Я родился дважды. Первый раз — в дощатой каморке, нависшей над черными водами Темзы, а второй — восемь лет спустя, на Рэтклифф-хайвей, когда попал в пасть к тигру и все началось по-настоящему.

Бермондси. Стоит произнести вслух — и люди нос воротят. И все-таки там был мой дом — самый первый из всех. Когда мы спали, под полом плескалась вода. Дверь выходила на канал; за дощатыми перилами в темной жиже то там, то тут вздувались серые пузыри. Если заглянуть между перекладинами, можно было рассмотреть, как внизу проплывают разные штуки. Жирный зеленый ил толстым слоем покрывал деревянные сваи.

Помню кривые улочки с ломаными изгибами и случайными закоулками, раскатанный колесами лошадиный навоз на мостовой, овечий помет: каждый день мимо нашего дома тянулись стада на кожевенный двор, откуда доносились потом рев и невыносимое мычание. Помню темные щербатые кирпичи дубильни и смоляные струи дождя. Красные когда-то кирпичи все почернели от копоти. Стоило дотронуться — и кончики пальцев тут же покрывались блестящим черным налетом. Из-под деревянного моста исходил тяжелый, неприятный дух; утром, по пути на работу, казалось, что вонь окутывает все тело.

Воздух над рекой был наполнен шумом и дождем. Ночами над мерцающей рябью разносились порой звуки матросских песен. Голоса казались мне дикими и темными, как сами стихии; звуки неведомых языков надрывались и пришептывали, мелодии взмывали вверх и падали вниз, точно в лестничные пролеты, — будто я сам находился где-то далеко, в чужих жарких краях.

Мне нравилось смотреть на реку с берега, но вблизи она оказывалась грязной и вонючей, и к босым ногам льнули тонкие красные черви, копошившиеся в вязкой жиже. Помню, как они извивались между пальцами. Впрочем, мы и сами были не лучше.

Ползали по только что отстроенным канализационным туннелям, точно черви, — мальчики и девочки, тощие, с бледными серыми лицами, такого же цвета, как грязь, в которой мы плескались в этих темных, похожих на разинутые глотки туннелях, где воняло хуже, чем в аду. Стены там были покрыты коркой черного дерьма. В поисках мелочи и попытках набить карманы мы заматывали носы и рты носовыми платками, оставляя открытыми только глаза — те чесались и слезились. Иногда нас рвало. Ничего особенного — это как чихнуть или рыгнуть. А когда, жмурясь от света, мы выходили к берегу, нас ждало чудесное зрелище, диво-дивное; высокий и благородный трехмачтовый клипер с грузом чая из Индии заходил в лондонскую заводь, где сотни кораблей стояли на приколе, словно чистокровные скакуны на привязи; их чистили, подновляли, смолили и готовили к великому морскому испытанию.

Но карманы наши никогда не бывали полны. Помню, как меня тошнило, как выворачивало внутренности от голода. Это случалось по ночам, когда я лежал в постели.

С тех пор минули годы. В ту пору мать моя легко могла сойти за девочку — невысокая, крепкая, с мускулистыми плечами. Ходила она широким шагом, размахивая руками. Смешная. Спали мы вместе на низенькой кровати. Засыпая, мы часто пели в той комнатке над рекой — голос у мамы был красивый, слегка надтреснутый; но иногда являлся мужчина; и мне приходилось отправляться к соседям и спать на нижней половине большой свалявшейся перины, ближе к изножью, так что над головой у меня с обеих сторон елозила голыми пятками малышня, а по всему телу скакали блохи.

Этот мужчина, навещавший иногда мать, не был мне отцом. Мой отец был моряк, он умер прежде, чем я родился. Так говорила мама, но она была скупа на слова. Так что к матери приходил другой — высокий, худой как жердь, с кривыми зубами; ноги у него дергались и постоянно выстукивали ритм, когда он сидел. Наверное, у него было какое-то имя, которого я не знал, а если и знал, то забыл. Какая разница. Ни ему до меня, ни мне до него никакого дела не было.

Раз он пришел, когда мать, напевая себе под нос, сидела над шитьем: у какого-то матроса лопнули в шагу штаны. Так вот, этот, едва войдя в комнату, повалил маму на пол, принялся пинать и называть грязной шлюхой. Я испугался — до этого, наверное, ни разу еще так не пугался. Мать откатилась, ударилась головой о ножку стола, вскочила и заблажила: «Ублюдок, щенок, не нужен ты мне больше!» — размахивая своими короткими сильными руками, держа наготове кулаки.

— Врешь! — проорал он.

Никогда не думал, что у него такой громкий голос. Такой подошел бы человеку раза в два крупнее.

— Врешь!

— Это я-то вру? — хрипло выкрикнула мать и, схватив его за оба уха, принялась трясти, точно его голова старая подушка, которую нужно как следует взбить.

Когда она его отпустила, он зашатался. Мать завопила что было мочи и выбежала на мостки. На крик одна за другой выскочили все соседки с подоткнутыми юбками: у кого в руке нож, у кого — палка или кастрюля, a y одной даже подсвечник. Мамин кавалер выхватил собственный нож — грозный большой кинжал — и принялся с яростью пробираться сквозь толпу женщин, занеся его над головой, осыпая всех проклятиями и называя шлюхами. Растолкав соседок, он добежал до моста.

— Я тебя, зараза, достану! — крикнул он матери. — Достану и зенки-то повыколю!

Той ночью мы сбежали. Или я так запомнил. Может, и не той самой ночью, а несколько дней или недель спустя, но больше я Бермондси не помню, только яркую луну над рекой, пока семенил за босыми ногами матери через Лондонский мост навстречу второму рождению. Мне было восемь лет.

Знаю, что мы вовремя добрались до окрестностей Рэтклифф-хайвей, и там-то я столкнулся с тигром. Все, что произошло потом, было следствием той встречи. Я верю в судьбу. Это как играть в кости или тянуть жребий. Так было всегда. Конечным пунктом наших странствий стала улица Уотни. Поселились мы в «вороньем гнезде»[1]— доме миссис Реган. К входной двери надо было подниматься по длинной лестнице. Подвальные помещения были обнесены решеткой. Там, в глубокой темной яме, по ночам собирались мужчины: играли в карты и распивали крепкие напитки. Под нами жила сама миссис Реган, высокая, изможденная жизнью женщина, с бледным, вечно испуганным лицом, и ее постояльцы — матросы, торговцы, сомнительные личности всех мастей, постоянно сменявшие друг друга. Этажом выше раcполагался мистер Рубен, старый негр с седой головой и пышными светлыми усами. Комната, где жили мы, была поделена пополам занавеской, по другую сторону которой обитали две старые прусские потаскухи — Мари-Лy и Бархотка. Дни напролет они только и делали, что храпели. В нашей части комнаты было окно, выходившее на улицу. По утрам к моим снам примешивался запах дрожжей из пекарни напротив. Каждый день, кроме воскресенья, нас будил грохот тележки, которую булочник катил по мостовой в самую рань. Затем торговцы на рынке начинали разворачивать свои палатки. Уотни-стрит представляла собой один большой рынок. Здесь пахло подгнившими фруктами и овощами, резко разило рыбой, а у входа в мясную лавку, через три дома, стояли два огромных мясных лотка, украшенные отрезанными свиными головами, заносчиво вздернувшими бледные пятачки. Тут и близко не чувствовалось той вони, что преследовала нас в Бермондси. Пока мы не перебрались на Хайвей, я и не понимал, что в Бермондси пахнет дерьмом: ведь я был всего лишь ребенком и думал, будто весь мир воняет. Уотни-стрит, Хайвей и их окрестности казались мне слаще и чище всего виданного прежде; лишь потом я с огромным удивлением узнал, что остальным людям эти места представлялись ужасной вонючей дырой.

Кровь и рассол стекали по мостовой в сточные канавы и впитывались в грязную жижу. Каждый день с утра до вечера тысячи ног разносили эту грязь по всей улице, она заползала в каждый дом — вверх по лестницам, в комнаты. Босые пятки привычно погружались в нее, но она все равно была лучше, чем вонючая илистая тина из Темзы.

Полоски липкой бумаги от мух висели над каждой дверью и каждым торговым лотком, черные от мириад насекомых, но мухи продолжали беспечно кружиться над тончайшими ломтями рубца — утром подмастерье мясника первым делом нарезал его и выставлял в витрине.

На Уотни-стрит можно было купить все, что душе угодно. В том конце, где обитали мы, были жилые дома, а остальную часть занимали магазины, пивные и рынок. Продавали тут дешево ношеную одежду, старые железяки, всякий хлам. Кочаны капусты, крупные шишковатые картофелины, баранья печенка, соленые огурцы, кроличьи шкурки, связки колбас, коровьи копыта, округлые и раздутые животы шедших мимо женщин — все это мелькало у меня перед глазами, когда я проходил по рынку. Толпы нищих и всякой шушеры рылись в кучах изношенных туфель и платьев, сновали, точно муравьи, толкались, пихались, ругались последними словами — злобные старухи, дети вроде меня, матросы, расторопные смышленые девицы и потрепанные мужчины. И все орали что есть сил. Когда я впервые вошел в эту толпу, то подумал: «Боже ж ты мой, как бы не утонуть в этой грязи!» — а с моим ростом это было легко. Главное — держаться поближе к телегам, чтобы было за что ухватиться.

Мне нравилось бегать с поручениями в разные места. Одно было в окрестностях Тауэра, другое — Шедвеле. Лавки были набиты заморскими товарами, и я любил разглядывать витрины и болтаться у дверей, жадно вдыхая аромат этого диковинного мира. И когда миссис Реган послала меня раз за жевательным табаком для мистера Рубена, на дорогу до табачного дока у меня ушло как минимум полчаса. Забрав пол-унции у одной из торговок, я отправился обратно, погрузившись в свои фантазии, и потому не заметил ни того, как упал на мостовую лоток с гребнями, оброненный желтушной девицей с шишкой на шее, ни того, как всех прохожих будто ветром посдувало в подъезды и переулки и поприжало к стенам. Я не услышал, как привычный уличный шум вдруг затих, точно все разом задержали дыхание. Как я мог что-то заметить? Что я знал про Хайвей? Мне здесь были знакомы лишь темная вода, пузыри грязи да перекинутые через помойные реки дощатые мостки, которые скрипели и раскачивались, как легко по ним ни ступай. «Новое место, Джаффи, матросский город, тут и уютно, и тихо», — говорила мать. Все здесь было другое. Я уже успел повидать то, чего раньше никогда не видел. Неизведанный лабиринт узеньких улочек, кишащих голосами и лицами со всего мира. На углу, у пивной под вывеской «Копченый Джек», чинно пританцовывал бурый медведь. То тут, то там попадались люди с попугаями на плечах — у величественных птиц с алыми, ярко-желтыми и голубыми, как небеса, перьями глаза были умные и слегка озадаченные, а ноги покрыты чешуйками. На углу улицы Марты стоял сладковатый запах арабского шербета, и женщины в шелковых одеждах, пестрые, точно попугаи, подбоченившись стояли в дверях; выставив вперед пышные бюсты, подобно грудастым сиренам на носах кораблей, стоявших вдоль причалов.

Витрины лавок в Бермондси были покрыты слоем пыли. Прижав лицо к стеклу, можно было разглядеть старые липучки от мух, бледные куски мяса, посыпанные сахарной пудрой пироги, луковые косы, шелуха с которых осыпалась на желтеющие газетные листы. Лавки на Хайвей полнились птичьим гомоном. Клетка на клетке до потолка, и в каждой — стаи пташек, похожих на воробьев, только пестрых, как карамельки: красные, черные, белые, желтые, пурпурные и зеленые, попадались и палевые, и бледно-лиловые, словно вены на головке у младенца. Посмотришь, как они теснятся, упираясь крыльями в соседей, — дух захватывает. На фонарных столбах вдоль Рэтклифф-хайвей сидели зеленые волнистые попугайчики. За высокими стеклянными окнами, точно драгоценности, блестели на многоярусных подставках торты и пирожные. Белоглазый и золотозубый негр расхаживал с питоном на шее.

Откуда мне было знать, что здесь возможно, а что нет? И когда невозможное предстало предо мной посреди Рэтклифф-хайвей во всей своей красе, откуда мне было знать, как себя вести?

Кошек я, конечно, видал и раньше. По ночам они лазили по крышам в Бермондси и завывали как черти, не давая спать. Царапучие, с дикими глазами, они жили стаями и крадучись пробирались по дощатым мосткам, сражаясь с крысами. Но этот котяра…

Само солнце спустилось на землю и вышагивало по ней.

Если птицы в Бермондси были мелкие и блеклые, а здесь, в новом обиталище, — крупные и переливались всеми цветами радуги, то и коты на Рэтклифф-хайвей должны были превосходить тощих крысоловов, населявших южные районы. Этот кот был размером с небольшую лошадь, с широкой крепкой грудью, под кожей перекатывались мощные мышцы. Шерсть у него была золотая, и все тело покрывали ровные аккуратные полосы черного — чернее не бывает — цвета. Лапы — со скамеечку для ног, а грудь — белая, словно снег.

Где-то я видел этого кота: на афише, за рекой, на Лондон-стрит. Там он прыгал через огненный обруч с разинутой пастью. Таинственный, сказочный зверь.

Не помню, как я шел, не помню булыжников под ногами. Меня тянуло к нему, как пчелу на мед. Страха не было. Я подошел к божественно-равнодушной морде и заглянул в ясные желтые глаза. Нос у него был покрыт золотистым пушком, ноздри — розовые и влажные, как у щенка. Толстые губы с белыми пятнышками раздвинулись в улыбке, а усы задрожали.

Сердце вдруг поднялось куда-то под горло и забилось быстро-быстро, будто маленький кулачок решил выскочить наружу.

Ничто в мире не могло помешать мне поднять руку и погладить теплый пушистый приплющенный нос. Даже сейчас помню, как это было прекрасно. Никогда раньше не доводилось мне касаться такой мягкой и чистой поверхности. По правой лапе пробежала дрожь, кот поднял ее — размером эта лапа была больше моей головы и лениво сбил меня с ног. Точно подушкой ударил. Я ударился оземь, но больно не было, только дыхание перехватило, а потом все было как во сне. Помню крики и вопли, но откуда-то издалека, будто я опускался под воду. Мир перевернулся и пронесся мимо ярким потоком, земля ушла из-под ног, волосы упали на глаза. Меня охватила какая-то странная радость — уверен, это было ничуть не похоже на страх, скорее на безудержный восторг. Я оказался в его пасти. Жаркое дыхание обжигало мне шею. Мои босые ноги волочились за нами следом; я чувствовал смутную боль. Я видел, как золотисто-оранжевые лапы с белыми пальцами нежно, словно пушинки, касаются земли.

Тима Линвера я впервые увидел, когда тот стоял у нас под окнами и кричал:

— Кто тут Джаффи Браун?

Дело было наутро после моей великой встречи с тигром. Я стоял в комнате Мари-Лу и Бархотки, которые ничего не знали о моем приключении, кончики пальцев на ногах все еще саднило, а бинты запачкались и обтрепались. Мари-Лу отсчитывала мне в ладошку монеты, чтоб я купил жареной рыбы с лотка, и добавила пенс за доставку. Корсет у нее был расшнурован, и жирные коричневые груди вывалились наружу. Мари-Лу красила волосы в иссиня-черный цвет и вставляла в прическу алые розы — по одной с каждой стороны. Кожа вокруг глаз у не была покрыта затейливой сеточкой морщин, а большой округлый живот выдавался вперед и тянул за собою все тело.

— Смотри, мистер Джаффи, — поучала она меня, — чтобы никаких пережаренных кусочков, ясно? Никаких пережаренных кусочков, и маринованный огурец покрупнее, и не вздумай сосать его по дороге!

Помада у нее на губах почти стерлась. Гора шелка, внутри которой скрывалась Бархотка, громоздилась на постели, тощие груди свисали до самой талии. Обе женщины обычно съедали свою рыбу прямо в постели, а через полчаса уже спали, похрапывая, глубоким сном.

В эту самую минуту и раздался крик: «Кто тут Джаффи Браун?»

Я подошел к окну и выглянул, сжимая в руке теплые монеты. Тим Линвер стоял внизу. Он был старше, больше и совсем на меня не похож: прямые золотистые волосы и миловидное, как у девушки, лицо. Близился полдень, улица кишела народом.

— А кто его ищет? — крикнул я.

— Джемрак, — ответил он. — Спускайся.

— А как же наша треска, мистер Джаф? — Мари-Лу вцепилась своими длинными красными ногтями мне в руку.

— Иду! — крикнул я и скатился вниз по лестнице.

Золотоволосый мальчик подошел ко мне.

— Это ты Джаф? — бесцеремонно спросил он.

— Да.

— Джемрак сказал, чтобы я купил тебе малиновую слойку, — мрачно сообщил мальчишка.

Слойки с малиной в витринах кондитерских, мимо которых я каждый день проходил по Бэк-лейн, были выше моего понимания. Сквозь слои теста капал ягодный сок, взбитые сливки отливали бледным золотом, а сверху булочка была посыпана сахарной пудрой.

Тигр открыл передо мной волшебные двери.

— Меня за рыбой послали, — сообщил я.

— А меня — купить тебе малиновую слойку и доставить тебя к мистеру Джемраку, — заявил парень, будто его задание было в тысячу раз важнее моего. — Приказано устроить тебе особую экскурсию. Видал всяких диких зверей?

— Эй, мистер Джаф! Давай-ка бегом за рыбой, да поживей! — крикнула, высунувшись из окна, Мари-Лу.

— Расскажи, как это, когда тебя едят? — поинтересовался мальчик.

— Едят?

— Тебя же съели — так говорят.

— Я разве похож на съеденного?

— Все говорят, будто тигр тебя съел, пояснил он. — Съел, а на мостовой одна голова осталась.

Я представил себе собственную голову на мостовой. Стало смешно.

— Одна голова, — повторил парень, — а еще руки и ноги и костей немножко, все пережеванные небось.

— Было не больно, — сообщил я.

Мари-Лу запустила мне в голову бутылкой, но промазала, и бутылка улетела в канаву.

— Одна нога здесь, другая там, — пообещал я незнакомому мальчику, — обожди, — и побежал к лотку с жареной рыбой, а потом обратно.

Миссис Реган как раз готовилась занять свой пост на ступеньках у входа и с неодобрением взглянула на мои грязные ноги, когда я пронесся мимо.

— Заражение крови заработаешь, — предрекла она.

Я пулей взлетел вверх по лестнице и вывалил горку жареной рыбы, от которой исходил пар, в жадные красные когти Мари-Лу. Им с Бархоткой нравилось, чтобы рыба была пропитана маринадом. От уксуса у меня щипало в глазах. Я забыл прихватить огурец. Вой поднялся такой, что можно было подумать будто я калеку ограбил. Пришлось вернуть пенс, но мне было уже все равно. В голове бродили дикие звери: львы, тигры, слоны, жирафы. Меня ждали малиновая слойка и поход в зверинец.

Когда я вышел на улицу, незнакомый мальчик все еще ждал меня — руки в карманах, плечи вздернуты. «Идем», — сказал он и, надменно выпрямив спину, пошел сквозь толпу, а я за ним, лавируя между лотками, пока мы не вышли на Бэк-лейн, где он молча, одним движением руки остановил меня перед входом в кондитерскую, а сам зашел внутрь и потребовал одну малиновую слойку: «Роуз, душенька, сразу съесть, будьте любезны», точно взрослый мужчина. Я еще не знал тогда, что он всего на год меня старше, думал, ему лет одиннадцать, не меньше.

Сквозь стекло я разглядел Роуз — милую, улыбчивую девушку, с ресницами, обсыпанными мукой. Парнишка вышел, посмотрел на небо и протянул мне слойку в бумажной салфеточке, чтоб я пальцы не запачкал. Хотя они были не очень-то чистые.

Так он и стоял, руки в карманах, и смотрел, как я ем свою слойку. Первый кусок оказался сладким до ужаса, аж уголки рта заболели. Красота была такая, что слезы пленкой затянули мне глаза. Потом боль ушла, и осталось только наслаждение. Еще ни разу я не пробовал малины. И сливок не пробовал. Во второй раз я откусил жадно, набив сразу полный рот. Мальчик смотрел на меня не мигая. Точно статуя. Сам, наверное, никогда не пробовал малиновую слойку. Одет он был лучше меня, ботинки и все такое, но, готов спорить, малиновой слойки он в жизни не едал.

— Хочешь кусить? — спросил я.

Он резко покачал головой и, для пущей верности, с улыбкой отрицательно махнул рукой — в этом жесте сквозила гордость.

Мистер Джемрак любил детей. Ишбель и Тим были близнецы; они с самого раннего детства постоянно бегали к нему во двор смотреть на животных. Джемрака забавляли игры ребят, которые не раз получали от него мелкие монетки за разную поденную работу. Когда Тим нанялся к Джемраку по-настоящему, тот заставил его ходить в школу дважды в неделю и теперь проделал то же самое со мной. К одиннадцати годам я выучился читать и писать. Джемрак повторял, что мальчики, которые у него работают, должны уметь записать все, что нужно, и читать без запинки. Я оказался смышленым ребенком. Матушка удивлялась. «Да ты умница, Джаф», — говорила она, когда я читал вслух объявления, вывешенные у Морской часовни.

— «Большая ярмарка», «Туннель под Темзой», — не без хвастовства декламировал я, — «Мадам Зан-Зан предскажет будущее», «Кукольный театр Кринелли», «Невероятные братья Мариолетти», «Заклинатель змей, ходьба по углям, качели-лодки. Вход — 10 пенсов».

В день ярмарки Джемрак разрешил нам закончить работу пораньше и сунул мне с Тимом по паре монет, пока мы снимали рабочие башмаки, присев у сарая. Мы привели себя в порядок у водокачки, переоделись в чистое, пихая и толкая друг друга, стряхивая воду с волос и ковыряя в ушах, пока шли по переулку. Ишбель после обеда работала в «Солодильне» и выпила немного джина. Наверное, поэтому она была так раздражена. Во всяком случае, стоило нам войти в дом, Ишбель принялась кричать на Тима, как это не раз случалось:

— Ты до ухода должен был угля принести! — Она разливала половником суп, пар обжигал ей лицо. — Свинья ленивая!

— Рот закрой, женщина, — надменно произнес Тим. — Ты кого ленивой свиньей назвала? Да я с пяти утра дерьмо выгребал.

Миссис Линвер, казалось, была слегка не в себе. Глаза вылезли из орбит, а волосы мокрыми прядями прилипли ко лбу.

— Молчать! — рявкнула она, заправляя своему толстому мужу слюнявчик за воротник. — Вы оба мне до смерти надоели! До смерти! — Мать Тима вытащила у мистера Линвера из пухлой ладони недоструганную русалку и швырнула ее в корзину поверх десятка уже законченных фигурок. Все время, когда мистер Линвер не ел, — то есть дни напролет — он с поразительным постоянством, точно заведенный, вырезал из дерева русалок, которых жена потом сбывала на улице, — женщин с бесформенными лицами, с гигантскими, похожими на груши грудями и закрученными рыбьими хвостами, на которых они могли сидеть. Когда-то мистер Линвер служил матросом и был недурен собой, хотя сейчас в это было трудно поверить. Ишбель вспоминала, как отец носился взад-вперед по переулку с Тимом на плечах и все они смеялись. Но в год, когда близнецам исполнилось по шесть лет, он вернулся из плавания лишенным рассудка: получил по голове рангоутом где-то неподалеку от островов Зеленого Мыса. Мистера Линвера никто не замечал. Он мало чем отличался от стула, на котором сидел. На меня тоже никто особенного внимания не обращал, так что я занял привычное место за столом и ждал, когда мне подадут еду. Ишбель метнула на стол две миски с супом и сделала это так резко, что немного коричневой жидкости пролилось на клеенку. Ей исполнилось уже двенадцать, и она все время дулась.

— Так нечестно, — заявила она. — Вы явились такие все чистенькие, хоть сейчас на ярмарку, а у меня не было времени даже волосы убрать. — Ишбель сдвинула со лба засаленный платок и покачала головой.

— У тебя и так все в порядке, — заметила мать, — и минуты не потребуется.

Ишбель у нее за спиной состроила жуткую гримасу: напрягла шею и нижнюю часть лица так, что они задергались. — Как думаешь, кто притащил весь этот чертов уголь? — не отставала она от брата. — Я, я, я, я, я, опять и снова я. Ты мне надоел! Ненавижу! Вечно ты так поступаешь.

Тим сел за стол и криво ухмыльнулся, чтобы еще больше раздразнить сестру. После обливаний у колонки волосы у него еще не высохли. Мистер Линвер наклонился вперед и плюнул в очаг.

— Вот гадость, — произнес Тим.

Отец обернулся к сыну, и на лице у него промелькнуло выражение, однозначно похожее на ненависть.

— А мне вечером еще работать, — не унималась Ишбель. — Но я не буду работать, потому что так нечестно. — Она взяла жестяную кружку, зачерпнула ею супа и удалилась в соседнюю комнату.

— Еще как будешь! Тоже мне, дама нашлась! — завопила ей вослед мать.

Пока мы ели, из соседней комнаты раздавались глухие стуки, звон и нарочитые вздохи. Покончив с супом, мы с Тимом вышли на крыльцо и уселись на солнышке в заросшем мхом переулке, передавая друг другу раскуренную трубку. Сидели молча. Наконец, вытирая рот, вышла Ишбель.

— Я с вами двумя не пойду, — сообщила она.

Через открытую дверь донесся крик матери:

— Нет, пойдешь, я сказала!

— Я с Джаффи пойду! — На меня Ишбель не смотрела, только на Тима. — А с тобой — нет.

Для меня это был судьбоносный момент. До сих пор мы постоянно ходили вместе — три года как, я вечно плелся в хвосте, спотыкаясь и догоняя близнецов, которые всегда шли впереди, плечом к плечу, ритмично покачивая белокурыми головами.

— Черта лысого, — невозмутимо возразил Тим, сунул руки в карманы, втянул голову в плечи, и близнецы снова, как обычно, пошли вперед. Волосы у Ишбель на затылке были спутаны, а ниже — заплетены, но коса растрепалась.

День был праздничный, и на улицах толкался народ. Мы спустились к реке, отдали свои гроши и прошли через арку к входу в прохладный туннель, где ярмарка была в самом разгаре и тянулась вдоль мостовой, насколько хватало глаз: гадалки, катание на осликах, худенькие мартышки в синих курточках. Продавцы одежды развесили пестрые дамские платья высоко над головами — они болтались на веревках, точно вереницы девушек, танцующих в воздухе. Пахло лавандой, сахаром и сарсапарильей.

Ишбель лавировала между лотками, заложив руки за спину. С тех пор как мы вышли из дому, они с Тимом едва обменялись парой слов. Мы немного побродили по ярмарке и остановились посмотреть, как всякие простофили падают, пытаясь удержаться на скользком бревне.

— Давай, Джаф, попробуй, — подзуживал Тим.

— Да ну, — отмахнулся я.

— Трус! — не унимался он.

— Сам попробуй.

— Зачем? Я уже тыщу раз забирался.

— Как же! — съехидничала Ишбель.

Тим растянул губы в улыбке. По обеим сторонам его носа обозначились мелкие морщинки.

— Сам и лезь, — сказала ему сестра, — умник нашелся. Оставь Джафа в покое.

— Ему это на пользу, — возразил Тим. — Немножко подзадорить не помешает, правда?

Подзадорить, но совсем чуть-чуть, а если я вдруг кому-нибудь пожалуюсь, всегда можно сказать, что все было «шутки ради».

— Зачем ему нужно, чтобы ты его подзадоривал? — резко оборвала брата Ишбель.

— Сама не видишь, что ли? Давай, Джаффи, вперед, ты же можешь! У мелких всегда лучше получается, это все знают. Попробуй. Минуту продержишься — получишь целую гинею. Это же здорово!

— Нет уж, только не я. Меня не проведешь.

И все равно я оказался там, на деревянных ступенях, ведущих к дальнему концу намазанного жиром бревна. Шест был длинный, гладкий, весь в пятнах, похожий на вытянутую лошадь с клочковатым хвостом и намалеванной головой. Я взглянул на лошадиный зад, из которого торчали жалкие ошметки мочала. Кругом были лица — все в восторженном предвкушении того, как я выставлю себя на посмешище. Сбоку от себя я видел ухмылку Тима и подол юбки Ишбель. Я расставил ноги и, зная, что обречен упасть, залез на лошадиный круп и пополз дальше — по скользкому бревну. Ощущение было такое, будто лезешь на гигантского слизня. Я выставил вперед руки, ухватился за вязкую поверхность, подтянулся вперед и мгновение просидел на бревне с высоко поднятой головой, пока деревянная лошадь не перевернулась. Волосы мои свесились вниз, я неуклюже цеплялся за шест, точно капля на ободке крана, которой неминуемо суждено упасть. После чего я рухнул навзничь в кучу опилок, барахтаясь как идиот, и зрители радостно взревели.

С ушами как у вареного рака я протопал сквозь безучастную толпу, оставив позади ухмылку Тима и карие глаза Ишбель. Прочь. Тим бросился за мной и схватил меня за локоть.

— Джаффи, не глупи, — примирительно произнес он, увидев выражение моего лица.

Я послал его ко всем чертям.

— Что ты как маленький — это же шутки ради! Я тоже так делал. И она. Показала всем свои панталоны, правда, сестренка? Ты что, сердишься?

И верно. Ничего особенного не произошло. Все падали со скользкого шеста, для того он и был задуман. Просто Тим, как всегда, выставил меня на посмешище. Я сам виноват — пошел у него на поводу. Разозлившись на самого себя, я кинулся на обидчика и вмазал ему кулаком прямо по дурацкой довольной физиономии. Последняя капля неожиданно переполнила чашу.

— Ай! — взвыл он.

Даже кровь не пошла — это взбесило меня еще больше. И защищаться он не стал, что было хуже всего. Совсем уж оскорбительно. Я двинул ему еще раз и заставил-таки ответить: мы сцепились, у меня чуть слезы из глаз не брызнули, но тут из-за лотка с пирожками вышла женщина и плеснула на нас холодной водой из ведра, как на дерущихся собак. Мы бросились бежать. Все трое.

Остановились мы у качелей-лодок, что взлетали под самую крышу сводчатого павильона.

— Пойдем, Джаффи, — предложила Ишбель, потрепав меня по плечу, — пойдем покатаемся, ты и я.

— Что значит «ты и я»? — завопил Тим. — У нас же всего две монеты! А за него кто платить будет?

— Я. А ты катись отсюда.

— То есть я пойти не смогу?

— Ой-ой-ой! — Ишбель вплотную подошла к брату. — Ты — жестокий, злой, противный, мерзкий свин, вот ты кто, Тимми Линвер! И не возражай.

Она схватила меня за руку и затащила в красную с синим лодочку; тех, кто катался в ней перед нами, только что спустили на землю и вывели за ограду.

Я первый раз в жизни катался на качелях. Мы с Ишбель стояли друг против друга и дико скалились, а всё вокруг взмывало и падало, взмывало и падало, и лодочка была подобна нарисованному полумесяцу в нарисованном небе. Шум толпы растаял где-то внизу. Я слышал только смех, ее и свой. На щеке у Ишбель остался след от румян: после обеда она работала в «Солодильне», плясала в кроваво-красных башмачках с железными набойками, а посетители отбивали ей ритм. Когда мы вышли из лодочки, Тима нигде не было видно. Мы постояли молча, переводя дух. Ни разу еще я не оставался с нею наедине.

Ишбель пожала плечами, приобняла меня одной рукой и потащила прочь, к выходу с ярмарки, а потом — по близлежащим улицам, точно я ее младший брат. Ростом она была уже намного выше меня. Девочки растут быстрее.

Мы брели в сторону дома, по-прежнему не говоря ни слова. На углу Олд-Грэвел-лейн морщинистый толстый старик, с жуткими следами от ожогов, устроил клетку со «счастливым семейством»,[4] поместив туда соню, кота, крысу и сову. Все животные постоянно находились там вместе и не обижали друг друга. Ишбель говорила, что это как лев, возлегший с ягненком, но я-то знал, как такое делается. Хозяин зверинца подмешивал своим питомцам в корм снотворное, чтобы они не бросались друг на друга. Правда, Ишбель я об этом рассказывать не стал. Когда мы подошли к Морской часовне, она купила мне имбирное пиво и велела подождать, пока она зайдет и поставит свечки по мальчикам — двум своим старшим братьям, пропавшим без вести в море незадолго до ее рождения. «Безгрешные святые» — так с иронией называл их Тим. В доме Линверов об этих сыновьях ничто не напоминало, но их души незримо присутствовали там, словно добрые ангелы, и по вечерам, когда все дела были уже переделаны, миссис Линвер садилась к очагу, снимала очки и протирала их с печальным видом, роняя скупые слезы и проклиная море. Кто бы мог ее за это упрекнуть? Потерять двоих сыновей и остаться с мужем, превратившимся в бесформенную массу, занятую выстругиванием деревянных русалок! И при всем этом Тим продолжал заявлять, что выйдет в море. Ждет не дождется. «Там-то и есть настоящая жизнь! — повторял он. — Вот вырасту — и сразу уплыву с Дэном Раймером». «Погиб в море» — так писали в конце строки напротив имени в большой книге, что хранилась в Морской часовне. Погиб в море — как мой отец. Я раз спросил матушку, записано ли там его имя, но она сказала «нет». На вкус имбирное пиво оказалось свежим и приятным. В воздухе пахло рыбой и лавандой. Скрипя, проехала мимо телега с сахаром, запряженная хромой бурой лошадью. Легкий ветерок принес отголоски песни и стука от ударов молотом. Пригревало солнце. Я закрыл глаза и представил себе, как Ишбель крутится на одной ноге и ее нижние юбки вихрем вздымаются, обнажая лодыжки, и матросы в своих поношенных робах швыряют ей пенсы. Стирая белье, таща с водокачки ведра или носясь со мной и Тимом по гнилым доскам причала, она оставалась лохматой девчонкой-сорванцом, но там, в кабаке, она становилась маленькой накрашенной женщиной, с листочками в волосах, и танцевала на сцене, посылая матросам воздушные поцелуи.

«Чем сидеть тут, как куча грязного белья, пойду-ка за ней», — подумал я. Раньше я ни разу не бывал в часовне. На высоких скамьях сидело много людей, и какая-то женщина зажигала свечу. Ишбель разглядывала картины: Иеффай и его дочь; Иона, выплюнутый китом на берег; Иов в струпьях. Сверху полукружьем изгибалась надпись: «Я стал братом шакалам и другом страусам». Ишбель подошла и схватила меня за плечо.

— Идем, — прошептала она, — я клубники раздобыла.

— Куда ты пропала? — спросил я.

— Бедняжка Джаффи! — Девочка взъерошила мне волосы. — Заскучал?

Ишбель часто обращалась со мной как с собакой. Обычно если кто-то говорит, что с ним обходятся как с собакой, то имеет в виду, что его пинают, не пускают в дом и загоняют под стол. Но Ишбель любила собак. Она взяла привычку издавать всякие нежные звуки и чесать мне за ухом при каждой нашей встрече: такая же порция ласки доставалась любой старой дворняге, встреченной ею на улице, и я был не против.

— Пойдем к катеру, — предложила Ишбель.

Теперь я уже не трусил позади, но шел рядом с нею, как Тим. Старая посудина под названием «Драго» доживала свой век, улегшись набок в небольшой бухточке у полосы прибоя, заваленной отбросами. Забраться на нее можно было только по одному из бортов, вскарабкавшись по осклизлой черной стене. В борт были вбиты разные крюки: если снять ботинки, связать их шнурками друг с другом и перекинуть себе через шею, и не вдыхать слишком глубоко, то можно было легко влезть на палубу.

Когда-то это было небольшое, но вполне достойное рыболовецкое судно. На нем могли ходить трое, в лучшем случае — четверо рыбаков. Половину палубы закрывал брезентовый навес, а под ним стоял ящик, куда складывали рыбу. На этот-то ящик мы и поставили свое пиво. Скамьи давно развалились, но пол был сухой — можно было сесть на него и пропускать сквозь пальцы деревянную труху, наблюдая, как из глубин этой гнили торопливо лезут на палубу черные жуки. Когда мы были помладше, то часто играли здесь: Тим был за папу, Ишбель — за маму, я — за сына. Он — капитан, сестра — старпом, я — юнга. И самая лучшая игра: я — грабитель, она — шикарная дама, Тим — полицейский. Со временем игры уступили место дракам или фантазиям, мы сочиняли истории о чудовищах и зверях, еще более невероятных, чем у Джемрака. Мы выцарапывали их силуэты внутри судна и давали им имена: мандибат, камалунг, кориол, — и знали все их повадки, привычки и особенности. Огромные неторопливые горбатые чудища прибывали из устья Темзы, пылая жаром и высовывая раздвоенные языки. Мысленным взором мы наблюдали за ними, сидя на носу «Драго» и глядя на противоположный берег.

Но теперь мы уже давно этим не занимались.

Ишбель развернула обрывок мокрой тряпки и достала оттуда четыре клубничины.

— Давай сюда пиво, — распорядилась она.

Мы уселись на носу судна и разделили добычу. Не знаю, откуда Ишбель достала эти ягоды. До часовни их у нее не было, но после того, как она вышла оттуда, ягоды появились: видимо, стащила их у кого-то из молящихся.

По две штуки на брата — спелые и мягкие — исчезли в два счета.

— Интересно, куда пошел Тим? — сказал я.

Ишбель пожала плечами и передала мне пиво со словами:

— Думаешь, он обиделся?

— Думаю, да.

— Переживет. — Она облизнула перепачканные клубникой губы.

