В 1917 (23 февраля по ст. ст.) году в России Международный женский день отмечался левыми организациями с 1913 года в последнее воскресенье февраля. В этом году русские женщины забастовали на два дня раньше, требуя «хлеба и мира» и не обращая внимания на отказ политических лидеров поддержать их выступление. Дальнейший ход событий хорошо известен: через четыре дня пал царизм и народ получил демократические свободы.

— Мать моя, что ж вы так долго?.. Мария Владимировна, умоляю, идемте быстрей! — быстро скользнув по Кате, как по чему-то неважному, Акнир вцепилась взглядом в Машу.

Катерина Михайловна не обиделась — обида давно находилась за пределами ее самосознания. Обижаются те, кто не способен сложить себе цену и ждет оценки от других и болезненно вздрагивает от того, что в глазах другого их стоимость невелика. А госпожа Дображанская точно знала себе цену, как и цену переменчивых настроений Акнир, а оттого отреагировала не на адресованную ей пустоту, а сугубо на явную и подозрительную перемену в отношении Маши.

Из одного того, что лжеотрок нежданно удостоилась имени-отчества, было понятно: случилось нечто ужасное.

Но непонятного пока было больше… Взять хоть пейзаж, на фоне которого разыгралась вся эта сцена!

Взятая внаем неприметная коляска г-жи Дображанской и тряская двуосная повозка Отрока Пустынского, управляемая худосочным монахом в безликом куколе, стояли посреди бесконечного, скованного бесснежным морозом, бескрайне-черного поля, разлегшегося далеко за пределами Киева (и дабы добраться сюда, в указанное ведьмою место, Катерине Михайловне, вынужденной занять место кучера, понадобилось четыре часа, немало терпения и Митин компас в придачу). А, умоляя Машу идти побыстрее, ожидавшая их в центре совершенно пустого пространства, озябшая, пританцовывавшая от нетерпенья Акнир показывала ладонью куда-то в небо.

— Похищение не удалось? — осведомилась Катерина Михайловна.

— Как оно могло не удаться!.. — упрятанная в пуховый платок и тулуп ведьма нервозно извлекла из обширного кармана новый учебник и сунула Кате. — На, почитай. Рассказывать времени нет. Тут все в подробностях. Историки привирают, конечно, но они всегда это делают. А в целом, все правда. Беда у нас, Маша…

Быстро размяв окоченевшие пальцы, девчонка сотворила щелчок и…

Бескрайнее поле стало лесом. Серую весеннюю мглу сменило ослепительно-солнечное лето, бездорожье — ровный серый асфальт. Небо перекрыли высокие, в два человеческих роста ворота, с дистанционным управлением. Два дореволюционных экипажа остались в Прошлом — рядом на солнце сверкал новенький черный «ягуар».

— Мы в ХХІ веке? — сердце Дображанской забилось (она и забыла, что, оставшись Киевицами, Трое по-прежнему могут перемещаться во времени, и воспоминание сразу посулило множество прекрасных возможностей).

— Разве можно придумать более надежное место, чтобы припрятать царскую семью? — бросила ведьма.

Ворота бесшумно открылись, приглашая их в «там»… Акнир повела гостей по ухоженной дорожке, обрамленной высокими горделивыми розами. Впереди путников ждал небольшой особняк. Безмолвный монах шел за Машей с отрешенным видом телохранителя-тени, но присутствие постороннего не затронуло Катины мысли — лжеотрок обладала безграничным кредитом доверия с ее стороны. В отличье от многоликой, переменчивой ведьмы Акнир.

— Что это за дом? — поинтересовалась Дображанская, снимая на ходу перчатки и шубу.

— Дом моей матери. Наш дом. Слепым сюда вход заказан.

— Еще один Провал?

Акнир промолчала: то ли пропустила вопрос мимо ушей, то ли сочла его риторическим.

Парадный вход приближающегося «дома матери» оплетали лепные изображенья двух пышнобедрых и длинноволосых див, изогнувшихся в характерных для нового стиля эротических позах.

— Модерн, — со знанием дела сказала хозяйка «жемчужины» киевского Модерна — Дома с Химерами.

— Что же еще?.. — в одночасье ответили ведьма и Отрок.

Обе сказали это как нечто само собой разумеющееся, а сказав, обменялись короткими взглядами посвященных, выпытывающих степень посвященья друг друга.

Их взгляды заинтересовали Катю куда больше неразъясненной беды, ставшейся под час похищения.

Принявший посетителей круглый холл походил на вестибюль Катиного химерного дома с извивающимся зеленым осьминогом на потолке и настенными росписями глубокого синего цвета, изображавшими морское дно с затонувшими, мертвыми кораблями.

Здешние стены запечатлели чудесный сад: ирисы, лилии, калы, орхидеи и розы… С потолка свисала разноцветная люстра с плафонами в виде тех же цветов. Их нарочито прекрасные, неестественно вытянутые лепестки напоминали хищные щупальца.

Из Машиных записей Катя знала: все эти цветы используются в ведьмацких отварах. Это, наверное, и объединило их…

«Колдовской сад, — Катерина бросила песцовую шубу на столик под вешалкой. — Недурственный образчик Модерна», — надменно признала владелица киевской «жемчужины».

С тех пор, как Екатерина Михайловна переселилась в легендарный дом Городецкого, Модерн стал ее излюбленным стилем. Но, как оказалось, не только ее…

Дверь с витражными стеклами вывела на парадную лестницу.

«Рябушинский бы сдох…» — подумала Катя.

Токмо в минуты наибольшего волнения г-жа Дображанская переходила на полузабытый ею неизящный язык, а в эту минуту она как никто понимала гипотетические чувства банкира. Четыре года тому Катерина Михайловна приложила немало сил, чтоб получить приглашение в московский особняк Рябушинского и лично взглянуть на знаменитую парадную лестницу… Лишенные каких-либо прямых линий, ее перила стекали по мраморным ступенькам, как морская волна, по волшебству обращенная в камень. У подножия лестницы волна вставала на дыбы, и на гребне ее сиял причудливый фонарь в форме хищной ассиметричной медузы. Внутренняя отделка дома московского миллионщика на Малой Никитской улице считалась непревзойденной вершиной, «алмазом» русского Модерна. Но, порожденная фантазией первого владельца Химер, «жемчужина» Киева и белоснежная колдовская лестница, увешанная телами мертвых животных и птиц, могла поспорить с «алмазом», а то и выиграть спор!.. Однако ныне обладателям двух бесценных «камней» оставалось лишь окочуриться от зависти разом.

Катерина застыла, потрясенная представшей грезой. Свет не видывал творенья прекрасней! Женские тела, нежащиеся в объятиях друг друга, потягивающиеся, изгибающиеся в томных и страстных, неприлично естественных позах, сплетались в единый узор перил. Редкий оттенок мрамора, розовато-телесный, передавал всю трепетность человеческой кожи: мраморные прожилки на внутренних сгибах локтей и точеных женских шейках казались реальными венами, проглядывающими сквозь нежную плоть… И не одна мужская рука наверняка потянулась бы к ней, вдруг уверовав, что под гладкими холодными телами бежит живая теплая кровь.

Лестница поражала не столько красотой, сколько кричащей, вопиющею чувственностью — эротическим шоком, точно кто-то сознательно, скрупулезно собрал в позах, изгибах, движеньях, взглядах каменных див все вечные женские уловки, ловушки, капканы, разящие мужчин наповал.

— Я не специально, — сказала Акнир, обращаясь к лжеотроку. — Просто второго такого надежного места на свете нет.

— И все-таки… — строго ответила Маша.

Судя по всему, эти двое отменно понимали друг друга.

На верхней площадке женственные перила завершались фонарями — две греховно прекрасные девы протягивали длинные цветки кувшинок в сторону высеченной на противоположной стене обнаженной полногрудой и широкобедрой богини в головном уборе из двух рогов.

Миновав ее, процессия свернула направо, в оранжерею с множеством растений в горшках и кадках. Высокие стены были увиты буйным плющом.

— Тут подождешь, — наказала Маша монаху.

Инок покорно опустился в модерновое кресло — с вероломной изгибистостью плюща его линии: ножки, поручни, спинка — стекались к сидящему, точно намеревались, улучив подходящий момент, вцепиться в него.

«…как вода дробит камень, как немощный плющ губит могучее древо, так и простые слова мои погубят великого, погубят могучего…» — выкинула память Кати строку из заклятья.

Женщины двинулись дальше. Взгляд Дображанской невольно выхватывал яркие детали… Лампу с бронзовой ножкой в виде скрутившегося в неестественный, прельстительно изысканный узел стебля кувшинки.

«Отвар № 7. Скрутите стебель болотной кувшинки в узел покорности…»

Вазу из бисквитного фарфора: три наяды, с хищными женскими лицами, летели на гребне волны.

«Заря морская Анастасия, заря морская Акулина, заря морская Анна…»

Статуэтку из многослойного стекла с аппликацией, стоящую на высокой жардиньерке: зеленоватая человеческая рука — вытянутые пальцы, ладонь и запястье — облепила нехорошая слизь, рыжеватая, буроватая… Рука утопленника!

«Возьмите руку утопленника… — у Екатерины Михайловны застучало в висках. — Это тоже было, в каком-то из зелий!»

Озарение было рядом, стучало в виски, просило впустить его…

Но его спугнула юная ведьма.

— Здесь, — натужно сказала Акнир, останавливаясь у отмеченной жардиньеркой двери. — Только тихо. — Она осторожно отворила одну из створок.

И череда Катиных модерновых ассоциаций достигла кульминации.

Комната, которая могла бы служить матери и бабке Акнир уборной, а могла служить и иным, тайным, целям, вся была устремлена к огромадному зеркалу, занимавшему целую стену.

«Омут», — подумала Катя.

Большое голубоватое стекло обрамляла чудесная лепнина: крупные водяные лилии, перламутрово-белые, желтые, розовые цветы и ядовито-зеленые листья на фоне цвета болотной ряски.

В отличие от помпезного бело-золотого барокко, стиль Модерн обожал обряжаться в природные цвета и, обожая их, обнажал суть природы… Не пасторальные пейзажи, готовые улечься покорным ковром к ногам человека, — всевластная Великая Мать!

Три пустых ярко-зеленых стены перетекали в мягкий зеленый ковер с похожим на водоросли длинным колышущимся ворсом, засасывающим ногу по самую щиколотку. И, глядя на заполонившее четвертую стену титаническое зеркало, ты вдруг понимаешь, что смотришь на водную гладь не снаружи, а со дна водоема глазами порабощенного им утопленника.

«Утопленник» стоял перед зеркалом — выпрямив плечи, выпятив грудь, гордо задрав подбородок…

— Я покажу им, кто властелин! — грозно изрек он.

— Ты! Ты! Ты — мой герой!

…а на коленях пред ними, утопив нос в ковре, стояла Даша Чуб.

— Мы! — вскрикнул мужчина. — Мы, Николай второй, император и самодержец российский, царь польский, великий князь финляндский…

— Ты — просто бомба. Ты просто бомбовый царь! — завторила Даша, глухо отстукивая лбом в такт своим утверждениям.

И Катерина Михайловна угадала в «утопшем» царя Николая ІІ… И усомнилась в своей догадке.

Царь Николай был невысок и скучен лицом, в его больших непонятных глазах всегда было слишком много отрешенности, слишком мало значительности и жажды выпятить свою значимость. Неприметная обычность, почти монашеская постность его лица раздражала многих, а многими принималась за надменность и сухость.

— Я всегда был слишком добр, и все этим пользовались!.. Но время моей снисходительности и мягкости миновало. Теперь наступает царство воли и мощи!

— Да! Да! Ты всех их порвешь!!! — убежденно крикнула Чуб.

И Катерина Михайловна была готова согласиться с ней.

Жестокость и страсть, перечертившие лицо экс-императора, наделили его магнетической притягательностью надвигающейся бури. Поза, осанка, решительно расправленные плечи одарили фигуру величием. Он казался высоким. Казался опасным… Казался способным на все!

— Обещаю… Я буду Петром Великим! — разрезало воздух. — Я буду Иваном Грозным. Я буду императором Павлом! — слова прозвучали пугающе. Страстная ненависть шторма рокотала в его обещании. — Я заставлю всех дрожать передо мной, раз мой народ не понимает иной любви, кроме дрожащей. Раз самые жестокие, самые кровавые монархи были названы лучшими, а за мою доброту меня нарекли Николаем Кровавым… Я никогда не упускал случая показать им доброту и любовь… Но любви одной им мало… Я дам им кулак! Такова их натура. Они говорят: «Нам нужен кнут». Ребенок, обожающий отца, должен бояться разгневать его… Они должны научиться бояться меня. Их следует научить повиновению!

— Да! — с готовностью поддакнула Даша. — Их место под плинтусом! Мы всех загоним под лавку…

А Кате почудилось, что омут комнаты закрутился воронкой, кипящей, почти осязаемой ненависти, готовой затянуть в глубину все и вся.

— Я сокрушу их всех. Я утоплю их в крови. Я соберу тех, кто мне предан, и сам их возглавлю… Все, кто откажется повиноваться, будут расстреляны! Все, кто осмеливается бунтовать, будут расстреляны! Всех пропагандистов — расстреливать на месте…

— Пусть только вякнут, я сама пристрелю! — поклялась Даша Чуб.

— Я объявляю в стране военное положение. Россия выходит из Великой войны. Раз мои союзники предали меня…

— Да! Антанту на мыло!

— Если Аликс еще раз осмелится назвать меня своим бедным слабовольным муженьком, она будет помещена в монастырь… Жена должна знать свое место!

— Что это? — не выдержала Катя.

Акнир быстро приложила палец к губам и бесшумно вернула дверную створку на прежнее место.

— Присуха, — сквозь зубы сказала она. — Теперь они оба безумно любят царя.

— И как скоро это пройдет? — тревожно уточнила Екатерина Михайловна.

— Надо выждать тридцать один час и отпоить отваром из ямши… — кисло проговорила девчонка.

— Слава те, Господи, — уняла волнение Катя. — Тридцать один час — не так много.

— Я еще не сказала, — криво договорила Акнир, — сколько их нужно отпаивать. Ей хватит суток. Она — эгоистка. Главное, чтоб не видела рядом предмет любви — и попустит.

— А он?

— Я не знаю! — вскликнула ведьма, и в ее васильковых глазах заплескался пульсирующий страх. — Сильный передоз наслоился на дурацкий характер. По духу Николай был типичною жертвой… Он не умеет сопротивляться любви. В том числе и этой. И я не знаю, я просто не знаю, сколько ему нужно времени. Год, пять лет, десять или же… ЭТО ВООБЩЕ НЕ ПРОЙДЕТ! — ведьма в отчаянии прикрыла глаза, затрясла головой. — Можно попробовать наложить на него Подчинение, но побочный эффект непредсказуем, вплоть до летального исхода… Это конец! Если мы покажем его в таком состоянии матери, вдовствующей императрице… Его нельзя ей показывать! По дороге сюда Николай успел рассказать жене, что в случае неповиновенья она отправляется в монастырь. Его мама, видимо, едет туда же… Он не желает и слушать о том, чтоб передать престол сыну. Он желает вернуть себе власть и вешать людей на столбах.

— Все, как она хотела… — тихо сказала Маша.

— Поражаюсь твоей редкостной памятливости, — с неприкрытою лестью на подобострастных устах Акнир повернулась к лжеотроку. — Сколько лет прошло, а ты помнишь учебники. Все верно, жена Николая ІІ, Аликс, так и не стала истинно православной, в глубине души она никогда не могла понять склонности «своего слабовольного муженька» подставлять всем вторую щеку. Это она умоляла его стать Иваном Грозным… не слишком задумываясь об участи семерых жен Ивана. Вы, слепые, вечно не хотите понять, что добро — это зло, и наоборот. Стань Николай — Грозным, его бабы первыми бы получили добрую взбучку. И никакой революции не было б вовсе.

— Да, эту бы грозность да в минувший февраль… — вздохнула Катерина Михайловна, — когда Николай еще сидел на престоле. Он мог все изменить… Теперь слишком поздно.

— Мария Владимировна, — елейно прошелестела Акнир, — Маша… Ты одна можешь помочь. Ты можешь все… Ты поможешь ему?

«Любопытно, почему Маша может помочь, а Наследница, чароплетка и дочь Киевицы — нет?» — вычленил мозг Дображанской несказанное и самое главное.

Тихо, не скрипнув петлями, Маша вновь распахнула дверные створки, желая еще раз взглянуть на человека, узревшего свое отражение с обратной стороны, со дна темного омута. На Царя, впервые познавшего свою глубинную, звериную суть. На Николая ІІ, страстно взирающего на свое отражение в зеркале…

И бывшего ее отражением!

Они были похожи: Киевица и последний император Руси, преуспевший на своем поприще жертвы.

Всю жизнь он пытался всех примирить: маму с женой, жену с сестрами, братьями, великими князьями, старца Григория с правительством, вечно недовольную Думу с очередным премьер-министром… За трехсотлетие правленья Романовых история не знала царя, думавшего о самом себе меньше, больше желавшего всем одного лишь добра.

Они были похожи!

Что б он ни делал, его добро неизменно обращалось во зло. Зло нарастало…

И, как и Машу, его, всемогущего царя, призывали воспользоваться своей безграничною властью. Заточить жену в монастырь, призвать страну к повиновению, утопить в крови восставший гарнизон в Петрограде. И спасти всех…

Как и она, он мог всех спасти!

Но он отказался признать, что зло — это добро.

Вместо того, чтоб сражаться, он покорно отдал свой трон и, «во избежание смуты», самолично призвал народ повиноваться предавшему своего императора новому правительству… И своим радением о всеобщей любви и замирении вызвал ненависть даже в кругах преданных ему монархистов!

Никто по сей день не смог оценить его поступок. Ни мать, осудившая его. Ни великие князья, посчитавшие его потерявшим рассудок. Ни народ, который он желал уберечь от гражданской войны. Ни союзники, коих он не пожелал предать, прекратив бессмысленную для России Великую войну. Ни исследователи… Все историки (включая когдатошнюю студентку исторического факультета Машу Ковалеву) считали Николая ІІ безвольным…

Откуда им всем было знать, какой несгибаемой волей должен обладать человек, могущий все и презревший свое всемогущество, чтобы встать на колени перед иконой Творца и сказать Ему: «На все воля твоя!».

Они были похожи!

Как и ему, ей судилось погибнуть и погубить.

Как и она, прознав о неминуемой гибели, он не усомнился ни в своем несопротивлении злу, ни в своей вере.

«Отец просил передать, — незадолго до расстрела Семьи написала его старшая дочь Ольга, — всем тем, кто Ему остался предан, и тем, на кого они могут иметь влияние, чтобы они не мстили за Него, так как он всех простил и за всех молится, и чтобы не мстили за себя, и чтобы помнили, что то зло, которое сейчас в мире, будет еще сильнее, но что не зло победит, а только любовь…»

Воистину, за трехсотлетие правленья Романовых история не знала царя христианнее его. Царя, чья слепая вера в Бога вызвала б больше осуждений, нареканий, сомнений…

И, воистину, на всем белом свете не существовало ни человека, который понял бы монарха Руси огромней и глубже, чем Маша. Ни человека, чье превращение в полную противоположность свою могло б больше убедить Машу в ее правоте.

«Не зло победит, а только любовь…»

«Я утоплю их в крови!»

С протестующим грохотом лжеотрок захлопнула дверь в омут своих тайных страхов и страшных сомнений.

— Я умоляю, Мария Владимировна, — пальцы Акнир сплелись в молящий «замок». — Ну что вам стоит? Помогите ему…

— Я помогу ему. Как только он и Семья окажутся за границей, — непререкаемо сказала Маша.

— Нет! — руки ведьмы взметнулись, как стая птиц, испуганных выстрелом.

— Собственно, так и написано в новой истории, — заметила госпожа Дображанская, использовавшая возникшую паузу, чтоб изучить нужный абзац новоявленного учебника за 7 класс. — Царь Николай был спасен и перевезен за границу. В Данию, на родину матери…

— Нет! — вскрикнула Акнир. — Все будет по-другому. Это просто случайность…

— На случайности, — улыбнулась лжеотрок, — и строится формула Бога. Неужели ты до сих пор не осознала, ты зря идешь против Него. Он — наш Господь. Тебе его не переиграть. Как видишь, он все равно все сделал по-своему. Спасение ничего не изменило.

— Революция будет в октябре, — Катерина постучала пальцем по книжным листам. — Забавно, даже число не изменилось!

— Нет. Нет! — На Акнир было жалко смотреть.

— Однако, — озадачилась Катя, — что мы будем покамест делать с царем? Больно в нем решимости много. Вдруг сбежит войска собирать?

— Отсюда не сбежишь, — угаснув, прошептала Акнир. — Я больше за царицу Аликс боюсь, — взяв себя в руки, ведьма взглянула на Машу прямым красноречивым взглядом. — Она, бедняжка, пятнадцать часов, как в истерике бьется. Похищение, перелет на «Илье»… А пока мы летели, царь все говорил, ни на секунду не умолкал. Он все ей сказал! Все, что может сказать человек, который ее больше не любит. Боюсь, как бы беды не случилось… Ведь в нем вся ее жизнь. Сама знаешь, ты же историк.

На этот раз ведьме удалось достичь желаемой цели. Лжеотрок молча кивнула и, не дожидаясь указаний Акнир, шагнула в соседнюю дверь.

«Но это немыслимо!» — возопил мозг Дображанской.

Стены нового зала переливались разноцветным стеклом. Снова сад, но какой! Объемные стеклянные цветы вырастали из стен, на них сидели шмели, жуки и стрекозы. Изготовленные неведомым ювелиром, их крохотные тельца из металла, стекла, эмали, драгоценных и полудрагоценных камней могли бы украсить любой царский корсаж. Стеклянный алмазно-рубиново-сапфировый зал мог украсить любой королевский дворец!

Три высоких витражных окна из фиолетово-охрово-синих, подсвеченных солнцем стекол навевали ассоциации с церковью. Но вместо положенных святых витражи отображали титанических стрекоз. В их многократно увеличенных совершенных крыльях, круглых глазах и кривых лапках была красота и угроза драконов!

И Катя сразу же вспомнила, что на английском стрекоза именуется «dragonfy» — муха-Дракон.

