Книга Лады Лузиной, самой популярной писательницы Украины 2004 года, посвящена ее любимой теме — сверхъестественному в нашей жизни. Три молодые женщины-киевлянки неожиданно для себя принимают от умирающей ведьмы ее дар. Как же они сумеют распорядиться им? Ведь они такие разные: тихоня-студентка, железная бизнес-леди и певица из ночного клуба. Все события разворачиваются в Киеве в наши дни. Но, владея магическим даром, не трудно попасть в прошлое и познакомиться с авторами «Демона» и «Трех богатырей» — Врубелем и Васнецовым. А заодно побывать на киевской Лысой Горе, где, по преданию, собирались все славянские ведьмы.
v 1.0
Если ворон на церкви каркает — быть покойнику.
В ясный июльский день, незадолго до Ивана Купала, по Андреевскому спуску, вьющемуся змеей на Подол, шла экскурсия иностранных туристов.
Ее возглавляла красавица-экскурсовод — дама аппетитная, как корзина горячих пирожков, непонятного и не важно какого возраста. Ведь — вы согласитесь со мной, не так ли? — какая разница, сколько женщине лет, если пятнадцать мужчин неотрывно смотрят на ее грудь, с трудом отвлекаясь на другие, исторические, ценности.
— О, couleur locale![1] — вкусно цокнул языком один, тщедушный и с д'Артаньяновским носом.
Остальные с готовностью закивали.
Нисколько не смущенная столь пристальным вниманием к двум национальным раритетам, умостившимся в ее декольте, красавица вдохновенно вещала, с той легкостью и непринужденностью, с какой женщины говорят обычно о предметах любовных, модных и светских:
— Посмотрите налево. Перед вами сердце Киева — Старокиевская гора. Именно здесь братья Кий, Щек и Хорив основали город, названный в честь старшего брата — Киев, — столицу древней Руси и Мать городов русских!
И голос ее прозвучал столь восторженно и хвастливо, словно речь шла не о древних князьях, а о предложении руки и сердца, полученном ею от президента страны не далее чем вчера вечером.
На небе светили солнце и прозрачная луна, что случалось в Киеве так часто, что никого особо не удивляло. Вдруг, словно кто-то сверху встряхнул чернильным пером, на небосвод капнул черный ворон, уселся на ослепительно солнечный крест Андреевской церкви и издал протяжное и громкое: «Ка-а-а-а-а-а!». Красавица, уже успевшая насплетничать туристам об утерянной голове Владимира Великого, украденной из его могилы на Старокиевской Петром Могилой, мельком нахмурилась, но продолжала бодро:
— Посмотрите направо: вы видите жемчужину украинского барокко Андреевскую церковь архитектора Бартоломео Растрелли. Церковь была построена на горе, где, согласно Нестору-летописцу, апостол Андрей Первозванный в 40-х годах нашей эры вознес свой крест как знамение будущего обращения славян в христианство. Рядом с церковью, в доме № 10 жил художник Михаил Врубель. Тут он написал первый вариант своей знаменитой картины «Демон», — красавица зачем-то подмигнула.
Переводчик бесцветно перевел сказанное на французский.
Один из экскурсантов занервничал: правильно ли тот переводит? Судя по тону красавицы, можно было подумать, что она только что рассказала им пикантный политический анекдот.
Ворон закричал в третий раз, сорвался с церкви и полетел на запад. Красавица задумчиво осеклась, провожая его встревоженным взглядом. И вдруг с невероятным для женщины мастерством спешно зацокала на тонких шпильках по кривым булыжникам Андреевского. Улица резко вильнула влево, потом вправо…
— Смотрим налево, — зачастила экскурсовод, как будто пыталась выплюнуть поскорей внезапно наскучившую ей, остывшую и потерявшую вкус информацию, — это гора Хорива — Хоревица, или Замковая гора. Многие считают ее одной из Лысых Гор Киева. Другие с ними спорят. Смотрим направо. Напротив Лысой Горы стоит дом № 13 — под ним с 1906 по 1913 год жил писатель Михаил Булгаков, увековечивший Андреевский спуск под псевдонимом Алексеевский в своем романе «Белая гвардия». Чуть дальше можно увидеть гору третьего брата — Щекавицу, известную также как Олеговка. На ней похоронен князь Олег, смерть которого была воспета поэтом Александром Сергеевичем Пушкиным в «Песни о вещем Олеге». Как вы могли заметить, Киев состоит из легенд, как панно из мозаики, — литературно красиво закончила она и, остановившись возле дома, отмеченного крайне странной табличкой «Центрѣ Старокiевскаго колдовства на Подолѣ», улыбнулась сахарно-сладкими зубами: — На этом наша экскурсия заканчивается. Есть вопросы?
Французы кинулись к переводчику и, окружив его, закартавили восклицательно и вопросительно, перебивая друг друга.
— Они спрашивают, можно ли сфотографироваться с вами на память? — безразлично перевел тот.
— Пожалуйста, — ответила красавица вежливо и машинально поправила бюст.
Д'Артаньяны, поняв этот жест без перевода, проворно облепили ее со всех сторон. Переводчик, в кадр не приглашенный, получил в руки фотоаппарат и бесстрастно прицелился.
— Обратите внимание, — объявила экскурсоводша с профессионально повествовательными интонациями в голосе. — Сейчас вы фотографируетесь с главной достопримечательностью нашей нации — украинской женщиной. Еще ваш соотечественник, французский историк Боплан, путешествуя по дореволюционной Украине, восторженно писал, что только здесь, в особый день года, наперекор всем иным народам не хлопцы сватали девчат, а девчата — хлопцев. И, заметьте, всегда достигали согласия. Им помогают, утверждал он, некие суеверия, которые существуют у украинцев насчет женщин. А никаких суеверий тут нет. Просто… Кстати, вы женаты? — неожиданно поинтересовалась она у близстоящего.
Дослушав перевод, мужчины отлипли от нее столь же быстро, как приклеились минуту назад. Рядом остался лишь один, получивший бесстыжий вопрос, испуганный, но почему-то не убегающий.
— Не бойтесь, mon ami,[2] я пошутила, — невесело засмеялась странная экскурсоводша и, деловито поправив грудь, зашла в двери «Центра Старокiевскаго колдовства на Подолѣ».
Тем временем ворон, накаркавший беду на маковку Андреевской церкви, успел облететь полгорода, выискивая нечто важное и, судя по всему, редко встречающееся в природе.
Опустившись на подоконник коренастого хрущевского дома неподалеку от остатков Кадетской рощи, ворон внимательно посмотрел в окно и издал резкое предупреждающее: «К-а-ррр!». Хотя стороннему наблюдателю и трудно было понять: что могло привлечь здесь столь важную птицу?
За выкрашенной в оптимистичный васильковый цвет рамой окна угнездилась крохотная шестиметровая кухня, плотно заставленная допотопным совковым гарнитуром «Красная шапочка». На полках у потолка стояли красные в серебряный горох баночки для сыпучих продуктов, столь густо покрытые вязкой кухонной пылью, что становилось понятно: их водрузили туда исключительно для красоты еще в начале 80-х годов, и с тех пор представления здешних хозяев о красоте и о функции баночек нисколько не изменились.
Возле плиты, протянув руку к вопящему о собственной готовности красно-горохастому чайнику, суетилась захлопотанная рыжая женщина лет сорока, явно относившаяся к категории дам, которых Господь лишь по недомыслию не наделил семью руками вместо двух. В зубах у нее был зажат огрызок черного косметического карандаша, обвислый карман халата топорщился от только что снятых бигудей, а энергичное щекастое лицо вызывало ассоциацию с бомбой, отсчитывающей время, оставшееся до неминуемого взрыва. Правой рукой женщина не глядя подхватила орущий чайник и налила в чашку кипяток, левой швырнула туда дешевый чайный пакетик, в то время как оба ее глаза — один кривовато подведенный, другой девственно заспанный — намертво прилипли к экрану маленького телевизора.
«Сегодня ночью, — бодро бубнил телевизор закадровым корреспондентским голосом, — в Куреневском районе прорвало систему водоснабжения. Движение на улице Фрунзе было перекрыто…»
Женщина торопливо подсунула красную в белые горошины чашку сидящей за столом дочери Маше и принялась обрабатывать оставшийся глаз, продолжая коситься на экран.
Дочь, пристроив перед тарелкой обернутую в газету толстую книгу, меланхолично доедала овсяную кашу.
Впрочем, если бы не фирменные самоварные щеки и медно-рыжий цвет волос, заподозрить дочь столь бурнокипящей матери в этой невзрачной барышне было бы практически невозможно. У Маши было лицо аскета, привыкшего к невкусной, но полезной еде и неинтересной, но правильной жизни, круглое, как циферблат часов, которые никуда не спешат и никогда не опаздывают. Безликая прическа в виде пуританской дульки, футболка навыпуск и взглядонепроницаемая юбка до пят точно дополняли образ идеальной ботанички.
Оторвав взгляд от книги, дочь с интересом посмотрела на экран, в надежде увидеть там своего отца. Живот телевизора пестрел кадрами утренней хроники. Улица Фрунзе, залитая водой, хоровод рабочих у отодвинутого канализационного люка, в числе которых на секунду мелькнул озабоченный лоб какого-то парня с ярко выраженными восточными чертами, взглянувшего вдруг на Машу в упор черными, как волчьи ягоды, глазами…
«Причины аварии пока неизвестны, — перешел телевизор на трагический тембр, — но жители района охвачены паникой. Некоторые из них до сих пор помнят Куреневскую трагедию 13 марта 1961 года, когда потоки жидкой грязи затопили частный сектор. Уровень воды достигал тогда высоты второго этажа. Тысячи жителей погибли».
— Что ж они не говорят, что те, кого их спасать послали, тоже погибли?! — заученно заголосила мать, давно ожидавшая повода запаниковать. — Что ж это делается, а? Ведь и папа наш сейчас там, аварию чинит.
— Кар-р-р-р-р-р, — раскатисто прокомментировал этот факт черный ворон.
— Раскаркался! — еще больше возмутилась женщина и замахала руками, пытаясь прогнать птицу, способную накликать дурное.
— К-рр, — коротко высказал свое мнение о ней тот и полетел прочь.
«А теперь новости культуры, — радостно объявила ведущая новостей на телеэкране. — Сегодня в Киевском музее русского искусства откроется выставка…»
— Опять читаешь! — без перехода набросилась мать на Машу. — Что это? Учебник?
Маша сконфуженно взглянула на родительницу — врать она не умела.
— Что? — мгновенно завелась мать. — Опять?! Опять «Мастер и Маргарита»? Сколько можно? Лучше бы предмет повторяла!
— Мама, — тихо отозвалась Маша, без надежды на помилование, — ты же знаешь, я давным-давно все выучила. Я все знаю на «отлично».
— Все знаю… Она все знает! Чего ж ты при этом такая дура! — окончательно взорвалась мама и вдруг жалобно запричитала, ссутулив плечи и сморщив лицо. — Ты ж у меня не уродина, не ущербная какая. Чего ж тебе так не везет? Двадцать два года, и ни одного парня! Я в твоем возрасте уже тебя родила! У Татьяны Петровны дочь второй раз замуж выходит! А ты все дома сидишь и книжки про любовь читаешь. Может, на тебя кто порчу навел, сглазил? Сходила бы к какой-нибудь бабке, а? — Голос матери неожиданно стал молящим. — Я тут у сотрудницы адресок взяла. Она говорит: помогает. Сходи, доча, попроси, чтобы тебе венец безбрачия сняли.
— Мамочка, — обреченно скривилась Маша, — ну зачем эти глупости?
На один тоскливый, как желудочный спазм, миг ей стало невыносимо стыдно за собственную никчемность и ужасно жалко мать, родившую на свет пустоцвет.
И захотелось исчезнуть… Или заткнуть уши.
— Ну сходи, доця. Что тебе стоит? — елейно попросила мама. — Я тебе и денежку дам. Хорошо? — И, не оставляя Маше паузы для дальнейших возражений, вытащила из висящей на ручке холодильника сумки завернутые в бумагу гривни и суетливо выложила их на стол рядом с Машиным локтем.
— Ладно, — безуспешно попыталась сбежать та. — Я пошла. А то на экзамен опоздаю…
— Деньги не забудь, — уже строго наказала мать.
Смирившись с судьбой, дочь сунула бумажки в книгу и рванула в коридор.
— Ой, мама! — горестно всхлипнула она, в сто тридцать первый раз натыкаясь на старый безработный велосипед, подаренный родителями к ее пятнадцатилетию.
— Под ноги смотреть надо! — отозвалась мама.
Скрючившись пополам, Маша переждала мгновение острой боли и погладила будущий синяк.
У нее всегда было плохо с координацией движений. Она не умела танцевать и на велосипеде ездить так и не научилась, — удержав равновесие несколько секунд, тут же заваливалась в ближайшие кусты…
Но она старалась не думать об этом.
Она думала о реальных и литературных прототипах булгаковского Воланда, об оспариваемой многочисленными историками дате основания Киева, о целесообразности объединения языческих и православных праздников… Но только не о себе самой.
Зачем думать о грустном?
Некрасиво поругавшись с матерью Маши, ворон вернулся на Андреевский спуск и, облетев вокруг многобашенной гостиницы «Андреевская», выбрал одно из окон административной части, сдаваемой руководством под офисы платежеспособным фирмам.
«Ка-а-а-а-а», — по-мужски одобрительно крякнул он, и на этот раз с ним трудно было не согласиться.
Дама, восседавшая за начальственным столом, была настоящей красавицей!
Хотя и в идеально-дорогом ее костюме, и в узких очках в золотой оправе, перечеркивающих острое и опасное, как нож, лицо, и в величественных украшениях, безупречных с точки зрения вкуса, угадывалось, тем не менее, нечто странно бесполое, какое-то почти патологическое пренебрежение к собственной внешности. Подбирая одежду и аксессуары, эта дама наверняка до миллиграмма взвешивала в уме, насколько они подчеркнут ее статус и класс, ни на секунду не замыслившись над тривиальным «to be or not to be?» — «А пойдут они мне или нет?».
«Ка-а-а-а-а…» — ворон задумчиво склонил голову набок.
Но строгая дама, вросшая правой щекой в серебристую телефонную трубку, снова его не услышала. Потому как, во-первых, стекла в ее офисе были звуконепроницаемые. А во-вторых, Екатерина Дображанская была стопроцентно убеждена: в мире нет ничего важнее этого телефонного разговора, и даже весть о скором конце света вряд ли отвлекла бы ее внимание.
— Так, значит, ваше решение окончательное? — грозно спросила Катерина у трубки. И на лице ее была написана последняя стадия человеконенавистничества, но голос звучал ровно и сдержанно, что, безусловно, свидетельствовало о ее недюжинной силе воли.
Что именно ответила ей невоспитанная трубка, нам осталось неизвестным, но в ту же секунду Катя разъяренно запустила серебристый аппарат в окно.
Стекло мужественно выдержало удар, телефон развалился, обнажив начиненное проводками брюшко, ворон ракетой взметнулся в небо, а трубкометательница яростно выстрелила черным взглядом в своего флегматичного зама, расположившегося в углу дивана.
— Все кончено! — прорычала она. — Пять лет пахоты псу под хвост! Если они построят свой супермаркет рядом с нашим, я разорена. У них сеть, они могут позволить себе снизить цены. Они переманят к себе всех наших покупателей… Черт! Черт! Черт! Убила бы! Кстати, сколько стоит заказное?
— Катерина Михайловна, — произнес ее заместитель валерьяново-успокаивающим голосом, — успокойтесь, пожалуйста.
— Что?! — обозлилась Катя еще сильней. — И это мне говорит мой зам?! Если я успокоюсь, мы все завтра пойдем по миру! И вы, между прочим, тоже! Сколько стоит помещение, где они хотят обосноваться? Может, удастся его перекупить?
— Я узнавал, — спокойно уточнил заместитель. — Семьсот тысяч. И то если мы внесем деньги в течение недели.
— Неделя? Это нереально. Нет у меня столько свободных денег!
На стервозно-сосредоточенном лице Кати выписалась интенсивная работа мысли. Было видно: слово «сдаваться» в принципе отсутствует в ее лексиконе.
— Возможно, вам стоит обратиться к Василию Федоровичу, — ненавязчиво подсказал ей зам.
Катерина нахмурилась и вопросительно посмотрела в зеркало у двери. Подойдя ближе, она придирчиво, скрупулезно изучила свой облик с бесстрастностью оценщика в магазине. В этом взгляде не было и намека на самолюбование. Судя по всему, Катя вообще заглядывала в зеркало лишь для того, чтобы проверить свою готовность к продаже на деловой встрече, презентации или как в данном случае…
— Да, — безрадостно заключила она, — Василий Федорович может мне помочь. — Она бегло и с отвращением поморщилась. — Мразь он, конечно, редкая. Но лучше так, чем никак. Сегодня же позвоню ему и приглашусь в «Мерлин», на ужин. Он вечно зовет… Во черт!
В ее темных, коротко стриженных волосах обнаружился белый диверсант. Катя катастрофически седела.
— Не стоит так часто поминать черта. Тем более здесь, — с облегчением заулыбался зам, понимая, что буря миновала.
— То есть? — нетерпеливо уточнила начальница, сосредоточенно разыскивая у себя на голове новых предателей.
— А вы разве не знали, что окна нашего офиса выходят на киевскую Лысую Гору?
— Достали вы меня с вашей заумью! — огрызнулась Дображанская. — Я, если хотите знать, три года приучала себя говорить «черт» вместо «блядь». Сама себе штраф назначила: за каждое «бэ» десять долларов в пользу бедных. — Она резко нажала кнопку вызова секретарши. — Аня, позвоните моей косметичке, я буду у нее через два часа. И отыщите мне фото Василия Покобутько — нужно срочно подготовиться к встрече… Во чер-рт!!!
— Сани, крути попкой! Ну, давай, давай, работай хвостом! — азартно подначила Даша балетных мальчиков на сцене.
Все они были обряжены чертями, и главная фишка танца состояла в том, чтобы их хвосты периодически вставали дыбом и извивались, как ленты у гимнасток.
— Землепотрясная, ты — не арт-директор, а тиран! — кокетливо пропыхтел смазливый танцор Сани.
— Ладно, ладно, — отмахнулась Даша Чуб, подтягивая купальник. — Ты лучше попку не распускай. Зимой и летом держи хвост пистолетом!
Землепотрясная (как не без оснований окрестили ее в клубе) довольно закинула босые ноги на стол. В носу у нее сверкала сережка с блестящим камушком, предплечье обнимала витиеватая татуировка «браслетом», в глазах горела стопроцентная уверенность: жизнь прекрасна!
Открытая терраса клуба «О-е-ей!» (название, креативно придуманное его арт-директором вместо отстойного «Лос-Анджелес») выходила прямо на пляж у Днепра, и Даша могла ежедневно совмещать приятное с полезным — работать и одновременно фритюриться под солнцем, становясь все шоколаднее с каждым днем. Хотя после продолжительных и болезненных криков директора ей пришлось пойти на компромисс и приобрести себе «нормальный» купальник с лифчиком, который, по глубокому убеждению Даши, безнадежно портил загар и без которого она благополучно обходилась последние пять лет.
Балет на сцене дружно стал раком, хвосты — трубой.
— Молодцы! — восторженно заорала Даша. — Шестого наш чертов канкан будет гвоздем программы!
— Остынь! — одернула ее местная парикмахерша Заядлая, сосредоточенно заплетавшая Дашины белые космы в тоненькие афро-американские косички.
— Классные мальчики, правда? — и не подумала остужаться та.
— Только голубые, — брезгливо фыркнула парикмахерша. — Знают, как задницу свою продать, а больше с них толку никакого.
— Фигня! — молниеносно загорелась Даша. — Спорим, я Сани соблазню? Еще до праздника. Спорим?
— Спорим, — кисло согласилась Заядлая. — Только у тебя все равно ничего не получится.
— Спорим на мой мопед?! — запылала Даша пожаром.
— На твой мопед? — неподдельно поразилась Заядлая.
— Ага! Я ставлю мопед, а ты — кольцо, которое подарил тебе твой Алекс.
— Ну да, разбежалась! Оно знаешь сколько стоит? — презрительно протянула парикмахерша.
— А чем ты рискуешь, Заядлая? — рассмеялась Чуб. — У меня же все равно ничего не получится. Ой, смотри, смотри, по пляжу ворон ходит! О-о-огромный какой!!!
Парикмахерша раздраженно дернула Дашу за косы, возвращая ее неугомонную вертлявую голову в нужную позицию.
— Ну че ты вечно радуешься всему так, словно тебе зарплату принесли? — процедила она.
И была абсолютно права. Назвать Дашин характер легким было бы явным преуменьшением — он был невесомым и парящим над землей, словно разноцветный воздушный шар, что закономерно вызывало раздражение homo sapiens, считавших себя серьезными и твердо стоящими на двух ногах.
Землепотрясная была похожа на шумный праздник, на неутомимо скачущий на полу детский мяч. Заядлая же относилась к категории людей, которые отлично знают: именно детские мячи разбивают оконные стекла и сшибают вазы с сервантов, а на буйных праздниках всегда отдавливают ноги и крадут кошельки. Что же касается воздушных шаров, — их лучше покрепче сжимать за хитрый хвостик.
— О-о-о… — не без удовольствия оповестила она Дашу, — директор к нам направляется. Сейчас получишь очередной втык!
К ним и впрямь подплывал злой и слегка оплавленный жарой директор клуба. Даша сморщила нос и, сняв ноги со стола, сунула их в свои любимые ботинки «как у Джони Деппа», которые носила зимой и летом, с тех самых пор, как грохнула на них сумму, приравнивающуюся к стоимости всей полагавшейся девушкам обуви, включая домашние тапочки.
— Дашенька, — начал директор с не обещавшей ничего хорошего ласковостью сквозь зубы, — вы сегодня вечером петь собираетесь?
— Да, — беззаботно улыбнулась та. — А что?
— Тогда у меня к вам личная просьба — не ходите в зал. А то вы заводите клиентов, садитесь к ним на колени… А потом они осаждают мой кабинет, суют деньги и требуют вас. И угрожают мне, между прочим! Я каждый вечер вынужден под угрозой расправы защищать вашу сомнительную честь. Вы прекрасный арт-директор, Даша, так не ведите себя, как последняя….
— П-и-и-и-и! — громко пропищала Даша, имитируя славноизвестный звук в телевизоре, перекрывающий маты. — Обещаю вам, Александр Витальевич, сегодня буду стоять на сцене, как солдат перед мавзолеем Ленина. — Она бодро приложила ладонь к виску, отдавая честь.
— К пустой голове… — неприязненно начал директор, но махнул рукой. — Ладно. Что у нас с шестым числом?
— О! — оживилась Даша. — Ночь на Ивана Купала получится землепотрясная! Пресса в курсе — все в шоке. Все ж — язычники, все, на самом деле. Гороскопы там, бабки-шмабки, секс, короче… На пляже сложим костры, будем через них прыгать! Всем мужчинам будут выдавать при входе рога…
— В каком смысле? — встрепенулся директор.
— Да нет, не в том, — хохотнула Чуб и, извернувшись, выудила из кармана брошенной на стол куртки затасканную книжицу. — Просто ночь на Ивана Купала — это, типа, наш славянский Хэллоуин! Ночь перед праздником Всех святых, то есть в нашем случае одного главного святого, когда нечисть властвует на земле безраздельно. Черти там, ведьмы, вурдалаки! — радостно блеснула она интеллектом, который, в отличие от прочих частей ее естества, излучал блеск крайне редко. — Поэтому мужчинам будут выдавать рога, зубы и хвосты, женщинам — метлы и венки. А утром дамы будут пускать венки со свечками по Днепру, а мужики — их ловить… Я все-все про Купалу прочитала. У меня целая программа!
— Угу, — скептически фыркнула Заядлая, явно адресуя свои сомнения близстоящему начальству. — Только Хэллоуин — это Хэллоуин, его все знают. А это все наши мамины радости… И вообще, зачем людям нужно два Хэллоуина?
— Но этот наш, личный! — громогласно обиделась Чуб.
— Ладно, — обреченно вздохнул директор, — работайте. И помните, что я вам сказал. Один шаг со сцены, и считайте, что вы уволены.
— Все, конец вроде, — недовольно пробасил Машин отец, моргая красными от усталости глазами. — Запарились! Ну и пекло.
Под землей было нестерпимо душно и жарко, словно в бане с докрасна натопленной печью. Владимир Сергеич нетерпеливо стащил ставшую невыносимой куртку и замотал ее вокруг пояса, — под ногами хлюпала жидкая грязь и клубился пар.
— Че ты хочешь, Сергеич, воду ж горячую прорвало, — напомнил ему напарник. — Вон там еще течь, — ткнул пальцем он. — Видишь? Но эта, кажись, последняя… Эй, новенький, тащи инструмент.
Новенький — парень с живописным восточным лицом — сузил черные, как волчьи ягоды, глаза и внимательно огляделся.
— Мы сейчас в центре горы, — странно сказал он, — почти у самой вершины.
— Понятное дело, — равнодушно пожал плечами рабочий. — Оттого и улицу залило, что она под горой лежит.
Круглый туннель подземного коллектора поднимался от улицы Фрунзе вверх — на гору, где размещалась печально известная психиатрическая «Павловка», — и тянулся дальше, к Бабьему Яру.
Когда-то, двести лет назад, больница, в которой в 80-х годах работал еще никому не известный Кашпировский, была Кирилловским монастырем, но сменила свой статус задолго до революции, а имя святого на фамилию советского академика — после. От обители же осталась только церковь, расписанная юным Врубелем, почему-то до обморока и безумия боявшимся загреметь в старости именно в этот, соседствующий с ней, сумасшедший дом.
— И впрямь сумасшедший дом какой-то! — который раз за сегодняшний день разозлился суровый Сергеич, ощупывая «кажись, последнюю» пробоину. — Трубы ж, считай, новые. Чего они вдруг полопались? Ни ржавчины, ни хрена… Че-то здесь не так, Коля.
— Да говорю ж я тебе, это диггеры[3] безобразничают, — начал доказывать уже не единожды высказанную мысль напарник. — И что это за мода пошла по канализациям нышпорить?!
— Что ж, — по-отечески протянул Владимир Сергеевич, — под Киевом подземных ходов больше, чем улиц в городе. Монахи сотни лет рыли, вот ребятам и интересно, что там. Но трубы они не портят, зачем?
— Ба! — громко вспомнил Коля. — Тут же Кирилловские рядом! Во куда они влезть надумали! Там, дальше, коллектор прямо к ним выходит.
— Где? — с мальчишеским интересом спросил новенький.
— Да там, дальше, направо, — обрадовался поддержке напарник и, увидав, что любопытный парень уже направился в указанном направлении, добавил с деланной деловитостью: — Верно-верно! И поглянь заодно, чего там! Если они ворота открыть пытались, точно нужно доложить кому надо.
Прошагав метров сто, новенький свернул в боковой туннель и почти сразу наткнулся на ржавые, вросшие в землю ворота, одна из тяжелых створок которых была немного приоткрыта, образуя небольшую щель, вполне достаточную, чтобы сквозь нее протиснулся кто-то молодой и гибкий. Черноглазый скользнул внутрь и обернулся. Луч света, выпрыгивающий из фонарика на его каске, задумчиво потрогал дыру в кирпичной стене. Какой-то начальник, не удовлетворившись железом дверей, велел заложить вход в тысячелетние Кирилловские пещеры, каждый шаг по которым грозил громким обвалом. Но теперь часть стены была разобрана.
Помедлив, парень зашагал дальше по путаному узкобедрому лабиринту неслышной поступью черной кошки, безбоязненно сворачивающей то вправо, то влево. Луч хлестал по угрюмым глинистым сводам прорытой в земле норы и вспахивал пыльную дорогу — на ней было множество следов, переплетающихся и наступающих друг на друга. Именно они привели его в конце концов к оскалившемуся черным ртом тупиковому «залу» — небольшому и полукруглому, косо срезанному серой бетонной стеной, которая, в сравнении с двумя другими, могла считаться малолетней девчонкой.
У этой самой юной стены стояло нечто неприятное и нехорошее. Аматорское панно из распиленных на куски православных икон, сложенных наново в чудовищную, кощунственную мозаику. А посреди мрачного узора из разрозненных всевидящих глаз, скорбных ртов и отрезанных Иисусовых рук висела пригвожденная четырьмя канцелярскими кнопками, вырванная из дорогого художественного альбома репродукция Матери Божьей с притихшим младенцем на коленях.
Несколько секунд черноглазый взволнованно рассматривал уже успевшее сморщиться от сырости лицо Марии, выхваченное из темноты тусклым ореолом его фонаря. И вдруг, осатанело сорвав репродукцию православной иконы с непотребного алтаря, резко запрокинул подбородок вверх и взвыл беззвучно и страшно.
Владимирским собором русские люди той эпохи гордились так, как современники Рафаэля и Микеланджело могли гордиться фресками обоих мастеров в Ватикане.
Торопливо прикоснувшись ладонью к каменной ступеньке, Маша неуклюже перекрестилась и вошла в огромное, завешенное полотнищами теней нутро Свято-Владимирского собора.
Истинная вера не входила в число Машиных добродетелей. Но с тех пор как перед вступительными в педагогический университет (коий Маша без уважения именовала по-прежнему — институтом) школьная учительница посоветовала ей поставить свечу, этот предэкзаменационный ритуал прочно вошел в ее жизнь и зацементировался в ней. Хоть дело было отнюдь не в экзаменах, а в том, что этот повод раз и навсегда легализировал Машины встречи с самым прекрасным в мире Владимирским собором.
Конечно, теоретически Маша Ковалева точно знала: в мире есть великое множество храмов, намного красивее его. Но сие абстрактное знание нимало не мешало ее огромной, как сам собор, вере, что на всем белом свете нет и не будет ничего прекраснее
Согласно многолетней, с самого детства сложившейся традиции, Маша сделала ровно пять шагов и резко развернулась кругом, чтобы встретиться взглядом с огромными темными глазами ангела «Страшного суда» — узколицего, с суровым ртом и сильными крылами, глядящего пред собой из-под нахмуренных бровей. Его глаза были самой энергетической точкой Патриаршего собора, притягивающей Машу словно магнит. Его черная фигура стояла на фоне полощущегося красного пламени, раз и навсегда разделяя сметенных апокалипсисом грешников и извивающегося меж них краснокожего, совратившего Еву Змея, — по левую руку от него, и сонм надеющихся праведников — по правую.
И Маша вдруг знобливо дернула плечом, зажмурилась и затрясла головой, потому что, быть может, от усталости, измученных полуночным чтением книг глаз, ей померещилось, что левая чаша уравновешенных весов в левой руке Васнецовского ангела покачнулась вниз.
«А вдруг?! Да нет, конечно…»
Она привычно переметнулась вправо-влево по Машиной руке, где над аркою лестницы на хоры великий просветитель Руси православной верой Владимир-князь крестил киевлян, и, вытянув набухшие от неизбывного восторга губы, проревизировала взглядом узорно-золотую порфиру, и золотой венец, и упрямые полные губы двадцатишестилетнего крестителя. И его сложившую на животе робкие руки жену — царицу Анну, в головном уборе византийских императриц, из-за любви к которой (по одной из версий — Билет № 4. Вопрос № 2. Принятие христианства на Руси) Владимир и принял крещение («Кто ж теперь узнает»). И большебородого, немолодого боярина с мечом, ищущим встревоженными и угрюмыми глазами ответ на некую неведомую ей заковыку («Он же уже крещеный, иначе б стоял в Почайне, а не на берегу. Что ж его так терзает?»).
Маша решительно развернулась лицом к центральному нефу с увитыми роскошным сплетением растительно-геометрических узоров восемнадцатью древнерусскими святителями на пилонах и в основаниях арок, евангелистами на высоких «парусах» «корабля», гробом с тысячесемисотлетним нетленным телом семнадцатилетней Святой Варвары, давшей имя далекой Санта-Барбаре, — и с гордостью погладила глазами надпрестольную Владимирскую Богоматерь в золотом полукружии центральной апсиды, шествующую по бездонному золотому небу в окружении восьми шестикрылых серафимов.
Лицо Марии, в которую был влюблен семилетний Саша Вертинский, носивший на свидания с ней цветы и завидовавший мальчишкам, певшим для нее на хорах, и мечтавший, что когда-нибудь тоже будет носить свечу по Владимирскому храму, — было скрыто от Маши дневными тенями. И смутный облик Богородицы в красных туфлях оставался тайною для нее, избегавшей бесконечно длинных, торжественных, ярко освещенных четырьмя бронзовыми люстрами церковных служб.
«Боже мой, как здесь хорошо!»
Студентка счастливо и сладко втянула воздух, наслаждаясь всем телом мгновением небытия между домом и институтом.
Ей нравилось «не быть» в огромном, зачехленном тенями дневном Владимирском. Сейчас собор был ничьим и покорно принадлежал ей одной. И даже если бы полногубый и кареглазый Владимир, свергавший фигуры языческих идолов, — Владимир, чей памятник на Владимирской горке митрополит Филарет Амфитеатров счел новой фигурой идола, порочащей имя боровшегося с идолами князя-крестителя, и наотрез отказался освятить его и призвал построить в пику «языческому» памятнику правоверный Владимирский собор, — отвел карие глаза от нарисованного Васнецовым неба и возмущенно взглянул на новоявленную идолопоклонницу слишком красивых стен кафедрального храма Филарета нынешнего, Маша ответила бы князю: «Ты ничего не понимаешь!»
Она так и не продвинулась дальше пяти шагов и, закатив глаза, приоткрыв вдохновенный рот, представила вдруг столь головокружительно глубоко, словно разрезала собой поперек столетние пласты времени, что по этой точке, где стоит сейчас она, проходили — не могли не проходить! — делая пять шагов от входа: последний император России Николай, приехавший на освящение соборного храма 20 августа 1896, и сотворившие освященный Васнецов, Нестеров и Врубель, и Параджанов, творивший здесь сценарий для своего фильма о Врубеле сто лет спустя. Ахматова и Куприн, Белый и Блок, Маяковский и Мандельштам, Бердяев и Таиров, Вертинский и Михаил Афанасьевич Булгаков! И почувствовала, поджав вибрирующий восторгом живот, как тени проходивших здесь проходят сейчас сквозь нее, и подумала, воспарив, что все экзаменационные билеты пишутся чересчур поверхностно и общо и киевским студентам исторического факультета стоило бы сдавать исключительно вопросы вроде:
«История одной мраморной плиты, в пяти шагах от входа в центральный неф самого прекрасного в мире Владимирского собора!»
«Ой, лишенько, экзамен…» — спохватилась Маша.
Хотя, сугубо между нами, мой дорогой читатель, приходить на экзамен по истории вовремя Маше Ковалевой особой необходимости не было.
В отличие от других преподавателей, историчка Василиса Андреевна запускала студентов не скопом, а партиями — по пять голов, чтобы иметь возможность контролировать мыслительный процесс каждой во время подготовки к ответу. Она славилась тем, что списать на ее экзамене было практически невозможно, да и утруждать себя списыванием — бессмысленно. И те, которые, легкомысленно пропуская ее лекции, старались наверстать упущенное за счет книг, — заученных или перекатанных в шпоры, — могли рассчитывать в лучшем случае на «уд». Василиса Премудрая, именуемая также Васей, относилась к подвиду особо трудных педагогов, страдавших обилием оригинальных взглядов, расходящихся со всеми известными учебниками, и знанием немыслимого объема дополнительной, нигде не опубликованной информации. Васю боялись до истерики. И ее единственной «ахиллесовой пятой» была законная гордость. А студент, пойманный на подглядывании с полным конспектом ее лекций, вполне мог надеяться на «хор». «Во всяком случае, — любила говаривать она, — у тебя есть базис, к которому ты всегда можешь обратиться. Если не в башке, то хотя бы на бумаге».
Тем не менее, Маша Ковалева появилась у назначенной аудитории минута в минуту и, с облегчением скинув на пол плотно набитый библиотечными книгами рюкзак (Маша упрямо читала всю, даже категорически не рекомендованную Васей литературу), стала ждать чего-то ведомого ей одной и, похоже, не имеющего отношения к истории Украины. Во всяком случае, попытки затесаться в первую партию экзаменуемых Маша не предприняла.
Пять добровольных великомучеников скрылись за дверью. Мандраж ожидающих скакнул на десять градусов вверх, — гильотина была приведена в действие, и стоявшие в очереди на эшафот судорожно отсчитывали последние минуты перед казнью.
Девушка в короткой клетчатой юбке неожиданно больно ударила своего парня кулаком в плечо.
— Это все ты виноват! — чуть не со слезами сказала она. — Это из-за тебя я к экзамену не подготовилась. Мы же договорились, что будем всю ночь заниматься. А ты со своей любовью… Никогда подождать не можешь. Вечно нетерплячка! Если сегодня я из-за тебя экзамен не сдам, то…
— Я на тебе женюсь, — уверенно объявил нетерпеливый.
Клетчатая юбка притихла и потрясенно посмотрела на него. Тот серьезно кивнул в подтверждение нешуточности своих слов. А невольная свидетельница их хэппи-энда, скуксившись, подхватила за ручку свой рюкзак и грустно поплелась к окну в конце коридора.
Маша никогда не боялась экзаменов, и ей никто никогда не объяснялся в любви. В школе ее часто дразнили, в институте — просто не замечали в упор. Здесь она была лишь бесполым привидением, которое грустно смотрит на жизнь со стороны…
«Но именно так и должен смотреть на мир настоящий историк!» — великоразумно утешила себя она, дабы заглушить иное, крайне неразумное чувство, закопошившееся у нее под грудью при виде счастливой кульминации чужого романа.
На другом краю подоконника громко сходили с ума три неразлучные подружки их группы — Рита, Лида и Женя, — заядлые красавицы и тусовщицы. Рита даже мелькнула пару раз на страницах глянцевых журналов, повествующих о всевозможных модных мероприятиях, безгрудая Лида посещала школу моделей, Женя же была просто хорошенькой, как херувим, и столь же очаровательно шаловливой…
— Ох, чувствую, Василиса Премудрая меня уроет! — жалобно просипела Женя. — Я вчера и голову специально не мыла. Дурная примета — мыть голову перед экзаменом.
— Тут на грязной голове не проскочишь, — нервно оскалилась Лида. — Это тебе не Марковна. Та ставит «хорошо» каждой телке, которая выглядит как Леся Украинка в гробу. А наша Вася каждую дату спросит. Всю ночь, как дура, ее басни учила. Лешик мне свой конспект отксерил. Господи, и кому это сейчас надо! Кстати, — неожиданно взбодрилась она. — Вы знаете, какую он мне записку туда сунул? «Чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями, два сосца твои — как два козленка…» Он, оказывается, на меня дрочит с первого курса!
Женя в ответ коротко хохотнула, — от страха ее обычно безудержный смех примерз к губам.
— Что, опять ты? — даже не разозлилась на подругу Лида. — Вечно ты со своими розыгрышами дурными! Ну на хрена?!
— Помните, — подала величественный голос Рита. — Вечером отмечаем сдачу экзамена в клубе «О-е-ей»?
— Точнее, валим его и напиваемся с горя, — уже смирилась со своей участью Женя.
— Нужно парней захватить, чтобы выпивку нам оплатили. О-о-о… А вот и наш главный змий! Кстати, ты знаешь, что я узнала? — Лида вдруг жарко зашептала что-то в уши подругам, мгновенно оказавшимся у ее рта.
Что именно, Маша не расслышала, хотя очень хотела бы.
Она жадно взглянула на вновь прибывшего и тут же, боясь, что кто-то успел расшифровать ее нелегальный взгляд, опустила глаза и принялась с подчеркнутым интересом рассматривать свои ничем не примечательные пальцы с коротко остриженными ногтями и заусеницами.
Парень, послуживший причиной этого небольшого переполоха, шел по коридору самоуверенной походкой плейбоя, привыкшего, что его тело постоянно полируют десятки женских взглядов.
Он был красив, даже слишком красив для мужчины. И этот переизбыток красоты — капризные губы, гордый нос, черные волосы, собранные сзади в хвост, — невольно воспринимался окружающими как что-то порочное, перехлестывающее за пределы установленной нормы.
Три подружки автоматически выгнули спины, три пары грудей — первого, второго и третьего размеров — оказались направлены на него, как пистолеты. Три пары глаз впились в него, как гарпуны, и зазывно потащили к себе. До сих пор Мир, носивший симптоматичную фамилию Красавицкий, считался их общей коллективной собственностью, поскольку не отдавал предпочтение ни одной. Вальяжно улыбаясь, красавчик направился к их окну.
И тут случилось нечто невероятное и практически приравнивающееся к чуду — тому самому, о котором Маша мечтала каждую ночь, до бессонницы придумывая все новые и новые подробности.
Мимоходом махнув подругам рукой, Мир подошел к Маше и, облокотившись обеими руками на подоконник, навис над ней всем телом.
— Машенька, как дела? — промурчал он нежно.
Ее сердце истерично задубасило в грудь дебелым кулаком, так что от этого грохота заложило уши!
— Хорошо, — ответила она еле слышно, напряженно глядя ему в грудную клетку.
Боже, она была в его объятиях!!!
— А шпаргалочки у тебя есть? — ласково спросил Мир, аккуратно приподнимая пальцем ее подбородок.
— Есть.
Впервые в жизни Маша смотрела ему в глаза!!!
— По Васиным конспектам? — на всякий случай уточнил тот, хотя вопрос был чисто риторическим. — А зачем они тебе, если ты и так все знаешь?
— Когда я пишу шпаргалки, то лишний раз повторяю материал и систематизирую знания, — автоматом выдала Маша еще со школы заученную репризу, услышав которую все учителя ошеломленно открывали рот, понимая: рай на земле все-таки существует!
— Вот как… — Внезапно он наклонился к ней так близко, что их губы оказались в кошмарной близости друг от друга. — А где они у тебя? — произнес он эротическим полушепотом, почти касаясь губами ее рта.
— Под юбкой, — честно ответила Маша.
— Под юбочкой, — сладко повторил Мир, кладя опытные руки на ее плотно сдвинутые колени. — Поменяемся, а? Шпаргалки — на мой благодарный поцелуй? Ну отдай их мне, а то я экзамен завалю…
В его устах это прозвучало как: «Отдайся, а то я сойду с ума!», и в ответ Маша лишь покорно кивнула, не в силах оторвать от него зачарованного взора.
Красавчик по-хозяйски положил руку ей на плечо и, прижимая к своему бедру, на глазах у всех потащил за угол коридора. Маша успела заметить, что три подруги возмущенно смотрят им вслед, но все ее мысли и чувства переместились в один занемевший левый бок, соприкасавшийся с его джинсами и рубахой, от которой пахло дымом, одеколоном и невозможным счастьем.
— Ну?
Теперь они были тет-а-тет.
Сложив руки на груди, Мир выжидательно глядел на нее, и не думая отворачиваться. Она хотела попросить его об этом, но в язык точно вкололи дозу местного наркоза. Мучительно стесняясь, Маша повернулась к нему спиной и, неловко задрав юбку, вытащила из-под нее специально сшитый передничек с рассортированными по карманам ответами.
— Боже, какая прелесть! — насмешливо умилился он, принимая ее рукоделие. — Куда ж мне это прицепить? — Он высвободил из брюк подол рубашки и пристроил синий передник на животе, повязав его тесемки себе на шею. — Спасибо, Маруся! Ты очень полезная девушка! — Его губы небрежно чмокнули воздух. — Целую. Пока!
Видение Красавицкого испарилось.
Маша стояла, прислонившись спиной к стене, и очарование невозможного чуда стекало с нее, как талая вода с крыш домов.
Сейчас, будто кто-то показал ей это со стороны, она поняла вдруг, какой комичной была эта сцена соблазнения Маши Ковалевой ради Васиных шпаргалок. Ему было скучно сказать «дай» и получить. И от переизбытка силы и веселого презрения к жизни, из желания позабавить или позлить (?) трех подруг, полюбоваться ее на все согласным кроличьим взглядом, ее трехминутной верой, что такой, как он, мог обратить внимание на такую, как она, Мир — ленивый бог слишком покорного в его руках женского мира — походя вывернул Машину «тайну» наизнанку.
И, став явью, она оказалась убогой и смешной.
Маша боязливо высунула голову из-за угла — Мир стоял между тремя красотками, приобняв Риту за голые плечи. Он всегда выделял ее. Или она сама выделялась — она была из тех, кто способен на многое, но убежден, что может абсолютно все. И несмотря на свою смуглую и дородную цыганскую красоту, напоминала Маше самовлюбленный самовар…
Словно почувствовав на себе ее взгляд, компания разом повернула головы в ее сторону и дружно заржала.
В этот момент дверь экзаменационной аудитории открылась, выбрасывая в коридор пятерых затравленных девиц.
— Таки завалила? — испугалась Женя.
Но прорыдать что-то ей в ответ жертвы истории не успели. В дверном проеме вырисовалась дородная фигура красавицы-экскурсовода.
— Следующие, — грозово провозгласила Василиса Андреевна и отвесила четыре кивка подбородком в сторону чересчур веселой четверки.
С лицом, напряженным, как боевой кулак, Катя зашла в свежеотремонтированный особняк на Пушкинской улице — фасад его был украшен зеркальной металлической доской с черными и мало говорящими непосвященным буквами:
Но ничего подобного Катя никому предъявлять не стала. Хмуро взглянув на охранника у входа, встрепенувшегося под давлением ее взгляда: «Здравствуйте, Екатерина Михай…», она молча проследовала в раздевалку и, открыв ключом свой персональный шкафчик, достала оттуда спортивную форму и бывалые боксерские перчатки.
— Что, опять все задрали? — понимающе произнесла дамочка, застегивавшая на холеной щиколотке ремешок золоченой босоножки.
— Не то слово, — мрачно ответила Катя, вешая на плечики свой пиджак. — А ты будешь принимать участие в поединке? — кивнула она в сторону вывешенного на стене объявления.
Впрочем, вопрос был задан ею исключительно из вежливости. Дамочка была из декоративной породы «цацочек» и ходила в боксерский клуб исключительно потому, что дотошно копировала во всем одну из крутых подруг. Кроме того, ей нравилось ощущать свою сопричастность этой закрытой женской организации с модным налетом экстремального феминизма.
— Ух, адреналиновое будет зрелище, — с вожделением произнесла цацочка. — Но я ведь так, любитель. Хотя десятого все равно на пластику иду, так что даже если б мне всю морду расквасили, не страшно, — засмеялась девица собственной шутке. — А вот на тебя многие хотят поставить. Я тоже. Но большинство все же на Динозавриху…
Лицо Кати напряглось еще сильней. В прошлом году Динозавриха — бой-баба крупных масштабов — разделала Катю на ринге под орех. И на секунду в Катиной голове вспыхнул красный огонь ненависти, но тут же был благоразумно погашен — сейчас у нее имелись проблемы поважнее.
В спортивном зале не было никого, кроме взъерошенной узкогубой блондинки, не слишком умело, но с нескрываемым наслаждением избивавшей «грушу» в виде мужского бюста.
— Вот тебе, вот! — радовалась блондинка. — Уже заканчиваю, — бросила она Кате через плечо и, стащив перчатку с руки, вытерла блестящий потом лоб. — У меня через двадцать минут конференция. Фу, полегчало. Честное слово!
Катя подошла к груше и аккуратно прикрепила к голове мускулистого резинового манекена обложку журнала «Лидер» с лицом Василия Федоровича и ало-красным заголовком «Веселый начальник налоговой». В развесистые щеки «веселого начальника» вонзились две длинные булавки…
— Ну, мужик, ты попал! В руки профессионала! — радостно захихикала блондинка.
— Так-с… Здесь мы поставим шалаши из веток. Здесь, здесь и подальше. От люди совратятся! По полной программе!
Даша Чуб ввинтила босые ноги в теплый приднепровский песок по самые щиколотки. Было классно. И праздник вырисовывался гениальный. А по выровненному прибоем берегу, у самой кромки воды прохаживался огромный и чопорный черный ворон.
— Тут и тут костры. У воды большой — Купальца, в центре дерево с ленточками… Толик, притащишь мне какую-нибудь вербу или вишню. Да любое тащи! Только не руби — жалко, — объявила она двум клубным парням, следующим за ней по пятам. — А с тебя, Мика, колеса…
— Колеса? — недоверчиво удивился тот.
— Ты дурной, — деревянные! От телеги! Их поджигают и с бура в речку катят. Они солнце символизируют. Купала ж — солнцестояние, «макушка лета»! Автором кострик — Краду — там. На нем крестьяне ведьму Марену сжигали, а мы, — с гордостью щегольнула она собственным ноу-хау, — будем сжигать чучело Инквизиции!
Низкий речной ветерок гнал по пляжу растрепанную газету, испуганно теряющую по дороге свои листы.
— Стой! Попалась! — Подскочив к ней, Даша быстро прихлопнула ту ногой и расхохоталась. — «Бульварчик» новенький… Ну и че там пишут?
Подхватив остатки расхристанного еженедельника светской хроники, Землепотрясная с любопытством оглядела обложку, фыркнула, увидав там вредное лицо певицы Вики, и от обиды с ходу перескочила на последнюю страницу.
— Че-че?
Она энергично почесала нос ребром ладони.
Эта дурная привычка проявлялась каждый раз, когда Даша интенсивно задумывалась о че-мто. А задумывалась она гораздо чаще, чем это можно было предположить, исходя из ее манеры одеваться.
— Где-где? На Андреевском? А че? Че бы и не? — с живостью вопросила блондинка с гоголевской фамилией Чуб реку, «которую Гоголь любил». И, очевидно, оценив вялотекущие молчание Днепра как знак стопроцентного согласия, вытянула из декольте два разнополых носка — один розовый, второй голубой. — Слышите, — обернулась Землепотрясная на ходу, уже устремившись в направлении драгоценных «джонидепповских» ботинок. — Все, короче, — обсудили! Если че, вечером еще пересечемся.
…в недрах «Белой гвардии» тоже скрывается свой дьявол — Воланд «киевского романа».
Катясь по крутобоким булыжникам Андреевского спуска, мопед подпрыгивал под Дашей, как мяч. Да и сами булыжники, выложенные здесь в приснопамятные времена генерал-губернатора Фундуклеева, замостившего любимую улицу на собственные средства, словно бы подскакивали, пытаясь перепрыгнуть друг дружку, нимало не стремясь к приличествующим дороге равнению и единству. А высоко над ними в безмятежно лазоревом небе кружил черный ворон, ни на секунду не упуская из виду стремительное ярко-красное пятно.
Подобно воспетому московскому Арбату, Андреевский слыл в Киеве Меккой. В последний выходной весны — официальный день Города — народ наполнял спуск до краев, так что и соваться сюда было опасно: затолкают, замучат, сорвут с шеи золотую цепочку, порежут рюкзак… Но и в будни солнечный Андреевский взвоз, соединяющий змеиным зигзагом Верхний и Нижний Город, кишел оживленным народцем, приценивавшимся к развешенным на стенах домов картинам, глиняным колокольчикам и свиньям, украшениям ручной работы и разложенным прямо на тротуаре престарелым и потрепанным книжкам.
На них взирала свысока поднебесная, изумрудно-голубая Андреевская церковь, в которой непутевая Проня так и не повенчалась с легкомысленным Голохвастовым; чуть ниже возвышался гордый и прекрасный «Замок Ричарда Львиное Сердце», построенный через семьсот лет после смерти своего коронованного хозяина, в стране, где тот никогда не бывал; а у подножия горы Уздыхальницы пристроился дом «постройки изумительной», в два этажа на улицу, а со двора — в один…
Однако, присмотревшись, ты вдруг понимал: все это лишь разноцветные и веселые декорации. И на едва ли не самой знаменитой улице Города половина домов, низкорослых и грустно насупившихся, построенных еще до сахарно-строительной горячки 1880-х годов, стоят нынче пустыми и нежилыми и, обиженно повернувшись спиной к проклятой Горе, смотрят на мир безжизненными черными окнами. Пуст второй дом, и пуст девятый, и двадцать второй, закутанный до самой крыши в зеленую строительную сеть, и двадцать шестой, с покосившимся в многолетнем обмороке фасадом, и двадцать, и тридцать четвертые… Пуст вечно реконструируемый «Замок», и пустеет по ночам дом Турбиных, и «Музей одной улицы», и маленький театр «Колесо», и рестораны, и художественные галереи, и расходятся по домам приютившиеся на узких и крутых тротуарах торговцы. И того, кто на сломе веков хоть раз прошел в полночь по мертвому Андреевскому спуску, охватывало вдруг странное чувство, что улица эта нереальна — и не улица даже, а призрак улицы…
Притормозив у дома с многообещающей табличкой «Центрѣ Старокiевскаго колдовства на Подолѣ», Даша соскочила с железного «пони» и любовно похлопала его по лакированной «попе». Сдернув с плеч красную кожаную куртку, амазонка осталась в малозаметном топике, с трудом вмещавшем весьма заметную грудь, завешенную модной инсталляцией из проволоки, бисера, бус и стразов. Обилие грима на Дашином полудетском лице способно было насмерть испугать любого эстета. Впрочем, эстеты никогда не входили в число ее сексотипов — Даша предпочитала мужчин нестандартных!
Чуб гордо выудила из кармана разноцветную тюбетейку и, увенчав ею добрую сотню белых косичек, самодовольно отметила закономерный фурор, который произвело ее живописное появление среди уличных портретистов и прочих постоянных аборигенов летнего Андреевского. Затем подошла к табличке и с любопытством изучила приклеенный ниже листок бумаги:
Удовлетворенно крякнув, Даша зашла вовнутрь, подошла к регистратуре и, поинтересовавшись ценой «на любовь», не моргнув глазом, заплатила увесистую сумму денег.
— Прямо до конца коридора, потом три раза налево, — пояснила ей флегматичная мисс Регистратура.
Посетительница двинулась в указанном направлении, поражаясь архитектурным странностям старого здания. Трижды свернув, коридор окончился дверью с надписью «Кылына», которую охраняла группа поцарапанных стульев. На одном из них сидел молодой мужчина огненно-рыжего окраса, уткнувшийся в крайне уместную для данного Города, улицы и места книгу «Мастер и Маргарита».
Даша весело хмыкнула: «Во прикол!»
На мужчине были белые льняные брюки и футболка такого же цвета. Его правую руку украшал массивный серебряный перстень с крупным голубым камнем.
— Классная цацка, — одобрительно похвалила Даша Чуб, сразу записав его в категорию «наш человек». — Ты последний к Кылыне?
Мужчина поднял на нее глаза и с нескрываемым интересом оглядел Землепотрясную Дашу с ног до головы.
— Да, я последний посетитель, — со значением произнес он.
— Тогда я за тобой, — радостно сообщила ему Даша.
— Хо-ро-шо, — весомо произнес он по слогам, словно одобряя ее кандидатуру. — Кстати. Ты, вижу, знаешь толк в подобных вещах. Я продаю одну, по случаю. Хочешь взглянуть? Это Уроборос, — мужчина, не торопясь, достал из кармана золотистую цепочку и протянул ей.
— Ух ты! — искренне восхитилась она.
Цепь с тонким узорным плетением понравилась ей сразу и ужасно. Достаточно толстая в середине, она сужалась к одному из концов, другой же ее конец представлял собой головку змеи, рот которой служил застежкой.
— Это она сама себя за хвост кусает, — догадалась Даша. — Золотая! Старинная, вроде… И сколько такая тянет? — На последнем предложении высокоградусный восторг в ее голосе сразу упал ниже нуля — до скрытого отчаяния. Только что Даша отдала регистратурной девице свои предпоследние деньги. Последние, оставшиеся до зарплаты, могли покрыть только расходы на бензин и сигареты. За квартиру Даша не платила по причине полного отсутствия таковой, а о такой приземленной вещи, как еда, вообще не задумывалась никогда.
— Только для тебя, сто гривень, — лихо предложил парень. И тут же был повышен со звания «наш человек» до ранга «возможный кавалер». С мужчиной, который с ходу делает понравившейся девушке такие рождественские скидки, отношения могут сложиться очень и очень продуктивные.
— Да ты что? — для проформы поразилась Даша. — Впрочем, твое дело, — добавила она уже кокетливо. И, бестрепетно отдав ему бензиново-никотиновую сотню, сразу же нацепила приобретение на шею — под кустистую и развесистую инсталляцию. (По глубокому убеждению Даши Землепотрясной, украшений никогда не бывало слишком много!)
Следующие несколько секунд пара довольно обозревала друг друга.
— Слушай, а ты не знаешь случайно, эта Кылына может приворожить голубого? — продолжила разговор дама.
— Кылына способна приворожить любого, — весомо ответил «продуктивный кавалер», продолжая неприкрыто любоваться ею. Однако последнюю это нисколько не смущало.
— Здорово! — воскликнула она. — Может, тогда приколоться, и не только Сани, но и Алекса парикмахерского приворожить? — весело поинтересовалась Землепотрясная у себя самой. — Пусть эта стервоза облезет! Ха! Сейчас позвоню ей, позлю…
Подхватив болтавшийся на шее красный мобильный телефон, Даша попыталась набрать знакомый номер, не забывая подкармливать «возможного кавалера» многообещающими взглядами.
— Не берет! — нетерпеливо повела плечами она. — Наверное, — пошутила Даша, — у Кылыны слишком сильная энергетика — все глушит.
Она нерешительно затопталась на месте, раздираемая двумя взаимоисключающими желаниями: продолжить беседу с «рыжим и продуктивным» и немедленно огорошить парикмахершу убийственной информацией.
— Ладно, — решилась Чуб. — Если кто подойдет, скажи, что я за тобой. Я только выйду позвонить и сразу вернусь. В общем, не прощаюсь. Ага?
— Заметано, — улыбнулся рыжий.
Отъехав от гостиницы «Андреевская», Катино «вольво» осторожно поползло вниз по спуску.
— Стой! — зарычала она на водителя. — Ты опять проехал мой салон! Он на дом выше, бестолочь! Еще один промах, и уволю к черту!
— Катерина Михайловна… — Шофер явно собирался оправдаться.
— Закрыли тему! — заткнула его Катя. — Здесь выйду, а то ты еще три часа разворачиваться будешь.
— Скоро в соседний подъезд на машине ездить будет, барыня! — злобно пробурчал водитель себе под нос.
Неуверенно ступая на каблуках по непригодным для дамской прогулки булыжникам Андреевского, Катя привычно чертыхалась про себя. Который год ее нервы были натянуты, словно стальные струны, и день за днем она безжалостно подкручивала их все сильней: все контролировала, все помнила, за всем следила. В то время как ее шофер не мог запомнить даже дом, где находится косметический салон! Ну почему люди — такие идиоты? Вот та, например, — в идиотской тюбетейке, пирсинге и тату, возбужденно жестикулирующая и орущая на пол-улицы в свой красный мобильник.
Не так давно Катя заметила: мир вокруг вызывает у нее перманентное тупое раздражение. И понимала: это не очень хороший симптом.
«Если сегодняшний вечер пройдет нормально, — твердо пообещала она себе, — сразу же лечу в отпуск. Багамы, жемчужные ванны, массаж… Две недели. Попустит. Иначе сорвусь, чувствую, что сорвусь».
— Черт! — Она оступилась и чуть не грохнулась на мостовую. — Кстати, а вот и он, родимый!
На стене дома, за которую Катя ухватилась, чтоб не упасть, в сантиметре от ее ладони была приклеена смехотворная бумажка: «Любовные привороты и отвороты. Снятие сглаза…»
— «…Наведение порчи на врагов», — насмешливо прочитала она вслух. — Вот разводилово! Хотя-я-я… — Катя замялась. — И чем черт не шутит…
Она с сомнением посмотрела на часы и вдруг, внезапно даже для себя самой, вошла в высокую, в два этажа, дверь.
Холл, куда она попала, был сумрачным и абсолютно безлюдным. В окошке регистратуры, утопив взгляд в детективе Донцовой, сидела среднестатистическая «идиотка».
— Я по поводу врагов… — Катя нервно забарабанила пальцами по стойке. То, что она свернула сюда с целенаправленного пути, плохо вписывалось в ее идеальный образ самой себя.
— Порча на врагов? — бесцветно уточнила девица и потянулась к стопке бланков. — Триста одна гривня тринадцать копеек.
Катерина иронично дернула ртом — сумма была смешной. Слишком маленькой, чтобы решить за ее счет многотысячную проблему, и слишком большой для подобной шарашкиной конторы. Но ей так нестерпимо хотелось сделать какую-нибудь, пусть даже мелкую, гадость человеку, столь непозволительно резко разговаривавшему с ней утром по телефону.
Пусть у него хоть голова заболит, что ли!
— Имя, фамилия, адрес.
— Лариса Косач. Ярославов Вал, 32, квартира пять, — продемонстрировала образование Катя.
— Косач, через «а»? — продемонстрировала полное отсутствие образования Регистратура. — Идите к Кылыне, она еще час принимает. — «Идиотка» равнодушно обменяла направление на деньги и опять придвинула к себе книгу. — Три раза налево по коридору.
— И что, — презрительно фыркнула Катя, — существуют люди, которые ведутся на подобную херню?
— Ну, вы же повелись… — скучливо отозвалась девица, не поднимая головы от чтива.
Крыть было нечем. И Катя снова разозлилась. «Ладно, нужно быстрее заканчивать эту байду», — решила она и, сцепив зубы, зашагала к Кылыниному кабинету.
К счастью, наплыва посетителей там явно не наблюдалось. Катерина еще раз взглянула на часы и перевела требовательный взор на молодого человека, ожидающего своей очереди у двери.
На месте разбитного рыжего парня в мятой одежде сидел аккуратный, как картинка, блондин с глазами цвета зимнего неба и минусовым выражением лица!
Впрочем, ничего удивительного в этом вроде бы и не было. И каждый из нас без труда объяснил бы подобную смену декораций, предположив, например, что рыжий зашел в кабинет, а альбинос явился чуть позже… Если бы не одно странное совпадение: на безымянном пальце правой руки блондина сиял точно такой же перстень, а в левой он держал ту же самую книгу, открытую на той же самой странице.
В общем, тут стоило поразмышлять над теорией вероятности…
И будь Катя Дашей, она не преминула бы поинтересоваться, сколь велика возможность подобной случайности и не приравнивается ли она к многозначительному «нулю»?
Но Катя Дашей не была и потому, мгновенно прозондировав взглядом мужчину в белом костюме и прикинув на глаз стоимость его брюк и пиджака и даже вероятный бутик, где они были куплены не далее чем этим летом, подумала лишь, что данный представитель флоры и фауны — персонаж достаточно светский или, во всяком случае, способный понимать человеческую речь. Хотя книга Булгакова и подозрительно большой камень в его перстне свидетельствовали: он ей, конечно, не ровня и особо церемониться с ним не стоит.
— Вы к Кылыне? — сурово вопросила Катерина.
Блондин медленно поднял глаза и, изогнув правую бровь, оценивающе посмотрел на нее.
— Может, пропустите даму вперед? — не столько спросила, сколько приказала Катя.
— Не беспокойтесь, — лениво протянул блондин, сверля ее бледно-голубыми глазами. — Я зайду только на минуту. Мне нужно задать ей один вопрос, и я даже не буду дожидаться ее ответа.
— Точно на минуту? — начальственно уточнила Дображанская, пренебрежительно пропустив мимо ушей загадочное окончание фразы.
— Если быть точным, то на тридцать одну секунду, — холодно-светски улыбнулся блондин, обнажая безупречно белые зубы.
— Ладно, — разрешила Катя. — Скажите, что я за вами. — И развернувшись на каблуках, направилась к выходу.
— Постойте, — неожиданно окликнул ее бледноглазый, и, оглянувшись назад, Катя увидела, как он подбирает что-то с пола.
— Вы, кажется, потеряли… — Мужчина протягивал ей золотую цепь.
Подумав, Катя вернулась и приняла украшение из его рук. Цепь в виде золотой змейки, кусающей себя за хвост, оброненная здесь кем-то из посетителей, была вещицей экстракласса — старинная, золотая, наверняка авторская работа… Катя любила стоящие вещи: они единственные свидетельствовали о том, что в этом идиотском мире царит не только глупость и хаос.
— Спасибо, — сухо поблагодарила она блондина и, демонстративно надев цепочку себе на шею, пошла на улицу, походя заправляя обретенную змею за целомудренный ворот-стойку.
Щеголять чужой утратой было бы верхом идиотства: в любую минуту растеряха могла вернутся в «Центрѣ» в поисках потери.
Но что упало, то, пардон, — пропало!
Еще раз сверив адрес дома с торопливыми мамиными каракулями на бумажке, в которую та заботливо завернула «большие деньги», оторванные от семейного бюджета ради счастья своей юродивой дочери, дочь осужденно зашла в «Центрѣ Старокiевскаго колдовства на Подолѣ».
В дверях она столкнулась с высокой черноглазой дамой в брючном костюме, скользнувшей по ней невидящим взглядом.
«Какая красивая!» — чистосердечно поразилась Маша, невольно сворачивая шею вслед за ней.
Лицо дамы убивала резкая оправа очков с непривычно узкими, будто презрительно сощуренными стеклами. А безликая короткая стрижка отчужденно «умывала руки», точно не желая знаться с ее чертами, столь напряженными и злыми, что, казалось, по сведенным скулам дамы бежит высоковольтный электрический ток.
И все равно, в сравнении с черноглазой Рита, Лида и Женя казались лишь пародиями на красавиц!
«Если даже такая сюда ходит…» — приободрила себя Маша.
Нагнувшись к своей уже успешно развернувшейся машине, Катя повелительно постучала в окно — водитель поспешно опустил стекло.
— Едешь сейчас в салон, — распорядилась начальница, — берешь мою косметичку Таню и везешь ко мне домой со всеми причиндалами. И напомни ей, чтобы она краску для волос не забыла. Эта идиотка все время забывает, что мне седину прокрашивать надо.
Шофер пораженно посмотрел на Катерину и незамедлительно получил новую порцию крика.
— Чего вытаращился? Да, у меня седые волосы с девятнадцати лет! И чтобы через двадцать минут ждал меня на этом самом месте!!!
…Комкая в руках дорогостоящее направление, Маша Ковалева свернула за третий угол.
Блондин исчез, словно и не бывало, — на его месте, заложив ногу за ногу, сидел бело-джинсовый брюнет с татаро-монгольским лицом и черными, как волчьи ягоды, глазами. Осторожно обойдя его раскачивающийся в воздухе кроссовок, Маша села на самый крайний стул и вежливо спросила:
— Вы последний?
Брюнет поднял голову от книги, нежно посмотрел на нее и молча кивнул в ответ. На его руке сидел большой броский перстень с прозрачно-голубым камнем.
— Тогда я за вами, — вздохнула Ковалева и принялась сосредоточенно разглаживать смятую бумажку. Она успела заметить, что книга, которую читал сосед, — ее любимая «Мастер и Маргарита». И приревновать ее к нему…
— Почему вы сели так далеко? — нежданно поинтересовался брюнет. — Не любите мужчин восточной национальности?
— Нет, что вы! — Маша густо покраснела, испугавшись, что мужчина заподозрил ее в национализме.
— Не переживайте, — продолжал тот, подсаживаясь к ней поближе. — Я коренной украинец. Мои предки жили в Киеве еще до основания Киевской Руси. А затем грянуло татаро-монгольское иго. Естественно, это несколько сказалось на нашей внешности. — Он засмеялся. И Маше понравилось, что он врет, как образованный человек, а не как абхазец с вещевого рынка.
— Я ничего такого… Я просто думала, что это я вам, — запинаясь, оправдалась она.
— Наоборот, — решительно прервал ее он. — Мне очень приятно встретить здесь такую замечательную девушку.
Она настороженно посмотрела на него, пытаясь нащупать в его словах замаскированные иголки иронии. «Издевается, — решила она резко. — Слишком красивый. Хоть и не такой, как Мир. А может, просто скучно ему тут сидеть».
— Я даже не ожидал встретить здесь такую, — любовно проворковал брюнет, придвигаясь еще на один стул.
И от этого вкрадчивого движения Машин живот истерично вжался вовнутрь, так что она разом ощутила все свои мускулы. Ситуация стала опасной! Удушливой от ее унизительного бессилия — очередной красавчик решил поиграть с ней, как кот с мышью, а она совершенно не умеет выходить из подобных игр.
— Если не секрет, зачем вы сюда пришли?
Она быстро опустила лицо — это был единственный известный ей прием самообороны. Крайне слабый.
— Не расстраивайтесь, — утешил ее мужчина. — Обещаю, он будет у ваших ног.
— Кто — он? — спросила она глухо.
— Вы знаете, — улыбнулся брюнет.
— Странно, — запоздало удивилась Маша, искоса поднимая на собеседника глаза. — Мне кажется, я видела вас сегодня по телевизору. В репортаже про аварию. Вы работаете с папой?
Фу…
Она с облегчением выдохнула свой страх и сразу же перестала ждать подвоха.
Все просто: он знает ее отца и знает ее, — папа любит показывать их семейное фото, проживавшее в его старом бумажнике. И понятно, что, встретившись с неказистой дочерью сослуживца, брюнет попытался пообщаться с ней мило.
— Вы где-то учитесь? — расплывчато вежливо поинтересовался он.
— В педагогическом, на историка.
— А читаете только Булгакова? — (Надо же, папа рассказал ему и это!) — И наверняка только «Мастера и Маргариту»? — игриво поддел ее папин сотрудник. — «Белую гвардию» девушки обычно не сильно любят. Она же про войну. — Придвинувшись к ней вплотную, парень переместил книгу в левую руку, показывая ей обложку, — это был сборник, старый и потрепанный, где под заглавным «Мастером» стоял перечень других произведений, не удостоившихся крупного шрифта: «Белая гвардия», «Собачье сердце», «Дьяволиада».
— А знаете, какое мое любимое место?
Его пальцы деловито погрузились в страницы — между большим и указательным блеснуло какое-то украшение: не то цепь, не то золотые четки — Маша не разглядела.
— Вот. Слушайте, — объявил благодушный любитель блестящих побрякушек. — «Над Днепром с грешной и окровавленной снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира. Издали казалось, что…»
Но что казалось издали глубокоуважаемому Михаилу Афанасьевичу, Маше узнать не судилось.
Дверь кабинета с надписью «Кылына» со скрипом отворилась, явив миру обладательницу столь редкого имени — молодую и нежнолицую, с пухлыми, как неочерченные лепестки, губами и светло-золотыми волосами, без намека на черные корни. Придерживая ручку двери, она нетерпеливо выталкивала взглядом посетительницу с перевернутым, огорошенным лицом.
— Так точно на кладбище, никак иначе нельзя? — с надеждой спросила потрепанная жизнью баба, судя по всему, порядком надоевшая золотоволосой.
— Никак! — отрезала Кылына. — Идите на кладбище, сто метров прямо от входа, потом тринадцать шагов на север, и копайте. То, что вы отыщете, вам поможет!
— Но…
— Но вы же хотите помочь вашей дочери, — потеплел голос златовласки. — Мать защищает матерей. Идите. Следующий! — Не глядя скомандовала она и молниеносно исчезла в глубине дверного проема.
Посетительница продолжала стоять, тупо глядя на дверь. Брюнет, вдруг разом позабыв про Машу и Мишу, отложил онемевшую книгу и двинулся по направлению к кабинету.
И Маша увидела, как, проходя мимо остолбеневшей женщины, он быстро положил ладонь ей на глаза и прошептал:
— Забудь.
Кылына устало склонилась над столом и ловко нацарапала несколько слов в журнале для посетителей. Дверь скрипнула, впуская нового страдальца.
— Ваше направление и квитанцию об оплате, — деловито напомнила она, не поднимая головы от записей и привычно протягивая вперед требовательную руку.
На ее ладонь послушно легла какая-то бумага, смятая и подозрительно глянцевая и толстая, — на таких печатают не бланки, а дорогие книги и альбомы по искусству.
— А может, пришел твой черед платить по счетам? — тихо спросил мужской голос.
И рука ее глупо вздрогнула, а испуганный лист соскользнул с ладони и мягко опустился на пол…
Репродукция Матери Божьей с обреченным младенцем на коленях грустно глядела в потолок, скорбными расширенными глазами, словно заранее сострадая ее страшным мукам.
— Отец наш, не по праву я, стоящий слева, призываю суд над Ясною Киевицею, но… — ударил ее в грудь голос страшного гостя.
И стало больно.
Так больно, что боль вытеснила страх.
Маше показалось, что мужчина не пробыл в кабинете и минуты: вышел, едва лишь успел зайти, и, не взглянув на нее, исчез за поворотом коридора.
— Вы забыли! — позвала она его, протягивая вывернутые ладонями руки к забытой им книге, но ее оклик прозвучал слишком поздно.
Недочитанная страница «Дьяволиады» была заложена золотыми четками, и, машинально загнув край листа, Маша поднесла украшение к носу, разглядывая змею, прижимавшую зубами свой собственный хвост. Она бездумно поддела ногтем плоский нос рептилии: пасть раскрылась, хвост выпал. Застежка.
«Не четки», — поняла она, не разбиравшаяся ни в антиквариате, ни в степени благородства металлов.
Брюнет не возвращался.
«Передам вечером через папу,» — здраво рассудила Ковалева, пристраивая украшения себе на шею, под ворот футболки, а книгу — в рюкзак.
Вздохнув, она подошла к двери и неуверенно взялась за выкрашенную масляной краской старинную ручку…
«Здравствуйте, мне нужно снять венец безбрачия».
Признаться в таком было стыдно даже себе самой, не говоря уже о молодой, золотоволосой Кылыне.
— Девушка, стойте, сейчас моя очередь! — властно скомандовал чей-то голос.
Маша послушно замерла. К ней спешили две женщины. Одна — та самая красивая брюнетка, с которой она встретилась при входе. Вторая — пухлая, крепко сбитая девуля с множеством косичек и блестящей сережкой в носу.
— Девушка, отойдите! — отдала приказ Катерина.
Она уверенно протянула руку к ручке, но Даша стремительно преградила ей путь и бесцеремонно осклабилась, выпятив пухлую нижнюю губу:
— Чего это ваша? Сейчас моя очередь, тетя! — нарочито презрительно процедила она.
За время работы в «О-е-ей!» Чуб заработала свирепую аллергию на всех катеподобных «хозяек жизни». Но если там она обязана была считаться с ними, то здесь — извините-подвиньтесь!
— Я занимала за мужчиной! Где он? — Этот вопрос Катя адресовала уже Маше.
— Он только что вышел, — промямлила Маша, пытаясь протиснуться на свободу. Она охотно уступила бы очередь им обеим, но Дашина спина, прижимавшая ее к двери, оказалась абсолютно нерушимым барьером.
— Уже ушел? — искренне расстроилась Даша Чуб.
— Вот. А я за ним занимала! — рявкнула Катя, окончательно выходя из себя.
Ее злил уже сам факт, что она обязана выяснять отношения с какой-то дурой-тинейджеркой.
С силой протиснув кулак сквозь Дашину подмышку, Дображанская вцепилась в Машины пальцы, сжимающие ручку двери.
— Это я за ним занимала, а тебя здесь и в помине не было! — возмущенно заорала Даша, отпихивая Катю животом. — Тоже мне, крутая выискалась! Думаешь, все тебе кланяться должны? Да пошла ты знаешь куда!
— Пошла на… — конкретизировала направление Катя.
Даша, получив, наконец, неприкрытое оскорбление, злобно лягнула Катю ногой и сделала ей подсечку, сопровождая это ответным матом — столь великолепным и искусным, что назвать его трехэтажным мог бы только дилетант — по количеству этажей тот рискнул бы поспорить с самым высоким нью-йоркским небоскребом!
Не удержав равновесия, подсеченная дама грузно завалилась на Дашу.
Даша — на Машу.
В то время как Маша с ужасом ощутила, что выбивает затылком дверь и летит на пол, увлекая за собой всю эту кучу-малу.
— Че-е-е-е-е-рт! — разъяренно прокричала Катя. Но вдруг издала нечто похоже на шипящее «х-а-а-а-а» и заглохла.
Преодолевая тяжелую ломоту в голове, Маша с трудом открыла глаза и тут же вскочила на ноги, напрочь позабыв про ушиб, поскольку увиденное ею было способно отбросить от земли любого…
Казалось, в кабинете бушует ураган.
Свистящий вихрь кружил по комнате вещи и бумаги. Ледяной порыв дунул Маше в ухо, и, как это часто случалось с ней зимой, она мгновенно оглохла и в то же время расслышала вдруг, что в утробный вой ветра вплетаются еще множество голосов, смеющихся, шепчущих, улюлюкающих.
А по высокому потолку, словно огромный сумасшедший паук, металась страшная уродливая фигура.
— Больно!!! — застонала она. — Как больно!!! — вонзаясь посиневшими ногтями в вывернутое болью горло, как будто пыталась разорвать свою сморщенную кожу в клочья.
— Мамочки, — прошептала Маша, хватаясь за чью-то руку справа.
— Черт, — эхом прошелестело справа от нее.
— Вот это да! — потрясенно выхлопнула Даша и обмерла, позабыв закрыть рот, — женщина услышала ее!
Она замерла, мелко трясясь и не сводя с них исступленно-страстного взгляда. Резкая боль полоснула Машу по глазам, и она закрыла их, чувствуя, как из-под ресниц ручьем потекли слезы.
— Вам?! — издала истошный звериный рык бесноватая. — Я должна отдать это вам? Троим!!! Не хочу! Нет!!!
Помимо воли Машины веки взметнулись вновь, словно птицы, испугавшиеся громыхающего звука.
И она увидела, как ураган безжалостно швыряет тело женщины из стороны в сторону, бьет его о стены и потолок, а та кричит, кричит, кричит…
— Нет! Нет! Нет!
Но с каждым ударом ее «нет» становится все слабее.
— Хорошо, — заорала Кылына невыносимо и страшно. — Я согласна!
И в тот же миг странная, неведомая сила подбросила растерзанное пыткой тело к потолку, и, прилипнув к нему спиной, женщина отчаянно протянула к ним руки с растопыренными крючковатыми пальцами. И Маше почудилось, что кто-то ударил ее кулаком под дых, насквозь пробив кожу и кости.
Извивающиеся, как черви, пальцы завозились у нее внутри и нащупали сердце…
Стало нестерпимо больно.
Холодно. Невозможно. Темно.
Она не знала, сколько она стояла так, согнувшись пополам, ослепнув от боли, задыхаясь от беззвучного крика. Но внезапно боль ушла. Маша услышала, как что-то титаническое и тяжелое упало на пол прямо к ее ногам.
И глаза, снова ставшие зрячими, увидали: в обломках рухнувшего, оскалившегося деревянными стропилами потолка лежит молодая женщина с золотыми волосами и тихим, ясным лицом спящего ангела.
«Да, человек смертен, но это бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен… и вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер»
Какое-то время девушки молча стояли, сбившись в кучу и продолжая цепко держать друг друга за руки и рукава одежды. Затем Даша, решительно стряхнув со своих плеч Катины ладони, опустилась на четвереньки, опасливо подползла к неподвижному телу и приложила два пальца к его шее.
— Пульса нет. Она мертва, — шепотом сообщила Чуб. — Что это с ней было? Передозировка?
— Дуры! — хрипло вскрикнула Катя, мигом оживая при слове «мертва». — Что бы это ни было, сейчас здесь будет милиция. Бежим! — И выполняя собственную команду, первая бросилась к двери.
Даша мудро последовала ее примеру, но заметив, что Маша по-прежнему стоит возле тела, словно соляной столб, дала задний ход и, туго обхватив ее кисть, молча потащила тормознутую барышню за собой.
Затравленно оглядываясь по сторонам, троица пронеслась по гулким и пустым коридорам «Центра». Однако, подходя к выходу, по крайней мере двое из них попытались сделать благообразный вид и прошествовали мимо регистратурной дивы, подчеркнуто размеренно цокая каблуками. Нейтральный звук был сымитирован удачно: та даже не удосужилась выудить взгляд из детектива.
— Гена, гони! — просипела Катя, падая мешком на переднее сиденье машины.
— Куда? — нервно поинтересовался шофер.
— Куда подальше!!! — заорала Катя. — Ну же, скорей! Скорей!
Волоча за руку обмякшую Машу, Даша споро подскочила к своему мопеду.
— Сматываемся! — гаркнула она тормознутой прямо в ухо. — Э-эй, приди в себя! Куда тебя подвезти?
— Домой… — чуть слышно пролепетала Маша.
— Точный адрес, — беззлобно хмыкнула Даша, сдергивая с головы чудом удержавшуюся там тюбетейку и заталкивая ее в карман красной кожанки. — О’кей, поехали. Садись сзади.
— А юбка? — пискнула Маша, растерянно показывая на свою одежду до пят.
— Да задирай по бедра — и вперед! — пришпорила ее амазонка.
«Пони», подпрыгнув, сорвался с места и бесстрашно понесся вниз с горы Андреевского спуска — Маша истерично зажмурилась, боясь потерять сознание.
— Кар-р-р… — откуда ни возьмись, появился черный ворон и, гордо расправив крылья, полетел вслед за ними.
Прыткий железный «лошаденок» промчался мимо Речного вокзала и, гудя, стал карабкаться вверх — на Крещатик. Водители дорогих машин словно по команде опускали затемненные стекла и провожали двух лихих наездниц веселыми, одобрительными возгласами. Один из них восторженно поднял вверх большой палец, и круглая физиономия Даши вмиг озарилась столь естественным для нее выражением радости жизни, бьющей ветром ей лицо.
— Эге-гей! — крикнула она своей спутнице. — А здорово это было! Как в настоящем ужастике!
Маша отчаянно сцепила зубы. Она пребывала в шоке и, судя по ее побледневшему лицу, выходить из него собиралась еще не скоро.
— Останови у метро, — с трудом выдавила она.
— Какого?
— Любого.
— О’кей!
Даша ловко подрулила к метро «Театральная» и терпеливо подождала, пока неуклюжая попутчица сползет с ее «коня».
Та нервозно одернула юбку и огляделась вокруг шатающимся, мутным взглядом.
— Постой, — остановила ее Даша. — Отдышись. Ты точно до дому доползешь? Если нет, не комплексуй, так и скажи, я подброшу.
В ответ Маша лишь молча покачала головой.
— А как ты думаешь, что это все-таки было? — поинтересовалась ее спасительница, азартно выплескивая свое любопытство вслух и нисколько не надеясь на вразумительный ответ.
— Не знаю, — муторно затрясла головой Маша. — Но это страшно. Очень страшно. Я раньше никогда не видела, как умирают люди.
— Да? — беспечно удивилась Даша. — А я, знаешь ли, у нас в клубе на всякое насмотрелась. Но таких акробатических симптомов еще не видела. Интересно, чего она наглоталась… — Она задумчиво почесала нос, перебирая в уме все известные ей варианты.
