Бывает же такое везение! Мне, рядовому обывателю современного Киева, попасть в Город ушедших эпох, увы, не удавалось ни разу. Я мог лишь представить себе мой бесконечно любимый Город, всматриваясь в пожелтевшие фотографии и тексты старинных фолиантов со всяческими ерами, ятями и ижицами, мог лишь со слов свидетелей «раньшего времени» пережить опыт реконструкции, но чтобы вот так, вопреки неизбежному течению времени, где путь проложен только в будущее, прокатиться на старом «пульмане», пообедать в «Европейской» гостинице и побеседовать на равных с Анной Ахматовой, и даже запросто, панибратски (правда, на грани дозволенного) пообщаться с Александром Куприным! Такое могут позволить себе только гениальные поэты, юродивые и…

Ведьмы!!! Бессмертное гоголевское «В Киеве все бабы — ведьмы» подтверждают произведения талантливой киевлянки Владиславы Кучеровой (то есть Киевицы, то есть Лады Лузиной), в творчестве которой вовсю прослеживаются «брокеновские штучки», правда, нашего, местного, но не менее масштабного и яркого пошива. В Киеве, разумеется, подобное место шабашей — Лысая гора, куда, смею думать, хотя бы раз в году, на Купалу прилетает посудачить с подружками и сама Лада. Уж не знаю, на «борове» ли каком (допускаю такую возможность, ибо знаю, что госпожа Лузина чтит своего не менее мистического земляка — Михаила Булгакова), либо на более традиционной метле (думаю, что и Николая Гоголя наша уважаемая писательница уважает), а только обязательно наведывается туда.

Произведения Лады пропитаны духом Киева, Города, где не только крестили Русь и сбрасывали в Днепр языческих истуканов, но где и до сих пор полно всяческой нечисти. Не случайно Николай Гумилев «Из города Киева, из логова Змиева» забрал «не жену, а колдунью»!

Оказавшись, благодаря Ладе, в Киеве вековой давности, пережив вместе с ней яркие события, в которых даже захотелось принять непосредственное участие, я, по понятным причинам, с большой неохотой «вернулся» в настоящее.

Авантюрные романы Лады Лузиной, проникнутые и отменным знанием исторического материала, и тонкой иронией, и искрометным юмором, читаются легко и непринужденно. Задумываться и анализировать нет времени. Хочется спешить и спешить, опасаясь, что не успеешь… И хочется продолжения, ибо для писательницы минута, прожитая «там», — будто бы по теории Эйнштейна — год, прожитый в нашем бренном мире. А жизнь коротка. Вкусно подобранные слова складываются в предложения, оные — в абзацы и главы того романа, который вам, уважаемый читатель, на зависть мне, еще только предстоит прочесть.

Александр Анисимов,

историк, журналист.

В ясный июльский день по аллее Гимназистов, разрезающей пополам бывший Бибиковский бульвар, шла чудаковатая рыжая барышня.

Чудаковатым был ее взгляд — то затравленно прыгающий, трусливо исследуя идущих навстречу (причем вальяжно-летние мужчины отчего-то не интересовали барышню вовсе, а вот дамы, вне зависимости от возраста, подвергались немедленному облучению серо-зеленых глаз), то горделиво прорисовывающий фасады левосторонних зданий с любовью хозяйки, готовящей мир к капитальному ремонту.

Рыжая деловито прощупала взором изумрудный дом-«шкатулку» — единственный в Киеве, украшенный лепниной из фарфора.

Мысленно дорисовала недостающую башню к фасаду дома 18-ть — бывшей 2-й гимназии, где учился в приготовительном классе Миша Булгаков и служил в должности регента хора его родной дядя Булгаков СИ.

Положила руку на грудь, где, на шнурке, под рубашкой, висел не крест, а диковинный ключ от первого 13-го дома…

А шагов десять спустя повела себя и вовсе чудно.

Резко остановилась, и на ее круглом лице объявилось симптоматичное выражение, случающееся у особей женского пола, внезапно и не запланированно встретивших на пути главного мужчину своей жизни, который уже бросил их болезненно и навсегда.

Вот только никаких мужчин на пути рыжей не наблюдалось.

За низкой оградой аллеи, сияя семью золотыми и сине-звездчатыми куполами, стоял Самый прекрасный в мире Владимирский собор!

Рыжая впилась в него отчаянно-страдающим взглядом.

Но на том чудеса не закончились.

Аккурат в это самое время в начале аллеи появился еще один женский экземпляр — длинноногий, надменно-красивый и по-июльскому полуголый. Экземпляр сопровождал мужчина, глядевший на обнаженное, перечеркнутое узкой полоской бретельки плечо своей спутницы так, словно жаждал откусить от него хоть кусочек.

— Я тебе сто раз говорила, это был обычный девичник! И если ты будешь вести себя, как идиот… — раздраженно отчитывала сопроводителя девушка, невзирая ни на его обожание, ни на него самого.

И поперхнулась, увидев рыжую.

— Аллочка, ну пойми… — заныл парень.

И замолчал.

Позабыв про воспитуемого мужчину, длинноногая направилась в сторону рыжеволосой. Подошла к ней мелкими, робкими шажками, посмотрела с ничем не объяснимым восторгом на ее двадцатилетней давности полосатую мужскую рубаху, израненные дырами дешевые джинсы и вдруг переломилась пред той пополам в непонятном и низком поклоне.

— Слава Вам, Ясная Киевица! — пролепетала она исполненным преклонения голосом.

Рыжая вздрогнула.

Оглянулась.

Глубоко и нервно засунула руки в карманы измученных джинсов и, буркнув невнятное «здрасьте», позорно помчалась прочь.

— Кто это такая? — Мужчина стоял за спиной своей девушки, потрясенно косясь в сторону убегающей замарашки. — Вид у нее бомжовый.

— Молчи! — зло шикнула девушка. И злость ее адресовалась вопрошающему, его реплике, увиденной им не лестной для нее мизансцены, — уважительно обминая рыжеволосую. — Ты не знаешь, кто она. Ты живешь в ЕЕ Городе!

— Итак, на повестке дня у нас три вопроса. Первый: можем ли мы колдовать для собственной надобности.

Выговорившая эти казенные слова черноволосая дама застыла в раме балконных дверей, распахнутых в солнечный, шелестящий листвой Ярославов Вал.

Внизу, по улице, в русле которой пролегал в XI веке высокий вал, построенный Ярославом Мудрым, желавшим защищать свой стольный Град от врагов, шествовали неспешные киевляне, нимало не задумывающиеся ни о происхождении названия улицы, ни о том, кто живет в коралловой башне дома-замка на Яр Валу № 1.

В Башне же обитали шестеро.

Вылизанная (собственным языком) белоснежнейшая кошка Белладонна, сидевшая на полу в двух шагах от казенной дамы и вполне серьезно взиравшая на говорившую. Громадный и исхудавший черный кот Бегемот с разбойничьей мордой и надорванным ухом, умостившийся поодаль, презрительно повернувшись к честной компании задом. И круглая рыжая кошатина по имени Изида Пуфик, возлежавшая в виде раскормленной горжетки на шее улыбающейся, смешливой девицы.

Раскормленная горжетка чем-то неуловимо напоминала свою хозяйку — вопиющую блондинку — крутобюстую, круглоглазую и круглоносую. А вот сидящая рядом с блондинкой рыжая барышня в полосатой рубахе — казалась полной противоположностью соседки.

Да и вообще, все три женщины — брюнетка, блондинка и рыжая, собравшиеся в круглой комнате Башни, — были полной противоположностью друг друга, и стороннему наблюдателю трудно было б измыслить причину, способную объединить воедино подобный триумвират.

— …В частности, могу ли я с помощью магии увеличить доход моих супермаркетов? — Голос черноволосой Кати звучал властно, и ее голосу шла властность, а ей самой совершенно не шли золотые очки с узкими, «сощуренными» стеклами.

Впрочем, если не считать этой неважной детали, лицо Екатерины Дображанской было красивым настолько, что у увидевшего ее впервые пропадали желанья и мысли.

Разлет ее бровей, разрез глаз, прихотливый вырез губ — впечатывались в память, как клеймо в кожу раба.

Однако беловолосая Даша Чуб, по кличке Землепотрясная, исповедовала принцип:

«Мы — не рабы, рабы — не мы!»

— Не можешь! — безапелляционно заявила она. — Я уже поведьмовала для собственной надобности. Все помнят, чем мое ведьмовство окончилось. Три аварии и один труп!

Круглобокая, крепко сбитая и упругая, как мяч, Даша вызывала непреодолимое желание ущипнуть ее за вкусный бочок.

Ге улыбка заражала, манеры — пугали, а наряд приводил в недоумение. Помимо рыжей кошки, Землепотрясную украшало множество завлекалочек и минимум одежды. Точнее, из одежды на Даше была лишь старая простыня, повязанная на шее крест-накрест.

Зато на руках ее звенело не меньше двадцати золотых браслетов, на шее лежали четыре мониста из золотых дукатов, в ушах висели огромные серьги, рожденные в эпоху Киевской Руси. Белые волосы, заплетенные в сотню пухлых папуасских косичек, блестели золотыми заколками.

— Второй труп был бы твой, если бы Маша тебя не воскресила, — сморщилась Чуб в сторону красивой Кати и перевела взгляд на третью.

На фоне яркой блондинки и изумительно красивой брюнетки Маша Ковалева, рыжая и смурная, казалась совсем неприметной.

С высоким готическим лбом, с золотыми бровями, почти сливающимися по цвету с пергаментной кожей, с глазами, переполненными вопросами, на которые не стоит знать ответы, она вызывала чувство смущенного непонимания.

Рыжая сидела на краю дивана, сутулясь и опустив глаза, точно ее терзало изнутри неразрешимое и гнетущее нечто.

— Да, можем, — отрешенно сказала она. И коротко пояснила: — Я считаю, мы можем ведьмовать.

— Ты че?! — возмутилась Землепотрясная Даша. (Громко че-кать по любому поводу было одной из неискоренимых Дашиных привычек!) — Ты че, Маш, совсем вдруг того? Во всех фильмах ведьмам запрещено пользоваться колдовством для личной выгоды.

— Мы — не ведьмы. Мы — Киевицы, — сказала Маша. Она смотрела на свои сцепленные в «замок» руки, стиснутые между коленями. — Наша власть — дар, такой же, как и любой другой. И запрещать нам пользоваться своим даром для личных нужд так же абсурдно, как запрещать писателю вести личный дневник, а балерине танцевать на дискотеке для собственного удовольствия. Мы можем делать все, что хотим. Просто мы не должны делать зло, как в магии, так и без нее, не должны отбирать у кого-то что-то, не должны ведьмовать втайне друг от друга. Но я не могу понять, почему, если я боюсь высоты, я не могу применить заклятие «Рать» против страха? Или облегчить с помощью заговора «Сет» роды… жене своего брата.

— А у твоего брата жена ребенка ждет? — заинтересовалась новой темой Землепотрясная.

— За-ме-чательно! — приняла прозвучавший тезис Катя, выказывая восхищение как Машиным выводом, так и тем, как он был сделан.

— Ну, если в таком плане, я тоже не против, — сказала Чуб.

Из чего мой читатель способен без труда сделать вывод: рыжая, грустная и невзрачная Маша и была тем единственным, что связывало между собой несовместимых Дашу и Катю.

Помимо…

— Теперь второй вопрос, — объявила Катерина Дображанская. — Как нам жить дальше? Как управлять Киевом?

— А ты у нас че, председатель? — немедленно взъелась Даша. — Опять решила командовать? И очки снова надела! В них же простые стекла, сама признавалась.

— Пусть она побудет председателем, тебе что, жалко? — вздохнула Маша, не отрывая глаз от своих мающихся рук. — Она ж пытается как-то наладить нашу жизнь, после того как ее нам разрушили.

— Хорошо. Пусть. Только недолго, — мгновенно согласилась Чуб и, откинувшись на спинку дивана, погладила рыжую «горжетку».

«Горжетка» вибрирующе замурчала и, для полноты счастья, потянулась ленивой лапой к Машиным кудряшкам.

Маша слепо мотнула головой.

Красивая Катя помолчала, давая понять, что перебили ее незаслуженно, и принялась излагать:

— Пять дней назад мы случайно стали ведьмами.

— Киевицами, — упрямо поправила Маша.

— Киевицами, — покорно приняла правку Катя.

— И спасли мир! — похвасталась Чуб.

— Только Киев, — поправила Маша.

— Ну и что? — отбилась от умаления их подвига Даша. — Можно подумать, спасти Киев — не землепотрясно!

(Вставлять словечко «Землепотрясно» к месту и не к месту было второй из Дашиных привычек.)

— Можно не перебивать?! — Дображанская оскалила зубы и, сложив руки на груди, прибила Землепотрясную Дашу повелительным взглядом. — Мы — Киевицы. Мы властвуем над Киевом.

— Так же, как и он над нами. — Судя по всему, Маша не терпела нечеткости формулировок.

— Так же, как и он. — Судя по всему, в отличие от Дашиных реплик, Машины правки Катя воспринимала бесконечно толерантно. — У нас есть личный офис, — Дображанская окинула взором круглую комнату Башни, затянутую в дубовый корсет книжных шкафов, — куда не может попасть ни один человек.

— Если у него нет ключа и он не знает пароля, — сказала Маша.

— Есть три говорящие кошки.

— Только две, — весело хрюкнула Чуб. — Бегемот с нами не разговаривает!

Кончик хвоста черного кота недовольно задергался.

— Есть килограммов 100–150 раритетного золота, которое преподнесли нам на шабаше киевские ведьмы и которое надо еще как-то реализовывать, — проигнорировала Дашину реплику Катя.

— Зачем? — Чуб рефлекторно вцепилась в свою серьгу. — Я свое золото носить буду.

— …И самое главное, — окончила Катя, — Книга Власти!

— Книга Киевиц, — сказала скрупулезная Маша.

В то время как Катя подошла к тонконогому дамскому бюро, на коем возлежала упомянутая вещь, и с вожделением прикоснулась пальцами к черному переплету.

— А еще мы должны каждую ночь дежурить на Старокиевской горе, — влезла Чуб.

— Даша! — разозлилась наконец Дображанская.

— Это важная поправка, — не поддалась та.

— Я к этому и веду! — осадила ее Катерина. Она по-прежнему не отрывала пальцев от Книги, словно прикосновение к ней доставляло ей непреодолимое удовольствие, которого она не в силах себя лишить. — Я перечислила «плюсы»: власть, золото, квартира в центре… Но есть и «минусы». Как верно заметила Маша, мы — Киевицы. Мы владеем этим Городом и защищаем его. «Киев властвует над нами так же, как и мы над ним» — так написано в Книге. В частности это выражается в том, что мы обязаны каждую ночь дежурить на нашей горе, «чтобы, завидев на небе красный огонь, полететь туда». Туда, где нужна наша помощь.

— Ну а я что сказала? — обиженно буркнула Чуб.

— Тем не менее, — продолжила Катя, — прошлую ночь мы сидели там совершенно зря. На небе ничего не загорелось.

— И что ты теперь предлагаешь? — спросила Землепотрясная Даша.

— Я не предлагаю, — с удовольствием выправила ее Катерина, — а выношу на обсуждение. Быть может, целесообразней дежурить по очереди? Еженощные дежурства — изматывающая вещь. А у меня бизнес. У Маши послезавтра экзамен. Только ты у нас можешь спать по полдня, потому что нигде не работаешь.

— А как мне работать? — закипела Землепотрясная. — Я ж работала в ночном клубе! По ночам! А теперь все ночи заняты. И если завтра что-то где-то опять загорится, дни тоже пойдут побоку. Это ты у нас сама себе хозяйка. А Маша во-още студентка. Экзамены сдаст — и каникулы. А кто будет держать на работе певицу, которая в любую минуту может скакнуть со сцены, всех кинуть и побежать спасать Город?

— Именно поэтому, — завершила Катерина, — я и предлагаю немного облегчить себе жизнь и дежурить парами. Сегодня ты и Маша. Завтра мы с тобой, чтобы Маша могла подготовиться к экзамену. Послезавтра я с Машей. И так далее.

— Ну-у-у, давайте попробуем. — Чуб отвернулась.

Будучи в недавнем прошлом профессиональной полуночницей — певицей и арт-директором ночного клуба «О-е-ей!», — Даша не видела особой проблемы в том, чтобы не спать каждую ночь.

Но сиднем сидеть ночь напролет, бесплодно вглядываясь в небо над Старокиевской горой, было для ее подвижной натуры занятием куда более тяжким, чем любая дикая пахота.

— Я согласна, — сказала Маша. Теперь она смотрела на свои ноги в старых растрескавшихся кроссовках. — Мне все равно.

— Прекрасно, — подбила итог Катерина, метнув на Машу озабоченный взгляд. — Теперь третий вопрос — самый важный. Что происходит с нашей Машей?

— Со мной? — Впервые за весь разговор рыжая подняла глаза и сконфуженно посмотрела в лицо «председательнице».

— Да! — Впервые за весь разговор Даша Чуб встала под Катины знамена. — Это точно! С ней точно че-то происходит!

— У тебя какие-то проблемы? — Катин голос стал сладко-ватным. — Ты как в воду опущенная.

— Хуже, — уже утопленная! — поддержала ее Даша и с энтузиазмом почесала нос.

(Чесать нос в припадке задумчивости было третьей из Дашиных привычек.)

Маша неуверенно посмотрела на Катю, решая, действительно ли та беспокоится за нее, и спрашивая себя, хватит ли у нее сил открыть свою Тайну.

— Дело в том… — проговорила она, — что я… Нет, сначала другое. Вы должны это знать. Я как раз собиралась сказать. Дело в том, что…

Дело в том, что всего пять дней назад Мария Владимировна Ковалева, студентка исторического факультета педагогического университета[1], двадцати двух лет от роду, была серым и мечтательным существом, проживающим по адресу улица Уманская, 41, с мамой и папой.

И была она им до тех пор, пока не получила в подарок Город.

Умирающая Киевица Кылына, властительница тысячелетнего Киева, передала свою власть им, троим и случайным, оставив в наследство круглую Башню на Яр Валу — с тремя говорящими кошками, с кладовыми, полными зелий и трав, со шкафами, полными объезженных метел, — и книгу Киевиц, полную древних и страшных знаний…

И оказалось, мир совсем не такой, каким казался им — затюканной студентке непрестижного вуза, горделивой владелице сети супермаркетов и арт-директору ночного клуба «О-е-ей!», бывшей по совместительству певицей-неудачницей.

В этом открывшемся им мире не было ни времени, ни смерти, ни тем паче случайностей. Здесь можно было ходить сквозь время и воскрешать мертвых, летать над землей и вселять любовь в своих врагов.

Но чтобы ты ни делал, твое добро всегда оборачивалось злом, а зло добром.

И тот, в кого наивная отличница Маша была безответно влюблена с первого курса, оказался убийцей.

И умер, спасая Машу от смерти, оттого что испил приворотного пойла.

И теперь Маша считала его убийцей себя.

А человек, которого полюбила новая Маша, умер сто лет назад, а за восемь лет до смерти похоронил единственного сына, умершего в Киеве в наказание за поступок отца.

Потому что Город был живым и мог любить и карать!

И звали этого человека Михаил. А фамилия его была Врубель[2]. И Маша отказалась от него сама, в награду за то, что не могла считать наградой. И теперь эта награда мучила ее, став ее Страшною Тайной.

Как мучило ее и то, что, будучи не ведьмами, а Киевицами, они все же были ведьмами — минимум наполовину, поскольку ни одна из них больше не могла войти в церковь, и отныне Маше был заказан путь в ее самый любимый, расписанный Васнецовым и Врубелем, Самый красивый в мире Владимирский собор.

И теперь Маша считала себя нечистой.

Как мучило ее и то, что она, еще неделю назад послушная и тихая, насмерть поссорилась с матерью и ушла из дома.

Как мучило и то, что она уже три дня не видела папу.

И теперь Маша считала себя — плохой дочерью.

Как мучило ее и то, что произошло с ней сегодняшним утром, когда, кое-как собрав прошлое «я» в кулак, она отправилась в институт на консультацию перед экзаменом…

В первую минуту, перешагнув порог родной альма-матер, Маша поверила, что случившееся с ней — странный сон.

Здесь, в стенах привычного педагогического, все было так, как всегда. Студенты как всегда не обращали внимания на невзрачную заучку Ковалеву — в мешковатой одежде, с бледным лицом. И, поднявшись на второй этаж, дойдя до последней ступеньки, Маша как всегда посмотрела на часы, проверяя, по-прежнему ли исправно работает ее внутренний будильник?

Внешнего, то есть реального будильника у нее не было никогда. Раньше — в прошлой жизни — ей достаточно было сказать себе, ложась спать: «Я должна проснуться в 9.00» (или в 7.30, или в 8.15) — и она открывала глаза в назначенный час. А выходя из дома, точно рассчитывала время на путь, с учетом всех пробок и перебоев с транспортом.

Вот и сейчас старенькая преданная «Чайка» на ее руке показывала, что до консультации осталась ровно минута — как раз столько, чтобы пройти по коридору, свернуть направо и оказаться у назначенной аудитории.

Все было, как прежде, как обычно, как раньше. И на Машу накатил несказанный, иллюзорный покой. И она совсем было собралась наслаждаться своей иллюзией не меньше получаса, слушая потрескивающий голос Марковны, как всегда диктующей им подробные ответы на вопросы билетов…

Как вдруг, вывернув из ближайшей двери, пред ней зарисовалась самая грозная преподавательница их института, историчка, прозванная Василисой Премудрой (в сокращении — Васей).

Василису сопровождали две ярко накрашенных студентки. По кислым, просящим лицам последних было ясно: девицы относились к числу многочисленных несчастных, не сумевших сдать Васе предыдущий экзамен и, поджав студенческие «хвосты», явившихся пробовать счастье вновь — вновь безрезультатно.

Маша привычно кивнула преподавательнице, успев порадоваться, что экзамен ей она сдала на «отлично», прежде чем высокомерные черты Василисы Андреевны расплылись в благочестивой покорности, прежде чем Премудрая сделала шаг к Ковалевой и, склонив большое, грудастое тело в глубоком поклоне, прошептала:

— Слава Вам, Ясная Киевица!

А Маша вспомнила: в ее новой пятидневной жизни страшный препод была ее подчиненной! Главой орды киевских ведьм, не далее чем позавчера кричавших им «Слава!» на шабаше по случаю Ивана Купалы.

Студентка вжалась в стену.

Хвостатые девицы вытаращились на невероятную сцену — обе они, явно и недвусмысленно, не верили глазам.

— Я имею для вас опасную весть, — продолжая шокировать зрителей, Вася склонилась еще ниже. — В Городе неспокойно. Не все ведьмы признают вашу власть. Вправе ли я просить Вас о встрече с Вами и Вашим Ясным…

— Да, да! — вскликнула Маша. — Приходите к нам на Яр Вал. Я встречу у входа. В пять. Иначе вам не войти. Василиса Андреевна, разогнитесь, пожалуйста.

— Это великая честь для меня. — Выпрямившись, Вася попятилась задом.

«Все, — осознала Маша Ковалева. — Мне придется уйти из института. Если так будет и дальше…»

Но дальше было намного хуже.

Миновав коридор, Киевица наткнулась на щебетливую компанию студентов старших курсов. И пошла себе мимо.

Не тут-то было!

Из сердцевины компании к Маше скакнули две красотки — высокие, яркие, из тех, кто всегда смотрел на нее сверху вниз.

— Слава Вам, Ясная Киевица!

В коридоре образовалась абсолютная тишина.

Маша почувствовала себя восковой. Фигурой из музея мадам Тюссо.

Десяток пар глаз вылупились на нее — ее испуганно подпрыгнувшие и застывшие плечи, дешевые джинсы, кучеряво-рыжие волосы. Девушки, скрючившись, стояли пред Ясною Пани, видимо ожидая от нее ответной репризы.

Но этой репризы Маша не знала!

Кто-то хихикнул. Прочие молчали, тщетно пытаясь разглядеть в происходящем намек на розыгрыш.

— Спасибо, — глупо пискнула Ковалева. — Пожалуйста.

— Но самое страшное было, когда я дошла до аудитории. И Марковна, преподавательница, к которой я шла на консультацию, бросилась ко мне… А ей шестьдесят лет! Как я к ней послезавтра на экзамен пойду? А если она и на экзамене мне поклонится? Что обо мне другие подумают?

— Подумают, — беззаботно засмеялась Землепотрясная Даша, — что ты ей жуткую взятку дала. Тысяч десять, не меньше. Вот бабка умом и двинулась.

— У нее будут проблемы на работе, — траурно сказала Маша. — А потом я вышла на улицу, а там… Каждая десятая подходила ко мне. Как теперь по улицам ходить?

— Вот так же, наверно, чувствует себя Алла Пугачева! — высказалась певица. — Че ж я, дура, дома сижу? Опять же пора одежду мою из клуба забрать…

— Хорошо еще, в институт меня Катя на машине подвезла, — сказала Маша. — А обратно… Я и не подозревала, что в Киеве так много ведьм!

— Ты видела, сколько их на Купальском шабаше было — тысячи тысяч, — ответила Катя. — Я тоже заметила, что мне пару раз поклонились. Но я редко из машины выхожу.

Даша вскочила с дивана.

Рыжая кошка мешком свалилась с ее загривка и, недовольно крякнув, покосилась на чересчур импульсивную хозяйку.

— Пойду прогуляюсь! Землепотрясно! Мы, выходит, натуральные звезды!

— Подожди ты! — одернула ее Катерина. — Ты говоришь, не все ведьмы признают нашу власть? — обратилась она к Маше.

— Так Вася сказала, — разъяснила та. — И попросила разрешения прийти к нам сегодня. И я ей его дала.

— Не все признают нашу власть. — Катерина Дображанская хмыкнула, и ее рука вновь оказалась на книге Киевиц — книге Власти! — Что ж, я хочу на них посмотреть…

— Ну так разуй глаза, стерва!

Катя непроизвольно вздрогнула.

Трое, словно по команде, обернулись к распахнутым балконным дверям.

На лишенном подобающих подобному сооружению перил бетонном четырехугольнике Башни стояло странное существо с черной метлой в руках.

Черный кот Бегемот утробно мяукнул и кинулся под ноги пришедшей. Даша открыла рот. Маша замерла, глядя на незваную гостью, которая не могла прийти сюда.

Войти в Башню Киевиц могла только Киевица!

Существо ненавидяще усмехнулось и шагнуло в комнату.

— Я не желаю вам здоровья! — произнесло оно, с наслаждением выговаривая каждую букву.

И Маша поняла: эта непривычная фраза — не что иное, как вывернутое наизнанку «Здравствуйте!».

— Кто ты такая? — сурово вопросила Катя.

— Как ты сюда попала? — вырвалось из Чуб.

Пришелица поочередно обвела глазами их всех, примеряясь к каждой так, словно раздумывала, как бы поудобнее их ударить.

Она была страшно юной (если не сказать еще маленькой), настолько, что даже двадцатидвухлетняя Маша могла бы глядеть на нее с высоты прожитых лет.

Пятнадцать-шестнадцать.

Худая как щепка. Черноволосая. Остроглазая. Вострая. Казалось, она состоит из сплошных острых углов. Острые бедра, затянутые в черные брюки. Маленькая острая грудь, приплюснутая майкой с надписью «Very bad», и замерший на тонкой шее перевернутый сатанинский крест на цепочке…

Но Маша знала: перевернутый крест — символизирует вовсе не Сатану[3].

— Я — Акнир. Дочь Кылыны. Ее Наследница! — Губы гостьи были прорисованы черной как смоль губной помадой. — А это — мой дом!

— Это дом Ясных Киевиц, — сказала белая кошка.

И она была первая и единственная, кто нашел, что возразить незваной.

— Наследница! Пришла Наследница! — заорал кот Бегемот, страстно отираясь всем телом о ноги Акнир.

— Я Наследница моей матери! — с пафосом прорычала девчонка. — А они — слепые! Со слепой кровью! А вы — предательницы! — Она с омерзением лягнула воздух ногой в сторону белой кошки. — Вы предали мою мать!

У нее были необычные ботинки, — подбитые длинными ножами.

Их лезвия выступали из-под черных обрубленных носов, и ножи — Даша могла поклясться в этом! — были отточены, точно бритвы.

Эти ботинки пугали Дашу больше всего. Пугали непонятно и нелогично, поскольку сама малолетка, с изуродованным гримом лицом а-ля Мерлин Мэнсон, вызывала у Землепотрясной Даши исключительно презрение.

«Еще бы! — нервозно крякнула Чуб про себя. — Для того, чтобы забить такой обувкой насмерть, достаточно одного точного удара».

— А ну ноги прочь от наших кошек! — крикнула она на всякий случай.

— Не бойся, не трону, — сплюнула наследница. — Я чту закон! Хранительницы Башни — неприкосновенны. — В ее фразе послышалась злая ухмылка. — Я чту закон, — повторила она. — А вы — даже не слыхали о нем!

— Они спасли Город, — сказала Белладонна.

— Плевать! — взвилась Акнир. — Наследница — я! И есть законы. — Она подняла растопыренную ладонь, будто намеревалась поклясться на Библии. — Закон первый: Киевица должна передать власть по собственной воле! — загнула она большой палец с неаккуратно накрашенным черным ногтем. — Закон второй: Наследницей может стать лишь потомственная ведьма! — Безымянный палец прижался к ладони. — Закон третий: новую Киевицу должен утвердить Суд по обе стороны руки! — Ее мизинец лег рядом с безымянным, а указательный и средний раздвинулись в латинском «V» — символе победы и дьявольских рогов. — Вы нарушили все три! Все три правила! Суд никогда вас не утвердит.

— Какой еще суд? — осведомилась Катя.

— Между Небом и Землей!

— Боюсь, — Катерина адресовала Акнир подчеркнуто любезный взгляд, нимало не скрывая ни фальши своей любезности, ни радости победы, — этот Суд уже утвердил нас. На Купальском шабаше все признали нашу власть.

— Черта с два! — вскричала Наследница. — Вас признали два черта… Это была истерика! Эйфория! Все радовались, что спасли свою шкуру. На радостях они короновали бы даже пень. Но есть закон. И он для всех!

«Ты его закон, но есть законы и для тебя», — вспомнила Маша слова из книги Киевиц.

О чем предупреждала их Василиса, стало более-менее ясно.

— Ани… Прости, я не запомнила имя, — начала Ковалева.

— Акнир, — рыкнула Акнир.

— Акнир, мы тебя понимаем. Ты потеряла мать. — Маша встала. Ей показалось, говорить это сидя — невежливо.

— Что?!!!

Лицо дочери Кылыны вывернулось от ненависти и боли.

— Ты понимаешь меня? — прошипела она, захлебываясь злобой. — Понимаешь?! Вы убили ее! Вы — Трое! И теперь ты меня понимаешь?!!! Вы — люди. Слепцы! Вы — уже трупы! Вам не справиться со мной даже втроем!

Она задыхалась, не умея распределять свою злость по словам.

Она была слишком юной и слишком опасной — в том возрасте, когда святого нет, и ты сам даешь всему сущему новые имена, считая их единственно истинными.

И какие имена Акнир дала им Троим, гадать не приходилось:

— Убийцы! Самозванки! Человеческое быдло!

— Акнир, мы не убивали ее… — Маша отчаянно жалела эту кричащую девочку. — Мы защищали Город. Ты ж знаешь это? Правда, знаешь? Тебе все рассказали.

— Вы получили ее власть случайно! — стремительно спрыгнула с убийственной темы дочь Киевицы. — Мать отдала ее вам против воли. Она никогда бы не отдала ее вам сама. Она собиралась отдать ее мне!

Маша прикрыла глаза, вспоминая страшный миг.

Обезумевшая от неистовой муки женщина, ползающая по потолку «Центра старокiевскаго колдовства на Подолѣ»:

«Вам?! Я должна отдать это вам? Троим!!! Не хочу! Нет!!!»

— Может, и собиралась, — сказала Катя, и ее голос прозвучал на удивление спокойно и ровно. — Вот только отдала ее нам. По собственной воле. Ты ж, верно, в курсе, что случается с ведьмами в момент смерти?

— Моя мать — не ведьма. Она — Киевица!

— И с Киевицами тоже, — покладисто покивала Катя. — Они не могут умереть и испытывают адскую боль до тех пор, пока не передадут свою силу другому. И никто не запрещал твоей матери ползать по потолку бесконечно, страдать, терпеть боль и ждать тебя день, два, три — это был бы ее личный выбор. Но она сделала иной — облегчить себе смерть. И отдала силу нам. Троим. Такова была ее воля!

— Логично, — сказала Маша.

(«Логично» было любимым словцом Ковалевой и высшею мерою истины!)

Акнир яростно исполосовала Катю глазами и задышала так часто, что стало ясно: неведомый Суд между Небом и Землей, которым грозила Наследница, наверняка примет Катин аргумент.

— Вас все равно не признают! — взвыла Акнир. — Вы — слепые! За тысячи лет власть ни разу не передавалась слепым. Наследницей может стать только ведьма по крови!

— Но их Трое, — возразила ей Белладонна. — И есть пророчество. «Когда в Город третий раз придут Трое…»

— Это случайность!

— А вот случайностей нет, — мурлыкнула белая кошка и презрительно почесалась.

— Плевать! — затопала ногами Акнир. — Пусть их Трое. Они — слепые! На это не смогут закрыть глаза! И тогда Суд назначит бой. Поединок!

— Бой?! — оживилась Екатерина Дображанская, до недавнего времени активно посещавшая закрытый боксерский клуб.

— И они проиграют! — Акнир склонилась над непроницаемой Белладонной. — Потому что не знают ни черта!

— Уж черта-то мы точно знаем, — сказала Чуб. — Особенно Черта твоей чертовой матери!

— Не смей трогать мою мать! — озверела Акнир. — Эб ворст инк, — непонятно прокричала она, целясь в Дашу перстом. — Кто ты такая? Что ты можешь вообще? Ты — косматочка?

Даша с сомнением тряхнула стокосой прической, подозревая, что Акнир намекает на ее шевелюру, но не понимая, пытается ли она тем самым ее оскорбить.

— Ты — гадуница?

А вот это уже было явным оскорблением!

— Я — гадуница?!! — раздулась Чуб. — Сама гадина, малая!

— Ты — обертиха?

— Сама обертиха!!!

— Она спрашивает, умеешь ли ты обращаться в животных, — тихо сказала Маша.

— Так я животное? А, в смысле превращаться… — притормозила Землепотрясная. — Зато мы позавчера спасли Город!

— Хвастать «Мы спасли Город» — это все, на что вы способны! — не дала ей покрасоваться Акнир. — Вы не знаете и примитива. Визжать «Да ведь мы спасли Город!» — все, что вы сможете противопоставить мне в бою. Ну, крикни еще раз! Может, поможет!

Металлическое лезвие на ботинке Наследницы плотоядно улыбнулось Чуб.

Акнир подпрыгнула, как героиня японских боевиков, целясь острием ноги Даше в висок.

Чуб пошло отпрянула и, ударенная под коленками некстати подвернувшимся краем дивана, плюхнулась на плюшевые подушки, едва не придавив безмятежно спавшую там Изиду Пуфик. Рыжая кошка слегка приоткрыла желтый глаз и, муркнув французское «Фи!», продолжила прерванный хозяйкой процесс.

А Акнир, сделав замысловатый воздушный пируэт, упала на пол с бесславным и глупым грохотом.

Вскрикнув, Маша бросилась к ней.

Дочь Кылыны лежала, закатив полные жалобы глаза.

— Ой… — по-детски захныкала она.

— Корень! Дайте ей чертов корень! — запаниковал черный кот Бегемот и тремя длинными прыжками вынесся из комнаты в коридор.

Маша понеслась за котом. Даша — за Машей.

Кот уже поддел когтистой лапой дверь хозяйственного шкафа, где хранились бесчисленные банки и склянки, оставшиеся от безвременно погибшей Кылыны.

— Верхняя полка! — мяукнул Бегемот.

— Катя! Лестницу! — Даша понеслась в комнату.

Хмурясь на скулящую воительницу, Дображанская нехотя подхватила тяжелую спиралевидную лестницу, проживающую у книжных полок.

— Соплячка, — бросила она походя.

Даша ухватила груз справа. Передвигаясь семенящими шажками, Трое кое-как затащили деревянную махину в коридор, и минут семь-десять спустя, волнуясь и роняя случайные банки, Маша отыскала на верхней полке жестяную коробку с биркой «Корень чертов».

Но, когда троица вернулась в круглую комнату, пол был девственно пуст — ушибленная Акнир растворилась в пространстве. А там, где еще недавно стояла спиралевидная лестница, обнаружилась крайне нежданная вещь.

Книжный шкаф, оказавшийся на поверку замаскированной дверцей, был приоткрыт, и, заглянув в открывшийся тайник, Трое узрели обширный чулан.

— Тут целая комната! — удивленно ухнула Даша. — Эта малая пыталась у нас что-то спереть. Но не успела.

Землепотрясная подняла распластавшуюся на паркете тетрадь с нитяным «языком» закладки. К «языку» был привязан большой древний ключ.

— Дрянь малолетняя, — охарактеризовала исчезнувшую Катя, открывая шкаф-дверцу пошире.

Слева поместился обширный и разномастный гардероб.

Плотно спрессованная одежда, словно позаимствованная из костюмерной какого-то театра. Черная монашеская ряса в соседстве с манерно-лиловым боа. Золотокняжеское платье из тяжелой, подбитой мехом парчи и оборчатый, как кремовое пирожное, легкомысленно-розовый капот, прислонившийся к полосатому пиджаку Остапа Бендера. Вверху, на антресолях, громоздились пирамиды шляпных картонок.

Справа чулан исполосовали деревянные полки.

Одна из них была забита толстыми «кирпичами» денежных пачек — «кирпичная кладка» была неровной: кто-то впопыхах схватил несколько штук.

— Она украла у нас деньги. — Катя взяла в руки увесистый и длинный «кирпичик». — Но они старые. — С верхней купюры на Екатерину Михайловну взирала одутловатая персона Екатерины II. — Зачем они ей нужны?

— А тут какая-то математика дикая. — Даша листала поднятую с пола тетрадь. — Цифры. Формулы. Полная хрень.

— Нет! — громко сказала Маша. — Она у нас что-то украла! Что-то очень важное!

— С чего ты взяла? — Даша Чуб опустила тетрадку.

— Почему ты так думаешь? — Катя забыла про тезку-императрицу.

— Смотрите! — драматическим жестом Маша указала им на каминную полку.

— О боже! — трагически ойкнула Даша. — Опять! Только не это!

— Это огромная честь для меня, Ясные Киевицы!

Василиса Андреевна с интересом обшаривала взглядом круглую комнату Башни, и поселившийся на ее лице восторг посвященной свидетельствовал ярче слов: она допущена сюда впервые.

— Приглашение в Башню Киевиц — мечта каждой киевской ведьмы, — призналась она, принимая предложение присесть на диван. — Даже Хозяин бывал здесь нечасто.

Но ее дифирамбы не стали бальзамом даже для горделивой Кати.

— Зато эта соплячка зашла к нам, как дети в школу! — сказала та. — Как она исхитрилась войти сюда? Я понимаю, она — дочь Кылыны и знает пароль. Но ключ… Я думала, ключей только три.

— Да не было у нее никакого ключа! — встряла Землепотрясная Даша. — Она завалила через балкон.

— Как к себе домой! — разгневалась Катя.

— Дело в том, — раздался размеренный голос Белладонны, — что это ее дом. — Кошачья блондинка вынырнула из тайника-кладовой и вспрыгнула на спинку дивана. — Акнир родилась здесь, — объяснила она. — В прямом смысле слова. Кылына произвела ее на свет в Башне Киевиц.

— Да-а, — восхищенно промолвила Василиса Премудрая. — Со времен Великой Марины Город не знал Киевицы мудрей. — Вася развернула полногрудое тело, чтобы взглянуть на висящую над каминной полкой древнюю фреску в византийском стиле.

Изображенная на ней Киевица Марина держала в руке Весы — их левая чаша сильно перевешивала правую.

Василиса нахмурилась:

— Кылына умела взламывать законы почище иного хакера.

— Кылына знала, — сказала Белладонна, — для своей дочери наш Дом сделает исключение.

— Выходит, — логично прибавила Маша, — Кылына знала, что Акнир придется пользоваться этим исключением? Знала, что в Башне поселятся другие? Что ее дочь не станет Наследницей?

Маша тоже смотрела на фреску.

И тоже хмурилась, тревожно и испуганно.

— Да откуда она вообще взялась, эта Акнир? — раздраженно спросила Катя. — Где она была раньше?

— Кылына отослала ее из Города, — чинно ответствовала Василиса. — Вы знаете лучше других, если б план Кылыны сработал, Киев сошел бы с лица Земли. Кылына замыслила опасное и не желала рисковать жизнью единственной дочери.

— Эта соплячка грозила нам каким-то судом. Обещала поединок. Кричала, что мы уже трупы. — Катя презрительно ухмыльнулась, припоминая, как нелепо та завалилась на пол.

Но тут же нахмурилась — посмотрела на фреску. На кособокие Весы в руке Великой Марины, провозгласившей тысячу лет тому первый закон Киевиц:

«Истина — в равновесии!»

Равновесие в Городе было нарушено.

— Вы правы, — похоже, Василиса умела читать чужие мысли. Или же Катины мысли были написаны у нее на лбу. — Вам не стоит недооценивать Акнир. Ге падение было разыграно. И кот подыграл ей.

— Предатель, — сжала кулаки Даша Чуб, поминая испарившегося вместе с Акнир вредного кота.

— Вовсе нет, — опротестовала Катя. — Молодец, верная сволочь. Вызывает уважение. А еще говорят: коты преданны не хозяину, а дому. А он даже не ест из моих рук — за мертвой хозяйкой тоскует. Лихо он нас развел, ничего не скажешь.

— Чертов корень. — Вася грустно улыбнулась. — Чертов корень увеличивает потенцию. Они знали, что вы…

— Ничего не знаем, — сказала Катерина. — Лично я ноготки от чернобрывцев не отличу.

— Не прибедняйтесь, — вежливо опровергла ее слова Василиса. Но помимо услужливой вежливости ничего утешительного в ее фразе не прозвучало.

— Василиса Андреевна, — дрожаще заговорила Маша, сцепив руки в страстный «замок», — вы видите сами, Весы в руках Марины покачнулись. Они сильно покачнулись. Так же, как два дня тому, когда Кылына вызволила Змея и Киев мог сгореть дотла. А еще утром Весы были ровными! Еще утром в Городе было равновесие. А после прихода Акнир… Вы не подозреваете, что она могла у нас украсть?

Ковалева напряженно воззрилась на Васю и, не дождавшись ответа, перевела застывший во взоре вопрос на всезнающую белую кошку.

— Не знаю, — сказала Белладонна, аристократично выпрямив спину. — Я проверяла чулан. Кроме денег, все на месте.

— Ну и хватит на них заморачиваться. — Желая разрядить атмосферу, Даша включила телевизор. — Ночью на небе зажжется красный огонь, мы все поймем и опять всех спасем. Проблем-то!

На экране застонал дневной сериал. На следующей кнопке бывшая киевлянка Мила Йовович агрессивно истребляла какую-то нечисть.

Изида Пуфик вернулась из кухни, куда захаживала, дабы слегка подкрепиться, и направилась прямиком к Даше Чуб. В то время как Бегемот наотрез отказывался признавать новых хозяек, а Белладонна смотрела на них с высоты белого муфтия, рыжая Пуф сразу выбрала в «мамы» Землепотрясную Дашу, да и Даша вскоре начала величать себя «мамой» ее «рыженькой девочки», «толстого мешочка» и «вредного батона».

Обе они, и круглая кошатинка, и крутобокая блондинка, обладали одной завидной чертой — высшей степенью беспроблемности.

— И на хрена Акнир сдались дореволюционные деньги? — скривилась Катерина, страдавшая чертой менее завидной. Катя ненавидела неподчинение.

Но ныне подвластный ей мир явно отбился от рук!

— Это как раз понятно, — сказала Маша. — Деньги нужны, чтобы пойти в Прошлое.

— А зачем ей вдруг в Прошлое? — полюбопытствовала Чуб, поднимая рыжую «дочу» на руки.

— Maman! — Из-за присущей ей лени Изида открывала рот не так часто, но, открывая его, чаще всего изъяснялась на языке Бальзака.

— В Прошлом Акнир сможет найти свою мать, — перевела кошачью реплику Вася. — Спросить ее совета. Судя по кладовой, Кылына нередко наведывалась в минувшие века. А то, что было, — остается навсегда.

Васе надоело сидеть, развернувшись на 90 градусов, и она встала с дивана, желая разглядеть фреску с покосившимися Весами получше.

— Зачем ходить так далеко? — не взяла в толк Катерина. — Кылына была жива еще неделю назад.

— Вы не знаете? — искренне изумилась Василиса Премудрая.

— Мы знаем, — избавила Катю от отрицательного ответа студентка. — Киевица может пойти в Прошлое. И не только Киевица — любая ведьма, если мы дадим ей ключ и если у нее достаточно сил. Чем больше силы, тем дальше в Прошлое можно пойти. Дойти до V, X века может, пожалуй, одна Киевица. Но даже Киевица не может вернуться во вчерашний день. Если бы мы могли менять вчерашние дни, все было бы слишком легко. Слишком большой искус — все бы все время исправляли вчерашние ошибки. В общем, самое ближайшее время, куда можно пойти, — тринадцать лет назад.

— Ладно, — позволила Катерина, — пусть топает в свой прошлый век, я не против. Я другого не понимаю. Почему наши Весы так болезненно отреагировали на тривиальную кражу денег?

Переключив телевизор, Даша поймала хвост новостийного репортажа: девица в мини-юбке сидела на загривке у парня и, смеясь, хлестала его хворостиной.

«За много лет до того, как Клара Цеткин и Роза Люксембург ввели в календарь 8 Марта, — затрещал журналист, — киевлянки давно праздновали свой женский день — Брыксы. На Петровки мужья обязаны были делать за жен всю работу по дому и выполнять любые их прихоти. Мужчины, которые в течение года обращались с женщинами недостаточно хорошо, попросту боялись выйти из дома. Украинские молодки объединялись в компании, чтобы хорошенько проучить их…»

«Землепотрясно!» — прониклась неизвестной народной традицией Чуб и широко открыла рот, желая задать вопрос об «украинском 8 Марта» двум имевшимся у нее в распоряжении историчкам, но не успела.

— Ясные Киевицы! — Преподавательница истории педагогического института приложила руку к своей безразмерной груди, — если мне будет позволено сказать вам правду…

— Позволяем, — разрешила Катерина Михайловна.

— При всем уважении к вам, вы отреагировали на кражу денег потому, что вы люди — слепые. Равновесие нарушено по намного более важной причине. Придя в Башню, Акнир официально объявила вам войну. В Городе раскол. Ведьмы распались на два лагеря. Большинство, — спешно пояснила предводительница киевских ведьм, — верят в вас. А я и наш Хозяин — не верим, мы знаем: вы — истинные. Иначе меня бы не было здесь. Но часть наших пошли за провозглашенной Наследницей.

— Что значит «провозглашенной»? — потребовала конкретики Катя.

— В свое время Кылына публично провозгласила дочь Наследницей и будущей Киевицей, — истолковала Василиса Премудрая. — И если Акнир призовет на вас Суд, даже я не сумею подготовить вас к бою за столь короткий срок.

— Насколько короткий? — уточнила Дображанская.

— По традиции поединок назначат на следующий шабаш. А следующий — это Петровки.

— Петровки?! — дернулась Даша. — Украинское 8 Марта? Так это еще и шабаш? Только что по телевизору показывали…

— Брыксы — не всеукраинский, а чисто киевский праздник, — сказала преподавательница. — В ночь на Петровки, накануне праздника святых Петра и Павла, ведьмы со всей Украины слетаются в Киев справлять шабаш на Лысой Горе. А слепые женщины — празднуют свой «шабаш». Правильнее сказать, праздновали его до революции. Киевлянки ездили на мужчинах верхом, во всех смыслах: запрягали их в телеги и сани, заставляли стряпать, стирать, а сами напивались и отрывались на год вперед.

— Ездили верхом? — Чуб уразумела, чем занималась теле-девушка в мини — воскрешением дореволюционных традиций! — Как ведьмы? Я во-още думаю, ведьмы — те же амазонки. И мы, и они сильнее мужчин. И мы, и они — свободны. И мы, и они — ездим верхом, только они на коне, а мы на метле. А ведьмацкая метла — во-още стопроцентный фаллический символ. И Фрейд бы наверняка со мной согласился!

Но Зигмунда Фрейда в Башне не обнаружилось, и эту интересную, животрепещущую и классную тему никто не поддержал.

— Брыксы имеют какое-нибудь отношение к делу? — справилась Катя.

Василиса вздохнула:

— Никакого. Если не считать того, что Главных шабаша года всего три. Первый — 1 мая на Вальпургиеву ночь, ее празднуют ведьмы всего мира. Второй, как вы знаете, с 6 на 7 июля, в ночь на Ивана Купалу. Третий — 12-го, в женский день.

— Сегодня 9-е! — подняла брови Катя. — Через два дня? И насколько это реально?

— Реально и весьма, — сказала Василиса Андреевна. — Суд над вами состоится через два с половиной дня. Теперь вы понимаете, почему ваши Весы покачнулись?

— Но ведь Кылына отдала власть сама! Нам! — Суд, назначенный на послепослезавтра, произвел впечатление даже на Чуб.

— Это так. — Вася озабоченно поправила бюст. — Но Акнир сказала вам правду. Существует закон. Киевица должна передать власть потомственной ведьме. Чаще всего ею оказывается дочь или родственница. Но родство — не непременное условие. А вот ведовская кровь — обязательное. Хотя вполне может быть, в вашем роду тоже были ведьмы? — Василиса Андреевна с надеждой посмотрела на Трех. — Ведь ведьмы, — взбодрилась она, — есть в роду каждой второй киевлянки! Шанс очень велик. Советую вам срочно навести справки.

— Мне не у кого спрашивать. Мои родители умерли. Я с тринадцати лет воспитывалась в приемной семье. Соболезнования ненавижу! — срезала Катя.

— А мой дедушка Чуб написал целую книгу про ведьм, — сообщила Даша.

— Хорошо, — положительно оценила творчество Дашиного деда Глава киевских ведьм. — То есть книга сама по себе ничего не значит. Но раз он ее написал, возможно, его мать или бабка, двоюродная прабабка, троюродная тетка — не важно… Хоть капля ведовской крови! Стоит доказать ведовство одной из вас, Суда удастся избежать. Правда, и Киевицей тогда будет признана только одна. Но это лучше, чем… — Вася удрученно умолкла.

— Чем что? — взволнованно прояснила Маша.

— У нас могут отобрать власть? — не поверила Катя.

— О нет, силу Киевиц нельзя отобрать. Вы можете отдать ее только сами.

— А если мы не отдадим? — выпрямилась Катерина Дображанская.

— Вы отдадите, — испустила новый вздох Василиса. — Если вам придется выбирать между силой и жизнью.

— Но Киевицу невозможно убить. Убить ее может лишь Город. Акнир зря обвинила нас в смерти матери, — сказала Маша.

— Но она не зря призвала на вас Суд, — возразила студентке Премудрая преподавательница. — Во время Суда между Небом и Землей этот закон не действует. Вы будете уязвимы. И бой будет один на один. Точнее, три на одну. Но это не лучший вариант. Проиграв Трем, Акнир попытается опротестовать результат. Лучше, если в поединок с ней вступит одна из вас. Но беда в том, что вы не справитесь с ней даже втроем.

— Вы шутите? — сломала губы Катя.

— Вы должны понять, Екатерина Михайловна, — на этот раз Вася приложила к груди уже обе руки. — Акнир — не обычная ведьма. Она юная, взбалмошная, но она выпестована с детства. Кылына растила ее Киевицей. Она знает и умеет практически все, что умела ее мать.

— Она обертиха? — придирчиво прищурилась Даша.

— Нет, Акнир не способная обращаться ни в людей, ни в животных. Но она гадуница, косматочка, кудесница. Чародейка, чертовка, бесиха, труболетка… Но главное — чароплетка!

— Можно с гадуницы поподробнее? — попыталась разгадать абракадабру Чуб.

— Гадуница — значит, умеет гадать и предсказывать будущее, — удовлетворила ее любопытство препод.

— А косматочка?

— Умеет ворожить с помощью своих волос. Весьма ценное качество, если под рукой нет ничего иного. Не случайно инквизиторы в первую очередь брили ведьм наголо. Считалось, что в женских волосах прячется сила Дьявола.

— Как интересно! — энергично тряхнула косами Даша. — А бесиха? Труболетка?

— Может насылать и изгонять бесов. Способна пролететь на метле сквозь печную трубу.

— Чертовка?

— Управляет чертями.

— Мы тоже управляли. Хоть нет, — понурилась Чуб, — черт только врал, что слушался нас, а сам нас круто подставил. А чародейка, чароплетка?

— Владеет чарами и может, при надобности, сплести новые заклинанья сама. Редчайший дар, его невозможно приобрести — с ним рождаются или не рождаются… Правда, — подбодрила Трех Василиса, — пока Акнир просто ведьма. В ней нет силы Киевиц. Но, к несчастью, ее нет и у вас. Вы сами не понимаете своей силы. Вы не понимаете даже, о какой силе я говорю. Она принадлежит вам, но вы не повелеваете ею. А Акнир готовили в Наследницы со дня рождения. Я должна сказать вам правду: я сомневаюсь, что вы сможете выиграть бой.

— Я пять лет посещаю боксерский клуб, — информировала ее Катерина. — А когда я вышла на ринг, выпив победного зелья…

— С передозировкой, — сказала Чуб. — Да неважно, — отмахнулась она. — Снова передозируем, раз такая жара! Слушайте, Вася, вы б Катю на ринге видели! Она была как не знаю что… Она могла бы всех там поубивать!

— Поединок между Небом и Землей — это не бой на кулаках, — тускло сказала Василиса Андреевна, стараясь не задеть ни бурнокипящих чувств Даши Чуб, ни чести Катерины Дображанской. — Он состоит из трех частей. В первом вам придется отвечать на вопросы. Для привычности назовем их тестами. Но чтобы ответить на них, нужно знать всю магию Киевиц, всю историю Города.

— Ну это разве что Маша сможет, — понадеялась Чуб.

— Я прочитала только пятую часть Книги, — отрицательно качнула головой студентка. — Но за два дня я могу…

— Да, Ковалева, — вернулся к Васе преподавательский тон. — С этим вы справитесь. Во второй части соперницы должны показать Суду, как их сила способна менять мир.

— Я могу разрушить дом, сжав руку в кулак, — сказала Катя.

— А я, наверное, только на метле пока хорошо летаю, — покаялась Чуб. — Зато Маша умеет воскрешать мертвых!

— Неплохо, — похвалила Василиса.

— И потом, — взбунтовалась Землепотрясная Даша, — прошло всего пять дней. Мы Киевицы всего пять дней! Без году неделя! Даже недели-то еще нет… Чего они от нас хотят?

— Акнир и принявшие ее сторону хотят именно этого — чтобы вы проиграли. И вы проиграете. — Вася больше не пыталась смягчить удар. — Третий этап — Поединок. Бой между Небом и Землей. Вам позволят выбрать оружие. Но, помимо оружия слепых, нужно использовать силу. И если вы хотите знать, какова сила Акнир, я скажу: она неспособна ни разрушать, ни воскрешать, у нее вряд ли хватит сил даже на то, чтобы пойти в Прошлое дальше, чем на тринадцать лет. Но она чароплетка! — В возгласе Васи простонало отчаяние. — Со времен Великой Марины даром чароплетства не владел никто! Акнир может сплести новые чары! Чары, которых нет в книге Киевиц. Чары, против которых нет противоядий. Кабы не это, у вас был бы шанс. Но я не знаю, я просто не знаю, на что она способна на деле. Чароплета почти невозможно предугадать. Он меняет мир по собственному желанию. Он создает новые законы. Так же, как поступала Марина. И теперь тысячу лет все мы вынуждены подчиняться законам, провозглашенным ею. Стоит Акнир получить чуть больше сил… Впрочем, — сказала Василиса, — вы можете отказаться от боя.

— Третий вариант есть? — сухо спросила Катя. — Либо мы находим ведьмацкие корни, либо сдаемся?

В вопросе Дображанской таилась ирония — малолетка, изощрившаяся их обмануть с помощью союзника-кота, не была идиоткой.

Но все равно была малолеткой.

И та, чья рука, сжавшись в кулак, могла разрушить соседний дом, не могла воспринимать ее иначе, чем неприятность.

— Разве что попытаться оттянуть Суд, — сказала Премудрая. — У вас есть три ночи. Предположим, сегодня или завтра над Старокиевской горой зажжется красный огонь, и от срочности решения этой проблемы будет зависеть судьба Города. Тогда Суд будет отложен до окончания данного дела и перенесется на 1 мая грядущего года. А за год ваша сила успеет прорасти… За год вы совершите многое, и результаты, естественно, если они будут положительными, зачтутся вам в плюс.

— А то, что мы спасли Киев, уже ничего не значит? — обиделась Даша.

— Значит, — сказала Глава киевских ведьм. — И очень много. Но Акнир не солгала вам. Пока мои ведьмы тряслись за свои шкуры, они были готовы признать вас кем угодно. Вы спасли Киев. Вас Трое. Казалось, пророчество сбылось. Но, увы, закон есть закон! И отменить закон, провозглашенный Мариной, не в силах ни я, ни Хозяин. Так было тысячу лет. Киевица должна быть потомственной ведьмой, и ее утверждает Суд между Небом и Землей. Хотя, если бы Небо и Земля не признали вас достойными, вы бы никогда не победили Кылыну.

— Подождите, — прервала ее Маша. — Вы говорите, Небо и Земля. Тогда почему Киевица должна быть именно ведьмой, а не…

— О, вы совершенно правы, Мария Владимировна! — Несмотря на подчеркнуто уважительное сочетание слов, ответ Василисы прозвенел неподобающе саркастично. — Простите, что я забыла уточнить этот важный нюанс. Если в вашем роду есть святые, чудотворцы или угодники, это, безусловно, решит все наши проблемы!

— Маш, ты не знаешь, к чему чешется левое полупопие?

Даша Чуб изогнулась на надувном матрасе и почесала помянутое место.

— Ладонь — к деньгам, нос — к выпивке, грудь — к сексу, бровь — к гостям. Локоть — спать на новом месте. А попа?

Пляжный матрас возлежал на верхней площадке ступенек музея истории Украины.

Музей, в свою очередь, стоял на Старокиевской горе — той самой, где тысячу пятьсот лет тому основали Град трое братьев — Хорив, Щек и Кий, давший свое имя Киеву.

Той самой, где тысячу лет назад стоял Город князя Владимира и его княжий терем, где пировали три легендарных богатыря: Илья, Добрыня и Алеша.

Той самой, где каждую ночь должны были дежурить Трое, пришедшие в Киев в третий раз, — Катя, Маша и Даша.

Ибо книга Киевиц гласила:

Вот только стоять на горе, запрокинув голову и рассматривая небо над ней, в надежде увидеть там «красный огонь», дольше пятнадцати минут было совершенно невыносимо. Шея затекала и ныла.

И вчера Дашу озарило: матрас!

— Так ты не знаешь, к чему чешется левое полупопие? Хорошо б задница чесалась к чему-то полезному, — проканючила Чуб.

Ее рука оставила попу в покое и успокоилась на лежащей рядом верной метле, с двумя прикрученными к древку велосипедными седлами.

Это означало готовность № 1.

Метла была Дашиной любимицей, уже не раз за их недолгую совместную жизнь выручавшей хозяйку из самых безумных передряг.

Но на небе ничего не горело.

— Ну че там? — спросила певица у Маши.

— Ни-че.

— Че, совсем ни-че? И у меня совсем… — Даша недовольно заерзала.

Сидя на ступеньках, держа в левой руке карманный фонарик, Маша штудировала большую бухгалтерскую тетрадь в мягкой обложке, найденную в открывшемся им тайнике.

Листы ее были исписаны идеально ровным почерком — знакомым, красовавшимся на всех банках, пакетах, коробках в их шкафах, — почерком аккуратистки Кылыны.

Даша, отыскавшая в обширной библиотеке Башни книгу «Тайны Зодиака», положительно утверждала: Кылына была рождена под знаком «Девы»:

«Только „Девы“, и еще „Весы“… Это я, Маша, имею в виду тебя. Только вы двое — такие фанатичные системщики. Вам бы все по полочкам разложить, по баночкам, по пунктам, пока нормальные люди (тут Чуб имела в виду себя) просто живут и наслаждаются жизнью».

Но в данный момент Даша не наслаждалась — вертелась и нервничала.

— Нет, они меня умиляют! — проворчала она. — Сначала они делают нас Киевицами, как будто мы их просили. Потом мы в срачке спасаем их от Змея, как будто нам больше нечего делать. Потом они закидывают нас золотом и называют королевами… А потом, тыц-пиздыц! — вызывают на Суд и требуют, чтобы мы доказали, что мы те, кем они сами нас сделали. Где логика? — вопросила она. — Нету! Ну ни-че, ни-че! — злорадно пообещала Землепотрясная. — Я знаю, к чему моя задница чешется. Она у меня всегда чешется к приключениям. Чую, сейчас на небе что-то ТАКО-ОЕ зажжется, что мы всем им скажем: «А не пошли бы ли вы! У нас есть дела поважнее, чем выяснять, кто кому косматочка, а кто гадуница», — и добавила без логического перехода: — Боже, как я по сцене соскучилась! Я ж раньше каждую ночь в клубе пела. А ты меня и не видела… Как я Катьке завидую, что она работает.

Чуб вдруг запела:

Голос, огромный, сильный, накрыл безлюдную Старокиевскую.

Маша подняла глаза — она не знала, что талант Даши Чуб обладает такой страстной энергетической мощью.

Однако тоскливая серенада, обращенная к небу над горой, оставила его равнодушным.

«Заветная» звезда не загорелась.

— Да оставь ты эту тетрадку в покое! — озлилась певица. — Говорю тебе, малая случайно ее уронила, когда деньги тырила. Если б тетрадка что-нибудь значила, она б взяла не бабки, а ее.

— Логично. — Машин ответ был усталым.

Хотя конспект Кылыны был пролистан ею больше чем наполовину, его содержание так и осталось полнейшей загадкой.

На первой странице тетради стояло одно-единственное число — аккуратно зачеркнутое.

Следующие страниц двадцать занимали непонятные и длиннохвостые формулы, столь заковыристые и бесконечные, что от обилия чисел, иксов, дробей и математических прогрессий у студентки исторического факультета закружилась ее гуманитарная голова.

На двадцать первой странице задачка заканчивалась значком:

=

А на соседнем листе стояло еще одно число, трижды обведенное ручкой, так эмоционально и криво, точно, вычислив его, скрупулезная Кылына утратила от счастья контроль над собой.

Двести одиннадцать тысяч девятьсот одиннадцать.

Маша расширила глаза. Потом сощурила.

Не помогло.

Под 211911 пристроилось непонятное:

К+2 верт

AAA не прольет, БД не пойдет, вор не будет, Ц остается,

(БМочень тревожно?)

Студентка пролистала еще пару страниц — они были схожими.

Страницы слева занимали подсчеты.

Страницы справа — слова и сокращения.

Сие сильно смахивало на словесную расшифровку левой — математической части.

Но расшифровать расшифровку также не представлялось возможным.

Ковалева вернулась к началу:

К+2 верт

AAA не прольет… вор не будет…

«Кто не будет вором? Тот, кто получит двести тысяч?» — подумала она и в недоумении закрыла тетрадь.

— А я вот тут думаю, не записаться ли мне в астрологическую школу Глобы, — доложила ей Даша Чуб.

— Тебе? Киевице? — удивилась подруга. — Ты способна увидеть на небе такое, что Глобе не снилось.

— Да, — согласилась та. — Но только на одну минуту. А сколько часов я должна тупо на небо пялиться? Так, может, хоть астрологию изучу… Еще мне физиогномика нравится. Это читать характер человека по чертам лица. Вот видела морщину у Кати на лбу? Так это огромная редкость! Обычно у всех нормальных людей две продольные морщины, а у нее одна — точно посередине лба. Такая же была у Черчилля. Из этого можно увидеть, что она сильная натура, помешанная на власти.

— А разве это без морщины увидеть нельзя?

— На Кате? Можно.

К+2 верт

«Катя плюс мы двое, — предположила Маша. — Вряд ли. Но, допустим. Тогда что такое „верт“? Вертихвостка? Вертеп? Вертеть? Вертолет?

Вертолет мог бы подойти…»

Как раз неподалеку от них, на Ярославовом Валу, во дворе дома № 15 сын известного киевского психиатра — авиаконструктор Игорь Сикорский построил и опробовал в 1911 году первую в мире модель вертолета.

В 1911 году. 201911… Кабы не прилепившаяся впереди двадцатка.

1911 год зашевелился у Маши в уме, и из него, как из скорлупы, обещало вылупиться нечто знакомое. Но обещание свое не сдержало.

— Д-аш, — отрывисто позвала студентка, — помнишь, ты говорила «в Киеве всегда летали»?

— А то! — ожила Чуб. — Я ж мечтала стать космонавтом! И мне предки книжку купили — с картинками, про воздухоплавание. Я ее все детство читала. Вот там я и прочитала, что первую в мире «мертвую петлю» летчик Петр Нестеров сделал в Киеве. Первый вертолет изобрел наш Сикорский. Первый в мире спутник Земли, первую ракету в космос запустил наш Королев[4]. А еще до него киевский инженер Гешвенд придумал «паровоз-самолет» для полетов в космос. Тогда его запихнули в сумасшедший дом, а теперь считают основоположником аэронавтики… И даже первую атомную бомбу изобретали наши! В Америке Кистяковский[5], он в революцию сбежал из Киева в США и был советником Кеннеди. В Москве — наши Курчатов и Александров. Один из Крыма, другой из Киева. Теперь-то ясно чего… — сказала Чуб. — Просто Киев город такой — летательный. Столица Ведьм. Мы тут тысячу лет на метлах рассекали. Ладно, ложись, твоя очередь бдить.

Вздохнув, Маша отложила конспект и, согласно сложившемуся ритуалу смены караула, задрала горло к небу.

Не отрывая глаз от серебряных звезд, она вслепую переместила себя на освобожденный матрас, пока Даша, придерживая напарницу за ягодицы, направляла их на середину ложа.

Небо должно было оставаться в поле их зрения каждую секунду! Поскольку, если на нем загорался «красный огонь», «завидеть» точное местонахождение оного, чтоб «полететь туда», было возможно лишь в самое первое мгновенье.

— Все. Ложись! — дала добро Даша.

Маша Ковалева легла.

От нечего делать Землепотрясная открыла тетрадь с «математикой».

— Фигня какая-то, — прокомментировала она минуту спустя. — Слушай, Маш, а ты ведь нам так и не сказала, чего у тебя такой паршивый настрой? Из-за суда? Да?

— Да, — сказала Маша. Потом подумала и сказала правду: — Нет.

— Конечно нет, — удостоверила Чуб. — Оно у тебя давно паршивое. С тех пор, как ты с Купальского шабаша слиняла. Я ведь знаю, куда ты побежала.

— Знаешь, — не стала спорить та.

— Но я честно молчу.

От удивления Ковалева на миг оторвала взор от жизненно важного неба и взглянула на Дашу.

Даша, честно молчавшая почти трое суток, была явлением невероятным!

— К своему художнику побежала в XIX век. К Врубелю. Верно?

— Верно.

— Ну и че, не сложилось? — соболезнующе сказала подруга.

— Не сложилось.

— Я так и поняла, — удовлетворенно кивнула Чуб. — И у меня с Демоном не сложилось. В смысле, с моим Демоном — с Яном. На шабаше все вроде было туда-сюда… Точно не помню, пьяная была. А когда протрезвела, дошло: то был уже совсем другой Ян. Холодный какой-то. Странно. Я ж ему нравилась — точно!

— Не нравилась ты ему, — неожиданно жестко сказала Маша. — Ни ты, ни я, ни Катя. Поверь. Я с ним говорила.

— С моим Яном?!

— Нет. С моим Деном.

Тут автор обязан кое-что объяснить.

С тем, кого Глава киевских ведьм Василиса Андреевна уважительно величала Хозяином, кого книга Киевиц именовала «Стоящим по левую руку» и кого Даша и Маша, по присущей людям привычке, называли Демоном, — с Демьяном, Яном, Демитрием Киевицким у без году неделя Киевиц сложились сложноподчиненные отношения.

Начать с того, что каждая из Трех видела Своего Демона.

Пред Катей он являлся в облике ледяного блондина.

Пред Дашей — в лице разбитного рыжего парня (в которого Землепотрясная Даша не преминула влюбиться по самые уши!)

Маша же водила знакомство с ночноглазым и черноволосым, представшим пред ней поначалу веселым и добродушным, но очень скоро давшим понять: то была только маска, призванная смягчить случайным избранницам переход в Киев иной.

И Маше первой довелось встретиться с его непроницаемым взглядом, с губами, говорящими загадками и полунамеками. И его пренебрежением.

Не то чтобы Демон отказывался им помогать.

Но ранг его в Киеве был слишком высок, чтобы он счел нужным скрывать: он уважает не их, а их власть, они же — люди, слепые, вызывают у него такое же высокомерное презрение, как слепые котята у людей, не склонных умиляться глупым зверькам.

— Нет, я не верю! — От переизбытка чувств Чуб вскочила на ноги, зазвенела серьгами. — Не верю, что я Яну совсем разонравилась! Вася ж говорила: Демон за нас. Ян верит: мы — истинные. Он нам поможет. Не понимаю, почему он не появляется?

— Он сказал мне, как его найти. — Маша смотрела на небо. — В любом случае придется с ним встретиться. Может, он посоветует, как быть с Акнир. Хотя… — Она помолчала. — Знаешь, я не уверена, что так уж хочу быть Киевицей.

— Ты? — звякнула золотом Чуб. — Ты ж больше всех хотела!

— Не знаю, — выдохнула студентка. — Тут как-то сразу все наложилось. И то, что я из дому ушла. И то, что мы не можем в церковь войти. Я мимо Владимирского собора сегодня шла, меня как ударили! И то, что Мир погиб…

— Ты че, по этому придурку тоскуешь?! — зыкнула Чуб. — Он был сатанист!

— Он меня спас, — сказала Ковалева. — Но дело не только в этом.

— А в чем? — Даша с любопытством вгляделась в обращенный к небу профиль подруги. — Ну, колись! Я ж чую подвох. О чем ты там думаешь втихаря?

Маша стремительно втянула воздух, намереваясь сообщить самое главное — Тайну.

Но вместо главного выкрикнула совсем другое:

— ОГОНЬ!!! Даша, ОГОНЬ!!!

* * *

Землепотрясная молниеносно подняла голову вверх.

И увидела то, что ей доводилось видеть всего раз.

Как небесные звезды рассыпались бусами… Сплелись в гирлянды.

Гирлянды слились в серебристые нити.

И из линий родился сверкающий чертеж.

Карта Киева!

Улицы, дома, берега…

И тревожный красный огонь в правом углу!

Секунду звездная карта их Города сияла на небе над Старокиевской горой.

А потом небо упало. Полетело на Дашу.

И Чуб снова почудилось: то не небо летит на нее, а она с невыносимой быстротой падает вниз — на землю с небес.

Вычерченный из звезд схематичный Киев с устрашающей скоростью становился реальным. Обретал размер и объем.

Даша падала… Чуть не разбилась о какую-то крышу. Пролетела мимо горящих окон серого дома, отмеченного невзрачной особой приметой — магазином «Хлеб». И, пролетая, поспела приметить стоявшую у окна женщину, с высосанным жизнью лицом. Ее стоячие, пустые глаза. Белый журнал в ее руке.

Смертельно-черный асфальт понесся на Дашу.

«Сейчас разобьюсь! Все…»

Иллюзия паденья исчезла.

Землепотрясная обнаружила себя на ступеньках музея и быстро справилась с потрясением.

Заорала:

— Маша, ты видела? Где это? Где?! — жарко надеясь, что женщина с остановившимся взглядом и окажется тем важным делом, ради которого все их неприятности отложатся на долгий-предолгий год. — Где это, ты не знаешь?!

— Ка-ж-ж-ется, знаю, — сказала Маша, рассыпчато выговаривая буквы. — Боже, как страшно! — прижала она к сердцу ладонь. — Как страшно падать.

— Страшно — пофиг. Где это?

— По-моему, Харьковский массив. Там моя крестная жила. На улице Ахматовой.

— Ахматовой? — Даша вытащила из сумки реальную карту и, озарив ее фонарем, отыскала нужную надпись.

— Ахматова-Хлеб. Найдем. На метлу! — издала победный клич труболетка.

Маша непреодолимо боялась высоты.

Точнее, высоты боялось Машино тело, не оставляя самой Маше выбора, бояться ей или нет.

Стоило телу приблизиться к краю высокого, Машины ягодицы исполосовывал страх, живот устремлялся вверх, разум исчезал.

Маша боялась высоких, крутых лестниц и глубины пролетов. Боялась перевешиваться через перила балконов и до смерти боялась смотреть с обрывов вниз…

А вот летать не боялась.

Совершенно!

Стоило ей взлететь в воздух, ее окутывала немыслимая естественность — привычность происходящего. В глубине души Маша всегда верила: люди способны летать! Иногда эта вера граничила с уверенностью так близко-близко, что, стоя на балконе, она разводила руки, закрывала глаза, ощущая: еще чуть-чуть, и она поймет, как это сделать.

И теперь, сидя на заднем седле метлы, прижимаясь к уверенной спине Даши Чуб, подумала снова:

«Летать так легко… Так ПРИВЫЧНО! Как во сне». И испытала такое безбрежное, невесомое чувство свободы, что впервые за сегодняшний день испугалась: через два дня у них заберут эту власть — и она, как и все на свете не-ведьмы, опять будет летать лишь во сне.

Днепр, широкий и черный, остался позади.

«Редкая птица долетит до середины Днепра», — утверждал Николай Васильевич Гоголь. Но, будучи не птицей, а Киевицей, блондинка с фамилией Чуб перемахнула древнюю реку за пару секунд и ворвалась в Киев Левобережный.

— Спускаемся, — предупредила Землепотрясная минут семь спустя.

Стать летчицей-космонавткой Даша мечтала не зря — Чуб была прирожденной труболеткой!

Сделав умопомрачительный зигзаг, она нырнула в черную расщелину улицы и вновь взвилась вверх.

— Это не Ахматовой. Это…

— Она параллельная! — откликнулась Маша. — Вправо!..

Дашина подруга-метла лихо перепрыгнула ряды серых крыш и пошла на снижение.

— А люди? — обезумела Маша. — Они ж нас увидят!

— Они увидят зрелище, а мы — «Хлеб»! — съерничала Чуб и, наплевав на все возможные инсульты и инфаркты, которые они могли вызвать оптом и в розницу, пролетев мимо окон мирных граждан, снизилась на высоту второго этажа.

— «Невидимы и свободны», — прошептала Маша слова, сделавшие незримой булгаковскую Маргариту Николаевну.

Но литературное заклинание не помогло.

— Вот он, наш «хлебушек»… — Чуб рулила к «особой примете».

Машины ноги коснулись земли.

Двухместная метла выскочила из-под нее, ударилась об асфальт.

— Да, это тот самый дом! — Даша подобрала свой «фаллический символ» и глубокомысленно оперлась о древко подбородком. — Этаж, по-моему, был третий, — сказала она. — А вот окно… Ты помнишь, какое окно?

— Горящее.

— Классная примета, — хохотнула напарница. — Ни-че, что пока мы летели, оно сто раз погаснуть могло? О’кей. Облетим третий этаж по периметру.

— Даш, нас увидят! Еще не поздно. Ты только представь…

— Представила. Жуть! — кивнула та. — А варианты есть? На метлу!

Ведьмацкий экипаж взмыл в воздух.

К счастью, большая часть окон была зашторенной, черной. Или к несчастью — если одно из них было тем самым, успевшим погаснуть окном, куда им предстояло попасть.

Выровнявшись, Даша «прочертила» третий этаж.

Маша успела разглядеть голого парня-подростка, стоящего у зеркала, к ним спиной. Мужчину за компьютером — дядя даже не поднял головы от монитора. Пожилую семейную пару, взиравшую в голубоватый телевизионный экран. Женщину, стоящую на табуретке, с веревочной петлей на шее…

Больше ничего рассмотреть она не смогла, одурев от грохота.

Оглушенная пролетела сквозь окно, болезненно приземлилась на пол и только там поняла: со свойственной Даше Чуб простотой несостоявшаяся космонавтка протаранила стекло древком метлы, загремев (в прямом смысле этого слова!) прямо в дом потенциальной самоубийцы.

Впрочем, самоубийца больше не была потенциальной — она висела. Ее лицо со страшной гримасой корчилось в бурой петле. Чуб танцевала вокруг, пытаясь обхватить висевшую за ноги. Конечности женщины конвульсивно болтались туда-сюда, не даваясь Даше в руки.

— Маш, помоги!!!

Ковалева с трудом собрала себя с пола.

Рука, повстречавшаяся с осколком стекла, кровоточила, бок обиженно ныл.

Взгляд метнулся к отброшенной табуретке, а ум сообразил: при виде кошмарного зрелища — двух влетающих в дом на метле нежданных гостей — женщина вздрогнула, и постамент вывернулся у нее из-под ног.

Вскочив, подхватив табурет, Маша постаралась вернуть его на место. Чуб таки удалось обхватить ноги повесившейся и вернуть ее ступни на сиденье. Но теперь обмякла верхняя часть — голова дамы безвольно висела в ожерелье веревки. Самоубийца была без сознания.

— Нож! — закричала Чуб, кое-как удерживая горизонтально упрямую дамочку, пытающуюся задохнуться в петле — не так, так эдак!

Ковалева вобрала в себя комнату и обнаружила нужное — ножницы в стакане на письменном столе.

Поддерживаемое четырьмя руками, тело несчастной повалилось на грязный паркет.

— Интересно, чего она вешалась? — подумала вслух Даша Чуб.

Маша осмотрелась.

Комната казалась нежилой. Письменный стол выбежал на середину гостиной, всюду лежали чемоданы, тюки. На полу валялся белый журнал, оказавшийся при близком знакомстве литературным — с гордым именем «Ренессанс». В их небесном видении женщина держала его в руках.

Ковалева подобрала издание. Открыла наугад.

Но журнал распахнулся сам — там, где был научен открываться. На 89-й странице, запечатлевшей то самое высосанное жизнью лицо спасенной…

— Анна Голенко, — прочитала студентка. — Ее зовут Анна Голенко. Тут напечатаны ее стихи. Она — поэтесса.

— А-а-а, — поскучнела Чуб, — тогда понятно, чего она вешалась. Все поэты кончают с собой — это у них такая традиция. Вот только куда нам ее девать? Одну нельзя оставлять. В больницу?

— Ты что! — округлила глаза напарница. — Ведь дело ж не в самоубийце. Вряд ли Киевицы спасают самоубийц. Ее повешенье должно для нас что-то значить.

— Тогда к нам, на Яр Вал? Подождем, пока очухается.

— А если, когда она очухается, наши кошки что-нибудь скажут? Она ж опять в обморок упадет. И вообще…

С появлением Акнир Башня на Яр Валу перестала быть безопасным местом.

— О’кей, — приняла нелегкое для нее решение Даша. — Везем ко мне.

— К тебе? Куда?

До недавнего времени певица и арт-директор проживала в гримерке клуба «О-е-ей!», будучи изгнанной из которой, перебралась в Башню. И еще ни разу не заикалась про наличье иного — постоянного места жительства.

— На Десятинную, — разжевала Чуб. — Живу я там. Правда, я с матерью жутко поцапалась. Но все равно ведь надо у нее про родственников-ведьм выяснять. К тому же она обожает возиться с самоубийцами.

— Обожает возиться?.. — поразилась Маша.

За время их знакомства «обожает возиться с самоубийцами» было первой информацией о Дашиной матери.

— Ага, — подтвердила Чуб. — Мама обожает поэтов, покончивших с собой. Она у меня знаешь кто? Маяковка!

— Кто-кто?

— Ну, знаешь, есть пушкинисты, есть булгаковеды, этих ты точно знаешь. А она — маяковка! Всю жизнь изучает жизнь и творчество Владимира Маяковского, на хрен никому не нужное. Я про то, как Влад Владович покончил с собой, слушала в детстве вместо сказки. Представляешь, в какой ужасной атмосфере я вынуждена была расти?

— А ничего, что сейчас два часа ночи? — засомневалась Ковалева.

— Конечно, ни-че. Я ж говорю, она — маяковка! Богэма. Мама сроду не ложилась спать раньше трех.

Дом на улице Десятинной покорил Ковалеву своей дореволюционной основательностью.

На добротных, одетых в рыжую кожу дверях висела медная табличка:

Внучка Чуб нетерпеливо вдавила звонок — бездыханная поэтесса нависала на них мертвым грузом.

Дверь открылась мгновенно.

На пороге стояла женщина в джинсах и старой футболке. В левой согнутой в локте руке дымился остаток дешевой сигареты «Прима». Бледные, белые волосы были гладко зачесаны назад. И, глядя на Дашину мать, Маша впервые осознала: ее подруга — настоящая блондинка.

Что же касается иного сходства, лишенные краски, аскетичные черты этой женщины были настолько правильными, чистыми, почти иконописными — что оставалось только догадываться, какая понадобилась примесь отца, дабы в итоге получилась Даша, с ее носом-картофелиной, эфиопскими губами и кругло-кукольными глазами.

— Привет, ма, — угрюмо поприветствовала родительницу Чуб.

— Заходите. — Женщина посторонилась, давая им возможность пройти.

Ни внезапный визит, ни дикий вид дочери, обмотанной простыней и увешанной золотом, не вызвали у нее и намека на вопрос.

Киевицы спешно протащили поэтическое тело сквозь обширный, захламленный вещами длинный коридор и уложили принесенное на диван в темной комнате, оккупированной сталинской мебелью.

— Эта женщина… — объяснила Даша маме, кривясь. — В общем, она кончала с собой, и мы ее подобрали.

— Просто кончала, и вы ее подобрали? — уточнила Дашина «ма».

— Да.

— Молодцы! — сказала мать.

Маша выпучила глаза, силясь представить, что бы сказала ей родная мама, кабы она приволокла в дом постороннюю женщину, которая «просто кончала с собой».

— А я — Маша, — вежливо представилась она.

— И еще, ма, у меня к тебе дело, — снова скривилась Чуб.

— Тогда идемте на кухню. Очень приятно познакомиться, Маша. Я — Вероника. — За именем не последовало отчества. — А ты, Маша, чем занимаешься?

— Какая разница, чем она занимается! — отчего-то разозлилась Землепотрясная. — Она просто моя подруга.

Женщина безмятежно пропустила Дашин выпад.

Они зашли в кухню, обширную, неухоженную, показавшуюся Маше ужасно уютной. На стене висели древние ходики с шишечками и надписью «49 лет великого октября».

— Вы не слишком голодные? — поинтересовалась Вероника, задумчиво взирая на свой холодильник.

— Это означает, — язвительно поведала дочь, — что еды у нас, как обычно, нет!

— Ну, бутерброд можно сделать, — спокойно заметила Вероника.

— Ладно! О’кей. Давай бутерброд. Жрать хочется жуть! Я во-още ужасно голодная, ма! — с вызовом выговорила Даша.

— Значит, три бутерброда, — резюмировала мама.

Чуб страдальчески закатила глаза.

— Так вот, ма, о деле, — начала она, ощетинившись, как еж. В каждом ее слове топорщилась цыганская иголка.

— Да, доченька.

— У нас в роду были ведьмы?

Дашина мать замерла с батоном и палкой колбасы в руках. Но то, что в первый, ошибочный миг Маша приняла за удивление, оказалось лишь персональной манерой Вероники глубоко и серьезно задумываться.

— Насколько я знаю, нет, — так же спокойно сказала она после секундного размышления. — А что, очень надо?

— Вот так! — Даша резко придушила пальцами шею.

— Твой дед по отцу написал книгу о ведьмах.

— Я знаю, — невежливо оборвала мать внучка Чуб. — А чего он ее написал? Может, я ведьма по папе?

— То-то и оно, что нет. — Женщина резала хлеб. — Ты ж знаешь, мы с твоим дедом были большими друзьями. И я помню, как он жалел, что в его роду нет ни одной ведьмы, и узнавал: не было ли их в нашем. Он всю жизнь собирал информацию о киевских ведьмах, и, естественно, ему было б интересно… Но твой дед страшно гордился, что ваша фамилия — Чуб — самая что ни на есть гоголевская! В «Вечерах на хуторе близ Диканьки» козак Чуб — отец той самой Оксаны, которая послала Вакулу за чаревичками «как у царицы». А сам Вакула, по Гоголю, сын ведьмы Солохи. И если Вакула с Оксаной поженились, их дети были ведьмацкого рода…

— Чуб — девичья фамилия! — резанула внучка Чуб. — Оксана б ее все равно поменяла. И во-още литературной родословной не бывает. Спасибо. Помогла! Толку от тебя!

— Даш, зачем ты так? — не выдержала Ковалева.

— Не обращайте внимания, Машенька. — Вероника поставила пред ними деревянную доску с нарезанными большими кусками, расхристанными бутербродами и включила электрический чайник. — Обычное несовпадение характеров.

— Обычное несовпадение? — Чуб почему-то обижалась все больше и больше. — Да ты никогда, никогда меня не понимала! Ты даже не слышишь, что я тебе говорю. Тебе на меня плевать. Дома я. Ушла из дома. Тебе все равно.

И Маша вдруг догадалась: именно совершеннейшее спокойствие Вероники и выводит Дашу Чуб из себя.

Дашу выводит то, что мать ну ничем нельзя из себя вывести!

— Ты — взрослый, самостоятельный человек и имеешь полное право жить где и как ты хочешь, — высказала свое родительское мнение Вероника. — Если же ты хочешь поговорить о наших взаимоотношениях, для этого не обязательно провоцировать скандал. Я знаю, у тебя такой характер. Эмоциональный. Тебе легче сказать наболевшее в виде крика. Но я еще раз повторяю: ты можешь сказать мне совершенно все в спокойной форме. Я тебя пойму.

— А-а-а-а-а-а!!! — возгласила Чуб. — Вот видишь! Видишь! — обернулась она к Маше. — С ней совершенно невозможно разговаривать!

Маша, однако, видела совсем другое:

— Даша, но у тебя замечательная мама…

— Вот! Все так говорят! Все! — пришла в отчаяние дочь. — Замечательная! Да она хуже всех самых ужасных мам!

— Даша, — тихо спросила Маша, — ты мою маму видела?

— Да твоя в сравнении с моей — ангел, ангел! Нет, намного лучше, чем ангел, — нормальный человек! Если бы у меня была такая мама, как у тебя… Тебе нравится моя? О’кей! Решено! Давай махнемся не глядя! Мама, ты слышала, мы с Машей решили обменяться мамами? — с надеждой объявила она. — Я пойду жить к ее маме. А Маша будет жить с тобой.

Ее надежды не оправдались.

— Хорошо, пусть Маша поживет у нас. — Вероника подсунула дочери чашку с чаем. — Я заварила, как ты любишь, с мятой. Ешьте. А я пока пойду посмотрю, как там ваша несчастная… Кстати, как она пыталась покончить с собой?

Женщина с удовольствием закурила.

— Она вешалась! — рявкнула Даша. По ее округлым щекам ползли длинные слезы.

— Вешалась? — восхитилась Вероника. — Как Марина Цветаева!

— Да. И она тоже поэтесса!

— Тогда понятно, почему она решила повеситься. Быть поэтом — это практически невыносимо.

Даша демонстративно заткнула ладонями уши, открыла рот и извергла невыносимый и долгий крик.

Мать любовно погладила дочь по стокосой макушке, улыбнулась Маше и вышла из кухни.

В кармане у Чуб закричал конкурент. Продолжая орать, та изъяла мобильный, сморщилась, глядя на высветившийся номер, и, обиженно заглохнув, нажала кнопку.

— Да, Катя! — гавкнула она. — Да, загорелось. Какая-то тетка пыталась повеситься, и мы ее спасли…

— Тетка пыталась повеситься? — различила Маша далекий Катин голос. — И что нам это дает?

— Может, че-то и дает. Мы не знаем. Она пока спит.

— Ну, так будите ее и выясняйте скорей! У нас через два дня Суд. Оно нам надо…

Даша сбросила вызов и презрительно засунула трубу обратно в карман.

— Вот видишь, видишь! — слезливо проскулила она. — У нас через два дня Суд. Моя жизнь висит на волоске. А моя мать отказывается мне помочь!

— Послушай, Даша…

Машу смущало непродуктивное поведение подруги, и она изо всех сил старалась нащупать узел, развязав который, Землепотрясная смогла бы взглянуть на свою мать адекватно.

— Твоя мама, — осторожно спросила Ковалева, — она всегда была такой?

— Всегда! — с готовностью засвидетельствовала Даша. — Она никогда мне ничего не запрещала. Никогда не ругала. Даже когда я пьяная приходила. Даже когда я парней приводила. Даже когда я не приходила вообще! С таким воспитанием я могла вырасти кем угодно: алкоголичкой, наркоманкой, блядью…

— Но ты же выросла собой, — сказала Маша. — И ты очень… очень необычная. Я только сейчас поняла, чем ты отличаешься от всех нас — и от меня, и от Кати. Ты — свободна. Я не про то, что тебе все разрешали. Ты свободна внутри самой себя.

— Знаешь, — Даша вскинула на подругу злые глаза, — а я только сейчас поняла. Ты кошмарно похожа на мою мать!

— Забавно, — сказала Маша, подумав. — Я только сейчас поняла. Ты очень похожа на мою.

В окне уже серебрился рассвет, когда два голоса размеренными толчками вытянули Машу из сна.

Даша спала на соседней кровати, открыв рот.

Маша села. Прислушалась.

— Поэзия сейчас никому не нужна, — посетовал женский голос.

Несоразмерно громкий, хриплый, обличающий — существующий вне дня и ночи, пространства и времени, жизни и смерти.

Именно такой голос и должен был быть у человека, вернувшегося в мир из небытия и неуверенного: а стоило ли ему возвращаться?

— Да, поэзия нынче не в моде, — поддакнул ей умиротворяющий голос Вероники. — Вот раньше, до революции, поэтам поклонялись, как сейчас эстрадным звездам. На их выступления собирались толпы. Когда на сцену выходил Северянин, купчихи срывали с себя драгоценности и бросали к его ногам. Барышни держали на прикроватных столиках портреты Александра Блока и целовали его лик перед сном. В поэтов влюблялись, травились из-за любви к ним серными спичками… На них молились. Не актеры, не певцы — поэты были истинными властителями душ!

— А теперь стихи никто не печатает, — сказал голос повесившейся.

— Более того, даже напечатанные — их никто не читает, — надбавила Дашина мать. — Собственно, поэтому издателям и невыгодно печатать поэзию.

— А нам всем что, повеситься? — В голосе повесившейся закричала истерика.

— Вы… поэтому? — прочувствованно спросила ее Вероника.

— Да, — отрубил ответ голос. — Но вы все равно не поймете.

— Отчего же?

— Вы скажете, я сумасшедшая! — Голос стал рваным и злым. — Вы считаете, если поэтесса, так обязательно ненормальная.

— Конечно же, вы — ненормальная, — убежденно уведомила ее Дашина мама. — Разве вы соответствуете среднестатистической обывательской норме? Обыватели не становятся поэтами.

— Правильно! Они становятся неудачниками! — гадливо скривился глас поэтессы. — Я — неудачница. Как и все мы, киевские литераторы. Вы можете назвать хоть одного знаменитого поэта из Киева?

— Александр Вертинский.

— Да какой из него поэт?! — оскорбился голос.

— Вы правы, поэзы Вертинского — отдельный жанр. Но можно назвать писателя — Михаил Булгаков.

— Он уехал в Москву, — отсек голос повесившейся кандидатуру любимого писателя Маши. — В Киеве он не написал ни строки. Ни одной! Знаете почему?

— Не знаю, — признала Вероника.

— Потому, что с тех пор, как отсюда вывезли наш талисман, — нас лишили силы! — загробным голосом изрекла поэтесса. — Мы немощны. Мы немы. Никто не слышит нас, что бы мы им не кричали!

То было преувеличением.

В данный момент ее голос гремел на всю квартиру, как телевизор, включенный на максимальную громкость. Маша недоуменно покосилась на Чуб, поражаясь крепости ее сна.

— А что это за талисман? — вежливо осведомилась Дашина мама.

— Вы все равно не поверите. — Поэтесса попыталась опять отползти в глубь себя.

— Поверьте, — заверила ее Вероника, — я вам поверю.

— Вы верите в мистику?

— Я — литературный критик, — не без гордости презентовала себя мать-маяковка. — Можно ли не верить в мистику судеб, изучив творчество писателей и поэтов? Их стихи — полны пророчеств! Их жизни полны мистических совпадений. Взять хотя бы того же Влад Владовича Маяковского. Побывав в Киеве, он…

— А что вы думаете об Анне Ахматовой? — перебила ее поэтесса.

— Я не ее поклонница, — суховато ответила перебитая. — Но, безусловно, отношусь к ней уважительно.

— И зря! — визгливо вскрикнул голос. — Потому что она — воровка! Она все украла! Все свои стихи…

— У кого? — изумилась критикесса. И в ее вопросе набатом прогремел неподдельный, профессиональный интерес.

— Давайте-ка я лучше расскажу все с самого начала, — предложила поэтесса, почуяв, что отыскала, наконец, своего идеального слушателя. — Месяц назад мне попалась в руки книга «Украинская ведьма».

— Профессора Чуба?!

— Откуда вы знаете?!! — вздрогнул голос рассказчицы.

— Ее написал мой свекор. Отец моего бывшего мужа. Вы сейчас в его квартире. Умирая, он завещал ее не мужу, а внучке и мне. К слову, именно его внучка, моя дочь Даша спасла вас сегодня.

— Боже мой! — провопила повесившаяся. — Еще одно совпадение! Теперь я знаю, вы поверите мне. Быть может, даже поможете. Это не может быть просто случайностью. Это знак!

Маша встала: кричавшая была совершенно права — случайностей не существовало в природе.

И Киевица Ковалева на цыпочках пошла в коридор, страшась упустить хоть полслова.

— В книге отца вашего мужа я прочла способ узнать судьбу. — От нетерпения голос повесившейся глотал буквы и слоги. — Способ прост. Если в течение дня вы три раза подряд услышите или прочтете одно и то же слово, — задумайтесь, что вам хотят сказать свыше! Естественно, речь идет не о «спасибо», «пока». Но если три раза за день три разных человека поминают, к примеру, Севастополь, — возможно, вам стоит съездить туда.

— Думаете, стоит? — спросила Вероника так, словно размышляла: не пора ли ей спаковать чемоданы и рвануть в город русских моряков.

— Уверена, — железобетонно сказала поэтесса. — Стоило мне прочесть книгу вашего свекра, на следующий день мне три раза подряд встретилось слово «Лото». Я сразу купила билет. И что вы думаете? Я выиграла!

— Выиграли?!

— Да!

— Что?

— Представьте себе, машину! И не говорите мне, что это совпадение!

— О, нет, — проговорила Вероника. — Машина — не совпадение. Это достаточно увесистый факт.

— Правда, потом я ее продала и на эти деньги разменяла квартиру. Но это уже не важно. Точнее — как раз это и есть самое важное! Я купила квартиру на улице Анны Ахматовой. Въехала туда вчера. Попыталась разложить тюки с вещами и нашла среди них старый номер журнала «Ренессанс». Там были напечатаны мои стихи. На 89-й странице! — подчеркнула повесившаяся с жирным значением. — Я принимаюсь перечитывать их, как вдруг… журнал падает из моих рук и открывается на статье «Анна Ахматова в Киеве»! И знаете, как начинается эта статья? «Анна Ахматова (настоящая фамилия Горенко) родилась на знаменитую Иванову ночь в 1889 году…» Вы понимаете?

— Пока не понимаю, — честно призналась литературная мама.

— 89! — повысила голос поэтесса. — Номер моей страницы! Что вы скажете на это?

— Даже не знаю, что сказать.

— Потому что вы не знаете, ЧТО было в той статье! — Голос повесившейся стал угрожающим — обещающе-интригующим. — Будучи пятилетней девочкой, Анна Горенко гуляла с бонной по киевскому Царскому саду. И нашла там золотую булавку в виде лиры. И бонна сказала ей: «Ты непременно станешь великой поэтессой!»

— Интересно. Я не знала об этом.

— Я тоже. Это малоизвестный факт. Но меня осенило! То была не просто булавка! Лира — талисман! И Анна Горенко вывезла его из Киева. Несмотря на свою украинскую фамилию, она не стала украинской поэтессой. Она стала Ахматовой…

— Исключительно потому, — втолковала поэтессе литературная дама, — что отец Анны не хотел, чтоб она печатала под его фамилией свои декадентские стихи. Быть поэтессой считалось не вполне приличным, и он попросил не срамить его имени. «И не надо мне твоего имени», — сказала она…

— Неважно! — в запале выпалил голос. — Важно, что она стала первой! Первой признанной женщиной-поэтессой России! Единственной в своем роде. Наш талисман — Лира — дал ей силу. И эта сила ушла от нас! Ее исчезновение обесточило всю нашу литературу. В том числе и меня. Потому что это был мой талисман. Его должна была найти я. Я — избранная! Избранная!

— Почему именно вы? — не осмыслила Вероника.

— Да потому, — закричала поэтесса, — что я — Анна Андреевна Голенко. А она — Анна Андреевна Горенко. Намек более чем прозрачный! Она пошла в гору, а я осталась голой. Потому что она меня обокрала! Обокрала еще до моего рождения. Теперь мне ничего не светит. Я обречена. Как и все мы, пишущие здесь, — не нужные, не интересные, чьи стихи никто не хочет не только печатать, но даже слушать. Вот почему в Киеве никогда не было ни одного Великого писателя. Ни одного Великого поэта! И не будет. Этот город мертв для литературы! Даже ваш Вертинский начал писать свои поэзы только тогда, когда отсюда сбежал. Есть только два выхода: либо уезжать отсюда, либо сдохнуть! Но мне некуда ехать… Улица Анны Ахматовой — мой последний рубеж.

— Но подождите, — остановила ее Дашина мама. — А как же третье упоминание Анны Ахматовой? Первое — улица. Второе — статья. Ведь, исходя из теории моего свекра, должно быть и третье совпадение.

— Должно, — согласилась Анна Андреевна Голенко. — И, конечно же, было. Вчера вечером мне позвонила моя дочь, из-за которой мне и пришлось разменять квартиру. Она позвонила предложить мне работу. И кем, кем? Торговать косметикой в метро! «В конце концов, — сказала она мне, — в тяжелые для нее времена даже Ахматова торговала на базаре селедкой. А кроме того, мама, ты же не Анна Ахматова!»

— Брошь в виде лиры? — Даша агрессивно почесала нос. — По-моему, это полная бредятина! То есть, — пояснила она, — быть может, Ахматова и нашла какую-то брошь. Я, например, в детстве нашла золотое кольцо на Владимирской горке. Потом продала, ну, когда выросла, жутко деньги были нужны. Причем за бесценок, так жалко… О чем я?

— Об Анне Ахматовой.

— Да. Мало ли кто чего где нашел! Эта поэтесса точно двинутая. Не была бы двинутая, не полезла бы в петлю из-за такой ерунды. Сама придумала. Сама расстроилась. Сама повесилась. Скажешь, нет?

— Скажу, что, скорее всего, ты права.

На лице Чуб отразилось довольство (она любила быть правой!), а руки ее продолжили потрошить платяной шкаф.

Маша Ковалева наморщила лоб — выводы, сделанные из теории трех совпадений несостоявшейся самоубийцей А. Голенко, и впрямь мнились слишком надуманными.

— И Анна Андреевна — жутко распространенное имя и отчество. — Даша придирчиво рассматривала кожаные шорты, больше походившие на стринги-трусы. — И Горенко-Голенко — не аргумент! Если прошерстить киевский адресный стол, можно найти десяток Голенко, двадцать пять Горенко и двух-трех полных тезок — Горенок Анн Андреевн. И все это ровным счетом ничего не значит.

Вот только что-то в дурацкой ночной истории цепляло Машу своей настоящестью.

— А я вот о чем не спала сегодняшней ночью… — Землепотрясная, кряхтя, пыталась влезть в шорты-трусы. — То, что мой Ян не демонстрирует тебе свое отношение ко мне, тоже не означает, что он относится ко мне так же, как и к тебе! Скажешь, я не права? — Шорты сопротивлялись. Но Даша не сдавалась и победила.

— Но все-таки брошка была в виде Лиры, — с сомнением сказала Маша.

— Да хоть в виде черепа и костей! Что из того? Да и была ли она во-още? Может, это такая себе легенда семейная: родичи Ахматовой потом придумали, когда она поэтессой стала, чтоб было чего журналистам в интервью рассказать. Или она сама. Она во-още была жуткой обманщицей. Вот уж кто умел себя распиарить, так это Анечка Горенко. Ты вообще в теме, что еще при ахматовской жизни художники нарисовали больше двухсот ее портретов? Вот это, я понимаю, раскрутка!

Чуб подскочила к зеркалу и показала ему свою попу.

Шорты врезались в ягодицы, оставляя нижнюю часть открытой на обозрение.

Однако в пониманье певицы одежда существовала отнюдь не для того, чтобы что-то скрывать, а одеваться хорошо, в ее понимании, означало — так, чтобы оборачивались все прохожие.

Ныне же следовало расстараться особенно…

— OK! Сзади полюбят, спереди привыкнут, — глубокомысленно огласила Чуб. — А когда мы сегодня с Яном встречаемся?

— Но в Киеве, действительно, не было ни одного большого писателя. Ни одного большого поэта, — продолжала сомневаться студентка исторического факультета. — За всю его историю.

— Не было, — подумав, покивала косами дочь литературного критика. — Но ты так рассуди: а при чем во-още Лира к Киеву? Лира — это ж типа из Древней Греции.

— Логично.

— Остынь! Куча народу находит всякую хрень. Куча народу вешается! Здесь даже нет ничего мистического. — Вид сзади Дашу удовлетворил.

Оставалось подобрать умопомрачительный верх.

— Если бы в этой истории не было ничего мистического, нас бы туда не позвали, — аргументировала Ковалева.

— О’кей, — немедленно отыскала лазейку Землепотрясная, обладавшая ярковыраженным талантом к спорам. — Анна Голенко верила в мистику, и ее мистицизм ее доконал. Поэтому ее проблема как бы подпадала под нашу парафию…

— Я поняла! — озарило Машу. — Теория твоего дедушки Чуба! Теория повторяющихся слов. Это же правда! Так с нами общался Город, когда мы были совершенно слепыми. Он постоянно подбрасывал нам подсказки. Он нас направлял. Все вокруг указывало нам путь — название спектакля на афише, статья в газете…

Внучка Чуб принялась чесать нос.

Именно благодаря статье в случайной газете, принесенной ветром и прибившейся к Дашиным ногам, Дашины ноги и отправились в «Центръ колдовства», где умирающая Киевица Кылына…

— О’кей. И че из того? — оборонилась спорщица. — Это означает лишь то, что мой дедушка был умный парень.

— Нет, — оспорила упрямая Маша. — Это означает, что кто-то специально подводил Анну Голенко к подобному выводу.

— Вот и прекрасно, — сделала нелогичный вывод певица. — Вот мы и поняли, в чем колдовство. Кто-то подводил эту тетку к самоубийству, но мы вовремя вмешались и спасли ее.

— Но кто этот кто-то?

— Какая разница?! — разрезала Даша воздух рукой. — Пойми ты, Голенко — это полный голяк! Я задницей чувствую. — Для убедительности Даша выпятила интуитивное место и похлопала по нему рукой. — Какая-то третьеразрядная поэтесса возомнила, что ее обокрала Анна Ахматова, и решила покончить с собой. Хренотень и графоманские бредни! — Певица вздохнула.

Ибо было понятно: никакая это не хренотень. А нечто важное и значимое, что они по ничерта-незнанию просто не способны понять.

Иначе зачем бы на небе загорался красный огонь?

— Но иногда твоя задница все же ошибается, — сказала Маша.

— Ну, она, конечно, не Господь Бог, — капитулировала Чуб.

Выдернув из шкафа украинскую вышиванку-сорочку, она прикидывала ее на себя.

— Ладно, пускай не голяк, пусть висяк. — Раритетная рубаха из коллекции дедушки Чуба слегка примирила ее с Машиным упрямством. — Разницы нет! — Внучка Чуб нырнула в рубаху. — И если в ближайшее время небо не маякнет нам че-то покруче и попонятней, ее для нас и подавно не будет. — Даша завязала узел под грудью, нацепила четыре мониста, серьги, двадцать браслетов и прозвенела: — Сегодня 10-е! Послезавтра бой. И за такую историю нам его на год не перенесут. А поскольку на небо больше полагаться нельзя, единственное наше спасение срочно отыскать хоть один ведьмацкий корень! Слушай, — озадачилась она, разглядывая экипировку (как и следовало ожидать, кожаные шорты-трусы в комплекте с буйной национальной вышивкой и ботинками а-ля Джонни Депп выдали землепотрясный результат!). — Но если мой деда так классно знал все ведьмацкие примочки, неужели он мог вычислить их просто так? Неужели у нас в роду никого не было? Это же нонсенс! Родиться в Киеве, где стоит целых четыре Лысых Горы, где каждая вторая — ведьма… И оказаться третьей! Да быть того не может. Я задницей чувствую. Я — точно ведьма! А Катя тем более! Во времена инквизиции ее бы сожгли без всяких доказанных родственников, только за то, что такая красивая. Сказали бы «ведьма» — и в костер…

— Купальский костер. Купала!!! — закричала Ковалева так громко, что сумела потрясти даже Землепотрясную. — Ахматова родилась на Ивана Купалу! В «Иванову ночь». Она — ведьма!

— Разве Ахматова родилась 7 июля? — застопорилась певица.

— Анна Ахматова родилась 23 июня, то есть 11 июня по старому стилю. — В комнату, улыбаясь, вплыла Дашина мама.

— Почему же в статье было сказано «родилась на знаменитую Иванову ночь»? — впала в ступор студентка.

— Потому, — ответила литературная мама, — что Ахматова сама написала: «Я родилась в один год с Чарли Чаплиным, „Крейцеровой сонатой“, Эйфелевой башней. В то лето Париж праздновал 100-летие падения Бастилии — 1889-й, а в ночь моего рождения справлялась и справляется знаменитая древняя „Иванова ночь“». О, она умела выписывать свою биографию!

— Она классно пиарила! — перевела эстрадная дочь. — Говорю, она была обычной обманщицей, как и все нормальные звезды.

— Ахматова? Ну конечно, обманщица, — улыбнулась Вероника. — Анна Ахматова всерьез утверждала, что род ее пошел от последнего хана Золотой Орды — Ахмата, прямого потомка Чингисхана. Что ее бабушка, чью фамилию она взяла как псевдоним, татарская княжна. Хотя ее бабка Прасковья Ахматова не была ни княжной, ни, тем паче, татаркой.

— И про Иванову ночь приврала для красного словца, — добила подругу Даша. — И про Лиру, и про предсказание «Ты станешь поэтом». Это же шоу-бизнес! Здесь все врут.

— Значит, Ахматова — не ведьма, — погасла Маша.

— Ахматова? Ну конечно же ведьма, — улыбнулась Вероника. — Не зря же Цветаева называла ее в стихах «чернокнижницей», а муж Ахматовой, Николай Гумилев, написал: «Из города Киева, из логова Змиева я взял не жену, а колдунью».

— Что? — коротко охнула Маша.

— Из логова Змиева?! — звякнула монистами дочь. — Откуда он знал про Змея?!

— Про Змея? — приподняла бровь Вероника.

— В Киеве живет Змей. Жил Змей. Но мы его… — Чуб чуть не выдала матери древнюю тайну.

«Надо предупредить ее, — испугалась студентка. — Нельзя открывать правду слепым. Это Великий запрет».

Но уже зазвеневшая в воздухе тайна не произвела на Дашину мать никакого воздействия.

— Я уже говорила сегодня Анечке Голенко… — Вероника закурила, выдохнула дым и закончила: — …о магии литературы. В своих произведениях писатели и поэты часто предсказывают то, о чем не может знать простой смертный. Взять, к примеру, трагедию «Титаника». За четырнадцать лет до кораблекрушения вышла книга, где писалось, как, напоровшись на айсберг, тонет корабль под названием «Титан». Или зачем далеко ходить, муж Ахматовой — поэт Николай Гумилев — не только предсказал свою смерть, но и почувствовал рожденье звезды. «В созвездии Змия загорелась новая звезда», — написал он за полвека до того, как японские астрономы официально зарегистрировали появление новой звезды в созвездии Змеи. А за пять лет до своего расстрела Гумилев подробно описал в стихах человека, который «занят отливаньем пули, что меня с землею разлучит»…

— И чего это значит? — спросила Даша.

— Точно не знаю, — известила дочь Вероника. — Но недавно у меня появилась теория. Все талантливые литераторы — ведьмы и колдуны, в той или иной мере. Судите сами: и писатели, и колдуны выстраивают хитросплетения слов в неком завораживающем нас порядке. Колдуны называют это заговорами и заклинаниями. Литераторы — романами и стихами. Ведьмы и колдуны делают это осознанно. Писатели и поэты — в озарении. А суть не меняется! Достаточно расставить нужные слова в нужной последовательности — и ты можешь изменить мир.

— Чароплетство, — медленно произнесла Маша, скорее вопросительно, чем утвердительно. — Писатель тоже создает мир, существующий по придуманным им законам. Как и…

«…Марина, вынудившая всех тысячу лет подчиняться провозглашенным ею законам!»

— Как и колдун, — кивнула литературная мать. — Буквы как ноты, пишущий должен чувствовать ритм и мелодику слова, его магию! Лучший пример: молитвы и заклинания, само прочтение которых точно отрывает тебя от реальности и… творит чудеса. В идеале писатель должен писать так же! Как чародей. Как сам Господь Бог, который, согласно Евангелию от Иоанна, сотворил мир с помощью слова.

— То есть вы думаете, — с тревогой спросила Маша, — писатель способен переделывать мир? И литературная модель мира, которую он создает, как восковая кукла — модель человека, которую ведьма колет иглой? Она колет куклу, а с человеком случается беда.

— Прекрасное сравнение! — окрылилась Вероника. — Если позволите, я воспользуюсь им в своей статье.

— Нет, ма, — после секундного размышления напыжилась Даша. — Мне эта теория не нравится. Из нее получается, будто мужчины в магии круче, чем женщины. Ведь писателей-мужчин всегда было больше.

— Ну, я бы так не сказала. — Стоило Даше открыть рот, улыбка Вероники стала умильно-прозрачной. — Просто женщинам не так уж давно разрешили быть писательницами. Каких-то сто лет назад они сидели дома, рожали по восемь детей, были перманентно беременными. Когда им было писать? Да и захоти они, кто б их опубликовал? Жорж Санд, Мери Шелли, Леся Украинка были скорее исключениями — бунтарками. А сейчас погляди на лотки — сплошные дамочки пишут. Их больше, мышонок. Боюсь, скоро мы вовсе выживем мужиков из литературы. Все идет к тому.

— Я — не мышонок!!! — загорлопанила Чуб, взорвавшись внезапной и громогласной гранатой. — Не смей разговаривать со мной так! Словно я маленькая! Глупая! Я — большая и умная. Только ты считаешь меня дурой…

— Конечно же нет, — разубедила ее Вероника. — Я считаю, что у тебя сложный период — искательный. Ты ищешь себя, не можешь пока найти. Но я люблю тебя такой, как ты есть, на всех этапах, периодах, ведь ты моя дочечка. — Вероника глядела на дочь с такой непоколебимой любовью, что было понятно: она впрямь любит Дашу любой — кричащая, пыхтящая, топающая, она доставляет ей равную радость!

«Вот бы у меня была такая мама…» — сглотнула Маша слюну.

— Я тебе не дочечка! Маша теперь твоя дочка. Забыла? — тут же осуществила ее мечту Даша Чуб. — А я ухожу. И перестань улыбаться. Ну, крикни! Закричи, как человек. Чтобы я поняла: тебе не все равно…

Дашина мама подумала. Улыбнулась. И издала короткий, веселый вскрик.

— Так лучше, дочечка? — вновь заулыбалась она.

— Ты издеваешься! Тебе все равно! Все! Забирай себе Машу… Пусть она с тобой живет. Пусть! Ты ж не против?

Даша плакала.

— Я тебе уже сказала, не против. Вы ж видите, Маша, — обратилась к ней Вероника, — у нас очень большая квартира. Если вам нужно, можете жить у нас сколько угодно.

— А можно… — Маша вдруг занервничала, захлопала глазами, покосилась на Чуб. — Можно я и правда… Если что… Недолго совсем.

Но Чуб ее не услышала:

— Все! Прощай навсегда! Я ухожу жить к Машиной маме!

— …тысячи людей пишут в стихах черт знает что, и это не делает их ведьмами!

Уже оклемавшаяся от легких сомнений, Даша спрыгнула со своего мопеда, домчавшего их на Уманскую, 41, — и продолжила спор.

— Ну, назвал ее муж «колдуньей». В другом стихе «царицей» назвал. В третьем Гумилев во-още называл ее лесбиянкой. Ты мне лучше вот че скажи, что это за бред: «Можно я у вас поживу?»

Оказывается, Даша прекрасно все слышала!

— То есть не вопрос, живи сколько влезет, — гостеприимно предложила она. — Ты ж видела мою мать, она и не заметит, что в квартире еще кто-то живет. А заметит, обрадуется, — будет ей с кем о стихах пообщаться.

— Я в поэзии плохо разбираюсь, — выдавила студентка-историчка.

— Что? Правда? Вот уж не думала.

Удивление Чуб можно было понять: на вид Маша была типичным представителем вымирающей породы романтических барышень, которые все еще читают на ночь стихи.

— Ни-че, — сказала Землепотрясная. — Писателей мама тоже любит обсасывать. Булгакова твоего уважает. Он же считал своим учителем Гоголя, а Гоголь, по сути, покончил с собой — насмерть уморил себя голодом. А всех, кто покончил с собой, мама собирает в свой каталог. Я тебе на спор могу перечислить сто писателей и поэтов, покончивших с собой. Хочешь? Маяковский. Цветаева. Радищев. Хемингуэй. Цвейг. Гомер. Джек Лондон. Сафо… Говорили бы, — прервалась она, — о литературе во-още. Но с чего вдруг ты собралась у нас жить? Колись, наконец! Что за булыжник ты носишь? — сделала Чуб третью попытку докопаться до Машиной тайны.

Но Маша, молчавшая, смотрела на свой родной дом, к парадному которого принес их красный мопед.

Смотрела и боялась его.

И потому в третий раз ее Тайна осталась тайной.

— Если нас выгонят из Киевиц, — сказала она, — мы не сможем жить в Башне. А я… не знаю, смогу ли я вернуться домой. Мама не поймет… я не смогу объяснить… и… я не знаю, что делать.

— И все? — Землепотрясная подозрительно втянула ноздрями Машин ответ. — Матери боишься, и все? Хотя… Мать у тебя сама по себе натуральная ведьма!

Маша не стала спорить.

Не стала припоминать, что еще вчера Чуб уверяла: Машина мама — «ангел, ангел».

Дочь «ангела» была занята — пыталась заставить себя сдвинуться с места и войти в подъезд.

— Не дрейфь! Прорвемся! Победа будет за нами! — засмеялась Землепотрясная Даша, никогда не терявшая хорошего расположения духа дольше, чем на пятнадцать минут. — Нужно просто показать Суду твою мать, и они сразу признают нас чертовками, бесихами… А кроме того, это уже моя мать. Сейчас она узнает, что значит иметь нормальную дочь! Пойдем, — подтолкнула она Машу к парадному. — Вариантов нет. Хочешь — не хочешь, нужно узнавать, есть ли у тебя ведьмы в роду. Это я беру на себя. Напомни-ка, как мою маму зовут?

— Анна Николаевна.

— Здравствуйте, Анна Николаевна? Я Даша Чуб! Вы меня помните?

Грузная рыжая женщина, открывшая дверь, успела полоснуть блудную Машу глазами.

Но открыть рот не успела — Даша сделала это первой.

— Вы на Машу не обращайте внимания, она во-още пришла вещи забрать. А у вас теперь буду жить я!

— Что…

От внезапности их явления и сего заявления Анна Николаевна не смогла закричать. Не смогла даже поставить в конце «что» знак вопроса.

