От Царской площади Даша и молниеносно обнажившаяся Акнир гордо промаршировали в компании голых мужчин, дам и девиц — точнее граждан и гражданок — вверх по Трехсвятительской — точнее, теперь уже улице Жертв Революции.

Причем по дороге одна из гражданочек успела растолковать вновь прибывшим первичные тезисы «практического осуществлении наготы в современном обществе». Точнее, попытаться сделать это, поскольку озвучивавшая «нагие» постулаты остролицая лекторша с рано состарившейся кожей и увядшею грудью явно чувствовала себя обнаженной куда более нервозно и скованно, чем ее аудитория — размахивавшая трусами в клубничку и мигом выказавшая самые прогрессивные взгляды:

— О чем разговор? Нагота — естественное состояние человека и женщины. А раз естественное, ничего постыдного в ней быть не может! Такими нас создала Мать-природа, а она говна не сделает… верно? А одежда — вообще социальное рабство. А мы не рабы, рабы — не мы. Правда, малая? Я тебя уважаю. Ты — молоток! — похлопала Чуб Акнир по спине.

Судя по тому, как легко, без пьяного Дашиного вызова, потомственная ведьма несла свою маленькую острую грудь, — посетительница ведьмацких шабашей была единственной в толпе голышей, на самом деле ощущавшей себя нагой точно так же естественно, как и в одежде.

Остальные товарищи с появлением Чуб порядком растеряли революционный настрой. Полное, но гладкое, крепко сбитое, колышущееся и бравурное тело пилотессы-поэтессы, ее дородный бюст и широкие бедра вызывали у обнажившихся граждан и гражданок диаметрально противоположные, но совершенно не братские чувства. Во взглядах мужчин появилось что-то осоловело-блудливое, как у котов, почуявших валериану. Девицы и дамы разом поскучнели и словно подурнели, ощущая, что их храбрый демарш сразу обесценился с появлением новенькой.

— Люди, люди! — вырвалась Даша в авангард марширующих. — Чего вы стоите? — принялась зазывно размахивать руками она. — Раздевайтесь, раскрепощайтесь… Присоединяйтесь к нам! Давайте сольемся в экстазе!

Люди на Михайловской площади, и без того впечатленные появлением демонстрации голых, одновременно застыли. Парни в очках и рубашках с ремнями, дебелые солдаты в застиранных гимнастерках без погон, мужчины в кожанках. На их лицах прописались желание и страх. Не то чтобы им вдруг захотелось раздеться, а вот слиться в экстазе с голой нимфой или — кто ее знает? — нимфоманкой хотелось несомненно!

— Долой рабство одежды! — неистовствовала пьяная Землепотрясная. — Будем такими, какие мы есть! Любите себя настоящими! Давайте просто любить друг друга почаще…

И неизвестно, чем бы закончилось все это, но тут обиженно поджимавшая губы серолицая лекторица запела:

бодро подхватили остальные гражданочки, с явственным удовольствием забивая громким хоровым пением Дашины жаркие призывы, а юная ведьма быстро цапнула напарницу за руку и потащила ее в ближайшую подворотню.

Они пробежали двор, где сушилось белье, и вильнули вправо — в кирпичный тупик.

— Че такое? Че вдруг случилось? — растерянно спросила Чуб.

— Ничего. Одевайся быстрей. — Под мышкой у Акнир в холщовой сумке обнаружились две наспех скомканные рясы. — Щелкну нас домой…

— На фига? — еще не выветрившийся из Даши Чуб алкоголь с ходу восстал против маршрута «домой». — Здесь так прикольно! Давай еще потусуемся. Иначе зачем ты нас сюда затащила?

— Затем, что это единственный период истории, где твой голый зад был уместен. Если не считать, конечно, эпохи неандертальцев… О’кей.

Надорвав зубами рясу, Акнир разорвала ее пополам. Нижнюю часть — переквалифицировала в юбку, надела и завязала узлом на боку. Затем воровато огляделась, рванула к бельевой веревке и сорвала с нее две влажных мужских рубахи.

— Держи, — всучила она Даше ее долю награбленного. — Монашеская ряса уместна во многих годах, но точно не в 1919…

— Но если мы в 19-м, зачем опять одеваться? Зачем ты вообще меня утащила? Ты хоть въезжаешь, что первый раз со времен амазонок мы, женщины, и все прочие люди решили избавиться от комплексов? И разделись… А после снова оделись — нас снова подломали, закомплексовали, опять вбили в головы всякие мании, фобии… Момент был упущен. А я могла б всех раздеть. Насовсем. Ты видела, как они все меня слушались? Как смотрели! Еще бы чуть-чуть, и я б совершила тут свою революцию. Голую!

— Да, только твоей революции тут и не хватало, — пробурчала Акнир. — Ладно, если хочешь, давай прошвырнемся.

На Михайловской и Софиевской площади их встретил новый мир — частично разрушенный, частично уже отстроенный заново, точнее сколоченный наскоро из разнообразных подручных материалов.

По левую руку бронзового Богдана Хмельницкого торчал высокий деревянный столб — обелиск, поставленный в честь октябрьской революции. Древний Михайловский монастырь покуда стоял на месте, но возвышавшийся перед ним на трех пьедесталах памятник княгине Ольге, Андрею Первозванному и Кириллу с Мефодием — претерпел дивные изменения. В 1911 его еще не открыли — нынче успели прикрыть. Стоявшие по бокам Апостол Андрей и просветители Кирилл с Мефодием — были зашиты фанерой, а монументальная княгиня пропала. Вместо нее на центральном пьедестале скромно стоял маленький бюстик Тараса Шевченко.

— Разве Шевченко и у большевиков был герой? — удивилась Даша.

— Борец с царским режимом.

— Как и у патриотов?

— У них он борец с царским режимом за независимость Украины. Хотя полгода назад красная власть убивала за один украинский язык. Но Ленин решил, что Тарас и язык — те самые бусы, на которые легко купить наших патриотов. И не прогадал, сволота…

— Бедный Шевченко, — посочувствовала классику Даша. — Вот и будь после этого знаменитой. Каждый тебя имеет, как хочет. Вечно Тарасом все дыры затыкают.

Спустившись обратно по улице Жертв Революции на Царскую площадь, ставшую площадью Интернационала, Чуб скептически посмотрела на еще один памятник, поместившийся в центре клумбы, рядом с трамвайной остановкой в стиле Модерн. Возвышающаяся на пьедестале из фанерных листов уродливая гипсовая статуя женщины с ружьем в руках была явной альтернативой пропавшей без вести первой христианки Руси.

Памятник царю Александру II перед Царским садом тоже исчез, на его пьедестале поместился рекламный щит «Сад Первого мая»

Судя по количеству переименований и натыканных по Городу новых монументов, явившаяся в Киев всего несколько месяцев назад новая власть намеревалась обосноваться здесь всерьез и надолго. Но намерения их были пока из фанеры и гипса.

На перекрещенной Думской — Советской площади у входа в Городскую Думу обнаружился новый шедевр — черный бюст Маркса на двух кубах. Одну руку Карл сунул за борт пиджака, другой почему-то не было вовсе. Вместо архангела Михаила шпиль думской башни украсила пятиконечная звезда.

По Крещатику (вопреки всем ветрам перемен оставшимся просто Крещатиком!) ехал оптимистичный агиттрамвай с развевающимися кумачовыми флагами.

Прямо на площади шло площадное действо — посреди оцепленных плотной толпой зевак деревянных подмостков стояла точно сошедшая с революционного плаката гражданка в мешковатой блузе и красной косынке. От ее рук и ног в разные стороны шли неестественно огромные, выкрашенные в черный цвет бутафорские цепи — каждое звено с полметра длиной. Цепи держали четверо мужчин в костюмах «душителей людей» — поп в длинной рясе, буржуй в котелке и пиджаке с жилетом, генерал с золотыми мочалками вместо погон и некто в короне — видимо, сам батюшка-царь. За сценой играла трагическая музыка. Гражданка в красной косынке энергично и безуспешно вырывалась из цепей (причем, похоже, больше всего усилий артистка прилагала, чтоб не разорвать картонные путы)

прочла Даша название действа на круглой афишной тумбе, неподалеку от Маркса. Тумба была облеплена афишами с множеством тоже агит — игровых кинофильмов. И когда только успели отснять? «Вставай, проклятьем заклейменный!», «Да здравствует красная армия!», «Красный кобзарь».

Внезапно музыка стала жизнеутверждающей, публика на Советской площади вскрикнула от восхищения — подпрыгнув, гражданка сделала сальто-мортале, с легкостью разорвала оковы и принялась отплясывать, демонстрируя радости свободной женской жизни. Откуда ни возьмись на сцену вышли другие краснокосыночницы с алыми флагами.

Им вторили такие же красные косынки Крещатицких девиц — завязанные не под подбородком, а на затылке, что тоже символизировало не подчиненный, а новый статус освобожденной женщины.

Одна из таких красномакушениц немедленно сунула засмотревшейся на представление Даше в руке две листовки «Как вести себя беременной женщине» и «Право женщины на аборт».

— А вот это вы правильно! — оживилась Даша. — Я давно говорила, во всех интервью… Что это за тоталитарный режим? Случайно залетела, и все — рожай или сдохни! Мало того, они ж нас за аборт еще и сажали в тюрьму… Как преступниц. Хорошо хоть потом этот дурацкий закон отменили, иначе бы я…

— Вы совершенно правы, — краснокосынщица круглоглазо посмотрела на Дашу. Страшно молодая и столь же страшно серьезная, она представляла резкий контраст со своим спутником — белозубым улыбчатым парнем в рубахе с армейским ремнем. — Вы совершенно правы, товарищ…

— Даша, — подсказала Даша.

— Вы, товарищ Даша, прямо как товарищ Коллонтай говорите.

— А кто такой Коллонтай?

— Вы не знаете? — растерялась девушка и машинально перевела взгляд на афишную тумбу.

зачла Даша. И заметила рядом:

— Коллонтай — артист? — догадалась Чуб. — Цирковой?

— Товарищ Коллонтай, — вздрогнула девушка, — нарком пропаганды Украины.

Спутник краснокосынщицы весело прыснул:

— Как ты можешь, Копытин, — взвилась девушка. — Это контрреволюционные стихи!

— Серьезно? — рожающие мужчины увлекли Дашу даже больше кодекса беременных женщин и их права на аборт. — Пошли послушаем, — предложила она Акнир, тыкая пальцем в афишу. — Это тут рядом, в цирке…

— Как хочешь, — сказала Акнир, став вдруг похожей на кошку в ожидании мыши.

Или неотвратимой беды.

Одним из главных украшений устремленной к Катиному дому Николаевской улицы, прозванной за красоту и изыск Киевским Парижем, был двухэтажный полукруг цирка в стиле Модерн. Теперь улица звалась Городецкого в честь архитектора Катиного дома и мало походила на Париж… Вместо разрушенного в 1941 женственного полукруга цирка стоял уродливый прямоугольник коробки кинотеатра «Украина».

Да и вообще, пройдясь по Верхнему Городу, Катерина отметила отсутствие множества модерновых зданий. Не было так приглянувшегося ей дома с вьющимися по фасаду лепными розами на Садовой, 13. Не было многих… Киев перестал быть градом-модерн. И лишь сейчас Екатерина Михайловна поняла, что ее дореволюционный Киев — был им.

Град-Златоглав, еще в конце 19 века состоящий из бесчисленных парящих в небесах золотых куполов, маленьких домиков, хаток и обширных пустот, на сломе веков, ознаменовавшемся властью Модерна, всего за пару десятилетий вырос в многоэтажный европейский Город — Третью столицу Империи. И во время последнего приступа строительной горячки вобрал в себя всю вероломную красоту цветочного, женского, «стебельного стиля».

Город ста церквей, Столица веры — стала истинной Столицей Ведьм, Домов в изящном новом стиле Модерн стало больше церквей, и их крыши переросли купола…

И сейчас, шествуя по 21 веку, Катя могла лицезреть печальные итоги столетней войны между Небом и Землей.

В 30-е годы Киев лишился десятков церквей, в 50-е, под час второй мировой, утратил десятки модерновых домов. И в ее сердце было странное чувство, вместившееся в горькое слово «Зачем?». Зачем нужна была эта война?

Город-Модерн был почти уничтожен… Но и в примкнувшем к новой неженственной «Украине» здании в стиле барокко, воспевающем земного владыку, Катя вдруг углядела черты Модерна.

Женщин-русалок в венках из одолень-травы. Женщин в украинских бусах-намистах… Как умная жена, подстраивающаяся под мужа лишь для того, чтоб подчинить и поработить его, Модерн легко ложился под любой мужской и монархический стиль, чтоб вдруг выглянуть из-за барочных завитушек десятками хищных личиков вил.

«Итак, — принялась упражняться в модерновом чтении Катя, — что мы имеем? Барокко — патриархальный стиль, прославляющий монархов. Шесть дамочек в монистах и множество русалок с кувшинками. В Модерне все всегда сказано прямо, — напомнила себе она. — Нужно лишь не бояться прочесть… Начнем с того, что уже известно: женщины сделали революцию. То бишь за общим абрисом мужской власти (барокко) прячутся женщины (модерн).

Но в данном случае не женщины, а одна женщина — шестикратное повторение одного лица — (столько же было маскаронов Ахматовой на ее доме!) — наверняка имеет некий архиважный смысл…

Похоже, как и Ахматова, эта женщина жила в Киеве, может даже в этом вот доме на Николаевской улице, и сделала нечто…

Что?

Каштанов на здании нет, выходит, поступок свершен не в Киеве. Как и Великую Мать, эту женщину окружают вилы — русалки с кувшинками.

Одолень-трава — означает победа. Русалки — смерть, женские чары, заманивающие на погибель мужчин. Победа этой женщины как-то связана с водой (Вода? Реки, моря, лодки, корабли, моряки). Ну и конечно, с революцией…

Кто же она?»

— Долой рабство дома и кухни… Для новой, рожденной революцией женщины удовлетворить свою сексуальную потребность с первым понравившемся ей мужчиной будет так же легко и просто, как выпить стакан воды! — страстно изрекла нарком пропаганды и агитации всея Украины.

И то, что примкнувший к дому с шестью маскаронами двухэтажный цирк Гиппо-палас в женском стиле Модерн стал трибуной самой сексуальной революционерки, наверняка навело бы Катю на новые размышления. А один взгляд на Шурочку Коллонтай ответил бы на ее вопрос…

Короткостриженная, с задиристой прической, волнистыми волосами, моложавым энергичным лицом и белой шеей, украшенной украинским намистом. Облик секс-символа Октября резко контрастировал с бесформенными пролетарскими нарядами ее слушательниц — платье Коллонтай ладно облегало чудесную фигуру, движения, голос, слова были энергичными и почти завораживающими.

— Сексуальный акт — такая же естественная потребностью здорового организма, как утоление голода и жажды, — неистовствовала Шурочка. — Чем богаче личность, тем любовь многограннее, красивее, богаче, тем меньше места для узкого сексуализма. В будущем любовь будет разлита во всем. Любовь — творчество, выявление лучших сторон своего «я», дает удовлетворение. Любовь без возможности себя проявить — мука… Но мы, новые женщины, больше не желаем страдать!

Даша Чуб зааплодировала первая. Тысячи людей, в основном молодых, заполнивших зал цирка, громогласно зарукоплескали вслед за ней. Выступавший перед товарищем Коллонтай первый соратник Ленина Лев Троцкий не смог высечь из публики и десятой части подобного энтузиазма.

— Правильно, правильно! — вскрикнула Даша. — Ну ведь правильно она говорит!.. Слушай, может, мы погорячились с Отменой?

— В новом обществе женщина отбросит устаревшую мораль и будет сама выбирать себе партнера. Отвергнет так называемую честь…

— Классная барышня, — кивнула Даша. — Я всегда говорила — что хорошего в этой чести? Раз с мужиком переспала — чеши на панель. Случайно забеременела — вешайся! Ушла от мужа — бросайся под поезд, как Анна Каренина. Потому что ты, видите ли, утратила честь.

— Еще наша землячка Изида Киевская говорила, — вскрикнула Шурочка, — что, обвиняя женщину в утрате ложной чести, буржуазное общество само толкало ее на панель. Или под поезд, как Анну Каренину. Изида Киевская — это храбрая женщина, первая выступила в борьбе за наши права. Теперь каждая из нас должна стать такой, как она. Мы поднимем ее знамя! Мне выпало счастье познакомиться с ней лично. Она пала в революционной борьбе…

Впервые за последние три часа Даша почувствовала, что совершенно протрезвела.

— Где я пала? — У пилотессы сделалось такое лицо, будто на голову ей упал кирпич. — Когда это она познакомилась с Изидой? — еле слышно спросила она, поворачиваясь к Акнир.

Ведьма быстро ткнула ее локтем в бок.

— Нет, я просто хочу знать! — повысила голос Чуб. — Я хочу познакомиться с ней и спросить… Я им что — Тарас Шевченко?

— Вы хотите познакомиться с товарищем Коллонтай? — вопрос прозвучал справа, и Чуб обернулась.

В соседнем кресле восседала рыжеволосая женщина в кожанке.

— Товарищ Роза, — представилась соседка по креслу.

Ее подбородок и шею прочертил кривоватый и длинный шрам. Но странным образом шрам не портил ее — скорее делал интересной, интригующей. Ее можно было назвать красивой. Но красота казалась несущественной, она привлекала иным — взглядом, темным, спокойным и властным. Таким же смотрела на мир Катерина Дображанская. Однако во взоре товарища Розы было что-то еще — трудноопределимое…

— Я могу познакомить вас с ней, — сказала она. — Товарищ Коллонтай проживает вместе со мной в гостинице «Континенталь». Это тут, рядом. Идемте, — рыжая встала.

Она вела себя как человек, привыкший повелевать. Но Даша, к чужим повелениям совсем непривыкшая, не сдвинулась с места.

— Мы подождем ее там. Там мы сможем поговорить с ней без всей этой толпы. Или вы хотите послушать еще? — снизошла до вопроса товарищ.

— Нет, пожалуй, — прислушалась к своим пожеланиям «павшая в борьбе». — Мне срочно нужно выпить. Там в гостинице есть бар или кафе?

— Еще какое! — отозвалась Акнир.

«Еще какое» кафе оказалось знаменитейшей киевской богемной кофейней «Х.Л.А.М.» — расшифровывающейся как «художники, литераторы, артисты, музыканты».

Даша Чуб с любопытством посмотрела на вывеску с летящим человечком-Икаром и прочла надпись на фронтоне: «Войдя сюда, сними шляпу, может быть, здесь сидит Маяковский».

— Слушай, а что, он и правда там может сидеть? — возбудилась она. — Маме моей надпись понравилась бы. Я говорила, что у меня мать — маяковка? Всю жизнь изучала Маяковского… Тут водка есть?

— Только морковный чай, — не отрывая глаз от лежащего перед ним исчерченного строчками листа бумаги, отозвался крупноносый и золотоволосый молодой человек за столиком рядом. Сидевшая с ним некрасивая стриженая девушка в измазанной масляной краской робе недовольно шикнула на друга.

— Чай из морковки? — удивилась Чуб. — А разве морковку заваривают?

— Я достану вам водки, — непререкаемо сказала товарищ Роза. — Садитесь пока, — снова приказала она. — Сейчас я вернусь.

— Странная тетя, — Чуб уселась за стол у стены и в упор посмотрела на Акнир. — Так, теперь быстро выкладывай, когда это я паду в борьбе? Я что, погибну, как Маша?

— Ты эмигрируешь, — сухо просветила ее ведьма. — Осенью 1917 уплывешь в США и попадешь там в больницу. Киевица не может жить без Города, — пояснила она, — не может и умереть… Это страшная мука. Ты надолго исчезла из виду. Тут тебя посчитали погибшей. Большевики провозгласили тебя павшей в борьбе. Тебе даже поставили памятник…

— Где? — заинтересовалась Чуб.

— На Царской площади.

— Так это я там стою? — вскинулась Даша. — А почему я совсем на себя не похожа? Почему у меня в руках ружье, а на лбу звезда? И где потом делся мой памятник?

— Его разрушили деникинцы.

— Вот сволочи! — обиделась Чуб. — А большевики — молодцы. Дизайн подкачал, но в целом приятно… А знаешь, — повертела она головой, — мне здесь даже нравится. Так весело. Так по нашему. Секс — вовсе не грех, как утверждает церковь. И нагота — не грех. И аборты. И женщина не должна заморачиваться из-за всякой там несчастной любви. И может, я и правда знакома с Коллонтай. Разве всех поклонниц упомнишь? Иначе почему она так здорово, правильно все говорит, будто…

— Получила в наследство Лиру амазонок. — Акнир улыбнулась. — Ты ж не закончила историю Лиры.

— Я могу, — уверила Чуб. — Когда амазонки стали ведьмами, Киевица Марина, которая вечно во всем виновата, перевезла Лиру в Киев. А десять столетий спустя другая Киевица, с дурацким именем, которого я не помню, отдала Лиру слепым…

— Персефона, — подсказала Акнир. — Родная сестра моей прабабушки Ольги. Ольга была против. И Персефона убила ее. Во всяком случае, так говорят…

— А Лиру нашла Анна Ахматова и стала писать стихи… И стала супер-пупер поэтом. В прошлой редакции… теперь суперовая я. Я ничего не забыла?

— Кроме самого главного. Лира вместе с твоей Анной Ахматовой и родила революцию…

— Разве?

— Как и обещала! — вернувшись, товарищ Роза поставила на стол два стакана и ловко наполнила их — по-видимому, заполучить в ХЛАМе бутылку водки было делом нелегким, но она справилась с ним. — Выпьем за знакомство!

— Давайте, — знакомиться с Коллонтай Даше уже не хотелось (хотелось продолжить начатый с Акнир разговор) и, опустошив стакан «за знакомство», Чуб принялась подыскивать предлог для немедленного его завершения. — О, — углядела она афишу на соседней стене, — спектакль Леся Курбаса… Класс. Пошли посмотрим. Еще успеем…

— Вы ведь Изида Киевская, — сказала женщина вдруг, проигнорировав Дашину реплику. Ее голос звучал повелительно. — Я вас сразу узнала. Со мной служила ваша соратница. Бывшая княгиня Шаховская, первая военная летчица.

— Да она, — поджала зубы Изида, — даже толком никогда не летала. Только романы в авиотряде крутила. А после…

— Знаю. Ее обвинили в шпионаже. Царь заменил ей смертную казнь на пожизненное. Теперь она с нами… Но она вам не чета! Я видела три ваших смертельных трюка. Не думала, что вы такая… молодая. Вы как Коллонтай. Говорят, в юности она выглядела старше своих лет, а в 35 стала казаться 30-летней. Знаете, сколько ей сейчас? 45 лет!

— Сколько?!

— А больше 25 не дашь, как и вам. Недаром ее ведьмой зовут. Вас тоже…

— А вас? — показала зубы Землепотрясная Даша.

— И меня, — рыжая товарищ засмеялась. Ей явно понравилась Дашина реплика. — Нас всех. И Женю, и Фиру, и Лару. Она даже родилась 1 мая на Вальпургиеву ночь. И такая красавица… Вы слыхали, что именно Ларочка Райслер поднялась на крейсер «Аврора» и приказала дать залп к началу октябрьского восстания?

— Восстание начала… Ларочка Райслер? — Чуб опустила удивленное слово «какая-то».

— Вы ж ее знаете.

— Откуда?

— Она обожает ваши стихи. Говорит, они помогли ей прояснить смысл ее жизни. Она даже писала вам письма.

— Не знаю… Мне столько баб пишет. Я не читаю, — ощерилась и отодвинулась Чуб. — При чем тут вообще мои стихи к революции?