— Дело не в этом, — вдруг тихо возразила ей тормознутая. — Я думаю, — ее голос стих до страшного шепота, — что Кылына…
— Вау-у!!!
Дашин победный крик слился с испуганным Машиным воплем — на руль мопеда камнем упал черный ворон.
— Ка-а-а-а-а! — важно заявил он, и Даше показалось, что это прозвучало как вежливое «Привет!».
— А-а-а-а! — передернувшись всем телом, Маша спешно бросилась прочь, беспомощно шарахаясь из стороны в сторону и натыкаясь на прохожих.
— Во барышня зашуганная… Нервы ни к черту, — сердобольно покачала головой Даша, глядя, как та исчезает в яме подземного перехода.
Ворон, наклонив черную с изумрудным отливом головку, с пристальным интересом посмотрел вслед беглянке.
— А ты, птица, чья? — радушно улыбнулась ему Даша. — Ты что, ручной? — Она неуверенно коснулась пальцем его чернильной спины.
Но ворон, похоже, не любил фамильярности.
Неодобрительно фыркнув, птица взметнулась ввысь и пропала за крышей дома.
— Ну денек, землепотрясный… — усмехнулась Чуб и, нетерпеливо налапав на животе свой мобильный, набрала знакомый номер.
Ее буквально распирало от впечатлений:
— Заядлая? Я тебе сейчас такое расскажу! Укачаешься! — проорала она в телефонную трубку. — Что? Наш спор? Я и забыла… — Дашино лицо потускнело.
Она неприязненно отшвырнула телефон и яростно пришпорила свой мопед.
Растянувшись на диване гостиной, Катя хмуро смотрела в потолок, безуспешно пытаясь выплюнуть из головы этот паскудный день. Орудуя фарфоровой розовой лопаточкой, косметичка Танечка аккуратно выкладывала ей на лицо жидкую зеленоватую массу.
— Что ж мы так напрягаемся… — просюсюкала Таня с отрепетированной интонацией любящей няни. — Нам нужно расслабиться, чтобы быть вечером спокойной и красивой.
Катя вздохнула: Танечка была сладкой идиоткой. Успокаивающе-сладкой, за это качество Катя и держала ее при себе. Но чтобы та ни щебетала, Катерина прекрасно знала: лишь только ее замшевый каблук перешагнет порог ресторана «Мерлин», она в секунду натянет на себя «нужное лицо» и блестяще проведет псевдоромантическую встречу с мерзостным Василием Федоровичем. И не оттого, что расслабится. Как раз наоборот, — потому что будет жестко контролировать каждый миллиметр своей улыбки.
В гостиной ритмично зудел телевизор и постукивали маленьким золоченым маятником часы с бронзовой пастушкой в наряде галантной великосветской дамы, купленные Катей в антикварном салоне «Модерн». Катя вспомнила про золотую цепь в виде змейки, и ее настроение слегка потеплело. Она попыталась расстегнуть замок, чтобы рассмотреть приятную обнову получше, но змея упрямо сжимала свой хвост, — наверное, застежка была с секретом.
— Седину не забудь закрасить, — напомнила она Тане, стараясь, чтобы лицо оставалось неподвижным. — Кому я нужна седая?
— Я все помню, — звонко откликнулась косметичка. — Бы только личиком не хлопочите, масочка-то у нас стягивающая. Полежите пять минут спокойненько, будете как шестнадцатилетняя. Я уже краску размешиваю, не переживайте.
— Легко сказать не переживайте, — примирительно пробубнила Катя. — Знала бы ты, что я сегодня пережила.
— Так что же у нас сегодня произошло? — угодливо спросила Танечка, успешно сочетавшая основную специальность с профессией «дикого» психоаналитика и оттого тут же гармонично смирившаяся с мыслью, что заткнуть подопечную ей не удалось.
Если Катерину Михайловну прорвало на откровенность именно сейчас, с цементирующей маской на лице, что ж… Желание клиентки портить себе кожу — такой же закон, как и любое другое ее желание.
— Пришла сегодня по важному делу в одну серьезную организацию, — с апломбом пожаловалась Катерина, — а у их сотрудницы оказалась падучая. Умерла прямо у меня на глазах!
— Какой ужас, — профессионально поддакнула косметичка. — Садитесь-ка сюда, к телевизору… Какой кошмар!
Катя покорно переместилась с дивана на стул и невидяще уставилась на экран:
«…в музее русского искусства открылась долгожданная выставка Виктора Васнецова, — попытался успокоить ее тот ничего не значащей светской информацией. — С 1885 по 1896 год художник жил в Киеве. Все без малого десять киевских лет Васнецов работал над своей легендарной картиной „Богатыри“, которых считал реальными историческими личностями. Инициатором проведения выставки стал…»
Но Катерина благополучно прослушала имя и регалии инициативного любителя искусства и невольно вгляделась в телеэкран, лишь когда тот обрамил апатичное лицо зимнеглазого альбиноса, за которым всего несколько часов назад она занимала очередь в кабинет припадочной Кылыны.
Нет, Киев все-таки одна большая деревня!
— Ты представляешь? — продолжила Катя. — Вообще о кадрах не заботятся. Как можно больных и убогих к работе с людьми допускать?
— Это-о то-очно, — подтвердила Танечка, хотя в данный момент ее явно волновала проблема совсем иного рода.
Держа на расческе прядь Катиных волос, косметичка скрупулезно прорентгенила ее взглядом. Затем подхватила другую, третью…
— Ничего не понимаю! — растерянно выговорила она. — Катерина Михайловна, у вас нет ни одного седого волоска!
— Как это нет? — недоверчиво удивилась та. — Я что, слепая, по-твоему? Сегодня утром я видела у себя на голове седые волосы!
Приученная обходить все острые углы в характере клиентов, Танечка мгновенно подсунула ей свое ручное зеркало и умильно улыбнулась, заглядывая туда Кате через плечо:
— Если мне не верите, сами посмотрите.
Катя раздраженно разворошила свои короткие волосы, энергично вертя шеей и придирчиво всматриваясь в каждый клок.
— Черт, — недоуменно выдохнула она наконец. — Вот черт!
— Черные, как вороново крыло, — незамедлительно нашлась Танечка. — Вот видите теперь, какой состав у меня волшебный?
«Метро» Маша назвала просто так, потому что слово было коротким и не нуждалось в дополнительном разъяснении.
Спускаясь по эскалатору вниз, она отчужденно сосчитала рекламные мыльницы ламп, освещающих вход в подземный туннель (их было ровно девятнадцать). Потом села на деревянную скамью и мужественно попыталась взять себя в руки. Незнакомые люди пугали ее. Ну а знакомых, если не считать собственных родственников и семьи старшего брата, у нее попросту не было. Но обычно Маша достаточно быстро приходила в себя, стоило ей остаться наедине с самой собой.
Ворон!
Точно такой же сидел утром на подоконнике их кухни.
А если не «как»?
Если…
Когда она, наконец, выбралась на землю и подошла к конечной остановке на площади Толстого, где уже поджидала ее преданная маршрутка, в Городе неожиданно стемнело. Грозово-алый закат запутался в ветвях университетского ботанического сада. Маршрутное такси, теснимое стадом других машин, медленно спускалось с горы. Киев весь состоял из гор и холмов — больших, малых и безразмерных, умещающих на себе многочисленные улицы, кварталы и даже целые города.
Крещатик считался Верхним Городом, под которым размещался Нижний Подол. Но, скорее, его следовало считать Средним, поскольку и сам он был стиснут двумя более высокими горами, на одной из коих возвышался крутой президентский киевский Капитолий-Печерск, на другой — киевский Акрополь: Михайловская и Софиевская площади, Андреевская церковь, Золотые ворота и Ярославов Вал…
И сейчас, съезжая, наверное, в миллионный раз своей жизни по бывшему Бибиковскому бульвару, Маша в миллионный же раз удивлялась, каким высоким изгибом идет дорога вниз, чтобы, притормозив в ложбинке площади Победы, снова рвануть в поднебесье победоносным проспектом.
Огни проспекта Победы на дальней горе, наполовину красные от бесчисленных задних фар, наполовину зеленовато-белые, постепенно сходились в одной высокой точке, так близко соседствовавшей со звездами, что отсюда, издалека, казалось: этот путь ведет прямо в небо…
Маша очередной раз поймала себя на мысли, что пытается вспомнить нынешнее имя Бульвара, в начале своей жизни звавшегося просто Бульвар. Но не смогла.
Обычно преданная и послушная, ее историческая память проявляла дивное упрямство, норовисто вышвыривая в «корзину» все, что касалось дня сегодняшнего. И Ковалева ездила по бульвару безрукого Бибикова,[4] мимо красно-черного университета Святого Владимира, где учился на медицинском
Мимо разделявшей бульвар пополам Аллеи Гимназистов, 1-й императорской гимназии в 14-м и 2-й — в 18-м доме, куда ходил Миша-гимназист…
И лишь иногда, близоруко щурясь, вглядывалась в украшавшие их ныне таблички, тут же забывая содержание оных.
«Если уж на то пошло, надо назвать бульвар Булгаковским! Он исходил его вдоль и поперек!»
«Он…»
Она вдруг очнулась, ощутив, что вновь способна мыслить и рассуждать здраво.
И глядя на аскетичное лицо Маши Ковалевой в темном, мерно подрагивающем стекле, в подробностях прокрутила в голове кинопленку Андреевского часа своей жизни.
Ее тело покалывала адреналиновая дрожь возбуждения, сцены, яркие и красивые, сменяли одна другую. Она чувствовала себя так, словно подошла к самой захватывающей части книги, и заглатывала ее жадно и одновременно медленно, дважды перечитывая особенно понравившиеся строки.
Сейчас она вернется домой и тщательно вспомнит все, каждую подробность, сложит их в целую картину и окончательно убедится в том, что…
«Я всегда знала, что это возможно! Я знала: он писал правду! Я знала это!!!»
— Это все диггеры, — услыхала она, открыв дверь, усталый голос отца. (Он, как обычно, возмущался чем-то: правительством, мэром, ценами на транспорт.) — Коля толковал, а я еще не верил! А этим пещерам тыща лет, наверно, там только крикни, все на хрен завалится… Вот, видно, стена какая-то и полетела, а от толчка трубы полопались. Хорошо, что самих этих придурков не завалило. У-у, пацанье дурное!
— Ну че ты сам себя заводишь? — попыталась урезонить его мать.
Дочь неслышно притворила за собой дверь, надеясь на цыпочках прокрасться в свою комнату. Не сводя глаз с золотого прямоугольника кухни, из-за края которого высовывалась стоптанная отцовская тапочка, подпрыгивающая на его раздраженной ноге, Маша сделала несколько аккуратных шагов и с грохотом натолкнулась на растреклятый велосипед.
«Ну почему я все время о нем забываю?!» — жалобно всхлипнула она про себя, хотя давно уже заметила за собой эту странную способность: полностью выкидывать из головы тусклые реалии своей жизни и искренне удивляться каждый раз, увидев их вновь.
Вцепившись в обиженное велосипедом колено, Маша поспешно прошкандыбала в комнату и молниеносно защелкнула замок изнутри. В дверь тут же постучали.
— Доченька, ну что? — послышался подобострастный и в то же время требовательный голос мамы. — Ты была там?
— Да, — отозвалась дочь.
— И что, сняли с тебя венец?
— Не знаю.
Сколько она себя помнила, она никогда не врала старшим. Но сейчас Маша вдруг отчетливо поняла, что впервые в жизни просто не способна сказать матери НАСТОЯЩУЮ правду.
— И порчу сняли? И сглаз? Все поснимали? Ничего не оставили? — не унималась мама.
— Мам, потом… Я устала, — проканючила Маша, прекрасно зная, какую реакцию вызовет у родительницы этот аргумент.
И не ошиблась.
— И с чего это ты так устала?! — в мгновение ока выбухнула та. — Вот поработала бы, как отец, знала бы. Думаешь, учиться — это работа? Вон у Татьяны Петровны дочь уже всю семью содержит: и мать, и отца, и бабку, и сына родила, не то что… Устала она, видите ли! — Раздражение всегда перехлестывало в ней любопытство, и, взорвавшись, мама сразу забывала, что еще три секунды назад собиралась быть вежливой и терпеливой.
Женщина возмущенно зашаркала прочь.
А Маша с облегчением выдохнула воздух — при других обстоятельствах она ни за что бы не стала вызывать этот огонь на себя, но сейчас восприняла укоры мамы как небесную манну.
Подскочив к своему переполненному книгами шкафу, Ковалева нетерпеливо вытащила оттуда сразу три разномастных издания и начала спешно перелистывать страницы.
— Ага… — Ее палец уткнулся в вожделенный абзац.
«Во всех славянских источниках, включая работу знаменитого Владимира Даля „О поверьях, суеверьях и предрассудках русского народа“, существуют упоминания о том, что ведьмы рождаются именно на Украине…» — патриотично заявил ей малоизвестный автор А. А. Чуб.
— Верно, — радостно согласилась с ним Маша, имевшая привычку разговаривать со своими книгами вслух, не задумываясь о том, сколь странно выглядит это со стороны.
Она загнула нужную страницу, привычно швырнула одобренную книжку на кровать и, вытащив из-под мышки уже ожидавшего своего часа В. И. Даля, открыла раздел «Ведьма»:
«Ведьма известна, я думаю, всякому, хотя она и водится, собственно, на Украине, а Лысая гора под Киевом служит сборищем всех ведьм, кои тут по ночам отправляют свой шабаш…» — витиевато начал свой рассказ член-корреспондент императорской Академии наук и заведующий особой канцелярией министра внутренних дел.
— Глубокое вам мерси, любезнейший. — Владимир Иванович полетел вслед за Чубом. — А что у вас, коллега? — Маша неловко открыла «Малую энциклопедию киевской старины» А. Макарова и зашуровала пальцами по страницам.
«Лысая гора — место сборища ведьм. В европейских странах насчитывалось несколько таких гор. Все славянские Лысые горы находятся в Киеве», — лаконично отчиталась энциклопедия.
— Да!!!
Маша с обожанием прижала книгу к губам, словно та только что объяснилась ей в любви.
В ее глазах сияло страстное ликование.
— Что же теперь?! — спросила она звенящим от восторга шепотом своего платонического коллегу-историка. — Не может быть, чтобы все это было просто так!!!
— Все, как мы репетировали, — напомнила балету Землепотрясная. — Вы танцуете весь проигрыш, резко падаете, потом, типа по вашим трупам, выхожу я.
Они стояли в узком, выкрашенном серой масляной краской коридоре, в конце которого, за черной занавесью, просматривался кусок сцены. Дашино лицо было щедро разукрашено яростным сценическим мейк-апом, а на плечах сидело убойное творение ее собственной дизайнерской фантазии: лоскутное платье-пиджак из разноцветных, плотно расшитых сверкающими блестками кусочков ткани. И хотя о безвкусности туалета певицы можно было бы долго спорить, следовало честно признать: отвести от нее взгляд было практически невозможно.
— А когда ты пойдешь в зал, мы… — начал голубоглазый Сани.
— Нет! — певица и арт-директор клуба в одном лице решительно провела ладонью перед его носом. — Сегодня я в зал не иду. Директор сказал: еще одна проходка по залу, и он вышибет меня на фиг!
— А как же наш номер? — заволновался руководитель балета. — Ведь когда ты идешь в зал, мы…
— Будете танцевать у меня за спиной.
— Но ты нас перекроешь, — горько заныл танцор.
— О'кей, я сяду сбоку, типа «голос автора». Как в «Notre Dame de Paris». Только отойдем немного, есть разговор. — Вцепившись в ворот его рубахи, Даша, пятясь, потащила Сани на себя.
Тот покорно шел за ней, приветливо улыбаясь и ожидая, что она скажет, — Даша Землепотрясная стояла в его личной шкале ценностей на втором месте, сразу после Мадонны.
— Сани, — подчеркнуто серьезно произнесла она, — ты только не дергайся сразу. В общем, я поспорила с Заядлой, что тебя соблазню.
Танцор невольно отступил от Даши на шаг, глядя на нее глазами испуганного олененка, — такого подвоха он от нее не ожидал!
— Если не в облом, давай сымитируем страсть. Ты же артист, чего тебе стоит? А за мной, ты знаешь, не убудет.
— Ладно, — с сомнением промямлил артист. — Я попробую. Только объясни поконкретней…
— Значит, договорились? — вдохновилась Землепотрясная.
И в тот же миг услыхала злорадные хлопки за спиной.
Заядлая стояла в дверях гримерной с перекошенной от самодовольства мордой, хотя обычно, обработав балет, всегда рысью бежала в зал ворковать с охранником Алексом. И чтобы подправить растекшееся от энергичного пения лицо, Даше нередко приходилось вытаскивать сотрудницу из кабины мужского туалета, где развивался ее бурный роман.
Даша раздраженно топнула ногой: вот подстава! Кто мог знать, что сегодня она залипнет здесь?!
— За лошиху меня держишь, да? — гадливо скривилась парикмахерша. — Ну что ты кому доказать хотела? Иди теперь, поцелуйся на прощанье со своим мопедом!
И Даша осознала вдруг странный факт: эта девушка ее ненавидит.
Конечно, они не были ни подругами, ни приятельницами, а всего-навсего сослуживицами, и цирюльница обожала бурчливо поучать ее, но она всегда беззлобно списывала все заядловские «фе» на стандартный стервозный характер. Их препирательства, так же как и сегодняшний спор, были для Даши лишь детской игрой в войну, участвуя в которой ты рискуешь получить максимум царапину.
— За что ты меня так не любишь? — недоуменно спросила она парикмахершу.
— За что?! — с ненавистью выпалила Заядлая в ответ. — А что, нормальный человек будет звонить мне из какого-то дебильного «Центра» и кричать, что он парня моего к себе приворожит? Ты, вообще, прежде чем что-то сделать, хоть раз головой подумала?! Ась?
— Мы пошли, — робко пискнул Сани, касаясь Дашиного плеча.
Музыка уже звала их на сцену.
Гордо выпрямив спину, чтобы подчеркнуть грудь и надменную посаду головы, Дображанская с застывшей поблажливой улыбкой смотрела на потную лысину борова, слюнявившего ее руку. Он поднял похожую на бильярдный шар голову и жадно заглотнул Катю взглядом.
«Смотри не поперхнись…» — неприязненно усмехнулась она про себя.
Боров казался ей жалким, похожим на голодного ребенка, которого вот-вот позовут к праздничному столу, и заранее пожирающего глазами тарелки с едой, не зная, за что хвататься в первую очередь.
Точно так же весь вечер Василий Федорович остервенело ощупывал взором ее грудь, шею, лицо, колени, зная, но все еще не веря, что эта женщина принадлежит ему.
Приняв его приглашение в ресторан, Катя без долгих предисловий высказала «Веселому начальнику налоговой» свою просьбу — столь хлопотную и трудноосуществимую, что было понятно: никто не станет просить о подобной услуге даром. Ему оставалось лишь осторожно намекнуть о цене.
И все же он не надеялся, что она согласится. Он начал верить в это только тогда, когда, стоя возле подъезда, Катя произнесла классическую фразу про «зайти, выпить что-то еще»…
— Так я могу рассчитывать, что вы не бросите слабую женщину в беде? — кокетливо-светски поинтересовалась Катерина.
— Конечно, — возбужденно затарахтел Василий Федорович. — Это мой мужской долг. Я вам всегда говорил: нам нужно чаще встречаться. И поверьте, Катенька, у вас не будет никаких, абсолютно никаких проблем.
Он мутно посмотрел на ее бюст, обведенный глубоким вырезом платья.
Она знала, что сейчас он тщится понять своим запотевшим от похоти умом, все ли светские приличия соблюдены и можно ли ему, наконец, приступить к долгожданной распаковке этого подарка судьбы?
«Поцелуи мы опустим», — жестко решила она, внезапно осознав истинную прагматичную причину путанского этикета: «все, что угодно, только не целоваться в губы!».
Свое тело можно контролировать. Но как заставить организм сдержать процесс обратной перистальтики, лобызаясь с подобным хрычом?
Однако свою убогую мечту он должен получить по полной программе.
— Я сейчас, — плотоядно проворковала Катерина, касаясь пальчиком его мясистого носа. — Ждите меня здесь.
— Катенька, — тяжело пропыхтел он. «Жди, жди…»
Продажная любовь — дело тонкое: поторопишься — мужик сочтет тебя проституткой, затянешь с оплатой — разозлится, испугавшись, что ты морочишь ему голову. Все должно быть точно, как в аптеке.
— А вот и я!
Катя картинно застыла в дверях спальни, в шелковом пеньюаре, белье и чулках, прекрасно понимая, что выглядит сейчас как тривиальная шлюха из «Плейбоя». И брезгливо отметила, как жалко исказилось его лицо.
«Быть может, мужчин возбуждают не столько сами чулки, сколько рабская покорность, с которой женщина безропотно натягивает на себя эту пошлость? Идиот, полный идиот… Интересно, сколько это у него займет времени?» — тоскливо подумала она, когда тот, поняв, что получил долгожданную отмашку, ринулся на нее и жадно вцепился в ее торс.
Стрелка на пастушьих часах приблизилась к половине одиннадцатого.
— Ля… — запели часы.
И Катя вдруг изогнулась дугой и начала судорожно хватать ртом воздух.
— О, Катенька, какая вы возбудимая! — завелся Василий.
А она почувствовала, что не может больше вытерпеть ни секунды и если сейчас же не вырвется из его тошнотворных рук, то заорет во всю глотку. Взвизгнув, Катя вывернулась с такой силой, что чуть не упала, и бестолково схватилась за спинку дивана.
— Что случилось? — просипел кавалер.
Она нелепо заметалась по комнате, будто птица, случайно залетевшая в человеческое жилье и затравленно ищущая выход. Хотелось выскользнуть, вырваться, избавиться, убежать…
А в голове появилась странная мысль: «Мне нужно туда!»
— Катенька! — уже нервно пробасил Василий Федорович.
Она отчаянно рванула в прихожую, спотыкаясь и хватаясь слепыми руками за стены.
— Катерина Михайловна, я не понимаю! — попытался остановить он ее и, получив великолепный, мастерски отработанный и исчерпывающий удар в челюсть, с позором полетел на пол.
Трясущимися, неверными пальцами Катя открыла замок входной двери и помчалась на улицу.
«Быстрее! Быстрее! Быстрее!» — стучало в мозгу.
Возмущенная шелковая тапочка с помпоном из лебяжьего пуха строптиво соскочила с ее ступни.
Катя разъяренно лягнула ногой, отшвыривая и вторую, и понеслась босиком в темноту, понятия не имея, куда и зачем она бежит.
Едва лишь из допотопных ходиков, висевших над кроватью в Машиной спальне, проклюнулась облезлая кукушка и издала первый невразумительный хрип, Маша села в своей постели.
Она легла спать еще в десять, и сейчас глаза ее были по-прежнему закрыты, но рука решительно откинула одеяло — Маша опустила босые ноги на коврик и механически натянула пухлые тапочки в виде лопоухих собачек — подарок папы. Затем, слепо вытянув перед собой ладони с широко расставленными пальцами, уверенно направилась в коридор.
Заслышав неопознанный грохот, мать и отец разом выбежали из своей спальни и успели увидеть куцую косичку на ситцевой спине дочери и заднее колесо велосипеда, исчезающие за дверью квартиры.
В подъезде недовольно застонал потревоженный лифт.
— Куда? — подскочил Владимир Сергеич. — Сейчас одиннадцать ночи!
— Молчи, — резко осадила его мать. — Впервые в жизни дочь уходит на ночь из дома. Ей двадцать два года. Она имеет право на личную жизнь! Вот видишь: сняли венок безбрачия — сразу подействовало!
— Какая личная жизнь в пижаме? — заорал тот, взбелененный ее бабскими бреднями. — Какой венок?! На ней же пижама и тапочки! И на велосипеде ездить она не умеет…
— О боже! Она лунатичка! — схватилась за сердце мама и заорала в голос: — Машенька, девочка, вернись!
Мать стремглав выбежала на лестничную площадку и, услыхав, как лифт с лязганьем открылся на первом этаже, торопливо перегнулась через перила.
— Доча! Доченька! — завопила она, сложив рупором руки. — Доченька, что с тобой?! Вернись сейчас же, слышишь!
Не открывая глаз, Маша стремительно неслась на велосипеде по безлюдной улице Уманской, не зная, ни куда она едет, ни того, что она вообще едет куда-то.
Зал клуба «О-е-ей!» дружелюбно зааплодировал. У Даши не было своих песен, и весь ее широкий репертуар — от «Зачем ты дочку-воровку на свет родила?» до «Мой мармеладный, я не права» — был позаимствован с чужого плеча. Но зато голос и темперамент у Даши Землепотрясной были своими собственными.
— А теперь, — знойно заявила она, — не пора ли нам потанцевать под самый забойный хит этого лета…
Диджей понял ее намек и врубил минусовую фонограмму.
Публика довольно загудела. На сцену выкатился балет — в дань сезонной моде они споро сваяли на эту песню отдельный номер.
«Дети любят лимонад…» — замурлыкала певица, и нежданно ее сердце радостно заквохтало: Даше показалось, что за восьмым столиком она увидела знакомую рыжую голову «продуктивного кавалера».
«Он или не он? Если он, — это, считай, судьба. Нет, точно, он!» — подумала она, и нетерпеливые ноги привычно понесли ее к ступенькам в зал.
— Зем, — быстро просипел Сани, делая вид, что пытается вовлечь ее в танец, — тебе незя.
Даша Землепотрясная некрасиво выругалась про себя: она не любила признавать, что между желанием и его немедленным осуществлением могут существовать какие-то объективные преграды.
— Справа, — шепнул Сани и потанцевал прочь.
Директор стоял у входа в служебные помещения и напряженно смотрел на нее.
«Дети любят лимонад…» — Она интенсивно запрыгала на месте, словно заведенный механический заяц.
Что же делать? Что делать?
Конечно, рыжий заметил ее. Не мог не заметить! А вот узнал ли?
Даша лихо пошла на абордаж.
— О, я вижу в зале знакомые лица! — энергично замахала рукой певица. — Танцуем! Танцуем! Все. И рыжий с восьмого столика тоже.
Парень поднял голову и улыбнулся ей во всю ширину лица. В его глазах не было удивления, и Даша поняла, что он идентифицировал ее давно, возможно, еще там, в «Центрѣ Старокiевскаго колдовства на Подолѣ», он уже знал, кто она и где ее искать.
«Ура! Здорово!»
Она вышла на самый край сцены, под которой уже толпились танцующие пары, и потянулась к нему взглядом. Ее правая ступня подскочила вверх, прицеливаясь на прыжок в зал, — движение было таким резким и внезапным, что Даша покачнулась.
«Что это, судорога?» — не на шутку испугалась она, усилием воли возвращая взбунтовавшуюся конечность на место. Но только ее левая нога неуверенно коснулась пола, правая сама скакнула ввысь, согнувшись в колене, и от перепуга Даша с силой надавила ладонью на коленную чашечку.
Танцующие с сомнением покосились на нее.
— Видите, под эту песню ноги сами рвутся в пляс! — закричала она, отчаянно пытаясь обыграть непредвиденный жест. — Но мне нельзя, я должна развлекать вас. Танцуем! Танцуем!
И тут ее ноги окончательно взбесились. Они упрямо подпрыгивали по очереди, как будто внутри нее сломался какой-то механизм, и, морщась от боли, певица уже неприкрыто дубасила себя кулаком по коленкам. Со стороны казалось, что она, кривляясь и идиотничая, подпрыгивает на месте в дурацком комическом марше. Зрители смеялись. Балетные мальчики, выстроившись в шеренгу позади нее, дружно замаршировали, стараясь поддержать начальницу, с которой явно происходило что-то неладное.
— Видите, что с ними творится! — хрипло выдохнула Даша. Она уже задыхалась и не могла петь, и напрочь позабыла про рыжего кавалера, только из последних сил пытаясь сохранить лицо.
«Что со мной, Боже?»
— Эй, давай, танцуй с нами! — фамильярно распорядился какой-то расхристанный пьяный мужик и, неожиданно схватив Дашу за рукав, сдернул веселую певицу со сцены.
И в ту же секунду ей стало легче.
Она стояла в колышущейся толпе, настороженно прислушиваясь к себе, пытаясь понять: неужели сумасшествие отпустило ее?
— Думаешь, Рита до сих пор там стоит…
— На нее непохоже…
— Тогда чего не пришла… — вкрутились ей в уши чьи-то случайные реплики. Две девицы — ангелоподобная блондинка и безгрудая шатенка — безрадостно извивались в двух шагах от нее.
Расхристанный самонадеянно потянулся к Дашиной талии.
Но внезапно, словно осознав нечто невероятно важное, певица порывисто сунула в его потную ладонь клубный микрофон и со всех ног понеслась к выходу, чувствуя, как с каждым шагом боль отступает, отступает, отступает и на смену ей приходит уверенность, что она поступает единственно верно.
Выскочив на улицу, Чуб стремглав порысила к черному входу, где пасся ее преданный мопед.
«Скорей! Скорей! Скорей!» — сверкало в голове.
— Стой, — услышала она за спиной запыхавшийся мужской голос. — Стой, кому сказал! — Кто-то беспардонно оттолкнул ее в сторону. Это был Алекс — амбаловидный охранник их клуба и по совместительству любовник Заядлой. Немного отстав, парикмахерша уже подбегала к ним.
— Я же говорила, что она слинять попытается! — пропыхтела она.
Набычившись, Алекс встал между Дашей и ее «пони» и по-хозяйски положил руку на руль.
— Это больше не твоя игрушка, — тяжело сказал он. — Отдавай ключи.
— Пусти! — одержимо заорала Даша, бросаясь на него. — Мне нужно туда! Я опаздываю!
Алекс брезгливо отшвырнул ее одной рукой.
— Куда ты опаздываешь? — желчно засмеялась Заядлая. — Тебя уже отовсюду уволили. Директор только что сказал: можешь идти на хрен! Я всегда знала: рано или поздно ты доиграешься.
— Уйдите! — утробно зарычала Чуб.
В ее голову будто вылили чайник с бурлящим кипятком, и она с трудом осознавала реальность. Но из последних сил попыталась выловить там последнюю живую мысль:
— Срок был до праздника! Не соблазню Сани до шестого, машина ваша!
Алекс недовольно посмотрел на свою подружку.
— Че ж ты дергаешься, раз вы до шестого спорили? — процедил он весомо.
— Но она ж уволена, — попыталась возразить та. — Где мы ее потом искать будем?
— Без разницы, — парень нехотя убрал руку с руля и повернулся к Даше. — Спор есть спор. Катайся до послезавтра.
Истеричный телефонный звонок заставил Машину мать схватиться за тяжелую грудь и испуганно охнуть:
— О господи! Это…
Опередив ее, Владимир Сергеевич подхватил тревожную трубку.
— Да, еду! — сурово сказал он.
— Это Маша? Маша? — затряслась мама.
— Авария, — объяснил он свирепо. — На том же месте. Наши уже милицию вызвали. На Фрунзе опять море разливанное! Это ж, типа, злостное хулиганство. Только какой толк от ментов? — Сергеич уже впрыгнул в штаны и заправлял в них старую поношенную ковбойку. — Сама считай: пока воды натекло, пока жители аварийную вызвали. Этих диггеров уже и в помине нет. Если их не завалило, конечно. Тогда будем трупы разгребать… Нет, не понимаю я, — буркнул он недоуменно и зло, — че, им там медом намазано?
— А тебе, тебе чем намазано? — заголосила в ответ супруга. — Сейчас не твоя смена! Какого ж ты?! У нас дочь пропала! Как втемяшишь себе что-то в голову, на остальных начхать!
— Несознательный ты элемент, — недовольно усмехнулся Сергеич. — Я те трубы чуть не сутки чинил, а отродье всякое обратно пакостить будет? А Машка наша вернется, никуда не денется.
Трепет пробежал по его жилам: перед ним лежала красавица, какая когда-либо бывала на земле. Она лежала, как живая… Вдруг что-то страшно знакомое показалось в лице ее.
— Ведьма! — вскрикнул он не своим голосом.
Пролетев два моста — пешеходный и мост Метро, — Даша подумала вдруг: «А куда я еду?» Но мысль эта была слабой и несущественной: она чувствовала, что стремительно приближается к своей безымянной цели.
И лишь, когда мопед, проскочив третий, романтический мост «влюбленных», который менее романтические горожане назвали «чертовым» мостом и мостом «самоубийц», взвился на Владимирскую горку и справа мелькнул Михайловский златоверхий монастырь, наездница поняла, что зачем-то возвращается на Андреевский спуск.
Она вырулила на перекресток Владимирской и Большой Житомирской и свернула во двор, на Пейзажную аллею, — излюбленное место всевозможных прогулок. Хозяева выгуливали здесь своих собак, мамаши — детей, а подростки — свои первые бутылки с пивом. Раньше Даша и сама не раз прохаживалась тут с друзьями, лениво прихлебывая малоалкогольное пойло и выискивая романтический уголок, где можно с шиком покурить с видом на Город.
К слову говоря, это было странное место, хотя привыкшие к нему киевляне вряд ли осознавали данный факт. Ну не дивно ли, что во дворе одной из центральных улиц, за огибавшим аллею невысоким каменным парапетом зияла дыра глубокого, поросшего деревьями яра, нимало не напоминавшего цивилизованный городской парк или сквер? С другой стороны яр надежно охраняли две овеянные дурной славой горы, и даже те немногие, кто спускался на его дно в солнечный день, чтобы дать порезвиться любимому псу или заняться скоропалительным сексом за густыми кустами, ни за что не отважились бы сунуться сюда ночью.
Впрочем, сама аллея даже в полночь считалась местом гулябельным и достаточно безопасным. И уверенно направив руль в сторону сторожившего обрыв исторического музея, Даша обогнала странную велосипедистку в красных тапочках, изображавших каких-то ушастых зверьков. Больше вокруг не маячило ни одной живой души. И доехав до безмолвного музея истории Украины, Даша неожиданно осознала: она прибыла.
«Куда, на экскурсию?» — успела подумать Чуб недоуменно и тут же спешно отскочила в сторону.
Чокнутая велосипедистка, зажмурившись, неслась прямо на нее и, не сумев наехать на Землепотрясную Дашу, со звоном врезалась в ступеньки у входа. Даша хотела броситься к ней. Но тут кто-то третий сильно толкнул ее справа, сшибая с ног. Она ухитрилась подставить руку, чтобы приземлиться с наименьшими потерями, и, падая, заметила краем глаза: велосипедистка встает без посторонней помощи и глаза ее уже широко открыты, а в них плещется неподдельный ужас и изумление.
— Где я? — поразилась она. — Что я здесь делаю?
— Что вам надо?! — безобразно заорали сверху.
— Не знаю!!! — возмущенно гаркнула в ответ Чуб, резко поворачивая голову.
Над ней стояла безумная черноволосая дама в одних чулках и нижнем белье. Обуви на ней не было, и от ступней до коленей чулки были покрыты грязными дырами и «стрелками».
«Да это же те самые, с которыми…» — но довести до конца эту мысль Даше не удалось.
В полуметре от них беззвучно взорвался столб огня. И как тогда, в «Центрѣ Старокiевскаго колдовства», препирающиеся инстинктивно бросились друг к другу, сцепившись в испуганную кучу и невменяемо глядя туда, где происходило нечто совершенно невозможное.
На глазах у них огонь поднялся от земли, точнее, от ковром расстилавшихся перед входом в музей бетонных плит, которые вроде бы никак не могли гореть, а в сверкающем горячем пожаре появилась высокая женская фигура.
«Кылына», — узнала ее Маша, почти не сомневавшаяся, что видит сейчас перед собой лишь страшно-прекрасный сон, где ей явилась мертвая красавица, чьи золотые волосы сливались с пламенем огня.
— Вот вы и здесь, — угрюмо сказала умершая.
И стоило ей заговорить, пламя вмиг погасло, и тело женщины стало прозрачным, словно лунное марево.
Теперь сквозь него были видны горящие окна домов, стеной обрамлявших Пейзажную аллею, и темное беззвездное небо…
— Здесь вы будете собираться каждую ночь, словно кошки, которые, заслышав мышь, не в силах сдержать себя по собственной воле, — сказала покойная с тоской. — Мне пришлось отдать свою власть вам — трем слепым. Но не радуйтесь этому! — нестерпимо простонала она, как будто бесчувственные и одуревшие от жути, они могли обрадоваться сейчас хоть чему-то. — Мой Город — не подарок вам, а проклятье! Моя власть — ваше рабство! Вы избраны на погибель! Я стала первой, но будет и вторая, и третий, и он вновь вернет себе силу, которой был лишен тогда. Вы умрете прежде, чем рябая станет любой, а боль сгорит в огне, ибо ваше спасение лежит там, куда вам нет возврата…
Не сговариваясь, девушки молча попятились назад, подальше от этого тяжелого, немигающего взгляда, который, казалось, необратимо хоронил их сейчас заживо.
— Все. Я отдала вам все… — прошелестел, угасая, ее мучительный голос. — Осталось отдать только это.
Она властно подняла расплывающуюся призрачную руку к небу — и Катя, Даша и Маша одновременно воздели глаза вверх и обнаружили, что оттуда на них стремительно летит нечто большое и темное. И прежде чем они успели броситься врассыпную, их настигла оглушающая чернота…
Но перед тем как провалиться в небытие, Даша увидела, что небо над ними вдруг перестало быть темным, прорвалось тысячью серебряных звезд и мигнуло где-то слева тревожно-красным огнем.
«Самолет», — подумала она и потеряла сознание.
— Ну че, вертай взад. Вишь, заперто! Во жизнь сволочная!
— Так че нам теперь, на гору пехом?!
— Нет, через забор, со всем снаряжением!
Нервные и препирающиеся аварийщики столпились у запертых ворот, ведущих на скромную территорию Кирилловской церкви, огражденную блочным каменным забором от заполонившей гору многокорпусной психиатрической больницы имени Павлова.
К церковным воротам с улицы Елены Телиги вел удобный асфальтовый подъезд. Но получалось: чтобы сделать еще сто шагов и попасть на горный склон, где прятался необходимый им железный люк, следовало взломать замок на входе в святую обитель или «вертать взад» и карабкаться на склон снизу.
— Все, ехай! Покатались! — раздраженно бросил водителю один из рабочих.
— Погоди, — остановил его Владимир Сергеич. — Глядите, в церкви-то свет…
В узких, как щели, окнах корпулентной Кирилловской церкви мерцало слабое желтоватое пламя.
— Ты, Сергеич, сегодня во-още безбилетный. Так и не лезь! — бухнул тот, что сказал «ехай», и махнул рукой.
— Да чего ты? — остудил его второй. — Он прав. Нужно позвать, они нам ворота и откроют.
— Отсюда не дозовешься… Церковь старая, стены знаете какие! Ну-ка, пособи… — Владимир Сергеич отошел к соседствующей с воротами калитке. Крякнул. Оперся на плечо второго, схватился за прутья и, поставив ногу на стянутую суровой ржавой проволокой ручку, с юношеской молодцеватостью перемахнул двухметровый забор.
— Ждите. Сейчас! — пообещал он.
Рисуясь и гордясь собой, Машин отец зашагал мимо мусорных баков к дородной и белокаменной русской красавице. Дойдя до расчерченной клеткой металлических полос тяжелой деревянной двери, Сергеич замялся, собираясь перекреститься, но постеснявшись делать это на глазах у сослуживцев, нахмурившись, толкнул одну из створок.
Та открылась, отворив вход в высокое квадратное пространство центрального нефа, очерченное уходящими в небо насупленными средневековыми колоннами. Внутри церковь оказалась ужасно маленькой. А ее стены были темными и облупленными, хранившими остатки тысячелетних фресок и пририсованные к ним позже недостающие части святых.
Но нынче, в полутьме, старые, стертые столетиями краски сливались в белые «облака», и Богоматерь в центральной апсиде, с отрезанной временем головой, и отсеченные от туловища босые ноги святых, охранявших поместившийся между ними мраморный иконостас, производили впечатление жуткое и гнетущее.
И из-за этого церковь казалась заброшенной, не живой. Покинутой Богом и людьми…
Но была действующей. И некое неизвестное Сергеичу и, похоже, не предназначенное для взгляда мирских религиозное действо происходило в ней прямо сейчас.
На розоватом полу из ширококостных, подогнанных друг к другу разнокалиберных каменных плит сиял треугольник из оплавленных церковных свечей. А в его центре лежал лицом вниз безликий и бездыханный на вид священнослужитель, упираясь крестообразными конечностями в края непонятного треугольника.
Руки лежащего были неподвижны и безмолвны, ноги неподобающе заголились, и Сергеич сконфуженно попятился обратно, понимая, что увидел то, что не должен был узреть, — чье-то суровое ночное моление.
Он развернулся, намереваясь уйти, и инстинктивно поежился, увидав, что на фресках, справа у дверей, изображены человеческие головы, горящие в муке красного адского огня.
прочел он. А в это время отсеченные головы кричали, пронизанные насквозь извивающимися адскими червями, и скалили скрежещущие зубами рты — неумелые и нарочито пугающие, словно срисованные со школьной тетрадки его сына, когда тот, будучи подростком, любил малевать всякие убийственные ужасы.
гласила бумажка рядом.
Вторженец замер и инстинктивно потянулся тремя сложенными пальцами ко лбу, ощутив вдруг неосознанный и безымянный, но нарастающий и теснящий грудь ужас Хомы Брута, еще не знающего, что ожидает его за порогом полуночной и пустой церкви, но каждой порой своей кожи понимающего уже: лучше не знать этого никогда! Бежать без оглядки, пока еще не поздно!
Поздно.
Владимир Сергеич оглянулся. И сразу узнал, что заставило его занеметь, усомнившись в суровой святости сего ночного моления. Треугольник, в центре которого лежал молящийся, был красным. Таким же кошмарно красным, как и на адовых фресках у двери!
Цепенея, Машин отец подошел к крестообразному телу, утопающему в мокрой и густеющей крови. И понял: молящийся с заголившимися ногами — женщина, в темной и короткой джинсовой юбке.
Ее плотно сдвинутые ноги щерились двумя казавшимися до боли неуместными здесь малиновыми каблуками. Пышные темные волосы обрамляли бледную щеку и застывший, заострившийся профиль.
Она была молода, ужасно, нестерпимо молода и, наверное, красива, и невыносимость этого факта состояла в том, что она была столь же ужасно и нестерпимо мертва.
— Что у вас тут происходит? — грубо и угрожающе ударил его под дых внезапный голос, заставивший Сергеича вздрогнуть и посмотреть на дверь.
Но вместо косолапого, с засыпанным землей телом гоголевского Вия с железным лицом и запертыми веками, там стояло три хмурых и нахохлившихся милиционера, вызванных на «злостное хулиганство».
— Что ЭТО такое? — повторил вопрос первый.
— О боже, ни хуя себе! В церкви! — сказал другой.
А потом ночь пошла под откос. Люди все прибывали и прибывали: фотографы, судебные медики, эксперты-криминалисты. Их стало слишком много, и среди них мелькнуло какое-то припухшее и обеспокоенное начальственное лицо. А рядом с ним второе — злое, не выспавшееся и угрожающе-усатое.
И Владимир Сергеевич Ковалев, отстраненный от аварийных работ ради свидетельских показаний, сознавал: дело не в убийстве молодой девушки — дело в церкви.
— Жертвоприношение в храме. Этого только не хватало!
— Сам начальник РОВД. И с ОРБ даже прибежали…
— Имя, отчество, фамилия, год рождения…
— …от потери крови. Долго мучалась, бедная.
— Как вы вошли? Дверь была открыта?
— Замок не взломан. У кого-то был ключ.
— Диггеры? Значит, вы утверждаете…
— В церкви. Вот отморозки! Креста на них нету!
— Подождите еще, следователь хочет с вами переговорить.
— Студентка педагогического университета?
Эти-то четкие вопросительные слова и вывели «свидетеля обнаружившего» из сумрачной и мрачной апатии, навалившейся и накрывшей его тяжелым кожухом. И хотя, в отличие от множества других, вопрос этот адресовался не ему, — произнеся это, высокий и недовольный человек со слишком большими для мужчины глазами на некрасивом и маленьком лице перевел нанизывающий на острие взгляд на Владимира Сергеича так, словно мысленно наколол его на штырь, как товарный чек.
— Он? — спросил слишком большеглазый тоже не его, а другого — худого в штатском. Худой кивнул, и недовольный деловито направился к Сергеичу, ссутулившемуся на стуле у письменного стола, где под стеклом лежали аккуратно разложенные открытки с изображениями Кирилловской церкви внутри и снаружи.
Подошедший привычно умостился за столом, мельком сощурившись на поучающую стенопись, где худой, как обтянутый коричневой кожей скелет, черт со срезанной ногой, тянул палец к полуголому, полузакатившему глаза индиферентному праведнику, грозящему тому учительским перстом…
— Следователь прокуратуры Владимир Бойко, — не слишком бойко, скорее замедленно-сурово представился он тезке, словно уныло подсчитывал в уме, как скоро черт поймет, что зло нельзя остановить гордым пальцем, а праведник, запаниковав, примется звонить в милицию. — Вы первый обнаружили…
— Я. Она студентка педагогического, эта девушка? — нервно перебил его Владимир Сергеич.
— Вы знаете ее? — насторожился следователь.
— Нет. Но у меня дочь там учится. На четвертом курсе. На историка!
— На четвертом курсе исторического? — в слишком больших глазах мужчины зажегся опасный интерес. — В таком случае, возможно, вы знаете Риту Боец? Судя по всему, она однокурсница вашей дочери.
— Чего это вы так решили? — тревога Сергеича нарастала.
— Мы нашли ее сумку. В ней был студенческий билет и зачетка.
— О боже! — похолодело внутри. — Боже милостивый! Нет!
Смерть, и без того ужасная и безбожная, оказалась близкой, пробежавшей совсем рядом от самого дорого на земле существа — его Мурзика, Маши! Маши, убежавшей сегодня ночью вдруг — неведомо куда.
— Это диггеры! — порывисто наклонился Сергеич, протягивая к тезке руку, как будто намереваясь схватить того за рукав. — Я вашим говорил. Две ночи подряд, в этом самом месте. И Кирилловские открыты! А про эти пещеры сами знаете, что болтают…
— Что именно? — живо уточнил следователь.
— Да чего только не придумывают! Что нечисто там. И соваться туда нельзя, потому что они будто прямиком в ад ведут. В Киеве ж под землей пещер много, и про каждую своя байка есть. Про эту — такая.
— Это не байка, — свел брови следователь Бойко, глядя на Сергеича в упор казавшимися нереальными глазами. — Для кого-то это отнюдь не байка. Какой-то сумасшедший верит в нее так сильно, что убивает людей. Это ритуальное жертвоприношение. Они — не диггеры, а сатанисты… Ваша дочь знала о роде ваших занятий? — спросил он резко.
И Владимир Сергеич угадал: тезка уже подозревает его Машу, а заодно и его самого. Но, тем не менее, не почувствовал отторжения. Суровая клинопись складок на лбу Владимира Бойко, требовательные и упрямые узкие губы и напряженный поиск в слишком больших его глазах убеждали: тот — нормальный мужик. Серьезный. И не подлый, видно.
— Об аварии. Да нет, откуда? То есть утром знала, конечно, — ответил Владимир Сергеич честно. — А ночью… Да я и не должен был здесь быть, у меня выходной. Просто попросил, чтобы если что, ребята мне позвонили.
— Так-так, — кивнул Бойко, видимо, уже уведомленный о содержании показаний Сергеичевых коллег. — Но что, собственно, заставило вас предположить, что авария может произойти второй раз?
— Да то, что я сердцем чувствую, не так что-то! — вскричал Сергеич. — Не так что-то с трубами! Не могло новые трубы без причины все разом прорвать! Мы еще утром с Колей, другом моим, толковали, что надо в милицию сообщить.
— Вы считаете, кто-то повредил их намеренно?
— Не похоже, — сморщился Владимир Сергеич. — Следов топора или чего-то такого нету. Только странно это, и от этого еще страннее!
— Более чем странно, — подтвердил его собеседник неприязненно и многозначительно. И если неприязнь явно относилась к самой «более чем странной» ситуации, многозначительность, безусловно, адресовалась «свидетелю обнаружившему» и «чувствовавшему сердцем». — А ваша дочь, — вновь перевел он разговор на Машу, — никогда не упоминала кого-то с инициалами М. К.?
— М. К.? — обеспокоенно переспросил Машин отец. — Знакомые буквы-то… Они у нас по дому на всех бумажках намалеваны. Вы же знаете молодых девчат: влюбятся, и давай сердечки с инициалами рисовать. Только Маша моя тут ни при чем! — с нажимом объяснил Владимир. — Если вы клоните, что она как-то в этом страхе замешана…
— Нет, нет, — качнул головой тезка. — Я вполне могу допустить, что это лишь случайное совпадение. Но вы не поверите, если я расскажу вам, сколько раз за мою многолетнюю практику именно случайнейшее и нелепейшее совпадение помогало раскрытию преступления… Или, напротив, стоило людям жизни. И мне очень не хотелось бы, чтобы на этом самом месте, — показал он туда, где, заслоненный от них стеной, лежал накрытый простыней труп молодой и красивой девушки, которая уже никогда не станет старой, — завтра оказалась ваша дочь.
— Да откуда вы вообще это М. К. взяли?! — рассердился Машин отец, покоробленный его убийственным предположением.
— Кто-то зазвал ее сюда. Запиской, — сурово отчеканил тот. — Она была подписана инициалами…
— Понял. Его фамилия Красавицкий, — решительно объявил Владимир Ковалев. — Имя не помню. Маша мне как-то призналась, втайне от матери. Только ничего у ней с ним нет! Одни охи да ахи. А он даже ее не замечает. Моя дочь… В общем, она не из тех, кто парням нравится. К сожалению.
— В данном случае, это может быть и к счастью, — сказал следователь.
И прикусив узкую и бледную губу, хмуро поглядел нереальными глазами на полустертого ангела Апокалипсиса, сворачивающего небо в свиток на стене над ними.
Уже в пять утра невсыпущее июльское небо начало довольно розоветь, и через полчаса свет прополз под ресницы Кате, вторгшись в темноту ее сна, и, поморщившись, она недовольно открыла глаза.
Она всегда просыпалась сразу, не тратя ни мига на то, чтобы отделить сны от яви, вспомнить, кто она такая, чего хочет, что было вчера и предстоит ей сегодня. И сейчас сразу же осознала катастрофу: она бросила нужного, власть имущего человека в разгар уже объявленного полового акта, и единственное оправдание, которое может показаться ему убедительным, — справка о том, что несостоявшаяся любовница внезапно сошла с ума.
Было гадко.
Затылок нудновато выл, но главная боль засела в правом виске, свила там пухлое гнездо и ворошилась в нем, причиняя Кате мучительные страдания. Что-то непривычное в районе шеи и спины ужасно раздражало и действовало ей на нервы, но в контексте общей нелицеприятной ситуации значения это не имело.
По левую руку от нее, плотно прижав к себе согнутые ноги и обреченно утопив голову в коленях, сидела кучеряво-рыжая девушка в ушастых тапочках.
Маша пробудилась раньше всех и тут же получила умопомрачительный шок, мигом превратившийся в тупое, парализующее отчаяние.
Она — в центре Киева!
В домашних тапках и красной в горошек пижаме, сшитой мамой из ситца, купленного на занавески еще во времена Машиного детства и, «чтоб не пропадало добро», хозяйственно пущенного в дело!
И хотя мать наверняка уже обзвонила все больницы и морги, доведя и себя и папу до предынфарктного состояния, даже ради спасения их обоих она не способна заставить себя пробежать в позорной пижаме через Город.
Киев просыпался…
Свернувшись в клубочек, Чуб с умиротворенным выражением лица спала на траве под одной из голубых елок, посаженных у входа в музей. Ей, в отличие от сестер по несчастью, не раз приходилось ночевать под открытым небом. На пляжном шезлонге в Коктебеле, на песке Казантипа и даже в Киевском ботаническом саду под кустом сирени, где она однажды с удивлением обнаружила саму себя после запойной любовной ночи. А неподалеку от Дашиной вытянутой руки лежала старая, неправдоподобно толстая и невероятно увесистая на вид книга в переплете из потертой кожи, оканчивающимся двумя фигурными застежками.
На ней черным стражем сидел большой важный ворон, терпеливо держа в клюве узкий длинный конверт из матово-черной бумаги.
Увидав, что Катя смотрит на него, ворон быстро сделал шаг вперед, протягивая ей письмо. Помедлив, Катя неуверенно взяла у него загадочное послание, и птица тут же взвилась ввысь, каркая громко и значительно.
Рыже-кучерявая подняла глаза на звук и слабо проговорила:
— Здравствуйте.
Катя не отреагировала: рыжая была слишком незначительным нюансом происходящего. А происходящее Кате чертовски не нравилось. Ее сознание, как всегда бесстрастное и логичное, словно заключили в ватный шар бреда. Ее изнуряюще знобило, и боль продавливала висок. Стараясь держать голову неподвижно, Катя, приподнявшись, потянулась к книге и пододвинула ее к себе. На обложке не было названия. Книжка, похоже, была очень-очень старой. Но Катя, считавшая себя знатоком ретрораритетов, плохо разбиралась в антикварных книгах — их она никогда не покупала.
Обиженно нахохлив пухлые губы, Даша проснулась с недовольным стоном и мутно, с сомнением посмотрела на обеих.
— А где это мы? — спросила она вареным голосом, в котором, однако, напрочь отсутствовало удивление.
Страдальчески морщась вправо, Катя решительно поднялась на ноги, прижимая тяжелую книгу к животу. Застежки сразу же расстегнулись, тихо звякнув. Голова загудела, и на секунду Катя почувствовала острую, мерзостную ненависть к своему оказавшемуся слишком слабым телу.
«Домой, — жестко приказала она ему. — Там разберусь».
— Который час? — проворчала Даша.
Случившееся понемногу воскресало в ее памяти.
— Что здесь вчера было? Я одна это видела или как? — недоуменно спросила она. — А отчего мы повырубались?
— Нам на голову упала книга, — с готовностью ответила Маша Ковалева тоном отличницы, которая всегда все помнит и всегда все знает. В ее словах прозвучало облегчение: спокойно-бурчливая реакция Даши почему-то успокоила ее, и безнадежность в душе осела.
— Вот эта? — Даша с любопытством уставилась на Катин живот. — Ого, какая громадная! Такой и насмерть прибить можно.
Катя прислушалась: кажется, на Большой Житомирской уже ворушились первые машины. Даша встала и проворно подскочила к ней.
— Дай посмотреть… — Она бесцеремонно ухватилась за край книги и потянула ее на себя.
Вмиг осатанев от подобной фамильярности, Катя, неприязненно извернувшись, вырвала раритет из наглых пальцев и пошла прочь: размалеванное «малое хамло» с придурошной серьгой в носу раздражало ее каждым своим жестом. Но не успела она сделать и шага, как «хамло» снова вцепилось в переплет и порывисто дернуло на себя и книгу, и саму Катю.
— Ты че! Она — общая! — хриплым спросонья голосом заорало оно.
— Пусти, — злобно процедила Катерина, и висок ее свинцово взвыл от боли.
— Да за кого ты себя мнишь, сука?! — возмущенно вскрикнула Даша, в секунду припомнив той все прошлые обиды.
Их лица яростно выпятились друг на друга, девушки тяжело затанцевали на месте, перетягивая книгу рывками, как канат, каждая в свою сторону. Книга, слишком толстая, чтобы можно было вобрать ее в ладонь, открыла «рот», и, неловко ухватившись за ее страницы, Даша вырвала одну из них с корнем.
— Дура! — побледнев от злости, Катя ловко подхватила падающий том и вдруг нанесла Даше молниеносный и презрительный удар — не слишком удачный и смазанный, но вполне ощутимый.
Даша мягко завалилась на зад.
Катя побежала.
Мячом подскочив с земли, побежденная бросилась вслед за ней, швыряя ей в спину громогласные ругательства.
Маша, оглушенная этой внезапной дракой, боязливо поднялась и, то и дело поглядывая вслед убежавшей блондинке, подошла к своему велосипеду. Он имел жалкий вид: от столкновения со ступеньками музея одно колесо отлетело прочь, другое согнулось неоконченной восьмеркой.
«Мама убьет», — аморфно подумала Маша. Куда больше ее занимал сейчас вопрос: как велосипед попал сюда? Может, кто-то привез ее на гору? Она снова с надеждой посмотрела на юго-запад, молясь про себя, чтобы бойкая блондинка не сумела догнать красивую, вредную брюнетку и поскорее вернулась обратно. В ее присутствии Маша чувствовала себя куда увереннее. Наверно, потому, что раз та уже помогла ей, не бросив ее одну в «Центрѣ Старокiевскаго колдовства» у чужого бездыханного тела.
Машины молитвы были услышаны. Из-за угла дома появилась взъерошенная, разрумянившаяся Даша. Она шла, излучая вокруг электрические заряды гнева, и, остановившись, разъяренно топнула ногой. Затем в отчаянии подскочила к своему мопеду и дробно заколошматила себя кулаками по голове.
— Ну дура я! Дура! — обиженно завопила она. — Че я за ней пешком погналась? Представляешь, эта сука тормознула тачку на перекрестке! Я чуть-чуть, совсем чуть-чуть не успела! Водитель охренел от дамы в белье, и как рванет… Ну я тебя еще достану! — Ее кулаки оставили в покое голову и взметнулись вверх в Катин адрес. — Чувствую себя полной идиоткой, — недовольно резюмировала она. — Впрочем, — неожиданно засмеялась Даша. — Нельзя сказать, что это такое уж дискомфортное чувство. Я часто себя ею чувствую, уже привыкла. А ты вообще кто?
— Маша.
— А круто ты вчера в ступеньки въехала, Маша! Кто же с зажмуренными глазами на велике ездит, а, дурында?
— Я приехала на велосипеде? — не поверила ей полуночная велосипедистка.
— Значит, ты тоже видела эту херню? — проигнорировала ее вопрос блондинка. — И тетку в огне? Вот тут?! — ударила она ботинком по бетонной плите. — Ты помнишь, че она нам сказала?
— Что мы умрем прежде, чем рябая станет любой, а боль сгорит в огне, ибо наше спасение лежит там, куда нам нет возврата, — дотошно отчиталась Ковалева.
— Рябая — любой? В смысле, такой, как все?
— Нет, не любой, а любой. То есть любимой.
— Тогда мы умрем еще не скоро, — оптимистично заключила Даша Чуб. — Кто же рябую полюбит? Разве что за деньги. Но это ведь не считается… — Она озадаченно почесала короткий нос. — И с работы меня поперли. А я ведь там и жила, и питалась, с тех пор как с матерью поругалась, — добавила она, размышляя. — Вот туда мне точно нет возврата. Ладно, куда тебя отвезти?
— На Соломенку. Если можно, — тревожно сообщила ей Маша. — Я бы и сама, только я — вот… — Она сконфуженно ухватилась за край пижамы и смяла его в руках.
— А че, прикольная пижама, тебе идет! Не комплексуй! Кто знает, может, сейчас так модно? Ладно, дите, держи… — Чуб, не раздумывая, сняла с себя блестящий пиджак, казавшийся катастрофически нелепым в свете раннего, едва отпраздновавшего шесть часов от роду дня, и добродушно протянула его Маше.
И хотя последняя сочла, что этот цирковой наряд еще страшнее ее гороха и в комплекте они как раз представляли идеальную клоунскую пару, отказаться Маша постеснялась, боясь оскорбить дружелюбную блондинку в лучших чувствах.
— А велосипед? — сиротливо спросила она, понимая, что уже искушает ее терпение.
— Ну, велик, прости, я на веревочке не поташу. Давай в кусты его спрячем, там, в яме. Потом заберешь… — Даша нагнулась, чтобы помочь Маше перетащить обломки, и вскользь похвалила: — А ты вчера завивку сделала? Тебе классно!
Ковалева недоуменно дотронулась до своих волос. И обнаружила, вздрогнув, что ее и без того одуревшая голова разбухла от взбитых и непокорных кудрей, строптиво вырывающихся на волю из растрепанной косички, которая еще вчера была маленькой и куцей, а теперь радостно вилась до середины спины.
«Грач», которого Катя так удачно поймала на перекрестке Владимирской и Большой Житомирской, поднялся с ней в квартиру и, к своему глубокому удивлению, получил от «проститутки в драных чулках» обещанную и более чем щедрую награду.
— Может… — запнулся он, муторно глядя на нее.
«Проститутка» была невероятно красивой! Красивой до рези в глазах! — именно это и заставило его потрясенно затормозить машину, разом позабыв про все дела и правила безопасности и гигиены.
— Даже не думай об этом! — жестоко обломала его Катя и захлопнула дверь.
Ее бил озноб. А под коробкой лба было удушливо-жарко, как в кухне, переполненной тяжелым газом. Арка, отделяющая прихожую от гостиной, обрамляла печальную картину — следы вчерашней романтической прелюдии. И сейчас Кате нужно было заново приступать к решению вопроса, который она собственными руками сделала практически неразрешимым: лысый боров, еще недавно готовый есть из ее рук, наверняка воспользуется первой представившейся ему возможностью, чтобы отплатить ей за постыдное унижение.
Однако с утра на горизонте обнаружилась новая проблема — не менее, а, возможно, и более опасная…
Вздохнув, Катя устало прислонила несчастную больную голову к косяку двери. Часы с золотой галантной пастушкой показывали двадцать три минуты седьмого. Пора собираться. В восемь Катя всегда была на работе. Дома ей не сиделось и не ленилось, хоть она и любила свою квартиру — такую льстивую, дорогую и идеально просчитанную по стилю, гордясь своими неженскими креслами и диваном; и паркетом красного дерева, контрабандой вывезенным из ветхого особняка на Липках; и механизмом часов на маленькой ладошке пастушки-маркизы, которые шли уже три столетия, не оступившись ни на минуту. Но любила она ее именно как идеал — совсем не той уютной, теплой и безотчетной любовью, которую вызывают у обывателей их удобные кресла-норы, растоптанные тапочки и заботливые, ласковые пледы.
«Почему я ударила Василия Федоровича и помчалась туда? Что там было? Я видела это или?..» — не позволила себе разнюниться она.
Катя неприязненно посмотрела на отвоеванную книгу и письмо, мимоходом брошенные ею на столик под зеркалом в коридоре. Разгадка или хотя бы наводка на разгадку должна отыскаться именно в них!
Изо рта книжки высовывался треугольным языком листок, вырванный во время драки с хамской блондинкой, и, машинально потянув страницу 104 за помеченный цифрами уголок, Катя поднесла ее к глазам.
И обмерла, задохнувшись от бреда.
Ее пальцы, сжимавшие листок, оканчивались неприлично длинными, выгнутыми дугой ногтями! Этого не могло быть! Не могло! И отпихнув взглядом эту чужую, непонятную руку, Катя стремительно вцепилась в зеркало и закричала.
Женщина, глядевшая на нее из зеркального стекла, не была Катей. У нее были сумасшедшие глаза и сломанные обезумевшие губы. А по серым щекам стекали ниже плеч ровные иссиня-черные волосы.
— О-о-о-о-о-о-о-о-о… Нет! Нет! — завизжала женщина.
А Дображанская, выронив книжный лист, безжалостно взорвала ногтями черный конверт — единственное место в мире, где могло прятаться Объяснение!
не без труда разобрала она чудной архаический почерк, с витиеватыми росчерками и завитушками,
—
На дне конверта оставалось еще что-то, и лихорадочно встряхнув его, Катя выронила на пол три старых больших ключа, головки которых изображали ушастые кошачьи морды. И застыла, таращась на них пустым, остановившимся взглядом.
Ведьма, во первыхь, имѣеть хвост: это главный признакъ, по которому она узнается… Случалось поймать иную вѣдьму; коль скоро начиналась съ нею расправа, необходимая въ такихъ случаяхъ, оказывалось, что она не вѣдьма, а самозванка.
Не успела Маша вставить ключ в замок, как услышала беспокойные мамины шаги, грозово устремившиеся в направлении входной двери.
— Ой, что я маме скажу?! — горестно проплакала она.
— Чтоб это была твоя самая большая проблема! — беспроблемно отозвалась Даша, не в силах оторвать взгляд от своих новых двухсантиметровых когтей.
Ее кровные ногти вечно ломались и еще ни разу не достигали сей вожделенной длины. Белые косички, отросшие за ночь ровно вдвое, тоже скорее обрадовали, чем напугали безработную певицу. (Конечно, Чуб понимала: это чертовски странный феномен. Но все равно не могла удивляться ему раньше, чем выпьет две чашки кофе.)
Маша безуспешно попыталась пригладить анархию на своей голове и, боязливо надавив на шар дверной ручки, тут же спрятала руки за спину, хотя ее ногти удлинились почему-то совсем чуть-чуть — не больше чем на три-четыре миллиметра.
Как и следовало ожидать, мать уже стояла на пороге, заранее открыв рот, в недрах которого бурлили сто пятьдесят вопросов. Но при виде Маши в сверкающем лоскутном пиджаке с перманентом Аллы Пугачевой все они разом застряли у нее в горле.
— Вы кто? — агрессивно сощурилась женщина, нервно роясь в кармане халата в поисках очков.
— Это я, мамочка, — пискнула Маша.
— Ты?! Боже мой, доча, что с тобой сделали?
— Э-э-э…
— А хорошо ей, правда? — бодро встряла Чуб. — Это моя парикмахерша ее закрутила. Бесплатно! — со значением выговорила она, опытным взглядом конферансье определив: для подобной тетки «бесплатно», должно быть, — очень серьезный аргумент.
— Ну, если бесплатно…
Мать перевела растерянный взгляд на Землепотрясную Дашу, с ужасом взирая на ее расплывшийся за ночь сценический грим и сверкающий стразом нос. Ей явно хотелось спросить: «А это кто такая?», но она мужественно сдержалась, хоть Маша и подозревала: выдержки ее хватит ненадолго. Исповедуемая матерью религия гостеприимства еще ни разу не проходила испытания на выносливость. Родители любили принимать гостей, но это были их званые и «жданные» гости, в то время как Маша за всю свою двадцатидвухлетнюю биографию никогда не приводила в дом подруг, а тем паче таких.
— Где же вы были? — вспомнила мама главный вопрос минувшей ночи.
Маша жалобно поглядела на нее.
— На вечеринке, — молниеносно пришла ей на помощь Даша. — Знаете, так весело было! Только полчаса назад разошлись.
— В пижаме? — уточнила мать поражение.
— Ах, это… — заулыбалась Даша. — Представляете, Машка на спор приехала туда в пижаме. Мы все думали, что она проспорит, а она — вот!
— По городу? На велосипеде? — только и смогла сказать мать, бессильно пытаясь представить свою тютю-дочь в роли азартной спорщицы.
— Да тут недалеко… — Даша бездумно махнула рукой куда-то вправо.
— И что же ты не позвонила? — сделала мать последнюю попытку разобраться в происходящем.
— Ой, — закачала головой Даша Чуб. — Вы не представляете, как она переживала! Она же не знала, что у хозяев телефон за неуплату отключили. А я, как назло, свой мобильный на работе забыла, — сокрушилась она, незаметно лягая Машу ногой.
— Мама, познакомься. Это… — припоздало попыталась представить свою говорливую спутницу та и осеклась, вспомнив, что тупо забыла спросить у блондинки имя.
— Я Даша. Даша Чуб, — излишне радостно провозгласила Даша. — Окончила музыкальное училище имени Глиэра. Я — эстрадная певица!
— Да? — Мама совершенно стушевалась.
— А это моя мама, Анна Николаевна, — завершила церемонию представления дочка и, воспользовавшись общим замешательством, вежливо подтолкнула новоявленную подругу: — Туда, Даша, прямо и направо.
Отконвоировав выпускницу Глиэра до персональной комнаты, Маша по-солдатски быстро переоделась за дверью шкафа. И сменив пижаму на мешковатые джинсы и папину рубашку, ужом проскользнула на кухню за жизненно важным кофеином.
Ей повезло: чайник только-только вскипел, и это существенно сократило срок незамедлительно учиненного ей повторного допроса — с пристрастием.
— Кто эта девушка? — громко поинтересовалась мать, так, чтобы ее вопрос долетел до дочерниной спальни, где сидела эта… Эта!!! (Со вторым словом мама пока не определилась.)
— Моя знакомая. — Маша торопливо достала чашки, щедро сыпанула на донышки растворимых кофейных гранул и залила их кипятком.
— И давно ты ее знаешь?
— Не очень. — Знакомство сроком меньше суток вполне подходило под это абстрактное определение.
Мать подошла к Маше вплотную, загородив собой сахарницу.
— А кто еще был на этой вечеринке? Много людей? — с нажимом спросила она.
— Не-а… — Маша сильно сомневалась, что ночь, которую она провалялась трупом у ступенек исторического музея, можно считать вечеринкой, а тем паче — «веселой».
— А мальчики там были? — заинтересовалась мама.
— Нет, — с облегчением ответила дочка, поскольку на этот раз говорила прямолинейную правду. — Только одни девочки!
Изогнувшись, она все же дотянулась до треснувшего фаянсового гриба с красно-горохастой шляпкой и, спешно бросив в темную жижу по две ложки, вспомнила, что Даша просила горький кофе.
— Это что, был девичник? — разочарованно уточнила мать. — Чем же вы там занимались? — В ее голосе прозвучало нехорошее подозрение. — И с чего, спрашивается, ты ее объедать нас привела? Это отцовский кофе! Ты на него ни копейки не заработала! Ты вообще иждивенка! Поняла?
Подхватив полные чашки, Маша испуганно открыла задом дверь и молча ретировалась с поля боя, чтобы тут же попасть из огня да в полымя.
— Ну, ты даешь! — бурчливо встретила ее Даша Чуб. — Родителей совсем не воспитываешь! Нельзя их так распускать! Тебе ж не тринадцать лет, чтобы за каждую отлучку отчитываться. И выкручиваться совсем не умеешь… И косметика по нулям!
Она сидела на стуле у подоконника и, заглядывая в старое, поцарапанное зеркальце на металлической подставке, деловито стирала с себя остатки грима с помощью ваты и Машиною «Детского крема».
— Ты что, этой жирнятиной свой несчастный фейс мажешь? — возмущенно укорила ее она.
— Да.
— Как все запущенно! — Блондинка с гоголевской фамилией еще раз недовольно осмотрела свое лицо, где на левой скуле уже начал проступать обширный и обидный синяк, made in «эта сука», и переместилась на ковер возле Машиной постели, привычно сложив ноги по-турецки.
Поколебавшись, Маша последовала ее примеру и аккуратно поставила чашки на пол между ними. Даша с вожделением отхлебнула кофе.
— Прости, я сахар… — пробубнила Маша.
— Ничего, я и сладкий люблю. А друзья у тебя есть?
— Нет.
— Плохо, — сделала вывод Чуб. — Это все потому, что ты такая настреманная и забитая. Хотя… — Задумчиво выпятила она нижнюю губу. — Знаешь, у меня тоже почему-то подруг нет. Ну, так чтоб настоящих. Поче-ему, интересно?
— Наверное, потому, — ответила Маша, словно бы заранее извиняясь за каждое свое слово, — что ты очень порывистая и внезапная. И веселая — для тебя жизнь — это как бы много-много игрушек. А друзья, они ждут, что другой друг будет относиться к их проблемам серьезно.
Даша замерла с чашкой у рта и вылупилась на нее, потрясенная и Машиным психологическим резюме, и тому, что та вообще заговорила столь длинно и членораздельно.
— Значит, я несерьезная? — обиженно сказала она.
— Нет, — поспешила утешить ее «психолог». — Ты просто очень-очень быстрая, и у тебя как бы нет времени остановиться и задуматься. Вот и с той женщиной ты сразу драться начала, а ведь можно было сказать…
— Что ж ты ей не сказала? — окрысилась Землепотрясная Даша Чуб.
Маша растерянно хлопнула глазами и сломалась.
— Ладно, проехали.
Смущенная столь легкой победой, Даша резко отставила пустую чашку и, чтобы занять свои неуемные руки, подцепила с тумбочки у кровати какую-то обернутую газетой книгу.
— Насчет меня ты, наверно, в чем-то права… Только женщина та, поверь, сука и стервь, каких мало!
— Она красивая, — сказала Маша тихо.
— Ага, — неприязненно фыркнула Чуб. — Как тигр! Когда смотришь на него в клетке, думаешь: «Какой красавец». А когда нос к носу столкнешься, — уже только о том, заряжено ли у тебя ружье… О! А это у нас кто?
Маша оцепенела. На фотографии, которую Даша ненароком выудила из ее «Мастера и Маргариты», была заснята их группа. Маша стояла во втором ряду рядом с Миром и, хотя он обнимал другую девушку (ту, что слева), как-то в порыве романтических мечтаний обвела их лица — свое и Мира Красавицкого — красноречивым красным «сердечком».
— Это твой парень? — обрадовалась Даша, и лицо ее вмиг сложилось в игриво-понимающую физиономию.
— Не-ет, — промямлила Маша, отчаянно пряча глаза. — Просто одногруппник.
— М-да, — блондинка потухла. — А ты вообще встречаешься с кем-то? Что, вообще ни с кем? Может, ты еще того… Девственница? Неужели девственница?! — испуганно вскричала Чуб. — Ты че? Это ж ужасно вредно! В твоем возрасте нужно все время спать с мужчинами, иначе…
Маша посмотрела на нее так, будто та внезапно сунула руку ей под юбку с целью жестокого изнасилования.
— Ладно, — застыдилась Землепотрясная. — Скажи мне лучше вот что, Маруся: зачем ты вчера ночью к музею притащилась?
— Не знаю, — ответила Маша искренне (у нее еще не было времени подумать об этом). — Я ведь тут на кровати уснула, а пришла в себя уже там, — расторопно объяснила она, обрадовавшись перемене темы.
— Ясненько, — проговорила певица, хотя абсолютно ничего ясного в этом как раз и не было. — А я в клубе со сцены сорвалась и помчалась, будто меня тащили… И чего ты обо всем этом думаешь? Есть какие-то версии? — с сомнением поинтересовалась она.
Маша усиленно закивала в ответ и поставила нетронутую чашку на тумбочку.
— Не будешь пить? — оживилась Даша, хватаясь за вторую порцию стимулятора.
Отказчица быстро мотнула головой.
— Я думаю… — начала она храбро.
И остановилась.
Она не знала, можно ли сказать хорошей блондинке ПРАВДУ?
Но, с другой стороны, разве имела она право не сказать ее ей!
— Я думаю, что та женщина в «Центрѣ колдовства» была ведьмой! — выговорила Маша дрожащим от волнения голосом и сжалась в ожидании ответа.
Блондинка печально глядела на нее из-за чашки.
— Ты что, на самом деле веришь в ведьм? — недоверчиво спросила она наконец и раздраженно почесала кончик носа. Ей не хотелось обижать эту девочку: несмотря на целый чемодан спрессованных комплексов, Маша казалась Даше неплохой.
— Пойми, если ведьм нет, все, что случилось с нами, можно объяснить только массовым приступом сумасшествия! — убежденно провозгласила Маша.
— Тоже вариант, — радостно согласилась блондинка.
Как ни странно, именно Машина безапелляционность тотчас вдохновила ее на десяток побочных версий, которые раньше почему-то просто не приходили ей в голову!
— Только поверь мне, я могу отличить глюки от реал-тайм.
— Вот видишь!
— Нет, это ты смотри. — Даша самодовольно выставила вперед крепкую пухлую ладошку и, вскользь полюбовавшись своими восхитительными ногтями, демонстративно загнула большой палец. — Во-первых, тетка, которая вроде бы умерла у нас на глазах, могла быть обдолбанной или просто больной, или, что скорее всего, специально это представление разыграла. А я же не врач, пульс на шее могла и не прощупать. Верно?
— Нет, — опровергла Маша. — Она по потолкам ползала!
— Цирковой трюк! Может, там скобочки какие-нибудь незаметные были.
— А звуки?
— Магнитофон.
— А ветер?
— Ветродуй. У нас такой за кулисами стоит. А есть еще машины для дождя и снега.
— А то, что мы ночью на гору прибежали?
— Гипноз, — незамедлительно нашлась Даша, окончательно впадая в кураж спора. — Гипноз, между прочим, — научно доказанный факт! Ты когда-нибудь на сеансах Кашпировского была? А я была. Там люди штабелями падают. И эта тетка тоже могла быть Кашпировская. — Она довольно загнула указательный палец и помахала оставшимися тремя.
— А огонь, в котором она перед нами появилась, тоже можно объяснить? — спросила Маша уже более неуверенно.
— Легко! Это спецэффект! Ты когда-нибудь по телеку смотрела, как фильм снимается? Там люди тоже в огне бегут, вокруг все горит, взрывается. А на самом деле эти взрывы — вроде бенгальского огня, не страшные. — Даша гордо загнула безымянный палец. — Ну, что мы еще имеем?!
— Еще мы имеем книгу, которая упала прямо с неба!
— Ну, книгу мы, во-первых, уже не имеем — ее спиздила эта сука! А во-вторых, то есть уже в четвертых, о небе забудь. Ее кто-то сзади с лестницы музея бросил, когда мы на эту тетку таращились. Она нам на головы — бах, мы в отрубе, а он — в шоколаде. Копперфильд хренов! — Даша сделала красочный жест рукой теперь уже с одним презрительно торчащим мизинцем.
— Но у нас выросли ногти и волосы, — кисло напомнила Маша. Исключительно для проформы — она уже знала: ее продвинутая собеседница найдет объяснение и этому.
— Не обижайся, Маруся, — протянула Даша нежно, — но во всем Киеве одна ты, наверное, еще не знаешь, что волосы и ногти можно нарастить. — Она молча покрутила многозначительным кулачком, на котором уже окончились пальцы.
— Правда? Как? — простодушно поразилась Маша.
— Долго объяснять. Кстати…
Даша снова подскочила к круглому зеркальцу и, наклонившись, попыталась высмотреть у себя на голове симптоматичную косичку, на которой держались нарощенные кудри. Хотя и представляла себе крайне смутно: какому придурку понадобилось расплетать и заплетать заново ее без малого сто кос, чтобы добавить туда лишние тридцать сантиметров?
Не найдя на своей макушке никаких признаков парикмахерского вмешательства, Чуб перескочила к Маше и бесцеремонно ощупала ее перманент.
— Странно, — озадаченно заключила она. — Но возможно, это какие-то новые технологии.
— Но зачем, — огорченно вскрикнула та, — зачем кому-то понадобилось делать все это?
— Вот это вопрос! — кивнула блондинка важно. — Но если мы не знаем на него ответа, это еще не значит, что его нет?
— Логично, — согласилась Ковалева, всегда преклонявшаяся перед логикой.
— Вот и давай рассуждать логично, — оживилась Даша. — Мы ввалились в тот кабинет втроем совершенно случайно. Значит, шоу было рассчитано на кого-то одного. Логично?
— Да, — повторила любимое слово Маша.
— Тогда на кого? Кому ты нужна, Маруся? И что с меня взять, кроме анализов? А та стерва — она ж богатая. «Вольво», шофер, брилики, белье на ней было очень недешевое. И по всему видно: не жена чья-то — сама в бизнесе. Может, кто-то заводик или там магазинчик у нее хочет оттяпать и для этого с ума ее сводит. Ты ж в этом деле не рубишь?
Маша вздохнула.
— Я тоже, — успокоила ее Даша. — Но сто процентов — это не наши, а ее проблемы. Точно! — подтвердила она, похоже, полностью успокоив себя своим аналитическим выводом.
Маша, напротив, готова была разрыдаться от столь реалистичного объяснения событий. Удивительное чудо, приключившееся с ней впервые в жизни, вдруг растаяло без следа…
— Ну-у-у, не расстраивайся, — сюсюкающе протянула добрая Даша, увидав поникшую макушку своей наперсницы по приключениям. — Ты что, и впрямь поверила, что мы ведьмами стали? А почему? Ну расскажи, — беспокойно затеребила она Машу за плечо. — Мне, правда, интересно! В конце концов, — окончательно сдалась она, жалостливо глядя на расстроенный Машин нос, — мы должны рассмотреть все версии.
— Я читала… — безнадежно хлюпнула Маша.
— Что? — подбодрила ее Даша, изо всех сил изображая огромный интерес.
— Читала, что ведьма, умирая, не может унести свою силу с собой и будет корчиться в страшных муках до тех пор, пока не передаст ее ученику. Если это… допустим… так… то все сразу сходится! Ведь когда мы зашли в кабинет, Кылына явно была при смерти. И у нее просто не было другого выхода. Да она и сама сказала: «Мне пришлось отдать свою власть вам!»
— И после этого мы все сразу стали ведьмами? И ты, и я, и эта сука! — уже с неподдельным интересом уточнила Даша Чуб.
Она еще раз оценила свои великолепные ногти и мечтательно выдохнула:
— А круто бы было! Жаль, что так не бывает! Ведьмы — это так, суеверия…
— Все народные суеверия, — покровительственно изрекла суеверная Маша, ободренная вниманием своей небольшой аудитории, — имеют реальную основу. Например, в сказках всех народов мира присутствует так называемый дракон или змей. Так вот, все это отголоски нашей древней памяти о динозаврах!
— Ладно, о’кей, — неожиданно согласилась Чуб, — предположим, что мы — ведьмы. Как узнать, правда это или нет? У ведьм есть какие-то особые приметы? Ты что-то еще про них знаешь?
Маша обрадованно ринулась к своему письменному столу.
— Вот у Чуба… Кстати, — подольстилась она, — не твой родственник?
— Дай-ка сюда! — нежданно разнервничалась Даша, выхватывая из Машиных рук хилую брошюрку, на обложке которой подбоченилась «жвавая» молодуха с щедрым монистом на груди. — Слушай, и впрямь мой, наверно. А. А. — Андрей Андреевич! Он у меня профессором был! Только умер давно. И книжек его в доме нет. Он папин папа, а родители сто лет как разбежались… Ну, привет, деда! Вот и свиделись, — растроганно поприветствовала она предка.
Вежливо почтив память Дашиного деда минутой молчания, Маша экспроприировала у нее издание и открыла на отмеченной закладкой главе.
— Главным признаком ведьмы, — с пафосом прочитала она, — является хвост!
— Че-че?
— Небольшой телесный отросток сзади.
— А-а… — Чуб непроизвольно потрогала себя ниже спины.
И вдруг, встрепенувшись, начала нервозно ощупывать свою попу.