Удивление закупорило пробкой гортань.

— Понимаете, — умильно объяснила ей Даша, — мы с Машей решили поменяться нашими мамами. Поэтому Маша пойдет жить к моей, моя мама не против. А я буду жить у вас.

— Что? — Анна Николаевна вцепилась в Дашу глазами.

— Я буду жить в Машиной комнате. И вы будете теперь моей мамой! — громко растолковала ей Чуб.

— Не ори!

— Хорошо, мама, — покладисто согласилась Землепотрясная.

— Какая я тебе мама! — раскатисто закричала Машина мать. «Пробка» вылетела из горла. — Кто ты вообще такая? Приперлась… Хулиганка! Проститутка! Цацками увешалась, размалевалась…

Здесь Даша нашла, наконец, достойного слушателя, не спустившего новоявленной «дочери» ни обилия побрякушек, ни яркого грима, ни эпатажно-национальный наряд.

— Чтобы ноги твоей тут не было! — заорала Анна Николаевна в голос. — А ты!.. — добралась мама до Маши. — Я тебе сказала: уйдешь из дома, ты мне не дочь! Сказала или не сказала? А ты сбежала. Через окно, как воровка какая-то. Отца в гроб вогнала. Он в больнице.

«В больнице?»

Маша сжалась в комок.

«Правда или нет?»

Мать не врала — просто умножала правду на такое число, что докопаться до истины было уже невозможно. А атакуя, с ходу обстреливала противника пулеметной очередью упреков, каждый из которых безошибочно попадал в самое незащищенное место.

«Я — плохая, я ужасная дочь. Как я могла…»

— У меня инфаркт был. Мне «скорую» вызвали. Врач приехал, сказал: что у вас за дочка такая, что родителей без ножа убивает? Не дочь, а врагиня какая-то. А теперь объявилась. Посмела! Уходи! Ты не дочь мне больше!

— А я вам о чем? — сделав шаг к «маме», крикнула Чуб прямо ей в ухо. — Вы меня слышите? Она вам больше не дочь! — указала Даша на Машу, зажмурившуюся, дрожащую нервной дрожью, и, решительно загородив подругу собой, заявила: — Я теперь ваша дочь! Дашенька!

— Вали отсюда! — Анна Николаевна бесцеремонно толкнула «дочку» в плечо.

— А вот это, мама, уже рукоприкладство, — строго заметила Чуб.

— Вали, кому сказала!

— Я никуда не пойду. Это мой дом. Ваша квартира приватизирована?

— Что?

— Ведь приватизирована, — злорадно заткнула новую «нормально» орущую маму новая «нормальная дочь». — Я все знаю!

— Тебе-то чего? — опешила мама.

— А очень даже того! — приняла Чуб позу руки в бока. — Если она приватизирована, по закону Маше принадлежит ее четвертая часть. И если вы отказываетесь признавать меня дочерью, по закону Маша может сдать ее мне. Мы уже и с нотариусом договорились.

— Что-что?

— То-то! Сейчас едем и оформляем договор!

— На мою квартиру?

— На Машину четвертую часть квартиры, на которой теперь буду жить я, — победительно улыбнулась Землепотрясная. — Ясно?

— Только сунься сюда! — взвизгнула Анна Николаевна. — Я милицию вызову!

— Это я милицию вызову, — радостно откликнулась Чуб, — если вы откажетесь меня впускать. И покажу им бумаги.

— Хулиганка!

— Это вы хулиганка. А я — законопослушная гражданка, и по закону нашей страны Маша имеет право делать со своей частью все, что угодно. Сдать ее мне, продать ее мне… Кстати, хорошая идея. Я покупаю ее часть и поселяюсь здесь. У вас какой метраж? Метров пятьдесят? А ты, Маш, чего стоишь? Иди вещи собирай, бумаги там разные. Не мешай мне с мамулькой ругаться.

— Какая я тебе «мамулька»? — осатанела Машина мама.

Маша юркнула в «детскую».

И удивленно замерла — пол был покрыт пластиковыми мешками.

На них возлежала картошка, любовно разложенная по фасону, размеру и степени гниения. Анна Николаевна закупала картофель мешками, зимой и летом, и перебирать его пару раз в месяц было ее любимым успокоительным, заменявшим маме вязание, медитацию и прочие радости.

Блудная дочь вдохнула запах земли и подвала. Косолапо передвигаясь между шарами картофелин, добрела до окна, рванула створки и…

Вскрикнула, увидав внизу Красавицкого.

Мирослава.

Мертвого!

Он стоял под окном, запрокинув голову, — он смотрел на нее.

Он не должен был там стоять, он должен был лежать в земле на каком-нибудь кладбище.

…ее одногруппник, ее минувшая любовь — сатанист и убийца, спасший ей жизнь.

Лицо Маши замерло в той же гримасе, в какой застыла минуту назад ее мать, — с открытым ртом и остекленевшими глазами, не верящими своей способности видеть.

— Маша, — позвал Мир Красавицкий, дав почву для неверия Машиным ушам. — Это я. Не бойся. Все в порядке.

— Ты жив? — спросила она еле слышно и тут же истерично продублировала свой вопрос: — Ты жив?!!! Мир! Ты жив?!

Ссорящиеся за дверью не могли ее слышать.

— А вы знаете, что я — ведьма? Я могу вас сглазить! — гремел голос Чуб. — И вы ничего не сможете сделать, вы же — не ведьма. У вас даже в роду не было ведьм!

Даша явно решила взять Машину мать «на слабо».

— Это у нас-то не было ведьм! — закричала Анна Николаевна.

— У вас! У вас! — исхитрилась перекричать ее Чуб.

— Я жив! — крикнул Мир снизу. — Можно войти?

Маша активно закивала.

Однокурсник проворно забрался по пожарной лестнице, спустившись по которой три дня тому «как воровка», Маша ушла из дома «навсегда».

— Ты жив…

Он сидел на подоконнике.

Красивый. Серьезный. В костюме и галстуке.

— Там, в больнице, врач сказал нам неправду? — Маша коснулась его руки — рука была теплой.

Он был жив. Она и не видела его мертвым! Врач, сообщивший им в коридоре больницы страшную новость, наверняка перепутал имя больного.

— Врач сказал нам, что ты…

— Я знаю, — скучливо обрубил ее Мир.

И Маша расслышала: ему не интересно об этом говорить.

«Логично», — подумала она.

Наверное, все три разделивших их дня ему пришлось говорить только об этом.

— Я так рада, что ты жив, — сказала она и осознала сказанное.

Он не погиб, спасая ее.

Она — не убийца!

Невиновна!!!

Радость, огромная, заполнила тело.

— Ты цел? — взволнованно заворковала она. — Было столько крови. У тебя был перелом? Или нет?

— Бог с ним со всем, — сказал Красавицкий. — Все это ерунда, в сравнении…

— С чем?

— Я должен сказать тебе очень неприятную вещь. — Обещание пророкотало мрачно и глухо. — Я люблю тебя, Маша. Я не смог тебя разлюбить.

Виновна!!!

«Присуха! Приворотное зелье… Даша приворожила его ко мне».

Радость померкла.

— Поздно, — вынесла приговор она.

— Для любви нету «поздно».

То же самое Маша сказала и Врубелю.

«А если нету поздно?»

Но оказалось, что поздно — есть.

— Мир, прости меня, — попросила студентка. — Но я… не люблю тебя больше. Я любила тебя на первом курсе. И на втором… Ты не обращал на меня внимания. А я думала, что люблю тебя, но…

Мир Красавицкий — самый красивый парень их института — был невзаправдашней любовью.

Маша любила его как книжный идеал, любила тогда, когда еще не жила, а только мечтала о любви в стеклянном аквариуме своего одиночества.

Но даже ее книжные фантомы — мечты о сказочном, фантастическом булгаковском мире — оказались на поверку более реальными, чем ее надуманная любовь к реальному Миру.

— Я люблю другого. Прости.

— Я прощу тебе все, что угодно. Я же люблю тебя, — сказал он.

— Нет. Ты не знаешь, — возразила она. — Я жду ребенка! От другого мужчины. От Михаила Врубеля. Он умер…

Машина Страшная Тайна вырвалась наружу, облеклась в слова. Слова разрослись, наводнили комнату.

«Что делать?!»

Она ждала ребенка от мужчины, похороненного столетье назад. Она ждала ребенка, и кабы ее мать знала об этом, отвлечь ее от морального уничтожения дочери, «принесшей в подоле», не смогла бы и Землепотрясная Даша. Она, двадцатидвухлетняя, почти изгнанная из дома, почти разжалованная из Киевиц, ждала ребенка и отчаянно не знала: как жить?!

— Ну и что? — пожал плечами Мир Красавицкий. — Это ничего не меняет. Для меня — ничего. Я люблю тебя. Я усыновлю твоего ребенка.

Странно.

Его презрение к Машиной тайне прогнало из комнаты страх.

— А как ты узнал, где я живу? — спросила она.

— Это было не трудно.

— Логично. В институте. Я рада видеть тебя.

— Ты рада? — В словах не прозвучало вопроса — одна грусть. — Ты правда рада мне? Это возможно? Ты ж знаешь, кто я.

Вопрос появился:

«Можешь ли ты простить меня?»

— Я рада, поверь. Я так рада, что ты жив! — едва не заплакала Маша. — Я знаю, из-за тебя погибли двое. Но ты не совсем виноват… Кылына обманула тебя, использовала. А потом… Ты готов был пожертвовать жизнью ради меня. Но какое счастье, что тебе не пришлось жертвовать жизнью!

— Дай мне еще один шанс, — сказал Мир Красавицкий.

— Бери. — Маша мягко положила руку ему на плечо.

— Нам нужно поговорить. Мы можем поговорить с тобой здесь? — Он прислушался к ушераздирающим крикам.

А Маша смутилась — трусовато отдернула руку.

«Поговорить?»

В таких костюмах и галстуках мужчины обычно делают предложение.

— Нет. То есть да, — зачастила она. — Но не здесь. Нам лучше тихо уйти. И побыстрей. Иначе… — указала она рукой в сторону крика.

Миру не стоило попадаться на глаза ее матери!

На глаза Даше — тем паче!

Ковалева сильно подозревала: при виде воскресшего сатаниста Землепотрясная Чуб заорет в унисон с ее мамой, и не могла даже заподозрить, что будет, если два таких тайфуна сольются в один.

— Мне нужно собрать вещи, — заторопилась она. — Я сюда вряд ли вернусь. — Спотыкаясь на картошке, Ковалева поспешила к старому шкафу, в котором вековал век допотопный фанерный чемодан.

— А это твой отец? — Мир склонился над письменным столом, где под стеклом лежали открытки и вырезки, фотографии, картинки. — Вы с ним похожи.

Машу кольнуло. Больно!

Она подскочила к столу.

Старое-престарое фото: папа, мама, она, старший брат. Маша в растянутых детских трусах стояла на плечах у отца.

Стояла и не боялась — папа крепко держал ее за руки.

Приподняв пыльное стекло, дочь сгребла из-под него все, что там было, и бросила семейный архив в пасть чемодана.

— Это тоже брать? — Мир взял с кровати игрушечного Винни-Пуха.

— Бери.

Мишку папа подарил ей в шесть лет!

— И значки забирай.

Значки с эмблемами киевских фестивалей и олимпиад ей покупал папа — по ним Маша изучала историю Города!

Мир послушно снял со стены исколотый значками платок.

— И эту картинку, — наказала Маша. — И глобус. И тапочки… Это все он.

— быстро нашкрябала она записку взамен,

Она застыла с бумажкой в руках.

— Ее нельзя оставлять. Мама найдет ее первой и не отдаст папе. Она такая… Она не плохая. Просто очень упрямая.

— Я всю квартиру освящу! — несся из кухни голос Анны Николаевны. — Все солью посыплю. Ты сюда и зайти не сможешь, нечисть проклятая!

Из чего следовал безрадостный вывод: ведьм в Машином роду тоже не наблюдалось.

— Хочешь, я подкараулю твоего отца у подъезда и передам ему письмо? — сказал Мирослав.

— Ты, правда, можешь вечером подъехать сюда? Специально?

— Я сделаю все, что ты хочешь. Я же люблю тебя.

— Спасибо, — смяла опасную тему она.

Мир спрятал записку в карман.

— Что еще? — Она огляделась. — Ах да… Одежда. Конспекты.

В чемоданную пасть полетели нехитрые пожитки: свитера, футболки, колготки, тетради, книги, трусы.

— Ты поможешь мне спустить сумку через окно?

— Конечно. Я всегда буду тебе помогать. Я же люблю тебя. Можно я поеду с тобой?

— Куда?

— Туда, куда едешь ты. Я не буду тебе мешать.

Маша исторгла тягостный вздох.

Конечно же, Маша Ковалева заранее знала: влюбленный Мир Красавицкий будет мешать ей. На то и существует любовь, чтобы мешать людям жить! Но отказать влюбленному в нее насильственным образом она оказалась не в силах.

К тому же ее одногруппник бывал в круглой Башне, слыхал разговоры кошек и был готов к любым мистическим па.

К тому же никаких мистических па в планах Киевицы не намечалось.

— Я должна подготовиться к экзамену. Можем готовиться вместе. Даже лучше вдвоем! Мы друг другу поможем, — оптимистично солгала Ковалева.

— Я освобожден от всех экзаменов. Но буду рад помочь тебе чем-то.

Он смотрел на нее.

Взгляд свидетельствовал, насколько ему наплевать на все экзамены в мире, на мир, на все, кроме Маши.

И оптимизм Ковалевой тут же иссяк.

«А стоит ли идти на экзамен? Ольга Марковна опять согнется при всех…»

«Какой экзамен? Послезавтра Суд! Мы проиграем. И мне некуда будет идти. Зато я смогу пойти на экзамен. Если мы проиграем, Марковна уже не будет мне кланяться…»

«Жаль, что экзамен завтра, а Суд — послезавтра. Лучше б наоборот, тогда бы я знала, что, проиграв, могу хотя бы пойти на экзамен».

Колеблясь, студентка разложила на столе конспекты и книги. Пробежалась по экзаменационным вопросам. Разрезала бумажки-шпаргалки.

Взгляд Мира, убежденно-влюбленный, буравил ей спину.

— Не смотри на меня, — взмолилась она.

— Хорошо.

Мир достал из приглашающе распахнутого чемодана пачку снимков, сел на пол, принялся рассматривать их.

Искоса взглянув на него, Ковалева увидела: Мир смотрит на нее фотографическую — семилетнюю, с двумя куцыми косами.

— Ты здесь такая хорошенькая!

Маша, потянувшаяся рукой к очередному учебнику, быстро отдернула руку.

Хорошенькой она не была — ни теперь, ни в детстве. Зато была умной. И Машину умную голову посетил запоздалый, но логичный вопрос:

«А почему, собственно, он все еще любит меня?»

Он выпил Присухи. Присуха действует тринадцать часов. Прошло трое суток! Он должен был давным-давно отсохнуть и разлюбить.

Но не разлюбил.

«Выходит… любит на самом деле?»

— А когда выросла, стала настоящей красавицей!

Этого Маша вынести уже не смогла.

Мир Красавицкий, первый парень их группы, вот кто был настоящим — по красоте он мог бы поспорить даже с изумительной Катей.

Черные волосы. Черные брови. Надменный профиль. Глаза… Такие бездонно-огромные, похожие на темные колодцы глаза любил писать Миша Врубель.

Маша решительно отложила конспект. В книге Киевиц должна быть Отсуха — отворот. Этот абсурд пора ликвидировать!

— А что это с вашей картиной? Почему весы так скособочены? — спросил Красавицкий. — Они были другими, я помню.

— Ничего страшного.

Киевица открыла черную Книгу. Глава с веселым названием «Отсушки» была где-то в самом начале.

— Мне очень жаль, — сказал Красавицкий, — но ты не сможешь мне врать.

— Почему? — уточнила она рефлекторно.

— Потому что я люблю тебя. Я тебя чувствую. Мне плохо, когда тебе плохо. Больно, когда тебе больно. Можешь не верить, но… Тебе было жутко, когда ты сказала мне про ребенка. Потом попустило. А сейчас. Сейчас тебе…

— Все в порядке. — Ковалева бездумно перевела взгляд на измеритель равновесия в руках Киевицы Марины. — О Господи!!!

За время их отсутствия левая чаша Весов успела опуститься еще ниже.

Ниже — некуда!

Ниже был уже апокалипсис!

Василиса Андреевна застала Екатерину Михайловну за престранным занятием.

Держа в руках большую корзину, Дображанская деловито посыпала пол одного из своих супермаркетов лепестками роз.

— Красиво, — похвалила Василиса.

— Это не для красоты, — сказала Катя.

— Естественно, — подобострастно улыбнулась Василиса Премудрая. — С древности ведьмы варили из алых роз любовный отвар. Забавно, что со временем эту магию переняли мужчины, которые по сей день недоумевают: с чего букет алых роз вызывает у женщин такие страстные чувства? Ведь достоверно известно, что женщины цветов не едят.

Катя не оценила шутку.

Она сосредоточенно засеивала кафельный пол.

— Психологи слепых даже изобрели теорию: розы — символическое изображение женской вагины. И женщинам нравится, когда мужчины преподносят им отрезанные вагины соперниц.

Вагины Екатерину Дображанскую также не заинтриговали.

— Маша считает, мы вправе ведьмовать для собственной надобности, — сказала она.

— Вы — Киевица. Вы можете все, что не противоречит 13-и Великим запретам, — завизировала Машины слова Василиса.

— И все приходится делать самой, — привычно пожаловалась владелица сети супермаркетов. — Бросать лепестки нужно непременно слева направо. И так трудно найти ответственных людей… Породу добросовестных слуг большевики уничтожили вместе с их хозяевами. А потом семьдесят лет ввинчивали в головы алкоголиков и слесарей мысль, что они ничем не хуже профессоров. Итог — куча людей по-прежнему думает: раз мы и так ничем не хуже, зачем напрягаться?

Катя закончила посевную. Теперь, прижимая опустевшую корзинку к груди, она заинтересованно рассматривала длинные полки, заполненные пакетами и банками с соками.

— Вы желаете, — понизила голос Глава киевских ведьм, — приворожить покупателей к вашему маркету? Позвольте посоветовать вам, добавить в ваше саше кипарис…

— По-моему, — сказала Дображанская, — неплохо и так.

Покрытая алыми лепестками дорожка меж полками успела привлечь внимание. Проходящая мимо худосочная дамочка вдруг затормозила, задумалась и начала энергично сгружать в тележку пакет за пакетом, поясняя сопровождавшему мужу:

— Ребенку нужно пить соки! Я давно говорю…

— А вы по какому вопросу? — обратилась Катерина к Василисе Премудрой. — Простите, у меня много дел.

Премудрая предприняла попытку отвесить поклон.

— Незачем устраивать цирк! — цыкнула Катя. — Объясните, зачем вы пришли? По возможности коротко.

— Простите мою дерзость, но нашли ли вы корни?

— Нашла. В Башне хранились корень мандрагоры и птичника. Я добавила их в Присуху. Пожалуй, надо уменьшить консистенцию…

За миг продуктовая тележка присушенной заполнилась до краев!

— Зачем нам столько? Мы ж за год не выпьем. — Встревоженный муж дамы попробовал вернуть пару пакетов обратно на полки.

— Не трогай! Я знаю, что делаю! — визгливо заругалась с ним та и принялась переругиваться с другим покупателем. — Что вы делаете? Это ж мой сок! Хам!

— Это мой любимый… Вишневый. Вы забрали последний пакет! — отозвался хам.

— Вова, — взвизгнула дама, — почему ты стоишь? Он крадет продукты из нашей тележки!

— Тань, — потерял выдержку Вова, — мы пришли сюда купить торт и шампанское! Что вдруг случилось? Зачем нам сорок пакетов вишневого сока? Отдай ему…

— Нет! Я люблю вишневый сок! Я всегда любила только его! Я люблю его! — Присушенная выдернула сорок первый пакет из рук второго влюбленного в роковой вишневый.

— Вы не вправе забирать с полки все! Я тоже люблю его! — взбеленился второй.

— Я люблю больше! Он мой!!!

— Я люблю не меньше. Жлобиха!

— Не смейте оскорблять мою жену! — включился в ссору супруг покупательницы (он любил ее).

— Андрей, — быстро окликнула Катя работника в комбинезоне. — Мигом сметите все лепестки!

— Не нужно. — Василиса Премудрая вытянула губы в любовную трубочку.

Лепестки зашевелились. Медленно поплыли по полу, гонимые сквозняком.

Присушенная дама застыла, всматриваясь в происходящие внутри перемены.

— Ладно, — нетвердо сказала она. — Ты прав, милый. Возьмем упаковок десять. Нет, пять… три.

— Так я могу взять у вас пару пакетов? — чуть вежливее спросил второй покупатель.

— Спасибо, — поблагодарила Катя Премудрую. — В целом, эксперимент прошел удачно. Завтра нужно попробовать еще раз.

— Я спрашивала вас о ваших ведьмацких корнях, — сказала Василиса Андреевна.

— Ах, это… Вечером заскочу к тете Тате, — сняла тему Катя. — Это все?

— Выслушайте меня! — проникновенно попросила Василиса Премудрая. — Я не сомневаюсь, вы без труда отыщете в роду ведемскую кровь. У меня есть основанья так думать.

— Почему? — Катя наконец соизволила обратить на нее рассеянный взгляд.

— Вы невероятно красивы.

— Оставьте! — скривилась красавица.

— Конечно, красота — не аргумент для Суда. Но ваша родословная — на вашем лице. К слову, когда моя Ясная Пани захочет убрать морщинку на лбу, молю, не прибегайте к средствам слепых. Прочтите заговор…

— Вы забываетесь!!!

Катины сведенные брови стали похожи на крылья.

Ноздри раздулись. Черные самовластные глаза изничтожили ту, что осмелилась переступить границы Катиных частных владений.

В общественной жизни Катя, бывало, использовала свою красоту как валюту (что, впрочем, случалось не часто). В жизни частной — высокомерно презирала свою слишком красивую внешность (а бывало, и ненавидела ее).

Комплименты вызывали у Кати тоску. Столь свойственное женщинам желание нравиться не заглядывало к Кате в гости. Катя и так нравилась всем. Точнее, не нравилась!

Она поражала!

И это всеобщее поражение, порождавшее понятный протест, бунт, партизанское движение и революции, обычно приносило красивой Кате одни беды, как в личной, так и в общественной жизни.

— Неужели, — презрительно спросила она, — я похожа на женщину, которая хочет кому-то понравиться?!

Катя поправила деловитый ворот-стойку полумужского, дорогого, престижного — вызывающе некрасивого костюма. Провела по зализанным назад волосам. До недавнего времени она носила короткую стрижку. Но волосы и ногти Киевицы обладали неконтролируемым свойством отрастать за пять-шесть часов. И с волосами Катя перестала бороться (ногти же стригла два раза в день — утром и вечером!)

— Вы похожи на чистокровную ведьму, — раболепно прошептала Василиса Премудрая, опуская глаза. — В XV веке вас сожгли бы за вашу красоту на костре. И были бы правы. Красота украинок известна на целый свет… Но чем объяснить такое скопленье красивых женщин на одной территории? Ответ прост: у нас инквизиции не было. Ведьм сжигали на западе. И в России и в Украине к ведьмам всегда относились весьма толерантно. Иностранцы сами уничтожили свой генофонд, теперь ездят за женами к нам. Но вы, вы, Екатерина Михайловна…

Высокая, длиннобровая, изумительная Катя длинно вздохнула.

— Послушайте, раз красота — не доказательство, зачем о ней говорить? — усекла начатую в ее честь оду она. — И если вы пришли сюда для того, чтобы сказать, что я красива, как ведьма, вы зря потратили время.

— Если половина киевских ведьм за вас Трех, то лишь потому, что вы так красивы! — взволнованно возразила ей Василиса Андреевна. — Они видели вас на Купалу. Они верят в вас! В вас, Екатерина Михайловна. Я пришла к вам, чтобы сказать: Киевицей будете вы. Только вы. Одна вы. Я не могла сказать это вчера, в присутствии Дарьи Андреевны и моей студентки. Но вам следует знать это. И быть готовой к проблемам, которые непременно возникнут, когда Дарья Андреевна и Ковалева узнают…

— Что им не быть Киевицами? Почему вы так уверены в этом? — спросила Катя.

Уверения Васи ей не понравились — практически теми же самыми словами о ее избранничестве черт Кылыны когда-то заманил Катю в ловушку.

— Я верю в пророчество о Трех, — сказала Вася. — Но именно оно, увы, и ввело нас всех в заблуждение. Вас Трое… Хоть меня сразу смущало, что среди вас моя студентка. О, я слишком хорошо ее знаю! Ковалева инертна, пассивна, труслива, слаба. Она б не смогла стать даже достойным историком. Чтоб делать открытия и доказывать их, нужна смелость, азарт, способность бросить вызов… И вдруг — Киевица! Признаюсь, будучи в Башне, я подобрала ее волос. И провела ритуал с помощью кристалла Атран. Он показал: в ней нет ни капли… ни капли… Она слепая! Стоит мне обнародовать этот результат на Суде, никто боле не заикнется о Трех. Если одна из вас слепа, словно крот, не может быть речи ни о триумвирате, ни о пророчестве. Что же касается Дарьи Андреевны…

Но Дарья Андреевна Екатерину Михайловну не занимала нимало.

Катя испытывала к Маше странное чувство, близкое к любви.

В отличье от Даши и большей части проживающих в мире людей, Маша не раздражала ее (что, как вы поняли, случалось достаточно редко). Катя уважала Машу (что случалось еще реже), уважала за знания, за логику, за умение схватывать суть, охарактеризовать, сформулировать, и вполне органично принимала даже Машину скрупулезность, дотошность, вынуждавшую ту выправлять и одергивать Катю.

Катя и сама была скрупулезно дотошной, сама была логичной и умной. Катерина всегда подбирала характеры окружающих людей, как одежду, — чтобы не морщило и не тянуло, не злило и не муляло. И Маша, кем бы она ни стала впоследствии (и даже если б впоследствии она не стала б для Кати никем), была ее идеальной одеждой — по сути, она и была Катей, только вывернутой наизнанку…

Но главное, появление Маши вывернуло наизнанку и Катю.

И дело было даже не в том, что Маша, единственная во всем мире, считала Катю не сукой. А в том, что где-то очень глубоко часть Дображанской сучьей не была. И к этой-то части и апеллировала Маша, в упор не замечая всего остального… Она напоминала ей «идиота». Любимого героя безнадежно далекой Катиной юности, которому люди удивленно прощали правду.

И хотя Дображанская любила «идиота» тогда, когда, по ее убеждению, и сама была «идиоткой», не было ничего неестественного в том, что Катя сказала:

— Пошли вон! Да как вы посмели?! Вести расследование за нашей спиной… Привыкли считать ее дурой, студенточкой, привыкли смотреть на нее сверху вниз и не можете смириться теперь, что Маша стала вашей начальницей. Так вот, заткните свои комплексы дальше, чем видите. Маша — моя!!! Только посмейте сказать кому-нибудь про ваш жалкий кристалл! Только посмейте вякнуть что-то на вашем Суде! Я вас… — Рука Дображанской сжалась в кулак.

Васин торс рухнул вниз в поясном поклоне:

— Умоляю, Ясная Пани, простите! Вы — Киевица. Я сделаю все, как вы скажете. Но вы должны были знать…

— Вы правы, — смягчилась Катерина. — Я должна была знать. Хорошо, что вы сказали это именно мне. А в чем, собственно, заключается ваше пророчество о Трех?..

— Мама… — Маша выпустила Книгу из рук. Страх пополз по желудку холодной, щекотной струей. — Боже! Мы дуры! И Вася тоже… — Она поперхнулась накатившим отчаянием.

— Наша Вася? Василиса Премудрая? — отреагировал ее одногруппник.

Маша безнадежно заценила Весы. И резко сбросила со стола конспекты и шпоры.

— Ты тоже знаешь, кто я! — сказала она.

Он кивнул.

Он и так знал практически все. И она рассказала ему все остальное.

— …у нас могут забрать нашу власть. Но это не важно. Я только теперь поняла, если Весы покачнулись так сильно, Город ждет что-то ужасное! Не нас троих — весь Киев. А мы, эгоистки, подумали о себе… Город может погибнуть!

— Тогда почему ты сидишь здесь и зубришь билеты? — задал резонный вопрос Мирослав.

— Потому что я не знаю, что делать, — честно сказала она. — Куда бежать, кого спасать? Что это «что-то»? Никаких зацепок!

— У вас масса фактов.

— И что мы имеем в итоге? — пасмурно сказала Маша. — Дочь Кылыны объявила нам войну. Красный огонь указал на Анну Голенко, убежденную, что Ахматова вывезла из Киева Лиру и потому у нас нет литературы. У меня нет ведьмацких корней. У Даши тоже — по маме. Она собиралась заехать к отцу. Катя обещала навестить своих родственников.

— Подожди. — Мир прошелся по комнате. Кошки отсутствовали. В Башне стояла тишина. — У вас есть не раскрытое дело Анны Ахматовой.

— Нет, — отказалась Маша от раскрытия дела повесившейся из-за Горенко Голенко. — Даша права. Неважно, нашла ли Ахматова Лиру. Важно, что проблема величия местной литературы — не та проблема, из-за которой нам продлят власть на год. Получается: спасать литературу бессмысленно. Остается спасать самих себя.

— А если Ахматова — чернокнижница, ведьма, колдунья? Если дело не в литературе?

— А в чем? Она ж соврала про Купалу. И про Чингисхана. Она все врала. Она родилась 23 июня!

— Как раз 23 июня Купалу отмечают веды. Ты не знала? — Мир тоже был историком. — Купала — праздник летнего солнцестояния. А к 7 июля солнце уже идет на убыль. Самый длинный день в году — 23-го. Отсюда и разночтения.

— И что из того? — уперлась Ковалева. — Мало ли в Киеве ведьм… Ахматова же не наша бабушка.

— А если она твоя бабушка? — высказал лихую мысль Красавицкий.

— Ахматова — моя бабушка? — Маша аж засмеялась от смелости его размышлизмов.

— А откуда ты знаешь? — Он сел к ее ногам. — Ну, не твоя — так Катина, Дашина! — (поминая их, Мир поморщился). — Не родная — двоюродная бабка, троюродная! У нее были братья и сестры?

— Не помню. — Ковалева поискала глазами торбу с журналом, прихваченным из квартиры на улице Анны Ахматовой.

Торба нашлась.

— А потом, она ж не из Киева. Ахматова жила здесь какое-то недолгое время. Она из Питера.

— Здрасьте, приехали! — гоготнул Мирослав. — Она из Одессы. Одесситка, с Большого фонтана! У нас там дача, на 10-й станции. А Ахматова родилась на 13-й. Там и барельеф ее висит. Моя мать туда розочки носит, изображает интеллектуалку.

— На 13-й? — ум зацепился за «чертову дюжину». — Какой еще станции?

— Большого фонтана. «Фонтан черемухой покрылся… наш Костя, кажется, влюбился», — пропел Красавицкий немеркнущий хит про Костю-моряка.

— Ну, то Одесса… — открестилась Киевица. — А то Киев.

Журнал лежал в торбе в соседстве с конспектом Кылыны.

Маша уселась на ковер рядом с Миром и распахнула белый переплет «Ренессанса».

— преподнес ей новость журнал.

— Вот те раз, — сказала она.

— Так все-таки частично из Киева! По маме! — развеселился Красавицкий. — Эх, Маша, Маша, зря ты у нас в институте отличница!

— Я просто поэзию не очень люблю, — повинилась та. — Я все помню. Ахматова жила на улице Меринговской, 7, потом на Тарасовской, 23/25. Еще помню, что «Киев не оказал на ее творчество никакого влияния», — процитировала студентка продиктованный педагогом конспект.

— А братья и сестры у ней имеются? — поторопил Красавицкий.

— «…в Киеве, — погрузилась Маша в статью, — Анна впервые побывала в пятилетнем возрасте. Всю зиму 1894–1895 года семья Горенко прожила в гостинице „над Бессарабским рынком“».

— Рядом с Бессарабкой стояла гостиница «Националь», — толковал запись ее одногруппник — Там, где сейчас кинотеатр «Орбита».

— «…за эти месяцы, проведенные в Киеве, в их семье произошло несколько событий: здесь родилась младшая сестра Ия».

— То есть ее родная сестра — киевлянка! Прошу занести это в протокол, на случай, если она твоя бабушка, — обрадовался Мирослав.

— «Ия была самой красивой в семье».

— Она точно твоя бабушка! — проскандировал он.

— Нет, — сказала Маша, пропустив еще пару строк. — Ия не могла быть моей бабушкой. Она умерла бездетной в 1922 году, на Украине, от туберкулеза и голода. А в 1914 Ахматова предсказала ее смерть в стихотворении «Моей сестре». В 1910 году она предсказала смерть своего мужа Гумилева. Она посвятила ему стихи «Пришли и сказали: умер твой брат».

— Вот видишь?

— Что я должна видеть?

Маша Ковалева видела текст, отпечатанный на дешевой бумаге.

Историю, подаренную повесившейся поэтессе журналом, который вполне мог быть осужден как соучастник по статье «доведение до самоубийства».

— вот и все.

Милая история — вполне пригодная для первой звонкой строки звездной биографии первой поэтессы России, прямой «наследницы» Чингисхана.

Вот только притягивает глаза, как магнит.

Оторвав взгляд от строки, Маша испытала дивное чувство, словно только что разлюбила — сожаления и пустоты.

Ей отчаянно захотелось туда — «в Царский сад с его пышными клумбами».

Нет, права Вероника — слова завораживают, — литература и ведовство мазаны одним миром.

— Привет, киса, — другой Мир — Красавицкий повстречался взглядом с белою кошкой.

Вернувшаяся из путешествия по карнизам Белладонна вывернула из-за балконной двери. Вслед за ней объявилась и Пуфик. Сделав пару шагов, кошка повалилась мешком на паркет, вытянула лапы и умиротворенно зажмурилась.

— Merde voyage[6], — прокартавила она.

— Ладно, допустим, — недовольно сказала Маша. — Допустим, все поэтессы — латентные ведьмы. Писатели — латентные колдуны. Гадуницы и чароплеты. Они предсказывают будущее и зачаровывают нас словами. Допустим, Ахматова родилась на Украине, а ее сестра — в Киеве. Допустим, что в порядке исключения Ахматова не соврала. Но даже если она правда нашла в Киеве Лиру, что нам это дает? Скорее всего Киев просто подал ей знак, направил на путь, как направлял в свое время и нас. Лира-знак — логично. Лира-талисман — ерунда. Лира — это не наша символика.

— Ага, наша — это трезубец, — поддел Красавицкий.

Он выудил из чемодана красный платок, исколотый значками.

В числе прочих эмблем знаменательных киевских событий и дат была там и стандартная лира — крохотная, голубая, с кустарной надписью «Киев. Фестиваль поэзии-85».

— Когда-то, — сказал однокурсник, разглядывая «поэзию», — я увлекался символикой. Не помню, что значит лира. Но помню, что не только поэзию….

— Семиструнная лира, — подала мурчащий глас Белладонна, — олицетворяет числовую гармонию, лежащую в основе вселенной. Четырехструнная олицетворяет огонь, воздух, воду и землю. Четыре стихии, с помощью которых ведьмы и колдуны…

— Ведьмы! — крикнул Мир. — Ведьмы!

Маша вынула значок из рук Красавицкого (чересчур довольного своим выкриком).

Взглянула на Белладонну. На Весы. Потом на часы.

До послезавтра оставалось 36 часов 15 минут!

— Возможно, — несчастно сказала она. — А возможно, мы занимаемся сейчас ерундой, в то время как Городу угрожает опасность.

— Стоп, — прикрикнул на нее Мирослав. — Не смей впадать в отчаяние. Ты выбита из колеи. Ты ждешь ребенка. Тебя прогнали из дома. Тебя пугают судом. Тебе трудно сосредоточиться. Но ты должна забыть про все это и помнить о главном… Почему покосились ваши весы?

— Потому, что Город в опасности, — сказала Киевица.

— Кто зажег вам на небе красный огонь?

— Наш Город. Киев.

— Он в опасности, он просит о помощи. И он же подал вам знак, как ему помочь. Ты можешь сомневаться в себе, во мне, в своих подругах-стервах. Но как ты можешь сомневаться в Нем? Город сам направляет тебя…

Он говорил почти то же самое, что сказала бы Маша, будь ее напарником не Мир Красавицкий, а Даша Чуб.

Он почти повторил Машину фразу: «Если бы в этой истории не было ничего мистического, нас бы туда не позвали!»

Но, услышав ее, Маша вероломно перебежала на Дашину сторону:

— А вдруг мы промахнулись? Вдруг мы вообще помогли не тому, кому нужно? То есть помогли поэтессе, а кому надо не помогли. Влетели не в то окно. Она ж вешалась! В этом действительно нет колдовства!

— Если колдовство не видно глазу, это не означает, что его нет, — наставительно произнесла Белладонна.

— Слушай, а ты случайно не знаешь, — повернулась к ней Киевица, — родиться на солнцестояние, на 13-й станции — это хоть что-нибудь значит?

— На свете нет ничего, что не значило бы совсем ничего, — дала белая кошка достойный Будды ответ. — Что же касается Анны Андреевны Ахматовой, сами по себе три буквы «А», выставленные в ряд…

— А-а-а! — изрыгнула три буквы Маша, взлетая с пола. — Где она? Где эта тетрадка?!

Конспект Кылыны отыскался под боком у Пуфик.

— May-тон[7], — мяукнула рыжая.

Маша выдернула из-под пушистого пуза тетрадь «с математикой». И ощутила, что ухватила разгадку за хвост.

— «AAA не прольет». Анна Андреевна Ахматова! Боже… Акнир украла у нас дореволюционные деньги. А вдруг она хочет пойти в Прошлое не из-за мамы? Или Кылына ходила туда из-за Анны Ахматовой? Вдруг «К» — это все-таки Катя… А вдруг… вдруг…

— Ну, так иди и пл-оверь, — мяукнула Пуфик — Прошлое покажет.

И принялась играть привязанным к тетради Кылыны ключом.

Пойти в Прошлое! — от этого предложения у Маши перехватило дух.

Маша уже была в Прошлом.

Именно там она встретила Мишу и полюбила его (и разлюбила Мира навсегда).

Именно там она навсегда потеряла Врубеля, — там он женился (не на ней) и умер сто лет назад…

Но зимой 1894–1895, когда семья Горенко проживала в гостинице «Националь» над Бессарабским рынком, Миша Врубель был еще жив! И, быть может, заезжал в Киев в это самое время.

И еще…

Маша любила Прошлое.

Не меньше, чем Мишу!

Эта любовь, непреодолимая, врожденная, и поманила ее на исторический факультет.

Маша фанатично любила историю и не раз убеждалась: история — та же философия (достаточно уметь не только читать, но и думать!).

Маша любила старые вещи…

Не только старинные, но и просто старые. Допотопный, с проржавевшими замками, коричневый чемодан из фанеры, проживавший в ее платяном шкафу. Блеклую фотографию бабушки в смешном купальнике, стоявшей по колено в море, перечеркнутом оптимистичным «Приветом из Сочи!». Поцарапанную круглую жестяную коробку от леденцов «Монпансье», в которой ее отец хранил шурупы и гайки. Но чем старше были вещи — тем сильнее любила их Маша…

Маша любила Время.

Невозвратимое прошедшее время, оставшееся с ней только в лице старых вещей. Время, которое можно было рассмотреть и потрогать: отколовшее куски золоченых багетов, обрамлявших растрескавшиеся картины в музее; стершее ступени царских домов; истончившее бумагу, исписанную тонконогими словами с ижицами — то, что другие сочли бы дефектом и браком… Маша и любила больше всего! Трещины, худобу посеревшего мрамора, щербины и патину.

Они украшали дома и вещи, как шрамы украшают мужчину.

Они свидетельствовали о минувших боях, баррикадах, любовях, страстях, зимах и летах.

Шрамы, нанесенные рукою Великого времени, были не менее ценны для нее, чем вещи, созданные руками великих. Эти шрамы говорили: «Мы прошли сквозь историю! Мы были там… Там были только мы!»

И, завороженная, Маша слушала рассказы древних щеколд. Золотых лорнеток, покоящихся в музейных витринах. Ступенек, стертых до арматуры. Блуждая по Городу, она наклонялась, чтобы потрогать угасший мрамор рукой, и вслушивалась в него, шепчущего ей о недоступной Прекрасной Стране.

Так мальчик, мечтающий о путешествиях, внимает рассказам о далекой, загадочной Африке! Так модница жадно читает о недоступной ей Высокой моде Парижа.

Но Маша не любила моду, не хотела в Париж. Ее влекла иная страна, существующая только на старых картах — 1800, 1902, 1913 годов. Страна, о загадках и модах которой рассказывали ей боевые шрамы старых вещей.

Потому-то с дивным для нее высокомерным презрением Маша морщилась на вещи, подделывающиеся под старину — они мнились ей самозванцами, лгунами, сидящими в трактирах с бутылкой вина, рассказывая об Африке, в которой никогда не бывали…

Однако, побывав собственной рыжей персоной в стране Прекрасного Прошлого, Маша сложила свою любовь воедино и приравняла к умопомрачительно простому ответу:

«Я хотела жить там. Я всегда хотела жить там. Не здесь…»

Оттого, стоило рыжей Изиде мяукнуть про новый вояж в ХГХ век, Маша мгновенно забыла про суды и экзамены, свое интересное положение и крайне неблагоприятное положенье вещей — в общем и целом.

— Но, — постаралась вернуть себя в реальность она, — я не могу. У нас и так мало времени.

И вдруг вспомнила о казавшейся раньше неважной особенности путешествий в минувшее.

Оно не займет много времени.

Точнее — не займет никакого времени!

Можно уйти в Прошлое в 12.00 текущего дня и прожить там хоть сутки (Хоть год! Хоть двадцать пять лет!) — ты все равно вернешься обратно ровно в 12.00. Максимум в 12.15.

— Нужно будет засечь… — сказала Маша под нос. — Пуфик, ты — гениальная кошка! В любом случае, если я буду сидеть тут и думать, это займет куда больше времени. Короче, даже если мне нужно просто посидеть и подумать, логичней идти и думать туда… Там я могу думать сколько угодно! Время ж все равно останавливается!

Гениальная кошка лениво понюхала прозвучавший в ее честь комплимент и, сочтя его несъедобным, завалилась спать на Машины фото.

Маша метнулась к Кылыниному тайнику, рванула шкаф-дверцу.

— Так… — Ее щеки окатило румянцем. — Что у нас носили в 1894? Турнюры уже вышли из моды. Модерн позже… Нужна шубка и шапочка… — (Прошлый раз Маша оказалась в Прошлом осенней зимой 1884 года, в одном платье и шелковых туфельках — и грела ее только любовь!). — Прекрасно!

Скрупулезность «Девы»-Кылыны не в первый раз сослужила им добрую службу — вся одежда была помечена бирками с указанием сезона и года.

— Маша, я что-то не понял. — Мир удивленно изучил внезапную Машу — возбужденно-счастливую, нетерпеливо подпрыгивающую. — Ты куда собираешься? На карнавал? — воззрился он на содержимое шкафа.

— Тут есть и мужские вещи.

К полосатому «пиджаку Остапа Бендера» прижималось мужское пальто с бобровым воротником.

— Мир, иди сюда. Подпрыгни! — потребовала Ковалева. — Там на антресолях, в шляпных картонках, наверняка есть цилиндр. Ага, вот шуба! А ботики? — Согнувшись, она полезла под вешалку, но вернулась с половины пути. — Ой! Ключ! Нужен ключ от гостиницы «Националь».

— Первый ряд. Двадцать седьмой крюк сверху. — Белладонна, вылизывающая языком свою белую шкурку, оторвалась от сего благородного дела. — Замок от него — в третьем ящике снизу. Дом гостиницы «Националь» сгорел в 41-м.

— Мир, беги в коридор, — послала Красавицкого Маша. — Там шкаф, в нем много ключей.

Влюбленный и недоуменный, Мир послушно направился в указанном ему направлении и нашел шкаф с ведьмацкими метлами, шкаф с колдовскими банками-склянками и третий — от пола до четырехметрового потолка, заполненный тысячью тысяч ключей, висевших на тысяче тысяч крючков.

— Первый ряд, двадцать седьмой сверху, — закатив глаза, он начал считать. — Раз, два, три…

На двадцать седьмом ключе висел картонный брелок:

— Боже! Но этого не может быть.

— Тише, тише… — шикнула Маша. — Я ж тебя предупредила!

Но предупредительность спутницы не могла упредить здоровой реакции на невозможное.

Прибыв на такси к крещатицкому кинотеатру «Орбита», Маша (разряженная, вопреки лету и летам, в шубку с маленькой муфтой и круглую шапочку) подошла к относительно новой двери, вытащила из ридикюля большой ржавый замок, вставила в него дряхлый ключ, повернула, взглянула на часы, прошептала две фразы:

— вошла.

И последовавший за ней кавалер очутился в отделанном красным деревом, сверкающем бронзовыми лампами вестибюле дореволюционной гостиницы «National».

Машины глаза затанцевали по залу и сразу отыскали то (тех), кого ей должно познать. Бонна в темном плаще и непримечательной шляпке вела к двери двух маленьких девочек.

«Кто из них Анна?..»

Заезжая bonne исчезла за дверью.

Мир стоял столбом и смотрел бараном.

— Идем, идем, надевай скорее пальто… Там зима. Я же тебе говорила, — нетерпеливо пришпорила его Киевица.

— Какое пальто? — Во имя любви Мир с честью продефилировал по Крещатику XXI века в классическом сюртуке. Но надеть цилиндр конца XIX и пальто в начале июля он отказался наотрез.

— Пальто у тебя в руках!

Мир взглянул на свою руку с перекинутым через нее пальто. Тряхнул сложенным в «блин» цилиндром.

— Я думал, — оторопело сказал он, — после того, что со мною случилось, меня уже ничем нельзя удивить.

— После чего? — бурчливо спросила Маша, подталкивая кавалера к двери.

— После того, как я полюбил тебя.

— А-а-а…

Спускаясь по лестнице со второго гостиничного этажа, Маша прикрыла веки и старательно прочитала второе заклятье.

Войти в дом, внутри али на месте которого во веки веков жило его дореволюционное Прошлое, было половиною дела.

Теперь следовало выйти из него в прошлый век.

И кабы Маша знала о втором заклятии раньше, ее жизнь сложилась бы по-другому.

Но что теперь вспоминать…

— Идем.

Мир взял себя в руки и все же успел открыть дверь перед дамой.

За дверями был XIX век!

Зима 1894….

…или 1895 года.

Белый-пребелый день.

Пахло Рождеством. Старорежимным, золото-серебряным. Маша сразу учуяла запах. Новый год, слывший до революции праздником детским, не предвосхищавший, а вежливо следовавший за днем рожденья Христа, был где-то рядом, в двух-трех шагах.

На Крещатике правили бал сладкие Святки!

Две недели зимних празднеств, — время, когда начальство объявляло неприсутственные дни, и все, даже недремлющие полицейские, погружались в праздничное безделье.

С 25 декабря по 6 января — от Рождества до Крещенья — законопослушность киевлян изумляла. Полицейские участки были пусты. На улицах не было ни пьяных, ни даже бродяг. Отмечая день рожденья Христа, умиленная Столица Веры открывала нищим объятия. Их привечали, согревали, устраивали им бесплатные обеды, раздавали одежду и деньги.

«Святки… — попробовала Маша на вкус старорежимное слово. — Сейчас никто и не знает, что это такое».

Белый день цвел яркими пятнами — люди несли в руках коробки с подарками, игрушки от Кордеса. Маша прилипла глазами к прошествовавшей мимо паре, несомненно семейной. Погладила взглядом большой, спеленатый в серую бумагу пакет, — судя по форме, традиционную лошадку-качалку — ее нес отец. Мать семейства, румяная, толстая, в меховой шапочке, прижимала к груди бонбоньерку с «конспектами».

— И это Крещатик? — настиг Машу вопрос.

Она забыла о спутнике.

Но, обнаружив Мира рядом с собой, увидела — даже он, влюбленный, забыл о ней, повстречавшись с ее Киевом, Киевом, Киевом!

— Да, это Крещатик, — представила главную улицу Маша, чувствуя, что ее безудержно улыбающиеся щеки вот-вот треснут от радости.

Мир смотрел на дома, оставленные им в XXI веке минут пять назад.

Шесть зданий, поместившиеся между бывшим Бибиковским бульваром и бывшей Фундуклеевской улицей, были единственными старыми домами Крещатика нынешнего.

И единственными знакомцами, встреченными им здесь — в 1894 или -5 году.

Но и их было невозможно узнать!

№ 42, где, на углу Крещатика и Богдана Хмельницкого, проживал центральный гастроном, только строился.

№ 44 был неподобающе мал. Видно, впоследствии его перестраивали не раз.

№ 46 был неподобающе нов.

За углом № 52 поднимался вверх Бибиковский — непривычно низкорослый, голый, пустой.

Машин спутник затравленно обернулся. С минуту, не веря, смотрел на немыслимо незнакомое пространство, где испокон веков (во всяком случае, так казалось ему) стоял огромный квадратный Бессарабский рынок.

Рынок был.

Но совершенно не тот. Маленькие, грязноватые будочки, лоточки-«рундуки», лавка с вывеской «Центовая торговля».

— Невероятно! — громко прошептал Красавицкий. — Бессарабская площадь без Бессарабки!

— Она и не Бессарабская, она — Богдана Хмельницкого, — сказала Маша.

— А та, что была у нас Богдана Хмельницкого?

— Софиевская, как и сейчас.

Великий Город явно невзлюбил Богдана. Киев пинал его имя, как мяч. Легко забыл его ради звучного словца «Бессарабка», рядом с которой, между шинками и грязноватыми магазинчиками, «отцы города» планировали поставить памятник «великому сыну».

Девять лет Город не мог наскрести денег на сей монумент….

Пять лет бронзовый Богдан вместе с коротконогим конем пролежал во дворе дома Присутственных мест — Киев не мог найти камень на его постамент…

Впрочем, Маша и сама не особенно любила Богдана — властителем ее души был Серебряный век.

И этот зарождающийся век был перед ней.

— Ладно, — с сожалением сказала она. — Некогда зевать. Мы уже упустили Анну и бонну. Лови Петуха.

— Какого петуха мне ловить? — не понял Мир.

— Извозчика, — пояснила Маша, — так их называли в Киеве — Петухами.

— Они что, все были пидорами?

— Не смей обижать мой Киев! — полыхнула глазами она.

Мое время. Мой Кевъ, Kieff, Kiew, Kiev… Мой ГОРОД!

Мир понял ее.

— Прости, — сказал он тихо. — Куда едем? — деловито.

— В Царский сад. Я прочла заклинание: увидеть то, что нам нужно узнать. Анекдот.

— Там будет что-то смешное?

— Анекдот, — торопливо осведомила его Ковалева, — только в наше время обозначает что-то смешное. А раньше это слово обозначало любопытную историю. Значит, скорее всего, мы увидим, как Анна нашла свою Лиру. Если она ее, конечно, нашла. Ну же, лови! На санях мы примчимся раньше и их перехватим!

Столбы и фасады домов украшали праздничные гирлянды. По традиции огромная городская елка стояла у здания Думы на бывшей Крещатицкой, ныне Думской, в будущем Независимости площади.

Только сейчас эта елка была не новогодней — рождественской.

Елку ставили на Рождество — 24-го, в Сочельник, Навечерье Христово.

И, кутаясь в пахнущий лошадиным потом и табаком ковер из саней Петуха, Маша страстно всматривалась в этот — новый — Крещатик.

— Похоже на деревню, — шепнул Мир.

— Неправда. Наоборот.

На взгляд Маши, с их последней встречи в 1884 году Крещатик подрос, превратившись из нескладного юноши в преуспевающего молодого человека, — вымахал в три этажа, обзавелся манерами: новыми витринами, кофейнями, фотоателье, канализацией и электричеством.

Посреди проезжей части выстроились в ряд четырнадцать дуговых фонарей.

Место, которое меньше ста лет тому представляло собой абсолютную пустоту, прозванную киевлянами «Козьим болотом» — глубокую долину между Верхним Печерском и стоящем на противоположной горе Киевским акрополем, — уже превращалось в «наш Невский проспект». В улицу 150 магазинов, уместившихся на 1200 метрах едва ли не самой маленькой в мире главной улицы Города.

— А знаешь, — обернулась Маша к Миру, — в 1886 некий полковник Фабрициус предложил расширить Крещатик до Днепра, снеся гору Царского сада! Хорошо, что его не послушались.

Переживший первый приступ «строительной горячки» Крещатик впал в новую лихорадку — торговую. Вся торговля с Подола и Печерска переселилась сюда. Тут можно было купить все — от гвоздей и булавок до обручальных колец от Маршака, технических новинок и концертных роялей. Большие и маленькие, теснившие и вытеснявшие друг дружку магазины и магазинчики оккупировали первые этажи всех домов…

Включая первый этаж Киевского дворянского собрания, где обитал сам предводитель дворянства и проводила досуг местная аристократия.

Включая первый этаж пристроившегося рядом с «дворянами» здания Городской думы, из-за которой Крещатицкая-Думская площадь перестала быть площадью, сравнявшись с одноименного улицей.

Включая первый этаж еще незнакомого Маше — (знакомого лишь по фото) — построенного в 1886 ренессансного дворца Киевской биржи, поместившегося рядом со слишком знакомым ей кафе Семадени, где она ела мороженое с Мишей Врубелем, где он сделал ей предложение, где она не успела сказать ему «да»…

Маша улыбнулась.

В 1894 году за спиной подковообразной Думы на площади гастролировал цирк «отменно дрессированных человеческих блох». По версии «Кiевлянина», дамские блохи танцевали там парой кадриль, а мужские — мастерски фехтовали.

А еще в 1894 году в районе Крещатицкой площади построили электростанцию. А в присоседившемся к Думе слева трехэтажном «Гранд-отеле» вот-вот запустят третий по счету в Киеве лифт.

И аккурат в декабре 1894 года наследники профессора Меринга (чье поместье занимало нынче целую гору от Крещатика до верхушки Печерска) обратились к городскому управлению с прожектом — организовать на их территории четыре новых улицы. Ольгинскую. Новую. Николаевскую — в честь Николая II. И Меринговскую — в честь своего отца[8].

…ту самую Меринговскую, где десятилетье спустя в доме № 7 будет жить Анна Ахматова.

А в 1895 участок возле Дворянского собрания арендовали, чтобы построить еще один трехэтажный дом, — этот дом занял последний остававшийся свободным кусочек когдатошней «абсолютной пустоты».

С тех пор Крещатик изменялся только за счет отвергаемых им древних построек.

— Ты представляешь, — взбудораженно заговорила историчка, — всего через десять лет улица снова изменится. Она будет совершенно другой — европейской! И ты снова ее не узнаешь. Вот тот домик, — повернулась она, чтобы показать оставшийся за их спиной каменный дворец с колоннами в классическом стиле, проживавший на месте нынешнего Главпочтамта, — это почтовая контора! Его снесут. А он сорок лет был единственным каменным домом Крещатика! А там, — развернулась она к противоположной стороне, — через три года построят «Киевский Париж» — Николаевскую улицу, цирк, театр Соловцова, дом Гинсбурга — самый высокий во всей России!

— И это можно будет увидеть? — зачарованно спросил Красавицкий.

Он смотрел на убегающее от них здание Думы, увенчанное четырехугольной башней с круглыми часами, с золотым Архангелом Михаилом на тонком шпиле.

Архангел слетит со шпиля в 19-м году.

Дума будет разрушена в 1941. И ее левый сосед — № 22, «Гранд-отель», сгорит в 41-м. И правый сосед — № 18, Дворянское собрание… И «Grand-Hotel National» — тоже сгорит. И биржа, декорированная редким коростышевским гранитом, — сойдет в 41-м…

Все сгорит. Все канет в Лету.

И от этого, и от того, что еще будет построен — европейского Крещатика, — останется только шесть старых домов.

— Я покажу тебе! — клятвенно пообещала Маша. Она тряхнула головой, стараясь усмирить безалаберный энтузиазм — проводить экскурсии для однокурсника не входило в ее планы.

«Но время же все равно стоит!»

— Я покажу тебе Крещатик Булгакова! Знал бы ты, как я сама мечтаю увидеть его.

Булгаков…

В декабре 1894 или январе 1895 года Булгаков еще не написал ничего. Не научился писать.

Ему три года.

Но он уже родился… ОН ЕСТЬ!

И в его доме горит лампа с зеленым абажуром и, как «всегда в конце декабря», пахнет хвоей…

Маша быстро коснулась груди, где под шубкой висел на шнурке ключ от дома № 13 на Андреевском спуске.

Сани свистом проскользнули Царскую площадь.

Проехали мимо низенького особнячка с колоннами (уже выкупленного в 1894 году известным российским певцом Славянским, уже предназначенного им на снос)…

«Как жалко», — искренне посочувствовала особнячку Маша.

…обогнули заколоченный на зиму фонтан «Иван», беседку с деревянно-резным кружевом крыши и притормозили у прилегающей к Царскому саду «железной» часовни, установленной в память о чудесном спасении царя Александра II, в честь которого Европейская площадь и получила в 1866 титул — Царской.

Машин нехитрый план вполне себя оправдал. Им даже пришлось подождать, пока уже знакомая bonne подвела двух пеших девочек к невзрачному входу.

Когда-то Царский сад был велик и огромен и занимал две горы над Днепром.

Первый сад был устроен здесь царем Петром Алексеевичем, вознамерившимся завести в Киеве-граде плантации виноградников, плодовых и тутовых деревьев для производства шелка.

Позже дщерь Петрова, не унаследовавшая хозяйственной жилки отца, приказала разбить на месте экономического — сад во французском стиле. На верхней площадке первым архитектором империи Бартоломео Растрелли был построен царский дворец. При генерал-губернаторе Милорадовиче там устраивали балы и редуты. Играли оркестры, в палатах подавали шампанское, в небе сверкал фейерверк, и ночные гуляния продолжались до утра.

Затем дворцовую часть парка оградили от горожан. И дворец, пустующий в ожиданье августейших особ, и примкнувший к нему парк стали похожи на колдовское царство спящей красавицы.

Середина Царского сделалась отдельным — коммерческим садом Шато-де-Флер.

С другой стороны сладкий кусочек Царского откусил еще один платный — Купеческий — сад (за вход в него спрашивали аж 50 копеек!).

А оставшийся в распоряжении киевлян запущенный бесплатный участок именовался Царским садом лишь по привычке. Его глубины больше походили на лес, а террасу над Днепром горожане почитали проклятым местом. О ней ходили мрачные легенды.

«В Царский сад с его пышными клумбами…» — задрожала строка.

«О чем думал автор статьи?» — хмыкнула Маша.

Зимой 1894–1895, которую семья Горенко провела в Киеве, здесь, конечно же, не было никаких клумб.

Не было их и летом…

И как раз в 1894 году геолог Тутковский описывал глубину бесплатного сада словами, какими живописуют обычно Лысые Горы:

«Терраса эта имеет очень дикий и неприветливый вид; она вся покрыта бесформенными буграми, между которыми приютились кое-где невысыхающие топкие болотца…»

Причем темнота сих садовых легенд оказалась более живучей, чем царская и воспоследовавшая советская власть — как бы не именовали сад — Царским, Пролетарским, Первомайским иль Мариинским, — от века и по сей день террасу с «Зеленым театром» киевляне считали шестой, неофициальной Лысой Горой.

Но Миша Булгаков любил этот сад!

И описывал его иначе.

И нынче, по случаю Святок, в нижней, обжитой, части Царского сада народа было много. И там и тут крутились торговцы с копеечной снедью, тетки с горячими пирожками, сбитенщики с напитками «для сугреву».

Оживленная, праздничная — гуляющая публика казалась списанной с рождественской открытки.

Маша положила глаза на красивую даму — дама казалась кукольной, до того была хороша! Белая шубка, белая муфточка, украшенная «бахромой» из помпончиков. К ее меховой, выгнутой полумесяцем шапочке был приколот букет искусственных ландышей.

«Хватит глазеть. Ты пришла ради Анны!» — одернула Киевица Машу-историка.

Две уже порядком замерзшие девочки уныло брели по зимней дорожке.

Старшая и младшая.

«Кто из них Анна Ахматова?»

Маша и Мир шли следом, — кавалер галантно нес пальцы спутницы в локте своей руки.

Впереди плыли два одинаковых капора — они не видели лиц. Маша невольно отметила великолепную осанку старшей — в свои пять-шесть лет барышня честно держала спину.

«В Киеве Анна впервые побывала в пятилетнем…»

«Старшая — Анна!»

— Ой, — вскликнула старшая. — Брошка.

Присев на корточки, она поковырялась в снегу. Выпрямилась, рассматривая находку.

На ветвь черного дерева сел черный ворон.

— Это Лира, — объяснила воспитаннице подоспевшая бонна. — Возможно, Анна, вы станете поэтом.

— Поэтом?

Машины глаза забеспокоились — точно в такого ворона превращался, при надобности, бывший обертихой женского пола Киевский Демон!

Но и без Демона «точно таких» ворон в Киеве водилось в избытке.

— Поэты пишут стихи, — сказала бонна.

— А-а-а. — Девочка смотрела на свою, не видимую для Маши ладонь. — Красивая.

Ворон каркнул.

— Покажи, покажи, — подбежала младшая сестра. — Дай мне! Дай! Дай!

Анна быстро сжала руку в кулак. И вскрикнула. Брошь уколола ее.

— Дай мне! — малышка старалась разомкнуть кулак старшей сестры.

— Держите себя прилично, Рика, — приструнила ее бонна.

— Нет, — раскапризничалась младшая. — Пусть даст мне! Дай! Дай! Дай!

— Анна, отдайте мне Лиру, — приняла соломоново решенье наставница. — Так будет лучше.

— Нет! — Серый капор резко мотнул головой. — Она — моя!

— Отдайте, — проявила строгость наставница.

— Нет.

— Я вам приказываю!

— Нет!

Анна побежала.

— Дай! — Рика помчалась за ней.

— Вернитесь немедленно!

Анна свернула с дорожки.

Младшая сестра последовала примеру старшей.

Старшая оступилась, упала на снег… И исчезла из виду.

— Анна! Рика, нет!!! — Бонна бежала к обрыву.

Маша вцепилась в руку напарника.

Но сразу же оттолкнула ее, подобрала длинную юбку — ее ботики спешили, утопали в снегу.

— Я с тобой, — присев, передвигаясь смешными шажками, малышка силилась спуститься с горы.

Не удержалась…

— О! Нет! — Бонна не успела ее подхватить.

— Нет! — крикнула Маша. Рика катилась с обрыва вниз.

Анна была уже в самом низу — и там, где она была, примыкая к и без того опасному, почти отвесному склону, стояла загородка с медведем.

— Зверинец! — Бонна прижала руки к груди.

— Зоопарк. Мир, там зоопарк! — заорала Маша, позабыв все приличествующие XIX веку слова.

Позабыв, что в XXI веке в шкафу круглой Башни стоит книга «Анна Ахматова. Избранное», — прямое доказательство, что Анечка Горенко никак не умрет пятилетней, спасется, подрастет и таки станет поэтом!

Рика с криком слетела с горы.

Снизу ахнуло — посетители зверинца прильнули к решетке.

Медведь, громадный и бурый, встал, направился к девочкам.

— О боже. О боже. О боже! — истошно закричал женский голос. — Сделайте же что-нибудь! Кто-нибудь…

Сверху голос казался глухим.

Анна, казавшаяся сверху невыносимо крохотной (безнадежно-беззащитной), пыталась вскарабкаться обратно.

Бессмысленно! Если бы по стенообразной горе можно было подняться наверх, медведь давно бы сбежал из вольера.

Зверь шел к Анне.

Она встала на четвереньки. Пальтишко задралось. Маша увидела бурые чулки на подвязках, подумала неважное: «Как ей не холодно?»

Ей не могло быть холодно. Ей было страшно!

— Сделайте… кто-нибудь! Он же ее!.. — не унимался женский глас за решеткой.

Взобравшись на небольшой бугорок, Анна вжалась в земляную, покрытую наледью стену.

Медведь прыгнул.

Анна закрыла глаза.

— А-а-а-а! — донеслось.

Но зверь вдруг недоуменно замотал головой. Постоял и пошел прочь.

К маленькой Рике.

Теперь он шел иначе — медленно, точно в его приближении, во взгляде его исподлобья, в каждом косолапом шаге каждой из четырех его лап был некий церемониальный и тайный смысл.

Прилипшие к звериной решетке кавалеры в картузах, котелках и форменных шапках, дамы в шляпках и платках застыли, — неясное, ставшее неотвратимым, прорисовалось в очертаньях горы, в белоснежности снега, крошащегося с небес равнодушною манкой, в протяжном и крякающем крике черного ворона.

— Нет! Нет! Нет! — скомкал тишину Машин страх.

Неизвестный храбрец в штанах с лампасами вскарабкался на решетку.

Но его героичный поступок выявился запоздалым.

Кто-то высокий, в темном пальто уже спрыгнул с горы, подхватил на руки двухлетнюю Рику.

— Пшел вон! — бесстрашно и грозно громыхнул он на медведя.

Косолапый зарычал, ощерив желтую пасть. Ударил лапой.

Но Мир — а это был именно он — увернулся от удара так быстро, что Маша только заморгала глазами.

— Беги ко мне! — Мир вильнул к Анне.

Та не заставила себя ждать — она мчалась к спасителю. Тот ухватил ее на ходу, рванул к ограждению. Сидевший на заборе несостоявшийся герой в штанах с лампасами принял спасенных девочек Горенко.

Мир феерично перемахнул забор.

И был встречен громогласными аплодисментами.

— Мир, ты — герой! Настоящий герой!

— Оставь. Их все равно бы спасли. Ты читала в статье: у Ахматовой умерла сестра Ия. А эта — Рика. Просто ты так испугалась, и я подумал: лучше вытащить их, чтоб ты не страдала.

— Мир, ты такой молодец! Ты не побоялся!

— Мне нечего бояться, — сказал он. — Кроме одного, что однажды ты прогонишь меня.

— Я тебя никогда не прогоню!

— Обещаешь?

Он спросил это так серьезно, что у Ковалевой засосало под ложечкой.

Его «обещаешь?» было тяжелым, как скрижаль, на которой издал свои первые законы Господь.

И Маша спешно прикусила восторженный язык.

— Обещаешь? — с настойчивостью повторил Красавицкий.

«Что сказать?» — заныло испуганно.

Сказать «Нет» после «я тебя никогда» было нелогично и подло.

Сказав «Да», она даст вечный обет: жить с Миром — не в любви, так в радости и в горе…

До смерти!

Но Ковалева не собиралась вступать в платонический брак на Царской площади образца 1894 или -5 года.

— Что ты молчишь?

«Почему он любит меня? Он должен был меня разлюбить! Что-то не так было с Дашиной Присухой…»

— Мир, — хмуровато проговорила она, изучая носки темных ботиков, — я обещаю, что найду способ тебя распресовать.

— В смысле?

— Расколдовать. Я найду Отсуху.

— А если не найдешь?

С секунду Маша переминалась с ноги на ногу.

Затем:

— Тогда я буду искать ее до смерти. Я не брошу тебя до тех пор, пока не смогу тебе помочь! Обещаю, — принесла она страшную клятву.

— Идет! — Он страшно обрадовался. Завертел головой. — Как здесь все-таки здорово. И воздух такой нереальный. Как в деревне! Логично, машин же нет. Вокруг сплошные сады. Не могу поверить, что я — в Киеве. Все такое маленькое — я чувствую себя Гулливером. И лысое. То есть, так мало домов, одни деревья…

Киевица кивнула.

За их спинами прятался сад цветов — Шато-де-Флер.

Слева, на горе, проживал окруженный собственным садом Институт Благородных Девиц.

Впереди Машин, омраченный нешуточным обещанием, взор радовал (еще не заслоненный нелепо-уродливой музейной махиной имени Ленина) царственно-белый сад «Владимирская горка».

А чуть правее — здание Купеческого собрания, заслонившее свой крохотный, но самый благоустроенный в Городе сад, посещать который по нескольку раз в неделю почитал святым долгом любой «правоверный киевлянин».

— Три дня назад, когда я была здесь, — втоптала Маша в снег любовную тему, — Купеческое собрание только-только построили.

— Три дня назад?

— Ну да, — в 1884 году! А знаешь, почему его построили здесь? Это настоящий анекдот! С Днепра по Крещатику несся такой порыв ветра, что дамам постоянно сдувало шляпки. И Купеческим собранием заткнули дыру от сквозняка. Я читала, в советское время здание решили снести. Но киевский поэт Юрий Рыбчинский пошел к мэру и рассказал ему эту историю и, таким образом, сохранил Собрание…

— О, боже! Маша! — Мир подскочил, как ребенок. — Ты видишь его? ТРАМВАЙ!

Снизу, по Александровскому спуску карабкался смешной маленький трамвайчик на стальных винтообразных рессорах.

— Ну да, сейчас же 94-й, — возрадовалась студентка. — Он пошел еще в мае 1892. Киевский трамвай был первым в России!

— То есть их нигде больше не было? — пришел в восторг Мирослав.

— Нигде. Только у нас, — горделиво похвасталась его просветительница так, точно этот, приближающийся к ним первый электромотор запустил не военный инженер генерал Струве, а она сама — причем собственноручно! — Киевляне жутко гордились свом трамваем. Он был национальным героем! Трамвай первый сумел преодолеть крутизну киевских гор. Ни омнибус, ни конка, ни локомобиль не справились… Поначалу генералу Струве тоже не верили. Инженеры писали, что электрическая конка — химера. Двигать с помощью электричества вагоны можно только на столиках, в виде игрушки.

— Он и похож на игрушку. — Мир неотрывно смотрел на наивный вагончик, сделанный по американскому образцу.

Медленно, но уверенно трамвайчик одолел один из крутейших подъемов и остановился у кружевной деревянной беседки, оказавшейся павильоном «для господ пассажиров и встречающей публики».

— Вначале, — увлеклась Маша, — киевляне тоже восприняли трамвай как аттракцион. — Он ездил только от Царской до Контрактовой площади — туда-сюда. Позже его провели по Крещатику… И был такой случай. Один человек постоянно катался на трамвае бесплатно. Когда нужно было покупать билет, он давал кондуктору сто рублей. А на сто рублей тогда, то есть сейчас, можно снять трехкомнатную квартиру… На год! Понятно, что сдачи ему никто дать не мог. Так он и ездил со своей сторублевкою месяц, пока кондуктору это не надоело. Он специально одолжил у кого-то деньги и таки разменя…

Но на «таки разменя» Машин увлеченный и, безусловно, увлекательный анекдот был безжалостно прерван.

Мир вдруг решительно схватил свою даму за плечи, развернул, прижал к себе. Трамвай исчез из ее поля зрения, а перед взором предстал фасад остроконечной часовни, призванный напоминать о чудесном спасении царя-освободителя Александра II. И еще стоявший за спиной Мира усатый мужчина, с вытянутым ртом и перевернутым лицом.

Машины уши вобрали ужасающий крик, многоголосый, единый, заполонивший всю площадь.

Но узнать причину сего публичного отчаяния она не могла — Мир крепко сжимал ее обеими руками, уговаривая:

— Не надо. Не оборачивайся. Тебе не надо смотреть…

Господин за его спиной подобрал потрясенный рот, выудил из кармана пальто небольшую записную книжечку и принялся что-то строчить.

А царь, спасшийся от покушения чудом, все равно был убит — разорван в 1881 году бомбой террориста-народовольца Игнатия[9].

— Убила… — вырос из многоголосицы воющий, народный голос. — Машина сатанинская человека убила!

Вой взлетел над площадью.

Маша обмякла.

— Мир, — сказала она, переждав. — Отпусти меня. Я не буду смотреть. Я поняла: кто-то попал под трамвай.

Катя стояла, сложив руки на груди, и смотрела на семейный портрет в черной раме.

Кабы тут была Даша (успевшая пролистать не только «Тайны Зодиака», но и брошюру «Язык жестов»), она бы не преминула заметить, сложенные Катины руки означают: Катя «закрыта».

Кабы тут была Маша, она б не преминула надбавить: как бы ни располагались Катины руки, Катя «закрыта» всегда.

Но ни Маши, ни Даши тут не было, а высокомерно-прохладный голос присутствующей произнес:

— Да уж, не ждала я тебя. Недавно подумала, а придет ли она ко мне на похороны? И решила: чего ей приходить, если она и при жизни-то… Сколько мы не виделись?

— Двадцать лет, — сказала Дображанская. — А с тетей Чарной — шестнадцать.

— Никогда не прощу тебе, как ты с тетей Чарночкой поступила, — мрачно заверила ее вторая тетя. — Это после того, как она тебя вырастила!

Тетя Чарночка и присутствующая здесь тетя Тата были сестрами Катиной матери.

В тринадцать, потеряв обоих родителей, Катя оказалась под опекой упомянутой Чарны, и стоило ей вспомнить об этом, перед глазами у нее появилась тарелка с цветной капустой, которую тетка заставляла ее есть и которую она, Катя, как ни старалась, съесть не могла — организм упрямо выплевывал куски капусты обратно.

Пытка цветной капустой продолжалась три года — в шестнадцать Катерина сбежала…

— …а ты ее из дома выжила. На улицу прогнала.

— Из моего дома, — сказала Дображанская, не отрывая взгляд от мужчины и женщины, заполоненных траурной рамой. — И не на улицу. Она вернулась к себе домой.

— Говорила я Чарночке, — заворчала Тата, — если бы ты Катину квартиру приватизировала…

Катя обернулась.

Посмотрела на тетку, — шестидесятилетнюю, худую, с длинной морщинистой шеей, украшенной ниткой зеленых пластмассовых бус.

Посмотрела без раздражения, с отстраненным интересом — Катя помнила эти бусы с тринадцати лет. А лицо тетки забыла — длинное, с крупным носом и небольшими, неглупыми, глубоко посаженными глазами.

«Интересно, — подумала Катя. — В молодости она была красивой?»

— Я не из тех, кого можно вышвырнуть под забор, — сухо пояснила племянница. — Это была квартира родителей. А тетя Чарночка — дура. Кем нужно быть, чтобы переехать туда и сделать вид, что так и было. Она что, правда думала, что я ей ее подарю?

— Могла бы себе и другую купить, — отбила тетка. — Ты же теперь богачка.

— Богачка. — Катя подошла к столу, покрытому пыльной бархатной скатертью, коснулась ее рукой — она помнила эту скатерть. А тетю увидела точно впервые. — А тогда была сиротой. Но дурой я не была уже тогда.

— Она тебя воспитала!

— Она все нервы мне измотала, — скривилась Дображанская. — Достала своими мозгами куриными, мещанством своим. Я молчу про ее детей. Ненавижу то время. Мало того, что папа и мама погибли, так я еще попала к тете Чарне.

Попалась…

«Чтобы не оставлять сироту без присмотра», тетя перебралась из мужниной «гостинки» в двухкомнатную Катину «сталинку», прихватив супруга, множество цветочных вазонов и двух сыновей — трех и семи лет от роду.

Мальчиков поселили в Катиной комнате.

— И она еще требовала, чтоб я за ними бардак убирала, — сказала Катя. — Носы им подтирала. Вы не представляете, с каким удовольствием я вышвырнула их из дома. Нет, люди все-таки идиоты. Ее ж даже не смущало, что я три года в общаге живу. Она считала: все так, как и должно быть — справедливо и правильно. Раз ей в моей квартире хорошо, значит, и в целом все прекрасно. Интересно, — с любопытством спросила она, — я с тех пор ненавижу людей?

— Тетя Чарночка никогда тебя не простит, — поклялась вторая тетя.

— Понятно, — равнодушно сказала Катя. — Она ж идиотка. Потому я пришла не к ней, а к вам. Мне нужно узнать о моей семье.

На синий бархат скатерти легли десять новеньких и зеленоватых купюр.

— Тут тысяча долларов, — Катя указала на скатерть. — Это за час информации. Вы рассказываете все, что знаете, и отвечаете на мои вопросы. Только без всяких вкраплений в виде упреков, — предупредила она. — За каждый упрек высчитываю десять баксов.

Здесь мой читатель наверняка заподозрит красивую Катю в глупой и некрасивой самоуверенности хозяйки жизни, вообразившей, что за деньги можно купить все на свете.

Но, смею заметить, подозрение это безосновательно. Екатерина Михайловна Дображанская отлично знала, что именно в мире продается, а что не выставлено на продажу. Равно как и то, что ее тетя Тата не относится ко второй категории.

— Только, пожалуйста, — на диво человечно попросила она, — без обид. Вы умная женщина, тетя Тата, всегда были умной. Вы понимаете, я могла бы и не предлагать вам деньги. Но они вам нужны. А мне нужно, чтоб разговор был по делу. Потому я предлагаю вам сделку.

— А если мы проговорим больше часа? — спросила тетя с трудноопределимым смешком.

— Второй час — вторая тысяча.

Тетя потрогала зеленые бусы.

Потрогала взглядом красивую Катю и вдруг повеселела:

— Я Чарночке всегда говорила: не тот у девки характер, чтобы твой номер прошел. Что ты себе думаешь, села девчонке на голову с двумя сопляками и ждешь, что она тебе за это спасибо скажет? А когда ты из дома ушла, сказала ей: «Помяни мое слово, она еще вернется. Мало тебе не покажется!» Но Чарна всегда была курицей. Если уж ты решила квартиру чужую заполучить, так поступай по-умному. А не одной рукой чужое хватай, а второй воображай себя благодетельницей…

Катя согласно кивнула, не став уточнять, что «воображать что-то второй рукой» — весьма проблематично.

В целом метафора была живописной.

— Но Чарночка и правда считала, раз она там шесть лет прожила, квартира как бы ее… Да мы с ней и не общаемся почти. Увидимся, сразу ссоримся. И из-за тебя в том числе. Чарна считает, раз ты богатая, должна нам помогать.

— Вы тоже так считаете, верно?

Тетка затеребила потертые бусины.

Резанула:

— У Чарны в голове коммунизм! Богатые должны делиться с бедными, потому что должны. Родные должны помогать друг другу… по той же причине. Только никто никому ничего в этом мире не должен, особенно если взаймы ему дулю давали. Я Чарночке еще тогда сказала: «Наверное, Катя в меня пошла». Я тоже дурой отродясь не была. Лучше бы я тебя воспитывала.

— Думаю, — серьезно сказала Катя, — это действительно было бы лучше для всех.

Она подошла к окну.

Была или нет тетя Тата когда-то красавицей, за свои шестьдесят она успела похоронить трех небедных мужей и доживала свой век в доме на четном Крещатике, из окон которого просматривалась Европейская площадь, бывшая в девичестве Конной, в замужестве Царской: филармония, бывшая некогда Купеческим клубом; и гора Сада, сменившего немало фамилий и власть имущих мужей…

«Как он сейчас называется? — поморщилась Катя. — Не помню. Крещатицкий? Городской? Да не важно…»

Как бы его не звали сейчас, у Дображанской не было никакого желания здороваться с ним в данный момент.

— Только у меня в те годы другие интересы были, — вздохнула тетя. — Ладно, что ты хочешь узнать? Про родителей?

Катя помолчала.

— Как они погибли?

— Кто знает, — сказала тетка. — Они ж на лодке катались. Что у них там случилось, одному Богу известно. То ли дно дырявое было, то ли перевернулись. Мама твоя плавать не умела. Отец, наверное, пытался ее спасти… Но не смог.

— А это, — Катя вернулась к портрету, — моя бабушка? И дед?

— Прапрабабушка и прапрадед.

— Какая она некрасивая…

Некрасивость прапрабабки имела фамильные черты, переданные и ее далекой наследнице — тетке. Те же маленькие, острые глазки, низкие брови, массивный нос, отчеканившиеся на лице сестры Катиной матери.

— Так и мама твоя красавицей не была, — бойко заметила родственница. — У тебя хоть фотографии ее есть?

— Нет. Тетя Чарночка, уезжая, все забрала.

— Я тебе дам… И папа твой Аленом Делоном не был. И я не была, и Чарна. Никто не знает, в кого ты такой уродилась. У нас в семье никто красотой не блистал. Но, что интересно, никто от этого не страдал. У матери твоей, еще до того, как она за отца твоего вышла, отбою от кавалеров не было. И у меня. И даже у Чарночки. Веришь, ко мне и сейчас один дедок сватается. А в молодости, так и подавно… Помню, подружка у меня была в институте, Ася Мусина — такая хорошенькая! А влюблялись парни все не в нее, а в меня. Проходу не давали. Потому меня на курсе ведьмою звали.

— Ведьмою?

Тетя не могла увидать, как напряглись Катины черты, какими цепкими, страстными стали ее глаза — родственница изымала из шкафа большую деревянную коробку со старым крученым замочком-крючком.

— Ведьмою, ведьмою… — водрузила она увесистый клад на бархатный стол. Открыла крышку. — Оно и понятно. Реально ж, ни рожи, ни кожи, — самокритично признала она, — а мужики липнут как мухи.

Тетка вытащила из полуметрового короба крымскую шкатулку, облепленную разноцветными ракушками, заглянула вовнутрь.

Катя взяла из вороха старых бумаг почтовую открытку.

Царская площадь:

«Европейская» гостиница, перечеркнутая длинным балконом. Наивный, дореволюционный трамвай. Фонтан «Иван», очерченный клумбой…

Но «Иван» и Катя были не представлены. «Европейскую» снесли в 1947. А филармония (единственная старожилка площади, пережившая век благодаря заступничеству поэта) — в кадр не попала.

И Катя не узнала Киев.

Она перевернула открытку.

Вместо приветов и поздравлений там стояло одно, необъяснимое число:

Катя взглянула на адрес.

— прочла она изысканный дореволюционный почерк.

— Кто такая Анна Михайловна Строгова? — спросила Дображанская.

— Да прапрабабка твоя, та, что на портрете. Смотри… — Тетка достала из крымской шкатулки старую брошь. — Видишь, она в ней сфотографирована? Можно сказать, семейная реликвия.

Катя посмотрела на некрасивую Анну Михайловну.

Голова прародительницы, увенчанная большой меховой шапкой а-ля «батько Махно», сидела на массивной шее, украшенной брошью.

Праправнучка протянула руку и приняла камею из слоновой кости.

— С нее-то, прапрабабушки нашей, все несчастья и начались, — поведала тетка. — Когда родители твои погибли, я Чарночке так и сказала: «Наша семья точно проклятая».

— Проклятая? — заинтересовалась Катерина.

— А как еще это назвать? — отозвалась тетка. — Прабабушка твоя в первую мировую войну погибла совсем молодой. И мама наша — твоя бабушка Ира — молодой умерла в великую отечественную. Мы ж с Чарночкой и мамой твоей тоже сиротами росли. А прапрабабушка Анна еще до революции под трамвай попала. Про нее даже в газетах писали. Сейчас найду, у меня где-то хранится… Она была первой женщиной в России, которую задавил трамвай!

— Странно это, — сказала Катя.

Она смотрела на свою ладонь, чувствуя, как тело покрывает колючий озноб.

Вырезанный на кости женский профиль был ей отлично знаком.

— Маша, он буквально кинулся под этот трамвай. Трамвай был не виноват, — говорил Мир.

Он давно отпустил ее плечи. Но Маша по-прежнему стояла, уткнувшись носом в его воротник.

— Какой-то странный у нас день, да? Сплошные трагедии. Не так, так эдак… — Мир словно извинялся перед ней.

— Может, это как раз и было то, что мне должно знать? — сказала Маша бесцветно.

Ей было странно и пусто.

«То» или не «то» — она не видела этого.

Не видела смерти, а потому не могла поверить в нее. В сухом изложении Мира несчастный случай, лишенный каких-либо живописных подробностей, не отличался от абстрактно-бескровной книжной истории.

«Некий человек буквально бросился под трамвай», — вот и все, что сказал ей он.

И Маша очень старалась пожалеть «человека», но не могла.

Или, может, боялась, что, пожалев его, разрушит идеалистическую красоту своего XIX века?

Потому и не оборачивалась — боялась.

— Маш, мы здесь уже минут двадцать стоим, — сказал Мир. — Ты совершенно замерзла. Интересно, где-нибудь здесь можно выпить кофе?

— Да хоть там, — не глядя, указала ему Ковалева в сторону «Европейской» гостиницы.

Трехэтажная гостиница, работы архитектора Беретти-отца, расположенная на месте бывшего музея В.Ленина, однозначно шла площади больше, чем музей.

— Там есть ресторан.

— Так давай, у нас же куча денег! — разохотился Мир.

На пачку сотенных «катенек», прихваченных из щедрого тайника, можно было не только выпить и закусить, но и с шиком прожить в «Европейской» годик-другой.

— Правильно, — закивала Маша, — не домой же идти.

Под домом она подразумевала век XXI и тут же взбодрилась, отыскав логическое обоснованье желанной отсрочке: несмотря на трамвайный эпизод, домой не хотелось отчаянно.

— Мне нужно подумать, — убедила она себя, — сложить все воедино. А думать на морозе…

— Верно мыслишь. Пойдем.

Они направились через Царскую площадь.

Провинившийся трамвай все еще стоял в устье спуска, связывающего Крещатик с Подолом. Опустевший вагончик окружала толпа зевак.

То, что она окружала, Маша не могла рассмотреть, но по душе неприятно скребанула кошачья лапа.

— А может, не стоит? — замялась она у дверей. — Нехорошо как-то.

— Ну, Маша! — обиженно проныл Красавицкий.

— Ладно, — вздохнула она. — Только помни, заказ буду делать я. Ты не должен говорить ни слова. Иначе все сразу поймут, что ты не отсюда.

— В зоопарке никто ничего не понял!

— Там ты и не говорил, ты геройствовал. Достаточно тебе было сказать «зоопарк»…

— Все равно, — убежденно сказал Мирослав, — заказ должен делать мужчина. И думаю, официант меня прекрасно поймет. Даже если я скажу ему: «Парень, давай, сделай мне круто!»

— Он спросит, что тебе сделать «круто». Яйцо вкрутую или…

— Не спросит! Спорим на поцелуй?

— Нет. — Маша целомудренно надулась. Однако настроение у нее внезапно улучшилось.

Они беспрепятственно прошли через холл и проследовали в зал ресторана, гордящегося своими дорогими гардинами и изящною мебелью, фарфоровой посудой и столовым серебром, переполненный людьми по случаю череды зимних празднеств.

«Постоянными посетителями „Европейской“ была местная и приезжая знать» — Маша застыла.

Мир привычно махнул рукой официанту и, залихватски подмигнув своей, мгновенно помертвевшей от ожиданья неизбежного конфуза, даме, произнес:

— Так, парень, давай, сделай мне круто? Понял? — и пренебрежительно сунул тому сторублевку.

— Сию минуту-с, ваше сиятельство! — истерично взвизгнул лакей, хотя ничего сиятельно-княжеского в Мире не наблюдалось.

Впрочем, за сторублевые чаевые Мир мог претендовать и на «ваше высочество».

— Не извольте беспокоиться! Все будет в наилучшем виде. Устроим вас преотличнейшим образом. Пожалуйте за тот столик, если вашей милости будет благоугодно. Просим. Очень просим! Изумительнейший по красоте бельведер.

Стол стоял в некотором отдалении от других и явно слыл лучшим. Видимо, язык денег люди понимали во все времена, вне зависимости от степени косноязычья тех, кто их тратил.

— Да за «катеньку» он бы понял тебя и на языке тумбо-юмбо, — весело возмутилась Маша, умостившись за стол с бельведером. — В «Европейской» обед из пяти блюд по таблоиду «без излишеств» стоил… То есть стоит сейчас рубль. Один рубль! А ты ему сто дал на чай! С ума сойти можно!

— Верно, — согласился Мир Красавицкий, — сто рублей в 1894, как сто долларов в 1994, означают: все должно быть на высшем уровне.

— Ты меня обманул!

— Отнюдь. Я доказал тебе, что мог бы прекрасно жить здесь.

— Тебя б все равно считали странным.

— А я б им сказал, что я из Америки!

— Тогда да, — улыбнулась Маша и нежданно словила на странности себя.

В ее душе снова царил мир и покой, — и виноват в этом был Мир.

Рядом с ним она чувствовала себя защищенной. Он обнимал ее заботой. Заражал азартом к разгадке, — понимал ее, выбитую из колеи, лучше, чем она сама.

Он заставлял ее улыбаться!

— К слову, что такое бельведер? Звучит неприлично, что-то среднее между биде и бюстгальтером, — выдал ее кавалер.

— Прекрасный вид. — Маша качнула подбородком в сторону окна, у которого поместил их официант. — Хотя, вообще-то, обычно так называется место на возвышенности, с которой открывается вид…

— А ты никогда не задумывалась о том, чтобы остаться жить здесь? — спросил он, вдруг странным образом озвучив ее потаенные мысли.

Маша опустила взгляд в заоконье — в изумительнейший по красоте belvedere на заснеженную Царскую площадь, бездействующий зимний фонтан «Иван», белую гору Царского сада, виноватый или ни в чем не виновный трамвай. Но трамвай не портил сказки.

«Человек погиб…

Я должна это знать?»

«Святки. Рождество. Новый год. Потом Богоявленье».

— Все время, — страстно призналась она Красавицкому. — Я думаю об этом все время, что я здесь.

— Не хочется обратно, да?

— Да.

— И мне тоже не хочется, — сказал Мир. — Мне нравится тут. Всего час, а я уже стал героем.

— И я… В смысле, я здесь совсем не такая, как там. Словно тут я такая, как надо.

— Ну так что, остаемся?

— Ты серьезно? — прозондировала она Мира глазами.

— А почему нет? — дернул плечом тот. — Сама подумай, кто я такой там? Убийца. Сатанист. Кто там ты? Послезавтра ты можешь перестать быть Киевицей. Или, того хуже, погибнешь во время поединка…

«Или того хуже — выживу и вернусь домой, к маме.

…а месяца через четыре все равно придется признаться, что я жду ребенка.

Как она будет кричать… как она будет кричать!

А я даже не смогу ничего объяснить. Ведь сказать, что его отец — Михаил Александрович Врубель, все равно, что…

что…»

— А здесь нас никто не знает, — продолжал соблазнять Мирослав, — мы можем сойти за семейную пару. Сойти, а не пожениться, — предупредил он отказ. — Навскидку, на полке в вашей Башне лежит пачек триста денег, не меньше. В пачке двадцать купюр — сотенными и пятисотенными. По самым-пресамым минимальным подсчетам, это… — Он пошевелил губами, считая. — Больше полумиллиона. С такими деньжищами в XIX веке можно так развернуться!

— Они не только мои, — испугалась искуса Маша, — они Катины и Дашины.

— Маш, — весело пожурил он никудышность отмазки, — на хрена им бумажки? В наше время это даже не раритет, а так, симпатичный мусор.

Он был прав!

И искус, уже овладевавший ею однажды, подкатил к горлу вновь.

Остаться здесь… забыв про Суд меж Небом и Землей, который они наверняка проиграют, забыв безответное: «Что делать? Куда идти? Как объяснить матери?» Остаться здесь, где она не будет беременной двадцатидвухлетней студенткой, на которую, помня странный поклон Василисы и Марковны, в институте всегда будут таращиться косо, с пристальным непониманьем, со злым шепотком. Не станет затюканной собственной матерью матерью-одиночкой, неспособной даже внятно озвучить имя отца.

Ведь здесь, здесь, здесь — в 1894 или -5 году отец ее ребенка еще жив!

И еще не женат! Еще два года, как не женат!

Осознание окатило Машу пожаром.

Она замерла, пытаясь унять дрожь в руках, побороть набросившуюся на нее непреодолимость желания, с криком вскочить из-за стола, забрать у Мира все деньги и бежать-бежать-бежать, ехать туда, где он — жив!

Конечно, сейчас, в 1894 или -5 году, она вряд ли сможет объяснить Мише Врубелю, как ей удалось забеременеть от него — в 1884. Но он вспомнит ее! Он помнил ее всю жизнь. Он любит ее! Он, по-детски искренний, добрый, бесконечно склонный к самопожертвованию, примет ее и с «чужим» ребенком! Он обвенчается с ней…

Потому что здесь…

«Как я не подумала раньше? Здесь…»

Здесь, в 1894 или -5, она — не Киевица! А значит, может войти в свой, самый любимый, Самый прекрасный в мире Владимирский собор, позабыв про свою «нехорошесть», неприкаянность, проклятость…

Позабыв про папу? Про Мира? Нарушив данное ему обещание? Ведь будучи не Киевицей, она не сможет его расколдовать, а будучи с Мишей, не сможет быть с ним.

Забыв про Город? Киев, которому угрожает опасность?

Нет.

Нет…

«Может, потом?»

— Стоп! — с облегчением отогнала искушение она. — Какое жить? Мы же упремся в революцию. А это все, конец. Киев горел десять дней, людей убивали на улицах только за то, что у них пенсне на носу. А потом первая мировая война, вторая мировая, голод 33-го года…

— Да, — сказал Мир. — Я и забыл. Но мы можем уехать в Париж.

— Нет.

В Париж Маша не хотела и потому достала из ридикюля журнал «Ренессанс», порадовавшись, что его бумажная, стилизованная под ретро обложка идеально соответствует месту и времени.

Итак: «В Царский сад с его пышными клумбами…»

Мир замолчал, терпеливо пережидая, пока Маша преодолеет статью.

В ушах зазвучал протяжный вороний крик. Женский: «Сделайте же что-нибудь!»

— Все по наивысшему разряду! — перекрыл его угодливый тенор. — Лучшие блюда a la carte! Пожалуйте-с, ваше сиятельство, филейчики из дроздов. Прелесть как хороши!

Карамельный лакей смотрел на Мира с таким обожанием, точно был безнадежно влюблен в него последние двадцать пять лет.

«Любопытно. Получается, что…»

— Перепела по-генуэзски, извольте-с! И, специально для обворожительной дамы, яйца-кокотт с шампиньоновым пюре. Поистине замечательные!

Дама попыталась отвесить невнятный благодарный кивок и приметила еще одну даму, за столиком поодаль. Дамочка глядела на Машу с прожорливой завистью. Хоть вряд ли прожорливость относилась к шампиньонам, скорее — к несказанно красивому Миру.

«Почему он влюблен в меня?»

— Водка «Шустовская», «Смирновская», «Московская Особая», коньяк «Отборный».

— Помилуйте, я с дамой, — пробасил Мирослав.

— Имеются вина. Заграничные: бордосские, итальянские…

И этим признанием мигом настроила Машу против себя.

Ковалева подняла возмущенный взгляд на лакея (тут же ретировавшегося).

«Не любить Киев! Ладно сейчас… Но дореволюционный!»

Обвинила взором яйца-кокотт (возлежащие на специальной подставке, с выемками в форме яиц и ручкой в форме голоногой богини).

«Она бы еще сказала, Киев — не Питер! Да кто она такая?!»

Отвернулась к окну и таки нашла там поддержку, в лице возвышавшегося на горе Института Благородных Девиц.

В меню которого яйца именовались «куриный фрукт», дабы скрыть от благородных воспитанниц неблаговидное происхожденье этого предмета. И в благородных стенах которого девица Анна Горенко никогда не училась, что дало студентке возможность уличить ее в плохом воспитании.

«То же мне аристократка! Дочь инженера. Курсисточка».

— Расстегайчики с трюфелями-с! Очень недурственные.

Но на «расстегайчиках с трюфелями» Ахматова была прощена:

Маша непонимающе мотнула головой.

«Не любила Киев» не вязалось с «исполненными гармонии днями».

Любовь к Мишиным картинам — с плохим воспитанием.

Киевица отложила журнал.

Пока она переживала свои спорные отношения с будущей Первой поэтессой России, Мир успел окончательно акклиматизироваться в Прошлом, перепробовав пять заграничных вин — «Вино Санто», «Лакримо Кристи», «Болгатур», «Мальвазия», «Кахетинское» — и выбрав последнее.

— Не желаете ли откушать, мадемуазель Ковалева? — встретил он ее взгляд. — После трудов ваших праведных.

Труженица сглотнула слюну.

Стол оккупировало немыслимое количество яств, названия которых Маша, вскормленная картошкой и кашей, обожала лишь по произведениям классиков.

Прямо перед ней сияла стерлядь в серебристой кастрюльке, переложенная трюфелями.

Киевица нерешительно прикоснулась к серебряной вилке.

— Да кушай, Маш, кушай, куда спешить, время ж все равно стоит! — рассеял ее сомнения Мир. — Кушай и рассказывай, чего надумать изволила.

— Про Лиру больше ни слова… — (Следующие пятнадцать минут Маша молчала, следуя правилу: я нем, пока я ем.) — Но ты был прав. — (Расстегайчики выявились немыслимо вкусными!) — Помимо дедушки Эразма Ивановича, служившего в канцелярии генерал-губернатора Бибикова, у Ахматовой куча завязок на Киеве. Здесь ей сделал предложение Николай Гумилев. Здесь, в Киеве, она с ним обвенчалась в церкви Николая Марликийского. В Киеве жила ее родная тетка и множество кузин. В Киев, после развода с мужем — отцом Анны, переехала жить ее мать. И жила здесь достаточно долгое время, с той самой дочерью Ней, которая родилась в Киеве зимой 1894… точнее, этой самой зимой, — кивнула она на окно.

На заколоченный зимний фонтан «Иван» опустился черный ворон.

— А еще этой самой зимой, — Ковалева с тревогой смотрела на зиму, помеченную черной точкой, — в Киеве любимый брат Анны Андрей заболел дифтеритом. Тогда это была опасная болезнь, он чудом избежал смерти. А когда вырос, женился на одной из киевских кузин.

— И какой из этого вывод? — спросил Мирослав.

— Еще не знаю. Пока нам достоверно известно одно: Ахматова действительно нашла в Царском саду брошку — это не басня. И как только она ее нашла, она и ее сестра Рика чуть не попали в лапы к медведю.

— Ее сестра чуть не попала в лапы к медведю. — Мир отодвинул тарелку. — Я был там, — напомнил он. — Я видел его глаза. Они были очень… целеустремленными. Медведю не нужен был я. Ему нужна была только она, эта малышка. Она, а не Анна.

— То есть, — моргнула Маша, — хочешь сказать, дело в Рике? Но что в ней особенного? — Ковалева открыла журнал, но не сыскала там ничего похожего на объяснение. — Рика — не киевлянка. Не нашла Лиру. Не прикасалась к ней… Правда, страшно хотела прикоснуться, кричала: «Дай, дай!» Может, она так старалась забрать брошь у сестры, потому что Лира предназначалась ей? Рика должна была стать поэтессой?

— Нет, — мрачновато возразил Мирослав, — боюсь я, Рике предназначался только медведь. Он смотрел на нее такими глазами… — Елаза Мира заволокло темнотой. — Такими глазами смотрят, когда собираются убить. Нет. Когда ты должен убить, — поправился он.

— Кому должен?

— Тому, кто тебе приказал. Как приказывала мне Кылына, когда ей нужна была кровь. Жертва!

— Кровь жертвы, — воспроизвела Ковалева. — Кылына. «AAA не прольет, БД не пойдет…» Анна нашла Лиру, и Рику чуть не растерзал медведь. Той же зимой брат Андрей чуть не умер. А некий человек таки попал под трамвай.

Перед ее внутренним взором вырисовывался некий логический ряд. Перед взором не внутренним — окно и черный ворон за ним.

— Ладно, — оборвала себя Маша, — давай подойдем с другой стороны. Если Лира и впрямь что-то значила, почему, получив ее в пять лет, Анна не стала вундеркиндом? И начала писать стоящие стихи только когда выросла, в девятнадцать-двадцать лет, как все нормальные люди?

— А до этого? — прояснил Мир.

— Писала наивности, как все нормальные дети и девушки. Прочитав ее первые стихи, Николай Еумилев сказал: «А может, ты лучше будешь танцевать? Ты гибкая».

— То есть стихи были так себе?

— И где делась Лира? Почему о ней нет никаких упоминаний?

— А почему бы тебе не спросить об этом у нее самой?

— У кого?

— У Анны Андреевны Ахматовой, — заговорщицки улыбнулся Мир.

— Как?

— Просто подойти и спросить.

— Ну, это не так просто… — Маша снова зарылась в статью. — В Киев Анна вернулась только в семнадцать лет, в августе 1906. В то время родители ее фактически расстались, отец растратил капиталы жены и остался в Петербурге. Мать переехала жить к киевской сестре. Анна поступила в старший класс Фундуклеевской гимназии. Денег не было, они жили очень бедно. В Киеве Анна была близка только со своей кузиной Марией Змунчиллой, на которой потом и женился ее брат. А так была одиночкой, обособленной, гордой и нелюдимой. Как же я к ней подойду?

— Да, — согласился Мир, — в гимназию тебе поступать уже поздно.

— Да я и экзамена ни одного не сдам, даже по русскому языку и словесности — я не умею писать с буквами ять. Я уж не говорю про немецкий, французский, логику, латынь, слово Божье…

Мир молча вынул журнал из ее рук и принялся просматривать статью.

— Вижу прекрасный способ, — ткнул пальцем он.

— Какой? — заинтриговалась Маша.

— Скажу, если ты поцелуешь меня. Ну, Маш… Ну хотя бы в щеку!

Маша машинально коснулась ладонью своей щеки и, видимо, не найдя в этом прикосновении ничего ужасающего, нехотя согласилась:

— Хорошо. Говори.

— Зачитываю! «Я не любила дореволюционного Киева. Город вульгарных женщин, — призналась Анна Ахматова. — Там ведь много было богачей и сахарозаводчиков. Они тысячи бросали на последние моды, они и их жены… Моя семипудовая кузина, ожидая примерки у знаменитого портного Швейцера, целовала образок Николая Угодника: „Сделай так, чтобы хорошо сидело“».

— Ну и что? — спросила Маша, мысленно отказывая Миру в поцелуе (даже в не страшную щеку!).

— Все, что нам надо! Швейцер — знаменитый портной. Мы легко выясним адрес дома, где было его ателье. Если я тебя правильно понял, заклинание само выведет нас на день и час, который нам нужно узнать. А портнихи, парикмахерские, косметички — места, где женщины легче всего сходятся между собой. Моя мать вечно знакомилась с кем-то у маникюрши. Главное отыскать в вашем шкафу нужный ключ!

— Неплохо, — признала Маша озадаченно и трусливо.

— А ты прочла, — любовно проворковал Мирослав, — что Николай Гумилев сделал Ахматовой предложение здесь, в ресторане «Гвропейской» гостиницы? Быть может, за этим самым столом!

«Просто подойти и спросить…»

Просто сказать «подойти и спросить»!

Это Даша могла запросто подойти к первому подвернувшемуся под руку и заговорить с ним так, точно он — ее родная и любимая тетя.

Мир мог — Мир, с его парализующей красотой, мог охмурить любую представительницу противоположного пола, еще до того, как подойдет к ней и откроет рот.

Но Мир, от знакомства с гимназисткою Горенко не отказывающийся, подробно объяснил проблематичность такого прожекта.

— Я сделаю, как ты скажешь. Но, пойми, начало XX — не начало XXI. Здесь я могу познакомиться с любой, понравиться ей и протрепаться с ней час… И это нормально — здесь. А там моя попытка заговорить с незнакомой порядочной дамой — уже оскорбление. А ее ответ — первый шаг на панель! Там воспитанная семнадцатилетняя барышня, которая пришла с кузиной к модистке, и трех слов не скажет с посторонним мужчиной. Тем более, если он ей понравится — засмущается, закраснеется и заткнется. А с моей мордой — просто сбежит. Решит, что я лермонтовский Демон-искуситель, явившийся то ли из ада, то ли из кабака с дурной репутацией.

Мир был убедителен.

Но у Маши имелись свои аргументы:

— Я боюсь! Я могу пойти, подойти, попытаться. Но я от страха двух слов не свяжу. Ты ж меня знаешь. Я не умею говорить с незнакомыми, я и со знакомыми-то не всегда…

Беседа проистекала по дороге домой.

Поскольку там, где время имело значение, оно все равно стояло, как пень, а там, где оно шло, его было сколько угодно, обратно Маша и Мир прошествовали через Крещатик пешком.

Постояли у городской елки.

Подождали, пока часы на башне Думы пробьют третий час.

С минуту заинтересованно изучали витрину магазина «колбасных дел мастера», устроившего рождественскую выставку колбас разнообразных сортов, и дружно захихикали, узрев там свиную голову в венке из розовых роз и украшенный фиалками окорок.

Затем, согнувшись, не меньше четверти часа с видом заправских знатоков рассматривали табличку на цоколе дома:

— призванную напоминать горожанам, до какой отметки дошла вода в этот день. Вплоть до начала XX века наводнения в долине Крещатик случались с незавидным постоянством, и страшная труба водоотвода проглатывала невинных пешеходов, затянутых водоворотом…

— Слушай, а пойдем в кино?!

Маша аж округлила глаза, до того по-современному это звучало.

— Мир, — засмеялась она, — как ты сдавал экзамены до того, как забрал мои шпоры? Какое кино? Его еще нет! Первый в мире киносеанс братьев Люмьер пройдет в Париже в декабре 1895 года!

— А сейчас какой?..

— А сейчас январь 1895 или декабрь 1894.

— А вот и нет, — заупрямился одногруппник. — Кино уже есть. Первый киноаппарат изобрел одессит! Механик Тимченко. А его первый фильм показали в 1894, то есть уже. Но в нашей стране изобретение тупо послали. А там, в Париже, патент на кино отдали Люмьерам.

— Серьезно? — поразилась Маша. — Я и не знала.

Мир был реабилитирован!

— Но, — примирительно улыбнулась она, — в кино мы все равно не попадем. Мы ж не в Одессе. Пока в нашем распоряжении только сомнамбулы, прорицающие во сне, и женщина с бородой — недорого, вход 5 копеек… О боже, смотри! — приметила Маша на противоположной стороне другой магазин, с вывеской:

— Сладкий король! — понял ее призыв Мирослав.

— Его внук, — поправила дотошная Маша. — Один из…

Наследник «короля» Балабуха А. уже не первый год сражался за киевский престол с другим внуком — Балабухою Н. Между ними шла настоящая газетная война. Но Маша решительно предпочла внука-«А» — родного сына Балабухи-второго, самого известного из династии киевских кондитеров-купцов.

В его магазине Мир, как и полагалось мужчине, отсчитал 1 рубль 25 копеек (несусветную цену, учитывая, что в менее престижном, не «Европейском», ресторане за 16 копеек можно было получить обед из двух блюд!) и приобрел для своей дамы драгоценную банку с золотой этикеткой и надписью «Киевское варенье».

— Прикрой меня, — крикнула дама, выбегая на улицу.

Историчка алчно сорвала крышку, воровато оглянулась и, высунув язык, осторожно лизнула засахаренные фрукты.

Варенье это, и сделавшее первого Балабуху «царской персоной», называлось «сухим», и рецепт его, ныне утерянный, был исторической тайной!

Никто не знал, кто его изобрел. Но все знали: киевское сухое варенье можно купить только здесь, и со времен Екатерины II из Петербурга в Киев отправлялись специальные кондитерские экспедиции, с целью закупки оного для императорского стола, царской семьи и двора.

В 1876 году в гости к «королю» Балабухе-второму заезжал за вареньем сам наследник престола — итальянский принц Умберто, с женою-принцессой. А в 1883 испанский инфант, возвращаясь с коронации Александра III, специально заскочил в Киев, чтобы купить на Крещатике пару пудов «киевских цукатов».

— Ну как? — Мир честно пытался заслонить Машу от прохожих.

— Не знаю, — неуверенно сказала она. — Я вообще сладкое не очень люблю. Но я так мечтала его попробовать! Я столько читала о нем… А ты?.. О чем мечтал ты?

— Я? — Красавицкий на секунду задумался. Схватил Машу за руку и потащил ее на парную сторону. — Это, — осведомился он, указывая на угловое здание, — угол Крещатика и Прорезной?

— Нуда…

Мир довольно кивнул и громко вопросил, обращаясь к прохожим:

— Вы знаете, кто такой Паниковский? Господа, вы случайно не знаете, кем был Паниковский до революции?

— А где же наш дом? — спросил Мир.

— А его еще не построили! — весело ответила Маша. — Его построят только в 1898, через четыре года.

Поднявшись по Прорезной («прорезанной» в 1840 до Крещатика, сквозь окружившие Золотые ворота древние валы Ярослава), они дошли до Яр Вала, I, где не было еще ни кораллового дома-замка, ни даже намека на оное.

Причем где-то в середине «прорезанной» путь их внезапно совпал с движением усатого обладателя загадочной книжки — Маша и признала-то его только тогда, когда, поравнявшись с остатками Золотых ворот, тот остановился, вновь извлек свою книжицу и начал писать.

— Интересно, что он записывает? — сказала студентка, которой в XIX веке было интересно совершенно все, но в особенности то, что попадало под статью «совпадения». — Ты заметил, мы на него уже второй раз натыкаемся? Он был на площади, когда человека задавил трамвай. Он стоял за твоей спиной. И тоже что-то писал. Кто он такой?

— Детектив, — допустил Мирослав.

— Или журналист.

— Ща узнаем! — разудало пообещал Красавицкий. — Подкинь-ка мне два-три слова и пару фраз посмешнее. Типа бельведера.

— Ну-у… — Маша скосила глаза. — Бонтонно — это классно. Реприманд — выговор. Прифрантилась. Неудобопереносимый. Может, я вздор вру. Вы весь — прелесть…

— А обращаться как?

— Любезнейший, милостивейший государь, батенька.

— Сойдет!

Не долго думая, Мир подскочил к господину с усами и, с энтузиазмом воздев к небу обе руки, зачастил непрерывной скороговоркой:

— О! Здравствуйте, любезнейший! Здравствуйте! Вы ж меня помните! Я — Красавицкий! Ну, вспомнили! — обрадовался он утвердительно, игнорируя недоуменное лицо усача. — Вижу, вспомнили! А вы, батенька, прифрантились. Бонтонно! И все пишете, пишете…

— Да, пишу, — согласился озадаченно вглядывающийся в Мира усач.

— Уж не бельведер ли этот прекрасный вас вдохновил? — очертил Мир полукружье рукой. — Красота изумительная. Киев — прекрасный! Или я вздор вру? — заигрывающе переспросил он.

«Вздор, — подтвердила Маша. — Я ж тебе говорила. Бельведер — это возвышенность, башня, гора с беседкой».

— Да нет, не бельведер… — Господин поискал глазами нечто пригодное для применения итальянского слова. Но не нашел.

Не было Башни Киевиц в ведьмацком остроконечном колпаке.

Не было на углу Владимирской и Прорезной пятиэтажного дома с башней в округлой царской шапке.

Не было, куда ни глянь, в Киеве-Златоглаве ни одной высоты, кроме сотен золотых куполов, сотен церквей!

— Анекдот один мучает, скорее жуткий, чем прекрасный. — Судя по медлительности слов усача, отвечая, он тщетно старался припомнить накинувшегося на него энтузиаистического красавца в цилиндре. — Нынче, в час пополудни, на Царской у меня на глазах трамвай человека убил. Машина адская…

— Простите мой реприманд, — перебил Красавицкий, — но если трамвай — «машина адская», то сатана — слесарь-сантехник! — Судя по смешливости в словах Мирослава, он — сатанист XIX века, при всем желании не мог увязать понятие «ад» с маленьким допотопным трамвайчиком.

Но что трамвай, если в нынешнем (или грядущем) 1895 году крестьянин чуть не забил насмерть дубинкой велосипедиста, искренне посчитав того чертом, а велосипед — адской машиной! А ведь велосипед, в отличие от трамвая, никого не убивал…

— Позвольте вам возразить, — обиделся господин. — В кармане у жертвы была обнаружена записка прелюбопытнейшего содержания, имеющая прямое касательство к чертовщине. Мне позволили списать ее.

— Позвольте полюбопытствовать? — Мир уже тянул бесцеремонные руки к записке.

Маша б тоже желала полюбопытствовать.

Желала так сильно, что даже встала на цыпочки и хотя понятно — приблизить к желаемому это ее никак не могло.

— Суеверия. Невежество. Темнота, — охарактеризовал свое отношенье к прочитанному Мир Красавицкий. — Да что я! — не дал он усачу вставить ни слова. — Скажите лучше, мне, неудобопереносимому, где творение ваше читать? Толстой вы наш! Будем-с ждать с нетерпением! Вы ж весь — прелесть! Так где? Где?

— В «Киевлянине», если угодно. Почту за честь. Не обессудьте, спешу. — Господин захлопнул книжку и, отвесив назойливому франту короткий кивок, спешно зашагал прочь.

— Выходит, все-таки журналист. — Мир вернулся к Маше. — Ну, как я его?

— Ты быстро учишься, — похвалила она.

— На, бери. Я знал, что ты захочешь прочесть. — Красавицкий протягивал ей записку.

— Ты украл у него?! — обомлела студентка.

— Ловко?!

— Но некрасиво, — пристыдила его Ковалева.

Тем не менее развернула и жадно прочла:

Машу передернуло так, словно ее тело пронзил разряд электричества, засиявшего над Крещатиком в 1892.

«Змея-Катерина…»

«К+2»! «Змея-Катерина и две сестры ее»!

«AAA не прольет…»

— Что-то случилось? — немедленно забеспокоился Мир.

— Я не понимаю связи…

Маша не видела ни малейшей связи меж Катей, дивным заговором (никак не вписывавшимся в историю Анны и Лиры) и Анной Ахматовой (в трамвайной истории никак не участвовавшей).

— И все же она есть, — сказала студентка. — Знаешь, — прибавила она после паузы, — я тут подумала… Первый в России трамвай — погодок Булгакова. Булгаков родился в мае 1891, трамвай пошел в мае 1892. Но ведь трамвай, как и человек, родился не тогда, когда начал ходить. Первый опыт по эксплуатации вагона электрического трамвая на Александровском спуске был проведен в 1891! Они — ровесники. Они родились одновременно. И оба родились в Киеве. Может, не случайно роман «Мастер и Маргарита» начинается с трамвая? Там ведь трамвай тоже выполняет функцию «адской машины»… Это не имеет отношения к делу Ахматовой, это я так, — быстро оправдалась она.

Мир посмотрел на нее со странной внимательностью.

— Маш, я не хотел тебя расстраивать, — сказал он. — Но, возможно, это важно. Тогда я не должен тебе врать. Впрочем, я и не соврал. Женщина ж тоже человек.

— Женщина? — догадалась Маша.

— Да. Под тем трамваем погибла женщина. Она переводила через дорогу девочку лет шести… Но не переживай. Девочка отпрыгнула в последний момент. Она осталась жива. Но это не все, — с запинкой выговорил он. — Той женщине отрезало голову.

— Как Берлиозу!

Эти слова Маша и Мир произнесли одновременно.

Эхе-хех…

Киевица бросила прощальный взгляд на заснеженные остатки Золотых ворот — настоящих! — не превращенных еще в помпезную оперную декорацию.

С грустью посмотрела туда, где за двумя поворотами прятался Самый прекрасный в мире Владимирский собор, еще закрытый, не только для ведьм — для всех посетителей.

«Его откроют в 1896 году — к 900-летию крещения Руси».

Вздохнула, прижала к груди бесценный трофей с золотой этикеткой, взяла Мира за руку, прочитала заклятье и, не сходя с места, перешагнула сто десять лет.

Над ними возвышался псевдосредневековый розовый замок с крылатыми химерами, поддерживающими Башню со сказочным тонкошпильным колпаком.

Их окружало лето.

В шубке тут же стало жарко и неуютно. Мир сдернул с головы тут же ставший дурацким цилиндр и принялся вытряхиваться из пальто.

Маша взглянула на часы.

Уходя в Прошлое, она засекла время: 13.01.

Нынче «Чайка» на ее руке показывала: 13.02.

Получалось, променад по 1894 или -5 году занял ровно минуту по настоящему времени…

Сбоку тут же послышалось:

— Слава Вам, Ясная Киевица!

Маша вздрогнула — перед ней стояла встреченная на аллее Гимназистов полуголая ведьма.

— Позвольте сказать, моя Ясная Пани, — попросила она.

Маша быстро кивнула и потащила просительницу через готическую арку, в каменный и безлюдный мешок двора.

— Говорите. Можно при нем, — аттестовала она Мирослава.

На лице ведьмы отразилось недоумение.

Но его сменил страх:

— Я всем сердцем на стороне Трех! — заволновалась девица. — Но вы должны знать, ночью те, кто против вас, собираются на четвертой Горе.

— Четвертая Лысая Гора — это на Выдубичах? — сказала студентка.

