ему, тела демонстрируют.

Или тянет только туда, где ты был счастлив? Был ли счастлив Лекс? Вряд ли.

— Лекс…

Лейтенант вздрогнул, обернулся, чуть склонил голову набок.

— Мой дом отныне и твой, — продолжил Артур, — ты можешь прийти когда захочешь и взять что понравится.

— Спасибо, друг, — Лекс, прищурившись, обвел взглядом окрестности, — но мой дом — Цитадель. Даю тебе время до утра, наведи тут порядок. Завтра служба по расписанию.

Солдаты устремились к воротам вслед за командиром. Застонали ржавые петли, выпуская гостей. Взревели моторы грузовиков. Все еще не веря в происходящее, Артур, не снимая формы, вылил на голову ведро воды.

Идут! Идут! — крикнули с дозорной башни.

Тело, возглавивший крепость после смерти Бороды, перекрестился. Вот и всё.

Кактусовка закончилась ночью, и люди еще не проспались. Пришлось врываться в пропахшие перегаром хижины и пинками выгонять дрыхнущих мужиков на боевые посты.

«Облава, облава, облава!» — разносилось над поселком. Завыли бабы, мужики схватили карабины и заняли места у бойниц. Тело бегал между ними и давал распоряжения. Взобрался на дозорную башню: по долине, окутанные рыжей пылью, катили сендеры. Над ними кружили падалыцики. Сердце екнуло, Тело снова перекрестился. Только бы вышло на этот раз!

Его люди готовились принять бой, и до старосты им не было дела. Тело спустился, воровато оглядываясь, просочился в дом Бороды, надавил на гладкий камень в стене — стена подалась в сторону. Спрятавшись в укрытие, он вернул стену на место, обнял жену и забормотал молитву. Вскоре его бормотание перекрыл автомат. Кто–то заорал и шмякнулся о камень. Жена всхлипнула, заскулила, Тело зажал ей уши. Там, за стенами укрытия умирали его люди, и сердце обливалось кровью.

* * *

Очнувшись, Петр тотчас принялся хлопать по щекам Авдея, но тот никак не хотел приходить в себя. Орва и мальчишек на плато не было. От укрытия медленно удалялись омеговские грузовики.

Подставили? Предали?

Став у обрыва, Петр обматерил щенков и собрался уже искать путь к отступлению, но увидел вдалеке клубы пыли. Вскоре проступили очертания сендеров. Облава! Мальчишки не соврали. Прижавшись к земле, Петр пополз в тень.

* * *

Не успел Гус выбраться из предгорий, как разглядел грузовики, движущиеся навстречу.

— Мальчики, — скомандовал он, — по укрытиям!

Четверняшки закружили по окрестностям, устроились меж камней.

«На облаву не похоже, — думал Гус, лежа на животе; рядом кряхтел Рыло. — Значит, омеговцы едут забирать своих щенков. Как бы Кир не изъявил желание поквитаться. Понятное дело, что никто ему не позволит, но небольшая вероятность все равно есть».

— Долго еще? — заныл Рыло. — Камень в пузо давит!

— Терпи! — рявкнул Гус и смягчился: — Опасно ведь. Враги там.

Грузовики прогрохотали мимо. Подождав, когда они пропадут из вида, Гус, пригнувшись, потрусил вперед.

— Мальчики, за мной! Порось, не распрямляйся — заметят!

Пятно некроза, отрезавшее путь к его пещере, исчезло, осталась черная, будто обожженная земля, покрытая ожоговым струпом. Гус с опаской покосился на струпья, сломал палку, ткнул в черноту, почесал в затылке и скомандовал:

— Обходим.

Упырь, проигнорировав приказ, ломанулся в некроз, попрыгал на корке и оскалился:

— Ы чиво бояться?

Выходит, и Упырь говорить умеет, молчун просто. Рыло указал на брата и вопросительно посмотрел на Гуса:

— Ы?

— Идем, — махнул рукой Гус и ступил на почерневшую землю. Зажмурился, съежился, но ничего с ним не случилось.

Сначала он шагал с опаской, потом уверенно потрусил за братьями. Чернота рассыпалась под ногами и взлетала угольной пылью. Вскоре она осела на Гуса и его попутчиков черной пудрой, и они уподобились обугленным трупам, которые почему–то продолжали жить.

Когда до пещеры осталось всего ничего, наперерез выскочили четыре оборванца, заросшие бородами по самые глаза. Увидев пятерых угольно–черных людей, они заорали и ломанулись в сторону старого города. Братья взяли их на мушки, но без приказа не стреляли. Оборванцы не замечали стволов, в их расширенных зрачках застыл животный ужас.

— Валите отсюда, — задыхаясь, прохрипел рыжий веснушчатый мужик, — о–облава! — Махнул рукой на юг и побежал дальше.

Порось отшвырнул обрез и бросился следом за рыжим, захваченный чужим страхом.

— Стоять! — приказал Гус.

Порось застыл.

— Подбери оружие.

Приказ тотчас был выполнен. Мальчики растерянно смотрели на «дядю», и теплота разливалась в его груди. Он нужен, его любят и ценят!

— За мной, мальчики, — ласково сказал Гус, — тихо, тихо. Не стреляем.

Облава гремела далеко. Иногда долетало эхо выстрелов. Гус спешил к дому как мог, припадая на больную ногу. Можно, конечно, попросить, чтобы его понесли четверняшки, но братья шагали «коробочкой», ощерившись оружием, и так Гусу было спокойней. На душе его пели птицы, он улыбался.

Все было, все! Гус хромал по обвалам, огибал камни и прислушивался к далеким крикам. Жены были, положение в обществе было, древние книги. И в книгах, и в жизни одна мораль. Ты — сам по себе. Никто не позаботится о тебе лучше, чем ты сам. Никого ценнее себя самого нет у человека! Только тот победит, кто помнит об этом. Сколько героев древности ошиблись, взвалив на плечи груз заботы… И весь мир на них ополчился. А кто заботился о себе, кто был разумным эгоистом[2], тот жил себе прекрасно и плевал на общественное мнение. Пусть неудачники бранятся за спиной, кому какое до них дело?!

Гус знал, как жить. Гус знал, что делать.

Время шло. Почти стемнело. Гус решил не ждать восхода луны: здесь, у самого дома, он помнил каждый камень. Сосредоточенное сопение братьев успокаивало и придавало сил.

— Скоро будем дома, мальчики, — проворковал Гус, — дома много еды, есть вода. Завалим вход в пещеру камнями — никто нас и не увидит. Пересидим эту облаву, зато потом выйдем из дому хозяевами Полигона! Мы с вами вместе всё сможем!

Не доходя до ловушек, Гус приказал мальчикам взяться за руки. Еще не хватало, чтобы братья повторили судьбу девки. Обидно–то как! Аппетитная была девица, а поди ж ты — убилась. И дурак этот омеговский мясо не сохранил. Наверное, уже подпортилось, не засолить даже.

Четверняшки вслед за Гусом пробрались к пещере.

Вопли и выстрелы слышались уже не так далеко, можно было различить рев двигателей. Гус протиснулся в пещеру. Здесь царила абсолютная темнота.

— Сюда, — приказал он шепотом и по шороху ног понял: мальчики послушались.

Во второй «комнате» Гус нащупал факел в нише, нашарил огниво, запалил огонек. Испуганные братья жались к стене. Ничего… Гус первым делом кинулся в угол, где, надежно спрятанные, ждали своего счастья запасы. Откинул шкуры. Вот они, тюки с сушеным мясом, вот он, мешочек с солью! Тут много, Гус надеялся что–то во время засухи сменять на воду, но теперь–то он не один, как выкручиваться? Ничего, с мальчиками можно и грабежом промышлять, да и оружия они после облавы много наберут, будет на что жить…

Гус трясущимися руками развязал ближайший мешок со снедью. Вдохнул полной грудью… Где запах?! Не веря себе, он вытряхнул содержимое мешка на пол. Какие–то ветки, ветошь, обглоданные кости… Гус застонал от ужаса, схватил второй мешок.

Он потрошил мешок за мешком, и во всех было одно и то же, а вместо самых нижних попросту подложили камни. Гус заметался по пещере, братья провожали его встревоженными взглядами.

Теперь он обратил внимание на следы чужого присутствия: кто–то вынес из пещеры все ценное, оставив хозяина без пропитания и запасов! Кто?! Кто же?!

Гус, растолкав братьев, выбежал в первую комнату и почти сразу увидел то, что искал: прямо поверх рисунков было написано неровным почерком полуграмотного существа: «СДОХНИ, ПАДАЛЫЦИК!» И чуть ниже стояла подпись: «УКРЕПРАЙОН».

Гус опустился на пол, выронил факел. Это конец. Ему предстоит сидеть в пещере два–три дня, пока облава не завершится и страсти на Полигоне не улягутся. Нашли недруги тайник? Гус подорвался, дрожащими руками откатил камень, приваленный к стене. Нет, не нашли. Немного соленой волчатины, сушеных ягод — «глаз» да фляга с водой. На пятерых не хватит.

Четверняшки переминались с ноги на ногу, пялились на опекуна. Они в растерянности. Они испуганы его отчаянием… Это сейчас. А через день, озверев от голода, они убьют «дядю» и сожрут его. И ничто их не удержит. Гуса бы — не удержало.

Гус искренне улыбнулся. Выживает самый хитрый. Выживает самый умный. Выживает в одиночестве. Как он.

— Мальчики, — позвал Гус, — сходите–ка за водой, а? Здесь близко, а у меня нога болит. Сейчас выйдем, я покажу, куда идти, а дальше уж сами, ладно? Только в ловушку не попадитесь. В темноте видите?

Братья закивали. Он доковылял до выхода, высунулся, махнул рукой:

— Вон там, за тем выступом — родник. Вот вам бурдюки, ступайте, мальчики.

Близнецы мялись.

— Ступайте! — повысил голос Гус.

И они ушли — гуськом, чуть ли не за руки держась. Впереди шагал Рыло, за ним — Порось… Гус кинулся в пещеру, забыв о больном колене. Времени совсем немного. У него все продумано, снаружи вход и не заметишь… Он привычно двигал камни, прилаживал толстые доски и листы жести, подсыпал припасенной гранитной крошки. Вот так. Вот так… Станут братья ломать завал? Да кто их знает. Но в тайнике не только мясо, в тайнике «хауда», а отстрелять по одному лезущих через завал — плевое дело.

Из–за завала послышалось растерянное:

— Дядя! Дядя!

Гус промолчал. Он счастливо улыбался: успел. Теперь он выживет. А мальчики? Ну что — мальчики? В груди кольнуло. Гус поморщился.

— Дядя!!! — отчаянно крикнули с той стороны.

Завал вздрогнул — его ломали. Гус поудобнее взял

«хауду».

А мясо он засолит. Конечно, хотел себе крепких и послушных рабов, чтобы обожали, чтобы в рот заглядывали. Но жизнь дороже.

С той стороны хлопнул выстрел. Застрочил автомат. Гус все еще улыбался. Близнецы кричали хором — живучие, так просто не умрут. Гус затаился, сжимая «хауду». Будем надеяться, омеговцы не заметят завал, не придут сюда. Плохо, что мальчики его так подставили — попались у самого дома.

Жжение в груди усилилось.

Стены пещеры вдруг начали давить, свет факела показался тусклым. Гус опустил «хауду» и потер грудь. Не страшно. Сейчас пройдет.

Под завалом с той, внешней, стороны, предсмертно хрипели сыновья Зоей и смеялись омеговцы.

Ничего. Он все сделал правильно. Выживают поодиночке…

«Умирают поодиночке, — прозвучал чужой голос в голове. — Сдохни, падальщик!»

Факел потух. Тьма пещеры взорвалась ослепительно ярким светом. Гус закричал, но только он сам слышал свой крик. Гус умирал в одиночестве. И впервые в жизни хотел, чтобы кто–то был рядом.

Последний радиосигнал от Тео они получили в полдень, что–де на место прибыли, всё в порядке. Обычно взимание платы занимало полчаса–час, после чего колонна отчитывалась о проведенной операции и отправлялась в гарнизон. Но Тео не спешил выходить на связь во второй раз. Молодой радист Рон безрезультатно насиловал передатчик.

— Наверное, точка накрылась, — наконец проговорил Рон и стянул наушники. Щеки парня горели пунцовым, уголок глаза дергался.

Радист недавно выпустился и недостаточно хорошо освоился — Лекс сомневался в его компетентности, потому решил самолично проверить связь. Потупившийся Рон замер в сторонке.

Связи действительно не было. За два года службы лейтенант Лекс не помнил, чтобы передатчики ломались. По Уставу в подобной ситуации ему подобало выждать два часа — ровно столько времени требовалось, чтобы преодолеть расстояние от фермы Хмурого до гарнизона, — и лишь потом принимать меры. То есть высылать на место штурмовую группу.

— Вольно, Рон. — Лекс отложил наушники, смерил кабинет шагами и, заведя руки за спину, уставился в окно, из которого открывался вид на красновато–желтый холм, поросший щетинистой травой.

Восемь сезонов назад в гарнизон явился проситель — Юри Хмурый, да не один, а с десятком отборных головорезов. Прослышал бандит, что в Цитадели Омега разработана бурильная машина, с ее помощью роют колодцы фермерам в обмен на сотрудничество: Омега фермерам — воду, фермеры Цитадели — продукты. Как мог, Юри рассыпался в любезностях, пообещал всяческую поддержку и солидную плату. Устал–де старый разбоем промышлять, мирной жизни ему захотелось. Лекс прикинул, решил помочь. И ни разу не пожалел. Сейчас на ферме Юри трудились несколько сотен человек.

В начале сезона он жаловался на неурожай: пшеница не заколосилась, кукурузу жара побила, скотина передохла, и просил уменьшить плату. Лекс отказался. Во–первых, как бы ни шли дела на ферме, хозяин всегда ныл, а во–вторых, продовольственный план уже был составлен и заверен в Цитадели. Пожалей Лекс Юри, придется других обирать. Получив отказ, остепенившийся бандит поник, потоптался у выхода, обернулся… Вспомнив его взгляд, Лекс метнулся к радиоточке и приказал:

— Сержант Рик! Штурмовую группу срочно на ферму Хмурого! Из наушников донеслось «Есть!».

* * *

Лекс наплевал на Устав и к ферме ехал не в танкере, а в грузовике, чтобы обозревать окрестности. Он до последнего надеялся, что вот сейчас из–за поворота вырулит колонна, окутанная облаком пыли. Ни разу фермеры не оказывали сопротивления Омеге — с какой стати? Выгоднее от омеговцев откупиться и жить себе спокойно, чем бороться с ордами кетчеров и прочих неудачников, охочих до чужого добра. Но чем ближе колонна подъезжала к ферме, тем отчетливей становилось дурное предчувствие.

У ржавых ворот стоял танкер, а вот ни грузовика, ни омеговцев поблизости не обнаружилось.

— Полная боевая готовность, — скомандовал Лекс по рации.

— Так точно, — отозвался Рик.

За два года службы лейтенант успел привыкнуть к своим бойцам и отказывался верить, что мог их потерять.

В знойном мареве тонула ферма. Не обычная ферма Пустоши — ощетинившаяся колючей проволокой, огражденная забором из побитого ржавчиной железа, — а мирное поселение с невысоким каменным забором, за которым угадывались сложенные из известняка постройки. Дозорная башня напоминала обычный дом, стекла отражали лучи закатного солнца и отливали золотом. Как правило, завидев омеговцев, дикие начинали суетиться и заранее отпирали ворота. Сейчас же в окрестностях фермы — ни души.

Танкер, шедший в авангарде колонны, затормозил. Лекс подождал, пока экипаж займет боевые позиции, и спрыгнул на землю. Поскрипывали петли незапертых ворот, да ветер со свистом вращал лопасти ветряков. Нехорошая тишина — мертвая.

Экипаж танкера, восемь человек с автоматами на изготовку замерли у въезда. Трое рядовых устремились за ограждение — хлопая крыльями, в небо взвилась стая ворон. Птицы покружили над фермой и расселись вдоль забора. Донеслись сдавленные ругательства. Сжимая автомат, Лекс побежал к воротам, забыв о том, что ему может грозить опасность.

В середине двора, у колодца, на виселице болтались голые тела. Еще три трупа распластались на земле. На спине ближайшего краснела расклеванная рана, лица двух других вороны изуродовали до неузнаваемости.

Танкист ногой перевернул тело, лежащее на спине, и многоэтажно выругался. Плечи его опустились, он сел на корточки возле мертвеца и ссутулился. Лекс, подойдя поближе, узнал в погибшем рядового из новеньких. В трех шагах лежал сержант Тео. Наверное, проклятые дикие напали внезапно, перебили бойцов и раздели, пуленепробиваемые жилеты — отличная добыча. Нелюди. Падальщики. Они ничем не лучше ворон, пирующих на трупах. Никому не будет пощады! Лекс сжал кулаки, кровь прилила к щекам.

— Обыскать деревню! — крикнул он. — Найти выродков любой ценой! Но бойцы отлично знали свое дело и уже прочесывали ферму.

— Пусто! — донеслось издали. — Они ушли.

Пока ребята из второго танкера снимали повешенных, взбешенный Лекс обходил дом за домом, сарай за сараем, хотя отлично понимал, что бунтовщики побросали пожитки в угнанный грузовик и покинули деревню. Найти бы хоть кого–нибудь! Растянуть на воротах и оставить медленно поджариваться. И предсмертные вопли будут ласкать слух, как самая нежная музыка. Смерив шагами очередную комнату, Лекс на миг остановился у почерневшего зеркала и не узнал себя. На него глядел хищник, замерший перед прыжком. Лекс ударил — зеркало рассыпалось осколками.

На трупы, сложенные в рядок у колодца, он старался не смотреть. В груди бурлила и клокотала ярость. Отодвинув танкиста, смолящего самокрутку, Лекс вскарабкался на танкер, надел наушники, связался с гарнизоном и доложил:

— У нас потери. Восемь рядовых и сержант Теодор. Ферма Хмурого взбунтовалась. Срочно доложить командиру гарнизона. — После чего откинулся в неудобном кресле, ожидая распоряжений. Впрочем, он заранее знал реакцию руководства. Поимка бунтовщиков была делом чести. Отныне Хмурый вне закона.

* * *

Спустя два часа поступило донесение: беглецы расположились на ночлег на свалке недалеко от фермы Артура, названого брата Лекса. Женщинам и детям приют предоставил Артуров сосед Феня, хотя в каждом поселке была радиоточка и всем уже сообщили, что людей Хмурого ищут омеговцы. Лекс получил приказ зачистить деревню.

На место прибыли, когда Пустошь укутала серая шаль сумерек. В мареве, поднимавшемся над раскаленной землей, трудно было разобрать детали, и ферма на вершине холма напоминала навечно застывшего гигантского киборга с дозорными вышками вместо глаз — сейчас он равнодушно обозревал дорогу.

Лекс сгорал от ненависти к каждому дикому и всей Пустоши, ведь недалекий, немного наивный добряк Тео был его единственным приятелем. Месть мутила рассудок, как черный дым пожара застилает разрушенный город. Он мечтал сравнять с землей ферму предателя Хмурого, а с каждого его человека живьем содрать кожу. Вторая жена бандита — старшая дочь Фени, неудивительно, что он вызвался помочь мятежникам. Предатели — убийцы в перспективе. Лекс горел желанием зачистить помойку и с наслаждением наблюдать, как пламя пожирает преступников, но по рации он получил приказ поддержать лейтенанта Ашера, который прибыл на ферму раньше.

За распахнутыми воротами угадывались очертания танкера, преграждавшего путь. Пришлось оставить боевую технику при въезде. Как только Лекс высунулся из люка, до слуха донеслись бабьи вопли. Застрекотал автомат, выстрелы стихли. По–видимому, дикие не сопротивлялись.

Их выстроили вдоль ограждения, склепанного из ржавых кузовов. Бабы толклись слева, угрюмые мужики, все как один бородатые, — справа. Мужчин и женщин разделяли двое солдат с автоматами, еще двое прохаживались вдоль ряда пленных. Диких было человек тридцать. Возле офицера семенил коротконогий пузатый доносчик — Вымя. Феня стоял на коленях между автоматчиками и вытирал расквашенный нос.

— Где мятежники? — спросил Лекс, шагнув к офицеру.

— Прочесываем деревню, — бесстрастно ответил Ашер и ткнул прикладом Феню, пытавшегося встать с колен. Лекс схватил доносчика за грудки, встряхнул:

— Наврал нам, паскуда?! Вымя втянул плешивую голову в плечи, выпучил белесые глаза и затрясся:

— Я н–не знаю, н–не знаю, где они прячутся! Н–не знаю! Я все сказал, что знал!

Подоспевший сержант Рик, пожилой мужчина из диких, схватил за волосы первую попавшуюся девчонку, швырнул в пыль и прицелился ей в висок.

— Где мятежники? Девчонка заскулила, закрыла лицо руками.

— Считаю до трех, — проговорил он. — Если не ответите, я вышибу ей мозги. И раз, и два…

Все, даже тощая баба, похожая на высушенную рыбу, поняли, что он не шутит. Баба закричала:

— Пощадите! Скажу! Все скажу!

Феня выругался и сплюнул — тягучая слюна, смешанная с кровью, повисла на подбородке. Девчонка попыталась уползти к домам, но Рик пнул ее, и она распласталась на земле. Баба, по–видимому мать, указала на железные пластины ограждения:

— Там убежище…

Тотчас односельчане отшатнулись от нее, как от зачумленной. Женщина всхлипнула и, будто молясь, сложила руки на груди.

— Проверить! — Лекс стволом автомата указал на ограду. Бойцы подчинились. Со скрежетом отошла крайняя пластина, и Рик воскликнул:

— Вот они! А ну на выход, свиньи!

Их было человек двадцать: молодые женщины семенили гуськом, прижимая к себе скулящих детей. Тонкая, как тростинка, девушка с младенцем на руках рухнула на колени и запричитала, пытаясь схватить Рика за руку:

— Отпустите нас… мы не виноваты… Рик скривился и оттолкнул ее.

— Да будьте же людьми! — перешла она на крик.

Стройная брюнетка, замыкающая шествие, споткнулась, откатилась в сторону — в ее руке блеснул кинжал. Ударить Рика она не успела — ее прошила автоматная очередь.

На выстрелы прибежали люди Ашера, выстроились напротив пленных. Судьба их ждала незавидная: мужчин и баб, потерявших товарный вид, было приказано пустить в расход, молодых женщин отобрать, чтобы продать подороже на Мосту, на невольничьем рынке, как и детей.

Ашер ткнул автоматом в двух старух, кивком указал им направо. Ничего не подозревающие бабы подчинились.

— Вы обвиняетесь в предательстве, — огласил приговор Ашер, прохаживаясь перед пленными мужиками. Подождал, пока рядовые прицелятся, и рявкнул: — И приговариваетесь к расстрелу. Готовься… Целься… Огонь!

Рука Лекса не дрогнула, когда он нажал на спусковой крючок. Эти люди пошли против порядка. Если сегодня дать слабину, завтра другие последуют их примеру.

Грохот выстрелов утонул в женском вопле. Бабы продолжали орать, даже когда автоматы стихли.

Довершить операцию надлежало взводу Ашера. Рядовые оттеснили молодых женщин и приготовили ножи — резать им уши. Когда девочку лет четырнадцати поволокли в сторону, она ошалелыми от ужаса глазами посмотрела прямо в душу Лекса. Сглотнув, он отвернулся и приказал своим бойцам:

— Уходим. Дальнейшее — дело людей лейтенанта Ашера.

Командование — там, откуда не разглядеть заплаканных женских лиц. Высший офицерский состав должен принимать жестокие решения — во благо погрязшей в невежестве Пустоши. Когда–нибудь и Лекс научится держаться отстраненно. Сейчас же ему хотелось вымыться и содрать форму, пропахшую кровью, ведь раньше лейтенанту не доводилось участвовать в зачистках, да и справедливость он представлял себе иначе. Но приказ обжалованию не подлежит.

— Ах ты, волчье дерьмо! Артур вздрогнул от неожиданности — бас Выползня, парняги тупого, но исполнительного, разорвал послеполуденную дрему, вспорол зной и громом пророкотал над Пустошью. Что у них там опять случилось? Кричали у загона с молодыми манисами, предназначенными на продажу. Артур отложил выменянную у торговцев двустволку, вытер о шорты руки, испачканные смазкой. Надо бы посмотреть, чего Выползень разоряется, но так лень идти из тени на солнцепек…

— Заешь тебя некроз! — надрывался Выползень. — Сейчас Самому скажу!

«Самому» — это значит Артуру. Скажет такой… Ох, скажет — все услышат. И точно, из дома послышался детский плач. Разбудили малявку. Артур представил, как вышибает Выползню зубы прикладом. Полегчало. С кем там Выползень? Второго голоса не слышно… Тяжело вздохнув, хозяин фермы поднялся с тюфяка и выбрался из–под навеса. По темечку будто сковородой стукнули — сезон дождей миновал давно, и Пустошь вместе с людьми, мутантами и мутафагами плавилась, выгорала, блекла под жаркими лучами.

Во дворе фермы Артуру не встретилось ни души. Отсыпались гости, дрыхли рабочие, валялись на вонючих постелях шлюхи. Утоптанная потрескавшаяся земля обжигала ноги сквозь подошвы ботинок. Над крышами домов дрожало марево. У коновязи под навесом дремала одинокая кобыла. Ворота фермы были закрыты, от дозорной вышки доносилось тихое пение и пахло съестным. Артур любопытства ради свернул туда — дежурный Зяма жарил на листе жести выпотрошенную ящерицу. Костер Зяма разводить не стал — металл и так раскалился. Дежурный напевал себе под нос:

Я снимаю с камней ящерят,

Даже если они не хотят,

Даже если пищат и орут,

Понимая, что скоро умрут.

А потом потрошу ящерят,

И они так забавно скворчат!

Увидев Артура, Зяма замолчал и подобострастно улыбнулся. Хозяин фермы с достоинством кивнул в ответ.

— Дерьмо жрать будешь! — пообещал кому–то Выползень.

«Это мы еще посмотрим, кто и что будет жрать». Артур взял от ворот правее и поспешил вдоль забора. Зря, ох зря Выползня на работу принял. При отце, покойном Шакале, такие здесь жировали, Артур же тупых исполнителей не жаловал. Надо было гнать этого шумного громилу, как на ферме появился. Сейчас всех переполошит, и вечером мужики Выползню морду начистят, а драки — последнее дело. Плохое дело…

Артур потянул на себя калитку загона. Манисов не видно — попрятались в тень. А Выползень, должно быть, в хлеву с детенышами. Внимательно глядя под ноги, чтобы не вляпаться в дерьмо, Артур пересек площадку. Дверь в хлев была приоткрыта, оттуда тянуло кислятиной. Он скользнул внутрь и замер, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Перед Выползнем, кряжистым, огромным, будто из камня вытесанным, мялся Высь — мелкий задохлик, шлюхин сын, предмет насмешек и издевательств молодежи. Артур Выся опекал. Не напоказ, чтобы парню еще сильнее не доставалось, но помогал и словом и делом. Вот на ферме приставил за молодняком следить…

— …скажешь — ты недоследил, понял? Скажешь — заснул, понял? А так и было, понял?

— Нет, — с упрямством обреченного возразил Высь. Выползень набрал в могучую грудь воздуха и рявкнул:

— Шлюхино отродье!

— Хватит. — Артур шагнул к спорщикам.

Уже все было понятно, осталось уточнить масштаб убытка. Тупица Выползень, впрочем, не отказался от попыток все свалить на Выся:

— Эта манисова задница…

— Хватит, я сказал. По делу давай. Что произошло? — Артур говорил нарочито тихо. Пусть прислушиваются. Его ровный голос действовал лучше, чем вопли Выползня, и звучал страшнее.

Высь хмурился и грыз ноготь. Выползень лихорадочно придумывал новую отмазку. Артур огляделся. Выползень заслонял стойло, в котором держали молодую самочку на продажу.

— Эта… тут такое дело, Артур… — Громила скривился. — Сдохла тварюка–то… По недосмотру. Сожрала не то или специально потравили. Это все шлюхин сын виноват!

Выся аж передернуло. Артур в очередной раз вспомнил, что вырастает из таких вот на весь свет обиженных шлюхиных сыновей, и посочувствовал Выползню.

— Да меня здесь не было даже, — пробормотал Высь.

— Где падаль? — Артур отодвинул Выползня и заглянул в стойло.

Морда манисихи — в хлопьях засохшей пены; пасть приоткрыта, длинный язык вывалился, и по нему уже ползают мухи. Сено на полу разметали удары мощных лап, по настилу тянулись борозды — животное в агонии скребло доски. Артур присел на корточки. Что делать — не понятно. Высь–то не виноват, его забота — дерьмо выгребать. Это Выползень недосмотрел, и подозрительно много он кричит, будто отвлечь хозяина хочет, а мозгов не хватает. Нужно коновала[3] Курганника звать, пусть вскрывает дохлую… Ох, досада. Людей Артур не жалел так, как своих манисов. Пока ферма была под его папашей Шакалом, он относился к тварям ровно, даже не любил, а теперь переживал, к недужным вставал ночами, кладки яиц проверял постоянно. И не столько из–за денег — манисы были под его ответственностью, а значит, и в гибели самки он виноват, как ни крути.

— Потравилась, — жалобно повторил из–за спины Выползень.

— Исчезни, — не оборачиваясь, посоветовал Артур, — ступай в лачугу и сиди там. Не отсвечивай. Попробуешь удрать — найду и шкуру спущу. Высь! Подойди.

Рядом зашуршало, и Высь опустился на корточки рядом с хозяином. Тот глянул искоса — парнишка переживал, похоже, из–за Выползня, а может, из–за манисихи, но виноватым не казался.

— Что произошло, знаешь?

Высь обернулся, удостоверился, что Выползень вымелся из хлева и кивнул. Артур подождал, пока парень решится. Высь не отрываясь смотрел на мертвую манисиху.

— Это он ее потравил. Выползень. И на меня свалить хочет. Орал… Убить обещал. Только он тупой.

— А зачем ему нужно было? — удивился Артур.

— Не нужно. Он по дурости. Нечаянно. Тут крысы завелись, вот Выползень ядом всё и присыпал. А о манисах не подумал. Я когда заметил, поздно было, даже Курганника позвать не успел, как она издохла.

Артур поднялся. Ему было досадно: ладно бы происки конкурентов или болезнь — нет же, обыкновенная человеческая тупость. С ней Артур бороться не умел. Подлость и трусость окружали его со всех сторон, полноправно царили на Пустоши, и не было силы, способной вымести их, как сор из избы. Каждый — сам за себя, каждый — сам себе господин, но ферма держится на одном Артуре, на его уме и чувстве ответственности. Именно поэтому здесь хорошо людям и хотят наняться всё новые и новые, и приходится отказывать им ради стабильности. Над Пустошью же нет хозяина.

— Зови коновала, — велел Артур Высю.

И вышел под палящее солнце, под белое небо Пустоши.

* * *

Почему коновала прозвали Курганником, доподлинно не знал никто. Артуру рассказывали, что манисов доктор раньше лазал по старым кладбищам и могилам, золото искал, побрякушки, а на развалинах городов — книги… Рассказывали и другое, мол, коновал слегка свихнулся, шарясь по курганам — местам захоронения даже не древних, а пранародов, — силу там думал обрести, а нашел одиночество и легкую сумасшедшинку. Как бы то ни было, Курганник людям предпочитал животных, а живым — мёртвых. Был он уже старый, Артуру в отцы годился, здоровенный мужик с обожженным солнцем лицом. Руки — как у кузнеца, говор нездешний, и прошлое неизвестное. В общем, странный человек.

Но дело свое коновал знал. Он пестовал и лошадей, и мутафагов, да и бордельным девкам снадобья выдавал, случись чего.

Артур уважал и побаивался этого человека, пришедшего к воротам шесть сезонов назад (Ника как раз малую носила) и попросившего работу. Сейчас коновал склонился над дохлой манисихой, осматривая ее морду.

— Как есть крысиным ядом потравили… — пророкотал Курганник. — Кто, начальник, не знаешь?

— Выползень, — признался Артур.

Он понимал: Курганник с Выползня шкуру спустит и будет прав. Но оставлять гада безнаказанным или вершить над ним справедливый суд Артур не желал. Нужно отвечать за свои поступки, даже совершенные по глупости. Курганник почесал выдающийся нос.

— Значит, так, начальник. Нужно весь хлев вычистить, промыть всё, чтобы другие манисы не подохли. А с этим…

— А этого повесим, — решил Артур; — Соберем людей и вздернем. Чтобы другие сначала думали, потом делали.

— Добро. — Коновал погладил оскаленную морду дохлой манисихи. — Тогда до ночи я его не трону. А не повесишь ты — я придушу.

* * *

Срочный вызов пришел во время обеда — Лекс вместе с другими офицерами сидел за столом и жевал кашу, заправленную жестким мясом. С другой половины столовой, где питался рядовой состав, доносился мерный гул, командование же чинно молчало. Когда вбежал радист, Лекс чуть не подавился, настолько диким казалось нарушение дисциплины. Первая мысль была: пожар, беда, кетчеры напали. Но радист не выглядел испуганным.

Лекс поднялся из–за чисто выскобленного стола, кивком извинился перед товарищами по оружию. Подтянутые, опрятные, в черной форме Омеги, они ответили лейтенанту вежливыми кивками. Мимо солдат, замолкающих при его приближении, Лекс прошел к выходу из столовой. Помещение длинное, здание одноэтажное, стоит особняком. Окна большие, но ничего за ними не разглядишь — вместо дорогого стекла они забраны шкурами ползунов. Сейчас обедали сто рядовых и пятнадцать офицеров, и это не считая обслуживающего персонала.

Гарнизон напоминал Цитадель Омегу в миниатюре: несколько бараков, отдельно стоящие дома руководства, полоса препятствий, учебный плац, гараж, лазарет, подсобные помещения, и все это — за стеной, увенчанной дозорными вышками. От главных ворот дорога уходила к ферме Артура, земляка, товарища по первым боям… Ворота закрыты, и около них под козырьком замер караул.

Лекс спешил за радистом. Срочный вызов из Цитадели — с этим не шутят. Сейчас всему составу положено питаться, потом отдыхать, а не бегать по солнцепеку. За безопасностью гарнизона следят дежурные. Руководство об этом знает.

Сегодня Лекс — дежурный офицер, случись срочное в другой день, остался бы за столом, и кусок в горло не лез бы от любопытства. О чем еще думать? Служба рутинна и скучна, что, конечно, признак профессионализма личного состава… Но надоедает размеренный быт: тренировки, пища, сон, снова тренировки. Выезды случаются редко, и начинаешь понимать Артура, который ушел со службы.

У связистов было прохладно и пахло озоном. Лекс с удовольствием опустился на табурет, нацепил гарнитуру, щелкнул переключателем и подал голос:

— Лейтенант Лекс. Прием.

— Майор Кова. Срочная радиограмма, — отозвался собеседник, — совершенно секретно, командованию гарнизона.

Лекс напрягся. Он слышал о случаях, когда радистам не доверяли сведения, но сам не сталкивался. А майор продолжал как ни в чем не бывало:

— Провести мобилизацию всех мужчин, способных держать оружие, на территории, подведомственной гарнизону. Явку диких в гарнизон обеспечить не позднее, чем через три дня. Должны быть созданы поименные списки вновь прибывших. Дезертиров расстреливать без суда и следствия. О дальнейших действиях будет сообщено дополнительно. Прием.

— Майор, — прохрипел Лекс, — майор, что случилось?

— Война, лейтенант. — Майор не обратил внимания на обращение не по Уставу. — Мы идем на Москву.

Лекс выслушал инструкции, ответил по форме и больше не перебивал старшего по званию. Он мечтал об этом давно: собрать все силы, в кулак сжать пальцы–гарнизоны и ударить по Пустоши, по Москве, вышибая всю дурь, выбивая жажду убийства и уничтожая беззаконие. Объединить разрозненные кланы. Покарать подлецов.

C тех пор как рвань и голь напали на отряд Тео, с тех пор как Лекc во главе карательной экспедиции зачистил местность, он мечтал об одном: повторять это бесконечно, повторять от Кавказа до Москвы, а от Москвы — до Минска и Киева.

Рутина кончилась, скука бежала. Лекc доложил руководству о радиограмме, от имени командования, как и полагается дежурному офицеру, зачитал радиограмму, встреченную дружными аплодисментами. Солдат выстроили на плацу, объявили о начале операции. Этот сезон выдался особенно засушливым, припасов едва хватало, интендант помчался на склад выяснять, достаточно ли будет пропитания для мобилизованных. Сразу появилась куча неотложных дел, и Лекс закрутился, отвечая на вопросы, отдавая распоряжения, счастливый и свободный, как человек, нашедший смысл жизни.

* * *

На площади перед борделем собрались все жители фермы — от малых детей до наемных рабочих. Закат полыхал на полнеба, обещая ветреный день. По указанию Артура Выползню связали руки, и теперь наемники волокли его, растерянного, мимо людей. Народ безмолвствовал. Артур почувствовал, как холодеют ладони: ему приходилось убивать и на Полигоне[4], и позже, когда служил в Омеге под началом Лекса. Но ни разу еще он не отдавал приказа повесить преступника.

Ника сначала не хотела идти на казнь, но все–таки решилась и теперь стояла рядом — поддерживала мужа. Лана сидела у нее на руках, с интересом рассматривая сборище. Артур тронул темные, такие же, как у него, кудряшки дочери, и девочка зашлась счастливым смехом. В тишине младенческий голос прозвучал неожиданно страшно. Выползень рухнул на колени и пополз к Артуру, держа связанные руки перед собой:

— Начальник! Погоди, начальник! Манисиха же… Тварь… Случай! Я ж не специально! Не губи!

Наемные рабочие подхватили Выползня за локти, рывком поставили на ноги. Артур смотрел на небо: с каждым ударом сердца закат наливался кровью. Плохой закат. И то, что должно свершиться, не назвать хорошим. Необходимость. Це–ле–со–об–разность, как сказал бы Лекс. Вот уж у кого рука не дрогнула бы… Острое сожаление кольнуло грудь: будь рядом лейтенант, Артуру не пришлось бы решать. Но Лекса рядом нет, на площади собрались люди Артура, и сейчас он поступит по–мужски. Может быть, жестоко, но по–мужски. А потом вернется домой с Никой и Ланой… Нет, маленькая дочь на казнь смотреть не должна, надо сказать Нике, что–бы увела ее. Значит, Артур вернется домой один, позже. И напьется. По толпе пронесся легкий ропот. Артур понял, что молчит чересчур долго.

— Люди. Перед вами — преступник. Вина его доказана.

Выползень сделал попытку снова рухнуть на землю, но его держали крепко. Громче загомонили собравшиеся: все уже знали, что погибла манисиха, и мало кто разделял негодование Артура. Ну прогнать. Ну высечь. Но вешать?! За зверя?!

— Его вина, — попытался объяснить Артур, — не в том, что ферма понесла убыток, а в том, что он не думал… не воспринимал свои обязанности всерьез. Поставь такого дежурным — забудет закрыть ворота…

— Так выгнать! — посоветовали из толпы. — Пусть катится!

— Какой! — отозвался кто–то рассудительный. — Он у нас все входы–выходы знает, сдаст кетчерам…

— А Омега на что?! Мы им платим!

— А Омега может и не успеть, — упорствовал рассудительный.

— Короче. — Коновал Курганник растолкал народ и вышел вперед. — Люди, сегодня он манисиху потравил, а завтра яд по двору рассыплет — и дети наглотаются. А?! Что делать будете? Он же не первый раз подлость творит! Выся сейчас подставил, до того Клопа дрянью напоил, Клоп дристал три дня… Выползень Нюру за титьки хватал при муже! Драки зачинял, народ ссорил. От него всякого можно ожидать. Может, он вообще ферму поджечь хочет? Я мужик простой, вы меня знаете. Я говорю: повесить, пока беды не приключилось.

Стоявшие в стороне от девок мужние жены зашушукались: Курганнйку удалось их напугать.

— Да я к яду… Ни в жизнь не трону! Мамой клянусь! Чем хотите клянусь!

— Заткните его, — приказал Артур. Выползень даже не сопротивлялся, пока ему в рот заталкивали тряпку. Только из глаз верзилы неожиданно полились слезы.

— Мы его повесим, — припечатал Артур. — Потому что я так решил. Кому не нравится, пусть в тряпочку молчит. Здесь вам не кетчерский клан, здесь есть закон. Этот закон — я. Понятно?

Свет заката мерк. Артур вглядывался в потемневшие лица. Напуганная отцовскими интонациями, за–плакала Лана. Ника на миг прижалась к плечу мужа, повернулась и молча пошла в сторону дома.

— Вот это по–нашему, — обрадовался Курганник. — Хозяин сказал — так и сделали. А то еще обсуждать… Как по мне — правильно решил.

И вслед за коновалом другие поддержали: правильно, мы с тобой, Артур. Не важно, думали они так на самом деле или просто боялись уходить в неизвестность. Артур чуть не крикнул: «Хватит! Не надо! Он достаточно наказан!», но встретил взгляд Курганника и промолчал. Измени хозяин сейчас свое решение, никогда ему больше не поднять авторитет.

С вышки донесся нечленораздельный вопль, будто кого–то резали, а следом Зяма замолотил в рынду, оповещая ферму о нежданных гостях. Артур недовольно обернулся: кого еще нелегкая принесла?.. Зяма свесился с вышки и крикнул:

— Омега!

Омеговцы никогда не приезжают на закате. Их время — день, им незачем таиться в ночи. Артур бросил наемникам:

— Держите этого… — и поспешил к воротам. Туда уже стягивались дежурные. Артур велел Зяме открывать. Неужто Лекс пожаловал?

По дороге, поднимая тучи белой пыли, катили три грузовика и танкер. Артур опешил: Омега никогда, с того дня, как они с Лексом наводили порядок на ферме покойного Шакала[5], не приезжала таким составом.

— Открывай! — скомандовал он.

И Зяма — нелепый, длиннорукий, встрепанный — скатится с вышки, ухватил засов на воротах, крякнул от натуги. Дежурные пришли на помощь, вместе сдвинули рельсу, прилаженную на толстые скобы, и створки со скрипом распахнулись. Артур стоял на въезде, поневоле копируя повадку отца: руки в бока, рубаха с короткими рукавами застегнута только от пупка, ноги расставлены широко. Утихший было ветер взъерошил его волосы.

Грузовики притормозили, танкер остановился, из распахнувшегося люка вылез Лекс. Артур не видел его сезона четыре — когда Лана, доченька, родилась, по радио связались с лейтенантом, и он приехал. Гулял со всем поселком и казался обычным человеком, но ближе к ночи не сдержался и избил морду двум обидчикам, которых с детства простить не смог. Артур тогда оттащил бывшего сослуживца, спать уложил в своем доме. И утром, завтракая, они вспоминали прошлое: как на Полигоне выживали, как Артур в самоволку к Нике бегал… А после Лекс ферму своим вниманием не баловал: связывался по радио, если давно не было новостей, да еще приезжали его подчиненные плату взимать — налог на спокойствие.

Артур поднял руку, приветствуя названого брата. Лекс был в полной форме, даже шлем надел. Спрыгнул с брони, зашагал к воротам. Из грузовиков и танкера высыпали бойцы — много, больше необходимого. А ведь недавно плату брали, луна обновиться не успела…

— Здравствуй! — Артур распахнул объятия, и лейтенант повторил этот жест. Они сошлись, похлопали друг друга по спине, изображая радость.

— Какими судьбами? — приговаривал Артур, пытаясь сообразить, что нужно Лексу. — Давай заходи, и ребят твоих разместим, и тебя, посидим, старое вспомним, ты же не спешишь? Лану мою сколько не видел! Красавица дочка, уже ходить пытается, а ползает — манису не угнаться!

— Что за сборище? — не обращая внимания на его трескотню, спросил Лекс.

Артур смешался. Посвящать омеговца, пусть даже Лекса, во внутренние дела фермы он не собирался. Но Лекс уже высвободился из объятий и, оставив Артура позади, уверенно шел на площадь. Конечно, от его взгляда не укрылся Выползень, бившийся в тихой истерике, наемные рабочие, держащие осужденного, люди, застывшие на своих местах…

— Преступника казним, — небрежно ответил Артур.

— Плохо… Мне нужно сделать заявление. Но сначала я скажу тебе. Мы призываем на службу всех мужчин, способных держать в руках оружие. Тебя. Твоих людей. Этого… преступника. Всех. Нам нужен каждый. Пришло время отдавать долги, Артур.

— Мы платим регулярно. — Артур не узнал собственный голос.

— Вы платите за охрану. А теперь заплатите за будущее. Завтрашний день я дам вам на сборы…

— Погоди… Все — и коновал Курганник, и Зяма, и даже Выползень — смотрели на них.

— Погоди, как это — всех? А кто же здесь останется? Дети? Бабы? Кальмарку тебе в зад, Лекс, это даже не смешно! Я в эту ферму всего себя вложил, здесь порядок, здесь спокойно, а ты…

— Это приказ.

Артур зажмурился. Приказы остались в прошлой жизни, когда он вставал по команде, по команде умывался, одевался и шел завтракать, а потом прыгал в грузовик и под командованием сержанта ехал наводить порядок в деревнях и на фермах… А здесь он — сам себе господин.

— Нет, Лекс, я не могу дать людей.

— Ты не понял. Нам нужны люди, и мы их заберем. Или твою ферму с землей сровняют. Не я, так другие… Ты же помнишь, как Омега относится к дезертирам. И не переживай, с оставшимися женщинами ничего не случится — мы собираем всех мужчин, больше не будет банд кетчеров, больше…

— Лекс… — Артур вроде бы отыскал нужные слова. — Лекс, это невозможно. Люди свободны. Они просто не пойдут. Лейтенант снял шлем и улыбнулся. Эту косую ухмылку Артур хорошо помнил.

— Пойдут. Йе зря я приехал со взводом. Они пойдут, Артур, и ты пойдешь. Помнишь, что было двадцать дней назад с Хмурым? Я не смогу тебе помочь, даже если захочу.

Конечно, Артур помнил. Все помнили, тихонько роптали, но даже с соседями не обсуждали бойню. Вдруг сосед окажется предателем, донесет, как Вымя, и зажирует на чужом добре? Непослушных детей пугали кровожадными омеговцами и, завидев танкер, малышня с воем разбегалась.

— Дай хотя бы день, — уронил Артур. — Чтобы с женой проститься.

— Завтра в полдень выдвигаетесь под началом сержанта Рика. Он предупрежден и останется на ферме, чтобы проследить за сборами. А мне нужно назад, в гарнизон.

Равнодушно разглядывая колодец, Лекс повернулся вполоборота. Даже в сумерках было видно, как он бледен. Светлые волосы, взъерошенные шлемом, стояли торчком, на скулах играли желваки.

— Лекс… это ведь значит… Я помню: всеобщая мобилизация, да? Война?!

— Я не имею права тебе это говорить. Извини.

Выползень, почуяв, что судьба его меняется, с надеждой воззрился на командира омеговцев. Закат померк, площадь и ферма стали серыми. Над Пустошью зажглись безжалостные звезды.

— Хоть чаю с нами выпьешь? Лекс неожиданно оттаял и пожал плечами:

— Я бы с радостью, но совершенно нет времени. Увидимся в гарнизоне. И зашагал к воротам.

Утреннее солнце золотило плац, багрянцем отливали окружные скалы. Гордо реяло знамя Омеги — красное, с желтой перевернутой подковой. Хрустел гравий под ногами идущих на построение воинов, раздавались резкие, как птичьи крики, голоса командиров подразделений, пахло дегтем, металлом. Генерал Бохан стоял на пороге штаба, подставив лицо утреннему ветру. Рядом с ним, возвышаясь над малорослым генералом, как взрослый над ребенком, замер мутант, одетый в хламиду с капюшоном.

— Хороший день, Орв. — Бохан окинул помощника светлым взглядом. — Ты только почувствуй, какой прекрасный день. Он подходит для начала великого дела, да, Орв?

Мутант дернул головой, и капюшон соскользнул на плечи, солнце блеснуло на лысине, резкими тенями перечеркнув худое, лишенное растительности лицо. Он снова содрогнулся — всем телом.

— Хороф–фый. Хороф–фый день.

— Что гронги?

— Отдыф–фают. Они уф–фтали. Слифком много…

— Я знаю, Орв, знаю. Нашим маленьким друзьям нужен отдых. Ну, не будем терять времени. Мы справимся и без них! — Бохан рассмеялся. — Уж со своими солдатами я справлюсь. Ты пойдешь со мной?

Орв опустился на корточки, неестественно вывернув колени. Бохан смотрел на помощника без восхищения, но с доброжелательностью и ждал, что тот решит.

— Много людей. Орв н–не любит много людей, — с тоской ответил мутант.

— Опять ты за свое… Ладно, оставайся. — И генерал, не оглядываясь на Орва, пошел на плац.

Нахохлившись, мутант смотрел ему в след. Потом прикрыл глаза и замер причудливой статуей. Он обманул покровителя: день вовсе не казался ему прекрасным. В контрастности солнца, скал, неба Орву чудилось недоброе: будто глубже, чем обычно, тени, будто ослепительней — свет, суше — ветер. И тянет откуда–то тленом. Орв отпустил свой разум, нащупал гронгов. «Маленькие друзья» спали чутко, в полглаза, сканируя окружающее пространство. Грядущее не нравилось даже им, лишенным разума в обыденном понимании этого слова. Орв коснулся гронгов мимолетной лаской, вернулся в свое тело. С плаца раздался дружный рев сотен глоток: солдаты Омеги приветствовали генерала Бохана.

На краю плаца генерала встретил полковник Ринг, верный соратник, боевой товарищ. Засеменил рядом, подстраиваясь под шаг Бохана:

— Мой генерал, — он всегда обращался к командующему именно так, — все на месте. Курсанты, действительные рядовые, офицерский состав… Вы будете держать речь, мой генерал?

— Да, полковник. Пришло время все объяснить бойцам, которые встанут на острие молнии нашей войны.

— Прекрасно сказано, мой генерал! — Полковник лучился счастьем и, пригнувшись, пытался заглянуть в огромные глаза генерала. Всем в Омеге известно, что взгляд Бохана пробуждает в человеке боевой дух.

Не ответив на комплимент, отдающий лестью, генерал продолжил свой путь и замер посреди плаца, у флагштока. Сотни каблуков ударили друг о друга. Сотни ртов распахнулись, и воздух содрогнулся от ликующего:

— Здравия желаем, генерал Бохан!

— Здравствуйте, бойцы. — Он окинул взглядом строй, заглянув в лицо каждому, и завладел их вниманием. — Сегодня — великий день. Начало новой эры. Взгляните на это небо, взгляните на солнце — они приветствуют вас! Порядок и Закон — вот имена Омеги, наша жизнь посвящена служению им. Что видит светило, восходя над Пустошью? Разруху. Люди уподобились зверям, рвут на части друг друга, погружая клыки в теплую плоть врага. Люди забыли о долге, отринули цивилизацию. Лишь Омега — оплот прошлого, лишь Омега — предвестник будущего.

— Славься! — рявкнули бойцы.

Бохан выдержал паузу. Чистой радостью светились лица, обращенные к нему.

— Что видит это небо, белое от ненависти? Кровь, пролитую во имя наживы, смерть ради мимолетного удовольствия. Люди Пустоши не ведут счет времени, люди Пустоши не ведают себя самих. Правильно ли это? Так ли должно быть? Нет! Мы — слуги порядка! Мы — последний рубеж закона! Омега!

— Славься! — прокатилось над плацем.

Генерал движением руки заставил воинов замолчать и продолжил в абсолютной тишине:

— Что есть сердце зла? Где попраны все права человека, где гордость рода людского втоптана в грязь? В Москве. Очистить Пустошь — значит, очистить Москву. Вымести сор из великого города, выбить из него мразь. И мы сделаем это. Мы едины, и нас не победить. Омега нанесет удар, подобный удару молнии, и выжжет скверну жестокости. Омега прокатится по Пустоши, сметая бандитов. Вы, бойцы, пойдете на Москву! Вы принесете людям закон! Вы обновите этот мир! Закончатся войны! Из праха восстанут науки! Поднимет голову человечество! История начинается сегодня! Славься!

— Славься!!!

Рыдал от счастья, не стыдясь своих слез, полковник Ринг. И грянул гимн:

Славься, Омега, славься, твердыня!

Славься навечно, последний оплот!

Знамя твое поднимаем отныне,

Бохан великий к победе ведет!

Дрожали мужские голоса, истинным чувством полнились простые слова песни. Генерал Бохан вбирал свет преклонения, стремления к лучшей жизни. Отрадно видеть, что твои воины преданы тебе душой и телом, готовы следовать за тобой, разделить твои мечты, стать орудием, пальцами, сжавшимися в кулак.

На крыльце перед штабом Орв вынырнул из транса и болезненно сморщился, уловив отзвук единения. Он знал о плане Бохана и разумом разделял мечту генерала. Но тьма клубилась на границах сознания, вкрадывалась фальшью в голоса людей, их мысли и чувства. И Орв никак не мог понять, откуда взялась тень.

Отзвучал гимн, и к зданию штаба потянулось высшее командование, умудренные опытом офицеры. Их лица хранили отпечаток неловкости, как после вырвавшегося против воли откровения. Орв тяжело поднялся, шагнул в сторону, пропуская людей. С ним здоровались: все знали, что мутант нужен генералу. Орв улыбался в ответ. Генерал Бохан появился последним. Бледное лицо его порозовело, а огромные серебристые глаза, которых Орв побаивался, понимая их силу, казалось, светились.

Орв надеялся, что его не позовут на совещание, но Бохан махнул рукой: заходи, и мутант поплелся следом за людьми, привычно сутулясь, бормоча шепотом: «Орв уф–фтал, Орв не любит много людей, Орв не хоф–фет»…

— Прекрати, — посоветовал Бохан, — никто не верит твоей игре. А ты все изображаешь убогого.

— Орв н–не… Тяф–фело, генерал. Трудно. Фто–то давит. Фто — Орв н–не фнает. Остановившись, Бохан заглянул ему в лицо. Мутант выдержал, не отвел глаза.

— Это твои страхи, Орв. Успокойся. Ты боишься войны? Но представь, что война — это кровопускание…

— Варварство, — буркнул Орв. Бохан расхохотался:

— И ты еще хочешь, чтобы мы верили в мутанта–дурачка! Нет, Орв, не варварство. Единственная возможность помочь укушенному ядовитой змеей. Ты хочешь посоветовать, чтобы я приберег красноречие для своих подчиненных? Не волнуйся, сегодня моим возможностям нет предела.

— Хороф–фо… Будь оф–фторожен…

— Спасибо за заботу, друг мой и собрат.

Все стулья за огромным Т–образным столом были заняты. Когда вошел генерал, офицеры поднялись и отдали честь. Орв занял место по левую руку от Бохана. На доске за спиной генерала была пришпилена огромная, самая подробная из существующих, карта Пустоши, составленная профессионалами Омеги. Разными цветами были помечены зоны некроза, территории разных кланов, болота, озера, пути миграций мутантов.

Генерал Бохан взял со стола указку и встал перед картой. Все взгляды устремились на Бохана, Орв тоже обернулся, облокотившись на спинку стула. Совещание было фикцией: собравшиеся не раз и не два видели карту и обсуждали план наступления. Лично Орв вносил поправки, касающиеся мутантов, и его слушали. Поэтому он позволил себе отключиться, не видеть и не слышать происходящее. Он обратился к своему прошлому, к жизни на просторах Пустоши — до Полигона, до Омеги, до знакомства с Боханом… Раньше, раньше, раньше.

…Шаман Орв жил наособицу, но содержала его община. Община же навязала ему Гопа, ученика. Сперва Орву показалось, что Гoп, как и он сам, наделен даром нестарения, но уже спустя четверть дня Орв осознал ошибку: Гоп просто был очень молод, несмотря на бороденку и усы. Ребенок этот, только переросший юношеские прыщи, внешне мало отличался от человека. Разве что ступни у него были огромные, а кожа на пятках — дубленая. В любую погоду, по камням ли, по колючкам, Гoп прыгал босиком. Именно прыгал — ходить он не умел. В душу Орва закралось сомнение: не пыталась ли община избавиться таким образом от непереносимого юнца?

За учебу Гоп принялся со всем старанием и энтузиазмом. Правда, усидеть за книгами, свитками, справочниками он не мог, а считал, что шаман коснется его пустой головы указательным пальцем, и знания образуются сами. Орв предпочел бы дубину. Через десять дней он растерял остатки невозмутимости и всерьез подумывал скрыться от ученика в Донной пустыне. Гоп бегал и прыгал вокруг шамана Орва и тарахтел без умолку:

— Скажи, учитель, а если представить, что Солнце вращается вокруг Земли? Скажи, учитель, а если представить, что мужчина может зачать от мужчины и размножиться? Скажи, учитель, а если бы у нас было по четыре ноги, как бы мы выглядели?

Ответы, естественно. Гопа не интересовали. Учитель, заикаясь больше обычного, пытался обратить внимание ученика на справочники, книги Древних, добытые предшественниками Орва с огромным трудом. Тщетно. Ни позабытая наука астрономия, ни медицина с биологией не трогали Гопа.

Еще через десять дней Орв понял, что не способен больше работать. Наладить контакт с недужными, когда вокруг вертится Гоп, шустрый, как речная рыба, было само по себе трудно, но шаман справился бы, если бы оставались силы. Все мысли Орва вращались вокруг одной задачи: как отвадить Гопа, не обидев общину. Решение проблемы пришло само собой, когда Орв уже был близок к самоубийству.

— Скажи, учитель, — подпрыгивая на одной ноге, крикнул Гоп, — почему меня не любят девушки?! Стоит мне подойти хоть к одной, они ссылаются на дела и убегают…

Ответь Орв правду — мол, ни одна девушка из их общины такого «подарка» не заслуживает, — Гоп, пожалуй, обиделся бы и пропал на половину дня. Но Орв схитрил. Он нахмурился, изобразил тяжелое раздумье, и ученик даже пританцовывать перестал — испугался. Орв приблизился к нему, сделал несколько пасов руками, совершенно ненужных в данном случае, но эффектных, покачал головой, ссутулился и отправился в свою хижину, не проронив ни слова. Гоп засеменил следом. Тоже молча. В хижине Орв бросил в очаг щепоть душистых трав и вдохнул дым полной грудью.

— Учитель, — простонал Гоп, — учитель, что со мной?!

— Ф–фамо мироф–фдание… Ф–фядь. Девуф–фкам не нравятся ф–фаманы. Девуфки боятся. Будь ты пафту–хом или охотником, они бы любили Гопа.

Лицо юноши просветлело. И Орв понял, что спасен: сегодня же, сейчас же Гоп побежит в деревню и будет просить вождя и старейшин забрать его от шамана, перевести в пастухи или охотники. А как у него после сложится с девушками — не проблема Орва, сюда Гоп все равно не вернется…

— По результатам мобилизации, — бубнил полковник Ринг, — количество дезертиров крайне незначительно. Сказывается недавняя зачистка, проведенная на ферме Юри Хмурого. Дикие осознали мощь Омеги. Правда, поступают жалобы на скудность запасов, но дикие всегда жалуются.

Генерал Бохан внимательно слушал Ринга, хотя все это было уже известно. Мобилизованные — необученные мужики, тупые, но сильные — должны были обеспечить надежный тыл армии Омеги. Уговаривать бесполезно: дикие не будут защищать свой дом, а сдадутся на милость победителя. Значит, нужно заставлять. Бохана не волновали такие мелочи, он уже разработал план войны, прекрасной в своей стремительности и простоте. Никто не был посвящен в него подробно, никому генерал не доверил всей полноты картины.

Закончив доклад, полковник Ринг, худощавый мужчина с правильным, гордым лицом, опустился на стул. Он надеялся, что Бохан сделает его полевым командиром и даст возможность своими глазами, не полагаясь на отчеты, увидеть величие Омеги, в числе первых войти в Москву и очистить Пустошь от мерзости, чтобы от Москвы до Кавказа могли спокойно и счастливо жить достойные люди.

После того как сержант Рик объявил фермерам о всеобщей мобилизации, Артур понял, что его жизнь изменилась. Приуныли дома, безнадежность залегла черными–тенями, даже лошади у коновязи не всхрапывали. Рабочие, встречавшиеся на пути, здоровались кивком и старались не смотреть в глаза. Лишь в «Веселом путнике» с надрывом горлопанили трое проезжих торговцев.

Сержант Рик обещал, что к началу сезона дождей рекруты вернутся домой, уверял, что, когда кампания закончится, все получат еды и денег и заживут сыто и мирно. Артур ему не верил. Омега развязала большую войну. Любая война — это смерть. Вряд ли награда окупит неизбежные потери. Скоро истосковавшаяся по влаге земля Пустоши напьется крови.

Ферма остается на женщинах. Мужики едва справляются, а бабы как? С манисами жесткость нужна, да и с детьми без мужей трудно.

Ника, Ланка… Как они переживут? Приказ о казни Выползня отдать было проще, чем рассказать Нике, что кормилец должен покинуть семью. Теперь ей надо будет и за борделем следить, чтобы клопы не завелись, и за манисами, да еще смотреть, чтобы в «Веселом путнике» чисто было. Справится ли? Должна. Она только с виду хрупкая, а на самом деле — настоящий боец. Нужно только обезопасить ее, подстраховать…

Артуру стало невыносимо тяжело, и он ушел подальше от суеты, от пьяных воплей, доносящихся из кабака. Сел на покрышку, хранящую тепло ушедшего дня. Горячий ветер трепал волосы. Неподалеку стрекотал сверчок. Ника нашла его сама. Бесшумно подкралась, обняла и уселась рядом.

— Ты уже знаешь? — спросил Артур и провел по ее волосам.

— Война, — прошептала жена и зарылась носом в складки его рубахи. — Все уходят завтра. И ты с ними. Не волнуйся. Мы справимся. Идем домой, тебе надо отдохнуть. Да и мне хочется рядом побыть в последний раз…

— Да что ты такое говоришь! Ерунду несешь. Никакой не последний. Ты иди домой, а я скоро буду. — Артур поцеловал ее в макушку и поднялся. — Не смотри так! До ста сосчитать не успеешь, как я приду.

Вздохнув, Ника побрела к дому. Артур с тоской проводил взглядом ее стройную фигуру и направился к манисовику.

Высь жил в кособокой лачуге около сараев. Поняв, что боец из него никакой, омеговцы оставили подростка на ферме. Артур знал: Высь умеет обращаться с радиоточкой и может быть связистом. Он постучал в ржавую металлическую дверь. Донеслись шаги, высунулся бледный, перепуганный Высь, не говоря ни слова пропустил хозяина внутрь. Артур не стал присаживаться на колченогий стул и проговорил:

— Я ненадолго. Война началась. Я буду в гарнизоне. Если узнаю, что ферме угрожает опасность, передам тебе радиосигнал, скажу: «Лето выдалось непривычно жаркое», так что будь на связи. Понял? Высь кивнул.

— Когда получишь сигнал, забирай Нику, Лану и уходи на свалку по восточной дороге. Там есть убежище и запас продуктов на первое время. Ника знает. Потерявший дар речи парень теребил длинную рубаху.

— Понял меня? Высь снова кивнул и прошептал:

— А кто нападает–то?

— Пока не знаю. Понял, что надо делать?

— Всё так серьезно? — не унимался Высь.

— Без понятия. Это на всякий случай.

— «Лето выдалось непривычно жаркое», — пробормотал Высь, будто пробуя фразу на вкус. — Хоть бы больше не услышать…

— Надеюсь на тебя. — Артур похлопал парня по тощей спине; тот потупился. — А теперь мне пора.

В безлунном небе звезды сверкали пронзительно ярко, набирало обороты истерическое веселье: с площади доносились басовитые возгласы и женский смех. Каждый стремился прожить последние часы на воле как можно разгульней.

По пути домой Артур споткнулся о пьянчугу, расположившегося в тени забора; мужик обругал его. По голосу Артур не узнал, кто это.

Запах сивухи плыл над Пустошью и затуманивал мозг. У колодца покачивались, поддерживая друг друга, наемные рабочие. Забытый, оставленный всеми Выползень жался к воротам, которые охраняли омеговцы. Чуть в стороне стоял Курганник, жевал сухую травинку, не сводя с Выползня взгляда. Как бы ни прибил — омеговцы сразу пристрелят… Перед военными ползал на коленях бородатый торговец с огромным пузом. Вот уж кому не повезло! Он–то не местный, случайно тут. Двое солдат, не выпуская из рук автоматов, смотрели поверх него.

Попойка набирала обороты и не обещала ничего хорошего — Артур невольно вспоминал Укрепрайон на Полигоне. Только бы никого не потянуло на приключения!

Подперев дверь хозяйского дома и вытянув ноги, похрюкивал еще один пьяница, из старожилов. Артур подвинул его — выпивоха повалился на бок и свернулся калачиком.

Лана уже спала, а Ника — нет. Ника сидела в кухне, поджав ноги и обхватив колени. Глаза ее были красными. Заметив мужа, она улыбнулась, вспорхнула со стула и развела руками:

— Ужинать будешь?

Артур протопал на свое место, во главу стола, и сел, подперев голову. Жена поставила перед ним тарелку с душистыми лепешками из кукурузной муки, котелок с тушеным мясом и миску сыровяленых ящериц к пиву. Он притянул Нику к себе и прошептал:

— Если что случится, уходи вместе с Высем, я его предупредил. Я сигнал подам. — Ника не ответила, прижала голову мужа к груди, и он услышал, как колотится ее сердце. — Надеюсь, я волнуюсь напрасно, — продолжил он.

— Поешь. — Жена отстранилась и положила мясо в его миску. — Вчера поросенка зарезали… А потом выпьем пива. Как будто ничего не случилось.

— Да. Представим, что доблестным воинам Омеги не понадобится помощь простых мужиков.

Артур налил пиво себе, Нике и, залпом осушив кружку, поковырял тушеное мясо. Как обычно, оно было превосходным, но кусок не лез в горло, а вот ящерицы пошли на ура. За окном кто–то горланил песни, кого–то били. Застрочил автомат — крики стихли. Остался стон, срывающийся на хрип. Одиночный выстрел — стон оборвался. Ника вздрогнула и прильнула к мужу, он обнял ее и потянул к окну.

Гуляки, моментально протрезвевшие, расходились по домам, даже старик–пьяница очнулся и пополз куда–то. Убитого Артур не увидел. Вскоре на площади не осталось никого. Бил вдаль прожектор на дозорной вышке, светился красноватым фонарь у входа в кабак. Налетел горячий ветер, поднял пыль и швырнул в стекло.

В мертвой тишине было слышно прерывистое дыхание Ники. Артур обнял ее крепче, зарылся лицом в пепельные волосы, пахнущие полынью. Ника, развернувшись, нашла губами его губы.

Они любили друг друга страстно, отчаянно. До самого рассвета. И все равно не могли насытиться. Осознание того, что они, возможно, вместе в последний раз, придавало чувствам остроты.

На рассвете зазвонил колокол у ворот. С трудом разлепив веки, Артур встал и выглянул в окно: понурые мужики сползались к колодцу, умывались, переговаривались. Омеговцы по–прежнему караулили ворота. Ника спала, поджав ноги. Он не стал ее будить, поцеловал в макушку, потоптался у колыбели Ланы, потеребил черные, как у него самого, кудряшки, вздохнул и зашагал к выходу.

Безмолвные мужики, обступив хозяина фермы, смотрели жалобно, с надеждой, словно он мог что–то изменить. У ворот кверху пузом валялся заезжий торговец, кровь застыла на земле бурой коркой. Скалился Выползень — целый и невредимый. Один из омеговцев снял шлем, и Артур узнал Рика.

— На построение! — скомандовал сержант ничего не выражающим голосом.

Работники заозирались, попытались встать в линию, — но все равно строй больше напоминал толпу. Рик объяснил им, что они свиньи, продемонстрировал, как надлежит держаться воинам Омеги. Артур, заняв свое место в строю, вытянулся по стойке «смирно», и Рик одобрительно кивнул. Артур поймал себя на мысли, что все омеговцы со временем становятся похожими, вроде симбионтов: отстраненное выражение лица, одинаковые движения. Будто Устав, как некроз, постепенно вбирает их и растворяет в себе.