— Машка, будь другом, посмотри, — припадочно заорала она, — что у меня там в трусах телепается? Мама, только не это! Хвост я уже не переживу…
Просветительница неотложно подползла к ней и, конфузливо приспустив Дашины трусы, старательно оглядела розовую, округлую и услужливо выпяченную часть тела.
— Это прыщик, — с облегчением сказала она, покраснев, как Херсонский помидор, от этой непривычной интимной процедуры. — Простудный, наверное. Мы ведь на земле спали…
Отлипнув от замочной скважины, Машина мать горделиво зашагала по коридору, ни секунды не сомневаясь в том, что она и не думала подглядывать — просто проходила мимо и инстинктивно отреагировала на подозрительно громкий крик.
Влетев в кухню, Анна Николаевна возбужденно затопталась на месте. Муж вернулся с вызова в пять утра и был усталым и хмурым. Он встал десять минут назад, хрипло спросил: «Маша дома?», «Где была?», «С одногруппниками?» и, получив в ответ: «Да», «Говорит, на вечеринке», «Нет», пресек ее дальнейшие излияния о надетой на спор пижаме и без вести пропавшем велосипеде нервным: «Да помолчь ты, Христа ради!» И теперь мрачно и молча смотрел на экран черно-белого телевизора, ожидая выпуска новостей и безучастно прихлебывая свой кофе из персональной чашки с надписью «Володя». Глотал и снова напряженно сжимал зубы, как будто во рту у него лежала какая-то вязкая тяжелая злоба, которую он никак не мог запить.
Мать знала: в таком настроении его лучше не трогать. Но…
— Нет, ты должен меня послушать! — внезапно затарахтела она, с ходу компенсируя себе десять минут унизительного терпения. — Она твоя дочь! А ты знаешь, кого она в дом привела? Проститутки кусок! Патлы, как у папуаски! Серьга в носу! А вместо майки — лифчик! И еще говорит мне: «Я — певица!» — визгливо-противно передразнила она Дашу Чуб. — А Маша с ней заявилась такая, что не узнать. Вся в кудрях и одета черти во что. А на вечеринке той одни девочки были! Я сразу не поняла… А оказывается, вот оно что! — Мать понизила голос до панического шепота. — Машка-то наша — лесбиянка! Ты слышишь, отец? Вот чего у нее мужиков не было. А как сняли венец безбрачия, сразу и поперло… Господи, что ж это делается, а? Может, обратно его надеть?
— Уйди от меня, Аня, — отмахнулся Владимир Сергеич. — Что ты несешь? Слушать противно.
— Я знаю, что говорю! — оскорбленно взвизгнула мать. — Ты знаешь, чем они там, в ее комнате, занимаются? Друг другу под юбки в трусы заглядывают!
— Опять шпионила! — разозлился Сергеич. — Да отстань ты, наконец, от девки! Всю жизнь ее мордуешь. Школу с медалью окончила, в аспирантуру идет, — а тебе все не так.
— Конечно, — заныла мама. — Она твоя любимица. А ты спроси у нее лучше, куда она велосипед дела? Небось, эта прошмандовка ее и подговорила вещи из дома выносить.
— Да замолчишь ты, в конце концов, или нет? — Отец громко хлопнул ладонью по столу и угрожающе поднялся во весь рост. — Веди ее сюда! Я сам с ней поговорю! Все равно надо…
Он не окончил предложения. И Анна Николаевна взыскательно посмотрела на него, пытаясь определить, какой именно из ее аргументов таки возымел на него нужное действие.
— Ты ж только не очень, — неуверенно сказала на всякий случай она. — Ремнем-то не надо.
Владимир Сергеич страдальчески поморщился.
Старший сын Дмитрий и впрямь получал от него порой на орехи, но Машу он за всю свою жизнь не тронул и пальцем. Добрый, послушный, старательный ребенок — такую только к ране прикладывать.
— Оставь нас, — категорически гаркнул он, когда несколько минут спустя жена привела к нему растерянную дочь. Та испуганно моргала: каким бы коротким ни был их хрущевский коридор, по дороге сюда мать успела застращать ее отцовским гневом.
— Послушай, — сделав супруге предостерегающий жест рукой, отец взял Машу за сутулое предплечье и повел на балкон — подальше от вездесущих материнских ушей. — Ты, Мурзик, на мать не сильно реагируй. Знаешь, какая она у нас: сам пью, сам гуляю, сам стелю, сам лягаю. Сама придумает — сама испугается. А ты уже взрослая, тебе нужно и погулять и повеселиться. Я в молодости сам раз на спор с моста на Труханов остров прыгнул… Представляешь? — Владимир Сергеевич говорил об этом быстро и комканно, как о чем-то неважном и несерьезном. И вдруг спросил: — А скажи мне, Мурзик, ты с другими студентами дружишь?
— Нет, — отрицательно покачала головой дочь, дивясь такому детскому вопросу.
— Совсем?
— Нет, ни с кем не дружу, — подтвердила она.
— А эти девочки, с которыми ты вчера, они кто?
— Даша — певица, в ночном клубе поет. А вторая… — Маша припомнила Дашину характеристику красивой брюнетки. — Она бизнесом занимается. И не совсем девочка — ей уже лет тридцать, наверно.
— Ну что, хорошая компания, — одобрил папа, и в его выводе послышалось непонятное облегчение. Он улыбнулся неудачно и неубедительно и заговорил снова, и стало видно, что теперь слова даются ему с огромным трудом: — А ты никогда не слышала, доча, чтобы у вас в группе или в институте кто-то говорил про диггеров? Ну, тех, которые по подземным пещерам лазят.
— Нет, никогда, — тщетно попыталась припомнить та.
— А Маргариту Боец ты знаешь?
— Конечно, она же со мной в одной группе учится. А разве Рита по пещерам? — Исходя из того немногого, что Маша знала о красавице Рите, ту интересовали лишь остроугольные повороты моды, богатые поклонники и ночные клубы. Представить себе, как Маргарита Боец в своих кокетливых, украшенных манерными малиновыми цветами босоножках спускается в какую-то загаженную киевскую пещеру, Маша не могла. — Да вряд ли, — недоверчиво тряхнула она обретенными кудрями.
— А ты с ней близко была знакома, Мурзик?
Отец пронизывающе посмотрел на дочь, как будто не верил ей или не решался сказать нечто важное, не рассчитанное на детей старшего студенческого возраста.
— Нет, мы даже ни разу не разговаривали, — стыдливо призналась Маша. — А что?
— Ладно, Мурзик, ты все равно узнаешь, — безрадостно вздохнул папа. — Сегодня ночью мы нашли твою одногруппницу в Кирилловской церкви. Мертвой. И сумку ее со студенческим билетом нашли, по нему и опознали.
— Как? — вырвалось у Ковалевой. — Риту?
— Убили ее, — мрачно сказал отец. — Эти самые диггеры-сатанисты и убили. У-у, попадутся они мне еще, сволочи! Убью гадов! — Он с ненавистью ударил кулаком по перилам балкона, болезненно вздрогнувшими под его тяжелой рукой. — И запомни, доча, если ты что в институте про них услышишь, сразу мне говори! А если кто, например Красавицкий твой, тебя покличет по подземным ходам разгуливать, — тем более. Поняла?! Никогда, ни за что в Кирилловку ни ногой!
И тут Машино лицо само собой свернулось и заревело.
Она плохо знала Риту, и та никогда не нравилась ей — но она знала ее живой. Смерть до сих пор милосердно обминала Машу — все ее родственники, включая обеих бабушек, были, слава богу, живы и здоровы. И сейчас, издерганная и возбужденная стрессами приятными и не очень, осовевшая от полуночных бдений под черным небом, прибитая Дашиным непререкаемым заявлением «раз хвоста нет, значит, прости, мы не ведьмы», на которое она, спасовав, не нашлась что ответить, — Маша оказалась совершенно беззащитной перед ней. И заплакала в голос, мусоля кулаками глаза и щеки, обо всем том, к чему никак не готовила ее жизнь, предсказуемая, и скучная, и спокойная, как много раз виденный фильм, реплики из которого ты можешь говорить вместо актеров.
Папа попытался погладить ее по голове, но, застеснявшись себя самой, Маша увернулась от его ладони и бросилась прочь, заткнув обеими руками рот, из которого вырывался жалостливый плач.
Владимир Сергеевич вернулся на кухню и, не сдержавшись, люто лягнул ногой невинную табуретку, грязно выматерившись вслух.
— Нет, не надо, Вова, не надо! — завопила мать, вбегая и судорожно хватая его за рукав домашней рубахи. — Она и так уже заливается… Пожалей ее, отец! Пусть лучше Маша будет лесбиянкой, чем старой девой!
Не сюда ли рвался Гитлер? И зачем в сентябре 1941 г. нас посетил наследник тайных знаний и рыцарских орденов фюрер СС Генрих Гиммлер? …Его визиты всегда преследовали скорее оккультные, чем военные цели.
Держа под мышкой сверток с книгой, Катя, серая и сосредоточенная, со сжатым в нитку ртом, появилась в дверях антикварного салона «Модерн» на Большой Васильковской.
— Екатерина Михайловна, — подскочил директор, уже ожидавший ее у входа на массивном модерновском диване — неизменном и непродажном символе их заведения. — Давненько вас не было! Я после вашего звонка все дела отложил. Вы ж у нас покупательница дорогая и драгоценнейшая…
У директора были седые волосы и моложавые тугие щеки. Он нравился женщинам.
— Я хочу вам кое-что показать, — окаменело сказала ему «дорогая и драгоценнейшая».
— Пожалуйте, пожалуйте, — засуетился тот, вежливо направляя ее в свой кабинет. — Кофе? Чай? Сок изволите?
Старосветские пассажи в его речи, подкупающие нынешнее «купеческое сословие», уже принявшееся рваться в аристократы, были гарантированным способом начислять лишние десять процентов сверх за «чудесную ауру сего заведения». Но «дорогая» ответить ему не «изволила».
Она деловито выложила на директорский стол огромный сверток, хмуро повела в его сторону соболиными бровями и лаконично оповестила седого о цели своего визита.
— Вы, Виктор Арнольдович, профессионал экстра-класса. Что вы можете сказать мне про эту вещь?
Директор понимающе кивнул и начал аккуратно снимать с непредставленной вещи клеенчатый кулечный покров.
— А вы, я вижу, прическу новую сделали, — попытался разрядить атмосферу он. Но клиентка еще больше почернела лицом и промолчала.
Длинные черные пряди были гладко зализаны назад и туго стянуты резинкой: Катя ненавидела, когда волосы мешают и лезут в лицо. Но сейчас у нее были особые основания ненавидеть их вдвойне.
Теперь она понимала, что раздражало ее с того самого мига, как она очнулась возле ступенек музея в паскудном белье и раскромсанных кружевных чулках. И в ее раскаленной голове вдруг завелась слабовольная мысль о жаропонижающем и тихом пуховом одеяле. Она больна, однозначно больна и вымотана до предела! Ей нужно лечь в постель, закрыть глаза, отключить телефон. И все исчезнет…
Но не исчезнет ведь!
Ее волосы — реальность. И ногти, и безумная ночь, и книга, и письмо, и тот, кто прислал его с дрессированной птицей.
Однако стоило ей прочитать само послание, как пугающее ощущение невозможности происходящего исчезло, словно мутная дурь.
Что ж… Мужчины постоянно влюблялись в Катю, и, появись она на свет во времена инквизиции, ее бы сожгли на костре первой только за то, что, взглянув на нее, они вели себя так, точно облились двадцатью литрами водки и годами не могли протрезветь. И теперь кто-то из них, насмотревшийся американской «Игры»,[6] предлагает ей таким инфернально-шикарным способом свой член и сердце — кто-то, возомнивший себя Богом и дьяволом в одном лице, достаточно сильный и обеспеченный, чтобы прищелкнуть лысого борова одним пальцем и выстроить столь сложную игру на шахматной доске.
А оттого — опасный!
Как и любой безумец, ошалевший от собственной вседозволенности.
«Черт побери, они ведь вкололи мне там какой-то гормональный препарат для роста волос! Наверняка вредный и запрещенный, иначе его бы уже использовали во всех салонах. Он — сумасшедший… И еще не факт, что я его знаю».
По дороге сюда Катя перебрала в уме всех высокопоставленных К. и Д., но не смогла вспомнить никого, подходившего под подобный психологический портрет.
Но до 7-го у нее еще было время. И давать слабину и тащиться на чью-то квартиру в центре, чтобы получить разъяснения в обмен на ее женскую «вежливость с Ним», Катя не собиралась. С «Ним» — означало с третьим!
«Они что же, по кругу пустить меня хотят?»
Игра, в которую ее втянули помимо воли, была чертовски склизкой и безжалостной. На войне, как на войне. Ее не собирались щадить.
«Доигралась, дура!»
Катя жалостливо вцепилась в свое правое предплечье, морщась от неприятных воспоминаний. Директор, которому невольно передалась нервозность клиентки, уже с суетливым любопытством обозревал темнокожую книгу.
— Я хочу знать об этой вещи все! — решительно объявила Катя. — В какой мастерской могли сделать эту подделку? Кто наиболее вероятный исполнитель? Можно ли его найти? Заказ, скорее всего, был исполнен совсем недавно.
Эксперт поднял на нее удивленные глаза.
— Но, Катерина Михайловна, — смущенно выговорил он, — это отнюдь не подделка. Вещица очень и очень древняя. Чудо, что она в таком изумительном состоянии. Похоже на Средневековье. А может…
— Вы что же, издеваетесь надо мной? Эта книга написана современным языком, без всяких там «твердых знаков»! Она даже не дореволюционная, — презрительно осадила его Катерина.
Но директор, который, по логике вещей, обязан был немедленно посыпать голову пеплом, застыдившись такого недопустимого профессионального ляпа, почему-то лишь с сомнением посмотрел на нее и, пытаясь оживить скисшую улыбку на своем лице, робко и елейно заспорил:
— Драгоценнейшая Катерина Михайловна, вы ошибаетесь. Эта книга написана на древнерусском и от руки.
— Но я сама ее читала! — Дурацкое директорское упрямство привело Катерину в ярость. Она возмущенно встала с кресла, подошла к столу и, желая раз и навсегда покончить с этим, застопорившим дело недоразумением, неприязненно ткнула пальцем в первую попавшуюся страницу:
— «Помни, Ясная Киевица, что право твое вершить…»
Улыбка Виктора Арнольдовича конвульсивно дернулась и сдохла.
Он нервно вгляделся в текст, поворошил губами и потрясение положил руку себе на грудь.
— Не может быть, — огорошенно выговорил он. — Или вы разыгрываете меня, или… — Директор внезапно потеплел и с надеждой посмотрел на нее. — Может, разыгрываете, а, Катерина Михайловна?
— Что? — подняла брови она.
Ее злость неожиданно отступила и терпеливо встала в очередь. С Виктором Арнольдовичем, неизменно подтянутым, лощеным и светским, четко осознающим границы, прочерченные вокруг его гоноровых клиентов, и никогда не переступающим эту невидимую черту, творилось нечто странное и подозрительное. И у Кати появилась идея…
— Не поняла. Объяснитесь! — сухо приказала она.
— С другой стороны, — тревожно сказал Арнольдович сам себе, — не могли же вы выучить ее наизусть. — Он замялся и раболепно-подобострастно пролепетал: — Не могу ли я попросить вас прочесть мне еще что-то, там, где я укажу?
— Но после этого я получу от вас полное и исчерпывающее объяснение! — безапелляционно констатировала Катя.
Директор радостно закивал, соглашаясь, и, пододвинув ей книгу, стал листать наугад толстые, негнущиеся страницы возбужденными, угодливыми руками.
— «Высуши тоску, Ясная Киевица», «Когда луна впервые взойдет весной», «Ты — его закон, но есть законы и для тебя», — послушно прочла Катя три отрывка в разных местах. — И что теперь? — уточнила она деспотично.
— Так-с, так-с… Прелестно, прелестно.
Директор вдруг странно успокоился, мертвым и бледным покоем, и, снова сделавшись машинально вежливым, галантно пододвинул ей кресло. Затем, придержав ее следующий вопрос жестом руки, подошел к небольшому XIX века шкафу, заставленному показательными золочеными переплетами бесконечного словаря Брокгауза и Ефрона, открыл дверь нижней секции и, порывшись в ворохе бумаг, вытащил убогую брошюрку киевского разлива с украинской молодкой на обложке. Открыл, прочитал, кивнул и бессильно опустил руки.
— Хорошо, — произнес он нехорошим и хриплым голосом. — Последний вопрос, драгоценная Катерина Михайловна. Могу я спросить, откуда у вас эта вещь?
— Не можете! — отрезала Катя, но тут же изменила своему решению. — Досталась от бабушки.
— От вашей родной бабушки? — зачем-то переспросил он.
— Да, от моей родной бабушки. А что?
— А кем, простите, была ваша бабушка?
— Учительницей! — угрожающе пророкотала Катя. — Какое это имеет отношение к книге? Я вообще ее плохо помню.
— Плохо помните? Тогда это многое объясняет, — закивал Виктор Арнольдович, как игрушечный болванчик.
— Что, простите, это объясняет? Вы мне ответите на вопрос или нет?! — уже неприкрыто заорала Катерина.
— Успокойтесь, Катерина Михайловна, успокойтесь, — механически замахал на нее руками он, словно пытаясь погасить взметнувшееся пламя. — Если у вас была такая бабушка, вам лучше лишний раз не нервничать. Простите меня, драгоценная Катерина Михайловна, но я должен сказать вам чрезвычайно важную вещь. Эта книга практически бесценна!
— И какова же ее цена? — конкретизировала Катя.
— Трудно сказать сразу.
— Скажите примерно.
— Если это действительно та самая книга… — Она увидела, что на его разгладившемся лбу выступил холодный и жалкий пот, — вряд ли на территории Украины найдется покупатель, способный выложить ее истинную стоимость. Но за границей такие любители есть. Впрочем, это, пожалуй, не имеет значения, поскольку ее все равно нельзя продать. Согласно легенде, эту вещь невозможно вывезти из Киева.
— Вы смеетесь надо мной?! — вспыхнула Катерина.
— Нисколько, — произнес он с достоинством покойника в гробу. — Просто если это действительно та самая книга, которую упоминает профессор Чуб, то это легендарная книга украинских Киевиц, в которой собраны все языческие и постязыческие обряды и заклинания. Это очень древняя и очень страшная магия рода, начавшего свое существование еще до основания Киевской Руси. Во всяком случае, так написано у Чуба, — пояснил он тоскливо. — А коли так, то, конечно, в мире найдутся ценители подобных раритетов. А среди них есть и миллионеры, и миллиардеры.
— Она так дорого стоит? — с неприязнью сощурилась Дображанская.
И мысль, зародившаяся в районе ее затылка, сформировалась тотчас в конкретный и неприятный вопрос: «Он с Ними заодно? Могли ли Они рассчитать, что я сразу брошусь к нему? Да, легко!»
— На свете, дражайшая Катерина Михайловна, есть немало людей, заигрывающих с сатаной, — отозвался директор скорбно. — И некоторые из них исповедуют сию религию весьма серьезно. Думаю, лет семьдесят назад небезызвестный вам Адольф Гитлер отдал бы за вашу книгу треть своей страны. Недаром его приспешники вывозили наш чернозем вагонами…
— Чернозем? — смутил Катю столь нелогичный переход на сельскохозяйственные темы.
— Все дело в земле. Так утверждает Чуб… И такие, как он, будут всегда.
— Так вы можете найти мне покупателя?
— У вас есть потребность в деньгах? — отчужденно осведомился подкупленный директор.
Катя молча кивнула, ожидая продолжения.
— Но на такую сделку понадобится много времени, — уныло протянул Виктор Арнольдович. — Кроме того, придется провести экспертизу, чтобы установить истинный возраст книги. Что же касается ее подлинности в ином плане, тут нам справок никто не даст, но я уверен…
— А почему, собственно, вы так уверены? — процедила она, с трудом маскируя гнев.
— Потому, дражайшая Катерина Михайловна, — ответил директор глухо, — что я знаю вас уже три года. Достаточно хорошо, чтобы понять: вы невероятно занятой человек и никогда не станете зубрить наизусть шестьсот страниц малопонятного текста только для того, чтобы посмеяться над таким стариком, как я!
— Это не ответ, — спокойно заметила Катерина.
— Что ж, я отвечу, — устало согласился он. — В описании этой книги у профессора Чуба значится, что истинная Киевица прочтет ее без труда, даже если по воле судьбы она родится в чужой стране и не будет обучена родному языку. — Он протянул ей разноцветную брошюру и безучастно подчеркнул ногтем упомянутый абзац.
— А что такое Киевица? — отреагировала наконец на незнакомое слово Катя.
— Киевица, — вежливо объяснил директор, — происходит от слова «Киев» и означает — ведьма. Я могу показать вам в словаре Даля…
— Не нужно, — медоточиво сказала Дображанская. — Я вам верю.
Сгусток бредового жара под Катиным лбом становился все мучительнее и гаже. И у нее появилось дурацкое чувство, будто именно голова и мешает ей думать.
Но она не сдавалась. Нет!
Все было спланировано тщательно и заранее! Они подкупили ее секретаршу или зама и были детально осведомлены о проблемах с конкурирующим супермаркетом. Ее подкупленный шофер специально проехал косметический салон. (А подкупленный булыжник, — иронично заспорил с Катей ее здравый смысл, — специально бросился ей под ноги, чтобы, споткнувшись, она уткнулась носом в обещание навести порчу на заклятых врагов!) Но Катя только решительно мотнула головой. Быть может, «Центрѣ Старокiевскаго колдовства» был лишь одним из кусочков сыра в многочисленных мышеловках, расставленных на ее пути, и, не сверни она туда, завтра получила бы эту книгу по почте в виде наследства от покойной бабушки…
А затем, как Они и просчитали, бросилась бы все к тому же Арнольдовичу, который должен был вывести ее на следующего «игрока».
«Они что же, за дуру меня держат?!» — несказанно оскорбилась Катерина.
Но Катя дурой не была — и потому не стала орать, топать ногами и призывать в свидетели продавцов. Неведомый К. Д. наверняка ждал от нее именно этой реакции. Но она его разочаровала. И любезно согласившись с подкупленным директором, что ее бабушка — ведьма, а книжный текст способен мимикрировать на глазах, в зависимости от того, испытывает ли он к читающим родственные чувства, бесстрастно приняла предложение («учитывая вашу нужду в деньгах») остановиться на временном компромиссном варианте. И организовать ей встречу с неким проживающим в граде Киеве гражданином мира, которого может заинтересовать возможность переписать текст ее книги за пятьдесят (!!!) тысяч долларов.
Нет, не за дуру, — они держат ее за дуру из дур!
Неприятности, как обычно, липли друг к дружке — по дороге из центра Катино новенькое «вольво» вдруг громко чихнуло и заглохло. И пока она пыталась перегрызть шею шоферу Гене, обвинив того в безалаберном отношении к восьмидесятитысячной машине, ловила такси и торчала в непролазной пробке, расторопный Арнольдович успел позвонить ей на мобильный и бодро сообщить, что иностранец согласен и готов прийти хоть сейчас.
— А деньги он наличкой платить будет? — поинтересовалась Катя, сдерживая сатирический смешок.
— Могу сказать одно, — всерьез уверил ее директор, — вы получите их всенепременнейше. Господа, подобные ему, поднаторевшие на пактах с дьяволом, никогда не нарушают сих кровных обязательств… Тем более, он уже знает, кем была ваша бабушка!
— Хрен с ней, с моей бабушкой! — выругалась Катерина. — Через полчаса жду вас у себя.
«Сейчас циркача мне притащит. И тот у меня на глазах превратит баксы в черепки», — морщинисто усмехнулась она.
Все их чудеса были шиты белыми нитками и рассчитаны исключительно на дебилов. Но масштабы этой игры пугали ее все больше и больше. Она не понимала, чего Они добиваются. Зачем сводят ее с ума?
Но было бы намного хуже, если ответ таится в самом вопросе и некий К. Д. решил последовательно довести ее до безумия.
Некто влюбленный или, что намного хуже, ненавидящий ее до сладострастия!
Некто, кого свела с ума она или, что намного хуже, взаправду умалишенный!
— Аня, — приказала Катя, добравшись до своего стола на Андреевском спуске. — Пригласите моего заместителя. И сами зайдите сюда на минутку. Нет, подождите… Все отменяется.
Она не собиралась рисковать!
Миновав свою скупленную оптом (?) приемную, начальница зашла в лифт, задумчиво погладила кнопки и, нажав одну из них, поехала на самый сумасшедший этаж, временно оккупированный пресс-центром известного музыкального фестиваля.
Там Катя оценивающе пошарила глазами в клоаке шоу-бизнеса и выудила из общего мусора и хаоса мелковозрастную жвачную девицу с красным рюкзаком за плечами.
— Можно вас на минуту? — обратилась к ней Дображанская. Девица задерганно кивнула и отошла в сторону.
— Вы журналистка? — На груди девицы висел запаянный в пластик «бейдж».
— Да, а что? — ответила та, прожевывая слова вместе со жвачкой.
— Вы здесь работаете?
— Нет, за аккредитацией зашла. А что?
— Хотите заработать сто долларов?
— Как? — уныло спросила журналистка. — Про кого писать?
— Нет-нет, — почти ласково объяснила ей Катя. — Мне нужно, чтобы вы поднялись ко мне в кабинет и высказали свое беспристрастное мнение об одной вещи. А то мои сотрудники… — Она презрительно махнула рукой, сопроводив этот жест соответствующим скептическим выражением. — Мне важно узнать свежий взгляд совершенно постороннего человека. Мой офис тут, на несколько этажей выше.
— И все? — довольно заулыбалась девица.
— Все.
Они не медля поднялись наверх. Причем жующая упрямо терзала зубами свою резинку и с интересом поглядывала на Дображанскую — было видно, что предложенная ей миссия показалась журналистке лестной.
Девушка высокомерно посмотрела на не удостоившуюся начальственного доверия секретаршу и, оказавшись в кабинете, приняла подчеркнуто серьезный вид.
— Идите сюда, — подозвала ее Катя к столу, на котором лежала «практически бесценная» подделка. — Вы можете прочитать, что здесь написано?
Девица старательно вгляделась и недоуменно наморщила лоб.
— Нет, — ответила она вежливо. — Тут по-старому.
— А вы попытайтесь, — беспокойно попросила ее Катерина. — Это же русский язык… Верно?
Журналистка удивленно дернула подбородком, деловито сплюнула жвачку в кулак и попыталась честно отработать обещанную сотню.
— «Он иже, видевши гибель ея от демона плакохуся зело», — с натугой прозапиналась она и вопросительно посмотрела на Катю. — Еще?
Вместо ответа та протянула ей красивую хрустящую бумажку и молча указала на дверь зажатой в руке сумкой.
Слов у нее больше не было. Чувств и умозаключений — тоже. Все, что составляло в совокупности Катино «Я», мгновенно объявило забастовку, отказываясь принять единственно возможный — совершенно невозможный вывод: эту случайную, выуженную ею наобум малолетку никто не мог вычислить и подкупить. А значит, книга действительно написана на языке Нестора и действительно только она одна… И прав, выходит, Арнольдович…
Но этот неумолимо возвышавшийся в конце нехитрых логических заключений вывод так и остался за воротами Катиного сознания, осажденного угрожающим здравому смыслу рядом фактов. И она не собиралась сдавать им крепость, даже если у нее кончится пища и вода и придется есть собак и крыс.
— Катерина Михайловна, — пропел на столе искаженный голос секретарши. — К вам посетители. Виктор Арнольдович и…
— Просите, — отрешенно отозвалась шефиня.
Взамен исчезнувшего в дверях красного рюкзака появились тугие, уже успевшие порозоветь в преддверии жирных процентов директорские щеки в сопровождении высокого сорокалетнего мужчины с запертым, как сейф, лицом.
— Позвольте представить, Адриан Маркато, — пролетел мимо ее правого уха голос директора. Но фамилия иностранца растворилась в воздухе дымом, прежде чем Катя успела ее осознать.
Она машинально отметила, что туфли оставшегося бесфамильным Адриана из натуральной змеиной кожи и стоят, наверно…
«Ах, не важно».
Коротко, но подчеркнуто почтительно кивнув ей, «сейф» проследовал прямо к столу и обнял книгу нетерпеливыми руками.
— This is it! — сказал Адриан.
А затем Катя услышала страшный нечеловеческий крик и увидела, что Адриан горит, и горит книга, и стол, и картина над ним, словно ее облили струей бензина. И отлетев к стене, ударившись плечом, обезумев, бросилась прочь.
Сорок семь минут спустя в пустынный и гулкий холл «Центра Старокiевскаго колдовства на Подолѣ» вошла длинноволосая дама с серым заострившимся лицом и пустыми стоячими глазами.
В окошке регистратуры сидела знакомая худосочная девица с вчерашним недочитанным детективом, существенно похудевшим с правой стороны.
— Здравствуйте, — обратилась к ней Катя абсолютно несвойственным ей вежливым голосом. — Я — Леся Украинка.
— Да ну! — недоверчиво хмыкнула девушка.
— Простите, — залепетала визитерша. — Лариса Косач. Вы записывали это имя вчера в журнал…
Не выпуская из пальцев разноцветную Донцову, девица недовольно перелистнула неудобной левой рукой массивную регистрационную книгу и раздраженно вопросила:
— И что из того?
— Будьте любезны, если вас не затруднит, посмотрите, пожалуйста: там, после моей фамилии, должны стоять имена и координаты двух других девушек…
— Адреса не даем, — вредно заявила девица.
Катя безропотно вытащила из сумки стодолларовую купюру.
— Мне очень нужно их найти, — елейно объяснила она.
— Ух ты! — искренне поразилась Регистратура. — Ну, если так сильно надо… — радостно захлопотала донцоволюбка. — Тут всего-то одна запись — Мария Ковалева.
— Но их было две, — терпеливо напомнила Катя.
— Так, может, одна раньше записана? — резонно предположила девушка. — Ну да, вот! — обрадовала она даму. — Дарья Чуб. А вы после нее пришли.
— Выходит, одна из них стояла в очереди передо мной? — потрясенно переспросила Дображанская.
— Выходит, так, — отозвалась девица, тщетно пытаясь понять, в чем таится столь потрясший даму подвох.
— Значит, — пораженно высказала Катя вслух, — будь я нормальным вежливым человеком и пропусти ее вперед, ничего бы со мной не случилось?! О боже… — вскрикнула она впервые за последние пять лет вместо привычного «Во черт!» — Боже, боже!
Ибо обнаруженная ею Д. Чуб означала только одно: тот, кто затеял эту игру, плевал на гордую раскрасавицу Екатерину Дображанскую. Он выбрал свою жертву наугад! Как слепо, наугад, проигрывает в карты пацанва жизнь первого прохожего. Когда они втроем ввалились в растреклятый кабинет, гимнастическое шоу Кылыны было уже в полном разгаре, а значит, не тщись упрямая Катя влезть всюду первой, эта история произошла бы не с ней! А с блеклой ботаничкой, которую она затормозила у самой двери, или бойкой тинейджеркой, рвавшейся втиснуться поперед батька в пекло!
С той из них, которая действительно была первой!
«Господи, за что? — заплакала Катя и, слишком хорошо зная ответ на этот вопрос, безнадежно попросила: — Прости меня, Господи. Пожалуйста! Я буду такой сдержанной, корректной, учтивой, тактичной, любезной, обходительной, предупредительной, толерантной, имманентной…»
— Адреса давать? — прервала этот список Регистратура.
— Запишите, — обреченно кивнула странная дама и добавила горько: — А вы не знаете случайно, что случилось с вашей сотрудницей Кылыной?
— Так вы у нее были? Вот ужас-то какой! — сладострастно ужаснулась мисс Регистратура и затараторила вдруг, захлебываясь и старательно выпучивая «страшные» глаза: — Потолок на нее обвалился! И насмерть… Вы видели? Нет? Только не сам он… Это я уж вам говорю! Никто не понял, а я пошла и поглядела. Решеточки-то эти деревянные, — возбужденно скрестила два пальца девица, — на которых он держится, — не гнилые были! А колдуна одного в Киеве уже убили. Тело на куски порезали и в батареи их напихали, а перед тем на кол его посадили! Я в газете читала! Такой уж у нас народ. Сами к ним ходят и сами же потом убивают, когда вспомнят, какие они сильно верующие. А Кылына, вы не знаете, какая сильная ведьма была! Она мне такую одну болячку вылечила, от которой все врачи отказались. Небось и обслужить вас вчера не успела. Вот ужас-то, ужас… Но, если вам очень надо, я могу вас на щас к сестре Анне записать!
— Нет, — вздохнула очумелая Дображанская. — Спасибо, не нужно.
— Кто там? — сурово спросила Машина мама дверь, пискнувшую робким звонком.
— Извините за беспокойство, но мне срочно нужна Мария Ковалева, — ответила ей дверь на редкость интеллигентным голосом.
Мать рванула ручку на себя и увидала в образовавшемся проеме высокую солидную даму — очень красивую и дорогую, в золотых начальственных очках, — из тех, кто инстинктивно пробуждает в обывателях испуганное, заискивающее уважение. Только с лицом начальственной дамы творилось что-то нехорошее: оно казалось мелово-серым и стянутым, как посмертная маска.
— Если ее нет, то я, с вашего позволения, подожду.
— Нет-нет, Маша у себя в комнате, — застенчиво пробормотала Анна Николаевна, пасуя перед такой уважаемой особой.
— Я могу зайти? Вы позволите?
— Да, пожалуйста, пожалуйста. Проходите…
Подпрыгивая и суетясь, хозяйка сопроводила важную персону до запертой дочерниной двери.
— Она там, — шепотом сказала мать. И открыв глаза пошире, стала с нетерпением ждать дальнейших событий.
Красивая гостья деликатно постучала.
— Что? — откликнулись изнутри.
— Открой, пожалуйста, эта я — Катя, — вежливо попросила ее важная дама.
И чутким интуитивным брюшком мать удивленно уловила: «начальница» почему-то боится ее дочери!
— Какая Катя? — не поняла Ковалева-дочь.
— Та, с которой ты сегодня ночь провела. Мы вместе проснулись, помнишь? — пояснила красавица стыдливо.
— Входи! — взволнованно крикнула Маша.
— Отец!!! — заголосила мать и кинулась в соседнюю комнату, сметая по пути завалы газет на комоде.
Владимир Сергеевич сидел на кровати и угрюмо завязывал шнурки на своих потрескавшихся рабочих ботинках.
— Ты куда это собрался? — взвилась жена.
— К Коле. Нам поговорить надо.
— Сегодня суббота! — выкрикнула в сердцах супруга. — И в доме бог знает что делается! Ты хозяин здесь или кто?
— Ну что опять? — грубо отозвался хозяин.
— У дочки-то нашей, оказывается, целый гарем! — оповестила его Анна Николаевна, — причем распирающее любопытство в ее голосе явно перехлестывало законное родительское возмущение. — Еще одна пришла — Катя! Такая краля, что фу-ты ну-ты! И просит: «Впусти меня, Машенька, помнишь, как мы с тобой ночь провели?» Ясно тебе? А ты мне не верил. Верно люди говорят: в тихом омуте черти водятся!
— Ты ж говорила, — саркастично напомнил ей Владимир Сергеич, уже успевший смириться с очередной безумной идеей жены, — пусть лучше будет лесбиянкой, чем старой девой.
— А что? Я разве отказываюсь? — обиделась мама. — Просто мне та ее девушка не нравится. Вульгарная такая, ворюга! Раз уж так получилось, пусть Маша нормальную невесту себе найдет.
— Откуда ты знаешь, что она — невеста? Может, — жених? — невесело подколол ее Сергеич.
— Тю на тебя! — разозлилась мать. — Катя эта совсем другое дело! Красавица и не шалопутка какая-то, — серьезная, в очках. А до чего вежливая!
Оказавшись в комнате, Катя увидела сразу обеих разыскиваемых ею товарищек по несчастью.
Одна из них, рыжая, сидела на стуле у подоконника, где стояло обведенное скупой металлической рамой круглое зеркало. Вторая, с взъерошенными белыми косами, возвышалась над ней с ножницами и расческой в руках, а расстеленные под их ногами старые газеты были усыпаны искристым рыжим пухом откромсанных кудряшек.
Лицо рыжеволосой в ореоле уже определившейся прически посмотрело на Катю с неподдельной тревогой.
Круглощекая физиономия белой с ходу приняла воинственное выражение.
— Ну, и где же наша книга? — задиристо спросила она. — А?
— Книга сгорела, — тускло сказала Катя.
— Вам плохо? — испуганно спросила рыжая.
— Мне очень плохо, — убежденно подтвердила Катерина.
— Как это сгорела? — наплевала на ее самочувствие блондинка.
— Я сейчас все расскажу, — ответила Катя голосом человека, готового признать себя злостным врагом народа. — Мы все в опасности. И лучше уж сейчас держаться вместе…
Покаяние получилось долгим и тяжелым и закончилось пожаром, мгновенно откусившим пол-этажа гостиницы Андреевская, надрывными сиренами пожарных и «скорой помощи», укатившей с оставшимся бесфамильным Адрианом с ожогом третьей степени, и ее напрочь потерявшим флегматичный лоск заместителем, оставшимся выяснять отношения с администрацией отеля.
Девушки с аппетитом слушали. И по ходу истории рыжая, чье не тронутое краской лицо, осененное волнующими кудрями, больше не казалось безликим белым пятном, став похожим на загадочный средневековый лик Кранаха-старшего, загоралось все радостней и ярче. В то время как белая хмурилась, интенсивно чесала нос и часто смущенно косилась на подругу. А как только Дображанская окончила свой рассказ, вдруг резко закинула руки вверх и, демонстративно повалившись на колени перед Машей, схватила ту за перепуганные щиколотки.
— Прости меня, Маруся! — громко и комично завыла она. — Ты — гений! А я — дура, конченая! Верю! Каждому слову верю! — И подняв на Катю торжественный взгляд, резюмировала победоносно-восторженно: — К черту всех! Мы — ведьмы!!!
— Ты понимаешь, — возбужденно вещала Даша, сидя на заднем сиденье такси и не обращая внимания на ироничный затылок водителя, с самого начала прислушивавшегося к разговору «дурных баб», — Маруся эту тему сразу расщелкала. Еще вчера вечером. Ты представляешь, какая она умная? А как тебе это письмо, Маша? — Затрясла она экспроприированным у Катерины посланием. — Есть идеи? Кто такой К. Д.? И на какую Гору он нас зовет?
— На Лысую, конечно, — расцвела Маша, впервые в жизни превратившаяся в значимую персону. Признав ее правоту, Чуб начала восторженно заглядывать ей в рот, вдыхая каждое слово.
— Все правильно, — вспомнила Даша. — На Лысой Горе у местных ведьм самая главная тусовка.
— В смысле — центральный офис? — угрюмо уточнила Катя.
— Но шестого, наверное, будет бал, — романтично вздохнула Маша. — Как у Булгакова — бал Сатаны! — Она нежно сжала в объятиях свой пухлый рюкзак с прихваченными из дому жизненно важными книгами.
— Или как минимум дискотека, — осовременила идею Даша. — Шабаш, короче!
— А почему шестого? — буркнула Катерина.
Она искренне не могла понять, чему так радуются эти двое? Но в данный момент идиотский энтузиазм одной и не менее идиотская ведьмацкая версия другой не раздражали ее, а даже успокаивали. С появлением двух новых персонажей трагический абсурд происходящего превратился вдруг в балаганную комедию, и на их фоне Катя вновь почувствовала себя единственным нормальным человеком.
— Тю! — язвительно удивилась Чуб. (Несмотря на Катину добровольную сдачу с повинной, «крутая», разрумянившая ее позорным синяком, по-прежнему не нравилась ей, агрессивно и неуправляемо.) — Это даже я знаю! С шестого на седьмое июля — ночь на Ивана Купала. Ты что, даже Гоголя в детстве не читала? — Между нами, Даша не читала его тоже, но купальские цитаты из Николая Васильевича были щедро приведены в книге, вдохновившей бывшего арт-директора «О-е-ей!» на наш «славянский Хэллоуин». — Я вообще не врубаюсь, — нахохлилась она на Дображанскую. — С чего ты возомнила, что это письмо адресовано лично тебе? Тут же черным по белому написано: «ясныЕ киевицЫ». Ты че, множественное число от единственного не отличаешь?
— Но ты ведь и сама считала, что этот спектакль поставили ради Кати, а мы им случайно подвернулись. Почему же ты злишься, что она подумала то же самое? — возразила ей Маша, ободренная своим внезапно возросшим статусом.
— Это потому, что у нас письма не было, — не сдалась Даша Чуб. — Если бы я знала, что они нас на шабаш пригласили…
— Шабаш — расхожее слово, — хмуро выдавила из себя Катерина. — Так можно назвать любую закрытую вечеринку без тормозов. А то ты сама не знаешь, как большие папы гуляют. А потом он же конкретно мне дал понять, что приструнит Василия. А какое, прости, Василий Федорович к вам отношение имеет?
Чуб воззвала взглядом к Маше, надеясь, что та немедленно щелкнет Катю по носу каким-нибудь убийственно-умным ответом, но Ковалева согласно затрясла головой и опять перебежала на Катину сторону.
— Логично, — поддакнула она. — Тут много непонятного. Кто прислал нам это письмо? Что значит «на войне, как на войне»? И почему только от нас зависит, «состоится ли торжество»?
— Это как раз очень понятно, — встряла Землепотрясная. — Шабаш-то в нашу честь! Если мы не придем, он и не состоится. Ух, — возбужденно просипела она, — чувствую, ждет нас еще одна веселенькая ночка!
— Ой, девки, влезете вы в какую-то халепу… — по-отечески проворчал молчавший доселе таксист. — Ну объясните вы мне, почему все бабы на магии помешаны? Моя, вон, тоже все травники всякие покупает.
— А по той же самой причине, — жарко оповестила его Даша, — по которой мужиков в ведьмы не берут! Вы никогда не задумывались, почему все ведьмы — женщины?
— Оно и видно, — беззлобно хмыкнул водила, косясь на Дашины папуасские косы.
— Я всегда говорила, все мы — язычники! — завела Чуб подцепленную за время подготовки к «Хэллоуину» тему. — Минимум наполовину! Почему, интересно?
— Потому, что у нас есть тело, — просто ответила Маша.
— Ну и че?
— А телом мы ничем не отличаемся от животных. Оно точно так же хочет есть, спать, греться на солнце, играться, заниматься сексом…
— Ну, про секс ты у нас много знаешь, — добродушно хмыкнула Чуб.
— Язычество — это всего лишь обожествление природы, — разъяснила ей Ковалева.
— Тогда я — язычница! — гордо объявила Землепотрясная. — Я природу просто обожаю. Солнце, море, травку…
— Трахаться! — попыталась воскреснуть Катя. — Знаете, мне все же кажется, что я чего-то не учла… Пожар устроили, это ясно. Но журналистка… — Дображанская безнадежно вздохнула.
— Здесь, здесь остановите, — застучала Даша шоферу по спине.
Слева от них проплыли похожие на размокший сладкий пряник Золотые Ворота, а впереди уже маячил подтянутый и гордый, похожий на дворец из западных сказок дом в остроконечном колпаке крыши.
— Возле первого, — уточнила Даша, не сводя глаз с дворца.
Тот, с кем им необходимо было быть вежливыми, обосновался в одном из самых красивых домов Киева!
— Расплатись, — приказала Чуб отбывающей епитимью Кате и, выпрыгнув из машины, восторженно задрала подбородок.
Легкомысленное июльское солнце, щурясь из-под сахарно-ватных облаков, подсластило давно жаждущий ремонта фасад дома № 1, и сейчас он, каралово-розовый, с готическим кружевом балконов и высокой башней-фонарем, поддерживаемой снизу двумя серыми химерами с острыми перепончатыми крыльями и львиными головами на мускулистых мужских телах, показался Даше волшебно-прекрасным.
— Неплохой домик. И квартиры здесь недешевые. Только запущенный очень. — Катя окончательно успокоилась и неодобрительно поглядела на умостившийся под самым «колпаком» балкон с обрушившимися перилами.
— Башня, — оценила пейзаж Даша, — это должно быть на самом верху. Это его балкон, — ткнула она пальцем в лишившийся безопасной ограды бетонный четырехугольник. — И-и-интересно все-таки, кто там живет? Может, сам К. Д.?
— Тогда зачем ему писать о себе в третьем лице? — опровергла идею Маша и, не сдержавшись, ляпнула потаенное: — А вдруг сам Воланд, как у Булгакова?
— Воланд — на «В», — резонно заметила Чуб.
— Кто бы он ни был, — вернулся к Кате ненадолго дезертировавший с поля боя начальственный тон, — он действительно объяснит мне сейчас все! Идемте.
— А ты не командуй, — одернула ее Даша, двигаясь следом.
Полукруглая арка с тяжелой дверью завела их во внутренний двор, и, сворачивая в подъезд, Маша прочла на косо стоптанном мраморном пороге выложенную черной мозаикой надпись «Salve».
— Это по-латыни «здравствуй»! — взволнованно перевела она своим спутницам.
— И вам привет, — рассмеялась Даша, входя.
Они поднялись по широкой мраморной лестнице, совсем не по-сказочному грязной и запущенной, закруглившейся на последнем этаже Г-образной площадкой. Все три выжидательно молчали, интенсивно раздумывая про себя: кто же живет в этом теремке? Старик? Мальчик? Человек? Колдун? Злостный мистификатор? Дьявол?
Шествовавшая впереди Даша Чуб, уже державшая наготове один из трех диковинных ключей, придирчиво осмотрела две двери без каких-либо опознавательных номеров и табличек, решая, какая из них ведет в башню, и даже на всякий случай выглянула в окно.
— Эта, — провозгласила она убежденно. — Только вот, — засомневалась она вдруг, — вежливо ли это — так вламываться? Может, лучше сначала позвонить?
— Обойдутся, — раздраженно фыркнула Катя, решительно оттесняя ее плечом. — На мою вежливость пусть не рассчитывает. Пусти-ка.
Она вытащила из сумки персональный дубликат и с угрожающим видом вставила его в замок, — кошачья голова ключа бесшумно повернулась, высокая дверь поехала внутрь. Катя бесстрашно шагнула в коридор и вопросительно покачала глазами влево-вправо.
— Эй, есть здесь кто? — позвала она.
Даша и Маша последовали за ней.
Коридор был огромным и темным, с уходящим в небо потолком, без труда вмещавшим в себя бесчисленное количество шкафов.
— Есть тут кто-нибудь? — начальственно-громко гаркнула Катя, раздосадованная абсолютной тишиной.
Даша, энергично похлопав по стене, нащупала металлический выключатель, — на четырехметровой высоте вспыхнула старинная пятирожковая лампа. И они увидели, что в завешенном золотым плюшем проеме комнаты, словно актеры, появившиеся из-за кулис на зов аплодисментов, стоят три разномастные кошки и настороженно смотрят на них.
— Bay! — поразилась Чуб. — Да тут их целое стадо.
Первый, несомненно кот, размером с крупного спаниеля, черный и лобастый, с увесистыми лапами и одним лихо надорванным ухом, злобно оскалился в ответ и, спружинив великолепным двухметровым прыжком на близстоящий шкаф, зашипел на них, грозно выгнув спину. Вторая, белая, задумчиво подняла переднюю лапку, будто решая, подойти к ним поближе или не стоит. Рыжая неуверенно замурчала.
— Какие милые, — умилилась Маша и потянулась рукой к белой, чтобы погладить. Но та демонстративно отступила на шаг, не сводя с нее серьезного, изучающего взгляда, в котором, впрочем, не было и тени страха. Рыжая же, напротив, незамедлительно сорвалась с места и, утробно, громко мурча, сама полезла под протянутую ладонь, выражая полную готовность к этой чудесной процедуре.
— Ненавижу кошек, — брезгливо сказала Катя. — У меня на них аллергия!
— На ведовских кошек не бывает аллергии, — заспорил с ней спокойный женский голос.
Троица нервно завертела головами в поисках хозяйки дома, зачем-то рекомендованной им в мужском роде.
— Где вы? — не выдержала Катя, с подозрением всматриваясь в золотистый занавес.
— Я здесь, — сказал голос, аккуратный и тщательный, как у телевизионных дикторов 80-х годов. — Меня зовут Белладонна.
Глаза девушек одновременно скрестились в одной точке, у самого пола.
— Черный — Бегемот, а рыжая — Изида. Но мы зовем ее просто Пуфик.
Белая кошка открывала рот, а оттуда…
— Проходите и чувствуйте себя как дома, — почтительно сказала кошачья блондинка.
Во Франции главным местом колдовских сборищ почитался Puy de Dome. В Германии — Блоксберг, Хорсельберг, Бехтельсберг и многие другие горы. В Швеции — Блакулла. В Испании — ланды Бараона и пески под Севильей. В Италии — знаменитое сборище — у Беневентского орешника (Noce di Benevento), гора Патерно близ Болоньи, гора Спинато близ Мирандолы. В Литве — гора Шатрия, в польских Карпатах — Бабья Гора. В Росии — Лысая Гора близ Киева.
Катя стремительно побледнела, бессмысленно выпучив глаза.
Маша замерла с зависшей над кошачьей спиной рукой. Рот Даши вытянулся длинным «О».
— Дур-р-р-ры!!! — раскатисто прошипел Бегемот со шкафа. — Ни чер-р-р-р-р-та не знают и лезут к чер-р-р-рту в пасть!
— Не обращайте внимания, — светски промурчала Белладонна. — Он признавал только Кылыну.
— А-а-о-о… — нечленораздельно простонала Катя и, рывком закрыв ладонями уши, кинулась в комнату.
Белладонна отпрыгнула, спасаясь от невидящих Катиных ног, и удивленно посмотрела ей вслед длинным невозмутимым взглядом. Рыжая Изида Пуфик даже не обернулась — только недовольно и требовательно ударила Машу мягкой лапкой по застывшей в воздухе ладошке: «Ну, гладь, чего остановилась?»
— Землепотрясно, — ошалела от удивления Чуб. — Говорящие кошки. Вот это финт!
— А вы действительно говорите? — огорошенно промямлила Маша. — Или это мы вас понимаем?
Белладонна нравоучительно взглянула на нее: «А не софистика ли это, деточка?» — и двинулась в комнату, приглашая их за собой.
— Стойте, — испуганно вскрикнула Маша. — А можно вас попросить, — зашептала она, нервничая и извиняясь глазами, — чтобы вы чуть-чуть помолчали? Вы видите, женщине очень-очень плохо.
— Как угодно, — с достоинством ответила Белладонна.
— Они пр-р-р-р-ростолюдинки. Они нам не указ! — зарычал Бегемот.
— Они — люди. И их трое, — весомо возразила белая кошка и нырнула под золотой плюш.
Кот беспардонно фыркнул и, пролетев черной бурей прямо у них над головами, понесся куда-то за угол коридора, поскальзываясь когтями на паркете.
Комната оказалась совершенно круглой, одетой в кольцо уходящих к потолку книжных шкафов, расступившихся лишь для того, чтобы дать место дверям, входной и балконной, поместившейся прямо напротив, и еще огромному и безмолвному камину. Широкую каминную полку поддерживали головами три двухметровые черномраморные кошки: одна — слева и две — справа.
Сверху висела облупленная картина. И даже не картина, а фреска в византийском стиле, написанная на каменном пласте, — вроде тех, что сохранились на стенах древней Софии Киевской, запечатлевших семью возведшего ее Ярослава Мудрого. Плоское поясное изображение «византийки» в голубом платье держало в руке кособокие весы с опустившимся левым «плечом»…
Несмотря на умопомрачительное множество книг, вещей и вещиц, в комнате царил удивительный, почти музейный порядок. И верно, потому Маша, всегда чувствовавшая себя как дома в библиотеках и музеях, точнее, только там и чувствовавшая себя по-настоящему дома, исступленно закачала головой. Это была мечта, воплощенная и невероятно прекрасная!
— Не понимаю я тех, кто от старья фанатеет! — Даша явно испытывала здесь прямо противоположные чувства. — Даже странно, что тут телевизор есть. — Она подошла к вписавшемуся в книжные полки черному ящику и, отыскав пульт, защелкала по каналам, безучастно вглядываясь в обрывки дневных сериалов и хвосты репортажей и передач.
А Маша подумала: в чем-то Чуб, безусловно, права — и телевизор, и программа передач, лежавшая на тонконогом дамском бюро черного дерева рядом с допотопным, с ушастыми клавишами, телефоном, смотрелись тут таким же моветоном, как и сам «ходячий моветон» — Даша Землепотрясная.
— Это она! — прохрипела Катя.
Девушки дружно обернулись и только теперь заметили некий интригующий предмет, лежавший на столике у камина, — большой и тяжелый, в темном переплете, оканчивающемся двумя фигурными металлическими застежками. Женщина, напоминавшая замороженный в холодильнике прозекторской труп Кати, сидела сгорбившись на диване, глядя на него, как на собственный смертный приговор.
— Я схожу с ума! — страшно сказала она, и ее палец испуганно задрожал в направлении мучительного предмета и отдернулся, боясь соприкоснуться с ним кожей. — Это она — та, та самая книга!
Маша подошла к ней.
— Наверное, их просто было две, — предположила она.
Огромный том, возлежавший на зеленой малахитовой столешнице, и впрямь казался однояйцевым близнецом первого, украденного Катей и сгоревшего в пламени огня. Но почему бы человеку, — или нечеловеку? — проживавшему в этой чудесной квартире, не иметь у себя точно такую же книгу?
— Я же целый день с ней таскалась! — будто прочла ее мысли Катя. — Вон царапина. И ржавчина на нижней застежке. Откройте, если там нет 104-й страницы… — В ее голосе послышался приближающийся шторм истерики.
Даша, вызывающе хмыкнув («Ну и размазня ты, тетя!»), бестрепетно склонилась над столом и, расцепив металлические застежки, стала переворачивать толстые, непослушные листы.
— 99-я, 102-я, 104-я… Тю! Точно нет, — оповестила она, вглядываясь в неровные зубья оборванной бумаги.
Не слишком испугавшись своему открытию, Чуб сбросила страницы вправо и прочла на титульном листе:
— Ты читаешь? На каком языке это написано? — всполошилась Катя, и в «теткином» вопросе прозвучала такая сумасшедшая надежда, что Даша даже не смогла съерничать ей в ответ.
— На русском, — недовольно буркнула она.
— На современном русском?
— Да не очень. Кто сейчас так пишет? «Слава тебе», «Да пребудет сила с тобой».
Катя окинула комнату просветленным взором и наткнулась взглядом на Белладонну.
— May, — старательно сказала белая кошка с неисправимым человеческим акцентом. И помолчав, добавила для пущей убедительности: — May. May.
— Мне померещилось! — с несказанным облегчением огласила Катя миру. — Журналистка — подстава. Книга — фуфло. Она не сгорела, они привезли ее сюда!
— Ну и что нам теперь с этой Фомой Станиславской делать? — пренебрежительно поинтересовалась Чуб, лихо объединяя в единый образ двух легендарных неверящих.
Катя уставилась на Машу сверлящим вопрошающим взглядом, ожидая, что хоть та согласится с ее реалистичными доводами. Маша натужно молчала. Ситуация была пиковая. Спорить с Катей означало выбить почву у нее из-под ног. Признать ее правоту — повесить ту, как жернов, себе на шею и мяукать в ее присутствии, словно кошки, делая вид, что ничего не произошло.
— Послушайте, — приняла Соломоново решение Ковалева, — по-моему, вам лучше лечь и немного отдохнуть. Нам ведь все равно нужно хозяина дождаться. А у вас, кажется, температура. — Она деликатно коснулась Катиного лба и попыталась уложить красивую брюнетку на диван.
К ее глубокому удивлению, женщина не сопротивлялась.
— А у меня анальгин и аспирин есть… Я вам сейчас дам, — зачастила Маша.
— А на фига ты их с собой таскаешь? — искренне изумилась Землепотрясная.
— На всякий случай… — Заботливо сняв с Кати туфли, Маша накрыла ее клетчатым пледом, очень кстати наброшенным на спинку дивана.
— А хочешь, я возьму тебя к себе секретарем-референтом? — внезапно спросила Катерина. И смахнув свои презрительно щурившиеся очки, устало вздохнула. — Так трудно найти нормальный персонал. Все носятся со своими амбициями, насморками, чувствами. Никто не понимает, что они не люди, а функция. Но ты, я думаю, можешь быть даже многофункциональной! Будешь зарабатывать больше родителей. Увидишь, как они перед тобой забегают.
— Нет, — уверенно покачала головой Маша. — Мой папа не такой. Он ни перед кем не забегает.
— Что ж, — отрешенно согласилась Катя, склоняя голову на подушку дивана, — есть и другая реакция на власть — революционная. И если у тебя такие родители, я тебе искренне сочувствую. Они воспитали тебя абсолютно оторванной от жизни. Поэтому ты с такой готовностью веришь в сказки.
— А ты у нас самая умная, да?! — взбеленилась Чуб.
— Не надо, Даш, — неожиданно жестко остановила ее подруга. — Ей и так труднее всех. Именно потому, что она действительно самая умная. А осознать такое умом невозможно. В это надо верить. А чтобы верить, нужно быть хотя бы немножечко дурой.
— Ду-умаешь? — потрясенно переварила сентенцию Даша.
— И разговор про работу она завела потому, что ей как бы трудно акклиматизироваться в этой неестественной для нее ситуации. Вот она и попыталась сконцентрироваться на чем-то привычном. А еще она просто хотела сказать мне «спасибо». Просто иначе это делать она не умеет. Ой…
Вздрогнув, Маша виновато посмотрела на Катерину, смутившись, что они так бесцеремонно обсуждают вслух ее слабости, и увидела, что прорезиненное лицо красивой брюнетки вдруг дрогнуло и растеклось.
— Спасибо, — неумело прошептала она. — Правда, спасибо тебе…
— Ой, смотри! — заорала Даша сиреной. — Твоего показывают! — И подскочив к телевизионному пульту, увеличила громкость до ушераздирающих размеров.
«Мы не сатанисты! — с пафосом закричала с экрана непристойно красивая голова Мира Красавицкого. — Мы — диггеры! Наше увлечение — достаточно опасное, и мы всегда очень осторожны, хотя бы потому, что лучше других знаем, к каким опасным последствиям может привести завал или наводнение под землей. Обвинения против нас — голословны! И если власти бессильны, я и мои друзья сами выясним, чьих рук это дело!»
— А красивый все-таки, гад! — смачно цокнула языком Чуб. — На такого самого надо вешать табличку: «Опасно для жизни. Не подходи, убьет!» В крайнем случае, покалечит… Выходит, он и есть — диггер? Он ту девку угробил? Он же твой одногруппник, она — одногруппница. Они общались?
— Да. — Маша мгновенно пожалела, что поделилась с Чуб папиной историей.
«Через два часа после задержания по подозрению в убийстве своей одногруппницы Маргариты Боец лидер группы диггеров Мирослав Красавицкий был освобожден из-под стражи, — возразил Даше невидимый корреспондент новостей. — Двое свидетелей подтвердили его алиби на момент убийства. Однако следователь Владимир Бойко, ведущий это чудовищное дело о сатанинском жертвоприношении в православном храме, считает, что снимать подозрение с Красавицкого пока рано. Рабочие, ликвидировавшие уже вторую за два дня аварию, изначально обвиняли в них „детей подземелья“. Кирилловские пещеры открыты! И являются ли юные исследователи киевских коллекторов любителями истории или за их увлечением скрывается иное страшное хобби, покажет только время».
— Это не он, не он ее убил! — пролепетала Маша заплетающимся от волнения языком. — Ты же слышала, у него алиби!
Оглянувшись в поисках хоть какой-то поддержи, она обнаружила, что Дображанская спит, закопав в подушку лицо и натянув плед до самых ушей, словно громыхающий звук подействовал на нее, как идеальная колыбельная. Быть может, именно трупы и протекающие трубы и умиротворили Катину душу — мир снова был жесток и реален. А над Катиной головой, похожая на пушистую рыжую шапку, пристроилась чрезвычайно довольная соседством Изида Пуфик. И Маша вспомнила: многие люди верят, что кошки способны вытягивать болезни из своих хозяев и потому всегда ложатся на «больное» место…
— Да с такой мордой ему любая баба алиби подтвердит! — презрительно дернула плечом Чуб. — И какого это адвоката надо нанять, чтобы наши менты тебя через два часа из обезьянника выпустили? Верно, родители у него — не дворники? Красавец, да еще и мажор — хуже и не придумаешь!
Маша громко шикнула на нее и, махнув на притихшую Катю, схватила подругу за рукав пиджака и потащила ее в коридор.
— Ладно, где тут у них кухня? — вырвавшись, Даша прихватила со стола книгу, не желая оставлять ее тет-а-тет с раскаявшейся воровкой. — Кофе хочется, жуть. Ух ты! Ну и квартирка!
В центре безразмерной кухни-залы стоял внушительный и монументальный резной буфет, на котором, повернувшись спиной к ним, лежал черный кот Бегемот. Однако стоило им войти, зверь грозно зарокотал, обнажая длинные желтые зубы, и, явно не желая ни секунды оставаться в их неподходящей компании, прыгнул в открытую форточку и был таков.
Маша бросилась к окну, испугавшись за своенравную животину (видимо не зря названную в честь вреднючего булгаковского Бегемота), и с облегчением увидала, как его черный вздыбленный хвост важно шествует прочь по карнизу.
— Говорю тебе, это он. — Даша имела в виду не кота.
— Миру незачем ее убивать!
— Мася, ты хоть и умная, но такая же влюбленная дура, как все! — Чуб азартно тряхнула сверкающий серебром чайник и, убедившись, что в нем есть вода, поставила его на плиту. — При чем здесь мотив? Если они сатанисты, то просто принесли ее в жертву. Жалко, фотку не показали. Она красивая была?
Маша услужливо метнулась в комнату и принесла оттуда свой верный рюкзак — из него появился неразлучный «Мастер» с заветным снимком внутри.
— Которая? — поинтересовалась Чуб, рассматривая групповой портрет.
— Вот, — ткнула ногтем Маша, — справа.
— Знакомое лицо, — озадаченно промычала Землепотрясная. — Сто процентов, я видела ее в клубе. С ней еще две подружки были. Одна беленькая, вторая — не помню.
— Это Лида и Женя. — Маша переместила палец на «сладкую парочку» в другом конце кадра.
— Ага! — окончательно признала посетителей Даша. — Мужиков снимали. Но не проститутки. Тусовщицы. Я и вчера их видала. А знаешь, они ведь ждали ее в клубе… Ладно, не кисни. На, рожай мысль! — Чуб вытащила из объемного декольте заманивший их сюда пригласительный и протянула его всезнайке. — Где же у них кофе?! — прострадала она.
пробежалась по тексту Маша.
— Ну? — требовательно спросила Даша, не прекращающая энергичных поисков.
— Что «ну»? — не поняла Ковалева.
— Ну дураку ж понятно: этот К. Д. нам сегодня свидание назначает!
— Почему сегодня?
— Потому что завтра — шабаш, где мы и так встретимся, — разжевала подруге Чуб. — А до него солнце зайдет только один раз — сегодня вечером. Вот я и спрашиваю тебя, где вторая гора? Первая, понятно, Лысая. А вторая?
— Наверно, тоже, — предположила Маша. — Дело в том, что только официально в Киеве насчитывается четыре Лысых Горы. Главной считают ту, что возле Выдубицкого монастыря — она даже на карте Киева есть. Правда, другие думают, что главная не она, а гора на Черторое, у Вигуровщины, рядом с островом Ильи Муромца, куда перед балом Сатаны прилетала булгаковская Маргарита. Третья — на Щекавице, где кладбище и где Вещий Олег похоронен. А четвертая — Крещатицкая, или Чертова, гора — под Владимирской горкой.
— Где же это? — удивилась Даша. — Там ведь парк цивильный?
— Ну, я ее специально не искала. А в справочнике написано «небольшое возвышение в районе Боричева спуска».
— Где-где?
— Примерно там, где сейчас фуникулер, — растолковала подруге Маша.
— Это хорошо, — обрадовалась хоть какой-то конкретике та. — Только куда нам идти?
— Не знаю, — призналась Маша честно. — Но мы можем объехать за ночь все четыре официальных.
— А неофициальных сколько?
— Ой, — махнула рукой Ковалева. — И не сосчитать!
— Хреново, — резюмировала подруга. — А это, случайно, не та Лысая Гора, которая «породила Город».
— Она не Лысая, а Старокиевская! — искренне изумилась Маша тому, что кто-то может не знать столь именитую роженицу. — Мы ж на ней сегодня проснулись. А раньше там стоял Град Кия. Кий — это…
— Знаю, знаю! — недовольно оборвала ее Чуб. — Кий, Щек, Хорив и сестра их Лыбидь! Я не о том. В книге написано, что Киевицы должны каждую ночь приходить на гору и…
— «Завидев на небе красный огонь, лететь туда, чтобы остановить то, что может нарушить Истину», — окончила Маша, как обычно, запомнив текст на лету. — И Кылына нам то же самое говорила: «Здесь вы будете собираться каждую ночь, словно кошки, которые, заслышав мышь, не в силах сдержать себя по собственной воле».
— Насчет «лететь на небо» пока не очень ясно, — временно отодвинула очередную загадку Чуб. — А вот про «не в силах себя сдержать» — очень даже. Что ж это получается, нам туда каждую ночь бегать придется?
— А может, не каждую? — забеспокоилась Ковалева. — А то родители волноваться будут.
— Каждую, Маруся, каждую, — садистски уверила ее Даша. — Ладно, хоть что-то мы прояснили. А теперь садись, Спиноза, и быстро думай, какая из Лысых Гор первая, а какая — вторая. Нам такое концептуальное свидание никак пропускать нельзя… Bay! Мама моя родная! — добравшись до буфета, Даша рванула на себя тяжелые дверцы и взвыла от неподдельного восторга: на полках стояла тяжелая серебряная посуда, чеканные тарелки и ажурные кубки, украшенные эмалью и тусклыми необработанными камнями.
— Да кто ж здесь живет, в конце концов? — закричала она.
— Вы.
На краю стола, аккуратно обвив вокруг себя пушистый хвост и прислушиваясь к их разговору, сидела блондинка Белладонна.
— Раньше здесь жила Кылына, — бесстрастно пояснила белая кошка. — А теперь квартира ваша.
— Наша? Вся?! Не может быть! — страстно взвизгнула Чуб и вдруг восторженно заскакала на месте с громким ликующим криком. — Ну и здорово же быть ведьмой! Может, нам еще зарплату за это давать будут?! А, Маруся!
Даша в экстазе выскочила в коридор и закружилась, расставив руки, как будто пытаясь обнять этот многометражный подарок судьбы.
— Все наше! Все! — выкрикнула новоявленная хозяйка дома, распахивая дверь ближайшего шкафа. — Мусь, ты только глянь!!! А это! А это еще что?! Вау-у-у!!!
Оглушенная Мусь, улыбаясь, подошла к ней и робко заглянула в нутро шкафов.
В первом в аккуратных деревянных ячейках стояли метлы и швабры. Над ними, на верхней полке, поместился какой-то свернутый тюк, старинная медово-фанерная шляпная картонка, доверху наполненная брусками хозяйственного мыла, и выстроились в ряд десяток шариковых дезодорантов (видно, бедняга Кылына была запасливой дамой). На правой дверце висел древний на вид плакат удивительного содержания. Под заголовком «Фигуры высшего пилотажа на метле» были изображены схематические женские фигурки, которые, сидя на палках, проделывали смертельные воздушные па и пируэты.
Шкаф второй напоминал образцовую аптеку с помеченными аккуратными бирками жестянками, банками, коробками и пузырьками, нашпигованными травами и кореньями, законсервированными ягодами и чем-то еще, не больно приятным, напоминающим засоленные в склянке человеческие внутренности.
Но самым загадочным был третий — заполненный многочисленными крюками с тысячью причудливых ключей, похожих на те, кошачьеголовые, впустившие их в этот колдовской дом. Чуть ниже расположились небольшие ящички, напомнившие Маше библиотечную картотеку. Но выдвинув один из них, она разочарованно обнаружила там старый, смазанный маслом замок… А на внутренней части двери висела не менее загадочная бумажка, на которой было написано:
— Быть может, у нас так много квартир? — толкнула идею Чуб, сверкая горящими чудом глазами.
Она бесцеремонно сорвала один из ключей, рядом с ним на металлическом кольце висел картонный брелок «Меринговская улица, 7, кв. 4».
— Где это? — заинтригованно спросила Чуб.
— Это нынешняя Заньковецкая, — растерянно протянула Маша. — Какой-то знакомый адрес…
— Нет, — с сожалением отвергла прекрасную идею Даша. — Это место я знаю. Там офис одной концертной фирмы. Странно… Но метлы, Масяня, метлы! — снова пришла в восторг она. — Ты понимаешь, что это значит? Мы будем летать! На небо! На самом деле!
Вырвав из шкафа ближайшую метлу, она немедля вскочила на нее верхом и пару раз радостно подпрыгнула в воздух.
— Но это же ужасно неудобно, — деловито сообщила она подруге. — Палка врезается в пах! Нужно хотя бы седло сюда прикрутить!
Люди покоряют Киев, покупают квартиры и дома, книги и дорогие вещи. И завладев ими, думают, что этот Город, дом, вещь принадлежат нам. Но на самом деле это мы принадлежим им, и они переживают нас и меняют «хозяев» на новых и новых. И мнящие себя владыками оказываются лишь случайными встречными, мимолетными увлечениями, кратковременными браками в бесконечной жизни Города, дома, вещи.
Версаль давно не принадлежит Людовику XIV, но «король-солнце» будет вечно принадлежать Версалю, точно так же, как Кий, Владимир Красное Солнышко и Ярослав Мудрый навсегда останутся собственностью Киева. Нет фамильных украшений, нет родовых усадьб — они равнодушно меняют фамилии и семьи, забывая или внося в свой богатый послужной список тех, кто их любил, и тех, кто убивал ради них, и тех, кто тратил на них свою жизнь…
Еще вчера молодая женщина Кылына раскладывала по коробкам сладкие травы и клеила на них дотошные бумажки с названиями, чтобы при надобности отыскать их без труда. Она была деловитой и запасливой и содержала свою квартиру в идеальном порядке, не зная, что меньше чем через сутки и квартира, и порядок изменят ей с буйно кипящей и случайной Дашей Землепотрясной, которая сейчас с жаром потрошила кладовки и шкафы, флегматично принявшие новую власть. И только один вредный кот Бегемот остался верен своей прекрасной золотоволосой хозяйке. Но рано или поздно, он тоже захочет есть.
«А почему Кылына считала Город своим? Или я ослышалась и она сказала „горе“ или „гора“?»
С трудом удерживая в объятиях расчлененные ударом о лестницу музея останки велосипеда, Маша, пыхтя, вылезла из яра под Старокиевской горой. Даша послала ее за седлом. Но, во-первых, оказалось, что у нее попросту не хватает сил открутить его самой, во-вторых, при виде несчастной груды металлолома Маше вдруг стало до слез жалко родительского подарка. Наверняка отец починит его, и…
«И этот велосипед еще переживет меня», — философски подумала его владелица.
«Быть может, привидения, которые якобы обитают во всех старых замках и особняках, — это души людей, которые не могут смириться с изменой своих домов и вещей? В таком случае, здесь, на Старокиевской горе, должен быть целый штат призраков».
— Вот это и есть та самая Лысая Гора!
У ограждающего яр со стороны музея символического заборчика из круглых низкорослых столбов, скованных обвисшими до земли черными цепями, стояла сомнительная парочка. Белобрысый парень, поставив правую ногу на цепь и покачивая ею, словно на качелях, указывал гордым пальцем куда-то за Машину спину. Темно-русая девушка рядом с ним скептически проследила за его рукой.
— На ней 1 мая в Вальпургиеву ночь собираются киевские ведьмы. Праздновать День международной солидарности всех трудящихся! — В его голосе слышался ироничный апломб: очевидно, белобрысый считал себя знатоком и пытался произвести впечатление на свою спутницу.
— Это не Лысая Гора, — возразила девушка холодно. — Лысая — там. — Ее указательный палец полетел куда-то вдаль. — Та, на которой Павловскую психушку построили!
Несмотря на неудобную тяжесть велосипеда, Маша вздрогнула беззвучным коротким смешком и чуть не выронила скрюченное колесо.
«И отчего, — не без оснований удивилась она, — никто не развесит на них таблички? Это ж наша национальная достопримечательность! Все знают, что Лысая Гора — в Киеве. Но где она и сколько их на самом деле — толком не знает никто».
Последнее было не удивительно.
За сотни лет существования Города летописные киевские горы претерпели немало реинкарнаций, и каждая новая жизнь дарила им нового владельца, дававшего ей свое имя, в обилии которых путались даже профессионалы. Маленькую гору, провозглашенную Лысой белобрысым, звали Детинка, или Клинец. А большую, расположенную справа от Старокиевской, — и Хоревицей, в честь брата Кия — Хорива… И Замковой, в память построенного на ней в четырнадцатом веке и сметенного триста лет спустя величественного воеводского замка, с подъемным мостом, опускавшимся через нынешний Андреевский спуск на гору Уздыхальницу… И Киселевкой в честь последнего воеводы Адама Киселя… И Флоровской, поскольку с другой стороны горы прилепился действующий и доныне Флоровский женский монастырь и на серых дореволюционных фотографиях гордую макушку горы украшала его Троицкая кладбищенская церковь. И как-то еще…
И, естественно, Лысой!
Да и какую из многочисленных киевских гор не обзывали Лысой хоть однажды, если, как верно объяснила Маша Даше, только официально признанных их насчитывалось целых четыре?
«Нет, точно нужно таблички вешать, заодно бы и написали, какая из них первая, а какая — вторая? И как их вообще считать: по старшинству или слева направо?»
Оглядываясь на спорившую парочку, Маша врезалась в живот какой-то экскурсии и, испуганно извинившись, то ли выронила, то ли положила на землю свой металлолом и энергично затрясла затекшими руками.
— …Город, названный в честь старшего брата, — Киев — столицу Древней Руси и Мать городов русских! — заслышала она знакомый, сочный и самоуверенный голос, подействовавший на нее, как игра дудочника на крыс. — Согласно одной из древних киевских легенд, князь Кий был не кто иной, как kuj — герой, победивший змея, обитавшего в этих краях.
Обойдя небольшую рощу из заинтересованных спин, Маша увидела возвышавшуюся перед ними Василису Андреевну. Ее крупногабаритную фигуру бескомплексно обнимало платье в красных маках.
— Одержав победу, Кий впряг змея в плуг и вспахал землю. Из этих борозд возникли Днепр, днепровские пороги и валы вдоль Днепра, получившие название Змеевалы. Змеевалы, сохранившиеся до наших дней, мы увидим в конце экскурсии. А теперь посмотрите направо: перед вами лебединая песня архитектора Растрелли. Единственная в Киеве церковь, у которой нет колоколов. Подойдем к ней поближе…
— Здравствуйте, Василиса Андреевна, — обнаружила свое присутствие студентка.
— Здравствуй, Ковалева. Прическу новую сделала? Молодец, — равнодушно похвалила ее преподавательница.
Экскурсанты двинулись в указанном Васей направлении. Соизмеряя шаг с решительной походкой Василисы, Маша затрусила рядом с ней. Во рту у нее катался конфетным шариком вопрос, но задавать его строгой Васе она не решалась.
— Кто, Ковалева, глядя на эту топографическую невнятицу, — брюзгливо выговорила Василиса Андреевна, охватывая взглядом непрезентабельную зеленую поляну, заполненную ленивой субботней публикой, без особого интереса взирающей на металлические таблички, объясняющие легендарное происхождение того или иного камня или бугра (бывших некогда частями вала и рва легендарного Града Кия), — скажет, что это уникальное в своем роде место?! Я бы сравнила Старокиевскую гору с некой яйцеклеткой, из которой за девять столетий развился не только Киев, но и сама Киевская Русь.
— Василиса Андреевна, — осмелилась наконец Маша, — можно задать вам один вопрос?
— Хочешь спросить, почему у Андреевской церкви нет колоколов? — интригующе улыбнулась ей историчка.
— Нет, — отказалась Маша. — Я хотела спросить, какая из четырех Лысых Гор Киева считается второй?
— Вот что тебя интересует, — разочарованно протянула Василиса.
— Вы-то уж точно должны это знать!
Но Вася не проглотила ее лесть.
— Нет, не знаю, — отшвырнула незадачливый комплимент она. — Такое определение нигде не упоминается. А почему ты спрашиваешь?
— Загадку разгадываю, — потупившись, пробубнила Ковалева.
— Ну так скажи мне ее всю целиком! — недовольно приказала Василиса, всем своим видом демонстрируя: студентка зря отнимает у нее время.
— Приходите на вторую гору и не бойтесь: Василий не причинит вам зла. — Маша нервно поджала живот, ожидая, что эта тарабарщина окончательно выведет суровую истеричку из себя.
— Тогда это Чертова гора, под Владимирской горкой, — безапелляционно заявила Василиса и двинулась прочь.
— Стойте. Стойте! — При всем парализующем страхе, который вызывала у нее важная Василиса Премудрая, Маша не могла упустить столь важную разгадку. — А при чем тут Василий?! И почему «не бойтесь»?
Экскурсантам (на этот раз не иностранным, а братского славянского разлива), похоже, надоело ждать своего поводыря, и они подтянулись к ним, с любопытством прислушиваясь к последним словам гида.
— А действительно, почему? Это ж интересно! — поддержал Машу один из них, и она с удивлением узнала в нем брюнета с татаро-монгольскими предками, встреченного ею в «Центрѣ Старокiевскаго колдовства».
— Потому, — недовольно объяснила историчка, скучая глазами, — что при крещении князь Владимир получил имя Василий. И именно святые Владимир и Варвара почитались в Киеве главными мракоборцами и гонителями ведьм. Считалось, что после того, как равноапостольный князь основал на горе Михайловский монастырь и там появились мощи Варвары Великомученицы, ведьмы навсегда покинули это место. В народе даже ходили стихи:
— А Киев ведь считался в России столицей ведьм. Да? — спросил другой экскурсант — москвич, судя по элегантным длиннотам его гласных. — Я читал в Интернете: сюда слетались все ведьмы! И русские, и белорусские, и украинские. И Гоголь писал: все бабы в Киеве — ведьмы!
— «Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, — все ведьмы», — угрожающе поправила его Василиса, всегда сатаневшая от небрежного обращения с классическими источниками.
— Но почему у нас в Киеве об этом как-то не говорят? — подала удивленный голос Маша.
— Да потому, что это и так все знают! — раздраженно цыкнула на нее Премудрая и многозначительно повернулась к надоедливой студентке спиной. — Прошу всех за мной. Андреевская церковь знаменитого зодчего Эрмитажа Бартоломео Растрелли. Первый камень в ее фундамент был заложен дщерью Петровой императрицей Елизаветой. Именно ее отец, Петр I, признал Андрея Первозванного покровителем Руси…
— Привет, солнце! — присоседился к Маше татаро-монгольский брюнет. — Ты помнишь, мы уже встречались?
— Ой, да! — неожиданно вспомнила Маша важное и невольно схватилась за шею, испугавшись, что в процессе бурных приключении могла потерять чужую драгоценную вещь.
Но ее ладонь сразу же отыскала под тканью рубахи узорную цепь-змею.
— Слава богу! — обрадовалась она. — Вы забыли тогда цепочку и книгу. Книга у меня дома в рюкзаке. А цепь… — Ее пальцы поспешно полезли в петельку застегнутой на все пуговицы рубашки. Но брюнет ласково накрыл ее торопливую руку своей.
— Брось. Считай, что я ее тебе подарил, — весело отмахнулся он.
— Но я не могу, — залепетала Ковалева.
— Ерунда! — парировал он беспечно. — Да не бойся, она недорогая. Просто талисман на счастье… Наверное, с тех пор как ты его надела, с тобой уже произошло что-нибудь очень счастливое? Да?
— Да, — оторопела Маша.
— Вот видишь, — радушно подначил ее он, и по его легкомысленно-теплому тону Маша поняла, что под «чем-нибудь счастливым» он имел в виду какие-то мелкие девичьи радости и удачи, а вовсе не то огромное и невозможное, что случилось с ней за последние двадцать четыре часа. — Никогда не снимай ее. Слышишь? Па-па!
Он тряхнул ладонью над головой, прощаясь, и заспешил в сторону ускользнувшей экскурсии.
— А как же книга? — недоуменно крикнула Маша ему вслед.
Брюнет обернулся и, на секунду замедлив шаг, беззаботно махнул рукой.
— Оставь себе. Может, «Белую гвардию» прочтешь.
«Непременно прочту», — хотела крикнуть ему Маша. Но поняла, что по большому счету, щедрого брюнета это нисколько не интересует — он даже не заметил ее новую прическу.
«Просто вежливый. И человек хороший», — подумала она, благодарно глядя ему вслед и прижимая руку к груди, где прятался от чужих глаз самый счастливый в мире талисман.
Тирлич-трава, иначе Наричник. Ее собирают под Иванов день на Лысой Горе, близ Днепра, под Киевом.
Катерина Дображанская никогда не прощала людей, хоть на секунду взявших над ней вверх. Но Маше она удивленно простила правду, — так прощают врача, который, даже не успев причинить тебе боль, вскрывает нарыв одним точным ударом, мгновенно влюбляясь в его умные, добрые, все понимающие руки.
Стоило Маше Ковалевой охарактеризовать Катины страхи вслух, как они стали столь естественными и банальными, что почти перестали быть страхами. Она провалилась в сон, лишь только натянула на уши плед, и ее настроения не испортило даже то, что, проснувшись, Катя обнаружила у себя за шеей вибрирующую мурчанием рыжую грелку Изиду Пуфик, а прямо по курсу — неугомонную идиотку с пирсингом, успевшую за время ее сна превратить квартиру в бедлам и окончательно обезуметь.
Даша с ходу заявила, что квартира (на которую у них нет никаких документов!) принадлежит им, «не бояться» им нужно не Василия Федоровича, а древнерусского князя Владимира (умершего тысячу лет тому назад!), а нынешней ночью необходимо посетить целых две горы. (Впрочем, с «прогулкой на исходе заката», подразумевавшей под собой личную встречу с К. Д. Катя сдержанно согласилась. Стоит попробовать.)
Однако самым важным открытием «идиотки» стал некий хозяйственный шкаф, с запасами мыла и дезодорантов, метлами и щетками для мытья полов, к которым непонятно каким местом прилепился увесистый тюк со свернутым парашютом параплана. И теперь, стоя у распахнутых дверей балкона, Даша, возбужденная и нервная, сунув древко метлы между ног, подпрыгивала на полу, бестолково, но чрезвычайно упрямо. Сидевшие на безопасном расстоянии от нее Белладонна и Изида Пуфик синхронно качали головами вверх-вниз, наблюдая за ее двадцатисантиметровыми полетами. Как и следовало ожидать, поганая метла не проявляла ни малейшей склонности к волшебному воздухоплаванию!