— Да. Там, где казнили убийц.

Маша слегка качнула головой.

Четвертая Лысая значилась и на картах современного Киева, и в романе Михаила Булгакова «Белая гвардия» — там, в романе, взрыв на выдубецкой Лысой Горе тоже был знамением конца старой и начала новой и страшной — революционной власти.

— Значит, у нас революция, — задумчиво вывела Маша.

Но и о «белом» романе Булгакова, и о казненных на Лысой Горе Ковалева знала немного: только то, что убийца Столыпина, киевский юрист Дмитрий Богров был повешен именно там, на Четвертой.

— Все очень плохо! — стрекотала осведомительница. — Их много. Если большинство киевских ведьм придут в полночь на Гору, они проведут обряд против вас. Сложат свою силу и передадут Наследнице.

— Акнир получит силу? — прищурилась Маша. — Спасибо… Как вас зовут?

— Алла.

— Спасибо, Алла, что предупредили меня.

Киевица проводила взглядом полуголую ведьму. Информация была, прямо скажем, безрадостной.

Сила Киевиц (пускай не проросшая, не умелая, не образованная) — единственное, в чем они превозмогали Акнир, — перестанет быть их козырем. А иных козырей у них нет.

Есть полутора суток, — слишком мало, чтоб подготовиться к бою. Но достаточно, чтобы понять: чего ждет от них Киев?

«Я должна спасти Город».

— Хорошо. Я пойду к Анне Ахматовой, — огласила решение Маша и тут же продемонстрировала полную неспособность говорить и нервничать одновременно. — Только, ты, Мир, не ходи со мной… в смысле, к нам в Башню. Может, там уже Даша, а она вряд ли… Подожди во дворе. Я быстро переоденусь для 1906 и найду ключ, если он есть. А если его нет, но есть Даша, выйду к тебе и скажу…

Даша была.

Причем вернувшаяся застигла ее в поразительной позе.

Правой рукой Чуб непрерывно, мелко и фанатично крестилась, левой — перелистывала Книгу, пританцовывая и трогательно причитая:

— Господи, пожалуйста, пожалуйста, господи! О… Маша, — искреннейше возрадовалась явленью она. — Христа ради, умоляю, помоги мне найти колдовство. А ты почему в костюме? …Я умираю! Брысь!

Последнее адресовалось рыжей Изиде, суетившейся вокруг Дашиных ног.

— Что с тобой? — Поставив банку с золотой этикеткой на стол, Ковалева кинулась к «умирающей».

— У меня голос пропал!

— Ты ж разговариваешь.

— Лучше бы я онемела, но пела! Я не пою, Маша! Я больше не пою… Брысь, кому говорю!

— Почему?

— Не знаю! Брысь! — («Брысь» сроду не производило на Изиду ни малейшего впечатления. Не произвело и теперь.) — Я у отца была. Он давай мне упреки кидать: «Кто ты такая, валандаешься без дела…» Я ему: «Я — певица. Я, между прочим, Глиэра закончила! А то, что мне двадцать пять, ничего не значит, Мадонна в двадцать шесть лет прославилась». И хотела спеть ему, чтобы усох. Начинаю… А голоса нет! Его нет! Совсем! — с ужасом объявила Чуб и в подтверждение попробовала пропеть какой-то куплет.

Результат был плачевным: если Чуб не ерничала и не прикалывалась, выходило, что голос ее, сильный и зычный, превратился в нечто непослушно-дрожащее, шипяще-срывающееся, абсолютно беспомощное.

В полное отсутствие всякого присутствия певческих данных!

— Я ж не срывала его, — плачуще заныла Землепотрясная. — Не простужалась. Я даже не курю! Почему вдруг?!

Не придумав, что сказать в утешение, Маша приняла решение помочь делом и отобрала у подруги Книгу.

— Если он не вернется, — забегала Даша по Башне (то и дело спотыкаясь о Пуфик, приклеенную к любимым ногам), — я не буду жить. В моей жизни нет смысла!

— Нельзя так… — Маша спешно осуществляла поиски средства от голосового бессилия.

— А без голоса можно? Брысь, малая, кому говорят. Не до тебя! Видишь, маме хреново…

— May!

— Брысь! Не мешай маме умирать.

— А что твой папа про ведьм сказал? Есть они у вас в роду? — Маша, ищущая, безуспешно постаралась отвлечь Дашу, несчастную.

— Нет ни одной! — гаркнула Чуб. — При чем здесь ведьмы во-още? Ты не въехала?! У меня голоса нету. Я — певица! Певица, а не Киевица! В гробу я видела всех киевских ведьм и их дурноватый Суд. Думаешь, я так мечтаю по ночам на звезды таращиться? Я могу сама стать «звездой»! Могла… Ну! Нашла?

«Нашла».

На странице лежало заклятие «Рать». Ковалева заскользила глазами по строчкам, проверяя память.

Вот оно! Идеальное противоядие против боязни чего бы то ни было. Судя по описанию, прочитав его, Маша могла бы не то что войти — заскакать в ателье Швейцера нагишом, на белом коне.

«У Даши пропал голос…»

— Я помню, — перемахнула студентка через неуместного нынче «коня», — здесь целый раздел, как приманить потерю обратно.

— Ну так давай! Мани ее скорей ко мне в горло… Я повешусь!

— Не надо…

— Брошусь с балкона!

— Подожди минуточку…

— Или под трамвай! Поднимусь на метле в небо и кинусь на землю. Или таблеток наглотаюсь.

— Дашенька, я уже нашла!

Маша развернулась к издающей скулящие ноты подруге, закрыла глаза, желая отстраниться от нетерпеливости звуков, и зачитала вслух:

— Именем Отца моего велю…

— Все? — недоверчиво уточнила певица, дослушав Машино волеизъявленье.

— Все.

Чуб открыла рот и с надеждой зафальшивила:

— «Ой на полi жито, сидить зайчик, вiн нiжками чобиряе…» Не помогло! — истерично «зачобиряла» она «нiжками» об пол. — Ищи что-то другое!

Ее кругло-кукольные глаза орали отчаянием.

— Прости, — извинилась Ковалева. — «Именем Отца моего» — самое сильное ведовство, оно всегда помогает. Я его именем воскресила Катю из мертвых.

— Так воскреси мой голос!

Маша зажмурилась и повторила заклятье второй раз.

Результат был тот же.

Пять заклятий — послабее — тоже ничем не помогли.

Пять последующих — и подавно.

— Может, попробовать зелье? — расстроенно предложила Маша минут двадцать спустя. — Дождевик и плакун-трава у нас есть. Нужно варить три часа.

— Я не могу так долго ждать. Я умру! Ищи что-то быстрое! — Чуб была уже на грани инфаркта.

— Я не могу так, на ходу…

— Тогда сядь, — приказала Землепотрясная. — Сядь и ищи! Или у тебя есть другие дела, когда я умираю?

— Даш, у нас Весы…

— Не до Весов. Я умираю. У-ми-ра-ю! — громко отрезала Чуб по слогам.

Маша же рефлекторно перевела взгляд на упомянутый ею предмет и обмерла.

— Ну, чего ты застыла?!

— Даша, Весы стали ровней! — благоговейно прошептала студентка, поднимая счастливый указательный палец. — Какое счастье! Ты видишь, левая чаша чуть-чуть поднялась. Мы спасены!

— В каком месте мы спасены? — Землепотрясная оттолкнула взглядом отвлекшие Машу Весы. — И ни фига она не поднялась! Она такая и была. Ты видишь, видишь, Пуфик? — Подхватив свою кошку, Чуб прижала громогласно замурчавшую «доцю» к груди. — Одна ты меня любишь! Мой пуфичек, мой диванчик, канапе мое ненаглядное. Одной тебе не пофиг, что мама умрет!

— Mon amour! — призналась ей в кошачьей любви Изида.

— Ты просто не видела, — возликовала Ковалева. — Утром левая чаша опустилась еще ниже. А теперь поднялась! Выходит, я пошла правильно!

Маша ощутила несказанный прилив сил. Счастья. И облегчения.

Мир был прав.

Город говорит с ней!

Ей достаточно слушать Его!

— Она такая и была! — ощетинилась Даша. — А вот где была ты? — обличающе повысила оставшийся в ее распоряжении голос она. — Куда ты таскалась в этой шубейке? К своему Врубелю, в то время как я умираю?

— Я ходила к Анне Ахматовой. Даша, она правда нашла эту Лиру…

— То есть вообще ничего, что я умираю? — окончательно обиделась Чуб.

— Я видела, как ее сестра чуть не умерла!

— Она умерла!

— И брат ее чуть не умер…

— Он умер. Все умерли! А я умираю!!! — Безголосая певица смотрела на Машу, как на распоследнего врага.

— Кто все? — сбилась Маша с пути.

— Все три ее сестры и брат. Все родственники Анны Ахматовой умерли! Могла бы никуда не ходить, просто спросить меня.

— А откуда ты знаешь?

— А по-твоему, одна ты у нас умная? — визгливо вскрикнула Чуб. — Мы, между прочим, тоже не село неасфальтированное! У меня, между прочим, мать-маяковка. А самоубийства поэтов — ее конек.

— Разве Ахматова покончила с собой? — бесповоротно запуталась Маша.

— Хрен она покончила — это вокруг нее все дохли, как мухи! Сестры умерли. Брат с собой покончил. Друг, который был в нее влюблен, — тоже покончил. Студент-католик, который в Ахматову был влюблен, — покончил тоже. По этому поводу в Питере был жуткий скандал… Муж ее, Гумилев, раза три пытался из-за нее покончить с собой. А потом его расстреляли. Но моя мама считает, что расстрел Гумилева — типичное латентное самоубийство, он сам всю жизнь нарывался на смерть. И Ахматова сама говорила, это она виновата в том, что он умер. А сына Анны Ахматовой чуть-чуть-чуть не расстреляли… А она преспокойно прожила до восьмидесяти лет. Еще и написала в старости, «и умирать в сознаньи горделивом, что жертв своих не ведаешь числа».

— Жертв? — Маша замерла. — Она так и написала: «жертв»?

Донельзя довольная моральным убийством великоразумной подруги, Даша даже забыла о собственных суицидальных потугах:

— Что, съела? Вот и иди, вроде как отобедавши!

Некоторое время «убитая» Ковалева молчала, придавленная массивом смертей и Дашиным дремавшим по сей день образованием.

— Но почему, — хныкнула посрамленная Разведчица Прошлого, — в статье «Анна Ахматова в Киеве» об этом ничего не написано?

— Наверное, — предположила Даша скучливо, — потому что все они умерли не в Киеве.

— Но почему ты мне ничего не сказала? Ты ж все знаешь!

Во всяком случае в суицидально-поэтической области дочери матери-маяковки не было равных.

— Потому, — весомо оповестила ее Землепотрясная Даша, — что мне это по фигу! Я в отличие от них всех умирать из-за Анны Ахматовой не собираюсь. Я собираюсь умирать по своим личным причинам. И если ты…

— Знаешь что? — Маша раздраженно полезла в ридикюль за журналом, выявившимся крайне плохим информатором. — Бери Книгу и иди на кухню зелье варить! Три часа — не повод для крика. Через тридцать четыре часа ты не сможешь сварить вообще ничего… У входа меня встретила знакомая ведьма. Она сказала: ночью большая часть киевских ведьм собирается на Лысой Горе, чтобы отдать Акнир свою силу.

— В смысле? — насупилась Чуб.

— Это, — грозно отрапортовала Маша, — один из шести Великих ритуалов. Сила Киевицы равна силе всех киевских ведьм — такова Истина Равновесия. Но нас Трое. Сила поделена на троих. И если хотя бы половина ведьм добровольно отдадут Акнир свои силы, они станут бессильны, а она равной по силам мне и половине тебя.

— То есть, — поняла Чуб, — если сражаться с ней один на один, она будет сильнее любой из нас?

— Вот именно! — прикончила ее Ковалева. — Поэтому, хочешь ты смотреть на звезды или нет, дело твое. Но помни, после проигрыша у нас все отберут. И не только звезды — Книгу в первую очередь! А в ней больше ста способов вернуть утерянное. За это время ты должна испробовать все. Потом поздно будет.

— Ой, мамочки! — встрепенулась Землепотрясная. — Об этом я как-то не подумала…

— И еще, — посуровела Разведчица Прошлого, — веришь ты мне или нет, Весы выпрямились. А значит, дело Анны Ахматовой, возможно, наше единственное спасенье.

Уже не слушая Машу, Чуб испуганно бросилась к Книге, вцепилась в нее… Маша открыла журнал «Ренессанс». Вгляделась в неотмеченные ранее, сухие даты жизни и смерти ахматовских братьев и сестер.

Младшая сестра Анны Рика-Ирина умерла вскоре после того, как избежала смерти от лап медведя.

Старшая сестра Ахматовой — Инна — умерла в 1906.

В тот самый год, когда после двенадцатилетней отлучки семнадцатилетняя Анна вернулась в Киев!

Ровно полчаса спустя и сто лет назад — Маша Ковалева зашла в ателье известного киевского портного Швейцера.

Примененная «Рать» пенилась в голове, мешая мыслям, мешая привычкам…

«Ахматова учится в Фундуклеевской гимназии. Темный фартук. Темное платье. Гимназистка».

Разведчица огляделась, пытаясь признать «Златоустую Анну всея Руси» образца 1906 года.

«Рать» щекотала грудь изнутри, точно кто-то с хлопком раскупорил внутри Маши огромную бутыль шампанского и веселая белая пена залила все.

Было празднично. Бесстрашно и весело. Жадно хотелось приключений, событий.

И события не заставили ждать.

Семипудовая дама вынула из обширного декольте образок, прижалась к нему губами:

— Сделай так, чтобы хорошо сидело!

И только тогда Маша узнала стоящую поодаль от семипудовой, узнала по страстно-презрительному взгляду Анечки Горенко, брошенному на кузину. Ничем иным девушка, замершая у большого, увенчанного амурами зеркала, не напоминала ни будущую гордость России, ни описания современников.

Они утверждали:

С юных лет Ахматова была очень красивой — не зря познакомившийся с четырнадцатилетнею Анечкой семнадцатилетний Николай Гумилев мгновенно влюбился в нее!

Они живописали ее крайнюю хрупкость и худобу, тонкую талию (что, в сочетании с высокой девичьей грудью, придавало ей особую привлекательность!). Длинные черные русалочьи волосы, прямые, как водоросли. Прозрачные глаза на бледном лице.

Лицо гимназистки было бледным.

И непримечательным.

Семнадцатилетняя, — она была рабою неверного времени, когда твоя личность похожа на расплывшееся, мутное пятно, и ты пытливо вглядываешься в свои зеркальные черты, пытаясь понять, кто ты?

И когда искать свое отражение нужно не в зеркале, а внутри себя — в своих желаниях, стремлениях, чувствах… которые, годы спустя, и сформируют твой лик.

Но ныне, в 1906, смазанные, семнадцатилетние, совсем не ахматовские черточки еще не выкристаллизовались в четкий, как печать, символ: ровная челка до бровей, царственная шаль, «патрицианский профиль».

Нескладная блуза (видать по всему, с чужого плеча), темная юбка, унылая шляпка. Незапоминающаяся внешность.

Даже горбинка на знаменитом носу казалась полустертой, неважной — не проступившей пока, как неповторимый отличительный знак.

И еще — в сравнении с худосочною Машей Анечка была вполне упитанной барышней.

— Вот нелепость-то! — с непонятным ей пенным весельем воскликнула Ковалева тихо, но так, чтобы ее слышала девушка с неприметной горбинкой. — Причем преступная нелепость. И Богу противная, и пол наш порочащая. Вы не находите?

— Это невыносимо, — горбоносая отозвалась еще тише.

Маша даже не была уверена, ответила ли Анна ей, или сказала это самой себе.

Но уцепилась за ответ:

— Нет, все-таки Киев — город вульгарных женщин. Эта дама, верно, жена какого-нибудь сахарозаводчика!

— Нет, нет, — сказала Анна совсем еле слышно, но уже явно адресуя свои «нет» собеседнице.

— Неужто она ваша знакомая? — ахнула Маша. — В это невозможно поверить! Вы совсем из другого теста. Я подумала, вы из Петербурга.

— Правда? — девушка наконец посмотрела на Машу. — Вы почти угадали. Я… гощу здесь, — мучительно запнулась она.

И, вобрав уважительный взгляд гимназистки, четверокурсница педагогического внезапно осознала смешное:

Эта — будущая Анна Ахматова — в настоящем намного младше ее!

И она, Маша, кажется ей страшно взрослой дамой, ведь к двадцати двум, в достопамятные дореволюционные времена, давно сочетались браком и успешно производили на свет двух-трех детишек.

Но, окрыленная «Ратью», опьяненная легкостью своего бесстрашия, Маша, привыкшая вечно ощущать себя самой младшей и глупой, вдруг почувствовала себя ужасно уверенно в роли женщины не только взрослой, но и в летах.

— Я не представилась. Мария Владимировна. Свободная женщина. Нет, не то, что вы подумали… Просто я свободна. И всегда делаю то, что хочу!

Кто подсказал ей слова о свободе?

За всю свою жизнь Маша была свободной два-три часа и почти никогда не делала то, что хотела.

Но слова прозвенели — серебряные, незнакомо-приятные.

«Рать» пенилась и пела внутри.

И песнь ее показалась Марии Владимировне открывшейся истиной.

«Я свободна!

Я совершенно свободна…

Я делаю то, что хочу!»

И гимназистка в шляпке с сиротливою лентой расслышала эту песню.

Секунду она глазела на свободную Марию Владимировну — так, словно пред ней предстала Высшая Истина.

Затем сказала:

— У вас, верно, много денег… Простите. — Гимназистка смутилась.

— Да, без них трудно быть свободной, — признала Маша с веселым смешком. — Но все же свобода не в них. Свобода внутри нас!

— Да. И я так думаю… — подтвердила Анна. — Точнее, сейчас, когда вы это сказали, подумала, так и должно быть.

Аня была честною девочкой.

Не в пример Маше, завравшейся:

— Свобода — врожденное чувство. Одни рождаются с ней, иные нет. Я родилась свободной…

Но Маша не понимала своей лжи. Она верила себе.

«Невидима и свободна!» — кричала внутри булгаковская Маргарита Николаевна.

— И внутри вас тоже живет свобода. Я сразу приметила! — сказала она.

— Да. — Гимназистка помолчала. — Я была свободною в детстве. Но не здесь, не сейчас…

— Вам невыносимо здесь? Так уйдемте!

— Я не могу.

Похожая на француженку «мадемуазель» как раз зазвала ее семипудовую кузину в примерочную.

Маша с удовольствием сморщила нос:

— Вам претит находиться с ней рядом! Быть рядом с ней — для вас оскорбление.

— А вы? — заколебалась Анна. — Вы пришли в ателье…

— Я хотела заказать туалет, — сызнова соврала Ковалева. — А теперь не хочу! Я хочу беседовать с вами. А вы?

— И я… — Анна глядела на нее, как на пророка. — Я очень хотела бы побеседовать с вами.

— Так идемте?

— Идемте!

— …мы жили на юге. Я лазила по деревьям, как кошка. Плавала, как птица, так мой брат говорил. Я ощущала себя истинной херсоносийкой… Однажды я уплыла в море так далеко, что и татарчата не догнали! Когда вернулась домой, меня отругали и оставили без десерта. А я вскарабкалась на крышу и говорила с луной. Ночь — это свобода! И море свободно…

Они шли по улице.

Маша, опьяненная «Ратью».

И Анна, опьяненная своим свободолюбивым поступком — побегом от ненавистной кузины, — говорившая без умолку, искательно заглядывавшая в глаза свободной женщине Марии Владимировне и жаждущая отыскать в ее лице свое отражение!

— …но здесь нет моря. И я здесь не по своей воле. Мы с матерью вынуждены жить у тети Вакар. А она меня не выносит и посильно издевается надо мной. Дядя кричит на меня два раза в день: за обедом и после вечернего чая. Кузен Демьяновский объясняется в любви каждые пять минут. Денег нет. Мы в крайней нужде. Приходится мыть полы, стирать. И нет даже приличной шляпы… Я ненавижу этот город!

— Вы ненавидите Киев?!

Маша оступилась. Специально, чтоб оправдать воинственность вопроса. Голос не слушался ее.

Свобода внутри не предполагала послушания! Свободная женщина Мария Владимировна не желала прислушиваться к маленькой Маше.

Она хотела защитить свой Город!

— Мне невыносимо, мне тягостно здесь, — сказала Анна. — Я задыхаюсь! Я точно в мышеловке!

Ковалева вновь оступилась — на этот раз непреднамеренно.

«Рать» на мгновенье отхлынула, а на освобожденном пространстве появились слова:

«И Киев — ловушка, мышеловка, которую уготовила мне судьба».

Их сказал Миша Врубель.

Он не ошибся.

Именно в Киеве Киевица Кылына подстроила ему ловушку, и за свою слепоту Миша заплатил смертью сына.

«А сына Ахматовой чуть-чуть-чуть не расстреляли», — сказала Даша.

«Но не расстреляли же!» — отмахнулась свободная женщина.

«Рать» нахлынула новой волной, затопив подозрения.

Киев обнял Машу.

«Как можно не любить Его! Чтоб не любить Киев 1906 года, нужно воистину быть слепой».

— Знаете, — гортанно проговорила она, — а я люблю этот Город. Несказанно, немыслимо! Во много больше, чем Санкт-Петербург… Вы скажете, в них мало сходства? Это оттого, что вы никогда не катались по Киеву ночью, когда улицы пусты и чисты от людей. В этот час с вами говорит сам Город. Прислушайтесь! Вы непременно услышите Его. Люди — вот кто все опошляет! Их громкая речь, их низкие поступки. Вы видите их и слышите их, и не видите за их ничтожеством Города — Великого Города. Вы еще не видели Киева. Я и сама не видела его, до тех пор… Вы поймете Его, я вам обещаю!

Маша боле не лгала — ни себе, ни Анне.

До тех пор, пока на ее рыжую голову не лег венец Киевиц, Киев-реальный был для нее городом стоящих в пробке маршруток, пошлого суржика, Кадетской рощи, замусоренной пластиковыми кульками, гнилыми остатками еды… Городом наполовину прокрашенных домов, ибо, выкупая нижний этаж древних и облупленных зданий, дорогие бутики и конторы красили свежей краской лишь свою — нижнюю часть. Верхняя же оставалась такой же обветшало-несчастной.

И потому еще неделю тому, прочитав статью «Анна Ахматова в Киеве», студентка подумала б: «Эх, не зря Первая поэтесса России при упоминании их Златоглава брезгливо передергивала царственными, укутанными псевдоклассической шалью плечами, характеризуя его как город вызывающе богатых мужчин и вульгарных женщин, город безвкусной и слишком шумной толпы».

Но был город, а был Город!

И Маша знала уже: с этим Городом его гимназистку, его курсистку, его невесту, обвенчавшуюся в церкви Св. Николая, роднила странная клятва.

Анна еще напишет это про Машин Город!

Город небесной Андреевской церкви Растрелли, взметнувшейся на Святой Андреевской горе, взойдя на которую, апостол Христа Андрей Первозванный водрузил в первом веке свой крест, как знамение обращения сей земли в христианство.

И Город стоящей аккурат напротив Андреевской — горы Старокиевской, на которой в пятом веке князь Кий победил языческого Змея и основал Мать городов Русских…

Горы, с которой спустился древний Киев и расползся за десять веков на семь и семью семь гор и холмов. Горы, с которой спустилась Киевская Русь и пошла за тысячи верст от Города…

Города Святого князя-крестителя Руси и князя-язычника, натворившего бед в Херсонесе. Города Святой бабушки Владимира Ольги, первой православной княгини, и Ольги-язычницы, страшно отомстившей древлянам за убитого мужа.

И Маша не лгала, утверждая, что будущая студентка женских курсов Святой княгини Ольги при университете Святого Владимира поймет этот Город.

Город ста церквей и четырех Лысых Гор.

Столицу Ведьм и Столицу Веры.

Праматерь всея Руси.

Город, откуда все пошло и куда все возвращалось!

И как тысячу лет назад, так и через тысячу лет и россияне, и малороссы, и в Полтавской, и в Московской, и в Симбирской губерниях знали: именно в Киев на Лысую Гору слетаются ведьмы со всех губерний, со всех областей, чтобы творить здесь свой шабаш.

И как тысячу лет назад, так и чрез тысячу лет именно в Киеве на крутом берегу горели купола Мекки всех православных паломников — Свято-Печерской лавры, где над пещерами, схоронившими пятнадцать славянских духовидцев, сиял негасимый свет. И шел сюда народ и из Москвы, и из Сибири, из Минской, из Курской и Санкт-Петербургской губерний, шел пешком, днями и месяцами, летом и зимой, чтобы, ступив на эту землю, поднять голову к небу и испить благословение небес.

Ибо этот Город мог насытить до краев, как Раем, так и Адом!

Как блаженных, так и мучимых непонятной тоской, какой мучился Миша Врубель, написавший непорочную Богоматерь Кирилловской церкви с мучительно любимой, порочной и легкомысленной светской дамы…

И попавший из Рая Киева в Ад!

И Маша не лгала, утверждая, что будущая «Анна всея Руси» поймет этот Рай и Ад.

Ибо знала уже: уже позже, уже уверенной, царственной рукой, уже будучи Ахматовой, Анна напишет в своем дневнике:

То будет ее последняя запись о Киеве!

О какой гармонии она тосковала всю жизнь?

— Вы говорите о Городе так… Так… — Анна не находила слов. — Вы правы, вы несомненно правы, Мария Владимировна! Я ощущала нечто очень схожее, когда ходила на службу в Софию. Это был миг. Но я не понимала тогда…

— В Софию? Почему туда? Не, к примеру, во Владимирский? — заинтересовалась собеседница.

— Сколько за дочку просишь, маменька? — раздался вместо ответа блеющий вопрос справа.

Маша повернула голову.

Сами не замечая того, они дошли до Крещатика.

И тут к ним прилепился крайне несимпатичный кавалер, низкорослый, с маленькими рыжими усиками. Его рука в грязноватой перчатке указывала на Анну. На лице застыла нервозно-игривая ухмылка.

— Pardon? — вопросительно вымолвила угодившая в «маменьки» Маша.

Поведение кавалера ее удивило.

Приставать на Крещатике к порядочным дамам? Все равно что у всех на глазах поджигать здание городской Думы!

— Вы, мамаша, не смотрите на вид, — выпятил грудь грязноперчаточник. — Я нонче король! Барышня чисто и впрямь нетронутая… натуральный бутончик, — тонкие губы сложились в поцелуй.

Маша скосила недоуменный левый глаз на здание рядом.

Так и есть!

— А что, — с любопытством спросила она, — разве уже шесть часов?

По Крещатицким гранильщикам мостовой можно было сверять киевское время.

Утром 1200 метров улицы заполнял сугубо деловой народ — служащие, хозяйки с корзинками, спешащие на Бессарабский рынок.

В два часа дня начинались гулянья!

По четной стороне (гулять по нечетной отчего-то считалось дурным тоном) навстречу друг другу шествовали два потока людей: господа и офицеры, белоподкладочники и нарядные барышни, дамы, совершающие покупки во время прогулки… Между пятью и шестью, на строго отведенной «гулябельной» территории от Фундуклеевской до Прорезной толпа киевлян становилась густой, как варенье. Ближе к шести «чистая» публика перемещалась в сады — Царский, Купеческий, Шато-де-Флер.

А после шестого часа, по неписаному закону Крещатика, от Прорезной до Думской площади без сопровождения мужчин дамы ходили лишь в том случае, если были проститутками, — явными или полушелковыми, маскирующимися под модисток, учительниц и дам с девочками.

— Пшел вон! — куражливо послала искателя сомнительных развлечений свободная женщина.

Прельстительный Серебряный век явил ей свое человеческое нутро — грубое, сермяжное, ничуть не загадочное.

Но то, что казалось привычной Маше противным, пугающим, противоестественным, показалось ей, новой, смешным. Она захохотала, окончательно уверив окружающих в том, что не имеет отношения к порядочным дамам.

Стоило Киевице послать приставалу, тот повел себя преглупо — весь вытянулся вверх, словно кто-то схватил его за шкирку, и, испуганно вертя головой, засеменил прочь мелкими шажками.

Маша взглянула на Анну.

Та коснулась неуверенным взором улепетывающего любителя гимназисток-бутончиков. Скользнула по пошлым ухмылкам гуляк, ставших свидетелями скабрезной сцены.

Но Маша могла поклясться, Анна не видела их!

Она видела Город!

— Если бы я могла описать то, что я чувствую, так, как вы говорите, — сказала она. — Как вы понимаете Киев.

Она не слышала слов приставалы, она вглядывалась в Машины слова.

— В Киеве я пишу стихи каждый день, только чтоб не сойти с ума.

— Вы намереваетесь стать поэтом? — рассеянно спросила Мария Владимировна.

Маша тоже увидела Город.

Свой Город.

Еще один Киев…

Напротив них, на месте старого особняка профессора Меринга, уже зияла «дыра» Николаевской улицы и возвышался блистательный «Киевский Париж». Фешенебельный отель «Континенталь». Отделанный в изящном новом стиле moderne единственный в Европе двухэтажный цирк «Hippo Palace» — «Конный дворец» спортсмена-аристократа Петра Крутикова.

По Крещатику бежал трамвай нового образца. Пять кинотеатров зазывали народ поглазеть на бегущие «живые картинки». Здание Думы перестало быть двухэтажным, по периметру его подковообразных боков был достроен новый этаж. И как раз в 1906 у думского здания появилась первая — единственная на весь Киев! — урна для мусора с надписью «охрана чистоты и порядка на тротуарах поручается публике».

Но за Машиной спиной все еще пряталось то самое «ветхозаветное пятно» главной улицы — старая почта, которую она показывала Миру.

«Я не хочу умирать…»

— Не знаю. Я не уверена в этом. Я пишу с одиннадцати лет. Но я не уверена, что мои стихи так уж хороши, — донесся до Марии Владимировны голос Анны.

— Прочтите мне последнее, — торопливо попросила ее Киевица.

Анна нахмурилась.

Маша хмурилась на двухэтажный дворец с колоннами в классическом стиле, и двумя боковыми флигелями.

«Я не хочу умирать…»

Она отчетливо слышала голос — стариковский, натужный.

Дом говорил с ней!

Первый дом Крещатика, построенный в далеком 1794 году, когда самого-то Крещатика не было и в помине. Бывший дом шляхтича Головинского, стоявший некогда в центре обширного поместья. И оказавшийся 112 лет спустя старокиевской почтой, в центре главной, плотно застроенной домами улицы «тысячи магазинов».

«Я не хочу умирать!»

«Его снесут в 1914, — взвинченно подумала Маша. — Рядом будут строить новый большой дом для почты и телефонной станции. Снесут и, что самое обидное, на его месте ничего не построят. Не успеют. В 1914 начнется первая мировая война, за ней революция… А революционеры не умели строить, они умели лишь разрушать».

— Нет, — отказалась Анна после долгих раздумий. — Не могу. Оно очень посредственное.

«О чем она?

Да, о своем последнем стихотворении».

— Не думаю, что у меня достаточно способностей, чтобы стать настоящим поэтом, — сурово сказала она. — Хотя когда я была совсем маленькой, в Киеве со мной произошла дивная вещь. Мы с моею сестрою Ириной… она давно умерла…

Анна побледнела.

Маша не видела этого.

Она смотрела на дом — первый крещатицкий дом! — который, будь Маша мэром или генерал-губернатором Города, она б ни за что не снесла.

Этот дом не хотел умирать!

Он просил ее о помощи…

«А почему я не могу? — мелькнула в голове шальная и свободная мысль. — Киевицам позволено менять Прошлое! Я не хочу, чтобы его сносили! Я хочу, чтобы первый дом остался… Как память. И все будет так, как я хочу!»

— Мария Владимировна! — в волнении Анна схватила ее за рукав. — Умоляю вас… Не могли бы вы прогуляться со мной на Владимирскую горку? Я вспомнила. Я оставила там одну важную вещь!

— Что вы сказали? Да, конечно, могу. Я все могу, — уверила ее Мария Владимировна.

Свобода заполнила ее.

Привычная осторожная и пугливая Маша погибла в ней, подобно многим утопленникам, затянутым водоворотом в трубу под час крещатицких наводнений.

В голове закопошилась одна из тысячи строк, прочитанных в Книге:

«Властью моей руки, именем Отца моего, пусть свершится то, что мне нужно…»

Маша подняла всевластную руку:

«…именем Ясным моим и именем Отца моего, будет этот дом защищен от слепой воли людей!»

«Потому что я так хочу», — добавила Мария Владимировна.

И впервые почувствовала себя Киевицей.

«Быть Киевицей… Вот оно как!»

Анна молчала. Ее кулачки были сжаты. Вся она точно превратилась в одно напряженное ожидание, и, желая его сократить, Мария Владимировна наняла экипаж. Она не тормошила бледнолицую спутницу. Не спрашивала ее ни о чем.

На миг маленькая, вечно сомневающаяся Маша воскресла, всплыла и успела задать вопрос:

«Почему эта девушка пошла за мной так покорно?»

«Свобода!» — улыбнулась Мария Владимировна.

Свобода, наполнявшая ее, словно излучала серебряный пар дурмана.

Его чуяли все в радиусе тысячи миль.

«Рать», освободившая силу Киевиц, сотворила дивную штуку — Маша вдруг стала большой, всеобъемлющей, проникающей всюду, как воздух. Ей казалось, она держит Город на блюде. Она царила Над ним — в прямом смысле слова. Она могла все!

Пегая лошадка, запряженная в коляску, затормозила посреди крутого подъема, отделявшего долину Крещатика от вершины Михайловской горы.

Синий Петух больно хлестнул лошадь по крупу… Машу — по сердцу.

Легендарный киевский ландшафт, состоявший из сплошных перепадов высот, ежегодно губил жизни тысячи тысяч невинных лошадей.

Киевица слегка шевельнула пальцами, — «властью своей руки» даруя пегой лошадке жизнь и шестнадцать лошадиных сил.

Кобылка бодро тряхнула головкой и припустила вверх.

«Я — Киевица!

Вот оно как…»

Она могла все!

«Приветствую вас», «Наше почтение», «Низкий поклон вам, Ясная Пани», — шептали Марии Владимировне скользящие мимо дома.

Раньше она не слышала их!

Но теперь могла бы сойти с коляски и побеседовать с ними, и они б поведали ей все свои тайны и пожаловались бы на глупых людей.

«Ведь я Киевица!»

«Значит, я остаюсь Киевицей и в Прошлом? — пикнула непотопляемая, беспокойная Маша. — Но в 1906 году у Города должна была быть другая хозяйка… Тут что-то не так».

Она могла все, — она чувствовала это.

Она могла снести памятник Богдану Хмельницкому, снять с поста генерал-губернатора.

«По описанию, — булькнула Маша, — очень похоже на какой-то наркотик. Нельзя читать „Рать“».

«Позвольте сообщить, моя Ясная Пани, — взволнованно залопотал присутственный дом на Михайловской площади, — что чиновник по особым поручениям Аникий Приблудько намеревается совершить преступление по отношению к…»

Но тут чья-то иная всевластная рука перерезала Маше свободу невидимыми золочеными ножницами.

Стоявший на площади древний Михайловский монастырь не счел нужным поприветствовать Ясную Пани.

И Маша маленькая вдруг обрела огромную силу, заголосив:

«Значит, и здесь?.. Я и здесь не могу!.. Не смогу никогда и нигде. Я и здесь — Киевица, а значит, не могу войти в церковь. Я — плохая.

…ну за что же? За что?!»

— всплыл в памяти абзац из дневника будущей Анны Ахматовой.

И были в Киеве сотни обрывов и сотни церквей, возвышавшихся над бездной, взвившихся к небу, протягивая к нему сверкающие золотом солнца кресты. Были в Киеве сотни взлетов и сотни падений.

Но помимо Свято-Печерской киевской лавры, не было в Городе взлета, возвышенней Михайловского Златоверхого.

И не было в жизни Маши еще такого болезненного падения вниз с высоты!

Высадившись на Михайловской площади, Анна Горенко подняла глаза на золото колокольни и перекрестилась.

— Пойдемте, Мария Владимировна. Только, умоляю, не спрашивайте меня ни о чем. И не смейтесь, — возбужденно попросила она.

К чему, к чему, а к смеху ее сопровождающая была не расположена.

Она все еще надеялась услышать хоть скупое словцо от восьмисотлетнего монастыря, основанного князем Владимиром, построенного в 1113 князем Святополком Изяславичем и снесенного, выкорчеванного с корнем в 30-е годы власти советской. А ныне раскинувшегося на великом Михайловском холме, перекрывая своими широкими, могучими плечами Владимирскую горку и притаившуюся внизу небольшую Чертову гору — вторую из четырех киевских Лысых.

Но Златоверхий, названный в честь защитника Киева архистратига Михаила, предводителя небесной рати и победителя Дьявола, остался непоколебим и нем.

И поникшая Маша потрусила туда, где ей было самое место, — на Лысую Гору!

Спускаясь с Анной Горенко на нижнюю террасу Владимирской, к памятнику одноименного князя, Маша невольно припомнила, как шла сюда с Катей и Дашей и как последняя презрительно фыркнула:

«Че-то у нас святые и чертовы места, как шахматная доска!»

Верно, — чтобы переместиться из «чертова» места в святое, в Киеве достаточно было пересесть с одной парковой скамьи на другую.

Святой Михайловский стоял в каких-то двухстах метрах от Лысой, прячущейся на нижней террасе. А пролегающая на террасе дорога плавно перетекала на другую гору — Святую — Андреевскую.

Двойственность Великого Города, о которой вещала гимназистке Мария Владимировна, виделась во всем…

И не удивительно, что эта двойственность была передана его Киевице.

Маша увидела себя изнутри: половина ее была выкрашена угольной сажей. Она старалась смириться, что отныне ее естество поделено кем-то на черное и белое.

«Но как же так? За что? Я ж не сделала ничего плохого…»

«А так ли уж ничего?..»

«А откуда, — заглянула к ней спасительно свежая мысль, — Ахматова знала, что Златоверхо-Михайловский поставлен над обрывом, „потому что каждый обрыв — бездна и, следовательно, обиталище дьявола?“»

«Ну, допустим, — с радостью отвлеклась от собственной черно-белости Маша, — прознать, что „обиталище дьявола“ находится тут, было нетрудно».

Координаты лысогорья преспокойно перечислялись в дореволюционных киевских справочниках. И языческий Перунов гай, шумевший тысячелетье тому на еще не-златоверхой горе, сроду не был исторической тайной.

Но откуда Анна знала о братоубийственной двойственности Столицы Ведьм и Столицы Веры?

А ведь знала!

На отмену от Анны Горенко, Ахматова видела то, что обещала Анне Горенко Маша, говоря: «Вы поймете Его».

— писала она.

Она ходила на службу в Софию.

Не во Владимирский, не в Михайловский, не в Лавру…

Она точно всматривалась в себя, выбирая: Дьявол иль Бог?

Бог или Дьявол?

Что она выбрала? Маша не знала.

Но знала уже: Дьявола нет. И хромой, Мудрый, как сатана, Ярослав в храме Софии-Премудрости Бога — тоже не дьявол.

Выбор между Богом и Дьяволом, как все в православном и языческом мире, происходит внутри тебя.

И все зависит от того, какой себе поклялась Анна Горенко:

Как бы там ни было, очутившись на извилистой дороге нижней террасы, Анна, то и дело останавливаясь и оглядываясь по сторонам, следовала, тем не менее, прямиком ко второй Лысой Горе.

— Куда вы идете? — не вытерпела Мария Владимировна.

— По-моему, это здесь. — Девушка осмотрелась.

В нежный предвечерний час гуляющих на любимой горожанами (бесплатной!) Владимирской горке было великое множество. Веселые парочки и семейные пары, студенты, гимназисты, приказчики. Маша отметила, что женские юбки слегка похудели, талии подпрыгнули. Дамские тела с абрисом новомодного стиля moderne походили на перетянутые в талии тельца бабочек. На Машу дохнуло удушливыми дамскими духами «Капризъ».

Внизу, по склону Михайловской горы, прогрохотал запущенный год тому механический подъемник-фуникулер, чем-то неуловимо напоминающий дореволюционный фотоаппарат с выдвижным черным многоступенчатым носом.

— О господи! — расширила глаза Мария Владимировна. — Что вы делаете, Анечка?

Добравшись до Лысой, помеченной Кокоревской ажурной беседкой, Анна упала на колени.

— Я точно помню, это здесь, здесь… — Игнорируя обилие публики, гимназистка лихорадочно раскапывала землю руками. — Обещаю, я вам все объясню, — послала она Маше короткий, молящий о вере взгляд. — Если бы не вы, я бы никогда не решилась, здесь всегда столько людей… Нет, неверно! Вон мое дерево!

Переместившись чуть левее, она принялась рыть новую яму.

Окружающие бросали на них недоуменные взгляды.

Остатки «Рати» наводнили Марию Владимировну нервозным нетерпением, заставляя ее пританцовывать, вытягивать шею — вглядываясь в почерневшие от земли руки Анны.

И вдруг перед Машей предстал «секретик».

Она делала точно такие же в детстве! Выкапывала ямку, клала туда бусинку или цветок, прикрывала осколком стекла и засыпала землей.

Под тусклым стеклом, в небольшом углублении, выложенном золотистой бумагой, лежала Лира — помутневшая, крохотная.

Маша склонилась над ней. Она видела брошку впервые. На вид трудно было определить ее возраст — но вряд ли это был талисман, скорее дешевая финтифлюшка.

Однако, судя по реакции Анны, она нашла клад:

— Бог мой! Она сохранилась… — Дрожащей рукой гимназистка приподняла стекло. — Она ждала меня! — Анна взяла Лиру в руки, сжала кулак, порывисто прижала к груди, пачкая светлую блузу. — Не смейтесь надо мной, Мария Владимировна. — Девушка вскочила с земли. — Нет, я знаю, вы не станете смеяться… Я нашла эту брошь в Царском саду! Мне было пять лет. И моя бонна сказала: «Ты станешь поэтом». Я помню все совершенно ясно, у меня невероятная память! А потом мой брат Андрей заболел. Доктор сказал, он может умереть. А я его любила, очень любила и люблю… я всегда любила его больше всех! Он — самый любимый. И я придумала, если ради него я откажусь от чего-то очень дорогого, он непременно поправится. И я отказалась от Лиры. Я спрятала ее здесь, во время прогулки. Я ее похоронила! Но теперь… Вам, верно, все это кажется глупым?

— Отнюдь.

Маше так совсем не казалось!

Все сошлось в один миг.

Все было доказано и неопровержимо.

Стоило Анне найти «финтифлюшку», ее сестра едва не погибла, брат заболел. Но выздоровел. В отличие от маленькой Рики, не бывшей самой любимой.

Лира была похоронена. На Лысой Горе!

И извлечена на свет в 1906.

В том же 1906 умерла — умрет сестра Инна…

«Они все умерли».

А Анна Ахматова дожила до восьмидесяти лет и умерла «в сознаньи горделивом», что жертв своих не ведает числа.

— Вы станете великим поэтом, — сказала Маша мрачно.

Анна медленно открыла кулак, влюбленно взглянула на вновь обретенную Лиру и внезапно с криком сорвала с головы ненавистную унылую шляпку и зашвырнула ее на ближайшее дерево.

Шляпа зацепилась за ветку.

— Я стану поэтом!!!

— Прикажете достать? Или изволите заниматься декорированием сада? — послышался голос.

Знакомый! Очень знакомый.

Маша развернулась на 90 градусов.

И увидела Демона.

Даша развернулась и увидела Демона…

Надеюсь, вы не настолько наивны, мой любимый читатель, чтобы поверить: Землепотрясная и отчаянно безголосая Даша так просто отпустила неуемную студентку-историчку гулять по Прошлому?

Дабы бросить подругу в столь ужасающем ту положении, уходящей пришлось откупиться тайной: где, как и когда Даша может сыскать запропавшего Яна.

Хоть, невзирая на всю свою великую важность, тайна эта уместилась в одно предложение:

«Андреевский спуск, второй 13-й дом, в любую минуту».

И съезжая на красном мопеде по крутому и змеинообразному руслу Андреевского, Даша жутко хмурилась, думая:

«В любую минуту? Это что же, он там целыми днями сидит?»

Подразумевая: «Полной херней чувак мается, вместо того, чтоб мне позвонить!»

А вот странный адрес — «второй 13-й дом» — Дашу ничуть не смущал.

Андреевский недаром слыл в народе «чертовым спуском», будучи единственным из бесчисленных улиц Киева-града, чей порядок номеров шел не от центра, а к центру. А перевернутый отсчет, как и перевернутый крест, как «отче наш», прочитанное наоборот, — издавна почитались сатанинскими штучками.

Стоило ли удивляться, что в пределах 750 метров древнего и змеиного взвоза уместились и Старокиевская гора (где бдели ночами Трое), и стоявшая напротив «породившей город» горы — Андреевская церковь (в доме у подножья которой Миша Врубель написал своего первого «Демона»). И «Центръ старокiевскаго колдовства» (где передала Трем свою силу Киевица Кылына), и первая Лысая Гора Киевица…

И расположившиеся насупротив ее три 13-х дома!

В первом из них с 1906 по 1913 год жил Машин любимец — Миша Булгаков, а с 1991 проживал музей его имени.

Во втором же, куда и катила влюбленная Даша, поселилось недорогое кафе, значившееся под номером 13-Б.

И зайдя в него, поворошив пространство глазами, Чуб отчего-то сразу смекнула:

«Дело — полное „Б“».

Маленькая, практически пустая кафешка, с обшитыми деревом стенами не таила в себе Яна, поджидающего ее «в любую минуту».

«А вдруг он только Машу ждет?» — еще сильнее невзлюбила она бросившую ее подругу-предательницу.

Землепотрясная прошлась по залу, лавируя между дощатыми столиками. Дошла до окна, демонстрирующего ей профиль дома-музея Булгакова. Потопталась. Надулась, как шар. И совсем уж собралась уходить, провозгласив предательницу Машу заодно и обманщицей…

Как вдруг оглянулась.

За столом, мгновенье тому одиноко-пустым, сидел Ян.

Медноволосый. С собранным и угрюмым лицом.

— Вы искали меня? — Его рука, покоящаяся на темной столешнице, была украшена массивным серебряным перстнем.

— Ян! — Руки и плечи влюбленной подскочили от радости.

— Должен ли я вам напомнить, — сдерживающе холодно спросил Дашин Демон, — что я — Стоящий по левую руку. А вы — Киевица! Такова Истина Равновесия. Изменив подобное расположение сил, мы нарушим закон.

— То есть ты меня больше не любишь? — сделала Чуб из сего величественного заявления низменный (и, замечу, совершенно правильный) вывод. — И не любил, значит? — закусила губу она. — Ясненько. На хрен тогда пургу гнать? Так и скажи. Ты меня для выгоды охмурял.

Пользуясь стоячим положением, Чуб смерила «охмурителя» испепеляющим взглядом свысока.

— Для вашей выгоды, — остался невозмутимым тот.

— Вашей, нашей! — ощерилась Чуб. — Да хоть для Деда Мороза! Суть не меняется. Ты мне врал — вот и все дела. Ясненько. Все мне ясненько.

Изображая большое одолжение, Землепотрясная уселась за стол, постучала безымянным пальцем по дереву.

— ОК, замяли дурную тему… У меня проблема. Я петь не могу. Голос пропал.

— Должен ли я вам напомнить, — до чего же сидящий напротив был непохож на прежнего — простого, своего в доску Яна! — что в книге Киевиц есть сила, способная заставить петь и плясать старый пень?

Даже рыжина его была невеселой!

Даже голубой камень перстня потускнел и погас.

Кабы не камень и перстень, Даша могла б и не признать их владельца в этом брезгливом отродье.

— А вот и нету! — обозлилась она. — Думаешь, я сюда прибежала, оттого что ночами не сплю, забыть тебя не могу? Очень надо! Мы заклятий сто перепробовали. Маша читала «именем отца» — не помогло. Поможешь или нет?

— Именем Отца? — Демон помрачнел.

Недоброжелательно посмотрел на четыре мониста, возлежащих на Дашиной высокой и объемной груди, и сказал (не спросил!):

— Вы сняли змею. Уроборос[10].

Цепь в форме змеи, кусающей саму себя за хвост, носили все три Киевицы — ее магический круг защищал их от зла.

— Из-за нее колье… в смысле мониста не хотели застегиваться, — быстро оправдалась Даша, понимая уже, что напортачила что-то не то. — А какое зло со мной могло случиться во-още?

Вопрос был обороняющимся.

Талисман, подаренный Трем Киевским Демоном, был архиважною вещью. Случайно потеряв «змею», Катя чуть не погибла.

— Вы встречались с Акнир? Она говорила в ваш адрес что-то непонятное вам? Показавшееся абракадаброй. — Демон был терпелив.

Отстраненно-терпелив.

И неприятен.

Даша видела: он общается с ней как с полной дебилкой.

— Хочешь сказать, это она? Шмакодявка эта? — вскипела презрением Чуб. — Да, она вроде что-то кричала… невнятное. И пальцем в меня тыкнула. Но после этого я еще пела. Я пела романс на Старокиевской горе!

— Значит, заклятье поджидало нужного часа.

— Но как она могла! Мы ж сильнее! Пока еще…

— Как видите, могла и легко. — Демон сказал это с болью. — Мастерство выше силы. Ловкий удар важнее тяжелых, неповоротливых кулаков. А Акнир — мастер. Наследница. К тому же чароплетка.

— То есть плетет заклинанья сама, — кивнула Даша. — Мы в теме.

— Думаю, — сказал Киевицкий, — ее заклинание было новым, придуманным ею же. Потому в Книге и нет противоядия. В данном случае отворотом может быть все что угодно.

— В смысле?

— Возможно, — пожал он плечами, — вам нужно пойти ночью на Лысую Гору и вырвать сердце у голубя. А возможно — достаточно поесть обычной клубники, и голос вернется. Суть не в этом, а в том, что эту тайну знает только она — Акнир. Это ее чары.

— Так что же мне есть? — напряглась Землепотрясная. — Клубнику? Или все подряд?

— Безусловно, у Трех хватит сил, чтобы вернуть вам ваш дар. Но хватит ли у вас ума применить свою силу? — Демон помолчал и ответил себе сам. — Сомневаюсь. Что ж, и слепым иногда свойственна мудрость… У вас есть хорошее выражение: «Своего ума не вставишь». И все же попробую вам его одолжить. Вы проиграете Суд, это уже очевидно. А потому дам вам последний совет. Забудьте про голос. Очень скоро он вам не понадобится. Неужто вы думаете, что, победив, Акнир оставит Трех в живых? Никогда!

— Да пошел ты! — взвизгнула Даша. — Помог называется! Сноб рыжий…

Но в эту секунду ей стало по-настоящему страшно.

— Демо… Дм… Господин Киевицкий? Вы здесь?

Перед Машей стоял черноглазый брюнет с ярко выраженными татаро-монгольскими глазами, губами и скулами.

Его рука, отмеченная крупным серебряным перстнем с прозрачным камнем, приподнимала щегольскую трость с рукоятью в виде человечьей руки. И в данный момент вытянутый — указующий перст руки-рукояти показывал на Анину залетную шляпку.

Рядом с Демоном маячил молодой человек с подозрительно знакомым лицом, почти мальчик в фуражке с общегимназической «птичкой» и аббревиатурой «К1Г» между листиками.

«Киевская 1-я гимназия», — расшифровала Маша.

Получив вопрос, Демон вежливо поклонился Марии Владимировне и отвесил еще два коротких кивка за правое и левое плечо Киевицы.

«Странный ритуал…»

За Машиным левым плечом стояла Анна, сконфуженная появлением двух незнакомых господ, ставших свидетелями ее экспансивного жеста.

За правым плечом (зыркнула Маша) не было никого.

— Вы знакомы? — спросила Анна у спутницы.

— Да. Мы давние знакомые, — сказала Маша, пристально всматриваясь в спутника своего знакомца.

— Мы познакомились еще в прошлом веке, — пошутил Киевицкий.

И тут Маша поняла: он не шутит!

Это не ее Демон!

Ее Демон находится там, где ему и положено быть, — в начале XXI века.

А это он же — на сто лет моложе!

И упомянутый им прошлый век — подсказка растерявшейся Марии Владимировне: с ним — Демоном Прошлого — она виделась единожды, в 1884 году, в кафе Семадени, куда водил ее Врубель.

Тот Демон знал: она — Киевица, Киевица захожая…

И ныне держал себя с нею соответственно рангу.

— Да, давненько мы с вами не виделись, — задушевно пропел Киевицкий. Его черные, как волчьи ягоды, глаза лоснились влажной любовью. Он был красив (хоть и не так, как Мир Красавицкий!). И, при желании, мог быть обворожительным. — Впрочем, я вас видел давеча… В Царском саду. Когда ж это было? Точно вчера…

«Сегодня утром — двенадцать лет назад», — поправила Маша, проглатывая подсказку вторую.

— А вы меня и не приметили, — улыбнулся Демон хитро.

— Приметила, — ответила разведчица Прошлого. — Да сомневалась, вы это или не вы.

— Я, я, кто же еще! — подтвердил Демон-ворон. — Догадываюсь, каким ветром вас сюда занесло. Так и помышлял, что вас тут повстречаю. Примете нас с моим другом в компанию? Или у вас иные планы имеются, с нашими несовместимые?

Теперь он сам просил у залетной Киевицы подсказки:

Что привело ее в его время?

Что она намеревается выправить или предотвратить, дыбы отвратить беду в неведомом ему далеком грядущем?

И совпадают ли ее планы с его намерениями… насчет Анны!

— Дайте подумать, — сказала Мария Владимировна.

Ослабевшая помощница «Рать» помогла взять себя в руки и мыслить логично.

Итак:

Демон-ворон был в Царском саду зимой 1894 или -5 года.

Демон знал, где пятилетняя Анна спрятала Лиру.

Демон ждал, когда она вернется за ней.

Прочее пока представлялось загадкой, а вопрос «Можно ли просто расспросить его обо всем?» — безответным.

«В любом случае, — рассудила она, — Демоном его зовут только люди. Он не искушает — он контролирует Равновесие со своей стороны. Врубелю он даже пытался помочь. Но кто это с ним?»

Она снова взглянула на друга Киевицкого-Прошлого — мальчика, светловолосого, голубоглазого.

Подумала: «Глаза у него точно такого же цвета, как камень в перстне Демона…. Откуда ж я его знаю?»

Черты его подросткового лица — некрасивого, но отчего-то столь притягательного для Маши, — были весьма характерными, выписанными крупными запоминающимися мазками.

«А по возрасту он такой же, как Анна. Нет, младше, младше… Но он другой. Кто он?»

— Анечка, вы не против компании? — не оборачиваясь, вопросила она, не сводя глаз с любопытного юноши.

Любопытство, неудовлетворенное, собственно, и перевесило чашу весов:

«Почему бы и не прогуляться всем вместе?»

— Как вам будет угодно, — откликнулась Анна без всякой охоты.

— Так прикажете вызволить вашу шляпку из плена? — улыбнулся ей юноша.

Ему шла улыбка.

Он сделал шаг к «шляпному» дереву.

— Буду вам признательна, — суховато поблагодарила его Анна Горенко.

Он был младше ее и неинтересен ей, взрослой.

— Позвольте представить вам, Анна, — господин Киевицкий! — провозгласила Мария Владимировна. — Личность, уж поверьте мне, необыкновенная. А это мой друг — Анна Горенко.

Гимназистка церемонно качнула носом с потенциальной горбинкой.

И сразу стала высокомерной — настолько, что Маша сразу же вспомнила: учась в Киеве, приживалка Вакаров держалась в гимназии как королева не только с девочками из богатых семей, с преподавательницами, осмелившимися сделать ей замечание!

— А я, в свою очередь, — подхватил Киевицкий, — хочу представить вам моего юного друга…

С похвальною ловкостью юный друг вскарабкался на высокое дерево и вызволил летательный головной убор из ветвей.

— Не смотрите на молодость, я пророчу ему блестящее будущее…

В тот же миг «блистательный в будущем» гимназист бесстрашно спрыгнул с ветки на землю, представ пред отшатнувшейся Машей.

— Не взыщите, он питает некоторую склонность к театральным эффектам, — любовно пожурил его Демон с видом горделивого папеньки. — Прошу любить и жаловать, Михаил Булгаков…

«Бул…гаков!!!»

Тут, оказавшаяся подлою дезертиршею, «Рать» в одночасье покинула Машу. Выветрилась из головы.

А голова представилась Маше расстроенным пианино, по клавишам которого колотят чьи-то интенсивные пальцы, не извлекая, однако, ни звука — только раздражающе глухой деревянный стук.

Так и ее перенапряженные мозги не могли извлечь ни единой мысли.

Пред нею стоял Миша Булгаков — и он был мальчишкой…

Младше ее!

Еще младше Ахматовой!

Вот только Михал Афанасьевич Булгаков для Марии Владимировны Ковалевой Ахматовой не был.

Кабы студентка-историчка участвовала в конкурсе знатоков биографии М. А. Булгакова, она бы наверняка заняла коли не первое, то, как минимум, второе почетное место.

Историческая Машина память, и без того благоволящая к столь ненавистным иным точным датам, в отдельных случаях могла дать фору любому компьютеру. Случалось же это тогда, когда ее обладательница влюблялась в какой-нибудь период истории или отдельно взятого деятеля.

Булгаков же был для Маши случаем не просто, а совершенно отдельным! Не зря лишь один из тысячи тысяч ключей в шкафу круглой Башни удостоился чести храниться на груди одной из Трех Киевиц — ключ от дома на Андреевском спуске, 13. Не зря книга «Мастер и Маргарита» была у Маши настольной, выученной почти наизусть! Не зря все и вся, виденное ею вокруг, немедленно сопоставлялось с тем или иным фактом булгаковской жизни, его фразой иль убеждением…

И чтобы вам, мой любимый читатель, стала понятна вся глубина провала, в который угодила моя бедная Маша, я скажу: земля разверзлась у нее под ногами, и она пролетела ее насквозь — туда и обратно! — и вновь оказалась на том же месте.

Безумно блуждающим взором Ковалева ощупала окружившую ее Владимирскую горку.

«Булгаков считал ее „лучшим местом в мире“!»

Скользнула по крестам Златоверхо-Михайловского, построенного в честь архангела-воина.

«Булгаков был крещен в Крестовоздвиженской церкви именем Архангела Михаила, защитника и покровителя Киева!»

Обнаружила желтеющие листья на дереве, определила на глаз наступившую осень, и правое — умное — полушарие Маши мгновенно выплюнуло «бегущей строкой»:

«Осенью 1906 семья Булгаковых переехала на Андреевский спуск № 13.

Тут сразу заболел отец — Афанасий Иванович, философ-историк, доцент Киевской духовной академии. Читал курс истории и разбора западных вероисповеданий. Знал греческий, английский, французский, немецкий языки. Автор книг „Старокатолическое и христианско-католическое богослужение“, „О законности и действительности англиканской иерархии с точки зрения православной церкви“. Заболел безнадежно. Умрет через год. Гипертонию почек не умели лечить. Похоронен на Байковом кладбище, как и сын Миши Врубеля…

Булгакову сейчас пятнадцать лет.

Учится в 1-й Александровской гимназии уже пятый год.

В пятом классе впервые начал писать — юморески. Вместе с ним учатся Паустовский, Сикорский, Богров… Нет, это не важно.

…Боже!!!»

Пятнадцатилетний гимназист Миша Булгаков протягивал Анне Горенко спасенную шляпку.

Семнадцатилетняя гимназистка взяла ее двумя пальцами правой руки — прочие три были сжаты в кулак. А в кулаке таилась воскрешенная Лира.

Руки будущей поэтессы и будущего великого писателя соприкоснулись…

«Его отец умрет!

его отец умрет…

…как и сестра Ахматовой Инна.

Как и все, кто соприкасается с Лирой!

НЕТ!!!»

— Почему ты не сказал мне, что был знаком с Булгаковым?

Демон откинулся на стуле и посмотрел на Машу с почти человеческим изумлением:

— Вы вызвали меня исключительно ради этого? — произнес он, каждой буквой очерчивая свое изумленное презрение.

— Ну… — смешалась Маша.

На миг она почувствовала себя школьницей, страдающей у стола злого учителя, который безжалостно черкает красною ручкой ее домашнее задание.

— Вы способны оживлять мертвое! Летать над Землей. Сдуть площадь Независимости, как крошки со стола, и отобедать в кафе Семадени, стертом с лица этой площади полвека тому. И главное — можете потерять все это через тридцать часов! И самым поразительным для вас фактом по-прежнему остается мое знакомство с Булгаковым?! До чего же вы все-таки человек… Уж простите, что я вас так называю.

— Ничего. Я не обижаюсь, — пробормотала «школьница».

— А стоило бы! — с обидой ответил «учитель». — Вы безнадежно слепы. Мать моя, что с вас взять, если еще неделю назад вы считали меня булгаковским Воландом. Дьяволом. Сатаной!

И тут Маша внезапно обиделась.

«Рать», угасшая, возродилась, восстала, забурлила с новою силой.

«Какие-то остаточные явления…» — отметил край сознания.

«Я — Киевица!»

— Я — Киевица! — сузила глаза она. — А ты — не Дьявол. Ты — всего лишь дух этого Города. Стоящий по левую сторону руки — моей руки! Кстати, если не секрет, кто будет стоять на Суде по правую?

— Не трудно догадаться, — нахмурился Демон. — Есть Земля. Есть Небо.

— Мать-земля, Отец-небо… — сказала Маша. (Так начиналось одно из заклятий.)

— Твой Отец — Киев! — срезал Киевицу дух Города. — Ты — его хранительница! Я — хранитель Земли под ним. Но и мне, и Городу, и тебе, и всем слепым — роднее Земля. Она вас кормит и поит, и принимает ваш прах.

— Есть Земля, — насмешливо повторила науку Маша, — есть Город, есть Небо. Ты и я… Я правильно поняла, с Неба тоже кто-то придет?

— Один из Трех, — сказал он неохотно. — Но не обольщайтесь! Последние девяносто лет трон по правую руку пустует.

— А что случилось девяносто лет назад?

— Вы не знаете даже этого? Революция. Вы сами разрушили ваши церкви. И Киев перестал быть Столицею веры. Но остался Столицею ведьм.

— Значит, — пренебрежительно фыркнула Маша, — судить нас будешь ты? Смешная новость.

Глаза Киевского Демона стали тяжкими как камень.

— Не я, — издал скрежещущий звук он. — Ведьмы.

— А ты у них, — рассмеялась «Рать» в Ковалевой, — для красоты? Я думала, ты их хозяин.

— Я, — вымолвил он. — Но ведьмы свободны.

— «Невидимы и свободны».

— И когда видимы, свободны тоже, — жестко окоротил ее он. — Вы знаете, что такое свобода, уважаемая Мария Владимировна?

— Я знаю, — сказала она. — Теперь знаю. Свобода, это когда ты можешь все. Кроме одного…

— Свобода — это пренебрежение к расплате! За все в жизни приходится платить, — пропечатал Киевский Демон. — И я вправе заставить киевских ведьм расплатиться за их свободу смертью. Но поскольку они свободны, они пошли за Акнир, пренебрегая смертью.

— И ты ничего не можешь поделать? — тихо и слегка удивленно поинтересовалась Мария Владимировна.

— Почему же? Я могу казнить их, когда вы победите. Вот только вряд ли это произойдет. Вы насмешка над именем Киевиц!

— Мы — Киевицы!

Маша встала из-за стола.

Взглянула в окно — на профиль первого дома № 13, где до 1913 года жил ее кумир, крещенный именем защитника Киева. Положила руку на грудь, где на шнурке под одеждой висел ключ от Его дома.

Странно, ключ словно придал ей сил.

— Ты пытаешься запугать меня проигрышем? — уничтожила Демона взглядом она. — А мне не страшно! Я знаю, мы проиграем. Знаю, ночью твои свободные ведьмы собираются на Лысой Горе вершить Великий ритуал. Знаю, мы можем погибнуть. Но я — Киевица! И у меня есть дела поважней моей жизни. Весы покачнулись. Сильно! И я пришла сюда не для того, чтоб ты сидел и рассказывал мне, как тебе не нравятся люди.

— Весы покачнулись? — И тон, и поза ночноглазого брюнета в секунду стали поджарыми, деловыми. — Простите, моя Киевица, простите Стоящего по левую руку. — Лоб опустился, став покорным, — покорно испрашивающим прощения. — Если Вам нужна моя помощь, я верноподданно внимаю Вам.

— Ты же не выносишь меня! — оборвала обозленная Маша. — Ни меня, ни Дашу, ни Катю. Мы для тебя — слишком люди! Мы кажемся тебе смешными. Мы были нужны тебе раньше, чтобы спасти Город и свою шкуру. Но ты не сделал ни шага, чтобы помочь нам теперь. Зачем тебе нам помогать? Акнир — вот кто подходит тебе идеально. Она такая, как надо! Она бы уж точно обиделась, если бы ты назвал ее человеком!

— Да, я не люблю вас, — признал Демон со спокойным достоинством. — Вас не за что любить, — прибавил он убежденно. — Слепые уродливы в своем ничтожестве, и псевдовеличие, которое дарует вам ваш прогресс, делает вас еще ничтожнее год за годом. Мне много лет. Но ваша способность не понимать простейших вещей не перестает меня изумлять. Семь веков вы решаете одни и те же проблемы: страха смерти, любви, не-любви, проблемы отцов и детей, проблемы выбора… И семь тысяч лет не можете их решить. Неужели вам никогда не приходило в голову, что список вопросов, которые мучают каждого из вас, неизменен! Он неизменен все семь тысяч лет!

— Я не совсем понимаю, — пытливо сказала студентка.

Она уловила одно: Демон больше не попрекает ее. Впервые за их знакомство он пытается объяснить ей, почему не в силах принять людей.

— Вот еще одно ваше качество. — Его голос был безвкусным, как жеваная бумага. — Даже если подсунуть вам правду прямо под нос, вы не видите ее. Вы, Мария Владимировна, страдаете оттого, что ждете ребенка и будете растить его без отца. Страдаете из-за ваших отношений с родителями. Страдаете, считая, что, спасая Отца, вы, сами не желая того, предаете отца родного. Я не ошибся?

— Нет, — придушенно сказала она.

Она была для него прозрачною, как стекло.

И быть прозрачной было неприятно.

«Он просто… не-слепой».

— Но неужели вы и правда считаете, что являетесь первым человеком Земли, который решает подобные вопросы? — спросил он со скукой. — Их решали миллионы до вас. И, что интересно, решили. Иные описали свои решения в книгах. Но человечество похоже на умалишенную бабу, которая день за днем вновь и вновь изобретает рецепт борща, ошибается, варит жуткое пойло, пробует его, мучается несварением, рвотой, поносом, а поутру начинает все наново… вместо того, чтобы снять с полки книгу и прочесть там рецепт. Так и вы, вновь и вновь страдаете из-за своей несчастной любви, из-за того, что вас не понимают родные…

— Спасибо. Кажется, я вас поняла, — сказала она. — Я же историк.

Она села, забывая раздор, положила руки на стол, ставший столом переговоров.

— Я тоже думала об этом. История постоянно повторяется. Та же революция… Их было так много. И все они происходят по одной и той же схеме. И я хотела понять, почему сто, пятьдесят лет спустя люди повторяют те же ошибки? Ведь все описано в книгах. Их можно прочесть. И ни одна революция не приносила людям свободы. Революция — это смена хозяина. Но проходит сто, пятьдесят, двадцать лет — и люди опять верят, что борются за свою свободу… Мне казалось это странным.

— Теперь вы понимаете меня?

— Частично.

Она поняла, почему их называют «слепыми».

И постаралась представить, каково это, быть Киевским Демоном, жить сто-двести-триста лет и видеть своими глазами, как слепые убивают друг друга, затем провозглашают убитых ими героями, затем развенчивают этих героев; строят, разрушают церкви, затем восстанавливают их…

И ничего не меняется.

Те же слова, те же ошибки, те же надежды, те же вопросы, которые не зря именуются «вечными».

— Вера слепых в свободу — рудиментарна, — ответил на один из Машиных вечных вопросов Киевский Демон. — Когда-то они были свободны. Но теперь они слепы. Им нужен поводырь. Потому слепые не могут жить без хозяина. Как и вы, — добавил он секунду спустя.

И Маша снова не поняла его.

— Послушайте меня, Мария Владимировна. — Он порывисто наклонился к ней через стол. — Я не люблю вас, не буду лгать. Но вы неотделимы от того, кого я люблю больше жизни. Это мой Отец, мой Город. И Он выбрал Вас. Значит, Он увидел в вас нечто… Я не вижу этого. Я вглядываюсь в Вас и вижу перед собой стандартный клубок человеческих противоречий, слабостей и заблуждений, наделенных несколькими продуктивными качествами. Но Город не ошибается. Знайте об этом. В вас есть некое зерно… И прорастет оно только тогда, когда вы примете силу Киевиц. Но вы отказываетесь ее принимать!

— Откуда вы знаете? — вздрогнула Маша.

— Я не слеп. И не глух, — сухо пояснил он. — Я услышал ваши слова. Вы испугались свободы. Вы можете снести церковь движеньем руки, но не можете войти в нее. Это противоречие вцепилось в вас. Вы раздвоились. Одна может все. Вторая ощущает себя ущербной и жалкой. Но это не так. Все проще. Став свободной, вы перестали быть божьей рабой, потому что свобода несовместима с рабством.

— Тогда…

— Вы не хотите быть Киевицей? Не знаете, хотите ли… Вам страшно. Типичный человеческий страх. Обретя свободу, вы потеряли хозяина — заступника и покровителя. Но поймите же, нельзя обрести не потеряв! Вам не стать Киевицей, пока вы не примете первый закон всего сущего: добро — лишь изнанка зла! Ни зла, ни добра не существует.

— Я не могу принять это. — Машины глаза помутнели от мысли, как всегда, когда она заглядывала в глубь себя. — И не смогу. Это не принцип. Я понимаю. Но не могу. Потому что не могу. Не знаю, как иначе сказать.

— Тогда, — уверенно сказал Машин Демон, — сила, которую дал вам Отец и которую вы не в силах принять, раздавит вас. Вы будете бояться ее, самой себя, делать два шага вперед, два назад. И закончите тем, что запутаетесь окончательно, забьетесь в какую-то дыру и погибнете там. А я так и не узнаю, какую дивную тайну Город узрел в вас.

— Я слишком человек, — сказала Маша. — Я — слишком человек.

Она осознала это.

Она увидела себя его глазами и испытала к себе его презрение.

Правда лежала перед ней. И она знала уже: «Это правда!» Добро — это зло, и нельзя совершить добра, не совершая зла. Нельзя получить, не потеряв. Нельзя спасти, не убив.

Но она не могла принять это!

— Я хочу, чтобы добро было без зла. Чтобы люди не убивали друг друга. И животных. И дети не были злыми… — сказала она.

— В общем, рай, — сказал ее Демон.

— Я слишком человек, — не стала оспаривать его определенье она.

— Нет, — отрубил он. — Вы — Киевица! Избранная Городом. И я не могу не уважать его выбор. Простите, что я медлил, простите, что дал чувствам право пренебречь его Истиной. Вы сказали, Весы покачнулись, и сильно…

— Они практически встали дыбом, — живописала студентка.

— Так я и думал, — сказал Демон угрюмо. — Не знаю зачем, Городу нужны Вы. Если Вас не будет, Равновесие нарушится.

— Да при чем здесь я? — Маша и впрямь не понимала, с чего Демон уделяет такое внимание ее рыжей персоне? — Киеву угрожает опасность! И я пытаюсь понять, чего он ждет от меня.

— Когда покачнулись Весы? — спросил темноглазый.

— Когда Акнир пришла к нам и объявила войну. Той же ночью на небе загорелся красный огонь. И мы спасли женщину, странную, она пыталась повеситься. Она рассказала про Лиру. Но самое странное то, что как только мы спасли ее — Весы уравновесились. Немного, но все же…

— Очень любопытно, — в неподдельном возбуждении подался к ней он. — Как только вы спасли ее?

— Не совсем, — исправилась Маша. — Как только я пошла в Прошлое и убедилась: Лира — не выдумка.

— Конечно же, Лира — не выдумка. Это я мог сказать вам сразу. Вы зря потратили время.

— Оно все равно останавливается, — глуповато оправдалась разведчица. — Я поняла, что иду правильно, и пошла дальше. И в 1906 встретила вас. Вместе с Михал Афанасьевичем…

— Это произошло всего минут тридцать назад?

— А вы разве не знали? — смутилась Маша.

— Откуда мне знать?! — Демон был раздражен. — Об изменениях знает лишь та, кому позволено менять Прошлое, — лишь Киевица. Прочие знают лишь то, что есть, и думают, будто так было всегда. Теперь, — безрадостно растянул губы он, — вы понимаете меня? Вы — слепая, — наделены безграничною силой. В сравнении с вами я — щепка, попавшая в водоворот.

— Выходит, — не смогла сдержаться «наделенная силой», — сейчас на Крещатике стоит здание старокиевской почты?!

— Стоит. Вижу, вы развлекались вовсю. — Он ухмыльнулся. Он больше не злился на Машу. — Хорошо, что вы пробуете силу… Старокиевская почта, — любезно известил ее он, — единственное здание в центре Крещатика, пережившее вторую мировую войну. Должен заметить, в окружении сталинских высоток оно смотрится преглупо. Но киевляне гордятся своей почтой — первым домом Крещатика.

— И все думают, что он стоял там всегда? — Маша испытала детский восторг.

— Я ж сказал. Что-нибудь еще, Мария Владимировна? Владимирский собор, ваш любимец, не был, случайно, взорван в 1941? На площади Независимости не была возведена безобразная башня? Насколько мне известно, это был только проект. Но откуда ж мне знать.

— Нет-нет, — засмущалась она. — Просто почта сама заговорила со мной…

— Вы слышите дома? — вскинулся Демон. — А вы не слышали иных голосов? Вы не слышали… Города? — спросил он с почтением.

— Нет.

Он замолчал.

Кто знает о чем?

Киевица, в сравненьи с которой Дух Города был «щепкой, попавшей в водоворот», не могла пройти в темноту его глаз, черных непроглядной тьмой траура оникса.

— Что ж… — Его голос вновь стал бесцветным. — Вы правы в одном — раз Весы выпрямились, вы на верном пути. Город указывает вам путь. И Лира — первый дорожный знак. Даже странно, что Отец подсунул вам Аннушку. Чтоб завлечь вас, больше подошел бы Булгаков.

— Но он там был.

— Вот вам и второй знак.

— Я не очень понимаю про знаки.

Демон облокотился на спинку стула, сложил руки на груди — «закрылся» опять.

— Исходя из того, что я знаю, уважаемая Мария Владимировна, Город относится к вам, лично к вам, с удивительной снисходительностью и нежнейшей любовью. Он нянчится с вами, точно с малым дитем, и трясет над вашею люлькой тряпичными куклами. Отец спокойно принимает тот факт, что вы ничего не знаете, не видите и не понимаете, и пытается общаться с вами на понятном вам языке. Агу-агу, Маша, Ахматова, Булгаков… Ведь если на тротуар ляжет бумага, на которой вы приметите надпись «Булгаков М. А», вы непременно поднимете ее!

— Подниму, — созналась Маша (тоном «И что из того?»). — Расскажи мне лучше про Лиру.

— Как прикажете, моя Ясная Пани, — молвил он. — Талисман был найден в Царском саду и приведен в действие с помощью крови…

— Анна уколола палец, — засвидетельствовала разведчица Прошлого.

— Я почувствовал: Лира нашла хозяина. И счел нужным познакомиться с ним.

— Но что это за талисман? — потребовала информации очевидица всего перечисленного. — И какое Лира имеет отношение к Киеву? — приобщила она подковыристый Дашин вопрос.

— В Киев ее привезла Киевица Марина.

— Та самая? Великая Марина? — подпрыгнули Машины брови.

— Марина, — опустил Демон оспариваемый иными вопрос о степени величия той. — Она считала, что древний род киевских ведьм, к коим, смею надеяться, хоть каплею крови относитесь и вы, происходит от амазонок, обитавших на территории Крыма.

— Амазонок?! — ошалела студентка-историчка. — Но ведь они полулегенда…

— Ведьм слепые и подавно считают сказкой, — парировал он. — На то они и слепые.

— Ведьмы от амазонок. Забавно…

Маша припомнила реферат — она писала об амазонках на первом курсе.

— Забавно, Даша тоже считает так. Она говорила: и ведьмы, и амазонки — женщины-воины. И те и другие — сильнее мужчин, свободны и ездят верхом. Они на коне, а мы на метле.

— Что позволяет надеяться, что и это жалкое существо, безмозглое и раздутое, все же имеет шанс отыскать в своем слепом роду благородство, — нехотя и весьма сомнительным образом подсластил свою речь Машин Демон. — Ваша подруга точно изложила теорию Марины. Мне же остается добавить: женщине Лира позволяет быть сильнее мужчин. Мужчине дарит способность видеть женщину. В высшем ее понимании.

«Амазонки… Ведьмы… Высшие женщины».

«Ахматова называла себя „истинной херсоносийкой“, „приморской девчонкой“». Говорила о свободе моря.

Летом ее семья часто жила в Севастополе, под Херсонесом.

…где позже археологами была найдена группа украшений первых веков нашей эры, «предположительно принадлежавших амазонкам».

— Так Ахматова все-таки ведьма? В смысле — из рода ведьм-амазонок? — заспотыкалась Ковалева, желая поскорее поймать разгадку. — Иначе б Лира не выбрала ее! — Она осеклась. Нахмурилась.

Нет…

Плюхнула на стол ридикюль, сопровождавший ее в метаньях по Прошлому.

От террасы Владимирской горки до дома 13-Б на Андреевском спуске было подать рукой. И разведчица прибежала сюда прямиком по тропинке, обвивающей две святых горы, — прямо в платье начала XX века. Благо, век XXI был более чем терпим к людям, одетым черт знает во что, — на Машу даже не особенно обращали внимание.

Порывшись в недрах сумки-мешочка, разведчица нашла там старый значок «Киев. Фестиваль поэзии-85», прихваченный вместе с журналом «Ренессанс», конспектом Кылыны, цитрамоном, анальгином, иголкой и ниткой, шпаргалками, исписанными заклятиями на разные случаи жизни, и прочим, и прочим.

Лира-значок была семиструнной.

Маша всмотрелась в нее, напрягая память:

— …и Лира Ахматовой была семиструнной. Точно. Не четырехструнной, — сказала она. — Там было семь перепонок. Тогда я опять ничего не понимаю! Четыре струны — четыре стихии. Четыре слуги ведьм. А семиструнная лира символизирует числовую гармонию.

— Гармонию, лежащую в основе вселенной, — сказал Машин Демон.

— Я знаю. Но при чем тут ведовство?

— Ведьма — женщина. Женщина — мать. Мать-Земля. Женщина — это и есть высшая гармония. — «2+2 = 4! Сколько можно вам повторять?» — расслышала Маша.

Он вновь был недоволен ею.

— Ну, да…

Она смотрела на фестивальный значок.

Силуэт лиры напоминал женский силуэт. Загнутые края — груди. Округлые бедра — бока.

Перед глазами встала фигурка Венеры, датированная каменным веком. Узкие плечи, висящие груди, огромные бедра и громадный — животворящий — живот. В то время, когда на грешной земле царил матриархат[11], женская способность рожать, подобно Земле, и сделала ее царицей.

«Какая-то логика есть.

Но при чем тут Ахматова?»

— Выходит, то, что Ахматова родилась на Купалу, то, что Цветаева звала ее чернокнижницей, а Гумилев написал «из города Киева я взял не жену, а колдунью», все же что-нибудь значит?

— О-о-о! — угрожающе пророкотал Машин Демон. — Значит — и много. У ее мужа Николая Степановича были все основания написать это в первый же год их супружества. Всю оставшуюся жизнь он мучился оттого, что поэтическая сила и слава его жены во сто крат превышает его известность и славу. И до женитьбы натерпелся от невесты сполна, и после развода. И погиб тоже из-за нее — из-за того, что не прекращал доказательств: он — мужчина, герой — все же сильней своей женщины.

«Расстрел Гумилева — типичное латентное самоубийство, — напомнила Даша, — он сам всю жизнь нарывался на смерть. И Ахматова сама говорила, это она виновата в том, что он умер».

— Имея в руках талисман такой силы, любая станет ведьмой рано ли, поздно. Ведь он непрерывно требует жертвоприношений. И Аннушка принесла их.

— Я знаю. Сестра Рика, сестра Инна. Потом Гумилев? А почему вы называете ее Аннушкой?

— Вижу ход ваших мыслей, — неприязненно осклабился Демон. — Булгаков, снова Булгаков! «Аннушка пролила масло». Вот о чем вы подумали? Вы — Киевица! Должен заметить, на миг вы вызвали мое уважение. Так не ведите же себя, как тупая фанатка!

Но некрасивый демоничный упрек породил в Маше (и впрямь любившей творчество М. Б. фанатично) не стыд, а уже навещавшую ее, отвергнутую и призванную обратно идею:

«Аннушка пролила масло… И Берлиоз попал под трамвай».

«AAA не прольет, БД не пойдет… БМ очень тревожно?»

«БМ — Булгаков Михаил!!!»

— В тот день, — сказала она, вглядываясь в свои подозрения, — когда Ахматова нашла Лиру в Царском саду, какая-то женщина попала под трамвай на Царской площади. Это имеет отношение к делу?

— К делу Анны Ахматовой — ни малейшего, — отсек присутствовавший там Демон-ворон.

Но рассечь пополам Машину окрепшую мысль он не смог.

— В тот день, когда Ахматова нашла Лиру опять, она познакомилась с Мишей.

Параллель была очевидной!

Даже улицы, где учились Анна и Миша, — Фундуклеевская, принявшая одноименную гимназию женскую, и Бибиковский, выпестовавший Александровскую мужскую, — были параллельными!

— Это случайность.

— Ты сам объяснял мне, — подивилась ответу Демона Маша, — случайностей нет. После Булгаков поступил в университет Святого Владимира, а Анна — на Высшие женские курсы при том же университете. Они были знакомы и позже. Они сдружились в Москве, в 30-х годах.

— И сдружившись, даже не вспомнили о киевском мимолетном знакомстве. Случайная встреча, каких сотни и тысячи. И он, и она забыли о ней.

— А Лира забыла? — стрельнула глазами ретивая Маша. И с блеском выдала главный вопрос, приведший ее на встречу во второй 13-й дом. — Или то, что отец Михаила Булгакова безнадежно заболел осенью 1906 года — тоже случайность?!

— Вы были свидетельницей, — глухо возразил Маше Демон, — Аннушка не показывала ему талисман. Не разжимала кулак.

— Я была свидетельницей! Анна не разжимала кулак и при Рике. Она так и не показала ей Лиру. Но сестра умерла!

Что-то в упрямом сопротивлении Демона не нравилось Маше все больше и больше.

— Быть может, — процедил он сквозь зубы, — вас немного успокоит тот факт, что батюшка Михал Афанасьевича заболел еще до кажущейся вам судьбоносной встречи Миши и Аннушки на Владимирской горке?

— Ты не хочешь говорить о Булгакове? — и не подумала успокаиваться его оппонентка. — Тебя злит мой интерес?

— Твое поклонение! — «тыкнул» ей Демон, что свидетельствовало — он с трудом сдерживал злость. — Немудрено, что под вами Киев шатается!

И Маша щурила глаза, пытаясь разглядеть причину внезапного приступа:

— Вы же дружили с ним…

Киевский Демон мог быть радушно-прекрасным. Мог быть непроницаемо-ненавидящим.

Но еще никогда не был страшным — шипящим:

— Со слепыми нет смысла дружить! Их нужно вести, направлять! В те приснопамятные времена мы учились с ним вместе на одном факультете. Я числился там в рядах вечных студентов…

— Ты учился на медицинском факультете в университете Святого Владимира вместе с Булгаковым! — потряслась сему открытию Маша.

— Он казался мне перспективным.

— Ты пророчил ему блестящее будущее! Ты знал, что он станет великим писателем?

— Если бы я знал, что он станет писателем, то не потратил бы на него и мига! — взревел Демон, меняясь в лице. — И я вовсе не считаю его великим. «Белая гвардия» — вот, пожалуй, и все. И все это лишь крупицы, отголоски того, что могло быть.

— А что могло быть? — спросила она. — Ты что-то недоговариваешь мне. И зря. Я все равно докопаюсь! Сама.

— Докопаетесь?! Что ж, копайте Мария Владимировна, копайте… — сказал он, возвращаясь к отстраненному «вы» и излюбленному ледяному презрению. — Мне доставит огромное удовольствие смотреть, как, по свойственной вам слепоте, вы безуспешно стараетесь сыскать то, что лежит прямо под носом!

— Под носом?

Под носом у Маши располагался дощатый стол, проживавший в животе второго дома № 13. А в душе поселилось желание заглянуть под столешницу, посмотреть: не лежит ли там что-нибудь?

Усмиряя явную глупость, Ковалева отвернулась к окну, окаймлявшему профиль первого дома № 13.

Под носом-балконом музея Булгакова — Маша знала точно! — висел только номер. А сам балкон-нос и окно-глаз в боковой стене принадлежали комнате Миши, где он, будучи уже дипломированным лекарем, принимал пациентов…

В 1918 году, после двухгодичной работы в уездных больницах, выпускник университета Св. Владимира вернулся в Киев врачом-венерологом.

— Так ты отказываешься мне помогать? — холодно подвела итог Ковалева.

— Я отказываюсь потакать вашим глупостям, — уведомил ее Демон. — Что же касается всего остального, думаю, вам будет полезней узнать ответ самолично. 13 октября 1907 года ровно в 16.23 вы должны прийти на Владимирскую горку и встать у памятника князю Владимиру под надписью «сооружен в 1853 году». Подождите пятнадцать минут. Услышав слова «бессердечною женщиной», переходите налево — под орден. Услышав «Я не понимаю вас», перемещайтесь под «Крещение Руси». И, что б вы ни услышали, не обнаруживайте своего присутствия там.

— Там будет Булгаков?

Демон встал.

Рябь пронеслась по его лицу — мгновенье оно походило на серо-мертвые дюны, гонимые ветром…

Он колебался.

— Я дам вам подсказку, — сказал он. — Одну. И пусть на то будет воля Отца. «Пошел мелкий снег».

— Снег?!

Снега не было.

Ни мелкого, ни крупнокалиберного.

Владимирская горка была осенне-золотой.

Пятнадцать минут были бесконечными.

Преодолев четыре высоких ступени, Маша поднялась на квадратный стилобат. Над ним возвышался постамент, выполненный в форме восьмигранной часовни. На одной из восьми его граней Маша нашла надпись «сооруженъ в…». И теперь стояла, как пионер под памятником неизвестному солдату, разглядывая великокняжескую спину Владимира.

На верхней террасе Владимирской горки стояли люди, вглядываясь в нижнюю «бездну». С террасы к Маше неслись музыка и чей-то смех.

От нечего делать студентка пыталась представить, как выглядела эта гора тысячу лет тому, когда на месте князя-крестителя здесь стоял языческий бог Перун.

— стихи Маяковского ей читала Чуб.

Сама стоящая на Владимирской горке знала мало стихов, но статья «Анна Ахматова в Киеве» существенно пополнила ее поэтическое образование.

Маша прикоснулась ладонью к чугунному постаменту Владимира с трехсаженным крестом в руках.

«Любопытно, — подумала разведчица Прошлого. — Анна нашла Лиру неподалеку от шестой — неофициальной Лысой Горы. Закопала на второй Лысой. Теперь вот Перун…»

Чугун был холодным.

До того, как принять христианство, Владимир был ярым язычником и поклонялся деревянному Перуну, которого сам же потом скинул в Днепр. А еще князь был по зодиаку Весами, как Маша. Таким же двоящимся, как Мария Владимировна. Таким же двойственным, как их с Машей Город.

Студентка вдруг вспомнила, что памятник равноапостольному князю, крестившему Русь, не был освящен.

Митрополит отказался освятить его. В не таком уж далеком 1842 году в Киеве не было ни единого памятника великому деятелю. В честь великих людей в Столице Веры ставили не памятники, а храмы. А памятники — отлитые из бронзы, вознесенные на пьедесталы человечьи фигуры — почитали новыми языческими идолами. И памятник Святому Владимиру тоже сочли языческим идолом… Из-за отказа освящать Святого в Городе был немалый скандал. Из-за скандала Владимирская горка надолго пришла в запустение.

И сейчас стоящая на том самом месте, с которого «Киевскую Русь оглядывал Перун», безуспешно старалась понять: является неосвященный памятник святого святым или все-таки чертовым местом?

Кто она: плохая или хорошая?

Но ни на первый, ни на второй вопрос сыскать ответ она не успела.

Маша услышала шаги — кто-то поднимался по ступенькам.

Услышала:

— Я сказала Коле, что не могу быть его женой.

— и поняла, пятнадцать минут истекли.

— Я предупредила его — мой отказ окончательный, — сказала Анна.

Это, несомненно, была она, — судя по статье «Ахматова в Киеве», говорившая Николаю Гумилеву «Я не могу быть вашей женой» четыре года подряд.

— Отчего же? — отозвался мужчина.

Несомненно, Демон, выпуска 1907.

«Так их знакомство продолжилось?» — не поверила Маша ушам.

— На то есть причина, — уклончиво ответила Анна.

— Иной мужчина?

— Иной человек, — со значеньем сказала она. И с не меньшим: — Хотите, я прочту вам стихи?

— Почту за честь.

— понеслись к разведчице Прошлого знакомые строки.

Все, последовавшее ниже, было незнакомым — иным. Очевидно, со временем Анна переписала свое произведение.

Но Маша уже знала его наизусть:

— Да, прекрасные стихи. Впрочем, иначе и быть не могло, — сказал Машин Демон.

К Машиному удивлению:

«Ему понравились стихи про храм Бога? Отчего он церемонится с ней?»

— Отчего вы так думаете? — Анна ждала комплиментов.

— Вы напишете еще много прекрасных стихов множеству мужчин.

Этого она не ждала.

— Никогда! — поклялась Анна Горенко. — Только одному!

«Живя в Киеве, она продолжала любить какого-то питерского студента, — оживила Маша содержанье все той же статьи. — Кажется, Голенищева-Кутузова. Значит, киевские стихи — ему?»

— Тот, кому вы их написали, самый неподходящий мужчина на свете, — нелестно характеризовал студента Киевский Демон.

— Отчего? И откуда вам знать, кому я их написала? — попыталась исправить свой промах Анна.

А Маша занервничала.

— Знаю, — проговорил Киевицкий в растяжку. — И, поверьте, чрезвычайно польщен. Но я не гожусь в жертву.

«В него?!

Не в Голенищева, — в нашего Демона?

Как Даша!»

У Маши подкосились ноги.

«Влюбилась! И написала ему:

— В жертву? — спросила девушка, очень волнуясь. — Почему вы заговорили о жертве? Вы считаете меня бессердечною женщиной?

Разведчица спешно переместилась налево, под украшавший соседнюю грань восьмиконечный владимирский орден, — как велел ее Демон.

И Демон Анны!

Воистину тот, кому она посвятила стихи, был самым неподходящим на свете.

Он даже не был мужчиной!

— Это из-за Коли? — вопрос прозвучал рядом. Видно, за время недолгой паузы, пара успела перейти на Машино место. — Вы думаете, я мучаю мужчин? — с мукой спросила Анна.

— А вы думаете, Николай Гумилев не испытывает мук?

— Да, он был расстроен, — расстроилась она.

— И разве не из его боли родились эти стихи?

«К чему он ведет?»

— Конечно же, нет! Хотя… возможно вполне.

— Вы думаете, ваша брошь — обычная брошь?

— Нет, я ведь рассказывала вам. У нее весьма необычная история.

— Я давно намеревался потолковать с вами об этом, — завел Киевицкий. — Вы знаете, я историк Я интересуюсь древностями. И ваша Лира до странности похожа на одну древнюю вещь, описанную в книгах.

— Как интересно!

«Он что же, скажет ей правду?»

— Но куда любопытнее то, что, если верить книгам, вещица эта дарит своему обладателю огромную власть, — коли не сказал, то приоткрыл правду он. — И как каждая власть, она забирает чужие жизни.

Нет! Открыл нараспашку!

— Я не понимаю вас, — сказала Анна.

Маша, отступившая под фасадный барельеф «Крещение Руси», понимала того меньше.

Говорить правду слепым было вторым из 13-и Великих запретов, записанных в книге Киевиц!

За такое Демон мог сам угодить под Суд меж Небом и Землей, невзирая на столетний срок давности.

— Когда вы начали писать стихи?

— В одиннадцать лет… Нет-нет. То пустое. Я уничтожила все. Настоящие я стала писать лишь сейчас.

— В Киеве, — сказал Киевицкий.

— Выходит, что в Киеве, — удивленно согласилась его визави. — Когда встретила вас, — промолвила она после молчания.

По меркам 1907 года это было равносильно прямому признанию в любви.

— Помните, — подпел ее Демон, — мы повстречались с вами здесь, на Владимирской горке?

— Вы тоже помните это? — Было слышно, как обрадовалась Анна. А Маша, находящаяся в роли слепого слушателя, постаралась вызвать из памяти рисунки их лиц — и вдруг поняла, как они похожи.

Демон с татаро-монгольскими глазами и скулами — и Анна, провозгласившая свою бабку татарской княжной не без причин. Бледная, чернобровая, с крупным носом, она чем-то неуловимо походила на татарку. Или египтянку. Или херсоносийку…

— Вы помните, что случилось с вами в тот день?

— Я нашла свой тайник! — звонко вспомнила девушка. — Вы правы. Лира точно дала мне силы.

— Но довольны своими стихами вы стали позже, — снова подтолкнул ее Демон.

— Да, когда Коля приехал в Киев зимой.

— Когда вы сами вызвали его… Вы написали другу вашего брата Андрея. Вы знали, Николай влюблен в вас. Знали и то, что он выпустил свой первый поэтический сборник. Вы вложили в письмо свои стихи.

— Вы помните и это? — сконфузилась Анна. — Но почему? — тревожно вопросила она.

— А потом он приехал.

— Да. Он сказал, мои стихи достойны публикации. Раньше он говорил иное, советовал мне стать танцовщицей. Впрочем, думаю, он и тогда желал сделать мне приятное.

— Ведь по приезде в Киев он сделал вам предложение.

— Да. — Маша различила надежду на ревность.

— И вы согласились.

— Да.

— И появились совсем иные стихи.

— Да.

— А теперь вы отказали ему. Когда ж это было? Сегодня? 13 октября… Ведь ваши стихи так хороши!

— Это не имеет касательства к делу! Я отказала ему, потому что… Я люблю вас, господин Киевицкий!

«Боже! — подумала Маша. — Боже!»

С Михайловской-Владимирской горы полетел серебряный звон. Ему откликнулись колокола древней Софии.

— Я не знала, люблю ли я Колю, — говорила Анна, — мне казалось, что люблю, когда я согласилась стать его женой. То было странное чувство. Я писала своему другу, мужу моей покойной сестры. Все точно у Брюсова!

— зачла Анна Горенко.

Колокола звенели.

— Вы чувствовали на редкость точно, — отметил Киевский Демон. — Поскольку Николай Степаныч не переживет окончательности вашего отказа.

— Как вы можете знать это? — вспыхнул вопрос.

— Как, вступив с вами в брак, не сможет пережить и вашей силы.

— О чем вы?

— Вы припомните мои слова. Обещаю.

— Тогда я тем более не должна выходить за него. Я верну все подарки, я прерву переписку. Мы не будем больше встречаться. Никогда!

— Поздно. Вы выбрали свою жертву.

— О какой жертве вы мне толкуете? Я не понимаю вас! — в отчаянии вскричала она, впадая в невротическое состояние.

«Сволочь!» — впала в соболезнующее состояние Маша.

— Я рассказал вам про Лиру. Однако… вы можете выбросить ее.

— Это какая-то нелепость!

— В таком случае выходите за него замуж. Если вы не желаете смерти другу вашего детства Николаю Степановичу, выходите за него. И уезжайте из Киева. Вам тут не место.

— Но… я… Вы… — залепетала Анна.

— Да, Анна, — сказал он. — Я вас не люблю.

Ответа не было.

Топот ног — Анна бежала прочь от нелюбви, от пощечины, отвешенной ее гордости.

Колокола звенели.

— Вот дельце и разрешилось. Надеюсь, успешно, — донесся до Маши из-за угла голос Демона Анны.

В ту же минуту кто-то положил ладонь ей на плечо.

За ее спиной, прижимая палец к губам, стоял Машин Демон.

— Стой! — приказала Киевица, едва их скрыл поворот.

Машин Демон не имел права встретиться здесь с Демоном Анны.

Встречаться в Прошлом с самим собой было одним из 13-и Великих запретов.

Потому разъяренно молчащая Маша спустилась вслед за Демоном с четырех чугунных ступенек и пошла в сторону умостившейся на Лысой Горе Кокоревской беседки. Не оглядываясь, чтобы узреть двойника Киевицкого — младшего на сто лет и такого же бессердечного!

— «Выходите за него замуж»! «Выходите за него»! — громко передразнила она. И зачитала наотмашь:

— Это тебе! — обличила она. — Анна посвятила это тебе! Она вспомнила твои слова! Ты сказал их над этой рекой, — указала Киевица на сверкающий Днепр. — Эти стихи были написаны в Киеве. В 1909 году! После того, как Анна попыталась прервать с ним переписку. После того, как она узнала, что Гумилев пытался покончить с собой. После того, как она снова написала ему. Он приехал в Киев, и она согласилась выйти за него! И вышла. Это тоже написано тебе, — в Киеве, в 1910, — в тот год, когда она обвенчалась с Гумилевым.

Машина память больше всего любила стихи, хотя сама Маша стихи не очень любила. А вот ее память любовно впитывала любую стихотворную форму с первого раза.

И нынче все впитанное за время прочтенья «ренессансной» статьи кружилось в ее голове белой вьюгой, складываясь в цельный роман.

— Считалось, что все киевские годы Анна любила Голенищева-Кутузова. Но это же чушь! Она не видела его с шестнадцати лет! Она не могла страдать о нем в двадцать один год перед свадьбой. Она любила тебя! Ее словно прорвало. В Киеве она вдруг стала писать стихи. Настоящие. Недетские. Именно в Киеве! Это факт. Тут не нужно быть ведьмой, достаточно проследить стихотворенья по датам, — (даты, напомню, Машина память любила почти так же сильно, как и стихи). — И можно защищать диссертацию — никто не придерется! — объявила историчка. — В Киеве Ахматова стала поэтом. В Киеве она стала писать настоящее — то, что вошло потом в ее первую книгу, то, что и сделало ее потом знаменитой! А знаешь, что она написала перед венчанием? «Молитесь обо мне. Хуже не бывает. Смерти хочу». Она любила тебя! Она вышла замуж за Гумилева, только чтобы спасти его. Как ты ей и сказал… Но самое смешное не это. Самое смешное, со временем она стала считать тебя божественным благодетелем, предостерегавшим ее. И «в голосе грозном Софийского звона» ей слышался голос тревоги твоей…

— Хочу заметить, — ответствовал Демон, оставшийся совершенно бесчувственным к Машиным упрекам, — что мое тревожное предостережение не помешало Аннушке принести десяток других жертв.

— Про других ты ей не сказал! — крикнула Киевица. — Она не знала! Она попала в мышеловку, как Врубель. Она не понимала!

— Однако в тот момент, когда пятилетняя девочка впервые взяла в руки Лиру, Лира сразу поняла, в чьи руки она попала, — отпарировал он. — Иначе б сестра Анны не умерла.

Из Маши словно выпустили воздух.

— Скажите мне, Мария Владимировна, знаете ли вы, что за штука жертва? — церемонно спросил ее он.

— Конечно.

— А вот я так не думаю.

Киевицкий достал из кармана брегет, нажал на пружинку, взглянул на циферблат и светски предложил:

— Прогуляемся? Вы ведь любите гулять по этому времени. Не беспокойтесь обо мне. В данный момент я как раз подхожу к гостинице «Европейской».

Он стоял, опираясь на лакированную трость с набалдашником в форме серебряного указующего перста. Его похожие на непроницаемый камень оникс глаза были пусты. Он смотрел на реку, на заднепровские дали. Смотрел так, точно прощался с ними.

Маша проследила за взглядом:

«Красиво… Как красиво. А я и не взглянула ни разу. Я перестала замечать Прошлое».

«Ширь вовсю — не вымчать и перу» — поистине была несказанной, заставившей Машин дух замереть. Деревья, не успевшие еще подрасти, не заслоняли еще один из самых прекрасных киевских видов на Днепр, на незаселенный Левый берег, на Труханов остров, еще не соединенный с правобережьем мостом. По реке, дымя трубами, плыли пароходы.

— Так вот, жертва, — сказал Демон.

Путь их обратился вспять.

— Тот чудесный результат, который приносит она, всегда можно объяснить и с материалистической точки зрения. — Речь его стала чуть более старорежимной. Оставив позади подъемник, еще не подозревавший о том, что вскоре его окрестят «фуникулером», они зашагали к Владимиру. — Крестьянин вспахивает поле. Чем больше сил он потратил, чем старательнее трудился, тем лучше его урожай. Герой жертвует собой ради спасения других. Рискует здоровьем, жизнью и личным счастьем, ведь не всякая дама пожелает связать судьбу со столь нестабильным супругом. Но чем больше его жертва, тем лучше он исполняет свое предназначение. Древние, как вам известно, приносили в жертву водяному лошадь. И чем толще была лошадь, тем больше рыбы давал водяной, потому как рыба приплывала есть труп. Иначе говоря, жертва — вполне реалистическое, а не сугубо языческое понятие. Присмотритесь, все требует жертвы! И все приносят ее — даже ваш Бог.

«Ваш» — все слово целиком и в особенности две крайние буквы, Демон произнес так, будто «в» и «ш» враждебно отталкивали слова впереди и сзади себя.

Маша удивленно остановилась.

Путь их, протекавший по нижней террасе Владимирской, миновал Крестителя Руси, пошел вверх и привел к круглому строению почти у самого тротуара ТрехСвятительской улицы, — напротив стоящего через дорогу римско-католического костела.

И студентка-историчка знала, что увидит внутри круглого павильона с деревянными полукружиями в стиле moderne — известную на весь Киев панораму «Голгофа». Живописное, почти стометровое полотно, повествующее о казни Христа.

— Ты хочешь показать мне распятие? — изумилась она.

— Хочу.

Демон подвел спутницу к кассе, приобрел две билета и повел ее в зал.

Ступени вывели на возвышение в центре. Огражденная площадка была пуста, если не считать молоденькой дамы в бархатной шляпке и маленькой девочки.

— Видишь, милая, это наш Бог, — говорила мама малышке.

— Даже Он, дай мне Мать сил дожить до того дня, когда я больше не услышу его имени, принес в жертву людям единственного сына, — сказал Киевицкий. — Смотрите же…

Машин взор описал полукруг.

Страдающие на трех крестах божий сын и два разбойника, казненных с ним в одночасье, были изображены художниками на заднем плане — далеко-далеко.

План первый занимали огромные, превосходно выписанные мертвые скалы Иерусалима. Перед ними располагались настоящие камни. Неподдельность камней создавала иллюзию, будто все прочее — настоящее тоже. Будто, шагнув в сумрачный колдовской круг павильона, ты впрямь попал в Прошлое, где — далеко-далеко — богочеловека казнят у тебя на глазах.

Маша знала, поначалу этот «оптический эффект присутствия», «стереоскопическое ощущение участия» поражали неискушенных зрителей так глубоко, что во время демонстрации «панорам» постоянно дежурили врачи, с нюхательными солями и нашатырем.

— А теперь помыслите, уважаемая Мария Владимировна, хоть это и получается у вас порой плоховато, чем отличается языческая жертва от вашей?

— Бог пожертвовал собой, — послушно помыслила Маша.

— Тепло-тепло, — иронично похвалил ее Демон. — То бишь разница состоит исключительно в том, кого ты отдаешь на закланье — себя или другого.

— И ради кого ты делаешь это, ради себя или ради других, — набавила Маша. — Язычники просят что-то для себя. Просят рыбу у водяного — и жертвуют лошадью.

— То есть кем-то или чем-то. Иными словами, ведут себя куда более естественно и здравомысляще.

Киевица смолчала.

— Однако же, — сказал Демон, — не будем спорить по этому поводу. Коли вы, уважаемая Мария Владимировна, считаете, что убивать себя естественнее, чем жить, — то, увы, это ваше право. Вернемся лучше к столь интересующей вас Аннушке. Лира не дарит человеку талант, она помогает ему реализовать его. И требует свою законную жертву взамен.

— По-моему, ваша Лира — чистое зло, — высказала сложившееся убеждение Маша.

Демон посмотрел на нее укоризненно.

— Знаю, — сказала она, — зла и добра не существует.

— Вы не поняли, — отмел ее знание он. — Лира — не добро и не зло. Она — это вы. Талисман не принимает решений, кому жить, а кому умирать. Он лишь дает своему хозяину силы свершить избранное им.

— Так ты считаешь, Ахматова — плохая? В моем понимании, — быстро выправилась Маша. — Я просто не знаю, как иначе сказать.

— Лучше всех это сказал Александр Блок. Вам известно, за что он не любил нашу Аннушку? Он говорил: «Поэт должен стоять перед Богом, а Ахматова всегда стоит перед мужчиной». Где-то между моленной и будуаром — уж простите, что цитирую критика[12]. Иначе говоря, она — женщина!

— Женщина, которая сильнее мужчин.

— Женщина в высшем смысле этого слова! Мужчины писатели ведут себя по-иному… Позвольте мне сделать вам приятное.

Демон пробормотал несколько слов и звонко щелкнул пальцами.

Дама с девочкой исчезли.

Пустой павильон заполнил взвод гимназистов, в одинаковых ремнях и фуражках с эмблемой 1-й гимназии.

У Ковалевой перехватило дыхание.

Одним коротким щелчком Демон перенес их в другой день и час, а может, и в иной год бытия панорамы «Голгофа».

«Как он это сделал?»

— 1902, — подтвердил он догадку, и металлический палец на набалдашнике трости указал ей на мальчика лет десяти, со светлыми волосами.

— Булгаков? — обмерла Маша.

«Конечно… Гимназистов 1-й гимназии водили сюда на экскурсию классами».

— Вам приятно? — кивнул Демон. — Я рад.

«Булгакову десять или одиннадцать лет…

Он уже прочел „Мертвые души“.

Живет в Кудрявском переулке.

Такой серьезный».

Маленький гимназист стоял неподвижно, неотрывно вглядываясь в дальнего, покрытого дымкой Христа.

Ребра умирающего Бога проступили сквозь кожу. Живот был втянут. Держа в руках тонкую трость, римский воин протягивал к губам распятого губку…

— просияла строка из «Мастера и Маргариты».

Но то, что Булгаков списал свой «Ершалаим» с живописного Иерусалима на Владимирской горке, списанного с полотна Фроша и Кригера, списавших его, в свою очередь, с истинных иерусалимских холмов, не было для студентки новостью.

Нынче же в голову ей пришло совсем новое:

«По Булгакову, Иешуа Га-Ноцри тоже был распят на Лысой Горе[13].

Как и этот Христос…

Ведь Владимирская горка прячет Лысую Гору…

…ту самую, где Ахматова прятала Лиру».

— Но мы говорили о писателях-женщинах, — напомнил о себе Машин спутник. Всякая женщина ближе к природе, ближе к Земле. А Мать-Земля не склонна к абстрактным идеалам и не видит дурного в том, чтобы накормить голодного волка зайцем. Потому-то едва Аннушка нашла талисман, ее младшая сестра попала в лапы к медведю. Затем заболел ее брат. Вот тут-то девочка испугалась и совершила обратную жертву — христианскую. Она пожертвовала самым дорогим ради спасения брата.

— Обратную жертву? — сказала студентка. — Анти-жертву? Как у Булгакова? — Она помолчала, ожидая, не станет ли Демон кричать, и договорила: — Мирон Петровский доказал: перед балом у Воланда Маргарита прилетает в Киев, в Город, где крещена Русь. Владимир крестил киевлян в реке — на правом берегу. И, купаясь в реке Чарторые на Левом — обратном берегу Днепра, Маргарита проходит обряд раскрещивания… То есть анти-обряд.

Демон не ответил.

— Но почему Лира выбрала Рику? А не, к примеру, бонну? — спросила Маша.

— Кровная жертва, — сказал Демон, не глядя на спутницу. — Все очень просто и, как я уже объяснял вам, материалистично: чем толще лошадь, тем больше рыбы. Смерть единокровной сестры, если так можно сказать, «толще» смерти посторонней женщины. Впрочем, Лире не нужна ничья смерть, ей нужна жизнь, энергия, сила, которую она передает хозяину. Вот отчего жизнь Аннушкиных братьев и сестер закончилась столь трагично[14]…

«И Ахматова сама предсказала смерть своей последней сестры — Ни».

— А Гумилев?

— Жизнь того, кто любит тебя, не худее кровной жертвы. Николай был влюблен в нее с семнадцати лет.

«Друг, который был в нее влюблен, тоже покончил. Студент-католик, который в Ахматову был влюблен, — покончил тоже. По этому поводу в Питере был жуткий скандал… Муж ее, Гумилев, раза три пытался из-за нее покончить с собой. А потом его расстреляли».

— Но почему он умирал так долго? Гумилев погиб в 21-м году.

— Чем сильнее жертва, тем дольше ест ее рыба, — развил свою аллегорию Демон. — Чем слабее, тем быстрее она умирает. Рика была маленькой, слабой, и сгорела сразу. Гумилев прибыл в Киев в двадцать один год. В двадцать два его нашли в Булонском лесу, он пытался отравиться цианистым калием. Но имеется еще один немаловажный нюанс. Вступив с ним в брак, Анна спасла его, как спасла в свое время и брата, вновь пожертвовав самым дорогим — свободой.

— немедленно выдала Машина стихолюбивая память произведение, посвященное, однако, не Ахматовскому брату Андрею, а Гумилеву:

Анна написала это после того, как согласилась стать женой Гумилева.

После того, как Гумилева нашли в парижском лесу полумертвым. После того, как она вызвала его из странствий письмом. После того, как поняла: Демон не зря предупреждал ее — либо брак, либо смерть друга детства.

— Пока Николай Гумилев был ее мужем, он не мог умереть. Ведь не только по вашим, но и по нашим законам муж и жена — одно. А языческая жертва, как мы уже поняли с вами, не предполагает самоубийства. Пригодным для потребления, коли так позволено выразиться, Николай Степаныч стал только после их развода в 18-м. Он был сильным. Его хватило на три года.

— Все ясно, — въедливо сказала Маша. — Кроме одного. Зачем ты спасал его? Зачем выталкивал Анну замуж? Зачем нарушил Великий запрет? Откуда такая неестественная склонность к христианскому самопожертвованию?!

— Я выталкивал ее не замуж. А из Киева, — скупо ответил он.

— Но почему?! — навалилась на сопротивляющегося собеседника Маша. — Ты же не зря показал мне это. Не зря рисковал! Ты сам продемонстрировал мне, как нарушил табу. Теперь я могу призвать Суд на тебя самого. И наш Суд точно перенесут, уже потому что Стоящий по левую руку — сам подсуден.

Киевский Демон молчал, с омерзением разглядывая панораму «Голгофа».

Он молчал долго, прежде чем произнес:

— Мария Владимировна, я не случайно изложил вам теорию жертвы. Боюсь я, наш Отец — Город желает спасти вас… пожертвовав мной.

— Что? — вылетело из Маши.

— Лира, Аннушка, Миша тут ни при чем. Они — дорожные знаки, которые вели вас к спасению. И я так подробно рассказал вам историю Анны, чтобы вы поняли — она не стоит выеденного яйца. И дабы завершить рассказ до конца и успокоить вас окончательно, я скажу: где-то в середине жизни Ахматова отказалась от языческой веры. Потому провела старость в одиночестве. Когда на повестку дня стал вопрос о расстреле ее единственного сына Льва Гумилева, она пошла по столь излюбленному вами пути и выбрала в жертву себя. Это видно и по ее творчеству — она встала перед Богом. Вашим Богом.

— А теперь, — вопрос жег Машин язык недоверием, — ты собираешься повторить ее подвиг и пожертвовать собой ради меня?

— Вы снова не поняли, — бесстрастно сказал он. — Не я принял это решение. Мне же остается только принять мою участь. На час раньше ли, на день позже вы все равно пришли бы к Владимиру 13 октября 1907. Ведь вас вел Город. И я понял, куда Он ведет вас. Отец решил показать вам мой позор. Вы исключительно правы: я нарушил Запрет. Заявите об этом. И Суд по обе руки перенесут, поскольку по обе ваши руки не будет никого. Правый трон давно пустует. А я…

— Демитрий Владиславович, — перешла Маша от недоуменья на «вы», — я вас не понимаю! Почему вы придаете мне такое значение?

— Идемте.

Они молчали на склоне горы. У их ног лежала Царская площадь. Четырехэтажный дом Славянского, уже построенный на месте маленького особнячка…

Маша оглянулась на каменный портал павильона «Голгофы» с двумя характерными для style moderne женскими личиками — здание было одним из первых на Киеве образцов новомодного стиля. И Маше вдруг показалось странным, что фасад панорамы, повествующей о казни Христа, украшен двумя бетонными кокетками, со змеинообразными волосами Медузы Горгоны — ведьмы!

Такие же — во всяком случае, очень похожие — женские лица-модерн облепили дом на улице Меринговской, 7, где жила Анна Ахматова. Где в квартире № 4 сделал ей предложение Николай Гумилев, написавший «из города Киева, из логова Змиева, я взял не жену, а колдунью…»

И дом с башней, на Остоженке, 21, где проживала в Москве ставшая ведьмой Маргарита, тоже был в стиле модерн.

Модерн был женским стилем, воспевающим женщину. В высшем смысле этого слова!

— Я сказал вам, мой Отец, мой Город выбрал Вас. Вас, Мария Владимировна. Именно Вас, — констатировал Демон. — Только Вас. Уж не знаю, как обстоит дело с другими двумя. Но, смею предположить, они зря путаются у нас под ногами. Город любит Вас.

— Откуда вам знать? — осведомилась Маша, обдумывающая три совпадения в style moderne.

— Я говорил, — напомнил он. — Еще до того, как Кылына передала вам свою силу, я знал: вам суждено быть Киевицей. Я видел вас в кафе Семадени в 1884 году. За сто лет до того, как вы родились, стали хранительницей Великого Города и получили возможность менять его Прошлое. Иными словами, вы были там до того, как вы там побывали. До того, как могли туда попасть. Вы были Киевицей до того, как стали ею! Это невозможно. Но, как и все невозможное, периодически все же случается. Это редкий феномен. И он называется «Вертум».

— «Вертум»…

— Слепые называют это иначе — рок, фатум, судьба.

— Да, я читала. «Вертум» — это то, чего не может не быть. — Маша мотнула головой, отгоняя ненужные мысли.

Идея о ее градоизбранничестве мыслительницу не заинтересовала.

«К+2 верт»!

«Верт» — это, конечно же, не вертолет. «Верт» — это «Вертум»!

Катя и две ее сестры — не могут не быть!

И хотя Ковалева по-прежнему не знала, куда не пойдет не разъясненный «БД» и кто не будет «вором», ей показалось: разгадка, как Царская площадь, лежит у ее ног.

Кылына высчитала: к власти придут Трое!

Она знала это! Знала, что в Башне поселятся другие. Знала: ее родная дочь и наследница сможет войти туда лишь потому, что мать заранее сломала закон. Она знала: «Когда в Город третий раз придут Трое…»

— Когда в Город третий раз придут Трое… Что будет тогда? — быстро спросила Маша у Демона.

Пророчество упоминалось при них множество раз, но никто никогда не открывал им, в чем оно состояло.

— Задайте этот вопрос Василисе Андреевне, — увернулся Демон. — Я не верю в это. Но Город говорит мне…

— Ничего он тебе не говорит! — прервала Киевица. — Он говорит мне. И если ты пообещаешь не выходить из себя, услышав фамилию…

— Булгаков?

— Я скажу то, чего не говорила. Не потому, что… А потому, что ты начал кричать. Когда Акнир была в Башне, она обронила тетрадь. Записи ее матери. После этого Весы покачнулись! Именно после этого… Я пробовала растолковать текст, но он зашифрован. Но кое-что мне уже понятно. Вот он.

Маша изъяла из ридикюля скрученную в трубку тетрадь. Открыла страницу, отмеченную ниткой-закладкой с ключом на конце.

