13 декабря по старому стилю в доме № 13 на улице Малоподвальной собралась пренеобычнейшая компания. И кабы прапорщица Купкина, проживающая в доме напротив, заняла свой излюбленный пост у окна, почтенной вдове наверняка хватило бы тем для пересудов и сплетен до самой Пасхи.

Но, на свою беду, в тот день Ангелина Федотовна ждала дорогого гостя — своего дальнего родственника крестьянина Пузикова. И не увидела, как в первом часу к подъезду подрулил невероятный экипаж — натуральные самоходные аэросани с винтом.

Внук Ангелины Федотовны, тринадцатилетний гимназист Саня, стоявший как раз у окна, в изумлении открыл рот…

За рулем единственных в Киеве безлошадных саней сидела первая поэтесса Империи — Изида Киевская!

Саня знал, что все гимназистки (и курсистки, и княгини, и кухарки, и актрисы, и горничные, и особенно проститутки!) почитают ее, как живую Богиню. Стихи Изиды Сане читала на катке фиалковоглазая Оленька Спичкина, в которую он был влюблен на прошлом Рождестве. В особенности Оленьке нравилось одно: «И на правую руку надела я перчатку с левой руки». Она и сама пыталась писать стихи: «И на правую ногу свою я левую туфлю надела» — и тому подобную чушь. Потому очень скоро Сане разонравилась. А вот Изида по-прежнему будоражила его воображение, ибо, помимо малоинтересных Сане стихов, была известна многим и многим…

Говорили, что когда-то поэтесса начинала свой путь, танцуя на сцене кабаре «Лиловая мышь» в умопомрачительно коротких кальсонах!

Говорили, что Изида была первой дамой в Империи, отринувшей не только корсеты, но и сами дамские юбки! В юбке Изиду и впрямь не видел никто. Говорили, что даже в дом к строгой графине П-шской поэтесса пришла в своих любимых шальварах и заявилась на аудиенцию к генерал-губернатору в мужском фраке.

Но не это сделало Изиду предметом Саниного восторга. В юбке женщина, в штанах или без — она останется женщиной. «Волос долог, ум короток. И пусть даже баба сострижет косу, ума ей все одно не отрастить» — говаривал Митин дядька. Но если все дамы, от длиннокосых институток до стриженых поборниц женских прав, обожали Изиду за дамские стишки и презрение к навязанным даме условностям, мужчины чтили ее за поступки совсем иного рода.

Шесть лет назад Изида стала первой в Киеве женщиной, которая начала водить авто самолично. Пять лет назад Изида участвовала (и победила!) в автомобильном пробеге «Киев-Москва». Пять лет подряд Изида брала первый приз в соревнованиях по стрельбе. Изида ездила по Киеву на мотоциклетке, аэросанях и моторах «Руссо-Балта». Изида была почетным членом Киевского Кружка «Спорт». Изида водила дружбу с известными летунами и авиаконструкторами. Изида поднималась в воздух на аэроплане и ставила на нем мировые рекорды…

А три года назад — в 1913 году — стала первой в мире дамой-авиатором, рискнувшей повторить смертельную пилотажную фигуру «мертвая петля», которую за день до того (тоже впервые в мире!) сотворил в небе над Киевом авиатор Петр Нестеров на самолете «Ньюпор-4». Этот поступок мгновенно сделал Изиду самой известной женщиной Империи (да что там, целого мира!). Киевское общество воздухоплавания немедля присудило ей и Нестерову золотые медали. О героической даме писали все газеты, и здесь, и за рубежом. Посмотреть на небесные пике поэтессы приезжали со всех концов света. И блистательная слава Изиды-авиатора затмила даже сладкую славу Изиды-стихоплетки.

Саня прилип к окну, глядя, как, с восхитительно небрежною легкостью орудуя одною рукою, Изида крутанула руль и припарковала диковинные аэросани у подъезда. Облаченная в черную «чертову кожу» блондинка спрыгнула на мостовую, сняла большие очки… Саня и сам мечтал стать авиатором, летчиком! В своих мечтах он видел себя в кожаной куртке, черном кожаном шлеме и огромных очках, сидящим — а лучше летящим! — в аэроплане. Не далее чем месяц назад он прогулял занятия в гимназии (за что был жестоко наказан), чтоб посмотреть, как Изида поднимется в небо.

— Вот ведьма чертова, — сказал господин в золотом пенсне, оказавшийся рядом с Саней. — Вы только помыслите, — обратился он к кому-то, — ведь ни один мужчина в мире еще не насмелился повторить три смертельных трюка Изиды.

А Саня подумал: «Я повторю! Когда я выросту, я повторю непременно…»

Но тут случилось нечто, из-за чего все небесные трюки, аэропланы и сама авиаторша вынеслись из Саниных мыслей со скоростью света.

Вслед за героической стихоплеткой к дому № 13 подъехала личность ничуть не менее необыкновенная, легендарная, но главное, занимающая в мыслях тринадцатилетнего гимназиста место совершенно особенное (от этих мыслей Саня нередко покрывался багровой краской и испытывал чуть ниже живота чувство одновременно непонятно-приятное и неприятно-постыдное).

Из комфортабельного дорогого бельгийского автомобиля «Минерва» вышла сама Екатерина Михайловна Дображанская! Первая на Киеве раскрасавица, сладостная греза и неосуществимая мечта гимназистов, приказчиков, поэтов, актеров, художников, студентов и офицеров, почтенных отцов семейств, чиновников от 7 до 1 классов, иначе говоря, всех-всех-всех представителей мужеского пола и даже, как говаривали на Киеве многие, самого генерал-губернатора.

Все в этой женщине будило и будоражило воображение. И ее редкостная, изумительнейшая красота, совершенство которой, перебарывая скрежет зубовный, признавали и самые черные недоброжелатели г-жи Дображанской. И то, что проживала она в наидиковиннейшем в Киеве доме, прозванном «Домом с Химерами». И то, что, как принцесса в заколдованном замке, она жила там одна (хотя, несомненно, могла бы составить самую блестящую партию). И ее известное всем благочестие (каждый месяц Дображанская наведывала один из женских монастырей и щедро одаривала принявшую ее обитель). И то, что, помимо романтического звания прекрасной загадки, Катерина Михайловна носила прозаический, но ничуть не менее интригующий титул самой богатой женщины Империи (владелицы заводов и доходных домов, магазинов и иллюзионов, городских железных дорог, сибирских рудников, золотых и серебряных приисков). Но прежде всего, ее несовместимая с вызывающей — вызывающей головокружение! — красотой не покоренная никем неприступность.

Одноклассник Сани, второгодник Карлютов, рассказывал, что слыхал от отца о том, как один офицер заключил пари с одним князем: кто первый завоюет сердце Катерины Михайловны. Оба они слыли бывалыми донжуанами, но ни один не смог не то что завоевать, но и подойти к раскрасавице Кате ближе, чем на десять шагов!

Князь рассказывал в клубе (Карлютов слышал, как папенька потчует друзей этой историей за коньяком с сигарой), на благотворительном балу, где была и она, он предпринял попытку подойти к ней. Как вдруг, точно почуяв его приближение, Катерина Михайловна повернула голову и смерила его таким взглядом, что у князя разом онемели руки и ноги. Стоит он, как истукан, и с места сдвинуться не может. Танцы начинаются, а он все стоит в центре залы, шага сделать не в силах. «Точно умерло во мне все, — говорит. — Ведьма она, не иначе… Черт с ней. Черт с этим пари. Но до чего хороша! Вблизи еще лучше. Шейка, плечи, кожа. А глаза… Вот смотришь на нее и думаешь: ничего мне больше в жизни не надо, только на нее смотреть. Одно слово — ведьма!»

Выпучив глаза, Саня смотрел, как лощеный шофер открыл перед госпожой Дображанской дверцу авто и подал ей руку; качнув пушистым пером бархатной шляпы, красавица снизошла на грешную землю. Желая рассмотреть ее поближе, гимназист стремительно распахнул створки окна, почти выпал наружу. И увидел длинную бровь, черный, огромный, колдовской глаз, лицо, столь совершенно-прекрасное, что на него было больно смотреть.

«Я вас люблю!» — закричало внутри. Внутренности разорвало, глаза наполнились недостойными слезами. Лик Катерины Михайловны Дображанской скрылся под шляпой. Шляпа упорхнула в тринадцатый дом…

Саня как-то странно обмяк, словно все счастье, отмеренное на его жизнь, осталось в прошлом — она унесла его с собой.

«Когда я стану известным авиатором, летчиком, — подумал он, — она полюбит меня. Правда, она тогда будет уже старая. Она и сейчас уже старая — ей, наверное, лет 25. А может, и больше. Но все равно, она самая…»

Но мысль о самости Катерины Михайловны Сане окончить не удалось.

К воротам дома № 13 подъехал третий экипаж, а в нем еще одна царица. Да не названая, а самая что ни на есть настоящая.

Выйдя из коляски, в тринадцатый дом зашла вдовствующая императрица Мария Федоровна.

«Карлютов не поверит мне. Сколько ни божись, не поверит», — только и подумал Саня.

Именно так все когда-то и началось…

Представьте себе, что вы человек, обычный человек, живете в своем ХХІ веке, идете к ворожке, ведь к ним ходили и буду т ходить во все времена. И вот вы приходите к ней и нежданно получаете силу — огромную, почти ворованную, ибо вы не знаете ни что с нею делать, ни как управлять. Вы ж просто человек. Но полученный дар меняет вашу жизнь. А затем разрушает вашу жизнь — человеческую… И не зная, что делать с сим даром, вы предпочитаете сбежать. В Прошлое, где можно по-прежнему быть простым человеком и где человек, знающий будущее и пару заклятий, — почти господь бог.

Именно так все когда-то и началось. Шесть лет назад и девяносто лет вперед шестнадцатилетняя ведьма точно так же, без стука, вошла в их Башню на Яр Валу, 1, в их спокойную жизнь и, произнеся вывернутое наизнанку «здравствуйте», обвинила их в краже Огромной Власти.

Только теперь и «здравствуйте», и все остальное было наоборот. И жизнь их была не спокойной, а взорванной крайней неопределенностью. И гостья перевоплотилась из арлекинской брюнетки в ангельскую блондинку.

И объявила она не о войне, а…

о перемирии?

Вряд ли.

— Как ты сюда попала? — вспыхнула Даша Чуб.

— Вы забыли, что эту квартиру, как и саму способность жить в Прошлом, свои знанья и власть вы получили от моей матери, Киевицы Кылыны. Вы забыли… — шестнадцатилетняя ведьма сделала тугую паузу, — и о том, что она была… моя мать?

— Ну, попользовались немного ее властью, чего из того? — мигом ощерилась Даша. — Ушли, сидим себе тут, никому не мешаем. Ты что же, шесть лет нас искала, чтобы добить?

— Вас было нетрудно найти.

Гимназистка, не торопясь, закурила, изучая их лица. Дымящаяся сигарета нелепо смотрелась с черным шелковым бантом и нежными золотыми кудряшками на девичьем лбу.

Но та, что сидела пред ними, та, кто считала их убийцами матери, та, кто поклялась их убить — могла убить их сейчас одним движеньем руки.

И Катя когда-то могла. Ее рука вспомнила это, рефлекторно сжавшись в кулак. Однако теперь, в сравнении с их гостьей, они:

«…мы обе считай что мертвы».

— Помогите мне, — молвила ведьма, — я не знаю с чего начать. Не знаю, что еще вы успели забыть. Не знаю, что рассказала вам ваша Маша перед тем, как исчезнуть.

— Ничего, — буркнула Чуб.

— В таком случае, — оживилась девчонка, — я начну с начала истории. Но только не вашей, а моей. Не так давно, точнее, очень нескоро, я узнала, что моя мать, Киевица, — самая мудрая, самая сильная, лучшая Киевица со времен Великой Марины… умерла, — на секунду она закусила губу. — Мне сказали, что ее силу забрали вы Трое. Не имея на то никакого права… Затем, воспользовавшись этой силой, вы сбежали сюда и стали здесь теми, кем стали. И заплатили за то свою цену. Вы знаете, что утратили дар. Знаете, что не можете вернуться назад. И не знаете, что делать теперь.

— Мы все это знаем, — оборвала Даша Чуб. — То есть знаем, что не знаем…

— Вы не знаете главного, — сказала девица, — формулу Бога, с помощью которой вы попытались отменить революцию, чтоб жить в Прошлом, не зная беды, я подкинула вашей Маше специально.

— Ты? — ахнула Даша. — Почему именно Маше? Ну да, — эмоционально зашагала лжепоэтесса по комнате, — это ж она уломала нас переехать сюда. Кать, ты помнишь? — воззвала она. — Это ж не мы все придумали! Мы ж с тобой нормальные люди, нам бы и в голову не пришло. Это Маша кайфовала от Прошлого, она ж на историка в институте училась. Это ей, видите ли, хотелось изменить историю к лучшему. Отменить Октябрьскую и спасти пятьдесят миллионов, которые погибли от сталинских репрессий, от голода, войны… не помню еще от чего. Она нам перечисляла. Ее ж даже не смущало, что, совершив эту Отмену, мы тут зависнем навсегда. И вот мы таки зависли по полной! В Настоящее нам хода нет. А здесь нас расстреляют как контру. И пятьдесят миллионов тоже погибнут… Бог мой, — возвела Изида ладонь к потолку, — вот отчего она смылась. Ей было стыдно сказать нам правду. Она все поняла. Она поняла во что нас втянула. В провальную аферу!

— Маша знала все это? — нахмурилась Катя.

— Не знала. Но позже она поняла… Почти все. — Голос девчонки казался непропорционально взрослым и пафосным, не гармонирующим с юным гимназическим обликом. — Она поняла, почему я объявила вам войну, обещала сжить вас со свету и доказала, что могу это сделать. Чтоб в ХХІ веке вас ничего не держало! Я хотела, чтобы вы убежали сюда, и максимально облегчила вам выбор. Я старалась.

— Понятно, — произнесла Дображанская.

— Да, все вроде очень понятно, — сказала шестнадцатилетняя ведьма. — Отменив революцию, вы перечеркнете историю. А заодно перечеркнете и свою дату рождения. Одни люди не погибнут, иные — никогда не родятся. В частности, вы… Вы можете жить здесь, но в ХХІ веке вас нет. А главное — никогда не было. А значит, у меня нет и не было соперниц. Киевицей буду я, дочь моей матери.

— Так ты теперь там Киевица? — расстроилась Даша.

— Так думала Маша, — гимназистка стряхнула пепел прямо на пол. — Но есть вещи, которые она так и не сумела понять. Первую вы уже знаете. Все, что вы тут натворили не способно отменить революцию. Да, моя мама знала формулу Бога и просчитала Отмену. Но тетрадь, которую я вам подкинула, была лишь одним из ее черновиков. Их у матери было десятки.

— Стало быть, революция будет? — расставила Катя точки над «i».

— Будет.

Катерина Михайловна надменно сложила руки на груди:

— И ты соблаговолила прийти, чтобы сказать нам об этом? Что посредством липовой формулы нас заманили сюда, где нас можно убить без труда? Ведь мы больше не Киевицы. Мы немощны. Ловко, надо признать. — Катино изумительно красивое лицо стало похоже на отрешенную маску. Катерина умела проигрывать с честью.

— А это ты видела? — Даша высвободила из-под ворота блузки цепь-талисман в виде змеи. — Попробуй-ка убить нас! — Чуб не умела проигрывать и не желала учиться!

— Все очень похоже на конец глупого фильма, — согласилась девица. — Преступник изливает душу жертве вместо того, чтоб прикончить ее без лишних слов. И гибнет из-за своего промедления. Но есть один важный нюанс. Я не собираюсь вас убивать. И добивать тоже.

Гимназистка спешно прикусила остаток сигареты зубами, открыла гимназический ранец и достала тетрадь. Подняла ее, держа за стертый угол.

— Вот то, что вам нужно. Те самые мамины расчеты, где сказано КАК! Это уже не липа. Вы можете отменить революцию! Я буду с вами…

— С какой-такой стати? — поинтересовалась Катя.

— Это просто. — тетрадь хлопнулась на колени. — Очень просто, — повторила девчонка, и в ее голосе прозвучал вызов их глупости. — Разве это так трудно понять? Я хочу, чтоб моя мама была жива.

Последняя фраза прозвучала совсем по-детски. Наверное, она хотела сказать ее не так, но не смогла. Сорвалась и отвернулась, чтобы скрыть дрожание губ.

— А разве она все еще нежива? — не поняла Даша Чуб.

— Нет.

— Почему?

— Потому что революция будет! То есть уже была. Сколько раз повторять?

— Так мы… родились?

— Да, а моя мама — погибла. Она погибла из-за вас Трех. Вы знаете это! Вы все еще Киевицы. Вас невозможно убить.

— Подожди… Так мы можем вернуться назад, домой?! — расширила глаза Чуб.

— Можете, — кивнула Акнир. — Но разве вы хотите?

Катя и Даша переглянулись. Особого желания не было выписано ни на одной из них.

— Погоди…

Дображанская опустилась в широкое кресло, лихорадочно пытаясь расставить все новости по надлежащим местам:

— Мы не знали, что можем возвратиться домой. Не знали, что в наших руках по-прежнему власть. И никогда бы не сунулись в ХХІ век, зная, это верная смерть. А ты приходишь сюда и отдаешь нам все козыри, вместо того, чтобы стать Киевицей…

— Вы что, идиотки! — вскричала Наследница. — Я ж вам объясняю! Ваша Маша не поняла самого-самого важного. Я не хочу быть Киевицей! Не хочу побеждать вас, не хочу убивать. Я хочу, чтобы моя мама была жива! Чтоб революции не было! Вас не было. Вы никогда не рождались. А моя мать никогда, НИКОГДА бы не умирала! Иначе зачем бы, подстроив все это, я заявилась сюда?

Катя сузила глаза: она поняла… Они позабыли первый закон путешествий в минувшее!

Тот, кто способен пройти в Прошлое из ХХІ века, всегда возвращается назад в тот же самый год, день и час, когда он ушел. Ты можешь прожить в прошедшем шесть, шестьдесят, шестьсот лет, можешь жить вечно, не состарившись ни на год, ибо время, которому принадлежит твое тело, остановилось и преданно ждет тебя.

Они ушли в 1911 год 11 июля. И хотя сейчас 1917 год, вернутся назад в то же самое 11 июля. А Киевица Кылына умерла 4 числа… Для Акнир ее мать умерла не шесть лет, а всего лишь шесть дней назад!

— А почему ты сразу не сказала нам все? — въедливо уточнила Даша.

— Ну нет, совсем больные! — девчонка вскочила на ноги. Ее перепады от мудрой взрослости к вопиющей детскости были столь резкими, что сбивали с толку. — Вот я бы пришла к вам и сказала: «Привет! Я очень хочу вернуть маму. Поэтому давайте вы, пожалуйста, откажитесь от власти, бросайте все и переселяйтесь в другой век. Заодно революцию ликвидируете». Что б вы мне ответили?

Вопрос был риторическим.

— Так оставила б нам сразу две тетради, — неуверенно предложила Чуб.

— Ага. Сейчас! Второй мамин план совсем не плевый. Знали б вы заранее, что вам предстоит, ни за что б не ввязались. Это теперь вам есть за что бороться. За славу, за деньги, за поклонение, за любовь, наконец. Сейчас вы обе здесь — королевы! Нормальные, людские, а не ведовские. И ведь, если честно, вам давно наплевать на равновесие между Землею и Небом. Вам и раньше было плевать. Просто вам нравилась власть. Она всем нравится, это понятно. Но ведь человеческая власть вам нравится куда больше, чем власть Киевиц?

— Ну, в общем… — протянула Чуб.