— Я только хотела сказать, что теперь всех нас зовут ведьмами. И не без оснований! — товарищ Роза внезапно засмеялась, запрокинув голову, кривой шрам на ее шее изогнулся в ухмылке. — И вас, и Лару, и Шуру. А товарищ Роза во-още назвала себя Демоном.

«Во-още» рыжая произнесла, точно копируя Дашину интонацию.

— Роза — это вы о себе? — угрюмо спросила та.

— Роза Землячка. У нас в революции сплошные Розы… Она, я, Люксембург. А у роз есть шипы. Землячка ведь и ваша землячка. Вы тоже родом из Киева? — товарищ опрокинула второй стакан и помрачнела лицом. — Не нравится мне ваш Город. Видно, для ведьм здесь слишком много церквей, — опять засмеялась она. — Однажды мы снесем их все! Правильно товарищ Евгения Бош в 1917 году перенесла правительство в Харьков…

— Бош? — где-то Чуб слышала это имя, и не только в магазине бытовой техники.

— Глава первого советского правительства Украины, — отчеканила Роза.

— Наше первое правительство возглавила женщина?

— Так вы из-за границы, — сделала вывод товарищ. — Иначе бы вы не могли не слышать про Женечку Бош. Она же — легенда. Символ революции в ваших краях. Как Шурочка в Петербурге… Не зря говорят: в стране только два настоящих революционера — товарищ Ленин и товарищ Коллонтай. Что б он без нее делал…

— И что бы он делал? — Даша помнила, что жена Ленина носила другую фамилию. Но что Ленин делал с Шурой за спиной у жены и делал ли что-то — так далеко ее исторические познания не распространялись.

— Ничего. Ничего без нее бы не вышло… Вы сами знаете, Шура тоже уважает ваши стихи. И товарищ Роза Землячка. А я…

Товарищ Роза № 3 замолчала. На небольшой эстраде кофейни крупноносый молодой человек, вскользь просветивший Чуб по поводу морковного чая, как раз читал свое стихотворение:

— Поэты, — презрительно протянула товарищ Роза, — самый хлипкий из всех материалов. Можно сломать двумя пальцами. Хотите правду? За ваши стишки я б вас расстреляла как контру. Но вы ведь не поэтесса… Вы — авиатор! Я видела вас в небе. Вы — лучшая. Вы ничего не боитесь. Я всегда хотела быть такою, как вы… Понять, что вы чувствуете там, — она подняла палец вверх. — На вершок от смерти. Вы хотели пойти в театр… Так приходите лучше сегодня ко мне. У меня — настоящий театр. Революционный! Вы увидите незабываемое зрелище. Придете?

— Так вы режиссер, — властные повадки товарища Розы разъяснились. — А красивые парни у вас там имеются?

— Для вас найдем самых красивых. Вы каких предпочитаете? Блондинов, брюнетов?

— Они у вас, верно, покладистые, — понимающе осклабилась Чуб.

— Покладистей не бывает, — проявила ответное понимание Роза. — А знаете, у меня в театре на стене висит ваш портрет. Если бы я не была большевчикой, я б сказала, что боготворю вас… Возьмите адрес, — женщина быстро написала на салфетке «Розы, 13». — Мне нужно идти. Я буду вас ждать. Вы поймете — мы с вами похожи…

Проходя сквозь площадь Льва Толстого, Катя помянула горьким вздохом отменный жилой дом Городецкого, лишившийся за столетие декора. Теперь № 25 стоял полуголый — мало отличимый от большинства безликих киевских зданий.

Киев лишился лица.

Свернув на Большую Васильковскую, г-жа Дображанская сделала еще три десятка шагов и, скользнув в хорошо известный ей по ХХI веку антикварный салон «Модерн», оказалась прямо у цели — горделиво возвышавшегося у входа массивного символа сего заведения — дивана в стиле Модерн с высокой спинкой в виде каштановой короны.

— Екатерина Михайловна, — немедленно бросился к Кате директор салона Виктор Арнольдович, элегантно-седовласый, с холеным лицом, теплой улыбкой и прохладными глазами. — Как я рад вас видеть!..

На памяти Кати они расстались при весьма безрадостных обстоятельствах, но может ли она доверять своей памяти, Катерина больше не знала, потому предпочла не поднимать эту тему. Вдруг в числе иных изменений они видоизменили и это?

— Да-с, да-с, дорогая и драгоценнейшая наша покупательница, — усугубил антиквар свои заверения в совершеннейшем к Кате почтении.

Старорежимная речь его показалась Дображанской нелепо искусственной — как новые вещи, неумело подделывающиеся под старину.

— Есть несколько прелестных вещиц, как раз по вашему вкусу, — Виктор Арнольдович махнул рукой вправо.

Но Катя невольно взглянула налево, туда, где на полке шкафа-витрины возвышалась премилая лампа.

— О! Ар Нуво, — вкусно щелкнул языком директор, нимало не расстроенный левизной Катиный взглядов. — Или, как говорят в Австрии и на западной Украине, Сецессион. Он же Югендштиль, Тиффани, стиль Либерти, — иностранные словечки сыпались из его рта леденцами — одно слаще другого (каждое равнялось очередному нулю в ценнике!). — Или просто Модерн. Конечно же, вы с вашим отменным чутьем не могли не заметить эту редчайшую вещь… Это Иосиф Маршак. Наш киевский Фаберже.

— Знаю. Я недавно почти такую купила. Еле дождалась, пока их начали выпускать…

— Вы ошибаетесь, — мягко промурчал директор, — это 1913 год.

— Ну да, ну да… — не стала спорить с ним Катя. — Пожалуй, возьму, для пары, — решительно подсластила атмосферу она, равнодушно скользнув взором по ценнику.

— Если вас интересует Маршак, позвольте показать вам еще одну изящную штучку, — в руках директора словно по волшебству появилась атласная красная подушка, на коей возлежал серебряный кулон-модерн — сплетенный в символический узел серебряный чертополох, очень похожий на множество лепных завитков, виденных Катей сегодня.

— Беру, — Дображанская даже не стала спрашивать, сколько он стоит. Просто сгребла штучку с атласа, положила в нагрудный карман и перешла к делу. — Однако я пришла к вам не за этим. Меня интересует ваш диван.

— Но, драгоценнейшая Катерина Михайловна, — почти испуганно прожурчал директор, — ведь вам преотлично известно, что он не продается. Это, можно сказать, эмблема нашего заведения…

— Собственно, — успокоила его Катя, внимательно рассматривая изукрашенную каштанами спинку дивана, — меня интересует не приобретение. Скорее, его происхождение… Из того, как вы им дорожите, я позволила себе предположить, что он имеет для вас особую ценность.

— И вы не ошиблись! — возрадовался такому повороту директор. — Смею заверить, происхождение его прелюбопытное. Не далее чем вчера ко мне приезжали с телевидения, как раз по поводу этого предмета. В 1917 году диван этот изволил стоять в кабинете самого профессора Ивана Сикорского. Нашего киевского Фрейда…

— Фрейда? — не поняла параллели Катя.

— Ах да, у вас же нет детей, — сыскал ей оправданье Виктор Арнольдович. — Иначе, я не сомневаюсь, вы бы не только знали, но и использовали методику нашего всемирно известного Нобелевского лауреата.

«Всемирно известного?.. Нобелевского лауреата?» — вновь переспросила Катя уже про себя.

— Вы говорите об Иване Алексеевиче — отце авиаконструктора? — уточнила она на всякий случай.

— Как приятно общаться с образованной дамой! А еще говорят, нынешние богатые люди не имеют ни знаний, ни вкуса. Не далее чем вчера я заверил журналистов, что все мои клиенты…

Директор принялся расточать витиеватые комплименты в адрес своих постоянных покупателей — чем дороже были покупки, тем слаще отзывы. И Кате, в секунду приобретшей две вещи от Маршака с выводком надутых нулей, досталось сласти больше всего. Но Дображанская не слушала.

«Вот оно как, — думала она. — Не было дела Бейлиса, не было позора, не было болезни. И вместо того, чтоб хворать, профессор написал перед смертью нечто великое… и премиальное. Забавно устроена жизнь».

— Позвольте вам кое-что показать, — прервала директора Дображанская, доставая из сумки фотографический снимок Анны. — Взгляните на этот портрет? Узнаете?

— Бог мой, — всплеснул руками Арнольдович, — это же он, наш красавец!

— Или очень похож…

— Нет, нет! — в безмерном возбуждении вскрикнул директор. — Фото несомненно сделано в кабинете Сикорского. Минуточку, — привычным жестом он сорвал с полки дивана-эмблемы книгу, открыл в заложенном месте. — Вот фотография профессора на нашем диване. Видите! — видимо, демонстрировать близкое знакомство их символа с седалищем киевского Фрейда было ему не в первой. — Вы видите? Сверху та же картина! А на ней те же птицы…

— И верно, — Катерина положила на соседнюю страницу черно-белое фото Ахматовой, склонилась над снимками.

Сложив руки на груди, белобородый профессор восседал на том же самом предмете интерьера — разве что чуть левее, так, что каштановая корона была не над головою, а сбоку. Но самое главное — в верхней части снимков профессора и поэтессы и впрямь красовалось одно и то же невзрачное и весьма прозаичное полотно с летящими утками.

«Профессор И. А. Сикорский в своем кабинете», — прочла Катя надпись под фото.

Г-жа Дображанская подняла придирчивые глаза на местный диван и сдержала сатирическую улыбку. Не было никаких сомнений, эмблема салона зря записалась в друзья к Сикорскому-старшему. Похож, да не он, — копия, сделанная лет на десять позже, быть может, уже в период НЭПа — каштановая корона грубее и меньше, полки расположены чуть иначе.

Но Катерина Михайловна не намеревалась крушить чудесный и хлебный миф сего заведения, тем паче, что именно ложь помогла ей прознать правду, схватив ускользающий ахматовский хвост…

«В клинике психических эпидемий Сикорского занимаются дежавю. Не удивительно, что, как и мой Митя, Анна страдала этой „болезнью“. Не могла не страдать — мы ж всю ее жизнь переписали!»

— Интересно, кто эта женщина? — полюбопытствовал директор, разглядывавший тем временем Катино фото.

— Поэтесса. Анна Ахматова.

— Видимо, не слишком известная. Я не слыхал о ней.

— А Изиду Киевскую вы знаете?

— Помилуйте, Катерина Михайловна, — аж оскорбился директор, — кто же не знает Изиду Киевскую? Она наша гордость. Гордость Киева. Гордость страны…

Катины соболиные брови вразлет слились в одну линию:

— Вот и попробуй так Анну найти. Плохо дело, — вздохнула она.

— А вы не пробовали поискать в Интернете? Там сейчас чего только нет… «Юзай гугл», как изволит изъяснятся мой сын.

— В Интернете? — оценила предложение Катя. — Как я забыла о нем… Вот чего там не хватает!

— Где?…

— Вы не позволите мне воспользоваться вашим компьютером?

— С моим превеликим удовольствием, — улыбнулся директор дорогой покупательнице не менее дорогого Маршака-Фаберже и сделал приглашающий жест в сторону своего кабинета.

В Городе уже стемнело, когда Чуб и Акнир вышли на улицу Карла Маркса и спустились на Думскую-Советскую площадь. Крещатик озаряли скупые огни. Но окна кафе Семадени, напротив Думы, горели как прежде, и название кофейни было прежним, и это казалось странным.

На стене висел масштабный плакат. Женщина с воинственным лицом пронзала вилами зад убегающего белого генерала. Под картинкой была подпись:

— Так тебе и надо…. Не хрен мой памятник гробить, — позлорадствовала Даша. — Бабы за меня отомстят…

Дашина гипсовая ипостась стояла вдалеке на фоне бывшего Царского сада.

— Неужели это я вдохновила? — сменила тон она. — Их всех? Я ведь даже не писала эти стихи…

— Ты читала их, — сказала Акнир. — И летала. Ты стала даже ярче Ахматовой. Стала их Богиней. Но дело не только в полетах, не только стихах… дело в Лире амазонок. Она оказалась в мире слепых. И женщины почувствовали это. Они подняли головы. Нам больше не нужны были ведьмацкие метлы — мы летали открыто на аэропланах. А когда грянул сентябрь — так амазонки открыто оседлали коней и взяли оружие…

— Октябрь грянул, — поправила Даша.

— Помнишь, когда Анна Ахматова нашла Лиру в Царском саду? — внезапно спросила Акнир.

— Зимой.

— В канун 1 января, — напомнила ведьма. — Под Новый год. По новому стилю 13-го… А когда Богров чуть не подстрелил Столыпина?

— Тоже на Новый год, но другой… 1 сентября 1911! — охнула Даша. — В день чертополоха.

— Мало кто знает, что Революция на Украине произошла на месяц раньше, чем в Питере. Еще в сентябре атаманша Маруся Никифорова свергла временных и установила в родном Запорожье власть большевиков. Знаешь, как она это сделала? Агитировала рабочих. Ее посадили в тюрьму. На следующий день все заводы в городе встали, все люди вышли на площади с лозунгом «Верните нам нашу Марусю». Бунт был столь тотальным, что правительство сбежало само. Смена власти произошла без единого выстрела. Впервые в истории Революцию сотворила Любовь.

— Вот это да! — открыла рот Даша.

— Так же, как и революцию в Питере. Ни одному агитатору не удавалось склонить на сторону большевиков моряков Балтийского флота. Без их поддержки октябрьский переворот был невозможен. Тогда Ленин послал к ним красавицу Шуру Коллонтай. Она буквально влюбила матросов в себя, а заодно и в дело революции…

— Ух ты!..

— А кто уговорил Ленина сделать древний киевский праздник официальным коммунистическим праздником 8 марта? Наша Шура. Наследница древнего малороссийского рода Домонтовичей, дочь генерала из-под Чернигова. Кто спровоцировал небезызвестное тебе первое киевское восстание большевиков — киевская большевичка Евгения Бош. Раньше вы сватали парней и избивали мужчин, теперь киевлянка Роза Землячка, взявшая имя Матери-Земли, в свои сорок лет ежевечерне выбирала себе партнера на ночь из числа молодых красноармейцев. Она же перебила в Крыму сотни офицеров, топила их кораблями. Что это было, как не месть за истребленных в Крыму амазонок?

— Ты хочешь сказать, — приглушила голос Чуб, — что революцию сделали мы… украинские ведьмы?

— Слепые женщины. Они проснулись и вспомнили, в чем суть каждой из нас. Лира всегда вскрывает в нас истинную суть. И берет за то свою плату. Революция была кровавой…

— Революция амазонок.

— Знаешь, когда отмечают праздник бабьей святой Параскевы Пятницы?

— Праздник Макош?

— Между двумя главными пятницами года — 25 октября и 7 ноября.

— Революция по старому и новому стилю?! — едва не подпрыгнула Даша. — Ну ни фига себе праздничек Мамы отметили!..

Даша вновь посмотрела на плакат — несокрушимую даму, сражающуюся с грозными вилами в руках, и прикрыла глаза… перед взором пробежал кинофильм.

Красавица Шура звала матросов на бунт, красавица Райслер стреляла из Авроры, оповещая мир о начале октябрьской революции, которую атаманша Мария начала еще в сентябре… Бош вела на Киев войска и возглавляла первое советское правительство — став первой женщиной-главой со времен свергнутой с пьедестала Ольги. А над ними всеми парила тень Изиды Киевской — кружила на аэроплане, высилась в виде памятника, царила в эфире в виде бередящих души стихов…

Но все эти имена — Шуры, Лары, Марии, Розы и, возможно, даже ее, Дашино, были затерты, забыты, известны одним знатокам, в отличие от мужских — Ленина, Троцкого, Сталина…

— Но почему нигде не сказано, что это все мы? Женщины? — спросила она.

— Знаешь, почему среди историков до сих пор ходит слух, будто атаманша Маруся была гермафродитом? Потому что им нужен член… Они до сих пор не могут поверить, что существо без члена могло совершить революцию! Слепые не верят в ведьм, не верят в силу женщины, в силу природы. Красные признали женщину равной во всем. Первая женщина-космонавт, первая женщина-капитан, первый в мире закон о праве на аборт… Но они считали ее только соратницей. Они не поняли — мы просто использовали их. Они не сильно отличались от прежних мужей, которые считали, что женщина — некий декоративный предмет, вроде фикуса в углу, стоит себе там и не отсвечивает, красота архитектуры — просто изыски, а Великая Мать — милый пейзаж за окном, призванный услаждать их взоры. Но чем глупее, чем слабее, чем ничтожнее мы кажемся им, тем скорее мы победим.

— Чертополох, — сказала Даша и смутилась. — Но мы же не победим. Если мы закончим Отмену, Нового Матриархата не будет. Послушай, а вдруг твоя мать отказалась отменять революцию из-за этого? Она хотела, чтоб женщины были свободными…

— Я думала про это, — призналась Акнир. — Жаль, конечно, если Нового Матриархата не будет. Ужасно жалко. Но что теперь делать… Что бы ты сделала на моем месте, если бы речь шла о твоей матери?

— Не знаю… Но если бы я была на месте твоей мамы, я б точно предпочла умереть за свободу. И если б моя дочь помешала мне совершить этот подвиг, то я…

— Что? Говори…

Чуб осеклась.

Вниз по бывшей Институтской, а нынешней улицы 25 октября ехала телега, наполненная изуродованными мертвыми телами.

— Что это? — еле слышно сказала Чуб.

— Актеры театра Розы Шварц, — сказала Акнир. — К сожалению, это театр одной роли.

— Розы Шварц. Нашей Розы?

— Она чекистка. Самый страшный из киевских палачей…

— А княгиня Шаховская? Первая военная летчица?

— Работала следователем в киевском ЧК. Странно, что ты еще удивляешься. Я ж объяснила тебе.

Чуб огляделась. Ей вдруг показалась, что все люди ослепли, или напротив — люди остались нормальными, а страшное видение предстало лишь им двоим, сковырнувшимся с ума. Редкие прохожие не обращали на трупы никакого внимания, как будто мимо ехал трамвай или машина с молоком.

— Я думала, она режиссер-постановщик. А она приглашала меня…

— Посмотреть на пытки. Весьма распространенное по нынешним временам развлечение. Лучшее шоу сезона. Она не врала, у них там целый театр, со сценой, с бархатными креслами. А на сцене весь вечер кромсают людей…

— Она думала, мне это понравится?

— Ведь ты — ее кумир.

Телега проехала мимо них. Глаза Чуб прилипли к обнаженной женской руке, красивой, с тонкими запястьями — лежащая на спине, поверх других мертвых тел, женщина казалась спящей и казалась знакомой. А секунду спустя Даша узнала ее — красавицу, сидевшую с ними тут же в кофейне Семадени в 1917 году, поднимавшую шампанское за революцию… за новые времена.

Неужели это и правда она?

Второй руки у красавицы не было. На ее груди не было кожи.

— Пойдем, — мертвенно сказала Чуб.

— Куда?

— В ее долбаный театр. Сейчас я покажу ей настоящее шоу. Сейчас я покажу, кому они поставили памятник!

— Пойми, — ведьма отпрыгнула в сторону, — нужно ликвидировать не Розы, 13, а вот эту дату, — Акнир показала на название улицы:

— Уйди от меня! Ты должна была сказать сразу! — зарычала Чуб, бросаясь к Акнир. — Я их урою… Разорву на куски. Идем! — Даша схватила ведьму за руку, потаенное золото, обнимающее руку Акнир, блеснуло из-под рукава. Девчонка попыталась вырвать запястье — но не успела.

Грянул гром. Небо разрезали две крестообразные молнии. Одна из них ударила в гипсовую статую женщины с ружьем, разорвав ее на сотни кусков. Сзади послышался воющий человеческий крик.

Дальше была темнота — красная, наполненная множеством криков, точно Даша попала прямо в ад, где стоял памятник Дьяволу, бывшему на поверку рогатой богиней Макош.

Компьютер антиквара был под стать его ретрокабинету. Экран оправлен в корпус из красного дерева, на вырезанной из того же благородного материала клавиатуре сияли золоченые буквицы. Подобный изыск наверняка влетел Арнольдовичу в копеечку и натолкнул Катю на мысль ценой в миллион…

— Вы делали эту вещь на заказ? Здесь, у нас? Я могу узнать имя мастера? Желаю одну безделицу соорудить… То есть хочу сделать одну цацку.

— Я весь к вашим услугам. Сейчас дам вам визиточку, — засуетился директор.

Катя нашла поисковую систему, ввела имя «Анна Ахматова», нажала на «поиск». Результат был почти нулевой. Пара однофамильцев: «Женя Ахматов — замечательный фотограф…», «Паша Ахматов на фестивале зимнего экстрима…»

Затем, больше из пустого любопытства, Катерина Михайловна набрала имя «Иван Сикорский». Гугл сразу выбросил множество ссылок. «Иван Сикорский. Википедия», «Иван Сикорский, биография», «Иван Сикорский, нобелевский лауреат, детская психология…»

Взгляд зацепился за одну:

«Одной из жертв стал всемирно известный психиатр Сикорский. Страшная смерть… в доме на Садовой, 5, или Катерининской, 13…»

Катерининская, 13 — дом с чертополохом и дивными розами, уже исчезнувший с лица Киева, навеки утратившего свое модерновое лицо.

Дображанская оживила ссылку. Но «новое окно» не спешило заполняться информацией. Непонятно почему, Катя занервничала, положила руку на грудь. Отчего ей так беспокойно?

— А ведь наш диван — не ненастоящий. Реплика. Он просто похож. Он никогда не стоял у Сикорского.

Катя оглянулась. Странно поеживаясь, словно сгоняя с плеч колючий озноб, директор смотрел на нее.

— Что-что? — не поняла причин столь внезапной откровенности Катя.

— А профессор Сикорский — просто легенда, бесплатная реклама. Сами понимаете — имидж, журналисты… Я их брата давно раскусил. Им ведь тоже все равно, правда то или нет, им тоже нужен миф — тема для репортажа…

Речь директора была такой непривычно простой, а правда такой внезапной и ненужной, что Катя не нашла что сказать. Она даже не спрашивала его ни о чем.

— Кстати, вы случайно не знаете, — спросила она, только чтобы заполнить неловкую паузу, — что случилось с домом на Катерининской, 13? На нем еще были розы… Когда его снесли? И при чем здесь Сикорский?

— Он погиб там, — непонятно отчего директору сразу стало легче. — В революционные годы киевляне не зря называли Катерининскую самой длинной улицей в мире. По ней можно было уйти и не вернуться уже никогда. Там была пыточная. Розы Шварц. Известной чекистки.

— Розы Шварц? Роза в доме с розами?

— И даже на улице имени Розы. В 19 году Катерининскую переименовали в улицу Розы Люксембург.

«Роза, — услужливо напомнила память Кати, — символизирует абсолютную женскую власть».

— А потом подпольщики взорвали его. Дом буквально взлетел на воздух. Загадка истории.

— В чем же загадка? — не уразумела Катерина Михайловна.

— Вы действительно никогда не слыхали? — неподдельно удивился директор. — Никто до сих пор не знает, кто это сделал. Против красных были настроены многие. Вернее, все — войска директории, Петлюры, белогвардейцы. Да и гибель нобелевского лауреата в подвалах киевского ЧК наделала в мире много шума. То был самый разгул красного зверства… Удивительно другое — кто смог сделать такое? В один прекрасный, точнее ужасный день — 13 июля 1919 года все красные были перебиты.

— 13 июля 1919, — повторила Катерина Михайловна, чувствуя, как у нее немеет спина, холодеет шея. — На следующий день после Брыксов? Петровок.