— Сюда, — показала на двери Акнир.

Потолок следующего зала подпирали колонны… неровные, кособокие, из грубо отесанного камня, они изгибались и кренились, обещая упасть, — и, оказавшись меж ними, ты сразу ощущал себя в пещере накануне обвала, и естественный страх накатывал одновременно с восторгом — зал был грозово красив.

«Власть камня», — перевела архитектурную мысль Катерина.

По-видимому, каждая комната «дома матери» была посвящена власти природы: власти омута, власти насекомых, власти цветов…

На ходу Катерина дотронулась до зеленоватой вазы, из бока которой вырастал огромный, объемный цветок ириса.

«Сорванный в нужный час лиловый ирис поработит…»

И незаконченная мысль завершилась!

Каждая великая эпоха, ознаменовавшаяся большим стилем, возвеличивала своего кумира. Готика возносила Господа Бога. Ренессанс — человека, как венец мироздания. Барокко — короля, императора, властителя земли.

Но Модерн…

Стиль Модерн делал крохотную стрекозу, один-единственный цветок не менее значимыми, чем личность Юлия Цезаря.

«Этот цветок, — кричал Модерн с насмешливым вызовом, — сильнее Цезаря, ибо, добавленный в пищу, он способен поработить полководца!»

Модерн игнорировал власть небесного Бога и земного царя. Модерн отрицал власть человека. Модерн отрицал человека в понимании общества; он признавал лишь Природу и Женщину.

Катерина поспешно покинула пугающе-«падающий» зал. И припомнила: по замыслу христианских архитекторов небесная красота и громада соборов принуждала человека почувствовать себя ничтожным в сравнении с Богом… Так же, как и отображенная здесь, в модерновом декоре, поражающая красота всевластной природы, одним своим видом разрушающая миф о людском превосходстве!

Одна за другой комнаты окружали ее, кружа в голове Дображанской обрывки заклятий и заговоров.

«Модерн», — отпустила она тоном ценителя изящных искусств.

«Как могло быть иначе?..» — отозвались ведьма и Отрок.

«Я не специально, — повинилась Акнир. — Просто второго такого надежного места на свете нет».

«И все-таки…» — выказала недовольство Маша.

Ибо юная ведьма поместила царскую семью вовсе не в загородный дом своей матери!..

Миновав последний зал, из пола которого вырастали горящие красным стеклом светильники-тюльпаны, они вновь вышли на верхнюю площадку парадной лестницы из сплетенных женских тел, устремленных к грудастой фигуре в двухрогом головном украшении.

— Постойте. Мы что же, в языческом храме?! — осознала вдруг Катя.

— Ну, я же сказала… — недовольно протянула Акнир.

— Когда ты сказала «дом моей матери», ты имела в виду Великую Мать? Ее? — Катя показала на рогатую даму.

— Более безопасного места нет, — повторила юная ведьма.

Однако в правой части особняка Модерн вдруг поскромнел, прикинулся буржуазным женственным стилем, подобно женщине, прикидывающейся скромной и милой, любящей мужа, не помышляющей ни о чем, окромя семейного уюта и счастья.

Они прошагали сквозь маленькую библиотеку с тремя низкорослыми книжными шкапчиками, будуар с кривоногим и ассиметричным бюро, комнату для рукоделия, отчего-то неуловимо знакомую, выведшую их в коридор. Его окна выходили на противоположную — внутреннюю — сторону дома, представлявшую цветущий розарий с фонтаном в форме большого металлического букета бело-зеленых кал. На его бортике сидела юная девушка. Склонившись над сафьяновой тетрадью, сжав во взволнованных пальцах карандаш, она что-то быстро писала.

— Кто это? — спросила Катя.

— Великая княжна Татьяна… Пришли.

Ведьма указала глазами на дверь, постучала и, не дожидаясь ответа, вошла в залитую солнцем лиловую спальню.

— Оставьте меня! — попытался выдворить их обратно женский голос, истеричный, хрипяще-надорванный.

Страшная толстая старуха — Аликс Виктория Елена Бригитта Луиза Беатриса Гессен-Дармштадтская, окрещенная в Крыму Александрой Федоровной, лежала посреди огромного ложа Модерн. Спинка кровати нависала над ней в виде огромной, расправившей крылья бабочки.

Странный языческий дом говорил убедительней и красноречивее слов, оставляя гостям удивляться точности высказанного ими суждения. Бывшая гусеница — маленькая тонкогубая немецкая принцесса, пленившая некогда душу наследника российского престола. Бывшая прекраснокрылая бабочка-императрица российская. Бабочка, пойманная в сачок… Бабочка с пронзенным булавкой сердцем, конвульсивно бьющая крылышками…

Волосы Аликс были растрепаны. Глаза — красны и безумны. Бледные щеки покрывали нехорошие пятна. Она тяжело дышала и ежесекундно кусала нижнюю губу.

Рядом, на постели, сидела девушка лет двадцати. Видимо, ее старшая дочь Ольга. Еще две дочери, младшие — Мария и Анастасия — стояли рядом. Облаченные в мешковатые блузы и юбки, коротко стриженные после тифа принцессы мало походили на красавиц-принцесс. У окна, на низкой скамеечке, горбился мальчик с каштановыми волосами и испуганным взглядом потерявшегося пса.

— Мамá, — старшая дочь Ольга произнесла родное слово на французский манер, с ударением на последнем слоге, — прошу вас… — моляще указала она глазами на дверь.

— Кто вы такие? — крикнула Аликс, выворачивая шею. — Я не желаю вас видеть. Что вы сделали с Ники? Это не он!.. Где мой муж, где мой мальчик, мой бедный ангел… Где он?!. Отдайте его…

Ее дыхание сделалось лихорадочным, большие полные руки посинели. Борясь с истерическим припадком, царица закусила губу. Хрипло выдохнула и затряслась — она задыхалась.

— Верните мне Ники… Я не могу без него. Верните!.. Я не могу жить…

— Не о том просишь, Мама! — сказал грозный мужчина.

«Какой мужчина. Откуда?..» — попыталась понять Катя.

Протиснувшись между Акнир и госпожой Дображанской, в центр спальни шагнул худосочный монах в черном куколе; завороженная языческим домом, Катя и не заметила, как и когда он присоединился к ним вновь.

Аликс пружинисто села в кровати — только один человек, кроме ее детей, мог назвать императрицу российскую «мамой». Попросту «мамой», без всяких французских ударений.

— Разве затем я тебя в Киев покликал? — спросил монах, снимая с головы капюшон.

И второй раз за час Катя не поверила собственным глазам… Сибирский мужик, «святой старец», «святой черт» Григорий Распутин был, в ее понимании, огромным, высоким, а этот — субтильным, ниже среднего роста. Или огромность, оставшаяся в памяти и в мемуарах его современников, проистекала сугубо из огромности производимого им впечатления?

Но сей занятный психологизм был немедленно оттеснен иной заковыкой:

«Разве затем я тебя в Киев покликал?» — спросил он.

— Наш Друг… Наш Друг жив… Мы спасены! — С прыткостью юной девушки царица вскочила с кровати, подбежала к старцу, пала пред ним на колени и, вцепившись в его корявую руку, осыпала ее поцелуями.

— Утри слезы, Мама, и верь. Верь и терпи, — властно сказал святой старец, который, говоря к слову, был вовсе не стар и выглядел намного моложе той, кого звал своей «мамой».

— Но Ники… мой Ники… За что же… за что? — жалобно всхлипнула Аликс.

— Господь так решил, Его и пытай, — нравоучительно изрек Григорий Распутин. — Да не за что, а по что? Может, Он твою веру испытывает. А может, в том умысел Его величайший. Раз так сталось, и Папа в затменье вошел, как ты могла в решении Его усомниться? Это теперь-то, теперь… когда Он мужу твоему, тебе, детям твоим чудесное спасенье послал? Когда наизаветнейшее горе твое излечить надумал?

С видом пристыженной девочки царица вскочила с колен, завертела растрепанной седой головой, запрыгала взглядом:

— Где же он? Где?

— Гляди, Мама, вот ОН, — отстранив Акнир, Друг императрицы обнажил дверной проем, обрамлявший невысокую худую фигуру лжеотрока.

— Отрок Пустынский! — зашлась в крике царица. — Отрок святой, помоги, — опухшее заплаканное лицо Аликс придвинулось к Маше — царица вытянула шею, выбросила полные руки вперед. — Прости меня, Отрок святой, я слаба, Господь послал мне испытания тяжкие, страшные… Но не о том, не о том я молить тебя прибыла! Сына моего исцели… Маленького. Нет избавленья. Моя вина, моя кровь его губит, Гессен-Дармштадтских. Брат мой умер у меня на глазах… Маленький мой всю жизнь на волос от смерти ходит… Одна царапина, и кровь не остановит никто… только молитва святая Нашего Друга. Друг Наш сказал, ты один можешь помочь. Ты его спас… Спаси и моего малютку.

Маша взглянула на Распутина; на миг Кате померещилось, что в опустевших глазах, обращенных к святому черту, мерцает упрек — видимо, об обещании излечить сына, которое старец дал бывшей царице, сама лжеотрок не знала ничего. Каждый здесь плел свою интригу.

— Иди ко мне…

Пальцы Маши позвали цесаревича. Мальчик встал со скамьи, приблизился к ней без робости и без надежды. Оттененные вьющимися светло-каштановыми кудрями бледные черты тринадцатилетнего царя были тонкими, иконописными и такими же отрешенными, как у его отца. Такие черты и должны быть у ребенка, которому всегда все запрещали: играть в теннис, кататься на велосипеде, — у мальчика, которого вечно держали взаперти, опасаясь, что случайный синяк лишит его жизни.

«А ведь это наш царь… Законный царь Алексей, — дернуло Катю. — А это мать царя и сестры», — знакомство г-жи Дображанской с царской семьей вышло весьма коротким, если, конечно, опустить спорный факт, что их так никто и не познакомил.

Лжеотрок молча провела ладонью по волосам Алексея, заглянула в глаза, прошептала неслышное и громко сказала:

— Нож дайте.

Старец проворно достал из кармана отточенный нож. Маша взяла ребенка за руку.

— Что вы делаете? — захрипела царица.

— Камень с души твоей снимаю навек…

— Нет!

Лезвие полоснуло по бледной коже царя. Порез вышел глубоким — отворенная кровь мигом залила руку по локоть. Императрица закричала. Старец быстро схватил ее за плечи. Три великих княжны в ужасе застыли у стен. Несчастная мать орала, вырываясь.

— Дайте платок, — приказала лжеотрок. — Перевяжите. И все.

— Все? — повторила императрица чуть слышно.

— Все как у всех, — сказала лжеотрок. — Через пару минут кровь остановится. Все заживет. И муж твой в разум войдет. И дочери невестами станут. Ты свою чашу испила до дна, малость на дне осталась… Веришь мне?

— Верю…

Побледнев, как стена, императрица с ужасом смотрела на пустяковую рану, способную стать для ее сына смертельной.

— Не веришь, — молвила Маша. — Оставьте нас все.

— Ольга, Мария, Анастасия, — живо позвал старец княжон.

Оказавшись за дверью, в коридоре, три девушки тут же повисли на Друге с радостными возбужденными криками.

— Неужели Отрок вот так?.. — спросила младшая (Анастасия была ниже всех ростом и немного полнее сестер). — Он — настоящий святой? Он же только по голове Алексея погладил… Неужели теперь он будет здоров?

— Будет, будет здоров ваш братец, — увещевающе сказал старец.

— А Мама говорила, ты письмо ей прислал…

— Как она измучилась, когда ты пропал… Мы все испугались, ночами не спали.

— А Татьяна, — Анастасия подбежала к окошку. — Она ведь еще не знает! Нужно ей рассказать!

Катя взглянула в окно — уже исповедовавшаяся своему дневнику Татьяна медленно шла по садовой дорожке. Три княжны поспешили к лестнице.

— Что зыркаешь, ведьма? — осклабился старец в адрес Акнир, едва девушки скрылись из виду. — Зависть берет? Ты прыгаешь, скачешь. А она только по головке погладит…

Брошенный святым чертом камень произвел впечатление водяного столпа, взорвавшего тихое озеро.

— Да что там, — ощерилась юная ведьма в ответ, — только в комнату войдет… и все, хэппи-энд! Катарсис! Никто не плачет, все счастливы. Кто мы такие в сравненьи с ней? Гадалки, предсказатели, ведьмы… Святой Отрок — это совсем другое, ведь его устами говорит сам Господь. А ему одному вы даете право на чудо! Ваша церковь монополизировала право чуда, — обличающий голос девчонки задрожал. — Вы сжигали ведьм на кострах за то, что они покусились на вашу монополию. Я смешнее скажу… Вы не верите в ведьм! Почему? Потому что, говорите вы, чудес не бывает. И, говоря это, тупо верите в Бога, претворяющего воду в вино. Как это у вас получается? Не знаешь? Я скажу. Потому что верить в Него слепо, не думая, один из постулатов вашей веры!

— Бесишься, ведьма, — довольно вымолвил старец.

— А сам-то ты кто? — зашипела Акнир. — Колдун православный! Тебя вот не считали святым. И им было плевать, что ты им предсказал… Папюс им предсказал. Но кто вас послушал? Сказать, как ты помер?

— Знаю, — отвесил старец.

— А знаешь, что с тобой после смерти случилось? Твою могилу разрыли, осквернили, а тело сожгли вместе с мусором, как колдуна! Жаль только в прошлой редакции. — Акнир повернулась к Кате. — Вот он, выходит, куда подевался: к Отроку в Пустынь подался. Маша его и укрыла… Жаль, я не знала. Хоть догадка была. Никакого ведовства, метод дедукции. Царя Николая вполне могла уговорить его мать. Но царицу… только Распутин! Так бы Аликс и помчалась в Киев к ненавистной свекрови, кабы Наш Друг ее в письме не позвал. Еще и сына пообещал исцелить. Что ж… — шестнадцатилетняя ведьма расправила плечи. — Благодарю, ты оказал мне большую услугу. Царь Алексей здоров. Излечен самим святым Отроком Пустынским. Теперь посадить его на трон будет еще легче. Кстати, знакомься, это Катерина Михайловна. Бесись, предатель… Теперь твоя очередь!

Стуча каблуками, Акнир пошла по коридору.

— А ты, Катерина Михайловна, чего молчишь, не возразишь, не согласишься с ней? — голос святого черта внезапно изменился, стал обволакивающим, медоточивым.

«Кот Баюн», — немедленно окрестила его Дображанская.

Поглядев вслед разъяренной Акнир, Катя неохотно повернулась и увидела вдруг прямо перед собой большеносое, приплюснутое, вытянутое лицо Распутина, кажущееся еще более длинным из-за ровной прямой бороды.

— Вот она какая, выходит… — сказал святой черт нараспев, — красота-то земная, — прозрачные затягивающие глаза вобрали Катю.

И что-то неприятно-волнительное предательски шевельнулось у нее в животе.

«Гипнотизер паршивый…»

— Хочешь знать, отчего она меня предателем кличет? — утвердительно сказал он Катерине. — Хочешь знать — приходи ко мне. Да одна приходи… Ох, глазки, глазенки-то как засверкали! Не придешь, — кивнул он. — А не придешь, так и не узнаешь ничего, красота, — дразняще произнес святой черт, обходя Катю кругом. — Ради такой красоты любой мужик Бога забудет… — слова дунули ей в шею. — Врешь, не возьмешь меня, ведьма!

Он вновь стоял перед ней — лик исказился, взгляд стал тяжелым.

— Я видел иную красоту! Я видел святую киевскую Лавру Печерскую. Видел пещеры и видел простоту, где нет ни злата, ни серебра и почивают угодники Божии без серебряных рак, только простые дубовые гробики. Там красота… А здесь… — воздел он очи вверх. — Красота-то красота, да не божья, а бабья! Твоя! Мама тоже красоту такую любила. Весь дворец в Ливадии приказала так изукрасить.

«Ливадийский дворец, — внезапно вспомнила Катя. — Вот на что похожа правая часть особняка…»

— Верно в Писании сказано, — зло сказал старец, — бабы испокон веку во всем виноваты. Вам ведь земных мужей мало, вам небесного отца подавай… Бабы русский народ до смуты и довели.

— Бабы? — столь оригинальной версии событий Катерина еще не слыхала.

Точнее, слыхала, но очень-очень давно.

Новый Матриархат. Именно Октябрьская стала революцией женской…

— Какие еще бабы? — заинтересованно спросила она.

— Ну, революционерки, — брюзгливо сказал старец. — Я как из квартиры ушел, все ходил, глядел на людей, глядел, как мир православный шатает. И грустно мне было, и тошно. Все видел своими глазами! Бабы 23 числа в Петрограде смуту устроили в честь дня своего…

— Какого их дня?

— Бабского.

— Женского дня? В феврале?

— И пошла смута дальше… Рабочие страйк объявили. На их сторону солдатики встали.

— А женский день тут при чем? — наморщилась Катя. — Он 8 марта. А 23 февраля…

Катерина запнулась.

«8 марта по нашему стилю царя арестуют», — сказала она.

В 1918 большевики перевели время на две недели, навеки разделив эпохи на стили — «старый» и «новый». Получалось 23-е — день советской армии — был до революции женским днем и лишь потом перескочил на 8-е!

Вся февральская революция, закончившаяся сверженьем царя, уместилась между 8 марта по новому стилю и 8 марта по старому…

Бабы сделали революцию! Почему ж никогда, ни в одном учебнике об этом не было сказано ни слова?

Катерина Михайловна подняла глаза на манерные модерновые лепные кувшинки, вьющиеся по потолку…

И вдруг получила исчерпывающий ответ на свой вопрос.

— Екатерина Михайловна, шалят нынче в Городе, — проканючил шофер.

— Неясно сказала? Езжай, и не торопясь, — отрезала Катя.

Шофер отвернулся, состроил гримасу:

«Дом новый купить хочет, что ли? Их нонче, верно, за бесценок скупают».

Добрых полдня Катерина Михайловна колесила по Киеву. Иногда приказывала остановиться, рассматривала фасады, чертила что-то в блокноте. Раз шофер изловчился и заглянул — ерундень: завитушки, цветочки, дамские личики…

«И все думают, что это так, ерундень: завитушки, цветочки, дамские личики», — поражалась Катя.

До вчерашнего озарения ей никогда не приходило на ум сосчитать, сколько в Киеве домов в стиле Модерн.

Сразу за поворотом с Банковой, где стоял Катин химерный дворец, на углу Лютеранской, Дображанская вышла из автомобиля, чтобы взглянуть на двухэтажный особняк, прозванный в Киеве «Домом Плачущей вдовы». Никто не знал, почему бетонную даму прозвали вдовою, но все знали, когда идет дождь, по щекам «вдовы» текут слезы.

Серое женское лицо на фасаде украшала корона из каштановых листьев — корона Киева. Дом был демонстративно рогат: над каштановым убором вдовы из крыши вырастали два «рога».

«Ну, здравствуй, Великая Мать…» — хмуро сказала Катерина Михайловна.

Ни на заветной опушке, ни в дремучем лесу, где полагалось таиться языческим капищам с погаными идолищами — языческая Богиня глядела на Катю с дома на центральной улице Киева.

«Новый Матриархат. Модерн — значит новый. Модерн — женский стиль… Все сказано почти прямым текстом!»

Странное и головокружительное это было озарение — понять, что весь Киев, да что там, весь мир застроен языческими храмами!

Представляясь изящным новым стилем, за два десятилетия древний культ завладел домами и душами от Англии до Барселоны, от Парижа до Нью-Йорка. И в эти же самые годы женщины Англии, Парижа, Нью-Йорка внезапно подняли головы и начали теснить мужчин… Но мужчины не увидели связи!

Модерн родился в Англии, феминизм тоже пришел оттуда (это также не произвело впечатления!). Модерн неприкрыто возвеличивал магию природы и Женщину, способную, как и Великая Мать, даровать и отнимать жизнь, — женщину-амазонку, женщину-ведьму, женщину-убийцу. Саломею, убившую христианского пророка Иоанна Крестителя, Юдифь, похитившую жизнь Олоферна …

Или, быть может, дело было именно в том, что Модерн чересчур не скрывал своих предпочтений. Кто из слепых мог предположить, что правда лежит у них прямо под носом?

Модерн не намекал — он говорил прямо, так прямо, что, прожив годы среди модерновых красот, Катя недоумевала, как она могла не расслышать заявления, высказанного с такой беспардонною, хамскою прямотой:

«Великая Мать возвращается!..»

Как и готический костел, как и православный собор, воспевающий Бога каждой мельчайшей деталью, Модерн воспевал Землю-Мать. И как любой христианин мог без труда прочесть в храмовой лепнине из виноградных лоз строку из Святого Писания («Я есмь лоза, вы — ветви»), тот, кто знал тайнопись ведьмацких заклинаний, понимал речь Модерна.

Печать Модерна — лепные круги на фасаде. Круглые окна с причудливым переплетением рам. Ползущие по стенам растения: лилии, орхидеи, ирисы, калы, тюльпаны… Однако ж болотных кувшинок, каштанов, репейников было на киевских домах отчего-то больше всего.

— Остановись, — приказала Катя шоферу.

Грифель карандаша Дображанской побежал по бумаге.

Круги, повторяющиеся от здания к зданию, Катя растолковала сразу. Точно такие же символичные окружности, срисованные Машей из книги Киевиц, украшали поля ее шпаргалок с заклятиями. Они-то и помогли Кате сыскать первый ключ к Модерну.

Круг сплошной — с тремя линиями снизу — понимать как: изготовить при полной луне.

Полый круг, перечеркнутый линией, — дождитесь затмения.

«Репейник, каштан. 21 круг, — скрупулезно сосчитала Катя окружности на фасаде. — Переждать двадцать лун и одну… Интересно, что это — рецепт? Неужели рецепт написан на доме?»

Изредка Кате удавалось прочесть тайнопись полностью, чаще — расшифровать отдельные символы. Дело осложнялось тем, что Катерина Михайловна мало разбиралась в лунных фазах и еще меньше в растениях. В свое время, прочитав Машины записи, она сразу отложила все травяные отвары, понимая, что вряд ли когда-нибудь отправится за полночь на Лысую Гору искать там плакун-траву или тирлич. И теперь, сидя в поместившемся в брюхе авто кабинете, шурша бумагами, исписанными рукою «кузины», Катя жгуче жалела о недостаче образования в сфере ботаники и еще больше об упущенном времени. Разве трудно было за 6 лет сыскать час полистать на досуге книгу о травах?