А Катя отметила, что, видимо во избежанье конфликта, девица старательно не употребляет слово «слепые», призванное подчеркнуть непримиримое отличие между людьми и чистокровными ведьмами — ведающими, видящими, знающими все.

В то время, как сама ситуация красноречиво подчеркивала это! Шесть лет шестнадцатилетняя ведьма водила их, как поводырь водит слепых, чтоб подвести к нужному ответу.

— А позволь поинтересоваться, во что, собственно, ты нам предлагаешь ввязаться? — сдержанно спросила Катя.

— Не бойтесь, я вам помогу, — улыбнулась девчонка. — Это еще одна причина. Без меня вы могли б и не справиться. И не приняли б мою помощь, если б получили сразу обе тетради. Ведь тогда я была вашим врагом. А теперь то, что я принесла эту тетрадку, — как бы залог нашей дружбы. Верно? — она говорила, как сущий ребенок.

Только маневр юной ведьмы был слишком уж тонок, чтобы его совершил сущий ребенок!

— Как там тебя зовут?

— Акнир, — представилась девушка. — Нетрудно и позабыть за шесть лет.

— Скажи, Акнир, — попросила Катерина Михайловна. — Ты ж видела Машу?

— Позавчера.

— Позавчера?!

— По нашему времени, — быстро сказала Акнир. — По вашему, в 1911 году. Потом я на денек махнула в Настоящее решить кое-какие дела. И вот, вернулась…

Катя на мгновенье умолкла — раньше они Трое так же легко могли перемещаться из года в год, словно из комнаты в комнату. Могут перемещаться! Ведь…

«Вы все еще Киевицы!»

— Но отчего Маша бросила нас? — спросила она. — Она что-то узнала? Почему она ничего не сказала?! Она хоть жива? Ее можно найти? Где она?

— Я не знаю. — Акнир коротко вздохнула, так, словно самое трудное осталось позади и тяжкий груз свалился с ее плеч. — Я искала ее. Безрезультатно. Я даже спросила Мать-Землю, но… Маша точно провалилась под землю. Ее словно и нет на земле.

— Понятно. — Катерина Михайловна отвернулась к окну. — Не обессудь, Акнир, нам нужно подумать.

— Думайте. — Девчонка затушила окурок о подошву ботинка. — Но прежде чем вы что-то надумаете, я должна сказать вам еще одну вещь. Я правда не знаю, где ваша Маша. Но точно знаю: она еще жива.

— Как ты знаешь? — всколыхнулась Дображанская.

— Потому что я знаю, — подчеркнуто значимо сказала Акнир, — точную дату ее смерти. Она прописана в новой истории. Сейчас ее смерть еще можно предотвратить. Но знайте… Если вы откажетесь отменить революцию, 13 числа ваша Маша умрет!

* * *

В общем, по всему выходило, что следует сказать «да». Катя и сама толком не понимала, зачем она попросила отсрочку.

Прежде чем вернуться домой, Дображанская заехала на Крещатик, в кондитерскую Балабухи, и купила три фунта сухого варенья. Как и ее тезка Екатерина ІІ, с чьей легкой руки сухое варенье поставляли к царскому столу аж до теперешнего — 1917 — года, Катя любила сию сугубо киевскую сладость, рецепт коей был безнадежно утерян в ее Настоящем. Но сладкое не смогло подсластить горечь дум.

Сказать «да», и есть свое варенье до скончанья времен. Иначе не будет ей ни варенья, ни первейшего на Киеве дома…

Когда-то, будучи тринадцатилетнею девочкой, Катя мечтала, что подрастет и много лет спустя купит себе этот дом. А вышло иначе: не много лет спустя, а много лет назад. И вот теперь, Катерина ходила по дому, меряя шагами узорный паркет, зажигая повсюду электрический свет, разглядывая тысячи изящных вещиц, украсивших ее жизнь. Милый друг Митя находился в отъезде и обещался вернуться не раньше 10-го.

Когда-то, будучи тридцатипятилетней, Катя соблазнила легендарного убийцу Столыпина, Дмитрия Богрова, чтобы спасти премьер-министра и отвратить революцию. А вышло иначе: так обрела свою самую большую любовь…

Странно, ей-богу, устроена формула Бога! Стоило изменить всего один факт его биографии, и не ценящий свою жизнь ни на грош, пылающий ненавистью революционер, разработавший гениальный план убийства и повешенный на Лысой Горе, превратился в не менее гениального дельца, довольного жизнью, бесконечно влюбленного в свою красавицу ведьму. Вот вам и формула Бога! Шесть лет они живут душа в душу. Не будет у нее больше такой любви. Никогда…

Тишина.

Катерина попыталась было заняться бумагами: ничто не успокаивало ее так, как деловые бумаги в кристальном порядке. Когда-то, еще в прошлой жизни, ее успокаивала программа телепередач, самая безэмоциональная из всех газет, которую Дображанская просматривала утром от корки до корки, несмотря на то что почти не смотрела телевизор. И вот теперь бумаги шуршали, свидетельствуя об идеальном состоянии Катиных дел, а на душе становилось все горше и горше. Не знавать ей больше такого богатства… Стоит изменить всего один факт своей биографии и сказать «нет».

Вот вам и формула Бога, просчитанная величайшей со времен Великой Марины Киевицей Кылыной…

А они Трое всегда были только людьми! Слепыми, по воле случая угодившими в свалку ирреальных событий. Даже странно, как им удалось победить мать Акнир. Если б не Маша…

Катя со стуком поставила на стол пресс-папье с серебряной ручкой в форме оленя.

Маша не была слепой! Маша пришла сюда, чтоб отменить революцию. Маша сознательно согласилась перечеркнуть свою дату рождения, чтобы спасти миллионы людей. Маша была Киевицей! И не смогла простить им именно то, что, очутившись в Прошлом, они повели себя, как типичные люди: начали осуществлять свои желания, красть без разбора, перекупать чужие акции, печатать чужие стихи. И если Екатерина Михайловна скажет «нет»…

Да нет, нет у нее ни одной самой пустяшной причины сказать это «нет»! Ведь иначе Маша умрет! Так сказала эта девчонка…

Девчонка! В том и вся соль… Получалось, все, чем владела Екатерина Михайловна: дом, деньги, самая большая любовь — было лишь первой частью плана малолетней ведьмы. И если она способна на такое, какие способности она проявит, осуществляя вторую часть? Что сказала бы Маша?

Нет, неверно… что Маша не сказала им? Какую страшную тайну унесла с собой младшая из Трех Киевиц? И почему Акнир так оживилась, прознав, что Маша не успела сказать им ничего?

Катя подбежала к бюро, достала из ящичка бережно хранимое прощальное письмо «кузины»:

И все-таки Маша совершила свой выбор. И в настоящем результат его был известен:

13 числа грядущего года Маша Ковалева умрет.

Что она сделала?

* * *

— Ау, доця, ты где? Мамуля дома!

Даша Чуб услыхала, как нечто неуклюжее свалилось на пол и застучало когтями по паркету.

— Где мой мешочек? Где мой пуфичек? Где моя девочка? — поощрила она его старанья. И через секунду подхватила на руки круглую, как шар, рыжую кошку.

— Приветик, Изида, — поприветствовала лже-Изида Изиду истинную. — Ну как у нас дома?

— Маур-р.

— Это все, что ты мне хочешь сказать? — отчего-то опечалилась Даша.

Возложив кошку на плечи, она прошествовала в гостиную и окинула взглядом свой личный мир.

В углу ненавязчиво стоял новый экспериментальный пропеллер самолета «Илья Муромец-3». Вокруг на ковре были разбросаны: гаечные ключи и шурупы, белые перчатки и шелковые чулки, духи в оригинальном флаконе в форме мотоциклетки, номера журналов «Красота и сила» и зачитанные до дыр брошюры военлета Евграфа Крутеня «Наставление летчику-истребителю», «Воздушный бой». На стене висел фотопортрет Даши с их автором и ее снимки в обнимку с Петром Нестеровым и Игорем Сикорским. Левее красовался вырезанный из «Нивы» портрет первой военной летчицы княгини Шаховской, прикрепленный прямо в центре круглого дартса (судя по нескольким дротикам в графининой груди, у Чуб не было проблем с меткостью).

Большую часть комнаты занимали серебряные венки, преподнесенные вчера благодарными зрителями четвертого смертельного трюка Изиды. На столе стояли остатки вчерашней вечеринки: наполовину съеденный торт из кондитерской «Семадени» и пустые бутылки из-под шампанского. На диване уютно пристроился Дашин бронзовый приз за победу в моторном спорте (им она колола орехи). Под диваном, не менее уютно, лежал ее последний любовник Жорж Витебский (на деле Гоша Путикин из Витебска).

Даша метнула в него иронический взгляд и уселась на диван (беспорядок в доме и личных делах был ее обычным состоянием). В целом, все было мило и славно. Чуб нежно погладила крайне довольный своим местонахождением рыжий «воротник». «Воротник» ответил ей громогласным мурчанием.

— Ляпота! — сказала лжепоэтесса. — Эй, Полинька, Игорь не отзывался?

— Не-а, они не показывались, — послышалось из смежной комнаты.

— Вот, еще один олух царя небесного, — по-отечески отчитала неотзывчивого Даша. — Сколько раз ему повторять: нужно изобретать наш вертолет поскорее. Мерси, хоть чертеж «Ильи» мне прислал. Я им покажу, как надо немцев бомбить… А кто объявлялся?

— Пришло письмо из канцелярии Его Сиятельства. — Из спальни появилась хорошенькая белокурая барышня с мокрой тряпкой в руках. — Они опять написали, что со всем уважением рассмотрели наше прошение, но дам в военно-воздушный флот они не берут.

— А кто Их Сиятельств теперь будет спрашивать? — оживилась героиня Империи. — Царя больше нет. Теперь кто что хочет, то и делает! Ну я им всем задам! Им, в сравнении со мной, война малиной покажется! Я решила воевать, значит, буду! Я сама воздушный флот соберу. Все за мной пойдут… Я ж как красное знамя. К слову, а ты чего с тряпкой?

— Прибиралась. Там Жоржик такой канкан нам устроил.

— Не заморачивайся, и так хорошо.

Полинька по кличке Котик была не прислугой, а подругой — еще с тех давних времен, когда они с Дашей отплясывали в кабаре «Лиловая мышь».

— Гости давно ушли?

— После полудня.

— А мой, значит, остался и стихи писал? Молодца! — Дашина нога поощрительно похлопала по видимой — мягкой — части прикорнувшего под диваном поэта, а рука потянулась к столу, где валялся отмеченный дыханьем Музы листок. Под листом обнаружилось мраморное поле столешницы, исполосованное белыми дорожками. В этом спортивном забеге Жорж нынче явно пришел к финишу первым.

Лжепоэтесса демонстративно закатила глаза, но сразу возвратила их обратно.

— Тебе, — прочла она посвящение и последовавшее за сим стихотворение:

— Ну ни фига себе! — возмутилась Чуб. — Это он до того написал, как нанюхался или после?

— Да нет, Жоржик тебя любит, любит… — заволновалась Полинька.

— Он еще хуже, чем предыдущий! — Даша сморщилась и зачла:

— Так у того хоть закидоны понятные, — пояснила она. — Он летчиком был. А этот… Из него такой же поэт, как из меня!

— Нет, Гоша — хороший, — запела защитница-Поля. — Это он с горя. Он так страдал, все гадал, куда ты пропала. Пошла газету купить и…

— П-шел к черту! Проспится и пусть выметается. Будто у меня в доме без него мусора мало. И так чего только здесь не валяется!

Даша резко разозлилась.

И дело было отнюдь не в поэзии и не в поэтах. Менять любовников, равно как и искать среди них поэтические дарования, давно стало для нее делом привычным. Дело было в том, что вся ее жизнь, показавшаяся на миг такой привычной, прежней, вчерашней, оказалась отныне разделенной на «после» и «до». До того, как она пошла покупать треклятую газету…

— А знаешь, Котик, — сказала она, чтоб взбодрить себя, — я оказывается все еще Киевица.

— Да ну?

Полинька знала…

Пять лет назад, когда Чуб предложила бездомному Котику переехать к ней и жить вместе, она рассказала компаньонке много невероятных вещей. О будущем времени, где дамы ходят по Крещатику почти совсем голые. («Вот разденься до корсета и панталон. Так это будет еще очень приличный вариант!» — заверяла подруга). О прошлом, где дамы, называвшие себя амазонками, скакали верхом на конях совсем без одежд, и ведьмах, скакавших в чем мать родила верхом на помеле. («И я тоже летала на метле. Вот те истинный крест!»). О том, что амазонки были дальними предками ведьм и о колдовских талисманах ведьм и амазонок — Лире и золотом браслете. («Я сама его носила. Правда, недолго совсем. Из-за него-то наше кабаре и сгорело»). И о том, что кошка по имени Изида Пуфик, лежащая сейчас на хозяйских плечах в виде пушистого воротника, однажды замолчала. Но все равно она, Даша, не может держать прислугу, потому как ее «доця» умеет говорить не только «мяу». («Она просто не хочет из вредности!»).

Не мудрено, что в сознании Полиньки все это не зашло дальше сказки, которую рассказывают детям на ночь и которую не стоит передавать другим — засмеют («Большая уже, а все в сказки веришь!»).

Это была их личная сказка на двоих, которую подруга порой принималась сказывать ей, обычно в те дни, когда на Чуб находили тоска и меланхолия. («Короче, депресняк полный! А вот, когда я жила на этаж выше…»)

Полинька машинально перевела взгляд на потолок. Там, на верхнем этаже Башни на Яр Валу, 1, таилась другая комната, о которой не раз повествовала ей Даша, круглая, обведенная темнотой книжных полок, с огромным камином и средневековой фреской над ним. Комната сказочных Киевиц, которые могли все на свете.

С тех пор, как они переехали в Башню, эта сказка звучала все чаще и чаще. Сколько летних ночей они вдвоем провели на балконе, вглядываясь в темные контуры балкона четвертого этажа. («Вдруг увидим, как Она полетит!» — говорила подруга).

— Но если Киевица — ты, — попыталась свести концы с концами Полинька Котик, — кто же тогда там живет?

— И то верно, — заинтересовалась вопросом Чуб. — Неясно как-то. И Катя сказала, что Маша сказала, что Киевица сбежала из Киева еще в 1894 году. А дом наш построили в 1898, четыре года спустя. Неужели никто? Зря караулили… Ясно тогда, почему никто не летает.

— П-ля-нр-р-р, — издала россыпь звуков Изида истинная.

— Чего она так странно мяучет? Может, у нее животик болит? — забеспокоилась Поля.

— Мать моя маяковка!

Надо отдать Даше должное, она не бросила кошку — рванула вместе с ней в коридор. Открыла чулан, где стояла забытая подружка-метла, с привинченным к древку велосипедным седлом. Седло и метелище успело прирасти к стене паутиной.

«Планер…

По-французски „парить“.

Летать!!!»

Еще в щенячьем детстве Даша мечтала стать летчицей-космонавткой. И став Киевицей, вкусив однажды безбрежность полета подсела на небо, как на наркотик. И даже став бескрылой, отказалась спускаться на землю с небес. Она летала! Летала все шесть долгих лет. Рискуя разбиться, зная, что верная подруга-метла уже не подлетит и не спасет, как бывало раньше. Но все же взмывала в воздух! И гордилась своей летательной славой в сто раз больше, чем стихоплетской.

Да, она была лжепоэтессой, воровкой… Но авиатором Изида Киевская была прирожденным, и небо принадлежало ей одной. Все свои деньги она тратила на конструирование новых и новых моделей аэропланов — жажда неба перекрыла все.

Но ни одна неуклюжая «этажерка» не могла подарить той прежней бесконечной свободы…

Чуб деловито поправила упитанный «воротник» на плечах, схватила метлу, метнулась в комнату, открыла балконную дверь. Шмыгнула носом, поймавшим левой ноздрей щекотную снежинку.

— Держись, Изида. Котик, ща-с я тебе покажу!!!

— О, Господи! — Полинька села там, где стояла.

А так как стояла она аккурат там, где лежал поддиванный поэт, последний мигом выкатился из-под дивана, взвизгнул, выпучил глаза и раззявил ошалевший рот:

— Господи святы!

— Господи! Господи!.. — раздалось снизу.

Передвигавшийся по снежно-ночной улице Малоподвальной пьяный чиновник Оприкин выпустил из рук бутылку-белоголовку, в компании коей отмечал конец света, ознаменовавшийся отречением батюшки-царя, и мелко закрестился.

С балкона остроконечной башни в снежное небо взвилась ведьма на метле и растаяла в белой вьюге.

— Вот и он… Вот он и настал-то, конец, — удовлетворенно огласил чиновник.

И очень ошибся.

Поскольку то был аж никак не конец, а наоборот, только начало.

— Рада, что вы согласились!

— Покамест мы согласились лишь выслушать тебя, — четко очертила границы радости Катя. — Будь так добра, притормози лошадей.

Сидевшая на козлах Акнир натянула поводья. Коляска остановилась в чистом поле.

— Я в фигуральном смысле… — Екатерина Михайловна Дображанская опасливо оглядела пространство и поплотнее закуталась в шубу. — Зачем ты нас сюда завезла?

Дорога разрезала пополам неприглядно-серую ранне-мартовскую тишь да гладь. Снег, обрушившийся на Город, с тех самых пор все шел да шел, то измельчаясь до крошева, то обретая вес крупных лепешек. Но за Городом царила весна, было зябко и холодно.

— Мамина квартира тоже не самое безопасное место, чтоб обсуждать такие дела. — Их кучер развернулась к своим пассажирам.

Сегодня девчонка была обряжена не гимназисткой, а простолюдинкой — темный платок, дрянное пальтецо. И Кате не нравился ее новый образ. Не нравился именно тем, что он новый: новый костюм, новая манера говорить, свысока и слегка комикуя.

Акнир было невозможно поймать, зафиксировать, понять: какая она, она непрестанно менялась. И меньше всего Катерина Михайловна доверяла субъектам, которые беспричинно врут и прикидываются из одной любви ко лжи и игре… Слишком трудно расслышать тревожный сигнал в неискренне произнесенном слове, если собеседник намеренно корчит шута; спрятать крупную ложь легче всего в ворохе мелких обманов!

— Что мы имеем? — юная ведьма придала своей верхней части абрис оратора, собирающегося толкнуть речь. — На днях, то есть в феврале 1917 грянула Первая российская революция. Царь Николай ІІ срочно пишет отказ от престола в царском вагоне. Ленин в запломбированном вагоне срочно мчится сюда, чтоб возглавить новую власть. В Киеве вот-вот обрисуется своя новая власть, Центральная Рада.

— Уже обрисовалась, — поправила Даша. — Я утром газету купила, чтоб про себя почитать…

— Простите. Все никак не привыкну, что Прошлое — это настоящее, — извинилась Акнир. — Вскоре Рада достигнет огромной популярности, поскольку будет носителем освободительной национальной Идеи и даже успеет объявить о создании Украинской Народной Республики. Но у нее не будет двух вещей, — Акнир выставила вперед два пальца, — армии и реальной власти. В результате все окончится говорильней и хаосом. Потом появится генерал Скоропадский. Его провозгласят гетманом Украинской Державы и попросят спасти страну от хаоса. Он сможет наладить работу, но у него не будет идеи и армии. И через восемь месяцев Петлюра и Винниченко выкурят его отсюда. Тогда-то и начнется полнейший беспредел…

— Яви милость, избавь нас от политинформации, — обрезала Катя, — я прочитала «Историю революции». Говори прямо, что надо делать.

— С моим превеликим удовольствием, — глумливо поклонилась Акнир. — Так сложилось, что власть была у одних, идея — у других, армии не было ни у кого. Значит, мы должны сделать всего две вещи: сформулировать Идею, сформировать армию. И власть будет нашей.

— Мы? — сатирически переспросила Катерина Михайловна. — Армию?