Вздрогнув, Катя взглянула на экран, где уже проявились красные буквы заголовка «Профессор А. А. Чуб. Страшная смерть Ивана Сикорского».

— Можно я распечатаю эту статью?

Директор кивнул, продолжая:

— И не просто перебиты… Растерзаны, разорваны на куски. Их тела валялись по городу. Свидетели видели, как головы Розы Шварц и ее помощницы Инесс Фарион катились по Институтской вниз. На следующий день армия Деникина взяла город. Без малейшего сопротивления. Сопротивляться уже было некому. Но в своих мемуарах Антон Деникин честно отметил, что он не может даже предположить, кто мог устроить такое?

Копировальная машина, шурша, печатала текст. Катерина Михайловна смотрела на свои руки.

Она знала, кто мог сделать такое!

Катя могла сделать и не такое, если…

Темнота рассеялась только в гостиной дома на Большой Подвальной, 1.

Даша сидела в кресле, — напротив нее висел пронзенный стрелами дартса портрет княгини Шаховской.

— Почему я опять ничего не помню? — спросила Чуб. — Я что-то сделала?

— Правда не помнишь? Вот и хорошо… — сказала Акнир.

— Я что-то сделала? — повторила Даша.

— Ничего. Разрушила собственный памятник. Оглушила пару людей. А потом мне опять пришлось тебя оглушить. Ты чистокровная ведьма. Тобой нельзя управлять, как и нашей Великой Матерью.

— И это все?

— Все, — сказала Акнир и быстро отвернулась.

День выдался таким солнечным, что счастье показалось неотвратимым, и даже странно стало, с чего люди берут, будто жизнь тяжела и дурного в ней больше. В дурное не верилось, так же как в снег, измучивший город. Какой еще снег, был ли он?

Март вспомнил, что он по должности весна, и мигом навел свой порядок. Сугробы осели, почернели, растеклись, зажурчали ручьями — ручьи понеслись с киевских гор. Девичьи лица стали улыбчивыми, будто всем им приснился минувшей ночью вещий сон о прекрасном суженом…

Так уж устроен человек — он неотделим от земли, и стоит земному миру улыбнуться ему солнечным счастьем, ощущает счастье вместе с Землей. Не зная, что это чувство роднит его с тысячью пращуров, не отделявших себя от Великой Матери, праздновавших свой прилив счастья — самый-самый первый языческий Новый год — в первые дни весны, когда земля воскресает после зимней смерти и все начинается вновь.

И Саня тоже об этом не знал. Просто, идя к Изиде, он то и дело ускорял шаг, спешил и даже пару раз подпрыгнул и хлопнул в ладоши — его несбыточная мечта вот-вот должна была сбыться, и никогда еще в жизни не было ничего огромнее этой радости, необъятной, как небо, обещанное ему солнечным днем и летчицей-поэтессой в обмен на адрес филера.

Пуще всего Саня боялся, что примеченный им господин больше не объявится. Но, измучив Саню бесплодным ожиданьем, тот появился. Как водится, покрутился вокруг 13-го дома, потоптался и пошел себе прочь.

Оказалось, что обитает он неподалеку — на Рейторской, напротив больницы. Чем занимается — не поймешь. Но, следуя от Малоподвальной, на порядочном расстоянии от выслеживающего — не подозревавшего, что он и сам стал объектом слежки, Саня вновь представлял себя Пинкертоном и, полностью войдя в образ, задумался, а верно ли окрестил филера — филером? Ведь царя больше нет, нет и царской охранки. Кто же тогда поручил господину следить за загадочным домом? Снова загадка.

И мужчина, ее воплощавший, Сане определенно не нравился. Был он собой ни красив, ни дурен. Волосы русые, глаза светлые, настороженные, с нехорошей безуминкой — как у породистых нервных и злых лошадей. Взгляд незнакомца непрестанно рыскал, ощупывал прохожих, автомобили, дома, так, словно проверял мир на прочность — не шатается ли.

Чего проверять — и так ясно, шатается мир. Солдаты, следуя новому закону № 1, больше не отдавали честь офицерам, а порой и провожали их недобрым словцом. Новое — Временное — правительство амнистировало всех заключенных, тюрьмы опустели, а Город наполнили самые разнообразные неблагообразные личности, немедленно прозванные в народе «птенцами Керенского». В Петрограде прошла демонстрация женщин. В петроградских газетах требовали немедленного суда над низложенным царем… И Киев тоже подбрасывало, как пароход на волнах, — то в четыре, а то в шесть-семь баллов от грандиозных демонстраций, митингов, политических лозунгов:

«Долой правительство капиталистов!»

«Требуем мира!»

«Требуем права голоса!»

«Мы требуем самостийной України!»

«Да здравствует республика!»

Проводив подозрительно господина до Рейторской, Саня занял пост у больницы. Следовало убедиться, что он проживает здесь, а не так, в гости зашел. «Нату Пинкертону» повезло — ждать пришлось недолго. Спустя полчаса господин убедил Саню в том, что проживает по данному адресу, — он появился на улице уже в новом костюме. Тут Сане повезло второй раз — господин пошел прогулочным шагом через обширную Софиевскую площадь, и гимназисту не было нужды выбирать между двумя опасениями — попасться ему на глаза или потерять из виду, видно преследуемого было издалека.

В устье ТрехСвятительской улицы Саня сократил расстояние и, следуя за мужчиной, попал на Владимирскую горку. Тут малоопытному сыщику повезло в третий раз. Пустая и безлюдная на протяжении зимы, Горка несомненно сделала бы Санину фигуру заметной, как бельмо на глазу, и вынудила бы его прервать слежку. Но нынче первое, долгожданное весеннее солнце заманило сюда десятки горожан. И Саня без труда затерялся в числе гуляющих и митингующих.

— …да здравствует война до победного конца! — как раз кричал кто-то с возвышавшейся над горкой беседки с ажурной крышей, ставшей всеобщей трибуной. Но на кричавшего зло зашикали, зарычали:

— Ага… иди сам воюй…

— Долой войну…

Видевший это филер состряпал злую гримасу, но тут же ускорил шаг, и приблизившись к нему, Саня понял, кто заставил его торопиться — рядом с металлической беседкой стояла барышня в синем пальто и маленькой шапочке. Господин подошел к ней. Девушка, обиженная его опозданием, решительно развернулась и пошла к ограждению, отделявшему верхнюю террасу Горки от крутого обрыва.

Не долго думая, Саня последовал ее примеру — встал у перил, метрах в двух от парочки, сделал вид, что смотрит на Днепр. По реке плыли льдины, начался ледоход, и десятки людей точно так же, как Саня, стояли и смотрели вниз, завороженные пробуждением нового мира.

— Новый мир — будет миром свободы, всеобщего счастья, процветания, любви и добра… — кричал очередной митингующий.

— Я попросила вас о встрече, чтобы сказать вам, что со мной сделала ваша доброта, — услышал гимназист голос девушки. Ее слова уносил ветер.

Рядом с Саней пристроился какой-то мужчина — мастеровой, рабочий, вчерашний вор, по нынешним дням и не поймешь. Одежда вроде самая простая, а на руке крупный серебряный перстень с прозрачным голубым камнем. И, словно бы желая отодвинуться от него, Нат Пинкертон сделал еще один шаг к интересующей его паре.

— Если же вы, как и прежде, понимаете свой поступок как добрый, то знайте, из-за вас я стала страшною женщиной.

— Я не имел права жениться на вас, — глухо ответил мужчина.

— Вы так решили! — вспыхнула девушка.

— Да, я так решил, — спокойно согласился мужчина. — И вы также были вольны принять любое решение и стать кем угодно.

— Вот вы как рассуждаете?! — болезненно отозвалась барышня в синем пальто.

Саня не мог понять, насколько она хороша собой, слишком разгневанным было ее лицо с крупными пухлыми губами.

— Разве, причинив вам боль, я забрал у вас волю? — спросил филер. — Вы желаете наказать меня, обвинив меня в ваших страданиях. Что ж, на то воля ваша. Но мне, увы, сейчас не до них. И не до моей демонической личности. Меня во мне самом сейчас только одна черта занимает… трусость моя.

— Да, вы поступили со мной, как трус. Из-за какого-то глупейшего предсказания глупейшей гадалки… вы предали нашу любовь!

— Да, один раз я уже поступил, как трус. Я все понимал… но ничего не сделал… ничего. Воистину, трусость — самый ужасный из людских грехов. Страшнее предательства. Поскольку предательство часто вытекает из убеждения, пусть и ложного. Но заблуждение это одно… а видеть катастрофу со всей очевидностью и не предотвратить ее…

— Вам совершенно нет до меня дела, — с ужасом поняла барышня. Открытие впрямь ужаснуло ее — она отшатнулась, ее глаза расширились от боли и страха.

Она была права. Мужчина говорил, точно не слыша ее.

— Вы страшный человек…

— Я знаю, вы считаете меня плохим человеком, — кивнул он. — Но не приходило ли вам в голову, что злых людей просто не существует в природе… В одних обстоятельствах ты становишься злым, в других — трусом. Но может, в иной ситуации… я смог бы спасти… или вконец погубить этот мир.

— Вы обезумели, — охнула девушка.

— Я знаю, что скоро умру. Быть может, через год. Но это не имеет значения. Все, что интересует меня, произойдет в этот год. И вы не знаете, как много произойдет в этот год… Не знаете, что сейчас происходит на фронте. Летом мы окончательно потеряем армию и проиграем войну. Этого дьявольского приказа № 1 достаточно, чтобы утратить страну.

— Вы больше не видали ее? — резко спросила его собеседница.

— Откуда вы знаете, что я ищу ее? — впервые мужчина взглянул прямо на нее, впервые отреагировал эмоционально.

— Не знаю. Я чувствую. С тех пор вы думаете только о ней…

— Вы неправы. И правы… Последнее время я наведываюсь по одному адресу. Мне почему-то кажется, что рано ли, поздно она придет туда.

— Скажите мне правду, вы бросили меня из-за нее? Из-за этой роковой дамы? Неужели она так хороша?

— Да нет… впрочем… как посмотреть. Она вспоминается мне по-разному. Бывает, что и несказанно красивой. Трудно не считать роковой женщину, перевернувшую всю твою жизнь. А тем более рыжую, с именем самой Богоматери.

— Мы больше не увидимся с вами, — внезапно объявила девушка. — Я не понимаю, чего вы добиваетесь. Но почему-то мне жаль вас. Так жаль, что это чувство сильнее ненависти.

— Господа, вы слышали это? — на трибуну-беседку скакнул взъерошенный господин с кривоватым, треснутом пенсне на носу и газетой в руках. — Вы это читали?! — оттеснил он оратора, перекидываясь через перила. — Святой Отрок Пустынский пророчествует….

— Мы не признаем ваших святых, — обиженно вскрикнул оттесненный оратор с красным бантом на лацкане. — С помощью всяких святых Николай Кровавый вынуждал вас к подчинению. Ваш Отрок такой же подлый прихвостень царя и царицы, как и Распутин…

По рядам людей прошел грозный гул.

— Вы слышали? Он на Отрока нашего клевещет! — почти испуганно вскрикнул чей-то голос. — На НАШЕГО Отрока!

Возглас прозвенел как набат. Секунду тому оживленно внимающая оратору Владимирская горка взорвалась фейерверком злой обиды.

— Наш Отрок святой!..

— Это у вас там Распутин…

— Нашел, Иуда, на кого руку поднять… На Отрока нашего! Долой его!

— Геть! Геть!

Оратор, и впрямь поднявший руку под час последнего выкрика, так и замер с нелепо поднятой рукой.

— Ах ты паскуда… ах ты тварь засланная… — грозно, пронзительно громыхнул чей-то бас. — Ты вообще откуда таковский? В наших краях все знают, что Отрок — святой.

— Бейте его…

— Бей!

— Эг-г-гэгей!..

Оратор попятился назад — судя по искореженному страхом и удивлением лицу, он действительно был заезжим, совершенно не подозревавшим о силе несгибаемой народной любви к малопонятному месточтимому Отроку Пустынскому.

— Слушайте, слушайте… Господа! Товарищи!.. — закричал господин в треснутом пенсне, размахивая газетой, как флагом. — Наш Отрок пророчит… Такие, как он, — махнул он рукой в сторону пятящейся «засланной твари», — прибудут сюда отобрать нашу Веру! Нашу землю, наш кров. Придут украсть у богоспасаемого Города Киева благословенье небес… Они будут лгать нам и разрушать наши церкви… они будут убивать наших жен и детей и требовать от нас сатанинской жертвы…

— Так Отрок сказ-зал!.. — ахнув, какая-то женщина без чувств сползла на руки супруга. Тот принялся обмахивать ее своей шапкой, не сводя взгляд с оратора.

— Так я говорю… Вот что сказал Отрок: «Тех, кто пекся о вас, вас призовут ненавидеть. Ту, что утирала кровавые раны, провозгласят кровавой преступницей. Те, чьи руки в крови, кто окрестил себя красными, пожелают прогнать их из Города, как прокаженных. В обмен на свою ложь они потребуют зло. Но Святой Город восстанет…» Господа, Город восстал! Сегодня киевский совет солдатских и рабочих депутатов самовольно издал приказ всем членам бывшей императорской семьи покинуть Киев. Солдаты уже громят редакцию газеты, призвавшую их признать врагами народа и утопить в грязи всех Романовых, вдовствующую императрицу и княгиню Ольгу…

Ольгу?

Дальше Саня не слушал — бежал со всех ног. Только сбегая по Трехсвятительской вниз, он вспомнил, что совершенно забыл про филера и барышню.

Город восстал.

На Царской площади трое солдат схватились с рабочими-арсенальцами. По Александровской вверх уже шел крестный ход. Люди несли иконы и флаги. Крещатик гудел, вопил и кричал. Думскую площадь заполонили толпы митингующих — люди с дешевыми иконками Отрока Пустынского, архангела Михаила, вырезанными из газеты портретами императрицы.

— Отрок… вы слышали… Отрок сказал… — неслось отовсюду.

— Долой антихристов!

И тут уж, пожалуй, следует рассказать, что случилось 3 числа…

В тот день, когда, узнав про манифест-отреченье царя, Саня прибежал в госпиталь к царской сестре — великой княжне Ольге, Ефим Петрович и другие солдаты плакали вместе с их Оленькой, как малые дети. А сестру милосердия, дерзко поздравившую княгину с отречением, обозвали большевичкой и вытолкали взашей из палаты. Саня помнил лицо выталкиваемой, вывернутое от ненависти. И лицо санитара, схватившего ту за шкирки.

В тот день Ефим Петрович подвел Саню к Ольге. И Саня впервые заметил, что великая княжна на сносях.

— Малец вот… Сашкою звать. Он тоже… — неумело представил он гимназиста.

А Ольга тогда погладила его по голове и улыбнулась:

— Ничего. Ничего…

Нынче палата была странно пуста.

— Где же все? — спросил гимназист худого солдата. Кроме него в огромной комнате было всего человек пять или шесть, в основном те, что в беспамятстве.

— Все, кто может ходить, на площадь пошли. Только я вот… — солдат ругнулся — у него не было обеих ног, и было видно, что он ненавидит свои обрубки. — Видал? Сам врач нам газету вслух прочитал…

Саня схватил газету и дочитал пророчество Отрока.

— Но этого ж не будет? — спросил он испуганно.

— Не будет, — мрачно сказал солдат. — Тоже еще!.. Назвали себя «Совет солдатских депутатов». А с нами, солдатами, они посоветоваться не желают? Они Совет солдатский… а мы тогда кто? Их там всего двести душ!.. А нас тут у Оленьки четыреста будет, и всем она как мать родная была. А они… нашу Оленьку, кровавой пособницей…

— А где… где она?

— У матушки своей, во дворце. Она ж ребеночка ждет.

Саня с облегчением выдохнул воздух. Слишком впечатлил его рассказ Ефим Петровича о том, как два дня спустя та самая сестра, поздравившая Ольгу с горем, подкралась к ней сзади и с криком «Кровопийца проклятая» пыталась разбить банку с раствором кислоты на голове у княжны… Еле та увернулась.

«Ослепла она, что ли? — говорил Ефим Петрович потом. — Словно сама своими глазами не видела, что Ольга одно добро тут творит, ночами не спит, за солдатами ходит. Словно глаза, душу и сердце ей взяли да выкололи…»

Безногий солдат громко вздохнул:

— Она ведь для нас все равно что родная… Все наши ко дворцу побежали Ольгу и маму ее защищать.

А Саня приметил, что над койкой безногого появилась солидная табличка «Е. М. Дображанская». Гимназист знал, что подобных табличек в госпиталях немало — любой доброхот мог финансировать одну или несколько коек, которая тут же становилась кроватью его имени… Выходит, и красавице Катерине Михайловне тоже не чуждо милосердие.

— А тебе вот как скажу… — принялся митинговать безногий перед Саней, за неимением другой аудитории. — Кто я теперь? Инвалид, калека, комиссованный за полной ненадобностью… А царица-матушка сама ко мне приходила. Говорила, что не оставит меня, что меня профессии нужной научат… А они, они, которые прогонять ее вздумали, они как обо мне позаботятся?! Кто они тут такие?!!!

— Кадеты восстали, — в палату вбежал санитар. — Они окружили царский дворец. Сказали, что не отдадут им императрицу! — его глаза сияли. — Лаврский митрополит Владимир вышел на площадь…

— Точно не отдадут? — переспросил гимназист. — И Ольгу тоже?

— Не сомневайся, — санитар походя похлопал его по плечу. — Это вам не Петроград. Это — Киев!

— …а потом, когда к солдатам присоединились кадеты, и юнкера, и офицеры, и митрополит, и пожарные, тут уж комиссар Временного правительства окончательно в растерянность впал. Я самолично при их разговоре присутствовал. «Чего же они добиваются? — спрашивает. — Они что же, монархию восстановить хотят?» «Нет, — ему отвечают, — они хотят, чтоб императрица осталась в Киеве». Тут комиссар как закричит: «Что ж это за город такой! Что за город… С каких это пор солдаты с офицерами и попами братаются? По всей империи бунты, солдатня офицерье на столбах вешать желает, только отвернись — уже митинг… А у нас они, видите ли, решили вместе императрицу спасать! И все этот Отрок… Все Отрок!» «Прикажете арестовать его?» — спрашивают.

На этих словах Катерина Дображанская, стоявшая у окна, спиной к говорившему, обернулась.

Плешивый господин, живописующий события, происшедшие всего полчаса тому в кабинете комиссара Временного правительства, изменнически бегал глазами. Бывший агент охранного отделения, а ныне успешный делец Дмитрий Богров, имел собственную обширную агентурную сеть. Мастерски пользуясь некогда приобретенными навыками, используя метод кнута и пряника, ее милый друг Митя узнавал обо всех важных событиях тотчас и из первых рук.

— И что ж комиссар? — подал голос Дмитрий Григорьевич.

Был он высок, широк в плечах и отстраненно, лениво спокоен — Катя давно не могла разглядеть в нем того худого как щепка, мучительно-мятущегося юношу, вознамерившегося сгубить премьер-министра Столыпина. Да и не пыталась… Зачем? Еще тогда, шесть лет назад, она разглядела в этой растрепанной личности обещание превратиться из непредсказуемой огненной вулканической лавы в незыблемую глыбу.

— Комиссар аж руками на него замахал, — агент засучил руками, изображая испуганные жесты начальства. — «Побойтесь Бога, или уж не знаю в кого вы тут верите… Да если мы Отрока арестуем, киевляне в тот же день тюрьму по камням разберут. А нас с вами растерзают, еще и кол, пожалуй, в сердце воткнут, как антихристам». В общем, — подвел итог господин, — императрица и ее дочь, и два зятя останутся в Киеве. Со стороны Временного правительства ей гарантирована полная неприкосновенность. Солдаты, комиссованные с фронта как инвалиды, по собственному почину решили организовать дивизион по охране императрицы. От их имени с нами говорил некий полковник Машков.

— Кажется, я слышал о нем, — кивнул Митя. — Герой войны?

— Так и есть. Недавно лишился ноги. И теперь сам, так сказать, инвалид.

Командующий киевским военным округом распорядился выставить у дворца дополнительную охрану. В случае непредвиденных событий императрица сможет обратиться прямо к нему.

— А что сейчас там, в Петрограде? — поинтересовался Митя.

— Ох, там совсем не то, что у нас… Ничего не поймешь. Двоевластие. И кто правит — не ясно. У них Совет солдатский — великая сила. Временное правительство одно говорит, Совет другое… Один закон № 1, который они принять нас заставили, чего стоит…

— Благодарю, — в руку агента легла пачка купюр.

— Если еще какие-то новости будут… — агент суетливо спрятал пачку во внутренний карман пиджака.

— Я вам всегда рад. Приходите в любое время, — окончил Дмитрий Григорьевич и дружески пожал господину успевшую опустеть ладонь. Умение установить с агентом теплые дружеские отношения всегда считалось в охранке наиважнейшим талантом. Бывший агент подполковника Кулябко знал об этом, как никто другой — именно иллюзия человечности в их отношениях помешала Мите когда-то осуществить свое намерение и подстрелить своего шефа.

— А ведь забавно устроена жизнь… — сказала Катерина, едва господин вышел за дверь. — Поверни кто-то души этих людей другой стороной, те же самые солдаты могли б растерзать императрицу и Ольгу, как лютые звери…

— А мне вот что прелюбопытно бы было узнать, — отозвался Богров, — откуда вдовствующая императрица средства возьмет, чтоб содержать дивизион инвалидов?

— Иными словами, кто за всем этим стоит?

— Вот именно, моя королева. Что скажешь?

«Королева» — было сугубо домашним милым прозвищем Кати, вроде «птички» и «рыбки», и в голосе Мити не слышалось преклонения. И все же ей было приятно именоваться королевским титулом, и он знал об этом, и Катя знала, что он знает — понимает ее суть. За это-то она и любила его больше всего.

Дображанская слегка отдернула штору. Дом с Химерами царил на самой верхней точке Печерской горы — как корона над Киевом. Из его залы открывался восхитительный вид, и тот, кто стоял у ее окон, и впрямь мог ощущать себя настоящим королем — у его ног лежал весь Город. Внизу сиял огнями Крещатик, вверху — на противоположной горе — звенели колокольни Михайловского монастыря и Софии. У ног Кати собрался весь высший свет — к подъезду театра Соловцова подъезжали экипажи, коляски, моторы… Будто и не было сегодня днем бунта.

Катя припомнила, что Маша рассказывала ей о знакомом молодом человеке, пережившем в Киеве 10 переворотов, но, несмотря ни на что, каждый вечер под пулями ходившем вместе с молодой женой в кино…

Она привычно вздохнула — раньше на месте театра Соловцова сияло предивное чистое озеро. Все шесть лет Катя жалела о том, что, погнавшись когда-то за скорой наживой, не сохранила его за собой — продала землю застройщикам. Разве не бонтонно бы было жить в доме у озера — да в самом центре Киева?

— Совсем забыл, — на секунду лицо Дмитрия Григорьевича озарилось мальчишеской нежной улыбкой. — Я тебе подарок привез. Так, безделица… — Управляющий госпожи Дображанской извлек из пиджака предмет, очень похожий на карманные часики-луковицу. — Только это не часы. Пренеобычная вещь.

Катя взяла из его рук не-часы. В прорезях на верхней крышке виднелись циферки.

— Механизм предназначен… — начал пояснять даритель.

— Калькулятор, — улыбнулась Катя. — Первый калькулятор.

— Что ты сказала?

— Спасибо, милый, — Катерина слегка привстала на цыпочки, коснулась губами его щеки и пошла к расположившемуся слева высокому и плоскому шкафу.