— И правда: подумаешь, ему же плевать, когда он других обижает, — заметил я.

Ишбель улыбнулась и возразила:

— Он не специально ведет себя как свинья.

— Знаю. Просто он свинья и есть.

Мы оба засмеялись.

— Тим всегда всем завидует, — просто сказала Ишбель.

На горлышке бутылки осталась ее слюна. Я сделал большой глоток.

— Не пойду сегодня работать, — сообщила она. — Не хочется. Она же не может меня заставить, правда?

— Попадет тебе.

— И что?

— Поколотит.

Ишбель иногда пропускала работу: ей надоедала вся эта морока с костюмом. Мать баловала дочь и носилась с ней, но и доставалось девочке изрядно. Однажды Ишбель заявила, что переоденется только при условии, что мать принесет ей пирожное, а когда та выполнила просьбу, размазала его по висевшему на спинке стула красивому платью, которое только и ждало, чтобы хозяйка надела его и отправилась танцевать.

— Ах ты, дрянь мелкотравчатая! Ты хоть представляешь, сколько часов я на него угробила? — завизжала мать и отвесила дочери такую затрещину, что Ишбель заплакала.

А вот Тима не били никогда.

— Пусть поколотит — мне все равно, — сказала Ишбель, потянувшись за бутылкой.

— Неправда.

— Это ничего не меняет, не пойду — и все. Буду сидеть здесь, пока не стемнеет.

— В темноте по борту обратно не выбраться, — заметил я. — Если просидишь тут дотемна — придется остаться на ночь.

— Вот и останусь, — воскликнула Ишбель и со смехом вскочила на ноги, — на всю ночь!

— И я! — Я тоже поднялся.

Она передала мне бутылку и сплясала какой-то забавный танец, размахивая руками и отстукивая ногами ритм. Я испугался, что подгнившие доски провалятся и мы оба полетим вниз, в грязную ледяную воду.

— Хватит, — попросил я, — хочешь потанцевать — шла бы на работу.

Ишбель застыла, подняв плечи:

— Нельзя. Слишком холодно.

— Что «нельзя»?

— Оставаться здесь на ночь. Замерзнем.

Она была права.

— Я решила. Будем просто гулять весь вечер, допоздна.

Предполагалось, что я буду гулять с ней.

— Пойдем на запад, — предложил я, — за Тауэр. Просто будем идти по берегу всю ночь и посмотрим, докуда дойдем.

— Можем ночевать под заборами, — продолжила Ишбель, — и попрошайничать. Ты можешь выдавать себя за цыгана и предсказывать будущее. Я знаю девчонку из «Сиамской Кошки», она умеет предсказывать; это легко — раз плюнуть. Ты и так на цыгана похож.

Насвистывая, по борту лез Тим. Он здорово умел свистеть. Сначала мы услышали его, а потом из-под навеса показались грязные босые ноги, и Тим соскочил к нам на лягушачий манер, сняв с шеи связанные шнурками ботинки и забросив их на палубу.

— Какие новости?

— Клубнику ели, — ответил я. — Больше не осталось, но пива немножко еще есть.

Ишбель швырнула ему бутылку, Тим на лету словил ее и сделал глоток. Небо стало такого цвета, какого оно бывает перед наступлением ночи.

— На работу не пойду, — сообщила Ишбель.

— Да ну! — Брат причмокнул, глотнул еще пива и передал бутылку мне, предусмотрительно обтерев горлышко большой грязной ладонью. Словно между нами ничего не произошло. Над рекой послышалось хлопанье птичьих крыльев.

— Есть хочется, — сказал я. — Лошадь бы съел.

— Это мысль, — согласилась Ишбель.

— Деньжата есть? — спросил Тим.

Сестра отрицательно покачала головой:

— Все потратили.

— Ну и ладно. — Тим достал из кармана трубку.

Мы растянулись на носу нашего суденышка и закурили. Смеркалось, вечер становился все прохладнее. Ишбель откинулась на спину и положила ноги брату на колени.

— Даже не знаю, как быть, — рассуждала она вслух. — Пойти, что ли?

— Как хочешь.

Наблюдая, как колечки дыма переплетаются и тают в неподвижном воздухе, Тим затянул песню, которой нас научил Дэн Раймер. Мы тогда гуляли, все втроем, и встретили его на Старой лестнице в Уоппинге.

— Дурацкая песня! — Ишбель толкнула брата.

Тот засмеялся и продолжил, а я подхватил. Помню, как мы сидели на ступенях лестницы с Дэном. Он курил длинную белую трубку и пел, не вынимая ее изо рта:

Припев мы затянули хором:

Бывало, мы распевали эту песню с Коббом во дворе зверинца и смеялись, но никогда не могли вспомнить все слова. Вот и теперь мы замолкли после второго куплета и долго лежали в приятной тишине, пока Ишбель тихо и печально не произнесла:

— Мне, наверное, пора идти.

Тим открыл глаза и потрепал ее по ноге. Они с сестрой не были совсем уж на одно лицо, но сходство все замечали. У Тима подбородок был потяжелее, а у Ишбель — волосы темнее на тон. На щеках у нее играли глубокие, выразительные ямочки — они то появлялись, то исчезали. У брата их не было. Забавно, наверное, смотреть на лицо другого человека и знать, что оно совсем как твое. Словно в зеркало глядеться. Порой они так и смотрели друг на друга, будто завороженные. Раз я наблюдал, как они закрыли глаза и, хохоча, ощупывали друг другу лица руками, точно слепые, — у нее все кончики пальцев были обкусаны до крови, а у него пальцы были длинные и изящные.

Мы со вздохом выкинули пустую бутылку в реку, повесили башмаки себе на шеи и по очереди поползли вниз по борту.

Миссис Линвер заставила нас помыться, а потом накормила вкусным прозрачным бульоном. Мистер Линвер вырезал своих русалок, в огне трещали дрова. Мы втроем сидели за столом, возились, пихали друг друга. Миссис Линвер суетливо подбежала к Ишбель и поднесла ей стопку джина:

— Глотни, детка, легче станет.

— Не пойду, и все, — отрезала Ишбель, не глядя на мать, но джин взяла.

— Не строй из себя дуру. — Миссис Линвер бросила сердитый взгляд на спутанные волосы дочери, в беспорядке разметанные по плечам. — Ты сегодня хоть раз к ним расческой прикасалась?

— Нет.

— Оно и видно. Иди одевайся лучше.

— Ты не можешь меня заставить. Никто не может меня заставить. — Ишбель бросила озорной взгляд в мою сторону и неожиданно улыбнулась. «Ты-то понимаешь», — сказали ее глаза.

Миссис Линвер, которая пошла было прочь, при этих словах резко остановилась и повернулась к дочери.

— У меня нет времени! — резко бросила она. — Встань! Сию же секунду!

— Не пойду. — Ишбель разом опрокинула стопку и причмокнула.

— Ты что разнюнилась? — упрекнул ее Тим. — Это же работа — и больше ничего. Мы все на работу ходим.

— А я буду работать, когда захочу.

— Не пойдешь к ним сегодня, завтра они тебя уже обратно не возьмут!

Мать схватила Ишбель за руку и попыталась сдернуть со стула, но девчонка лишь рассмеялась и крепче вцепилась в стол. И только когда он совсем уже накренился и закачался, миски и чашки начали падать, забрызгивая все вокруг, а мы с Тимом ухватились за него, Ишбель отпустила край и дала миссис Линвер стащить себя со стула.

— Не пойду я, слышишь, ты, дура?! — завопила она прямо матери в ухо.

Миссис Линвер поморщилась и потрепала девочку по щеке.

— Надоело! — голосила Ишбель. — Не хочется мне танцевать, можешь ты понять, или ума не хватает?

— Поосторожней! — крикнула миссис Линвер. — Так и оглушить человека можно!

— А мне дела нет!

И тут мать дала ей пощечину. Подобные сцены я наблюдал частенько, но на сей раз вышло иначе, чем обычно. Ишбель ударила мать в ответ. Случилось это мгновенно, в одну секунду, — очки миссис Линвер съехали набок, оставив ее глаза без защиты. Мы с Тимом рты пораскрывали от изумления, Ишбель разрыдалась и рухнула на пол к отцовским ногам. Мистер Линвер бросил мутный кроткий взгляд поверх ее головы, тщательно вырезая чешуйки на хвосте очередной русалки.

Миссис Линвер сняла очки. Губы у нее дрожали, глаза набухли и беззлобно сощурились. Трясущимися руками она нащупала передник и протерла им стекла, печально взирая на нас невидящим взглядом.

— Мама! — Тим вскочил и подбежал к ней, чтобы обнять.

— Когда-нибудь ты все поймешь, бессердечная девочка, — дрожащим голосом произнесла миссис Линвер.

Ишбель вскочила с пола и отрывисто бросила:

— Знаю, знаю, знаю! — По щекам у нее текли слезы.

— Все хорошо, мам, — вмешался Тим. — А ты, — обратился он к сестре, — не расстраивай ее больше. Мам, не волнуйся, все хорошо.

— Да, да, да, конечно, конечно, конечно, — Ишбель натянуто улыбнулась. — Пора мне на работу! На чертову работу.

С этими словами она метнулась в соседнюю комнату.

Двадцать минут спустя мы провожали ее, мрачную и насупившуюся, в «Солодильню». Ишбель наложила толстенный слой пудры, чтобы скрыть отметину от пощечины, и слишком уж ярко накрасила губы.

— Ты никогда за меня не заступаешься, — с упреком сказала она Тиму.

— Неправда.

— Вечно ты на ее стороне.

— А что ты прикажешь мне делать? Я-то вынужден работать. Иногда в четыре утра вставать приходится. И Джафу тоже. Всем приходится работать.

— А мне надоело! — заявила Ишбель и пнула ногой камень. Когда она снова подняла голову, глаза у нее блестели.

Я обнял ее:

— Дождусь, когда ты закончишь, и отведу тебя домой.

— Нечего. — Тим толкнул нас обоих.

Ишбель обняла меня в ответ:

— Спасибо, Джаффи! — Белые крупинки пудры попали мне в нос, захотелось чихнуть. Она была похожа на куклу. — Какой ты благородный!

— Благородный, тоже мне, — фыркнул Тим.

Не хотелось мне выпускать ее из объятий, но пришлось.

Тим обошел сестру с другого боку и встал прямо перед ней. Долгое время он просто смотрел ей в глаза привычным взглядом — грубо и нежно одновременно. Между ними что-то происходило, как это бывает между братом и сестрой. Меня это не касалось. Он ссутулил плечи и выпятил нижнюю губу. В лице его появилось нечто стариковское. Откуда — я понять не мог. Ишбель явно успокоилась. Мы продолжили путь, каждый по отдельности. У двери в кабак она обернулась ко мне и сказала:

— Беги домой, Джаффи. И спасибо тебе.

— Ей надо подготовиться, — объяснил Тим.

Когда я вернулся, матушки дома не было. Помню, как достал подзорную трубу Дэна Раймера и выставил ее в окно, разглядывая Уотни-стрит, выхватывая из густеющих сумерек отдельные предметы: чье-то лицо, кошку, плод артишока, блестящую лужу под водокачкой.

Труба эта давным-давно покоится на дне моря. Вот бы вернуть ее! Красивая была вещь: узоры на полированном красном дереве, лакированный медный ободок. И на бленде — серебро, гравированное узором из перышек. Теперь у меня другая подзорная труба — простая и крепкая, но четкость дает безупречную. С ее помощью я наблюдаю за птицами, а по ночам сквозь сетку над садом рассматриваю звездное небо. В море я хорошо научился читать по звездам. На солнце и луну полагаться нельзя: они могут сыграть злую шутку, — но звезды не подведут. Когда смотришь на них в трубу, они начинают вибрировать, словно маленькие белые крылышки, горящие в серебристом пламени. А если здесь, на земле, сфокусировать объектив на птичий глаз, можно увидеть в нем свет, сияние жизни. Порой какой-то предмет кажется таким близким, что подскакиваешь от неожиданности.

Так же и с прошлым. Где-то вдали трепещут белые крылышки, и ничего не известно. Посмотришь ближе — начинают проступать детали: снасти больших кораблей, опутавшие почерневшее небо; в воображении четко проступают крыши домов; и вдруг — резкая боль, совсем близко. Ночь нынче выдалась теплая: весна на излете. Резьба на кусочке слоновой кости на ощупь напоминает узор из перышек, выгравированный на старой подзорной трубе, что была у меня в детстве, и я вспоминаю давнюю ночь: волшебный день закончился, сердце мягко постукивает, я иду домой и плачу, не понимая почему, устремляя всевидящий взгляд поверх крыш, думая об Ишбель. Она сейчас, наверное, на сцене, широко улыбается, ловит монетки маленькими, обкусанными до крови пальцами, поет «Коричневую кружку», «Я с мальчиком слепым играл…» и «Сердце, что умеет сострадать…», а пьяные матросы плачут и смеются.

Вот и кончилось детство Джаффи. Недолго оно продлилось. Кем был тот маленький мальчик? Мотыльком, которого накрыло и унесло гигантской волной. Тигр съел его, и лишь голова осталась лежать на мостовой. Пусть она и расскажет. Пусть покатится по старой Рэтклифф-хайвей, точно голодный призрак, и поделится своей историей с каждым, кто захочет послушать. Я знаю, почему матросы так красиво поют, проплывая в лодках по реке, и почему мои неокрепшие чувства заставляли меня плакать, когда я лежал в своей люльке над водой в Бермондси. Я узнал это, когда мне исполнилось пятнадцать.

Тим стал важной персоной. Когда Балтер женился и переехал, Джемрак заявил, что Тим слишком умен, чтобы трудиться во дворе, и слишком часто отвлекается, чтобы работать с животными, так что мы с Коббом получили нового напарника, и теперь всю самую грязную работу выполнял новый мальчик, а Тим стал работать в конторе и получать больше денег. Он носил воротничок, который мать крахмалила ему накануне вечером. К этому времени мы уже изрядно сблизились. Свинтусом Тим быть не перестал, но таких, как он, всегда прощают. Бывают такие люди. Как-то раз я не разговаривал с ним целых три недели, и он не выдержал, подошел ко мне, весь такой прямой и благородный, и обратился как мужчина: сказал, что лучшего друга, чем я, у него никогда не было, что я настоящий товарищ, что жизнь — штука короткая. И что я мог ответить?

В тот день, когда мы впервые услышали о драконе, Тим стоял вместе с нами во дворе, переминаясь с ноги на ногу от холода. Человек мистера Фледжа и Дэн Раймер все утро просидели в конторе, беседуя о чем-то очень важном. Тима они выставили за дверь, чтобы не услышал лишнего.

— Что-то они там затевают, — повторял он важно, делая вид, будто ему известно больше, чем на самом деле. На лоб ему выбивались завитые локоны, глаза сияли, изо рта шел пар. Как только человек Фледжа вышел, Тима позвали внутрь, и спустя десять минут он снова выскочил во двор:

— Я пойду в море! С Дэном! Мы поймаем дракона и разбогатеем!

— Драконов не бывает, — возразил Кобб.

Но Тим уже взахлеб рассказывал, что Дэн знаком с человеком, который знавал другого человека, который видел дракона, когда тот выходил из леса на острове к востоку от Яванского моря. А мистер Фледж, который вечно хотел заполучить то, чего ни у кого нет, решил стать первым обладателем дракона во всем цивилизованном мире. Корабль должен был выйти в море через три Недели, и Тим собирался отправиться на нем в качестве правой руки великого охотника, идти на восток и еще дальше, вокруг света.

— Совсем парень с катушек съехал, — констатировал Кобб, постучав пальцем себе по лбу, — и больше ничего.

Я представил себе чудище с крыльями как у цапли и пламя, вылетающее у него из пасти. Этот зверь должен был сражаться с героями, сидеть на куче сокровищ или поедать красавиц. В его гигантские круглые ноздри можно было залезть, как в канализационные туннели в Бермондси.

Но ведь это я лучше всех управлялся с животными — об этом все знали. Почему не взяли меня?

— Боюсь, ты с ним не справишься, — сказал я Тиму, — особенно из-за пламени.

— Какого пламени?

— Они же изрыгают пламя.

— Ну ты и дурень! Такое только в сказках бывает. Не веришь? Идем. — Он был в крайнем возбуждении и прямо-таки светился От удовольствия. Притащив Меня в контору, где Дэн Раймер с Мистером Джемраком потягивали бренди в густых клубах дыма, Тим спросил: — Это ведь правда? Расскажите ему.

Сам он сел за свой стол и принял почти горизонтальное положение, вытянув длинные ноги и сцепив пальцы в замок на затылке.

— Правда, — ответил Джемрак. — По счастью, денег у мистера Фледжа больше, чем разума. — И они с Дэном рассмеялись.

— Дракон?

— В каком-то смысле, — Дэн принялся рисовать на клочке бумаги, — если он существует. Местные, естественно, верят, что существует. Они называют его Ора.[6] Слухи ходят давно. Как-то на острове Сумба я беседовал с человеком — его деда слопал дракон. Еще был один китобой-островитянин. Байку мне рассказал. Много таких баек. — Дэн показал мне свой рисунок. Животное было похоже на крокодила с длинными ногами.

— Какой же это дракон, если у него крыльев нет? — возразил я. — Ненастоящий.

Дэн пожал плечами.

— Уходим на три года! — восторженно сообщил Тим.

— На два или на три, — поправил Дэн. — Как получится.

— А от чего это зависит? — спросил я.

Он снова пожал плечами.

У мистера Фледжа было китобойное судно «Лизандр». На тот момент оно как раз пришло из Гулля и теперь стояло под погрузкой в Гренландском доке. Дэн с Тимом собирались присоединиться к китобоям и присматривать за драконами и прочим зверьем на обратном пути. «Привезете дракона, — сказал им человек Фледжа, — и больше вам в жизни работать не придется».

Я дал Тиму шанс покрасоваться несколько дней, а потом отправился в Гренландский док. «Лизандр» оказался старой посудиной — таких уже больше не строили. Капитан как раз набирал команду, и я записался в матросы. Мистер Джемрак с легкостью мог найти себе другого работника.

— Я вам пригожусь присматривать за зверьем, — заверил я Дэна, сообщив, что нанялся на «Лизандр». — Я в этом смыслю лучше Тима.

Дэн откинул голову назад и прищурился, наблюдая за струйками белого дыма.

— Хорошо. Заодно и за Тимом присмотришь.

Матушка была безутешна.

— Джаффи, не уходи в море, прошу тебя, — запричитала она, когда я рассказал ей про экспедицию. — Я всегда знала, что этот день настанет, и мечтала, чтобы он не наступил. Жизнь в море — ужасна. Для тебя это будет слишком тяжело. Раз вышел в море — обратно не повернешь, надо понимать.

Матушка жила теперь в Лаймхаусе. Она сошлась с торговцем рыбой по имени Чарли Грант. Хороший был человек. Когда я пришел сообщить ей новость, она разделывала селедку: рассекала рыбинам животы и распластывала тушки на доске, поддевая хребты тупым концом ножа и выдергивая их одним движением.

— Знаю, мам. Я не захочу повернуть назад.

Учитывая ее состояние, было нехорошо слишком явно показывать свою радость, но удержаться было трудно. От волнения матушка раскраснелась и едва сдерживалась, чтобы не расплакаться. Что же до меня, то я буквально парил над землей.

— Вы его только послушайте! Сам не понимает, о чем говорит, — с досадой произнесла она.

Бедная матушка. Никто уже не принял бы ее за девочку: она стала еще более коренастой, кожа ее обветрилась, а волосы на висках начали седеть. Ходила она, правда, как и раньше, по-моряцки, вразвалочку.

— Всегда знала, что этим кончится.

Глаза у нее были на мокром месте, и мне стало не по себе. Матушку я сильно любил. Для меня она всегда была и останется теплым островком в постели, к которому я мог прибиться и уткнуться носом в подмышку.

— Что тебе привезти, мам? — попытался я взбодрить ее. — Скажи, чего ты хочешь?

— Ничего я не хочу, негодный мальчишка.

— Не волнуйся, мам! Это мой шанс. Не могу же я всю жизнь болтаться здесь! Какие здесь деньги? Как я смогу заботиться о тебе в старости, если застряну тут на веки вечные? Такая удача выпадает раз в жизни. Сама подумай!

— В том-то и беда, — сказала матушка, отталкивая меня испачканной в рыбе рукой и снимая передник. — Об этом-то я и думаю все время. Ох, горе ты мое. Ты хоть поел?

— Поел, и как следует, мам, просто чаю налей немножко.

— По мне, так вся эта история — сущая ерунда, — продолжала матушка, направляясь к очагу.

Я рассмеялся:

— В том-то и прелесть. Гордись! Можешь всем рассказывать: мой сын отправился охотиться на дракона. Как рыцари в старину.

— Ты же говорил, что не будешь ни на кого охотиться. — Она повернулась ко мне с укоризной, не выпуская из рук кочергу.

— Нет, нет, конечно, это я просто так сказал. Конечно не буду. — И я снова засмеялся. Я был близок к истерике. — Это Тим будет охотиться, но я тоже участвую в этом смелом предприятии.

Это слово звучало очень по-взрослому. Я снова и снова повторял его, стараясь произвести впечатление на девочек из «Матроса» и «Солодильни». Предприятие! Великое предприятие!

— Тебе же всего пятнадцать, — возразила матушка, — ты совсем еще ребенок!

— А вот и нет.

На самом деле я действительно еще не был взрослым, что давало и свои преимущества. Все эти толстые девки любили меня, как малыша, и хотели прижать к своим мягким телесам, которые пахли лимоном и лавандой. Не раз я зарывался лицом в сливочные холмы и наслаждался ими, точно ребенок материнским молоком, и с меня не брали ни пенса за то, за что другим приходилось платить. Но теперь я стану взрослым мужчиной. Прощайте, лондонские красотки! Джаф Браун отправляется в кругосветное плавание, и при следующей встрече ему будет что рассказать вам.

— Ох, Джаффи, не хочу я тебя отпускать! — Матушка недовольно прикрыла ладонью один глаз. — Лучше б ты…

— Мам, не надо. — Я был смущен и расстроен.

Хотелось сказать ей: «Пожалуйста, не надо все портить. Я ведь не хочу беспокоиться о тебе, пока буду в море, пойми! Пожалуйста, мам, не усложняй».

— Мне заплатят, мам, хорошо заплатят. У него очень много денег.

— Присядь, — велела она, — выпей чаю.

Матушка знала, что уже ничего не сможет изменить.

Когда я наконец ступил на палубу, ужас, снедавший мои внутренности, слился воедино со странным восторгом. Мне хотелось посмотреть киту в глаза. Единственного в своей жизни кита я видал на картине в Морской часовне — того, что проглотил Иону. Морды у него не было — сплошная серая глыба, чудовище с пастью. Но я знал: у китов есть глаза, и я хотел заглянуть в них, как смотрел прежде в глаза всем животным, проходившим через зверинец Джемрака. Зачем? Сам не знаю. Вряд ли это помогло мне что-то понять.

Все мы до единого были восторженными идиотами, дикими до самозабвения. В то утро мы сновали взад и вперед, делая все не так, и сердца выпрыгивали у нас из груди. Мы ничего не знали и не умели, совсем ничего, да и друг друга еще не успели узнать. Из членов команды восемь были совсем зеленые молокососы, еще восемь или больше — взрослые мужчины. Самому младшему, Феликсу Даггану, болтуну из Орпингтона, исполнилось четырнадцать, а самому старшему — костлявому негру по имени Сэм — шестьдесят. Благодарение богу, с нами был Дэн: с нами — и не с нами. К тому моменту мы были знакомы уже семь лет, но до совместного плавания я не знал его. Теперь знаю. Знаю лучше, чем кого бы то ни было.

«Лизандр» был красив — судно не из новых, но в хорошем состоянии, небольшое и изящное. Капитан стоял на шканцах и наблюдал, как мы позоримся, а старший помощник, мистер Рейни, буйный, с грубым красным лицом, прохаживался по палубе, рассыпая бессмысленные ругательства. «Господи Исусе, что я наделал? С ума сошел? Ох, матушки», — вертелось у меня в голове. Мачты, реи, паруса парили на фоне неба, точно паутина, сотканная безумным пауком. Канаты, канаты, миллион канатов, и у каждого — будь он неладен — свое название, один перепутаешь — все пойдет насмарку. Не понимаю, как мы вообще отчалили. Наверное, благодаря тем немногим, кто знал, что делает: старику Сэму, еще одному негру по имени Габриэль, высокому азиату Яну и нашему Дэну. Эти четверо позволили кораблю отчалить, помогали им еще несколько молодых ребят — не старше нас с Тимом, которые уже плавали раз или два и потому считали себя морскими волками. Мы, салаги, неуклюже метались туда-сюда, путаясь у всех под ногами. Я потерял из виду Тима, потом Дэна. Я все время пытался создать впечатление, будто только что закончил выполнять одно важное задание и теперь перехожу к следующему, напустив на себя вид смышленого и ревностного трудяги. Краем глаза я успел увидеть, как док постепенно удаляется. Люди на причале превратились в сплошное пятно. Неожиданно на прощание раздался сладкий гулкий звон лондонских часов.

Я стоял в замешательстве. Вдруг перед самым моим носом выскочил темноволосый мальчик с круглой головой. Вид у него был растерянный и одновременно сосредоточенный, губы напряженно поджаты. Лицо его отражало именно то, что чувствовал я сам, покачиваясь на месте и не зная, что делать дальше. На секунду наши глаза встретились в молчаливом согласии. Потом мальчик улыбнулся, не разжимая губ, спокойно и понимающе.

Наш молчаливый диалог нарушили грохот сапог мистера Рейни и его лошадиное фырканье; точно молния ударила промеж нас.

— Здесь что, по-вашему, чаепитие в саду? — грозно спросил он, дал мальчику затрещину и отшвырнул его в сторону. — Кретины! — рявкнул он и мрачно зашагал дальше по палубе, вразвалку, уверенно переставляя кривые ноги. Одному Богу ведомо, почему мне не досталось. Скорее всего, его внимание привлекла следующая жертва — мальчик, запутавшийся наверху в снастях. — А ну спускайся, сволочь бестолковая! — заорал мистер Рейни, закинув голову. — Чтоб ты сдох, выродок несчастный, и все твое волчье семя!

Я торопливо обернулся в поисках Тима, но его нигде не было видно. Так я и остался стоять без дела. Кто-то шлепнул меня по затылку со словами «а ну живее!».

— Я не знаю, что делать! — неожиданно взорвался я. Откуда я мог знать?

Долговязый тощий матрос, с длинным чутким носом как у муравьеда и изогнутыми бровями, которые делали его похожим на клоуна, подтащил меня к брашпилю и бросил:

— Давай!

Чертов брашпиль! Огромное, стоящее на боку колесо рядом с нашим носовым кубриком (вот бы сейчас туда, вниз, к моему сундучку), придется крутить его бок о бок с дюжим белобрысым парнем, здоровым как вол. Даже этот здоровяк тужился, ворчал и ругался сквозь зубы на своем языке. Я чуть шею не сломал. Высокий худой малый, с прямыми и тонкими, как он сам, волосами, постоянно падавшими ему на глаза, подскочил на помощь. Тощий — одни кости, однако сил у него оказалось много. «Ну, крути!» — скомандовал он.

Крути. Крути. Никогда бы не подумал, что такое мне по силам. Крути. Я смутно замечал беготню вокруг, свистки, крики, хохот, оглушительный треск и скрежет снастей под нашими неумелыми руками — и новое состояние невесомости, будто я падал, хотя ноги мои крепко стояли на палубе.

Те самые португальские матросы хлопали в ладоши и подбадривали нас криками, но оглянуться на исчезающую пристань, где стояла Ишбель, где остались сонные грузчики, безутешные матери и жена Дэна Раймера, было уже некогда.

Мы выходили из города. Мимо проплывали причалы и таверны, солнце светило все ярче, разливая золото над пакгаузами и блестящей водной рябью. Паруса хлопали на ветру. Капитан — плотный, с широкой грудью и бледным квадратным лицом, усыпанным веснушками, с тонкими рыжими бровями — расхаживал между нами, на губах его играла едва заметная и ни к кому не обращенная улыбка. Разговаривал он только со своим старшим помощником, а у ног его терся лохматый бурый пес. Хорошо, что на борту оказалась собака. Этого я не ожидал.

Тим и я держались поближе к Дэну. Он сказал, что нам надо многому научиться, и сразу принялся объяснять, как что называется. Все, что мы знали прежде, оказалось теперь ненужным и медленно уходило в прошлое — словно постепенно разжимались крепкие прощальные объятия. Берега были уже не каменными, а зелеными и возвышались теперь с обеих сторон. Нас поглотили болота. Над зарослями тростника раздавались печальные крики длинноногих птиц. Чайки с безжалостными глазами яростно разрезали воздух у борта, сопровождая нас до самого Норд-Форланда, — на подходе к мысу мистер Рейни послал меня на топ мачты.

Лазить я умел хорошо и не боялся высоты; что могло быть лучше — залезть наверх и увидеть, как перед нами расстилается открытое море, а брамсель ползет вверх, чтобы наполниться ветром. Я впервые увидел настоящее море. Когда видишь его в первый раз, оно кажется слишком большим. Оно сверкало так, как я даже не мог себе представить, хотя много раз рисовал его в своем воображении. Я стоял на топе мачты, и «Лизандр» подо мной шел на всех парусах, как живое существо. Бушприт опускался и поднимался, словно шея у лошади, идущей галопом. Волны пенились и ревели, а вельботы вздрагивали в своих гнездах. Я глянул вниз и увидел, как Дэн Раймер вальяжно беседует с капитаном на квартердеке. Костлявый морщинистый Сэм с кошачьей ловкостью пробирался вдоль рангоута и улыбался. Лохматый капитанский пес протрусил по палубе и задрал лапу под грот-мачтой. Я не думал ни о времени, ни о будущем — вообще ни о чем не думал и был совершенно, пугающе счастлив, зная, что сделал правильный выбор.

Чуть позже, как раз перед тем, как капитан выступил с речью, нам с Тимом удалось минутку постоять спокойно у борта и посмотреть вниз, на воду. Тим положил руку мне на плечо и произнес:

— Вот она жизнь, Джаф!

Весь день он вел себя точно пес, которого спустили с поводка. Вот чего ему не хватало, а вовсе не охоты на диковинных животных. Тим едва заметно дрожал — то ли от холода, то ли от волнения. Не знаю. Странное это чувство — когда впервые отправляешься в неведомое.

И хочется, и страшно. Тим никогда бы не признался, что ему страшно. Никогда. А ведь он боялся, и заметить это мог бы любой дурак.

— Вот она, жизнь, — повторил я.

На этом наш разговор и закончился. Потом капитан созвал всех на верхнюю палубу, чтобы назначить вахту и распределить нас по вельботам.

На судне было три вельбота, не считая запасных. Я не хотел попасть к Рейни. Команды было три: капитана Проктора, Рейни и Комеры, второго помощника, — им оказался тот самый долговязый и носатый, который дал мне затрещину и сказал «живее». Комера и Рейни оба были на добрых шесть дюймов выше капитана Проктора: тот казался крепче и сильнее, но ростом не вышел. Так они и стояли втроем: два высоких темных сосуда по бокам и круглый белый котелок посередине. Рейни широко расставил ноги и мял за спиной какие-то бумаги. Комера как будто все время улыбался. На самом деле у него просто было такое лицо.

— Поздравляю, господа, с успешным отплытием, — произнес капитан, обводя всех нас бесстрастным взглядом. Мы, салаги, пытались понять истинный смысл его слов по поведению более опытных членов экипажа: те рассмеялись, видимо догадавшись, что это добродушная насмешка, а не сарказм. На лице капитана промелькнула тень улыбки. — Мы поладим, — сказал он; глаза его при этом по-прежнему ничего не выдавали, — если будем помнить одно. — Долгая пауза, взгляд снова заскользил по лицам. — Корабль — место опасное, а китобойный парусник — особенно. — Долгая пауза. — Вы должны выполнять приказы — мои и всех моих помощников — без промедления. Исключений не бывает. Проще некуда.

Говорил он красиво, и голос у него был чистый, звонкий — сильнее и мощнее, чем можно было ожидать, глядя на его лицо, слишком мальчишеское для капитана. Развалившийся у его ноги пес с глуповатой мордой только усиливал это ощущение. На протяжении минут десяти капитан с жаром рассуждал о долге, дисциплине и общем деле; потом сказал, что за теми, кто вышел в море впервые, будут присматривать специально назначенные опытные члены команды и мы должны будем им подчиняться.

— Некоторым из вас известно, что у нашего плавания есть еще одна цель. С нами на борту мистер Раймер. — Капитан кивнул в сторону Дэна. — Ему поручено охотиться на диких зверей. Когда дойдем до Голландской Ост-Индии, мы ненадолго отложим выполнение нашей основной задачи — а она, разумеется, состоит в том, чтобы загрузить в наш трюм как можно больше бочек с нефтью. Но сейчас вас это занимать не должно. Вы все — китобойцы, и дело это важное и опасное. Ваша ближайшая задача — научиться всему, чему сможете, и как можно быстрее.

Он сказал, что на корабле действуют такие же строгие законы, как и везде; что эти законы предписывают выполнение совершенно определенных правил и назначение совершенно определенных наказаний за их нарушение. Все очень просто. Уточнить эти правила можно в любое время: список всегда вывешен в кают-компании и на баке. Кто не знает грамоты, может попросить кого-нибудь прочесть список вслух.

— Заучите эти правила наизусть, — посоветовал капитан. — Теперь они — ваша Библия. А это… — он с ловкостью фокусника вытащил откуда-то жуткое орудие, похожее на цеп, и по палубе пронесся вздох удивления, — по корабельному закону ожидает каждого, кто нарушит правила. Любое из них. Без исключения. — Он поднял над головой зловещий кожаный предмет, сложенный пополам. — Посмотрите хорошенько на эту штуку, потому что сейчас я уберу ее и искренне надеюсь, что до конца нашего плавания никто ее больше не увидит.

Капитан медленно поводил плетью у нас перед глазами.

— Ну хватит! — Он перекинул орудие Комере, и тот с удивленным видом проворно его поймал. — Мистер Рейни, — капитан учтиво повернулся к первому помощнику, — распределите людей по лодкам.

Рейни вынул из-за спины список и принялся зачитывать имена. Теперь он уже не орал и стал похож на горгулью: толстые губы, слишком резкие черты лица, — он казался одновременно и красивым, и уродливым, а вид у него был такой, будто все ему в жизни не по нраву. Линвер, Браун, Раймер — мы все попали в лодку к Комере. Я вздохнул с облегчением. Комера был наименьшим из возможных зол. Когда дело дошло до состава вахт, я снова попал к Комере, а Тим и Дэн — к Рейни. Может, это и значило, что они лучше меня, но я радовался, что не оказался в той вахте, за которую отвечал Рейни.

Мы повернули на восток. Всю дорогу сильно штормило, наш китобоец взбирался на крутые склоны волн и спускался вниз под их нескончаемый рев, повинуясь ритмичному дыханию океана и дикому вою ветра; за кормой вздувались темные воды. В этих бушующих широтах было немало судов. Издалека они казались игрушечными, едва видимые сквозь серое свистящее безумие, облепленные, как и наш «Лизандр», черными тучами птиц, которые издавали резкие зловещие крики. Порой другие суда подходили так близко, что можно было разглядеть темные татуированные лица матросов. Бывали и встречи — тогда лица с выцветшими глазами, отмеченными печатью моря, становились реальными и обретали имена. Дни начинали путаться. Мои глаза постепенно привыкли к морю, и я постепенно научился видеть далеко в бескрайнем водном пространстве. За два месяца мы набрали пять сотен бочек китового жира и потеряли одну шлюпку и одного члена команды. В районе полуострова Кейп-Код матрос по имени Джордж решил сбежать. Безжалостные волны разбили вельбот в щепки, пока мы поднимали его обратно на «Лизандр».

Мы встретили корабль, с которого нам передали газеты и вести из дома. Письма получили не все. Биллу, Яну, Феликсу и Скипу, да и мне, никто не написал. Тим получил письмо от Ишбель, и я видел, как он принялся его читать. Поначалу он улыбался, но спустя короткое время улыбка исчезла, и глаза, приняв серьезное выражение, забегали по тексту, то и дело возвращаясь к началу послания. С оборотной стороны письма я разглядел аккуратные ровные ряды слов, с длинными закорючками и легким наклоном влево, а также длинные вертикальные линии, которыми сестра Тима заполняла поля. В конце страницы явно прочитывалось ее имя с эффектной завитушкой начального «И».

Тим перевернул страницу и принялся читать то, что было на оборотной стороне. Слов различить я не мог, но где-то ближе к началу сумел разглядеть собственное имя рядом с именем друга: «Дорогие Тим и Джаффи».

Тим хмыкнул, взглянул на меня, покачал головой и опять углубился в чтение.

— Передает тебе сердечный привет, Джаф, — бодро сообщил он, опять перевернул лист бумаги и еще раз перечитал самое начало письма.

— Про мою маму пишет что-нибудь? Виделась с ней?

Тим не ответил.

— Посмотрим. — Я навалился на него сзади.

— Пусти! — Тим дернулся и убрал руку с письмом в сторону.

— Оно же и мне адресовано! — возмутился я.

— Нет, это личное. Только мне. Смотри. — Он показал конверт. — Чье тут имя? Мое. Письмо для меня.

— Так нечестно, — возразил я, — там и мое имя есть.

— Неправда! Что за чушь! Ты ж его даже не видел.

— Можно подумать, ты мне дал посмотреть.