— Да… Нехреновенький план, — разделила ее изумление Даша.

— Вы б хоть Булгакова почитали, — пристыдила их Акнир. — Неужто ваша Маша вас не подсадила? У него прямым текстом сказано: «Если бы ваш гетман вместо того, чтобы ломать эту чертову комедию с украинизацией, начал бы формирование офицерских корпусов, ведь Петлюры бы духом не пахло в Малороссии. Но этого мало — мы бы большевиков прихлопнули, как мух!» Но вместо этого, пока Петлюра и Скоропадский решали, кто из них настоящий украинец и какой Украина должна быть, пришли большевики, и Украина стала никакой.

— Очень похоже на историю ХХІ века. А кто такой Булгаков? Машин знакомый? — спросила Катя.

— Василий Булгаков — авиатор, — ответила Чуб. — Я и не знала, что он что-то пишет. Хоть они все теперь пишут. Голанчакова, эта дура, намылилась мемуары писать. Гарриет Квимби писала статьи…

— Ты что ж это всех авиаторш ненавидишь? — подняла брови Дображанская. — Откуда такие комплексы? Ты, вроде, первая.

— Нет у меня никаких комплексов, — отбрыкнулась летунья.

Акнир окинула их обеих заинтересованным взглядом:

— Ладно, — смяла тему она. — Итак, чтоб отменить революцию…

— И поскорей! — быстро прибавила Чуб. — До того, как Город горел десять дней…

Даша плохо помнила исторический ход, зато хорошо помнила зарево у них за окном.

Помнила, как, желая показать им страшное будущее, Маша Ковалева щелкнула пальцами, вмиг поменяв один год на другой, и они оказались в 1918. Киев горел, как исполинский костер. Небо над ним стало черным, словно средь дня на Город опустилась вечная ночь. И людей убивали прямо у них на глазах…

— До января следующего года, — уточнила Акнир.

— Это так скоро? — Чуб содрогнулась.

В 1911 это было далеким будущим, затем шесть лет было прошлым. И вдруг стало завтрашним днем!

— Это не должно случиться…

— И не должно было! Вы никогда не задумывались, — подняла острый подбородок девица, — что сама по себе революция — исторический парадокс! Нынешнюю — Февральскую — революцию Ленин прямо назвал чудом. Но еще бо́льшим чудом была его Октябрьская. И даже не то, что она произошла. Сколько их было… А то, что пришедшие к власти продержались целых семьдесят лет. Подумайте! С одной стороны жалкая, грязная, малообразованная горстка восставших, захвативших один Петербург. С другой — громадная страна и огромная профессиональная армия, уже поднятая, вооруженная. Ведь идет война. И вот жалкая горстка побеждает многотысячную профессиональную армию. Почему?

— Эй, дамочки, а мужики ваши где?

Пока подобно Центральной Раде они занимались говорильней, к ним незаметно подобрался хаос.

Неподалеку от их коляски стояли трое подозрительных грязных мужиков в армейских сапогах. И Даша сразу угадала в их замерших позах напряжение зверя перед прыжком.

— Иль вы одне тут? — поинтересовался самый высокий из них и выступил вперед.

В его движениях проглядывалась осторожность бывалого хищника. Три женщины, невесть почему путешествующие в сугубо дамской компании, были слишком легкой добычей, подозрительно легкой. И зверь недоверчиво закрутил головой — но белоснежная чистота поля мгновенно успокоила его.

— Ух ты, красавица какая, гляди! — искренне ухнул второй.

Первый зверь замер, увидев Катю, сморгнул, дернул головой, попытался отодрать от нее глаза, но не смог.

— Да, раскрасавица, — признал он врастяжку, да так, что раскрасавице Кате вмиг стало не по себе.

Дображанская рефлекторно запахнула край шубы, завертелась, стараясь сбросить со щеки прилипший к ней клещом грязный взгляд.

— Эй, ребята, — примирительно начала Даша Чуб. — Я — Изида Киевская! Та самая… Слыхали, небось?! Известная поэтесса и летчица. Авиаторша… Меня во всем мире знают. Вы же не хотите обидеть гордость Империи?

— А ента у них видать за мужика будет! — загоготал второй, указывая коричневым пальцем на Дашины шальвары. — Чей-то ты далече от города-то забралась, поеткесса? Али не знаешь, что нонче опасно? Где она здеся, твоя Империя? А?

Даша подобралась — второй уже играл с ней. Уже ощущал себя их хозяином, полновластным хозяином положения. И ему слишком нравилась власть. Власть силы, которую дарила ему их оторванность от цивилизации, по законам которой он был бесправным изгоем.

— Шубы нехай скинут и все, — хмуро сказал немногословный третий.

— Нет, не все, — значимо произнес первый. — Не все…

Его глаза буравили Катю. Он сделал полшага — на Дображанскую дохну́ло вонью неделями немытого тела.

— Я, быть может, всю жизнь о такой царевне мечтал, — исподлобья сказал зверь. — Да разве такая, брульянтовая, на нас посмотрит? Такие ж только нос вороти́ть, будто мы и не люди! Верно я говорю? Вы за энтими двумя приглядите…

Он шагнул к ней и остановился, еще не решившись перешагнуть невидимую черту, отделявшую его от «царевны».

— Пусть шубу скидывает. И серьги. И деньги, какие есть, — завел свое третий.

По-видимому, этот Рубикон все трое перешагнули не раз: от его слов мужикам вмиг полегчало.

— Сымайте, кому говорят, ишь расселися! — чересчур злобно гаркнул второй, подзадоривая себя своей злобой. — Федор, бери лошадей!

— Акнир, гони! Че стоишь! — опомнилась Даша.

— Ой, маменька, маменька, — слезливо и тоненько запричитала вдруг Акнир, вместо того чтоб схватиться за кнут, — не отдавайте им шубку! Папенька вам не простят. Они не для того имущество казенное всю жизнь расхищали, чтоб мы кому попадя соболей отдавали. Они и так на Пенелопу Филипповну поглядывают. Они нас бросят, и вас, и меня бесприданницей горемычной оставят…

Ее причитания были неуместно веселыми:

— А мы ж Киевицы. Мы ж не абы кто, чтобы вот так шубами да серьгами кидаться!..

«Мы — Киевицы…»

В первую секунду Катерина Михайловна испытала неконтролируемый прилив возмущения оттого, что противная малолетка мажется ей в дочери (хоть, сугубо между нами, по возрасту Катя вполне могла быть мамой Акнир). Но затем услыхала призыв! И немедля ощутила приятное нетерпение в правой руке…

Мужики боле не сомневались — они приближались. Третий схватил за поводья их лошадей.

— Царевна — моя! — грозно рыкнул главный зверь, оттесняя второго.

Но находясь в двух секундах от их намерений, Катя не ощущала и тени испуга — она смотрела на свою руку.

— Не хочу убивать, — негромко и быстро сказала она.

— Ну, раз вы у нас маменька такая добренькая, позвольте уж мне утрудиться! — Девчонка стремительно забралась на козлы с ногами и вытянула руку, точно бросала невидимый мяч.

Первый, высокий, успевший дотянуться до Кати, нелепо подскочил, отшатнулся — и вдруг затрясся. Находясь в полном несоответствии друг с другом, голова, руки и ноги главаря стаи выписывали жуткие телодвижения. Не устояв на ногах, он рухнул и забился оземь одновременно всеми своими членами. Двое других с ужасом выпялились на него.

— Твой ход, королева! — крикнула Акнир Дображанской.

Катя выпрямилась в рост, и, выкинув ладонь в сторону третьего, почему-то досадившего ей больше всего, прошептала:

— Забудь.

Третий замер. Закатил глаза. Обвел осоловелым взглядом пространство и, помедлив, сел прямо на снег, очевидно позабыв даже то, что умеет ходить.

— Ведьмы! Ведьмы проклятые! — заорал второй.

Он заметался, бросился прочь. Но тут Даша Чуб, не постигшая никаких ведьмацких наук, кроме летательной, но уязвленная в самое сердце «королевой», отвешенной в адрес Кати, решительно распорядилась своим недовольством. Вытащила из ридикюля громоздкий револьвер и принялась палить.

На бесноватого это не произвело впечатления. На позабывшего тоже — вряд ли он помнил, что пули способны убить. Оставшийся с ужасающим криком бежал по полю, петляя, как полоумный заяц, и крестясь на ходу:

— Ведьмы… Господи, спаси! Помилуй мя, Господи!..

Акнир закорчилась на козлах от смеха, захохотала как бес.

— И скажи «благодарствую», — заорала вслед ведьма, — что мы с маменькой нынче милосердные. Могли б не до ветру послать — по ветру развеять!

От ее хохота первый затрясся еще сильней, заколотился о землю еще мучительней. Катерина нахмурилась. Дашины пули взрывали вязкую весеннюю грязь между ног убегающего.

— Мазила! — поддела ведьма лжепоэтессу.

— У меня, — горделиво отвесила Чуб, — пять призов по стрельбе. Это, между прочим, уметь надо стрелять так, чтоб ни разу не попасть. Но если хочешь… — Даша прищурилась.

— Не надо, — сказала Дображанская. — Маше бы это не понравилось.

— Маша, Маша… А где она, ваша Маша? Говорите о ней, точно она — ваш Бог!

Вмиг утратив веселье, Акнир спрыгнула с ко́зел. Подошла к бесноватому. Его голова размеренно и больно билась о землю. Конечности непрестанно дергались.

— Я так понимаю, насылание бесов вашей Маше не понравилось бы тоже? — куражливо пропела она. — Но прежде чем отозвать их, покорнейше прошу честну́ю компанию обратить внимание на его сапоги. Солдатские. Вот вам и первая причина октябрьской революции. Дезертир! Все они дезертиры. Царь Николай так и не понял, во что ввергает страну, ввязываясь в мировую войну. А Ленин еще задолго до войны говорил: «Война была бы очень полезной для революции штукой». Вот тебе, Катя, и ответ на вопрос!

— Я тебе не Катя, а Екатерина Михайловна, — осадила девчонку госпожа Дображанская. Ее щегольский ботик с серебряными пуговичками осторожно ступил на непредназначенную для нежной французской кожи слизкую дорогу: — Будь добра, перестань нас учить. Всем ясно: большевики победили, потому что армия, как и вся страна, раскололась на белых и красных, монархистов, анархистов, националистов… Солдаты разбежались, офицеры, вроде Колчака и Деникина, начали свою войну. А мы тут не на экзамене, чтоб перед тобой ответ держать. Это тебе пора нам ответить…

Обезопасив нос надушенным кружевным платком, Катерина осторожно приблизилась к «первой причине революции».

На губах дезертира успела выступить пена. Лицо перестало быть человеческим, став сосредоточенно-сумасшедшим.

— Потрудись объяснить, каким-таким макаром ты собралась сформировать вот эту вот армию?!

— У кого есть Идея, у того будет и армия, — тихо сказала Акнир.

— А большевики — молодцы! — внезапно изрекла Даша Чуб. — У них была офигенная Идея!

Лжепоэтесса развалилась на сиденье коляски, достала из сумки длиннющий янтарный мундштук, вставила папироску и с шиком закурила, игнорируя совсем не шикарный пейзаж.

— «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!», — пояснила свой тезис она.

В радиусе сотни миль ее не понял никто.

— Ну, он же так и сказал! — Даша слегка приподняла ногу и указала на беснующегося носком лакового ботинка. — Он всю жизнь мечтал трахнуть такую, как Катя. Все об этом мечтают… В смысле не Катю трахнуть, хотя об этом тоже, по-моему, все… Все мечтают: вот если бы я жил в этом дворце. Если бы я могла зайти в магазин и взять все, что мне хочется. Если бы у меня было пальто, как у барышни, что навстречу идет. Вот если бы я могла переспать… ну, и с Киану Ривзом, допустим. Или с Александром Блоком. А когда кто-то обидит, все мечтают убить его. Все мечтают на эмоциях — потом забывают. Сколько я Катю убить мечтала минут пять… А еще в нашем времени как-то полдня мечтала убить своего препода, когда он влепил мне «уд» ни за что. Так все люди устроены. И вдруг — тыц-пиздыц, революция. И все, о чем ты только мечтал и сам знал, что эта мечта нереальна, — большевики делают реальностью! Ты идешь и забираешь дворец, где живет барин, и поселяешься там. Заходишь в магазин, громишь его и берешь все, что хочешь. Останавливаешь идущего мимо буржуя и снимаешь с него пальто. Стаскиваешь эту цацу Катю с коляски и тупо имеешь. И убиваешь всех, кто тебя обидел, всех, кого только мечтал убить минут пять… Но ведь для того, чтоб убить, пяти минут достаточно. И никто тебе не мешает в ту же секунду осуществить свою мечту. Это же сказка! Думаешь, чего этот мужик тормозил и сразу Катьку не трахнул? Они сказку еще не вкусили. Еще не поняли, что невозможное — возможно. А вот когда они это раскусят…

— Тогда будет поздно, — глухо сказала Акнир. — Тогда их уже никто и ничто не остановит. Но пока они не перешли эту черту все можно исправить. Всех можно объединить Идеей.

— Нет такой Идеи, которая переплюнула б сказку, — манерно оспорила Чуб из коляски. — Это говорю вам я, Изида Киевская!

— Э-э, матушка, да у тебя звездянка никак, — протянула Катя. — Я сразу не поняла. Совсем плохо дело.

— Да говори ты, Кать, нормально, без батюшек-матушек! — озлилась Чуб.

— То, о чем ты глаголишь, поэтка, не сказка. — Акнир больше не ерничала. — Это язычество. Первый закон нашей Матери: кто сильней, тот и прав. Нет разницы: три дезертира, три волка… если действие происходит на безлюдной дороге — правила те же. Однако люди — не волки.

— Но в самом деле. — Катерина качнула серьгами, которые хотели у нее отобрать, тряхнула головой, призывая мысли к порядку — ее мысли плясали, как бесноватый у ее ног. — Монархисты, националисты, социалисты, анархисты, крестьяне, рабочие — чем их можно объединить?

— Можно, если вспомнить, где мы, — очень серьезно сказала Акнир.

— Где?

— В Киеве.

— В Столице Ведьм? — сообразила лжепоэтесса.

— В Столице Веры и родине всея Руси, — мрачновато огласила Акнир. — Большевики — обращались к земному, звериному. Мы — обратимся к небесному.

— Как? — спросила Даша.

— А вот так… Смотрите!

Ведьма опустилась на корточки перед беснующимся, вытянула над ним обе ладони. Очевидно, выманить бесов обратно было не так-то и просто. Девчонка крепко сжала кулаки — ее руки дрожали мелкой дрожью, губы подрагивали. Акнир зажмурила глаза, зашептала… И резко выпрямила пальцы.

Несчастный опал, его тело безвольно распласталось.

— Он хоть жив-то? — поплотнее прижав к носу платок, благоухающий духами «Букет императрицы», Катерина Михайловна обеспокоенно склонилась над ним.

Мужик неуверенно открыл глаза.

— Где я? — спросил он слабо. — Ты ангел, наверное?

Катина рука опустилась. Нос утратил обоняние. Грязный мужик вдруг перестал казаться ей отвратительным.

— Верно, ангел… — мокрое восторженное лицо дезертира было обращено к Катерине, перекрывшей и заменившей ему сейчас Небо. — Нет на земле такой красоты. И создал же Бог… Скажи, Дева Пречистая, я уже помер? Не хочу я так жить… К Богу хочу. Он простит меня?

— Нет, вы никогда их не примирите!

Катя подняла взгляд на Акнир.

Черты юной ведьмы болезненно вывернулись:

— Это невозможно: примирить Небо с Землей. Даже в одном человеке! Чушь это пророчество Великой Марины. «Когда в Город в третий раз придут Трое, они примирят Землю и Небо». Но моя мама верила, верила, что эти Трое — вы! Как же, сейчас… Знаете, на кого вы похожи? На него!

Акнир подскочила к позабытому всеми все позабывшему третьему, по-прежнему сидящему на снегу в той же позе и все так же недоуменно помаргивающему, оглядывая непонятный окружающий мир, и отвесила ему подзатыльник.

Мужик мотнул головой. Резво вскочил на ноги.

— Правда, он страшно похож на вас? — зашлась рваным смехом девчонка. — Великие Киевицы с перепугу отдают мужикам лошадей, шубы, деньги, потому что тупо забыли, что они Киевицы. А моя мама погибла, оттого что верила в вас!.. Погибла из-за такой ерунды!

— Это мы — ерунда? — Чуб отшвырнула окурок, встала в рост. — Лично я, между прочим, никому ничего не собиралась отдавать. Я пыталась договориться, предлагала удрать. Мы — люди! И можем порешать наши людские проблемы и без насылания бесов. Не вышло б по-божески, — указательный палец Чуб показал наверх, — я б тупо пристрелила всех троих… — пальцы сложились в форме пистолета. — Заслужили! Не жалко. Я, баба, иду на войну страну защищать! А они — мужики — с нее драпают. Убивать таких надо. Чего стоишь? Беги, пока жив, — гаркнула она все позабывшему.

То и дело недоуменно оглядываясь, тот рванул прочь. Он вспомнил все! И то, что он вспомнил, плохо вязалось с тем, что он видел сейчас. Приоткрыв слюнявый рот, их главарь умиленно глазел на Катю. Сложив вчетверо белый кружевной платок с монограммой, «царевна брульянтовая» аккуратно вытирала дезертиру лицо.

— Мы не вправе оставлять его здесь, — строго сказала Дображанская.

— Не хочешь оставлять — тащи в коляску, — притихшая ведьма с интересом смотрела на Чуб. — Браво, поэтка! — девчонка снова сменила окрас. — Смиренно прошу простить мне мой аль скандаль.

Стала самоироничной.

— Вы глядите на мир со своей колокольни…

Стала дружелюбной.

— Я — со своей Лысой Горы. Потому мы так нужны друг другу. Еще ни разу ведьмы не объединялись с людьми.

Стала мудрой. И безмятежно-веселой.

Ловко забралась на ко́злы, взяла поводья:

— Вот что я вам скажу, глубокочтимые мною поэтка и Катерина Михайловна. Каким бы супер-пупер парадоксом ни была революция, то, что произойдет сейчас, парадоксальней во сто крат. Я, дочь моей матери, буду рассказывать вам, как обратить народ к Богу. — Акнир подняла правую руку и звонко щелкнула пальцами.

В ту же минуту их настиг снег.

Вмиг мир изменился. Серый и грязный, он стал бесконечно белым и чистым.

Справа объявился лесок. По ветке разлапистой ели проскакала пегая белка, еще не успевшая сменить зимнюю шубку. В глубине, меж деревьев, Катерине померещились волчьи глаза. Но лошади шли мерным шагом, не проявляя беспокойства.

«Конь, как и всякий зверь, чует ведьму и страшится ее. Но коли ты зачтешь заговор Матери, конь станет тобой и будет послушен», — всплыла в памяти Дображанской строка из Машиных записей. Почерк «кузины» был четким и ровным. Однако спрятавшийся за круглобокими буквами смысл Катя так и не смогла уяснить.

— Итак, о Боге и божьем помазаннике… — заговорила Акнир. — Что если объединить его с нами! — юная ведьма вернулась к роли надменно-насмешливого, восседающего на ко́злах верховного божества.

— Ты о царе? — и с каждым новым ее перевоплощеньем, Катя доверяла той все меньше и меньше.

Впрочем, утопическое предложение объединиться с последним Романовым Дображанскую покуда не взволновало нимало.

«Моя мама погибла, оттого что верила в вас!»

Вот те раз… При чем тут они? Во что верила мать Акнир, Киевица Кылына? Что им удастся объединить Небо с Землей? И не была ли эта внезапная дерзостная истерика деланной, а выхлопнувшая оговорка — намеренной? Такой же, как случайно оброненная в спешке тетрадь с формулой Бога, прочитав которую, Маша заболела идеей спасти мир. В свое время они слишком недооценили Акнир, посчитав ее истеричной малолеткой. И прошлый опыт подсказывал, если юная ведьма показывает им свою слабость — это означает одно: она пытается от них что-то скрыть.