Там, под стеклом, на крохотных золоченых крючках, изготовленных парижским ювелиром Картье, хранилась Катина коллекция редких часов.

— Так что скажешь, Катюша? — повторил Митя вопрос.

— Скажу, — Катя открыла стеклянную дверь, поискала глазами свободный крючок, — ты был прав, уверяя меня, что революция неизбежна.

— До сих пор не пойму, как ты, с твоим изумительным умом, могла отрицать столь очевидные вещи?!

Катя повесила первый калькулятор. Взяла свои любимые часики, завела их крохотным золотистым ключом. Ум Кати и впрямь походил на великолепный часовой механизм — верно поэтому коллекция часов и стала ее излюбленным хобби. Но, отрицая Октябрьскую, отрицая очевидное, она не думала — верила. Верила Маше. Хотя и в день объявленья Великой войны, и весь первый военный год, когда Киев вел прежнюю спокойную и сытую жизнь, Митя не переставал уверять ее… революция не за горами!

— Как скверно, что переворот в Петрограде совпал с моим отъездом. Все это безумие…

— Это еще не безумие. И это еще не революция… Революция будет.

— Я согласен с тобой. И имею свой план. Как я уже излагал, моя экспедиция была весьма и весьма успешной. Все наши заграничные предприятия процветают. Наш новый проект удался. Мы можем поселиться в Америке. Год, много два — и война закончится… Там, за границей, у нас больше не будет нужды скрывать наши отношения. Там никому нет дела, что я иудей. Мы сможем быть вместе. Никто не обязывает нас венчаться… Там ценят только деньги. Катюша, даже если мы потеряем здесь все, мы все равно будем богаты, как шейхи. У нас больше денег, чем нужно. Если бы не твой неистощимый азарт…

— Наш неистощимый азарт.

— Не знаю, Катюша… Я устал.

Катя меланхолично открыла заднюю крышку любимых часов.

Золоченый часовой механизм, весь в завитушках, камнях и чудесной ажурной резьбе, был в форме прекрасной тонкокрылой бабочки. Все шесть лет Катю, родившуюся в эпоху китайского ширпотреба и пластика, не переставало поражать, что даже спрятанный от всеобщих глаз внутренний механизм создавался здесь настоящим произведением искусства — не переставала поражать красота и одухотворенность дореволюционных вещей.

— Я никуда не поеду, — сказала она. — Я останусь здесь.

— Я тебя слушаю, — серьезно сказал Митя.

Они давно понимали друг друга с полуслова… Но нынче Катя не находила слов. В день их знакомства она уверяла Митю Богрова, что хочет убить царя. Сейчас ей предстояло признаться, что она хочет его спасти.

— Я должна спасти свою сестру, Машу. Я не сказала тебе… Я нашла ее! А кроме того, я собираюсь спасти царя. Спасти этот мир, — Катя вновь смотрела на изумительный механизм-бабочку и повторила: — Я желаю спасти его. Ты спрашиваешь, откуда у императрицы деньги… Я дала ей их. И на дивизион, на помощь инвалидам, и на содержанье больниц…

Катерина по-прежнему смотрела на часы, на которые новость не произвела никакого воздействия. Они так же умиротворяющее тикали. За это Катя и любила вещи — они не менялись.

Она подняла глаза — Митя изменился в лице. Но быстро взял себя в руки.

— Насколько я понимаю, это не вопрос, не приглашенье к дискуссии, это твое решение, — сказал он, подходя к окну. — Должен сказать, начало было очень успешным… И я понимаю тебя.

— Понимаешь?

— Царица мира, Катюша, и не меньше. В этом ты вся! Признаюсь, я уже начал бояться, что скоро ты бросишь меня…

— Брошу? Тебя? — поразилась она.

— От скуки… Скучно нам жить стало, Катя. Словно все деньги уже заработаны, а мы все гребем да гребем…. скучно, и тошно. Скучно таким, как мы, жить, не играя в бога.

— Это не игра, Митя. Чтоб победить, нам придется обыграть самого Бога.

— Тем лучше, — убежденно сказал он. — Чем я могу помочь? Что потребуется от меня? — его взгляд остался прежним — незыблемой застывшей вулканической лавой.

— Покуда только одно. Не спрашивай меня ни о чем. Завтра вечером я скажу тебе все… Но прежде, чем я сделаю это, я должна прояснить последний, самый важный вопрос. К слову, ты узнал что-то о смерти Столыпина?

— Да, — Митя сел на диван, покачал головой. — Глупейшая, дикая история… Ты знаешь, в свое время Петр Столыпин был саратовским губернатором. В 1913 он был в Саратове по делам, заехал в дом бывшего подчиненного — управляющего Казенной палаты господина Лаппа. А у Лаппа имелась дочь. И ее как раз бросил жених, да еще накануне свадьбы. У девушки случился нервный припадок, она решила покончить с собой… И надо ж как вышло — ее решение совпало с визитом премьера. Вроде бы, увидев девицу с револьвером у виска, Петр Аркадьевич единственный не растерялся и попытался выхватить оружие, девушка выстрелила… Пуля прошла мимо, но так близко от тела премьера, что его сердце не выдержало… он умер от удара. Само собой, историю попытались замять. Ради девицы. Умирая, Столыпин сам просил об этом, боясь, что эта Татьяна станет объектом всеобщей ненависти.

— Татьяна? А ты узнал, как звали его жениха?

— Само собой. Некий Михаил Булгаков. В то время он проживал в Киеве на Андреевском, 13.

— В Киеве? Булгаков, Булгаков… что-то знакомое. Где-то я слышала это имя недавно. — У Кати вдруг неприятно закружилась голова.

— Фамилия нередкая, Конечно же слышала…. Булгаков, известный авиатор. Но тот Сергей, а этот Михаил.

— Да, ты прав, — противное головокруженье не отпускало. — Это пустое. Похоже, я взяла ложный след.

— Вы поступили совершенно верно, обратившись ко мне. Если ваш управляющий ведет себя странно…

Катя быстро сглотнула, мысленно попросила прощенья у Мити, вслух же сказала, перебивая:

— Я очень уважаю Дмитрия Григорьевича, не сомневаюсь в его психическом здоровье и всецело, всецело доверяю ему. Но поскольку в его руках сосредоточены все мои капиталы….

— Само собой, голубушка, само собой, — понимающе произнес профессор психиатрии Иван Алексеевич Сикорский. — Однако ж хочу успокоить вас, особых причин для волнения нет, явление это нынче нередкое. Должен заметить, проблема навязчивых снов стала в последние лет шесть чем-то сродни эпидемии. И светила медицины затрудняются ответить на вопрос, какими социальными факторами обусловлено это явление столь массового свойства характера.

Катя могла бы сказать профессору, что один из Трех этих факторов сидит сейчас в его кабинете — аккурат перед ним. Причем сидит на том самом диване-модерн с деревянной резьбой в виде разлапистых каштановых листьев и колючих плодов. Сверху на стене висела та самая картина с летящими утками. И с момента прихода сюда рука Кати нежно поглаживала деревянный колючий полукруг каштана, а ум нежил мысль: сомнений, где сделано фото, не осталось — осталось ненавязчиво подвести разговор к интересующему ее предмету. И спешить тут не стоит. Судя по виду, профессор не из тех, кто готов открыть тайну клиентки первой встречной, пусть даже она и первейшая в Киеве миллионщица-раскрасавица.

Иван Алексеевич сидел за массивным дубовым столом, одним своим видом вызывающим надежду и уверенность. Стол был неуловимо похож на хозяина — 70-летнего, с основательным носом и типично докторской небольшой аккуратной бородкой. Усы и борода были белыми-белыми — седыми, но, вопреки возрасту, профессор не казался стариком.

Из наскоро наведенных справок Катя знала: помимо клиники психических эпидемий и кафедры психиатрии Университета Святого Владимира этот не-старик, работающий, по шутливым слухам, 26 часов в сутки, возглавляет основанные им — первый в мире Институт детской психопатологии, Врачебно-Педагогический Институт для умственно недоразвитых, отсталых и нервных детей, журнал «Вопросы нервно-психической медицины», а также является активным деятелем обществ борьбы с детской смертностью и вспомоществования студентам университета, что ничуть не мешает ему писать в промежутке множество научных работ, издаваемых во всем мире.

И Катя снова подумала о зле и добре… О деле Бейлиса, покрывшем белую голову профессора черным позором. Выступая в роли свидетеля от обвинения, профессор показал себя не ученым, а слепым антисемитом, вызвав ярый протест коллег в Киеве, России, Лондоне, Вене. Мировое возмущение «маститым ученым, скомпрометировавшим науку», навеки отобрало у Сикорского мировое имя, уважение и достижения.

Ни Нобеля, ни мировой славы… ни страшной смерти в застенках ЧК! Явившись за ним, чекисты застали лишь гроб на столе — старик отошел на два дня раньше. Из-за бесчестия и трехгодичной болезни признанный новатор детской психологии не написал свой последний труд… получивший в новой редакции Нобелевскую премию.

Но не было, не было в 1913 году нашумевшего дела Менделя Бейлиса! Никто не обвинял еврея-приказчика завода Зайцева в убийстве православного мальчика с целью «добывания живой христианской крови для приготовленья еврейской мацы». И из предпринятого ею небольшого расследования г-жа Дображанская запоздало узнала почему… Хотя тело того же Андрюши Ющинского нашли неподалеку от того же завода — завод тот давно не принадлежал Зайцеву, а был ее, Катиным, и никакой Бейлис там не работал! Мендель Бейлис успешно трудился на другом конце света, на Катином заводе в Америке, повышенный Митей до должности директора.

А потому не было на белых сединах профессора ни одной темной тени. Не было позора, не было ни болезни, ни тихой спокойной смерти.

Сидящий напротив нее не-старик еще напишет перед смертью нечто великое, получит премию, счастливо доживет свою жизнь, а умрет — немыслимо страшно, в застенках ЧК. И останется в памяти мира — редким примером человеческого прекраснодушия, искренним филантропом и патриотом, христианином и мучеником, добрым мужем и богом-отцом детской психологии, первым в мире обратившим внимание на душу ребенка и воспитавшего благодаря собственной уникальной методике из младшего сына — неоспоримого гения.

«А значит, нет плохих и хороших людей…»

Катя не окончила мысль, пытаясь вспомнить, где она читала похожую фразу:

«…злых людей нет на свете».

Есть лишь обстоятельства, революционная истерия, еврейская истерия, способные сделать из мечущегося мальчишки-еврея — убийцу премьер-министра, из мудрого профессора — безумца-юдофоба, как огонь делает из прохладной и вкусной питьевой воды кипяток, обваривающий кожу… Митя свято верил, что убивает убийцу-сатрапа, профессор верил, что обвиняет убийцу-изувера… и оба они могли стать убийцами! А стали хорошими — почти совершенными людьми.

Но можно ли считать их совершенными, если при иных обстоятельствах они могли стать убийцами? И можно ли назвать убийцами тех, кто при иных обстоятельствах мог стать — совершенством?

— Другой вопрос, что и совершенно здоровые люди, увлекшиеся бредовыми идеями, могут вести себя как сумасшедшие, — профессор точно прочел ее мысли. — Навряд ли вам попадала в руки моя работа «Психопатическая эпидемия 1892 года». Там описан весьма необычный случай. Однажды в киевский дом для умалишенных был помещен некий человек, пленивший всех своими приятными, обходительными манерами, — такой себе прелестный князь Мышкин господина Достоевского. Некий Кондратий, почитавший себя Иисусом Христом. Позже он объявил, что 25 марта 1892 года наступит конец света, ибо мир наш прогнил насквозь, законы природы слабнут, а Дух Святой вот-вот восторжествует. «Нынешняя земля останется, но на ней наступит такой порядок, когда человек не будет умирать и когда не нужно будет трудиться. Все, что нужно человеку, будет устроено и представлено Отцом Небесным».

— Иными словами, Небо победит Землю? — спросила Катя.

Профессор одарил госпожу Дображанскую пристальным взглядом и согласно кивнул.

— Позднее Кондратий был признан мной сумасшедшим и помещен в соответствующее заведение… Но самое примечательное в истории то, что у умалишенного Кондартия нашлось тысячи, тысячи последователей — совершенно здоровых психически. Наслушавшись проповедей, люди бросали работу, продавали свои дома, землю и скот. Дабы предстать пред высшим творцом в наилучшем виде, паства Кондратия заказывала себе непозволительно дорогие платья из шелка, пиджаки, модные шляпки, цилиндры, перчатки. В ожидании конца света они питались как господа, проводили дни в праздности, совершали прогулки, наносили визиты друг другу и говорили лишь о скорой встрече со Всевышним. Более всего меня поражало их ненормальное состояние духа — непрерывного блаженного счастья, чрезмерной учтивости, слезливой сентиментальности. Увы, люди слепы, — закончил профессор. — Но слушая лозунги, которые некоторые господа выкрикивают нынче на уличных митингах, я все чаще и чаще вспоминаю Кондратия и содрогаюсь… Ибо по природе своей люди способны принять за абсолютную истину любую, повторяю — совершенно любую психопатическую идею.

Катя безрадостно усмехнулась.

«Действительно — разве не то же пообещают большевики? Старый мир прогнил насквозь, и новый мир вот-вот восторжествует. Земля останется, но на ней наступит такой порядок, когда не нужно будет трудиться… на богачей. Все, что нужно человеку, будет устроено и предоставлено советской властью!»

Вслух же сказала:

— Иными словами, революция — одна из разновидностей психических эпидемий? Быть может, ее тоже можно излечить?

Профессор улыбнулся в усы:

— Только, боюсь, нам, докторам, эта задача не по силам. Одна надежда на Отрока…

— А разве сегодняшние события, вызванные предсказанием Отрока, явление не того же порядка?

— Как профессор психиатрии я отвечу вам — «да». Но как верующий человек… — Иван Алексеевич вздохнул. — Я верю Отроку. Только благодаря ему Киев стал весьма своеобычным местом. Мы точно отрезаны от всего мира — от его смуты, неверия, зла. Отрок дал нам Веру. Дал доброту. И, сдается мне, грозные предостережения Отрока призваны оберегать киевлян как раз от таких ложных и опасных шагов, вызванных всеобщим брожением умов. Стоит нам оступиться, как он… Вы никогда не задумывались, что под влиянием разных идей один и тот же человек может стать глупцом или гением, зверем или святым?

— Отчего же, — сказала Катя, — задумывалась.

Более того, в данный момент г-жа Доброжанская думала именно об этом. О Мите, профессоре, солдатах, в искреннем порыве души спасавших вчера императрицу, и о встреченном ею на дороге дезертире-насильнике, оскалившимся на «принцессу брульянтовую»… чтоб всего минуту спустя узреть в ней Царицу Небесную.

«…злых людей нет на свете»?

— Когда у вас будут дети, вы придете ко мне. И я расскажу вам, что в душе каждого из нас от рожденья живут ангелы и демоны, вопрос лишь в том, кого этот мир выманит на свет. Как раз сейчас я занят созданием одной работы…

В осанке, манерах, тембре голоса, полуулыбке профессора было что-то обволакивающее, расслабляющее — отцовское, сделавшее мир вокруг Кати уютным, а душу — доверчивой, детской. Ей захотелось довериться доктору, рассказать ему какую-то тайну, представить своих ангелов, демонов.

От выдачи тайны Катерина воздержалась, но бывшая сирота, воспитанная жадной, взбалмошной, недалекой теткой, не смогла сдержать резкий, как изжога, приступ зависти к Дашиному другу — Игорю Сикорскому. Повезло же ему иметь такого отца! Много ли найдется родителей, поверивших в невозможную мечту своих детей? Позволивших им бросить престижный институт? Помогавших добрым словом, деньгами и делом, готовых заложить дом, чтобы сын построил очередную модель… того, что, по всеобщему ученому мнению, построить и изобрести невозможно.

Немного. Может, потому в мире так немного гениев? Да и просто хороших и добрых людей — тоже мало.

Или мало хороших обстоятельств?

И все же, кто это сказал — «…злых людей нет на свете»?

Катя сморщила лоб в тщетной попытке вспомнить автора — хотелось щегольнуть перед профессором уместной цитатой. Но голова вдруг закружилась, как еще не изобретенный Сикорским геликоптер-вертолет, горло снова закупорило пробкой мерзейшая тошнота, в глазах поплыло. Затылок откинулся на спинку дивана.

Совсем не по-стариковски проворно и расторопно выскочив из-за стола, профессор поднес к ее носу невесть откуда взявшуюся склянку:

— Вдохните-ка, голубушка… Сейчас все пройдет.

И не солгал — приступ ушел быстро, точно его сдуло ветром.

— Вам лучше, — определил профессор. — Посмотрите-ка направо, — отставил он руку с одним выпрямленным пальцем, — теперь налево… ага…

— Я здорова. Сама не знаю, что это было…

— Однако мы отклонились от нашей беседы, — заметил Иван Алексеевич. — Вы говорите, что уже много лет вашему управляющему снится один и тот же сон?

Показалось ей или нет — «вашему управляющему» профессор отчеркнул мягкой пастельной вопросительной интонацией?

— Ему снится, будто он уже умер?

— Именно так, — рассказывать более подробно сон Мити Катя сочла недопустимым.

— К слову, головокружение — один из типичных симптомов этой так называемой эпидемии навязчивых снов. — Узко-прищуренные глаза смотрели на Катю с внимательным любопытством. Сложенные на груди руки ждали от нее объяснений.

— Хотите сказать, что я тоже больна? — сухо спросила Катерина.

— Нет, нет… — профессор легко принял ее право прятаться под маской. — Более того, хочу вас утешить. Головокружениям подвержены исключительно женщины. И, исходя из того, что я услышал, глубокоуважаемый управляющий ваш — не должен быть причиною вашего беспокойства. Сон — самое безобидное из всех проявлений. Ибо, каким бы загадочным, вещим, пророческим, невыносимо реальным он ни был, человек все же точно знает, что сон — не реальность. Куда хуже иное — ложная память о том, что вы считаете совершенно реальными событиями. Или напротив — бесконечная бесплодная попытка вспомнить то, что, как ты убежден, было, да забылась… Я выпишу микстуру, — профессор вернулся к столу, быстро пододвинул лист и богатырского вида чернильный прибор. — Три капли на одну чайную ложку воды. Принимать перед сном и, уверяю вас, сон нормализуется… Эта болезнь редко принимает крайние формы. Из сотен моих пациентов лишь около десяти человек…

— А в чем выражается тяжелая форма?

— Скажу просто, без научных терминов, эти люди больше верят в свои сны, чем в реальную жизнь, а потому практически неспособны жить дальше. В данный момент у меня на излечении находятся всего трое людей со схожими симптомами. Один господин и две дамы.

— Наверное, дамы больше верят снам, чем мужчины, — сделала Катя первый неуверенный шаг в интересующем ее направлении.

— Это вы, голубушка моя, верно подметили.

— А можно мне пообщаться с другими? Или это противоречит врачебной этике?

— Боюсь, что да… — профессор одарил Катерину отеческой улыбкой.

Катя задумчиво погладила каштановый плод на ручке дивана — она ожидала отказа, и у нее был заготовлен целый рассказ о своем давнишнем горячем желании создать благотворительный фонд для всех неизлечимых душевных больных, но…

Профессор вдруг заморгал, выпрямился в кресле, снял с носа пенсне, задумчиво протер его и сказал изменившимся голосом:

— Впрочем, а почему нет? Иногда общение, напротив, может принести пациенту огромную пользу. Например, Анне…

— Анне?

Катины пальцы в волнении сжали украшенный плодами каштана поручень.

— Анна Андреевна, — казалось, профессор говорит через силу, превозмогая себя, — моя пациентка — прелестная, красивая, образованная женщина. Пребывает здесь уже пять лет. Ее бывший супруг исправно вносит плату. А она не хочет покидать заведение, отказывается общаться с внешним миром. Я пытался свести ее со своими дочерьми, увлечь радостями жизни. Но, не взирая на все мои старания…

— Разве трудно увлечь даму радостями жизни, в особенности, если она хороша собой?

— Не так как вы, голубушка, но все же достаточно хороша, и могла б обустроить свою жизнь, если бы не одна навязчивая идея. Она считает себя непризнанной поэтессой.

Катя встала с дивана.

— Я готова попробовать. Я берусь объяснить ей, что у женщины есть множество способов применить себя, помимо стихов.

Взгляд профессора пробежался по Кате.

— Быть может... Если такая, как вы… — Он точно пытался переубедить себя в чем-то и преуспел в этом.

Иван Алексеевич поспешно выбрался из-за стола. И решительно заявил:

— Вы меня премного обяжете!

«Странно это… Уж больно легко он согласился свести меня с ней. Что-то не так. А что — не пойму», — мысленно подобралась Катерина.

Белый коридор провел ее и профессора мимо трех окон с видом на кирпичную стену — клиника занимала всего один этаж небольшого особняка на Ярославовом валу (МалоПровальной, 15). Выходило, что Даша, обокравшая Анну, и Анна все это время жили бок о бок. Странно… Но только поравнявшись с последним окном, Катя нащупала главную странность.

Петляя, как размашистый, путаный и прихотливый рисунок Модерна, их беседа с профессором постоянно легко и естественно — словно сама собой следует за течением ее собственных мыслей.

Вот и сейчас, стоило Дображанской подумать: «Зря я не выспросила об Анне побольше…» — Иван Алексеевич остановился, сказал:

— Вы, наверное, хотите узнать о ней больше…

Он волновался, постоянно протирал пенсне и, кажется, был недоволен собой, но не собирался менять решение. Что, несомненно, было второй странностью.

— Обязан предупредить вас, скорее всего, вы пожалеете о своем благородном порыве. Случай ее очень сложный… В свое время я написал работу о русской психопатической литературе, в которой выделил особое психическое заболевание, среднее между паранойей и графоманией. Собственно, поэтому бывший супруг Анны, известный поэт, обратился ко мне. Не буду называть его имени.

— Не нужно, — разрешила Катя. Имя поэта Николая Гумилева она знала и так.

— Вступив с ним в брак, бедняжка оказалась в среде прославленных петербургских литераторов. Видимо, это и породило череду навязчивых мыслей, которые в свою очередь породили в ее сознании уверенность, что вскоре она должна стать прославленной поэтессой. Первой поэтессой Империи.

— Это было пять лет назад, вы сказали? — припомнила Катя.

— В 1912-м году.

— И что же, она пишет стихи?

— Она писала их непрерывно. Но все, что выходило из-под ее пера, все, что ее муж показывал мне, было беспомощным, детским. Однако год спустя…

— В 1913-м?

— Анна показала мне совсем иные стихи, прекрасные, чарующие. К несчастью, все они оказались лишь подражанием нашей любимой Изиде Киевской. Иногда Анна брала целые строчки, строфы из ее стихотворений и вставляла в свои произведенья. Сама она утверждала, что никогда не читала книг Изиды. Но в это, конечно, было трудно поверить. А потом она перестал писать. Окончательно замкнулась в себе. Только две недели назад она вдруг написала начало поэмы. Не могу судить, насколько хороша эта вещь и насколько она оригинальна… Анна отказалась показать ее мне.

— Вы сказали, две недели назад? Но чем обусловлена такая внезапная перемена?

— Трудно сказать, голубушка, — в ответе Кате почудилась тень недомолвки.

Желая потянуть время, Дображанская с деланной неспешностью поправила волосы, разложила на груди цепь с новым кулоном — мысленно подбирая подходящую фразу-отмычку.