— Ничего, — говорил Рик, прохаживаясь перед строем, — неделя–другая, и я сделаю из вас людей! Колонной по двое — в грузовик!

Артур глянул в свое окно, надеясь увидеть Нику, но та спала. Он первым направился к воротам строевым шагом. Позади зашаркали десятки ног. Рядом, выгнув грудь колесом и размахивая несоразмерно длинными руками, тянул носок Зяма. Этого–то полудурка куда? Вон как его от гордости раздуло! Похоже, одному Зяме и хорошо. Ну и Выползню — жив остался.

Всхлипывающие жены жались в сторонке, украдкой махали мужчинам, те кивали или делали вид, что не замечают их.

Когда людей погрузили в кузовы машин, как скотину на продажу, Артуру показалось, что его снова ждет Полигон.

* * *

За два года гарнизон не изменился. Дозорная вышка, озаренная утренним солнцем, отливала золотом, из бойниц в каменной стене торчали пулеметные стволы, огромные ворота недавно перекрасили в черный, и ржавчина проступить еще не успела. Артур пропустил к вентиляционному окошку суетящегося Зяму и протолкнулся поближе к дверям.

Грузовики затормозили — мужики, затравленно озираясь, вывалились на присыпанную мелким щебнем дорогу. Тотчас рядом образовались конвоиры в черном во главе с Риком, и грузовики передали бойцам из гарнизона, которые сразу же отогнали их в гараж, расположенный слева от ворот. С другой стороны находились складские помещения, впереди — учебный плац, где уже кто–то упражнялся.

— За мной! — скомандовал Рик и махнул вперед, по направлению к казармам.

Когда подошли поближе, Артур понял, что на плацу тренируются мужики, вчера или позавчера оторванные от дел. Пыхтят, обливаются потом, штурмуя полосу препятствий. Их движения грубы и неуклюжи, нет омеговской выправки и грации. Молочно–белые, недавно обритые макушки и кое у кого подбородки контрастировали с загорелыми лицами и плечами. Командовали ротой два сержанта с автоматами на изготовку; лейтенант из новеньких, совсем юнец, наблюдал издали. Видимо, совсем у омеговцев с людьми плохо, раз из Цитадели прислали детей.

Вновь прибывшие обогнули плац. Направляющий махнул в сторону казарм, замыкающий крикнул:

— Пошевеливайся!

В казарме воняло нестиранными портянками, сыростью тянуло из душевой. Рабочие из деревни Артура, тридцать с небольшим человек, столпились в коридоре.

— Группами по десять — в душ, — скомандовал Рик. — Потом следуйте за сержантом Глебом. — Он указал на невысокого дядьку с рыжими усиками.

Вода с ночи не успела прогреться и бодрила — Артур собрался с мыслями. Лучше бы он этого не делал. Их всех направляли воевать насильно. С рекрутами так не обращались, им давали больше свободы. Значит, дело и правда серьезное.

— Время вышло! — гаркнул Рик.

Нужно выжить и вернуться к Нике, думал Артур, натягивая брюки на влажное тело, выжить любой ценой. Как тогда, на Полигоне. Странно: все повторяется…

После душа сержант Глеб погнал десяток чистых и готовых к употреблению рядовых в лазарет. Артура, удовлетворенно кивая, осмотрел лекарь. При лазарете был тесный кабинет с серыми стенами, его пол застилали черные, русые, седые волосы. Тощенький рядовой протянул Артуру лезвие и пискнул:

— Лучше ты сам, парень.

Черные пряди упали поверх седых, сбившихся колтунами. Из потемневшего зеркала глянуло смуглое существо с блестящей, молочно–белой лысиной, будто пришитой от другого человека. Артур грустно усмехнулся своему отражению и вернул лезвие рядовому.

Обритые мужики шептались на улице. Носатый Курганник возмущенно гудел, как мотор танкера.

— От теперь и ты, хозяин, на жопу похож! — вос–кликнул он, потирая лысину. Над гарнизоном разнесся дружный хохот.

После того как обритые и помолодевшие рекруты переоделись в тренировочную форму — серые рубахи и льняные штаны, — их выстроили на опустевшем плацу. Артур окинул взглядом братьев по несчастью: навскидку человек сто. Его ферма и несколько окрестных. Вскоре строй разделился на четыре группы. Напуганные мужики жались к знакомым.

Перед строем вышагивал Рик, по сторонам застыли автоматчики. На солнцепеке Артура разморило — сказалась бессонная ночь. Он по привычке держался прямо, мужики, к воинской службе непривычные, сутулились. Рик регулярно бил их по рукам, которые норовили помимо желания то скреститься на груди, то спрятаться за спиной. Артур со злорадством отметил, что перепало и Выползню. Пока ожидали командира части, Рик учил фермеров правильно приветствовать офицеров. Выходило у них вяло и вразнобой. Но получив несколько тычков, рядовые все–таки приноровились выкрикивать «Здравия желаю!», подстраиваясь под Артура.

Когда появился офицер, крик оборвался на полуслове. Рик вытянулся и отдал честь. Стоящий рядом с Артуром рядовой, наемный рабочий, попытался повторить его жест, но Артур толкнул его локтем в бок и заорал:

— Здравия желаю, офицер! Вопль подхватила сотня глоток.

Этого лейтенанта, Отто, Артур помнил еще со службы. Был он высок, тощ и бледен и умом не отличался. Раньше офицеры, в том числе Лекс, над ним подтрунивали, а рядовые тешили себя забавными историями с его участием. Теперь же офицеров отправили на войну, а бестолковый Отто остался. Единственное, что он хорошо умел, — молоть языком.

— Здравия желаю, рядовые, — небрежно бросил лейтенант, оглядев строй. — Скорее всего, вам кажется несправедливым, что вас оторвали от дел, от семей и привели сюда. Но на Пустошь пришла беда, и Цитадели Омега нужна ваша помощь. Ведь если бы не Цитадель, вы не смогли бы содержать фермы, все ваши силы уходили бы на борьбу с бандитами. Мы очистили землю от мутантов, от кетчеров, и теперь вы можете заниматься чем хотите. Но повторюсь: назревает война, и от того, выиграет ли Омега, зависит ваше будущее и будущее ваших детей. Запомните: вы здесь не бесплатно. Каждый будет получать жалование рядового. А после того как с вашей помощью война закончится, вы получите расчет в размере трех жалований и на сезон будете избавлены от платы. Омега нуждается в вас, вы нуждаетесь в Омеге. Только вместе мы сможем победить, и на Пустоши воцарится порядок. Вместе к победе. Во имя правды. Славься!

Не задумываясь, Артур подхватил вопль, и над гарнизоном прогремело многоголосое «Славься!». От речи Отго тепло разлилось по телу Артура, он преисполнился новых сил и веры в счастливое будущее — для всех.

Приказ о повышении Лексу зачитали вечером последнего дня в гарнизоне. На следующее утро он получил нашивки капитана и вступил в командование ротой из пятидесяти человек, вторая рота — под началом капитана Тойво — должна была идти следом. В роту Лекса вошел и наличный состав старого взвода, с которым он приехал в гарнизон, — кроме покойного Тео, естественно. Глыбу «за общий героизм» в очередной раз повысили из капралов в лейтенанты и поставили командовать танкерами.

Глыба Лексу обрадовался как родному: обмял, по спине так приложил, будто убить хотел. Барракуда, оставшийся в рядовых (видимо, на его долю героизма не хватило), тут же исчез в недрах флагманского танкера и вернулся с фляжкой. Лекс отказывался, отбивался, но его не слушали. Третий член экипажа, имени которого Лекс не помнил, отсыпался в кабине.

— Ну, капитан! — Глыба улыбнулся от уха до уха, во всю ширину своей рожи. — Как ты там говорил в первый раз? За Омегу?

— За тех, кого с нами уже нет, — отобрав у него фляжку, поправил Лекс.

Выпил. Давно прошло то время, когда самогон драл горло и слезы выступали на глазах. Но у танкистов жидкость была ядреной, Лекс чуть не подавился. Барракуда рассмеялся, у него не хватало трех зубов — одного сверху и двух снизу.

— А наш рядовой Кусака… Да ты его знаешь, капитан, он в танкере дрыхнет… — закурив, начал Глыба. — Так вот, Кусака–то из Москвы. Башмачник[6]. Изгнали его из клана за общее…

— Разгильдяйство, — подсказал Лекс.

— Разгильдяйство, правильно запомнил. Вот Кусака с горя и запил: на свой город войной идет, на свой, можно сказать, дом. А у него, наверное, еще родители живы. Вот скажи, капитан, — Глыба внезапно стал серьезным, — нормально это?

— Это приказ, — коротко ответил Лекс.

Пить с Глыбой и Барракудой ему расхотелось. Война вошла в жизнь Лекса и предъявила на него свои права: одно дело, когда едешь в гарнизон со взводом и по пути зачищаешь гидропонную ферму наркоманов, совсем другое — когда твоя рота выдвигается в поход к Москве, до которой не один день пути, и действовать предстоит по заранее определенному плану, а каждый метр пути контролируется из Цитадели. Тут забудешь и о панибратстве, и о развлечениях. Глыба недоверчиво ухмыльнулся одним углом рта (Лекс всю жизнь учился такой улыбке):

— Вас понял, капитан. Барракуда отдал честь и скрылся в люке, прихватив с собой фляжку.

— Только, капитан, последний совет дам. Ты еще не воевал. Ты не понимаешь: мы — одна семья. Одной кровью мазаны. И от наших отношений, а не от твоей крутизны зависит, как мы будем сражаться. А приказ… Я приказов никогда не нарушал. И за свой экипаж отвечаю: мы не подведем.

Лексу стало неловко. Получается, он обидел лейтенанта, а ведь Глыба дольше служит и опытнее, конечно: в бою был, друзей терял. Танкист щелчком отбросил в сторону окурок. Скрывая неловкость, Лекс отвернулся и оглядел свою роту. Грузовики, шесть танкеров, полевая кухня, машина связистов. Ревут двигатели, наполняя утренний воздух вонью, перекрикиваются взводные, суетятся перед отъездом… К Лексу подбежал заместитель: все готовы, можно выступать. Лекс отдал команду и полез в танкер вслед за Глыбой.

За креслами на груде тряпья по–прежнему спал Кусака. Барракуда возился с приборами и на Лекса не смотрел, Глыба вообще сидел спиной к капитану. Маршрут Глыба знал, и сейчас Лексу оставалось только трястись на своем месте да завидовать тем, кто при деле. Но Глыба молчал недолго: либо решил, что выходка Лекса не стоит потраченных нервов, либо признал за капитаном право на командование.

— Движемся до обеда, потом останавливаемся, — напомнил Глыба, — привал. По опыту, капитан: на первом привале ни еды нормальной не будет, ничего. Окажется, что соль забыли или масло. Или котел. Придется в ближайшей деревне забирать…

— Припасы приказано пополнять в деревнях.

— Эвона как… Значит, грабежом займемся. Сначала мужчин на службу угнали, теперь последнюю еду отнимем. Ох, капитан, не знаю, о чем думает командование, а только оставляем мы за спиной гадюшник. Нас так ненавидеть и проклинать будут, как никто еще никого не проклинал.

— Сейчас — да. А потом, когда война закончится и порядок установится…

— Порядок? Эх, капитан… Знаешь, какое сообщение сегодня по радио передали? По всем деревням, по всем гарнизонам? Чтобы, значит, девки солдат Омеги привечали. А если ребенок случится — мамочке после войны мешок муки кукурузной и всякие блага. Вот как ты думаешь, бабы рады? Пляшут и танцуют, наряжаются, моются? Думаешь, их «потом» твое волнует?

Лекс не нашелся, что ответить. Встрял Барракуда. Этого, похоже, вопросы субординации не волновали вовсе:

— Волнует, не волнует, а я бы девочку потискал. Как у тебя с женским полом, капитан?

— Как? Бабы — потребность организма. Есть — хорошо, нет — тоже неплохо.

Барракуда приоткрыл редкозубый рот и уставился на Лекса, как на диковину. Крякнул Глыба. Танкер пер по дороге, в кабине трясло, и ревел двигатель, набирая обороты.

— М–да, капитан… — Глыба поскреб подбородок. — Вот что значит военный человек. Никакой семьи, кроме Омеги, никаких интересов, кроме Омеги. Хорошо я на тебя не похож, а то бы со своим танкером спал. Или вон с Барракудой. У братишки твоего, Артура, что ли, ну, ефрейтором еще был, семья же. Говорили, ушел он из наемников, ферму держит…

— Держит, — Лекc вспомнил отчаяние на лице побратима, — дочка у него…

— И мобилизовали?

— Лично мобилизовал. В наших рядах Артур больше пользы принесет семье. Его дочь должна взрослеть в обновленном мире.

По рациям переговаривались водители танкеров и грузовиков, перекликались взводные. Лекс представил, как тянется к Москве цепь техники, как разбегается в панике мелкая шушера. Нет, он не мечтал о новом мире, это были только слова. Он хотел жить так, чтобы больше не погибали друзья. А новый мир, справедливый мир закона, Лекс представить себе не мог. Когда он думал об этом, перед внутренним взором вставали казармы Цитадели Омега.

* * *

С высоты полета авиетки, если бы нашлись желающие посмотреть, продвижение войск Омеги выглядело бы величественно.

Вероятно, сперва несуществующий наблюдатель удивился бы: из всех гарнизонов, разбросанных от Донной пустыни до Кавказа, от Кавказа до Москвы, уезжали грузовики и танкеры. Это началось по команде, на рассвете. По пыльным дорогам Пустоши, поднимая клубы пыли, ползли сотни единиц боевой техники: на север, на восток и на запад, навстречу друг другу и вперед, к Москве. Разрозненные колонны должны были объединиться позже и создать несколько фронтов, чтобы нанести решающий удар. В полдень, повинуясь сигналу, полученному из Цитадели Омега, войска остановились на привал в заранее намеченных местах.

Если бы наблюдатель все же был, он присвистнул бы удивленно: над всей Пустошью поднялись дымки полевых кухонь.

И еще наблюдатель отметил бы: кетчеры, шайки наркоманов, мелкие кочевья мутантов разбегались и прятались кто куда, испуганные внезапно начавшейся кампанией.

Но наблюдателя не было. И для большинства жителей Пустоши масштаб событий оставался неясен.

* * *

Когда солнце взобралось в зенит, обе роты — капитана Лекса и капитана Тойво — подъехали к деревне. Это было селение на берегу небольшого озера, местные выращивали кукурузу и ловили рыбу, пока оно не пересыхало. Жили здесь небогато, спокойно: гарнизон находился недалеко, и жители могли не бояться кетчеров. Мужчин, способных держать в руках оружие, уже мобилизовали, остались женщины, подростки, старики и калеки. Лекс готовился к тяжелому разговору, к слезам и крикам, но ворота распахнулись, и навстречу высыпали улыбающиеся, довольные люди.

Техника остановилась. Лекс вылез на броню танкера и услышал: девушки пели. Они приветствовали героев, идущих в бой.

Деревня выросла, как и многие селения Пустоши, на месте древних развалин и свалки. Поэтому стены ее были сооружены из листов жести, автомобильных дверей, покрышек, а по верху шла колючая проволока. Снаружи к стене лепились сараи — кузовы грузовиков и остатки самоходов. За кособокими, но крепкими воротами располагались жилые дома (были и каменные), склады. Кукурузное поле так же обнесли стеной, и по четырем его углам высились дозорные башни — ржавые, в пятнах облупившейся краски.

И над всем этим тянулась, лилась протяжная песня — с однообразной мелодией, почти без смысла. К танкеру Лекса приблизилась древняя старуха — обычно люди Пустоши не доживают до такого возраста. Она, наверное, уже прабабка, и правнуки взрослые… Старуху Лекс смутно помнил: вроде бы она приходилась старосте мамой.

Бабка шаркала, руки ее, держащие буханку хлеба на полотенце, мелко дрожали. Следом за матриархом выступали две юницы, чистые и красивые, нарядившиеся в просторные линялые платья. Груди девушек соблазнительно колыхались под тонкой материей. Старуха попробовала поклониться и чуть не уронила хлеб. Девушки поддержали ее под локти.

— Сынки, — дребезжащим слезливым голосом завела она, — приехали, родимые! Хлеб–соль вам, солдатики! Заходите, отдохните с дорожки!

Рядом с Лексом возник Глыба, от лейтенанта несло потом — танкер нагрелся на солнце.

— Вот те на, — протянул Лекс, — сейчас еще девок предложит…

— Заходите, сынки, — с маразматической настойчивостью повторила бабка, — не обижайте слабых женщин…

Лекс обернулся к своей роте: народ выбрался из грузовиков и танкеров поглазеть на представление. По плану привал должен был продлиться не более двух часов, но рядовые представления не имели о такой единице времени, а объяснять им Лекс не стал, объявил только, что остановка «ненадолго».

— Рота! — рявкнул он. — Привал!

Отпускать солдат в деревню капитан не рискнул: рядовых потом оттуда не выгонишь. Поэтому приглашение бабки приняли только сам Лекс, второй ротный, лейтенант Глыба, другие офицеры и примкнувший к ним Барракуда. Кусаку выволокли на воздух и положили в тени танкера. Глыба клялся, что больше рядовому ни капли самогона не даст.

Под навесом на площади накрыли столы — разнокалиберные, стащенные изо всех домов. Тут были и рыба, и традиционные вяленые ящерицы, и лепешки из кукурузной муки, и даже пиво. Лекс украдкой показал Барракуде кулак.

Собрались все жители, оставшиеся в деревне: в основном бабы и дети, несколько стариков, крепкий мужик с изуродованной правой кистью — ее будто прожевали, но откусить не смогли, и теперь пальцы не сгибались. Подростки глазели на омеговцев, открыв рты, и отчаянно завидовали их кожаным черным костюмам с нашивками, коротким стрижкам, чисто выбритым лицам. Для этих детей Пустоши офицеры были высшими существами.

Расселись кто где, позволив женщинам виться вокруг, подливать воды и пива, подкладывать еду. Молодая темноволосая соседка с тоской посмотрела на Лекса и глубоко вздохнула. Глыба болтал без умолку, заливисто хохотал, блистал умом и красноречием. Старуха дремала.

Из–за забора доносились команды сержантов, уханье рядовых — воспользовавшись возможностью, они купались в озере. Еще всю рыбу распугают. Лекс и сам с удовольствием окунулся бы. Веселье сошло на нет, женщины загрустили. Вскоре Лекс понял, что их так расстроило: аппетит гостей. Трудный год ждет Пустошь… Законы гостеприимства и абстрактное понятие долга перед «защитниками» меркнут перед наступающим голодомором. Нет, лучше не думать, нельзя думать так! Омега вернется с победой, и этим людям воздастся.

Избавиться от мыслей помог калека, спросил у капитана, каков план военных действий, правда ли теперь беззаконию на Пустоши пришел конец и будет счастье всем и каждому по заслугам да по потребностям. Лекс отделывался общими фразами, ссылаясь на тайну. Барракуда облизывался попеременно на девушек и пиво, но ни того, ни другого ему не перепало. Время привала истекало.

Еще до начала операции Лексу вручили в гарнизоне старинный хронометр, и молодой капитан то и дело доставал его из кармана брюк. Ему нравилось тихое тиканье и размеренное движение стрелок, символизирующее собой упорядоченность жизни. Древние все пользовались такими приборами, согласовывали свои действия, чтобы договариваться на неточное «после полудня». В два часа дня — и точка. И понята но, и удобно.

Кто–то коснулся Лекса под столом. Он повернул голову — та самая брюнетка, что недавно вздыхала, заглянула ему в глаза. Девушка немного косила и, казалось, смотрела сквозь Лекса.

— Офицер, — шепнула она, — а пойдемте, я вам свою хату покажу. Я там одна–одинешенька, а хата справная. Как вы прямо.

Сравнение с домом Лекса изрядно удивило. На что намекает молодуха, он понимал: у гарнизона, за стеной, вечно ошивались такие женщины с голодными глазами и повадками течных волчиц. Лекс ими обычно брезговал, снисходил, только когда совсем припирало, а рядовые бегали чуть ли не ежевечерне, хоть это осуждалось и можно было выговор схлопотать. Оставалось еще двадцать минут (он посмотрел на циферблат хронометра), но много это или мало, капитан пока не умел определять.

— Ой, а что это у вас за штука, офицер? Это Древних штука?

— Хронометр. — Лекс все пытался прикинуть, успеет ли «хату посмотреть», и решил, что успеет. — Пойдем поглядим твою хату, а я тебе, хм… штуку покажу.

Брюнетка захихикала и, волнообразно заколыхавшись, потащила Лекса куда–то в глубь деревни.

«Хата», куда девица завела Лекса, оказалась однокомнатным убогим домиком на отшибе, бывшим кузовом грузовика. Внутри было жарко и душно, вместо окон — узкие щели под потолком. На полу валялся тюфяк, напомнивший Лексу о ночевках в пещере Гyca на Полигоне и о Вите. Девица, прижимавшаяся к нему, ничем не напоминала первую женщину — тоньше, фигуристей. Решив не тратить времени, он захлопнул дверь и стиснул брюнетку в объятиях. Но та отстранилась:

— Офицер, а меня Зойкой кличут. А вас как?

— Лекс. — Он притянул Зою к себе и погладил тугую задницу. Под платьем девушка ничего не носила.

— Какое имя красивое! А в поход вы женщин не берете? Тяжело без внимания–то в походе, не приласкает никто, не приголубит… А я бы пошла! Я ж не помешаю, только помогу! А то остались тут одни старухи да дети, а жить–то хочется, чтобы мужчина рядом, чтобы свет посмотреть, людей разных, а то проторчишь тут, да как бабка из ума выживешь…

Лекс попытался заткнуть ее поцелуем. Зоя сопротивляться не стала, но, стоило ему сунуть руку в вырез платья, снова отпрянула.

— Так берете с собой женщин, а? Я бы пошла, я путешествовать страсть как люблю, меня папенька покойный с собой на ярмарку аж почти в Москву брал, но я маленькая была, еще в мужчинах не понимала, а они вились, так и вились кругом! А тепереча я уже большая, все могу, всё умею, а уж если кого заприметила — завсегда своего добьюсь и подругой верной буду! Вот увидишь, миленький, не пожалеешь ни разу! — И ухватила Лекса за ремень.

Она продолжала что–то болтать, не требуя, впрочем, ответа, и капитан решил уже было завалить ее на тюфяк, но аппетитная Зойка опять выскользнула из его рук:

— Возьми меня с собой, миленький! Я обузой не буду!

Лекс перешел в наступление: сгреб Зойку в охапку, повалил–таки, задрал подол платья. Это ее не смутило, она не затыкалась ни на мгновение. Лекс понял, что, несмотря на несомненные Зойкины достоинства, под нескончаемый поток ее слов он ничего не сможет. Поцелуи не помогали: девица уворачивалась. Отчаявшись, он буркнул:

— Нельзя женщинам на войну. Приказ.

Зойка от удивления замолчала. Лекс принялся лихорадочно расстегивать брюки. Зойка несколько раз хлопнула глазами, взвизгнула и скатилась с тюфяка, поправляя платье. Она плакала.

— Все вы, мужики… пообещаете, а самим только бы под юбку залезть… А я честь берегу!

Лекс очень сомневался в наличии у Зойки чести. Но сама девица, похоже, считала себя соблазненной.

— Иди отсюда! — зашипела она на капитана. — Только время потеряла! Другой бы не обманул! Иди, а то заору! Бабы прибегут, от тебя места мокрого не останется.

Пунцовый от стыда и ярости Лекс молча приводил себя в порядок. Вот ведь бабы. Старая, как мир, уловка: своим телом купить себе безбедное существование. Под причитания и ругань Зойки он выскочил на улицу и первым делом глянул на хронометр: привал уже закончился, и Лекс задерживал отправление колонны. Он кинулся к воротам. Деревенские, вышедшие проводить военных, бросали на капитана насмешливые, как ему почудилось, взгляды.

* * *

Пока Лекс проверил, пополнил ли завхоз запасы, пока провел перекличку личного состава — прошло еще полчаса. Явился второй ротный, капитан Тойво, получивший звание гораздо раньше Лекса за выслугу. Тойво был постарше, плотный, широкоплечий, с высокими залысинами. Остатки черных кудрявых волос топорщились за ушами. У лица капитана Тойво, казалось, было два выражения: «брезгливый зануда» и «улыбчивый добряк». Сейчас Тойво всячески старался изобразить дружелюбный интерес, но получалось плохо, только выпуклые карие глаза смотрели сочувственно.

— Таки проблемы, капитан Лекс? — Тойво грассировал. — Таки почему не едем, я бы спросил?

— Небольшая задержка, капитан Тойво. Не волнуйтесь, сейчас отправимся.

— Если бы меня послушали, я бы сказал, что задержка бывает несколько после опоздания капитана и таки вовсе не у колонны… Ну, раз вы считаете, что волноваться нечего, я таки вам поверю и пойду себе к своим ребятам, которые, конечно, зря волнуются. Вы знаете, что говорила в этих случаях моя матушка? «Бардак, — говорила матушка, — бардак, Тося, начинается везде, где собирается много молодых людей». И таки на примере нашей армии я вижу, что матушка была права, как всегда. Ну таки я пойду к своим ребятам, раз у вас задержка, капитан Лекс.

На протяжении всей нотации Лекс стоял без движения. Безусловно, Тойво прав. Может и жалобу руководству настрочить, хорошо, что пока нытьем ограничился. Вопреки своим обещаниям, Тойво не ушел, а остался стоять над душой, пока Лекс, суетясь и все сильнее злясь на себя, завершал подготовку к отбытию.

Наконец можно было ехать, и Тойво, не попрощавшись, медленно двинулся к своей роте. Лекс сжал кулаки. Он Тойво еще в гарнизоне терпеть не мог, но тогда Лекс был лейтенантом, и капитан его не трогал. А в походе, видимо, оторвется по полной, весь мозг съест. Как и завещала ему матушка.

— Ну наконец–то! — возликовал Глыба. Танкер тронулся так резко, будто лейтенант только и ждал случая рвануть оба рычага управления. — А я уж думал, капитан, до ночи не уедем. В обход субординации прими совет: ты — пример для подражания. Если ты дурака валяешь, лейтенанты, сержанты, рядовые — все, кроме нас с Барракудой и Кусакой, тоже валяют дурака. Ты опоздал — теперь они будут опаздывать. Если хочешь, чтобы в роте был порядок, — веди себя безупречно.

— Глыба, — простонал Лекс, — мне и так Тойво своей матушкой… А теперь еще ты!

— Стыдно? — оживился Барракуда. — А что, девкато не дала, что ли? Пообещала, да не дала? — И довольно заржал.

Лекс хотел напомнить о своем звании, но сдержался. Эти люди знали его еще сопляком и сейчас стыдили по–дружески.

На центральной площади толпились люди — свои, ни одного заезжего. Младший сын старосты, прыщавый Угрюмка, бил в колокол. Сам староста, кузнец Молот, замер у колодца, широко расставив ноги. Макс кожей ощутил: что–то случилось. Если то, о чем он грезил долгие годы…

Мужики галдели, пялились на Молота с надеждой и страхом. Сохраняя невозмутимость, староста откашлялся и проговорил:

— Я получил донесение. Послезавтра в гостя пожалует Омега. Порядки свои устанавливать будет. — Сплюнул под ноги.

Толпа возмущенно загудела. Деревня, даже скорее городок, существовала сыто и безбедно. После того как неподалеку построили гарнизон, жизнь у людей наладилась, как и в других селениях, находящихся недалеко от омеговцев. Выдержав паузу, Молот пророкотал:

— Говорят, война у них. Большая война. Омеговцы отбирают еду, угоняют мужчин на войну. Люди потом с голоду мрут. Посоветоваться хотел: мужики, что делать будем? Бабы, засевшие в тени домов, заголосили.

— Уходить! — крикнули из толпы.

— Да, — поддержал крикуна толстяк с головой гладкой и блестящей, как яйцо маниса.

— Не могу, у меня работы много, я останусь, — буркнул тощий мельник Лопасть, подергав седую бороду.

Он стоял рядом с Максом и, похоже, не был напуган. Хотя кто его знает? Лопасть бесчувственный, как симбионт. Говаривали, что он симбионт и есть, потому весь сезон один потрепанный плащ и носит. Нормальный человек давно поджарился бы в том плаще. Бабы у мельника нет, дружбы он ни с кем не водит, денно и нощно на мельнице своей пропадает. Даже помощников не берет.

— Останется он! — всплеснул руками Мыш — маленький шустрый скотник. — Да кто тебя спросит?! Цоп — и в гарнизон. Мельник раздул ноздри, пошевелил усами, но смолчал.

— Разграбют! — заголосила Тося, сложив пухлые руки на необъятной груди. — Ой, разграбют! Шо ж делыть–то? Ой, горе горькое!

— Смолкните! — рявкнул Молот, свел у переносицы кустистые брови, потер сизый носище и изрек: — Сегодня делаем недоделанное, собираем пожитки и выдвигаемся на рассвете.

— Ой, горе, горе–е–е! — голосила другая баба — кто это, Макс за спинами не видел.

— Скотину жалко бросать, — сказал Мыш, похоже сам себе. Его длинный нос–хоботок шевелился, как у животного.

— Голосуем, — пророкотал Молот. — Кто за то, чтобы уходить? — И первым вскинул ручищу, поросшую черными курчавыми волосами.

— А точно омеговцы идут? — не унимался Мыш.

— Когда я вам врал? — Староста ударил себя кулаком в грудь, его пузо–барабан колыхнулось.

Макс скрипнул зубами. Хоть бы постеснялся, дерьмо ползуновье! Все знали, что Молот — лжец еще тот, и это не самый страшный его порок. Если заподозрит, что его интересы страдают, ни перед чем не остановится, волчара ненасытный! И что отец Макса с крыши по его вине свалился и покалечился, тоже все знали, но предпочитали помалкивать — боялись Молота и его головорезов. Вон глазенками зыркают. Пока отец Макса был старостой, урожай и приплод поровну делили и плату для омеговцев тоже одинаковую брали. Теперь же что идет в гарнизон, а что — в подвал Молоту, непонятно. И все молчат. Скажет кузнец Молот прыгать в Разлом — прыгнут. Велит удавиться — удавятся же! Ропщут по углам, а как до дела доходит, хвосты поджимают. Вон тянут ручонки, голосуют. А если подохнет выродок, пир закатят. Все, кто Молоту противостоять вздумал, либо мертвы, либо уехали из поселка. И ведь с омеговцами нынешний староста на короткой ноге — пожаловаться некому. Но сколько веревочке ни виться — конец будет, отберут власть у Молота. Лучше сделать это сейчас, чужими руками.

— А ты, гончаренок, что? — Сосед Митек ткнул Макса в бок. — Никак остаться решил?

— Задумался просто, — подавив ненависть, буркнул Макс и проголосовал как все.

Он пять сезонов вынашивал план, как избавить поселок от коросты по имени Молот, — наконец момент настал. Он справится.

Легкое касание — Макс подпрыгнул, сбросил руку с плеча и лишь потом обернулся: Надин. Чуть раскосые глаза блестят, на высоких скулах горит румянец.

— Извини, — прошептал Маке— Что–то я сегодня не в себе.

Мужики окружили старосту и принялись обсуждать подробности бегства. Бабы, сбившись в кучки, причитали поодаль.

— Ничего, — Надин взяла его под руку, — идем от–сюда.

Последний раз обернувшись, он встретился взглядом со Старостиным сынком Угрюмом. Парень надул губы и смотрел с ненавистью. Набравшись смелости, Макс улыбнулся от уха да уха. Недолго Молоту осталось издеваться!

Обычно Макс и Надин встречались за сараями, под навесом. Макс уселся на сено — в стороны прыснули вспугнутые ящерицы, Надин осталась стоять. Набравшись смелости, он сказал:

— Давай останемся. Черные глазища Надин округлились.

— Неужели ты веришь Молоту? — удивился Макс.

— Сейчас — верю. — Девушка принялась наматывать на палец черный локон. — Зачем ему лгать? У него кузня… он тоже теряет, как мы.

— С ними пойдешь… С Угрюмкой… Поженитесь, заживете… — Макс сплюнул под ноги. — Врал Молот, Как обычно — врал! Он вас использует, как ты не понимаешь! Всех вас. Выйдешь за Угрюмку, да?! Дом у него большо–о–ой! Надин рассмеялась:

— Ну и дурачок ты! Придвинувшись, Макс взял ее за руку и ткнулся носом в прохладную ладонь.

— Омеговцы — чужаки, — шепнула девушка. — Они… хуже симбионтов. Вроде люди, но живут по непонятным правилам. Лучше остаться со скверным, но проверенным человеком, чем пустить в дом чужака.

Макс хотел возразить, но сдержался. Он еще мальчишкой мечтал сбежать на обучение к омеговцам, уже было решился, даже сухарей собрал, но именно в тот сезон отец отправился крыть черепицей дом Молота, упал с крыши и поломал ноги. Все знали, что кузнец метит на место старосты, шептались потом, что Молот и подстроил несчастный случай. И отец в этом был уверен. С тех пор кормильцем в семье стал Макс — какая уж тут Омега!

Отцовские кости срастались плохо, раны постоянно гноились, сыну пришлось гончарничать по мере умения, но всё до последней кружки выгребал Молот. Вы–де в поле не работаете, скот не растите, а жрете больше всех, будьте благодарны, что вас, лишние рты, кормят.

Когда у Макса выросли усы, он полностью освоил мастерство, но как со взрослым с ним не считались — привыкли, что работает бесплатно.

— Офицеры Омеги сыто живут, гораздо лучше нас. И там у них порядок, — сказал Макс.

— Ну и шел бы к ним. — Надин надула губки.

— И нанялся бы, если б не отец. И не ты. Люблю я тебя, Надин. Щеки девушки залил румянец, Макс продолжил:

— Я хочу, чтобы в поселке было все справедливо и правильно, как у омеговцев: украл — руку рубят или уши постригают, убил — повесили. А тут обворовывает нас Молот, и все молчат. Нельзя так.

— И я хочу. — Девушка вздохнула, тонкие пальцы зарылись в шевелюру Макса. — Но сдается мне, что добрые и справедливые омеговцы — это сказки. Не делай глупостей, Максим, идем с нами. Ну?

Сказать ей? Не стоит. Не поймет. Нужно сделать все самому, самому и ответить за поступки. Он отряхнул приставшие к шортам травинки, чмокнул девушку в лоб.

— Собираться надо. Подумать, на чем отца везти… Едва скрипнули проржавевшие дверные петли, отец крикнул:

— Что случилось, сын?

А ему сказать? Переложить ответственность? Нет. Ни у Макса, ни у отца нет выбора. Возможно, Макса и заберут, а вот старого гончара точно бросят. Кому нужен калека, когда он сумел вырастить достойную замену? Нужно сделать все самому, тихо. Наняться в омеговцы, отвоевать, вернуться в обновленный поселок. Макс не сомневался, что омеговцы повесят Молота как дезертира. Когда кузнец издохнет, справедливость будет восстановлена.

— Говорят, омеговцам новая плата нужна, война у них, — солгал отцу.

— А–а–а, тогда понятно, откуда столько шума. Всё забрали. Не дотянем до сезона дождей, с голоду помрем. Посмотри, что я сделал.

Макс принял из морщинистых рук продолговатый кувшин с двумя ручками, повертел, делая вид, что разглядывает нарисованных птиц, и поставил на верхнюю полку к готовым изделиям.

— Красиво. Пойду–ка я с Хватом свяжусь, узнаю что к чему, а то переполошились все… ужас, как переполошились!

Хотелось спросить отца, что он думает, но не хватало решимости. А вдруг осудит? Как и Надин, скажет, что лучше плохой свой, чем хороший чужак… Как это говорится? Лучше ящерку к пиву, чем маниса в поле? Так. Люди нерешительны, нужно помочь им избавиться от гнета Молота. И только он, Максим–гончар, сможет, потому что у него есть знакомый сержант–омеговец по прозвищу Хват, который частенько приезжал из ближайшего гарнизона забирать плату с их деревни…

На второй этаж вела подвесная лестница. Подтянувшись, Макс вскарабкался, обернулся, хотя был уверен, что отец за ним не последует, расчехлил огромный приемник, настроенный на одну частоту, надел наушники и отправил позывной. Хват оставил координаты на всякий случай, и, по мнению Макса, сейчас было самое время ими воспользоваться.

Хват тотчас отозвался. У Макса взмокли ладони, кровь пульсировала в голове. Еще есть шанс отступить, вдруг он ошибается… Вдруг… Нет! И так слишком долго на коленях перед Молотом ползал. Пришло время расплаты.

— Это Макс, — прохрипел он и продолжил шепотом: — У меня есть интересные сведения. Только пообещай, что омеговцы ничего не сделают моим односельчанам. Наш староста собирается на рассвете людей уводить. Узнал, что вы пожалуете. Люди против, но головорезов его боятся.

— Сведения достоверны? — поинтересовался Хват.

— Более чем. Если что изменится, я сообщу. Людям ничего не будет?

— Смотря как они себя поведут.

— Когда вас ждать?

— Ближе к ночи, — в голосе–Хвата звякнул металл, — спасибо. До связи.

Макс вытер пот и уставился в окно, откуда открывался вид на сараи, сколоченные из ржавых листов жести. Над черепичными крышами возвышался железный домик дозорной вышки с винтовой лестницей и закопченной трубой. К опорам крепились огромные прожекторы.

Макса мучило дурное предчувствие. Правильно ли он поступил, решив за всех? Или они правы: нельзя пускать в дом чужака? Но если домочадцы погибают, а этот чужак — единственный, кто может их спасти? Пусть даже от самих себя…

Поздно терзаться сомнениями — дело сделано. Хлебнув из кружки воды, Макс спустился к отцу. Тот вытирал ветошью гончарный станок, насвистывая под нос. Кивнул, глянув на сына. В его взгляде Максу померещился упрек.

На улицу Макс решил не выходить, смотрел на суету из–за стекла. Заламывая руки, бегали бабы. Мужики таскали к гаражам пожитки. Плакали дети, ревел скот, ржали лошади. Скрипя колесами, покатилась телега с пожитками, запряженная Молотом, сзади ее подталкивали двое его старших сыновей, мощных, кряжистых, как и папаша. Солнце скрылось за холмами, и на Пустошь опустилась долгожданная прохлада.

* * *

День у капитана Кира выдался неудачный. Из–за халатности повара большая часть солдат, да и сам Кир страдали животом — приходилось постоянно устраивать привалы, из–за чего снижалась скорость передвижения и рота отставала от графика. К тому же он, командир роты, так и не смог выспаться. Только смыкал веки — живот начинали скручивать спазмы, и Кир бежал за танкеры.

Повар сполна получил за порченое мясо и весь день провалялся в грузовике. К вечеру он побледнел, покрылся холодным потом и потерял сознание. Что–бы хоть как–то усмирить злость, Кир велел повесить его у ворот ближайшего гарнизона. Измученные коликами солдаты приняли приказ на ура. Но удовлетворения это не принесло. У Кира раскалывалась голова, ломило все тело, и глаза норовили закрыться. А он — командир роты и должен быть начеку!

По раскатанной дороге, поднимая клубы оранжевой пыли, катила колонна. В раскаленных кузовах грузовиков страдали солдаты, водители крутили баранки, не обращая внимания на едкий пот, заливающий глаза. Командный состав трясся в танкерах.

К вечеру сломался грузовик, и пришлось сделать незапланированный привал. Кир раздавал затрещины младшим офицерам, разорялся и пинал колесо машины — подчиненные старались держаться от него подальше, и ярость изливалась на «безрукого ползуна» механика–водителя, который, откинув капот, возился с мотором.

Когда грузовик завелся и Кир собрался уже вздохнуть свободно, прискакал бледный, взъерошенный радист, отдал честь и сказал, что капитана вызывает командование. Кир метнулся к машине связистов, ожидая очередное уточнение, но получил приказ ехать после захода солнца на ближайшую ферму и выполнять чужую работу: грузить диких на машины и везти в гарнизон. Кроме того, его предупредили, что население может оказать вооруженное сопротивление. Дескать, он ближе всех к ферме, а завтра будет поздно. Он, боевой офицер, должен мараться о вшивых диких! Излив ярость на радиста, Кир передал распоряжение офицерам и занял свое место в танкере.

* * *

Торговый городок был объят паникой. Темнело. Жи–тели метались по центральной площади, по обыкновению расположенной у колодца. Поселок назывался Малые Пыли и по меркам Пустоши считался богатым. Дома построены из камней, перемазанных глиной, на крышах коричневато–красная черепица. Здесь имелись мельница, кузня, гончарня, конюшня и небольшой манисовик.

Бабы и даже суровые мужики плакали. Никто не видел, как обливался слезами староста Молот, гладил кузню, которую строил собственными руками. Как рыдал старый мельник, прощаясь со своим детищем.

Черноволосая красавица Надин бродила от дома к дому, надеясь увидеть любимого. На нее пялился нескладный юнец с лицом, изуродованным прыщами, и думал, что скоро она будет принадлежать ему.

Избранник Надин, плечистый шатен со шрамом на щеке, наблюдал за девушкой из окна, хотел выбежать, затащить ее в дом, рассказать, что скоро нагрянут омеговцы, но боялся прочесть упрек в ее глазах. Он верил, что благородные офицеры никому не причинят вреда, казнят тирана и восстановят справедливость. Догорал закат, и мутные стекла, отражая багрянец, отливали кровью.

Колонна из трех грузовиков и пяти танкеров уже подползала к поселку. Молодой командир роты, поигрывая кинжалом, готовился к предстоящей схватке с врагом, который наконец обрел лицо.

* * *

В вечернем воздухе прогремел колокол. Макс сразу догадался, что это значит, уселся за стол и подпер голову руками.

— Что там? — спросил отец.

— Наверное, омеговцы за платой приехали, — отмахнулся Макс, но не смог побороть любопытства и прилип к окну, откуда просматривалась площадь у колодца.

Почти стемнело. Туда–сюда метались фигуры. Кто это, в сумерках было не разобрать. «Омеговцы! Спасайся!» — доносилось отовсюду. Макс рассчитывал, что прибудет команда Хвата, наведет порядок, и теперь наконец успокоился: свершилось, сержант предупрежден, он не допустит несправедливости.

Заскрежетали ворота, и во двор, сверкая фарами, въехала колонна. Возгласы утонули в реве двигателей. Вскоре по площади забегали люди в черном, одинаковые в сгущающейся темноте. Включили прожектор на дозорной вышке — луч ударил по глазам, на миг ослепив, залил площадь, освещая темные углы.

— Выходим из домов по одному, — приказали по громкоговорителю, — с поднятыми руками. Все, кто останется в помещении, будут расстреляны без разбирательств!

— Что случилось? — насторожился отец.

— Не знаю, сейчас разведаю. — Не глядя на него, Макс бросился на улицу, прикрыл глаза и замешкался, ослепленный.

Его тотчас ударили под ребра, куда–то поволокли. Когда он привык к свету, понял, что стоит в первых радах у колодца, а вокруг люди в черных бликующих шлемах, с автоматами. Который из них Хват? Где его искать, чтобы напомнить об отце, который не может ходить?

Макс заприметил стройного офицера, отдававшего распоряжения, и шагнул вперед. Дула автоматов тотчас повернулись в его сторону.

— Отец в доме, он калека, не может выйти, — сказал Макс, но голос утонул в грохоте двигателей и женских возгласах. Пришлось кричать, только никому не было дела до его беды.

— Бабы — налево, — распорядился капитан, — оружие сдаем, быстро! Считаю до ста. Кто не подчинится — будет расстрелян. Вы, свиньи, и так мне весь отдых испортили! Взвод! — крикнул он себе за спину; что там, Макс не видел — прожектор бил в глаза. — Прочесать дома. Продовольствие — на склад, трусов — стрелять!

Возле Макса начали собираться женщины, оттесняя его ближе к колодцу и главному омеговцу. Макс заметил Надин, схватил за руку, сжал ее ладонь и шепнул на ухо:

— Не волнуйся, все обойдется!

Напуганная девушка прижалась, вцепилась в плечи мертвой хваткой. Ее мать и младшая сестра, всхлипывая, стояли поодаль. Рядом с ними топталась рыженькая Яна, младшая дочь Молота. Бабы боялись даже голосить, сбились в кучку и тряслись. Вскоре все женщины собрались возле дома старосты, мужчины теснились ближе к воротам, только Макс все никак не мог разжать объятия и выпустить Надин. Сейчас его, как скотину, загонят в кузов и повезут на войну. Удастся ли снова увидеть любимую?

— Я вернусь, — шепнул он, отстраняясь, — обязательно вернусь. Обещаю. Руки Надин были холодными и влажными.

Чтобы не упускать ее из виду, Макс остался с краю толпы, хотя все старались проникнуть в середину — думали, что так безопаснее.

— Свиньи! — крикнул в громкоговоритель главный омеговец и сплюнул под ноги. — Вы решили бежать, когда узнали, что нужна ваша помощь. Мы охраняем вас, отгоняем банды, волков, а вы… Вы не люди — некроз! И жизни не достойны!

Осознавая происходящее, Макс все больше покрывался холодным потом. Молот был прав. Что будет теперь, когда в деревне хозяйничает чужак?

На расстеленный брезент, куда односельчане побросали оружие, омеговцы, обыскивающие дома, сволакивали припасы. Грохнул выстрел, ему ответила автоматная очередь с северного конца деревни, от хлева. Перекрывая рев и грохот, завизжала баба. Вернувшиеся с добычей солдаты выстраивались по обе стороны от капитана.

Два омеговца за волосы приволокли Алису, младшую жену Молота, швырнули на землю. Следом за ними, заливаясь плачем, семенил ее малыш. На скуле Алисы наливался кровоподтек.

Главный махнул омеговцам и стянул шлем. Повернулся к пленным и крикнул в громкоговоритель:

— Руки за головы. Двигаемся к воротам колонной по двое. Живо!

Мужики зашевелились, сцепили руки на затылках и попытались построиться. Макс сообразил, что не сдал пистолет, и ему отчаянно захотелось застрелиться.

* * *

Подъезжая к деревне, Кир велел своим людям приготовиться к бою и надлежащим образом облачиться. Но вопреки ожиданию, перед ними открыли ворота. Неужели ложная информация? Если так, радиста следует четвертовать.

Колонна двинулась за ограждение, и, разглядев брошенные в спешке вещи, Кир понял, что дикие не собирались воевать, они хотели сбежать по–тихому, выгрести запасы, а когда война закончится, вернуться и зажить как прежде. Жировать на чужой победе. Пустить корни в обновленный мир.

Кир встал посреди вонючей площади, напоминающей помойку, дикие сбились в кучу, уже готовые принять смерть. Он с удовольствием перестрелял бы всех, но ему приказали привезти мужиков для дальнейшей службы в гарнизон. Любую команду дикие выполняли безропотно: побросали оружие, кое–кто оказал содействие и выдал, где у соседей тайники с продуктами. Низкие твари, не достойные жизни. Как ни печально, руководство ошибается, рассчитывая выбить из них придурь.

Прочесывать поселок закончили ближе к ночи. Никто из наемников не пострадал, а сколько было жертв среди диких, Кир не интересовался. Наблюдая за метаниями этих жалких созданий, он постепенно успокоился, злость сменилась усталостью. Вокруг суетились замучившиеся сослуживцы; им тоже нужен отдых, поощрение. Скучая, Кир разглядывал безропотное стадо и думал, как бы развлечь себя и своих людей. Взгляд остановился на перепуганных бабах, капитан заметил черноволосую девку в ослепительно белой рубахе. Отражая свет прожектора, рубаха горела огромным фонарем и подсвечивала её безупречное лицо. Кир присмотрелся повнимательнее: чуть раскосые темные глаза, узкая талия, длинные стройные ноги — и поймал себя на мысли, что у него давно не было женщины. Офицерам Омеги должно принадлежать самое лучшее.

* * *

Построиться у мужиков никак не получалось: никому не хотелось идти впереди, все норовили запрятаться подальше. Омеговцы начали терять терпение, били людей прикладами и гнали вперед, как скот. Макс не отрывал взгляда от Надин, надеясь впитать родной сердцу образ и пронести сквозь войну. Он не замечал, что прыщавый Угрюмка тоже на нее смотрит. Макс не торопился: он был в конце очереди. Надин обнималась с Яной, губы ее дрожали, щеки блестели от слез. Максу хотелось броситься к ней и прошептать: «Ну что же ты, глупенькая! Все ведь обошлось. Держись, мы обязательно вернемся!»

Капитан с частью воинов приблизился к бабам. Омеговцы стянули шлемы, и стало видно, что они молоды, немногим старше самого Макса. Главный был узколиц и темноволос. Он остановился напротив Надин, осмотрел ее, как лошадь перед покупкой, облапил — девушка замотала головой и шарахнулась в сторону, омеговец ухватил ее за ворот рубашки, рванул…

Макс сообразил, что сейчас произойдет, и в глазах потемнело от ярости, он потянулся к пистолету, но не успел: грянул выстрел. Угрюмка опередил Макса и сейчас медленно опускался на подгибающиеся ноги, захлебываясь кровью. Капитан как ни в чем не бывало разевал рот, отдавая распоряжения, под его ногами белела рубашка Надин, перепачканная пы–лью. Девушка прикрывала руками обнаженную грудь. Мать Надин корчилась рядом, получив прикладом в живот.

Макс сделал вид, что споткнулся, упал и, откатываясь к домам, выстрелил. Он был отличным стрелком и верил, что не промахнулся.

Но в него попали раньше, чем он узнал, достигла ли цели его пуля. Теряя сознание, он видел солнце вместо прожектора, а рев моторов слился в грохот горной речки, ворочающей камни.

Откуда на ферме взялся Зяма, никто не знал и знать не хотел. Просто однажды пришел полу–дурок, щербато улыбнулся и попросился на работу. Смекнули, что манисов ему доверить нельзя, думали прогнать, но тут выяснилось, что Зяма — прекрасный дежурный, ну просто лучше не сыскать. Он мог торчать на вышке сутками, всегда готов был подменить любого, только бы сидеть выше всех и смотреть не отрываясь вдаль. Спускался он только поесть, попить, отлить. Вообще Зяма был странный. Вроде говорил нормально, очень любил сочинять стишки–потешки, бессмысленные песенки… А вот умным или хотя бы сообразительным его не назвал бы и манис. Туповат был Зяма. Или скорее жил в каком–то своем мире, сверкающем и прекрасном, полном смешного и замечательного.

Второй пришлый — Курганник, коновал, Зямой по первости очень заинтересовался. Искал в нем «народную мудрость», нашел, но воспользоваться не сумел — принципы Зяминой жизни годились только для Зямы.

У вечного дежурного была мечта. Как только приезжали грузовики Омеги, он развивал бурную деятельность: колотил в рынду, орал, созывал всех и в первых рядах бежал смотреть на наемников. Даже дети столько интереса к черной форме не проявляли.

Зяма мечтал однажды сесть в грузовик с этими прекрасными людьми и уехать в Замок. Он как–то рассказал Артуру о своей мечте, тот посмеялся, поправив: не в Замок, а в Цитадель Омега. И вот мечта сбылась.

Зяму привезли в гарнизон, Зяма маршировал со всеми вместе, Зяму побрили и научили приветствовать командирами вскоре Зяма должен был совершить подвиги и тем заслужить офицерское звание.

Он радовался до вечера. Ретиво выполнял команды, всем улыбался, мелко кивал, даже песенки напевал про себя, не вслух. А вечером офицер (имени Зяма не помнил) вдруг выделил его из толпы мужиков, сгрудившихся в казарме.

— Он у вас больной, что ли? — спросил офицер.

— Никак нет, сержант Глеб, — отрапортовал Артур, вызвав восхищение Зямы, — здоров. Дозорный наш.

— А что все время лыбится? Придурочный? Эй, как тебя там? Зяма, погрузившийся в сладкие мечты, откликнулся моментально:

— Маршал Зяма!!!

Вокруг неуверенно заржали. Сержант Глеб налился дурной кровью, подступил к нему и замахнулся:

— Ш–шуточки! Смех смолк. Зяма часто заморгал, озираясь и продолжая улыбаться.

— Сержант Глеб, разрешите обратиться! — шагнул Артур вперед. — Я неправильно вас понял, сержант. Он здоров. Но дурак. Совсем дурак.

— С оружием обращаться сможет? Ползуна тебе в зад, фермер, не мог сразу предупредить?! Думаешь, нам тут твои идиоты нужны? Издеваешься, манисово дерьмо?! Я тебе покажу!

— Да не сердись, сержант, — пробасил Курганник, — что мы тебе — лекари, придурка от умника отличать?

— Р–разговорчики! — Сержант Глеб на каблуках повернулся к Курганнику, хотел ударить, но спасовал перед размерами противника и только зашипел от ярости.

Зяма понял, что жизнь его меняется, судьба летит под откос, увлекая за собою мечту. И заплакал.

* * *

Угомонились измученные тяжелым днем мужики. Артур лежал в темной казарме на узкой койке и смотрел в потолок. Зяма никак не мог успокоиться, рыдал, валялся в ногах у Глеба, и его уволокли лазарет, а утром должны были выставить из гарнизона — пусть топает домой. Артур завидовал Зяме. Утром начнутся тренировки, фермеров разобьют на взводы, и хорошо бы не попасться Глебу, существу мстительному и мелочному. Сожрет. Сегодня Глеб струсил, Курганника бить не стал, а значит, затаил обиду на всех свидетелей унижения.

За последние сезоны Артур отвык засыпать один. Всегда рядом была Ника, а потом Лана в колыбельке плакала, и вставать надо было по очереди, укачивать. Эта размеренная счастливая жизнь оказалась миражом… И морок тот развеяло ураганом большой войны.

На построении Артур не стал напоминать, что служил, — Отто и так его заметил… Значит, есть шанс получить звание, например сержанта. Великая заслуга — командовать деревенскими увальнями не у себя на ферме, а в гарнизоне. Пусть каждый мальчишка на Пустоши умеет управляться с хаудой или самопалом, но пулемет, граната — уже вещи для большинства новые, незнакомые. А хуже всего у диких с субординацией и подчинением. Артур люто ненавидел приказы, не умел выполнять их, отключив голову. Потому и ушел. Свободы захотел. Семью захотел. Ферму решил поднять.

И даже во двор не выйдешь размяться, проветриться, сбежать от мыслей. Простыня горячая и шершавая, матрас комковатый, повернуться бы, но койка скрипучая, а товарищей тревожить — последнее дело. Скрипнула слева койка, и над Артуром склонился Курганник.

— Спишь? — прошептал он. — Слушай, Артур, тикать нам надо. Дурное дело — за таких, как этот Глеб, пропадать. Ты здесь все знаешь, вот и придумай, как выбраться.

— Мы уйдем — они наши семьи перебьют.

— В общем, ты придумай. Не уйдем — все равно перебьют, ты помяни мое слово, типун мне на язык, конечно. Но ты подумай. — Снова скрипнув койкой, коновал улегся на место.

Артур и рад был подумать, но тут же представлял Нику с отрезанными ушами и Лану… Лучше не представлять. Лучше не мечтать о побеге. Отслужить сколько придется, тихо и мирно, и вернуться к семье. А после забрать своих и бежать далеко–далеко, в места, где реки глубоки, а луга зелены, где нет Омеги, нет кетчеров, нет наркоманов… Он засыпал и видел во сне чудесные города с высокими домами, в стеклах которых отражалось безоблачное голубое небо.

* * *

После подъема и завтрака Артура вызвал к себе Отто, накануне получивший звание капитана. На столе перед старым знакомым лежала папка, с личным делом Артура, и капитан нависал над ней падалыциком. Уши Отто просвечивали розовым.

— Вот, — он постучал по папке тонким пальцем, — с возвращением тебя, Артур. Сразу ввожу в курс событий. Видишь, я теперь капитан. Повысили. Заслужил, как считаешь? Ты нос не морщи, заслужил и еще как. Но бардак, такой бардак! Мужики эти дикие ничего не умеют, право от лева не отличают. Будем учить… Тебя учить не надо. Ты у нас был ефрейтором, а теперь, гордись, будешь сразу сержантом, над своими же деревенскими увальнями начальником. Только сейчас пока на взводы этот сброд не разбиваем, так что тебя на прием поставим. Новеньких вот–вот привезут — надо побрить, отмыть, одеть и все такое прочее. Осознаёшь?

— Осознаю, капитан Отто, — вяло отозвался Артур.

— Славно. — Отто потер сухие ладони. — Вливайся в струю, служи хорошо, может, и лейтенанта дадут. И почести всяческие. И награду… Общее дело делаем, сержант!

— Так точно! Улыбка у Отто была отеческая. Как у покойного Шакала.

— Значит, топай к Глебу, принимай у него диких. А Глебу скажи, пусть ко мне зайдет. Потом, как всех отмоем, руководство решит, что с ними делать. Я так думаю, тебя поставим над твоими же охламонами…

— Разрешите обратиться? Отто милостиво кивнул.

— Мой человек, Зяма. Что с ним?

— А, псих? Да что с ним? Ночь в изоляторе провыл, утром накормили, за ворота вытолкали и пинка отвесили. Сказали, если рядом с гарнизоном увидят — выпорют. Он и потопал к твоей ферме. Так, ладно, некогда мне тут с тобой. Ты все уяснил?

— Так точно! Разрешите идти?

Отто разрешил, и Артур убрался из кабинета. Повышения он ожидал, но ничего, кроме мутного раздражения, звание сержанта не принесло. Ладно бы поставили своих учить — у Артура авторитет… Но Отто прав — преподаватель из него никакой. Значит, придется командовать растерянными мужиками, загонять их на помывку, выдавать одежду, искать койки. По дороге к воротам, где ждал новую партию Глеб, Артур отловил прапорщика Рицку, шустрого кругляша неопределенного возраста и внешности.

— Ничего не знаю! — сразу заорал прапорщик. — Нет у меня больше формы! И нашивок нет! И одежды нет! Склад пустой! Скоро с голоду передохнем!

— Погоди, Рицка, ты меня–то не дури. Всё у тебя есть. Уж один комплект формы сержантской — точно, да?

— Нету! Сказано тебе — нету! И не было! И вообще я тебя не помню! Что вы все с утра меня дергаете!

— Рицка, — проникновенно начал Артур, — я тебе когда–нибудь отказывал? Я же тебе из отпуска всегда пива привозил и мяса.

— А… а! — Лицо прапорщика просветлело. — Фермер! Артур! Прости, мужик, загоняли, задергали, сладу с ними нет. Всех вдруг повысили, диких пригнали сотни полторы. А мне что делать? Откуда я им всем одежду возьму? Мне что, свои подштанники на портянки рвать? Но для тебя, конечно, есть форма. Тебе срочно? Или пока так походишь?

— Срочно. Пока я в этой мерзости, — Артур оттянул на животе серую рубаху, — меня слушать никто не будет.

— Ладно, — решился прапорщик, — пойдем на склад. Только быстро. Просто одна нога здесь, другая там. Пока меня еще кто–нибудь не поймал… Загоняли же.

Склад был у ворот, и, спеша за Рицкой, Артур увидел маячившего под козырьком Глеба. Конечно, можно было сразу передать поручение Отто, но Артур решил рыжеусого таракашку помариновать, зато предстать перед ним сразу в новенькой форме.

Значит, в гарнизоне уже сто пятьдесят «диких». И привезут еще. Артур понимал отчаяние прапорщика Рицки: Омега затеяла что–то грандиозное, ресурсов не хватает, что делать — не понятно, повышения и кадровые перестановки привели к разброду. Пройдет несколько дней, и всё, конечно, устаканится, но пока что гарнизон напоминал разворошенный холмовейник.

Натянув новенькую форму, Артур почувствовал себя уверенней и к потному красномордому Глебу подошел вразвалочку. Увидев нашивки, тот помрачнел.

— Тебя Отто вызывает, — бросил Артур. — А новеньких я встречу. Й скажу тебе как сержант сержанту: тронешь кого с моей фермы — усики повыдергаю. Понял?

— Ты мне не указывай! — зашипел Глеб. — Я тебя, сосунка…

— Это я — тебя. Я здесь давно служил, потом уволился. И брат у меня — капитан. Боевой. Уяснил, мутафаг?

Видно было, как хочется Глебу выругаться. Но Артур в форме выглядел внушительным, а лицо у него никогда особенно ласковым не было. И Глеб сдержался, только сплюнул на дорогу и ушел.

Артур спрятался от солнца под козырек, потрепался с дежурными, отказался от предложенной сигареты. Караван с дикими ждали вот–вот и надеялись, что этот будет последним. На плацу орали, надрываясь:

— На–ле–во! Лево! Ле–во, придурки! Мутафага в жопу! Ты что, не знаешь, где лево?! Я тебе сейчас ухо левое оторву! Мигом запомнишь! Стоять! Смир–рна! Это что за «смирно»?! — Незадачливый учитель сорвал голос и зашелся кашлем.

— Да–а–а, — протянул рядовой, стоявший рядом с Артуром, — этак мы навоюем… Прислали юнцов командовать.

— Разговорчики, — без особой, впрочем, агрессии оборвал его Артур. — Старик тоже нашелся.

Рядовой обиделся и даже на шаг отступил. Тем временем на плацу продолжалось развлечение.

— Рекруты! — рявкнул уже другой командир. — Внимание сюда! На меня гляди, мутант! Вот эта, эта рука ЛЕВАЯ! Все поняли? Поднять левую руку!

Артуру было плохо видно, но он ни на секунду не усомнился, что все рекруты по команде подняли правую руку — командир стоял к ним лицом. Раздался разочарованный вопль:

— Дебилы! Ур–роды! Другую!

«Ты их еще будешь учить маршировать и строем ходить, — не без злорадства подумал Артур, — и невдомек тебе, сосунку, что все рекруты многое знают, вот Курганник, к примеру, поумнее тебя будет. Но тебе, малыш, этого не понять. Потому что никто тебя не слушает, дурака они валяют и надеются, что их, как Зяму, домой отправят».

Раздался протяжный рев сирены: к воротам подъезжала колонна. Тяжелые бронированные створки медленно распахнулись, и в гарнизон въехали четыре грузовика. Остановились, обдав Артура запахом дизельного перегара. Из кабины ближайшего выпрыгнули двое омеговцев, открыли двери кузова.

— По одному — на выход! — скомандовал сопровождающий, второй поднял автомат и прицелился.

Новенькие сопротивления не оказывали. Ругаясь, кряхтя, они по очереди спрыгивали на щебенку. Артур подошел к омеговцам, представился, рявкнул на растерянных мужиков:

— В колонну по двое!

Началась суета. Это были обычные фермеры, точно такие же, как земляки Артура: одетые кто во что, бородатые и патлатые, от кряжистых мужиков до сопливых юнцов. Они не понимали, куда и зачем их привезли, злились, чесались, рыгали. На Артура косились с ненавистью. Знакомых лиц он не заметил — видно, не торговала его ферма с их деревней.

Когда все новенькие выгрузились и Артур расписался в ведомости, пришло время вести рекрутов в баню. Он надеялся, что вшей или клопов ни у кого из них нет, как и заразных болезней. Еще подхватишь почесуху или лишай… Кое–как, постоянно нарушая строй, новенькие дотопали до санблока, где уже ждал замученный рядовой–брадобрей.

Конечно же мужики уперлись: бород и волос им было жалко. Только юноши безропотно расставались с шевелюрами. Артур орал, чуть не срывая голос, пытаясь перекричать ропот:

— Таков порядок! Вы теперь на службе! Ты, борода, верещать перестань! Волосы отрастут! А если на тебе вши?!

— Вшов нетути, — хмуро отозвался обладатель черной с проседью бороды. Зарос он по самые скулы, еще и волосы отпустил, тоже черные, кучерявые. И только синие глаза яростно сверкали, да нос пунцовел. — Вшов нетути, и бороду не дам. В бороде самая стать. Вернусь без волосьев — меня баба не признает.

— Баба! — У этого было гладко выбритое лицо, изрезанное глубокими морщинами, серокожее. — Баба тебя и так не признает, деревня… Они никого не признают… Если и вернемся — кто тебе сказал, что баба твоя жива и в уме будет? После этих, — он ткнул в сторону сержанта пальцем, — зверей.

И тут Артур узнал серого: это был Яшка, сосед с юга, земледелец. Когда дней пятнадцать назад он видел Яшку в последний раз, тот не переставая хохмил, шутил. Теперь его будто подменили.

— Яшка, — прошептал Артур. — Это ты?!

Сосед окинул его пустым взглядом. В цирюльне стало тихо. Артур ухватил серого за рукав и вытащил в коридор.

— Артур… Я–то думаю, рожа знакомая. Что, крови захотелось? Убивать нравится?

— Яшка, да что с тобой?! Меня загребли так же по мобилизации, а я раньше в Омеге служил, вот сержанта и дали…

— Дали… Артур тряхнул Яшку за плечи, и тот вроде очнулся, зашептал горячечно:

— Слушай, ты Нику свою в деревне оставил? Оставил?! Ох, мужик… Это же звери, Артур, это не люди! Да я мутантам теперь в ноги поклонюсь, любого кетчера расцелую. Утром вчера пришел приказ по радио: всячески омеговцев привечать. Бабам, значит, под них ложиться. А тут эти едут… А мы их чуть не вилами! Чуть не погнали! Их же мало, пять грузовиков. И как на беду — пыль, рев, целая рота катит. На помощь или просто мимо ехали… Убивать не стали. Поколотили, мужиков собрали. И на глазах… — Тут Яшка заплакал.

Артур ждал, пока знакомый успокоится. В груди нехорошо кололо, дыхание сбилось, как после бега, он уже понимал, что ему дальше расскажет Яшка, и не ошибся:

— Жен, дочерей… Их же много, солдатни. У меня дочка… помнишь? Доченька… И ее… А ты Нику оставил… Эх, Артур, звери это, не люди!

— Молчи об этом. Понял? Никому ни слова. И своим скажи: молчать. Вести себя тихо. Ждать моей команды.

— Ты что ж, — Яшка перешел на еле слышный шепот, — как расквитаться знаешь?!

— Молчи, сказал. Всё. Мы вообще не знакомы. Топай бриться. — Артур втолкнул Яшку в комнату, крикнул охране: — Мне по личной надобности! Сейчас вернусь! И выбежал прочь. Так быстро и хладнокровно он не действовал никогда в жизни.

* * *

В радиоузле не было никого, кроме одного связиста, к счастью младше по званию. Артур подошел к ефрейтору, напустив на себя важный вид:

— Освободи помещение, связь нужна.

— Не положено, — проблеял тот.

— Ты мне еще тут повозражай! Война идет, ефрейтор! Война во славу Омеги! Глаза у парня стали стеклянными, и он рявкнул:

— Славься! — вскинув руку в традиционном приветствии. После чего уступил Артуру место за передатчиком, но из комнаты не ушел.

Артур выбрал частоту своей фермы и нажал вызов, мечтая только об одном: лишь бы Высь был на месте. Еле заметно дрожали руки, и пересохло во рту. Артур раз за разом повторял про себя кодовую фразу, но никто не отвечал, а ефрейтор, постепенно выходя из патриотического ража, ел сержанта глазами. Наконец в динамике щелкнуло и сквозь помехи пробился далекий, еле слышный голос Выся:

— Прием, прием, не слышно вас…

— Славься! — гаркнул Артур. — Лето выдалось непривычно жарким! Действуйте по плану, повторяю: действуйте по плану. Как поняли? Прием!

— Артур? Лето? Что, уже пора?

— Приказ генерала, — веско, специально для ефрейтора, сказал Артур и дал отбой. Ефрейтор выпучился пустынным крабом.

— Запомни, — горло саднило, и Артур говорил хриплым шепотом, — ты ничего не слышал. Военная тайна. Совершенно секретно. Как понял?

— Так точно! — Неизвестно, что подействовало сильнее, — тон или угроза, но ефрейтор проникся.

Не тратя на него времени, Артур четким шагом вышел на улицу и направился к плацу. Ему необходим был Курганник.

* * *

Всего сутки прошли с того момента, как забрали взрослых мужчин, а на ферме уже все разваливалось и дела шли из рук вон плохо: женщины не справлялись с манисами, тяжелую работу переложили на таких, как Высь, подростков. Понятно стало, что сезон селение не переживет: некому будет пополнить скудные запасы, некому торговать, да и не с кем. Оставалось надеяться, что войска пройдут стороной, не разграбив последнее и не тронув женщин.