— Ну че, нашла? — прикрикнула Чуб на Машу, скрупулезно пролистывающую одну из прихваченных из дому книг. — Что там есть про полеты?
— На параплане? — ерничая, уточнила Катя.
— На метле!!!
Ковалева с сомнением посмотрела на подругу.
— Даш, нам же не к спеху, верно? — увещевающе пробубнила она.
Катя кивнула. Деликатная студентка нравилась ей все больше и больше. И в груди предательски булькнуло что-то теплое, человечное, похожее на желание отблагодарить, научить, помочь…
— Как это не к спеху? — захлебнулась Землепотрясная Даша Чуб. — Там русским языком написано: увидишь на небе огонь и ПОЛЕТИШЬ туда! Ты бы хоть свой агрегат опробовала! — обиделась она на ее отчужденную безучастность. — Я специально твое седло к щетке прикрутила. Будешь как Маргарита. Тебе ж приятно?
— Очень.
Даже пример обожаемой Маргариты Николаевны, пролетевшей верхом на щетке из Москвы в Киев и обратно в Москву, не растопил Машиных леденящих сомнений. Как бы далеко ни распространялась ее вера в чудеса, она была дитем XXI века, и летательные способности деревянной палки вызывали у нее крайне тщедушный энтузиазм, а поселившаяся в Дашиной душе безбашенная вера в их способность взлететь, сиганув с пятнадцатиметровой башни, казалась откровенно опасной. Для Чуб — сама Маша точно знала: никакими литературными примерами ее на этот кошмарный подвиг не соблазнить!
— А ты чего сидишь, как королева? Уже полдевятого. Скоро закат! — накинулась Чуб на Катю.
— Нет, спасибо, — брезгливо открестилась та. — Я лучше здесь посижу. Будет кому «скорую» вызвать, когда ты об асфальт шмякнешься.
— Ну должна же она как-то летать!!! — яростно закричала Чуб, отшвыривая бесталанную метелку.
— Неужели? — саркастично сломала брови Катерина. — Да, дорогуши, давно я в цирке не была!
— Дура! — крикнула Даша. — Там шкаф, полный метел! Тут балкон без перил — как специально для взлетов! Что это, по-твоему, значит?
— На трассе под Киевом метлы десятками стоят. Мужички продают — по три гривни штука. Не подскажешь, там случайно не загородный аэропорт?
— Все ведьмы летают на метле! Это каждый знает! Вы не думайте, я подумала днем…
— Неужели? Ты еще и думать умеешь? — съехидничала Дображанская.
— Я в детстве мечтала быть летчиком-космонавтом!
— Это, конечно, доказательство, — оскалилась Катерина.
— Так вот. Киев очень важный город в плане воздухоплавания! — взволнованно затрещала несостоявшаяся космонавтка Д. Чуб. — И Сикорский тут родился, который первый вертолет изобрел. И Королев, который первую ракету в космос, — наш, из Житомира, в Киеве, в Политехническом учился, где и Сикорский… Мы только первый самолет прогавили! Но зато первую «мертвую петлю» на самолете Петр Нестеров в Киеве сделал. И первый в мире многомоторный самолет «Витязь», и «Илья Муромец» — тоже Сикорский! Из него потом в войну первые русские бомбардировщики делали, эскадры «Муромцев»! А все почему? Потому что в Киеве ВСЕГДА летали!
— Если бы хозяйка этого дома летала на метле, она не держала бы в шкафу параплан, — с апломбом приземлила «космонавтку» Катя.
— Да вы! Вы! — завыла заземленная «летчица».
— А если мы — не ведьмы? — сказала Маша.
Чуб замерла с возмущенно открытым ртом, взирая на нее как на распоследнюю предательницу.
— Ты ж сама… Первая! — слезливо начала она.
Но Маша уже прилипла к книжной полке, пытаясь вызволить оттуда стиснутый золочеными собратьями том словаря.
— И в письме, и в книге нет слова «ведьма»! — встревоженно пояснила Ковалева. — Только «Ясная Киевица». Редкое определение — я его никогда раньше не встречала. А вдруг это не синоним, а… — Том наконец вырвался на волю, и Маша нырнула в него с головой. Даша напряженно ждала, поглядывая на свою метлу, — когда дело касалось книг, подруга обычно не мела языком зря.
— «Киевица, — выудила нужное слово студентка, — худая ведьма».
— В смысле худосочная? — нервно дернулась Даша, непроизвольно хватаясь за свою чересчур упитанную талию. — Что это значит? Они только худых берут?!
— Ну да! — развеселилась Катерина. — Я вспомнила! Я передачу про инквизицию смотрела. Так там говорили: одним из способов определения ведьм было взвешивание! Считалось, что ведьмы очень легкие — иначе их метла не поднимет.
Даша расстроенно захлопала глазами. Катя безудержно расхохоталась:
— Вот почему твоя палка не взлетает, — она подломиться под тобой боится!
— «Худая» — значит некачественная, непрофессиональная, — резко срезала ее Маша и, глядя Кате прямо в глаза, сказала: — Зачем вы так? Разве будет лучше, если мы все перессоримся?
— Но это же ересь, — сбавила тон Катерина.
— Но вы ведь можете просто уйти, — мягко возразила ей Ковалева. — Но вы не уходите, потому что знаете: верите вы в это или нет, вам, так же как и всем нам, нужно понять, что с нами произошло.
— Ты сама только что сказала: мы не ведьмы!
— А кто? Полуфабрикаты недоделанные?! — горько обиделась на судьбу Даша.
— Может, оно и к лучшему, — безрадостно протянула Маша. — Слушай, — вернулась к домашней книге она, — что я нашла. Только говорить не хотела… «Поездка на шабаш совершается верхом на палке, которая для этого смазывается особой мазью. В это снадобье входит, как существенная составная часть, жир маленьких детей, которых обязательно доставляет ведьма или сам демон».
— Я детей резать не буду! — испуганно запротестовала Чуб.
— А я о чем… Если верить книгам, получается, что ведьмы — не очень хорошие.
— А твоя Маргарита? — поддела ее «святым» Даша. — Она же летала на бал к Воланду. И никого для этого не убивала!
— Ей Азазелло дал уже готовый крем, — окончательно скисла Маша, — «жирный» и «желтоватый».
— Ты думаешь, Маргарита мазалась жиром младенцев? — ахнула Чуб.
— Она не знала! — страстно оправдала любимицу Ковалева.
— Чушь! — звонко резюмировала Катя. — В той передаче рассказывали: если втереть в кожу такие препараты, как белладонна или атропин, может возникнуть ощущение левитации — иллюзия полета в воздухе. Полеты на метле — это глюки. А ведьмы — просто первые наркоманки!
— М-да, — разочарованно протянула Даша Чуб. Обе версии оказались равно паршивыми: либо — убийцы, либо — наркоши!
— Жир младенцев, — негодующе фыркнула честно молчавшая досель Белладонна, — Средневековье и западничество! Славянские ведьмы пользовали отвар из дурмана и тирлич-травы! Им натирают подмышки или…
Катя резко приложила руку к сердцу и громко вдохнула воздух, не сводя глаз с белоснежной кошки.
— Ну я же тебя просила! — укоризненно вскрикнула Маша.
— Дезодоранты! Что ж ты раньше молчала? — закричала Чуб.
Белладонна демонстративно насупилась и отвернулась, явно считая, что два разнонаправленных вопроса заключают в себе вполне исчерпывающий ответ.
Даша, топая, кинулась в коридор.
Маша — к помертвевшей Кате.
— Ничего, — мрачно остановила ее та. — Пусть. Иначе я бы ни за что не поверила. Придумала бы любое объяснение, только… Кстати, — незамедлительно схватилась за соломинку она, — я недавно читала, что японцы изобрели переводчики для собак и кошек! Они лают, а специальное устройство переводит на английский: «Есть давай!», «Не хочу», «Надоело». Может, их уже к русскому адаптировали? У нас же умельцев полно…
— Верно, — тягостно согласилась с ней Маша Ковалева.
— Ну че, летим?! — вбежала в комнату Даша с многообещающим дезодорантом в руках.
Сунув его смятенной подружке, «космонавтка» снова схватилась за метлу и, оседлав ее, подпрыгнула на ковре.
— Летим! — истерично улыбаясь, повторила Катя, уже третий раз за сегодняшний день, чувствуя, что окончательно сошла с ума. — Летим! Да пойми же ты, дурман — это дурман! Сколько наркоманов из окна навернулись! Люди — не летают!!!
— Еще как летают! Смотри!!!
Чуб бодро выскочила на бетонную площадку балкона с отвалившимися перилами. Присела, напряженно согнув ноги в коленях, бесстрашно посмотрела вниз на асфальт Ярославового Вала, сцепила зубы и… отчаянно объявила:
— А знаете что? Давайте лучше вызовем такси.
— Вы что, на шабаш собрались? — рассмеялся молодой водитель при виде трех разнокалиберных девушек, одна из которых зачем-то везла с собой труднообъяснимую дворницкую метлу.
— Ага, на шабаш, — ответила Даша с кокетством профессионального конферансье.
— А меня с собой возьмете? — любопытно свернул шею он.
— Нет, не возьмем, — проворковала Чуб. — Там только девочки.
— На дорогу смотрите, — профессионально-начальственно гаркнула Катя.
А Маша, ни в одном из подвидов общения профессиональных навыков не имевшая, благоразумно переключилась на свою профессиональную область и озабоченно задумалась:
«И все-таки, что значит „худая ведьма“?»
Если про кого-то говорят «худая мать» или «худой доктор», имеют в виду, что эти люди плохо исполняют свои обязанности. Но согласно народным поверьям в профессиональные обязанности ведьм входят исключительно вредоносные деяния и поступки. И даже обожаемая Маргарита Николаевна, обратившись в ведьму, тут же принялась бомбить квартиру критика Латунского и превратила своего ни в чем не повинного соседа в борова.
Но значит ли это, что «худая ведьма» — женщина, слишком хорошая для ведьмы, или ей просто ужасно хочется подтасовать подобный ответ? С другой стороны, ни в одном описании канонических колдуний не сказано, что те обязаны еженощно дежурить на горах, «чтобы остановить то, что может нарушить Истину». Каждую ночь! Это ж работа потяжелее, чем у папы!
В словах этих женщин таилось явственное противоречие…
— Что, даже одного мальчика не возьмете? — не унимался таксист. — Нет, а серьезно, чего это будет?
— Да выпускной празднуем. Институт окончили. — Даша лгала, как дышала.
— А какой?
— Театральный.
— Оно и видно, актрисы! — довольно гоготнул шофер. — Телефончик не оставите?
— Ну уж извините, — хихикнула Даша Чуб. — Либо деньги, либо телефончик.
Водитель тут же посерьезнел и выбрал деньги. Машина въехала на угасающую Трехсвятительскую, заполоненную длинным разросшимся забором заново отстроенного Михайловского монастыря, загородившего некогда открытый со всех сторон парк.
— Тут, — тормознула машину Даша у примкнувшего к отштукатуренному монастырскому забору старого особняка, наверняка водившего близкое знакомство еще с предыдущим — девятисотлетним Михайловским. — Подождите нас, мы недолго, — на всякий случай соврала она и гордо похвасталась: — За мной, я здесь каждую дыру знаю!
Катя неприкрыто поморщилась и сунула таксисту сто гривен:
— Дождитесь в любом случае.
Следуя за взмахом Дашиной руки, троица нырнула в какую-то невнятную калитку и, пройдя неправильный треугольник двора, образованного тремя четвертыми домами, вильнула в узкую каменную щель между стенами.
— Прошу, — пригласила их Даша, шагнув в серо-молочные сумерки парка. — Эх, и хорошо тут!
— «…на террасах лучшего места в мире — Владимирской горки!» — окончила цитатой Ковалева.
— Булгаков? — учуяла по интонации Чуб. (При всем ее уважении, умницу чересчур уж зашкаливало на обожаемом «Мастере».) Впрочем, сейчас она была солидарна с ними. — «Вот стою на горке, на Владимирской. Ширь вовсю — не вымчать и перу!»[7] — гордо громыхнула она другим классиком и грянула в голос: — «Й-о-хо-хо, и бутылка рому!»
День был наполовину разбавлен подступающей ночью, и субботние киевляне еще нежились на летних скамейках и висели на низком заборе, вглядываясь в «потрясающий по красоте вид». А в овальной беседке над обрывом уже лобызалась какая-то насмерть прилипшая друг к дружке парочка влюбленных, и Даша романтично засопела, вспомнив, как когда-то, на первом курсе училища, целовалась со своей тогдашней Большой любовью на этой самой лавке, под металлическим кружевом крыши.
От беседки в серо-кружевной шляпе дорога сбегала крутым полукругом на нижнюю террасу горы, где возвышался памятник князю Владимиру с горящим электрическими лампочками трехсаженным крестом. Справа от чугунного Крестителя Руси были расчерчены пять симметричных аллей, по которым прогуливались несколько поздних любителей городской природы. Слева, на опоясывающей дуб круглой скамье, расположилась щебетливая студенческая компания, вооружившаяся десятком бутылок пива.
— Странно все-таки, — заметила Даша. — Как Лысая Гора может быть в двух шагах от Крещатика? Я думала, что ведьмы должны собираться в каком-то безлюдном месте.
— А оно и было тогда безлюдным, — объяснила Маша. — Раньше из Верхнего в Нижний Город можно было попасть только по Андреевскому спуску. Фуникулера не было. А Александровский, ну, тот, который сейчас Владимирский, спуск от Крещатика на Подол проложили только в 1850 году. Десять лет прорубали… Да что там, если и сам Крещатик всего 200 лет назад построили, а Киеву 1500!
— А я слыхала, меньше, — отозвалась Катя.
— Или больше. Это официальная версия: 1500. А на самом деле никто точно не знает, сколько ему лет. Историки по-прежнему спорят. Представляешь, — апеллировала Маша к Чуб, — какая тут раньше чаща была, огромная — до самого Днепра! Перунов гай. А потом, когда князь сверг отсюда деревянного идола, ведьмы оставили это место…
— Они ушли, а мы поселились! — весело хмыкнула Даша. — Я ведь выросла тут, на Десятинной. Меня бабка все детство на Владимирской горке выгуливала. Может, я на этой самой Чертовой горе в пасочки играла!
— А мой заместитель говорит, что окна нашего офиса тоже выходят на Лысую Гору, — ухмыльнулась Дображанская.
— На Замковую-Хоревицу-Флоровскую-Киселевку, — серьезно кивнула Маша Ковалева. — Многие считают ее пятой. Ее как-то еще зовут, кажется, Киевлянкой…
— Стойте! — шало вскрикнула Чуб.
Катя и Маша остановились.
— Да не в том смысле, — взбудораженно замахала руками она. — Я выросла рядом с Лысой Горой, ты — работаешь! А ты? — Она требовательно посмотрела на Машу.
— Я — нет, — смутилась та. — Не сходится. Даже близко ни одной нету.
— Жалко. Хоть какое-то объяснение вырисовывалось. Ладно, веди, Сусанин! — ободрительно похлопала Чуб Машу по плечу. — Показывай, где твое небольшое возвышение?
Они спустились по выложенной кирпичом перепончатой дорожке и зашагали в сторону фуникулера. Вечер стал синим. Их штатный «Сусанин» недоуменно оглядывалась по сторонам, некстати вспомнив, что XIX веке для создания новых площадок и террас Владимирскую гору досыпали землей из усадьбы Меринга, и теперь определить возраст того или иного «возвышения» верно, практически невозможно…
— Может, эта? — показала она на полукруглый выступ на нижней террасе. — Или тот? Или там, где Кокоревская беседка?
— Да, свидания логично в беседке назначать. — Даша невольно вспомнила влюбленную пару. — О’кей, тут подождем.
Троица уселась на скамью.
Время медленно поползло в никуда. Через пятнадцать минут почти совсем стемнело, и в парке над ними зажглись двуглавые фонари. Днепр, которому вроде бы положено было пролегать внизу, завис перед ними прямо в небе, как диковинные фотообои. Ниже бежали огнями, сходясь в одной точке, Набережное шоссе и Владимирский спуск, справа сияла лужей огоньков Почтовая площадь и карабкался вверх по горе четырехступенчатый вагончик фуникулера.
«Значит, еще нет одиннадцати часов», — подумала Даша, и ее цветущее лицо потухло и напряглось. Закат, на исходе которого должен был появиться загадочный корреспондент, уже изошел, да весь вышел. Судя по обступившей их тишине, неугомонные студенты давно отправились пополнять запасы веселящего пойла, гуляя по Кресту.
— А Крещатик что, тоже назвали в честь креста? В смысле крещения? — ворчливо буркнула она в сторону Маши.
— По одной из версий, — покорно согласилась та. — Там, — качнула она подбородком в сторону горы, по правому боку Владимирского спуска, — под нижним памятником Владимиру, протекает Крещатицкий ручей, где князь крестил своих сыновей. Святое место!
— Че-то у нас святые и чертовы места, как шахматная доска, — пробурчала Чуб. — Фу, темень какая!
Кроме них троих, на бесфонарной нижней террасе горы не наблюдалось ни единого человека. Но Даше не было страшно — только паскудно и пусто от мысли, что их «концептуальное свидание» сорвалось. К. Д. не пришел, а скорее всего, это они облажались и пришли не туда. Их штатная умница явно перемудрила со своими выводами. Кого им бояться здесь? Памятника, знакомого с детских лет и знающего тебя, как облупленную, — и пятилетнюю с дурацкой пластмассовой уткой в руках, и совершеннолетнюю, занимающуюся запретным подростковым петтингом под его пьедесталом? И чем он может им помочь? Смешно!
— А помните, у Булгакова? — задумчиво проскандировала Маша вслух, пытаясь припомнить, где совсем недавно она слышала эту романтическую цитату. — «Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира…»
— Да достала ты уже всех со своим Булгаковым! — взбеленилась Даша. — Знаешь, умной тоже надо быть в меру! А то гор у тебя, видите ли, целых пять, ведьмы — не ведьмы, Володя — Вася!
— А ты не ори на нее! — строго прикрикнула Катя. — Сама, небось, Владимира Святославовича от Владимира Мономаха с лупой не отличишь!
Чуб растерянно моргнула и смолкла, спешно и безуспешно стараясь вспомнить десять отличий между двумя историческими тезками и возразить чересчур умной «тетке». Но не смогла: она всегда считала, что князь Владимир был на Руси только один! И Лысая Гора в Киеве — одна! А оказалось, их тут как грязи!
— А если Василий — это все-таки Василий? — вежливо напомнила личную версию Катерина.
— Нет, — радостно обломала ее Чуб. — Письмо было адресовано нам троим! А нам с ней чего твоего мужика бояться?
— Ладно, закрыли тему. Другой вопрос: не логично ли предположить, что первая гора — это и есть Старокиевская, на которой был построен первый город? И кстати, если на то пошло, князь Владимир, он же Василий, он же Святославович, — Катя кинула на Чуб нравоучительный взгляд, — жил и был похоронен именно там!
— А ты откуда знаешь? — окрысилась Даша.
— Но я ж не совсем тупая, — добила ее Дображанская. — Когда мне было столько, сколько тебе, я еще на экскурсии ходила.
— Но Старокиевская гора никогда не считалась Лысой! — заспорила с ней Маша Ковалева.
— А ты что думала, ведьмы свои горы официально патентовали и сообщали координаты в горсправку? — Даша почувствовала, что резко разочаровалась во всезнающей умнице. — То, что написано в твоих книжках, такие же слухи, как и все остальное! Бы даже не знаете, сколько Киеву лет! А где ведьмы собираются на самом деле, во-още знают только они одни! Может, как раз там, где никто и не подумает. И я, между прочим, это первая говорила! — сорвалась она, компенсируя поруганное Катей достоинство. — Это гора, «породившая Город»! Потому он и время не указал: знал, что мы, как и прошлой ночью, притащимся ровно… Кажется, тогда было часов одиннадцать! А сейчас еще нет… Скажите спасибо, что я машину не отпустила!
— Слышь, Сергеич, ты точно того! — Николай Петрович недоуменно и тревожно огляделся. — На ночь глядя, самому в коллектор лезть. Что ты там нового увидеть хочешь?
Они стояли на верхней площадке каменной лестницы, карабкающейся на Кирилловскую гору от улицы Телиги. И с каждой секундой недоумение на лице Петровича становилось все более и более живописным.
— Я ж не один — с тобой, — ответил Сергеич.
— Да я сюда с тобой поперся, только чтоб тебя, дурака, остановить! — осерчал Петрович.
— Смотри, что это там? — перебил его Машин отец, глядя ему через плечо.
Тот недовольно обернулся, но увидел лишь насупившуюся белую церковь, в которой, если верить другу и горячим выпускам новостей, безбожная пацанва принесла в жертву двадцатидвухлетнюю девушку…
— Кажись, побег кто-то, — напряг слух Петрович, неприязненно ежась в сторону неприятной церкви. — Там, со стороны психушки… Может, собака.
— Нет, — помрачнел Владимир Сергеич, — какой-то мужик. В красной куртке. Молодежь такую носит…
— Да нету там никого!
— Пойдем посмотрим.
— Да мало ли кто это мог быть! — пришел в негодование Друг.
— Коль, я ж тебе уже объяснял, не так тут что-то.
— Ежу понятно — не так! — взорвался Николай. — Как труп «так» может быть?! И девку жалко, конечно. Только тебе что, больше всех надо, да? Сам мне рассказывал, сколько сюда вчера ментов понаехало. Без тебя, небось, разберутся.
— Ты что, не понял? Она с Машкой моей училась! — вскипел Владимир Сергеич, выпячивая решительный подбородок. — Маша моя в этого подонка влюблена. А его сегодня выпустили! Я думал, следователь нормальный, а он… — Машин отец неприязненно махнул рукой. — Такой же, как они все! Я ему дело говорил: Кирилловские открыты! А они в эти пещеры даже сунуться забоялись.
— Так вот ты куда намылился? — обалдел Петрович. — Нет, Сергеич, тебе не в пещеры, тебе прямая дорога в Павловку! Вот, прямо и направо, — указал он, резко рубанув воздух ребром ладони. — Ты че, совсем уже спятил? Не хуже меня знаешь: там все на соплях держится! И менты наши — не самоубийцы. Девку в церкви прирезали. Так какого хрена под землей искать?!
— Есть там что-то, — упрямо набычился Владимир Сергеич. — Я чувствую, есть.
— Все! Пошли домой, — восстал его друг. — Последний раз говорю! Погеройствовал, и будя!
— Значитца, так: ты со мной или нет? — Владимир Сергеич непреклонно сжал посеревшие губы.
— Я — домой! У меня уже терпец урвался! Ну что ты за человек такой? — возмущенно посетовал приятель. — Вечно на рожон прешься! Мы с тобой уже раз браконьеров ловили у тебя на даче! Помнишь, чем оно все кончилось?
— Ты, как баба, ей-богу, — презрительно скривился Владимир. — Все, пошел я. Некогда мне… Только время из-за тебя зря потратил. Если б с тобой полдня не препирался, я б сюда еще в пять пришел.
— Ну, так и придем сюда завтра засветло! — пошел на попятную напарник. — Что за нетерплячка среди ночи, в самом деле?
— Под землей всегда ночь, — угрюмо буркнул Владимир Сергеич. — Один черт — сейчас или днем. Ночью даже лучше. Как раз ночью они сюда и приходят… Все, вали домой, к жене под бочок!
Николай Петрович остался на площадке, растерянно глядя в спину уходящего друга. Сплюнув, он присел на парапет.
«Не могу ж я его самого кинуть, — натужно подумал он. — Может, и хорошо, что кто-то наверху остался. Если через час не вернется, спущусь, погляжу, чего там, — укачал он свою смущенную совесть, вступившую в непримиримый конфликт со здравым смыслом отца семейства. — Ну Сергеич, ну ненормальный…»
Он неприязненно подобрал губы и неуютно огляделся вокруг. Стоило Ковалеву раствориться среди деревьев Кирилловского косогора, как ощущение безопасной цивилизации исчезло и стало темно и тревожно, как в лесу. И мысль о том, что освещенный и понятный центр где-то рядом, уже не спасала. А всего-то несколько шагов… Странный все-таки город Киев! Странное место. Темень и абсолютная, давящая на уши тишина.
Нет, Николай Петрович не боялся темноты. Просто тьма настораживала его. Но еще больше Петровича нервировала неопределенность его положения и еще что-то — еще более неопределенное, смутное и неназванное.
Проклятая церковь словно таращилась ему в спину тяжелым и гнетущим взглядом изнасилованной, а сумасшедший дом за ее забором беззвучно лыбился и неслышно подкрадывался ближе и ближе, тянулся к нему полоумными, призрачными, смеющимися руками…
Только сейчас он заметил, что все фонари на лестнице разбиты. Точно специально…
В доме через улицу погас свет. Сначала одно окно, затем второе.
А потом свет исчез совсем.
Для Петровича он исчез навсегда. А еще через пятнадцать минут он исчез и для Владимира Сергеича. Потому что земля, в брюхе которой он брел по извилистым катакомбам Кирилловских пещер, вдруг вздрогнула от страшного и безмолвного взрыва всем своим большим, темным и рассыпчатым телом и набросилась на него, накрывая его собой.
Поздним пятым июля к Старокиевской горе причалил пижонский розовый лимузин 30-х годов, из брюха которого появился известный украинский телеведущий с бутылкой «Советского» шампанского в руках. Вслед за ним из машины вылезли никому не известный длинный парень и длиннокосая девушка с гладко зачесанными темно-русыми волосами.
— Э, смотри, ведьмы! — засмеялся длинный, показывая на трех особей женского пола, понуро сидевших на еще сохранивших тепло жаркого летнего дня ступеньках исторического музея. Возле их ног валялась растрепанная дворницкая метла.
— Наверное, какие-то городские сумасшедшие, — уточнил ведущий опасливо и нервно.
— А если и правда ведьмы? — загорелась девушка, и в ее голосе прозвучала столь неподдельная вера в возможность невозможного, что телеведущий, намеревавшийся отметить в этом романтическом углу Киева свой сегодняшний успех, решил вдруг не рисковать.
— Давайте лучше там разопьем, — качнул он рукой в другой конец пейзажной аллеи. — Или лучше поехали к Родине-Матери!
— Как скажешь, — безразлично согласился с ним длинный.
Русая девушка бросила на загадочных обладательниц помела последний неудовлетворенно-любопытный взгляд, и лимузин отъехал…
— А вдруг ты права? — угрюмо спросила Даша Дображанскую.
Она неприязненно посмотрела на Катю, как будто даже ее правота была лишь очередным свидетельством неискоренимой зловредности Катиного характера, и раздраженно продолжала:
— Стоит только предположить, что у того, кто нас развел, куча лишних бабок, и окажется: никаких чудес нет! Переводчики для животных действительно существуют — это не сказка. А метла так и не взлетела! — Чуб безжалостно отшвырнула безнадежную метелку ногой. — А К. Д. этот, может, только что в той тачке розовой приезжал, на нас, дур, покуражиться! Что скажешь, а?
Но Катя не сказала ничего — лишь нетерпеливо дернула тугой ворот-стойку и медленно вдохнула свежий ночной воздух.
Оставленный за плечами день был похож на финал сказки Ершова, герои которой прыгали по очереди в три котла. И выныривая из очередного переплета, Катя не знала, возродится ли она вновь или заживо сварится вкрутую.
Выходило, что выжила! И сделав безумный, умопомрачительный круг, тупо вернулась на то же самое место — в прямом и переносном смысле слова.
— А ты чего молчишь? — напала Чуб на Машу, уже пятнадцать минут добросовестно не сводившую глаз с неба.
— Вроде бы нигде ничего не загорелось, — пискнула та, смятая этим воинственным разоблачением. Она самоотверженно подперла затекшую шею ладонью и снова с надеждой задрала ее вверх.
— Конец света! — взвыла Даша Чуб. — Она все еще верит! Окстись, Масяня! Не было ни одного настоящего чуда! Все можно объяснить! Мы живем в век высоких технологий! Псы говорят человеческим языком! Прозрачное привидение — кинопроекция! И если сейчас на небе появится красный огонь, это будет всего лишь…
— О БОЖЕ!!! — распахнула рот Маша Ковалева.
И на ее запрокинутом лице выписался такой бесконечный восторг, что обе ее спутницы невольно посмотрели вверх и увидели то, что невозможно было объяснить никакими высокими технологиями.
Небо над ними затрепетало, ожило, сошло с ума, звезды сорвались со своих орбит и, закружившись в стремительном снегопаде, сложились сами собой в ровные и изогнутые линии невиданного и в то же время странно знакомого узора.
— Вы видите?! — истошно заорала Чуб, внезапно осознав:
Она знает его!
Знает наизусть!
Испокон веков он лежал во внутреннем кармане ее красной кожаной куртки…
На бесконечном бархатно-синем небе горела сложенная из тысячи звезд карта Киева!
А в сердцевине и в верхнем левом углу сверкающей карты взорвались три ослепительно красных огня. И ухватившись взглядом за один из них, Даша почувствовала, что небо головокружительно падает на нее или, может, это она неудержимо несется с неба на землю, потому что звездные линии вдруг мгновенно слились в улицы и дома, и, инстинктивно выставив вперед руки, Даша летела прямо на темную, ощерившуюся множеством острых крестов церковь.
— Нет! — бессмысленно закричала она, понимая, что сейчас разобьется насмерть о полукруглый зеленый купол.
— Че-е-е-е-ерт! — удушливо прошипела рядом Катя, судорожно сжимая свой воротник.
И в ту же секунду безумная фантасмагория рассыпалась и исчезла. А за их спинами заблеял угодливый козлиный тенорок:
— Звали, панночка? Чего прикажете?
И обернувшись, Катя увидела кого-то черного, волосатого, с приплюснутым носом, и полетела на землю, обрывая конвульсивной рукой пуговицы с пиджака.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — завизжала Даша. И чтобы передать всю безразмерность ее крика, следовало бы пропечатать это долгое «а» до конца страницы.
Маша открыла рот в безмолвном окостенелом вопросе.
— Ты кто? — поворошила она губами, с которых не слетело ни единого звука.
Но черномазый, видимо, умел читать по губам.
— Черт, — услужливо представился он. — Что прикажете, панночка?
Поцеловавшись затылком с бетонными плитами, Катя с трудом выбралась из бессмысленной темноты и попыталась сесть. Ей казалось: с тех пор как она повалилась на землю, так неудачно отшатнувшись от черномазого нечто, прошло не больше минуты. Но ее уже окружал день, ясный и солнечный, и тело было легким и спокойным — без следов испуга, нервных потрясений и бетонной боли. Вот только вокруг что-то явно было не так. И даже не что-то, а абсолютно все!
Исчез серый музей с шестью колоннами сталинского ампира, и растворились соседние дома. А по левую руку от нее появилась откуда-то каменная крестово-купальная церковь с шестью полукруглыми византийскими куполами. По правую — высокий терем-дворец и еще множество других построек…
Кто-то рывком поднял ее с земли, и голос, густой и грубый, прогудел в самое ухо. Катя разобрала лишь одно слово «Маринка», но не поняла и его: «Это что, ей?»
Она попробовала испугаться.
Однако это у нее не получилось. Вместо страха она испытывала совсем иное, невыносимо тягостное чувство: будто ее сердце пытается прорваться сквозь грудь и сбежать прочь. Мужчина поволочил ее за собой, продолжая взволнованно вещать непонятное. Его рука, сжимавшая ее руку, была огромной, мозолистой и заскорузлой — мужицкой. Все остальное шло на шаг вперед, и она видела только его широкую спину в тяжелой, темной кольчуге.
Они спустились с горы вниз — туда, где больше не было Андреевского спуска. И церкви не было тоже. Но сама гора была, и на ее вершине стоял воткнутый в землю высокий и кривой железный крест.
Мужчина обернулся, и она, наконец, увидела его лицо — с длинной неухоженной бородой, превосходным решительным носом и просящими васильковыми глазами. Он был высокий — на две головы выше высокой Кати, с пугающими, в сажень, плечами. Но она не боялась его — она боялась за него, и в то же время чувствовала, что зла на него так, что готова убить!
Голубоглазый заговорил снова. И внезапно, словно кто-то вытащил вату из ее ушей, она услышала и поняла его:
— Ты ведьма, ты одна знаешь. Не дай совершить грех! Скажи, оно ли это? — молил васильковоглазый.
И хотя она не знала, о чем он, она точно знала ответ: «Да, оно!»
И еще знала, что не должна говорить об этом васильковоглазому.
А если не скажет, он погибнет.
— Скажи, любимая, — попросил он так нежно и горько, что у нее зарыдало сердце.
— Отступись, — безнадежно попросила она. — Не губи себя. Отрекись от нее!
— Нет, — угрюмо покачал головой он. — Нет.
И она поняла, что его выбор сделан — и он окончателен и необратим. А значит, теперь придется выбирать ей.
Кто погибнет сегодня ночью?
Ее мужчина?
Или ее Город?
И тогда она, наконец, смогла испугаться.
Не так страшен черт, как его малюют.
— Черт? Настоящий? — прошептала Маша.
Сутулый человечек с чумазой, поросшей грязными волосами физиономией забавно поклонился, отставив правую ногу, словно бы отвечая: самый что ни на есть, собственной персоной!
— Или же, если вам угодно, — бес, нечисть, лукавый, нелегкий, нечистый, рогатый, беспятый, левый, поганый, лихой, супостат, блазнитель, супротивник, игрец, шут, шехматик, некошный, окаянка, отяпа, немытик, луканька или анчутка!
— Луканька или Анчутка? — переспросила она.
И неожиданно почувствовала, что ей ни капельки не страшно…
Напротив — страшно весело!
Упругая реальность, в иерархии которой Маша Ковалева была лишь ничтожным книжным червем, вдруг с треском прорвалась прямо у нее на глазах, и, окончательно перешагнув истончившийся невидимый барьер, она оказалась в привычном и уютном мире своих сказок и впервые в жизни поняла: победила!
— Я всегда знала, что это возможно! Слышишь, я знала это! И Он тоже знал! — заорала она, стараясь перекричать оглушительный шум крови в ушах. — Что? — агрессивно толкнула она локтем воздух в направлении Чуб. — Хватит с тебя чудес?! Или еще надо?
Маша чувствовала, что сейчас она способна на все. И от переизбытка счастья и всевозможности она рассмеялась, судорожно согнувшись пополам, и рухнула на колени рядом с бездыханной Катей.
Катя лежала на земле в разодранном пиджаке, обнажившем черно-шелковую грудь, — безвольная рука по-прежнему сжимала воротник, за который она потянула при падении. Глаза были закрыты.
— Ха! Она без сознания! — нелогично весело оповестила Чуб Ковалева и дрожащими от смеха руками приподняла Катину голову, ощупав пострадавший затылок. — Ха… Крови нет!
— Что прикажете, панночка? — Черт мгновенно оказался на карачках рядом с ней и, словно суетливая собака, угодливо высунул голову из-под Машиной подмышки.
— Кто он? — наконец обрела голос Чуб.
— Тебе ж сказали, Анчутка и страшный Немытик! — заржала Маша.
— А это ты видела? — Даша взволнованно ткнула пальцем в небо. — Красный огонь, а потом… — начала она прерывающимся от волнения голосом.
— А потом я полетела вниз, прямо на Николаевский парк и к Терещенко! — Маша расставила руки, как крылья.
— К какому Терещенко? — ошалела Даша.
— Федору Артемьевичу. Брату Коли. Я сразу его узнала по памятнику Репину.
— А я на церковь. Ну да, было же три огня, — вспомнила Чуб (третий, видимо, предназначался Катерине, вряд ли способной внести сейчас хоть какую-то ясность по данному вопросу). — По-моему, — заискивающе предположила она, — нам нужно срочно лететь туда — туда, где мы «завидели красный огонь». Верно? — Даша явно пыталась загладить свой приступ материалистического реализма.
— Летим! — беззаботно согласилась Маша. — Где твоя церковь?
— Не знаю.
— Ну, какая она?
— С куполами. Зелеными. А на них кресты.
Маша безудержно расхохоталась: с тем же успехом Даша могла предложить ей опознать человека по таким особым приметам, как нос, рот и два зеленых глаза!
— Это нормально, — закивала Землепотрясная. — У меня тоже такое было, когда я с парашютом прыгнула. Круче, чем под колой, — раз в десять.
— Под кока-колой?! — зашлась от нестерпимого смеха Маша.
— Под коксом. Кокаином, — объяснила Чуб. И эта покровительственная ремарка, похоже, несколько привела ее в себя. — Ладно, черт с ней, с церковью, — решила она, — едем к твоему брату Коле.
— А что я должен делать с церковью? — радостно уточнил Черт.
— Ничего, — опасливо отодвинулась от него Даша. — А вот с этой теткой…
— Прикажете доставить пани домой? — затрясся тот, приседая от нетерпения.
— А сможешь?
— Конечно!!! Помню, мы с Вакулой…
— Но, — забеспокоилась Ковалева, внезапно ощутившая слабый укол совести, пробивший кокон ее вдохновенного куража.
Бросить бесчувственную Катю на руках непроверенного Анчутки было недопустимо!
Медлить, когда само небо молит тебя о помощи, а на горизонте маячит первое Настоящее Приключение…
— О'кей. Оставляем ее на тебя, — решила за нее моральную дилемму Даша, нимало не мучившаяся материнской заботой о Екатерине Дображанской. Ее в данный момент терзало совсем другое: нетерпение и чувство вины, которую ей как раз и не терпелось искупить.
Чуб фамильярно подхватила Катину сумочку и повесила себе на плечо.
— Деньги на тачку нам нужны! — отбила она удивленный Машин взгляд. — Ну, пошли. Отлипни от нее, в конце концов!
Ковалева поспешно запахнула Катин пиджак и, высвобождая ворот из ее пальцев, обнаружила там сорванную с шеи цепочку. Она машинально сунула ее в карман брюк.
— Идем! — сунув под мышку реабилитированную метлу, Даша резко потянула сомневающуюся Машу к машине. — Нужно спешить! Слышь, Маруся, ты прости, что я на тебя так набросилась. Я уже говорила: ты гений, а я дура. О'кей?
— О'кей. Но если ты еще раз назовешь меня Марусей, Мусей или Масей… — неожиданно взбунтовалась Маша.
— Все! Не буду! Клянусь мамой!
Они сбежали по украшенной сталинскими пятисвечниками фонарей трехмаршевой лестнице, помеченной еще русскоязычной табличкой:
И едва их макушки исчезли за парапетом, Черт вдруг страстно втянул черными ноздрями воздух, подобострастно склонился над неподвижной Катей и, жадно поцеловав бесчувственную к его восторгам руку, прошептал, задыхаясь от преклонения:
— Это вы? Моя Ясная пани! Это — вы!!!
— Так где же у вас выпускной? — недоверчиво протянул таксист, ожидавший их у Андреевской церкви.
— Да развели нас однокурсники, как последних лошиц! — походя солгала Чуб.
— А вы знаете, сколько уже на счетчике натекало? — угрожающе процедил тот. — Больше сотни!
— Нет базара, мы все оплатим! — Даша резво успокоила таксиста щедрой купюрой из Катиной сумки, добавив «на чай»: — Сдачи не надо. Только скорей!
— Так куда теперь едем? — повеселел таксист.
— На Бибиковский бульвар, — нервно объявила Маша.
— Куда?!
— Боже, как его… К Николаевскому университетскому парку. К университету Святого Владимира. К красному университету!
— На бульвар Шевченко? Ты че, не местная? — хмыкнул водила.
— Я — коренная киевлянка!
— Че ж ты даже названий улиц не знаешь?
— Просто слишком глубоко ударилась в корни! — оскорбленно взрыкнула Маша, и машина, взрычав ей в ответ, наконец тронулась с места и понеслась по широкой Владимирской улице.
Они обогнули полукруг Софиевской площади и, не послушавшись презрительно отсылающей их назад булавы Богдана Хмельницкого, помчались на юг.
— А подругу свою вы где потеряли?
Боже, до чего ж некстати был сейчас этот говорливый таксист!
— А это вообще ваше дело?! — с несвойственной ей безапелляционной агрессией отрезала Ковалева. Ей было неприятно, что она, смалодушничав, бросила Катю, но новое зазывное приключение, приближающееся с каждой секундой, будоражило и заводило ее все сильней.
— Да достало ее все! — набросилась на водителя Даша. — И нас тоже! А что, быстрее нельзя?
— Куда именно к парку? — обиженно буркнул шофер.
Мимо уже проплывал огромный и подсвеченный фонарями оперный театр. И Маша мимоходом прочла афишу над главным входом:
— К дому Терещенко, — сказала она.
— Да откуда я знаю, где ваш Терещенко живет! — озлобился вдруг водитель.
— А улицу Терещенковскую вы хоть знаете? — парировала Маша. — К русскому музею!
Улица, названная в честь дореволюционного мецената Николая Артемьевича, коллекция картин которого легла в основу Киевского государственного музея русского искусства, расположившегося ныне в голубом двухэтажном особняке брата коллекционера Федора, была пуста. Если не считать щеголеватого Репина в бронзовом галстуке-бабочке, стоявшего на гранитном пьедестале, нарочито выставив одну ногу.
Водитель отъехал, и Маша увидела, как он оглянулся, чтобы посмотреть на них, — и был прав: девушки, вознамерившиеся в первом часу ночи ознакомиться с творчеством русских художников ХШ-ХХ веков, вызывали справедливое подозрение.
— Смотри, тут выставка Васнецова, — ткнула она в застекленный стенд, оберегавший плакат с тремя знаменитыми «Богатырями».
— Так Терещенко — музей? — Даша не медля взбежала на крыльцо и решительно дернула зарешеченную дверь, украшенную двумя деревянными львиными мордами.
Но дверь не поддалась. И покосившись на очередную табличку «Охороняеться державою, пошкодження караеться законом», Чуб бессмысленно запрыгала по ступенькам, не зная, куда девать переизбыток бурнокипящей, рвущейся в бой энергии.
— Ну что за жизнь у нас? — громко рассердилась она. — Сплошные ребусы и подвохи. Почему нельзя ничего нормально сказать? Обязательно загадки загадывать!
— Может, они хотят, чтобы мы на выставку сходили? — попыталась разгадать намек Маша.
— Хорошо, завтра сходим, — яростно скривилась Чуб.
Но ждать до завтра ей не пришлось.
За мертвыми окнами первого этажа послышался оглушительный и зазывный звон разбитого стекла. И, прежде чем Чуб успела осознать, что, собственно, она делает, она инстинктивно кинулась к окнам — слишком высоким, чтобы можно было заглянуть или вскарабкаться туда, — и вдруг, на глазах остолбеневшей Маши, подпрыгнула и, взвившись в воздух, влетела прямо в окно, разбивая стекло ручкой метлы, внезапно оказавшейся прямо у нее под задом.
Взвыла испуганная сигнализация.
Чуб кубарем вкатилась в картинный зал и, не выпуская древка из изрезанных рук, подскочила с пола, противно хрустнувшего под ее коленями битым стеклом.
Комната выходила в короткий коридор, и, пробегая его, Даша мгновенно вбирала взглядом расположившиеся с двух сторон безлюдные залы, через секунду окончившиеся последним — тупиковым, где на высокой стене горделиво возвышались огромные «Богатыри».
А возле них с занесенным над головой ножом замерла высокая и темная шепчущая фигура.
— …поражаю навеки, не восстать, не собрать из… — бесполый шепот оборвался.
Даша ринулась к замолкнувшей, замахиваясь метлой, и не имея ни мига на размышления, в процессе которых она бы непременно пришла к выводу: деревянная палка, если ты, конечно, не Чак Норрис, — ничто против умелого ножа.
Но фигура отчего-то рассудила иначе. И пока Чуб оббегала широкую деревянную скамейку, темная личность, легко перепрыгнув через скамью, бросилась к двери в служебные помещения и исчезла за ней длинной черной тенью. Даша успела заметить лишь, что тень эта статная и стройная и ее темные волосы собраны сзади в «лошадиный» хвост.
Она метнулась к поглотившим преступника дверям и бестолково заколошматила в них, уже запертых изнутри.
Сирена орала, «Богатыри» с разбитым обвалившимся стеклом позорно призывали на помощь милицию.
Чуб затравленно рванула к окну и, чудом справившись с диковинными старинными защелками, вывалилась на асфальт бестолковой кучей тряпья.
— Да-а-ша!!! — подскочила к окровавленной подруге Маша.
— Скорей. Милиция, — просипела взломщица, повредившая охраняемые законом окна.
— Не успеем, — обреченно заплакала Ковалева, судорожно пытаясь поднять ее на ноги.
«Попали! — подумала Чуб. — Как глупо…»
— Ой, Даша! — снова закричала Маша, ошалело таращясь куда-то вверх.
И проследив за ее взглядом, Даша увидела, как из окна музея вылетает забытая ею на полу дворницкая метла.
Самое удивительное в этом было то, что ничего удивительного в этом не было.
И едва Маша, сидевшая на древке перед Чуб, словно на раме велосипеда, увидала, как земля медленно отделяется от ее подошв, она ошеломленно поняла: полет — это удивительно знакомое чувство!
Раньше, обгладывая в бесчисленный раз главу, посвященную безумным поднебесным пике обожаемой Маргариты Николаевны, она боязливо поражалась про себя: «Как это, должно быть, страшно — летать!»
Но сейчас, глядя с двухсотметровой высоты на темные крыши домов, испытывала только умиротворяющий покой, словно все вдруг разом встало на свои места и непостижимая загадка Сфинкса разъяснилась с помощью простого односложного ответа — «Человек».
Оказалось, когда твои ноги воспаряют над асфальтом, а тело перестает быть тягостным и требовательным и становится невесомым и воздушным, ты потрясенно прозреваешь: ты уже делал это раньше тысячу раз! И в этом счастье нет ничего нового!
Ты испытывал то же самое, летая во сне и безмятежно кружа над лежащим под тобой Городом. Ты уже видел эти крыши и чувствовал покой и упругость неба!
Просто не знал, что это возможно на самом деле!
«Слышите, я испытываю то же, что и вы! — мысленно воззвала она к спящим сейчас под притихшими шиферными, железными, каменными крышами. — И недаром одним из коварных вопросов инквизиции был: „А летаете ли вы во сне?“ Вот доказательство! Это возможно! Иначе почему тысячам тысяч женщин испокон веков снится один и тот же летящий сон…»
Но сама Маша уже и не нуждалась ни в каких доказательствах.
Она летела!
А Катя падала. С занебесной высоты, не имевшей ни конца, ни начала, — так долго, что она уже перестала бояться и проснулась, так и не успев достигнуть дна.
Ее будильник молча свидетельствовал о наступающем рассвете. Катя лежала посреди кровати в разорванном костюме и грязной обуви, натянув на плечи скомканное покрывало. В бок врезалось твердое и неудобное, и, приподнявшись, она вытащила из кармана брюк большой длинный ключ с кошачьей головой.
Книга. Пожар. Маша. Даша. Лысые Горы. Обморок.
А затем они приволокли ее домой и бросили, точно тюк с грязным бельем, даже не удосужившись снять с нее туфли.
— Черт! — гадливо выругалась она по всем пунктам сразу.
— Что прикажете, пани? — проблеял раболепный голосок.
Катя молниеносно вскочила, прижимая покрывало к груди.
В двери спальни впрыгнул кто-то черный, волосатый, грязный.
«Вор! Нацмен! Голый! Изнасилует!»
— Не подходи! — страшно заорала она и, следуя принципу: «Лучший способ защиты — нападение!», бросилась на него сама и изо всех сил отшвырнула уродливую волосатую голову великолепным хуком в челюсть.
Черный хрустнул и отлетел к стене.
— Стой! — стала в стойку Катя, прикрывая грозный подбородок двумя нацеленными на противника кулаками.
А в голове мелькнула несущественная мысль о том, что сегодня шестое и поединок в клубе и надо предупредить, чтобы ее вычеркнули из списков, — не до того.
Нацмен зашевелился.
Пискнул, обиженно посмотрел на Катю и сиротливо выплюнул изо рта выбитый зуб.
— Чем я ваш плогневал, хошяйка? — слезливо прошепелявил он и пополз к ней.
— Уйди, уйди! — закричала она, запрыгивая на кровать и угрожающе лягая воздух ногой с увесистым каблуком.
— Куда пликашете, хошяйка? — обреченно простонал беззубый. Добравшись на четвереньках до ее постели, он подобострастно поцеловал край простыни, взирая на Катю снизу вверх покорным, на все согласным взглядом.
— К черту! — истерично взвизгнула она.
Черный сел на зад и недоуменно уставился на нее совершенно круглыми глазами.
— Мне… — растерянно ткнул он волосатым пальцем в такую же волосатую грудь. — Пойти… — Грязный палец описал полукруг и снова уткнулся в заросшую шерстью грудную клетку. — К челту? Плоштите, не понял, хошяйка. Вы пликашываете мне пошнать шамого шебя?
— Иди к чертовой бабушке! — завизжала Катерина.
— А! — обрадовался волосатый. — Вы пликашываете мне шлетать к моей бабушке? По делу? Или так, по-лодштвенному, пловедать?
— Вали!!!
— Шлушаюсь! — козырнул тот, принимая позу низкого старта. И Катя увидела, как над его ворсистым задом взвился самый настоящий хвост с грязной кисточкой на конце.
— Стой! — неуверенно скомандовала она. — Я, кажется, поняла.
Черный — очередная подстава К. Д.!
Голый уродец с хвостом — чересчур волосатый даже для нацмена. Хотя за свою нелегкую жизнь Катя насмотрелась на мужчин с волосатой спиной, пальцами и даже ушами, такого, следовало признать, можно было сыскать только в кунсткамере!
— Кто ты такой? — грозно спросила она, заранее предчувствуя ответ.
Урод с готовностью вскочил на ноги и склонился пред ней в карикатурно низком поклоне:
— Челт, — делаю ша ведьм всю челновую лаботу!
— Я почему-то так и подумала, — саркастично оскалилась Катерина. — Иди-ка за мной…
Катя с достоинством спустилась к кровати и прошествовала в гостиную, где в низкорослом резном шкафу стояли ее книги. Вытащив с полки подарочный экземпляр книги рекордов Гиннесса, Катя нашла по оглавлению нужную главу «Телесные феномены» и победоносно зачитала:
— «Самая волосатая женщина Джулия Пастрана была целиком покрыта волосами, не считая глаз». «В журнале „Сайнтифик Америкен“ был описан 12-летний мальчик из Таиланда, у которого был хвост длиной почти 30 сантиметров. В старинных книгах часто упоминаются взрослые мужчины и женщины с хвостами. В наше время их удаляют сразу после рождения». И кстати, «когда ребенок чихал или кашлял, его хвост вилял или скручивался». Ясно?
— Нет.
— То, что раньше считали ведьмами и чертями, — обыкновенный генетический брак! Так и передай своему К. Д.!
— Но я челт! — сконфуженно пролепетал генетический брак (видимо, к физическому вырождению тут приплюсовывалась еще и классическая шизофрения). — Дан в ушлушение вам тлоим, пока одна иш ваш не штанет иштинной Киевичей.
— Одна из нас? — невольно переспросила Дображанская. — А остальных отпустят?!
— Да, — подтвердил шизофреник. И Катино сердце вздрогнуло нежданной надеждой.
Увы, совершенно иллюзорной.
— Но иш моих личных ишточников мне ишвештно, что ею будете именно вы! — убежденно окончил косматый.
— Черт! — зарычала Катя.
— Да шдесь я! — нервно подпрыгнул он.
— Ну почему, почему именно я? — простонала она тоскливо.
— Потому что вы — лучшая! — ответил он с неподдельной уверенностью в голосе.
Катя грустно усмехнулась: это она знала без него!
Но, как ни странно, сейчас святая вера безумца (а следовательно, и приславшего его хозяина) в ее неоспоримое превосходство неожиданно польстила ей.
За исчезнувшие сутки Катина уверенность в себе пугающе пошатнулась: «Синий чулок» в одежде с Троещинского рынка и безголовая тинейджерка-переросток — два человеческих вида, которых она никогда не считала за людей, — действовали и соображали куда быстрее ее.
В то время как она, будучи умнее, опытней, сильнее их обеих, почему-то лишь ошибалась, злилась, впадала в истерики и теряла сознание. Иначе говоря, сделала все, чтобы сейчас, сидя рядком где-нибудь на кухне, они смеялись над ней, вспоминая, каким пшиком обернулась ее мнимая крутизна.
— Это правда, я лучшая! — громко заспорила с ними Катя. — Именно поэтому, — решительно навела она прицел на сумасшедшую ошибку природы, — я найду способ выйти из этой игры!
— Но, моя Яшная пани, — удушливо прошептал засланный псевдочерт, склоняясь перед ней в новом арлекинском реверансе, — шачем выходить иш иглы, в котолой вы выиглали?
— Выиграла?! — истерично хохотнула она. — Что? Сорванную сделку? Сгоревший офис?
— Повельте, — черный склонился еще ниже и по-собачьи заглянул ей в глаза, — когда вы штанете иштинной Киевичей, вше эти плоблемы покашуччя вам шмешными.
— Да? — Несмотря на то, что он возражал ей, в его голосе слышалось такое рабское почитание ее королевского сана, что Катя просто не могла злиться на него — лишь на саму себя, продолжающую этот нелепый разговор. — Ах да, я забыла, они заставят Владимира Федоровича… — Дображанская небрежно махнула рукой.
Цена, которую требовали от нее за эту услугу, уже казалась ей непомерной, а само обещание — писанным вилами по воде.
— Ешть влашть, котолая могущештвеннее денег и швяшей, — с вожделением объявил косматый. — Чего вы шелаете, моя Яшная пани?
— Чтоб вы оставили меня в покое! — устало воздела она очи горе. — Супермаркет «Эко» снесли к чертовой матери! Убить эту чертову Динозавриху, послать всех на хрен, отключить мобильный, купить купальник и поехать в отпуск… Навсегда!
— О-о-о-о-о!!! — восторженно пропел он.
И не разгибаясь, потрусил «кабанчиком» в прихожую, чтобы меньше чем через секунду вновь предстать перед ней, прижимая к груди оборванный листок.
«104-я страница. Я забыла его на полу», — узнала обрывок Катя.
— О, моя Яшная пани, шудьба на нашей штолоне, — вдохновенно прошепелявил черномазый, тряся 104-й. — Где находитчя ваш «Эхо»?
— Тут рядом, — обескураженно отозвалась Катерина. — Вон, — хмуро ткнула она пальцем в далекое здание, облаченное в серебристую плитку. — Уже почти достроили, сволочи…
«Боже, зачем я говорю ему это?»
— Его видно отшюда?! — в голосе псевдочерта прозвучал священный восторг. — Шудьба на нашей штолоне! На нашей штолоне! Плошу ваш, — сжимая пергаментный лист, волосатый вежливо согнулся в сторону балкона. — Шделайте милошть. Плотяните к нему луку, хошяйка!
Катя зачем-то послушалась.
Она покорно подняла руку, протягивая пальцы к серебристому трехэтажному дому. Отсюда он выглядел таким маленьким и несущественным, что, казалось, его действительно можно взять одной рукой.
— Пледштавьте шебе, — спешно затрещал черный ей в ухо, — что это ваша вещь! Вещь, котолую вы мошете вшять, пелештавить ш мешта на мешто, шломать, выблошить, подалить. Это тлудно…
Но он ошибался, это было совсем не трудно, и Катя вдруг с удовольствием ощутила каждый мускул своей руки, силу и судьбоносную значимость каждого из десяти пальцев! Она уже не думала о нелепости происходящего, невольно подпав под власть головокружительного счастья, того самого, ради которого жила, — ощущения, что власть дрожит в ее руках и она способна переломить чужую судьбу, ситуацию, саму жизнь одним движением пальцев.
— Плеклашно, моя Яшная пани! — восхищенно выдохнул черномазый. — А тепель повтоляйте ша мной: «Влаштью моей луки…»
— Властью моей руки…
— И именем Отча моего…
— И именем Отца моего…
— Я велшу то…
— Я вершу то…
— Что мне надо!
Катя бездумно вторила ему гулким эхом, в то время как ее разум и чувства парили где-то высоко и сердце билось восторженно и тревожно, словно она стояла сейчас на самой высокой точке мироздания, с гордостью взирая на покоренный мир вокруг.
— Тепель шошмите кулак. Лешко. Шильно! — услыхала она повелительный крик и с силой сжала пальцы.
Дом рухнул.
Катя открыла рот.
Она не слышала ни шума, ни криков прохожих. И его падение впечатлило ее не больше, чем смерть пустого спичечного коробка, расплющенного у нее на глазах под чьим-то случайным каблуком.
Внутри было только спокойное, отстраненное удивление и… облегчение, близкое к состоянию невесомости.
— Никого не убило? — отчужденно спросила она.
— О, нет, пять утла, шлишком лано, — ответил Черт («Черт возьми, именно Черт!») — То ли дело, когда лухнул чентлальный почтамт….
— Центральный почтамт? И его тоже?! Но кто? — поразилась Катя.
Черт скромно потупил взгляд:
— Ошмелюшь долошить. Ешли тепель моя Яшная пани хочет убить мадам Диношавлиху, в книге Влашти ешть лечепт победного шелья.
Катя медленно улыбнулась, сладко закрыла глаза и упала в кресло.
Она не помнила, когда последний раз чувствовала себя такой блаженно-счастливой.
Наверное, никогда!
Десять лет Екатерина Дображанская была артисткой цирка, которая, напряженно расставив руки, пытается удержать на кончиках пальцев колышущуюся пирамиду из десятков шаров — доходы, реклама, налоги, связи, собственную репутацию и престиж. И вот сейчас, блаженно откинувшись на спинку и заложив ладони за голову, она умиротворенно смотрела, как ее невидимые шары посыпались на пол, закатываясь под шкафы и диваны, — ненужные, мелочные, глупые.
Ибо на свете существовала власть могущественнее денег и связей.
И эта власть — та самая, за которую семьдесят лет назад Гитлер отдал бы треть своей страны, — принадлежала ей!
— Пошвольте дать вам шовет, — напомнил о себе Черт. — Ешли вы шелаете доштигнуть иштинной влашти, не шообщайте вашим подлугам, что выбол уше шделан. Не подавайте виду, будьте любешны ш ними. И улучив момент, шабелите книгу шебе. Они не долшны польшоватьчя ею, иначе…
— Ясно. Закрыли тему.
Катя самодовольно потянулась и, оторвавшись от кресла, подошла к своим любимым пастушьим часам, рекламирующим 5.15 утра.
— Они еще спят, — ухмыльнулась она. — С ними ж не случится ничего плохого? — прихотливо заявила Катя, глядя на своего черного раба. — Я не желаю, чтобы с Машей…
— О, шовелшенно ничего плохого! — поспешно заверил ее персональный Черт. — Ешли не шчитать того, что они плоиглают.
Катя кивнула и любовно погладила высокую прическу пастушки-маркизы.
— Нет, вы обязаны пообещать мне!!! — заорала она вдруг, корча страшные, истерические гримасы.
И обернулась.
Ее комната исчезла…
…с научной трезвостью объяснил Прахов историю Кирилловского храма, заново «открытого» им. Полностью отвергнув легенду, окутывающую эту историю, чем он очень гордился.
Перед Катей лежал кабинет с картинами Шишкина, Куинджи и Крамского на стенах. С массивным, заваленным ворохом чертежей, эскизов, фотографий и хромолитографий письменным столом, за которым возвышался широконосый, румяногубый и пушистобородый мужчина в круглых профессорских очках и бархатной домашней куртке, взволнованно и смущенно капающий в рюмку микстуру из голубоватой склянки.
— Ангел мой, успокойся! Ты сама на себя не похожа. Выпей валерьяновых капель, — сказал он.
Ей?!
Катя невменяемо огляделась, запечатлевая взглядом бесценные подписи на картинах.
Это подлинники! Откуда они здесь? Где она?
Ее окружили незнакомые шкафы, вещи и книги. И только прилипшая к ладони пастушка-маркиза невозмутимо стояла на том самом месте, равнодушно улыбаясь ей золотой галантной улыбкой.
— У тебя расстроены нервы… Милая, я просто не понимаю… — Румяногубый шел к ней, благоухая мятной валерьянкой.
— Кто вы?! — собралась заорать Дображанская, понимающая еще меньше его. Но вместо этого завопила столь мерзко и визгливо, что ей стало противно от самой себя. — Не смейте обходиться со мной, как с ребенком! Вы нашли его в Кирилловских! Это Он! Вы не вправе оставить его себе! Я настоятельно требую…
— Душенька, это сказки! — вкрадчиво возразил встревоженный очкарик, робко протягивая ей утешительную рюмку. — Все, что имеет касательство к Кирилловской церкви и пещерам под ней, досконально изучено мной. Я заново открыл для Киева этот храм и, как профессор, могу доказать тебе научно…
«Так он таки профессор! Надо ж…»
— Если вы немедля не пообещаете мне отнести его в Лавру, я уйду от вас! Сейчас же! — привела Катя профессору отнюдь не научный, но куда более действенный аргумент.
— Хорошо, хорошо, душенька, успокойся, — обмяк ученый, глядя на нее встревоженно и смятенно — так, точно не верил собственным ушам и глазам.
— И накажите, чтобы непременно в Успенскую! — чванливо наказала ему Катерина.
И по одной этой короткой реплике поняла, что играет с неразъясненным профессором, как кошка с мышью, — в ней был царственный деспотизм и непонятное, затаенное злорадство.
— Я поступлю, как ты просишь, милая, раз это столь важно для тебя. Но я и не понимаю. Не понимаю! — заплакал профессор. — За без малого двадцать лет нашего брака…
«Так он мой муж? Я схожу с ума!»
Катя испуганно дотронулась до своего лба…
В кабинете стало невыносимо душно.
Румяногубый муж в бархатной куртке, и его профессорский стол с чертежами, и стены с Шишкиным и Куинджи вероломно поплыли куда-то влево.
— Дмитрий Владиславович пожаловали, — донесся оттуда девичий голосок.
Катя повернула плавящуюся голову, но увидала лишь аккуратный русый пробор и сразу же заслонившее его высокое и темное пятно.
Пятно потянулось к ней. Попросило:
— Позвольте ручку, милая Эмилия Львовна!
Катина размякшая ладонь оказалась внутри холеной мужской руки, и на безымянном пальце ее сидел массивный серебряный перстень с голубоглазым камнем… Но кольцо не удержало Катю — ее вдруг затошнило, закачало, неудержимо потянуло на пол. Пол бросился к ней и больно ударил. Затем затих.
— Моя Яшная пани! — озабоченно загнусавил сверху суетливый голосок. — Шейшаш! Шейшаш вам штанет намного лучше!
Катя с трудом приподняла прилипшие к глазам веки и с облегчением увидела на потолке свою родную бронзовую люстру.
— Я видела… — с колебанием проговорила она, безжалостно вытряхнутая из своего странного видения и оглушенная полом.
— Не ишвольте бешпокоитьчя, моя Яшная пани! — предупредительно прошепелявил заботливый Черт. — Это шлушаетчя. От большого пелелашкода внутленней энелгии. Ошобенно когда пелвый лаш… Шейшаш вам штанет лучше! Повельте!
— Послушай, — помрачнела Катерина Дображанская, ощупывая ошарашенную голову. — Я, кажется, забыла спросить тебя самое главное. Кто такой твой К. Д.?
— Мой К. Д.? — сладко переспросил ее Черт.
И в его вибрирующей восторгом интонации прозвучало сдерживаемое, рвущееся наружу, страстное и верноподданническое ликование:
— Лашве вы не поняли, моя Яшная пани?! К. Д. — это вы!
Рассвет шестого июля застал Машу Ковалеву сидящей на площадке бесперильного балкона (на которую они приземлились вчера с Дашей, благополучно проигнорировав лестницу подъезда) и, обняв зябкие колени, зачарованно вглядывавшейся в прозревающее небо первого дня своей новой жизни.
Вчерашний день был лишь путаным черновиком с множеством помарок и ошибок. Нынешний поднимался над
Ее прошлый Киев существовал для нее лишь в мечтах — был умершим, книжным, заученным до автоматизма и давно уже не реальным. В то время как Киев живущий ограничивался немногочисленными и лишенными индивидуальности зарисовками быта: двором ее дома и замусоренной Кадетской рощей, заплеванными остановками и суетливым продуктовыми магазинами, библиотеками, музеями, институтом…
И вдруг Город ввалился в ее жизнь, заполнив ее всю до краев, и плоские истории из учебников, предания и легенды внезапно приобрели объем, запах и крутизну реальных гор, улиц и домов. Далекое, как усталая сказка, прошлое и измельченное рутинное настоящее слились во единое и неделимое — всегда. Точно так же, как бездумное название улицы Ярославов Вал неожиданно обрело для Маши исконный, важный и вечный смысл.
Здесь (она ведь знала это с первого курса!), от Золотых ворот в Киев, проходил высокий вал, защищавший Град от врагов. И возможно, тысячу лет назад, на том же месте, где сидит сейчас она, сидела на страже ее прапрапредшественница…
Передернув колкими от утренней прохлады плечами, Маша вернулась в комнату и погладила темнокожую книгу.
Даша спала на диване, закопав нос в нежную шею Изиды Пуфик, — мордочка кошки пристроилась на Дашиной щеке, а две передние лапы совсем по-человечески обнимали Дашину шею. Вид у обеих был абсолютно идиллический. Искоса поглядывая на свою бессонную хозяйку, суровая Белладонна молча бродила по выступам книжных полок. Маша качнула головой, удивляясь, как кошка удерживается на такой узкой «дорожке». Поймав ее взгляд, киса жеманно и медленно потерлась шеей о корешки книг.
Вздохнув, Ковалева который раз обошла неусыпным взглядом комнату, выискивая ответ, лишивший ее сна. И споткнулась. Ей показалось: весы в руках голубой «византийки» над камином изменили свое положение — со вчерашнего дня левая чаша опустилась немного ниже…
Раздался грохот.
— Ну че еще? — сонно проплакала Даша. — Который час?
Белладонна стояла на полке, невозмутимо взирая на поваленные ею книги. Маша взглянула на часы — старенькая преданная «Чайка» на ее руке показывала 6.15 утра.
— Начало седьмого. — Маша аккуратно собрала разбросанные тома, сверху оказались два художественных альбома. — Врубель. И Васнецов! Вот кстати!
— Фу, рань какая. И чего тебе не спится? — плаксиво возмутилась Даша Чуб.
— Даш, я знаю, кто мы! — безжалостно добудила ее возбужденная подруга. — Мы не ведьмы! Мы защитницы Киева! Вроде трех богатырей.
— Так что, нам теперь и поспать нельзя? — разозлилась Даша.
— Понимаешь, — беспокойно отчиталась новоявленная защитница, — я все думаю, кому понадобилось резать эту картину?
Она пытливо посмотрела на украшавших обложку альбома спасенных Дашей «Богатырей», сидящих верхом на трех разномастных лошадях — черной, белой и рыжей. Прямо как их кошки!
— Понятия не имею! — недовольно отбилась Чуб, зарывая лицо в подушку. — Вот если б ее украсть хотели, было бы понятно — она ж наверняка немеренных денег стоит. А так, какому сумасшедшему эти три «Богатыря» мешали? И какое отношение к нам имеет Васнецов? Он же вообще русский художник, в Третьяковке висит.
— Ну… — Маша уже уткнулась в предисловие, сверяя подзабытые ею данные (Билет № 14. Вопрос 1. Культура Украины конца XIX — начала XX). — Васнецов десять лет жил в Киеве, на Владимирской, 28. Это он расписал наш Владимирский собор, самый красивый в мире! Смотри! — радостно показала она любимую репродукцию Дашиному безучастному затылку. — Это князь Владимир!
— Святославович? — неприязненно уточнил затылок Чуб.
— Да, сын Святослава Игоревича и внук княгини Ольги. А еще именно здесь, в Киеве, Васнецов работал над двумя своими самыми известными картинами «Иван-царевич на сером волке» и «Богатыри». А уже потом «Богатырей» купил Третьяков в Москве…
Дашина взъерошенная голова резво вынырнула из подушки:
— И как только эта картина вернулась в Киев, ее сразу попытались уничтожить! Странно… — протянула она.
Лишившись лежанки в виде Дашиной щеки, Пуфик недовольно спрыгнула с дивана. Но сразу же вернулась обратно и деловито понюхала Дашино лицо: она или нет?
— Че, жрать хочешь, киса? — поняла ее Чуб. — Как думаешь, — обратилась она к Ковалевой, — ларьки уже открыты? Надо срочно сбегать купить что-то, иначе я умру прямо сейчас. А ты помнишь, как мы вчера летали?! Вот это было что-о-о-то-о!!!
— Я все утро книгу просматривала, — попыталась вернуть ее к богатырской проблеме Маша. — Думала: вдруг там есть про подобные случаи. Но она — безразмерная! — Студентка одарила толстую книгу нежным взглядом (судя по всему, в устах исторички это был сладчайший из комплиментов). — А в первых главах одни заговоры да зелья. Есть даже, — стыдливо хихикнула она, — способ, как определить беременность сразу после…
— Секса? — оживилась Даша. — И как?
— Тут написано, что Киевице достаточно заглянуть в женские зрачки, и она увидит в их глубине огонь новой жизни. Красиво, правда?
— Ничо… А как голубых привораживать, там есть?
— Не знаю, — удивилась Маша. — А вообще, Присухи много. В смысле, рецептов, как присушить человека к себе.
— Это как раз то, что мне нужно! — Чуб рывком села в постели и начала спешно разыскивать свои разбежавшиеся ботинки. — Не все ж другим помогать, нужно и себе!
— Но мне кажется, — заколебалась Маша, — мы не должны использовать эти заклятия во зло. А присушивать кого-то против воли…
— А давай, — лихо предложила Землепотрясная, — сделаем сначала для равновесия что-то очень хорошее, а потом можно будет сделать что-то плохое! — И увидев Машино вытянувшееся лицо, скучливо пропела: — Ну какая же ты все-таки, Муся, зануда! Ой, прости: Мария-зануда. Слышь… — раздраженно прислушалась она. — Кажись, личный монстр наш пожаловал! И этой не спится. Где вы только такие на мою голову взялись?!
Из коридора донеслось царапанье ключа в замочной скважине и звук открывающейся двери.
— Сейчас опять будет нам мозги парить! — предсказала Даша. — А мы ей в ответ расскажем, как мы летали! Вот она укакается! — Землепотрясная заранее растянула губы в преддверии своего умопомрачительного триумфа.
В комнату вплыла Катя с тремя бутылками кока-колы в руках и пухлым пакетом с бутербродами.
Вид у нее был совершенно потрясающий — она улыбалась!
— Salve! — приветствовала она их.
— Привет… — Дашины губы растерянно обмякли. — Это че, нам? Да, ты… оказывается… человек. А где твои очки? — поразилась Даша.
— Они мне больше не нужны, — весело констатировала прибывшая. — Там были простые стекла.
— Что-то вроде забрала? — неуверенно предположила Маша.
— Ты че, специально себя уродовала? — угадала Чуб.
Катя радостно засмеялась.
Даша потрясенно затрясла косами:
«Как подменили! Или, может, она вчера так сильно ударилась головой?»
— Как ты после вчерашнего, оклемалась? — постаралась быть любезной Землепотрясная, жадно взламывая пакет и запихивая в рот Катин чисбургер.
— Все о'кей. — Катя явно подцепила этот ОК у нее. — Машину починили! Конкуренты рухнули! А офис сгорел, и на работу идти не надо! Я туда вообще больше никогда не пойду!
«Точно, — вздохнула Чуб про себя, — сотрясение мозга!»
— Только снилась потом всякая муть, — с сомнением закончила монолог сотрясенная, окончательно подтвердив Дашину версию.
— А в книге написано: все сны Киевиц — вещие, — продемонстрировала обретенные знания Маша.
— Все? — Катя странно посерьезнела. (Хотя еще вчера отмахнулась бы от подобного заявления как от надоедливой мухи!)
— Тогда колись, чего видела? — вежливо полюбопытствовала Даша, глядя на Катю из-под нахмуренных бровей.
— Сначала, — старательно начала стукнутая, обращаясь, впрочем, к одной Маше, словно надеясь, что та немедленно расшифрует ее загадочные сновидения, — мне снилось, будто я на нашей горе. А какой-то мужик с бородой ведет меня к соседней. И называет ведьмой и почему-то Маринкой. И еще он будто изменил мне с какой-то бабой, и я злюсь… Только это давно было — лет тысячу назад! — Катя задумчиво помолчала. — А потом другой мужик, профессор, вроде нашел какую-то вещь. Но позже, где-то до революции. А я будто жена того профессора, которая настояла, чтобы муж ее в киевскую Лавру отнес. И еще к нам в гости пришел человек. Неизвестный — я его всего один раз в «Центрѣ колдовства» видала. И образ расплывчатый, одна рука с кольцом.
— Быть может, ты была ведьмой еще в своих прошлых жизнях? — сделала буддистский вывод Маша и, подумав секунду, бросилась в коридор за своим рюкзаком.
— Парень из «Центра»? И кольцо с голубым камнем? — ревниво переспросила Даша, делая из услышанного совсем иные выводы. — А чего это он тебе снится? Он тебе что, понравился?
— Что там может нравиться? Блондин смазливый, — безразлично открестилась та.
— Он был рыжий! — насупилась Чуб, уязвленная, что кто-то осмелился видеть во сне ее предполагаемую будущую собственность.
— Рыжеватый, блондин — это одно и то же, — Катя примирительно улыбнулась, закрывая бессмысленную тему.
— Не-а! — вернулась Маша с брошюрой Дашиного деда в руках. — Тут написано, что душа ведьмы вылетает из нее черной кошкой и отправляется прямиком в ад…
— Дай мне дедушку! — обрадовалась новой встрече Даша. — Ну, он дает! «Душа ведьмы вылетает черной кошкой. Сердце ведьмы — жаба. Ведьма не может войти в церковь. Ведьма не может выйти из дома, если у порога стоит перевернутый веник. Черти, как собаки, преданны ведьме до смерти…»
— Да неужели? — хмыкнула Катя, еще не зная, как относиться к этой двойственной информации. — Ладно. Расскажите лучше, чем вчера все закончилось? — вопросительно покосилась она на Дашины изукрашенные пластырями конечности.
— Конечно, — загорелась Ковалева. — Это же самое важное! На небе загорелось три красных огня. А потом мы увидели…
— Я тоже, — кивнула Катя. — Церковь.
— С зелеными куполами? — обнадежилась Чуб.
— Нет, с голубыми. В золотых звездах.
— В звездах у нас только Выдубицкий монастырь… — Маша растерянно отложила эту информацию в сторону, еще не зная, с чем и как ее связать. — А я — музей. И мы с Дашей были вчера на выставке Васнецова. Точнее, — честно поправилась она, — Даша была.
— Ага. Там один сумасшедший, — жарко подхватила тему Чуб, — пытался одну картину порезать. А я его остановила! Но это что… Потом мы летали! Над Киевом! На метле!
— На выставке Васнецова?! — несказанно поразилась Катя (вместо того чтобы поразиться несказанному волшебству их воздушного круиза). — А вы знаете, кто ее организовал? Он! Тот парень с кольцом! Я его позавчера по телевизору видела. Еще поразилась: вот совпадение! А какую картину?
— Три «Богатыря». — Даша восторженно заглохла: действительно, совпадение! И как рыжий кавалер обрадуется, узнав, что его подопечный шедевр спасла именно она.
Иллюстрируя Дашин ответ, Маша услужливо протянула Кате альбом. Та вгляделась в троицу на обложке и механически открыла книгу.
— Но это же он! — внезапно закричала она.
— Парень из центра? — занервничала Даша.
— Нет, мой муж — профессор!
Даша и Маша моментально прилипли к ней с двух сторон, всматриваясь в черно-белый групповой снимок, где в тяжелом кресле с высокой, коронованной резьбой спинкой сидел указанный Катиным ногтем светлобородый и румяно-губый мужчина.
— Профессор Прахов?! — невольно повысила голос Маша. — Член комиссии по оформлению Владимирского собора! Это он пригласил Васнецова в Киев на роспись Владимирского! Это непременно должно что-то значить! Мы ночью спасаем картину Васнецова, а в это время вам снится его работодатель! Это не совпадение! Пожалуйста, — обратилась она к Катерине, — вспомните еще раз все по порядку. Сначала кто-то ведет вас к соседней горе… К какой, Замковой или Детинцу?
— Откуда я знаю? — беззлобно фыркнула Катя. — Я к горам по имени-отчеству не обращаюсь. На ней сейчас Андреевская церковь стоит, а во сне стоял только крест.
— Крест Андрея Первозванного?! — возбужденно завопила Маша так, что обе ее напарницы непроизвольно отступили на шаг. — Значит, это правда?! А все еще смеялись над Лохвицким!!!
— Над кем? — дернулась Чуб.
— Согласно преподобному Нестору-летописцу, — неожиданно завелась Ковалева, — в первом столетии нашей эры в Киев пришел апостол Андрей Первозванный и, водрузив тут крест, сказал: «Видите горы эти? На этих горах воссияет благодать Божья. И будет город великий, и много церквей Бог здесь воздвигнет». И все сбылось! Хотя все с этим по-прежнему спорят. Потому что, если доказать этот факт, окажется, что наша церковь — апостольская и первозванная, основанная раньше первой христианской церкви апостола Петра!
— А это, типа, круто? — нервно спросила Чуб, смятая таким неожиданным переходом на высокоинтеллектуальные темы.
— С точки зрения туристического бизнеса — очень круто, — подтвердила Катя. — Только это никто никогда не докажет, поскольку вещественных доказательств нет.
— Есть! — фанатично провозгласила Маша. — В 1832 году археолог Лохвицкий и митрополит Евгений произвели раскопки между Андреевской и Трехсвятительской церквями и нашли сосновую жердь, которая, по их мнению, была остатками того самого первого креста!
— Мой крест был железным, — хмуро уточнила Катерина. — И не «между», а прямо на месте Андреевской.
— Выходит, лох — твой Лохвицкий! — прыснула Чуб.
— Значит, — нисколько не утратила пафос Маша, — это было не позже 1215 года, до того как князь Мстислав построил там церковь Воздвижения Святого Креста!
— Наверное, — неуверенно согласилась Катя. — Тот мужик, который меня пытал, был в кольчуге, типа ваших богатырей.
— И что он от тебя хотел? — задала наводящий вопрос студентка.
— Да откуда я знаю! Говорил: не дай осквернить святое, скажи, оно это или нет. А что оно, что святое…
— Святая гора! — с пафосом объявила Ковалева.
— А он что, на нее пописать хотел? — заржала Даша.
— А потом, — не унималась Маша, — твой муж, профессор Прахов, нашел некую вещь и отдал ее в Свято-Печерскую лавру? Что это за вещь?
— А я откуда знаю! — заныла Катя. Ей ничуть не меньше Маши хотелось разгадать вещий смысл своих странных провалов в прошлое, но Катерине казалось, что студентка исторического факультета подходит к трактовке ее видений со слишком уж академической точки зрения. В то время как крест наверняка означал какой-нибудь «конец прошлой жизни», а ссора — «скорый успех в делах».
— Хорошо, — не сдалась настырная историчка. — А где он его нашел?
— Кажется, — тщательно напряглась виртуальная «жена профессора», — я что-то кричала про Кирилловские пещеры.
— Пещеры под Кирилловской церковью? — потряслась Ковалева. — Все правильно! Прахов руководил ее реконструкцией. Но это же…
— Это же там, где сатанисты девушку убили! — эхом откликнулась Чуб.
— А он работает в одной бригаде с моим отцом!
— Кто, Прахов? — окончательно запуталась Катя.
— Парень с кольцом! Как я сразу не вспомнила! — Маша презрительно шлепнула себя ладонью по лбу. — Он был там еще в первый день аварии.
— Но разве можно быть одновременно рабочим и организатором выставки? — засомневалась Катерина.
— С твоим отцом? — задохнулась Чуб. — Так ты его знаешь? Близко? Давно?
— Папа знает, как его найти! — Маша азартно кинулась к ушастому телефону. — Ой, мама! — вспомнила она внезапно. — Я ведь не ночевала дома!
Несчастная зависла с телефонной трубкой в руках, тщась понять: как она, с роду не приходившая позже положенных 23.00, могла забыть, что люди в принципе имеют такую странную привычку — возвращаться домой по вечерам?
— А ты скажи, что у тебя в гостях ужасно голова разболелась, ты на секунду прилегла на диван и сама не заметила, как заснула. Или скажи, что звонила, но постоянно попадала не туда. Или что у меня в деревне дедушка Чуб умер и ты не могла меня бросить. А телефон там только на почте, а почта закрыта. Дедушке ведь уже все равно, а тебе надо, — с ходу предложила три варианта спасения Даша.
Маша обреченно качнула головой и набрала номер:
— Это я, мам…
— Проститутка! — немедленно донеслись до невольных слушательниц отголоски чужой булькающей и захлебывающейся истерики. — С цепи сорвалась! Ты знаешь, что из-за тебя… Твой отец… А ты…
— Мама! — истерично ойкнула Маша. И нажав черную клавишу, посмотрела мимо них плоскими остекленевшими глазами.
— Да плюнь ты на нее, — заквохтала Чуб.
— Мой отец арестован за убийство, — страшно сказала Ковалева. — Этого не может быть. Я должна ехать домой.
— Я с тобой! — вскинулась Землепотрясная.
— Нет.
— Гена тебя отвезет. Машина у входа, — быстро предложила Катерина.
— Только позвони. Обещай, что позвонишь через час! — вцепилась в Машин рукав Чуб.
Ковалева потерянно кивнула — не Даше, а черной телефонной трубке, на спине которой висела клейкая бумажка с номером.
— И помни, — убежденно сказала Катя, — у тебя есть друзья. Даже если твой отец действительно в тюрьме, я разрушу ее вот этими самыми руками!
Едва лишь за Машей всхлипнула входная дверь, Даша подскочила к тонконогому бюро, придавленному тяжелой книгой Киевиц, и не садясь принялась судорожно перелистывать ее, выискивая вожделенную Присуху и постукивая ногой от нетерпения.
— Что ты делаешь? — свела брови Катя.
— Нашла! — издала хриплый возглас Чуб. — Муся правду сказала, их тут до фига и больше! — И принялась читать, водя взбудораженным пальцем по строкам.
— Что ты там ищешь?
— Знаешь, — деловито сообщила ей Даша, — у меня, как и у Маши, собственных проблем по горло… Есть одно дело на сто миллионов!