— Там нет твоего имени, Джаф. — Тим взглянул на меня как на недоумка. — Письмо мое! — Он сложил его в несколько раз и запрятал в складки одежды. Мелкие пакости — как всегда. Я снова его возненавидел, хотя и начал сомневаться: может, я действительно плохо разглядел? Может, да, а может, и нет, но вдруг? Так бы и убил его на месте.

— Дрянь ты, вот что. Какой ты мне друг? — Я схватил Тима за горло и принялся душить. — Грош тебе цена. — И с ужасом почувствовал, как к горлу подступают слезы.

Он улыбнулся странной спокойной улыбкой и сообщил:

— Старик-то помер.

— Как?

— Старик. Отец. Умер.

Я не знал, что и сказать. Дома Тим обращал на отца не больше внимания, нежели на ведро для угля.

— А, — холодно произнес я, сжав зубы и пытаясь подавить желание сдавить Тиму глотку большими пальцами. — От чего умер?

— От смерти, — беззаботно ответил мой напарник, — вот от чего. От смерти и умер.

— Там было мое имя, — не унимался я, — на самом верху. Она написала письмо нам обоим.

— Нет, Джаф, — Тим с грустью взглянул на меня, — неправда. Извини, но ты ошибся. Сестра передает тебе самый теплый привет. Я же сказал.

Жаль, что матушка не умела писать. Я соскучился по ней. И соскучился по Ишбель. Пришлось отвернуться: я вдруг почувствовал, как на глаза мне наворачиваются слезы. Ублюдок! Я был готов вытолкнуть Тима за борт.

— Не будет больше этих чертовых русалок, — пробормотал он.

— Я видел свое имя, — повторил я.

Тим склонил голову набок и, нахмурившись, снисходительно пожал плечами. «Я что, врать тебе буду?» — как бы говорил его взгляд. Он словно был удивлен, что я могу ему не доверять.

Я отошел к борту. В груди щемило. Кому какая разница? И почему она не написала мне отдельное письмо? Со временем боль удалось вытравить. Не осталось ничего, кроме залитой пеной палубы и темного грязного кубрика, где доски скрипели и ныли день и ночь. Что я делал в этом тесном безумном мирке, пребывающем в постоянном движении? Времени как такового больше не существовало. Ни времени, ни пространства, ни места для мечтаний. Только сон. Правильно сделал Джордж, что сбежал с корабля у Кейп-Кода. Мне не хватало рыночного шума и ароматов еды в таверне «У Менга», звука колокольчика на входной двери у Джемрака, запаха соломы и навоза во дворе и грубой булыжной мостовой под ногами. Мое место было там. Здесь я оставался всего лишь мальчиком на побегушках. Пенные брызги летели мне в лицо. Мир был чересчур велик. Я обернулся и увидел Дага — тот стоял, изо всех сил стараясь удержаться на ногах, светлые волосы прилипли к большой голове, а вокруг него бушевала стихия. Даг пытался не спугнуть огромную белую птицу, которая опустилась на борт и вцепилась когтями в перила, с безумным видом открывая и закрывая изогнутый клюв и расправляя крылья. Что ее так разозлило?

Хлопья пены падали, точно снег. Волна накрыла нос корабля и разбилась в мельчайшие капли, точно стекло, промочив нас насквозь. Брызги долетели аж до камбуза. Когда я смог открыть глаза, птицы на борту уже не было.

— И что же это за тварь? — поинтересовался Скип.

— Какая тварь?

— Та самая. Дракон.

— Никто не знает.

Ужин был съеден, и мы пристроились покурить на палубе. Скип рисовал какие-то бессмысленные узоры у себя в альбоме.

— Та самая тварь, — повторил он, — дракон, которого вы ищете, на кого он похож?

— Ора… — начал я. Именно этим словом называл иногда дракона Дэн Раймер, и я жестом подозвал его, — Скип хочет узнать про Ору.

— Я и сам ничего толком про него не знаю, — сказал Дэн, опершись на мачту. — Просто говорил с одним человеком, а тот говорил с другим человеком, который говорил с третьим человеком, а тот — еще с одним… Такая вот зверюга. Разное рассказывают. Лютая тварь, ясное дело. Есть острова — туда даже местные не плавают. — Он начал свой рассказ совершенно серьезно, но вдруг оскалился в усмешке. Зубы его у корней начинали желтеть, лоб прорезали несколько глубоких морщин. — Слушайте, парни, я вам такое расскажу — кровь в жилах застынет, — насмешливо произнес он, потирая руки и облизывая губы.

— А можно я тоже с вами за ним пойду? — попросился Скип.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я так сказал.

Почему Дэн выбрал Тима? Я подошел бы куда лучше. Во всех смыслах.

— А что, если это действительно дракон? — спросил Тим как-то ночью, когда мы лежали на своих койках и курили. — Настоящий дракон. Пламя из пасти вырывается. Крылья. Все как положено. Господи Исусе! — Последние слова он произнес громче, чтобы все услышали.

— Почему ты хочешь за ним пойти? — поинтересовался Дэн у Скипа. — Смерти ищешь?

Скип беззлобно пожал плечами:

— Почему бы и нет.

Дэн присел с нами рядом и запалил трубку.

— Ну да, еще бы!

— Если я могу ходить на кита, то сумею словить любую тварь, — заявил Скип, ровно заштриховывая что-то в альбоме.

— Все не так просто.

— А вот и просто. Это ж не рыбалка. Про рыб я все знаю.

— Нет, не рыбалка, — подтвердил Дэн.

— Смешно, правда, — Скип обратился ко мне, — как одна вещь может одновременно быть и тем и другим.

— Ты о чем?

— Когда и хочешь, и не хочешь что-то делать. Например, когда мой брат Барнаби утонул и я пошел посмотреть, как он лежит на кухонном столе. Зрелище было и радостное, и печальное одновременно. Или когда убиваешь кита и сам чувствуешь, что ты и есть этот кит.

Он показал мне свой рисунок. Так Скип представлял себе дракона: древнее существо, трагическое и величественное.

Я понимал, почему Дэн не хочет брать Скипа с собой. Слишком уж тот непредсказуем. Но я-то наоборот. Я хорошо управлялся с животными — все так считали. У меня не было страха перед ними, только уважение к силе, и это заставляло соблюдать разумную осторожность. Почему Тим может быть помощником охотника, а я должен оставаться мальчиком на побегушках? В какой-то момент я подкараулил Дэна, когда вокруг никого не было, и спросил напрямую: почему он, а не я?

Дэн задумчиво выпустил порцию дыма и сказал:

— Во-первых, я ему обещал. Во-вторых, он для этой работы подходит лучше всех.

— Тим?

— Чтобы найти и словить. А ты займешься драконом, когда мы его поймаем.

— Господи, пожалуйста, скажи Билли Стоку, чтобы он перестал пугать маленьких…

В момент пробуждения у меня в голове раздается голос того старого негра, Сэма. Сэма Проффита. Звучащий сквозь время, внезапно, совершенно реальный, как спазм в мозгу, как само время, как мгновение, — ясно звучащий у меня в голове, будто Сэм стоит посреди комнаты. Так же как он стоял на нижнем баке, молитвенно сложив руки, — тогда; но тогда — это сейчас: глаза его закрыты, на высохших губах — озорная усмешка. Благочестивый старик, на него струится изменчивый свет, серые стены — в пятнах и точках. Как же красиво!..

Было темно, меня качало на каких-то волнах, это могли быть морские или иные волны — какие угодно. Подо мною вздымались вязкие темные волны сна. Сначала я подумал, что это «Драго», наш старый катер, и что я лежу на сухом настиле, пока он движется вниз по Темзе, к морю.

Но «Драго» давно развалился. Теперь я живу здесь. Меня снова разбудил какой-то голос, сливавшийся с гулом других голосов, доносившихся с улицы. Где-то рядом слышалось пение — может, в аллее между Рэтклифф-хайвей и Пеннингтон-стрит, — пьяное и прекрасное, как пение падших ангелов. Кто она, эта певунья? Сирена со скал, чей серебряный голос, острый как нож, прорезает вязкую тьму? Теперь я живу здесь, и это идет мне на пользу. Здесь есть подернутые дымом крыши, которыми можно любоваться, над ними красивое северное небо, которое никогда не полыхает пламенем. Я очень люблю эти крыши, так сильно, что слезы наворачиваются на глаза. Лондон, как я мечтал о тебе в жарких странах! Цветы, фрукты, вино и деревья, высокие и стройные темнокожие мальчики, ныряющие за жемчугом, огромные волны, накатывающие на берег, обезьяны на деревьях, с длинными лапами и худыми мордами, свирепые глаза взрослых обезьян и кроткие испуганные взгляды их детенышей, цепляющихся за животы своих мамаш. Синий свет, оседающий на горизонте. Цвета края земли…

Цвета индиго.

Он мерцает…

Я плыву, как Синдбад, по неведомым восточным морям, и большая звезда падает с темного неба, где-то рядом поют сирены, и Сэм Проффит говорит:

— Господи, пожалуйста, скажи Билли Стоку, чтобы он перестал пугать маленьких!

При этих словах раздалось хихиканье: ведь Билли был мой ровесник, и мы с ним оказались чуть ли не самыми молодыми членами команды, моложе — только Феликс. Билли знал кучу жутких историй про каннибалов, способных высосать человеку мозг, пока тот еще жив.

Сэм стоит на баке, грязный, в лохмотьях, — знатный исполнитель гимнов и чтец молитв. А молитвы нам нынче очень нужны. Завтра высаживаемся на очередной остров. Тот самый остров — мы все это чувствуем. Он как-то связан с двумя малайскими следопытами, которых Дэн подобрал на острове Сумба, где мы слушали гонги и видели, как над деревьями поднимается дым от погребального костра. Мы отправились в деревню и пили там горький напиток, и повсюду нас окружали птицы — зеленые стайки перелетали с места на место на фоне ярко-голубого неба, разом, точно по команде, вставая на крыло. Я лежал на спине и вглядывался в эту яркость до боли в глазах, думая о том, что птицы должны жить на свободе. Мы ждали возвращения Дэна. Он куда-то отправился со своими расспросами, а потом вернулся, приведя с собой двух молчаливых, но дружелюбных охотников: один улыбался, второй — нет. Еще Дэн принес красные зубы. У охотника, который улыбался, на лбу были вытатуированы синие знаки. Малайцы спали вместе с нами в кубрике, но языка нашего не понимали. С тех пор как мы побывали на последнем острове, девятом или десятом по счету, оба туземца заметно посерьезнели. Острова были совершенно дикими. Именно к этому я всегда стремился: увидеть дикий, нетронутый мир — и теперь вглядывался в него, насколько хватало сил. Хочется взобраться по склону вулкана и заглянуть в его жерло. Это как смотреть в глаза животным. В вулкане есть что-то от дракона. Почему бы в этих краях не водиться зверям, похожим на драконов?

Люди, подобные драконам? По мере приближения к острову Ломблен, на противоположном краю бухты, словно живой великан, проявился вулкан; еще один вулкан наблюдал за нами, когда мы беседовали с китоловами на дальней стороне острова, где ребятишки побросали свои игры и побежали мимо лодок, выстроившихся вдоль извилистого берега, чтобы взглянуть на капитана, его помощников и Дэна, которые уселись в круг вместе с их отцами. Из одежды на туземцах были только набедренные повязки. Тим и я — мы тоже были там, как помощники великого охотника. К тому времени уже и капитан едва поклоны не бил Дэну, потому-то мы и сидели с ними на берегу, а не наслаждались хорошей порцией мяса в столице острова, где были и доминиканская церковь, и что-то вроде таверны и можно было купить всякие безделушки из ракушек и напиться до одури, а потом смотреть, как возвращаются по домам ловцы жемчуга. Женщины с обнаженными грудями, хорошенькими личиками и черными глазами лениво наблюдали за нами с деревянных помостов своих маленьких домиков, построенных на сваях и крытых соломой. Одна из них — ее я не забуду никогда — спустилась и напоила нас молоком из большого зеленого кокоса. На вид ей было лет двенадцать: груди похожи на цветочные бутоны, а руки совсем детские, с розовыми перламутровыми ноготками. Она стояла и ждала, пока мы освободим скорлупу. На мгновение она перехватила мой взгляд. В ее глазах я прочел спокойствие и рассудительность. Волосы густыми кудрявыми волнами спускались по плечам девушки до самой талии. Тоненькие перышки бровей изящно загибались вверх над томными глазами. Нос у нее был широкий, но очень милый, а губы — пухлые, как у ребенка.

Я сразу влюбился в нее. «Да, да, я стану китоловом и поселюсь на этом острове, — мечтал я. — Буду выводить в море лодки и возвращаться с добычей. Приходить к ней по ночам». Мир полон чудес. И больше не нюхать мне зелени с лотка на Розмари-лейн и не видать облезлых афиш при входе в «Гусыню Пэдди».

Удивительно, как Дэн умудрялся беседовать с этими людьми. Только он умел так смешивать самые разные языки. Одному Богу известно, что он там говорил, — в беспорядочной каше я сумел расслышать английский, португальский и даже что-то из латыни, и все это было сдобрено местными словечками. Но слушатели, похоже, понимали его и отвечали на вопросы, не давая разговору умолкнуть.

— Господь всемогущий, — произнес Сэм, — даруй нам завтра хороший день.

Мы стояли опустив голову и сложив ладони, точно послушные дети.

— Господи, благодарим тебя за хорошую погоду.

— Аминь, — пробормотали мы.

Потом мы прочли «Отче наш» («…избави нас от лукавого…»), не поднимая головы и думая о каннибалах, болотах и чудовищах, которых нам предстояло встретить завтра. С тех пор как мы покинули остров Ломблен, Билл не замолкал ни на минуту, повторяя, что никогда в жизни, ни за что на свете не сойдет на берег в этих краях, и Джо Харпер с ним соглашался. На островах, по их словам, жили племена, для которых съесть человека — все равно что перехватить цыпленка или рыбы, а когда Тим заверил наших товарищей, что Дэн знает свое дело и ничего плохого не допустит, те с недоверием спросили, откуда ему это известно. Дэн что, прочесал все острова насквозь? И если на каком-то единственном в мире острове обитает тварь, похожая на дракона, которую никто никогда не видел, это обязательно должен быть дикий остров? Остров, о котором никто ничего не знает? Да на таком острове что угодно может оказаться!

Заглянуть в глаза каннибалу… Я отмахнулся от этой мысли, но в душе у меня поселился страх.

— Раньше тут жили каннибалы, — сообщил Габриэль, — но теперь уже не живут. Только в Южно-Китайском море.

— Ага! — поймал его на слове Билл. — Сам говоришь! Раз бывали, значит, и теперь есть. Они не меняются, это у них в крови.

— Как собаки… — заметил Джон Коппер, — ластятся, ластятся по многу лет, а потом вдруг — раз! — Он оскалился.

— Вот-вот, — подтвердил Билл.

Длинные голые ноги Габриэля свешивались с края койки, на черных голенях кое-где виднелись желтоватые полосы — в тех местах, где он часто чесался. Глаза у негра были скошены набок, а большая нижняя губа, розовая изнутри, вывернута наружу.

— Однажды я видел жуткую картину, — начал Габриель, — и она заставила меня призадуматься. Змея ела собаку. Небольшую такую собачку, может, это был щенок, не знаю. Змея заглатывала бедную псину целиком, но времени на это у нее ушло немало, и последней из пасти осталась торчать голова. Поначалу несчастная собачка плакала и громко лаяла, но в конце концов сдалась. Казалось, будто она плачет молча.

Мы все притихли. Габриэль обвел нас взглядом, страшно выкатив глаза:

— Знаете, как бывает, когда кто-нибудь плачет, не издавая при этом ни звука? Трясется, глаза зажмурит, уголки рта оттянет назад… Я того бедного песика навсегда запомнил.

Опять пауза.

— Отчего же ты не вмешался? — возмущенно поинтересовался Джон Коппер.

— А ты как думаешь? — вопросом на вопрос ответил Габриэль. — Змеи испугался. То еще было чудище. К тому же она несколько раз обвилась вокруг собаки, чтоб та не вырвалась. Что мы могли сделать?

— Где это случилось?

Габриэль на минуту задумался:

— На острове. Не здесь. Там, в Южном море.

Мне начинало казаться, что Южное море — ужасное место.

— Можно же было спасти собаку, — не унимался Джон. — Вы наверняка могли что-то сделать!

Габриэль отрицательно покачал головой:

— Нет. Нас было трое. Включая нашего капитана — Лавлейса. Он нам приказал не вмешиваться. Против Лавлейса особенно не пойдешь.

— Встречу когда-нибудь капитана Лавлейса — морду ему разобью, — заявил Джон.

— Сколько это длилось? — спросил я.

— Очень долго.

— Сколько?

— Слишком долго, малютка Джаф.

Я терпеть не мог этого покровительственного тона.

— Собаки не плачут, — заявил Билли Сток.

— Нет, плачут, — поспешно возразил Скип.

— Минут пять все это продолжалось, — сказал наконец Габриэль.

— И вы все стояли и смотрели?

— Да, Лавлейсу было интересно посмотреть, чем это дело закончится. Пришлось всем стоять не двигаясь. Странное было ощущение. До сих пор не могу забыть.

Джон Коппер расплакался и разозлился. Он лег на свою койку и заколотил кулаками по матрасу, повторяя: «Ненавижу!»

— Кого ты ненавидишь, сынок?

— Не знаю, ненавижу, и все.

Мы повидали немало островов: одни размером с небольшую скалу, другие тянулись на много миль, с бесконечными цепями гор и мангровыми рощами: эти удивительные деревья словно вышагивали по кромке воды своими длинными корнями, похожими на изящно оттопыренные дамские пальчики, держащие чашку. Кокосовые пальмы, голубое небо, пышные облака, бледно-зеленые скалы, лысые вершины гор, заросшие низины — в таком пейзаже мы продолжали свой путь. На четырех или пяти островах члены команды сходили на берег и приносили бананы и еще какие-то большие зеленые фрукты. Малайцы и Дэн о чем-то болтали на своей смешной смеси языков, и мы все отправлялись на охоту. Точнее, основная часть команды загорала на берегу, а Дэн, Тим и следопыты занимались настоящим делом — уходили с серьезным видом на разведку в какой-нибудь зеленый болотистый овраг, населенный таинственными птицами, причем малайцы шли впереди, внимательно глядя на землю перед собой, будто ожидая найти золотые самородки. Спустя несколько часов все четверо выбирались из леса с парой туш диких кабанов, а однажды принесли еще дымящиеся части буйволовой туши, которую они освежевали и разделали на плато.

Но никаких драконов пока не было.

Ни одного, даже самого малюсенького дракончика, ни намека, ни отпечатка лап на пустынной песчаной полосе, ни тени, мелькнувшей в густых зарослях, ни странных, потусторонних криков в ночи.

В разговорах мы делали вид, будто зверя не существует. И все же, отходя ко сну, я порой задумывался о нем и не мог понять, почему мне никак не удается выкинуть его из головы и как эта тварь умудрилась расправить надо мной свои чешуйчатые крылья, которые с каждым днем становились все страшнее. И вот неожиданно, перед решающей ночью, я испытал сильный страх. Охотники-малайцы что-то знали. Накануне утром они взяли шлюпку и прошли на ней вдоль берега, по кромке леса, а примерно через час вернулись совершенно другими.

Все это почувствовали, но сказать никто не решился. Мы нашли тот самый остров. Не большой и не маленький, с зелеными скалами и высокими горами, покрытыми жестким кустарником, с джунглями и влажными бухтами. Течения здесь были быстрые и непредсказуемые, словно остров не хотел пускать к себе моряков, и это меня пугало. Гонги Сумбы продолжали звенеть у меня, в голове, когда я лежал на своей койке, предаваясь раздумьям; их звон не оставлял меня с тех пор, как мы покинули тот самый остров, их монотонное гудение посылало в темноту длинные ленты звука — они едва вибрировали, но постоянно менялись, дрожа и мерцая, словно шелковые. Музыка была подобна змее, кусающей себя за хвост. Колыбельная, чьи бесконечные повторы одновременно смягчают и обостряют чувства как дурман. Во рту пересохло от страха, при попытке глотнуть горло сжалось, и я впал в глубокое уныние, какое сопровождает внезапные приступы морской болезни.

Я продолжал думать про несчастную собаку, съеденную заживо, — она ведь понимала, что с ней происходит. Перед глазами стояла ее сжатая в молчаливом крике пасть, а змея крушила ей кости и уже начинала переваривать свой обед. Я задумался о том, что за бог способен измыслить подобный способ умерщвления, и мне стало так холодно, больно и страшно, как не бывало еще ни разу. Когда же мне наконец удалось заснуть, я провалился в ужасный кошмар — от таких снов просыпаешься в поту, сердце колотится, чувствуешь себя вывернутым наизнанку и боишься содержимого собственной головы. Мне приснился огромный бак с кровью в темной комнате на чердаке, в крови плавали разные части человеческих тел, извиваясь, словно угри, и из этого кровавого месива выглядывало человеческое лицо, исполненное ужаса — этот ужас и разбудил меня, — настоящий человек, целиком, отчаянно пытался выплыть, но никакой возможности сделать это у него не было. Из запекшейся крови вынырнула рука с раскрытой ладонью, облепленной плотными сгустками слизи, и затолкала лицо обратно, а я проснулся в скрипучем кубрике, не понимая, кричал я или нет. Судя по тишине вокруг — только во сне.

Было очень жарко. Зной, будь он неладен, так и не отступал. Меня трясло как в лихорадке. С тех пор как я остался на ночь в лавке Джемрака, когда Тим меня запер, мне еще ни разу не бывало так страшно. А теперь он лежал прямо напротив через проход и сладко спал в полнейшем неведении. Так со мной поступить! Вот сволочь! Никогда не знаешь, что у него на уме. И нашим и вашим. Надо было видеть, с каким самодовольным видом он отправлялся в лес вместе с Дэном и малайцами, а потом возвращался, перевязав волосы лентой и заткнув за уши птичьи перья. Красив был — ничего не скажешь. Загорелый, как туземец, глаза ясные, ярко-голубые, точно у младенца, шевелюра отливает золотом: выходит из джунглей, словно грязный, потный Аполлон, под ногтями — кровь буйвола, сам на голову выше Дэна, который рядом с ним казался старой мудрой обезьяной. И почти ничего не рассказывает.

Почему он сладко спит, а я глаз не могу сомкнуть? Перед тем, что ему предстояло, безусловно, надо было выспаться.

— Тим, — прошептал я.

— Что? — моментально отозвался мой приятель. Он не спал.

— Ты не спишь?

— Нет.

— Мне приснился жуткий сон.

— Забудь, Джаф, — успокоил меня Тим, — это всего лишь сон. Все, что ты видел, существует только в твоей голове.

Его слова меня озадачили. Возникло ощущение, будто кто-то вторгся в мое сознание.

— Как может такое забраться в голову? — спросил я, будто мне в ухо вползла уховертка.

— Какое «такое»?

Мы разговаривали шепотом, чтобы не разбудить остальных: со всех сторон доносился сладкий храп.

— Не хочу сейчас об этом говорить, — ответил я после паузы. — Ночью тем более. Завтра обсудим.

— Как хочешь. — Тим от души зевнул.

— Бывают сны… — произнес я спустя какое-то время.

— Знаю.

Мы оба замолчали.

— Мне страшно, Тим, — признался я.

Пауза. Он понимал, что я имею в виду не только сон.

— Мне тоже, — произнес Тим, протянул руку и на мгновение сжал мне плечо. — Дурачок ты, Джаф. — И слегка пихнул меня.

— Ты о доме когда-нибудь вспоминаешь? — поинтересовался я.

Тим задумался:

— Конечно.

— На вид не скажешь — ты никогда об этом не говоришь.

— Ты тоже.

— Наверное.

Снова продолжительная пауза.

— Все вспоминают о доме, — сказал Тим, — но какой толк об этом без конца болтать?

— Как Дэн, например.

Действительно, Дэн — со своей любовью к выпивке, с затуманенным взглядом, тостами в честь Элис и воспоминаниями о том, как его младший сын впервые улыбнулся.

— Да, он такой.

— Раз уж дом и очаг для него так важны, зачем он занялся этим промыслом?

Тим негромко фыркнул:

— Если бы Дэн все время был с женой, вряд ли она казалась бы ему такой прекрасной.

— Сарсапарилью помнишь? — спросил я. — Ту, что продавал зеленщик?

— Спрашиваешь! Да я б за кружку прохладной сарсапарильи сейчас полжизни отдал! Такой аромат не забывается.

Я ясно увидел сетку с травами над головой у зеленщика: розмарин, ромашка, девичья трава.

— Субботний вечер в «Матросе», — размечтался Тим.

Распахиваешь дверь и погружаешься в облако дыма и смеха, отрезаешь прессованного табака и выкуриваешь порцию с бутылкой вина, пока голова не начинает плыть, потом проходишь по узкому коридору в мутноватом свете газовых фонарей, подныриваешь под гардину — и вот ты уже в зале для танцев, где все содрогается от грохота каблуков. Пляшут девушки с ярко-красными губами, груди у них прыгают, словно мячики, моряки с торговых судов заломили фуражки и тоже не отстают, волынщик расставил в стороны острые локти, подбитые железом каблуки так и мелькают в пыли. Над каминной полкой съехали набок настенные золотые часы.

— Да, — произнес Тим, — милый дом. Все еще боишься?

— Да.

— Это ничего, дай-ка руку.

Я протянул руку, и он схватил ее.

— Знаешь, — сказал он, — когда вернемся, я стану главой семьи.

После этих слов мы оба замолчали. Я думал об Ишбель и о ее матери: как-то они справляются теперь вдвоем? Ишбель наверняка не в восторге. Мать частенько доводила ее до ручки. Вряд ли они так уж тоскуют по старику, да и русалки никогда не приносили особого дохода, но обе они точно будут рады возвращению Тима. Я представлял себе, как Ишбель сидит у очага и задумчиво грызет свои жуткие ногти. Чем она занимается? Нашла себе приятеля, с ее-то внешностью. Гуляет небось с каким-нибудь красавчиком-матросом. Об этом думать не хотелось.

Тим заснул и выпустил мою руку. Я же не сомкнул глаз до седьмой склянки, а потом спать уже и смысла не было.

Пришел мой час. Тим свое дело сделал. А я, как известно, тот самый парень, который умеет обращаться с животными. Теперь я должен был постоянно находиться рядом с драконом. Я был при нем, когда мы плыли обратно в шлюпке, я втаскивал клетку на борт, я выпускал зверя в приготовленный для него загон под баковой надстройкой. Мы с Дэном отмыли его, насколько хватило терпения и сил. Свиньи начали с ума сходить от его запаха, и Уилсону с Габриэлем пришлось поместить их подальше, в кормовую часть. Очистив несчастного пленника от грязи, мы и сами вымылись дочиста, выбросили за борт грязную одежду — теперь ненужный хлам — и оделись во все свежее. Оказаться в чистоте, сухости и безопасности на борту «Лизандра». Спать в собственной койке. В прокуренном матросском кубрике. Дома. Я грезил наяву — так бывает: вроде и бодрствуешь, ходишь, разговариваешь, но на самом деле знаешь — это сон. Начинаешь думать, что ты и сам — часть одного из снов, в которых думаешь, будто проснулся, а потом начинаешь сомневаться, все становится странным, и ты понимаешь: наверное, я сплю, но сплю во сне. А потом сны наслаиваются один на другой, как годовые кольца на старом пне или полосы на стенах каменоломни, и становится страшно, после чего просыпаешься. Хотя порой я задаю себе вопрос: проснулся ли я тогда? Сны порой так похожи на реальность. Скорее всего, это и не важно. Можно сказать, что я затерялся между слоями горных пород, которые образуют те самые полосы на стенах каменоломни.

Драконий загон был величиной с небольшую комнату, в углу помещался бассейн площадью около шести футов, воду из него можно было откачивать с палубы; для кормежки зверя был предусмотрен специальный люк. Охапки соломы и зеленых веток, пересыпанных песком, защищали загон от непогоды. Мы даже положили внутрь пару валунов, чтобы зверь чувствовал себя как дома. Членам команды — всем, кроме меня, — было запрещено подходить к загону, пока дракон не освоится. Так сказал Дэн и отогнал любопытных.

— Оставьте его в покое, — велел он, — пожалейте зверя, он и так натерпелся.

Уилсон приготовил шикарный ужин из батата и лучшей солонины; мы ели и пили от пуза и сотни раз повторяли историю поимки дракона. Как бы мы ни рассказывали, все время чего-то не хватало. Чего именно? Как передать священный трепет — словно я подошел к краю гигантской ямы, заглянул в нее и увидел нечто дикое и невыразимое и оно в ответ посмотрело на меня. У Тима с лица не сходила застенчивая улыбка, он описывал наше приключение в шутливом тоне, и по палубе разносились взрывы хохота, люди смеялись с облегчением, но в этом смехе слышалась и нотка безумия. Шум стоял такой, что все эти странные создания там, на острове, наверняка слышали нас. Слышал нас и одинокий зверь, запертый в своем загоне. Я думал о том, как ему должно быть плохо, и обещал себе, что верну его к жизни, если получится, и привезу домой, в Англию, дикое и величественное создание, которое принесет мне славу.

Той ночью я не видел снов и проснулся свежим и обновленным, словно испил из чистейшего источника.

Под взглядами нескольких дюжин пар глаз я исполнял в то утро свои обязанности по уходу за измученным пленником с некоторой заносчивостью. Рабство кончилось. Теперь мне больше не придется драить палубу и вычищать песок из порезов на ногах. Новые обязанности переводили меня на другой уровень корабельной иерархии. Другие матросы начали советоваться со мной по вопросам драконологии. Можно подумать, я что-то в этом смыслил. Поглазеть на нового пассажира хотелось всем, но я подпускал членов команды только по одному и не разрешал им подходить слишком близко к дракону, ведь он только-только утихомирился, и я боялся его побеспокоить. Зверь забился в угол и лежал там распластавшись, закрыв глаза, почти не дыша. Когда Дэн зашел к нему, дракон даже не пошевелился. На всякий случай мы держали наготове палки, но нужды в них сейчас не было. Я подумал даже, что зверь умирает. На самом деле он копил силы.

Последнее, что я запомнил, когда корабль покидал остров — надрывные крики каких-то тварей, доносившиеся из чащи.

Мы заплатили малайцам и попрощались с ними на острове Флорес, где женщины сидели, на порогах хижин и растирали коренья, а дети толпились вокруг наших шлюпок. Там был один человек с бельмом на глазу, он делал бамбуковые клетки для птиц: клетки были красивые, с куполами, прихотливо расписанные. Я часа два просидел, наблюдая, как птичий дворец обретает форму: три этажа скреплялись друг с другом деревянными гвоздиками, и каждый следующий уровень был меньше предыдущего. «Раскрасишь его потом, как остальные?» — спросил я у мастера, но он меня не понял. «Вот она, настоящая жизнь, — подумал я. — Терпение, мастерство — и на свет появляется прекрасная вещь». Так бы сидел и смотрел целый день, но работа не ждет. Мы пополнили запасы фруктов и овощей и двинулись на север через Макасарский пролив, между островами Калимантан и Сулавеси, а оттуда — на восток, через прозрачные коралловые моря, восточные острова Филиппинского архипелага и дальше, опять на север, в сторону Восточно-Китайского моря. Первые несколько дней были жаркими и спокойными, с юга дул легкий бриз. Такого количества островов, как в этих краях, нет нигде в мире. Красота невероятная. Первую неделю я не знал никаких забот: сверкающая голубизна то поднималась вокруг меня, то опускалась, я наблюдал кровавые закаты, слушал крики птиц, рассевшихся на рангоутах, и наблюдал за зверем в загоне. Он не ел, не пил, только лежал плашмя в своем углу и пускал слюни. Я присматривал за ним, как мать за больным ребенком, пытался заманить кусочками сырого мяса и рыбы, предлагал хлеб, папайю, сыр и клецки, даже привел живого борова. Все без толку. Бедняга только таращил неподвижные пустые глаза. Единственным признаком жизни были быстрые ритмичные движения распластанного брюха, — по крайней мере, дракон продолжал дышать. Время от времени я пускал товарищей посмотреть на чудище, но большинство из них вскоре потеряло к нему всякий интерес, за исключением мистера Комеры, Скипа и капитана. И Дэна, естественно. Дэн постоянно был рядом. Комера и капитан иногда заходили время от времени, а Скипа было не отогнать от загона.

— Можно я его нарисую? — попросил он, и я разрешил.

— Это мальчик или девочка?

— Мальчик, — уверенно заявил я, хотя на самом деле понятия не имел, кого именно мы поймали. Такой большой, уродливый. В своем драконьем мире этот зверь, конечно, мог быть и нежной девушкой.

— Проснется он, по-твоему?

— Он и сейчас не спит.

— Почти не двигается.

— Погоди, еще увидишь.

— А имя у него есть?

Я рассмеялся. Как будто речь шла о домашнем питомце.

— Понятия не имею.

— Придумал, — сказал Скип, — назови его Бинго.

— Бинго?

— Ну да. Чем тебе не нравится? Хорошее имя. Эй, Бинго! Бинго!

— Это же не пес, — возразил я.

— И что с того?

«Бинго» звучало как-то глупо. Я долго пытался сопротивляться, но кличка все равно прижилась. В имени Бинго нет ни капли достоинства. Сам я никогда не называл зверя так.

— Как наш Бинго поживает? — весело интересовался капитан Проктор.

— Отлично, сэр.

— Ну и прекрасно.

— На вот, — кричал кок Уилсон Прайд, выглядывая из кубрика и протягивая мне кость, — вдруг Бинго захочет!

Но Бинго ничего не хотел.

— Как думаешь, долго он протянет? — спросил я у Дэна.

В ответ Дэн скривил губы:

— Трудно сказать.

Он привязал палку к черпаку и пробовал лить воду из ведра дракону на нос, чтобы заставить его пить, но тот даже глаз не открыл.

— Видал я случаи и похуже, — бодрился Дэн. — Грустят они, понимаешь. Ты бы и сам загрустил. Он небось думает, что умер и попал в ад. Попробуй сам, Джаф. Только не подходи слишком близко.

Страшно мне не было — дракон казался совершенно обессиленным. Я подобрался ближе, Дэн передал мне черпак. Я вылил воду зверю на нос. В ответ — ничего.

И так всякий раз. Ни единого движения. Каждый день я приходил и беседовал с ним.

— Привет, старик! Ах ты, старый, глупый драконишка, — говорил я, — может, побегаем? Чего ты хочешь, а? Знаю, тебе плохо, но мог бы разок и попытаться. — Я ослабил веревку, чтобы ему было удобнее. — Там, куда ты направляешься, ни в чем недостатка не будет, — убеждал я зверя. — Мистер Фледж — он знаешь какой богатый, жуть просто. Сумасброд, что с него возьмешь. Будет тебя холить и лелеять, ты уж мне поверь.

И по-прежнему ничего в ответ. Ничего. А потом вдруг, спустя шесть дней, мой подопечный решил утолить жажду. Я стоял футах в четырех от него, с палкой и примотанным к ней черпаком, собираясь плеснуть воды ему на морду. Дракон моргнул, выбросил желтую ленточку языка и раскрыл свою жуткую пасть, обнажив розовые десны. На секунду мелькнули острые белые зубы. От неожиданности я подпрыгнул, и это заставило зверя дернуться в мою сторону.

Я выскочил из клетки и защелкнул засов.

— Хороший мальчик! — похвалил я своего питомца, отойдя на безопасное расстояние от решетки. — Молодец!

Дракон подозрительно посмотрел на меня своими маленькими поросячьими глазками и опять застыл на весь день. Еще несколько дней без единого движения — зверь лишь следил за мной взглядом, наблюдая, как я ворошу подстилку и чищу бассейн, не спуская, в свою очередь, глаз с него. «В конце концов, ты всего лишь животное», — рассуждал я. Весь ужас, который вызывал во мне прежде образ дракона, успел рассеяться. Я видел, как его сородичи объедали тушу, и это было страшно, но годы, проведенные у Джемрака, научили меня, что за самыми свирепыми и жуткими повадками может скрываться сложнейшая внутренняя организация, а в этом дракону было мало равных. В драконьих глазах глупости было не больше, чем в камне. В самые страшные минуты безумия эти древние глаза оставались бесстрастными, словно звезды; всезнающие, они принимали происходящее с извечной мудростью. Они знали: жизнь и смерть суть одно и то же: все та же боль и пища, борьба и умирание. И знание это было заключено в глазах дракона. Знание и вся первозданность его жизни. Глупым он не был, это точно.

Настал момент, и я понял, что зверь выживет. Он съел борова, и сделал это очень вовремя, как раз после ужина, когда вся команда высыпала на палубу. Прежде я уже приводил ему живых свиней, но дракон не обращал на них внимания. На этот раз я, как и раньше, завел борова в загон; тот подошел к кормушке и принялся рыться в овощах, но минут через десять я заметил, что мой подопечный одним глазом пристально следит за добычей. Шансов у борова не было никаких. Работая у Джемрака, я ни разу не видел, чтобы все происходило так быстро. Дракон сидел неподвижно, как скала, а потом раз — прыгнул на шесть футов, почти во всю длину своей веревки. Щелк — и боров уже в пасти. Смотреть на это было жутко. На крик жертвы, исполненный ужаса, сбежались почти все. Зверь перекусил борову шею, с жадностью заглотав его голову, всю целиком, до плеч и верхней части передних ног. Челюсти хищника раздвинулись до невозможных размеров, как у змеи, и он принялся трепать тушу, перекатывать ее из стороны в сторону и молотить ею об пол. Дракон проглотил всего борова в несколько приемов, резкими толчками запихивая его себе в нутро, с громким чавканьем. Раздались крики одобрения. Четыре-пять судорожных усилий — и из пасти уже торчали только неподвижные, к счастью, задние ноги жертвы.