Ключ сорвался с привязи, упал на землю. Маша подобрала его, запихнула в карман.

— Видишь? Число 1 230 311 284 — зачеркнуто, а 211 911 — обведено и приравнено к «К+2 верт AAA не прольет…. БМ очень тревожно?» AAA — это Анна Андреевна Ахматова! БМ — Михаил Булгаков. Они не просто дорожные знаки! Они часть какой-то математической формулы!

Солнце опустилось за гору.

Демон жадно листал тетрадь. Его пальцы ползали по длиннохвостым формулам, непроглядные, как черный оникс, глаза казались остановившимися.

— Может быть, БД — это ты? — сказала Маша.

— Только в том случае, если Кылына зашифровала меня матюком, — ответил Д. Киевицкий, — что, впрочем, тоже не исключено. Мы не слишком ладили с ней. Но, как вам известно, в своем роде она была истинным гением. — Он вернулся к началу конспекта. Перечел.

К+2 верт

AAA не прольет, БД не пойдет, вор не будет, Ц остается,

(БЫ очень тревожно?)

— «БМ очень тревожно?» — сказала Маша. — Что это значит?

— Вы дадите мне эту тетрадку? Я хочу просмотреть… — Демон смотрел на неопровержимое: «AAA не прольет».

«Да-да, — мысленно закивала Киевица. — Аннушка таки пролила масло! И нечего было иронизировать надо мной».

— Дам, — посулила она, — если ты наконец скажешь мне правду. Почему ты выживал Анну из Киева? Почему нянчил Мишу? Какая связь между ними?

— Хорошо, — Киевицкий взглянул на тетрадь, прижал конспект Кылыны к груди, принимая решение. — Я вынужден был отослать ее прочь, потому что они познакомились.

— Анна и Миша?

— Миша и Лира. Я не солгал — то была мимолетная встреча. Но Лира увидела его. Он даже начал писать какие-то юморески…

— В пятом классе. А смерть его отца? — дернулась Маша.

— Нет, нет, его отец не был жертвой. Его смерть от неизлечимой болезни была дана для иного. Миша должен был стать врачом!

— Врачом? Венерологом? — концы Машиных губ опустились.

— Великим врачом, — с пафосом проскандировал Демон. — Величайшим! Он знал это всегда! Но писатели, художники, поэты слепы, как все люди. Только проблески, редкие озарения. Благодаря им так навязчиво часто в его творчестве появляется образ врача. Или гениального ученого. «Собачье сердце», «Роковые яйца», «Адам и Ева», «Иван Васильевич»… Даже его последний герой — Мастер, которого Воланд приводит в последний, посмертный приют, получает вопрос: «Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула?»

— Гомункула? Постойте-постойте, — пошире разомкнула глаза поклонница «Мастера и Маргариты». — Если Булгаков был знаком с вами так близко, то, возможно, Фауста, Воланда?..

— Вы же были знакомы с Врубелем, и достаточно близко, — открестился от нелюбопытной ему литературно-людской темы ее собеседник. — И что в результате? Будучи знакомым со мной, он писал своего «Демона» с любимой женщины… Миша мог стать истинным Фаустом! Он ходил на оперу «Фауст» в Городской театр 41 раз. 41! Его звало предназначение! Ведь Фауст прежде всего ученый, доктор. А Мефистофель только ведет его. Я склонил Мишу пойти в медицину. У него было великое будущее.

Маша напрягала глаза, не веря.

Теперь не она, а он — ее Демон — говорил о Булгакове как истый фанат!

— А все закончилось Мефистофелем-Воландом, — с горечью завершил проводник.

— Он стал прекрасным писателем.

— Оставьте! — оскорбленно отпрянул Демон. — Известно ли вам, Мария Владимировна, что в 1917 Булгаков пристрастился к морфию?

— Известно, — без энтузиазма признала она. — Но это лишь потому, что он заболел! А заболел он лишь потому, что отсасывал пленки трубкой у мальчика, больного дифтеритом!

— Вот вы и согласились со мной, — невесело улыбнулся БД (Булгаковский Демон?). — Он был фанатичным врачом, самоотверженным, готовым на все.

Студентка кивнула.

По воспоминаниям первой жены молодого врача, еще не успев получить диплом лекаря с отличием, двадцатипятилетний Булгаков заведовал целой больницей в Сычовском уезде. Работал до ночи, ночью садился в сани и ехал на вызов, в пургу, в какое-нибудь глухое село. Оперировал, принимал роды, не жалуясь на беспросветность, не раздражаясь, когда больные досаждали ему.

Он любил свою работу.

— Но идея моего вопроса не в этом. А в том, что, став заядлым морфинистом, не способным прожить без укола и дня, он излечил себя сам! — сказал Мишин Демон. — Вы не знали об этом?

— Не-ет, — приняла отповедь Маша.

— Этот факт замалчивается вами, как вся история с его морфинизмом! Слепые возвеличивают его, как писателя жалких романчиков о Сатане. И не видят величия! Осмыслите, Мария Владимировна, в 1918 году двадцатисемилетний врач самолично нашел средство от неизлечимого людского пристрастия, которое иные слепцы неспособны сыскать до сих пор! По сей день ваша наркомания неизлечима… Но Миша предал свой дар! Потому и умер от той же болезни, что его батюшка. Он умер от того, что мог бы научиться лечить! Его смерть была страшной. Его мучили боли в животе и в голове, столь сильные, что уже не поддавались воздействию препаратов. Он ослеп. Болезнь лишила его языка. Временами наступали периоды помутнения рассудка. Весь его организм был отравлен частицами мочи, это действовало на нервную систему и мозг…

— Не надо, — попросила Маша. — Я все поняла. Ты удалил Анну из Киева, чтобы Булгаков не стал писателем.

— Лира увидела другого хозяина. Рано или поздно, они бы пересеклись. Это чуть не случилось, в 11-м году, на ваш Новый год. Но тогда я контролировал ситуацию.

«Новый год?»

«Падал мелкий снег», — подобралась Ковалева.

— Ясно.

Ясно ей было одно. Демон не сказал ей всей правды.

«Задницей чувствую!» — как сказала бы Чуб.

— Но стань он не писателем, а врачом, — озвучила свое подозрительное непониманье она, — он стал бы человеческим врачом. А ты не выносишь слепых.

— Он изменил бы вас, — убежденно сказал Демон. — Он научил бы вас видеть.

— Видеть?

Не мучиться век за веком все теми же — «вечными» вопросами? Не разрушать построенное? Не убивать друг друга?..

Она не поверила.

Хотя и знала из статьи в медицинском журнале, что «писателю Михаилу Булгакову принадлежат незаурядные клинические предвосхищения».

— Ты думаешь, он вылепил бы нового гомункула — искусственного человека? Как Преображенский, сделавший человека из пса?

— Не пытайте меня больше, — сказал Мишин Демон. — Нет смысла судачить о том, что только могло быть. Менять Прошлое позволено одним Киевицам. Или тем, кому Вы прикажете.

Он придавил ее взглядом.

— Нет, — после колких сомнений отказалась от непрозвучавшего предложенья она. — Ты сам сказал, Лира не дарит человеку талант… Она помогает реализовать его истинный талант. Ты сам сказал: когда Миша и Лира повстречались, он начал писать. Ведь так?

— Как вам будет угодно. — Киевицкий отвернулся.

— Можно задать тебе вопрос?

— Вы постоянно задаете мне вопросы, не спрашивая моего позволения, — огрызнулся он зло.

— Ты никогда не жалел, что отказался от Анны?

— Ах вот вы о чем… Нет, — усмехнулся его профиль. — Те, кто Стоят по левую руку, не знают вашей слепой любви и ваших бесконечных сожалений. Как тот несчастный, что ходит за вами.

— Какой несчастный?

— Вы не удостоили меня знакомства с ним.

— Я не поняла. Кто за мной ходит?

— Вы и впрямь слепы настолько? — Демон повернулся к ней. — Когда ж ты прозреешь? — «тыкнул» он без раздражения, свойственного ему при поминании ее слепоты. — Я говорю о покойнике, стоящем за твоим правым плечом.

— О покойнике?

Недоумевая, Маша посмотрела через плечо.

— Ты видишь?

— Нет.

Серебряный палец рукояти щегольской трости нарисовал в воздухе пентаграмму…

И Маша увидела Мира.

— Ка-а-а-а! — раздалось за спиной.

Сжимая в лапах добычу, Демон-ворон летел прочь.

Но Маша не обернулась.

* * *

— Это правда? — сказала она.

— Видимо, правда. — Мир Красавицкий опустил лоб. — Другого объяснения нет.

— Ты умер? Не может быть!

Маша думала, что потеряла способность говорить: «Этого не может быть». Ей казалось, она приняла: «В мире может быть все».

Но теперь не могла поверить.

Она коснулась его плеча.

Плечо было мягким — живым.

— Как ты попал сюда? В 1907? — Она не могла заставить себя повторить смертельный вопрос.

Вопрос казался абсурдным.

Мир не был привидением! Не был живым трупом!

— Я шел за тобой.

— И я не видела тебя?

Память вынула из кладовой недоуменный взгляд ведьмы Аллы, которой она указала на Мира.

Ведьма не видела стоящего за ее правым плечом.

Память предоставила два необъяснимых приветственных кивка Демона-Прошлого — он отвесил их Анне… и Мирославу.

Демон видел его!

Память достала крещатицкого приставалу — у него был такой вид, точно кто-то схватил его за шкирку.

— Ты оттащил того мужчину у старокиевской почты?

— Да.

— Ты оберегал меня? Но почему ты не сказал мне? Сразу…

— Я не знал, что я должен сказать.

— Ты не был уверен, что… мертв? — выговорила страшное слово она.

— Я не думал об этом, — с натугой сказал Красавицкий. — Я очнулся в больнице. Встал. Пошел искать тебя. Просто пошел. — Он смотрел перед собой.

— И где ты искал меня?

— Где мог. Я пошел в Башню, на Яр Валу. Но не мог попасть внутрь.

— Да, туда никто не может попасть. Кроме нас. И Акнир.

— Тогда я пошел к тебе домой. Я подумал, ты вернешься туда.

— Но когда мы были с тобой в Прошлом, ты понял… — Маша покивала своей догадке, не ожидая подтверждения от Мира. — Ты понял, когда спасал Анну и Рику. Ты почувствовал: тебе не страшен медведь, тебе нечего бояться.

«Кроме одного, — что однажды ты прогонишь меня», — сказал ей Мир Красавицкий.

«Я не брошу тебя, до тех пор, пока не смогу тебе помочь», — принесла она ему страшную клятву.

Не зная, что он мертв. И ему невозможно помочь — и в эту минуту она клянется не бросать его никогда!

Опустив голову, мертвый — такой странно живой Мир стоял на краю Михайловской-Владимирской горы, спускающейся к Царской площади, к «Европейской» гостинице…

…в ресторане которой Анна согласилась выйти замуж за Гумилева.

«Быть может, за тем же самым столом, где сидели мы с Миром.

Она дала клятву по той же причине, что и я Мирославу. Она чувствовала себя виноватой в том, что Гумилев чуть не погиб…

Но он погиб.

И Мир погиб.

И обе мы виноваты в их смерти».

— Поэтому там, в ресторане, ты предложил мне остаться жить в Прошлом. Там никто не знал, что ты умер. Если бы я осталась жить с тобой там, возможно, я б никогда не узнала… И считала б тебя нормальным.

— Я просто люблю тебя, — сказал он. — Не ищи других объяснений. Это объясняет все. Я просто хотел быть с тобой. Всегда.

«И будет.

Теперь он всегда будет со мной.

Ведь я обещала ему».

— Прости меня, Мир, — умоляюще прошептала Маша. — Но я, наверное, никогда… Ты знаешь, я люблю другого.

— Он умер! — Мир поднял глаза.

— Не хочу тебя обижать, — сказала она, — но ты — тоже!

— Но я с тобой, — возразил Красавицкий. — Я, а не он. Потому что я люблю тебя.

У Маши свело желудок — стремительно и удушливо больно.

Если бы Врубель любил ее, он был бы с ней!

Это не приходило ей в голову… Она винила себя, Город, время, в котором они разминулись, его смерть.

Но смерть перестала быть оправданием.

Если бы Врубель любил ее, он был бы с нею — как Мир!

Мир любит ее…

— Присуха! — Маша испуганно приложила пальцы к губам. — Ты ж никогда меня не любил. Ты выпил приворотное зелье. Ты должен был разлюбить меня через тринадцать часов!

— Но не разлюбил.

— Потому что ты умер раньше! До того, как действие Присухи закончилось. И оно не может закончиться, потому что ты умер. И я виновата в твой смерти. И в том, что ты не можешь умереть.

— В том нет твоей вины, — сказал Мир мертвый. — Меня убила твоя подруга.

— Ты погиб из-за меня. Ты вытаскивал меня из-под Катиной машины. Я дала тебе выпить Присуху!

— Ты не знала, что ты даешь. Это знала твоя подруга, вторая. Она сварила эту дрянь.

— «Я не знала» — не оправдание! Ахматова тоже не знала, почему все рядом с ней умирают. Демон не сказал ей. Даша не сказала мне. Но мы виновны… Это наша вина, Киевиц! И мы обязаны это исправить. Нужно освободить тебя как-то. От меня. Хотя бы теперь. Наверняка в Книге есть способ.

— Я так не думаю, — помедлив, сказал Красавицкий. — Это слишком похоже на вечность. Слишком похоже на крест.

«Крест…»

Маша повернула голову вправо и молча пошла по прогулочной дорожке, убегающей на верхнюю террасу Владимирской.

Мир шел за ней — она знала это.

Поравнявшись с верхней беседкой, Киевица подошла к обрыву.

Черная спина крестителя Руси еще не успела позеленеть.

На кресте еще не успели зажечься лампочки.

Вечерело.

Как-то вдруг горка стала почти пустой.

— «Древний город словно вымер, странен мой приезд…» — тихо сказала Маша.

…Над рекой своей Владимир Поднял черный крест. Путь мой жертвенный и славный Здесь окончу я, А со мной лишь ты, мне равный, Да любовь моя.

— Ахматова? — спросил Красавицкий. — Она хотела умереть здесь?

— Где здесь? — отозвалась Ковалева.

— Откуда мне знать? В Киеве. Или на Владимирской горке. Она ж написала «путь мой жертвенный и славный здесь окончу я».

— «А со мной лишь ты, мне равный…»

Машин взгляд вцепился в фигуру Великого князя, под грозным крестом которого Аннушка объяснилась в любви своему Демону.

«и будет моею твоя дорога» —

«путь жертвенный и славный»

— слились в одно.

И завершились:

«сознаньем горделивым, что жертв своих не ведаешь числа».

— Жертва и слава. Приносишь жертву — получаешь славу. Это стихотворение тоже написано в Киеве. В 1914 году! — вскрикнула она.

— Ты имеешь в виду, что в этом году началась первая мировая война? — не уловил мысль Мирослав.

— Я имею в виду: через четыре года после замужества! Ахматова вышла замуж в 1910. В 1914 она уже прославилась на всю Россию, но… Бог мой, она не разлюбила его! Это ж все объясняет, все ее странные стихи.

— А в чем их странность? — задал нужный вопрос Красавицкий.

— Это известный факт, — ускорила темп Ковалева. — Так написано в статье. Ахматова постоянно признавалась в любви некому любимому. Гумилева это злило. Она была верной женой. Но каялась, что во сне изменяет ему с другим, каялась со слезами! А в стихах непрерывно писала о своих изменах, предательствах, муках. А читатели верили, что все, написанное в ее стихотворениях, — правда. И гадали, про кого она пишет. Ей приписывали романы со всеми известными на тот момент петербургскими деятелями. А муж ходил по городу как ветвисторогий олень. Сам подумай, что еще можно подумать, когда солидная замужняя женщина заявляет: «Может быть, лучше, что я не стала вашей женой» — это ж явно не мужу! 11-й год, написано в Киеве. «Эта песня последней встречи» — сентябрь 11-го года, написано в Киеве. А мужу она посвящает стихи — «Пришли и сказали: „Умер твой брат“» — тоже написано в Киеве. И брат ее таки умер, и муж тоже, — сказала Маша неважное, уже известное.

И замолчала, пытаясь поймать нечто, сказанное выше и показавшееся очень-очень важным.

— Выходит, после замужества она часто бывала в Киеве, — сказал Мир.

— Это понятно, — махнула Маша рукой. — Здесь остались жить ее мать и последняя из оставшихся в живых сестра Ия. Но она любила его… «И загадочных, древних ликов на меня поглядели очи», «Я спросила: „Чего ты хочешь?“ Он сказал: „Жить с тобой в аду“»… Это ж о нем!! Она не знала, кто он, но она любила его! И выбрала его дорогу. Она таки стала ведьмой. В том смысле, что «ведьма» происходит от «ведать», «знать». И она ведала, что творила! Она не предсказывала чужие смерти — она знала! Она поняла, что за вещь наша Лира. Или увидела… Как способны видеть одни писатели и поэты! Потому ей так понравилась Мишина икона. «Киевский Врубель. Богородица с безумными глазами». Она повторила его ошибку. Он тоже попал в мышеловку из-за любви. Он написал Богородицу с ведьмы. Она поклялась в божьем храме, что будет любить…

— А я повторил ошибку их обоих.

— Прости, Мир, прости! — взмолилась Киевица. — Подожди чуть-чуть. Это важно. Есть что-то такое, что Демон мне не сказал. Не хочет говорить. Но я видела не последнюю их встречу. «Песня последней встречи» произошла позже — в 11-м году. Демон сказал, он видел Анну в 11-м году на Новый год. И еще этот «мелкий снег»…

Маша потянулась к обитавшему в ее ридикюле журналу.

— Тут все расписано по датам!

Журнал «Ренессанс» открылся на нужном месте сам — он уже привык, что его владельцев не интересуют другие статьи.

Маша, щурясь, склонилась над белой страницей — вечер почти превратился в ночь.

— Так… «Зимой 1910–1911 Анна несколько раз ездила в Киев. 8.01 в Киеве создано одно из самых известных ее стихотворений „Сжала руки под темной вуалью“. 30.01. — другое „Память о солнце в сердце слабеет… что это, тьма?“. 9.11 в Киеве родилось едва ли не самое знаменитое стихотворение Анны Ахматовой „Я на правую руку надела перчатку с левой руки“».

— 9.11 — это уже сентябрь, — сказал Мирослав.

— Сентябрь. 9.11. — завороженно повторила Маша. — Вот оно! Дай мне ручку… быстро. Там, в сумке!

Захлопнув журнал, студентка перевернула его и написала на задней, девственно-чистой обложке:

9.11.

911

211911

— Это число обведено в тетради Кылыны! Но это не число. Это дата! Кылына почему-то не ставила точки, — вскричала она.

И вывела:

1.9.11.

— Но это не Новый год, — заметил Мир.

— Нет! Новый! В древности православные отмечали Новый год 1 сентября.

— А две первые цифры — 2 и 1?

— Это время! 21 час. Девять вечера. Но тогда второе, зачеркнутое число в конспекте Кылыны — тоже какая-то дата…

Машина ручка вновь бросилась в бой.

1230311284

1230 311284

12.30. 31.12.84.

Ковалева посмотрела на Мира остекленевшим взглядом:

— А что, если это тот самый день, когда Ахматова нашла Лиру в царском саду? Это был 84-й или -5 год. Святки. Где-то между Рождеством и Новым годом. В тот день падал мелкий снег. И родители покупали детям подарки. Значит, Новый год еще не наступил. Значит, 12.84! А ты, случайно, не посмотрел на часы?

— Я нет, — сказал Мирослав. — Но журналист, у которого я выкрал записку, посмотрел. Он сказал: «Нынче в час пополудни трамвай человека убил».

— А Анна нашла свою Лиру примерно за полчаса до того. В 12.30! Все сходится! — крикнула Киевица. — Анна нашла Лиру в канун Нового года — это событие зачеркнуто. А 1 сентября — на Новый год случилось нечто такое, что и перечеркнуло это событие… Ой, мамочки… Нет, мы с тобой все-таки отвратительные историки, Мир! — ошизело улыбнулась студентка четвертого курса. — 1 сентября 1911 года в киевском оперном театре был убит Петр Столыпин! Это же кошмарно известная дата. В тот день Ахматова была в Киеве — это есть в статье. И Булгаков был, я читала, в тот день он гулял с невестой по Городу. Но главное, в тот день здесь был «Ц» — царь! Николай II! Он приехал в Киев на торжества, посвященные открытию памятника Александру II — на все той же Царской площади. И еще в тот самый день произошло что-то, из-за чего и загорелся наш красный огонь.

— Что?

— Я не знаю. — Машины щеки пылали. — Но это «что-то», что связало их всех! Аннушку, Мишу, царя и «К» — нашу Катю! Что-то, чего не может не быть. Я и представить не могу, что это может быть… Но у нас есть ключ к разгадке!

Ликуя, Маша Ковалева извлекла из кармана ключ, отмежевавшийся от конспекта Кылыны.

— А от чего этот ключ?

— Понятия не имею!

На ключе не было брелока с адресом.

Но вместо того чтоб прийти в отчаяние по данному поводу, Киевица импульсивно сжала беспризорный ключ в кулаке и прочитала всевластную «Рать».

Едва заклятие отошло, Маша перестала слышать дома.

Но не успела она произнести и нескольких слов, прежнее проснулось в ней, заиграло в крови — душу охватил знакомый веселый и бесшабашный азарт.

«Я свободна!

Я могу все!

Я — Киевица!»

«Где ты? — позвала она, поднеся ключ к лицу. — Где ты? Отзовись!»

«Я здесь… здесь, моя Ясная Пани».

Дом, во плоти которого проживал замок от ключа, послушно ответил ей.

«Я здесь… здесь…»

— Идем! — уверенно провозгласила Ясная Пани. — Это как раз неподалеку от Оперного. Все сходится!

— Мы идем туда сейчас? — застопорил Мир.

— А почему, собственно, нет?

* * *

Отозвавшийся на призыв дом № 12 по Фундуклеевской улице благоговейно поцеловал Машину руку перилами с кованой решеткой в стиле Модерн.

«Четвертое», — пронумеровала модерновые совпадения Маша.

Подъезд, как водится, был пустым и безжизненным.

Стоило Киевице сказать «1 сентября 1911 года. Час, который мне должно знать» — подъезд стал порталом вне времени, проходом между 7-м и 11-м годом. И завершить вневременной переход мог только ключ от двери.

Поднявшись на второй этаж, Ковалева бестрепетно открыла замок, толкнула дверь, прошлась по квартире…

«Я могу делать все, что хочу!»

— А к кому мы пришли? — озабоченно спросил Мирослав. — Здесь же кто-то живет.

Квартира была аккуратной и прибранной, — но всюду, куда ни глянь, «истоптанная» следами своих обитателей.

В кресле жил сложенный кружевной женский зонтик, в вазе нежился букет осенних цветов.

Мир подошел к царившему на столе самовару, круглому, шарообразному, прикоснулся к его золотому боку.

— Маш, он еще горячий, — донес тревожную информацию спутник. — Здесь кто-то есть. Или он только что отсюда ушел.

Но Ковалеву эта новость ничуть не встревожила.

— Это час, который нам должно знать, — чванливо заявила она. — Значит, если мы столкнемся с хозяином, нам должно что-то узнать от него. Если не должно, значит, не столкнемся.

— Ты уверена?

— Раз я так сказала, значит, так и есть. — Маша открыла дверь платяного шкафа. — Черт с ним, с владельцем.

— С владелицей, — выправил Мир.

На столе лежали крупные серьги с шестикаратными изумрудами.

— Сама вижу! — Шкаф был заполнен женской одеждой.

Маша рванула на себя первое попавшееся платье.

— Что ты делаешь? — поразился Мир.

— На мне одежда 1906 года. Я ж больше не возвращалась домой, — пояснила она. — Мое платье и к 1907 не подходило, а к 1911 — и подавно. Раз уж я иду смотреть на царя, должна я что-то надеть! — Киевица подскочила и ловко сбила с полки желтую фанерную картонку для шляп.

— Ты идешь смотреть на царя?

— А куда мне еще идти? — Разведчица Прошлого нацепила на голову широкополую полосатую шляпу. — Прогуляюсь по Фундуклеевской, по пути царского поезда в оперный театр. То есть сейчас он Городской театр… Что-нибудь да найду.

— Как ты на себя не похожа, — покачал головой Красавицкий. — Словно наглоталась чего-то.

— Это «Рать», — сухо объяснила ему Ковалева. — Но мне плевать. Лишь бы работала. Ты ж видишь, все один к одному. Даже дом стоит в нужном месте! Да еще и в стиле Модерн!

— А при чем тут модерн?

«Примите мои верноподданнейшие извинения, моя Ясная Пани, но мой долг повелевает мне сообщить вам то, что мой долг не позволяет мне вам сообщить», — заговорил замолчавший было модерновый дом № 12.

«Ну и молчи себе!» — отмахнулась от его противоречий она.

Мир задумчиво посмотрел на изумрудную серьгу великолепной работы — увесистый изумруд обвивала золотая оправа-змея, кусающая себя за кончик хвоста.

— А мне в чем идти? — хмуро спросил он.

— Мужской одежды тут нет. Так что оставайся в квартире, — отмахнулась Маша.

— Я не могу, — угрюмо сказал он. — Я не могу без тебя.

— Ну, как знаешь… — отмахнулась Маша в третий раз.

* * *

Послушное второму заклятию парадное дома вывело разведчицу Прошлого в сентябрь 1911 года — на запруженную праздничной, громкой толпой вечернюю Фундуклеевскую, устремленную к Городскому театру.

Действие «Рати» усилилось, и Маша совершенно равнодушно объяснила себе: это потому, что без заклятия она волновалась бы сейчас до безумия, и, дабы победить Машино безумие, «Рати» пришлось увеличить воздействие.

В голове и душе стало странно — совершеннейшее бесстрашие делало все нереальным.

Киевица протискивалась сквозь толпу, нечувствительная к ответным толчкам. Расширенный «Ратью» взор фиксировал мир так четко и ярко, словно, взглянув на кого-нибудь или что-нибудь, взор заставлял мир замереть на секунду, дабы владелице было удобней рассмотреть каждую мелочь.

И рыская воспаленными глазами, понятия не имея, что она ищет, Киевица пробивалась по Фундуклеевской вниз, ни минуты не сомневаясь — она это найдет.

Потому не сильно и удивилась, когда взор ее остановил кадр: коляска извозчика, завязшая в густейшей толпе зевак, собравшихся поглазеть на венценосца и великих княжон.

И страдающая в коляске молодая, черноволосая, уже женщина — Аннушка. Уже — Анна Гумилева. Уже — Анна Ахматова.

Теперь — пять лет спустя после их не звуковой, а видимой встречи — ее лицо, уже увековеченное Экстер и Модильяни, не было размытым. Проявилось — точно верховный фотограф навел на ее черты резкость.

Лоб перечеркивала убежденная в своей правоте челка, профиль обрел горбоносую горделивость, взгляд потерял неуверенность. И все это вместе было смурым и совсем не смиренным.

А еще лицо Анны — крупноносое, округлобровое, русалочье-хищное, каноническое лицо женщины стиля Модерн! — словно сошло с фасада ее дома на Меринговской, 7. Словно бы Киев счел нужным увековечить его там загодя…

Вертум!

С хамоватой непосредственностью Даши Чуб Ковалева преодолела метраж, отделявший ее от коляски, и, ухватившись за поручни, брякнулась на сиденье рядом с мадам Гумилевой.

— Чудо, ей-богу! — объявила она.

Сидящая отпрянула от бесцеремонной.

Губы и брови Анны зафиксировали гнев и испуг.

— Какое счастье, что я вас приметила, — застрекотала ретивая, ничего не боящаяся Маша. — Вы, верно, и не помните меня, Анечка? Я — Мария Владимировна! Припоминаете, как мы с вами на Владимирской горке вашу брошку искали? — Стоп-взгляд Маши остановился на крохотной Лире, приколотой к лацкану пиджака Горенко-Гумилевой-Ахматовой. — Надо же, вот она! — ухмыльнулась Мария.

Аннушка рефлекторно прикрыла брошь.

Коротко вздохнула — без радости, но с облегчением.

— Да, конечно же, я вас помню. У меня невероятная память. Я даже помню, что уже говорила вам это. Вы и не изменились совсем. Мария Владимировна?

— Так точно, Мария Владимировна. Не трудно и позабыть. Сколько с тех пор воды утекло. А вы изменились, — сказала Киевица. — И замуж, вижу, вышли.

Анна приподняла правую руку.

Слегка выставив безымянный свой палец, посмотрела на завладевшее им обручальное кольцо, посмотрела с тускловатым сомнением.

— Вышла. Год как…

По улице медленно полз царский поезд: кители, мундиры.

— Мы с мужем живем в Царском селе. Я к матери погостить приехала. И вот застряла тут. А у вас красивая шляпа, — безэмоционально похвалила мадам Гумилева. — В Париже такие носят. А в Киеве и не встретишь.

Маша постаралась припомнить, как выглядит шляпа на ее голове, но не преуспела.

— Так и не любите наш Город, — скуповато улыбнулась она.

— Нет… Я его теперь совсем по-иному вижу, — призналась поэтесса. — Я часто сюда приезжаю. Все по храмам хожу. В Михайловском вот была… Необычен и недаром над тем обрывом поставлен. Это он меня не любит.

— Не Город не любит вас, Аннушка, — сказала Маша.

И остановилась, понимая, что сказала не то.

Еще мгновенье тому сдержанно-скучливый взгляд Анны бросился к Марии Владимировне с такой силой, с такой яростной тоской, что один этот взгляд почти подтвердил теорию Маши.

А миг спустя «почти» и вовсе растаяло.

— Вы ведь знакомы, — осознала мадам Гумилева. — Вы нас и познакомили с ним. Он вам говорил обо мне? — спросила с болью. — Как он? О-о-о-о…

Руки Анны, большие, но красивые, прекраснопалые, с силой обхватили Машины кисти.

Взгляд переметнулся куда-то за Машино плечо.

И остановился.

Метрах в двадцати от них в разношерстной, возбужденной близостью верховной власти толпе, поигрывая тростью, стоял Киевский Демон.

Он не смотрел на поезд, не смотрел на Аннушку.

Его профиль хмурился вправо.

И отследив направление, Маша вздрогнула всем существом, и ее потрясение не смогла сдержать даже «Рать».

Там, куда с такою тревогою смотрел Демон Анны, стояла женщина с золотыми волосами. С васильковыми глазами, с губами, похожими на неочерченные лепестки. И легкая вуаль, прикрывавшая ее волосы, глаза, губы, не могла помешать Маше узнать Киевицу Кылыну.

Мать Акнир, обвинившей их в убийстве матери!

Убитую.

Но еще живую, полную сил, вершащую здесь неведомые дела.

«AAA не прольет, БД не пойдет, вор не будет, Ц остается».

На шее Кылыны висел кулон — изумруд в оправе золотой змеи, кусающей себя за хвост, — родной брат сережек, найденных в квартире на Фундуклеевской.

В квартире Кылыны!

«Вот отчего дом не мог мне сказать то, что должен. Он не мог наябедничать на одну Киевицу другой. Но в 1911 году должна быть своя Киевица! Где же она?»

Машин взор бросился к Демону. Но, ужасающе хмурясь, Киевицкий-Прошлого уже изучал левый фланг.

Там, спиною к царскому поезду, равнодушная к царям и придворным, стояла еще одна женщина.

С золотыми волосами. С васильковыми глазами. С губами, похожими на неочерченные лепестки. С изумрудным кулоном.

Другая Кылына!

Вторая!

Слегка повернув голову, Вторая неприкрыто прислушивалась к не слышимой Маше оживленной беседе, которую вели меж собой белокурый юноша в студенческой форме и юная девушка.

«Булгаков! Миша!

Он!

А это наверняка Тася Лаппа. Его невеста».

В первую секунду она, большеротая и большеглазая, показалась Маше страшно некрасивой. Но во вторую, увидав несомненно влюбленный булгаковский взгляд, Маша сочла ее настоящей красавицей!

«Поженятся в апреле 1913 года. Обвенчаются в Подольской Добро-Николаевской церкви. Мать Булгакова будет против этого брака…»

— Мария Владимировна, вы знаете эту даму? — спросила Анна. — Ту, на которую он смотрит?

— Знаю, конечно. Это его невеста.

— Невеста?!

Маша покосилась на наперсницу по экипажу.

Анна давно оставила Машины руки. Развернувшись всем торсом, вцепившись в спинку коляски, мадам Гумилева испепеляла зрачками Кылыну.

— Ах, эта, — поняла Ковалева. — Нет, я говорила о том молодом человеке с барышней. А это — не невеста…

— А кто? Она его?.. Нет, не надо. Не отвечайте! — Анна решительно отбросила взглядом золотоволосую даму, перекрутилась, села, как подобает, положила руки себе на колени.

— Она не стоит вашего любопытства, поверьте, — как могла, утешила Анну Мария Владимировна. — Господин Киевицкий ее не выносит.

Однако Машиного любопытства не мертвая Киевица Кылына стоила однозначно.

Две не мертвых Кылыны!

Ковалева наново пересчитала их взглядом — одна слева, одна справа, за спиною Булгакова.

«БМ очень тревожно?»

— Я не хочу знать. Ничего. Простите. Это пустое. — Анна опустила глаза. Выпрямила спину. Принялась натягивать перчатку на правую руку. И остановилась.

То была перчатка с левой руки!

— Мука какая, — раздосадованно проплакала Аннушка. — Боже, какая мука… Сил нет терпеть. Можно ли так людей терзать? Больше получаса стоим, — страдальчески вскликнула она. — А они все не проедут! Царь, дворяне… А мы… Я… — Она положила пальцы на горло.

Она задыхалась.

— Они заплатят за это, — сказал голос.

Анна и Маша дружно повернули головы вниз и обнаружили там вступившего с ними в беседу мужчину, прижатого толпой к бедру их коляски.

— Премного вам благодарен, — церемонно сказал прижатый — молодой, темноволосый, очень бледный, во фраке. — Примите мою благодарность за то, что последние мои сомнения погубили. Вот и все, видимо.

Анна Гумилева-Ахматова насупилась, явно сочтя поведение фрачника непозволительным.

Маша же непроизвольно подалась к нему — его слова, тон, мертвецкая бледность, чернота его глаз, его слова подозрительно-таинственные и многозначительные, сами по себе заслуживали внимания. Но дело было не в них.

Буквально в двух шагах от прижатого Киевица углядела новую даму.

Золотоволосую, васильковоглазую…

Третью!!!

— Как вас зовут? — быстро полюбопытствовала Мария Владимировна у человека во фраке.

— Дмитрий, — ответил тот и, полоснув Машу отчаянным взглядом, усмехнулся ей криво. — А фамилию завтра в газетах прочтете.

Но Маша уже знала его фамилию.

«АННУШКА ПРОЛИЛА МАСЛО!»

Голова загудела.

«Рать» — («Нельзя, наверное, применять ее два раза подряд!»), — пытаясь справиться с нахлынувшим Знанием, ударила Машу в солнечное сплетенье.

А потом произошло то, из-за чего заклятие, кажется, окончательно утратило силы, не сумев сдержать выплеснувшуюся из Маши истерику.

— О боже! Боже! — запричитала она.

В тысячеголовой толпе Мария Владимировна увидела неповторимое, редкое, изумительно красивое лицо, — и выстроенную «Ратью» плотину бесстрастия прорвало.

— Катя! — заорала Маша. — Катя! Катя…

Она соскочила с коляски.

— Царь!!! — крикнул кто-то. — Царь-батюшка… Вон он!

По Фундуклеевской ехал царь.

Его лицо было пустым, отчужденным. Рядом с ним сидели две великих княжны.

Толпа накатила на Машу.

Сплющила, смяла, поволокла. Ковалева закатила глаза, проваливаясь во мрак. Небо над ней закружилось. А потом кто-то обхватил ее сзади, отбирая у всесильных объятий толпы, и она покорно и равнодушно обмякла, уступая ему свою жизнь и этот бой. Ее тело не понимало уже ничего, лишь слепо отмечало: теперь кто-то тащит его не хаотично, а упрямо и целенаправленно…

К спасению.

«Мир, — подумала она. — Это Мир».

— Где ты была? Даша объясняла, но я не поняла.

Катя стояла посреди круглой комнаты Башни, с банкой Машиного сухого варенья в руках.

Банка была наполовину пуста, поскольку в другой Катиной руке была ложка.

— Очень вкусно, — одобрительно облизнулась Дображанская. — Где ты это купила? Никогда ничего вкуснее не ела!

— В Прошлом, — ответила Маша. — Я была в Прошлом и купила в Прошлом варенье. Его сейчас не выпускают.

— Ты туда уже за продуктами бегаешь? — весело фыркнула Землепотрясная Чуб. — Хороша!

— Это вместо того, чтобы к экзамену готовиться! — по-матерински отчитала студентку Катя. — Мы ж специально освободили тебе целые сутки.

— Разве нам сейчас до экзаменов? — удивилась та. — Я была в 1911 году. Я нашла там… Я нашла…

«Рать», передозированная неуемной разведчицей Прошлого, обернулась отвратительной глухой тошнотой и давящей болью в затылке.

Но занявшее ее место Великое Знание могло поспорить с ней силой.

— Нашла? — Катерина оторвалась от гастрономических утех. — Ты искала свои корни в Прошлом? Разумно. Ты нашла там бабушку-ведьму?

— Нет.

— Тогда танцуй! — выпятилась на первый план Даша Чуб. — У нас землепотрясные новости!

— К тебе голос вернулся? — искренне обрадовалась Маша.

— Нет. Но мы спасены!

— Весы выпрямились?!!! — поверила Ковалева.

К сожалению, нет — она убедилась в том сразу.

Хотя, безусловно, показатель равновесия в руках Киевицы Марины стал еще немного ровней.

«Я права! Они показывают мне… Но как это сделать? Как убедить Катю с Дашей?»

— Катя нашла бабушку-ведьму! — отвлекла ее Чуб.

— Прапрабабушку, — поправила Катя. — Предположительно ведьму.

Дображанская медленно облизала варенье с ложки.

Ее новость явно не произвела на студентку-гуляку должного впечатления.

— Можно подробней? — сказала та сухо и вежливо.

— Я звонила Василисе Андреевне. — Оценив нежеланье студентки радоваться прежде времени весьма положительно, «предположительно ведьма» перешла к важным подробностям: — Есть ряд обнадеживающих фактов. Всех женщин в нашем роду обзывали ведьмами. Мужчины липли к ним как мухи. Хотя они были некрасивыми…

— Некрасивыми? — не могла не усомниться Маша.

— Просто уродливыми! Я в нашем роду — белая ворона. Это еще один факт. Но Василиса сказала: успех у мужчин — не доказательство. Многие в нашем роду гибли из-за несчастных случаев. Василиса сказала: и это не доказательство, проклятие можно наслать и на род слепых. И открытка на станцию Ворожба, где жила моя прапрабабушка Анна, — не доказательство. Точнее — доказательство косвенное. Ворожба названа так не случайно, там в XIX веке поселилось несколько ведемских семей. И все это взятое вместе выглядит обнадеживающе. Но главное — камея!

— Маша, сейчас ты упадешь!! — предупредила Землепотрясная Даша, почти минуту страдавшая от недостачи внимания к своей звездной персоне.

Но Демон запугал ее основательно. В контексте «Неужто вы думаете, что, победив, Акнир оставит Трех в живых?» нелюбимая Катя временно стала спасительницей, а утерянный голос был временно провозглашен проблемой второй.

Даша соскочила с дивана, желая посмотреть, как Маша будет падать.

Катя подошла к тонконогому бюро — постаменту книги Киевиц — и взяла помещенную ею рядом с символом власти находку.

— Василиса сказала: это уже не косвенное доказательство. Это улика! — горделиво улыбнулась «предположительно ведьма». — Не зря я тысячу баксов тетке за нее отдала! Тетя Тата точно в меня пошла, сразу смекнула и заломила цену.

— И что в ней такого? — серьезно спросила Маша.

— А ты на Катю в профиль взгляни! — предложила ей Чуб.

Катя старательно повернулась указанным местом.

Маша последовала прозвучавшему совету и заморгала измученными «Ратью» глазами.

— Брошке сто лет! — вставила свои пять копеек неугомонная Даша.

Но женский профиль, вырезанный на пожелтевшей кости, был точною копией тридцатипятилетнего профиля Екатерины Дображанской. Профиля, похожего на врезающуюся в память печать. Незабываемого. Неповторимого.

— Это брошь моей прапрабабки! — Катерина подняла прислоненный к книжным полкам фотопортрет в траурной раме, демонстрируя Маше снимок дамы с камеей. — За портрет еще триста долларов, — сказала она.

— Какая некрасивая, — высказалась женская часть Ковалевой. — И все же вы чем-то похожи. А что Вася сказала по этому поводу?

«Что бы она ни сказала — это чушь в сравнении с тетрадью Кылыны!» — закричало внутри.

— Сказала, что мы не должны терять ни секунды и раскопать всю историю фамильной камеи. Сказала, что, скорее всего, прапрабабкина брошь часть какого-то сложного ритуала. Ты сказала, что была в Прошлом? Ты правильно мыслишь! Мне нужно туда.

— Я была там, — напомнила Маша. — В 1911 году. 1 сентября.

Знание вырывалось из нее. И Маша сдерживала его, как могла, зная и то, что подсунуть ее Знание двум другим Киевицам будет очень и очень непросто.

Почти невозможно!

«Но я видела „Вертум“! У меня все получится! Я ж видела Катю…»

— И два часа назад я встретила там тебя, — сдержанно довела до сведения «К+2 верт» разведчица Прошлого.

— Меня? — несдержанно вскрикнула Катя.

— Тебя, царя Николая II, Анну Ахматову, Булгакова…

— Царя? — недоверчиво повторила Екатерина Михайловна.

— Булгакова? — проклюнулась Чуб. — Того самого? Твоего? Что, правда живого Булгакова? Ну, теперь мне все ясно… Ясно, каким вареньем тебе там намазано! Вот чего ты там день проторчала. Странно во-още, что обратно вернулась.

— Как раз наоборот, — сказала Катя. — Не ясно ничего. Ты плохо выглядишь, — присмотрелась она. — Глаза красные и сосуды полопались. Ты как себя чувствуешь?

— Плохо, — нехотя созналась разведчица. — У меня передозировка.

— Передозировка? — возбудилась Землепотрясная. — Ты в Прошлом дурь принимала? Опиум какой-нибудь? Или морфий? Ну да, Булгаков же был морфинист. Ты с ним вместе кололась? — пришла в экстаз Чуб.

— Я прочла «Рать», против страха. Иначе б я не смогла… — Машу затрясло от озноба.

Остатки «Рати» терзали затылок. Ее мутило.

Знание плакало и рвалось наружу — оно было слишком большим для одной!

— Так, Маша, — распорядилась Дображанская, — давай-ка присядь и постарайся объяснить все по порядку. При чем здесь Ахматова? При чем тут царь?! При чем здесь я?

— При том, — потеряла терпенье Маша, — что я видела там Кылыну! Живую Кылыну!

— Кылыну?! — взвизгнули Катя и Даша одновременно.

— Так она не умерла? — испугалась Чуб.

— Нет, она умерла — шесть дней назад. — (Маша понимала, что с каждым словом ее понимают все меньше!) — Но она жива. Я видела ее в 1911 году. А то, что было, остается навсегда. И, побывав в Прошлом до своей смерти, Кылына осталась там живой. Навсегда!

— И что из этого следует? — тихо спросила Катя.

— Смотрите! — Студентка рванула с полки первую попавшуюся книгу, выявившуюся историей Древней Руси. — Эта история уже существует! — открыла она главу. Провела пальцем по строчке:

Подхватила ручку с бюро и быстро внесла правки от руки:

— А мы приходим туда и вносим свои поправки. Вы понимаете? И они тоже остаются там навсегда, как на этой странице!

— Любопытно. — Катерина обхватила рукой подбородок. Даша принялась чесать нос.

— Но самое любопытное не это. А то, что я видела там трех Кылын! Целых трех! — прокричала Маша.

— В каком смысле? — Даша зажала нос двумя пальцами.

Дображанская обхватила пальцами правой руки не только подбородок, но и обе щеки.

— Я тоже поняла не сразу, — ободрила их разведчица Прошлого. — А потом до меня дошло… Это значит, что Кылына ходила в 1 сентября 1911 года три раза подряд!

Пролистнув пару страниц в поисках картинки, Маша отыскала иллюстрацию, изображавшую княжеский Киев, и кособоко нарисовала поверх рисунка три схематичные человеческие фигуры.

— Вы видите? Видите? Раз пошла, два пошла, три… Приходя в один и тот же день и час три раза подряд, ты меняешь его три раза! И это измененье — ты сам, твое присутствие там! И все эти три присутствия тоже остаются там навсегда. Кылына страшно рисковала. Ведь встречаться в Прошлом с самим собой запрещено. Но этот час, день и год — 1 сентября 1911 были невероятно важны для нее. А теперь глядите!

Она выхватила из ридикюля тетрадь, уже отобранную у Демона.

Распахнула.

— Киевицкий прав. Кылына была истинным гением! Он читал этот конспект. Он сказал то же, что поняла и я. Кылына вычислила формулу времени! Формулу Бога!

— Так ты встречалась с Яном! — выдала Даша, впечатленная Демоном втрое больше, чем Богом.

— А я тут при чем? — сказала Катя, не впечатленная божественной формулой, никак не объяснившей ей ни ее присутствие в 1911 году, ни тайну камеи прапрабабушки-ведьмы.

— Знаете, — вздохнула Маша, — давайте я лучше действительно расскажу все по порядку.

* * *

Но изложить свои приключения по порядку разведчице Прошлого не удалось.

Первый раз ее перебила взбелененная Даша.

— Как это выжил? — отреагировала она на появление из небытия Мира Красавицкого. — Этот урод выжил? И ты пошла с ним? Он же убийца! Он людей убивал. Он и нас убить хотел. Ты забыла?!

Забыла. Совершенно.

Убитый Мир настолько не походил на Мира-убийцу, что в первый миг заявление Чуб попросту показалось Маше абсурдным.

— Он не выжил, — вынужденно отступила от упорядоченного рассказа она. — Он умер. Но он не может умереть до конца. Не может без меня. Совсем.

— Так он — привидение? — немного угомонилась Землепотрясная Даша.

— Он не очень похож на привидение, — призналась Маша (принимая решение не признаваться, что привидение Мира в данный момент находится здесь, за ее правым плечом). — Но кем бы он ни был при жизни, умерев, он изменился. И в его смерти, и в бессмертии виноваты мы — Трое. Мы обязаны помочь ему. Хотя бы потому, что он помог мне. Именно Мир сказал, раз Весы покачнулись…

Второй раз Машу перебила Даша — недоуменная:

— Ты увидела живого Булгакова и сбежала?! Даже не сказала с ним пару слов? — Чуб сделала потрясенно-возмущенное лицо и непонимающе покачала головой. — Демон тебе: «Знакомься, это Булгаков», а ты ноги в руки и бежишь с Владимирской горки? Ненормальная! Не понимаю!! Если бы я так любила Булгакова, я бы от него во-още не отлипла.

Третий раз Машу перебила Даша — довольная:

— Марина считала: амазонки от ведьм? Землепотрясно! Ну, Марина, — развернулась она к висевшей над их камином средневековой фреске, — я тебя уважаю! Помните? Я вам так и сказала! Потому что так и должно было быть! Украинки всегда были склонны к матриархату. Ну как в том анекдоте: «Женился узбек на украинке…»[15]

Четвертый раз Машу перебила Даша — влюбленная:

— Ахматова влюбилась в нашего Демона? А он что? Ну, конечно, — не дала вопрошающая Маше мига втиснуть ответ. — Она ж знаменитость! — заревновала певица в одночасье и мужчину, и славу. — Первая поэтесса России! Сперла нашу Лиру и сразу прославилась. Вы во-още в курсе все, отчего она стала первой? Оттого, что первая стала писать «о своем, о женском»! До нее бабы не писали о своих переживаниях так — напрямую. А тут вслед за ней все застрочили: «он меня не любит, он меня погубит». Типичное действие нашей Лиры! Силы амазонок. Женская поэзия стала сильнее мужской. Из-за Ахматовских бабских стихов все точно с ума посходили. Потому муж ее так и бесился, он же типа поэт, мужчина, пишет серьезные вещи…

Пятый раз — Даша! Ревнивая:

— Ян пошел с тобой гулять?

— Не гулять, а в Прошлое, — быстро внесла правку Маша. — И не Ян. Мой Ден.

— Один хрен! Со мной он трех слов не сказал. Выходит, с тобой он общается, а со мной нет? Чем ты лучше? Можешь мне объяснить? — По примеру анекдотичной украинки Чуб грозно уперла руки в бока.

— Даш, он ненавидит меня точно так же, — обелилась Маша. — Я просто случайно, совершенно случайно приперла его к стенке.

— Приперла? К какой еще стенке? Ты к нему приставала? Или ты падала и к нему прислонилась?

— Я сейчас все объясню…

Седьмой раз Машу перебила Катя.

Но только потому, что, очумевшая от приступа поджелудочной ревности, Даша перебила Машу в шестой раз:

— Ян готов пойти под Суд вместо тебя? Он так и сказал? — заорала отвергнутая Землепотрясная.

— Не вместо меня. Вместо нас Троих, — сплутовала Маша (не сказавшая ни слова на тему «Город выбрал Вас. Только Вас»).

Но Даше Чуб уже было «пофиг, где у тебя тюбетейка»!

— Теперь мне все ясно! Он в тебя влюблен!

— Влюблен? — осела Ковалева. — Он терпеть меня не может.

— Это первый признак — влюблен! А ты, Машенька, прости, не такая и тютя, чтоб это не понять. Мужик готов идти в Суд вместо тебя, а ты мне пургу гонишь. А сама парня у меня увела! Я-то думаю, чего он ко мне охладел? Чего он одной тебе сказал, где его искать? Что, Врубель уже побоку? Сначала Мир побоку, потом Врубель. Быстро ты оперилась! Подруга тоже побоку… У меня голос пропал. А ты меня бросила, бросила! И поскакала парня моего отбивать!

«Как она похожа на мою маму», — подумала Маша, пасуя перед землепотрясным напором.

Точна так же она всегда обмирала пред матерью.

— А ну прекрати истерить! — прикрикнула Катерина, и без того протерпевшая Дашин крик подозрительно долго. — Что за разборки? — сбавила голос она, проклиная идиотку-певицу, но понимая: ссора, способная расколоть их Троих, им сейчас ни к чему.

А потому:

— Вини не ее, а себя, — хитромудро вывела старшая из Трех Киевиц. — Кто, собственно, мешал тебе отправиться в Прошлое с Машей? Бродили бы там с твоим Демоном вместе. Ты ж сама пожертвовала этой возможностью. Воскрешать голос тебе казалось важней. Вот вам и теория жертвы! Чем пожертвуешь, то и пожнешь.

— Думаешь? Думаешь, он на меня из-за голоса?.. — Чуб почесала нос, вспоминая: «своего ума не вставишь… и все же попробую вам его одолжить… забудьте про голос».

Выходило, что из-за голоса.

Из-за того, что она думала про голос, а не про Город, в то время как Маша…

Дашин нос зачесался еще сильней.

Мысленно Катя стукнула Чуб по этому самому носу и повернулась к разведчице:

— Отличная новость. Я правильно поняла? Достаточно нам заявить, что Демон нарушил Запрет, Суд гарантированно переносят. И нет проблем!

— Достаточно выйти на Старокиевскую гору и прокричать: «Призываю Суд на Стоящего по левую руку».

— Не надо на него призывать!

За тридцать секунд Даша успела представить все, что сказал бы Демон не Маше, а ей, кабы она не упустила такую возможность.

И теперь не хотела упускать Демона!

— Я тоже не хочу его обвинять, — устало согласилась студентка.

— Я тоже, — примирительно согласилась Катя с ними двумя. — До сих пор нам от него была одна польза. Я даже не понимаю, почему открывать правду слепым — такое уж преступление? Можно подумать, люди не знают про ведьм.

— Люди знают про ведьм… — Маша дотронулась до своего лба. Лоб был мокрым, в испарине. Глаза болели. Смотреть на мир было больно.

Но Знание, которое Маше все никак не давали сказать, разрывало сильнее, чем «Рать».

— Но у людей нет наших знаний. Знание — вот что отличает ведьм от слепых. Само слово «ведьма» — происходит от «ведать». Слово «ответ» родилось из словосочетанья «от вед». То есть «от ведьм», которые знают все. И мы не хотим делиться нашими знаниями. Таков закон нашего мира.

— Что ж, тем лучше, — кивнула Катя. — В крайнем случае…

— Только не надо делать из моего Яна крайнего! — взбесилась Землепотрясная. — У нас есть твои ведьмацкие корни. Это верняк! Маша видела тебя в Прошлом. Я, правда, так и не въехала, чего это значит…

— Я тоже. — Катя выжидательно посмотрела на Ковалеву. «Я — ведьма».

Она была ведьмой — впервые Маша знала то, что, помимо нее, знает один Господь Бог.

И ее Знание было ответом на мольбы миллионов слепых.

— Это значит, — сказала она, — что вы поверите мне. Вы послушаетесь меня и согласитесь… Город зажег нам красный огонь и указал на Лиру. Лиру нашла Анна Ахматова. Но дело не в поэзии Анны и даже не в Лире. Демон все подтвердил. Но я и сама догадалась. Кылына же не шифром писала. Просто делала сокращения для удобства. «AAA не прольет, БД не пойдет, вор не будет, Ц остается». Вор — это Великая Октябрьская революция! БД — Дмитрий Богров, убийца Столыпина. Если 1 сентября 1911 года Богров «не пойдет» убивать Столыпина в оперный театр, революции не будет. Царь останется. Кылына вычислила, как отменить революцию!

* * *

— Демон сказал: она долго вычисляла. Очень долго. Он расшифровал не только сокращения, но и математическую часть. Там все учтено! Все, что должно произойти или не произойти, чтоб ее не было!

Тайное Знание наконец вырвалось из Ковалевой, и остановить его силу больше не мог никто.

— Кылына просчитала даже вариант спасения «Титаника», потому что если корабль не утонет, некий Герберт… Неважно, у нее не сошлось. Она просчитала даже вариант убийства царя — последнего, Николая II.

— Так царя же и так убили, — заметила Катя.

— Большевики расстреляли царскую семью тихо и тайно! А Кылына, напротив, просчитала очень жестокое публичное убийство царя, которое настроит народ против революционеров, — и пойдет как бы откат… Она проделала адский труд. И в результате высчитала — убийство Столыпина!

— Так его же и так убили. Публично, — полувопросительно уточнила Катя.

— А кто такой Столыпин? — с любопытством ляпнула Чуб. — Тот, который у Маяковского?

— Тот-тот. Премьер-министр Николая II. — Екатерина Дображанская была образованной дамой.

— О! Он — не просто премьер, — воспела Столыпина Маша. — Он — реформатор! Он буквально возродил страну после революции 1905 года. Он задавил революционеров. Он проводил земельную реформу. Он раздавал землю крестьянам! И большевики всерьез обсуждали на конференции, что если земельная реформа Столыпина пройдет успешно и все благополучно получат землю в частную собственность, сделать новую революцию будет невозможно… Столыпин собирался провести реформы и для рабочих! И для евреев. Будь он жив, он бы не позволил стране так бездарно ввязаться в первую мировую войну! Если б не он, первая мировая началась бы еще в 1908…[16] Но Столыпин считал: развязать войну — означает развязать силы революции! И правильно считал! Так и вышло, когда его не стало. Он говорил: «Дайте государству двадцать лет покоя, и вы не узнаете его». Он говорил: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия!» Пять лет он был вторым человеком в империи после царя. Он был сильною, властною личностью. Он делал не карьеру, а дело. Когда я сдавала экзамен, я сказала: «Проблема Столыпина в том, что у него просто не было времени на тактичность». Поэтому его все ненавидели — и левые, и правые, и кадеты, министры, революционеры, Распутин…

— Это нормально, — сказала знающая выпускница Глиэра. — Чем круче звезда, тем сильнее ее ненавидят. Вон Мадонну сколько людей ненавидит.

— На Столыпина было восемнадцать покушений. Революционеры взорвали его дачу на Аптекарском острове. И он знал, что его могут убить в любую секунду. Но не боялся! Он писал… — Историчка закатила глаза и продемонстрировала великолепие памяти: — «Каждое утро, когда я просыпаюсь и творю молитву, я смотрю на предстоящий день, как на последний в жизни, и готовлюсь выполнить все свои обязанности, уже устремляя взор в вечность. А вечером, когда я опять возвращаюсь в свою комнату, то говорю себе, что должен благодарить Бога за лишний дарованный мне в жизни день. Это единственное следствие моего постоянного сознания близости смерти как расплата за свои убеждения. И порой я ясно чувствую, что должен наступить день, когда замысел убийцы, наконец, удастся…» Когда в Киеве вскрыли его завещание, — присоединила она, — выяснилось, Столыпин заранее отдал распоряжение: «Я хочу быть погребенным там, где меня убьют». Потому он похоронен у нас, в Киево-Печерской Лавре. А на Крещатике, возле Думы, ему поставили памятник. А после революции памятник свергли…

— Так кто его в итоге убил? Министры или кадеты? — спросила Чуб.

— Какой-то революционер выстрелил в него в нашем оперном театре, — ответила Катя.

— О, он не революционер! — опровергла студентка. — Митя Богров — одна из неразгаданных загадок истории. Он сотрудничал одновременно с революционерами и с царской охранкой. И кто заказал ему убийство, так навсегда и осталось тайной. А на суде, когда ему зачли смертный приговор, он сказал: «Мне совершенно все равно, съем ли я еще две тысячи котлет в своей жизни или не съем». Я его слова навсегда запомнила, когда мы этот раздел проходили.

— То есть он был сумасшедший, — резюмировала Катерина. И спросила (сугубо из вежливости): — Так что, Столыпина нужно убить как-то по-другому?

— Нет, — эмоционально-истерично резанула воздух рукою разведчица. — Нужно, чтобы он остался жив! И тогда не будет первой мировой! И Великой Октябрьской!! И великой отечественной тоже!!!

— Гитлер-то куда денется? — Катя не понимала захлебывающийся Машин восторг, не понимала его все бесповоротней.

Но искренне пыталась понять.

— Не знаю, — сказала разведчица, — там сложные расчеты. Но и без них как историк я могу вам сказать: Гитлер никогда б не стал Гитлером, если б не было Ленина, Сталина и Р. Хотя бы потому, что весь цивилизованный мир дал антикоммунисту Гитлеру стать тем, кем он стал, только потому, что ненавидел коммунистов еще больше, чем Гитлера, и надеялся, он-то нас и раздавит! Это я так, очень поверхностно. У Кылыны все тоньше! Вы представляете, что это такое досчитать до 41-го года, учитывая все-все-все обстоятельства, которые могли повлиять на исторический ход? Это Кылына была настоящий Эйнштейн! Иначе б она не вычислила формулу Бога!

— А в чем заключается эта формула? — таки заинтересовалась Дображанская.

— В том, что жизнь состоит из бесконечных причинно-следственных связей. И неразгаданный убийца Столыпина — лучший тому пример. Его брат, Владимир Богров, приятель Ленина, не зря предлагал поставить на месте снесенного памятника премьеру Столыпину памятник его убийце. По сути, всю революцию сделал один Митя Богров. Одним-единственным выстрелом в киевском оперном театре он убил пятьдесят миллионов!

— Пятьдесят миллионов? Разве в наш оперный помещается пятьдесят миллионов? — вытаращила глаза Даша Чуб. — Не-е… — дернула себя за нос она. — Пятьдесят миллионов это ж больше, чем население всей Украины.

— Вы не знали? — возликовала Маша. — Историки давно подсчитали: пятьдесят миллионов — столько людей погибло со времен Великой Октябрьской, с учетом гражданской войны, репрессий, расстрелов, голода 33-го года… И это только официальные данные, без учета второй мировой. На самом деле их погибло больше. Но если бы Столыпин выжил и революции не было, никто б из них не погиб! Однако его убийца Богров — не причина! Он следствие! Причиной была Анна!

— Наша Ахматова? — заинтересовалась и Даша.

— Почему? — Катя автоматом надела очки. Несмотря на простые стекла, в них Дображанская чувствовала себя умнее и собраннее.

— Потому что Аннушка пролила масло! — вскричала Маша.

Боль в голове исчезла. Тошнота отступила.

Внутри ликовало.

Маша Ковалева переживала свой звездный час, она явственно чувствовала это сейчас!

Хотя две ее слушательницы чувствовали себя то ли невежественными идиотками, то ли свидетельницами буйного помешательства на исторической почве.

Причем Катя склонялась к первой версии:

— Масло? Это как у Булгакова?

А Даша — ко второй:

— Так я и знала, что все Булгаковым кончится! — распотешилась Чуб, объяснив Машин кричащий азарт очередным приступом булгакомании. — Как только ты сказала, «я видела живого Булгакова»…

— Его не нужно видеть! — отпарировала Маша. — Его нужно читать! Помните, с чего начинается «Мастер и Маргарита»?

— Конечно, — подтвердила наличие интеллигентского воспитания Даша. — На Патриарших прудах появляется Дьявол.

— Он приезжает в Москву. Встречает Бездомного и Берлиоза! Те говорят ему, что они не верят ни в Бога, ни в Дьявола, что человек сам управляет своей жизнью. А Воланд отвечает Берлиозу: это не так, потому что Аннушка уже купила масло, и не только купила, но и пролила. И я сама это видела! Своими глазами!

— Как Воланд сказал Берлиозу? — Катя нервно тряхнула рукой.

В руке поселилось желание прикоснуться к Машиному лбу и проверить, не бредит ли та вследствие высокой температуры, вызванной передозировкой заклятия.

Катя знала на собственном опыте: передозировав колдовство, ты полностью теряешь ощущение «я», становясь чистой, бездумной силой, крушащей вокруг все и вся.

— Я видела, как Анна сказала Богрову. Она сказала при нем ничего не значащую фразу. Такую же тривиальную, не важную, как разбитая бутылка подсолнечного масла. Она злилась, что не может проехать, что Демон смотрит не на нее, что надела перчатку не на ту руку.

— «Я на правую руку надела перчатку с левой руки», — края Дашиной улыбки зашевелились.

По опыту она знала: стоит подруге произнести «Миша Булгаков», Маша без всякого колдовства превращается в бездумный восторг, воспевающий вокруг все и вся.

— Но Богров истолковал это по-своему. И ответил: «Примите мою благодарность за то, что последние мои сомнения погубили. Вот и все, видимо». А потом пошел и убил Столыпина!

— Так он сомневался, убивать ему или не убивать? — предприняла Катя еще одну попытку понять.

— Да. Да! Но поскользнулся на случайном масле и убил! И вся страна, как Берлиоз, попала под трамвай! Потому что все люди, как Берлиоз, вдруг возомнили, что они сами управляют своей жизнью. Что они могут все! Что ни Дьявола, ни Бога не существует! И убийца пятидесяти миллионов — советская власть, вагоновожатая, женщина-комсомолка, которая вроде бы и не может убить! Львиная доля этих миллионов погибли, потому что думали: их власть не может убить! Вот что зашифровал Булгаков в своем романе!

— А что тут шифровать? — сказала Чуб. — Про советскую власть все и так все знают.

— Но самое интересное, — Ковалева сделала красивую паузу, — Берлиоз в романе Булгакова тоже из Киева!

— Разве? — Катя сняла очки (не помогали!).

— Там фигурирует его киевский дядя. «Не прикажете ли, я велю сейчас дать телеграмму вашему дяде в Киев?» — последнее, что говорит Воланд Берлиозу перед смертью. То, что закончилось смертью пятидесяти миллионов, пришло из Киева! Революция пришла в мир из Киева! Из Столицы Ведьм. Как и трамвай… Ведь первый в России трамвай тоже пошел в Киеве. Если бы Дмитрий Богров не убил Столыпина в киевском театре, никакой революции не было б!

— И Булгаков знал это? — спросила Катя.

— Не могу утверждать, — честно сказала Маша. — Но он был там, как и я. Я не знаю, знал ли он или видел!.. Но он был великий писатель, — оспорила она утверждение отсутствующего и задевшего ее Демона Миши. — А писатели и поэты угадывают в своих произведениях то, что не способны знать слепые и смертные. Спроси хоть у Даши.

— Спроси-спроси! — менторски молвила Чуб. — И я отвечу. Про Булгакова ты сама придумала. Революция-трамвай, притянуто за уши. Прости, Маша…

С тем же успехом Землепотрясная могла просить остановиться мчащийся на всех парах электромотор.

— Смотри! — возгласила Ковалева, поднимая над собой, как знамя, конспект Кылыны. — «AAA не прольет»! Кылына сама пользовалась метафорой Михал Афанасьевича: «Аннушка не прольет». Не исключено: именно благодаря роману Булгакова она и вычислила, что это за масло и как вся страна угодила под трамвай…

— Как моя прапрабабушка, — сказала Катя.

Катя сказала это скорее самой себе.

Но Машин трамвай оглушительно затормозил, высекая искры из-под колес:

— Что ты сказала?!!!

* * *

Слегка смущенная столь неадекватной реакцией, Дображанская ткнула в семейный портрет:

— Я не говорила, потому что не думала, что это важно. Мне казалось, камея… Ну ладно. Не знаю, имеет ли это значение, но мою прапрабабушку переехал трамвай.

— Когда? Где? — задохнулась разведчица Прошлого.

— Не знаю. Она жила в Ворожбах. И про ее смерть даже в газетах писали. Она была первой женщиной России, попавшей под трамвай.

— Значит, под один из первых трамваев! А первый трамвай был только в Киеве. Больше нигде в России их не было! — одурела историчка. — Боже, Катя, в каком это было году?

— Кто ж помнит? — кисловато буркнула та. — Газету тетя так и не нашла. Хоть я обещала, что дам за нее еще двести баксов. Нужно было пообещать больше?

— Сколько твоей прапрабабушке было лет, когда она попала под трамвай? Когда она родилась?

— Документов не сохранилось. А это важно?

— Возможно, — сказала Маша торжественно-мрачно, — это немыслимо важно. Я думала, все, о чем я говорю, касается пятидесяти миллионов. Но не исключено, что это касается лично тебя. Я видела, как в 1894 году какая-то женщина попала под трамвай. Точнее, не видела, Мир видел. Я забыла сказать. Даша как раз стала кричать из-за Мира, а я всегда сбиваюсь, когда на меня кричат, я не могу, когда нервничаю. А «Рать» больше не действует…

Уяснив концепцию: главное, чтобы Маша не нервничала — Катя взяла историчку за руку и аккуратно усадила ее на диван.

— Все. Мы тебя внимательно слушаем, — пришибла она беспокойную Дашу начальственным «мы».

Чуб ершисто дернула плечом, но послушалась и стала слушать внимательно.

— 31 декабря 1894 года, после Рождества… — начала Ковалева.

— Рождество после Нового года, — не удержалась Чуб.

— До революции, по старому стилю, Рождество было 25 декабря, — растолковала студентка. — А 31-го, в канун Нового года, на Царской площади, в самом начале Александровской улицы погибла женщина.

— А это где? — Даша бесстрашно отбила негодующий Катин взгляд. — Я ж по делу!

— Царская — нынешняя Европейская площадь. Александровская улица — нынешний Владимирский спуск. Мир развернул меня, сказал, чтобы я не смотрела. Наверное, мне нужно было смотреть, — запоздало раскаялась Маша. — Наверняка это было то самое, что мне «должно знать». Там действительно был один журналист. Из газеты «Киевлянин». Он дал мне бумагу. То есть не мне дал, а Миру. То есть не дал. Мир украл у него…

— Он еще и ворюга! — ернически проблеяла Чуб.

— Даша!!! — гаркнула Катя.

— Молчу-молчу, — прогудела певица. — Но, по-моему, вы все забываете, он — убийца и сатанист! С ним нельзя иметь дело.

— Если это нужно для дела, его можно иметь и с самим Сатаной, — сказала Катя.

— Кстати, по логике — Булгаков тоже сатанист. Он же писал, что Дьявол — хороший. — Даша просто не умела молчать!

— Дьявола не существует. Сатану выдумали люди, слепые! — осатанела Маша.

— Значит, и Булгаков слепой? — нашлась Чуб.

— Он не мог быть слепым! Он — великий писатель! И он — не сатанист! И Мир — тоже! Он был сатанистом при жизни, а это не считается!

— Дарья!!! — гавкнула Катя.

— Да молчу я, молчу…

— Бумага, которую Мир выкрал у журналиста, лежала в кармане женщины, бросившейся под трамвай, — сказала разведчица. — То есть это Мир говорил, что она практически бросилась, — он видел. А еще он видел, как она переводила через площадь девочку. Девочка выжила. Возможно, Катя, — обратила она взгляд на «предположительно ведьму», — это были твои прабабушка и прапрабабушка?

— Возможно. — Кате осточертело предполагать. — Прабабушка погибла во время первой мировой, документов тоже не сохранилось. — В руках у правнучки оказался мобильный, бывший по совместительству мини-компьютером. — Скажи еще раз, как называлась газета?

— «Киевлянин».

Катерина набрала слова «Киев. „Киевлянин“. Трамвай» и запустила программу «поиск».

— «Первый раз киевский трамвай был упомянут в романе Куприна „Яма“, действие которого происходит в Киеве», — прочла она секунду спустя. — «Куприн работал журналистом в газетах „Киевское слово“, „Киевлянин“, „Жизнь и искусство“. В 1894 в чине поручика вышел в отставку и приехал в Киев. До 1901 года жил в Украине, преимущественно в Киеве». «В Киеве Куприн пережил первую несчастную любовь». «В Киеве Куприн стал профессиональным писателем».

— Куприн, Ахматова, Булгаков, — хмыкнула Чуб. — Какое-то литературное дело! Сплошные писатели и поэты. Ведьмы и колдуны!

Маша встала с дивана.

Все, кто приезжал в Киев, точно попадали в один и тот же капкан — переживали несчастную любовь и начинали писать: стихи, рассказы, картины.

«Остается узнать, что Куприн написал здесь что-то о демоне, дьяволе или колдовстве…

А ведь написал! — дернула она головой. — Я не читала. Я читала у Петровского!»

— Добавить в поиск «Куприна»? — Катя заклацала кнопочками. — «Киев. Трамвай. Куприн». Что мы имеем?

— А Куприн был прикольный. — Даша имела о нем личное мнение. — Он летал на воздушном шаре. И поднимался на аэроплане с Заикиным. Чуть не разбился.

Маша поднялась на цыпочки.

Неужели тот, кого Красавицкий назвал «нашим Толстым», был Куприным?

Куприн приехал в Киев в 1894. Как раз тогда, когда они были там…

— «По Александровской улице, — воспроизвела Катя новую находку в инете, — сверху, бежал трамвай, выбрасывая из-под колес трескучие снопы фиолетовых искр. Описав кривую, он уже приближался к углу Бульварной. Какая-то пожилая дама, ведя за руку девочку лет шести, переходила через Александровскую улицу…»

— Не фига себе! — Чуб плюхнулась на освобожденный Машей диван. — Это же…

— «…дама, вздев руки вверх, обернулась и рванулась к ребенку. В этот момент трамвай налетел на нее».

Катя замолчала, ошалевая.

— Повесть Куприна «Звезда Соломона», — сказала Маша.

— Что-то у нас трамваи плодятся и размножаются. Как кошки. Уже целое депо! — впечатлилась Чуб. — Но этот хоть точно наш — Александровский.

— Это один и тот же трамвай, — сказала Маша мертвенным голосом. — Я читала у Мирона Петровского, очень давно… Неважно.

— Могу еще один трамвай нам подбросить. Для коллекции! — внесла свою лепту Чуб. — Гумилевский!

Вывеска… кровью налитые буквы Гласят — зеленная, — знаю, тут Вместо капусты и вместо брюквы Мертвые головы продают. В красной рубашке, с лицом, как вымя, Голову срезал палач и мне, Она лежала вместе с другими Здесь в ящике скользком, на самом дне.

— Мертвые головы, — отчеркнула важное Даша. — Типа головы Берлиоза, которую отрезал трамвай. Гумилеву ж тоже отрезало голову революцией! Красные расстреляли его. Ну, как вам?

— Катя, — сказала Маша, никак не отреагировав на «Заблудившийся трамвай» Гумилева. — Бумага, о которой я говорила, в моем ридикюле. Возьми ее. И прочти. Лучше вслух.

Дображанская подняла дамскую сумку-мешочек, брошенную Машей в одно из кресел. Развязала, нашла сложенный вчетверо лист.

И стены круглой комнаты Башни услышали:

На острове Кияне, на море Окияне стоит дуб-стародуб.

На том дубе-стародубе лежит кровать тесовая.

На той кровати лежит перина пуховая.

На той перине лежат змея-Катерина и две сестры ее…

— Что это? — спросила Катя.

— Заговор.

— Вижу, что заговор. Но… ты думаешь, он про меня? — Катин голос дрогнул.

— Когда я читала его, я так и подумала, — повинилась Маша, коря себя за то, что азарт разведчицы Прошлого сыграл с ней дурную шутку, заставив забыть первую заповедь историка: внимательно изучать каждый документ! — А потом я забыла о нем. Не сопоставила одно с другим! Но если твоя прапрабабушка попала под трамвай, как Берлиоз… Если это была твоя прапрабабушка… Ей отрезало голову.

— Так, — объявила Катя, — мы едем на кладбище!

— На кладбище? — выхлопнула Чуб. — Может, не стоит туда торопиться?

— Тетя Тата нарисовала мне план. Бесплатно. Я знаю, как найти нашу семейную могилу. На памятниках всегда пишут год смерти.

Перед тем как поместиться в авто, владелица сети супермаркетов выжила оттуда шофера, обронив к нечаянной радости оного: «На сегодня свободен»…

Чтоб, умостившись за руль, усадив Машу рядом с собой, приступить к режущим горло вопросам, несовместимым с присутствием слепых:

— Понятно, что говорить еще рано. Но если это была моя прапрабабушка, которой принадлежала камея с моим профилем, как, по-твоему, что это все может значить?

Дображанская сдвинулась с места вместе с машиной.

Розовый дом-замок, башня, поддерживаемая химерными чудищами с головами львов и крыльями демонов, уплыли.

— Это только предположение, — посрамленный историк переваривала свой непрофессионализм и была крайне осторожна в формулировках.

Как она могла подтасовывать понравившиеся ей яркие факты, отмахнувшись от тех, что не вписывались в ее Великое Знание?

Как могла откреститься от Катиной прапрабабки с камеей?

Как могла отогнать на запасные пути показавшийся не слишком важным трамвай, наверняка связанный как-то с другим — метафорическим и таким жизненно важным трамваем из романа Булгакова?

…и трамваем из повести Куприна.

Впрочем, на этот булгаковско-купринский вопрос Маша знала ответ.

Ей никогда не нравилась версия Мирона Петровского!

Уже потому, что в книге «Мастер и Город» Булгаков, хоть и в крайне вежливой форме, с расшаркиваниями, обвинялся в плагиате.

— Еще в 2001 году один литературовед написал, что повесть Куприна «Звезда Соломона» по фабуле подозрительно напоминает первые главы «Мастера и Маргариты», — сказала Маша. — Все начинается с того, что к главному герою приходит дьявол или черт…

— Воланд? — откликнулась с заднего сиденья Чуб.

— Мефодий Исаевич Тоффель. То есть Мефистофель, как в «Фаусте». А оканчивается все смертью под колесами трамвая, которую видит главный герой, запутанный дьяволом.

— Так Булгаков тоже обокрал Куприна? — беспардонно обвинила Машиного любимца Землепотрясная. — Бедный Куприн, все у него воруют! Один записку. Другой трамвай и сатану. Поэтому ты сказала, что три наши трамвая — один? Куприн увидел его и описал, а Булгаков прочитал и украл?

— Это еще не доказано! — подняла лозунг студентка.

Не было, не было у Мирона Петровского никаких доказательств булгаковской вины.

Никто из окруженья писателя — ни братья, ни сестры, ни друзья, ни коллеги, ни одна из трех его жен, ни дневник самого Михал Афанасьевича — не оставил свидетельств, что автор «Мастера и Маргариты» когда-нибудь держал в руках повесть автора «Звезды Соломона».

И вся мироно-петровская версия базировалась лишь на явном их сходстве и предположении: Булгаков мог прочитать!

Мог. И что из того?

Маша вон тоже могла, но не читала. И Катя могла. И Даша. (И вы, мой читатель, также имели возможность, но, подозреваю, вряд ли воспользовались ею.)

А значит, из того, что Михал Афанасьевич теоретически мог, не следует ничего ровным счетом!

Это предположение. И ни один уважающий себя ученый не станет выдавать предположение за доказанный факт.

Не пойман — не вор! Ни трамвай, ни сатана-мефистофель не являются ничьей авторской собственностью. О них вправе писать кто угодно!

Но почему-то написали двое… два писателя из Киева.

— Действие повести Куприна происходит в городе N, где есть Александровская улица, Караваевы дачи, — сказала вслух Ковалева.

— Короче, в Киеве, — упростила Чуб. — Тогда, пожалуй, булгаковский трамвай можно условно считать нашим. Хоть он и задавил Берлиоза в Москве. Но спер-то он его из киевской повести!

— И «Голгофа», — сказала Маша, — на которой казнен булгаковский Христос Иешуа Га-Ноцри, тоже из Киева. Она стояла на Владимирской горке, рядом со второй Лысой Горой. И в романе «Мастер и Маргарита» Иешуа тоже принимает смерть на Лысой горе.

Она замолчала.

«Голгофа» стояла на Михайловско-Владимирской горке, у подножья которой лежала Царская площадь, по которой бежал булгаковский трамвай…

Раньше Маша никогда не замечала, насколько «Мастер и Маргарита» киевский роман.

Москва была только сценой, подобной сцене МХАТа, где в 20-х годах, срывая аншлаги, разыгрывалась сугубо киевская пьеса «Дни Турбиных» — о киевской революции.

— И Берлиоз из Киева. И Воланд тем более наш, — развила приглянувшуюся собственническую идею певица.

— Нет, — возразила Маша. — Демон сказал, Миша, как и Миша Врубель, не видел в нем демона. Врубель написал своего «Демона» с женщины, которую любил. А Булгаков Воланда…

— Тупо содрал у Куприна! Я только так и не поняла, при чем тут революция?

— А я так и не поняла, при чем тут я, — сказала Катя. — Но если это я, почему меня называют «змеей»?

— Потому что характер у тебя соответствующий, — охотно разъяснила ей Даша.

— Змеей не страшно, — отчужденно ответила Маша. — Сила Киевиц — сила Земли. Сила природы, сила Огненного змея, которого слепые сочли Сатаной и которого Киевица Марина заковала ради равновесия сил, а наша Кылына пыталась освободить на Купалу.

— Освободила, — исправила Чуб. — Но мы всех спасли.

— В заговоре сказано «змея-Катерина и две сестры ее». — Вид у «змеи» был крайне мрачный. — Получается, — сказала Катя, — тот, кто писал этот заговор, знал: пророчество сбудется. В Киев третий раз придут Трое. И одной из этих Трех буду я — Катерина?

— Предположительно ты, — присовокупила историчка. — О чем он предположительно знал. Имя может быть совпадением. И смерть твоей прапрабабушки под трамваем тоже может быть совпадением. И схожесть двух произведений может быть совпадением.

— А мой дедушка Чуб утверждал, что три совпадения подряд совпадениями быть не могут! — заспорила Даша. — А у нас как раз три трамвая… Четыре. Или один? Я запуталась!

Маша посмотрела в окно.

Справа проплывал оперный театр, в девичестве — Городской.

Театр, в котором Митя Богров убил Столыпина и 50 миллионов людей.

Театр, в котором Миша Булгаков смотрел оперу «Фауст» 41 раз.

И Куприн мог посмотреть ее.

А мог и не посмотреть…

Но, как бы там ни было, он точно знал о Мефистофеле, ставшем в «Звезде Соломона» Мефодием Тоффелем.

И Булгаков, взявший имя Voland из «Фауста» Гете, где сам Мефистофель представляется «дворянином Воландом», знал о нем точно.

И не трудно предположить, что история о нечистом, явившемся доктору Фаусту (записанная в 1536 издателем Шписом, переписанная в 1598 богословом Кайе, в 1674 — врачом Пфитцером, обессмерченная в 1832-м великим Гете и воспетая в 1860 году в опере Гуно), и вдохновила двух литераторов написать произведения о Сатане.

Вот только трамвай в этой средневековой истории, развернувшейся в Германии у подошв Лысой Горы Броккен, не фигурировал. Первый в России трамвай курсировал по Киеву, по Александровскому спуску, лежащему у подошв второй Лысой Горы. И в момент его появленья трамвай сочли очередной сатанинской машиной.

Все вроде бы очень логично.

Трамвай — сатана.

Но сколько же все-таки было трамваев?

Подумав, Маша отправила прочь приблудившийся гумилевский трамвай вместе с теорией совпадений профессора Чуба.

Решила рассуждать как историк. Оперируя фактами.

Итак. В 1894 году у них на глазах — точно! — произошли два события.

Анна Горенко нашла Лиру в Царском саду.

И кабы Аннушка не нашла талисман, она б не встретила Демона, не встретила б — не злилась бы на него 1 сентября, не злилась бы — не «пролила» б свое масло, Богров не убил бы Столыпина, революции не было б…

Получается, революция стала неизбежной в тот миг, когда Ахматова взяла в руки Лиру!

За семнадцать лет до того, как Богров нажал на курок, за двадцать пять лет до того, как Берлиоз попал под трамвай.

«Берлиоз» попался уже тогда — 31.12.84!

(Но 1.9.11 — неизбежность революции можно перечеркнуть, как сделала это в своем конспекте Кылына, вычислившая: достаточно, чтобы AAA не сказала «ничего не значащую, тривиальную фразу»…)

«Отлично, — похвалила себя Маша. — Идем дальше».

Того же 31.12.84 каких-то полчаса спустя на Царской площади женщина (предположительно прапрабабушка «змеи-Катерины») тоже попала под «сатанинскую машину», как Берлиоз.

Свидетелем чего стал репортер А. Куприн (без всяких предположений — уходя, историчка улучила момент заглянуть в «Энциклопедию киевской старины» и признать пропечатанного в числе именитых киевских деятелей усача). Крик «убила, машина сатанинская человека убила» и предсмертная записка, найденная у убиенной, породили в нем идею о чертовщине (без всяких предположений — он сказал это сам!). А переквалифицировавшись из репортера в писатели, он использовал этот реальный сюжет в мистической повести о Мефодии Тоффеле, действие коей, по понятным причинам, происходило опять-таки в Киеве.

Повесть была опубликована в 1917 году (в год революции!). И понятно, что киевлянин Булгаков мог прочитать ее…

А мог и не прочитать.

Сама схожесть двух трамвайных историй, делавшая их такими удобными для сравнения, наталкивала на мысль об отличии.

Под булгаковским трамваем, управляемым женщиной-вагоновожатой, погибло пятьдесят миллионов.

Под купринским — всего одна женщина, бросившаяся под колеса сама, с дивной запиской в кармане:

«Я вас прошу, змея-Катерина и две сестры ее, выньте свой яд из крещеного тела Руси!»

Но и там, и там неподалеку от трамвайных путей вертелся Дьявол, имевший десятки имен…

Кто ж он?

— Тот, кто писал заговор, знал: я буду Киевицей. Мои предки знали, как я буду выглядеть сто лет спустя. Дьявольщина какая-то. — Катя смотрела на дорогу впереди себя.

Ее машина стояла в «пиковой» пробке на перекрестке Владимирской улицы и бывшего Бибиковского бульвара, который Маша упрямо отказывалась именовать бульваром Тараса Шевченко.

— А вы знаете, — посмотрела Даша на экран мобильного, — что уже вечер? Нам через три часа на Старокиевскую гору дежурить. Стемнеет скоро, а мы на кладбище едем! Как в дешевом американском триллере. Никогда не понимала, почему в американском кино все прутся на кладбище исключительно ночью? Что, нельзя туда днем сходить? Я после того, как «Дьяволов ада» смотрела, кладбища и днем-то не сильно люблю.

Маша вытянула шею, стараясь рассмотреть бывшую Александровскую гимназию.

— Там, — показала она певице, — в 1-й гимназии учился твой Сикорский.

Несостоявшаяся летчица-космонавтка заглохла и вытянула шею вслед за студенткой.

Оба они — и Миша Булгаков, и Митя Богров — тоже учились в этой гимназии, ставшей желтым корпусом университета Св. Владимира, ставшего после революции университетом Шевченко.

А еще (как знала Маша из книги того же Петровского), в 1-й гимназии учился некто Шполянский. Под этой фамилией в романе «Белая гвардия», ставшем позже пьесой «Дни Турбиных», фигурировал первый булгаковский Мефистофель — первый, но не последний.

Тема дьявола не давала Мише покоя всегда. Меняя обличья, Мефистофели кочевали по его произведеньям — писатель словно бы поставил себе целью понять, вытащить на свет смысл существования Сатаны…

Которого не существовало!

«Неужели он был слепой, как и все?»

«Нет, он не мог быть слепым. Не мог быть сатанистом. Не мог…»

— Катя, поворачивай назад. Мы уже полчаса тут стоим, — заныла Чуб — заведение, выпустившее в свет изобретателя вертолета, отвлекло ее ненадолго. — Едем обратно!

«Обратно…

Обратный обряд.

Анти-обряд!!!

Вроде киевского обряда раскрещивания, который прошла Маргарита.

Я поняла!!!!!»

— Успеем, — обрубила Дображанская. Ее «вольво» сдвинулось с места. — У меня точный план кладбища. Могила рядом со входом. Кстати, нужно не забыть прояснить, могу ли я по закону быть похоронена рядом с моими родными на Байковом. Козырное место, там сейчас только политиков и академиков хоронят. Надо застолбить за собой.

— Думаешь, уже пора? — прочирикала Чуб.

— Так мы едем на Байковое? — охнула Маша.

На Байковом были похоронены родители Михаила Булгакова — мать и отец, умерший от той же болезни, что и великий писатель, не ставший врачом и не научившийся лечить склероз почек.

На Байковом был похоронен сын Миши Врубеля, могилу которого Маша так и не нашла.

И на улицу Байковую, минут пятнадцать спустя, въехало Катино «вольво», а спустя еще две минуты притормозило у правого кладбища, между двух древних ворот.

Первые из них — ширококостные и толстостенные, с пузатыми колоннами и православными маковками — напоминали приземистый белокаменный вход в русский монастырь.

Вторые, похожие на католический костел, увитые плющом, стремились к небу пятью тонкими готическими башенками, с острыми металлическими наконечниками крыш.

Над вторыми воротами Маша прочла полусбитую надпись «…TI MORTUI QUIINOIMINO MORIUNTUR». Над первыми, православными, писанное маслом «Радуйсе радосте наша, покрый нас от всеякого зла честным твоим амосфом».

Но, несмотря на католическую фамилию, Дображанская выбрала «радуйсе радосте».

— Так. — Притормозив в устье центральной аллеи, Катя взглянула на план. — Перед церковью повернуть направо. Потом сюда и туда… Все очень конкретно. Идемте.

— Стойте.

Машин взгляд привлек стог завядших цветов.

Сбившись с прямого пути, Ковалева свернула направо, обошла памятники в первом ряду, прошла два десятка шагов и поняла:

Она не ошиблась.

С возвышавшегося над свежей могилой черно-белого фото на Машу смотрело лицо Красавицкого.

И студентка успела подумать: видно, не зря в семье его бытовала легенда, что род их идет от Мазепы. От Мазепы ли — нет, Красавицкие были непростыми людьми, раз смогли похоронить сына на центральной аллее Байкового.

Прежде чем подумала:

«Он умер… Он мертв».

Она перестала считать его мертвым.

И не стала…

Ведь Мир — был. Он был с ней! Он наверняка был с ней и сейчас.

Сейчас, на погосте, у его увядшей могилы, ей стало жутко от этой мысли.

Мир, мертвый, стоит у нее за спиной…

— Вот видишь, — обхватила Чуб Машу за талию, — я тебе говорила! Не связывайся с привидениями. Потом по кладбищам ходить спокойно нельзя.

— Идем, Маша, — сказала Катя. — Не нужно здесь стоять. Лучше не станет.

Он вдруг перестал быть живым для нее!

«Не надо… Уйди… пожалуйста. Мне страшно! Прости», — закричал Машин страх.

Страх внезапно исчез.

Впереди была желтая церковь Святого Воскресения, как две капли воды похожая на маленький Владимирский собор.

А Катина тетка, похоже, и впрямь обладала Катиным сухим, деловитым умом, поскольку, не вынудив блуждать ни секунды, ее начерченный по памяти план заставил их свернуть у кладбищенской церкви и привел к массивному черномраморному памятнику, увенчанному каменным крестом.

Его окружали полуразрушенные склепы, с вывороченными или запаянными намертво дверьми. Ангелы с отрубленными руками, покосившиеся ограды, керамические лица покойных, разбитые камнем.

— И это престижное кладбище города! — попрекнула погост Катерина. — Здесь лежит наша элита.

Она перевесилась через витую решетку, охранявшую монумент ее бабки:

— В каком, ты сказала, году погибла та женщина?

— В этом.

Маша смотрела на вырезанные на камне нетленные буквы.

Смотрела и чувствовала: все снова сошлось — вот доказательство — мраморное и неопровержимое.

— Господи… — Катерина опустилась на прилегающую к семейной могиле скамью, уронила руки на поминальный стол.

Но Катю впечатлило не доказательство.

— Тут похоронены мои родители.

Помимо возглавляющих список усопших прапрабабки и прадеда на мраморе были и другие фамилии. И печальный перечень покоившихся под черным массивом заканчивался Михаилом и Ольгой Дображанскими.

— Ты что, не знала, где похоронены твои папа и мама? — поразилась Чуб.

— Я знала, на Байковом… Не думала, что они вместе, — сдавленно сказала Катя.

— Ты что, никогда не была на их могиле?! — взметнулась Землепотрясная.

— Я не могла.

— За столько лет! И кто ты после этого?

— Перестань! Не трогай ее! — выпрямилась Ковалева.

Едва железобетонная Катя давала слабинку, Даша немедленно била в открывшуюся ей «ахиллесову пяту» — точно и больно, и в этот момент Маша всегда чувствовала подлость такой ситуации.

Точно так же всегда поступала и Машина мама.

— Не трогай?! — взъерепенилась Чуб. — Ты считаешь, это нормально во-още? Она даже не знала, где ее папа и мама лежат! Это ж кем надо быть!

— Ей было больно знать это!

— Тогда это слабость!

— А Катя — не человек? Она не имеет права на слабости? Она осталась сиротой в тринадцать лет!

— Я не могла их простить, — ровно сказала Дображанская.

Она успела взять себя в руки.

Она смотрела на Машу — как только Катя давала слабину, Маша, так часто податливо-слабая, отчаянно бросалась ее защищать.

Со времени смерти Михаила и Ольги Дображанских Катю не защищал никто — она сама отражала удары и выла от бессилья, не сумев их отразить.

Потому Катя не любила людей. Не верила в людей.

Но Маше удалось породить эту веру. Слабую, точечную, ограниченную одной-единственной Машей.

И все же ее хватило, чтобы сказать то, что Катя не говорила. Никому.

Да и некому было ей говорить:

— Они поехали кататься на лодке. Они не думали обо мне. Не думали, как я буду без них. А ребенок — это ответственность. Не хочешь ответственности — не рожай! Родил — думай, прежде чем сеть в лодку! Подумай, а вдруг она перевернется, а ты не умеешь плавать. А они… А тетя Чарна сделала из меня какую-то Золушку. Так я думала. Вот.

— Но теперь ты так не думаешь, правда? — сердобольно засуетилась Маша над красивой брюнеткой. — Теперь ты знаешь, они не виноваты в том, что погибли. Они погибли бы так или иначе… Это ж сказано в заговоре черным по белому! Теперь ты видишь? — спросила она, указывая на монумент и чувствуя вновь, как сила Великого Знания заполняет ее, точно пустой сосуд. — Мы обязаны отменить Октябрьскую!

— Да? — Катя обескураженно посмотрела на памятник. Затем снова на Машу.

Такой надписи на памятнике прапрабабки Катя не видела.

— Хочешь сказать, — праправнучка расстегнула сумку, достала бумагу, — слова про Отечество-Русь — про революцию?

Маша вынула лист из Катиных рук.

— По-моему, — сказала Маша, — это однозначно! А дальше про ее Отмену: «змея-Катерина и две сестры ее, выньте свой яд из крещеного тела…» Я все поняла! Все! — Маша словно опрокинула стакан коньяка. — Когда Аннушка нашла Лиру в Царском саду, революция стала неотвратимой. И не знаю как, но твоя прапрабабушка знала об этом! И совершила обратный обряд. Уравновешивающий два события, как две чаши весов. Анти-обряд! Ее тоже звали Анна. И она принесла в жертву ваш род. Лира гарантировала революцию. Но анти-обряд гарантировал: сто лет спустя ты обернешь все вспять. Ты отменишь ее! Она закляла тебя, чтобы ты сделала это! Вася верно сказала: камея с твоим профилем — часть ритуала…

— Заговор лежал в кармане прапрабабушки. Она бросилась под трамвай. С нее началось наше проклятие, — перечислила событийный ряд Катерина. — Ее дочь погибла в первую мировую войну. Внучка погибла во вторую. Мои мама и папа… — Она не договорила, пытаясь утрамбовать в голове Машино резюме.

— А «ангел-архангел», который повывел ваше «племя и род», — архангел Михаил, покровитель Киева! — разгадала студентка. — Во время революции Киев пострадал больше всех других городов! Здесь четырнадцать раз менялась власть. Город горел десять дней…

— Ясно, — холодным кивком Екатерина Михайловна затушила пылающий в Маше пожар. — Мое племя и род, мои мама и папа погибли потому, что я должна отменить революцию.

Слова прозвучали дико и глупо.

Нереально.

Особенно здесь, на Байковом кладбище, где послушное предсказанию Даши Чуб солнце уже катилось за гору и Машу второй раз за день настигло предвечерье.

— Но девочка, с которой прапрабабушка переходила дорогу, — не моя прабабушка, — неуверенно показала Катя на памятник предков. — Прабабушка родилась в 1893. Ей был всего год.

Однако Машу уже понесло:

— Все равно! Мы должны ее отменить! У Кылыны ж все рассчитано. Все! Не знаю, откуда она знала про анти-обряд твоей бабки. «К+2 верт AAA не прольет». Нам нужно только, чтобы Анна не сказала ту глупую фразу… И все изменится. Весь мир! Одна фраза — это же мелочь. Ее легко предотвратить!

— Немного напрячься, — поощрительно кивнула Чуб. — А почему, собственно, нет? Давайте отменим революцию! Кому она нужна? Столько жертв. Пятьдесят миллионов! Это ж типа не город, это все равно что мир спасти. И спасем его мы! Три Киевицы! Разве не круто?

— В тетради Кылыны, — порадовалась поддержке историчка, — написано: если ни революции, ни двух мировых войн не будет, по экономическому развитию Россия будет втрое круче Америки!

— А Украина? — занялась восторгом Землепотрясная Даша, глядя Маше в рот.

Рот Ковалевой захлопнулся и несчастно поджал губы.

— Что с Украиной? — забеспокоилась Чуб.

— Дело в том… в общем, — отрывисто сказала анти-революционерка, очередной раз показав себя чересчур чувствительным дипломатом. — Если ни революции, ни советского союза, ничего такого не будет, мы так и не отсоединимся от России. У нас как бы не будет повода. Понимаешь?

— Здрасьте, приехали! — наотрез отказалась понимать ее Чуб. — И че ты нам предлагаешь? В рабстве сидеть? Третьей клубничкой в пятом ряду? Ты нормальная во-още? У нас независимое государство! Мы развиваемся! Мы так изменились. Мы с каждым днем все лучше и лучше!

— Ты что, националистка? — слегка удивилась Катя.

— Я — патриотка! — взорвалась Даша Чуб. — А вы!.. Что с тебя взять, полька несчастная! Но от тебя, Маша, я этого не ожидала. Хотя чего от тебя было ждать. Ты со своими русскими — Булгаковыми, Врубелями, князем Владимиром. Булгаков вообще не украинский писатель! Он русофил! Он говорил, что нашего гнусного языка не существует на свете. Скажешь, нет?

Студентка схватила ртом слишком большой кусок воздуха, подавилась и ничего не сказала.

Тут автор должен сказать за нее.

Нельзя сказать, что Маша не любила свою страну. Она любила… Просто то, что она любила в своей стране больше всего — Киев, Булгакова, Свято-Печерскую Лавру, Владимирский собор, расписанный Васнецовым и Врубелем, — было неотделимым от России, и потому, как бы ни обстояли политические дела, внутри Маши они были неотделимы. Вот в чем проблема. Ты понимаешь меня, читатель?

Если нет, можешь закричать вместе с Дашей Чуб:

— Ты что, русская?!!

— Русская, — скорбно сказала Маша, хоть это было ясно и так из одной ее хрестоматийно русской фамилии. — Ну не в этом же дело… Не в этом!

— А в чем? — набычилась однофамилица гоголевского козака Чуба, батька Оксаны и тестя Вакулы.

— В том, сколько людей погибло! «Красные» убивали националистов, националисты убивали русских. Брат шел на брата. Людям выкалывали глаза, закалывали штыками. На их коже вырезали погоны. Монахов распинали на воротах церквей…

— Это я уже слышала в школе, — выпятила губу Землепотрясная Даша.

— Но это не школа, — всхлипнула Маша. — А вторая мировая? Концлагеря. Из жира людей делали мыло! А голод 33-го. Из сел выгребли еду! Хлеб изъяли и отправили на экспорт…

— Голод мы тоже проходили.

— А вы проходили, — возроптала историчка, — что в 30-м году крестьяне пахали днем на коровах, а вечером доили их кровью? А в 32-м пахали уже на беременных женщинах, потому что коров не осталось! Что за два года голода умерло семь миллионов? Люди ели траву, коросту, люди ели людей! Умирающие лежали, как бревна, прямо на улице. А те, кто еще мог ходить, шли мимо них на работу. И страшнее всего голод был на Украине. У нас! В 32-м жена Сталина застрелилась, побывав в Харькове и узнав про это. А ты ж патриотка! Посмотри вокруг!

Байковое легло на горе, и сейчас перед ними, стоящими в ее середине, лежали спускающиеся ступенями вниз тысячи тысяч могил.

— Взгляни, сколько их здесь! А это не семь миллионов! Это намного меньше. Думаешь, их убили Гитлер, Ленин, Сталин, Митя Богров? Нет, считай, что их убила ты!

— Я?!!! — возмутилась Даша.

— Ты убиваешь их прямо сейчас! Но посмотри, посмотри и скажи мне в глаза, разве независимое государство стоит пятидесяти миллионов смертей? То есть по числу его жителей?

— Что ты мне левые могилы в нос тычешь?! — завыла Чуб. — При чем во-още наша независимость к голоду? Украинская революция была бескровной.

— Выходит, не была, — жестко сказала студентка. — Если, отменив Великую Октябрьскую, мы — пятьдесят миллионов живущих в Украине — потеряем свою независимость, значит, мы могли получить ее только такой ценой! Ценой революции и пятидесяти миллионов жертв. Подумай, согласилась ли бы ты, лично ты, заплатить эту цену?

— Я это не решала, — пробурчала Чуб.

— Но ведь сейчас решаешь!

— А почему, собственно, я? Ты, Катя, как?.. — перевела стрелки Даша.

— Да мне все равно. — Дображанская расстегнула пуговицу на воротнике-стойке, распахнула края.

Все это время она рассматривала мраморную усыпальницу их семьи.

Два имени, вырезанных почти в самом низу.

И размышляла совсем не о том, что было бы с их независимостью, кабы не было Великой Октябрьской, а о том, что было бы с ней, кабы ее папа и мама — были.

Была бы она, Екатерина Дображанская, — иной?

Лучшей ли, худшей?

И как связана смерть не миллионов, а этих двух, самых важных для нее, с черным заговором:

— Я думаю, кто написал этот текст? — сказала она. — Неужели она сама? Сама принесла в жертву себя, свою дочь, внучку, правнучку, ради того, чтобы я… — Катя помолчала. — Ладно. Страна развитого капитализма, втрое круче Америки, в общем, неплохо. Правда, если мы останемся в составе России, Киев не будет столицей, мы — станем провинцией. А это другое экономическое положение. Но раз моя прапрабабушка таки была ведьмой, будучи Киевицей, я…

— Ты не будешь Киевицей.

Маша опустила глаза.

— Почему?

— У Кылыны просчитано. — Ковалева рассматривала кладбищенскую траву под ногами. — Если мы отменим революцию…

— Я не буду Киевицей?

— Да.

— А кем же я буду?

«Еще раз прочитать „Рать“?

И сказать».

— Что такое? — ехидно пропела Чуб. — Наша Катя будет бомжем? Плакали ее магазины?

— Нет, не бомжем, — выдавила ораторша.

«Прочитав „Рать“, я смогу… Я ничего не могу без „Рати“?»

— Кем? — потребовала продолжения Катя.

— Проституткой? Домохозяйкой? Укротительницей тигров? — разошлась Даша Чуб.

— Если Великой Октябрьской революции не будет…

«Прочитать или не прочитать?»

— Что тогда?

Маша осмотрелась вокруг.

Прочитав «Рать», она слышала дома. Но здесь не было домов.

Здесь было кладбище — бесконечное, мертвое и бесчувственное, бывшее частью огромного, видящего, слышащего, ощущающего.

«Оно заговорит со мной… Все, кто лежит тут. Я услышу их».

«Нет. Лучше сама… Я ж видела „Вертум“!»

— Если Великой Октябрьской не будет, нас Троих не будет тоже, — сказала она.

— Нас убьют? — сощурилась Катя.

— Наоборот.

— То есть как?

— Мы не родимся.

— Как не родимся?

— Вообще.

Выждав, Маша Ковалева подняла глаза.

Ее аудитория смотрела на нее в немом и несказанном изумлении.

— И ты всерьез? — спокойно осведомилась Катерина. — Всерьез предлагаешь нам пожертвовать жизнью ради революции?

— Ради ее отмены, — жалобно забубнила студентка. — Ради Киева! Наши церкви разрушили. Михайловский Златоверхий, Михайловский военный. Десятинную, Успенскую в Лавре. Рождества Христова, где отпевали Шевченко. Николы Доброго, где венчался Булгаков. Николы Марликийского, где венчались Ахматова и Гумилев. Полсотни церквей уничтожили в тридцатые годы, как вифлеемских младенцев, за ночь. И тогда, и потом преследовали одну цель — убить Бога! И они убили его! Киев перестал быть Столицей Веры. Ради Бога!

— Какой смысл спасать церкви, которые все равно уже построили заново?[17]

— Но это уже другие церкви! Ради пятидесяти миллионов убитых, умерших, замученных!

— Какой смысл спасать жизни людей, которые все равно уже умерли? — Катя не злилась — она изучала Машу, силясь понять, как та могла на полном серьезе предложить им покончить с собой?

— Не все, — быстро опротестовала студентка. — Те, кто был убит во вторую мировую войну, жили бы до сих пор. Особенно дети.

— Даже детям второй мировой было бы уже за шестьдесят, и им все равно было бы пора умирать, — резанула Катя.

— Но это не так! — Маша подняла просящие глаза. — Ведь и у них были бы дети. Множество людей, которые никогда не родятся. Подумай, — студентка протянула к ней руки, схватила Катину ипостась. — Пятьдесят миллионов!

— Это абстракция.

— Это население Украины! Вот представь себе теоретически, что тебя поставили перед выбором: твоя жизнь или жизнь всей нашей страны? Что бы ты выбрала?

— Чисто теоретически, не знаю. — Катерина Дображанская поднялась со скамьи. — А практически я не собираюсь жертвовать собой ради спасения умерших и умирающих. Даже если среди этих умерших мой род. Они все равно уже умерли. А я не хочу умирать.

— Но мы не умрем! — сказала Маша, явно приберегая сей «козырь в рукаве» на конец заведомо проигрышной игры.

— Ты ж сама сказала…

— Я сказала, что мы не родимся! Нас не будет здесь. Но мы можем остаться жить в 1911 году! — Ковалева порозовела мгновенно. — Чтобы отменить революцию, нам нужно пойти в 1911 год. И мы останемся там, как Кылына, которая умерла здесь, но осталась живой там. Только она жива там три-четыре часа, столько, сколько пробыла в том дореволюционном дне… А мы останемся навсегда!

— Так я и знала. — Даша хлопнулась на пустую скамейку и звонко хлопнула себя по коленям. — Машка и раньше такое говорила, — наябедничала она. — Как здорово жить в Прошлом! А то, что там ни инета, ни мобильных, ни кино, ни унитаза нормального…

— В 1911 унитазы были не хуже, чем наши! — оскорбилась за Серебряный век Ковалева. — В 1908 году первый украинский кинооператор Козловский уже переехал в Москву и снял первый в России художественный фильм «Стенька Разин»!

— И что мы там будем делать? В промежутке между посещением унитазов и просмотром «Стеньки Разина». — Катя воспринимала продолжение обсуждения этой темы исключительно как черную шутку.

— Ты будешь заниматься бизнесом.

— Маша, у меня и здесь прекрасный бизнес, — утомленно сказала она.

— Но подумай, — с надеждой заулыбалась историчка, — чем отличается здесь от «там»? Здесь ты понятия не имеешь, подымется завтра курс евро или упадет. Кто будет следующим президентом страны? Какие завтра придумают законы, налоги. А там все известно заранее! У нас есть точные расчеты на пятьдесят лет вперед. Подумай, Катя, как это удобно!

— Подожди, подожди, — заинтриговалась Дображанская. — Ты хочешь сказать, мы, в отличие от всех остальных, будем заранее знать, во что вкладывать деньги? В железную дорогу или…

— В кирпичный завод! — радостно закончила Маша. — В период строительной горячки цены на кирпич подскочили в Киеве вдвое! А начало XX века — начало технического прогресса. Все только начинается! И если купить в 1870 завод, в 1860 землю, в 1896 кинотеатр… У нас в Башне лежит больше полумиллиона старых денег! — выхватила она аргумент, которым соблазнял ее Мир Красавицкий. — И что мы теряем, кроме Интернета? — обернулась ораторша к Чуб. — Даже родители переживать не будут, потому что им не о ком будет переживать! Мой папа родится, а мама — нет, и папа женится на другой, и у него рожусь уже не я. А у тебя, Даш, в роду вообще никто не родится, кроме дедушки Чуба: он станет академиком и умрет холостяком. А твои родители будут оба, — вернулась она взглядом к Кате, — но тебя у них не будет. Они захотят завести ребенка чуть позже.

— Понятно, я не успею у них появиться, — сказала Дображанская. — Они умрут до того.

— Они не умрут! — пританцовывая, вскрикнула Маша. — В том и смысл вашего родового заклятья! Если мы отменим Октябрьскую, в твоем роду никто не умрет! Кроме прапрабабушки Анны. Ни прабабушка, ни бабушка, ни твои папа и мама. Просто чуть позже у них родится мальчик.

— Мои родители выживут? — Катя дрогнула. — А меня не будет. Но мама будет жить. — Она замолчала.

— И Мир не умрет. Ведь мы не родимся! Даша не напоит его Присухой, он не полюбит меня, не попадет под Катину машину…

— Этого еще не хватало! — воскликнула Чуб. — Отказаться от Украины ради того, чтоб спасти убитого убийцу? Черта с два! Не знаю, как вы, я против Отмены. Я сказала! Мое решение окончательное.

— Подожди, — бросилась к ней Маша. — Для тебя тоже есть свои фишки! Я приведу тебе всего один исторический факт. Именно в 1911 году по Крещатику впервые прошла женщина в шароварах. Ее появление произвело на киевлян большее впечатление, чем залп «Авроры»! На Крещатике ее окружила толпа, поднялся крик. О ней писали все газеты! Сам гласный киевской Думы Филипп Ясногурский клеймил ее шаровары в статьях. Почитать его сейчас, можно подумать, что женские шаровары и стали причиной революции… А эта женщина сразу стала звездой! Не меньшей, чем Мата Хари, которая первая надела шаровары в Париже. Так вот, Даша, мы ее опередим!!! Первой женщиной в шароварах будешь ты! Представляешь, как здорово? Ты только подумай, какой XXI век неудобный. Что здесь ни делай, никого этим не удивишь! Хоть наголо разденься, хоть налысо побрейся…

— Бриться налысо — сто лет как отстой, — буркнула Даша.

— Вот! А тут, проехалась по Крещатику на велосипеде, надела шаровары — и о тебе уже говорит весь Киев!

— А если шорты? — с ходу внесла рацпредложение Чуб.

— Тебя упекут в сумасшедший дом, — сказала Катя.

Но, несмотря на всю Машину соблазняющую дипломатию, вряд ли бы кто-нибудь воспринял ее самоубийственное предложенье всерьез, кабы наступившею ночью над Старокиевской горой не загорелись три красных огня.

И еще до того, как Катя «полетела туда», — она увидела то, что горело красным на небе и сгорело синим пламенем на земле. Звезды слились в линии, линии сложились в улицы, улица набросилась на Екатерину Михайловну Дображанскую, и в ее середине она узрела здание одного из своих супермаркетов, лежащее в руинах.

— Катя! — вскликнула Даша.

Она смотрела на другой огонь и видела другую улицу.

— Катя, ты не знаешь, что за супермаркет стоял на улице Михаила Булгакова? Я видела… Мамочки… Твой? Кать, это твой?!

Зажав уши руками, склонившись в позе классической плакальщицы, Катя не плакала — орала от отчаяния.

Оттого что пол ее жизни лежало в руинах!

…еще не зная, что красных огня было три.

«13 (число)»

— Их можно воскресить? — голос Екатерины Дображанской звенел, как натянутые электрические провода. — Вы воскресили Кирилловскую. На Купалу церковь горела, как факел! А в новостях сказали — я сама слышала это! — не пострадало почти ничего. Нужно только покрасить фасад.

Катя обращалась к Василисе Андреевне.

— Простите меня, Ясная Киевица, — Васина спина прижималась к спинке дивана. Вася боялась своих последующих слов.

Маша, безмолвно страдающая в углу, боялась их тоже, зная, что скажет преподавательница ее института.

Катиной реакции на капитальное крушение трех из четырех ее магазинов боялись все.

Даже Даша и лениво-беззаботная Пуфик предпочли умоститься подальше — в кресле у самой двери.

Даже Демон, восседавший пред Катей на стуле с высокой спинкой, был чернее нынешней ночи — черной во всех смыслах этого слова.

— Но, к сожалению, Кирилловская церковь была не в том положении, — с риском для жизни продолжила Василиса Премудрая.

— Она практически рухнула, — пресекла возражения Катя, — как и мои супермаркеты. В церкви обвалился пол, потолок. Я сама это видела!

— То-то и оно, что это видели вы, — вкрадчиво вымолвила Глава киевских ведьм. — А то, как рухнул ваш магазин, показали в новостях на «1+1». Там случайно была съемочная группа. Они снимали фестиваль. Хотя, понятно, эта случайность вряд ли случайна.

— Короче! — приказала Дображанская.

Василиса сглотнула слюну.

Объяснять короче было намного страшней.

— Нельзя открывать правду слепым, — сказала вместо нее Белладонна. Белая кошка сидела на полке камина и, похоже, одна не боялась никого-ничего. — Это один из 13-и Великих запретов. Так написано в книге Киевиц.

— Крушение здания на Михаила Булгакова заснято телевидением, — пояснила Вася, метнув в кису быстрый благодарственный взгляд. — О том, что в одну ночь рухнули три супермаркета, говорит весь Киев. И воскресив их, мы не сможем объяснить слепым, почему к утру все вновь стало целым.

— Вы не поняли, — медленно проговорила Катерина, и ответ ее затикал, как бомба с часовым механизмом. — Мне насрать, что, как и кому вам придется объяснять. Мне насрать на ваши запреты. Мы можем это сделать? Значит, мы это сделаем. Причем прямо сейчас.

— Она — истинная! Я говорила, Хозяин! — выкрикнула Василиса. — Она свободна. Она не понимает запретов. Она — чистокровная ведьма!

— Я вам не ведьма, — клацнула Катя. — Я — Киевица! И вместо того, чтобы рассказывать мне про объяснения и запреты, лучше объясните, почему разрушать мои супермаркеты вашим законом не запрещено!

— Разрушение, — подал прохладный голос Киевский Демон, — не нарушает Великий запрет. — Он поднял руку, останавливая неминуемый взрыв. — Вы просили, — церемонно сказал Киевицкий, — так позвольте же мне объяснить вам, Екатерина Михайловна.

— Кратко и быстро. — Глаза Кати сравнялись в черноте с черной ночью. Зрачки, злые, расширенные, заполнили яблоки глаз.

— В рухнувшем доме слепцы не увидят чуда, — сказал Киевицкий. — Они начнут расследование, ничего не найдут и объяснят это терактом, актом против вас… Но в доме воскресшем! Да, вы Киевица и можете вернуть все, наплевав на слепых. Но, Екатерина Михайловна, вы слишком умны, чтобы не понимать: именно так все и было задумано. Акнир понимала: вы потеряете ум от горя, и все остальное перестанет вас волновать. Целью Наследницы был не ваш бизнес — она ждет, что вы нарушите Великий запрет. И тогда ничто, позвольте мне подчеркнуть, ничто вас уже не спасет.

То, что у трех Катиных бед был один малолетний ответ — дочь бывшей владелицы Башни, в Башне не обсуждалось. Это было понятно и так.

А вот что было совсем не понятно Маше и Даше: почему взрывоопасная Катя отреагировала на оскорбительно-вежливый тон Демона так на диво спокойно.

Но Катя их проблемы не понимала — и попросту не знала о ней. По ее мнению, призывающий ее к уму-разуму блондин-альбинос — с белыми бровями, с серебряными бледно-голубыми глазами — был таким, как всегда.

Она одна никогда не видала его ни задушевным, ни милым, ни тем паче простым.

С ней одной с первых слов их знакомства Демон был «выкающим», отстраненно-холодным, бездушным.

Возможно, потому, что из Трех одна Катя не видела необходимости ни в добродушии, ни в симпатичности, ни в человечности делового партнера. Как не видела и оскорбленья в высокомерье, мизантропии[18] и дурном нраве… По Катиному личному опыту все личности, облеченные властью, страдали гордыней, богомерзким характером и презирали людей. И сама гордая, деспотичная Катя, почитавшая 90 % homo — не sapiens, a neanderthalensis[19], не была исключением из правила.

А потому в отношениях с Демоном Дображанскую интересовало лишь соблюдение необходимых приличий и польза, которую он мог принести.

И в данный момент пользы в озвученной им информации Катерина Михайловна не разглядела.

— Нас ничто не спасет? — Катин голос подчеркнул подчеркнутое альбиносом словцо еще тремя жирными линиями. — Или Вас ничто не спасет? Ваша девка просто не в курсе: у нас есть кое-что, что отсрочит наш Суд, что б мы ни сделали… Но Вам это известно!

— Вы правы. — Катин блондин опустил белоснежную голову, давая понять: он принимает роль жертвы. — Как правы и в том, что этого дочь Кылыны не знает. Но, как ни прискорбно мне сообщать это вам, вы упустили момент. Вам следовало объявить о вашем открытии сразу. После событий нынешней ночи это уже не спасет ситуацию. Скорее ухудшит ее.

— Нет времени на намеки, — рявкнула Катя. — Что за ситуация?! Быстро, внятно, конкретно. — Дображанская взглянула на часы.

— Ночью на четвертой Лысой Горе прошел Великий обряд. Ведьмы передали Акнир свою силу, — конкретизировал бледноглазый.

— Мы знаем, — откликнулась Даша из дальнего кресла.

— Их силами Акнир смогла разрушить три здания. — Демон повернулся к Чуб.

И всю ту недолгую четверть секунды, пока Дашин — рыжий, зеленоглазый, некрасивый, но упрямо любимый ею — Ян взирал на нее, влюбленная пыжилась, пытаясь родить какую-нибудь землепотрясную фразу.

И дать понять ему:

Она — не такая, как Катя!

Она — не хуже, чем Маша!

Она забыла про голос и болеет за Город!

Но фраза не родилась…

А рыжеволосый, равнодушный, не знающий о Дашиных душевных преобразованиях Демон опять обрабатывал Катю:

— Благодаря силе киевских ведьм Акнир рассчитывает выиграть бой, что бы вы ни придумали, дабы ее победить. Благодаря нарушенному вами запрету рассчитывает призвать Суд послезавтра, что бы вы ни придумали, дабы его оттянуть. После обряда воскрешенья ни важное дело, ни ведьмацкая кровь вам не помогут… Тот, кто нарушил Великий запрет, — подсуден!