Сегодня, когда поступил вызов, Высь возился на улице, приводил в порядок старый сендер, остроносый, спаянный из разнокалиберных труб. У сендера барахлил движок. Заслышав сигнал, Высь чуть не заплакал — ясно уже, что по радио будут сообщать о новых и новых напастях… Шлюхам–то хорошо, они трепещут, солдат ждут. А вот честных девушек, на которых Высь только–только начал заглядываться, жаль.

Поэтому он не спешил — не мог решиться, страшно было услышать о приближении войск или о чем–то таком.

Но на связи был Артур, и все оказалось хуже, чем парнишка предполагал. Когда хозяин фермы отключился, Высь еще некоторое время сидел, глядя прямо перед собой. Ответственность, свалившаяся на него за последние два дня и сделавшая из шпыняемого шлюхиного сына взрослого мужчину, защитника, теперь грозила раздавить. Вывезти в безопасное место Нику с малышкой… Нет, лучше пешком. Ведь нельзя больше никого с собой брать… А как в схроне с припасами? Нужно ли тащить на себе еду и воду? И как незаметно выскользнуть из поселка, сколько у них времени?.. Высь встряхнулся, с силой растер уши и побежал искать Нику.

Посадив Лану на тряпку у ограды фермы, жена Артура, повязавшая волосы косынкой, мешала в корыте корм для манисов: вареные зерна кукурузы, объедки, остатки мяса, скорлупу яиц. Лицо раскраснелось и покрылось капельками пота. Высь окликнул ее, Ника разогнулась и посмотрела на парня.

— Лето выдалось жарким, — пробормотал Высь, приближаясь к ней, — нужно уходить. В место, про которое Артур говорил. Ника вскрикнула и зажала рот руками. Вокруг не было ни души.

— Артур сказал?

— Да. Ника, уходить нужно сейчас. С собой только самое необходимое, и собираемся быстро, тихо. Там еда есть?

— Еда? Артур постоянно следил. Запасы там… и вода тоже. У него семья в схроне от мутантов пряталась, давно еще. Это на свалке, где панцирники. Высь, а как же мы доберемся? Поедем?

— Пешком пойдем. Оружие прихватим, что там тебе для маленькой нужно — и бежим. Давай, бросай все и собирайся.

Ставшая сосредоточенной и спокойной Ника, не говоря больше ни слова, подхватила на руки Лану и пошла к дому. Она двигалась размеренно, безмятежно, чтобы никто ничего не заподозрил. Высь знал, что Ника сумела выжить, когда ферму заняли враги Артура, сумела дождаться. В этой хрупкой на вид женщине таилась великая сила. Он следом вошел в ее жилье.

И тут самообладание оставило Нику: сунув Высю дочь, она заметалась, причитая. Хватала вещи, прижимала к груди, отбрасывала, зачем–то сдернула с кровати покрывало, швырнула на пол, принялась наваливать на него одежду, посуду.

— Ника… — окликнул ее Высь, — Ника, мы столько не унесем.

Она заплакала. Вторя матери, разревелась Лана. Высь беспомощно наблюдал, как женщина бестолково собирается, как в отысканный заплечный мешок кидает какую–то ерунду. Наконец Высю это надоело, и он принялся командовать. Ника подчинилась, по его указке взяла минимум одежды, хауду Артура, патроны, зажигалку, фонарь. Своего Высь решил ничего не брать: он не женщина, чтобы наряжаться.

— Лекарства, — подсказал, — все, что есть.

Ника мелко закивала, полезла в шкаф. Еще недавно уютный, дом выглядел разграбленным.

* * *

На плацу надрывался Глеб. Артур постоял в стороне, наблюдая за рыжеусым сержантом. Ну и рожа: глазки бегают, с губ срываются брызги слюны. Новенькие учились маршировать, получалось у них гораздо хуже, чем можно было ожидать. Такое чувство, что эти мужчины и ходить–то не умеют… Артур заприметил Курганника, коричнево–красного под наливающимся зноем солнцем. Свежеобритая голова коновала обгорела, кожа лоскутами сойдет. Рядом с Курганником были и остальные ребята с фермы. Выползень Курганник взгляда с него не сводил. Глеб пока не замечал Артура, надрывался, орал:

— Правой! Левой! Придурки! Манисово дерьмо! Ползуновья отрыжка!

Вдруг Курганник нарушил строй, не обращая внимания на эти вопли, пошел к Выползню, раздвигая мужиков: Чужие косились удивленно, покрикивали вслед; свои улыбались. Охотник Маклай, тоже с Артуровой фермы, пристроился в след коновалу. Артур дернулся: остановить, удержать! Их же сразу повесят за самоуправство! Их же… Не успел. Глеб поперхнулся очередным воплем и принялся слепо шарить по поясу в поисках кобуры.

Руки у коновала были сильные. Он свернул шею бугаю Выползню одним движением, как куренку. Выползень даже понять ничего не успел.

Мужики заорали в восторге: многим то, что омеговцы пощадили Выползня, пришлось не по душе.

Артур переместился за левое плечо сержанта. Придется убить. Вот ведь идиоты, самонадеянные идиоты, спасай их теперь… Плац не охранялся: поручив новеньких заботам Глеба, разбежались и наставники, и рядовые. Это Артура устраивало. Глеб что–то почувствовал, обернулся — Артур молча ткнул его в шею справа.

Рыжеусый закатил глаза и осел на землю. На Артура выпучились онемевшие новенькие.

— Ну ты даешь, Артурка, — пробасил Курганник. — Ты бы хоть предупредил.

— Ты бы сам предупредил! Ты что творишь?! Ты же нас всех подвел под трибунал! Ладно. Значит, надо уходить. Люди! — Артур заговорил быстро, обращаясь сразу ко всем: — Пока вы тут топчете плац, как стадо манисов, омеговцы грабят наши дома и насилуют наших женщин. Мне только что сообщили. Наших жен, наших дочерей насилуют. Последнюю еду отбирают. Уйдете со мной или останетесь?

— Уйдем, — из молчащей толпы вышел Курганник. — Говорил я тебе — тикать пора. Не знаю, как кто, а мы с тобой. На ферму пойдем. Командуй.

Закивали незнакомые люди, загудели одобрительно. Плана как такового у Артура не было, пришлось импровизировать. Недобитого Глеба подхватили за ноги и за руки, отволокли в тень, посадили — вроде как отдыхать. Рядом пристроили труп Выползня. Артур перерезал Глебу сонную артерию — фонтаном забила кровь. Стоявшие рядом отшатнулись. Он вытер нож о куртку мертвеца, вынул из кобуры пистолет Глеба. Пригодится.

— На склад, — прохрипел Артур, — за мной. Возьмем оружие. В живых никого не оставлять.

Куда только девались деревенские увальни: за ним короткими перебежками двигались бывалые охотники, шаги их были беззвучны, а движения уверенны. Артур надеялся, что встречные подумают о тренировке и останавливать не станут. На случай же лишнего интереса у него был пистолет Глеба. Пустошь любопытных не любит… Рядом пыхтел Курганник, встраиваясь в ритм.

— Охрана?

— Должна быть. Вы остановитесь за углом. Я зайду. Конечно, дежурные заметят с вышек, тревогу, поднимут. Но на складе оружие — берем его, бежим в гараж. Уводим технику. На танкере никто не умеет… Есть сендеры, грузовики. А ворота… Там посмотрим.

Дыхание сбилось, и Артур замолчал. Подать знак ребятам: стойте! Не оглядываясь, нырнуть за угол склада. На вышках уже заметили, но недоумевают: вдруг сержант гоняет новичков. Пусть подумают еще. Пусть растеряются. За дверью склада — рядовой. Сидит за конторкой, пишет в амбарную книгу. Улыбнуться. «Вольно». Куда он смотрит? В правой руке — пистолет… Это я виноват, парень, прости. Стрелять нельзя — громко. Шагнуть вперед. Рукоятью ударить в переносицу. Подхватить, положить на пол. Отдохни. Дальше — еще одна дверь. За ней двое рядовых играют в карты. Зря, ребята. Запрещено уставом. Не стрелять. Столкнуть лбами, чтобы хрустнуло. Дальше. Рицка, а ты что здесь делаешь?!

— Артур? — Прапорщик выпучился на него. — Артур, ты что?!

Артур поднял пистолет на высоту лица прапорщика и прицелился промеж глаз. Один раз нажать на спуск — и Рицки не будет. Омеговец. Враг. В живых не оставлять никого.

— Не стреляй! Парень, ты что?!

Хороший пистолет, спусковой крючок поддается плавно. Отдача бьет в руку. Рицка заваливается на спину, так и не получив ответа на свой вопрос. Вернуться назад. Распахнуть дверь. Курганник его заметил: толпа втягивается внутрь. Дежурные пока в растерянности. Может, новенькие получают на складе обувь или одежду?.. Захлопнуть двери. Засов. Первый рядовой начинает стонать. Добить. Двух других душат без команды. Правильно. Артур же приказывал не оставлять в живых. Никого. Труп Рицки — вокруг головы вязкая лужа крови. Кто–то вляпался, и по полу тянутся следы. Это — война. Стеллажи с оружием. Снаружи пока что тихо.

— Берем оружие. Только то, чем умеете пользоваться. Сколько унесете. Без жадности. Гранаты не забудьте.

Артур осмотрелся: тусклая лампочка освещала полки, оружие, разгоряченные лица соратников. Окон на складе не было, уходить придется через дверь, а на нее — все внимание с двух вышек у ворот. Только бы пересечь дорогу, снять часовых и вбежать в гараж… Все равно будут потери. За всю историю Омеги ни разу не было бунта, но натасканные часовые сориентируются.

— Выходим. Снимаем дежурных у ворот. На башнях — автоматчики. Их тоже. Кто стреляет метко?

— Я стреляю, Артур, да ты не волнуйся, перебьем, как ползунов. — Курганник примерился к винтовке, передумал и взял автомат. — Ты, главное, командуй.

Меткими стрелками назвались еще четверо. Быстро, будто всю жизнь грабили склады, люди подобрали себе оружие. Артур распахнул дверь склада и прыгнул на раскаленный гравий..

Дежурных у ворот он снял одной очередью. Слева, справа и сзади начали стрелять по вышкам, прикрывая отступление к гаражу. Вслед за Артуром люди бросились через дорогу. Этот десяток шагов дался ему труднее всего. Каждый миг он ожидал нападения. Вот–вот ударят превосходящие силы Омеги…

Отворяя двери гаража, Артур вспомнил: Яшка и другие мужики остались в цирюльне. Что ж, всех не спасешь.

Технику никто не охранял. Только механик возился с движком грузовика — нырнул по пояс в капот. Артур застрелил невезучего сзади.

— Проверить, где достаточно топлива! Остальным грузовикам пробить колеса. Танкер — штука медленная, хоть и надежная. За грузовиком не угонится.

— Баки пробить, — поправил Курганник. — Уходить будем — подожжем. Пусть попляшут у костра.

Снаружи стреляли: из дверей гаража палили дезертиры, с вышек — солдаты Омеги. Артур отобрал пять грузовиков, назначил водителей из добровольцев.

— На вышках, похоже, готовы, — крикнули от двери, — достали мы солдатиков.

— Грузимся!

Едкий запах топлива из пробитых баков наполнил гараж. Артур загрузился последним: когда четыре автомобиля выползли на дорогу, он прыгнул в кабину пятого, к Курганнику. Коновал, улыбаясь, протянул ему прикуренную самокрутку, и Артур бросил ее в окно. Полыхнуло. Люди Артура уже распахнули ворота гарнизона. Курганник дал газу, и колонна дезертиров вырвалась на волю.

Сзади раздались взрывы и крики, Артур, рискуя поймать пулю, выглянул в окно: гараж полыхал, черный дым поднимался к белесому небу. Значит, у дезертиров есть фора, омеговцы не скоро смогут организовать погоню.

* * *

Кажется, их никто не заметил. Высь вывел Нику с Ланой через дыру в заборе, что у манисовика, о ней знали только мальчишки. Мешок получился тяжелым, Высь забрал его у Ники: ей еще малышку нести. Девочка молчала, молчала и Ника. Высь потел под грузом, самопал на кожаном ремне оттягивал плечо.

Обычно к свалке ездят на сендерах, но сегодня нужно не только от чужих таиться — от своих же. И уходить пришлось пешком, тихо, как ворам.

Ника оделась по–походному: свободные штаны ниже колена, рубаха без рукавов, тяжелые высокие ботинки. Голову повязала косынкой. Высь косился на жену Артура с любопытством: железная девка. Поплакала–поплакала, взяла себя в руки, снова стала взрослой и собранной. А ведь молодая, немногим старше Выся. Только седая вся. На ферме разное болтали о прошлом Ники, ужасы рассказывали. А спросить ее, что — правда, а что — враки, стыдно.

Скрипела под ногами, рассыпаясь пылью, потрескавшаяся земля Пустоши. Редкие пучки сухой травы белели на холмах. Впереди чернела свалка. Иногда Высь удивлялся: сколько же их было, Древних, сколько всяких штук они производили, если остались по всей Пустоши груды мусора? Сколько у них было самоходов, легковушек, грузовиков, если множество сезонов люди строили из них дома, целые поселки ставили, а металл все не кончался?

На этой свалке тоже были кузовы, покрышки, двери, битое стекло, арматура, обломки бетонных плит — как везде. Жили здесь панцирные волки, крысы, а вот кетчеров повышибли омеговцы. Панцирников не видно, не слышно — чересчур жарко, они ближе к ночи появятся, и тогда вся надежда будет на самопал. Сожрут же. Их толпой загоняют, на сендерах едут. Еще и не каждая пуля возьмет волка.

Стали попадаться машины Древних, изржавленные, сплющенные и смятые. Показались покосившиеся столбы. Ника свернула в глубь свалки, прижимая дочку к груди, запетляла между грудами хлама, потом полезла прямо по железу и бетону, рискуя оступиться и покалечиться. Высь полз следом. Наконец Ника остановилась у бронированного самохода без колес, забралась внутрь. Пахло крысиным пометом, было душно. Ника откинула люк в днище самохода, открыв лаз в тесную нору.

Под землей было прохладней, воздух поступал сквозь отверстия в дощатом потолке, как и дневной свет. Распрямиться Высю не удалось: убежище было низким, неуютным. Три отсыревших тюфяка, покрытый плесенью стол, припасы в коробах, бак с водой.

— Вот, — тихо сказала Ника. — Сверху не видно, навалено всякой дряни. И землей присыпано… Можно даже огонь ночью жечь, видишь — очаг. Раньше, Артур говорил, было хуже, он все уже после возвращения оборудовал. Здесь долго жить можно. И панцирники не достанут. Только крысы…

Высь заметил, что сундуки обшиты железом. Баюкая уснувшую в пути малышку, Ника опустилась на тюфяк. Высь сел за стол, представил, как будет жить здесь долго–долго, может, сезон. Выходить на охоту. Заботиться о чужой жене и дочери. Когда опасность минует, Артур придет за ними, если выживет, конечно. А если нет? Что ж, Высь будет выбираться на разведку и сам поймет, можно ли возвращаться на ферму. Артур всегда был добр к нему, всегда защищал. Пришло время платить добром за добро.

Научники говорили, что у Древних были приборы, с помощью которых предсказывали погоду за неделю и даже за две. Да, такая цивилизация достойна восхищения! Ничего, скоро на Пустоши воцарится порядок, генерал Бохан по крупицам соберет утерянные знания, и человечество обретет прежнее величие. «Сейчас бы не помешал чудный прибор», — думал Лекс, глядя на коричневое небо. Похоже, грядет пустынная буря.

Вскоре по радио поступило подтверждение: на юге уже свирепствовал ураган. Колонне, расположив–шейся на привал, было приказано в срочном порядке сниматься, чтобы укрыться в ближайшей деревне. Это в десяти минутах езды. Лекс вынул хронометр, глянул на подвижные стрелки и попытался прикинуть, сколько это — десять минут. Ничего, освоит прибор. У всех Древних были такие штуки. Даже малыши умели ими пользоваться.

— Скоро здесь будет, — проговорил Глыба, вглядываясь в темнеющий горизонт.

— Живо по машинам! — рявкнул Лекс. — Пять минут на сборы. Быстро!

Засуетились сержанты, подгоняя рядовых. Почти никто не успел доесть ужин, бойцам приходилось глотать мясо на ходу. Те, кто с едой расправился, сворачивали палатки, волокли чугунный котел. Повар, причитая, сваливал грязные миски на брезент, завязывал его узлом, чтобы помыть посуду в деревне.

Глыба, торчащий из люка танкера, махнул капитану: иди, мол. Лекс хозяйским взглядом окинул рычащие танкеры и устремился к Глыбе.

Опять жара, духота и вонь кабины. Ничего, если немного потерпеть, то в деревне можно помыться. Вряд ли дикие откажут офицеру в маленьком удовольствии.

Тонко вскрикнул валяющийся на полу Кусака, засучил ногами. Открыл глаз, зыркнул непонимающе и снова захрапел. Лекс склонился над ним и поморщится от выхлопа, перебивающего вонь машинного масла.

— Опять налакался! Откуда он берет выпивку?

Глыба вел танкер и потому не отреагировал, Барракуда дернул плечом, гнилозубо улыбнулся и отцепил от пояса флягу, потряс ею, будто Лекс мог услышать, как там булькает бормотуха, и заорал, стараясь перекрыть рев мотора:

— Чес–слово, последние капли! У Кусаки, значит, где–то схрон!

— Найти и доложить мне, — распорядился Лекс.

— Так точцо! — Барракуда продолжал лыбиться. — Когда в деревню приедем, я эт сразу!

— Командир роты Лекс?! — крикнул из переговорного устройства Тойво. Лекс склонился над передатчиком:

— На связи. Что у вас?

— Прямо по курсу таки деревня, но там что–то странное творится!

В передатчике засвистело и защелкало, взволнованный голос Тойво утонул в посторонних шумах. Когда шумы стихли, Лекс возобновил связь и гаркнул:

— Тойво, прием! Что у вас?

— Ворота деревни… — пробивалось сквозь помехи, — на дозорных вышках….

— Что на дозорных вышках?!

— Таки никого! То ли напали на ферму эту, то ли все дезертировали.

— Соблюдайте осторожность, — приказал Лекс, приемник опять захлебнулся скрипом и скрежетом.

— Не хотят дикие войны, — со знанием дела констатировал Глыба. — Никто не хочет. Они считают, что достаточно платят Омеге за спокойствие, и отказываются воевать за нас. Понимают, что на войне и помереть недолго.

Лекс хотел возразить: если не станет Омеги, то закончится мирная жизнь диких, мелкие фермы падут под ударами охотников за чужим добром, поселки покрупнее перейдут под опеку бандитских кланов. Неужели дикие этого не понимают?!

— Интересно, девочки там симпатичные? — полюбопытствовал Барракуда.

Никто не ответил. Глыба сосредоточился на управлении машиной. Лекс ждал, когда же наконец танкер, раскалившийся на солнце, остановится и можно будет выбраться из душегубки.

— Приехали! — Глыба свесил мускулистые руки, перепачканные мазутом, вытер лицо, оставив на лбу черную масляную полосу.

Лекс поспешил выбраться первым. Едва он откинул люк, ветер швырнул в глаза пыль вперемешку с песком. Омеговцы короткими перебежками направлялись к воротам. Ветер будто сорвался с цепи, носился по дорогам, вертел лопасти ветряков, закручивал маленькие смерчи, бился в ржавые ворота — петли отзывались скрипом. Закатное солнце плыло над Пустошью мутным пятном. Вскоре оно и вовсе пропало.

Песок лез в нос, в глаза. Не дожидаясь приказа, бойцы нацепили респираторы, Лекс последовал их примеру.

— Эк ветерок развеселился! — бодро воскликнул Барракуда и выругался, сплевывая прямо на танкер — пыль набилась в рот.

Из–за ворот прикатилась тряпка, облепила ноги Лекса. От дозорной вышки оторвало кусок жести и, раскручивая, понесло. Лекс пригнулся и поспешил в деревню. К этому моменту бойцы открыли ворота, и на пустой двор въехала вся колонна. Пропуская машины, Лекс отступил к двухэтажным домам из дикого камня, споткнулся обо что–то мягкое, глянул под ноги: тело человека уже почти занесло песком, лишь выглядывали носки кирзовых сапог. Труп. Значит, все–таки напали бандиты. Поняли, что бойцам Омеги не до них, и распоясались.

Из облака пыли показался невысокий омеговец. Да это же Тойво! Стянул респиратор, повернулся к ветру спиной и прокричал:

— Таки я бы сказал: похоже, поселок ограбили. Транспорта в гараже нет. Населения таки тоже нет. Если бы меня спросили, я бы сказал: или попрятались, или…

Лекс указал на убитого. Вслед за Тойво прибежали двое его бойцов, потянули труп за ноги. Ветер тот–час подхватил пыль, обнажив молодого парня с лицом, изуродованным кожной болезнью. Покойник та–ращил залепленные пылью глаза, на земле угадывалась лужа крови.

— Еще есть трупы?! — заорал Тойво, закашлялся и натянул респиратор.

Наемники покачали головами. Тойво принялся размахивать руками и приседать, но что он хотел сказать, никто не понял, и ему пришлось снова снимать маску.

— Обыскать поселок! — прохрипел он, прикрывая рот. — Надо знать, что здесь произошло! — И ткнул в сержанта. Тот отдал честь и убежал к технике, которая едва виднелась в бурой пыли, напоминающей дым.

Лекс махнул на ближайший дом, сделав жест, будто открывает дверь, Тойво сообразил и кивнул.

В прихожей царил полумрак. Шмяк — ударилась в окно то ли тряпка, то ли неудачливая птица, Тойво пригнулся. Лекс на всякий случай приготовил автомат.

— Таки наконец–то можно вздохнуть, а то я думал, умру! — Тойво скрипнул песком на зубах и облокотился о почерневший кособокий комод. При входе возле отполированной до зеркального блеска картины висел карабин, над дверью — подкова. Этот дом налетчики, похоже, обошли стороной. Или не успели ограбить — что–то их спугнуло.

Заскулили — Лекс насторожился и пошел на звук, Тойво приготовился его прикрывать.

Три женщины и двое детей прятались в погребе. Напуганные, перепачканные, они жались друг к другу и дрожали. Увидев Лекса со спущенным на шею респиратором, малыши в один голос завыли.

— Выходите, мы не причиним вам зла, — проговорил Лекс. Подбородок морщинистой старухи задергался, она забормотала:

— Душегубы проклятые! Ни стыда, ни совести в вас нет! Сразу убейте! — Глаза под кустистыми бровями горели яростью. — Ну, ты, длинный, — кивнула на Лекса. — Сразу убей. Лучше так, чем…

Длинноволосая блондинка отползла в темный угол. Рыженькая прижала к груди вопящего ребенка. Одежда на ней болталась лохмотьями, Лекс разглядел на руке кровоподтек.

— Вам приказано выйти! — подтянулся Тойво. — Да как… Лекс положил руку на его плечо:

— Тише. Надо разобраться. Видишь, они напуганы? — И сказал как можно ласковей: — Что тут произошло? Мы приехали вам помочь.

— Приезжали тут ваши. — Старуха сгребла второго ребенка. — Видишь, как помогли? Лекс прочел во взглядах женщин ненависть и начал догадываться, что случилось.

— Здесь проходила колонна? Это беспредел. Мирное население велено не трогать. Я должен доложить о случившемся в штаб.

— Благодетель! — Старуха насупилась — все ее лицо пошло складками. — Убивай, душегуб! Блондинка упала на колени и залепетала:

— Офицер, скажи, чтобы меня не трогали!

— Молчи, бесстыжая! — Старуха отвернулась от нее.

— Виновные будут наказаны, — пообещал Лекс и протянул руку блондинке: — Идем. Расскажешь, что здесь произошло. Никто тебя не тронет, слово офицера.

Всхлипывая, блондинка принялась карабкаться по лестнице. Маленькая девочка завопила с удвоенной силой. Рыженькая продолжала дичиться, смотрела волком.

Выбравшись, девушка вжалась спиной в стену, затравленно поглядывая то на Тойво, то на Лекса. Потом бухнулась на колени, подползла, обняла капитана за ноги и завыла. Он вспомнил Биту, высвободился из цепких объятий и зашагал прочь из этого дома, прочь от памяти и самого себя. Тойво семенил следом.

Ветер сбивал с ног, рвал одежду. Подчиненные Лексу офицеры ждали капитана в кабине грузовика. Он поманил их за собой. Из пыли, пригибаясь, вышли двое сержантов.

— Не мародерствовать, — скомандовал Лекс, стянув респиратор. — Женщин не трогать. Нарушите приказ — казню.

Совет офицеров было решено провести в самом большом доме. Переступив порог, Лекс расшвырял валяющиеся на полу тряпки, распотрошенные ящики — по всему видно, здесь мародерствовали. Но кто? Неужели братья по оружию?

В просторной комнате на полу сидела голая девушка, гладила мужчину, лежащего у нее на коленях, качалась из стороны в сторону и поскуливала. Черные волосы рассыпались по исцарапанной спине. Девушка не замечала ни незваных гостей, ни своей наготы. Лекс подхватил первую попавшуюся тряпку и накрыл незнакомку, но та даже головы не повернула. На половицах под ее ногами уже успела застыть кровь, вытекшая из груди мужчины. Лекс насчитал на его жилете три пулевых отверстия. С такими ранениями не живут.

— Кто это сделал? — спросил Лекс, чтобы обратить на себя внимание.

Незнакомка прижалась к убитому и затряслась. Подчиненные нерешительно столпились у входа — ждали распоряжений. Правильнее было отдать приказ, чтобы сумасшедшую увели, но Лекс не мог. Офицеры сами поняли, что нужно делать: схватили ее под руки и вытолкали за дверь. Не на улицу, конечно, а в соседнюю комнату. Труп за ноги вытащили из дома.

Вскоре пожаловали бойцы Тойво. Командир второй роты вел за руку блондинку, она ссутулилась и по сторонам старалась не смотреть. Люди едва уместились в комнате, капитаны уселись на кухне, девушка сжалась на стуле рядом.

Стемнело. В запертые ставни невидимыми пальцами колотил ветер, скулила за дверью сошедшая с ума черноволосая.

Блондинку звали Алей, она оказалась скверной рассказчицей. Из ее несвязного бормотания вскоре выяснилось: каким–то образом узнав о всеобщей мобилизации, мужики решили покинуть деревню, но омеговская колонна нагрянула днем раньше. Всех мужчин, как и должны были, загнали в грузовики и увезли, учинили беспредел: разграбили селение, надругались над женщинами.

— П–позор–то можно пережить, — лепетала Аля, сжимая руки на груди, — но у нас дети. Чем их кормить? Хоть сразу в Разлом прыгай или в Пустошь уходи, чтобы в–волки съели. Не мучиться чтобы.

Задумчивый Тойво теребил респиратор, а Лекс сгорал от стыда. Офицер, приказавший разграбить деревню, позорит Цитадель. Истинный офицер должен быть по–отечески милосердным. Дикие — они как дети неразумные, их нужно направлять, попеременно наказывая и поощряя. Только, так можно расположить к себе население. Чего добился неизвестный офицер? Породил ненависть в сердцах диких, вырастил потенциальных предателей, теперь они во время боевых действий бунт поднимут. И наверняка разнесут по Пустоши слух, какие омеговцы звери.

Чтобы хоть как–то загладить вину перед Алей, Лекс отстегнул от пояса флягу и протянул ей. Девушка жадно припала к горлышку, по подбородку побежала вода, пятная серую рубаху.

* * *

Проснувшись, Лекс выглянул в окно: розовел рассвет, буря улеглась, оставив наносы из пыли и песка, танкеры наполовину замело, журавль над колодцем и даже дозорную башню покорежило.

В соседней комнате продолжала выть сумасшедшая. Переступив через спящего Тойво, Лекс направился к выходу. С трудом отворил дверь и передал донесение о происшествии в подконтрольной Омеге деревне. В штабе обещали разобраться и наказать виновных. Уезжая из опустевшей деревни, Лекс оставил женщинам два мешка кукурузной муки.

Домой нельзя, — в десятый раз повторил Артур.

Он уже отчаялся что–либо объяснить мужикам. Если земляки ему верили, знали в нем крепкого рачительного хозяина и умника, то чужие видели сопляка, взявшегося командовать взрослыми. И чужим это не нравилось.

На привал они остановились после полудня, решив, что достаточно запутали следы. Омеговцев ни видно, ни слышно не было, земли вокруг простирались бесхозные. Даже траву погребли пески. Оказалось, что из Артуровых людей с ним ушли только семеро, включая Курганника. И отряд дезертиров взбунтовался. Здесь, в пустыне, авторитет Артура, облаченного в омеговскую форму, неуклонно падал.

— Да пойми ты, дурья твоя башка, — втолковывал Курганник жирному одышливому торговцу, — если они за тобой в деревню явятся, всех перестреляют. А так, глядишь, деревню и не тронут. На лице торговца застыла мрачная решимость:

— Не тронут?! Уводить людей надо! Сейчас омеговцы прочухаются и в наши деревни поедут! А я не трус! Я лучше бой встречу, чем в песках отсиживаться!

— Дурак. — Курганник вытер обильно проступивший пот. — Ну и катись себе. Артур хотел возразить, но аргументы кончились.

— Ну и покачусь. Эй, ребяты! Грузимся — и по хатам! А эти… умники пусть себе жарятся! Через неделю вернемся, заместо ящерок к пиву прихватим!

Жирному ответили угодливым хохотом. Артур беспомощно смотрел, как чужие садятся в грузовики, как уезжают, обдавая остающихся жаром перегретого металла и песком из–под колес. Рядом с ним стояли семеро земляков.

Отсидеться в песках не выйдет: в грузовике ни воды, ни еды. Хорошо, чужие топливо не слили, а то и правда поджарились бы, как ящерки.

— Ну, решай, что делать, — вздохнул Курганник. — А мы — люди простые. Мы с тобой пойдем. Артур задумался.

— Нужно место, чтобы спрятаться. Но подальше от деревни. Остальные–то наши что, в гарнизоне остались?

— Да отож, — пожал плечами коновал. — Струсили. У кого бабы, у кого дети. Мы к складу побежали, а они, значит, к казармам. Эх, перебьют ведь…

— Все под смертью ходим. — Погонщик Паш дернул огромным кадыком. — Чему быть, того не миновать.

— К Москве надо идти, — решил Артур. — Там нас не ждут. Попробуем в тылу отсидеться — мигом вычислят, а в Москве людей много. Затеряемся. Его предложение встретили одобрительным гулом.

* * *

Ориентировались по солнцу, карты под рукой не оказалось, и только Курганник утверждал, что бывал в этих краях и знает, куда ехать. Артур давно утратил направление и не понимал, в какой стороне родная ферма, где гарнизон. Поднявшийся ветер замел песком следы колес. Стало нестерпимо жарко, но тени, чтобы укрыться, не было. Люди в кузове страдали, Паш изрекал утешительные банальности, на него вяло огрызались.

Пески наконец–то сменились землей с редкой растительностью, но по–прежнему безводной и потому необитаемой. Артур первым заметил движение впереди. Сидевший за рулем Курганник подслеповато сощурился:

— Да я ж старый! Не вижу ничего!

— Ну как не видишь? — расстроился Артур. — Вон, правее, смотри! Деревня, что ли?

Послеполуденный воздух дрожал от зноя, но кажется, вдали маячили шатры, а у шатров этих бегали люди.

— Не должно тут никого быть, — твердо сказал Курганник. — Мираж это.

Чем ближе подъезжали, тем понятней становилось: никакой не мираж. Курганник резко затормозил, я Артур не удержал равновесия, упал с сиденья, выставив руки вперед. В кузове заорали, на все лады проклиная водителя. Курганник с безучастным видом вцепился в руль. Обежав грузовик, распахнул дверь охотник Маклай, красное лицо его было перекошено, а глаз косил больше обычного.

— Охренел?! — Маклай схватил Курганника за ногу и сдернул на землю. — Мы чуть не убились! Паш грохнулся, башку проломил!

Выскочив следом, Артур заметил, что охотник вооружен: наверное, решил, что на грузовик напали. Рядом появились остальные, хмурые и намеренные бить Курганника. У Паша вздулась здоровенная шишка на лбу — Маклай малость преувеличил, как всегда. Люди жаждали объяснений. Будто очнувшись от тяжелого сна, коновал обвел собравшихся мутным взглядом:

— Впереди людоеды. Здесь им не место.

— Какие еще людоеды? — Маклай большую часть времени молчал, но если уж начинал говорить, никому не давал слова вставить. — Ты что несешь, манисов лекарь?!

— Натуральные людоеды. — Кряхтя, Курганник поднялся с земли и начал отряхиваться.

«Лишь бы не обиделся, — подумал Артур, водился за коновалом такой грешок, — а то убежит, ищи его потом». Но Курганник пока не думал обижаться.

— Это, Маклай, такая дрянь, что тебе и во сне не снилось. Даже когда ты с Елашей обжимался. Они в Донной пустыне живут[7]. Жрут, понимаешь, всех, кто в гости приходит, а иногда и друг дружку. Это такая пакость, голыми руками бы мочил. Мы там с дружбаном бродили по своим делам. Страшное место, гиблое. А тут эти: налетели, дружбана сразу ножом своим из плавника катрана прирезали, что твою свинью, а меня решили позже схарчить. Валяюсь, по рукам–ногам связанный, смотрю, как дружбана на куски разделали и жарят. — Курганник позеленел. — Жду, когда моя очередь настанет, совсем простился с жизнью…

— И что? — не выдержал Паш.

— Что–что, сожрали его, не видишь разве? — заржал кто–то за спиной Артура. Курганник все–таки обиделся:

— Это ты меня сейчас дерьмом назвал, да, Щуплый? Ты прямо скажи. Не бойся.

— Да ты что! — Щуплый вышел вперед, заискивающе улыбнулся, замахал рахитичными ручками. — И в мыслях не было! Это я над Пашем…

— Ладно. Будем считать, ты правду говоришь. В общем, жду я своей очереди. А эти суки уже чавкают, дружбановы косточки обсасывают…

— Так как ты выкрутился–то? — Паш аж подпрыгнул.

— Так и выкрутился. Обыскали меня плохо. Веревки разрезал и убежал. Отомстить за дружбана — и то не отомстил.

Стало тихо. Маклай сопел: он исчерпал весь запас слов, поэтому обошелся жестами: огладил трофейный автомат. Несмотря на косоглазие, Маклай был отменным стрелком, лучшим на ферме после хозяина.

— Люди, нам бы от погони уйти, — тихо напомнил Артур. — Побыстрее в Москву попасть. Обойдем кочевников стороной. Хотя я не понимаю: откуда они взялись?

— Откуда бы ни взялись, — Курганник смотрел поверх голов, — а я их обходить не намерен. Один пойду, если надо. Сдохну, но с собой хоть кого прихвачу… Ты, Артурка, не представляешь, как воняет жареная человечина.

Артур огляделся в поисках поддержки и понял: наплевав на здравый смысл, его отряд пойдет мстить за неведомого друга Курганника. И даже если это не людоеды, а совсем другое племя, — перестреляют всех до единого или сами полягут.

— А ты, — Курганник ткнул пальцем в Артура, — если хочешь, оставайся. Мы потом за тобой вернемся.

— Все пойдем, — буркнул Артур. — Но это глупость, так и знайте. Надо хоть поближе подъехать, может, они и не людоеды.

— Поближе надо, — согласился Курганник. — Издалека стрелять неудобно, не попадем еще. Гранаты есть у нас?

* * *

Ыыхр вознес полуденную хвалу всем богам по очереди: жаркому Ярю, громовому Перу, обильногрудой Ши и прочим, поменьше. Племя простерлось ниц, моля богов о добыче, — с тех пор как черные люди без лиц, говорящие на чужом наречии, на своих гремящих повозках вторглись во владение Ыыхра и племени пришлось бежать из пустыни, много дней они жили впроголодь. Стариков уже подъели, бесплодных баб и хилых детей — тоже. Настала пора жеребьевки. Сегодня же ночью кто–то отдаст свою плоть роду, чтобы у остальных были силы продолжить движение.

Сегодня ночью будет праздник: сперва все выпьют немного настойки кактуса–мамми, захмелеют и споют священные песни, потом Ыыхр вытряхнет из мешочка, что всегда на поясе, камни: все серые и только один — белый. Камни пересчитают, сложат в кувшин с широким горлом, и каждый, кто выше бедра вождя, будет тянуть жребий. Тот, кому выпадет белый, проведет оставшееся время так, как пожелает, с лучшими мужчинами и женщинами поселка, в неге и ласках. А в тот момент, когда духи тьмы покинут Пустошь, уступая место духам рассвета, с первыми лучами Яря Ыыхр своим мечом отсечет голову счастливцу. Потому что высшее блаженство — погибнуть во благо рода.

Иногда Ыыхр жалел, что не может отдать свою плоть, накормить страждущих: племя без вождя обречено на смерть.

К Ыыхру подошел его старший сын, Угр. Вождь невольно залюбовался парнем: смуглое тело его блестело в свете Яря, волосы торчали во все стороны, как ветви дерева, в носу он с гордостью носил кость врага, убитого еще дома, на родных землях. Угр преклонил колени, иссушенный Ярем, но сильный, как ураган, быстрый, как панцирный волк, и опасный, как сама смерть.

— Отец мой Ыыхр! — Он простерся, ниц и коснулся обеими ладонями земли. — Позволь мне на исходе ночи отдать себя роду!

Ыыхр почувствовал, как слезы подступают к глазам. Растроганный благородным жестом сына, он тоже преклонил колени и коснулся ладонями земли в знак почтения, но слова его шли не от чувств, а от разума:

— Сын мой Угр! Нет сильнее тебя в племени! Нет бойца лучше! Так пусть боги решат, лишится ли племя тебя сегодня или в другой раз!

Вождя взволновал поступок Угра, но он медлил спросить, почему сын так решил. Ыыхр поднялся, поднялся и Угр. Вождь проследил за его взглядом и все понял: у костра, окруженного шатрами племени, над котлом со скудным варевом склонилась прекрасная Аан, дочь Ыыхра и сестра Угра, только вступившая в пору невест. Это ее хотел уберечь от воли богов Угр. Ыыхр с юности руководил племенем, а до того людей вел вперед его отец, и Ыыхр был мудр. У него было много сыновей и дочерей, и дочерей он отдавал в соседние племена или оставлял в своем, но сыновья его еще не женились. Ыыхр принял решение. Положив руку сыну на плечо, он торжественно произнес:

— Понимаю твой страх перед выбором богов, о сын мой Угр! И знаю, как справиться с ним, не оскорбляя их волю: я отдаю тебе в жены дочь мою Аан, вошедшую в возраст невест. Я объявлю об этом всему племени сейчас же, и мы поступим так, как велит закон предков!

— О, отец мой! — Юный воин заплакал, не стыдясь своих слез.

Ыыхр жестом велел прекрасной Аан приблизиться. Девица подошла, скромно потупив взор: она не смела прямо глядеть на отца своего и повелителя. Она была хороша: едва наметившиеся груди, стройные, сильные ноги. В поясе Аан тонка, но бедра широкие, значит, боги наметили ее для деторождения. Ыыхр взял руку дочери и вложил ее в дрожащие пальцы сына, а затем, как и велел ему закон предков, обратился ко всему племени, и голос его был подобен грому:

— Люди Яря! Сегодня отдаю дочь мою Аан в жены сыну моему Угру, чтобы, если будет воля богов забрать одного из них сегодня, они встретились и были счастливы в царстве Ви!

Слова Ыыхра были встречены возгласами искреннего счастья: вождь поступил правильно. Ыыхр смотрел на; детей, стиснувших друг друга в объятиях, и в нем поднималась волна желания. Племя затянуло свадебную песню, подобающую случаю и пробуждающую детородную силу. Ыыхр вторил, и набедренная повязка его все сильнее оттопыривалась. По лицам соплеменников Ыыхр определил, что и они преисполнены чувственности. Начался танец, призывающий богиню Ши взглянуть вниз и благословить молодожёнов. Дождавшись, когда Утр и Аан скроются в шалаше, вождь увлек в соседний всех трех своих жен.

* * *

Аан дрожала. Угр, ставший мужчиной еще в родных землях (тогда племя взяло обильную добычу, троих белых врагов и одну женщину), робел, как мальчик. Сухими губами он несмело касался черных, заплетен–ных в косички волос Аан, трясущимися руками гладил ее плечи. Аан прерывисто вздохнула и сбросила юбку. Угр опустился на колени и иступленно, со всей нежностью поцеловал ее живот, бедра. Аан шептала что–то, но Угр не слышал ее слов за громом праздника. Теперь Аан будет его, и даже если боги предначертали кому–то из них умереть сегодня, они встретятся за чертой, в царстве Ви, где вечное утро, где в благодатном тумане бродят ушедшие, но только узы, освященные законом, позволяют им быть рядом… Встретятся не как брат и сестра и будут принадлежать друг другу вечно. Угр любил Аан так, что растворялся в ней и не помнил себя. Любил давно и ждал, отвергая лучших девушек племени, когда сестра достигнет возраста невесты.

— Мы не умрем, — шептал он, опустив Аан на шкуры, покрывавшие пол, — мы не умрем!

Она тонко вскрикнула и укусила Угра за шею, ощутив его тяжесть и силу. Угр старался быть нежным, мысль, что он сделал Аан больно, причиняла ему страдания. Но Аан уже улыбалась счастливо и отрешенно, и Угр понял: боль эта священна и приятна женщине.

— Мы не умрем, — выдохнул он. — Мы. Будем. Жить. Всегда. Шум праздника заглушил его слова, слившиеся с нежными стонами Аан.

* * *

Людоеды что–то праздновали и даже не услышали приближающийся грузовик. Курганник вырулил прямо на поляну, окруженную шатрами, к чадящему костру. Дикари все еще кривлялись и орали песню на непонятном наречии, не понимая, что происходит. Отряд высыпал из грузовика, раздались первые выстрелы, и песня оборвалась.

Они были темнокожие, в набедренных повязках, у многих мужчин в носах торчали отбеленные временем кости. Артур заметил сидевшую в стороне молодую женщину, кормившую младенца. Эта сцена неприятно напомнила ему Нику и Лану, и, чтобы задавить ростки сомнений, он закричал:

— Вперед!!!

Курганник взревел и скосил ближайших людоедов короткой очередью. Дикари заметались, несколько мужчин побежали к шатру, где, видимо, хранили оружие. Маклай пресек их бег. Артур вскинул автомат и выстрелил в грудь выскочившему из шатра голому мужику, судя по всему вождю — тело его покрывала татуировка, шею увивали бусы, собранные, похоже, из человеческих позвонков. Завопили бабы. Кормившая младенца женщина, прижав ребенка к груди, бросилась прочь. Маклай кинулся следом, схватил ее за волосы, дернул, повалил. Женщина извернулась зверем, по–прежнему держа свое отродье обеими руками, оскалилась. Маклай ударил ее прикладом в челюсть.

Артур едва успевал следить за боем. Или за бойней. В том, что перед ними людоеды, не оставалось сомнения. Достаточно было присмотреться к костям, из которых они делали себе украшения. Артура одолевала брезгливость: эти отродья Пустоши, самые мерзкие из всех существующих, похоже, не знали ни стыда, ни чести. Что ж, есть в мире справедливость, и противоестественное племя получит по заслугам.

Баб стаскивали на площадь, мужиков и пацанов отстреливали. Маклай, ощерившись, угрожал бабам автоматом. Те, узнавшие силу оружия, стояли молча, не плача, прижимали к себе детей.

Артур обыскивал шатры. В третьем по счету абсолютно голый парень закрывал собой плачущую девчонку, совсем ребенка. Артур сразу понял, чем они занимались, и его скрутило от ненависти: у дикарей нет ничего святого, они готовы сношаться с детьми.

— Не убивать! — с запинкой, умоляюще крикнул парень. Опустился на колени и поклонился низко, коснувшись обеими ладонями и лбом шкур на полу. — Н–не убивать!

Столько жажды жизни было в его словах, что Артур медлил. Девчонка, скуля, простерлась рядом с любовником, повторила поклон, подняла зареванное лицо:

— Н–не убивать! Аан служить! Аан все служить! Аан убивать! Не убивать Угр! Парень страшно, безысходно рассмеялся:

— Аан не убивать! Аан!

И видно, для иллюстрации, коснулся девчушки. Надо думать, ее так звали — Аан. Артур понял: каждый из них предлагал свою жизнь в обмен на жизнь другого. Дикари. Людоеды. Не знающие стыда и закона. Он медленно поднял автомат. Девчушка закричала и бросилась к парню, закрывая его собой. По бедрам ее струилась кровь. Парень хотел отстраниться, но Аан льнула к нему, цеплялась, не переставая плакать, твердила:

— Угр не убивать! Угр не убивать! — И добавила что–то на своем языке.

Артур зажмурился. Он не знал, что Аан твердит возлюбленному своему мужу: «Мы никогда не умрем». Возможно, если бы Артур знал, он не смог бы выстрелить. Пули прошили обоих: и Угра, и Аан.

* * *

— Что с бабами? — спросил Артур Курганника.

Коновал пожал плечами. Все мужчины были мертвы, как и несколько женщин, кинувшихся на врагов.

Маклай глянул на сержанта, облизнул тонкие губы. Левый глаз, пронзительно–синий на красном лице, смотрел куда–то в небо:

— А есть ничего, симпатичные.

— Опомнись! — Курганника перекосило» — Они людей жрали. Все.

— Убивать женщин — последнее дело, — встрял Паш.

Как ни странно, на этот раз он сказал по делу: если людоедов–мужиков перестреляли не без удовольствия, то казнить беззащитных женщин было противно. А детей — и подавно.

— На человеческом языке кто говорит? — обратился к людоедкам Курганник.

Вперед вышла женщина с отвисшим от постоянных родов животом и пустыми длинными грудями. Ее дети остались в толпе.

— Иях говорить. Иях понимать.

— Жить хотите?

Иях оглянулась на соплеменниц, потом со страшной улыбкой посмотрела на захватчиков:

— Вождь убить. Дочь убить. Убить всех.

Курганник поскреб бритый затылок. Артуру стало тоскливо. Он не понял, о чем толкует эта дикарка: что всех убили или что жить не хочет? Опять вспомнилась родная ферма, оставшаяся без мужиков. Бабам трудно будет. А эти без жилья, без еды и вовсе передохнут. Или сожрут друг друга.

— Я не смогу их убить, — пожаловался Щуплый. — Я вообще не люблю стрелять, а в женщин — прав Паш, последнее дело.

— Думаешь, я такой убийца? — вызверился на него Курганник. — Я вообще больше лечить люблю. Эй, ты, людоедка. Что дашь за ваши жизни? Иях рассмеялась:

— Твоя смерть. Курганник побагровел.

— Дай я. — Маклай опустил автомат и шагнул к ба–бе. — Иях. Мы вас отпустить. Совсем отпустить. И вы идти куда хотите. И мы уезжать. Мы взять воды и еды. И отпустить. Поняла, дура?

— Щуплый, Клоп, — позвал Артур самых бесполезных в бою земляков, — пройдитесь–ка по шатрам. Особенно в шатре вождя пошерстите. Что полезного найдете — волоките сюда. А Маклай пока с дикарями общнется.

Маклай вошел во вкус. Отчаянно жестикулируя, он пытался втолковать бабам и детям, что людоедство — занятие пагубное, что жрать нужно тех, кто не разговаривает, и что, если бабы захотят, их в любой деревне примут. Это Маклай, конечно, дал маху: раньше, когда на фермах были мужики, дикарок, может, и не погнали бы, а бабы их точно не пустят.

Время тянулось мучительно долго. Небо темнело. Сначала Артуру показалось, что уже наступил вечер, но странный коричневый оттенок неба говорил о другом: надвигалась пылевая буря. И пережидать ее в становище людоедов он не горел желанием.

— Быстрее давайте! — крикнул Щуплому и Клопу. Щуплый высунулся из шатра вождя, наступив на труп:

— Гляди, Артур, что нашли! Это же карта! А дика–ри небось и не знают, какую ценность хранили!

— Уходить надо, — Курганник тронул Артура за плечо, — буря идет.

Забрав скудную провизию и бурдюки (Артур не хотел думать, из чьей кожи они сделаны) с водой, отряд вернулся к грузовику.

Когда налетела, заметая тела погибших людоедов, пылевая буря, грузовик был уже далеко от стойбища. Все дружно забились в кузов, окно заткнули тряпкой. Свистело, ревело, машина раскачивалась под порывами ветра. При свете фонаря Артур рассматривал карту: она была старая, но, похоже, омеговская. Через плечо заглянул Курганник:

— До Москвы по ней дойдем. Не подробная, но лучше, чем ничего.

— Ты карты читать умеешь? — поразился Артур. Он думал, никто в отряде не умеет читать карты. Его самого научили этому в Омеге, как и другим полезным вещам.

— Да пришлось научиться. Я много путешествовал. Артуру показалось, что спутники навострили уши, но Курганник надежд не оправдал, не стал байки травить.

— До Москвы несколько дней ходу, — сказал коновал, — а еды и воды у нас считай нет. Кукурузы чутка — и всё. Видать, голодное время у людоедов выпало, раз мяса не нашли… А нашли бы — я и баб перестрелял бы, и детей. Хотя теперь им все равно кранты, даже если бурю переживут.

Помолчали. Все вспоминали ферму, детей и женщин. Конечно, туда пылевая буря могла и не дойти, но все равно боязно.

— Будем искать деревню, — решил Артур. — Даже если Омега там побывала, вода и какие–никакие припасы найдутся. Убедим поделиться. И хорошо бы еще грузовик на сендеры поменять.

Песок скрипел на зубах. Артур потянулся к бурдюку и сделал глоток. Ему показалось, что вода пахла кровью.

Чтобы поразмыслить, Гарпун частенько взбирался на крышу своего двухэтажного дома, откуда открывался чудесный вид на его богатство, его гордость — нефтекачку. Вчерашний ураган повалил нефтяную вышку, и с самого утра рабочие тщательно проверяли, целы ли механизмы на остальных трех. Суетящиеся люди напоминали муравьев: бегали туда–сюда, останавливались, переговариваясь, ползали по металлическим опорам. «Износилась техника», — с тоской думал Гарпун, почесывая пузо под бордовой рубахой. Пока границы Вертикального города были открыты (дед Гарпуну рассказывал), там можно было достать нужные детали, сейчас же — просто Погибель!

С каждым годом все хуже добыча, ведь у Южного братства выгоднее покупать. Им повезло: на юге нефть хоть ковшом черпай! Жиреют, некроз им в подмышку! Хорошо, Северному братству от Древних нефтеперерабатывающий комплекс достался. Половина приборов поломалась, половина непонятно как работает, но сохранившихся знаний хватало, чтобы худо–бедно использовать завод. Тайны приборов Гарпун узнал от отца, отец — от деда. Дед рассказывал, что его предки до Погибели на нефтекачке работали, но люди говаривали, что прадед захватил завод и секреты узнал, пытая прежних хозяев.

Над каменным забором плыло недоброе, багряно–красное солнце, цеплялось расплывающимся краем за проволоку–секучку и балансировало, словно раздумывая, повисеть еще немного или подниматься выше.

Тени укорачивались, небо белело, зной крепчал. Поморщившись, Гарпун прищурил левый глаз, чихнул и повернулся на запад, где к полуразваленному зданию Древних, приспособленному под барак, жались лачуги рабочих.

— Готов! — густым басом гаркнул Потрошитель. — Запускай!

Заревел мотор, заклекотала лебедка, заглушив голоса рабочих и свист ветряков. Отраженные лучи золотили гигантские лопасти и жестяные бока сараев.

Когда солнце начало через шляпу напекать затылок, Гарпун, кряхтя, спустился по ржавой лестнице на балкон, вошел в спальню и крикнул рабыне:

— Рада! Пива мне!

Растянувшись на кровати, он принялся обмахиваться веером. Рада, грудастая брюнетка с осиной талией и пухлыми губами, принесла пиво, стянула с господина ботинки, поставила у выхода в коридор и замерла там же.

Живительная прохлада потекла в желудок, Гарпун крякнул, вытер бурые с проседью усы и указал рабыне на свое плечо. Рада поняла без слов и принялась разминать руку хозяина. Три сезона назад Гарпун, осматривая вышку, упал и зашибся. Все с радостью подумали — помрет, но глава клана выжил, с тех пор у него постоянно ноет шея и правая рука плохо поднимается. В дверь постучали. Рада отступила, Гарпун, недовольно сопя, спросил:

— Кто там?

— Шуруп явился, — доложила вторая рабыня, девка пышная, но шумная и дурная. — Гарпуна спрашивает. Говорит, срочно. Срочнее некуда!

— Иду, — помогая себе руками, Гарпун поднялся, свесил ноги и повращал ступнями. Рада поняла намек, принялась обувать ему ботинки, но он пнул девушку:

— Дура! Тапки неси. Сварюсь же. Или не дождетесь, когда подохну?!

Обувшись, Гарпун вразвалку зашагал на первый этаж. Шуруп мерил прихожую шажками, потирал плешь. Увидев главу Северного братства, он расплылся в улыбке и развел ручки, но под маской дружелюбия Гарпун разглядел страх и беспокойство, залегшие глубокими морщинами у переносицы.

— Утро доброе, хозяин…

— Вижу, плохие новости. — Гарпун пересек комнату, плечом задев подбородок Шурупа. — Что ж, выкладывай! Бледное лицо Шурупа сразу стало виноватым–виноватым, несчастным–несчастным.

— Омега…

— На Москву идет, — договорил за него Гарпун, — это я знаю. Надеюсь, нас не тронут, мы с краешку, в сторонке, а Москва… Нехай им пусто будет! Одна беда с той Москвы.

— Да я вообще–то другие вести принес… — Шуруп подождал, когда пузатый Гарпун отхлебнет из графина и приготовится внимать, затем продолжил: — Шепнул мне один надежный, тас–сзать, человек…

— Не понял: «надежный» или «так сказать»?

— Надежный, надежный, — закивал Шуруп. — Так вот, Южное братство, это… топливо будет Омеге продавать, а те их охранять всячески. И продавать будут чуть не в два раза дороже, чем мы торгуем, тас–сзать!

Гарпун вытаращился, налился дурной кровью и шваркнул кулаком об стол, аж графин подпрыгнул.

— Чтоб их перекорячило и поперек себя разорвало! Чтоб их земляная чума побила! Чтоб их… — Внезапно он успокоился, схватился за огромный золотой крест — символ симпатии к Ордену Чистоты — и оскалился. — А и хорошо. Мы Москве столько топлива продадим! Озолотимся, как пить дать!

— А потом придут омеговцы, и тю–тю, — вставил реплику Шуруп и, встретившись взглядом с Гарпуном, сгорбился, голову в плечики втянул. — Тас–сзать.

— Москвой подавятся! — Гарпун огладил круглый живот. — Сколько тех омеговцев, и сколько кланов разных. Соберутся вместе и н–нате вам, отродье!

— А еще… — Шуруп отступил на шаг, от беды подальше, и затараторил: — Баскач совет созывает на закате, в ангаре у завода, где обычно. Почти на месте все, велели передать… Хозяин, ты как главный быть там должен. Тас–сзать.

— Ничего я никому не должен, понял, мутафаг недоделанный? Это мне все должны! Мне! Ясно?!

— Извини, хозяин, — Шуруп вцепился в спинку стула, — я не хотел, я…

— Ладно тебе, ладно, — в голосе Гарпуна появились покровительственные нотки, — ты хорошо работаешь и заслужил награду.

На потертый ковер упала монета, покатилась и исчезла меж половиц. Шуруп пополз на ней на карачках и долго выковыривал из щели. Справившись, распрямился и посмотрел на Гарпуна жалобно, без слов. Но Гарпун знал, что значит этот взгляд.

— Рада! — крикнул хозяин.

Послышались легкие шаги — из кухни выпорхнула рабыня и застыла, вытянув руки вдоль боков. Шуруп упал перед девушкой на колени и принялся, причмокивая, целовать ее руки. Рада гладила его по лысой макушке.

Гарпун знал о страсти Шурупа. Коротышка собирался Раду выкупить и жениться на ней, но хозяин заломил цену. При других условиях он продал бы девку, тем более она уже надоела, но так получил в довесок к ней еще одного раба — Шурупа, который ради любимой был готов на все.

* * *

В Северное братство входили девять владельцев нефтекачек — меньше, чем в Южное, но все равно сила немаленькая. Все они расположились за проржавевшим жестяным столом. Ангар никто не использовал, под ногами валялись рассыпающиеся в труху железки, а в продырявленную крышу заглядывало темнеющее небо.

Гарпун приехал в грузовике и поразился: он никогда не видел столько сендеров, трициклов и самоходов рядом. Вокруг суетились охранники, поглядывали недружелюбно. Гарпун зашагал к ангару. Его место во главе стола пустовало, а вот на другом конце восседали — он потер веки, не поверив своим глазам, — Хамло, предводитель клана Люберецких кормильцев, и башмачник Горб.

Гарпун устроился на раскладном стуле, обвел взглядом разряженных братьев по клану, обошел вниманием бандитов.

— Говорите, — пророкотал он и хотел было развалиться на стуле для пущей солидности, но понял, что едва умещается на узком сиденье, и скрипнул зубами.

Соклановцы молчали. У тощего Бура дергался глаз, Дэн Дармоед жевал бороду. Поднялся квадратный длиннорукий Жмот, подергал курчавую иссинячерную бороду и взял слово:

— Омега едет к Москве на танкерах, будет большая бойня. Много крови прольется. По нашу душу тоже придут, у них с Южным братством мир. Так–то, беда!

— Ну и что? — равнодушно бросил Гарпун. — И пусть идут. Некроз им в подмышку и шпалу в жопу! Подавятся. Нам эта война только на руку, Москва теперь наша, им топливо больше брать негде, кроме как у нас. Но Жмот продолжил:

— У тебя ж, Гарпун, завод! Заберут же!

— А мы подождем и посмотрим, что будет, — гнул свою линию Гарпун, — Мы–то далеко–то. Пока Омега очухается после Москвы, мы силы и соберем. Но думается мне, не получится у них ничего и зря мы тут собрались.

— Послушай, что другие говорят, они вот, — Жмот пальцем указал на бандитов, сел и насупился.

— Дурак ты, Гарпуша, — вздохнул Горб, — возьмут Москву омеговцы, точно говорю! И по твою душу явятся. Потому что вы все на жопах жирных сидите и про завтра не чешетесь! Кто ее защищать будет? Мы, люберецкие да торгаши! По одному нас — ха! — Он провел по шее. — И привет. А потом вас. Дураки вы, да и только. Гарпун побагровел, запыхтел и изрек:

— Вы всегда на чужих спинах выезжали, шакалы. Кто нищебродов подбивал на нас набегать, а сам отсиживался, а? Думаешь, я забыл? Так что иди–ка ты, Горб, ползуну в зад! Что хочешь делай, людей я своих не дам.

— Это ты зря, Гарпун, — заговорил Хамло. — Пора забыть обиды, потому что это теперь наша общая беда. А вы, — оглядел он собравшихся, — своей головой подумайте. Потом поздно будет.

— Делай что хочешь, — Гарпун встал, перевернув стул, — я своих людей не дам. Всё! — И зашагал к выходу.

За ним, озираясь, последовали Дармоед, Бур, потянулись остальные. Думали они об одном: «Я людей своих угроблю, а сосед на их крови зажирует. Не бывать этому!»

За столом остались Жмот и двое бандитов. Жмот побарабанил по столу короткими пальцами, махнул рукой и тоже зашагал к выходу.

* * *

Относительно Южного братства полковник Шандор имел четкие инструкции. Подчиненные знали только, что приказано полковника сопровождать в деревню для заключения мира с нефтяниками — те обязались обеспечить технику Омеги топливом, причем на невыгодных поставщикам условиях.

Возле разваленного города Древних колонна остановилась, и полковник в сопровождении трех офицеров исчез за руинами. У длинной каланчи с черепичной крышей его ждал до синевы выбритый мужчина в широкополой шляпе, скрывающей лицо, были видны лишь его яркие, четко очерченные губы. Полковник пожал протянутую руку, и мужчина оперся о сендер.

— Ласкового солнца тебе, Шандор.

— И тебе, Дим. Есть новости?

— Все готово и организовано. — Дим улыбнулся. — Где мои гарантии?

— Твои гарантии — слово офицера, — сказал полковник, пригладив ежик русых волос. — Ты знаешь: оно дороже золота.

— Посмотрим. — Дим потер широкие ладони, испачканные маслом.

— Ты возглавишь клан и будешь помнить, что обязан этим Омеге. В обиде не останется никто.

— Ага, — Дим потянулся, — кроме главы клана. А что, хватит ему золото ложкой черпать, пусть с другими поделится.

— Омега рассчитывает на тебя.

— Ладно, погнал я на сборы, надо вперед вас успеть! — Дим взобрался на сендер и рванул по засыпанной хламом улице, обдав Шандора пылью и дымом. Потерев слезящиеся глаза, полковник зашагал обратно.

* * *

Из радиограммы:

Переговоры прошли успешно. Южное братство согласно сотрудничать на взаимовыгодных условиях. Глава клана будет на нашей стороне.

Ответ: Оставайтесь на месте на случай беспорядков. Ждите распоряжений.

Оранжевый свет прожектора лился с дозорной вышки, вспарывая брюхо тьмы. Курганник остановил грузовик:

— Артур, глянь–ка, здесь живут!

— Как бы не пристрелили. — Артур поскреб щеку. — Решат еще, что омеговцы… И форма на мне. Надо кого–нибудь послать, чтобы договорился.

— Ты меня, Артурка, извини, я не пойду, — отказался коновал. — Пошли Маклая. Он совсем безбашенный, ему поверят.

Представить Маклая в роли переговорщика Артур не мог, как ни пытался. Нападет на него приступ молчаливости — и всё, и пристрелят охотника.

— А может, Паша? — предложил Артур.

— Паша они сразу прихлопнут, только он рот откроет. Сам его еле терплю. Щуплого нельзя — он хворает, укачало его. Клопа никто слушать не станет. Пронька у нас дурак, ты уж извини… Вот ведь команда подобралась! Остается Лука.

Артур задумчиво пошевелил челюстью. Лука после побега из гарнизона вел себя тише воды, ниже травы. Был он толст, если не сказать — жирен, щеки свисали чуть ли не до плеч, бегал с трудом, пузо колыхалось и сбивало с ритма… Но вроде бы соображал Лука неплохо. По крайней мере, сам себя считал очень умным.

Пришлось идти к остальным, в кузов. Безлунной ночью одинокий прожектор был виден издалека. Скрипнули дверные створки. Во мраке невозможно было разглядеть даже силуэты. И Артур заходить не стал, крикнул:

— Эй, Лука!

— Чего тебе?

— Лука, там деревня. Сходил бы, договорился, что–бы нас пустили.

— А почему я?

— Предлагаешь Паша послать? Ты же умный, Лука, тебе и идти.

В кузове завозились, заохали, застенали — это толстяк побрел к дверям. Вскоре Артур увидел его силуэт: жирдяй вразвалочку ковылял к вышке, вот он ступил на освещенную дорогу, подняв вверх руки, и заорал:

— Не стреляй! Мы с манисовой фермы Артура! Поговорить надо!

Выстрелов не последовало. Курганник высунулся из кабины, сложил руки на груди:

— Устал я, Артурка. Старый уже, видно.

Артур счел за лучшее не отвечать. К Луке вышел переговорщик. Толстяк жестикулировал, тело его колыхалось. За слепящим светом прожектора не видно было, велика ли деревня, Артур сомневался, что в ней бывал. Наконец ворота распахнулись, и Лука махнул рукой своим. Курганник завел грузовик и осторожно порулил вперед. Когда подъехали, Артур выглянул в окно:

— Ты их о моей форме предупредил?

— Ты заезжай, заезжай. Сейчас все поймёшь, — уклончиво ответил Лука.

Переспрашивать Артур не стал. Деревня производила странное впечатление: вроде жилая, но слишком малолюдная. На площади перед воротами у костра сидели человек двадцать мужчин. Завидев грузовик, они вытаращились, потянули руки к оружию, лежащему рядом с каждым, — омеговскому оружию. Присмотревшись, Артур понял, что местные одеты в тренировочную форму наемников, как и его люди. Омеговских офицеров поблизости не наблюдалось. Значит, дезертиры.

Курганник спрыгнул на землю первым, Артур медлил. Ему думалось, что на черную форму с шевронами дезертиры отреагируют мгновенно.

— Здорово, мужики! — Курганник уже пожимал руки. — Сейчас главный наш вылезет. Вы только за оружие не хватайтесь, он сержантом был, в черном весь.

Артур зажмурился и распахнул дверь. У костра стало тихо. Потом старик, единственный в обычных для Пустоши замшевых штанах и просторной рубахе, тихо крякнув, проговорил:

— Давно служишь?

— Служил когда–то. Уволился, ферму отцовскую принял. Потом мобилизовали. Я своих увел и других тоже, но они по домам рванули.

— Дураки, — покачал головой старик.

— Дураки, — согласился Артур.

— Добро, парень. Ты к свету–то подойди, дай тебя рассмотреть.

Тихо лязгнуло в тени — кто–то взвел курок. Артур медленно и осторожно вошел в круг света. Старик поднялся навстречу, уставился на сержанта:

— Издалека, да? Не помню тебя. И об отце твоем Шакале, переговорщик сказал, не слышал.

— Издалека. С юга. В Москву идем. — Артур старался не делать резких движений.

— Я тебе верю, парень… Если бы Омега хотела — здесь бы уже танкер был, перестреляли бы нас, как ползунов. Только форма твоя, извини уж, до того отвратна — сразу со всех стволов палить хочется.

— Привыкнешь, — обиделся Артур. — А сам ты, дед, местный?

— Тутошний. Старостой был. Берендеем меня звать. Мужиков всех забрали, остались бабы с мало–летками, да меня по древности не взяли — куда, сказали, развалину. А потом вот ребятки пришли кто откуда. Сидим мозгуем.

— Разрешишь с вами переночевать?

— Отчего не разрешить? Разрешу. Людям своим скажи оружие опустить, а то сопят громко, защитнички.

— Оружие положить! — не оборачиваясь, приказал Артур. — Здесь свои.

Дед Берендей удовлетворенно кивнул. Вновь прибывшие заняли места у костра. Еды у местных почти не осталось, но деревня все–таки выставила скудное угощение, и в котле над огнем булькала похлебка. Артур степенно, подстраиваясь под речь Берендея (остальные молчали), поведал о бегстве из гарнизона, решении домой не возвращаться, о людоедах и песчаной буре. Курганник развернул карту, но ни староста, ни другие прочесть ее не смогли, поверили на слово. Никаких мыслей у костра не думали. Выпивали понемногу, травили байки. Артур чувствовал, как кто–то настороженный смотрит на него из тени, несколько раз оборачивался, замечал неподвижный силуэт. Но человек не подсаживался к огню, в разговор не включался, и, если бы не щелчок курка в начале беседы со старостой, Артур решил бы, что ему мерещится.

— …Или вот есть Вертикальный город, но туда не добраться, — вещал Берендей, — потому что доподлинно неизвестно, где он стоит и что из себя представляет. А знаем только: великие умельцы там живут, киборгов делают и всякие другие вещи. Окружен Вертикальный город некрозом, всего несколько проходов и есть…

Артур вспомнил безумного киборга, которого убил Лекс на Полигоне, и найденный при нем дневник: Вертикальный город, похоже, вел переговоры с Омегой.

— …Говорят, только джагеры попасть туда и могут. Был давно, еще отец мой рассказывал, джагер Вик Каспер[8], башмачник. По некрозу ходил, и ничего ему не делалось. А некроз тогда был не то что сейчас, вы, молодежь, небось его и не видели. А вот в молодости моего отца, наползал тот некроз на всю Пустошь, на Москву наползал. Сеяли его или вели — вот уж не знаю — доминанты, что на платформах летали. Про платформы–то слышали? Вик Каспер их и победил. Великая битва была за Москву — мутанты, Омега, топ–ливные кланы, орден Чистоты и доминанты. А потом Вик Каспер исчез. Так отец рассказывал, а ему другие люди рассказывали, что подался Вик Каспер в Вертикальный город.