Вот и весь ужин. Боров исчез, а зверь только чавкал да высовывал раздвоенный язык.

— Хороший мальчик! — похвалил его я.

Дракон отблагодарил меня коротким шипением.

— Гадость какая, — произнес Джон Коппер.

— Ничего подобного, — возразил Габриэль. — Он что, по-твоему, ножом и вилкой должен есть?

Дэн засмеялся.

— Что ж, мальчики, — он приподнял плечи и потер руки, словно уличный фокусник, — похоже, у нас все получилось. Состояние мы себе заработали.

А ведь это моя заслуга. Я сделал так, что дракон выжил. Поимка — только начало, а вот выходить животное, чтобы оно не умерло, — совсем другое дело. Лишь теперь я позволил себе расслабиться и осознать, до чего же мне хочется домой. Домой. Оказаться на Рэтклифф-хайвей с деньгами в кармане. Возвращение героя. Купить матушке новое платье, шляпку. Чем можно удивить Ишбель? Пригласить ее в какое-нибудь модное местечко — это ей точно понравится. Угостить. Потанцевать с ней. Выпить хорошенько, рассказать о своих приключениях. Чего бы ей такого привезти? Веера, бусы и перья.

— Теперь он не пропадет, — довольно произнес Дэн. — Он не пропадет, а я смогу уйти на покой.

— Ты? На покой? — Тим с усмешкой примостился на брашпиле. — Не могу представить себе тебя в кресле у камина.

— Ха-ха, вот тут ты ошибаешься, — возразил Дэн. — У меня одно желание — дождаться конца путешествия и навсегда завязать с морем, больше мне ничего не надо.

— Вам, мистер Раймер? — с улыбкой переспросил капитан. Он стоял рядом с Рейни и Генри Кэшем.

— Мне, капитан, — подтвердил Дэн.

Мы смотрели на дракона, а он разглядывал нас, оставаясь неподвижным. Только язык высовывался и моментально исчезал.

— Старина Бинго, — произнес капитан. — Что, если его назовут драконом Раймера? Называют же животных по имени тех, кто их открыл.

— Бессмертие! — воскликнул Дэн. За ужином он успел изрядно набраться и теперь пребывал в самом благодушном настроении. — Выпьем же за это. И за жирный кусок, который заработал каждый на этой посудине. Феликс, сынок, сбегай, принеси мой стакан.

— Уж если и давать этой твари чье-то имя, то надо назвать ее в честь этого парня, — заметил мистер Рейни, указывая на меня. — Ведь это он ее выходил.

Я.

Не знаю, почему его слова так меня тронули. Рейни — единственный на корабле, кого я боялся. Именно этого человека с крупным темным лицом и беспокойным взглядом, а не капитана. Как сказал при отплытии Габриэль, наш капитан не очень-то подходил для своей роли. Я уже успел повидать других капитанов, и те всегда держались особняком — так у них принято. В отличие от Проктора. Этот разгуливал по палубе с легкой улыбкой на веснушчатом лице в надежде всем понравиться. Иногда он отпускал шутки: «Здорово у тебя с канатами выходит, а, мистер Канатчик? Ха-ха! Да ты на все руки мастер!»

Ха-ха-ха. Это вам не Рейни. Старпом мог заставить человека замолчать одним недовольным взглядом.

И тут вдруг похвалил меня перед всеми.

Заслуженно, вообще-то. Вполне заслуженно.

«Справедливый человек мистер Рейни, — подумал я. — Вот так-то, никогда нельзя торопиться с выводами».

— Ваша правда, — согласился Дэн, приобняв меня за плечи, — Джаф у нас молодец.

Феликс принес стакан с джином, и мой наставник поднял его со словами:

— За Джафа! — И тут же залпом выпил.

— Что, правда на покой собрался? — спросил я у него, когда мы вернулись на бак. Саймон принес из кубрика скрипку и теперь настраивал ее, подкручивая колки.

— А то! — Голос у Дэна был веселый, он радостно размахивал руками. — Все проходит. Завершу свою блестящую карьеру на пике славы — доставлю это величественное создание в Англию.

Солнце зашло уже час назад, и по морю скакали странные огни.

— Это ведь будет почти как смерть? — подал голос Скип.

— В смысле?

— Если Дэн уйдет на покой.

— Смерть в жизни, жизнь в смерти. Эх, друзья мои, товарищи! — Дэн снова принялся разглагольствовать в манере плохого актера.

— Если подумать, — продолжал Скип, — мы только и занимаемся тем, что умираем.

— О чем это ты? Совсем свихнулся? — толкнул его Тим. — Можешь по-человечески объяснить?

— Главный бог мне сказал, что я не обязан ничего объяснять, — заявил Скип. — Не все должно быть понятным. И я не должен быть понятным.

— Не волнуйся, тебя и так никто не понимает, — успокоил его Тим.

— Сколько лет ты ходишь в море? — спросил я Дэна.

— Сорок три года, — ответил он не задумываясь.

Я посмотрел на его рот, обрамленный морщинами, на слегка скошенный глаз и попытался представить его салагой вроде нас с Тимом; это оказалось несложно. Дэн был из тех людей, которые с рождения до смерти особенно не меняются.

— Как Бинго, — Скип продолжал гнуть свое, — как его прежняя жизнь на острове и теперешняя — здесь. — Саймон принялся наигрывать сонную мелодию. — Как я, когда мне было три года.

— Чушь какую-то несешь! — возмутился Тим.

— Три года, — задумчиво повторил Дэн. Он прислонился к бочке и вытянул ноги. — Этот возраст быстро проходит. А мне хочется видеть, как растут мои дети.

— На самом деле все уже умерли. Я тогдашний, дракон тогдашний, — не унимался Скип.

— Совсем чокнутый.

— Скип пытается сказать, — пояснил Дэн, раскуривая трубку и втягивая сквозь нее прозрачный воздух, — что мы все, как змеи, сбрасываем одну кожу за другой. — При мысли об этом он нарочито вздохнул, глубоко затянулся, сложил губы трубочкой и выпустил несколько колец дыма.

Позднее, пробираясь на ощупь к своей койке, я столкнулся с Габриэлем и Саймоном.

— Скипа видел? — спросил Габриэль.

— Нет.

— Сидит у старины Бинго.

— Иди посмотри, — посоветовал Саймон. — Что ты на это скажешь?

Скип не заметил нас. Он сидел по-турецки перед дверью в драконий загон и разговаривал со зверем.

— Дело не просто в темноте, — убеждал он зверя, — а в том, что она забирает твою силу. Все дело в мыслях. Именно в этом весь ужас.

Скип замолчал и принялся мычать с закрытым ртом какую-то мелодию. Получилось фальшиво. Спустя пару секунд он подытожил:

— А в тебе все может быть еще хуже. В тебе больше опыта, чем в трехлетнем мальчике, я так думаю. Интересно, сколько тебе лет?

Глаза у дракона были открыты, он абсолютно неподвижно лежал на полу, поместив огромную голову между лапами.

— Пойдем, Скип, — мягко произнес Саймон, — хватит дурить.

Скип обернулся:

— Не думайте, будто я не знал, что вы там стоите. Я все знаю.

Безвременье, тянувшееся с того момента, когда мы сразились с драконом, подходило к концу. Сон без сна и сновидений. Вся команда расположилась на палубе и долго пила под звездами. Саймон играл что-то нежное и грустное. Помню, однажды я как-то слышал, как один парень играл на маленькой губной гармошке на набережной возле табачного дока. Музыка лилась и лилась, меняясь, как настроение. Временами она как будто поднималась по лестнице, а потом спускалась. Иногда звенела от радости. Иногда рвала сердце на части. Я стоял пьяный на топе мачты и изо всех сил старался сосредоточиться на том, чтобы продлить это состояние прозрачного и живого опьянения и не соскользнуть в сонное отупение. Чтобы сохранить остроту ума, я пытался, хоть и не слишком осмысленно, прикинуть: если бы парни там, внизу, были музыкой, как бы они звучали? Я мысленно сочинял мелодию для каждого. Для некоторых это было легко, для других трудно. Мне удалось придумать мелодии для всех, кроме Скипа: выбирая подходящий жанр, я колебался между фантазией и плачем. Нигде не испытываешь такой ясности бытия, как в океане, когда так явно и осознанно проваливаешься во внутренний водоворот, когда спишь с открытыми глазами и просыпаешься вдруг от резкого удара сердца… Внезапно меня разбудило пение — там, внизу, на палубе. Иногда казалось, что звезды в небе, вдалеке от земли, кричат. Сотни миль трубят прямо тебе в лицо. Как это было прекрасно: проснуться ночью высоко в небе, в окружении визжащих звезд! Я вздрогнул. Мне показалось, что между мной и людьми внизу миллионы миль, и я испугался, что упаду. Никогда раньше у меня не возникало таких ощущений, и я забеспокоился, что снова заболел, но через секунду в голове у меня прояснилось, а через четверть часа пробила рында, и я спустился вниз.

Поразительно, сколько всего может уместиться на обломке корабельного носа.

Как сейчас вижу товарищей по команде — странное сборище, как в старые добрые времена, а времена эти были еще вчера. Все, кто уцелел, стоят на накренившейся палубе, словно дети, с широко раскрытыми глазами, и ждут распоряжений капитана. Градины отскакивают от палубы и больно бьют по глазам.

Генри находился внизу, под досками палубы, Билли — в нашей шлюпке. Даг рассказал, что фок-мачта упала на Сэма и вода накрыла его. Саймон сообщил, что они с Абелем Роупером подняли мистера Комеру и посадили в шлюпку со шкафутной палубы, но тут накатила большая волна, и шлюпку смыло. Помотало ее как следует — правда, не разбило, — но потом унесло, а вместе с ней и Комеру, с его большим носом и улыбчивыми черными глазами. Что он почувствовал? В такой ситуации лучше всего залечь на дно лодки, отдаться на волю волн и молиться — и тогда, с определенной долей вероятности, с наступлением штиля можешь обнаружить, что остался жив.

Больше никого найти не удалось.

У мистера Рейни все лицо было в крови. Капитан Проктор полностью взял командование в свои руки.

— Корабль потерпел бедствие, — резко произнес он, щурясь от града. — Не мы первые, не мы последние. — Им овладел приступ кашля, после чего капитан смог продолжить: — Все сядем на весла и доберемся на шлюпках до берега. Который — я в этом совершенно уверен — находится в пределах досягаемости.

Град не давал нам открыть глаза.

— Некоторые из наших товарищей погибли. — Проктор вновь открыл рот, но слова не шли ему на язык; он вздохнул, закрыл на мгновение глаза, снова открыл их и облизал губы. — Мы постараемся достойно похоронить все останки, какие сумеем найти. — Взгляд у него был твердый и решительный, но в уголках глаз копились слезы. Невероятно, но капитан умудрился не потерять очки. — А теперь — за работу, — закончил он свою короткую речь.

У нас остались: ящик с инструментами (тот, что принадлежал Джо), топоры, шило и бечевка, секстант, два компаса, фонари, два пистолета и мушкет, немного пороха и два перепуганных борова. Капитан засадил Тима, Джона и меня делать новые паруса из того, что можно было подобрать. Уилсон Прайд пошел собирать остатки снастей и рубить обломки рей, а Саймон, Дэн и капитан Проктор, при всей его неуклюжести, принялись мастерить мачту. Джо нам очень не хватало. Ян остался на вахте. Габриэль пытался выловить бочки с пресной водой. Рейни заставил Скипа прорубать отверстия в палубе, а сам спустился в трюм вместе с Дагом и начал выносить коробки с сухарями. Случившееся мы не обсуждали. Раз-два — взяли. Ничего особенного, просто очередной день плавания, делаем все как приказано. Табак весь пропал. За трубку я б душу продал. Из пальцев, истыканных иглой, сочилась кровь. Сладкий дым, что может быть лучше, — при одной мысли о табаке хотелось плакать. О куреве напоминало и дымное небо с голубыми просветами посреди черноты. Я размечтался, как маленький ребенок. Джон Коппер сшивал края небольшого савана для Билли. Град сменился теплым дождем. Во мне словно поселились несколько человек: один участвовал в удивительном приключении, другой — дрожал, подобно лучу солнца на морской глади, еще один — прибирался серым вечером во дворе у Джемрака в компании старика Кобба и Балтера…

Кобб и Балтер, господи! При неожиданной мысли о них глаза мои наполнились слезами.

— Эй, Тим, помнишь Кобба и Балтера?

Тим обернулся ко мне и улыбнулся:

— Помню, конечно. Кобб и Балтер.

— Было времечко.

— И то верно.

Какая-то часть моего «я» еще оставалась на корабле, жила в предыдущем вечере и еще не спустилась с мачты; и еще одна часть меня носилась над волнами. Мои невидимые собратья бродили и беседовали у меня в голове так, будто ничего не произошло.

— Кто такие Кобб и Балтер? — спросил Джон Коппер.

— Работали вместе с нами, — ответил Тим.

Подошел Скип.

— Смотри, нашел твои картинки. — Я протянул ему альбом с драконами, демонами, крылатыми глазами и искаженными ужасом лицами.

— Спасибо. Карандаша, правда, все равно нет, — улыбнулся Скип.

Так прошел день. Мы надстроили борта шлюпок примерно на фут по всей длине и нагрузили маленькие суденышки вещами с корабля, насколько хватило места. Сухари завернули в брезент и сложили подальше на корму, чтобы не забрызгать при гребле. В каждую шлюпку положили по две бочки с водой.

Мистер Рейни и Саймон зашили тело Билли в саван. Без особых эмоций — работа как работа. Саймон держал саван, Рейни — тело. Лица у обоих ничего не выражали. Затем мистер Рейни переложил покойника к нам в шлюпку, мы отплыли чуть в сторону, за нами — капитанский вельбот. Лодки сблизились бортами. Дождь к тому времени уже перестал, и на небе появились первые признаки солнца.

Капитан сказал:

— Сим предаем морю тело раба Божия Уильяма Стока, нашего товарища. Прими его, Господи, и помилуй его душу. Отче наш… — И мы все подхватили слова молитвы, а я произнес про себя: «До свидания, Билли» — и вспомнил его лицо, когда парня вырвало в ведро еще в самом начале плавания: злость, а в глазах — слезы.

Мы немного помолчали. Затем мистер Рейни опустил саван в воду, и море поглотило его.

Последние минуты корабля были похожи на смерть кита. Из каждого стыка сочилась густая желтая кровь: из мертвых глаз, из сердца. Весь китовый жир, который удалось собрать с тех пор, как мы покинули Гренландский док, растекся вокруг по поверхности моря, и судно медленно уходило в него, блестя на солнце.

Конец.

Помню этот момент: вокруг — океан, над головой — небо. Слишком необъятное.

Капитан сверился с секстантом. Рейни перебрался к нему в шлюпку, где они принялись тихо совещаться. Мне казалось, они не пришли к единому мнению, но в конце концов мистер Рейни вернулся, прикусив нижнюю губу. На лице его была написана решимость. Капитан распорядился отойти от места крушения на несколько миль к юго-западу, лечь в дрейф на ночь, а утром оценить ситуацию. Слава богу, хоть дождь прекратился.

Ставьте паруса, ребята.

Нас было по шесть человек в шлюпке. В нашей на веслах: я, Тим, Дэн, Габриэль, Ян и Рейни. В капитанской: Скип, Саймон, Джон, Даг, Уилсон и сам Проктор. Мистер Рейни сидел у руля. Капитан крепко сжимал мушкет. Сделанные нами мачты устояли. Как далеко мы успели уплыть — не знаю. Ночь стояла темная, все казалось ненастоящим. Мы легли в дрейф, и я уснул, мучимый жаждой. Прежде чем расположиться на ночлег, мы выпили немного воды, но капитан сказал, что воду надо беречь: готовиться к худшему и надеяться на лучшее. Меня тошнило, сухари в горло не лезли. Спали мы жадно, отчаянно стремясь забыться. До рассвета еще было далеко, но я уже почти проснулся и принялся в уме перебирать имена членов команды, но сил не было, приходилось все время начинать сначала, и так без конца. Кого мы недосчитались? Сэма Проффита, мистера Комеры, Феликса Даггана…

Казалось важным подумать о каждом из этих людей по очереди, вспомнить все, что я знал о них. Сэм Проффит: старый негр, водянистые глаза, коротышка. У мистера Комеры был сын, совсем еще ребенок. Феликс. Феликс Дагган. Что мне известно о нем? Ничего. Голова круглая как шар, корчит рожи. Сэм, Феликс — с этими разобрался. Мистер Комера. Билли: белые глаза. Генри Кэш: прилизанные волосы, плечи над водой — толкает перед собой ящик с инструментами. Что бы мы делали без этого ящика? Наш спаситель. Ничего о нем не знаю, да он и не нравился мне никогда, казался самоуверенным наглецом. Гладкие мокрые волосы — Генри был похож на выдру, когда нырнул в последний раз. Выглядел в ту минуту моложе своих лет. Кто следующий? Джо. Джо Харпер. Я видел, как бочка с ворванью сбила его с ног. В руках он сжимал скрипку Саймона, но ее вышибло ударом. Где он теперь? Где мистер Комера? Куда подевались Абель Роупер, Феликс Дагган, Мартин Ханна? Я перебирал в уме всех пропавших товарищей, снова и снова, будто пересчитывая овец, доказывая их существование и невозможность конца.

Вельбот — хитрая штуковина: двадцать шесть футов в длину, легкая, остроносая и быстрая посудина. Но наши выглядели жутковато: неповоротливые, залатанные вдоль и поперек, с самодельными мачтами и парусами, надстроенными бортами, перегруженные разным скарбом. Ничего нет лучше вельбота, чтобы носиться по волнам, но наши усовершенствованные шлюпки получились громоздкими и неуклюжими. Мы гребли весь день, пока солнце не село. Луна взошла на востоке.

— Видали такое? — обратил наше внимание Дэн. — Лунная радуга.

Ночная радуга раскинулась на западном горизонте, на фоне тучи. Небо под ней казалось бледным.

— Будем считать, что это доброе предзнаменование, — в голосе Рейни послышался легкий сарказм, — как радуга, которую увидел Ной.

Старпом был настроен воинственно. Над круглым блестящим левым глазом он прилепил грубый пластырь и оттирал кровь, которая постоянно просачивалась сквозь него и капала на большой синяк под нижним веком.

— Дэн, что теперь будет? — высоким задыхающимся голосом спросил я и потянул своего наставника за рукав, как маленький мальчик.

В груди болело, будто я готов был вот-вот заплакать — но не из-за того, что мы все оказались в таком положении. Скорее, это было как-то связано с тем, как Дэн приобнял нас с Тимом, когда мы залезли в лодку, и с тем, как он вел себя все это время — словно происходящее было лишь частью повседневной рутины, чем-то совершенно обыденным.

— Не волнуйтесь, парни, — сказал он привычным тоном, — бывал я в передрягах и похуже, вы уж поверьте. Не бойтесь, домой я вас доставлю.

Он даже улыбнулся нам. Улыбнулся. Как будто ничего страшного не произошло. Меня вдруг потянуло к нему, словно он был матушкой или кем-то очень близким; вспомнилось, как она умела ободрить, рассказать что-нибудь веселое еще в те времена, когда мы жили в Бермондси и за стеной раздавались крики и визги. «Ты их только послушай, Джаффи, — говорила она с улыбкой, вскидывая голову, — жизнь во всей красе. Иди ко мне, давай спою тебе песенку».

Да, действительно, дела наши плохи, но мы должны справиться. Мы всегда справлялись.

— Что теперь? — переспросил Дэн. — Во-первых, как сказал капитан, будем держаться вместе. Идти под ветер. Хлеба и воды у нас в достатке — будем экономно расходовать, хватит дней на шестьдесят. А за это время мы наверняка успеем встретить какое-нибудь китобойное судно. Думаю, их тут немало ходит. Ну а в самом худшем случае дойдем до Южной Америки. Лодки у нас крепкие.

Мистер Рейни взглянул на него так, будто знал, что все это неправда.

— Не надо врать, Дэн, — сказал Тим, — мы не идиоты.

— Я не вру, — возразил Дэн и пристально посмотрел на Тима. — Ты не знаешь, о чем говоришь, а я знаю. Не теряй голову, делай, как тебе говорят, и мы все доберемся до дому.

Капитанский вельбот шел прямо по борту, и мы зажгли фонари. Нам роздали еду. Посмотрев на соседнюю шлюпку, я представил себе, каково там, и порадовался, что попал к Рейни. Здесь было безопаснее. Дэн, Габриэль и Ян знали, что делают. В капитанской шлюпке сидел Скип, со своей плоской физиономией, бессмысленной, как пустая тарелка.

— Все время будет хотеться есть, привыкайте, мальчики, — сказал Дэн.

Ломоть засохшего хлеба и два глотка воды. Боровам тоже досталось воды; надо было сохранить их в живых. Никакого табака. Никакой выпивки. Сейчас бы затянуться разок, да рому — чтобы тепло разлилось по телу. Рейни — известный любитель выпить — страдал от недостатка и того и другого. Руки у него дрожали, а в глазах читалось отчаяние. Он выглядел как человек, который чувствует себя плохо, но пытается не обращать на это внимания. Примерно так же ощущали себя и все остальные. Мы сидели в шлюпках оцепенелые и притихшие, пока Скип, глядя на кусок сухаря в собственной руке, не произнес ошарашенно:

— Это я во всем виноват.

— Идиот, — возмутился Джон Коппер, — при чем тут ты?

— Это я, — захныкал Скип, размазывая сопли. — Я плохо себя вел.

— Может, оно и так, — сурово произнес капитан, — но теперь это уже не важно. Ешь.

— Я убил мистера Комеру. Я так его любил. Я всех убил!

— Прекратить! — рявкнул капитан.

Скип опустил голову и принялся грызть свой сухарь.

— А Билли думал, что да, — произнес он минуту спустя.

— Что он думал? — переспросил Даг.

— Что это я виноват.

— Ага. Билли жопу от пальца отличить не мог, разве нет? — заметил Тим.

— Прекратить!

Мы покачивались на россыпи волн, бок о бок в двух шлюпках, и жевали, точно стадо коров на лужайке. Поднялся резкий ветер. Челюсти терлись одна о другую, и стук костей глухим звуком отзывался в мозгу. У старого волосатого борова, невозмутимо сидевшего на привязи между Габриэлем и Яном, был большой круглый живот. Я смотрел на него и думал, как хорошо быть животным, ничего не знать и никогда не думать о том, что может случиться дальше.

— Болтливый больно был этот Билли Сток, — произнес Тим, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Ага, — спустя некоторое время согласился я, что верно, то верно.

Ближе к рассвету мы один за другим, зевая и постанывая, начали влезать обратно на банки, мокрые и голодные. Ветер дул всю ночь. Боров наложил кучу. Мы получили свои порции сухарей и воды и принялись грести дальше. Слава богу, вельботы шли с трудом, и это не давало нам расслабиться. Хорошо, когда все время занят, а не бездельничаешь. Один управлялся с рулевым веслом, другой чинил, латал и вычерпывал воду. Третьему приходилось нести вахту. И так далее. Вельботы были перегружены, осадка у нас была слишком низкая, и вода частенько попадала через борт. Мы пробовали ловить рыбу, но у нас не было снастей. Габриэль принялся выстругивать копье из деревяшки, взятой с корабля.

Голод и жажда давали о себе знать. В таком состоянии мир имеет свойство делиться на две части. Или удваиваться. То же происходило и со мной. Примолкший и ошарашенный, я был здесь и не отрываясь смотрел широко открытыми глазами на небо, на тусклое серое море, размазанные пятна туч, волны. Вся остальная моя жизнь превратилась в сон. Дела шли своим чередом, разумно и понятно. Капитан и мистер Рейни не давали нам расслабиться, заставляли следить за собой — бриться острием ножа, чистить щепочкой зубы, приглаживать волосы и читать молитвы на ночь и с утра. За молитвы отвечал Дэн. Это у него тоже получалось хорошо, как и многое другое.

— Господи Исусе Христе, ты умер за нас, — разносился над шлюпками его спокойный звучный голос, — так смилуйся же над нами в эту тяжкую годину. Взываем к тебе о помощи — двенадцать душ, унесенные в бурное море. Господи, пошли нам корабль. Аминь. Вознесем же теперь нашу молитву…

И мы читали «Отче наш»: двенадцать бормочущих мужчин склоняли головы и соединяли руки.

Шли дни.

Вести им счет не имело смысла. Еще до крушения Скип сказал, что время стало вести себя странно, и он был прав. Жизнь превратилось в сон длиной в одно мгновение — и длилась бесконечно. Когда я вспоминаю о том, что тогда чувствовал, мне кажется, будто давным-давно я действительно прожил еще одну жизнь: родился, просуществовал и умер.

— Просыпайся, Джаф.

Руки у Дэна дрожали — ему тоже недоставало выпивки.

— Тебе снился сон? — спросил он. — О чем? Кто-то преследовал тебя?

Я отрицательно покачал головой. В груди скопилась вода. Целый омут слез.

Сны. Дракон — огромнее, чем на самом деле, — вышагивает по палубе «Лизандра» на задних лапах, как человек. Я дернулся и сморгнул воду с ресниц. Первым, кого я увидел, был мистер Рейни с горящими глазами, он выплюнул в ладонь какой-то серый шар, лицо его приобрело зеленовато-желтый оттенок гниения. Оглядевшись вокруг, я не увидел капитанского вельбота.

— Они пропали! — закричал я.

— Нет-нет, — успокоил Габриэль, сидевший на руле, — вон они.

Волны перекатывались, образуя в поверхности океана глубокие расщелины. Капитанский вельбот то появлялся, то исчезал с долгими, в несколько минут, перерывами. Когда мы сумели разглядеть, что там происходит, выяснилось, что вторая шестерка тоже вычерпывает воду. Трое из нас постоянно только этим и занимались, но все предметы в шлюпке продолжали плавать, включая несчастного борова. Мне его было очень жалко. Одному Богу известно, как бедняга представлял себе жизнь, — происходящее явно должно было казаться ему странным. К этому моменту боровы, да и мы сами уже хорошенько просолились. Вокруг пересохших губ и покрасневших глаз образовались соляные круги, а на грязной одежде появились разводы, не менее затейливые, чем узоры на скалах. Все мы превратились в водоплавающих животных. Дождь то начинался, то переставал, но это уже ничего не меняло — только лодка быстрее наполнялась водой, и приходилось всем сразу хвататься за черпаки и ритмично выплескивать эту воду за борт. Мышцы болели. Мы вычерпывали до тех пор, пока не наступала наша очередь спать, спали в воде, просыпались и вновь начинали вычерпывать ее. А я еще плакал, глупый. В моем сознании постоянно крутилась мысль о теплой постели и о камине, о запахе эля, пота и женской пудры. Мы получали свои сухари и воду. Лицо Тима — бесстрастное, непроницаемое, порой на нем даже мелькала улыбка. Море и небо — то вверх, то вниз. Мы шли не останавливаясь. Наши глаза видели одни и те же лица, день за днем, до тех пор пока мы не перестали различать друг друга и самих себя. Мы превратились в единый организм, странное существо, которое пыталось выжить, облизывало растрескавшиеся губы и не сводило воспаленных глаз с горизонта.

Однажды днем небо вдруг изменилось, после полудня установилась ясная погода. Лодки подошли ближе друг к другу.

— Господи Исусе, — сказал Тим, — ты только погляди на них.

— Мы выглядим точно так же, — заметил я.

— Как ваш хлеб? — крикнул капитан. — Наш весь намок.

— Куда ж тут денешься, — откликнулся мистер Рейни, — у нас тоже намок, но не весь.

— А у нас весь, — повторил капитан. — Как там, все справляются?

— Да, капитан, все на месте, в лучшей форме.

— Надо выложить сухари, чтобы подсохли.

Уилсон Прайд уже приступил к делу, терпеливо раскладывая намокшие куски хлеба на обрывке старого холста. Лицо его ничего не выражало.

— Боров у вас жив еще?

— Конечно. А ваш?

— В полном порядке.

У капитанского борова теперь появилась кличка: Наполеон, сокращенно Поли, — Джон Коппер придумал.

Есть мне не хотелось. Ощущения в животе были странные, но голода я не испытывал. Ежедневная порция сухарей поддерживала наши силы, но во рту и горле у меня начинало саднить. Капитан разрешил всем лишний раз глотнуть воды на ночь — это была наша первая спокойная ночь за долгое время. Случайный подарок показался настоящим чудом. Вода была теплая, я подержал ее на языке, словно в чашке, сколько мог, но она все равно впиталась.

— Эй, Скип, все путем? — спросил я.

Губы безумца изогнулись в неловкой усмешке, и он резко кивнул, словно говоря «да».

— Идем на отличной скорости, — радостно сообщил капитан. На лбу у него была большая красная болячка, похожая на третий глаз. — Мы сейчас в самом центре нейтральной китобойной зоны. Теперь все решает время, ребята. А пока у нас есть чем заняться.

Мы принялись латать щели в днище шлюпки — спасибо Джо Харперу за ящик с инструментами — и сушить все, что еще можно было высушить.

Солнце закатилось за горизонт.

Меня убаюкала тьма, а проснулся я от соли. Чертова соль. Она кристаллами выступала на кусках хлеба. Просоленные сухари жарились на солнце, выложенные ровными рядами, как товар на прилавке. Эта картина напомнила мне о доме, о торговцах, кутающихся в шарфы от холода, на руках — обрезанные перчатки. Я облизал губы — и там соль. Лизнул руку — снова соль. Везде. Разговаривая друг с другом, мы пытались наполнить рот слюной, непроизвольно двигали челюстями, чтобы было чем сплюнуть. Вокруг шлюпок резвились дельфины. Вот бы сейчас сюда мою подзорную трубу, но она пошла на дно вместе с остальным скарбом. Дельфины сопровождали нас несколько дней: жизнерадостные существа, они кружились, взбивали пену, рассыпали радугой брызги, но мы так и не сумели поймать ни одного. Безглазые морды скалились и смеялись; спустя какое-то время нас с Тимом тоже разобрал смех, и мы не могли остановиться так долго, что Дэн пообещал выкинуть нас за борт, если не заткнем свои чертовы глотки, отчего мы принялись хохотать еще громче. На сгибе левого локтя у меня появилась язва, еще одна болячка зрела сзади на шее. Я старался их не расчесывать, но это было непросто. Мы смеялись так долго, что мистер Рейни (до этого его целый день рвало, а вид у него было такой, будто внутри у него случилось кровотечение) сказал: «Дэн, стукни-ка их лбами». Дэн действительно положил нам руки на макушки и столкнул нас лбами, но не слишком сильно, после чего мы притихли, но старались не смотреть друг на друга, чтобы снова не расхохотаться. Нам роздали воду. Особой пользы от нее не было. Язык распух, влага, только попав на него, тут же испарялась. Глубже, у основания языка и за щеками, неприятно покалывало, как будто болели уши.

— Господи, зачем я вообще отправился в это плавание?

— Затем, чтобы от меня не отстать, — ответил Тим. — Я отправился — и ты отправился.

Он был прав.

— Не мог же я допустить, чтобы вся слава досталась тебе.

— Вся слава? — загоготал Тим. — Вся слава? Ха-ха-ха-ха-ха!

— Почему мы не можем съесть борова? — спросил я у Дэна.

— Рано еще.

— А когда будет не рано?

— Когда время придет.

— И когда оно придет?

— Узнаешь.

На минуту я замолчал. Потом снова спросил:

— Когда это будет?

Габриэль фыркнул, подавив смешок. Он пытался выстругать копье из куска дерева, но тот оказался слишком коротким.

— Заткнись, Джаф! — беззлобно буркнул Дэн.

Капитан приказал рулевым свести шлюпки вместе. Приятно было снова увидеть грязные, соленые физиономии: квадратное лицо Проктора, с ввалившимися щеками; черные сверкающие глаза Уилсона Прайда; Саймона Флауэра, с его длинными каштановыми волосами, разбросанными по плечам, точно змеи; похожего на белое привидение Дага; Джона Коппера — в соплях и с красными глазами; и Скипа, который сидел на корме, обхватив себя руками, и раскачивался как маятник. Рядом с ним греб Джон Коппер.

— Я скоро с ума сойду, — признался он.

— Джону у нас тут нелегко приходится. — Лицо капитана осветила слабая улыбка.

Все уже называли друг друга только по именам, мы стали просто джонами, тимами и саймонами — за исключением мистера Рейни и Проктора, который по-прежнему оставался нашим капитаном.

— Это все он. — Джон указал большим пальцем назад, через плечо, на Скипа. — Замучил уже, хуже некуда. Всю ночь только и делает, что тычет меня в спину и говорит, будто на борту сидит сова, а совы-то никакой нету.

Мы рассмеялись.

— В чем дело, Скип? — спросил Тим.

В ответ Скип лишь покачал головой.

— Когда корабль ждать, капитан? — Габриэль шлифовал наконечник копья. — Пора бы уже.

— Я и сам бы хотел знать. Может, завтра, может, через десять минут или через неделю, а то и больше.

— А может, вообще никогда, — сказал Саймон.

— Вот именно, может, и никогда. — Капитан бросил в его сторону быстрый взгляд. — Но, по моим расчетам, мы как раз идем курсом на Чили, так что, если все сложится наихудшим образом и никакого корабля не будет, недели через три мы все равно доберемся туда. Естественно, если погода позволит. — Он оглядел нас всех и улыбнулся, пытаясь как-то подбодрить.

— Три недели… — Саймон в отчаянии опустил плечи.

— Ерунда! — резко произнес Рейни.

— В сравнении с твоей жизнью, Саймон, три недели — все равно что капля в море, — добавил капитан, подавляя зевок.

— Голова… Только бы голова так не болела, — пожаловался Джон.

— Где болит? — поинтересовался я. — У меня тоже не проходит.

— Везде.

— У меня виски тянет.

— Я больше не могу. Ужас какой-то! — В голосе Скипа неожиданно послышались слезы.

— Ты что имеешь в виду? — спросил Дэн. — Можешь не можешь — выбора у тебя все равно нет.

— Он-то может, это я с ума схожу, — заметил Джон.

— У меня тоже голова болит, — сказал Скип.

— И у меня, — посетовал Ян.

— Это от солнца, — отрезал мистер Рейни.

— Верно. — Капитан, прищурившись, посмотрел в безоблачное голубое небо. — Солнце сядет через полтора часа.

— Десять дней прошло, — констатировал Даг.

— Девять, — уточнил молчавший до этого Уилсон.

— Десять.

— Девять.

— Десять, — произнес Саймон и закрыл глаза.

— Если не считать тот день, который мы провели рядом с кораблем.

— Это все от жажды. — Мистер Рейни заговорил высоким, надтреснутым голосом, точно подросток. При его внешности звучало это жутковато.

Я попытался открыть рот, но язык прилип к нёбу.

— Воды, пора уже, — подал голос Тим.

Мой глоток воды. Серебро на языке.

Капитан взглянул на небо, потом вниз, на дно лодки, где, еле дыша от жары, изнывал Поли.

— Пора резать свинью, — сказал он.

У нашего борова не было имени. Он был невозмутим до такой степени, что и ухом не повел, когда его собрат завизжал. Никто такого шума не устраивает, как свиньи. Слушать невозможно. Уилсон вытащил Поли из укрытия и повалил на бок. Боров вскинул вверх короткие ножки с копытцами и принялся лягаться. Кок удерживал тушу, а Саймон с Дагом навалились сверху и с большим трудом захватили ноги, умудрившись в одну минуту связать их, после чего улеглись поперек, чтобы животное не дергалось. Уилсон перерезал Поли горло. Боров судорожно задергался, а кровь толчками начала выливаться в ведро, которое Джон Коппер подставил под струю. Животное продолжало оглушительно визжать. Ведро наполнилось, кровь продолжала хлестать на дно шлюпки.

— Ян, держи, передай второе ведро, — велел капитан.

От запаха у меня закружилась голова — он напомнил мне, как пахло в мясной лавке через две двери от нашего старого жилища на Уотни-стрит. Утренний запах крови и рассола, свиные головы в тазу. Капитан перелил часть крови во второе ведро, зачерпнул оттуда жестяной кружкой и после секундного замешательства передал эту кружку мистеру Рейни. Тот взял ее, посмотрел на содержимое, закрыл глаза — и выпил. Капитан наполнил вторую кружку и протянул ее Джону Копперу со словами:

— Не глотай сразу все, отпивай понемногу.

Мы передавали наполненные кружки друг другу, и каждый выпил, за исключением Габриэля, которому явно было не по себе.

— Не могу, — сказал он. Глаза у него слезились.

— Ничего страшного, Габриэль, — убеждал его Дэн, — у нее и вкуса-то нет.

И действительно, кровь была почти безвкусной, но теплой и солоноватой.

— Знаю. Дайте собраться с духом.

Скип смаковал свою порцию, словно хорошее вино, задумчиво, с видом знатока. Даже глаза закрыл, когда поднес кружку к губам.

Агония борова еще продолжалась.

— Да стукните его по голове кто-нибудь, ради бога! — взмолился Джон Коппер.

— Сам и стукни, огрызнулся Саймон.

— А вот и стукну, — решительно ответил Джон, но к моменту, когда он добрался до Поли и, с трудом удерживаясь на ногах, поднял топор, боров уже издох.

Уилсон сделал несколько глотков и приступил к разделке туши.

Кружка вновь пошла по кругу.

Кровь уже начала менять цвет, густеть, как мучная похлебка. Все мое тело затрепетало от возбуждения. Никогда еще мне так не хотелось есть. Уилсон отрезал от туши ноги и голову, рассек черную шкуру вдоль спины, запустил свои большие мясистые руки под уши, потянул — и с треском сдернул с туши два больших куска кожи. Даг подвесил их на паруса, чтобы просолились.