Или заманить их в ловушку.

«Собрать армию, объединится с царем… К чему она ведет?»

— Насколько я знаю, — сказала Дображанская, и впрямь проштудировавшая за ночь «Историю революции», — в данный момент Николай ІІ в Могилеве, в Ставке Верховного Главнокомандования. 8 марта по нашему стилю царя арестуют. Перевезут в Царское Село, еще куда-то, затем расстреляют…

— Верно мыслите, Катерина Михайловна. Большевики расстреляют помазанника божьего. Снесут ваши церкви. Будут распинать ваших монахов на воротах монастырей. Если бы слепые заранее знали…

«Вот она и сорвалась… Слепые», — подумала Катя.

— Но они не знают, — сказала она.

— Еще одна верная мысль. Люди не знают. Но мы-то знаем! Кто мешает нам рассказать им об этом?

— Кому? — с сомнением спросила Даша.

— Всем. Всем! На то и существует масс-медиа!

— Допустим, — сказала Катя, хотя видела в сем допущении массу огрехов. — Но кто сейчас нам поверит?

— И снова «в десятку». Ведь в сей час царь в безопасности! Все знают, где он. Но если никто не будет знать, где он, если Николая похитят… — Акнир азартно тряхнула поводьями. Но лошади вдруг заупрямились: занервничали, затанцевали.

— Похитят царя? — заинтриговалась лжепоэтесса.

— Всю семью: царя, царицу, цесаревича, великих княжон и их собак впридачу! — Ведьма больно хлестнула коней витым кнутом.

И вздрогнула всем телом.

«Конь станет тобой…»

— Кто их похитит? — Катя вцепилась глазами в Акнир.

Нет, не лошади — нервничала сама юная ведьма! Кони выдали ее. Вовсе не двойка вороных — что-то внутри Акнир сопротивлялось, не желая двигаться дальше.

— Кто их похитит? — нетерпеливо воспроизвела Даша Чуб.

— Мы, — улыбнулась Акнир.

— Мы?!!! — изумилась лжепоэтесса.

Катерина взглянула на мужика, сидевшего на сиденье напротив. Но дезертир, углядевший Бога в облике той, кого мгновенье тому собирался насиловать, смотрел на Катерину Михайловну отрешенно-восторженным взглядом уже не бесноватого — блаженного. И прозвучавшее с ко́зел криминальное предложение похитить царя не произвело на него никакого воздействия.

— То есть ты предлагаешь, — проговорила Дображанская, все еще не теряя надежду, что порядком ослышалась, — похитить всю августейшую семью? Нам? Троим? Как ты это себе представляешь? Мы трое перебиваем охрану и силой увозим семь человек?

— Почему силой? Они поедут по доброй воле. Достаточно вспомнить, куда мы его повезем.

— Куда?

— В Киев — мать городов русских! Где живет мать царя, вдовствующая императрица Мария Федоровна. Царь поедет в Киев к маме, — завершила Акнир. — Дело за малым: уговорить ее заранее передать сыну письмо, предупредив о нашем появлении и оговорив точную дату.

— А я полагаю — за большим, — сказала Катя. — В принципе ее уговорить.

— Да уж. — Ведьма снова тряхнула поводьями, призывая непокорных коней ускорить шаг. — Вы, Катерина Михайловна, предпочли расти вширь, а не вверх. И широты взяли немерено. Однако в высший свет вам пути нет.

— Ну, можно найти способ…

— Не сомневаюсь, способ вы купите. Толку? Вдовствующая императрица все равно будет смотреть на вас на аудиенции сверху вниз.

— Она на любого так будет смотреть. Даже на своего сына царя. Она дама с характером, — аттестовала царицу лжепоэтесса.

— Есть люди и покруче царя, — оповестила их Акнир.

— Кто ж это? — оживилась Изида Киевская, в тайне надеясь услыхать свое имя, — вдруг вдовствующая императрица, бывшая датская принцесса Дагмара, обожает ее стихи.

— А что если Отрок Михаил объявит, что хочет видеть императрицу? — Акнир обернулась.

Катя помолчала, глядя туда, куда убегала нитка дороги. Она поняла, отчего так нервничает шестнадцатилетняя ведьма…

— Так значит, — сказала она, — мы едем к нему. В Дальнюю Пустынь. Ох, и худо ж нам будет…

И из одного того, что рациональная Катя и не подумала опровергать самоуверенное заявленье Акнир, вам, читатель, должно быть понятно, кем был светлый Отрок на Киеве.

Киев богомольный, Город ста церквей Златоглав, издавна любил своих юродивых. Киев знавал их немало…

Киев ценил проживающего в глухой Китаевской пустыни юродивого чудотворца Феофила, к пророческим предсказаньям которого прислушивались даже цари. Киев хранил память о юродивом Иване Босом, жившем некогда под Андреевской церковью. Двухэтажный каменный дом, поместившийся в основании храма, Божий угодник превратил в богадельню для нищих и странников. Незнакомцев, приходивших к нему, юродивый сразу называл по имени, точно угадывая всю их судьбу. Больных — излечивал святою молитвой. Заблудшим помогал наставлениями. И на деньги, что давали за его предсказанья богатые, Иван, ходивший круглый год босиком, ежедневно одевал и кормил пятьсот человек.

Киев лелеял блаженного идиота Федота двенадцатилетнего оракула, чьими устами, произносившими бессвязные слова, с киевлянами говорила сама их судьба. И хотя газеты упрекали мальчонку за то, что его сеансы стоят десять-двадцать рублей серебром, слава ясновидящего идиота росла вместе с ценой… Ибо от века жители Столицы Веры и Столицы Ведьм почитали божьих безумцев и святых людей выше гадалок, спиритов и предсказательниц.

Но Отрок Михаил занял в сердце богомольного Киева место особое, заветное. Никогда еще сердца киевлян не были так едины и нежны, как в любви к этому худенькому мальчику с пустыми глазами…

Начать с того, что никто не ведал кто он и откуда он взялся. Просто однажды, давно, лет пятнадцать, а то и двадцать тому, в ворота монастыря постучался пятилетний ребенок. И те, кто знали, сказывали, будто бы сразу в нем открылись способности невиданные и чудесные.

С тех самых пор Отрока любили все. Дамы, от княгинь до крестьянок, единодушно почитали его ангелом, сошедшим с небес, и вешали картинки с его портретом над кроватками деток, дабы тот защитил их и уберег. Мужчины, от Их Сиятельств до простых мужиков, единодушно почитали его великим пророком, ибо никогда еще сказанное им не было опровергнуто временем. Верующие почитали его божьим посланником, призванным воскресить веру в сердцах усомнившихся и разочаровавшихся. И даже разочаровавшиеся, сомневающиеся во всем нигилисты, атеисты, бунтари, циничные белоподкладочники признавали за ним коли не святость, то исключительную прозорливость и редкостную безгрешность.

Отрок Михаил обитал под Киевом, в Дальней Пустыни, и ни разу не выходил в грешный мир. Отрок Михаил жил в крохотной келье. Отрок не брал денег ни с кого: ни с богатых, ни с бедных — и не видел отличия меж последним нищим и губернатором. И все те, кто, съезжаясь под Киев со всех губерний, жили в Дальней Пустыни месяцами, ожидая встречи с юродивым, все, от нищего до губернатора, ощущали себя в кольце монастыря, как в раю, где нет различий и все равны, и — что самое удивительное! — принимали это, ибо почитали своего светлого Отрока истинно святым.

По Городу ходил удивительный анекдот о том, как сам предводитель дворянства, пробыв в Пустыни четыре недели и так и не дождавшись встречи с Михаилом, сказал: «Раз Отрок не сыскал минуты принять меня, значит, не так и важна моя проблема. Зря я беспокоюсь о пустяках. Займусь-ка лучше делами». Стоило городским газетам пропечатать в канун минувшей зимы: «Отрок Михаил зарыдал, провидев в грядущем, что Дума намеревается принять решение загодя выкопать две сотни могил для бездомных, которые неминуемо замерзнут в мороз»… Все двести могил остались пусты! И по Городу пошел новый рассказ, как, выронив газету из рук, графиня Бобрикинская схватилась за сердце и наказала отдать левый флигель дворца под приют, сказав: «А что если завтра с моим сыном случится беда, а Отрок скажет мне: „Разве сама ты печалилась, когда умирали другие?“» Всю зиму княгини, купчихи, генеральши, мещанки зазывали нищих к огню. Генерал-губернатор немедля распорядился поставить по городу «грелки». Губернаторша устроила благотворительный бал…

Ибо, любя и почитая, Отрока все же боялись! Не признаваясь себе в том, боялись больше, чем всемогущего Господа, так часто остававшегося равнодушным к мольбам о спасении, исцелении, чуде.

По Городу стаями бродили легенды о том, как Отрок предостерег от неминучей беды. Как Отрок излечил смертельно больного — не прикосновением, сказанным на расстоянии словом. Как взглянув на просителя своими странными пустыми глазами, Отрок промолвил: «Не носи за собой этот грех. Тяжек он», — и рассказал человеку самый страшный грех его жизни.

И когда два года тому Михаил отказался принять извозчика Кранова, сказав, что тот из природного зверства замордовал свою лошадь до смерти, в Киеве разразился настоящий скандал. Дума спешно издала указ, запрещающий Петухам «хлестать лошадей слишком уж сильно». У извозчика, уличенного в плохом обхождении с клячей, немедля отбирали лицензию. И многочисленные гости Третьей столицы Империи нередко открывали рты, лицезрея немыслимую картину… Остановившуюся посреди крутого киевского взвоза лошадку кучер ласково манил вверх сладким пряником, в то время как франты в лаковых штиблетах и дамы в шелковых туфельках поспешно выскакивали из экипажа, дабы облегчить той подъем…

— Да, к Отроку императрица непременно пойдет! — восторженно воскликнула Даша. — Да не то, что пойдет — побежит. В ту же секунду помчится!

— А не помчится, — надбавила Катя, — в Киеве, верно, своя революция будет: кто она такая, чтоб Отрока нашего не слушать? Вот, кто истинный царь Юго-Западного края… Мы с Митей обсуждали сей феномен. Отрок Пустынский — воплощение вечной народной мечты о прекрасном и добром царе. И в то же время воплощенье народной веры в божественное и чудесное. Он обо всех печется, всем помогает, все знает, все может. А сам — ангел в домотканой рубашечке. И захочешь к нему придраться, а к чему — не найдешь. В ХХІ веке таких людей больше нет, — подумав, сказала она. — Мы утратили культ святых… У нас вместо них экстрасенсы!

— Скажите мерси Владимиру Ильичу Ленину, — фыркнула ведьма. — Вот вам и вторая причина Октябрьской. Ваша вера ослабла. Ее следовало срочно лечить. Царь не понял этого. А Ленин преотлично все понял: он знал, с кем сражался, объявив войну церкви… И он победил. Киев перестал быть Столицей Веры. Но остался Столицей Ведьм.

«Ради Киева! — зазвучал в Катиной голове взволнованный голос Маши, умоляющей их отменить революцию. — Наши церкви разрушили. Михайловский Златоверхий, Десятинную, Успенскую в Лавре… Полсотни церквей уничтожили в тридцатые годы, как вифлеемских младенцев, за ночь. И тогда, и потом преследовали одну цель: убить Бога. И они убили его! Киев перестал быть Столицей Веры. Ради Бога!..»

«Какой смысл спасать церкви, которые все равно уже построили заново?» — возразила ей тогдашняя Катя.

Лишь сейчас, прожив шестилетье в минувшем, познав много утраченных культов и культур, Катерина Михайловна понимала, о чем говорила им младшая из Киевиц. Михайловский Златоверхий, наскоро построенный в середине 90-х годов на месте девятисотлетнего монастыря, был только картонной декорацией прежнего.

Монастырь невозможно построить к знаменательной дате! Монастырь должен вырасти, как лес, как трава. Монастырь нужно вымолить. Святое место следует выкормить богоугодными делами, житием святых, мыслями, духом сотен поколений. И хоть в конце ХХ — начале ХХІ века в Киеве восстановили десятки церквей, это, увы, не сделало их Город прежним…

— М-да, — покивала своей невидимой собеседнице Катя. — Следует признать, на фоне всеобщего брожения умов Киев нынче — и впрямь истинная Столица православия, как в давнюю давь. Наш Отрок возродил веру у многих. Если он и лицедей, то несказанно талантливый.

— Че-че?!. — Чуб стремительно надула щеки и возмущенно выдохнула. — Ты че верзешь-то? Наш Отрок — настоящий! Он не то, что ихний Распутин… Он — святой! Это все признаю́т! А я вообще точно знаю. Слушайте, что я вам расскажу… Подруга моей подруги Полиньки Зоя к нему ходила. Она проститутка во-още. Ребенок у нее заболел. Воспаление легких здесь, в нашем времени, это конец. Она приехала в Пустынь. А там очередь на тысячу лет вперед: генералы, графья, чиновники — все встречи ждут. Она в отчаянье. Вдруг подходит к ней монах и говорит: «Отрок зовет вас к себе». И ведет ее к Михаилу. И генералы, князья, миллионщики — все ее безмолвно пропускают. Слова никто не сказал. Потому что Отрок — это Отрок! Что он скажет, то и истина. Заходит Зоя к нему в келью, а он ей просто так говорит: «Иди, милая. Будет жить твой ребенок». И все! А глаза у него, она мне рассказывала, пустые-пустые, будто слепой он. А сам на ангела похож — не на человека. Она приезжает домой, а ее сыночек… здоров. А его все врачи смертником считали! Ну че?

— Знаешь, сколько таких рассказов, — не поддалась увещаниям Катя. — Да и не в этом суть. Тут иная проблема: с чего ты взяла, что Михаил императрицу звать будет? — устремила она вопрос на Акнир.

— А мы его попросим, — хохотнула девчонка. Смешок вышел деланным.

Впереди, над побелевшими кронами, уже возвышался главный купол монастырской церкви.

— Нет. Он нас и не примет, — убежденно сказала Катя.

Да так, что обе ее спутницы повернулись к ней и одновременно догадались:

— Ты уже ездила к Отроку?! Ты думала: он скажет, где Машка? А он тебя не принял… — поняла Даша Чуб. — Так это же классно! — сделала неожиданный вывод она.

Но как выяснилось, для госпожи Дображанской он неожиданным не был:

— Только тем и утешаюсь, — призналась она. — Стало быть, никакой беды с Машей нет… не было. Или вовсе не будет. — Катерина Михайловна уперлась взглядом в спину Акнир. — Тут уж одно из двух. Либо Отрок — обманщик. Либо он — точно святой, а ты, милая, нам солгала, — пошла на открытый выпад она.

— И Маша не умрет. И ничего по-настоящему плохого с ней вообще не случится! — поддержала ее лжепоэтка. — Отрок принимает лишь тех, у кого беда настоящая. Это все знают! Все знают: раз Отрок не принял, можешь спокойно ехать домой — само попустит.

Увы, их союзнический выпад был запоздалым. Шестнадцатилетняя ведьма смотрела на неумолимо надвигавшийся купол, и в глазах ее, вмиг разучившихся лгать, зияла одна злая тоска.

— А вы правда считаете, что революция — беда не настоящая? — огрызнулась она. — Отрок же сам ее предсказал еще год тому. Но только мы одни знаем, как его предсказание сбудется. И он увидит, что мы это знаем. Уверена, он нас примет. А вот святой он или так, ясновидец, мы скоро узнаем. Нам для этого вера без надобности.

— О чем ты?.. Слушайте, а землепотрясно вообще-то, что мы к Отроку едем, — обрадовалась авиаторша. — Я к нему в монастырь сто лет собиралась. Просто времени не было…

— Так у тебя просто времени не было?! — внезапно обозлилась Акнир. — Ну, коли так, ты и пойдешь в монастырь Отрока звать!

Однако когда минут пятнадцать спустя коляска, вместившая двух Киевиц и одну юную ведьму, остановилась у ворот в Дальнюю Пустынь, Акнир обратилась вовсе не к Даше:

— Катерина Михайловна, сходите-ка вы, спросите, примет ли он нас? — сказала она после несвойственной ей тягостной паузы.

А Катерина Михайловна, что также было ей крайне несвойственно, даже не попыталась поставить на место девчонку, осмелившуюся отдавать распоряжения госпоже Дображанской.

Для потомственной ведьмы Акнир переступить порог православной обители было все равно, что угодить в подвал инквизиции.

Ведьма не могла войти в церковь!

И единожды познавшая на собственной коже огненную боль этого запрета Даша (даже считая себя не-ведьмой и не-Киевицей шесть лет!) так и не рискнула сунуть нос ни в одну из сотен церквей Златоглава.

Потому в ответ Катерина Михайловна только тягостно вздохнула, улыбнулась блаженному дезертиру и шагнула на землю. Мужик издал мягкий звук, слез с коляски и молча побрел за «пречистой девой». Катя его не заметила…

«Пречистая» и сама была потомственной ведьмой из захудалого рода. Возможно его худоба и позволяла ей одной претерпеть эту муку. За шесть лет «богомолица» посетила две сотни монастырей, и все эти двести посещений были для нее сущей пыткой. Оказавшись на святой земле, Дображанская немедленно ощущала непреодолимую слабость всех членов, удушливую муть, тошноту, липкий пот покрывал ее с головы до пят. И все это вместе отлично характеризовалось одним словом: «невыносимо».

Но все же она могла это вынести.

— А знаешь, я, когда ехать сюда собиралась, об этом деле как-то совсем не подумала… — признала Даша Чуб, провожая Катю встревоженным взглядом.

Их парламентер шла очень медленно — никто и не пытался ее подгонять.

— Думала слегка поразвлечься? — Акнир сидела на ко́злах, ощетинившись, втянув голову в плечи — она напоминала воробушка, который тщится согреться, хоть лютый мороз не оставил ему шансов на спасенье. Ее было почти жалко.

— Ну вроде того… — Даша редко задумывалась, прежде чем сделать. Но нынче делать ей было нечего и: — Я вот подумала: Катя — настоящий герой! Сколько ж раз ее плющило, пока она Машу искала. В одно не въезжаю… Маша ходила в церковь! Я сама это видела. И ей хоть бы хны.

— Это понятно, — сквозь зубы сказала Акнир.

Ничего понятного Чуб тут не углядела и мигом обиделась:

— Тогда объясни. Почему Маша может войти, Катя может, а я — совсем нет? Я что, хуже?

— Нет. Ты — безобразней.

— Чего?!! — Воистину только близость Святой обители и обилие зрителей удержало Изиду от рукоприкладства.

Дальняя Пустынь не зря звалась дальней: еще пятнадцать лет назад мужской монастырь, спрятавшийся вдалеке от Города на окраине леса, был оторванным от цивилизации миром, где обитали диковатые монахи. Но то было пятнадцать лет назад, а сейчас Даша Чуб словно оказалась в Царском саду в часы праздничных гуляний.

Древнюю Пустынь обнимал небольшой городок. Вдоль длинной монастырской стены выстроились в ряд экипажи разных сортов: от лаковых колясок, лихих троек до крестьянских телег. Автомобиль был только один (Даша б и сама не рискнула ехать по бездорожью в такую даль на хлипком современном «моторе»).