— Екатерина Михайловна, — снова завел шофер.

— Еще одно слово и будешь уволен! — осерчала Катя.

Чуткие к выгоде ноздри Катерины Михайловны знали: она в двух шагах от ОГРОМНОЙ ТАЙНЫ. Скрытой ото всех, — возможно, даже от ведьмы Акнир, — именно оттого, что расположена прямо под носом.

На Пушкинской, 41 Дображанская простояла около четверти часа:

«В центре опять каштан: плоды и листья. А вот все остальное… Очень сложный отвар. А может, настой. Или саше… А может, чушь все это? Зачем лепить рецепты на стенах?»

На одной из Липских улочек, глядя на изящнейший дом, Катя не поняла ничего, лишь загляделась на стены, сплошь увитые лепными розами с колкими стеблями (значение сих благородных цветов Катерина Михайловна, сварганившая из них в свое время Присуху, знала отменно. Роза символизировала абсолютную женскую власть). А на карабкающейся на Владимирскую горку Костельной улице Катин передвижной кабинет остановился у № 7 — доходного дома, имевшего в ХХІ веке дурную репутацию дореволюционного голубого борделя.

Скабрезный городской анекдот о гомосексуальном притоне несомненно породил барельеф над аркой во двор. Двое обнаженных мужчин, объятые колким чертополохом, властно обвившим их змеиными кольцами. На лицах обоих мужей запечатлелась престранная отрешенность. Один горделиво смотрел в сторону — в абстрактное светлое будущее, не замечая колючих пут, второй — удивленно-недоверчиво поднял голову вверх, туда, где с высоты пятого этажа на них мрачно смотрела Великая Мать с кошачьими ушками и волосами-змеями.

И хотя о природных свойствах чертополоха, прозванного в народе репейником, Катя не знала ничего, в голове вдруг всплыла строчка из Святого Писания. «С лозы и смоквы собирается добрый плод, а с репейника и терна — худой», — сказал Господь, противопоставив лозу репейнику, а себя…

«…нам, ведьмам, язычницам!» — закончила Катя.

Репейник — антитеза Христа — символизировал Природу, Великую Мать, женское начало, побеждающее мужское. И на стене 7-го дома женщины побеждали мужчин. А мужчины не верили! Или просто не замечали…

Женщины сделали революцию. Но ни в одном учебнике об этом не было сказано ни слова, потому что мужчины просто не заметили этого! Как человек давно перестал замечать, что он слабее природы.

«Великая Мать возвращается… Новый Матриархат», — повторила про себя Катерина.

Вскоре после февральской революции Временное правительство признает за женщиной право воевать, и на фронт потопают первые дамские батальоны смерти. Графиня Панина станет первой в мире женщиной-министром. Первой в мире женщиной-послом станет товарищ Коллонтай. А после Октябрьской — большевики едва ли не первыми в мире признают за женщиной ВСЕ права. Или не признают, если Акнир убедит их отменить революцию... Тогда никакой свободы нынешним дамам не светит. Когда-то их Даша страшно переживала по этому поводу. А Катя — напротив. Да и теперь ее взволновало иное.

Стену модернового дома на Костельной № 7, утверждавшего, что женщины одолеют мужчин, украшала римская цифра MDCCCCXIII — 1913 год. Еще четыре года назад дом знал то, что сказал вчера Кате Распутин:

«Бабы русский народ до смуты и довели!»

«Если на стенах домов написаны рецепты, ими можно воспользоваться… Но если здесь написаны пророчества?.. Или того хуже — заклятия?»

Катя быстро повернула голову вправо. В конце Костельной, на Владимирской горке, бывшей в одночасье третьей Лысой Горой, возвышался круглый павильон панорамы «Голгофа» — один из первых образчиков киевского стиля Модерн. Еще в 1911 Маша первая обратила внимание на нехорошую странность… Полотно, живописующее о мучительной казни Христа, заключили в круглое здание, украшенное лицами ведьм с волосами из змеящихся стеблей кувшинок.

И Катерина Михайловна вдруг всей кожей ощутила холод и тяжесть второго ключа, ощутила так явственно, будто он впрямь оказался у нее на ладони.

Помимо роз, кувшинки были одними из немногих цветков, значение и свойство которых крепко врезались в Катину память. В ведьмовстве они звались иначе… одолей-трава! Сорванная в нужный час нужным образом, водяная кувшинка могла одолеть все. И коли это — пророчество, оно яснее некуда… Великая Мать победит Христа!

«Вам ведь земных мужей мало, вам небесного Отца подавай!»

Так и будет!

В Империи, на Украине, на Киеве и прямо на этой горе. Лысая Гора победит панораму «Голгофа» и древний Михайловский монастырь… В 30-е годы 700-летний Свято-Михайловский будет уничтожен вместе с сотнею киевских церквей.

«Что еще Маша говорила тогда про Модерн? — лихорадочно подумала Катя. — Это важно! Нужно вспомнить…Что он буквально преследует нас… И здание больницы, где умер Столыпин, — Модерн, и квартира Кылыны, где мы поселились, и дом Анны Ахматовой. А на ее доме… О Боже! Конечно!!!»

— На Меринговскую, — крикнула Катя шоферу. — И побыстрей.

— А? …что? Где я? — Даша проснулась.

Слева голосами птиц щебетала весна. Тело утопало в перине и слегка прогибалось на пружинах кровати. Спинка принявшего ее металлического ложа сияла гордыми сверкающими шарами и шишечками. Чуб повернулась — пружины закачались, запели.

Изида Киевская почивала в собственной спальне на Большой Подвальной (Большой Провальной), 1 — и совершенно не помнила, как она тут оказалась.

— Что за хрень?

Одеяло, простыня и подушка были густо усыпаны разноцветными лепестками, поверх них с видом царской персоны восседала мурчащая Изида-настоящая.

— Привет, Пуфик, — поприветствовала кошку поэтка. — А почему я лежу здесь как торт? Или покойница — вся в цветах?

— Ми-уррр… — ответила кошка и, соскочив на пол, оглянулась на хозяйку.

— Идти за тобой? А нормально сказать нельзя? Ты прямо как Маша… Ау! Есть еще кто-нибудь? — Лепестки посыпались на пол — Даша отбросила одеяло, зашлепала босыми пятками по натертому Полей блестящему паркету.

То и дело поглядывая на Чуб, киса потрусила вперед. Пилотесса прошла тихую пустую гостиную, свернула в коридор и обнаружила там несомненные признаки активной и бурной жизни — пол был густо усыпан травой, точно на Троицу. Входную дверь перекрыл сноп высоких, в человеческий рост чертополохов. Из кухни неслись оживленные звуки. Кошка скользнула туда. И, повернув вслед за ней, Даша замерла на пороге.

На широком метровом подоконнике разместилась целая переездная аптека — пробирки, баночки, скляночки с разноцветными жидкостями. На полу, на буфете, на стенных крюках и протянутых через кухню бельевых веревках лежали, стояли, висели пучки трав, ягод, листьев, цветов.

Пристроившись у стола, компаньонка авиатриссы Полинька Котик ловко толкла что-то в большой, незнакомой Чуб деревянной ступе, расписанной народным узором.

— А правда, — посмотрела Поля на ступу, — что такие узоры от зла оберегают — добро преумножают?

— Правда, — склонившись над раскаленной плитой, Акнир непрерывно помешивала поварешкой благоухающее, исходящее паром варево. — Лишь совсем слепые считают, что ложки да плошки, столы, лавки, одежда, дома — изукрашены для красоты… Вот столчешь в такой ступе траву, и сила ее вмиг возрастет.

Поля кивнула и принялась толочь траву с утроенной силой. Рыжая Изида недовольно чихнула.

— А правда, что если кошка рядом с невестой в день свадьбы чихнет, брак будет счастливым? — немедленно поинтересовалась Полинька Котик.

— Правда, — подтвердила Акнир. — Готово?

— Ага, — подхватив ступу, Поля подскочила к плите, высыпала содержимое в кипящую кастрюлю. — А правда, что нужно черного кота в полночь сварить? Тогда кавалер тебя навеки полюбит.

— Суеверие! — фыркнула ведьма. — То есть — вера всуе. Чистокровная веда сроду кошачьему роду зла не причинит. Слыхала, небось, что после смерти душа ведьмы вылетает из трубы черной кошкой?

— Тоже суеверие?

— Не-е, бывает такое. Это вы, слепые, верно за нами приметили…

— Примета, значит, — важно кивнула Поля. — А правда, что кошки из болезных хвори вытягивают?

— А то сама не видишь — Изида Пуфик нашу Дашу в три часа подняла. Мы и доварить не успели. Давай одолень-траву… Да супротив страсти, а не против всякой напасти.

Как ни странно, тарабарщина вовсе не показалась Поле непонятной — компаньонка заскакала по кухне, вытащила из ведра с водой три желтых кувшинки.

— А правда… — начала Полинька снова.

— Девочки, я вам тут не мешаю во-обще? — с вызовом грюкнула Чуб.

— Мы тебе, между прочим, отвар и варганим, — отбила юная ведьма. — Давай, Поль, бросай, — оторванные головы желтых кубышек полетели в кастрюлю. — Теперь у тебя три часа…

— Бегу, — заторопилась Поля. — Мне на Житный рынок надобно сбегать. Чермешки, душки, наперстянки купить, — пояснила она болезной компаньонке, срывая лукошко с буфета, и прыснула: — Ох, ща-с снова дедки прицепятся.

— К тебе что, пристает кто-то, а ты мне не рассказывала? — буркнула Даша.

— Дедком, — пояснила Поля, — в народе чертополох кличут, тот, что у двери стоит. Я за него все время цепляюсь.

— А зачем он стоит там?

— Как зачем? — удивилась Поля. — Его завсегда у дверей, у ворот ставят, чтоб зло чужое в дом не зашло. Известно ж, его всякие бесы и черти боятся, оттого он и чертов переполох. А правда, — поворотилась она к ведьме, — что там, где он растет, всегда ведьмы живут?

— Верно подмечено. Не зря его так в Киеве много…

— А как же так, ведьмы его любят, а черти боятся? — озадачилась Поля.

— Так черти и нас, ведьм, боятся, — засмеялась Акнир. — Вот слепые… Можно подумать, вы не к нашей, ведемской магии прибегаете, когда обереги в саду садите. Беги быстрее…

Поля исчезла из кухни.

— Я и не знала, что Полинька в травах такая продвинутая, — удивленно булькнула Чуб. — Только не говори мне, — усмирила глас Даша, — что она тоже ведьма потомственная.

— Какая ж она ведьма, если полох кличет Дедком? — Акнир нарисовала пальцем над варевом замысловатый рисунок, взяла с подоконника пробирку с фиолетовой жидкостью, вылила в отвар. — Просто у нее мать — из села, а она — из прошлого века, когда и Город походил на село.

— В смысле?

— Стоял на земле. А жить на земле, — не то, что на пятом этаже, где земля далека, словно небо. Те, кто живет на Земле, привыкли слушать Великую Мать, и сельских ведьм уважать, и знания их подмечать…

— А правда, — голова Полиньки, уже облаченная в шляпку, вновь нырнула в кухню, — что на Петровки на шабаш ведьмы крадут молоко у наших коров?

— Есть и такие дуры, — неохотно признала Акнир. — Но что с них взять… одно слово — село! И не забудь каштанов достать.

— А каштаны зачем? — спросила Чуб.

— Ты и этого не знаешь? — удивилась Акнир. — Вот те раз… А еще киевлянка!

Спустя десять минут Катина машина подъехала к дому на Меринговской, 7.

В ХХI веке на его стенах сияла золотобуквенная табличка:

Но задолго до того, как она здесь поселилась, Модерн воспроизвел на фасаде ее черты!

Нежное, хищное, трогательное девичье лицо 16-летней поэтессы было воспроизведено ровно 6 раз. Шесть лет назад Маша сказала подругам:

«Странно, словно дом заранее знал, кто будет жить в нем и какую роль гимназистка киевской гимназии сыграет в истории Города, страны и…»

«Нашей истории, — подвела итог Катя. — С Ахматовой ведь все и началось. Вся наша Отмена. И вся революция началась из-за нее. Это она едва не спровоцировала Митю…»

Катерина Михайловна хмуро изучила лепнину. Она плохо помнила облик поэтессы, и ей трудно было оценить ее сходство с маскароном, — но Катя верила Маше. Еще 6 лет назад ее кузина разгадала тайну Модерна!

Почти разгадала…

— Доставишь меня домой, — сказала Катя шоферу, — а после отправишься в фотоателье Высоцкого. Пусть запечатлеет мне это здание и пришлет снимки. Да сегодня же к вечеру.

На лице шофера отобразилось довольство собственной сообразительностью:

«Значитца прав я, этот дом покупаем», — окончательно уверился он.

«Значит пророчества, — окончательно уверилась Катя. — Вряд ли Анна Ахматова — ингредиент отвара. А это что у нас тут?.. — взор Кати побежал по лепнине. Опять чертополох-репейник. Опять каштаны».

Символ Киева, украшавший чело Великой Матери и большую часть киевских модерновых домов, занимал Катины мысли особенно.

Как обывательница начала ХХ века, Катя знала, что любимец горожан — киевский каштан — на протяженье столетий воюет с пирамидальным тополем, рекомендованным для насаждения в Городе еще царем Николаем I. Как жительница ХХI века Катя знала, что каштан победил, став главным — знаковым деревом Киева!

(И облепленные каштанами модерновые дома начала ХХ тоже знали об этом — за сто лет до победы?)

Стоящий по струнке, как солдат на плацу, чересчур симметричный тополь — символизировал триединство: народность, православие, самодержавие, иными словами, подчинение власти и церкви.

Каштан — символизировал языческое непокорство Киева!

Чертополох — непокорство природы и женщины.

И коли добавить к ним ахматовский ингредиент, пророчество на доме № 7 прописалось четко и ясно — жившая здесь девица выкинет коленце от имени всех женщин и самого Города ведьм.

«Так и вышло!.. Только где она, эта Ахматова?»

Годы тому назад, желая исправить причиненное ими зло, Катерина пыталась разыскать обворованную Дашей Чуб поэтессу. Но узнала лишь, что в середине 1912-го года Анна Андреевна Гумилева развелась с мужем-поэтом и исчезла.

«Впрочем, в Киеве по-прежнему живут ее мать и сестра. Нужно найти их…»

Дождавшись Полинькиного визга (видно Дедок-чертополох все же прицепился к подолу ее юбки) и хлопка двери, Чуб демонстративно надулась:

— Все, колись. Почему я дома? Где царь? Все о’кей?

— Царь и его семья там, где им положено быть, — в секрете. А вот о’кей — небольшое преувеличение, — Акнир взяла с подоконника пробирку с изумрудною жидкостью, пипетку и, прищурив правый глаз, осторожно добавила три капли в отвар. — Ты что-то помнишь?

— Да.

Пред Чуб встала залитая солнечным счастьем картинка, торжественная, как библейский сюжет на церковной стене. Августовское поле. Поезд. Коленопреклоненные солдаты. Николай II поднимает руки. Луч играет в его волосах…

— Я помню, как забросала всех Присухой. Они запели… Царь подошел к нам и всех простил. Меня так впечатлило! Он такой красивый был в ту минуту, как бог какой-то… Не знаю почему.

— Потому, — обнажила скрытое недовольство Акнир, — что ты марлевую повязку сняла! Я ж говорила, Николая полюбят все. Все! Помнишь, что было дальше? — Ведьма поставила пробирку на место и повернула к Даше злое лицо.

— Смутно. — Чуб присела на корточки, коснулась пальцами рыжего меха Изиды Пуфик. («Мур», — сказала киса, и сразу же стало легче). — Мы полетели. Я несла его в небо, все выше и выше…

Ведьма красноречиво скривилась.

— Типичный передоз. На, — Акнир подняла увесистую Пуфик и сунула Даше в руки, — держи крепче, гладь и лечись, поправляйся! Все полетело к баб Оле!

— Я полетела к твоей бабе Оле? — смутилась смутно помнящая.

Радуясь возвращенью на руки хозяйки, кошка с дивным для ее шароподобной комплекции проворством вскарабкалась выше и улеглась на Дашиной шее толстым и рыжим воротником.

— Ага… Потому, что она уже умерла. Весь наш план полетел к чертовой бабушке! Пошел коту под хвост. Накрылся медным тазом. Конец. Капец. Трындец. Так понятно?

— Вполне… И все из-за того, что я повязку сняла? — жалобно спросила авиаторша. — Я что, влюбилась в царя. А дальше? — Даша попыталась представить, что она могла вытворить дальше, под дозой безумной любви. Насколько она себя знала — абсолютно все что угодно. — Я к нему приставала? Хватала за член? Я ничего не сказала царице? Умоляю, скажи мне одно, я случайно не переспала с царем?

— Лучше бы ты с ним переспала. — Лицо Акнир стало по-детски несчастным, как у поставленного в угол ребенка. — Какую бы глупость ты не сваляла, ее бы сделала ты… Но это я! Я!.. — Она спрятала горе в ладонях, закрыла руками лицо.

— Да че случилось-то? Нормально скажи! — разозлилась Даша.

— Царь подошел к тебе, — глухо сказала ведьма в ладони, — хапнул Присухи и влюбился в себя. И я не могу исправить. А Маша не хочет. Я все завалила. Нельзя было нарушать мамин план. В ее расчетах написано: ты должна спасти всех одна! А я подстраховаться хотела. Решила — мое присутствие ничего не изменит. А оно изменило… Все!

— А ты тут при чем? — Чуб подошла к Акнир, обняла ее сзади за плечи — плечи ведьмы подпрыгнули от беззвучного всхлипа.

— У тебя был другой план, — сказала сквозь ладони она. — Взорвать поезд с охраной, взорвать путь впереди, а потом… Я не говорила тебе. В царском составе тоже были стрелки. Я обезвредила их, а ты… Ты б их просто убила. Ты стреляешь без промаха.

— Мне этот план совершенно не нравится, — отодвинулась Даша.

— Но это был твой план! — Акнир опустила забрало ладоней, посмотрела ей прямо в глаза.

— Ты говорила сама: только слепые убивают без надобности.

— Но ты — слепая! И я не должна была вмешиваться со своим ведьмовством. Я должна была дать тебе убить всех…

— И все же спасибо, что ты не дала, — искренне поблагодарила ее пилотесса.

— Думай, что говоришь! — взорвалась ведьма. — Спасибо означает «спаси Бог». Я и так сыграла в его пользу… Я лишь убедила Машу в ее правоте. Доказала, что он всесилен. Я запорола Отмену! Это уже не исправить… — Она резко выкрутилась из Дашиных объятий, засучила руками.

— Да не злись ты, малыш. Зря себя так накручиваешь, — сказала Чуб. — Даже если б я прилетела одна и всех перебила, Николай точно так же рванул бы прощать тех солдат! У него прямо на лице было написано — хлебом не корми, дай кого-то простить…

— Если бы их вела к самолету не я, а ты… Ты б остановила его.

— А почему ты не остановила его? — удивилась Чуб.

Картина похищения постепенно проступала в ее в голове. Поле. Поезд. Акнир бежит за царем. И оторопело замирает, услышав…

— Что он сказал тебе?

— «Можете убить меня. Только так вы меня остановите. Я должен подойти к ним». И я растерялась, — призналась девчонка. — А ты…

Дашина проворная мысль услужливо перерисовала сюжет. Поле. Поезд. Она бежит за царем…

«Можете убить меня. Только так вы меня остановите».

«Здрасьте, приехали! Я сказала, садись в самолет!»

Мысленно Даша заорала на экс-самодержца, еще до того, как поняла — она бы не растерялась. Кабы Николай II шел не к ней, а сделал шаг от нее, она бы поступила иначе — скорее всего, агрессивно и экспансивно, некрасиво и некорректно, как поступала нередко. Но летчица редко думала, прежде чем делала. А значит, прежде чем подумать о красоте своего поступка — от страха завалить операцию, не оправдать лестное предсказанье Акнир: «наша Даша справится одна!», от осознания, что все зависит лишь от нее, — она бы непременно сделала что-то. Сделала бы Николаю подсечку. Выстрелила б в воздух, перепугав всю Семью, вцепилась в него четырьмя конечностями… Но остановила б его!

Просто потому, что была Дашею Чуб.

— Формула Бога учитывает каждый нюанс, — словно прочла ее мысли Акнир. Она выкричала свою норму — слова звучали как скорбный похоронный марш, — учитывает каждую черточку, особенность каждого из нас. Я должна была понять это. Раз уж мама оказалась права, и Маша решила нам помогать.

— Так Машка была в ее плане? — заинтересовалась Чуб. — Ты разве знала, что она — Отрок?

— То-то и оно, что не знала. — Девчонка решительно вытерла так и не пролившиеся слезы. Села на табурет, поставила локоть на уставленный пробирками подоконник. — Я сказала вам, что пытала Мать-Землю. Я солгала. Не я — моя мама. Она искала Третью в Прошлом. Но не нашла. Монастырь, — просто объясняла ведьма, — он стоит на земле, но властвует там Небо.

— Откуда ж тогда твоя мама знала, что Маша поможет? — сморщила лоб Даша Чуб.

— Потому, — ответила Акнир с тяжким вздохом, — что не имеет значения, где ты — в тюрьме, в монастыре или на троне. Важно, кто ты. Нашу судьбу определяют только две вещи — обстоятельства и качества характера. Николай сидел на троне, ну и?.. Если по-простому, для слепых.

— Для тупых то есть, — улыбнулась Чуб, желая разогнать похоронную печаль.