— Разведем огонь в нашей шлюпке, — распорядился Рейни.

— Скип, Джон, прыгайте к ним, уберите тут! — приказал капитан.

Они принялись вычерпывать кровь. Морскую, соленую кровь. Глаза у Скипа чуть не вылезли из орбит, а нижняя губа отвисла. Кишки и другие внутренности — надутые и блестящие, серые и розовые — сложили в ведро. Пахли они дерьмом. Печень была похожа на крыло, накачанное жиром. Мочевой пузырь — мягкий шар с тонкими разводами. Уилсон вскрыл его и разбрызгал мочу, чтобы отмыть лодку от крови. Мы развели небольшой костер на крышке ящика с инструментами, используя в качестве дров деревяшки, взятые с корабля. Мы пытались высушить их на солнце, но они были все еще сыроваты. Уилсон, несмотря на все дожди, умудрился сохранить запас сухих спичек. Одному Богу ведомо, где он их прятал. Тим предположил, что кок хранил спички в собственной заднице. Ну и что? Главное, чтобы костер можно было разжечь. Выпитая кровь и общее дело воодушевили всех членов команды. Во рту у меня снова появилась густая и вязкая слюна. Дэн начал насвистывать.

Мы поддерживали огонь, подсовывая в него обрывки парусины.

— Вы что делаете, мальчики? — Дэн растолкал нас в разные стороны. — Костер разводить не умеете? Полезное умение, между прочим, очень полезное. Смотрите, как делаю я.

С капитанской лодки нам передали плечо, ногу и несколько ребер. Мы накололи их на ножи и прочие инструменты и стали держать над огнем. Жир закапал в костер, пламя стало разгораться. Мясо жарили, пока хватало терпения, но слишком долго ждать мы уже не могли. Запах сводил нас с ума. В соседней лодке тоже развели огонь, насадили на палку свиную голову с пустыми глазницами и тоже поставили жариться. Солнце начало опускаться за горизонт. От костров распространялось приятное тепло, и над лодками поднимались по-домашнему уютные клубы дыма. На парусах висели полотнища свиной кожи с мраморно-розовым рисунком и белыми кусками жира.

Уши зажарились мгновенно. Уилсон срезал их и спросил:

— Ну, кому уши?

— Разрежь пополам и раздай младшим, — ответил капитан.

Младшим — то есть Скипу, Джону, мне и Тиму. Получив свою порцию, Скип расплакался. Сидел и жевал ухо, вытирая сопли. Свиные уши — пища богов, клянусь всеми святыми. Жесткие, их можно сосать, жевать, грызть, растягивая удовольствие до бесконечности. Затем последовал хвост, он достался Саймону. Потом — ноги, и наконец я впился зубами в кусок настоящего окорока, розовый внутри. Есть его было больно. Щеки изнутри саднили хуже, чем нарывы на ногах, — те уже начали лопаться, будто маленькие вулканы. Ели мы от пуза, даже внутренности все подчистили. Оставили только шкуру да вывесили сушиться тонкие куски мяса, нарезанные полосками. Пир удался на славу. Капитан разрешил всем выпить по лишней порции воды, чтобы отпраздновать забой Поли и десятый день плавания на шлюпках.

— Знатно вышло, — к капитану вернулся его звучный, насыщенный голос, — молодцы!

У нас было достаточно пищи. Воды тоже должно было хватить надолго. Мы не пали духом и верили в грядущее спасение и Божий промысел.

Капитан прочел короткую благодарственную молитву, и все мы повторяли слова вслед за ним.

Мы были похожи на больших котов после кормежки. На небе взошла луна. Океан был прекрасен. Саймон играл на скрипке. Мы спели «Санти Анну», «Черный шар», «Низины, равнины». Ян исполнил какую-то песню на своем языке, потом Даг — тоже на своем. Джон спел самый похабный вариант «Как только денежки нам не достаются». Потом мы затянули «Кровавые розы»: в этой песне столько всего намешано, для каждого случая строчка найдется. Когда вокруг бушевал шторм и выл ветер, мы пели:

А сейчас, сытые и довольные, с набитым брюхом, мы затянули:

так сладко, так слезливо; кто-то из нас думал о матери, которой никогда не знал, а кто-то — о тех, кто ждал его дома, или о тех, кого уже не было на свете. Даже меня воспоминания о доме, Ишбель, матушке и обо всем остальном наполняли счастьем. Не хватало только курева.

Может, завтра увидим парус на горизонте.

Увы, ни назавтра, ни в последующие дни паруса на горизонте мы так и не увидели.

— Когда-то эти моря кишели китобойными судами, — сказал мистер Рейни.

Ветер сменился на северный. Мы подъедали мясо и жир со шкур, пока они не начали приобретать странный зеленоватый оттенок. Капитан призвал нас не рисковать, и мы выкинули шкуры за борт. Пришлось снова перейти на соленые сухари и теплую воду. Вкус и запах свинины остались будоражащим чувства воспоминанием, кровь — теплым потоком жидкости в глотке. Животные соки. От воды внутри у нас становилось только суше, рот превратился в отвратительную дыру. Курс — на восток, к побережью Южной Америки. Постоянные разговоры об островах. Должны же здесь быть острова. Капитан и мистер Рейни часто совещались, склонившись над секстантом.

— Бывали времена — и трех дней не проплывешь, как встретишь китобоев, — уверял нас Рейни.

Должны быть острова, должны быть корабли.

— Оно и правда. Конец китобойному промыслу, — сказал Габриэль.

— Джаф, а что, если мы заплыли в другой мир? — беспечно спросил Тим.

— Острова-то все равно должны быть.

— А если это мир без островов? Что если это мир, в котором вообще ничего нет, только бесконечный океан?

На четвертую ночь после того, как мы съели борова, я начал думать, что мой приятель прав. Мы и правда заплыли в другой мир — в некое пространство, существующее параллельно с нашим, которое всегда рядом, но которого не видно. И состоит оно из одного только океана. Наш мир — не такой. Всем известно: в Тихом океане полно островов. И где китобойцы? Какой толк в компасах и секстанте и во всех этих совещаниях между капитаном и мистером Рейни, если они не в состоянии привести нас к какому-нибудь острову или туда, где ходят другие китобойцы?

Ночью нас разбудил Джон Коппер. Он кричал во сне: ему показалось, будто какие-то черви с острыми зубами лезут по его рукам и бокам.

— Это он! — Джон вздрогнул, словно кто-то только что вывалил на него ведро сырой рыбы. — Он меня тычет пальцем. Я так с ума сойду.

— На этот раз я тебя не трогал, — возразил Скип.

— А вот и трогал, я видел, — встрял Саймон.

— Ничего ты не видел.

— У меня сейчас голова от боли отвалится.

— Скип, у людей от тебя уже кошмары начались. — Капитан Проктор потирал глаза руками. — Ради бога, парень, соберись и прекрати это безобразие.

— Так нечестно, — подал голос Уилсон Прайд, — и неразумно. Пусть теперь с ними посидит.

— Ты прав, — согласился капитан. — Ян, поменяйся со Скипом местами.

— О господи! — Габриэль лег и закрыл лицо руками.

— Простите, капитан, но я не уверен, что это хорошая мысль, — подал голос мистер Рейни.

— Почему же? Если так и дальше будет продолжаться, люди в моей шлюпке выкинут его за борт. Надо дать им передохнуть.

— Слушаюсь, капитан, — сухо ответил Рейни, — но я за него не отвечаю.

— И не надо. Он о себе сам позаботится. Скип, надеюсь, ты слышал. Возьми себя в руки.

— Да, капитан, — покорно прогнусавил Скип, затем поднялся и полез к нам в лодку.

— Скип, ткнешь пальцем хоть одного человека — один раз — слышишь? — своими руками выкину тебя за борт, — предупредил мистер Рейни.

— Это все я виноват, — слабым голосом произнес Скип. — Все потому, что я убил дракона.

— Ты не убивал дракона! — взревел Рейни.

— Я его выпустил, и он умер.

— Откуда тебе знать, умер он или нет? — спросил Тим. — Может, он уже вернулся к себе на остров и теперь сидит там, нянчит на коленях внуков и рассказывает им про свое великое приключение на корабле с полудурками.

— Сядь наконец, Скип, и чтобы я больше тебя не слышал, — пригрозил ему Дэн.

До смерти Билли Стока я ни разу не видел, как умирают люди. Животные — сколько угодно. Но люди — ни разу. Люди, которых я знал: Билли Сток и мистер Рейни.

Шлюпки подошли ближе друг к другу. Мы зашили старпома в его же одежду — Габриэль, Скип и я. Шили молча. Последний взгляд: раскрытые губы, нахмуренные брови, тень от савана на пол-лица. Посиневшая кожа. Габриэль натянул ткань и сделал несколько стежков своей костяной иглой. Капитан произнес молитву. Дэн и Тим опустили тело в воду.

— Господи, одиннадцать душ, унесенных в бурное море…

В нашей лодке: я, Тим, Дэн, Скип и Габриэль. Во второй — шестеро: капитан, Джон Коппер, Уилсон Прайд, Даг, Саймон и Ян.

Дэн обратился к нам:

— Вы знаете, он все время тайком пил морскую воду. Вот чем это закончилось. Не делайте так, мальчики. Мы еще выпьем с вами чего-нибудь покрепче в Вальпараисо.

Мы продолжали получать свое суточное довольствие. Кружка воды и сухарь. Я пробовал растянуть свою порцию подольше. Такого голода, как вначале, я уже не испытывал, теперь все было иначе. Колики прекратились, но что-то осталось, некий фантом — так, наверное, чувствуют себя те, у кого отрезали ногу: конечности нет, но продолжаешь ощущать, как она болит, чешется и делает все, что должна делать нога. Я отковыривал крохотные кусочки от сухаря и сосал их. «Молодец, очень разумно», — думал я про себя. В отличие от Скипа: тот уминал свою долю в пять минут, а потом собачьими глазами смотрел, как я смакую свою. Тим тоже быстро разделывался с едой, а потом час или два мирно посасывал кожаную ручку весла. — И как тебе? Нравится? — спрашивал я.

— Вполне.

Так время проходило чуть легче. Глаза скользили по палубе в поисках пищи. Дерево? Может, его попробовать? Дерева кругом было завались. Надо будет Дэну сказать. Вдруг что-то получится. Потом кожа — ее у нас тоже хватает. Остались еще ботинки, у Проктора и Дэна, и ремни. Все подмокшие сухари мы съели, но сохранился запас сухих галет и достаточное количество воды. Пока. Что еще? Раковины. Надо будет нырнуть под шлюпку и посмотреть. Но я боялся лезть в воду: чувствовал себя слишком слабым и не был уверен, что смогу забраться обратно. Там, внизу, может быть что угодно. Я закрывал глаза и представлял себе жирные гребешки, белые и оранжевые, уже вынутые из раковин, прилипшие ко дну лодки и раскачивающиеся там, словно цветы, сладкие, как те липкие китайские фрукты, что мы ели… где это было? Мясо. Тушеная жирная баранина с луком и перловкой, как готовила матушка; на поверхности — пленка жира; когда кастрюля подрагивает, дрожит и пленка. Жареная рыба — дымящиеся слои молочно-белой плоти. Толченая репа с тающим кусочком масла. Бекон прыгает и поет на сковородке, рядом возвышается круглый оранжевый купол глазуньи, грудинка уже начинает подгорать. Перловый суп, гусятина под соусом, печенка с луком, вино, пиво, джин, свиной окорок, рубец, гренки и сало. Молочный пудинг миссис Линвер, с толстой коричневой корочкой. Сладкий крем на языке. Чуть запыленные рубиновые ягоды малины. Косточки, застревающие в зубах. Надавишь — брызнет сок. Я снова на лондонской улице, перед витриной кондитерской на Бэк-лейн…

— Это я виноват, — произнес Скип.

Он повторил эту фразу столько раз, что она стала правдой. Да, думали мы. Если бы только он не выпустил дракона. Столько смертей, и во всем виноват Скип. Впрочем, зла на него мы не держали. Какой смысл? Это Бог на всех разозлился. Гром и молнии. Глупые волны. Мы везли чудовище.

— Может, заткнешься наконец? — апатично спросил Тим.

— Прости, — сказал Скип.

Так продолжалось еще три дня, пока капитан Проктор не сообщил, что придется снова сокращать довольствие. Уилсон Прайд засмеялся. До этого мне еще ни разу не доводилось видеть, чтобы наш кок по-настоящему смеялся: он хохотал во весь голос, так заразительно, будто в словах капитана было что-то ужасно забавное. Проктор отдал свой ремень. Мы собрали бесценные щепочки, чтобы развести огонь. Уилсон вырвал пару листов из альбома Скипа, чтобы поддержать пламя, и прокипятил ремень в одном из ведер в небольшом количестве воды: воду надо экономить, осторожно с водой. Запах стоял, как на дубильном дворе. Бермондси посреди океана. Кок сказал, что сам ремень есть не следует, и разлил по кружкам темную, подкопченную, горькую воду. От горячего питья в горле возникло странное ощущение. Вместе с сухарями получилось довольно сытно. Спать после такого ужина было приятно — все потом говорили. Мне было даже уютно. Теплая жидкость задержалась в животе, чудесное чувство облегчения убаюкало меня, и я поплыл по ярким удивительным мирам, которые сотнями рождались один из другого, сливались друг с другом и переплетались, вертясь в бесконечной спирали.

Посреди ночи я проснулся и услышал, как Дэн беседует с Яном. Шлюпки были сцеплены бортами, и собеседники сидели каждый на своей корме.

— Горит прямо, — жаловался Ян.

— Где примерно?

— Здесь.

— А щиколотки как?

— Ужасно.

— Лучше не стало?

— Смотри.

Дэн наклонился. Минутная пауза, затем он тихо произнес:

— Господи Исусе.

— Видишь? — сказал Ян.

— Жаль, Абеля нет. Он разбирался в таких вещах.

— Какой по счету день?

— Сорок седьмой.

— Уверен?

— Уверен.

— Погода вот-вот переменится.

— Господи, хоть бы дождь пошел.

Дождь пошел, но лишь на следующую ночь, и мы наполнили ведра водой и пили. Сначала маленькими глотками, потом жадно хлебали, сколько влезало в глотку. Наконец-то можно попить вволю.

— Хватит, — сказал Дэн и ласково накрыл мою руку своей.

— Видишь, в самый трудный момент всегда происходит что-то хорошее.

Утром мы проснулись от протяжного плача скрипки. Саймон будто царапал смычком по струнам. Звук многострадального инструмента больше не был таким сладостным, как прежде, но в нем осталась странная прелесть, как в охрипшем человеческом голосе. В скрипку что-то попало. Соль, наверное. Соль разъедала все вокруг.

— Эх! — сокрушался Саймон. — Совсем расстроилась.

Дэн потряс меня за плечо:

— Вставай, Джаф.

Я стал таким легким, что мог бы взлететь в небо.

— Вставай, Джаф.

Дэн стянул с меня кусок парусины, которым я укрылся. Солнце ударило прямо в глаза, я на мгновение ослеп.

— Осторожно. — Он подал мне руку.

Я начал подниматься и толкнул Тима.

— Смотри, куда лезешь! — огрызнулся тот.

Я рыгнул, но блевать было нечем. Зрение мое прояснилось.

— Иди сюда, Джаф, — сказал Габриэль, — бери весло.

Я зевнул, отчего все мое тело затряслось, и кое-как встал. Скип сидел рядом и плакал. Его круглую физиономию было не узнать: потемневшая кожа, цвета свиной печенки, прилипла к черепу, но глаза все еще блестели.

— Все хорошо, Скип? — спросил я.

Тот кивнул.

Яну стало совсем худо.

— Вас пятеро, а нас шестеро, — проговорил капитан. — Возьмите еще одного. Яну придется лечь, нам не хватает места.

Даг перелез к нам, и наша шлюпка сразу просела. В капитанском вельботе Ян бревном растянулся на дне. Джон Коппер застонал, схватился за живот, спустил штаны и высунул свою костлявую задницу за борт, чтобы опростаться в море. Дерьмо у него было темно-зеленого цвета.

Стоял такой штиль, что и воду из лодки не надо было вычерпывать. Сплошное безделье, оставалось только лежать и дремать. Одна беда: когда дремлешь, все время просыпаешься. Все время кто-нибудь где-нибудь ноет или отвратительно шамкает ртом, ругается, бормочет, или кричит со сна. И собственное сердце постоянно стучит в ушах, будто сейчас взорвется. Когда наступил вечер, Ян жестом отказался от своей порции сухарей. Даже пить не захотел. Саймон попытался влить немного воды ему в рот, но она стекла по сжатым губам. Мы ели свои сухари и пили, и все это время Ян не шевельнулся, хотя в горле у него что-то бурлило, а сквозь прозрачные веки видно было, как глазные яблоки бегают туда-сюда. Выглядело это жутковато. Вскоре и это движение прекратилось. Капитан положил ладонь Яну на лицо, поискал пульс за ушами и на запястье, но безуспешно.

— Умер, — сообщил он.

Эта новость уже никого не взволновала. Мы еще немного покачались молча на волнах. Труп Яна так и лежал в шлюпке. Затем Саймон спросил:

— И что теперь?

Капитан вздохнул.

— Можем сварить его ремень, — предложил Уилсон Прайд, — полезная штука.

Опять молчание.

— По морскому обычаю… — ничего не выражающим голосом начал Саймон.

— Нет, — вмешался Габриэль.

— Можем, к примеру… — подхватил Тим.

— Нет, — отрезал Габриэль.

— Я не в этом смысле…

— Нет.

— Как наживку. Насадим на крючок, для акул.

— Нет.

— Каких акул? — спросил Скип.

И действительно, море здесь было совершенно пустое.

— Мы могли бы…

Капитан пришел в себя.

— Давайте подготовим тело, — угрюмо распорядился он.

Саймон и Уилсон вытащили ремень для завтрашней похлебки и зашили Яна в его же одежду, как прежде — мистера Рейни. Мы опустили тело в море. Смерть Яна стала для всех потерей, но лишней воды для слез у нас уже не было, поэтому все молчали. Никто не знал, какими словами проводить его азиатскую душу. Как у них там принято? Поэтому все опять ограничилось коротким бормотанием капитана; мы склонили головы, прикрыли глаза. Я почти заснул и едва заметил, как труп соскользнул в воду. Той ночью в молитве, которую мы произносили перед сном, упоминались уже десять душ, унесенных в бурное море. И я едва удержался от смеха: двенадцать, одиннадцать, десять, девять, восемь душ, унесенных в море…

Однажды этот страшный отсчет должен прекратиться.

После этого случая разум окончательно покинул нас. Все, что происходило потом, стало ярче и реальнее.

Море постоянно менялось. Я научился произвольно сосредоточивать свое зрение и рассредотачивать его, смягчать, заострять; я мог заставить картину сдвинуться, съехать вниз или вверх. За этим занятием проходили целые дни. Однажды издалека послышалось негромкое девичье пение. Что это было? Небо? Море? Не знаю. Голос звучал нежно и печально, при его звуках невозможно было не заплакать. Кто была та девушка? Утраченная любовь. Потерянная безвозвратно. Если бы не слабость, я был готов выброситься за борт и поплыть к ней. Она пела, и голос ее перекрывал звуки моря и ветра, а к полудню затих. После этого между шлюпками появилась волшебная акула, но дотянуться до нее было невозможно. Две акулы! Тонкие черные плавники разрезали поверхность моря на ленты. Пища. Мы для них, они для нас. Надо было оставить тело Яна для наживки. Ему ведь было уже все равно? Лицо Яна стояло у меня перед глазами таким, каким я видел его в последний раз: с широко раскрытым ртом и обнажившимися длинными зубами, похожее на лицо мумии. Десны белые, словно голая кость. Владелицы черных плавников сопровождали нас целый день. Акулы кружили вокруг шлюпок, то приближаясь, то отплывая подальше. Слегли Уилсон Прайд и Дэн. Но хуже всего было бедняге Джону — он постоянно вскакивал, нес всякую чушь и снова падал.

Он — следующий.

Габриэль дал мне шило. Моя очередь нести вахту. Я пополз на нос. Перед глазами все плыло. Наступил Скипу на ногу. Тот огрызнулся: «Иди ты к чертям собачьим!»

— Там встретимся!

Он попытался пнуть меня голой ногой, но промахнулся.

Вахта.

Я забыл, зачем я здесь. Глаза мои уже превратились в щелочки, как у старика, и были не способны вглядываться в слишком яркую даль. Я ощущал себя мухой на потолке: будто сижу вверх ногами, небо — внизу, а море, наоборот, наверху, разницы между ними нет никакой, и оба не имеют ни конца ни края. Ничто меня тогда особенно не тревожило, хотя все тело почему-то начала бить дрожь, а волоски на руках и загривке встали дыбом. Не то чтобы я волновался, нет. Приближалось нечто большое — невидимое, гулкое, как напряжение перед ударом молнии, больше, чем море и небо, оно накрыло все кругом. В воздухе возник тихий, тонкий звон, живой звук. Он все близился, шевелился в моей голове, а потом вдруг взлетел далеко ввысь — и рассыпался, словно с небес грянул хор детских голосов.

— Но это правда, — произнес Скип, — там действительно что-то есть. Ты тоже это слышишь.

Изо рта у него воняло.

«Слышать» — не совсем то слово.

Но я сказал:

— Да, слышу. — Голова у меня закружилась. Я спросил: — Что это?

Скип загадочно улыбнулся.

— Ты знаешь не больше, чем я, — заявил я ему.

— А разве я говорил, будто знаю?

— Понятия не имею. Думал — знаешь.

— Кое-что — знаю.

Он присел рядом со мной на корточки, обхватив руками колени. Штаны у него были разодраны в клочья, и сквозь дыры торчали острые, костлявые коленки. Говоря, он яростно расчесывал струп на правой ноге и пришепетывал сквозь зубы.

— Оно дикое. Очень-очень дикое, Джаф, правда, дикое-предикое…

Звук детских голосов перешел в гудение, которое все время немного менялось. На колене у Скипа показалась кровь — блестящий красный пузырь. Скип слизнул его.

— И старое-престарое.

Еще одна порция липкой густой крови. Запахло требухой, нарезанной для жарки.

— Ему миллионы и миллионы лет. И еще оно ходит на кончиках копыт.

Как в моем сне: дракон, идущий по морю на кончиках лап.

— Если оно подойдет, — сказал Скип, — постарайся не смотреть. Есть вещи, которые не стоит видеть.

— Мне страшно, — пожаловался я.

Он пристально взглянул на меня. Я заплакал — слишком испугался и не мог больше здраво рассуждать. Скип опять принялся лизать колено.

— Голова кружится, — сказал я.

— Дэн, Джафу плохо, ему нельзя сидеть на вахте, — сообщил Скип.

Кровь. Вкусная. Что надо. Лучше, чем кожа. Небольшое дополнение к рациону. Если содрать свежую корочку с трещины на локте, можно вызвать кровотечение, и это совсем не больно. Но до локтя не дотянешься. Если болячка на запястье станет больше, плевать я хотел на соль, жжение и приступы страха. Хочется есть — и ничего больше, других желаний у меня не было. Никогда.

— Джаф, что случилось? — забеспокоился Дэн.

— Дайте ему полежать. — Это голос Тима.

Я заснул. Когда проснулся, стало прохладнее, и я смог сесть. Шлюпки стояли рядом совершенно неподвижно.

— Что он говорит?

— Ни черта не разберу.

— Даже на английский не похоже.

— Португальский?

— Obrigado, obrigado, três, senhora, três, роr favor…

В Хорте на берегу старухи-нищенки тянут свои кружки за жиром.

— Отмучился, — сказал капитан.

Джон Коппер.

Дэн закрыл лицо рукой. Солнце зажигало на воде красные блики. Мы мерно покачивались на волнах. Сколько нас?.. Не может быть… Сколько?.. Стоит закрыть глаза — и все снова на месте: Билли Сток, Джо Харпер, Генри Кэш и остальные, и ничего не случилось, ничего, можно вернуться обратно, это непросто и отнимает остатки сил, но, определенно, тот чудесный мир существует, и можно в него вернуться.

— Что теперь? — спросил Даг. Выглядел он страшновато: череп, обтянутый кожей, и глаза выпирают из орбит.

Ответа не последовало — никто не знал.

Капитан и Уилсон Прайд разрезали труп Джона на куски. Я не смотрел. Вторая шлюпка отплыла немного в сторону, а я лежал ниже планширя и только слышал, как рубят мясо и капает жидкость; Проктор и Прайд покряхтывали от напряжения.

Я ощутил затхлое, несвежее дыхание Тима.

— Все нормально, Джаф, его там больше нет, и близко нет, ему теперь хорошо.

За спиной тяжело и прерывисто дышал Габриэль.

Я открыл глаза. Улыбающееся лицо Тима. Он заговорил. Промеж губ тянулась полоска слюны цвета яичного белка.

— Недолго осталось.

Струя воды.

Во рту все горит и жжет, горло слипается.

— Не могу, — решительно произнес Габриэль.

— Можешь, — заверил его Дэн.

Капитанская шлюпка вернулась. При ее приближении нас закачало. Скип принюхался и шумно сглотнул.

— Костер развели, — пробормотал Дэн.

— Все хорошо, Джаф. — Тим улыбался.

Темнело. Дым приятно щекотал ноздри. На борту мерцал приветливый огонек.

Тим поднес кружку к моим губам.

— Глотни разок.

Густеющая сытная кровь.

Я приподнял голову, выпил, откинулся обратно и, широко раскрыв глаза, уставился в неожиданное ночное небо. В воздухе разлился запах горячего жареного мяса, и под языком вдруг невыносимо заболело. Звезды опустились совсем низко. Когда мы жили в Бермондси, меня часто одолевал голод. Я ходил по берегу в Саутуорк, чтобы понюхать, как готовят ужин в «Якоре». Можно было постоять на улице, втягивая носом густые, сочные ароматы кухни, и это заменяло мне еду. В Саутуорке волны бились о речной откос. Милый, серый Саутуорк — там, за морями, за континентами, так же далеко от меня, как эти торжественные звезды.

— Это всего лишь мясо, — настаивал Дэн, но Габриэль упрямо мотал головой.

Он сидел, устремив взгляд своих больших глаз далеко вперед, а из глубины его глотки доносилось низкое гудение. Поесть ему в конце концов все-таки пришлось. Кто бы мог отказаться? Здоровяк Габриэль превратился в тонкий стебелек. Ел он отчаянно, сосредоточенно, тяжело дыша. Дэн передал мне толстый кусок мяса, обуглившийся по краям, но мягкий, розовый и сочный внутри. Я начал сосать его, и рот переполнился слюной, которая стекала по подбородку, как у младенца.

— Слюнявчика не хватает, — сказал я, и остальные засмеялись.

Мы все сидели и пускали слюни, а в животах у нас урчало и бурлило.

Каждый съел свою порцию, и капитан распорядился выдать каждому дополнительную кружку воды. Он сказал, что завтра получим еще; они с Прайдом сложили оставшиеся куски мяса в ящики из-под сухарей — на какое-то время должно хватить. Костер потушили, и мы улеглись спать. Перед глазами у меня все время стояло лицо Джона Коппера.

После сытного ужина спалось крепко, в лодке раздавался дружный храп. Наутро, когда я проснулся, лицо Джона так и не исчезло, а в животе по-прежнему извивалась змея. В горле стояла желчь. Голод никуда не исчез.

— На, попей. — Дэн протянул мне кружку.

Солнце уже стояло высоко. Саймон разводил костер из щепок и туго смотанных обрывков парусины.

— Надо быстро приготовить то, что осталось, а то испортится, — объяснил он.

Мясо уже начинало понемногу гнить. Капитан склонился над кучей негодных кусков, уже успевших покрыться зеленым налетом.

— Что скажешь? — обратился он к Саймону.

— За борт его надо.

Так и сделали.

— Сколько еще может гореть? — Капитан показал на огонь.

Саймон сделал кислую мину:

— Минут десять. Можно и подольше, но…

— Что?

— Зависит от того, сколько еще дней.

Уилсон почувствовал недомогание и лег, накрыв голову мокрой тряпкой. Его темно-коричневая кожа блестела от пота. Даг тихонько пристроился на корме и все время трогал свои припухшие веки. Лицо его по-прежнему напоминало жутковатый, обтянутый кожей череп, но руки и ноги превратились в толстые розовые окорока, покрытые россыпью набухших красных фурункулов. У меня тоже были фурункулы — большие, воспаленные, болезненные — один под коленкой, один в паху и самый противный — сзади на шее.

— Странно. Я теперь еще больше есть хочу, — сказал Тим.

— Я тоже.

— Так всегда бывает, — успокоил нас Дэн. — Не волнуйтесь, дней на десять хватит.

На завтрак каждый получил по полоске мяса к сухарю. Я растянул свою порцию надолго. Дэн устроился на носу, свесил руки за борт и напевал себе под нос какую-то мелодию. Когда я перехватил его взгляд, он подмигнул:

— Все отлично, Джаф. Все шикарно.

Капитан и Дэн продолжали время от времени тихо совещаться, как будто что-то еще можно было сделать, но в отношении навигации ничего нового я не заметил. Скип скалил зубы, что-то мямлил и иногда устало смеялся. Тим изрыгал потоки ругани. Габриэль шептал молитвы — ритмичное тоскливое бормотание у меня за спиной не смолкало. Саймон просто был где-то в другом месте. Телом он, естественно, оставался с нами, но на скрипке играть перестал, почти ничего не говорил и двигался только в случае крайней необходимости. Когда за нами какое-то время плыла акула, он даже не взглянул на нее, не заметил ни раскатов грома, донесшихся с запада, ни беззвучной молнии, прорезавшей пустынное небо. Даг продолжал жевать собственные ногти, от которых уже почти ничего не осталось. Я вспомнил, как ужасно выглядели руки у Ишбель. Бедная Ишбель! Какой же голод она должна была испытывать, чтобы так себя грызть! Больно ведь, наверное. В этот момент я увидел ее совсем ясно, и меня вновь настигло яркое воспоминание о доме: Рэтклифф-хайвей, доки, она, я и Тим, кругом снуют уличные торговцы.

— Помнишь? — спросил я Тима.

— Спрашиваешь, — отвечал тот, будто умел читать мои мысли. Он наклонился, усмехнулся и взъерошил мне волосы: — Как там тебя называли? «Маленький ласкар»?

Жара сдавливала мне мозг, не давая думать.

— Слышите? — насторожился Скип.

— Что это?

Габриэль издал короткий смешок:

— Ну вот, мы все и спятили. — И он снова принялся бормотать свои молитвы.

— Слушайте.

Это был даже не звук, скорее вибрация в ухе, когда на него давят тысячи миль пустоты. Как будто стихии решили поставить нас на положенное место.

— Туда смотрите, — сказал Дэн и положил руки нам с Тимом на плечи. — Мальчики, — продолжал он, и из почерневших уголков его печальных маленьких глаз катились слезы, — мальчики мои, я доставлю вас домой целыми и невредимыми. Чего бы мне это ни стоило. Разве я не обещал старику Джемраку, что верну вас домой?

За бортом творилось что-то непонятное. Море менялось. Нечто похожее на сумерки или бурю накрывало землю.

— Дети мои, — прошептал Дэн Раймер. Слезы застряли у него в складках морщин.

— Сколько тебе лет, Дэн? — спросил я.

— Шестьдесят два было, когда последний раз проверял, — усмехнулся он.

— Какой ты старый! — удивился Тим.

Дэн рассмеялся:

— Морской старик!

Но морю было плевать На нас. Мы — ничто.

— Что там? — спросил Даг.

— Тсс! — Капитан прикрыл глаза.

— Держитесь за руки, мальчики, — сказал Дэн. — Встретим эту штуку вместе.

Он раскинул руки, и мы прижались к нему, спрятались, как птенцы под крыло. Сверху, из-за туч, донесся звук, голос или целый хор голосов — различить невозможно: то ли человеческие, то ли звериные крики, многозвучные, похожие на отчаянный плач младенца. Отчаяннее не бывает.

— Держитесь друг за друга, — повторил Дэн.

Тим схватил меня за руку и, широко раскрыв глаза, с улыбкой повернулся ко мне:

— Джаф, старина Джаф!

— Вместе, мальчики, — произнес Дэн.

Капитанская шлюпка подошла поближе.

— Держимся курса, держимся! — прозвучал голос.

Лодки стукнулись бортами.

— Мистер Раймер! Как вы там? — прокричал капитан.

— Полный порядок! — отрапортовал Дэн.

— Что это, по-вашему? Очередной шторм?

Дэн по-собачьи принюхался к воздуху:

— Похоже на то.

Надвигающийся шум взорвался в ушах страшным грохотом. Меня отбросило Дэну на плечо, и его губы оказались рядом с моим ухом.

— Молодец, Джаф, — произнес он, — теперь ляг и попробуй уснуть. Ни о чем не беспокойся. Скоро мы все будем дома.

Дэн заставил нас с Тимом, как маленьких, лечь и закрыть глаза. Чтобы сделать ему приятное, мы притворились спящими. Это его успокоило. Сонно напевая, Дэн перебрался к борту помочиться. «Когда иные губы и сердца расскажут свои сказки о любви…»

— Что происходит, Дэн? Что это?

— Ничего, все в порядке.

Помню, я повернулся к Скипу и спросил:

— Ты еще в себе?

— Разве я когда-нибудь был в себе? — возразил он мне и улыбнулся.

— Пей. — Дэн приподнял меня и поднес воду к губам.

Я заглянул за планширь. Далеко, на красном фоне, темнела капитанская шлюпка. В ней можно было разглядеть сгорбленные силуэты — в преддверии ночи все уже заснули. И никого на вахте. Что-то здесь не так.

Скип больно схватил меня за руку пониже локтя, ногти у него оказались довольно острые.

— Гляди!

Становилось все темнее.

— Нет там ничего.

— А вот и есть.

— Я не вижу. Что там?

Скип что-то видел, в этом я не сомневался. Его ногти впились мне в руку.

— Вот оно! Смотри! Поворачивает голову сюда.

— Пусти! — Я отцепился от него.

— Заткни свой дурацкий рот! — разозлился Тим. — С тебя все и началось, Скип. Ты же сам сказал. Все из-за тебя. Разве нет? А?

Скип закрыл лицо руками.

— Это все ты, ты!

— Мальчики, уймитесь, — приструнил их папаша Дэн.

Капитанские сухари и мясо закончились. Фурункулы начали лопаться, словно маленькие вулканы. Мы ждали, когда умрет Уилсон Прайд. Да, ждали. Все знали, что он — следующий. Вот до чего мы дошли. Считали дни, надеялись, а он метался в сухом поту, пытаясь протолкнуть между губ почерневший язык. Наш корабельный кок, который готовил нам жаркое, пудинг, и перловый суп, и рис, и гороховую похлебку, как это принято у него на родине, добавляя в нее все подряд: или просто немножко соли, редьки, пару веточек какой-нибудь травы, собранной на незнакомом острове, — жарил мелких рыбешек — прямо с внутренностями, хвостами и глазами. Эх, утроба моя ненасытная. Бульон. Горячий бульон, а над ним — ароматный пар. Яркие зеленые листья, оранжевые коренья, на поверхности супа плавают кусочки порея — живая золотистая жидкость.

— Матушка моя готовила такой бульон. Окорок на кости — если удавалось раздобыть. Бобы и горох. Репа. Морковка.

— Ты выпустил дракона, — не унимался Тим, — вот что ты сделал.

— Да! И что?

— Ты. Ты сам сказал. Ты его выпустил.

— Порей, — продолжал я. — Порей — важный овощ. Обязательно нужен порей.

Больше Уилсон ничего не приготовит. Он теперь далеко-далеко. Душа его отправилась в дальний путь, перекинув через плечо котомку. Я пытался объяснить Тиму, как разучился понимать, что правильно, а что неправильно; объяснить, что я лишился всех чувств, что внутри у меня все горит и постоянно крутится и как много мне хочется ему сказать, но я не могу говорить, не могу заставить слова слетать с языка, потому что он стал слишком тяжелым и глупым.

Капитан молча снял нагревшуюся тряпку со лба Уилсона, смочил ее в прохладном море, отжал, встряхнул как следует, расправил и положил обратно.

Уилсон что-то говорил или, скорее, бормотал себе под нос — слов было не разобрать. Толстые губы завернулись внутрь, а глаза — когда он открывал их — смотрели в небо с почти насмешливым выражением.

— Мы с ним до этого дважды вместе ходили, — поделился с нами капитан.

— Правда? — Дэн методично расчесывал коросту, образовавшуюся у него вокруг шеи.

— Саймон, отодвинься в сторону, дай ему место. Скоро все будет кончено.

Саймон отсел. Пришлось подвинуться и Дагу — последнему это далось с трудом: ноги у бедняги страшно распухли. Теперь они уже были цвета подкопченного бекона. От боли Даг поморщился и несколько раз всхлипнул, сдерживая слезы.

Дэн подозвал нас, как наседка своих цыплят.

— Не смотрите туда, мальчики, не надо.

Мы сели с ним на носу.

— Смотрите лучше сюда. Сейчас мы займемся чем-то очень важным. Это приказ. Вы должны вспомнить все слова песни «Табак — индейская трава».

— Я не помню! — принялся отнекиваться Тим.

— Неправда. Напрягись. Помнишь, как бывало на лестнице в Уоппинге?

— Да, но слова я не могу вспомнить.

— Постарайся. А ты, Джаффи?

— Я только первую пару строчек помню.

— Отлично. Вот и начинай.

— Там еще что-то было, — напомнил Тим.

Тим взглянул на Дэна:

— Продолжай, умник.