Убаюканный монотонным голосом старика Берендея, Артур начал проваливаться в тяжелую дрему. Ему мерещились огромные платформы доминантов, реющие над Пустошью. Ему казалось, что с платформ кто–то недобрый следит за людьми и переставляет их, как генерал Бохан — фигурки солдат по карте. И этот вершитель судеб несовершенен. Он действует бездумно, но задорно, улыбка изгибает его тонкие губы. У вершителя судеб — светлые глаза, они заглядывают прямо в голову, лезут в мысли и чувства, и улыбка становится шире, и видны уже тонкие клыки… Вздрогнув, Артур проснулся. По–прежнему звучал голос Берендея.

— …Вот в Вертикальный город бы податься! Эх, кабы знать, где он, да по некрозу гулять, как по земле… Эй, сынок, — дед глянул за спину Артура в темноту, — ты там не был?

Сидевший в темноте пошевелился — в первый раз с тех пор, как Артур расположился у огня. Хрустнули суставы, зашелестела ткань, и к костру подошел высокий мужчина. Артур посмотрел на него снизу вверх: одет в просторную куртку с капюшоном, скрывающим лицо, темные штаны, заправленные в высокие ботинки, в руке небольшой пистолет с деревянной рукояткой. Он сунул пистолет в карман, уселся справа от Артура, скрестив ноги, и откинул капюшон. Левая сторона его лица от иронично приподнятого уголка рта до прищуренного глаза была покрыта сложной татуировкой: черные и белые линии перекрещивались под немыслимыми углами, создавая ломаный орнамент. Мужчина повернулся к Артуру и представился:

— Маузер.

Артур назвал себя. В Маузере его поразило все: и темные волосы, забранные в длинный «хвост», и татуировка, и свирепое выражение лица в пляшущем свете костра. От такого хотелось держаться подальше, а лучше — пристрелить. В спину.

— В Вертикальном городе не бывал, но где он — знаю. Туда не пройти, это далеко, на Урале.

Артур ни разу не слышал слова такого — «Урал» — и не понял, о чем речь. От всего облика Маузера исходило ощущение чуждости.

— Ты знаешь, что задумала Омега? — спросил он Артура.

И Артур ответил, рассказал все, что знал. Мужики у костра слушали с почтительным молчанием. Только Лука вертелся, кряхтел, видно хотел вставить свое веское слово — пришибленность последних суток с него как рукой сняло.

— Все повторяется. — Маузер уставился на огонь. — Вы не помните прошлого и не представляете себе ход истории, а jна движется по спирали. Снова люди в черной форме идут на Москву.

— А ты, можно подумать, представляешь. — Лука шумно заворочался, пытаясь найти удобное место, и вдруг замер, поймав на себе взгляд Маузера, уменьшился и вроде как даже похудел.

— Переодеться бы тебе, сынок, — обратился Берендей к Артуру, — у меня от сына штаны остались и рубаха, тебе подойдут как раз. Не то пристрелят, с ворогом проклятым спутают… Жди, сейчас я! — Старик поднялся и довольно бодро для его лет потрусил к ближайшему дому.

Расставаться с формой Артуру не хотелось, но жизнь дороже удобств. Когда Берендей вернулся, Артур надел холщовую рубаху прямо поверх пуленепробиваемого жилета.

— Так делать–то что будем? — пророкотал Курганник. — Я предложил бы поспать. Подумаем завтра. Хозяин, согласен? Артур кивнул.

— Староста, спальные места есть? Дед почесал в затылке, оглядел дезертиров, подергал бороду и изрек:

— У меня в хижине ночуйте. Вот она, — указал на одноэтажный каменный дом с крышей из ржавой жести, где укоренилась рыжая трава. — Вповалку ляжете, не беда, всё теплее… Вы люди новые, я за девок наших беспокоюсь…

— И правда, надо поспать. — Маузер потянулся. — Да, Тимми?

Только сейчас Артур заметил возле засохшего дерева еще одного человека, лежащего на земле.

— Тим, ты что, дрыхнешь? — крикнул Маузер. Человек вскочил, выхватил пистолет, заозирался.

Отражая свет костра, его глаза горели, как у волка, перебегающего дорогу сендеру. Успокоившись, парень спрятал пистолет и уселся возле Маузера, скрестив ноги. Пламя осветило лицо Тима — да он молод совсем, можно сказать, юнец безусый. Бандану парнишка повязал вокруг ушей, оставив открытой бритую макушку.

Курганник, хрустнув суставами, зашагал к Берендеевой хижине. За ним потянулись остальные из команды Артура, который тем временем с интересом поглядывал на Маузера и его не менее странного приятеля, пытаясь сообразить, что же именно привлекло его внимание. Он чувствовал: эти люди знают больше, чем хотят показать. У него с детства было чутье на недомолвки.

Сначала Артуру казалось, что Маузер все время ухмыляется и прищуривается, сейчас же, когда он шептал Тиму что–то серьезное, стало понятно: левая половина его лица покрыта шрамами, татуировки повторяют очертания рубцов.

— А ты чего не идешь? — обратился к Артуру Лука, переминаясь с ноги на ногу; его пузо вибрировало, как студень.

— Хочу с умными людьми поговорить, — ответил Артур и ощутил недобрый взгляд Маузера.

Толстяк, шумно сопя, навис над головой, Артур едва ли не упирался затылком ему в живот.

— Ты где такое брюхо отожрал? — прищурившись, спросил Тимми. Голос у него был как у подростка, начинающего взрослеть.

Даже в темноте было видно, как Лука покрылся пунцовыми пятнами, но что сказать, не нашелся. Почуяв его смущение, Тимми продолжил наседать:

— Кто говорит, что брюхо солидности придает, тот брешет! В могилу оно сводит и девкам не нравится, я–то знаю! А уж как бегать тяжело…

— Да заткнись ты уже, шмакодявка! — не выдержал Лука.

Собравшиеся вокруг костра заржали. Толстяк махнул рукой и, гордо вскинув голову, двинулся к хижине.

Тимми глянул на Маузера, тот кивнул. Артуру сделалось неуютно, он поднялся. Маузер тоже встал, но Тимми остался сидеть, сунув руку за пазуху. Артур двинулся в темноту, как будто собирался по нужде, Маузер следовал по пятам.

— Я не знаю, кто ты, и знать не хочу, — проговорил Артур, не оборачиваясь. — Я воевал за Омегу и научился отличать омеговцев от диких. Ты мне интересен только как человек, который знает, что происходит и что делать дальше. Верить мне или нет — тебе решать.

— А ты умнее остальных, — хмыкнул Маузер. — Ты почти угадал. Считай меня дезертиром. Офицер, отрекшийся от своих, — вне закона, ведь так? За его голову дают награду.

— Я тоже вне закона. — Артур повернулся лицом к собеседнику, но его было не разглядеть во мраке. — Мы в одной упряжке.

— Поговорим завтра, ты не против? — Маузер спрятал руки в карманы и зашагал к костру.

В хижине Артур не заметил в темноте и едва не затоптал Берендея, извинился и спросил шепотом:

— Слушай, дед, ты Маузера этого давно знаешь?

— Та нет, незадолго до вас пришел с другом своим, они все время вместе держатся. Тут я, это… вот тюфяк и одеяльце приготовил. Хороших снов, сынок!

* * *

Проснулся Артур с первыми лучами солнца бодрым и отдохнувшим. Под боком, раскидав руки, храпел Курганник, у стены булькал Клоп. В комнате было душно, хоть топор вешай. За окном вскрикивали мужики и звучали глухие удары. Ступая на цыпочках по бетонному полу, Артур выбрался на улицу. Оказалось, дезертиры углем нарисовали мишень на засохшем дереве и соревновались в меткости. Маузер жарил мясо над костром, его бритый попутчик сидел в той же позе, скрестив ноги, словно всю ночь не смыкал глаз. Мужики, обступив Луку, уговаривали его метнуть нож, толстяк пятился и тряс головой так, что колыхался двойной подбородок. Заметив слезы, навернувшиеся на его глаза, Артур поспешил на выручку, забрал нож у всклокоченного бородача:

— Я вместо него, расступись!

Рукоять удобно легла в ладонь, Артур примерился: далеко, да и нож тяжеловат, а клинок изогнутый, может не полететь по заданной траектории… Прищурился, метнул. Попал! Почти в черную точку, обозначающую середину.

Лука затрясся, всплеснул руками и с криком «Я вас ненавижу!» умчался в хижину. Маузер наблюдал за происходящим с почтительного расстояния, скрестив руки на груди; мясом теперь занимался Тимми.

— Эй ты, черномордый! — крикнул бородач, вырвав нож из дерева. — Твоя очередь. Или трусишь, как та жирная свинья?

— Люди вы хорошие, обижать вас не хочется. — Маузер принял из его рук нож, осмотрел, подкинул на ладони, прищурился и метнул.

Клинок вошел точно в черную точку, куда еще никому не удавалось попасть. Бородач нахлобучил шляпу, болтавшуюся за спиной, и присвистнул.

Артур все это время украдкой наблюдал за Маузером и окончательно убедился, что татуировка скрывает шрамы. Сейчас на Маузере был кожаный жилет, черно–белый узор взбегал с груди нашею, вился по левой руке и заканчивался на запястье нарисованной цепью.

— А ты, малой? — Бородатый задира обратился к Тимми.

Юноша встал, отряхнул штаны на заднице, взял нож и, прежде чем кинуть, долго прицеливался. Сколько ему сезонов? Голос еще детский, плечи узкие и вместо усов — едва заметный русый пушок. А вот карие глаза — умные, как у старца. Попал парень туда же, куда и Артур.

Постепенно все из команды Артура сползлись к костру, лишь Лука задерживался — дулся.

— Ну, мужики? — Курганник потер ручищи. — Что делать будем?

— Тут оставаться я бы вам не советовал, — проговорил Маузер, — омеговцы фермы зачищают, сам видел. А после того как кое–кто, — он покосился на Артура, — ограбил гарнизон, будут проверки и облавы.

— Думаешь? — вскинулся растрепа, который всех заставлял метать нож. — А мне кажется, они Москвой будут заняты…

— Как считаешь, — не выдержал Артур, — омеговцы займут Москву? Маузер задумчиво смотрел вдаль.

— Если топливные кланы объединятся с бандитами, то, возможно, Москва и устоит. Но омеговцы действуют хитро, им наверняка удалось кого–то подмять, кого–то с кем–то стравить. Как назло, нет известий с севера… Одно знаю наверняка: эта территория — омеговская вне зависимости от того, удастся ли им занять Москву или нет, и отсюда надо рвать когти.

— Мужик, а мне кажется, разумнее переждать, — пророкотал Курганник. — Чего в пекло–то лезть? Вот когда утрясется все…

— Омеговцы возьмут под контроль мелкие и крупные переправы через Разлом, — договорил за него Маузер, — и всё, мышеловка захлопнется. На севере проще прятаться.

— Мужики! — вмешался Артур. — А что, если взорвать мосты? Чтобы омеговцы не доехали?

Маузер глянул снисходительно, улыбнулся, обнажив слишком здоровые для его возраста зубы:

— Думаешь, их генерал за неделю решил идти на Москву? Это годами планировалось. Раньше переправы бандиты держали, а теперь гарнизоны там. Новые мосты возведены. Да и где ты возьмешь столько взрывчатки? Вы сами себе яму выкопали, раньше надо было шевелиться.

Артур сник, уселся, подперев голову. Тимми протянул ему прутик с нанизанной ящерицей. Артур кивнул и тотчас сжевал угощение.

— То есть и в Москву нам ход закрыт…

— Почему же? — Маузер почесал татуировку на щеке. — Я знаю несколько нелегальных переправ.

— Каких? — спросил кто–то из дезертиров. — Ты понятно говори, да?

— Небольших переправ, которые мало кому известны. В одиночку сейчас путешествовать опасно. Артур, идешь со мной?

— В Москву? — Артур нарисовал в пыли птицу. — Я не брошу своих людей.

— Они мне нравятся, толковые ребята. А толстяк сам не пойдет, я с ним уже поговорил. По рукам? Поможем друг другу, а потом разбежимся.

Артур пожал протянутую руку и успокоился. Почему–то он верил этому странному человеку.

* * *

Пятеро Низших притаились в запертых кабинетах недалеко от зала совещаний и, слившись в единый мыслящий организм, нащупали генерала Бохана.

Генерал вышагивал перед строем офицеров. Лучшие из лучших, отобранные специально для встречи высоких гостей, они выглядели безупречно. Юго–восточный гарнизон строили одним из первых, по образу и подобию Цитадели, он идеально подходил для встречи союзников: тут были и необходимая огневая мощь, и эстетика. На юге, подернутая дымкой, темнела горная гряда; на севере, даже отсюда было видно, наполовину утонула в песках ржавая металлическая вышка линии электропередачи.

Офицеры стояли навытяжку, вздернув подбородки, на черных беретах красовались серебристые кокарды с символом Цитадели — перевернутой подковой.

В небе появилась черная точка. Генерал прищурился. Сейчас его глазами смотрели пять гронгов и мутант Орв, который не любил сборища и нервничал в зале совещаний. Бохан едва уговорил его побеседовать с высокими гостями. А вдруг там у них мутанты не водятся? Пусть посмотрят, удивятся.

Вскоре точка распалась на две. Все офицеры теперь глядели в небо и гадали, что это: дирижабли или авиетки. Неизвестные аппараты летели против солнца и оставались лишь двумя темными пятнами. Солдаты отворили ворота — на подлете к гарнизону гости пошли на снижение и двигались теперь прямо над землей. Генерал был преисполнен воодушевления. В зале советов их поджидает оружие, против которого не устоит никто: существа, способные проникать в мысли и навязывать свою волю. И Владыка Московский, и главы Южного братства ушли отсюда довольными и безгранично преданными. Правда, со временем заложенная в их головы программа ослабевает и они выходят из–под контроля, но к тому времени успевают сделать все, что от них требуется.

У киборогов железные кости, но никак не мозги. Сила внушения не действовала лишь на членов древней секты Губерта, который много сезонов как помер. Но когда–нибудь Бохан раздобудет образец, исследует его и поймет, что Губерт делал с людьми и как они обретали способность ходить по некрозу.

Механизмы зависли над землей, вздымая облако пыли. Когда пыль осела, к воротам уже двигалась делегация — восемь человек. Транспорт представлял собой сверкающий металлический диск. Как и авиетка, он приземлился на четыре опоры и теперь напоминал огромный стол. Второй был поменьше и не такой блестящий. Бохан уже представлял, как, выудив чертеж из беззащитных мозгов, строит сотни таких аппаратов. Они займут место летающих платформ, и в Пустоши воцарятся мир и порядок. Да, прежде будет война, но разве, появляясь на свет, ребенок не умывается кровью? Никакое рождение не проходит безболезненно.

Делегаты были одеты странно: на главном — белоснежные рубаха и штаны, на остальных — серые комбинезоны с капюшонами. Движения их были плавными и уверенными — никакой резкости и угловатости. Значит, люди.

Главный шагнул вперед и протянул руку, генерал пожал ее, рассчитывая ощутить холод металла под резиновой кожей, но ничего подобного: теплая человеческая ладонь, немного шершавая. Гость был чуть ли не вдвое выше генерала, и Бохан невольно подобрался.

— Рады приветствовать дорогих гостей и лично тебя, Викас, — проговорил он и заглянул в глаза, рассчитывая вызвать симпатию.

Несложный прием всегда срабатывал, сейчас же Бохан будто ударился о бетонную стену. Тотчас отозвались Низшие — застонали, запричитали. Генерал стерпел, утешил их и велел затаиться. Гость был закрыт. Или в Вертикальном городе научились прятаться сами, или создали хитрый прибор. Гость то ли не заметил атаки, то ли сделал вид, что ничего не случилось.

— Как обстоят дела на востоке? — поинтересовался Бохан и тут же добавил: — Следуйте за мной, в помещение.

Викас пригладил седые волосы и направился за низкорослым генералом вдоль неподвижных людей в черном, напоминавших скульптуры. Солдаты даже не моргали, и Викасу хотелось ткнуть кого–нибудь из них пальцем, чтобы проверить, живой ли. Следом, вертя головами, шли члены делегации, разглядывая танкеры, выстроенные у защитной стены, залитый солнцем плац с полосой препятствий, длинные казармы наемников.

Накануне из огромного зала совещаний вынесли стулья и установили посередине длинный прямоугольный стол, накрытый клеенчатой скатертью под цвет дерева. У окна топтался Орв: наблюдал за процессией и шевелил губами.

Генерал Бохан вошел первым, направился во главу стола. Эхо его шагов заметалось в пустынном зале и захлебнулось в шорохе — пожаловали гости. Седовласый Викас уселся с краю, рядом с генералом. Наверное, он не знал, как проходили церемонии у Древних. Бохан указал на стул напротив себя:

— Друг мой, тебе надлежит занять почетное место. Викас тряхнул головой и пророкотал:

— Да ладно тебе, генерал… — Но прочтя на лице Бохана негодование, все–таки пересел, поерзал и закончил: — Неудобно же!

Люди Викаса уселись по одну сторону стола, доверенные лица Бохана — по другую. Военные вели себя, как на построении, и таращились на гостей, которые приняли непринужденные позы. Офицеры рассчитывали увидеть металлических чудовищ, пахнущих смазкой, но перед ними были обычные люди.

Только Орв не садился, с ужасом глядел на Викаса. Бохан понимал, чего он испугался.

— Мой друг Орв, — указал на него Бохан. — Редкий представитель вида новых людей. Присядь.

Мутант занял стул рядом, хотел по привычке поджать ноги, но спохватился и выпрямил сутулую спину. Лысина, усыпанная бисеринками пота, блестела, морщины на лбу были собраны гармошкой. Викас глазел на него с нескрываемым любопытством, не удержался и проговорил:

— Вот это да! Орв, я поражен твоими способностями, уж было дурное подумал…

— Ф Ф–фертикальном городе нет мутантов? — удивился Орв.

— Почему же, — Викас улыбнулся от уха до уха, — они живут на территориях, которые сами выбрали. Тихо и мирно живут, никто их не трогает. У нас есть место для каждого.

— К сожалению, тут не так, — вмешался Бохан, пытаясь вернуть встрече официальный характер, — многие сезоны на Пустоши царило беззаконие, свирепствовали болезни, наступал некроз. Люди одичали, озлобились. Цитадель Омега сохранила знания Древних, спрятала достижения от доминантов, и теперь мы пытаемся вернуть человечеству былое величие…

— Слышал, уже крови пролито немало, — проговорил Викас, но Бохан не дал ему продолжить.

— Дикие люди Пустоши привыкли убивать, грабить и насиловать, а когда настанет время порядка, придется зарабатывать на жизнь честным трудом. Конечно, они против и не понимают, что на самом деле мы несем благо. Ведь я прав?

— У каждой правды есть много сторон. — Викас подпер голову ладонью. — Орв, хватит ковыряться в моих мыслях, телепатия на меня не действует. Засопев, мутант потупился и съежился.

— Если хотите, потом я сам расскажу и о киборгах, и о жизнеустройстве в Вертикальном городе, — добавил Викас.

Бохан взял слово. Он говорил о том, что Орв и офицеры слышали уже сотни раз: лишь сплотившись, можно возродить цивилизацию; если не отрезать палец, пораженный гангреной, отомрет рука, если пожалеть руку — погибнет организм; кланы Пустоши — больные пальцы, которые нужно ампутировать и заменить стальными протезами Вертикального города.

Гости поначалу скучали, но к концу речи прониклись, их глаза засияли. Викас слушал внимательно, то вскидывая, то сводя у переносицы седые брови. Если поначалу он сомневался в чистоте намерений Бохана, то теперь уверился: этот честолюбивый человек не просто увлечен — поглощен своим делом и готов отдать жизнь ради процветания Пустоши.

Заседание закончилось взаимным расшаркиванием и, как в древние времена, подписанием договора о мире и сотрудничестве. Потом командир гарнизона, изрядно раздобревший капитан Аль–Торо, протирая потеющую от волнения лысину, повел гостей по гарнизону, рассказывая об офицерах и наемниках, о том, как раньше приходилось, чтобы прятаться от доминантов, маскироваться под бандитский клан.

Перед тем как улететь, излучающий воодушевление Викас пригласил Бохана в Вертикальный город. Как только гости залезли в машины, генерал отправился в кабинет командира гарнизона, откуда, потирая подбородок, проводил взглядом стальные диски. Вот они оторвались от земли, утонув в облаке пыли, вот взмыли в небо, уменьшились, слились в точку и исчезли из виду.

Генерал Бохан думал о многоярусных домах, лепящихся к скалам, о людях, способных противиться его воле, о киборгах, о мутантах, живущих в резервациях… В окрестностях Вертикального города такой же порядок, как и в Цитадели, и порядку этому десятки сезонов.

Двадцать сезонов назад, когда Омега подчинила первую переправу через Разлом, город–Улей в очередной раз закрылся от мира. Разведка донесла, что летуны бросили все силы на то, чтобы уничтожить на востоке некроз, который отрезает Вертикальный город от Пустоши. Дела у них шли неважно: стоило проложить дорогу, как некроз снова наползал. Теперь Бохан понял, зачем они это делали: разглядели в набирающей мощь Омеге угрозу. Но капля камень точит, Вертикальный город здесь, это сила, с которой нужно считаться.

Очень серьезный, сплоченный сосед. Сосед со своим устоем и представлением о правильном, и это представление так отличалось от омеговского, что Бохан понимал: вероятнее всего, скоро их интересы пересекутся. А пока нужно послать к ним делегацию, разведать, как у них с вооружением, каково население Вертикального города, как делают киборгов. Информации практически нет. Вот когда будет, тогда можно и думать, что делать дальше.

* * *

Орв проник в комнату бесшумно, но чтобы узнать, кто пожаловал, Бохану не нужны ни глаза, ни уши. Мутант был встревожен. Бохан мысленно его успокоил и проговорил:

— Что ты можешь сказать?

— Киборгами у ниф–ф делают рабочих, они счита–ют, что это плохо и неудобно — быть киборгом. Киборги не ф–фоюют.

— Еще что?

— Их вдохновила речь. Больф–фе не понял.

— Это уже хорошо. Молодец, Орв, — кивнул Бохан и открылся для Низших.

Под колесами колонны пылила безымянная дорога Пустоши, ведущая к Москве. Кир трясся в танкере, проклиная жару и духоту. Для него война началась давно, и не с победоносного похода. Генерал Бохан решил уничтожать мутантов Донной пустыни, но о его приказе знали только избранные, преданные духу Омеги телом и мыслями, и Кир был в их числе.

Чем генералу Бохану не угодили мутанты, Кир не знал и знать не хотел; главное, отношение руководства к недолюдям совпадало с его собственным. Такие не должны жить. На Пустоши и без них достаточно отребья, позорящего род человеческий, взять хоть людоедов, хоть «мирных» фермеров, хоть москвичей. Поэтому оставлять в тылу мутантов — неразумно, нецелесообразно. Может, они и сгодились бы для подсобных работ, но тратить время и ресурсы…

На крупную деревню, вотчину оседлого клана, не пожалели сил: на зачистку командование отправило семнадцатый мотострелковый батальон Цитадели Омега под командованием подполковника Грица. В состав семнадцатого входила рота лейтенанта Кира, где он был взводным.

Кир ждал боя с нетерпением, надеялся, что его заметит комбат Гриц, идеал офицера — истинный мужчина, сильный и отважный. В будущем Кир видел себя полковником, не меньше, и старался соответствовать, ведь труден путь наверх, скользок от пролитой крови. Взводом он командовал жестко, сержанты и рядовые его боялись, и Кира это устраивало.

Только закончился сезон дождей, над Пустошью висел тяжелый горячий туман, пронизанный солнечными лучами. Солдаты задыхались. Грузовики буксовали в грязи, оставленной недавними ливнями, их приходилось вытаскивать танкерами. По заранее разработанному плану батальон развернулся подковой вокруг деревни мутантов.

Выродки даже не сопротивлялись. То ли они надеялись на милость захватчиков, то ли у них просто не было оружия. Батальон мог бы за минуты стереть деревню с лица земли, но Гриц настаивал на показательной зачистке, и Кир разделял его ярость и ненависть. Он вызвался руководить расстрельной бригадой, что–бы своими руками уничтожить нелюдей.

Деревню окружили, мутантов согнали на площадь. Кир стоял в оцеплении и любовался контрастом: шеренги одетых в черное, подтянутых, хорошо вооруженных людей и выродки, уродливые, в балахонах; самки — в широких юбках, согбенные, трясущиеся, вонючие. При одном взгляде на эти рожи Киру хотелось стрелять. Он заметил, как поморщился комбат Гриц, снявший шлем.

— Старосту, — приказал Гриц.

Голос комбата не выражал ничего, и сердце Кира преисполнилось гордости: настоящий воин Омеги не покажет своей ненависти. В толпе мутантов произошло волнение, и вперед протолкались три морщинистых, дряхлых старика. Жалкая пародия на людей, насмешка над человеческой природой! Их неестественно вывернутые руки, птичьи шеи, подогнутые колени вызывали омерзение.

— Мы старейшины, — визгливым, как у бабки, голосом выкрикнул один из выродков.

Обычно они разговаривали на своем языке. Сначала люди считали, что мутанты просто издают звуки, как животные или мутафаги, настолько нечленораздельной была их речь: тарла–бурла–урла–урла. А потом заметили, что в их лексиконе стали проскакивать человеческие слова, чаще ругательные: тарла–бурла–урла–урла–в–жопу, бурлы–урлы–курлы–курлы–некроз–в–печень! Тогда–то и появились подозрения об их разумности.

Эти же свободно говорили на человеческом, что наводило на определенные мысли. Похоже, Гриц думал о том же и, скривившись, спросил:

— Люди в поселке есть? Старик широким жестом обвел толцу.

— Люди, а не мутанты, — повторил Гриц.

— Мы все люди. Я не понимаю, о чем ты.

Майор, стоявший рядом с подполковником, подскочил к мутанту и хлестнул его ладонью по щеке. Старик упал. Майор брезгливо вытер руку о штаны.

— Отставить, — скорее посоветовал, чем приказал, Гриц. — Мутанты! Слушать меня! Мы пришли навести порядок! Сейчас наш лекарь вас осмотрит. Понимаете? Смотреть, кто здоров. Бабы — встать отдельно от мужчин. Шевелитесь!

Похоже, мутанты не понимали: они вылупились на Грица и молчали. По команде подполковника несколько рядовых начали рассортировывать выродков. Баб сгоняли на левую сторону площади, мужиков — на правую. Поднялся крик и вой: детеныши цеплялись за юбки матерей.

— Молчать! — рявкнул Гриц. — Заткнуть выродков!

На этот раз мутанты оказались сметливее, и вскоре крики смолкли. Батальонный лекарь Краузер, молодой и честолюбивый, из научников, приступил к осмотру. Мутанты интересовали его как явление; кроме того, у лекаря был приказ: отобрать интересные и перспективные экземпляры, транспортировать в Омегу. Краузер знал, что Бохан приблизил к себе некоего Орва, мутанта, и даже понимал причину подобного поступка: генерал смекнул, что в организмах тупых выродков скрыты перспективные возможности, он собирался использовать Орва и других нелюдей.

Краузер начал осмотр с самцов. При помощи рядовых отсортировывал сначала явный брак: старых, больных. Работа шла медленно и трудно: поди пойми, этот мутант при смерти или просто так выглядит? Гангрена у него или цвет конечностей такой? Слеп или всевидящ? Лекарь изучал выродков давно и знал, что у мутантов бывает как дар «нестарения», так и наоборот, потому не мог с уверенностью определить возраст стариков. Древний старец может выглядеть мальчишкой, а юноша, только вступивший в пубертат, — скрюченным и морщинистым. В первую очередь Краузера интересовали неизученные способности, а потом уже физическое здоровье, и он весь поход размышлял, как выявить нужное.

Убедившись, что беглый осмотр ничего не покажет, лекарь распорядился (этот вариант уже обговаривали с комбатом) развести мутантов по загонам.

Скотину, уродливую, как и ее хозяева, выгнали на Пустошь, а огороженное поле использовали для выродков. Солдаты встали в оцепление, не дав мутантам шансов разбежаться. В удушливой жаре Краузер и его помощники приступили к работе. В одной из хижин оборудовали лабораторию, мутантов вводили по одному, Краузер тщательно изучал «пациента» — от физических данных до психотипа, который лекарь старался определить по специально разработанному опроснику. Увы, попадались сплошь посредственности, годные разве что для вскрытия. Краузер обильно потел, пил много воды, но чувствовал: нужно прерваться, так и в обморок упасть недолго.

Очередной мутант, будто прочитавшего мысли, грохнулся прямо на земляной пол хижины. Краузер опустился рядом на корточки, проверил пульс. Похоже, перегрелся… Помощник окатил выродка водой, тот очнулся, задрожал. Краузер с сожалением подумал, что перед ним — очередной кандидат на отстрел. Скучно. Коллекция физических отклонений — развлечение для ученика, не для специалиста.

— Имя, возраст, — обратился он к валяющемуся на полу мутанту. Выродок сел, затряс головой.

— Вода… Пить…

— Помощник, дайте ему напиться.

Мутант схватил протянутую кружку, кадык на его шее задергался. Краузер отметил: неплохо бы напоить всех доходяг, а то передохнут до ночи. И в тень их согнать, что ли. Вообще странно, он всегда считал, что физически мутанты лучше приспособлены к климату Пустоши, чем люди, недаром же плодятся и благоденствуют. А оказывается, они хилые.

— Имя, возраст, — повторил Краузер.

— Гоп, — мутант с трудом оторвался от воды, — сколько сезонов мне, не знаю.

Этот выглядел почти человеком, ровесником Краузера, а может, чуть старше — в расцвете сил, в общем. Только стопы у мутанта были непропорционально большими, а кожа на пятках — черная, растрескавшаяся. Гоп смотрел на человека мутными глазами и ждал дальнейших расспросов.

— Род занятий?

— Пастух. Был учеником шамана. Про шаманские культы мутантов Краузер читал где–то.

— Где сам шаман?

— У нас уже нет, ушел он, давно, много сезонов назад.

Лекарь задумался: при отсутствии самого шамана и ученик сойдет. Хоть что–нибудь этот Гon (вот же имена у них!) должен помнить. Но сейчас толку от расспросов будет мало, да и времени тоже в обрез.

— Этого, — Краузер обратился к помощнику, — отделить от толпы. Пригодится.

* * *

Лекарь попросил подполковника Грица напоить мутантов и организовать навесы. Осмотр двигался медленно, хотя, на взгляд Кира, все было яснее ясного: перестрелять выродков, да и дело с концом. Но командование с требованиями Краузера почему–то согласилось, и воины Омеги принялись сооружать навесы для нелюдей. Кир трудился наравне со всеми, а руки чесались взять автомат да устроить охоту на мутантов. По жаре выродки совсем раскисли, да и на людей духота и влажность действовали не лучшим образом. Кира поддерживала только неослабевающая ненависть.

День клонился к вечеру, и ночь не обещала прохлады, а лекарь еще не закончил даже с самцами. Нескольких приказал отделить от стада, треть забраковал, а две трети ждали своей очереди. Самки с детенышами опять подняли вой. Кир сорвался, двинул одну тварь прикладом, его одернули. Понятно стало, что батальон застрянет в деревне на несколько дней.

* * *

Следующие трое суток запомнились Киру вонью, жарой и постоянным шумом: выли мутанты, кто–то из них, подыхая, хрипел, орали детеныши. Сержант из третьей роты не выдержал и забил насмерть двух верещащих недоносков. Кир ему позавидовал, командование же объявило сержанту выговор. Рядовые, измученные непереносимыми условиями, работали спустя рукава, отлынивали, прятались в тени. Кир озверел: кричал, на людей, правда до рукоприкладства не опускался. Пока что.

Бесила неопределенность, бесил лекаришка Краузер, отбиравший мутантов придирчиво, как фермер — ездового маниса или вторую жену. На что Краузеру сдались недолюди, Кир не интересовался, понимал, что лейтенант не имеет права спрашивать с научника.

Вечером третьего дня Кир вместе с другими офицерами организовал баньку. Натопили, отмылись — в парилке было прохладней, чем на улице. Он вышел из домика в самом благостном расположении духа и решил проверить, как ведет себя его взвод.

Загон с мутантами преобразился за последнее время: навесы выродки усовершенствовали, какими–то тряпками отгородившись от оккупантов. Где мутанты раздобыли дрова, провизию, плохонькую посуду — Кир не знал, но у мутантов все было: они варили вонючие похлебки, запекали какую–то дрянь, дневали по углам. Почуяв запах дыма, Кир направился прямо в загон. Он не опасался нападения, но пистолет на всякий случай держал в руке. Широкими шагами пересек вытоптанную площадку. Мутанты, рывшиеся в пыли, при виде него опускали глаза и низко кланялись. Кир не обращал внимания. Он знал, что делается под навесом, за тряпками: там в спешке тушат костер, прячут мятую кастрюлю или щербатый горшок… За те мгновения, что Кир шел, все убрали. Он осмотрел бабьё (это был женский навес). Одна самка — с иссиня–белым лицом, чересчур широко расставленными глазами, приплюснутым носом и рассеченной надвое верхней губой, — завидев лейтенанта, начала тихо подвывать. Это ее спиногрызов недавно уничтожили. Кир приблизился, пнул сидящую уродину носком сапога в бедро. Она продолжала не отрываясь смотреть на человека, и Киру стало неуютно. Он харкнул ей прямо в морду, и мутантка рефлекторно отклонилась.

Ухватить за волосы — косичка тоненькая, сальная, противно скользит в ладони, — выволочь на улицу. Тварь на четвереньках семенит следом, кособокая, страшная. Швырнуть в пыль. Приложить по ребрам. Знай свое место! Ничего, доберется лекаришка Краузер и до самок, отберет нужных. А остальных Кир с величайшим удовольствием пустит в расход! О, это будет прекрасно!

Стрелять он не стал. Добивать тоже. Отвернулся и пошел к воротам загона. Там как раз дежурили двое рядовых из его взвода — увидев лейтенанта, вскинули руки в приветствии:

— Славься!

Кир ответил по уставу и лишь потом заметил, что вместо Генри дежурит Марик. Что случилось с рядовым? Кир спросил у его товарищей, но дежурные замычали невразумительно, и хорошее настроение лейтенанта улетучилось: его подчиненные врали ему, командиру! Взводному! Разъяренный Кир кинулся на поиски рядового. Обежав загон, наткнулся на Генри за углом сарая. Наемник совал лепешку в руки мутантке…

Кир не помнил, что он орал, его разрывало негодование. Генри медленно обернулся, и лицо его побелело. Мутантка прижала лепешку к груди. Кир выстрелил в самку, она рухнула не сразу: судорожно дернулась, всхлипнула и только потом грудой тряпья осела на землю.

Лейтенанта пришлось оттаскивать: брызжа слюной, он избивал рядового, ногами месил и вопил о подчинении, о высоком звании человека, о брезгливости. Мертвая мутантка валялась рядом.

* * *

На первичный осмотр мутантов Краузеру понадобилось восемь дней. Наконец интересные с точки зрения науки и пользы экземпляры были отделены от бесполезных выродков. Краузер отобрал полтора десятка перспективных особей обоих полов и всех возрастов. С ними предстояло работать, чтобы понять, будет ли от мутантов толк. Остальных можно было смело уничтожать.

Мутанты в загонах успокоились — видимо, решили, что оккупанты заберут с собой полтора десятка отобранных, а прочих отпустят. О решении генерала Бохана они не слышали.

На совете, посвященном окончанию отбора, подполковник Гриц связался с генералом напрямую, предложил создать сортировочные лагеря, согнать туда мутантов Пустоши и Донной пустыни и посадить бригаду научников — изучать, отбирать. Так можно обойтись меньшими силами. Бохан с Грицем согласился, но заметил: сейчас на это нет времени, сперва — Москва, потом — лагеря для мутантов, война будет долгой. На данный момент целесообразно уничтожить самые сильные племена, напугать мелкие деревни, отогнать кочевья — пусть сидят по углам.

Краузер в свою очередь предложил новые, экономичные методы уничтожения: отравляющие вещества, огонь. Но в первый раз решили действовать по старинке.

Гриц не хотел допускать Кира к командованию расстрельным взводом, однако других кандидатов не нашлось. По приказу лейтенанта мутанты выкопали за деревней ров глубиной в два человеческих роста и шириной в полтора. Они не задавали вопросов и не подозревали, что роют себе могилу. С рассветом начали.

Сперва из загона вывели самцов — не всех, два десятка, чтобы за раз управиться. Рядовым раздали по сто граммов кактусовки. Кир распорядился выстроить мутантов в ряд на краю рва, спиной к бригаде, но омеговцы все равно нервничали. Выродки, похоже, теперь уже догадались, что их ждет, потому что один вдруг прыгнул в ров, надеясь сбежать, но Кир оказался быстрее: кинулся к краю, прицелился, пристрелил мутанта и тут же дал команду открыть огонь.

Загрохотали автоматы, мутанты посыпались в ров. Не было ни криков, ни стонов — чистая работа. Солдаты приободрились. Самцов перестреляли легко, деловито. Хуже стало, когда пошли самки.

Они уже понимали: ведут на расстрел. Приходилось конвоировать. Самки брели, глядя прямо перед собой остекленевшими глазами. Бригаде налили еще по сто граммов, и солдаты ошалели от запаха крови, от вседозволенности. Кир и сам ощущал это сладкое чувство, кружащее голову сильнее кактусовки (он не пил, считал, что командир должен быть трезв).

Рядовые смеялись, шутили, пели. Выстроили баб по росту. За юбки матерей по–прежнему цеплялись спиногрызы, ревели. Одна девочка, маленькая, похожая на человека, если бы не чересчур большие, желтого цвета глаза, вдруг кинулась к омеговцам:

— Дяденьки! Я маленькая! Я не хочу умирать! Я ничего плохого не сделала! Дяденьки!

Марик, рядовой из взвода Кира, присел перед ней на корточки, коснулся кудряшек и со счастливой улыбкой идиота сказал:

— Не бойся, это будет быстро и совсем не больно.

* * *

Ночью над опустевшей деревней горело зарево — уезжая, комбат Гриц отдал приказ сжечь деревню и остывающие во рву трупы.

Идти с Маузером в Москву вызвались пятнадцать человек: семеро из отряда Артура, остальные — незнакомые, с виду крепкие, только Тимми — доходяга.

Маузер выстроил бойцов, произнес речь — и сам воодушевился, и людей убедил: не место им здесь, нужно уходить. Артур наблюдал за Маузером. Точно бывший военный — и муштровать умеет, и выправка у него офицерская. Да и обстановка такая ему привычна.

Из–за опустевших домов выглядывали девчонки, хихикали, пока Берендей, приунывший у костра, не видел, а стоило деду обернуться, принимались корчить из себя скромниц.

Сам Артур стоял перед строем, придирчиво осматривая новобранцев. Он понимал, что в его движениях нет грации Маузера, и старался поменьше двигаться, но вид иметь суровый.

— Р–разойдись, — скомандовал татуированный и добавил будто про себя: — Дал бы вам полчаса свободного времени, но вы же, кретины, не знаете, что такое час.

Мужики вытянули шеи, но переспрашивать не решились. Маузер осмотрел сухое дерево, положил камень недалеко от тени и указал на него пальцем:

— Когда тень наползет на камень, вы должны быть здесь, до того делайте что хотите.

Мужики поняли и разбежались. Дед Берендей зацокал языком, но смолчал. Остались Маузер, Тимми, Курганник и Артур.

Из–за жестяного сарая Артуру подмигнула веснушчатая девчушка, залилась краской.

— Эх вы, вокруг столько женщин, а они сидят… — Тимми махнул рукой. — Был бы я постарше!

— Я, милый мальчик, — пророкотал Курганник, — три года женат был. Она и красивая, сиськи — во! Но, увы, грамотная. И ревни–ивая, жуть! Всё стишки писала, все деньги на бумагу уходили, она ж дорогущая. А как гости приходили, она те стихи вслух читала. Так всех друзей моих извела. Как голосок ее услышат — разбегаются. Я терпел, терпел… жалко все–таки, да ушел в кузню жить. Но и там она мне жизни не дала. — Он махнул ручищей и плюхнулся в тень рядом с Артуром.

Тимми хихикал, Маузер, закрыв глаза, думал о своем, Артуру было не до смеха. Он вспоминал Нику, и холодно, пусто становилось на душе. Может, правильнее было вернуться и забрать ее с собой? Как она там, в Пустоши? Успела ли уйти? А малышка как? Выживет ли на жаре, среди волков? Был бы хоть сезон ветров или дождей, а так — самая сушь.

Веснушчатая девчонка покинула убежище, потопталась в стороне и опустилась возле Артура. Преданно, по–собачьи заглянула в самую душу и, зардевшись, прошептала:

— Можно с тобой поговорить?

Покряхтев, Курганник повернулся спиной и сделал вид, что ничего не слышит; Тимми отправился прогуляться. Маленькие ушки девушки горели алым, нос порозовел. Засмущавшись, она завела за ухо локон и проговорила:

— Не подумай, я не шлюха. Я спросить хотела… Бабам нашим будто дела нет, к вашим не подступишься, а ты, видно, добрый. Скажи: победит Омега? Или мы победим в этой войне? Артур опешил. Девушка заглядывала ему в лицо, будто хотела знать правду.

— У меня жена осталась с маленькой дочкой. — Он грустно улыбнулся. — Я надеюсь, мы победим. И надеюсь дожить до победы.

Рыжая улыбнулась, неожиданно нырнула вперед, обняла его, тут же отпрянула и убежала. Артур тот–час о ней забыл. Он вспоминал родную ферму. Наверное, сожгли ее, камня на камне не оставили. Когда омеговцы. захватят все переправы, вернуться за Никой будет невозможно. Если бы Курганник не начал бунт, Артур просто предупредил бы жену, чтобы уходила из деревни. Но бросить мужиков на смерть он не мог, а теперь что–либо менять поздно.

— Какой ты добрый, — вывел его из раздумий Тимми. — Обнадежил девочку. А надо было правду сказать: Омега победит, а мы передохнем все. — Он нацепил прямо поверх банданы широкополую шляпу с бахромой. За кожаным поясом–косицей пересекались два длинноствольных револьвера. Мокасины из шкуры маниса украшала шнуровка.

Курганник с недоверием рассматривал патронташ на бедрах Тимми. Между тем, тень уже наползла на камень, но мужики и не думали возвращаться. Помянув демона Уя, о котором Артур слышал от Ломако, Маузер хлопнул в ладоши и гаркнул:

— Мужики, вашу мать, время истекло! Потихоньку кто откуда начали сползаться бойцы — все как один недовольные.

— Итак, смертники, — заговорил Маузер, — оружия у нас на целую роту. Нужно набрать побольше воды и грузиться. Поедем на северо–восток, туда вряд ли Омега добралась. Желательно бы иметь сендер или трицикл — для разведки. Итак, ищем тару и наполняем водой.

— Чиво ищем? — удивился рыжий верзила с розовыми, как у юноши, щеками. Румянец не сочетался со свинцовым взглядом бывалого убийцы..

— Бутыли, фляги… всё, что можно наполнить.

— Дорогу знаешь? — на всякий случай спросил Артур.

— Примерно…

— Карта есть омеговская, у людоедов отбили. Сейчас принесу.

В Маузере сразу признали главного. Не прекословили и в рот заглядывали, даже Артур под его началом чувствовал себя в безопасности.

Маузер разложил карту на земле, Тимми тотчас очутился рядом, придавил камнями ее края, чтобы в рулон не сворачивалась. Потирая подбородок, Маузер принялся водить пальцем по линиям дорог. Замер, задумался, кивнул своим мыслям и ткнул в черную полосу Разлома:

— Тут. Молодец, Артур. Будем надеяться, что мост на месте.

Женщины, следившие за избранниками из окон, тотчас приволокли бурдюки, собрали недоеденные лепешки, соленое мясо — у кого что было. Понимали, что мужики и тому будут рады. Маузер сложил скудные припасы в вещмешок и спрятал его под водительское сиденье грузовика.

Берендей пожаловал сендер, такой же дряхлый, как он сам; за руль пустили Курганника. Второй сендер был у рыжего здоровяка — угнал, когда дезертировал. Маузер поманил коновала и рыжего:

— Омеговский грузовик — машина приметная, далеко мы на ней не уедем, вы будете за разведчиков. Если мелочь какая дорвется — гранатами их. Да, и вооружитесь как следует. Артур, выдай гранаты.

— Я бы не доверил рыжему гранаты, — дыхнул в ухо Клоп. Артур чуть в обморок не упал, так из его рта шибало гнилью.

— Я выполняю приказ, — Артур улыбнулся, — военное положение! — И протянул две гранаты Рыжему. Курганник заграбастал штук пять, проволокой и крепким словом установил на сендере пулемет.

Маузер уселся за руль грузовика и просигналил — мужики начали грузиться в кузов. Артур уселся на второе сиденье, рядом с водителем. Из гаража с ревом выкатила диковинная машина: сендер — не сендер, трицикл — не трицикл. Колес всего два, между ними — хитросплетения железяк и труб, блестящие пластины скрывают, очевидно, топливный бак. Тимми сидел на машине верхом, как на коне, и размахивал шляпой, как флагом.

— Наконец самому можно порассекать! — заорал он и, нацепив шляпу, рванул за ворота.

Следом за мальчишкой понеслись сендеры, то исчезая в облаке пыли, то выныривая из него. Маузер отхлебнул из фляги, вытер рот и завел двигатель.

* * *

В полдень пришлось сделать привал на месте поселения Древних: резина на колесах грузовика развонялась, да и жара стояла такая, что разведчики едва не падали с сендеров. Тимми притулил свою машину к железяке, заполз в тень сохранившейся стены и рухнул прямо в пыль. Мужики, вывалив языки, попадали рядом.

А Маузеру зной как будто нипочем. Потрогал стену, попинал обвалившуюся штукатурку и проговорил:

— С Погибели прошло почти двести лет… сезонов восемьсот, то есть. Железобетонные конструкции развалились, остались примитивные каменные кладки. — Он поднял кусок арматуры, повертел в руке. — Но почему железо не сгнило? Законсервировали его, что ли? И откуда нефть в Подмосковье?

— Ни слова не понял, — пробубнил Рыжий. — Ясно, что ты грамотный, но мы–то мужики простые, необразованные. Уж растолкуй!

А вот Курганник сообразили что к чему, придвинулся поближе к Маузеру и пробасил:

— А ты откуда знаешь, как раньше было? И вообще, уж больно ты умный!

— Книжек много читал. А знаете, что раньше сезоны были другими? Лето — это когда жарко, осень — типа сезона дождей. Зимой холодно было, так холодно, что можно насмерть замерзнуть, а с неба падал ледяной белый пух и укрывал землю. Весной постепенно теплело, пух — он снегом звался, до сих пор в горах бывает — таял, расцветали цветы. Озера, кстати, даже летом не пересыхали. Так–то.

— Брехня это всё, — осклабился Рыжий.

— А вот и нет! — поддержал главного Курганник. — Я тоже читал, что раньше так было.

— А теперь представьте: живут себе люди в мире, где всего вдоволь — и еды, и воды, — заговорил Тимми, — не бродят ночами дикие звери, рабства тоже нет… теоретически. А людям скучно. Нового им хочется. Вот, наверное, и пришли на их зов доминанты.

— Эк тебя, парень! — Курганник покачал головой.

Артур же, наблюдая за Тимми, понял, что парнишка из подросткового возраста давно вышел — о том свидетельствуют морщинки в уголках глаз. А что усы с бородой не растут, так это бывает, приходилось видеть таких людей.

Так просидели до вечерней прохлады. Маузер развлекал дезертиров сказками о Древних, Артур вспоминал Лекса: вот кто слюной бы изошел! Неплохой ведь парень был Лекс, брат названый, а стал как симбионт: говорит командами, ходит строевым шагом, улыбаться небось разучился… Нельзя о нем думать, он теперь враг. На Полигоне не смог выстрелить, а теперь у него точно рука не дрогнет.

* * *

К месту добрались вечером второго дня. На подъезде к переправе дорога сузилась и пошла буграми. Горы стали выше. Сендеры и двухколеейик Тимми погрузили в кузов, парень протиснулся между Артуром и Маузером и затих.

Артур никогда не заезжал в эти края и не видел таких гор. Казалось, здесь когда–то земля вспучивалась нарывами и лопалась, выворачиваясь наизнанку. Темная порода сочеталась с полосами цвета гноя, рубленые вершины упирались в серое небо. За холмами что–то горело: к небу тянулся столб бурого дыма. Еще один столб Артур разглядел впереди.

Грузовик подпрыгнул на ухабе и чиркнул брюхом о землю — Маузер выругался, помянув неведомых мутафагов. Притормозив, он прямо на руле разложил карту, удовлетворенно кивнул, вынул из кармана круглую тикающую штуковину — хронометр, у Лекса такая же была — и крикнул в вентилятор:

— Скоро на месте будем.

— Хорошо! — отозвался из кузова Курганник.

Теперь Артур понял, почему Маузер запретил есть перед отправлением: по таким дорогам можно и хребет по кускам растерять, не говоря уже о кишках, которые и так растрясло. Надрывная икота, доносящаяся из кузова, перекрывала даже рев мотора. Наконец Маузер затормозил, еще раз глянул на карту.

— Сидите тихо. Надо посмотреть, что на переправе. Я был здесь два сезона назад, все могло измениться.

— Ага, — Тимми перелез через Артура и спрыгнул на землю, — дружно молимся о том, чтобы мост не развалился!

Артур поскреб макушку, обросшую черной щетиной, потянулся и отворил дверь кузова. — пахнуло потом и немытыми телами.

— На сендере или пёхом? — обратился он к Маузеру.

— Пешком. Мы ж только посмотреть. Тут недалеко, километр–два, не больше.

— Не понял…

— Извини. — Маузер чиркнул зажигалкой, затянулся. — Ума не приложу, как можно забыть метрическую систему координат! Да и сезоны ваши… Ни деления на месяцы, ничего!

Артур лупал глазами и чувствовал себя идиотом. Похоже, лишь Тимми понял, о чем речь.

— Стемнеть не успеет, как мы вернемся, — перевел он. Поправил бандану и добавил: — Услышите стрельбу — спешите на выручку. Артур, ты оставайся, за нас не беспокойся — справимся.

Разведчики направились вперед, туда, где клубился то ли туман, то ли пар. Мужики, кряхтя, выбирались из кузова. Артур отстегнул от пояса флягу, хлебнул воды — она была горячей.

* * *

Разбитая дорога петляла меж скал, похожих на окаменевших исполинов. Местами поперек их каменных туш шли борозды расщелин, будто много сезонов назад тут кипела битва, и это не расщелины вовсе — следы когтей. Складчатая скала, нависающая над дорогой, обрывалась, словно ей перебили хребет топором. Вторую ее часть изъели дожди, еще немного — и останется груда камней.

А за этой грядой зияла бездонная пасть Разлома. Дышала паром в сезон дождей, свистела пойманными ветрами. Над чернотой покачивался навесной мост, сваренный из железнодорожных рельс, и казался детской лесенкой. Колыхнет ее ветер — и посыплются вниз ступеньки–рельсы, а следом — ограждение из арматуры.

Дорога вела к поселению у подножия округлой глыбы, которая не так давно по геологическим меркам была лавой. Деревня напоминала прибежище кетчеров: три каменных барака с жестяными крышами, возле моста две лачуги из кусков металла, напоминающие дозорные вышки без опор. Чуть в стороне ржавел самоход с откинутым капотом, просевший на передние колеса. Под драным брезентовым навесом томились два ездовых маниса, а у коновязи всхрапывал мерин. Бодро вращая лопастями, жужжал ветряк. Жители попрятались по домам.

Два человека — один невысокий, верткий, второй плечистый с длинными волосами и татуировкой в пол–лица, — притаившись за булыжником, ждали, когда высунется кто–нибудь из обитателей. Выскочила чумазая, загорелая до черноты девчушка лет семи, чихнула и, воровато оглядевшись, принялась кидать камешки в привязанных манисов. Ящеры шипели и высовывали раздвоенные языки.

Подав знак напарнику, длинноволосый мужчина с татуировкой на лице вышел из укрытия и, разведя руки, направился в деревню. Увидев его, девочка завизжала и бросилась в дом. На пороге появился суровый бородач в треуголке, с обрезом в руке.

— Добрый вечер, Гаврила, — проговорил татуированный. — Все еще держишься? Молодец.

— И тебе того же, Маузер! — Гаврила обнял гостя, приложил по спине. — Дай я посмотрю на тебя. Надолго ли?

— На ту сторону нужно. Много нас. Тимми! Мальчишка в бандане шагнул на дорогу, опустил пистолеты.

— Это и есть «много»? — Гаврила вскинул брови и сразу из сурового смотрителя переправы превратился в хлебосольного хозяина. — Может, чайку? Татуированный вынул из кармана круглую металлическую штуку, бросил мальчишке:

— Через полчаса веди сюда наших. Мальчишка кивнул и понесся прочь.

В доме хозяин расстелил на полу побитый молью домотканый ковер, набил трубку табаком. Жена — серая женщина неопределенного возраста — принесла поднос с чашками, источающими аромат цветов и трав, выложила на блюдце куски бурого сахара.

Татуированный не торопился. Он уважал странности Гаврилы и знал, что тот ценит его как информатора. Для владельца переправы нет ничего важнее сплетен. Глубоко затянувшись, Гаврила выпустил дым, передал трубку Маузеру и кивнул на радио:

— С утра молчит. Ночью Рон Балабол сказал: скоро «Радио–Пустошь» переименуют в «Радио–Омега». Представляешь? Маузер выпустил клуб горького дыма и ответил на незаданный вопрос:

— Колонны движутся к Москве, омеговцы угоняют мужиков на войну, в деревнях, оставшихся без кормильцев, последнее выгребают. Сам видел. Вроде бы у Омеги мир с Южным братством и Владыкой Московским. А еще говорят, что все, кто с генералом встречался, дуреют и некоторое время на себя не похожи.

— Вот же напасть! — Гаврила собрался было сплюнуть, но пожалел ковер и шумно хлебнул из чашки, кинул в рот сахар и с хрустом разжевал. — Чтоб их чума побила! А сам ты зачем к Москве? Бежать оттуда надо.

— Людей веду, предупрежу своих московских друзей, а потом — на восток. Да и самому не очень–то хочется с омеговцами встречаться. — Маузер потянулся к чашке, глотнул чай и вперился в черные узоры на красном ковре.

— Что за люди–то? — полюбопытствовал Гаврила.

— Дезертиры. Спасаются. Мост–то у тебя как?

— Починил. Сендер не пройдет, а вот человек — запросто.

Чай закончился, и Маузер с хозяйской трубкой во рту отправился на улицу. Миновал лачуги, шагнул на мост и задумчиво уставился в пасть Разлома.

Издалека донесся рык мотора, и вскоре во двор, пугая манисов, вкатился омеговский грузовик.

* * *

Грузовик с сендерами в кузове накрыли брезентом и оставили на попечение Гаврилы. Артур сомневался в его честности, хотя Маузер сказал: этому человеку можно верить. Что ему, Маузеру? Он, скорее всего, возвращаться не планирует. С каждым днем Артур все больше сомневался, что когда–нибудь увидит Нику и дочь. Не стоило поднимать бунт, ой не стоило!

За грузовик Гаврила предлагал собственный самоход на той стороне переправы. Обмен был неравноценный, но все понимали, что выбора нет.

Погрузив продовольствие и гранаты в вещмешки и взяв автоматы (каждому досталось по два), люди столпились у моста. Будь он через реку или обычный овраг, никто не трусил бы, сейчас же мост смотрелся игрушечным, держащимся на честном слове. Маузер ступил на него первым и бодро зашагал по сдвоенным шпалам. Обернулся на середине моста и крикнул:

— Ну? Видите, ничего со мной не стало! Главное, под ноги не смотреть!

Вторым пошел Артур. Пользуясь советом Маузера, он не смотрел вниз, где меж шпал, переплетенных веревкой (на случай, если кто–то оступится), зияла наполненная мглой пропасть. Артур представил, как падает, падает во мрак, туман смыкается, и уже не понять, где верх, где низ, и не ясно, жив ты или стал осознающей себя тенью. Живот свело, Артур схватился за ограждение, сваренное из арматуры. Нагретое солнцем, оно обжигало ладони, но Артур терпел. Нельзя показывать свой страх мужикам.

Причитая, народ потянулся на мост. Артур спрыгнул на землю и оглянулся: последним шел Тимми. Переход давался парню трудно, он двигался бочком, скользя ногами. Посмотрел вперед, вниз, тонко вскрикнул и вцепился в ограждение. Бойцы друг за дружкой преодолели мост, а Тимми все не решался сдвинуться с места.

Ругнувшись, Маузер сбросил автоматы и поспешил на выручку. Артур проводил его взглядом, не в силах понять, что сплотило безусого юнца и битого жизнью человека.

— Чего он так носится с пацаненком этим? — пробурчал Рыжий. — Толку с него — тьфу!

— Язык–то придержи, — посоветовал Курганник. — А то укоротят его! Маузер взял Тимми за руку и потащил за собой.

Наконец бледный, перепуганный Тимми добрался до земли, рухнул на четвереньки, закрыл голову руками. Маузер положил его автоматы рядом со своими.

— С–сейчас п–пройдет, — пролепетал мальчишка и сел.

Прищуренные серые глаза его сделались круглыми, как монеты, яркие губы сложились бантиком, бандана съехала набок, и Артур заметил, что у парня нет правого уха. И левого, видимо, тоже. Выходит, Тимми — беглый раб, а значит, его мог присвоить любой желающий. Но Маузер относился к нему даже не как к помощнику — по–братски.

Артур осмотрелся и понял, как Гавриле удалось удержать переправу: его деревня делилась на две части. Половина по одну сторону моста, половина — по другую. Если кто вздумает напасть, его будут ждать на этом конце переправы. К тому же Гаврила знал всех предводителей крупных и мелких банд и старался не иметь с ними дела.

Наконец навстречу вышел кудрявый брюнет, сын Гаврилы, с наглой, заплывшей жиром физиономией и глазами–щелочками. Поманил за собой. Тимми достал пистолет — не понравился ему толстяк. Артур свернул за сарай, возле которого гнили два корпуса древних машин. Толстяк стянул тряпку с самохода, и взору предстал облезлый драндулет с круглой фарой (вторая была выбита). Дверцу украшала заплатка из блестящей жести, стекол со стороны водителя не наблюдалось, по бокам окна были забраны полупрозрачными шкурами ползунов.

— Ты хочешь сказать, что вот это — заведется? — прищурившись, прошипел Маузер.

Толстяк прижался спиной к развалюхе, будто старался защитить ее необъятными телесами.

— Батя же сказал: когда вернете нашу машину, заберете свою! Там даже… две канистры топлива!

— Вернем, как же, — проворчал Артур, — она заглохнет, и всё. Не на руках же ее нести!

— Ладно, успокоились! — скомандовал Маузер и, отодвинув толстяка, загородившего дверцу, занял водительское место. Повернул ключ зажигания — мотор забормотал, старенький самоход вздрогнул. — В салон!

Самоход ехал, чихая и кашляя. Сначала Артур боялся, что он развалится на ходу, потом ему надоело нервничать. Зной стоял невыносимый. Рыжий обильно потел и постоянно хлестал воду.

— Ты, друг, поэкономнее, — предупредил его Курганник. — Возле Разлома воды нету, а делиться я с тобой не буду.

Артур облизал пересохшие губы и уставился в единственное уцелевшее окно, за которым проплывали горные хребты. Порой казалось, что скалы вот–вот оживут, двинутся навстречу и сплющат машину.

Чем дальше от Разлома, тем ниже становились горы, теперь на пути попадались и долины. Из растрескавшейся земли со свистом вырывались струи газа, тут даже колючки не росли. Мертвая, отравленная пустошь. Возможно, радиоактивная — радопорошка, чтобы проверить, нет. Батя рассказывал: кто в радиацию попадал, тот лысел, хирел, кровью харкал, а потом умирал в жутких корчах. Ни людей, ни зверей на пути не встретилось.

— Сколько до Москвы–то? — поинтересовался кто–то из дезертиров.

— К утру доберемся, если не заглохнем.

Когда стемнело, пришлось все–таки сделать привал: дорога была разбитая, а фара светила тускло. Ездили тут нечасто, и обвалы давно никто не разгребал. Налети самоход на кучу камней — рассыплется.

* * *

Маузер растолкал свой отряд, едва рассвело. Мужики поднялись и, толком не проснувшись, поползли разгребать завал, потом погрузились в машину и тронулись по прохладе.

Выехали на равнину, и Артур вдалеке заприметил ферму. Указал на нее и проговорил:

— Если есть люди, значит, есть и вода. Неплохо было бы ее на патроны сменять.

— Я бы с удовольствием помылся, — поддержал его Маузер и почесал спину.

Дорогу, ведущую к ферме, нашли с трудом — две засыпанные пылью колеи. Самоход свернул — взлетела пыль, проникла в салон. Курганник чихнул так, что чуть заплаты от обшивки не отлетели.

— По–моему, — проговорил Артур, вглядываясь вперед, — она необитаема.

— Сейчас проверим, — сказал Маузер и вцепился в руль.

Тимми, сидевший на полу у его ног, прижался к си–денью. Люди подпрыгивали на скамьях, бились о железо задами.

— Не гони так! — не выдержал Курганник. — А то будут у нас яйца всмятку!

— Потерпишь! — крикнул Тимми.

Кособокие ворота были приоткрыты. Артур вышел под палящее солнце и полной грудью вдохнул знойный воздух. Следом выбрался Маузер. Его черные волосы припудрила желтоватая пыль, на щеках блестели дорожки от пота.

— Думаю, стучать бессмысленно. — Он вынул из кобуры пистолет с деревянной ручкой и шагнул к воротам.

Артур приготовил автомат. Тимми выхватил оба пистолета и бочком, бочком стал двигаться вдоль защитной стены, сложенной из камней, изъеденных временем бетонных блоков и ржавых железок. Ни прожектора тебе, ни дозорных вышек.

Лачуги, окружавшие колодец, засыпала пыль. Они напоминали клетки для скота: кое–как прилепленные двери, кривые окна, закрытые шкурами ползунов. Манисы на ферме и то лучше живут.

Ветер колыхал занавески, поскрипывал воротами, шуршал в брошенных жилищах. Артур разглядел в пыли свежие следы панцирных волков.

— Деревня брошена, — проговорил он, но автомат опускать не спешил.

— Веревка у кого–нибудь есть? — крикнул Курганник, склонившись над колодцем. — Бросил камень — булькает! Веревку нашли, но вода в колодце была желтая и воняла тухлыми яйцами.

— Вот же Погибель! — Тимми пнул колодезный сруб. — Понятно теперь, чего люди ушли.

— Ушли, да не все, — сказал подоспевший Клоп. — Там два трупа в доме. Старик со старухой. Давно померли, даже волчкам пожрать ничего не осталось.

— Нечего тут ловить, уходим, — скомандовал Маузер и зашагал к самоходу.

Чем дальше отъезжали на север, тем больше Артуру казалось, что он попал в голодный мир своего детства. На пути попались еще две брошенные деревни и одна разграбленная. Людей встретили, только когда повернули на запад. И то — кетчеров.

Зря налетчики сочли самоход легкой добычей. Маузер решил им подыграть: остановился. Бандиты взяли самоход в «клещи» сендерами, расслабились и собрались было вылезти из машин, но по команде Артура по ним был открыт огонь из четырнадцати стволов. Пятеро кетчеров сдохли сразу же, шестой залег за сендером, притих и отстреливаться не пытался — рассчитывал на милость победителей.

Маузер закурил, пару раз затянулся и швырнул самокрутку в сендер с пробитым топливным баком, сопроводив бросок словами: «Ибо нефиг!»

Самокрутка упала точно в лужицу, сендер вспыхнул и зачадил. Бандит, выругавшись, пополз к груде камней. Стрелять никто не стал.

* * *

Чем ближе была Москва, тем больше на пути попадалось ферм, похожих на помойки. Их жители — сплошь грязные, тощие, в обносках, ни одного толстяка Артур не заметил. Стоит подъехать самоходу, они за обрезы хватаются, но едва высунется автоматный ствол — оружие бросают и забиваются в норы.

Артуру стало еще гаже. На ферме бати раньше так же было, и Шакал был тощий — ветром сдувало. А потом пришла Омега. Омега, с которой он, Артур, сейчас борется. Ради чего? Вот она свобода — нищая, голодная, в коросте. Жри — не хочу. Абсолютная свобода губительна: человек не знает, что с ней делать.

Пришлось закрыть лицо ладонями, чтобы не видеть серость и убожество мира, который он хотел защищать. Если бы что–то можно было изменить, Артур ни за что не стал бы дезертировать. Просто предупредил бы Нику, чтоб пару дней в убежище посидела.

Ничего не изменить. Эти глупые оборванцы не поймут, что порядок — благо, будут бунтовать и гибнуть. Если попытаться им объяснить, не поверят же!

— Чего ты скис? — Тимми ткнул Артура в бок локтем.

— Думаю. Куда мы сейчас едем?

— На ферму к моему старому знакомому, одному из Люберецких кормильцев, — ответил Маузер. — Пожрем, помоемся. Да и мне с людьми связаться надо, узнать, как обстановка в сто… в древней столице. Артур, ты в Москве был?

— Не доводилось.

— Эх, провинциал! — вздохнул Маузер и добавил. — Хотя тут, похоже, столицу скоро перенесут на юг, в Омегу.

Артур привык к странностям Маузера, и что такое «столица» спрашивать не стал. Похоже, этот человек жил в Омеге долго, с самого рождения: он странных слов знает гораздо больше, чем Лекс.

— Маузер, — не выдержал Артур, — для тебя Омега — зло или добро?

— Лично для меня — зло, а вот для остальных — не знаю. Война всегда зло, но люди не умеют не воевать.

Друзья Маузера жили в самой настоящей крепости: стена высоченная, как в Цитадели Омега, ров с мазутом, наверху — прожекторы. Маузер велел команде сидеть в самоходе, сам вылез и помахал дозорным:

— Кобылыч, открывай, это Маузер!

— Да шоб меня ползуны засмоктали! — донеслось сверху. — Маузер! Дружище! Мужики, поднимай ворота!

Артур аж рот раскрыл: черная металлическая плита поползла вверх; когда самоход въехал во двор — опустилась. Навстречу Маузеру шагал верзила с лошадиным лицом, по–лошадиному же скалился, обнажая розовые десны и редкие коричневые зубы.

Обнялись, похлопали друг друга по спине. Сбежались охранники. Из окон каменных домов высунулись любопытствующие.

— Маузер!!! Дядька! — завопил светловолосый мальчишка, понесся к гостю, сверкая пятками, и собрался было обнять, повиснуть, но передумал — стыдно стало, большой уже.

— И тебе привет, Майк. — Маузер потрепал мальчишку по макушке. — Читать научился, герой?

Майк подпрыгнул, заметался по двору, раздобыл хворостину и принялся писать в пыли, приговаривая:

— Эм… А… Ма… У… Эс… Ер… Вот. Ма–у–сер!

— Кыш отсюда! Не мешайся! — прикрикнул на него Кобылыч.

Мальчишка отбежал на безопасное расстояние и пропищал:

— Маузер, а сделаешь мне летучего зме–е–ея? — и затанцевал, запрыгал на месте.

— Уйди, я сказал! — топнул Кобылыч. — А то ухи откручу!

— Я не один, — предупредил Маузер, кивнув на автобус. — Мои люди. Фермеры, которые не захотели служить в Омеге. Ребята, выходите.

Кобылыч вмиг посмурнел, смерил взглядом Артура, Курганника, остальных и вздохнул:

— Шо там вообще? На юге?

— Брат, — пробасил Курганник, — попить из колодца можно? А то запрели!

— Пейте, мойтесь… Маузер, ну так шо? Неужели все так погано?

— Типа ты не знаешь.

Артуру безумно хотелось вылить себе на голову ушат воды, но он стерпел, подошел к Кобылычу, представился, пожал его руку и сказал:

— Завтра–послезавтра они будут в Москве.

— Вы сами хоть что–то делаете? — спросил Маузер.