Ведьма не услышала шутку. Встала, оперлась коленом на табурет, извлекла из подставки две пробирки:

— Смотри. Вот марганцовка. Вот магний. Лежат себе тихо, никому не мешают — ничего особенного из себя не представляют. — Акнир ловко двумя большими пальцами сбила с емкостей крышечки и высыпала содержимое в кучу на каменный пол, мгновенно полыхнувший алым костром. — Но стоит добавить одно к другому… Стоит добавить к жертвенности Николая II революционную ситуацию, он гарантированно попадает с трона в тюрьму. Стоит добавить к характеру Кати возможности Прошлого — она богатеет до неприличия. И быть иначе не может — это химическая реакция! Собственно, на этом «быть иначе не может» и строится формула Бога. Будь ты одна, ты б не могла не остановить Николая. А Маша так же не могла сказать: «пусть семья Николая гибнет», как олово — воспламенить магний. Просто у нее характер такой.

— Но она же сказала, — оспорила Чуб. — Пусть все умрут. Так хочет Бог.

— Что?!

От траура Акнир не осталось следа. Ведьма вскочила, восторженно изучила Дашины черты, выражавшие полное непонимание причин сего внезапного восторга.

— А знаешь, — торжественно сказала девчонка, — я начинаю верить в Трех… — Вот смотришь на вас, слепые — слепыми. Но сложи вас вместе, такой грянет взрыв. Насколько же идеально все ваши качества дополняют другу друга, если вы втроем, не сговариваясь, бездумно организовали похищение?

— Вдвоем, — опять заспорила Чуб. — Катя во-още не принимала участия. Только тормозила всех.

— А это тогда что? — Акнир подняла пробирку в левой руке.

— Ты говорила, магний, — неуверенно ответила Даша.

— Конечно, я не смогла воспламенить вашу Машу. Ведь я — это я! Но стоило добавить к святости Отрока Пустынского, — юный химик тряхнула пробиркой с остатками марганцовки, — госпожу Дображанскую, святая вдруг согласилась нам помогать. Катя сказала ей что-то такое… что-то, что могла сказать только она. И Маша сразу зажглась — похищение состоялось! Катя — вот кто влияет на Машу.

— Ну, ляпнуть что-то — невеликое дело, — нехотя поделилась с Дображанской подвигом Чуб. — Это не тысячу верст пролететь и псевдотаран там устроить.

— Не скажи — одно слово может изменить целый мир. Но дело не в этом. Дело в вас — Трех. Взять хоть тебя. Когда-то ты сдуру сварила Присуху, благодаря которой мы разработали план. По прихоти — научилась летать. По ошибке собрала единственный в мире самолет, на котором можно осуществить похищение… Как тебе еще объяснять? Любой, абсолютно любой ваш поступок — большой, малый, эгоистичный, глупый, наивный, — оказывается на поверку лишь частью слаженного и цельного плана!

— Любой? — прониклась идеей Землепотрясная Даша. — Даже если я полечу к Ленину в Питер и расскажу ему про нашу Отмену? — атаковала она самоуверенное утвержденье Акнир.

— Ты не поедешь и не расскажешь, — опровергла девчонка.

— А кто мне запретит? — куражливо подбоченилась Чуб.

— Ты сама. Ты можешь сделать лишь то, что не можешь не сделать.

— Я не могу?!!! — этот новый нюанс Даше совсем не понравился. — Вот тут уже полная хрень! Да я сама не знаю, что сделаю через минуту…

— Но ваш Бог знает. В том-то и смысл его формулы, — сказала Акнир.

— Я что, биоробот? — окончательно обиделась Чуб. — Чушь! Если я завтра решу сделать что-то, что разрушит твой план, в принципе, я могу это сделать.

Акнир покачала головой:

— Не знаю, как тебе еще втолковать… Но, хотите вы того или не хотите, вы Трое делаете все, чтобы закончить Отмену. И сделать иначе не можете. Пойдем, я тебе покажу.

Две молодые монашенки, семенящие по богомольному Городу, вряд ли могли привлечь вниманье прохожих… Даже не смотря на то, что одна из них лузгала семечки и непрерывно вертела головой — мало ли из какого далекого дикого монастыря та пришла пешком поклониться киевским святыням.

Уже сам процесс преображения помог Чуб разминуться с замаячившей на горизонте депрессией. Едва Акнир открыла свой безразмерный саквояж и извлекла оттуда два монашеских платья, Даша вспомнила молодость… Когда-то она уже обряжалась послушницей, и впереди маячили приключения. Только тогда ее напарницей по нереальным событиям была Маша Ковалева.

— Держи, — ведьма быстро повесила на шею Чуб кожаный мешок на шнурке. — Это Отсуха. Отворотное зелье. Тебе понадобится…

— Значит, я снова увижу царя? — по телу Даши пробежал тревожный озноб.

— Заодно силу Отсухи № 8 проверим.

Поначалу Изида Киевская не отметила никаких перемен. Показалось, что за дверью их встретил тот же солнечный день. И у Золотых ворот она как обычно купила сделанный из обрывка газеты кулек семечек, и Золотоворотская улица, петляя, как прежде, вывела их на Софиевскую площадь, та — на Михайловскую, где у подножия одноименного монастыря и высокой золотоголовой колокольни стоял памятник Княгине Ольге… почему-то закутанный белым полотном.

Чинить его вздумали, что ли?

— В тот день, — заговорила Акнир, едва они вышли из дома, — когда ваша Маша решила, что пошла против Бога, а отмена революции — зло, и ушла от вас, мы говорили с ней. Чего только я ей не плела!.. И справа заходила, и слева. Но я не смогла переубедить ее. Она стояла как камень, — Акнир топнула ногой.

И только тут Даша заметила, что брусчатка под ногами другая.

— В маминой тетради написано, что Маша поможет нам — будет помогать до конца. Но после того разговора я не хотела ее подключать. Я думала, она ни за что не отступится — только помешает мне уломать вас. Вы ж слушаете ее как пророка…

— Неправда, — насупилась Даша. — Может, Катя… Но только не я.

— В тот черный день, когда я сама привела вас к ней Пустынь, я решила, что это конец. Но, оказалось, мама не зря верила в Трех… Хотела Маша того или нет, именно она и уговорила вас довериться мне. Все вышло как по писанному мамой. Приняв решенье спасти Столыпина, Третья точно запустила некий процесс, который не в силах остановить.

— Столыпина? — Чуб посмотрела на белотканый памятник Ольги, открытие коего состоялось шесть лет назад. — Так его еще не открыли? Мы в 1911 году? То-то я смотрю, машин почти нет…

Вокруг еще неоткрытого памятника собралось несколько десятков людей, явно ожидавших чего-то. Внезапно толпа заволновалась — со стороны Софиевской к Михайловскому монастырю двигался кортеж.

— Подожди, подожди, — осенило Чуб. — Если ни ты, ни твоя мама не знали, что Маша — Отрок, откуда вы знали, что Маша предупредила Распутина, когда он к Отроку приезжал? — Даша помолчала, пытаясь понять, что она сказала, и добавила без особой уверенности: — Ну, ты меня поняла.

— Может, Распутин и приезжал к Отроку. Даже наверняка приезжал, — отозвалась Акнир, зачем-то считая фонарные столбы. — Только ваша Маша предупредила его не тогда…

— А когда?

— Здесь и сейчас. Она сделала это прямо у меня на глазах. А теперь и у тебя…

Протиснувшись сквозь не слишком густую толпу, юная ведьма подошла к третьему столбу, видимо служившему ей ориентиром, стала рядом с ним, поманила Дашу рукой и сделала вместе с ней ровно четыре шага влево.

— Гляди… молчи и делай то, что я говорю, — кивнула она на дорогу.

И Даша увидела в первом — уже приближающемся — экипаже царя!

Как обычно Николай II слишком мало походил на монарха, ни те короны на голове, ни властного взгляда — серый полковничий мундир, унылый взор. Но Землепотрясной он показался прекрасней прекрасного принца на белом коне — сердце заколотилось и упало в живот, в животе, как в органном зале, грянула симфония, и лишь непонятный сдерживающий, пронзительный холод, исходивший от кожаного мешка на груди, помешал немедленно кинуться на землю ниц и взвыть от восторга. Она просто замерла, ощущая, как тело сковала блаженная, страстная истома…

Прекраснейший из прекрасных, сладчайший из сладчайших царь Николай вежливо — слишком уж вежливо — кивал, принимая приветствия подданных. Сидевшая рядом с ним затянутая в корсет тонкогубая императрица-немка в большой шляпе кивнула лишь раз, — Даша повернулась налево, взглянуть, кого та удостоила честью, и узрела рядом патлатого неказистого вида мужика, набожно перекрестившего матушку-царицу… А рядом с ним — Машу!

Сердце екнуло. Время исчезло. То и впрямь была «ваша Маша». Настоящая. Прежняя. С нежным лицом. С пытливым взглядом.

Чуб показалось, что шести буйных лет не было. Они расстались минут пять назад. А спустя пять секунд поняла: так и есть! Маша Ковалева и новоявленная Изида расстались каких-то минут пять назад у Владимирского собора, стоя у которого в 1911 году они решили, что им удалось отменить революцию.

Взгляд Маши, прозрачно-счастливый, обнимал Киев, прижимал к груди горожан. Маша верила, что спасла этот мир, еще не зная, как дорого ей придется заплатить за спасенье. Не зная, что спасение окажется ложным, а расплата — реальной.

— Столыпин, Столыпин… — послышалось в толпе.

Маша встрепенулась, поднялась на цыпочки, желая увидеть человека, чью жизнь, сохраненную ею, считала залогом спасения мира. Еще не зная, что он умрет два года спустя, и она обрадуется его смерти.

Столыпин ехал в экипаже за венценосной четой. Широкоплечий, в нарядном кителе, он не смотрел на толпу зевак — премьер-министр изучал содержимое большой зеленой бархатной папки, закрыл ее, удовлетворенно кивнул, протянул сидящему рядом мужчине — наверно, секретарю…

И вдруг что-то случилось!

Даше показалось, что мир остановился — точнее, приостановился, застопорился, словно все люди вдруг разом задумались о чем-то глубоко-глубоко, взгляды их сделались мутно-невидящими, тела заторможено застыли. Все лошади одновременно замедлили шаг, отвлекшиеся непонятно на что кучеры позабыли их пришпорить, водители машинально притормозили автомобили.

Весь мир замер — лишь пальцы Акнир нервно и быстро шевелились, как конвульсивные черви. Чароплетка вновь плела заговор.

Петр Столыпин, протянувший зеленую папку молодому мужчине рядом, замедлил движение, свел брови, его взор ослеп, помутнел, точно его осенила внезапная и ослепительная идея… этого краткого мига хватило.

— Молча, быстро возьми из его рук папку, — наказала Акнир. В ее голосе было столько сил и одновременно отчаяния, что Даша Чуб послушалась сразу. Шагнула на дорогу, изъяла предмет из премьерских рук, попятилась в толпу и была такова — никто из погруженных в свои мысли не заметил ее молниеносный поступок.

— Что это? — спросила она.

— Чароплет может рушить законы мира….

— Что в папке?

— Позже, — Акнир сунула добычу в холщовую сумку черницы.

Стоило Чуб отступить, мир вернул привычный ему темпоритм, экипаж зачарованного собственной мыслью Петра Столыпина поехал дальше, а стоявший рядом с ними неказистый мужик, перекрестивший царицу, ткнул в премьера пальцем и затрясся как лист на ветру:

— Смерть за ним!.. Смерть за ним едет… — захрипел он. — За ним… за Петром… Ох, беда, смерть идет…

— Молчи, — грозно прикрикнула на него Маша.

Патлатый повернулся к ней, хищно втянул запах ее вьющихся рыжих волос, обошел Машу сзади, и Чуб увидела его удлиненное лицо, утиный нос, пронзительные глаза.

— Чего стонешь, болезная? — сказал он, хоть Маша Ковалева не казалась больной.

Но стоило ему произнести это, Чуб вспомнила: в то самое время подруга и впрямь болела — и встать с постели на миг ей помогало только заклятье.

— Ты Богу молишься? — спросил патлатый сурово. — Нет, не молишься ты, — угрюмо ответил он сам себе. — Пойдем со мной, научу.

Маша отшатнулась, мужик проворно цапнул ее за руку.

— Ты, рыжая, мужиком не брезгуй… Те, кто мною не брезгует, на золоте спят.

Странный мужик с повадками короля был слишком уверен в себе — слишком дерзок и властен.

Младшая из трех Киевиц вырвала руку рывком. Она стояла спиной к ним, но вытянувшаяся, в миг побледневшая физиономия мужика сразу сказала им многое.

— Слушай меня, колдун православный, — тихо, но четко произнесла Ковалева. — Не в Петербурге ты, мой это Город, и я тут пророчу. И знай, смерти здесь не бывать, потому как я так решила. А когда на исходе 16 года граф Юсупов тебя в гости покличет, есть, пить, — не ходи. Яду со свинцом наешься и невской водой запьешь, да так, что опохмеляться будешь на том свете. Понял меня?

— Понял, ведьма киевская, — сказал тот после паузы. — Запомню тебя. Так нам и быть, выходит, испытаньем друг другу.

Развернувшись, Маша пошла прочь.

Чуб импульсивно подалась вслед за ней — тоска за Машей проснулась, как просыпается голод. Этой прежней подруге ей захотелось рассказать все-все-все. Про свои беды и победы, тоску по маме и сковывающий страх увидеть ее. И про Петины похороны. И про то, как ее шесть часов не могли увести от могилы, а она все ревела и клялась-клялась отомстить… И не сдержала клятву!

Про все то, что нельзя рассказать ни Акнир, ни даже Полиньке Котик — одной только Маше, непритворной, отзывчивой, трогательной, как никто умевшей проживать твои беды вместе с тобой. Все-все-все… Включая и то, что годы спустя она превратится в непонятное и неприятное, чужеродное существо, наполненное неведомой силой, в которое ни за что не должна превращаться!

— Стой, — обмотав Дашину кисть десятью пальцами, ведьма буквально повисла на ней. — Нельзя. Я тебя увижу… Смотри!

Чуб проследила за направлением правой руки Акнир и увидела в пестрой толпе тоненькую золотоволосую гимназистку с ранцем. Акнир формата 1911 года шла вслед за Машей.

Пальцы ведьмы стали безвольными, она сделала шаг вперед, но тут же схватила Дашу за руку вновь.

— Пошли прочь от греха. — Акнир смотрела туда, куда ушла гимназистка, словно все еще раздумывала, не побежать ли за ней — точней за собой. — Встречаться с самим собой в прошлом — Великий Запрет. Оттого и великий, — ответила она на потенциальный вопрос, — что искус слишком велик — так и хочется предупредить себя саму не делать ошибок. Идем, идем от беды… — потащила она свою спутницу в противоположную сторону.

— Так, значит, ты следила за нами? Все время, пока мы спасали Столыпина, — запоздало прознала Даша.

— Конечно. Я должна была знать, что вы идете по маминому план у.

— А этот сморчок был Распутин? Какой-то он мелкий… Неказистый. Это точно был он? Вот так Маша и предупредила его? Еще до того, как стала Отроком Пустынским?

— Случайный, импульсивный, мимолетный поступок, — ведьма остановилась. — Она училась на историка и знала в деталях, как и когда он должен погибнуть. Разве могла она не попытаться спасти его? Она ж — Маша!

— Интересно, все же куда он делся?

— Я еще не сказала тебе? Исчезнув из Питера, старец потопал прямо в Пустынь, к своей спасительнице.

— К Маше? Но откуда он знал, что она — Отрок?

— Он не слепой, — недоброжелательно сказала девчонка.

— А кто?

Акнир неприкрыто удивилась:

— В одном ваша Третья права. Интуиция у тебя гениальная. Только ты слушать себя не умеешь. Разве ты не сказала сама? Он — колдун.

— Я так сказала?

— Сильнейший ведьмак, который однажды уверовал в Бога. Вот почему Земля и Небо всю жизнь бились в нем смертным боем!

— Распутин — правда колдун? — потряслась Даша Чуб.

— Правда в том, — свела брови Акнир, — что он предал Великую Мать. Она дала ему силу, огромную силу, а он... Слыхала, наверное, про его оргии, пьянки, про то, как он публично показывал член? А потом сам наказывал себя за это хлыстом. Вся его жизнь, все его метания, противоречия, не что иное, как борьба тела с душой, Неба с Землей. И Земля победила! Он умер как истинный мученик — даже самые скептические историки признаю́т, что он творил чудеса. А ваша церковь все равно не признала его святым! Так-то! — торжествующе провозгласила ведьма. — Так ему и надо, предателю. Кем родился, тем и помер. Ведьмаком, тщетно пытавшимся стать истинно верующим. Не мудрено, что он на вашу Машу повелся. Точно себя в ней увидел… Киевицу, жаждущую обрести вашего Бога.

Чуб заметила, что «ваш Бог» и «ваша Маша» Акнир произносит одинаково — с непоколебимой неприязнью, словно отрезая их словом «ваш» от себя.

— Это немощным, слабым легко Бога принять. А принять рабство могущим — ох, трудно… А он мог, много мог. Не забывай, старец впрямь предсказал революцию и убийство царской семьи в случае его гибели… Но Маша отвела его смерть, а значит и смерть Семьи. Еще тогда — в 1911-м! Потому что выживший старец тут же попытался спасти их. Знаешь, что было в его тайном письме к царице? Он звал ее в Киев, обещал, что Отрок ее сына излечит. Само собой, Аликс помчалась к нам на всех парусах. И она его вылечила.

— Маша вылечила цесаревича? — ахнула Чуб.

— Бери круче — царя! Нового царя Руси. Распутин уверил Аликс, что цесаревич станет здоров, Аликс заставила уверовать мужа, ей всегда это легко удавалось, и тот передал престол сыну. И, хоть ваша Маша совсем не хотела того, — именно так она сделала первый шаг к Отмене. Вынудив меня сказать правду под час поединка, она, сама не желая того, убедила вас: мне можно верить, и — сделала второй. Согласившись спасти Семью, убедила вдовствующую императрицу, а через нее Николая — и сделала третий… Аликс никогда б не послушала свекровь. Николай — не стал бы слушать Распутина. Однако, молитвами Маши, венценосная чета прибыла в Киев по полному обоюдному согласию. Каждый за своей морковкой! И тут, вняв просьбам старца, ваш Отрок излечила Алексея…

— Это четвертый шаг уже? — посчитала Даша.

— Но не последний. Или ты думаешь, я не знала, что в плане дыра? Царица-мать исчезнет из Киева в марте.

— Знала, но все равно собирала меня в полет. Где логика?

— Откуда я знаю? Не только слепым, даже ведам не понять логику вашего Бога. Мама просто использовала его формулу, я просто следую маминому плану. Там ясно сказано, Семью нужно спасти, Третья поможет, вдовствующая императрица приложится… Так и вышло! Наша скрупулезная Катя отлично решила проблему за меня. Она нашла нестыковку! И, хоть, сдается мне, Катерина Михайловна этого совсем не хотела, вновь сдвинула Машу с мертвой точки… Понимаешь теперь? Вы все делаете сами! Мне не нужно вам помогать. Мне нужно просто вам не мешать.

Чуб энергично почесала нос, стараясь принять: что бы они ни сделали, это ведет их к Отмене! Даже если на первый взгляд их поступок должен пойти в минус, он сработает в плюс. Даже если завтра Катя отдаст свои деньги Владимиру Ленину, Маша провозгласит его новым мессией, а Даша возглавит красную армию — каким-то немыслимым чудом их помощь лишь окончательно сгубит большевиков.

— Так, получается, революции точно не будет? — со свойственным ей безапелляционным оптимизмом сделала вывод Чуб. — Тогда чего мы так паримся? Давай куролесить! Удобно вообще-то, делай что хочешь — что б мы ни сделали, то и отменит Октябрьскую!

— Делать глупости позволено только вам Трем! — огрызнулась Акнир. — А похищение запорола не ты, а я. И тем самым сама убедила Отрока Пустынского в промысле божьем. Николай неликвиден, его родные в шоке, план трещит по швам… Получается, несмотря на спасение, революция все равно будет, как Маша и предсказала. Как хочет ваш Бог.

— Так революция будет? Что б мы ни сделали? — совершенно запуталась Даша. — Кому вообще верить? Маше или твоей маме?

— Я выбираю маму, — подумав, решила Акнир. — Она верила в Трех. Она знала формулу Бога. Если б Октябрьскую было нельзя отменить, она б просчитала это…

— А вдруг именно это она и просчитала? Потому и сказала тебе: Отмена — не выход, — резонно предположила напарница.

Акнир замерла, взволнованно прикусила палец зубами.

— Погадать, что ли… Ты как, гадуница?

— Чего-чего? А, нет, я не умею гадать. Мы с Машкой как-то гадали на книжке. Но у меня ничего не сбылось.

— А что выпало?

— Точно не помню. Что-то про бабу, которая чего-то украла.

— А часом не после этого этой до-гадки ты сперла стихи у Анны Ахматовой? — спросила Акнир.

— И точно… — прозрела Чуб.

— Вот видишь. Пошли!

— …Я отыскал обеих дам. Но, к прискорбию моему, результаты моего визита навряд ли порадуют вас. Ни матушка Анны Горенко, она же Анна Ахматова, ни ее сестрица давно не имели от нее известий. Кроме одного письма, доставленного с оказией два года тому, с фотопортретом и информацией самого общего содержания.

— И в каком ателье был сделан портрет?

На миг Кате показалось, что хвост ускользнувшей в никуда поэтессы крепко сжат у нее меж пальцев — на дореволюционных снимках обычно помещался замысловатый рисованный логотип фотографа вместе с фамилией, адресом ателье и непременным обещанием «Негативы хранятся».

Но маленький остроусый человечек в светло-коричневом костюме испустил демонстративный вздох и развел руками.

— К несчастью, — сказал частный сыщик, — на обратной стороне нет ничего, за исключением надписи «Не поминайте меня…», нанесенной, по увереньям родных, рукой интересующей вас дамы. По-видимому, портрет сделан частным порядком. Многие нынче увлекаются фотографированием, включая и бывшего императора, и даже его почтенную матушку…

— Вы добыли снимок? — поскучнела Катя.

Остроусая физиономия сыщика стала проникновенно страдательной и одновременно конфузливой.

— Вы понимаете, Екатерина Михайловна, за долгие годы это известие было единственным. И кабы благородные дамы не были в столь стесненном положении…

— Я не ограничиваю вас в расходах, — отчеканила Катя. — Только во времени. Это расследование имеет для меня первостепенное значение.

— Извольте получить.