Дэн тихо запел:

Недолгую паузу заполнил пронзительный стон Уилсона.

В капитанской шлюпке остались три человека, а у нас — пять. Я пересчитал по пальцам. Всего восемь. Кому-то придется пересесть к капитану. Но кому?

— Мальчики останутся со мной, — заявил Дэн.

Значит, Скип или Габриэль, но ни один из них не хотел переходить в другую лодку. Озадаченные, мы никак не могли решить этот вопрос.

— Ладно, — произнес кто-то, — слишком поздно, скоро стемнеет. Утро вечера мудренее. Ради бога, давайте спать.

Мы поели и от этого осоловели еще больше. Надо было прочесть молитву, как заведено, но мы лежали не двигаясь, словно тяжелые мешки.

Ночь была темная, ни звездочки. Все молчали, фонарь зажигать не стали.

Спустя какое-то время Дэн странным голосом, с чуть ли не торжествующей интонацией, произнес:

— И вот мы… вот мы все еще… Нас… — Он сказал это так, что можно было подумать, будто он улыбается.

— Восемь, — подсказал я.

— Спасибо, Джаф. Нас восемь душ, унесенных в море. Что тут скажешь?

Раздался смех. Не знаю, кто еще смеялся, — я точно хохотал, Тим — тоже, он лежал рядом со мной и трясся от смеха. И Дэн. Кто еще — не знаю. Несколько человек. В полной темноте чувство было такое, словно мы хихикаем, накрывшись с головой одеялом. Когда мы утихомирились, остался лишь умиротворяющий плеск волн. Я зевнул. Снова стала выделяться слюна, горькая, как лимон. Где-то в ночи висели тонко нарезанные полоски мяса: они сохли и пропитывались солью.

Прошло еще немного времени.

— Проклятье! — Крик был такой силы, будто сам Иегова решил излить на нас потоки огня и серы. Это Габриэль попытался встать, из-за чего лодка покачнулась.

— Сядь на место! — раздраженно заворчали все, кто был в шлюпке.

Габриэль тяжело плюхнулся обратно и заорал надтреснутым голосом:

— Бог! Бог! Какой, к черту, Бог? Бог есть зло. Вот что такое Бог. Бог есть зло. Дьявол победил. Вот как!

— Не надо про дьявола! — взмолился Скип.

— Успокойся, — произнес Дэн.

— Как? Успокойся! Ты что, рехнулся? — Смех Габриэля был больше похож на лай.

— Может, и так, но ты все равно успокойся.

— Очень просто, — раздался еще один бестелесный невозмутимый голос — может быть, капитана, хотя на него это мало было похоже. — Вполне вероятно, что мы все умрем.

Чья-то ладонь просунулась под мою руку.

— Не хочу умирать! — послышался тихий всхлип.

Не знаю, кто это был. Саймон, наверное. Хотя голос совсем не похож. Но Саймон так давно ничего не говорил, что я почти забыл о его существовании. Кто-то безутешно зарыдал.

Лодку снова качнуло.

— Будь ты проклят, Скип, это все из-за тебя! — взвился Габриэль.

— Знаю, знаю. — Обессиленный шепот Скипа раздался прямо у меня над ухом, так близко, что волоски в ушной раковине шевельнулись. — Простите, простите.

— За борт тебя пора, и все дела. — Зубы у Дага стучали, его мучила икота.

— Хватит! — отрезал Дэн.

— За борт его! — с усмешкой в голосе поддержал Габриэль.

— За борт! — присоединился Саймон.

— За борт! За борт! — подхватил Тим.

Я и сам чуть не закричал вместе со всеми, но Дэн сурово осадил крикунов:

— Не забывайте, у меня есть пистолет. Любой, кто рискнет поднять руку на товарища, получит пулю.

Все притихли. После чего заговорил капитан Проктор:

— У меня тоже есть пистолет.

Тишина.

— У меня тоже есть пистолет, — задумчиво повторил он. — Мистер Раймер, просветите меня, будьте так добры. Я что, больше не капитан этого… этого…

— Вы — капитан. Без сомнений.

— Уж если надо будет кого-то пристрелить, то решение принимать мне.

— Безусловно, я не хотел…

— Вот же дураки! — Габриэль произнес это с невыразимым презрением. — Какая теперь разница?

Несколько минут все молчали.

Небольшие волны ритмично покачивали шлюпку: вверх-вниз, вверх-вниз, напевая колыбельную, колылулылулылулыбельную без начала и конца…

— По-твоему, значит, я дурак? — не выдержал капитан. — Я не дурак!

— Никто так не думает, — успокоил его Дэн.

Скип издал долгий, жуткий визг; этот безумный звук пронзил мне мозг, а капитан заорал:

— Да заткните его кто-нибудь, ради всего святого!

— Скип, поди сюда, — подозвал его Дэн.

Ад вырвался на волю, ужас обуял всех, перескакивая от одного к другому, заползая во все щели и заполняя пространство удушающим облаком. Сначала кто-то скулил прямо у меня над ухом, а потом этот кошмар уже был повсюду, и я оказался внутри его, я был весь соткан из него и пытался выкарабкаться из него — пробираясь сквозь плач, завывания и зубовный скрежет.

— Шабаш!

Грянул выстрел.

Тишина.

И тут заговорил капитан:

— Мы не животные. Еще один звук, и следующая пуля уже попадет не в воздух. — Голос его звучал хрипло.

Сдавленные вздохи, сопение. Через несколько секунд все опять стихло.

— А теперь все успокоились и спим. Мистер Раймер, мальчик — под вашу ответственность.

— Иди сюда, Скип, — ласково произнес Дэн. Голос звучал устало.

— Возитесь с ним, а я спать из-за него не могу, — обиделся Габриэль.

— Спать? — переспросил Тим. — Ты — спать?

И мы снова дружно рассмеялись.

Скип наступил на меня в темноте.

— Пошел ты!.. — выругался я.

— Извини.

— Думаете, я дурак, — глухо сказал капитан, — но я все равно командую этим предприятием. И обязан заботиться о благе всей команды.

Скип обо что-то ударился. Шлюпка дернулась.

— Да усни ты, ради бога! — взмолился Дэн.

Тихая бесконечность безлунной и беззвездной ночи. Даг храпел. Рука Тима покоилась в моей, а я думал о матушке.

— Мама, — произнес я вслух.

— Да. Тсс, — прошептал Дэн, — увидишь ты еще свою маму.

Смерть была рядом. Сидела совсем близко. Судя по тому, что мы успели повидать, умирать — это больно. Если наши товарищи умерли, то чем я лучше? Как она наступает? Смерть, я имею в виду. Где бы она тебя ни настигла, застываешь, пораженный. Погибну я или выплыву? Когда я узнаю? Что я услышу? Что увижу? Каким будет небо: темным или светлым? У какого борта? Как я буду уходить: тяжело или легко? Как горько! Как горько покидать мир — вот что самое печальное.

Наверное, я уснул. Во сне мы с Ишбель шли вдоль Рэтклифф-хайвей, как бывало. Все казалось таким ярким и отчетливым. На ней было белое платье, как у балерины, и лицо ненакрашенное, как будто она только что проснулась. Потом я вдруг оказался в нашем жилище на Уотни-стрит, в комнате с занавеской, за которой храпели Бархотка и Мари-Лy. И снова я на море, дремлю под колылулылулыбельную волн и храп Скипа. Кто-то ткнул меня в бок:

— Мы не проводили его как следует!

— Что?

Голос Тима:

— Мы не проводили его в последний путь! — Разъяренные когти сомкнулись на моем плече. Синяк останется.

— Что?

— Нехорошо это! Неправильно!

— Кого? Что?

— Уилсона. Человека всегда надо проводить как следует.

— А!

— Мы прокляты!

К рассвету в капитанской шлюпке кто-то запричитал утробным голосом: «Пожа-а-луйста. Пожа-а-луйста! Ну ради бога! Пожа-а-луйста! А-а-а!»

И другой голос, устало:

— Заткнись!

Дэн издал долгий гортанный стон. Он закрыл мне ухо рукой, как заслонкой, чтобы защитить от шума. Под вторым ухом располагался его живот, он то поднимался, то опускался, издавая странное потрескивание.

— Не могу так больше, — прошептал я, — не хочу умирать.

— Не обращай внимания, спи.

Мне приснился пир — столы во сне ломились от еды. Проснулся я с полным ртом слюны. Дэн лежал, откинув голову, и разговаривал с небом, обратив к нему обветренное лицо. «Ну-ну, — рассуждал он нараспев низким голосом, — "…раны мои болят в ночи и не заживают…". И точно ведь, ей-богу». Распухший серый язык, словно гигантский клещ, безуспешно пытался зацепиться за губу. «Дышу, следовательно, существую. Мысли уже ни при чем». Он с задумчивым видом высосал немного крови из ранки на руке. Перехватив мой взгляд, Дэн изобразил бледную улыбку. Брови у него разрослись и совсем надвинулись на глаза.

— Помнишь, ты говорил: «Не волнуйтесь, бывал я в переделках и похуже»? — напомнил я. — Теперь-то уже так не скажешь. Правда? Хуже, чем сейчас, еще ни разу не было?

Дэн на мгновение задумался:

— Да. Пожалуй, ты прав. Но все равно не волнуйся.

Даг сидел, опершись на планширь, и что-то бубнил на своем языке. Непрерывное бормотание время от времени прерывал гортанный вопль, словно мальчишка подзывал к себе собаку.

— Вы только посмотрите, что творится! — Саймон теперь почти не разговаривал, и сейчас его голос зазвучал резко и хрипло. — О нет! — Он отодвинулся подальше.

Капитан прополоскал и отжал грязную тряпку.

— Недолго осталось, — прошептал он.

— Что это?

У Дага выступил кровавый пот. На обтянутом обгоревшей кожей скуластом лице и на распухшей шее появились мелкие розоватые капельки.

— Держи, Саймон.

Капитан передал Саймону тряпку, и тот обтер Дагу лицо. На тряпке остались кровавые пятна.

— Дайте ему попить, — распорядился капитан, — хоть губы смочите.

Даг широко раскрыл голубые глаза.

— Господи! — закричал Габриэль. — Господи! Он знает! Он знает!

— Тсс!

Дагу спрыснули водой губы, попытались разжать челюсти, чтобы залить немного жидкости в рот. Язык вывалился наружу.

— Мама, — прохрипел он, — мама…

Затем последовал поток непонятных слов, на коже вновь выступил розовый пот, а в глазах появилось страшное понимание.

— Все хорошо, — успокаивал его Саймон, обтирая тряпкой, — скоро будет легче.

Но Даг уже знал и схватил Саймона за запястье.

— Все хорошо, а теперь приляг.

День смерти Дага я запомнил отчетливо. Тяжелый был день. Даг отказывался лежать спокойно. Постоянно то садился, то ложился, то снова вскакивал, как чертик из табакерки. Голос у него то пропадал, то прорезался снова; он то замолкал на час — все начинали думать, что конец уже наступил, — но нет, неожиданно снова раздавалось пугающее прерывистое дыхание. Даг продолжал отчаянно цепляться за этот мир. Скип тоже растерял остатки разума, причитал и скулил, как большой глупый ребенок, временами начинал кричать про какое-то существо, которое будто бы разгуливало по воде рядом с лодкой, — у него якобы были козлиные копыта, а еще оно было похоже одновременно на человека и на рыбу. Скип утверждал, что оно скалится и преследует нас. Если честно, мы все были безумны, каждый по-своему. Мы сидели в своих шлюпках, совершенно беспомощные, а вокруг по-прежнему мерцало море, подобное вечности. И ни одного корабля, ни острова, ни скалы, ни даже птицы, ни одной-единственной. К вечеру голос Дага начал звучать как-то странно. Мы и прежде не могли понять, что он бормочет, но то был хотя бы человеческий голос; теперь же он изменился и превратился в утробный рев Минотавра. Даг ревел, точно бык, которого ведут на заклание. Потом он обделался. То, что случилось дальше, было настолько ужасно, что навсегда отпечаталось в моем сознании. Даг перегнулся через планширь. Саймон только что обтер ему лицо. Глаза умирающего были широко открыты, он всматривался в окружающее пространство с таким сосредоточенным интересом, словно никогда прежде его не видел. В следующую секунду кровь хлынула у него из носа, затем, еще сильнее, из глаз, изо рта, из ушей. Как будто вся кровь вдруг решила вылиться через эти отверстия.

Голова его упала на грудь, и он умер.

То ли из-за обилия крови, то ли по какой-то другой причине, но эта смерть растревожила меня больше, чем все остальные. Я даже не могу описать свой ужас словами. Эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами, словно демон из самого страшного ночного кошмара. Я надавил ладонями себе на глазные яблоки с такой силой, что меня затошнило. Плакать хотелось до жжения в глазах, но слез не было. Нечем было плакать. Кости терлись друг о друга, о доски днища. Ладонь Тима все еще оставалась в моей руке, но на что были теперь похожи эти руки — тонкие коричневые палочки с перепонками. Мелкие мышцы на ладонях пульсировали, сводимые судорогами.

— Давайте попробуем это пережить, — сказал капитан. — Мы знаем, то, что мы делаем…

— Так нечестно, — заявил Саймон. — Делать это все время приходится нам. И только потому, что все всегда умирают в нашей шлюпке. Пусть для разнообразия попробует один из них.

Господи, только не я.

— В следующий раз, — пообещал капитан.

Глаза можно закрыть, но слушать все равно придется.

— Дэн, а как лучше всего покончить с собой? — спросил я.

— Застрелиться, — ответил тот не задумываясь.

— Ты бы дал мне пистолет, если бы я попросил?

Дэн посмотрел на меня долгим взглядом:

— Дал бы? Не знаю, Джаф.

Ветер принес легкий запах крови.

С капитанской шлюпки передали кружку, и я выпил.

Когда пришла очередь Дэна, он поднял кружку, точно это был кубок, и произнес:

— Пейте из нее, ибо сие есть кровь моя, пролитая за вас…

Несколько дней на обед — мясо, потом дни без мяса, потом еще дни без мяса. В небе назревали перемены. Солнце затуманилось, в воздухе повеяло холодом. Со всех сторон навалились тучи, и далеко на востоке заблестели нежные серо-голубые нити дождя. Восток. Побережье Америки. У американских матросов есть такая песня: «Расскажи, бывал ли ты в Рио-Гранде, там такие сеньориты — лучше не найти…» Темноволосые девушки с пышной грудью поджидают усталых матросов на мягких перинах. Ветер усилился. По небу забегали вспышки. Мы убрали паруса, и вихрь закрутил нас. Шлюпки разнесло далеко друг от друга, а потом вдруг непрерывным потоком полился ледяной дождь. Смешно: то умирали от невыносимой жары, а теперь вдруг промокли до костей и замерзли как черти. Мы легли в дрейф. Неожиданно стемнело, надо было вычерпывать воду, но Габриэль не мог. Он растянулся на дне лодки. Скип вернулся в капитанскую шлюпку, чтобы сравнять счет. Подняться негр уже не мог. Его сильно трясло. В свете очередной вспышки молнии было видно, как он судорожно сучит ногами и скрежещет зубами, лежа в холодной воде. Уснуть получилось только под утро, когда стих дождь. Проснувшись, я увидел, что Габриэль сидит с закрытыми глазами и сосредоточенным выражением лица. Кожа у него стала странного оливкового цвета.

— Сухари есть отказывается, — сообщил Тим.

— Надо есть, Габриэль.

В ответ — ничего.

С этого момента Габриэль перестал есть. И воды почти не брал в рот, самую капельку. Ураганный ветер поутих, но остался довольно сильным. Мы продолжали дрейфовать, и волны подкидывали нас вверх-вниз. Габриэль ничего не ел, но открыл глаза и снова принялся поносить Бога.

В ночь, когда он умер, мы пели: «Слепой на дороге стоял и плакал…»

И так без конца. Три-четыре раза подряд. Тонкими старческими голосами, точнее тем, что от них осталось. Габриэль тоже пел, прикрыв глаза, сохраняя невозмутимость. Он был добр ко мне. Я ничего не знаю о его прежней жизни и о тех, кого он оставил на берегу. Может, он что-то и рассказывал, я не помню. Но в ту минуту я вдруг сумел глубоко постичь его. Он перестал петь и посмотрел прямо на меня своими блестящими глазами. Его взгляд рвал мне сердце на части. Габриэль протянул мне руку, я взял ее, но сил в ней уже не осталось. На ощупь его рука была похожа на пласт вяленой рыбы — такая же сухая и просоленная.

— Не уходи, Габриэль! — Из глаз у меня брызнули слезы.

Но он ушел. Просто тихо ушел, не отводя взгляда. Только что был, и нету. Нет больше Габриэля за пеленой этих карих глаз.

— Пожалуйста, Габриэль, — только и смог я сказать.

Долгое время я был не в себе, в какой-то момент сознание меня покинуло и стремительно унеслось вверх, к небесным пределам. Это был новый мир, ярче прежнего, словно его вдруг выкрасили свежими красками. Необъяснимое волшебство таинственным образом похищало наших товарищей, одного за другим, вытаскивая их из собственных тел. Странное чувство охватило меня, наполнило до самых краев, оно выливалось из глаз и струилось по моему лицу. Была в этом и некая красота. Мои товарищи. Их лица перед моим мысленным взором. Поющие голоса. И мясо, их мясо. Оно было прекрасно. Жидкая кровь. Чудесная, когда загустеет. Густая, сладкая и сытная. Они подарили мне жизнь. Ведро с красно-коричневой жидкостью. Так и чувствую этот запах. Нос окончательно просолился. Когда едим мясо, появляются сопли, соль начинает щипать до рези в глазах, и я плачу.

В какой день пропала капитанская шлюпка — не знаю. Несколько недель тому назад, это точно. Недель. Да, недель… Скип успел вернуться к нам: все лепетал, что не может там спать, боится, как бы ему во сне горло не перерезали.

— Они меня ненавидят.

В соседней шлюпке — изможденное и печальное лицо капитана. И Саймон — с безучастным взглядом, рот открыт, кожа почти черная.

— Давай, Скип, — сказал Тим, — с нами не пропадешь. У нас тут весело. Демонов своих только оставь там.

— Это не мои демоны. Почему Джаф плачет?

— Понятия не имею.

А потом шлюпка пропала — как давно, не помню.

Сознание покидает меня. Изменяет мне, вспыхивает, потом гаснет. Отключается. На смену ему приходит сон.

А море все менялось и менялось. Большую часть времени лил дождь. Иногда дул ветер, и нас бросало вверх-вниз. Мои болячки жили собственной жизнью, соль разъедала их, вызывая жгучую боль. На ранках образовался белый налет. Дэн разговаривал с женой: «Элис, когда мне волосы пострижешь?» или «Может, нам обратно в Патни переехать?»

И однажды утром капитанская шлюпка исчезла.

Море опустело. Мы, все четверо, всматривались в горизонт и молчали. Ночь была ветреная. Сильный порыв унес наших товарищей совсем далеко.

Мы вчетвером медленно дрейфовали. Распевали песни, обнявшись, — веселые ребята. Я, Тим, Дэн и Скип. Если надвигалась буря, мы сбивались в кучу, спинами наружу, прижимаясь друг к другу лицами, обмениваясь горьким соленым дыханием, полным желчи. Мясо у нас еще оставалось, но огонь развести было нечем. Когда мясо закончилось, стали подъедать остатки сухарей и пить воду — понемногу. Но петь без конца невозможно. Голос пропадает. Открываешь рот — и все. Только мягкое свистящее дыхание, легкое, как капелька росы, и никто ничего не слышит, все перекрывает громкий соленый свист моря. Голос пропадает, мозг вытекает через отверстие в макушке, и ты летишь высоко-высоко, глядя с вышины, как закругляется земля, и всюду — голубизна, насколько хватает глаз. В голове крутится старая песня Ишбель: русалка — в одной руке гребень, в другой — стакан, и лицо — круглый бледный лунный диск, торжественный и печальный, а на фоне всего этого — звук ножа, которым пилят кость или жилу. Я не имел к этому никакого отношения. Я парил высоко, над облаками. Ее лицо превращалось в нож. Ее лицо было тем, в чем я в этот момент находился, и выбраться оттуда было невозможно. В самом конце должна быть прямая линия, растянутая в обе стороны до бесконечности, и это будет предел моря и край водопада, обрыв в белую пустоту, откуда поднимаются пенные брызги, чтобы встретить тебя задолго до того, как успеешь сообразить, какой удар ждет внизу. Вот туда-то мы и плыли, мерно идя по течению, и каждый воспарял в вышину и всегда возвращался, чтобы посмотреть, что прямо по курсу, и заглянуть в глаза остальным. Соединив руки, мы молча приготовились к падению.

Однажды днем я проснулся, а язык вывалился у меня изо рта. Он распух и превратился в незнакомое существо, ленивое и толстое, которое постепенно прокладывало себе дорогу на свет, выползая из вялого отверстия, бывшего прежде моим ртом. Ощущение было — вот-вот вырвет. На глазах выступили слезы, и я с благодарностью их выпил. Тогда, наверное, я и увидел того демона, о котором говорил Скип: козлоногое существо с безобразным оскалом, подобное тени, закрывшей небо. Демон поглядывал на меня искоса своими умными и озорными глазами. Небо было темное, с утра над головой клубились черные тучи, по ним пробегала легкая дрожь, море стонало. Увидев его, я повернулся к Скипу, но тот совсем лишился рассудка и сидел ухмыляясь — сам себе демон, — пугая меня своим взглядом. Его лицо совершенно изменилось. Глаза выкатились из орбит — большие круглые шары выступали из резко очерченной черепной коробки. Когда я снова посмотрел вбок, демона там уже не было.

Я попросил воды. То есть пошевелил губами и издал горлом нечто вроде тявканья, но Дэн сказал:

— Рано еще.

За этим отказом последовала немая вспышка гнева, вся ярость излилась внутрь. «Так нечестно, — взывал я. — Нечестно! Я ничего плохого не сделал!»

Наконец я получил немного воды — достаточно, чтобы смочить разбухший язык. Дэн сбрызнул мне губы из кружки.

— Держись, Джаф, не сдавайся.

Вода. Ненадолго мы вновь обрели способность говорить.

— Ерунда какая-то, — произнес Тим.

— Я хочу домой. — Скип обхватил себя руками.

Дом. Надежда. У матушки все хорошо. Должно быть. Чарли Грант человек достойный. Дом, матушка, Ишбель, никогда не вернемся, никогда. В груди жжет. Нужна какая-то защита от ужаса, как одеяло. Я жив, и в голове у меня пляшут яркие картины всего, что было: наш дом в Бермондси, Рэтклифф-хайвей, тигр, птицы, запах лимонного шербета.

Наступила очередная ночь, темнее прежних.

Утром мы опять выпили немного воды и доели крошки. Дэн показал, что осталось от сухарей: крошечный кубик, величиной со спичечный коробок. Мы рассмеялись.

— Нелепость какая-то. — В голосе Тима слышалось некоторое раздражение. — Пора нам и честь знать. Посмотрите, на что мы похожи.

— Мальчики, — обратился к нам Дэн, — мы же еще дышим.

Мы соединили руки. Скип все так же таращил глаза, язык застрял у него промеж зубов. Дэн превратился в коричневого кожистого горбуна и стал похож на полированного деревянного идола из лавки Джемрака. На кого был похож я, даже и не знаю. Тим выглядел как угловатый загорелый эльф с большими голубыми глазами и ниспадающими на плечи волосами.

— Дело дрянь, — сказал он, — больше нам не протянуть. Конец.

— Что-то должно произойти, — предположил Дэн.

— Не надо, не говорите, пожалуйста. — От выпученных глаз Скипа мне уже стало не по себе.

«Нечего на меня так пялиться», — сказал бы ему я, если бы мог. Рука, которую я держал в своей, была колючая, как голая кость.

— Помогите мне! — взмолился Скип.

— Конечно, конечно, — попытался успокоить его Дэн.

— Помогите.

— Скип…

— Помогите, помогите, помогите…

Кости у него захрустели, я опустил глаза и увидел, как его рука сжимает мою: две косточки.

Море высоко подбрасывало нас. Небо было грязное, но с белой каймой по краям. Мне стало холодно. Я представил себе огонь, очаг в душной теплой комнате.

— Держитесь, держитесь, мальчики, — сказал Дэн.

— Пожалуйста, — ныл Скип.

— Давайте тянуть жребий, — предложил Тим.

— Ты о чем?

— Сам знаешь.

— Нет.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я. Так это и делается.

— Нет, нет.

— Это разумно.

Скип — по одну сторону от меня, Тим — по другую. Скип вцепился мне в руку, как настоящий безумец.

— Что происходит? — прошептал он.

— Ничего, — сказал Дэн, — держитесь крепче.

Тим засмеялся:

— У этого есть название.

— Жребий, ты хочешь сказать. Соломинки.

— Должны же мы что-то предпринять.

— Рано еще.

— В море так заведено, — заявил Тим. — Кому, как не тебе, это знать. Так всегда делали.

— Как думаешь, где они? — спросил я.

— Кто?

— Саймон. Капитан.

Молчание.

— Может, попадется-таки корабль. — Дэн не оставлял надежды.

— Слишком поздно. — По-моему, я произнес это вслух. По крайней мере, подумал.

— Он может подойти в любую секунду. — Дэн поднял грустный взгляд.

— Не надо, — усмехнулся Тим. Из десен у него шла кровь, глаза слезились. — Давайте сделаем это. Пока все с ума не сошли окончательно. Все равно умрем, если это не сделаем.

Скип громко стучал зубами у меня над ухом. «О черт», — простонал он жутким низким голосом, совсем не похожим на его собственный.

— У всех нас одна…

— О господи, — вздохнул Дэн.

— …судьба…

— Не будет никакого корабля, — бесстрастно произнес Скип, — вообще не будет.

— Я тоже больше не могу, — поддержал я Тима.

— Обождите! — воскликнул Дэн. — Еще день.

— Какой смысл? — высоким резким голосом спросил Тим. Казалось, он смеется.

— Еще денек.

— Почему пистолет у тебя? Разве мы здесь не равны?

Дэн обхватил голову руками. Горизонт словно поднялся и, казалось, отодвинулся еще дальше. Целую вечность ничего не происходило, только у Скипа глаза все больше вываливались из орбит и становились все страшнее. «Там демоны», — произнес он и сжал мою ладонь еще крепче. Я высвободил руку и ударил его. Тим обнял меня обеими руками. Он был намного больше, и у меня возникло странное чувство — не могу точно объяснить, — словно он мне как мать, что ли. Не хотелось плакать, слишком тяжело, поэтому я спрятал это чувство подальше, в глубину своего «я».

— Господи, пошли нам корабль, — просил Дэн.

Молить об этом было глупо: так или иначе, в нашей шлюпке прозвучало уже так много молитв, что хватило бы освятить все святые места на земле; давно уже стало ясно, что Бог отвечать нам не собирается. А если и собирается, то явно не так, чтобы его мог понять любой идиот. Вопить «спаси меня, спаси меня» можно было сколько угодно, но на происходящее это никак не влияло. Хотя мы все равно молились. Кричали «спаси меня, спаси меня», каждый по-своему: вслух или про себя, все утро и весь день, в поисках берега, волшебной страны, до тех пор, пока я не почувствовал, что сознание вновь оставляет меня. Дэн достал пистолет и положил его в центр нашего маленького круга.

— Мне все равно, — сказал он, — можете застрелить меня, если хотите.

К этому времени рты у нас уже опять не открывались. С момента последней раздачи воды прошло несколько часов. На губах пузырилась пена, вместо разговора выходило мерзкое невнятное бормотание. С трудом разлепляя губы, мы выталкивали наружу слова. Выглядело это отвратительно. С неба падал прелестный и легкий серебристый дождь. Он замечательно холодил лоб.

— Существуют правила, — выдавил Тим со всей серьезностью.

— Правила! — Дэн откинул голову назад и захохотал, как бывало после пары стаканов.

— У него копыта, — сказал Скип.

Дэн засмеялся еще сильнее. Можно было подумать, он сидит на галерке в театре «Эмпайр».

— У тебя семья все-таки, — напомнил Тим, отчего Дэн резко прекратил смеяться и неожиданно разрыдался, словно с вершины скалы сорвался огромный камень.

Губы скривились в дурацкой гримасе, он опустил голову и принялся тихо всхлипывать.

— Шансы у всех равные, — настаивал Тим.

Дэн вытер нос рукавом и опустил голову еще ниже, пока лохматая макушка не оказалась на коленях, крепко обхватил себя руками и весь затрясся. Некоторое время прошло в молчании, поскольку продолжать спор мы могли лишь короткими вспышками, делая долгие перерывы. Из состояния оцепенения меня вывела жгучая боль. Она не прекращалась уже давно, но по каким-то причинам за последний час успела достичь крайнего предела. Особенно меня мучили трещины на локтях, там все горело и ныло, и я уже начал жалеть, что у меня нет когтей, чтобы разорвать эти раны.

— Пить, — прошептал я.

Дождь прекратился. Скоро язык опять распухнет и полезет наружу. Раздуется как пузырь и потребует воздуха.

— Да, пить, — Тим тронул Дэна за руку, — пора.

Дэн поднял голову, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на иронию.

— Конечно.

— Всем поровну, — напомнил Тим и потянулся за старой жестяной кружкой.

Что-то должно произойти. Буду лежать и смотреть. Кажется, стоит закрыть глаза — и просплю годы, как Рип Ван Винкль, а потом вернусь уже совсем в другое место. Когда мне дали воды, я принял ее как причастие. Старался не позволить глазам закрыться. Какой прекрасный мир звуков окружал нас: повсюду гудение и плеск… Кошачьи лапы крутят лодку, словно клубок… Какое странное лиловое небо… Кто-то сплюнул в воду кровь изо рта.

Дэн все плакал, не мог остановиться, и это оказалось заразно. Прохладная вода на языке придала мне сил, это было приятно. И вот мы уже все расплакались. Но наши рыдания не были мучительными — скорее освежающими, даже очистительными. Выпив воды, мы снова соединили наши дрожащие руки и сели в круг.

— Нужно, чтобы все были согласны, — сказал Дэн.

Все четверо. Мы посмотрели друг на друга, в наших глазах читались изумление и радость. У Скипа из глаз текла кровь, или это слезы у него были кровавые.

Все было как в песне или в книжке.

— Восемь клочков бумаги, — сказал Тим. — Метки должны быть на двух.

— На двух?

— Так надо, вторая — для того, кто будет стрелять, — пояснил Тим.

— Господи Исусе! — прошептал я.

— Все должны быть согласны, — повторил Дэн.

— Один умрет, — сказал Тим, — или мы умрем все.

Скип смахнул кровавые слезы и улыбнулся, доставая из кармана то, что осталось от его альбома.

— Вот, возьмите.

Последняя страничка: Хорта, вид с горы — уютный, в серых тонах, крыши, цветы Фаяла. Вспомнились чудесное рагу в таверне и девушка, сидевшая на каких-то ступеньках. Скип передал рисунок Дэну. Альбомный лист был небольшой, квадрат со стороной около четырех дюймов, но его оказалось достаточно. Дэн аккуратно сложил его и разорвал на восемь маленьких ровных квадратиков.

Долгая, мучительная вахта — на исходе. Эти двое спят, время от времени просыпаясь, а я — один на всем свете — сижу и смотрю в бесконечность, то проваливаясь в нее, то возвращаясь обратно. Ленточки плоти, привязанные к рангоутам, трепещут на ветру; от них идет сильный запах, как от дубильни в конце улицы. В руках у меня кость. Язык превратился в длинный серый ковш — как у собаки, и не успокоится, пока не вылижет каждый уголок пористой сердцевины и не высосет без остатка животворный костный мозг. Я вдруг осознал, что все существующее в этом мире — по сути своей одно и то же: человеческие кишки — те же лондонские канализационные туннели. Красные ноги Скипа — распухшие колбасы. Даг, помнится, тоже так распух. Я прижимаю к себе косточку. Жирный запах щекочет мне ноздри. Почему Скип жив, а Тим умер? Это он должен был умереть, а не Тим. Скипу все равно конец — одного взгляда достаточно, чтобы это понять.

Я разбудил его со словами: «Твоя вахта», а сам лег.

Не знаю, уснул ли я, но совершенно отчетливо видел другие миры: мириады миров, и все они наплывали друг на друга, пелена за пеленой, словно знойные миражи в пустыне. Где они находились — даже представить себе не могу, но эти сны были совсем не похожи на обычные, те, что снятся человеку по ночам. Стоило закрыть глаза, и они накатывались друг на друга, как волны под нашей шлюпкой. Я мог видеть сквозь собственный лоб. Тим по-прежнему находился в лодке, там, где он обычно сидел. Тим умер: слова, слова, слова. Время от времени я присасывался к сахарной косточке, наслаждаясь приятным запахом и прижимая ее к себе. Болячки покрылись коркой.

«Я стал братом шакалам и другом страусам». На груди у меня лежит кость и бьется, словно сердце. Мы с костью продолжим наш путь. Когда хочется плакать от страха, я засовываю твердую блестящую головку кости себе в рот, начинаю посасывать ее с закрытыми глазами и вновь погружаюсь в сон, оставаясь в нем бесконечно долго, пока кость не вываливается на подушку. Кричу, и все возвращается. Я лежу в своей кроватке в Бермондси. Темная вода плещется о сваи. Матушка рядом. Биг-Бен отбивает десять часов. Тигр — солнце во всей своей красе — мягко ступает на кошачьих лапах и смотрит на меня золотистыми глазами, словно говоря: «Вскоре я съем тебя, торопиться некуда. Ничего личного». Для него я — такая же пища, как для моря.

Сбоку над шлюпкой навис темный силуэт огромной головы.

Дэн потряс меня за плечо, и я закричал.

— Все хорошо, Джаф, — голос у него был усталый, — спи дальше.

Стало светло. Дэн лежал, прикрыв глаза, покуривая невидимую сигару. Скип стоял на носу шлюпки и не отрываясь смотрел на восток. Я не мог видеть Тима, но знал, что он никуда не делся. Я чувствовал его. Ощущал его у себя внутри, будто он проник в меня миллионами тончайших нитей, недоступных человеческому разуму. Я закрыл глаза, изо всех сил сжимая в руке кость. И все миры снова начали с шумом накатываться друг на друга, с шепотом и хрустом, шелестя, словно миллионы листьев, как это бывает ночью в начале осени, когда погода вот-вот переменится, — когда чувствуешь терпкий запах. «Табак — индейская трава». Было дело, на ступеньках Старой лестницы в Уоппинге.

Когда я в очередной раз проснулся, было уже темно. Скип спал, а Дэн лежал, сцепив руки за головой, и сосредоточенно смотрел в ночное небо, будто там, наверху, среди бесчисленных звезд, ему что-то могло открыться.

— Дэн, — позвал я.

Он не ответил. Я подумал было, что Дэн умер, устремив взгляд в небо.

Какое-то время спустя он произнес:

— Тогда мне казалось, что в жизни есть смысл…

— Дэн!

— Что?

Но я уже забыл, что хотел сказать, и тоже откинулся назад, чтобы вместе с Дэном посмотреть на звезды. Черное небо было буквально усыпано звездами. Звездное небо над океаном — совсем не то, что звездное небо над Лондоном. Над океаном это обозримая невозможность, и созерцание неба есть взгляд в бесконечность.

— Что за кость? — спросил Дэн.

— Плечевая, — ответил я.

Остальные кости аккуратной горкой белели на дне шлюпки. Рядом валялся Скип, положив на них руку.

— Что теперь будем делать? — поинтересовался я.

Дэн зашелся скрипучим, сдавленным смехом. Он пытался его подавить, но не смог и смеялся до тех пор, пока по щекам не покатились слезы. Дэн обтер их кончиками пальцев и размазал жидкость по высохшим губам.

— Когда останется кто-то один, последний, каково ему будет? — Мой вопрос был обращен к небу.

Дэн покачал головой, сел, высморкался в ладонь и стряхнул сопли за борт.

Во рту у меня скопилась кровь, десны превратились в пористую губку. У крови на зубах приятный и резкий вкус, можно ее проглотить. В горле запершило. Сейчас ничего особенно не болело. Только глаза.

— Скоро утро, — произнес Дэн.

Когда оно настало, Скип еще спал. Мы попытались его разбудить, но он упорно не открывал глаз. Потом вдруг набросился на нас со злобным бормотанием, весь дрожа. Мы от него отстали. «Скоро он умрет, — подумал я. — Какой смысл снова тянуть жребий, ясно же, что Скип уйдет первым. А потом что? Останемся я и Дэн? И кто следующий? Я или он? Кто-то останется последним. А если это буду я? Что тогда?»

Я засмеялся.

— Что такое? — спросил Дэн.

— Просто представил, как это будет, когда останемся только мы с тобой.

После недолгой паузы он тоже рассмеялся и попробовал затянуть песню:

Я подхватил:

Понимаете, почему люди смеются? Песня рассмешила нас до такой степени, что наше хихиканье в конце концов разбудило Скипа, который вскинулся, точно оживший мертвец, вытянув тощую индюшачью шею и выпучив глаза. Эти его глаза не давали мне покоя. Почему так тяжело было в них смотреть?

— Там было что-то желтое, — сказал он.

— Что?

— Смотрите. — Дэн разложил перед нами то, что осталось от наших запасов: крысе и то хватило бы не больше чем на день.

— Желтое…

— Смотри.

— …как глаз.

— Смотрите, — показал Дэн, — вот он.

Этого хватило, чтобы мы с Дэном снова захохотали, как два дурачка, но Скипа это только взбесило.

— Выкиньте его за борт! — заорал он. — С меня довольно! — С этими словами Скип попытался встать, но тут же потерял равновесие и упал, колотя бессильными кулачками о борт, — с костяшек пальцев у него была содрана кожа, и на досках оставались следы крови. — Не могу больше! Черт бы это все побрал! Не могу! — И продолжал колотить, изрыгая проклятия.