— Ой, пыталися с топливниками договориться, они не хотят ввязываться. Нажиться думают. Мутанты безмозглые. А Москва… Кто ее защищать будет? Нищеброды, башмачники да люберецкие! Но так скоро… дуже быстро! Мы даже собраться не успеем! Нам–то выбора нет: шо так, шо эдак — погибель.

Отчаяние проскользнуло в голосе Кобылыча, и он стал похож на старую загнанную клячу. Майк подобрался к нему, потянул за жилетку:

— Папка… папка, что такое?

— Мы на юге, нам первым погибель, — пробормотал он.

— Я пойду свяжусь по радиоточке с Хамлом, — сказал Маузер. — Пока мы толкуем, прикажи своим людям баньку растопить, а то мы по дороге завонялись. Тощий седой охранник со шрамом поперек щеки тотчас отозвался:

— Сейчас сделаем, обождите! — и поковылял по центральной улице.

Тем временем команда Артура столпилась у колодца. Мужики утолили жажду и, ухая, выливали воду себе на голову. Обгоревшие на солнце лысины облезли, кожа клочьями висела на пробившейся щетине.

— Погодите, — обратился к ним Кобылыч. — Сей–час баньку растопим! — Заметив недоумение на суровых лицах, он уточнил: — Ну, помоетесь! Это Маузер баньку придумал. Вам понравится! Он еще радиоточку смастерил мне и Хамлу. Так–то.

Дезертиры замерли, переглянулись и снова опустили ведро в колодец. Артуру самому хотелось к ним присоединиться, но он понимал, что ему по рангу не положено, и с вожделением ждал обещанную «баньку», хотя не знал, что это такое. Тимми тоже стоял в сторонке и молча завидовал остальным.

— Готово! — крикнул помощник Кобылыча. — Извольте париться!

Вещмешки сволокли в каморку, где уже засел Маузер. Он кивнул и покрутил кнопку на радио — заскрежетало. Мужики потянулись в «баньку», и Артур поспешил за ними.

«Банькой» здесь называли землянку возле защитной стены. Внутри было влажно и душно. Тимми заглянул в соседнюю комнату, где что–то гулко булькало, и отшатнулся, спиной налетев на Артура. На его лице читалось такое негодование, что Артуру самому захотелось сбежать.

Открылась дверь, и, поспешно ее захлопнув, выскочил совершенно голый мужик с обвислым животом, заросшим густыми бурыми волосами. В руке он держал веник. Жидкая борода свешивалась на грудь локонами, каштановые с проседью волосы тоже кудрявились.

— Раздевайтесь тут, вот крючки, сюда одежду. Пар хороший, жар отменный! Все болезни уйдут, если веничком. — Он шлепнул себя веником по руке. — Вот так!

Мужики разоблачались без воодушевления — жара и так всех утомила. Тимми с обиженным видом проталкивался к выходу, но его демонстративно не замечали. Голый Рыжий преградил ему дорогу, ухмыльнулся:

— А ты чего бежишь? Тимми отшатнулся и залился краской, Рыжий заржал:

— Как девка!

Артур понял, что парень не хочет раздеваться, ведь тогда ему придется снимать бандану. Увидят, что у него нет ушей, поймут; он был рабом, и о человеческом отношении можно будет забыть.

— Не видишь, дурно ему! — заорал Артур. — Красный весь. Сейчас его удар хватит, и Маузер вам кишки выпустит! А ну разойдись! Послушались, расступились, и Тимми выскользнул на улицу.

— Странный он какой–то, — пробормотал кто–то из дезертиров.

Артур разделся, придвинул ботинки к стене и, с трудом открыв плотно пригнанную дверь, шагнул во влажную жару.

* * *

Хамло печалился, третьи сутки не выходил из дому и толком не спал. Стоило сомкнуть веки, ему виделись горящие дома и танкеры, ползущие по кукурузным полям, небо затягивало дымом пожарищ. До переговоров с топливниками была надежда, что удастся отбиться, а когда переговоры провалились, надежды не осталось. Да, есть гранаты, есть даже мины, изготовленные харьковскими умельцами специально против танкеров, но этого недостаточно. Урожай погибнет, фермы будут разорены…

В спальню ворвался младший брат, Жихарь. Был он рыж, высок и придурковат, ему доверяли уборку во дворе. Не на поле же гнать — родная кровь как–никак.

— Там! — замахал Жихарь ручищами, Выпучив глаза. — Круча передал, зовет… какой–то Мазер на связи! Срочно, грят!

Хамло вмиг оживился, соскочил с кровати и ломанулся к радиоточке. Оттеснив Кручу от радио, надел наушники и заорал странное слово, которому его научил Маузер:

— Прием!

— Привет, друг, плохие новости, — отчитался Маузер, — сегодня–завтра Омега будет переходить Разлом. С мостами, как я понял, не получилось?

— Какой там! — Забыв, что его не видят, Хамло махнул рукой. — Сам знаешь, что у каждой переправы их гарнизон. Так охраняют, что жуть! Не подберешься даже посмотреть! Прав ты был, но сезон назад тебе никто не верил.

— Связывайся с остальными. Надо поговорить.

— А чего говорить–то? Бежать надо! Всё, погибель нам!

— Да что ты как баба! Я знаю, что делать. Говори, где сходка.

— А–а–а… э–э–э… У Кобылыча?

— Дурак! К Москве ближе. Давай у тебя, в Люберцах. Созывай всех глав кланов. Орден не трогай. Орден с Омегой заодно. Как что прояснится — вызывай меня… Да, вооружай людей, не жмись, раздавай всё. Понял?

— Понял, — уронил Хамло и сник. Благо, успел семью в сопровождении Козыря и Бабая на север отправить. И то вопрос, хорошо ли это. Там некроз и симбионты, не случилось бы чего. После сходки, наверное, стоит и самому драпануть. Самое ценное забрать — и бежать. Жизнь–то одна.

* * *

Банька действительно бодрила. Тело пахло свежестью и мылом. Мужики выходили довольные, красные. Тимми, толкущийся у колодца, выглядел обиженным.

— Зря, Тимоха! — пробасил Курганник. — Сходил бы, там уже не так жарко.

Тимми зыркнул и отвернулся. Вскоре появился Кобылыч, от радости на его лице не осталось и следа. Рядом шел угрюмый Маузер.

— Сейчас мы с Кобылычем быстро моемся, а вы собирайтесь.

В каменном двухэтажном доме рыдали. Пищали дети. Туда–сюда сновали мужики с тележками. Приближалась Омега — главы кланов понимали, что их ждет смерть, и спасали добро, вывозили семьи. На север уже устремились орды беженцев. Мирные фермеры, наслушавшись о зверствах омеговцев, потянулись вслед за бандитами. Артура подергали за рукав — обернулся.

— Ты все понял, да? — тихо спросил Тимми.

— Я буду молчать, — пообещал Артур.

Маузер управился быстро, смыл налипшую пыль и вроде бы даже помолодел. Команда ждала его возле колодца в полном боевом облачении, бойцы Артура сверкали розовыми лысинами. По другую сторону колодца толпились косматые местные, было их человек двадцать. Из всех только Кобылыч не носил бороды.

— По машинам! — скомандовал Маузер и сел за руль самохода.

Следом поехали два бронированных грузовика с желто–коричневым логотипом люберецких кормильцев.

* * *

На самом деле Кобылыча звали Сэмом. Кобылычем его окрестили в детстве за лошадиную физиономию, унаследованную от покойной матери. Сначала Сэм дулся, потом привык и сжился с прозвищем. Чего обижаться — мало того что рожей не вышел, еще и вкалывает с утра до ночи, как лошадь.

По каменной лестнице Сэм поднялся на крепостную стену, окинул взглядом вспаханные поля. Не так давно тут зеленела кукуруза, шелестела листьями; на поле у холма собрали пшеницу, оно еще золотилось разбросанным сеном.

Такого больше не будет. Хорошо, если поселятся здесь другие фермеры, не дадут полям погибнуть. А если омеговцы крепость облюбуют? Затопчут всё, понастроят казарм, плодородную землю щебнем засыпят. Жалко. И дом жалко.

Родители Сэма переехали сюда из–под Киева, нашли воду, вырыли колодец, людей собрали, а потом стену эту всей общиной строили, а укреплял ее уже Сэм, вот этими вот руками! Он сжал кулаки и ударил стену, лбом ткнулся в камни. По щеке скатилась слеза. Успокоившись, Сэм спустился и пошел домой.

Майк смерчем носился по комнатам, казалось, что это он перевернул все вверх дном и разбросал вещи. Причитая, Мила лихорадочно собиралась, набивала мешки вещами, ложками, казанками, тарелками. Мужа она пока не видела. Зато Майк заметил отца, напрыгнул с разбегу, обхватил руками и ногами и спросил, запрокинув голову:

— Папка, а дядя Маузер сделает мне летучего змея? Сэм пригладил его русые вихры:

— Он занят, сынок. Война. Бегти надо.

— Война! — воскликнул Майк, отпустил отца, пронесся по комнате и сделал вид, будто стреляет из пистолета. — Это здорово! Ба–бам! А почему мы уходим?

— Потому что нас будут убивать. Мила ойкнула, выронила подушку, закусила руку и взвыла. Из глаз брызнули слезы.

— Папка! Никто нас не убьет! У нас много–много ружьев! Я видел, они в сарае! Мы сами кого угодно убьем!

— Убьем, — кивнул Сэм и обнял жену, — но попозже. Дорогая, тебе долго?

— Всё–о–о–о…

— Лишнего не берите, там все есть. Кашля вас отвезет. Кашля, ты где?

На пороге беззвучно появился тощий косматый старик, кашлянул в кулак. Сначала все думали, что у него чахотка и он вот–вот помрет, но Кашля, похоже, решил пережить самого Кобылыча.

— Давай скорее, а то сердце кровью обольется. — Кобылыч повел плачущую жену к выходу.

Майк наконец сообразил: происходит что–то скверное, и заревел в голос. Кашля взял его за руку и потянул к выходу, приговаривая:

— Ай–я–яй, ты мужчина, а мужчины не плачут. Посмотри на папу, видишь, у него глаза сухие!

Если бы они знали, как Сэму было трудно сохранять хладнокровие! Надо спокойно усадить жену в кузов. Подать мешок. Еще мешок. Поцеловать сына и сказать, что папка обязательно к нему приедет. Захлопнуть дверцу… Рука не повиновалась. Он неотрывно смотрел на свою семью. Захлопнуть! Клац!

Завелся мотор, машина тронулась и устремилась к поднятым воротам. Хотелось бежать следом, чтобы увидеть жену еще раз, коснуться… Нельзя.

Можно подняться по лестнице и смотреть, как удаляется грузовик, окруженный облачком пыли, становится точкой и вовсе исчезает. Сэм хлюпнул носом и решил, что никуда отсюда не уйдет. Это его земля, его дом, он не сможет жить, зная, что ее топчут сапоги врага. Здесь он умрет и постарается забрать с собой как можно больше проклятых омеговцев.

Говорят, когда–то над Пустошью летали платформы доминантов и всевидящие существа пытались направлять жизнь людей. Платформы — давно часть легенд, как Егор Разин, как джагеры…

Если бы платформы сохранились, не разбились о землю и не сгинули, засыпанные песками, доминанты могли бы видеть: хаотичное движение сил Омеги упорядочилось. Как шарики ртути, отдельные роты соединялись в батальоны, батальоны стягивались в дивизии, и за Разломом, южнее Москвы, формировался фронт.

Так накатывают тучи в сезон дождей — неотвратимо, сплошным валом. Так изгибается линзой пенный край урагана.

Войска Омеги стали единым целым. И сердце целого пульсировало, втягивая в себя последние капли. Но наблюдателей нет, и некому с высоты постичь величественную поступь истории.

* * *

На блокпосту выстроилась очередь: перед ротой Лекса ждала указаний еще одна колонна грузовиков и танкеров. Лекс вылез из люка, сел на обшивку (металл жег сквозь брюки). Следом высунулся Глыба, помятый, красномордый.

— Уф–ф… Капитан, у тебя вода есть?

— На, — Лекс протянул ему фляжку, — только горячая. Как думаешь, долго еще стоять?

— А я сейчас Барракуду на разведку пошлю. Барракуда! — (Из танкера откликнулись.) — Давай–ка помоги мне Кусаку на воздух вытащить и сгоняй глянь, чего стоим, кого ждем.

В вытаскивании Кусаки Лекс тоже принял живое участие — какое–никакое, а развлечение. Последние дни пути прошли до того тихо и мирно, что он заскучал. Пробовал общаться с Тойво, но все аргументы капитана сводились к «говорила моя матушка», и Лекс сбежал в общество Глыбы и Барракуды. Ненадолго его заняла загадка: где Барракуда прячет самогон и почему Кусака вечно пьян?

Лекс учинил обыск, на привале выкинул всё из танкера, отыскал бутыль пойла, под стоны команды вылил самогон на землю и принялся ждать, что будет. К вечеру обнаружилось, что Кусака все так же пьян, да и Барракуда с Глыбой подозрительно благодушны. Призвав на помощь озверевшего от скуки Тойво, он снова обыскал танкер. Ничего крепче топлива не нашел и махнул на пьянчуг рукой.

Рядовой Кусака на старания сослуживцев внимания не обратил и тут же свернулся калачиком в тени танкера. Барракуда убежал на разведку.

* * *

Вдоль колонны семенил Тойво — жаждал общения. Лекс спрыгнул с танкера, обреченно вздохнул:

— Приветствую, капитан.

— Славься! — откликнулся Тойво. — Таки чего стоим, кого ждем? Говорила мне матушка: Тося, все беды в мире — от плохой организации. И что ты думаешь? Матушка таки была права!

— Сейчас скажут, куда, и поедем. — Лекс поморщился — от упитанного Тойво воняло потом. — Тут стоянка на несколько дней, дивизию формируют.

— Это я таки знаю, это же понятно даже рядовому! Меня таки возмущает плохая организация. Почему наши люди должны таки жариться в этих консервных банках?!

— Руководству виднее.

Тойво невесело рассмеялся, заколыхались щеки и оба подбородка. От блокпоста спешил Барракуда, хотел было проскочить мимо капитана к Глыбе, но Лекс поймал его за рукав:

— Докладывай, Барракуда.

— Накладка там какая–то, но скоро поедем, — отмахнулся рядовой и исчез.

Лекс проводил его задумчивым взглядом. Надо же, как оживился, не иначе самогон отыскал. Тойво побрел к своему танкеру — капитан слегка похудел в походе, и форменные брюки мешком висели на жирном заду. Глыба предложил Лексу сигарету, тот привычно отказался. Раскаленный полдень настраивал на мирный, ленивый лад, располагал лечь в теньке, как Кусака, и поспать. Впереди засигналили — колонна тронулась.

Подхватив похрапывающего Кусаку, Лекс с Глыбой прыгнули в танкер, заняли свои места. Хвост чужого подразделения медленно уползал за блокпост, и уставший майор с планшетом в руках уже спешил к танкеру Лекса.

* * *

Дорога вела по застывшей лаве, мимо стоянок многочисленных взводов и рот, мимо штабных палаток, дымящих полевых кухонь, мимо столпотворения, мимо вони немытых тел и дерьма, запаха нагретого камня и раскаленного металла. Впереди стеной вставал то ли пар, то ли туман — там был Разлом. Лекс ехал, высунувшись из танкера, и обозревал окрестности. Так далёко на севере ему еще бывать не приходилось, до Москвы оставалось километров двести — полдня пути.

Глыба повернул налево, и Лекс только сейчас понял, что некогда, во времена Древних, здесь стоял город. Обычно остаются развалины, груды обломков, остовы машин, служащие жильем, загадочные сооружения. Но лава, выплеснувшаяся после Погибели из Разлома, затопила близлежащие селения, слизала мусор и здания… А этот памятник пощадила. Каким–то чудом уцелевший, на слегка покосившейся белой колонне в человеческий рост, из–под прикрытых век смотрел на людей неведомый мутафаг, отлитый из металла, покрытого синей патиной. Присмотревшись, Лекс признал ящерицу в локоть длиной, только странную, короткохвостую. Что за люди здесь жили и почему они создали это изваяние[9]?

Ближе, видимо, к центру города стали попадаться отдельные дома, вплавленные в камень. Лекс провожал взглядом торчащие из застывшей лавы бетонные плиты, покореженные столбы, и в его сердце закрадывалась печаль.

Над лагерем осязаемым облаком висел шум. Глыба еще раз свернул, и Лекс увидел странный дом: коробку с пятью колоннами на крыше. Завод, наверное, какой–нибудь. Между тем танкер полз в сторону Разлома, на другой конец города, где оставалось свободное место. Согласно приказу Лексу надлежало поступить под командование полковника Грица в семнадцатый батальон, так же, как и Тойво. Грица Лекс ни разу не видел, но надеялся, что комбат являет собой идеал омеговца.

Остановились на свободном месте, Лекс отдал указания и вместе с Тойво отправился представляться командованию. Толстяк нервничал, приглаживал мокрые, торчащие за ушами кудри. Очередной задерганный майор рявкнул: «Славься!» — и приказал капитанам грузиться в сендер. Гриц был в штабе, а до него пешком по такой жаре далеко. Поехали. Тойво молчал, будто прикусил язык, майор остервенело давил на газ, лагерь шумел — более десяти тысяч человек, техника…

Штаб располагался в странном месте — то тут, то там из лавы выпирали какие–то странные конструкции, а на пригорке, куда раскаленная масса не добралась, оплавленная, покосившаяся, но в общем целая, стояла круглая площадка под шатровой крышей. На площадке застыли искусственные кони, маленькие, будто для детей предназначенные. Сендер обогнул исполинское железное колесо, лежащее на земле. Что за повозка была, если колесо по площади — как половина фермы? Рядом с колесом были разбросаны домики — маленькие, человеку не уместиться. Вонючей грудой в отдалении — торчат конечности, зияют дырами открытые рты — валялись мутанты. Видно, жили здесь, пока не пришла Омега…

— А как с водой? — спросил, нарушая субординацию, Тойво.

Майор, полуобернувшись, зыркнул на него, цыкнул зубом и не ответил. Лекс не заметил ни колодца, ни ручья, ни родника, да и откуда им взяться — много сезонов назад, во время Погибели, окрестность залило лавой из Разлома.

У штаба было еще суетливей. Тут бегали офицеры, ругались, размахивали бумагами, атаковали машину связистов, пытаясь переорать друг друга. Майор лихо затормозил возле длинной, человек на сорок, брезентовой палатки. Лекс с Тойво выпрыгнули из сендера. Перед откинутым клапаном, штаба стояли навытяжку два бойца в полном облачении, даже при шлемах. Одурев от жары, они не обратили на капитанов никакого внимания.

— Таки заходи, кто хочет, бери, что хочешь. Моя матушка всегда говорила: Тося, запирай двери! Как думаешь, Лекс, комбат внутри?

— Не знаю. Зайдем, представимся, нас и пошлют.

— Пошлют, — согласился Тойво, — и таки средним пальцем направление покажут.

Лекс с неодобрением поджал губы: ни настроение Тойво, ни шуточки ему не нравились. Разве можно так себя вести перед встречей с командованием?! Сам Лекс подобрался, глубоко вдохнул и шагнул в душную полутьму палатки.

Внутри оказалось почти пусто, только стояли вдоль стен железные ящики, накрытые брезентом. В центре палатки, у огромного раскладного стола, толпились в напряженном молчании офицеры. По нашивкам Лекс определил полковников, подполковников, генерал–майора. На вошедших никто не посмотрел. Генерал–майор отчетливо скрипнул зубами и, не отрывая взгляда от столешницы, сказал:

— Ну что, офицеры. Поздравляю. Эта карта годится только на растопку.

— Вот жили древние, — вздохнул сухой, как жердь, высокий полковник, — дороги, вы посмотрите, сколько дорог! А городов?

— За то и воюем. — Генерал–майор осмотрелся и наконец–то заметил вошедших.

— Капитан Лекс и капитан Тойво прибыли! — вытянувшись, отрапортовал Лекс. Под взглядами командования он стушевался. Генерал–майор потер щеки ладонями.

— Взгляните, молодые люди. Это большая редкость, а увидеть такое надо.

Капитаны несмело приблизились к столу. Теперь Лекс узнал генерал–майора — это был Ринг, верный соратник Бохана, в недавнем прошлом еще полковник. Хорошая карьера. У Ринга правильное, гордое лицо, он среднего роста, волосы и глаза — почти черные. Чувствуется в генерал–майоре внутренняя сила…

На столе была расстелена древняя, еще до Погибели изготовленная, карта окрестностей Москвы.

— Мы — здесь, — генерал–майор Ринг указал на огромный (но по сравнению с Москвой крохотный) город. — В Туле. Знаменитый был город, оружейники здесь жили. Вот здесь, — палец генерала чуть сместился, — были карстовые пещеры… Все лавой затопило. А Разлом прошел чуть севернее… Карта бесполезна.

— Красиво, — внезапно подал голос Тойво.

— Да. Всё потеряли, теперь долго возрождать. Ну–с… Гриц, забирай бойцов, доведи до их сведения, что полагается, и пусть отдыхают.

Подполковник Гриц отошел от стола, жестом велел капитанам следовать за ним. После полутьмы палатки солнце показалось особенно безжалостным. Лекс и Тойво по очереди доложили обстановку, сообщили, что больных и раненых нет, техника цела, и получили разрешение отдыхать — обедать, располагаться, мыться — до особого распоряжения. Гриц выглядел воодушевленным, все время поглядывал в сторону дохлых мутантов.

— Интенданта найдите, возьмите у него воду и провизию. И еще. Отыщите капитана Кира, моего заместителя, он должен быть где–то рядом с вашим лагерем. Он введет вас в курс дела подробно, вы отныне в его прямом подчинении.

Кир?! Лекс автоматически рявкнул «Славься!», вскинув руку в приветствии. Неужели Кир? Тот самый, бывший сокурсник, позже — враг? Тот самый Кир, который чуть не убил Лекса на Полигоне? Заместитель комбата Грица? Лекс не поверил своим ушам: может быть, тезка… Тойво Кира не знал и смятения Лекса не заметил.

Обратно на окраину их никто не повез, пошли пешком под аккомпанемент нескончаемых жалоб Тойво.

Все сводилось к мудрости его матушки и ее бессмертным заветам. Чтобы отвлечься, Лекс спросил:

— Тойво, а что случилось с твоей мамой?

Он ожидал пространных объяснений и приготовился не слушать, но Тойво внезапно притих, будто захлопнулся, и дальше топали молча.

Кир уже поджидал давнего недруга. Это был именно он, и совсем не изменившийся, несмотря на прошедшее время и полученное звание. Все тот же чернявый мальчишка с хищным лицом, гибкий и стройный, куда изящнее Лекса. Как тонка ядовитая змея, танцующая перед прыжком. Лекс замер и на миг задержал приветствие, но все же вскинул руку и рявкнул «Славься!» и Кир с фанатичным блеском в глазах ответил тем же.

— Ну, здравствуй, — он хлопнул Лекса по плечу, — давно не виделись. Ты, я слышал, в гарнизоне каком–то дальнем штаны просиживал, с фермеров дань собирал? А я вот уже повоевать успел. Так–то, брат. Как тебе боевые действия?.

— Да я их и не видел толком. — Лекс вспомнил разграбленную деревню, изнасилованных женщин, девушку, сошедшую с ума. — Пока что война только мирных диких коснулась.

— Это ты не прав, — широко улыбнулся Кир, блеснули зубы. — Ну что ты как не родной? Субординацию блюдешь? Пойдем ко мне, вспомним детство золотое, за командира–наставника Андреаса выпьем. Ты ведь не знаешь — умер Андреас, его прямо на тренировочной площадке удар разбил. Познакомлю тебя с сослуживцами. И тебя, капитан Тойво, приглашаю. Пойдешь?

Соблазн был велик. Тойво согласился сразу, а Лекс, у которого, в общем–то, не было выбора, мялся и колебался. Ему претило пить с Киром, но…

— Это приказ, — безмятежно промолвил Кир, и Лекс был вынужден подчиниться.

* * *

На столе в палатке исходил паром котелок с кукурузной, заправленной солониной кашей, ждала своего бутыль мутного стекла и глиняный кувшин с водой. На раскладушке прямо в ботинках валялся молодой человек неясного звания; длинные, до плеч, светлые волосы его были небрежно собраны в хвост. Молодой человек покачивал ногой и напевал себе под нос популярную песенку:

Человек, царь зверей, оглянись, не робей,

Создан весь этот мир для утехи твоей!

Чем угодно ты можешь себя ублажать,

Но послушай меня: не люби ползуна![10]

Лекс с удовольствием послушал бы дальше, но, заметив гостей, белобрысый замолчал и уставился на вошедших тяжелым неподвижным взглядом. Будто изучал. Леке поежился.

— Краузер, — не поднимаясь, представился молодой человек, — лекарь батальона. Научник. Кир присел к столу, потер ладони, заглянул в котелок.

— Наконец–то. Не хотелось вешать еще одного повара. Как у вас, капитаны, в ротах? Нормально с питанием? Меня чуть не отравили. Представьте: подъезжаем мы к торговому городку, который усмирить должны. И все с больными животами! Ох, отделал я поваришку. А после и повесил, за следующий промах.

— Усмирить? — Лекс снова вспомнил разграбленный поселок.

— Ну да. Там, понимаешь, взбунтоваться надумали. Против Омеги пойти! Идиоты. В наше время дикий должен любому военному в ноги кланяться, а не бунтовать. Кстати, не так далеко от твоих выселок был городок… Ну знаешь, наверное, там Молот, кузнец, старостой. И мельница.

— Таки, кажется, мы там были, — мрачно констатировал Тойво. — Всё разграбили, а баб перетрахали, да? Кир довольно рассмеялся, Краузер хмыкнул.

— Конечно! — Кир уже разливал самогон по кружкам. — А на что еще нужны бабы? Тем более распоряжение было. Ничего, для диких счастье под настоящего мужика лечь. А солдатам полезно для поднятия настроения. Ну что, за встречу?

С превеликим удовольствием Лекc выплеснул бы выпивку Киру в лицо, но Кир был заместителем командира батальона. Человек, не имеющий понятия об офицерской чести, да и о чести вообще, человек, смеющийся над чужим горем. Что для него Омега? Лекc всмотрелся в лицо недруга и понял: власть. Ничто больше не имело для Кира значения. Тойво хуже владел собой, уголок его глаза страдальчески дергался. Один Краузер выглядел спокойным. Был ли он в той деревне?

— За встречу. — Голос Лекса не дрогнул. — Рад, что мы будем служить вместе на благо Омеги и Пустоши! Славься!

Лекарь Краузер поспешил присоединиться, и посиделки пошли своим ходом. Вспомнили Андреаса, выпили, не чокаясь, вспомнили сокурсников, поговорили и о войне. Кир не сомневался в ее успехе: «Да десяти дней не пройдет, как Москва будет наша! Вышибем оттуда шваль, рвань, мутантов перебьем! Установим порядок! Понимаете, по–ря–док! Что эти выродки, хоть люди, хоть нелюди, могут без нас? Жрать и подыхать. Они же недоразвитые, они даже читать не умеют!» Краузер вставил пассаж о самобытной культуре мутантов, которую изучает. Сказал, что направил в Омегу партию «особо интересных экземпляров». Лекc старался — и не мог — разделить их воодушевление. Вроде Кир говорил правильные вещи и правильными словами, но речь его не трогала сердце. Возникало желание вымыться.

Тойво опьянел. Краузер, утративший интерес к собеседникам, ушел. Кир продолжал проповедовать, показывал себя лучшим другом, все норовил хлопнуть Лекса по плечу. Лекc понимал, что командованию надо доверять, иначе войны не выиграть. Но как верить Киру после того, что случилось?

— Кстати, — Кир улыбнулся еще шире и посмотрел Лексу в глаза, — ты знаешь, что произошло в твоем бывшем гарнизоне, как только ты уехал?

Артур никогда не был в Москве, даже представить себе не мог город. Ну разве что как большую ферму. Теперь же, высунув голову из окна самохода, он глазам своим не верил. Москва — огромная свалка, гигантский могильник, где гниют заживо погребенные люди. Почему все туда стремятся?

С правой стороны дороги был пологий скат — берег пересохшего озера. Вода блестела лишь на самом дне. Купаться в ней Артур побоялся бы: она была изумрудно–зеленая, заросшая бурой травой. Лужа воняла тухлятиной, перебивая остальные запахи. Второе озеро пересохло полностью.

— Хрена се шарахнуло! — воскликнул Маузер, указывая на озеро.

Поймал на себе удивленные взгляды и начал объяснять, продолжая вести самоход. Машина танцевала на кочках, и его голос дребезжал:

— Озеро это — огромная воронка. Тут бомба взорвалась… Надо объяснять, что это такое?

— Мы шо, совсем дураки?! — возмутился Курганник. — Граната, только здоровенная! — Он отодвинул Артура, глянул в окно и присвистнул. — От так шмяк — и нет фермы.

— Да какой там «фермы», — сказал Артур. — На Цитадель Омега хватит.

А сам подумал, станет ли лучше, если взорвать Омегу? Благодаря ей люди могут безбедно существовать, не опасаться за жизнь детей. Вряд ли будет хуже, если омеговцы наведут порядок на этой помойке… На помойке, куда Артур сам себя вышвырнул.

— Ох, да–а–а, — мечтательно протянул Тимми, разглядывая воронку. — Долбануло так долбануло!

— И ведь не ядерной боеголовкой били, — продолжил Маузер. — Тут не фонит.

Встречные уходили на север — на повозках, пешком, на ржавых драндулетах и трехколесных штуках, которые двигались, когда водитель крутил педали. Чем ближе к городу, тем загруженней была дорога.

Колонна обогнала два самохода, объехала поломавшийся грузовик, вокруг которого собралась толпа, — его предлагали сбросить в канаву. Дальше пересекли русло высохшей речушки. Перекинутый через него старинный мост смотрелся как позвоночник чудовища, издохшего сотни лет назад. Со всех сторон дорогу окружали коробки домов. Артур сосчитал этажи ближайшего: десять, но раньше было больше, гораздо больше! Длинные пятиэтажные здания сохранились лучше, в некоторых из них жили: из окон, закрытых шкурами ползунов, торчали поеденные ржой трубы печей. А вот маленькие двухэтажные строения уцелели почти все… Впереди, над холмом со скошенной верхушкой, поднимался черный дымок.

— На западе развалины видели? Нам туда, — сказал Маузер и выжал газ.

От подножия холма до самых развалин простиралась огромная мусорка. Сваленные друг на друга корпуса невиданных машин возвышались стенами. Попадись навстречу сендер — не разъехаться.

Здесь то же, что и везде, только больших размеров, думал Артур. Свалка — как три таких на юге, развалины — как десять покинутых ферм. Он заметил за корпусами легковушек ветряк со сломанной лопастью и шатер, промелькнул силуэт, еще один… Не разглядеть, кто это.

— Ночью на сендере я бы не рискнул здесь ехать, — проворчал Маузер. — Орден чистоты выдавил мутантов сюда. А тут попробуй поймай их. Бывают, конечно, облавы, но потери среди монахов огромны. Курганник оживился, оттеснил Артура от окна и с тоской уставился на свалку.

— Ты что там, маму потерял? — усмехнулся Тимми, но, наткнувшись на взгляд Курганника, замолчал и съежился.

Маузер выругался и ударил по тормозам: за поворотом посреди дороги валялся кузов грузовика. Колонна стала. Из грузовиков, идущих позади, выскочили люберецкие, донеслась брань. Артур вспомнил ураган и подумал, что кузов сюда приволокло ветром.

— Чё делать будем? — Оба водителя грузовиков остановились возле самохода. По лицу Маузера пробежала тень. Он резко пригнулся, скомандовав:

— Ложись! Засада!

Артур рухнул на пол, едва не столкнувшись лбом с Тимми. Застрочил пулемет, единственное стекло брызнуло осколками. На улице вскрикнули, застона–ли. Позади грохнул взрыв, полыхнуло, заорали так, что Артур похолодел.

Отчаянно бранясь, Маузер сгорбился за рулем — пытался завести мотор, приговаривая:

— Если не заведется — писец нам всем! Да пригните же вы башки, идиоты!

С третьего раза самоход подчинился. Скорчившись на уровне сиденья, Маузер пытался развернуть колымагу вслепую. Она задом уперлась в корпусы машин, повалила их. Маузер вдавил педаль газа, отпрыгнул в салон, завалившись поверх лежащих на полу людей. Самоход протаранил стену из каркасов древних автомобилей и выехал на очищенное от мусора пространство, волоча за собой покрышки и ржавые железки.

Выпрыгивая из салона, Артур видел вооруженных монахов в коричневых балахонах. Маузер дал очередь по противникам — двое упали, остальные попрятались и открыли ответный огонь. В самоход полетела бутылка зажигательной смеси — машина запылала, укутываясь едким дымом. К этому моменту в салоне уже никого не было.

— Рассредоточиться! — приказал Маузер, отпрыгнул от самохода и покатился по земле, стреляя по притаившимся в засаде врагам. Его примеру последовали Тимми, Артур и Курганник.

Рыжий, незнакомые дезертиры, Клоп, Маклай, Щуплый, дурак Пронька с фермы Артура — остались на месте.

На виду врагов было двое. Другие засели по ту сторону горящего самохода. Пока Маузер выискивал монахов в машинах Древних, Тимми его прикрывал, стреляя из двух револьверов.

— Сваливайте… Уходите, придурки, сейчас бабахнет! — заорал Маузер мужикам, затаившимся за самоходом. — Сюда давайте! Едва они поравнялись с Артуром, машина полыхнула.

— Занять позиции, — скомандовал Маузер, — приготовиться к бою!

Но враги не торопились нападать. Что они делают, не было видно за густым черным дымом.

На дороге шел бой: орали, бранились, стреляли из обрезов и пулеметов, им вторили автоматчики. Кто брал верх — монахи или люберецкие, сказать было невозможно. Артур даже не знал, сколько врагов, только предполагал, что это монахи. От кого–то он слышал, что монахи с омеговцами заодно, значит, нападение могло быть спланированным. Кто–то из люберецких донес, по какой дороге будет двигаться колонна, и вот результат.

Артур вынул из вещмешка гранату, прикинул, где скопление врагов, выдернул чеку и бросил. Бахнуло.

— Не переводи ресурс, он еще пригодится, — процедил Маузер и, взяв автомат, стал пробираться к дороге. Артуру тоже хотелось посмотреть, кто побеждает.

— Я тебя прикрою! — прокричал он и пошел следом.

Монахи стреляли с двух сторон, прячась за корпусами машин, и люберецкие были как на ладони. Один грузовик пылал, облитый зажигательной смесью, второй налетчики, очевидно, берегли, хотели забрать себе, и людей, спрятавшихся под кузовом, караулили и отстреливали по одному. Артур увидел, как упал Пронька, неосторожно высунувшийся. Как скосили очередью Маклая, лучшего стрелка. Идти в атаку монахи не спешили, Артур счел это трусостью, но вскоре на дороге со стороны Люберец замаячила колонна грузовиков, и он понял: к монахам спешит подмога.

Маузер зашипел и попятился, поминая неизвестных мутафагов. Артур отступил, пропуская его вперед.

— Уходить надо. Забирать людей и бежать. Трещал огонь, строчили автоматы, доносились голоса и стоны. Курганник отстреливался от наседающих монахов. Маузер отцепил от пояса гранаты и одну за другой запустил их туда, где предположительно находился противник. После взрывов он махнул рукой:

— За мной. Их разведка работает лучше, мы проиграли сражение.

Дым прикрывал отступление, но от него слезились глаза и постоянно хотелось чихать. Отряд из десяти уцелевших, в основном проверенные временем бойцы, протискивался меж полусгнивших железобетонных конструкций, кузовов, проржавевших до дыр, столбов и железок непонятного назначения. Шли гуськом. Маузер впереди, Артур замыкал, перед ним маячила спина Рыжего. Тимми шагал сразу за Маузером и с тревогой оглядывался. Все держали оружие наготове.

— Хорошо, гранаты и патроны люберецким не раздали, — нарушил молчание Маузер. — Автоматы жалко.

— Да, — поддержал его Артур. — Омеговцы свою разработку никому не продают. Очень удобная штука. Маузер криво усмехнулся:

— Оценил. Уже лет пятнадцать как ценю.

И опять молчание. Грохот выстрелов все дальше, теперь слышно, как хрустит сгнившее железо, как икает напуганный Рыжий и сопит Курганник. А на дороге погибает отряд люберецких…

Артура не оставляли мысли о людях, оставшихся под грузовиками. Одна его половина рвалась в бой — перестрелять проклятых монахов, освободить своих, вторая говорила, что это — верная смерть.

Маузер с каждым шагом становился все угрюмее. Поджимал губы, подолгу озирался. Вот замер на одной ноге, поднес палец к губам. Артур застыл: ветер свистит меж железяк, поскрипывает дверца легковушки, в тени кузова копошится непуганая крыса.

Мотнув головой, Маузер пошел дальше. Теперь Артур прислушивался к каждому шороху, ему мерещились смутные тени, но стоило присмотреться, видение исчезало. Такое уже было. В прошлой жизни. На Полигоне. Только тогда присутствие было явное, а тут — призрачное. Кто–то следовал по пятам и наблюдал, и примерялся: сейчас выстрелить или подождать сумерек.

— Вот же мутафаги сраные! — бурчал Курганник. — Монахи, чтоб их в холмовейник затянуло! Ненавижу! — Он сопел, как загнанный манис, сжимал–разжимал кулачищи, налетал на препятствия и разносил их.

— Тише ты, — шепнул Маузер. — Вряд ли за нами погоня, но осторожность не помешает.

— Попали так попали, — запричитал Рыжий. — Здесь наверняка твари водятся, каких мы в глаза не видывали! Та–а–акие твари!..

— Тебе мамка перед сном рассказывала? — съязвил Тимми.

— Тьфу на тебя, недомерок. — Рыжий плюнул под ноги, но тягучая слюна отказалась лететь и повисла на губе.

— Воду экономим, — предупредил Маузер. — Хрен знает, где удастся напиться. Хорошо, если у Хамла в Люберцах, а если грохнули его, как нашу колонну?

За бетонными блокам хрустнуло и как будто послышались шаги. Маузер поднял руку, приказывая всем остановиться, и с автоматом на изготовку, на цыпочках пошел смотреть, кто там копошится. Тимми шумно сглотнул. Ощущение незримого присутствия врага усилилось, Артур огляделся и похолодел: из–за кузовов на них были нацелены дула обрезов. Маузер продолжал красться, метнулся за блоки и открыл огонь. Артур упал и повалил Тимми. Грохнул выстрел. Завопил Курганник на нечеловеческом языке, ему ответили. Выстрелы мгновенно стихли, над свалкой прогрохотал голос Курганника:

— Никому не стрелять! Мы с миром! Маузер, это мутанты, их много! Не глупи, мужик!

Из укрытия высунулось вытянутое от удивления лицо Маузера. С автоматом он расставаться не спешил и в доброту мутантов не верил.

Курганник снова забормотал на непонятном языке. Единственное, что разобрал Артур: «монах», «Орден», «Омега». Из–за кучи железного хлама показался здоровенный мутант со скошенным лбом, одетый в сшитый из кусков кожи жилет, такие же штаны, ниже колен порезанные лоскутами, и вполне человеческие ботинки. Мутант что–то пробормотал, Курганник ударил себя в грудь, тогда громила приложил ладонь к правой стороне груди коновала, потом — к левой, кивнул, и с его морды сошло выражение свирепости. Если бы не полосатая грива, растущая от затылка и выбивающаяся из–под жилета на уровне поясницы, он вполне мог сойти за человека.

Вслед за гривастым потянулись его соплеменники, сложили оружие и расселись на корточках. Было их около двадцати. Курганник бормотал, махал ручищами и раскачивался из стороны в сторону. Сейчас он ничем от них не отличался.

До Артура вдруг дошло: он тоже мутант. Мутанты так сильно изменились, что их невозможно отличить от людей. Когда Курганник говорил «монах», его голос дрожал, мутанты рычали и били кулаками по железу. На людей они перестали обращать внимания.

— Ты–то хоть человек? — обратился Артур к вперившемуся в него Тимми. Парень фыркнул и отвернулся.

— Короче, — пробасил Курганник, обращаясь к людям, — мутанты нас трогать не будут. Они даже согласились помочь, потому что союз Омеги и Ордена — их смерть.

Гривастый стоял рядом с Курганником и, оттопырив нижнюю губу, кивал. Похоже, он понимал человеческий язык.

— Мы хотим, чтобы они нас проводили? — спросил Маузера Курганник; тот кивнул, но автомат не выпустил.

Гривастый подошел к Маузеру вплотную, заглянул в глаза (они были одного роста), положил руку ему на плечо:

— Фирг. Вождь.

Маузер, криво улыбнувшись, тоже представился, убрал с плеча пятерню мутанта и пожал ладонь:

— У людей это делается так. Всё. Теперь мы друзья.

— Мы хотеть с тобой! — Фирг тряхнул головой. — Мы драться! У нас дети. Всех убьют.

— Если затаитесь, дольше проживете, — сказал Маузер грустно. — Большой битвы не будет. Теперь мы будем прятаться, как крысы, а наши дети — ходить строем и убивать по приказу.

— Мы же к люберецким шли! — возмутился Курганник.

— И дойдем. Если пообещал, друг мой мутант, сделаю.

— Мы драться! — настаивал Фирг, потрясая рыжебурой гривой.

— Нам бы транспорт раздобыть, а то и к полуночи не доберемся.

— У нас есть, — закивал Фирг. — Не машина. По–возка и манисы. Быстрые манисы, хорошие.

Мутант повернулся к сородичам и забормотал на своем языке. Они переглядывались, издавали странные звуки и вдруг как по команде поднялись и зашагали в глубь свалки.

— Идем за ними. Они помогут, — перевел Курганник и подмигнул Артуру. — Чего ты, хозяин, кислый такой? Не ожидал, что тварь на груди пригрел?

— Мне все равно, кто ты, хоть симбионт. Лишь бы человек был хороший. Я мутанту жизнью обязан. Его звали Орв. Знать бы, где он, живой ли. Мне людей своих жалко. Все полегли.

Свалка была пронизана тропинками, как трухлявый пень дорожками жука–древоточца. Разветвляясь и пересекаясь, они образовывали лабиринты, в которых чужак блуждал бы до Погибели. Вели тропы к расчищенному пятачку, по периметру которого колыхались огромные шатры, сшитые из лоскутов. В сезон ветра и дождей мутанты жили в кузовах грузовиков, обтянутых кожей. Чья это кожа, Артур предпочитал не знать. Ветерок принес до боли знакомую вонь, Артур встал на цыпочки и увидел двух молодых манисов, не пятнистых, как на юге, — коричневых с лазурными полосами по бокам. Чем мутанты кормят ящеров, он тоже решил не думать.

На шум из шатров высыпали мутанты. Такого количества недолюдей Артур никогда не видел. Лысые и лохматые, белокожие и землисто–серые, длиннорукие громилы и задохлики, они уставились на гостей с хищным интересом. Вождь помахал руками, что–то сказал племени, выродки взвыли, засуетились. К Артуру подбежала девочка–мутантка с головой, вросшей в плечи, потрясла руку, поворковала, рассматривая пальцы, и юркнула в шатер, к вислогрудой мамаше. Та шлепнула чадо по заднице.

Самцы (или все–таки мужчины?) разбрелись по «домам», забормотали, и над свалкой пронесся бабий вой. Бабы одинаковы везде, сделал вывод Артур и уставился на двух лысых серокожих мутантов, волокущих кибитку, кое–как склепанную из железяк и покрытую залатанным брезентом. Под серой кожей бугрились мускулы, Артур подумал, что у людей, даже у молотобойцев, таких не бывает.

Вождь метался по стойбищу, гыркал на соплеменников и раздавал затрещины. На маниса нацепили хомут, впрягли зверя в телегу.

— Интересно, как они отсюда выедут? — проговорил незаметно подкравшийся Тимми. — Насколько я знаю, манисы летать не умеют.

Подогнали вторую кибитку, запрягли еще одного маниса. Кучер, если его можно так назвать, направил ящера прямо на кучу мусора, но что–то произошло, и куча со скрежетом отодвинулась в сторону, открывая взору дорогу, где без труда пройдет телега.

— По коням! — скомандовал Маузер и полез в телегу, но Фирг его остановил.

— Люди должны тут. Вести — люди. Нас увидят — и смерть!

— Кто может управляться с манисами? — спросил Маузер. — Я — нет. Оказалось, что умеют почти все.

Артур уселся прямо на сено, поджал ноги. Маузер оперся спиной о железку, держащую брезент, и закрыл глаза. Тимми поглядывал на Курганника с любопытством и наконец не выдержал, спросил:

— Так ты правда мутант? Всамделишный? Курганник наклонился к парню, вытаращил глаза, раскинул руки и зарычал — Тимми от неожиданности дернулся в сторону: В повозке заржали.

— Ладно тебе, малой, не дуйся. Дай руку. Вот сюда клади, на грудь, где сердце. А теперь на вторую половину груди. Чувствуешь?

Тимми округлил глаза, прижался к груди Курганника ухом. Послушал справа, потом слева. Потом снова справа, выпучил глаза еще больше и воскликнул:

— О–бал–деть! У него два сердца! Маузер мгновенно очнулся, проморгался и спросил коновала:

— Тебя от человека не отличишь, как же так получилось?

* * *

Мать Алисы умерла от земляной чумы, когда девочке минуло десять циклов. Отец быстренько женился на молодой, и девочка с тремя старшими братьями–погодками оказалась не у дел. Мальчишки–то хоть на нефтекачке работать могли, а Алиса постоянно болела. Мачеха думала, так и останется лишним ртом, отца постоянно пилила. Но когда девочка начала оформляться, стало ясно, что из нее вырастет красавица и можно будет ее выгодно пристроить.

Свататься ходили и из соседских ферм, и заезжие рабочие, и даже омеговский наемник, но мачеха всем отвечала, что невеста еще мала. Ровесницы Алисы вовсю кокетничали с ухажерами, а она интересовалась старыми книжками, которые валялись у отца в чулане, и выращивала голубей. Ходил даже слух, что у нее беда с головой. Сплетня разнеслась по окрестностям, женихи исчезли, и Алиса зажила привычной жизнью. Постаревшая мачеха, которая к тому времени полностью прибрала к рукам ферму, возобновила истерики, что–де самим мало, а тут еще эта неженка ходит, ветром ее качает, нужно срочно куда–то пристраивать.

Однажды ночевал на постоялом дворе управляющий нефтекачкой по прозвищу Барин, из Северного братства. Увидел Барин, как Алиса умывалась у колодца, и решил взять ее третьей женой. Почесал пузо и вышел к ней, расспросил, кто такая, предложил руку и сердце, пообещал отдельную комнату и золотое кольцо. Он был старый и толстый, вонял перегаром — девушка испугалась и убежала.

Барин не растерялся, пожаловал к мачехе и предложил ей за Алису серебряную монету. Женщина просияла и сразу же согласилась, представив, сколько всего можно купить на эти деньги.

Когда Алиса вернулась в свою комнату, ее вещи были собраны. Мачеха поставила ее перед выбором: либо она выходит замуж за достойного человека и уезжает с ним, либо выметается в Пустошь и живет как хочет. Ни отец, ни братья за Алису не вступились — дурочка никому не нужна.

Всю дорогу в новый дом Алиса сидела, забившись в угол самохода, а Барин щекотал усами ее ручку и сыпал комплиментами. Приехав, он сразу же завалил ее на кровать.

Девушка поплакала и смирилась. К счастью, Барин быстро к ней охладел, но еще не настолько, чтобы выгнать к слугам, и Алиса осталась предоставленной себе.

Брат Барина был настоятелем в монастыре Ордена Чистоты, и для него поймали трех самцов мутантов. На них ходили глазеть всей нефтекачкой, дети бросали в уродов манисовым дерьмом. Опасаясь, что твари заболеют, Барин запер их в клетку и определил в манисовик.

Алиса слышала про мутантов много ужасного: что–де они умнее зверей, но глупее людей, человечину едят и соплеменниками не брезгуют, шьют из кожи жертв себе одежду, а из костей делают украшения. Но любопытство пересилило страх, и девушка решилась посмотреть на диковинку.

Вопреки ожиданиям, в клетке сидели не чудовища — трое до пояса голых парней в кожаных штанах, украшенных бахромой и клыками. Если не приглядываться, их запросто можно спутать с людьми. Двоих выдавали скошенные лбы и вывернутые ноздри, а третий от человека отличался бугристыми мускулами и полосатыми волосами. Лицо — вполне человеческое и даже симпатичное, а раскосые глаза цвета утреннего неба — умные.

Потоптавшись у клетки, Алиса бросила меж прутьев решетки лепешку и отпрыгнула. Мутанты переглянулись и не стали набрасываться на еду. Плечистый с полосатой шевелюрой подошел, схватился за прутья и проговорил:

— Ты добрый человек, я знаю. Отпусти нас. Мы не звери. Алиса всхлипнула и прижалась спиной к стене.

— Через три дня за нами придут. Ты же знаешь, что с нами сделают. Мы никого не убивали, мы просто хотим жить.

Алиса выбежала из манисовика и долго бродила по двору сама не своя. Братья рассказывали, что мутантов гвоздями прибивают к кресту и оставляют умирать на солнце. Ей даже в детстве распятие ни в чем не повинных зверьков (тогда она воспринимала мутантов именно как зверушек) казалось несправедливым, а сейчас она может помочь, тем более никакие они не чудовища, не оживший кошмар… Но Алида понимала, что если сделает это, ее выгонят на Пустошь или продадут в рабство.

Заснуть никак не удавалось, она вспоминала синие глаза мутанта, представляла, как в его руки забивают ржавые гвозди, и покрывалась холодным потом. Под утро в комнату ввалился пьяный муж. Алиса по обыкновению сжалась и приготовилась исполнить супружеский долг, но Барин избил ее, обозвал бревном и пригрозил продать в бордель. И ведь продаст!

Когда муж заснул, Алиса выудила у него связку ключей, оделась и, всхлипывая, отправилась в сарай.

Ничего не было видно в непроглядном мраке, лишь маячила звездочка в щели между листами жести. Сопели пленники, манисы свистели и щелкали челюстями. Пахло наэозом.

— Эй, — позвала девушка, — просыпайтесь.

В клетке завозились, Алиса вытянула руки и шагнула ближе к прутьям. В грохоте собственного сердца утонули другие звуки. Если мутанты — людоеды, пусть убьют быстро, чтоб больше не мучиться. Она зажмурилась, стиснула зубы, уперлась щекой в решетку.

— Ты пришла? — прошептал мутант.

Алиса кивнула. Мутант отлично видел в темноте и заметил у нее в руке связку ключей.

— Открывай дверь, — шепнул он.

— А вы меня убьете? Я открою, да… только быст–ро убивайте, хорошо?

Мутант взял связку из протянутой руки и начал искать, какой ключ подойдет к замку. Его соплеменники застыли, не веря в удачу. Девушка ждала. Ей плохо — чувствовал мутант. Она хочет умереть и за этим пришла. Она слишком хороша для человеческой самки.

Поворот, щелчок — дверь с легким скрипом распахнулась. Алиса зажмурилась. Мутант, похожий на человека, взял ее за руку, попытался мысленно успокоить, приговаривая:

— Пойдем с нами. Будешь жить на свободе, как мы. На душе стало тепло, спокойно, и она пошла.

О покинутом доме Алиса ни разу не пожалела, потому что в стойбище было все честно и справедливо. Спустя два цикла родился Никки, и родился он человеком. Полосатая шевелюра вылиняла, сменилась русыми волосами, а вот два сердца, унаследованные от отца, никуда не делись. Алиса научила сына читать и передала ему свои знания.

Когда Никки был уже большой, на племя напали монахи из Ордена Чистоты. Перебили всех, мальчишку пожалели, подумали — найденыш, человек. И забрали к себе.

Цитадель Омега опустела — основные силы, собиравшиеся здесь последние дней шестьдесят, наконец рассеялись по Пустоши. Орв по привычке сидел на крыльце у штаба, грелся на солнце. Он постоянно мерз — давал о себе знать возраст, не проявлявшийся внешне, да и никак не проявлявшийся, пока хозяин смерти, Бохан, не начал эту войну.

В который раз Орв с тоской подумал: стоило отказаться сотрудничать. Вернули бы на Полигон или убили — не важно. По сравнению с ролью пособника смерти — не важно всё. Орв прожил долгую жизнь и всегда старался помогать людям, всегда хотел привнести в этот мир немного добра и смысла. Облегчить родовые муки и муки ухода, взять за руку, вытащить из забытья, отвоевать еще одну душу, подарить еще один рассвет. Орв был хорошим шаманом, и после, на дорогах Пустоши, не потерял себя.

Он познал предательство и ложь, он познал самое страшное — предел своих сил. И теперь чувствовал себя дряхлым стариком, бесконечно далеко от дома стынущим на жаре. Можно представить, что за спиной — твоя хижина, бывший ученик Гоп где–то рядом пасет скотину, а бабы заводят протяжную песню… Но выкрики командира–наставника, гоняющего курсантов, на песню никак не походили. Вздохнув, Орв попробовал встать — все тело ломило и трясло тяжелой ознобной дрожью. Где–то далеко шевельнулись мысли Бохана — как всегда, недобрые.

Нет, генерал — не злой по природе своей. Он просто нечеловек, отличающийся от людей еще сильнее, чем Орв. Причина не в строении тела, Орв видел много мутантов и похожих на москвичей, и страшных, как Погибель. Бохан только внешне человек, а душой и разумом — вряд ли. Все хорошее, все прекрасное, в том числе мечты об упорядочивании мира, он отдает на потребу Смерти, потому что сам — не слуга ее, а хозяин.

Тогда, лежа на койке лазарета, Орв не желал открываться. Чувствовал одиночество странного мутанта, считающего себя человеком, но открываться не хотел. Потом осознал: Бохан опасен. Не для одного бывшего шамана Орва, для всех. И Орв остался, чтобы, когда придет время, перехватить занесенную над Пустошью руку генерала.

А сейчас он привык к Бохану. Не подружился — как можно дружить с заклятым врагом? Слуге жизни не сойтись с хозяином ее сестры–антагониста. Но он понял, принял, поддерживал генерала, когда было необходимо, оставался рядом. А Бохан, подобно капризному ребенку, не отпускал Орва, при себе держал, нуждался в нем постоянно.

Бохану бы в стойбище, со старейшинами побеседовать. А здесь с кем ему разговаривать? Люди узнают — распнут на кресте. Гронги не разумны в обычном понимании этого слова. Друзей у него нет, одни соратники. Орв пожалел генерала: надо же, как плохо ему живется. А все потому, что Бохан занял не свое место. Ему бы в стойбище… Мысли пошли по кругу, Орв начал задремывать.

Снова почему–то вспомнился Гоп, непутевый ученик. Когда Орв ушел, поддавшись на уговоры, чтобы помочь далекому пациенту, да так и не вернулся, деревня осталась без шамана. Орв жил долго, так долго, что рождавшиеся мальчики и девочки с внутренним зрением становились шаманами в других племенах… а единственный ученик оказался бездарем, впрочем, и его можно было научить — даже без внутреннего зрения руки умелого лекаря творят чудеса.

— Орв! — Мысли Бохана вдруг ворвались в дрему мутанта. — Орв, проснись, ты мне нужен!

Орв с трудом поднял тяжелые веки и уставился на генерала. Генерал легко выдержал взгляд — его сияющие глаза сами могли кого угодно напугать. Орв прикинул в сотый раз, не открыть ли генералу Бохану тайну его, генерала, происхождения? Не рассказать ли о мутациях, о том, что не только в племенах, но и у обычных людей рождаются странные дети? Радиация, химическое загрязнение… Нет, не стоит. Наивно было бы думать, что после этого генерал оставит свою Омегу и уйдет с ним на гору Крым.

— Низшие не отвечают! Орв, они отказываются со мной говорить!

— Ф–флифком… — Поморщившись, Орв поднялся. — Ф–флифком много крови на тебе, генерал.

Бохан вздрогнул и отвернулся. Орв почувствовал, как генерал стремительно закрывает свои мысли.

* * *

— Р–рота! Подъем!

Лекс смотрел, как солдаты выскакивают из палаток — распаренные со сна, злые и недовольные. Ничего, сейчас они станут еще злее и недовольнее. Последним показались Глыба и Барракуда — они вели Кусаку, который автоматически загребал ногами, повиснув на товарищах. Где?! Ну где они берут самогон?! Из сахара прямо в крови получают?

— Стройсь! Смир–рна! Рота! Слушай мою команду! — Лекс отдышался, так и голос сорвать недолго. — Полчаса… м–да. Рота! Гигиенические мероприятия и завтрак завершаем быстрее обычного, по сигналу. Выдвигаемся на выполнение срочного задания.

Мутафага тебе в зад, капитан Кир, ползуна тебе в брюки. Люди даже отдохнуть не успели, а он уже посылает роту на зачистку. После новостей о гарнизоне. После бессонной для Лекса ночи. Лекс подозревал, кто устроил бунт, да и для командования это не было секретом, и новостью стало только для капитанов Лекса и Тойво: давно все знали «наверху», зачем доводить до сведения ротных? Не их дело, у них сейчас другая задача. Артур. Названый брат. Лекс приказал себе не думать об этом и гаркнул:

— Выезжать приказано после полудня! Выполнять! Бегом марш! После завтрака — построение, инструктаж. Младший офицерский состав и сержанты — проследите за выполнением и подойдите ко мне.

Посчитали, что для зачистки достаточно одной роты. «Чтобы войну понюхать», — объяснил Кир. И на секунду Лексу показалось: Кир это специально. Кир его ненавидит. Ерунда, конечно, у командира не может быть таких мотивов.

— Лекс? — Кусаку куда–то дели; Глыба, обдавая капитана перегаром, топтался рядом. — Что за операция–то?

Сейчас бы его одернуть, напомнить, кто тут ротный, но у Лекса на душе было слишком муторно.

— Восточнее есть нелегальная переправа. Приказано взорвать мост.

— А саперы у нас есть? Я с динамитом возиться не буду.

— Саперов дадут. Я тоже не специалист. Глыба, признайся: откуда Кусака берет самогон?

Глыба уставился на Лекса кристально честными глазами. Не расколется. Лекс пообещал себе при случае перебрать танкер, по винтикам раскрутить. И в двигатель заглянуть.

— А люди там будут? Если есть мост, там, наверное, деревня…

— Местных приказано уничтожить, — ответил Лекс, развернулся на каблуках и поспешил к полевой кухне — завтракать.

* * *

Выехали после полудня — совещались долго, вертели карту, не подробную, самодельную, спорили с саперами. Те утверждали, что нужно расположить заряды в двух точках, разделив мост на три равных отрезка. Лекс же тыкал пальцем в деревню на той, заразломной, стороне и доказывал, что не стоит рисковать жизнями людей: сендер по мосту не пройдет, зачистить не получится и оттуда будут стрелять по саперам..

— Одного заряда хватит, — настаивал Лекс, — заложим у основания на нашей стороне и рванем.

— Нужно наверняка. — Командир саперов, лейтенант, совсем молоденький, только из Цитадели, нервничал. — А по науке, капитан Лекс, наверняка — две точки. Лекс схватился за голову и решил дожать лейтенанта на месте.

И снова были жара, тряска и пыль, снова громче мотора храпел Кусака. У Лекса даже появилось чувство, что Кусака — талисман, вроде жестяного ведра команды Орва на Полигоне. Глыба угрюмо молчал, потом решился.

— Лекс, — перекрикивая рев двигателя и лязг жести, начал он, — слушай. Приказ — это приказ. Его нельзя оспорить. Нельзя не подчиниться — будешь предателем, дезертиром. Я все понимаю: мирные люди. Но война — это убийство. Я уже воевал. Ты уже… Ты будешь воевать. Так что прекрати это.

— Что — это?!

— Тихую истерику, вот что. Вспомни: ты — профессионал. Ты на войне. У тебя приказ. И прекрати думать. Воины Омеги не думают.

Лекс хотел ответить откровенно, но перехватил взгляд Барракуды — грустный, обреченный, как у мутафага, угодившего в капкан, и прикрикнул бодро:

— Отставить разговорчики! Выполняем задание!

* * *

Трясло, болтало и мотало, как песчинку ураганом. Лекс покрепче сжал зубы, чтобы не прикусить язык ненароком, Барракуда привязал спящего Кусаку к креслу, Глыба шипел гадюкой. Тропа в скалах, не проложенная человеческой рукой, а прорубленная природой, извилистая, по камням, по глыбам, через расщелины, — доро–гой это не назвал бы даже ползун. О том, что делается с людьми в грузовиках, Лекс старался не думать. Казалось, мозг подпрыгивает внутри головы и глаза вот–вот выскочат. Как бы взрывчатка не сдетонировала.

Кусака застонал, булькнул, его вырвало. По танкеру поплыл кислый запах блевотины, Барракуда позеленел, шипение Глыбы стало громче и яростней, Лекс чуть не повторил «подвиг» Кусаки.

Танкер замедлился, трясти стало меньше, Глыба кивнул Лексу на микрофон радиосвязи.

— Рота! — Получилось сипло, Лекс прокашлялся и повторил: — Рота, стой! Командиров подразделений — ко мне!

— Они нас уже засекли, — сообщил Глыба. — Мы так грохотали, что местные нас засекли и попрятались кто куда. Или собрались защищаться. На карте не ясно, какая дорога. Что делать будем?

— Танкеры — в деревню. Мы бронированные, не прострелят. Жахнешь пару раз, а потом грузовики подтянутся, займемся мостом.

— Нормально, — одобрил Глыба, запустил руку под шлемофон и поскреб затылок, — может сработать. А переговоры вести не будешь, капитан?

— Приказано зачистить. Ликвидировать. Переговоры вести не приказано. Глыба протяжно вздохнул, Лекс сорвался на крик:

— Барракуда! Убери блевотину! Или я тебя с Кусакой выкину из танкера! Р–развели бардак! Ур–роды!

— Ты потише, — посоветовал Глыба, — мы тебе приказ на зачистку не отдавали. Не на тех орешь.

Лекс осекся. Барракуда виновато пожал плечами. Внезапно Кусака открыл мутные глаза — они у него оказались серыми, с красными белками.

— Извиняюсь, — пробормотал рядовой, — кажется, я тут напачкал. Я уберу. А куда едем?

С нескрываемым любопытством, забыв об операции по зачистке, Лекс рассматривал уникума. Кусака был немолод, одного с Глыбой и Барракудой возраста, лицо его — бледное, покрытое испариной, заросшее недельной щетиной, выражало крайнюю степень сожаления. Говорил Кусака тихо, подчеркнуто вежливо и на военного не походил — скорее, на лекаря, но не такого, как Краузер, а опытного, доброго.

— На войну едем. Вот капитан Лекс — командир роты. Сейчас будем убивать людей и взрывать мост, — сообщил Глыба.

— Опять война, — Кусака вздохнул и попытался выбраться из кресла, — снова убийство. Когда это прекратится, когда люди заживут в мире?

— За то и боремся, — Глыба улыбнулся, — чтобы мир на Пустоши был.

— А выпить есть что–нибудь? Я очень плохо переношу поездки — желудок буянит, голова болит.

— Это у тебя, рядовой, как раз от самогона, — обрел дар речи Лекс, — а не от дороги. Попробуй не похмеляться, пока вообще не вышвырнули.

— Кусаку нельзя, — встрял Барракуда, роясь в вещах, — Кусака нам удачу приносит. Если бы не он — полегли бы давно.

— Это точно, — согласился Глыба, — так что мы ему нальем, пусть здоровье поправит.

У Лекса голова пошла кругом. Мало того что Глыба командиру роты не повинуется, еще и пьянство на рабочем месте провоцирует! Впрочем, Лекс и сам не отказался бы от глотка самогона. По люку постучали, Глыба со стоном и скрипом поднялся, открыл люк, в танкер заглянул лейтенант:

— Капитан? Взводные прибыли! Стараясь не смотреть, чем булькает Барракуда, Лекс выбрался на обшивку.

Вокруг громоздились скалы. Лекс втянул голову в плечи — со времен Полигона он ненавидел каменные глыбы, хоть эти, покатые, с причудливыми натеками, и не были похожи на горы вокруг Омеги. Казалось, что в ущелье трудно дышать, что исполины, уродливые, нелепые, смотрят на тебя каменными глазами. Солнечный свет сюда не проникал. Если верить карте, переправа скрывалась за поворотом.

Взводные осматривались, ежились. Для большинства это была первая военная операция. Сержанты, бывшие с Лексом с первых дней службы, толкались здесь же.

— Значит, так. — Капитан уселся на обшивке, свесив ноги. — Танкеры пойдут вперед, после въезда развернутся цепью. По команде — залп по жилым строениям. Грузовики остаются на месте, ожидают дальнейших распоряжений. Саперы — ждете с грузовиками. Крайний танкер, шестерка, что–то я его командира не вижу… Ага, лейтенант Ляма, тебя и не разглядеть за спинами. Шестерка перекрывает въезд на дорогу. И до моей команды, Ляма, понял? До команды не двигаешься. Чтобы к нашим грузовикам не прорвались. Это ясно? Ляма, высоченный и оттого сутулый, с готовностью кивнул.

— Порядок движения — прежний. Сержанты! Особое внимание — ущелью. За нами вроде никто не ехал, но следите. Понятно? Связистам — сообщить капитану Киру или лично комбату Грицу о ходе выполнения операции. Вопросы? Выполнять!

В танкере понурый Барракуда убирал блевотину, а повеселевший Кусака помогал другу советами. Теперь воняло еще и самогоном, и Лекса замутило.

— На, капитан. — Глыба протянул ему фляжку. — Перед боем — самое то. Фронтовые сто грамм.

Лекс не стал отказываться. Этак и спиться недолго, но чем ближе была цель, тем неуютней становилось.

Действовали слаженно, четко — сказались сезоны тренировок и дни пути. Танкеры по одному выползали из ущелья, разворачивались цепью, шестерка перекрыла въезд. Лекс прильнул к перископу: у округлой скалы на самом краю Разлома, курящегося паром, притулилась деревенька не деревенька — три барака, две хижины, сваренные из листов металла (ох и жарко в них, наверное!), ржавеющий в стороне самоход. И грузовик. Этот грузовик Лекс узнал бы даже через много сезонов: гость из его гарнизона, след пребывания Артура. Значит, дезертир уже в Москве. Умно, ничего не скажешь — только в толпе этот трус может затеряться. Жену бросил, дочку… А ведь за трупы в гарнизоне мстили, и мстили страшно, с омеговской беспощадностью: ферму Артура сожгли, а жителей вырезали. Это Кир сказал. Лекс некстати вспомнил Лану, малышку, и до боли прикусил губу.

Деревенька выглядела вымершей — никого. Ушли через Разлом? Лекс должен был отдать команду стрелять, но медлил. А если не ушли, если спрятались в бараках? Оторвавшись от перископа, он врубил мегафон:

— Жители деревни! Даю вам десять… Считаю до шестисот. Если за это время вы не уйдете за Разлом, будете уничтожены. Отсчет пошел. Раз. Два.

Дальше считать вслух он не стал, выключил связь и снова уставился на деревню: ни малейшего движения.

— Может, в воздух стрельнуть? — предложил Глыба. — Чтобы поняли, что мы не шутим? Лекс согласился с ним, снова забубнил:

— Жители деревни, к вам обращается командующий ротой капитан Лекс, Омега. У вас осталось мало времени. Покиньте свои дома и перейдите через Разлом. Мы не запугиваем. Дома будут уничтожены.

По отмашке Глыба «жахнул» в воздух. Танкер вздрогнул, заложило уши. Дверь одной из лачуг отворилась, и оттуда выскочил мужичок в треуголке. Вид у него был ошалевший. Абориген отчаянно махал руками, и Лекс потянулся к люку.

— Ты что, капитан?! — Глыба ухватил его за ногу. — Сдурел?! А если засада? Пристрелят тебя, а мы что?!

— Да пусти, не видишь — он один..

— Сдурел, — убедился Глыба, — совсем. Через сколько стреляем–то? Лекс вернулся в кресло и посмотрел на часы: у жи–телей оставалось пять минут.

— Жители деревни! — не обращая внимания на прыжки аборигена, проговорил в микрофон Лекс. — Я досчитал уже до трехсот. Осталось столько же. Уходите немедленно, в переговоры мы не вступаем.