На письменный стол перед Катей легла картонка — коричневатое изображение девушки с гладко зачесанными назад волосами, застывшими ничего не выражающими глазами.

Анну Андреевну Ахматову было трудно узнать… трудно было б узнать тому, кто помнил первую поэтессу империи по фотографическим снимкам, отображавшим ее в зените славы — царицей поэзии, амазонкой на спине белокрылого Пегаса. Но отнюдь не тому, кто искал женщину с каменным лицом, запечатленным на доме по Меринговской, 7, вместе с пророчеством: «Эта девица выкинет фортель и от имени женщин и Города Киева».

«Так и вышло!..» — вновь подумала Катя, отпустив остроусого сыщика.

Именно в Киеве в 1911 году Анна произнесла случайную, мимолетную фразу, вынудившую Митю Богрова убить премьер-министра Столыпина, который должен был остановить революцию.

Именно в Киеве Анна вдруг начала писать стихи и сказала еще много-много фраз, сделавших ее первой поэтессой Империи — первой женщиной-поэтессой, затмившей мужчин!

И украшенный каштанами и чертополохом дом на Меринговской, 7 знал об этом. И не только он…

«Революция пришла в мир из Киева!» — говорила им Маша. Уже тогда кузина была на расстоянии вытянутой руки от разгадки.

Ибо, коли, следуя правилу формулы Бога, поставить между причиной и следствием знак «равно», в прошлой редакции истории…

Катерина сбила щелчком женскую голову-крышку с пышнобедрой чернильницы-модерн, обмакнула перо и написала на чистом листе:

Но все изменилось!

Отложив перо, г-жа Дображанская в понятном волнении прошлась по изящно обставленному кабинету с двумя зелеными изразцовыми печами, изготовленными в мастерской скульпторши Евы Куликовой, с доставленным из Парижа мебельным гарнитуром «Ненюфары» самого метра Луи Мажореля.

Все изменилось!

За сутки до встречи с роковой Аннушкой Митя Богров повстречал Катерину Михайловну, и его жизнь пошла по иному руслу. Украденные у Ахматовой стихи сделали первой властительницей женских душ Дашу Чуб.

Все изменилось… но не дом на Меринговской, 7. Дом говорил, что причиной всех этих бед все равно будет Анна.

Только где же ты прячешься, Горенко-Гумилева-Ахматова?

Катя посмотрела на потолок кабинета — его оплетали все те же каштаны с колючими круглыми плодами, и душу засаднило. Дображанская быстро склонилась над снимком, вгляделась в потемневший фон, покачала головой.

Запропавшая Анна сидела на массивном кожаном диване с высокой спинкой, изукрашенной зеркалами неправильной формы, полками и чудесной резьбой. Как и дом на Меринговской, 7, диван был в стиле Модерн — это уже казалось закономерным. Как и большинство киевских домов, диван украшали резные листья каштанов, — это казалось многообещающим…

Но это было не все! Поместившаяся прямо над головой Анны полукруглая спинка дивана представляла собой каштановую корону Великой Матери!

«Где-то я видела этот диван, — занозой вошел в душу Кати вопрос, — и не раз, и не два… мы с ним часто встречались! Где же?»

— Екатерина Михайловна, — на пороге возникла Варенька. — Дмитрий Григорьевич прибыли.

И Катя мигом забыла про Анну, и дом, диван, корону и вспомнила про бесконечное счастье.

— У тебя утомленный вид, — обеспокоенно сказала она три с четвертью минуты спустя, ушедшие на отрывистые и счастливые восклицания и труднорасторжимые объятия. — Неужели опять?

— Третью ночь не сплю…

— Снова? — взволнованно спросила Катя.

— Все тот же сон, — устало признался Митя. — Будто лежу я в земле, горло сдавлено, точно веревкой, а по моей могиле рядами идут люди… все идут и идут… И я просыпаюсь. И не могу заснуть.

«Дежавю, — пробормотала про себя Катерина. — Узнать бы еще у Акнир, как врачевать эту штуку».

Имя штука получила недавно, но знала о ней Катя давно. А вот чего она не знала — так это как помочь милому другу?

В прошлой редакции истории убийцу Столыпина — Дмитрия Богрова повесили и похоронили на Лысой Горе, могилу его сровняли с землей и прогнали по ней взвод солдат.

И хоть всего этого не было… Митя так и не смог забыть об этом!

— Не печалься, — как обычно легко считал он ее мысли с лица. — Я тут в дороге статейку в журнале прочел, профессора Ивана Сикорского. Как раз посвященную навязчивым снам. Он пишет, последнее время это явление нередкое, но безобидное. Как думаешь, может, мне стоит обратиться к нему?

— К Сикорскому?

— Известная личность. Ученый с мировым именем. Профессор психиатрии. И сын у него — известный авиаконструктор.

— Так значит, его отец… здоров? — удивилась Катя.

— Жив, здоров. И, что примечательно, в 1911 году основал клинику массовых психозов и вроде бы даже лечит таких, как я. И весьма успешно!

— В 1911-м?

— Как раз когда мы с тобой познакомились.

«Как раз в тот год, когда мы Трое изменили историю… дежавю стало массовым психозом?»

— Хоть нашему Мише он отчего-то не по нраву, — продолжил Богров. — Только имя услышал, так разозлился… Какой, говорит, Иван Сикорский профессор, ни одному его заключению верить нельзя, он шарлатан, преступник, злодей. Отчего же так, спрашиваю. А он мне с таким важным видом: «Я слышал и знаю…» «От кого, что слышал?» — пытаю. А он: «Не помню, но знаю точно». А как по мне, умнейший и милейший старик. И чего Миша взъелся, не знаешь?

Катерина знала — и опустила глаза. Она всегда смущалась, натыкаясь на несоответствия в старой и новой истории, понимая, все эти изменения вызваны ими Тремя, их поступками, о витиеватых и длинных последствиях коих они даже не подозревают.

Согласно прошлой редакции, отец авиатора — известный психиатр Иван Алексеевич Сикорский давным-давно должен был не лечить, а лечиться… Лежать на предсмертном одре, сломленный неизлечимой психической болезнью, растерявший друзей, потерявший доброе имя, работу в университете, опозоренный диким делом Бейлиса… И иудей Митя Богров вряд ли б обратился к нему за помощью!

Вот только не было в славном граде Киеве прогремевшего на весь 1913 год суда над евреем Менделем Бейлисом, обвиненном в ритуальном убийстве 13-летнего мальчика Андрюши Ющинского. Катя не подозревала, что сделали они Трое, чтоб стереть позорный плевок с лица Города, но кроме них сделать это было ведь некому…

Однако куда больше ее смутило еще одно — новое проявление дежавю:

«Мише он не по нраву. Трудно сказать отчего. Только имя услышал, так разозлился… преступник, злодей. А как по мне, милейший старик».

У казненного в 1911 году Мити нашумевшее в 1913 дело Бейлиса и не могла вызвать никаких дежавю. Но в памяти Митиного помощника Миши (Мойше) Мордковича ошибка эксперта-психиатора Сикорского, поддержавшего на суде обвинение, оставила незабываемые впечатления.

И пусть они стерли историю. Старый рисунок все равно проступал, как оттиск карандаша на бумаге. И его линии были вписаны в новый узор, и неотделимы от него, так же, как ночные кошмары Мити неотделимы от Катиной жизни.

«Вот оно что, — внутренне вздрогнула Катя, — вот главное, что нужно понять!»

Они стерли блистательный путь Анны Ахматовой. Но…

Ее стихи все равно прозвучали — озвученные Дашей!

Петр Столыпин все равно умер…

Все изменилось, но — ничего не изменилось! Ничего!

Господь все равно все сделал по-своему?

— Все, — Митя с сожалением выпустил Катю из объятий, — пойду к себе, умоюсь с дороги. Прости, не смог удержаться, хотел перво-наперво тебя повидать. К обеду спущусь, обо всем расскажу. Поездка была очень успешной…

— Митя, возможно, моя просьба покажется странной, — сказала Катерина. — Впрочем, тебе она не составит труда. Не мог ли ты разузнать, при каких обстоятельствах Петр Столыпин умер от инфаркта четыре года тому?..

— Конечно, Катюша, — он не спросил зачем-почему. Захочет — сама расскажет, не расскажет — значит неважно. Нежно коснувшись губами ее волос, он пошел к двери.

Катерина вернулась к столу, отперла ящик, где лежала фотография Анны.

«Точно, — с облегчением сказала Дображанская дивану-модерн. — Я вспомнила, где я тебе видела…»

— Держись, сейчас такое увидишь…

Акнир щелкнула пальцами.

Даша едва не вскрикнула — мимо ехал допотопный советский троллейбус. Желто-красный, округлый, он впечатлил ее куда больше, чем холод и снег, — зима, мигом скользнувшая под тонкую рясу, запорошившая взгляд. Мир туманило белое крошево.

— Мы что, в Настоящем? Предупреждать надо!

Встреча со временем, которую она упрямо оттягивала, отнюдь не обрадовала, скорее обременила ее.

— Мы ж не переоделись, — возразила она нежеланному веку, хотя неуместность наряда не волновала Чуб сроду.

— Зачем? — хмыкнула младшая инокиня. — Монашки и в Африке, и в ХХ веке — монашки.

— В ХХ? — поймала информацию Даша. — Значит, мы не к моей маме идем? — Ей враз полегчало.

— Не бойся, — Акнир подняла руку и шагнула на проезжую часть, чтоб остановить попутку. — Мы идем к моей.

Чуб не судилось почувствовать зиму, ее бросило в жар — из огня да в полымя.

— Не бояться? — поразилась абсурдному предложенью она. — А что твоя мама скажет, когда нас вместе увидит? Она ж нас на месте убьет!

— Она нас не узнает. Мы еще не родились. Сейчас 1972 год.

Чуб посмотрела направо и не увидела там ни нового памятника Княгине Ольге, ни древнего Михайловского монастыря — белая горка Владимира была девственно чистой, ничто не заслоняло язычески-прекрасный пейзаж — белый скованный льдом Днепр и противоположный берег. Мимо шла барышня в приталенном пальто и сапогах на массивных квадратных каблуках. Ее сопровождал гражданин в подстреленном пальтишке и шапке-пыжике. Спутник нес в руках почти бесценный, перевязанный бантом «Киевский торт» в круглой коробке с каштаном.

Рядом с Акнир остановилась прикатившая еще из 60-х допотопная «волга» с оленем на капоте. Судя по взгляду, водителя остановило сугубо любопытство — в Городе, где оставшиеся в живых церкви и монастыри величали историческими заповедниками, монашенки, голосующие на дороге, встречались реже, чем Деды Морозы.

— Подбрось к Щекавице, — вежливо поименовала Акнир Лысую Гору. — Через Глыбочицкую. Дальше я покажу. — Девчонка и не пыталась корчить черницу. Откуда водиле — дитю атеизма — знать, как ведут себя настоящие инокини? — Тебе там понравится, — пообещала она Даше Чуб, — ты ж любишь маскарады.

— А мы че, в общежитие театрального едем? — оживилась та. — Я знаю этот прикол. Его построили на Лысой Горе.

— Все верно. Но нам не туда…

Водитель включил радио. Под бодрую песню Кола Бельды

оленья «волга» промчалась по Большой Житомирской, Артема, свернула на Глыбочицкой, повернула…

И Город выкинул штуку, какую выкидывает по сей день, поражая непосвященных в свои тайны.

Признайтесь, случалось ли с вами такое? Идя по знакомой, исхоженной киевской улице, обросшей привычными хрущевками, панельками, сталинками, химчистками и магазинами, вы вдруг сворачиваете на примкнувшую к вашей знакомой — незнакомую, загадочную узкую улочку… И, пройдя метров сто, останавливаетесь, испытывая мистический страх горожанина, потерявшего Город.

Привычный и безопасный Киев исчезает. Вы, коренной киевлянин, минуту тому прогуливающийся по центру столицы, вдруг оказываетесь где-то за городом. Приметы цивилизации пропадают. (Где вы, высотки, почта, химчистка, супермаркет? Были ли вы?) Заманившая вас улочка петляет змеиным зигзагом — то скручивается в клубок, то круто падает вниз или устремляется вверх, в обросшую непроглядною чащей безвестность. Дорога сужается, с двух сторон на вас наступают кусты и деревья. И лишь за одним из них вдруг проглянет дощатый забор крохотной хатки. Кто там живет? Кто может жить в теремке на Лысой Горе?

— Здесь остановите, — наказала Акнир владельцу оленьей «волги». — Сколько с нас?

— Да нисколько, — ответил тот, все еще перемалывая экзотическую встречу с монашенками и за время пути так и не успев обрести какого-либо четкого отношения к ним. — Грех, наверное, с вас деньги брать, — предположил он без особой уверенности. — Скажите, — спросил мужчина поспешно, — а Бог есть?

— А куда он денется-то? — пожала плечами ведьма, выбираясь из машины. — Благодарю, — пальцы чароплетки слегка пошевелились в прощальном привете, и Даша поняла: «благо дарю» в устах Акнир — не пустые слова.

— И че ты подарила ему?

— Немного удачи, — усмехнулась ведьма. — Смешно… Теперь он точно поверит, что встреча с людьми вашего Бога несет благодать.

— Кстати, с праздником вас!.. — крикнул внезапно повеселевший водитель, отъезжая.

Чуб хотела спросить, а какой нынче праздник, но замерла на полуметровом и скользком тротуаре, держась рукой за замерзшую черную ветку вишни.

— Ну, просто Гоголь какой-то! — восторженно изрекла она.

Узчайшая, улегшаяся под углом 30 градусов улица была надежно спрятана между двумя высокими холмами — двумя материнскими грудями Лысой Горы — Хоревицей и Щекавицей, нависающими с обеих сторон до самого неба. Киев, улегшийся на сотне гор и холмов, состоящий из бесконечных перепадов высот, имел множество таких тайников. И «волга» с оленем привезла их в, укрывшуюся в самом сердце Подола, архаичную деревушку, уставленную крохотными дореволюционным домиками с деревянной резьбой. Снег лежал на крышах полуметровым слоем, из труб шел дым. Но особенно Дашу поразили большие костры, горевшие едва ли не в каждом дворе.

— Здесь твоя мама жила? — Чуб тщетно старалась поверить, что внизу, в каких-то ста метрах от них, звенят трамваи и семенят смешные троллейбусы.

— Нет, здесь у нас вечерницы. Я тоже хожу сюда. И мама ходила, и бабка…

— Вечерницы? Землепотрясно! Прям как в селе? — Землепотрясная повертела головой.

Слово «как» было вряд ли уместно — она впрямь оказалась посреди классики Гоголя «Ночь перед Рождеством». Не сумев развернуться, неуместная в классической повести, машина, деловито рыча, попятилась и благополучно исчезла. Серые сумерки прорисовали пейзаж — сделав его черно-белым, как на дореволюционной открытке. Только оранжевое пламя костров стало еще ярче… И Дашу накрыло приятно-тревожное девичье нетерпение, предчувствие праздника — будто шестнадцатилетняя ведьма-подружка вернула и ей ее лихое шестнадцатилетнее, щекочущее ожидание взрослых приключений.

— А это че? — указала она на ближайший костер.

— Родителей греем. Землю греем, чтоб предков на том свете согреть.

— Это ваша традиция?

— Это наша традиция. Возможно, твой прадед поступал точно так же. Конечно, если он жил на Земле. Горожане забыли про Мать. Но те, кто живет на ней, всегда помнили, кто их поит и кормит.

— А какая у нас легенда? Че мне врать на вечерницах? Сказать, что я — тоже ведьма?

— Тсс-ы, — Акнир приложила палец к губам и, оторвав Дашу от дерева, потащила к калитке. — Она может наябедничать маме! Она ж ее с детства знает…

— Кто? Кого?

— Вишня… Мою мать. Видишь, смеркается, — объяснила Акнир. — Этой ночью все кусты и деревья понимают людскую речь, а животные могут говорить по-людски…

— И Пуфик тоже заговорит сегодня опять? — взбудоражилась Даша.

— Одной тебе придется молчать. — Палец Акнир вновь перечеркнул губы. — Запомни. Говори, что угодно — только не ври моей матери. Она неправду сразу сечет.

— Так что же мне говорить, если врать нельзя? — не поняла ее Чуб.

— Вот и я о том — лучше не говори ничего.

Акнир толкнула калитку — они прошли ничем не примечательный двор, вошли в дом, миновали холодные сени с обиженным сим нелестным местонахожденьем расписным сундуком и оказались в просторной, совершенно безлюдной праздничной горнице.

В хате остро пахло сеном и травами. Накрытый вышитой скатертью длинный стол ломился от яств: хлебы, пироги, колбаски-кровянки. И, взглянув направо, Чуб угадала имя праздника: на покутее возвышался традиционный атрибут Рождества — высокий, украшенный лентами сноп Дидух. Рядом с ним, на устланной сеном скамье, как и положено, стояла плошка с кутей.

— Я чего-то не понимаю, — Чуб замолчала, прислушиваясь. Со двора доносились разудалые крики, но стекла покрывал непроглядный морозный узор. — Какое во-още Рождество? Это ж церковный праздник. А вы — ведьмы. Как вы можете праздновать его так же, как мы?

— Так же, как вы, говоришь? — недобро усмехнулась Акнир. — Ты что, где-нибудь видишь тут елку или ясли с Христом?

— А это чего? — обличающе указала Чуб на Дидуха. — Да у вас и кутя, я вижу, стоит!

Акнир молча взяла из миски немного кути, сунула в рот, деловито поклонилась Дидуху и обернулась — взгляд ее, брошенный в Дашу, был недовольным.

— Кутя — блюдо мертвых. Его едят на Деды, на поминках и на три зимних кутейника — в Дни Бессмертия. В эти дни мы вызываем душу Земли-Матери из мертвых. А вслед за ней к нам приходят и души наших предков. И мы чествуем их кутей: маком — мудростью смерти и медом — добротой нашей Матери, и зерном, бессмертным, как Великая Мать. Последний сноп, собранный в поле, — указала Акнир на украшенный лентами Дидух в углу, — символизирует смерть нивы и ее бессмертную душу. Его хранят всю зиму. И из его же зерен, брошенных в землю, рожь возродится весной. Слепые зовут его Дидух — Дедов дух, и считают символом рода и первого прародителя…

— Они че, неверно считают? — догадалась Чуб, примечая, что помимо ржи в Дидух вплетены и Дедки — репейки.

— А что, мужчины уже научились рожать? — съерничала ведьма в ответ. — Немногие слепые помнят его первое имя. Они зовут сноп Старух, иные Бабой… И, кстати, сегодня — не Рождество!

— А что же?

Акнир поманила Дашу в следующую комнату — здесь вдоль стен стояли длинные расписные лавки, украшенные покрывалами и подушками с вышивками, из-под одной из них нескромно выглядывал еще один колючий репейник-будяк. Два дощатых стола были нарочито пусты, зато шкаф у стены — наполнен диковинными и диковатыми вещами, начиная от потемневшего человеческого черепа до булавы, очень похожей на ту, что держал в руках бронзовый Богдан Хмельницкий на площади.

— Сегодня Вторая кутя, — сказала Акнир. — Щедрый вечер. 13 января.

— Старый Новый год? — Даша взяла булаву — она была страшно тяжелой и очень красивой, похожей на круглый репейник или каштан с колючками из крупных остроугольных полудрагоценных камней.

— Кому старый, кому новый, кому праздник святых Василя и Маланки, кому Велеса и Макош… — пропела Акнир. — А кому последний день перед Страшными вечерами. Запомни, поэтка, коль в гадуницы пошла, до 13 января гадать можно всем, а после, до Третьей кути — лишь посвященным. Оттого мы сегодня пришли. Нынче лучшая ночь для гаданий об умерших.

Последнее слово Акнир произнесла так тихо и смазано, будто пыталась перепрыгнуть его — Даша даже не поняла, прозвучало ль оно или было угадано ею по ритму и смыслу.

— Умерших? Ты о маме?..

— Моя мать будет жить.

— Ой… — Чуб выронила чересчур тяжелую булаву — та с грохотом покатилась под лавку.

Соседняя горница наполнилась жизнью — как чаша вмиг наполняется пенным вином, готовым перелиться через край. Хаотичные девичьи возгласы и крики слились в песню, а песня стала вдруг столь огромна, что возглас Акнир Даша расслышала с превеликим трудом — песня звала, завораживала:

внезапно печальная песня, умоляющая Василя спасти из царства тьмы девицу Маланку рассыпалась радостным смехом.

Чуб выглянула и обнаружила обещанный ей маскарад — ряженых — щедрувальников, или, если быть точным, маланкарей в полном составе: красавицу-Маланку в богатом украинском костюме, парубка Василя, козу с веником вместо хвоста и десяток казаков-молодцов.

Маланка в вышитой сорочке и одном ярко-красном сапожке как раз пыталась водрузить второй сапог в центр уставленного мисками стола. У нее на плечах со смехом повисли две девушки, пытающихся предотвратить сей хулиганский акт, — обе были одеты вполне современно, т. е. по моде 70-х годов, в широких расклешенных джинсах и вышитых балахончиках-блузках. Еще два десятка девиц-зрительниц стояли у стен.

почем зря нахваливал Маланку казак Василь в шароварах, френче и шапке.

Не дожидаясь отпущения, Маланка крутанулась ужом и, обретя свободу, лихо швырнула сапог на стол. Тарелки разлетелись, блюдо с салатом треснуло пополам. Маланка схватила миску с капустой и полезла под скатерть, намереваясь переместить ее туда.

Парубок-Василь обернулся, и Чуб увидала, что усы на его лице нарисованы сажей, а на девичьих ресницах казака «сажей» лежит модный в 70-е слой туши. Такими же поддельными оказались другие казаки-молодцы — под их рубашками проступали высокие женские груди.

Шелапутка Маланка уже лежала на животе под столом, стараясь засунуть плошку как можно дальше. Одна из девиц тянула ее за босую ногу, на вторую противницу набросилась Маланкина коза — барышня в вывернутом наизнанку кожухе принялась с мычанием гонять девицу в джинсах по хате, та визжала, все ржали. Словно по волшебству, то там, то тут между зарослей морозных цветов на стеклах выходящих во двор окон проявлялись любопытные женские глаза.