— В тот день у нее был посетитель, — внезапно сказал профессор. — Мой прежний пациент. В свое время Анна близко сошлась с ним. Вскоре он пошел на поправку и выписался… Вряд ли у них был роман. Скорее некое нереализованное чувство с ее стороны. Да и с его…

— Не в тот ли период она начала писать стихи а-ля Изида?

— Пожалуй. Вы угадали… Во всяком случае, Анна очень по нему тосковала. Именно после того, как он ушел от нас, она совершенно закрылась.

— Ясно, — несчастный девичий роман Катерину не заинтересовал.

— Извольте, сюда.

В молчании они дошли до конца коридора.

— Погодите, — остановил он ее у самой двери. — Хочу предостеречь вас, Анна чрезвычайно горда. Если она решит, что ваш поступок продиктован жалостью к ней…

— Я учту ваше предостережение.

Бледнолицая девушка сидела на больничной койке в безрадостной позе нахохлившейся больной птицы, которой уже не нужна клетка — она никуда не улетит.

«Нет, не девушка, женщина, — поправила саму себя Катерина, — ей 26 лет…»

И все же во взгляде ее было что-то беззащитное, детское. Взгляд Анны метнулся к открывшейся двери, ударился о Катю и, взревновав к ее красоте, стал непокорным — на миг прежняя гордая Анна выплыла из глубин светлых глаз и сразу утонула в усталом и мутном безразличии.

— Здравствуй, Анна, — сказал профессор, — позволь отрекомендовать тебе Екатерину Михайловну Дображанскую. Она желает переговорить с тобой…

— Наедине, — отрезала Катя дальнейшую и совершенно ненужную фразу.

Профессор не смутился, оценил и одобрил кивком решительную целеустремленность Катиных черт и исчез за дверью, оставив на прощание Анне подбадривающую теплую улыбку.

Но оставшееся от улыбки теплое пятно не смогло изменить атмосферу застоявшейся неподвижной безнадежности, заполнившую высокую и совершенно стерильную палату. Здесь и не пахло женщиной — духами, пудрой, помадой, цветами и сладостями. Ни одна вещь не несла отпечатка личности — узкая койка, измятое серое одеяло, шкаф, пустой стул, пустой стол — все до последней мелочи прибрано, спрятано, скрыто. И единственное живое пятно на белой стене — небольшой рисунок, скорее даже набросок, емкий, как символ, очерченный темной оправой: обнаженная девушка с хищным чеканным профилем и крупным телом.

— Вы нашли Лиру? — спросила Катя без обиняков.

— Откуда вы знаете? Ах, да, вам профессор рассказывал… — вопрос не показался Анне интересным. — Когда мне было четыре года, — послушно заговорила она, — я нашла в Царском саду булавку в форме лиры. И моя няня сказала, что я стану поэтом. Потом я закопала лиру на Владимирской горке. А спустя много лет пришла за ней, но, конечно же, не нашла…

— Не нашли?

— Что тут удивительного? Прошло столько лет… Профессор говорит, эта лира и предсказание няни заставили меня позже поверить в свое предназначение… Мой бывший муж говорил то же самое. Все говорят… — Анне было лень договаривать фразы. — Один Мака верил мне… Он один понимал…

Катя же вдруг перестал понимать что бы то ни было.

Лиры у Ахматовой не было!!!

«Но Столыпин все равно умер, — напомнила память. — Стихи все равно прозвучали…»

Стихи озвучила Даша. Столыпин умер из-за какой-то Татьяны Лаппа и ее жениха.

— А кто такой Мака? Ваш возлюбленный? — спросила она.

— Только друг. Я никого не люблю, — Анна говорила скучливо, глядя прямо перед собой. — И мужа не любила… Мака — мой бывший сосед из 3 палаты. Он был у меня две недели назад…

«…две недели назад она вдруг написала начало поэмы… В тот день у нее был посетитель»

— Ему тоже снились странные сны. Или не сны… не помню… Про Понтия Пилата, который должен спасти Иисуса Христа, но не спасет его, потому что он трус.

Катя стремительно схватилась рукою за спинку стула — голова опять закружилась, закружилась так сильно, что ей показалось — она не устоит на ногах.

«Сумасшедший дом. Понтий Пилат. Что-то знакомое… Словно из книжки. И из нее же „…нет злых людей“. Но почему я не могу вспомнить ни названия, ни автора?

Неужели профессор прав, и у меня дежавю?

Но если у меня — дежавю… Значит, кто-то переписал историю!

И этот кто-то — не мы…»

— Вам нехорошо? — Анна покосилась на Катю иным — понимающе-сочувственным взглядом. — Так вы ко мне за этим пришли? Хотите к нам в клинику… Не бойтесь. Я тоже пришла сюда по доброй воле. У меня тоже кружится голова, как только… и даже сейчас, когда вы спросили про Лиру. Но я привыкла. — Она приложила подушечки пальцев к вискам. — Почти не замечаю.

«И почему я подумала: „Лира осталась у Ахматовой“ — как о чем-то несомненном? И когда я сказала, что Лира осталась у Ахматовой — Маша не возразила, просто отказалась отвечать. Выходит…

Лира была у Ахматовой!

В прошлой редакции Анна прославилась в 1912 год — именно тогда, когда в новой истории у нее начались дежавю. Много лет спустя она нашла лиру на Владимирской горке — выходит, именно оттуда она и исчезла. И не сама. Кто-то забрал ее. Забрал и не сказал нам… Точно так же, как Маша не сказала нам про Распутина!

Но зачем, для чего, для кого Маша забрала Лиру?»

Ответом на вопрос был новый мучительный приступ головокруженья, точно кто-то крутанул Катину голову, как колесо, с хрустом выворачивая шею.

— Послушайте… я дам вам совет. Больше мне предложить вам нечего, — прорвался сквозь круговерть блеклый голос Анны, — не пытайтесь вспомнить того, чего не помните, сыскать то, что утратили, — только хуже себе сделаете.

— Отчего же?..

— Изведете себя всю да и только.

— Спасибо за совет, только я…

Не придумав, как закончить фразу, Дображанская все же села на стул. Одна радость, мучения наступали и отступали одинаково быстро. Тошнота отпустила, приступ ушел. Взгляд зацепился за висящий напротив рисунок на белой стене — больше в безликой палате цепляться ему было и не за что — и, вглядевшись в нижний угол, увидел донельзя знакомую роспись.

— …только я пришла к вам не за этим, — медленно проговорила Катя, еще не зная, скорее чуя удачное решение. — Верно ли, что у вас был роман с Амадео Модильяни?

— Ну не то чтоб роман… — Анна не удивилась, не обрадовалась, не оскорбилась. Наверное, за пять долгих лет она успела рассказать профессору и это. — Когда я была в Париже, он рисовал меня… это он попросил, чтобы я повесила его рисунки в своей комнате… и я обещала ему. Он мне письма писал о своих чувствах, называл своим наваждением… а потом писать перестал. Погодите, так вы его знаете?.. Вы знаете Моди?

— Нет. Но мне кажется, он гениален. Собственно, по этой причине я и желала побеседовать с вами.

— Но я давно ничего не слыхала о нем. Мне казалось, что такой человек, как он, должен просиять, стать известным… Неужели он разделил мою печальную участь? Скажите, он стал знаменит?

— Покуда он никому неизвестен и очень бедствует. Но как-то мне в руки попала его картина, — задумчиво солгала Катерина. — Я жалею, что не приобрела полотно. Прямо из головы не идет… У вас есть ведь и другие его работы? — Катя даже не смотрела на Анну, только на рисунок.

Потому не увидела, как бледные щеки девушки стали пунцовыми, пустой взгляд — тесным от ярких, противоречивых чувств:

— Да… еще пятнадцать. Вы… хотите взглянуть?

— Я была бы признательна.

Помедлив, Анна встала с кровати, достала из шкафа тоненькую папку. И Катерина Михайловна так и не узнала, что ей — единственной довелось увидать 15 легендарных портретов ню, погибших, по утверждению Анны Ахматовой, в ее царскосельском доме в начале революции, а по мнению многих биографов, припрятанных самой поэтессой, дабы эти красноречивые свидетели не живописали миру историю ее истинных отношений с великим художником.

— Потрясающе… — Около минуты Катя не могла оторвать взгляд от обнаженной Ахматовой, лежащей, расставив ноги, в демонстративно вызывающей позе, представляющей резкий контраст с ее отрешенным, загадочным, мистическим лицом сфинкса.

— Он писал не с натуры, а у себя дома… брал из воображения, — сказала Анна, вызвав у Кати не слишком много доверия к собственным словам. — Я еще никому… даже профессору не показала.

— Жаль, что вы не согласитесь продать их мне… — Дображанская взволнованно перебирала рисунки.

— Нет, никогда!

— …тысяч за десять?

— Сколько?.. Рублей?!

— По десять за каждый. Подумайте, не спешите с отказом. Ну, а коли откажитесь, вы тем более должны мне помочь, — объявила Катя.

Решение было принято. И, как водилось у госпожи Дображанской, наиудачнейшее решение сложной психологическо-морально-этической проблемы выявилось невесть почему и самым выгодным.

— Я желала бы приобрести все его картины! — Катерина больше не лгала. — До единой! Понимаю, желание экстравагантное, в том и загвоздка… Меня предупредили, он гений вздорного нрава, может понять мой поступок как акт благотворительности и из упрямства не продать мне ничего. Если вы с ним так коротки, — взгляд Кати вернулся к ахматовской обнаженной натуре, — не могли бы ли вы оказать мне услугу и съездить к вашему другу в Париж?

— В Париж? К Моди?.. — два вопроса были как два удара кнутом по крупу лошади. Анна словно желала пришпорить Катин ответ.

— Ваш процент от продаж и средства, необходимые вам для поездки, мы оговорим отдельно. Там, в Париже, вы свяжетесь с моим представительством, он снабдит вас деньгами на покупку. Во всем остальном предоставляю вам полную свободу действий. А про лиру и любовь былую спросила, чтобы понять, насколько серьезны причины, вынудившие вас оказаться здесь… И вот что я вам скажу, моя милая, соглашайтесь, предложении выгодное, — только сейчас Катя посмотрела на Анну.

Перемена была неуловимой и одновременно разительной.

В чем тут было дело? В обещанных Катей деньгах, обещающих женщине столько волшебных возможностей, или в волшебном звучании слова «Париж»? В воспоминании о «не то чтоб романе» с мужчиной, называвшим ее своим наважденьем, видевшим ее обнаженно-прекрасной в своем воображении (или не только?)? В недосказанности истории Амадео и Анны, поманившей ее своим многоточием… или напротив — в чем-то никогда не рассказанном ею, но заставившем выполнить его просьбу, повесить работу ню в своей комнате… и не изменить ей до смерти?

Но перед Катей снова был живой человек — воспоминающий, волнующийся, сомневающийся.

Анна обвела взглядом белую комнату-клеть, в которой провела пять лет, — она колебалась:

— Уехать в Париж? К Моди… Ради него… чтобы помочь ему… Он бедствует, — речь Анны сделалась энергичной и быстрой, вопросы аж наступали на пятки друг другу. — Уехать вот так? Не попрощавшись ни с кем. Ни с Колей, ни с Булгаковым…

— Авиатором?

— Нет. Миша Булгаков. Мака — так звали моего соседа…

Две кажущиеся оборванными нити стремительно сплелись в тугой узел.

Жених некой Татьяны Лаппа стал косвенной причиной смерти Столыпина, и он же — его появление в жизни Анны две недели назад породило поэму. Его соседство в 1913 году породило стихи а-ля Изида.

И тут же, как черт из табакерки, из головы Кати выпрыгнуло воспоминание — краткий эпизод на дороге в Дальнюю Пустынь.

«Вы б хоть Булгакова читали, — пристыдила их Анна-Акнир. — Неужто ваша Маша вас на него не подсадила?»

«А кто такой Булгаков, Машин друг?»

Катя попыталась встать, но голова закружилась, закружилась так отчаянно, что черноволосая девушка бросилась к ней:

— Простите, вам плохо? Позвать профессора? Ложитесь, ложитесь на мою кровать… я сейчас…

Лира сменила хозяина, но не сменила свой путь.

И теперь Катя точно знала имя того, кто нашел ее…

НЕТ!

Того, кому отдала ее Маша.

Осталось понять, кто ж он такой — Михаил Булгаков?

Прямо из больницы Саня помчался на Большую Подвальную, — но там Изиды не было. Дверь отворила Полинька и сказала ему, что летчица-поэтесса с утра уехала на свой аэродром.

Там он и нашел ее. Изида ходила вокруг своего самолета с видом человека, который пришел в гости и вот уже час собирается попрощаться и уйти, но все никак не соберется. Девчонка, которую Саня видел тут неделю назад, сидела на корточках и с помощью прутика рисовала на размякшей весенней земле какие-то знаки.

— А вот и я! — объявил Саня.

Получилось глупо, точно они только его и ждали.

— Вижу, что не Александр Сергеевич Пушкин, — буркнула Изида. — Чего такой счастливый?

— Вы ж на самолете покатать обещали! Сейчас покатаете?

— Сейчас все брошу и покатаю, — скривилась летчица.

— Но вы ж говорили, — заканючил Саня, — если я узнаю, кто за вашим домом следит…

— А ты узнал? — Изида оживилась. — Ну, наконец-то, хоть что-то случилось! Сколько можно воду в ступе толочь, — зыркнула она на девчонку.

— Воду в ступе нужно толочь две недели, чтобы сварить отвар № 7.

— Вот будто ты не въехала, что я сказала! — подбоченилась летчица. — Я все это устроила! Я! Из-за меня бабы с цепи сорвались…

— Хочу заметить, Октябрьская благополучно свершилась и до твоего появления здесь.

— Ну и что? — логика никогда не производила на Чуб впечатления. — Надо что-то решать. Чего ждать? Твоя мама сказала, у нас все получится! Просто скажи, что нужно делать.

— Не знаю. Я испоганила мамин план. И теперь не знаю, как исправлять, — сказала девчонка столь заунывно, что стало понятно — она повторяет это не в первый и не в пятнадцатый раз. — Делать глупости позволено только вам Трем, — она достала из кармана зеленый мешочек и положила в центр нарисованного на земле витиеватого креста.

— А Маша тем временем делает. Такого жара дает. Весь Город на гора подняла… Опять выходит — она героиня, а я сижу тут как дура.

— Толька Маша — точно не дура, — с явным сожалением сказала девчонка. — Думаешь, она не понимает, что сделала уже целых пять шагов к Отмене. Теперь она еще больше упрется.

— Да зачем нам она?! — летчица вскочила на ноги. — Я ж твоя забубенная бубновая дама! Давай я исполню что-то забубенное. Ты ж говоришь, что я ни сделаю, то и на пользу. Даже если я кому-то окна побью. Даже если я вылезу на сцену театра Соловцова и покажу им дулю. Или прочитаю стихи Маяковского… Я, кстати, их тут еще не читала.

— Ты правда этого хочешь? — уныло спросила Акнир.

— Нет.

— Тогда не поможет.

— А что поможет?

— Чего ты хочешь на самом деле?..

Изида задумалась. Она хотела многого. Пить. Иметь рядом любимого мужчину. Почесать попу. Но, что б там ни говорила ей ведьма, сомневалась, что даже чесание ее ягодиц способно спасти мир.

— Так мне рассказывать, или как? — не выдержав, обиделся Саня.

— Валяй, — разрешила пилотесса. Дослушать историю про филера ей несомненно хотелось тоже.

— Он на Рейторской живет. И он не филер. Он ищет в вашем доме какую-то роковую рыжую даму. Красивую. С именем Богородицы. Марию, выходит… — определил Нат Пинкертон. — Она ему жизнь поломала. Он из-за нее невесту бросил. И умереть собирается. Я разговор его с брошенной невестой подслушал.

Стоило Сане сказать это, ему показалось, что солнечные лучи посерели — торопясь сюда, он был убежден, что несет важную новость, но, произнеся ее вслух, понял — она не стóит и выеденного яйца. Так, дельце частного свойства… Некий господин разыскивает некую даму на Малоподвальной, где, вполне возможно, она жила какое-то время.

Но стоило ему увидеть реакцию Изиды Киевской, весеннее солнце засияло с новой силой, а гимназист вновь ощутил себя гениальным сыщиком.

— Марию? Рыжую? Машу! На МалоПровальной, 13… Откуда он знает, что она приходит туда? Он что-то еще говорил? — требовательно спросила она.

— Про политику, — сказал Саня. — Про указ. Из-за него мы потеряем армию летом и проиграем войну.

— Почему потеряем? Почему летом? — обратилась Изида к девчонке.

— Все правильно, — сказала та. — Летом разложение в армии достигнет пика. Слыхала про указ № 1? Солдаты больше не обязаны подчиняться офицерам. Типичный оксюморон в духе слепых. Армия строится на беспрекословном подчинении. Летом солдаты тупо бросят оружие и побегут. Полководцы расколются.

— А этот, с Рейторской, откуда знает про лето? Откуда знает про Машку? И как она ему испортила жизнь? Почему он бросил невесту? Он что, влюбился в нее? Нет, это нормально вообще, сидеть в монастыре и вести такую активную личную жизнь!

— Не знаю, — натянуто сказала Акнир. — Стоит проверить… наведаться на Рейторскую.

— А летом — когда?

— Июль. Тернопольский прорыв. Только прорвемся не мы — немцы к нам. После него войну нам уже не выиграть.

— Как? Я ж должна ее выиграть. Я собиралась… Послушай, пусти меня на фронт.

— Хочешь?

— Очень.

— Хочешь — иди, — девчонка издала явственный вздох облегчения, изъяла из центра рисунка зеленый мешочек и торжественно повесила пилотессе на грудь. — Это вощанка из чертополоха. Лучший оберег для дальних походов. Ты не поверишь, но так в маминой тетрадке и было написано… Первая часть плана — похищение, вторая — Тернополь! Но ты ведь не читала тетрадку. Землепотрясно!

— Это мое слово, — нахохлилась Чуб.

— Так я им тебя и хвалю.

— Так ты что, проверяла меня? — отодвинулась пилотка.

— Нет, до-веряла тебе! Я боюсь принимать решения. Лишь тебе верю… У тебя интуиция… Ты совершенно права! Нужно просто следовать маминому плану. А за это время Третья успеет передумать.

Раздался звонок. Саня увидел, что девчонка поднесла к уху небольшой — непонятный предмет.

— Алло. Хорошо. Нет, лучше у тебя на студии… Это Катя, — объяснила она. — Хочет встретиться.

— Ну что ж, пойдем, напоследок Катю проведаем, — согласилась повеселевшая летчица.

— Ты тоже думаешь, что она что-то скрывает? — деловито кивнула Акнир, заставив Дашу очередной раз задуматься над значением привычного слова.

Огромное помещение Катиной киностудии с прилепленным под самою крышей гнездом-кабинетом, снабженным балкончиком и винтовою железною лестницей, — больше всего напоминало огромный амбар, разделенный перегородками на некое подобие комнат без потолка.

Наверное, днем здесь снималось несколько фильмов одновременно. В одной из «комнат» Даша заметила декорации чересчур лубочной украинской деревни с соломенной крышей, разрисованной беленой стеной, тыном и глечиками, в другой — бутафорское ложе а-ля маркиза де Помпадур. В третьей же, представлявшей собой фрагмент девичьей спаленки (кровать, трюмо, окно с геранью), невзирая на глубокую ночь, шли съемки.

— Отчего мы встречаемся здесь, не понимаю, — сказала хозяйка киностудии.

Взгляд Акнир, ознакомившийся с относительно небольшим помещением, наполненным самой необходимой мебелью — письменный стол с чернильным прибором, шкафы с папками, картотека, — притормозил на Катиной груди, приютившей новый кулон от Маршака. Юная ведьма слегка покачала подбородком, выражая свое восхищение изумительной вещью, и сказала:

— На то две причины. Известно ли вам, что ваша Маша слышит дома?

Лицо Дображанской стало серьезным.

«И не только дома, но и сам Город», — могла б выправить юную ведьму она, но просвещать ту не стала.

— Вы плохо осознаете, о чем идет речь, — неверно расценила ее молчанье Акнир. — На Киеве для Маши нет тайн! Любой дом в любой части Города может наябедничать ей, рассказав обо всем, что происходит в его стенах… Кроме, конечно, Мало-Провальной, 13.

— Так и встречались бы там, — Катерина пристроилась за письменный стол, поправила свой фотопортрет в кожаной раме. Кабинет принадлежал не ей, а Мите, бывшему в отличие от своей «королевы» совершенным аскетом, способным оценить красу замысла, но отнюдь не красоту обстановки.

— На то есть вторая причина, — ведьма приоткрыла стеклянную дверь на балкончик, с любопытством разглядывая киносъемки в «девичьей». — Здесь киностудия. Каждый день тут разыгрывают десяток ложных историй, и тупой амбар давно уж не может отличить, где правда, где ложь…

— Он тупой, потому что амбар? — прохладно полюбопытствовала Катя.

— Само собой. В Городе есть дома с высочайшим интеллектом, куда большим, чем у их хозяев… — дочь Киевицы сделала шаг на балкон.

— Вот как? — Катя внимательно посмотрела на профиль Акнир, желая понять — те ли самые дома-модерн ведьма имеет в виду? И отвернулась, взглянула на Дашу, пристроившуюся на стуле в углу: — Дарья, надеюсь, ты уже поправилась после Присухи?

— Присухи? Ах, да. С тех пор столько всего произошло…

— Ты имеешь в виду сегодняшнее восстание в защиту императрицы? — спросила Катя. — Или вчерашнее в Питере? Женщины несли на демонстрации твой портрет.

У Даши сделалось такое лицо, будто Катя ударила ее по щеке.

— По-моему, — смутилась Дображанская, — ты все еще нездорова. Ты как-то сама на себя не похожа…

— Просто познакомилась вчера с одно мразью, — Чуб выговаривала слова упруго-рычаще, — и выяснила ужасную вещь… Оказывается, она меня обожает. И считает, что она такая, как я. Кто же тогда я, интересно?

— А что это у вас там снимают? — спросила Акнир.

Ведьма уже вышла на балкончик, перевесилась через перила.

Посреди декорации девичьей разыгрывалась обычная для немого кино трагедия. Актриса в одной лишь батистовой кружевной сорочке стояла на коленях, неестественно выгнув спину назад, по-молитвенному сложив руки. Над ней нависал барин-помещик с нарисованной гримом зверской рожей — сдвинутыми черными бровями, коричневыми складками на щеках, хлыстом в руках и нехорошим огнем во взоре.

— Моли его, моли! Умоляй… — послышался энергичный голос режиссера.

— Умоляю вас, Витольд, — талантливо-надрывно прокричала актриса, не забывая трясти молящими руками, — перестаньте дышать в мою сторону… дайте мне атмосферы. От вас чесноком разит! Фу!

Витольд-помещик взревел, в гневе занес над ней кнут, другой рукой схватил девицу за сорочку, обнажая напудренное полное плечо и делая ужасающе-зверские гримасы, пропищал покаянно-тоненьким голоском:

— Не велите казнить, Аделаида Кузминишна. Чеснок — он мужской силе способствует. Вы ж сами меня попрекали давече…

— Аделаида, бейся, кричи, — повелел режиссер, кажется, вовсе не обращавший внимания на их перепалку. Да и зачем, кино-то все равно немое? — Кричи ему: «Насильник, подите прочь!» И по морде.

— Подите прочь, импотент, — вскрикнула актриса, с явным удовольствием награждая партнера пощечиной. Однако — вот что значит профессионализм! — несмотря на совсем не целомудренный текст, умудряясь изобразить на лице маску испуганной поруганной невинности.

— Что это будет за фильм? — повторила вопрос Акнир.

Катерина флегматично дернула бровью.