Неподалеку от них, сбившись в кружок у костра, стояли извозчики; судя по их непривычно одухотворенным лицам, «Петухи» вели меж собой благочестивую беседу. От ворот монастыря разбегалось множество аккуратных дорожек. По ним неспешно прогуливались мужчины и дамы, семейные пары, бонны с детьми — все румяные, все, как один, благостно-радостные и счастливые. Сиделки с инвалидными колясками вывезли на моцион подозрительно умиротворенных больных, коротающих время в ожидании чудесного исцеления. Все с видимым удовольствием вдыхали морозно-сладкий и чистый монастырский воздух, все то и дело воздевали глаза к небу и золотым куполам и набожно крестились… И общую благочинность пейзажа нарушали лишь двое мальцов, играющих в снежки. Но их веселая резвость только придавала окончательную завершенность картине, и впрямь сильно смахивающей на микроскопический рай на земле.

— Совсем охамела? — шепотом просипела Чуб, честно стараясь сохранить хоть общий абрис всеобщего благолепия.

Лжепоэтесса соскочила с коляски и заглянула в лицо кучерице:

— Скажи спасибо, что мы у обители Отрока. Но я дождусь, пока мы уедем… Безобразна! Я, конечно, не такая, как Катя, но, слава богу…

— А вот Бог тут как раз совсем ни при чем, — на лице шестнадцатилетней ведьмы не дрогнул ни один мускул — похоже, Дашин напор не выдерживал никакой конкуренции с куполом церкви, намертво приковавшим вниманье Акнир. — Прости, я забыла, вы ничему не учились. «Безобразный» — означает без образный. Образ — образ божий. Без — значит, в тебе Бога нет. В тебе воплощен образ нашей Великой Матери. Ты ближе к природе.

— Не въехала, — требовательно сказала Чуб. — Мы все стали Киевицами. Все трое. И все ими остались. Так?

— Так.

— И как только я стала Киевицей, я не смогла войти в церковь. Потому что стала ведьмой. И Катя, и Маша…

— Киевицы — не ведьмы, — Акнир отвечала скрипуче-бесцветно, явно из одной только вежливости. — Вы стоите между светом и тьмой — ведьмами и святыми. И только сама Киевица вправе решать, кому отдать предпочтение. Вы с Катериной совершили свой выбор. Потому ты больше не можешь войти в церковь. А для нее это мучительно.

— Какой такой выбор? Я ничего не выбирала!

— Вы совершили убийство.

Даша дернула головой. В ухо ей угодил холодный снежок. Чуб бросила разъяренный взгляд на игривых мальцов, но вид у тех был весьма виноватый.

— Простите, простите! — к пострадавшей уже неслась миловидная дама в беличьей шубке — наверное, мать. — Ванюша не хотел… Бог мой, Изида Андреевна, вы?! Какая землепотрясная встреча. Я имею удовольствие охреневать от ваших милейших стихов. Умоляю, простите Ванюшеньку… — Дама, вмиг показавшая себя просвещенной поклонницей Дашиного таланта, извинительно улыбнулась.

Чуб про себя матюкнулась. Снежок она была вполне готова простить, но дамочка, вознамерившаяся завести с поэтессой приятную беседу, мешала ей задать новый вопрос. С секунду Даша боролась сама с собой и победила. Но не себя, а как обычно приличия.

— Здрасьте, приехали! Кого мы убили? — спросила Чуб у Акнир.

Дама изменилась в лице и попятилась задом.

— Откуда мне знать, — равнодушно сказала Акнир. — Но раз вы не можете войти в божий храм, вы совершили жертвоприношенье.

Даму сдуло как ветром!

— Не совершили б — могли, — в голосе ведьмы не было ни осужденья, ни интереса — она просто отвечала на Дашин вопрос.

Потому Чуб не вскипела, а честно задумалась:

— Кого ж мы с Катей убили? Разве можно убить, и об этом не знать? Может Катя знает?

Тем временем Катерина Михайловна как раз добрела до ворот монастыря. Привычно нащупала кошелек, поискала глазами нищих, надеясь еще на пару мгновений отсрочить неизбежное. Но нищих тут не было. Катя вспомнила, что в Пустыни запрещено просить милостыню, ибо Отрок сказал: «Там, где есть Бог, не нужно просить…»

По примеру Ивана Босого, открывшего первый в истории Киева приют для бездомных, Пустынь построила обширную богадельню, больницу и странноприимницу, где бесприютных согревали, одевали, лечили, кормили. И приготовленьем еды и припарок занимались отнюдь не монахи, а высокородные дамы, коих длительное пребывание в монастыре неизменно настраивало на богоугодный лад. Многим утратившим работу и кров власть имущие богомольцы монастыря находили приличный заработок, немощных, стариков и старух пристраивали в приюты. Но тех, кто, получая все необходимое, все же пытался клянчить деньги у именитых гостей здесь не привечали.

Сейчас Катя жалела об этом…

Она обреченно обернулась. Слегка приподняла левую бровь, увидав, что блаженный дезертир забыл про нее: упав на колени, солдат истово молился Пречистой Деве, икона которой висела под козырьком над воротами. Истинная Божья Матерь затмила своей красотой невероятную Катю…

Катя с облегченьем вздохнула. Сжала волю в кулак, сделала последний, не омраченный рвотными позывами вдох и приготовилась к худшему… Как вдруг навстречу ей из ворот шагнул высокий и худой монах со взъерошенной бородой.

— Екатерина Михайловна? — сказал он, отчего-то сразу признав ее. — Отрок Михаил наказал вам снять нумер в гостинице, — указал он на поместившееся за пределами монастыря длинное трехэтажное здание, лишенное каких-либо архитектурных излишеств. — Он придет к вам сам. Ждите.

Монах посмотрел на Катю прямым, не знавшим стеснения взглядом, и на лице его, не способном отразить изумительность ее мирской красоты, был пропечатан один недружелюбный интерес.

— Не было еще такого, чтобы Отрок сам выходил, — не сдержался он все же. — С чего это вам такое особенное уважение?

— Оттого что он милосерден, — убежденно сказала Катя. — А сколько ждать-то?

— Сколько надобно будет, — последовал суровый ответ.

— Так мы здесь и месяц проторчать можем, — заметила Чуб, оглядывая чересчур аскетичный номер монастырского отеля.

Три узкие койки, два стула да стол и беленые стены — вот и вся роскошь.

Катя поглядела в окно, на спеленатый снегом примонастырский город. То там, то тут виднелись черные рясы монахов и послушников, деловито снующих от здания к зданию. В независимости от времени года здесь проживало несколько сотен приезжих, вместить коих сам монастырь давно уж не мог. И идя навстречу паломникам, иные из коих, проявляя дивное терпение, поджидали приема и год, а то и несколько лет, настоятель наказал построить рядом с лесом большую гостиницу, гараж, школу, лавчонки и трапезные, но и обстановка, и еда, и обучение в них были по-монастырски суровыми. О том знали все…

Говорили, что известный купец Федор Путикин обещал пожертвовать монастырю сто тысяч рублей, если монахи позволят ему открыть рядом с Пустынью ресторан и отель в европейском стиле. Но отец-настоятель не купился на золотые посулы. Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не лезь. Хочешь жить здесь — живи, но живи, как монах.

Даша не хотела ни того, ни другого.

— А может два месяца, три! — окончательно прониклась ужасной перспективой она.

— Может, и три, — бесцветно сказала Акнир. — Какая разница? Главное, Отрок сказал, что он примет нас. А раз сказал, так и будет. Остальное — неважно. — Девчонка, поеживаясь, села на койку, точно боялась: та ударит ее электрическим током. Обняла себя руками за плечи, покосилась на раззолоченный куполами пейзаж — было видно, что ее беспокоит вовсе не сколько, а где.

— Но через три месяца вдовствующую императрицу вывезут в Крым, — заметила Катя.

— А вот и нет, — Акнир попыталась усмехнуться — не вышло. — Вы снова забыли, что вы — Киевицы, и время в нашем распоряжении. Сейчас 1 декабря 1916 года. Я перенесла нас назад…

Катерина припомнила щелчок ведьминых пальцев — точно так же коротким щелчком умела переводить время и Маша. Их принял прошлый год. Снег не настиг их в пути — они поймали снег, порошивший землю три месяца тому.

— Что ж, это меняет дело.

— Все равно не представляю, как мы месяцы тут будем сидеть. — Даша, отличавшаяся незавидной нетерпеливостью, старательно попыталась себе это представить — и не измыслила ничего симпатичного. — Мы ж возненавидим друг друга на третьем часу! А на четвертом — поубиваем. Чем еще тут можно развлечься? Мы даже в церковь не можем сходить. О, кстати! — нащупала развлекательную тему она. — Кать, ты случайно не знаешь, кого мы убили? Ну, ты и я…

— Мы с тобой многим зло причинили, — дернула ртом Катерина. — Взять хоть ту же Анну Ахматову, чьи стихи ты украла…

— Кто б говорил? — подбоченилась Чуб, всегда предпочитавшая добрую ссору худому миру. Развлечение полностью обрисовалось: — Разупрекалась! А сама-то ты у скольких доход увела? Вспомни Гинсбурга, который самый высокий в Империи дом на Николаевской построил! Ты ж его чуть не разорила. Он, правда, крепкий мужик оказался. Оклемался и построил дом еще выше. Где только бабки взял?..

— Я дала, — глухо сказала Катя.

— Ты? — Дашины руки удивленно опали. — Знаешь, Катя, а ты сильно изменилась, — прищурилась она.

— Нет. — Катерина приложила ладонь к еле теплой изразцовой печи. — Просто… Не знаю, как сказать. Слова подобрать не могу. Когда Маша пропала, у меня словно душу украли. Все есть, любовь, богатство. А души нет, пустота. Все! Довольно финтить! Говори, отчего Маша должна погибнуть? — рявкнула она внезапно и грозно, поворачиваясь к ведьме.

— Скажу, когда вы согласитесь. — Девчонка, скрючившись, сидела на койке с видом человека, испытывающего ноющую резь в животе. Но во взоре ее было непреклонное, полное равнодушие к Катиной душе.

И сейчас Катерина ей верила.

— Хорошо, — произнесла Дображанская, вглядываясь в хрупкое девичье не прикрытое маской лицо. — Тогда хватит канитель разводить. Положим, мы сговоримся с Отроком, а он уговорит императрицу. Положим, царь доверит нам свою жизнь. Предположим даже, каким-то немыслимым чудом нам удастся увезти из-под охраны семь человек, включая Николая ІІ…

— Слушайте, а он очень хорошенький! — вскликнула Чуб.

— Кто, Николай? — сбилась Катя.

— Отрок! Смотрите! Ну просто пусечка-бусечка!

Даша успела сыскать себе новую развлекаловку: забытую кем-то из постояльцев дешевую картинку с изображением Отрока Пустынского.

Лицо Михаила на изображении было тонким, по-иконописному суровым и отрешенным от мира, и называть его «пусечкой» было так же нелепо, как называть «бусечкой» Владимирский собор.

— Нет, красавец какой! — восторгнулась Чуб.

— Изволь не посвящать нас в свои настроения! — Катины губы сжались в тонкую линию. — Итак, предположим, весь твой неосуществимый план удался. Что дальше? — Катерина воззрилась на ведьму.

— Дальше просто… — тяжесть, которую доставлял ей монастырь, явно не оставила той сил на витиеватое ерничество. — Царская семья исчезает. На следующий день масс-медиа заявляют, что царя, царицу и их детей похитили, чтобы убить их. И намекает, что это дело рук Временного правительства. Господина Керенского и компании.

— А интересно, с ним можно заниматься сексом? — подала голос Чуб.

— С Керенским? — повторила ведьма.

— Да не, с Отроком. Ведь он не монах? Значит, по логике, ему можно трахаться.

— При чем тут Временное правительство? — обрушила Катерина свой гнев на Акнир. — Мотивация сильно хромает, но рассказывай дальше. Что мы получим?

— Армию, — ответила ведьма. — Армия признала новую власть. Но царские офицеры, генералы, полковники не смогут признать цареубийц.

— Они не поднимут бунт, — покачала головой Катерина.

— Поднимут. Если мы предоставим им Идею.

— Так в чем же Идея?

— Идея в том, чтобы спасти царя.

— Которого похитили мы? — Даша сочла нужным отвлечься от созерцания Отрока. — А как они его будут от нас спасать? Слушайте, а вы случайно не знаете, сколько вообще Отроку лет? Если пятнадцать лет назад он был ребенком, сейчас ему лет двадцать. Или двадцать пять, как и мне…

— Тебе не двадцать пять! — цыкнула Катя.

— Но ведь мы не из этого времени. И нам всегда будет столько, сколько было в нашем времени. Мы никогда не состаримся, не умрем. И мне всегда будет двадцать пять. Значит, мне двадцать пять… По-моему, я в него влюбилась!

Черты Катерины Дображанской помертвели, ноздри раздулись. Край сознанья отметил: Даша права лишь в одном — убивать друг друга они начнут прямо здесь и сейчас.

— Да не дергайся ты, Кать, я все слышу, — лжепоэтесса подняла на Дображанскую не знающий стеснения взгляд. — Просто у вас все равно ничего не получится. У меня есть другое предложенье. Я серьезно… — Даша впрямь сделалась очень серьезной, даже отложила картинку. — Раз Первая мировая война — первая причина Октябрьской, черт с ней со второй… Мы должны воевать! Вы знаете, если бы Киевица защищала свой Город, революция не коснулась бы его. А мы — Киевицы. Мы все можем. И у меня такой самолет! «Илья Муромец». Скоро сварганят. Как только опробую — сразу на фронт. А че… Мой дедушка Чуб немцев бил, и я буду! Тем паче меня убить нельзя. Жаль самолет можно… ну, сбить. Но я и на метле могу! О чем я? Да, главное забыла… Вашего Николая ІІ никто не будет спасать! Люди не любят царя. Некоторые во-още ненавидят. Вы хоть въехали, что никто вообще не расстроился, когда он с трона умелся?

— Знаешь, — Катерина Михайловна помолчала, примеривая эту мысль на себя (сейчас она была как раз впору), — если бы тебя, Даша, публично объявили мошенницей за твои махинации с чужими стихами, я б тоже не сильно расстроилась.

— Что, правда?! — расстроилась Чуб.

— Уж поверь, — сухо скривилась госпожа Дображанская. — Но если бы за эти самые стихи тебя приговорили б к расстрелу, а заодно твоего мужа, горничную и твоих малых детей, я бы немедленно бросила все и бросилась спасать тебя.

— Правда? — обрадовалась лжепоэтесса.

— Моментально, — заверила ее Катерина. — Потому что ты — наша Даша. Это во-первых. А во-вторых, расстрел за стихи — это уже не абсурд, а тупое зверство. Но самое прискорбное то, что ты совершенно права. А в твоих рассуждениях, — обратилась она к ведьме, — зияет большая дыра. Возможно, армия и пошла бы спасать царя. И я б Дашу спасла… Но провозглашать ее царицей я б точно не стала. Я слишком знаю ее. И мое отношение к ней изменится лишь на тот срок, пока я боюсь за ее жизнь. А Николая и верно не любят. Презирают. Он у всех как бельмо на глазу. Спасут его… Но возвращать ему власть не станет никто. Выходит, трон снова пуст. Снова ничей. И каждый, кто слишком много о себе понимает, захочет его захватить… Ну а дальше-то что?

Но ответить Акнир не успела, ибо дальше было вот что.

Двери открылись, и знакомый бородатый монах сказал им:

— Отрок ждет вас.

— Ой, мамочки! Как я выгляжу? — Чуб лихорадочно высыпала на кровать содержимое ридикюля. Сунула назад револьвер, отбила устрашающий взгляд монаха, полила себя духами из флакона-мотоциклетки, схватила расческу и золоченую пудреницу и засеменила вслед за всеми.

Чернец повел их по длинному узкому коридору, после — по лестнице, еще более узкой, с высокими, неудобно-крутыми ступенями.

— Послушайте, — засуетилась Чуб, на ходу взбивая расческой свои белые волосы. — А Отрок Михаил — не монах?

— Не монах, — отрезал их провожатый.

— А он может…

— Молчи, Дарья! — быстро прихлопнула следующий — крамольный — вопрос Катерина.

Чуб презрительно хмыкнула, послюнявила палец и принялась накручивать на него височные локоны. Лестница привела их на верхний этаж, длинный, как кишка, коридор вывел к полукруглой двери. Даша торопливо накрахмалила щеки и нос, щелкнула золоченой крышкой и сделала улыбающееся лицо. Инок молча открыл перед ними дверь. За ней обнаружилась крохотная комната, вместившая дощатый стол и длинную скамью вдоль стены.

Отрок стоял к ним спиной у иконы и молился — невысокий, худой, аж прозрачный, в простой белой рубахе и послушнической шапочке. Дверь за их спинами со скрипом закрылась. Михаил обернулся. И первое, что пришло Даше в голову:

«Он совсем не похож на свой портрет…»

Бледное, лишенное эмоций лицо. Ясные золотые брови. Глаза, наполненные беспредельною пустотой — Отрок не был слепым. Люди рассказывали, что он просто грешный мир видеть не хочет. Оттого и взгляд у него такой.

— Господи, Маша…

Дображанская вдруг согнулась и, содрогаясь всем телом, хрипло зарыдала:

— Как же ты могла… как могла… Я за правило себе положила каждый месяц женский монастырь посещать. До самой Сибири дошла, так измаялась… страх. Вот уж не думала, что искать тебя нужно в мужском.

И только тогда Даша Чуб разглядела в этом бесполом, безжизненном, золотобровом лице остатки Машиного лица.

— Но этого быть не может… Ты знала?! — развернулась она к Акнир.

Нет, судя по перевернутой физиономии ведьмы, она не знала, не могла и предположить. Она пятилась, открыв обмякший рот. И во взгляде ее чернел такой лютый ужас, словно, заглянув в келью к святому, она обнаружила там адское чудище.

— Жива… Жива… — плакала Катя. — Господи, спасибо тебе!

— Но как же… как же… — спросила Даша. — Маленький мальчик… пятнадцать лет назад. Это ж все знают!

— Обо мне и не такое рассказывают, — Отрок (их Маша?) выставил вперед ладонь. — Тише, Катюша, не плачь. Я знаю, зачем вы приехали. Я приду к вам через два дня. Раньше не в силах. Куда, говорите.

— Ко мне нельзя, — всхлипнула Катя.

— Малоподвальная, дом 13, — придушенно сказала Акнир.

И Чуб вдруг узнала Машу…

В мгновение ока сквозь зимнюю бесприютную пустоту ее глаз прорвался огонь: беспокойство, любовь, страх, интерес — все то, что было их Машей.

— МалоПровальная, 13 — повторила она так, словно этот адрес ей был отлично знаком. — Вот значит как…

март 1917-го

Дверь ангара была приоткрыта. Саня осторожно заглянул и обмер от восторга…

Прямо напротив него стояла диковинная машина. Так близко он видел ее первый раз. Сейчас, вблизи, аэроплан «Илья Муромец» показался ему невозможно огромным. Одно крыло — размером с мост через речушку Козюльку, в которой он купался прошлым летом. На носу — громаднейшее застекленное окно, вдвое больше, чем окна их квартиры. Настоящий воздушный дом!

Однако отнюдь не желание полюбоваться новейшей моделью «Ильи» привело тринадцатилетнего гимназиста сюда…

Зимняя история не давала покоя!

Друг Сани, Коля Карлютов, попросту высмеял его. И даже Оленька Спичкина, охотно верившая в любую чепуху, обозвала его глупым обманщиком. Да Саня и сам уж не понимал: верить ему или нет в увиденное однажды…

«Но не приснилось же мне, в самом деле!»

В тот миг, когда вдовствующая императрица скрылась в дверях крохотного одноэтажного дома напротив, Саня не утерпел, сорвал с вешалки гимназическую шинель, выскочил на улицу, сделал порядочный крюк и уткнулся в знакомый дощатый забор, скрывавший маленький садик. Осенью на его ветвях громоздились отменные яблоки, воровать которые можно было беспрепятственно — дом № 13 казался заброшенным и нежилым. Сейчас сад утопал в мягком снегу.