— Все сказал? — спросила Катя, пронзая блондина яростно-презрительной темнотой карих глаз. — Вы все все сказали? — окатила она леденящею ненавистью комнату Башни. — Я все поняла! Не вздумайте повторять второй раз — я не идиотка. Теперь слушайте меня, очень внимательно. Это касается всех. Я потратила жизнь, чтоб построить свой бизнес, чтоб не зависеть ни от кого, чтобы делать то, что хочу. Я построила каждый свой супермаркет, считай, своими руками. Мои маркеты — лучшие в Киеве! И сейчас мы едем и воскрешаем их. Это решено. И безоговорочно. Я верну свою жизнь. Ту, что вы у меня отобрали! Если после этого я не смогу быть Киевицей, так тому быть. Я знать не желаю про ваши глупые правила. Про вас! Мы прощаемся, и я живу, как жила. Я отказываюсь быть Киевицей. Такова моя жертва.

Маша охнула.

Чуб громко ойкнула.

За 13 часов холодной войны обе успели произнести нечто подобное:

«Я не уверена, что хочу быть Киевицей… Тут как-то сразу все наложилось. И то, что я из дому ушла, и то, что мы не можем в церковь войти. Я мимо Владимирского собора сегодня шла, меня как ударили!» — сказала студентка, понимавшая лучше иных, о чем глаголет им Катя.

За право владеть этим Городом у нее, как и у старшей из Трех Киевиц, отобрали всю ее жизнь — ее любовь, ее «я»!

«Я — певица! Певица, а не Киевица! В гробу я видела всех киевских ведьм и их дурноватый Суд. Думаешь, я так мечтаю по ночам на звезды таращиться? Я могу сама стать „звездой“!» — прокричала выпускница Глиэра, для которой жить и петь + прославиться были понятиями-синонимами.

Но, оказалось, говорить и слышать — не одно и то же!

Особенно, коли услышанное сказано Катей — Катей, держащей в руках незримые весы, на одной чаше которых лежал ее реальный, взлелеянный и прибыльный бизнес, а на другой — иллюзорная роль хранительницы Киева, обернувшаяся синонимом полного краха и разорения.

«Это конец!» — в отчаянии поверила Маша.

Она невольно бросила взор на иные Весы. Но Весы в руках Киевицы Марины опровергали ее эмоциональное мнение. Они остались такими, как были, — неровными, но стремящимися к Равновесию.

«Выходит, так должно быть?» — экстренно попыталась понять Ковалева.

Но как «так»?

Катя должна все воскресить?

Или Акнир должна все разрушить?

Весы внутри Маши, бывшей Весами по зодиаку, заплясали, как качели на детской площадке:

«Что сказать Кате? Да? Или нет?!!»

Ведь произнося «мы едем и воскрешаем», под «мы» Дображанская подразумевала ее — единственную из Трех, осилившую обряд воскрешения.

Катя не сомневалась: Маша поможет. Отказать ей — означало предать ее.

Но что означало согласиться?

«Что делать?!»

— Вы вправе отказаться от Киева, — величественно сказал Катин Демон. — Вправе поступать, как считаете нужным. Вы — свободны. И до тех пор, пока вы — Киевица, ни я, ни Василиса Андреевна не можем вас остановить. Но я обязан предупредить вас о расплате.

Маша вся обратилась в слух, умоляя того, кого видела ночноглазым брюнетом, быстро сказать что-то весомое, способное перевесить правую или левую «чашу».

— Ты дурной? Тупой? Идиот?! — Катя в неистовстве смахнула со стола бледно-синюю вазу. — Пошел на…! — послала идиота блондина. — Маша, ты едешь со мной. Моя машина внизу. Конец разговорам!

«Конец!» — у Ковалевой обмякли колени.

— Прежде чем уважаемая Мария Владимировна скажет вам «да» или «нет»…

Со времен своего превращения в человекофоба Киевский Демон еще ни разу не вызывал у Маши такого приступа острой — человеческой — любви!

— …я займу у вас ровно семь минут и тридцать восемь секунд, — невозмутимо договорил ночноглазый.

Еще ни разу не вызывавший у Маши такого уваженья своей невозмутимостью.

Еще ни разу не вызывавший у Кати такой страстной ненависти!

Екатерина Дображанская не была сдержанным человеком. Она была человеком, обладавшим достаточной силой, чтоб сдерживать себя.

Но сил у нее не осталось.

Боль утраты, примороженная анестезией (решением во что бы то ни стало вернуть все назад!), страх, что сделать это ей не удастся и она в мгновение ока станет никем и ничем (нищей, проигравшей!), черный тайфун, мчавшийся внутри нее по спирали, вырвался наружу.

Тайфун с женским именем Катя опрокинул стол, на котором секунду тому проживала покойная ваза, ударил альбиноса (увернувшегося и от руки, и от пришедшей ей на подмогу ноги), помчался к двери:

— Маша, пойдем!

Маша осталась на месте.

— Всего семь минут и тридцать восемь секунд, — сказал Демон. — Без Марии Владимировны вы все равно не сможете осуществить задуманное.

— Маша? — Катя стояла у выхода.

Даша, сидевшая в стоящем рядом с выходом кресле, подхватила кошку и поспешила прочь от греха.

— Маша, ты отказываешься мне помочь? — позвала Катерина.

— Дайте хотя бы ей право дослушать меня, — сказал Киевицкий.

Катя проглотила блондина взглядом.

Даша, спрятавшаяся за спиною у рыжего, влюбленно взглянула на его золотую макушку и, за невозможностью прижать Яна к груди, покрепче обняла свою Пуфик.

Маша чуть не бросилась брюнету на шею.

— Говори, — санкционировала Дображанская, демонстративно уставившись на свои часы. — Семь минут. Время пошло.

— Узнав, что по известным нам обстоятельствам Суд переносится на следующий год, Акнир не станет ждать так долго, — начал блондин. — Она стала слишком сильна. Большинство ведьм пошли за ней, прочие — перейдут к ней, стоит вам совершить воскрешение. В Городе начнется паника. И среди слепых. И среди видящих. И это даст Акнир прекрасный повод начать против вас открытую войну — уже без всяких правил. Войну свободных!

— Мать наша Земля! — вздрогнула Василиса, молчавшая.

И по тому, как постарело ее молодое лицо, по тому, как нелепо взметнулись ее крупные руки, стало понятно: Демон сказал нечто ужасное.

— Меня больше не интересуют ваши разборки. — Стрелки часов на ее правой руке интересовали Катю куда больше. — У вас осталось шесть минут.

— Их хватит вполне. Ранее я предостерегал Дарью Андреевну: победив в бою, Акнир не оставит Трех в живых.

— Боя не будет! — перечеркнула проблему Катя. — Ни боя, ни Суда. Маша сдаст под Суд тебя. А я отказываюсь быть Киевицей.

— Но есть одно «но», — назидательно выговорил Киевский Демон. — Киевицу невозможно убить. Но ту, что отказалась от Киева, — можно!

Катя оторвала глаза от часов:

— Зачем меня убивать? Я ж сама отказалась.

— По той же причине, по какой советская власть уничтожила царя Николая II. Хотя Николай сам написал официальный отказ от престола и за себя, и за цесаревича. И все же большевики расстреляли обоих. Живая царская семья — туз, который в любую минуту могли разыграть их враги. Как и оставшиеся в живых Трое слепцов, воплотивших для всех, кто не согласен с Акнир, сбывшееся пророчество…

«Так в чем же пророчество?» — Маша побоялась спросить.

Счет шел на секунды.

— Становясь уязвимой, вы, Екатерина Михайловна, подписываете себе смертный приговор, — завершил Катин Демон.

— А если я не откажусь? — требовательно нахмурилась та.

— Тогда никто, кроме Города, не сможет забрать вашу жизнь. И как одна из Трех, вы вступите в войну, которую, нарушив запрет, сами же сделаете неизбежной. Мария Владимировна предостерегала нас и не раз: Киеву угрожает опасность. Она оказалась мудрее всех нас. Опасность не в том, что Город потеряет ее. Киев может потерять себя.

Демон не смотрел на ту, чью мудрость сейчас восхвалял.

Весь вечер он почему-то старательно обминал Машу взглядом.

Но думать об этой неясно откуда взявшейся странности Ковалевой было нечем — голова была занята Катей.

Рука Катерины Дображанской конвульсивно вцепилась в золотой плюш портьер, отделявших комнату от прихожей.

Катя замерла. Ее ресницы дрожали.

— Неужели опять, как в 18-м году, — Вася тоскливо затрясла головой, — когда Наследницы начали войну друг против друга…

— В 18-м году какого века? — рискнула впихнуть вопрос студентка-историчка.

— XX, — ответил ей Демон, не поворачиваясь к вопрошавшей. — Ужели, уважаемая Мария Владимировна, вы помышляли, что ад революции мог коснуться стен Киева, если б его Киевица защищала свой Город?

— А почему она не защищала его? — растерянно спросила Мария Владимировна.

— 1 января 1895 года, — мяукнула всезнающая белая кошка, — Наследница Ольга призвала Суд на свою сестру — Киевицу. Не дождавшись Суда, Киевица покинула Город. Ее вина так и не была доказана. А поскольку без Суда над старшей сестрой Наследница не могла быть признана Киевицей, Киев остался без хранительницы. А ведьмы, разделившись на два лагеря, начали войну.

— Так в 1895, 1911, 1918 Киев был пуст?! У него не было хозяйки?!

— Как видите, — сказал Маше Демон, — ситуация очень похожая. Если дело нельзя решить через Суд, его решают врукопашную.

— Киев горел десять дней! — запылала историк. — А они дрались между собой? Муравьев расстреливал людей в Царском саду, а они бросили Город… И решали свои проблемы! Как они могли? Чем вы тогда лучше слепых?!

Дух Города повернулся к старшей из Трех.

— Семь минут и тридцать восемь секунд назад вы думали, что крушение вашего бизнеса — ад. Но уверяю вас, завтра, когда вы поймете, что значит ад, вы станете думать иначе.

— Ненавижу!!!!! — заорала Катерина. — Ненавижу всех!

Киевицкий был прав: Катя была слишком умна, чтоб не понять — она загнана в угол. Но ее поражение было слишком похоже на смерть, чтобы признать его.

— Вы заманили меня… — Катины руки сорвали плюшевую штору с карниза. — Великая власть! Свобода. — Руки рубили воздух, искали, что еще можно сорвать, сокрушить. — И что в результате? Я должна подставить правую щеку? Я должна проглотить это? Смириться. Стать нищей. Иначе смерть! — Руки сорвали с полки ряд книг и швырнули их на пол.

— Мама! — Рыжая Пуфик вонзила в Дашу десять когтей и ввинтила трусливую морду «маме» под мышку.

Книги, альбомы, картины, настенные тарелки летели в них.

— 13-ть запретов породили не мы, — постно сказал Катин Демон. — Марина! Она провозгласила Равновесие меж Землею и Небом, она сделала бесконечную власть Киевиц вашим рабством. До нее вы были свободны и ни один Суд не мог призвать вас к расплате. Но нынче свобода стала…

— Нет! — крикнула Маша.

Вытянув руки, Катя бежала к камину, намереваясь свергнуть со стены фреску с Киевицей Мариной.

Восседавшая на каминной полке белая кошка вздыбила коромыслом спину.

— Прочь!

Белладонна, шипя, подняла когтистую лапу. Катерина хотела смахнуть кошку рукой.

Но та прыгнула раньше.

— А-а-а-а! Черт! Черт! Черт! Черт! — взвыла Катя.

В Башне молниеносно материализовались четыре Черта.

Вместе с ними объявился резкий запах зоопарка. Даша сморщила нос.

Четверо замарашек (черный, бурый, рыжеватый и серый) сбились в пушистую кучу, прижались друг к дружке, испуганно косясь на сбор верховных властей.

— З-звали, Хоз-зяева? — робко пискнул Черт бурый, поджимая хвост и обращая жалобный нос-пятачок в сторону дерущихся.

Обезумев, Катя пыталась выдрать белую кошку из черных волос — и обе они, и Киевица, вызвавшая их на подмогу, и Хранительница Башни были неприкасаемы.

— Че делать-то, а? — круглые глазки бурого Черта кричали непониманием. — Мы ж не могем-с.

Маша, могущая, но застопорившаяся из-за нежданного появленья чертей, уже спешила на помощь.

Но Белладонна сама оставила Катину голову и, вернувшись на подшефный камин, уселась там с видом исполненного долга.

Дображанская плакала, опустив лоб на ладонь:

— Черт… (К четырем чертям мгновенно прибавился пятый — черного цвета.) Черт (Шестой черт был пятнистым.) Черт, черт… (Седьмой и восьмой — снова черными. Видимо, среди чертей доминировала эта расцветка.) Что же мне делать? Я не могу… Мне легче покончить с собой. Мне тридцать пять лет, я не могу начинать все сначала. — Взгляд Кати встретился со скопищем рогато-хвостатых. — Забыла, — безжизненно сказала она, опускаясь в кресло. — Забыла. Нельзя говорить «черт»… (Черт девятый был голубоватым и мелким.) …он появится.

— Так Катя — чертовка? — оживилась Чуб. — А я? Черт… Черт!

— Что прикажете, моя Ясная Пани? — Выявившийся самым бойким девятый и голубоватый, полностью проигнорировав Дашин призыв, выскочил на середину окружности комнаты и сделал пред Катей мастерский книксен. — Да будет прославлено в веках ваше имя! Да сбудется пророчество, когда в Город третий раз придут Трое, они примирят два непримиримых числа…

— Брысь! — Катя бездумно вытерла кровь с исцарапанного лба.

Черт исчез.

Катерина таки была настоящей чертовкой!

— «Брысь» ко всем относится. Техническая накладка. — Василиса Андреевна спешно сделала оставшимся восьми жест рукой «валите отсюда».

На мордах испаряющихся рогачей отразилось великое облегчение.

— Вы не оставили мне выхода, — мрачно сказала Катя. — Кроме смерти. — Она смотрела на свою красную от крови ладонь.

Даша пучеглазо смотрела на Катин лоб, воочию демонстрировавший им величие истины «Киевицу невозможно убить!» Раны на Катином челе затянулись, царапины исчезли — тело Киевиц восстанавливалось само, как Земля. И уничтожить его мог только Киев…

Или она сама.

— Покончив с собой, вы окажете Акнир большую услугу. — Демон сделал шаг к Дображанской.

Катерина не шутила.

Катя не была Дашей! Как бы не любила Чуб песнопенья и славу, еще больше она любила себя. Катя не была Машей. Как бы не любила Ковалева Владимирский, Врубеля, папу, еще больше она любила мечту о неком великом и высшем жизненном смысле.

Катя любила власть.

Больше себя! Гордыня властвовать и повелевать и была ее смыслом.

Однако одна Катина власть лежала в руинах, а вторая обернулась унизительной ролью послушной, покорно принимающей удары судьбы, проглатывающей боль…

Но Катя относилась к породе людей, которых невозможно согнуть, — их можно только сломать.

Катю сломали.

— Мне нет дела до Акнир, — сказала она.

— Екатерина Михайловна, вы, одна вы имеете все шансы доказать право быть Киевицей! — затрепетала Вася. — Вам достаточно отправиться в Прошлое, встретиться с вашей прапрабабкой и получить от нее фактическое…

— Мне нет до этого дела. Я не хочу быть Киевицей. Я не хочу быть. Я ничего не хочу, — честно сказала Дображанская.

— Кто эта женщина? — звонко перебила их Маша.

Как ни странно, Ковалева не бросилась к Кате, не прониклась законченным чертом пророчеством. Она сидела на корточках перед устроенным Дображанской книжным развалом, держа в руках низвергнутый с полки фотоальбом.

— Кто эта дама? На фотографии. Ее никто не знает? — встревоженно спросила она.

Помедлив, Василиса Андреевна приблизилась к ученице.

Машин палец утыкался в коричневатое дореволюционное фото молодой раскрасавицы с белой муфтой в руках. Муфту украшала бахрома меховых помпонов. К воротнику белой шубки был приколот букет искусственных ландышей.

— Киевица Персефона, — признала даму Премудрая. — Та самая — обвиненная в 1895 году и бросившая Город.

— Обвиненная 1 января 1895 года! — возгласила датолюбивая студентка-историчка. — Бог мой, я ее видела! За день до того. 31 декабря! В Царском саду. На той самой аллее, где Анна нашла Лиру… Боже, все сходится! Все потрясающе сходится!

Маша обвела потрясенным взором присутствующих и объявила:

— «Змея-Катерина и две сестры ее, соберите всех своих змеев и змей» — всех змей — значит всех Киевиц! «Соберите их и спросите, которая из них подшутила, свой яд упустила…» Она! Ты говорил, — разведчица Прошлого озаренно взглянула на Демона, — революция произошла потому, что Город остался без хранительницы. Но это неправда. Это она — Персефона! Она подбросила Ахматовой Лиру! А на следующий день сестра призвала Суд на нее. Она виновна! Пятьдесят миллионов погибли из-за нее! Но для этого, — задумалась Маша, — Персефона должна была знать формулу Бога. Без нее не рассчитать двадцатитрехлетний путь от Лиры до Ленина. А формулу изобрела Кылына.

— Кылына, — Демон глядел не на Машу, а на Чуб (мигом засиявшую от такого внимания), — единокровная внучка Наследницы Ольги.

— Может, формулу знали обе сестры? — предположила студентка. — Ольга и Персефона. А Кылына получила расчеты в наследство. Тогда все сходится! Все! Гениально!!!

Ковалева бросилась к Кате, поникшей. Стала перед ней на колени:

— Катюша, милая, у меня есть предложение. Не очень веселое, но очень-очень логичное! Я понимаю, ты не готова ничего отменять. Ты готова умереть… Но, может, умирать еще рано? Знаешь, киевский философ Николай Бердяев сказал: люди кончают с собой из-за того, что принимают мгновение боли за вечность. Из-за того, что думают: так плохо, как сейчас, будет всегда! Но ты не обязана решать ничего сейчас, и, возможно, завтра мы еще что-то придумаем! А пока давай сходим в Прошлое, посмотрим, как там и что… Ведь там, в Прошлом, времени нет! Здешнее время останавливается! Сейчас час ночи. Мы сядем в машину, поедем на квартиру Кылыны в 11-й год. А когда что-то надумаем, вернемся сюда — ровно в час тридцать!

— Ковалева! — воскликнула Вася. — Простите меня, Ясная Киевица… Это лучшее решение, какое можно принять! Остановить время и не решать ничего.

— Я согласен с Марией Владимировной. — Демон наконец посмотрел на Машу.

Впервые за весь разговор.

Он смотрел непонятно.

Непроницаемый камень его глаз стал вдруг прозрачным, и в этой прозрачности Маша разглядела множество призраков: недоверье, сомнение, презренье и уваженье, страх и надежду.

— Почему ты смотришь на меня так? — не выдержала непонимания она.

— Как? — спросил он.

— Как будто видишь меня в первый раз.

— Как странно… Там ночь, а тут день. Там лето, а тут весна.

Вот уже час Катя стояла у окна, глядя вниз — на перворазрядную улицу[20].

Улица, которую Дображанская знала под именем Ленина, затем под именем Богдана Хмельницкого, была мало похожа на Катины знания. Малым сим был особняк напротив и еще один (второй «малый» был обширным, поместившим в Катином времени зоологический музей).

Но все остальное…

— Словно голливудское кино смотрю, — сказала она. — Нереально. А какой сейчас год?

— Неизвестно, — ответила Маша. — Это конспиративная квартира Кылыны. Она снимала ее в Прошлом. Но жила здесь не постоянно. И дом впустил нас в тот час, когда Кылыны здесь не было.

Ковалева изучала нутро небольшого и низкорослого книжного шкапчика, стоящего, как на цыпочках, на изогнутых ножках.

Содержимое его заинтересовало студентку столь сильно, что, отвечая на Катин вопрос, она не сыскала секунды, чтоб обернуться.

— А попасть в Прошлое можем лишь мы? — Задавая вопрос, Катя тоже не могла обернуться — не могла оторвать взгляд от окна: от разряженных дам, экипажей, телег, городовых, гимназистов.

— Нет, любая ведьма, если у нее есть ключ, пароль и достаточно силы, чтобы его применить. Я ж говорила.

— А люди не могут?

— Сами не могут. Только если мы возьмем их с собой. А это уже нарушение второго запрета.

— Ты ж своего сатаниста таскала с собой! — поддела подругу Чуб.

— Мир — не сатанист. — Ковалева хмурилась над красною книжкой. — И он не слепой, он — привидение.

— Ты ж этого не знала!

— Ну и что? — отказалась от упрека студентка. — По закону Киевица вправе избрать себе одного конфидента из числа слепых.

— Так он уже твой конфидент?

Студентка не ответила — книга, которую она держала в руках, вынуждала ее хмуриться все сильней и сильней.

— А представляете, — упершись в подоконник ладонями, Катерина приблизила лоб к стеклу, — сколько денег можно заработать на таком туристическом бизнесе? Путешествие в Прошлое!

— Не выйдет у тебя ни фига, — высказала свое мнение Чуб. — Люди не поверят. Или с ума посходят. Или решат, что ты им что-то вколола и это наркоманские глюки.

— За наркоманские глюки платят еще дороже, — рассудила Дображанская. — Если продавать Прошлое как действие наркотика, и волки будут сыты, и овцы целы. Запрет не нарушен, а заработок…

Катя не строила планов.

Просто разглагольствовала в свое удовольствие, убаюканная совершеннейшею нереальностью мира, в котором она оказалась.

Мучительная проблема выбора: разорение или война? — была отложена на сто лет вперед. И волноваться о том, что будет через сто долгих лет, Катин мозг не видел ни малейшего смысла. Мозг, обманутый наркотическим действием ирреального мира, вдруг потерял все ориентиры, зацепки, причины для треволнений.

И Катя всей душой ощутила умиротворяющее действие остановленного времени — существованья в Нигде.

Остановить время, всегда работающее против нее, время, которого всегда не хватало в ее душной от неотложных дел жизни, — об этом Катерина мечтала всегда.

Но никогда не думала, что это возможно.

— Знаешь, Маша, ты совершенно права, — сказала она, — прийти сюда было лучшим решением.

Страшное крушение, страшные предостережения Демона, страх разом потерять все, равнозначный страху потери себя и жажде смерти, были далеко-далеко…

А совсем рядом поселилась уверенность:

Достаточно ей успокоиться и немного пораскинуть мозгами, она непременно отыщет решение. Оно просто затерялось в свалке событий, загадок, угроз. Завалилось где-то между Ахматовой и Гумилевым, Лирой и революцией, трамваем, прапрабабушкой, Байковым кладбищем, конспектом Кылыны, смертью трех супермаркетов, самоубийством и допущеньем Маши: они не родятся никогда.

— Но там время точно стоит? — в пятый раз уточнила она.

— Точно, совершенно точно. Я ж не первый раз сюда прихожу. Твоя машина стоит под подъездом в XXI веке, отсюда до Яр Вала семь минут — ты сама засекла. В любую минуту мы вернемся назад, даже раньше, чем в час тридцать ночи.

— В любую минуту?

— Хоть завтра, хоть послезавтра. Время будет нас ждать.

— Как здорово, — зачарованно произнесла Катя.

— Что здорового в том, чтоб тут два дня куковать? — заныла Чуб.

Даша лежала на огромном диване в стиле модерн в раме двух тумб и бесчисленных зеркальных полочек сверху, зевала, щурила глаза, угодившие из ночи в солнечный день, и мучительно скучала. Внизу, у дивана, легла верная Землепотрясной метла, прихваченная «на всякий случай» с собой, но метелка не спасала хозяйку от зеленой тоски.

Чуб уже бывала в Прошлом (правда, не снаружи, лишь внутри двух квартир). Но быстро переварив это чудо, столь же быстро охладела к нему… в отличие от Яна, поговорить с которым ей не удалось!

Время должно было остановиться для всех Киевиц, и, не спрашивая, Дашу затолкали в машину, привезли в дом, похожий на манерный музей, забитый жардиньерками с пальмами, самоварами и асимметричной «модерновской» мебелью…

И все из-за Кати!

Потерявшей свои магазины и грозившей покончить с собой. (Хотя когда Даша потеряла свой голос и грозила покончить с собой, на нее только фыркали!)

Потому Землепотрясная дулась и заедалась.

А в промежутке, от нечего делать, листала учебник «История Киевиц», коий, провожая в бегство от неразрешимых проблем, сунула Трем Василиса. Вася все еще надеялась, улучив подходящий момент, подготовить их к экзамену по тайной истории Города, который им все равно придется держать на Суде — сейчас или год спустя, Премудрую не волновало. Как истинная преподавательница, Вася считала: образование превыше всего. И волновалась по этому поводу.

Но никакого особого интереса пропечатанные мелким шрифтом статьи о житие-бытие предшествующих хранительниц Города у Даши не вызывали — в основном она просматривала картинки. Пока на одной из них перед ней не предстал образ рыжего — точнее, графически-черного Яна.

Перевернувшись на живот, Даша умостила книжного Яна перед собой, водрузила подбородок на ладонь и начала наслаждаться.

— Слышите, — сказала она, пронаслаждавшись с минуту, — это, наверное, то, о чем говорил Кате черт…

— То есть, — приподняла голову Маша. — 13 — все же плохое число?

— Ну… — поскольку ответа на этот вопрос Даша не знала, она просто прочла следующее предложенье:

— Дребедень, — добавила Чуб от себя. — Теперь нам еще нужно Землю с Небом мирить. Как они это представляют во-още? Небо ж не опустишь на землю.

Повинуясь внезапному импульсу, Маша открыла заставлявшую ее хмуриться книгу и отсчитала 13-ю строчку сверху:

— но как пророчество Великой Марины, так и пророчество красной книги — остались для нее непонятыми.

А внутри зацарапалась неприятная мысль:

«Непонятного еще слишком много».

«Например, почему Кылына написала в конспекте „БМ очень тревожно?“»

— А как называется сейчас эта улица? — Катя забралась на подоконник с ногами.

— Фундуклеевская, — сказала студентка.

«Почему подслушивала на Фундуклеевской разговор Миши с невестой?»

— И по ней царь ехал в оперный театр?

— Да.

«Для чего Персефоне понадобилась революция? Чтоб снести полсотни церквей? Чтоб Киев перестал быть Столицей Веры? Чтоб Земля победила Небо?

Но того же хотела Кылына.

Почему тогда Кылына хотела отменить революцию?»

— И на ней стояла коляска с Ахматовой?

— Да…

«Почему — по случайности ли? — дом, где жила в Киеве Анна Ахматова, как и дом, где жила в Москве Маргарита, как и дом больницы, где умер Столыпин, как каждая вещь в квартире Кылыны, — были в стиле Модерн?

И почему, наконец, строка про Венеру и Марс в красной книге, найденной на конспиративной квартире Кылыны, была подчеркнута рукою Кылыны несколько раз?»

— И по ней ходил Булгаков?

— Ходил.

— Царь… Булгаков… — вздохнула Катя. — Нереально.

— Что тут нереального? — немедля придралась Даша Чуб. — Мы по этой улице каждый день ходим. Почему в нашем времени тебе не казалось нереальным, что по ней ехал царь?

— Потому что в нашем времени я об этом не думала, — просто ответила Катя. — Маш, а где стояла я?

Этот архиважный вопрос оторвал Машу от книжного шкафа.

— Сейчас я тебе покажу. — Отложив книгу и хмурость, разведчица натянуто улыбнулась и направилась к Кате. — Вон. — Перегнувшись через заполонившую подоконник товарку, Ковалева закрутила указательным пальцем. — У того фонарного столба стояла коляска. А ты — неподалеку от той витрины. Ты была в такой огромной шляпе, красивой. А хочешь знать, откуда я знала, что ты не покончишь с собой?

— Интересно! — многозначительно вскинула брови Землепотрясная Даша. — Она блефовала?

— Катя, я очень, очень за тебя переживала, поверь! — заверила Катю разведчица. — Но я знала: ты не покончишь. Потому, что видела тебя в Прошлом. А значит, то, что я видела, еще должно произойти. А раз должно, ты не умрешь, пока оно не произойдет.

— Но как я могла там очутиться? — Дображанская недоверчиво всматривалась в далекий магазин «Мадам Анжу», на противоположной стороне Фундуклеевской.

Ковалева ждала этих слов.

Катя произносила их не раз. И Маша тоже не раз уворачивалась от ответа.

Она готовилась к нему.

И надеялась: Катя к нему готова.

— Я знаю, — сказала она, — вы не хотите отменять революцию. Но я знаю, вы согласитесь!

— Черта с два! — безнаказанно чертыхнулась Чуб. — Отменять Украину я позволю через мой труп!

— Я видела «Вертум»! — Маша глядела на Катю. — Я видела тебя. Помнишь, я объясняла: приходя в Прошлое, мы меняем его самим своим присутствием там? Но из этого правила есть исключение.

— А именно? — Сунув книжку с Яном под мышку, Чуб скатилась с дивана.

Центр событий переместился к окну, а Даша не любила чувствовать себя где-то с краю.

— Я не говорила. — Ковалева виновато скосила глаза. — Демон считает, что быть Киевицей Город выбрал меня. Только меня.

— Я тоже не говорила, — ухмыльнулась Дображанская. — Василиса считает: Киевицей буду я. Только я. А ты, Маша, не обижайся, в тебе нет ни капли ведьмацкой крови. Это доказано.

— Значит, что я должна быть Киевицей, никто не считает! — Чуб таки почувствовала себя самой крайней.

— Я не ведьма? — подивилась студентка. — Странно… Дело в том, что Демон видел меня. В 1884 году, с Врубелем. И там я уже была Киевицей. Вы понимаете? — обняла она взглядом подруг. — Он видел меня за сто лет до того, как я пошла в Прошлое и изменила его своим появлением! В этом и состоит исключение.

— Я не совсем понимаю, — сказала Катя.

— Менять Прошлое — все равно что вносить в уже напечатанный текст правки от руки. А исключение — это все равно что открыть учебник по истории Киева и увидать там свой собственный портрет! — изобрела метафору Маша. — Демон видел меня в Семадени. Я видела тебя в 11-м году. Я видела «Вертум»! И Кылына видела тоже. Потому и написала «К+2 верт»! Она видела тебя там, у магазина «Мадам»! Понимаешь? До того, как мы пошли туда, до того, как «открыли учебник», наши образы уже были там! А значит, это фатум, судьба! То, что должно быть, потому что должно — и быть иначе не может!

Даша незамедлительно открыла учебник «История Киевиц».

— Может, хоть там есть мой портрет… — обнадежилась она.

Катерина смотрела в окно:

— Смысл ясен. Есть поступки, которые ты не можешь не совершить. Потому они прописаны в истории заранее. Но поверить трудней. Я стою у той витрины.

— А не нужно мне верить, — огласила младшая из Трех Киевиц. — Сама посмотри.

Почуяв концептуальность момента, Машина память вспышкой выдала текст, который бормотал Киевицкий, меняя один год на другой, без всяких ключей и паролей.

Ковалева даже не думала: «А получится ли?», как щелкнула пальцами, и, словно на телевизионном экране, одно изображение сменило другое.

День — вечер.

Весну — осень.

Приличествующе неспешных прохожих — плотная, подвижная, бурлящая праздничным ажиотажем толпа, оккупировавшая Фундуклеевскую.

Катя волною прильнула к стеклу.

Даша уронила книжку, рванула ко второму окну.

— С ума сойти! С ума сойти! — заверещала Чуб, вскарабкиваясь на подоконник, жадно въедаясь взором в царский поезд. — Землепотрясно! Жаль, бинокля нет…

Не думая, Землепотрясная рванула задвижку, распахнула створки окна, почти вывалилась наружу.

Этого Маша, втиснувшаяся Кате под локоть, не видела, — иначе б перепугалась: явление дореволюционному миру девушки в шортах-мини и вышиванке, подвязанной, как купальник-бикини, может вызвать в 11-м году вторую революцию — преждевременную и сексуальную.

Но революционная голоногость Даши Чуб прошла незамеченной, как и она сама — весь честной и бесчестный народ пялился на проезд венценосца.

— А царь! Где царь? В какой он коляске? — завопила Даша.

— Вон он. С бородой. Рядом с ним две красивые девушки, — дала наводку Маша. — Это его августейшие дочери. Великая княжна Ольга и великая княжна Татьяна.

— Бля! Я вижу царя! — взревела Чуб от восторга. — Ура! Ура!!! Да здравствует царь! — (Певица забыла, что она патриотка другой, несовместимой с царем страны.)

Маша старалась разглядеть в толпе Мишу Булгакова.

Но вид из окна лежал под иным углом — потенциального Мишу перекрыл черный столб.

— Я не вижу себя, — выпученные от изумления глаза Кати искали в районе магазина «Мадам» обещанное Машей знаменье судьбы.

— Сейчас, сейчас, — занервничала разведчица Прошлого. — Вижу!! Большая шляпа, в черно-белую полоску! Вон магазин, шляпа чуть-чуть левее…

Став на колени, Катя прижала к стеклу обе ладони.

Она видела себя.

Видение длилось пару секунд, но было слишком отчетливым, чтоб Катя могла себя не узнать.

Шляпу заслонил конный жандарм.

— Хочешь посмотреть еще раз? — с готовностью предложила ей Ковалева. — Это можно прокрутить снова, как в кино.

— Не надо. Я видела. — Несколько секунд Катя молчала. — Но, — спросила она тревожно, — не понимаю. Зачем я пошла к тому магазину?

— Чтобы разведать обстановку и отменить…

— Но зачем мне туда ходить, если я только что видела все из окна? И при надобности могу посмотреть еще раз.

На этот вопрос разведчица тоже знала ответ:

— Потому что мы должны заставить Анну не проливать…

— Смотрите! Смотрите! — закричала Чуб. — Вон Машка в коляске! А на ней точно такая же шляпа, как на Кате была. Черно-белая! А это рядом Ахматова? Какая-то она слишком скромная… Она никогда мне не нравилась! Маша, а как ты можешь к ней подойти и попросить че-то там не говорить, если ты уже с ней сидишь?

Маша, сидевшая в коляске с Ахматовой, спрыгнула наземль…

Маша, смотревшая, вдруг увидала большеколесый «мотор» Председателя Совета Министров Столыпина.

Увидела его — с лысой, как бильярдный шар, головой, с глубокими, глубоко посаженными глазами, с удивительно внушительными усами над небольшой бородой. Китель последнего витязя Руси пестрел орденами. Крестом, полученным за труды Управления Красного Креста, во главе которого он стоял во время японской войны. Орденом Святого Владимира, который через пару часов станет его убийцей… Пуля Богрова разорвет орден, осколки с надписью «польза, честь и слава»[21] — разорвут печень премьера.

— Ты ж не можешь к ней подсесть во втором экземпляре? — не унималась Чуб.

Медленной рысью мимо скользили министры, чиновники, камергеры, губернаторы, съехавшиеся в Город на торжества, посвященные открытию памятника царскому дедушке, павшему от рук террориста… И заманившему в Киев премьер-министра Столыпина, дабы тот повторил его судьбу и остался в Великом Граде навечно.

Петр Столыпин никогда не покинет Киев.

Он ляжет в его землю и встанет из нее памятником архитектора Ксименса, спроектировавшего и памятник-ловушку Александру II — на той же трижды роковой Царской площади.

Маша закрыла глаза, мысленно убивая себя, разрывая на части…

Поскольку на Дашин вопрос она тоже знала ответ!

1 сентября 1911 года она своими руками погубила простой и замечательный план Кылыны по спасению мира.

— Маш, а почему на вас с Катей шляпы одинаковые? — спросила Чуб.

— Я взяла шляпу в этой квартире… И Катя может взять. Это неважно. Я все погубила!

— Из-за шляпы? — удивилась Дображанская.

— Из-за того, что я дура! Я — полная дура! — самозабвенно завыла разведчица.

Информация «Маша-дура» заинтересовала Дашу настолько, что та соскочила с окна.

Ковалева щелкнула пальцами.

Народный, громыхающе-праздничный гул сменил вой метели.

Осень — зима.

Белый колючий снег рванул в комнату, намел на паркете белый ковер, посеребрил Дашины светлые волосы. Отплевываясь от напористых, мелких снежинок, Чуб ринулась закрывать створки.

Разведчица Прошлого рыдала в унисон с зимней вьюгой:

— В том шкафу… у Кылыны… собраны штук сорок книг про Богрова. Если бы, придя сюда первый раз, я додумалась в него заглянуть… Мне не нужно было идти… мне б и так было все ясно! Но я была под «Ратью»! Под «Ратью»!

— Ну, ты фокусник! — Чуб потрясенно глядела в окно. — Это, я вам скажу, что-то с чем-то. Такая развлекаловка — аж сердце подскакивает!

Неистовство зимы, мигом залепившей снегом четыре стекла, перекрыла новость про «дуру».

— А можно еще раз так клацнуть? — попросила Чуб, восторженно взирая на зиму. — Ну, щелкни ручкой.

Но, прознав о том, что собственноручно запорола идеально-просчитанный Кылыной проект спасенья Отечества-Руси, — «фокусница» предпочла не клацать, а плакать:

— Я была не в себе. Я пошла и тупо села в коляску к Ахматовой. Я не могу к ней сесть второй раз! Не могу заставить ее замолчать, не проливать ее масло. А достаточно было отвлечь ее от стоящего в толпе Киевицкого… И все! Все повернулось бы вспять! Почему я не могла поступить, как Кылына? Выяснить все, не высовываясь на первый план, прячась под вуалью. Я все испортила! Теперь я не знаю, что делать! Как остановить Богрова? Как все отменять?

— В таком случае, — сказала Даша, косясь на недоброжелательный вид за окном, — предлагаю лечь и поспать. Все равно, ты — в кусках, Катя в зависе. А у меня из-за вас состоянье души, близкое к коме. Голова, как 95-й Виндоус! Одна с собой кончает, вторая ревет, что ей не дали нас всех прикончить. А я уже вторую ночь толком не сплю, — пожаловалась она. — Но ночь — это ладно. Я привыкшая. Но мы же и днем не спим тоже.

— Нам некогда спать! — отрезала Дображанская. — Хотя… Ну, да… Можно и выспаться.

Она вернулась к окну.

Постояла, привыкая к несказанной, снизошедшей на нее благодати:

«Не нужно никуда торопиться! Не нужно спешить. Времени сколько угодно!»

— Но время точно стоит? — спросила она. — Сколько мы можем пробыть здесь?

— Хоть всю жизнь, — несчастно сказала Маша, придавленная крушением всех своих планов и безучастием обеих подруг.

— Какая все-таки потрясающая вещь это Прошлое… — Прислонив освобожденный от мыслей лоб к заоконью, Катя с наслажденьем рассматривала заснеженный коктейль из меха, перьев и лент на проплывающей внизу дамской шляпке. — Теперь я понимаю, Маша, чего ты все время сюда убегаешь. Так потрясающе. И такой невероятный покой. Легче, чем в отпуске.

Чуб, завалившаяся спать на диван, заворочалась — что-то в районе ягодиц мешало ей жить.

— Надо же! — вытащила она из заднего кармана шортов мобильный. — Он работает!

Левый верхний угол экрана показывал крохотную вышку и пять черточек сбоку.

— Как он может работать здесь?

— Не знаю. Я вообще не знаю, как ваши телефоны работают.

Маша, усевшаяся на пол, уткнувшаяся расстроенным носом в колени, больше не желала знать ничего.

«Я погубила анти-революцию. Я — слепая, слепая…

Что теперь делать?! Взорвать памятник взорванному Гриневицким Александру II, чтобы Столыпин не ехал в Киев? Украсть у Столыпина орден Святого Владимира?

Безумие. Чушь…»

Чуб набрала Катин номер. Не отрывая взгляд от фундуклеевских шляпок, Дображанская взяла заверещавшее средство связи и слепо сбросила вызов.

— Работает!!! — восторжествовала Чуб. — Кому б позвонить? — Подумав, пальцы выдавили привычную дробь. — Алло, ма? Это я. Ты меня слышишь?! Землепотрясно! Ложишься спать? Ночь? А сколько у вас? В смысле, сколько сейчас времени? Она еще спит? Алло, алло, алло! Прервалось… — Даша перенабрала. — Тю! Теперь занято! С кем она разговаривает?

— С тобой, — сказала Маша. — Я отследила: уходя в Прошлое в 13.01, мы возвращаемся ровно в 13.02. Мы словно делаем порез на времени. И длина этого пореза — минута.

— Не въехала, — напряглась Чуб.

— И эту минуту ты уже выговорила! Не хочу объяснять.

— Хренотень, — заключила Землепотрясная Даша, так и не уразумев технологию чуда. — Мы с мамой и поссориться не успели. А наша поэтесса все еще спит. С тех пор, как мы спасли ее, прошло меньше суток. А кажется — год… Кстати, а что мы с ней будем делать, когда она проснется? Или она нам по барабану? Мы не будем для нее Лиру искать?

— Для нее? — За минувшие сутки, вместившие в себя не год, а многообразные столетья и годы, Маша успела напрочь забыть про повесившуюся из-за Анны Горенко Голенко, выведшую их на историю Лиры.

— Ну она же считала, что Лира должна достаться ей. А Ахматова ее вроде как сперла. И потому в стране нет литературы, — приподнявшись на локте, Даша уставилась на студентку-историчку. — А где вообще эта Лира сейчас? В нашем времени?

— Откуда я знаю! — озлилась историк.

— А ты уверена, — спросила Чуб, — что это неважно?

В этом Маша уверена не была.

Потому, выплыв из глубин самоедства, встала и пошла к книжному шкафу.

— Демон сказал, — провела она сомневающимися подушечками пальцем по корешкам, — с тех пор, как они повстречались, Лира искала Булгакова.

— Нормально, — согласилась Чуб с Лирой. — Я б на ее месте тоже искала. Булгаков в сто раз круче Ахматовой.

На четырех нижних полках проживали материалы, касающиеся дела Богрова — Столыпина.

На верхней — стояли пять книг Анны Ахматовой. И одна… Та самая, красная, вынуждавшая Машу морщить лоб.

Сборник Булгакова: «Белая гвардия», «Дни Турбиных», «Мастер и Маргарита», «Консультант с копытом», «Дьяволиада».

И хмурилась Маша сразу по трем причинам.

Первая была ею озвучена.

Кабы она заглянула в этот шкаф и в эту конкретную книгу чуть раньше, ей не пришлось бы догадываться, она бы все поняла! По одной первой главе «Мастера и Маргариты», исчерканной рукою Кылыны вдоль и поперек.

Нынче ж Маше оставалось повторять вслед за Мастером: «О, как я угадал! О, как я все угадал!»

Вторая ж причина заключалась в том, что предшествующий «М и М» роман «Белая гвардия» — (единственное произведенье мастера, уважаемое Киевским Демоном, единственная из всех существующих в мире книг, посвященная Киеву!) — был единственной книгой Михаила Булгакова, которую Маша не прочитала.

Как точно заметил когда-то Киевский Демон, подсовывая Киевице похожий сборник: «„Белую гвардию“ девушки обычно не сильно любят. Она ж про войну».

Но тот, подаренный Киевицким, том сгорел в пожаре Кирилловской церкви, прежде чем Маша успела его познать, и, по итогу, о самом киевском в мире романе Ковалева знала лишь кучу отрывочных фактов, почерпнутых из многочисленных биографий Булгакова.

И два абзаца.

Причем первый из них, бывший последним абзацем романа и повествующий о кресте и мече, неделю тому спас жизнь их Городу!!!

А второй, заключавший загаданную Машей строку, был первым абзацем «гвардии»:

В нем — трижды очерченном Кылыной! — наверняка таилось что-то не менее важное, чем в переехавшем Берлиоза трамвае, чем в дате 1.9.11!

Но в чем эта важность, Маша, киевского романа не знавшая, не могла угадать…

Что, собственно, и было третьей причиной ее хмурости.

«При чем здесь Марс и Венера?»

— А нельзя сделать на улице лето? Нет, не нужно, пожалуй. Зима тоже красиво. — Катя ни к кому не обращалась.

Ей никто не ответил.

Но прозвучавший вопрос породил другой:

«Почему я сделала зиму?

С мелким снегом…»

Маша натужно вгляделась в туманную заоконную манку.

Крупу сменили ватные хлопья. Крупные, быстрые. Ветер завыл, ударил в стекло.

— Буря, — сладостно сказала Катя.

Что-то ледяное шевельнулось внутри. А потом Маше почудилось: кто-то дернул ее за зрачки, потащил вниз, к первой снежно-белой странице, к эпиграфу, который она проскользнула, отсчитывая строчки:

«Боже! При чем здесь Пушкин?! Пушкин-то здесь при чем?!» — завопил Машин мозг.

Найденная и несомненная «одна подсказка» Демона только запутала все еще окончательней!

«Какое-то литературное дело! Сплошные писатели и поэты. Ведьмы и колдуны!» — сказала незабвенная Даша.

— Во всем этом деле Булгаков постоянно где-то рядом, — не дала забыть о себе реальная Чуб. — И не говори мне, что это лишь потому, что он написал про трамвай! — Она села на диван, так и не успев на него толком улечься. — Если Лира нашла его…

— Он не брал Лиры!!!

— Ты че? — не поняла Землепотрясная причины столь бурной реакции.

Но следующее предложенье все разъяснило:

— Он никого не приносил в жертву! Он никого не убивал! Вокруг него никто не умирал, кроме родителей. У него было шесть братьев и сестер, и все они пережили его!

— Да не злись ты, я ж не наезжаю, — миролюбиво объяснила ей Чуб. — Я помочь хочу. Мне надоело, что я все время в остатке. С Богровым у тебя все равно не склеилось. Так давай Лиру копать! В конце концов, с нее все началось. Ты во-още говоришь, из-за нее произошла революция. Еще ты говоришь, Булгаков знал про революцию и описал ее в виде трамвая. Еще говоришь: Лира искала его. Еще говоришь: Ахматова и Булгаков в Москве сильно дружили. А Ян говорил, Ахматова сама отказалась от Лиры. Так не логично ли…

— Логично, — вынужденно согласилась историчка, не выстраивавшая этот логический ряд, потому что: — Он все равно никого не убивал!

— Тогда давай допустим теоретически: что бы он сделал, если бы ее получил? — пошла в обход Даша.

— Он бы выбросил ее!

— Куда? — не сдалась Чуб.

— Туда, откуда взялась.

— А откуда она взялась?

— Это Лира амазонок. Есть версия, что в первых веках нашей эры племена амазонок поселились на территории нашего Крыма.

— Крыма? — восторгнулась Землепотрясная. — Так давай смотаемся туда! Я этим летом у моря еще не была… То есть мы не поэтому будем мотаться. Мы будем Лиру искать!

— Еде? — уныло спросила Маша. — Если амазонки существовали, что еще не доказано, они кочевали по всему побережью.

— А Булгаков с ними кочевал за компанию? — победоносно съехидничала Чуб.

— Нет, за компанию с театром ТРАМ! Он был в Симферополе, Мисхоре, Ялте…

— Да, круг поисков не сильно сужается, — признала певица.

— В Судаке, Коктебеле…

— В Коктебеле?!!! Землепотрясно! — Даша вскочила на ноги. — Я задницей чувствую, Лира там! Я Коктебель обожаю. Эй, Катя, дай денег. Я знаю, у тебя есть. Пока ты тут слегка расслабляешься, мы с Машей пойдем спасать мир!

— Когда я первый раз перлась на эту гору, со мной был один парень.

Обливаясь потом, Даша и Маша лезли на гору Кучук-Енишар, где был похоронен поэт Максимилиан Волошин, сделавший деревню Коктебель достопримечательностью и оставшийся ее главной достопримечательностью и после смерти.

— Так вот, он непрерывно трындел! — Даша делала то же самое. — Говорит: Волошин завещал похоронить себя на вершине горы. А ты думала, как его туда затащили? Как на такую верхотуру гроб запереть? А Волошин же был огромный, толстый, килограммов сто, сто двадцать весил. А я, говорит, знаю. Труп Волошина распилили на части и похоронили ночью. Ахматова несла отрезанную голову, Мандельштам ноги… И я, как дура, поверила! Потом у мамы спросила, а она мне: развели тебя, доця! Ахматова и в Коктебеле никогда не была. Зато здесь куча людей была: и Булгаков твой, и Гумилев, и Грин, и Горький, и Толстой, и Мандельштам, и Цветаева… Все в гости к Волошину приезжали. Так Коктебель стал литературной Меккой. Даже если мы тут ничего не найдем, все равно тебе должно быть интересно!

— Да, вряд ли мы здесь что-то найдем… — Маша, полумертвая, вытерла пот — с детства она, как Снегурочка, не выносила яркости солнца.

Извилистая тропинка убегала на самую верхушку горы и казалась отсюда тонкой веревочкой, — до вершины было еще ползти и ползти.

«Зачем?»

С самого начала путешествие в Крым не вызывало у разведчицы Прошлого особых надежд.

Зато с ходу вызвало кучу проблем и препираний.

Сначала Катя не хотела давать Даше деньги. Затем Чуб не захотела оставлять дома метлу. Потом не захотела ехать в Коктебель времен Михаила Булгакова.

«Ты че? Я чего предложила с Коктебеля начать? Потому что знаю его, как свои пять! И про Волошина — все! Он хоть и не покончил с собой, зато мы с мамой каждый год отдыхали в коктебельском доме писателей. И я тебе говорю, в то время, когда тут был Булгаков, Коктебель был селом! Там стоял один дом Волошина. Ну, еще пару домов. И кафе „Бубны“, где Волошин с Толстым напивались… И все!!! Куда мы приткнемся? На нас все село сразу вытаращится, как на двух марсиан. А сейчас это курортный город. И не просто курортный — богемный! Там можно делать все, что угодно! Хоть нагишом ходи. Там и ходят нагишом — там классный нудистский пляж…»

В этом Маша убедилась сама — пока тропинка к могиле петляла над берегом, внизу, по кромке моря бегали наперегонки совершенно голые люди. Стоял палаточный городок хиппи, кто-то играл на гитаре. Богемность была налицо — и все прочие обнаженные перед солнцем места.

«Даш, мы все равно не можем туда ехать сейчас — мы держим время! Нам нужно, чтоб в настоящем оно стояло. Мы можем перемещаться только по Прошлому. А в Прошлое можно ходить не ближе, чем на тринадцать лет назад».

«Это же землепотрясно! — и не подумала расстраиваться Чуб. — Как раз тринадцать лет назад я и была там первый раз! Еще совсем малая…»

Но как только они вышли на улицу, выяснилось: тринадцать лет назад, когда Даша была «совсем малая», мир был совершенно иным!

Фундуклеевская была улицей Ленина. На какой-то доске доживал век плакат «Россия и Украина — сестры навек» с двумя красавицами в русском и украинском национальных костюмах. В гастрономах продавалась косметика и обувь, в обувных магазинах — шоколад и копченая рыба (и эта торговая лихорадка, заразившая даже совсем не предназначенные для торговли госздания, мигом напомнила Маше 1894).

Согласно моде 199? года, женщины были накрашены и разодеты, как проститутки. «Макдональдсы» пока не построили. По улицам ездили желтые троллейбусы, и проезд в них был совершенно бесплатным. А гроши исчислялись на миллионы.

Однако вид обменянных на Катины доллары маленьких фантиков-купонов привел Дашу лишь в еще больший восторг.

«500 тысяч! — засияла Чуб, разглядывая узкую бумажку с голубым Владимиром Крестителем. — Я сто лет такой херни не видала! — привела она в изумленье обменщика, а Машу в смущение, близкое к обмороку. — А что можно купить на ваш миллион? Десять купонов это все равно, что наши десять копеек или еще меньше?»

«Странные у вас какие-то доллары, — засомневался меняла. — А зачем вам метла?»

«Бежим! Бежим! — увлекая подругу с собой, Чуб пронеслась метров сто и только там разъяснила. — Доллары ж новые! Здесь они все равно что фальшивые…»

«Выходит, мы его обманули?» — запечалилась Маша.

Но остановить Дашин сумасшедший восторг не представлялось возможным:

«Проблем-то! Подождет тринадцать лет, и они опять будут нормальными. Гляди, гляди, как все на мой мобильник таращатся! Тринадцать лет назад мобильник, как сейчас „мерседес“, — цаца президентского уровня. Я здесь самая крутая! Их ни у кого еще нет. Боже, такси-„волги“ с шашечками! А давай поймаем таксо и быстро мотнемся на майдан Незалежности, может, там памятник Ленину еще не снесли? Я его в детстве не разглядела… Девушка, девушка, а разве уже была кока-кола? Девушка, я ж просто спросила… Че, трудно ответить? Блядь! — углядела певица киоск. — Кока-кола по цене кокаина! 60 тысяч. И как мы тут жили?»

Даша лицезрела смешной, недоразвитый, дедсадовский мир с высоты всезнающего господа бога — и позиция эта нравилась Чуб несказанно. В то время как не ведающие о ее временном превосходстве прохожие шарахались от них, как от городских сумасшедших.

Потом был поезд, удушливый общий вагон — в горячий летний период билетов к морю в кассе попросту не было, и подкупленный Дашей Чуб проводник запихнул их в общак Орудуя метлой, Землепотрясная с боем взяла две верхние полки, и целые сутки, отделявшие Киев от Крыма, обе Киевицы проспали без задних ног.

А утром Маша увидела чудо — поезд въехал прямо на пляж, провез их по краю моря и принес на приморский Феодосийский вокзал.

Но, в отличие от похожей на сказочный Зурбаган Феодосии, Коктебель Маше не понравился. Точнее, Маше не нравилась Даша!

Преодолев одиннадцать километров на древней, раскаленной от солнца попутке, Чуб тормознула машину у чахлого коктебельского кустика, пришла в полный экстаз — и так из него и не вышла.

«Я помню этот куст! Мы тут с одним пацаном зажимались!»

За кустами открылась аллея дома писателей и кустарный плакат:

За плакатом — указатель:

За сим — длинная-предлинная набережная.

«Землепотрясно! — взвизгнула Чуб. — Никаких цивильных отелей. И зачем их понастроили? Цивилы все только портят!»

На набережной Даша выпила молочный коктейль «Вкус детства» и «коктейльчик» «Новая вкуснятинка для вас», съела один из «безумных десертов» под названием «Хамское наслаждение». Обрадовалась, как родной, бумажке с надписью «Меняю виноград на деньги» и тут же совершила обмен. Вступила в диспут с продавцом полудрагоценных камней, защитившим свой лоток от воров табличкой «Краденые камни не приносят счастья». И купила букет кустообразной «ебун-травы», которую продавала тетка в горохастом купальнике.

Тетка как раз шлепала секс-травой по ягодицам парней с текстом «Купите, мальчики, букет, чтоб стояло много лет» и нашлепала Дашу, приговаривая: «Чтоб парни по барам водили и ничего от вас не просили, пока сами не захотите!»

«Маша, смотри! Во прикол!» — (Под выставленной на прилавке коллекцией крымских вин крепилась бумага «Замена мужей на летний период. Мальчики напрокат. Голубым не обращаться!»)

«Маша, смотри, это дом Волошина! Он его сам построил! Видишь, окна с рамами в виде солнышек…»

«Маша, смотри, это кафе „Бубны“! Но это уже не то, где Волошин с Толстым нажрались и, спьяну, расписали все стены…»

«Маша, видишь!»

Маша видела.

Веселый, беспроблемный, богемный, не понимающий цивильных законов Коктебель был страшно похож на Дашу Чуб!

На нее и саму можно было вешать табличку «безумный десерт „Хамское наслаждение“».

И неудивительно, что здесь Даша чувствовала себя как дома, а Маша — не в своей тарелке.

На многолюдной набережной ее словно бы разом окружили сотни Землепотрясных Даш Чуб — молодых и старых, полуголых, убранных в разноцветное тряпье, увешанных бусами, трясущих папуасскими косами, разрисованных узорами. Звенящая четырьмя монистами, серьгами, двадцатью браслетами Даша в кожаных шортах-трусах, в вышиванке слилась с толпой — стала почти незаметной!

«Маша, видишь! Это коктебельские камни. Волошин делил их на три класса. Низший класс — „собаки“. Это серые. Класс выше — „лягушки“. Это зелененькие. И высший класс — сердолики. Но их уже не найдешь».

Спустившись на усыпанный пестрою галькою пляж, Чуб заставила Машу набить «собаками» два дореволюционных, но новеньких кожаных, изъятых из шкафа Кылыны саквояжа и тащить их на гору.

«Я больше не могу!»

Теперь, держа увесистый сак под мышкой и метлу на плече, Чуб бойко вышагивала впереди — (в пушистом венке, сплетенном из «ебун-травы», в хлопчатобумажных в красную клубничку трусиках-стрингах, в подвязанной под грудью рубахе), — такая же потная, как Маша, но довольная и совершенно счастливая, не умолкающая ни на секунду!

— А Волошин, между прочим, был солнцепоклонником, язычником! И не скрывал этого! Потому и дом себе построил такой, чтобы в его студию попадали первые лучи солнца. И рамы сделал в виде солнышек. И ходил в таком хиппарском, типа греческом, балахоне с венком на голове. И все считали его колдуном. Цветаева говорила: «Макс, вы чародей».

— А про Ахматову Цветаева писала, что та чернокнижница… Даш, дай я отдышусь. Не могу больше.

Разведчица встала. Достала из саквояжа бутылку с водой.

— Вот видишь! Видишь! — запрыгала Чуб. — Ахматова ж таки была ведьмой! А Макс Волошин тоже из Киева! Он — киевлянин. Родился у нас.

— Жаль, что он у нас не остался… А еще эти камни. Зачем мы их тащим?

Хотя, по словам Даши Чуб, все именитые гости Волошина (включая Булгакова!) заболевали чисто коктебельской «каменной болезнью» (часами собирали на берегу разноцветные камешки), Маша эту болячку не подцепила. Камни, как и сам Котебель, оставили ее равнодушной. Полуденное, почитаемое Волошиным солнце нещадно пекло ее непокрытую голову. И единственное, что удерживало Ковалеву от бунта, — второй, порученный ей, саквояж был невесомым.

Но труднообъяснимое чудо, лишившее веса семикилограммовую ношу, занимало Машины затравленные солнцем мозги меньше, чем уныло-зудящая мысль:

Ее мученья не имеют ни малейшего смысла!

Она и согласилась-то на них от отчаяния, оттого, что зашла в тупик. И сейчас вновь и вновь корила себя за поспешность:

за то, что согласилась ехать сюда:

за то, что одной глупой промашкой свела многодневные труды Кылыны на нет:

за то, что подсела на подлую «Рать», как на наркотик.

— Камни — традиция! Волошин просил, чтобы все, кто придет к нему на могилу, бросали туда коктебельские камешки. А еще на них можно писать свои желанья — и они обязательно сбудутся. Я ж говорю, Волошин был не просто чувак! Ведьмак или волхв. Он предсказал Марине Цветаевой встречу с ее будущим мужем. Не в стихах, а на самом деле. Машка, не раскисай! «Еще немного, еще чуть-чуть…» — пропела Чуб.

И обомлела. Потрясенно прикрыла рукой половину лица.

Повинуясь резкому движенью руки, метла на Дашином плече развернулась и ударила Машу по уху.

— Даша… — заплакала незаслуженно обиженная, и потому не осознавшая сразу:

Чуб пела!

— «Еще немного, еще чуть-чуть, последний бой, он трудный самый. А я в Россию домой хочу…»

Привычный и зычный, Дашин голос разносился над охровыми, выжженными солнцем холмами, над морем, лежащим внизу, как огромное чародейское зеркало.

— «…я так давно не видел маму». Мама! Я пою! Пою! Макс, спасибо тебе! — истошно зарыдала Чуб на все побережье. — Я знала, ты — волшебник! Чего я на его могилу столько гальки несла? — подалась она к Маше. — Я ж загадала, чтоб ко мне голос вернулся!

— Мы же не донесли ее до могилы, — заметила Маша.

— Все равно! Это его гора. Это его Коктебель! Тут все его! Вон, видишь! С той стороны от поселка другая гора. Похожа на профиль! Видишь: лоб, нос, губа, борода… Это профиль Волошина! В 13-м году здесь произошло землетрясение. И на скале появилось его лицо. Это не я придумала. Это все знают!

— В 13-м году? — повторила Маша.

Зашипели камыши. Загудела бутылка. Солнце замигало светомузыкой, ветер гнал тучи.

Ветер дунул в бутылочное горло, издав странный звук.

«…число, именуемое слепыми „чертовой дюжиной“, всегда знаменует борьбу между Землею и Небом».

Вырвав у Маши из рук второй саквояж, Чуб рысью помчалась на гору:

— Макс, я несу тебе камни!!! А ты метлу захвати… — не оборачиваясь, наказала она.

С вершины горы Кучук-Енишар, до которой выдохшаяся, вареная, красная Маша доплелась минут двадцать спустя, Коктебель был невероятно красивым.

И немыслимо маленьким! Весь он свернулся калачиком в крохотной бухте.

За ним возвышался громадный горный массив Карадаг — каменные пики, стены и башни.

С другой стороны деревушки примостилась небольшая двугорбая Гора-верблюд (представленная Маше Дашей), Волошинский Кучук и разрезающий зеркальное море голубоватый хребет доисторического чудища — мыс Хамелеон (которому Маша была еще не представлена).

— Красиво…

— А то!

Даша сидела под высохшим деревом на прямоугольной могильной плите поэта-волшебника. Вокруг лежали россыпи гальки, принесенной сюда другими чтившими коктебельский закон.

На многих камнях и впрямь были надписи — ручкой или фломастером.

— желал кто-то.

Еще одно желание должно было вот-вот появиться — Даша как раз выводила:

— Теперь ты видишь, что Макс — настоящий волшебник? — Чуб любовно погладила теплый розоватый камень могилы. — Или Ян прав, и Акнир придумала такое противоядие — чтоб мой голос вернулся, я должна рвануть в Коктебель! — Певица всегда с легкостью меняла свое личное мнение.

— Вряд ли в Коктебель, скорей просто к морю, — сказала Маша. — Может, ты должна была вдохнуть морской воздух или пропеть песню про «бой»… Мы все равно не узнаем. — Все еще не отдышавшаяся после подъема студентка говорила прерывисто. — В любом случае я страшно рада. Мы не зря сюда ездили.

— Конечно, не зря. Мы приехали Лиру искать! — Даша торжественно возложила на могилу Волошина камень с заветным желанием.

— Давай перестанем себе лгать. — Ковалева стала над ней. — Я пошла у тебя на поводу. А у тебя страшно развита интуиция — ты точно чувствовала: тебе нужно сюда. Но смотри, — указала она на могильную надпись под Дашиным камнем. — Волошин умер в 1932 году. С театром ТРАМ Михал Афанасьевич ездил по Крыму в 30-м… А Ахматова и Булгаков познакомились лишь в 33-м! Мы можем с чистой совестью ехать домой.

— Как, не искупавшись ни разу?! — вскрикнула Чуб. — То есть я не это хотела сказать… Я хотела сказать, откуда нам знать, когда они познакомились?!

— Есть официальные свидетельства, — с апломбом заявила историчка.

— А в них указано, что «А» и «Б» встречались в детстве на Владимирской горке? — добавила Маше сомнений певица.

— Нет, не указано. — Студентка со вздохом приняла сомнительную Дашину правду. Подержала ее во рту. И выплюнула: — Но сама подумай, на чем мы стоим? На одних абстрактных предположениях. Мы предположили, что «А» отдала Лиру «Б». Теперь, поскольку нам так удобней, предполагаем, что это произошло до 33-го года. Предполагаем, что, получив талисман, Булгаков выбросил его в Крыму, где, опять же предположительно, жили амазонки. Но даже если предположить, что все наши предположенья верны, амазонок здесь все равно не было!

— Как это?

— Так! Существуют легенды, позволяющие предполагать, что они жили под Евпаторией, под Севастополем, под Симферополем. Но ни здесь, ни в Судаке[22] о них нет даже легенд! Как ни крути, привязать их к Коктебелю все равно не получится!

— А как можно привязать амазонок к трамваю и Великой Октябрьской? — пожала беспроблемными плечами Даша. — Но они ж как-то привязаны! Лично я не понимаю вообще, каким боком Лиру можно привязать к амазонкам? Лира — символ поэзии, — сказала дочь литературного критика. — А амазонки стихов не писали. И во-още у меня в голове давно винегрет. А ты все спешишь куда-то, спешишь. Раз уже поспешила и села в коляску. И все равно торопишь нас, торопишь: бежим, бежим, отменяем Октябрьскую, едем домой. А куда торопиться? Время ж стоит! Вокруг солнце, цветочки, море, красотища такая… Почему не сесть и не подумать еще раз? Расскажи мне все по порядку. Я обещаю не спорить, только спрашивать, если мне не понятно.

Был или нет киевлянин Волошин волшебником, но возвращение голоса и языческая красота Коктебеля подействовали на Чуб столь волшебнейшим образом, что в сравнении с ее умиротворенною мудростью Маша почувствовала себя задерганной и истеричной невротичкой.

— Только давай, — Землепотрясная сбросила ботинки а-ля Джонни Депп и с наслаждением прикоснулась босыми ступнями к камням, — ты будешь рассказывать мне нашу историю, будто я посторонний человек и ни капли не в курсе. Типа «Жили-были на свете три Киевицы…»

— Хорошо. — Студентка сцепила руки в «замок» и закачала им в такт мысленно проговариваемому началу романа: — Жили-были три Киевицы…

— Не-е, — остановила повествование Чуб. — Давай лучше с самого-самого начала. «Жила-была Лира»!

— Жила-была Лира амазонок…

— А почему она жила у амазонок? — немедленно воспользовалась Даша оговоренным ею правом задавать вопросы.

— На самом деле логика есть, — сказала Маша. — Это мы знаем Лиру исключительно как символ поэзии. А для древних Лира олицетворяла числовую гармонию, лежащую в основе вселенной.

— Что-то вроде того, что она может примирить два непримиримых числа? — брякнула Чуб наобум.

Маша открыла рот — вывод Землепотрясной тянул на миллион, если не долларов, то купоно-карбованцев!

— Все равно не понимаю, при чем тут амазонки? — сказала та.

— Согласно мифам Древней Греции, — воскресила студентка в памяти свой реферат, — амазонки — дочери богини Гармонии. А Лира — атрибут этой богини. Гармония, в свою очередь, дочь двух великих богов — бога войны Ареса и богини любви Афродиты, рожденной из морской пены. — Маша взглянула на море, ребристое от крохотных волн. — Ты, наверное, знаешь их под римскими именами Марса и Венеры.

«Венера и Марс!»

Ковалева открыла рот второй раз — и, вопреки жаре, ощутила, как по коже пронесся волнообразный озноб.

Венера и Марс — боги-прародители амазонок!

В 18-м году революция дошла до Киева.

«Неужели опять, как в 18-м году, когда Наследницы начали войну друг против друга», — заплакала Вася.

— Есть версия, — заговорила Маша резво и бойко (тайный смысл булгаковского письма был совсем близко — буквально за поворотом!), что предания об амазонках сложились еще в догреческое время, как отголоски эпохи материнского рода, то есть матриархата.

— Матриархат — это когда бабы всем заправляли? — поощрительно тряхнула косами Чуб. — Классное было время.

— Способность женщин производить на свет женщин и мужчин считалась чудом, и им поклонялись, как самой Матери-земле.

— А амазонки — те тетки, которые отказались подчиняться мужчинам, когда они подмяли нас под себя, — смекнула певица.

— Амазонки — легенда, — напомнила Маша. — Но легенды о них подтверждают твою версию. Неподалеку от Симферополя есть гора Тепе-Кермен, с которой связано сказанье о невесте из рода амазонок. Не желая подчиняться мужчине, она убила в день свадьбы своего жениха. Название Евпатория происходит от тюркских слов «эв» — «мужчина» и «патор» — «давить», «подавлять». И, возможно, там жили мужчины, которые подмяли под себя… А под Евпаторией стоит поселение Огуз-оглу. Там бытует легенда о племени амазонок. Местные мужчины хотели взять их в плен, но не смогли. В решающий момент амазонки обернулись птицами.

— То есть ведьмами! Мы ж тоже летаем! — быстро пояснила Чуб, прочитав недоуменье на Машином лице.

— Слушай… Мне б это и в голову не пришло, — честно сказала историчка. — Какая ты молодец.

— Я не молодец, — не менее честно призналась певица. — Просто ты летать не умеешь.

Маша никогда не поднималась в воздух сама.

Но для несостоявшейся летчицы-космонавтки их способность парить над землей в мгновение стала такой же естественной, органичной потребностью, как езда на ее красном мопеде.

— Хорошо-о… — протянула студентка. — Предположим, после крушения царства амазонок они распались на племена. И одни амазонки «стали птицами», то есть научились летать и остались свободными и неподвластными никому. А другие сошлись с мужчинами, — толковала Дашину версию Маша. — Как, собственно, и писал Геродот «о происхождении савроматов». Скифы, бывшие предположительно нашими предками, вступили в связь с амазонками и породили новую нацию. А древнегреческий историк Диодор Сицилийский писал об амазонках: «Эти женщины жили на границах обитаемого мира. Их мужчины проводили дни в хлопотах по домашнему хозяйству, выполняя распоряжения своих жен-амазонок, но не участвуя в военных кампаниях или управлении, как свободные граждане. Когда рождались дети, заботы о них вручали мужчинам, которые выращивали их…» — с блеском процитировала Ковалева по памяти.

— Короче, — подытожила Чуб, — чистые Брыксы! Ну дореволюционное 8 Марта. Помнишь? Вася нам вещала! Один день в году киевлянки заставляли мужей делать всю женскую работу, ездили на них верхом, били тех, кто плохо себя вел, то бишь вели себя, как мужики. А у нас, ведьм, в этот день — третий главный шабаш года! Тот, что послезавтра, — Петровки!

— Я ж и в своем реферате про Брыксы писала, — закивала студентка. — Косвенным подтверждением существования амазонок являются наши народные обряды, сохранившие черты матриархата. В Фомин понедельник, предназначенный для поминания предков, женщины обряжались в мужские костюмы. Как и их предки — амазонки! По свидетельству французского историка Боплана, в особый день года украинские девушки имели право сватать парней — и те не имели права им отказать. И все это лишь отголоски первичного мироустройства! В Украине, на территории всей причерноморской Скифии, — затарахтела она, — найдено много захоронений. В центре таких семейных могил лежит скелет женщины, похороненной с мечом и прочим оружием. В ногах у нее горизонтально располагался скелет мужчины. В некоторых могилах найдены и другие мужские скелеты, со скелетами младенцев на руках — мужчины-няньки…

— Землепотрясно!

— Но постепенно, — закруглила предположенье историчка, — амазонки, принявшие мужчин, утратили свою доминирующую роль. Они стали слепыми женщинами. И только один день в году, только в Киеве — в Столице Ведьм, им позволялось вести себя, как их пращурки.

— Не понимаю, какие еще доказательства вам нужны?! — вспыхнула вдохновленная Чуб. — Могилы нарыли! Геродот написал!

(Хотя «отец истории» не покончил с собой и до сего дня его имени Даша Чуб не слыхала, само имя «Геродот» звучало, на ее взгляд, очень внушительно!)

— Все ясно как пень! — возбужденно замахала руками она. — Я произошла от амазонок! От Марса и Венеры! Это же землепотрясно! Две силы в одном! Воюешь, как мужик, и влюбляешь в себя всех, потому что ты баба. А парни сидят на кухне и не возникают. Это, я понимаю, мировая гармония! Я всегда знала, мы, украинки, — великая нация. Я задницей чувствовала.

— Задница — не доказательство, — сказала Маша. — А все остальное — предположения.

— Быстро говори, что нужно найти, чтоб доказать: мы — амазонки? — стребовала Чуб. — Задницей чувствую, я это найду!

Обыкновенье поминать свою задницу явно грозило перерасти в Дашину привычку № 4.

— Не знаю, — приуныла студентка, — тут, наверное, ничего не поможет. Даже если кто-то найдет пояс Ипполиты с дарственной надписью «Дорогой внучке от любящего деда Ареса»[23].

— О’кей. — Даша неохотно отодвинула в сторону доказательство мирового превосходства украинок над всеми и вся. — Рассказывай дальше. Жила-была Лира…

Маша помолчала, складывая разбушевавшиеся мысли.

— У кого из ведьм-амазонок Лира жила-была до X века, нам неизвестно, — сказала она. — Но в Столицу Ведьм ее привезла Киевица Марина. А в 1894 году Киевица Персефона подбросила талисман Анне…

— А что посредине?

— Скорее всего, Лирой пользовались сами Киевицы. Или она принадлежала одной из ведемских семей. И вполне возможно, Аннушка была первой слепой, которая взяла ее в руки. Она стала писать стихи «о своем, о женском», и впервые женские стихи стали сильнее мужских…

— Не, слабовато. — Чуб интенсивно потерла ладонью нос. — Матриархат! Марс и Венера. Вселенская гармония! И все закончилось чем? Какими-то стихами!

— Ну, стихи тоже, в какой-то мере, числовая гармония. Ямбы там, хореи, ударения, — неуверенно сказала Маша.

— Не-а! По-правильному, Лира должна была закончиться не красной, а женской революцией… Маш, ты чего? Тебе плохо? От солнца?

Маша прижала ладонь к окаменевшему лбу.

Опустилась на камень солнцепоклонника Максимилиана Волошина.

Но Маша не видела солнца — у нее потемнело в глазах.

— Так и было, — тихо сказала историк, мысленно надевая лавровый венок на Дашину интуитивную задницу. — Булгаков знал… Или угадал и это… Женщины России получили равные с мужчинами права в 1917 году. В год революции! Для сравнения — француженки получили их только в 1945. В Швейцарии закон о равенстве принят в 1965.

— Что значит равные?

— Женщины не имели права голосовать на выборах, учиться в университетах, заниматься самостоятельной профессиональной деятельностью.

— То есть, — приподнялась Даша Чуб, — мы были как угнетаемые мужчины жен-амазонок?!

— Персефоне не нужна была Октябрьская, нет… Просто именно Октябрьская — стала революцией женской! Большевики окончательно утвердили за нами равенство. И Булгаков знал, почему так ярко горят на небе Марс и Венера — покровители амазонок. Персефона хотела, чтобы слепые вернули утерянное. Свободу ведьм! Она отдала слепым женщинам Лиру. И как только Лира вырвалась на свободу, начался Век Женщины.

— Серебряный век канонизировал десятки великих актрис, — продолжала Маша, — художниц, певиц, балерин, поэтесс! Мата Хари. Айседора Дункан. Анна Павлова. Вера Комиссаржевская. Вера Холодная. Марина Цветаева. Зинаида Гиппиус. Анна Ахматова. Александра Экстер. Зинаида Серебрякова. Забела-Врубель. Надежда Плевицкая… Началась эпоха Модерн! Стиль Модерн виден в самих очертаниях Лиры — мягкие полукружия боков и ровнейшие линии! Модерн — культ женского естества. Культ убийственной женской красоты. Культ Саломеи — роковой женщины, убивающей мужчин! Культ амазонки!

— Круто!!!

— У каждого стиля был бог. У готики — это Иисус. У барокко — король. У Модерна — красота и женщина, как ее проявление. Модерн — это готика, заменившая Бога сексом!

— Сексом? Тогда, — подвела итог Даша Чуб, — прости меня, пожалуйста, Маша, но отменять революцию я точно не буду. И не надо мне про пятьдесят миллионов. Это не аргумент. У нас на носу Новый Матриархат и мировая гармония!

— На носу?

«То, что лежит прямо под носом», — пронеслось отзвуком.

«Неужто Демон имел в виду Новый Матриархат? Возможно. Ведь женщины… Нынешние женщины…»

— Мы уже и сейчас не хуже мужчин! — сама не зная того, озвучила Чуб Машины мысли. — Мама моя верно подметила, и женщин писателей уже стало больше. Про эстраду во-още молчу — одни телки! В киосках — одни женские журналы. По телику — одни сериалы! Весь шоу-бизнес работает на нас. Искусство мы взяли. Бизнес постепенно берем. Возьми хоть нашу Катю! В науке и политике пока отстаем, но это пока. Возьми хоть нашу Юлю! И все за каких-то сто лет!!!

— Меньше, — сказала Маша, — за девяносто.

— Видишь! Мы премся вперед семимильными шагами! Еще лет через сто пятьдесят мужчины полностью превратятся в законченных педиков, мы будем всем заправлять и использовать их лишь для продолжения рода! Как амазонки! И знаешь, че я хочу сказать? Булгаков со мной абсолютно согласен. Разве его Маргарита — не идеальная женщина?

— Идеальная, — подтвердила Маша, плохо понимая, при чем тут Булгаков.

— А что в его романе делает Мастер? Плачется, ноет и сидит дома, как муж амазонки!

— Он в сумасшедшем доме сидит, — нахмурилась студентка.

— Он все время сидит. Палец о палец не ударит! Все делает она! Разве я неправа? Она знакомится с ним на улице. Она бьет окна критику, который его обидел. Она спасает его, решает его проблемы. Только для этого ей приходится стать ведьмой — то бишь амазонкой, то бишь главной. То бишь полный матриархат.

Маша не нашла, что сказать — Даша изложила содержание романа некрасиво, но верно.

Мастер был пассивен. Роль спасителя и освободителя «прекрасной принцессы» исполняла Маргарита.

— Женщине Лира дает силу, а мужчине — способность увидеть женщину. Так Демон сказал, — произнесла Ковалева.

— А я тебе че говорю! Лира у Булгакова! Он ВИДЕЛ женщину! Он увидел: в каждой слепой сидит амазонка. Достаточно только…

— Провести анти-обряд раскрещивания, отказаться от патриархата и Патриарха[24].

— А я тебе что? Он был сатанист!

Бесцеремонной логике Чуб нельзя было отказать в убийственной точности.

Маргарита стала ведьмой. («Она б не смогла войти в церковь!»)

И булгаковский Сатана действительно не был плохим. Он был почти что хорошим…

«Не верю!»

— Он — не сатанист! И не слепой! И не русофил!

— Bay! — изменилась Даша в лице. — Город показал нам повесившуюся дуру, чтобы мы загрузились: «Где во-още наша Лира?» Она принадлежит Киевицам. Она и даст нам офигенную силу, чтоб выиграть бой. Жаль, на вторую ночь Киев не маякнул нам… Ой! Он маякнул… Акнир!!! Эта соска!

— Акнир?

— Она сперла старые деньги! Она получила силу! Теперь у нее хватит сил пойти в Прошлое! Она найдет Лиру раньше нас. Она уже сейчас ее ищет. — Чуб нервозно огляделась по сторонам, точно Лира пряталась под соседним камнем и Акнир как раз подползала к ней по-пластунски. — Мать моя женщина, если она найдет Лиру до нас, она напишет ТАКОЕ!

— Что напишет? Стихи? — заморгала Маша.

— Это Ахматова писала стихи! А Акнир пишет заклятья! Она — чароплетка! А литература и магия мазаны одним миром. И мы, и они пытаемся сложить слова в абсолютной гармонии — божественной гармонии, ведь Бог тоже сотворил мир с помощью слова. Ты представляешь, что будет, если Акнир достанется Лира? Ее заклятия и сейчас не можешь снять даже ты. Где ж эта брошка? — Взгляд Чуб заскакал по вершинам окрестных гор и холмов.

— Даша, — воззвала студентка, — ее нет в Коктебеле! Здесь не было амазонок!

— Не мели ерунды! В Коктебеле, как и в Киеве, всегда летали! Да он и не Коктебель сейчас. Он — поселок Планерский. Здесь уникальные аэродинамические условия, воздушные коридоры… Здесь летать — вообще не фиг делать! Летай не хочу!

Чуб тыкнула пальцем вниз.

Над морем, как стая чаек, кружилась стайка белых парапланов.

— Где ж Булгаков мог ее спрятать? — озадачилась Даша. — Точно не в доме Волошина. Скорей в какой-то пещере. В Карадаге их куча. Один парень, ну тот, что все время трындел, говорил мне, под носом у Пушкина есть длинный лаз.

— Под носом? У Пушкина?

— Ну вон, видишь, там, на скале, я тебе показывала — профиль Волошина. Над ним Чертов палец. Видишь, пендюрка такая? — Даша вытянула руку. — Как по мне, он больше похож на Чертов член. А там — правее-правее-правее, в другой стороне Карадага профиль Пушкина. Видишь? Натуральная мистика. Пушкин же здесь тоже бывал!

Ковалева посмотрела на Чертов палец-копыто — каменную, сужающуюся у основания «башню» с раздвоенной «головой». И сощурилась, стараясь вычленить из залитых солнцем каменных пиков облик «солнца русской поэзии».

— Точно, — сказала она. — Вылитый Пушкин.

Из скал вырисовывался выдающийся нос, афро-американские губы, небольшой подбородок, даже надбровные дуги — именно так Пушкин изображался во всех книжках, на всех открытках и юбилейных конвертах.

— Демон сказал, — заколебалась студентка, — то, что я ищу, лежит прямо под носом. А вдруг это нос Пушкина? Он написал «Капитанскую дочку». А Киевицкий дал мне подсказку — эпиграф к «Белой гвардии»… Или это нос Волошина?

Маша вдруг вспомнила, что Волошин первым из литераторов оценил «гвардию» — первый роман никому не известного фельетониста Булгакова, отозвавшись о нем как о «первом, кто запечатлел душу русской усобицы». И добавив: вместе с «гвардией» Миша победным маршем «вошел в русскую литературу, подобно Федору Достоевскому или Льву Толстому»!

И профиль «волшебника» появился в 1913 году…

— Так, — заценила поставленную задачу Землепотрясная. — Носа два. Нас тоже две. Правда, Карадаг — заповедник. Туда ходить нельзя. Особенно сейчас, тринадцать лет назад. В нашем времени за это только штраф берут. А раньше, в смысле теперь, там всякие пограничники с собаками нышпорили. Вроде тех, что в советском союзе ночью по пляжам ходили, чтобы никто с аквалангом в Турцию не эмигрировал. Но мимо носа Волошина плавает катер с экскурсией. Ты сядешь на катер, а я — на метлу. — Взор Чуб остановился на стае парапланеристов.

И смысл его Маше был ясен.

Садясь на метлу средь бела дня, труболетка маскировалась под заблудившийся, гонимый ветрами параплан.

А вот следующий поступок Землепотрясной привел Ковалеву в полное недоумение.

Открыв освобожденный от камней саквояж, Даша достала испачканные, измятые галькой, но большей частью белые дамские панталоны с кружевами и ленточками, наверняка позаимствованные ею из дореволюционного гардероба Кылыны.

— Мы ж одежду в Прошлое никакую не брали. А тут курорт. — Певица встряхнула панталонами, ликвидируя пыль. — Я подумала, надо как-то принарядиться.

— Это же нижнее белье, — пискнула Маша.

— Не обижайся, Машутка, но начиная с 1917 года ты в моде совершенно не шаришь! Тринадцать лет назад это был последний писк! Я на обложке журнала видела актрису в таких вот штанишках с кружавчиками… Еще малая была. Ты не представляешь, как мне хотелось, чтоб мама мне такие купила!

По мере приближения к каменистому носу А. Пушкина Даша все чаще тормозила метлу и все энергичней терла свой собственный нос.

Нет, пограничники с овчарками, которыми мама стращала свою непоседливую и непокорную дочь — дочь, повзрослевшую на тринадцать лет, — уже не смущали. Может, и нет тут никаких пограничников. А коли и есть — что б ни случилось, метла унесет ее от любых неприятностей.

Но чем ближе к ним с метлой был профиль Александра Сергеевича, тем меньше он напоминал его профиль.

Сначала «Пушкин» потерял верхнюю губу и презрительно выдвинул нижнюю. Обрел вместо горделивого носа ужасающий шнобель. Затем рот его провалился вовсе, скалы раздвинулись, став двумя высокими пиками. И, идя на посадку, Чуб так и не была уверена до конца — спикировала ли она к «носу» или «подбородку» скалистого классика.

Парашют параплана опал на землю.

Даша отцепила его от метлы и отбросила прочь — в обмен на средство конспирации Чуб наобещала запавшему на ее панталоны спортсмену такие неприличные вещи, что исполнять свое обещание постеснялась бы даже она.

А значит, адью и пока…

Она улыбнулась:

«Я задницей чувствовала… Пушкин!»

Под «носом» или «подбородком» автора «Капитанской дочки» просматривался небольшой лаз.

Даша сунула туда голову. Ничего не увидела. И поменяла голову на руку, в комплекте с купленным на набережной фонарем.

Лаз уходил куда-то далеко.

Но чтобы попасть в это далеко, следовало стать змеей и ползти на собственном пузе: сама Даша в змеиную нору помещалась, но для Даши, стоящей на четвереньках, дыра была слишком низкой. И прежде чем решиться на столь отчаянный шаг (точнее «ползок»), певица с надеждой осмотрела все прочие, расположенные неподалеку «носы» или «губы», «лбы» и «надбровные дуги», — но ничего похожего на пещеру там не нашлось.

Пришлось вернуться к пушкинской неудобной «ноздре».

— Ради великого дела, — сказала себе Землепотрясная Чуб.

Какое именно дело она считает великим, Даша пока не определилась.

Устроить Новый Матриархат? Или найти Лиру раньше Акнир?

В идеале, Чуб предпочла б провернуть и то и другое. Но Лира занимала ее мысли особенно… Ведь музыка складывалась из звуков, как и слова! Гармония была музыкальным термином! А вселенская слава — мечтою певицы!

«Хочу быть звездой!»

Чуб решительно переместила метелку за спину, просунула древко сквозь широкие и свободные панталоны Кылыны.

— Поцарапаюсь, конечно, — сказала она, протискивая плечи и торс в неправильный треугольник дыры. — Но на нас все заживает за пять секунд. Так что во-обще никаких проблем я не вижу… Жаль, я не обертиха.

И подумала:

«Я все-таки настоящий герой!»

«Нет, я, конечно, идиотка», — подумалось минуту спустя.

Ползти на животе, кое-как отталкиваясь ногами, хватаясь правой рукой за каменистые выступы, подсвечивая левой свой путь, сдирая кожу о неровную поверхность и мелкие камешки, было трудно и больно.

А потом стало страшно — лаз устремился в глубь земли. Передвигаться по наклонной поверхности стало немного легче, но вопрос, куда она движется, придавил Дашу тяжестью.

«…если че, обратно ж придется задом ползти. Не развернуться. А ползти попой на гору будет тяжелей, чем с горы. И куда это все ведет?»

Однажды Чуб отдыхала в лагере в Горячем ключе. Там им показали вход в пещеру и сказали: выход из нее на морском побережье.

А от Горячего ключа до Черного моря было аж шестьдесят километров!

«Вдруг и мне придется шестьдесят километров тащиться? И не факт, что к морю».

Но «вдруг» оказалось иным — приятным.

Лаз вдруг расширился, и минут через пять Чуб с наслаждением поднялась на карачки, а еще через двадцать — на ноги. Согнувшись в три погибели, она осторожно спускалась вниз. И осторожность, посещавшая Дашу так немыслимо редко, сослужила ей добрую службу.

Аккурат тогда, когда согнувшаяся окончательно потеряла счет времени, коридор — без предупрежденья — оборвался обрывом.

Пару секунд Землепотрясная стояла на самом краю, держась за острый, выпирающий камень и тщетно пытаясь постичь открывшуюся ей темную бездну. Но сделать это Дашин фонарь был не в силах.

«С другой стороны, — оптимистично сказала себе она, — если б все было так просто, приползи и возьми, Лиру бы уже сто раз как нашли. Была не была! Если че, мне конец».

Исследовательница дернула себя за сомневающийся нос. Извлекла из панталонов метлу и, оседлав ее, начала воздушный осмотр черной пропасти.

Бездна, сквозь которую двигалась Даша, не зря представлялась огромной, — она была таковой.

Громадный каменный мешок без дна и вершины. Даша летела вдоль стены, боясь утратить этот единственный здесь ориентир. Фонарик высвечивал белые прожилки на камне, и Даша знала: это горный хрусталь, его можно найти только тут и еще на Урале.

Исследовать непроглядную середину «мешка» Чуб не рискнула.

«Тогда точно конец!»

Бесконечная тьма мигом сожрет слабый свет. Ты потеряешься в пространстве, налетишь сослепу на стену, слетишь с метлы и упадешь в никуда.

«Лучше как Маша. Трусить и думать, прежде чем… Мама! Это же ход! Черт!» — Чуб чуть не слетела с метелки.

Луч обнаружил новый проход — пещеру в пещере.

Находка была немалой — высотой в человеческий рост.

Но не это заставило сердце Землепотрясной неосторожно подпрыгнуть.

Над аркой пещеры висела вещица явно не природного, рукотворного происхождения. Объемная, лупоглазая маска чудовища. Или человека. Кто знает, как на заре нашей эры люди изображали людей?

Но сами чудовища точно не изображали себя никак!

«Тут были люди! — труболетка влетела в „трубу“ под страшилищем. — Но как они могли добраться сюда? Сюда можно попасть только как я. Выходит, здесь были такие, как я… Ведьмы!»

Коридор пещеры, удобный и ровный, подтверждал ее вывод — из стен торчали покрытые шерстяной паутиной палки давно сгоревших факелов.

Забыв осторожность, Даша припустила навстречу тайне аллюром и бежала долго, — так долго, что радостное, сладостное нетерпение сменилось одышкой и тусклым уныньем, — когда стены коридора внезапно отскочили в разные стороны и Чуб осознала себя балансирующей над новым провалом.

«Фу… Чуть не упала!»

Даша, безусловно, упала б. Но верная ей подруга-метла вырвалась из хозяйкиных рук, взметнулась в воздух и ловко ударила Землепотрясную в грудь — та отшатнулась назад, в безопасность.

Постояла, подышала, потрясла головой, разжмурила отвыкшие от света глаза и поняла, что стоит на узкой площадке, нависшей балконом над пятиметрового кручей.

А на дне ее лежит круглый каменный зал!

Наполненный необъяснимым мерцающим светом, он лег у Дашиных ног. В центре зала высилось прямоугольное ложе из камня, привычно окрещенное певицею «сценой». К ее возвышению вели четыре широких, длинных ступени, и на каждой из них вытянулся в рост почерневший скелет.

Пятый скелет возлежал наверху, окруженный невнятными, покрытыми густой, многовековой пылью предметами, — время, укрывшее их, смазало контуры.

«Это же женщина, — озарило Дашу. — На пьедестале лежит амазонка! А в ногах у нее, на ступеньках ниже, — четыре ее мужика!»

Чуб не знала, боится ли она скелетов, — раньше она их не видела. Но, поразмыслив, решила, что ничуть не боится, и, присев на метлу, слетела вниз.

Рука амазонки покоилась на продолговатом и длинном, возможно, мече. Шею верховного скелета украшала массивная цепь, провалившаяся в обнажившуюся до костей женскую грудь. Лысый череп обвивал металлический обруч.

Вытянув любопытный указательный палец, Чуб дотронулась до костлявой кисти царицы.

Раздался тихий и быстрый стук — что-то скатилось на пол.

«Ну не могу не испортить!» — искренне расстроилась Даша.

Она спешно соскочила с метлы. Фонарь принялся искать запропавшее «что-то», желая поскорее вернуть его «звезде» каменной «сцены».

Чуб не хотела портить чужую загробную жизнь!

«Что-то» нашлось.

Землепотрясная потерла его о давно не белые панталоны.

— Провалиться на этом месте… — сказала она.

И с ужасающим, непонимающим, отчаянным криком полетела в пропасть.

И пропасти той не было конца.

— Маша, — позвал мужской голос.

— Ты???

За спиной ее стоял Мир Красавицкий.

Маша стояла на длинном причале, пытаясь сосчитать, сколько тысяч или миллионов купонов стоит билет на прогулочный катер. Математика была ее слабым местом, студентка путалась в четырех нулях.

Бросив подругу у дощатой будочки «Касса», Даша испарилась под руку с парапланеристом… И едва Землепотрясная скрылась из виду, Маша услышала голос.

— Ты был со мной все это время?

— Я всегда буду с тобой, — сказал он.

— Так это ты, — уяснила она, — ты нес на гору мой саквояж? Странно. Я не чувствовала твоих рук.

— Ты не чувствуешь меня. Ты меня не любишь. — Мир не попрекал — просто констатировал факт. — Я не знал, могу ли я появиться при них, ты ж меня не звала. Ты сказала мне уйти. Но я был с тобой. Я вернулся. Даже хорошо, что ты меня прогнала, — улыбнулся он. — Иначе я бы не смог сделать то, что обещал. Я передал записку твоему отцу.

— Записку? Папе? — Маша испытала змеиный укус совести. — Я забыла. А ты помнил. Мир, какой ты хороший!

— У твоего отца все в порядке. Я все ему объяснил. Я сказал, ты не можешь вернуться домой из-за матери. Он понимает. Сказал, ты живешь у подруги, ее мама не против. Она — литературный критик. Сказал, ты в безопасности, но переживаешь из-за него. Он почти не волнуется. Так что и ты не волнуйся.

Но, вопреки пожеланию, Маша страшно заволновалась.

«Папа!»

Папа, о котором она позабыла, был самым дорогим…

А Акнир забирала у них самое дорогое!

У Даши голос — вернувшийся. У Кати магазины — невозвратимые.

У всех, кроме Маши!

Но до сих пор Маша не волновалась по этому поводу.

Она просто не представляла, что еще у нее можно забрать. Она уже все потеряла. Дом, семью, институт, покой, прошлую жизнь, безгрешность, Владимирский, человека, которого любила, — и все это отобрала у нее не Акнир, а Город, который она не могла не любить. Из-за которого она волновалась, забыв про отца.

«Боже мой, я забыла…»

— С ним точно все в порядке? — выдохнула страх Ковалева. — Когда ты видел его? Что же мне делать… Я не могу выйти из Прошлого. А Акнир… Она может убить его! Она убьет его! И я не знаю, смогу ли я воскресить… Еще неизвестно, смогла бы ли я воскресить Катины маркеты. Ведь Дашин голос я не смогла… А Акнир чароплетка! А я никак не могу его защитить! — крикнула она в полнейшем отчаянии.

— Маша, — Мир склонился над ней, — вспомни, время стоит. Успокойся! Пока оно стоит, твой отец жив. А потом, если ты решишь отменить революцию, Акнир не будет смысла его убивать. Тебя не будет. Ты у него не родишься. Ей не с кем будет воевать. Она и не узнает о факте его существования. Он будет жив и здоров.

— Правильно. Правильно. — Маша торопливо собрала себя по кускам. — Отменить революцию — единственный способ спасти папу, другого выхода нет. А значит, я придумаю, как это сделать. Не будет меня — не будет и проблемы. У нас война… Я просто не имею права жить там и подвергать его опасности, от которой не могу его защитить. У меня все получится! Я ж видела «Вертум». Мир, спасибо тебе! — Она сдержала слезы. — Ты не представляешь, как я тебе благодарна. Как я рада, что ты здесь.

— Я всегда здесь. Ты никогда не будешь одна.

Было ли это обещанием или угрозой, но сейчас стоящая посреди незнакомого, непонятного ей Коктебеля, с незнакомыми деньгами в руках, со знакомым страхом внутри, Маша поняла, до чего она рада его появлению — немыслимо, несказанно!

С Миром было так легко.

Легче, чем с Дашей. Легче, чем с Катей. Его любовь была такой простой. Он просто любил и все…

«Все равно надо его распресовать, — приструнила себя Ковалева. — Он влюблен незаслуженно!»

А незаслуженно влюбленный Мир Красавицкий тут же взял Машу за руку, а ситуацию — в руки.

Прикинул имеющуюся в наличии сумму. Забраковал общественный катер. Разговорился с местными, торгующими на причале копченой и вяленой рыбой, и, по их наводке, нашел на соседнем пляже вольного лодочника — пятидесятилетнего дядю Мишу.

Дядя, загорелый, небритый, с черноватыми зубами, без промедленья согласился свозить их в Карадаг, обещал рассказать «такое, о чем экскурсоводы не слыхивали». И едва его безымянная лодка отплыла от берега, принялся исполнять обещание.

В результате Маша узнала, что точной даты рождения Коктебеля никто не знает. Но ученые предполагают: давно, до нашей эры, на этой земле жили киммерийцы, самый древний из народов в Крыму.

А Киммерия — та самая земля, где Орфей вошел в Аид.

— Макс Волошин считал, Коктебель — это и есть Киммерия.

Выстроенный в двух шагах от моря Волошинский дом, окутанный хитросплетеньем многоярусных голубых, деревянных террас, — отдалялся.

Берег был далеко. Но Мир — по-прежнему близко, и потому Маша, с детства боявшаяся заплывать далеко от берега, не боялась ничего и могла сосредоточить внешний и внутренний взор на приближающемся «носу» поэта-волшебника.

Его «лоб», «брови», судьбоносный «нос» и неважная «борода» отделяли со стороны моря курорт от заповедного Карадага. Волошинский профиль-пограничник чернел на фоне лазурного неба.

— Карадаг означает Черная гора. Это вулкан, ему сто пятьдесят миллионов лет. Иногда вулкан просыпается. Но в газетах об этом не пишут. Официально его считают потухшим, — рассказывал дядя.

И Маша не могла не заметить, что морщинистое лицо перевозчика то и дело подергивается недоумением, и подозревала вопрос, не дававший дяде покоя.

Рыжая, рыжебровая, рыжересницая Маша была чересчур не похожа на черноволосого Мира, чтобы принять их за брата с сестрой. И еще меньше походила на девушку, с которой парень, наделенный роковой внешностью бога, мог носиться как с писаной торбой.

А носился!

На руках перенес ее в лодку. То и дело наклонялся к ней, проверяя, не мелькает ли в ее глазах страх или грусть. Мир смотрел на бесцветную замухрышку в мужеской рубахе мешком как на сидящий рядом с ним смысл своей жизни.

— Если захотите купаться, то лучше у Золотых ворот. Там купался сам Пушкин. Он ездил по Крыму. И нарисовал наши Золотые ворота. Потом рисунок нашли среди его бумаг…[25]

— А нельзя остановиться? — прервала студентка.

Пока их судно обминало пограничную гору, каменный поэт заболел сифилисом — «нос» Волошина ввалился, исчез. И вдруг лицо распалось, превратилось в скалистую рябь.

Маша держала глазами то место, которое еще мгновенье тому казалось несомненным «носом», и боялась его потерять!

— Чего ж нельзя? Можно. — Дядя отпустил весла. — Только купаться тут не рекомендую. Лучше к воротам вас отвезу. Или в Сердоликовую бухту. Там Макс Волошин и Максим Горький раз так напились…

— А вы не знаете, случайно, под носом Волошина, — палец Маши показывал на остренький выступ, — нет никакой пещерки? Тайничка?

— Не слыхал о таком. — Сдержанный дядя не стал проявлять признаков удивленья. Вместо этого вытащил из-под скамьи холщовую сумку, а из нее — старый бинокль. — Но если вам надо, то посмотрите.

Мир заботливо помог Маше настроить оптический прибор, а прибор в свою очередь помог убедиться — под «носом» все же была неглубокая выбоина.

«Конечно, — помыслила разведчица Прошлого, — Лира маленькая, поместится и туда. И отсюда не будет видно. Но зачем оставлять ее там? Дунет ветер, и она свалится в море. Если б Булгаков хотел ее спрятать, он нашел бы надежный тайник».

Маша попыталась представить Булгакова, карабкающегося по возвышающейся над ними карадагской скале, и отрицательно затрясла головой.

Картинка была абсурдной.

Зачем Михал Афанасьевичу лезть на опасную, отвесную гору? Для чего?

«И почему амазонки, став птицами, перебрались именно в Киев, став Киевицами?» — дернул запоздалый вопрос.

— Там дальше, — подбодрил их лодочник, — в Карадаге много пещер, если вам надо.

— Поплыли. На обратном пути еще раз посмотрим. — Мир, как обычно, прочел мятущиеся Машины мысли, прежде чем она успела облечь их в слова.

— Так вас пещеры интересуют? — Лодочник взялся за весла. Он разрешил задачу: красавца и замухрышку объединяло какое-то общее дело. — Тут есть одна. Вам будет интересно. Там снимали фильм «Человек-амфибия», про Ихтиандра. Но дальше чем на тридцать-сорок метров туда никто не заплывал. Никто не знает, какой она длины. Говорят, она ведет прямо в Ад…

— В Ад? — То же самое говорили про Кирилловские пещеры их Киева!

— Ну, не в Ад, а в Аид, куда Орфей за женою ходил, — буднично пояснил дядя Миша.

Ад. Аид. Пекло.

Киев и Коктебель были связаны между собой…

Адом.

Маша взбудораженно взмахнула руками.

Саквояж, дремавший у нее на коленях, подпрыгнул и громко булькнулся за борт.

— Ой! — застонала студентка. — Там журнал. И конспект Кылыны!

— Я достану, — уверенно сказал Красавицкий.

Он привстал, намереваясь нырнуть.

— Нет, — вцепилась в его рукав Ковалева. — Не надо. Он мне все равно не поможет. План Кылыны я запорола. Нужно изобретать свой.

— Деньги в кармане, — успокоил лодочника Мирослав.

— Это-о хорошо, — сказал успокоенный. — Бона, ваша пещера!

— Смотри, — усмехнулся Мир, — человек-амфибия!

Из грота выплывал человек.

И Маша вытянула шею, на секунду поверив, что увидит персонажа Александра Беляева.

А во вторую секунду не поверила глазам.

Отчаянным одноруким кролем, волоча за собою метлу, из пещеры выплывала Землепотрясная Даша.

— …и тут я, наверно, в какую-то дыру провалилась. Чуть от разрыва сердца не сдохла. Метров сто вниз летела. Если б не метла, разбилась бы на фиг! Я когда первый раз с пятиметровки в бассейне прыгнула, так ногами о воду шарахнулась, ходить не могла. А тут сто метров… Но она, милая, сама меня догнала. Я ее — хвать! И мы мирненько спустились вниз. А ты меня еще отговаривала брать метлу в Коктебель! Она мне два раза жизнь спасла.

— Даш, Киевицу невозможно убить.

— Но ушибить-то можно! И больно!

На обратном пути — из Крыма в Киев — им достался полупустой вагон и совершенно пустое купе. И, пользуясь его пустотой, Даша в третий раз в мельчайших подробностях живописала свои приключения (на контрасте с которыми привидение Мира, обнаруженное в лодке с подругой, оставило Чуб почти равнодушной). А еще высовывала то руку, то голову в опущенное наполовину окно и играла с ветром.

— Ну, чего скажешь?

— Скажу, — патетично произнесла студентка-историчка, — что, кажется, мы с тобой только что доказали существование амазонок!

Маша рассматривала широкий, массивный браслет с чеканным изображением — женщина на коне, с мечом и копьем. Меч пронзал лежащего на земле мужчину. Копье целилось в другого врага инородного пола. У коня были крылья и драконье лицо.

Ковалева перевернула браслет другой стороной и в пятнадцатый раз взглянула на выпуклую — четырехструнную — лиру, окруженную символами или словами неизвестного ей, Миру и ученому миру древнего языка.

— Точнее, ты доказала, — поправилась честная Маша, возвращая подруге находку.

Землепотрясная с удовольствием пристроила браслет себе на предплечье:

— Я ж говорила, что докажу! Говорила?

— Говорила.

— Вот, теперь всегда меня слушай! Вымутим у Кати еще штуку бабок и возвращаемся в Крым! За лето как раз успеем побережье объехать… И вторую Лиру тоже найдем!

Вывалившись из окна их купе, победительница зажмурилась от счастья и лихого, заоконного ветра, так похожего на безоблачный, рвущийся из всех пор оптимизм Даши Чуб, переполненной приключениями, силой вновь обретенного голоса и радостью великой находки.

— Как, по-твоему, какой это век? — спросил Красавицкий.

— Не знаю. Мы ж не эксперты, — сказала историчка. — Но вещь необычная. Не похожа на скифские украшения женщин. И рисунок совсем не похож на греческие изображения амазонок. Все — непохожее! Гдинственный знакомый нам символ — Лира.

«Как здорово! Здорово!» — подумала Чуб.

Ветер за окном творил что-то странное — он явно заигрывал с Дашей. То обвивал ее шею шарфом, щекотно дышал в левое ухо. То гладил руку, проскальзывал ужом через пальцы. Ветер вел себя, как веселый щенок. Хотя, по логике, которую Даша уважала не слишком, ветер должен был нестись мимо поезда единым порывом.

— Смотрите, смотрите! Натуральный флаг Украины, — закричала Землепотрясная.

Картинка в окне была перерезана пополам горизонтом.

Внизу лежало желтое-прежелтое поле.

Вверху — синее-пресинее небо.

— И они еще пытаются доказать, что Крым принадлежит не нам. Вот вам! Выкусите! — скрутила Чуб довольную дулю. — Украинки произошли от крымских амазонок. Я нашла доказательство!

— С 1783 Крым входил в состав России. — Голос Маши прозвенел, как набат.

— Что ты хочешь этим сказать? — Голова Чуб вернулась в купе и была недовольной. — Ой, забыла, ты ж русская. Но давай без обид, — промурчала она. — Маш, какая из тебя амазонка?

Мир бросил на Чуб предостерегающий взгляд цепного пса:

— Если хочешь знать, захоронения амазонок найдены не только у нас. Они простираются на расстояние более полутора тысяч километров от южной Украины через российские степи.

— И на Лысую Гору, — подхватила Ковалева, — слетались все славянские ведьмы — и из России, и из Белоруссии.

— Ясно, — беззлобно буркнула Чуб. — Спелись!

Ветер-щенок лизал ее руку. И из услышанного счастливая Даша сделала отнюдь не политический вывод:

— Мир, а ты правда в Машу влюблен? А с привидениями можно во-още заниматься сексом?

Рассуждая примерно так: раз уж от сатаниста не откреститься, нужно его как-то использовать. Пусть и Машка будет счастлива тоже.

— Не трогай его! — не приняла заботу подруга, почему-то насупившаяся.

— А ты совсем-совсем его не любишь? — уточнила Чуб. — Чудная ты все-таки. Живешь в своем прошлом и не видишь вокруг ничего…

— А ты видишь? — возопила студентка. — Ты слышишь, что говоришь? Как ты так можешь?!!

— Да че такого, я ж просто спросила, — растерялась счастливая. — Вдруг ты его тоже немножечко любишь.

— Я не о том! — оборвала историчка. — Но раз уж мы говорим о любви, знай: твой Демон не любит и никогда не полюбит тебя, точно так же, как ты, Даша, русских!

— Я не говорила, что не люблю русских!

— Говорила!

— А что, Ян тебе че-то обо мне говорил? — Чуб с сожалением отобрала руку у ветра и быстро сползла на нижнюю полку.

— Говорил! «Это жалкое существо, безмозглое и раздутое».

Маша была жестокой.

И от солнечного Дашиного счастья не осталось следа.

— Я — жалкое существо?

— И я не понимаю, как вы оба можете так? Почему? И русские, и украинцы сошли с одной Старокиевской горы, той, на которой мы дежурим каждую ночь. Вышли из одной Киевской Руси! И ведьмы, и слепые произошли от амазонок! Почему же теперь мы должны доказывать им, что мы — тоже ведьмы, если у нас одна прапрабабушка? Может, та самая, браслет которой ты сегодня нашла. И в том, что в XIII веке слепые начали сжигать ведьм на кострах, Русь распалась на Большую и Малую, а Киев был снесен с лица земли, вряд ли есть что-то хорошее. Это плохо. Это было плохо! И ничего хорошего из этого выйти не могло. И не вышло! Потому что ведьмы, которые пошли за Акнир, рассуждают так же, как ты.

— Да что я такого сказала? — проплакала Даша.

— Ты сказала: «Вот вам! Выкусите!» Ты сказала мне на кладбище: «Ты что, русская?» Ты сказала это так, будто я — прокаженная. Ты не любишь это во мне! — Маша приложила руку к груди. — Да, я русская по папе и украинка по маме. Но как, как, как ты можешь не любить половину меня?! Как ты можешь?

— Прости, — смутилась Чуб (уже совершенно несчастная). — Но ты ж сама начала. Ты предложила не делить Украину с Россией.

— Я не об этом! Пусть страны разделились, пусть ведьмы видят то, чего не понимаем мы. У нас столько общего! Так много, что это нельзя поделить пополам. Нельзя поделить меня на русскую руку и украинскую ногу! Нельзя поделить пополам наше прошлое. Нельзя поделить пополам Андрея Первозванного, православие, Киевскую Русь, нельзя поделить пополам князя Владимира, нельзя поделить трех богатырей, нельзя поделить Булгакова… А мы делим! Мы не признаем богатырей своими, потому что это русские сказки. Мы не признаем Булгакова, потому что он по-русски писал. Мне и в институте сказали: «Нет такого украинского писателя — Михаил Булгаков!» В Киеве стоит тысяча памятников, включая памятник туркменскому поэту Махтумкули Фраги, который у нас никогда не бывал. А Булгакову памятника нет! Хотя он единственный в мире писатель, который написал роман о Киеве. Единственный! Как такое возможно? Ты плакала: «Мы спасли Киев. Почему ведьмы не признают нас?» Да потому, что мы — слепые, слепые! И они не могут быть благодарны слепым, ведь быть благодарными нам — значит нас признать! А это все равно что признать, что университет имени Тараса Шевченко построил царь. Ну и что, что он русский царь, — он же его построил. Это исторический факт, его нельзя вычеркнуть! Почему мы не можем быть благодарны? Почему это нельзя спокойно принять? Принять, что он был и нашим царем, частью нас самих, и в этой части нет ничего ужасного! Ужасное начинается тогда, когда мы начинаем делить неотделимое… От этого и начинаются все войны, раздоры, а ты начинаешь кричать.

— Я не буду кричать, — серьезно сказала Даша. — Я больше скажу. Шевченко сорок процентов стихов написал по-русски. Их потом перевели на украинский… Правда, прикол? Мне мама рассказывала.

— Ну почему, если ты любишь Украину, нужно обязательно не любить Россию?! — вскрикнула Маша. — И отрицать все, что в нас есть русского! Даже то, что было в Тарасе Шевченко!

— Я тебе сейчас объясню.

Даша помолчала, переваривая пафос Машиных слов.

Вздохнула.

Признать, что она, чистокровная Чуб, должна за что-то любить русских, было непросто.

С 13 века они мешали им жить, не признавая их свободу.

С 13 века слепые мешали жить ведьмам, не признавая свободу их.

Однако признать, что Ян вправе презирать ее лишь потому, что она — слепая, было невозможно вообще.

«Жалкое существо, — заколотилось в мозгу, — безмозглое и раздутое».

— Ты когда-нибудь влюблялась? — спросила Даша. — Нет, ты не подходишь. Знаешь, почему говорят: от любви до ненависти один шаг?

— Почему? — подала положенную реплику Маша.

— Вот я кого-то люблю очень сильно, — сурово сказала Землепотрясная, — а мы с ним расстались. И мне больно, потому что любовь не проходит. Держит. Не пускает. Ведь нас столько связывает… Ну, как Украину с Россией. Тебе кажется, ты жить без него не сможешь, ты без него никто — пустое место! Вот Мир меня сейчас понимает. Так вот, самый простой способ избавиться от это фигни — накрутить себя так, чтобы этого человека возненавидеть! Вспомнить все плохое, что он тебе сделал, каждое слово в подробностях. И вот когда тебе захочется его убить, когда тебя ну просто рвать будет от ненависти, любовь сожрется сама собой. И тебя попустит.

— Убить? — Машины глаза округлились.

— Да успокойся ты, — отмахнулась певица, — никто убивать твою Россию не будет. Мужчин тоже никто не убивает. Тут важно разорвать с ним связь, пуповину, что тебя от него не отпускает. А потом, когда пройдет время и ты научишься офигенно жить без него, ты сможешь воспринимать его вполне адекватно. Вот мне гримерша рассказывала… Я тогда на Довженко в массовке снималась. Так она на голове у любовника бутылку шампанского разбила. А теперь они прекрасные друзья. Общаются, помогают друг другу. Так и с Россией. Пройдет время, и мы будем спокойно читать Шевченко в оригинале — по-русски. И признавать, что твой университет построил царь. Это у нас просто затянувшийся синдром расставания.

— Знаешь, ты очень хорошо объяснила, — задумчиво сказала историчка.

— А Яну, — грозно рыкнула Чуб, — я это объясню еще круче! Мы — такие же амазонки, как и они! — обняла она ладонью обнимающий ее предплечье браслет. — Мы спасли Киев! И пусть заткнет свое «раздутое существо» обратно в свою надутую глотку. И во-още, у меня мама по бабушке — русская. А когда у нас в руках будет Лира…

— И мы отменим революцию, — надбавила ободренная Маша.

— Ша! — подняла руку Чуб. — Я не говорила, что собираюсь ее отменять. Я согласилась любить русских. Я и мужчин тоже люблю. Но отменять октябрьскую-женскую и жить в рабстве и у Москвы, и у мужиков — это уж дудки. Я хочу Новый Матриархат! Я придумаю, где найти Лиру. Мы победим Акнир! Я стану великой певицей. И Киевицей — тоже. Чтоб этот жалкий, ничтожный сноб усох, встал на колени и сказал…

Маша кивнула.

Решив не мешать Даше Чуб осуществлять психологический тренинг под названием:

«От любви до ненависти один шаг».

Тем временем Катя тоже тряслась в поезде и обдумывала те же вопросы… Хотя, понятно, словосочетанье «тем временем» в данном случае — только фигура речи.

Время было совершенно иным, и поезд был иным, и, почивая на мягком диване вагона первого класса, Катя попивала совсем иной чай.

И проблемы ее волновали иные.

В отличие от Даши, собирающейся продолжать революцию женскую, и Маши, собирающейся отменять революцию бывшую, Катя собиралась предотвратить революцию будущую.

И у этой революции, начатой шестнадцатилетнею ведьмой, был всего один лозунг:

«Трое — люди!»

В Прошлом Катин ум, не отягощенный никакими побочными факторами, стал чистым и ясным, как девственный лист бумаги. Но оставлять умозрительную бумагу девственницей Катя не намеревалась, напротив — немедленно воспользовалась ее чистотой.

И жестко сказала себе:

«Да, мы недооценили Акнир».

Она мастерски вывела их из равновесия, сделав не только недееспособными, хуже — способными уничтожить себя своими руками!

Акнир сильна, почти так же, как все они, взятые вместе.

Зато знает и может больше, чем все они, вместе взятые.

В вероломном ведьмацком мире («Зачем себе врать?») они — трехлетние дети, то и дело вопрошающие взрослых: «А почему с неба капает дождь? Почему море синее?»

Именно на это Акнир и сделала ставку.

Они — люди, значит, недостойны быть Киевицами.

Они — люди, значит, ничего не знают и не умеют.

Они — люди, и эта сучка специально била их по больному, раздолбала Катин бизнес, забрала Дашин голос, ожидая, что они поведут себя, как типичные идиоты-людишки: рванут решать сиюминутные проблемы, забыв о главном.

«Не на ту напала!»

Да, они — люди… Но других козырей у Акнир нет!

(Во всяком случае, до тех пор, пока Катя не нарушила чертов Великий запрет.)

А значит, достаточно доказать: они не кухарки, вознамерившиеся управлять государством, а чистокровные ведьмы — и вся революция, построенная на многовековой классово-национальной вражде ведающих и слепых, обернется тихим пшиком…

«А потом я придумаю, как обмануть их запрет!»

Вывод:

Все снова сводилось к прапрабабушке предположительно-ведьме, проживающей на станции Ворожба, куда и мчал Катерину один из поездов Юго-Западной железной дороги.

«Нет. Это не Киев».

Спустившись по Фундуклеевской вниз, Катя попала в совершенно иной, незнакомый ей город.

Дискомфорта не было. За время сидения на подоконнике Дображанская успела привыкнуть к «голливудскому кино» за окном. За время, проведенное в Киевицах, акклиматизироваться к чудесам.

Но у Кати не было ощущения чуда. Ощущение было вполне ординарным.

Она изучает чужую страну — провинциальную, отсталую, с непривычными традициями, вроде Египта, где мужчины ездят на осликах, а женщины носят паранджу.

Здесь по дороге бежали коляски с извозчиками, а у дам было прикрыто все, кроме лица. Из-под длиннейших платьев выглядывали кончики туфелек, кисти рук скрывали перчатки, шеи — высокие воротники. Мостовая пестрела выбоинами. В нос лез запах навоза. Все постройки были низкорослыми, крохотными, двух-трехэтажными.

«Провинция!»