— Не знаю. Киностудия — Митина забава… Впрочем, могу взглянуть, у него тут все аккуратно, — Дображанская подошла к письменному столу, открыла лежащую на нем большую коричнево-бурую тетрадь, пролистала, провела пальцем поперек строчек. — Так, какое сегодня число… Ясно. Вчера начались съемки фильма «Гробовая любовь». Ольга и Александр любят друг друга. Александр уходит на войну. Там он узнает, что родители Ольги собираются выдать ее замуж за богатого помещика. Александр бежит с фронта. Тем временем, устав от отказов Ольги, помещик берет девушку силой, — равнодушно зачла Катя синопсис. — Александр прибывает слишком поздно. Обесчещенная Ольга кончает с собой…

— А Александр становится революционером, — завершила Акнир.

— Этого в сценарии нет, — сказала Катя, захлопнув тетрадь.

— Это и так понятно, — сказала Акнир. — Вы в своем уме, Екатерина Михайловна, такие фильмы снимать? Про героических дезертиров. Кто сценарий писал?

— Господин Крендин. Режиссер. Митя его в творческой мысли не ограничивает, поскольку прибыль от его фильмов огромнейшая. Что не снимет — успех. Идет на ура. У него отменное чутье. Точно знает, как из публики слезу вышибить. Однако, — вздохнула неглубоко Катерина, — по поводу дезертиров ты абсолютно права. Придется остановить съемки. Как скверно. Он — натура богемная, нервная… Скандала не избежать…

— Зачем останавливать? — возразила Акнир. — Достаточно переписать сценарий. Зови своего гения.

Поколебавшись с минуту, Катя вышла на балкончик, махнула рукой:

— Гоподин Крендин, можно вас на минуту?

Режиссер с порога кинулся целовать Кате руки.

— Катерина Михайловна, какая честь для нас!.. Вы так редко, так мучительно редко удостаиваете нас своим посещением. Давно, давно мечтал познакомиться с вами. Я — ваш страстный поклонник… Чем обязаны такой честью?

Его неуклюжая поспешность сопровождалась возбужденным сверканием глаз. Но угрюмо восседающая между стеной и шкафом Даша Чуб заметила, что на этот раз привычное захлебывающееся восхищение Катей не мужского — иного свойства. Невысокий, щуплый и узкоплечий человечек с гладко выбритой длинной физиономией и рыжеватыми волосами несомненно относился к хорошо знакомой звезде категории и верно охарактеризовал себя «страстным поклонником»… поклонником всего того, что знаменито, известно, высокородно, модно, — короче, всего, что звенит и блестит. Катя же принадлежала к недосягаемым киевским легендам.

Крендин скосил взгляд на двух дам.

— Позвольте представить вам мою добрую знакомую, — решила соблюсти приличия Катя. — Дар…. Дар-ожайшая и давнишняя подруга моя Изида Андреевна Киевская и…

С аттестацией Акнир вышла заминка, но режиссер удачно заполнил образовавшуюся паузу:

— Изида Андреевна!!! Боги, какая огромная честь. Какое счастье! Польщен, чрезвычайно польщен вашим визитом. Имел счастье своими глазами лицезреть ваш Третий смертельный трюк. Мечтаю снять про вас фильм…

— Где я выступаю в роли героической революционерки, — недобро ощерилась Даша, — которая пала жертвой в борьбе, и ей поставили памятник? А потом дамы совсем озверели и уничтожил мир, потому что хотели быть на меня похожими?

— Помилуйте, — часто-часто захлопал рыжеватыми ресницами Крендин. — Изида Андреевна… Я ничего такого… Я никак не хотел вас обидеть. Я хотел снять совсем другой фильм.

— И правда, — вдруг вознадеялась Даша, слетая со стула, — А давайте снимем другой фильм, про то, как я отменяю революцию на хрен! Пусть все узнают, что я — хорошая. Я сама там снимусь…

— Ты не актриса, — одернула размечтавшуюся знаменитость хозяйка киностудии.

— Я — не актриса???! — искренне обиделась Чуб. — Да в каком месте я не актриса? Катя просто не знает, — обратилась она к режиссеру. — Мы с вами снимем такой замечательный фильм… И все бабы опять захотят быть хорошими — прямо как я! Вы ж не революционер? — подозрительно прищурилась она.

— Бог с вами, Изида Андреевна, — нервозно замахал Крендин руками. — Какой из меня революционер…

— Мы не сомневались в этом, — вступила в их диалог Акнир, выступая вперед. Вид у нее был страшно серьезный — не то снова учительница, не то народоволка. — Позвольте представиться, Анна Кылыновна. Мы трое имеем честь состоять в обществе «Спасителей отечества», которое возлагает на ваш могучий гений особенные надежды, — со значением оповестила она. — Известно ли вам, что отечество больно? У него горячка! А вы — лекарь! — судя по участившемуся рыжересницему морганию об этом господин Крендин даже не подозревал. — Ибо важнейшим из всех видов искусств для нас является кино. Не так ли? — Акнир многозначительно посмотрела на Катю.

— Так, — сказала Катя, недобро сложив руки на груди.

— Точно! — подтвердила Даша.

— О, как вы правы! — руки Крендина слились в эмоциональном хлопке, взвились вверх, затряслись, призывая неведомых богинь и богов. — Кино — не пошлые картинки, не цирковой балаган. Кино — наше будущее… Мощнейший прожектор искусства…

— Прямо в точку, — сказала Акнир. — В связи с этим мы просим вас переписать сценарий фильма «Гробовая любовь». И снять фильм о героической защите отечества.

— Но это невозможно, — обиженно залепетал режиссер, рефлекторно отступая к двери. — Боюсь, этот сюжет не будет иметь популярности. Народ слишком устал от войны. И готов завершить ее любой ценой. Даже ценой предательства…

— Оставьте, — непререкаемо сказала Акнир. — Страна больна, а вы — лекарь — заявляете, что не хотите лечить ее?! Кто же тогда, если не вы, позвольте узнать?

Ответа на этот вопрос Крендин тоже не знал.

— Но первая половина фильма уже отснята, — проскулил он.

— Нас интересует вторая, — отрезала Анна Кылыновна. — Ольга и Александр любят друг друга. Александр идет на войну. Там он узнает, что родители Ольги собираются выдать ее замуж за богатого помещика. Александр бежит с фронта. Так?

— Так. Именно так, — закивал Крендин. — Но…

— Но тем временем Ольга признается помещику, что ее сердце принадлежит другому — защитнику отечества, — продолжила Акнир. — Благородный помещик отвечает, что не вправе неволить ее. В порыве бесконечной благодарности Ольга горячо его обнимает… Тут вбегает Александр и, превратно расценив эту сцену, стреляет в помещика и убивает его. Ольга кричит…

— Что ты наделал? — закричала Чуб, тщательно демонстрируя свои подставленные под сомнение Катей актерские способности. — Он же был классный дядя!

— Благородный человек, — вполголоса подсказала Акнир.

— Ты убил благородного человека, — послушно заломила руки Даша-Ольга. — И во-още, какого хрена ты делаешь здесь?

— Как только я узнал, что тебя хотят выдать замуж, я бежал с фронта… — сделав страшное лицо, Акнир-Александр шагнула к пилотессе.

— Как?!! Ты бежал?! — отпрянула Даша-Ольга. — А кто будет защищать нашу бедную родину? Ах, мое сердце разбито, — изогнувшись, Даша изобразила всем телом несусветное страдание. — Я полюбила убийцу и предателя отчизны. Не приближайся ко мне, — заревела она на Акнир. — Моя жизнь окончена, — Чуб понеслась к балкону и в порыве драматического перевоплощения полезла через перила.

— Нет! — крикнула Акнир-Александр.

— Нет!!!.. — крикнул режиссер.

— Ладно, — смилостивилась Даша, — я бросаться не буду. Но она тут бросается вниз и разобьется на смерть. Правда, я классно придумала? Ну что, разве я не актриса?

— Грандиозно, Изида Андреевна! Грандиозно, — вскричал режиссер. — У вас несомненный талант.

— Вы перепишите сценарий?

— Немедленно! — пообещал он. И причина его нежданной покорности недолго оставалась тайной. — Мне очень лестно, что наша великая поэтесса сама… сама наша великая поэтесса написала сюжет для моего фильма… Я могу сообщить этот факт корреспондентам?

— Валяй, — разрешила Чуб. — А потом мы снимем фильм обо мне.

— А перед этим, — подняла палец Акнир, — предложим вам еще один — новый сценарий. Вас поразит его смелость! Никто кроме вас не сможет взять эту тему. Как вам такой сюжет?.. Дочь царя влюбляется в просто русского парня.

— А почему ж это в русского? — насупилась Чуб. — Пусть она влюбится в нашего — украинца. В настоящего украинского казака.

— А где она найдет казака? — и впрямь ошалел от смелости дам режиссер.

— Во время приезда царя в Киев они познакомятся, — объяснила Даша. — Конечно, их любовь будет якобы обречена. Но тут, тыц пыздыц, царь отрекается от престола. Царскую семью арестовывают. Но казак спасает свою любимую… А я ему помогаю! Я увожу царя на самолете. И царь дает согласие. Ведь он уже, по сути, не царь…

— По-моему, это уже перебор, — Катя флегматично взяла со стола Мити механический пылесдуватель «IDEAL — STAUBREINIGER» и, нажав на рычаг, сдула со своего плеча еле заметную пылинку.

— Вовсе нет, это то, что нам нужно! — возбудилась Акнир. — Только не надо называть имя царя. Такой себе среднеарифметический царь… Но нужно найти актрису, похожую на одну из великих княжон… неважно какую. Ольгу, Татьяну…

— Есть у меня на примете одна милая барышня, — ноздри режиссера затрепетали, пальцы затанцевали, глаза закатились — видимо, где-то в районе поднебесья он уже видел быстро сменяющиеся кадры нового фильма. — Имеет некоторое сходство с великой княжной Анастасией. Ах, как смело, как смело…

— А потом, — пообещала ему Даша Чуб, — мы снимем фильм уже полностью обо мне… У нее там, у Коллонтай, агит-фильмами вся афишная тумба была завешана. У нас их должно быть не меньше!

— Катерина Михайловна, если вы позволите?.. — просиял режиссер.

— Позвольте мне вначале, — сбила всеобщий восторг Дображанская, — посоветоваться с Дмитрием Григорьевичем. — Пока же, господин Крендин, прошу вас, оканчивайте съемки «Гробовой любви». По новому сценарию, который так щедро предоставила вам наша дорогая Изида…

— Что вам нужно от меня, помимо денег и моей киностудии? — лаконично поинтересовалась Катерина Михайловна, когда, спустившись с ажурной металлической лестницы, режиссер воссоединился со своими актерами и издал первый вдохновенный возглас.

— Прежде всего понять, на чьей вы стороне, — в тон ей сказала Акнир.

— На Машиной.

— Черт! Зачем же мы тут распинались?!! — несдержанно выхлопнула Чуб. — Чего мы перед твоим гением польку-бабочку вытанцовывали! Знаешь, Кать, ты такая странная стала. Только и слышишь от тебя — «Мой Митя, мой Митя». Была пантерой, а стала котярой довольной. Обуржуазилась вся. Обабилась. Размякла. Разнюнила тебя Машка…

— Нет, нет, — возразила Акнир, прежде чем г-жа Дображанская успела дать пилотессе достойный ответ, способный разорвать их и без того хлипкий союз. — Разве, зеленея от сырости, бронза перестает быть бронзой? Нет… Меняются лишь обстоятельства. Иногда обстоятельства, которые могли бы нас изменить, не наступают никогда. И трус никогда не поступит, как трус. Казненный на Лысой горе не сможет стать гениальным дельцом. А какой-нибудь Энштейн или Эзентштейн, рожденный в глухом селе, будет всю жизнь вскапывать землю, не подозревая о том, что мог получить Нобелевскую премию.

— К чему это все? — буркнула Чуб.

— Наша Катя Михайловна всегда была склонна защищать свое до последнего. Просто до появления Маши и Мити это качество никогда не проявлялось в таком ракурсе, как любовь. Но от этого она не перестала быть победительницей. Разве не так?

— Так, — скупо признала Катя. — Ты, Дарья, превратно поняла меня. Маше нет дела до того, что она погибнет. Но для меня это имеет первостепенное значение. Чтоб предотвратить ее смерть, я готова сделать все, что угодно. Сто миллионов, триста, миллиард. Я не поскуплюсь. Если нужно, я отдам все, все, что имею. Но у меня есть условие, — значимо сказала она.

— Слушаю вас, Екатерина Михайловна, — слегка поклонилась Акнир.

— Я хочу получить с твоей стороны неопровержимое свидетельство истинности этой угрозы, — произнесла Катерина, выговаривая каждое слово как окончательный приговор. — Я хочу знать, как, почему и когда она погибнет. И наконец, хочу получить ответ на вопрос… Кто такой Михаил Булгаков?

— Тогда мне придется начать издалека.

Юная ведьма опустилась в кресло, меняя темп разговора и демонстрируя, что ее рассказ будет долгим.

— Известно ли вам, Екатерина Михайловна, почему сейчас Киев пуст, и его некому защищать? — спросила Акнир.

— Потому что Киевица бросила Город.

— Но почему она это сделала?

— Паскудой была, — утвердительно предположила Чуб, устраиваясь на аскетичном клеенчатом диване.

— Да. Но не большей, чем ваша Маша, — сказала ведьма. — Помните ли вы о такой вещи, как Лира?

Катя кивнула. Отвечать ей не пришлось — Даша снова сделала это за нее.

— Конечно, помнит, — уверила та, явна желавшая по-быстрому напомнить ей обо всем. — Из-за амазонской лиры все бабы и посходили с ума. Лира — паскудная вещь. Что-то вроде обстоятельств — вообще неизвестно, что она из тебя вытащит. То ли труса, то ли героя, то ли гения, то ли садиста. Вот, может, ты, Кать, возьмешь ее в руки и тоже мужиков резать пойдешь…

— Но люди, слепые, редко брали Лиру в руки, — сказала Акнир. — Столетия она принадлежала ведающим. Пока в 1894 году моя двоюродная прабабка Киевица Персефона не передала семиструнную Лиру вам… Сейчас Персефону вспоминают как ту, что бросила Город. Но в свое время, как и Маше, ей сулили величие. Увы, обстоятельства обратили ее величие в прах. Именно Персефона вывела Формулу Бога, с помощью которой можно высчитать будущее, и высчитала — для того, чтобы пророчество Марины сбылось и в Город третий раз пришли Трое, нужно отдать талисман слепым. Лира изменила всех слепых женщин. Изменила государственный строй. Изменила мир. И вы, Трое, рожденные в конце ХХ века, родились свободными… и смогли стать Киевицами.

— А революция, Катя, это просто побочный эффект, — вздохнула Чуб.

— Революция — плата за вас и Новый матриархат. Вы знаете сами, если отменить революцию, Трех не будет — вы не родитесь.

— А Лиру, оставленную Персефоной в Царском саду, нашла Анна Ахматова, — решила пришпорить повествование Катя.

— И круто прославилась, — добавила Даша. — То есть теперь уже я вместо нее. Мои стихи разбудили женщин. И если б только стихи. Ахматова хоть голой не танцевала. Хоть за аборты не ратовала. Но Лира все равно осталась у Ахматовой, — впервые задумалась Чуб. — Интересно, что с ней было дальше?

— Могу удовлетворить твое любопытство, — прохладно сказала Катя, — благодаря тебе она оказалась в сумасшедшем доме. Вот только, — Дображанская перевела пристальный взгляд на Акнир, — Лиры у Ахматовой нет. Хоть судя по обширным дежавю, она несомненно была у нее в прошлой редакции.

— А позднее, в 30-х годах, — Акнир приняла Катин вызов на дуэль, ответив на ее пронзительный взгляд взором еще более остросверлящим, — Ахматова познакомилась с писателем Михаилом Булгаковым и передала Лиру ему. Тоже в прошлой редакций.

— Так он — писатель? — напряглась Катерина. — Он что-то написал? Про Понтия Пилата? Про злых и добрых людей… Я читала его?

— Когда-то мы все читали его. Все знали его имя.

— А почему мы перестали его знать? — поинтересовалась Чуб.

— Потому что он был любимым писателем вашей Маши, — объявила Акнир. Она встала с кресла и вышла на середину студийного кабинета. — Самым любимым… — повторила она. — Благодаря ему она стала первой из вас — благодаря бесконечной вере в описанный им ирреальный мир… Но поверив, что вам удалось отменить революцию, Маша поняла, что ее любимец ничего не напишет. Она сама изменила его судьбу. Изменила его обстоятельства… И тогда она отдала ему Лиру.

— Чтоб Лира помогла вскрыть его настоящую суть? Вместо обстоятельств, — поняла Даша. — Но где она взяла ее?

— Там, где ее закопала в юности Анна Ахматова — на Владимирской горке, — сказала Катя. — Маша выкопала ее еще в 1906 году, И тем самым по новой изменила будущее — свое, Ахматовой, Булгакова и наше с тобой. Ахматова не стала поэтессой. А он, видимо, так и не начал писать. Мы выросли, не зная писателя Михаила Булгакова.

— Но позвольте мне вернуться к моей внучатой прабабке, — Акнир приблизилась к Дображанской, присела на письменный стол, за коим восседала та. — Отпустив Лиру в мир, Персефона тоже вызвала ряд изменений. Цепь причинно-следственных связей, которые привели к революции.

— И из-за этого Катин Митя убил Столыпина. Только он его уже не убил. При чем тут теперь Лира? — озадачилась Чуб.

— Его убил другой обладатель Лиры, — объяснила ей Катя. — Не знаю почему, получив талисман, этот Булгаков бросил невесту, та решила покончить с собой. Этот инцидент спровоцировал смерть премьера. Переселившись сюда, мы изменили часть истории. Но это не изменило главного. Булгаков все равно получил Лиру — пусть раньше. Они с Ахматовой все равно познакомились. Украденные стихи все равно прозвучали. Столыпин умер. Революция произошла. Мы перелопатили все. Но изменили только нюансы. Будто человек и впрямь неспособен изменить замысел Божий.

— Я вижу, вы провели недурственное расследование, — посмурнела Акнир. — И слишком прониклись теорией Маши. Я не знаю, что замыслил ваш Бог. Я знаю лишь, что, желая осуществить пророчество о Трех, Персефона спровоцировала кровь Октябрьской и принесла в жертву 50 миллионов людей — только такой ценой вы могли появиться на свет. Она верила в предсказанье, верила — вы примирите Небо с Землей, зло исчезнет и мир станет совершенно прекрасен. Однако, осознав, какую кровавую цену она заплатила за вас и за ваше добро, она сломалась. И ушла. В монастырь.

— Зачем ты рассказала нам это? — спросила Катя.

— Чтоб вам было проще понять, почему 17 лет назад ваша Маша ушла в монастырь. Она не верит в перемирие Неба с Землей. Она поверила в вашего Бога. Уверовала, что, допустив революцию, он сделал добро. Хотя она и не знает, в чем тут добро — она ВЕРИТ. И наотрез отказывается отменять божий замысел. Но когда после октября 17-го года Киев превратится в горящую скотобойню, цена, которую она заплатила за свою веру, перестанет быть абстракцией, каждая смерть, которую она отказалась предотвратить, — станет ее виной. И она сломается. Люди неспособны принимать такие решения. Во всяком случае, с открытыми глазами. Маша уповает на свою слепую веру. Но, увы… Она — не слепа.

— Как она погибнет? — спросила Катя.

— Вы еще не поняли? Она покончит с собой. Вот почему единственный способ спасти ее — отменить революцию. Другого способа нет.

— Доказательства? — потребовала Катя.

— Держите, — Акнир протянула ей ключ. — Мой вам подарок. Ключ от всех времен. Лукьяновское кладбище. Любой день после июля 1919-го.

— И последний вопрос, — сказала Катя. — Что сталось с этим Булгаковым?

— Лира помогла осуществить его самую заветную мечту… Но ею оказалась не литература.

— Кем же он стал?

— Он станет врачом.

— Держу пари, он станет врачом!

Киевский Демон стоял за воротами собора святого Владимира. Он знал, Маша не сможет не прийти сюда. Сложив руки на груди, прислонившись к столбу, он ждал ее за оградой.

Семнадцать лет назад Стоящий по Левую руку дал младшей из Трех Киевиц подсказку, которую она так и не смогла разгадать.

Нынче его загадка показалась ей даже слишком простой.

«Быть может, вашу душу растопят цирковые развлечения?» — сказал он. Что ж тут неясного?

Когда пароход по имени «Киев» начнет бросать по волнам. Когда — как значится в «Белой гвардии» Михаила Булгакова — в здании женственного модернового цирка выберут «гетьмана» всея Украины… Когда вслед за гетманом придут петлюровцы, красные и кровь потечет из щелей всех домов, где будут пытать, убивать людей… Маша дрогнет. Растает.

Лжеотрок вошла во Владимирский собор, сделала шесть шагов от входа и оглянулась, чтобы взглянуть на почти забытую ею роспись над дверью — Архангел Михаил с весами в руках. Сейчас ей казалось, что грозный Архистратиг, хранитель вечного Города, взвешивает ее душу, решая, отправить Машу Ковалеву в рай или в ад?

Здесь, в недрах Владимирского собора, она не могла слышать Город, но звучавшие в ушах фразы из некогда самого любимого ее романа причиняли не меньшую боль:

«Ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…»

Маша развернулась на пятках и пошла в трансепт собора. Там, на высокой стене, шел вечный Суд Пилата. Настенная роспись художников Сведомского и Котарбинского «Христос перед Пилатом» отображала ту самую крытую колоннаду между двумя крыльями дворца.

«В белом плаще… прокуратор сидел, как каменный…»

«Секретарь, стараясь не проронить ни слова, быстро чертил на пергаменте слова…»

У секретаря были седые волосы. Лицо Понтия — было волевым и печальным. Будто судил сейчас не он — судили его. И он заранее знал, что будет осужден — знание таилось в трагических тенях сжатого рта, в крупном подбородке, в неестественно напряженной правой руке.

Но отнюдь не желание взглянуть на свидетельство киевского происхождения «Мастера и Маргариты» привело Киевицу сюда. Кто знает, быть может, и не видел Булгаков фреску в соборе? А может, и видел… И правы те, кто утверждал, что Пилат, и Иисус, и Лысая Гора, где он распят, — срисованы с Киевского лысогорского пейзажа. И даже квартира Сатаны по улице Садовой на № 302-бис, где заправляет рыжая ведьма со шрамом на шее, — списана с реального киевского ада ЧК на Садовой, 5 (3+2!) и улицы Розы. А может, он просто угадал их… Угадал же он Провал на Малоподвальной, 13, не зря названной в его романе Мало-Провальной.

Но куда важнее было то, что угадала она.

«Странно, что только сейчас я поняла…» — подумала Маша.

Одни считали «Мастера и Маргариту» романом о Сатане, другие — о великой любви, третьи почитали великолепной фантастикой, четвертые — острой сатирой режима. В нем было все — все это, и все же…

«Ведь булгаковский мастер говорит это сам! Так ясно и прямо».

«…я написал о Пилате роман».

«Мастер и Маргарита» роман о Понтии Пилате!

Мастер писал не про Иешуа Га-Ноцри. Понтий Пилат — вот кто мучил его! И если допустить на мгновение возможность переселения душ, в прошлой жизни Мастер был отнюдь не распятым мессией, а суровым прокуратором Иудеи, который разглядел в нищем пророке нечто великое, важное, но побоялся спасти его… И не смог простить себе трусость ни при жизни, ни после — даже в новом своем воплощении продолжал переживать давний грех. И принесший ему столько страданий роман о Понтии — роман-раскаяние, роман-искупление…

Недаром именно этот роман даровал душе Пилата прощение.