Мужичок сорвал с головы треуголку, швырнул под ноги, принялся топтать. Он открывал и закрывал рот — видимо, кричал.

— Что же он не уходит? — пробормотал Глыба. — Беги, идиот!

Над Разломом поднимался густой туман, и казалось, мост уходит в пустоту. Бесновался абориген перед хижиной, исполнял танец гнева — последний человек обитаемого мира… Лекс глянул на часы — еще три минуты. Дядька успокоился, поднял треуголку, отряхнул ее и встал в дверях хижины, скрестив руки на груди. Две минуты.

— Считаю до ста, — процедил Лекс, — потом стреляем. Уходите. Может, успеете перебраться на ту сторону.

Дядька помотал головой. В танкере было тихо. Кусака переводил взгляд с Лекса на Глыбу, приоткрыв рот. Что происходит снаружи, Кусака видеть не мог, но прекрасно понимал.

— Барракуда, — Лекс несколько раз крепко моргнул, — дай мне еще раз «фронтовые сто грамм». И ребятам тоже.

— Капитан Лекс! — На связь вышла «трешка». — Капитан, какие будут распоряжения? Может, отогнать его оттуда?

— Отставить самовольничать! — Лекс выхватил у Барракуты фляжку и сделал большой глоток. — Это может быть засада. Через тридцать секунд открываем огонь. По моей команде. Готовьтесь. Стрелять будете по баракам. По дикому стреляет мой экипаж. — И опять заговорил в мегафон: — Тридцать. Двадцать девять. Двадцать восемь.

Дядька вытащил из кармана самокрутку, принялся чиркать огнивом, раскурил, запрокинул голову.

— Двадцать. Девятнадцать.

— Нельзя же так, — пробормотал Кусака, — друзья, так нельзя! Нужно попробовать договориться, мы же люди! Глыба, неужели ты будешь стрелять?!

— Буду. — Глыба забулькал самогоном. — Если не мы — то нас. Приказ нужно выполнить. А потом нажремся. Зря он не бежит. И безоружный… Стрелял бы — нам было бы проще.

— Десять, — рявкнул Лекс в мегафон и продолжил по радиосвязи: — Второй, третий танкер — огонь по левому бараку. Четверка, пятерка — по среднему, шестерка — по правому. Трешка, как отстреляетесь — подключайтесь к шестерке. Первый… Ведем огонь по хижинам. На счет «раз». Глыба с Барракудой метнулись к орудиям.

— Пять, четыре, три, два, РАЗ!

Зажмуриться Лекс не смог и увидел, как прямой наводкой ударили по хижине, по мужику в треуголке, который смотрел на небо, не обращая на танкеры внимания. Загрохотало — сквозь обшивку слышно. Взметнулись комья земли, камни, искореженные листы жести, и рухнули, застучали по танкерам. Лекс все старался разглядеть то, что осталось от дикого, но видно не было — пыль.

— Ну нельзя же так, — простонал Кусака.

* * *

Они так и не узнали, оставались ли в деревне еще жители, кроме мужика в треуголке, — рыться в развалинах Лекс запретил. Подъехали грузовики, саперы выгрузили свое оборудование — динамитные шашки и моток шнура. Чертили в пыли какие–то схемы, вид имели задумчивый. Лекс сидел на обшивке танкера и неумело курил самокрутку, предложенную Глыбой. Горький дым царапал горло, но после очередных «фронтовых ста грамм» это было то, что нужно. Кусака снова заснул.

— Техника по мосту не пройдет, — сказал Глыба.

— И не нужно, — откликнулся Лекс, — нам осталось только взорвать, и всё. Уже не наши проблемы — приказ выполнен, зачистка проведена. Главный сапер подошел к танкеру, задрал голову, посмотрел на Лекса и Глыбу:

— Капитан Лекс! Мы наметили схему расположения зарядов. Приступать?

— Погоди, — Лекс отбросил самокрутку и спрыгнул, его повело, — нужно разведать, нет ли на мосту засады.

* * *

Мост покачивался над Разломом, люди уходили в туман — вооруженные, настороженные. Лекс смотрел им вслед — сам он пойти не мог и теперь переживал за подчиненных. А вдруг засада? В густом облаке не видно ничего, но если встать в начале моста и глянуть в Разлом — видно черноту, над которой клубится водяная взвесь… И кажется, что это призраки (Лекс вспомнил Ломаку и его «прывидов») там толпятся, ждут, когда свалится живой человек, чтобы напиться теплой крови. Сержант, ведущий группу из пяти разведчиков, обернулся и поднял руку.

Его силуэт уже размазывался, несколько шагов — и сержант пропадет из виду. Лекс махнул в ответ — приступайте, мол. Движение возобновилось. Мост качался не под тяжестью отряда, а сам по себе — наверное, его колебало воздушным потоком. Из Разлома тянуло затхлой сыростью, Лекс поежился. Рядом топтался сапер.

— Ничего, — Лекс решил успокоить парня, — ничего, сейчас закончим — и в лагерь.

— Я рядом с Разломом родился, — поддержал диалог сапер, — у нас говорили: высокий туман — жди беды. Суеверия, конечно…

Облако колыхнулось и выбросило щупальце к разрушенной деревне, будто хотело поглотить живых и мертвых. Лекс еле удержался, чтобы не кинуться к танкеру, не спрятаться.

И тут с моста раздались выстрелы — гулкие, беспощадные. Выбив облачко пыли, рядом с Лексом в камень ударила пуля. Он отпрыгнул, крикнул саперу:

— Ложись!

Перестрелка продолжалась. Ругая себя последними словами — послал ребят на верную смерть — капитан не раздумывая бросился вперед по мосту, левой рукой хватаясь за перила, а правой вытягивая из кобуры пистолет. За его спиной что–то кричали, но Лекс не обращал внимания, он сосредоточился на беге: если нога провалится между поперечинами — конец. Сломаешь кость — не выберешься. Возле уха просвистела пуля. Стреляли одиночными, из хауды. Потом застрочил автомат — значит, ребята еще живы. Туман сгустился вокруг Лекса, мир стал серым и холодным, капли воды оседали на лице и одежде, звуки были особенно гулкими, скрипел мост, свистел ветер, дующий из Разлома, бахало оружие. Лекс потерял счет времени, ему казалось, он вечно бежит в тумане, оставаясь на месте, и вечно будет бежать.

Потом он услышал голоса, прибавил шагу и чуть не споткнулся о валяющегося на пути солдата. Присел, проверил пульс — труп. Лекс сунул пистолет в кобуру, забрал у мертвеца автомат и уже медленно, всматриваясь в серую мглу, двинулся дальше. Отряд залег чуть впереди, Лекс подал голос:

— Это капитан! Сержант, плохо различимый в тумане, обернулся:

— То ли засада впереди, то ли с другого берега стреляют. Больше мажут, но одного положили.

— Я видел. — Лекс лег рядом, ощутив всем телом, как раскачивается мост.

Битва в пустоте. С той стороны не стреляли, выжидали. Да, саперам здесь не пройти, а заряда, заложенного только в начале моста, если верить науке, недостаточно.

— Вы кого–нибудь сняли?

— Не могу знать, капитан! Вроде попали несколько раз. Мы очередями их, очередями. Но если они на той стороне и если там такие же скалы — могут сидеть сверху, палить наугад.

Снова бахнул выстрел. Промазали. Лекс поднял автомат и дал очередь по предполагаемой высоте.

— Отступаем. Будем полагаться на удачу.

Сквозь дырки в ткани Артур видел обгоняющую повозки технику: москвичи спешили покинуть город. Вот–вот нагрянет Омега. Мимо прокатил бронированный грузовик со знаком Ордена Чистоты — распятым мутантом. Нет, остановить не должны. Откуда им знать, что следом идет полный обоз мутантов? Манисом правит человек. Когда свернули на запад, дорога опустела. Позади чадила мусорка, впереди возвышались коробки древних зданий — за ними и не разглядеть обиталище люберецких кормильцев.

Въезд в развалины был перекрыт воротами, склепанными из железок. С дозорной вышки спустился совершенно лысый мужик, на ходу натянул шляпу. В воротах открылись окошки, откуда высунулись дула пулеметов. Из кибитки спрыгнул Маузер, поднял руки и доложил:

— Маузер. К Хамлу.

— Никого впускать не велено, — ответили из–за ворот.

— Маузер? — донесся второй голос. — Нико, это ж Вестник! За воротами загудели, отворилась калитка сбоку.

— Ждите! — крикнул Маузер своим и шагнул за калитку. Курганник почесал макушку, снял лоскут кожи и пророкотал:

— Нашего друга, как посмотрю, везде ждут, везде знают. Можно сказать, повезло!

— Тебя тоже везде знают и везде ждут, — усмехнулся Тимми. — Такие уж мы все загадочные.

А ведь правда, подумал Артур. Странные люди в его команде. Взять, например, Курганника — человек как человек, даже умнее многих, а выяснилось — наполовину мутант. Маузер этот, тертый калач. Видно: воевал, вон как лицо обожгло. Вот только где воевал? В каких краях живут мастера, умеющие делать черно–белые татуировки?.. Или Тимми. На первый взгляд мальчишка мальчишкой — вздорный, задиристый, а присмотришься: лет ему немало. У карликов вон тоже губы пухлые и усы не растут, да Тимми больно высок…

— Что смотришь как людоед на девственницу? — проворчал Тимми, поправив бандану, закрывающую отрезанные уши.

Телега тронулась, Артур высунул голову: створки ворот были открыты, и манис пополз вперед.

Сначала на пути попадались одни развалины, дальше Артур стал замечать жилые дома — двухэтажные, кособокие, собранные из уцелевших кирпичей. У порогов не было даже женщин. Еще дальше, между двумя многоэтажными каркасами, обнаружилось перепаханное поле; очевидно, здесь выращивали кукурузу.

Затем жилых домов стало больше, и больше полей. Даже не полей — огородов. На некоторых, защищенных от палящего солнца развалинами, до сих пор что–то росло.

Телеги приблизились к еще одним воротам. Здесь все было как в Пустоши: дозорная вышка с прожекторами и защитная стена. Во дворе кишел народ, царило оживление: туда–сюда носились бородатые мужики с карабинами, ржали лошади, в самоход грузили брезентовые тюки. На пороге каменного здания с колоннами, оставшегося от Древних, Маузер и высоченный мужик с короткой седой бородкой смолили самокрутки.

Завидев свою команду, Маузер зашагал навстречу повозкам. Мужики перед ним расступались и глядели с почтением.

Люди с радостью покинули повозку, их тотчас обступили люберецкие, а вот мутанты вылезать не спешили. Интересно, как местные к ним отнесутся? Древние говорили: враг моего врага — мой друг, сработает ли эта истина сейчас?

Вождь первым рискнул покинуть укрытие. Встал, широко расставив ноги, и проговорил:

— Мои люди будет драться с черная чума! — Он воздел над головой карабин и потряс им, мутанты последовали его примеру.

Седобородый предводитель люберецких так и не спустился с порога. Вслед за Маузером Артур подошел к нему, представился, пожал руку. И почему этого грустноглазого человека назвали Хамлом?

Лицом к лицу застыли давние враги — люди и мутанты. Изгнанные с обитаемых земель, мутанты грабили караваны, совершали набеги на небольшие фермы, убивали людей. В свою очередь люди посылали карательные отряды и сравнивали стойбища с землей, не щадили ни стариков, ни младенцев. Особенно лютовал Орден Чистоты.

Первым молчание нарушил длиннорукий мужик с лысой макушкой и бурой бородищей по самое пузо.

— Ну чё, мужики? — обратился он к мутантам. — Вместе подыхать будем?

Шагнул вперед и похлопал вождя по плечу. Фирг оскалился (наверное, это обозначало улыбку) и ответил человеку тем же. Тот взвыл, отскочил на безопасное расстояние и заржал:

— Да на тебе, брат, поле пахать можно! Мужики тоже захохотали и полезли к мутантам брататься.

— Если ничего не изменится, — тихим, бархатным голосом проговорил Хамло, — то завтра Омега будет здесь.

— Я думал, раньше. — Маузер подкурил от «бычка» вторую самокрутку.

— Надежный человек вести с фронта принес. Стоит ли людей гробить, даже не знаю. Я семью на север вывез, вот, сам остался.

Надо же, подумал Артур, глава клана — сама вежливость. Наверное, Хамлом его в шутку прозвали. Да и на вид он — лекарь омеговский, но никак не бандит.

— Я вот что думаю по этому поводу… — Маузер затянулся, зажмурился, выпуская струю дыма. — Если все побегут, омеговцы зачистят Москву, пойдут на северо–восток, где нефтекачки, и хана вашим семьям. Потому что дальше хода нет: некроз.

— А если податься севернее? — поинтересовался Артур; он даже не слышал, что там.

— Там мутафагов немерено, — ответил Маузер. — Таких, какие вам и не снились. И некроз с симбионтами. Если бежать, то в Минск. Но сами понимаете, летуны к себе чужих не принимают.

— А когда Омега на них попрет? — сказал Артур.

— Летуны хитрые. — Маузер отбросил окурок. — Не знаю, правда это или нет, но ходит слух, что они убирают некроз на подходе к Вертикальному городу. Сидели себе, сидели и вдруг решили сделать добро для Пустоши. Надо объяснять, зачем?

— Можно убрать некроз? — Хамло вскинул бровь, сверкнул синим глазом.

— Есть сведения, что у летунов прибор специальный. Работает по принципу излучателя. Так вот, уберут они некроз, и Омега будет пускать слюни на Вертикальный город. Там много интересного. Минск рассчитывает, что они друг друга уничтожат. Хамло посмотрел на Маузера грустными глазами и добавил:

— Не исключено, что в Вертикальном таится еще большая опасность.

— Омеговцы считают себя непобедимыми, — проговорил Маузер. — Как для меня, уж лучше сам Сатана, чем Омега.

— Кто? — удивился Артур.

— Праотец всех мутафагов, — отмахнулся Маузер и обратился к Хамлу: — Созывай людей. Есть что обсудить.

— Главы мелких кланов! — крикнул Хамло преобразившимся голосом. — Подойдите сюда. Поговорить надо.

Возле порога столпилось человек двадцать, среди них одна бабища — ростом с мужика, плечи широченные, руки как у кожемяки, груди нет.

— Идемте в дом, что ли. — Не дожидаясь реакции Хамла, Маузер направился к двери, все потянулись за ним.

Расселись на бетонном полу огромного зала. Маузеру, хозяину и Артуру достались коврики.

— Значит, так. — Маузер постучал кулаком по полу, привлекая к себе внимание, дождался тишины и иначал вещать: — В войске Омеги тысячи человек, если вы будете оказывать сопротивление, вас сметут. Кому вы сделаете лучше? Никому. Думаю, правильнее применить принцип партизанской войны: окопаться в Москве и действовать небольшими группами. Омеговцы понесут огромные потери, а нас будет сложно найти. Кроме того, к нам наверняка примкнут мелкие банды. Мы не победим противника, но измотаем его, и он надолго завязнет в Москве, что даст шанс вашим семьям. А там, будем надеяться, у летунов получится с Вертикальным городом. Поняли меня?

Мужики загудели, закивали. Вскочил всклокоченный фермер, выхватил пистолет и заорал:

— Да чтобы я оставил свою землю омеговцам?! Да сдохнуть мне! Понравилось им — драться не надо! — Харкнул под ноги, растер плевок. — Трусы! Не ожидал я от тебя такого, Вестник!

— Вестник знает, что говорит, — вступился за Маузер черноволосый бородач с огромным пузом. — Вспомните, что он предложил, когда мы на нищебродов пошли. Не послушались, а он ведь прав был!

— Не по–нашему это, — проговорил второй бородач, встав рядом с психованным фермером, — не помужски. Подло.

Маузер молчал и никак не выказывал чувств, только уголок его рта приподнялся выше обычного.

— А они с нами не подло, да? — возразил кто–то из фермеров.

Сговорились на том, что два неугомонных фермера пойдут на верную смерть — драться за свои земли, остальные решили на рассвете выдвигаться в Москву. Можно было и сейчас, но ночь на носу, а на улицах опасно, да и желательно было забрать с собой боеприпасы.

Хамло вышел вместе со всеми, Маузер и Артур на улицу соваться не стали — фермеры разъезжались по домам, их машины подняли облако пыли, и дышать было нечем. Вскоре рев моторов стих, пыль улеглась.

— Дрянь дело, — размышлял Маузер, глядя в окно. — По–хорошему, надо бы сваливать, но бежать некуда. Всё. Крышка. Тебе я бы посоветовал затеряться в Москве… Близкие у тебя есть?

— Жена и дочь.

— Где?

— Дома остались. Артур вспомнил Нику, Лану, и ему захотелось завыть.

— Считай нету, — вздохнул Маузер. — Омеговцы не простят бунт, наверняка твою деревню уже зачистили.

— Я семью предупредил, они в надежном месте. Ты откуда про бунт–то знаешь?

— Слышал, как меня называли?.. Вестник — это paбота такая.

Вестник… Хреновые вести он носит в последнее время. В животе Артура жалобно заурчало.

— Ага, я сейчас тоже что–нибудь сожрал бы, — прокомментировал Маузер.

Скрипнула дверь — вошел Хамло с бутылью в руках. В другой руке он нес мешок, из которого одуряюще пахло копченым. Артур сглотнул.

— Что там наши с мутантами, не передрались? — поинтересовался Маузер.

— А посмотри в окно — сели в кружок, разговаривают. Сейчас самое время выпить, вы не находите? — Хамло поболтал бутыль — мутная жидкость забулькала.

— Упьемся же в хлам! — В голосе Маузера послышался упрек. — Идем к мужикам, справим поминки. Подыхать же всей толпой станем. Да что ты смотришь как еврей на гестапо? Не жмись! Поделись с людьми.

Артур представил, что «еврей» — это пушистая безобидная зверушка, а «гестапа» — мутафаг типа маниса, только без лап и с гребнем вдоль спины. Н–да–а, видать, на ceвepe такие гестапы водятся. Когда Хамло раскрыл мешок, мозг Артура провалился в желудок. Сейчас он за еду готов был если не убить, то основательно покусать. Маузер вынул кусок сала с прожилками и принялся жевать. Артуру достались такой же кусок и треть лепешки.

— Не бойся, самогонки мало, не упьются они. Но расслабятся.

Маузер взял бутыль у Хамла и направился к выходу. Хозяин вздохнул, и его большие, с опущенными уголками глаза стали еще несчастнее.

На улице царило оживление: местные приволокли огромный котел с кукурузной кашей, заправленной шкварками, и на нее тотчас набросились. Запах вышибал слюну и кружил голову. Ложек на всех не хватило — мужики и мутанты ели руками, жир капал с пальцев, катился по предплечьям и пятнал рубахи, зерна застревали в бородах. Артур наплевал на брезгливость и присоединился к пирующим. В стороне Хамло и Маузер доедали лепешку с копченым мясом.

Когда люди насытились и отошли от котла, Хамло поднял кусок арматуры и постучал по бутыли:

— Рыцари Пустоши! Последняя ее надежда и оплот! Я не люблю, когда пьют, но сегодня выпить можно и нужно! — Еле удерживая бутыль обеими руками, хозяин отхлебнул из горлышка. Крякнул, утерся рукой и протянул гигантский «стакан» Маузеру. Повторив подвиг Хамла, Маузер понес выпивку в народ.

Артур уже месяц не пил спиртного, и его с первых глотков повело. Крепкое пойло оказалось. Курганник тоже слегка окосел и стал говорить до невозможности громко, только его и слышно было. Тимми, напротив, забился в щель между телегами и, похоже, задремал. Мутанты держались кучкой, лишь Фирг участвовал в людских разговорах, скалил острые, будто подпиленные зубы.

Бутыль опустела. Затянули песню. Мутанты, само собой, слов не знали, но им так хотелось поучаствовать, что они выли и орали.

Стало клонить в сон, захотелось покоя, и Артур уселся рядом со спящим Тимми, оперся о телегу. Парень дергался и бормотал во сне. Мужики решили развести костер, но не нашли дров и оставили эту затею. Веселье начало сходить на нет, герои — расползаться по домам. Местные вызвались приютить отряд Артура, мутанты же изъявили желание ночевать в своих повозках, прямо на сене.

Надо бы Тимми разбудить, а то нехорошо его бросать на улице… Артур придвинулся поближе: парень морщил нос, стонал и размахивал руками. Артур склонился над ним, потрепал за плечо:

— Тим, вставай! А то… Тимми тонко вскрикнул и заехал Артуру по носу:

— Отвали, урод! Не понял, что я сказала?

Артур от удивления раскрыл рот. Тимми повернулся на другой бок и засопел. Или повернулась? Осторожно, чтобы не получить в рожу и не привлечь чужого внимания, Артур склонился над Тимми. Нужно быть слепцом, чтобы не заметить очевидного: девушка! Ровесница Ники, может, сезоном старше или младше. Отсюда и женоподобность Тимми, и отсутствие растительности, и в баню поэтому он не пошел. Она не пошла. Но как ловко беглая рабыня всех дурила! Ведь и мысли не возникло… Артур тронул Тимми за плечо, та вскинулась, уставилась на него мутными со сна глазами. А ведь хорошенькая!

— Тсс! Тимми… Тебя как зовут–то на самом деле?

— Сдурел, мужик? Так и зовут. Иди себе, дай поспать, — юношеским хриплым баритоном проговорила девушка.

— Ты во сне проговорилась. Щеки Тимми потемнели — девушка покраснела.

— Бредишь, — сообщила Тимми. — Иди проспись. И мне дай…

— Дура, — ласково, как дочери, сказал Артур, — я же добра хочу. Если наши узнают… Тебе осторожней нужно быть. Расскажешь?

— Чего тебе рассказать? Как к мутафагу в зад пройти?

— Совсем дура. У меня жена и дочь. Я к тебе приставать не буду. Я помочь хочу. Советом хотя бы.

— Любопытно тебе, — совсем другим, девичьим, пусть и немного хриплым голосом, сказала Тимми. — Вот и вся твоя помощь. Места себе не находишь, думаешь, откуда я. А не расскажу.

— Тогда я у Маузера спрошу. — Артур поднялся. — Нам на смерть вместе идти, а ты в секретики играешь. Тимми вскочила, встала рядом.

— Не нужно к Маузеру, а то он тебя убьет. Поверь, Артур, эта тайна — не для твоих ушей. И не для этого мира, если уж на то пошло. Просто не нужно тебе этого знать, никому не нужно. И я бы забыть предпочла.

Артур недоверчиво улыбнулся. Можно подумать, он не видел рабов, можно подумать, ужасов не видел…

— У меня жена седая вся. Твоих лет — и вся седая. И ты думаешь, твоя история меня напугает? Она что–то обдумывала, грызла ногти. Наконец решилась:

— Ладно. Сам напросился. А мне давно хотелось кому–нибудь рассказать, чтобы не Маузеру… он и так знает. И неизвестно, кому от этого хуже — ему или мне. Только давай выпить еще найдем.

Многих слов Артур не понимал, переспрашивал, и Тимми, которая оказалась Томой, Тамарой, объясняла. Она пила, не пьянея, и речь ее становилась все более горячечной, нетерпеливой — Тома выплескивала накопившееся, не заботясь более о слушателе. Все равно, скорее всего, завтра умирать и ей, и Артуру.

…Когда Томке исполнилось пять, мамаша окончательно спилась, квартиру продала за гроши, дочку взяла под мышку и отправилась бомжевать на свалку. Томка не возражала: попробуй возразить, так жопу отобьют — не сядешь даже. А на свалке оказалось хорошо, может, потому, что лето: Томка играла со всякими штуками, в еде отказа не было, что найдешь, то и ешь, люди много вкусного выбрасывают. В общем, не жизнь — малина.

Так оно продолжалось до первых дождей, которые принесли с собой холод и милицию с телевидением. Рычащую, царапающуюся Томку запихнули в машину и куда–то повезли. Так в Томину жизнь вошла ювенальная юстиция, а еще приемник–распределитель и детский дом. В детском доме кормили исправно, хотя и хуже, чем на свалке, там было чисто, но от ребят требовали порядка и послушания. А слова «дисциплина» Томка ни разу до этого не слышала, как и многих других слов. Она вообще изъяснялась так, что воспиталки краснели. И ругались. Но Томке было по фигу.

Впрочем, уже к Новому году девочка пообвыклась. Что–что, а выживать она умела, и подстраиваться под требования сильных — тоже. На елке даже стишок рассказывала, трогательно тянула шейку, отросшие кудряшки падали на плечики. Воспиталки умилялись. Наверное, с умилением взрослых и была связана новая веха Томкиной жизни: однажды в морозный день пришли тетя с дядей и предложили ей жить с ними. Томка не отказалась.

Тетя требовала, чтобы приемная дочь называла ее мамой, но Томка маму помнила и с тетей вообще предпочитала не беседовать — боялась.

Квартира с горячей водой, собственная комната, заваленная игрушками. Никаких тебе правил, ласка и забота. Сначала Томка не верила в удачу, воровала из холодильника еду и прятала под кровать — а вдруг закончится? Но на следующий день продукты в холодильнике снова самозарождались. Так не бывает. Где–то тут скрывался подвох. Наверное, дядя с тетей пошутили и скоро выкинут Томку на свалку. И все повторится.

Но они, похоже, не шутили. Томка плакала и кричала ночами, но ее не выкинули. Томка писалась в постель, но ее жалели. И в шесть лет счастливые родители отвели приемную дочь в первый класс.

Следующие восемь лет жизнь Томы была полна любви, счастья, детских секретов, шушуканья с подружками, контрольных и домашних работ, спортивных секций…

Почему биомать не померла раньше и как узнала, где ее дочь, — Тома так и не выяснила. Девочка заканчивала восьмой класс, заканчивала хорошо, и волновал ее Егор из девятого «Б», намекнувший, что Тома ему небезразлична. А у поворота к дому ее подстерегало прошлое в образе опустившейся беззубой бомжихи, вонючей и страшной.

— Томка? — прохрипела бомжиха. — Томка Кузнецова?

Тома отшатнулась — она вообще не переносила пьяных и грязных людей, жизнь на свалке стерлась из ее памяти.

— Что, от родной мамки нос воротишь? Ах ты, тварь неблагодарная! А ну–ка подойди!

Тома бросилась бежать, не оглядываясь, на ходу вытащила из сумки мобильник, позвонила папе и разрыдалась. Папа примчался с работы, долго не мог выяснить, что же произошло, а потом пообещал бомжиху от дочки отвадить. Тома поверила. Но прошлое уже испятнало ее, дотянулось трясущейся лапой.

Лето было затишьем перед бурей, Тома ездила в языковой лагерь, совершенствовала английский. Осенью что–то перевернулось внутри, Тома сама не понимала, как получилось, что она забила на учебу, стала изводить родителей, орала маме: «Ты мне никто! Ты меня не рожала! Меня бомжиха родила! Я по помойкам шаталась!» Девочку водили к психологу — без толку. С каждым днем она запутывалась все сильнее, как муха в паутине.

Ей грозили отчисление из школы и отцовский ремень. Ей грозила смерть от наркотиков — за первое полугодие Тома попробовала все, кроме героина. Ей грозили венерические заболевания… Но пока вроде бы везло. Иногда, в моменты просветления, Томе хотелось наложить на себя руки — на бесполезную шалаву, то пьяную, то под кайфом. Родителей было жалко, себя было жалко.

Однажды она подслушала, как мама, рыдая, говорила папе: «Это всё гены проклятые! Хоть обратно девку отдавай! Ну за что, за что нам?!» Но папа маму оборвал, сказал, что не гены, а переходный возраст, что он скорее с женой разведется, чем от дочери откажется. И Тома убежала. Добровольно сдалась прошлому.

Сначала она кочевала по дворовым знакомым, потом — по случайным знакомым, часто в других городах. Пела под гитару и рассекала на мотоцикле. Ввязывалась в самые опасные предприятия, даже пробралась в «горячую точку» и смотрела, как в ночном небе вспыхивают взрывы.

А потом Томка убила человека. Солдата. По пьяни, случайно — баловалась с его пистолетом и застрелила.

Томку ждала смертная казнь, но она громко кричала, что ей всего пятнадцать, и этим отсрочила приговор. Теперь Томку должны были судить. Скорее всего, ее заперли бы в колонию, но она решила этого не допустить, удавиться, убить себя любым способом: мало того что покойный солдатик во снах приходил, еще и родителям сообщили.

Томка впервые в жизни отчаялась. Впервые в жизни осознала всю глубину добровольного падения и меру ответственности за саму себя.

В этом состоянии ее и нашел доктор Губерт[11]. И предложил участие в эксперименте.

Так Томка оказалась на Пустоши. Сначала она твердо решила начать новую жизнь, стать хорошей, насколько получится. А потом пришли кетчеры, поймали ее, изнасиловали, отрезали уши и продали в рабство. В бордель. Томка впала в апатию, не сопротивлялась ни вонючим фермерам, ни пьяным наемникам. Хозяину не хамила, была на хорошем счету, только угасала день ото дня.

В тот день ее послали прислуживать в трактире — разносчица заболела, и безучастная ко всему шестнадцатилетняя Тома бегала по залу с кружками пива, с мисками… Споткнулась, выругалась — как бомжи из ее детства. И мужик с татуированной рожей, сидевший в углу, подскочил к ней, ухватил за руку.

Это был Маузер. Он вытащил Томку из борделя, взял с собой. Чтобы не привлекать внимания, помощница Вестника стала мальчишкой Тимми.

Шли годы, о которых на Пустоши не помнили. Недавно Тамаре исполнилось двадцать лет. У нее не было близких, кроме Маузера, и если она о чем–то жалела, то никому не рассказывала.

— Так ты — Древняя? — прошептал Артур. — Променяла свой мир на наш?

— Ты прямо как маленький. В моем мире меня только колония ждала. Ну, тюрьма, понимаешь? Гауптвахта на много сезонов. А здесь я свободна. Пусть и с отрезанными ушами.

Артур поскреб голову обеими руками. Ох, мутафаг задери, некоторые вещи лучше не спрашивать и не знать.

— Проболтаешься — убью, — сказал Тимми, наглый юнец. — Мне напомнишь, что знаешь об этом, — тоже убью. Понял?

— Понял. Только вот что, Тома… Тимми, помню–помню! А Маузер — кто он?

— Вестник. — Из–под личины пацана выглянула молоденькая, хорошенькая девушка. — Вестник он.

Стоило Лексу закрыть глаза, возникала картинка: туман ползет из Разлома, точно пар из пасти огнедышащего исполина. Дикий, отказавшийся бросить дом, дрожащими руками пытается прикурить. Мертвый сослуживец таращит глазй в белесое небо. И мост: спаянные рельсы в два человеческих роста, а внизу — пустота. Кто строил эту переправу? Наверняка уже после Древних… Взрыв — мост со скрежетом накреняется, проседает и медленно–медленно начинает сползать в Разлом, виснет, ударившись о каменный обрыв. Под его тяжестью стонут опоры на той стороне Разлома и, не выдержав, летят в бездну, увлекая за собой каменную глыбу. Лекс специально высунулся из танкера, чтобы услышать, как железо ударится о дно Разлома, но звука не было. Или был, но утонул в грохоте моторов.

— Ну что, капитан? — без выражения проговорил Глыба. — Домой?

— Домой, — пробурчал Кусака, сворачиваясь на полу калачиком. — Испили кровушки, а теперь — домой. — И захрапел.

Будто по команде Барракуда и Глыба подхватили его под руки, усадили в кресло и пристегнули. Он свесил голову и забормотал, вяло помахивая руками. Тронулись. Затрясло.

Троих потеряли, думал Лекс. Троих хороших ребят. Лежат сейчас, в брезент замотанные…

— Командир! — Барракуда тодкнул его локтем в бок. Лекс обернулся: уже «готовенький» Барракуда протягивал ему флягу, приговаривая:

— Хлебни, полегчает. Самое интересное только начинается, так что, это… — Рядовой икнул, прикрыл рот. — Так что крепись, генералом будешь!

Вопреки ожиданиям, после трех глотков бормотухи на душе стало еще гаже. Мир погрузился в туман, рождающий некроз. Барракуда рядом не переставая икал, Кусака вздрагивал и сучил ногами, Глыба сосредоточенно вел танкер.

Когда прибыли на место, Глыба, с отеческой симпатией глядя на Лекса, протянул ему стебель какой–то травы:

— Вот, пожуй. Это чтоб запах убить, тебе ж еще донесение делать. Не раздумывая, Лекс сунул траву в рот, пожевал и выплюнул, вытаращив глаза:

— Вашу ж мать, ну и горечь!

— Во–от, взбодрился. — Глыба потер испачканные смазкой ручищи. — Ну что, прибыли.

Лекс вылез из танкера первым и принялся строить людей, чтобы организованно отправить их на обед — и так опоздали. Потом надо будет доложить Киру о проведенной операции, отчитаться о потерях, потом…

— Капитан Лекс, разрешите обратиться! — Спотыкаясь, подбежал молоденький лейтенант, неловко отдал честь.

— Разрешаю. В чем дело?

— В штабе… при батальоне… собрание. Прямо сейчас. Приказ: всем ротным присутствовать!

— Вольно, лейтенант! Парень вздохнул и вытер пот.

— По какой причине сбор? — поинтересовался Лекс. Лейтенант снова подобрался:

— Мне знать не положено. Разрешите идти?

— Я же сказал: вольно!

Парень побежал к брезентовой палатке, возле которой отдыхали наемники, усевшись в круг. Пришлось поручить роту старлею Гарису и спешить в штаб.

У входа в штабную палатку стояли двое часовых. Увидев Лекса, они подтянулись, отдали честь. Пригнувшись, Лекс вошел.

— Капитан Лекс прибыл! Прошу простить за опоздание, выполнял задание.

Внутри воняло потом и немытыми телами. Возле затянутого пленкой окна стоял Кир, загораживая солнечный свет — в палатке царил полумрак. Комбат сидел на единственном стуле перед столом, вытянув ноги. Лейтенанты жались к стенкам и вид имели бледный и виноватый. Комбат Гриц вздрогнул, будто пробудившись ото сна, и проговорил:

— Ты вовремя, проходи. Дело у нас срочное, неприятное и, можно сказать, интимное. Итак… Один из офицеров должен был руководить взятием стратегически важной высоты, где находилась ферма диких. Дикие отказывались покидать свою землю и держали оборону. Что в таких случаях надлежит делать по уставу? Как считаешь, капитан Кир?

— Население, оказывающее сопротивление, — расстреливать, во избежание партизанских войн в тылу, — процитировал Кир.

— Верно. Все согласны? Молчите, значит согласны. Так вот, высота оказывала сопротивление, а когда была взята, офицер отдал приказ не стрелять в диких. Дикие воспользовались ситуацией. В результате погибли десять наемников и сержант, восемь бойцов ранены. Гриц взял паузу. Лейтенанты загудели.

— Какие меры надлежит применить к офицеру, пренебрегающему уставом и ставящему под угрозу жизни своих людей? — проговорил Кир. Комбат в упор уставился на Лекса, того прошиб холодный пот, и он выпалил:

— Расстрел! Комбат кивнул и продолжил:

— Капитан Тойво нарушил приказ и проявил себя как настоящий трус. Повторю: одиннадцать человек погибли, восемь ранены.

Лекс ушам своим не поверил. Тойво отправили на зачистку? Почему Тойво? Он же… А почему, собственно, и нет? Он боевой офицер, не хуже Лекса, а офицер, не выполнивший приказ… Но Тойво!!! Зачем Кир отправил именно Тойво?!

— …и приговаривается к расстрелу, — заключил Гриц.

— Капитан Лекс, — бесстрастно проговорил Кир. — Ты рвался привести приговор в исполнение, препятствовать твоему порыву не вижу смысла: расстрелять преступника на закате. Приказ понял?

— Так точно, — проговорил Лекс чужим голосом. Во взгляде Кира он прочел злорадство.

Вот оно как! Специально это подстроил, отправил на зачистку добряка Тойво? И расстрел поручил именно Лексу, зная, что они с Тойво товарищи. Вызывает на неповиновение? Не забыл прошлые обиды, унижение, только у Кира в голове и существующее… Ну и тварь, ну и сволочь!

Сжав челюсти, Лекс вытерпел заседание до конца. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Кир не должен видеть, что творится на сердце. Когда прозвучало долгожданное «вольно», Лекс направился к палаткам, где расположились его люди. На выходе его настиг Кир, остановил.

— Мост уничтожен?

— Так точно, — холодно ответил Лекс, выдержав льдистый взгляд Кира. — Не обошлось без потерь. Три человека убитыми.

Сейчас возжелает расследование провести: а вдруг Лекс тоже нарушил приказ? Вот, аж подтянулся, губы поджал. Кажется, сейчас приподнимется губа Кира и появятся тонкие белые клыки.

— Потери — это нехорошо, — покачал он головой. — По старой дружбе… Постарайся, чтобы их было меньше. Задание–то пустяковое совсем. — И заведя руки за спину, зашагал по застывшей лаве.

Лекс несколько секунд переваривал услышанное. Не сочеталось оно с очевидным. Или Кир хочет спровоцировать его на неповиновение и устроить публичную казнь? Или… Или Кир просто садист, псих проклятый. А ведь командование никак не отреагировало на вести о разграбленной деревне, это ж Кир был, теперь нет сомнений. Выходит, так и нужно — по трупам, по чужой чести… Что она, если своей нет?

Мимо пробежал лейтенант, посмотрел с сочувствием. Лекс, не думая, направился к палаткам, где размещалась его рота.

Очнулся он возле танкера. Глыба с Барракудой в тени играли в кости, Кусака по обыкновению дрых.

— Что, получил выволочку за трупы? — спросил Глыба, не отрываясь от игры.

— Нет. Получил задание — расстрелять капитана Тойво. За предательство, халатность и… разгильдяйство. Барракуда икнул, вытаращился:

— Бот уж не думал… Ну это… Ты только в истерику не впадай. Лекс уселся на тряпку рядом с Кусакой.

— Выпить есть? Глыба отстегнул от пояса флягу, покачал головой:

— Нехорошо это. Вы ж вроде как приятели, да и Тойво… Он же мухи не обидит.

— Меня тоже, наверное, на мягкотелость проверяют. — Лекс отвинтил крышку фляги и глотнул, отфыркался и продолжил: — Таким людям не место на службе, я понимаю, но…

— И я понимаю, что «но». — Глыба отобрал флягу. — Тебе хватит. Слушай… а начальству нашему ты дорогу не переходил?

— А мутант его знает. — Лекс растянулся на земле и зажмурился.

И позавидовал Кусаке: лежишь так, и тихо тебе, спокойно, и заклятый враг — не твой командир, это просто дурной сон. И не тебе скоро надевать мешок на голову бывшего боевого товарища. Вспомнился трясущийся подбородок Тойво, его черные глаза с поволокой и длинные, как у девушки, ресницы. Надо было ему подать в отставку. Эх, Тойво! Или Тойво — лишь возможность подобраться к нему, Лексу? На душе стало еще гаже, он рывком поднялся, потер веки. Пойти бы к Тойво, узнать, в чем дело!

Время будет — перед расстрелом. А теперь нужно к своим, посмотреть, накормлены ли, всё ли у них в порядке.

Мяса опоздавшим не хватило, пришлось довольствоваться пшенкой и вчерашними лепешками. Кроме того, многие бойцы растерли ноги до кровавых мозолей, Лекс осмотрел их и направил в лазарет, пока заражение не началось.

Воды не хватало. Ее подвезли в ржавой цистерне, она была горячей и воняла тухлятиной, как ни кипяти. Спасибо, никто хоть животом не мучается!

Повседневные заботы отвлекли от тягостных раздумий, но чем ниже опускалось солнце, тем тревожнее становилось.

Вдалеке рычали танкеры и лязгал металл, доносились возгласы — это подтягивались отстающие роты. Завтра на рассвете запланирована переправа через Разлом. Наемники рассказывали байки, сержанты и офицеры затаились в палатке. Пора, наверное. Лекс еще, раз с тоской взглянул на красное солнце, окрашивающее багрянцем холмы, и отправился к штабу. Где держат Тойво, он не знал.

Застывшая лава напоминала густую манную кашу из столовой. Гигантские тарелки манной каши, только бурой. Раскалившаяся на солнце, она жгла сквозь подошвы. Интересно, выжил ли кто–то в городе после Погибели?..

На площадке возле штаба толпились солдаты и офицеры — жаждали зрелищ. Лекс думал, что приговоренный уже здесь, стоит на коленях с надетым на голову мешком, но его не было. Туда–сюда прохаживался Кир, по обыкновению невозмутимый. В стороне Гриц покачивался с пятки на носок. Лекс остановился между ними, вытянул руку и крикнул:

— Славься! Капитан Лекс прибыл, чтобы привести приговор в исполнение. — Он боялся охрипнуть, сбиться, пустить «петуха», но голос его не дрогнул.

— Славься! — отсалютовал Кир по усткву. — Сержант Виктор тебя проводит. Сержант!

Тотчас явился невысокий плечистый дядька с оттопыренной нижней губой и сросшимися у переносицы бровями, отдал честь:

— Сержант Виктор! Так точно, провожу. Капитан Лекс, следуйте за мной.

Лекс много раз представлял, что именно так разговаривают киборги Вертикального города. И шагал сержант, как киборг, — рывками. Возникало желание полоснуть его кинжалом, чтобы посмотреть, появится ли кровь.

Завернули за палатку, остановились у грузовика, который охраняли двое рядовых. Неподалеку расположилась рота — солдаты гомонили, доносился смех. На закате краски делаются ярче, звуки — отчетливей, отчаяние — безжалостнее.

— Вольно. — Лекс кивнул эытянувшимся бойцам и нырнул в отворенную дверь.

Сержант увязался за ним, но поймав взгляд капитана, остановился у входа, на всякий случай пробормотав:

— Я тут побуду, хорошо?

— Да, спасибо.

Кузов был решеткой поделен на две части. В клетке, под щелью окна, комом тряпья лежал приговоренный.

Нужно было отпереть дверь, шагнуть внутрь, но руки и ноги отказывались повиноваться. Наконец Лекс пересилил себя. Услышав шум, Тойво изогнулся, вытянул жирную шею.

— Лекс! Ты пришел… Что будет, Лекс? Я не мог, понимаешь? Там женщины вышли с детишками на руках. С малышами совсем. На колени стали. И что, мне их танкерами давить надо было? — По его испачканным щекам покатились слезы. Лекс сел на корточки рядом:

— Нечем тебя обрадовать, увы.

— От же мутафажья матерь! Таки расстрел?!

— Мне очень жаль, я ничего не мог изменить…

Тойво завыл раненым шакалом, потом рассмеялся, закашлялся. Сначала Лекс думал, что он продолжает кашлять, но оказалось — плачет. По–бабьи, навзрыд.

— Я н–не мог, — лепетал он, уткнувшись в выстланный соломой пол. — Дети… б–бабы… ну как же их… Детишки–то и не пожили совсем! И ведь это я п–приказать должен был! Ты бы видел их глаза! Понимаешь? Понимаешь ты или нет?!

— Понимаю, — прошептал Лекс. — Нам нужно идти.

Он достал наручники, сомкнул на посиневших пухлых запястьях, перерезал веревки. Потом перерезал веревки на ногах и помог Тойво встать. Тот заскулил, запрыгал на одной ноге, Лекс его придержал.

— Таки расстрел, — бормотал Тойво как пришибленный. — А мне страшно, Лекс! Почему мне страшно? Я поганый трус, не могу в детей стрелять… Меня надо убить. И умирать мне страшно!

— Это приказ, — сухо проговорил Лекс. — Его специально мне поручили. Думаешь, мне легко? Да я лучше бы себе пулю в лоб пустил! Но это ничего не изменит. Ни–че–го. Единственное, если хочешь, я напишу письмо твоей матушке… Тойво скрутил приступ истерического смеха.

— Нету у меня матушки, — сказал он, отсмеявшись. — Меня в холмовейнике нашли. Давай, пошли уже. А то ждать вдвойне тошно.

Тойво замолчал и побрел к выходу, Лекс шел за ним. Конвойные у входа тотчас встали по обе стороны от Тойво и повели на площадку. Приговоренный замешкался, обернулся и получил прикладом под ребра. Его взгляд Лекс запомнит на всю жизнь: обида, негодование, а вот страха нет. Как у ребенка, который не задумывается, что может умереть.

Площадку обступили любопытствующие. На Тойво смотрели кто с жалостью, кто с ненавистью, но большинство — с пренебрежением. Он озирался в поисках поддержки и шевелил губами, подбородок его трясся.

— Привести приговор в исполнение, — проговорил Кир, — выпала честь капитану Лексу. Капитан! — Он протянул револьвер. — Приступайте.

Лекс сглотнул. Рукоять револьвера норовила выскользнуть из вспотевшей ладони. Главное, не смотреть на Тойво, забыть, что он человек.

— Ну же, капитан Лекс, — проговорил Кир ласково. — Или ты отказываешься выполнять приказ?

— Никак нет!

Лекс шагнул вперед, принял у сержанта холщовый мешок и будто врос в землю. Тойво продолжал бубнить и озираться.

— На колени! — приказал сержант Виктор, Тойво не подчинился, и получил удар по ногам, поставивший его на колени.

Никому Лекс еще не был так благодарен. Потому что иначе сделать это пришлось бы ему. Теперь надеть мешок на голову Тойво. Вот так. Повязать веревкой на шее. Странно, но дрожащие руки слушались. А ведь правильнее сейчас развернуться и пустить пулю промеж глаз Кира. Мутант недоделанный, это ведь он все подстроил и сейчас надеется, что Лекс не сможет выстрелить! Не бывать этому.

Дуло револьвера уперлось в висок Тойво — толстяк тихонько заскулил. Понимая, что тянуть больше нельзя, Лекс нажал на спусковой крючок. В ладонь ударило отдачей. Тело рухнуло на землю. Запахло мочой, дерьмом и кровью. Донеслись жидкие аплодисменты. Бросив револьвер рядом с телом, Лекс зашагал прочь, зыркнув на Кира так, что тот не рискнул его останавливать.

Ноги сами принесли Лекса к танкеру Глыбы. Барракуда подался навстречу, схватил за плечи, встряхнул:

— Капитан, приди в себя! Капитан Лекс! Он отстранился и уселся рядом с Кусакой. Сейчас Лекс понимал его, как никогда.

— Барракуда, дай–ка отхлебнуть из фляги! — приказал он. Отвинтил крышку и надолго припал к горлышку. Бормотуха обжигала горло, ложилась горячими компрессами на больные места.

Глыба протянул раскуренную сигарету, Лекс отказываться не стал. Затянулся, борясь с кашлем, выпустил дым из ноздрей.

— Он был моим приятелем, Тойво–то. Мутант их всех раздери! А Кира я прикончу…

— Поосторожнее с разговорами, — посоветовал Глыба, отбирая флягу. — И пить хватит. Тебе еще к людям идти, а ты ужрался, как… Кусака!

— А идите вы все! — Лекс опрокинулся на спину и зажмурился. Перед глазами стояло обиженное лицо Тойво.

Артуру снился город Древних: огромная свалка, башни из кузовов — до неба, выше туч, люди — тысячами, десятками тысяч, плотно, плечо к плечу, и Тамара — Тимми, в простом белом платье, протягивающая Артуру свои отрубленные уши. Кровь стекала с ее рук, и панцирный волк, истощенный, мелкий, лизал ставший красным песок, жадно тряс квадратйой башкой. Потом заревела сирена, и Древние уставились в небо — оттуда что–то падало, в черном мареве неслось к земле. Артур вскрикнул, проснулся — рев не исчез. Это надрывалась сирена на воротах. Одним прыжком он вскочил на ноги, уже при оружии, но еще сонный. Вокруг метались люди, раздавались команды, окрики.

В Артура врезался Курганник, ухватил за шиворот, куда–то поволок. Артур не сопротивлялся. Курганник оттащил его в угол, где у окна устроились Маузер с Тимми. Вождь мутантов Фирг со своими соплеменниками маячил неподалеку — его кудахтанье было хорошо слышно. Маузер подал Артуру автомат:

— На–ка. Похоже, хана нам. Не отобьемся. Курганник! Что там?

— Да что там… Правильно ты сказал: хана нам. Орден Чистоты пожаловал, ползуна Владыке в зад!

Фирг, внимательно слушавший диалог, взревел, соплеменники подхватили его крик, Курганник забормотал на мутантском наречии.

— Надо с ними поговорить, — неуверенно предложил Артур, — может, они захотят объединиться…

— Когда у нас полон двор мутантов? — Хамло неслышно возник рядом. — Уходить надо, пока они штурмуют ворота. Только все не уйдем, кому–то придется оборону изображать. А так — есть у меня тайный ход, хороший, проверенный…

Артур следил за Тимми: девушка держалась молодцом. Угроза смерти никак на нее не повлияла, Тимми жевала самокрутку, полуприкрыв глаза.

— Уйдем к Северному братству. Или к башмачникам, лучше к башмачникам, Горб мужик нормальный, — Хамло улыбнулся, — а нефтяник Гарпун — алчный придурок. Только добровольцы нужны, чтобы прикрыли. Смертники.

— Мутантов пустят? — Курганник встал у Хамла за плечом. — К башмачникам твоим? Это же считай в центре Москвы, да?

Хамло замялся. Видно было — не готов он решать за чужих людей. Вождь Фирг прислушивался, взрыкивал. Артур вдруг с холодной ясностью понял: сейчас Курганник вызовется помирать. Чтобы своих защитить — и мутантов, и Артура, и даже Тимми с Маузером.

— Нет. — Артур смотрел прямо на коновала. — Нет, Курганник. Не ты.

Вождь разразился речью на своем языке: бил себя в грудь, мотал гривой, скалился. Курганник что–то ответил Фиргу и только потом — Артуру.

— Извини, Артурка, должок за мной. Эти, из Ордена, все мое племя положили — и отца, и братьев, и дядьёв. А меня оставили. За тем, видать, чтобы я отомстил. Есть, знаешь, такая ненависть, которая жить заставляет. И меня держала. Потешусь напоследок, отправлю на их небеса несколько святош. Взрывчатка есть, хозяин? Беспомощно лупающий глазами Хамло кивнул.

Воцарилась тишина, даже мутанты затаили дыхание. Фирг развернулся к своим, ткнул троих, как показалось Артуру, наугад, в грудь, приказал что–то. Мутанты подошли к Курганнику и встали рядом. Добровольцы. Смертники.

— Вход в подземелье за вами взорву, — Курганник потер руки, — чтобы мясники следом не пробрались. Давай, хозяин, собирай людей. И уходите. Защитите Москву.

* * *

Крепкую стену возвели люберецкие и крепкие ворота построили. Монахи Ордена Чистоты штурмовали крепость, каждый миг ожидая контратаки. Это были отборные бойцы, крепкие, тренированные, отлично вооруженные, их сердца наполняло воодушевление: Хамло, глава люберецких, пригрел у себя мутантов, целую ораву, а значит, все внутри подлежали уничтожению. Очищению.

К удивлению монахов, люберецкие особого сопротивления не оказывали: смолкла сирена, прекратили стрелять с дозорных башен. Видно, затевали какую–то пакость. После короткого совещания монахи решили штурм не прерывать, но проявить осторожность: мало ли что. Хитрость мутантов известна всем.

Поэтому, когда стрельба возобновилась и с башни жахнули из гранатомета, они воодушевились: противник проявил себя. Потерь пока не было, люберецкие ни по кому не попали, и монахи, затянув священный гимн, ринулись на приступ с новыми силами.

Монахи не подозревали, что одновременно с выстрелом из гранатомета прозвучал другой взрыв — по команде Курганника завалили вход в подземелье. Сам Курганник приготовился стрелять с башни вместе с мутантом, имени которого не знал и не желал узнавать: ни к чему новые знакомства на пороге смерти. И сам Курганник не стал никому представляться, даже Артурке на прощанье не признался, что зовут его Ником. Мама так звала.

Курганник дал очередь поверх голов и спиной прислонился к бронированному листу. Отступать некуда. А помирать — не хочется. И есть еще немного времени, чтобы вспомнить всех дорогих людей и все хорошее, что в жизни было: от мирного одиночества древних могильников до мутафагов, которых он выходил. Друг, сгинувший в Донной пустыне. Жена… ползуна ей в зад и маниса в причинное место! Артурка вот. Хороший парнишка. Когда надоели курганы, Ник начал искать оседлости и пришел на ферму. И ведь Артур даже вопросов не задавал — поверил. Если бы Курганник не осторожничал, были бы у него сыновья — ровесники Артурки.

Монахи перешли в наступление, завыли гимн. Ник наизусть помнил и ненавидел эти слова. Мутант рядом оскалился, зарычал проклятия.

— Ничего, друг. Сейчас мы их заткнем.

Ник приподнялся, выстрелил. Солист забулькал, хор заткнулся. Не поняли еще, что на весь лагерь люберецких осталось четверо смертников. Не в полную силу лезут, осторожничают.

Значит, по–прежнему остается немного времени, чтобы вспомнить. И чтобы пожалеть о своем выборе: долг — одно, а жажда жизни — такая, брат, подлая штука. Она о долге не спрашивает и доводов не слушает, а шепчет в ухо: беги, Ник, беги, Курганник, не кончились еще твои странствия. Мутант заплакал. Курганник отвел взгляд.

Сейчас начнется бой, и воспоминания спрячутся, станет весело. В последний раз. Может, это те же твари, что разносили стойбище, что отца убили, братьев и дядьёв. Может, это те сволочи, которые насиловали тетку, гогоча при этом. А Ник смотрел.

— Ну, друг, давай. Покажем гадам, почем манисово дерьмо в урожайный год!

Мутант улыбнулся и поднял на плечо гранатомет. Еще двое добровольцев бежали к воротам от взорванного лаза, спешили принять участие в своей последней битве. Курганник попытался вспомнить подобающие случаю слова, какую–нибудь патетическую песню, но вспоминалось только старинное, когда–то слышанное:

Я сижу и смотрю в чужое небо из чужого окна,

И не вижу ни одной знакомой звезды,

Я ходил по всем дорогам и туда и сюда,

Обернулся и не смог разглядеть следы.

Но если есть с собой огниво и кисет,

Значит, все не так уж плохо на сегодняшний день

И махнет мне авиетка серебристым крылом,

И на Пустоши оставит только тень…

Курганник не знал ни автора песни, ни того, когда она появилась, но простые эти слова наполняли его душу смутной тоской и сожалением: не было в небе над Люберцами авиетки, никто не манил Ника Курганника в высь.

Затянули свое и мутанты, в три голоса: мрачную песню кочевых народов, потерявших свою Родину и не обретших новый дом. Курганник помнил: эту песню очень любил отец.

Воспоминания оборвались — монахи, собрав все силы, ринулись в наступление, и стало жарко. Курганник стрелял из укрытия, прятался, менял рожок, летели под ноги пустые гильзы. Упал, раненый, один из мутантов, но успел–таки забрать с собой несколько нападающих. Ночь тянулась бесконечно долго, патроны все не кончались, но на исходе были силы.

Рухнул второй доброволец, скошенный очередью, а третий вдруг бросил автомат и принялся молиться своим богам. Курганник под сплошным градом пуль подполз к безымянному товарищу, потряс его за плечо. Мутант огрызнулся. Тогда Ник оставил его в покое.

Как только монахи сломают ворота, им обоим конец. Не стоит осуждать отчаявшегося.

Ник с ужасом понял, что и сам на грани отчаяния. Смерть близка и неминуема, а так хочется вернуться назад, вместе с другими, с Артуркой, нырнуть в лаз. И бросить самоубийц за спиной. И презирать себя за слабость всю оставшуюся жизнь. Ворота содрогнулись — их таранили. Скольких Курганник убил сегодня? Не считал. Зря, наверное.

— Ну что, уроды? — крикнул он, стараясь заглушить страх. — Не терпится сдохнуть?

Стрелять, по ворвавшимся будет бесполезно. Мутанта не растормошить. Курганник оглядел оставленный Хамлом арсенал: несколько гранат, запас патронов… Решение пришло быстро. Руки дрожали, но он соорудил из взрывчатки пояс, оставил короткий шнур, который горит два удара сердца, взял автомат и спустился к воротам. Монахи уже почти выбили мощный запор. Курганник, чувствуя, как отнимаются ноги, как предательски сводит мочевой пузырь, дал очередь по приоткрывшимся створкам. Ответили огнем, не попали. Новый удар — ворота почти распахнулись, засов не выдержал. Ник Курганник отбросил в сторону автомат. Достал огниво, прикурил самокрутку.

Ворота распахнулись. Ник подпалил шнур и кинулся вперед, огромным прыжком преодолевая расстояние от жизни до смерти, от двора лагеря люберецких кормильцев до валившей внутрь толпы монахов. Оба сердца Курганника пропустили удар.

Он закричал. Монахи вскинули оружие и открыли огонь. Курганник успел почувствовать пули, врезающиеся в его плоть, но это было уже не важно: шнур догорел, и у створок ворот раздался мощный взрыв. Мир озарился вспышкой, яркой, как тысячи солнц. Свет, который поначалу казался пронзительным, сделался ласковым. Вдалеке — Ник откуда–то знал — его ждала мама, улыбалась и протягивала руки.

Мутант на вышке перестал бормотать молитву, истошно завопил и принялся расстреливать штурмовиков. Мутант был молод и совсем не хотел умирать. Но пришлось.

Хамло шел первым, за ним следовали люберецкие, потом — Артур, Маузер и Тимми, а замыкали шествие мутанты. Нарушать безмолвие никто не решался. Только Тимми вздыхала украдкой, по Курганнику, должно быть. Артур мысленно простился с коновалом, помянул и остальных ребят с фермы, умерших в походе на Москву: и погонщика Паша с его вечными банальностями, и косоглазого охотника Маклая, и Проньку–дурака, и Щуплого, и Клопа. Мысли норовили свернуть к Нике и Лане, но он одергивал себя.

Секретный ход, которым двигался отряд, раньше служил тоннелем, и по нему двигались самоходы или еще что–нибудь. На полу остались рельсы. С потолка капало, стены дышали сыростью, по ногам тянуло сквозняком. Артур боялся, что ход не выдержит взрыва, начнется обвал, но судьба была милостива к беглецам.

— Что тут было–то? — не выдержал Артур, спросил будто бы у всех, а на самом деле — у Тимми, но откликнулся Маузер:

— Метро тут было. Таганско–Краснопресненсйая линия… Метро — это вид т ранспорта такой. Подземный.

— Интересно, — Тимми старалась говорить нагловато, но получилось жалобно, — а мутафаги тут водятся? Один из люберецких обернулся:

— Кровососы. И крысы.

Артур вспомнил давнюю встречу с кровососами[12] и втянул голову в плечи. Еще не хватало. Тогда его вытащил мутант Орв, позвал из забытья. А теперь кто поможет? Вряд ли Фирг, столь легко отправивший троих соплеменников на верную смерть, обладает теми же способностями.

— Да вы не волнуйтесь. Одному страшно, а если толпой, они не нападут, — успокоил люберецкий.

Лучи фонариков, расходясь и пересекаясь, метались по стенам. Артур старался смотреть под ноги. Считать ли себя трусом за то, что ушел, не вызвался прикрывать? Считать ли трусами остальных? Нет, ни от кого нельзя требовать пожертвовать жизнью. А у него Ника и Лана, он обязан вернуться, даже если семью его убили, а ферму сожгли омеговцы. Обязан отомстить. Как Курганник «задолжал» Ордену Чистоты, так Артур должен Омеге. И лично «брату» Лексу. Что–то зашуршало в темноте впереди, Хамло резко остановился, за ним замерли люберецкие, Артур врезался в чью–то спину. Маузер вскинул оружие.

— Там, — голос Хамла звучал еще тише, чем обычно, — там дети, что ли?

Тимми начала проталкиваться вперед, Артур, особо не задумываясь, двинулся за ней, выглянул поверх плеча Хамла. Действительно дети. От совсем маленьких, как Лана, до ребятишек постарше, сезонов двенадцати–двадцати. Все они были голые, грязные, до ужаса истощенные — колени толще бедер, черепа обтянуты тонкой кожей, сальные пряди волос падают на глаза. Дети сидели на рельсах, босые ноги в холодной грязи… Тимми длинно всхлипнула и рванулась вперед, Артур перехватил ее за руку:

— Тихо. Напугаешь.

Взрослые застыли, не зная, что делать. Шепотом передавали назад новости: нашли толпу беспризорников. Тимми высвободила руку, шагнула вперед, присела на корточки перед крайней малышкой:

— Привет. Ты понимаешь меня? Приве–ет! — Ее голос звучал ласково.

Малышка сунула в рот грязный кулак. Она ничем не напоминала Лану, чистенькую девочку, росшую в любви, но Артур чуть не заплакал в голос: а если его дочь сейчас такая же? Голодная, брошенная, никому не нужная… Кстати, где матери этих детей? Где их отцы? Артур сел рядом с Тимми и спросил девочку:

— Где твоя мама?

Кажется, мальчик постарше понимал его или хотя бы осознавал, что взрослые желают добра. Он подполз — тощие ноги не держали — ближе, перевалившись на бок, сел, и Артур смог рассмотреть его вздутый живот с торчащим пупком.

— Дайте им еды. — Тимми обращалась к Хамлу. — Они же с голоду умирают.

— Так сразу нельзя… Подумаем. Сразу мясо — нельзя, — пробормотал Хамло.

— Костер жечь надо. — Артур узнал рык Фирга, вождя мутантов. — Варить еда. Дети умирать… нельзя.

— Где твоя мама? — повторил Артур. — Папа? Мама?

— М–ма, — сказал мальчик, глаза его блестели в свете фонарей. — М–ма. П–па. М–ма. — И протянул руку грязной ладонью вверх, выпрашивая еду.

Сколько же они здесь живут? Откуда пришли? Девочка следила за протянутой рукой жадными глазами.

— Нужно куда–то в сторону отойти, — произнес Хамло, — в укромное место. Не здесь же кашеварить.

Тимми придвинулась к малышке вплотную и с осторожностью коснулась спутанных волос. Вспомнила свое детство на свалке, наверное. Ребенок не отпрянул. Мальчик твердил свое «м–ма, п–па», остальные ребята придвигались ближе, пристально глядя на взрослых. Артуру показалось, что глаза их светятся в темноте, на самом деле они отражали свет фонарей.

— Где мама? — повторил Артур громче.

С трудом, покачиваясь, поднялась грязная, страшно истощенная девочка. Она была старше остальных, на пороге подросткового возраста. Все ребра можно пересчитать, подвздошные кости выпирают. Голая, босоногая, нечесаная.

— Да что же это… — простонал кто–то за спиной Артура. — Как моя доченька… Да как же это…

— Дядя, — девочка шагнула к Артуру, — мама там… Взмах тонкой, как палка, руки. Артур пригляделся: от основного тоннеля влево уходил еще один, поуже. Служебный, должно быть. Он уже поднялся и приготовился идти за девочкой, но Маузер, до этого хранивший молчание, перехватил его:

— Стой. Откуда ты знаешь, может, там засада.

— Какая засада? — возмутился Артур. — Ты не видишь — дети еле живы! Думаешь, их специально… — И осекся. Крякнул Хамло, ухнул Фирг, хмыкнула Тимми.

— Я видел, как на детей заманивали, — Маузер говорил спокойно, — эти… бараны горные. Особенно на девочек. Люди десятками попадались: подойдут к такой малышке, а она на взрывчатке сидит. У них, понимаешь, считалось, что сразу после этого ребенок в рай попадает. Знаешь, кто тех уродов больше всего ненавидел? Свои же. Нормальные мусульмане.

Кто и кого ненавидел и какие «бараны» сажали детей на взрывчатку, Артур не понял.

— Эти голые. И сидят на рельсах. Тимми поднялась, ткнула Маузера в бок кулаком:

— Я пойду. Я не зассал, вот еще, детей бояться. Разведаю и за вами вернусь. Только всех детей не тащите, вон с девкой схожу.

— Что, малой, — заржали из толпы, — глаз на девкy положил?

— Это кто там выступает? Иди сюда, я тебе глаз на жопу натяну! Артур, со мной пойдешь?

Артуру ничего не оставалось, кроме как согласиться, — выслушав исповедь Томы–Тимми, он невольно стал ее пособником и теперь не мог отказать девушке. Тимми обогнула сидящих детей, подошла к говорившей девочке, взяла ее за руку:

— Ты идти сможешь? Или тебя понести?

Похоже, диалог со взрослыми отнял у девочки последние силы — она начала оседать на пол, Артур еле успел ее подхватить. Девочка оказалась невесомой, чуть тяжелее Ланы. На руках у Артура она очнулась, залопотала. Тимми нахмурилась, первой шагнула в тоннель, светя фонариком под ноги. Артур с осторожностью двинулся за ней, стараясь не споткнуться. Вид у тоннеля был необитаемый, вряд ли тут часто ходили. Сзади раздались шаги — догонял Маузер.

— Сдурели, — сообщил, он в пространство, — и я вместе с вами сдурел. Артур, ты чего ее на руках тащишь? Случись что — чем оружие держать будешь? Тимми! Ну придурок… А если ловушка?

— Ты обо мне не беспокойся, — огрызнулась Тимми пацанским голосом, — ты лучше помоги.

Маузер направил луч света под ноги Артуру и вытащил свой любимый пистолет из кобуры. Здесь было еще сырее, чем в основном тоннеле, вода капала с потолка, и ноги по щиколотку тонули в холодной грязи. Эхо носилось по подземелью и разбивалось о стены. Артуру показалось, что кто–то тронул его лицо, он отшатнулся, Маузер высветил колышащееся мочало то ли корней, то ли плесени. Шли долго, руки устали, но свою ношу Артур никому не хотел передавать — девочка, похоже, уснула.

— Ну и где? — Маузер задал вопрос, интересующий всех.

— Не знаю, где, но хотели бы устроить засаду давно устроили бы, — Тимми остановилась, обернулась, — или вообще взяли бы нас в основном тоннеле, это же проще некуда. Один ба–бах — и только выковыривай из–под обвала останки… Эй, детка, где мама? Спит она, что ли?

— Ты топай, — велел Артур.

Возможно, девочка бредила, никаких родителей не было здесь и в помине. Запах подземелья, тяжелый, сырой, изменился — потянуло тленом. Капли все чаще срывались с потолка, со всхлипом разбивались о лужи, скатывались по щекам и лбу. Тимми продвигалась вперед с громким чваканьем — ноги вязли в грязи. Артур выбился из сил: невесомая поначалу девочка будто налилась тяжестью. Даже свет фонарей словно устал и поблек.

— Тупик, что ли? — пробормотала Тимми. Маузер с Артуром поспешили к ней. Тут, наверное, произошел обвал и завалил проход. Артур осмотрелся, но не нашел сухого места, чтобы положить свою ношу. Маузер, не опуская пистолета, приблизился к завалу, прошелся вдоль — ничего. Только плесень свисает патлами и влага поблескивает на ней. Ребенок на руках Артура зашевелился.

— Давно завалило. Может, их родители на той стороне остались? — предположил Маузер.

— Пойдем, — Тимми развернулась, — надо кормить доходяг, а не теории разводить. Если родители там, мы им ничем не поможем.

Артур сделал шаг, и под ногой что–то хрустнуло. Моментально оказавшийся рядом Маузер подсветил: в грязи валялся давно истлевший труп — лохмотья, кости. Тимми согнулась пополам: ее тошнило.

— Мама, — пробормотала девочка ясным голосом, — мама здесь.

Как наяву Артур увидел страшную картину: взрослые и дети укрылись от начинающейся войны с Омегой, а может, жили в подземельях уже давно. И вдруг — обвал. Взрослые гибнут под грязью, камнями, обломками бетонных плит. Кого–то дети вытаскивают, чтобы этот кто–то, раненый, умер уже здесь…

— Пойдем. — Тимми старалась не смотреть на останки.

Девочка внезапно начала вырываться с недетской силой, Артур, растерявщись, выпустил ее, и она упала… Нет, не упала — в воздухе развернулась, приземлилась на все четыре немыслимым образом вывернувшиеся конечности и зашипела. Глаза ее в свете мечущихся фонарей сверкали зеленым, девочка показала зубы — острые, мелкие. Забыв о роли парня, завизжала Тимми, и Артуру показалось, что кто–то вторил ей в основном тоннеле. Зашуршало под потолком, Маузер глянул туда, вскрикнул и принялся палить. Артур задрал голову, и его сковал ужас.