Замерев на углу Крещатика и Фундуклеевской, Катя даже не попыталась вызвать из памяти знакомые с детства дома. Даже не предприняла попытки поискать недоумевающим взором полукружие крытого Бессарабского рынка.

Откуда ему взяться в чужой стране?

Тут, на Крещатике, от которого в Катином XXI веке не осталось следа, ей было не за что зацепиться, чтобы сказать себе: «Как он изменился».

Он не изменился. Он просто был не-Крещатиком.

И, будучи здесь, Катя испытывала лишь осторожно-кошачье любопытство иностранки, вынужденной познавать малоразвитую страну в одиночку — без гида, без охраны.

«Только бы никто не пристал!»

Уходя, предусмотрительная Маша сказала:

«…на всякий случай, если захочешь прогуляться, в шкафу есть одежда. На платьях бирки с годом. Но поскольку год мы точно не знаем, если что, отвечай: „Я иностранка. Я плохо говорю по-русски“. Тогда никого не удивит, что ты одета совсем не по моде и говоришь непривычно».

Однако соответствовавший ее намерениям год Катерина как раз знала точно: 1893 — за год до того, как ее прапрабабка пристроилась под трамвай.

А вот соответствовавшее сему году платье Кылыны ничуть не соответствовало ни Катиной фигуре, ни Катиным представленьям о Кате.

Во-первых, влезть в него без корсета не представлялось возможным (так же, как затянуть корсет на себе без чьей-нибудь помощи).

Во-вторых, объемный бант на груди, оборочки, кружавчики, крохотные пуговички тут же разозлили Катю своей неудобностью, пошлой женственностью… А кроме того, показались откровенно опасными.

Платье 1893 года чересчур шло красивой Кате, чересчур подчеркивало ее красоту.

А красота — штука опасная. Это Екатерина Дображанская осознала давно.

Когда ей было 13, тетя Чарночка не отпускала ее одну в кинотеатр. Тетка не верила, что такая красивая девочка может остаться порядочной.

Когда Кате исполнилось 31, ее любовник бросился на нее с ножом — он не верил, что такая красивая женщина может быть ему верной.

Но куда хуже, что, родившись красивой, Катя словно бы от рождения утратила право принадлежать себе.

А где-то между 13 и 31 годом сформулировала: чересчур красивая женщина похожа на чересчур огромный бриллиант — Лунный камень[26]: все все время вырывают его друг у друга из рук. И все руки тянутся к тебе и не могут дотянуться, и ненавидят тебя за это, и ненавидят всех, кто смог…

Ты — не человек! Ты точно проклятая, заговоренная вещь, которая одним своим видом высекает из людей все семь смертных грехов: похоть, алчность, зависть, жажду прелюбодеяния, готовность убить.

И потому — где-то глубоко-глубоко Дображанская разделяла постулат инквизиции, почитавшей каждую красивую женщину ведьмой и сжигавшей их на кострах. Она б и сама с удовольствием сожгла свою красоту, как лягушечью кожу…

Слишком большие бриллианты должны жить в алмазных хранилищах великих держав, под несокрушимой охраной. Только там они не принесут окружающему миру вреда. Слишком красивые женщины должны светиться только с киноэкранов, делающих их не менее безопасными ценностями, чем самый большой в мире бриллиант «Cullivan» в королевской короне…[27] Но ни за какие коврижки Катя б не согласилась стать звездой, клоунессой — публичным, вдвойне не принадлежащим себе человеком.

Взаправду Катерина Дображанская желала всего одного — быть Катериной Дображанской, жить так, как хочет она, делать то, что хочет, подмяв под себя этот мир, возомнивший ее своей собственностью, получив над ним абсолютную власть и обретя покой.

А пока вела неустанную борьбу с миром и со своей красотой, неуместной и доставляющей обладательнице одни неприятности. И носила защитные костюмы. Убивающие женственность. Убивающие женщину! Со времен рокового ножа, оставившего на ее руке уродливый шрам, Катя похоронила свою личную жизнь.

(Красота и любовь несовместимы! Ибо истинная любовь — это покой, а красота порождает лишь страсть.)

Со времен ее последней попытки надеть платье к лицу минуло немного времени, но теперь Катя вспоминала о том с унылым смешком. То было опьянение — надежда на абсолютную власть Киевиц, способную защитить ее. Очередная иллюзия.

Защищать себя вовеки веков Кате придется самой.

И ни в коем случае не лезть самой в драку, в вечную войну полов, не провоцировать, не улыбаться зазывно, не одеваться…

Меньше всего Катерине Дображанской хотелось, чтоб в мужском мире бизнеса к ней относились как к красивой женщине.

И в мире 1893 года, куда Катерина намеревалась отправиться сугубо по делу, красота также была наихудшею спутницей.

Тем паче, уходя, студентка-советчица подлила масла в огонь, добавив:

«Только ни в коем случае не выходи из дома без шляпы и не ходи по четной стороне Крещатика, от Думы до Прорезной. Без мужчин там ходили лишь проститутки. И без шляпы до революции ходили лишь проститутки. А тебя точно примут за проститутку… Я не в плохом смысле. Я в смысле, что ты такая красивая».

Потому, постояв на углу, путешественница предусмотрительно покинула неприличную четную сторону и решительно пересекла не-Крещатик, не глядя по сторонам, не желая смотреть, как прохожие глядят на нее.

Нечетная сторона встретила ее стеклянной витриной.

Катя увидела свое отображение. Высокую женщину в шляпке с густою вуалью. В длинной прямой юбке. В пиджаке мужского покроя, оканчивающемся ниже бедер, скрывающем линии тела. Светлую блузу украшал крохотный мужской галстук.

От костюма и обязательной шляпы Катя отколола бирку «1912 г.». Но этот, несоответствующий времени, вариант Катерина сочла идеально соответствующим ей, Катерине, дорожным нарядом.

В нем она чувствовала себя привычно бесполой и защищенной.

И вдруг почувствовала себя уродливой.

За ее спиной, отражаясь в стекле, шли крещатицкие дамочки. Их отрезные талии, подчеркнутые корсетом, были нереально, немыслимо тонкими. Их пелерины, завышенные, «подпрыгнувшие» плечики, с оборками, с рукавчиками-пузырями, их крохотные шляпки с бантиками, перышками, — еще больше вытягивали и без того утонченный силуэт. Их волосы, скромно зачесанные за маленькие ушки, их шляпные головки делали всех — молодых и старых, дурнушек и хорошеньких — похожими на раритетных кукол, на драгоценные статуэтки.

К ним боязно было прикоснуться. Их хотелось поставить под стекло и любоваться. Они вызывали дивный спектр чувств!

Катя обернулась. Подняла вуаль, желая проверить возникшее впечатление.

И поняла, за что мужчины 1893 года ценили своих женщин — за то же, за что она, Катя, ценила антикварные вещи.

Они были настоящими!

Они стоили сотни, тысячи, миллионы… И они того стоили!

Потому что несли в себе то, что забрал и у женщин, и у вещей XXI век массовости и дешевого ширпотреба, — хрупкость, неповторимость каждой линии, каждой детали и… стоимость.

— О-о-йй! — издала неконтролируемый возглас она.

Молодой человек в костюме рассыльного врезался в Катю, выбил сумочку из ее рук. Поднял. Протянул даме. Замер, узрев изумительно красивое Катино лицо.

И стыдливо отвернулся.

— Прошу прощения, — пробормотал он испуганно.

— Иди, иди. — Оказавшийся рядом упитанный господин средних лет легонько ткнул рассыльного в спину. — За такое и места лишиться можно! Тоже мне выдумал, на порядочных дам заглядываться.

Господин осекся — лицо упитанного отразило Катины длинные брови, темноту Катиных глаз.

Но он одернул себя:

— Прошу прощения-с. Может, городового позвать?

В ушах Кати завыла сирена.

Время, хранившее своих женщин под невидимым колпаком, было оснащено мощнейшей сигнализацией.

Беззащитные куколки были защищены круче, чем владеющие приемами самообороны и обширным запасом матов современницы Юли.

— Или вы из этих, из прогрессивных?

Господин скривился.

Катины голые кисти и полумужской, опередивший время, пиджак вызвали у него недоумение и неприятный вопрос:

«А такая ли уж эта дама порядочная?»

— Я иностранка. Я плохо говорю по-русски, — оправдалась Катерина, почувствовав, что ее защитный костюм вдруг превратился в вызывающую экипировку путаны.

В этой странной стране порядочные женщины одевались вызывающе красиво, а одетых бесполо принимали за полушлюх.

Но объяснение, позаимствованное Машей у Красавицкого, сработало на все сто — господин понимающе закивал: «Ах, вон оно что». А «иностранка» сочла благоразумным ретироваться и, дернув дверь магазина со стеклянной витриной, скользнула вовнутрь.

Звякнул колокольчик.

Взгляд приказчика прыгнул к вошедшей, остекленел.

— Милости просим! — С похвальной поспешностью кучерявый красавчик убрал с лица неподобающий ошалелый восторг и расцвел тонкоусой улыбочкой. — Чем позволите услужить? Мальчик, подай стул. Поживей!

— Я инострянка. Я плехо говорить по-русски, — прокартавила Катя, решив: в ее случае чем хуже она будет говорить по-русски, тем лучше! — Я не знать ваших мод. Мне нужон пристойный костюм для дорога.

— Дорожный костюм, — проворковал тонкоусый. — Вы, верно, деловая женщина. Часом, не из Америки?

— Америка. — Катя ничего не имела против Соединенных Штатов. — Но я порядочный дам, — строго предупредила она. — Мне нужон корсет. Два перчатка. Еще ботинка. Шляп. Зонтик. Литл чемодан.

Все это и еще множество приятных вещей Катерина Михайловна получила незамедлительно.

И, обронив королевское «Нет» в ответ на «Позвать извозчика, мадам? Или на дом доставить?», преобразившись, вернулась на улицу.

Стекло витрины отразило новую Катю — немыслимо красивую и защищенную броней из китового уса.

Защитный корсет мучительно сдавил ей бока (к счастью, приказчик не узрел особой странности в просьбе помочь затянуть его). Летние, светлые перчатки были узкими и не по-летнему жаркими. Но время, по законам которого на порядочную даму нельзя было даже смотреть, вдруг поманило Катю долгожданным покоем.

В ее времени дива, обрядившаяся в корсет от Дорожкиной, перчатки до локтя, платье до пола, — шла привлекать внимание.

Здесь те же самые знаки несли в себе иную символику.

Женский корсет был крепостными стенами замка!

Длинный подол — окружающим стены рвом!

Желая отделить надежды от правды, Катерина свершила экспериментальный моцион по не-Крещатику.

Никто к ней не приставал.

«Гениальное время».

На Крещатике ее б цепанули уже двадцать семь раз!

«А может, и правда остаться жить здесь? — подумала Катя, вбирая мелкими корсетными глотками совсем не по-крещатицки свежий и чистый воздух. — Здесь даже дышится по-другому».

— …я точно знаю, депутат Рустицкий решительно отверг этот прожект. Благодаря усадьбе покойного Меринга Крещатик имеет резервуар прекрасного воздуха. — Говоривший точно подслушал Катины мысли. — А в случае его застройки в гигиеническом отношении состояние Крещатика всенепременно понизится.

— Эхе-хе, — завздыхал кто-то в ответ. — Что говорить, покойный Федор Федорович был прелюбопытнейшей личностью. Собственное именьице посреди Крещатика соорудить. Домик на главной улице, а за домиком усадьба с озером и парком до самых Липок. Теперь наследники все с молотка…

Тут в Катином путешествии вышла небольшая задержка, если уместно говорить о задержках во времени, которое стоит.

«Именьице посреди Крещатика?»

«Усадьба с озером и парком до самых Липок?»

Хотя место, где Дображанская пребывала в данный момент, не почиталось Катей Крещатиком, его тезка был знаком ей чересчур хорошо, чтоб информация: «Кто-то, пусть и в 1893 году, соорудил себе имение между Крещатиком и Печерском!» — могла оставить ее равнодушной.

Тем более к умозрительному потрясению немедленно присовокупилось и зрительное — дом, о котором судачили за ее спиною два господина, находился аккурат перед ней, а за ним просматривался тот самый парк.

«Неужели он такой длинный? Где ж он был в нашем времени?»

Временно позабыв про порядочность, потрясенная бизнес-леди преодолела еще метров сто, тщетно стараясь сыскать в этой чуждой стране хоть одного «земляка», способного послужить ориентиром.

«Где здесь хоть площадь Независимости?»

Теоретически площадь не-Независимости должна была быть где-то рядом — впереди уже просматривался конец не-Крещатика.

Практически ничего похожего на площадь нигде не просматривалось. С нечетной стороны тянулись сплошные, сплошь незнакомые дома. На противоположной стороне вырисовывалось непонятное двухэтажное здание, на башне которого повис Архангел Михаил.

«Где я? Это даже смешно. Заблудиться на Кресте».

В стране 1893 года Катя и впрямь была американкой, прибывшей с одного конца света на другой. И на миг ее охватил неконтролируемый страх перед этим незнакомым, чужим, закрутившим ее…

«Ох… Слава богу!»

Восклицание было уместным.

Далеко-далеко, на горе Старого Города, возвышалась колокольня Софии.

Катя испустила благостный вздох.

И впервые ощутила себя дома:

«Это все-таки Киев.

Мой Киев. София!»

Отправься она и на девять веков назад, маяк, возведенный Ярославом Мудрым, помог бы ей сориентироваться в столице Древней Руси и во времени Петра I, и во времени гетмана Богдана Хмельницкого, и во времена Екатерины II…

«Так, значит, это и есть будущая площадь?»

Миновав пару заполонивших не-площадь домов, включая кафе Семадени, где Маша ела мороженое с Мишею Врубелем, Катя обнаружила там еще одного старого друга — «октябрьский дворец». И с его помощью определила, что находится на Институтской.

«Любопытно».

Поднявшись по ее крутизне на Печерск и не обнаружив там национального банка, Дображанская свернула туда, где должна была располагаться Банковская.

«Тут должен стоять Дом с химерами».

Дом не счел себя должником.

Он еще не стоял. И ничто не мешало Кате встать на его место и увидать с будущей его высоты именье покойного Меринга (наверняка бывшего по совместительству покойным Федором Федоровичем). Не меньше десяти гектаров земли с многочисленными застройками и озером в центре.

Озеро в сердце Киева поразило коренную киевлянку особенно.

«И это каких-то сто лет назад. Непаханая целина! Здесь построят театр Франка, улицы Городецкого, Заньковецкой… И в гигиеническом отношении состояние Крещатика сильно понизится. А чье-то состояние сильно повыситься. Наследники продают это… Интересно, за сколько?»

Столь обширная недвижимость заинтриговала хозяйку рухнувших магазинов настолько, что, воровато оглядевшись по сторонам, порядочная Катя повела себя неподобающим, можно сказать, возмутительным образом. Деловито сняла перчатки. Достала из кармана мобильный компьютер. И вскоре получила ответ на заинтриговавший вопрос.

«…бытует мнение, что они продали наследие профессора Меринга за бесценок. На самом же деле за эти 10 десятин им было выплачено 800 тысяч рублей, что в 1895 году составляло огромную сумму».

«У нас в Башне лежит больше полумиллиона старых денег», — зазвучал в Катиной голове голос Маши.

Дображанская вздохнула.

«Все равно не хватает. А жаль.

Ладно, теперь на вокзал.

И помнить, что я — порядочная!»

— Простите, я есть инострянка, — обратилась Катя к шествовавшей мимо здания Биржи чинной семейной паре. — Мне нужон вокзал. Я есть плохо по-русски…

— Вокзал? Есть… Это рядом! — удивила Катю благообразная дама.

— Позвольте проводить вас. Это наш долг, так сказать, оказать вам гостеприимство и всяческое содействие, — зачастил ее остроусый супруг.

И минуты четыре спустя изумленная «инострянка» уже стояла у ажурных ворот в Купеческий сад, сквозь которые просматривалось здание летнего вокзала[28] в строгом русском стиле.

А милейшая дама эмоционально убеждала ее:

— Это там, у русских, вы «плохо есть». А у нас вы будете хорошо кушать… Очень вкусно!

Вот только изумление Кати проистекало отнюдь не из этого мимолетного казуса.

Перед Катериной Михайловной лежала Царская площадь!

Прибыв двое суток спустя на крохотную станцию Ворожба, Дображанская с трудом нашла здесь извозчика. Зато тот без труда нашел на «Покровской ул.» безномерной «собственный дом» — двухэтажный, с обломанной ажурной резьбой вокруг рам.

Опустив чемодан на землю, путешественница села сверху и бездумно погладила металлический замок.

Перед ней был дом прапрабабки — приземистый, низкий.

Но Катерина видела другой. С передником балкона, растянувшегося на фасад, отделяя первый этаж от двух верхних. С фонтаном «Иван» на первом плане. С проезжающим мимо первым в России трамваем.

Фотооткрытку, адресованную Анне Михайловне Строговой.

За бесконечность пути Катя изучила ее до пятнышек. Помнила, что правый верхний угол отломан, на розоватой марке изображен двуглавый орел и стоимость «три 3 коп.», а в середине снимок желтее, чем по краям. И безутешно жалела, что не показала «почтовую карточку» Маше.

Стоило еще раз поднести открытку к глазам, стало очевидно: дореволюционная площадь, показавшаяся Кате не киевской, незнакомой, неважной, — была важным местом действия. Число 13 31 12 84 на обратной ее стороне — временем!

И все это вместе отлично вписывалось в порожденную Ковалевой теорию.

Однако не до конца.

Ибо открытка свидетельствовала: в этой истории был еще кто-то, покуда в нее не вписанный.

Они видели фото: Царскую площадь, «Европейскую» гостиницу, фонтан, первый трамвай.

Но у этого снимка был и «фотограф».

Кто-то, оставшийся за кадром. Кто-то, кто прислал прапрабабушке Анне весточку с указанием места и времени…

ее смерти!

Но указывать обратный адрес на дореволюционных открытках было не принято. Катя разглядела лишь круглый киевский штамп.

«Ладно. Надо разобраться во всем этом».

Катерина поискала электрический звонок — не нашла и ударила в прапрабабкину дверь кулаком.

— Кто? — крикнули оттуда полминуты спустя.

— Я к Анне Строговой. Из Киева. По важному делу.

Дверь открыла женщина.

Такая некрасивая, что уголки Катиных губ невольно и неприязненно дрогнули.

Облаченное в траурный багет столетнее фото делало ее некрасоту значительной и загадочной, но в жизни, которую Катя считала сейчас своею реальностью, — некрасивость ее прапрабабушки не была приукрашена ничем.

Низкий лоб, большой, широкий нос, тяжелый подбородок, массивная шея.

«Ведьма. Иначе б прапрадедушка ни за что на ней не женился».

— Вы ко мне? — женщина исподлобья взглянула на Катю. — Я знать вас не знаю!

— Я тебя знаю. Я — «змея-Катерина»! — пошла Катя ва-банк.

Прося «час, который мне должно знать», «предположительно ведьма» просила свести ее с пращуркой в тот день и час, когда та будет располагать информацией о трамвае, заклятье и странной брошке.

И видела: ей дали то, о чем она попросила! Толстая шея уродины была отмечена камеей с профилем изумительной Кати.

«Она все знает».

Прапрабабка отпрянула.

Маленькие карие глазки стали просящими. Подбородок размяк. Рот заканючил:

— Мы не понимаем. Мы ж ничего знать не могем. Не в нашей то власти, как нам скажут, так мы и делаем. Сказала Ольга Силовна, я и не отступлюсь, коли вы по это пришли. — К жалкому страху добавилась обреченность — серая, застоявшаяся.

«Она знает, что должна умереть!»

— Чего уж, надо так надо, — потупившись, сказала Анна Михайловна. — Лишь бы род наш захудалый из ямы-то вывести. А то почитай уж два века с нами как с отребьем каким. А чего поделать, доказательств-то нет. Как доказать, что и мы в свое время на лысогорье царицами были? — Она говорила, как прислуга.

Но последнее предложенье вызвало у Кати чувство похуже брезгливости.

— Я правильно вас поняла? — озвучила она свой страх. — Вы не можете доказать, что вы — ведьмацкого рода?

— А иначе зачем же?

Дображанская ощутила пустоту в животе.

«Екатерина Михайловна, вы, одна вы имеете все шансы доказать право быть Киевицей! Достаточно встретиться с вашей прапрабабкой и получить от нее фактическое…»

«Все кончено!»

Проблема непризнанности, вставшая перед Катей сутки тому и столетье спустя, — длилась три века и оказалась их фамильным проклятием, против которого бабка и пыталась состряпать заклятье.

Но в великолепном характере Кати не было привычки отступать — Дображанская привыкла наступать до конца.

«Открытка!»

«Сказала Ольга Силовна, я и не отступлюсь…»

«1 января 1895 года Наследница Ольга призвала Суд на свою сестру — Киевицу».

— Вы сказали Ольга Силовна? Наследница Ольга? — двинула Катя в наступленье полки.

— Вам лучше знать.

— Ольга дала вам эту брошь? — Выдвинувшись вперед, Катин перст презрительно уткнулся в прапрабабкину шею. — Ольга сказала, вы должны погибнуть? Тогда ваши потомки будут признаны. Так?

— Я все сделаю.

«Она тебя обманула!» — крикнула праправнучка про себя.

Но ее возмущение касалось исключительно дуры-прапрабабушки.

В груди расправляла крылья надежда.

— Где жила Ольга?

— А разве они оттудова съехали?

— Где? — свела длинные брови Катя.

— В Киеве.

— Улица?

— Фундуклеевская.

— Дом?

— 12.

— Подъезд?

— Вот тут он. — Подняла женщина правую руку.

— Квартира?

— Второй этаж.

— Можете идти.

Освобождая от служащих свой кабинет, Катя всегда произносила эти слова.

Некрасивая Анна осталась стоять, молча вопрошая о чем-то горделивую даму, так и не уразумев, что удостоилась счастья узреть свою красавицу-праправнучку.

Но Катерина уже освободила от нее свои мысли.

В доме № 12 на Фундуклеевской было всего два подъезда. А на втором этаже всего две квартиры! Одну из них снимала Кылына. А вторую — Ольга!

«Кылына — единокровная внучка Наследницы Ольги».

— Возможно, я еще вернусь, — сказала «змея-Катерина».

В обмен на жизнь бабка Кылыны пообещала прапрабабке Кати признать их род.

«Но нас так никто и не признал».

И в уме Дображанской уже трепетали три первых фразы:

«Или вы предоставляете мне фактические доказательства, что я — настоящая ведьма. Или же я возвращаюсь в Ворожбу и предоставляю живое доказательство бабушке: вы — обманщица! И бросаться под ваш идиотский трамвай нет ни малейшего смысла!»

…только вернувшись в Киев и нанеся намеченный ею важный визит, Катерина Михайловна повела себя странно.

Вынырнув из квартиры обманщицы, Катя остановилась как вкопанная, пошевелила губами, азартно тряхнула новою шляпой и вместо того, чтоб переместиться в квартиру напротив, достала из кармана свой телефон.

Минут пять Катя с всевозрастающим энтузиазмом нажимала на кнопочки.

А затем сделала один телефонный звонок.

Не в пример Даше Чуб, Дображанская сразу смекнула, о чем говорила им Маша.

Между уходом и возвращением из Прошлого остается порез (или резерв, зазор) длиною в минуту.

И, покинув XXI век в 01.15 ночи по настоящему, Чуб позвонила матери в те же 01.15 ночи и эту минуту выговорила. А перезвонив в 01.16, услышала «занято»… Поскольку их разговор уже состоялся и его нельзя было ни повторить, ни продолжить — более того, он все еще продолжался, завис, как стоп-кадр на последнем, сказанном в час 01.15.59 секунд полусловце.

Ибо 01.16 в настоящем быть уже не могло — время остановилось!

И эту одну-единственную минуту-резерв, прожитую Дашей Чуб в настоящем совершенно бездарно, Катя собиралась прожить с большим, если не сказать великим, смыслом.

— Алло, — позвала она, набрав номер Башни, где Василиса и Демон по-прежнему ждали их возвращения, намеченного на 1.30 по настоящему времени. — Нам нужно встретиться.

— Маш, что это такое? Что ты делаешь?

— Становлюсь академиком.

Даша потерла кулаками глаза и окончательно разлепила их оба.

В Николаеве в их купе заселилась пара с годовалым ребенком. Дитенок плакал всю ночь, а к утру Чуб готова была разрыдаться с ним в унисон — заснуть она так и не смогла. И, добравшись до кожаного дивана и забытого на нем книжного портрета уже-нелюбимого Яна, немедленно вступила в плотный контакт с ними обоими.

Вырвала страницу из книги, разорвала, потоптала ногами и с чувством глубокого удовлетворения повалилась спать. Успев предварительно нахвастаться Кате найденным ею, Чуб, доказательством существования ведьм-амазонок и поклянчить у той деньги на новую — двухмесячную экспедицию в Крым!

В ответ на что до странности возбужденная Катя выдала вместо денег новый проект:

«Маша, подумай, какую блестящую карьеру ты можешь сделать с помощью Прошлого! Ты ведь историк. Прячешь браслет в известном одной тебе тайнике. Достаешь во времени, где мы живем, публикуешь работу… И вот тебе разгадка исторической тайны! Амазонок или того же Богрова — убийцы Столыпина. Так ты в три счета станешь академиком. Подумай об этом, пока не поздно».

— А сколько я спала? — спросила Чуб.

— Больше часа.

— А ты что, правда решила стать академиком?

Во всяком случае, было очень похоже на то.

Пол, кресла, столы и прочие горизонтальные поверхности комнаты были завалены книгами, в основном открытыми, возлежащими неаккуратными горками друг на дружке.

— Зачем? — Чуб села на диване. — Слышишь, — осторожно проговорила она, — я очень не хочу с тобой ссориться. Но, на всякий случай, ты ж понимаешь, что я тебе мой браслет не отдам?

— Понимаю.

— Он же мой! — Даша не расслышала в сухом «понимаю» ничего утешающего. — Я ж его нашла. И я ж не специально. Я не подумала, что ты историк. Я понимаю, это все равно как если бы ты сняла клип раньше меня.

Землепотрясная увидела мысленную Машу, скачущую на телевизионном экране, и себя, сидящую у телевизора, такую же неизвестную, непризнанную, хотя и страшно талантливую.

Если Маша, у которой она увела славу исторички, чувствовала сейчас то же самое…

— Я пытаюсь разгадать тайну Богрова. — Ковалева клюнула стальным пером чернильницу в форме длинноволосой красавицы и сделала пометку на каком-то листе.

— Ах, Богрова! — У Чуб отлегло от сердца.

— Катя верно сказала. Раз сесть в коляску к Ахматовой и заставить ее замолчать я уже не могу…

— Так давай я к ней подсяду! — (в порыве желания искупить вину за браслет Даша подзабыла отказ «все отменять»). — Не сомневайся, — пообещала она, — я ее сразу заткну.

— Ахматова тебя не знает.

— Но там же уже сидишь ты. Ты нас представишь!

— Там сижу другая я, — постно объяснила ей Маша. — Я чуть в обморок не упала, когда увидела в Прошлом Катю. Ты представляешь, что со мной будет, если еще и ты к нам подсядешь? Бог знает, как я себя поведу, может, я сама спровоцирую революцию…

— М-да. Нестыковочка, — прогундосила Чуб. — А Ахматова по зодиаку кто? Когда родилась? 23 июня. Рак, — подсчитала она, ужасающе морщась. — Дело — полная дрянь! Раки — единственные знаки, которые еще хуже Весов. Еще более закрытые, обидчивые и на всяких мелочах замороченные. А Рак и Весы в одной коляске… Нет, не буду я к вам садиться! А кто по зодиаку Богров?

— Родился 29 января 1887 года.

— Водолей, — восхитилась певица. — Водолей — это намного лучше!

— А главное, — твердо сказала Маша, — я подумала: если он не выстрелит — это наверняка. Ведь если б в романе Булгакова Аннушка не пролила свое масло, Берлиоз мог поскользнуться на арбузной корке, споткнуться — и все равно попасть под трамвай. Проще заранее сломать этот трамвай… Мы ж все знаем! — повысила голос она. — Где Богров будет стрелять, чем и когда. Нам, по сути, нужно только ударить его по руке, когда он подымет револьвер. Нам это все равно что… что… — покосилась она на Дашу, явно отводя ей роль девушки с битой.

— Ясно, — кивнула та. — А он хорошенький? Ну, Богров? Фотка его у тебя есть?

— Где-то была. — Маша начала перекладывать книжки.

— Ну дай, дай мне на нашего мальчика посмотреть! — Чуб соскочила с дивана, споткнулась о лежащую у его подножья метлу, матюкнулась и, наконец, добралась до Богрова. — А ни-че! — одобрительно пропела она, принимая книгу. — Губастенький. Мне такие нравятся.

— Даш, — (голубиные воркованья певицы вызвали у исторички плохие предчувствия), — он не должен тебе нравиться. Ты должна выбить у него револьвер. А потом, его все равно казнят. За попытку убийства.

— Казнят? — неподдельно огорчилась Землепотрясная Даша. — Жалко. Такой симпатичный. Юный героический революционер. — Чуб наклонила голову вправо, прицениваясь к фотке Богрова. — Он даже на Яна чем-то похож. — Певица взглянула на разбросанные у дивана клочки, бывшие портретом Яна, и сочла нужным добавить: — Того Яна, который был хорошим.

— Он — не революционер, — осерчала историчка, — он загадка! И он совсем не похож на Яна!

— Откуда ты знаешь? — резонно заметила Чуб. — Ты моего Яна никогда и не видела. Интересно, когда он был в комнате с нами тремя, ты все равно видела брюнета?

— Брюнета.

— Ну вот, — обрадовалась Чуб неопровержимости своих слов. — И если я говорю тебе: Богров — копия Яна, верь мне! А нельзя его как-то спасти?

Нехорошие предчувствия подтвердились.

Маша в сердцах опустила записки на стол. Стукнула по ним ладонью.

— Мы должны спасать не его, а Столыпина! Ты сама предложила помочь. Так определись наконец, чего ты хочешь? Мне надоело, что у тебя восемь пятниц на неделе.

— Не знаю, — созналась певица. — И помочь тебе в принципе очень хочу. И Новый Матриархат — такая классная идея. И не рождаться страшно не хочется. И мальчика жалко. Но если я там рожусь, здесь мальчик точно погибнет?

Гибель губастенького, похожего на Яна, похоже, смущала Землепотрясную больше, чем смерть пятидесяти миллионов.

«Логично, — подумала Маша. — Миллионы — абстракция. Цифра. Если бы Даша увидела своими глазами смерть хотя бы пяти из них…»

— А он не женат?

— Нет. Но его все равно казнят.

— А че ты там против меня уже шифруешь? — почуяла Чуб. — И во-още, — рассердилась она внезапно, — эта твоя революция какая-то идея-фикс! У тебя на ней заскок. Ты зациклилась! Уясни, в конце концов, никто кроме тебя не станет спасать покойников, такое вообще могло прийти в голову только тебе! Потому что ты живешь не в настоящем, а в прошлом…

— А ты где живешь? — показала дремавшее доселе недовольство разведчица. — Ты тоже живешь сейчас в Прошлом! Посмотри за окно и пойми наконец: то, что было, остается навсегда. И история — не книжки! Не старые вещи. История — это всегда причина того результата, который мы имеем!

— Да че ты ко мне прикопалась? — взбрыкнула Чуб. — Будто я одна здесь нормальная. Катя никогда не захочет жить в рабстве у мужиков, которые запрещали ей заниматься профдеятельностью! Кстати, а где наш домашний монстр?

— В спальне.

— Так давай ее спросим — и закроем этот вопрос навсегда! У нас на повестке дня не революция, а Лира! Нам надо в Мисхор, в Ялту, в Симферополь — везде… А ты только мешаешь!

Ответить ей Маша не поспела, желая закрыть раз и навсегда осточертевший анти-революционный вопрос, Даша распахнула двери.

— Да что у вас тут происходит? — заголосила она.

Комната, служившая Кылыне спальней, выглядела не лучше гостиной. С той разницей, что первая была завалена книгами, а вторая… деньгами.

— А-а! Хорошо, что проснулась, — поприветствовала Катя кричащую. — Ты нам так и не сказала тогда, что с твоим купальским золотом делать. Мы с Машей решили: особо ценные с исторической точки зрения вещи мы оставим себе, другие продадим, а лом переведем…

— Что у вас тут происходит?!! — завыла Чуб. — Я че, чего-то не знаю?

— Пока ты спала, — оповестила ее Дображанская, — я заработала для нас два миллиона двести пятьдесят тысяч рублей!

— Че? — ошалела Чуб.

— В тайнике у Кылыны лежало семьсот тысяч рэ в денежных знаках, — поведала ей о своей финансовой операции Катя. — В 1893 году я положила их в банк. Оказывается, ни один из десяти киевских банков не лопнул, вплоть до национализации большевиков. Это стабильность! А в 1913 получила проценты… Третья часть твоя. Можешь взять.

— Да на хрена мне ваши старые деньги?! — испустила возмущенно-недоуменный звук Чуб.

— Зря ты так, — застыдила ее Катерина. — При Николае II рубль был самой твердой в мире валютой, вплоть до первой мировой. Он обеспечивался золотом.

— И как ты все забрала? Бабки ж в Башне остались!

— Демон принес. Я ему позвонила. Он поможет мне с продажей моего супермаркета. Квартиру еще нужно продать. Пятьсот тысяч долларов. Перевести в старые деньги…

— Что тут происходит?! — очумела Чуб, чуя, что проспала не час, а как минимум год.

— Я остаюсь здесь, — безмятежно пояснила ей Катя, сияя, как золотой николаевский рубль. — За час я заработала здесь больше, чем там за год. Теперь в 1895 году я смогу выкупить имение Меринга!

— Кого?

— Федор Федорович Меринг, — дала вежливую справку красавица. — Прелюбопытная личность! Киевский медик, профессор университета Святого Владимира, похоронен на Аскольдовой могиле — я нашла в Интернете. Его имя было известно на весь Юго-Западный край. Был известен тем, что, будучи весьма состоятельным, бесплатно лечил малообеспеченных людей, в первую очередь евреев. Те, в благодарность, подсказывали ему, какую землю купить. Так Меринг скупил огромный участок земли в районе Крещатика… Десять десятин. Это больше десяти гектаров! Поместье купило товарищество. Продало строителям доходных домов по тысяче рублей за квадратную сажень! Десятина — 2 400 кв. саженей. Десять десятин — доход в 24 миллиона рублей! Чистый — 23 миллиона. Один миллион я предложу наследникам Меринга.

— Вы сговорились? — прошептала прибитая Даша.

— Нет, пока еще нет, — посуровела Катя. — Я пока не знаю, как на них выйти. Но они евреи, значит, не идиоты. Я даю на двести тысяч больше, чем это товарищество.

— А ты, может, не в курсе, — отчаянно попыталась осадить ее Чуб, — что по нынешним рабским законам женщины не могут заниматься бизнесом?!

— Законы пишут для идиотов, — проинформировала певицу бизнес-леди. — Нормальные женщины могли заниматься всем и всегда. Екатерина II еще в XVIII веке была императрицей всея Руси. К слову, сейчас одна «катенька» стоит у антикваров двадцать пять гривен. Пятьсот тысяч долларов — два миллиона пятьсот тысяч гривен. Разделить на двадцать пять, умножить на сто… Выходит десять миллионов в старых деньгах. Это только за квартиру. В целом набежит около пятидесяти. Демон обещал поспособствовать сделке с Мерингами. Он сделает мне документы. Может, написать в них, что я тоже еврейка? У моей бабушки по отцу девичья фамилия Резник… Тогда Меринги точно…

— Ты не сможешь здесь голосовать! — крикнула Чуб.

— Я и там никогда голосовать не ходила. — Катя подняла на певицу не понимающие причин ее крика глаза. — Я не такая дура, чтоб думать, что голосуя мы что-то решаем.

— Ты не сможешь здесь курить!

— Я и там собиралась бросать.

— Здесь нет Интернета, холодильника, стиральной машины!

— Ты что, правда думаешь, что с пятьюдесятью миллионами я тут собираюсь стирать? — Катя аж удивилась. — На то есть прачки, дворецкие, горничные. И, надо сказать, я убедилась: обслуживающий персонал здесь гораздо лучше, чем там. Семьдесят лет совка испоганили народ, они комплексуют работать прислугой, а комплексы сказываются на работе. А здесь слуга даже не профессия — это философия! Я всю жизнь ломала голову, где найти персонал… Здесь!

— Тут нет кино!

— Точно! Считай, нет. — Катино лицо озарилось. — Отличная идея. Может, закупить там у нас каких-нибудь фильмов, купить кинотеатр и показывать тут?

То, что, желая расстроить Катю, она ее только обрадовала, окончательно привело Чуб в расстройство.

— Сумасшедшая! — почти проплакала она (зная уже, это все равно не поможет). — Тебе ж объяснили. Нельзя отменить одну революцию, не отменив вторую — женскую. Мы всегда будем ходить в длинных юбках!

— Вот и славно. — У Дображанской сделалось такое лицо, точно ей только что объявили: мужчина, которого она любила всю жизнь, жаждет жениться на ней. — Я пришла к однозначному выводу — эмансипация принесла нам больше вреда, чем пользы!

— Что?!!! — завопила Чуб, выпячивая губы и выпучивая глаза.

— Да, да, — чопорно подтвердила Екатерина Михайловна. — Если так пойдет дальше, через каких-то сто лет мужчины окончательно превратятся в конченых педиков, а женщины — в законченных монстров.

— А ничего, что скоро революция? — выложила последний аргумент Даша Чуб. — Ты квартиру продаешь. А ты Октябрьскую уже отменила? А вдруг у вас еще ничего не получится?

Растерянность, размягчившая самоуверенные черты Дображанской, была для Даши лучшим душевным бальзамом!

— А не получится, — призадумалась Катя, — деньги можно перевести в золото, золото в швейцарский банк. В крайнем случае можно вернуться назад в настоящее. Если в 1893 положить на счет пятьдесят миллионов, за сто с лишним лет проценты набегут… — Катерина помолчала, умножая в уме. — Нет, все равно нет смысла туда возвращаться! Тут я заработаю в миллионы раз больше. А там? Что там? Воскресить мой бизнес нельзя. Начать все сначала можно. Но здесь такие возможности! Нужно быть идиоткой, чтоб их упустить. Года за три я приберу к рукам пол-России!

— А я? Где я? — заорала Чуб благим матом.

— Ну, — нерешительно сказала Катя, — я могу и твои деньги вложить. Треть золота, треть дохода, треть денег Кылыны. Неплохой начальный капитал.

— Да идите вы на…! — адресовала их Землепотрясная, глотая жгучие слезы. — Вы меня предали! Обе. Пока я спала. У одной пятьдесят миллионов жертв! У другой пятьдесят миллионов бабок! А меня, выходит, никто уже и не спрашивает! Вы отменяете все. Я не рождаюсь. А я хочу родиться! Хочу! И я рожусь! Рожусь, назло вам!

— Мы просто ждали, пока ты проснешься, — выступила вперед Ковалева.

— Я проснулась! — топнула ногой Даша Чуб. — И повторяю в пятый раз, для шкафов и приезжих: «А Баба Яга против!» Я не собираюсь ничего отменять! Я собираюсь найти Лиру и стать великой певицей. И мне плевать, что до того, как я родилась, кого-то убили. Я-то здесь при чем? Маша, ты чего бубнишь себе под нос?!

Закрыв глаза, Маша читала заклятие — она боялась того, что должна сейчас сделать.

— Иди сюда!

«Рать» окатила мозг кипятком.

— Иди и смотри! — вцепившись в запястье Землепотрясной, студентка силой потащила ее к окну. Щелкнула пальцами.

Правая рука взвыла от боли.

В глазах помутнело. К горлу рванула тошнота.

Даша ойкнула.

В первый миг ей, как когда-то Кате, показалось: она просто видит кино. Но кино было слишком реальным.

По заснеженной Фундуклеевской шла процессия гробов.

Гробы по двое лежали на телегах. На тротуарах стояли люди. Много людей. Мелкий снег скрывал их черты. Стекло скрывало звуки и порождало ощущенье, что улица скована удушливой тишиной.

Черные лошади двигались медленным шагом. Деревянные ящики были бесконечными, как караван. Десять, двадцать, тридцать…

— Что это? — прошелестела Чуб.

— Январь 1918. Революция пришла в Киев. Его некому было защищать. Но они пытались. На станции Редуты погибли… все они погибли… юнкера, студенты, гимназисты… мальчики… — Голос исторички был еле слышным.

Он скользнул по тишине, не оцарапав ее.

— Господи, за что?! — разорвало безмолвие. — Господи!!

Толпа раздвинулась, освобождала место для огромности крика.

— Господи, за что же?! За что?! — кричала женщина.

Она была совсем молодой. Волосы, собранные в высокую прическу, рассыпались. Ладная шубка из котика была испачкана снегом. Она стояла на коленях и билась о землю…

— Господи, почему так?!

А потом обернулась:

— Почему вы… позволили? Как вы могли?!

Огромные, остекленевшие, совершенно пустые глаза скользнули по Даше — в них не было надежды.

— Будьте вы прокляты! Будьте вы прокляты все. Раз позволили это… Саша! Сашенька мой…

— Маша-а!

Чуб оглянулась.

Машины глаза остановились.

Стали как у мертвой.

Уронив голову набок, она оседала на правую ногу.

Мгновенно материализовавшийся Мир успел подхватить ее.

— Господи, нет! — заревела Чуб.

— Маша! Маша! Ты жива? Маша!

Ковалева увидала над собой круглоглазое лицо Даши Чуб. Ощутила под собой мягкость перины.

Она лежала в кровати. Боль разрывала затылок раскаленным ядром.

Но телу было тепло. В душе — пусто и тихо. Под мышками завелась температура.

Мир сидел на краю постели.

Катя стояла рядом.

— Ну, слава Богу. Хоть что-то помогло. — В руках Чуб была нюхательная соль. — Ты в обморок упала, — пояснила она. — Ты который раз «Рать» прочитала, третий или четвертый? Четвертый, — отреагировала она на кивок. — Так я и знала. Третий — это когда ты в поезде на меня наезжала из-за русских своих? О’кей, не переживай, я помню, что люблю русских. Я красных теперь ненавижу. Это же были красные? Они убили Сашу?

— Войска Михаила Муравьева, — бесцветно ответила Маша. — В январе 1918 они вошли в Киев. Они расстреливали всех. Всех, кто говорил по-украински. Всех, на ком была вышиванка. Всех «буржуев», на ком были хорошие сапоги. Всех белогвардейских офицеров и тех, у кого была офицерская выправка. Они убили киевского митрополита Владимира. За неделю они убили пять тысяч людей. Каждое утро на Владимирской горке находили новые трупы. В Царском саду расстреляли две тысячи офицеров и военных врачей. Тела бросали там же. Еще два года в Царский сад было невозможно войти из-за трупного запаха.

— А ты во-още как себя чувствуешь? — подозрительно сладко спросила Чуб. — Ничего так? Потому что эти войска Муравьева еще никуда не ушли. Они там… — Даша опасливо ткнула пальцем в зашторенное окно. — Ты в обморок — бряк. А за окном по-прежнему революция. Я выстрелы слышала. И в дверь уже кто-то стучал. Страшно вообще-то. — Взор певицы стал влажным. — Ты б не могла щелкнуть пальчиками? А то ты в бессознанке. А мы с Катей уже два дня живем в 18-м году.

— Я была без сознанья два дня? — Маша попробовала пошевелить правой рукой.

Суставы мгновенно взвыли болью, как от долгого перенапряжения.

Рука не слушалась. Не то чтобы конечность парализовало, но пальцы были как ватные и двигались еле-еле.

— Затекла. — Отследив ее манипуляции, Чуб принялась интенсивно массировать Машину безвольную кисть.

Маша вскрикнула от боли.

За окном громыхнуло.

— Нет, Муравьев еще не вошел, — сказала студентка. — Он обстреливает Киев из Дарницы из трехдюймовых и шестидюймовых орудий. Десять тысяч снарядов в день, с семи утра до часа ночи. Шесть-десять выстрелов в минуту. Тринадцать снарядов попали в Софийский собор. Он чудом уцелел. — Ее голос звучал монотонно. Примененная четвертый раз «Рать» разом высосала из нее все эмоции, чувства. Маша стала пустой.

Как колокол без «языка».

— А кто же тогда стреляет на улице? — уточнила Катя.

— Арсенальцы. Рабочие завода «Арсенал» восстали. Идут бои на Печерске, на Подоле, на вокзале, на Бибиковском бульваре. Они были против Верховной Рады. Пока красные обстреливали Город, Рада как раз приняла закон о независимости Украины. Так что дня через два мы будем жить уже в независимой стране… еще дня два. — Ковалева, кривясь, старалась привести в движение правую ногу.

— Я не хочу такой независимости, — нахохлилась Чуб. — Я хочу свою, бескровную!

Ухнули пушки.

— У меня правая половина тела… — сказала Маша. — С ней что-то случилось.

— Этого еще не хватало! — Морщинка а-ля Черчилль на Катином лбу проступила со всей очевидностью. — Больше не смей читать свою «Рать»! Ты могла умереть.

— Я без нее не могу. Ничего. А я хотела быть, как Даша… Храброй, как Даша. Свободной, как Даша. Хотела, как Даша…

— Не надо, — отрезала Катя. — Даша у нас уже есть. Нам нужна ты. Желательно живая. В идеале — здоровая.

— Я боюсь, — тихо сказала больная. — Если я не поправлюсь… Я жду ребенка.

— Чего???! — выпалила Землепотрясная. — У нас тут революция. А ты беременная?

— Как? От кого? — прореагировала Катерина.

Мир промолчал.

— Ты знал? — набросилась на него Даша Чуб. — Неужели от тебя? Так с привидениями можно?.. Нет, — перекинулась она на подругу. — Ты от этого, Врубеля. Я жопой чувствовала, там что-то не так. Ты с ним переспала! Почему ты мне не сказала?

— Все как-то не было времени, — промямлила Маша.

За занавеской послышался звон разбитого стекла.

— И ты в положении решила ввязаться в войну между красными, белыми и националистами? — поразилась Дображанская. — Лазила по каким-то горам. Разве так можно? Ты должна беречь себя!

— По горам лазила я, — резковато напомнила Даша. — Тоже мне положенье — семь дней! Нормальные люди на таком сроке его и определить толком не могут. Но как же тебе не повезло. Один раз в жизни трахнулась и залетела. Или повезло? — отступилась она. — Ты хочешь ребенка?

— Не знаю, — призналась Маша. — Я не знала, как дальше жить. Как сказать маме.

— Так ты из-за этого решила отменить революцию? — сделала вывод Чуб. — Чтоб маме не говорить? Удобно, конечно. Что ты можешь ей сказать, если ты у нее не родишься. И с Врубелем своим будешь здесь жить.

— Нет. — Мир, молчаливо сидевший в углу, ожег Дашу взглядом. — Не будет. Михаил Врубель умер в 1910 году. Вы останетесь жить в 1911. Маша разминется с ним на год. И навсегда. Отменив революцию, она больше не сможет увидеть его.

— Ну да, — кивнула Катя. — Мы перестанем быть Киевицами. И не сможем ходить по Прошлому.

Пауза.

— Я как-то сразу почувствовала, — нервозно заерзала Чуб, — что у меня правая половинка попы червивая. Маша, как всегда, самая лучшая. Пожертвовала единственной любовью. И даже не сказала. Из вежливости!

Дом вздрогнул. Люстра затанцевала.

В комнате погас свет.

Даша испуганно содрогнулась всем телом, но продолжила:

— И чтобы меня, бесчувственную сволочь, сделать сочувственной, стала калекой! А я, выходит, эгоистка и падла, раз не хочу никого спасать и хочу стать певицей, и хочу, чтобы женщины стали свободными…

— Свободными? — саркастично спросила Катя. — Стали! Там все твои освобожденные амазонки! — указала она на плотную штору. — Резвятся вовсю. У революции их было много…

— Елена Гребенюкова, дочь царского генерала. Замучила и убила в Одессе четыреста царских офицеров. Кровавая Маруся, атаманша, — индифферентно перечисляла Маша. — Организовала «Варфоломеевскую ночь» в Севастополе. За ночь там расстреляли, утопили, закололи штыками сотню безоружных. Мария Никифорова. Взрывала поезда, считая, что те, кто может позволить себе купить билет на поезд, уже буржуи и не имеют права на жизнь. Сейчас, чтобы помочь Муравьеву, устанавливает революционную власть в Запорожье. Потом двинется на Крым, на родину амазонок. Евгения Бош, глава советского правительства Украины. Вешала по приказу Ленина. Скоро будет здесь…

Катя заботливо поправила Маше край одеяла.

— Ты только не нервничай. Я пойду к соседке постучусь. Спрошу, нет ли у нее каких-нибудь капель. За врачом же не побежишь.

Подумав, Дображанская подошла к окну и аккуратно отодвинула край занавески.

Витрина магазина «Мадам Анжу» была разбита. Мимо прогремели два деловитых броневика. Небо над Городом было черным от дыма.

Дом напротив горел, как огромный четырехэтажный факел.

— Боже, там дом… — пролепетала Катя.

— Горит? — поняла Маша. — Это нормально. Дом Грушевского горел три дня. Дом писателя Григория Богрова, деда Мити Богрова, тоже сгорел. Из-за обстрела Киев горел десять дней. Снаряды попадали в верхние этажи. Броневики осыпали пулями нижние.

Чуб уже была у окна.

— Маш, там, на дороге лежат какие-то люди, — растерянно сказала она. Взгляд певицы остекленел. — Машка, они что, мертвые?

— Во время обстрела погибли десятки. Во время восстания арсенальцев — больше тысячи. Пока одни отряды подавляли восстание, другие отстреливались, отряд «Вольных Козаков» во главе с комендантом Киева начал еврейский погром. Били еврейские лавки, разгромили «Союз евреев-воинов», убили председателя Иону Гоголя… Всех убили. Они все погибли. Еще в 1918 году… — Маша закрыла глаза.

— Еще в 18-м?! — Даша эмоционально показала на окно сразу двумя указательными пальцами. — А ни-че, что он там! Он сейчас! — Ее затрясло. — Покойники лежат у меня под окнами… Их же только что убили, только что, пока мы тут сидели! Они — мертвые!

— Отойди от окна. — Катя категорично задернула штору. Черты ее стали бесстрастными, скрывая и одновременно выдавая какофонию чувств, поселившихся внутри. — Я к соседке. Если Маша не придет в норму, то следующими после Ионы Гоголя убьют нас. Когда красные войдут в Город?

— Скоро, — сказала историк. — Муравьев применит отравляющие газы. Запрещенные. И захватит мост через Днепр. Но Киевиц невозможно убить. И мы можем уйти. Я не могу щелкнуть… но дом сам выведет нас на улицу в 1911 год. Надо спешить. Взяв Киев, Муравьев на три дня отдал его солдатам. Они врывались в квартиры, грабили буржуев. Буржуем считался тот, кто жил в хорошо обставленной квартире.

— Мы никуда не пойдем, — резко объявил Красавицкий. — Ей больно даже шевелиться.

— Понятно, — сказала Катя. — Я скоро вернусь.

— А знаешь, чего я подумала, — нарочито бодро заговорила Землепотрясная Даша, проводив Катю взглядом. — Давай я буду тебе помогать, а потом решу, хочу ли я это делать. Оставлю себе одну ма-аленькую, ма-аленькую лазеечку…. ОК? — бодрость была нервозно-дрожащей.

За окном затрещали пулеметы.

— Потому что если я сейчас, вот сейчас открою занавеску… — Певица смотрела на кремовую штору, от которой ее отогнали.

Штора притягивала ее, как магнит.

— Я умру… — сказала Чуб. — Умру, а не не рожусь! Потому что побегу кого-то спасать. Потому что я лучше умру, чем буду смотреть, как у меня за окном… Я вообще не понимаю, почему мы тут сидим? — сорвалась она вдруг. — Мы — Киевицы. Мы должны воевать! Там наш Киев горит! Он же наш! И я не могу так… — Она заплакала. — Ну вот, моя очередь. Катя плакала, ты плакала, теперь я. Но мы ж можем!.. Ты умеешь воскрешать. Катя разрушать. Мы можем сейчас всех спасти. Евреев, украинцев, офицеров и арсенальцев тоже.

— Нельзя спасти людей, которые в данный момент убивают друг друга, — сказала Маша. — Мы должны спасти одного — Петра Столыпина.

— Знаю, я — сволочь…

— Нет. Ты самая лучшая из нас.

— Скажешь тоже!

— Ты плачешь по самой лучшей причине. Потому что не можешь так, — сказала Маша.

— Нет, — отказалась от своей «лучшести» Чуб, — мы договорились. Я могу! Я еще могу отказаться. Я не знаю, как вам, а мне очень нравилось там. — Палец певицы закрутился, не зная, в какую сторону показывать настоящее. — Я даже представить себе не могу, как это я там не рожусь и буду всю жизнь куковать в этой деревне, где нет ни кино, ни телевизора, ни эстрадной карьеры не сделать. Вот думаю об этом и все, все во мне протестует! Но…

Но то-то и оно, что с тех пор как Маша щелкнула пальцами, в голове Чуб все прокручивался и прокручивался один и тот же сюжет.

Проплывающие мимо гробы, устремленные к Аскольдовой могиле, и наполненный пустотой взгляд женщины, кричащей ей, Даше:

«Почему вы… позволили? Как? Как вы могли?!»

— Его звали Сашей. Она кричала «мой Сашенька». Наверное, это был ее жених. — Землепотрясная все не могла успокоиться. — Но мы спасем его?

— Спасем.

Ближе к ночи мазь Бормента, пожертвованная соседкой, дала обнадеживающие результаты — правые рука и нога были все так же непослушны, но, по крайней мере, попытки призвать их к послушанию перестали быть болезненными.

В спальне горели свечи. Катя спала на диване в гостиной. Трехдюймовые и шестидюймовые пушки притихли до утра. Полыхающий дом напротив сделал кремовую штору красной.

— Ты не знаешь, где мой листок? — справилась Маша. — Справка, что я составила по делу Богрова?

— Богрова? Сейчас принесу.

Вернувшись, Чуб с отвращением поднесла к глазам плотно исписанный лист, свидетельствовавший: студентка, как обычно, подошла к вопросу крайне ответственно.

— Только вот, знаешь… — Певица опустила ресницы. — Получается, для того, чтобы ее Саша выжил, мой мальчик губастенький должен погибнуть. Как же так? Разве так честно?

— Это не ради одного Саши… — Маша не договорила.

Смерть одного конкретного человека наложилась в сознании Чуб на смерть другого — губастенького.

И теперь Даша стояла пред выбором и не могла понять, почему одна смерть лучше другой?

— Или он правда был плохим? — с надеждой спросила она.

— Дмитрий Григорьевич Богров. Кличка «Митька Буржуй». Настоящее имя Мордко Гершович Богров. — Маша смотрела в потолок. — Учился в 1-й Александровской гимназии, как и Булгаков. Окончил гимназию в июне 1905, на четыре года раньше Булгакова. Поступил на юридический факультет киевского университета Святого Владимира. Булгаков учился там же на медицинском.

— Можно не про Булгакова? — одернула Даша.

— Да, конечно. Богров — внук известного русско-еврейского писателя, автора «Записок еврея», печатавшихся в «Отечественных записках» Некрасова. Некрасов оценивал его труд высоко. Отец Мити — киевский присяжный поверенный, богатый домовладелец. Имел доходный дом на Бибиковском, № 4. Они жили там же, во флигеле.

— На бульваре Шевченко, — истолковала Даша. — Где это? Над кафешкой?

— Там, где гостиница «Ленинград»[29]. У отца Мити был капитал в полмиллиона. Григорий Богров был видным членом общества, членом Дворянского клуба — единственным евреем, принятым в его члены. Выделял сыну сто-сто пятьдесят рублей в месяц. Это много.

— Ну и зачем его сын Столыпина грохнул? — тоскливо протянула Даша. — Решил, что мало?

— В том-то и состоит загадка Богрова, — вздохнула студентка в ответ. — В итоге, никто так толком и не понял: почему он убил его. Он был обеспеченный молодой человек. Знал три языка, перевел на русский язык иностранное законодательство. Был прекрасный шахматист, азартный игрок. Операцию по убийству Столыпина спланировал почти гениально. Сказал в Охранном отделении, что знает человека, который собирается убить премьер-министра Столыпина. Глава киевской охранки подполковник Кулябко лично выдал ему билеты в Оперу и Купеческий сад, чтобы он показал им убийцу. Богров взял билеты, пошел и убил Столыпина.

— Лихо!

— От адвоката на суде отказался. От подачи кассационной жалобы, которая могла отсрочить казнь, — отказался. Во время казни на Лысой Горе держался очень достойно. Когда палач накидывал на него петлю, Богров спокойно спросил: «Голову поднять выше, что ли?». Перед смертью написал нежнейшее письмо родителям: «Дорогие мама и папа. Последняя моя мечта, чтобы у вас, милые, осталось обо мне мнение, как о человеке, может быть и несчастном, но честном». Скорее всего, он хотел защитить евреев… Евреи в то время были страшно бесправными.

На лице Даши Чуб была прописана смертная тоска.

Ей не хотелось отменять революцию.

И, не меньше, не хотелось обрекать на смерть губастенького «почти гения», защитника обездоленных, знавшего три языка и державшегося на казни очень достойно.

И сейчас два нехотенья успешно слились в одно.

— Еврейские погромы устраивали постоянно — под лозунгом «Бей жидов, спасай Россию».

— А вот не били б жидов, — с упреком сказала Чуб, — Россию не пришлось бы спасать!

— Столыпин считался антисемитом. Митя Богров считал его своим личным врагом. Но никого это не удивляло. Столыпина ненавидели многие, революционеры в особенности. Во время взрыва на столыпинской даче были ранены его дочь и маленький сын. Погибли двадцать семь человек, не имевших к Столыпину отношения, — просители, прислуга. Столыпин на собственные средства поставил обелиск в их память и ввел военно-полевые суды. За полтора года они поставили рекорд казней в России. Виселицу стали называть «столыпинским галстуком». Там у меня внизу законспектировано…

— А это что за цифры, три раза обведенные? — прищурилась Чуб.

— Революционеры, повешенные Столыпиным.

— Ого сколько! — всполошилась Землепотрясная Даша. — Слушай, я не зря говорю. Может, нам лучше самим убить Столыпина, до того как он их повесил? Что-то он мне не нравится.

— Нет, — отрубила студентка. — Это выбор между 1139 повешенными террористами и пятьюдесятью миллионами невинных! — И по точности первой — три раза обведенной — цифры Чуб поняла: похожая мысль посещала анти-революционерку, но была с позором изгнана прочь.

— Думаешь, — после паузы спросила певица, — Бог тоже думает так? Типа пусть вот умрет Маша, но зато выживут Катя и Даша?

— Да.

— Нет, уж лучше пусть Катя, — поправилась Чуб. — А Маша и Даша…

— Мы все не родимся, — сказала Маша. — Все Трое.

— Обидно все-таки, — почесала певица нос, — если Бог действительно думает так. Мне казалось, он должен любить меня лично. Что я на свете для чего-то, а не так, единица в расчетах.

— Смерть не единица, — возразила историчка. — В каждой смерти есть смысл. Нужно думать, что умирая, ты спасаешь других.

— Тогда, — подставила логическую подножку Землепотрясная спорщица, — и в смерти пятидесяти миллионов есть смысл. Бог же их допустил! Вот ты кричала: как Киевица могла бросить Город? Но ладно мы, Киевицы. А как Бог мог? Как он мог допустить революцию?! А ведь смог. Выходит, видел в ней смысл? Ты понимаешь, что идешь против него?

— Нет, — попыталась приподняться студентка. — Революцию сделали люди, которые забыли про Бога! Или, возможно, Бог заранее знал: Катя все изменит, всех спасет. Я же видела «Вертум»! Это предрешено!

— А почему именно Катя?! — Последнее предположение однозначно возмутило Чуб больше, чем все предыдущие.

И в этом тоже была своя логика.

Одно дело, если твоя жизнь — фигня в сравнении с жизнью пятидесяти миллионов людей.

И совсем другое, если сама ты — фигня в сравнении с Катей, которой, видите ли, предрешено спасти пятьдесят миллионов.

— Катя, между прочим, пальцем не пошевелила ради Отмены. Она только бабки гребет. Ладно, что там с револьвером? Когда его надо выхватывать? Сейчас порешаем. — Землепотрясная уперла руки в бока, демонстрируя свою боевую готовность.

— 1 сентября 1911 года, — поспешно просветила ее Ковалева. — Поскольку было полицейское расследование, мы знаем все до дотошных подробностей. В киевском городском театре во втором антракте оперы «Царь Салтан» Столыпин стоял у рампы, рядом с оркестром, и беседовал с подходящими к нему лицами. В конце антракта к нему подошел неизвестный во фраке, приблизившись на расстояние двух шагов, выхватил браунинг и выстрелил два раза. Это было ровно в 11.04. Часы Столыпина разбились и зафиксировали время. Царя в ложе не было, он прибежал на выстрел, решив, что кто-то уронил кому-то на голову театральный бинокль. Столыпин успел перекрестить государя. Артисты на сцене упали на колени, запели «Боже, Царя храни». Столыпина повезли в хирургическую лечебницу Маковского. Это угол нашего Яр Вала и Гончара, такое потрясающе красивое, асимметричное здание в стиле Модерн… Там Столыпин умер. Пуля, прострелившая руку Столыпина, попала в первого скрипача оркестра. На него никто не обратил внимания, один Столыпин, лежа на операционном столе, беспокоился о его здоровье. Врачи обещали ему выздоровление, но Столыпин говорил: «Нет, я чувствую, что умираю». Он стонал от боли только во сне. До последней минуты он сохранял полное самообладанье… Как и Богров. Они вообще чем-то похожи! Оба точно знали, что будут убиты, но шли до последнего. Оба были яростными индивидуалистами, бывшими в оппозиции по отношению и к правым, и к левым. Оба хотели как лучше… Оба защищали евреев. Богров просто не знал, что Столыпин давно пытается протянуть в Думе закон. Он надеялся пересмотреть ограничение прав евреев.

— О’кей, — издала вздох Даша Чуб. — Он мне нравится. Выходит, нам нужен билет в Оперу. В антракте я должна стать где-то рядом со Столыпиным. А когда наш мальчик подойдет, схватить его за руку и заставить выстрелить в воздух. Примерно так. — Певица последовательно изобразила процесс. — Пуля попадет в люстру, а люстра упадет и все равно убьет Столыпина. И капут Берлиозу! — засмеялась она. — Ладно, шучу я, шучу… Что дальше?

— Дальше, — Маша взяла листок левой рукой. — Дальше публика в театре начала избивать Митю Богрова. Его били ногами. Выбили зубы. Дамы в ложах кричали «Убить его. Убить». Но это нас уже не интересует…

— Не интересует? — расширила Даша глаза. — Очень даже интересует! А если мне не удастся выхватить у него револьвер? Если он все же выстрелит? Пусть вбок. Еще в кого-то попадет. Или люстра каюкнется. Кто там, в суматохе, разберется, что я Столыпина защищала? Люди ж, они какие… Сначала бьют, потом думают. Надают нам обоим, выбьют челюсть, схватят и поведут в участок. И че мы будем делать?

Даша говорила «мы». Но поскольку подразумевалось, что делать это будет она, возмущение ее было оправданным.

Вчитываясь в протоколы далекого прошлого, Маша видела ситуацию простой и понятной. Но в реалистичном изложении Чуб она переставала быть простой и становилась опасной.

При лучшем раскладе (Митя стреляет в воздух, Столыпин спасен, революции конец) Богрова все равно арестуют. И Дашу возьмут вместе с ним. Будут спрашивать, кто она, что, откуда знала про покушение? И сбежать ей будет некуда.

Ведь при самом лучшем раскладе настоящее для них Трех будет заказано. А их жизнь в Прошлом начнется с учета в охранке.

Весьма паршивое начало.

Паршивое втройне, с учетом того, что оно еще наилучшее!

— Я могу выхватить у него пистолет, — сказал молчавший доселе Мир.

А Маша подумала, что в присутствии Кати и Даши Мир почти все время молчит. Будто их присутствие подавляет, парализует его.

При них двоих он был нестерпимо похож на того, кем и был.

На мертвого.

— Мне ничего не будет, — глухо сказал он.

— А ты здесь при чем? — Чуб отнюдь не собиралась отказываться от роли спасительницы. — Маш, — деловито предложила она, — а нельзя ли решить эту проблему вне высшего света? Как-нибудь поскромней, без царя. Стукнем мальчика по голове, когда он будет выходить из гостиницы.

— Какой гостиницы?

— «Ленинград». Подкараулим в подъезде. Свяжем. И мальчик губастенький опять же останется жив.

С каждым словом Даша говорила все радостней, а в финале стала подпрыгивать.

— Ты ж кучу книг перерыла! Там написано, на каких он тусовках бывал?

Впервые Отмена революции вдруг вызвала у Чуб настоящий, неподдельный энтузиазм.

И в данном контексте Маша, поразмыслив, не стала возражать против спасительного оглушенья Богрова.

— Кажется, кто-то видел его в кабаре «Лиловая мышь».

— В кабаре? Замечательно! — окончательно преобразилась певица. — Я пойду туда и с ним познакомлюсь. Кем мне лучше представиться? Революционеркой или феминисткой?

— Собственно, — сказала историчка, — это одно и то же. В России почти все феминистки были революционерками, они делали обе революции одновременно. Та же Коллонтай участвовала в организации Октябрьской, агитировала солдат и женщин-работниц. Призывала их к перевороту и свободной любви. Считала, что чувства двух «любящих сердец» изолируют пару от коллектива.

— В общем, к групповухе их призывала. — Даша стояла у зеркала. — Типичная ведьма. Шабаш — это ж тоже групповуха.

Повернувшись боком, Чуб втянула выпирающий из шортов живот и постаралась поверить, что его нет вообще. Выпятила грудь. Зазывно обнажила плечо и изобразила на лице революционный настрой.

— Коллонтай стала первой в мире женщиной-послом, — строго сказала Маша. — До этого была наркомом пропаганды Украины. Заведующей отделом по борьбе с проституцией… Боже, что ты делаешь?

Придерживая неблагонадежный живот левой рукой, правой Землепотрясная штукатурила щеки румянами из фарфорового флакона Кылыны.

— Феминистки боролись с проституцией, узаконенной царским режимом! Они распустили бордели! — припугнула краснощекую Маша.

— Ага… — весело цокнула языком Даша Чуб. — Знаешь народную примету? Если баба борется за женские права, значит, у нее нет мужика! Зуб даю, Клара Цеткин придумала 8 Марта не потому, что знала про Брыксы, а потому, что просто не знала, как заставить парней обращать на нее внимание — хоть один раз в году. Может, и правы были те амазонки, которые решили, что жить со своим любименьким мальчиком важнее, чем голосовать… А как думаешь, я не слишком уж толстая? Я ему понравлюсь? Ты кучу книг перерыла. Там написано, на каких он дам западал? — Чуб сорвала со стола узорную скатерть и прикинула ее на себя.

— На скромно одетых, — экстренно соврала Ковалева.

Сосредоточенная, с выпрямленной спиной, Даша вошла в нутро кабаре.

Чувствовала она себя так, словно выходит на театральную сцену, и ощущение это было привычным и очень приятным.

Даша любила сцену.

В музыкальном училище, готовясь к экзаменам по мастерству, она всегда с нетерпением ждала своих сценических выходов и знала: ее педагоги тоже ждут их (похихикивая промеж собой: «Что еще наша Чуб отчебучит?»). В то время как другие пели положенные экзаменационные песни, Даша разыгрывала целые номера, шила костюмы — и неизменно получила высший бал с плюсом — плюс предсказание: «Наша Даша уж точно станет „звездой“!»

Даша любила сцену ночного клуба.

И еженощные выступления никогда — ни на долю доли секунды! — не казались ей постылой рутиной.

Даша любила каждую ночь, каждую строку своих песен (хоть все они были не ее, а чужими, позаимствованными у бывших и нынешних «звезд»). Даша любила каждый свой номер, поставленный вместе с хореографом Сани, каждую репетицию — едва ли не каждое утро она добавляла в их партитуру что-нибудь землепотрясное, придумывала новые прикольные и смешные ходы, доводила до совершенства старые…

Даша равно любила себя в искусстве и искусство в себе!

Любила серое нутро закулисья и волнение, щекотавшее ей грудь перед выходом, — такое похожее на предчувствие новой и страстной любви!

Любила момент перехода из мира репетиций и «задников» в иной, сверкающий, гремящий музыкой мир — Даша прыгала в него, как в постель, с ощущением головокружительно-безумного счастья!

Она любила силу и власть своего громкого голоса, свое послушное тело, любила до смерти каждого зрителя, глядевшего на нее в этот миг….

И то, как сильно она любила все это, Даша поняла лишь сейчас, потеряв свой клуб, свою сцену, своего зрителя, своего друга и хореографа. Только сейчас, переступив порог кабаре и вдохнув дорогое, дрожащее предощущение праздника.

Шоу начинается!

И губастенький, уже почти любимый, почти спасенный ею Митя Богров был где-то здесь.

Чуб втянула носом волнительный воздух.

С жадным любопытством взглянула на прикрытую бархатом сцену. Оценила настроение публики, сидящей за столиками.

Публика, на ее профессиональный взгляд, была «тяжелой» — ленивой, такую трудно «поднять». Публика не ждала открытия занавеса, не жаждала узреть наготу подмостков, такую похожую на женскую наготу.

Офицеры пили шампанское. Господин в пиджаке и перечеркнутом цепью жилете брезгливо морщил губы, прикрытые патиной сигарного дыма.

Но все эти странные, несовременные люди мнились Даше разряженной в театральные костюмы массовкой. А она себе — главной героиней спектакля в ожиданье коронного выхода.

Землепотрясная поправила шляпу, провела ладонью по боку мешковатой блузы, мысленно обругала их дурацкую моду и пошла «на выход» — к одному из круглых столов.

Дам в зале было немного. Дам-одиночек не наблюдалось вообще. Все шли в пристяжке к кавалерам.

«Если ты сядешь за столик одна, ты — либо тайная проститутка, либо демонстрируешь, что ты — свободная женщина. Предлагаю „свободную женщину“, — сказала побывавшая „свободной“ Мария Владимировна. — Они могут не носить корсет, курить и коротко стричься. Главное — не забудь уточнить: „Я — свободная женщина“. Не то примут за проститутку».

«О’кей, корсет мне подходит, — ответила Чуб, имея в виду, что ни один из корсетов Кылыны к ее объемной груди не подошел, пришлось надеть блузу на голое тело. — Но я не курю. И стричься не собираюсь. Я год волосы растила! И это у них называлось свободой: курить и коротко стричься? Стоило за это вообще воевать?»

Но, умостившись за стол и словив на себе сразу пяток заинтересованных взглядов, Чуб подумала: «А неплохо быть тут свободной. Все на тебя смотрят, даже если ты одета, как все… Правда, наверное, они все-таки принимают меня за проститутку. Придется курить».

Свободная Даша плюхнула на скатерть увесистый ридикюль, вытащила из него громоздкую металлическую шкатулку «25 ш. ТАВАРИЩЕСТВО ЛАФЕРМЪ. ВЫСОЧАЙШЕ УТВЕРЖДЕ», — и демонстративно поставила ее рядом с проживающей на столе маленькой лампой, прикрытой абажуром.

«Всем видно?»

Главная героиня извлекла папироску, подержала ее в покачивающейся руке, давая «зрителям» время зафиксировать кадр и сделать нужные выводы. Но не закурила (курить дореволюционную дрянь без фильтра и выплевывать табачные крошки не хотелось ужасно). Вместо этого Чуб достала пудреницу, щелкнула крышкой и стала изучать в зеркальце свой пухлый нос, а на деле — реакцию аудитории.

«Ну, въехали? Курю я! Курю!»

Зеркальце отразило косящий глаз офицера — он косился презрительно, похоже, короб папирос подействовал на него, как «Рекс» на таракана.

«А что, собственно, изменилось? — решила певица. — Мужики и сейчас боятся слишком свободных. Только теперь мы их так запугали, что они боятся признаться, что они нас боятся».

Пудреница поймала щеки сорокалетней матроны с увесистой брошью под подбородком. Губы матроны шевелились, она что-то активно вещала своему собеседнику.

«На меня гонит! На меня и сейчас все гонят…» — Даша переместила зеркало вправо.

И увидала Его!

Образ губастенького Мити завис в верхней части пудреницы. Чуб дернулась от неожиданности. Потеряла объект, снова навела изображенье, всмотрелась, плюнула и начала тупо вертеть головой.

В конце концов, если она дама, проповедующая свободу, равенство и братство… (нет, это лозунг французской революции).

ОК!

…дама, проповедующая свободу и равенство между мужчиной и женщиной, то имеет полное право неприкрыто провожать взглядом понравившегося ей кавалера!

Правда, в данный момент кавалер ей не нравился — он даже не был губастеньким. Пухлые губы слились в одну линию. Митя выглядел так, словно проглотил уксус. Хуже — словно не проглотил, а все еще держит его во рту, готовясь к этой болезненной процедуре.

Рядом с уксусным Митей сидела та самая щекастая сорокалетняя, в лиловом шелковом платье.

«Мать его, что ли? Не. Какой идиот пойдет с мамой в ночной клуб?»

Даша поморщилась.

Кто-то ударил по клавишам расстроенного фортепьяно, выбивая развеселый мотивчик.

Занавес разъехался, на подмостки выпорхнули жирные девахи.

«У них же целлюлит!

И это красотки кабаре?

Коровы!»

Целлюлит просматривался только на обнаженных руках, остальное было целомудренно прикрыто. Хотя, может, юбки по щиколотку были в 11-м году верхом распущенности?

Даша вновь подняла свою пудреницу. Закрыла подглядывающее устройство и стала пудрить нос — это заменяло чесание.

Думать следовало быстро.

«Уксус» Митя уже «проглотил». И интуитивная пятая точка бывшего арт-директора ночного клуба «О-е-ей!» (знакомого с подобными раскладами и подобными выражениями на мордах клиентов) подсказывала хозяйке: Богров только что заказал одну из целлюлитных красоток и теперь ждет, когда закончится танец. И дело это для него не новое, но паскудное. Неважно, как он это паскудство называет — небось, величает себя буржуазным выродком, пользующимся сексуальным трудом угнетаемого женского пролетариата…

А трахаться-то хочется!

Может, самое время подвалить к нему со своей независимостью?

«Цель — познакомиться и войти в доверие».

«Легенда: я свободная женщина, не признающая их ханжескую мораль. Тем более, что так оно и есть».

Мораль Даша не только не признавала, но и не знавала (еще не хватало походить на свою мать-маяковку!). Но главное, ей вдруг отчаянно захотелось секса, так жутко, что тело заныло, а все остальное скакнуло на задний план.

«Три недели ни с кем не спала! Пойду с ним прямо сейчас. Секс — лучший способ войти в доверие. Я — Мата Хари! Только без шаровар…

Куда?

К нам нельзя. Машка заняла кровать».

Землепотрясная развернулась всем торсом и в упор взглянула на Митю.

Губастенький сощурился, неуверенно поднес к носу пенсне в черепаховой оправе.

«Нет, он хорошенький. Обожаю таких. Все, встаю и иду!»

Митя встал.

— Что, милая, кавалер приглянулся? — послышался понимающий голос.

Над Дашиным столиком нависла матрона с брошью-булыжником.

— Вижу, ты себе его приглядела? Но припозднилась маленько. Он уж и деньги мне отсчитал — обратно их не воротишь.

Матрона говорила развязно и сахарно, и наверняка была местной Мадам.

А кроме того, была совершенно права — замешкавшись на пару секунд, Мата Хари таки опоздала.

Митя шел через зал, и бежать за ним вслед, хватать за локоть и кричать: «Я свободная женщина и хочу бесплатного секса!» — было делом гнилым. Тем паче, секс платный был им оплачен, и оплата не подлежала возврату.

«Блядь!!!!!!!!!!!!!!!!!»

— Не понимаю, в чем дело?! Я свободная женщина! — пуганула Даша мадаму, мечтая надавать той по толстым щекам.

«Если бы не ты, я б…»

— Да ладно тебе. — Подобрав шуршащий подол, матрона подсела к девице. — Я — мадам Шленская, всем тут заправляю. Знаешь, сколько я таких, как ты, повидала? Хочешь, сладкая, я тебе всю твою жизнь как есть расскажу?

— Ну-ну.

Возмущение: «Если б не ты!» — отступило.

Даша не умела долго переживать поражение, хотя бы потому, что в принципе не умела его признавать.

Богров скрылся за бархатной занавесью, прикрывавшей неприметную дверь. Кабаре «Лиловая мышь» подрабатывало борделем, как и многие клубы в Дашином времени. Митя посещал их, как многие.

«А вдруг у него во-още сифилис, а у меня презервативов с собой нет!» — утешила себя Даша Чуб.

И взглянула на даму — вдруг та скажет что-то прикольное типа: «Я сразу увидала в тебе звезду кабаре!» Все равно нужно как-то скоротать полчаса, пока ее губастенький, уже не сексуальный, а шпионский объект появится из-за занавески.

— Был у тебя любовник, — завела Мадам с брошкой.

— Был, — удостоверила Чуб.

«И не один. Сколько, кстати? Раз, два, три…»

— При деньгах, — ласково пропела лиловая, — и собой хорош.

«Пять — Витя, шесть — рыжий Костик…»

— Ты ж не ради денег в невенчанные жены пошла, а по любви. Он тебе про свободную любовь уши все прожужжал, ты и поверила. Верно говорю?

— Угу, — промычала Чуб.

«Восемь — Олег… Может, еще вырулит на звезду?»

— Жили вы с ним примерно… — Приподняв посаженную на цепочку лорнетку, мадам Шленская пристально осмотрела Дашин наряд, — года два. Как муж и жена. Он тебя баловал, все тебе покупал, ни в чем ты нужды не знала, а после… То ли другую себе нашел, не такую свободную. То ли вверх пошел, поумнел да понял: подобные вольности токмо по молодости хороши. Да и надоела ты ему! Он тебя по-благородному бросил, — сказала хозяйка с привычным презрением. — Квартиру наперед оплатил. Платья, безделушки, денег на первое время оставил. Только время-то первое вышло, денежки на исходе, а назад возврата нет. Вот ты и решилась. От отчаяния. Думала под порядочную… Хотела другого найти. Только сюда, милая, порядочные не ходят.

— А он?

Тема со «звездой» не срослась. На двадцати девяти Даша сбилась со счета любовников. Но Мадам могла нашептать чего-то про Митю, загодя внесенного в Дашин любовный список под неизвестным порядковым номером.

— Он часто тут бывает? У него сифилиса нет?

— Что, и впрямь так понравился? — улыбнулась хозяйка. — И чем только взял? — покачала она головой. — На любовь твою, что ли, похож?

Даша закивала. Выявившаяся бездарной вещуньей, здесь Мадам попала в десятку.

— Очень. Одно лицо. А губы…

(Сугубо между нами, читатель, Митя Богров был не похож на Яна ничем.

А был он, что называется…)

«Мой сексотип! — подумала Даша. — У меня и Витя был с губами, и Коля».

— Забудь, — наставительно сказала матрона.

— У него сифилис? — страшно расстроилась Чуб.

— Нет. У меня с этим строго. Но не пара он тебе. Так, студентишка с идеями. Такие, как он, которые своей порядочностью мучаются, для нашего брата самые страшные. Они и себя изводят, и нас терзают, и бросают нас, чтоб от своих терзаний избавиться. Хочешь честно на жизнь заработать? Без всяких глупостей.

— Ну, допустим, хочу, — сказала Чуб, понимая: несмотря на коробку папирос, ее все же приняли за проститутку — не практикующую, так потенциальную.

«Дикое какое-то время. По их меркам, все наши барышни — проститутки!

Все ходят без шляп и без мужиков.

Все спят с кем попало. И это не мешает им считаться порядочными.

У меня было больше двадцати девяти… Но, по нашим понятиям, я не шлюха. Так, слегка легкомысленная.

За это мы и боролись: за наше право на проституцию?

Феминистки отменили закон, позволяющий держать бордели.

Естественно! Кому он был нужен, если их Коллонтай призывала сделать из мира всеобщий бордель».

— Ты не гляди, что студентик твой с Зоей пошел, — уточнила Мадам, уловив Дашину ноту. — Я барышень своих не неволю. У меня не заведение, а приличное место. Петь умеешь?

«Звездой! — едва не подскочила певица. — Она предлагает мне стать звездой!!!»

— Умею! — задохнулась Землепотрясная. — Я классно пою! И танцую! Я все могу! Я…

Лиловая хмыкнула: мол, все так говорят.

И деловито прошлась по Даше взглядом, прикидывая свои планы на случай, если Даша поет, как все.

— Что ж, девка ты видная, — заключила она, с удовольствием ощупывая хозяйским прищуром Дашин габаритный бюст. — Приходи завтра с утра. Часам эдак к осьми. И не опаздывай. У меня с этим строго, — сменила тон дама. — Я Лелика кликну, — показала лиловая на тапера. — Придешь?

Садист Лелик опять принялся тиранить свое фортепьяно. На сцену опять высыпались барышни и затрясли целлюлитом.

«Коровы!» — опять (и не без удовольствия) подумала Даша и схватила ридикюль.

— Приду! В восемь! Вы не пожалеете! — И помчалась к выходу, позабыв про губастый объект, секс, сифилис, революцию и стоящую на столе папиросницу с «25 ш.».

«Восемь часов… Страшно мало времени!»

Про то, что время стоит, Даша забыла тоже.

— Пришла? — С утра мадам Шленская была в черном и казалась совсем не сахарной. — Ты что ж это, поселиться у меня собралась? Не выйдет. У меня с этим строго.

Землепотрясная впрямь смахивала на переселенку.

Правой рукой она тащила гнутый венский стул, левой — шляпную картонку, под мышкой — пухлый саквояж, в зубах — нотный листок, испещренный пометками от руки.

— Это для номера, — опустив стул и выплюнув лист изо рта, пропыхтела она.

— Ну смотри мне, — на всякий случай пригрозила хозяйка. — Лелик! — крикнула. — Брехов!

К фортепьяно шмыгнул худосочный, юркий субъект, похожий на чахоточного студента, отчисленного за неуплату. Светлые волосы его были взъерошены. На носу криво сидели очки. На расстегнутом воротнике вчерашней рубашки отпечаталась чья-то губная помада.

— Уже нарезался? — отвесила ему Мадам подзатыльник.

— Обижаете, тетенька, — безмятежно мурлыкнул тот. — Зачем? Я еще не протрезвел со вчерашнего.

— За вчерашнее ты мне после ответишь. Ну, — перевела Мадам сердитость на Дашу, — показывай, чего умеешь. Петь что будешь?

— «Не уходи, побудь со мною», романс господина Пойгина, — чинно ответила Чуб. — Только, — склонившись над ощерившимся невеселой ухмылкой клавиш фортепьяно, дебютантка сунула ноты под нос непротрезвевшего Лелика, — тут все расписано. Вначале, силь ва пле[30], играйте, как обычно. А после «моей груди» — престо.

— После вашей? — оживился чахоточный.

— После «моей груди».

— Presto?[31] — поднял он на нее блеклые глаза.

— Престо, престо. А потом все престее и престее. Я маякну, когда нужно начать.

— Pardon, mon ami?[32]

— Маякну — это по-японски «дам знать».

Маша сказала, восток нынче в моде.

Маша же, отчаявшаяся выправить речь Даши Чуб, посоветовала «если что» говорить «это по-японски» (все объясняющая легенда «я — иностранка» не совпадала с легендой о «брошенной и свободной»). Маша же порекомендовала певице исполнить «Не уходи» и упомянуть не-покончившего-с-собой незнакомого Чуб господина. И напомнила: время стоит, репетировать свой номер Даша может сколько угодно.

Но в репетициях не было ни малейшей нужды. Дашино застоявшееся тело рвалось в бой, и единственное, что его останавливало, — надеть на рвущееся тело было нечего! И тут прикованная к постели подруга ей помочь не могла.

В итоге, вняв просьбам больной анти-революционерки, по магазинам в 1911 год с Дашей отправилась Катя, за что Чуб трижды поблагодарила бога.

Ковалева, вынуждавшая их свято блюсти законы патриархального Прошлого, немедленно б схватилась за сердце, узрев, как певица примеряет мужские штаны. Но, погруженная в мысли о своих миллионах, Дображанская даже не сочла нужным хоть раз заглянуть к Даше в примерочную.

— Я переоденусь за кулисами. Как только крикну, играй! — напутствовала Даша «студента».

Чуб и сама чувствовала себя студенткой, такой же пьяной — не протрезвевшей со вчерашнего дня.

Так же, как и сто лет назад, будучи абитуриенткой музучилища, она лихорадочно переодевалась за кулисами, ожидая экзамена. Так же, как сто лет назад, будучи любимицей всех преподов Глиэра, Чуб не сомневалась, что произведет настоящий фурор! Так же, как и сто лет назад, когда Даша впервые выступала с этим «суперским» номером, экзаменуемая воровато перекрестилась…

И с криком «Лелик, давай!» вынеслась на сцену вместе со стулом.

Поставив правую ногу на сиденье, певица приняла легендарную позу Лайзы Миннелли из фильма «Кабаре» и, эротично покачивая тазобедренной частью, гортанно пропела:

— предоставляя мадам Шленской возможность оценить ее экипировку — умереть и не встать.

Мадам было от чего умирать!

Дашину белокурую голову покрывала черная широкополая шляпа с огромным букетом искусственных фиалок. Торс сжимал шелковый, фиалкового цвета корсет, усмиривший живот и заставивший Дашину четырехразмерную грудь подскочить, точно только что взбитая перина. Ниже корсета, по Дашиному первоначальному плану, должны были поместиться «страшно прикольные» панталоны — ярко-розовые, расшитые зелеными ленточками, бантиками и ленточными розочками такого же колера.

Но, покрутившись пред зеркалом, певица сочла: розовые штаны до колен — смотрятся хоть и смешно, но слишком уж пуритански! Ничего покороче, включая исподнее, в начале века в продажу не запускали.

И Землепотрясная сделала «ход конем» — купила черные мужские брюки и, отрезав штанины, превратила их в мини-шорты.

Шорты органично дополнили лаковые штиблеты и смешные высокие мужские носки с подвязками и пояском под коленями (резинку для носков изобрести не успели). На руки дебютантка натянула ядовито-зеленые перчатки до локтя, выше локтя пристроила добытый браслет, шею увило все золото, какое имелось в наличии: цепь-змея, четыре мониста, два найденных у Кылыны колье…

(На взгляд Землепотрясной, она выглядела слегка скромновато — ни те блесток, ни те стразов. Но для начала канало и так.)

Тем паче, это и воистину было только начало!

Добравшись до «груди», Лелик перешел на быстрый темп, истерично застучал по клавиатуре, и, закончив «прелюдию», Даша стремительно описала голой ногой дугу через венскую спинку.

Извергая в ритме полового акта:

— оказалась сидящей на стуле, зазывно расставив ноги:

Отбросила шляпу.

— выгнулась эротической дугой.

— опала, сломавшись пополам. И, тряхнув рассыпавшимися белыми волосами до пояса, двинулась в сторону тройного оргазма, непрерывно посылая «приветы» Мадонне, Бритни Спирс и Дженнифер Лопес.

Мадам Шленская схватила ртом ставшую вдруг удушливой атмосферу и плюхнулась в кресло.

Ее версия рушилась на глазах!

Разве что Дашин любовник выманил ее речами о любви и свободе из крутого парижского кафе-шантана.

Закончив номер страстным совокупленьем со стулом, Чуб «колесом» выкатилась за кулисы и замерла, ожидая аплодисментов.

Хлопков не было.

Занервничав, Землепотрясная высунула голову из-за штор, запенила безмолвствующих зрителей и со свойственным ей оптимизмом решила: молчание — и есть лучшее признание, а лучшее, что она может сделать: ковать железо, пока Мадам проглотила язык.

— Значит так, — проследовав на авансцену, Даша уперлась руками в бока. — Мне нужна личная гримерка. В смысле — комната для переодевания. У входа афиша с моим портретом. Я выступаю с отдельным номером. Девочки на подтанцовках.

— А? — выдохнула ошалелая Шленская.

— В смысле вокруг меня пляшут. И никаких клиентов во-още! Разве что, — Даша вздохнула, — с тем, губастеньким, я бы пошла. У него точно нет сифилиса?

— Что? — выпучила водянистые глаза Мадам.

— ОК, об этом потом, — сказала певица. — Когда начинать? Я могу хоть сегодня!

— Сколько ты просишь? — клацнула хозяйка. Зуб Мадам не попадал на зуб.

Но тут Даша не знала, что отвечать.

Она понятия не имела, сколько берут нынешние стоящие звезды: десять рублей или десять тысяч? И не хотелось показаться дешевкой или, того хуже, отпугнуть и без того зашуганную ею Мадам высокой ценой.

— О гонораре поговорим после первого выступления, — выкрутилась Чуб («спрошу у Машки, сколько просить!»). — Успеете нарисовать афишу до вечера?

— А на афише-то что запечатлеть? Как тебя звать-величать, красота? — воскрес Лелик Брехов.

Его бледные глаза проснулись, и в них Чуб прочла любопытство и еще что-то — трудноопределимое.

— Изида. — Имя рыженькой «дочечки» было первым, что пришло Даше в голову. — Зовите меня просто Изида. Для близких — Пуфик.

— Нет, мне просто интересно, кто-нибудь когда-нибудь видел Лелика Брехова трезвым?

Чуб агрессивно усовершенствовала пудрой свой нос.

— Не-а. — Ее визави, Полинька по кличке Котик, потратила на предварительные размышления не меньше минуты. Она была честною барышней. — Но Лелик — племянник мадам Шленской, она его любит и никогда не прогонит. А тебя Мадам жуть как не любит. Так все наши барышни говорят.

— Знаю. Я же звезда. Звезд никто не любит, — спокойно сказала Даша.

— Я отродясь такого не видывала, — зашептала Полинька. — Ты всего неделю у нас. А все о тебе одной говорят! Все на Киеве. Я утром в кондитерскую к «Жоржу» ходила. Так продавщица о тебе меня спрашивала. Правду ли пишут, что у Изиды совсем голые ноги? Или это трындеж?

С некоторых пор Полинька охотно щеголяла «японскими» словами.

— Прикол, да и только. Я считаюсь примой только потому, что единственная на самом деле не стесняюсь показывать ноги! — прыснула Землепотрясная.

— И ты ну ни чуточки не боишься?

— А чего мне бояться? — удивилась Чуб. — У меня красивые ноги.

Она посмотрела через плечо — Котик Полинька была белокурой, как ангелочек, и немыслимо искренней. Она совершенно не умела врать, что при ее профессии полушлюхи могло б стать большим недостатком, кабы не компенсировалось с лихвой умилительной, трогательнейшей, детской наивностью.

Котик смотрела на Землепотрясную Дашу, как ребенок на рождественскую елку — с чистейшим восторгом. Оттого стала единственной из обитавших в кабаре «Лиловая мышь» особей женского пола, сдружившейся со звездой.

Остальные, по понятным причинам, ненавидели Дашу Чуб лютой ненавистью.

В первый же вечер взявшаяся неизвестно откуда, выскочившая, как черт из табакерки, Инфернальная Изида (во всяком случае именно это имя Даша прочла на аляповатой афише) довела их обычно сонную публику до предынфарктного состояния.

На следующий день душевно-любовный романс «Не уходи, побудь со мною», звучавший в исполнении Даши как отчаянный вопль: «Не уходи. Трахни меня еще раз. Не то я трахну себя сама», — стал притчею во языцех.

На следующий вечер крылатую фразу «Язык до Киева доведет» можно было перефразировать как: язык привел в их кабаре весь Киев!

На третий день, желая закрепить результат, Даша прошлась по Крещатику в шароварах, вызвав фурор. На четвертый — гласный киевской Думы Филипп Ясногурский заклеймил ее шаровары в статье, а Дашины голые ноги в мужских носках с подвязками появились в виде карикатуры в газете.

На пятый — с протестом против Дашиных шорт выступили блюстители морали и нравственности.

На шестой — мадам Шленской пришлось откупаться от властей, призванных эту мораль блюсти, а на седьмой (после того, как киевский поэт Мефодий Распятый возвеличил Инфернальную Изиду в стихах, окрестив ее «мессией грозного эроса») судорожно решать, не пора ли снести стену их зала и расширить его хотя бы до тысячи мест.

Жаждущие поглядеть на «мессию» стояли в проходах, сидели на плечах друг у друга. А не поместившиеся били окна кабаре и выкрикивали у входа неприличные лозунги, мешая поместившимся смотреть выступление.

И Даша так и не поняла, в чем дело: в голых ногах или все-таки в шортах, которые местные писаки именовали «мужскими кальсонами недопустимо короткой длины»? Но подозревала: танцуй она вообще без кальсон (как делали это еще в 1860 году исполнительницы запретного «безумия ног», осуждаемого Достоевским канкана), это не вызвало бы такого скандала, как покушение на нечто сугубо «мужское».

— Прими мои поздравления! У нас демонстрация. — В комнатенке, отведенной под уборную Инфернальной Изиды, образовался Лелик Брехов.

— Ты пьян? — принюхалась Даша.

— Я пьян, как фортепьян! — Лелик упал на диван.

Упавший был второй (мужской) особью, спевшейся с проклинаемой всеми блондинкой.

Любимый племянничек мадам Шленской сразу взял Дашу под свое покровительство. Причем выразил это преоригинальнейшим способом.

Первое, что Даша Чуб увидала, отработав премьеру и влетев в закулисье, были соленый огурец и стопарь коньяка.

— Опрокинь, — посоветовал ей поджидавший ее пианист (Как только успел скакануть сюда от своего инструмента?). — Закусывай, закусывай. У меня завсегда в фортепьяно банка огурцов припрятана.

— Поэтому оно так дребезжит, — расчухала Чуб.

И подумала: «Он в меня влюбился!»

— Давай корсет расшнурую, а то запарилась вся, — заботливо предложил Лелик.

И Даша подумала: «Нет… Он — голубой».

— А ты ешь огурец-то, ешь, и без того худенькая такая — одни глазищи, — сказал Лелик.

«Я??? Худенькая!!!» — подумала Чуб.

И в тот же миг полюбила голубого, как брата. А за компанию с ним и нелюбимое Прошлое.

За всю ее двадцатипятилетнюю жизнь в настоящем никто никогда не называл Дашу худенькой!

Но здесь, на фоне коровообразной подтанцовки, Землепотрясная впрямь была самой стройной — ну просто Майей Плисецкой!

Что же касается Лелика, чуть позже Даша смекнула: ни голубизной, ни натуральным амуром тут и не пахнет — все проще.

Просто до появленья Инфернальной Изиды Лелику было отчаянно скучно жить, а с ее появлением вдруг стало весело.

Он ржал и теперь.

— Ты о какой демонстрации ржешь? О революционной? — озаботилась Чуб.

— Революционная проходит неподалеку от университета, — скорчил рожицу Лелик. — Смех да и только — пять человек. Я был там, выступал с речью. Сказал им: пока наша Зи-Зи не прикроет свои голые ноги, никому нет дела до ваших требований. Все у нас. Народ требует ног! Все студенты, что к нам не попали. Тетенька пьет валерьяновые капли. Говорит, не знаю, что делать, они вот-вот разнесут заведение. Хотела отменить твое выступление, но тогда они точно разнесут заведение. А когда в Киев пожалует царь, полный кунштюк выйдет. Царь-то у нас богомольный, несовместимый с ногами.

— Царь? — заволновалась Землепотрясная. — А моего губастенького среди демонстрантов случайно нет? — бросилась она к окну.

— Там нынче все губастенькие. Все губу раскатали. — Любимый племянник мадам Шленской вытянулся на диване.

Инфернальная Изида потерла встревоженный нос.

Нет, толпа студиозусов, оккупировавших вход в кабаре, ее никоим образом не смущала, — напротив, подтверждала: все идет преотличнейшим образом.

Как и предсказывала мудрая Маша, в Прошлом Чуб (как и босоногая Айседора Дункан, как и первая парижская стриптизерша М. Хари) мгновенно стала звездой только потому, что надела короткие шорты, которые в ее настоящем носила каждая вторая девица.

«Если бы ихние мужчины увидели наш Крещатик летом, у них бы был инфаркт», — садистски думала Даша.

О том, отменять или нет Великую Октябрьскую, она больше не думала.

О чем думать? Ни за ранг Киевицы, ни за прекрасные глаза уже-нелюбимого Яна она б не согласилась вернуться назад и снова стать неудачницей, онанирующей о славе Мадонны. Не согласилась бы даже под пистолетом! Даже в обмен на ахматовско-амазонскую Лиру, дарующую Новый Матриархат всем слепым и успешную карьеру — Чуб лично!

«На хрен мне Лира?»

У нее уже была карьера! Землепотрясный успех. Цветы, фанаты, статьи в газетах, стихи…

Она уже стала звездой!

Она сама стала Новым Матриархатом, «мессией грозного эроса»!

Она уже была Мадонной, только что выпустившей альбом «Секс» и перевернувшей мир.

Даша перевернула Киев. Но намеревалась пойти голыми, затянутыми в шорты ногами по дореволюционной планете.

«Я здесь мессия. Я здесь звезда. Я здесь худая. Я чуть ли не одна на весь Киев блондинка! Вот все и сходят с ума… Никто ж из баб еще пергидролем не пользуется!

А там, что там? Ну, если трезво… Либо Суд, либо война, и где искать талисман, не знает даже Маша».

А значит, ноги Дашиной не будет во времени, где — хоть наголо разденься, хоть налысо побрейся, хоть прокрасься в зеленый цвет, никого этим не удивишь!

Вот только в выявившемся таким перспективным, прекрасным и податливым Прошлом Дашино долгожданно-звездное счастье омрачала одна дрянная деталь.

Август оканчивался. Царь мылился в гости. До рокового 1 сентября оставалось чуть больше недели…

А губастенький, появления коего из-за занавески в тот приснопамятный вечер она так и не дождалась, с тех самых пор в кабаре не объявлялся. И объявится ли — никто не знал (в книгах по истории о том не писалось). Но если не объявится, звездить Даша Чуб будет недолго — через три года начнется первая мировая война и миру станет не до ее голых ног.

Вот по этому поводу и чесался нос Инфернальной Изиды:

«Что же мне делать? Вернуться в „час, который мне должно знать“? Прийти сюда во втором экземпляре? Встречаться в Прошлом с самим собой запрещено… Но это херня. Или не херня? Вдруг, вернувшись и встретившись, я напортачу такое, что испортит мне будущее. И я не стану звездой кабаре…

Только не это!»

«О, Изида, открой нам свои бледные ноги!» — выкрикнул кто-то из демонстрантов.

«Идиоты малые. Вам лишь бы повод на лекции не ходить, — вгляделась Чуб в лица студентов. — А если мой губастенький, как и они? Просто не может попасть сюда? — прикусила губу она, впервые коря за излишний размер свою обретенную славу. — Пошел бы вечером дождь проливной. Половина желающих посмотреть на мои ноги отпала б сама собой…»

Через неделю на Город хлынул проливной дождь.

— Зи-зи, он здесь, здесь! — Котик Полинька вся светилась от Дашиного счастья.

Фото губастенького, вырезанное из учебника и помещенное в рамку, переместилось на туалетный столик певицы, и кавалера, которого который день безутешно поджидает Изида, Полинька знала в лицо.

— Я сама его видела! Он в углу стоит.

Увиденный Митя обрадовал ее больше, чем царь Николай II, в комплекте с государыней императрицей, коих Котик видела нынче своими глазами на открытии памятника их августейшего апапа[33] Александра.

— Пришел? Слава те господи… Я уж и надеяться перестала. Так, так, так! — заметалась Чуб по гримерной. — Думать, быстро думать, — приказала себе она. — До моего выступления час. Вначале разогрев.

Полинька важно кивнула.

Она уже знала: «разогревом» японцы называют неинтересные выступления, предшествующие появлению примадонны.

— Что же мне делать, цеплять его до выступления или после?

— Цеплять? — этого «японского» слова Котик еще не знала.

Но звезде некогда было переводить.

— После выступления он, конечно, будет в отпаде…

— Он не упадет. Там некуда падать, — сказала Полинька. — Места нету.

— Не мешай, Котик. Не он, так у него все упадет. Парни и у нас шугаются чересчур знаменитых. Если баба успешнее его, нормальный мужик к ней не подойдет — только альфонс или педик.

— А у вас это где? В Японии?

— Ага, у нас в Японии. — Даша схватила себя за нос и потянула. — А мой мальчик точно не альфонс и не педик, он — классный парень. Нет, он не должен меня видеть. Я — суперзвезда. А он кто? Вчерашний студент, да еще и любящий скромно одетых. Значит, до выступления. И во-още не надо ему говорить, что я — Изида. Я просто новенькая. Зовут меня Пуфик.

— Но он к Зое пришел.

На этот раз Полинька влезла по делу.

«Мата Хари» посерьезнела:

— Он всегда к ней ходит?

— Ага. У нас почти все барышни имеют постоянных гостей. Имели, пока ты не пришла.

За что, собственно, местные красотки-коровы и ненавидели Дашу Чуб.

«Гости» давали барышням дополнительный доход. Но с тех пор как в «Лиловую мышь» впорхнула Инфернальная Изида, клиенты утратили эротический интерес к подтанцовке.

— Я за тебя уже дважды свечку в Михайловском ставила! — Полинька облизнулась с видом счастливого котенка.

Как водится, к ангельскибеззащитному Котику липли сплошные уроды с комплексами, про существованье которых не слыхала и многоопытная Землепотрясная Даша.

Двое «гостей» были еще ничего — противные, но безобидные. Один обожал целовать пальчики и стричь ноготки на крохотных Полинькиных ножках, и приходил не чаще раза в неделю — ждал, пока ногти опять отрастут. Другой любил выдавливать прыщи, то и дело появлявшиеся на плечах и спине бедного Котика, проживающего в антисанитарных условиях кабаре-бордельеро. А вот третьего Полинька откровенно боялась. Он называл ее «Офелией», заставлял обряжаться в белую рубаху и часами лежать с закрытыми глазами в ванной, наполненной водой, до тех пор, пока он не возбудится. А раз схватил барышню за шею и попытался утопить.

Неудивительно, что, празднуя выходные, Котик, в отличье от прочих, была благодарна Даше до безобразия.

А Чуб не преминула отметить — это очередной раз подтверждает ее концепцию:

«Я и есть Новый Матриархат. Одним своим появлением я освободила часть женщин от рабства!»

— То, что Зойка захочет мне за губастенького морду набить, — сказала освободительница, — не страшно. Я сама ее кому хочешь набью. Но если он пришел к ней с конкретным прицелом… Он часто к ней ходит?

— Не очень.

— По любви? Или так, справить нужду?

— А разве не все за этим приходят?

— Не влюблен — хорошо. А в сексе он как?

— Плох. — (Слово «секс» Полинька выучила одним из первых и знала, о чем говорит.) — Сделает дело и уходит. А иногда хуже — начинает рассказывать, как ему Зою жалко. Она злится: «Всю душу мне измочалит. Лучше б уж бил. Я ж не подзаборная, не желтобилетница какая, — порядочная барышня. Чего меня жалеть?»

— Порядочная, конечно, порядочная, — согласилась Даша. — Вы все порядочные, просто еще об этом не знаете. Вот, сколько у тебя было мужчин?

— Я не обучена до столько считать.

— Неважно. Я тоже считала и сбилась. Но через сто лет женщина сможет переспать хоть с сотнею мужиков, а после этого выйти замуж за принца. И принц даже не почешется по этому поводу!

— Неужто такое когда-нибудь будет?

— Я тебе обещаю. Пусть революции не будет. Я сама — революция!

За эти обещания Полинька, бесплодно мечтавшая выйти замуж пусть не за принца, а хотя бы за мастерового, любила Инфернальную Изиду еще беззаветней, а прочие барышни успели прозвать Дашу Чуб «революционеркой».

— Но и в вашем времени есть свой прикол, — сказала Землепотрясная. — Задницей чувствую, постоянной любовницы у моего мальчика нету. Где сейчас парню вообще любовницу взять? Попробуй ваших нынешних порядочных на секс раскрутить. Вот и ходит сюда — выбор без выбора! А ему хочется не выбора без выбора, а чего-то романтического, для души. И для секса, а не только для онанизма. Нет, какое все-таки землепотрясное время! Все так просто. Приходи и бери… Придумала. Можешь оказать мне услугу?

— Я все для тебя!.. — Несмотря на кошачью кличку, Полинька была предана сексуальной революционерке Зи-Зи, как собачонка.

— Подойди к нему и скажи… Нет. Ничего не говори. Передай записку. Подожди, пока он прочтет, и скажи: «Идем». Только скажи инфернально! Текст должен быть примерно такой: «Я хочу дать тебе то, что не даст больше никто!» И подпись: «Прекрасная соблазнительница».

— Так мне чего, раздеваться?

Довести Дашу Чуб до состояния «не знаю, что делать» было непросто.

Но Мите Богрову удалось.

Получатель зазывной бумажки послушно пришел вместе с Котик в Котинькину комнатушку (гримерная инфернальной звезды, уставленная букетами, в ложь «я новенькая Пуфик» как-то не вписывалась).

Губастенький «гость» уныло взглянул на покрытую потрепанным кружевным покрывалом кровать, на амурные открытки, украшавшие пятнистые обои, даже не взглянул на свою «соблазнительницу», сел на стул и умер. Оцепенел.

Его рука с запиской обвисла, глаза остановились, точно визитер в одночасье забыл, зачем он здесь и где он находится.

«Маша не говорила, что он того… С отклонениями».

— Так мне чего, раздеваться? — спросила Землепотрясная минут восемь спустя.

До выступления оставалось всего полчаса!

— «Так мне чего, раздеваться», — передразнил ее Митя. — Ну ты и соблазнительница… Раздевайся, калоша. — Но хотя слова его были построены очень обидно, ничего обидного в его голосе не прозвучало.

В нем вообще ничего не прозвучало. Он говорил без эмоций, без интонаций, как человек отсутствующий, находящийся где-то далеко. И у Даши мелькнула мысль: он и пришел-то сюда для того, чтобы какая-нибудь совратительница, горячая и пышнотелая, вытащила его на свет божий — в реальное пространство и время.

Но желание это было настолько квелое и теоретическое, что Богрова даже не расстроила Дашина неспособность его осуществить.

— А знаешь что… — Кажется, за истекший миг Митя успел полностью позабыть свой приказ снять одежду. — Как тебя зовут?

— Пуфик.

— Знаешь что, Пуфик, я завтра вечером в польскую кофейню пойду. В «kawiarn'ю» на Фундуклеевской. Специально пойду и сяду. На людей посмотрю. И если случится что-то вот эдакое… Должен же хоть какой-то знак быть, какой-то знак, ради чего это все?!

— Что это? — непонимающе спросила Даша.

— Жизнь. Ради чего мне жить? Ладно, давай… — Он устало потянулся к Дашиной груди.

— А хочешь, — поймала его руку певица, — я тебе погадаю?

— А ты умеешь? — без интереса справился он.

— А то! У меня бабка на селе первой ведьмой была! Она меня всему научила!

Чуб рухнула перед ним на колени, заглянула в ладонь.

Тормоз, в виде коего предстал пред ней Митя Богров, — имел объяснение. А вот Даша — не имела Машиной удобной привычки молниеносно сопоставлять в голове важные даты.

Возбуждение (быстренько спасти мир до своего выступления и заодно заполучить губастого мальчика!) забило все анти-революционные лекции. Но, запоздало сопоставив «завтра пойду» и сегодняшнее число, Чуб чуть не стукнула себя по голове:

«Завтра 31 августа!»

31 августа Дмитрий Богров пошел в Купеческий сад, собираясь убить Столыпина там. Но не решился. Решение вызревало еще сутки до рокового выстрела в Оперном, смазанного Аннушкиным маслом… А начало зреть прямо сейчас.

«Сейчас он сидит тут и думает, убивать ему или не убивать?

Что я?!

Он бы и номер мой в шортах мог не заметить!»

Даша соображала медленно, — зато действовала быстро. С минуту усердно изображая игривое любопытство, она изучала Митины судьбоносные линии и «внезапно» округлила глаза.

— Ужас что! — «испугалась» гадалка.

— Что?! — моментально схватил он ее за «испуганно» отдернутую кисть. — Говори. Что ты там увидела? Говори. Это важно!

«Попался!»

— Не-зя… Не-зя… — заныла Чуб, стараясь выкрутить ладонь из его оживших, ставших вдруг маниакально-жадными рук. — Мне бабка говорила, не-зя такое рассказывать. Строго-настрого наказывала. Да и нет там у тебя ничего.

«Я — гениальная актриса!»

— Говори, — взмолился губастенький. — Как там тебя? Пуфик. Я тебе… Вот! — Он выпустил ее. Четким, уверенным, отчаянным движением вынул из кармана купюру. — Ну?

Как и было положено по роли «новенькой», Даша уставилась на двадцатипятирублевый портрет Александра III зачарованными глазами бедного кролика.

— Скажешь, твоя будет, — поощрил ее Митя. — Это помимо платы. Ну, что ты там увидела, Пуфик?

Чуб глубоко вздохнула, на выдохе принимая решение.

Старательно засопела, уткнулась пухлым носом в его ледяную ладонь.

«Согреть его… обнять…

Рано!

Не поведется».

— Смерть на тебе, — сказала она, дуя губы и качая головой. — И такая страшная смерть, что всем от нее плохо станет. На сто лет вперед.

«Как я загнула?»

— Плохо? Всем? — повторил он недоуменно.

— Ой как плохо… — еще больше надулась Чуб. — Оттого ты и медлишь, что сам боишься.

— Боюсь, — недобро скривился Богров.

— Боишься-то боишься. Но не смерти!

Над книгою «Тайны судьбы» Даша корпела недолго. Но одно запомнила навсегда — маленькую черточку, свидетельствовавшую: обладатель леденящей руки не боится смерти (на ладони Землепотрясной была точно такая черта!).

«Мы с ним похожи…»

— Не-е, не за жизнь свою ты боишься. Тебе жизнь свою, красивенький, отдать, что мне конфету монпансье скушать. Так всласть, что аж неймется! — заговорила она как по-писаному, разом припомнив все недолгие уроки исторички. Дашу вело вдохновение! — Но медлишь ты оттого, что чуешь-чуешь: у тебя ведь и другая судьба есть.

Она впрямь видела эту развилку!

У Мити и впрямь была другая судьба! Так же, как и у Даши…

— Какая? — спросил он ее пересохшими губами.

— Счастливая! Очень счастливая.

Он помолчал, пытаясь проглотить это слово.

Даша ждала, — внутри стонало, дрожало, щеки нарумянил жар.

«Я — твое счастье! Мы…»

Но он не смог переварить ее обещание.

— Счастливая? — изверг Митя саркастично-презрительно.

Он нервно нацепил на нос пенсне. Взглянул на гадалку.

«Бедненький, он же плохо видит. И волосы у него почти все седые. Сколько ж ему лет?»

Она протянула ладонь, хотела погладить по голове.

Но он оттолкнул ее так неожиданно сильно для его тонких и длинных рук, что Даша отлетела к стене, едва не ударилась головой о медный умывальник. С кресла на нее со звоном упала гитара, украшенная мятым синим бантом.

— Ты, может, счастье в личной жизни имеешь в виду? — кричал Богров. — Женушку-красавицу, пять детишек, конфеты монпансье. Такое счастье ты мне нагадала? Да что ты о счастье-то знаешь?! Кто ты такая? Несчастная калоша. Слепое, забитое, невежественное создание, на которое наше просвещенное, чистоплюйское общество смотрит как на распоследнюю грязную тварь. Угнетаемое, бесправное… У тебя, небось, и паспорта-то нет!

— Есть у меня паспорт! — огрызнулась Чуб, понимая: все, складывавшееся вроде бы так хорошо, резко развернулось и понеслось сломя голову в сторону необратимой катастрофы. — Я, между прочим, звезда! Я — Инфернальная Изида. Инкогнито.

— Изида? — притих он. — Та самая? Которая ноги показывает? Врешь, наверное.

— На, смотри! — Чуб задрала подол платья, демонстрируя поджидающие сценического выхода шорты и мужские носки.

Митя Богров взглянул на них с оскорбительной жалостью.

И отвернулся.

— Я на Изиду-то и шел посмотреть, — сказал он задумчиво. — Дождь, думаю, может, и попаду в кабаре. Погляжу. И тогда уж точно решусь. Это как же низко наше общество пало, если женщина ради пропитания на такое неподобство пошла — ноги показывать.

— Я отлично питаюсь! — поперхнулась возмущением звезда. — И у меня классные ноги!

— «Классные», говоришь? — близоруко сощурился он. — Да будет тебе известно, что «классным» может быть ученье, «классной» — доска, комната, парта. А твои бедные ноги к латинскому «classis» никакого касательства не имеют. И ты, ты будешь мне счастье свое обещать?! Да что такое счастье, ты из дешевого романа почерпнула! Что я говорю, ты, верно, и читать не умеешь. Только картинки смотреть. Вот твое счастье, да? — Богров сорвал со стены черно-белую открытку.

На ней дама с сердцевидной прической Модерн игриво уклонялась от кавалера. Кавалер, улыбаясь умильно, склонялся к предмету своих чувств. На скатерти пред ними возвышалось шампанское, фрукты, икорница.

— Где тебе знать, — сунул Богров «сладкую парочку» прямо Даше в лицо, — что твое счастье — пошлость, ложь! А то, что могло бы твое истинное счастье составить, твое и всех прочих, таких же убогих, как ты, ты адом кромешным считаешь. Боишься его, как огня. Да, — остановился он посреди комнаты, — теперь я точно знаю, что делать. Спасибо тебе, Пуфик. На! — Бросил он измятого «сашеньку» ей на колени. — Это тебе за твое гадание. И за открытку. Я ее себе на память возьму. — Митя аккуратно и бережно положил «парочку» в карман пиджака. — Если у меня еще хоть на одну секунду сомнение возникнет, я на нее погляжу, чтобы знать, какое такое счастье меня ожидает, в случае если слабину дам. Ничего, кроме бесконечного ряда котлет, которые мне предстоит скушать в жизни…

«Дались тебе эти котлеты!»

Губастенький убийца Столыпина нацелился на дверь.

— Но ты же погибнешь! — крикнула Даша, хватаясь за последнюю соломинку. — Тебя повесят через десять дней. Ты мне нравишься! Ты правда мне нравишься… Я не хочу, чтобы ты умирал. Я хочу тебя спасти! Ты погибнешь…

— Погибну? — обернулся он.

И на лице его застыло престранное — недоверчиво-удивленное выраженье. Он стал похож на ребенка, который, развернув подарок, боится достать его из коробки.

— Ты это на руке моей прочитала? — выставил он вперед ладонь. — Вот счастье-то… Обещаю, — порывисто шагнул он к ней. — Ты еще будешь очень счастлива, Пуфик! Ты еще такое счастье увидишь, о каком и мечтать не способна. Ты будешь меня благодарить… Ты очень хорошая девушка.

— …Идиотка! — сказала Катя. — Все завалила. Личное счастье ему наобещала, с женой и детями. Кому? Революционеру-невротику! Да для него ж это как пощечина.

— Я говорила, он — не революционер, он — загадка! — обиделась Маша.

— Да я про детей и заикнуться не успела, — отбрыкнулась певица. — Я только сказала «счастье», как он сразу завелся.

Трое стояли у окна.

Покинув квартиру с окнами на революцию, они вышли на улицу в 1911 год и вернулись в ту же квартиру.

Теперь за ее окнами было раннее утро.

2 сентября.

И анти-революционерки поджидали, когда из-за угла покажется мальчишка с пачкой газет и закричит:

«Убийство Председателя Совета Министров Петра Столыпина в киевском городском театре!!!»

Или не закричит…

— Ну, где ж он? — нетерпеливо поторопила Чуб время, устало щуря не спавшие ночь глаза. — Может, мое гаданье еще сработает? — без особой надежды предположила она. — Придет мальчик в себя, подумает над моими словами. Я задницей чувствую…

— То-то и оно, что задницей. Иногда надо думать другими местами, например головой. — Катя открыла окно.

В комнату влетел восторженный мальчишеский крик:

«Расследование убийства Председателя Совета Министров Петра Столыпина в Купеческом саду продолжается….»

Прохожие обступили газетчика, выхватывая листки друг у друга из рук. Господин в котелке, добывший новость одним из первых, распахнул газету, и на лице его запечатлелась гримаса желудочной боли.