«Ваш роман прочитали, — заговорил Воланд в сознании Маши. Зачитанный до дыр, заученный наизусть, уничтоженный ею роман, который уже никогда не будет написан, теперь терзал ее так же, как Мастера, кинувшего его в печку и познавшего — рукописи, увы, не горят. — Ну что же, теперь ваш роман вы можете кончить одною фразой!

Мастер как будто бы этого ждал уже, пока стоял неподвижно и смотрел на сидящего прокуратора. Он сложил руки рупором и крикнул так, что эхо запрыгало по безлюдным и безлесым горам:

— Свободен! Свободен! Он ждет тебя!»

Две тысячи лет спустя распятый пророк простил человека, чья трусость помешала ему спасти Спасителя всего человечества и изменить судьбу мира.

Вот только буддистское переселение душ было тут ни при чем. И Булгаковский Мастер и Понтий Пилат получили душу автора книги. Как и персонаж «Белой гвардии» врач Алексей Турбин, получивший профессию и место жительства автора вместе с нелестной характеристикой: он «был не человек, а тряпка».

Всю свою жизнь писатель не мог простить себе Пилатов грех.

«…в числе человеческих пороков одним из самых главных он считает трусость» — написал Булгаков и в первом, и в последнем, предсмертном романе. Видя, как на его глазах рушится мир, он не попытался спасти его. Да и разве он мог? Он работал врачом в госпиталях великой войны, был врачом деникинской армии — но этого было мало, так мало… Так же мало, как желанья Пилата спасти Га-Ноцри, не повредив свою шкуру?

Не потому ли, сев переписывать «Белую гвардию» в пьесу, он сделал труса-врача — полковником Турбиным и заставил его умереть за свой Город. Умереть бессмысленно. Ненужно… Но не как трус — как герой.

Больше Маше ничего не было нужно — кинув прощальный взгляд на укутанного в белый плащ страдающего Пилата на южной стене Владимирского собора, она вышла на улицу. И не удивилась, когда при выходе из ворот собора встретила Демона, встретившего ее насмешливой фразой:

— Держу пари, он станет врачом!

— Ты становишься слишком предсказуемым, — ответила ему Киевица.

— Вы переписали историю. И подарили ему еще один шанс…

— Знаю, — сказала она.

— Существуют люди, способные подобно Пилату менять будущее целого мира. Их немного. И они не обязательно храбры, не обязательно мудры… Но, как вы думаете, если бы Понтий Пилат получил сознательный шанс все исправить, чтоб он сделал при таких обстоятельствах?

— То была моя ошибка, — сказала Маша, — самая большая ошибка, детская, категоричная, глупая. Мне было 22 года… но это не оправдание.

— Но, как видите, эту вашу ошибку ваш Бог не счел нужным исправлять. Ему нет дела до ваших чувств.

— Значит, они не имеют значения.

— Вы примите и это?

— Я приму любое Его решение.

— Его или ваше? Вы слышите голос Отца — ваш Город молит вас о спасении. Но слышите ли вы вашего Бога? Почему он глух и нем, почему не послал вам ангела, как послал своему сыну, почему не дал вам совет? А если не дал… Каково вам сейчас в роли вашего Бога? Каково решать все за него?

Маша отвернулась:

— Я не решаю.

— Но однажды вам придется принять решение, — безрадостно сказал ее Демон. — Итак, пари? Он станет врачом. Великим врачом! — повторил он. — Новым Фаустом, благодаря которому люди перестанут быть слепы. Он выведет нового человека…

— Ты уже говорил мне это.

— Но теперь вы не слепы. И вам намного страшней. Не слепым слишком трудно верить в благость вашего Бога. Не так ли, уважаемая Мария Владимировна?

— Я принимаю пари.

— На что же мы поспорим? На вашу жизнь?

— Я не боюсь смерти.

— Тогда до следующей встречи, Мария Владимировна, — Маша не могла понять, улыбнулся ли он, или то была гримаса печали. — К несчастью, то будет наша последняя встреча. Но вы не сможете туда не прийти.

Что-то не сходилось, что-то неуловимо-нелогичное…

Хоть на первый взгляд повествование мнилось стройным и ясным. Маша не вынесет последствий своей слепой веры и покончит с собой. Булгаков станет не литератором, а врачом, что, в общем, неважно, ибо во всем виноват вовсе не он, а Лира и так странно похожие между собой Киевица Персефона и Маша.

Шагнув сквозь время, Катерина Михайловна без труда нашла в ХХI веке памятник «кузине» — массивной громадой он возвышался над всем Лукьяновским кладбищем. Построивший его не пожалел средств, пытаясь откупиться от боли деньгами. Судя по дороговизне монумента, боль была бесконечной. И еще до того, как Катя подошла, она знала, кто выложил столько денег на это строение.

Два высоких и тонких, устремленных к небу ангела в стиле Модерн охраняли трехметровый мраморный крест, у подножья которого Катерина увидела собственного мраморного двойника. Другая — каменная Катя, безутешная, сломленная, уткнулась лбом в погребальный покров. Неизвестному скульптору удалось точно передать сходство. И Дображанской стало не по себе. Если он лепил ее боль с натуры…

«Если мне будет так больно, — почти задохнулась она, — я не переживу!..»

Но сама громадина памятника свидетельствовала: г-жа Дображанская все же пережила потерю сестры и сотворила немыслимое — в разгар гражданской войны построила для покойной гробницу.

А перед тем, как построить, не в силах сдержать свою боль, Катерина разрушала и рвала, устроив в Городе кровавую — красную бойню на Катерининской, 13.

было написано снизу. А чуть выше — роковое и неопровержимое боле свидетельство истинности угрозы, представленное ведьмой Акнир:

Но позвольте, позвольте!..

«Отошла к Богу верная раба его и беззаветная мученица», — разве так пишут о самоубийцах?

Неуловимо-нелогичное вырвалось из запутанных, смешавшихся Катиных мыслей. Она опустилась на такую же добротную и массивную, как сам памятник, мраморную скамью — его сидение так же поддерживали фигурки согбенных ангелов.

Вот отчего ей так трудно было поверить Акнир — несмотря ни на что, она верила Маше! Верила в истинность ее веры. А православная вера, как известно, почитает самоубийство первейшим из грехов. Но даже если усомниться в «кузине», предположить, что под давлением неких ужасающих противоприродных обстоятельств, коими в изобилии располагал страшный 1919 год, Машина вера рухнула и разбилась… Катя слишком знала себя.

Конечно, она — чадо постатеистического ХХI века, не моргнув глазом нарушила бы все церковные запреты — похоронила б самоубийцу на церковной земле, водрузила бы крест, поставила б ангелов. Но врать своему сердцу она бы не стала… Она б написала нечто совершенно иное — обращение к Богу с просьбой понять и простить, но не эту сладкую фразу о Машиной безгрешности…

И о ее мученичестве.

«Сюда придут красные войска… и Отроку Михаилу не поздоровится так же, как лаврскому митрополиту Владимиру. Моряки забили его нагайками насмерть, прямо в Лавре, на святой земле», — ударила память.

Ладони запылали. Катя не знала истинной силы своих рук, но от одной этой мысли они потяжелели от жажды мести, налились неведомым тяжким и страшным злом.

Если ответ на озвученную хозяином антикварного салона «Модерн» историческую загадку 1919 года — именуется Катерина Михайловна Дображанская, все сходится. Все, кроме одного… Никто не может убить Киевицу! Никакие матросы, солдаты, рабочие, красногвардейцы, чекисты — никто, кроме Города и ее самой.

Помедлив, Катя достала из сумочки новую безделицу, на сооруженье которой вдохновил ее оправленный в дерево компьютер антиквара. Перед посещением кладбища она успела заехать за ней и теперь была очень довольна приобретением. На вид — обычная пудреница в золотой коробочке. Только в нижней части вместо пудр да румян — прикрытые лебяжьей пуховкой кнопочки, а верхнее зеркало, как и положено в гламурных мобильных, легко превращается в экран. Экран выводит Интернет, коий невесть почему берет и в ХIХ, и в начале ХХ века. А коли подойдет кто-то сзади, одно незаметное движение — и кто удивится, что красавица Катя так долго рассматривает свое отражение?

Дображанская запустила в поиск дату и имя Отрока, затем настоящее имя Маши. Затем, сама не зная зачем — Михаила Булгакова.

Никаких совпадений!

Маша не покончила с собой. Акнир солгала или сказала лишь то, что знала сама, но не приблизила Катю к разгадке. Как и ее новый друг, трижды благословенный Интернет. В распечатке о событиях 13 июля было упоминание о множестве злодейств и ни одного поминания Отрока Пустынского. На запрос о нем Интернет выдал ссылки на десятки книг и сотни статей. Но из них Катя не почерпнула ничего нового, кроме мутного факта — однажды (точная дата варьировалась в диапазоне от 1917 до 1937 года) Отрок просто исчез из Пустыни.

Исчез, чтобы стать беззаветной мученицей Марией Ковалевой, похороненной безутешной сестрой на Лычаковском кладбище.

И все же золотая пудреница не была безделушкой, предоставив Кате прелюбопытную новость:

«С 13 на 14 июля 1919 года знаменитая французская поэтесса одесского происхождения Аннет Модильяни написала в одну ночь свою знаменитую поэму — Поэму Конца…»

«Мы снова изменили ее жизнь, — вздрогнула Катя, — надеюсь, хоть на этот раз в лучшую сторону…»

Не слишком довольная собой, Дображанская захлопнула пудреницу, встала со скамьи, пошла по кладбищенской тропинке, машинально читая имена на могилах, невольно останавливаясь на тех, что казались знакомыми…

«Елизавета Федоровна Деникина» — наверное, однофамилица. Черный мраморный крест, «Генерал-Лейтенант Николай Николаевич Духонин» — последний главнокомандующий российской армии, растерзанный большевиками буквально на куски.

Рядом стоял новенький, только что отстроенный храм Св. Вел. Катерины.

— Там, на краю Лукьяновского, овраг был… Там всех и закапывали, — проникновенно рассказывал прихожанке в цветастом платке священник со взволнованно взъерошенной, наполовину седой бородой. — Всех, кого в Лукьяновской тюрьме расстреляли, замучили, мирян и священнослужителей… Они там, в земле, даже не штабелями лежат, а насыпью, три человека на метр. Среди них и владыка Константин. Его в 37-м прямо во время службы в храме арестовали… И отец Александр Глаголев…

Катя непроизвольно посмотрела направо, туда, где за деревьями лежал другой овраг, принявший в себя тысячи мучеников Второй мировой — Бабий яр, бывший лишь частью старинного киевского Репьяхова яра.

«Если б не первая мировая война, не октябрьская, не было бы и второй, — горько подумала Катя. — Столько смертей. 50 миллионов погибших. Неужели абстрактное перемирие Неба с Землей могло стоить таких жертв? О чем думала эта Персефона? Вот бы спросить…»

Катины щеки горели. Она пошла к небольшому колодцу и обнаружила рядом с ним еще двух знакомцев. «Летчик Нестеров Петр Николаевич. Русский летчик, совершивший первым в мире мертвую петлю», «Легендарный рыцарь неба Крутень Евграф Николаевич» — прочла она имена Дашиных друзей-военлетов. Оба погибли в Первую войну. Рядом лежал «Полковник Владимир Машков». Его недавно поминал Митя. Герой войны. Он тоже погиб…

Катя оперлась об его ограду, потрогала лоб. Ветер дунул в лицо, направив ее мысли в прежнюю сторону.

Начнем все сначала. У Маши был любимый писатель. Решив, что она отобрала у него возможность писать, «кузина» отдала ему Лиру. Однако писать он так и не стал. Зато, не без помощи Лиры, стал причиной смерти Столыпина. И из-за навязчивых дежавю оказался в сумасшедшем доме, где по той же причине пребывала Ахматова. Так состоялось их знакомство.

А затем, два года спустя, почти одновременно случилось сразу три события:

Маша погибла.

В тот же самый день красная армия в Киеве была уничтожена.

На следующий день Ахматова начала писать.

Между этими фактами была какая-то связь. И единственным способом ее прояснить было найти этого Булгакова.

Однако в клинике профессора Сикорского его нынешний адрес был неизвестен. На Андреевском, 13, где он проживал в 1913 году, засланный Катей сыщик узнал только одно — в начале войны Булгаков добровольно ушел врачом на фронт, с тех пор его судьба неизвестна. И даже всемогущий Интернет подвел Катерину.

Булгаковых там было много. Как верно заметил Митя, фамилия нередкая. Отыскался даже один врач, правда, не Михаил, а Николай — и не великий, известный — бактериолог, эмигрировавший из России в Париж в 1919 году.

Но ни о каком враче Михаиле Булгакове, так же как о самом Михаиле Булгакове, Катя ссылок не нашла.

Где же ты бродишь-то?

Внизу лежал Киев, покрытый густым коричневым бархатом еще не зазеленевших деревьев, сияющий золотыми куполами церквей. Киев, вдруг сделавшийся таким маленьким и ставший оттого еще более дорогим и родным, — казалось, его можно положить на ладошку как лист и прижать к груди…

Лист каштана! Думская площадь, с убегающими кверху пятью стрелами — Крещатицкий переулок, Софиевская, Малая Житомирская, Михайловская, Костельная улицы — была столь похожа на пятипалый киевский каштан, точно кто-то спланировал это сходство специально.

Затаив дыхание, Саня стоял на летящем балкончике, поместившемся на крыле самолета «Илья», и точно знал, что еще никогда не был и никогда не будет так счастлив. И, как ни странно, был прав — ибо из множества счастий, больших и малых, мимолетных и долгих, заготовленных для него жизнью, многие должны были стать и ярче, и слаще, и бесконечней, и мучительней, но ни одно из них не могло сравниться по чистоте и прозрачности с этим, заветным — мальчишеским сном, ставшим сияющей явью.

Саня летел!

И даже с этой птичьей высоты видел, как внизу стоят крохотные-крохотные люди и смотрят на «Муромец», похожий снизу на огромную стрекозу, и машут им рукой. И, верно, говорят сейчас:

— О, Изидка наша полетела… — и улыбаются ей. И радуются, как царице небесной, — точнее царице небес.

Изиду в Киеве любили такой вот — высокой, небесной любовью, и сейчас Саня ощущал себя частью Неба и частью этой любви.

— Смотри, смотри! — стоящий на одной из Подольских улочек пятилетний мальчишка в грязноватой рубахе ткнул пальцем в небо. — Это дракон!.. — сказал он без особого удивленья — в его возрасте не удивляются ничему и всему.

— Сам ты дракон, — сказал старший мальчик лет десяти. — Это аэроплан!

— А кто на нем летит? — спросил младший.

— Знамо кто, — со знанием дела ответил десятилетний житель Подола, — наша ведьма.

Когда пятнадцать минут спустя Саня вернулся в салон самолета, Изида напевала у штурвала:

— Потому, потому, что мы пилоты…

Гимназист впервые услышал, как она поет.

— А у вас голос такой… совсем как у певицы, — удивился он.

— Так я и есть певица, — сказала та. — Я раньше все время пела. Потом танцевала. Чего только не вытворяла, пока летать не пошла…

— И сразу стали первой!

— Делов-то! Не я одна, — дернула плечом пилотесса. — В Киеве всегда летали! Начиная с ведьм. Они и были по сути первыми летчицами. Как те начали, так и пошло… Здесь все были первыми! Может, потому, что даже у мужиков тут ведьмацкая кровь и их не простые мамки рожали. Может, все они были просто потомственные ведьмаки, и желанье летать у них было в крови…

— Вы… верите в ведьм? — Саня выпучил глаза, не веря.

— Да я и сама ведьма, — захохотала Изида. — И если кто тебе скажет, что первый наш самолет изобрел Можайский, плюнь и разотри, — проговорила она в свойственной ей энергичной и экспрессивной манере, — ты тоже можешь сколотить этажерку и сказать, что по твоему разумению она будет летать. Но самолет Можайского не взлетел и не мог, и это доказано… Первый летающий самолет изобрели в Киеве! Князь Кудашев с КПИ! И второй — его Игорек изобрел. И первый оригинальной конструкции, и первый проданный за границу — тоже он. И первый большой — он. И первую «мертвую петлю» Петя Нестеров в Киеве сделал.

— А вторую — вы, — напомнил Саня. — А правда, что вы с ним дружили?

Изида замолчала, глядя в небо перед собой.

— Знаешь, когда его назначили в киевский авиационный отряд и мы познакомились, ему было всего 26 лет.

— А вам?

— Ну, если по-честному, то 27. Представляешь, он мой кумир, а я — на год старше его!

— А когда он стал вашим кумиром?

— Еще когда мне 10 лет было.

— А ему было 9? — Саня никогда не отставал по арифметике.

— Все! Проехали… Знаешь, что самое смешное. Я даже летать раньше него научилась — на полгода. И сразу взяла мировой рекорд. Он смотрел на меня, как на какое-то чудо… Чушь. Запомни, это он мой учитель. Игорь и он. Но Игорь тогда уже в Питер уехал. А Петя… Он меня всему научил. Как он меня по небу гонял! Как муштровал… Он, как и Игорь, все каноны рушил, крушил! Все говорили — ни-зя с выключенным мотором планировать, а он это сделал. И я вслед за ним. Все говорили — нельзя в небе летать кувырком — а он им «мертвую петлю»! И я тоже. Трудно, что ли, если мы вместе тренировались? Я могла быть и первой, — призналась Изида. — Я меньше, чем он, сомневалась. Но это бы уже подлость была. Просто я знала, что это возможно, а он не знал. А то, что я сделала петлю раньше Лидии Зверевой, — так это по-честному, — внезапно скривилась она. Саня уже приметил, что Изида не жалует прочих авиатрисс. — Она на два года раньше меня летать начала. Но побоялась… А ты хоть осознаешь, что наш Петя сделал первый в мире таран?! У наших пилотов в начале войны никакого ж оружия не было. Пилоты друг в друга из пистолетов стреляли. А он бомбы метал. Да так метко, что немцы огромную награду назначили тому, кто Петю собьет. А потом он решил их таранить. Смотри! — выпрямленная ладонь пилотессы взмыла вверх. — У него был масенький такой самолетик — моранчик. А он подошел на нем сзади к большому альбатросу и ударил его сзади, — ладонь совершила пике и ударила воздух. — Альбатрос повалился на левое крыло и упал вниз… И Петя тоже упал. И погиб, — Изида шмыгнула носом. — Но все равно, это он совершил первый таран! Он, а не Гастелло.

Саня хотел было спросить, кто такой Гастелло (он всех наперечет летчиков знал, а про этого ни разу не слышал), но вдруг понял, что это неважно. Изида смотрела прямо перед собой, и лицо ее было подозрительно застывшим — такие всегда бывают у девчонок, когда они собираются плакать.

— Жаль, что Петр Николаевич погиб, — сказал он. — Может, не надо было таранить?..

— Понимаешь, он хотел доказать! Наше командование не видело в нас настоящей боевой силы. Считали, что мы почти циркачи. Даже «Муромца» по-настоящему на войну не пустили. А он мог бы им всем… И вообще, с тех пор только наши — наши русские летчики шли на таран! Какие там камикадзе-японцы… Немцы от нас до сих пор хренееют.

— И вы тоже ходили?

— Я — нет, — тихо сказала Изида. Несколько секунд она задумчиво крутила зеленый мешочек у себя на груди, затем спросила: — Хочешь, я тебе правду скажу, почему я на войну не пошла?

Саня серьезно обдумал ее предложение и кивнул головой.

— Из-за Пети. Это он был настоящий Король авиации. Он, а не я… И он погиб. А я… испугалась.

— Вы врете! — Саня тоже испугался тому, что ляпнул. Но как тут не вскрикнуть? Чего на свете могла бояться Изида, всего неделю тому осуществившая новый смертельный трюк?

— Взрослости, — сказала она. — Теперь они все старше меня. И Игорь. И Графинчик. А мне по-прежнему 25 лет.

— Моя тетя Ангелина тоже говорит, что ей 40. Хотя она на три года старше матери, — утешил ее Саня.

— Это не женское, — отмахнулась Изида. — Графинчик тоже Петин ученик, как и я.

— Евграф Крутень? Герой? Вы с ним знакомы?

— Да. Он — тоже настоящий герой. Хоть он сделал «петлю» на год позже меня. Но знаешь, почему он ее сделал? — и без того круглые глаза Изиды распахнулись, точно на нее снизошло озарение. — Чтоб самолеты врага поражать!.. Сначала морально — феерическим трюком. А пока те фигеют, сбивать их физически. Неважно, что ты делаешь… Важно зачем! Знаешь, почему Илюша упал? Думаешь, потому что он слишком тяжелый и на нем нельзя сделать «петлю»? Нет. Потому что он — не кокет. То, что я на нем сделала, когда поезд там тормозила, на нем тоже сделать нельзя. По всем законам. А он сделал! Потому что знал, мы спасаем людей. Так, малой, — озадачилась летчица, — у тебя ручка, бумажка есть? Быстро записывай то, что я сказала. Маша говорит, я часто говорю умные вещи, а потом сама забываю. Эту забыть нельзя…

— Какую?

— Важно не что, важно — зачем… Но я не виновата! Просто я из другого времени. Там нас учат другому — попсить, понтоваться, звездить. Нас учат быть богатыми, знаменитыми. А быть героями — не учат совсем. Меня просто не научили… Нет, я не оправдываюсь. Просто… Не зря, не зря меня Игорь пинал! И чего я так прикопалась к этой княгине Шаховской? Да и к Зверевой… Не важно, кто первый, важно — зачем! Если бы Игорь только был рядом…

— А кто такая Маша?

По-правде говоря, этот вопрос занимал Саню давно…

Пользуясь методом Ната Пинкертона и Шерлока Холмса (теперь он уже его перечитывал), юный сыщик собрал множество обрывочных сведений и даже записал их на бумажке.

Вышло вот что…

Маша — несказанно красивая рыжая дама. Точно не дура. Жила на Малоподвальной, 13. Разбила сердце господину с улицы Рейторской. Скрывается в монастыре. Дает жару. Не хочет помогать девчонке. Изида ей завидует. Девчонка ее боится. И по всему выходило, что Маша — такая роковая особа, что даже прекраснейшая Катерина Михайловна может померкнуть рядом с ней.

А еще — один лишь вопрос о Маше немедля произвел эффект взорвавшейся бомбы.

— Маша? Точно! Маша… — держа штурвал одною рукой, Изида быстро нащупала в кармане летной кожаной куртки большой слегка тронутый ржавчиной ключ. — Это мне Маша дала! — провозгласила она с таким торжественным видом, будто это был по меньшей мере бриллиант «Орлов».

«Дала ключ, — мысленно дописал Саня. — Очень ценный. От царской сокровищницы?»

— От чего он? — спросил мальчик с замиранием сердца.

— Все. Летим обратно.

— Так быстро? — мигом расстроился он.

— Держись, малой. Теперь мы действительно идем на фронт. Но сначала мне нужно кое-куда заглянуть.

— Даша. Даша…

Зайдя в дом на Большой Подвальной, 1, Катерина поднялась по псевдоготической лестнице с деревянными балясинами на третий этаж, к Дашиной квартире, и остановилась, не зная, верить ли своим темным глазам.

Дверь в квартиру Изиды Киевской была приоткрыта, а за ней открывался совершенно пустой коридор, пустые комнаты — ни людей, ни обстановки. Сквозняк гнал по пыльному паркету старую газету. В недоумении Катерина поправила свой кулон.