— На сколько?
— Очень важное, — не стала делить гиперболу та. — «Заклятие девственницы о супружестве». Во прикол! Только тут я, боюсь, уже пролетела.
У Кати вдруг пересохло во рту:
— «Зашейте новый перстень с алмазом в шелковый зеленый лоскут». Новый перстень с алмазом! — нервно хохотнула Даша. — У меня и старого-то нет. «Когда луна впервые взойдет весной…» Опоздали, сейчас лето! — Чуб нервозно перелистнула страницу. — «Истолките свою предварительно высушенную кровь…» Да что ж это такое! — возмутилась она наконец и раздраженно плюхнулась в кресло.
Рыжая Изида Пуфик тут же полезла к ней на колени, заранее мурча от восторга. Даша не глядя смахнула ее на пол и низко склонилась над книгой.
— «Дождитесь, когда ваш любимый или ваша любимая пойдет в церковь к обедне…» Сани к обедне! До пенсии не дождусь!
Пуфик посмотрела на нее невинными младенческими глазами и начала старательно протискиваться в небольшую нору, образовавшуюся между коленями и упиравшимися в стол Дашиными локтями.
— «Смешайте лепестки красных роз и волосы блудницы…» Ладно, допустим, — хмуро согласилась с этим предложением Даша, машинально накручивая на палец одну их своих кос. — Хоть я не то чтобы блудница… Я ж всегда по любви.
— «…и добавьте туда прах мужчины, умершего от неразделенной страсти». Б-р-р-р! — издала громыхающий звук Чуб и, подхватив нахальную кошку обеими руками, снова водворила ее на землю.
— А вы действительно летали? — резко спросила Катя.
Ход был стопроцентно верным — многокосая белая голова тут же отскочила от книги, как теннисный мяч.
— Клянусь мамой! — эмоционально заверила Даша, вскакивая с места и пытаясь изобразить эпохальное событие в лицах. — Я даже не поняла, как это произошло. Вдруг бац — метла у меня под задом и я на ней! Стекло вдребезги — бух! Видишь? — самодовольно показала она свои испещренные пластырями руки. — А потом, когда мы с Мусей, то есть с Машей, думали: нам совсем кранты, сейчас менты приедут и заметут, и хрен мы им чего докажем — она тут как тут, сама подлетает. Знаешь, что я думаю, — внезапно прервала свой сумбурный монолог она. — Мне кажется, метла — это мы!
— В смысле? — заинтересовалась Катерина.
— Как тебе это объяснить… — скомкала лоб Чуб. — Если в глубине души ты не веришь, что она не взлетит, — она и не взлетает. Потому что чтобы верить в чудо, надо быть немножечко дурой! А еще лучше — совсем дурной! И вот когда я сдуру к окну рванула, она сразу ринулась туда вместе со мной. Я хотела сбежать, и она сразу подлетела ко мне и понесла нас прочь. Она — мы!
— То есть, — серьезно уточнила Катерина, — метла подчиняется нашим желаниям?
— Нет, она и есть наши желания. Только настоящие, а не абстрактно-теоретические. Ты веришь мне? — забеспокоилась Даша.
— Конечно, верю, — заулыбалась Катя. (После того как по желанию ее пальцев каменный дом рухнул, словно карточный домик, не верить той было бы, по меньшей мере, смешно!)
— Хочешь попробовать? — завелась Чуб. — Клянусь, это круче, чем все на свете! Круче, чем с парапланом. Одно плохо — палка жутко между ног натирает. И как они на этом летали, не понимаю! Надо будет у Муськи седло забрать, она, небось, все равно сама летать сдрейфит…
— Какие проблемы? — лучезарно улыбнулась Катерина и, подцепив черную телефонную трубку, закрутила заедающий диск. — Гена? Я! Как только довезешь девушку домой, гони в спортивный магазин и купи мне велосипед… Нет, два велосипеда!
Даша обескураженно хлопнула глазами.
— Второй — мне? — вопросительно выговорила она. — Да ты просто супер! Просто землепотрясная баба! Ой… — заметалась по комнате Землепотрясная. — Прости, — встав на карачки, она вытащила из-под дивана Катину сумочку и поспешно стряхнула с нее гипотетическую пыль. — Я вчера специально ее прихватила, боялась, что потеряется. Только мы отсюда чуть-чуть денег взяли, чтобы с таксистом расплатиться.
— Нормально, — успокоила ее Дображанская. — У тебя, вообще, с деньгами как?
— Никак, — неприязненно пожала плечами Даша. — Глубокая финансовая депрессия.
— Держи. — Перекладывая необходимые вещи из вчерашней сумки в сегодняшнюю, Катя выгребла из вчерашнего кошелька весь золотой запас и протянула его ей. — Это вам с Машей на текущие расходы. Мы же теперь все в одной лодке, верно?
— Верно… — Даша вылупилась на нее, как на картину «Явление Христа народу».
Метаморфоза, произошедшая с монструозной Катей после удара головой о бетон, казалась ей еще более невероятным чудом, чем полуночные полеты на метле!
— И купи себе нормальную одежду. Тут бутик «Сафо» рядом. Ты ж в этом на улицу не выйдешь…
Даша растерянно оглядела собственное неподобство: минималистическую юбку, безнадежно разорванную во время головокружительного кульбита в окно музея, в комплекте с майкой-топом, треснувшей под мышкой по шву и, по правде говоря, уже сильно попахивавшей потом. Волшебные свойства «дезодоранта» с экстрактом Тирлич-травы явно не включали в себя функцию антиперспиранта.
— Но, — заколебалась Даша, — Муся может позвонить в любую минуту.
— А я тебе свой мобильный дам. — Катя искушающе затрясла в руке свой вновь обретенный телефон с титановым корпусом и кнопочками из чистого золота.
— Так она же его не знает! Только этот, — огорченно ткнула Чуб в местный аппарат. — А мы даже домашний ее не спросили. Вот дуры!
— Ничего, если Маша объявится, я тебе сразу перезвоню, — сладко заверила ее Катерина.
— Нет, — решительно отказалась от магазинного соблазна Чуб. — Не буду я сейчас по бутикам шоппинговать. У Маши отца повязали. А она — моя единственная подруга. Вдруг ей помощь понадобится. Да я все равно собиралась в клуб за своим шмотьем ехать. Кстати, о клубе…
Даша торопливо вернулась к книге.
— Чер… — Катя спешно ударила себя по губам, прихлопывая последнюю букву.
«Вырубить ее к черту? — недобро подумала она. — Но ведь, оклемавшись, эта соска поймет: я теперь вне команды».
Но получалось: либо
Дображанская медленно сжала кулак, мысленно рассчитывая траекторию своего нелюбезного удара.
— Понимаешь, — доверчиво заворковала Даша, — мне одного кекса приворожить надо. Я от не фиг делать поспорила, что соблазню его до шестого вечера. А он во-още голубой!
«Че-че? — потрясение подняла брови Катя. — На „мерседесе“ поле пашем!!!»
Использовать книгу Власти, за право лишь взглянуть на которую обгоревший иностранец Адриан готов был заплатить пятьдесят штук без торга, ради такой офигительной ерунды!
«Вот идиотка! Детский сад, вторая четверть!»
Катины пальцы вмиг обмякли, а настроение снова стало безоблачно-сладким и предотпускным. Даже если эта дура-Даша приворожит оптом всю голубую шоблу Киева, как ее идиотская победа может повредить ей — истинной — К. Д.?!
— И когда ты туда собираешься?
— Да как только, так сразу! — отозвалась восторженная дура. — Только найду что-нибудь подходящее. Так ужасно жалко мопед отдавать… Ну, и Мусиного звонка дождусь, конечно.
— Думаю, если она не объявится через час, тебе нужно ехать к ней самой, — назидательно сказала Катя.
— Верно, — затрясла головой Чуб. — У нее ж мой мотик в подъезде припаркован. Получается, так и так надо!
Нимало не смутившись предыдущими неудачами, Изида Пуфик бескомплексно прыгнула Даше на колени, продолжая громко и радостно урчать.
— Ну и нахальная животина! — в сердцах завопила Чуб. — Ее скидывают, как мешок, а у нее даже настроение ни на секунду не испортилось!
— Кого-то она мне очень сильно напоминает, — покровительственно улыбнулась Катерина.
Пуфик поставила передние лапы Даше на грудь и довольно полезла целоваться, тыкаясь ангельски розовым носом в Дашины разъяренные губы.
— Ладно, — сдалась Чуб, чмокая кошку в розовый нос.
— Merci, — неожиданно профранцузила рыжая с ярко выраженным украинским говорком. — Тл-ридцьатое заклинание попл-робуй, — по-русски она картавила с французским прононсом.
— Тридцатое? — Перемахнув несколько страниц, Даша взыскательно проштудировала глазами строчки. — А где взять голубиные яйца?
— В холод-д-дильнике… — Кошка завалилась на спину, подставляя нежный круглый живот для благодарственного поглаживания.
— Нет, ты не Пуфик — ты пузик на четырех ножках! — развеселилась Землепотрясная, почесывая ее выдающееся во всех отношениях брюшко. — Кстати, тридцать первое тоже ничего. Его даже пить не надо. Только приготовить и развернуть. Жаль, придется ногти резать…
— Трл-ридцьатое вел-рнее, — блаженно протянула Белладонна, откидываясь назад и вытягивая передние лапы так, словно она собиралась сделать «мостик». — Втол-рая стихия ненадежная…
О чем она, Даша все равно не поняла и озадаченно почесала нос.
Ей вечно хотелось все, и потому всегда было трудно выбирать. И обычно из двух понравившихся в магазине платьев она в результате выбирала… оба.
— О'кей, — как обычно, уселась на два стула она. — Состряпаю и то и другое, чтобы наверняка. — И подхватив правой рукой вибрирующего Пуфика под пузо, а левой — книжку под мышку, гордо прошествовала на кухню.
Перед рассветом… и в роще, и по оврагам валялись сотни спящих и мертвецки пьяных, большей частью полураздетых или донага раздетых жуликами. Особенно много валялось совсем нагих. И пожилых, и молодых женщин и девок.
Маше показалось, что у нее отнимаются руки — они онемели, и ватные пальцы отказывались подчиняться ее приказам.
Ее руки пытались упасть в обморок от страха! И, стоя на пыльном коврике у дверей своей квартиры, Маша внезапно поняла: все случившееся с ней не имеет никакого значения. Потому что как только она услышала в телефонной трубке голос своей матери, она перестала быть защитницей Города, значительной, исключительной и мудрой, той, которую экспрессивная Даша искренне величала «гением», и даже сама королева Катя уважительно заглядывала ей в рот… Здесь, в маленьком мирке своей семьи, королевство которого ограничивалось пятьюдесятью метрами трехкомнатной хрущевской квартиры, Маша Ковалева была лишь отбившимся от рук подростком, не ночевавшим дома два дня подряд, — и для «здесь» ее поступку не было никакого оправдания.
Она неприязненно затрясла занемевшей кистью, и рука с ключом, которую усилием воли хозяйка заставила вознестись к замку, оказалась самой тяжелой вещью, какую ей когда-либо пришлось поднимать.
Ни в «Центрѣ Старокiевскаго колдовства», швырнувшего к ее ногам первую в ее жизни смерть; ни на Старокиевской горе, встретившей ее столбом огня и страшным пророчеством «Вы — умрете!»; ни под окнами завывающего сиреной русского музея, грозившей ей реальной статьей за «соучастие в краже со взломом», — Маше не было так страшно!
«Неужели отец действительно арестован… Нет!»
В животе окаменело, словно она напилась воды с цементом. Маша отчаянно вдохнула воздух, пытаясь согреть леденящий страх внутри, и решительно шагнула в коридор, боясь даже представить, что сейчас скажет ей мать.
— Это ты? — донесся встревоженный голос из кухни.
И Маша стремительно бросилась туда, уже чувствуя, как она закапывается лицом в самую дорогую в мире старую ковбойку, обнимает отца обеими руками, и все страхи исчезают, как дурной сон.
— Папа! Ты дома?! А мама… — Она осеклась и застыла на пороге.
Папина правая рука была в гипсе, левая щека вздулась нафаршированными тампонами пластырями. А рядом, на столе, стоял наполовину полный стакан и наполовину пустая бутылка водки.
— А-а-а, Мурзик… — с облегчением выговорил папа, пьяно растягивая изможденные слова. — Ты же знаешь нашу маму… Вечно на пустом месте гвалт поднимает. Я ей только из прокуратуры позвонил, чтобы не беспокоилась. А она…
— А что ты делал в прокуратуре?! Что с тобой, папа?! — несдержанно ужаснулась папина дочь.
Насколько она знала своего отца, он никогда не пил просто так — для этого папе всегда нужен был какой-никакой праздник. Но на праздник все это походило крайне мало.
— Ты сломал руку?
— Руку, — горько повторил он, — лучше бы я сломал обе руки и шею! Лучше бы я там погиб! — Отец жадно и резко вылил содержимое стакана в запрокинутое горло, как будто пытался заткнуть рот самому себе, и обреченно опустил лицо в левый рукав.
— Папа, ты что?.. — Маша побоялась сказать «плачешь».
Ведь плачущих пап не бывает, — такого просто не может быть!
— Дядю Колю убили, — проплакал отец в рукав. — Нашего дядю Колю.
— Дядю Колю? — не смогла поверить Маша. — Кто?
— Я. Это все я…
— Нет!
— Да. Он пошел со мной. Как чувствовал, не хотел. И меня отговаривал… А я, дурак, не послушал! Как же я жить теперь буду, а, Мурзик? Меня-то откапали, а его… Кольку… утром нашли. На воротах Лавры… Уже мертвого…
Маша ощутила, как ее руки и ноги закоченели, стали деревянными, негнущимися. Кровь загустела от ужаса, превратившись в подрагивающее желе.
— А церковь вся в крови… Снова в крови… И это Колина кровь!
— Кирилловская?!
— А мама где? — затравленно огляделась Маша.
Отец заторможенно опустил рукав, и она увидела, как его сжатое страданием лицо безуспешно пытается засмеяться:
— Я ее в аптеку послал… Кукакам покупать!
— Ясно. — Маша непроизвольно бросила взгляд на прозрачную бутылку.
— Сил не было, — тоскливо пожаловался он. — Не мог больше… Вот и послал ее… за Кукакамом. Пусть ищет!
— Он что, такой редкий? — старательно спросила Маша, подсознательно цепляясь за эту нейтральную тему.
— Хуже чем редкий — его вообще нет! — горько оскалился Владимир Сергеич. — Я его сам придумал. А ты ж нашу мать знаешь. Она пока со всеми аптеками не перегрызется, никому не поверит…
— Так тебя не обвиняют в убийстве?
— Да никто меня не обвиняет! — зло закричал отец.
И Маша поняла: если б его обвиняли, ему было бы легче.
— Меня из-под земли выкопали. Я у них — жертва! — заорал он. — А на Фрунзе опять потоп. И следователь знает, кто это… И ты знаешь! Одногруппник твой! Как его там… Урод красивый! Но у них, видите ли, «не достаточно причин для ареста», — с ненавистью повторил он чью-то чужую юридическую фразу. — Только мне что, от этого легче?! Я-то знаю, что это я его… Я Колю… Все равно что этими руками…
Машу начал бить безжалостный озноб, как человека на последней стадии нервного перенапряжения.
Ей было неприятно до тошноты, оттого что отец обвиняет ее Мира в таком бесчеловечном, невозможном, нечеловеческом преступлении. И в то же время немыслимо жалко папу — бесконечно и беспомощно. И вдруг, совсем некстати, вспомнилось, как он, терпеливо подбадривая ее, пытался научить дочь езде на велосипеде и как расстроился, осознав, что тот начал внушать Маше прочный и панический страх и она бледнеет, едва заслышав: «Давай попробуем еще раз, а, доча?» И подумалось: если бы не это все, папа наверняка б обрадовался, узнав, что его старания не пропали зря. Она ездила на велосипеде, она летела на двухсотметровой высоте, она…
— Нет, это не одно и то же! — непреклонно сказала Маша, удивившись, с какой твердостью прозвучали ее слова.
Она увидела это по лицу отца, почувствовала, как он пытается опереться на твердость ее голоса.
— Это то же самое, как если бы ты пригласил дядю Колю к нам в гости, а по дороге его сбила машина. Разве стал бы ты тогда обвинять себя в его смерти?
— Но…
— Нет, — уверенно ответила за него она. — Но ты бы сделал все, чтобы подонок, убивший его, получил по заслугам!
— Что я теперь могу… — слезливо простонал Владимир, поднимая загипсованную руку.
— Но у тебя есть я, — сказала Владимировна, чувствуя, что главное ей удалось: сдвинуть его с мертвой точки. — Я сегодня же расспрошу наших в институте. Я вычислю его, обещаю тебе! Я знаю, кто может знать… — Маша и сама поразилась, как легко далась ей эта ложь и как легко она взвалила на плечи эту тяжесть.
Ковалева-дочь решительно подошла к сушке и, взяв оттуда чистый стакан, плеснула себе на дно бледной водки.
— Давай помянем дядю Колю, папа, — проговорила она. — А потом ты расскажешь мне все с самого начала.
— Не чокаясь, — с пьяной серьезностью сказал отец, наливая себе новую порцию.
— За покойных тоже чокаются, — сказала Маша, — но не стеклом, а руками. Теплом рук.
Она аккуратно коснулась папиных пальцев, обнимающих стакан.
Выпила. Требовательно кивнула.
И он заговорил с ней, путано, картаво, горячо, — как с другом, а не как с Мурзиком. А она внимательно слушала, мысленно конспектируя каждое ужасное слово:
«Черноглазый… Рита… Ритуал… Кровь… Красная… Куртка… Дядя Коля… Сначала она, потом он… Взрыв… И наводнение три дня. Почему — три, а жертв — две? Или три?!»
— Я им сказал, — (отец имел в виду следователей), — это они, те самые, — (он имел в виду сатанистов). — Но они, — (снова следователи), — и сами так думают. Они сказали, он, — (дядя Коля), — был убит еще до того, как его к Лавре привезли. И потерял много крови, как и она, — (Рита). — Вся церковь была залита кровью…
И тут Маша позорно вздрогнула, потому что на «много крови» услышала знакомое «Будь ты проклят!» — зная, что стоящая за дверью мать имеет в виду ключ, потерявшийся в недрах ее обширной хозяйственной сумки.
— Сволочи! Слышь, Володя, сволочи такие! — разнеслось по квартире. — Такого мне наговорить! Я им: у меня муж — калека! А они: впервые слышим. А я им: небось, только своим продаете, только по блату, а что другие люди умирают — вам начхать! Немедленно дайте мне книгу жалоб! А они: мы милицию вызовем. А я им… О, кто домой заявился? Ты видишь, видишь, что ты с отцом сделала?!
Мама замерла в проеме кухонной двери, глядя на Машу так, словно та была Павликом Морозовым и Иудой Искариотом в одном лице.
— Видишь, до чего отца довела? — закричала она с кликушечьим подвыванием. — Это ж он тебя, тебя там искал, пока ты черт знает где ночью вешталась! И не стыдно? Не стыдно ему теперь в глаза смотреть? Проститутка!
Маша подавленно уставилась на папу: о том, что его фатальная экспедиция в Кирилловские пещеры имела отношение к ней, не было сказано ни слова.
— Не слушай ее, — хмуро сказал Владимир Сергеич. — Я и не знал, что тебя ночью не было. Ушел еще днем.
— Конечно! — немедленно вцепилась в него мать. — Что тебе, что твоя дочь дома не ночует! Что из нее уже бесов выводить пора! А ее отец, как пацан малолетний, с другом по катакомбам лазает! И поделом тебе! Сам виноват, что друг твой теперь в земле лежит… Чего ты туда поперся, чего?!
Отец медленно побелел.
Нападая, мать всегда била в самое больное место, столь же безошибочно, сколь и безжалостно.
— Ага! — заметила она обличающую бутылку, временно прикрытую от нее Машиной спиной. — Уже набрался! В семь утра. Оба? — зорко зацепила мать второй стакан. — Так ты уже и пьешь? Совсем уже проститутка конченая! Где ты была? Где была, я тебя спрашиваю?!
— У Даши…
— Опять с этой воровкой синюшной! С этой, с которой, и сказать-то стыдно… Хоть бы еще с той, приличной, а то… Господи, кого я вырастила?! Кого? Лесбиянка! За что, за что мне такое наказание?!
— Кто лесбиянка? — так и не смогла уразуметь Маша.
— Марш в свою комнату, — громогласно гаркнула мама. — И чтобы до следующего экзамена оттудова ни ногой! Сама тебя на ключ запру! На горшок ходить будешь! А я схожу в этот «Центрѣ», разыщу там эту Кылыну, и она мне все деньги до копейки обратно вернет. И все, что тебе поробыла, бесплатно исправит. А ты, алкоголик, иди и проспись… Мало тебе, что друга своего угробил, — пусть Коле земля будет пухом, — так еще и дочь свою спаиваешь!
— Замолчи, дура! — страшно взревел отец и стиснул челюсти.
— В комнату, немедленно! — завыла мать на Машу.
— Я не могу, — еле слышно возразила та. — Я должна… — Она с надеждой взглянула на папу, но увидела, что он вновь смотрит на нее, как на Мурзика, которому не следует присутствовать при уродливой взрослой ссоре.
— Или ты сейчас же идешь в свою комнату, или чтоб ноги твоей больше не было в доме! И матери у тебя больше нет! Если выйдешь оттуда, я тебе не мать! — оглушил Машу материнский крик. — Иди, кому сказала! Ну!
Маша понуро пошла вон под конвоем родительницы. Та разъяренно выдрала ключ, вставленный с внутренней стороны, и захлопнула дверь, исчерпывающе клацнув замком. Оттого его и врезали в двери Машиной спальни, что «не выйдешь из своей комнаты» было излюбленным маминым наказанием.
Ковалева опустошенно поставила на пол свой рюкзак. За окном покачивались еще голые и незащищенные кругляши каштанов.
Комната казалась чужой. Отчужденно знакомой и аскетичной. Лампочка под стандартным плафоном на белом проводе. Толстый трехстворчатый желтый шкаф. Письменный стол, накрытый стеклом, под которым были разложены Машины детские фотографии и картинки, вырезанные ею из разных журналов, — невыносимо убогие в сравнении со сказочной башней на Яр Валу, мраморным камином, старинными книжными полками, тонконогим бюро из черного дерева, резным буфетом, наполненным серебром.
Но сейчас все-все-все это вдруг показалось ей нелепым и надуманным.
А может быть, и не было никакой башни, не было говорящих кошек и темнокожей книги Киевиц? Ведь если бы все это было, разве могла бы мать запереть ее в комнате, как…
«Как раньше!»
Маша села на край кровати и опустила лицо в бессильные ладони.
Мама всегда попрекала ее тем, что она тютя. Но кем еще она могла стать рядом с такой матерью? Ведь став кем-то другим, она не смогла бы жить рядом с ней. И кем бы она ни стала, оказавшись рядом с ней, она всегда будет такой…
«Как раньше».
И будет сидеть здесь…
«Как раньше».
Только потому, что неспособна сказать матери «нет».
Где же она, та сила, о которой говорила им книга?
Ковалева подошла к окну. Ее улица была односторонней — на другой стороне дороги плескалась в солнечных лучах чахлая Кадетская-Щулявская роща, в которой когда-то давно киевляне праздновали свою Вальпургиеву ночь — 1 мая — всемирный шабаш ведьм.
Когда-то, еще до революции, когда на месте нынешних молодых и неокрепших деревьев, и Машиного дома, и соседствующих с ним хрущевок, и улиц, и кварталов, — всего Соломенского района, стояла роща — настоящая, вырубленная, выкорчеванная и исчезнувшая навсегда. И перед рассветом полиция подбирала здесь лежащих под деревьями и кустами пьяных и голых простолюдинок и свозила их в переполненные по случаю ведьмацкого празднества участки.
«А я…»
1 мая — первый шабаш года!
Она рывком отскочила от окна. Подбежала к столу и, приподняв толстое стекло, вытащила оттуда портрет Булгакова. Затем убежденно открыла платяной шкаф, достала свою любимую — папину — полосатую рубашку.
Она уходит надолго. Третий этаж. И рядом пожарная лестница. Между прочим, не больно-то и страшно…
— Ну че, закипело? — Даша вбежала в кухню, придерживая у груди края махрового полотенца. — Боже, как хорошо после душа! — провозгласила она. — Даже с хозяйственным мылом! Интересно, Кылына что, другого себе не покупала?
На допотопной плите радостно бурлили две крохотные серебряные кастрюльки с будущей Присухой. Рядом сидела рыжая Пуфик, не сводя круглых глаз с волнующих бульбочек.
— Мойся чаще. Тебе идет, — добродушно усмехнулась Катя. — Ты вовремя. — Она скрупулезно сверила текст книги с циферблатом своих часов. — Через тридцать секунд нужно добавить ногти с правой руки.
— С моей? — угрюмо уточнила Чуб.
— Твоей, если ты, конечно, не хочешь, чтобы он ко мне присох…
— Я так поняла, что ногти нам дали вовсе не для красоты, а для работы. Тут половина Присухи на когтях. — Чуб горько попрощалась взглядом со своим великолепным маникюром и начала старательно обрезать ногти над варевом. — А к тебе бы он и так присох… Все голубые от женщин-вамп прутся. А ты у нас такая, что вампее не бывает. А когда не злишься и без очков, то во-още… Представляю, как тебя мужики достали!
— Не представляешь, — честно сказала Катя. — Смотри! — Зачем-то обнажила она перед Дашей душу, вместе с правой рукой, где, прикрытый рукавом пиджака, таился неровный и еще не успевший зарубцеваться до конца шрам. — Ножом, — пояснила она. — Из ревности. И не оттого, что изменяла. Просто все, что слишком, — всегда плохо! И слишком большая любовь, как водка, — мужчины от нее спиваются и дуреют. И когда баба слишком красивая — тоже. Никто ей не верит. И будь ты хоть Пенелопой, ничего от этого не изменится.
— Оттого-то ты и уродовалась? — соболезнующе спросила Даша.
— И от этого тоже, — спокойно согласилась Дображанская, — но больше из-за бизнеса. Хуже нет, когда каждый второй, с кем ты пересекаешься, крышей едет. То есть, конечно, если с каждым спать, они тебе все сделают и все подпишут. Но тогда плакала твоя репутация. Спать для карьеры можно только с кем-то одним — это нормально. А иначе, не успеешь оглянуться — по рукам пойдешь. Только «нет» говорить — тоже не выход. Тут же начинаются бесконечные проволочки, каждый вопрос двести лет решается. И даже не потому, что тебя тупо ставят перед фактом: либо в койку, либо «кина не будет». А уже оттого, что им лишний раз тебя увидеть хочется и попетушиться перед тобой, какие они важные и крутые…
— И что, очки помогали? — недоверчиво уточнила Чуб.
— Очки, стрижка почти под ноль, костюмы под горло. Ничто так не отпугивает мужчин, как стерва с лесбийскими повадками. А что у них внутри все равно булькает — не мои проблемы, мне главное, чтобы лезть боялись. Но теперь мне никто не указ! Теперь я всех послать могу!
— Значит, ты веришь в нашу власть? — заинтригованно взглянула на нее Даша. — Просто я, честно говоря, не совсем пока понимаю, в чем она… Ну, в чем эта сила, которую нам якобы передали? Ну, летать — да! Квартира — круто! Волосы и ногти у нас отрасли — можно на маникюрше экономить. А говорящие кошки — вообще гениально. Но сами-то мы ничуть не изменились, остались такими, какими и были.
«Не мы, а вы», — мысленно возразила ей Катерина, вглядываясь в глубину собственного «Я», где вновь и вновь рушился трехэтажный дом, облаченный в серебристую плитку.
Она снова вытянула руку и ликующе щелкнула пальцами.
В груди бурлил праздник!
— Ну, волосы и ногти — уже кое-что, — утешила она проигравшую соперницу. — Это означает, что у нас произошло полное обновление организма. И кальция, и всего — выше нормы. Мы сейчас такие, как нас природа сотворила, до того как цивилизация изгадила… Ты лучше не отвлекайся! — наставительно постучала Катя ногтем по странице. — Тут все по секундам выверено.
В форточке объявился презрительный кот Бегемот, перепрыгнул с окна на буфет и тревожно принюхался. Одновременно с ним в кухню вошла Белоснежка Белладонна, подняла аккуратную мордочку, фыркнула, чихнула и, вытянув «костылем» заднюю лапу, принялась сосредоточенно «намывать гостей».
— Ага! Теперь вас осталось только отжать, — сообщила двум своим кастрюлькам Даша. — Жижу из тебя добавить в напиток. Выжимки из тебя присыпать, перемешать, добавить черного перца и завязать в узелок вместе с именем присушенного. Или присушаемого? Тю, — беспечно засмеялась она, — а как Сани зовут? Александр или Алексей?
— Может, и Елисей. — Катерина сгребла книгу со стола и переместилась с нею на подоконник.
— Самое смешное, что, может быть, вообще Вася, — весело хохотнула Чуб. — Мало ли кто себе какой псевдоним берет… Ладно, напишу Саша. Если одна Присуха не сработает, я его второй добью!
Даша коряво нацарапала предполагаемое имя на клочке бумаги и старательно отжала бурую массу.
— М-да… — Катя закусила губу. — Оказалось, отыскать удобоваримое победное зелье было ничуть не легче любовного. Бычье сердце, — пробормотала она себе под нос. — Это еще куда ни шло…
— Нашла что-то интересное? — бросила Чуб через плечо. Она осторожно влила три столовые ложки Присухи в принесенную Катей бутылку колы и самодовольно полюбовалась результатом.
— Просто…
Лучший способ солгать — сказать часть правды. Эту истину Катя усвоила еще с детства!
— …у меня сегодня боксерский поединок. Думаю, не приготовить ли победное зелье. Почему бы, собственно, и нет?
— Боксерский! — пришла в восторг Даша. — Где?
— В частном клубе. Такая жизнь напряженная, нужно же как-то стресс снимать…
— Вот кру-у-уто! И правильно! — активно закивала Чуб, окончательно признав в Кате «своего брата». — Это Мася у нас, книжная душа, сразу на дыбы встала: незя да незя! А я считаю: раз пошла такая жара, нужно пользоваться по полной программе!
Кот вдруг скакнул со шкафа на подоконник, взволнованно ткнулся мордой в Катин нос и, замурчав, словно карликовый трактор, начал преданно тереться шеей о ее руку.
— Ты смотри, — поразилась Чуб. — А вчера только орал на нас, как проклятый.
— Нагулялся за сутки. Теперь жрать хочет, — саркастично хмыкнула Катерина. — Я им корма купила. Ты хоть кастрированный, а, зверь?
Кот оскорбленно посмотрел на нее.
— Если нет, скоро здесь будет целая котоферма.
— С коллегами по работе — никогда! — с достоинством объявил ей Бегемот. — Что, мне в форточку прогуляться трудно, хозяйка?
— Бабник! — по-женски презрительно фыркнула Белладонна и, вытянув заднюю правую лапу под самый нос, элегантно ее лизнула.
Кот, оттолкнувшись задними лапами, прыжком перенесся на холодильник и с силой толкнул носом дверь.
— В морозилке, — промурчал он, глядя на Катерину. — Кылына всегда брала два сердца.
— Если в рецепте написано одно, значит, надо класть одно, — заспорила с ним Даша Чуб.
— Кто ты такая! Да ты мне в котятки годишься! — немедленно разозлился кот. — Вы ведь дадите мне лизнуть, пр-р-равда, хозяйка? — Прыгнув под ноги Кате, котяра демонстративно потерся о ее колено.
— Эх, ты, — снисходительно сказала та, — кто корм купил, тот тебе и хозяйка.
— Помните, — внезапно сказала Белладонна, — действие длится только тринадцать часов.
— С чего это вдруг? — поспешно заглянула в книгу Даша. — Тут такого нигде не написано!
— Вы не настоящие, — умудренно промурчала Белладонна, — вы беспородные ведьмы, с улицы. А первый раз всегда — не больше тринадцати.
— Это дискриминация! — зычно возмутилась Даша. — Что ж это получается, а? Как сидеть каждую ночь на горе — так настоящие, а как для дела или поразвлечься — так рылом не вышли. Несправедливо!
Белладонна презрительно почесалась.
— Bay! Катя! Телефон! — взвизгнула Чуб и, споткнувшись о табурет, понеслась в комнату.
Дображанская вынула из холодильника аккуратно завернутые в полиэтилен сердца и бросила их размораживаться в раковину.
— Че-че? Че-то плохо слышно? Че? Где? Из автомата? — донесся до нее заполошный Дашин крик. — Ты че, совсем того? Не суйся туда без меня, слышишь! А че, я через пять минут буду! Через пять! Выходной — улицы пустые. И пони мой у тебя в подъезде прикован. Все! Жди! Чао!
— Так всегда, — понимающе сказала Даша. — Сначала родители рожают детей, а потом мешают им жить! Закрыть в комнате, будто тебе четыре года! Ну ниче, вот когда ты недельку домой не придешь, они быстро поймут, кто кому пепельница. Жить нам есть где, и ты сто лет как совершеннолетняя — заставить никто не может. Нужно только дать им понять, что заставлялка кончилась!
— Папа переживать будет, — неуютно вздохнула Маша.
— Не будет. Ты ж говоришь, он нормальный. Если ты оставила записку, что поживешь у подруги, то есть у меня… Ладно, может, объяснишь, наконец, зачем мы сюда приперлись? Жуть, конечно, что у твоего отца друга убили. Но мы-то тут при чем? — недовольно спросила Чуб.
Недовольство ее было продиктовано еще и тем, что семимаршевая каменная лестница, прилепившаяся нелепым и длинным зигзагом к Кирилловской горе, все не кончалась и не кончалась. И было очень жарко — до того как они приехали сюда, Даша и не замечала, что в Городе стоит такая одуряющая жара.
— У меня еще дела, мне в клуб заскочить надо, — пропыхтела Чуб, стаскивая блестящий пиджак.
Остатки одежды под ним были полным неликвидом, но лучше уж быть бомжом, чем барбекю.
— Я ведь тебя не заставляла, — напомнила Маша.
— А что, — возмутилась Землепотрясная, — мне тебя одну отпускать? Сатанисты уже двух человек убили!
— А если трех? — спросила ее спутница.
Она резко обернулась и уставилась на Дашу в упор:
— Ты помнишь, что говорила Кылына? «Я стала первой, но будет и вторая, и третий». Вторая и третий — значит, женщина и мужчина! Рита и Николай Петрович!
— Слушай, — с сомнением булькнула Чуб, — я понимаю твои чувства в плане папы. Но наш труп ты сюда за уши притащила. Ладно, о’кей, — внезапно согласилась она.
Две смерти знакомых людей за два дня могли подломить и не такую библиотекаршу. И в подобной психологической ситуации стоило пойти Маше навстречу…
— Давай сходим по-быстрому, посмотрим, че там!
Миновав пасмурную подругу, Даша резво зашагала вверх по лестнице и остановилась, не дойдя последних ступенек.
— Bay! — заорала она. — Вот это да! Это же моя церковь!
— Тебя здесь крестили? — уточнила Маша хмуро.
— Нет, — взвизгнула Даша. — Та, которую я на небе видела. С крестами и зелеными куполами! Мама родная! — потрясенно прозрела она. — Вот зачем они нас сюда зазывали! Мы должны были предотвратить убийство!!!
— Какое? — побелела Маша.
— Оба! — возбужденно замахала руками Чуб. — Может, они и позавчера нам маяковали, только мы все в отрубе были. Как же ты догадалась?
Маша Ковалева, всего полминуты тому изложившая подруге свою логическую связку, только вцепилась зубами в губу.
«Это я виновата!» — обморочно подумала она.
Возможно, они и не могли спасти Риту, но дядю Колю…
Конечно, Даша не могла узнать Кирилловскую в проекции сверху, но она…
— Это я виновата! — убежденно обвинила себя Маша. — Я должна была расспросить тебя: какая церковь, сколько куполов, где стоит, что рядом. Я могла вычислить ее! И Николай Петрович был бы жив…О-о-о-о-о! — Она быстро заморгала глазами, пытаясь остановить подступающую течь слез.
— Нет уж, стоп! — разозлилась на ее приступ самобичевания Даша. — Во-первых, еще неизвестно, кто бы кого остановил — мы убийцу или убийца нас. Ты кем себя возомнила — защитницей Киева? Типа трех богатырей? А скажи мне, типа богатырь, ты драться умеешь? Или, может, у тебя волына есть? Вот Катя здорово машется, — вспомнила Чуб, с уважением потрогав свой синяк на скуле. — И это еще спросонья! А как бы ты их останавливала, ась? «Ай-ай-ай, нехорошо, не трогайте этого хорошего дядю!» Я тебе так скажу: то, что тот штемп с ножом в музее бросился от меня, а не на меня, — это мне очень сильно повезло. Иначе лежала бы я уже в морге с дыркой в почках. Нужно смотреть на вещи реально, Маруся!
Маша кивнула, молча проглотив нелегальную «Марусю», вместе с несостоявшимися слезами, — как ни странно, Дашин наезд действительно принес ей облегчение.
— Здесь трубы лопаются уже третью ночь, — вернулась к своим реальным, логическим, способностям она. — Считалось, что это происходит из-за обвалов в пещерах. А обвалы — из-за диггеров. Но сегодня папа сказал: то, что случилось, не могло произойти из-за случайного эха. Это был взрыв.
— Взрыв? — потряслась Даша. — Землепотрясно!
— Именно! Такой, что аж земля содрогнулась. И папа чуть не погиб. А дядю Колю нашли утром прибитым к воротам Святой Брамы.
— Где-где?
— На центральных воротах Печерской лавры.
— Но зачем они оттащили его туда? — поразилась Чуб. — Это же на другом конце города.
— Я знаю зачем, — скорбно сказала Маша. — Лавра всегда считалась в Киеве Святой землей. Главной киевской святыней! Да и не только киевской — всея Руси. А сатанисты никогда не выдумывают ничего нового. Потому дьявола и называют обезьяной Господа Бога. Все сатанинские обряды — это христианские с точностью до наоборот. Они крестятся обратным крестом, вешают распятья вверх ногами, читают «Отче наш» в обратном порядке… Кстати, поэтому Андреевский спуск называют «перевернутым» и «чертовым» спуском. Это единственная улица в Городе, номера домов которой идут не от центра, а к центру.
— Вот этому я как раз нисколько не удивляюсь, — хмыкнула Даша, — учитывая, что именно там у нас все и началось.
— В общем, — вернулась к предыдущей теме студентка, — до революции те, кто хотел заслужить покровительство темных сил, шли и оскверняли Свято-Печерскую лавру. Бедняки — желая разбогатеть, карьеристы — чтобы достигнуть власти. Воры, которые хотели, чтобы им фартило в делах, прокрадывались туда ночью, чтобы что-то украсть. А когда советская власть начала войну с религией, именно Лавра стала их первой жертвой, а первым новомучеником православной церкви — Киевский митрополит Владимир. Ночью к нему в келью пришли трое, а утром братия нашла рядом с Лаврой его тело, исколотое штыками. И те, кто пригвоздил сегодня дядю Колю к Святым воротам…
— Так че, коммунисты тоже были сатанистами? — заинтересованно перебила ее Чуб. — И нашу Кылыну тоже они?! В смысле, не коммунисты, а…
— Да, — поняла ее Маша. — Мы ведь даже не задумывались, отчего она вдруг умерла.
— Может, больная была. — Даша, уже было поднявшаяся на несколько ступенек, снова затормозила посреди лестницы и начала спускаться обратно.
— Но я видела ее за пять минут до смерти, и она чувствовала себя просто прекрасно.
— Всякие болезни бывают… Стой! — Даша сделала шаг вправо, мешая Маше пройти. — Ты, по-моему, в главное не врубилась. Лидер-то у сатанистов кто? Твой красавчик!
— Они не сатанисты, они диггеры! — мигом набычилась Маша.
— Только не говори мне про его алиби! — взвилась Чуб. — Сама подумай. — Она привычно выставила вперед руку и начала загибать пальцы. — Во-первых, вторая жертва — его подружка. Во-вторых, он историк, как и ты. А кто еще из нормальных людей помнит про какие-то дореволюционные дьявольские обряды в Лавре. Я, например, слыхом о таком не слыхивала! В-третьих, ты сама говоришь: диггер, пещерный… Ну а в-четвертых, причесон у него точь-в-точь, как у того террориста в музее, — хвост сзади!
— Хвост — это не примета! — возмутилась Маша. — Зачем Миру картину резать? Кылыну мог убить только тот, кто видел ее последним! А значит, это сделал тот человек, который зашел туда передо мной! Папин сотрудник. Только папа сказал: он всего один день проработал, а потом исчез. А вчера я его на Старокиевской горе видела, когда за велосипедом ходила. И лишь только я задала Василисе вопрос про Лысую Гору, он тут же подскочил и сразу заинтересовался.
Даша недоброжелательно скривилась. Сообщение о том, что Маша случайно встретилась с ее рыжим, впечатлило ее куда больше, чем факт, что тот видел убитую последним. Несмотря на загадочную двуликость сантехника-искусствоведа, представить себе, что рыжий и продуктивный — убийца-сатанист, она отказывалась в категорической форме!
— Вот и считай, — завелась Маша. — К Кылыне последний зашел. Был здесь в первый день аварии, а потом исчез. Выставку организовал. Мистикой интересуется и Булгакова обожает. Он мне сам сказал…
«…и еще зачем-то подарил мне свою цепь», — закончила она про себя.
Но сообщать подруге, что парень, при одном упоминании которого Даша начинает плеваться огнем, как ревнивый примус, сделал подарок ей, Маша не решилась.
— Булгаков — это не примета! — подколола ее Чуб. — Так с лягонца можно предположить, что ее убили мы трое! Мы ж выбежали из кабинета последними, а ты у нас вообще Булгакова наизусть шпаришь и задаешь своим преподавателям подозрительные вопросы про Лысые Горы. И отец твой все время тут тусовался, — может, он твой сообщник! А убийца, кстати, вообще мог влезть к Кылыне в окно — там первый этаж. Сколько прошло до того, как мы зашли?
— Минут десять… Логично, — затихла Маша. — Никаких доказательств у нас нет, только предположения. Так можно кого угодно заподозрить.
— Да хоть его! — подхватила Чуб, подбрасывая подбородок в сторону невнятного существа мужского пола, стоявшего на верхней площадке лестницы, возле ворот, ведущих на территорию церкви.
У существа было бледное припухшее лицо и никому не адресованная дряблая улыбка, выдававшая в нем обитателя Павловской больницы. И взглянув на него, Маша невольно подумала, что они, нормальные люди, даже не замечают, что всегда держат свой рот, отпуская его только во сне. Да и то не всегда: ее мама вечно спала с недовольными, плотно сжатыми губами.
— Мы ведь и забыли, что тут сумасшедший дом рядом! — Даша протянула Маше руку, свидетельствовавшую об их мирном консенсусе, и та, помедлив, вяло пожала ее в ответ.
— А зачем ты ногти обрезала? — буркнула она, разочарованная крахом своих выводов.
— Один сломался, пришлось остальные подравнять, — спешно соврала Даша Чуб, непроизвольно и нервно помахивая пластиковым кульком с кока-колой.
— А почему только на одной руке?
— Так вторую жалко было. — Это была уже чистая правда.
— Ладно, пошли, — вздохнула Маша печально. — Тебе ведь еще в клуб надо.
— Здравствуйте, — вежливо поприветствовало их существо с дряблой улыбкой. — Я — Митя!
Однако прочие обитатели Кирилловской горы, проходившей под общим адресом Фрунзе, 103, встретили вновь прибывших куда менее дружелюбно.
На дверях церкви висела картонка с надписью «Закрыто», что, учитывая последние события, было совсем не удивительно. А рядом с предостерегающей надписью стоял нервозный, нахохлившийся священник и неприязненно взирал на безбожную группу иностранцев, окруживших кольцом…
— Василиса Андреевна! — остолбенела Маша. — Опять!
— Та самая? — переспросила Даша. — Вот тебе и еще одна подозреваемая! Чего она, спрашивается, тут тусуется?
— Да нет, — торопливо оправдала преподавательницу Ковалева. — Она экскурсиями подрабатывает, при каком-то фонде. К ним постоянно зарубежные спонсоры приезжают. А Вася историк уникальный.
— Ну так пойдем, послушаем! — предложила Даша и энергично потащила неохотную Машу в сторону экскурсантов.
Держа ее за руку, Чуб начала бескомплексно протискиваться сквозь частокол мужских спин.
— …церковь, построенная в середине XII века как собор Кирилловского монастыря, — приблизился к ним голос Василисы. — В конце XVIII века древний монастырь был упразднен, а в 1803 году в его помещениях разместили дом для душевнобольных. В конце XIX века реконструкция церкви была поручена профессору истории искусств Адриану Прахову, известному тем, что он привлек в Киев таких гениальных мастеров, как Михаил Врубель, Михаил Нестеров и Виктор Васнецов.
— Ой, — шумно обрадовалась Даша. — Слышишь, про Катиного мужа рассказывают!
— Кисти Врубеля принадлежат такие работы в Кирилловской церкви, как «Сошествие Святого Духа», «Архангел Гавриил», «Надгробный плач» и четыре образа в иконостасе. На одной из них в образе Пресвятой Богородицы художник изобразил жену профессора Прахова Эмилию, в которую был безнадежно влюблен.
— Так что же это получается, — удивилась Даша. — Катин портрет сам Врубель нарисовал? Пойдем посмотрим…
— Там закрыто! — зашипела на нее Маша. — Табличка висит!
— Ну так табличка же, а не злая собака…
Экскурсанты недовольно расступились, кривясь на двух бесцеремонных подкидышей.
Маша мучительно сконфузилась.
— Здравствуй, Ковалева, снова ты? — поприветствовала ученицу Вася, со скептическим любопытством изучая ее полуголую спутницу с нательным орнаментом из порезов и пластырей. — Это моя студентка, — светски представила Машу Василиса. — Вот уж не знала, что у нее такой специфический спектр интересов. Ведьмы, Лысые Горы, жертвоприношения…
Переводчик немедленно залопотал что-то спешное и длинное, и Чуб, вполне сносно изъяснявшаяся на рваном английском, догадалась по череде слов — «satanic», «make a sacrifice in this temple», «a lot of blood»,[8] — что тот рассказывает им о сатанинской сенсации. Наверное, об этой кошмарной новости раструбили уже все СМИ.
— Под зданием Кирилловской церкви, — продолжила Василиса как ни в чем не бывало, — находятся уникальные Кирилловские пещеры, сохранившиеся с эпохи палеолита. Они вдвое старше, чем сам Город, и, в отличие от многочисленных подземных ходов, прорытых монахами под Киево-Печерской лаврой, происхождение Кирилловских пещер до сих пор неизвестно, и не мудрено, что киевляне связывают с ними множество легенд. Одни считают, что это обитель первого человека. Другие верят, будто украинский гетман Мазепа зарыл там свои сокровища, и клад этот столь велик, что на него можно купить весь Киев. Иное, более древнее предание утверждает, что именно здесь испокон веков жил киевский змей и лаз змея столь глубок, что он идет до самого пекла.
Один из иностранцев неприкрыто хмыкнул, и приставленный к ним переводчик вежливо озвучил его реплику:
— Он говорит, что во времена палеолита еще жили динозавры.
— Вы ошибаетесь, — величественно улыбнулась Василиса, — динозавры окончили свою жизнь в мезозойскую эру. Тем не менее, страх перед змеем преследовал киевлян и много лет спустя. Согласно былинам, его второе появление совпало с правлением князя Владимира Красное Солнышко, то есть равноапостольного князя Владимира, крестившего Русь. По одной из версий, змея удалось победить Кирилле Кожемяке. По другой — победу над ним одержали три былинных богатыря, служивших при дворе князя-крестителя.
— То есть, — картаво уточнил другой, русскоговорящий экскурсант, — ваши мифические богатыри были как бы Христовы рыцари князя Владимира? Они боролись с дьяволом?
— Рыцари Христовы? — громко подпрыгнула Даша. — Вот почему сатанисты пытались их на куски порезать! Сумасшедшие! Это же сказки…
Группа изумленно уставилась на нее. Переводчик начал пересказывать им второй сюжет утренних новостей: «Someone tried to steal the picture from the museum at night. Masterpiece of Russian painting…»[9] И Землепотрясная вдруг глупо и отчаянно пожалела, что их героические имена там ни разу не упоминались.
— Ну, не такие уж сказки, — весомо возразила Василиса Премудрая. — Мощи Ильи Муромца по сей день покоятся в Киево-Печерской лавре. И даже совсем не сказочные коммунисты посчитали нужным залить Кирилловские пещеры бетоном.
— Неужели комиссары боялись змея? — недоверчиво уточнил картавый иностранец.
— Скорее уж, гетманского клада, — ухмыльнулась Василиса Андреевна. — Исторический парадокс состоит в том, что в XIX веке эти пещеры нашли и расчистили отнюдь не археологи, а бесчисленные кладоискатели, которые вместо драгоценных сокровищ отыскали и выбросили наружу с землей многочисленные предметы древности. Но продолжали копать с таким усердием, что в конце концов здание Кирилловской церкви треснуло и начало проседать под землю… Смотрим направо. — Словно бы сжимая в руках невидимую булаву Хмельницкого, Вася решительно направила всеобщее внимание в иное русло. — Соседствующая с церковью больница имени Павлова была раньше Кирилловским монастырем. Есть основания полагать, что это самый древний монастырь Киевской Руси. От него осталась часть стены…
Но Маша уже разъяренно тянула свою слишком заметную подругу в другую сторону.
— Ты слышала, слышала? — выплескивала та, упираясь. — Взрывы! Это действительно был взрыв. Они пытались взорвать бетон, чтобы добраться до клада! А интересно, «можно купить весь Киев» — это сколько?
— Не знаю, — охладила ее Маша. — Но в семнадцатом веке Киев стоил гораздо дешевле.
— Почему?
— Потому что был меньше раз в сто. И если бы дело было в кладе, они не убивали бы людей.
— Просто те что-то увидели, и они избавились от свидетелей.
— Свидетелей убирают незаметно, а не прибивают на ворота Лавры, — жестко срезала ее студентка, безжалостно опозоренная на глазах уважаемой преподавательницы.
— Стой! — заупрямилась Чуб. — Идем на Катю посмотрим! Во прикол, если там и впрямь она нарисована! Я уже ничему не удивлюсь.
— Иди, если хочешь, — огрызнулась Маша. — А я иду в Кирилловские пещеры!
— Они ж бетоном залиты.
— Бетоном залита только та часть, которая под церковью, — мрачно объяснила ей Ковалева. — Вон там, за оградой, есть люк, через который папа спускался туда.
Даша Чуб зависла в нерешительности: обе экскурсии казались ей одинаково прельстительными.
— О'кей, — привычно попыталась она съесть бублик и плюнуть в дырку. — Иди. Я только на Катю посмотрю — и за тобой!
Но на сей раз это у нее не получилось. Подруга обиженно взглянула на нее и молча зашагала прочь.
В Книге Бытия змей является еще животным — только мудрейшим и хитрейшим из животных: в дьявола обратило его позднейшее толкование.
Землепотрясная насупилась на Кирилловскую церковь в белокаменном, утыканном золотыми солнышками узорчатом кокошнике и, подойдя к дверям, взялась за тяжелое кольцо.
— Ты куда? — неприязненно тыкнул ей нервозный священник. — Не видишь, написано «Закрыто»?
Рядом с ним уже стояла высокая и худая, как палка, прихожанка со светлыми и совершенно бесполыми глазами. Ее бледное лицо было плотно обернуто платком, а из-под длинного бесформенного платья выглядывали невероятно тонкие спичечные щиколотки.
— Я только посмотреть, — вежливо попросилась Чуб.
— В чем ты в церковь-то пришла? И не стыдно! — рассердился церковный Цербер. — Ты крещеная?
— Да! — гордо надулась Даша.
— Так почему крест не носишь? — с ходу набросился на нее он.
— А вот и ношу! — с вызовом заявила Землепотрясная, делая шаг к нему и, горделиво приподняв помятую проволочную инсталляцию, обнажила притаившийся под ней крестик на тонкой цепочке, запутавшейся на голове цепи-змеи.
— Что ж ты крест Божий срамом прикрываешь, позорище? — еще больше возмутился священник. — Ты в церковь зачем пришла, на чужую кровь посмотреть?
Прихожанка с ужасом уставилась на Дашу. Без упрека и осуждения — хуже: как на телесное воплощение ходячего смертного греха.
— Паломничество сатанинское устроили, ходят и ходят, безбожники! Кары Божьей не боитесь. А зря! Слышишь, зря! — затряс неухоженной темно-русой бородой праведник.
— А вот и не на кровь, я на икону Божьей Матери посмотреть хотела! — изобразила достойное возмущение Чуб.
Впрочем, возмущение, в отличие от достоинства, ей изображать не пришлось — она уже готова была наброситься на треклятого попа с кулаками.
— Ты на службу в воскресенье ходишь? Посты соблюдаешь? — начал очередную атаку он.
— Да пошел ты… — выплюнула взбешенная Чуб. — Здесь, между прочим, еще и музей. А в музей можно ходить в чем угодно! Понял? — И развернувшись на каблуках ботинок, побежала вслед за исчезнувшей Машей, чувствуя, что сейчас взорвется от злости.
— Одна уже доходилась! Безбожница, — угрожающе взревел поп ей вслед.
«Рита? А что если это он?» — затормозила Чуб и, оглянувшись, увидела, что тот смотрит ей вслед взглядом непримиримой средневековой инквизиции.
«Пришла к нему ночью девушка в короткой юбке, он ее и грохнул, фанатик! А Бог увидел сверху, как он Риту режет, и земля содрогнулась…
Фу, фигня!
Хотя… Ведь замок в дверях был не взломан. Его открывали ключом. А ключ мог быть только…»
— Здравствуй! Я — Митя.
Даша испуганно вздрогнула.
С внешней стороны ворот, стыдливо прижимаясь к стене забора, стоял все тот же улыбчатый сумасшедший, похожий на кокетливого балованного ребенка.
— Ну тебя, дурак, напугал! — буркнула Чуб.
— Таким, как ты, нельзя от нас зарекаться, — ответил он, улыбаясь.
— Че?
— Он на всех кричит. Но дядя Киря сказал, чтобы я его не слушал, потому что я и сам — человек Божий. И картину мне в церкви показал, которую художник с нас рисовал…
— С кого это вас? — Возмущение все еще бурлило в ней, понемногу утихая.
Сумасшедший, как ни странно, был каким-то умиротворяющим — с беззлобными детскими глазами.
— С тех, кто жил в нашем доме, потому что мы к Богу ближе, — с готовностью разъяснил ей он.
— В сумасшедшем доме?
— Ага.
— Ясно. — Даша заметила, что одет убогий не так уж плохо, просто хрестоматийные Lee и футболка из Benettona обвисают на нем мешком. — А что еще тебе твой дядя рассказывал?
— Много чего, — похвастался Митя, кривя голову набок и закатывая глаза. — Сказал, что эта земля — плохая. И маме Бога тут не место. Лучше бы, говорит, ее в музее повесили…
— Так ты видел ее? — заинтриговалась Чуб. — И какая она, расскажи!
— Красивая очень, — с чувством сказал сумасшедший. — А глаза темные-темные. Без дна!
— Точно — Катя! — вывела Землепотрясная. — Ладно, пока. Некогда мне. Лечись, Митя! Ты — хороший парень.
Под землей Маше стало не по себе. Но это ощущение быстро прошло, и фонарь успокоился в ее руке. Раньше, когда она была маленькой, отец не раз брал ее с собой в «Подземное царство», и с тех пор здесь мало что изменилось — толстые змеи труб, убегающих в никуда, грязь и иллюзия загадки, рожденная темнотой и бесконечностью коридора.
«А еще здесь наверняка водятся крысы. Но об этом лучше сейчас не думать…»
Ковалева повесила фонарь на шею и достала из рюкзака свечу и кусочек мела.
Маленький дачный фонарик был бессилен перед безразмерной темнотой, как соломинка молочая, — его прямолинейный луч высвечивал только крохотные фрагменты. Но свеча сразу же дала округлый, равномерный свет — свеча умиротворяла.
Когда-то, держа такую же прихваченную из дома романтическую свечу в руках, десятилетняя Маша отправилась путешествовать по подземным коридорам, потрясенная разрешением отца, отпустившим ее в это волшебное, бесконечное путешествие.
Она шла и шла, совершенно одна, вдохновенно прислушиваясь к хрусту своих шагов, и перед каждым поворотом ее сердце обрывалось от страха и предчувствия чуда. И лишь десять лет спустя, сопоставив факты, она поняла причину столь чудесной отцовской беззаботности: он отпустил ее гулять по подвалам Контрактовых рядов, квадратных и герметичных, где заблудиться было попросту невозможно.
Маша медленно двинулась вперед, скрупулезно отмечая свой путь меловыми крестами и тщательно оглядываясь по сторонам, безуспешно тщась отыскать здесь нечто, что дало бы ей ключ к разгадке или хотя бы к размышлениям о ней.
«Я — как и мой отец, которому всегда больше всех надо», — неожиданно подумала она.
Туннель вильнул темным ответвлением коридора. Сколько она шла? Маша забыла посмотреть на часы, а под землей — это ощущение она помнила с детства — время словно останавливалось, становясь густым и неподвижным.
В конце подземелья прорисовались обвитые темнотой ворота.
Те самые — других здесь быть просто не могло.
Маша остановилась, набираясь мужества, — в отличие от тривиального городского коллектора, Кирилловские пещеры были опасной зоной.
«Но ведь именно ради них я и пришла сюда! — напомнила себе она. — Или все же стоит дождаться Дашу?»
Внезапно ее сердце подпрыгнуло. На стенах заплясал свет, и послышались чьи-то шаги — не Дашины, — слишком неосторожные, убежденные в собственной правоте, такими ходят только по знакомым дорожкам.
Маша Ковалева глупо замерла на месте: в лучшем случае это милиция, которая выдворит ее отсюда за шкирку. В худшем…
«Я пропала!»
Из-за ворот выскользнули двое. Их лица, искаженные темными тенями, показались ей страшными — нечеловеческими. Но на головах были знакомые рабочие каски с фонариками на лбу.
— О! О! — сказал один.
— Стой! — крикнул другой.
Но Маша и так не могла бежать: все неожиданное и внезапное мгновенно парализовывало ее, тупо и безнадежно. Двое шли к ней, похабно улыбаясь. Один (тот, кто сказал «О!»), в испачканной полосатой рубахе, приблизился к «подземной царевне» вплотную.
— Какая птичка к нам залетела, а, Олежа? — присвистнул он, разглядывая ее, словно нежданный выигрыш в лотерею.
— Она не птичка, а лягушка-путешественница, — поправил второй. — Ну, и что же ты тут делаешь? А, красотка?
— Я пришла… Мне было интересно… — прошептала Маша.
— Ну-ну, чем же мы интересуемся? — подхватил полосатый. — Сатанизмом? Жертвоприношениями? Смотри, Олежа, она даже свечу захватила… За упокой ее хотела поставить? Или за здравие Сатаны?
Полосатый отрывисто заржал.
Олежа молча взял свечу из ее рук и осклабился, подхватывая шутку:
— Не-е, ты гонишь… Она хотела, чтобы кто-то над вами свечку подержал. Так что давай, не томи девушку… — Он сделал недвусмысленный жест рукой.
И Машино сердце стремительно провалилось в живот, а живот взвыл от предчувствия кошмарного финала.
— Не надо… — распахнула глаза она.
— Ну вот, теперь уже «не надо», — пропел, паясничая, Олежа. — Какие вы, девушки, непостоянные. Так и сердце мужчине разбить можно.
Полосатый схватил ее за плечи и прижал к стене.
— Даша! — отчаянно заорала Маша. — Черт! — понадеялась на вчерашнее чудо она.
Чуда не случилось. Ее крик падал в воздух, как в вату: она зашла не так уж, но все же достаточно далеко для того, чтобы ее призывы гасли, не успев долететь до людей. И она понимала это…
— О, да здесь еще и Даша есть! — не переставал идиотничать второй. — Даша, Дашутка, беги сюда, тебя подружка зовет! Она одна за двоих отдуваться не хочет!
Маша истерично дернулась всем телом: правая ладонь полосатого решительно скользнула под ее рубаху и вскрыла обертку лифчика. Левой он сцепил ее руки сзади. Стало нестерпимо мерзко, в то же время как-то парадоксально все равно.
— Гы, какая классная цыцка! — Полосатый рывком задрал Машину рубаху, показывая другу лежащую у него на ладони грудь. Друг безудержно загоготал. — А тут у нас что припрятано, а, малышка?
Он торопливо дернул молнию на ее брюках.
— У, моя сладкая… Ну давай, малыш, давай… — Полосатый вдруг потек возбужденным потом, запыхтел и мешком повалил ее на землю, придавливая своим длинным телом. — Только не вздумай царапаться, сука! Не то… Эй, ты, брось свечу, сдерни с нее штаны!
Машины джинсы поползли на щиколотки, Полосатый нетерпеливо раздвинул бедрами ее ноги и закопошился у себя в паху.
— Ну, давай, засандаль ей! — крикнул «подсвечник». — Ты не один… Другим тоже хочетца!
Маша судорожно, безнадежно всхлипнула и резко запрокинула голову, словно надеясь вымолить спасение у бездушного полукруглого потолка коллектора.
И в ту же секунду потолок угрожающе треснул, закрошился, заплакал посыпавшимися мелкими камушками и высвободил из своего нутра огромный остроугольный кусок.
Маша рефлексивно зажмурилась.
Придавливающее ее мужское тело болезненно вздрогнуло, заорало и отпало прочь.
Освобожденная начала инстинктивно натягивать брюки, не чувствуя ничего, кроме бездумной, знобящей истерики. Полосатый корчился на земле, вцепившись в кровоточащую голову. Олежа танцевал над ним и испуганно выл:
— Ты жив?! Жив?! Че это было?
— Что здесь происходит? — властно спросил кто-то, чей голос Маша узнала сразу.
Казавшийся расплывчатым в объективе ее помутневшего взгляда, Мир Красавицкий удивленно завис в проеме ворот, глядя на нее так, словно не верил собственному зрению. Маша нервозно одернула рубашку.
— На Коку камень упал, — трусливо объяснил Миру Олежа.
Полосатый тихо заныл.
«Неужели Мир их главарь?» — застонало внутри Машиною кошмара. И она поняла, что сейчас, наконец, заплачет. И не заплакала — захрипела, закрыв опозоренное лицо руками:
— Они… Меня…
— Да заткнись ты, сука! — Отскочив от окровавленного, Олежа кинулся к ней.
— Оставь ее! — гаркнул Мир. — Что вы с ней сделали?
— Да подумаешь!
Олежина голова дернулась от удара и полетела на пол, увлекая за собой все остальное.
— Подумаешь?! Сейчас ты у меня подумаешь! — вышел из себя Красавицкий. — В порядке исключения — головой! Знаешь, кто она? Она моя одногруппница!
— Еще одна? — офигел ударенный.
— Да, еще… А тебе одной мало было?!
— Под нами земля горит, а вы… Совсем оборзели! — неистовствовал лидер насильников и убийц. — А ты что здесь делаешь, Ковалева?! — раздраженно грюкнул на нее он.
— А ты? Ты что?! — заорала она в ответ истерично и грозно. — Это ты?! Ты?! Это вы вчера моего отца и дядю Колю?!
— Так это был твой отец? — почернел лицом Мир.
Боже, он даже не пытался отпираться!
— Да, — ответила она бесцветно. — Это был мой отец.
— Мне конец, — убежденно сказал Красавицкий. — Просто заклятье какое-то! Они непременно это раскопают.
— Кто? — перестала понимать его она.
— Менты, — клацнул зубами он. — Первый труп — Рита! Второй — отец другой одногруппницы. Все ведет ко мне! Я никогда не отмоюсь!
— Мой папа жив, убит его друг, — глухо поправила Ковалева.
— Не важно, — отмахнулся он. — То есть это хорошо, что твой отец жив, но… Они все равно прикопаются! Сегодня опять приезжали. Все, абсолютно все думают, что это я! Мы! — с ненавистью зыркнул он на свою поверженную команду. — Но сегодня я таки кого-нибудь убью!
Он медленно пошел на Олежу.
Раненый жалобно заскулил на полу и попытался отползти. Ударенный опасливо попятился задом.
— Да клянусь, мы только поприкалывались, — пискнул он.
— Приколист хренов! — взревел надвигающийся. — А она сейчас пойдет и заяву напишет, а менты ваш прикол к делу пришьют. Нас вот-вот за убийство посадят — не в тюрьму, так в сумасшедший дом… Вот там ты и наприкалываешься, сука!
Он ударил его.
Обозленный Олежа угрожающе утер кровь со рта и бросился на главаря. Но он явно уступал ему — в ярости Мира была обреченность загнанного зверя, которому уже совершенно нечего терять. Оба покатились по грязному полу…
— Так это не ты?! Не ты? — откликнулась обомлевшая Маша, от счастья выговаривая все гласные радостно-округло. — Стой, Мир, прошу тебя, стой! — завопила она.
Дерущиеся замерли, как по команде: «Море волнуется три».
— Ты тоже, тоже на меня думала?! — убежденно обвинил ее он, но сразу же закивал, понимающе и осужденно. — Конечно, теперь ты ни за что не поверишь…
— Я верю! Верю! — замахала Маша кистями рук так, словно собиралась взлететь. — Честное слово!
— Мы диггеры! Диггеры, а не сатанисты, — лихорадочно зачастил он, цепляясь за ее взгляд, как за спасательный круг, и все еще не веря, что она действительно верит ему. — Фанаты истории, архитектуры, геологии. Я же не случайно на исторический… Я просто не люблю по учебникам. Я исследователь. Боже, с кем я связался. Мразь. Мразь! — Мир гадливо отвернул лицо в темноту.
Олежа сконфуженно шмыгнул носом.
— А что вы… Что ты здесь делаешь? — звеняще спросила Маша (что делали тут двое других, ей было известно лучше других).
— Наверно, то же, что и ты, — пробурчал Красавицкий. — Я хотел узнать правду.
— И?! — напряженно выговорила она.
— Кто бы они ни были, сатанисты на самом деле существуют, — безрадостно сообщил он. — Это не выдумка журналистов. Там, — показал он на ворота за своей спиной, — я нашел их алтарь. Его никто не обнаружил. Хотя им и так есть о чем кричать. Ты же телевизор смотришь?
— Нет, — качнула головой Маша. — А что там?
— Что-что… — брюзгливо скривился он. — Третий день наводнение на Фрунзе. Два убийства в церквях за два дня. На Оболони сегодня дом рухнул без всякой причины…
— И еще картина, — подал извиняющийся голос Олежа.
— Это тут ни при чем, — отмахнулся от его попятной Мир и вежливо объяснил одногруппнице: — Ночью кто-то пытался украсть «Богатырей» с выставки Васнецова. И из-за этого чуть ли не международный скандал, потому что эта картина — национальная гордость России.
— И собор сгорел, — снова встрял Олег.
— Собор Выдубицкого монастыря? — всполошилась Маша.
— Я названия не запомнил…
— Все равно! Чем не Апокалипсис? — окончил Мир. — Пресса ж все в одну кучу валит!
Маша прижала пальцы к виску, пульсирующему от обилия информации и экстремальных эмоций. Куча и впрямь получалась крупногабаритной, особенно если добавить в нее убийство Кылыны и приключения их многострадальной троицы.
— Так или иначе, — мотнула головой она, вытряхивая оттуда случайно примазавшийся дом (дома в Киеве рушились с завидным постоянством!), — все началось именно тут, позавчера, когда лопнули трубы, и оказалось, что вход в Кирилловские снова открыт. А ты говоришь, там алтарь… Где?
— Далеко, в самом конце пещер, — просветил ее Мир. — Эти вот даже не дошли, в штаны наложили. Но там и впрямь опасно, часть стен обвалилась.
— Итак… Здесь лопаются трубы. Здесь стоит алтарь. Здесь папа слышал взрыв. — Мир, внимательно слушавший ее, кивая после каждой точки, вопросительно поднял брови. — Да, взрыв, — подтвердила она. — И «Богатыри», которых пытались… м-м… украсть из музея, согласно былинам, победили змея тоже здесь.
«А потом Прахов нашел здесь нечто… Какой-то предмет времен палеолита? Но зачем тогда было отдавать его в Лавру?»
— В любом случае, — резюмировала Ковалева, — в Кирилловских все и дело!
— Почему в них? — требовательно спросил Мир. — И чего они, собственно, добиваются? Должна же у них быть какая-то цель? Или хотя бы маниакальная идея.
— Либо они действительно ищут клад гетмана, — с сомнением повторила Дашино предположение Маша. — Либо… Нет, точно! — Она невольно подалась вперед, сверкая озаренными глазами. — Я поняла! Они поклоняются змею, которого отождествляют с сатаной! Ведь по легенде, лаз змея идет прямо в ад! И по Библии, змей — сатана!
— Да уж, — согласился с ней Мир. — Клад обычно стараются искать тихо. Даже если бы и убили кого, не стали бы этот цирк в церквях устраивать. Они сумасшедшие. Только сумасшедшие будут поклоняться кому-то так, чтобы об этом говорил весь город… Но это не важно… Если все, что ты говоришь, — правда, сегодня ночью они снова придут сюда. И я поймаю их. Я их просто…
— Нет! — безумно вскрикнула Маша, разом припомнив, чем окончился подобный же героический порыв для ее отца. — Не надо! Умоляю! Только не это!
— Маша! — донеслось откуда-то. — Маша?!
— Даш, я здесь! — закричала в ответ Ковалева.
Раздался отчаянный топот ботинок, крик:
— Бегу!!! — И из-за угла, размахивая над головой пакетом с кока-колой, внеслась Землепотрясная Даша Чуб.
— Руки прочь от нее! А ну, разойдись, гады! — заорала она и, опознав Мира, с ходу бросилась на него, дубася противника бутылкой по плечам и голове.
Мир неудачно отпрянул, влетев затылком в трубу.
— Не-ет! — завизжала Маша, оттаскивая свою опоздавшую защитницу за топ. — Это не он!
Топ треснул по шву. Чуб поспешно словила его, прикрывая грудь. И уронив кулек, неуклюже наступила ботинком на руку Полосатого, давно не подававшего признаки жизни.
Полосатый взвыл. Олежа, решив реабилитироваться в глазах Мира, ринулся к застопорившейся Даше.
— Стой, — просипел Мир. — Стой, кому сказал! — и осекся, поскольку Олежа уже получил превосходный и убедительный удар коленом в пах.
— Где ж ты раньше была! — искренне обиделась Маша. — Меня тут… — Она нахмурилась, не договорив. Обида внутри скрутилась в тугой узел, перетянувший ей горло: Даша бросила ее ради пустяка! Ради случайности, отвлекшей ее внимание. Какая она после этого подруга?
— Да заблудилась! Блуждала, блуждала… — жалобно оправдывалась Землепотрясная.
— Я ж все крестами пометила!
— А откуда я знала, что это твои кресты? — резонно заметила заблудившаяся. — Ты, во-още, как? — Она посмотрела на Мира с нескрываемым подозрением.
Даша не любила красивых мужчин из принципа. Но вблизи морда Мира оказалась еще более беспринципной, чем на экране!
— Не верю я ему. И в алиби его не верю! — бесцеремонно провозгласила она.
— Правильно делаешь, — буркнул Мир, морщась и придерживая рукой звенящий затылок. — Алиби липовое. Девчонки подтвердили. — Он устало опустился на землю.
— Что я тебе говорила? — объявила Чуб с пафосом прокламатора на баррикадах. — Какие-то шлюхи!
— Лида и Женя, — уточнил он. — Сами прибежали, когда поняли, что подружку свою угробили.
— Как это? — обмерла Маша. Мир утомленно вздохнул.
— Ну, Рита сто раз на меня нависала: возьми да возьми меня с собой, я тоже в диггеры хочу. А я отказывался: с такой же одна морока. Да и плевать ей на все, просто повод…
— Ногу подвернет и на шею повесится, — сухо согласилась Даша Чуб, некогда активно практиковавшая данный способ сближения.
— А они записку ей передали. Типа, от меня. Типа, по приколу. «Если хочешь узнать, что значит быть диггером, встречаемся в 19.00 у Кирилловской церкви. М. К.»
«М. К., а не К. Д.» — с облегчением подумала Маша.
— А почему у Кирилловской? — придирчиво осведомилась Даша, тоже помнившая полное имя Мира.
Мирослав снова вздохнул.
— Потому что тут трубу прорвало, и аварию в новостях показывали. И сразу на диггеров намекали, не знаю уж почему, — мы в Кирилловские никогда не спускались. А записку их у Риты нашли, через нее на меня и наехали. Слава богу, почерк не мой. Женя подделала, как обычно…
— Чего ж они в милиции все не рассказали? — обожгла его недоверчивым взглядом Чуб.
— Да потому что сучки! — злобно выплюнул Мир. — Боятся, что их в соучастии обвинят. Впрочем, правильно — менты б с них так просто не слезли.
— А что они на тебе сидят, их не беспокоит?
— Еще как беспокоит, — признался он. — Когда меня задержали, они с перепугу к моим родителям прибежали и заявили, что я всю ночь с ними был — с двумя сразу. А теперь молчу, потому что джентльмен и их честь выгораживаю. Ну а родители сразу за адвоката — и в прокуратуру…
— Так, — приняла решение Даша. — Давай мне их телефоны, я сама их спрошу!
— Да пожалуйста, — разозлился Красавицкий. — 494-22-27 — Лиды. Женин не помню… У Лиды спросишь. Только тебе они ничего не скажут!
— Записка была, мне папа рассказывал, — кинулась ему на подмогу Маша.
— Он мог сам ее написать… Или попросить кого-то.
«Только тогда он не стал бы ее оставлять, — поняла Даша Чуб. — Конечно, он мог оставить, чтобы сказать: я не такой дурак, чтоб ее оставлять. Но такой двойной блеф канает только в американских боевиках. А с нашими следователями… Ведь если б не эта записка, они б на него даже не вышли!»
А потом:
узнанные ею на Машином институтском фото безгрудая шатенка и блондинка с лицом очаровательно-пустоголового херувима уже предчувствовали в тот вечер в «О-е-ей!», что подвели свою подругу под Кирилловский монастырь.
Чуб неприязненно засопела, нехотя смиряясь с мыслью:
«Да, эгоист, да, конченый мажор и конченый красавец, — но не убийца!»
— Да не слушай ты ее! — огрызнулась Маша, окончательно записывая Дашу в «не подруги».
— Маш… — примирительно начала Даша.
— Отстань ты!
Наверное, Машино «отстань» получилось слишком резким и громким — из дыры в потолке посыпался стремительный душ из крошек.
— Обвал! Бежать надо! — запаниковал Олежа.
— Ну и пшел вон! — зло послал его Мир. Сплюнул и закашлялся, поперхнувшись пылью.
И пока Чуб терла запыленные веки, Маша, подхватив выкатившуюся из кулька бутылку, влюбленно протянула Миру колу. Красавицкий открутил пробку. Переждал поток пузырящейся пены. И жадно припал к горлышку губами…
Чуб оторопело выпучила протертые глаза.
Красавец быстро-быстро захлопал длинными ресницами и, вернув Маше бутыль, начал безжалостно тереть их обоими кулаками.
— Что-то в глаз попало? — забеспокоилась Ковалева.
Красавицкий с трудом разлепил веки и недоуменно уставился на нее.
— Маша, — произнес Мирослав удивленно. — А ты, оказывается, красивая…
— Здравствуй, лошадь, я — Буденный, молодой и возбужденный! — бодро брякнула Чуб и, за неимением лимона, заткнула слишком довольный рот кулаком. — О’кей, — внезапно заторопилась она, — я пошла. Мне еще в клуб надо. А колу, — со значением добавила Даша, — вам оставляю. Слышишь, Маша?
Но Маша ее не поняла. И даже не услышала. Она встревоженно смотрела на сидящего у ее ног Мира, не зная, верить ему или нет.
Вначале Мир объяснил потеплевшие чувства к Маше естественным страхом за свою кровную шкуру: ее обвинение в попытке изнасилования и впрямь могло стать последним аргументом в длинной, как караван, череде косвенных доказательств против их подземного конгломерата. И окончательно послав вон избитого Олежу вместе с повисшим у него на плече травмированным Кокой, он брезгливо подумал, что каждый, кто хочет быть первым, подсознательно выбирает друзей ниже себя, а между низшими и низкими разница зачастую оказывается иллюзорной…
«Кроме того, она мне нужна. Она много знает. И может помочь. Она всегда была умницей, этого у нее не отнимешь».
Более того, нарвавшись на его штатное отребье, одногруппница не впала в трехмесячную истерику, не грозилась пожаловаться папе, проректору и дядям милиционерам, не сбежала, вцепившись в подружку, проклиная себя за то, что вообще сунулась сюда, а, оставшись с ним тет-а-тет, угрюмо потребовала, чтобы Мир отвел ее в Кирилловские пещеры к сатанинскому алтарю.
И тут произошло нечто странное и совершенно нелогичное: категорически не желая делать этого, он согласился — наперекор себе и собственному здравому смыслу, заставившему его, выбравшись из подземного лабиринта, поклясться: не соваться туда больше никогда!
— Там есть отрезки, где нужно пробираться почти на животе. Нас может завалить в любую секунду. Обвал, похоже, был совсем недавно…
— Вчера, — хмуро пояснила Ковалева. — Но я все равно должна его увидеть. Я могу пойти одна, ты только объясни.
— Ну уж нет! Если с тобой что-то случится…
«…я этого просто не переживу!» — окончил кто-то внутри него.
«Чего-чего?» — переспросил он недоуменно.
Он слышал это безапелляционное преувеличение, озвученное сотней женских голосов. И оно всегда казалось ему таким же нелепым, как неистребимые «я без тебя умру», «я не смогу жить без тебя», «ты — единственный смысл моей жизни», парируемые его многоопытными: «не умрешь», «еще как сможешь», «в таком случае твоя жизнь бессмысленна».
«И действительно, — думал он, вглядываясь в проплывающие мимо бугристые стены пещерного лабиринта, — никто еще не умер. Только та, в вечной клетчатой юбке, в прошлом году напилась просроченного дедушкиного демидрола и тупо уснула на экзамене по философии. А потом, как и все они, перекинулась на другого».
Но сейчас, когда за его спиной шла упрямая Маша, с наивной свечкой в руках, он вдруг ужаснулся, сколь реально может быть это ощущение: «Если с ней что-то случится, я умру!»
От одного предположения «Если с ней что-то случится» его «Я» проваливалось в бездну.
Мир удивленно оглянулся назад, пытаясь понять: а на хрена она ему сдалась?
— Как ты? — шепотом спросил он.
— Нормально.
— Дальше трудный участок, — строго кивнул Машин Сталкер в сторону неправильной формы норы. Будем идти на четвереньках, очень медленно. Если посыплется, не паникуй, не дергайся, не кричи. И не пытайся меня спасать. Сможешь двигаться, пытайся тихо-тихо ползти назад…
«А если нет? Если с ней что-то случится?
…я умру» — спокойно подтвердил его внутренний голос.
«Ясное дело, — презрительно хмыкнул Мир. — Поскольку ее смерть повесят именно на меня. А я лучше умру, чем сяду в тюрьму!»
Обогнув бедром глинистый выступ, он скользнул в темноту обвалившейся подземной галереи. Маша нагнулась, просовывая туда голову и руку со свечой. Встав на четыре конечности, Мир осторожно и на удивление ловко начал карабкаться по насыпи из комьев спрессованной тысячелетней земли.
«Может, именно ими и накрыло вчера папу», — тревожно подумала Маша и задула огонь.
Стало страшно.
Боясь дышать слишком громко, она последовательно повторяла движения своего поводыря. Теперь свет исходил только от него. Бездарный фонарик на ее шее волочился где-то под пузом. Она отключила его и нервно сунула в нагрудный карман. Кучерявые волосы вдруг разом полезли ей в глаза. Неустойчивые земляные камни крошились под пальцами.
Маша передвигалась почти на ощупь, видя лишь, что насыпь из глинистых валунов становилась все выше и спина Мира уже упирается в потолок — тот самый, который может рухнуть в любую минуту.
Ее спутник обернулся, луч из его каски попал ей в глаз.
— Прости, — еле слышно произнес он. — Тут самый опасный момент. Щель. Лезь за мной. Но подожди. Я тебе подсвечу.
Она увидела, как светящаяся каска Мира исчезает в сомнительном проеме под грозно оскалившимся свежим пластом земли потолком — вместе с Миром исчез и свет. И оказавшись в непроглядной темноте, Маша трусливо замерла, не рискуя даже дотронуться до кнопки своего фонаря. Ей показалось, что прошла маленькая вечность, прежде чем свет снова вернулся к ней, четко очерчивая щель, — лицо Мира появилось уже с другой стороны, и, коротко вздохнув, она поползла на него, как на маяк.
«Сейчас меня засыплет. Сейчас!» — пискляво стонал трусливый комок в глубине живота. Каждое движение приходилось отвоевывать у страха, он сковывал ее, словно стягивающий крем, которым Маша не пользовалась никогда…
Ее глаза с надеждой вцепились в лицо Мира, воплощавшего в этой кромешной тьме единственный смысл ее жизни!
Отворачиваясь, чтобы луч не бил ей в глаза, одногруппник крепко схватил ее за плечи и потянул на себя. Маша старательно перебирала дрожащими ногами.
«Кто б мог подумать, — мелькнула вдруг неуместная и до странности спокойная мысль, — что он и я… вместе. Ведь об этом я всегда и мечтала».
Прижимая Машу к себе, Мир вытащил ее наружу. Она обрушилась на него всем телом, инстинктивно вцепившись в шею своей опоры. Несколько секунд он стоял, упираясь в выступ стены, а Ковалева лежала у него на груди, бездумно прислушиваясь к стремительному сердцебиению их обоих.
«Кто б мог подумать, что я и она… Видела б нас сейчас наша группа! Не поверили бы!»
Только при чем здесь группа? Просто так сложились обстоятельства, и он должен защищать, оберегать, облегчать каждый шаг этой ходячей шпаргалки, отправившейся с ним в чертову дыру. Потому что если с ней что-то случится…
Мир ласково погладил «шпаргалку» по голове и, не разжимая объятий, быстро спустился вместе с ней по крутой обрывистой насыпи.
— Все! Худшее позади.
«Если не считать обратного пути», — но этого он не стал говорить. Пусть спутница вздохнет спокойно.