— А вот про Маланки я знаю! — Чуб горделиво обернулась к Акнир. — Я, между прочим, Глиэра закончила. Мы там на Старый Новый год такие Маланки устраивали!.. Наряжались, колядовали, щедровали. По аудиториям ходили — у преподов хороших оценок просили. И, кстати, многие ставили… пойдешь учиться, воспользуйся — классный способ. Очень удобно, конец зимней сессии… Я козою была. Отсюда и выраженье: «Водить козу» — значит куролесить, хулиганить… У-йй! А-йй! — вскрикнув, Чуб отскочила в сторону.

На бывшую глиэровскую козу неслась нынешняя. Вслед за ней в их убежище ворвалась хулиганка-Маланка с явным намерением устроить тут тарарам и вселенский хаос. Девица сорвала со скамьи покрывало, сбросила подушки — их подхватила на рога подружка-коза. Вслед за спектаклем потянулись и зрители.

— Идем, сейчас здесь такое начнется… — потянула Акнир Чуб за рукав.

— Да знаю. Я про Василя и Маланку все знаю, — Даша пошла за спутницей в первую комнату.

— Неужто? — приостановилась Акнир. — А знаешь, почему Маланка творит тут бедлам и делает все наоборот?

— Почему?

— Потому что и сама она наоборот. И не святая, и не Маланка. Знаешь, кого пять веков спустя стали считать христианской святой Меланьей? — Акнир кивнула на сноп-Дидух. — Макошь.

— Кого? — недослышала Даша. — Рожь? Его? Дидуха?

— То, что ты ни хрена не знаешь про вашего Бога, в конце концов, ваши проблемы, — внезапно обиделась ведьма. — Но не знать имя собственной Матери… Макошь!

— Макошь — Великая Мать? Мать-Земля? Так бы сразу и сказала. И Дидух, то есть Старух, Баба — тоже она? Это потом ее стали звать мужиком? И Маланка — она?

— И коза, и кутя… Она — ВСЕ!

Ответ Акнир разорвал жуткий визг. Спектакль шел своим чередом. Маланкина спутница-коза, оказавшаяся еще большей проказницей, чем ее хозяйка, лежала на полу, болтая ногами. И исполнявшая козью роль в студенческом действе Даша точно знала, что будет дальше. Сейчас удалые стрельцы — казаки-молодцы выстрелят ей «в правеє вушко, в саме сердушко». Коза умрет, а после снова воскреснет. Но сначала ее будут оживлять — щекотать, тискать или, того хуже, доить (парень, пытавшийся подоить Дашу Чуб, заработал такой удар «копыта», что пролежал две недели зимних каникул с подозрением на сотрясение мозга).

Однако знакомый ей староновогодний сценарий сделал неожиданный крен. Умертвив козу, 12 казаков-молодцов окружили Маланку и в одночасье подняли копья. Маланка вскрикнула, упала на пол и перекатилась бревном, вырываясь из окружения.

— Пошли, я ж сказала, сейчас такое начнется… — повторила Акнир. Но Даша застыла как вкопанная.

То, что предстало пред нею, куда больше походило на кадры боевиков, чем на традиционный народный обряд. Маланка скакнула к шкафу, протягивая руку туда, где должна была лежать булава, — но не растерялась, вырвала копье у одного из молодцов, прыгнула с пола на стол и, одинаково ловко орудуя руками и ногами, схватилась сразу с шестью.

Все окна во двор вмиг оказались открытыми, их заполнили возбужденные девичьи лица.

— Сюда бегите…

— Началось!

— Мамка, бей папиков… бей их! Давай!

— Побей их в Новом году…

И Чуб вдруг вспомнила, что один из преподавателей, поставивший ей за козью роль щедрый «отл», поведал им, что в древнейшем сценарии новогодних маланок мужики убивали не козу, а хозяйку…

Мужчины убивали Богиню Макошь!

«Патриархат» — ударило в голову. И одновременно в сознании шевельнулась догадка — это не просто бой, а гаданье. Гаданье об умершей! Оттого, побьет ли Маланка-Макош казаков, зависит, воскреснет ли власть…

— А если они побьют ее? — быстро спросила Чуб у Акнир.

— Значит…

— Потом расскажешь.

Маланка не справлялась!

То ли силы были чересчур не равны, то ли руки девицы не привычны к копью, а подлая булава лежала в дальнем углу, прячась в тени меж скамьею и печью. И виноватая в ее местонахождении Чуб совсем уж нацелилась проскользнуть меж дерущихся и бросить оружие «мамке», но тут самый грузный из молодцов-удальцов начал атаковать Маланку. Та отшила его ударом пятки по челюсти. Он навалился на нее.

— И-и-и-и! — издав лихой клич, Чуб схватила резной табурет, нацелилась в голову папика и…

…покорно опустила оружие — Дашины руки обвисли, во рту стало одновременно горько и сладко, все вокруг поплыло, бой расплылся, стал неважным, крики погасли. Землепотрясная устало прикрыла глаза и, открыв их, увидела над собой черное небо.

— А кто сегодня месяц крадет?

— Сама Киевица снимает…

— В котором часу?

— Как водится на Василя.

Девушки говорили так буднично, будто речь шла о праздничном фейерверке на площади.

— Что с ведой? — спросила одна из них. — Перепила?

— Как перепелица. Сама не ведает, что творит, — отозвалась Акнир.

Щебечущие девичьи голоса засмеялись и отдалились — их смех слился с общим гулом. Вокруг было шумно и празднично, радостно-громко. В ноздри лез свежий морозный воздух и множество запахов — будоражащих, знакомых и непривычных.

Даша поняла, что лежит на покрытой мягким ковром широкой скамье — прямо под открытым небом. Скамья стоит у белой стены, стена дома расписана схематичными цветами и символами. Чуб напряглась и села — мир сразу же стал нерезким. Тело показалась нечувствительным, точно она и впрямь хватила с лихвой.

— Еще раз по мне колданешь, — сказала Даша, тщетно стараясь быть грозной, — я с тобой больше дел не имею.

— Я с тобой тоже, если еще раз на рожон попрешь, — огрызнулась Акнир. — Если б ты влезла в тот бой, нас бы сразу раскрыли. Гадание сочли б недействительным. Был бы скандал. Пришлось бы объяснять, кто мы и что… А поскольку объяснить это мы неспособны, нам пришлось бы сразу бежать, не успев погадать… Вот и вышло б, что мы пришли зря.

Мир наконец обрел резкость, Чуб обнаружила, что их скамья стоит во внутреннем дворе дома. Над двором штормовой волной нависает высокий земляной холм Лысой Горы, а прямо под ним полыхает громадный костер. В красно-желтом пламени горела целая телега, загруженная чем-то горючим, исторгающим непонятный, но странно-приятный запах.

— Ладно, — буркнула Чуб, большей частью сознания признавая правоту малолетки. — И кто победил?

— Не скажу, — с детскою вредностью сказала Акнир.

— Ну и ладно! — Даша ответила тем же. — Тоже мне гадание — бой бабы с козой. У нас в музучилище и то было смешнее.

— Издавна крестьяне посвящали последний сноп в поле богине Макошь, — ведьма сидела рядом за дощатым столом, подперев рукой щеку в монашеском платочке-апостольнике и задумчиво глядя в небо. — Считалось, что в сноп этот прячется душа нивы в виде козы. Сноп-баба, коза-Маланка — единое целое. Смерть и воскрешение маланкиной козы, зимняя смерть и возрожденье природы — ритуал для слепых. Козе ясно, что мать-земля снова встанет весной… Но станет ли снова Маланка Макошью?

— Новый Матриархат? — завороженно произнесла Чуб.

— Однажды Бабу стали звать Дидухом, репейник — Дедком. И даже саму Мать-Мокош иные объявили богом Мокосом, другие Марой-Маланкой — женой рогатого Велеса-Василя, а третьи — самим Дьяволом. Дьявола тоже часто представляли в виде козла. Нас, ведьм, оболгали, сказав, что на шабашах мы поклоняемся не нашей Матери, а сатане с козьей мордой. Женщин объявили нечистыми. Подобный сюжет есть во всех религиях мира — Великая Мать вступает в бой с богом-мужчиной, и бог побеждает. Это не сказка… Но мы, веды, верили, что однажды, в дни бессмертия, Мать восстанет и победит…

— И мы победим?

Даша приметила, что возле костра под Лысой Горой стоит еще один соломенный идол — и на этот раз никто не обзовет его Деддухом. Сплетенная из ржи трехметровая фигура была несомненно женской, с большими острыми грудями, согнутыми, опущенными вниз очень длинными руками и широчайшими бедрами под соломенной юбкой.

Больше ничего Чуб рассмотреть не смогла — и то, что двор весьма велик, поняла лишь по количеству поместившихся в нем девушек в маскарадных костюмах. Даша разглядела среди них Сатану с красными рожками и трезубцем. Девицу с высокими узкими рогами, между которыми втиснулся картонный круг, обклеенный блестящей фольгой. Девулю в костюме индийской принцессы, всю в бусах, с сильно подведенными глазами, точкой на лбу и розовым надувным слоненком под мышкой. Почти все они были налегке, без шуб, курток, тулупов. Громада костра отогнала январь — насытила двор густым жаром.

— На дворе 72-й год, — напомнила Акнир. — Прошлое. И я сызмальства знаю, что в этом году Маланка победила мужчин без тебя… Начиная с 1894 года исход гаданья никогда не менялся. Тем паче, что мужики-казаки — у нас бабы, а на Маланку всегда выбирали какую-нибудь мастера спорта…

— Так Матриархат будет?!

— Должен был быть, — поправила ведьма. — Без тебя… Но ты уронила булаву, и Маланка проиграла.

— Так Матриархата не будет?!

Чуб вспомнила, что уже говорила это шесть лет назад. Вспомнила: если они устроят Отмену, женщины мира никогда-никогда не получат свободу!!!

— И во всем опять виновата я? Потому что изменила гадание!..

Акнир соскользнула со скамьи, опустилась перед Дашей на корточки, схватила ее руку, с надеждой заглянула в глаза.

— А вдруг это значит, что именно ты и изменишь историю? Измененное тобою гадание сбудется! Нет Матриархата — нет и Октябрьской…

— И свободы тоже… — Землепотрясная не смогла разделить ее радость.

— Не кипятись прежде времени. — Акнир выпрямилась и отвернулась. — Мы для того сюда и пришли, чтобы завтра узнать. Может, у нас еще ничего не получится.

— Глядите, глядите! Ну и наряды! — к ним подскочила пышнотелая девица — та самая, уже воскресшая Дашина коллега-коза с хвостом-веником. И Чуб запоздало осознала, что монашеская ряса, наверное, не самый подходящий костюм для ведьмацких вечерниц.

Но Козья Шкура рассудила иначе.

— Вы святые Маланка и Параскева Пятница! — угадала она. — Класс! Нам одной Богоматери не хватает… — хохотнув, коза снова нырнула в толпу.

— А ведьмы че, почитают святых? — уже окончательно запуталась Чуб.

— Все наши праздники в честь Матери люди сменили на церковные. Имя Макош — на имена Матери Божьей и женских святых. Зимой — на Маланку, осенью — на бабью святую Параскеву Пятницу.

— Так мы ща — они? А это тогда кто? — указала Чуб на индианку с надувным слоненком.

— Лакшми. Как и Макошь, богиня богатства — изобилия, процветания. Ее всегда сопровождают слоны. А это, — поймала Акнир Дашин взгляд на рогачиху с кругом из фольги, — твоя ближайшая подружка — Изида-Хатхор. Египетская Богиня-мать, повелительница заклинаний, покровительница умерших.

— Как та? — указала Чуб на веду в костюме Смерти с косой. — Она тоже Макошь?

— А тут других нет… Мы все — Макошь. Слепые, не-ведьмы, дали Матери много имен и еще больше проклятий — Мара, Смерть, Сатана. На западе ее зовут Живой, а на другом конце света Иштар. Но это не имеет значения. Потому что у всех у нас только одна земля — и она наша Мать.

— Девки, глядите, Киевица месяц сняла! — послышался возглас. — Страшные вечера настали…

— Разойдись, разойдись! — крикнул кто-то. — Килька макошит…

— Чего она делает? — спросила Чуб.

— Кош — по-древнерусски жребий. Ма-кош помимо прочего еще и мать гаданий. Мама счастливой судьбы. Мама… — повторила Акнир и почему-то побледнела.

Присутствующие расступились, образовав неправильный круг, и в центре его Даша увидела молодую золотоволосую ведьму в немыслимо короткой юбке и туфлях на огромных каблуках. Глаза ее были завязаны. Голову венчала модная вязаная шапочка-шлем с двумя рогами, в ее левой руке тоже был рог — кубок. С двух сторон от нее стояли еще две рогатые дамы — в уборах из тяжелых лосиных рогов. Троицу окружал хоровод девушек с «рогатыми» вилами в руках.

— Кто эти трое? — шепнула Чуб.

— Макош и Рожаницы — истинные прародительницы сущего.

— А эти, с вилами?

— Виллы — русалки. Когда-то они были свитой Макош. Духи умерших, духи природы…

— И те, и другие?

— И то, и другое. Умирая, твои предки стали землей, из которой произрастает все сущее, — а значит, стали деревьями, травой, листвой, рожью. Вот почему сноп-Старух — в одночасье и Великая Мать, и твоя покойная бабка. Потому эти дни и зовут днями бессмертия. Тот, кто верит в нашу Мать, знает, что смерти нет.

Даша подумала, что кабы Акнир на самом деле верила в это, она бы не пошла на Отмену, чтоб вернуть свою маму.

— Макош, богиня рождения и смерти, счастья и несчастья, примирительница Земли и Неба, Огня и Вод, восстань и открой нам правду, дай нам счастливый жребий, — крикнула золотоволосая девушка в шапке с рогами.

«Макош — примирительница Земли и Неба? — отметила Чуб. — Интересно…»

Лицо Акнир стало еще бледнее, и Даша догадалась, что увидит сейчас страшный языческий обряд. И оказалась плохой гадуницей…

То были типичные девичьи игры-гадания. Хоровод из русалок-вил закружился посолонь. Хихикая, как глупые школьницы, две рогачихи принялись кружить стоящую в центре макош с завязанными глазами. Затем одна из рожаниц наполнила вином рог-кубок макош, вторая легонько толкнула ее в спину. Неуверенно передвигаясь по скользкой, мокрой от растопленного снега земле, девушка пошла по двору. Ее правая — свободная — рука ловила воздух.

«Сейчас навернется на своих верхотурах», — соболезнующее подумала Даша, глядя на ее платформы. Но ведьма не нуждалась в сочувствии. Внезапно она извернулась, прыгнула влево и проворно, как кошка, поймала не успевшую отшатнуться девицу в костюме казака-Василя.

— Ну, тебе как? — спросила она свою добычу и сняла повязку. «КЫЛЫНА!»

Киевицу, отдавшую им свою власть, Даша видела дважды, трижды. Покойницей, лежащей на полу Центра Старокиевского Колдовства на Подоле. Страшным огненным демоном, готовым сожрать Город.

Но золотоволосую девушку Чуб не могла представить ни страшной, ни мертвой… Очень молоденькая — младше Даши, на год-два старше Акнир, такая же васильковоглазая, как ее дочь. Но во всем остальном они мало походили друг на друга. Тело Кылыны было округлым и крепким, сочащимся завлекающей женственностью. Грудь — высокой, губы — полными, взгляд — спокойным и ясным. Она была некрасивой, в ее чертах не было ни одной правильной линии — но было в ней нечто в сто крат сильней красоты. Жизнь, спокойная и мудрая. Жизнь — кипящая, сулящая счастье. Жизнь, такая, какая она есть, несмотря ни на что — вечно желанная.

— Чего молчишь? — поторопила она пойманную. — Как тебе погадать? На бобах? На соломе? На воске?

— Петуха заруби, — ответила ведьма-казак. Ее голос вдруг показался Даше знакомым.

— Не буду жизнь отбирать.

— Что ты за наследница, Килька, если смерти боишься? — Судя по тону, пойманная почитала Кылыну соперницей и желала взять над ней верх.

— Лишь слепые ее боятся, — ответила та. — Оттого и губят друг друга — от страха.

— Мать убивает не думая, — казак-Василь явно процитировала расхожую ведьмацкую истину.

— Вот-вот, — Кылына стряхнула с волос мокрый снег. — А ты, Василиса, все думаешь, как покрасоваться, как выделиться. Надо будет завтра узнать — так убью. А тебе я и так все скажу… — Кылына слегка прикрыла глаза, словно вслушиваясь в глубь себя, и продолжила: — Счастье тебе великое выпало — муку ты великую примешь. Полюбишь ты в Новом году, и Город ради того, кого полюбишь, покинешь. И худо тебе станет без Города. И в великом худо том будет большое добро. Боль изменит тебя, мудрою сделает. И станешь ты над всеми ведьмами Первой…

— Васька станет над нами? — изумилась девица в козьей шкуре.

И Даша узнала в казаке Василе — Главу Киевских ведьм, Василису Андреевну, пытавшуюся научить случайных Киевиц отличать гадуницу от чароплетки. Сейчас будущая Андреевна выглядела озадаченной. Одной рукой Кылына осадила ее, другой — посулила великое будущее, лишив ведьму желания отвечать на обиду.

И Чуб поймала себя на сожалении — жаль, что Кылына погибла. А место золотоволосой и мудрой заняли трое слепых, неспособных ни договориться между собой, ни править Градом…

Золотоволосой гадунице снова завязали глаза. Две девицы трижды перекрутили ее на месте и отскочили. Ведьма пошла по кругу. Остановилась, потянула носом воздух. Быстро скакнула влево и схватила Акнир.

— А ты чья будешь? Не знаю тебя, — спросила Кылына, снимая повязку.

— Я — Киевская. Недавно пришла, — ответила та.

— То-то чую кровь родная шумит. Мы с тобою, часом, не кровные?

— Погадай, сама и узнаешь, — хитро улыбнулась матери нерожденная дочь. — На картах можешь?

— Отчего нет? Девчонки, мы в дом пойдем, — оповестила всех гадуница.

— Только поскорее, — нетерпеливо отозвалась девушка в козьей шкуре.

— Куда торопиться? Пять страшных вечеров впереди — гадать не перегадать, — отозвалась Кылына.

Нетерпеливая Козья Шкура, Василиса Андреевна и еще пара-тройка девиц увязались за ними. В гостевой горнице, уже прибранной кем-то после боя Маланки со всем мужским родом, Кылына села прямо на пол, достала из-за пазухи бывалую колоду и ловко разложила карты на лавке.

— Ну и расклад! — искренне поразилась она. — Что ты, веда, задумала? Хочешь Советский Союз развалить раньше срока?

Все засмеялись. Но гадуница не шутила — она задумчиво изучала потертые лица дам и королей. Сняла шапку Макош, распустила золотистые волосы, запустила в них пальцы, словно пытаясь подпитаться их силой.

— Впрочем, — врастяжку сказала она, — вижу, для тебя это дело семейное. Лгать не буду, все как есть не скажу. Редкий узор, я такого не видывала. Но и сама видишь, не слепая, что ты невозможного хочешь, себе не по силам. Все против тебя… И все же, все по-твоему будет!

— По-моему? — эхом сказала Акнир.

— Вот дама пиковая, — показала на карту Кылына, — сильная ведьма. Она против тебя. Но повлиять на тебя больше не в силах. Вот дама червовая — она против тебя. А вот туз, король да валет рядом легли. Знаешь, кто у слепых триедин? Ты замысел его выломать хочешь.

— Но ты сказала, все по-моему будет? — осторожно повторила Акнир.

— Не я — карты вещают. Вот, — пальцы Наследницы легли на пять карт, — сила твоя. И такая великая сила, точно ты Четыре и Семь за пазухой носишь.

— Лиру и браслет амазонок? — ахнула Василиса-еще-не-Андреевна.

— Лиры и браслета не существует на свете, — оспорила Козья Шкура. — То сказки для слепых.

— Не сказки, — опровергла дочь Киевицы. — Нет силы сильней, чем четыре и семь. Оттого им так опасно встречаться. Встретятся — мир перевернут, захотят — на куски разорвут, пожелают — пеплом развеют… Только не в том твоя сила, — сказала Кылына Акнир. — Вот туз червовый — то любовь твоя, она все преграды разрушит. Нет в любви к мужчине силы такой. Ты мать свою любишь, так, что жизнь за нее готова отдать. — Кылына удивленно качнула головой, изучая расклад. — И отдашь. Вы обе погибнете…

— Я и мама? — испугалась Акнир.

— Ты и та червовая дама. Ее сторожись. Не наша она — не веда. И сильна, ох сильна. Она и себя, и тебя погубит!

— Но все по-моему будет?

— А коли так, смерть, выходит, тебе не страшна? — Наследница подняла изумленные глаза на Акнир.

— Грешно в дни бессмертия смерти боятся, — ответила дочь.

— Не веришь ты словам своим. Жить хочешь, как все, кто бессмертие здесь величает, — сказала мать. — Но вижу, пойдешь ты на смерть… И ни страх тебя не остановит, ни я остановить не смогу.

— А червовую даму… тоже никто не остановит? — не выдержала Даша. — Или все-таки кто-нибудь?..

— А ты кто такая? — заметила Кылына Землепотрясную Чуб. — Часом не бубновая дама? — гадуница постучала ногтем по карте и улыбнулась Акнир. — Ее держись, она тебе поможет. В ней силы не меряно. Ты чья? — обратилась веда к Даше.

— Ничья.

— Среди слепых нашли, — поняла ее Кылына по-своему. — Не беда, в тебе кровь наша шумит. Всему научишься.

— Так я… че… чистокровная ведьма? — пролепетала Чуб.

— Ты что же, ей не сказала? — спросила Кылына Акнир. — Тебе еще никто не сказал? — перевела она вопрос на Дашу.

— Нет, мне говорят, нужны доказательства…

— Зачем? Тебе ж не на Суд меж Землей и Небом идти. Я тебе говорю, в тебе — дышит Великая Мать. Не веришь? — Наследница засмеялась длинным переливчатым смехом. — Хочешь, расписку дам? — Кылына пододвинула бубновую даму, достала ручку и наскоро черкнула поверх: — Сим удостоверяю… — как тебя звать?

— Даша Чуб.