На лестнице царила удушливая тишина, и ее звук почему-то не понравился Кате. Звук тишины — раньше она б не сформулировала так. Но сейчас могла поклясться, что тишь на Провальной имеет не только звук, но и запах — тревоги, гари, затаившегося огня.

Как вдруг тишина перестала быть тишиной — в квартире этажом выше заплакал ребенок. Передернув плечами, Дображанская стряхнула с них глупые предчувствия неизвестно чего и пошла наверх, узнать у жильцов, когда съехала их знаменитая соседка. Добравшись до верхней площадки, она протянула руку к звонку, сомневалась, смогут ли люди за дверью услышать ее электрический зов — ребенок ревел слишком громко. Помедлив, Катерина все же надавила на кнопку… и вздрогнула всем телом.

Только теперь она поняла, что стоит у дверей той самой верхней квартиры в Башне Киевиц, где некогда обитали они Трое. Где, по утверждению Даши, специально поселившейся в их Башне, пусть «не в нашей квартире» — никто не живет! Странно. Неужели Изида могла пропустить мимо ушей столь вопиющий факт, как громогласный детский плач?

Как она и предполагала, на звонок никто не откликнулся. Намереваясь постучать, Дображанская ударила в дверь квартиры. Та открылась — бесшумно, словно во сне. В страшном сне….

Катерина вошла.

И немедля получила мучительный и обездвиживающий тяжкий удар по голове.

Топая, как батальон боевых слонов, Даша вбежала в Машину старую квартиру на Фундуклеевской — оставшейся Машиной лишь по названию.

«Будь с ним, пока можешь…» — сказала Маша, сунув ей в руки свой ключ.

Она говорила об Игоре!

И, рыская глазами по пыльным полкам с бесчисленными книгами, прихваченными ими из ХХI века, Даша точно знала, что именно она искала. Катина и Машина скрупулезность сослужили ей службу — все книжки стояли по темам. В одной полке — искусство, в другой — мировая война. Не долго думая, Даша сунула под мышку пару «мировых» книжек, мельком отметив, что полка наполовину пуста — видно, часть томов прихватила великоразумная Катя.

— Ну, Машка смешная… была. В каждой книге по закладочке, — иронично умилилась пилотесса.

Она нетерпеливо огляделась в поисках полки о науке и технике и встретилась глазами со стоящим на самом видном месте, да не корешком, а лицом, альбомом «Игорь Сикорский».

В душе дрогнуло. Больше не сомневаясь, что книга стоит на виду не просто так, Чуб взяла ее в руки и увидела то, что ждала — очередную закладку. Предвкушение неизвестного, жизненно важного, вмиг погладило ее кожу нервным и колким ознобом. Даша открыла и прочла: «в 1916 году Игорь Сикорский женился».

Показалось, что сердце взлетело к потолку, точно кто-то решил поиграть с ним в футбол, потолок рухнул на голову, прижимая к земле, с хрустом давя ее кости.

1916… Год назад.

«Как же так?! Игорь женился… он женат… и не сказал мне!» — внутри взвыло от неконтролируемой отчаянной боли.

И лишь когда та осела, а сердце вернулось на место, Изида Киевская поняла… Ир не женился! (А если б женился — она бы не пережила!) Игорь Сикорский должен был жениться в прошлой редакции истории. Но не сделал это, потому что…

«Все, что мне дорого, находится здесь», — сказал он незыблемо, кладя руку ей на плечо.

«Будь с ним, пока можешь…» — повторила Маша.

Почему же она до сих пор не с ним?

На этот — такой простой и бесхитростный вопрос — Даша не знала ответа. Как и на другой…

Почти бездумно пилотесса схватила с полки несколько песенников советских лет, повинуясь одному лишь второму вопросу Маши:

«Ты же певица. Почему ты не поешь?..»

Действительно, почему?

Когда над Винницкой базой эскадры «Муромцев», где обитало двенадцать воздушных кораблей, появился 13-й «Илья», Игорь Сикорский сразу же понял, кто прилетел на нем. Он мог поклясться, что знал, кто летит к ним, еще тогда, когда ее самолет был далекой темной точкой на небе.

— Не кстати, — сказал он сурово.

А в душе противоречиво обрадовался: она прилетела к нему!

Он подбежал к ее аэроплану первым.

— И-р-р-р! — Даша даже не стала выбрасывать лестницу, выпрыгнула из кабины прямо ему на грудь, повисла на нем, как на пальме, обвив руками, ногами. — Ка-ак я соскучилась!

— Ты зря прилетела, — сказал он, прижимая ее к груди, в недрах которой стало вдруг горячо-горячо, все зазвенело, запело. — А это совсем уже зря, — прибавил он, видя, как из кабины появляется мальчик и неизвестная ему девчонка в темной юбке и блузе. — У нас тут почти бунт….

С преогромным трудом он снял Дашу с себя, опустил ее на землю — причем наибольшую трудность представляла борьба с самим собой.

— Послушай! — Чуб отступила, чтоб лучше видеть его или чтоб он лучше видел, как она будет ораторствовать. — Ты все тогда правильно сказал… Совершенно! Меня после этого как переломило. Я дура была…

— Даша, ты должна улететь. Я боюсь за тебя! — он повысил голос, понимая, что она не слышит его — только себя. — Они нас ненавидят.

— Кто?..

— Все низшие чины. Они желают отстранить всех первых пилотов, не разделяющих революционных идей. Они требуют, чтобы мы немедленно устроили им выборы, чтоб заменить командиров «Муромцев» на социально лояльные личности.

— Я не знала, что «социальная лояльность» умеет летать!

— Даша, ты не знаешь. Они не дают нам летать. Летчики летают на задания тайно. Эти люди смотрят на нас, как на врагов… Ты не знаешь главного. Шидловского сняли!

— И вы приняли это?

— Что мы можем поделать? Их разагитировали… У них там прямо сейчас идет митинг. И я не знаю, чем он окончится… Возможно, они пойдут громить самолеты. И я не могу бросить «Муромцев»…

— И кто их агитировал? — напряглась Даша Чуб. — Снова баба?

— Нет… Почему ты спросила? — перестал понимать ее он.

— Знаешь, есть у нас тут такие… Евгения Бош. Коллонтай, — Чуб подбоченилась. — А я что — хуже? Я — лучше! Они моей славой воспользовались, я воспользуюсь ею сама… Знаешь, что я тебе ща-с скажу? — Даша крепко сжала вощанку с чертополохом. — Бабы революцию сделали — бабы и переделают!

— О чем ты?

— Акнир, быстро рисуй круги вокруг самолетов. Малой, бери бумажку и ручку — пиши объявление. Завтра дадим в газету. «Изида Киевская набирает школу летчиц… Изида призывает своих сестер Икара… Звереву, Море — своих кровных любимых сестер!» Пусть им, мужикам, будет стыдно!

— Даша, зачем ты опять?.. — расстроился Игорь.

— Нет, Ир, теперь все по-другому. Теперь я знаю, зачем, — сказала она, странно расширив глаза.

И вдруг налетела на него, как порыв ветра — тайфун, захватила губами его губы. Их первый — нежданный, настоящий, безумный поцелуй за целых шесть лет знакомства заставил его остолбенеть, обомлеть, лишил прочих мыслей и чувств.

— А знаешь, что я недавно в книге прочла? — спросила она, отпуская. — За всю войну ни один наш военлет не стал дезертиром.

— Потому что нас очень немного, — сказал он.

— Нет, — убежденно опровергла она. — Потому что мы — пилоты! — и внезапно запела, и голос ее, огромный и сильный, накрыл небольшой аэродром, словно купол:

— Ну, малой, дописал? — гаркнула пилотесса. — Что стоишь? Кричать умеешь? Беги, ори, всех зови. Ща будет агитконцерт. Да такой, что Шура Коллонтай нервно курит в коридоре… Эй, ребята, — заголосила она, поднимая руки на головой. — К вам приехала Изида Киевская! Сейчас вы увидите мой Третий смертельный трюк. А потом будут песни и пляски!..

— Ну, разве можно так, взламывать Башню мамкиным зельем? — спросил Катерину женский голос.

Обладательница голоса сдернула с Кати тяжелую пыльную ткань, и Дображанская осознала себя на полу. Рядом лежал рухнувший на незваную гостью массивный тяжелый карниз из бронзы, пребольно ударивший ее одновременно в висок и в плечо, поваливший на пол, накрыв сверху плотной плюшевой шторой. Катя рванулась, но внезапно тело обмякло, став безвольным. И Дображанская узнала на собственной коже заговор Равнодушия.

А затем узнала и ту, кто решил его применить, — стоявшую прямо над ней женщину с фиалковыми глазами. А может, и девушку, во всяком случае, представлялась она очень молодой. На руках у девицы сидела зареванная годовалая девочка в кукольно-кружевном платье и расшитом зелеными лентами чепчике. Ребенок больше не плакал. Судя по редкому золотому цвету волос — хозяйка Башни была родственницей Акнир. Судя по глухому траурно-черному платью — недавно она похоронила кого-то из близких.

— Могла б и понять, — сказала золотоволосая дева. — Войти в Башню может лишь…

— В Башню Киевиц может войти лишь Киевица, — договорила знакомое правило Катя. — Так я и есть Киевица…

— Ты Киевица там. Где-то там… А у меня все просто. Башня моя, и зайти сюда могу только я.

Она пошла к окну, где стояла детская люлька с кружевным балдахином, посадила малышку в кроватку. Катя села на полу, огляделась вокруг. Круглая комната Башни была до боли знакомой: стены, заполненные книжными полками, мраморный портал камина в виде трех кошек (три хранительницы Башни из плоти и крови отсутствовали, но и в Катину бытность они не любили сидеть дома).

— Ну и откуда ты знаешь заговор Равнодушия, Катя? — спросила хозяйка.

— Вы умеете читать мысли? Вы знаете меня? — полуутвердительно произнесла Катерина.

Равнодушие лишило ее страха и гнева, сделав безвольной рабой обстоятельств, готовой плыть по теченью реки вне зависимости от его направления.

— Шесть лет назад вы пришли в мое время и мой Город. Пришли, чтоб разрушить мой план и устроить Отмену. Моя сестра Ольга хотела того же. Теперь она мертва…

«Убьет… Попытается. Почему я пришла без оружия?» — тускло сверкнуло в мозгу, еще не успевшем усвоить, что происходящее в нем перестало быть делом приватным.

— Хорошо, что ты пришла без оружия, — сурово кивнула хозяйка, — и без желанья убить. Иначе была бы убита. Вот тут она и лежала, — золотоволосая мутно посмотрела на Катю, но, судя по взгляду, видела на ее месте уже не ее. — Мертвая. Меня даже не было дома… Не знаю, с какими страстями сестра шла ко мне, боюсь правду проведать. Я ведь простой заговор на дверь наложила — «Ты — я». Тоже знаешь, наверно? С какими чувствами ты в Башню войдешь, то от нее и получишь. С любовью придешь, получишь любовь. С опаской, как ты, Башня будет тебя опасаться, и ты получишь предупредительный удар из соображений безопасности. А Ольгу Башня убила…

— Выходит, она шла, чтоб убить вас. Вы не убивали сестру.

— И все равно я виновата… Теперь вот дочь Ольги, Иришку, ращу. И все думаю, как ей все объяснить, чтоб она ни меня, ни мать свою не винила, когда подрастет… И не знаю ответа.

— Так вы Киевица Персефона? Та самая…

— Бывшая Киевица. Ладно, садись, Катерина Михайловна, заждалась я тебя.

— Вы меня ждали?

— Я тебя породила…

«Я тебя и убью», — вспомнила Катя.

Но, кажется, убивать Катю она не собиралась.

— Убить вас для меня страшней, чем себя. За появление Трех я заплатила всей своей жизнью. И как мне не ждать, Катерина Михайловна, если Город гудит, словно Лира, оттого что ты струны перебираешь его… Играешь, а сама и не слышишь. Ты даже не знаешь, как вошла сюда.

— Действительно, как? — Красавица Катя продолжала сидеть на полу и чувствовала себя так же, как выглядела, — очень нелепо. — Ведь нужен ключ и пароль…

— Правило про ключ и пароль, наверное, Иришка придумает, когда Киевицей станет, — золотоволосая девушка с улыбкой посмотрела на девочку в люльке. — Я же сказала тебе…

— Никто кроме вас не может войти в ваш Провал…

— А ты вот вошла, — золотоволосая играла с ней, как кот с мышью, подгоняя ее к верному ответу.

— И вы знали, что я смогу, если ждали.

— Потому что ты главный ключик нашла. Ключ всех ключей. Ключ от Киева, — сказала хозяйка.

И Катя окончательно убедилась, что та читает мысли, включая и те, что бежали далеко от нее, — знает все их затаенные страхи и чувства. Знает про поиски Первого и Второго ключа.

— Вы говорите про ключ, который дала мне Акнир? — неуверенно протянула Дображанская. — Ключ от всех времен.

— Нет. Хоть этот подарок еще пригодится тебе, но… Что такое ключ? — Персефона подошла к тонконогому дамскому бюро, изъяла из замочной скважины в ящичке маленький ключик с замысловатой резьбой. — Определенный рисунок, который подходит к замку… Рисунок должен подходить к нему идеально. Идеальной должна быть каждая черта.

Персефона взяла со стола маленькое дамское зеркальце с длинной ручкой и оправой-модерн. Ручка представляла манерно изогнутую фигуру женщины — подняв руки, она держала над собой зеркальный круг, любимую фигуру Модерна, символизировавшую и женское лоно, и беременный живот, и луну, и солнце, и саму Великую Мать — земной шар.

И Катя подумала, что, видно, не зря математики считают круг идеальной фигурой… А затем увидела в идеальном зеркальном круге себя — свое лицо.

— О твоей красоте в Городе слагают легенды, — сказала нараспев Персефона, — Но есть красота разного толка. Есть такие черты, которые сами складываются в идеальный рисунок власти. Есть красота, способная порабощать. С вашим лицом можно управлять миром…

— Вы хотите сказать, что у моей красоты есть определенный рисунок… Хотите сказать, что ключ — это я? Моя красота?

— Ты распечатала власть. Ты открыла вторую Книгу Киевиц. Книгу Киева. Ты узрела взгляд Матери.

«Она говорит про дома!»

Дома-модерн, дивную лепнину которых Катя перебирала взглядом, как музыкант струны. И дома пели, дома издавали звуки, дома излучали силу.

«…взгляд Матери».

Катя вспомнила лицо каменной вдовы в рогатом уборе Макош и каштановой короне Киева, в похожих на серьги колтах. Вспомнила, как встретилась с ней лютым взглядом. Катю обидел мужчина. И вдову тоже обидели… их взгляды соединились. По щекам вдовы бежал дождь. И по Катиным тоже.

«В Модерне все всегда сказано прямо… Плачущая вдова! Передать свою силу плачущая вдова могла только в дождь! Только когда плачет…»

— И только тебе. А вода — наилучший проводник. — Персефона качнула серьгами, похожие колты в виде трех вертикальных бусин были на Матери: — Знаешь, что они означают?

— Нет.

— Древнейшие заклинательные серьги жрицы для вызова дождя. С начала времен люди украшали свои дома и одежду, руки, уши и пальцы, головы, шеи ритуальным орнаментом, заклинательным рисунком — талисманами, оберегами. Определенные магические знаки и символы оберегали их от беды, защищали от зла, от тьмы и нави… Иные знаки привлекали добро, богатство, плодородие. Но прошли тысячи лет, и люди решили, что все это — лишь украшения. И ты тоже считала, что драгоценности носят для красоты?

Персефона протянула Кате руку, вложила свою ладонь в ее безвольные пальцы, и Катерина почувствовала силу, разлившуюся по телу подобно холодной воде, оживившей пересохшую гортань сладостным и живительным холодом — жизнью. Жизнедарящая рука помогла Кате встать, взгляд фиалковых глаз указал на серебряный кулон-чертополох на Катиной шее.

— Но ведь это просто кулон, — не поверила Катя, — от Маршака. Известного ювелира. Он не заклинательный.

И вдруг вспомнила, что при покупке растительный узор на кулоне показался ей знакомым. Не исключено, что киевский ювелир Маршак и впрямь просто скопировал лепнину какого-то киевского дома.

Ритуальный узор. Заклинательный узор Книги Киева! Как и каштаны…

Катя вспомнила профессора Сикорского, вдруг, вопреки врачебной этике, решившего познакомить ее с Анной. А на диване, где она сидела в тот миг, — красовались колючие плоды и корона матери Киева. Вспомнила Витольдовича, вдруг рассказавшего правду о диване, когда она положила руку на грудь, где в кармане лежал кулон-модерн.

— Модерн, — сказала она.

— Городское колдовство, — сказала Персефона. — Дикая материнская магия, прокравшаяся в высший и низший свет. Вам осталось лишь повернуть ключ в замке.

— Как?

Персефона покачала головой.

— Я думаю, у вас ко мне слишком много вопросов.

Она была права — так много, что они наскакивали друг на друга, давили один другого, как обезумевшие люди в толпе. Кате хотелось спросить, почему Персефона здесь, а не в монастыре, как говорила Акнир? Почему она бросила Киев? Как спасти Машу? Будет ли она мешать их Отмене? Зачем отпустила в мир Лиру и посеяла столько зла и смертей… неужели лишь ради них Трех?

— Есть пророчество о Трех.

— Когда в Киев в третий раз придут Трое, они примирят Небо с Землей, — сказала Катя.

— На деле оно намного длиннее. «Когда в Город третий раз придут Трое, тьма возлюбит свет, крик ребенка остановит войну…» А еще там сказано, что самой сильной из трех будет младшая, принявшая имя Макош. Именно она, как Великая Мать, станет примирительницей Земли и Неба.

— Маша, — кивнула Катя и добавила, подумав: — Ее имя почти анаграмма. МА-Ша КОвалева. Если вставить две первые буквы фамилии в середине имени, выйдет МА-КО-Ш. Земля и Небо — как раз про нее. Ведь она живет почти в небе — в монастыре.

— Вот только она больше не младшая.

— То есть как?

— Она была младшей в вашем времени. Но здесь, после семнадцати лет в монастыре…

— Теперь младшая Даша? — с удивленьем осознала Катя.

— Принявшая имя Исиды. Одно из древнейших имен нашей Матери.

— И она тоже проводит много времени в Небе. В прямом смысле… — Катя не могла поверить. — Так значит, она?

— Или та, что носит тайное имя «Царицы мира», та, что приняла крещение в миг единения неба, земли и воды. Та, которой открылась Великая Мать. Та, которую выбрал сам Город…

— Он говорит лишь с Машей.

— Она слышит… Но ты видишь его.

— Но как примирить Небо с Землей? Ведь это невозможно, в принципе. Это просто мечта. Ради нее не стоило… Скажите мне только одно — главное…

— Нет, я не буду мешать твоей Отмене, Катерина Михайловна, — сказала Персефона.

— Почему?

Катя вгляделась в фиалковые глаза и внезапно сама прочла в них ответ:

— Ты хочешь, чтоб мы отменили твою задумку?

— Нет… Просто поверни ключ, Катерина.

— Почему нельзя сказать прямо!

— Потому что я не знаю ответа на эту загадку. Мне не судилось открыть Книгу Киева. Но я Киевица — пусть бывшая, запертая в этой Башне, как в монастыре. Я чувствую Город… Я знаю, ты почти у цели. Но помни, лишь та из вас Трех — та, истинная, что примет имя Макошь, примет в себя Великую Мать, всю силу земли, сможет спасти ее… да не от смерти. Из смерти.

— Ее — значит, Машу?

— Знаешь, почему ваш Бог не любит, когда вы гадаете? — вдруг улыбнулась Персефона. — Вы начинаете слушать пророчества, а не себя. Иди за собой — за своей душой, Катерина, — она ткнула пальцем Кате в грудь — прямо в душу. — Город говорит с тобой… каждый миг.

А в следующий миг Катерина осознала себя стоящей возле ворот Лукьяновского кладбища.

Она не понимала, приснился ли ей разговор с Персефоной — воспоминание о нем словно окружала какая-то темная муть. Лишь помнила, как вышла из Башни на Большой Провальной, села в авто, долго ехала куда-то. Она не понимала, зачем прибыла сюда — просто шла за душой, а в душе непрерывно пульсировала горячая беспокойная точка: «Неужели, неужели она умрет?» Просто душа ее была рядом с Машей…

Хотя сейчас, весной 1917, на Лукьяновском кладбище Маши Ковалевой еще не было.

Маши К. Ма-ко-ш… Это напомнило Кате еще одно имя «Мака» — так Анна звала своего соседа из 3 палаты.

«А вдруг это он? — мелькнула безумная мысль. — Он должен спасти Машу? Ведь у него Лира, дарующая великую силу. Он станет врачом… возможно, очень хорошим врачом. Возможно, он вылечит Машу. Не обязательно рану. Он вылечит душу, ведь психиатры, психологи — тоже врачи… Правда, этот Мака и сам псих…»

Катя хотела было присесть, но на деревянную скамейку у кладбищенских ворот села — скорее даже упала — юная девушка в простом сером платье.

— Душно, — слабо сказала она с сильным польским акцентом, быстро обмахиваясь батистовым белым платком. В уголке платка гладью был вышит цветок в стиле Модерн — свитая в замысловатый узел кувшинка.

Одолень-трава. Победа.

«Город говорит с тобой… каждый миг».

Катя достала из сумочки мигреневый карандаш и протянула бедняжке.

— Благодарю, — с радостью приняла помощь та. — Мне нездоровится… Но я обещала своему жениху ухаживать за могилой его матери.

— Вам стоит обратиться к врачу, — сказала Катя.

— О, нет… Просто я очень волнуюсь за него. Он сейчас на фронте, а там так неспокойно.

— Он солдат?

— Нет. Генерал, — не без гордости сказала невеста. — Антон Деникин. Может, вы слышали?

«Город говорит с тобой!»

— Слышала… Я о нем слышала.

«Елизавета Федоровна Деникина», — вспомнила Катерина могилу. Его мать? Впрочем, кажется, он заканчивал Киевское юнкерское училище… И Духонин учился в Киеве. А рядом с его могилой храм Екатерины.

«…которую выбрал сам Город»

«Революция пришла в мир из Киева», — неустанно повторяла им некогда Маша. В Киеве Богров застрелили Столыпина, способного предотвратить революцию. А коли не так, именно киевский жених бросил Таню, спровоцировавав смерть премьера. В Киеве Ахматова стала писать стихи, разбудившие революцию в душах женщин… А коли не так, именно в Киеве Даша украла их и прочитала по новой…

И даже знакомство с роковым Распутиным, погубившим Семью, произошло в Киеве — на подворье киевского Михайловского монастыря, где повстречали старца две черногорские княгини и оттарабанившие его ко двору.

И вот, накануне революции, все снова собрались здесь, словно специально — и мать царя, и сестра, и мужья двух сестер, и будущая жена едва ли не единственного полководца белой гвардии, у которого был шанс переломить гражданскую войну…

— Вы слишком бледны, — решительно сказала Катя. — Позвольте, я помогу вам добраться до дома. Нужно достать коляску.

— Сейчас это почти невозможно.

— Невозможных вещей не существует. Есть только очень и очень дорогостоящие, — опровергла Катя, нащупывая в сумочке ключ от всех времен.

Решение было принято. Найдет она этого Булгакова или нет, она купит треклятую Отмену. С потрохами!

Город выбрал ее. И если именно Киев, Столица ведьм, нес ответственность за все репяхи…

Киев сделал — Киев и переделает!

Начало истории читайте в книгах «Киевские ведьмы. Выстрел в Опере». «К.В. Рецепт Мастера. Спасти императора».