Цепляясь за бороды плесени и мочала корней, по потолку спинами вниз бежали человекообразные твари. Две цепкие руки, две ноги, голова с непомерно вытянутыми челюстями, светящиеся зеленым глаза. Твари появлялись из дырки под потолком, над завалом.

— А вот и мама! — не прекращая стрелять, крикнул Маузер.

Тимми дал по мутантам очередь из автомата, с потолка посыпались камни. Артур не сводил взгляда с «девочки» — теперь понятно было, что вовсе существо не истощено, а огромные ее суставы — просто не человеческие, ноги выворачиваются коленками назад. «Девочка» скалилась, пританцовывала, собираясь прыгнуть. Артур непослушными пальцами потянул из кобуры пистолет.

Твари, не обращая на троих людей внимания, двигались к основному тоннелю. Артур представил, что сейчас там происходит, и похолодел.

— Стреляй! — завопила Тимми. У девушки так дрожали руки, что она не могла прицелиться.

«Девочка» снова зашипела и попятилась. Челюсти ее, вопреки опасениям Артура, не вытягивались, лицо оставалось прежним: крайне худой детской мордашкой.

— Дядя! Дядя, дядя, дядя! Дя–дя!

Видно, набор слов у мутантки был небогатый, необходимый для того, чтобы заманивать неосторожных путников. Почему она потащила людей сюда? Почему зрелые твари не устроили засаду прямо под потолком в основном тоннеле, а послали детей?

— Не могу. — Артур зажмурился. — Ребенок же. Не могу.

— Слюни подбери! — рявкнул Маузер и выстрелил. «Девочка» тонко вскрикнула. Стало тихо, только шуршали удаляющиеся уродцы.

— Бежим! — Тимми сделала два неуверенных ша–га. — Там наши…

— Погоди. Нужно разобраться.

Маузер подошел к завалу, сунул пистолет Артуру и принялся карабкаться наверх, аккуратно ощупывая камни. Артур от удивления распахнул рот.

— Я о таком слышал. Коллективный разум. Черт, не думал, что они настолько антропоморфны, а то бы сразу сообразил. Она нас потащила, чтобы сигнал подать стае. А там, должно быть, матка. Центр, мозг. Прибьем — все окочурятся. Артур напряженно прислушивался, но грохот выстрелов сюда не долетал.

— Игорь! — завопила Тимми. — Игорь, не дури! Думаешь, они логово без присмотра бросили?! Игорь, пойдем отсюда, пойдем к нашим!

Маузер, которого на самом деле звали Игорем, не соизволил ответить, и вмешался Артур:

— Там куча тварей. Если наши не справятся, мы погоды не сделаем. Лучше рискнуть.

Маузер уже был наверху и подсвечивал фонариком лаз, из которого появились мутанты. Артуру подумалось, что монахи Ордена Чистоты не так уж неправы: тварей нужно уничтожать. Конечно, таких, как Фирг, Курганник и Орв, отделить от пакости, а вот кровососов и этих — сжечь. Что же такое творится в Москве, если подземелья заняла натуральная нечисть? Что происходит с Пустошью, если никому нет дела, если никто даже в двух шагах от дома дрянь не истребляет?

— Нормально, протиснемся. Тим, не дури, — говорил Маузер. — Боишься — сиди внизу. Но учти: если они вернутся, тебя сожрут. Видел, какие у девочки зубки? А? Так у взрослых поболее будут. Тимми всхлипнула:

— Игорь, я боюсь. Игорь, пойдем отсюда!

Артур почувствовал слабый отголосок ее страха. Как на Полигоне. Это что же там такое за обвалом прячется, если «в голову шибает»?

— Ты в дырку лезть боишься, а не мутантов. Давай, Тимми, будь мужиком.

— Надоело! — заорала Тома. — Надоело мне мужиком быть! Что ты от меня требуешь?! Чтобы я с тобой на смерть пошла?! Так и скажи, я пойду… Артур схватил ее за плечи и как следует встряхнул. Маузер сверху крикнул:

— Заговаривается наш Тимка!

— Да знаю я все про нее, — огрызнулся Артур. — Хватит уже врать, Маузер. Вот кто ты такой — понятия не имею, а про Тому знаю. Давай уже быстрее говори, что делать.

— Томку сюда не затащишь. Вот что, оставайся с ней, жди меня. Если через десять минут… Тома знает. Если я не появлюсь, уходите. — Подтянувшись, Маузер скрылся в дыре.

По спине Артура продрал мороз. Так же он боялся малышом, когда просыпался ночью, а рядом — никого, и чудятся злобные глаза, следящие из углов. Теперь он так же беспомощен, но не один, а с плачущей девицей. И тишина. Глухая, будто ватная, тишина подземелья. Труп «девочки» в грязи.

Артур представил, как была бы организована расчистка силами Омеги: яркое освещение, люди в форме, вооружение, взрывчатка, огнеметы. От нечисти не осталось бы и следа, а тоннелями снова можно было бы пользоваться, даже пустить по ним поезда — для удобства людей.

— Ты подземелий боишься? — спросил Артур у Томы, чтобы отвлечься.

— Да. А узких лазов — вообще. Не могу, клаустрофобия. Десять минут — это до шестисот досчитать. Скоро уже… Что–то его не слышно. Может, ты слазишь посмотришь?

У них был только один фонарь, Артур не мог оставить Тимми в темноте. Сверху посыпались мелкие камни, из лаза показались ноги Маузера. Он скатился вниз и крикнул:

— Уходим! К основному тоннелю! Живо! Не дожидаясь объяснений, все рванули вперед. На бегу Маузер пояснил:

— Их там тьма. И кости. Они людей жрут. Там такая… главная тварь. Матка. Ее не взять. Может, наши отобьются. Успеть бы.

В основном тоннеле шел бой. Артур споткнулся о труп «ребенка», потом налетел на труп взрослого мутанта. Ревел Фирг, бахали одиночные выстрели, строчили автоматы. Маузер сшиб Артура и Тимми на землю.

Вроде бы перевес был на стороне людей, но тварей еще оставалось предостаточно. Ближайшая прыгнула на Артура — Маузер сбил ее выстрелом. Тварь заверещала, клацнула челюстями возле Артурова лица и рухнула. В отличие от детенышей, взрослые мутанты сходства с людьми не имели: удлиненные, волчьи, челюсти с клыками, серая кожа, вывернутые ноздри, глаза с вертикальными зрачками, короткая полосатая шерсть.

— Фига се гибрид кота с обезьяной! — удивился Маузер шепотом.

— Что за мутафаги? — не понял Артур.

— Здесь кошек нет, — Тимми нервно хихикнула, — вымерли, сволочи. Туда им и дорога!

Артур успел пристрелить четыре твари, прежде чем бой закончился. Поскуливали раненые мутанты, мужики их добивали прикладами, чтобы патроны не расходовать. Отряд потерял пятерых, семеро, в том числе вождь Фирг, были ранены — сполна заплатили за доверчивость.

Сначала Лексу от выпитого сделалось легче: мысли будто погрузились в туман, обесцветились, как краски в сезон дождей, а вот потом разболелась голова. Хотелось раздвинуть кости и поскрести мозг, успокоить. Со временем боль усилилась. Она разливалась волнами, пронзала, будто от виска до виска вгоняли иглу. Тысячу игл. Затошнило, Лекс перевернулся на живот, но его не вырвало.

Мир перед глазами танцевал, небо пикировало авиеткой и, казалось, вот–вот упадет прямо на него, размажет по земле. Лекс приподнялся на руках и потряс головой. На спину легла рука Глыбы:

— Эй, ты чё, а? Совсем погано, да?

— Ну и дрянь вы пьете… Башка сейчас лопнет.

— Это от нервов, капитан. — Барракуда сунул ему под нос флягу с водой. — Пей, полегчает.

Фляг было три, и они летали перед носом. Рук, их держащих, тоже было три. Лекс поймал флягу и присосался к горлышку. Вскоре его вырвало — действительно полегчало. Но боль не прошла.

— В лазарет тебе надо, чтоб доктор настойку дал, — с сочувствием сказал Глыба. — И больше не пей много, нельзя тебе этого.

— Понял уже. — Лекс сел на корточки, мир все еще покачивался.

— Проводить тебя? — вызвался Барракуда.

— Сам дойду, не инвалид… И спасибо вам за поддержку.

Поднявшись, он побрел к лазарету мимо компаний босых наемников, сушащих портянки, мимо отстраненных офицеров, мимо длинных палаток. Почему–то он вышел к штабу. На пустой площадке валялся простреленный мешок, темнела подсохшая кровь.

К горлу подступил ком, и Лекс метнулся за нагромождение металлических пластин. Его вывернуло. Еще и еще раз.

К лазарету он продвигался окольными путями, чтобы Кир не видел, в каком состоянии однокашник. В детстве Лекс точно так же обходил скопления ровесников. Заметят — начнут дразнить; не стерпишь — будешь бит. Выходит, все повторяется? С той разницей, что вокруг уже не подростки и на кону не синяки, а жизнь, если промахнешься — расстрел.

Возле лазарета курил белобрысый лекарь, которого Лексу представил Кир, но фамилия вылетела из памяти. Лекарь щелчком выбросил самокрутку и шагнул внутрь. С ним иметь дело не хотелось, но башка раскалывалась, и темнело в глазах. Потоптавшись у входа, Лекс бесшумно отодвинул полог палатки и замер.

На подобии стола лежал труп мутанта с разрезанным животом. Из грудины торчала тонкая пила, во внутренностях копошился темноволосый лекарь в респираторе. Уперев руки в окровавленных перчатках в бока, белобрысый стоял к Лексу спиной.

— Ты посмотри сюда! Какая печень… Ух–х! Да наш механик глаз отдал бы за такую печень! Одну пропил — на тебе вторую, — восторженно говорил темноволосый.

— У них по два сердца бывает, — заметил белобрысый. — Давай посмотрим? Двойной контур кровообращения, представь, а? Изумительно! Хотел бы я в этом покопаться…

— А чего нам! Давай!

Темноволосый принялся пилить грудину. Похожий звук получается, когда ножовкой режут металл. Труп колыхался из стороны в сторону, внутри у него булькало и чавкало.

— Да чего ж он такой вонючий! — Блондин отступил на шаг.

— А человек, что, вкуснее пахнет? Еще гаже. О! — Темноволосый ухватился за ребра, с треском развел их в стороны и, сунув руки в грудную клетку мутанта, с чваканьем достал сердце. — Одно. Зато какое! Ты посмотри! О–бал–деть!

Лекс сглотнул, попятился и перевернул ведро с водой. Научники обернулись, темноволосый стянул респиратор: лицо вытянутое, подбородок тяжелый, вокруг глаз — морщины, как у людей, которые много смеются.

— У нас тут, молодой человек, вскрытие. — Не выпуская из рук сердце, лекарь шагнул к Лексу. — Подержи–ка! Лекс не сдвинулся с места, уставился на истекающий кровью комок.

— Спасибо, — отодвинул окровавленную руку. — Мне бы что–нибудь от головы. Блондин изменился в лице, схватил коллегу за шкирку и оттащил, приговаривая:

— А ну не лезь к парню. Он это… он ко мне вообще–то.

— Ну и ладно. — Темноволосый пожал плечами, достал скальпель и разрезал сердце. Лекс покинул палатку, белобрысый увязался следом:

— Идем, есть у меня одно средство. Лекс остановился. Блондин махнул рукой:

— Не бери в голову, он всегда такой шутник!

В палатке, заваленной коробками, лекарь усадил Лекса на стул, нашел склянку мутного стекла, накапал лекарство в стакан, развел водой и протянул:

— Выпей, полегчает.

Спиртовая настойка отдавала травами и драла горло не слабее бормотухи. Проморгавшись, Лекс прочел во взгляде лекаря сочувствие. Или померещилось?

— Меня Краузером зовут, — напомнил блондин. — Ты извини, если не в свое дело лезу… Парень тот толстый, чернявый приятелем твоим был? Лекс смотрел в упор и молчал.

— Я это к чему… Ты поосторожнее с Киром, ладно?

— Спасибо, что предупредил, я знаю. — Лекс криво усмехнулся.

— Всегда пожалуйста. Я–то понимаю, что это все не по–человечески. И ты, и деревня разграбленная, и бабы… — Он махнул рукой. — Мое дело маленькое. Как со своими разберешься, спать ложись. Голова будет кружиться, но это нормально. И еще мой тебе совет: не пей на службе.

Лекс кивнул и направился к своей роте. При каждом шаге в голове словно граната взрывалась, но постепенно боль начала стихать. Отдав распоряжения взводным, он завалился в палатку. Его трясло, зуб на зуб не попадал. Нужно держать ухо востро. Главное — пережить эту войну, а там — возвращение в гарнизон и мирная жизнь без Кира. Или Кир — его проклятие навсегда?

Настойка лекаря Краузера подействовала, Лекс еле отстоял вечернее построение, упал и сразу же отключился.

Спал он без сновидений до сигнала трубы. Вскочил, протер глаза, бездумно оглядел взводных. Всё как обычно: подъем по сигналу, потом построение. Солнце точно так же будет пылать над горизонтом и поджаривать экипажи в танкерах, ветер — гонять по дорогам пылевые смерчи, вода — нестись по склонам мутными потоками в сезон дождей… Но что–то изменилось. Когда проснулась память, Лекс вспомнил что — и стиснул зубы. Итак, переправа, а затем поход на Москву. Сгоревшие деревни и ни в чем не повинные фермеры, расстрелянные в упор. Вся дрянь Пустоши, все то, что подлежит уничтожению, перекочевало на север.

Занимался рассвет, на западе небо еще не посветлело, восход обозначился розовой полоской, царили липкие предрассветные сумерки. На улице уже строились заспанные рядовые с загорелыми до черноты лицами и руками. Вдоль шеренги солдат бегали сержанты, прохаживались понурые взводные. Лекс пятерней пригладил волосы, потер глаза — умываться было нечем — и шагнул из палатки.

— Здравия желаю, бойцы! — прохрипел он. Грянуло приветствие.

Его люди. Во взглядах — обожание. Они за командиром и в Разлом, и в пустыню. Жаль их. Скорее всего, Кир отправит роту на передовую в надежде, что Лекса пристрелят, а если нет, наверняка потом что–нибудь подстроит, и хорошо, если все закончится разжалованием. Пока проходило построение, Лексу надлежало явиться в штаб.

Там пока было немноголюдно. Скучали офицеры, над картой склонились Гриц и Кир, чертили дорожки пальцами. Гриц начал без прелюдий:

— Наступать приказано через час. Наш батальон — в авангарде. Это великая честь, гордитесь, бойцы. Лекс ухмыльнулся. Кир подхватил:

— Первыми пойдут роты капитана Эсвана и Лекса, следом…

Улыбка Лекса стала шире и теперь напоминала оскал. О расстановке сил он не слушал, но, когда стали зачитывать указания свыше о поведении с местными, насторожился.

— Если ферма оказывает сопротивление, все ее население должно быть истреблено, — читал. Кир радиограмму. — Даже если сопротивление не оказывается, мужское население должно быть взято на учет, любого подозрительного мужчину — расстреливать без разбирательств. Любое оружие подлежит конфискации. Мутанты причислены к врагам и должны быть уничтожены. Выступаем по сигналу. На сборы — час. Приказ поняли? Исполняйте!

Офицеры бросились к выходу, Лекс брел последним. Он не спускал глаз с Кира, надеясь прочесть в его взгляде презрение или ненависть, но ничего подобного: холодное спокойствие и решимость.

В лагере царил переполох: палатки снимали, скручивали рулонами и грузили в машины. Хватаясь за голову, туда–сюда носился повар в поисках недостающих мисок и ложек. В стороне рядовые драили котел тряпками — воду решено было экономить.

Перед отправкой каждый наполнил флягу водой из цистерны, троим рядовым, стоящим в конце строя, не хватило. Поднялся гвалт, и Лекс приказал поделиться с бедолагами. Свернув лагерь, взводы в ожидании сигнала столпились напротив грузовиков.

Взревела труба, и солдаты оперативно погрузились, Лекс подбежал к танкеру Глыбы, пожал руку ему и Барракуде, нырнул в люк. Кусака был трезв и со скорбью смотрел перед собой мутными, глазами.

— Хорошо справился, парень, — проговорил он. — А я вот, видишь… спился!

Теперь Лекс понимал, зачем люди пьют: чтобы залить пустоту, заполнить отравой потерю смысла. Наверное, поэтому пили его мать и отчим.

Пока Лекс занимался делом, чувство вины его не глодало, но, запертый в дребезжащей железяке, он не находил себе места. Глыба рулил, Барракуда ковырял ногти, Кусака обозревал дали, невидимые другим. Надев шлем, Лекс высунулся в люк.

В начале колонны шли танкеры, потом грузовики, следом танкеры другого батальона, и так, казалось, до самого горизонта. Двигались медленно. Замирали. Трогались дальше. Вереница рычащих чудовищ на фоне мертвого города, присыпанного пылью.

Мост будоражил воображение: гигантские сваи были вбиты глубоко в грунт, обмотаны цепями. Цепи тянулись через весь Разлом и, припаянные к столбам, служили ограждением. Сам мост был спаян из блестящих листов стали, которые не ела ржавчина. По–видимому, строителям не хватило листов, и кое–где попадались железные заплаты. Заплаты проседали под гусеницами танкеров, мост скрипел, стонал и раскачивался. Машины ехали по одной, чтобы не перегружать мост, но Лексу думалось, под танкером переправа рухнет. Мост устоял.

Горизонт посветлел, выглянуло солнце, и скользящие лучи заиграли золотом на железных боках машин. Пока не жарко, можно и поглазеть, подумал Лекс и выбрался на кабину танкера. Следом вылез Барракуда, донесся возглас Глыбы:

— Куда, мутафаг? Мне одному тут жариться, да? Барракуда развалился на броне, улыбнулся и сказал:

— Наслаждайся, пока ничего не горит, не воняет… Из люка высунулась голова Кусаки.

— А ну в салон! — прикрикнул на него Барракуда. — Глыба, утащи его, свалится же ведь!

Глыба не отреагировал, тогда Барракуда принялся заталкивать Кусакину голову в кабину:

— Вот же мутафажьи мозги! Да исчезни же ты! Исчез–ни!

— Какой ты нудный! — вздохнул Кусака и втянулся обратно.

Мост остался позади. Ползущий по нему танкер казался игрушечным. Из Разлома вырывался пар, взлетал к небу и растворялся. До чего красиво утреннее небо — голубое!

По обе стороны дороги бугрилась застывшая лава, чуть дальше возвышались остовы домов. Древние машины наполовину вросли в наносы из песка, пыли и ржавчины, многие были перевернуты вверх днищами, раздавлены, разорваны. И ни признака жизни. Вот и хорошо. Подольше бы фермы не встречались на пути, потому что их хозяев ждет незавидная участь.

Колонна выехала за пределы города Древних и ползла, как бесконечная, окутанная пылью змея. Дрожала земля, все живое бежало прочь, и, напуганный, затихал даже ветер.

Зяма сидел на камне, раскачиваясь из стороны в сторону, и выл. Потом завывания превратились в грустную песню. Зяма с детства сочинял и тут же забывал песни. Если бы он был грамотным и записывал их, то стал бы странствующим музыкантом, бродил бы от фермы к ферме и радовал людей. Вот и сейчас от глубочайшей обиды из его души полились слова:

Я странник в мире несправедливом.

И сердце мое умывается кровью,

Мне так хотелось побыть немного счастливым,

Но опять меня кормят болью.

Боль каплет слезами в желтую землю

И прорастает камнями,

Колючками прорастает,

И…

Зяма задумался, вспоминая, что еще произрастает в Пустоши, и забыл, о чем пел до этого. Помнил только — так хорошо складывалось, что самому нравилось. На ферму он решил зайти позже, а сначала навестить старого друга Что–что.

Что–что был с детства глуховат и потому мог без ущерба для здоровья часами слушать стихи Зямы. Размышлял он при этом, конечно, о своем, но вид имел подобающий случаю — задумчивый.

Ферма, которую охранял Что–что, находилась недалеко от гарнизона. Ходить по Пустоши в одиночку опасно — это даже ребенок знает, и Зяма вооружился увесистой железкой с острым концом, похожей то ли на тонкую дубину, то ли на пузатое копье. От волков она, конечно, не спасла бы, но уверенности Зяме придала изрядно.

Пока он добрел, во рту пересохло и захотелось есть. Обычно Что–что вел его к себе домой, заваривал душистый чай и угощал лепешкой. На это Зяма и рассчитывал. Подкрепится, песню ему споет, а вечерком и домой можно.

Что–что завидел гостя с дозорной вышки. Зяма помахал ему, улыбнулся и потопал к воротам бодрым шагом. Вообще–то во время дежурства Что–что не мог его слушать, Зяма знал об этом, но постоянно забывал. Отворилось окошко в воротах, и оттуда донеслось:

— Зяма, уходи, я занят. Работа у меня, о!

— Пусти попить, а то подохну, — прохрипел Зяма.

— Что–что?

Пришлось орать. Бормоча, Что–что все–таки впустил Зяму, и тот бросился к колодцу, вытащил ведро, полное живительной влаги, булькая, напился и вылил остатки себе на голову. Насупившийся Что–что стоял в сторонке и дергал клочковатую бороду.

— А еще я голодный, — пожаловался Зяма. — Из Омеги выгнали, домой надо.

— Что?

— Жрать хочу, подыхаю! — прокричал Зяма. Что–что насупился еще больше, заплямкал губами, покусал ус и забормотал:

— Жрать он хочить. Все хочуть. Голод у нас, пухнем, понимаешь, с голодухи. Крошки во рту со вчера у меня не было. Понял?

— Но для меня–то, для друга…

— Иди отсель, пока не поколотили! Пошел, пошел!

Обиженно хлопая глазами, Зяма позволил вытолкать себя за ворота. Исполненный печали, он побрел домой, по пути слагая грустные песни. Вскорости ему снова захотелось пить, и он стал слизывать катящийся пот. Оружие куда–то делось, но Зяма уже не боялся ни волков, ни ползунов, ни кетчеров — он хотел умереть. Старый друг предал, поступил с ним подло.

Минуя гарнизон, Зяма хотел было попросить воды, но возле самых ворот передумал: во дворе что–то горело, черный дым тянулся к небу, ржали лошади, кто–то стонал. Забыв об усталости и обиде, Зяма ускорил шаг — от беды подальше.

К счастью, мутафагов ему на пути не встретилось, зато попалась омеговская колонна. Завидев ее издали, Зяма залег в неглубоком овраге и ждал, пока машины не скатятся с пригорка. Взобравшись на другой холм, он увидел ферму и, радостный, побежал домой.

С восточной стороны тянулся дымок, щекотал ноздри. Пахло жженой шерстью. Чем ближе Зяма подходил, чем тревожнее становилось на сердце. Ворота распахнуты. Нельзя же! Вдруг панцирные волки или кетчеры? На дозорной вышке — никого, и во дворе пусто. Конюшня была открыта, лошади молчали, зато манисы как взбесились — свистели и щелкали. Людей нет. Никого. Даже шлюх.

Подул ветер — горелой шерстью запахло сильнее. «Куда все подевались?» — подумал Зяма и заорал:

— Эй, где вы все?! Это я пришел! Никто не ответил, растерянный Зяма добавил:

— Меня из Омеги выгнали! Ни за что! Я старался лучше всех, а они все равно.

Безмолвие. Ветер перебирает лопасти ветряка. Лошади успокоились. Постепенно до Зямы начало доходить, что случилось несчастье. Отказываясь в это верить, он побрел против ветра, на запах.

Дымил пустой сарай, где держали молодых манисов. Он почернел от копоти, но выстоял — ни камень, ни железо не горят. Как же тогда он вспыхнул? На двери висел огромный замок, сама дверь погнулась, будто ее пытались сломать изнутри.

Зяма нашел в соседнем доме зубило и сбил замок. Испачкав руки сажей, открыл непослушную дверь, переступил порог, заорал и выбежал на улицу. Там были кости. Почерневшие скелеты с челюстями, разведенными в предсмертном крике. Людей согнали сюда и подожгли. Всех.

На четвереньках Зяма пополз прочь, причитая и скуля. У ворот опомнился: манисы ж некормлены! Некому их кормить! Побежал в амбар, но не нашел там ни зернышка. Погреба тоже опустели. Забрали всё, даже лепешки из кухонь.

Голодный Зяма обшарил дома, но обнаружил лишь черствый сухарь, сгрыз его, сел посреди пустой комнаты и заревел в голос. Здесь Артур–хозяин жил. Хороший хозяин, справедливый. И жена у него добрая, Ника. А дочку–то, дочку как жалко! Ушел служить Артур, всех мужиков угнали — и вот, разграбили деревню! Почто баб–то с детишками губить? Изверги!

Дурной мужик был Зяма, но добрый. За это терпели и его, и дурацкие стишки. Он любил односельчан, а сейчас осознал, что остался один, осиротел. Ферма цела, но ее убили — вынули из нее душу. Он один не сможет оживить ферму, его слишком мало.

Лошадок и манисов жалко — перемрут ведь от голода. Отпустить их, что ли? Да как отпустить, манисы ж на него первого и нападут! Надо телегу взять, запрячь лошадку и поехать к людям. Должны приютить. Он им — лошадь, они его — к себе.

Согреваясь этой мыслью, Зяма побежал на конюшню и с ужасом обнаружил, что она пуста. И лошадей угнали, вот же ненасытные! Поубивали, наверное, и на костре жарят.

Зяма думал, что на ферму напали бандиты или мутанты, о причастности Омеги он не допускал мысли.

Кособокая телега с крытым верхом стояла на месте, а толку с нее без лошадей? Манисов Зяма боялся, и обращаться с ними не умел. А вдруг бросятся, руку отхватят? Те, что в сарае, уж точно голодные!

Что же делать–то? Не идти же пешком по Пустоши! На всякий случай он заглянул в гараж — налетчики, само собой, машины угнали. До ближайшей фермы долго, если шагом, а если бегом, до темноты можно успеть. Но ведь ползуны вылезут, могут в холмовейник затянуть, волки тоже… Если идти, то не сегодня.

Зяма покосился на ворота и невольно попятился: небо почернело, на ферму надвигалось что–то огромное и страшное. Пришлось захлопнуть двери и закрыть ставни. Комната погрузилась во мрак. Едва Зяма это сделал, как что–то ударило в дверь, заскреблось в окно. Зяма обхватил голову, вжался в пол и заскулил. На улице лютовала песчаная буря, а он представлял безвинно убиенных жителей деревни, которые пытаются его достать из убежища и сожрать.

Когда ураган начал стихать, утомленный Зяма так и уснул, прижимаясь щекой к полу.

Пробудившись, распахнул ставни: солнце уже клонилось к западу, а во дворе… А во дворе!!! Мама дорогая! Журавль повалило, ветряк воткнулся лопастями в крышу борделя, колодец почти засыпало песком, у домика коновала сорвало крышу, даже дозорную вышку покосило. Вот так буря была! Хорошо, в дороге не застала.

Представив, как песком залепляет глаза и рот, Зяма икнул, и мочевой пузырь свело. Скорчившись, он поспешил на улицу, не пачкать же в доме хозяина Артура.

Засыпанную дверь удалось отворить с трудом. Зяма отвернулся от порога, приспустил штаны и зажурчал. Полегчало… Все мутафаги Пустоши!!! Ворота унесло! С мясом вырвало и унесло!

Умываясь у колодца, Зяма заметил следы: пять пальцев с когтями, лапы, вроде четыре, длинные полосы от хвостов — манисы прошли… Да тут весь двор истоптан! А манисовик… Зяма выглянул из–за домов: в стене сарая зияла дыра. Манисы на свободе! За спиной зашуршало — Зяма заорал и бросился к надежному дому Артура. Запер дверь на защелку, привалил железным ящиком. Взобрался на второй этаж, выглянул в окно: ящеры рыскали вокруг колодца, опускали головы — принюхивались. Как быть? Что делать?

Жрать хотелось не по–человечески. Пристрелить маниса? Зяма обшарил весь дом Артура, но не нашел оружия. Воды тоже было немного — на день хватит. А потом? Медленно умирать от жажды? Или выброситься из окна? Зяма закусил руку и завыл.

К вечеру ему стало все равно. Он взобрался на крышу и затянул грустную песню, представляя, себя волком–одиночкой, который ушел умирать.

Когда голод стал невыносимым, Зяма еще раз обшарил все закоулки и возможные тайники: пусто. Хлебнул воды, со злости сунул в зубы рукоять кухонного ножа, обтянутую кожей, и принялся грызть, пока не проел до дыр.

Выругался. Заплакал. Лег на кровать умирать. Пытался умереть до вечера — не получилось.

Снова выглянул в окно: манисы кого–то пожирали возле сарая. Наверное, ослабевшего сородича. Даже в соседний дом не перебежать. Караулят, твари… От кого–то Зяма слышал, что дикие ящеры кочуют по Пустоши и родины у них не бывает. Ну почему бы этим не уйти? Никуда они не уйдут, здесь их дом.

Ночью Зяме снился кусок буженины, присыпанный специями. Зяма резал его тонкими ломтиками, укладывал на свежую, еще не остывшую лепешку, ел и запивал холодным пивом. Потом снились исходящие запахом булки, присыпанные белой пудрой. Проснулся Зяма на мокрой от слюны подушке.

И снова день, манисы у колодца, жажда. Голод притупился, зато появилась неимоверная усталость. Руки сделались непослушными, ноги — тяжелыми. Он даже петь перестал. Сидел на крыше под палящим солнцем и глазел на манисов, а манисы смотрели на него, высовывая длинные раздвоенные языки.

Ночью Зяма проснулся от рева и воя: на ферму забрели панцирные волки и сцепились с ящерами. Зяма всем сердцем болел за панцирников. Вцепившись в подоконник, он всматривался в катающиеся по земле клубки.

Похоже, волки отступили. Зяма ударился лбом о стену и бился, пока в глазах не потемнело.

С кровати он почти не вставал — сил не было. Появились шум и треск в ушах, перед глазами плясали разноцветные круги. Во рту пересохло, и язык стал шершавым, как терка, — вода закончилась еще вчера.

Затрещало громче обычного. Зяма вынырнул из полубреда, побрел к окну: во двор въезжали сендеры. Три штуки. Последний тянул телегу наподобие той, что в сарае.

— Манисы! — изо всех сил прокричал Зяма, высунувшись в окно, и едва не поймал пулю.

Пришлось залечь. Сейчас ему было плевать, эти кетчеры разграбили деревню или другие, он всё им простил бы за глоток воды.

Заорали. Застрочил пулемет. Кто–то захлебнулся криком, взвизгнул раненый манис. Забормотали моторы. Вскоре пулемет смолк.

— Откуда они взялись? — донеслось с улицы.

— Мутант с ними. Обыщи дома.

— Там кто–то есть! Да и чего искать? Тут до нас всё обчистили.

Зяма решил больше не прятаться. Застрелят так застрелят. Тихонько отворил дверь и прохрипел:

— Мужики, не стреляйте! Пожалуйста! Мутафаги меня в дом загнали, три дня без воды! Не дожидаясь приглашения, он вышел с поднятыми руками.

Кетчеров было семеро. У двоих — обрезы, у остальных — самопалы. Не самая удачливая банда.

— Можно попить? — прошептал Зяма и направился к колодцу. Закинул ведро, вытащил и припал губами к живительной влаге. Кетчеров Зяма не видел и не слышал, хотя они что–то бормотали. Пить! Какая же вкусная вода!

Наслаждался он недолго — ведро выбили из–под носа. Зяма от неожиданности плюхнулся на задницу в лужу. Кетчеры заржали.

— Нельзя тебе много сразу — подохнешь! — объяснил коротышка с бородой, заплетенной в две косицы.

— Спасибо, добрые люди, что не убили! — запричитал Зяма. Глянул на кетчеров, разделывающих тушу маниса, и взмолился: — Мне поесть бы! Хоть бы маленький кусочек! Ноги не держат.

— Катись отсюда, немочь, — вызверился коротышка. — У тебя мясо под носом ходило.

— Ну шкурку! Хотя бы шкурку маленькую! Пожевать хотя бы!

В лицо швырнули вонючей требухой и рассмеялись. Зяма заплакал. Тогда длинный кетчер с дредами сжалился, бросил в грязь кусок мяса.

— А теперь проваливай! До пяти считаю, дальше не умею. Раз. Два. Три… Подхватив кусок, Зяма понесся прочь. Вдогонку ему летели смех и улюлюканье.

«Разве можно так с человеком? — думал Зяма. — Ни воды не взял, ни даже тряпки на голову. И напиться вдоволь не дали. Хватит ли сил доползти до деревни Хромого? Она ближе всего».

Мясо оказалось скользким, сладковатым. Голод победил брезгливость, и Зяма съел сырое мясо, даже кровь с пальцев облизал. Желудок повозмущался и притих. Вроде бы сил прибавилось, и Зяма ускорил шаг.

* * *

Омеговцы обошлись с деревней Хромого благородно: оставили треть продуктов, треть скотины и подростков на службу не угнали. Посовещавшись, еду решили экономить, удой единственной коровы делить поровну. На всю ферму теперь было восемь баб, семеро детей, пятеро подростков, старик и три старухи.

С хозяйством худо–бедно справлялись, а вот с бандитствующими дезертирами не сладили. Но дезертиры тоже попались благородные: девушек пожалели, насиловать не стали, и даже мешок кукурузной муки оставили, а вот корову прирезали, тут же пожарили и даже поделились жареным мясом.

Жители фермы Хромого были людьми мирными, по–своему добрыми и держались друг друга. Поэтому старик перестрелял старух, а сам повесился в сарае. Он славно пожил, надо, чтобы хватило еды внукам. Ночью Праска со своим сыном–переростком попыталась украсть муку и сбежать, но была поймана и забита палками, а сын — изгнан из деревни. Больше ни–кто на святое не покушался. Все надеялись, что вернётся Омега с победой, мужья привезут деньги и купят еды. Что покупать не у кого, в голову никому не приходило.

Днем в ворота постучал придурковатого вида оборванец и попросил воды. Его впустили. Он побежал к колодцу и принялся жадно пить. Обливался, хлюпал, захлебывался и нес чушь. Дети смеялись, украдкой бросали в него камешки, взрослые думали — сумасшедший.

Напившись, оборванец попросил еды и, не дожидаясь отказа, упал и забился в корчах, посинел, из раскрытого рта хлынула пена.

Сначала покойника хотели закопать, как своих мертвецов, но потом подумали и решили его разделать ночью, когда дети спят. Чужой же. Считай и не человек — мутафаг.

Так умерший от сердечного приступа Зяма помог целой деревне. Ферме Хромого повезло: в тот черный сезон четверть жителей Пустоши умерли от голода.

Небо над Москвой начало синеть — близился рассвет. Отряд выбрался из подземелья, как сказал Маузер, в районе какого–то «метровыхина». Вокруг было тихо и безлюдно, щерились выбитыми окнами брошенные дома, мост без начала и конца нависал над головой. Чуть поодаль, как раз где мост обрывался, валялась на боку связка помятых самоходов, покрытых облупившейся синей краской, с маленькими колесиками. Артур так понял, что это и есть «поезд», который ездил по тоннелям, а потом почему–то попал сюда.

— Не могу привыкнуть, — севшим голосом проговорил Маузер. — Сколько лет смотрю — а привыкнуть не могу. Угробили мой город.

— Ты из какого клана–то, Вестник? — спросил Хамло без особого интереса. — Из башмачников, что ли? У них то джагеры, то еще какая–то пакость вечно заводится.

— Нету больше моего клана. Я… из коренных. Слышал? Коренные москвичи. Нет? Ну вот, говорю же — нет их больше.

Хамло неуверенно улыбнулся: понимал, что Маузер шутит, пусть и невесело. Тимми, весь путь молчавшая, прерывисто вздохнула:

— У Кузьминок парк был. Большой такой. И не стало — выгорел весь.

— Ну вы… историки, — Хамло хлопнул Тимми по плечу, — хватит рыдать над былым величием. Пора спасать шкуры.

Соорудили носилки для раненых — закрепили куртки на подвернувшихся под руку жердях. Фирг, хромая, шел сам и непрерывно ругался вполголоса, попеременно на человеческом и мутантском. Его соплеменники внимали в молчании.

— Омега нападет с юга, — рассуждал на ходу Маузер. — Скорее всего, юго–западу и юго–востоку тоже достанется в первую очередь. У нас мало сил, полторы сотни партизан погоды не сделают, даже с пятьюдесятью мутантами. Нужны еще люди.

— Откуда же их взять? — Хамло шагал рядом, размахивая руками. — Интересно, сколько омеговцев? Артур прикинул:

— Не меньше двух дивизий. На Москву, скорее всего, одну бросят. А это тысяч восемнадцать бойцов, военная техника… Сметут нас. Такой–то силищей.

— Нужны люди, — с нажимом повторил Маузер. — Хотя бы пять тысяч наберем — уже толк будет. И техника нужна. Бандитов, нищебродов — всех подключим… должны успеть подключить. А ведь сегодня Омега будет в Москве.

— Значит, жизни нам осталось — одно утро? — Хамло улыбнулся. — Последний, значит, рассвет? Давайка, Вестник, пошлем людей предупредить бандитов. А сами двинем на юг. И с честью там поляжем. Тимми рассмеялась, запрокинув голову к небу:

— Славно придумал, Хамло! Ох, славно! Гульнем напоследок! Устроим салют в честь Дня Победы!

Артур снова не понял — ну да что с них взять, с Древних. Вечно о прошлом вспоминают, смириться не могут.

* * *

Маузер ухитрился каким–то образом объяснить людям, куда идти, и отряд разделился. Артур остался с Маузером, Тимми, Фиргом и Хамлом, еще около пятидесяти человек и мутантов топали позади. Остальные рассредоточились по Москве, гонцы побежали к бандитам из разных мелких кланов. Было тихо, как бывает только в покинутом городе на рассвете, — ни щебета птиц, ни возни зверей, ни детского плача. — Царицына нет больше, да? — Тимми, не переставая, озиралась. — Ничего нет. Может, эта ваша Омега не так уж и неправа? Наведут порядок, отстроят город, промышленность поднимут. Заживем, как раньше. Как люди. В законе и порядке. Вольница анархистская — это, конечно, круто, кто бы спорил. Но жить в ней… Как на свалке.

Артур ее очень хорошо понимал: самого терзали сомнения. Ушли в прошлое, забылись виденные ужасы, ненависть к Омеге. Может, стоит заткнуть голос гордости, покориться силе Омеги, позволить ей вымести с Пустоши пакость, прихватив несколько невиновных? И Лана будет расти в обновленном мире, ездить с ним на ярмарку в Москву, ничего не боясь. Как там рассказывала Тома? Школы, больницы, чистота и достаток. Все счастливы. Все довольны.

— Мы точно как люди не поживем, — отозвался Маузер, — нам с тобой хана. И мутантам хана.

— Это с чего вдруг? — удивилась Тимми. — Выживут… Грабить не будут.

— Да? Орден Чистоты с Омегой заодно. Вот и делай выводы.

Ну и что — мутанты? Да мутафаг с ними, с мутантами! У Артура одно сердце в груди, у Ники и Ланы — тоже. Курганник уже мертв, а таких, как он, больше и не сыскать. Мутанты… Будто есть кому–то дело до них. Не так уж выродков и много, они скорее мешают, чем пользу приносят, — бродяги, неуправляемые, на своем языке болтают. Вроде людоедов, в общем. За них умирать? Дураков нет, извините. Фирг зарычал с негодованием: упоминание монахов приводило его в бешенство.

Между прочим, мутанты — это не только Фирг, Курганник или Орв. Это еще и пакость из подземелий. Вывороченные ноздри, длинные клыки, жажда крови. Или гронги, навязывающие свои мысли и желания. Неизвестно, что лучше: оставить в живых всех или всех уничтожить, не разбирая, кто виноват. Не так много невиновных пропадет, если разобраться.

Или вот взять этот приказ: женщинам Пустоши ублажать солдат. А будь сам Артур солдатом, не захотел бы любви и ласки? Ведь никто силой баб брать не будет, по–хорошему всё. Да большинство шлюх с готовностью ноги раздвинут. — вон, на Артура безо всякого приказа прыгают. Сосед Яшка тогда про изнасилование говорил… А вдруг врал? Даже если правду сказал — единичный это случай. Зря, ох зря Артур дезертировал. Вот этого — не простят. Убийств не простят.

И к чему привело? Оглянуться назад — трупы. Не уведи Артур с собой Паша, Маклая, Клопа, Щуплого, Проньку — остались бы они живы. А так — все умерли ни за что. Глупо умерли.

— Ты чего это? Рот раскрыл, глаза стеклянные, прешь, дороги не разбирая… — Тимми толкнула его в бок. — Мысль, что ли, постучалась?

— Ага. — Артур откашлялся — в горле пересохло. — Мысль. Что зря это всё. Нужно было с Омегой оставаться. В армии. Порядок наводить. Чтобы как раньше. Маузер услышал разговор, остановился, обернулся к Артуру:

— Как раньше? Хорошо там, где нас нет. Черт побери, «как раньше»! То, что здесь, — не война, Артур. Война «как раньше» — это миллионы трупов. Миллионы. Больше, чем на всей Пустоши населения. Война — это ядерные боеголовки. Разрушенные города. Не вы Москву разрушили — мы. Раньше. Понимаешь?

Артур понял одно: Игорь Маузер — Древний. Как Тома. Мог бы и раньше догадаться — Маузер и не скрывал особо.

— Ладно. Зайдем с другого конца: ты хочешь, чтобы на Пустоши было безопасно, да? И будет, если победит Омега. Спокойно будет, как на погосте: останутся только эти ваши новые арийцы да обслуга: бабы, например. Для воспроизводства. Все припасы каждая ферма станет сдавать армии. Понимаешь?

Наверное, в словах Маузера была доля правды, но только не вся, далеко не вся. Сильный, одинокий, вооруженный — Игорь не знал страха за близких. И ответственности не знал. Потому и сгущал краски, специально запугивал Артура.

— Ты не волнуйся, Маузер. Я не сбегу и тебя не предам. Я же дезертир. Мне, кроме виселицы, ничего не светит.

— Почему кроме виселицы?.. Орден Чистоты богат на выдумку. — Маузер двинулся вперед. — Прибавим шагу. И нужно бы транспорт найти.

* * *

— Твою мать! — Маузер в отчаянии запустил пальцы в волосы. — Мать же твою! Вовремя я свалил. Не хочу даже знать, что они с городом творили!

Чему он так удивлялся? Пейзаж как пейзаж: развалины, воронки от взрывов, очередной кусок моста нависает над землей.

— Где МКАД?! Где, мать их, МКАД?! Как тут оборону держать?!

Поминая всех древних мутафагов по очереди, Маузер бегал под мостом. Тимми стояла в стороне и звала:

— Игорь! Ну Игорь же! Не ходи там, еще на голову упадет!

— Как, черт побери, они эстакаду взорвали?! Зачем???

Понос, мелкий бандит, прихваченный вместе с его людьми и сендером по пути, вонюче рыгнул и поскреб в штанах.

— Чё он у вас нервный такой, а? Агрессивный, а? Дерзкий такой… Я таких еще не видел.

— Я тоже, — дипломатично ответил Артур, — он особенный. Но ты его лучше слушай, если жизнь дорога.

— А как же, слушаю, ругается грамотно, прям как реальный мужик!

Понос говорил чудно, скороговорочкой, акая. Артур его с трудом понимал. Люди Поноса, такие же мелкие, кривоногие, оборванные, сидели на корточках и наблюдали за Маузером. Тимми покосилась на них с ненавистью — видимо, давние счеты.

Рассвело, подул ветер, под ноги легли длинные тени. Вождю Фиргу стало хуже — видно, зубы у подземных мутафагов оказались ядовитыми. Вождь лежал на земле и тонко, надрывно стонал. Артур понимал, по опыту знал: Фирг бродил по закоулкам бредовых кошмаров, и не было лекаря, чтобы помочь ему.

«Смотри внимательно, — приказал себе Артур, глядя в небо, — это твое последнее утро. Все здесь поляжем. Ни за что. Без пользы. Выпить бы». Тимми, будто прочитав его мысли, повторила:

— Выпить бы. Эх, помирать не хочется. Столько не сделала, столько не сказала…

— Чего не сказала?

— Да не тебе. Так. Не обращай внимания.

Артур подставил лицо ветру. Кажется, он знал, о чем говорит девушка. Когда он прощался с Никой, не мог представить, что навсегда. И не сказал многого — мужчины обычно скупы на признания.

— Так скажи ему. — Артур закрыл глаза. — Иди, чтобы не пожалеть в последнюю минуту. Я знаю, что советую. Жаль, жена далеко, а может, и в живых ее уже нет. И дочки. У меня не получится, хоть ты скажи.

Тома недоверчиво хмыкнула, но, когда Артур открыл глаза, она широким мужским шагом шла к Маузеру, засунув руки в карманы.

— А этот пацанчик ваще мутный, — пожаловался Понос, — шустрый, сука, но мутный.

— Утихни, — Артур сплюнул в сторону, — а то рожу набью. Нашелся здесь… прозрачный.

* * *

Неровный, как трещина на шкуре исполина, Разлом, сочащийся густым туманом, был стянут не швами — мостами разной ширины и конструкции. По этим мостам с рассветом должны были пойти колонны техники. На север. На Москву.

Как только небо тронула синева, во всех лагерях по месту дислокации первой дивизии началось согласованное, точно выверенное движение: просыпались офицеры и рядовые, чадили полевые кухни, над Пустошью неслись команды, дым, и, незримые, летели в Цитадель Омега радиоволны.

Генерал Бохан открыл глаза. Он не спал эту ночь — пытался и не мог забыться. Генерала переполняло воодушевление. Его мечта, цель его жизни начала сбываться. Через час взревут моторы, заскрипят под гусеницами и колесами камни, и великая сила ударит по рассаднику заразы — по Москве. Омега пройдется огнем и мечом, снесет сопротивление разрозненных кланов, уничтожит мутантов и непокорных. Мутантов — обязательно. Среди них могут быть одаренные, а генерал Бохан ни с кем не желал делить власть над Низшими и не хотел рисковать.

Спальня генерала была обставлена с военным аскетизмом: узкая койка, простой письменный стол, на котором сложены в аккуратную стопку бумаги, стул с жесткой спинкой. Одна дверь ведет в санузел, вторая — в кабинет. Окно забрано тяжелой портьерой, на полу — истертый зеленый ковер с коротким ворсом.

Бохан рывком вскочил с койки. В последние сезоны тело стало непослушным, утратило гибкость. Время… Возраст. Орв, мутант, не подвластен старению, по крайней мере внешне. Как здорово быть вечно молодым! Бохану не досталось такого подарка. Что ж, не нужно ждать милостей от судьбы, здоровье каждого — в его руках. Тщательно, не позволяя нетерпению овладеть собой, генерал сделал зарядку — весь комплекс упражнений, рекомендованный лекарем. Побаливала спина, да и колени давали о себе знать.

Лекарь, и тот не в курсе, что Бохан — мутант. Не как Орв, конечно. Бохан появился на свет в Москве, но родители его пришли из радиоактивных земель, и излучение повлияло на плод. Внешне генерал был человеком и по молодости слыл красавчиком: на низкорослого Бохана вешались девушки, которым он предпочитал карьеру. Но вот мозг… О, наивысшая тайна мироздания — мозг человека! Из книг Древних Бохан знал о разумных машинах и мечтал получить хоть одну такую. Говорят, в Вертикальном городе есть. По крайней мере в головах киборгов встречается «железо», и это «железо» сходит с ума. Взять хоть Самурая с Полигона… Уже скоро Бохану будут принадлежать все секреты Вертикального города. Но сперва — Москва.

— Генерал оделся и проследовал в кабинет. Там его ждал секретарь, замерев у карты Пустоши.

— Мой генерал! Согласно плану войска начали переход через Разлом!

Не проронив ни слова, Бохан уселся за стол, подвинул к себе срочную почту. Донесения с мест, радиограммы, отчеты. Отдельно — заметка лекаря об отловленных мутантах. Ее Бохан изучил внимательно: научники сошлись во мнении, что ни одна особь интереса не представляет. Бохан пометил: зайти к научникам, посмотреть на экземпляры. Люди могли что–то пропустить. Лучше бы отправить Орва, но незачем помощнику и соратнику знать о том, как Омега обошлась с его соплеменниками.

Орва Бохан берег. По сути, у него больше не было близких ни среди людей, ни среди мутантов. И быть не могло.

— Распорядись насчет завтрака, — приказал Бохан секретарю, — принесешь сюда. Потом зайду к радистам, хочу лично следить за состоянием дел. И сводки мне готовь с фронта каждый час. Хронометр освоил?

— Так точно, мой генерал!

— Молодец. А то многие путаются, даже некоторые полковники. Ну–с, сегодня — великий день! — С этими словами генерал Бохан погрузился в работу и даже не заметил, что ему принесли на завтрак.

Секретарь с ног сбился, подготавливая сводки, бегая за генералом к радистам, на совещание с высшими офицерами. Продвижение на Москву шло без сюрпризов и досадных заминок: никто не поломался на переправе, никто не отстал.

Горожане просыпаются поздно — Москва еще спала, а к ней уже шла армия Омеги, катили танкеры, пылили грузовики, полные солдат в черной форме. С неотвратимостью грозового фронта на Москву надвигалась судьба.

* * *

Отряд Маузера тщетно–пытался занять выгодную позицию, точку, с которой удобно будет обстреливать машины Омеги. Накатывало отчаяние: Артур понимал, что перед танкерами они — как ползуны. Толку с винтовок, автоматов, гранат? Маузер для поднятия боевого духа рассказывал о тактике партизанской войны, но все его лекции разбивались о вопрос «Зачем?».

Артур тщетно пытался придумать оправдание своим поступкам, своему бессмысленному бунту. Получалось, что он пошел на поводу у желаний, у гордыни своей — и подвел близких. И убил их, пусть и чужими руками. Да и себя не пожалел.

Тимми бродила тихая, Артур не знал, удалось ли ей поговорить с Маузером, найти те самые, нужные слова, которые произносят лишь перед смертью. А спросить не решался. Ему достаточно было своего раздрая, своей боли. Наверное, в таком состоянии и совершают подвиги — когда жить невмоготу.

— Ребзя, — Понос обсасывал вяленый хвостик ящерицы, сплевывая позвонки на пол, — я ваще чё–то недопонял, мы что, самые дурные? Мы же смертники здесь все ваще в натуре!

— Утихни, — шикнул на него Маузер, — ты по–любасу смертник, обезьяна бритая. Омега тебя в асфальт закатает, за мутанта примет!

Понос уважительно покачал головой: словарный запас Маузера его поражал. Безмолвная ватага бандита жалась в тени. Артур подошел к Фиргу. Вождю стало хуже, он непрерывно стонал, скулил, и кожа его приобрела бледно–зеленый оттенок. Рядом с Фиргом замер его соплеменник. Артур собрался выразить ободрение и поддержку, но не нашел слов.

— Артур! — от развалин в три этажа позвал Маузер. — Хватит без дела шататься! Давай помоги. Лучше места все равно не найдем.

Вместе с остальными Артур принялся стаскивать припасы в полуразрушенный дом, заваливать окна, чтобы получились бойницы. Потом Маузер велел идти на улицу и возводить баррикады, да такие, чтобы омеговские танкеры не прошли. Солнце поднималось все выше, начало припекать. Уже несколько раз Артуру чудилось, что он слышит рев танкеров, но машины все не появлялись. Напряжение было невыносимым.

Прежде чем приближающуюся армию стало слышно, успели заминировать объездной путь и наскоро перекусить. Все уже укрылись в разрушенном доме. Люди Поноса синхронно прекратили жевать, но с корточек не встали. Маузер вскочил, метнулся к окну:

— Кажется, едут. Отряд! По местам!

Раздался противный клекот — у кого–то бурлило в животе. Понос, согнувшись пополам, метнулся к двери.

— Куда?! — заорал Маузер. — А ну стой!

— Живот, начальник, — голос у Поноса был скулящий, жалостливый, — живот подвело, ща обосрусь!

— Он у нас того, — подтвердил один из бандитов, — как заваруха — ему срать. Потому и Понос. Ну, еще потому, что шустрый. Как понос.

Маузер заскрежетал зубами. Понос мялся и кряхтел, выпуская на редкость вонючие газы, каждый звук вызывал у его людей приступ смеха. Брезгливо отодвинулась Тимми.

— Сри, но из дома не выходи, — разрешил Маузер. — Блин, как ты живешь–то? Тебя давно уже прибить должны были, засранца.

Понос угодливо оскалил зубы, изогнулся зигзагом и скрылся в дверном проеме, завозился там и дал такой залп, будто танкеры Омеги уже начали обстрел развалин. Заржали. Длинно и непонятно выругался Маузер, помянув демона Уя, мутафага чёрта и других.

— Вот так, — Тимми поковыряла в ухе, — помирать скоро, а его дрищ пробрал. Не все ли равно, в чистых штанах подыхать или в грязных?

— Ты так и не поговорила?… — начал Артур, но Тимми заткнула его одним взглядом. Недоуменно посмотрел на них Маузер, Артур пожал плечами: не виноват я.

— А главное, — Тимми приложила кулаком стену, — никто и не узнает, что мы за них умерли. Никому дела нет. Не достанется нам ни памятников, серебрянкой крашенных, ни песен, даже могил не будет.

— Подожди себя хоронить. — Маузер снова выглянул на улицу. — Знаешь, сколько раз я сдохнуть мог? И на Кавказе, и под Киевом… во время службы. А ведь я никого не защищал, я деньги зарабатывал.

— Наемник? — Артур уши развесил: интересно узнать, какие наемники во времена Древних были.

— Наемник. О, вот они. Отряд! По местам!

На улицу перед развалинами выруливали танкеры с перевернутой подковой — эмблемой Омеги — на борту.

Рота Лекса двигалась первой. Наверное, Кир рассчитывал подставить ее под основной удар. Но пока сражаться было не с кем, пока на пути попадались только нищие фермы, оставленные жителями. Само собой разумеется, все ценное из них вывезли. У повара закончилась кукурузная мука. Ясное дело, недокормленный, солдат воевать не будет, поэтому поступил приказ муку добыть. То есть отобрать.

Иначе нельзя, Лекс понимал это, но принять не мог и надеялся, что все деревни на пути будут брошенными. Одно дело — убивать, когда в тебя стреляют, другое — отнимать последнее у безоружных. Он надеялся на схватку, чтобы хотя бы видимость благородства осталась.

Вдалеке показались защитные ограждения из остатков строений Древних. Лекс глянул в бинокль: по периметру — колющая проволока, три дозорные вышки, на ближней копошатся часовые. Похоже, бьют тревогу. Ворота из двух створок, как в Омеге, поверх ржавчины — желто–оранжевый логотип. Понятно, люберецкие кормильцы. Для себя Лекс еще не решил, к кому их причислить: к бандитам или фермерам. С одной стороны, они приносят пользу: возделывают землю, выращивают скот и кормят всю Москву, но с другой стороны, горе пришлым фермерам, приехавшим торговать и не заплатившим дань люберецким. Да и рабство у них процветает. На полях одни рабы и пашут, пока не подохнут, а дохнут они от побоев и недоедания быстро. Похоже, ферма богатая. Вон какие ветряки! Не каждый может себе такие позволить. Из люка высунулся Глыба, танкер вел Барракуда.

— Ну, чё там? Лекс одолжил ему бинокль. Глыба вперился вперед, разинув рот.

— Ты глянь, капитан! Глянь — ворота открывают! Обалдеть! На! — Он вернул бинокль.

И правда — ворота распахнули. Во дворе толпились дикие, мужчины и женщины вперемежку.

— Никак на милость нашу сдаваться вздумали, — заключил Глыба, сплюнув. — Дур–рачьё!

— Дикие дураки только с виду, а на самом деле хитрые, подлюки. Я бы не стал им доверять, — возразил Лекс и проговорил по внутренней связи: — Всем внимание. Впереди ферма. Жители проявляют дружественные намерения. Едем туда пополнять продовольственные запасы. Возможна агрессия. Первыми не стрелять. Когда я закончу говорить, первый и второй взвод — прочесать дома, собрать оружие и продовольствие. Людей не трогать. Как поняли?

По одному доложились взводные. Капитан слизнул каплю пота, упавшую с носа. Возможно, дикие надели маску дружелюбия, чтобы выманить омеговцев из машин и расстрелять, — не верилось Лексу в их благие намерения. Он нырнул в танкер, нацепил шлем и снова выглянул из люка. Танкер в этот момент въезжал в ворота. На дозорной вышке щербатый мужик лыбился и махал белым флагом.

Во дворе хватило места для двух танкеров и грузовика, остальная техника окружила ферму. Жителей потеснили, они прижались к стенам домов. Лекс прокричал в громкоговоритель:

— Жители Пустоши, мы ценим ваше доверие, но введено военное положение. Во избежание недоразумений прошу всех покинуть дома и выстроиться на виду. Обещаю, вам не причинят вреда.

В первых рядах наряженная девушка с ярко–рыжими локонами кусала губы. В дрожащих руках она держала румяный каравай. К ее боку жался мальчишка, поглядывал одним глазом и зажимал уши ладонями. Собравшись с духом, Лекс продолжил:

— Так же во избежание кровопролития приказываю вам разоружиться. Все найденное оружие будет конфисковано. Убытки вам возместят после окончания боевых действий.

Захотелось прополоскать горло — он как наяву видел слова, истекающие гноем лжи. Он сам себе не верил, ведь честнее было сказать: «Открывайте погреба, у нас заканчивается еда. Отдавайте оружие, мы боимся, что вы выстрелите нам в спину».

Когда он умолк, из грузовика высыпали наемники и, прикрывая друг друга, понеслись обыскивать дома. Ни–кто сопротивления не оказывал. Дикие сбились, как стадо баранов, и смотрели на завоевателей с ужасом.

В лачуге у ограждения завизжала женщина. Лекс поклялся себе, что пристрелит насильника, пусть это и не по уставу. А потом сам застрелится. Потому что, если допустит надругательство над невиновными, он перестанет быть собой, уподобится Киру.

Выступая в поход, Лекс мечтал защищать Пустошь от насильников и грабителей. Теперь, получается, Омега их заменяет, прикрывая злодейства благородной идеей. А идея без результата — ничто. На самом деле, милосерднее было пострелять этих людей сейчас, чтобы не обрекать их на голодную смерть. Погреба разграблены, продукты взять неоткуда — солнце губит посевы. Охотиться тоже не на кого — мутафаги откочевали на север.

Визг стих. Из хижины показался наемник, волокущий молодую женщину. Отшвырнул ее в толпу. Односельчане поддержали, не дали ей упасть. Будь на месте Лекса Кир, женщину бы расстреляли. Эти люди ненавидели Лекса как олицетворение Омеги, потому что не представляли, какими бывают офицеры. Знали бы — валялись у него в ногах.

Продукты сложили в одну кучу возле танкера, оружие — в другую. Заголосила тощая баба в мужицкой шляпе, ее пнули под зад — заткнулась.

Дальше Лекс действовал не по уставу: спрыгнул с танкера, выхватил из кучи обрезов и карабинов два пулемета, прошелся перед дикими — их было человек двадцать, в основном бабы и дети, которые тут же заскулили: подумали, убивать будут. Похоже, большая часть населения сбежала. Мужиков трое, на разумного человека похож угрюмый бородач, бритый наголо.

— Кто староста? — спросил Лекс. Ему не ответили, тогда он ткнул пальцем в лысого: — Назначаю тебя. Идем побеседуем.

Бородач обнял крупную бабу в серой бандане, шепнул ей что–то на ухо и, вздохнув, поплелся в ближайший дом. Баба протянула вслед ему руки и залилась слезами.

— Спасибо, что не там, — пророкотал мужик, встал на колени и опустил голову. — Стреляй уже, что ли.

— Встань! — рявкнул Лекс, бросив пулеметы на пол. — Думаешь, я грабитель, хуже кетчера? Пес я цепной. Прикажут глотку рвать — порву, куда деваться. Думаешь, мне людей не жалко? Думаешь, я не понимаю, что с вами будет? — В горле пересохло, он перевел дыхание и продолжил: — Вам повезло, что я такой добрый, другие бы…

В глазах лысого застыл ужас, и Лекс понял: фермер в курсе, как другие поступают с безоружными.

— Пулеметы спрячь, вдруг снова обыскивать будут. Я на воротах два флага повешу, красный наш, белый — знак того, что вы сдались без боя. Не вздумайте снимать. По идее, сюда больше не придут. Часть скотины я вам оставлю, больше не могу. Еду, что по полкам лежит, тоже не трону. Как уеду, спрячьте ее, закопайте, что ли. Не мне вас учить. Найдут оружие — перестреляют всех, и меня в том числе. Понял? Идем на улицу, мне пора.

Мужик затолкал пулеметы под кровать, подполз к Лексу на четвереньках и бахнулся лбом о пол:

— Спасибо, жизнью обязаны! Как зовут тебя?

— Лекс. Вставай живо!

Фермер пулей вылетел наружу, обнял рыдающую жену. Теперь она ревела от счастья. По толпе прокатился вздох облегчения.

Еду и оружие сложили в грузовик. У колодца топтались четыре мула и три лошади. Лекс указал на самого, на его взгляд, негодного мула, и приказал:

— Этого зарезать, тушу — в кузов грузовика. Остальных не трогать, все равно испортятся. Сержант Пуля — на ворота повесь наш флаг и белый.

Сержант отдал честь и поспешил исполнить приказ. Мула зарезали тут же, возле танкера, при этом рядовой Шпынь угодил под копыто подыхающего животного и получил ушиб бедра. Лекс наорал на взводного и вернулся в танкер, более–менее довольный собой. Для этих людей он сделал все что мог.

— Ты молодец, — проговорил непривычно трезвый Кусака. Глыба действия капитана не одобрил:

— Не по уставу это. А если донесут?

Лекс криво усмехнулся:

— Плевать.

Ему на самом деле было все равно, он понимал, что Кир не выпустит его из этой мясорубки живым.

Освежеванную тушу погрузили в грузовик, танкер завелся, и омеговцы покинули ферму. Дикие вздохнули с облегчением и разбрелись по домам. Лишь новый староста Дрон понял, что белобрысый офицер спас людей, но никому рассказывать не стал. Мало ли, вдруг начальству офицера донесут?

Белый флаг у ворот обозначал, что ферма разграблена и брать там нечего. И колонны, следующие за ротой Лекса, обошли ее стороной.

На другой ферме люберецких с жителями разбирались бойцы Эсвана. Сквозь скрежет, лязг и рев доносились автоматные очереди и одиночные выстрелы. Бахнула пушка танкера — во дворе задымило. Лекс залез в салон и вздохнул. Кусака тоже вздохнул, почесал спутанные патлы и задумчиво сказал:

— Интересно, как мои родственники? Они тоже из люберецких, на юго–западе живут. Смотрю я на все это, и сердце кровью обливается. Как хорошо было бы, если б попался им такой офицер, как ты. И вообще, сделали бы тебя генералом, уж ты не развязал бы никому ненужную войну.

Лекс криво усмехнулся:

— Сам понимаешь, что в первую очередь наверх всплывает. Такие, как Кир.

— А генерал Бохан мне нравится! — вступился за командование Глыба. Лекс скрестил руки на груди и проговорил:

— К сожалению, он один.

— Н–да… — Глыба цыкнул, поковырялся в зубах. — Один в поле воин, только если это генерал. Барракуда хохотнул, потер руки:

— А не пора ли нам меняться, друг мой?

— Дайте мне повести, а? — подал голос Кусака.

— Спи давай. — Глыба сменил Барракуду и сосредоточился на управлении машиной.

* * *

Как ни хотелось Киру подвести недруга под удар, но его план не удался: разбираясь с фермой люберецких, рота Лекса отстала от авангарда и пристроилась за последней ротой батальона, которой сам Кир и командовал. Гриц и Кир прочно засели в танкере, и их не было видно.

Чем ближе подъезжали к Москве, тем больше попадалось ферм, на распахнутых воротах некоторых ветер трепал красный и белый флаги, другие были либо зачищены, либо брошены — Лекс с облегчением вздыхал.

По внутренней связи поступил приказ рассредоточиться и вытянуться в линию, чтобы слиться с подразделениями, наступающими западнее. Началось.

Впереди двигались танкеры, за ними — грузовики с людьми. Машины с припасами и оборудованием держались подальше от зоны обстрела.

Лекс высунулся в люк: танкер Глыбы полз по вершине пригорка, откуда отлично обозревались окрестности. Как дым, поднимались столбы пыли, тянущиеся за танкерами. Пустошь дрожала под гусеницами бронированных монстров. Лекса захватили масштабы происходящего. Поглощенный увиденным, он на миг забыл и о Кире, и о разграбленных деревнях и почувствовал мощь Омеги. Ощутил, что вся техника и люди — единое целое, огромная машина, способная сломить любое сопротивление. Нет, он не просто часть — он сам огромен, непобедим и бессмертен. Хотелось до хрипоты орать «Славься!».

Был июль, экзамены у первого потока абитуриентов. Игорь Миленков нещадно потел в белой рубашке с коротким рукавом: над Москвой собиралась гроза, и что на поверхности, что в метро дышать было нечем. Пот заливал лицо, Игорь жалел, что побрился утром: срезал несколько прыщиков, поранил кожу, и теперь щеки саднили. Глянув на себя в зеркальную витрину, он убедился: вся рожа красная, воспаленная.

Впрочем, такая мелочь не могла испортить настроения, и без того поганого: Игорь шел узнавать результаты экзамена. В МГУПИ на инженера конкурс всегда был ого–го, не помогло и введение ЕГЭ — все равно сдавали дополнительно. Игорь в себя, конечно, верил: школа хорошая, курсы при институте, репетиторы, да и папа–физик помогал готовиться. И все равно было тревожно.

Протолкался к стендам. Кто придумал печатать списки таким мелким шрифтом? Все плыло перед глазами, руки дрожали, подгибались колени. Рядом толпились другие абитуриенты, гул голосов мешал сосредоточиться. Игорь нашел свою фамилию… Быть не может. Проверил. Не может быть! Позорная тройка. Он сел прямо на пол в холле, перед стендами. Позор.

Мама просто заплачет, а вот отец… Игорь зажмурился, потряс головой. Отец разговаривать не будет. Отец презрительно сморщит нос: иди, сынок, в Бауманку, если ни на что больше не способен, а то в армию заметут, обреют, там ты, нежная душа, и сдохнешь.

— Молодой человек, с вами всё в порядке?

Игорь вскочил, заставив заботливую девицу из приемной комиссии отшатнуться. Ничего. Есть другой путь: выбрать любой вуз и денег заплатить. Денег, правда, у него не было, но в тот момент он ясно представил, где их можно взять.

Подгоняемый непроизнесенными отцом словами и непролитыми материнскими слезами, Игорь побежал в военкомат.

* * *

Служба Игорю не понравилась с самого начала. В контрактной части дедовщины не было, зато предоставлялся шанс умереть за Родину, к чему он никогда не стремился. Он вообще подостыл уже на следующий день, пережив мамину истерику с сердечным приступом и вызовом «скорой», отцовскую бурю, привлечение бабушек, дедушек, тетушек и дядюшек.

Игорь попал на Кавказ — вечную пороховую бочку России: Сослуживцы — парни из деревень, где работы никакой нет, недалекие и простые, его не жаловали. Настрадавшись от одиночества в учебке, он решил сделаться для них своим. И сделался. Постепенно, день за днем, неделя за неделей, Игорь упрощался, забывал выученное, дом и семью, принятые нормы поведения. Дрался, когда нужно было. Зубрил устав. Спал вполглаза.

Свой маузер и соответствующее погоняло он взял в первом же бою. Об этом Игорь вспоминать не любил, он вообще научился забывать быстро и качественно, даже не прибегая к водке. Он служил, терял и обретал друзей, видел смерть, сам ходил под ней.

Когда вышел срок контракта, Игорь его продлил, уже офицером. Шелухой облетело прошлое, остался позади тот мальчик, что сидел на полу перед списками сдавших экзамен. Письма из дома — да кому они нужны! Маузер не ходил в отпуск. Умерли бабушки, дедушки. Забыли о нем дядюшки и тетушки. Медленно старели родители, робко просили внуков. Маузер воевал.