— …Чуб Дарью, что она чистокровная ведьма. Подпись: Кылына, дочь Киевицы Ирины, — смеясь, она протянула карту Даше.

Та недоверчиво приняла даму бубен.

— А расскажи мне про Трех, — внезапно попросила она.

— О Трех первых мало кто знает. — Наследница не удивилась просьбе новоявленной ведьмы. — О Трех вторых известно и детям. О третьих же ведомо только одно — самая страшная из них младшая будет.

— Да, — подхватила Козья Шкура, — волхвы говорят, такая лютая ведьма, всех нас со свету сживет.

— А я слыхала, она и не ведьмой родится, — оспорила стоящая рядом.

— Не ведьмой, — согласилась с ней Василиса. — Она инквизитором станет, костры распалит…

— Девочки, вы в каком веке живете? Какие костры? КГБ! Она кэгэбэшницей будет.

— То беда — не беда, — сказала Кылына, — я пророчество Марины читала. Глаголит оно, что примет Третья имя Макош и силу Великой Матери примет, и станет меж подруг как меж двух рожаниц, и тогда…

— А нам на курсах рассказывали, — перебила ее низенькая юркая ведьма, — она всех красотою возьмет. Такая красавица будет, каких Великая Мать не рождала. Высокая. Рыжая. Ноги от ушей. На кого ни посмотрит, тот и ее — слепой или зрячий. Даже Левый ее полюбит!..

— Да вы че? — не стерпела Даша. — Она — маленькая, худая. Один раз за всю жизнь с мужиком переспала. И вообще, она уйдет в монастырь и превратится там черт-те во что. Так говорят, — сочла нужным добавить она.

— И кто же тебе такое сказал? — Поднятой рукой Кылына остановила девичий гомон.

Чуб напыжилась, готовясь, презрев предостереженье Акнир, врать до последнего — но не пришлось. Повезло.

— Ау, девки-прелестницы! — послышалось из сеней. — Чего по лавкам сидите, чего не встречаете? Али не видите, кто к вам пришел?

В горницу вошел Дед Мороз. Чуб открыла рот. Козья Шкура метнулась к столу, схватила блюдо с кутьей и завела нараспев:

— Мороз, Мороз, ходи в хату кутью есть. Зимой ходи, а на Петровку не ходи, дай нам, ведьмам, погулять, поплясать…

— Мороз, Мороз Васильевич, — подхватила Кылына, забыв про Дашу, — ходи кутью есть. Зимой ходи, а летом не бывай: цепом голову переломлю, метлой очи высеку! Девочки, — заверещала она, — Дед Мороз пришел!!!

Забавлявшиеся во дворе девки гурьбой бросились в горницу — хата немедленно наполнилась людьми. Акнир дернула Дашу, потащила ее за порог, хотя больше всего на свете нареченная ведьма желала остаться здесь, расспросить Кылыну обо всем на свете, веселиться и гадать до утра.

— Слушай, только не говори мне, что наш Дед Мороз — тоже Великая Мать, — выпалила Даша, выбегая во двор.

— Как Мороза кутьей умилостивишь, такая погода будет на Петровку, на шабаш, — морозно отчеканила юная ведьма.

И Чуб вспомнила, что аккурат на Петровский шабаш ведьм и был назначен их Суд меж Землей и Небом, на который подбивала вернуться их Маша.

— Я понимаю теперь, почему ты Машку так ненавидишь. У вас про нее такие сказки рассказывают!..

Акнир длинно посмотрела на Чуб, развернулась на каблуках и молча пошла на улицу. Даша последовала за ней.

— Что ты будешь делать с этой распиской? — спросила ведьма, и по тому, как заледенело ее лицо, Даша наконец поняла, что именно она держит в руках.

Удивительным чудом Чуб получила документ, позволяющий им выиграть Суд без всякого боя!

— Я так понимаю, на Суде эта карта произвела б впечатление? — осторожно спросила Даша.

— Какой еще Суд, — с вызовом переспросила Акнир, — если моя мать, Киевица, отдавшая тебе свою власть, сама признала тебя чистокровною ведьмой… Ты получишь Киев — не Катя, не Маша. Трех не будет. А ты вернешься назад в ХХI век и будешь там править.

— Я могу это сделать?

— Хоть сейчас. — Акнир не лгала. И Даша Чуб оценила это.

— А как же слово, что я дала тебе?

— Став Киевицей, ты можешь оспорить его. Сказать, что, дав его мне, еще не была признанной…

Даша поднесла к глазам бубновую даму. Дама меланхолично нюхала красную розу. Чуб попыталась осознать, что держит в руках выигрышный лотерейный билет — беспроигрышный пропуск в иную жизнь! Она вернется назад в свой родной ХХI век. Будет жить в Башне и править Городом. Увидит маму… а Игорь уедет в Америку и изобретет там вертолет, он больше никогда не увидит Дашу. Акнир никогда не увидит маму.

— А слово, которое ты дала мне? — спросила Чуб бубновую даму.

— Разве я лгу тебе? — пробубнила бубновая голосом семнадцатилетней ведьмы.

Акнир не угрожала, не умоляла, не клянчила — она напряженно ждала ее решения. И Чуб демонстративно сморщила нос и разорвала карту надвое, начетверо, швырнула обрывки в воздух.

— Трудно было отказаться так сразу, — вздохнула она. — Ты обязательно увидишь маму. У нас все получится. Только Маше и Кате не говори…

Девчонка бросилась Землепотрясной на шею:

— Клянусь, после этого ты мне как сестра! Я, кстати, всегда мечтала сестру иметь. Но мама боялась, что будет как с Персефоной и Ольгой — одна Наследница убьет другую… Вот если б у меня была такая сестра, как ты!..

Чуб ощутила, как в районе груди ее ряса стала мокрой от слез. Акнир прижималась к ней лицом, ерзала носом. Даша обняла ее.

— Да не плачь ты… ведь твоя мама сказала, все будет по-твоему. И вообще она мне понравилась. Она классной была… Нет, не была. Будет! Ведь смерти нет. Правильно? Мы не зря пришли сюда в дни бессмертия…

Вдалеке зазвучала песня. Вниз по узкой улочке шла процессия — черт в мохнатой шкуре, кот, дед, баба, медведь, чабан, казак и коза. Над ними плыла звезда на шесте.

Когда-то давным-давно, в будущем ХХI веке, еще не родившаяся сейчас Даша Чуб, возвращаясь ночью домой, приблудилась к почти таким же колядникам — черту, казаку, представившемуся ей не Василием, а Вакулой, и бродила с ними всю ночь, распевая песни, смеясь, стучась в незнакомые квартиры, где им подносили шоколадки и чарки. И напилась страшно, и совершенно не помнила, как вернулась домой.

завел мужской голос.

Чуб засмеялась от необъяснимого счастья. Эту щедровку они с Вакулой и горланили тогда ночь напролет.

И Даша вдруг окончательно ощутила себя заблудившейся во времени — нет, находящейся вне какого-либо времени! Она не знала, щелкнула ли Акнир снова пальцами — но это не имело значения. Ибо улица, на которой они стояли, могла быть в любом году. И в любом году могла плыть звезда на шесте. И в любом году узкую улицу мог залить девичий смех. И щедровка звучала….

Чуб открыла рот и подхватила:

ответили ей.

И ей показалось, что эта песня звучит сразу во всех годах. И в 1917, и в 1972, и в их ХХI веке. И снег скрипит под их ногами. И девки смеются. И они стоят тут столетья, сразу во всех столетьях. И Акнир плачет у нее на груди, то ли от радости, то ли от горя, оплакивая свою мать и радуясь, что она будет жить.

Время не имеет значенья. Все самое главное, важное — существует всегда!

Даша не думала об этом, не формулировала. Легко отказавшись от огромности власти, она не знала, что в минуту ей довелось познать то, что способна вместить в себя одна владычица Вечного Города — время, не имеющее конца и начала.

Она просто смотрела сквозь время, видя, как под одним его слоем просвечивает другой, под одним годом — иной, и так без конца. И улыбнувшись подарку, о котором не знала, засмеялась и тряхнула Акнир.

— Хватит рыдать! Домой страшно не хочется… Пошли еще куда-нибудь развлечемся. Айда с ними! Давай подпевай мне:

Новый год, 1916 год.

пели за окном.

— Теперь заходи, — крикнула Катя.

Маша шагнула в комнату. Постояла на пороге. Медленно пошла к огромной наряженной елке.

На ее ветках горели тонкие восковые свечи на золотистых прищепках, на красных гарусных нитках висели краснобокие яблоки, пряники, разноцветные хлопушки, стеклянные шары.

В Машину старую квартиру на Фундуклеевской нельзя было пускать посторонних, потому все праздничное убранство — от пола, натертого мастикой, до традиционного оливье на столе — было делом Катиных рук.

— Ну как? Хорошо я придумала — Новый год вместе отметить? — спросила Катерина.

Маша не ответила, стояла у ели, слегка наклонив голову влево, со свойственным ей отрешенно-пустым взглядом.

Дображанская взглянула в окно — погода вышла под стать празднику, с улицы стекло перекрыла струящаяся белая штора пушистого снега, стекла прорисовал дивными цветами старатель-мороз. И на душе Катерины стало радостно-празднично:

— Посмотри, какой сказочный снег, мороз, красота! Как можно не быть счастливой в эту минуту?

— В эту минуту, — тускло сказала Маша после секундной заминки, — мастеровой на Подоле спьяну забивает насмерть жену. На Контрактовой замерзает ребенок. Мальчик. Пять лет. Три минуты жизни ему осталось всего… Из-за этого снега с морозом нынешней ночью в Киеве погибнет 17 человек и полсотни животных. Прости, Катя, трудно мне быть счастливой, глядя на него, — лжеотрок произнесла это устало и впрямь извинялась за свою неспособность быть счастливой.

— Так побежали… — вскинулась госпожа Дображанская.

— Куда?

— Спасать мальчика, женщину…

— Всем не поможешь, Катя. А этим двум я уже помогла.

— Вот так ты и живешь, Маша? — охнула Катерина Михайловна. — Каждую минуту?

Она вдруг окончательно разгадала причину странной, столь раздражающей Дашу, отрешенной заторможенности Отрока Пустынского. Ее безрадостного лица, пустых глаз, привычки постоянно прислушиваться к чему-то неслышимому, говорить с глубокими паузами, то и дело отвлекаясь на что-то.

Не было у Маши минуты для счастья! Ибо не было в христианском мире ни одной счастливой минуты — каждую минуту кто-то страдал, умирал, терзал и терзался. И счастлив мог быть только тот, кто не знал об этом, — иными словами, все-все люди на свете, кроме их Маши.

Кате стало страшно за нее. Каково это — знать каждый миг о всех зверствах, творимых в этот миг на земле? Знать, что ты в силах помочь… Можно ли, зная, что можешь, — не прийти на помощь? И можно ли, помогая всем и всегда каждый миг, не утратить себя?

Не зря Даша Чуб переживала, что их Маша пропала. Их Машу растащили, разобрали по дням, по минутам, секундам на годы вперед — и сотни сотен людей в Дальней Пустыни ждали своей очереди…

Быть может, Катя спросила это вслух, а может быть, в том и не было надобности, — только Маша ответила:

— Все верно… Знай, из великой любви Господь сделал людей слепыми. Посмотри на меня и не пытайся прозреть. Только слепой может быть счастливым. Пойдешь туда, куда я, обратно уже не вернешься.

— Бедная…

— Не грусти, я привыкла… И с праздником для нас ты отменно придумала. Знаешь, Катя, мне так спокойно с тобой. Когда ты рядом со мной, Город молчит. Видно, оттого, что ты намерена вновь говорить за него.

— Возьми пряник, прошу, — не столько предложила, сколько попросила Катерина, желая подсластить чересчур прямолинейную Машину правду. — Я ведь за шесть лет елку здесь всего раз поставила. В первый год, как мы поселились. Для тебя. А ты тогда ко мне не пришла. Не объясняй. Знаю почему... Ну, а после ты пропала, а Митя мой иудей… Какая елка? Она ж тут Рождественская. Это мы ее на Новый год ставим. А они 24 декабря — в навечерье Христово. Но это уже не то, не по-нашему… Вот я и подумала, раз мы над временем властны, почему б нам наш праздник не встретить. Отвлечься, не думать о грустном. Мы так отдалились друг от друга…

— Наш праздник — это какой? — спросила лжеотрок. — Ведовской?

— Наш — это Новый год. 31 декабря…

— А после смены стилей 13-е.

— Да, в нашем времени — Старый Новый год.

— Новый год всегда был языческим праздником, — сказала Маша. — Позже церковь приурочила к нему Рождество, и языческие обряды стали рождественскими. Затем советская власть отменила Рождество, рождественские традиции стали советскими, новогодними. Так круг замкнулся. И ведьмацкий, советский — наверное, разницы нет.

— Вот видишь. Ведьмацкий, советский — все Богу противно. А ты на Отмену идти не хочешь, — безнадежно пожурила ее Катерина.

Маша посмотрела на елку так, точно увидела впервые. Ее рука коснулась елочного шара — дореволюционный шар был очень тяжелым, из цельного стекла.

— Ты ж не поможешь мне перевезти царскую семью за границу? — кротко вздохнула она.

— Нет, — Катя оценила гуманное построение фразы. Сказать в ответ на «ты ж не поможешь?» короткое «нет» было гораздо легче, чем отвечать на вопрос «Ты поможешь мне?», оправдываясь и извиняясь. — Прости уж меня.

— То путь твоей души, Катя. Хоть и не знаю, куда он ведет… Чем ближе ты, тем меньше я тебя вижу. Чем дальше, тем труднее мне завтра прочесть.

— Почему?

— Слишком оно от судьбы моей неотделимо. А я не вижу своей судьбы. Чью угодно — но не свою.

«Ты погибнешь! — снова захотела крикнуть Катя. — Что тут видеть, это известно и так…» Но вместо этого сказала:

— Давай не будем о грустном. Давай говорить лишь о пустяках! О Рождестве, о елке…

— Давай.

Осторожно, стараясь не потревожить горящую на ветви свечу, Маша послушно сняла пряник в форме ангела. Надкусила. Обернулась — старательно улыбнулась Кате:

— А ты знаешь, что вечнозеленая елка — символ вечно живого Бога? Звезда на ее макушке — Вифлеемская звезда, взошедшая в час рожденья Христа. Пряники символизировали церковные просфорки. Огонь восковых свечей — жертвенный подвиг Иисуса, принявшего смерть ради людей. Крестовина, в которой стоит ель, — это крест, на котором он ее принял. А яблоки и новогодние шары — яблоко Адама, чей грех ему пришлось искупать.

— Как интересно. Я и не знала… — Катя подошла к Маше.

— Естественно, — вновь улыбнулась бывшая студентка-историчка, — это немецкие традиции. Нам, православным, они малоизвестны. Елка ж пришла к нам из Германии.

— Потому с началом Германской войны Священный Синод запретил ее как немецкую забаву… Сама слышала, как поп ель в церкви хает. Забавно?

— Забавно, — с каждой секундой Маша все больше походила на прежнюю — студентку второго курса. — Всего через 11 лет большевики запретят ель как поповскую забаву. Странно устроена жизнь, одна и та же вещь, оставаясь неизменной, представляется в разных обстоятельствах то злом, то добром…

— В наше время, — согласилась с ней Катя, — елка никак не ассоциируется ни с христианским рождеством, ни с СССР, ни с немцами. Она кажется такой нашей… Хоть, надо сказать, все елочные игрушки я из Германии выписывала.

— И невест наши цари оттуда выписывали, — подпела Маша. — Царская семья прямо как елка…

— Если бы Священный Синод мог, он бы и Аликс запретил как немецкую забаву, — весьма удачно пошутила Катя. И задумалась: — А всего четыре года назад это родство почиталось добрым. Ты верно заметила, Маша, царская семья похожа на елку. Кажется такой нашей, а на деле… Жена — немка. Все бабки-царицы — немки. Кайзер Вильгельм Николаю дядя. Крестный отец цесаревича. А в Алексее славянской крови не больше, чем славянских игрушек на этой елке. Вот и выходит, что нынче — гражданская война, брат пошел на брата, отец на сына… И все из-за одной глупой бабы!

— Бабы?.. — не поняла ее Маша.

— Ты когда-то сама говорила, что главной причиной революции была Анна Ахматова.

— Не Ахматова. Лира…

— Верно. Я и забыла о ней. Лира — талисман амазонок, — с удивленьем вспомнила Катя. — Анна нашла ее в Киеве… — Она помолчала, выверяя корректность вопроса, понимая, что сразу разрушит им их хрупкий позолоченный елочный мир. — Ты не заешь, где Лира нынче? Она же осталась у Ахматовой? И куда делась Ахматова?

Маша угасла на глазах, как рождественская ель, на которой разом задули все свечи, и комната наполнилась вонючим удушливым чадом.

— Не проси меня идти против Бога, — глухо сказала она. — Не проси меня тебе помогать.

Несколько секунд Катерина молчала, проживая спорное чувство — словно нога шагнула в пустоту и одновременно нащупала твердую почву. Маша отказалась ей помогать — но помогла самим своим отказом понять. Вмиг Катерина перестала блуждать в темноте — вышла на ровный путь, осознав: в тот час, когда он приведет ее к Анне и Лире, она узнает, как отменить Машину смерть! А вместе с ней — замысел Божий…

— Тогда скажи мне одно, — попросила она. — Расскажи мне про Лиру.

— Ой, можно, лучше я расскажу, — вскрикнула Даша. — Жила-была Лира амазонок… Мы с Машей так друг другу рассказывали. Жила она соответственно у амазонок, а амазонки жили в Крыму, и это, между прочим, доказанный факт с тех пор, как я нашла там амазонский браслет… Потом мужики стали подавлять амазонок. Матриархат, патриархат там… И одни амазонки смирились, сошлись с парнями и стали обычными женщинами. А другие послали мужчин на хрен и стали украинскими ведьмами.

— Не только украинскими. Легенды об амазонках, как и вера в ведьм, бытует во всем мире. Едва ли не в каждой религии в древности была вера в Великую Мать.

— Это нюансы. Главное — ты, я, мы все от амазонок. И все украинки произошли от амазонок, только они забыли об этом. И редко вспоминают. Но все равно в нас кипит амазонская кровь! — провозгласила Чуб.

И если бы кто-то увидел ее в сей рассветный час неизвестно какого года, то был бы поражен своеобразием зрелища — ибо наследницей амазонок себя провозглашала монашка, стоящая на Лысой Горе и поднимающая над головой бутыль с сивухой.

Ночное гуляние окончилось традиционно — обе щедровницы были пьяны и веселы до предела… Так получилось, что вместе с ряженой толпой — казаком, котом и козой они перебрались в то самое, построенное на Лысой Горе общежитие театрального института. Там как раз начали отмечать конец зимней сессии, зимние праздники отмечать еще не закончили — и монашенки выбрались оттуда лишь на рассвете в компании прихваченной с чьего-то стола бутылки самопального пойла. После чего, поблуждав по району, уселись на скамью на горе… Тут-то речь и зашла про помянутые четыре и семь — семиструнную Лиру и браслет амазонок.

— Так ты договоришься до того, что украинцы произошли от Марса с Венерой — богов-прародителей амазонок, — хмыкнула ведьма Акнир.

— А че, отличная мысль… Как бы нам ее доказать? — задумалась Чуб и, отхлебнув сомнительной студенческой сивухи, продолжила: — А вот Лира и браслет меня, если честно, разочаровали. Магические амазонские цацки могли быть и покруче. Тут твоя мама круто была неправа. Перевернут они мир… Ага, черта с два. Я нюансы про Лиру забыла, но в целом — она вроде вот водки. — Чуб со знанием дела показала на бутыль. — Или психостимуляторов. Принимаешь и начинаешь стихи там писать, или петь, или плясать. Вот и весь прикол Лиры. А браслет мой у Машки остался. Говорит мне «Дай, дай посмотрю!» — и тю-тю на шесть лет. Нужно будет обратно забрать…

Акнир быстро поправила длинный рукав монашеской рясы:

— Странно, что ты совершенно забыла о нем.

— Он, знаешь, не вещь первой необходимости. Я тебе говорила, что клуб им сожгла? Потом еще занавески… Так на хрена его вообще дома держать? Он же в любую минуту — бабах, и опять! И вообще не поймешь, как им управлять. А чтоб что-то поджечь, я и спичкой чиркнуть могу. Еще я вызвала им снежную бурю и дождь. Но не могу сказать, чтоб у меня была потребность в дожде. Я летчица — мне хорошая погода нужна…

— Тот, кто повелевает браслетом, может устанавливать любую погоду, — пальцы Акнир продолжали теребить рукав — то нервозно оттягивали его, то одергивали снова. — Тот, кого он признает хозяином, — может все. В тот день, когда мы потеряли Врата Четырех, мы и утратили власть на земле.

— Мы — это женщины? — серьезно спросила Чуб.

— С исчезновеньем браслета пришел конец и Матриархату. Ты помнишь, что на нем тоже отчеканена лира, на лире — четыре струны? Четырехструнная Лира — то же, что крест. До рожденья Христа крест символизировал совершенно другое — четыре стихии Земли. Повелевать воздухом, огнем, водой и землей — та самая власть, которой обладала только Марина.

— Помню, — пьяновато кивнула Даша, — «Подвинься, река, я иду!» Вот это и правда круто…

— С браслетом ты можешь сделать то же самое… Хоть, конечно, как вы могли оценить силу четырех и семи, если не цените даже собственной силы, не понимаете ее, не владеете ею. При желании вы сами поставите мир вверх тормашками. Уже поставили… Если же вам дать силу браслета и Лиры…

— Ты тоже можешь менять мир, ведь ты чароплетка… ты можешь ломать законы Великой Марины.

— Нет, ты не понимаешь, — загорячилась Акнир. — Вы — Трое! Одно из предсказаний о Трех говорит, что они найдут главу князя, талисман света, Вторую Книгу, соединят четыре и семь, один и три — два непримиримых числа, помирят Небо с Землей, предотвратят конец, спасут погибающих…

— Так выпьем за это! — Чуб протянула Акнир бутыль с сивухой.

— За что?

— За спасение погибающих! Или ты собираешься погибнуть, как обещала твоя мама? — Чуб уставилась на свою бутыль, пытаясь сообразить, как осуществить оглашенное намерение, выпив на брудершафт из одной емкости.