— Чего ты хочешь? — Дэн положил руку ему на плечо. — Борт пробить?

— Да уж лучше так! — Скип с трудом встал на колени. Лоб и щеки у него пылали.

— Что там было желтое? — спросил я.

Скип перевел на меня тяжелый, как мешок с песком, взгляд:

— Я знаю, о чем вы думаете.

— А вот и не знаешь.

— Я все знаю. — Глаза его внезапно поменяли выражение: теперь в них читалась не ярость, но ужас. Из их глубины на меня смотрел уже не Скип, а кто-то другой.

— Вы хотите, чтобы я умер, — сказал он.

— Я не хочу.

— Сядь. — Дэн дернул его за рубашку.

— Убить меня хочешь.

— Не хочу.

Я вовсе не хотел его убивать. Вот физиономию бы ему разбил с удовольствием, за то, что заставил меня вспомнить, как я убил Тима.

Я убил Тима.

Звучит, наверное, глупо, но я только тогда это понял. Словно упал с огромной высоты.

— Я убил Тима, — произнес я, и меня затошнило.

— Неправда! — Дэн попытался сесть, но не смог.

Я завыл. Изо рта у меня, помимо моей собственной воли, извилистой лентой полилось бессвязное мычание. Я запихал в рот кулаки, чтобы остановить его. Это был не я, но нечто рвущееся на свободу из самого моего нутра. Сдержать это существо я не мог. И пока оно вылезало наружу, исчезая в плеске волн, что-то невидимое оказалось с нами в одной лодке. Я попытался спрятаться у Дэна за спиной. Но разве можно победить слепой, убийственный, сводящий внутренности страх.

— Оставьте меня в покое, — всхлипывал Скип.

Дэн с трудом выпрямился, дикий и ужасный, весь в лохмотьях, похожий на старого пирата.

— Идите ко мне, — позвал он нас обоих.

Мы втроем сгрудились на носу.

— Не думай, — посоветовал мне Дэн.

Липкая хватка со страхом. Я, словно муха, пытался вытащить из клейкого сиропа тонкие ниточки-ноги.

— Сделай так, чтобы это ушло, — попросил я.

— Не думай.

Я поднял глаза и увидел мокрое от слез лицо Дэна. Или это пошел дождь, родная английская морось?

— Я убил Тима. — Мне казалось важным признать это как абсолютную истину, необратимый факт, который вселенная должна была вобрать в себя. Дэн закрыл глаза, из них полилась вода. Не знаю, плакал он или смеялся.

— У тебя впереди долгая жизнь, Джаф, — сказал он, — не трать ее на это.

— Пошли нам корабль! — воскликнул Скип, и его голос отдался у меня в ухе пронзительным криком чайки.

Какая разница? Я все равно убил Тима. И во веки веков, аминь, я убил Тима.

Вой превратился в дурацкий детский плач — так капризничают маленькие дети, когда хотят, чтобы им вытерли нос и взяли их на руки. Клубы серого и черного дыма завертелись у меня перед глазами. Я шел непонятно куда, в какое-то место далекое и затерянное, как скала, в другом мире, не помня уже, как попал туда, не помня даже своего имени, забыв все на свете. Помнил я лишь одно: меня неуловимо, но настойчиво подталкивали вверх, к некой плоскости, расположенной высоко-высоко. Когда же я наконец забрался туда и разум мой прояснился, я увидел, что Дэн беззвучно молится, двигая губами, опершись на борт, и просит Бога позаботиться об Элис и детях. Скип лежал ничком, закрыв голову руками. А еще в лодке были крошки от сухарей, теплая вода в кружке, на самом донышке, и пистолет; невидимый страх исчез.

— Давайте съедим, что осталось, — предложил я.

Так мы и поступили: разделили на троих крошки и допили воду, передавая кружку друг другу и подолгу держа во рту последние капли. На уничтожение последних запасов ушло полчаса. Вот как надолго нам удалось их растянуть. После трапезы мы задумчиво сидели и молчали, точно три старика у камина после обильного ужина. Серебряные прутья дождя шептались и переливались, пронизывая морскую гладь. Красота эта действовала на нас умиротворяюще. Скип лег обратно и сказал, что больше не встанет. Нет смысла. Он улыбнулся, закрыл глаза и закинул руки за голову, сообщив нам, что собирается спать, но тут же встал. Опять лег, снова встал, лег, встал, выкатывая свои жуткие глаза, лег, встал, как блохастый пес, вскочил на нос с воплями, будто видит корабль, корабль, и тут же, о господи, утробный хохот, черт, вот же, там, глаза, на каждом рангоуте, кровавые глаза, и все они таращатся на нас. «Вы хотите, чтобы я умер!» — кричал он, обращаясь непонятно к кому — то ли к нам, то ли к великому морскому богу, то ли к демону, понятия не имею; что бы это ни было, но оно, похоже, поразило его одним ударом, ибо он вдруг крутанулся, рухнул, схватился за голову и завопил во всю глотку.

Мы схватили Скипа и попытались удержать его, чтобы не бился слишком сильно. Он кричал без остановки, плечи и руки дергались в конвульсиях, в уголках рта выступила пена.

— Не надо так волноваться, — успокаивал его Дэн, — не о чем.

Скип немного притих, и мы уложили его, подоткнув под голову кучу тряпья.

— Вот видишь, все хорошо, — говорили мы.

Он попросил воды. Требовал зажечь свечку, хотя было светло. Звал свою собаку, потом маму и папу. Три часа нес какую-то бессмыслицу, но глаз больше не открывал, хотя утверждал, будто видит высокие фигуры с рогами, как они приближаются, улыбаясь, по беспокойному морю. К вечеру он умер. А до тех пор голова его покоилась на коленях у Дэна. Скип отважно бредил до самого конца, который сопровождался страшной судорогой, встряхнувшей шлюпку так, будто мы наскочили на акулу.

Я помню тебя в прошлой жизни, незнакомцем, зашедшим во двор в то туманное раннее утро; мистер Джемрак стоит в дверях конторы в ореоле света, а от тебя исходит слабый запах океана, призывный аромат неизведанных мест. Ты пел «Табак — индейская трава» на ступеньках лестницы в Уоппинге. Глядя на тебя, разве я мог не отправиться в море? А теперь — посмотри на нас. Дэн — мое отражение в зеркале: глубокие впадины щек, глаза точно ямы. Я выгляжу примерно так же. Кожа сморщилась. Губы почернели, зубы торчат.

— Паруса бы надо убавить, — велел Дэн. — Займись ими, пока я тут разберусь.

Я занялся парусами. Вперил взгляд в игривую волнистую рябь и слушал. Я слышал те же звуки, какие раздавались, когда умерли Тим и Габриэль: треск, чавканье и скрежет ножа. Теперь и Скип.

Взмах топора. Удар.

Собака с косточкой. Костный мозг.

Закрыть глаза и сосать.

Закрыть глаза и сосать.

— Tы, морячок, такими глазами на меня не смотри.

— Какими глазами? Вот этими? Так они мои собственные. Какими еще я на тебя смотреть должен?

Рыжая. Лицо, правда, в оспинках, но совсем чуть-чуть. Симпатичная, только подбородок тяжеловат. В уголке рта крошечный струп. Мне даже жаль ее стало.

— Как тебя зовут?

— Вера.

— Красивое имя.

— Хочешь пойти куда-нибудь? — спросила она. Видимо, я усмехнулся. Она взяла меня за руку: — Над чем смеешься? Надо мной?

— А у тебя есть куда пойти?

— Есть. Идем со мной, — сказала она и повела меня — золото, а не девушка — по улицам Гринвича, сквозь дождь.

Она выбрала меня на пристани — именно меня, из всех опаленных солнцем физиономий, из стада полудиких существ, на которых похожи моряки, когда возвращаются после долгих лет, проведенных в море; вытащила меня из шумной толпы торговцев, мошенников и агентов, которые вербуют матросов на корабли, — всем им хотелось урвать от меня что-нибудь. Но я уже не новичок, просто так не дамся. От вида чудесных серо-зеленых, пропитанных дождем улиц Гринвича, по которым мы шли, меня била дрожь. Какая красота, какой блеск — сердце разрывается. Я заплакал.

Она заметила мои слезы, когда мы оказались возле высокого темного дома, прижала меня к стене, прямо у входной двери, взяла в ладони мою голову и, глядя мне прямо в лицо своими серыми глазами, произнесла:

— Ну давай, поплачь как следует, шкодник.

— Не такой уж я простак. Ты меня обобрать хочешь — я знаю. Просто чтобы ты тоже знала, что я знаю.

— Ну вот и поговорили, — сказала она, отпуская меня. — Хорошо, что сразу все выяснили. Идем.

Мы поднялись по лестнице — всего один пролет, на пустынной площадке она достала из комода, стоявшего слева, свечу, зажгла ее и отворила дверь, выкрашенную коричневой краской, которая вся пошла пятнами. За дверью оказалась небольшая комнатка, почти все пространство которой занимала кровать, покрытая индийским покрывалом. Пламя свечи бросало отсветы на потолок и стены, украшенные сентиментальными картинками, изображавшими фиалок и котят, а на окне висела клетка с коноплянкой.

— Эй, Вера, сколько берешь?

Девушка скривила рот в улыбке. Лоб у нее был высокий, весь в подвижных морщинках, не менее красноречивых, чем глаза. Я бы дал ей лет тридцать. С деньгами разобрались. Она сняла жакет и присела на кровать, чтобы расшнуровать ботинки. «Мило тут у нее, — подумал я, — уютно. Снаружи шумит жизнь. Шаги стучат по мостовой. Я дома. Дома».

— У Джемрака покупала? — спросил я, указывая на коноплянку.

— Не знаю, — ответила она, — это не моя комната.

Я прильнул лицом к прутьям клетки и посмотрел на птицу.

— Коноплянка, — позвал я, — привет, коноплянка.

— Она так называется? — удивилась девушка.

Я снова заплакал.

— Да ты приляг, — сказала она и уверенно подвела меня к кровати. — У тебя есть полчаса. Приляг как следует и поплачь.

Так я и сделал. Я был пьян — напился еще до того, как сошел с корабля. Все казалось размытым, словно смотришь сквозь пелену. Я заплатил ей за полчаса, в кармане оставалось еще немного денег, и я знал, что она может попытаться их стащить, но в голове у меня клубился вихрь, и перестать плакать было для меня в тот момент все равно что для дождя прекратиться раньше предназначенного природой времени. Я вслушивался в спокойную музыку сверкающих дождевых капель, стучавших в оконное стекло, в их нежную колыбельную. Я преклонил голову на подушку — жесткую, потрепанную соломенную подушку, — и она показалась мне мягче розовых лепестков и гусиного пуха. Как уберечь деньги, если таешь, словно свеча?

— Ляг со мной, я же тебе заплатил, — велел я девушке.

Она прилегла рядом, и я обнял ее.

— Ограбишь — убью, — пообещал я ей.

— Не убьешь, — снисходительно возразила она, — зачем тебе?

Слезы было не остановить. Она вытерла мне нос маленьким платочком, надушенным лавандой. От этого я еще больше заплакал.

— Что это? — спросила девушка.

Синяки на правом предплечье. Так и остались.

— Ничего.

— Хватит. Пора успокоиться. Давай договоримся: ты мне дашь еще одну гинею сверху, а я обещаю ничего не красть.

— Идет, — ответил я.

На этом разговоры закончились. Когда мое время истекло, она выставила меня за дверь, и я побрел к мосту вдоль реки в легком облаке моросящего серебристого дождя, мимо того места в Бермондси, где мы когда-то жили. Лучше там не стало. По-прежнему воняло до невозможности. Пляж у моста был все таким же грязным. Я присел на ступени и бесконечно долго смотрел на противоположный берег. На Рэтклифф-хайвей. Подумалось: та женщина, она ведь пощадила меня. Наверное, признала за местного.

Я оттягивал возвращение домой, бродил без цели. В конце концов пересек реку — днем, ближе к полудню — и с полчаса постоял, наблюдая, как разгружают сахар. До сих пор мне не встретился ни один знакомый, и это меня устраивало. Новости разошлись еще до нашего возвращения. Задолго до того, как мы зашли в док, наша история была уже всем известна. Когда люди будут смотреть на меня, знание о том, что произошло с нами, будет светиться в их взглядах. Может, надо было нам с Дэном солгать, но мы не стали этого делать. Как я буду смотреть в глаза Ишбель и ее матери? Невыносимо. Какая-то часть меня считала, что вообще не надо было возвращаться, надо было похоронить себя в каком-нибудь затерянном, забытом уголке мира, но это было бы несправедливо по отношению к матушке. И вот я тянул время, слонялся без дела и дошел до матушкиного дома только к двум часам пополудни. Она ждала меня еще с вечера предыдущего дня и стояла на углу, вглядываясь в лица прохожих. Все та же матушка, только постарела чуть-чуть да волосы немного поседели. Я увидел ее прежде, чем она заметила меня. Выражение ее лица могло показаться сердитым, но я знал: просто она беспокоится. Увидев меня, она облегченно вздохнула, губы ее сложились в подобие мрачноватой улыбки. Матушка подошла ближе, крепко обняла меня и тут же отпустила.

— Все хорошо? — спросила она.

Я поцеловал ее в щеку:

— Надеюсь, ты не стояла тут целый день?

— Конечно нет, глупый, выбегала время от времени, а потом — обратно.

Мы оба отступили на шаг. Я довольно глупо оскалился. В ее глазах отразилось страдание.

— У тебя все хорошо? — спросила матушка еще раз, пристально вглядываясь в мое лицо.

— Бывало хуже.

— Я уж думала, никогда больше тебя не увижу.

— А вот и не угадала. — Я почему-то усмехнулся.

— Идем.

Матушка взяла меня под руку и завела во двор с вымощенным плитками стоком посередине и кузницей в дальнем углу. Звук ударов молота по металлу отскакивал от карнизов. У ворот была привязана высокая вороная лошадь, на морде — торба с овсом. Жилые помещения располагались слева: приоткрытая створка двери, ведро с мыльной водой, широкий подоконник с выложенными на нем ракушками — одной большой из-под гребешка и парой тропических, с завитушками, их еще называют «шотландскими шапочками». Здесь было просторнее и чище, чем в предыдущей квартире, и пахло чистым бельем, рыбой и матушкиным бульоном — тем самым, о котором я так мечтал в шлюпке. Чарли Грант стоял, расставив ноги, спиной к ярко пылающему очагу, над которым тихо подрагивал и гудел чайник, подвешенный на крюке. Лицо у Чарли было розовое, точно кусок ветчины. Со дня нашей последней встречи он изрядно растолстел.

— Джаф, — произнес он, выступив вперед и неловко, но дружелюбно схватив меня за плечо, — я рад, что ты снова дома.

— Хорошо оказаться дома.

У стола на высоком стульчике сидел малыш, зажав в перепачканном овсянкой кулачке деревянную ложку. На вид ему было года полтора.

— Красавчик! Правда, Чарли? — с гордостью заявила матушка, усаживая меня на стул напротив малыша.

— Еще какой!

— А это кто, Джаф, как думаешь?

У ребенка было широкое личико со вздернутым носиком и на удивление густые каштановые кудри на макушке. Он посмотрел на меня оценивающим взглядом, и я ему подмигнул.

— Это твой младший братик, Джаф, — поспешила сообщить матушка. — Его зовут Дэвид.

— Что?!

— Вот тебе и сюрприз! Дэвид! Это твой старший брат, Джаффи. Скажи ему «здравствуй».

Дэвид и я рассматривали друг друга настороженно, но с интересом.

Ничего удивительного, конечно, в этом не было. Не так уж ей много лет. Хотя выглядела матушка постаревшей. Кажется, ей не было еще сорока. Когда я у нее родился, она была совсем молоденькая. Ощущения у меня были довольно странные. Казалось, будто я далеко-далеко. После долгого времени, проведенного в море, эта запотевшая от пара комната, ребенок, мужчина в подтяжках, с розовым лицом, жар очага, миска с бульоном, поставленная передо мной матушкой, ломоть хлеба, ни с чем не сравнимое ощущение реки за стенами — все это представилось мне игрой воображения, картиной, промелькнувшей перед глазами в момент, когда я потерял сознание.

Бульон показался мне пищей богов.

И я разрыдался.

— Не плачь, все прошло. — Матушка наклонилась и обхватила меня руками, я ощутил знакомый запах. — Теперь все будет хорошо.

— Знаю, знаю.

Она отвела меня в мою комнату. Комнатка была крошечная, но окно выходило поверх крыш на реку, где небо было исчерчено высокими мачтами парусных судов. Матушка приготовила мне чудесную постель, покрытую шелковым стеганым одеялом с узором из красных цветов, а рядом с кроватью на приземистом табурете красовался побег лунника в старом зеленом кувшине, что стоял когда-то в нашей комнате на Уотни-стрит, на каминной полке. Моя кровать. Лечь на нее и спать, спать — больше ничего не надо. Однако, как только голова моя коснулась подушки, а матушка задернула занавески, поцеловала меня и вышла, аккуратно притворив за собой дверь, мои мысли пустились в нелегкий путь по темным волнам. Сколько всего нужно сделать! Повидать Ишбель и ее мать. Покончить с этим. Спать. Побольше спать. Мне все это говорили: и доктор на корабле, и доктор в Вальпараисо. Что еще? Вернуть себя, то есть свой разум, обратно из глубокой бездны и бурлящих морей, заставить себя думать о будущем, которого могло и не быть. А что делать прямо сейчас? Выйти на улицу и привлечь к себе все эти взгляды. Все знают. Ничего не утаишь. Люди из доков столько лет прожили рядом с морем и слыхали столько морских историй, что их ничем не удивишь. Они не станут смотреть на меня искоса, но что-то все равно будет в их глазах. Знание.

В конце концов я уснул, но сон не принес облегчения: он швырял меня то вверх, то вниз, словно море. Именно тогда я начал постигать самые глубокие глубины, но так ничего и не понял.

Наутро меня пришел проведать мистер Джемрак. Я услышал его голос, когда он рассказывал матушке о своей встрече и долгой беседе с Дэном Раймером и о том, как Дэн заявил, что больше никогда в море не пойдет. Матушка согласилась: мол, давно пора ему остепениться. Столько лет человеку, молодая жена, дети. «Теперь он хочет пожить дома и порадоваться тому, что у него есть», — заключила она. Слышно было, как смеется Дэвид. Такой уж он был ребенок. Мог сидеть, играть с собственными пальцами и смеяться, болтать сам с собой сколько угодно, погруженный в свой счастливый мир.

Вниз спускаться не хотелось. Не пойду. Никто меня заставить не может. Рано еще. Слишком много всего навалилось. Пока не буду вылезать из постели, насколько хватит терпения. Если позволят — целыми днями буду валяться. На ближайшее время я понял, что делать дальше. Спать. Именно. Жизнь теперь станет простой: рыба, суп, тепло, сон, табак, пиво. Голова у меня кружилась от звуков и запахов, которых становилось все больше. Но сколь многих из них уже нет! Поэтому, когда матушка пришла и сообщила мне о визите мистера Джемрака, я сказался слишком усталым, чтобы встать, и он крикнул мне снизу, чтобы я не волновался, повидаемся в следующий раз, а я повернулся на другой бок и попытался снова заснуть, несмотря на дневной свет, который просачивался сквозь занавески.

На следующий день матушка заставила меня подняться с кровати и буквально вытолкала из дому. Первым делом я сходил к цирюльнику, а потом отправился к мистеру Джемраку. Кобб по-прежнему подметал двор — он ничуть не изменился, только еще больше полысел, что придавало ему сходство с каторжником. Он поставил на землю ведро, подошел ко мне и угрюмо обнял — никогда бы в жизни не мог представить себе ничего подобного.

— Привет, Кобб, — сказал я.

Тот буркнул что-то и ушел.

Во дворе произошли изменения, но я не мог понять, какие именно. В дальнем углу толстая японская свинья, любимица Джемрака, жевала капустные листья. Мистер Джемрак увидел меня из окна и вышел, чтобы поприветствовать. С момента нашей последней встречи он стал плотнее, раздался вширь, а лицо сделалось еще более красным.

— Ну наконец-то! — воскликнул Джемрак, улыбаясь во весь рот. — Джаффи, мальчик мой! Тебе уже лучше?

— Намного лучше, — ответил я, хотя это была совершеннейшая неправда. Я не понимал, зачем вылез из постели, и сгорал от нетерпения вернуться в нее как можно скорее.

Мистер Джемрак похлопал меня по плечу как равного.

— Этот промысел — ужасная штука, Джаф, — сказал он, глядя мне прямо в глаза.

— Да.

— Кошмарная.

Я кивнул.

— Пойдем в контору.

В отгороженной части комнаты сидел новый мальчик, разбираясь в куче бумаг и радостно насвистывая. Совсем не похоже на прежние времена, когда Балтер часами просиживал за столом и бездельничал. Тукан Чарли был все еще жив-здоров, а вот старушка Фло пала жертвой чахотки и покинула этот мир. Мистер Джемрак отослал своего помощника и налил мне кофе из стоявшего на плите кофейника. На улице было прохладно, а здесь, внутри, уютно и, как всегда, дымно. Чарли уселся мне на руки и стал покусывать ухо.

Я спросил, как идут дела.

— Недурно, недурно, — ответил мистер Джемрак и выпустил к потолку струйку дыма. Потом он рассказал мне, что теперь его сын Альберт тоже работает здесь — и он обучает парнишку, чтобы передать ему дело. В тот день, правда, Альберт был дома — слег с сильной простудой.

— Жалко, — сказал я.

Мистер Джемрак предложил мне трубку, снова зажег свою и откинулся в кресле.

Мы оба чувствовали себя неловко. Какое-то время сидели и молча курили.

— Кофе хороший? Не слишком крепкий? — спросил он.

— Нет, в самый раз.

— В том-то и секрет.

— Знаешь, Джаф, — Джемрак наклонился вперед и заморгал своими старыми печальными глазами, — мне даже слов не найти…

— Ничего, мистер Джемрак, — я высвободил когти Чарли из ткани куртки, — я понимаю, что это нелегко.

— Нет, я хочу сказать… — он попытался помочь себе жестами левой руки, — хотел сказать… то, что ты пережил, у меня в голове не укладывается. Просто чтобы ты знал, что…

— Я понимаю, — ответил я.

— …если я что-то могу сделать…

— Конечно.

— Дэн решил уйти на покой — слыхал?

— Знаю. Он говорил мне в Вальпараисо.

Забавное чувство. Словно Тим здесь, в этой комнате, вместе с нами.

— Ты еще очень молод, Джаф, — продолжал Джемрак. — Не допусти, чтобы это разрушило твою жизнь.

— Конечно.

— На тебе нет ни капли вины.

— Я знаю.

— Все всё понимают.

— Знаю.

Могу поклясться: стоило мне обернуться, и я бы увидел Тима.

— Разумеется, никто не ждет, что ты завтра приступишь к работе, но знай: здесь для тебя всегда найдется место, если ты…

— Я знаю.

И он, и я — мы оба знали, что никакой спешки нет. Мистер Фледж проявил истинную щедрость по отношению ко мне и к Дэну. И потом, я не очень понимал, куда Джемрак мог бы меня теперь пристроить. На роль дворового мальчика я уже явно не подходил, а конторская служба, определенно, не мое занятие. Если честно, я вообще не представлял себе, чем собираюсь заняться. В голове у меня по-прежнему крутились вихрем морские волны.

— На самом деле я не думаю, что вернусь сюда, — признался я.

— Понимаю тебя. — Джемрак задумчиво кивнул.

— В любом случае, — я огляделся кругом, — приятно снова увидеть знакомые места.

— Не так уж много тут изменилось, правда?

— Самая малость.

— Поопрятнее стало. Это все Альберт.

Мы еще немного посидели, а потом Джемрак сказал:

— В общем, как решишь, что будешь делать дальше, приходи ко мне, Джаф, ладно? Что бы там ни было, знай: ты всегда…

— Спасибо вам большое, сэр, — поблагодарил я.

Пора идти. Мы встали. Чарли перелетел к Джемраку на плечо. Прихожая была полна ящиков с певчими птицами: их нужно было перенести в одну из птичьих комнат. Только что из дока. Птицы сидели, нахохлившись, в своих маленьких ящичках, не понимая, что происходит. На меня накатила волна тошноты, но Джемрак, кажется, ничего не заметил.

— Береги себя, Джаф, — произнес он, — и приходи ко мне, если что-то понадобится. Обещаешь?

Стало нечем дышать. Мне надо было срочно выйти на воздух.

— Обязательно, — пообещал я.

Он крепко пожал мне руку, пристально, со страдальческим выражением глядя мне в лицо. В глазах у него стояли слезы.

— Вам нужно устроить большой птичник, мистер Джемрак, — заметил я.

Он улыбнулся, обвел долгим взглядом ящики с птицами.

— Да, условия для них не самые лучшие, — согласился он. — Ты прав, места им не хватает.

Джемрак отворил дверь. Чарли переполз с его плеча ему же на грудь и устроился там, как новорожденный олененок, вращая своим нелепым круглым глазом.

Выйдя на улицу, я немного постоял в раздумье, вдыхая пьянящий воздух. Надо сходить повидаться с матерью Тима. Я шел медленно, трепеща от страха, и думал: лучше бы сейчас вернуться домой. Но надо с этим покончить. Ишбель может оказаться дома. От такой мысли становилось пусто внутри. И что я должен им сказать? Миссис Линвер, посмотрите на это с другой стороны. Зато вернулся я.

Ладно, надо с этим покончить.

Есть еще одно дело.

Я заглянул в Морскую часовню. Все по-старому. Иеффай с дочерью на месте. Старина Иов в своих струпьях. Вот настоящее возвращение! В часовне я впал в подобие сна. Деньги у меня в кармане были, так что я выбрал почти все свечи. Поехали! Вот потеха! Главное, никого не забыть. Я решил начать с братьев Ишбель, вспоминая тот день, когда мы с ней заходили сюда. Тот день — с чего он начался? Тот ли это был день, когда она поссорилась с Тимом из-за нашего с ней качания на качелях? Не важно. По одной свечке — для каждого из ее братьев: бок о бок, высокие, крепкие, навеки лишенные лиц. Дальше по очереди: Джо Харпер мастерит клетку на палубе, рядом — его коробка с инструментами, с выдвижной крышкой. Это раз. Два: мистер Рейни, с его ухмылочкой. Три: капитан, конечно, больше похож на школьника-переростка, чем на капитана китобойного судна. Четыре: ага, Мартин Ханна, пудинг. Абель Роупер. Так ли вас зовут на самом деле? Вы и есть тот самый мистер Роупер? Ха-ха-ха. Пятеро. Шесть. Каждая свечка — новый огонек, трепещущее пламя в тихой часовне. Габриэль, мой друг. Ян держит ведро для блевотины. Билли Сток — разгневанный. Сколько уже? Пересчитаем: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… Девять: ох, мистер Комера — хороший был человек. Бедного мистера Комеру укусил дракон. Вот ведь дикая и древняя тварь. Доплыл ли зверь до своего острова? Разгуливает ли по-прежнему на своих странных кривоватых лапах по песчаному пляжу, высовывая язык и низко поводя головой? Девять: Уилсон Прайд, ходит вперевалочку, глаза воспаленные. Десять: Генри Кэш — голова как у тюленя, ныряет под палубу. Одиннадцать: Феликс Дагган — горластый, надоедливый. Двенадцать: Саймон — конечно, со своей скрипкой. И Сэм, тринадцатый. Сэм Проффит, с голосом, подобным серебряной нити. Даг, Даг Аарнассон — с ним мы вместе ходили на дракона. Четырнадцать. Пятнадцать…

Я запутался. Оставались еще мы четверо: я, Дэн, Тим и Скип, — но двоих все равно не хватало. Как страшно, когда не можешь вспомнить! Словно, потеряв их из памяти, я обрекал своих погибших товарищей на вечную тьму.

Джон Коппер! Как я мог забыть?

Кого-то еще пропустил. Или неправильно сосчитал? Начнем сначала. Один, два, три, четыре…

В конце концов всех удалось вспомнить. Если бы я кого-то недосчитался, то не ушел бы. На пороге я оглянулся: все мои двадцать свечей горели ровно.

Была суббота. Миссис Линвер жила теперь на Фурнье-стрит, поэтому побрел в том направлении — руки в карманах, воротник поднят. Прошел по Уотни-стрит, мимо нашего старого обиталища, посмотрел, не видать ли мистера Рубена, или миссис Реган, или кого-нибудь еще, но дверь была заперта, и на ступенях — никого. Трижды я случайно наткнулся на знакомых и вынужден был остановиться и поговорить с ними; меня в очередной раз похлопывали по плечу, нервно скользили взглядом по моему лицу и поздравляли меня с тем, что я выжил. На субботней Рэтклифф-хайвей пришлось прокладывать себе дорогу сквозь толпы девок и пьяных матросов; из-за дверей раздавались глупый смех, визги веселья и скрипучие звуки струн. В дверях «Безмозглого матроса» стоял кабатчик — низкорослый, грязный — и курил короткую грязную трубку. В мое время его там не было. Потянуло зайти внутрь и выпить, а скорее — напиться в хлам и заснуть на полу, пока не придет какая-нибудь женщина и не утащит меня в какую-нибудь мягкую постель проспаться. Но над головой висела туча: я должен был сходить к матери Тима. Это надо было сделать обязательно. Вдруг Ишбель тоже там? Говорят, она устроилась куда-то служанкой, но все равно, мало ли. Она очень похожа на него лицом. Как забыть Тима? Вкус малинового пирожного. Беги, Джаф, вперед! Беги к докам и садись на первый же корабль, на который тебя возьмут.

В конце концов я оказался на Фурнье-стрит и ходил теперь по ней в поисках нужной двери. На некоторых домах, увы, не оказалось номеров. Миссис Линвер жила за черной дверью, сбоку от мастерской бондаря: три ступеньки вверх, а внизу, в подвальном окне, — афиша сегодняшнего представления в «Канонерке». Дверь открыла Ишбель — вся в черном, блестящие карие глаза, бледное лицо, светлые волосы зачесаны за уши. Один-единственный взгляд — и я не мог больше встречаться с ней глазами, приходилось все время смотреть слегка в сторону.

— Я все думала, когда ты придешь, — сказала она.

— Привет, Иш.

Она сделала шаг вперед и легонько обняла меня из вежливости. На секунду ее шелковистая щека коснулась свежевыбритой щетины. Господи, только б не выставить себя идиотом. Раньше она была выше меня. Теперь мы сравнялись. Когда Ишбель отступила назад, я понял, что на самом деле перерос ее дюйма на три, просто на ней туфли с каблуками. Ишбель изменилась. Или простое черное платье делало ее более представительной? Кто она для меня теперь? Понятия не имею.

— Посмотреть только! — удивилась она. — Как ты вырос!

— Ты тоже.

Ишбель провела меня по темному коридору в боковую комнату.

— Говорят, ты нанялась куда-то.

— Правду говорят. — Она оглянулась через плечо. — Мистер Джемрак нашел мне место в Клеркенвелле.

— Тебе там нравится?

Ишбель пожала плечами и открыла дверь.

Эта квартира была побогаче, чем та, где Линверы жили прежде: высокие потолки, хорошая мебель, в глубокой нише с окном — большая фуксия в белом горшке, черная кухонная плита во всю стену, до блеска вычищенная медная утварь развешана по сторонам от очага. Миссис Линвер сидела в кресле-качалке, положив ноги в тапочках на теплую чугунную решетку.

— Смотри, кто к нам зашел! — весело прощебетала Ишбель.

Миссис Линвер вскочила и уставилась на меня. Измятый платок выпал у нее из рук на пол.

— Как ты посмел вернуться без него! — закричала она.

— Мама, прекрати эти глупости, — пристыдила ее дочь. — Джаффи не виноват.

— Простите, миссис Линвер, — прошептал я. Это было невыносимо. — Простите, мне очень, очень жаль.

— Присядь, Джаффи, я заварю чаю. — Ишбель усадила меня на стул и вышла из комнаты.

Ее мать в исступлении сделала несколько шагов в мою сторону, опустив вдоль тела сжатые в кулаки руки. Вид у нее был изможденный. На лице — темные впадины. Примерно в футе от меня она остановилась, вся дрожа, затем упала на одно колено, чтобы получше разглядеть мое лицо. Смотреть ей в глаза было ужасно.

— Я знаю, Джаф, это не твоя вина, — торопливо проговорила она, — правда, знаю, просто все это слишком тяжело.

В глазах защипало.

— Слишком тяжело, — повторила она, продолжая смотреть на меня.

Мне показалось, что голова моя сейчас взорвется. Я попытался что-то сказать, но в горле словно что-то застряло.

— Скоро все будет готово, — сообщила Ишбель, входя обратно в комнату.

Она выволокла на середину небольшой столик, подняла мать на ноги, силой усадила ее обратно в кресло и протянула ей оброненный платок — и все это одним непрерывным движением. Каждый дюйм ее тела, каждый жест были знакомыми и в то же время совершенно иными; реальная Ишбель казалась мне более призрачной, нежели воспоминания о ней.

— Нашей девочке пришлось очень тяжело, — произнесла миссис Линвер, не спуская с меня глаз. — Ей пришлось занять место отца, правда-правда. Брат-то ушел в море. Мы так благодарны мистеру Джемраку за то, что он подыскал ей такое хорошее место.

— Да, конечно. — Ишбель взяла себе стул и уселась на него, выпрямив спину и положив руки на колени, словно настоящая леди.

Там, где раньше под платьем выступали две небольшие грудки, похожие на лимончики, теперь красовался настоящий женский бюст. Руки у нее ничуть не изменились — пальцы такие же обкусанные, и я завороженно следил за каждым их движением.

— Как ни странно, дела у нас обстоят неплохо, — сообщила Ишбель. — А твоя матушка как поживает?

— Хорошо. Хотя, если честно, мальчуган меня изрядно удивил.

— Да уж, — она улыбнулась, — так мы и думали. Малыш Дэвид. Прелесть, правда? Очень напоминал мне тебя.

Я рискнул бросить взгляд на Ишбель, но она смотрела на мать.

— Ну, расскажи нам тогда, Джаффи, — миссис Линвер подалась вперед, — расскажи то, что должен рассказать.

— Мама, оставь его в покое. — Слова Ишбель прозвучали натянуто. — Дай ему хоть чаю попить.

— Ничего страшного, — возразил я. — Я готов рассказать вам все как было, только мне трудно об этом говорить. Вы должны понять.

— Конечно, — отозвалась Ишбель.

— Мне только нужно убедиться, что ему не пришлось слишком сильно страдать, — не унималась миссис Линвер. — Хочу знать, что все быстро закончилось. Сам понимаешь. Как все было в самом конце? Больше я ничего знать не хочу. А еще хочу, чтобы ты сказал мне правду.

— Тим умер до того, как началось самое страшное. Я соврал бы, если б сказал, будто он не страдал, — мы все страдали, но он ушел до того, как стало совсем плохо.

Последовала долгая и мучительная пауза. Я не мог смотреть им в глаза.

— Говорят, это он придумал тащить жребий, — произнесла его мать.

— Да, но мы все согласились.

Я поднял глаза. Обе женщины смотрели на меня не отрываясь, и у меня в ушах застучала кровь.

— Тим все время всех поддерживал, — сказал я. — Ни разу не видел, чтобы он пал духом.

Глаза миссис Линвер увеличились до невероятных размеров.

— Он просил передать вам обеим, что у него все в порядке. Знаю, звучит нелепо, но именно так он и сказал: «Передай, что у меня все в порядке».

— Идиот! — пронзительно вскрикнула Ишбель и закрыла лицо руками.

— Сказал, что у него все в порядке и чтобы вы не волновались.

Она засмеялась. Какое-то мгновение мы все смеялись.

— Бог ты мой! — воскликнула Ишбель. — Как это на него похоже!

Так мы и сидели все трое, и слезы ручьями текли по нашим лицам.

— Он был стойким, — сказал я. — Действительно. Я бы так не смог. Он был… — Мой голос сорвался.

Миссис Линвер высморкалась.

— Простите меня, миссис Линвер, — произнес я, и не было в мире способа как-то исправить положение.

Я был здесь, а Тим умер. И всех нас навеки связал ужас того, что случилось с ним, что я наделал. Я все не мог забыть того страшного ощущения, когда палец жал на курок.

Ишбель вытерла себе щеки ладонями.

— Пойду принесу чай.

С этими словами она вскочила и выбежала за дверь. Я сидел в отчаянии, с одной мыслью — убежать, и чувствовал себя как жук, застывший в янтаре.

— Правда, — сказал я, — Тим был очень-очень храбрый.

Дурацкие слова.

Миссис Линвер кивнула, нахмурила брови и отвернулась, уставившись в пламя. Угли шевелились. Голоса людей, проходивших по улице, доносились точно из царства грез, отдаваясь эхом, как звуки в раковине, если приложить ее к уху. На мгновение мне показалось, что сейчас я упаду в обморок.

— Красивый цветок, — в отчаянии произнес я. — А летом он цветет?

— Да, очень красиво, — печально ответила миссис Линвер, — очаровательными розовыми цветами.

Вернулась Ишбель с подносом: она вошла спиной вперед, чтоб открыть дверь. Я вскочил и забрал у нее поднос. Она зарумянилась.

— Да ладно, Джаффи, просто поставь вон туда. Спасибо.

Неужели они ждали от меня чего-то еще? Рассказа обо всем, что я так старательно пытался изгнать из памяти? Скоро ли меня отпустят?

— Смотри-ка, — продолжила миссис Линвер задумчиво, — слишком длинные у него побеги.