Кавказ не желал покоряться, но тут грянула Русско–украинская[13], и Маузера перевели в Киев. У него бабушка по папиной линии оттуда была, и громить древний город он вовсе не желал, а пришлось. Постепенно куда–то подевались друзья — его или боялись, или ненавидели, или всё сразу. Маузер тонул, запутавшись в собственных сетях, и не видел выхода.

Об этом периоде он тоже не любил вспоминать, как и о своем первом бое. Предпочел забыть и о том, откуда у него взялся ожог на половину лица и часть тела, и о мастере, что набивал ему татуировку, и о предательстве, и почему стал смертником, которому две дороги: в цинковый гроб или в подопытные кролики к удачно подвернувшемуся доктору Губерту.

Вскоре Маузер, Вестник, человек без прошлого, оказался на Пустоши. И через два года (восемь сезонов по местным меркам) встретил Тому.

* * *

— Понеслось говно по трубам!

Воинский клич Поноса заставил Артура вздрогнуть. М–да. У кого что болит. Понос, довольный, но подбулькивающий пузом, засел у окна рядом с ним. Артур предпочел бы соседствовать с Фиргом или Маузером, но с последним была Тимми, а вождю совсем поплохело, он и не стонал уже.

Танкеры пёрли. Их тупая мощь ввергла Артура в оцепенение. Что тут можно сделать, кто человек перед техникой? Видимо, водители заметили завал: колонна остановилась. Потом впереди рвануло — сработала мина.

— Не стрелять, — сквозь зубы прошипел Маузер, — не стрелять без команды.

На улице началась суета: из танкеров высыпали солдаты в черной форме. Пока что они думать не думали о засаде, искали, на чем подорвался товарищ. Из окна Артур не видел пострадавший танкер.

— Не стрелять! — с нажимом повторил Маузер.

Воняло непереносимо — то ли из соседней комнаты несло, то ли от Поноса. Артур вдруг подумал, что умирать в такой обстановке нелепо. Кто бы предположил, что его последний день будет пахнуть дерьмом… Омеговцы под окном развели бурную деятельность, из танкера выпрыгнул офицер, огляделся, махнул рукой на дом, в котором укрылись повстанцы.

— Огонь! — Маузер выстрелил первым.

Дальнейшие события слились для Артура в одну пулеметную очередь. Растерянные омеговцы не сразу дали отпор, какой–то танкер рванул вперед и подорвался на мине, небо заволокло черным дымом. Казалось, стреляли отовсюду, от грохота закладывало уши. Азартно повизгивал Понос, паля из хауды.

Омеговцы наконец сориентировались и принялись обстреливать развалины. Кто–то из отряда заорал, к нему метнулись остальные. Потом наступило короткое затишье, и Артур услышал, как вождь Фирг твердит:

— За нами — Москва, за нами — Москва… — И снова, и снова.

«Да, — подумал Артур, — за нами — Москва, и ничего нам не изменить. Следовало встречать Омегу цветами и плясками, тогда бы выжили». Но отступать было поздно, и он вынул новый рожок.

Перестрелка затягивалась, хотя численный перевес был на стороне Омеги: танкеры не могли развернуться на забаррикадированных и заминированных улицах, а значит, омеговцам оставались ружья и автоматы. Артур надеялся, что у них нет гранатометов.

— Дохляки, — удовлетворенно вздохнул Маузер, — неумехи. Повезло нам, попались непрофессионалы. Или вся ваша хваленая Омега такая? Артур почему–то обиделся:

— Не вся. Это, наверное, из мужиков набранный взвод…. Посмотрел бы я, как ты против настоящих офицеров повоевал бы!

— Что, брат, второй раз дезертировать тянет? Предательство — сладкая штука, да? Так ты себя не сдерживай, иди.

Артур с удивлением посмотрел на Маузера. А хрен поймешь, шутит он или нет, — уголок рта вечно приподнят.

— Ты не передергивай. Никуда меня не тянет. Это вон Поноса тянет. Понос и правда был уже у дверей. Маузер тут же переключился:

— Стой, идиот! Терпи!

В этот момент жахнуло. Артура швырнуло на пол, сверху посыпались обломки кирпича и куски штукатурки, забарабанили по полу. Стало оглушительно тихо. Артур открыл глаза: ничего не видно, белесая пыль оседает. Сквозь вату недавнего взрыва пробились крики, надрывный кашель. Вот и конец.

Артур ощупью пополз вперед, дальше от окон. Наткнулся на чье–то тело. Тело закряхтело, Артур отряхнул его от пыли и каменного крошева: Понос. Из чего же шарахнули, мутафаг их задери?

— Мужик, не бросай! Не бросай, мужик! — На губах у бандита пузырилась кровавая пена.

Легкое пробило. Вот ведь незадача. Был бы это Маузер или Тимми, даже вождь Фирг или любой из мутантов, Артур постарался бы вытащить, но Понос… Он покачал головой, аккуратно обполз хрипящего бандита. Пол качался. Интересно, это от контузии или действительно дом шатается?

— Артур! — Маузер ухватил его за руку. — Цел? Уходить надо. Наших большинство полегло. И дом вот–вот рухнет. Интересно, чем они так, а? Не знаешь? Чего ты башкой–то трясешь?

— Приложился. — Речь давалась с трудом. — Понос там… Кончается.

— Да хрен с ним. Раненых не брать: все мы знали, на что шли. Ну, раз живой, давай за мной.

Артур ковылял следом за Маузером, ориентируясь на спины товарищей. Сначала — прямо, потом — вбок, дальше — вниз. Со ступеньками было трудно поладить, Артура поддерживала Тимми. Атака продолжалась, но выстрелы звучали вдали, и Артур сообразил, что уходят они не через «свою» дверь, а через другой подъезд. В голове постепенно прояснилось.

— Можно ударить с тыла, — рассуждал Маузер, — они этого не ждут. Но лучше свалить. Если нас так вчерашние фермеры раскатали — страшно представить, что нас ждет при встрече с профессионалами.

Артур хотел сказать, что хуже уже не будет. Но ему внезапно стало совсем дурно, мир перед глазами поплыл, закружился. С ужасом понимая, что его бросят, Артур скользнул в беспамятство.

Когда силы Омеги ворвались в Москву, все пошло не так, из рук вон плохо. Город огрызался. По радиосвязи передавали: отряды попадали в засады, подвергались партизанским атакам, и не получалось просто смести сопротивление, прокатиться степным пожаром. Лекс слушал и холодел: мины, отчаянные люди и мутайты. И смерть, смерть, смерть. Они борются за себя. То, чего не смел сделать Лекс, делают они.

— Партизаны, — Глыба шумно рыгнул, — смертники. Они же понимают: мы сильнее, и всё равно…

— Они правы, — Кусака улыбнулся мечтательно, — бороться стоит до последнего. Глыба романтических настроений не разделял:

— Посмотрим, как ты запоешь, когда мы на банду напоремся, когда–на нас полезут. Возьмешь автомат — и как миленький…

— Отставить, — скорее посоветовал, чем приказал, Лекс, — ничего пока не случилось. Их силы не безграничны, нас больше. Второй! Второй, слышишь меня? Осторожнее там. Мне этот переулок не нравится.

Идеальное место для засады: развалины, единственная дорога, достаточно широкая, чтобы два танкера прошли бок о бок. Будто приглашает прогуляться. И слишком тихо, лишь вдали отзвуки боя. Кто организовал оборону? Талантливый стратег ведь, изучал воинское искусство. Дезертир? Сердце кольнуло: Лекс знал дезертира, способного объединить людей. На ферме же у Артура получилось, почему бы не добиться своего в Москве?

— Прямо, — прохрипел Глыба.

Лекс приник к перископу. Посреди дороги, на пути танкеров, стоял мальчишка–подросток. Стоял и улыбался.

— Стой! — заорал Лекс.

Реакция Глыбы оказалась лучше реакции водителя «двойки». Их танкер замер, второй прокатился вперед. Вплотную к мальчишке. Толкнул его. Парень развел руки в стороны, будто хотел обнять машину. Все повторяется: и безмятежная улыбка дикого, и бессмысленное убийство. Лекс открыл рот для нового окрика, но опоздал. Мальчишка и танкер встретились.

Потом уже Лекс понял: пацан был увешан взрывчаткой, как лошадь поклажей. И руки он в стороны развел, чтобы взрыватель в действие привести.

Полыхнуло, и грянул чудовищной силы взрыв. Даже танкер Глыбы толкнуло волной, а «двойку» основательно раскурочило, она загорелась. Лекс, не в силах говорить, смотрел, как из люка выскакивают солдаты и тут же падают, скошенные пулеметной очередью.

Ругался Глыба. Трясся от плача Кусака. Пытался и не мог свинтить крышку с фляги Барракуда.

— Огонь! — закричал наконец Лекс. — Танкеры не покидать! По развалинам, по развалинам стреляйте!

У диких были гранаты, пулеметы, на их стороне сражалось отчаяние, перекрывающее пути к отступлению. А подчиненные Лекса растерялись, несмотря на предупреждение.

— Огонь!

Бахнуло. Улицу заволокло дымом горящего танкера, пылью от разрушенных стен. Лекс представил, какой–шум сейчас там, снаружи. Глыба, ощерившись, наводил ствол на дом, не переставая бормотать:

— Да что же это делается, да что же это делается, да что же я делаю!

Последняя фраза кнутом стегнула Лекса. «Что я делаю?! Не абстрактные «они», не сомнительные «мы», а вот именно я, Лекс, капитан роты, офицер Омеги. Я, клявшийся защищать и помогать, я, по развитию своему превосходящий диких, такой дисциплинированный, я, со стальными принципами и мускулами! Ведь на мне ответственность, Бохан далеко — на юге, на Кавказе, в Цитадели Омега, а я здесь. И я только что приказал стрелять».

— Молчи, молчи, — в такт причитаниям Глыбы повторял Барракуда, — молчи, сукин манис, молчи, ползуна тебе в зад, расчувствовался, разгильдяй, нюни развесил, жопа с ушами… Работай давай, работай, Глыба, жми гашетку!

Кусака со страшным, мертвым лицом помогал Глыбе и Барракуде. И только Лекс опять остался не у дел. Один на один с перископом, микрофоном и мыслями.

— А не спеть ли нам, ребята? — предложил Кусака. — Давайте споем.

И затянул с надрывом, как балладу, гимн Омеги. Слова, некогда исполненные патриотизма, а теперь пустые, пошлые, наполнили танкер:

Славься, Омега, славься, твердыня!

Славься навечно, последний оплот!

Знамя твое поднимаем отныне,

Бохан великий к победе ведет!

Глыба ударил кулаком по пульту, не задев, впрочем, ни одного рычага.

— Нет! — взревел Глыба. — Не то поешь! Не так поёшь! Замолчи!

— Успокойся, — приговаривал Барракуда, — всё так, всё как обычно. На, хлебни.

Не в силах выносить этого, Лекс потянулся к поясной кобуре, в которой носил табельный пистолет. Сейчас он пустит себе пулю в висок, и все закончится… Глыба, внезапно прекративший истерику, спокойно приказал Кусаке:

— Держи капитана. Он у нас что–то расчувствовался. Кусака подскочил к Лексу, вывернул ему руку.

— Прости, капитан, но это ты зря. Это война, капитан, а на войне нельзя так. Лекс уже и сам устыдился минутной слабости. Смерть — не выход. Оседало облако пыли. И было тихо.

— Саперов под прикрытием — осматривать дорогу! — скомандовал он. Кусака отпустил его. Глыба дотянулся и хлопнул по плечу:

— Вот это по–нашему! Вот это, капитан, настоящий героизм пополам с раздолбайством!

* * *

Саперы обнаружили противотанкерные мины и благополучно их уничтожили. По связи разорялись командиры рот, от комбата Грица пришел указ: убивать всех. Без разбору. Зачистить Москву.

Лекс превратился в механизм управления. Чувств не осталось, пришло опустошение и, как ни странно, освобождение. Экипаж головного танкера тоже подобрался, уже никто не причитал, не пел. Даже трезвый и грустный Кусака молча делал свое дело.

Проехать. Встать. Открыть огонь по уцелевшим зданиям — на опережение. Движение? Прямой наводкой по цели — пли! Кто там был, партизаны или перепуганные мирные жители, уже не важно. Омегу укусили. Омега озверела. Громадный организм, в который превратилась армия Бохана, хотел выжить. И желательно, целиком.

Карты Москвы, старые, еще Древних, и новые, не отражали картины города. Москва постоянно менялась: здания разрушались от погодных условий, от ветхости или в ходе уличных боев; местные расчищали одни дороги и заваливали другие, возводили лачуги и стены.

Навстречу колонне вырулили три сендера. Открытые, сваренные из разнокалиберных труб и прутов арматуры, на высоких колесах, они не могли противостоять танкерам. Но помимо водителя, в каждом сендере было по стрелку со странной винтовкой, длинноствольной, с утолщением на конце. Ружья установили на специальные упоры — в руках такую дуру удержать никто не смог бы.

— Хана, — прошептал Глыба. — Бронебойными палить будут. Если еще и зажигательными….

— Огонь! — завопил Лекс одновременно и своему экипажу, и остальным по радиосвязи.

Но танкер — машина массивная, инертная. Пока остановится, пока развернется, пока прицелится… Сендеры мельтешили, двигались зигзагом, и капитан надеялся, что с точностью стрельбы у диких возникнут проблемы.

Открыли огонь из пулеметов, главные орудия танкеров не годились для стрельбы по шустрым сендерам.

— Откуда у них противотанковые? — удивился Глыба и сам же себе ответил: — Эвона, древние какие. Наверное, еще до Погибели устарели десять раз.

Дикие начали палить. С первого раза ни по кому не попали и отъехали — перезаряжались. Танкеры перли вперед, надеясь смять наглецов, и стреляли, не переставая. Лекс с удовлетворением отметил, что ружья у диких однозарядные.

— По колесам, — приказал он в микрофон, — по колесам стреляйте!

Сендеры снова приближались, опять зигзагом. Один подбили, он покатился, сминая трубы, из которых был спаян, водителя, стрелков. Головной танкер внезапно будто толкнуло и повело, Глыба заорал нечленораздельно, а Кусака почему–то спокойно произнес:

— В гусеницу. Вот если бы в движок…

Второе попадание пришлось в башню, и Лекс понял: стреляют не зажигательными, просто бронебойными. Глыба убивался по танкеру, как по любимой женщине.

— Оставаться на местах! — крикнул Лекс. — Огонь!

Барракуда снял стрелка со второго сендера. Кто–то изловчился и из пушки жахнул по третьему.

— Все целы? — спросил Лекс сразу у шести экипажей. — У нас поломка: гусеницу пробили. Будем чиниться. Организовать оборону, обыскать сендеры. Он распахнул люк и выскользнул наружу. Московский воздух вонял гарью.

* * *

Их нашли в подвале разрушенного здания — мутанты, самки с детенышами, не человекообразные, а страхолюдные отродья. Выволокли на улицу, хотя могли бы расстрелять там, внизу. Механик заканчивал возиться с гусеницей, Лекс стоял над душой и курил — то ли уже появилась привычка, то ли вкус табака перебивал вонь Москвы.

— Что с этими? — брезгливо поинтересовался сержант.

Лекс глянул на мутантов и отшатнулся. Ну и хари. У той самки, что стояла ближе к нему, было три ряда отвисших грудей, прикрытых не сходящейся на них кожаной жилеткой. Мутантка крутила носом–пятачком, моргала слезящимися глазенками. За ее юбку, тоже кожаную, цеплялся детеныш, весь покрытый темной шерстью.

— Какая погань! — с чувством произнес Лекс.

Этих приказано было уничтожать в первую очередь — генерал Бохан считал мутантов недостойными жизни. Сейчас, глядя на уродов, капитан с ним соглашался.

И все же… Мутантки держались с достоинством: не орали, не бились в истерике. Стояли, выпрямив спину. Одеты — значит, разумны.

Лекс уже почти отдал приказ расстрелять, но осекся. Вспомнил Тойво. Он уже убил невиновного.

Подчиненные ждали, не сомневаясь в решении командира. Прикажи Лекс отпустить мутантов — тут же доложат Киру, и он наконец–то получит шанс разделаться со старым недругом.

— Кто вы? — спросил зачем–то Лекс у мутантов.

Они или не поняли, или не сочли нужным отвечать. Только разнылся самый мелкий детеныш, и самка сунула ему грудь совсем человеческим движением.

— По приказу генерала Бохана, — Лекс не узнавал свой голос, — во имя Омеги вы должны быть уничтожены. Примите судьбу, не ропща.

Откуда взялись эти слова? Зачем Лекс их произнёс? Он не знал. Он просто выполнял приказ, снова выполнял, хотя уже ослушался один раз — на ферме люберецких. Но сейчас Лекс понимал: оставь хоть одного за спиной — выстрелят вслед. Мутантка с тремя рядами грудей склонила голову, будто соглашаясь.

— Вот ведь, — пробормотал механик, отвлекшийся от танкера, — понимают чего–то… Тоже живые ведь твари. С детями.

На механика зашикали. Осталась малость — приказать солдатам открыть огонь. Лекс медлил, раз за разом обращался к себе, спрашивал: останешься ли после этого собой? А если нет, в какую сторону изменишься? Снова полезешь за пистолетом, снова не сможешь застрелиться? Позор. Не офицер — тряпка. Сдавай командование и увольняйся. Сочтут дезертиром. Как Артура.

— Капитан! — закричал дозорный.

Лекс обернулся на вопль. Изо всех щелей, из разрушенных и вроде осмотренных зданий лезли мутанты. Самцы. Злые и хорошо вооруженные.

— Огонь! Но стрелять начали еще до приказа.

Лекс выхватил пистолет и пустил пулю в лоб грудастой. Ее выродок заверещал, кинулся на Лекса, пришлось отшвырнуть его ногой.

Если до этого потерь не было, то мутанты застали омеговцев врасплох, и в первые минуты боя убили несколько солдат. Рядом с Лексом, укрывшимся за гусеницей, валялся механик — ему выстрелом разворотило живот. Раненый скулил. Лекс в отчаянии смотрел на люк танкера: не пробраться, сразу «снимут». И автомата нет, только бесполезный в массовом бою пистолет. Сколько же тут мутантов? Откуда? Ловушка. Дьявольская хитрость. Неужели и правда Артур?

Неожиданно для Лекса «тройка» рванула вперед, гусеницами сминая мутантов. Даже сквозь рев двигателей и грохот выстрелов он расслышал хруст костей и влажное чавканье плоти. Мутанты не собирались отступать, настроены были драться до последнего. Из своего укрытия Лекс наблюдал за бойней.

И с каждым убитым. — не важно, с какой стороны — все больше хотел заорать «Я не играю!», как в детстве. Сбежать. Или встать на сторону защитников Москвы.

Темно. Вверху, под потолком, — переплетение ржавых, блестящих от сырости труб. Странные стены — гладкие, кое–где поросшие бурым мхом. На толстой, в два обхвата, трубе набухла капля. Повисела, переливаясь, сорвалась… Ба–бах! Артур схватился за голову — недалеко, возможно за стеной, рванула граната.

— Тс–с–с, лежи. — Тимми села на корточки, приникла к стене. В темноте за трубами зашевелились.

— Что там? — спросил Маузер.

— Да капец, сам посмотри.

Значит, не бросили. Артур закрыл глаза, потер виски и нащупал корку — из правого уха текла кровь и засохла.

— Контузия, — проговорил Маузер, заглядывая в щель в стене. — Повезло, что цел остался. Относительно цел, если бы…

Его голос утонул в реве мотора. Задрожала земля. Тимми оттеснила Маузера, раскрыла рот. Когда машина проехала, девушка продолжила:

— Ни хрена себе, сколько их! Долго, собаки, готовились. Ты предупреждал всех, когда они переправы начали подминать, но кто тебя слушал? Никто.

— Да что теперь! — Маузер махнул рукой и достал самокрутку. — Блин, последняя!

— Раньше сваливать надо было, а теперь что? Их тут как муравьев у муравейника!

— Я могу идти, — прохрипел Артур. Собственный голос звучал глухо и далеко. Артур сел. Голова кружилась, тошнило, звон в ушах усилился. Держась за трубу, он поднялся.

— А если мирными прикинуться? — предложила Тимми.

— Я бы на их месте всех мочил, — покачал головой Маузер. — Мирные попрятались по своим норам… Да и не бывает на Пустоши «мирных». Вымерли. Естественный отбор.

— А если подождать, пока проедут? — опять подал голос Артур. — И вечером от дома к дому… Есть хоть, куда бежать–то?

— Есть. Да на ту же помойку.

— Не пойму, зачем мы здесь? Сразу было ясно: бесполезно сопротивляться…

— Да?! — взвился Маузер. — Все так решили: моя хата с краю. Вот омеговцы пришли и воцарились. И передавили всех поодиночке. А кто остался, тот считай раб. Теперь да, поздно суетиться. Скоро построят огромные печи и будут там сжигать тех, у кого не тот цвет глаз или, скажем, волос. Вот ты, Артурка, как раз–таки на еврея похож! Главное — построить, а еврей всегда найдется.

Лицо Маузера сделалось как у сумасшедшего, в темноте белые линии его татуровки, казалось, горели и сверкали белки глаз.

— Тихо! — взвизгнула Тимми, указав в темноту. — Там кто–то есть… Шаги, слышите?

Мужчины одновременно схватились за автоматы. За стеной ухнуло, застрочил пулемет жахнул одиночный выстрел. Кто–то заорал, кто–то выругался. Сквозь звон в ушах Артур различил: сюда идут!

Маузер уже приготовился дать очередь в темноту, но Тимми положила руку на ствол автомата:

— Подожди, вдруг свои?..

Едва она договорила, в помещение вломился оборванец с простреленной рукой. Упал и пополз на заднице, пока не уперся в стену. Его здоровая рука сжимала карабин.

— Что там? — спросил Маузер.

Мужик, даже скорее дед, заорал и наобум пальнул, но стрелял он левой рукой и промахнулся. Тимми, выбив у него из рук карабин, пнула незваного гостя:

— А ну тихо сидеть! Дед кивнул и пробормотал:

— Всех бьють, от мала до велика. За что? — Жидкая бороденка его затряслась.

— Это, дедушка, война.

Артур тронул стену и понял, что это металл. С улицы металл проела ржа, и образовалось множество маленьких дырок, сквозь которые проникали тонкие солнечные лучи, играя золотистой пылью. Потемнело: кто–то прижался к стене. Застрочил автомат. Стреляющего било о стену отдачей.

— Омеговец, — заключил Маузер.

Боец перестал стрелять — очевидно, менял в автомате рожок, — и в этот момент рядом с ним взорвалась граната. Омеговец, проломив ржавую перегородку, рухнул прямо на деда. Тот заверещал. В горло умирающего солдата впились осколки, он хрипел, пытаясь их вытащить, и захлебывался кровью. Наконец дед сбросил с себя раненого и на четвереньках пополз на улицу, где тотчас получил пулю в голову.

Подождав, пока ноги омеговца перестанут дергаться, Маузер склонился над ним и попытался снять жилет.

— Артур, как это работает? У тебя быстрее получится. Хоть какая–то защита.

— Если из автомата выстрелят, то жилет не спасет, — сказал Артур, справился с застежкой и стянул с убитого трофей.

Убитый был высок и плечист. Бронежилет Маузер уступил Артуру, шлем — Тимми. Себе забрал патроны. Из дыры в убежище была видна проезжая часть улицы, где все еще шел бой: омеговцы пытались разобраться, откуда по ним стреляет снайпер. Артур заметил, как минимум двух стрелков. Из подворотен тоже палили. Чуть дальше, загораживая проезд, дымил просевший на передние колеса грузовик. Этого ли ожидала Омега? Или рассчитывала на большой честный поединок?

— Надо уходить, — проговорил Маузер. — Гляньте: сюда танкеры ползут. За мной!

Пригибаясь, шли по узкому тоннелю. Артур подозревал, что это труба. Труба выводила в огромный зал. Крыша много сезонов назад обрушилась внутрь, и теперь не понять, что здесь было. По обломкам, вдоль стеночки Артур двинулся к выходу. Выглянул, пытаясь сосредоточиться на расплывающейся картинке. Узкая улица меж развалин, жилой двухэтажный дом, из окон выходят ржавые трубы печей. Никого. Танкер не пройдет, грузовик вряд ли без сопровождения отправят. Омеговцы сюда не сунутся, если приказ не поступит: наверняка тут много местных, которым не хочется умирать. И омеговцы жить хотят. Наемники — особенно.

— Выбегаем по одному, прячемся во–он в тех развалинах, — командовал Маузер. — Я первый, следом Артур, Тимми прикрывает. Тут нет омеговцев, но местным я не стал бы доверять. Вдруг им автоматы наши понравятся?

Он выскочил на улочку, засыпанную битым шифером, и понесся в убежище вдоль стены. Артур тоже пытался его прикрывать, но картинка перед глазами плыла, а оконные проемы двоились.

— Давай, контуженный. — Тимми подтолкнула в спину. — Только побыстрее и не падай.

Артур кивнул ей и, собрав все силы, бросился вперед по танцующей улице. Обломки под ногами плясали, дома то разбегались, то нависали, грозя раздавить. Вроде бы стреляли из жилого дома. А может, на соседней улице. Кричала Тимми… Или это чужой голос?

Нырнув в дверной проем, Артур залег за стеной. Три Маузера постепенно собрались в одного. На Артура он не обращал внимания, выглядывал из укрытия и поминал древних мутафагов. Прицелился, дал очередь по жилому дому.

— Вот же урод сраный! Отморозок. Своих–то чего мочить? Тимми, ты как?

Девушка ответила, но ее голос тонул в грохоте и возгласах, доносящихся с соседней улицы.

— Не ходи, там снайпер! — заорал Маузер. — И не один!

Но Тимми его не услышала, высунула бритую макушку, осмотрелась и рванула к своим. Бранясь, Маузер поливал свинцом невидимых снайперов, Артур его поддерживал, хотя не видел, в кого стреляет. Тимми добежала, нырнула в укрытие и перевела дыхание.

— Идиотка! Ты что, не видела, что работает снайпер?! — заорал на нее Маузер.

— Мне нужно было сидеть там до посинения?..

— Заткнись. Просто делай, как я говорю. В следующий раз получишь в зуб, и не посмотрю, что ты баба. — Он зыркнул на Артура и замолчал. Потупившись, Тимми уронила:

— Прости.

Но Маузер уже остыл. Высунулся и обозревал окрестности. Приподнятый уголок его рта подергивался. Он вдруг насторожился, схватил автомат, прицелился и одиночным выстрелом снял осмелевшего снайпера. Тот коротко вскрикнул и затих.

— Теперь так же, по одному, на ту сторону в переулок. В той же очередности.

Оглядевшись, Маузер бросился вперед зигзагом, достиг заветного переулка и метнулся назад с криком:

— Уходим, облава!

Артур разглядел темные силуэты, выскочил из укрытия и вслед за Маузером понесся по переулку. Как только они свернули в заваленную мусором подворотню, сзади донеслись выстрелы. Артур надеялся, что зачистка жилого дома задержит омеговцев.

Из двора выхода не было. Выругавшись, Маузер стал перелезать завал, карабкаться по обрушившейся стене. Артура тошнило и мотало из стороны в сторону, но он крепился. Путеводной звездой маячила впереди жилетка Тимми. В переулке топали. Ближе, ближе… Артур понимал, что в грохоте боя не может слышать шагов, это разыгралось воображение, но волосы вставали дыбом. Замешкавшись, он обернулся. В этот самый момент из подворотни выскочил первый омеговец, прицелился. Артур его опередил. Солдат упал на живот, второй не рискнул показываться.

— Спасибо! — крикнул Маузер. — Беги, прикрою!

И Артур побежал на четвереньках по мусору, сдирая кожу на руках. Тимми была уже на самом верху, рядом с Маузером, в исступлении строчащим по врагам.

— Вот вам, фашисты! — хрипел он, и лицо его было безумным.

— …гранату… давай, — донеслось из подворотни.

Последний рывок — и Артур перегнулся через стену, повис. Во дворе громыхнуло, над головой пролетели то ли камни, то ли осколки.

— Прыгай! — крикнула Тимми.

Артур глянул вниз, но правильно оценить высоту не смог. Будь что будет, Тимми же цела. Он разжал пальцы, упал, перекатился. Вроде ничего не сломал. Правда, в голове все перемешалось. Маузер поднял его, поволок вперед:

— Молодец, настоящий боец, я в тебе не ошибся. Ковыляли мимо развалин, опять карабкались по завалам. Ноги застревали меж обломков кирпичей; Мир перед глазами плыл и танцевал, будто Артур напился вдрызг. Маузер вздрагивал от каждого шороха и ругался. Тимми молчала и держалась тише воды ниже травы.

Одно Артур понимал: они двигались на восток, подальше от заката, залившего кровью горизонт. Чуть не нарвались на врага: омеговцы зачищали жилой дом, построили у стены всех жильцов, включая женщин и детей.

— Готовьсь! Цельсь! — рявкнул командир. — Пли! Маузер закрыл Тимми глаза.

— Незачем нам это видеть.

Девушка плелась позади и шмыгала носом, Артур пытался идти сам. Подул ветер и принес рев мотора. Маузер насторожился, казалось, даже его уши чуть повернулись на восток. Постоял, втягивая воздух раздувающимися ноздрями, и скомандовал:

— Бежим. Ищем надежное укрытие, иначе хана!

Рванули на север. Артур догадался, что танкеры заходят с юго–востока. Следом за колонной идут омеговцы. Главное — дотянуть до ночи, а там пробраться на юг. Вернуться домой. Если есть, куда возвращаться. И к кому. А потом… Если будет смысл… Если.

Споткнувшись, Артур растянулся на дороге. Не ушибся, но носом хлынула кровь. Маузер схватил его за жилет, рывком поставил на ноги и, оттянув веки, заглянул в глаза.

— Хреново, — вздохнул он. — Сотрясение мозга. Тебе бы полежать, а времени нет!

— После смерти належусь, бежим!

По идее, шум моторов должен был отдаляться, но он все нарастал. Пришлось повернуть на запад, где тоже орудовали омеговцы.

— Не могу понять, что за район, — задыхаясь, хрипел Маузер. — Нам бы найти метро!

Шли по убранной улочке. По–видимому, в окрестностях много обитаемых домов — протоптаны тропки. Позади грохотало — крошились завалы под гусеницами танкеров. Артур обернулся на шум. В этот миг из подворотни вырулили вооруженные местные и открыли огонь, не разбираясь, кто перед ними: свои или чужие.

Маузер приник к дому и ответил им. Артур, пригнувшись, рванул в открытую дверь, но не попал и врезался в косяк. На улице стало шумно. Поменяв рожок автомата, Артур высунулся и пальнул по разбежавшимся бандитам. Маузера не было. У стены скрутился калачиком человек.

Тимми! Забыв об опасности, Артур бросился к ней. Девушка была жива, держалась, закусив губу, за простреленный живот и старалась не смотреть на алую лужицу.

— Артурка, — шепнула она. — Пусть Игорь вернется, ну что уже?.. Зачем он?..

Теперь понятно, куда подевался Маузер, — побежал мстить. Артур на его месте поступил бы так же.

— Вода есть?.. Пить… хочется… Черт, а подыхатьто… страшно… Отвинтив крышку, Артур поколебался и снова повесил флягу на пояс:

— Нельзя тебе.

Тимми не ответила, часто–часто заморгала, закатила глаза, дернулась и затихла. Артур стоял над ней, захлебываясь беспомощностью. Что делать? Помогать Маузеру? Сам справится, да и помощник из него сейчас скверный.

Артур уселся рядом с Тимми, уткнувшись лицом в колени. Странное дело, но он успел к ней привыкнуть! Как же так? Так нелепо…

Загрохотало совсем рядом. Он поднял голову: соседний дом рухнул, взметнув облако белой пыли, — на улицу въезжал танкер. Зачем–то подхватив Тимми, Артур метнулся в дом напротив. Кто–то налетел, сбил с ног. Черно–белые линии на лице, на запястье татуированная цепь. Маузер.

— Ей уже не поможешь, — проговорил он, в голосе звякнул металл. — Уходим. — Схватил Артура за руку и потащил за собой, приговаривая: — Надо спрятаться. Правда, не знаю зачем.

— Ты догнал их? — спросил Артур, глядя на его окровавлейные руки.

— Да. Выпустил кишки. Пусть подыхают.

Сначала бежали, потом шли. Грохот боя отдалялся, отдалялся и остался далеко позади. Когда закончились силы, решили отдохнуть в гигантском здании, похожем на ангар. Под самым потолком на прогнувшихся балках висел ржавый крюк. На полу, присыпанные осколками шифера, валялись покореженные емкости разных размеров, а в середине помещения угадывался гигантский котел. Стены выглядели надежными — танкер не своротит.

Вздохнув, Маузер уселся на пол, сжал челюсти и зажмурился. Уперся лбом в ладонь. Артур его понимал: он остался один. Совсем один. Вокруг люди, которые не понимают и половины его слов. А он помнит этот город цветущим. Помнит много–много улыбающихся людей на улицах и диковинные цветные машины, огромные дома с блестящими стеклами и деревья до самого неба.

Беспокоить его Артур не стал. Для него потеря Тимми страшнее, чем для Артура потеря семьи. Потому что Маузер здесь чужак.

Артур улегся рядом с Маузером и вперился в белое небо. Вскоре оно стало голубым, а потом — синим. Маузер вздрогнул, будто просыпаясь от спячки, глянул вверх. Это был тот же человек, но что–то в нем неуловимо изменилось.

— Отдохнул? Теперь идем. Вечереет. — Переступая через обломки, он направился к дверному проему.

Бохан был занят, и Орв получил относительную свободу, по крайней мере генерал не требовал, чтобы мутант все время находился рядом. В Цитадели Омега царило деловое оживление, и Орв тщетно искал место, где не мельтешили бы люди.

Сегодня ему было особенно муторно. И гронги, Низшие, оставшиеся без внимания хозяина, постоянно тянулись к нему. Орв закрылся. Как потерянный, он бродил между зданиями по гравийным дорожкам, шарахался от пробегающих офицеров. Почему–то лезли в голову воспоминания и примешивалась тоска по дому, который Орв уже начал забывать.

Сколько ему еще отмерено сезонов, как долго продлится заточение «соратника и друга» Бохана? Орв — любимая игрушка, Орв — ручной мутант генерала. Помощник, пусть и не добровольный.

В поисках спокойствия он набрел на лазарет научников. Здесь уже не лечили недужных курсантов и действительных солдат — палаты переоборудовали в лабораторию. Туда Орв уже несколько раз наведывался и даже беседовал с научниками, получая удовольствие от общения с умными, образованными людьми: Рассудив, что в лабораторию суета не проникла, что там прохладно и тихо, он распахнул незапертую дверь.

В пустой комнате пахло страхом. Мутант замер. Раньше он не замечал ничего подобного. Теперь же чужой ужас давил на него, не давая вздохнуть. Подопытные мутафаги? Орв в нерешительности топтался на пороге. Если научники мучают зверей, не стоит вмешиваться: все это творится во благо познания, ибо людям закрыты другие пути. Орв мог бы помочь, но его не просили. И все же… неужели мутафаги?

Чужое отчаяние облепило мокрой тряпкой. «Ну что ж, — сказал себе Орв, — ничего не случится, если я посмотрю. Даже если научники прогонят меня… Это всё нервы, должно быть. Я чувствую, что происходит на Пустоши, а ведь армия перешла в наступление и Москва сейчас залита кровью. Да, точно. Я чувствую это, как ни закрывайся. А в лаборатории спокойно».

Убеждая себя, он сделал шаг, еще шаг. Хлопнула за спиной дверь. Орв вздрогнул. Будь он дома, нарвал бы травок успокаивающих, воскурил душистый дым, погрузился в медитацию и разобрался в себе. Но людям Пустоши и людям Омеги чуждо самокопание. И даже генерал Бохан ни на миг не остается в благословенном одиночестве.

Научники куда–то ушли из лаборатории. Орв пожал плечами и тоже собрался выйти, но вдруг что–то позвало его снизу, из–под пола. Он прислушался. Звали молча, отчаянно и настойчиво, не надеясь достучаться. Звал кто–то из его народа.

Орв проделал несколько дыхательных упражнений, чтобы унять сердцебиение — внезапно дал о себе знать возраст. Где вход в подземелье?

В лаборатории светло, окна закрашены белой краской, электрические лампы горят под потолком. Столы заставлены колбами, ретортами, газовыми горелками, возгонными аппаратами. В стороне на полу — центрифуга. Микроскопы. Когда только попал в Омегу, Орв ими заинтересовался, потом остыл… Сколько ни приближай, не увидишь скрытого.

Да где же?.. Застекленные шкафы с книгами, инструментами, препаратами. Банки, заполненные формалином, — в них плавают прозрачные, изжелта–зеленые органы всевозможных тварей. А вот новый образец. Сердце, почти человеческое… Орв растерянно присмотрелся: большое, в полтора кулака взрослого мужчины, кажется, не четырехкамерное… Зов усилился. Шаман возобновил поиски тайного хода.

Погруженное в формалин сердце напомнило ему что–то, виденное давно. Он попробовал толкать шкафы — не поддавались. Сердце мутанта. Вот что это.

Орв зарычал — тихо, чтобы не услышали. Оставалось надеяться, что соплеменник попал в руки научников уже мертвым, но надежда эта была слабой и глупой.

Стену напротив шкафов почти полностью закрывали плакаты с изображением органов людей и мутафагов, строением клеток разных тканей… Орв в отчаянии сорвал плакат — тот поддался неожиданно легко. Бумагой была оклеена стальная дверь.

Внизу не чувствовали Орва, но продолжали беззвучно кричать. Дрожащими руками он отодвинул щеколду. И как это раньше не заметил двери? Впрочем, уже не важно. От порога в подземелье уводили ступеньки, достаточно широкие и удобные. Орв взялся за перила, и сердце его снова зашлось в приступе.

Орву очень не хотелось спускаться и видеть то, что он увидит. Очень. Орв понимал: его жизнь изменится. Она менялась уже не раз и не два, но в этот раз, Орв чувствовал, последний её отрезок подходил к концу. А дальше — смерть, в глаза которой шаман смотрел, но не верил, что она реальна.

Еще можно было повернуть назад, выйти из лаборатории, отыскать Бохана, выслушать его успокаивающую ложь и попытаться забыть.

Орв отругал себя за малодушие. Никогда еще шаманы не пасовали перед трудностями и лишь улыбкой приветствовали неизвестность. Подобрав полы балахона, Орв начал спуск.

Внизу отчаялись — зов сменился неслышным поскуливанием. Орв уже одолел лестницу и брел мимо клеток, рассчитанных на существ разных размеров, от мелкого мутафага до панцирного волка, маниса, человека… мутанта. У крайней клетки Орв остановился.

Мутант не мог в ней стоять, только лежать или сидеть. Сейчас он, обхватив руками колени, замер в позе эмбриона. Подземелье освещалось скудно. Клетка была закрыта на висячий замок. Орв остановился, не решаясь окликнуть соплеменника.

Пленник страдал. Тело его было истерзано экспериментами, и невыносимо болела душа.

Повинуясь привычке шамана, Орв раскрылся навстречу страждущему. О да, пленник нуждался в помощи. Не только в свободе и лечении — он жаждал беспамятства. С закрытыми глазами он продолжал видеть кровь, в тишине подземелья — слышать выстрелы. Орв схватился за сердце и осел на пол. Он узнал пленника, узнал кровь, пролитую в его памяти.

Гоп, нерадивый ученик, оставленный вместе с родиной много сезонов назад. Его, Орва, племя. «Не открывай глаза, — безмолвно взмолился Орв, — не смотри на меня, предателя. Ибо вина моя велика. Не открывай глаза. Дай мне набраться смелости взглянуть тебе в лицо». Пленник почувствовал чье–то присутствие. Поднял голову.

В первый миг он не узнал Орва. Он вообще не понимал, что находится в подземелье Омеги, думал, что перед ним научник, пришедший пытать или убить. Законсервировать сердце или, может быть, мозг. Содрать шкуру, набить чучело. Потом взгляд Гопа прояснился, кровь и вспышки выстрелов ушли из его разума.

— Учитель?! — прохрипел Гоп. — Скажи, учитель, это ты? Орв с трудом поднялся, дрожащей рукой прикоснулся к надежному замку.

— Это я, Гoп. Я пришел на твой в–вов. Скаф–фы, что делали с тобой?

Гоп, извернувшись, подполз к дверце, через решетку, потянулся — тронуть учителя, проверить, не видение ли. Гоп плакал. Он заговорил, сбиваясь и по нескольку раз повторяя одно и то же, обвинял себя, оправдывал себя и лишь о главном не мог поведать — о судьбе стойбища. Орв выслушал — это велел ему сделать долг шамана, — потом, как мог мягко, заставил ученика умолкнуть, коснулся сознания, зарылся в память. Гоп спал. Он видел тревожные сны, которые вместе с ним смотрел учитель.

* * *

Были только звуки. Отделенный от соплеменников, запертый в чулане, лишенный общества и света, Гоп жадно вбирал звуки. Окружающий мир менялся быстро: он слышал и земляков, и резкий говор омеговцев. Потом — больше омеговцев. Потом — только омеговцев. Его соплеменники молчали.

В темноте он потерял представление о времени, мерил сутки мисками каши, кружками воды да позывами к мочеиспусканию, но путался и сбивался со счета. Он чувствовал себя предателем. Он был здесь. Они, его соплеменники, были там.

И все потому, что Гоп назвал себя учеником шамана, соврал, приукрасил — учитель Орв прогнал его, недостойного, хитростью отправил в племя, и стал Гоп пастухом. Омеговцы хотели шамана, но шаман–то ушел, покинул стойбище! Бросил соплеменников на произвол судьбы…

Гоп всегда приукрашивал. Он хотел нравиться. А в тот момент, когда светловолосый палач допрашивал его, Гопа мучила жажда, очень мучила, он ноги омеговца поцеловал бы за кружку воды. Наверное, рассветало. Почему–то казалось, что там, за стенами, — рассвет.

Он слышал команды, понимал их смысл и бросался на стены, телом пытался пробить их — но не мог. Обессиленный, рухнул на колени. Грыз пол, молотил по нему кулаками — но земля не разверзлась, не приняла его. А соплеменники шли на расстрел. Он кричал, пока караульный не заткнул ему рот кляпом. А соплеменники становились на краю рва.

Он давился слезами, выгибался дугой, жилы на шее вздувались от небывалого, задушенного вопля. А соплеменники закрывали глаза, повернувшись к палачам спинами. Он проклял себя. А соплеменники падали как подкошенные.

И он затих, измученный, так и не умерший, оставленный в живых — в насмешку ли, в назидание, он не знал. Теперь в его снах лилась кровь, не переставая, не впитываясь в рассохшуюся землю Пустоши, реками текла, такая же алая, как у людей, точно такая же, как у омеговцев.

* * *

Орв сжал пальцы Гопа, вцепившиеся в решетку клетки. Если бы только взять на себя боль ученика, вернуться в прошлое и убить Бохана до того, как он отдал приказ! О, если бы Орв был всесилен!.. Или хотя бы лишиться памяти, не видеть, не слышать, не осязать.

— Учитель, — всхлипывал Гоп, — нет мне прощения, учитель! Я жив! А они умерли, они все умерли, не пощадили даже детей!

— Ты не виноват. — Орв не узнал свой, ставший старческим, голос. — Когда веф–фытся история, человеческие судьбы и ф–фызни стоят не больфе, чем судьбы и ф–фызни ползунов. Нам не повефло родиться в эту эпоху, Гоп. Сейчас я отыф–фу ключ и выпуф–фу тебя.

— Скажи, учитель, а мы сможем отомстить? Здесь те, кто… Они здесь?

— Ты не будеф мстить. Сейчас я выйуф–фу тебя и спрячу. Я хочу, чтобы ты остался ф–фыв, Гоп. Ты должен ф–фыть и долф–фен рассказать всем о преступлениях Омеги, когда всё кончится. Я отомф–фу сам. И не волнуйся: я сделаю, что долф–фно.

Он отыскал связку ключей — научники ее и не прятали, — отпер клетку и помог выбраться Гопу. Молодого мутанта не держали ноги, и Орв тащил его на себе до лестницы, а по ступеням ученик кое–как поднялся сам.

Научники еще не вернулись, Орв снял с вешалки белый халат, приказал Гопу переодеться, отыскал марлевую повязку, чтобы тот закрыл лицо. Теперь никто не узнает в Гопе мутанта, а научников военные не различают.

Яркий свет после подземелья резал глаза, Гоп часто моргал, и по щекам его катились слезы.

Научники, конечно, обнаружат пропажу. Но не сразу. Если повезет, Орв успеет отомстить. Правда, у него не было плана, и он решил разделить цель на много маленьких. Для начала — спрятать Гопа.

— Идем ф–фо мной. — Орв ухватил Гопа под локоть. — И молчи.

Ученик повиновался. Улица, опустела: все в узле связи, слушают сообщения из Москвы. Что может человек или мутант, когда вершится история? Способен ли старый шаман повернуть время вспять?.. Орв понятия не имел. Шаманы — не убийцы, они служат жизни. Значит ли это, что шаман имеет право убить одного ради жизни многих? Существует ли большее зло и меньшее зло? Учителя Орва давно умерли, и ни в одной книге старый мутант не нашел бы ответа на свои вопросы. Он желал не мести — он жаждал справедливости.

Рассвет не должен пахнуть кровью, а закат — ужасом перед ночью. Дети не должны гибнуть, какую бы цель ни преследовали взрослые, за какой мечтой ни гнались бы.

Орв знал, кто виноват в уничтожении его народа. С этим человеком он ел за одним столом, беседовал, выслушивал его откровения и планы по захвату Пустоши. Но генерал Бохан ни словом не обмолвился о судьбе, уготованной мутантам.

Гоп слепо и доверчиво брел рядом. Орв огляделся. Куда бы его, чтобы не нашли? После гибели Бохана здесь начнется светопреставление, и возможно, Гопу удастся сбежать — ведь убийца будет известен… и уничтожен. Пора взглянуть правде в глаза: достаточно пожил. Хватит уже.

Гопа желательно спрятать поближе к воротам. Но там всегда много людей — заметят… Орв поразмыслил и повернул к продуктовому складу. Под ним, он знал точно, есть хранилища, неприкосновенный запас, куда интендант наведывается редко. Гопу будет, конечно, холодно, и снова его окружит тьма, но сейчас не время беречь чувства ученика. Жизнь бы ему сохранить.

* * *

В штабе царило безмолвие: все внимание собравшиеся отдавали сводкам с фронта. Генерал Бохан не мог усидеть на месте — вышагивал между столами, вертел в пальцах карандаш. За генералом как приклеенный следовал секретарь.

— Столкнулись с сопротивлением, — зачитал связист, — потери — три танкера, двадцать человек убитыми, девять ранеными.

— Москва хочет крови, — пробормотал генерал. — Что ж, она получит ее. Умоется кровью.

Бохан думал о гронгах: Низшие — вот гарантия успеха. Низшие держат и главу Южного братства, и других влиятельных людей Пустоши. Только Вертикальный город неподвластен Низшим, его придется брать силой, как изголодавшийся солдат берет женщину. Сравнение генералу понравилось, он даже повторил его про себя: как солдат — женщину. Да. Именно.

Жаль, офицеры не знают о тайном оружии. Волнуются, переживают за жизнь каждого рядового. Война — это война. Малая кровь и неизбежные жертвы — мелочи по сравнению с миром Пустоши. Какой бы ценой ни пришлось купить будущее, Бохан заранее согласился заплатить.

В зале было душно, кто–то открыл окно, но раскаленный воздух улицы не освежал. Генерал подумал, что, должно быть, в Вертикальном городе климат получше. Туда бы перебраться.

— Бои продолжаются на всем юге Москвы. Наши войска застряли, местные навязывают мелкие стычки, идут на минирование.

— Прорываться. Убивать всех на своем пути. — Генерал на миг остановился и возобновил движение. — Очистить город. Бабы новых нарожают от наших солдат.

А потом, когда Бохан уничтожит Москву, он займется мутантами. Гриц подал здравую идею: согнать выродков в концентрационные лагеря, перспективных оставить, остальных массово и гигиенично уничтожить. Когда Пустошь освободится от заразы — от кетчеров, бандитов, алчных фермеров, от потенциально опасных мутантов, — настанет очередь Вертикального города. Да, на пути к нему — другие селения, и некоторые группировки сильны, но у Омеги много солдат. И гронги. И генерал Бохан.

— Передайте: Москва должна быть зачищена до захода солнца.

Он не мог больше ждать, не мог больше терпеть! Воодушевление, высший подъем, пик жизни — вот что переживал сейчас Бохан. Он подошел к открытому окну, оперся обеими руками на подоконник, вгляделся в прекрасное белесое небо.

Что–то толкнуло генерала в грудь. Пальцы онемели, и подкосились ноги. Все еще не отрывая взгляда от неба, Бохан начал заваливаться назад. Он не понимал, почему не слушается тело, не осознавал свою смерть, пока не закричали Низшие, пока мир не взорвался болью, а за окном не возник силуэт Орва.

Сначала генерал не узнал его: Орв смотрел жадно, будто надеясь заглянуть в чужую смерть. Бохан успел пожалеть, что мутант заслонил небо.

* * *

Это оказалось проще простого. Орв представши что Бохан — опухоль, а он — лекарь. Врачеватель не жалеет полип, рука его не дрогнет, иначе опухоль пожрет организм. Орв видел, как пользуются оружием, но сам ни разу не стрелял.

Однако и это оказалось несложно. Приблизиться к караульному, заглянуть в глаза, забрать пистолет и знания о том, как им пользоваться. Осторожно пронести новое умение к штабу. Позвать Бохана: «Подойди к окну, соратник мой. Подойди к окну, друг мой». Подойди к окну, заклятый мой враг. Бохан не чувствует вмешательства — слишком увлечен.

Отряхнуть с себя мысли генерала — они прилипчивы и надоедливы, а последние мгновения хочется прожить чистым.

Прицелиться (караульный, а вместе с ним Орв, знал, как). Взвести курок. Нажать на спусковой крючок. Отдача почти не чувствуется.

Орв опустил оружие, шагнул к распахнутому окну и заглянул в стекленеющие глаза генерала Бохана. Пока еще никто ничего не понял. Не связали шамана, выстрел, падение генерала.

Орв проводил душу бывшего хозяина смерти в его вотчину, проследил, плотно ли закрылась дверь в жизнь. И бросил ненужный уже пистолет в пыль.

Он не собирался оправдываться, безропотно ждал, когда схватят, начнут бить, пытать, а может, сразу расстреляют. Он прощался с этим миром — шаман, переступивший через себя, предпоследний из своего племени.

Из штаба донесся многоголосый вопль отчаяния. Орв с удивлением отметил, что еще жив, открылся — и тут же угодил в ад. Стенали, метались гронги. Офицеры не слышали их криков, но чувствовали боль, и людей охватило безумие. Они рыдали над телом генерала, боевые офицеры плакали, как маленькие, покинутые дети, как запертые в подземельях Омеги гронги. Низшие, лишившиеся смысла жизни, погибали вместе с Боханом. Тело, от которого отрезали часть, продолжало жить и корчиться в агонии.

Орв в панике отступил, схватился за голову: он не мог закрыться. Чужое горе ворвалось в сознание, завладело им.

Не зная, где прячут гронгов, шаман не мог помочь им единственно возможным образом — отправить догонять хозяина, сторожить его по ту сторону, жаться к ногам его души. Крик усиливался, как усиливается ветер. Захлестывало Цитадель Омегу, сбивало людей с ног, лишало разума. Вот бьется на земле, как расстрельным утром бился Гоп, караульный, глаза его пусты. Вот из окна штаба, того самого окна, выпрыгнул полковник. Он рвет на себе волосы, рот раскрыт в беззвучном крике. Вот лекарь бежит к людям, тянет руки, жаждет помощи и защиты, но никто не в силах ему помочь. Орв сорвался с места и кинулся на крик — искать гронгов.

На учебном плацу курсанты, не прекратившие занятий даже сегодня, катались в пыли. Их наставник раскачивался на месте, вытащил из кобуры пистолет, приставил к виску. Орв мысленно погладил отчаявшегося по голове, заставил опустить оружие, погрузил в сон. Дыхание Орва сбилось, сердце болело так, что впору было лечь и умереть, но он не мог себе этого позволить. Плакали офицеры, плакали рядовые, и мир казался осиротевшим…

«Это я сделал, — сквозь боль думал шаман, — это я его убил. Я забыл о гронгах. Я забыл: он был не только хозяином смерти, но и хозяином Низших. Если не отправить неразумных за ним, сойдут с ума все люди. Обычные люди. Не хорошие и не плохие. Они воевали, убивали, и они продолжат воевать и убивать. Им нет дела до невиновных. Но не мне решать, достойны ли они жизни. Не мне. Я уже решил. Я ошибся. Не существует меньшего зла, не существует однозначного выбора… И теперь один труп потянет за собой другие».

Гронги почувствовали Орва, с которым мысленно разговаривали, когда генералу Бохану было не до них. Сознания их, недоразвитые, исполненные болью, атаковали шамана. Он остановился.

— Где вы?

Темное место. Свет с потолка. Еда. Вода. Дверь с решеткой — через нее приходил хозяин. Где хозяин? Вернуть хозяина. Где хозяин? Идти за хозяином.

— Ждите. Я найду вас. Я отпущ вас к нему.

О, если бы Орв мог замкнуть трансляцию на себя, оградить людей! Громыхнул выстрел — кто–то не выдержал. Человек не приспособлен к таким переживаниям, вечно прячется от них, но они настигают…

Орв пошатнулся. Устоял. Медленно, смиряя зачастившее сердце, побрел вперед, в эпицентр.

Там творилось невообразимое. В самых ярких кошмарах такого не снилось Орву. Над подземельем, где Бохан держал гронгов, копошились люди. Извивались, как ползуны в холмовейнике, толкали друг друга, заходились криком, царапали до крови щеки и руки, клочьями выдирали волосы, расшибали о твердую землю головы.

Орв забрал часть отчаяния, погрузил людей в полусон, теперь они двигались медленно. Ему второй раз за последний день пришлось спускаться в подземелье.

Караул — двое рядовых — повесился у входа. Чей–то труп с простреленной головой валялся на лестнице, Орв споткнулся о него, поскользнулся на крови и скатился вниз, кажется, сломав руку. Он уже ничего не чувствовал, только отмечал бесстрастно.

Вот они. Карлики, ниже Бохана, мечутся в своей благоустроенной клетке. Воют еле слышно — у гронгов очень тихие голоса, они не нужны Низшим. Орв присел на корточки перед клеткой. Чем их?.. Под рукой — ничего подходящего. Пришлось, пошатываясь, подниматься обратно, чтобы одолжить у караульных автомат. На этот раз Орв осторожничал, глядел под ноги.

Справиться с автоматом одной рукой было сложно, шаман мучился довольно долго, все обещая и обещая гронгам:

— Ф–фсё кончилось. Орв помоф–фет. Орв ф–фкоро…

На мысленное внушение не оставалось сил — он пытался экранировать подземелье, чтобы не перестрелялось все население Цитадели. Гронги не слушали. С каждым мигом они все больше погружались в отчаяние — безнадежное, как морось в сезон дождей, бездонное, как пасть Разлома.

Наконец Орв управился. Неумелой — память об обращении с автоматами он ни у кого не брал — рукой прицелился, прерывистой очередью освободил гронгов. Издыхая, последний послал ему не радость, но намек на улыбку.

И тогда Орв выронил автомат, опустился на пол и дал боли в сердце поглотить себя.

Он надеялся, что вспомнит молодость или счастливые моменты жизни. Но на ум почему–то пришел генерал Бохан, его мертвые глаза. Хозяин смерти, поглаживая гронгов, ждал последнего своего слугу.

Массовая истерика не взволновала Гопа — после расстрела соплеменников он немного свихнулся и слабо воспринимал чужое горе. Поэтому, когда омеговцы подняли крик, Гоп выбрался со склада, беспрепятственно подошел к воротам, отыскал заправленный грузовик, разобрался с управлением и выехал с территории Цитадели Омега. Он не мог позволить себе умереть. Он нес страшную правду, чтобы открыть ее народам Пустоши.

Лекс быстро сообразил: Омега увязла в Москве надолго и всерьез. Виноват в этом тот, кто приказал расстреливать всех без разбора, и у защитников города не осталось выбора. Теперь они пойдут до конца и попытаются забрать с собой как можно больше врагов. Да и кто знал, что в Москве столько мутантов?

Впереди грохотали взрывы, строчили автоматы, в вечернем воздухе звуки разносились далеко.

Батальон Грица укатил на запад, на просьбу прислать подкрепление по рации ответили, что ведутся бои и самим подмога нужна. А что еще можно ожидать от Кира?

— Никто не придет, — сказал Лекс, высунувшись из танкера. Оглядел остатки отряда: бойцов сорок. Из них пятеро лейтенантов и четыре сержанта. Куда большая часть наемников подевалась? Полегли? Или разбежались? Минут двадцать противник не стрелял.

— Неужто отбили атаку? — сам себе не поверил Кусака, положив автомат рядом.

Выяснилось, что он неплохой стрелок, а соображает так вообще на отлично. Наверное, и пьет для того, чтобы соображалку отключить.

— Похоже. — Лекс спрыгнул на землю и по привычке пригнулся, оглядел развалины.

Из каждого окнного проема могла выглядывать смерть. Город испустил дух, но и мертвецом продолжал жить, как симбионт, и теперь жаждал новой крови, хотел перемолоть чужаков в своей ненасытной утробе. Невозможно приручить симбионта — почему генерал Бохан этого не понимает?!

— Саперы! Отозвались три сержанта, высунули головы из укрытия.

— Надо бы растяжки поставить, пока затишье, — сказал Лекс. — Делаем так: первый, второй, третий взводы прочесывают окрестности, остальные — на месте. На рассвете попытаемся пробиться к нашим.

В успех операции Лекс не верил: слишком мало их осталось. И блеск в глазах наемников ему не нравился. Если он шел на войну за идеалы Омеги, жаждал навести порядок, то наемники воевали за деньги. Это была не их война, и умирать они не собирались.

— Капитан, мы с тобой пойдем! — вызвался Кусака.

— Нет, вы остаетесь. Глыба, лагерь на тебе. — Лекс понизил голос: — Следи за наемниками, что–то я им не доверяю.

— Капец, командир! — на удивление радостно заключил Барракуда.

— Выходит, да! — так же беспечно бросил Лекс. — И Москве, и нам, а вот Омеге — вряд ли. И Киру — вряд ли… Кусака, вдруг помру и не узнаю — где ты самогон берешь–то?

Кусака сделал невинное лицо, взъерошил патлы, заговорщически улыбнулся и признался:

— Дык это… Половина двигателя под самогонный аппарат переделана! — И заржал. Барракуда, похлопав его по спине, дополнил:

— Мы Кусаку в шутку механиком называли. Умный, зараза! Лекс усмехнулся и крикнул:

— Первый, второй, третий взводы! Оружие в руки — и за мной. Саперы, готовьте растяжки! Видите развалины? Прочесываем их. Кого заметите… сами знаете!

Лекс побежал вперед, подавая пример безумства и отчаяния. Он перестал быть собой, впал в сумасшедший, ребяческий азарт. Омега и отец–генерал отошли на задний план. Отец не предает детей. Осиротевшие подчиненные и командиры стали одной семьей, которой вряд ли удастся выжить, и все это понимали.

Прикрывая друг друга, оббежали разваленный дом вдоль и поперек: никого. Переступив труп дикого с развороченной головой, Лекс подал знак саперам. Те обогнули дом и засуетились на подходах. Возились около получаса. Убедившись, что опасности нет, Лекс при поддержке второго взвода отправился обыскивать следующий дом.

* * *

Отдых помог Артуру: в глазах больше не двоилось, тошнило меньше, только навалилась усталость и безумно хотелось спать.

Вдалеке гремел бой. Похоже, линия фронта сместилась на северо–запад. Несколько раз на пути попались трупы местных, пожираемые мелкими мутафагами. Мутафаги разбегались, а потом снова приступали к трапезе.

Маузер остановился и выхватил любимый пистолет: прислонившись к железке, сидел оборванец и держался за бок. Обернулся на шум, глаза у него были больные, воспаленные.

— Помогите, — прохрипел он.

Маузер отшатнулся, вспомнив «детишек» в подземелье, Артур тоже поспешил спрятаться.

— Пи–и–ить, — хрипел раненый. Маузер прицелился и пристрелил его.

— Чтоб не мучился, все равно не жилец.

Пошел вперед, переступил через труп. Артур последовал за ним. С каждой минутой Маузер все меньше напоминал человека, он уподоблялся танкеру, который ведут к неведомой цели.

— Что дальше? — поинтересовался поравнявшийся с ним Артур.

— Что скажешь, мне все равно. — Маузер улыбнулся, и оскал его был страшен. — У меня нет своей жизни и никогда не было. Выберемся из города, там и решим. Ты, наверное, на юг рванешь, к семье. Правильно тебя понял? Артур кивнул.

— Не хочу тебя разочаровывать, но… вдруг они мертвы? Что тогда? В кетчеры? Застрелишься? Будешь мстить, уничтожая омеговцев?

— А ты сам — куда?

— В Вертикальный город. Говорят, там есть человек, такой же, как я. И туда не добралась, — он сплюнул под ноги, — Омега.

— Тогда я с тобой. Маузер дернул плечами и застыл, поднес палец к губам, вцепился в автомат:

— Там, впереди, кто–то есть, — прошептал он. — Слышишь?

Действительно, переговаривались и вроде бы стучали камнем о камень. Маузер на цыпочках, пригнувшись, потрусил к длинному пятиэтажному дому, расколотому надвое огромной трещиной. Озираясь, Артур рванул за ним.

Лестница наверх была обрушена. Чтобы взобраться, пришлось подтягиваться на руках. С третьего этажа отлично просматривался двор, где омеговцы, похоже, решили устроиться на ночлег.

Территорию вокруг развалин усеивали трупы местных, омеговцев и, похоже, мутантов. Чернели свежие воронки. Два танкера и грузовик были раскурочены. Вероятно, здесь кипел бой и омеговцы его выиграли, но отстали от своих. Из–за соседнего дома выскочили двое бойцов, отошли на три шага от стены и принялись копошиться на земле.

— Растяжки ставят, — шепотом прокомментировал Маузер, глотнув из фляги.

Из подъезда высыпал отряд и направился к дому, где укрылись Артур и Маузер. Офицер в черном шлеме — судя по нашивкам, капитан — бежал впереди. Несколько бойцов вошли внутрь, остальные замешкались у входа. Артур собрался было бежать, но тут один из наемников выхватил нож и полоснул по горлу сержанта, стоящего спиной. Труп положили у стеночки и, переглядываясь, последовали за капитаном.

— Нам везет, — шепнул Маузер. — Назревает бунт, но все равно лучше спрятаться.

Коридор заканчивался огромным залом, где не так давно жили. Тут валялся почерневший трехногий комод, полусгнившие тряпки, с потолка свисали ободранные обои. Железными перегородками зал делился на комнаты. Очевидно, потом крыша прохудилась и люди покинули насиженное место. Артур и Маузер засели за проржавевшей до дыр перегородкой.

По коридору прокатилось гулкое эхо шагов. За простыней паутины, колыхавшейся на ветру, Артур различил человека в черном. Подойдя ближе, омеговец повернулся спиной, махнул идущим следом. Сердце билось громко, глушило остальные звуки. Артур прицелился в офицера, и он повернулся боком, скользнув взглядом по убежищу…

Да ведь это Лекс! Маузер вложил в руку Артура гранату. Палец другой руки нашел спусковой крючок. Держа Лекса на прицеле, Артур слышал собственное сердце, но ему казалось — это сердце Лекса, как хронометр, отсчитывает последние минуты. В коридоре затопали громче, в другом конце появились силуэты омеговцев.

— Эй, капитан!

Лекс метнулся к стене, стреляя по своим. Двое его сослуживцев упали, Лекс откатился в угол, откуда собрался вести огонь. Недолго думая, Артур швырнул гранату в наемников. Бахнуло. На улице застрочил автомат, на него огрызнулся второй. Закричали. Выругались. Маузер повалил Артура:

— Ты что делаешь, гаденыш?

— Нам… нужен… танкер… Я знаю… отпусти.

Маузер выдернул чеку и швырнул во врагов вторую гранату. Взрыв обрушил опорную стену и потолок. Лекс метнулся в незанятую часть коридора.

— Лекс! — крикнул Артур. — Не стреляй, свои! Отступая, Лекс выставил перед собой автомат. Артур и Маузер шли следом и держали его на прицеле.

В клубах поднятой пыли невозможно было разглядеть детали. Во дворе продолжали палить.

— Капитан, живой? — донесся с улицы знакомый бас.

— Живой! — крикнул Лекс, уперся спиной в стену и договорил себе под нос: — Пока. Вот мы и встретились, Артур.

Лекс стянул шлем. За последние дни названый брат Артура похудел, глаза его ввалились и потеряли блеск. Подумав, он опустил автомат и повернулся спиной, демонстрируя полное безразличие к своей судьбе. Ладони Артура взмокли, палец на спусковом крючке дрожал.

— Стреляй, ты прав. Я убивал и грабил. Безоружных. Женщин и детей. Но не это самое страшное. Сначала я думал, что это имеет смысл. Давай, не тяни. Маузер, все это время наблюдавший за противостоянием, спросил Артура:

— Можно, я его прикончу?

— Не надо.

Воцарилось молчание. Бывшие братья смотрели друг на друга как панцирные волки из разных стай. На улице продолжал орать Глыба, хороший, в общем–то, парень. Выстрелы стихли.

— Что с моей деревней? — Артур прицелился Лексу промеж глаз.

— Я не знаю, — пожал он плечами и бросил автомат.

А ведь Лекс мог бы пристрелить и его, и Маузера — Артур помнил, каков он в бою. Выходит, ему самому все это поперек горла. Артур представил себя на его месте. Выращенный военными, напичканный идеями, как ящерица специями, человек без семьи и без привязанностей, каким бы стал он? Мелкий, всеми гонимый лягушонок Лекс, шлюхин сын — машина убийства, отказавшаяся работать. Палец на спусковом крючке снова дрогнул.

Маузер резко развернулся и пальнул назад, откуда лезли наемники. Артур отскочил в сторону и дал по ним очередь. Лекс поднял автомат и, выругавшись, побежал разбираться с бунтовщиками.

— Что это было? — удивился Маузер.

— Земляк, — ответил Артур. — Он мне жизнь спас. Я ему вернул долг.

— Теперь его можно убивать? — Маузер хмыкнул, и Артуру почудилась кривая улыбка Лекса.

* * *

Здание покидали по очереди: Лекс, Артур, Маузер. Высунувшись из люка, им махал Глыба.

— Капитан… О–о–о, Артур, какие люди!

Лекс плюхнулся на задницу возле трупа наемника, опёрся спиной о танкер и закрыл глаза. В душе было пусто и грязно, как в городе после зачистки. Казалось, что всё, кончился город, жители его кончились. А если кто и остался, их пока не видно. И цели в жизни не видно.

Что теперь? Возвращаться под начало Кира? Лекс окинул взглядом поле боя, вспомнил сумасшедшую девушку, мутантку с детенышем, чужой страх, перемешанный с ненавистью, и скрипнул зубами. Нет.

Но все, что он умеет, — убивать. Москва, можно сказать, под Омегой… Артуру хорошо, у него есть смысл — Ника и дочь. Даже если они мертвы, смысл — отомстить.

— Ой, гляньте туда! Сма–а–арите! — Разинув рот, Кусака указывал вверх. Лекс задрал голову: по темнеющему небу плыли три авиетки.

— Не надейтесь, — проворчал Маузер, — вмешиваться они не будут. Кстати, я Маузер. Глыба, Барракуда и Кусака поочередно представились.

— Что делать будем, капитан? — спросил Глыба.

— Грузимся в танкер. — Лекс встал и отряхнул штаны. — Мы дезертируем.

— Правильно! — Маузер пнул черный шлем. — Ибо нефиг с этими фашистами!