Скулы Акнир напряглись — казалось, что она протрезвела за считаные секунды:

— Что ж… Пусть и так. Я все равно верну маму. И ты поможешь мне… так сказала она.

— Помогу, — пообещала Чуб.

— Тот, кто получит браслет и Лиру, сможет все… даже то, что считается невозможным, — ее пальцы перестали теребить рукав, ведьма крепко обхватила сама себя за запястье правой руки.

Даша лениво прикрыла глаза — голос Акнир был слишком размеренно-трезвым, а ветер, почесывающий ее, как кошку за ушком, — теплым и ласковым, будто бы их окружал не зимний январский день.

— Ты права, Лира не дарит ни гений, ни талант, она вскрывает его. Но это ОЧЕНЬ много. Она похожа на идеальные обстоятельства, в которых вмиг проявляются все наилучшие качества, твой скрытый гений. Только обстоятельства тебе не нужны. Чтоб понять, в каком месте ты гений, — достаточно взять Лиру в руки.

— А вот интересно, в каком месте я гений… — Даша встала со скамьи, покачнулась и быстро оперлась о стоящую на скамейке бутыль. — Мне часто кажется, что во многих, — сказала она, кладя одну руку на грудь, а другую на бедро. — И все же интересно узнать, какое главное? Чего я хочу? Мне б хоть на минуточку взять Лиру в руки…

Акнир посмотрела на Дашу, глядящую в свою очередь на зимнее небо, — и согласно кивнула.

— Только помни, — голос ведьмы прозвучал странно. Так говорят о чем-то или ком-то дорогом и любимом, с кем предстоит неизбежная долгая разлука, и еще неизвестно, удастся ли вам увидеться вновь, — любой, кто берет в руки Лиру, реализует свое истинное «Я» или осуществляет свое наибольшее желание, но платит за это жизнью. Своей или чужой. То же и с браслетом. Поэтому, прежде чем взять его….

Рука Акнир разжалась, освобождая запястье, черный рукав пополз вверх, и под ним обнаружился широкий золотой браслет с дивным рисунком — но выйти на свободу он не успел, остался незамеченным.

— А с ним что не так? — вскинулась Даша, слишком впечатленная новой информацией. — Говори быстро… я же его раньше не снимая носила.

— Надеть браслет — все равно что дать обет безбрачия. Согласиться, что в твоей жизни не будет мужчин.

— ВО-ОБЩЕ?! — офигела Чуб.

— Секс может быть, и сколько угодно, а совместное счастье, семья — нет. Что ты хочешь, это ж браслет амазонок.

— Мать моя… — глаза Чуб округлились и даже предприняли попытку вылезти из орбит. — Так вот почему у меня с мужиками не складывается… Вот почему Маша в монастырь ускакала. Я ей браслет — а она в монастырь. Это я виновата! — взвыла она. — Да знала бы я… я б во-още в руки эту дрянь не взяла. Близко б не подошла… И в ту пещеру в Крыму не полезла!

— Так ты не хочешь получить обратно браслет, — застопорилась ведьма.

— Видеть его не хочу. И как Машку увижу, заставлю выбросить, снять, бросить в болото… Пусть эта дрянь сгинет!

Акнир по-детски спрятала руки за спину. Она хотела возразить, но Чуб заткнула ее громогласным:

— Все! Не хочу об этом! Мне так классно, так весело было. А теперь… Я Маше жизнь испоганила. Себе жизнь испоганила. И настроение тоже! У меня никогда не будет нормальных мужчин… И мамы тоже нет. А я так скучаю… Так классно все начиналось. Такой классный был Новый год… даже с Дедом Морозом… хотя и без елки… хотя какой Новый год без елки… мама всегда елку ставила. А я, как шарик возьму, так убью… разобью… я вообще непутевая… у меня и так с мужиками не складывалось… всю жизнь… А тут еще клятый браслет амазонок… и мамы нет. И нет елки…

Акнир решительно одернула свой рукав:

— Хочешь елку? Идем.

— Куда?

— Я покажу тебе там настоящую елку. Нашу! Уж не знаю, понравится ли тебе это…

Признаться, вначале «это» Даше совсем не понравилось. Необходимый для перемещенья в «там» щелчок получился у ведьмы лишь со второго раза. Причем на первой попытке в неизвестно каком году их облил проливной дождь. Лежащая под их ногами Подольская чаша меж двух Лысых Гор оказалась наполненной водой до краев, из-под водной глади торчали трубы и крыши, мимо плыл чей-то заблудившийся деревянный дом, ставший внезапно для самого себя кораблем…

— Упс, — сказала Чуб. — Это че — наводненье? Ну ни фига себе…

Она хлопнула глазами, но Акнир уже щелкнула пальцами снова. И вот там Даше очень понравилось. Взору стоящих на вершине Горы предстал совершенно невиданный Киев.

И Землепотрясная невольно вспомнила слова Акнир о Прошлом веке, когда и Город походил на село — и люди, живущие на земле, помнили, кто их поит и кормит.

От Лысой Горы Щекавицы до Лысой Горы Киевицы лежала безмятежная большая деревня, бесконечная зелень садов, маленькие одноэтажные и двухэтажные домики, крытые соломой бревенчатые и беленые хатки, нежно, доверчиво прижавшиеся к Земле, как детеныши к соскам материнской груди, чуя ее дыхание и биение сердца. Над ними парило пропитанное солнцем лазурное небо — почти золотое от лучистого сияния крестов, от десятков куполов десятков церквей: Крестовоздвиженская, Троицкая, Андреевская, Константина и Елены, Богородицы Пирогощей…

— 1880, — представила пейзаж ведьма.

— Ух ты! — под ногой Даши хрустнула ветка.

Чуб покатилась по склону горы, переворачиваясь и пьяно смеясь, а достигнув первого выступа, увидела землепотрясное зрелище.

Аккурат меж Лысогорьем, на месте древнейшего торжища пристроился старый Житний базар — телеги, корзинки, деревянные прилавки и две сотни торговок в белых праздничных вышитых сорочках, в нарядных уборах.

Покупателей не было. Вечерело. На Житнем уже не торговали — торговки обряжали огромную ель!

Хотя никакой зимы в округе не наблюдалось — за киевские горы садилось жаркое солнце, под ним зеленела листва, слегка тронутая поздне-летней усталостью.

— А почему елка летом? — туповато спросила Чуб.

— Ну не то чтобы летом… Сейчас 1 сентября.

— Старый Новый год, — с трудом припомнила Чуб. — То есть не тот, что старый советский… А тот, что самый-пресамый старый.

— До 1700 года Новый год отмечали 1 сентября, — кивнула Акнир.

Они перешли дорогу и речушку Канаву, еще разделявшую Верхний и Нижний вал, ставшие позже единой улицей, приблизились к новогодней ели… и Чуб с удивлением увидела, что это вовсе не ель!

В центре площади стоял высокий и громадный, как дерево, чертополох с широкими колючими лапами листьев. Хоть перепутать его с рождественским деревом было нетрудно — на сильных «ветвях» будяка торчали еще незажженные восковые свечи, все его тело было щедро разукрашено лентам, блестящими нитями, разноцветными бусами… Торговки подходили к чертополоху по очереди — каждая останавливалась, шептала что-то под нос, то ли просьбу, то ли молитву, или, может, заклятье, затем снимала с шеи ожерелье и вешала его на новогодний чертополох.

— Но почему чертополох?

— Прости, но про вечнозеленый символ Христа наши подоляне покуда даже не слыхали… — хмыкнула ведьма Акнир. — В те годы киевляне еще точно знали, помнили, кого нужно чтить.

— Великую Мать, — без труда угадала Чуб.

Че ж тут гадать, коли Мать-Земля — это все?

— До конца 19 века в Украине помнили и чтили Макош. 1 сентября — это по старому стилю. По-новому — нынче 13-е, официальное начало бабьего лета. С 1 сентября издавна начинали засылать к девкам сватов…

— В общем, сплошные женские дни, — поняла Чуб. — И как величают Дедков на самом деле? Бабки?

— По разному… — сказала ведьма. — Зовут и Стоглавом — у чертополоха сто видов, сто имен. И одно из них — маточник. Марьины колючки. Позже слепые решили, что речь идет о Матери Божьей. Вы не перестаете нас поражать… как можно представить рядом будяк и Божию Мать?

— Маточник — трава Матери? Но не Божьей. Странно…

Чуб не успела договорить, Акнир сразу кивнула.

— Странно, что Макош избрала своим главным воплощеньем неказистый будяк? Почему не прекрасную розу, не гордую лилию, не надменный ирис? Все они — травы Великой Матери, в каждой таится великая сила. Но незаметный репей — выше их всех. Потому что, как и амазонкам, взявшим в руки копья и стрелы, Матери пришлось стать колючей. А потом, как и ведьмам, пришлось стать незаметной… чтоб однажды вернуться к нам незамеченной… Смотри!

Солнце село за горы, смеркалось, и на листьях колючек Великой Матери торговки зажгли восковые свечи. Теперь, в наступающих сумерках, в сиянии огней, будяк еще больше походил на елку… До тех пор, пока рядом с ним не появилась большая фигура — легкая кукла в юбке из соломы, которую несли торговки, походила на ту, что горела в староновогоднем костре вечерниц. И стоило женщинам подтащить ее к горящему дереву, Даша поняла, что будет дальше …

Подобную куклу сжигали и на Купала, на прочие праздники — топили, жгли и развеивали пепел по ветру, соединяя Мать с ветром, водой и огнем.

— Слепые назвали новогодний обряд Женитьбой свечки, — сказала Акнир. — Женитьбой огня на Матери…

А Чуб подумала про мать Акнир, ставшую после смерти огнем. Вспомнила, как та распахнула объятия и простонала:

«Войди в меня, супруг мой! Стань мной, и я стану тобой! Силе не нужно тела, как не нужно тела буре! Пожару! Землетрясению… Земля, которую отняли у тебя, сегодня снова станет твоей! И моей…»

Украшенный свечами чертополох вдруг вспыхнул, обнимая огнем куклу-невесту… В центре рынка загорелся великий костер…

— Как красиво, — сказала Даша, не в силах оторвать взор от костра. — А я ведь и не слыхала…

— Не только ты, даже ваша Маша-историчка вряд ли слыхала, что истинно нашею елкой столетия был чертополох. Мало кто помнит про древнейшие — киевские — обряды. Они забыты… От целого праздника осталось лишь выраженье «бабье лето». Что вы знаете про свадьбу матери и большого огня, про Брыксы, про март…

— Брыксы?!!! — округлила глаза Даша Чуб. — Наше 8 марта… Мне б хоть одним глазком…

— Да хоть тремя! — засмеялась Акнир. И, щелкнув пальцами, потащила Дашу в путаницу Подольских улиц.

По улице, полностью игнорируя лето, ехали санки. В них восседала дородная молодуха в дорогих сапожках-сапьянцах из зеленой кожи, в нарядном вышитом очипке, затянутом на затылке красной лентой и с «добрим» коралловым намистом на высокой груди. Ниспадающих до самой талии бус было так много, что сама Сара Бернар, полюбляющая наряжаться как елка, могла б ахнуть от зависти. Молодка и напоминала елку — ту, настоящую, украшенную ожерельями, с Житнего рынка. В руке у красотки была ветка орешника.

— А ну быстрее, — хлестнула она свою «лошадку», в роли которой выступал плечистый усатый мужик. — Повертай к шинку, принесешь мне водки. И я разопью ее там, где пожелаю.

Запряженный в сани усач покорно вздохнул и повернул налево.

— Брыксы! — возликовала Даша. — Украинское 8 марта!

— Не украинское — киевское, — подоспела Акнир. — Только в Столице Ведьм в день Петровского шабаша простым бабам позволялось оторваться на своих мужиках. И делать весь день только то, что они пожелают… А погода-то нынче какая, — огляделась она, — классно веды Мороза усластили.

Небо, накрывшее 12 июля — Петровки, — было голубым, настроение — радостным. Из-за некрашеного дощатого забора, окружавшего покосившуюся давно не беленую хатку, выглянул какой-то испуганный забитый мужичонка и мигом спрятался. Послышалась песня.

— Ух ты, а это еще что за хрень?

По улице шествовала процессия девок. Одна, самая нарядная, гордо вышагивала впереди, в черных сапожках с зелеными шнурами, в чубатом венке, юбке с перчиками, корсетке «з вусиками» и нарядном переднике, вышитом по подолу крупными красными розами.

— Парня сватать идут, — сказала Акнир. — Это уже — всеукраинская традиция… древняя. В женский день наши девушки имели право сватать парней, и те не имели права им отказать.

Нарядная девка подошла к такой же нарядной богатой хате. Оставшиеся сзади девицы запели:

— И чо, жених во-още не имеет права сказать «нет»? — распахнула глаза Даша.

— Абсолютно, — прыснула ведьма. — Хочет не хочет — берет ее в жены. Дать гарбуза дивчине считалось великим грехом.

— Так че мы стоим? — всполохнула Чуб. — Пошли кого-то просватаем. Так и мои проблемы с браслетом решим. А то я замужем еще не была, ни разу… Ну давай, по приколу. Хватаем любого — и в загс! Или куда тут ведут…

— Боюсь я, твое сватовство не проканает.

— Почему?

— Ты на платьечко свой погляди!

Ужасающе морщась, Чуб взяла саму себя за грудки, оттянула монашескую рясу. Затем наклонилась и заглянула в ближайшую лужу:

— Мы че, не могли нормально одеться?

— Не скажи, у нас классный наряд. В нем по всем годам гулять можно.

— Слышишь? Какие-то крики? — обнаружила новое развлечение Чуб. — Бежим, бежим….

Преодолев подножье горы, они помчались на соседнюю улицу.

— Ату, ату его, — доносилось оттуда.

Около двадцати крупных и крепких баб с кочергами, коромыслами, вилами и вожжами в руках окружили какого-то расхристанного, уже потерявшего шапку мужика со злым испитым лицом.

— Ты бабу свою батогом учил? — грозно спросила молодка в намитке с большим бантом.

— Бабы, вы шо, — недобро сказал мужик, глядя на них исподлобья. — Лучше не надо…

— За косы по хате таскал? — выступила вторая баба в сорочке с рукавами-пухликами, щедро расшитыми розами с лилиями.

— Моя баба, хочу учу, хочу — нет.

— Баба твоя, да день — наш, — громыхнула лилейно-розовая. — И мы с тебя за год возьмем. Ану, давайте…

Мужик вырвался из окружения, побежал, сшибая по дороге молодку в намитке ударом дебелого кулака.

— Стой, падла! — на этот раз монашеское платье не могло помешать Даше Чуб, приподняв рясу, она припустила за беглецом первая. Догнала, вскочила ему на загривок и, испустив возглас истиной ведьмы, укусила обидчика за ухо.

— Вот сестрица святая что вытворяет! — поощрительно крикнула баба в розах. — Хватайте его!

Женщины набросились на мужика, повалили на землю, принялись колошматить.

— Вот те за вожжи, за косы, за слезы ее… — приговаривала Намитка.

— Знай, коли дальше так будет, на следующий год от нас живым не уйдешь! — грозно пообещали Розы и Лилии.

Два часа спустя, шатаясь, как сосна на ветру, Чуб шла по Кожемякам…

После того как избитый мужик пополз домой, в подольском шинке с феерической вывеской «Трактиръ Лондонъ», рядом с которым прямо под гостеприимной вывеской «Сегодня на деньги, завтра на поверь» они обнаружили пьяную молодку на санках, прыткой сестрице и ее младшей спутнице бабы поднесли добрую чарку «оковитої». За ней еще одну и… Праздник получился душевным!

Теперь Даша брела по улице, подпевая то одной, то другой песне, льнущей к ним с разных сторон, и перемежая пение с возмущением и восхищением:

— Мать моя, какие землепотрясные у нас были традиции! Мы праздновали 8 марта за кучу столетий до того, как все остальные. Мы наряжали елку… точнее мамку, за кучу столетий до того, как они елку…

— Одновременно почти, — сказала Акнир.

— Неважно! На хрена нам их елка, у нас есть своя мамка… у нас есть свои Брыксы… Наши украинские традиции — лучшие в мире… были. Куда все подевалось? И это у нас называется свобода?! Это называется равноправие женщин? Вот это свобода! А у нас че?.. Ни-че! Бить мужиков не дают, сватать их не дают. Почему езда на мужчинах не узаконена конституцией… Ну хотя бы раз в год?! Какого хрена я голосовала за эту… ну как ее… депутатшу со стрижкой, если она до сих пор не предложила закон, позволяющий нам делать мужчинам предложенье и слышать в ответ только «да» — без вариантов! А кто скажет «нет» — в тюрьму на шесть суток. Нет, лучше на год. Нет, пожизненно… Вот какой был бы классный закон! Так нет же…

— Подвезешь нас, служивый? — крикнула Акнир.

Проезжающий мимо седовласый солдат на расхлябанной груженной бочками телеге спокойно кивнул:

— Садитесь, сестрицы.

В молчании они проехали Контрактовую площадь, журчащий фонтан Самсон. На Александровском спуске Даша печально и протяжно запела:

Но на Царской площади, с которой уже просматривался юный подрастающий Крещатик, песня закончилась, и, словно стряхнув с себя сон, Чуб соскочила с телеги.

— И я еще рассказывала Полиньке Котик, что через сто лет жить будет лучше, — горестно заголосила она. — Вранье! Что они мне там вообще разрешили? В шортах ходить по Крещатику? Спасибо большое… А ведьмы летали вообще без одежды, и амазонки вообще… Почему я должна одеваться? Что за диктат? Что за ущемление личности. Нужно устраивать революцию. Хочу ходить голая!

Нижняя челюсть Акнир опустилась на пять сантиметров. Выкрикнув свой лозунг, Даша немедля привела его в исполнение — задрала рясу на голову, стащила, бросила на землю, оставшись в одних ботинках, чулках до колен и прибывших еще из ХХI века «нормальных трусах» — застиранных стрингах в клубничку.

— Тпр-у-у, — вскрикнул солдат.

С телеги посыпались бочки. Экипажи остановились. Остановились прохожие. К ним со свистом бежал городовой.

— Хочу и буду! — крикнула Чуб, выпячивая грудь. — «Грудью проложим себе…» — запела она, хватаясь за стринги.

Но прежде чем Даша успела потянуть трусы вниз, Акнир щелкнула пальцами.

грянул хор.

Городовой исчез. Исчезли экипажи… Как по волшебству выросли многоэтажные здания.

По Крещатику, гордо неся над головой транспаранты «Долой стыд!», шли совершенно голые люди — мужчины и женщины.

— Ура! Ура! — громко поприветствовали они Дашу Чуб, уже успевшую выпрыгнуть из трусов. — Вот настоящий революционный поступок.

Ступив за порог, Катерина Михайловна невольно отпрянула…

Шесть лет — большой срок. Достаточно большой, чтобы будущее, ставшее прошлым, стало казаться нереальным.

Произнося заклятие времени, Катерина знала, что увидит за дверью — навалившаяся на нее белая громада администрации президента, выдержанная в стиле тотальной безвкусицы, придавила ее своим массивом.

Дображанская быстро повернулась, желая отдохнуть взглядом на желтеньком доме-модерн, прильнувшем к президентской обители слева. Справа от обиталища власти притаился дом Плачущей вдовы.

Модерн как обычно не скрывал ничего — говорил прямым текстом: мужская власть в этой стране была оккупирована и, несомненно, обречена…

Катерина Михайловна издала неподобающе-хмыкающий звук, желая преодолеть смущение перед забытым веком. Тело чувствовало себя неудобно в непривычно удобных кроссовках и джинсах. Привыкшие к дореволюционным изыскам глаза — раздражала аляповатость нового мира. К тому же шел дождь, а она не додумалась взять зонтик… Зато ее посетила иная дума:

«Плачущая вдова сейчас плачет…»

Смахивая с лица липучие капли, Катерина дошла до угла, неприязненно сморщилась на сталинские дома, порядком подпортившие лик Лютеранской, перешла дорогу и подняла голову.

Как и большинство коренных киевлян, Катя не видела львиную долю достопримечательностей Города Киева, и потому не было ничего удивительного в том, что представшее пред ней она узрела впервые.

«Вдова» в каштановой короне и впрямь рыдала, длинные слезы, стекавшие по серому лицу маскарона, совершенно изменили его — слезы должны были сделать вдову несчастной, а сделали вдруг непримиримой. Желая убедиться в сложившемся впечатлении, Катя подалась вперед, подняла голову, тщетно закрываясь от дождя козырьком ладони. Сейчас, когда первое озарение переродилось в твердое убеждение, происхождение прозвища казалось Катерине само собой разумеющимся:

«Великая Мать стала вдовою тогда, когда Город изменил ей с новой верой…»

Ей следовало бы идти — уйти из-под дождя, идти к цели, ради которой она явилась сюда, в XXI. Но нечто во взгляде плачущей Матери держало Катю. Уже по привычке она сосчитала круги на фасаде. Отметила, что между каштановой короной и символическими рогами прячутся два крыла, а убор маскарона украшен тремя длинными колтами.

А затем случилась неприятность.

— Чего на дороге стала?! Подвинься, курица мокрая! — обладатель раздраженного и резкого голоса хамски толкнул даму, и впрямь стоявшую прямо в центре тротуара. От него дохнуло злостью и перегаром. Облик его Катерина рассмотреть не успела.

Не удержавшись, она упала на мокрый асфальт. Ладони разрезало болью. Из глаз брызнули злые слезы. Потемневший от гнева взгляд Катерины Михайловны скакнул к Великой Матери и рванул вслед за прохожим.

«Не хочу убивать…» — мелькнуло в сознании Кати, прежде чем она выбросила кричащую от боли ладонь вперед. К счастью для уходящего хама…

Она знала, что он не умрет, когда нечто, названное позже свидетелями «редким по силе порывом ветра», схватило обидчика, подбросило вверх, ударило о стену соседнего дома и поволокло бесчувственное тело кубарем вниз по крутой и наклонной Круглоуниверситетской улице.

Начало истории читайте в книгах «Киевские ведьмы. Выстрел в Опере». «К.В. Рецепт Мастера. Спасти императора».