Впереди был новый коридор с сумрачными, вихляющими боками, но теперь можно было снова идти на своих двоих.
И Маша внезапно осознала, что загадочные земляные пещеры похожи на построенный из песка замок с уже высушенными солнцем, осыпающимися и сглаженными стенами — только увеличенный в сотню раз. А ее подземный поводырь совсем не похож на институтского красавца Красавицкого, такого лениво-холеного и надменно-недостижимого. Здесь, в глубине песочного замка, он казался почти родным.
— Идем, еще минут десять, наверное, — посуровел он.
Судя по Машиной «Чайке», у Мира было завидное чувство времени, поскольку ровно через девять минут и тридцать семь секунд проводник сказал:
— Ну, вот и он, — усталым, выдохшимся голосом и по-джентльменски пропустил ее вперед, в черный провал дыры.
Маша Ковалева, с воскрешенной свечой в руке, шагнула в изгибистую, как чертежное лекало, арку и, очутившись в полукруглом зале, сразу же увидела то, ради чего пришла сюда, — высокий, грубый алтарь из распиленных православных икон, прислоненный к волнообразной бетонной стене.
— Боже мой… — Она подошла поближе и с невольной, щемящей жалостью провела ладонью по расчлененным фрагментам.
Мирослав зачарованно смотрел на ее рыжие волосы, подсвеченные пламенем свечи.
«Все дело в прическе, — попытался понять себя он. — С ней она на самом деле красивая. И даже больше…»
В ней появилось что-то щемящее и тревожное: как запах травы, как захватывающее и опасное путешествие, как трагедия, случившаяся у тебя на глазах.
— Божья Матерь. Еще одна Божья матерь с Младенцем. Еще одна, — попыталась составить список пострадавших Маша. — Здесь только Пречистая Дева, других икон нет… Странно. — Она неприязненно потрогала одну из трех проржавевших кнопок, воткнутых в дьявольский иконостас. Ее острие придерживало крохотный обрывок глянцевой бумаги. — Здесь висела какая-то картинка, но ее сорвали.
— Ты наблюдательная. Я и не заметил, — соврал Мир.
— А это что? — Маша поднесла свечу к своему указательному пальцу, уткнувшемуся между двумя нижними кнопками, озарив коричневую полустершуюся надпись «mia donna». «Моя госпожа», — перевела она. — Или «Моя мадонна»?
— И умная, — похвалил он.
Буквы посыпались под ее рукой.
— Это кровь! — испуганно охнула Маша. — Разве у сатанистов есть мадонна?
— Насколько я знаю, Ла Вей, организовавший официальную Церковь Сатаны, провозгласил сатанинской мадонной Мерилин Монро.
— Думаешь, здесь висела она? — Ковалева аккуратно высвободила из-под кнопки кусочек глянцевой бумаги.
— А еще красивая!
— Мало ли красивых артисток.
— Да не Мерилин — ты! — Мир постарался вернуть себе свой прежний голос, вальяжный и отстраненно насмешливый, но возврат не удался, — слова прозвучали чересчур хрипло и убежденно. — Ты очень красивая, — поправился он, — с этой прической.
— Спасибо. — Как и прошлый раз, Маша поспешно отбросила этот эпитет, как фальшивую монету, слабо надеясь, что лесть Мира продиктована его благодарностью, а не завуалированной иронией. — Судя по кнопкам, — нервно сдедуктировала она, — алтарь стоит здесь гораздо дольше, чем три дня. Почему ж они активизировались только сейчас? И отчего такой странный подбор икон?
— Не знаю, — поскучнел Красавицкий.
Маша почувствовала непривычную неловкость — приятную, а не неприятную, как бывало раньше, и, как классическая украинская невеста, инстинктивно ковырнула бетонную стену.
— Вася говорила, что бетоном были залиты пещеры под Кирилловской церковью. Выходит, она прямо над нами. — Ковырять бетон было трудно.
— Скорее, чуть сбоку, — без интереса поправил ее Мир.
— Выходит, здесь они служили черные мессы. А в церкви убили Риту и дядю Колю.
— Его нашли в Лавре.
— Но убили здесь. Вся церковь была залита его кровью.
Маша снова потрогала стену, призванную остановить безумных кладоискателей, как будто проверяя, достаточно ли она прочна, и ощутила то, что так безуспешно искала раньше: глубокую трещину — вполне пригодную для ковыряния.
— Мир! — позвала она, поднимая свечу над головой.
— Что, Маша?
«Что» было бесцветным и не важным, а «Маша» — значимым и зовущим!
Но извилистая трещина от пола до потолка почему-то внушала ей холодный и безотчетный страх.
— А если мы ошиблись? Мы оба! — сказала она вдруг в голос. — И сатанизм — вовсе не цель, а средство найти клад? Они как те воры, которые оскверняли Лавру, чтобы нечистый помогал им разбогатеть. Сначала принесли жертву в церкви, под которой лежит сокровище. Потом на воротах Святой Брамы, чтобы снискать покровительство сатаны.
«И богатырей резали из тех же целей, смотри, мол, как мы с твоими заклятыми врагами разделываемся!»
— Обряды? Клад, Сатана… Где ты все это прочитала? Вася рассказывала? — Василиса Андреевна, перегрузившая ее массой лишних знаний, явно вызывала у него сейчас глубокое неодобрение.
— Нет, — качнула головой Маша. — На лекциях она нам легенд не рассказывает, только факты. Но обряды в Лавре — это и есть исторический факт, они у меня и в шпаргалках были, в пятом билете. История Лавры. Ты что, не читал?
— Мне восемнадцатый попался, — отмахнулся Красавицкий.
— Но это же нелогично, — заспорила сама с собой Ковалева. — Неужели они надеются, что все это поможет им пройти сквозь бетонную стену? Это ведь даже не стена — это сплошная бетонная масса!
Она опять уставилась на трещину.
Паника нарастала. Паника распирала ее голову и разбухала в груди. И захотелось бежать. Немедленно. Прочь. Отсюда.
— Маша… — Голос Мира внезапно стих до шелкового шепота. — А ты помнишь, что я тебе должен?
— Что? — резко обернулась она к нему.
— Благодарный поцелуй. За шпаргалки.
— Да? — успела спросить она…
…прежде чем свет подпрыгнул в ее руке и один Мир полностью затмил мир другой — мир темных пещер, сатанинских мадонн, страшных смертей и неразгаданных тайн.
— Нет, — вскрикнула Маша, отталкивая от себя этот новый мир, взрослый и неожиданный.
Но между ее «да» и «нет» прошла целая вечность.
Кирилловское заведение… Туда ездили дивиться, глазеть на сумасшедших и смеяться, потешаться над их прыжками и глупою болтливостью и потом — консультироваться у тамошних ворожек и пророков о будущем.
Припарковав мопед на стоянке у черного входа, Даша старательно огляделась и спрятала ключи от своего двухколесного друга в траве, прикрыв их опознавательным камнем, — так, на всякий случай.
Обогнув здание справа, бывшая сотрудница зашагала в сторону открытой террасы. Теоретически репетиция балета должна была быть в самом разгаре — вечером маячил праздник, и отменять его из-за Дашиного увольнения никто бы не стал. Клуб уже разорился на рекламу, костюмы и прочие фенечки.
«Все рано без меня у них ничего не получится!» — мстительно вздохнула Землепотрясная…
И подавилась собственным вздохом.
На клубном пляже, между гнездами шалашей и сложенными в аккуратные кучи стогами будущих костров Купальца и Крады, с привязанным над ним чучелом «Инквизиции» сидел на песке рыжий кавалер!
Дашино сердце подпрыгнуло в груди так, что пришлось придержать его ладонью.
«Он ищет меня! Ищет меня!» — эта умилительная мысль скользнула по гортани в желудок и растеклась по нутру теплым молоком. А ногам вдруг захотелось кинуться к нему — столь сильно, словно она ждала его всю жизнь, отсчитывая дни до встречи, торопила по телефону: «Ну когда же, когда ты приедешь?», и вот, наконец, увидала его перед собой.
Но вместо этого Дашины умные конечности развернулись сами собой и порысили обратно к черному входу на полусогнутых конспиративных коленях.
Предстать перед рыжим с голым, ненакрашенным и разукрашенным синяком лицом, в грязной, разорванной одежде и уже виденном им разноцветном пиджаке — лучше уж сразу послать его на хрен! Тогда у нее хоть будет иллюзия, что она сама его отшила, а не он сбежал от нее, с криком ужаса, как от конченой золушки.
«Пять секунд, подожди пять секунд! Пожалуйста!!! Я хоть ресницы накрашу…» — взмолилась она.
Даша скользнула в дверь и сразу же вжалась в стену.
— Ну, нормально?! — узнала она голос Алекса. — Я ведь и сам диггер. Увлекался раньше. У меня челюсть отвисла, когда я этот репортаж увидел! Они нас обвиняют, представляешь? Мы — сатанисты! Я так завелся… Сегодня же пойду и объясню им, ху из ху!
— Ты че, совсем сдурел, в милицию идти? — отозвался нравоучительный голос Заядлой. — Они от тебя потом не отвяжутся!
Не видимые Даше охранник и парикмахерша стояли на лестничном пролете, который весь клуб громко именовал курилкой. И Даша мысленно прокляла их обоих: лестница вела в гримерную, где лежал Дашин обширный скарб, а напороться сейчас на эту пару было равносильно полному краху по всем интересующим ее пунктам.
— И не вздумай, — продолжала увещевать Заядлая. — Тебе на новой работе зацепиться надо. Эх, жаль, что эта акция разовая, я бы тоже туда перешла. Там не то, что в этом гадюшнике!
«Да докуривайте уже и валите!» — осатанела Чуб.
Послышалось дребезжание банки из-под кофе, о которую Алекс, видимо, слишком резко затушил бычок, и шарканье подошв о ступени.
— Не знаю, может, ты и права. — Его голос был уже наверху в коридоре.
— Конечно, права. — Они удалялись.
Уф!
Воровато озираясь по сторонам, Чуб заспешила вверх и юркнула в ближайшую дверь, на которой все еще висело ее звездное фото.
— О, пропажа! — подскочил Сани.
Он сидел за гримерным столом, расписывая какую-то бумажку.
— Мы тут все с ума посходили. Все валится! Представляешь, они на меня всю программу свалили… А ты волосы нарастила? Очень удачно! Прямо как настоящие.
Даша, невнятно булькнув, отшвырнула осточертевший пиджак и бросилась к дивану, в брюхе которого проживала ее сумка с вещами.
— Зем, — помрачнел танцор, — их там нет. Директор экспроприировал. И одежду, и мобильный, и книги… Только тюбетейка осталась. Говорит, штраф!
— Что?! Все мои вещи?! — заорала Землепотрясная. Она в отчаянии бросилась к зеркалу и принялась лихорадочно макияжиться первым, что подвернулось ей под руку. — А косметика у тебя есть?
— Сейчас! Сейчас! — Сани принялся суетливо вытаскивать из сумки свою обширную косметичку.
— Меня там парень ждет! — простонала Чуб, подымая руку и показывая ему свой треснувший топ, два края которого были связаны примитивным узлом. — А я в дранье!
— А кто тебя так изрезал? — сочувственно спросил Сани, с опаской разглядывая Дашины посеревшие пластыри.
— Да в стекло врезалась.
— Это ты с ним встречаешься? — не поверил он ее «ась». — На! — Танцор сорвал с вешалки свой сценический полушубок из красных страусовых перьев. — Хоть сверху прикроешься.
— Спасибо, ты настоящий друг! — с чувством поблагодарила артиста Даша.
Торопливо нарисовав на лице некое подобие неземной красоты, она выскочила из своих трехдневных трусов и, нимало не стесняясь голубого коллегу, начала стирать их над раковиной.
— У вас первое свидание? — понимающе захихикал Сани.
— Что-то вроде того. Ну и сам понимаешь… надо не подкачать. Сейчас в туалете под сушкой высушу. Боже, только бы он дождался!
— Тогда лучше без них иди, — толкнул идею танцор. — Так даже сексуальнее.
— Ты — гений! — Чуб сунула в мыльницу мокрый комок белья и нырнула в пушистую шубу. — Ну, как я?! — Землепотрясная торжественно водрузила на голову вновь обретенную тюбетейку.
— Землепотрясно!
Вид у бывшего арт-директора «О-е-ей!» был, безусловно, слегка полубезумный. Но ослепительный, почти осязаемый ореол радостного предчувствия влюбленности делал Дашино круглое, некрасивое лицо несказанно, необоримо привлекательным — притягивающим взгляд, как блестящий предмет!
Даше не сильно везло в любви, но, если перефразировать Черчилля, утверждавшего, что успех — это последовательный переход от одной неудачи к другой с нарастающим энтузиазмом, вся Дашина жизнь была последовательным переходом от одного маразматического романа к другому — со все нарастающим энтузиазмом.
— Супер! — приятель поощрительно обрызгал ее своим одеколоном. — Классный запах. Унисекс! А ты что, совсем убегаешь? Мне поговорить надо. Я с этой вечеринкой просто зашиваюсь.
— Да мне тоже, — вспомнила Даша.
Отыскав глазами свой кулек, она незаметно сунула в карман шубы узелок с Присухой:
— Но тут уж, прости, как получится.
Мопед, ради спасения коего она и приехала сюда, был самым любимым Дашиным зверем, но даже он вдруг померк и уменьшился в ее глазах в сравнении с…
Нет! Их нельзя было даже сравнить! Ибо любовь была для Даши чем-то огромным, ослепительным и неопределимым — бесконечным, сияющим сгустком счастья!
И зарево этого всепожирающего пожара уже поднималось над Днепром.
Маша вылезла из люка и торопливо зашагала — почти побежала к лестнице, нервно отряхивая грязную одежду. Ей хотелось поскорее забыть…
— Подожди, — окликнул ее Мир.
Она обреченно остановилась. Было почему-то ужасно стыдно, и от стыда бурчало в животе.
«Зачем он, зачем?! — лихорадило сознание. — Он же не любит меня. Просто стресс, подземелье, свеча, страх. Опасность объединяет. Инстинкт самосохранения заставляет броситься в объятия друг друга. Тупо по Фрейду — война эроса и тантоса!»
«Это все подземелье, свеча, нервы на взводе, — подумал Мир. — Чуть-чуть не трахнулись. Жаль, что нет… Сняло бы напряжение. Переспали бы, и вся любовь… Да при чем тут вообще любовь?! Откуда ей взяться?»
— Поехали ко мне.
— Я не могу, — промычала Маша, отворачиваясь и хватаясь глазами за совершенно не нужную ей сейчас Кирилловскую церковь.
Экскурсия уже ушла, исчез священник. На огороженной со стороны горы решеткой из пик церковной земле не было никого, кроме сумасшедшего Мити, сидевшего на корточках и, выпятив дряблые губы, разглядывавшего что-то в траве.
— Маша, — просительно протянул Мир, касаясь ее плеча.
— Мне нужно домой, — взмолилась она, отшатываясь от его прикосновения.
«Нет!!!»
От осознания: «Она сейчас уйдет» — у него чуть не лопнула голова!
«А если любовь?» — испуганно подумал он. И испугался еще больше, почувствовав, что готов стать на голову, сделать колесо, бегать вокруг нее, как вокруг елки, прижать, схватить и не отпускать — только бы она не исчезала сейчас никуда.
— Но мы же так ни в чем и не разобрались, — вкрадчиво обнял он ее снова. — Неужели ты бросишь меня в беде? — просительно сказал Мир Маше.
«Твоя любовь — твоя проблема!» — жестоко сказал он себе. Так же жестоко, как говорил это и другим.
Он, как никто, знал: все влюбленные — очумелые, докучливые эгоисты, воображающие, будто их любовь к тебе делает тебя их личной собственностью!
«Твоя любовь — твоя проблема!» — говорил он им, отсекая себя от их любви.
Ваша проблема, что вам хронически хочется меня видеть, а при виде меня тупо подкашиваются ноги и воспаляются мысли в голове, и оттого что она связана со мной, она аж никак не становится моей!
Но сейчас Мир разом понял всех баб, обрывавших его телефон в три ночи, угрожающих самоубийством, падавших на колени с криком «Не уходи… Я не могу жить без тебя!» И даже ту, совершенно сумасшедшую, писавшую ежедневные письма, присылавшую на дом нелепые цветы, устраивающую истерики его родителям, а в итоге забравшуюся в окно его спальни по водосточной трубе.
«Я даже повода тебе не давал! У нас ничего не было. Я тебе — никто!» — орал он, взбешенный ее неистребимыми попытками прорваться к нему любыми средствами.
Но она рвалась к нему, потому что он и был ею. В нем было больше ее, чем оставалось в ней самой. В нем была ее надежда и безнадежность, радость и кошмар, весь смысл ее ставшей бессмысленной жизни.
У него в руках было ее сердце, и она отчаянно рвалась его забрать! Но только будучи рядом с ним, близко-близко, бедняга чувствовала: ее сердце снова на месте.
Маша угрюмо отстранилась.
Сердце Мира упрямо выскользнуло из груди. Жизнь стала пуста и бессмысленна.
«Может, это грипп? — с надеждой дотронулся он до своего вспотевшего лба. — Или я схожу с ума?» — Даже это казалось ему предпочтительней.
— А разве сумасшедшим позволено гулять самим по себе? — спросила Маша Ковалева.
— О чем ты? — вскинулся он и, проследив за направлением ее глаз, хмуро отметил взглядом Митю.
— Давай подойдем к нему, — предложила она.
— Давай, — согласился он со вздохом. Снял каску и, вытащив из нагрудного кармана белый носовой платок, протянул его ей. — На, вытри лицо. — В его словах прозвучала капитуляция: «Все будет так, как ты скажешь. Так, как ты захочешь».
«Неужели это и есть любовь?! Полное безволие, мгновенная потеря всех жизненных ориентиров и кошмарное, унизительное чувство зависимости, как будто от тебя к ней тянется невидимая трубка с кислородом, и стоит ей отойти чуть дальше, ты дернешься и умрешь…»
«А чего, собственно, я должен сострадать тебе? Любовь — штука не более уважительная, чем чирей на заднице!» — вспомнил он еще один свой любимый перл.
Но следовало признать: даже чирей на заднице может доставить массу неприятных и крайне болезненных проблем.
При их приближении сумасшедший даже не поднял головы. Ковалева осторожно присела рядом с ним.
— Что там? — одобрительно спросила она. — Кузнечик?
Митя опасливо дотронулся двумя пальцами до земли, словно бы проверяя ее температуру.
— Это плохая земля, — серьезно сказал он. — Потому нас и поселили здесь. Раньше люди не жалели таких, как мы.
— Что? — сощурился Мир.
— Когда из Кирилловского монастыря сделали больницу, — напряженно объяснила ему Маша, — здесь были такие ужасные условия, что ее имя стало именем нарицательным. Киевское выражение «Загреметь в Кирилловку» означало попасть в беду. По большому счету, больных попросту свозили сюда умирать.
— Здесь злая земля. — Митя посмотрел на нее. И то, что он ненормальный, можно было понять по одному выражению глаз, голубых и не замутненных ни одной из земных забот, простодушных, как у животного. — Тот, кто построил этот дом, сам попался в него.
— Наверное, он имеет в виду инженера Геншвенда, — перевела Миру Маша. — Геншвенд строил новые павильоны для больницы. А в результате сам умер в сумасшедшем доме — в одном из тех павильонов, которые проектировал. Такая ирония судьбы.
— И как ты все это помнишь? — искренне поразился Мирослав.
Внезапно ему стало легче. Маша не собиралась уходить! И прислушавшись к заинтересованным интонациям ее голоса, его сердце немного успокоилось и временно вернулось обратно.
— Тебе тоже дядя Киря рассказывал? — простодушно спросил Машу Митя. — И про художника, который рисовал нас, а потом стал как мы… Рассказывал? — Он нетерпеливо дернул ее за рукав.
— Врубель? — Маша посмотрела на Мира.
— Он реставрировал фрески в Кирилловской церкви? — неуверенно продемонстрировал историческое образование тот.
— Да, — поощрительно закивала Маша. — Есть версия, что для фрески «Сошествие Святого Духа» на хорах Врубель делал эскизы апостолов с обитателей Кирилловки. А к концу жизни тоже сошел с ума. И кстати, ужасно боялся, что его поместят именно сюда.
— Естественно, раз здесь были такие ужасные условия.
— Нет, к тому времени условия были уже ничуть не хуже, чем в любой другой больнице.
— Ты просто кладезь, — восхищенно улыбнулся Мир.
— Похоже, не только я. — Ковалева перевела взгляд на подозрительного всезнайку, который мог бы проводить экскурсии в своем собственном своеобразном заведении.
— И наш врач, — радостно сообщил ей Митя, видимо, признав в ней идеальную собеседницу, понимающую его с полуслова. — Не дядя Киря, другой. Он тоже теперь такой. Потому что эта земля — злая!
— Потому что здесь лежит клад? — осторожно попыталась прощупать его Маша.
Тот закивал и произнес с детской важностью:
— Золото — это сила, а большая сила не может быть доброй.
— А ты знаешь, что здесь произошло?
— Да, — кивнул он опять.
— Здесь недавно погибла девушка, — деликатно начала Ковалева.
— Да. — Митя грустно опустил глаза. — Я виноват. Я не хотел этого.
— В чем ты виноват? — мигом отреагировал Красавицкий, опускаясь на траву перед ним.
— Я не хотел, чтобы она умирала, — жалобно проплакал Митя, глядя себе в пупок. — Но она умерла. Потому что я ее не любил. Она мне сама сказала это… И позвала меня. Но я был плохим. Я не хотел!
— Оп-па! — сказал Мир.
— Вон она! — рука Мити с выброшенным вперед указательным пальцем полетела на церковь, и Маша и Мир резко обернулись, на секунду поверив, что и впрямь увидят там сейчас мертвую Риту в окровавленном платье.
Но узрели только огромного и угрюмого черного ворона, прохаживавшегося по серым солнечным плитам у запертых дверей Кирилловской церкви.
На стене кабинета висел старый, нарисованный гуашью плакат, еще советский, судя по квадратно-охровым лицам врача и врачихи, в позе легендарных «Рабочего и колхозницы», поднимавших над головами медицинскую чашу со змеей. Рядом с ними мирно соседствовала плейбойного вида эстрадная певица, тоже уже порядком обтрепанная по краям.
— Что вы хотите узнать? — спросил их дежурный врач, тревожно кося глазами на две длинные зеленоватые купюры, перекочевавшие на его стол из заднего кармана Мирослава.
Маша разделяла докторские чувства: в ее семье такие деньги не прописывались и даже никогда не приходили в гости, и при виде их она испытывала странную смесь тревоги и боязливой неприязни.
— Вы ведь дядя Киря, не так ли? — осведомился Мир.
Врач Кирилл Снуровский встревожился еще больше и еле заметно кивнул. Кажется, визитеры пугали его.
— Не знаю, смотрите ли вы телевизор…
— Смотрю, — быстро уточнил врач. У него было белесое и белобровое лицо неудачника с абсолютно не запоминающимися, лишенными возраста чертами. Ему могло быть тридцать или сорок. — Я видел вас. Вы — Красавицкий. — Он выговорил фамилию посетителя, осторожно перебирая языком каждую букву, словно не мог понять, какова она на вкус.
И Маша поняла: он боится не ее, а Мира. И не поняла, почему же тогда он согласился встретиться с ними, едва только охранник на входе назвал ему по внутреннему телефону эту пугающую фамилию.
— Выходит, я могу не объяснять, — покрытый пылью посетитель изобразил сдержанную улыбку, — в каком… ммм… спорном положении я нахожусь в данный момент. Я, конечно же, понимаю, вам нет никакого смысла навлекать на себя неприятности. Ведь если выяснится, что кто-то из ваших больных… — Мир демонстративно пропустил конец предложения. — Но и вы, думаю, понимаете тоже: моя проблема куда неприятней вашей. Меня подозревают в убийстве. И ваша помощь для меня очень дорога. Практически бесценна!
Психиатр поморщился, без труда расшифровав более чем прозрачный намек, и забарабанил пальцами по купюрам, не спеша, однако, их принять.
— Иными словами, — недовольно переспросил он, — вы хотите узнать, не мог ли совершить эти убийства кто-то из моих пациентов?
— Им ведь позволено гулять по территории больницы?
— Днем, а не ночью, — уточнил Кирилл Снуровский.
— А на ночь их запирают? Или оглушают снотворным? — дерзостно полюбопытствовал Мир.
Подбородок доктора неприязненно пополз вперед.
— Мы не приковываем своих подопечных к койкам, что бы там про нас ни сочиняли! Конечно, среди них есть и буйные, и вот они-то как раз не могли выйти отсюда ни под каким видом. Но два последних вечера здесь, простите за плохой каламбур, был настоящий сумасшедший дом. Массовый приступ истерии. И милиции, — холодно уточнил врач, — об этом превосходно известно. Многие пациенты повскакивали с кроватей, пытались спрятаться, убежать….
— И как вы это объясняете? — искренне поразилась Маша.
— Когда дело касается человеческого мозга, никто и никогда не сможет объяснить вам ничего до конца, — с апломбом изрек Кирилл Снуровский. — Почки, печень, сердце, кишечник — простые и понятные работяги. Даже если с диагнозом напутаешь, так патологоанатом разберется…
Мир вежливо улыбнулся бородатой врачебной шутке.
— А ум — Бог! Вечная загадка! — Врач, похоже, оседлал любимую идею-фикс и помчался на ней во весь опор. — Кто мои пациенты? Кто они? — оживленно вопросил он. — Одни считают их одержимыми бесами, другие говорят, что блаженные ближе к Богу. До революции людей не от мира сего почитали как святых и пророков. Вы, верно, слышали о Куреневском мальчике?
— Нет. — О таком не слыхивала даже Маша.
— И известнейший московский чудотворец Иван Корейше — тоже жил в сумасшедшем доме. А «киевский Корейше» — юродивый Феофил — предсказал Николаю I поражение в Крымской войне! Как это прикажете объяснять? Как? Лично мне кажется, что эти люди — сродни животным! Не в худшем смысле, — строго затряс пальцем он. — Просто, как бы человек ни кичился своим превосходством, когда речь заходит о животной силе, животной интуиции, магнетизме, сексуальности, мы сразу вспоминаем о нашем кровном родстве с тварями. И вы знаете, что такие люди, — Михаил Снуровский явно избегал слова «сумасшедшие», — бывают чрезвычайно хитры и способны обвести вокруг пальца любого здорового и здравомыслящего. Они наделены огромной силой, которой не обладали до болезни. Когда тот же Митя входит в раж, с ним не могут справиться и три санитара! И точно так же, как животные, предчувствующие приближающийся пожар еще до того, как их нюх учует запах гари, они способны улавливать зло — некие непонятные и неощутимые для нас волны. Другого объяснения я не вижу!
Маша и Мир невольно переглянулись.
— Если я вас правильно понял, — подвел итог Красавицкий, — из-за этих необъяснимых волн ваши больные две ночи бегали по больнице, и никто не может поручиться, что тот или иной…
— И что, простите, вам дает это теоретическое предположение? — с вызовом прервал его врач. — В Киеве найдется не меньше миллиона людей, которые теоретически могли быть в данном месте в данное время. А диагноз моих подопечных — это еще не мотив.
— А откуда ваш пациент Митя так хорошо знает историю Павловской больницы? — пошел на войну Мир.
— И церкви, — вставила свои пять копеек Маша. — И про клад.
— Какой клад? — Доктор неприятно посерел. — Я просто пытаюсь развивать их. Они не должны чувствовать себя ущербными…
— И потому вы рассказываете Мите про других, уважаемых сумасшедших. И про то, что с таких, как он, рисовали апостолов. А заодно и про клад гетмана, и про злую землю. — На лице Мира выписалось явственное презрение.
— Какой клад?! — возмутился врач. — Я вас совершенно не понимаю!
— Клад гетмана в Кирилловских пещерах, — робко объяснила ему Маша. — Считается, что Мазепа зарыл его там.
— Я о таком не слыхал. — Кирилл стал подчеркнуто профессиональным и деловым. — А следовательно, мой пациент тоже. Он не читает книг сам.
— Но он сказал нам… — возразила Ковалева.
— Сказал или ответил на ваш вопрос? — скептически хмыкнул Кирилл Снуровский.
— Он знал убитую девушку, — встрял Мир.
— Он так и сказал: «Я знаю убитую девушку», или вы спросили его об этом и он сразу начал каяться? К вашему сведению, у Мити всего год назад умерла мать. Что он говорил? «Я виноват… Я не хотел, чтобы она умирала. Я — плохой»? Он постоянно повторяет это.
Врач вдруг решительно выдвинул ящик стола и смахнул туда деньги Красавицкого.
— Знайте, за Митю я могу поручиться головой, — убежденно заявил он. — Мне совершенно точно известно, что вчера ночью он не выходил из больничного корпуса. Хоть я и не сомневаюсь в том, что никто из следователей не воспримет ваши предположения серьезно. Жизнь — не американский триллер, молодые люди.
— А почему вы так защищаете его? И почему он называет вас дядя Киря? Он вам кто? — подозрительно спросил Мир. — Он ваш…
— Нет, не сын, — угадал его подозрение Кирилл. — И даже не родственник. Он сын женщины, которую я любил. Его родной отец отказался от него, и от нее тоже. Впрочем, сейчас он, кажется, раскаивается.
— А как его фамилия?
— У Мити фамилия его матери — Васильков. Простите, но мне кажется, я больше ничем не могу вам помочь! Всего хорошего, — резко объявил он, вставая.
И в результате этой беседы Маша, выходя из больницы, испытывала крайне спорные чувства.
С одной стороны, привычное для нее чувство вины, с другой — булькающее и неприятное недоверие.
С одной — врач объяснил им все буквально на пальцах. С другой — сам выказал свою неприкрытую заинтересованность в Митиной неприкосновенности.
С третьей — ей нравился ясноглазый Митя Васильков, и она не могла поверить… Просто не могла!
С четвертой — совершенно запуталась.
— Ну, что скажешь? — спросил ее Мир, чувствовавший сейчас лишь одно: «Только не „мне надо домой“! Пусть останется. Умоляю!»
Они сели на больничную скамейку, и Ковалева скорбно уставилась на носки своих допотопных кроссовок, в которых бегала на физкультуре еще в школе. Сердце Мира взволнованно заерзало, словно готовясь к прыжку…
— Не знаю, — выдавила она, размышляя. — Предположим, врач прочел ему что-то не то, и у Мити появилась маниакальная идея, — попыталась она, как обычно, разложить все по местам. — Предположим, он мог выйти ночью и знал, как отпереть церковь, — он же постоянно там вертится, мог даже выкрасть ключ… Предположим, он встретил Риту, которая пришла к тебе на свидание.
— На встречу, — спешно поправил Мир, — которую назначили Лида и Женя.
— …и убил ее, — не отреагировала на поправку Маша.
«Да что я дергаюсь? Она верит мне, верит, — успокоил себя ее наэлектризованный собеседник. — Она же влюблена в меня с первого курса. Это все знают. Ведь так?»
Так-то оно так. Только логика не работала.
Каждым жестом он боялся ей не понравиться!
— Но как один человек, да к тому же сумасшедший, мог отвезти дядю Колю к воротам Лавры? У него и денег-то, наверное, нет, — проныла Ковалева.
— Этого мы не знаем, — апатично сказал Мир. — Он одет в такие же вещи, как у меня, а его «дядя» дергается при виде двухсот баксов. Значит, Мите, скорее всего, помогает раскаявшийся отец. И отец не бедный. Знаешь что… — Он снял с пояса мобильный и, нажав кнопку голосового вызова, позвал: — Кока!
Маша посмотрела на него вопросительно-укоризненным взглядом. Сердце Мира сделало кульбит.
— Больше некого попросить, — залепетал он. — А я не смогу. Врач меня уже знает. — Трубка наконец откликнулась, и Мир рявкнул чересчур грозно: — Это я! Сейчас возвращаешься в Павловку и знакомишься с какой-нибудь медсестрой из психотделения корпуса… Не вижу номер. Тут памятник и клумба. Да, он. Твоя задача: выяснить, кто навещает пациента Дмитрия Василькова, на каком он тут положении, что делал и говорил последних два дня, где был две ночи. Понял?
Маша почувствовала прилив удушливой тошноты: ей казалось, что Мир должен распрощаться с ее насильниками навсегда, брезговать даже перемолвиться с ними словом. И она судорожно перебирала в уме иные, альтернативные способы прояснить истину — но их не было. Разве что подослать Дашу к медбрату. Только где сейчас эта Даша? Она может объявиться только к вечеру, а к тому времени сатанисты убьют еще одного…
Или не сатанисты, а сумасшедший с васильковой фамилией и глазами, способный «обвести вокруг пальца любого здорового и здравомыслящего» и, войдя в раж, превозмочь трех санитаров?
— Наверное, ты прав, — потерянно сказала она своим пыльным кроссовкам.
— Нет. Я не прав! — Мир вдруг изменился в лице.
Он забыл! (Он забыл, что еще не любил ее тогда!) Этот подонок прикасался к ЕГО девушке! Или помогал второму подонку… И от этого высоковольтного воспоминания затылок Мира расплавился и загудел, а глаза остекленели от мутной ненависти.
— Я все отменяю! — Его большой палец уже отстукивал сообщение. — Я сам. Я смогу. Я должен был убить его на месте. Я не понимаю, почему я…
— Стой! — Маша неумело вырвала телефон из его рук. — Не надо, Мир, это мои обиды. Но ты прав, давай дадим ему шанс. Ну, сделать что-то… исправиться.
— Исправиться? — заорал Красавицкий. — Да ты что? Я — псих! Я должен был убить их обоих!
— Нет, — мрачно сказала Маша, — ты должен найти убийц Риты и дяди Коли. И Кылыны, — добавила она.
— Какой Кылыны? — стих ее псих-рыцарь.
Ковалева недовольно поежилась, понимая, что проговорилась.
— Хорошо, — выдохнула она, помолчав, — я должна тебе кое-что рассказать. Но боюсь, ты мне просто не поверишь.
Мир помолчал и подавленно вздохнул ей в ответ:
— А ты поверишь мне, если я скажу, что люблю тебя?
— Привет! Ты не меня, случайно, ищешь?
Рыжий обернулся и одобрительно хмыкнул.
Землепотрясная шла к нему легкомысленной походкой от бедра, нежно кутаясь в алые перья. Умная шуба обладала всего одной пуговицей, и из-за ее краев выглядывал ненавязчивый краешек короткой юбки и кокетливый, загорелый животик-мяч. Белоснежные африканские косы до пояса рассыпались по плечам…
— Ну, ты звезда! — Это было лестно. — А мне сказали: тебя уволили.
— Да я сама ушла! — Чуб норовисто тряхнула белой гривой.
— Ага, я видел, — рассмеялся он. — Помчалась со сцены так, что все охренели. А я думал, мы пообщаемся — специально ради тебя пришел. Чего ты тогда так подорвалась?
— Знаешь, тут такая жара… — Даша с царственным видом умостилась на сиденье «солнечной колесницы» (уже поджидающей вечерних клиентов грубой двухколесной телеги) и великоразумно повернулась к продуктивному кавалеру правым профилем. — Ты поверишь, если я скажу, что стала ведьмой?
— Ты? — Он вобрал ее взглядом, столь ощутимым, что Даше почудилось: рыжий на секунду втянул ее в себя, а затем осторожно поставил на место. — Легко!
— Нет, я серьезно… — протянула она. — Ты вообще знаешь, что в Киеве делается?
— Конечно, знаю, — стал серьезным он. — Сегодня в пять утра на Оболони дом рухнул. Хорошо еще, что люди не пострадали. Он, к счастью, не жилой был, там супермаркет открывать собирались. А ночью Владимирский сгорел…
— Владимирский? Это где?
— На бульваре Шевченко. Знаешь, большой такой и купола синие в звездах.
— В звездах? — округлила глаза Даша. — Сгорел! Этой ночью? Как? — И внезапно расстроилась: а как могло быть иначе, если Катя, отвечавшая за третий огонь, валялась в это время в тупом и беспомощном обмороке?
— Да не сильно, — утешил ее парень. — Росписи, вроде, не пострадали. И пожар странный какой-то. Снаружи все так полыхало, час потушить не могли! Огонь изо всех окон — в новостях показывали. А потом оказалось, внутри все цело: только свечи расплавились, ковровая дорожка сгорела, занавески там всякие на иконах. Но если они сгорели, должны были и иконы сгореть. А те целы! И росписи тоже. Даже не закоптились. Говорят, Божье чудо. Кстати, — улыбнулся он, — Владимирский вообще везучий. Знаешь, что его в войну наши же бойцы заминировали? Собирались взорвать, как и Успенскую, чтобы врагам не достался. А разминировали немцы. Такой финт.
— И слава богу! — эмоционально выдохнула Даша, тут же избавившись от нежданно нахлынувшей непривычной и нелогичной вины. (Конечно, собор стоял в двух шагах от музея, но, с другой стороны, откуда им было знать? И к слову, о музее…) — А то, что две ночи подряд сатанисты приносят жертвы в церквях, ты знаешь? — ненавязчиво подсунула ему ловушку она.
— В курсе, — кивнул рыжий. — Вначале там трубы прорвало, а потом я сам нашел под землей их капище.
— А что ты там делал? — деланно удивилась Землепотрясная.
— Я тогда там работал, аварию чинил, — усмехнулся он.
— Только не говори мне, что ты слесарь-водопроводчик! — игриво пропела Даша, глядя на него, как на сладкий пряник, выставленный в центре праздничной витрины.
— А что, если слесарь, то уже и не подойду? — поддел ее пряничный кавалер.
— Это мне без разницы. Я — не такая! — с достоинством объявила она. — Только с каких это пор сантехники занимаются организацией выставок?
— Откуда ты знаешь?
— Я все про тебя знаю! — загадочно изрекла Чуб.
— А, по телевизору видела! — догадался рыжий. — Ладно, скажу… — Кавалер сделал презрительную козью морду. — Отец мой, (морда явно адресовалась ему), — считай, второй мэр Города. Типа, теневой.
— У Омельченко, что ли, работает? Серым кардиналом?
— Ну, вроде того, — заново сморщил независимый нос «кардинальский» сын. — Он и меня чиновничать определил. Выставки, мероприятия всякие… Видела бы ты меня в галстуке!
— Ну и? — поторопила развязку Даша.
— Ну а я с ним посрался и в пику ему пошел в аварийщики!
— Это по-нашему! — обрадовалась Землепотрясная. — Я ведь тоже с матерью поцапалась. Три месяца тут в гримерке прожила и домой ни ногой!
— А я, видишь, не такой цельный, — с сожалением выговорил парень. — Меня только на сутки и хватило. Нет, не из-за работы… Я не папенькин сынок и не мазурю на паркете. Просто не люблю начатые дела валить. А если бы я не вернулся, выставка б эта тазом накрылась.
«Вот все и объяснилось! Такой парень — космос! — ошалела от восторга Чуб. — А если? — Она осторожно нащупала в кармане заветный узелок. — Чтобы наверняка!»
— Слышь, а тебя, случайно, не Сашей зовут? — промурчала Даша.
— Почему Саша? — осклабился он. — Ты только по Сашам, что ли? Ну, тогда прости, я — Ян.
«Бля! Зачем я оставила Мусе кока-колу?!»
— Ладно, пошел я, — заявил он внезапно.
Сердце будто перетянули резиновым жгутом — к такому повороту Даша была абсолютно не готова.
Она уже собралась прожить с ним остаток жизни.
Или хотя бы сегодняшнего дня…
Ян пружинисто поднялся на ноги и отряхнул песок со своих светлых брюк.
— Ну, прощай, — равнодушно бросила Чуб, глядя на него обиженными глазами, категорически отказывающимися принять гордый и независимый вид.
— Давай пересечемся ближе к вечеру, — улыбнулся он ей.
Жгут ослаб.
— Когда? — воспряла духом Даша.
— Не знаешь, что здесь сегодня такое будет? — указал рыжий на купальские костры, окружавшие украшенное лентами сухое дерево и чучело в черной рясе.
— Купала. Праздник. Это я придумала! — не преминула похвастаться Землепотрясная.
— А я думал, ты моложе минимум лет на пятьсот! — поддел ее он. — А это еще че? — кивнул кавалер на Краду с куклой.
— Чучело Инквизиции! Наш ответ Чемберлену! Раньше на Купалу ведьму Марену сжигали, а мы инквизитора. За то, что сжигал ведьм!
— Креативно, — поощрительно хмыкнул он. — Только они сжигали не Марину, а смерть.
— Марену.
— Один черт. Но пока горит Марина, смерти нету.
— Че?
— Может, у костра и встретимся? Когда начало?
— В десять. Только я ведь здесь больше не работаю…
— Ничего, я тебе билет куплю! — весело пообещал он. — А ты змею мою носишь?
— Конечно! — ткнула она пальцем в проволочную растительность на своей шее. — Я вообще ее никогда снимать не буду! — экспансивно поклялась Даша Чуб.
— Точно?
— Да.
— Значит, увидимся на шабаше?
— О'кей. У входа. В полдвенадцатого. Раньше тут ничего интересного не начнется!
Рыжий кавалер кивнул и, послав Чуб многообещающий воздушный поцелуй, зашагал прочь.
«Мама родная…
Он шел слишком быстро, он был уже у ворот в клуб.
…нас же пригласили сегодня на шабаш!!!»
— Подожди! — заорала она. — Я не могу! Ян!
Она рванула за ним и, покачнувшись, свалилась с двухколесной «солнечной колесницы». Упала на четвереньки на песок. Вскочила и побежала снова. Но когда Чуб домчалась до двух поддерживающих железную калитку резных столбов, на дороге уже не было никого.
В дверях магазина «Сафо» Екатерину Дображанскую догнала встревоженная продавщица с Катиным костюмом в руках:
— Женщина, вы забыли в примерочной.
Женщина обернулась. На ней было белое платье — простое и казавшееся вызывающим в сочетании с иссиня-черными, озверевшими волосами, выпущенными на волю из тугого узла.
— Я не забыла — я оставила. Он мне больше не нужен.
У женщины были летящие к вискам брови, а в темных, без дна, глазах таилась такая сила, что, соприкоснувшись с ней взглядом, продавщица вдруг головокружительно поверила: «В этой жизни возможно все!», даже не пытаясь осознать, что «все», ибо «все» было именно «всем» и включало в себя столь бесконечно много, что это можно было перечислять до скончания лет.
Она просто замерла, глядя на удаляющуюся гордую спину, и подумала: «Какая женщина! Какая женщина…» — вовсе без зависти, поскольку, во-первых, бывает на свете красота, завидовать которой просто нереально, остается изумленно качать головой: бывает же такое! А во-вторых, потому, что драгоценный по цене костюм, купленный в их же магазине всего две недели назад, был в аккурат продавщициного размера и ничто не мешало ей поставить в конце «я оставила» не точку, а многозначительное многоточие, подразумевающее: «вам».
«Какая женщина! — подумала та в третий раз. — Она как… Как…» — Она так и не смогла придумать, как что.
Водитель Гена стоял у машины, взволнованно докуривая сморщенный бычок. Бычок упал. Гена нервно и недоверчиво вытянул шею, пытаясь поверить в реальность происходящего.
— Что, не похожа? — усмехнулась Катя, зная: тот жестоко отучен заговаривать первым.
— Не-е, — ошалело протянул он.
Она была не похожа еще с утра, и стала совсем не похожа, когда вышла из дома № 1, с тяжелым пакетом в руках, бутылкой кока-колы под мышкой и безмятежным, жмурящимся счастьем на лице — такие лица бывают у людей, сидящих в шезлонге на пляже, где-то далеко-далеко от своей настоящей жизни, и безмятежно щурящихся на искрящийся солнцем океан.
— У меня тут велосипеды, — напомнил он ей, заранее горбясь в предчувствии очередного втыка.
— Велосипеды? — легко отреагировала Екатерина Михайловна. — Они мне больше не нужны. Оставь в подъезде… Не нужно, — пресекла она попытку принять из ее рук увесистый пакет. — Я сама.
Его монолитная хозяйка распалась на не стыкующиеся между собой фрагменты: привычные губы, отдающие совсем не привычные указания, привычный костюм, изгибающийся в непривычно мягких движениях, привычные, непривычно нежные черты. И вновь сложилась воедино в совершенно новую и совершенно не Екатерину Михайловну — выкованную из черного металла и начиненную гремучей смесью женщину, вокруг которой словно пролегало заминированное поле.
К той, прошлой, мог подойти без страха только сапер. Казалось, она принимает за оскорбление уже сам факт, что кто-то посмел заметить, как она красива.
К этой…
— Вы ужасно красивая! — сказал он странно робко и покаянно, вдруг застыдившись своих прошлых, нелицеприятных чувств к ней. — Очень!
Конечно, он всегда знал: она красива, но это знание было скорее теоретическим, и вдруг перестало быть знанием и стало чувством, накрывшим его с головой. Потому что она перестала быть смертельно красивой сталью, занесенной над его головой, а стала…
Он не знал, как сказать.
Знал только, что испытывал то же самое, когда, три года назад, отправился с семьей в Америку к матери жены и увидел воочию Ниагарский водопад. Огромный. Притягивающе пугающий. Ужасно прекрасный. Водопад, который мог бы поглотить тебя, как щепку, и все равно остаться самым прекрасным водопадом, который нельзя возненавидеть. Ибо, глядя на него, ты априори признаешь за ним право на твое убийство…
— Красивая? Неужели? — Хозяйка игриво улыбнулась и, не дождавшись, пока он откроет ей дверь, сама забралась в машину.
Гена смятенно посмотрел на злой, еще не зарубцевавшийся до конца шрам на ее обнаженной руке — он никогда не видел его раньше, но подумал сейчас, что лишь этот шрам и остался от ненавистной и ненавидящей Екатерины Дображанской, словно вся ее суть вдруг спряталась в нем, стала им — кривой и красноватой щелью прошлой боли.
— На Крещатик, в «Шато де Флер». Потом поставишь машину у клуба и можешь ехать домой. Ты мне больше не нужен.
— Совсем? — испуганно спросил ее он.
— Сегодня, — рассмеялась она. — Отдыхай.
И удивилась, неожиданно осознав, что он не раздражает ее, как обычно, а веселит своим неверящим, ослепшим взглядом.
Она не пошла внутрь кафе. Села в плетеном кресле на улице и заказала себе апельсиновый фреш и пачку сигарет, хотя бросила курить несколько лет назад. Без причин — чтобы очередной раз доказать: у нее нет привычек, есть лишь решения. Но сейчас эти былые попытки довести себе собственную крутизну показались ей смешными.
Измученная самосовершенствованием, прошлая Катя канула в Лету. Катя лениво оперлась локтем на стол и, слегка наклонив голову, «поставила» на ладонь пересеченный двумя длинными балконами дом № 15 на противоположной стороне Крещатика.
«Именем Отца моего…» — начала она про себя. И от ощущения, что достаточно произнести еще двадцать три слова, и этот нарядный восьмиэтажный дом с пятью кокетливыми кокошниками мансард и дорогим стеклянным магазином внизу, занявший козырное место между Пассажем и метро «Крещатик», покорно сложится сам собой, покрывая сотни людей, воображающих себя свободными, — внутри стало огромно и бесконечно.
Двадцать три слова. Всего двадцать три слова! А сколько еще тысяч слов ждут ее в книге истинной Власти.
— Ваш фреш и сигареты.
— Принесите бокал мартини. Бьянко.
— И приплюсуйте к моему счету, — раздался ровный мужской голос.
Катя медленно повернула голову, уже складывая губы в преддверии насмешливой дерзости в адрес излишне самоуверенной жертвы ее красоты, но увидела над собой два бледно-голубых глаза и от неожиданности буркнула удивленно и глупо:
— Вы думаете, она может вычесть?
— Я думаю, она может умножить, — улыбнулся блондин без намека на веселье.
Его рука с голубоглазым кольцом предупредительно поднесла ей зажигалку. И прикуривая, Катя заинтригованно заглянула ему в глаза — там была вьюга, отрешенная и совершенно бесчувственная к ее глазам и лицу.
— Мы ведь, кажется, встречались, — сказала Дображанская, хоть сказать это должна была вовсе не она, а он, нагло навязавший ей свое соседство. — В «Центрѣ колдовства». На Подоле. А вы туда порчу снимать приходили? — съязвила она зло.
Странно: она вдруг перестала чувствовать себя всесильной.
— А вы, — элегантно улыбнулся он, — наверно, хотели навести ее на врагов? Уверен: у вас это получилось.
Катя посмотрела на него исподлобья, пытаясь расшифровать опасные слова, но у блондина был непроницаемый вид человека, лишь вежливо поддержавшего чужую шутку.
— А вы занимаетесь организацией выставок?
— Вы уже знаете? — нисколько не смутился он.
— Я все про вас знаю, — парировала Катя. — Даже то, что по совместительству вы чините прорвавшиеся трубы.
— Я — трубы? — Альбинос вопросительно поднял серебреные брови. — Простите, я вас не понимаю.
— Только не делайте недоуменное лицо, — внезапно рассердилась она. — Позавчера я познакомилась с девушкой в «Центрѣ». Она была в очереди за мной. И она сказала: вы работаете с ее отцом. А отец ее ликвидирует наводнение на Фрунзе.
— Вот оно что… — Зимние глаза блондина покрылись изнутри инеем. Но к Катиному разочарованию, он казался скорее озадаченным, чем обличенным. — Значит, он чинит трубы, — невыносимо скучливо отозвался альбинос. — Впрочем, чему я удивляюсь?
— Кто он? — недоверчиво уточнила Катерина.
— Видимо, мой брат.
— Только не говорите, что он ваш близнец! — окончательно перестала верить ему она.
— Только внешне, — успокоил ее блондин. — Во всем остальном он — моя полная противоположность. Я не видел его уже много лет, — он задумчиво нахмурил губы и, словно решившись на что-то, вынул из кармана рубашки золотой паркер, черкнул на салфетке семь цифр и пододвинул их к Катиной руке. — Знаете, если вас не затруднит, передайте ему через вашу знакомую. Не думаю, что он станет связываться со мной. Но в жизни бывает всякое…
— Боюсь, я не скоро ее увижу, — отказалась Катя, удивленная тем, что версия о близнеце вдруг перестала казаться ей неправдоподобной.
— Да мне и не к спеху, — равнодушно уточнил он. — Сами знаете, у меня и без него достаточно проблем.
— Откуда мне знать о ваших проблемах? — надменно фыркнула Катерина.
— Но вы сами сказали… Простите, я думал, вы видели в новостях. Сегодня ночью кто-то пытался украсть «Богатырей» Васнецова. А поскольку выставку организовал я…
— Ах, это… Ну и что? — невольно заинтересовалась Дображанская.
— Загадочнейшая история, — покачал головой пострадавший организатор. — Но если вам интересно…
— Да, конечно.
— В музее, естественно, есть охранник, — обстоятельно начал блондин. — Но он спал, несмотря на рев сигнализации. Приехавшей на вызов бригаде пришлось залазить в разбитое вором окно: тот не открыл им дверь.
— Его считают соучастником?
— Его с трудом разбудили, но так и не привели в себя, — предполагают отравление малоизвестным газом. Но это полный абсурд, — пренебрежительно скривился рассказчик, — потому что работали не профессионалы. Представьте, преступник тупо разбил окно на первом этаже, залез, зачем-то грохнул стекло на картине и убежал, уже через другое окно. Вы скажете: он просто не успел забрать полотно…
И Катя, которая ничего подобного говорить не собиралась, непроницаемо кивнула, снова почувствовав себя на коне: знал бы блондин, как трижды загадочно все было на самом деле, сразу утратил бы свою прохладную рассудительность.
— Но он просто не мог успеть, — продолжал разглагольствовать неосведомленный. — Удивительно даже то, что он успел убежать, — милиция приехала через считанные минуты. Так чего же они добивались? Чего хотели эти девушки?
— Девушки? — сразу утратила свою прохладную насмешливость Катя.
— Пятнадцать минут назад, — поделился блондин, — мне сообщили, что объявился водитель такси, подвозивший ночью к музею двух барышень. Время совпадает. Причем красавицы вызвали такси на дом, некоторое время катались по Городу вместе с третьей подружкой, а потом попросили отвезти их прямо к Терещенко. Представились студентками театрального. Внешность у них, судя по описанию, и впрямь колоритная, одна блондинка с африканскими косами до пояса, вторая рыжая. Первую точно не перепутаешь! Милиция уже отправилась по их адресу…
— Милиция?
Внезапно Катя возненавидела свое новое платье. В нем было неуютно и непривычно, совсем не так, как в ее бронированных костюмах.
— Но зачем студенткам театрального?..
— И впрямь зачем? — с нажимом переспросил блондин, глядя на нее замерзшими глазами. — Явно не для того, чтобы украсть. Но тогда зачем, как вы думаете? — Он уставился на нее, не мигая, будто надеялся, что она и впрямь ответит на его вопрос.
— Откуда мне знать, — выдавила Катерина.
И вслед за платьем мгновенно возненавидела проклятого блондина, взвалившего на нее эту — такую ненужную ей — ответственность за две ненужные ей судьбы.
Как только она узнала, что тюрьма, угрожавшая Машиному отцу, оказалась истеричной гиперболой ее матери, и предусмотрительно уведомила Дашу, что исчезает сегодня по причине предстоящего поединка, Катя выбросила двух своих случайных союзниц из головы, если не навсегда, то очень и очень далеко — за границы своего мироощущения.
Но ее отпуск оборвался внезапно и без предупреждения, как только….
«Идиотки! Идиотки! Приехать туда на такси!»
Теперь менты знают их адрес, квартиру и телефон. Они устроят засаду и возьмут их без всякого труда. Их опознает водитель. И Дашины пальцы совпадут с отпечатками на окне музея. И будет смешно даже заикаться о существовании сумасшедшего с ножом. Им никто не поверит. И Маша пойдет как соучастница… И ей конец, потому что, в отличие от Даши, она не выживет не только в тюрьме — даже в обычном обезьяннике, где окажется не позднее чем через час. Ведь…
«Вот суки!»
Екатерина Михайловна Дображанская всю жизнь считала себя сукой редкостной бездушности. Другие — тоже, но она была солидарна с ними и старательно поддерживала в этом мнении — и их и себя. Она любила себя сукой и была убеждена: быть сукой, которой наплевать на всех и вся, удобно, выгодно и стерильно для души.
Но каким-то немыслимым чудом в ее душе завелась наивная студентка, оказавшаяся первым и последним человеком, пытавшимся понять, помочь, поддержать ее, не потому, что получал за это деньги, а потому, что верил: «Катя — хорошая». И кроме нее, хорошей Катю не считал никто, включая и ее саму. Но проблема в том, что в присутствии Маши она и сама начинала ощущать себя если не хорошей, то как минимум не такой уж плохой… И как ни хотелось бы ей сейчас быть индифферентной и безразличной сукой редкостной бездушности, она ею сейчас не была!
«Но что я могу сделать, если милиция уже поехала по их адресу?»
Пятнадцать!
Официантка наконец принесла мартини. Но Кате уже не судилось его пригубить.
— Впрочем, какие бы цели они ни ставили, — продолжал ее отчужденный собеседник, — достигнуть их им не удалось. Но это еще полбеды — куда хуже то, что они привлекли к себе наше внимание.
— Да, это чертовски плохо, — искренне согласилась с ним она.
— К себе и к этой картине, — голос блондина звучал где-то на периферии ее сознания.
— При чем здесь картина?
Катерина мучительно пыталась вспомнить номер телефона на Яр Валу. 224… А дальше? 224-12-22. Нет!
— Но это же не просто картина — это три «Богатыря». И если бы с ними что-то произошло…
— Вам можно было бы только посочувствовать.
«Может, 224-22-12? Маша могла уже вернуться… 224-22-17? А милиция еще не доехать…
— И не только мне, но и всем нам — Городу, стране, — убежденно глобализировал проблему бледноглазый.
— Думаете, это испортило бы наши отношения с Россией?
От напряжения у Кати взмокли ладони.
«224-72-27?»
«Нет! Нет! Нет! Все кончено!»
— Есть проблемы, которые невозможно разделить на «наши» и «их». Хотя бы потому, что когда в Киеве жили три богатыря, здесь тоже была Русь. А то, что было, будет всегда, — непонятно ответил он, вдруг становясь подчеркнуто серьезным.
Катя нервозно вытерла потные ладони салфеткой и отшвырнула бумажную фляку. Изогнутый бумажный лепесток уставился на нее растекшимися чернильными цифрами. 311-72-21.
«224-72-21 — точно. Это их номер!»
— Простите, мне нужно выйти, — подскочила она.
— Конечно…
Катя торопливо скрылась за дверью кафе и, не сводя глаз с блондинистого затылка в окне двери, попыталась дозвониться до непутевой посетительницы русского музея. Номер отказывался соединяться. Блондин посмотрел на часы, поло жил купюру на скатерть и встал — скатертью дорога! Но тот замер. И одновременно с ним замер и Катин палец, набирающий цифры. И весь Крещатик, обрамленный деревянной рамой двери, превратился в один замерший и дрожащий стоп-кадр.
«Что случилось?» — озадачилась Катерина.
И немедленно получила ответ.
Красной шаровой молнией по пешеходному Крещатику пронесся шокирующе-алый мопед, на котором сидела совершенно голая Даша Чуб с желто-голубым знаменем в руках.
Катя выпучила неверящие глаза.
— Девушка в национальном флаге, остановитесь! — загундосил на всю улицу искаженный рупором голос.
За Дашей гналась милиция!
Шервинский
— Ну, че? — Сани стоял на террасе.
— Держи… — Даша довольно отдала ему шубу. — Чего ты там спросить хотел, дорогой?
Она прерывисто вздохнула, — соблазнять Сани вдруг совершенно расхотелось. Расхотелось и все! «Вот если бы пятнадцать минут назад…. Атак получается: только раззнакомились, и я сразу ему изменяю… А вдруг Ян узнает?»
Впрочем, Дашу терзал вовсе не страх разоблачения — будучи из тех, кто переживает неприятности исключительно по мере их поступления, она никогда не заглядывала даже на два шага вперед — просто как-то противно казалось делать это сейчас, когда все так безумно прекрасно!
А прекрасно было безумно, поскольку по дороге от ворот до «сюда» Даша успела принять единственно правильное и головокружительно праздничное решение, от которого у нее буквально захватило дух:
Даже если Киев провалится в тартарары, она все равно пойдет на свидание с Яном!
«В конце концов, — осенило ее, — можно отдать Заядлой мопед и деньгами. Катя мне одолжит. Она ж нормальная тетка!»
Сани примерил шубу на себя, словно проверял, не уменьшилась ли она в размере. Он любил свои вещи и трясся над ними, и то, что он одолжил ей свою коронную экипировку, было его личным подвигом Камо.
— С чем тебе помочь? — засияла она. — Хочу, чтобы праздник был землепотрясным. Мы с Яном сегодня придем сюда. Он мне билет купит! Во прикол?!
— Явление Анны Карениной в гранд-опера! — оценил начитанный Сани. — Директора инсульт хватит.
— Особенно когда я все свои конкурсы сама повыигрываю! И приз потребую…
— …бесплатный вход на полгода. Он умрет! Смотри, — протянул он ей ее собственную книгу про народные праздники, — Витальевич мне отдал. Но у тебя тут так поначеркано… Я не понял, зачем нам палатки?
— Шалаши! Главная фишка — для «пойдем, красотка, в нумера»! Понял? Увидишь, к часу ночи все будут заняты. А че, детей на Купалу зачинать самое время…
— А кто такой Кочержник? И вот еще, что за тряпки мы сжигать будем?
— Где? — Даша открыла купальскую главу и прочла криво обведенный карандашом абзац. Затем перечла его снова, и снова и на третьем заходе почувствовала, что планомерно теряет сознание. — Это же… Это… — залопотала она. — Боже! Сегодня!!!
— Ну конечно, сегодня, — удивился ее удивлению Сани. — Через час грузовик с папоротником приедет. Что мне с ним делать?
— Я сегодня умру! — оборвала его Землепотрясная, не в силах поверить в смысл своих дрожащих слов.
— Я, видимо, тоже, — обреченно вздохнул танцор. — Я на себе весь праздник не вытащу. Он с ума сошел, что тебя уволил. Сам себе западло устроил.
— Ты не понял, я умру на самом деле! — отчаянно заорала она. — Прости, мне нужно бежать…
— Но, Зем!
— О-о-о, кто к нам пожаловал! Звезда сомнительного счастья! — Воистину Заядлая обладала редкостным талантом появляться в самый неподходящий момент. — Алекс! Алекс, беги сюда! — завизжала цирюльница.
— Да не ори ты! — гаркнула очумелая Чуб. — Я проиграла. Я все отдам. Вечером. Деньгами. — Она ринулась к выходу.
— Какими деньгами? Откуда они у тебя?
Догнав, Заядлая схватила Дашу за кисть.
Та неприязненно вырвала запястье и шагнула к двери. Откуда-то тревожно запахло гарью.
— Алекс!!!
Парикмахерша ухватилась обеими руками за Дашину одежду: юбку и топ. Дашина спина дернулась прочь…
— А-й-й.
Юбка благополучно дорвалась до конца, повиснув в руке Заядлой.
Чуб истерично ойкнула и присела, прикрывая волосы между ног остатками топа. Из-за сцены появился долгожданный Алекс и замер, широко открыв рот.
— Что, никогда меня голой не видел?! — обозлилась Землепотрясная.
Если не считать скромного лоскутка стрингов, ее любимый купальник был ничуть не более целомудренным. Но охранник почему-то ошеломленно посмотрел на нее, медленно сглотнул и заорал, захлебываясь дребезжащим криком:
— Че ты с ней сделала, сука? Совсем оборзела? Да за такие вещи морду бить надо! Че ты к нормальной девчонке прикопалась?!
Даша инстинктивно вжала голову в плечи в преддверии ответного ора: за свой приступ справедливости Алекс заслужил такую порцию злости, что лучше тихо-тихо отползать.
— Господи, прости меня, Дашенька! — неожиданно простонала Заядлая со слезой. — Я не хотела! Сани! Сани, дай ей…
И тут, наконец, Даша увидела, что танцор стоит, словно пораженный громом, держа на ладони развязанный узелок с Присухой, забытый ею в кармане красной шубы.
— Мне плохо, — подломленно сказал он, взирая на рассыпчатую смесь. — Вдруг так плохо… Такой отходняк! Все бессмысленно. Плоско, — кажется, он собирался заплакать. — Зачем вы это делаете? Зачем? Неужели вы не понимаете: без Землепотрясной клуба не будет! Она настоящая артистка! Она звезда! Вы просто завидуете ей. Вы — обыватели! Удобрение! Вы — навоз, на котором растут такие цветы! — Он сунул руки в карманы шубы и, согнувшись, свел их к животу, будто его корчило от боли.
Видимо, его действительно звали Сашей.
— Мы навоз? — угрожающе побагровел Алекс. — Да если б не она, я бы тебя… Шубу девчонке дай! — стиснув кулаки, он двинулся на голубого.
«Алекс! Он тоже Саша!» — обалдела Чуб.
— Дашенька, возьми! Эти мужики… только драться… — Заядлая вдруг самозабвенно задрала платье, обнажая пуговичную грудь, и запрыгала, пытаясь высвободить голову из проема.
«Заядлая, что, и Заядлая?!»
— Как тебя зовут? — закричала Даша.
— Саша, — взлохмаченная голова вынырнула из платья, цирюльница угодливо протянула его ей.
— Че ты цирк устраиваешь! — кинулся к любовнице Алекс, походя стаскивая с себя майку. — Даша, возьми.
— Зем, на, на… — затанцевал Сани, выскакивая из шубы.
— Что здесь происходит? Почему вы все голые?! — громыхнул негодующий глас.
В дверях стоял разъяренный директор клуба.
Подчиненные замерли: Алекс с обнаженным торсом, Заядлая в трусах, Даша в одних ботинках «как у Джони Деппа».
Сани ожил первым и, подбежав к Чуб, заботливо накинул на нее шубу. Даша вцепилась в нее, словно в спасательный круг.
— Простите, — пропыхтела она, путаясь в рукавах. — Александр Виталь…
«Мамочки! Александр!!!»
Она обалдело уставилась на него.
— Даш-ша, — просипел директор так, точно у него разом пересохло во рту. — Вы вернулись?
— Черта с два она к тебе вернется, жлоб! — визгливо заорал голубой. — И я ухожу! Я ухожу вместе с ней! Весь мой балет!
— А я уже уволился! — рявкнул охранник.
— Даша, но вам не нужно уходить, — потрясенно выговорил директор, потрясаясь собственным словам: он тупо смотрел перед собой, будто те были позорными мыльными пузырями, по непонятной причине выплывшими из его благопристойного рта. — Я могу даже увеличить вам… вам… — Губы директора мучительно напряглись, тужась родить страшное и совершенно невозможное обещание.
— Даша, не уходи, прости меня! Это все я… — запричитала Заядлая, бросаясь к ней, просительно согнув спину и широко расставив руки, так, словно собиралась вцепиться в Дашины колени.
Чуб непроизвольно отпрянула в сторону.
— Уйди, сука завистливая! — грубо оттолкнул любимую Алекс. — Как я только жил с тобой год! Даша… — решительно шагнув к ней, он схватил Дашу за плечи.
Та испуганно хрюкнула, сжимаясь в комок.
— Убери от нее грабли, деревня! Вали к своей жлобишке!
Сани с неожиданной ненавистью заехал Алексу в живот сильной балетной ногой.
Алекс упал на спину.
Заядлая вскрикнула.
Мгновенно вспотев, директор подбежал к Даше, пытаясь оттеснить ее в сторону служебной двери.
Охранник вскочил и, набычившись, пошел на танцора.
«Сейчас он сделает из него…» — что именно Алекс сделает из Сани, Даша не додумала, но явственно представила себе перемешанные с кровью, сломанные черты друга, виновного лишь в том, что одолжил ей свою любимую вещь.
И тогда, повинуясь одному вдохновенному инстинкту, она закричала:
— Саша! Со мной! — И побежала прочь, не видя, но чувствуя вздрогнувшими лопатками, как четыре тела резко дернулись за ней, словно были привязаны к ее спине стальными канатами. Запах гари стал еще более ощутимым. Она слышала: драка прервалась, не начавшись, и четыре Саши несутся ей вслед, позабыв о междоусобной вражде, объединенные общей верой: «Она позвала меня с собой!»
Она упала на колени, вытаскивая ключи из-под камня, и вскочила в седло.
— Да-а-аша! — ударил ей в спину хор из четырех обезумевших от разочарования голосов, но она уже въезжала на пешеходный мост.
«А Сани б со мной все равно не переспал, — с непонятным удовлетворением подумала она. — Он и полюбил меня исключительно как звезду — Раневскую и Пугачеву в одном лице!»
Первая машина увязалась за ней сразу же, как она вырулила на трассу из кустов Алексеевского острова, названного в честь легендарного поповского сына. Водитель «пежо», сигналил ей и махал рукой из окна. Маша нервозно потрогала попу и поаккуратнее подоткнула под ягодицы короткую шубу — нет, ничего не видно.
«Наверное, — с облегчением поняла она, — я просто ему понравилась!»
— Красавица, как тебя зовут? — крикнул тот. Однако красавице было совершенно не до него.
На мосту Метро история повторилась.
— Девушка, давайте познакомимся! — вывалился из окна полуразвалившегося «жигуленка», какой-то потный, лыбящийся пацан с сомнительного качества зубами.
— Не хочу!
— А я очень хочу! Очень, очень, очень хочу… — заканючил он.
— Э-э, че к девушке пристал? — зарычали на него из соседней машины. — Девушка, если он вас достает… — грозно насупился лобастый парень с глазами бультерьера.
Но девушка виртуозно обогнала обоих, самодовольно ухмыляясь их реакции. Дорожный флирт был неотъемлемой частью Дашиной жизни — к ней клеился каждый десятый. Но зрелище столь устрашающей красоты, как голоногая блондинка в ярко-красной шубе, с развевающейся за плечами гривой волос, должно было действовать на неокрепшие мужские умы круче, чем красная тряпка на быка.
В конце моста ее поджидала пробка.
Даша остановилась. Суровый блондин в сером костюме, сидящий за рулем «мерседеса», быстро застрочил что-то на глянцевой визитке и молча протянул ее ей. Вид у него был такой, словно он сам не понимает, зачем делает это.
— Женщина в красном, как вы прекрасны! — развязно пропел голос слева.
Даша машинально взглянула на визитку:
«Александр Стольников… Саша? Нет, просто совпадение!» — И сунув ее в карман, обнаружила там растерзанный узелок с вонючей Присухой.
— Эй, lady in red, давайте знакомиться! — настаивал наглый левый голос.
— Вы Саша? — уточнила она нервно.
— А как вы догадались?! — опешил плейбой на красной «шкоде».
— Девушка, что это у вас за духи? — азартно принюхался кто-то сзади. — Даже я чувствую. Как они называются?
— Одеколон «Саша»! — истерично рявкнула она, пришпоривая мопед.
— А я тоже Саша!
— И я…
— Девушка, куда вы от нас бежите?!
Пробка рассасывалась, и с риском для жизни амазонка завиляла между машинами, мгновенно оглохнув от возмущенных сигналов, а вырвавшись на Набережное шоссе, раздраженно вышвырнула из кармана смердящую тряпку и вывернула шелковую подкладку.
Запах гари ударил ей в нос.
— Эй, шубка! — закричали со встречной полосы.
И Даша с ужасом увидела, как громадный танкообразный джип «хаммер» разворачивается, нарушая все правила, и убежденно пристраивается сзади. За ним, откуда ни возьмись, объявился чахлый неунывающий «жигуленок», с ароматизированной елочкой под лобовым стеклом.
— Красная шапочка, я тебя съем! — заржал потный парень, обнажая ржавые зубы.
Его уже обгоняла красная «шкода»: лицо плейбоя за лобовым стеклом было злым и азартным. Он ударил по рулю — и его судорожный гудок протрубил для Даши, как охотничий рог.
Землепотрясная невнятно застонала и понеслась по набережной, боясь оглядываться назад.
Сзади истошно сигналили. Огибая Почтовую площадь с Речным вокзалом, она заметила: за ней несется уже целый эскорт, пять или семь машин. Встречные водители тормозили, округляя недоуменные глаза. Прохожие замерли на тротуарах.
— Девушка, а чего они за вами едут? — догнал ее кошмарный джип «хаммер».
— А вы чего? — испуганно проплакала Чуб.
И услышала: за ее спиной две или три машины с грохотом врезались друг в друга. Кто-то закричал…
Вильнув от испуга, бедный загнанный «пони» потрусил по Владимирскому спуску, рассекавшему две горы. Справа поднималась Владимирская горка, изрезанная невыносимо крутыми подъемами кирпичных тропинок, карабкающихся к чугунному Крестителю Руси и притаившейся рядом с ним Чертовой горе. Слева сбегала вниз к Днепру Александровская гора со спрятанным под нижним памятником Владимиру святым крестильным ручьем.
Сзади был ад.
«Хаммер» упрямо висел сбоку, прикрывая Дашу своей внушительной массой. Кажется, только это и спасало ее от обезумевшего эскорта охотников, гнавших ее, как несчастного русака. Нетерпеливая плейбойская «шкода» попыталась обогнать стотысячный джип и въехала в случайную «мазду» на встречной полосе. В истеричную какофонию врезалась далекая милицейская сирена. Две рыжие белки испуганно понеслись вверх по косогору Владимирской горки… Запах гари не уходил. Он мчался за ней. Им пропахло каждое перо ее шубы, и Дашу пугало ощущение, что мопед горит под ней, опаляя раскаленными боками ее голые икры.
«Но я же выбросила ее! — мысленно простонала она, снова засовывая руку в карман и с размаху попадая пальцами в шелковую дыру. — Мама!»
Чертова смесь с добавкой из остриженных ногтей рассыпалась где-то под подкладкой!
Ей конец.
Они не отвяжутся…
Боже, сколько ж в этом Городе Саш?
— Девушка, вам помощь не нужна? — круглое мужское лицо встревоженно смотрело на нее из джипа. — Что вы им сделали?
— Помогите! Умоляю! — затравленно закричала она.
Справа уже мелькнул единственный на Владимирском дом № 1. На нее неумолимо надвигалась Европейская площадь, заполненная неповоротливой и расползшейся толпой демонстрантов, медленно стекающих от Верховной Рады и собирающихся продемонстрировать себя на воскресном Крещатике. Многолюдная демонстрация с флагами и плакатами перекрыла движение, заполнив весь круг. Вверху, на Грушевского, маячили застопорившиеся машины. На тротуарах пестрели васильковые рубашки милиционеров.
«Боже! Сейчас их задавят! Мои въедут в них! Они не успеют затормозить!» — подпрыгнуло в Дашиной голове, и прежде чем новоявленная Елена Троянская успела подумать еще хоть что-то, она отчаянно сорвала с себя треклятую шубу и с силой отбросила ее прочь.
Раздался визг тормозов.
Мельком оглянувшись, она увидела: рогатый «хаммер» стал поперек дороги, преграждая путь остальным. Из-за джипа вырулила машина ГАИ с синей мигалкой на крыше и яростно взрыкнула, офонарев при виде голой виновницы преступления.
Походя выхватив из чьих-то рук опущенный флаг, Чуб, проигнорировав ближнюю Трехсвятительскую, помчалась прямо — по пешеходному Крещатику, маневрируя между шарахающимися в сторону мимами, торговцами воздушных шаров, семьями и сладкими парочками, — надеясь, что гаишники не станут давить людей. Затормозят. Отстанут. И она сбежит от них по Прорезной, плавно переходящей в вожделенный Ярославов Вал.
Чуб кое-как обернула себя полотнищем флага…
«Права была Маша: нельзя сдуру ведьмовать!» — запоздало выстрелила ей в висок убийственная правда.
— Девушка в национальном флаге, остановитесь! — прокричал усиленный рупором голос сзади. — Девушка в национальном флаге, остановитесь!!!
— Вот эта квартира, — Маша отдернула золотую плюшевую занавеску.
Ее спутник зашел в круглую комнату башни и обескураженно оглядел золоченые книжные ряды и камин с тремя мраморными кошками, подпирающими ушами высокую каминную полку. Живых кошек почему-то не наблюдалось. К счастью, Миру было не больно-то хорошо и без говорящих котов.
— Я понимаю, ты мне не веришь… — начала Маша.
— Нет-нет, — зачастил он, волнуясь. — Не то чтобы не верю. — Мир взволнованно опустился на диван. — Просто… Давай еще раз все по порядку. Вы пришли в «Центрѣ Старокiевскаго колдовства на Подолѣ» к некой Кылыне. Именно так ее звали?
— Да, — кивнула Маша Ковалева. — Необычное имя.
— И она умерла. Умерла у вас на глазах позавчера днем?
— Да. Четвертого числа.
— И умирая, передала вам свою силу?
— Видимо, — обтекаемо подтвердила Ковалева, вспомнив, как Даша назвала ее «типа богатырем».
— А потом, — продолжал Мир, — некто К. Д. прислал вам письмо и пригласил сюда. И вы поняли, что стали ведьмами.
— Киевицами, — с нажимом выправила Ковалева. — Это не одно и то же! Мы как бы защищаем Киев…
В ее словах не слышалось особой уверенности.
— И как бы владеете им?
— Так написано в книге.
В своей власти над чем бы то ни было Маша была уверена еще меньше. Если требование защищать находилось хотя бы в понятной ей категории обязанностей, власть была понятием, ни разу не надеванным, и даже необъяснимая, но уже ощущаемая ею власть над Миром смущала ее куда больше, чем радовала.
— «Киев властвует над вами, так же как и вы над ним», — продекламировала она. — Но может, это так, образное выражение.
Мир затряс головой, безуспешно пытаясь утрамбовать там объемную киевскую фантасмагорию.
— А потом вы увидели на небе три красных огня? — Вид у него был совершенно несчастным.
— Об этом тоже написано в книге, — извинительно пояснила она. — И огни звали нас в Выдубицкий, дом Терещенко и на Кирилловскую гору, где убили…
— Но почему ты думаешь, что Кылыну тоже убили они? Это же нелогично!
— Почему? — удивилась Маша.
— Потому, — стоило Миру уцепиться за эту тему, как он снова почувствовал под ногами спасительную твердь, — что убийства в Кирилловской были не просто убийствами, а жертвоприношениями. Их совершали согласно одному и тому же ритуалу, с одной и той же целью…
— Найти клад Мазепы!
— Да, клад, — угрюмо кивнул он. — И смерть Кылыны в эту концепцию никак не вписывается. Ее убил кто-то другой… И уж точно не Митя.
— И как Митя мог прокрасться в музей? — радостно согласилась с его невиновностью Маша. — Да еще так, чтоб не сработала сигнализация. Ведь она включилась, только когда Даша…
— Если честно, — ласково остановил ее Мирослав, — я вообще не сильно понимаю, почему ты пришиваешь музей к церкви. Да, подтасовать можно. Но с натяжкой… В милицию ж тоже могут поступить два сигнала одновременно, но это еще не означает, что преступления связаны между собой!
— Потому, — аргументировала Ковалева, — что Кылына сказала: «Я стала первой, но будет и вторая, и третий. И он вновь вернет себе силу, которой был лишен тогда».
— Кто он? — встрепенулся Красавицкий.
— Я не знаю, я об этом еще не думала.
— М-да…
Мир потерянно нахмурился, и Маше оставалось только догадываться, что происходит в его переполненном невозможным сознании.
— Подожди-ка… — Она требовательно потерла висок, выжимая из него забывшееся слово. Ее вопрошающие глаза невольно поискали книгу, а рука раздраженно отмахнулась от поисков и спешно нырнула в карман брюк. — Я тут ночью законспектировала себе кое-что, чтобы потом подумать. Я всегда так делаю, — объяснила она, вытаскивая на свет сложенную бумажку. — А то бессмыслица какая-то: «Страшный обряд или обряд, который невозможно свершить». Если невозможно, зачем писать, как это сделать? И что здесь невозможного? «Чтобы вернуть прошлую власть, следует принести в жертву слепую, слепца и ясную Киевицу, по воле их…»
— Слепую и слепца? — сузил глаза Мирослав.
— И я никак не проассоциировала, ведь слепых никто не убивал! — разъяснила Маша. — А сейчас подумала: «слепыми» книга называет обычных людей! Это просто синоним, вроде «обывателей». Получается, нужно убить женщину, мужчину и Киевицу. Обряд уже закончен! — выкрикнула она. — Но кто же тогда вернул себе власть? Стена только треснула, деньги так и не достали…
— Думаю, что никто. — Мир уронил лицо в ладони и глубоко вздохнул. — Он был просто сумасшедшим… Послушай! — порывисто заговорил он вдруг о другом. — Я должен сказать тебе одну вещь, это важно! Я действительно люблю тебя. Я не знаю, как это получилось. Как-то вдруг… А потом ты изменилась, ужасно изменилась… — Он замолчал, тоскливо вспомнив, как виртуозно врал женщинам раньше. Чем меньше чувств, тем легче мы лжем, что соскучились, и говорим о своих чувствах. Но любовь делает косноязычными даже самых красноречивых. — Ты, наверное, не простишь мне после того, что я с тобой… тебя… тогда… — удрученно похоронил себя Мирослав.
И Маша поняла: он имеет в виду свою пижонскую шутку в институте. Но шутка была такой далекой и неважной, случившейся в позапрошлой жизни, — и все же, пожалуй, именно она, застрявшая, как кость, где-то в глубине гортани, мешала ей проглотить его признания. Заставляла отстраняться от них, испуганно поджимая живот.
Впрочем, имелась и еще одна причина: его любовь к ней была не-ло-гич-на! А если объяснять ее логически, была скорее паническим страхом Мира остаться сейчас одному…
И третья: в отличие от сумасшедшего убийцы, эта нелогичность могла подождать!
«Кто он?»
— Но я уверен, ты сможешь понять… сможешь попробовать, — пробормотал Мир, по-прежнему глядя в пол, — потому что я, правда, люблю тебя. Слышишь?
— Слышу. Нет, не слышу… — сказала правду она.
Мир поднял глаза и обреченно улыбнулся.
— Ничего, я тебя и глухую люблю.
Киевское пространство, оказывается, имеет прямые выходы в иные миры, эти выходы
— Стой! — прервала его Маша нетерпеливо и даже грубо.
Во-первых, потому, что когда мужчина начинает объясняться тебе в любви, у женщин появляется странное и совершенно иллюзорное чувство, что так будет всегда, и значит, не так уж это и важно.
А во-вторых, а точнее, в самых-самых главных, рядом появилось некое осознание — оно притаилось где-то неподалеку, и Маша нетерпеливо защелкала пальцами, пытаясь подманить его поближе.
— Ты помнишь, писатель… Нет, он не историк… этот, как его? Нам Черешина про него рассказывала, когда говорила про Киев, который Александр II назвал русским Иерусалимом.
Мир посмотрел на нее с неподдельным интересом, с каким может глядеть на девушку, несущую околесицу, только истинно влюбленный.
— Петровский! — вспомнила Маша. И кисть ее сразу ослабла, повиснув в воздухе полураспустившимся цветком.
Она замолчала и настороженно обвела глазами комнату — теперь невидимое осознание было совсем рядом, оно стояло, не дыша, в одном из закутков. И было абсолютным и вмещающим в себя совершенно все, как матрешка, самой маленькой из которых и не таящей внутри никаких секретов была сама Маша, помещенная в матрешку другую, побольше — загадку двух и еще одного перевалившего за полдень дня, а третья, огромная и необозримая, звалась Киев — Город Киев, где и происходило все это, и происходило оно всегда.
— Ты знаешь почему… — провозгласила она возбужденно. Но ее прервал хриплый звон старинного ушастого телефона.
Говорившая обиженно сморщилась и, недоуменно приблизив к щеке телефонную трубку, услышала непривычно взволнованный голос Кати:
— Слава богу! Дозвонилась! У вас счас будет милиция! За кражу в музее. Таксист дал адрес. Беги!
— Куда? — очумела Маша.
— Домой.
— Меня выгнали, — пискнула она, не поспев осознать: это не повод для возражений.
Но Катя уже закричала:
— Клуб «Церцея». Это на Пушкинской. Рядом с «Бергонье». Я буду ждать у входа до полтретьего. Быстро!
— А Даша?
— Ее уже нашли!
Трубка заторопила ее пульсирующими гудками.
И заголосила вновь, едва вернувшись на свой насест.
— Ты где? — ударил Машу в ухо истеричный крик Даши.
— Я у нас дома…
— Я тоже у нас дома, — отчаянно проплакала Чуб. — Только тебя тут нет!