— У кого? — Ишбель присела на стул.

— У этого растения.

— Ах да, надо будет подрезать. — Ишбель улыбнулась мне так приветливо, словно это был обычный визит. — Спасибо, что зашел, Джаффи.

— Не за что.

— Представить себе не могу, как тебе было страшно.

— Он хотя бы вернулся, — сказала ее мать.

— Ну и слава богу.

Ишбель разлила чай по чашкам.

— Я тебе говорила, что помолвлена и скоро выйду замуж? — спросила она, не поднимая глаз. — Я. Можешь поверить?

Конечно, отчего ж не поверить.

— Правда?

Она передала мне чашку.

— Он матрос на лихтере. Работает в Суррейском доке.

— О, поздравляю!

— Спасибо. — Ишбель передала матери чашку с блюдцем. — Неплохой человек, Фрэнк. — Она снова села и принялась помешивать чай.

Я обратился в камень.

— А ты, Джаффи? Что теперь будешь делать?

— Я? Еще не решил.

— Конечно, к чему спешить.

Мы маленькими глотками пили чай и довольно долго молчали. Пора было уходить.

— А как тебе работается на новом месте? — спросил я, и прозвучало это как-то грубо.

— Больше не могу, — она поставила чашку на стол и поморщилась, — слишком горячий.

— Тяжелая работа?

— Я тяжелой работы не боюсь. — Ишбель искоса взглянула на меня и слегка улыбнулась. Я отвел глаза. — Скучно только, вот в чем беда.

— Такое бывает.

Огонь зашипел.

— Не уверен, что останусь на берегу, — сказал я и удивился собственным словам.

— Совсем рехнулся? — засмеялась Ишбель.

— Возможно.

— Впрочем, ничего удивительного. — Она снова взяла чашку и подула на чай. — Там, где я работаю, все не так уж плохо, но я с ума сойду, если останусь там слишком надолго.

— Даже не думай уходить оттуда! — возмутилась миссис Линвер. — Как это будет выглядеть? После того, как мистер Джемрак просил за тебя!

— Мистер Джемрак меня знает, — беззаботно бросила Ишбель и опять обратилась ко мне: — А тебе известно, что у меня в «Эмпайре» был свой постоянный номер?

— Правда?

— Правда.

На мгновение наши взгляды встретились. В ее глазах мелькнуло замешательство. Что она увидела в моих — не знаю.

— О нас так хорошо позаботились, — сообщила мне миссис Линвер, благодарно кивая и бережно придерживая чашку под подбородком.

Деньги Фледжа.

— Действительно, — Ишбель мило улыбнулась, — занятно, да? — Выражение ее лица вдруг резко изменилось — именно так оно менялось в детстве, много лет назад, когда она падала и разбивала коленки. Ишбель поставила чашку обратно так неловко, что блюдце треснуло. — О черт! — прошипела она.

Чай пролился на скатерть.

— Ишбель! — с упреком произнесла мать.

— Это всего лишь блюдце, — возразила девушка.

Я наклонился, чтобы помочь ей вытереть лужу, но Ишбель хлопнула меня по руке. Ее трясло от слез, которые хлынули бурным потоком.

— Жалко, что вы так и не нашли дракона. — Слова застревали у нее в горле.

Будь проклята эта тварь! Будь она проклята ко всем чертям за то, что вызвала демонов! Наше суеверие.

— Давай помогу, — предложил я, протягивая руку к осколкам на столе.

— Не трогай! — Ишбель плюхнулась обратно на стул.

— Не надо, деточка, не плачь так, — обратилась к ней мать, но эти слова заставили ее саму зарыдать.

Выносить это дольше было уже невозможно. Я встал.

— Мне пора, — произнес я в отчаянии.

— Да, — сказала Ишбель, — это слишком тяжело.

Миссис Линвер крепко зажмурилась и засунула в рот кулак, чтобы подавить рыдания.

— Мне так жаль, миссис Линвер, — не к месту повторил я, но она махнула рукой, чтобы я ушел.

Ишбель тоже встала:

— Я тебя провожу.

В темном коридоре она обвила мою шею руками, прижалась ко мне и крепко поцеловала меня в губы:

— Так здорово снова тебя увидеть, Джаффи! — Она и смеялась, и плакала одновременно.

Не видя ее лица, я снова подхватил ее и привлек к себе.

— Господи, Ишбель… — пробормотал я.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал ее теплую, мягкую грудь.

— Я знаю, — прошептала она, — это, наверное, было чудовищно.

— Господи… — Я не хотел ее отпускать. В ней соединилось все самое лучшее, к чему я стремился тогда, в шлюпке. Я сжал ее так сильно, что чуть не раздавил.

— Бедный, бедный Джаффи, — тихо приговаривала она, покачиваясь вместе со мной и поглаживая меня по затылку.

Это продлилось несколько долгих мгновений, после чего мы неуклюже расцепились и, ничего не соображая и натыкаясь на стены, побрели к двери, словно пьяные.

— Приходи как-нибудь, поговорим по-человечески, — предложила Ишбель, открывая передо мной дверь. — Завтра мне снова на работу, и до пятницы, как минимум неделю, будет не продохнуть. Идем в «Солодильню» в субботу?

— Даже не знаю…

— Тогда до скорого, — сказала она и еще раз поцеловала меня на прощание. Из глаз у нее по-прежнему катились слезы.

День был на исходе, и я, пошатываясь, побрел в сторону Рэтклифф-хайвей, где матросы и угольщики уже приступали к привычному вечернему буйству. Я зашел в таверну и изрядно напился в компании моряка из Неаполя, который постоянно сыпал ругательствами и яростно, до крови, расчесывал укусы клопов. «Паршивое, грязное жилье, — плевался он, — паршивая еда и паршивые девки».

— Согласен, — сказал я, — все паршивое. — И потратил еще денег. Пути обратно для меня нет.

— Я убил своего друга, — признался я итальянцу.

Тот великодушно махнул рукой: мол, кто из нас без греха. Я раскрыл было рот, чтобы поделиться подробностями, но онемел. Назад не вернуться. Она помолвлена. Какой смысл? Просто будет при каждой встрече сыпать мне соль на раны.

Девки и зазывалы заметили мое рассеянное состояние и подобрались поближе, но меня не проведешь. Около полуночи я отправился домой в кебе и завалился спать — голова кружилась, во рту пересохло, а сердце болело и зудело, словно от укуса клеща.

Мне сказали, что я дрейфовал в шлюпке шестьдесят пять дней.

Оправиться от такого непросто. Ночами я лежал в темноте, сознавая, что так и не вернулся и навеки останусь потерянным. Я дрейфовал в потоке бурлящего времени. Я залег на дно. На встречу с Ишбель так и не пошел. Она прислала мне письмо, но я на него не ответил. В письме она жалела, что я не пришел в «Солодильню», и надеялась, что со мной ничего не случилось. Вполне в ее духе: все-таки сердце у нее доброе. Я снова залег в постель и отказался вставать. Жить продолжал у матушки, в комнате на втором этаже. Только спал да спал, сидел, пил, пытался накропать свою историю, потом рвал написанное, и так снова и снова. Звуки за окном успокаивали меня. Синяк на правом предплечье, который остался от ногтей Тима, так и не проходил. Надо было ей показать. Показать Ишбель. Время от времени я выглядывал из окна и смотрел на заледеневшие крыши. Сон и явь, мысли, тьма и свет — все смешалось, а голова превратилась в пузырь, готовый вот-вот взорваться. Сознание бродило по вершинам облаков, парило в тумане убийственного восторга. На месте головы образовалась глубокая пропасть. Вселенная навалилась на меня всем своим весом.

Матушка без конца приходила и пилила меня, а я, так же последовательно, отсылал ее прочь. По ее рассказам, она как-то случайно столкнулась с миссис Линвер, и та будто бы выразила надежду, что у меня все хорошо, и сообщила, что Ишбель передает мне сердечный привет. Откуда ей знать? Такие вещи люди говорят просто из вежливости. В любом случае у меня даже не было адреса Ишбель, и если уж ей так хотелось со мной увидеться, могла бы и сама зайти. Но ей было не до того, да и мне тоже, и потом, я слишком устал, чтобы что-то предпринимать или даже просто думать о чем-либо. Здесь, в этом мире, все, через что мне пришлось пройти, не стоило ни гроша. Кто теперь мог понять меня? Только Дэн. Но он вернулся к семье. У нас с Дэном была общая тайна — дракон, о котором мы условились никогда не вспоминать. Мне по-прежнему казалось, будто все произошло из-за того, что мы выпустили тварь на волю. Какой смысл это объяснять? Никакого. Разве я мог снова приняться за работу и делать вид, словно ничего не произошло?

Дэвид все время забирался ко мне в комнату и шуровал среди моих вещей. Трудно поверить, но у меня остались кое-какие мелочи в память о пережитом горе. Кусочек бечевки, обрывок парусины и несколько пястных косточек: одна принадлежала Тиму, а остальные могли быть чьи угодно. Какая разница? Все прочее у нас отобрали, когда подняли на борт корабля.

— Убирайся отсюда, я сказал! — прогонял я брата.

— Дэвид, оставь его в покое. — Это уже матушка звала его.

Снизу доносились голоса — звуки нормальной жизни.

Словно тяжелый камень давил мне грудь. Я выходил из своей комнаты, только когда внизу становилось совсем тихо. Матушка приносила мне еду, и я лениво ковырялся в той пище, за которую в шлюпке отдал бы все на свете. Мучился несварением желудка. Матушка не переставала настаивать, чтобы я наконец вышел из своего добровольного заточения: приходила, садилась на кровать, гладила меня по голове и рассказывала, что все интересуются моим здоровьем и передают наилучшие пожелания.

— Я тебе яичко куриное сварила.

— Я уже не маленький, — отвечал я и вновь погружался в поток времени: день и ночь, тьма и свет, шум и тишина, комната и шлюпка накладывались друг на друга, не оставляя никакого зазора.

Я лежал свернувшись калачиком, точно еж зимой в своей норе, а мир снаружи продолжал существовать, невзирая на меня, как рай над небесами, как океан воздуха над морской пучиной. Мне стала доступна мудрость котов и старых собак, которые прогоняют сном свои беды. Если я и пробуждался, то лишь затем, чтобы погрузиться обратно в сон. Я находился в этом состоянии даже когда бодрствовал и разгуливал туда-сюда, чтобы доставить иногда радость матушке. Я робко сползал вниз — забавлялся с едой, приносил уголь, присматривал за Дэвидом. Это было несложно. Мой брат был спокойным ребенком, и я вызывал у него глубочайший интерес. Ему доставляло особое удовольствие изучать мое лицо самым тщательным образом, задумчиво хмуря брови. Когда же это ему надоедало, Дэвид принимался радостно болтать со своим игрушечным поездом — длинной красной деревянной штукой по имени Доб, которую смастерил Чарли Грант. Малыш уже научился выговаривать не только «мама» и «папа», но также «штаны», «люлька», «собачка» и «детка», «пить» и «дождь». А еще «нет» — это слово он повторял часто. Больше ничего было не разобрать — обычный детский лепет. За сидение с Дэвидом матушка многое мне прощала, к тому же присматривать за братом я мог и не выходя из своего «ежового» состояния, так что это занятие стало моим главным делом на долгое время, пока я продолжал дрейфовать, окутанный мягким покрывалом бездумной, равнодушной и до одури скучной праздности. Ужас шевелился глубоко внутри, точно огромный кит.

Однажды вечером я пошел развеяться. В «Матросе» меня встретили как сына, возвратившегося домой после долгой разлуки. Боб Барри подсел ко мне и платил за все, что я заказывал, знакомые улыбались мне, незнакомые поворачивали головы в мою сторону, узнав о моих злоключениях. Я оказался в центре внимания. Одному Богу известно, как мне удалось добраться домой. Напился я до беспамятства. У Боба было теперь два подавальщика: прежний — неряшливый высоченный громила и новенький — совсем еще мальчишка, лет девяти. Последний не отходил от меня ни на шаг. Помню его среди шумной круговерти: я — в центре собственного уединения и его маленькое лицо с курносым носом-пуговицей и широченным оскалом маячит передо мной.

— Эй, мистер!

— Привет, — отозвался я.

— Трубочку хотите принесу?

Я задумался: трубка — дело хорошее.

Мальчишка убежал, сияя от восторга, и вернулся с плотно набитой пенковой трубкой, вырезанной в форме роскошной обнаженной женщины. Он услужливо поднес трубку к моим губам и аккуратно ее зажег. Трубка отлично тянулась и быстро наполнила легкие теплом.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Мистер, — мальчик отступил на шаг, — а как это было?

Я сделал паузу и выпустил тонкую струю дыма.

— Что? — спросил я. — Что именно тебя интересует?

— Не знаю. Все.

— Все? — Я рассмеялся.

Значительно позже он признался-таки, что на самом деле хотел узнать, каково оно на вкус. Похоже на свинину? Говорили, на свинину похоже.

— Немного, — ответил я. — Хотя не совсем.

— Как это «не совсем»?

— Не знаю.

— Вкусно было?

Я не ответил.

— Не расскажете?

— Нет.

Ему нужна была история. Чтобы кровь в жилах стыла. У меня была история, очень страшная. Но сказки рассказывать я не собирался. Мальчишка не понимал: моя история не такова, как он думает, и мне надо справиться не с ужасом, а с горем. Слишком о многом пришлось бы рассказать. Как с этим справиться?

Смириться.

И я снова потащился домой и завалился в кровать, а если кто-то приходил — прятался у себя в комнате наверху. Никто меня не трогал. В безумии есть особая свобода. Мне не нужно было никому ничего доказывать. Этот мир задолжал мне немного покоя. Я опускал голову в глубину и позволял ласковым рыбешкам покусывать меня за нос. О, сладостный сон, сладостный, сладостный…

В таком состоянии я провел около восьми месяцев. Где-то в середине этого срока меня навестил Дэн. Я лежал в забытьи у себя в комнате, он подошел и пнул мою ногу:

— А ну-ка вставай, Джаф!

Я приподнялся на локте.

— Воняет у тебя здесь, — сказал Дэн. — Смотри, что я тебе принес.

Безделушка из кости, на гладкой поверхности вырезано изображение попугая.

— Моржовая кость. Я подумал, тебе может понравиться.

— Симпатичная штука. — Я все вертел и вертел ее в руке.

— Как поживаешь, сынок? Мать говорит, ты из дому почти не выходишь.

— Это правда. Наверное, не успел еще как следует отдохнуть.

Произнося это, я зевнул, и Дэн рассмеялся. Стула в комнате не было, поэтому он уселся на пол под окном, и полы пальто завернулись у него за спиной. Дэн вытащил кисет со сладким табаком, и мы сидели и курили, пока тьма в углах комнаты не стала синей. Дэн казался маленьким, старым и скрюченным, но в том, как он сидел и курил, сохранялось странное обаяние юности, да и волосы у него совсем еще не поредели. Только кашлял ужасно.

Я спросил:

— Ну и какая она, на твой вкус? Жизнь на суше?

Дэн улыбнулся и ответил:

— Бесценная.

Сколько мы просидели? С полчаса? Думаю, не дольше. Разговаривать особенно не разговаривали. Дэн сказал, что теперь посвятит свою жизнь наблюдению за тем, как растут его дети, и изучению естественной истории, а потом спросил, что я собираюсь делать. Я не знал, что ответить.

— По мне, так за нами с тобой должок. — В полумраке черты его лица казались размытыми, но видно было, как дым клубами вылетает из ноздрей.

— Не надо только этой чепухи, — рассердился я.

Дэн рассмеялся:

— Знаю, знаю, что ты думаешь. Но я старше тебя. И в этом вся разница.

— Мудрость? Ха! Оглянись вокруг, Дэн: мудрых стариков как-то не слишком много.

Он снова рассмеялся:

— Кто говорит о мудрости? Я просто пытаюсь объяснить, что с возрастом смотришь на вещи иначе. Мы пережили этот ужас и обязаны использовать подаренный нам шанс наилучшим образом.

Я уже ненавидел всех, кто говорил мне, какой я везунчик. Самому мне так вовсе не казалось. Если Бог и существует, думал я, то уж больно он заковыристый. Все мои товарищи погибли, столько боли и страха им пришлось пережить, и ни один из них этого не заслужил.

— Послушай, Дэн, — сказал я, — нет тут никакого смысла. Только судьба. Чистая случайность, лишенная всякого смысла. По-другому на это смотреть невозможно. — Ярость во мне нарастала. — Я ведь мог вообще не отправиться в это плавание. Чуть не остался дома. На моем месте оказался бы другой мальчик. Помнишь Джорджа? Того, который сбежал с корабля, когда мы проходили Кейп-Код? Случай! Он остался в живых, а они умерли. Вот и все. Слепая судьба.

Это была самая длинная речь, произнесенная мной с момента возвращения.

Голова Дэна совершенно скрылась в клубах дыма.

— Ты прав, — сказал он.

Мы снова помолчали. Стало еще темнее, снизу донесся аромат тушеного мяса.

— И что нам теперь делать? — спросил невидимый голос. — Умереть? — Дэн закашлялся. — Или продолжать жить?

Опять молчание, на этот раз подольше.

— Карты розданы, — произнес Дэн, — делать нечего.

Я почувствовал: надо что-то сказать:

— И это мой долг?

— Вот именно.

Почувствовав усталость, я лег и закрыл глаза.

— Ну, я пойду, — сказал Дэн.

Глаза я так и не открыл. Он с кряхтеньем поднялся и тяжело вздохнул:

— Старые кости.

С минуту он постоял — словно ждал, не скажу ли я чего-нибудь, но я молчал. Тогда Дэн произнес:

— Я знаю, что ты чувствуешь. У меня так тоже бывает. Меланхолия называется.

Я по-прежнему хранил молчание.

— Приходи как-нибудь к нам на ужин, Джаф, когда будет настроение.

— Спасибо, приду, — отозвался я.

Но вряд ли это могло случится в ближайшем будущем.

В этой истории есть повороты и хитросплетения, они — как спутанный моток шерсти, который надо распутать и смотать в аккуратный клубок, но я не хочу этого делать. Пусть она будет как похлебка, в которую покрошено все подряд: самые неподходящие, забытые вещи, обломки, обрывки. Волны времени и впечатлений то выносят нас на сушу, то отбрасывают назад, в море, вечно набегая на берег; постепенно волны эти становятся рябью, мельчают и слабеют, покуда не приходит сон.

Иногда мы прогуливаемся по старым местам. Рэтклифф-хайвей изменилась, как меняется лицо человека, пока не замечаешь вдруг, что под ним скрыто другое лицо, а под тем — еще одно и еще одно.

Вы, наверное, знаете такую песенку:

В ней бог знает сколько куплетов. Однажды я слышал, как человек пел ее со сцены в театре «Эмпайр». Надо было видеть, как публика каталась от хохота. Смешно, правда? Кто-то сказал мне однажды, что, если выйти с этим на сцену, можно сорвать овации. Наверное, так оно и есть.

Вы, конечно, знаете его историю. Здесь почти на каждом камне можно найти по матросу с историей. Люди с Рэтклифф-хайвей многое повидали. Они не имеют ничего против меня.

Как-то раз, когда я бродил по берегу, я встретил миссис? Линвер. Она выходила из какой-то затхлой булочной, я чуть с ног ее не сбил. Она превратилась в забавную старушку с дико вытаращенными глазами, курчавые седые волосы истончились и потускнели.

— О, Джаффи, — сказала она. — Отчего ты не зайдешь меня проведать?

Столько времени прошло. Ее слова меня удивили.

— Я дома редко бываю, — ответил я, неловко отстраняясь.

На самом деда я был очень рад ее видеть. Бог знает почему. Наверное, потому, что она была такой же, как в старые добрые времена.

— Мог бы найти часок, — возразила она. — Это не так уж трудно.

— Не знаю, миссис Линвер, я думал, вы не захотите меня видеть.

— Не говори глупостей. — Она сердито перебросила корзинку на другую руку. — Пора тебе с этим покончить. — С этими словами миссис Линвер двинулась дальше.

Боже мой, у меня даже слезы на глаза навернулись. Я побежал за ней.

— Как вы себя чувствуете, миссис Линвер? — спросил я. — Давайте помогу донести корзину.

— Теперь-то уж поздно, — заворчала она, но я настоял и проводил ее до Фурнье-стрит, зашел к ней домой, развел огонь и заварил чай. Я чувствовал к ней удивительное расположение и мучительную благодарность за то, что она может меня терпеть.

— Она тоже никогда ко мне не заходит, — сказала миссис Линвер. — Вечно одно и то же, правда?

— У нее, наверное, не так много свободного времени, — предположил я.

— Время-то есть, просто не хочет. Все думает, как бы поспать лишний часок. Она же снова стала петь.

— Да? Где?

— Не знаю. В «Гусыне», наверное.

— Она все еще помолвлена?

— О да, — сказала миссис Линвер с таким видом, будто речь шла о ее собственном кавалере. — Он работает на лихтере. Очень положительный.

Я не собирался туда идти, но ноги сами понесли меня в «Гусыню». Ишбель сидела среди кучи народу за столом, размякшая и подвыпившая, и хихикала, по щекам у нее катились слезы. Я не видел ее с того неловкого момента, когда она поцеловала меня в темном коридоре. Я подошел прямо к столу и втиснулся на место рядом с ней.

— Я встретил твою маму, — сказал я.

Ишбель повернулась ко мне с улыбкой, сонные глаза ее блестели.

— Это Джаффи, — проговорила она, прислонясь ко мне и прикусив костяшку своего пальца, — мой милый старый Джаффи.

Она сидела вся обмякшая. Взгляд у нее был странный, какой-то неподвижный. Бедняжка была сильно пьяна. Прийти-то я пришел, но что делать дальше — не понимал.

— Завтра рано утром я ухожу в рейс, — сказал я.

— Господи, — ее голова откинулась назад, — почему так всегда?

Я обнял ее и спросил:

— Где твой Фрэнк?

Толпа за нашими спинами наваливалась нам на плечи, отчего кудряшки на ее затылке подпрыгивали.

— Где-то здесь. — Она обвела комнату затуманенным взглядом. — Мой славный Джаффи… — Ее поцелуй был горячим, тяжелым и одновременно искренним и беспечным, как поцелуй ребенка.

— Не волнуйся, Джаф, он не будет против, — сказала она, отстраняясь и вытирая слезы ладонями.

— Почему ты плачешь?

— Я? — Она засмеялась. — Я не плачу. У меня все прекрасно, дорогой. Я бросила работу. Терпеть ее уж не могла. Пустая трата времени, здесь я больше могу заработать. Смотри, милый. — Она отработанным движением схватила свой стакан и опорожнила его одним глотком, затем вскочила и присоединилась к танцующим.

Скрипач, не такой умелый, как Саймон Флауэр, играл вальс. Как она плясала, проносясь с улыбкой сквозь дымное и ярко освещенное пространство! Я был не вполне трезв. Не знаю, многое ли из того, что я помню, происходило на самом деле, но мне казалось, что она не сводила с меня глаз все время, пока танцевала, даже когда появился ее жених и обнял ее за талию. Я ждал, но Ишбель так и не вернулась за мой столик. В конце концов я потерял ее в толпе и отправился домой, испытывая к ней почти ненависть.

После этого я решил держаться подальше от Ишбель. Встречи с нею выбивали меня из колеи. Я снова ушел в море и ночью, на баке, при свечах разглядывал птиц Одюбона. Я раздобыл альбом для рисования, как у Скипа, и каждый раз, когда мысли об Ишбель закрадывались мне в голову, я садился и старался как можно тщательнее копировать картинки с птицами. Это занятие хорошо прочищало мозги, будто занавесом отделяло меня от проклятого, не знающего отдыха рассудка. Не знаю, хорошо ли у меня получалось: мне, по крайней мере, мои рисунки нравились. Когда я сходил на берег, я как безумный перерывал все книжные шкафы у Дэна Раймера в поисках хоть какой-нибудь иллюстрированной книги о птицах. Мистер Джемрак подарил мне «Комнатных птиц» Бехштейна. Я стал рисовать еще больше: жаворонок, коноплянка, неразлучник, вальдшнеп… Мне нравились детали. Чиж, соловей, щегол, астрильд… Но мне все равно не удавалось окончательно избавиться от нее, от Ишбель. Я был готов нарисовать всех птиц, какие есть в мире. Тигровый астрильд, горлица, зяблик, снегирь… Это занятие позволяло мне убить время и доставляло удовольствие. Я мог бы научиться рисовать все существующие виды птиц. Мог бы освоить живопись. Этому можно посвятить всю оставшуюся жизнь.

Я сидел у Джемрака в комнате с безмолвными птицами и рисовал. На страницах моего альбома птицы были свободны. Я рисовал каждой какой-нибудь фон: озера, в которых отражались замки, кудрявые кроны деревьев, горы, похожие на вулканы. Я видел бамбуковые домики для певчих птиц на островах Флорес и Сумба, клетку, похожую на кукольный дом, в Патагонии и другую, напоминавшую бриллиант, в Александрии. Попадались мне и стеклянные клетки, и клетки из слоновой кости. Храмы и дворцы, бочки и колокола, шестиугольники, восьмиугольники, купола.

У Джемрака клетки были похожи на тюрьмы. Я представлял себе, как сидящие в них пернатые бедолаги свободно летают в серых графитных пространствах, созданных моим карандашом, и вспоминал человека с белесыми глазами, мастерившего бамбуковые дворцы, терпеливо вбивавшего деревянные колышки. «Бедняги, — думал я, теперь вы здесь, и назад дороги нет. Я сделаю вам отличные домики». И я рисовал клетки: со снимающимся верхом или с дверцами сбоку. Просторные. С насестами для сна. Между ними можно сделать лестницы, это птицам понравится.

В голову пришла мысль: почему бы не сделать магазин, где все птицы смогут свободно летать? Вроде птичьего двора. Крытый стеклянной крышей сад с беседкой и растениями, которые можно выращивать в помещении. Как у богатых, только это будет магазин, куда люди смогут зайти и купить птицу. Можно сделать даже настоящий лес: пусть там будут скалы, ручьи, реки, рыбы, птицы и даже какие-нибудь мелкие животные: полевки, сони и тому подобные, и пусть все живут на свободе. Водопады и бассейны. Деревья.

Люди будут готовы заплатить за то, чтобы войти туда и побродить полчасика по Эдему. Где фонтаны бьют и радость вечно длится. Беседки для отдыха. Висячая тропа, соединяющая верхушки деревьев. Зеленые и желтые попугаи, перелетающие с ветки на ветку.

— Так никогда не заработаешь, — сказал Джемрак, когда я показал ему свои наброски.

Из Нориджа только что прибыл груз канареек, волнистых попугайчиков и ящериц. Работники разгружали клетки и переставляли астрильдов на уровень или два выше, чтобы освободить место.

— А вот клетки симпатичные, — заметил он, перелистывая страницы. — Их, наверное, получится продавать.

Все это было давным-давно.

Теперь дела обстоят совсем иначе. Можно купить фрукты в запаянной банке и мясо из Америки; район Рэтклифф-хайвей считается вполне приличным — теперь эти края называют восточной частью округа Сент-Джордж, но местные по-прежнему называют их Хайвей и, смею предположить, не откажутся от этого имени. Многие злачные места позакрывали, а весь район отсюда до доков основательно расчистили. Нет больше Моста вздохов, откуда прыгали в реку те, кто хотел свести счеты с жизнью, и трактира «У Менга» со стариком-китайцем у дверей тоже нет, и «Матроса» давным-давно закрыли. Правда, кое-какие заведения из прежних еще работают. Не то чтобы я часто в них бывал. Слишком много дел. Пятый десяток маячит на горизонте, точно буря на море. Синяк у меня на предплечье никогда не рассосется. Намедни вечером я мельком увидел свое отражение в зеркале, и оно настолько было не похоже на меня, что я замер. Глядя на лица друзей, я замечаю, что они тоже меняются — как улицы вокруг.

Порой, идя по улице, я забываю, где нахожусь. Но окружающие звуки возвращают меня к реальности. Тут неподалеку есть один паб. Когда я плавно дрейфую навстречу собственному сознанию, шум и песни, звучащие в этом пабе, доносятся до меня издалека, сквозь зияющую пустоту, словно силуэт корабля, проступающий через пелену тумана. Дорогой сердцу гомон по-прежнему оживляет темное пространство ночи, как бы далеко я ни заплыл в своих мечтаниях, — и это меня успокаивает. По-вашему, мне давно пора осознать, что я вернулся. Однако сон по-прежнему смущает меня. Стоит сознанию провалиться в эту бездонную пропасть, как оно разбивается, точно елочный шар, на миллионы мельчайших осколков, и все мои «я» вырываются наружу: плачущий младенец, мальчик из сточной канавы, подметальщик в зверинце, подросток, ушедший в море, юноша, который вернулся домой, взрослый мужчина. На возвращение к себе сегодняшнему уходит немало времени. Находясь в этом промежуточном состоянии, я иногда не знаю, где вынырну. Я плыву, беспомощный, в бормочущей утробе, ожидая возможности выбраться на поверхность. Русалки берут меня за руки, целуют в губы. Мой тигр забирает меня к себе в пасть, снова приходит за мной, переносит с места на места, нечаянно роняет. То здесь, то там. Не важно где. Меня несут. Это я. Несут. Я все еще младенец.

Я часто пребываю в задумчивости. В таком состоянии я ощущаю под собой море, — временами мне кажется, будто я слышу, как его пение прорывается сквозь доносящуюся издалека музыку Рэтклифф-хайвей. Море никогда отсюда не уходит. Вот за что я люблю это место, хотя, впервые попав сюда, еще не знал об этом. Достаточно постоять на этой улице, чтобы почувствовать в воздухе соленый запах моря.

Ночные звуки прокрадываются в сад. Я сижу, наблюдая, как дым от моей трубки поднимается к звездам. Раздается пение соловья. Я закрываю глаза, пробегая пальцами по зажатому в левой руке кусочку моржовой кости с вырезанным на нем попугаем. Это подарок Дэна.

Два года прошло с тех пор, как умерли Россетти и Дарвин. Примерно тогда же ушел еще один человек, смерть которого осталась почти незамеченной, — дражайший мой друг, Дэн Раймер. Если и был в моей жизни человек, заменивший мне отца, так это был он. Дэн умер от опухоли в мозгу, семидесяти шести лет от роду. Неплохой возраст. Его вдова по-прежнему живет в Боу. Она снова вышла замуж, и двое самых младших детей все еще при ней. Элис была на двадцать лет моложе Дэна. Мистер Джемрак давно отошел от дел, и теперь всем заправляет Альберт, но настоящие любители птиц приходят ко мне: это старики и вдовы из домов призрения. Наша лавка расположена справа, если идти в сторону района Лаймхаус. Здесь можно купить длиннохвостого попугайчика или пару коноплянок и хорошую клетку в придачу. Или можно заплатить пенс, пройти через лавку и посидеть в птичьем саду у фонтана или рядом со статуей Пана, играющего на свирели, наслаждаясь целый день чириканьем зябликов и снегирей, любуясь золотистыми карпами в пруду и беседкой, увитой жимолостью.

Мать Ишбель любит проводить здесь время за вязанием. Она теперь живет с нами. По ее словам, здесь покойно и тихо, но и звуки с улицы тоже доносятся. Хорошее у нас место. Сюда я прихожу, когда наступает ночь, раскуриваю трубку, смотрю на звезды и уплываю вдаль, покачиваясь на волнах, прислушиваюсь к реву океана и раскатам грома в небе, ощущаю, как набухают тучи и демоны с воем поднимаются из глубин. Наверное, именно благодаря тому плаванию я стал тем, кем стал. Если бы не путешествие за драконом, я бы так и остался мальчиком на побегушках при зверинце. Неужели же все было ради этого? Ради того, чтобы я стал таким? Неужели Бог лишен разума? И это все? Неужели я застрял между безумным Богом и безжалостной природой? Вот так штука!

Мир житейских будней не по мне: люди занимаются своими будничными делами, вовремя ложатся, вовремя встают, вовремя ужинают. Я не хочу быть частью такого мира. Порой я тоскую по монашеской келье, пещере в скале, лачуге в лесу, где мое сознание могло бы растекаться во все стороны, подобно воде, подобно морю.

Время созерцать. Наблюдать за волнами — за тем, как они поднимаются и опадают. Следить за дыханием мира.

Вся эта внешняя суматоха утомляет меня. Ишбель, конечно, приходится с этим жить. С годами я постепенно рассказал ей почти все, даже историю с драконом. «Бедняжка», — говорит она, имея в виду нас обоих — и меня, и дракона. Ей никогда не понять, да и немудрено. Понимание ничего не значит, важно лишь постоянство: я должен вернуться в море, она меня не пускает. По этому поводу у нас вечный спор.

— Ты и одна справишься, — убеждаю я, — это ненадолго. Дэвид может помочь.

Но Ишбель и слышать об этом не хочет:

— Прости, Джаф, но нам с матушкой такое уже не по силам.

Вот я и сижу в саду. Я никогда не вернусь в море. Глаза мои закрыты. Дети давно уже спят. Я достаю из кармана кость с изображением попугая и верчу ее между пальцами. Моржовая кость. У Дэна тоже были свои уединенные места, куда остальным вход был заказан. Все, что я видел, делал и пережил, стало достоянием вечности, такой же частью меня, как мои собственные кровь и кости. Я видел небеса, полные ангелов, и слышал хохот из глубин. Соловей заходится в рыданиях. Я потираю то место, за которое Тим хватался тогда, в шлюпке. Оно до сих пор болит. Тим иногда приходит ко мне. А как иначе? Он не сердится. Ведь он мне друг. Мы все еще вместе.

Я открываю глаза и смотрю на лилово-синее небо, на невозможно прекрасную лунную радугу, звенящую на востоке. Я все еще в пути, далеко-далеко, — в такой волшебной дали, что вам в жизни не представить.

Перед вами — художественное произведение, основанное на исторических событиях. Единственная реальная историческая фигура в книге — сам Чарльз Джемрак, все остальные персонажи вымышленные.

В сюжете романа использованы две задокументированные истории. Первая — побег бенгальского тигра, доставленного в зверинец Джемрака близ Рэтклифф-хайвей. Тигр действительно сбил с ног и унес в пасти восьмилетнего мальчика, который подошел к нему и потрепал его по носу, но после того, как Джемрак прыгнул на спину хищнику, мальчику удалось спастись.

Вторая история связана с крушением китобойного судна «Эссекс» в начале девятнадцатого века, когда шестнадцатилетний юноша по имени Чарльз Рамсдел застрелил своего друга детства Оуэна Коффина после того, как оставшиеся в живых после крушения вытянули жребий. Оуэн сам настоял на соблюдении правил жеребьевки. Чарльз Рамсделл выжил, впоследствии неоднократно ходил в море и дожил до преклонных лет.

О злоключениях «Эссекса» осталось несколько свидетельств, все они опубликованы в книге «Рассказ о самом необычном и ужасном кораблекрушении, происшедшем с китобойным судном "Эссекс", затопленным китом», среди авторов которой были члены экипажа этого судна: Том Никерсон, Оуэн Чейс и другие. Классическая книга, посвященная истории «Эссекса», — «Сердце моря» Натаниэла Пиллбрика.

Выражаю искреннюю благодарность фонду Чивителлы Раниери за предоставленную мне возможность провести шесть чудесных недель в Умбрии, а также Фонду писателей за щедро предоставленный грант. Спасибо Нине и Дейву Блисдейл, а также Фрэнсис и Тиму Уиттекер за то, что пригласили меня туда, где я могла спокойно работать. Благодарю Ричарда Батлера за неоценимую техническую помощь, а также Мартина и Джо, Эмили Этертон, Мика Читэма, Саймона Кавану, Фрэнсиса Бикмора и всех сотрудников издательства «Кэнонгейт» за содействие и поддержку.

«Воронье гнездо» — наблюдательный пост в виде бочки, расположенный на мачте парусного судна (здесь: перен.). — Здесь и далее примеч. переводчика.

Чарльз Джемрак (Иоганн Кристиан Карл Ямрах; 1815–1891) — знаменитый поставщик диких животных, владелец зверинца в Лондоне; по происхождению немец.

Ласкар — в XVI–XIX вв. матрос или ополченец индийского происхождения на британском корабле.

«Счастливое семейство» — традиционное развлечение в викторианской Англии. Состояло в том, что в одной клетке содержались животные различных видов, специально выдрессированные, чтобы они не нападали друг на друга (например, кошки, собаки, крысы и птицы). Первый такой переносной зверинец создал ткач из Ноттингема.

Старинная песня; впервые опубликована в сборнике Т. дʼЭрфи «Пилюли от меланхолии» в 1719 г. — Здесь и далее стихотворный перевод Григория Петухова.

Этим именем жители Малых Зондских островов называют комодских варанов.

Еще нет (искаж. португ.).

Скоро, скоро (португ.).

Три, сеньора, три! Хватит! Спасибо, спасибо, потом, пожалуйста (португ.).

Песня на стихи У. М. Теккерея «Билли-малыш» (Little Вillее, 1849).

Здесь стишок цитируется из сборника «Песни Матушки Гусыни».

«Птицы Америки» (1827–1838) — альбом американского натуралиста Джона Джеймса Одюбона с изображениями птиц Северной Америки. Первое издание признано шедевром книжного дела: все иллюстрации выполнены в технике раскрашенной вручную гравюры. Размер книги — в половину человеческого роста.

Здесь цитируется шуточное стихотворение У. Ш. Гилберта «Нэнси Белл» (1866) из сборника «Баллады Беба».

Цитата из Юлианы Норвичской (Нориджской) (1342–1416), английской духовной писательницы, первой женщины, написавшей книгу на английском языке.