— Молодец, — сатирически сказала Катя. — Твое «счастье» его убедило. Он даже не стал ждать спектакля «Салтан». Грохнул Столыпина на день раньше!

— Давайте рассуждать с другой стороны, — спешно пришла Даше на помощь студентка, — почему он убил Столыпина на день раньше? Быть может, Богров не хочет быть счастливым? — Она опустилась на стул — стоять Маша могла только на левой ноге.

— Хочет. Все хотят. — Катя села на подоконник. — Просто счастье, которого очень долго хочешь и не получаешь, начинает вызывать аллергию.

— Нет, — заупрямилась историчка. — Богров же не зря остался загадкой. Есть много версий. Например, что убийство ему заказали революционеры, узнав, что он агент охранного отделения, и угрожая, в случае отказа, казнить его как провокатора. Богров сказал это на допросе сам. На другом допросе — говорил другое…

— Врал то есть, — сказала певица.

— Есть версия, что Столыпина заказала сама охранка, сам царь, которому надоел слишком сильный премьер. Но что-то не сходится! С одной стороны, после его смерти в газете «Знамя Труда» социалисты воспели поступок Богрова. С другой — признали, что знать Богрова не знают. И анархисты его не признали тоже. Хотя и тем и другим было выгодно посмертно признать его, как героя.

— То есть Столыпина заказали не революционеры? — постаралась вычленить мысль Даша Чуб.

— Известно, что ближе к 1909 году Богров отошел от партийной деятельности. Он был сам по себе. Он говорил: «Я сам себе партия». С другой стороны, пытался заниматься благопристойной адвокатской деятельностью в Санкт-Петербурге… С третьей — писал: «Вообще же все мне порядочно надоело и хочется выкинуть что-нибудь экстравагантное, хоть и не цыганское это дело».

— И еще про котлеты, — примолвила побежденная «котлетами» Даша.

— С четвертой стороны, — всего за две недели до выстрела в Оперном он пытался провернуть комбинацию по продаже водомеров киевской Думе и заработать девятьсот рублей. С пятой — всегда носил при себе браунинг. С шестой, — сказала студентка, — ну не тот он был человек, чтобы убивать и умирать по приказу анархистов или царской охранки! Даже после того, как публика в театре избила его до полусмерти, он, окровавленный, держался на первом допросе с поразившим всех следователей спокойствием. По свидетельствам, в тот вечер спокойствие в театре сохранил один лишь Богров. Он спокойно беседовал со своим палачом. Перед смертью пошутил: «Пожалуй, мои коллеги адвокаты должны были бы мне позавидовать, если бы узнали, что уже десятый день я не выхожу из фрака». В то время адвокаты выступали в суде во фраках, а Митя был казнен во фраке, в котором пришел в оперный театр… Когда его вешали, он сам поднялся на табурет.

— …и спокойно спросил: «Голову поднять выше, что ли?», — пристегнула певица.

— Ему было всего двадцать четыре года, а он был уже седой, — завершила студентка портрет загадочного убийцы.

— Я сама видела, куча седины в волосах, — огласила очевидица. — Но вот спокойным я б его не назвала… — Чуб схватила себя за нос. — Ему двадцать четыре года?!

— Я говорила, он 1887 года рождения.

— А я типа считала… Тогда, — раздулась от собственной важности Даша, — знаешь что, Машка? Не быть тебе академиком!

— Почему? — механически поинтересовалась студентка.

— Потому что я знаю ответ на вашу загадку! Ему было двадцать четыре года!

— И что?

— А то, что это диагноз! — забурлила Землепотрясная. — Двадцать четыре года — это обостренная возрастная проблема поиска смысла жизни, помноженная на истеричную жажду всемирной гармонии. Я сразу и не отдуплилась! Трудно понять, что парню, который жил сто лет назад, сейчас двадцать четыре! Но теперь мне все ясно. Все! Он — малолетка! Он еще маленький. Двадцать четыре года — вот и вся разгадка тайны Богрова, убийцы Столыпина! Я точно знаю — мне двадцать пять. И я два года назад реально думала пойти и взорвать дворец «Украина», когда там пела певица Вика, — с гордостью изрекла Даша Чуб. — В знак протеста против жлобства на нашей эстраде!

— Ты серьезно? — (Маше было двадцать два, но у нее не возникало подобных желаний.)

— То есть не абстрактно взорвать, — уверила подругу певица. — Я долго думала, где раздобыть бомбу, представляла, что потом скажу журналистам. Скажу, что Вика разлагает вкус подрастающего поколения и позорит страну. И стану вот так. — Чуб приняла позу комсомолки перед расстрелом. — Сейчас бы уже не пошла. Вот делать мне нечего, ради этой жлобихи жизнь себе портить. Лучше я порчу на нее наведу. О! — замерла она с открытым в шкодливой улыбке ртом. — А это идея!

— Даша! — потемнела Катя. — Какая Вика? Какая порча?

— Ладно тебе. — Став Инфернальной Изидой, Чуб смотрела на миллионщицу исключительно сверху вниз (суперзвезда никогда не испытывала особого уваженья к богатству). — Но я серьезно! Это возраст такой — где-то с шестнадцати до двадцати четырех. В этом возрасте легче всего убить. И умереть. И ужасно хочется смысла жизни. Я вот смириться никак не могла, что мне уже двадцать три, а я все еще не Мадонна. И даже не Вика занюханная. А потом все проходит. Это как… Знаете, большинство в юности пишут стихи, а потом перестают. Засасывает обывательская жизнь: семья, дети, дача, кошка, собака. Двадцать четыре — это как раз такой последний рубеж, как кризис в болезни. Выживешь — пойдешь на поправку. Я вам говорю: мой Митя Столыпина в знак протеста прихлопнул! В знак протеста против бессмысленности собственной жизни. Водолей опять же. Водолеи — они знаете какие? И на руке у него такая черточка есть. Он смерти не боится. Сейчас, в двадцать четыре, он своей смерти боится в сто раз меньше, чем мысли, что этот кризис минует и он превратится в обывателя — поедателя котлет!

— Так или иначе, придется возвращаться назад и начинать все сначала, — сухо подытожила Дашин монолог Дображанская. (На ее взгляд, голоногая слава Инфернальной Изиды была пошлой, дешевой и, что всего хуже, — бесполезной. Кабаретошная карьера их Мата Хари принесла один вред предприятию.)

— Да Митя мне вчера это практически прямым текстом сказал!

— А еще он тебе сказал: «Отвали», — отбрила ее Катерина.

— Как я сразу не поняла, он такой же, как я? Для него убийство Столыпина — способ доказать себе, что он живет на свете не зря. Никто ему его не заказывал! Он сам. Он был сам себе партия!

— Все равно, вариант с гаданием по руке отпадает. — Катя перестала реагировать на реплики Чуб.

— Почему отпадает? — бурно отреагировала Чуб. — Просто теперь я скажу ему не про счастье, а что-нибудь политическое.

— Даша, — мягко вздохнула историчка, — ты ничего ему не сможешь сказать. Потому что ты ему уже все сказала. Нельзя прийти в кабаре во втором экземпляре и войти в ту же комнату. Ты изменила историю. Это не переписать.

— Но дописать же можно! — с легкостью нашла лазейку звезда. — Сбегаю вечером в кофейню на Фундуклеевской, куда он собирался пойти. Цепану его там — и зафигачу…

— Что? — иронично сломала брови Катя. — Что мужчина, которого он собирается убить, на самом деле хороший дядя?

— А если сказать, что Столыпин защищает права евреев?

— Для Мордко Гершовича Богрова николаевский обер-вешатель Петр Столыпин, защищающий права евреев, все равно что крокодил, защищающий права антилоп. Он — материалист и знает: такой правды не может быть, потому что не может, — внушительно объявила Катерина.

— Но это же правда!

— Что толку от твоей правды, если она похожа на абракадабру, насмешку?

— Тогда я совру, — не сдала позиций Чуб. — Скажу, убьешь дядю Столыпина, навлечешь беду на весь свой народ. В смысле намекну на еще один погром.

— То же самое, — снова вздохнула Маша, — Дмитрию Богрову сказал перед казнью раввин Алешковский. Он упрекнул его в том, что своим преступлением Митя мог вызвать в Киеве новый еврейский погром. Богров ответил: «Великий народ не должен, как раб, пресмыкаться перед угнетателями его».

— Типичные двадцать четыре года! — визгнула Чуб. — Ути, бусиночка моя. Типичная я! Я тоже собиралась сказать: «Великий украинский народ не должен питаться помойными отходами пошлого вкуса певицы Вики!»

— А как вы думаете, — спросила Маша, — Митя мог бы быть счастлив?

— В смысле? — переспросила Катя.

Студентка предприняла попытку встать, позабыв про правостороннюю недееспособность, — но та напомнила о себе, потому закончила Маша несчастно и хмуро:

— Ну что могло бы случиться, чтобы он реально стал счастлив, без всяких убийств?

— Деньги, статус, любовь, — убежденно перечислила Катя.

— Нет, — недовольно качнула подбородком историк. — У декабристов были и деньги, и статус, и любовь, дворянское звание, прекрасные жены. Но зачем-то ж они пошли на Сенатскую площадь?

— Декабристы не пример, — отфутболила Чуб неблагонадежных дворян. — Богров — не чистый революционер. Ему двадцать четыре года. Дожил бы до двадцати пяти и стал бы нормальным, как я.

— Ты — не нормальная. — Катя соскочила с окна, прошлась по комнате, разминая ноги. — Но в целом права. Какой чистый революционер будет за две недели до теракта затевать сделку с продажей водомеров Госдуме? Выходит, он до последней минуты не знал, что для него важней: заработать девятьсот рублей или убить Столыпина и спасти мир.

— Он сомневался, — подтвердила Маша. — Он мог убить Столыпина еще 31 августа, в Купеческом саду. Но не убил. Он сомневался до той самой секунды, пока Аннушка не пролила свое масло. В прошлой версии. Теперь до тех пор, пока Даша…

— Ага, — воспроизвела Чуб. — Сомневался! И искал смысл жизни во всех мыслимых местах и промежностях. И в революции, и в охранке, и в водомерах. Даже в наш бордель заглянул, думал, может, смысл туда закатился.

— Он метался, двоился, — сказала Маша. — Но как только принял решение — успокоился. Все по той же причине. Спасти мир или пятьдесят миллионов — абстракция. А Анна и Даша стали для него живым — телесным воплощением жертв.

— И обе эти жертвы — телесные женщины, — заметила Катя.

— Я ж говорю, у него просто нормальной любовницы нет! — вдолбила им Чуб. — Слушайте, может, с ним просто хорошенечко переспать? Чтобы он в меня влюбился.

— И решил спасать не мир, а тебя? — сообразила Маша.

— Стойте, стойте. — Катерина опустилась на поручень кресла. — Тут что-то есть. С одной стороны, романтическое желание спасти женщину. С другой — водомеры. Он явно хотел ощутить себя не глупым юнцом, а полноценным мужчиной, способным зарабатывать деньги. С третьей стороны, наверняка презирал себя за эти желания и ненавидел «котлетное» счастье.

— «Нет никакого интереса к жизни. Ничего, кроме бесконечного ряда котлет, которые мне предстоит скушать, — Маша допрыгала на одной ноге до стола и привычно подхватила книгу левой рукой (правая была столь же неблагонадежной, как декабристы-дворяне). — И то, если моя адвокатская практика это позволит. Тоскливо, скучно, а главное — одиноко».

— «И то, если моя практика это позволит», — сказала Катя.

— «Одиноко»… — Певица пристроила голову рядом, внедряясь в книгу. — Бусичка моя одинокая! Так что, влюбляем? — порадовалась она простоте и приятности общего решения.

— Не все так просто, — укротила ее Дображанская. — Не обижайся, но, по-моему, ты сделала все, чтобы влюбить его. Даже подол задрала. Нет. Не тот случай. Мало дать ему бабу. Нужно еще подсунуть ему эту бабу под соусом спасения мира. Иначе не съест!

— Пусть меня типа из нашего бордельеро спасает, — придумала Мите подвиг певица. — Читать учит, купит мне швейную машинку. Он сам сказал: я несчастная, убогая, неправильно употребляю слово «классный».

— Тема со шлюхой — неперспективная, — покачала Катя указательным пальцем. — Слишком сложный морально-этическо-сексуальных клубок. Он будет с тобой спать и презирать себя за то, что спит с той, кого спасает. Захочет жениться — возникнут проблемы с семьей. Потратит на тебя деньги, запутается в долгах. У Куприна в «Яме» это отлично описано.

— Что же ты предлагаешь?

Катя постучала когтями по темному дереву кресла.

— Он безусловно умен… Это был прекрасный ход, сообщить в охранку об убийстве Столыпина и вызваться его охранять, ради того, чтобы иметь возможность убить Столыпина. У парня парадоксальный ум. Но кто сказал, что этот ход нельзя повторить дважды? Я ошибалась, — повернулась она к Даше Чуб, — ты отменно провернула все дело! Теперь мы знаем главное. Вечером 31 августа Митя Богров будет сидеть в польской кофейне на Фундуклеевской и ждать «какого-то знака». Не дождавшись, пойдет в Купеческий сад, где таки хлопнет Столыпина… Но на этот раз знак ему будет.

— И кто будет знаком? — насторожилась Чуб.

— Я, — просто сказала Катя. — Раз уж моя прапрабабушка, прабабушка, бабушка, мои мать и отец были принесены в жертву ради того, чтобы Петр Столыпин уехал из Киева живым… Есть возражения?

— Нет, — ответила вместо Чуб Ковалева, чувствуя, что все легло на места. — У тебя все получится. Для того и было написано заклятье. «Змея-Катерина»… Мы, «две сестры», — были на «разогреве». Но, — беспокойно сказала она, — помните, отменив Октябрьскую, мы не сможем вернуться назад. Если у кого-то остались дела…

Поздней ночью 12 июля по настоящему времени фургон по перевозке мебели вскарабкался на бывшую Фундуклеевскую улицу и остановился у подъезда дореволюционного дома № 12.

Обратившаяся в фирму «Перевозкин» черноволосая женщина открыла дверь подъезда громоздким, древним ключом, произнесла про себя «дай то, что мне должно знать»…

И шестеро грузчиков, втащивших на второй этаж в зашторенную квартиру великое множество тюков и коробок, так никогда и не узнали о том, что побывали в Прошлом.

Ранним утром 11 июля по настоящему времени крепко сбитая блондинка вошла в аптеку на углу бывшей Фундуклеевской, а ныне Хмельницкого и Франко, и, подойдя к окошку, потребовала:

— Дайте мне, пожалуйста, сто коробок тампаксов, штук пятьсот презервативов и сто упаковок фарматекса. Да не стремайтесь…. Я уезжаю в деревню, в жуткую глушь. Там во-още ничего нормального нету!

Выскочив на улицу, она неблагополучно споткнулась и, сотворив умопомрачительный пируэт, завалилась на спину — на альпинистский рюкзак с прочими «нормальными» вещами: трусами, колготками, носками с резинкой, прорезиненными кружевами, стразами, тенями для век, дезодорантами, духами, кремами для депиляции и тестами на беременность.

— Летать учишься? — беззлобно хмыкнул прохожий.

— Я уже умею! — отбила Землепотрясная.

И, обратившись к опиравшейся на грустный дореволюционный костыль поджидавшей ее у входа подруге, спросила: — В кино, че-ли, нормальное пойти последний раз? Нет, наверно. Лучше к маме. Последний день ведь живем. — Она помолчала и повторила: — Последний день. Последний.

Время, отмерянное Трем в настоящем, исчислялось на драгоценные часы.

Меньше суток отделяло Киевиц от дня Суда меж Землею и Небом. И Катя, вынужденная в рекордные сроки продавать всю имевшуюся у нее недвижимость и прочее — передвижное имущество, свои дневные часы давно уж истратила.

— Последний день. «Последний бой, он трудный самый!» — воскресила Даша песню «про маму».

И осеклась.

Голоса не было!

— Голос… Что это такое?!!! — крикнула в панике звезда кабаре.

— Все в порядке. Теперь понятно. Ты можешь петь только в Прошлом, — постигла студентка. — Прошлое и было противоядием Акнир. Не море, не Коктебель…

— То есть в нашем времени голос будет? — быстро прояснила Чуб.

А Маша отметила: «нашим временем» Даша называет уже 1911 год.

— Ну ладно… — Не на шутку испугавшаяся Изида утихомирилась. — Ты куда сейчас?

— Я домой не пойду. — Маша смотрела на купола Владимирского собора, подпоясанного с правого бока улицей Франко. — Не хочу напоследок с мамой ругаться.

— Ругаться? Это ты громко сказала. Слушать, как мамка тебя прессует.

— Я б с папой… Но боюсь, — обронила короткий вздох Ковалева.

Центральный купол искрился на солнце.

— Боишься, что увидишь его и передумаешь все отменять? — не поверила Чуб. — Или расстроиться боишься? Какая ты все-таки слабенькая. Родного отца не увидишь только потому, что тебе слегка попереживать западло.

— Нет. — Студентка покрылась красными пятнами. — Я боюсь, с ним что-то случилось… что Акнир с ним… как с Катиными магазинами. Как с тобой… А вдруг он уже…

«…мертв» — проинтуитила Даша не прозвучавшее слово и затараторила:

— И правильно! И нельзя тебе переживать — ты же беременная. И мы все равно все изменим. Так на фига тебе знать, что могло быть, если бы да кабы?

А Маша невольно подумала:

«Да, пятьдесят миллионов — это пятьдесят миллионов. Но…»

Рискни они остаться, им пришел бы конец.

Психологическая атака Наследницы была точной, как часы системы брегет. Катя не пережила б разрушения супермаркетов. Противоядие (у каждого заклятья должно быть противоядие — это закон) было выбрано с идеальным подвохом: Даша б не пережила, что не в состоянии петь во времени, где живет. Маша не пережила б потери отца.

Трое были побеждены до Суда. И в глубине души каждая из них понимала это.

Студентка посмотрела на другой конец Ивана Франко, застроенный высокими зданиями, — во времени, которое Даша уже звала «нашим», на их месте стояли двухэтажные домики с деревянными заборчиками.

— Эй! Не куксись. Пойдем лучше к маме моей заглянем, — бодро исторгла Чуб. — Поможешь мне с ней не поссориться. Мне тоже на прощанье не хочется.

Но помогать Даше Чуб не пришлось.

Перешагнув порог квартиры на Десятинной, Землепотрясная вмиг раскисла, как печенье в чае, стала тихой и пришибленной. Молчала и хохлилась.

Маша занемела, увидав: Вероника достает из холодильника половинку все той же сухой колбасы, которой потчевала их сутки и тысячелетье тому.

— Я позвонила Саше Кабанову, — рассказывала им мать-маяковка новости последних двадцати четырех часов настоящего. — Даш, ты ж помнишь дядю Сашу? Вы с ним в Коктебеле на парапланах летали. Он издает литературный журнал. Я порекомендовала ему Анечку Голенко. Они в «Львовской Браме» кофе пьют. Думаю, он возьмет ее на работу. Периодически и стихи ее будет печатать, — у нее хорошие стихи. Саша сильно заинтересовался моей статьей о магии литературы. Я вот думаю сейчас, как ее написать. Столько информации разной… Хотелось бы, конечно, начать с Владимира Владимировича и Киева. Но правильнее начинать с Гоголя. И с Булгакова. И с парадокса: два главных мистика и чертоискателя русской литературы были подарены ей Украиной! Почему?

Похоже, литературная мама по ходу набрасывала черновой вариант статьи.

— Потому, что Украина всегда была до странности мистической землей. Тут вам и Леся Украинка со своей ведьмой-Мавкой, и «Тени забытых предков» Параджанова, и философ-чертоискатель киевлянин Бердяев. И «Из города-Киева, из логова Змиева, я взял не жену, а колдунью». И киевская «Звезда Соломона» Куприна. Я пошла в Интернет-кафе, набрала слова «Украина», «колдовство» и получила презабавный результат. Заходя в Интернет, украинцы чаще всего интересуются футболом, а также гаданиями, колдовством и Дьяволом. Это обязательно нужно вставить.

— Булгаков — не сатанист, — опровергла Маша в третий раз за роман.

— Булгаков, мамочка, ее любимый писатель. — Слова Даши были покрыты царапинами сдерживаемых слез.

Она сидела, отвернувшись к окну.

— Просто Киев Город такой, — сказала Маша. — Двойственный, страшный, древний, святой. Столица Ведьм и Столица Веры. Я поняла, он словно заставляет каждого попавшего сюда сделать выбор. Православие или язычество? Небо или Земля? — Маша замолчала, осмыслив:

Киев странно похож на Лиру, вынуждающую каждого, кто взял ее в руки, сделать выбор — убить или умереть!

— Выбор? — сказала Вероника, нисколько не удивившись сему заявлению. — А вы правы, Маша. Покончив с собой, Гоголь именно сделал выбор! Литератор, описывавший полеты верхом на ведьмах и чертях, умер в церковном посте, непрестанно молясь, питаясь одними просфорами, отказываясь от прочей еды. А Булгаков считал себя его учеником… Вот вам и первая мистическая история! — вдохновилась литературная мама. — У Гоголя и Булгакова была некая пуповинная связь. Оба намеревались поселиться в Киеве. Николай Васильевич мечтал возглавить кафедру истории в Киевском университете, писал ректору, чтобы тот похлопотал за него. Но ему отказали. И он переехал в Питер. Булгаков перебрался в Москву только тогда, когда его «город прекрасный, город счастливый» был уничтожен революцией. В трудные минуты Михаил Афанасьевич приходил к памятнику Гоголя, стоявшему во дворе московского особняка, в котором Николай Васильевич жил последние годы. «О, учитель, накрой же меня полой своей чугунной шинели», — написал Булгаков в одном из писем. И его просьба была услышана! Вдова Булгакова — Глена много лет искала могильный камень на «голую» могилу мужа. И можно ли не верить в мистику, зная, что единственный камень, который ей удалось отыскать, случайно оказался треугольной «Голгофой» с могилы автора этой самой «Шинели»? Ты согласна, мышонок?

— Согласна, — вызывающе проигнорировала Чуб предложенье повздорить. — Правда, ты уже рассказывала мне это. Раз сто… Но все равно, мамочка, классная история.

— Доченька, у тебя ничего не болит? — обеспокоилась Вероника. — Что-то ты у меня такая тихенькая?

Маша кивнула.

Она тоже не раз слышала эту историю.

После смерти Николая Васильевича Гоголя стопудовый монолит, напоминающий по форме «Голгофу», привезли из Крыма его друзья и поклонники. Но в 1931 году прах классика перенесли на Новодевичье кладбище и установили там монумент с надписью «от Советского правительства». Понятно, писать такое на черной «Голгофе», призванной напоминать о муках Христа, было слишком даже для «кладбищенского юмора»… «Голгофу» выбросили.

Двадцать лет знаменитое надгробие Гоголя считалось утерянным. И вдруг нашлось, точно по волшебству, чтобы укрыть могилу его ученика, земляка, такого же чертоискателя, как и он.

Действительно, опровергать после этого факт существования мистики означало противоречить очевидному.

— «Голгофу» на могилу Гоголя поклонники привезли не случайно, — Вероника приложила ладонь ко лбу дочери и успокоилась. — Уморив себя голодом во время Великого поста, он хотел повторить путь и муки Христа. Одной из последних его фраз было «Как сладко умирать». И его ученик унаследовал гоголевскую «Голгофу» во всех смыслах. Ведь Булгаков тоже, по сути, покончил с собой…

— Булгаков никогда не кончал с собой! — восклицательно возразила Маша.

— В хорошем смысле, — утешила ее Вероника. — Естественно, ни в коем случае нельзя приравнивать их самоубийства к тому, что осуждается церковью. И Гоголь, и Булгаков совершили жертву. Они сделали выбор. Они выбрали Бога. Любопытно, что перед смертью Гоголь сжег вторую часть «Мертвых душ». А Булгаков, напротив, писал свой роман до последнего вздоха.

— Булгаков умер, как только дописал роман «Мастер и Маргарита». Он умер сразу после этого — через две недели! — воскликнула Маша. — О Боже…

Маша захлопнула рот ладонью.

Глаза ее на верхней, открытой части лица стали круглыми, как две плошки.

Смерти, окружавшие Аннушку черным ореолом, затмили: «Лира — не зло и не добро. Она — это вы!».

Ахматова стояла перед мужчиной.

А писатель должен стоять перед Богом.

Перед Машей вдруг предстали оба — распятый на кресте Бог на затуманенном дальнем плане панорамы «Голгофа» и стоящий перед ним светловолосый гимназист.

А освобожденный от ошибки мозг выдал последовательное, неопровержимое, лаконичное доказательство:

Настоящее, а не предполагаемое знакомство Анны Ахматовой и Михаила Булгакова состоялось во время поездки Булгакова в Ленинград в июле 1933.

В 1929 году Булгаков начал писать первый вариант романа «Мастер и Маргарита», но уничтожил его.

А 2 августа 1933 года написал своему другу:

«В меня… вселился бес. Уже в Ленинграде и теперь здесь, задыхаясь в моих комнатенках, я стал марать страницу за страницей наново тот свой уничтоженный три года назад роман. Зачем? Не знаю…»

Там, в Ленинграде, между июлем и августом 1933 Ахматова отдала ему Лиру!

И Булгаков знал, знал, знал…

Когда-то он сказал своей будущей — третьей, самой любимой жене — Елене: «Дай мне слово, что умирать я буду у тебя на руках».

«И когда потом, — написала в своих воспоминаниях Елена Булгакова, — начиная с 35-го года он стал почему-то напоминать мне эту клятву, меня это тревожило и волновало. Говорю ему: „Ну пойдем, сходим в клинику, может быть, ты плохо себя чувствуешь?“ Мы делали анализы, рентген; все было очень хорошо. А когда наступил 39-й год, он стал говорить: „Ну, вот пришел мой последний год“… у Михаила Афанасьевича появилась манера вдруг, среди самого веселья, говорить: „Да, вам хорошо, вы все будете жить, а я скоро умру“».

В 1939 году он заболел нефросклерозом!

И принял это как неизбежное.

«Дописать, прежде чем умереть!» — легендарная заметка была сделана рукою писателя на одной из страниц рукописи «Мастера и Маргариты».

Он умер в 1940 году.

Как только дописал!

А к сороковинам его смерти Анна Ахматова написала стихи:

— Он сам впустил к себе смерть. Он согласился умереть, — окончила Маша, изложив все сказанное выше куда менее лаконично и куда более эмоционально и бестолково. — Он знал об этом! И Ахматова знала!

— И я знала, — вспомянула Чуб. — Разве я не говорила тебе сто раз: Лира у Булгакова!

— Что за Лира? — с живейшим интересом спросила Вероника. — Неужели та самая, о которой говорила Анечка Голенко? Так она существует?

— Еще как существует! — крикнула Чуб, слетая с табурета. — И Ахматова отдала ее Булгакову!

Им нечего было терять.

Они все изменят — и этого разговора не будет.

И висящих на стене ходиков с надписью «49 лет Октября», с матросом и солдатом на потертой картинке не выпустят, картинку не нарисуют. Вероника не родится и никогда не напишет статью о мистике писательских судеб. Из Дашиных родственников на свет появится один дедушка Чуб, станет академиком и умрет бобылем.

И Ковалева не нарушала Великий запрет, говоря:

— У них были странные отношения. Оба учились в Киеве. Оба пережили первую киевскую любовь. Оба обвенчались тут. Оба потом развелись. У обоих было три брака… И все же они совсем не похожи! Они — как антитеза. У нее роковая первая любовь. У него — последняя. Ахматова начала писать в Киеве стихи о любви. А Булгаков написал свой первый роман в Москве о своей самой большой любви — Киеве. Булгаков, как Блок, стихов Ахматовой не любил. А она считала его роман «Мастер и Маргарита» — гениальным. Ахматова прославилась вмиг. А Булгаков — лишь после смерти.

— В том-то и разница между языческой и христианской жертвой, — великомудро грюкнула Даша.

— Когда они познакомились, Ахматова уже почти не писала… Она не писала стихов 13 лет! А в 35-м году в одну ночь арестовали ее третьего мужа и сына Льва Гумилева. Анна примчалась утром к Булгакову. Он написал письмо Сталину. И их отпустили. Булгаков, по сути, спас ее сына от смерти… А Ахматова стала писать «Реквием» — совсем другие стихи.

— Ты повторяешься, — урезала текст Даша Чуб. — И так все понятно. Ахматова нашла Лиру и молниеносно прославилась. Хотя, как пример, та же Цветаева выпустила до появленья Ахматовой целых два сборника, но все равно осталась в сравнении с ней на вторых ролях.

«Откуда ты знаешь так точно?» — не спросила Маша, вспомнив: Марина Цветаева повесилась.

— Не перебивай, — прореагировала Чуб на Машину попытку открыть рот. — Потом Ахматова перестала писать, потому что до нее, как до жирафа, дошло, чего это стоит — ей лично. Она отдала Лиру Булгакову. Может, давно искала, кому ее втюхать, может, потому, что он, как и Лира, был из Киева. У Булгакова тут же попер роман. — Надо было отдать Даше должное — она впрямь излагала все быстро и бойко. — И чем больше он пер, тем ближе был конец, он это понимал. Но он принес в жертву себя и написал по-настоящему землепотрясную штуку — заметь, я не спорю, «Мастер и Маргарита» — прикольная вещь. В данном контексте я даже готова признать, что революция — это трамвай, — щедро погладила она Машину версию. — И единственное, чего мы пока не знаем: кому Булгаков, умирая, отдал Лиру? Но если мы это узнаем, нам не придется ничего Отменять! Лира ж не дарит человеку талант, она помогает реализовать его… Она вытянет обратно мой голос! Она вытащит из нас силу Киевиц, о которой все только говорят. Мы всех победим! Всех соперников на музыкальном фестивале. — Чуб вдруг заговорила шифром.

Ее глаза намекали, голос требовал, напирал.

Она смирилась с потерей Интернета, кино, телевидения!

Но мама…

Мама, которую она ни разу не вспомнила, живая, родная, единственная мама, с которой она пришла попрощаться навсегда, оказалась слишком огромной жертвой.

— Ну, думай быстрей, — пришпорила подругу Землепотрясная, — кому Булгаков отдал ее? Жене? Той, что «голгофу» ему искала.

— Нет, Елена Булгакова жила долго, — перешла на шифр Ковалева. — И все ее родные тоже. Булгаков любил ее, она была его самой большой любовью, он написал с нее Маргариту. Зачем бы он стал ее искушать?

— Тогда кому? — Чуб желала знать это немедленно!

— Я не знаю, — сказала Маша. — Не знаю.

— Тогда зачем во-още книжки читать? Все равно ничего не знаешь, — в отчаянии хлюпнула Даша.

Она импульсивно обняла мать. Прижалась, уткнулась носом в ее плечо.

Она прощалась.

— Что с тобой, мышоночек? — ласково погладила ее по голове Вероника.

— Я правда не знаю, — извинительно проплакала Маша. — Прости.

— Не знаю, поможет ли это вам, — сказала Вероника, — но, умирая Михаил Булгаков повторял одну и ту же фразу: «Чтоб знали, чтоб знали…»

В 13.00 по настоящему, опираясь на безмолвного Мира, Маша зашла в круглую комнату Башни на Яр Валу и сказала себе: «Я здесь последний раз».

Разбитая Катей бледно-синяя ваза стояла на столе как ни в чем не бывало — целая, невредимая. Разбросанные книги, альбомы, гипсовые тарелки — вернулись на место. Башня Киевиц не признавала существования смерти, так же, как тело Киевиц не признавало разрушения.

Рыжая Пуф спала на диване. Черный кот, исчезнувший после прихода Акнир, по всей видимости, так и не объявлялся.

— Здравствуйте, хозяйка, — вежливо приветствовала Машу белая кошка. — Передозировка? — киса обстоятельно понюхала Машину ногу. — «Рать»? Перерасход сил. Тело умнее вас… Будь вы обычной слепой, вы бы были в могиле.

— Да, спасибо, Белладонна. Я уже выздоравливаю.

— На это уйдет месяца два, — заметила кошка. — Месяцы немочи. Плохо.

— Чего уж хорошего.

Мир отдал Маше костыль.

Белладонна задумчиво почесалась:

— При крайней необходимости читайте заговор «Мига». Тело воскреснет. Но не больше трех раз. Еще немного, и вы…

Киевица взглянула на Весы в руках Великой Марины.

Перекладина, соединяющая правую и левую чаши, была почти горизонтальной.

«Еще немного…» — говорил ей Город.

Маше стало грустно.

— Я пришла попрощаться, — сказала она Белладонне.

— Мне не за что вас прощать, — ответила кошачья блондинка.

— Я хотела сказать «до свиданья», — пояснила Маша.

— Я буду ждать свидания с вами, — сказала кошка.

— Я имела в виду, что ухожу навсегда. — Ковалева не смогла вспомнить ни одного иного прощального слова, кроме «пока».

Но и «пока» подразумевало небольшой временной промежуток: «Пока меня не будет». Странно, великий, могучий, богатый русский язык не изобрел ни словца для окончательного расставания — точно не желал признавать факт его существования.

Маша прохромала к бюро, упала в кресло, открыла фигурные застежки темной Книги. Погладила пергамент страниц.

Книга Киевиц распахнулась на длинной главе с веселым названием «Отсушки». Когда-то давно Ковалева собиралась поискать ее. Но сначала не было времени, а после — необходимости.

Мира не нужно отвораживать. Они все изменят. Не родившаяся Даша не подсунет ему Присуху, машина не родившейся Кати не собьет его.

— Мир, — сказала студентка.

— Я здесь.

«Он всегда здесь… Но так надо».

— Мир, нам надо попрощаться.

Он промолчал. Она говорила это не в первый раз.

— Мир, я понимаю, тебе кажется, ты не можешь жить без меня. Но завтра ты просто не будешь знать, что я когда-то жила.

— Это не совсем так, моя Ясная Пани. — Белладонна вспрыгнула ей на колени. — Вам следует знать, так станется, только если он останется здесь.

— Где?

— В настоящем, — муркнула белоснежная муфтий. — Есть закон: об изменениях знает лишь та, кому позволено менять Прошлое. Лишь Киевица. Прочие знают лишь то, что есть, и думают, будто так было всегда. Все… Кроме тех, кто был в Прошлом в час изменений. Вам ясна моя мысль?

— Подожди, — нахмурилась Маша, обнаружившая новую заковыку в законах. — То есть ты, например, не будешь знать об изменениях. Но если мы возьмем тебя в 1911 год, вернувшись сюда…

— Я замечу, что мир изменился. Он стал иным. Но речь не обо мне, — Белладонна притихла, позволяя хозяйке погладить себя, и прибавила: — Речь о нем. Вы не можете оставить его в нашем времени.

— Почему?

— Потому что он не может без вас.

— А если я прикажу ему уйти? — спросила Маша.

— Он отойдет на сотню саженей. Но не на сотню лет. Он живет вами, неспособен жить без вас, и это не фигура речи. Он исчезнет только тогда, когда исчезнете вы.

— Не понимаю, — смутилась анти-революционерка. — Если мы все отменим, Мир не погибнет.

— Не погибнет.

— Он будет жить здесь.

— Он будет жить здесь. А этот останется мертв. Там, с вами. — Кошка перебралась с коленей на бюро и посмотрела на хозяйку сверху.

— Но как такое возможно?

— А как возможно, что, не родившись тут, вы останетесь живы там? — задала риторический вопрос Белладонна. — Также! И он останется там навсегда, вне зависимости от того, что будет тут.

— Но должен быть способ! — Еще-Киевица развернулась к Книге. Да.

Способ был.

Он лежал на белой странице. Черный способ:

Маша закрыла глаза.

Отобрать душу у Мира?

Или умереть самой — никаких иных вариантов Книга не предлагала. Поскольку слово «Присуха» означало в данном тексте «зазноба», та, к которой он присох.

— Я говорил, — хрипло сказал Красавицкий. — Это слишком похоже на вечность, слишком похоже на крест. Разве тебе так тяжко со мной? — спросил он с сухой болью.

— Нет, Мир, вовсе нет! — вскинулась Маша. — Я не знаю, как я без тебя… Я без тебя б даже в Башню не поднялась. Если бы не ты… я… Я хотела как лучше!

— Прежде чем сделать как лучше, подумай, а кому от этого станет лучше? — сказала белая кошка.

— К-а-а-а! — На бесперильном балконе Башни сидел черный ворон, спрашивая позволения войти.

— Заходи, — пригласила его Ковалева.

Она обрадовалась появлению Демона.

Мир отступил. Ночноглазый брюнет шагнул в круг комнаты. В руках у него был конверт из темной матовой бумаги.

— Это документы, — протянул он его Киевице. — Как и просила Екатерина Михайловна, я оформил ее вдовой, а вас ее двоюродной сестрой. И выхлопотал вам потомственное дворянство и титул…

— Поддельный?

— Обижаете, Мария Владимировна. Я сам своею рукой внес ваши фамилии в реестр еще в 1753 году.

— А-а… А как там Акнир?

— Ее поступки больше не имеют значения. Вы меняете ход истории, и ваша война с Наследницей, Суд, вы сами и наш нынешний разговор — канут в Лету. И я, и Василиса Андреевна, и дочь Кылыны — все мы никогда не узнаем, что вы существовали, и будем считать пророчество о Трех несбывшимся.

— Ты тоже забудешь меня? — поникла Маша.

— Я не буду знать, что вы были. Вы не появитесь на свет, вас не будет. А мы знаем лишь то, что есть, — сказал он.

Он повторил ее слова. Просто повторил то, что она знала и так. Почему же это показалось ей вдруг таким печальным?

— Потому что вы человек, — сказал Демон.

— Видишь, — Маша опустила глаза, — ты был слишком высокого мнения обо мне. Город пожертвовал не тобою, а мной. Я была нужна ему лишь для Отмены. Я пробыла Киевицей всего ничего.

— Вы все еще Киевица. — Его голос тянулся, сладкий, густой. — И минутная жалость к себе не должна затмевать тысячелетий. Я был непростительно низкого мнения о вас, Мария Владимировна. Вы измените мир. И сделать это могли только вы.

— Я?

Увещевающий Демон был умиротворяюще-мягким, как тянущаяся струя золотистого меда. Демон был странно похож на светлый июльский — Машин последний день.

И странно не похож на себя.

— Но я ничего не сделала. Я только испортила…

— Только благодаря вашей вере — огромной, несокрушимой, непостижимой вере в существованье добра — история развернется на 90 градусов. Только неотразимость вашей веры вынудила прочих… Вы поймете позже. Не смею больше задерживать вас. Ваше время истекает, а у вас наверняка множество дел. Прощайте же, несбывшееся пророчество. — В его голосе была странная печаль — прозрачная, спокойная. Необъяснимая.

Стоящий по левую руку был странно похожим на Мира!

Демон тоже прощался с ней.

«Нет, — клацнуло в мозгу, — он просит у меня прощенья. За что?

Почему он такой? Такой… медоточивый. Какой-то подвох…»

Еще-Киевица покосилась на Весы.

Но Весы не разделили ее подозрений, демонстрируя абсолютное довольство происходящим, бывшим, по их мнению, почти-Истиной Равновесия.

— Почему ты смотришь на меня так? Так… Ты теперь все время так на меня смотришь…

— Прощай.

Ворон вылетел в окно. В Машу влетело сомнение.

— Пробыв Киевицей хотя бы месяца три, вы поймете: неисповедимы пути Господни, — нравоучительно сказала Белладонна.

— Вот только трех месяцев для меня не будет, — вздохнула еще-Киевица. — Сегодня — последний день.

— Именно поэтому вы так и не поняли то, что я вам сказала, — мурлыкнула кошка и безмятежно почесала себя левой задней под подбородком.

31 августа, в шесть вечера по 1911 году высокий молодой человек с седой головой ступил лакированным ботинком на открытую, заросшую диким виноградом веранду «kawiarn'и» на Фундуклеевской и занял столик у входа, за кадкой с олеандрами.

— Дмитрий! — окликнула его незнакомая Маше знакомая Мити. — Идите к нам!

Богров присоединился к компании.

«Он ее не замечает», — удовлетворенно подумала Чуб.

«Он ее не замечает! — испуганно подумала Маша минут пять спустя. — Отчего?»

В польской кофейне Катю заметили все.

Стараясь не выходить за рамки приличий, посетители бросали исполненные жадной любознательности взгляды на незнакомку в широкополой шляпе, с траурными, склонившимися страусовыми перьями. Случайно скользнувшие взором прохожие вздрагивали, расширяли глаза. За деревянным огражденьем террасы прилепилась маленькая гимназистка, — не смея переступить порог, она восторженно взирала на невероятную Катю из-за раскидистой пальмы.

Изумительно красивая дама в черной одежде сидела за столиком совершенно одна, в шляпе, воплотившей в себе всю феминную сущность Модерна, когда женщины стали занимать больше места, расчищая себе пространство одним широким размахом шляпных полей.

Сидела застывше-неподвижно, порождая в душах людей, почитавших поэтов властителями своих душ, таинственно-тягучие строки первого поэта века из серебра.

— Он ее не замечает, — выждав десять минут, сказал Красавицкий. — Он что, слепой?

«Мама, — поняла Маша, — слепой! Он без пенсне. И близорукий. Он ничего не видит. Только то, что у него прямо под носом».

Пенсне в черепаховой оправе покачивалось на черном шнурке, сливавшемся с парадной чернотой его фрака.

«Как, интересно, он собирался увидеть „какой-нибудь знак“? Ждал, что Господь подсунет ему его прямо под нос?»

«Мне доставит огромное удовольствие смотреть, как, по свойственной вам слепоте, вы безуспешно стараетесь сыскать то, что лежит прямо под носом».

На миг весь их слепой людской род вызвал у Маши чувство протеста.

Однако возможность смотреть, как, по свойственной ему слепоте, Митя не может отыскать то, от чего зависит жизнь пятидесяти миллионов людей, вряд ли могла доставить ей удовольствие. Стремительно перерыв память, наполненную, как кошелка, сведениями о близоруком убийце, студентка отыскала подходящий для употребления факт и поискала глазами сидящую поодаль Дашу:

«Лучше бы это сделала она».

Но их «Мата Хари», прячущаяся от недавнего «гостя» под пегой дымкой вуали, была фигурой засвеченной. «Рать», способная превратить Машу в подобие Даши, — была запретным плодом. А Мир, способный на все, — был неподходящего пола.

«Калоша. Вера Познякова. У нее на квартире… много молодежи. Прочитать заговор „Мига“. Не больше трех раз».

Эх…

— Я пошла, — со страхом сказала Киевица напарнику, — постараюсь повторить твой ход. У меня не получится. Но лучше так, чем совсем… — И, отодвинув «вмиг» ставший ненужным костыль, направилась к объекту. — Дмитрий Георгиевич!..

Митя поднес пенсне к темно-карим глазам.

— Вы меня не приметили?

Лицо без трех часов убийцы, повисшее над белоснежной манишкой и острым воротничком, было осунувшимся, утомленным.

Но очень спокойным.

— Мы встречались с вами у Веры Позняковой. — (Внутри все жужжало от неуверенности. Правая нога поражалась, что может ходить.) — Она, если не ошибаюсь, вышла замуж за вашего брата Владимира. Как она?

— Прекрасно, прекрасно, — ответствовал Митя, пристраивая пенсне на переносицу. — Ожидают прибавления семейства. Живут в Петербурге.

— А я вас вспоминала. Помните, как вы «калошей» меня называли?

На рассеянно-вежливом лице Мити появилась слабая брешь.

Слава богу, он вспомнил!

Не Машу, конечно. «Калошу» (Маша читала, Митя часто дразнил барышень так).

И закивал с облегчением.

— Я сижу там. — Ковалева намеренно показала прямо на Катю. — Видите?

— Ви-иж-у, — выговорил он в растяжку.

Увидел!

Не Машин столик, конечно, находившийся в другом конце зала.

«Незнакомку» А. Блока. С темными глазами на бледном лице, в шляпе с траурными перьями, с кольцами на узкой руке. Увидел и изумился ее красоте, ее нетронутой чашке чая. И ее одиночеству.

Маша поняла это по тому, как расширились его увеличенные стеклами глаза, приоткрылись губы. А во взоре образовалась тоска о невозможности счастья, из которой и сплел свое произведенье поэт.

Маша обернулась, как бы проследив за направлением его взгляда, и ойкнула:

— Надо же. Катенька…

— Катенька? — отозвался Богров.

— Я и не знала, что она в Киеве.

— Она ваша знакомая?

— Хотите, я вас представлю? — живо отреагировала Ковалева.

— Право, неудобно.

— Удобно, удобно! Катенька моя кузина. Сестра двоюродная. Вы извините, я Митю ненадолго похищу, — расшаркалась расхрабрившаяся Маша перед приютившей Богрова компанией.

Похищаемый поддался без сопротивления. Но сделав пару шагов, затормозил.

— Прошу прощенья. Возможно, у вашей кузины какое-то горе?

Но Ковалева, почти дотащившая Митю до «знака», сочла благоразумным не отвечать.

— Катенька! — воскликнула она. — Какими судьбами?

Катерина Михайловна подняла наполненные чернотою глаза:

— Машеточка… милая.

— Что ты делаешь в Киеве? — как могла беззаботно прочирикала «кузина Машеточка». — Отчего к нам не зашла?

— Я только с поезда. У меня дела здесь, — сказала Катя загробным голосом.

— Позволь представить. Митя. Дмитрий Георгиевич. Мой давнишний приятель. Мы знакомы уже… сколько лет? — нагло вопросила она у Богрова.

— Я и не помню, — сказал тот, глядя на красивую Катю с видом человека, летящего в пропасть.

«Незнакомка» А. Блока протянула руку для поцелуя.

— Очень приятно. Екатерина Михайловна, добра не помнящая, неизвестно зачем на этом свете живущая.

«Чехов. „Чайка“», — подумала студентка.

— Такая женщина, как вы, уж точно должна это знать, — ответил несущийся в бездну.

Совершенство Катиных черт порождало дивное ощущенье абсолютной наполненности этого мига.

Ибо тому, кто глядел в этот миг на нее, казалось: он — как узревший «Мону Лизу» Да Винчи, пирамиды Гизы, грохочущую Ниагару, — уже исполняет сейчас некую важную жизненную миссию.

И Мите казалось так в эту секунду.

«Красота спасет мир. Достоевский, — подумала Маша. — А вдруг Достоевский знал…»

— Вот как? А я вот не знаю! — перекинулась Катя на Настасью Филипповну. — Может, вы мне расскажете?

— Я с превеликим удовольствием, — начал Богров запинаясь. — Но у меня мало времени.

— Вы так спешите? — подняла бровь «Настасья». — Куда же?

— В Купеческий сад.

— Представьте, я тоже, — дернула ртом femme fatale[34]. — Ведь там нынче царь. Я ради него и приехала.

— Вы тоже идете туда? — побледнел Митя. — Какое совпаденье, однако.

— Быть может, вы не откажетесь меня сопровождать? — деспотично приказала красавица — деспотизм героини Достоевского давался Дображанской не хуже, чем таинственность героини Блока.

Богров молчал.

Его зрачки метались, метались и мысли.

«Он идет в Купеческий сад, чтобы убить Столыпина, — расшифровала метания Маша. — Но при Кате ведь его не убьешь. А убьешь, подставишь красивую Катю. Он не может взять ее с собой. И отказаться от нее — не может. Сказать ей сейчас „нет“ — оборвать знакомство…»

— Впрочем, о чем я? Я не имею права просить вас об этом. Я должна быть одна. — Катерина наделила последнее слово трагической решимостью. — Но у нас еще есть время, не так ли? — взглянула она на дамские часики, висевшие у нее на груди в виде броши-медальки. — Вы выпьете со мной чаю?

— Я не могу, — защебетала Маша, изнервничавшаяся от собственной храбрости и мечтающая поскорее ретироваться. — Меня Красавицкий заждался. Ты знаешь его, Катюша, он страх какой вздорный, — указала она на Мира. — Мы с ним сейчас роман «Венера в мехах» обсуждаем, о половой психопатии. Ты придешь к нам сегодня?

— Я дам о себе знать, — сказала Катя так, словно клятвенно пообещала кузине прислать приглашение на свои похороны.

Зачарованный Митя подсел к «Незнакомке».

Знакомая, от которой увела его Маша, махнула ему рукой, зазывая обратно, — он машинально покачал ладонью в ответ, прощаясь.

— Вы милый молодой человек. А ведь одно то, что я пью с вами чай, может погубить вас, — не без садизма сказала Катя.

— Вы зачем-то хотите напугать меня, Екатерина Михайловна? — серьезно спросил он.

— Хочу. Я пугаю вас, потому что я и сама себя пугаю. — Роль Настасьи Филипповны явно пришлась Кате к лицу. И садизм, и мазохизм, и рефлексивное мышление получались отменно (хотя сама Катя всегда недолюбливала героиню романа своей давней юности, погубившую ее любимого героя Льва Мышкина).

— Что же пугает вас, позвольте узнать? — спросил герой другого романа.

— Моя полнейшая бессмысленность. Вот вы хоть раз в жизни задумывались, зачем вы живете? — с вызовом вопросила она.

— Вы думаете об этом?

— А вас, по всей видимости, удивляет, что я способна думать? — припечатала его «Настасья Филипповна». — Или, по-вашему, моя жизнь имеет смысл только оттого, что я красива? Вы ведь это сказать вначале хотели? Думаете, я не догадалась? Все мужчины так помышляют, потому что для вас красивая женщина — вещь. Предмет декораторского искусства. А знаете ли вы, что при этом думает женщина?

— Не имею чести знать, — сказал припечатанный Митя.

— Взгляните-ка на того господина, — показала Катя на Красавицкого, — рядом с моей кузиной. — (Согласно прописанной пьесе, Мирослав «с аппетитом» ел загодя заказанную им и давно остывшую куриную ногу.) — Однажды моя младшая кузина Машеточка сказала трогательным таким голоском: «А тебе не жалко кушать бедную курочку? Ее же убили для того, чтобы мы ее съели». И знаете, Дмитрий Георгиевич, я всю свою жизнь в тот миг поняла. И подумала: «А кто я такая, чтобы жалеть ее? Скорее уж у меня есть весомые причины завидовать ей!» Ведь ее смерть не бессмысленна. Умирая, чтобы накормить нас собой, курица продлевает нашу жизнь. Можно сказать, в своем роде эта безмозглая птица повторяет подвиг Христа.

Митя выпучил глаза.

— Точно так же, — не дала ему «Филипповна» времени заподозрить ее в безумии, — как мы едим эту курицу, верующие по сей день питаются Христовой плотью и кровью. И те, кто осмеливается жалеть Христа по сей день, — убогие, неспособные осознать своего ничтожества люди. Иначе, вспоминая о муках Христа на кресте, они бы оплакивали не его, а себя. Потому что Иисус, вне зависимости от того, был он или нет, — был найсчастливейший человек на земле. Он — единственный знал, зачем он был послан сюда, ради чего жил, за что умер. В то время как нам приходится тратить всю жизнь на поиски смысла жизни. И зачастую — безрезультатно: мучиться, страдать и умирать, все равно умирать, но бессмысленно, зря! Во всяком случае, я могу сказать совершенно точно: не только в сравнении с Христом, даже в сравнении с вон той поедаемой курицей моя жизнь абсолютно никчемна.

— Вы так подумали? — открыл Митя рот, взирая на адскую смесь тайны «Незнакомки», фатальности «Филипповны» и мучительности ума самого Федора Михайловича.

«Я придумала.

Маша записала и развила.

Я заучила, — подумала Катерина Михайловна.

— Куда твоим котлетам!»

— И вот что я вам скажу, — закруглила разговор Катерина. — Я хочу быть хотя бы курицей. Хотя бы курицей, чья смерть послужит продлению жизни немногих.

— Смерть?

Катерина принялась разглядывать своего собеседника долгим, самоироничным взглядом.

— Так хочется вам сказать. А ведь я вас совершенно не знаю. Оттого, верно, и хочется сказать, что не знаю. Или чтобы лазейку себе оставить. Вдруг кто-то меня остановит? И я не сделаю это, не потому, что боюсь, а потому, что возможности такой просто не будет. Только сами мысли мои — уже трусость. Вы ведь кем угодно оказаться-то можете. Даже осведомителем у охранки.

Митя дернулся.

— Ах, значит, угадала, — с чисто мазохистским сладострастием протянула «Настасья». — Ну что ж, бегите. Доносите на меня, берите свои тридцать сребреников, вам же там щедро платят. Встретимся в Купеческом. Посмотрим, удастся ли вам меня остановить!

Не прощаясь, «Незнакомка» вскочила из-за стола и направилась к выходу.

— Постойте! — Богров бросился следом.

Но Катерина Михайловна не собиралась останавливаться — она уверенно шла по Фундуклеевской вниз, в сторону Крещатика.

— Это не так! — семенил Митя рядом. — Неверно, то, что вы подумали. Вы не представляете… Я вам все, все сейчас расскажу. Даже если вы… И будь что будет! Но этого быть не может. Я ж случайно, совершенно случайно в кофейню пришел, как будто Бог меня вел, хоть я в него и не верю. Послушайте!

— Я больше не желаю вас слушать! — горделиво изрекла «Незнакомка». Со времен ее первого визита в прекрасное Прошлое Крещатик успели перемостить шесть раз, и теперь Катерина бодро вышагивала по удобным и ладным гранитным кубикам.

— Выслушайте меня, умоляю!

Остановив Катю, спешащую, напротив спасенной Машей старокиевской почты, Богров в отчаянии заглянул горделивой даме в глаза.

— Пожертвуйте мне одну минуту. Прошу вас, сюда, во двор, тут нас не услышат… Вы должны знать. Я иду в Купеческий сад, чтобы убить Столыпина, — открыл он ей страшную правду. Которую Катя знала и так.

«Первой встречной… Неудивительно, что тебя повесили», — поморщилась она про себя.

— Вы желаете убить Председателя Совета Министров Столыпина? — сверкнула глазами «Настасья Филипповна». — Какой вы невежда!

— А вы разве…

— Нет! — срезала его красавица. — Конечно же, нет. Я намереваюсь убить царя. Николая II. Вы, видно, ничего и не знаете! А я прекраснейшим образом осведомлена. Некоторое время назад Столыпин подал Николаю особый журнал совета министров о пересмотре постановлений, ограничивающих права евреев. Мне это из достоверных источников известно!

— Это невозможно, — обмяк убийца Столыпина.

— Мне даже списали копию, — чванливо заверила его убийца царя. — Но Николай отказался брать решение на себя. А без высочайшего волеизъявления Дума никак не найдет времени обсудить сей неугодный всем законопроект. Петр Аркадьевич ничего не может поделать. Царь — тряпка! Но я знаю, как решить этот вопрос. Законопроект будет принят!

— Вы ради евреев?.. — обмер Митя.

— Хотя бы ради немногих… Только бы не просыпаться каждый день и не думать, зачем, зачем я живу? Но тише, — приложила Катерина палец к губам. — Если кто-то узнает, что я застрелила царя ради спасенья несчастного народа, несчастный народ первым пострадает за это. Начнутся погромы. Не смейте никому говорить! Более того, на суде я скажу, что убила Николая II, прознав о его преступном прекраснодушии. Скажу, что пришла в негодование от мысли, что наш российский государь намерен подарить гражданское равноправие мерзким жидам. Пусть, пусть Николай станет мучеником! Но тогда уж никто не осмелится не исполнить его последнюю, предсмертную волю, и закон будет принят. Каково?

— Потрясающе! — признал шахматист.

Немыслимая красавица, мыслящая, как сам Достоевский, оказалась к тому же героиней — спасительницей.

— Но, — дошло до него, — вы же погибнете!

— Конечно, погибну, — деловито кивнула Катя. — Меня повесят. Если я спасусь, как, позвольте узнать, я смогу ораторствовать на суде?

— Вас возненавидят! — вскрикнул Богров. — В первую очередь сами евреи.

— Я знаю, — скорбно поджала губы Катя. — Но важно не то, что о тебя говорят, а то, какую пользу ты приносишь. Про того же Столыпина говорят много пакостного. А он…

— От какой непростительной ошибки вы меня удержали! Но я не могу позволить вам умереть. Нет…

— Кроме меня этого не сделает никто, — с достоинством произнесла Катерина.

— Я! Это сделаю я, — выпятился Митя Богров. — Я убью Николая. Я спасу вас.

— Вы только погубите весь мой план, — сказала Катя. — Вы — еврей. Кто поверит, что вы антисемит? А я — православная, дворянского рода.

— Вы правы. — (Даже варясь в ведьмином котле любви и смерти, он не утратил способности логически мыслить — за что заслужил Катино уважение.) — Что ж делать? Вот так отпустить вас на смерть. Вас, самую прекрасную, удивительную, восхитительную женщину, какую я видел. Ведь вы еще можете быть счастливы! Очень счастливы.

— Счастлива?! — презрительно зашипела Катя. — Выйти замуж, завести детей, ходить по балам и суаре, устраивать лотереи? Такое счастье вы мне предлагаете? — обиженно отпрянула она. — Подите прочь! Я думала, вы понимаете. А вы назвали меня женщиной!

— Простите! — схватил он ее за руку. — Вы потрясающая, изумительная, невозможная… человек. Поверьте, я понимаю, понимаю больше, чем вы думаете… Но как… Как же мне вас?…

«Вот и страдай теперь, как мы, — мстительно подумала „человек“. — Погляди на себя со стороны и подумай, как подсунуть мне свои котлеты? И убедить меня, что можно быть просто счастливой, не спасая никаких миров».

— Но, — подался он к ней, — помыслите, Екатерина Михайловна, ради чего вы жертвуете собой? Ради того, чтобы другие жили счастливо той самой счастливой жизнью, которую вы для себя отвергаете. Если вы готовы пожертвовать ради этого счастья своей головой, вы должны признавать, что в нем есть смысл. Ведь если его нет, бессмысленна сама ваша жертва!

«Прекрасно, мой мальчик, — похвалила его Катерина. — В логике тебе не откажешь».

— А кроме того, — наплевал на логику он, — я просто не пущу вас, и все!

— Вы не удержите меня! — взвизгнула Катя. — Если мне не удастся сделать это сегодня, в Купеческом, я пойду в театр. Я достала билет…

— Нет! — преградил он дорогу.

— Да!

— Нет!

— Да!

— Нет!

— Да!

«Кажется, — сказала себе Дображанская, — пора падать в обморок».

И который раз возблагодарила тесные, душащие и все объясняющие корсеты, благодаря коим потеря чувств была самым излюбленным дамским способом решения всевозможных проблем. Причем следовало отдать должное нефеминизированным дамам: их средство было и самым верным.

Красавица, гордячка, готовая идти в своем самопожертвовании до конца, падает в обморок и в лучших традициях Ф. М. Достоевского заболевает горячкой. Не меньше чем дней на шесть! Чтобы и царь, и Столыпин успели спокойно уехать, их убийство успело стать недостижимой мечтой, а Митя успел дважды спасти Кате жизнь — от петли и от смертельной болезни.

— Екатерина Михайловна! Екатерина Михайловна, что с вами?!

Опустившись на землю у Митиных ног, обморочная довольно отметила, что в голосе экс-убийцы звучит не только испуг, но и облегчение.

«То-то же! Будешь есть котлеты, как миленький.

Поскольку, согласно твоей новой логике, каждый, кто отказывается съесть котлету, тем самым делает смерть животного бессмысленной. То бишь совершает непростительное преступление по отношению к курице».

— Катерина Михайловна, съешьте котлетку.

— Не могу. Я не хочу есть. Я сама испортила все. Как я наказана за свое сумасбродство. Зачем я рассказала вам…

— Это не так, Екатерина Михайловна!

Больше суток Митя провел у дивана, возлежа на котором, Катя «боролась со смертью».

— Доктор сказал, вы уже были больны. Ваши нервы были на пределе. Оно и понятно. Если бы я не оказался рядом с вами в тот день, вы могли бы лишиться чувств там, в Купеческом. Кто знает, в какую минуту? Возможно, вы бы подняли револьвер…

Маленький дамский револьвер с перламутровой рукояткой Богров, конечно же, отыскал в ее сумочке вместе с прощальным письмом истерического содержания.

— Счастье, что я был рядом с вами. Ну, съешьте котлетку.

— Нет! — Катя несчастно отвернулась от стоящего рядом подноса с едой. — Я уморю себя голодом. Моя жизнь бессмысленна.

«Ты еще поймешь у меня, какой великий смысл имеют котлеты!» — садистски пообещала ему голодающая.

И с удовольствием означила: ныне съеденная ею котлетка практически приравнивается к смыслу Митиной жизни.

Ибо от нее зависит Катина жизнь!

Ведь по утверждению доктора (две «катеньки» за нужный диагноз), Катя поправится только в том случае, если будет отменно питаться.

— Ну что, открываем? — Даша опасливо смотрела на занавеску.

За ней снова прятался 18-й год.

Должно быть, совсем другой — «золотой», не выхолощенный мировой войной, не испачканный кровью.

За ней таилась другая страна — не завершившая жизнь на последнем мирном 1913, не принесшем разрушений, но ознаменовавшем начало войны между Небом и Землей.

За ней притихло другое Прошлое. Где золотой николаевский рубль по-прежнему был самой твердой в мире валютой и отливался из золота 900-й пробы. Где, как и в последнем мирном году, Россия по-прежнему занимала первое место в мире по росту промышленности. Первое место в мире — по сельскохозяйственному производству. Первое место в Европе — по росту населения. И благодаря реформам Столыпина урожай возрос на треть, а крестьяне получили землю и хлеб вместо лозунгов «Земля и хлеб», завершившихся законом «о трех колосках» и голодом 33-го года…

За ней прятался другой Киев! Уже провозглашенный третьей столицей империи. «Сахарной» столицей России. Киев, взрастивший за десятилетие 1900 новых домов. Киев, Крещатик которого иностранцы называли новым Бродвеем. Киев, киевляне которого, приезжая в Москву, недоуменно оглядывали маленькие особнячки на Арбате и спрашивали извозчика: «Эй… А далеко ли до города?»

Киев, не вобравший в свою землю тело последнего витязя Руси. Оставшийся в памяти Столыпина лишь одним из городов на пути… Киев, отпустивший его.

— Слушай, — обеспокоенно сказала Маша, — давай подождем до 2 сентября. Вдруг Митя еще пойдет в театр.

— Ты сама говорила, он не отходит от ее постели!

— Да, — кивнула Катина «кузина Машеточка», наведавшаяся утром на Бибиковский № 4 во флигель своего «давнишнего приятеля» Мити поинтересоваться, не знает ли тот, куда подевалась ее двоюродная сестра. — Но ты же знаешь Богрова. Возможно, краем сознания он до последней минуты будет колебаться…

— Я не могу больше ждать! Я хочу знать, за что я страдаю.

Даша страдала от ревности.

Губастенький мальчик кормил Катю котлетами!

И именно ее взрывоопасное «не могу больше ждать» вынудило Машу поднять оживленную вторым «Мигом» руку и воспроизвести заветный щелчок.

Чуб взялась за портьеру:

— Ну, если сейчас я опять увижу двадцать гробов, я уже и не знаю, что делать, — сказала она.

Маша зажмурилась.

— Все нормально, нормально, — попыталась заговорить судьбу Киевица. — Там все хорошо. Там другая зима. Святки. Скоро Крещенье. Люди едут в санях. Девушки гадают на суженых. У нас все получилось. — Она услышала, как Даша отдернула штору и открыла глаза.

Витрина магазина «Мадам Анжу» была разбита.

От дома напротив остался один обожженный скелет.

Снег был испачкан грязными бурыми пятнами.

Мужчина в пальто медленно опускался на землю. Они не видели его лица. Не слышали выстрела. Он прозвучал за секунду до того. Всадник, восседавший на черном коне, не успел опустить револьвер.

Всадника окружали солдаты, матросы, исчерченные пулеметными лентами, обвешанные ручными гранатами, грязные, скалящие зубы.

— Офицер, — сказал всадник, указывая револьвером на мужчину в пальто. — Выправку не спутаешь. Едем. Офицерье, юнкеров, гайдамаков, монархистов, попов уничтожать беспощадно!

Царский сад станет офицерским кладбищем. Еще два года трупный запах будет стоять над Печерском. Людей будут выхватывать из очередей, снимать с извозчиков, будут врываться в квартиры, надругаясь, убивая. И, как в кровавой трагедии Шекспира, время вывихнет сустав, связь времен распадется — навсегда — киевской кровавой зимой 18-го, когда красные войдут в Город, и время, вздрогнув, вдруг перескочит с 31 января на 14 февраля — «новый стиль» по григорианскому календарю.

Все это будет.

Развернувшись в падении, мужчина в пальто повалился на снег.

— Я его знаю! — вскрикнула Даша. — Боже, он был у нас в кабаре. Офицер. Его зовут… Виктор.

Маша взяла ее за предплечье, желая отвести от окна. Предплечье вырвалось:

— Я же знаю, как его зовут!

Всадник двинулся в путь. Он был красивым. Бледным. С седой головой и больными, обожженными страстью глазами.

И Маша знала, как его зовут.

Михаил.

Сын нищего крестьянина Нижегородской губернии, получивший образование в парижской академии. Один из лидеров Октябрьской, спланировавший переворот. Главнокомандующий Петроградским военным округом, защитивший юную и страшную власть в те дни, когда ее, распространявшуюся на один Петербург, можно было подавить без труда.

Красный Наполеон. Морфинист. Ставший «щитом и мечом» Ленина. Ставший его «огнем и мечом», когда, разработав план «молниеносной эшелонной войны», он, без объявления войны, двинулся сюда, уничтожая недоумевающих, застигнутых врасплох…

Михаил Муравьев, превративший Машин Город в Ад.

Но все это беспомощно-отчаянное Машино знание, занявшее у вас, читатель, не меньше минуты, уместилось в три слова:

— Это был он.

— Муравьев?

Сорвавшись с места, Чуб схватила свой ридикюль, вырвала из него трудноопределимый предмет, подхватила левой уже летящую к ней, уже услышавшую призыв хозяйки метлу…

— Даша!

Она открыла окно. Она даже не стала седлать метелку, просто держась за нее, как за поручень, опустилась вниз, преградив путь вороному.

Конь встал на дыбы. Он почуял ведьму. Красногвардейские лошади с мучительным криком отшатнулись, рванули в стороны.

В Дашиной вытянутой руке был револьвер.

— Я — Киевица! — страшно крикнула она. — Я не дам. — И, переждав бесконечное мгновение, выстрелила.

Седой всадник рухнул.

И тут во Град влетел смерч.

Было совершенно непонятно, откуда он взялся, но в считанные секунды снег, укрывший Киев покровом, взлетел в воздух. Воздух стал белым. Ветер завыл, как труба, пряча от Маши мертвого всадника, Город, вороного коня.

Ветер ворвался в комнату, разорвав ее на части, сокрушив золотой самовар, взорвав лежащие на столе бумаги.

— Даша!!!

Она вылетела из смерча как ведьма, как снежный призрак.

Ковалева щелкнула пальцами. Солнце залило Фундуклеевскую — 1 сентября, другой год.

— Я видела его глаза, — прохрипела Чуб. — Я смотрела в них. Он не боялся. Там было что-то другое.

— Удивление?

— Нет. Он будто бы понял, кто я… Он больше никого не убьет. Я сразу говорила, мы должны воевать!!!

— А я говорила, давай подождем до 2-го! История еще не срослась. — Маша смотрела в сторону.

Она вдруг ясно поняла, кем была бы Даша в 17-м: амазонкой в папахе набекрень, с наганом на бедре.

— А давай прямо сейчас переключим на 2-е! — предложила возбужденная Чуб.

— Откуда нам знать, на какое 2 сентября мы переключим? — сурово спросила Маша. — На то, что было до нас, на то, которое мы пытались изменить, или на завтра… Будем ждать.

— А завтра утром еще раз клацнем на 18-й год!

— Нет уж, — резко сказала студентка. — Хватит.

— А че? Нас же убить нельзя. Расклад простой. Раз за окном революция, значит, мы — еще Киевицы. Щелкнуть снова — лучший способ проверить.

— Нет, — ответила Маша после молчания. — У меня есть другой. Не хуже. Завтра утром я войду во Владимирский.

Войти во Владимирский. Знаешь ли ты, мой читатель, что значит не мочь войти во Владимирский?

Маша знала.

Рассветным утром 2 сентября 1911 года она стояла перед входом в Самый прекрасный в мире собор. А перед глазами ее стояла Даша.

Даша с неопровержимой печатью изгоя на лбу. Маша помнила, как взвизгнула и завыла от боли, прикрывая обожженное лицо, как вертелась волчком та, сунувшаяся в Лавру, позабыв третье правило ведьм:

«Ведьма не может войти в церковь», — вот что было выписано на Дашином опаленном челе.

Поднявшись по ступеням Владимирского, Ковалева остановилась на предпоследней.

«Если я смогу войти, я больше не ведьма».

Это означало большее:

«…я — хорошая. Все, что я сделала, — хорошо…»

Это означало помилование.

«Если только я смогу войти…»

Совершив головокружительно страшный рывок, она прошла сквозь чугунные ворота, закрыв глаза, внутренне сжавшись в ком.

Владимирский, юный, еще пахнущий краской, такой непривычно яркий — показался ей невероятным красавцем!

Его люстры были золотыми. В его окна врывался свет. Маша сделала пять драгоценных шагов и, оглянувшись, встретилась бесконечно влюбленным взглядом с суровоглазым архангелом-воином, небесным покровителем Киева — Архистратигом Михаилом.

В его левой руке были Весы.

Их чаши отображали Равновесие!

И больше не Киевица испустила долгожданный, длинный, исполненный облегчения вздох, с наслаждением сбрасывая со своих плеч пятьдесят миллионов невинно убиенных, десятидневный пожар, расстрел царской семьи, Катино «племя и род», папу, Богрова, Столыпина и Михаила Муравьева, который наверняка сопьется в своем Париже, так и не дождавшись революционного повода вернуться домой.

— Ну, на каком мы свете?

Даша ждала за церковной оградой, не рискнув повторить свой первый эксперимент.

— На прекрасном! На самом прекрасном!

Больше-не-Киевица обняла руками золотой сентябрьский денек:

— Добро пожаловать в «Золотой век»!

На Бибиковском бульваре появился мальчишка с пачкой свежих газет.

«Государь Николай II и две великих княжны присутствовали на парадном спектакле „Царь Салтан“. По случаю приезда августейшей семьи Инфернальной Изиде запрещено показывать ноги…» — принялся без энтузиазма горланить он.

И лишь когда газетчик прокричал этот текст пять раз подряд, Чуб удивленно качнула головой:

— Не могу поверить. Революция отменяется…

И увидев, словно впервые, ранних, бледных владимирских прихожан, бородатых, широкоплечих извозчиков, «карандашей»-гимназистов, торопившихся во 2-ю гимназию, зафиналила:

— Черт, знал бы кто-то из них, что это сделали мы!

— …я Катю вчера удостоилась чести узреть. Она мимо в машине своей проезжала. Ты заметила, что у нее даже румянец на щеках появился?

— Может, она действительно влюблена в Митю, — сказала Маша.

— Влюблена, — согласилась Даша. — Только не в Митю, а в Сашу и Петю!

— В какого Петю?

— Во всех сразу! Хочет, чтобы все они ее были. Все «петрушки», «сашеньки» и «катеньки». Так что здоровая доля лесбийства в ее любви тоже присутствует.

— А-а… ты про деньги, — раскусила Ковалева. — По-моему, мы должны сказать ей спасибо за то, что она о них думает. Благодаря ей нам о них думать не нужно.

Стараниями Екатерины Дображанской, еще до Отмены…

(так экс-Киевицы именовали промеж собой их собственное начало времен)

…капитал Маши и Даши, в купальском золоте и денежных знаках, был благополучно приумножен втрое. Обе имели на своем счету пяток миллионов и могли забыть о деньгах.

Во сколько умножила свои пятьдесят миллионов ни на миг не забывающая о деньгах Катерина, оставалось только гадать. Достаточно сказать, что пока Даша устраивала карьеру, а Маша строила планы по спасению «отечества-Руси», Дображанская ходила по Прошлому, как по квартире, точнее, как по личному офису. И, ежедневно командируя себя в разные года, таки успела выкупить в 1895 поместье профессора Меринга, продать в 1896 его землю под застройку четырех новых улиц. Прикупить три кирпичных завода еще до того, как в 1895 (благодаря застройке все тех же улиц) цены на кирпич подскочили вдвое. И поживиться в 1904 акциями киевских городских железных дорог, став хозяйкой того самого первого в России трамвая, который переехал в 1894 ее родную прапрабабушку.

Но вершиной изящества ее финансовых па стало знакомство с одесским механиком Тимченко, продемонстрировавшим «ожившие фотографии» на IX съезде российских природоведов и лекарей в январе 1894 (за два года до эпохального показа братьев Люмьер!) и, благодаря предприимчивой Кате, всемирно признанным ныне изобретателем синематографа.

(Скромная Катя ограничилась доходами от изобретения, пожинаемыми по всему миру.)

— Спасибо? — с готовностью захлебнулась злостью звезда кабаре. — Это я должна сказать ей спасибо? А по-моему, это она должна была сказать мне, что взяла наш золотой запас.

— Она говорила, что хочет взять. Я сама это слышала.

— А ты слышала, чтобы я сказала ей «ОК»? А если бы ее предприятье каюкнулось?

— Даша, — примиряюще завздыхала подруга, — ты прекрасно знаешь: все, во что Катя вкладывает деньги, не может каюкнуться. В том-то и соль, что мы заранее знаем, что прогорит, а что нет, на пятьдесят лет вперед. Ты просто к ней придираешься.

— Нет, я не придираюсь, — непримиримо возразила Землепотрясная. — Я убить ее хочу! Тем более мы больше не Киевицы, и убить нас плевое дело. Вот на меня вчера доска за кулисами рухнула. Если б Лелик там очередной раз с огурцом не стоял, убило бы на хрен. Он меня влево лягнул. А Катю я б сама этой доскою прибила. Она мальчика моего увела!

— Но Митя ж не знал, что он — твой мальчик.

— Зато Катя об этом знала!

В принесенной Машей 11 сентября целомудренной информации: «Катя помогает Мите завершить сделку с продажей водомеров Госдуме и хочет привлечь его к бизнесу», — Даша Чуб с ходу углядела отнюдь не невинный подтекст:

«Так они уже переспали! Я так и знала, так и знала, что так будет! А ты мне еще рот затыкала. Катя — божья избранница, ей суждено всех спасти. Сука она, а не божья избранница. Бездушная, меркантильная сука. Ненавижу ее!»

С тех самых пор между потомственной аристократкой и Инфернальной Изидой пробежала черная-пречерная кошка.

А время с тех пор больше не стояло, а шло своим чередом, череда дней сложилась в месяц, и этот недолгий, казалось бы, срок разметал экс-Киевиц по мирам и квартирам.

Катя квартировала в самом престижном — третьем — этаже на самой престижной в Киеве Николаевской улице. Даша сняла соответствующий ее звездному статусу флигель неподалеку от кабаре «Лиловая мышь».

А Маша и Мир остались на конспиративной квартире Кылыны, за что Ковалева благодарила Катю отдельно.

Предусмотрительная и деловая Дображанская не преминула заглянуть к хозяину доходного дома на Фундуклеевской и прознать: их жилье арендовано некою дамой аккурат до 2 сентября. И никто не мешает им занять его 3-го, заплатив («И плата непременно за год вперед»!) триста рублей за год.

Впрочем, еще до того, как Маша заняла ее официально, из квартиры внезапно исчезли все вещи Кылыны: опустел книжный шкаф и шкаф платяной, испарились женский кружевной зонтик, изумрудные серьги и круглый, как шар, самовар.

И ранним утром 2-го, возвратившись из Владимирского собора домой, Маша обнаружила лишь хозяйскую меблировку: диван, стулья, столы. И порадовалась, что не оставила дома красную книгу Булгакова.

А на следующий день в доме волшебнейшим образом материализовалось множество коробок, загодя транспортированных Катей из настоящего в 3-е число 9-го месяца — дату их законной аренды. Часть из них, забитых книгами по истории разных времен, были уже распакованы бывшей студенткой, и — из-за отсутствия нужного количества книжных шкафов — их содержимое заполонило, в свою очередь, все возможные пространства. Стопки разномастных изданий возвышались на столе, на полу, на подоконниках. Прочая территория принадлежала заклеенным скотчем коробам, принадлежащим Кате.

— Не дом у тебя, а склад! — разорялась Даша. — Катя тебя просто использует. И квартиру твою использует.

— Это не так. Я сама попросила ее купить эти книги. Они нам всем пригодятся.

— Думаешь, — недоброжелательно сощурилась Чуб, — Катя к тебе хорошо относится? Да ты нужна ей как историк! Она всех нас использует. Меня использовала. Я Митю себе от смерти спасла. Еле отбила у вас двоих, потому что любила почти. А она его тупо под себя подгребла!

Все это Маша слышала не первый раз и наверняка не последний.

Инфернальная Изида нередко забегала на Фундуклеевскую «просто потрындеть» — похвастать успехами и почихвостить Дображанскую Катю. За месяц Дашин голоногий успех расцвел и окреп, достиг соседних губерний и рвался в столицу. Верная эпатажному имиджу, Изида ходила отныне исключительно в шароварах, а так как ходить в них по Городу было опасно, звезда кабаре приобрела автомобиль «Мерседес-ландоле», быстро научилась им управлять и вновь стала «первой» — первой в Киеве женщиной за рулем авто, героиней газетных статей и нарушительницей городского спокойствия.

Дображанская тоже купила новомодный «мотор», обзавелась шофером и тоже нередко заруливала в гости к «кузине».

Желанья заглянуть в гости друг к другу ни Катя, ни Даша не изъявляли.

Первая ни разу не поинтересовалась состоянием Дашиных дел. Вторая была в состоянии только поносить первую последними словами.

— Думаешь, Катя Митю моего любит? Ага! Она просто решила, что он ей тут пригодится! Ум у него, видите ли, парадоксальный. Сделка с водомерами ей приглянулась. А еще больше ей приглянулся Митин папа, с капиталом в полмиллиона, член Дворянского собрания с отличными связями. У Кати же денег не меряно, а никаких связей тут нет. Раньше ей Демон помогал дела мутить… А теперь? Еще и наплела Мите, что она наполовину еврейка!

— Но она соврала только на четверть, — рискнула оправдать обвиненную Маша. — У Катиной бабушки по отцовской линии фамилия Резник.

— А по материнской — фамилия Ведьма. Ведьма и есть. Зуб даю, Катина прапрабабка таки была ведьмой.

— Но ты ж патриотка, — зашла с другой стороны Ковалева. — Ты должна радоваться, что благодаря нашей Кате историческая правда восторжествовала и Киев стал мировой столицей кино!

— Можно подумать, Катя от этого перестала быть сукой, — философски вывела Чуб. — Пусть киностудия Довженко радуется, мне-то чего. Никогда ей губастенького моего не прощу. Сука. Сука и стерва!

— Это ты обо мне, дорогуша?

Катерина Дображанская вплыла в комнату, сверкая приоткрытыми в улыбке зубами, глазами и грушевидными бриллиантами в ушах.

И была так невероятно хороша, что от эстетического потрясения Даша проглотила вопрос: «Она че, к тебе уже как к себе домой заходит? Без звонка».

Согласно моде Модерна, Катю облегало узкое платье в продольные черно-белые полосы. На голове сидела черно-белая шляпа под стать. Катины руки обнимали длиннейшие черные перчатки, до самых предплечий. Предплечья прикрывали скупые бело-кружевные рукавчики, шею украшало макраме из жемчугов.

Замысловатое колье обвивало горло восемью рядами жемчужин и ниспадало до пояса.

— Здравствуй, Машеточка! — В руках Катя держала ворох газет. — Как здоровье?

— Уже почти хожу.

— Ах, как славно! Порадовала. Прочти-ка! — победительно швырнула Дображанская статьи на диван. — Кстати, — кивнула она в сторону Даши, — тебя там пропечатали. Ругают.

— Ругань — лучшая реклама, — заняла оборону певица. — А это, — пошла в бой она, — на тебе та самая шляпа? Ты что, у Машки последнюю шляпу отобрала?

— Шляпы Кылыны исчезли вместе с другими вещами, — встала Маша на защиту «кузины».

— А эту я выписала из Парижа, — закончила Катя.

— Bay! — подпрыгнула Чуб, отыскав супердостойный предлог для удара. — А когда это ты, pardon, mon vieux[35], стояла в этой шляпе у магазина «Мадам Анжу»? Ты ж должна была там стоять! 1 сентября. Мы все тебя видели. Это fait accompli![36] — (последнее время певица жутко французила).

— Я уже думала об этом, — грустно сказала Маша. — Но Катя говорит, что она никогда там не стояла.

— Потому, что не могла там стоять. — Катерина слегка закатила глаза, давая понять: эта тема успела ей надоесть. — 1 сентября я умирала на квартире у Мити, и ты, Маша, в тот день сидела рядом со мной. Я физически не могла выйти из дома и стать там… Машеточка, милая, — сменила она тему и тон, — я к тебе по важному делу. Я хочу купить дом.

— Что, в Киеве осталось что-то, чего ты еще не купила? — довольно снасмешничала Даша. — Цирк Крутикова? Бессарабка? Бордель?

— К слову, — кинула Катя, — я подумываю, не купить ли мне ваш бордель. Твои ноги, замечу, приносят доход.

— Только попробуй, ноги моей голой там больше не будет! — зареклась звезда кабаре.

— Как знаешь. У меня и без твоих голых ног дел невпроворот. Мы с Митей открываем иллюзион на Крещатике.

— Еще один кинотеатр? — прицелилась Чуб. — Это десятый?

— Если считать не только по Киеву, а по стране — сто тридцать четвертый по счету. Но не по значению! — похвастала Катя. — Это будет настоящий дворец, с двумя залами на тысячу мест. Буфетом, фойе с колоннами, с красным бархатом. Ну тот, — улыбнулась она Ковалевой, — самый лучший кинотеатр в Европе, который в 1912 году открыл на Крещатике Антон Шанцлер. Его еще во время второй мировой обвинили в шпионаже, он снимал для немцев наши объекты… Но у Митиного отца есть нужные связи. Он подсуетился. И разрешение дали нам.

— Что я тебе говорила! — издала возглас певица.

— Дарья, — почти любовно произнесла миллионщица, — что б ты ни говорила, будь добра, помолчи хоть пару минут. У меня мало времени. Маша, я хочу купить Дом с химерами.

— Что?!!! — не смогла смолчать Землепотрясная Даша. — Резиденцию президента?! А не много ты хочешь?

— Это в нашем времени, — попыталась утешить певицу историчка, — Дом с химерами — резиденция президента. А в 1901 году, когда Городецкий купил землю для постройки этого дома, она была дешевой землей в непрестижном месте. Никто и не верил, что на таком косогоре можно построить дом.

— Все равно, я хочу его, — сказала Катя тоном избалованного ребенка. — Я хочу только его. Я хочу жить там.

Тут надо заметить, что дом, о котором грезила Катя, и сам был воплощенной грезой. Ровесник века, возведенный на самой высокой точке Верхнего Города — аристократического Печерска, дом завис на обрыве, а внизу, под ним, лежал театр Соловцова, Николаевская площадь, Крещатик, Днепр и Подол.

Но дело, конечно, было не в этом, а в том, что прозванный «Домом с химерами», алмаз киевского Модерна, гордость киевлян — был самым диким и диковинным домом на Киеве, да и во всем мире, пожалуй, нашлось бы не много домов, способных посоперничать с ним.

Чудо и чудовище сплелись в одно целое и породили причудливую красоту — серокаменный замок, чей суровый фасад увивали щедрые грозди отлитых из бетона химерных животных. Огромные толстопузые жабы, русалки, носороги, слоны, пучеглазые рыбы заполонили крышу, облепили бока. Никогда, ни до, ни после него, Киев не видывал дома прекраснее и ужаснее. И не дивно, что ни один иной киевский дом не пробуждал столько сплетен, преданий, легенд, сколько одним своим видом вызвал на свет химерный дворец.

Говорили, что тот, кто подойдет к дому в полночь и дотронется до его дверей, сможет исполнить свое самое страшное желание.

Говорили, что в доме этом живет киевский колдун.

Говорили, что дом с фигурами кровожадных морских чудищ построил безутешный вдовец, жена которого утопилась в Черном море.

Но в Катином-Машином-Дашином времени дом этот, расположенный на улице Власти, прямо напротив администрации президента, занимал глава их страны. И говорили о Доме с химерами уже совершенно иное.

Что архитектор Владислав Городецкий построил его в 1902–1903 годах в виде рекламы малоизвестного строительного материала бетона. Тем самым подтвердив один из постулатов Модерна: красота должна быть не божественной и неземной, а функциональной и прибыльной.

Воистину вероломный Модерн был самым попсовым из всех стилей, поскольку был он — стилем женским.

А женская красота — всегда продажна. Все, что женщина почитает Красотой — одежда, драгоценности, безделушки и сама женщина, — выставлено на продажу. В отличие от вечной мужской красоты, место которой в музеях.

Потому, в отличье от Даши, Маша не узрела ничего незаконного в женской жажде купить модерновую «жемчужину» Киева и привычно потянулась к стопке книг, дабы отыскать среди них носившую имя:

Ибо самый гениальный из архитекторов Города, большой оригинал, щеголь и франт, разгуливавший по Киеву с обезьянкою на плече (первый в Киеве мужчина за рулем своего авто!), путешественник и страстный охотник — Лешек Городецкий построил эту охотничью грезу для себя. И ныне жил в нем самолично, посмеиваясь над выдумками киевлян и поглядывая из окон на мальчишек, прибегавших поглазеть на «дом колдуна».

— Знаешь что, Катя? — подбоченилась Чуб. — Кто много хочет, мало получит! Думаешь, можно так просто захотеть и получить чужого парня? Или самый суперовый в Киеве дом?

— Почему же нельзя? — спокойно спросила Катя. — Вот неделю тому я пожелала купить дом на Николаевской улице. Его Гинсбург построил. Я же сама ему землю и продала. Это нынче лучший доходный дом не только в Киеве, во всей России![37] Все по высшему разряду. Лифт, телефон, электричество, ванная, паровое отопление, холодильные камеры, стоянка для экипажей, гараж, посыльный для особых поручений, камердинер… Я и решила: раз лучший, значит, будет моим! Через неделю-другую я его куплю. Причем очень дешево.

— А не много ты о себе воображаешь?

— Не веришь? Сама прочитай. Первая полоса!

Даша нехотя подошла к дивану и придвинула к себе верхнюю газету.

— Но это же неправда! — возмутилась Маша. — Озеро было под театром Франко. То есть сейчас он театр Соловцова. Николаевская крутая. Как никому на ум не пришло, что озеро не может лежать на склоне?! И утопилась дочка не в нем. И не дочь утопилась, а жена. И вообще, это легенда Дома с химерами. При чем тут дом Гинсбурга?

— А при том, — царственно сказала Катерина, — что, где бы она ни утопилась, это уже неважно. Важно, что рано или поздно жильцы выметутся оттуда. А дом пойдет с молотка, как проклятый. И, как по мне, это отличная новость. Я буду не я, если его не куплю! — радостно завершила она.

— А привидение? — спросила Даша, скривившись в адрес меркантильности «божьей избранницы».

— Вместе с привидением. Что я, с привидением не договорюсь? Я-то, бывшая ведьма, — рассмеялась Дображанская.

— Что я тебе говорила? — завела певица. — Катя любит «катеньки», а «катеньки» любят Катю. Она только деньги гребет. Она способна сделать деньги даже из привидения!

— Я, между прочим, их и тебе нагребла, — презрительно припомнила любимица «катенек». — Ты тоже могла бы купить себе дом.

— Зачем мне дом, я — высокодуховное существо! А она, — выкинула Землепотрясная обличающий перст, — поверь мне наконец, кроме бабок, никого на свете не любит. Даже себя саму!

— Это неправда. — Глаза Кати наполнились фиолетовым мраком.

— Ну кого ты любишь во-още? Кого? — вцепилась в нее Землепотрясная. — Ты до Отмены с собой покончить хотела, оттого что у тебя магазины забрали. Потому что без денег тебе грош цена!

— Я, если хочешь знать, — сказала Катя, — только здесь себя полюбила.

— Потому что здесь у тебя бабок еще больше! — растолковала сей феномен Даша Чуб.

— Нет, — грозно отчеканила Екатерина Михайловна. — Потому что здесь я впервые в зеркало смотрю с удовольствием, без страха. Потому что здесь не страшно быть красивой. Потому что здесь у женщин есть честь! Эта честь — данность. И из этой данности следует, что никто не полезет тебе тупо под юбку. Ты хоть знаешь, каково мне с моей мордой жилось в нашем бизнесе, где каждый, каждый третий начальник считал, что уложить такую бабу, как я, для него вопрос чести? — смерила она взглядом певицу. — А не уложить — показать себя нестоящим мужиком. Потому что в нашем веке не было ничего бесчестного в том, чтобы с ходу предложить понравившейся тебе порядочной женщине отправиться в койку. Потому что у нас считалась непорядочной женщина, которая отправилась с мужиком в ресторан, а потом ему не дала. И что меня там защищало? Ничего! Мы сами все преграды разрушили, когда равноправия добивались. Женщина равна с мужчиной! А равна — значит, бой один на один со шпагами равной длины. А здесь каждая дама — замок, окруженный рвом! Здесь на тебя снизу вверх смотрят, рот открыв, а подойти никто не может. Гениальная стратегическая позиция! Потому что здесь честь — не пустой звук. Ради нее убивают.

— А из-за нее вешаются! — парировала Даша, пришибленная пафосом сего реприманда. — Что хорошего в вашей чести? От нее один вред. Я у нас в кабаке всякого понаслушалась. Забеременела — лезь в петлю, потому что аборт спокойно сделать нельзя. Раз с мужиком переспала — иди на панель. Ушла от мужа — бросайся под поезд, как Анна Каренина. Женщины — рабы вашей чести.

— Брак тоже рабство, — сказала Катя. — И любовь — рабство. И дружба. И честное слово. Все это делает нас невольными. И, в то же время, делает нас порядочными людьми.

— При чем тут порядочность? — взвилась Даша. — Но я еще освобожу всех! Всех!!

— От чего? — спросила Катя. — Я была в 13-м году. По делу ходила. Как раз когда все началось, все ваше амазонское движенье. Бабы начали носить мужские галстуки и пиджаки и начался бум проституции. В каком-то крохотном Томске открылось двадцать шесть публичных домов. Я прочла… У меня где-то газетка осталась. Маш, я в нее деньги твои завернула? Где?

— Там, — указала историк, глядя в книгу.

Катя направилась к шкафу, отыскала сверток и, безжалостно вытряхнув из него «сашенек» и «петруш», зачитала:

— Так вот, Дарья, — сказала Катя, чеканя слова, — я не хочу быть мужчиной. И мне дорого время, когда дамы жертвовали честью, только чтобы спасти жизнь своим кавалерам, а кавалеры жертвовали жизнью, чтобы спасти честь своих дам. И я лично, слышишь, лично, — ткнула Катя в жемчужную грудь, — сделаю все, чтобы особи, призывающие нас упасть мордой в грязь ради свободы и равенства, существовали только в борделях, а борделей в Киеве было меньше, чем театров. Мы об этом с гласным киевской Думы Ясногурским много говорили… Правильно он писал: такие вот в шароварах и довели нас до революции!

— Ты, случайно, не на меня намекаешь?! — обалдела звезда кабаре.

— Я не намекаю, — вонзила Катя кинжал в живот. — Я прямо говорю. Давно хотела. Из-за Маши молчала. Она тебя подругой считает. Это ты никого не любишь! Потому что любовь — это не плеваться кипятком. Любовь — это забота и ответственность. И я Машу люблю, и Митю тоже. Я бы и замуж за него пошла. Но он иудей, а я — православная.

— Скажи еще, что ты Бога любишь! — крикнула Чуб.

— Я вообще не верила в Бога, до тех пор пока не стала ведьмой. А нынче знаю, он есть — и не откажусь от него, — отвесила Катя. — Будем жить с Митей так, без брака. Нам хорошо. У него изумительный ум. Он любую задачку, как орех, щелкает. Только орехов у него не было. А я предоставила полный мешок. С привидением — это его идея. Обворожительнейшая афера. А для тебя — Митя был погремушкой. И чести для тебя нет. И ценности ее ты не понимаешь. И говорить нам с тобой больше не о чем. И кабак я твой хотела купить, чтобы прикрыть эту мерзость! Так что там с Домом с химерами? — повернулась Дображанская к Маше.

— Ты его купишь, — сказала студентка, успевшая пролистать «Архитектор». — В июле 1912, уезжая на африканское сафари, Городецкий заложил дом киевскому товариществу взаимного кредита и потерял навсегда. Он так и не смог вернуть деньги. Если ты дашь ему больше, чем это товарищество…

— Спасибо, Машеточка, — нежно поблагодарила ее Катерина. — Раз ты уже почти ходишь, заходи ко мне завтра под вечер. Я «мотор» за тобою пришлю. Чаю попьем. Ты ж по всем документам моя единственная на свете родственница. И Митя мой спрашивал: «Почему кузина твоя к тебе не заходит?» И Мира своего прихвати, он хоть и привидение…

— А я пока что не привидение, — проскрежетала Землепотрясная Даша, — могла бы и меня в гости позвать. Поговорили бы о том, какое я enfant terrible[38] за чаем tête-а-tête[39].

— Проводи меня, Машенька.

Проигнорировав Дашин призыв к примирению, Катя шла к выходу.

— Значит, — закричала заведенная Чуб, — ты стесняешься знакомства со мной? Потому что ты — порядочная. А я — бесчестная женщина! Я бесчестная, потому что показываю голые ноги, в которых еще месяц назад ты не видела ничего бесчестного. А ты честная, хоть живешь с отбитым у меня парнем без брака. Ты — ханжа!

Катя молча открыла дверь.

— Все вы бизнесмены такие. — Чуб бежала за ней. — Во время светских приемов Мамонтовых из себя корчите, чтобы лицом в салат не упасть. А сами творческих людей за шлюх держите. А я, между прочим, ношу шаровары, потому что это украинский национальный костюм! И феминизация наших национальных шаровар доказывает — украинцы всегда были склонны к матриархату. И у нас, между прочим, тоже есть честь. И ты эту честь оскорбила. Я вызываю тебя на дуэль! Если тебе в кайф, что за честь убивают, то я завсегда силь ва пле! Давно пора…

Дображанская вышла на лестницу.

— До завтра, Машеточка. Спешу. Все здесь чудесно, только машины ездят немыслимо медленно. Обвыкнуться никак не могу, всюду опаздываю. Я правильно употребляю слово «обвыкнуться»?

— Получай, фашист, гранату! — сдернув перчатку с руки, Даша швырнула «гранату» Кате в лицо.

Катерина поймала ее на лету.

Дверь напротив открылась. Оттуда шагнула женщина.

— Здравствуйте, Ольга Силовна, — отозвалась на звук открываемой двери Дображанская и, не взглянув на соседку, поспешила по лестнице.

В то время как женщина отреагировала на Катино невниманье чудно — резко приложила ладони ко лбу, точно от сей нетактичности у нее вдруг случилась мигрень.

— Нет, постой, — выскочила Чуб на площадку. — Завтра я пришлю к тебе секунданта — Лелика Брехова!

— Катя! — вскликнула Маша.

Катя остановилась.

Недовольно взглянула на «кузину» из-под полосатых полей.

Ковалева перевела взгляд на их соседку по лестничной клетке — на даме была точно такая же шляпа, в точно такую полоску.

«В Париже сейчас такие носят», — сказала Ахматова.

Но похожими были не одни головные уборы — две женщины походили друг на дружку. Хоть нынче, когда стало возможным сравнение, в глаза бросалась не только схожесть, но и отличие.

Незнакомка была старше Кати. Шире. Ее красота казалась грубой, топорной.

Их нельзя было спутать.

И все же 1 сентября 1911 года, сидя в коляске с Ахматовой, Маша спутала их.

— Катя, кто это? — обморочно вопросила разведчица Прошлого.

— Разве я так и не сказала тебе? — спросила Катя недоуменно и нетерпеливо. — Прости. Познакомься, Машеточка, это Ольга Силовна. Наследница Ольга. Я нашла ее, когда искала свою прапрабабушку-ведьму.

— И ты ничего нам не сказала?!!!! — глас Инфернальной Изиды заполнил подъезд.

— Забыла, — обелилась Катя. — Как раз когда я шла от нее, меня озарило: если положить деньги в банк в 1893 году, проценты за двадцать лет составят…

— И поэтому ты нам ничего не сказала?!!! — вознегодовала Землепотрясная.

— Я спешила, — начальственно проговорила Екатерина. — Я пошла зарабатывать деньги. Я заработала вам по пять миллионов.

— И ничего нам не сказала?!!

— У меня было много дел. Следовало полностью использовать Прошлое, пока оно нам подвластно. И какое все это имеет значение? Не понимаю, — пожала равнодушными плечами красавица. — Ты желаешь новой сцены? А я не желаю.

Ее непонимание было искренним.

— Так ты так и не нашла ведьмацкие корни? — трактовала его Ковалева.

— Екатерина Михайловна, — дала о себе знать их соседка по лестничной клетке, из-за которой и разгорелся сыр-бор, — потомственная ведьма.

Наследница Ольга говорила степенно, игнорируя базарность сцены, свидетельницей коей была.

— Катя — ведьма? — приняла информацию Маша.

— И я заверила ее, что со своей стороны предоставлю ей все доказательства, включая мое письменное свидетельство. Оное всенепременнейше вынудило б мою правнучку признать вас…

— Акнир — ваша правнучка, — вспомнила разведчица. — А Кылына — внучка.

— Мы могли выиграть Суд! — воспламенилась Землепотрясная Даша. — Мы могли остаться в Киевицах! Как ты могла не сказать нам, что мы могли?!!

— Я все объяснила. — Катерина стояла на нижней площадке, нетерпеливо поглаживая перила. — Я просто забыла. При чем тут вы?

— То есть как при чем мы?!! — сжав кулаки, Даша двинулась вниз — к Дображанской.

— Ты не помнишь, — скучливо сказала Катя, — что говорила нам Василиса? Если доказать ведовство одной из нас, Киевицей будет признана только одна. Ею могла стать только я. А я не желала быть ею! Мне продемонстрировали более чем красноречиво, что наша власть — рабство. А здесь… Прошу простить, Ольга Силовна, за нелепую сцену. Прости, Маша, что забыла сказать. Я все собиралась…

— Но почему ты не сказала мне, что у магазина «Мадам» стояла не ты? — вопросительно воскликнула Маша.

— А кто? — Дображанская уже шла по ступенькам.

— Она! Ольга Силовна. Вы так похожи!

— Глупость, Машеточка. Тебе привиделось. Между нами нет ни малейшего сходства. Обсудим завтра. Жду тебя к вечернему чаю.

Катя, опаздывающая, засеменила прочь.

Даша застыла с открытым, так и не испустившим новый крик ртом.

— Рада знакомству, — подвела эпилог их скандальной пьесы Наследница. — Надеюсь, Мария Владимировна, моя мазь помогла вам излечиться от неприятных последствий, вызванных «Ратью»? Вы окажете мне честь? — пронизала она взглядом обеих экс-Киевиц. — Милости прошу.

Ольга Силовна распахнула перед ними двери квартиры.

Дом Наследницы поразил Дашу и Машу языческой дикостью.

Ни модного Модерна, ни добротной классики — длинные деревянные лавки, стол, покрытый вышитой скатертью, расписные сундуки, угрюмые горшки. Дом благоухал травами и корнями, измельченными на каменном жернове, притихшем в углу. Дом заставлял забыть, что за окном — начало, но все же XX века.

Хозяйка сняла льняную салфетку с возвышения на столе, обнажив графин и семью крохотных рюмок.

— Угощайтесь. Великое вино. Шестнадцать лет выдержки. Еще сестра моя делала, она была мастерицей.

Наследница передвинула две рюмки к краю стола и наполнила их красным «величием». На графине масляной краской было выведено «Прошу пить». На Машиной рюмке — «Прошу налить». На Дашиной — «Пей еще одну».

Чуб выпила.

— Еще одну? — поощрительно предложила Ольга.

Маша поднесла емкость ко рту, прикоснулась к шестнадцатилетнему вину плотно сжатыми губами и поставила нетронутую рюмку на место.

«1 января 1895 года Наследница Ольга призвала Суд на свою сестру Киевицу».

Шестнадцать лет назад.

— Так Катя ваша родственница? — заметно хромая, разведчица Прошлого добралась до скамьи. — Она из рода Киевиц? Потому вы похожи? Ведь это же были вы? Вы стояли у магазина «Мадам Анжу». Выходит, я не видела «Вертум», — опечалилась несостоятельности своей версии Маша. — Вы все это время жили здесь?

— Что вы хотите знать? — спросила Наследница.

— Все, — ответила экс-владычица Киева.

— Зачем? — булькнула Чуб, опрокинув «еще одну». — Мы больше не Киевицы. Я — звезда. Катя — сволочь. А ты спасла пятьдесят миллионов. Классный винчик!

— Классный винчик? Пятьдесят миллионов? — вопрошающе повторила Наследница.

— «Классное вино», по-нашему — «изумительное», — вежливо разъяснила ей Ковалева. — А пятьдесят миллионов — число людей, погибших из-за Великой Октябрьской.

— Великой Октябрьской? — не поняла разъяснения Ольга.

— Так вы ничего не знаете? — поняла Маша.

— Мы знаем только то, что есть. — Наследница опустилась на деревянное кресло-трон и возложила величественные руки на поручни. — Мы можем проведать Прошлое. Но никто не в силах пройти в Грядущее. Ибо то, что случилось, остается навсегда. Но того, что еще не произошло, — не существует.

— Почему же тогда, — перестала понимать ее Маша, — вы призвали Суд на свою сестру Киевицу? Я думала, вы знали формулу Бога. Думала, вы узнали, что ваша сестра Персефона отдала Лиру Ахматовой и, таким образом, спровоцировала революцию. Мы называем ее Великой Октябрьской.

— Называли. — Даша налила «еще одну» — надпись на гостеприимной рюмке, похоже, произвела на нее впечатление.

— Слепая, подобравшая талисман, носила имя Анны Горенко, — опровергла Ольга Силовна.

— Это одно и то же лицо. Ахматова — ее псевдоним.

Наследница важно кивнула, принимая пояснение:

— Однако моя сестра Киевица никогда не отдавала ей Лиру. Талисман мог найти кто угодно: отроковица, старуха, баба, мужик. Результат был неизменен.

— Революция? — закивала в ответ бывшая студентка. — Миллионы жертв.

— Но моя сестра не желала крови, — покачала головой Ольга Силовна. — Она желала иного.

— Устроить Новый Матриархат! — подхватила любимую песню Землепотрясная Даша. — Мы в теме! Жалко, теперь матриархата не будет. Разве что я устрою его своими руками. То бишь ногами. В пику таким, как Катя! Я ей еще устрою… — угрожающе затрясла рюмкой Чуб.

— Отказавшись от Киева, Екатерина Михайловна утратила силу, — сказала Наследница Ольга. Она обращалась к Даше, и обращение к ней было на порядок уважительней, чем все сказанное Маше и о Катерине. — Но вы и поныне способны на многое.

— Я? — (До сего дня дифирамбы доставались только старшей и младшей из Киевиц.) — Вы так думаете? — расцвела Даша.

— Я знаю, — весомо сказала Наследница. — В руках ваших огромная сила.

— Пиздец! — потряслась певица. — Нет, правда? И как мне ее проявить?

— Вы проявите ее. Но напомню, семиструнный талисман остался в мире слепых. И Лира проложит свой путь — так или иначе.

— То есть матриархат все-таки будет? — еще больше возрадовалась Землепотрясная Даша.

— По моему помышленью, — поведала Ольга, — теперь он будет нескоро.

— Насколько нескоро? Я хоть доживу? — Чуб жадно ловила каждое слово.

Наследница Ольга была неприятной, чванливой и невероятно похожей на Катю. Но обещанная Даше великая сила заставила ту позабыть о таких мелочах.

— В 50-х, 60-х годах женские права признали даже в Египте и Афганистане, — утешила Чуб Ковалева. — Рано или поздно признают и у нас. Пусть позже. Пусть в 77-м, как в Перу.

— В 77-м мне будет девяносто лет! — отчаялась Даша.

— В любом случае, ради того, чтобы ускорить этот процесс, не стоило приносить столько жертв, — непримиримо сказала студентка.

— Стоило или нет, отныне все зависит лишь от того, чьи пальцы коснутся струн. — Наследница многозначительно поклонилась поборнице матриархата. — Но будет он или нет, моя сестра не желала того! Она не желала революции, которую вы именуете Великой Октябрьской. Она не желала революции, которую вы именуете началом Нового Матриархата. Она желала совершенно иного.

— Чего же? — спросила Чуб (не понимая, чего еще можно желать?).

— Осуществить пророчество Великой Марины. «Когда в Город третий раз придут Трое, они примирят два непримиримых числа»!

— Выходит, — удивилась новости Маша, — ваша сестра никому не желала зла?

— Но она, выходит, и добра никому не желала, — разобиделась Чуб. — Ей было плевать на слепых амазонок!

— Зла и добра не существует, — сказала Наследница. — Но моя несчастная сестра отказывалась верить, что любое большое добро — только изнанка еще более великого зла.

— Я хотела сказать, — выправилась экс-Киевица, разделявшая взгляды «несчастной сестры», — что ваша сестра не виновна в революции. То есть виновна, но косвенно. Не больше, чем та же Марина, пророчество которой заставило вашу сестру отдать слепым Лиру, которая случайно досталась Ахматовой, которая случайно сказала Богрову…

— Случайностей не существует, — свысока прервала ее Наследница Ольга. — Оттого, как только моя сестра Киевица оставила талисман в Царском саду, я немедля совершила обряд.

— Анти-обряд, — зачем-то поправила Маша.

— А, вы про трамвай и Катину прапрабабушку! — присоединилась певица. — Мы в теме!

— Я прознала род, из которого выйдет одна из Трех. Род был захудалым. Но пяти капель жертвенной крови хватило, чтобы Екатерина Михайловна исправила ошибку моей бедной сестры.

— Причем, исправляя ее, нас двоих она даже не сочла нужным спросить, — нажаловалась звезда кабаре. — А ведь там я была порядочной девушкой! А тут Катя обозвала меня проституткой. — Чуб влила в себя еще одну рюмку.

И Маша поняла, в чем состояло величье вина, — певица была безвозвратно пьяна.

— Выпейте и вы, — сказала Наследница. — Не утруждайтесь, я поднесу. Вам в тягость ступать по Земле. — Ольга Силовна встала с деревянного трона, подошла к столу, взяла Машино «Прошу налить» и подлила еще. — Вы израсходовали мою мазь? Я дам вам новую банку. Она поможет вам не совершить глупостей. Вы растранжирили все три своих «Мига»?

— Все три. — (Познакомив Катю с Богровым, Чуб с Муравьевым и возобновив свое знакомство с Владимирским, Маша уповала отныне только на естественный процесс восстановления сил.) — Будучи не-Киевицей, я бы все равно не могла их использовать.

— Разве слепые не ворожат? — усмехнулась Наследница. — Выпейте.

— Спасибо. — Маша посмотрела на Чуб. Вытянувшись на длинной скамье, та листала какой-то журнал. — Но вначале мне нужно понять, — экс-Киевица спешно собрала в кучу сто фактов, разлетевшихся в стороны при появлении Наследницы. — Если можно сначала… Ваша старшая сестра Персефона знала формулу Бога?

— Она познала ее!

— А вы узнали от нее?

— Именно так, моя милочка.

— Она высчитала, что, отдав слепым Лиру, она поможет Трем прийти в третий раз?

— Так и сталось.

— Но вы провели анти-обряд?

— Как вы верно подметили.

— Вы дали мне понять, что я видела «Вертум». Вы хотели помочь мне поверить и убедить в этом Катю.

— Можно судить и так.

— Вы, а не мы совершили Отмену! Вы, а не мы спасли миллионы людей. Но Лира продолжит свой путь. Мы не нашли ее. Она будет убивать и дальше.

— Как же вы похожи на мою несчастную сестру, — насмешливо сказала Наследница. — Вы отказываетесь признавать добро лишь потому, что в нем есть зло. Предсказываю: очень и очень скоро вы закончите, как она.

— Как ваша сестра?

— Вас тревожит, что девица Горенко принесла в жертву пятерых близких… Но ничуть не тревожит, что ради Отмены я принесла в жертву пятерых пращуров Екатерины Михайловны.

— Ну, в сравнении с пятьюдесятью миллионами… — забубнила историчка.

И потеряла дар речи.

Наследница сорвала салфетку, скрывавшую громоздкий сосуд. Рядом с добродушным графином на столе стояла банка, наполненная розовой жидкостью, — в ней плавала отрезанная голова Анны Михайловны Строговой.

Пятьдесят миллионов застряли у Маши в горле.

— Обряд завершен, — сообщила Наследница страшноглазой Анне Михайловне. — А что, — наклонилась она к помертвевшей студентке, приближая к ней смеющийся взгляд, — если я растолкую вам, Мария Владимировна, то, чего вы так отчаянно не хотите понять. То, из-за чего и я, и моя единокровная внучка так страстно желали Отмены… Все эти пятьдесят миллионов душ были принесены в жертву единственно ради того, чтобы на свет появились вы Трое!

— Не понимаю, — пролопотала Маша.

— А что здесь непонятного-то? — спросила Наследница. — Отменив революцию, вы не родились. Выходит, для того, чтобы вы родились, должны были умереть миллионы.

— Мы? — айкнула Маша.

— Серьезно? — подивилась Чуб. — Ради нас? На хрен мы кому-то сдались?

— Но мы все исправили, — побледнела Ковалева. — Они не умрут. Мы не родимся.

— С сим утверждением я не осмелюсь спорить. — Выпрямившись, Ольга Силовна сложила руки на груди.

— Но вот что странно, — запоздало сообразила разведчица. — Странно, что Катя перепутала вас с собой. Она тоже видела вас из окна. А сейчас не видит ни малейшего сходства.

— Я не вижу в том странности, — улыбнулась Наследница.

Сделав шаг назад, Ольга Силовна быстро приложила руку ко лбу, провела ладонью перед лицом. И перестала быть похожей на Катю.

Стала Катей!

Точною копией — молодой, изумительно красивой.

— Она обертиха! — пьяно крикнула Даша, швыряя в обертиху журнал.

Журнал опустился у Машиных ног — журнал «Земля».

Рука Наследницы Ольги «сняла» Катино лицо.

Перед ними стояла немолодая светловолосая, голубоглазая дама, подарившая цвет своих глаз и волос внучке.

— Так вы не ради людей… — вздохнула Маша.

— Ради людей? — засмеялась золотоволосая. — По-вашему, любезная Мария Владимировна, я обманула вас, принуждая поверить, что 1 сентября 1911 года вы видели «Вертум», явленье столь редкое, что вы непременно должны были прийти к убеждению: отменить революции — ваша судьба. Фатум. Рок. Обманула Анну Михайловну Строгову, посулив ей, что ее праправнучка станет красавицей и Киевицей, умолчав о том, что она получит Киев всего на пару деньков, что ее красота станет ее проклятием и принесет ей одно горе. Пообещала Екатерине Михайловне предоставить свидетельства и ненароком упомянула, какой щедрый процент дает наш банк… Призвала Суд на родную, нежно любимую сестру. И все ради того, чтобы спасти горстку слепцов? Кабы на то была моя воля, я бы извела их всех до единого!

— И все же вы спасали их, — сказала Маша.

— Ибо любое большое добро — только изнанка еще более великого зла, — растянула губы Наследница Ольга. — В тот день, 31 декабря 1894 года, когда моя сестра оставила Лиру в Царском саду, на одной чаше весов стояли вы Трое, а на другой — рождение Иоганна. И было так: либо вы, либо он! Моя сестра избрала вас. Она вычислила миг, когда можно изменить целый мир. Но моя внучка, Кылына, вычислила иной день и час. Вас не будет. Вы не родитесь. Да здравствует Иоганн!

— И кто такой Иоганн? — спросила Катя.

Катерина Михайловна прихорашивалась у зеркала и слушала гостью вполуха.

— Не знаю, — сказала Маша, разглядывая цветочный о-де-колонъ «Вера-Вюлетта» товарищества «Гигiена» и «химически чистую гигiеническую пудру» на Катином столе.

(Вряд ли «кузина» пользовалась ими, скорее обдумывала новый удар на косметическую промышленность Прошлого.)

— Иоганн значит Иван. Yochanan. На древнееврейском это означает Ягве — Бог. В нашем случае скорей анти-бог… Больше мне ничего в голову не приходит.

— Вот и выбрось это из нее вовсе, Машеточка! — Катя заправила локон за ухо. — Она вообразила, что манипулировала мной, упомянув про банк? Сущий вздор. Я и до встречи с ней размышляла, как мне усадьбу Меринга заполучить. Я нашла б средство. И убедила меня вовсе не она, а ты. Одна ты.

— А она убедила меня своим псевдо-«Вертум».

— Да бог с ним со всем! Пойдем к гостям, милая.

Чаепитие, на которое «единственная родственница» Екатерины Михайловны получила приглашение, выявилось весьма многолюдным.

Машин «давнишний приятель» Митя Богров, носивший, помимо нелегального звания гражданского мужа, официальное — управляющего госпожи Дображанской. Отец Мити — Григорий Григорьевич, домовладелец, юрист, видный член общества. И неизвестные Маше люди, чьи имена никогда не упоминались в учебниках.

За исключением одного:

— Господин Гинсбург, — представила Катерина «кузине» благообразного брюнета. — Тот самый. Про его дом нынче во всех газетах пишут.

«Так Катя с ним лично знакома? Ну да… Она ж сама продала ему землю».

— Беда с этим домом, — завздыхал Гинсбург.

— Прошу всех за стол, — пренебрегла его бедою хозяйка.

— Так что у вас там приключилось? Я вчера в «Киевлянине» статейку читал, — подхватил ненароком подброшенную тему седовласый красавец. — Чего только не навыдумывают.

— Неужто и впрямь привидение у вас поселилось? — полюбопытствовала дама в узорчатой шали.

Гости расположились за круглым столом под бежевым абажуром.

Над ними высился буфет в стиле Модерн с двумя характерными полукружиями по бокам, отчего буфет напоминал то ли самовар, то ли подбоченившуюся бабу.

— Да уж, расскажите, побалуйте нас своим анекдотцем, — попросил управляющий г-жи Дображанской.

Его было не узнать. Худой, бледный Митя Богров исчез — этот был преисполнен спокойной уверенности, не нарочитой, проскальзывающей в каждом его жесте, в каждом слове.

«Что могло бы случиться, чтобы он реально стал счастлив, без всяких убийств?»

«Деньги, статус, любовь».

— Скажете тоже, — обиделся Гинсбург, — анекдотец. Первый дом на всю империю. Сколько сил, сколько средств я на него положил… И нате! Привидение утопшей профессорши. Нынче утром генерал Бердючников съехал. Третьего дня самолично меня уверял: «Я старый солдат, в русско-японскую войну смерти в лицо глядел и дамские истерики мне как с гуся вода». А давеча лакей его вой инфернальный услышал и со страху серебряный поднос на пол хрясь! А на подносе том Владимирский сервиз именной, генерал его с орденом Владимира третьей степени получил. Так нет бы лакея безрукого рассчитать, он мне дверьми грюкнул. Говорит: «Я боевой генерал, я смерти в лицо глядел, и сердце не дрогнуло. А от воя этого еженощно в холодном поту просыпаюсь». Еще и статья в дрянной газетенке вышла. Генеральша прочитала и в обморок. Говорит: «Грех это, на могиле дома возводить. Мы на кладбище жить не будем! Вы еврей, вам того не понять, а мы — православные». Я вспылил: «А девица Меринг, та самая, что руки на себя наложила, как раз еврейка». Зря сказал, — удрученно присовокупил домовладелец. — Мне теперь самому впору руки на себя наложить.

— Да, пропал дом, — вежливо вздохнул Митя Багров, наливая чая.

На столе царил Кузнецовский сервиз (еще в настоящем Катя умела ценить «настоящие» вещи!).

— Дмитрий Григорьевич, попробуйте варенья сухого. Я им, как в Киев ваш переехала, все насытиться не могу, — пододвинула вазу Екатерина Михайловна. — А привидения действительно существуют.

— Полноте, душенька, что вы такое говорите? — мягко пожурил ее Митин отец.

— Я, пожалуй, готова купить ваш дом… — раздумчиво сказала Катя.