Даша выхватила из ботинка ключ с кошачьей головой (благословляя себя за эту дурацкую босяцкую привычку — носить ключ в носке!) и сунула его в замочную скважину, одновременно надавливая на звонок. Ключ провалился в пустоту, но это не имело значения — дверь уже открывали, и Землепотрясная ввалилась в образовавшуюся щель, наталкиваясь на неизвестного лысого дядьку с уютным сытым брюшком и смятой страхом физиономией. Попятившись, тот врезался в шкаф и задрожал всем своим желеобразным телом.
— Кто вы?! — всхлипнул лысый писклявым голосом, безуспешно пытавшимся быть грозным.
— А вы кто? — выпалила Даша, спешно захлопывая дверь.
Замок оказался не внизу, а почему-то вверху, и был совсем не старым, точнее, старым, быть может, даже 60-х годов, но никак не антикварным.
— Что с замком? — прикрикнула на лысого Чуб. — Где Маша?
— Здесь нет никакой Маши! — по-козлиному прогундосил тот. — Кто вы?
Брезгливо отмахнувшись от его вопроса, Даша вбежала в комнату и вросла ногами в пол.
Комната была не та! И даже не круглая, а прямоугольная, выходившая левым боком в другую, с полукруглым эркером, заставленную пожилой мебелью времен Дашиного детства.
На мгновенье она понадеялась, что просто перепутала этаж, хотя перепутать последний этаж, выше которого был только потолок чердака, было крайне проблематично. Но влекомая этой спасительной идеей, Чуб вынырнула на открытый балкон и сразу поняла: он остался прежним, тем самым — лишенной перил бетонной площадкой «для взлетов» под остроконечным колпаком серой крыши.
Она затравленно обернулась на толстяка и заорала от бессилия:
— Когда вы сюда въехали? Когда?!
— В семидесятых, — ответил хозяин криво.
В дверь зазвонили.
— Не открывайте! — заорала Даша. — За мной гонятся. Они и вас убьют тоже!
Ей некогда было выбирать выражения.
Лысый застыл, глядя мутным и молящим об ошибке взглядом на крепкую экспрессивную девицу, замотанную в национальный желто-голубой флаг, — сумасшедшую и однозначно буйную!
Даша кинулась к телефонному аппарату и морщась набрала номер.
— Стой, кому сказала! — рявкнула она, угрожающе хватаясь за древко.
Лысый, тихо попятившийся по стене в сторону сотрясаемой ударами и воплями звонка двери коридора, снова замер и отчаянно скосил глаза куда-то вбок. Древко потянуло за собой полотнище флага, и из-под него вынырнула Дашина грудь, оптимистичная и крепкая, как яблоко «Слава победителю».
— Алло, — услышала она растерянный Машин голос.
— Ты где? — истошно взвыла Даша, пытаясь поймать ногами желто-голубую ткань и зажать ее между ног.
— Я у нас дома.
— И я у нас дома. Только тебя здесь нет! Здесь только какой-то лысый. Он здесь живет. Это совсем другая квартира!
— Ты ошиблась квартирой? — осторожно удивилась Маша.
— Нет, я не ошиблась, это наша квартира! Но она совсем другая, и мы тут не живем!
Лысый жалобно скривился, пытаясь сжаться в комок.
— Так это вы?! — в ужасе простонал он вдруг с выражением «Господи, за что мне это?». — Это вы?!
— Кто — я? — отвлеклась Даша.
— Воровка! Наводчица! Из-за вас… Но как? Как вы сюда? — затрепетал лысый, явно намереваясь поседеть от страха (если бы ему еще было чем седеть).
— Убью, если сдвинешься с места. Понял? — плотоядно прорычала Чуб, грозя ему телефонной трубкой.
Но противный толстяк, неприятно булькнув ртом, со всех ног бросился к дверям.
— Милиция! — заголосил он. — Спасите! Она здесь!
— Думай быстрей, я тебе перезвоню! — выхлопнула Даша и понеслась к балкону.
Долю секунды она стояла на плоской площадке, плача об отсутствующей, недоступной метле, а затем, решительно завернувшись в знамя родины, шагнула на карниз и пошла по нему, прижимаясь к стене и мужественно пытаясь не глядеть вниз.
Уронив на стол запищавшую короткими гудками трубку, Маша («Я сейчас, Мир!») ринулась на лестничную площадку.
— Даша, Даша! — позвала она, перекидываясь через перила. Слова отрешенно растворились в тишине.
Она начала спускаться вниз. Ее мысли зависли, как картинка на экране компьютера с недвижущейся, уже неподвластной «мышке» стрелкой. Ковалева никогда не умела думать быстро, а в экстремальной ситуации, требовавшей моментальной реакции, просто глупела на счет три.
«Она в нашей квартире, но это не наша квартира. Так где же она?» — тужилась Маша, смутно надеясь, что нестыковка разрешится как-то проще и она застанет подругу на лестнице этажом ниже.
Но подъезд был пуст и целомудренно тих. Насколько она могла припомнить, поднимаясь к себе в башню, они еще ни разу не сталкивались с другими жильцами. Маша выбежала во двор, столкнувшись нос к носу с Дашиным мопедом.
«Ага!»
Пронырнув сквозь низкую арку, она оказалась на улице, закрутила головой и обмерла, запрокинув сжавшееся горло.
На их бесперильном балконе, выпадая из дверей и боязливо держась за стены, стояли чужие люди, выкрикивающие «Вернись! Вернись!» и беспокойно размахивающие руками. А по опоясывающему башню карнизу, распластавшись по стене, шла безумная Даша в странном кособоком платье желто-голубого цвета. Придерживая под мышкой какую-то палку, городская альпинистка неуклюже, но бесстрашно перепрыгнула на крышу соседней, примыкающей к башне трехэтажной части дома и покарабкалась по почти отвесному склону крыши к открытому окну чердака с подозрительно новой пластиковой рамой.
Мужчины моментально скрылись в дверях балкона, в то время как Машина вечная нерасторопность в порядке исключения сослужила ей неожиданную службу: она увидела, как подруга, молниеносно оглянувшись, дала задний ход и каким-то необъяснимым Маше чудом залезла на заднюю стену башни.
Оценив ее трюк, Ковалева помчалась в подъезд, надеясь опередить преследователей, и поскакала по лестнице, ставшей вдруг гулкой и наполненной дыханием и голосами. На третьем этаже она встретилась с уже знакомыми ей людьми, рвущимися в чью-то нерешительную дверь.
— Откройте, у вас в мансарде опасная преступница. Она только что забралась туда… Откройте!
Запыхавшись, Маша добежала до четвертого этажа, завершающегося Г-образной площадкой, и, поравнявшись с их распахнутой настежь дверью, схватилась за зеленые перила.
За дверью была чужая квартира! В проеме двери был виден оклеенный новенькими обоями и захламленный незнакомыми вещами коридор, а за ним — неизвестная ей комната, посреди которой, втянув голову в плечи, стоял совершенно несчастный лысый толстяк, сотрясаемый разъяренным и нервным парнем.
— Так кто она тебе? Ты же говорил, что ее не знаешь? — нависал он над лысым, и не трудно было понять, что говорят они о Даше.
Но понять все остальное было куда сложней — точнее, абсолютно невозможно.
Оставив лысого в покое, парень выбежал и, чуть не сбив Машу с ног, поскакал вниз, не удостоив ее даже взглядом. Толстяк торопливо протрусил к двери и захлопнул ее прямо перед Машиным носом. Маша же сделала единственное, что пришло ей в голову: не размышляя ни о чем, побежала в длинный конец буквы «Г», где притаилась дверь башенного чердака.
— Даша, если ты здесь — это я, Маша! — громко прошептала она.
Послышались торопливые шаги, вначале глухие и неразборчивые, потом отчетливые и, кажется, родные.
— Маша? — глухо уточнила дверь.
— Да я, я, открывай!
Дверь радостно щелкнула и явила ее подругу, оглушенную, с ровным бурячным румянцем на щеках.
— Слава богу, это ты! — обрадовалась она. — Где? Где наш дом?
— Я его потеряла… Пока искала тебя.
Но Даша не дала ей объяснить.
— Тогда мотаем отсюда быстро. Потом разберемся. Где они?
Маша метнулась к перилам и окунула взгляд в лестничный проем, способный вместить два-три лифта — Дашиным преследователям таки удалось уломать сомневающуюся дверь внизу, и сейчас они, похоже, обшаривали нижнюю квартиру.
— Быстро, — схватила она за руку Дашу.
Они помчались вниз, перепрыгивая через ступеньки.
И хотя Маша так и не успела уразуметь, от кого, собственно, они убегают, она старалась не отставать от Даши, завернутой — «Боже, да что же с ней произошло?!» — в украинский флаг.
— Только бы мопед не забрали! — страстно простонала Чуб. — О-ой, ты!!!
Уже у самого выхода не привыкшая к столь буйному времяпровождению Ковалева незадачливо подвернула ногу и упала на одно колено, ударившись о мраморный порог.
Дверь перекрыл высокий звенящий силуэт.
Даша приглушенно вскрикнула и отскочила.
Но силуэт ринулся не к ней, а к Маше, заботливо подбирая ее с пола.
— Куда ты делась? — беспокойно спросил он влюбленным голосом Мира, перекрикивая звонок мобильного, разрывающий его карман. — В подъезде тебя не было… Ты что, зашла в другую квартиру? Вставай, котик, сильно ушиблась? — Его рука больно врезалась ей в локоть головкой ключа.
Но Даша лишь нетерпеливо дернула плечом, отстраняя его заботу.
Она по-прежнему стояла на коленях, склонившись над мраморным порогом, как будто ей пришла неожиданная мысль помолиться об их спасении именно здесь и сейчас.
— Salve! — взвизгнула она, вглядываясь в грязный мрамор. — Я поняла! Бежим! Скорее бежим наверх. Впрочем, можно уже не бежать… Теперь они нас не догонят. Быстро загоняй мопед в дом!
— Че? — не въехала Чуб.
— А откуда тут взялись велосипеды? — озадачился Красавицкий. — Их здесь не было.
— Что это было? — заорала Даша Чуб, когда Маша, забрав у Мира ключ, распахнула дверь и перед ними предстала их гулящая квартира.
Мир, сей метаморфозы не заметивший, сгрузил с себя два обернутых бумагой велосипеда, серьезно изучил экран заглохнувшего мобильного и, неприязненно взглянув на полуголую Чуб, молча пошел перезванивать на кухню.
— А ты знаешь, кто за тобой гнался?
— ГАИ. Я правила нарушила!
— Нет, милиция! Катя звонила. Она узнала: таксист, который отвозил нас в музей, сдал наш адрес. Здесь сидела засада! Я даже не знаю, как проскочила, наверно, они приехали на минуту позже…
— Так нужно бежать!
— Не нужно! — Маша ринулась к дамскому бюро и, переворошив бумаги, торжественно вручила Даше вчерашний сто раз забытый всеми пригласительный: — Лучше прочти последнюю строчку!
— «Ваш К. Д.», — буркнула та. — Ну и кто такой К. Д.?
— Нет, не подпись, а последнюю строчку: «…если будете вежливы с Ним»! — Она со значением подняла указательный палец.
— Ну что ты тянешь? — окрысилась Чуб. — Трудно объяснить! Времени в обрез!
— С ним — значит с домом! — торжественно огласила потрясающий вывод Маша. — С нашим домом! Мы не могли попасть в свою квартиру, потому что забыли поздороваться с ним!
— А сейчас поздоровались? — недоуменно уточнила Даша.
— Ну да! Я же прочла вслух «Salve». Салве — по-латыни «здравствуй».
— Ты уже говорила…
— А ты тогда сказала: «И вам привет». Ты поздоровалась с ним, и он нас впустил! А потом, когда я возвращалась с велосипедом, я точно помню, что поставила его на пороге, чтобы передохнуть, и снова произнесла «Salve», чисто машинально. Просто глаз цепляется за иностранное слово. И Миру я его тоже показывала. Но в панике, когда тебя на карнизе увидела, я, понятно, по сторонам уже не глядела…
— И Катя утром сказала «Salve», — вспомнила Чуб. — Выходит, когда ты здороваешься с ним, — поразилась новому чуду Землепотрясная, — дом тебя выпускает! И каждый, кто скажет простое «здрасьте», может попасть… — Она замялась и, не найдя нужного определения, завершила: — Туда, куда нельзя.
Сейчас загадка показалась ей даже слишком простой.
— Ну, в Киеве мало кто знает латынь, — утешила ее Ковалева. — Я тоже не знаю. Только два-три слова, пару выражений.
— Все равно, — упрямо насупилась Даша. — Любой профессор, который случайно его переведет…
— Нет, — окончательно догадалась Маша. — Не любой. Еще нужен ключ!
— Ключ, — повторила Даша озаренно.
Они молча посмотрели друг на друга и, не сговариваясь, бросились в коридор, к шкафу с загадочными ключами.
Даша рывком распахнула дверь и восторженно оглядела уходящее в потолок пространство, нашпигованное, наверное, тысячью тысяч крючков:
— Значит, у нас действительно куча квартир. И то, что там чей-то офис, ничего не меняет…
Маша сняла один из ключей наугад.
— Большая Подвальная, 32, — зачла она висевшую на кольце картонку с адресом.
— Большая Подвальная, 9, — схватилась за другой ключ Даша.
— Большая Подвальная, 15.
— Большая Владимирская, 28. И зачем нам столько? Где-то я это уже слышала… Совсем недавно. — Чуб беспокойно воззрилась на подругу.
— 28! — Маша бесцеремонно вырвала ключ из Дашиных рук и уставилась на него округлившимися глазами. — Это же киевский адрес Васнецова! Я читала тебе сегодня утром.
— Точно, — успокоилась Даша. — Снова он! И у нас офис в его квартире?
— Офис. — Маша возбужденно уставилась на ключ. — А если… Хотя это совершенно невозможно! Но то, что происходит с нами, тоже невозможно — совершенно! А вдруг, — выпалила она залпом, — это и есть ключ в его квартиру?
— А я что сказала? — обиделась Чуб.
— Нет. Вдруг это вход в его квартиру сто лет назад?! Смотри! Владимирская, 28 — Васнецов. Подвальная, 32 — Леся Украинка. В 9-м жил писатель Паустовский, в 15-м — твой Сикорский. Все ключи не случайные…
— А Большая Подвальная?
— Наш Яр Вал! И первый вертолет Сикорский опробовал тут, во дворе пятнадцатого дома…
Маша круглоглазо уставилась на Дашу, ожидая ее реалистической реакции, но та, как ни странно, не стала проявлять свой талант к спорам.
— А вдруг и правда! — романтично сказала она. — Вот у нас и улочка! Одна с ведьмой, второй с вертолетом — насмотрелись и напридумывали. А вдруг они даже что-то видели, представляешь? — вцепилась Чуб в Машино плечо. — Видели, как Киевицы с балкона! А представь, как бы Сикорский обалдел, когда б мы к нему сейчас заявились? Жаль, пароля не знаем. Вряд ли это Salve.
— Может, и знаем… — Маша указала на подпирающую поднебесный потолок верхушку шкафа, где в окружении причудливых резных завитушек сидела тусклая металлическая табличка. — Нужно принести лестницу, иначе не прочтем.
Девушки дружно помчались в комнату за прописанной у книжных полок спиралевидной лестницей, и через пять минут Маша, стоя на последней ступеньке, многозначительно изрекла:
окончила Даша, взирая на внутреннюю сторону дверцы, где висел новенький, набранный на компьютере листок. Она вопросительно задрала голову.
— Наверное, — отозвалась подруга, спускаясь, — произнеся пароль, нужно уточнить, что именно хочешь увидеть. «Пора» — в смысле день или час. «Парсуна» — личность…
— Или прикол.
— Нет. — Ковалева с облегчением приняла протянутую Дашей руку и соскочила на пол. — Анекдот — не обязательно прикол. Это по-старому означает — история.
— Надо будет попробовать как-нибудь. Только не сейчас. Сейчас нам, поверь, не до вертолетов! Ты не знаешь, что я узнала. Информация на миллион долларов! — импульсивно заявила Чуб. И замолчала: в свете последних бурных и объемных событий ее открытие показалось ей слишком уж предположительным и плоским. — Короче, Маруся, кажется, мы умрем уже сегодня.
— Сегодня? — удивилась Маша. — Почему?
— Помнишь про «рябая станет любой и боль сгорит в огне»? Так вот, Кылына имела в виду праздник Ивана Купала. Считается, что, умывшись купальской росой, можно очистить лицо от прыщей и прочего дерьма и стать землепотрясной красавицей. А в купальском костре вместе со старыми вещами люди сжигали свои неприятности, болезни и душевную боль. Он во-още от всего очищает: от зла, от дурного глаза. Раньше, когда наши князья древние на войну с татарами шли, они обязательно через очищающий костер прыгали… Я и раньше это читала, когда к вечеринке готовилась, но как-то одно с другим не сопоставлялось. А теперь сопоставилось! А ночь на Купалу сегодня вечером. И шабаш сегодня, тот, на который нас зазывали…
— Но ведьмы не умирают в ночь на Ивана Купалу, — убежденно возразила ей Маша. — Разве что с перепоя! Это ж один из трех самых разгульных ведьмацких праздников.
— Ладно. Я тебе сказала, а ты как хочешь! — надулась Чуб.
— Хорошо. А что ты еще про Купалу знаешь? — попыталась нащупать хоть какую-то версию подруга, знавшая про Ивана Купалу одно: название праздника удивительным образом объединило в единое целое христианского святого Иоанна Крестителя и языческое божество Купало, что, по мнению Маши Ковалевой, было однозначным свидетельством мудрости православия, публично сурового, но признававшего подспудно: истина все же посредине.
— Да все! — самовлюбленно объявила Землепотрясная. — Ночь перед праздником Крестителя — это наш славянский Хэллоуин, когда всякая нечисть, типа нас с тобой, может делать абсолютно все, что захочет.
— А еще что?
— Ну, папоротник цветет. Змеи, даже не ядовитые, обретают силу. Купаться без оберега нельзя, потому что водяной именинник и к себе утащит: наверное, все, что опускается в воду в этот день, он воспринимает как подарок. А раньше на праздник язычники девушку топили — типа, ему в жертву. И любовные групповухи на берегу устраивали — тогда это не считалось грехом, а считалось идеальной ночью для зачатия детей.
— О чем это вы? — из кухни вышел Мир с озабоченным, отчужденным лицом. — Я должен уехать, — прилип он глазами к Маше. — Ненадолго. — Мир попытался оторвать взгляд, но не смог. — Ты дождешься меня? Дождись, пожалуйста! Нам, — картинно провел он пальцем по горлу, — вот так договорить надо! Это важно.
— А что случилось? Куда ты? — заволновалась его непоседливая возлюбленная, не дослушавшая жизненно важное объяснение в любви.
— Кока звонил. Он одну практикантку из медучилища подцепил, сейчас в кафе с ней зависает.
— И что она рассказала?
— Много интересного, — абстрактно ответил Мир, с подозрением глядя на Чуб.
Та ответила ему не менее нелюбезным взглядом. Хотя подозрение с Красавицкого было снято, слишком красивые мужчины вызывали у Даши примерно те же чувства, что и у Маши, — слишком крупные купюры.
«А ведь Маша так ничего и не знает про Присуху, — с ужасом осознала она. — Ой!»
— Говори при ней, мы ведь все вместе, — затеребила влюбленного Маша.
— Хорошо, — нехотя выдавил тот. — Есть серьезная зацепка. Практикантка подтвердила, что сумасшедшие вели себя последние две ночи, как настоящие сумасшедшие. Вчера ее не было, ей рассказывали. Но позавчера, когда она дежурила, понадобилось несколько часов, чтобы собрать и успокоить их всех. Митю, например, нашли лишь под утро, под лестницей за ящиками с новой аппаратурой. И на одежде у него была кровь. Они решили, что он поранился, и сразу же отвели его к Снуровскому…
— Митя — это тот шизик, с которым мы утром?.. — возбудилась Землепотрясная.
Мир недовольно поморщился в ее адрес. Лаконично ввел ту в курс дела и снова безудержно прилип взглядом к Маше:
— Митя, — подчеркнул он, — действительно там на привилегированном положении. Эдакий наследный прынц психушки. Во-первых, платник — раскаявшийся отец исправно вносит крупную сумму каждый месяц. Во-вторых, врач «дядя Киря» носится с ним, как дурень с писаной торбой. Но это не самое интересное. — Красавец стал чернее тучи. — Практикантка сказала, что в числе прочей исторической околесицы, которую любит повторять наш прынц, он утверждает, будто его род ведет начало от гетмана Мазепы.
…синее пламя выхватилось из земли; середина ее вся осветилась и стала как будто из хрусталя вылита; и все, что ни было под землею, сделалось видимо как на ладони. Червонцы, дорогие камни, в сундуках, в котлах… Как безумный, ухватился он за нож, и безвинная кровь брызнула ему в очи… Дьявольский хохот загремел со всех сторон.
— Клад гетмана! — взвизгнула Даша. — Все сходится! В ночь на Купалу открываются клады! Но только тому, кто душу нечистому продаст, — помните, как у Гоголя? Вот почему его не пугает бетон: он надеется, что после всех обрядов клад откроется ему сам. Я же тебе сразу про клад сказала! И на Митю указала первая: это он!
— Ты сказала: «да вот хоть он», — угрюмо выправила Маша. Вид у нее был отчего-то недовольный. — Послушай, — разволновалась она. — Обязательно выясни у этой девушки, есть ли у Мити красная ветровка. Ночью папа видел кого-то в красной куртке… А если у Мити такой нет, спроси, нет ли ее у его врача.
— Но и это еще не все. — Мир сумрачно посмотрел на любимую. — Позавчера практикантку послали звать Митю к обеду, и она нашла его возле Кирилловской церкви беседующим с девушкой. Красивой и хорошо одетой. В босоножках с малиновыми цветами…
— Рита? — ошеломленно вскрикнула Маша.
— Скорее всего.
— Ты должен показать медсестре ее снимок! — Маша побежала за рюкзаком и вернулась уже медленным шагом, неуверенно сжимая в руке фото их группы: было видно, что отдавать его ей внезапно расхотелось.
Помедлив, Мир взял снимок из ее сомневающихся рук и замер, уставившись на красное сердечко, которым были обведены их лица.
— Маша, — горько сказал он. — Маша… Я больше никогда тебя не обижу. Я обещаю, что никогда не сделаю тебе ничего плохого!
И Дашу неприятно передернуло от этой фразы, слышанной ею уже пару десятков раз.
«Ну почему, — многоопытно проныла она, — все мужчины начинают любовные отношения с обещания не сделать тебе ничего плохого? И почему до нас доходит только с двадцать пятого раза: если, влюбившись, он вдруг зарекается не делать ничего плохого, это означает лишь то, что до тебя он уже испаскудил жизнь куче баб. Впрочем, этому и говорить ничего не надо, у него это на роже написано — крупным почерком!»
Красавицкий катастрофически не нравился Даше все больше и больше, и не потому, что был так уж плох, а оттого, что был живым и вопиющим воплощением ее вины.
«Через несколько часов Присуха пройдет, и что тогда?.. Она же влюблена, она уже верит, что он ее любит! Может, подпаивать его регулярно?»
Честное слово, ради подруги Чуб была готова даже на это!
— И чего ты в нем нашла? — проплакала она, едва за красавцем закрылась дверь. — В нем же, кроме морды, вооще ничего нету!
— Неправда! — заняла оборону Маша.
— А что? — кинулась в атаку Землепотрясная. — Бабки? Так деньги, небось, родительские. Он ведь нигде не работает?
— Нет.
— Видишь! Ну чем, чем он тебе нравится? Или он тебе уже не так нравится? — с надеждой протянула она.
— Я люблю его! И всегда его любила, — горячо закричала Маша (но в голосе ее прозвучал предательский звон сомнения). — Он умный!
— Да ты в десять раз умнее!
— И смелый.
— Мы смелее! Помнишь, вчера…
— Он тоже историк, у нас много общего! Но он не как я, он умеет держаться. У него есть чувство собственного достоинства, и уверенность, и манеры, и одевается он всегда хорошо…
— Она его за брюки полюбила, а он ее за безупречный вкус! — презрительно проскандировала Чуб. — Думаешь, он тебя на самом деле любит? Да просто… Просто…
Нет, она не могла сказать.
Позже. Потом — непременно!
Но не сейчас.
— Просто, — начала выворачиваться она, — он уцепился за тебя, как за соломинку. Вы — как двое на необитаемом острове, — кроме тебя, ему никто не верит и не понимает. А как только его проблема рассосется…
— Знаешь, я тоже так думаю, — нелогично согласилась вдруг Ковалева. — Потому что я ему почему-то не верю. То есть верю, что он не лжет, — заверила она. — А в саму любовь — нет! Мне все время кажется, что он как будто сам ошибается, — будто ему только кажется, что он меня любит, а потом выяснится, что это ошибка. И вся его любовь — как за стеклом витрины или телевизора. В двух шагах от меня, но не со мной. Понимаешь?
— Да, — откликнулась Даша, потрясенная проницательностью Машиной интуиции. И обрадованная ею же: — Ты права! Не верь! У него это скоро пройдет! Может, даже к вечеру.
— Но сейчас ему очень тяжело, — сердобольно вздохнула Маша.
— А это уже не любовь, а жалость, — отрезала Чуб. — Если ты собираешься любить каждого, у кого неприятности, то возлюби лучше саму себя. Мы ж сегодня умрем. Забыла?
— Ах, да… — устало кивнула та.
— А-а-ай! — издала возглас Чуб, потому что в два ее и без того многострадальных колена неожиданно впились десять запропавших когтей.
Незаметно подкравшаяся Изида Пуфик стояла на задних лапах, поставив передние Даше на ноги и ощутимо намекая, чтобы та взяла ее на руки.
— Дура! Откуда ты взялась? — Даша подхватила увесистый Пуф на руки. Кошка самозабвенно ткнулась мордой ей в губы. — О, поцелуйчики! Ну, давай поцемаемся… Во прикольная! Видишь, она меня полюбила!
На каминную полку скакнул черный кот Бегемот, сел, выпрямив спину, и замер в виде огромной статуэтки.
— Где вы были? — без интереса спросила Маша.
— Здесь был гость, — раздался размеренный голос Белладонны. Вынырнув из-под золотого плюша, она с достоинством прошествовала на диван. — Больной.
— И пл-л-роглеси-л-рующий, — промурчала Изида.
— Мир болен? — встревожилась Маша. — Чем?
— Вам лучше знать, — чопорно сказала белая кошка.
— Amour, — восторженно прокартавила рыжая, жмурясь под Дашиной рукой.
Та, хихикая, чесала ей шею, но тут же хихикать перестала.
— Ну, любовь — болезнь не опасная, — поспешно встряла она.
— На шестом часу наступает кризис, — поучительно возразила Белладонна. — А до тринадцатого возможен летальный исход.
— Да что вы гоните! — оборвала ту разозленная Чуб (не зная, как заткнуть говорливую бестию, готовую попалить ее аферу). — От любви никто еще не умирал! А вот мы в настоящей опасности! А погибнем мы потому, что, сто процентов, в Кирилловской зажжется ночью красная звезда, и мы попремся ему мешать. И кто вас кормить тогда будет? Молчали бы!
Белладонна глубоко посмотрела на нее и, грустно понурившись, пошла прочь.
— Подожди, так это правда? — наконец испугалась предсказания Маша.
— Кылына никогда не вр-р-рала! — истерично прорычал Бегемот с полки.
— И Митя убьет нас троих? Но это абсурд! Ты ж его видела…
— А про трех санитаров — слышала? Хорошо, хоть все объяснилось, — философски резюмировала Чуб, скорбно возвращая Пуфик на пол.
— Нет, далеко не все, — не согласилась дотошная студентка. — Мы до сих пор не знаем, что значили Катины сны. К чему она видела себя женой Прахова? Что Прахов нашел в Кирилловских пещерах? Почему сатанинский алтарь, который нашли в пещерах мы с Миром, состоит из распиленных икон Божьей Матери? Для чего резали «Трех богатырей»? Зачем понадобилось убивать Кылыну и передавать ее силу нам? И главное, кто такой К. Д.?
— Bay! — загрузилась Землепотрясная.
И выдала на-гора:
— Почему? — По кочану. Че? — Через плечо. Когда? — Когда дам! Откуда? — От верблюда. Где? — На бороде. Зачем? — За шкафом. Ты кто? — Конь в пальто! Кроме того, на два извечных русских вопроса: «Кто виноват?» и «Что делать?» — существует два извечных русских ответа: «Никто не виноват!» и «Ничего не делать!» — отбилась скороговоркой она. — Ладно, не шизей, это так, издержки производства… О’кей, давай складывать пазл!
Даша Чуб развернула флаг, составляющий на данный момент весь ее девичий гардероб, и, очередной раз бескомплексно ознакомив Машу со своей пухлой анатомией, решительно отодрала полотнище от родного древка и повязала желто-голубую ткань крест-накрест, на манер пляжного парэо.
— Итак, — убежденно затянула она узел за шеей. — Есть некий сумасшедший с приятной наружностью, богатым папой и врачом-просветителем. Он воображает себя наследником гетмана и, чтобы получить фамильные сокровища, начинает ритуал: строит алтарь сатане и убивает двух человек, которые забрели туда по своим делам.
Она высвободила из узла бисерную инсталляцию и аккуратно расправила смятые проволочные усики.
— Но с Ритой он, возможно, разговаривал еще днем, — напомнила Маша.
— Может, — спокойно предположила Даша, — она пришла на разведку. Свидание рядом с Павловкой — это не свидание в Пассаже. Вот и решила посмотреть, куда зовет ее Мир. Он же кадр тот еще… был. Сейчас — ниче, терпеть можно. А Митя на вид — одуванчик, одет пристойно, цепляется, кажется, ко всем девушкам. Потому-то, когда он вечером к ней опять подошел, она даже не испугалась. И дядя твой тоже не испугался. А Митя его по голове оглушил. Кровь из него выпустил. Словил случайную попутку, сказал, допустим, что это его пьяный папа, довез до Лавры и там…
— Допустим, — кивнула Ковалева.
— Допустили, — раззадорилась Чуб.
Она упала на диван.
Изида Пуфик немедленно скакнула к ней на руки и начала, мурча, встаптывать Дашин живот. Живот затрясся от смеха, — мысли о смерти явно не задерживались в Дашиной голове.
— Ну, а еще у нас есть три землепотрясные и зубодробительные девицы, которые случайно пришли на перевернутый Андреевский спуск. И это уже совсем другая история — о том, как они стали ведьмами…
— Киевицами.
— …и должны теперь останавливать «то, что может нарушить истину». Два «может нарушить» они, правда, проморгали, а второе таки остановили. — Чуб, похоже, прельстилась версией Красавицкого. — И там, в музее, был вовсе не Митя, а кто-то высокий, худой и длинноволосый, вроде Мира. Но не Мир, — предвосхитила борьбу она. — Если бы это был Мир, он бы как минимум не пытался доказать, что это не Митя!
— Но ведь богатыри сражались в Кирилловских со змеем, — попыталась вновь свалить все в кучу Маша.
— Рыцари Христовы? — фыркнула Чуб. — Да чушь это! Я с дуру ляпнула. — И судя по тому, с каким царственным видом Даша признала свою ошибку, за признанием должен был последовать крайне лестный для нее вывод. — Фишка не в «Богатырях», а в Васнецове. Ты ж еще не знаешь: сегодня ночью сгорел Владимирский собор!
— Что?! — заорала Маша. — Мой Владимирский? Нет!!!
— Не стремайся, — урезонила ее Чуб, — только стены. Внутри все цело: росписи, иконы — все. Божье чудо! И кстати, всезнающая ты наша, купола у него синие в золотых звездах.
— Да, точно, — смутилась забывчивая студентка. — Только их недавно покрасили. А раньше они много лет были серыми. И он так и остался у меня в голове с прошлыми, серыми куполами.
— А че-нибудь из настоящего у тебя в голове есть? — съерничала Даша. — Я, например? Ау, Маша? — замахала она рукой, заглядывая подруге в глаза, как в объектив кинокамеры.
Маша обиженно надулась.
— Короче, — угомонилась Землепотрясная, — Катя видела его. И вот эти два огня, точно, связаны между собой. Владимирский тоже Васнецов разрисовывал. И никаких богатырей там нет! Значит, дело не в них, а в том, что и то и другое он рисовал в Киеве.
— Значит, — придралась уязвленная Маша, — эти два огня связаны, а третий — лишний! Ведь Прахов нашел в Кирилловских…
— Клад, — просто сказала Даша. — И как благородный человек пожертвовал его монастырю!
— С точки зрения археологии, это было не слишком благородно, — запротестовала будущий историк.
— Кто знает. — Даша мечтательно закатила глаза. — Вдруг там иконы какие-нибудь были. В золоте, с бриллиантами. Ведь старинные иконы…
— …писали даже на золотых листах, — вынуждена была согласиться Ковалева.
— Вот! Только Митя об этом не знает. И тупо ждет, что сегодня, на Купала ему откроются несметные сокровища. Хоть это и безумие, но…
— Но стена уже треснула!
— Нет, Маша, — наставительно процедила Чуб, — треснувшая стена нам, прости, по фигу. А вот что нам не по фиг, так это то, что сегодня он убьет кого-то третьего.
— Но Кылына мертва! Обряд закончен. Так написано в книге.
— А Митя ее читал? — иронично поинтересовалась Даша. — Ее никто не мог читать, кроме нас. Обряд завершен случайно. В этой истории все случайность. Мы случайно пришли в «Центрѣ». Жертвы случайно пришли к убийце. И если этот К. Д. действительно существует, он, должно быть, сам дьявол. «Д» — дьявол, «К» — кошмарный!
Маша широко отворила рот, видимо, собираясь сказать что-то очень большое и важное, но, подумав, вымолвила лишь:
— И все же все это как-то непонятно связано между собой. Ведь именно портрет Праховой висит в Кирилловской церкви! И именно ее муж пригласил Васнецова расписывать Владимирский в Киев, где он писал «Трех богатырей», которые сражались в Кирилловской со змеем, в жертву которому Митя приносит людей, чтобы получить клад, который уже нашел Прахов, бывший во сне мужем Кати.
— Да…
Даша задумчиво почесала нос. Затем за ухом у кошки. Изогнувшись, посмотрела на Машины часы и, с удивлением обнаружив на них только три дня, расплылась в шкодливой улыбке:
— Времени валом! А не прошвырнуться ли нам на квартиру к Васнецову? Вот пойдем к нему да спросим, че он тут такого намалевал, что это до сих пор уничтожить пытаются? А Прахов твой где жил?
— Тут, — опешила Маша. — За углом, на Владимирской.
— Так это во-още рядом! Тогда к обоим, — беспечно резюмировала Чуб таким тоном, точно речь шла о визите к двум проживающим по соседству приятелям. — О’кей. Ищи второй ключ. А я пойду костюмчики нам раздобуду. Я знаю где, одна нога здесь, а вторая уже вернулась.
— Ты что! У подъезда засада!
Чуб снова требовательно почесала нос. Нос оптимистично вздернулся вверх:
— А я с чердака! На метле!
— Днем?!
— Парашют! Вот зачем он лежал в шкафу!!! Я прикинусь парапланом! Наверняка Кылына так и делала…
— Даша, — смешалась Маша. — По поводу ключей — это предположение! У нас, скорее всего, ничего не получится.
— А не получится, — беспечно пожала плечами та, — значит, так и будет. От нас же не убудет, верно? И во-още, я давно поняла… Вот все говорят: думай, думай вначале! А это — фигня. Прежде чем делать, лучше не думать о последствиях. Потому как если подумаешь, наверняка придешь к выводу, что делать это лучше не стоит! И так всю жизнь, ничего не сделав, и просидишь.
Катя в отчаянии опустила голову на руль и заныла:
— Черт…
— Что пликажете, хошяйка? — незамедлительно раздалось угодливое сзади.
— Дура чертова! Я — чертова дура! — с ненавистью обругала себя Катерина.
— Это чешть для меня! — восторженно заегозил Черт.
— Идиот, — резко развернувшись, Катя осадила его взглядом. — Я забыла, забыла, что могу…
Она прождала Машу на Пушкинской больше часа, ни на шаг не отходя от машины и благополучно проворонив встречу с хозяйкой клуба, с которой собиралась обсудить пару нюансов поединка, а точнее, медленно и со вкусом насладиться предвкушением своей будущей феерической победы. Но теперь Катя была не уверена даже в том, что отправится «убивать мадам Динозавриху» и не выбросит бутыль с проклятым победным зельем в первую попавшуюся канаву.
Маша не пришла.
Она позвонила ей слишком поздно.
И только когда «поздно» стало совершенно неоспоримым и, заполнив салон машины, переломило скопившейся тяжестью Катину шею, в отчаянии уронив голову на руль, Катя вспомнила, что она — Киевица!
— Маша попала в милицию. Я предупредила ее слишком поздно, она не успела сбежать…
— Но, моя Яшная пани, шачем? — по-бабьи всполошился Черт. — Вы не долшны помогать им! Иначе…
— Тебя не спросила! — побелела Катя. — Маша — моя! — рявкнула она, не вдаваясь в подробности.
Впрочем, «моя» было для Кати понятием абсолютно исчерпывающим, не нуждающимся ни в каких разъяснениях — «подруга» или там «родная душа». И никто в целом свете не смел покушаться на то, что Дображанская считала «своим»!
— Ты можешь достать ее из милиции? Да или нет? — зарычала она, уже гармонично вписавшись в роль повелительницы чертей и вписав личного черта в обычный штат своих слуг.
— Как пликашете, Яшная Киевича, — обиженно заскулил слуга.
— Ну так чего расселся? Быстрей!
Черт мигнул у нее перед глазами. Катя нервно сморгнула и оскалила рот, чтобы раскричаться еще сильнее, но мигнувший старательно и торопливо залопотал:
— Ваша Маша в башне, моя Яшная пани. И ш ней втолая — не ваша!
— Чуб? Так что, менты не доехали? — смутилась пани.
— Гошпода менты воклуг башни Киевич. Шдут, когда Киевичи выйдут иш башни. Пликашете шпашать их обеих? — уточнил он понуро.
— Я не поняла? А почему они их сразу не взяли?
— О, моя Яшная пани…
Черт принялся поспешно шепелявить длинное и плохо понятное: про недоступное для «шлепых» «вечное вшегда», перемешанное с повторяющимся «не долшны помогать им», «они не долшны шнать», «иначе…»
В то время как Катя, морщась, мучительно терла правый висок, вдавливая в него собственное здравое резюме:
«Маша не успела сбежать, а Даша успела — через крышу. Пока Маша и Даша сидят в башне Киевиц, им ничего не грозит. Пока Маша с Дашей, первая не станет спасаться без второй.
А Маша и Даша — это уже слишком…»
— Все, закрыли тему, — недовольно буркнула она, включая мотор.
— Не печальтешь, моя Яшная пани, — затрещал шоколадный Черт. — Шама шудьба на нашей штолоне! Пушть они шидят там, пока вы не штанете иштинной…
— Без тебя разберусь, — отрезала Дображанская. И ее «вольво» сорвалось с места.
Примерно полчаса спустя, посетив пару базаров и один книжный магазин, Катя стала счастливой обладательницей пышного парика в виде сотни блондинистых косичек, пары шелковых перчаток, подержанного и беспартийного мобильного, телефонного справочника Киева и проясненного отдельно телефона злосчастного Лысого, проживающего в башне Киевиц на доступном для «слепых» метраже.
Еще пятнадцать минут Екатерина Дображанская, обезопасив пальцы шелком, со злорадным удовольствием заполняла раздел «Личные номера». Номером лысого, получившего имя «PREDATEL». Номером человека, расписавшегося ножом на ее предплечье, окрещенного «SVOLOH-PAPA». Номером телефона, возвышающегося на столе охранника Киевского музея русского искусства, без всяких изысков названного просто «MYZEI». И еще десятком цифр ресторанов, парикмахерских и прочих заведений, где Катя никогда не бывала, но нередко бывала иная барышня из прошлой Катиной жизни.
Барышня эта носила ту же фамилию, что и ее «SVOLOH-РАРА», могла дать фору даже забубенной Даше Чуб, очень кстати училась (неполный год) в театральном университете и некогда с помощью хронических анонимных звонков убедила своего разведенного папу: эта сучка Катя Дображанская спит с ним только ради подписания концептуальной бизнес-бумажки, и делает она это не только с ним.
И хотя поклеп этот был ложью от первой до последней буквы, сшитых между собой аршинными белыми стежками, оправдаться Кате так и не удалось, несмотря на то, что за всю историю их отношений Катерина не выклянчивала у любовника никаких подписей, клянчить их не собиралась и все до одной «ночи измен» проводила исключительно с ним.
Он не поверил ей.
И не поверил в вину своей малолетней оторвы.
И, пожалуй, именно это, а даже не порез, изуродовавший ее правое плечо, она так и не смогла ему простить.
Настроив автоответчик, Дображанская позвонила из ближайшего автомата на собственный свежекупленный номер и, заполнив звонками все «неотвеченные вызовы», пропищала с визгливым и вредным восторгом:
— Это я! Все сработало! Твой лысый в жопе! Только не суйся к нему. Там менты. Я сама видела! Добьем потом. И моего папу тоже! Как тогда его сучку черную… Ха! Так им всем и надо!
— Черт, — позвала она, вернувшись в машину. И не оборачиваясь назад, распорядилась четко и ясно: — Белый парик должен слететь с крыши чердака, через который бежала Даша. Так, чтобы это увидел один из оперов…
— Будет ишполнено, Яшная Киевича.
— Мобильный должен отыскаться на чердаке. Легенда такая. Две дурные соски решили подставить лысого толстяка. Чем он им насолил, пусть додумывают сами, таким много не надо… Они позвонили с другого номера и вызвали такси на адрес лысого. Затем поехали и разгромили музей. Телефон башни у нас с толстяком не совпадает. Особые приметы — отменяются. Если одна была в парике, вторая, скорее всего, тоже… Конечно, идиотская история, но ведь они и есть идиотки!
— На то ваша воля, моя Яшная пани.
— Моя. Моя! — Катя вдруг истерично заржала, ударившись лбом о руль и издав неприличный гудок. — Как только они узнают, где работает ее «сволочь-папа», они похоронят этот висяк во веки веков. Он свою сволочь-дочь уже год по притонам ищет. Пусть! Пусть теперь знает, кого воспитал! Он мне еще не верил! А если таксист вспомнит меня…
— О, моя Яшная пани, — завел любимую пластинку подлиза Черт, — когда вы доштигнете иштинной влашти, вше это…
— А когда я достигну ее?
Катя стремительно оглянулась.
— Ланьше, чем вы думаете, — сладострастно сказал Черт.
Обе Дашины ноги и впрямь вернулись очень быстро. Руки сжимали два обширных пластиковых кулька, а на ее пухлоносом и пухлогубом лице была выписана крайняя степень самодовольства.
— Ну че, нашла? — Чуб азартно швырнула пакеты на диван. Маша Ковалева сидела на полу круглой комнаты и заторможенно взирала на ключ в своих руках — так, словно перед ней были так и не найденная чаша Грааля, так и не изобретенные философский камень, эликсир молодости, вечный двигатель и утерянная голова Владимира Великого, вдруг разом найденные ею в одном сундуке.
— Нашла, я спрашиваю? — прикрикнула Чуб. — Что, этот?
— Я нашла ключ от Андреевского спуска, 13, — зачарованно выговорила Ковалева, не отрывая глаз от чудесного ключа.
— А кто там жил?
— Булгаков, — в устах Маши это прозвучало как «Господь Бог». — Живой Булгаков, представляешь?! Неужели можно увидеть живого Булгакова?!
— А остальные ключи? — несказанно возмутилась Чуб. — Мы о чем с тобой договаривались? На хрена нам Булгаков? Нам нужен Прахов и Васнецов!
— Прахова нет, — отчужденно сказала Маша, — я все брелоки просмотрела. Есть только Трехсвятительская, 10, где жил Врубель.
— Который Катин портрет рисовал? — уточнила Даша. — Ладно, — смилостивилась она. — Врубель так Врубель! — Кажется, афера увлекала ее сама по себе, безотносительно к ее результату.
— Нет, — не то восторженно, не то моляще сказала Маша своему ключу. — Это невозможно. Это было бы слишком хорошо. Так не бывает! Не выйдет.
— А не выйдет, так хоть приколемся! Ты лучше посмотри, че я нашла! В музее «Одной улицы» взяла! На нашем чертовом спуске.
— На нашем Андреевском? — студентка наконец оторвала взгляд от ключа и недоверчиво воззрилась на Землепотрясную Дашу.
Машу удивило не столько то, что Чуб уже благополучно присвоила себе 750 метров Андреевского спуска, сколько убийственный факт: служители уважаемого музея отдали драгоценные экспонаты сомнительной девушке в платье из национального флага!
— И тебе вот так их дали?!
— Не так, а под залог. Спасибо, Катя нам деньги оставила… Я сказала, что мне нужно натуральное ретро для клипа певицы Вики. — Чуб бесцеремонно вытряхнула кульки.
— И тебе поверили? — не поверила Маша.
— А почему нет? — пожала плечами Чуб. — Я ведь раньше работала у нее директором. Мы в этом музее ей фотосессию снимали.
— Директором? Ты же сама певица?
— И директор, и певица, на все руки мастерица, — лихо пропела Даша Чуб. — Ой, кем я только не работала! И у Вики, и журналисткой в газете, и… Ладно, лучше тебе и не знать. Меряй давай! — Она торжественно встряхнула длинным платьем из слежавшегося черного шелка. — Это тебе, я в него не влезу. А вот еще и туфельки к нему. Прикольные, правда?
Маша оцепенело вытаращилась на платье и пошевелила обомлевшими губами.
— Но оно не подходит, — трагически заявила она.
— Это почему? — удивилась Чуб.
— Оно без турнюра!
— Без че?
— Турнюр — это такая большая попа! — как могла, объяснила ей та. — Ткань собиралась в складки, и сзади было возвышение. А это платье носили в начале века.
— Но мне сказали: оно дореволюционное! — защитила свое приобретение Чуб.
— А что, до революции мода, по-твоему, ни разу не менялась? — вспылила будущая историчка. — И туфли в 1880-м носили другие — не с круглыми носами, а с вытянутыми!
— А у меня еще вот че есть, — занервничала Даша.
Она угодливо развернула новую тряпку, и перед Машей предстал черный балахон.
— Костюм монашки. И к нему еще шапочка! — похвасталась Землепотрясная. — Или монашки тоже за модой следили?
— Монашки не следили, — помрачнела Маша еще больше. — Только как монашка к художнику придет? Я все продумала! Я думала, что одна из нас придет заказывать свой портрет, а вторая принесет шляпную картонку от модистки. Картонка ж есть… А Васнецов жил в Киеве с женой, она могла заказать шляпу.
— Монашка со шляпной картонкой кажется мне неубедительной! — забеспокоилась Даша.
— Богатая заказчица без турнюра — тоже! — отрезала Маша. — А тем более без шляпы. Без шляп тогда ходили только проститутки!
— Есть платочек, — оправдалась добытчица, выуживая из кулька черную шаль из нитяных кружев. — Он с твоим платьем на манекене висел… И вообще, — разозлилась она, — другой женской одежды в музее все равно не было! Только поповские рясы и мужские костюмы. В конце концов, можем никуда и не идти. Не больно надо!
— Ладно…
Маша надменно надула щеки. Демонстративно вытянув шнурок из кроссовки, повесила на него священный ключ от булгаковского дома, а шнур — на шею. Затем отошла от Даши на два шага и, хмуро обозрев землепотрясную подругу с головы до пят, изрекла с непререкаемым профессорским видом:
— Запомни! А лучше — запиши. Не говори «хреново» — говори «скверно». Не говори «прикол» — говори «пассаж». Не говори «типа» — говори «вроде», «наподобие» или «чисто как у него». И ни в коем случае не говори «вау» и «землепотрясно» — только «Господи, прости нас грешных!».
— А если «вау» в хорошем смысле? — серьезно уточнила Чуб.
— Тогда: «Господи, спасибо тебе!»
— О'кей.
— Не «о'кей», а «всецело с вами согласна».
— Ясно, — нетерпеливо закивала согласная. — А в промежутках-то что говорить?
— Скажи
— Монашка?
— Нет, лучше послушница.
— А какая разница?
— Монахиня уже приняла
— Bay! — восхищенно закачала косами Чуб.
Маша оценивающе сощурила правый глаз, примеряя подругу к только что придуманной ею пуританской истории.
— Перекрестись, — с сомнением попросила она.
— Креститься я умею, у меня мама в церковь ходит! — Даша гордо продемонстрировала обретенный навык.
— Синяк — ниче… Скажешь: мать-настоятельница
— Нуда?!
— Не «ну да», а «неужто». Косметику смыть!
— Ясный перец… — вздохнула Чуб.
— Не «ясный перец», а «всецело с вами согласна», в крайнем случае — «само собой разумеется». Серьгу из носа вон! Ногти остричь!
Даша с жалостью обозрела остатки роскоши на левой руке и молча вздохнула второй раз.
— Опусти глаза. Ты должна все время смотреть вниз. Черницы по сторонам не зыркают и почти никогда не смотрят в лицо собеседнику. То есть на то они и послушницы, что всем своим видом демонстрируют послушание.
Чуб громко и возмущенно зевнула и
— А зевнешь — тут же перекрести рот, чтобы нечистый в душу не залетел. Нет! Не подымай глаза! Привыкай! Кивай и соглашайся. Уже лучше! — смилостивилась суровая наставница.
— А если он,
— Так нарисуешь.
— Что?! — взмолилась к паркету Чуб. — Палка, палка, огуречик? И че он мне после этого скажет?
— А скажет что-то не то, плачь, падай в обморок, — короче, тяни время! — неожиданно твердо приказала Маша Ковалева. — Ведь непонятно — что и от кого мы должны услышать. Значит, наша задача — услышать как можно больше. И запиши на бумажке, а то забудешь: «Именем Отца моего велю: дай то, что мне должно знать».
— А ты не боишься, — неуверенно почесала нос Даша Чуб, — что наш Отец… ну, в общем, не наш Бог?
Зрелище было более чем необыкновенное: на фоне примитивных холмов Кирилловского за моей спиной стоял белокурый, почти белый блондин, молодой, с очень характерной головой, маленькие усики тоже почти белые. Невысокого роста, очень пропорционального сложения, одет… вот это-то в то время и могло меня более всего поразить… весь в черный бархатный костюм, в чулках, коротких панталонах и штиблетах. В общем, это был молодой венецианец с картины Тинторетто или Тициана.
Возле подъезда их никто не ждал.
Через Софиевскую, отделявшую Владимирскую, 28, где Маша рассталась с послушницей Флоровского, от Десятинной, 14 (бывшей до революции Трехсвятительской, 10), куда шла незваная гостья господина Врубеля, последняя промаршировала, словно осужденный солдат сквозь палочный строй, — хотя прохожие поглядывали на ряженую девицу не более чем с ленивым любопытством. В центре Киевского акрополя селилось немало заведений, обслуга коих щеголяла в ретро-костюмах, и ее наверняка принимали за одну из них. Но Маша, ни в одном из подобных мест не бывавшая, о сих обыкновениях не знала, и оттого страдала ужасно.
«Ничего не получится», — тоскливо подумала она, останавливаясь у чересчур новой двери с гофрированным зарешеченным стеклом, испугавшей ее двумя раззолоченными гербовыми досками:
«Меня сюда просто не пустят. Да они и закрыты! Выходной».
Совершенно уверенная в провале, Маша с грустью посмотрела на убегавший вниз Андреевский, спускавшийся к заветному тринадцатому дому, и, вздохнув, вяло толкнула дверь — «Именем Отца моего велю: дай то, что мне должно знать! Час, день, анекдот», — но та легко поддалась.
Холл подъезда был пуст и сумрачен. Впрочем, Маша, никогда не бывавшая здесь раньше не могла понять, произошли ли с подъездом какие-либо перемены или, несмотря на соседство с «национальной» и «державным», он сохранился таким до сих пор — в Старом Городе было немало домов, переступая порог которых ты словно бы перешагивал на сто лет назад.
Номера квартиры студентка не знала. Из обрывочных сведений, скопившихся у нее в голове со времен зубрежки первого вопроса четырнадцатого билета, следовало одно: «мастерская профессора живописи Владимира Орловского с комнатою и балконом на Днепр, которую Врубель снимал за 30 рублей в месяц, находилась в верхнем этаже». То есть не на первом и не на втором, и в той части здания, окна которой выходили во двор, обрывавшийся высокими ступеньками Андреевской горы, сбегавшей к великой реке.
Эх-хе-хе…
Ряженая поднялась по лестнице, вытащила из кармана ключ и попыталась пристроить его в замок — не вышло. Но тишина обнадеживала. Полтора часа назад, стоило ей произнести слово «Salve», их подъезд снова стал вымерше-пустым, и у Маши появилась смутная идея, что путь от уличной двери до двери квартиры превращается в некий портал вне времени и пространства — еще не там (поскольку чтобы очутиться «там», нужно открыть вторую дверь ключом), но уже не здесь (поскольку первая дверь уже преодолена).
На четвертой попытке ключ непринужденно вошел в замочную скважину и бесшумно повернулся в ее руках. Маша замерла, не веря, — «Неужели сработало?!» — и, чувствуя, как невероятное распирает ей грудь изнутри, громко прерывисто выдохнула воздух, быстро спрятала ключ в карман и, не найдя глазами кнопку звонка, неуверенно постучала.
Ответа не было, и гостья затопталась, набираясь решительности. Нервозно поправила нитяную шаль на голове. «Час, который ей нужно было увидеть», вполне мог оказаться часом, когда хозяина не было дома или даже в самом Городе. И ей ужасно захотелось, чтобы так оно и было, фокус сработал, и за дверью оказался не очередной кошачье-колдовской офис, а действительно та самая квартира за 30 рублей, которую она сможет осмотреть без помех и быстро сбежать без приключений.
На всякий случай она постучала еще раз и, снова услыхав тишину, медленно надавила на ручку и вздрогнула от внезапности, когда кто-то с другой стороны потянул дверь на себя, вырывая ручку из ее рук, и проем явил ей белокурого молодого человека с озабоченным нервным и недовольным лицом и тревожными бархатными глазами.
— О-о-о… — протянула Маша, округляя рот, глаза и звуки.
Ибо перед ней, безусловно, стоял не Он, а некто немыслимый и невозможный. В черном бархатном камзоле, чулках, панталонах и мятом мефистофельском берете — костюме начала XVI века, так же неуместном в конце XIX, как и ее платье начала XX.
«Но такого в Киеве вообще не носили! — испуганно отступила она. — Когда такое носили не в Киеве, в Киеве уже вовсю опробовали турецкие шаровары».
— Me… Me… Me… — простонала Маша.
— Михаил Александрович, — представился ей Мефистофель. — А вы — Надежда? От Владимира Федоровича? — утвердительно и очень недовольно сказал он. — Я ожидал вас завтра! — Его недовольство объяснилось. — И дверь отчего-то открыта… — пробурчал он себе под нос. — Милости прошу!
Михаил Александрович посторонился, давая ей пройти, и, миновав темную прихожую, негостеприимно стукнувшую ее кованым углом какого-то сундука, Маша-Надежда, проследовала на негнущихся ногах в «мастерскую профессора Орловского» и жадно обняла ее ошеломленными глазами.
Мольберт, накрытый не слишком чистой тканью. Карандашные наброски на стенах, и среди них один, с Гамлетом в таком же большом и мятом берете, и длинноносой Офелией над ним. Множество книг и бумаг. Краски, кисти, карандаши… Маша непроизвольно бросила любопытный взгляд на балкон «с видом на Днепр» — но, к своему глубокому недоумению, увидела лишь серые сумерки в узкой щели задернутых штор.
«Дождь, что ли, пошел? Странно…»
На столе стояла уже зажженная лампа.
«Газовая горелка Ауэра или масляная Карселя? Интересно, какой сейчас год? 1980-какой?»
Что-то здесь было не так — не так, как она себе представляла. И через секунду Ковалева осознала, что именно: все вещи были новыми!
Все осколки XIX — начала XX века дошедшие до нее и бережно хранившиеся в музеях «Одной улицы», русского искусства и драгоценном «Доме Турбиных», — пожелтевшие акварели и фотографии; пианино с померкшим черным лаком; неправдоподобно узкие дамские перчатки из ссохшейся кожи, с трогательными разрезами и пуговичками на запястьях; усталые кружева костяного театрального веера; облупленные жестянки из-под чая и «Конфектъ Каранели» — были угасшими, повидавшими виды, пережившими бури столетия вещами. Вещами с загадочным прошлым. И именно из них она мысленно соткала образ того прекрасного времени.
Сумеречный XIX век казался ей желтоватым и слегка потертым, трогательно-хрупким, как рассыпающиеся в руках старинные документы, изысканным, как тонконогий чернильный почерк, с росчерками и «ятями», бархатно-муарово-кружевным, с ностальгическими приглушенными красками. И она оказалась совершенно не готова к тому, что в настоящем 198(?) году бумага была белой! А жестянка «Шоколад и Халва. Г. И. ШИКЪ ВЪ КIЕВѢ Верхiй Валъ № 12», стоящая на столе, — такой же аляповатой, примитивной и неискушенной, как жестянка конфет «Bisca Roses», продававшихся в ларьке возле ее дома.
— Надежда? — торопливо поинтересовался молодой человек.
— …Владимировна, — спешно выдавила она, вовремя вспомнив, что в те приснопамятные времена по отчеству величали не только пожилых и начальников.
— Вы… вдова? — Его тревожные бархатные глаза с удивлением оглядели сомнительный туалет визитерши — единственную вещь в этой комнате, соответствующую по степени загадочности, потертости и угасшести ее представлению о «там».
Маша скукожилась. Пожалуй, «бедная вдова» было единственным логическим выводом, который человек конца XIX века, пусть даже разодетый в костюм XVI, мог сделать, глядя на женщину, одетую в черное платье начала XX, но при том — столетней давности.
Хотя, в принципе, они с ним явно были два сапога пара.
Она неубедительно кивнула — так, чтобы можно было потом отрицать. «Надежда от Владимира Федоровича» — была то ли нежданным подарком судьбы, то ли опасным подвохом.
— Что ж… — соболезнующе протянул Михаил Врубель, — возможно, я смогу заплатить вам немного больше. — Он с явным и стыдливым состраданием посмотрел на округлые тупые носы ее потертых шелковых туфелек. Затем, уже без всякого стыда, провел неодобрительным взглядом по ее фигуре — кажется, Машина щуплая ипостась тоже вызывала — него порядочные сомнения. (Не мудрено. По канонам телесной красоты конца столетия, из любой «стройной балерины» можно было выкроить минимум двух «чахоточных» Маш.)
«Бедна и голодает», — подвела за него итог она.
— Вы раньше не занимались этим, — сказал он вновь-таки утвердительно и вновь сострадательно.
— Нет, — ответила Маша, мысленно цепенея. «Чем ЭТИМ?!»
Молодой человек перевел взгляд на ее застывшее лицо. Вгляделся в него пристально и так глубоко, что у Маши на секунду захватило дух. Затем решительно и обреченно поморщился. Вытащил из жилетного кармана серебряные часы луковицей и, тщательно изучив циферблат, громко защелкнул крышку.
— Еще час с четвертью, — буркнул он. — Успеем, если наскоро. Как это, однако, некстати… Надежда Владимировна, извольте раздеться! — Художник решительно расстегнул бархатный камзол.
— Что? — Надежда Владимировна затравленно попятилась, коря себя за то, что пошла на поводу у случая. Протеже Владимира Федоровича оказалась обычной проституткой. Точнее, не обычной, а «полушелковой». Но от этого Маше не было легче. — Я честная женщина! — залопотала она. — Это, видимо, ошибка!
Врубель изменился в лице и порывисто шагнул к ней.
Маша отпрянула и уперлась спиной в стену, вспомнив вдруг, что к концу жизни Врубель сошел с ума, да и в молодости считался человеком со странностями.
— Как вы можете? — вскричала она. — Святых в Кирилловской, и в тот же час… Да знаете ли вы, что истинные иконописцы месяцами молились, прежде чем за кисть взяться! — «И правильно вам не дали расписывать мой Владимирский собор!» — хотела добавить она зло, хотя до сего дня искренне сожалела, что в ее самом красивом в мире Владимирском гениальному Врубелю поручили только орнамент в южном приделе.
Но не успела.
— Вы не поняли! — смятенно оправдался художник. — Неужто Владимир Федорович ничего вам не разъяснил? И вы подумали?.. Боже, какой я болван! Я нынче сам не свой. И вы пришли так неожиданно… Я ищу натурщицу! Лицо! Образ! И Киевицкий сказал, что пришлет вас, что вы знакомая Владимира Федоровича. Я понял, что вы бедствуете и потому согласны позировать. Простите великодушно!
Маша запрокинула голову, вглядываясь в его отчаянные и бесконечно раскаивающиеся глаза. Внутри у нее словно лопнул тугой пузырь, и стало легко и стыдно.
«Боже, какая я дура… Ну конечно же, он художник. Хорошо, хоть про Владимирский не ляпнула. Он же так переживал, что ему не дали написать „Надгробный плач“. Да может, он еще и не писал никакого „плача“, который ему потом не дали…»
— Простите, я поняла вас превратно, — сказала правду она.
Черты Врубеля необъяснимо просветлели. Он сконфуженно прошептал «позвольте», робко дотронулся до ее щеки и повернул ее голову немного вправо. Отшатнулся на шаг. Пальцы машинально обхватили подбородок, большой палец смял нервное лицо, а в глазах появилось странное, ищущее, взволнованное, словно он не решался поверить во что-то.
— Да, Киевицкий был прав… Это вы, — вымолвил он наконец. — Теперь я и сам вижу это. Сперва не понял, вы были слишком напуганы. Но, поверьте, вам нет нужды бояться меня. Я не сделаю вам ничего дурного. Если вы не против, всего пару набросков… Мне нужно ваше лицо! — попросил он.
— Да, — согласно затрясла головой Маша. — Да! Что я должна делать?
Все складывалось как нельзя лучше! Но дело было даже не в этом, а в том, что от головокружительной мысли о том, что ее нарисует Сам Врубель и, возможно, вернувшись обратно, она обнаружит карандашный набросок своего лица в свалившемся на нее с утра художественном альбоме, у Маши радостно и испуганно защекотало в животе.
«Только бы он не передумал…»
— Я согласна на все!
— Вот и славно. — Он отрешенно улыбнулся, уже окунувшись во что-то свое, лихорадочное и восторженное. — Возьмите платье там, за ширмой. И ткань на голову нужно… — сказал он больше самому себе. — Темную. Чтобы как ваша шаль… Прошу вас, Надежда Владимировна, можете пройти в ту комнату, — указал он ей на приоткрытую дверь. — Не извольте беспокоиться, я не войду.
Возбужденная ничуть не меньше художника, Маша поторопилась выполнить указания. Соседняя комната оказалась спальней, с весьма аскетичной меблировкой, без каких-либо претензий на уют. Железная кровать с равнодушно заправленной постелью, табурет и немногочисленная одежда, висевшая прямо на вбитых в стену гвоздях. Отчего-то здесь было ужасно холодно. Но отбросив озноб нетерпеливыми плечами, Маша торопливо распутала свой шелковый кушак и вытряхнулась из платья, боясь не столько, что хозяин, заглянув сюда, застигнет ее ню, сколько того, что он узреет ее колготки, лифчик и трусы, имевшие такое же отношение к XIX веку, как и она сама.
Непослушными от перевозбуждения руками — «Боже, неужели это происходит со мной на самом деле?!» — натурщица развернула выданную им одежду: длинную рубаху до пола свободного, текущего покроя.
И этот наряд вызвал у нее пугающую ассоциацию:
«Мама, да он собирается писать с меня Божью Матерь!»
Она застыла, прижимая к занемевшей груди темное платье Кирилловской Богородицы, не зная, как выкручиваться из этой исторической западни. Лишь машинально отметив, что, коль Мария еще не написана, но уже имеется в планах, сейчас 1984, и лампа, наверное, все же карсельская, и ее свет принят за новую единицу освещенности, равную 7,4 английской спермацетовой свечи…
Вот только лампа была ей сейчас в аккурат до лампочки!
Раздался аккуратный стук в дверь. Вслед за ним — неаккуратное и нервное падение какого-то предмета. А за предметом в ее комнату, без стука и предупреждения, упал сам художник с застигнутым, перевернутым лицом.
— Вы… — отчаянно вскрикнул он приглушенным шепотом.
— Ай! — шепотом взвизгнула Маша, прикрывая свое неуместное белье темным балахоном.
— …не одеты!!! — В его возгласе было совершеннейшее отчаяние. — Бога ради, сидите тихо — ни шороха, ни звука… Я вам заплачу, — казалось, он сейчас падет перед ней на колени. — Если ОНА застанет вас в моей спальне без туалета…
— Я тихо, — пискнула Маша.
— Боже, если это она! О! — Он исступленно заболтал головой, выпал из спальни и понесся со всех ног в прихожую.
Маша на цыпочках подошла к неплотно притворенной двери и встала у стены, прислушиваясь к происходящему в мастерской и чувствуя, что «час, который ей должно знать», пробил.
— Эмилия Львовна, — послышался коленопреклоненный голос Врубеля. — Вы ведь обещали в пять.
«Эмилия Львовна! Жена Прахова! — потряслась Маша. — В которую он влюблен… Мамочки, получилось!!!»
— Быть может, я не вовремя? — ответила женщина, и в этом вежливом вопросе Маша явственно расслышала истеричный, пружинистый и детский деспотизм наследной принцессы.
— Как вы можете спрашивать? — приглушенно ответил влюбленный. — Когда вы пообещали, что придете ко мне сами…
— Я вижу, вы изволили возомнить себе бог знает что! — горделиво осадила его дама. — Так знайте же, я пришла к вам лишь из сострадания и исключительно как ваш друг. Добрый друг. Даже Адриан уже замечает, что с вами что-то неладное делается. Третьего дня, после вашего визита, Адриан Викторович сказал, что очень обеспокоен вашим угнетенным состоянием и не понимает его причин. Он, кажется, выплатил вам щедрый аванс, в Венецию вас командирует за казенный счет…
«Ну да, — щелкнуло в Машиной памяти, — профессор Прахов послал Врубеля в Венецию писать образы для иконостаса! Сейчас 1984! Турнюры в разгаре!»
— Печется о вас, опекает, — продолжала наставлять художника профессорша. — Знал бы он, в чем истинная причина вашей меланхолии!
— Вы жестоки со мной, — ответил молодой человек поникшим голосом.
— Нет, это вы несправедливы ко мне! — возразила она. — Я принесла вам то, что вы просили.
Послышался интригующий и нежный шорох бумаги, и художник тихо и счастливо ахнул:
— Вы сделали это специально по моей просьбе? Эмилия Львовна, поверьте, там, вдали от вас, ваше лицо будет моим единственным утешением и единственным другом!
— Надеюсь, — непререкаемо сказала жена профессора, — мое лицо послужит более высоким целям. Если фотопортрета недостаточно, я готова позировать вам лично. Приходите сегодня к ужину…
— Вы хотите, чтобы я написал ваш портрет? — неуверенно вымолвил Врубель.
— Я хочу, — с непонятной торжественностью объявила дама, — чтобы вы создали тот жизненный шедевр, которого ждет от вас мой муж. И еще более этого я хочу, чтобы вы вновь обрели истинную веру. Вспомните о том, что я намного старше вас, — увещевающе заговорила она, — что я мать и жена вашего наставника и покровителя.
— Но позвольте, — задохнулся он. — Не хотите же вы, чтобы я написал с вас Богоматерь?
«Именно этого она и хочет!» — презрительно подумала Маша.
И несостоявшаяся натурщица господина Врубеля ощутила вдруг щемящий укус ревности:
«Да при чем тут вообще Катя? А я? Вдруг он сейчас ей откажет? Вот возьмет и откажет!»
— Но это немыслимо. Вы… — Маша услышала в его голосе неподдельный страх.
— Светская дама! — обиженно взвилась «Катя» или «не Катя». — Которую друзья моего супруга — не отрицайте, я знаю это! — считают излишне взбалмошной, неуравновешенной и капризной! И боюсь, вы полюбили меня только потому, что сочли слишком доступной. Ведь так?
— Нет, нет… — несчастно застонал он.
— Но я не такая! — в аффектации выкрикнула она — И я мечтаю, чтобы то чувство, которое, как вы не перестаете утверждать, вы испытываете ко мне, приобрело для вас иной, более высокий смысл. Посудите, на что я рискую пойти ради вас? Стань я вашей возлюбленной тайно, я бы рисковала многим меньше! Это же публичный скандал! Сколько сплетен и пересудов в свете вызовет подобный портрет! Но ради вас, — с вызовом отчеканила она, — я готова пойти на это. Ибо верю, что этот благословенный труд излечит вашу несчастную страсть и направит ее в иное русло. Заставит вас взглянуть на меня иными, чистыми глазами. И увидеть свет там, где вы видите сейчас лишь тьму и отчаяние неразделенной любви.
«Да она психолог! — подумала Маша, невольно проникаясь уважением к велеречивой супруге профессора. — И не Катя! Катя бы так никогда не сказала!» Насколько могла помнить студентка исторического, Мария с лицом Эмилии Львовны и впрямь вызвала массу сомнительных слухов, заставивших профессора усомниться в верности своей профессорши. Кажется, впоследствии они даже разошлись…
«Ну и незачем ей так страдать! — сказал вдруг кто-то. И Маша нервически дернула головой, поскольку этот запинающийся голос внутри нее был ее собственным, незнакомым и вредным голосом. — Пусть напишет меня, и все будет о’кей!»
— Вы слышите меня, Михаил Саныч?
Однако ответом красноречивой жертве собственного благородства было лишь тяжелое и натужное молчание. И не удержавшись, Маша слегка подвинула двери и заглянула в щелку.
Дама, стоявшая к ней затянутой в корсет спиной, под которой вздымался тот самый соблазнительно-шелковый турнюр, была ни капли не похожа на Катю — намного полнее и ниже ростом, со светлыми соломенными волосами.
Ее голова в очаровательной шляпке была гордо выпрямлена, в то время как лик грешника, «возжелавшего жены ближнего своего», стоявшего перед своей наставницей на истинный путь, был опущенным и растерзанным.
Он колебался столь явственно и мучительно, что, казалось, его белокурое лицо, со страдальческими губами, тонким, гордым и трагическим носом, обезумевшими глазами под светлыми дугами бровей, распалось на множество фрагментов, страстно борющихся между собой. Его лицо стало похожим на его будущие картины, написанные яростными, мозаичными мазками. И Маша вдруг поняла: Врубель не хочет отказываться от нее! И внутри стало тепло, лестно и страшно.
Маше хотелось стать Марией!
«Но тогда, — страстно зашипела на Машу Маша-историк, — ты изменишь историю. Так нельзя!»
«Ну и что? Ну и что? Какая разница?» — заспорила с ней новая — вредная и упрямая Маша.
— Если вы сделаете то, о чем я прошу, я позволю вам писать мне из Венеции, — мягко сказала иконописцу дама. — Я сама объясню все Адриану Викторовичу. Обещаю.
И, по-видимому, этот поворот решил дело. Художник утомленно кивнул. А Маша разочарованно оторвалась от щели и закрыла мгновенно набрякшие грустью глаза.
— Ах, какой вы славный! — расцвел голос дамы. — Я знала, что смогу вас убедить. Вы поймете, я желаю вам только добра и искренне верю в вас. Так, значит, мы ждем вас нынче? Ужин как обычно в восемь, но вы приходите раньше… — Она заторопилась и снова попыталась взять светский тон: — А это ваша новая картина? Вы позволите взглянуть?
— Нет, прошу вас… — раздался вскрик.
Потом еще один — женский. И звук хлесткой пощечины. Маша вздрогнула от неожиданности и вновь припала ухом к щели.
— Как вы посмели?! — в голосе дамы заплескалась истерика. — Когда вы написали это?! Что за безумная идея? Где вы ее взяли?!
— Я сам не знаю, — глухо сказал он.
— Откуда? Откуда? — окончательно впала в истероидное состояние дама. — Я приказываю вам немедленно уничтожить эту мерзость! Если вы только осмелитесь показать это… Ах!
Маша услышала заполошный стук ее бросившихся к двери каблучков. Его «Простите, Эмилия, умоляю, Эмилия Львовна, я сам не знаю, что делаю. Я сейчас как в горячке!» Возню в коридоре и звук запирающихся дверей.
Она начала поспешно одеваться обратно, заинтригованная последним, непонятным и странным пассажем и, каким-то чудом застегнув крючки на шелковой спине, деликатно высунулась в мастерскую.
Художник стоял у мольберта, с резкой, горячечной ненавистью завешивая картину знакомой ей тканью с жирными следами от масляной краски.
— Простите, — подала голос Маша.
Он стремительно обернулся и взглянул на нее так, словно ожидал увидеть в углу самого черта!
— Ах, это вы, — произнес он с неясным облегчением. И вдруг снова сморщился, как от зубной боли, и обреченно посмотрел на нее. — Сеанса не будет! Я больше не нуждаюсь в услугах натурщицы. Но я заплачу, как обещал. Вы ведь пришли, потратили время… Прошу вас, Надежда Владимировна, никому не рассказывать об этой сцене. В особенности Владимиру Федоровичу.
Но неизвестному ей Владимиру самозванная Надежда Владимировна ничего говорить и не собиралась. И наблюдая, как нервная рука Врубеля механически ползает по карманам в поисках денег, молча смотрела на грязную тряпицу, прикрывающую интригующее полотно, тщетно тужась найти пристойный повод ее сорвать.
Повода не было, хоть застрелись.
Художник уже протягивал ей смятую купюру, вслед за которой автоматически следовало ее выдворение из часа, «который ей должно знать». Хотя самое главное из должного наверняка до сих пор оставалось скрытым от нее под грубой и замасленной тряпкой.
— Мне не нужны эти деньги, — блекло сказала Маша, чтобы протянуть время. — Можно мне посмотреть? — кивнула она в сторону мольберта.
— Зачем вам это? — нервозно спросил художник.
— Просто интересно, отчего так испугалась Эм… Эмта дама! — вовремя нашла лазейку Маша. — Там, наверное, что-то ужас какое страшное! — попыталась объяснить она свой порыв обычным простонародным любопытством.
— Это пустое… Вам незачем! — резко сказал Михаил Саныч и поспешно положил руку на стол, придавив пальцами лежащий там перевернутый снимок.
Маша уставилась на его коричневатую изнанку, с медалями и гербами «WLADIMIR WYSOCKI, KIEW» из хрещатицкого фотоателье тезки великого барда, с киевскими корнями. И внезапно ей стало жалко Саныча — такого беззащитного перед ней. Тайну, которую он так пугливо пытался сохранить, она могла узнать, выйдя из его квартиры и пройдя всего один квартал, где, за углом, на Большой Житомирской расположилась киевская Библиотека искусств.
«Кстати, хорошая идея, — отметила она мимоходом. — Стоит посмотреть на эту Эмилию — „не Катю“ и понять, какое отношение имеет она к Кате и Катя к ней».
— Будьте любезны, — Врубель нелюбезно указал ей на дверь.
Маша подобралась. Оставалось только два пути — идти восвояси. Или излюбленным Дашиным способом — прямо напролом!
— Зря вы отказываете мне, — протянула она, насупившись. — Вы же не хотите, чтобы я рассказала все…
Маша замялась, раздумывая, кого назвать: конкретного Прахова или абстрактного Владимира Федоровича?
Но художник решил этот вопрос за нее.
— Киевицкому! — сделался он зелен лицом. — О господи, я пропал! Чего вы хотите? Денег? У меня сейчас есть! Я отдам вам все, — всполошился Врубель. — Все, что угодно, только…
— Я попросила только показать мне картину. И все! — пристыженно объяснила Маша.
Ей снова стало его жалко — так жалко, что она невольно закусила губу: «Бедный, бедный!» Он затравленно и непонимающе взглянул на нее и в каком-то иступленном отчаянии сорвал занавесь с полотна, и тут же выяснилось, что шантаж не стоил свеч — даже с искусствоведческой точки зрения. Ибо с холста на нее взглянуло грубое, написанное одною серою масляного краскою, отталкивающее, большеротое и толстоносое лицо, в котором без труда угадывался еще не оформившийся, неумелый, но уже родившийся из тьмы образ знаменитого врубелевского «Демона».
Но то, что первого, уничтоженного впоследствии, «Демона» Врубель написал здесь, в Киеве, Маша знала и без того.
— Похож, — зашибленно сказала она.
— Похож?! — припадочно затрясся художник. — Разве так уж похож? О-о! Нет!
— О чем вы?
Маша хотела сказать лишь, что он вполне похож на того, висевшего в Третьяковке, — в синих штанах, с мясистым носом, смуглым и гранитным ртом и слезой на щеке. Только этот был злой и острый, с черными, как волчьи ягоды, глазами без дна…
Но Мишин крик неожиданно обнажил иное затаенное чувство: этот первый «Демон» действительно был похож на кого-то из знакомых, недавних, возможно, даже близких.
Она нахмурилась, пытаясь вспомнить. Но он затеребил ее.
— Объяснитесь немедленно! Кто вы такая? Почему спрашиваете все это? Вас прислал Киевицкий? Чего он добивается? Зачем мучает меня? — застонал Врубель. — Между нами с Эмилией ничего не было. Никогда. Вы сами слышали. Из нашего разговора вполне ясно…
Его лихорадило от страха, лоб стал страдальческим и мокрым. Художник закатил глаза, с силой дернул ворот бархатного камзола и, часто, прерывисто дыша, стал бездумно расстегивать рубаху. И Маша увидела, что его белесая грудь исчерчена сознательными и длинными, глубокими ножевыми порезами.
— Михал Саныч! — застонала несчастная шантажистка ему в тон. — Я без злого умысла! Я не знаю никакого Киевицкого! Меня прислал Владимир Федорович. Я хотела сказать, что он похож… Он похож на «Демона» Лермонтова! — нашлась она, но сразу поняла, что находка эта была не из лучших.
— Как вы поняли, что это Демон? — одержимо прошептал Врубель, кажется, испуганный больше прежнего.
Маша сцепила губы, пытаясь понять, что она может и может ли вообще ответить на этот вопрос. И не придумала ничего.
— Я читала недавно поэму господина Лермонтова. И мне показалось… Простите! Просто интересно было узнать, чего так испугалась эта дама, — повторила она, извиняясь. — Я пойду, пожалуй… И не беспокойтесь, Христа ради, я никому ничего не скажу! — утешительно добавила она, понимая, что из-за ее тщедушной угрозы он, возможно, будет мучиться еще много месяцев и дней, боясь, что поставил под угрозу честь замужней женщины. — Я это так сказала, от обиды… Не гневайтесь на меня.
— Так вы… Вы не знакомы с Киевицким? — вошел в разум он.
Маша отрицательно замотала головой и попятилась к двери — в свой XXI век, зачем-то накидывая на волосы шаль из нитяных кружев, совершенно ненужную за пределами XIX.
— Постойте, — остановил он ее. — Умоляю, Надежда Владимировна! Я хочу понять! Вы своеобразный человек. На секунду мне померещилось, что именно в вас мое спасение. Я так явственно, так четко это осознал… И вот сейчас вы снова так странно на меня посмотрели, именно тем самым взглядом, словно вы знаете обо мне все и сострадаете моим мукам, которых я и сам еще, может быть, не знаю. Такой взгляд и должен был быть у Спасительницы. Давно ли вы овдовели? — спросил он с неожиданно жгучим интересом.
— Давно, — неопределенно махнула она рукой, виновато опуская «тот самый взгляд» в пол. — Мне пора домой. Простите.
— А кто ваши родители? Где вы живете? — Маша почувствовала, что он загоняет ее в угол.
— Я сирота. Из мещан. Но я порядочная женщина! — выпалила она разом все известные ей штампы.
— Зря вы отказались от денег, — потеплел он.
— Я не могу принять плату, не заработанную честным трудом, — с пафосом вспомнила Маша штамп № 4.
— Быть может, вы хотите…
«…есть», — угадала она непрозвучавшее слово по тому, как он заметно сконфузился, очевидно, испугавшись унизить ее этим вопросом, и взволнованно выправился:
— Быть может, вы позволите мне пригласить вас? Без всяких двусмысленностей. Поговорить о Лермонтове… Вы были когда-нибудь у Семадени, на Крещатике?
— Нет, — честно призналась она. — И думаю, что никогда не буду.
Мысленно Маша уже стояла на улице — уже бежала по Владимирской домой, на Яр Вал, хмуря брови и выискивая в кладовке памяти то самое похожее лицо, чувствуя, что именно в нем, так испугавшем профессоршу Прахову, и таится главный знак этого, уже оставленного позади часа.
— Я приглашаю вас! — решительно объявил Михаил Саныч. — Окажите мне честь. Нет, будьте великодушны — мне просто необходимо выговориться сейчас перед кем-то. А вам я поверил сразу. Сейчас. Вдруг! Как своей сестре. У меня есть сводная сестра Нюта. Я расскажу вам о ней. Едемте, Надежда Владимировна?! — В его вопросе послышалось странное лихачество, словно он решался на отчаянный поступок… Но это не имело значения.
Она ничего не могла ему объяснить, и лучшим выходом было просто согласиться и, выйдя с ним из дома на Трехсвятительской, 10, выйти из дома на Десятинной, 14, и его жизни, исчезнув в другом времени и пространстве. Они спустились по лестнице, и ее спутник подал ей руку все с тем же заметно решительным видом. И вставляя свою неухоженную, лишенную перчаток ладонь в бархатный изгиб его локтя Маша вдруг поняла, что решение относиться к нищей мещанке в дрянном и потертом платьишке как к великосветской барышне — и впрямь в своем роде подвиг, и неожиданно поймала себя на том, что ей жалко прощаться с ним.
Страшно оставлять его тут одного — такого неприкаянного, несчастного, одинокого, гениального, милосердного — неумолимо обреченного на причисление к своим двенадцати апостолам, списанным с кирилловских сумасшедших.
Она остановилась и посмотрела на него с внезапной и щемящей болью.
«Неужели ничего нельзя изменить?»
Он замер, держа ее взгляд, и растаял в улыбке:
— Почему вы смотрите на меня так? Что вы видите?
Но она лишь молча покачала головой и, прошептав про себя «прощайте», шагнула за порог.
— Вы оступились, — подхватил ее под локоть художник. — Почему вы вскрикнули? Вам больно?
Он опустился на одно колено, ощупывая ее бесчувственную лодыжку.
— Bay!!! — вырвалось у Маши.