Высоко поднимая ноги, не одобряя излишнее гостеприимство своей правой — дырявой — подошвы, мгновенно впускающей внутрь жидкий холод, Саня подобрался к окну…

Никого (если не считать громадного черного кота, спавшего на диване в гостиной). Мальчик переместился к другому окну — никого. Комната, сама по себе заслуживающая отдельного разъяснения, уставленная непонятными приборами, ретортами, склянками, была совершенно безлюдной. Третье окно показало гимназисту пустую спаленку. Четвертое — маленькую грязноватую кухню. И в кухне опять ни души. Что было ничуть не удивительно. Чего прикажете делать на кухне матери царя, прославленной авиатриссе и первейшей на Киеве раскрасавице?

Удивительным было другое.

Присев на корточки, Саня наскоро — пальцем — начертил на снегу план дома. Гостиная, чудной кабинет, небольшая спаленка, кухня… Выходило, вдовствующая императрица, героическая летчица и красавица Катерина Михайловна топчутся сейчас вместе в прихожей: никаких иных помещений, окромя чердака, в доме и нет. Гимназист еще раз оббежал вокруг здания, заглядывая в окна. Подошел к входной двери, прислушался — тихо. Окончательно осмелев от непонятности происходящего, Саня взялся за дверную ручку и толкнул дверь — она подалась.

Дом был пуст, он ощутил это сразу. Но не поверил. Он крался по коридору от комнаты к комнате, быстро засовывая голову в двери, ожидая услышать возмущенные женские возгласы, готовясь к худшему и почти желая этого худшего, но понятного, перечеркивающего совершенно невозможное.

В доме не было ни одного человека! А значит, он либо сошел с ума, либо…

«Может, они все же на чердаке? Или в подвале? И там, в подвале, царская сокровищница! Или еще чего-то почище…» — от этой захватывающей мысли Саня совершенно растерял осторожность. Тут-то на гимназиста и набросился кот.

Издав воинственный возглас, огромадный черный котяра выскочил из-за угла, в два прыжка перенесся с ковра на комод, с комода на шкаф и, растопырив когти, упал на незваного визитера. Спасибо, в глаз не попал. С ужасающим ревом Саня выбежал во двор, прижимая горячую от крови ладонь к изрезанной щеке…

И замер как вкопанный.

Ни аэросаней авиатриссы Изиды, ни щегольского «мотора» госпожи Дображанской, ни коляски вдовствующей императрицы на улице не было.

С тех пор гимназист утратил покой.

Ни в охраняемый сатанинским котом 13-й дом, куда вошли да не вышли три знаменитые дамы, ни в заговор между императрицей, красавицей и авиатрессой-поэтессой, ни тем паче в подвал с царской сокровищницей и подземным ходом, воспользовавшись коим, пришедшие поднялись наружу где-то в другом конце города — никто не поверил.

То есть в дом и кота, изодравшего Сане лицо, охотно верили все. А вот все остальное Карлютов обругал «возмутительной глупенью».

«Ты-то сам своими глазами хоть раз вдовствующую императрицу видел? Или только на фотопортретах в газетах? Она и на описание твое не похожа…» — срезал товарища он.

И соврал, подло соврал!

Три дня в нервическом беспокойств е Саня караулил цариц у у лазарета ее августейшей дочери Ольги Александровны. И целых два раза лицезрел Ее Высочество великую княгиню Ольгу, родную сестру царя, работавшую простой сестрой милосердия в оборудованном на ее же средства главном госпитале Киева.

Точнее, если излагать по порядку, вначале он ее узрел, а уж после узнал, кто она.

Это вот как случилось…

Саня как раз крутился неподалеку от остробородого доктора, энергично командующего разгрузкой фургона с дровами, и размышлял: как бы половчее вопрос повернуть, чтоб, не вызвав ненужных подозрений спросить его о вдовствующей императрице: часто ли она сюда хаживает? Тут Саню и окликнул немолодой темноглазый солдат.

— Кого высматриваешь, паныч? — он тяжело опирался на деревянный костыль, его левая нога, вся в бинтах, неприятно пахла лекарствами. — Отца ищешь? — предположил раненый.

Гимназист отрицательно мотнул головой:

— Убили его. Еще в японскую…

— А-а… — понимающе протянул солдат. — А знаешь кто это? — указал он на непритязательного вида сестру милосердия. Накинув на плечи убогую шубейку, прикрыв утомленные веки, она стояла на крыльце и жадно вдыхала свежий морозный воздух. — Сестрица царя нашего… Единокровная. Веришь?

Саня возмущенно посмотрел на солдата. Маленький он, что ли, чтоб так над ним насмехаться?

— Шутить изволите? — нахохлившись, произнес гимназист. — Ее Императорское Высочество — по-пе-чи-тель-ни-ца вашего лазарета, — надменно выговорил он по слогам. — А эта…

— Я и сам поначалу не верил, — удовлетворенно кивнул солдат. — Месяц в жару пролежал. Мне доктора́ ногу оттяпать хотели. Она не дала. Вы́ходила, с того света вернула, а я все поверить не мог… Где это видано, чтобы царская сестра за мужиками в палатах блевотину и кровь подтирала? Только когда царь-батюшка наш сам к ней в гости пожаловал, только тогда и уверовал… — Солдат сунул в рот самокрутку, чиркнул спичкой. Посмотрел с высоты своего немалого роста на притихшего мальчика и явно остался доволен произведенным впечатлением. — У нас в палате один пацаненок лежал, — начал он, более ни о чем Саню не спрашивая — очень уж ему хотелось рассказать панычу про удивительную царскую сестру (промеж собой раненые ее, наверное, сто раз обсудили). — Все знали, что он смертник. Дезертир, его для того и выхаживали, чтоб жизни лишить. Два часовых при нем состояли. Но она, милая, его жалела, жалела… — Покрытый седой щетиной подбородок солдата качнулся в сторону милосердной сестрицы. — Как вдруг, не так давно это было, заходит к нам в палату сам государь. Вот тебе крест, прямо как с портрета сошел: в мундире, с бородой и при сабле. И она рядом с ним… Идут они в угол, где смертник лежал, и царь пытает его: отчего же ты, братец, с фронта сбежал? Тот отвечает: начальники мне боеприпасов не дали, стрелять было нечем, вот я и испужался, побег… Так на войне часто бывает, — прибавил солдат. — Царь-батюшка помолчал немножко. Мы все на койках привстали — ждем, что ж он скажет. А он говорит: свободен ты, не твоя то вина. Смертник с койки вскочил, рухнул в ноги царю, зарыдал… А она рядом стоит и тоже плачет. Видно она брата за него и просила. Святая душа, истинно тебе говорю!

Обрамленное белым платком лицо царской сестры было уставшим, но таким тихим и кротким, что Саня влюбился в нее в тот же миг, как служивый окончил рассказ. А в следующий миг она и исчезла: открыла глаза, улыбнулась слабому зимнему солнцу и вошла в лазарет.

Потом уже солдат досказал, что у нежной княжны имеется муж, да не первый, а второй. Но царь благословил любовь сестры и позволил ей обвенчаться в Киеве с предметом ее истинных чувств, офицером лейб-гвардии Кирасирского полка. Аккурат неделю тому свадьбу в лазарете гуляли.

— А ночью она не к мужу пошла, а к нам в палату — на дежурство. Истинно тебе говорю, сестра родная так бы за тобой не ходила, как она за нами ходит.

Третий раз Саня увидел великую княгиню в Мариинском саду — она, наверное, в гости к маменьке шла. Но то уже другая история.

Последующую неделю по окончании занятий в гимназии Саня шел в надднепровский сад, где стоял Мариинский дворец и жила вдовствующая императрица.

Сразу нужно было туда идти! Все знали, что, поселившись в Киеве, царица-мать воспротивилась решенью закрыть дворцовую часть парка, ставшего ее излюбленным местом прогулок. Согласно изволенью императрицы, по дорожкам наилюбимейшего киевлянами бесплатного сада был вправе прогуляться любой. И многие делали это намеренно, желая повстречать на одной из аллей мать царя, поклониться ей и увидеть в ответ любезную улыбку. И то была сущая правда!

В канун святого Николая Саня приметил на очищенной от снега тропинке стройную не по годам фигуру царицы. Он узнал ее сразу — длинноротая, с пронзительным взглядом из-под широких бровей — она была в точности такой, какой он помнил ее. Мария Федоровна гуляла по саду одна. Мать царя и по Киеву разъезжала одна, без свиты, воспрещая охранникам генерал-губернатора сопровождать ее. (Так что ж тогда дивного в том, что вдовствующая императрица самолично приехала в 13-й дом?)

И все же там, в Царском саду, Сане стало жалко ее — одинокую, старую. К тому времени он разузнал о ней многое — и от тетки, и от Карлютова, и от солдата (его Ефимом Петровичем звали, Саня после к нему еще приходил — тот про войну интересно рассказывал).

Царицу, избравшую своим обиталищем Святой Город, в Городе очень любили, но еще больше горожане любили почесать про нее языки…

Сказывали, например, что Мария Федоровна обожает пожарных. И часто приказывает поднять над царским дворцом белый флаг.[2] Бравые герои в сверкающих касках мчатся спасать матушку-императрицу. А она, рада-радешенька. Улыбается — мол, тревога учебная — и одаривает каждого целковым; и среди киевских пожарных частей будто бы даже установлено дежурство — чья очередь нынче «царицу спасать».

Еще говорили, что, посещая лазареты и госпитали, Государыня любит подолгу беседовать с ранеными — да не с офицерами, а с простыми солдатами — и расспрашивать их об истинном положении дел на войне. (Они-то Марии Федоровне ни в жизнь не солгут! Взять того же Ефима: он Сане такие фронтовые страсти поведал, какие ни в одной газете не сыщешь).

Еще говорили, что проведать милую матушку и драгоценную сестру в Киев нередко приезжают и царь Николай, и его сын цесаревич. А вот жена царя — очень редко. И помимо любви к Святому Городу над Днепром, решению вдовствующей императрицы перебраться сюда способствовали обстоятельства прямо противоположного свойства: раздоры с нелюбимой невесткой, настоящей царицей Александрой Федоровной.

Впрочем, жену Николая ІІ — «проклятую немку» — не любил никто. Империя воевала с немцами. И Карлютов еще год назад уверял друга, что царица — немецкая шпионка и спит с мужиком. И в подтвержденье своих слов показывал Сане украденную у отца похабную картинку — на ней клятый Гришка Распутин грязно обнимал императрицу, а четыре дочки царя танцевали канкан.

Да и вообще, в стране творилось черт знает что. Город переполняли раненые. Продукты пропали. Спекулянты сдирали за мешок картошки аж 20 рублей. И тетка прапорщица вдруг начала привечать дальнего родственника, крестьянина Пузикова, именуемого ранее не иначе как «олух еловый» и «седьмая вода на киселе». Отныне он приезжал в их дом запросто, на правах дорогого и долгожданного гостя, привозил провизию (картошку и сало), подолгу пил чай, разглагольствовал о жизни, учил гимназиста подзатыльниками и грозился выпороть его за непослушанье вожжами… Рождество в декабре почти не праздновали, ставить елку запретил Священный синод, объявив ее «вражеской немецкой затеей», на поздравительных открытках изображали замерзающих в снегу безногих солдат, в помощь которым был выпущен этот благотворительный тираж. Карлютов объявил, что он тайный революционер, и когда в январе их одноклассник умер от скарлатины, устроил после его похорон митинг и провозгласил усопшего «павшим в борьбе».

Но лежа ночами на сундуке, служившем ему заместо кровати, слушая, как за стеной, заунывно причитая, тетка Авдотья бьет бесконечные поклоны, умоляя святого Отрока Пустынского защитить ее «с сиротой», Саня думал не о революции и не о царице-шпионке, и не о своем погибшем на фронте отце, а о диковинном доме № 13, о трех дамах. И особенно о царской матери, ее нежнолицей дочери Ольге… и загадочной красавице Кате.

Узреть невозможную красавицу юноше больше не довелось. Святки он провел у ее Химерного дома. Преотлично провел время! У подъезда госпожи Дображанской ежедневно собирался своеобразный клуб почитателей ее красоты. Все знали друг друга в лицо, одни враждовали меж собой, иные — приятельствовали. Саня сошелся там с одним студентом — тот, как и все, был влюблен в Екатерину Михайловну, величал ее своей «Прекрасной Дамой» и «женщиной на ять», а на занятия, кажется, вообще не ходил — только глядел в ее окна. Он-то и сказал гимназисту, что увидеть красавицу иначе, чем на фото в газетах, невозможно никак. Окна ее кабинета обычно занавешены шторами. Химерный дворец висит на обрыве — с противоположной стороны к нему не подобраться. А парадным входом пользуются одни визитеры. Сама хозяйка выезжает и въезжает в авто со двора. А автомобилей у нее ровно тринадцать.

Но до тринадцати Саня досчитать не успел. В понедельник из украшенной слоновьими мордами арки во двор появился «Роллс-Ройс» «Серебряный Призрак» с бесшумным мотором. Во вторник госпожа Дображанская изволила выехать на авто льежской фирмы «Наган» (известной Сане благодаря револьверу, принятому на вооружение их армией). Третьего дня — на белоснежном «Мерседесе». Углядеть ее в закрытом автомобиле с затемненными стеклами гимназист не поспел ни разу. Зато сам автомобиль узнал, четвертый по счету, бельгийскую «Минерву». И студент поведал Сане, что, согласно специальному заказу г-жи Дображанской, салон этого авто оригинальной конструкции обустроен как микроскопический кабинет. Во всем Киеве такой редкий «мотор» только один!

«Ну и как бы я признал его, кабы раньше не видел? — победительно помыслил Саня. — Значит, не примерещилось мне! Екатерина Михайловна была там. И императрица была…»

Теперь был черед пилотессы-поэтессы.

Следить за последней оказалось особенно интересно.

Что ни день — новый экстравагантный наряд. Что ни день — новый кунштюк, почище чем представление в цирке — еще и билет приобретать не надо. То Изида отправится на каток и устроит там настоящее представление. То поедет на роллах кататься. То… бог ее знает куда. Само собой, Саня не всегда за ней поспевал — чаще смотрел, как с изумительной скоростью аэросани Изиды исчезают за поворотом.

Но очень скоро разобрался в ее обыкновениях. Вывел не хуже Ната Пинкертона: определить куда она едет легко!..

Если в шальварах и на самоходных санях, то «звездить». (Изида в интервью это так называла. Тут нужно вдохнуть побольше воздуха и бежать со всех ног — догонишь, увидишь натуральный спектакль).

Если в шубе до пят, мужском фраке и на мотоциклетке, то «круто пиарить». (Стихи декламировать или на встречу с репортерами. Можно идти домой. Во-первых, за юркой мотоциклеткой все одно не угнаться. А во-вторых, увольте от таких развлечений).

Раз «Нат Пинкертон» все же постановил себе послушать ее. Ну и услышал…

Это еще самое интересное было. «А Екатерина Михайловна души́т подвязки? — замыслился Саня. — А Ольга? И для чего их душить?» (Понял. Представил. Покрылся краской). А все остальное… Тоска зеленая! Немудрено, что на выступление Изиды в богемном кафе собрались одни только дамы. Зачем только героическая авиатрисса тратит время на такое пустое занятие?

Но следовало признать: подобными глупостями Изида занималась не часто. А все самое интересное случалось тогда, когда на поэтессе были потертые ботинки, пиджак из рыжей кожи и белый летчицкий шарф.

Обычно в такие дни она без всяких фанаберий забиралась в автомобиль «Руссо-Балт» (Изида называла его «наш национальный продукт», неустанно восхваляла его способность ездить по самым ужасным национальным дорогам и напоминала: в 10-м году наш «Руссо-Балт» заехал аж на Везувий!). А Саня никуда не бежал. Знал, где ее искать. На окраине города. Там Изида построила личный аэродром. Там, в огромном ангаре, под присмотром мастеров, столяров, механиков-мотористов проживали двадцать ее аэропланов. И там-то, по мнению Сани, происходило все самое захватывающее и замечательное.

Какой там цирк, акробаты, канатные плясуньи! На Татьяну Крещенскую Саня чуть не помер со страху! Вообразил, что авиатрисса вознамерилась покончить с собой. Едва ее аэроплан, управляемый неизвестным пилотом, поднялся в воздух, Изида выбралась на крыло и как сиганет вниз…

Падала она, правда, на удивление медленно, и над головой у нее повисло нечто наподобие белого купола, к которому самоубийца была привязана тонкими веревочками. Благодаря матерчатому куполу она и не разбилась — плавно опустилась на землю, не удержалась на ногах, упала, купол накрыл ее. Изида резво вскочила, высвободилась из пут и заорала так, что ее услышал и Саня, прятавшийся на дальних трибунах.

— Вот паскуда, на всю корону больная! Как он мог запретить парашют?! Вчера еще три пилота погибли… Да если б не эта сволочь штабная, Петька, может быть, жив остался!

Позже, на Аксинью Полузимницу, Изида устроила по случаю своих именин в ангаре пирушку для избранной компании. Саня померз немного, поглядел на настоящих военлетов — военных летчиков. Послушал, как те распевают куплеты, поздравляя прославленную авиатриссу с Днем Ангела, поломал себе голову: «Что ж это за святая Изида такая? Или Изиду на деле Аксиньей зовут?» Немного поколебался, не подойти ли к ангару, где шло торжество, но не рискнул и совсем собрался уходить, как выяснилось: именины — просто предлог продемонстрировать трюк с матерчатым куполом.

— Сколько наших погибло! — принялась митинговать пилотесса, приземлившись на поле. — Из-за чего? Из-за того что у князя Сандро, заведующего авиацией, воспаление мозга. Какой нормальный человек мог ляпнуть такое: «Парашют вообще в авиации — вещь вредная!». Он, видите ли, боялся, что при малейшей неисправности самолета мы, летчики, будем прыгать вниз и бросать казенное имущество! Да за кого он нас держит?! За трусов, за дезертиров?! Сколько наших разбилось, покалечилось, сгорело живьем! Петя Нестеров, который первую в мире «мертвую петлю» совершил, который первым в истории мировой авиации пошел на таран вражеского самолета и сбил его… Он же не хотел погибать! Он надеялся выжить. Он был бы жив, если б у него был парашют! Он всего семь боевых вылетов сделать успел. Он семьсот семьдесят семь вылетов сделал бы…

«Нестеров?»

Перед глазами гимназиста возникла туманная от слез картинка. Гроб «короля русской авиации» плывет через Киев. На Аскольдовой могиле собралось сто тысяч киевлян. Саня плачет (он тогда еще маленький был), да и все равно в такой толпе никто не увидит.

Вот кого Изида, выходит, Петькой звала… Саня слыхал, в свое время она водила с ним близкую дружбу. И едва не заплакал снова, — так жалко стало ему погибшего на войне героя, так душно от ненависти к великому князю, сгубившему самого бесстрашного русского летчика.

Да и не ему одному. Всех от ее слов пробрало. Кричать и возмущаться Изида была мастерица. Аэродром накрыли возмущенные возгласы.

— Клянусь, — неистовствовала авиатрисса, — я сама для нас парашютов нашью. У меня бабок хватит! И либо вы все меня слушаете, либо завтра меня арестуют. Потому что я пойду и публично плюну великому князю Сандро прямо в морду! Благо идти недалеко…

Идти впрямь было недалече. Генерал-инспектор авиации и воздухоплавания великий князь Александр Михайлович, законный супруг второй сестры царя, великой княжны Ксении, обитал в Киеве и часто ходил на завтрак к теще в царский дворец. И Саня уж было решил, что завтра опять прогуляет занятья в гимназии, чтоб посмотреть, как Изида будет плевать князю в морду… Но не довелось — все не все, а Изиду послушались. Впоследствии Саня видел не раз, как летчики приходят сюда, чтоб принять парашют и совершить тренировочный прыжок.