И в голосе ее столь явственно слышалось только что принятое решение, что, не знай Маша о приватном интересе «кузины», она б и сама поверила ей.

— Дом с привидением? — изумилась дама в узорчатой шали.

— Да, пожалуй… — Катин голос все еще размышлял, пробуя свое желанье на вкус и вопрошая, столь ли оно желанно? — Тыщ за… — Названная сума прозвучала тихо.

Реакция была громогласной:

— Помилуйте, матушка, это грабеж! — возроптал Гинсбург.

— Вы, верно, не поняли. — Катя и не думала торговаться. — Привидения существуют.

— Да я уж не знаю, как это и понимать, — помрачнел хозяин проклятого дома.

— Так и понимайте. Есть они, — упрямо повторила Дображанская. — Я о них сызмальства наслышана от бабки своей. Оттого и подумала, не рискнуть ли? — Катя не окончила, точно все еще сомневалась в озвученном предложении.

— Екатерина Михайловна, я очень вам не советую! — нахмурившись, управляющий госпожи Дображанской отодвинул кузнецовскую чашку.

— Могу я хоть раз, Дмитрий Григорьевич, ослушаться ваших советов? — вопросила его Катерина с видом капризной дамочки. — Мне превосходно известно, что я мало смыслю в делах. Зато смыслю в привидениях.

— И что вы с ним, позвольте полюбопытствовать, делать-то будете? С моим привидением? — воспроизвел хозяин доходного дома Дашин вчерашний вопрос.

— Есть одно средство. — Катя говорила с большими паузами. — Бабка сказывала. Но это не то, что другим передают. — Катин голос зябко поежился. — Тут кровь нужна. И не чужая.

— Катя, этого нельзя говорить! — испуганно вскрикнула Маша. И, испугавшись еще сильней, приостановила разговорчивые губы ладонью.

— Моя сестра Машеточка, — улыбнулась Катерина. — Да вы уже знакомы… Впрочем, как знаете, господин Гинсбург. Я впрямь ничего не смыслю в делах. Кабы мой покойный супруг, будучи при смерти, не умолил меня приобрести имение Меринга, я б, верно, по миру пошла… Потому и управляющего завела, Дмитрия Григорьевича.

Дображанская взглянула на Митю. Маша ощутила теплую волну покоя и счастья, хлынувшего из Катиных глаз.

«Она любит его. Она действительно любит его…»

Ковалева попыталась выкинуть из головы растревоживший ее разговор.

Что бы ни вообразила себе Ольга Силовна, Трое получили только то, что хотели:

Даша — карьеру. Катя — миллионы и Митю. Маша — миллионы спасенных и прекрасное, золотое Прошлое.

Вот только мысль, что любое добро всегда оборачивается, на поверку, еще большим злом, упиралась руками и ногами, как человек, не желавший выбрасываться из окна двенадцатиэтажного дома, — самого высокого во всей Российской империи.

— Машеточка, оставайся ночевать у меня.

— Зачем? Еще не поздно. Мне до Фундуклеевской рукой подать.

— А ты не подавай, сделай милость, — скаламбурила Катерина. — Стемнело. Мало ли чего случиться-то может. Вот я вчера под трамвай чуть не угодила.

— Под трамвай?

— Да, я как раз из машины своей выходила… Нет, нужно говорить не «машина», а «автомобиль», «мотор». — Катя старательно разучивала старорежимную речь и достигла немалых успехов. — А позавчера на нашей лестничной клетке поскользнулась и… Нет, «лестничная клетка» сейчас тоже не говорят.

— Поскользнулась и.?.. — распереживалась Маша.

— Кубарем по ступеням слетела. Так ударилась, страх. Со мной последнее время вечно что-то случается. — Катя, кажется, мало переживала по этому поводу. — А Гинсбург мне дом продаст, вот увидишь. И подыграла ты мне прекрасно. Боюсь, именно ты его и убедила.

— Я? — испугалась обвинению Маша. — Почему я?

— Он трещину дал. Помяни мое слово, на неделе еще одна статеечка выйдет, он сам мне записку пришлет: «Готов обсудить ваше предложение».

— Но как ты это устроила? — Ковалева уже не сомневалась, что драма с «привиденьем в Париже» дело Катиных рук.

— Ну, легенду Дома с химерами ты мне сама рассказала. И ты же рассказывала мне про горшок, который мастеровые вмуровали в стену доходного дома за то, что владелец заплатил им меньше посуленного.

Маша захлопала ресницами.

И точно выходило — не Катиных.

Ее рук это дело!

Некогда, желая предостеречь миллионщицу от необдуманных шагов по Прошлому, студентка сама пересказала Кате сюжет, описанный Е. Гронским. Дело было в Москве. И злодейский горшок был повернут так хитро, что издавал в ненастье кошмарные звуки. А строители еще и распустили слух об убийстве, якобы произошедшем в доходном доме на днях. Селиться в него никто не хотел. Домовладелец разорился.

— Прочее, — сладко сказала Катя, — мой Митя придумал. Девицу на роль горничной где-то сыскал. Барышня в домашних спектаклях отличилась, и привидение увидела крайне убедительно, и в обморок отлично брякнулась.

— А говорящий горшок?

— И на это мастер нашелся. Мы ему мансарду у Гинсбурга сняли. Он там поселился, ну и…

Ковалева заблуждала глазами.

Гости разошлись. Но призраков ее преступления в доме было хоть отбавляй. В мире, выстроенном во славу Модерна, женщины были везде, — их фигуры изгибались в дверные ручки, в крючки для одежды, их лица отчеканились на подносах и пепельницах.

— Катя, я рассказала тебе это, чтоб ты не вздумала вдруг экономить на артельщиках. Я хотела как лучше… — экс-Киевица заледенела.

И все же постаралась сделать «как лучше» еще раз:

— Ты сама распекала Дашу за то, что она провоцирует женское движение. Но ты тоже ведешь себя, как амазонки.

…бабушкой которых, к слову, была Венера.

Правнучек которой будут именовать femme fatale — роковыми женщинами, «венерами в мехах» Захер-Мазоха.

Дед которого, к слову, похоронен на Лычаковском кладбище Львова.

— О чем ты, Машеточка?

— Гинсбург будет разорен, — сказала анти-революционерка. — Ладно Шанцлер, он был немецкий шпион… Но Гинсбург — это плохо!

— Вот еще глупости! — фыркнула «фам фаталь». — Что мне этот Гинсбург, я ради него жизнью пожертвовала! Небось, во времена революции его б первого расстреляли. А дом его, кстати, сгорел в 41-м. Обойдется.

«Вот вам и первое зло, — подумала Маша.

Мое».

— прочитала Ковалева и посмотрела в окно.

На декабрь — «белый, мохнатый…»

Привычный.

Почти целый месяц зима страшного 1918 года караулила их за стеклом. Зимой 1894 Анна нашла Лиру в Царском саду. Зима хлынула в их квартиру, когда Киевица щелкнула пальцами, желая убрать из заоконья картинку с царем… И вот пришла вновь, точно желая подвести итог всем Машиным зимам.

И, кутаясь в пуховый платок, Маша читала «Белую гвардию»:

Со дня Отмены она не единожды открывала красную книгу и начинала читать самый киевский в мире роман.

Маша пыталась прочесть его и раньше: пыталась в шестнадцать лет, пыталась в двадцать и в двадцать один…

Но «гвардия» неизменно давала отпор.

Пробежав первые страницы, чтица вдруг останавливалась, осознавая, что не помнит их содержания. Оно растаяло, как снег. Послушная и великолепная, расхваленная мной Машина память превращалась в решето — роман, вязкий и мягкий, просачивался сквозь нее.

— сколько раз она штурмовала эту, первую, фразу романа!

И первую страницу, и первые пять глав. Штурмовала с сентября по ноябрь и ближе к декабрю выучила их наизусть. Но так и не смогла постичь их — увидеть живую, дрожащую картинку.

А потом окна облепил «белый, мохнатый декабрь».

И случилось чудо.

Роман ожил! Затянул, закружил, принял в себя. Она упала в него, как падают в рыхлый, глубокий снег, раскинув руки. И поняла: «гвардия» — не случайно названа «белой».

Она была зимним романом. И не случайно эпиграфом к ней Булгаков поставил цитату из Пушкина: «Пошел мелкий снег и вдруг повалил хлопьями. Ветер завыл; сделалась метель…»

«Почему я никогда не читала его зимой? Его нужно читать только зимой!

Вдруг Демон имел в виду это?

Просто советовал мне прочитать, когда пойдет снег…»

И дом на Андреевском спуске, 13, описанный в «Белой гвардии» под псевдонимом «дом на Алексеевском спуске, 13» был в тот миг у нее прямо под носом — за окном недорогого кафе!

И ныне, уткнувшись носом в самый киевский в мире роман, жадно глотая строки, абзацы, страницы, чувствуя, как скрипит снег у нее на зубах, Маша искала ответ на вопрос: «Что не так?»

Она сделала все так, как сказал ей Город!

Город, чье звание Миша Булгаков писал с большой буквы.

Их Город жил.

Весы выровнялись.

Люди, о смерти которых повествовала «Белая гвардия», — выжили.

Катя разорит Гинсбурга и Шанцлера… Но ведь это малое зло, не самая страшная изнанка большого добра?

О чем же тогда говорила Наследница?

«Или все дело в том, что я просто не в состоянье признать: добра не существует. Под белым снегом лежит земля. Предметы отбрасывают тень. А я, как Левий Матвей, готова „ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое“ ради моей „фантазии наслаждаться голым светом“…»

Но если признать, что зло — необходимая часть добра, следовало признать и революцию, и пятьдесят миллионов убитых, и голод 33-го…

Но существует ли на свете добро, способное искупить это зло?

И существует ли на свете зло, способное низвести их добро?

И кто такой Иоганн?

Маша отложила книгу. Подошла к окну. Больше-не-Киевица прислонила лоб к ледяному стеклу.

Когда-то давно-давно, желая помочь, Город повторял ей: «Владимир, Владимир…» — имя преследовало ее.

Теперь Киев говорил ей: «Зима, зима…»

Зимы шли за ней по пятам. Она шла через зимы.

Зимним 1894 время поскользнулось и упало в 1918, и вывихнуло сустав. Зимним 1895 Киевица отказалась от Города, сделав Киев бездетным.

(«Предсказываю: очень скоро вы закончите, как она!»)

И то и дело падал мелкий снег. И «отсвет рождества чувствовался на снежных улицах». И Даша обещалась прийти гадать в Навечерье Христово.

Зима…

* * *Д-з-з-з-з-з-з-зи!

Звонок был слишком требовательным даже для Землепотрясной.

— Замерзла, — пояснила она причину своего нетерпения.

— Ты в юбке?!

Выглядела нонче Изида, прямо скажем, не по-инфернальному.

Дашина голова была закутана в теплый платок, туловище тонуло в безразмерном тулупе, руки — в громоздких варежках. А все это в целом было столь основательно припорошено снегом, что больше всего звезда напоминала гибрид снежной бабы и огородного пугала.

— Пурга там, — просипела она. — Мой «примус» проехать не может. Пешком шла. Вот и оделась, как типа порядочная. Прими-ка! — Стряхнув заледенелые варежки на пол, Чуб распахнула тулуп.

К Дашиной объемной груди прижималась рыжая Пуфик.

— Бонжурь-ь![41] — светски мяукнула та.

— Ты ее сюда принесла? — оторопела Ковалева. — Как ты могла?!

Круглая кошатина спрыгнула, брезгливо тряхнула передней лапой, демонстрируя свое отношение к осыпавшемуся с хозяйки мокрому снегу, и задрав хвост, потрусила в гостиную.

— А че такое? — «Кошачья мама» заскакала на месте, стряхивая с себя остатки пурги. — Че мне, дочечку на праздник одну оставлять? Она и так, бедная, мается. Привыкла жить в кошачьей компании. А теперь все одна да одна.

Беспечность Даши Чуб не знала границ.

— Как ты могла взять ее в Прошлое? Изида — Хранительница Башни!

— Кто это сказал? — Сгрузив тулуп на руки подруги, гостья задрала «приличную» юбку.

— Это закон.

— А для кого он писан? Для ведьм и Киевиц. А мы больше не ведьмы и не Киевицы. — Под юбкой обнаружились джинсы, заправленные в Дашины любимые ботинки «как у Джонни Деппа». — Такая холодина! Не знаю во-още, как женщины тут в одних панталонах и чулочках своих выживают. У них же ничего больше под юбками нет! По логике, за одну такую вот зиму все телки должны были вымереть подчистую, как мамонты. А им хоть бы хны, бегают себе с голым задом. До чего же мы, бабы, живучие!

Певица расшнуровала ботинки. Сняла юбку. Повесила на вешалку в виде оленьих рогов и, перевоплотившись во вполне современную барышню в джинсах, теплых носках и вязаном свитере, направилась прямиком к горячей изразцовой печи.

— А где Катины коробки? Забрала наконец? — (Когда речь шла о Е. М. Дображанской, Даша не нуждалась в ответах.) — Тогда ясно, чего в них было. Ты в ее новом кинотеатре была? Она там фильмы показывает. В Прошлом невиданные. Не «Матрицу», конечно. «Подводный мир» там всякий — акулы, осьминоги, киты. Извержение вулкана, цунами. А все в таком шоке, будто увидели «Звездные войны». На Крещатике очереди стоят.

— Правда?

— Ну ты даешь! — развернулась Землепотрясная. — В нашем времени не жила, лишь о Прошлом мечтала. Поселилась в Прошлом — так ты и тут не живешь! Дома сидишь! И че мне с тобой делать?

— Мне плохо что-то последнее время, — оправдалась домоседка. — Хожу вроде нормально. А сил нет. Слабость какая-то. Я все больше лежу…

— Ясный хрен, ты ж беременная! Тем более тебе надо чаще гулять! — отчитала подругу певица. — Ты хоть знаешь, что в Катю генерал-губернатор влюбился?

— Нет.

— А это все знают! — с упреком молвила Чуб. — Про нее теперь больше, чем про меня, говорят. Какие у нее шляпы, какое на ней платье на премьере в оперном было. Она теперь первая красавица Киева, — ее иначе, чем самой завидной невестой не называют. — Певица прижала щеку к изразцу. — А я наверняка в старых девах останусь. У Кати — мой Митя. Даже у тебя есть Мир. А у меня один Лелик Брехов. И то он в меня не влюблен. Он просто веселый, и делать ему нечего. В общем, полное merde… Пуфик меня французскому учит. Но у нее жуткий кошачий акцент. Люди смеются.

— May! — Рыжая кошка резво вскарабкалась по джинсам на руки к «маме».

— Вот, — заключила та, — одна она меня любит. И еще Котик Полинька. А больше никто.

— У тебя есть еще котик?

— Ладно, не будем о грустном. И без того выть хочется.

— Ладно. — Маша так и не поняла, почему подруга окрестила кота женским именем.

— А хочешь, я прочту тебе стихи, которые я про дочечку мою написала? — предприняла Чуб попытку прорваться на свет из своей меланхолии. И, не дожидаясь согласия, продекламировала, страстно стараясь развеселиться.

— Здорово! — искренне похвалила Маша.

— А другим так не кажется, — вызывающе возразила ей авторица. — Я недавно в одной кофейне была. Знаешь, там поэты, художники всякие собираются… Так они меня на смех подняли. Я им в пику прочитала стихотворение Земфиры. А они сказали: «Отстой».

— Что, так и сказали? — усомнилась историчка.

— Ну, другими словам. Какая разница? — окрысилась Чуб.

Ковалева вздохнула.

Последнее время Инфернальная Изида пребывала в бурчащем унынии, близком к революционной депрессии.

Небезызвестная стычка с Екатериной Михайловной, г-жой Дображанской, как-то незаметно и понемножку переросла в сомнения, усугубленные успехами «порядочной» в свете и на любовном поприще.

— Но что тебе до их слов? Ты же певица. Ты — звезда, — сказала Маша.

— Нет, — уведомила ее Даша Чуб. — Я — тоже отстой. Такая, как Катя, со мной и на улице не поздоровается, не то что там в гости позвать. Хотя, кажись, мы с ней не чужие.

— Может, она тебя еще позовет, — слукавила Катина «кузина» Машеточка.

— Ага. — Певица поставила кошку на пол. — Как-нибудь в другой раз, в другой жизни. Вот тебя она все время зовет. Потому что ты — порядочная!

— Какая порядочная? — поспешила предотвратить конфликт Ковалева. — Я ребенка без мужа жду. И Катю с тех самых пор больше не видела. И она тогда просто не могла тебя позвать… там был Митя! А он знает, кто ты.

— Девица с социального дна! — самоуничижительно аттестовалась звезда кабаре. — Мы теперь из разных слоев общества. Кто она, а кто я?! Певичка!

— Но ты и правда певица. К тому же слишком известная. К тому же Митя тебя знает и отлично помнит. Как Катя могла ему объяснить свое знакомство с…

— С публичной девкой! — угрюмо усугубила Чуб. — С бедным, невежественным созданием, которое показывает свои убогие ноги. Думаешь, я не понимаю, что у меня с ним и без Кати б ничего не срослось? Потому что он считает меня грязной, мерзкой. И не только он. Мне каждый день через мадам Шленскую всякие гадости передают. Все секс предлагают. И никто никогда не предложит мне ничего другого. Скажешь, нет?

Маша не нашла, что сказать.

Я же скажу.

Невзирая на то, что слава Инфернальной Изиды ничуть не померкла, а только разрослась вширь, и поглазеть на ее голые ноги инкогнито приезжал сам генерал-губернатор, и в газетах писали, что босоногая Айседора Дункан, отплясывающая в полупрозрачном хитоне, «меркнет в сравнении», и звезде уже предлагали ангажемент в Москве и Санкт-Петербурге, постепенно до Даши дошло: здесь, в начале XX века (в Киеве ли, Москве, Петербурге), она может стать сексуальной революцией, Новым Матриархатом, «мессией», но кем бы она здесь ни стала, она останется — падшей. Одной из тех, кого офицеры, студенты и фрачники издавна целуют и соблазняют на пари… Ибо в том, чтоб обесчестить такую, как она, нет бесчестия для человека чести!

А закон о равенстве и братстве между обесчестившим мужчиной и обесчещенной женщиной, принятый большевиками, по причине отсутствия оных принят не будет — во всяком случае, в ближайшем обозримом будущем.

— Понимаешь, какая фигня получилась, — сказала Чуб. — То, что в Прошлом для меня хорошо, то в нем и плохо.

— Понимаю, — сказала Маша. — Добро — это зло.

— С одной стороны, — развивала Чуб Машину мысль, — дама, которая нарушает закон, привлекает внимание, с другой — оказывается вне закона. Но это тоже фигня. — Певица зашагала по комнате. — Для суперстар закон никогда не был писан. Просто здесь эстрадные певцы не то, что у нас. Они — не настоящие звезды! Не властители душ. Никто из эстрадников тут даже не выступает на большой сцене с сольным концертом, все по кабакам. Мы, певцы и танцоры, — третий сорт! Я и в нашем времени была третий сорт — певицей из клуба. И здесь ею осталась.

— Неправда, как раз в 1911 году Мата Хари ангажировал на зимний сезон театр La Scala — это очень престижно.

— Ты в газетах прочла? — ревниво спросила певица.

— Я и раньше знала.

— Все равно! — уперлась рогами звезда. — И она, и Айседора Дункан стали легендами только потому, что удачно умерли! Верь мне, я в шоу-бизнесе шарю. Не умри они с шиком, ни хрена б ты о них не знала, поверь. Дункан сказала: «Прощайте, я отправляюсь к славе», села в авто и была задушена собственным шарфом, который в колеса попал. Мата Хари расстреляли как шпионку. А перед расстрелом она послала воздушный поцелуй солдатам и сказала: «Мальчики, я готова». Красиво? Красиво. А че им еще оставалось? Это Федор Шаляпин мог позволить себе умереть в семьдесят лет от тупой лейкемии. Он — лучший голос мира! Ахматова могла… Вот если бы я была оперной дивой. Или драматической актрисой. Или поэтессой.

— Так ты поэтому в ту кофейню пошла, — смекнула Маша. — Я и не знала, что ты пишешь стихи.

— Помнишь, — воспряла духом певица, — что моя мама рассказывала? В Прошлом поэтам поклонялись, как у нас эстрадным звездам! Когда на сцену выходил Северянин, купчихи срывали с себя золотые браслеты и бросали к его ногам. Я уже и псевдоним себе поэтический выдумывать начала. Изида Пуфик — не подходит. Изида Канапе — тоже не очень. Может, Изида Альков? Тут нужно что-то такое постельно-эротическое. Шерон Стоун? Изида Секс? Изида Трах?

— Лучше русская фамилия, — тактично сказала Маша.

— Изида Сексуальная? Изида Сексульянова? Хочешь, я тебе еще один стишок прочитаю?

Землепотрясная вышла на середину комнаты и приняла манерно-сексуальную позу.

— Моя любовь к тебе покончила с собой! — прочла она с подвыванием.

Первая строчка Маше понравилась, и она приготовилась слушать дальше. Но оказалось, слушать больше нечего.

— Дальше пока не получается, — скуксилась Чуб. — Но у меня есть еще один вариант: «Моя любовь к тебе устала умирать». Как, по-твоему, что лучше: умирать или покончить с собой?

— Можно начать с одной строчки первую строфу, а со второй вторую, — предложила подруга.

— Ой, какая ты умная! — возликовала звезда. — Я б не додумалась. Обязательно б одну потеряла. Ну, тебе в принципе нравится?

— Да. А когда ты напишешь все остальное? — опасливо осведомилась Маша.

Дашин нос несказанно расстроился.

— А ты раньше никогда не писала стихи? — догадалась Ковалева.

— Писала, — призналась та, предварительно сморщив расстроенный нос. — В тринадцать лет, про всяких там принцев. А в нормальном возрасте только одно.

— Прочтешь?

— «Я устала — все достало! Я устала — все достало! Я устала — все достало!» Повторяется много раз.

Певица с размаху бросилась на диван и уткнулась носом в подушку. Пуфик немедленно вспрыгнула сверху и начала обстоятельно взрыхлять лапами Дашину попу, намереваясь примоститься на этой теплой возвышенности.

— Не знаю, что делать, — тоскливо сказала звезда кабаре. — Оперного голоса у меня нет. В театр меня не взяли. Да, я ходила туда наниматься! Если я не начну писать стихи… Ну почему, почему Ахматова, а не я? Ведь я — лучше! Правда, я лучше? Вот если бы у меня была Лира…

— А давай погадаем! — сбила ее стенанья подруга. — Вдруг тебя ждет землепотрясный успех? Ольга ж говорила: в тебе огромная сила. Не в Кате, не во мне.

— Я тоже этим утешаюсь. — Дашин нос приободрился. — ОК, давай гадать. На чем сначала? На бобах, на зеркале или на книжке?

Не желая потревожить рыжую «доцю», восседавшую на встоптанном месте, Чуб опасно изогнула шею в поисках предмета труда. И так как оставленный Машей на диване красный предмет оказался как раз под рукой, — вопрос решился сам собой.

— Прекрасно, на книжке! Че тут у нас? Ясный перец, Булгаков. А че, Булгаков для гадания самое то! Давай узнаем, что меня ждет в ближайшее время? Строка, страница… — загадала певица.

— ответила книга на Дашин вопрос Дашиным голосом.

— И чего это значит? — вопросила гадалка у романа «Мастер и Маргарита». — Я чего-то у кого-то сопру? Или мне намекают, что Аннушка — ведьма и сперла наш талисман? Будто я этого не знаю и так. О’кей, давай спросим, чего ждет тебя. Говори строку и страницу.

— Страница 10, 9-я строка, — сказала Ковалева.

Певица пошелестела бумагой, отсчитала нужную строчку и воспроизвела ее в голос:

— Час от часу не легче! — Даша захлопнула том. — Ты впадешь в уныние, а я кого-то обворую. Нет, — передумала она, — наверно, мне все же хотели сказать, что Ахматова обворовала лично меня. — Мысль эта Чуб приглянулась. — Подумай, — с энтузиазмом воззвала она. — Все логично! Аннушка всех погубила — мы всех спасли. Она пролила — мы подтерли. Мы провели анти-обряд, и все должно быть наоборот. Я, а не она, должна стать первой звездой, мне, а не ей, должны достаться всякие почести. Я, а не она, должна устроить матриархат, новый, безбольшевицкий… Вот про это и говорила мне Ольга! В моих руках сила, все зависит лишь от того, чьи пальцы коснутся струн.

— Не знаю, — сказала Маша.

— А че тут знать! — заклокотала Землепотрясная Даша. — Лира вообще была нашей! Она принадлежала нам, а ней ей. Жаль, — загрустила она, — у нас ну совсем не было способа ее получить.

— Один способ все-таки был, — сказала разведчица. — Еще до Отмены мы могли пойти в Прошлое и между 1895 и 1906 выкопать Лиру на Владимирской горке раньше Ахматовой.

— Почему же мы это не сделали?! — Безжалостно сбросив «доцю» с насеста, Чуб выпрямилась на диване. Глаза ее были расширены. — Ты тоже?.. Тоже, как Катя… Почему ты не сказала мне раньше, когда мы могли? Ты только Кате своей помогаешь! Ты испоганила мне жизнь! — закричала она.

— Пойми, — заискивающе объяснила ей испоганившая, — без ахматовской Лиры Булгаков не написал бы «Мастера и Маргариту». Только «Белую гвардию»…

— Чего ты сказала?

Несколько секунд Землепотрясная глазела на Машу круглыми, как у кошки, глазами.

Затем тихо спросила:

— Маш, а ты вообще в теме, что «Белой гвардии» не будет?

— Ты хочешь сказать, красной армии не будет?

— Нет, белой. И не армии — книги. Она ж написана про революцию. А революции не будет. Как же Булгаков сможет о ней написать?

— Булгаков не напишет «Белую гвардию», — проговорила Маша, так заунывно, что подруга враз осознала:

Пророчество об «унынии, которого нельзя допускать», сбывается прямо сейчас — прямо у нее на глазах!

— Ладно, ты не сильно расстраивайся. Я тебя прощаю!

— Не напишет «Мастера и Маргариту». Там действие во время советской власти… А советской власти тоже не будет.

— Ничего. Он напишет че-то другое. Даже прикольно. Мы здесь прочтем новые, никому не известные книги Булгакова! — пообещала ей Даша.

— Нет, — страшным голосом сказала экс-Киевица. — Он ничего не напишет. Ничего. Ничего.

— Маша…

— Не надо! Пожалуйста. — Ковалева быстро прикрыла ладонью глаза. — Страница 227, строка 13.

— зачла Землепотрясная.

— Доктором. Господи, доктором! — выкрикнула Маша в небо. — Фауста звали Иоганн! Доктор Иоганн Фауст. Булгаков смотрел оперу «Фауст» 41 раз. Он и есть трамвай.

— Трамвай-революция? — испуганно уточнила Чуб.

— Трамвай — анти-революция! — отчаянно объявила анти-революционерка. — Анти-обряд на Царской. Первый в России трамвай — ровесник Булгакова. Оба они родились в 1891 году. Они однолетки. Они — одно! Демон хотел, чтобы Булгаков стал Фаустом. Он склонил его поступать на медицинский. Ольга хотела того же. Она совершила Отмену только ради того, чтобы Булгаков стал врачом!

— Зачем?

«Зачем?» — этот вопрос Маша задавала себе, стоя на Андреевском спуске, супротив дома № 13, под вывеской «Швейная мастерская духовного платья».

«Зачем?» — спрашивала она, гладя ключ, висевший у нее на груди.

«Зачем?» — спрашивала она, замерзая, зябко кутаясь в короткую шубу.

Она больше не была Киевицей…

«Зачем? Чтобы Булгаков стал врачом?»

…не могла попросить нужный ей день и час.

И три ненужных, морозных часа стояла и ждала, когда студент медицинского факультета университета Св. Владимира вернется домой.

«Зачем я стою здесь? Он и сам не знает еще, что будет врачом».

В 1910–1913 годах Михаил Булгаков числился на втором курсе, — иначе говоря, был второгодником, одним из «вечных студентов».

Недоученный медик посещал драматическое отделение театральных курсов. Он мечтал о профессии актера. И о любви.

На своей будущей жене, Тасе Лаппа, он женится в 1913. Их обвенчает в церкви Николы Доброго тот самый священник — отец Александр Глаголев, который скажет в романе Алексею Турбину…

(…и Маше!)

«Уныния допускать нельзя. Большой грех — уныние».

Отец Глаголев погиб в 1937. Был расстрелян и стал новомучеником. А теперь не погибнет.

«Зачем же я здесь стою?»

Сын Глаголева, принявший сан после расстрела отца, спас в ночь Бабьего яра много еврейских семей, укрыв их в православном храме.

Их не придется спасать. Триста тысяч людей, втянутых бабьей ямой, — не погибнут. Церковь Николы Доброго не будет разрушена. А Булгаков станет врачом. В 1914 он станет фанатичным врачом. А потом станет Великим врачом. Первым научит людей лечить склероз почек. Избавит их от неизлечимого пристрастия…

Разве это зло?

«Зачем же я здесь стою?»

«Потому что я неспособна принести эту жертву!»

Она сказала это.

Она юлила так долго, страшась произнести это вслух.

Она отказалась от Киева. От Врубеля, с которым разминулась в годах навсегда. От отца, которого не увидит никогда-никогда.

«Но почему Булгаков не может остаться Булгаковым? Писателем! Почему я опять должна кого-то спасать?»

От наркомании умерло четырнадцать тысяч людей. Только в Украине.

«Я спасла пятьдесят миллионов. Достаточно! Если б я знала заранее…»

Если бы еще до Отмены Маша прочла самый первый булгаковский и, возможно, самый прекрасный роман, она б знала, что, вернувшись в феврале 1918 с первой мировой в дом на Андреевском спуске, 13, Булгаков, как и его герой — врач Алексей Турбин, начал принимать там больных, «думал, наладим жизнь».

Однако Города, который он так любил, больше не существовало — в январе 1918 в Киев вошли войска Муравьева…

«Они не войдут!»

«Велик был год и страшен год по рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй… Но 1919 был его страшней».

«Он будет чистым и светлым!»

Киев попал в щипцы истории. Великий Город страдал страшнее всех иных городов. С 1918 по 1920 его непрестанно «брали» и «сдавали» немцы, красные, националисты, Петлюра. «По счету киевлян у них было 18 переворотов… я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил», —

Булгаков не напишет это.

Когда в августе 1919, после второго пришествия красных, в Киев придут деникинцы, в «Киевском эхе» появится репортаж, подписанный неким «Мих. Б».

— первая вещь, написанная Михаилом Булгаковым?

Он уйдет с деникинцами. В 1921 он приедет в Москву. Придет пешком, будет голодать. Когда в феврале 1922 в Киеве умрет его мать, он не сможет поехать в Киев на похороны — у него не будет денег на билет. Но роман «Белая гвардия» начинается с похорон матери. И именно с «Белой гвардии» начинается писатель Булгаков.

Боль от потери отца должна была вынудить его стать врачом.

Но боль от потери матери и «матери русских городов» оказалась сильнее…

Боль заставила его писать. Не было бы боли — не было б писателя.

Не было б зла — не было б добра!

Дивный урок преподнесла Маше Отмена.

Зло породило добро… Из миллионов смертей, из ада революции родился самый киевский в мире роман, написанный в Москве. Роман, который мог быть написан только в Москве. Роман о потерянном киевском рае.

Единственный в мире роман о Киеве!

Но Город принес эту жертву.

«Он пожертвовал романом… и мной. А я больше не могу. Хватит. Довольно!»

— Михал Афанасьевич! Михал Афанасьевич! — Она бросилась через узкую полоску проезжей части.

И хотя в 1911 обращение по имени-отчеству не казалось насмешкой над двадцатилетним студентом, было в ее оклике нечто такое, близкое к удушливой вере, заставившее обернувшегося пристально, удивленно взглянуть на нее.

Но этого Маша не видела.

— Михал Афанасьевич… — Она стояла перед Михаилом Булгаковым, и взгляд ее испуганно метался в разные стороны, огибая его. — Простите. Умоляю, простите. — Взгляд боялся прикосновения. — Вы не знаете меня. Но нам необходимо поговорить. Это крайне важно. Так важно.

Ощущая свистящий шум провала в ушах, Маша храбро подняла глаза на его подбородок.

— В таком случае, — подбородок неуверенно задвигался, — прошу вас…

Подбородок слегка повернулся, и она поняла: он приглашает ее в дом.

В голове всплыл точный прочерченный план музея Булгакова.

Последней квартиры булгаковской семьи, описанной в «Белой гвардии» как квартира семьи Турбиных — потерянный рай.

Маленькая столовая, с выходом на большую, но летнюю террасу.

Небольшая гостиная, прилегающая к будущей комнате Миши, где семь лет спустя он будет принимать пациентов.

Комната матери. Комната мальчиков. И книжная.

«Книжной», названной так в романе, в семье Булгаковых не было — не было для нее места. В «семи пыльных и полных комнатах» жили девять человек: мать Варвара Михайловна, четыре сестры, два брата и еще два двоюродных. Но в белом раю романа книжная появилась.

— Нет, нет, — возражая и оттого нервничая еще больше, Маша не удержалась на подбородке. — Это конфиденциальный разговор. А у вас всегда столько людей, — нервно объяснила она проживавшему на месте недорогого кафе второму 13-му дому с вывеской «Бакалейно-гастрономическая торговля № 13».

— Почем вам знать? Вы разве бывали у нас раньше? Мне знакомо ваше лицо… Я не мог видеть вас в театре?

— Михал Афанасьевич. — Маше казалось, она проваливается в снег все глубже и глубже. — Умоляю вас. — Боясь коснуться его лба, взор описал большой полукруг и, успев захватить кусочек зимнего неба, опустился на окна первого 13-го дома.

В его окнах горел свет.

Булгаков никогда не напишет это про Дом?

— Выслушайте меня. — В отчаянии вцепилась она глазами в пуговицу на его шинели. Пуговица обвисла на нитке, ее б следовало пришить. — Пойдемте на Владимирскую горку. Ведь это лучшее место в мире.

— Вы так думаете?

«Вы так думаете!»

Но он еще так не думал. «Лучшей в мире» горка станет, когда Булгаков окажется в Москве, отрезанный от Города. Бесконечная, как идущий с горы снежный вал, любовь к Киеву, накрывшая страницы романа, будет помножена на ностальгию, на бесконечную боль потери, тем большую, чем недостижимее для него будет «лучшее место в мире Владимирская горка», «самая фантастическая улица в мире» Малоподвальная, дом «постройки изумительной»…

Точнее, не будет.

Не будет ностальгии, не будет боли, не будет Москвы.

Не закончатся «времена легендарные, те времена, когда в садах самого прекрасного города нашей Родины жило беспечальное, юное поколение». Когда «весной зацветали белым цветом сады, одевался в зелень Царский сад, солнце ломилось во все окна, зажигало в них пожары. А Днепр! А закаты! А Выдубецкий монастырь на склонах! Зеленое море уступами сбегало к разноцветному, ласковому Днепру. Черно-синие густые ночи над водой, электрический крест св. Владимира, висящий в высоте…

Словом, город прекрасный, город счастливый. Мать городов русских».

И стоявший пред ней обладатель пригорюнившейся пуговицы принадлежал к поколению, в сердце которого жила счастливая «уверенность, что вся жизнь пройдет в белом цвете, тихо, спокойно, зори, закаты, Днепр, Крещатик, солнечные улицы летом, а зимой не холодный, не жесткий, крупный ласковый снег».

Так и будет. Так будет.

Булгаков будет счастлив. И никуда не уедет. И потому ничего не напишет.

«Тогда я умру…»

— Тогда, быть может, дойдем до Контрактовой? — тускло спросила Ковалева у пуговицы.

Похоже, она заинтриговала его.

Да и разве мог любимейший старший брат четырех нежно любимых младших сестер отказать не разъясненной, испуганной барышне, умоляющей.

— Прошу вас. — Он подал ей руку.

Машин взгляд успокоился — теперь он был обращен под ноги. Наклонный, покрытый скользким снегом Андреевский спуск подарил оправдание.

— Скажите, Михал Афанасьевич, — расхрабрилась она на двенадцатом шаге, — вы верите в невозможное?

— Зависит от того, насколько оригинально вы изволите понимать невозможное. — Голос невидимого ей собеседника был вежливым, мягким, чуть ироничным.

Но желавшим понять.

— Например, что однажды к человеку может прийти Мефистофель.

— Что ж… Такое очень возможно.

— Вы верите в Сатану?

— Церковь решительно убеждает нас в его существовании. Тот, кто верит в Бога, верит и в Дьявола. — Он сказал это как нечто само собой разумеющееся.

— Об этом я как-то не думала…

Она подняла на него глаза.

И испытала пустоту разочарования.

Спутник не был Булгаковым!

Машин Булгаков был совершенно иным — сорокалетним. С моноклем в правом глазу. С жесткой линией рта, с сильными глазами.

А этот был лишь повзрослевшим гимназистом, встреченным ею на Владимирской горке. Все еще чересчур молодым. Хотя и успел стать почти ровесником Маши.

Но Машин Булгаков — не мог быть ее ровесником!

И все же:

— Значит ли это, что добро так же неотделимо от зла? — взволнованно спросила она его.

— Вы спрашиваете меня, точно я пророк. — Он улыбнулся. Улыбка сделала студента университета еще более юным — еще более не Михал Афанасьевичем.

Однако другого Михал Афанасьевича в Машином распоряжении не было.

— А в ведьм вы верите?

— Как же не верить, если у Гоголя бурсак Хома Брут вышел вон из тех ворот Академии, да так и не вернулся к братии? — показал ей улыбчатый студент на здание Киево-Могилянской.

Он, конечно, шутил.

Они стояли на Контрактовой. Сбоку к Городскому-Контрактовому дому прилепился веселый базарчик-«толчок», обнимавший кольцом фонтан «Самсон» — его воде приписывали целебные свойства. Вокруг торговали дешевыми крестиками, иконками, корзинами, стеклярусом. На крыше балагана сидел Святочный дед и бросал афиши в толпу.

— Начинается представление всему миру на удивление! — кричал зазывала.

«Сегодня же Рождество…. 25 декабря. Первый день Святок.

Мишу наверняка ждут дома, где…»

«всегда в конце декабря пахло хвоей, и разноцветный парафин горел на зеленых ветвях». «О, елочный дед наш, сверкающий снегом и счастьем!»

— Вы что-то еще хотите спросить?

Она хотела спросить его многое.

Что он хотел сказать, умирая, повторяя: «Чтоб знали, чтоб знали»?

Но этого он не знал.

Что он знал про трамвай?

Кто стал его Сатаной, ставшим в «Белой гвардии» Михаилом Шполянским, стараниями которого пал Великий Город? И почему все-все-все, случившиеся с ней, было только ради Него?

Но он не знал.

И не узнает. Так же, как и она.

— А вы могли бы поверить в перемещенья во времени? В то, что можно попасть в будущее? Или в прошлое, — заторопилась Маша.

— Это было б занятно. — Он смотрел на нее со спокойным вниманием старшего брата, привыкшего выслушивать девичий лепет.

Его глаза, такие похожие на голубой камень в перстне Демона, переливались множеством граней: ирония, любопытство, нежное предчувствие праздника.

Но грани, которую она надеялась там разглядеть, — бесконечной булгаковской веры в безграничность пространства и времени, проникшись которой Маша в свое время легко, без сомнений переступила в Киев-иной, — в его глазах не было.

Вовсе.

— Боюсь, вы не поверите мне, — сделала вывод она. — Но все равно я должна вам сказать. Умоляю, прежде чем вы признаете меня умалишенной, дайте мне минуту — всего одну, — попросила она. — Я жила в XXI веке. И там, где я жила, все знали вас!

— Знали меня?

Ирония. Вежливая ирония!

— Все знали вас как ПИСАТЕЛЯ, — сказала больше-не-Киевица. — Великого писателя. Я знаю, вы не верите мне. Но я могу доказать.

Волнуясь, совершая бесполезные жесты, она развернула принесенный сверток.

Она протянула ему красную книгу.

— Здесь указан год. А впереди предисловие. С картинками. Вы узнаете себя.

Ирония исчезла.

Переливчатые грани погасли.

Он стал серьезен. Серьезен, как врач, принимающий больную с диагнозом «шизофрения, как и было сказано».

Серьезен, как судья, которому предстояло произнести приговор.

Он взял книгу. Открыл титульный лист. Взглянул на год.

«2001» удивил, но нимало не убедил его — бумага стерпит любой год, какой не пропечатай на ней.

Он пролистнул страницу, другую.

Он не мог не узнать свое фото.

«Михаил Булгаков гимназист. 1908 г. Фото П. Блоневского в Киеве».

Он не мог не узнать свое фото — «М. Булгаков, студент. 1909».

Он не мог не узнать фото матери. Двух своих сестер в пальто с меховыми воротниками, с большими муфтами — Надю и Варю во дворе дома по Андреевскому спуску, 13.

Он не мог не узнать свою будущую жену Тасю Лаппа, девушку, в которую был влюблен.

— Жена. Татьяна Булгакова. Мы поженимся?

А потом ему пришлось узнать себя.

«Михаил Афанасьевич Булгаков, выпускник медицинского факультета Императорского университета св. Владимира. 1916 г.».

Себя, вступившего в первую мировую войну…

Себя, с ужесточившимися чертами…

Себя сорокалетнего, с зачесанными назад волосами, с пронзительными глазами, с моноклем в правом глазу. Себя, знающего ответы на вопросы, которые не стоит задавать простым смертным.

Свою последнюю жену Елену…

— Но этого быть не может. Я не оставлю Тасю. Как такое возможно?

В смятении студент смотрел на нее.

И глаза его были почти такими же сильными, как на сорокалетнем снимке.

Перед ней стоял Булгаков. Наконец, она узнала его — все то будущее, что было заложено в нем, захватило ее, требовало ответа.

— Я напишу это? — Его рука обнимала красную книгу. — Но я не имею намерения стать писателем.

— Вы начали писать ближе к тридцати, — сказала она.

— Все это будет?

— Вы не поняли, — отчеканила она. — Этого не будет. Я пришла из XXI века, чтобы изменить Прошлое. И я изменила его. И изменила вашу судьбу. Вы не станете писателем — Великим писателем. Я забрала у вас эту возможность. Но все можно поправить.

Стараясь не прикоснуться к его пальцам, Маша аккуратно вынула красную книгу из булгаковских рук. Прижала к груди.

И протянула ему.

— Я принесла вам это! Перепишите. Просто перепишите и опубликуйте под своим именем… Я умоляю.

Сдвинув цилиндр на лоб, Даша шагнула в темноту.

Луч высветил ее — слабый, неверный.

Она стояла на авансцене, склонив голову. На ней было черное платье до пят.

Публика безмолвствовала, потрясенная явленьем одетой Изиды.

Даша медленно сняла цилиндр.

Ее глаза ударили зал угрюмой гордостью.

— запела она а капелла.

Ей не нужна была музыка. Не нужна была нагота. Она отчаянно верила, что способна обнажиться не раздеваясь.

Верила — сила, заложенная в ней, огромная сила, о которой говорила Наследница, прорвется сквозь блестки и шелуху.

И, судя по застывшим, перевернутым лицам, внезапная Дашина душа поразила публику больше, чем безумие ног.

Зал остановил дыхание. Зал замер, стараясь замедлить стук сердец.

Это был заключительный номер — новый номер!

«Сработает. Обязательно сработает на контрасте», — думала Инфернальная Изида до выхода.

Сейчас певица не думала — она пела.

— А-а-а-а-а-а-а-а!!! — взорвал кабаре ужасающий крик. — А-а-а-а-а-а-а-а!!!! Помо-огите!!!

Стук в дверь, частый и громкий, настиг Машу в два часа ночи.

Она воровато заозиралась, словно ее пришли брать с поличным. Сорвала с плеч пуховый платок и накрыла им письменный стол.

Дверь не умолкала — полуночный гость стучал изо всех сил. Натыкаясь на черные стены, хозяйка добралась до прихожей. Включила электрический свет. Повернула замок.

На пороге, хлюпая растертым и красным носом, сидела зареванная Даша. Лицо ее было испачкано сажей. Под распахнувшейся и непонятной офицерской шинелью Маша увидела захватанный чьими-то руками шелк вечернего платья.

— Ты что, так сюда прибежала? Голой? Там же мороз… Идем, идем быстрей. Я воды тебе нагрею. Быстро под душ!

Ожила колонка. Забурчала огнем. Пламя заворочалось в металлическом желудке.

— Все… сгорело…

Чуб сидела на краю цинковой ванны, бездумно сжимая всученное ей Машей «Розовое хрустальное мыло». («Высокое содержание глицерина. Экономия вследствие обилия пены. Нежный запах розы».)

Хозяйка колдовала над дровами.

— Кабаре мое сгорело. Ключ от квартиры моей в гримерке остался. Меня офицер из пожара вынес. Тот, помнишь его? Виктор? Которого Муравьев застрелил. А я его тогда не спасла… А он меня спас. А дома доця не кормленная.

— Завтра покормишь. Раздевайся.

Минут сорок спустя, уже одетая в Машин халат, уже не черномазая, а бело-розовая, благоухающая «нежным запахом розы», актриса погорелого театра сидела на диване под плюшевым пледом и продолжала перечислять свои беды:

— Не понимаю, как так получилось — все вдруг вспыхнуло вмиг! Я на сцене была, новый номер показывала. Со стихами пока не выходит. Я и подумала: надо менять репертуар. У меня все номера в одном имидже — голоногие. А тут я решила без ног: сначала, как обычно, ногами подрыгаю, а в конце дам серьезный, трагический романс в длинной юбке. Кстати, на публику очень подействовало. Я пела «гори, гори, моя звезда». И вот на «гори, гори» все как загорелось…

— То есть ты спела «гори, гори» — и кабаре вдруг загорелось? — углядела неладное Маша.

— Я тоже об этом думала. — Певица озабоченно почесала нос, поразмышляла и сказала: — Но там ведь «гори, гори» не один раз повторяется. Песня вообще с «гори, гори» начинается. А загорелось все только в конце! А потом со мной сейчас непрерывно какая-то хрень приключается. То доска упадет, то, наоборот, подо мной на сцене подломится. Дико, что я ногу тогда не сломала. А недавно я под машину почти попала, точнее попала — она меня носом стукнула, я отлетела. Но ни-че, выжила. Только ударилась.

— Машина? А Катя говорила, что чуть не попала под трамвай.

— Как ее прапрабабушка? — уловила идею певица. — Думаешь, кто-то нас хочет убить?! — загорелась звезда сгоревшего кабаре.

— Почему же тогда этот «кто-то» нас до сих пор не убил? — сделала Маша попытку как обычно разложить все по полкам. — Как-то он слишком по-дилетантски нас убивает. И почему тогда со мной ничего не случается?

— Потому, что ты из дому никуда не выходишь! Как тебя трамваем тут переехать? Думаешь, это Ольга? Наследница Ольга?

— Тогда зачем она лечила меня? — Экс-Киевица сделала круг по комнате.

Она все еще волочила правую ногу, — но вторая банка мази Бормента почти завершила свое благородное дело.

— Только благодаря ей я и могу ходить, — сказала Маша. — Нелогично выходит.

— Очень логично, — заспорила Чуб. — Она и хотела, чтобы ты, наконец, вышла из дома и тоже под машину попала!

Маша приземлилась в кресло. Помолчала.

И кабы Землепотрясная Чуб не была по уши погружена в свои беды, она бы приметила, что глаза у ее подруги бессонно-красные. Вид температурный. Плечи подрагивают. И собирается их кто-то убить или нет, Маше, по большому счету, совершенно неинтересно.

Но Даше было совсем не до Машиных интересов и плеч.

— А ты не хочешь спеть мне свой романс? — спросила Ковалева.

— Ты правда хочешь послушать?

Чуб немедленно воскресла из мертвых, по просьбам трудящихся. Встала. Потуже завязала халат. Заняла середину гостиной, решила, что этого мало, забралась на стул и, сотворив серьезное лицо, исторгла из груди:

Но никакого впечатления на окружающий мир ее «гори, гори» не произвело. За исключением той части мира, которую звали Машей.

Даша пела даже чересчур хорошо — слишком для Маши.

Беспросветность романса вмиг насытила воздух тоской, сделав ее затаенное уныние осязаемым, вязким. Мертвенная меланхолия облепила Машу белою ватой.

Она вспомнила, что, идя на расстрел, Колчак тоже пел этот романс.

Вспомнила папу.

И вспомнила, что папы у нее больше нет.

Она одна. Ее отец родится тогда, когда она давным-давно умрет.

Маша вспомнила, что Колчака по сей день считают автором этого романса, а его истинный автор умер в безвестности и нищете, парализованный, забытый.

И, как и многие писатели и поэты, предвидел, наверное, свою печальную кончину и забытье.

«Умереть, — подумала она, — и не думать», — прежде чем волной безысходности ее накрыли слова: «…не понравились», «…непонятной».

Так сказал Мир.

Она попросила его сходить…

Потому что боялась.

Боялась до свиста в ушах. До полной, абсолютной потери себя — увидеть еще раз…

поднять глаза…

и задать вопрос…

«Я не могу умереть. Не могу убить ребенка. У меня ребенок. Он родится в апреле. Я просто сделаю это. Просто сделаю».

Ей полегчало.

— отрепетированным финальным жестом певица выбросила вперед страстную руку.

Портьеры на окнах загорелись, огонь взметнулся над ними, как огромный пласт ткани.

Пламя подалось к наполненным книгами полкам дивана. Неизвестно откуда материализовавшийся Мир бросился на огонь, сорвал пылающие занавеси вместе с карнизом. Ошалевшая, круглоглазая Маша смотрела, как само тело (мертвое тело!) Мира убивает шипящее пламя. Он прошел сквозь него.

Комната наполнилась удушливым чадом. Даша Чуб в ужасе взирала на свою правую руку. На потолке образовался черный полукруг.

— Это ты! — ненавидяще выкрикнул Мир.

Он скакнул к Даше.

— Тебе мало меня? Ты чуть не убила ее! — Красавицкий размашисто ударил звезду по лицу.

— А че я-то? — всхлипнула та, даже не пытаясь ответить на обидный удар.

Защитник «чуть не убитой» без церемоний схватил Дашу за руку и вынудил ее руку «сдаться» — подняться вверх.

Широкий рукав узорного халата опал.

На запястье Землепотрясной болтался браслет амазонок.

— Браслет! — ахнула Ковалева.

— Ты думаешь… думаешь, это браслет? — простучала зубами певица.

— На нем изображена четырехструнная Лира, — осведомил их Мирослав. — Четыре струны символизируют четыре стихии: огонь, воду, землю и воздух. О чем тут думать?

— Четыре земные стихии — четыре слуги ведьм! — Ковалева сползла с дивана.

Певица отобрала руку у Мира, опасливо и осторожно сняла с нее широкий браслет и посмотрела на свою коктебельскую находку с сомнением и обидой.

— Так это я, что ли, всех подожгла? — жалобно хлюпнула зажигательная сверх всякой меры звезда кабаре «Лиловая мышь».

— Браслет был на тебе, когда ты пела на сцене? — спросила Маша.

— Ну да… я вообще его почти никогда не снимаю. Выходит, я поднимаю руку, говорю «гори, гори» — и огонь меня слушается?

— Огонь, вода, воздух, — со значением перечислила Ковалева. — Помнишь, когда ты выстрелила в Муравьева, поднялся жуткий ветер? Ветер поднял с земли весь снег, снег спрятал тебя от солдат Муравьева…

— И когда мы ехали из Коктебеля домой, — приплюсовала певица, — мне казалось, ветер заигрывает со мной. Он так и ластился ко мне — как живой. Ой! — вылупила глаза она. — Когда я была в той пещере… В Карадаге! Когда я нашла там браслет, — Чуб интенсивно тряхнула находкой, — и увидела, что на нем Лира, я сказала: «Провалиться мне на этом месте». И провалилась!

— Земля послушалась тебя!

— Землепотрясно! — сказала Землепотрясная. — Земля. Воздух. Вода. Дождь! Дождь тоже! — закричала она. — Я хотела, чтобы пошел дождь. Чтоб в кабаре пришло меньше людей. Чтоб Митя мог попасть туда. И дождь пошел! И Митя пришел из-за дождя. Он сам сказал. А Ольга увидела браслет у меня на руке.

— «В руках ваших огромная сила», — проскандировала Ковалева. — Потому она говорила с тобой так уважительно.

Высвободив «огромную силу» из Дашиных рук, Маша недружелюбно поприветствовала взором амазонку, оседлавшую крылатого коня с драконьим лицом.

Огненный змей — огонь. Крылья — воздух. Крылья — ведьмы… «Амазонки стали птицами». Маша подняла глаза — над головой висела люстра-модерн с бронзовым разлетом крыльев.

Амазонки — ведьмы — «Венеры в мехах» — Модерн — Новый Матриархат…

Дашу трясло в лихорадке землепотрясного успеха:

— А я тебе сразу сказала, Ольга мне практически прямо сказала, будет матриархат или нет, зависит от меня. От одной меня! — (Чуб могла сотрясти землю в прямом смысле этого слова!) — От того, кто коснется Лиры, моей Лиры, вот этой! Я сто раз говорила: это я! Я — революция! Ну, у меня и интуиция! Ну, я устрою вам революцию….

Историк смотрела на неизвестные письмена, окружившие выбитую на браслете четырехструнную бестию.

Она не знала, что там написано.

Но ей вдруг померещилось страшное.

Как все нереализованные мечты Даши Чуб врываются в мир. Привиделась амазонка с наганом на бедре, в папахе набекрень.

— Я все могу! Я сама отделю Украину! Они узнают еще, в чем женская сила! Украина всегда была склонна к матриархату. Всегда! И здорово, что мое кабаре к черту сгорело. А я еще покупать его собиралась… Думала, бабки ж есть, буду, как раньше, певицей и арт-директором клуба в одном лице, может, и намучу что-нибудь. И Катя говорила, это выгодная покупка. Но Катя теперь никто. А я — все! И Ахматова — никто. Помнишь, что мы предсказали мне на Рождество? «Если поднимешь чужую вещь, в милицию ее сдавай, а за пазуху не прячь, ведьма-Аннушка!» Это о ней! Я и есть — милиция! Я добуду вторую Лиру с помощью первой. И тогда….

Маша, судорожно старавшаяся отделить свои страхи от Дашиных возможностей, помертвела.

— Только не это… Боже тебя сохрани приближаться кахматовской Лире!

— Почему это? — возмущенно вспучила губу Даша Чуб. — Ты считаешь, Ахматова чем-то лучше меня?

— Не лучше, — парировала подруга. — Ты будешь не лучше Ахматовой! Потому что у хозяев семиструнной Лиры есть лишь два варианта: убить или умереть. И ты бы убила!

— Думаешь?

Как ни странно, Машина реплика подействовала на Чуб отрезвляюще. Подумав, та неохотно кивнула:

— А знаешь, убила бы. Не умирать же самой… И Катя убила б. Бизнес — это тоже, в своем роде, числовая гармония бабок. И, не дай бог, Лиру взяла б в руки ты…

— Я не стала б никого убивать. — Ковалева опустошенно отвернулась к окну.

Решение улеглось:

«Я сделаю это. И это тоже. Я просто сделаю».

— Конечно, нет, — полностью согласилась с ней Землепотрясная Даша. — Посмотри на себя. Ты ж типичная жертва! Вот просто на блюдечке с голубой каемочкой! Ты бы погибла на счет «три». Ты бы придумала, ради чего. У каждого ж своя жара. Помнишь такую песню? «Мы рождены, чтоб бред свой сделать былью»!

— Она еще не написана, — машинально просветила напарницу Маша.

— Че ты сказала? — спросила Чуб, отбирая у подруги браслет и возвращая его себе на предплечье. — А ты правильно мыслишь. Ее написали после Октябрьской. А теперь не напишут совсем.

«Не напишут совсем. Не напишут совсем», — отозвалось болью.

Ковалева помедлила, перебарывая приступ принятым решением.

— Однако вряд ли, — сказала она, — твой браслет пристроил тебя под колеса машины, а Катю под трамвай. Тут что-то другое. Или кто-то другой.

— Слушай, — отмежевалась Чуб от «кого-то» и «что-то». — Я, наверное, спатки пойду. Уморилась. Дай мне чего-то на ночь почитать для души. А то я сильно кипучая. Такая землепотрясная новость…

— Бери что хочешь.

Даша забралась на диван, вытащила с полки сразу пять книг:

— Где я сплю?

— В спальне. Я еще посижу. Ты дашь мне свой браслет? Я хочу немного подумать. На нем что-то написано… Вдруг это важно?

— Кому-кому, а тебе, Машка, дам! — Певица сняла украшение с руки. — Может, правда, расшифруешь инструкцию. Неплохо б понять, как им управлять. Руку каждый раз поднимать или что?

Ковалева посмотрела на Чуб, силясь понять спокойствие, с которым та так легко отдала талисман, делавший ее всемогущей.

«Она мне доверяет, — несчастно подумала Маша. — Доверяет».

— Ты не собираешься возвращать ей браслет? — спросил Мир.

— Разве у меня есть варианты? — ответила вопросом на вопрос Ковалева. — Я не могу оставить его ей. В 18-м Киев уже горел десять дней. Стоило ли отменять революцию? Ты знаешь Дашу.

— Лучше других, — сказал Мирослав. — Она убила меня. Такие убивают легко, просто потому, что не думают, прежде чем делать.

— Я спрячу браслет. Мы поссоримся. Она не простит… Но зло порождает добро. Не впервой, — сказала Маша погасшим голосом.

Дожидаясь, пока в спальне погаснет свет, бывшая студентка-историчка вертела в руках талисман.

Но стоило щели под дверью перекраситься из золотого цвета света в цвет темноты, Маша подошла к столу и подняла пуховый платок — под ним лежала красная книга Булгакова.

Книга была открыта. На правой странице темнел портрет — «Михаил Булгаков, 20 лет».

— Мир, повтори еще раз, что он сказал тебе, — попросила она.

— Я повторял столько раз.

— Повтори. Сначала. С подробностями, — настояла Маша. — Это важно. Очень важно.

— Он отдал мне книгу. Он сказал, что ему не понравились оба романа.

— Булгакову не понравились его романы… — Ковалева положила голову на стол, искоса посмотрела на красную книжку.

Как и она, красная книга была сиротой — отец не признал ее.

И будь у Маши возможность отправиться в будущее, отец тоже не признал бы ее.

Ведь она тоже у него не родится.

— Не могу поверить. Он точно не будет их переписывать? Он так и сказал? — Маша вжала в грудь ключ, висевший на шее, — она никогда не могла ответить на вопрос, зачем носит его. Но ключ от дома Булгакова был ее союзником — это она знала всегда.

— Он назвал их фантастическими, — покорно повторил Мир в тринадцатый раз. — Он сказал, что их действие происходит в какой-то непонятной стране. И он не понимает, почему эту страну называют Россией. Он сказал, такого не может быть.

— Может, мне опубликовать их самой? — Ковалева взяла со стола стальную иглу.

— Не нужно, Маша, он прав, — мягко сказал Красавицкий. — Опубликуй он их здесь, сейчас, — в царской России, они никому не будут интересны. Ведь и «Мастер и Маргарита», и «Белая гвардия» написаны о том, чего не было. Это фантастика. И даже не научная. Фэнтези..

— Фэнтези. — Маша вертела иголку в руке. — Я никогда не прощу себе.

— Ты сделала как лучше.

— И одновременно — как хуже. И я никогда не прощу себе этого добра.

— Я прочел «Белую гвардию». Там написано «Все, что ни происходит, всегда так, как нужно, и непременно к лучшему».

Мир улыбнулся.

— Тогда и революция была к лучшему? — сорвала с него улыбку экс-Киевица. — Я запуталась. Это тупик. Я потеряла… потеряла…

Она выпрямилась.

— Что ты потеряла?

— Слепоту. Я знаю одно: зло может стать добром. А раз так… Оставь меня, Мир. Я все равно сделаю это! Ольга сказала, слепые тоже ворожат. Да я и не слепая. Я помню книгу Киевиц. Я помню почти все, что прочла.

— Не нужно этого делать.

— Я сделаю это! — резко сказала Маша. — Он будет писать. Он не сможет не писать. Я заставлю его. Я сделаю как лучше!

— Насилие — зло.

— Зло — тоже добро! Слепые — тоже ведьмы. Русские — тоже украинцы. И кто, что — не имеет никакого значения. Уходи. Оставь меня.

Мир послушно исчез.

Маша склонилась над портретом белокурого студента-медика с нежным овалом лица, с чуть удивленными губами, со взглядом, незамутненным темнотой ответов на вопросы, которые не стоит задавать простым смертным.

Она сжала иглу.

И медленно, точка за точкой, начала выкалывать на его лбу:

Дома нахлобучили генеральские шапки — все как один.

По Крещатику бежали смешные, медлительные, но гордые своими тридцатью лошадиными силами машины, потеснившие извозчичьи коляски. Город исполосовали ленты трамвайных путей, убегающих во всех направлениях.

На уже Бессарабской площади уже возвышался выстроенный в стиле Модерн полукруглый рынок.

Киев обрел свою физиономию с характерными, крупными, запоминающимися чертами европейского господина, задаваки и миллионщика, сахарного короля — один из которых, первый «хозяин трамвая», меценат и благотворитель Лазарь Израилевич Бродский, и завещал, умирая, полмиллиона рублей на постройку крытого бессарабского рынка.

Эх, разве способны на такое сейчас «короли»?

Маша улыбнулась новенькой Бессарабке. Улыбнулась Крещатику.

Это был Киев Михаила Булгакова! Крещатик Булгакова. Мир Михаила Булгакова…

И настроенье у Маши было приподнятым.

— «…с приятным ровным гудением бегали трамваи с желтыми соломенными пухлыми сиденьями, по образцу заграничных». И вот, они бегут перед нами, — говорила она Мирославу. — Вот увидишь, он еще напишет о них!

— Ну напишет он о них, напишет «Белую гвардию», что с того? Все решат, что он сходит с ума, — безрадостно сказал Мирослав.

— Он напишет что-то другое! Главное — он будет писать. Он будет Великим писателем. Он знал, он все знал… Он видел. Интересно все же, кто стал его Дьяволом.

— Каким Дьяволом?

— Шполянским. Михаилом Семеновичем. В романе «Белая гвардия» он подсыпал сахар в механизмы броневиков, и из-за этого Киев пал, в город вошел Петлюра… Очень похоже на нас? Всего лишь подсыпать сахар. Всего лишь заставить Богрова не пойти в театр.

— Ты помешалась на этом романе, — подвел печальный итог Мирослав. — Ты замечаешь, что говоришь только о нем?

Да, да…

Роман, едва не отвергнутый своим родителем, осиротевший и оттого ставший еще более дорогим сердцу Маши, усыновленный ею роман — вышел за пределы книги.

Единственный в мире роман о Городе стал самим Городом.

Маша видела его везде…

«Как многоярусные соты, дымился, и шумел, и жил Город. Прекрасный в морозе и тумане на горах, над Днепром. Целыми днями винтами шел из бесчисленных труб дым к небу. Улицы курились дымкой, и скрипел сбитый гигантский снег».

Она шла по его скрипучему снегу!

И спирали тысячи дымящихся труб делали небо над ней таким непривычным для взгляда родившихся в противоположном конце XX века.

А вокруг «и в пять, и в шесть, и в семь этажей громоздились дома», «как драгоценные камни, сияли электрические шары, высоко подвешенные на закорючках серых длинных столбов», «покрикивая, ехали извозчики, и темные воротники — мех серебристый и черный — делали женские лица загадочными и красивыми».

Можно ли описать Киев лучше?

Я не рискну. Киев Михаила Булгакова принадлежит одному Михаилу Булгакову. И я не вправе искать иные слова для Города, представшего пред Машей как воплощение красоты булгаковских строк.

«Зимой, как ни в одном городе мира, упадал покой на улицах и переулках и верхнего Города, на горах, и Города нижнего, раскинувшегося в излучине замерзшего Днепра, и весь машинный гул уходил внутрь каменных зданий, смягчался и ворчал довольно глухо. Вся энергия Города, накопленная за солнечное и грозовое лето, выливалась в свете. Свет с четырех часов дня начинал загораться в окнах домов, в круглых электрических шарах, в газовых фонарях, в фонарях домовых, с огненными номерами…»

Маша улыбнулась горящему номеру дома страхового общества «Россия», с кондитерской «Жорж» в первом этаже. Дом был двоюродным братом дожившего до нас, описанного Булгаковым дома на углу Владимирской и Прорезной. В нем поселилась конфетница «Маркиза».

А его крещатицкий собрат пристроился к неприкосновенному зданию старокиевской почты.

— Разве можно написать о Киеве лучше? Разве можно не написать это? — вопросила она.

— Нельзя. — Мир вздохнул. — Но разве можно идти к акушерке только потому, что ты прочла ее имя в романе «Белая гвардия»? Это безумие. Мы должны найти хорошего врача.

Мимо них прошла дама с цветами в руках — наверное, из магазина «Ниццкая флора», представленного Мишей на первых страницах.

Взгляд дамы невольно затормозил на красивом Красавицком и недовольно коснулся его спутницы.

Но Маша увидела лишь цветочную «флору» в ее руках.

Вывеску ювелирной фабрики Маршака, выпустившей в мир обручальные кольца Миши и Таси Лаппа…

«Изящный магазин табачных изделий» на противоположной стороне, где…

«нашлись и такие, что клятвенно уверяли, будто видели совсем недавно, как Симон (Петлюра!) продавал в этом самом магазине, изящно стоя за прилавком, табачные изделия Соломона Когена».

Маше вдруг страшно захотелось, смеясь, перебежать дорогу и посмотреть, не стоит ли там за стеклянной витриной изящный Петлюра.

— А помнишь, — сказала она, — как мы шли по Крещатику первый раз? И было так весело. Я обещала тебе показать Крещатик Булгакова. И тоже был Новый год. Зима, елка. Все началось Новым годом и окончилось им. Я чувствую: все окончилось. Я чуть не умерла… Так тягостно было. Но я вспомнила: у меня будет ребенок.

— Да, раньше ты не вспоминала. Скажи, — спутник продолжил не сразу, — ты забыла Врубеля?

Наверняка вы, мой читатель, задавали себе тот же вопрос.

Маша давно не вспоминала о недостижимом отце ее ребенка. Чаще ее волновал другой Михаил. Но, заверяю вас, Врубеля не вспоминала исключительно я. Что вспоминать героя предыдущего романа?

Однако для Маши Ковалевой Михаил Александрович Врубель не был и не мог быть предыдущим — он был единственным!

И потому в ответ она лишь удивленно, обиженно затрясла головой:

— Что ты… Просто я знаю… и стараюсь пореже… чтоб реже болело. Я трусиха. Я прячусь от проблем. Я к Кате не ходила. А она меня на Рождество так звала. Обещала елку для меня нарядить, с ангелами, с пряниками, с орехами. С золотыми орехами. А я не пошла. Все боялась узнать, что она еще кого-то разорит. А тут не побоялась и сделала! Булгаков будет писать! Я спрячу браслет. Вот приняла решение, и сразу легче стало.

Мир косо смотрел на нее.

Приподнятость Маши была лихорадочной, пьяной, сквозь пергаментную кожу бледного готического лба просвечивал жар.

— А ты, случайно, не читала «Рать» перед тем как?.. — заподозрил он.

— Нет. Я сама! Все сама. Он не сможет не писать. Такая прекрасная, изумительно прекрасная строчка «Дом накрыло шапкой белого генерала». Она сама попросится на бумагу.

— Почему ты не можешь просто оставить его в покое? — спросил Красавицкий.

— Не знаю, — сказала она.

Тем временем оба они оставили в покое Крещатик, поднялись, свернули и были встречены ржавой с золотом вывеской:

Маша привычно потупила взгляд.

— Мир, ты на улице… То есть я очень благодарна тебе. Бабка решит, ты мой муж, и не будет смотреть на меня, как на… ну ты понимаешь. Но… я стесняюсь просто, — объяснила она, очередной раз проявив себя совершенно бездарным оратором.

— Я подожду на улице, — очередной раз проявил беспредельное понимание он. — Иди, не беспокойся ни о чем.

Ждать довелось довольно недолго.

Маша вышла на крыльцо через двадцать минут.

— Что она сказала тебе? — кинулся к ней Красавицкий, мигом уловив необратимость, разделившую их.

Нечто навечно поделившее все на «до» и «после».

— Не слушай ее! Первая попавшаяся повитуха…

Он видел бесконечный обрыв у нее внутри и не видел дна.

— Она хорошая повитуха. Она сказала сразу…

— Что? Нет, не может быть! — Он достиг глубины и прочел то, что лежало там.

Снег.

Там лежал снег.

Пласты снега.

— Добро — это зло, — сказала экс-Киевица, глядя в никуда. — А ведь он предупреждал меня. Демон. Он говорил: лучше мне признать это. Иначе…

«Сила, которую дал вам Отец и которую вы не в силах принять, раздавит вас. Вы будете бояться ее, самой себя, делать два шага вперед, два назад. И закончите тем, что запутаетесь окончательно, забьетесь в какую-то дыру и погибнете там».

— Лучше бы я приняла это сразу, — сумрачно сказала Маша. — Тогда бы я знала, сколько зла принесет мне добро. А теперь… Что же теперь? — слегка удивленно спросила она. — Погоди. Ты слышишь? До чего забавно.

— Забавно? — Красавицкий прислушался.

— Круто! — воскликнул девичий голос.

— Класс! — отозвался другой.

Услышать подобное в Киеве 1911 года можно было только в том случае, если рядом стояла Землепотрясная Даша.

Но Даши не было — в двух шагах от них дырявили снег каблучками две патриархальные барышни с одинаковыми черными бантами на таких же одинаковых косах.

Мир направился к ним.

— Я была вчера на ее выступлении. «Круто» — это по-японски «прелесть что такое».

— А «классно»?

Длиннокосые головки почти соприкасались, склоняясь над рекламным листком:

— …дом Славянского — не кабаре. Это престижное место. В 1907 здесь выступал Андрей Белый. Я рада, что Даша стала петь серьезные романсы. Я рада, что хоть у нее все хорошо.

Радость заключалась сугубо в словах.

Голос Ковалевой был безжизненным.

Маша и Мир заняли кресла в предпоследнем ряду — лучших достать не удалось, зал на 800 мест был переполнен.

Некогда российский певец Агренев-Славянский, известный на весь мир исполнением народных песен, полюбил Город и вознамерился построить в нем самый большой в Европе концертный зал — больший, чем миланский Та Scala. Но благородной славянской мечте не судилось осуществиться.

Выкупив усадьбу на Крещатике, 1, наступавшую правым боком на Царскую площадь, певец-энтузиаст начал строить пятиэтажный дом (не подозревавший, что полвека спустя он уступит место безликой коробке гостиницы «Днепр»). Начал, да не закончил, не сладив с кредиторами, продал недостроенное здание.

А новый владелец отрубил дому Славянского его романтическую голову — тот самый пятый этаж, где должен был поместиться «самый большой», и разместил на четвертом этаже два отнюдь не «самых» в мире концертных зала.

И все же выступление в киевском не-La Scala было для Чуб не меньшей победой, чем выступление Мата Хари в La Scala, ангажировавшим танцовщицу на нынешний зимний сезон.

— Надеюсь, она исполнит «гори, гори». У нее хорошо получается, — шепнула Красавицкому Маша.

— А ты заметила, в зале одни женщины? Это тоже, наверное, хорошо? — подсластил мир Мирослав. — Современные дамы на непристойные зрелища не ходят. Выходит, теперь Изида как бы пристойная.

Он слышал в Машином голосе пакостный хруст пригашенного отчаяния.

И понимал: они пришли сюда не для того, чтобы послушать «гори, гори».

Маша Ковалева пришла, чтоб уцепиться за «хоть у нее все хорошо». Ей было необходимо поверить хоть в чье-то «хорошо», способное случиться…

— Так что все хорошо, — увещевающе сказал Мирослав.

Маша закивала: она тоже успела отметить, что аудитория певицы поменяла пол — в зале были преимущественно дамские шляпки.

Инфернальная — она же Киевская — Изида вышла на сцену, задержав выступление на сорок минут. На Землепотрясной был мужской фрак, сильно зауженный в талии, дабы подчеркнуть отнюдь не мужскую крутизну ее бедер. Маша явственно увидела вечный силуэт Лиры с округлыми женскими боками…

Приняв на себя шквал оваций, Изида приняла нужную позу. Открыла рот.

Экс-Киевица одеревенела.

Даша не пела.

Она читала стихи!

Стихи Анны Ахматовой!

Анна любила обладателя «загадочных, древних очей».

Даша тоже.

Анна прославилась молниеносно.

Даша, похоже, тоже.

— привело зал в полнейший восторг.

— заставило Машину соседку разрыдаться, неприкрыто, наклонив голову, скрыв слезы руками, повторяя: «Как обо мне, как обо мне».

Впервые женские стихи стали сильнее мужских!.

Но было одно «но»…

То были чужие стихи!

— А это ты видела? Позвольте?.. — Перегнувшись через ряд, Красавицкий обратился к девушке в круглой шляпке. — Премного благодарен. Смотри.

Он протягивал Маше томик стихов в бумажном переплете.

— Так называлась первая книга Анны Ахматовой, — осоловело сказала Маша. Она приняла «Вечер» в руки, открыла, прочла строки на первой странице. — Боже, Даша взяла у меня ее книги… Она опубликовала ахматовские стихи. Когда ж она успела?

— Деньги. Много денег, — дал все объясняющий ответ Мирослав. — У нее на счету пять миллионов.

— Но ее же разоблачат, обвинят в плагиате!

— Не думаю, — сказал Красавицкий. — Она идиотка, но вовсе не дура. Подозреваю, она украла лишь те стихи, которые еще не написаны. «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», — процитировал он. — «Эта песня еще не написана». Помнишь?

— Это я, — поняла Маша. — Я сама подсказала ей. Как Кате про Гинсбурга… Я сама виновата во всем.

— Не смей так думать!

— Но это так. — Машины глаза были пусты. — Я убедила их перебраться сюда.

«Только благодаря вашей вере — огромной, несокрушимой, непостижимой вере в существованье добра… Только неотразимость вашей веры вынудила прочих. Вы поймете позже…»

Она поняла.

— «К+2 верт». «К» — это не Катя! Ведь Катя — не «К». Она — Екатерина. Это я! Маша Ковалева. Я убедила их двоих, потому что верила в то, что добро не может не быть. Я стояла на Царской площади, когда прапрабабушку Кати переехал трамвай. А потом уговорила Катю… Я и есть тот дьявол у трамвайных путей! Я, как Шполянский, который просто подсыпал сахар. Я просто подсказываю им всем, как совершить зло. Я — дьявол… Забавно. Пойдем. Быстро пойдем со мной!

— Куда?

Они выбежали из зала.

Гул аплодисментов глухо бился в стены. Они неслись по коридору. Какой-то внушительный господин попытался остановить их: «Не положено!» И сполз по стене, пораженный словами черной Книги, рассыпавшимися, как черные бусины.

«Разве слепые не ворожат?»

«Я — не слепая!»

Даша повстречалась как-то неожиданно — новоявленная «поэтесса» была облачена в стог цветов, подаренных поклонницами. Ослепительно-радостный свет вырывался из всех ее пор. Лицо с округлыми щеками собиралось лопнуть от счастья.

— Как ты посмела! — прошипела Ковалева.

— А че такое? — и не подумала та посыпать голову пеплом. — Во-первых, это не ее, а наши стихи! Она ж сперла нашу Лиру, а я, можно сказать, возвращаю украденное на историческую родину. И я не какая-то там Ахматова-не-Горенко. Я — Изида Киевская! Я прославляю наш Город одним своим именем! Это во-первых. Во-вторых, спасаю ее брак с Гумилевым. И Гумилева спасаю. У него не будет комплексов, что жена стихи пишет лучше него, и он не покончит с собой латентным самоубийством. В-третьих — студент! Помнишь студента-католика, который покончил с собой от платонической любви к Анне Ахматовой? Так вот, я уже спасла ему жизнь. Я с ним переспала!

— Где ж ты его нашла? — не поверил Мир.

— Да здесь он, в Киеве учится. Он, правда, гимназист еще…

— А Ахматова. О ней ты подумала? — крикнула Маша. — Что она скажет, когда прочитает свои стихи?

— Да ничего. — Даша сморщила нос. — Она даже сказать ничего не сможет, потому что она их еще не написала. Сама подумай, если она должна была их написать в 1912 году, как она узнает сейчас, что должна была их написать? Если и услышит, решит, что кто-то другой написал их раньше. Только подумает: надо же, как у нас мысли сходятся. И заткнется. Она ж должна была весной первую книжку издать. А я ее опередила. Я первая! Первая поэтесса России, которая стала писать «о своем, о женском»! Теперь Ахматову будут считать одной из моих подражательниц, — вроде тех, кого ее муж Гумилев называл «подахматовками»… Нет, вы вообще въезжаете, сколько я людей оптом спасла?! И первого ее мужа, и третьего, Лунина, который в тюрьме погиб. И брата Андрея, который еще с собой не покончил. И сестру Ию. Всех, кого она еще не уморила.

— Зло это добро, — сказала Маша. — Зло это добро.

Она смотрела в окно.

На заснеженную Царскую площадь, помнившую первый в России трамвай — «сатанинскую машину», родившуюся в один год с написавшим о сатане Мишей.

На Европейскую гостиницу, в которой Ахматова согласилась стать женой Гумилева.

На неприглядный вход в Царский сад, где Киевица оставила Лиру. И на выросший между входом в сад и Купеческим собранием памятник Александру II Освободителю, заманившему на свое открытие Председателя Совета Министров Столыпина, дабы тот разделил судьбу императора, взорванного террористом Игнатием.

Посреди площади завязла коляска с извозчиком.

Петух немилосердно хлестал обреченную лошадь кнутом.

Сузив глаза, Маша выбросила вперед правую руку. Извозчик согнулся в три погибли, хлыст выпал. Ведьма пошевелила губами, посылая заклятие силы, — преодолев сугроб, лошадь легко пошла прочь, унося скрюченного мужика.

— Круто! — оценила зрелище Чуб. — И давно ты ведьмуешь? И как? Мы ж больше не можем!

— Разве слепые не ворожат? — спросила ее Ковалева с непонятным смешком. — Как думаешь, что я сделала? Добро?

— Конечно. А то?

— Ошибаешься. Наверняка у этого мужика трое детей. Наверняка он не сможет работать, и я лишу их кормильца. Наверняка мое добро обернется злом. Добро совершить невозможно.

— С чего вдруг? Дай нищему на паперти сто рублей — вот тебе и добро, — с легкостью разрубила «гордиев узел» подруга.

— Дав сто рублей одному, я обделю ими другого нищего, сидящего рядом. Он пойдет домой и умрет от голода. И мое добро станет злом.

— Ну так дай им обоим по пятьдесят, — не поняла проблемы Чуб.

Ковалева прилепила к стеклу обе ладони.

Киев искрился белой сахарной глазурью. С неба порошил мелкий снег.

«Зима, зима…» — говорил Город.

Все началось зимой и закончится ею.

«Это конец».

— Я поняла, почему люди слепые. Потому что мы не в состоянии вынести правду. И стоит ли жить, если добро — это зло. А зло — все то, что я считала ужасным, недопустимым, все это — добро! Ты украла стихи у Ахматовой… Наверняка она не сможет писать. Ей будет нечего написать — ты все забрала. Наверняка теперь она покончит с собой. Но я даже не могу сказать: ты поступила плохо. Смешно. У меня ребенка не будет.

— Что?! — взвыла «скорой помощью» Чуб. — Боже, Машенька… Выкидыш?

— Боже тут ни при чем. — Маша сжала ключ на груди. — Я сама. Сама предложила поселиться здесь. Навсегда. Но мы не родились тут, это не наше время. А наше время стоит. Уходя сюда, мы остановили его. Навсегда. У нас есть одна-единственная минута-зазор. С тех пор для нас не прошло ни секунды. Акушерка сказала: я беременна. Срок — неделя. И этот срок не изменится. Никогда.

— То-то у меня месячных нет, — скумекала Чуб. — Я вначале думала, я беременная. Потому думаю: от кого? Ну и расслабилась. Решила — акклиматизация, организм перестраивается. А он, оказывается, не перестроился, а заморозился. Кстати, о месячных. Ты слышала, что Катя выпускает прокладки?

— Все! Хватит. — Маша резко развернулась. — Довольно! Долго я буду служить между вами прокладкой «олвис с крылышками»?! Я умываю руки. Выясняйте отношения друг с дружкой! Я не хочу вас видеть. Я больше не могу смотреть, как вы… обе… а виновата я. Я больше не могу! Неужели вам было так трудно не делать зла?

— А кому это я сделала зло? — восстала Землепотрясная. — Ахматовой? Я спасла восьмерых человек! Разве ты не рассуждала так же, когда уламывала нас…

«Думаешь, Бог тоже думает так? Пусть вот умрет Маша, но зато выживут Катя и Даша?»

«Да».

— Замолчи!

Ненависть ослепила ее.

Белая ненависть.

Машу накрыло шапкой белого генерала — непроглядным холодом, пустотой.

Дашины цветы посыпались на пол. «Поэтесса» замахала руками, силясь разомкнуть пальцы Мира, душившего ее.

— Ы-р-р…. — с ожесточенным рычанием Мир Красавицкий отшатнулся к стене. Его лицо исказилось в оскале.

Чуб повалилась на цветы.

— Цепь, — провсхлипывала она. — Цепь-змея. Уроборос. Демон подарил. Она защищает от зла.

А Маша одним махом разгадала две тайны.

— Поэтому вы с Катей до сих пор живы. Она тоже носит «змею». Мир… Ты, — замедленно сказала она. Сказала утвердительно. — Ты пытался убить их с тех пор, как мы перестали быть Киевицами и стали смертны. Но почему? Ты ж не такой… Ты — хороший.

— Я не хороший, — ощерил рот Красавицкий. — Я — мертвый. Я убит ими. Это сильнее. Это…

— Инстинкт привидения? — прохрипела недодушенная, но все же отыскавшая силы заинтересоваться сим феноменом Даша.

— Но ты никогда не обижал их при мне. Почему же сейчас? — спросила Маша без интереса. Просто чтобы расставить последние точки над «i».

— Потому что я люблю тебя.

Привычный ответ.

— Я тебя чувствую. И ты была готова убить ее в ту минуту.

— Я? Ну конечно… Это я! — странно улыбнулась экс-Киевица. — Это я, а не он, — сказала Ковалева подруге. — Я хотела убить тебя, знай это. Вы все — не виновны! Но я не могу никого убить, никого…

— Лучше бы ты могла, — скрипнул зубами Мир. — Лучше бы ты перемолола мою душу! И освободила меня. Я устал…

Маша подняла руку, щелкнула пальцами.

Картинка за окном не изменилась.

Та же Царская площадь, тот же фонтан, та же гостиница. Они ели там расстегайчиков с трюфелями, и ей было с ним так спокойно, так безопасно.

«Я виновна в его смерти. И в том, что он не может умереть».

«Я виновна во всем».

— Мир. — Маша прикрыла глаза. — Прости. Я не могу. У меня не хватит сил. Я — не Киевица.

— Я устал. Я устал ненавидеть! Я устал тебя любить! — крикнул он.

— Мир, не заставляй меня умирать, — попросила она. — Ты знаешь, другого способа нет. Если ты не можешь не убить Катю и Дашу… Если я не могу убить тебя. Остается одно.

«Думаешь, Бог тоже думает так? Пусть вот умрет Маша, но зато выживут Катя и Даша?»

«Да».

— Лучше бы ты убила меня. Лучше бы ты совершила зло! Лучше бы ты не была такой доброй!

— Я больше не буду, — сказала Маша. — Больше не буду.

Она вышла на улицу.

Мальчишка продавал газеты. Маша купила «Кiевлянинъ». Она не знала зачем.

А потом поняла.

На последней странице была статья.

Над ней поместилась:

Под ней:

Статья посредине гласила:

Ей было незачем жить.

Горе похоже на опьянение. Ты смотришь на мир словно сквозь слой воды. И голова нездорова. И режет глаза (слезы тоже вода).

— Машин почерк дрожал. Буквы в отчаянии метались по строчкам.

Маша положила записку на стол. Вышла за дверь.

Горе похоже на сон, когда каждый твой жест, каждая мелочь приобретает значение.

И протягивая руку к механическому звонку с надписью «Прошу повернуть», Маша ощущала величие и смысл своего поступка.

— Ждала, — приветствовала ее Наследница Ольга. — Я предсказывала вам: очень скоро вы закончите, как моя сестра.

— А что случилось с вашей сестрой? — спросила гостья.

— Она нашла формулу Бога. И воспользовалась ею. И ощутила себя в его шкуре… Но до чего же вы слабы.

— Слаба? — эхом откликнулась Маша.

— Что вы потеряли? Малость. Родителей. Мужчину, с которым вы могли бы еще повстречаться. Ребенка. Подруг… — Слова слетали с ее губ, как легкий и невесомый пух. — Ах да, я запамятовала. Любимого писателя.

— Слепоту, — сказала экс-Киевица. — Я признаю: зло — это добро.

— Признайте: воистину это была самая бескровная из всех революций, — усмехнулась Наследница. — Моей сестре пришлось куда тяжелей. Ей пришлось принять, что добро — это зло. Я сказала вам, она не желала крови, не желала женских свобод. Это так. И все же я вам солгала. Она знала, что подарит свободу слепым и зальет Землю кровью… Иначе нельзя. Но, совершив это, она не нашла в себе сил принять цену такого добра.

— В чем же добро? — уныло спросила Маша.

— В том, что вы Трое родитесь на свет. И, примирив два непримиримых числа, остановите войну между Землею и Небом, длящуюся со времен грехопаденья Земли.

— Это утопия, — с горечью произнесла гостья. — Я не представляю, как такое возможно.

— Я тоже, — кивнула Наследница. — Проходите. Чего ж мы стоим на пороге.

Маша зашла в просторную квартиру.

— Подождите немного…

Ольга Сил овна скрылась за занавесью, отделявшей гостиную от смежной комнаты.

На занавеске был вышит древнерусский орнамент. Но и орнамент, и каменный жернов в углу, и деревянный трон, и прялка с куделью внезапно показались пришедшей декорациями.

На скамье лежал растрепанный журнал. Альманах «Земля». 1917 год.

Маша открыла его. Внутри прописались две повести — «Записки курносого Мефистофеля» Винниченко и «Каждое желание» Куприна. Позже писатель переименовал «желанья» в «Звезду Соломона».

Она никогда не читала повесть.

Но с первых страниц повествование показалось странно знакомым. Похожим…

Не на «Мастера и Маргариту». На жизнь!

«Я хочу, чтобы добро было без зла. Чтобы люди не убивали друг друга. И животных. И дети не были злыми», — сказала она.

«В общем, рай», — сказал Демон.

Очень похоже…

К глупому герою, единственное желанье которого — чтобы все-все-все были счастливы:

«И чтобы мы с вами все там жили… в простоте, дружбе и веселости… Никто бы не ссорился… Детей чтобы был полон весь сад… и чтобы все мы очень хорошо пели. И труд был наслаждением…»

«Словом — рай, — сказал Световидов».

К до глупости положительному герою приходит черт или дьявол — Мефодий Исаевич Тоффель.

Он объявляет ему, что тот получил наследство, и тот получает книгу с непонятными формулами.

Правда, похоже?

Мефистофель не может воспользоваться рукописью сам.

(Ведь менять Прошлое позволено одним Киевицам!)

Но глупый герой расшифровывает формулу и с ее помощью исполняет мечты.

Нет, они не осуществляются по мановению руки… Он точно управляет причинно-следственными связями. Добрый герой никому не желает зла, он жалеет даже обиженных лошадей! Но и добра его желания почему-то никому не приносят.

А потом, в самом конце, он видит чужую смерть под трамваем и, увидев ее, невольно помогает освободиться черту, дьяволу, Мефодию Тоффелю.

«Но Дьявола не существует».

«Я — дьявол… Я помогла им всем. И даже Ей…»

Маша отложила распахнутый журнал.

Куприн видел это! Он был настоящим писателем, способным увидеть и предчувствовать то, что неспособны понять простые и смертные.

В 1917 — в год революции! — он угадал смысл анти-революционного анти-обряда.

Через столетье он словно увидел ту, ради которой он был совершен. Не Катю — Машу Ковалеву, чье имя «К+» стояло во главе формулы. Машу, слишком хорошую, чтобы не попытаться сотворить большое-большое добро. Не зная о том, что…

Она суетливо достала из сумки-мешочка красную книгу.

Строка… Страница…

Ее передернуло.

Вдруг знаменьем анти-революционерка осознала «Что не так?», терзавшее ее столько дней.

«Ты понимаешь, что…»

— Вижу, вы не скучаете, — сбила ее размышленья Наследница.

Ольга Силовна выплыла из-за занавески — грузная, сорокалетняя, в тяжелых золотых волосах поблескивало первое серебро седины.

— Итак, прежде чем принять участь жертвы, вы пришли узнать, почему все произошло именно с вами?

— Зачем же… Я знаю, — сказала Маша. — Осталось четыре вопроса. Первый, сколько вам лет?

Ольга Силовна улыбнулась.

Провела выпрямленной ладонью по тронутому стареньем лицу. И обернулась ровесницей Маши — двадцатидвухлетней!

Вот только глаза, прозрачно-голубые глаза остались такими же — тяжкими, надменными.

— Я так понимаю, вам нравилось общаться с нами с высоты своих лет? Вы младше Даши. А в 1894 вам было примерно лет шесть, — произвела нехитрый подсчет Ковалева. — Вы и были той девочкой. Вы вели Анну Строгову под трамвай. В последнюю секунду жертва заколебалась. Но вы… — Маша поднесла повесть к глазам. — «Дама увидела быстро несущийся трамвай и растерянно заметалась то вперед, то назад. В самую последнюю долю секунды ребенок оказался мудрее взрослого своим звериным инстинктом. Девочка выдернула ручонку и отскочила назад. Пожилая дама, вздев руки вверх, обернулась и рванулась к ребенку. В этот момент трамвай налетел на нее…» Вы заманили ее под колеса!

Экс-Киевица не спрашивала.

Наследница Ольга не спорила. Она смотрела на Машу.

— Но, конечно, не вы вычислили Катино племя и род, — объявила Ковалева. — Не вы придумали это. Вас подвиг Демон! Что ж он сказал вам такого, что заставило вас предать родную сестру, объявившую вас своею Наследницей?

— Он сказал: либо вы, либо он.

— Это второй вопрос. Почему вы хотите, чтобы Булгаков стал доктором?

— Он изменит вас. Он научит вас видеть!

— Это я уже слышала. Но в чем подвох?

— Его нет. Иоганн изменит мужчин. Лира изменит женщин! Мы найдем путь к талисману. Два-три столетья спустя слепых больше не будет.

— Все станут зрячими? Но все зависит от того, в чьи руки попадет семиструнная Лира?

— В чьи и когда, — наставительно вымолвила Наследница Ольга. Возраст не изменил ее повадок. Но ныне, будучи молодой, она казалась еще более заносчивой. — Когда моя сестра обещала, что слепые амазонки прозреют, став подобными предкам, поправ нелепую власть мужчин, — я совершала вашу ошибку. Я увидела в том добро. Тысячи ведьм тратили жизни на то, чтобы вернуть мощь нашей Матери, запертую Мариной. Мы презирали ее Истину, делавшую нашу власть — нашим рабством! Мы презирали запреты, провозглашенные ею! Но Стоящий по левую руку открыл мне то, о чем умолчала сестра. Эта свобода будет лишь новым рабством. Добро — новым злом. Революция, породившая вас, погубит Фауста. Революция, подарившая свободу слепым бабам, даст свободу и вам, Трем слепцам, стать Киевицами.

— Даст возможность трем кухаркам управлять государством, — перевела Маша на постреволюционный язык. — Я вас вполне поняла. Если бы я, как до революции, не могла получить образования, если бы Даша, как до революции, не могла делать все, что хочет, если бы Катя, как до революции, не могла стать бизнес-леди… мы бы были другими. И Катя, и Даша стали здесь теми, кем стали, потому что пришли из XXI века. Воспитывай нас патриархальное общество, мы не победили бы на Купалу… И все же ваша сестра просчиталась. Я не могла б жить, зная, что цена моего рождения пятьдесят миллионов смертей.

— Моя сестра просчиталась в одном — она показала расчеты нам! — надменно оповестила ее Наследница Ольга. — Миллионы слепых живут беззаботно, не зная, какой ценой они появились на свет. Сколькие страдали за то, чтобы вы могли носить короткие юбки. «Твой дед проливал кровь за тебя» для них пустые слова. Вы б не были исключением.

— Вы просчитались тоже, — сказала Маша. — Потому что вы поможете мне забрать Лиру. — То, чему следовало быть вопросом, прозвучало в ее устах как приказ. — У меня не хватает сил. Я ученая ведьма — не рожденная, вы считаете таких самозванками. Но вы отведете меня в Прошлое — в 1895 год, на Владимирскую горку. И я заберу талисман. Да, третий вопрос. Почему вы не взяли его? Демон знал, где он спрятан. Вы могли выкопать Анин «секретик», и революции не было б, и Фауст бы был…

— Потому, — раздосадованно сказала Наследница, — что, оставив Лиру в Царском саду, сестра отдала ее слепым. Теперь ни Киевица, ни ведьма, ни черт не может прикоснуться к ней до тех пор, пока хозяин Лиры не отдаст ее нам. Сам!

— Вы возьмете меня с собой, и я сама возьму Лиру, — сказала Маша. — Я больше не Киевица. Я бессильна. Но в этом зле, как обычно, есть и добро. Думаю, я смогу взять ее.

— Не сомневайтесь, Лира признает вас, — неприятно ухмыльнулась Наследница. — Вот только я скорее умру, чем своими руками осуществлю пророчество о Трех!

— Да поймите вы, — устало втолковывала ей экс-Киевица, — я не собираюсь никого примирять. Я не знаю, как можно примирить Небо и Землю. Я одна — ни Катя, ни Даша не будут мне помогать. Я и не скажу им, не стану искушать новою властью. Они без того натворили достаточно глупостей. Я просто возьму Лиру, чтоб…

— Что? — спросила Наследница Ольга. — Вы думаете, талисман поможет вам вершить добро, не омраченное злом? Вы думаете, в этом и есть ваше предназначение? Примирить зло с добром? Это же то же самое, что примирить Небо с Землей!

— Вы отдадите мне Лиру, — угрюмо сказала Маша. — И я отдам ее Михаилу Булгакову. И он будет писать!

— Что? — изумительное хамство ее заявления искривило черты Ольги.

— Последний вопрос. Вы, случайно, не знаете, кому, умирая, Булгаков отдал… отдал бы ее?

— Конечно. Никому!

Штора, скрывавшая вход в соседнюю комнату, покачнулась и породила юную девушку.

Такую же золотоволосую, как Наследница Ольга.

Такую же голубоглазую, как ее внучка Кылына.

— Акнир?

Не было черных волос.

Не было клоунского грима а-ля Мерлин Мейсон.

И в речи Акнир не было прежней воинственности:

— Умирая, Булгаков не мог отдать распоряжений — болезнь отняла у него речь, — пояснила она. — И Лира ушла из семьи. Как многие вещи, талисман был потерян его вдовой во время второй мировой. А годы спустя Лира сама нашла того, кому предназначалась.

— Кого же?

Акнир не была обертихой.

И все же ее невозможно было узнать в этой маленькой гимназистке с ангельскими золотыми кудряшками. В этой девочке с уверенными, умными глазками.

— Ты так и не поняла? — удивленно спросила Акнир. — Талисман, отданный слепым, предназначался вам. Трое всегда были слепы. Три брата. Три богатыря… Ну, ты сказки читала? Вы должны были осуществить пророчество о Трех.

«Лира вообще была нашей. Она принадлежала нам!» — интуиция Чуб не раз давала фору Машиной логике.

— Лира лежала у тебя прямо под носом! — сказала Акнир, наслаждаясь ее реакцией.

— Где?

— Под носом. В буквальном смысле этого слова.

— В буквальном?

Сколько раз ей казалось, что она отыскала метафорический «нос» и то, что под ним…

Но сейчас Машин нос невольно повернулся влево и вниз.

Туда, где стоял когда-то стол недорогого кафе. Маша вспомнила, ей хотелось под него заглянуть, поглядеть, не лежит ли там что-нибудь? Желание было детским и глупым…

Лира лежала на столе. Прямо у нее под носом!

Чьи руки выкрасили ее в голубой цвет и припаяли кусочек металла с кустарной надписью «Киев. Фестиваль поэзии-85» — год Машиною рожденья? Сколькими случайными совпадениями объяснялся этот отличительный знак, переданный Городом глупой коллекционерке значков?

Лиру, как и большую часть облупленных годами эмблем киевских фестивалей и олимпиад, ей принес папа.

За день до того, как она пошла в «Центръ Старокiевскаго колдовства на Подолъ» и обрела силу Киевиц — свое предназначение!

А папа тогда чуть не погиб. И сама она чуть не погибла. Погибла б, кабы не была Киевицей.

«С тех пор, как я получила ее, я вела себя как типичная жертва…»

«Я больше не буду!»

— Ты сказала мне, потому что это уже не имеет значения? — поняла Ковалева.

Машина Лира лежала на дне Черного Моря.

Вместе с кожаным саквояжем, конспектом Кылыны и журналом «Ренессанс» со статьей «Анна Ахматова в Киеве». Лира вернулась туда, откуда взялась, — в Крым, в Коктебель, куда они с Дашей отправились, чтобы найти талисман, и приехали, чтобы его потерять.

— Она была у меня, — проговорила Маша, силясь поверить. — Демон просил у меня прощения. Он сказал, что чувствует талисман, но это не так. Он не почувствовал, как Анна нашла Лиру в Царском саду, просто следил за Персефоной… Как же он удивился, когда я так запросто выложила Лиру из сумки! Вот чего он разозлился тогда. Я положила перед ним не Лиру, а выбор. Сказать мне правду. Или пойти против меня и завершить ваш анти-обряд. Он пытался убедить меня: Булгаков должен стать доктором. Но я отказалась. А он…Он знал все… Знал, что, владея талисманом, мы можем выиграть бой. Знал, Суд легко отменить. Он же знал, Катя — потомственная ведьма! Но не мог мне сказать. Сказать — означало раскрыть весь ваш заговор. И все же, я верю, в какой-то момент он хотел мне помочь. Иначе зачем он показал, как нарушил запрет?

— Все весьма примитивно.

Акнир завалилась на деревянный трон своей бабки и небрежно закинула ногу на поручень.

— Он думал, ты зачем-то нужна Киеву, — буднично растолковала она. — Он видел «Вертум», видел тебя в 1884 году и встретил столетье спустя. Он видел, Лира нашла тебя… А он — дух Города! Он не мог пойти против воли Отца. И сказать тебе про Лиру — тоже не мог. Меньше всего Стоящий по левую руку желал, чтобы пророчество о Трех осуществилось и его любимая Мама поцеловалась с Небом.

Из-под занавеси выскользнул черный кот Бегемот, царапнул недружелюбным правым глазом по Маше и прыгнул на колени Акнир.

Дочь Кылыны привычно почесала его за правым ухом.

— И все-таки Демон дал мне шанс, — сказала Маша. — Он дал мне подсказку. Даже две. «То, что лежит прямо под носом». «Мелкий снег»… Если бы я не была настолько слепой! Если бы я прочла «Белую гвардию» раньше. Демон верил в меня. Он не мог сказать про Лиру, не мог сказать про вас и ваш анти-обряд, но он дал мне шанс обыграть вас. Он дал нам Троим возможность выиграть Суд. Он предпочел пожертвовать собой.

— Ради Троих Левый не пожертвовал бы и крайней плотью! — отпустила саркастичный комментарий Акнир. — Но ты… Ради тебя он был готов отказаться от Фауста. Моя мама всегда говорила, Левый мыслит чересчур лобово. Это он призвал Город убить мою мать. Он, а не вы! Я в курсе. Значит, он нарушил Великий запрет? Мерси, что сказала. Теперь я знаю, как ему отомстить.

— Он предал хозяйку! — оскалил бандитскую морду кот Бегемот.

Маша сделала шаг назад.

Оправдывая Демона, она вновь совершила зло.

«Я больше не буду…

Больше не буду доброй!»

— И, как думаешь, откуда я знаю все это? — по-детски подначила экс-Киевицу дочь Киевицы. — Ведь, изменяя Прошлое, вы оставили его измененным, и никто из живущих не знает, что все могло быть иначе.

— Оттуда же, откуда и мы! — отрезала Маша. И завершила закон: — Никто, кроме тех, кто изменил его сам, и тех, кто был в Прошлом в час изменений. Я думала, ты появишься раньше. Смысл прятаться за занавеской? Ты плохой конспиратор. — Ковалева взяла со скамейки журнал и показала на год. — 1917! Никто не в силах пойти в грядущее. И если в 1911 в квартире Наследницы лежит журнал с повестью, написанной в год Великой Октябрьской…

— Приятно, что ты не дура, — панибратски похвалила экс-Киевицу Акнир. — Жаль только, умная задним числом. Я с вами полгода тут тусовалась.

— Как только ведьмы передали тебе свою силу.

— …я сразу к бабе Оле рванула.

Маша посмотрела на двадцатидвухлетнюю «бабу», на ее шестнадцатилетнюю правнучку.

— Да, я узнала тебя.

Она сразу узнала ее — гимназистку, стоявшую у польской «kawiarn'и» на Фундуклеевской и с восторгом взиравшую на красивую Катю.

Следившую за Катей!

— Ты следила за нами. Ты подсунула мне мамины записи с формулами — наше наследство.

— И вы его схавали!

— Чертов корень! — нескромно напомнил о своих скромных заслугах кот Бегемот.

— Ты не могла провернуть Отмену сама, — сказала Маша. — Ты — не Киевица.

— А вот тут ты, прости, слегка промахнулась. Теперь Киевица — я! Я — единственная Наследница. Вас больше нет. Вы не родились. Да не дергайся ты. Я ж вам больше не враг. И ты не дергайся, баб Оля, — метнула Акнир детски-презрительный взгляд на свою моложавую бабушку. — Она меня прекрасно понимает. «Дергаться» — значит «волноваться». Дай я ей все объясню. По-нашему, по-бразильскому… Позже Левый приметил, что Город сам подталкивает вас к Отмене, и понял: вся ваша слепая Троица оптом Киеву на хрен сдалась. Марина чего-то намутила с пророчеством и облажалась. Тогда Левый начал помогать вам, то есть теперь уже мне сбагрить вас сюда. И вот к чему я веду… Все теперь счастливы! Твои подруги счастливы. Город счастлив. Он сам отказался от вас. Выходит, выбрал меня. Я счастлива, что победила без крови. Отменив старую революцию, вы отменили и новую — нашу с вами. Все в шоколаде! Женщины всего мира будут счастливы, когда получат свободу. Слепые будут счастливы, потому что прозреют. Мы перестанем воевать друг с другом и будем жить дружно и счастливо, потому что Фауст не зря ж всю жизнь писал про великих ученых. Он сам станет великим. Он овладеет тайнами мира. Он выведет нового гомункулуса…

— Нового человека?

— А ты — суперкрутая! Ты просто «я крут, и круть моя крута!» — эмоционально финишировала нью-Киевица. — Сбрось все, что наговорила тебе баб Оля. Она воображает о себе, а наш Левый просто крутил ею тогда, как хотел. Сбрось тетрадку, что я вам подкинула. Ты ж не поэтому совершила Отмену! И не потому, что увидела псевдо-«Вертум». Ты выполнила предназначение. То самое, за что Город выбрал тебя!

— П-предназначение? — споткнулась Маша.

— Вспомни, когда ты взяла в руки Лиру!

— Когда уходила из дома. Нет. — Ковалева задумалась. — Мы с Миром пришли в Башню, он достал мои значки. Я взяла Лиру из его рук.

— Ну ему-то от нашей Лиры уже ни холодно ни жарко, — сбросила мертвого со счетов гимназистка. — Но ты? Вспомни, что сделала ты!

— Я взяла Лиру и пошла в Прошлое.

— И разгадала все загадки. И поняла, ты не можешь не сделать это! — Дочь Кылыны вскочила с деревянного трона. Кот соскочил на пол. — Знаешь, почему мама написала «К+2 верт»?!

— Знаю.

— А вот и не знаешь! — радостно опровергла Акнир.

Бегемот подошел к Маше. Понюхал. Пошевелил усами. Снова с интересом понюхал ее башмаки.

— Мама ходила в 1911 год, когда я была совсем маленькой. И ты была маленькой. Но мама встретила тебя там, в Прошлом, и там ты уже была Киевицей! Она вычислила дату — 21 1.9.11.

— Время, когда Ахматова сказала Богрову…

— Нет! — оборвала Акнир. — Год, день и час, когда мама увидела тебя в коляске с Ахматовой. Она видела «Вертум»!

Черный кот потрясенно мяукнул. Ольга торопливо подхватила его, усмиряя кошачье волнение нежным чесанием.

— Мама знала: этого не может не быть! Ты сделаешь Это! И ты это сделала! Ты сделала так, как сказал тебе Город. Ты слушала только Его!

— Да, — мрачно признала Маша. — Это так.

Вечный Киев не хотел умирать.

Великий Город-бог не хотел становиться воспоминанием о Великом Городе.

Ее Отец, ее Киев, направлявший ее стопы, жаждал Отмены, и его Киевица поступила так, как он велел ей.

— Но Город — не Бог, — с мукой сказала она.

«Ты понимаешь, что бросаешь вызов Богу?» — спросила Даша.

— Бог допустил революцию! Он не хотел, чтобы Булгаков стал Фаустом.

— Бог не хотел? Или ты не хочешь? — понимающе улыбнулась Акнир. — Ты ж одна здесь несчастна! Ты ребенка родить не можешь, тут уж ничего не попишешь. И хотела б помочь, да не могу. И писателя твоего не будет. А ты на нем заморочена. Я без наезда. Логично — к тебе перешла его Лира, а вместе с ней перешла часть его. Но ты вот о чем лучше подергайся. Твой Бог грохнул пятьдесят миллионов. Лира, которую ты хочешь отдать Булгакову, убила его, в могилу свела… Ты что, смерти его хочешь?

— Булгаков сам впустил к себе смерть! — задыхаясь, крикнула Маша. — Он написал «Мастера и Маргариту», «чтоб знали, чтоб знали…» Он поставил эпиграфом цитату из «Фауста» Гете: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Он описал зло добрым и Дьявола добрым, не потому что был сатанистом, а потому что верил… Он всю жизнь пытался понять зло революции, отобравшей у него все, что он любил. Все самое дорогое ему. Самое-самое! Он ненавидел революцию и большевиков… Но в «Белой гвардии», в романе о революции, о смерти Города, он написал: «все, что ни происходит, всегда так, как нужно, и непременно к лучшему». «Белая гвардия» — это роман о Боге, который допустил революцию!

— Зачем? — просто спросила Акнир. — Прошло сто лет, и до сих пор люди расхлебывают зло, принесенное революцией. В чем же состояло добро?

Дочь Кылыны задала Маше Машин вопрос.

— Не знаю, — опустила голову та. — Но Булгаков умер, чтобы мы знали: зло — лишь часть той силы, что совершает благо.

— И ты в это веришь?

— Не знаю, — сказала Маша.

— Тогда ступай в монастырь и спроси у своего Бога: «Зачем?» И когда он ответит тебе, мы продолжим наш разговор. Если умирать из-за абстрактной херни кажется тебе логичней, чем жить и делать людей счастливыми, последуй примеру Христа. Принеси в жертву себя! Себя, а не других! Лира сделала тебя жертвой, так будь ею… И позволь твоему Михал Афанасьевичу прожить долгую и счастливую жизнь, в Городе, который он так любил. Позволь нам всем быть счастливыми. Признай, что ты одна недовольна!

— Нет, — сказала Маша. — Вы отдадите мне Лиру.

— Потому что Бог не хотел, чтобы слепые прозрели? Потому что Бог против коротких юбок и женских свобод? Потому что Бог не хотел, чтобы пятьдесят миллионов не умирали страшной, мучительной смертью? — вопросила Акнир. — Потому что Бог не хотел, чтобы Булгаков был счастлив?

Маша зажмурилась.

Она пыталась… Пыталась, но не могла измыслить то — большее — зло, способное низвести их добро.

Мысли смешались в месиво, и в эту минуту она была даже не уверена в том, добро ли сам ее Бог.

Но был единственный — тот, кому она верила.

— Потому, — непререкаемо сказала она, — что Булгаков не крал трамвай Куприна. Он читал Куприна. Но не крал. Он увидел! Он был Великим писателем! Неужели вы думаете, что, прочитав в 17-м повесть про ваш анти-трамвай, он не увидел: все это — только ради него… Первый трамвай был его ровесником! А он не был слепым! Он написал Анти-анти-обряд. Я все думала, если булгаковский трамвай — революция, почему Воланд пристраивает под него Берлиоза? Потому что зло должно быть! Я не знаю зачем… Но если, пережив десять переворотов, сотни смертей, видя их не из окна, все потеряв, Город, жизнь, которую он мог прожить «в белом цвете», голодая, оплакивая мать, непризнанный при жизни, несчастный, Булгаков пишет мне «так и должно быть»… Ему я верю!

— А я все гадала, гадала, чего моя внучка написала «БМ — очень тревожно?», — сказала Ольга, и ее молодое лицо сложилось в самодовольную мину. — Она не отдаст нам Фауста — все отдала, а вот не его! Помрет, но не отдаст. Лира порождает меж хозяевами кровную связь. Она закончит, как он. Как моя сестра. Они братья и сестры по жертве, которую они принесли.

— Да знаю я, баб Оля, все знаю, — недовольно отмахнулась Акнир. — Я знаю на сто лет больше тебя. Потому Ахматова и считала себя родственницей Чингисхана… Пойми, — обратилась она к Маше, — это не отменит Отмену! Ваш трамвай ушел. Революции не будет.

— Не будет, — подтвердила Маша. — Но и Булгаков не будет Фаустом! Слепые — не прозреют. Наркомания останется неизлечимой…

— Ты в своем уме? — осторожно поинтересовалась Акнир.

— Да! Он не станет Великим врачом! Потому, что любое большое добро — лишь изнанка еще большего зла. И это добро я не дам вам свершить.

— Не понимаю, — возроптала Наследница Ольга, — почему ты возишься с ней? Ее жребий решен, она — жертва!

— Потому, — четко выговорила экс-Киевица, — что мой жребий решен. Но не ваш! Демон нарушил Великий запрет. Я выдала его. Я не хотела. Но в этом зле, как обычно, есть и добро. Мне незачем хранить его тайну. Он нарушил запрет, и вы, Ольга Силовна, были с ним заодно. Я призову на вас Суд. Здесь и сейчас. Я выйду на гору и прокричу ваше имя… А по закону Города — ни дочь, ни внучка подсудной не может стать Киевицей! Кылына не получит Киев. И ты, Акнир, тоже. Когда ты вернешься обратно, ты будешь обычною ведьмой. Выбирай, или тебе не быть Киевицей, или Булгаков не будет Фаустом!

— Шантаж? — пораженно процедила Акнир. — Зло ради добра? Далеко ж ты зашла.

— Вы отдадите мне Лиру.

— А ты уверена, — с любопытством сощурила глаза гимназистка, — что хочешь еще раз попробовать сделать как лучше и убедиться, что получилось как всегда? Творить зло во спасение способен один твой Господь, да и это лишь твое предположение… Но ты хочешь рискнуть?

— Да.

— Ладно, — протянула Акнир после длительной паузы, — раз такая упрямая, отдай мне взамен браслет четырех стихий. Попробуешь еще раз сделать добро с помощью зла? — повеселела она. — Украдешь браслет у подружки?

— Что ты делаешь, Акнирма? — испугалась Наследница. — Четырехструнный талисман неспособен заменить миру Фауста!

— Я че делать, бабуля? — скривилась та, адресуя шестнадцатилетний сарказм пафосу двадцатидвухлетней «бабули». — Стать тупой ведьмой? Потерять Киев? Оль, пошевели мозгами слегка.

— Эх, — поникла Наследница, — кабы ты, Акнирма, могла заполучить семиструнную Лиру, я б пожертвовала Иоганном. Ты — чароплетка. Тебе не нужна формула Бога. Ты сама обладаешь даром богов.

«…ведь Бог тоже сотворил мир с помощью слова».

«Также, как поступала Марина. Теперь тысячу лет все мы вынуждены подчиняться законам, провозглашенным ею. Стоит Акнир получить чуть больше сил…»

«Ты представляешь, что будет, если Акнир достанется Лира? Мать моя женщина, она напишет ТАКОЕ!»

— Как вы сказали? — сморщила лоб Ковалева. — Акнирма? Это ее полное имя? То есть Маринка наоборот. Анти-Марина? Вы назвали ее так, чтобы она создала анти-мир?

— Давай еще брякни, что я антихрист, — буркнула девушка. — Будто я виновата, что меня назвали так по-дебильному? И чего о том говорить, если Лиру мне все равно не получить. Думаешь, мама, баб Оля не пытались вымутить ее у хозяев? Не вышло. Избранник должен отдать ее сам. Мало того, он должен страстно хотеть всучить ее тебе. Тут такое дьявольское искушение им нужно придумать… Короче, даешь мне браслет амазонок?

— Не делай этого, Акнирма!

— Оль, умолкни, — осадила «бабулю» девица. — Ты старше меня на каких-то шесть лет. Сделай раз, как я говорю. И перестань звать меня этим именем. Зови меня Ани. Или лучше Анна.

— Что написано на браслете? — спросила экс-Киевица.

— «Та, кто соберет воедино четыре и семь, получит Небо и Землю», — ответила ей Киевица.

— Та, кто получит брошь и браслет?

Четырехструнную Лиру — и четыре стихии Земли. Семиструнную — и числовую гармонию, лежащую в основе вселенной. Божественной вселенной!

Но в тот самый миг, когда Землепотрясная Даша отыскала браслет, Маша потеряла Лиру: «четыре» и «семь» увернулись друг от дружки так, словно отчаянно не хотели встречаться.

Так же произойдет и сейчас.

— Я отдам тебе браслет, — сказала Маша. — А ты отдашь мне Лиру.

— Да, — сказала Акнир.

— Ты отведешь меня в Прошлое?

— В том нет нужды, — нехотя призналась Наследница Ольга. — Она может пройти туда сама. Для этого ей нужно лишь прекратить пользовать мою смесь.

«Месяцы немочи. Плохо», — муркнула Белладонна. Кошка почуяла запах мази. И Бегемот почуял.

— Вы сковали мне силы? — Маша погладила взглядом кота, чуть не мяукнувшего правду. — Как просто вы меня обманули.

— Я не обманывала вас, — обнажила зубы Наследница. — Я вас лечила. Просто, как любое добро, мое лечение имело побочный эффект. Мазь обессилила вас, дабы дать вам время восстановить силы и удержать дома, пока… Иначе, увидев, как кто-то обижает собаку, вы мигом схватили б четвертый «Миг» и сгорели б дотла. Я дала вам полгода, чтоб вы могли выжить, теперь у вас достаточно сил. И вы воспользуетесь ими, чтоб умереть.

— Зачем же вы спасали меня? — изумилась Маша.

— Вы неспособны понять! — в голубоглазье Ольги мелькнула тоска. — Вы так похожи на мою бедную сестру, так похожи. Я словно бы вновь слышу ее речи. И временами мне приходит в голову мысль… Возможно, ваш Бог сделал слепых — слепыми из милосердия? Издавна ведьм губили их знания. Моя сестра познала больше иных. Я призвала Суд на нее. Но, как и вы, она оставила Киев не из-за Суда… Она не смогла простить себе, что погубила миллионы слепых. Вы не можете простить себе, что вы их спасли. И обе вы, свершив зло ради добра, погубите Фауста… И себя самих.

— Ваша сестра покончила с собой?

Маша поняла наконец, каким страшным способом Киевица покинула Город.

— Хуже, — сказала Наследница Ольга. — Она ушла в монастырь.

— Катя?!!!!!

Появление Екатерины Михайловны произвело на Дашу примерно такое же впечатление, как «Явление Христа народу» на картине Иванова.

— Ты была на моем выступлении? Боже, Катя, какая ты тут красивая стала! Ты замечательно выглядишь. Замечательно хороша! Ты тут раз в пять красивее, чем там. Интересно, почему, из-за платья, что ли? — сказала поэтесса так искренне, что Катерина размякла и даже предприняла попытку улыбнуться.