А громокипящая пилотесса тем временем окончательно заняла все Санины мысли — в сравнении с ней даже анекдот с 13-м домом отошел на задний план. Теперь авиатрисса готовила новый смертельный трюк. Забыла про забавы, выступленья, визиты, почти переехала жить на аэродром. К концу февраля Саня совершенно махнул рукой на гимназию. Забрасывал поутру ранец в магазин рядом с домом и мчался сюда смотреть как, совершенствуя и без того изумительную технику пилотирования, Изида отрабатывает невообразимо крутые виражи…

2-го марта он вместе со всеми аплодировал ее новому трюку.

3-го — вышел манифест Николая ІІ…

4-го — насмерть перепуганный Саня помчался в лазарет царской сестры (Но то отдельная история, и рассказывать ее нужно отдельно).

А 5-го — из ангара Изиды выкатили чудо-машину, мигом затмившую в сознании Сани отреченье царя.

Истинную «воздушную крепость»! «Илью Муромца»! С широким размахом двухъярусных крыл, с четырьмя моторами. Саня знал, что эскадры таких же бомбардировщиков-богатырей, оснащенных пулеметами «Максим» и страшными бомбами, сражаются нынче на фронте с врагами, видел «Муромцев» на снимках в газетах. Но воочию — ни разу!

Город укрывал мягкий снег, видимо поэтому аэроплан был не на колесах, а на огромных лыжах. Лыжня прочертила поле, «воздушная крепость» разбежалась, взлетела… Два дня гимназист восторженно наблюдал, как Изида кружит над аэродромом, объезжая титанический небесный корабль.

6-го — за пилотессой заехал весьма необычный для нее — то бишь, совершенно обычный и малоприметный экипаж: простая коляска с двумя лошадьми и бабой вместо кучера. Бежать за ней Саня не стал. Осуждающе поглядел на Изидины шальвары, означавшие: на аэродром она не поедет, и вздохнул: «Лучше уж в гимназию сходить. Не то вышибут, как пить дать!»

А 7-го марта случилось ужасное.

Прибыв на аэропорт, оседлав «Илью», авиатрисса набрала высоту. Сделала небольшой задир — нос аппарата поднялся над горизонтом. «Муромец» устремился вертикально вверх, попытался лечь на спину, кувыркнулся на крыло… И стал падать.

Вначале, помня про колокол-парашют, Саня испугался не сильно. Возможно, это просто такой новый трюк?

А пять секунд спустя почувствовал, как его сердце рвануло из груди. С ужасающим грохотом «воздушная крепость» врезалась в землю. Саня вскочил с деревянного ящика, на котором сидел.

Служащие аэродрома бежали к поверженному титану.

— Телефонируйте… карету скорой помощи… срочно!!! — истерично крикнул кто-то.

Изиду вытащили из аэроплана, положили на снег. Она выла от боли. Помощники глупо топтались рядом, и окоченевший от неспособности поверить в случившееся, Саня понимал, чем объясняется их непредприимчивость.

Изида Киевская не могла упасть! Не могла разбиться! Недаром газетчики называли ее «Небесным Ахиллесом» и «Любовницей неба». И с гордостью приводили цифру: «Из трех тысяч вылетов неудачей не закончился ни один». У аппаратов Изиды не было даже поломок… Изида была неуязвимой!

Была…

Но тут случилось событие, поверить в которое было еще трудней.

— Все! — объявила летчица подозрительно бойко. Легко поднялась на ноги, отряхнула прилипший к спине рыхлый снег. — Проехали! Да цела я, цела… Уже не больно. Лучше посмотрите, что с машиной! — прикрикнула она на столпившихся рядом людей так недовольно, точно не понимала, чего они все тут собрались. И пошла по полю, злобно лягая снег вокруг себя, будто и не она секунду тому орала от боли.

То было позавчера. Последующий день авиатрисса не казала носу из дома. А сегодня к ней присоединился новый субъект.

Интересные субъекты в окруженье пилотессы водились в избытке. И этот был на вид не из самых приметных. Разве что отношенье Изиды к нему было очень особенное.

Прибыв на аэродром, Изида вдруг заорала:

— И-РРРР!!!!! И-РРРР!!!!!

И Саня приметил на противоположном конце поля еще один аэроплан «Илья Муромец», а рядом с ним маленькую человеческую фигурку.

«Летчик. Прилетел прямо с фронта, — сдедуктировал мальчик (за два месяца он наново перечел все романы про бесстрашного сыщика Ната Пинкертона и полностью вжился в роль). — Не иначе жених ее…»

Растопырив руки, Изида побежала через аэродром и с восторженным воем повисла на шее пилота.

А Саня задумался: кто ж у Изиды может ходить в женихах? Ну разве что «ас асов» Александр Козаков, на счету которого почти 30 сбитых аэропланов. Он и таран Петра Нестерова повторил, и жив остался. Его бы Изида могла полюбить. Или Евграф Крутень? Он, пожалуй, не хуже, а может и получше Козакова будет…

Тем временем Козаков или Крутень скрылся с невестой в ангаре. И тут Саня не выдержал, впервые за время слежки пошел на неоправданный риск, приблизился к помещению и навострил уши.

— Как ты могла, как могла! — взволнованно распекал пилотессу Козаков или Крутень, но судя по тону — точно жених. — Естественно я прилетел. Как только телеграмму твою получил. Если бы ты погибла…

Он, несомненно, говорил о недавней аварии.

— Да что со мной сделается? Так, ушиблась немного, — увернулась от упрека невеста.

Тут Саня мог уличить ее во вранье — ушиблась Изида порядочно, странно, что совсем не расшиблась.

— Я ж предостерегал тебя, не вздумай!..

«Ого, какой тон! Только б они не повздорили. Вот будет свадьба, — размечтался подслушивающий. — Изида и Козаков. Или Крутень… Или лучше Юрий Гильшер? Вот уж герой так герой! Ему полноги ампутировали, а он все равно стал летать. С протезом. Недавно в газетах писали…»

— Петю тоже все предостерегали: «не вздумай», — оборонительно громыхнула Изида. — Его «мертвую петлю» во-още официальным указом исполнять запретили. Все его сумасбродом считали, а где бы вы были, кабы не он. Он первым воздушную войну начал…

— Ну и где сейчас штабс-капитан Нестеров? — траурно сказал Гильшер или Крутень.

Пилотесса ненадолго притихла.

«Нет. Пусть лучше она за Константина Арцеулова выйдет, — пользуясь паузой, сосватал любимицу Саня. — Он храбрец ей под стать. Осенью сделал первый в мире „штопор“. То бишь в том-то и дело, что не первый. Сколько пилотов погибло из-за того, что их аппарат начинало крутить в воздухе штопором. А он первым научился выходить из него и превратил неминучую смерть в пилотажную фигуру… Еще Георгий Сук мог бы ей подойти — виданное дело, заслужить за два месяца три Георгиевских креста!

Нет, Арцеулов все-таки лучше».

— Но ты же знаешь: у меня не было ни одного неудачного вылета! Ни одного до этой аварии! — напомнила Константину Арцеулову летчица. — Я хотела поставить рекорд. Сделать «мертвую петлю» на «Илье». А знаешь, — внезапно сменила она тембр на мажорный, — я даже рада, что грохнулась. Иначе бы ты ни за что не приехал. Все! Я тебя больше никуда не пущу. Нечего тебе там, в Виннице, делать.

— Я не могу бросить эскадру, — устало сказал покоритель «штопора». — Я не могу оставить Шидловского.

— Ты — не военный летчик, — отрезала авиатрисса.

А Саня аж вздрогнул от мучительности разочарования:

«Значит, не Арцеулов, не Гильшер, не Козаков, не Крутень, не Сук… Кто же тогда? Неужто, героиня пойдет под венец с кем попало!»

— А твой контракт с Руссо-Балтом оканчивается через месяц, — присовокупила невеста.

«Контракт с Руссо-Балтом?» — насторожился «Нат Пинкертон».

— Все. Решено! Ты остаешься в Киеве и занимаешься своим вертолетом. Сколько раз я тебе говорила, — воззвала она, — ну и что, если твой второй аппарат вместе с тобой не взлетел. Я согласна сколько угодно пытаться, и падать согласна. И денег на эксперименты дам сколько надо.

«На эксперименты?»

«Нат Пинкертон» задержал дыханье, не решаясь вдохнуть новое потрясающее предположение.

«А если это ОН… ОН сам?!»

— Ветер, — произнес (сам или не сам?!). И по тому, как ласково он это сказал, стало ясно: он говорит не о сквозняках в огромном ангаре. — Какой вертолет? Какие рекорды? Неужели ты не видишь? Рушится мир. Царь отрекся. Вчера у нас в Виннице устроили похороны «жертв царского режима» — австрийских шпионов, мародера и сволочи, изнасиловавшей семилетнюю девочку. Их погребли с воинскими почестями! Как героев… Среди низших чинов волнения. Они решили: раз царя больше нет, нет и начальников — война закончена. Но это не так. Идет война…

— А вот на войну иду я, — бодро объявила Изида. — Я же писала тебе! Для этого я пыталась поставить рекорд.

— Ветер, — спросил мужчина, выдержав паузу, — зачем на войне рекорды? «Мертвые петли»? Кому ты их намеревалась показывать? Немцам? Ты думаешь, чтоб поаплодировать твоим виражам, они бросят оружие? Я перестал понимать тебя, Ветер. Зачем тебе это?

— Лучше скажи, зачем я тебя тогда в Петербург отпустила?! — сварливо отозвалась Изида.

А «Нат Пинкертон» едва не выдал свое присутствие радостным возгласом:

Там, за дверьми, в каких-то десяти шагах от него, стоял Санин Главный Кумир!

— Лучше скажи, зачем я тебя тогда в Петербург отпустила?!

Даша Чуб посмотрела на своего главного детского Кумира…

Человека, получившего официальный диплом авиатора уже после того, как поставил с десяток воздушных рекордов. Получившего диплом инженера уже после того, как он стал всемирно известным конструктором, переломив пополам историю мировой авиации. Киевлянина, чьим именем в ее веке была названа целая сеть крупнейших авиастроительных заводов Америки…

И демонстративно сморщила нос.

Ответ на ее вопрос красовался сейчас перед ней — ради «Ильи»!

Еще в десять лет из зачитанной до дыр детской книжки с картинками Даша знала: самый первый в мире большой самолет — родоначальник всех монументальных самолетов ХХ века — Игорь Сикорский сконструирует в Санкт-Петербурге на Русско-Балтийском заводе.

Чуб и сама могла бы построить завод (стараниями предприимчивой Катерины Михайловны Трое начали жизнь в Прошлом отнюдь не с пустыми руками). И построила б, кабы знала, как скоро ее увлеченье полетами превратится в настоящую страсть.

А может, и убоялась бы…

Ради того, чтобы защитить честь «Ильи», от чьих богатырских услуг едва не отказались в начале войны, глава Руссо-Балта, помянутый Владимирович Шидловский, лично возглавил эскадру тяжелых машин, став первым русским генерал-майором авиации. Весь его огромный завод стал мастерской, обслуживающей боевые потребности «Муромцев»… Но предприниматель сознательно шел на убытки ради того, чтоб «Илюши» били врага!

Ощущая в горле не слишком приятный позыв к восхищению, Чуб коротко вздохнула — на середине вздоха расстраиваться она передумала:

— А помнишь, как я первый раз в ангар к вам пришла?

— Разве такое забудешь? — улыбнулся воспоминанью земляк. — Я аж молоток уронил…

В кажущемся нереально далеким 1912, когда страна только-только перестала считать самолеты цирковым балаганом, а 22-летний студент-недоучка, бросивший престижный Политехнический институт и уже поднявший в воздух второй в России отечественный аэроплан и самый первый в Империи аэроплан с пассажирами на борту, трудился в куреневском сарае во главе таких же влюбленных в мечту, как и он, присоединиться к ним был вправе любой. Ради счастья быть приближенными к небесным телам кораблей, многие были готовы выполнять даже самую черную работу. Но дам, включая и наипрогрессивнейших, в их мастерской еще не было, тем паче таких.

И когда зимой новорожденного года в дверях обрисовалась экстравагантнейшая блондинка в шальварах и с порога заявила:

— Привет. Я — Изида. Ты — Игорь Сикорский? Ну здравствуй, гений!

Впервые нареченный гением от неожиданности упустил из рук инструмент.

Представляться гостье было без надобности. В Киеве обитала всего одна дама, фланировавшая по Городу в мужских шароварах и произвевшая минувшим летом бо́льший фурор, чем последовавший за сим сентябрьский визит царя и премьер-министра Столыпина и октябрьская неделя авиации в Киеве.

Беловолосая причина фурора подошла к переоборудываемому аэроплану С-6 и с любопытством осмотрела открытую трехместную кабину с двумя пассажирскими сиденьями впереди и кресло пилота сзади, в то время как десять молодых людей, онемев, стояли и лицезрели ее саму.

— Вы Инфернальная Изида… та самая? — осторожно спросил нареченный гений.

— А-а, был в кабаре на моих выступлениях! — певица-танцовщица беспардонно подергала крепления между верхним и нижним крылом, видимо проверяя их на прочность. — Но все, я круто сменила имидж. Теперь я стихи пишу типа. А еще хочу с вами летать.

— А не боишься? — хмыкнул кто-то, взяв ее легкомысленный тон.

— Чего мне бояться? Я классно летаю.

— На чем?

— На метле…

Десятеро пионеров воздухоплавания закисли от смеха. Изида же, засучив рукава, деловито ощупала оживлявший аэроплан автомобильный мотор, прищурилась на радиатор из алюминиевых трубок, постучала по хлипкому фанерному фюзеляжу, отошла на пару шагов и тыкнула гению:

— Слушай, ты скоро это в цельный вид приведешь? А то у тебя все пока как-то отдельно друг от друга…

— Однако! — окриком оборвал всеобщее веселье гений. — Это ж отменная мысль. — с уважением посмотрел он на Изиду. — Если машина будет целостным созданием, чтобы каждая часть как бы вытекала одна из другой… И как вам в голову такое пришло? — удивленно выкнул он гостье.

— Да я просто картинку… То есть ты же это сам и сказал! — закивала она. — Когда читал доклад в Политехе о причинах катастроф и о том, что не каждый может летать.

— Я сказал такое? Не помню, — захлопал глазами студент.

— Но я-то помню, — решительно соврала Даша Чуб. — Я сама это слышала! — убедительно улыбнулась она. — Так вот, о том, что не каждый может летать. Ты говорил, для этого нужен птичий инстинкт. У меня есть. Спорим на пять тысяч рублей? Если я — не птицелетка, ты выиграл. Если нет, на эти деньги ты сделаешь мне самолет. Но не такой, а как на картинке. Идет?

— Я сооружу вам истинную картинку! — понял даму по-своему гений.

До сего дня непреодолимое стремление к небу всего раз обернулось для гения звонкой монетой, — минувшей осенью, когда на неделе авиации в Киеве он получил первый приз — 500 рублей. Да и в намерении знаменитой певицы-танцовщицы-поэтессы стать авиатриссой не было ничего необычного. Первыми на модный аэроспорт отреагировали первые модницы и дамы от искусства. Первой в мире женщиной, поднявшейся в воздух, стала французская актриса Элиза де Ларош, которая заняла в 1910 году четвертое место на воздушных соревнованиях в Санкт-Петербурге и удостоилась личной беседы с Николаем ІІ, восхищенным ее храбростью. А не далее чем в прошлом году «Вестник воздухоплавания» опубликовал изящную новость: «Любимица петербургской публики певица Молли Море сдала пилотский и окончательно бросает сцену, решив полностью посвятить себя авиации».

Но в тот нереально далекий зимний день Даша Чуб еще не помышляла о перемене участи. Отложив очередное интервью певички Море, лжепоэтесса лишь понимающе хмыкнула: «Ясное дело. Здесь эстрадные певцы не то, что у нас. Они — третьесортные звезды. Вот она в самолет и полезла». По той же причине бывшая в ХХІ веке талантливой певицей-неудачницей Чуб зарубила начатую в Прошлом удачную певческую карьеру и полезла в седло Пегаса.

О первых сестрах Икара, покорительницах пятого океана, корреспонденты писали с куда большим экстазом, чем об эстрадных певуньях. Их фото в лиловых бархатных брюках и экстравагантных шальварах публиковали на обложках журналов. Но оседлавшей крылатого коня Даше удалось воспарить выше летающей Молли — до олимпийских небес! Как только на ее первой (украденной у Ахматовой) книге просохла типографская краска, она стала властительницей дум и душ и забыла свои соловьиные мечты. И на Куреневский аэродром Дашу Чуб привела не столько детская мечта о полетах, сколько продиктованный породившим ее веком нервный закон шоу-бизнеса: «постоянно пиарить».

Первым делом, пользуясь пушистой зимой, лжепоэтесса заказала Сикорскому аэросани с винтом, изобретенные им в двадцать лет, и принялась разъезжать по Городу в самоходной коляске к радости ребятишек и репортеров, немедленно испестривших ее именем передовицы газет. Неменьший восторг вызвала у борзописцев дружба «нашей прелестной богини» с «нашим талантливым изобретателем первого оригинального русского аэроплана, не скопированного ни с чьей иностранной конструкции» и заявление Изиды: «Игорь собирает для меня новейший самолет. Скоро я буду летать…».

Затем Изида стала первою в Киеве женщиной, поднявшейся в воздух в качестве пассажира. Затем…

Но все это сталось весной. А до весны вроде бы неуместная в мужской мастерской самозваная ведьма стала неотъемлемой частью дружной компании. На удивление быстро разобравшись в недоступных дамскому уму технических тонкостях, она помогала им собирать аппарат С-6А. Она окрыляла их необъяснимо убедительной верой в будущее воздухоплавания. И, слушая фантастические прожекты их лидера о создании идеального воздушного корабля нового типа, приспособленного для длинных перелетов, способного поднять аж 61 пуд («Причем пассажиры, — уверял их Сикорский, — смогут свободно перемещаться в гондоле, не изменяя этим равновесие аэроплана, и управлять им будут одновременно два пилота!»), Изида не давала соратникам вставить ни одного ироничного слова, возбужденно восклицая в ответ: «Так и будет! Всего лет через сто самолеты будут огромными и будут перевозить сотни людей. Но самый первый большой самолет придумаешь ты. Ты — стопроцентный гений!» — добавляла она так страстно… что ближе к весне прочие обитатели куреневского сарая уже не сомневались: у «стопроцентного гения» и страстной Изиды роман.

И были правы.

Они не стали любовниками. («Мне 25 лет. Ты для меня еще маленький», — с ходу заявила Чуб 22-летнему недоучке-студенту). Но их накрыла любовь. Они говорили о лонжеронах, консолях, проволочных расчалках и профильных планках С-6А со страстью Ромео и Джульетты, расхваливающих тонкий стан и прелестные ланиты друг друга. Они спорили об увеличении удлинения верхнего крыла аппарата с энтузиазмом молодоженов в процессе обустройства своего первого семейного гнездышка, неутомимо передвигающих из угла в угол подаренный фикус. Они воспевали особенное место Города Киева и его несомненный вклад в развитие воздухоплавания с фанатизмом родителей, стоящих над колыбелью их первенца и сулящих ему вскорости пост премьер-министра, и прорицали великое будущее национальной авиации с восторгом влюбленных, провозглашающих, что их любовь бессмертна и не пройдет никогда!

Два месяца Изида Киевская, поэтическая слава которой уже прогремела на всю страну, и подающий надежды киевский авиаконструктор были не разлей вода. И когда в апреле их пути разошлись по разным руслам, разъединить их было уже невозможно.

В марте Игорь Сикорский представил киевской публике новый аппарат и после пробных полетов взял на борт двух пассажиров, включая первую поэтессу Империи.

Две недели спустя в Москве на Второй Международной Выставке воздухоплавания биплан Сикорского С-6А получил первый приз — Большую золотую медаль — а его создатель, 22 летний студент-недоучка, получил предложение занять должность главного конструктора авиационного отдела Русско-Балтийского завода. И когда Даша совершила свой первый публичный полет, в кармане ее друга уже лежал пятилетний контракт и газета «Голос Москвы», пропечатавшая интервью дерзкого гения, уверяющего уважаемую публику:

«В самом скором будущем авиация будет успешно конкурировать с такими способами сообщения, как поезд и пароход. Даже скорее, чем это принято думать!»

— А помнишь, — еще шире улыбнулся Дашин земляк, — как все тогда над моими словами смеялись? Считали их фантастикой. Особенно, когда я сказал: дайте большой тяжелой машине скорость, и вы пустите в воздух вагон! Все ученые авторитеты отвергали мою безумную идею. Говорили, что природа сама опровергает возможность создания подобного аппарата — не зря такие большие птицы, как страус, не могут летать. Когда «Илья Муромец» появился на фронте, немцы обозвали сообщенья о нем газетной уткой… Ты одна всегда в меня верила. И до сих пор веришь. Ты одна веришь в мой вертолет.

— Я — не считается, — честно призналась Даша. — Вот ты… Мы же с тобой с самых азов начали! Ты все нюансики мне рассказал, все примочки…

— Примочки? — Недоумение, смявшее лицо ее земляка, дало ей понять: он тщетно пытается вспомнить, о каких лечебных примочках у них шла тогда речь.

— Сколько же мы не виделись! — осознала лже-Изида. — Год? Два? Ты совсем отвык от меня.

— Я писал тебе письма, — сказал он.

— Я не люблю отвечать, — недовольно буркнула Чуб. — Да и письма — не то! Помнишь, как мы зависали?

— В воздухе?

— У меня дома. И трындели, трындели! Лучшее время в моей жизни, наверное, — печально сказала она и сама удивилась нахлынувшей грусти.

Ворвавшись в его биографию с беспардонностью обаятельного танка, Изида стала для 22-летнего гения, истово верившего в идеи, отвергаемые всеми учеными мира, в летательные аппараты, существовавшие тогда лишь в романах Жюля Верна, воплощенной в женскую плоть сверкающеглазой верой в себя. Но он — некрасивый мальчик, ее детский кумир, об изобретеньях которого она читала в книжке с картинками — стал для нее много большим… Ее лучшим «я»!

В глазах недоучки, решительно отказавшегося от хорошего жалования и изрядной, но спокойной и скучной должности дипломированного инженера, мальчишки, бесстрашно поставившего свою жизнь на кон ради веры в признанной невозможной мечту, Даша Чуб обнаружила все свои лучшие качества: самозабвенное бескорыстие, полное бесстрашие, страстный патриотизм.

В грешном мире существовало не так уж много вещей, которые Даша любила больше себя…

Он подарил ей целых две — Землю и Небо.

1 апреля трибуны Куреневского аэродрома были переполнены людьми.

Изида Киевская появилась на поле в экстравагантном летчицком шлеме из ярко-красной кожи и алых шароварах под стать. Все еще думая, что совершает этот полет ради пиара, под громогласные аплодисменты «звезда» забралась в самолет. Отрицательно покачала головой, отбив молящий взгляд друга, полночи убеждавшего ее, что совершать первый полет без инструктора непростительное сумасбродство, и так и не уразумевшего ее объяснений: «В этом вся фишка! Мне надо как-то отличиться от прочих летающих баб». Взлетела…

И понеслась!!!

Она не собиралась этого делать, просто кинувшееся ей навстречу небо оказалось таким непреодолимо родным, что она не могла не броситься ему в объятия. Просто ведьма знала: Небо любит ее и никогда не причинит зла.

Однако стоящие на земле об этом, конечно же, знать не могли.

С-6А стремительно набирал высоту: 500, 600, 700 метров.

— Что она делает? — хрипло сказал первый из обитателей их сарая механик-моторист Панасюк.

— 800 метров, — сказал второй. — Она поднялась выше, чем ты на С-5… — повернулся он к авиаконструктору.

— Что она делает? — испуганно повторил Панасюк. — Это безумие!

Авиаконструктор не сказал ничего — он неотрывно смотрел в небо, на казавшуюся такой незащищенной сейчас темную точку и его губы беззвучно шептали, умоляя того, кто властвовал над пятым океаном:

«Отче наш, сущий на небесах…»

А Даша летела.

«Метла — это я», — сказала она когда-то. Не подозревая о том, как точно — на лету! — ей удалось схватить суть всего сущего. Не подозревая, что это осознание и позволит ей стать прирожденной труболеткой и легендарной авиатриссой.

Она не пошла в своих умственных рассуждениях дальше, она полетела, не думая, подчиняясь порыву. Метла стала не просто частью ее естества — ее лучшим «я». Метле досталась быстрота ее реакций и чуткость ее интуиции, метла реагировала на опасность быстрее, чем Даша, и оказывалась у нее под задом еще до того, как Чуб формулировала: «Пора отсюда валить».

И хотя, оказавшись в теле «летающей этажерки», в первый момент ведьма ощутила, как далеко ему до подружки-метлы, сам аппарат испытал прямо противоположные чувства — даже его создателю было далеко до нее! Отец никогда не доверял ему до конца, прислушивался, ждал подвоха… Но маленькая авиатрисса вошла в него, как душа входит в тело: отдала ему свою силу и мозг, веру, быстроту и бесстрашие и, став с ним единым целым, отпустила в полет.

Взревев от восторга, аэроплан рванул вверх — туда, куда стремилась душа, осознав, как много он может. И у души не было нужды отдавать ему приказания. Он повиновался Чуб так же легко, как ее ноги во время ходьбы.

— Это немыслимо. Она летает на твоем аппарате лучше тебя! — сказал второй, плохо веря в свои собственные слова.

— Высота 1500 метров, — сказал Панасюк. — Скорость не меньше 125 км/ч.

— Ветер изменил направление. Словно нарочно… — испуганно пояснил феномен третий.

Ветер стал попутным и понес их вперед, и Даша улыбнулась ему как давнему другу.

Когда-то, заполучив браслет амазонок с отпечатанной на нем четырехструнной лирой, она получила возможность управлять четырьмя стихиями: воздухом, огнем, землей и водой. Браслет тот остался у Маши, а Маша исчезла. Но в тот ослепительный миг пилотесса не сомневалась — подруга вернется. Хотя бы на том основании, что не тот она человек, чтоб просто присвоить чужую ценную вещь. Хотя бы на том основании, что ветер верен Даше, как и раньше…

«Быстрее, приятель», — попросила она. И ветер понес ее крылатое тело, и не отметив страха в душе, аэроплан понесся еще быстрее.

— Высота 5 000 метров, — сказал Панасюк. В его взгляде застыл черный страх.

— Но это ж рекорд… всемирный. Никто еще не поднимался так высоко, — выдохнул второй с недоверчивым восторгом.

— Она не сможет сесть, — безнадежно сказал третий.

Авиаконструктор не сказал ничего.

Но внезапно Чуб ощутила беспокойство фанерного тела. «Папа волнуется за нас», — начал переживать самолет. «Игоря сейчас схватит инфаркт», — подумала Даша и нехотя пошла на снижение.

— Садится, она садится! — закричал моторист.

Остальные затаили дыхание.

«Да будет воля твоя, как на небе так и на земле…»

С-6А благополучно коснулся земли и покатился по полю.

Трибуны взорвались аплодисментами. Ей хлопали стоя. Даша выскочила из кабины и оглохла от торжествующего крика, ослепла от стремительных вспышек. Окружив поэтессу-пилотессу, репортеры защелкали затворами фотокамер. Десятки людей бросились к ней. «Браво! Браво!» — неслось со всех сторон.

— Игорь, где Игорь? — завертела она головой.

— Позвольте поздравить вас от имени Киевского общества воздухоплавания, — навалился на нее господин в котелке. — Я, как председатель научно-технической…

— Это рекорд! — оттеснил его спортивный комиссар с остроконечными усами. — Нами зафиксирован всемирный рекорд. Мы запротоколировали ваш небывалый полет для отправки в бюро Международной воздухоплавательной федерации в Париже. Вы — первый в мире пилот, поставивший всемирный рекорд в первом же пробном полете! Первая из женщин!!! Первая из мужчин!!! Первая в России!!! Первая в мире достигли скорости и высоты…

— Да? — заморгала Даша, запутавшись в количестве «первых».

— Вы летали раньше? — выглянул из-за плеча комиссара корреспондент «Киевлянина».

— Ну… Считайте, что типа только во сне. Просто я с детства мечтала летчицей стать. — наскоро пояснила Чуб. — Но самолеты — такая сложная вещь… Не то, что эти — почти как на велосипеде.

— О каких более сложных аппаратах вы говорите? — втиснул вопрос репортер «Вестника воздухоплавания».

— О тех, — немедленно нашлась Даша Чуб, — которые скоро изобретет мой друг, авиаконструктор Игорь Сикорский! И я заявляю, что буду летать только на его аппаратах. И буду поддерживать наш национальный продукт. И нашего национального производителя, и…

— Господа, — завел свое комиссар, — нам, киевлянам, впервые выпала честь стать свидетелями достижения мирового масштаба. Изида — первая в России… Первая из женщин… Первая из мужчин…

— Как долго вы готовились к своему рекорду? — немедленно отреагировал бойкий «Киевлянин».

— О чем вы?! Я просто летала!

С тех самых пор словосочетанья «национальный продукт» и «поддержим национального производителя» прочно вошли в дореволюционный обиход. В отличие от Кати, послушно перенявшей старорежимную речь, Чуб и не подумала отказываться от прежнего лексикона — она предпочла подстраивать мир под себя. И мир ничего, не сопротивлялся, подстраивался.

С тех пор имена двух киевлян с завидным постоянством выстраивались в одну кричащую газетную строчку. Газетчики окрестили Изиду «Небесной музой Сикорского». Сама же она, смеясь, назвала себя его пиар-агентом.

С тех самых пор, как пилотесса уселась в самолет, помеченный славной буковкой «С», она поставила десятки рекордов. И ни разу не ставила себе цель их поставить…

Она просто летала!

Ради пронзительного чувства полета… И уже на С-10, взявшем новый мировой рекорд высоты, она перестала быть самолетом. Она стала небом. А в 1913, повторяя «петлю» своего друга Пети на С-12 своего лучшего друга Игоря во славу своего самого лучшего в мире Города Киева, она была сразу всеми: Петей, Игорем, Киевом, отечественной авиацией…

Ей аплодировали. Ее снимали для газет и журналов. Ее воспевали в заграничной прессе. Ее называли «Королевой мировой авиации». Но в тот, самый счастливый, последний, мирный, 1913 год Чуб не заморачивалась чье имя поставят в строке первым. Не отделяла себя от Игоря, Пети, их — от их самолетов, самолеты — от неба, небо — от земли, именуемой родиной, о славе которой мечущиеся между двумя городами авиатрисса и гений по-прежнему говорили часы напролет.

А потом мир рухнул. Чертова мировая война обошлась с Дашей по-свински.

Война отобрала у них с Игорем долгожданный фурор. В июне 1914 года Изида стала участницей легендарного перелета на «Илье Муромце». Пролетев всего за 14 часов из Петербурга в Киев самый большой в мире самолет «Илья» принес на Куреневский аэродром сразу целых шесть пассажиров. Кто-то из встречающих обмолвился вскользь, что в Сараево убит австрийский эрцгерцог… И миру стало не до их перелета.

Война отобрала у нее самолет — однофамилец Изиды, нареченный в честь перелета «Илья Муромец Киевский», отправился не к ней в ангар, а на фронт.

Война отобрала у нее двух лучших друзей. Петю, погибшего в первый месяц войны и Игоря, уехавшего в эскадру вслед за «Ильей».

Война отобрала у нее звание первой…

Первые сражались нынче в первых рядах. И гибли первыми. А в 1915 Дашу настиг последний удар: первой военной летчицей стала княгиня Шаховская. А стать второй было как-то обидно…

В пику Чуб продемонстрировала миру свой первый смертельный трюк. За ним последовал и второй. А за ним — упоительная мысль: «Конечно, она пойдет на войну и вновь будет первой, как только получит подходящий боевой самолет — настоящего „Муромца“!»

Но сделать это оказалось не так-то и просто. Все боеспособные машины атаковали врага, их не хватало. Бывшая певичка Молли Море даже отдала военным свой «Вуазен», став безлошадной. Лишь в 1916 Даше удалось заполучить недоделанный С-0, от разработки которого Игорь отказался, и С-20, от услуг коего отказалась их армия.

К осени экспериментальный «Илья» был собран в ее мастерской, но богатырь, на которого она сделала главную ставку — стать первой женщиной, управляющей большим самолетом, первой русской бомбардировщицей, первым летчиком, сделавшим на гиганте «петлю», «бочку», «штопор» и все три смертельных трюка — стал ее первым сокрушительным позором.

— Я думала, — созналась другу Изида, — мы с «Ильей» и выиграем эту войну.

Она помолчала, недоброжелательно изучая свою колоссальную ошибку весом в 5 тонн, длинною в полгода, ценой в 150 тысяч рублей!

Как ни странно, при падении «Илья» пострадал очень мало и теперь стоял перед ней восстановленный, сверкающий, готовый к полету и… совершенно ненужный!

— Сколько бабок я выкинула! Сколько времени на него извела. А он! — Чуб со злобой ударила ногой по колесам шасси.

— Не бей его, — сказал создатель «Ильи».

— А ему меня можно? — обиделась Даша. — Знаешь, как он меня о землю грохнул? Он… слишком большой для меня. И бомбы бросать одной почти невозможно. Он с самого начала не хотел меня слушаться, — наябедничала она его творцу. — Знаешь, он словно не захотел быть мной.

— Тебе известно лучше других, — сдержанно ответил друг, — «Илья Муромец» был предназначен для экипажа.

— Мне никто не нужен! — визгливо огрызнулась авиатрисса. — Я хочу одна!

— Что ты хочешь сделать одна? Выиграть мировую войну? — вопрос сверкнул недоброжелательной сталью. — Вспомни, — смягчил продолжение друг, — даже богатырей было трое. Вспомни про нас. Помнишь, как я вызывал тебя в Петроград по три раза на месяц? Просил послушать мой новый корабль. Ты как никто умела слышать машины. Ты научила меня…

— Ничему я тебя не научила! — обиженно отбила Чуб. — Ты все сам! Все, что ты сделал, ты сделал бы и без меня. Я просто делала тебе презентации.

— Что с тобой, Ветер? — угасше спросил ее друг. — Ты изменилась. Ты словно перестала видеть мир вокруг.

— Я? — ощетинилась Киевица. — Да я такое вижу, такое знаю, что ты… Ты даже не знаешь, кто я! Одна фигня, — поскучнела всезнающая. — Как теперь идти воевать? У меня самолета нормального нету. Есть еще твой С-20… Но его надо месяца два собирать. Ты мне поможешь? — распорядилась она и добавила, не дожидаясь ответа. — А после сразу начнешь изобретать вертолет. Это срочно. Нельзя тянуть столько!

— Сколько? — недоуменно спросил ее друг.

«Сколько-сколько…» — передразнила Чуб про себя.

Она не собиралась открывать земляку, что вертолет он изобретет только в Америке и на историческую родину его изобретение попадет только тогда, когда еще один их земляк — Никита Хрущев — приобретет американскую модель.

С самой первой встречи с Сикорским Даша была преисполнена твердой решимости повторить подвиг Кати, корысти ради изволившей восстановить историческую справедливость: запатентовать киноаппарат механика Тимченко, изобретенный раньше творения братьев Люмьер и обратить Киев в столицу мирового кинематографа. Точнее доказать, его родина тут, на Украине.

Причем, надо признать, в отличие от Кати, Даша Чуб была совершенно бескорыстна!

И все же сейчас, посмотрев в лицо своего земляка и лучшего друга, она устыдилась, еще сама не зная чего.

— Ветер, как ты не видишь… не понимаешь, — ее друг стал мрачен лицом, — война уже проиграна. Мы больше не в силах ничего изменить, — он говорил, как о своем личном поражении, которое не может простить себе.

— Ты сделал достаточно, чтоб ее выиграть.

— Я сделал «Илью». Но его так по-настоящему и не бросили в бой…

— Не уезжай, — вдруг жалобно попросила она. — Мне так тебя не хватает… Ладно, забудь. Я знаю, ты упрямый. Ты вернешься в эскадру. Обещай мне одно… Нет, не обещай, поклянись. Когда у вас там все окончательно развалится, ты вернешься ко мне. Ты не уедешь за рубеж, — завершила она на звонкой от страха ноте.

— Неужели ты думала, что я способен вот так вдруг уехать за границу? Без тебя? — удивился он.

— Но я никуда не поеду.

— Значит, и я не поеду, — спокойно сказал он.

Друг подошел к ней, положил левую успокоительную руку ей на плечо, осторожно убрал правой белую прядь с ее упрямого лба.

— Все, что мне дорого, находится здесь, — сказал он незыблемо.

И нечто, разбуженное его правой рукой, внезапно заставило Чуб задуматься. Он говорит о Родине… Или о любви?

А еще Даша подумала, что в мае ему 28. Теперь он старше ее.

Но эту мимолетную мысль спугнули, как многие мысли, способные перевернуть нашу жизнь. Чуб отвернулась от его взгляда резким, очень женским движением…

И ойкнула:

— Уй! Здрасьте, приехали! А ты кто такой?

Саня застыл, не зная какой из частей тела отдать предпочтение.

Ноги, готовые стремительно унести сыщика прочь, находились за дверью, а вовлеченные в тайну Изиды плечи и голова уж давно пребывали в ангаре.

Изида Киевская решила вопрос за него:

— Ну-ка иди сюда…

Ругать его пилотесса, похоже, не собиралась — напротив, она улыбалась. И гимназист осторожно приблизился.

— Я тебя не первый раз вроде вижу, — подмигнула авиаторша. — Торчишь на трибунах. Ты мой поклонник что ли? Или влюблен в меня?

— Я не поклонник. И люблю я не вас! — обиделся Саня.

В кого он влюблен, в красавицу Катю или в нежнолицую Ольгу, Саня сам пока не решил окончательно. А кроме того, делать подобные предположения на его счет в присутствии жениха — самого господина Сикорского — было оскорбительно.

— Просто я видел… — исключительно из желания восстановить свое доброе имя в глазах прославленного изобретателя Саня и выпалил правду. — Как вы к нам приезжали. То есть не к нам. В дом напротив, на Малоподвальной, 13.

— Я приезжала туда? — Изида Киевская изумилась весьма натурально. — Когда же?

— Зимой еще… в декабре, — занервничал от искренности ее непонимания Саня. — И не одна. С Екатериной Михайловной.

— С Катей? — А вот наличие прекрасной компаньонки летчицу явно не удивило: она сразу поняла, о ком речь. Героиню поразило другое: — Зимой? Вот этой самой зимой, которая на днях была?

— Ну да… — хмуро сказал Саня. И помедлив, решился. — А после к вам еще императрица подъехала. Вдовствующая. Мария Федоровна.

— Императрица? К нам? На Малоподвальную? Правда?!

Изида страшно обрадовалась. Но как-то очень уж странно, точно сама не знала, что делала минувшей зимой, а Саня преподнес ей расчудесную новость.

— Дай парень я тебя расцелую! Это же Вертум! Вертум!

— Что-что? Что ты затеяла? — взволнованно спросил ее друг.

В то время как Саня спросить ничего не мог — его целовали.

Начало истории — читайте в романе «Киевские Ведьмы. Выстрел в опере».

Белый флаг — знак пожара.