И она уже не в силах была думать, насколько неуместно американизированное Дашино «Bay» здесь и сейчас, потому что…
Зимний вечер… Скучно что-то…
И от лампы пали тени…
Мне развлечься есть охота…
Не пойти ли к Семадени…
Перед ней лежала площадь у Андреевской церкви, засыпанная рыхлым глубоким снегом! Снег падал с неба большими ватными хлопьями. В центре горел костер, и у него, грея большие руки, стоял бородатый и грузный извозчик в армяке с шерстяным кушаком, знакомый ей по черно-белым газетным гравюрам. А за его спиной, на Старокиевской горе, возвышалась знакомая ей по черно-белым дореволюционным снимкам Десятинная церковь с пятью толстыми луковками-куполами, с тяжелым каменным телом, с князем Владимиром в каменном гробу. Ее правый бок окутывал белым одеялом заснеженный, воспетый Тютчевым сад Муравьева, царивший сейчас на месте бездонного яра. Тот самый, где было
знакомый ей по черно-белым строчкам поэта, гостившего в усадьбе ныне покойного и похороненного в фундаменте Андреевской церкви статского генерала, в числе прочих именитых гостей.
Теперь в окнах этого первого по Андреевской и последнего по номеру дома, из которых любовался вечным творением Растрелли сам цесаревич, восседавший ныне на троне под номером Александр III, а тридцать лет спустя будет любоваться еще не родившийся ныне молодожен Булгаков, поселившийся здесь со своей единственной венчанной женой Тасей Лаппа, — горел свет.
Свет теплый и желтый. А армяк на извозчике был темно-синим. И мимо них просеменила какая-то дама в голубом, отороченном мехом коротком пальто и капоре с лиловыми лентами, аккуратно неся перед собой сиреневую шелковую картонку и машинально смахивая с нее снег покрасневшей от холода рукой.
Черно-белое время было цветным!
И все это вместе было так «безмерно хорошо», так невозможно и желанно, что Маша забыла, что собиралась выйти из этих дверей совсем в иной день и час. Напротив, поймала себя на безумной, но упоительно счастливой мысли о том, что она, наконец, попала домой! И что, выйди она сейчас в лето XXI века, она бы не знала, как называется кофейня слева и что продается в магазине справа. Но знает наверняка, что в двух деревянных особняках на резком изгибе улицы, на месте еще не построенного 34-го красного дома-терема, живут наследники писателя Михаила Грабовского, водившего близкое знакомство с Шевченко, Костомаровым и Кулишом. А Андреевская церковь стоит сейчас на другой — пещерной церкви Святого Сергия Радонежского, расположившейся в двухэтажном цокольном здании под ней, и в здании этом ровно шестнадцать комнат…
— Вы замерзнете, Надежда Владимировна, — вытащил ее на свет Михаил Врубель. На ее плечах оказалось мужское пальто, не замеченное ею раньше. — Ну и ранняя зима нынче… Эй! — окликнул кавалер пританцовывающего у костра извозчика с разрумяненным водкой носом. И, видно, отчаявшись дождаться забывчивого клиента, Петух косолапо бросился к ним.
Маша порывисто шагнула в пушистый и рыхлый снег, осознав теперь, почему так разжалобили художника ее шелковые туфли. Нога провалилась в снег по самую щиколотку. А Маша Ковалева стремительно провалилась в прошлое, ставшее вдруг мокрым, холодным, разноцветным, пахнущим настоящим. И ее восставшая душа вырвалась, разрослась, растворилась, затанцевала в веселых снежинках, совершенно не собираясь возвращаться ни в саму Машу, ни в породивший ее век.
— На Крещатик к Семадени, — наказал Михаил Александрович Петуху.
— Это рубля два будет, барин, — неуверенно пробасил тот, искоса глядя на странного барина в белых чулках и, судя по всему, заламывая совершенно немыслимую цену. Но барин лишь бесшабашно отмахнулся от него и, подсадив спутницу в сани, торопливо накрыл ее ковром до самого подбородка.
— Эдак и заболеть не долго. Вы с Подола ко мне шли? — Его лицо совершенно разгладилось, он показался ей похожим на десятилетнего ребенка, радостно нянькающегося с глупым и неуклюжим дворовым щенком.
— А можно, можно? — с безудержным щенячьим восторгом прошептала Маша, задыхающаяся от морозного, чистого и невозможного, нового воздуха. — Можно проехать через Бибиковский? По-ж-ж-жалуйста!!!
— Слышал, что барышня сказала? — рассмеялся Врубель. — Пошел!
— А ну, пошла! — поторопил Петух вожжами рыжую кобылку. — Па-берегись!
Это было самое прекрасное путешествие в ее жизни. Нет — самое прекрасное, что было когда-либо в Машиной жизни. Прекраснее опалившей небо звездной карты! Прекраснее полета над Городом! Прекраснее всего!
Киев стремительно понесся в ее объятия.
Навалился на нее огромной, не любимой киевлянами квазивизантийской «чернильницей» Десятинной, построенной по образу самого высокого православного храма мира московского Христа Спасителя и разрушенной по его же подобию в 30-х годах.
Лошадь побежала рысью, выехала в объятия Софиевской площади, где не было пока никакого Богдана Хмельницкого, и, поспешно повернув голову влево, Маша успела увидеть вдалеке настоящий Михайловский Златоверхий. И подумать, что там, в девятипудовой, сказочной, серебряной раке, под четырнадцатипудовым серебряным балдахином, лежит сейчас великомученица и гонительница ведьм Варвара (на убранство которой гетман Мазепа потратил часть своего клада!), и на руке ее горят драгоценными камнями перстни русских цариц, менявшихся кольцами со святой. А над ней висит написанная на золотой доске, усыпанная тремя тысячами бриллиантов икона покровителя Киева Архистратига Михаила, подаренная Александром I в честь киевского генерал-губернатора Михаила Илларионовича Кутузова, выигравшего войну 1812 года! Две драгоценные святыни, исчезнувшие и потерянные
«А можно остановиться? — хотела крикнуть она. — Хоть одним глазком! Я так мечтала!»
Но сани уже понесли ее по Большой Владимирской, вжавшей Машу в спинку саней не укладывающимся в голове: старые здания, из которых она старательно складывала «там» свой «настоящий» Кiевъ, еще не были построены! И не возвели еще кафе «Маркиз» в подчеркнуто пышном доме, на углу с Прорезной; не придумали замка на Яр Валу, 1; и не было нужды планировать нынешний Оперный театр на месте еще не сгоревшего — Городского.
Но ее университет был!
«Здравствуй, мой родной!»
Красно-черный. Имени Святого Владимира! Построенный при генерал-губернаторе Дмитрии Гавриловиче Бибикове.
И была 1-я гимназия! «Четырехъярусный корабль, некогда вынесший в открытое море десятки тысяч жизней…»
И бульвар был. Бибиковский!
И свернув, они полетели по нему вниз, на Крещатик — тот, которого Маша не видела никогда.
Машин Крещатик, не считая маленького кусочка от Бибиковского до Фундуклеевской, был ровесником московских «высоток». Крещатик Булгаковский — Машиной тщетной мечты, умершей под бомбами Великой Отечественной, — слыл европейским господином, с манерным «модерном», шикарными трамвайными вагонами «пульман», чернильными завитками электрических фонарей… Этот же, газовый, низкорослый и такой безудержно молодой сейчас, всего шестнадцать лет назад получивший свое официальное имя «Крещатикъ», закружил ее в юношеских объятиях, молодцевато выхваляясь перед потрясенной барышней сотнями щегольских рекламных вывесок, висевших друг над другом и закрывавших от нее фасады домов.
И когда, повернув полным кругом на другую сторону, сани повезли ее в сторону Думской, Крещатицкой («Как там ее теперь?») площади, Маша только широко открыла рот, как будто боялась не успеть проглотить какое-то впечатление. И словно Робин Бобин Барабек, заглотнула в себя разом и легендарного первого крещатицкого поселенца — двухэтажного, в классическом стиле, построенного в 1797 году в совершенно пустой Крещатой долине. И еще более легендарную усадьбу профессора Меринга справа, вместе с расположенным за ней бескрайним поместьем с широким прудом, которое в 1897 будет, с помощью архитектора Городецкого, расчерчено на улицы Банковую, Ольговскую, Меринговскую и Николавскую, получившую еще сто лет спустя имя самого Городецкого. И беззастенчиво заполонившее всю («Ах, да, Независимости!») площадь слева величественное здание Городской Думы, с парящим на трехэтажном башенном шпиле небесным покровителем Города. И «Новую швейцарскую кондитерскую Б. А. Семадени» на противоположной стороне. И единственного Машиного знакомца — умостившийся на горе над «улицей тысячи магазинов» Институт Благородных Девиц Беретти-отца, всего сорок лет назад воображавшего, что строит его в одном из самых безлюдных и тихих уголков Города.
Лошадь пошла шагом и остановилась у дома Штифлера, украшенного вывеской сладкого швейцарца, стяжавшего мировую славу на изобретении ментоловых леденцов от кашля.
Петух промычал что-то из под косматой меховой шапки. Ковалева бросила последний, неутоленно голодный взгляд вдаль — на Европейскую площадь, успевшую сменить до Машиного рождения несколько фамилий и вернуться к девичьей. Жадно урвала безжизненную чашу фонтана «Иван» и кусок Владимирской горки, под которой не было бывшего музея Ленина и нынешнего Украинского дома, а была «Европейская» гостиница Беретти-сына. Сглотнула новенькое здание купеческого собрания, известное ей как старинное здание филармонии. И безуспешно и отчаянно попыталась завернуть глазами за угол, мечтая узреть только-только (!) открытый «Замок цветов» Шато-де-Флер на месте совершенно ненужного Маше стадиона «Динамо», чье поле было сейчас прекрасным озером, окруженный розарием садовника Карла Христиани…
А затем, обморочно вздохнув, приняла протянутую Врубелем руку, утешая себя мыслью о дороге обратно.
«И непременно через Михайловский! Чтобы взглянуть на руку Варвары с кольцами. Почему их теперь не продают? Ведь могли бы во Владимирском… Боже! Боже!» — кружилась у нее голова.
Спутник решительно отворил ей дверь кондитерской Семадени. И только здесь барышня смогла оценить безумие своего кавалера в полной мере: все лица мгновенно обернулись на них, презрительные, недоуменные, колеблющиеся, исключительно мужские. Ковалева мучительно попыталась припомнить дату, которую, увы, ее педагоги никогда не включали в экзаменационные билеты: когда женщины — порядочные, а не проститутки! — начали посещать публичные кофейни? Кажется, еще в 60-х… Хотя значения это не имело, поскольку ни один из присутствовавших здесь господ, возмущенно таращившихся на них из-под «Санкт-Петербургских ведомостей» и «Киевского телеграфа», никогда бы не счел порядочной девицу, явившуюся в публичное заведение в мужском пальто в сопровождении белокурого венецианца с картины Тициана.
«А он действительно сумасшедший! — подумала она нежно и счастливо. — Потрясающий. Замечательный! И зачем ему эта Прахова?»
Экстравагантный спутник торжественно пододвинул Маше стул, и, сев за трехногий столик у окна, она вцепилась десятью страстно расставленными пальцами в круглую мраморную столешницу и нагнулась над ней, едва удержавшись, чтобы не расцеловать ее на глазах изумленной публики.
«Я ЕЕ знаю! Я читала о ней в автобиографии Паустовского! Только тогда столы Семадени были исписаны цифрами! Рядом с кафе уже построили биржу, и дельцы подсчитывали прибыль прямо на столах», — чуть было не поделилась она с Врубелем и ухватилась за свои безудержно улыбающиеся губы.
— Праховы всегда заказывают пирожные от Семадени, а торт от Жоржа! Но цены здесь вполне умеренные, не конфузьтесь, Надежда Владимировна. Что вы будете?
Мария Владимировна сладостно воскресила в памяти страницу книги.
— Фисташковое мороженое! — с буйной радостью объявила она.
И додумала, зажмурившись от восторга: «То, которое заказывал Паустовский! А он тоже учился в 1-й Императорской, вместе с Сикорским и Булгаковым. А Врубель — тоже Миша…»
«Мама. Я — дома!»
Благообразного вида господин за соседним столом скосил на нее позолоченные пенсне глаза, и на его одутловатой физиономии Маша прочла прямо противоположное мнение: «Кто она, собственно, такая? Что себе позволяет? Вывести немедля…»
«Черта с два! — мысленно парировала ему она. — Семадени — это тебе не ресторан в „Европейской“, он демократичный „для всякого вида молодежи“ и господ попроще. Это мне преотличнейшим образом известно!»
«Тоже Миша» посмотрел на нее с веселым недоумением.
— Я не замерзла! — неуправляемо рассмеялась Маша. — Правда! — Ее трясло. — Это нервическое. От счастья. — Так же как и на Старокиевской горе, ее распирала неудержимая истерика счастья, помноженная ровно на 1884!
— Неужто вы никогда не катались в санях? — недоверчиво изумился кавалер, сделав заказ прищуренному официанту («Чем могу? Не соблаговолите ли еще чего? Для трезвой публики имеется чай отменных сортов, кофе, шоколад, лимонад-газе…»), столь же явственно сомневающемуся, стоит ли вообще принимать его у столь престранной пары, но все же вручившему им ярко-голубую карту.
— Не каталась! — чуть не расплакалась Маша Ковалева. — И Города не видела! Почти. Так получилось. Знаете, Миш… Михаил Саныч, — не стала фамильярничать она. — Я очень люблю Киев! Я только сейчас поняла, как его люблю!
— И я тоже, — наклонился он к ней, расширяя сияющие глаза. — Я тоже люблю этот город… Во всяком случае, любил его первые месяцы. Нигде, никогда мне не было так легко и счастливо. Ни дома в Харькове, ни тем паче в Петербурге. В Харькове семья, отец, он никогда не понимал меня… Петербург холодный, серый. А Киев — город бескрайних зеленых холмов и белых церквей, безмятежный, как картинка из сказки. Разомкнутый, природный, прихотливый, как целостное живое существо! Как только я увидел его из окна вагона, я подумал, что попал в сказку, и понял, что попал домой.
— Домой? — завороженно повторила за ним Маша, вслушиваясь в тихое постукивание костяных шаров в бильярдной комнате.
«Лучший в Киеве бильярд был в заведении Семадени!» Она благодарно посмотрела в зашторенное метелью окно, чувствуя себя умиротворенной героиней стихов швейцарского кондитера, рекламирующего любимое детище простодушной поэзией собственного сочинения:
«Как здесь чудесно!»
— Я помню, что написал сестре, — жарко вспомнил Миша. — «Какой он чудесный. Жаль, что я здесь не живу!» Каждый день я ходил в Кирилловскую пешком, от Афанасьевской.
— От… — («Нынешней Франка!») — Это далеко! — поразилась Маша.
— Я шел через Львовскую, Лукьяновку, по тропе через Репьяхов Яр, на Кирилловскую гору. Про Кирилловку ходят дурные слухи. Но Адриан Викторович научно доказал: это все пустое! Впервые я выполнял важный заказ, начальствовал, если хотите, стал важной персоной. Был во главе целой артели, ученики Мурашко смешивали краски по моим рецептам, копировали мои образцы…Но, прежде всего, впервые в жизни я делал нечто стоящее, а до того — только ничтожное и негодное. Да и сейчас вижу с горечью, сколько надо работать над собой.
— У вас все получится! — уверила его Маша Ковалева. — И когда-нибудь, через сто лет, вашу тропу назовут «Врубелевским спуском»! — пообещала она, безмерно сожалея, что не может сказать правду: «Назвали!»
— Отчего вы так думаете? — жадно спросил художник, искательно заглядывая ей в глаза. — Вы видели мои работы в Кирилловской?
— Да. Поверьте мне! О!
Она вздрогнула, расслышав где-то вдалеке трескучий и непривычный голос телефона системы Белла — первого в Киеве, установленного в прогрессивном Семадени («В 84-м. Сейчас! Недавно!») задолго до глобальной телефонизации Города. Но огромный, как напольные часы, аппарат «для внутренних нужд» помещался, видимо, где-то внутри.
«Как жаль!»
Благообразный сосед в сером сюртуке по-прежнему гнусно глазел на неподобающе вертлявую Машу, не в силах снять с нее глаза: «Кокотка?» — вопрошал его правый. «Курсистка?» — противоречил левый. В то время как сосед соседа, воспользовавшись задумчивостью благообразного, стянул у него из-под локтя долгожданную газету.
«Как хорошо! КАК ХОРОШО!»
— Как бы я хотел вам поверить!
Врубель взглянул на нее и покачал головой.
— Впрочем, — сказал Михаил Саныч сам себе, — она тоже верит в меня. По приезду в Киев я почти поселился в их семье. Мы разыгрывали шуточные бои на их даче, обливали друг друга водой. Одевали вывороченные наизнанку тулупы и пугали кухарку, представляясь лешими. Играли в шарады. Мою, — по-детски похвастался он, — никто так и не разгадал! Я лежал на земле с закрытыми глазами и ловил что-то ртом. А слово было «Васнецов»!
— Виктор Михайлович?
— Он самый: «во сне» и «цов»!
— «Цов»?
— Это такие неизвестные насекомые! Естественно, кроме меня никто о них не знал, — рассмеялся он. — Я был так счастлив! Так счастлив! А потом словно заболел… — Он помолчал, неуверенно поглядел на Машу. Спросил: — Дамам таких вопросов не задают, но вы… Вы ведь уже опытны!
— Вы можете быть со мной совершенно откровенны! Вы ничем меня не фраппируете, честное слово! — щегольски вытащила Маша из памяти замысловатое словцо, запоздало подумав, что для порядочной мещанки с Подола она стала что-то уж больно бойкой и бонтонной.
Расторопный половой с похвальной ловкостью поставил на их стол вазочку с фисташковым мороженым и стакан с лимонадом-газе, походя водрузив перед соседом в пенсне бутылку «Болгатура».
Маша сладко зачерпнула белое месиво…
— Скажите, — спросил художник, переждав, — доводилось ли вам желать кого-то столь сильно, что вся ваша природа, все ваши мысли и чувства стали одним этим неудержимым желанием?
Он осекся, кажется, опасаясь реакции на этот излишне откровенный, даже бесстыдный вопрос. Но Маша лишь задумалась на секунду, обсасывая ложку и примеряя любовь к Миру к этим словам, и уверенно покачала головой:
— Нет. Не так.
— И слава богу! — вымолвил он горячо. — Я никому не рассказывал это, даже сестре, а ведь мы с ней очень близки… Но вы ведь и так уже знаете. Вы слышали наш разговор с ней. И могли сделать вывод: она чудесный человек!
— Да? — недовольно насупилась Ковалева.
— Совсем не похожа на прочих дам, — заверил он ее, распаляясь все больше. — Хотя невероятно умна, образованна, закончила консерваторию по классу фортепиано. Брала уроки у самого Листа! Но не лицемерка, не жеманница — она живая. Неподдельная. В ней нет никакой положительности, которую пристало иметь матери троих детей. Он непрестанно бросает вызов всяческой положительности! Она как ребенок. Как я! Мы очень схожи с ней. Однажды, представьте, ей досадила гостья, жена скульптора Антокольского. Так Эмилия взяла и вылила ей на голову ведро воды! Представляете?! — Его лицо озарила восторженная улыбка, он и впрямь был похож на мальчишку, который говорит о храбрости другого старшего товарища, мечтая быть похожим на него. — А что пощечину мне дала, так это правильно!
— Вы поклоняетесь ей, — понуро сказала Маша.
— Да, — ответил он, и лицо его разом помрачнело. — Но стоило мне полюбить ее, как у меня возникло странное мучительное чувство, словно я стою на краю пропасти и вот-вот совершу нечто непоправимое, что навсегда погубит мою душу, и выправить ничего будет уже нельзя! И Киев — ловушка, мышеловка, которую уготовила мне судьба! Только при чем тут Киев? Это так естественно, ведь она жена моего благодетеля, кем бы я был, кабы не Адриан Викторович… И все же, странное дело, в Киеве, этом городе церквей, я вдруг понял, что теряю веру. Потому что есть такая любовь, которая сама по себе вызов Богу. Ибо она столь огромна, что в твоем сердце просто не остается места для двух богов. И ты невольно выбрасываешь оттуда небесного Творца. Бог — это тот, кого ты любишь! Тот, кому ты принадлежишь, кому молишься, на кого уповаешь, кто один может дать тебе блаженство и горе, уничтожить и наградить. И каждое его слово становится для тебя огромнее и значительнее, чем все слова Христа. Каждая безделица, принятая из его рук, — святыня!
Художник взглянул на Машу исподлобья. Ослабил ворот камзола и, запустив руку за пазуху, потянул за какой-то узкий шнурок на шее.
Вслед за шнурком оттуда вынырнул маленький мешочек и лег в предупредительно протянутую Машей ладонь.
— Вот взгляните, что я ношу теперь на шее вместо…
«Креста», — догадалась Маша.
Она нерешительно раскрыла ладанку и увидела внутри нечто похожее на пыльную землю.
— Что это? — вопросила она.
Он вдруг резко высвободил шею из шнурка, словно выплеснув на нее горячечные признания, на секунду стал свободным от этих чувств и проговорил саркастично и надменно:
— Земля. Земля, по которой ступала ее нога! Во как фразисто! Там, на даче, когда играли в шарады, я изображал рыцаря, а она — прекрасную даму моего сердца. Я сказал: «Позвольте поцеловать землю, по которой ступала ваша нога». А она рассмеялась: «О нет, рыцарь, слишком опасный подвиг, с вашей-то подагрой!» «Подагра» и была словом, которое следовало отгадать. «По» — новомодный писатель, Эмилия его роман «Ворон» как раз читала. «Да» — согласие. А «гра» — это игра по-малороссийски. Я в этой сцене был паном, на дудке играл… И вот Эмилия Львовна говорит: «Я вам ее лучше сама подниму и в ладанку зашью. Как приспичит, так развернете и поцелуете». А потом, в шутку, и впрямь зашила и мне отдала. Смеялась: «Вы теперь мой рыцарь, и клятву мне дали навек». И я вначале смеялся… А потом смеяться перестал.
Маша печально поковыряла пальцем землю с дачи Праховых — хотелось плакать. И подумалось, что у нее тоже висит на шее не крест, а ключ от дома № 13. И это, верно, нехорошо…
Она бездумно выкопала из земли пожелтевшую сосновую иголку, еще помнившую бедного Мишу счастливым, и сломала ее в руке.
— Я грудь себе резал, — внезапно сказал он.
— Что? — оторвалась от земли Маша, воззрившись на художника расширенными от ужаса глазами.
— До крови. Бритвой. — Он оттянул края камзола, и Машин жалостливый взгляд вновь оцарапали длинные и свежие порезы на его груди. — Чтобы одной болью другую затмить! Самые страшные люди в этом мире те, которых мы любим, Надежда Владимировна! Какими бы прекрасными они ни были… А потом появился он!
— Кто? — спросила Маша страшным шепотом.
— Демон. Не «Демон» господина Лермонтова — мой личный, — со значением разъяснил ей Врубель. — Дементий Киевицкий, друг профессора Прахова.
— Дементий Киевицкий?
«К. Д.? Но нет, — одернула она себя, — для нас эта информация устарела лет на сто. Сто двадцать, если быть точной».
— Но почему вы называете его демоном?
— Это она, она называет его так! — заговорил он с болезненной самоироничностью. — В насмешку. Потому как ничего демонического в нем нет. Обычный богач и щеголь, интересничает, острит все время и от блазированности возомнил, что историей интересуется. Вот только взгляд у него, чисто как у кота, который, урча на печи, тем не менее, не сводит глаз с мыши. С Эмилии Львовны… Поначалу я принял его как соперника, мне казалось, он тоже неравнодушен к ней! Но нет, тут другое… А что, не пойму. Но есть между ними какая-то связь: то ли он ее боится, то ли она его. И невесть почему я тоже стал бояться его, и мне стало невыносимо его присутствие. А на днях встретил его в Шато-де-Флер. Подошел и говорит с эдакой ухмылочкой: «Вы, я слышал, в метаниях, ищете гений чистой красоты для образа Божьей Матери. Так у меня есть один на примете. Надеждой зовут. Владимир Федорович ее знает. Я посодействую, чтобы он вас свел. Она не натурщица. Но коль приглянется вам, обещаю, сам все сложности улажу. Думаю, Надежда — это именно то, что вам сейчас так необходимо!» Странно, что вы с ним незнакомы, — задумчиво завершил он. — Я подумал, что это очередная его острота. Но сегодня Владимир Федорович прислал записку. Писал, что завтра Надежда придет ко мне. Какое счастье, что вы пришли на день раньше!
— Счастье? — повторила Маша, всматриваясь в его несчастные, правильные, изуродованные многодневной болью черты. — В чем же счастье?
— В том, что иначе я нынче же вечером, у Праховых, объявил господину Киевицкому, что вынужден отменить этот визит. И никогда бы не встретился с вами, Надежда Владимировна! — Художник торопливо накрыл ее сложенные на столе руки своими и заглянул ей в глаза с непонятной, надсаженной мольбой. — Но теперь я не пойду к ней! Эмилия Львовна прекрасная, удивительнейшая женщина. Она готова нарушить приличия, чтобы только помочь мне. Но если я поборю свою страсть сам, то и нужды в этом прожекте нет никакой. Ведь верно же?
— Наверно, — отозвалась Маша. И в животе сразу стало щекотно, сладко и совершенно нестерпимо и в то же время ужасно стыдно.
И захотелось сбежать, от него и с ним ото всех — одновременно!
— Я люблю ее. Но я никогда бы не взял ее за образец, на то есть причины, поверьте! Я и сейчас вижу вас. Быть может, потому, что совершенно вас не знаю и не сопоставляю вас ни с какими мыслями и поступками. И именно потому мне так легко с вами! Легко, как было в первые месяцы, когда я приехал в Киев, словно мое счастье вернулось ко мне. Вы ведь не откажете мне, Надежда? — Она расслышала, как сейчас ее позаимствованное имя приняло для него иной, первозданный смысл. Надежда на выздоровление. Надежда на иную жизнь. Надежда на счастье.
Она отвернулась.
«Интересно, — натужно подумала она, глядя в окно на пока еще двухэтажное здание Городской Думы, из-за которого Крещатицкая площадь напротив перестала быть площадью, сравнявшись с одноименного улицей, — кто она, настоящая Надя, Надежда, сосватанная ему его „Демоном“? И хорошо или плохо, что сострадающая, непредсказуемая и эксцентричная до взбалмошности Эмилия Прахова невольно разбила его планы? И почему она так испугалась, увидав на портрете знакомого остряка?»
Но все это, если честно, занимало Машу только теоретически, как задачка в домашнем задании. Не больше, чем заснеженный усач в фасонном пальто, суетливо прошествовавший за стеклом, вжимая голову в плечи. Девушка, мимоходом окрещенная ею «институткой», с большеглазым, обведенным широкой лентой шляпки лицом, на секунду остановившаяся и сбивчиво поглядевшая прямо на них. Баба в платке…
А волновало одно: что будет, если она согласится?! И спасет бесстрашную профессоршу от досужих сплетен, а Врубеля — от размолвки с Праховым. И тот не отстранит его от работ во Владимирском. И Владимирский будет еще красивее! И Миша, возможно, останется жить в Киеве, как и мечтал…
— Умоляю вас, не отказывайтесь! — горячечно улыбнулся он. — Не уходите, не оставляйте меня одного! — в глубочайшем волнении вскрикнул Врубель, и Маша, слишком неопытная в этом вопросе, сжалась, не понимая, отчего он так отчаянно просит ее остаться, если она сидит сейчас перед ним, не собираясь уходить. — Если вы останетесь сегодня со мной, я не пойду к ней. Спасите меня, умоляю! Вы же женщина, вы можете. Я знаю, что прошу о невозможном, но…
И тут только Маша поняла, о чем именно он просит. И что под словом «женщина» подразумевается не ее принадлежность к слабому полу, а отсутствие невинности. И живот ее стал таять, а в коленях вдруг исчезли кости, и они стали жидкими и мягкими.
— Не бросайте меня!
Он сжал ее руки так сильно, что жар его ладоней рванул вверх по Машиным запястьям, локтям, предплечьям. Изморозь стремительно пробежала по спине и плечам, окутав их пуховым платком, и она зябко и нервно передернула плечами. А внутри нежданно и необъяснимо обнаружилось тягучее, как жидкая карамель, желание поддаться, спасовать, размякнуть и кивнуть «да».
Она замерла, увидав вдруг, что в своих мечтах уже несется на санях по заснеженному Крещатику, вверх по Трехсвятительской, мимо Михайловского монастыря, мимо дома Прахова, обратно к Андреевскому спуску, к дому у ступенек церкви, в комнату с железной кроватью. Уже чувствует на своей коже, чуть ниже виска, его сухие запекшиеся губы, замершие сейчас в полулокте от нее — еще не достижимые, еще не возможные!
И подумалось даже: «А может, потерять девственность сто лет назад, еще до того, как я родилась, как бы и не считается?»
— Я прошу вас! — прошептал он исступленно и без надежды и опустил глаза.
А Маша почувствовала, что пуповина, связывающая ее с 6 июля XXI века, разорвалась окончательно и безвозвратно. Кiевъ снежный, Kieff патриархальный, с сотней не разрушенных еще церквей, с газовыми фонарями и карсельскими лампами, лузгающий семечки и покупающий к чаю сухое варенье, вцепился в нее, окутывая тяжелым бархатом и муаром, ладаном и лавандовым саше, соблазняя ее пасхальными ландышами, прюнелевыми дамскими туфельками, золотыми рождественскими орехами и духами «Любимый букет императрицы», еще не перекрещенными в «Красную Москву».
Прижал к себе, головокружительно нашептывая ей в ухо: «Ты моя, ты дома, так и должно было случиться! Ты нужна мне!»
— Вы нужны мне! Я знаю, это похоже на сумасшествие. Вы не знаете меня, а я вас. Но я чувствую, поверьте, чувствую, что сейчас, в эту секунду вся моя судьба висит на волоске!
«Он прав!»
«Мама, мама…»
Но Мамы не было. Ее не существовало! Она должна была родиться лишь семьдесят лет спустя, в том, не существующем еще будущем.
— Я беден, у меня нет ни имени, ни звания, ни особых видов на будущее. Я сам не знаю, что будет со мной завтра, с моим неумением распорядиться временем, непростительной ленью, флюгероватостью, головным сумбуром. Возможно, я даже бездарен и из меня не выйдет ничего, стоящего внимания…
— Что вы?! — лихорадочно запротестовала Маша. — Вы цены себе не знаете! Вы станете гениальным живописцем. Я обещаю вам! О вас узнает весь мир!
— Мне не нужен Мир. Мне нужны вы! Сейчас!
Маша отшатнулась на спинку стула, вырывая у Врубеля свои испуганные руки.
Мир! Она совершенно забыла о нем!
Но и вспомнив, не испытала ничего, кроме ощущения его совершеннейшей ненужности. Вдруг бесстрастно и равнодушно осознав, что никогда не любила Мира Красавицкого и ее любовь к нему была такой же надуманной, невзаправдашной и замкнутой на себе, как и ее предыдущие детские влюбленности в литературных персонажей и киногероев. И когда Мир, живой и неподдельный, прикасался к ней, ей хотелось только одного — отстраниться и бежать прочь! А сейчас она отстраняется, оттого что до исступления мечтает остаться!
— Я прошу вашей руки!
— ЧТО?
Маша судорожно схватила ртом воздух.
«Карамболь!» — победительно крикнул кто-то в бильярдной комнате…
— Я отложу поездку в Венецию.
— О!
— Скажите «да»!
Да!
Она выйдет за него замуж! Она обвенчается с ним в церкви Николы Доброго на Подоле, как Булгаков и Тася Лаппа. Они купят себе обручальные кольца с руки святой Варвары, как Надежда и Осип Мандельштам. Она будет беречь его, и заботиться о нем, и неустанно повторять, что он талантлив, гениален, что его слава неотвратима. Он не сойдет с ума! Они поселятся на Андреевском и…
«Ты изменишь историю!»
— Нет! — выпалила Маша из последних сил.
И побежала к выходу.
— Это непозволительно! Здесь приличное заведение, господа! — взорвался, наконец, искряхтевшийся обладатель пенсне и «Болгатура».
Маша слышала, как Миша вскочил с места, намереваясь догнать ее. Знала, что он за спиной, всего в двух шагах, и что сейчас, вытянув руку, он коснется ее плеча, чтобы удержать, и, как только это случится, она остановится и останется с ним! Здесь. Навсегда. Без сожаления, отказавшись от двадцать первого века своей жизни. Потому что именно тут ее дом. И именно с ним. Она спасет его!
«Ну же!»
Ее правое плечо заныло в ожидании его ладони…
Но ладони не было. И она остановилась и обернулась.
Михаил Врубель застыл, вцепившись в спинку стула и невменяемо глядя в окно, за стеклом которого в высоком, черном, припорошенном снегом стройном цилиндре стоял, поигрывая нервною тростью, импозантный брюнет с голубоглазым кольцом на безымянном пальце.
Тот самый. Но столь же мало похожий на того, доброжелательного, солнечного и беспечного парня в бело-джинсовом костюме, сколь и на другого, большеротого, широконосого…
И все же она сразу поняла, отчего экспрессивная Эмилия Львовна так мгновенно узнала и испугалась его — злого и острого, с черными, как волчьи ягоды, глазами без дна.
«Демон!» — взорвалось в голове.
Маша рванула на себя дверь.
И закрутилась волчком, с шипящим, рвущимся криком.
Не было больше двухэтажного здания Городской Думы! И трехэтажного, достроенного позже! И шпиля с патроном Киева Архангелом Михаилом, поражающим мечом дьявольского змея! И 15-го дома кондитерской Бернарда Андреевича Семадени, изобретателя мятных леденцов «Кэтти-Бос»! И татаро-монгольского брюнета в заснеженном цилиндре — не было тоже!
А на его месте стояли две облизывающие растекающееся мороженое девицы, в одинаковых яростно-цветастых коротких платьях и толстых бусах.
— Смотри, смотри! — кинула одна, указывая подруге на женщину в театральном костюме.
— Ну и че? — недовольно отрезала вторая, уже заляпанная, пытающаяся безуспешно стереть со своего лифа сладкие капли.
Маша истерично выбросила вперед умоляющие ладони, словно надеялась, что сейчас это время растворится под ее руками и тот мир впустит ее обратно.
Но ничего подобного не произошло.
— Больная какая-то, идем, — потащила заляпанная свою пару. Другие гранильщики также косились в ее адрес. Любопытно, но без особого удивления: мало ли? И лишь Институт Благородных Девиц грустно подмигнул Маше с горы: «Я тебя понимаю…»
— О, нет!!!
Ковалева с ненавистью оттолкнула глазами коринфскую колонну с позолоченной «Украиной» в национальном костюме, стеклянные «парники» подземных магазинов, железный мост в никуда, переброшенный через Институтскую-Девичью улицу, и взвыла от нахлынувшей злости.
«Идиотка, какая же я идиотка! Нужно было остановиться раньше! Обернуться, сказать ему! — плакали Машин живот, Машина грудь, ноги и левая рука, в то время как правая лихорадочно полезла в карман, пытаясь нащупать там драгоценный ключ. — Нужно вернуться, нужно начать все с начала!»
«Ты помнишь, Крещатик, все мои беды и потери…» — скучливо пел уличный певец в центре пешеходной площади, мучая немолодую гитару.
А Машины пальцы исступленно шерудили по карману, отказываясь признать, что ключа там нет!
«Мама, — сказала Крещатику Маша. — Я потеряла его!»
Она потеряла свою жизнь, уже померещившуюся ей до самого горизонта, огромную, бесконечную, счастливую и несчастную…
И отчаянно взирая сейчас на эту — чужую, с застекленной площадью, протекающими фонтанами, с бронзовыми Кием, Щеком, Хоривом и их лебединой сестрой Лыбидью, — она даже не могла вспомнить, зачем она когда-то была ей нужна?
…мемориальная доска на улице Владимирской, 28, как доказал краевед М. Кальницкий, установлена ошибочно.
Держа ключ в руках, Даша поднялась на верхний этаж.
«Здравствуйте, достопочтенный Виктор Михайлович… Пришла молить вашего благословения и заступничества… Мечтание у меня… Сызмальства рисую… На вас уповаю… Век бы за вас Бога молила… А то сука старая, прости Господи, мать настоятельница самореализоваться не дает! — горестно прорепетировала она про себя. — Тьфу! Ничего не выйдет. Какая я на хрен послушница?! Это Маша — монашка. А я — корова! Влезла бы в нормальное платье, не пришлось бы сейчас…»
Даша, какой бы бедовой она ни была, боялась нынче до жути, понимая, что непременно завалит экзамен по старосветскому обращению, как только вопрос Виктора Михайловича Васнецова скакнет за рамки двух десятков зазубренных ею фраз.
«Не говорить „девочка“, говорить „отроковица“. Не говорить „раньше“, говорить „прежде“. И „прикол“ вместо „пассаж“ тоже не говорить, потому что послушнице не положено говорить „конфуз“ и „неподобство“… Господи, помилуй! На самом деле! Пожалуйста!»
Чуб «на самом деле» перекрестилась и, шумно вздохнув три раза подряд, бесшумно вставила ключ в один из замков, сразу нарвавшись на вход в «экзаменационную аудиторию», ощутив, как ключ легко поворачивается вокруг своей оси, а дверь без скрипа подается назад.
Даша открыла ее, намереваясь тут же притворить и нажать на звонок, но створка сама поехала внутрь. За ней лежал широкий и темный коридор. Из дверного проема поодаль падал косым ковриком яркий свет и доносилось множество оживленных голосов. На Дашу повеяло столь знакомым и родным запахом многолюдного праздника.
«Кажется, — снова замялась она, — моя послушница будет совсем некстати. В лучшем случае, он скажет мне прийти в другой день. А сегодня, мол,
Пригибаясь и вытягивая шею в сторону щебечущего света, послушница сделала несколько несмелых шагов. И вжала голову в плечи, услышав, как из праздничного шума выкристаллизовались два мужских голоса. «Коврик» испачкался их тенями.
— Балаган это, причем самого низкого пошиба. Кто он такой? Бывший телеграфист со станции Попельня! — произнес один.
— Не скажите, — возразил другой.
И прежде чем Даша успела осознать необратимость подобного поступка, она юркнула в темную комнату напротив, повинуясь одному лишь инстинкту самосохранения, рассчитавшему за нее: трех лишних секунд на то, чтобы ретироваться обратно за дверь — у нее попросту нет!
— Этот господин Самбор, прелюбопытнейшая личность. Лучший контактер с потусторонними силами! А медиумизм и медиумическая энергия есть научный факт.
Голос второго приближался. Чуб истерично прорысила глазами просторный салон, заставленный диванами, креслами и ногастыми подставками для цветов, и бросилась под стол, накрытый свешивающейся до самого пола бархатной скатертью с бахромой. Успела еле-еле: почти в ту же секунду в комнате вспыхнул электрический свет.
— Не можете же вы, в самом деле, отрицать такое явление, как электричество? — продолжил второй, горячась.
— Ни в коей мере, — насмешливо уверил его собеседник.
— Но и ребенок нынче знает, что, соприкоснувшись мизинцами друг с другом, сидящие за столом спириты могут составить некую электромагнитную цепь. И с ее помощью вступить в контакт с миром духовным, суть которого — не что иное, как души умерших и неродившихся людей. Случается даже полная материализация призванного духа. Умерший может взять вас за руку, передать вам какой-либо предмет из инобытия…
— Да уж наслышан, — саркастично прервал его первый, — что духи господина Самбора на сеансе в «Метрополе» вытворяли! Они у него большие озорники. И стол в воздух поднимали, и на скрипках играли, и шапки на головы гостям понадевали. А затем одновременно выдернули у всех присутствующих стулья и…
— Но это недопустимо! — встревожился второй. — А если бы там сидела дама? Нужно Павла Андреевича предупредить. Не дай бог с Варварой Андреевной такой конфуз приключится! Да я… Да я этого господина Самбора на дуэль вызову!
— Романтическая вы личность, — фамильярно усмехнулся первый. — Особенно когда дело касается Варвары Андреевны.
— Да вы ведь и сами, сами к ней неравнодушны, — стушевался собеседник.
— Я совсем иное дело. Я — человек циничный, — развязно процедил его конфидент, бравируя щегольским равнодушием. — Да при таком приданом я бы не только с Варварой Андреевной, а и с дамой со свиной мордой под венец пошел. Тем паче что за своей сестрой Павел Андреевич всего сто тысяч дает, а дама-то, говорят, миллионщица! — дерзко присовокупил первый, явно понимавший себя Печориным. Хотя исходя из вышеизложенной тирады тянул от силы на Голохвастова.
— И вы говорите это мне? Мне? — зашелся возмущением романтик, похоже, по уши влюбленный в упомянутую Варвару.
— И заметьте, — понизил голос Печорин-Голохвастов, — безо всякого риска. Ведь Варваре Андреевне прекраснейшим образом о ваших чувствах известно. И коль вы ей мое признание перескажете, она сочтет, что вы счастливого соперника опорочить хотите, и ни единому слову вашему не поверит. Кто вы, а кто я?
— Не много ли вы о себе понимаете? — вскипел влюбленный, соглашаясь с Дашиным мнением.
— Я женщин понимаю много больше вашего, — нестерпимо надменно протянул Печорин. — Вы, Иван Иваныч, верно, мечтаете, что Варвара Андреевна вашу душу, прекрасную и преданную ей, однажды оценит. Так женщины только говорят о душе, а ценят исключительно красоту! И не красоту даже, а красивость — позолоту галантерейную. А о душе рассуждают, потому что это тема красивая. Только покажите мне хоть одну барышню, которая бы красоте души своей сестры завидовала. А от того, что у другой лицо, стан, платье, выезд красивее, чем у них, будет, они жизни лишить себя готовы. И возлюбленного они себе по тому же принципу облюбовывают — красивые картинки в уме рисуют, на манер журнальных. Красивая ли мы пара, пойдет ли он мне? Они мужа под шляпку подбирают. И лишь в исключительных случаях — шляпку под него!
И Даша, и впрямь уже нарисовавшая в мечтах десяток комиксов на тему «Я + Ян», мгновенно разбухнув от незаслуженной обиды, стала в коленно-локтевую позу и, прижав щеку к ковру, возмущенно уставилась на галантерейно-красивые лаковые штиблеты пренеприятного Печорина, судорожно пытаясь придумать какой-нибудь убийственный контраргумент.
«Ну и что, что рисую! Ну и что? Это же не значит, что я его не люблю!»
— Вот и помыслите, любезный Иван Иванович, — продолжал интересничать Свирид Петрович Печорин, — каковы ваши шансы? Я — потомственный дворянин. А вы в газетенке служите, одеты demode.[11] И фамилия у вас неказистая — Мочалкин. И собой не видны. И любовь ваша рыхлая, без формы. А барышни только в красивую любовь верят! Вы Варваре Андреевне вздохами несчастными досаждаете. А я смотрю на нее взглядом, позаимствованным из мастерской самого амура. Я ей букеты и конфеты в бонбоньерке, а вы стихи. Так у вас и почерк некрасивый! Уж не извольте гневаться…
— Пусть так! Пусть она никогда меня не полюбит. Но если вы только из-за приданого… Я этого не позволю! — застонал разгневанный романтик.
— Проходите, проходите, господин Самбор. Прошу вас, господа, — послышался переливчатый девичий голосок. — О чем это вы, Рокотов, тут с Ванечкой секретничаете?
— О даме со свиной мордой, Варвара Андреевна, — карамельно пропел коварный кавалер. — Вот Иван Иванович давеча рассказывал, что к ним в «Киевлянин» новое письмо поступило. Еще один жених выискался. Пишет: «Если миллионщица со свиной мордой и впрямь существует и до сих пор свободна, настоятельно прошу переслать мне ее адрес, поскольку намерения у меня самые серьезные».
— Именно так, — потерянно подтвердил несчастный романтик. — Но позвольте, господин Рокотов, оно же еще не вышло. Откуда ж вам известно? Я только сказал… — искренне удивился Ванечка, влюбленный и, видимо, туповатый.
— Да что вы? Вы же мне его и пересказали. Запамятовали? — нагло отпарировал подлый обличитель женщин.
Ваня вдруг прерывисто, негодующе засопел. Даша — тоже, но в ладошку:
«Ай да Голохвастов! Точно он. За двумя зайцами! Нет, в данном случае — свиньями!»
— Бедная дама, — жалостливо вздохнула Варвара Андреевна. — Можно ли муку большую придумать, чем с таким лицом на свет народиться?
— Вот слова истинной женщины, — сказал Голохвастов, сладко, как комплимент, с адресованным одному Ванечке гадким подтекстом.
— Вы совершенно правы, Варвара Андреевна, — с жаром воскликнул влюбленный. — Он же не за нее, за приданое ее пойдет, а потом ее же и стесняться начнет! Мучить. У нас в газете говорят, ее в прошлом за деньги показывали, как образчик физического уродства, пока какой-то оригинал-миллионщик не женился на ней из цинизма. А альфонс этот нынешний — потомственный дворянин, промотавшийся…
— Да никакой дамы со свиной мордой не существует! И кто только этот слух пустил? — весело объявил чей-то бас.
Многочисленные ноги окружили тем временем Дашин стол.
— Что ж, господин Самбор, мы в полном вашем распоряжении, — сказал бас без особого почтения.
— Прошу всех присутствующих сесть! — немедля распорядился новый и пытающийся быть особенным тенор. — Господам, желающим самолично убедиться, что спиритические явления — не трюки и не обман, производимый самим медиумом, предлагаю расположиться рядом со мной. Таким образом, вы будете сами держать меня за руку на протяжении всего сеанса и касаться ногами моих ног.
— Я так понимаю, вы будете гипнотизировать сами себя? — лениво потянулся голос Голохвастова, изображая ироничную скучливость.
— И убедительно прошу присутствующих не делать из этого шутки! — взвился нервный тенор, безусловно, принадлежавший бывшему телеграфисту со станции Попельня. — И не задавать духам вопросов с подковыркою.
— Слышали анекдот? — сказал над Дашей еще незнакомый ей баритон. — Хозяйка дома задает вопрос: «Духи, скажите, сколько у меня детей?» «Четверо», — отвечают духи. Муж хозяйки, шутки ради, интересуется: «Духи, скажите, сколько у меня детей?» «Двое», — отвечают духи. Больше он с духами не шутил!
— Я вам так скажу, Сергей Васильевич, весь этот медиумизм — лишь новомодные суеверия. Прежде в ведьм и чертей верили, а нынче новоявленную чертовщину изобрели…
На Дашу с шумом надвинулся лес деревянных ножек и ног, в основном мужских. Женских имелось всего две пары. Одна, самого обворожительного вида, расположилась прямо напротив — причем туфельки, следовало признать, были никак не с тупыми, а с вытянутыми носами, из светлого розового шелка, вышитые пастельными цветами, — просто не туфельки, а конфетки.
Слева от них поместились знакомые щегольские штиблеты, а справа — нервные, не уверенные в себе башмаки.
«Наверняка Варенька, между Ванечкой и Голохвастовым. А вторые женские, — верно, жена Васнецова. А Васнецов — бас — больно уж по-хозяйски звучит!»
Впрочем, в любом случае легенда с послушницей,
«Капец мне», — подумала Даша, сжимаясь в комок на крохотном островке оккупированного ногами пространства, где послушница помещалась с превеликим трудом. И закрыла глаза, внезапно всей душой поняв африканских страусов, — с закрытыми глазами действительно было не так страшно!
— Уберите свет, — с шиком распорядился господин Самбор.
Кто-то, поспешно топающий, видно, слуга, убрал сияющее электричество.
— О нет, так — страшно, — всхлипнула Варенька. — Зажгите свечу!
— Не робейте, Варвара Андреевна, — успокоил ее голосом Голохвастов.
— Темнота есть одно из наиважнейших условий, при которых проявляется медиумическая энергия, — с апломбом объяснил бывший телеграфист Попельни. — Впрочем, против одной свечи я не возражаю. Сцепите ваши мизинцы. Нужно создать спиритическую фигуру «магическое колесо»! И настоятельно прошу вас, когда я буду петь, петь вместе со мной. Это привлечет одного из духов…
— Нет, нет, — вновь прервал его взволнованный голос Варвары Андреевны. — Я хотела бы вызвать вполне определенный дух — великомученицы Варвары. Моей заступницы!
За столом возникла неловкая пауза, и Даша приоткрыла глаза. Штиблеты во главе стола нервно затанцевали на пятках — кажется, к такому
— Но хорошо ли это будет, Варвара Андреевна? — задрожал встревоженный голос Ванечки. — Можно ли святую ради забавы тревожить? Церковь и без того осуждает общение с душами умерших…
— Я знаю, она одна мне правду скажет! — с пафосом выговорила Варенька. — Я только ей одной верю! Мне нужно задать Варваре важный вопрос. Как ко мне относится тот человек, о котором я сейчас думаю?
Кажется, ее загадка секрета ни для кого не составляла. Ноги занервничали, а лаковая пара, сидевшая рядом с шелковыми туфельками, решительно закинулась одна на другую.
— В таком случае, — приняли вызов лаковые штиблеты, — я тоже хотел бы задать вопрос святой. Когда я услышу ответ от интересующей меня особы, похитившей мое сердце?
— Но Варвара — гонительница ведьм, воительница всяческого мракобесия, — испереживался Ванечка, то ли и впрямь от благочестивого страха оскорбить святую, то ли боясь, что ненадежная Варвара даст Голохвастову положительный ответ.
— К слову, вы слышали, какой скандал на прошлой неделе во Владимирском с Варварой-то приключился? — оживился много слышавший баритон. — Живописец изобразил великомученицу с лицом Лели Праховой. Так губернаторша истерику устроила и потребовала, чтобы он икону ту переписал. Что ж, говорит, мне на Лелю Прахову молиться?
— Мы у Васнецовых были, он нам сказывал, — отозвалась, жеманясь, пара ног «жены Васнецова».
«Как у Васнецовых?! А здесь тогда кто живет? — очумела Даша Чуб. — Тут же доска, я сама видела!»
— Господа, господа, — возмущенно взвизгнул телеграфист Попельни. — Позвольте напомнить, это не ярмарочный балаган!
«Доска у подъезда! — мысленно завизжала за ним послушница Флоровского. — „В этом доме в 1885–1889 гг. жил и работал выдающийся российский художник Виктор Михайлович Васнецов“. И его портрет, и „Три богатыря“ под ним!»
— Господин Самбор, — вступил важный бас, — поскольку я пригласил вас провести частный сеанс по просьбе моей сестры, будьте любезны исполнить ее желание.
— Это невозможно.
«Это совершенно невозможно!!! И в биографии, и в справочнике Киева — Владимирская, 28!»
— Впрочем, как вам будет угодно, — жалко пролепетал медиум, подавившись чьим-то молчаливым взглядом. — Положите руки на стол и сомкните мизинцы, — начал он месмеризующим голосом. — Я призываю дух святой великомученицы Варвары. Варвара…
«Васнецов! — заплакала Даша, всеми фибрами души призывая другой дух — „российского“ и „выдающегося“. — А Васнецов тогда где?»
Внезапно где-то, как и предсказывал Голохвастов, завизжала скрипка — наверное, число фокусов спирита было ограничено. Мужские колени справа и слева от господина Самбора тут же примкнули к его ногам, проверяя их честность. Хотя если бы тот мог играть на скрипке нижними конечностями, то наверняка зарабатывал бы этим куда больше, чем демонстрацией сомнительных спиритических явлений.
«Мне нужен Васнецов! Боже, времени нет… Мы же сегодня, может быть, погибнем!»
— Я что-то почувствовал, — потрясенно и недоверчиво сказал бас. — Какой-то толчок.
«Мне нужен Васнецов!»
— И я, — слабо выдохнула Варенька.
— Она здесь! — вещающе провозгласил спирит и сделал многозначительную паузу. — Я чувствую, дух великомученицы витает в этой комнате! Дух Варвары хочет поведать нам…
«Где живет Васнецов?!»
— А-а-а-ах! — громко испугалась девица.
— О!
— Боже милостивый…
— Господи! Свят, свят! — закрестился кто-то из гостей.
Потому как прямо над головой медиума из темноты вдруг воссияло бледное женское лицо.
— Вы звали меня! — сказала страшным загробным голосом Даша Чуб.
И вид перевернутых, растекшихся от страха лиц, исступленно взирающих на взявшуюся из ниоткуда темную фигуру в монашеской одежде, сразу придал ей решимости.
Настроение аудитории она всегда улавливала гениально!
— Внимай мне, Варвара! — приказала она, не разжимая губ (знакомый парень из циркового пытался научить ее чревовещанию, да недоучил. Но от недостатка профессионализма получалось еще лучше — растянуто и с подвыванием). — Он! — указала Чуб на посеревшего Ванечку вытянутым перстом (к счастью, уже лишенным неподобающего святой маникюра). — Знает ответ на твой вопрос! Его устами я открою тебе скорбную правду! А тебе, — обличающий перст переметнулся на паскудного обличителя женщин, — сребролюбец и суеслов, я назначаю в супруги даму со свиной мордой!!!
— Так он из-за приданого? — испуганно заплакала Варенька. — Я знала!
— Он писал ей, он не мог знать, он сам признался… — вскрикнул отмеченный святой Ванечка.
— А теперь, — заорала Даша, размахивая пальцем в поисках визитерши Васнецовых. — Откройте мне, где обитает нечестивец, написавший мой образ с отроковицы Праховой? На него падет Божья кара!!!
— О боже! Не знаю! — до смерти испугался усатый господин на другом конце стола, в то время как толстая дама, сидящая по правую руку от него, только исступленно крестилась, закатив глаза и безмолвно открывая рот. — Я Васнецова… Он на Большой Владимирской, 42!
— У-у-у-у-у-у, — ужасающе взвыла распоясавшаяся Даша Чуб и, расставив руки «самолетом», кинулась к выходу.
Но стоило ей сделать шаг вперед, как Варенька страстно схватилась за сердце и, резко пошатнувшись, повалилась на пол вместе со стулом. И перед и без того ошеломленным собранием спиритом мелькнул водоворот нижних юбок и две неподобающим образом взметнувшиеся вверх женские ножки в черных чулках и оборчатых панталонах.
— Варвара Андреевна! — отчаянно крикнул Ванечка.
Но Даша уже успела юркнуть в так и не запертую никем входную дверь, и была такова.
В развевающихся, как паруса, монашеских одеждах Даша Чуб тайфуном влетела в квартиру на Яр Валу и понеслась к шкафу.
— У-у-ууу! Сколько вас! — возмущенно проплакала она от отчаянного нетерпения.
Тысячи ключей с тысячью картонных брелоков, на ревизию которых Маше понадобился целый час, закачались пред ней, потревоженные излишне порывисто распахнутой дверцей.
— Да не лезь ты! — сбросила она лапы Изиды Пуфик, потянувшейся к ней на руки. — Владимирская, 42, где ж она? А-а-а-а!
Впиваясь когтями в кожу под платьем, Пуфик с разгону вскарабкалась на Дашину спину, как на дерево, и вцепилась в плечо.
— Пшла вон!
Землепотрясная дернулась, сбрасывая кошку на пол и больно ударившись разъяренным локтем о дверцу шкафа.
Ключи со звоном посыпались на пол. Даша с воем пала на четвереньки и стала поспешно их собирать. Пуфик немедленно вскочила на изогнутый удобной скамейкой хребет и начала встаптывать его лапами, мурча столь громко и восторженно, что Даша, испытывавшая диаметрально противоположные восторгу чувства, заревела в голос:
— Отстань от меня! Видишь, что ты наделала? Как я теперь… Уйди! Уйди, чтобы глаза мои тебя не видели!
Пуф, обиженно пискнув, плюхнулась на паркет и, укоризненно посмотрев на Чуб, отойдя на несколько шагов, принялась с подчеркнуто независимым видом ловить лапой «мышь» с картонным «хвостом».
— Не смей! Отдай мне! — попыталась забрать ключ Даша. Изида проворно подхватила добычу в зубы и попятилась назад.
— Отдай, кому говорят! Я — твоя хозяйка!!! Если нет, и не подходи ко мне больше! Я тебя больше не люблю! Слышала? Все!
Кошка обиженно покосилась на нее и после тревожных раздумий неуверенно подошла к Даше и аккуратно положила ключ в ее протянутую ладонь.
Хозяйка уставилась на него, не веря родным глазам.
— Это же… Так ты знала? Ты мне?.. Ах, ты мой Пуфичек! Мой диванчик! Канапе мое ненаглядное! Моя лучшая в мире кошечка! Моя плюшечка… Иди, мамочка тебя поцемает! — Изида старательно замурчала, отворачиваясь и искоса глядя на Дашу кокетливым глазом. — Иди, моя рыженькая девочка… — Землепотрясная порывисто сгребла свою помощницу в кучу и прижала к груди. — Мой толстенький мешочек! Мамочка скоро вернется и купит своей котеечке мышку… Я скоро, совсем скоро, тут два шага.
Хозяйка не солгала. Не «два», так двести два: дом № 42, присоседившийся к Золотым воротам, при желании можно было увидеть из окна на Яр Валу.
Ключ подошел… Чуб приложила ухо к двери, прислушиваясь, есть ли кто в квартире, — та не подавала признаков жизни! — и, бросив недружелюбный взгляд на электрический звонок, осторожно приоткрыла створку и протиснула себя вовнутрь. Образ если не всевидящего, то всеслышащего Святого Духа пришелся ей по душе куда больше косноязычной послушницы. Да и рангом, как ни крути, был повыше.
Однако не успела непослушная послушница сделать несколько бесшумных шагов, в дверь позвонили, и, подпрыгнув от неожиданности, Даша ринулась в первую попавшуюся на ее пути комнату и обалдела.
На нее смотрели три огромных богатыря! — с детства родных и неотъемлемых от детства, как слово «мама», — спасенных ею нынче ночью.
«Вот это да!!!»
Звонок зазвучал опять. Откуда-то из глубины дома послышались увесистые неторопливые шаги. И Даша, не долго думая, юркнула в узкую щель между стеной и прислоненным к ней натянутым на подрамник холстом.
— Адриан Викторович! Входите, входите, — послышался густой и обстоятельный мужской голос. Голос был рад, — по-видимому, визитер был столь же приятен густоголосому, как и Даше Чуб, в мгновенье отреагировавшей на редкое имя.
«Профессор Прахов! Слава богу! А это, выходит, сам…»
— Вот, Виктор Михайлович, решил зайти, вас проведать, — оповестил Васнецова энергичный профессорский глас. И Даша радостно вдохнула, приготовившись слушать очередную радиопьесу. — Что-то вы больно расхворались. Не вините, что не телефонировал. Из-за этих трамваев, сами знаете, что нынче со связью происходит. Вот вам и великое чудо техники! Хе-хе… — засмеялся гость.
— И правильно сделали, очень удачно! Александра Владимировна детей на прогулку во Владимирский парк повела. А я уж здоров почти, доктор мне и вино для выздоравливающих рекомендует…
— «Сен-Рафаэль», из аптеки Марцинчика? Точно для вас выдумали, Рафаэль вы наш! — поощрительно пошутил профессор. — Наша Сикстинская капелла ждет вас не дождется. Собор наш будет первым в Киеве, помянете мое слово.
— Пожалуйте сюда, Адриан Викторович…
«Хоть бы это было
Про XIX век она знала мало и смутно, но одно ей было известно наверняка — в то достопамятное время строили дома с такими толстыми стенами, что услышать из одной комнаты, что происходит в другой, было совершенно невозможно!
Ее страстная просьба снова была услышана: переговариваясь, Адриан Викторович и Виктор Михайлович устремились в ее направлении.
— Ну до чего хороши! — голос профессора оказался вдруг опасно близко, по другую сторону картины. — Загляденье! Вы один могли сделать подобную прелесть. Знаете, а я уже к ним привык. Почитай, десять лет, без малого, визиты вашим «Богатырям» наношу. А увезете, так скучать без них буду.
— Что вы! — добродушно усмехнулся Васнецов. — Младший мой, Миша, и жизни без них, верно, не помышляет. Сколько он себя помнит, «Богатыри» в доме стоят. Они для него и не картина, а нечто неотделимое, как обед, собор, сестра, мама, папа. А щель эту, — Чуб с ужасом увидела, как в ее узкую обитель просунулась большая и натруженная мужская рука с указующим пальцем, — дети так и зовут промеж собой — «за богатырями». И игры за ней устраивают… И сколько «Богатыри» еще здесь простоят, одному Богу ведомо, — вздохнул он.
— Забудьте всякие опасения насчет этого. Вы большое дело делаете! — энергичный голос профессора отдалился и зафиксировался на одном месте, видимо, определившись на стул. — От выставки ваших эскизов Владимирского в Третьяковской все, кажется, в восторге были. Чего ж вам еще? А что ваш друг Поленов считает работу в храме делом недостойным современного живописца, так то, простите за резкость, его беда.
«Это они про наш Владимирский собор, — дошло до Даши. — Как интересно!»
— То наша общая беда, — с чувством сказал густоголосый. — Вот вы, Адриан Викторович, трамваи ругаете, — нелогично перескакнул он. — А когда я в Киев по вашей милости приехал, у вас и конки-то не было! И фонари газовые на Крещатике горели. А сейчас повсюду электричество, трамваи, телефонная связь. Помните анекдот о крестьянине и велосипедисте? Я только-только у вас обосновался, его в «Киевлянине» пропечатали.
— Это о господине Эмиле Фалере, которого мужик на дороге за демона принял и дубинкою избил?
— Он в тот год свой первый рекорд поставил. Междугородний велосипедный пробег от Киева до Житомира. А ныне, читали в газетах, новый — от Киева до Парижа на велосипеде проехал!
— И что же с того? — не понял профессор.
— А то самое, милый мой Адриан Викторович, что кабы не вы, я бы из-за всего этого и руки на себя наложить мог!
«Вот те на! — удивилась Даша Чуб. — Он что, так поведен на велосипедах?»
— Из-за технического прогресса и рекорда господина Фалера? — недоверчиво изумился вместе с нею профессор Прахов.
— Да, уж я себя знаю! Осенью, непременно осенью, когда случается вечное мое ослабление энергии и воли, поглядел бы в окно да сказал: «За годы, что ты в Киеве пробыл, мир полностью перемениться успел, люди таких чудес удивительных навыдумывали, а ты, горемыка несчастный, не смог завершить всего одну картину! Можно ли верить в себя после этого?»
«Ах, вон оно что! — поняла его подслушивающая послушница, сама не раз грызшая себе локти оттого, что, будучи ее ровесницей, шмакодявка Бритни Спирс уже затмила Мадонну, которую всегда мечтала затмить сама Даша».
— Ну-ну, голубчик, — смущенно протянул гость, — что за мысли такие? Не вы ли мне говорили: «Какое мне дело, велик мой талант или мал, — отдавай все!» Мне очень тогда эта ваша мысль приглянулась. Я и другим ее в пример привожу. В ней смирение есть. Редкостное для людей искусства качество! Редчайшее! Все они гордынею мучаются и о величии грезят.
— И знаете, очень, очень тяжело делать ликвидацию своим грезам и иллюзиям, — серьезно сказал Васнецов. — Только вы не смущайтесь, что я немножко хандрю и хныкаю, — то дело прошлое, — легко и светло объяснил он. — И я затем только вам это говорю, чтобы вы знали, как я вам признателен…
— Напротив, Виктор Михайлович, — благополучно вернулся к Адриану Викторовичу его прежний оптимистический тон. — Меня-то вы во всем и винить должны за то, что я со своим Владимирским десять лет жизни у вас отнял. Вам у нас в Киеве, поди, не ахти как весело было.
— Да уж… не ахти.
«А чем это тебе наш Киев не нравится?!» — возмутилась патриотка Чуб.
— Вы же, помнится, планировали всю работу в три года исполнить. А вон оно как получилось, — разъяснил Даше профессор Прахов. — Только вы, с вашею редкостной силой воли и самодисциплиной, и могли воплотить столь грандиозный заказ. У кого бы еще на четыре тыщи аршин вдохновения и душевного горения хватило? Четыреста эскизов, да другими руководить, да работа над «Царевичем» и «Богатырями»!
— Только, сугубо между нами, Адриан Викторович, дух мой иногда так смущался, что я начинал делаться нравственным трусом. Грех это был! — убежденно покаялся художник. — Грех Божий храм расписывать и о суетном и мелком мечтать! Вот та самая гордыня, о которой вы говорите, меня и обуяла. Выставочных фуроров возжаждал. Мечтал я и в первый год, и во второй «Богатырей» окончить и поставить на Передвижную. Тоже любопытно, как взглянула бы Москва на них — кто, что и как?
«Москва, Москва, Москва! — раздраженно пропела про себя Землепотрясная. — Это, между прочим, во-още наши богатыри. Киевские!»
— Но мои силы, истощенные на постоянном изобретении, не позволяли успешно работать над картиной, — продолжал раздражать ее густоголосый. — Постоянно нужно было из воображения, а то и из души, выколупывать и прилеплять к стене то глаз, то нос, то целую голову Святого, Апостола, Пророка, Мученика. А на душе-то сумрачно и дождливо! Скверно на душе. «Вот сижу я тут, — думал, — а работа моей жизни стои́т, „Богатыри“ пылью покрываются». А когда и третий год вышел, я почувствовал такую усталость и духа, и тела, что… Видит Бог, чем я вам обязан! А Бог — он все видит. Он чудо мне явил!
«Чудо? Это уже кое-что…» — сконцентрировалась подслушивающая.
— Да полно вам, батюшка! — сконфузился профессор.
— Я не о том сейчас. То второе чудо было. А первое — мое чудесное спасение, когда я с лесов сорвался… С пятнадцати аршин. Ведь насмерть же расшибиться мог!
«С пятнадцати аршин. Это сколько?» — нахмурилась Даша.
— Да, повезло вам.
— Нет, не повезло! — отрезал Васнецов. — То Богоматерь меня спасла! Та, которую я вот этими руками писал, а сам… А она меня спасла! Она простила. И я словно заново веру обрел. Недаром в Киев люди за тысячу верст пешком идут, чтобы святым мощам поклониться. Недаром его святой колыбелью православной веры зовут. Недаром он — азбука православия! И эту самую азбуку всем нынешним циникам перечесть не грех.
«То-то же!» — удовлетворенно подумала Чуб, снимая претензии к прароссийскому живописцу.
— Но и этого Пречистой Деве мало показалось. Она меня не только спасла и простила, но и утешила, как дитя малое. Ведь на следующий день вы мне такой бесценный дар преподнесли. Права была Эмилия Львовна, эта, может быть, наипервейшая святыня киевская!
«Стоп, стоп! Эмилия — Катя? Это он про клад!» — задрожала подслушивающая от интригующего предощущения «того, что ей должно знать»!
— Уж и не знаю, как вас разубеждать, — недовольно вопросил профессор истории искусств. — Сказки все это, Виктор Михайлович. Я, признаться, до сих пор изумляюсь, что митрополит всерьез это принял и в Успенскую его положил. Про Кирилловские пещеры чего только ни выдумывают… Сами знаете, народ у нас темный, невежественный.
«Что именно сказки? Почему сказки, если он сам клад нашел?» — поразилась Даша.
— Нет-нет, Илья, Добрыня, Алеша — герои не вымышленные! — вдохновенно возразил Виктор Васнецов. — Я, когда его в руки взял, такое душевное ликование испытал, что и передать вам не в силах. Господи, неужто тот самый, неужто моего главного богатыря?!
«Да кто
Потому как получалось, что если
«Что же тогда он держал в руках?»
— А ведь я, когда картину эту только задумал, нарочно сюда приезжал, на приднепровские степи, на размах, на раздолье поглядеть! Верно Гоголь писал: «Здесь ли не быть богатырю?» Эскиз набросал… Да после все забылось. А тут точно сошлось в один миг. Что ж я, глупый, на судьбу ропщу, коль она привела меня в то самое место, где Илья мой преподобный в пещерах лаврских лежит? А в Десятинной — Владимир, которому он служил верой и правдой! И сама моя улица на гору Старокиевскую ведет, на которой богатыри мои в его княжеском тереме пировали. Разве не едино все это с той высокой и суровой задачей, что я сейчас во Владимирском воплощаю? Как я мог одно от другого отделять, когда и богатырь мой первый, и Владимир — одно?!
— Ну, коли вы это так понимаете… — начал было член комиссии по оформлению Владимирского собора, явно намереваясь закруглить сей возвышенный разговор, который ему так и не удалось заземлить.
— Так! Так! — торжественно прервал его Васнецов. — Мы же и с вами не раз говорили, как поражает нас глубина, непосредственность и искренность старых иконописцев, как они полно и небоязливо решают свои задачи! Откуда у них эта полнота и смелость? А задачка-то легкая. В предшествующие века все окружавшие их люди — и великие, и малые, — все веровали! И вся толпа волновалась и радовалась созданию своих художников. А кто теперь ждет от нас возвышенных откровений? Мы должны хлестко развлекать толпу, как фигляры сезона, гипнотизм, Цукки, Сара Бернар. И сами мы исподволь начинаем мерить себя выставочными фурорами и газетными похвалами. И им на потребу я хотел создать своих «Богатырей»! Торопился, терзал себя…
— Больно уж вы к себе суровы, — примирительно завздыхал Адриан Викторович. — И к другим не менее. Помните, как одесского генерал-губернатора, что в собор полюбопытствовать зашел, в шею-то вытолкали? Можно ль так?
Но Даша была не согласна с профессором — ей все больше и больше нравился этот дядька, взаправдашний и нестандартный. И он был абсолютно прав: нельзя тупо гнать попсу на потребу публике. И не хрен всяким начальникам лезть в святой творческий процесс!
— И к Михаилу Васильевичу… — завел зануда профессор.
— Не должен был Нестеров вашу Лелю для иконостаса писать, — буркнул в ответ Васнецов, и стало понятно: это убеждение он высказывал уже не единожды и менять его не намерен.
«Ага, они про мою Варвару! Так я тоже в иконостасе вишу? В смысле, повешена. Здорово!»
— Да и не говорите, — весело согласился с ним на этот раз профессор Прахов. — Недаром на Киеве наша семья считается образчиком эксцентричности… Не домочадцы, а какое-то святое семейство! Супруга — Кирилловская Богоматерь, с нашим же младенцем на коленях. А Михал Васильич поначалу все шедевром Михал Саныча восхищался, а после прямо по его стопам пошел. Первый в жену мою влюбился, второй — в дочь. Нестеров и руки Лелиной просил. Да куда, вдовец с двумя детьми! Опять же, купеческого сословия…
«Ну, это ты, дядя, очень сильно прокололся, — ехидно заметила Даша Чуб. — Небось, когда Нестеров стал лауреатом Сталинской премии, твоя дочь по соседям побиралась! А могла бы на „Волге“ ездить! А еще ценитель искусства…»
Чуб искренне считала людей творчества высшей и единственно достойной кастой и за обывательское отношение к оным могла с удовольствием перегрызть собеседнику горло. (Нестеров же, по непонятной причине, был любимым художником ее матери.)
— А как отказ получил, изобразил ее в виде святой Варвары, — завершил рассказ недооценивший искусство и не осведомленный о том, что незаслуженно лишил дочь «Волги», так же как и о существовании самой «Волги», профессор.
— Дурно это, — сказал Васнецов. — Одно дело царевну или там птицу сирин. Тут каждый волен фантазировать, как ему угодно. Но писать святых со своих возлюбленных…
— А сами-то вы разве не с любезной супруги Александры Владимировны Владимирскую Богоматерь изобразили? Так кто вас спас? Царица небесная или…
— Пресвятая Дева! — чересчур сурово отрубил Васнецов. — А все остальное — сплетни и домыслы. Да, идея мне на ум пришла, когда Мишенька мой младенцем у матери на руках сидел и, увидав небо и облака, ручонками к ним потянулся, так, словно хотел весь мир Божий обнять… Но то был толчок! Композиционное решение! Потому что жена моя — не Богородица. А сын — не Христос. Нельзя одно с другим смешивать. Грех.
— Что вы все заладили — грех да грех?.. — скривился голос профессора, неавантажно срезавшегося со своим божественным каламбуром.
— Я Эмму Львовну ни в чем не виню, — взволнованно заговорил Васнецов. — Она — женщина, они любят, когда все внимание на них устремлено. Каждая себя в одночасье и Марией, и Клеопатрой представляет.
— Да уж знаю, знаю, — посетовал профессор. — Не любите вы ее. Я и сам порой теряюсь от ее капризов. То на голове стоит в живых картинках, пляшет и поет, то истерики, то вдруг такую набожность проявляет, что мне самому как-то неловко делается. Будто и не она… Да-с. Но поверьте! — неподдельно встревожился голос Прахова. — Она — человек высочайших душевных качеств, преданная мать и жена. И чего бы там люди ни говорили, Эмилия Львовна и сама была фраппирована, когда Врубель ее портрет из Венеции привез! Он с ума по ней сходил… Я для того его и в Италию отослал, чтобы дело скандалом не обернулось. И тут на те! Привозит! Кто ж знал… Он постоянно бывал у нас, портреты рисовал. Так он и меня рисовал, и девочек…
— Эмилия Львовна знала, — глухо сказал густоголосый.
— Помилуйте, откуда ж? — зазвенел супруг.
— Только не должен был Михаил Саныч писать с нее Непорочную Деву и Царицу Небесную, — уклончиво промолвил художник. — Я ей так и сказал. Все, как есть, когда Эмилия Львовна мне предложила…
— Моя супруга вам предложила? — зашелся голос профессора Прахова.
— Да, — подтвердил Васнецов и добавил, помолчав: — А согласился бы, она бы меня не спасла.
— Так. Так, — произнес Адриан Прахов. И Даша почувствовала, как в одну минуту его визит перестал быть приятным.
Зависла неловкая пауза.
— А что Врубель? — спросил, наконец, Васнецов.
— Да он теперь все демонов пишет, — неприязненно отмахнулся голос профессора. — Когда по возвращении из Венеции Эмилия Львовна его на место-то поставила, у него это стало чем-то вроде навязчивой идеи. Он и раньше-то с причудами был. В гости мог заявиться с зеленым носом. В костюмы ренессансные обряжался. А тут… Эхе-хе-х. Волком глядел. А то и вовсе исчезал. Где был, что делал — неведомо. Да он и сам, кажется, не всегда понимал. Называл «игрой в провал». А эта нелепейшая история с мнимыми похоронами отца, на которые он якобы поехал! А батюшка-то его жив, здоров, как выяснилось. Плохо он кончит, помянете мое слово!
— Я слышал, Михаил Александрович женился недавно. На оперной певице, — раздумчиво сказал Виктор Михайлович.
— Ну, дай ему Бог, — неуверенно пожелал Прахов.
Опять? И, посвятив соцветьям
Рояля гулкий ритуал,
Всем девятнадцатым столетьем
Упасть на старый тротуар.
Машины мысли метались в голове, как люди мечутся по квартире, вываливая на пол вещи из шкафов, истерично пытаясь найти потерянное и жизненно важное. И когда, пройдя сквозь переход бывшей Крещатицкой-Думской площади, Маша свернула за угол — на бывшую и нынешнюю «самую фантастическую улицу в мире», — она таки нашла то, что искала.
Два ключа — на крючке в шкафу висело два ключа! Точно так же, как и на том крюке, где отыскался заветный ключик от легендарной Андреевской, 13, а под ним — менее легендарный, но не менее дорогой — от Андреевской, 38, где Булгаков жил с молодой женой Тасей Лаппа.
А раз так, скорее всего, второй ключ, с ничего не сказавшим ей адресом, соседствовавший с Трехсвятительской, 10, тоже имел какое-то отношение к киевской жизни Михаила Врубеля.
Ну а нет, из тысячи неопознанных адресов на картонных бирках ключей хоть один да принадлежит его друзьям, знакомым или даже посторонним людям жившим здесь в одно время с ним. А значит, попав туда, можно будет разыскать и его. Не в Киеве, так в Харькове. Не в Харькове, так в Москве. Система понятна: выходя на улицу с человеком из прошлого, ты остаешься с ним в его времени, а если одна… Если б она знала это сразу!
Подобрав шелковый подол, Маша пробежала покатую гору Малоподвальной и припустила вверх по крутой Прорезной. Платье было невыносимо жарким и тесным, и от бега начали обрываться крючки. Запыхавшись, Маша добежала до светофора и остановилась, держась за ставшую тяжелой грудь.
«Нет, — отчаянно подумала она, — мне нужен тот самый день и час. Не раньше, не позже. Я нужна ему именно тогда! Я должна спасти его. Потом будет поздно…»
— Bay! Маша! Маша!!! — донеслось до ее не соединенного с сознанием слуха.
Петляя между тормозящими машинами и полностью игнорируя отчаянные гудки перепуганных водителей и два пешеходных перехода, через перекресток, по косой к Маше бежала взбудораженная монашка с двумя фирменными пакетами из магазина «Сафо». И оставалось лишь предполагать, какое впечатление произвела на продавщиц модного бутика «божья раба», со знанием дела выбирающая себе фирменные шмотки.
Воссоединение двух костюмированных девиц в черном вызвало повышенный ажиотаж. Некоторые прохожие приостановились, прислушиваясь и пытаясь понять, от чего они отбились: от театральной труппы или похоронной процессии?
— Как мы встретились, а? — обрадованно выхлопнула Даша. — Я такое видела! Все сработало! Только не там, где надо!
— А вы из театра? — нагло спросил их короткий безусый парень, подозрительно принюхиваясь к Чуб веснушчатым носом. — А познакомиться с вами можно?
— Саша? — неодобрительно уставилась на его нос Даша Чуб.
— А как вы узнали?
Землепотрясная нервозно полапала свою послушническую шапочку и, нащупав на лбу выбившийся локон, целомудренно запихнула его обратно.
— Господи, прости раба твоего грешного Александра, — неожиданно прошептала она, опуская глаза. — Иди с миром, отрок! Мы не из театра, мы из женского Флоровского монастыря на Подоле. Пожертвования для неимущих собираем… — Чуб наставительно тряхнула фирменным пакетом.
— А-а-а-а… извините, — обмяк отрок и, очумело взглянув на пожертвования для неимущих из киевского бутика, куда не совалась даже большая часть имущих граждан, нервно тряхнул головой, и зашагал прочь.
— Идем, идем, скорей, — потащила подруга Машу. — Я была в XIX веке, представляешь? И ты знаешь, что самое землепотрясное? Ты еще не въехала? А ты взгляни на часы!
Маша безучастно достала из кармана «Чайку».
На циферблате было 17.04.
— Видишь? — вскрикнула Даша. — А из дома мы вышли не позже половины пятого! Я так и офигела, когда часы в магазине увидела. Время остановилось! То время, которое там, — здесь не считается! В 16.30 ушел и в 16.30 вернулся! А ты как? Ты тоже? — восторженно вопросила она.
— Я ключ потеряла, — похоронно сказала Маша.
— Ну, ты раззява! — возмутилась Чуб. — Где ж ты его посеяла? По дороге?
— Нет, — глухо отозвалась раззява. — Наверное, в спальне у Врубеля. Когда платье снимала…
— ЧТО-О-О! — обалдела Чуб. — Ты с ним того… Ты с ним переспала?! — Ее глаза восторженно округлились и поглядели на Машу с искренним и неподдельным уважением.
— Нет… — Маша сжала веки, сквозь щели которых тут же просочилась теплая влага. — Он мне предлагал! Я хотела! И тут бац — и я снова на Крещатике. А ключа нет… И как теперь обратно, не знаю.
— Вот это да! — потряслась Даша. — А на Крещатик ты, во-още, как попала? Он же возле Андреевской жил!
— Ой, Даша! — Маша порывисто бросилась на шею подруге, плененная ее неожиданным сочувствием и пониманием, и с облегчением уткнулась носом в черную рясу. — Ты понимаешь… Но ты даже не понимаешь! Но ты поймешь, когда я тебе скажу…
— Так, — распорядилась заинтригованная Даша Чуб. — Домой! Там все расскажешь.
— Послушай… — сказала Даша.
Маша с расплывшимся от любви лицом бегала по кругу книжных полок, как цирковая лошадь, и, вытаскивая то одну, ту другую книжку, возмущенно засовывала их обратно:
— Где она? Она была тут! Книга про Врубеля? Она выпала вместе с альбомом Васнецова. Я помню… Я не могу идти наобум, я должна узнать о нем все. Все, что с ним будет, прежде чем вернуться туда.
— А это что? — Чуб встала на карачки и, засунув голову под диван, вытащила оттуда какую-то разорванную книжицу. — Не она? М-да, дела…
Маша судорожно всхлипнула, прижимая к груди второй ключ.
Над книгой, видимо, так и забытой ею на полу, со знанием дела поработали чьи-то зубы и когти. Шуршащие, как мыши, страницы были изодраны и вырваны с корнем. Более-менее целыми остались только начало и конец.
— Кто из вас это сделал? — грозно закричала Даша.
Черный кот, по-прежнему восседавший на облюбованной им каминной полке, беззвучно оскалил в ответ желтые клыки: похоже, он не терпел нареканий. Пуфик, преданно суетившаяся вокруг Дашиных ног, села на увесистый зад и удивленно посмотрела на нее круглыми янтарными глазами. Белладонна отсутствовала.
— Да ладно, — попыталась утешить Машу Чуб. — Что можно прочесть в книгах? Вся ваша история — одно сплошное надувалово! Сколько Киеву лет, никто не знает. Табличку с Васнецовым прицепили на посторонний дом. А что я из-за них могла черт знает куда угодить, никто не подумал. Хорошо хоть в квартиру… А если бы в бордель?! — обличила она безответственных историков, не подумав, что о таком пассаже историки уж точно подумать не могли.
— На Владимирской не было борделей, по крайней мере легальных… Надо бежать в библиотеку, пока не закрылась! — Маша маниакально нацелилась на дверь.
— Послушай, — заслонила проход Чуб. — Твой Врубель жил в девятнадцатом веке!
— Ну и что? — вспыхнула та. — Мне нравится девятнадцатый век! Он нравится мне гораздо больше, чем…
— Я не о том, — миролюбиво прервала ее Даша. — Я хочу сказать, что он уже прошел, а значит, уже никуда от тебя не денется! Понимаешь? Туда нельзя опоздать! И если мы знаем способ, как попасть туда, то можем сделать это и завтра, и послезавтра.
— Логично. Ковалева задумчиво поморгала, заторможенно переваривая информацию. Как ни странно, сие простое умозаключение попросту не приходило ей в голову!
— Просто тебе, как каждой женщине, хочется сейчас и немедленно. И я тебя очень хорошо понимаю, — подчеркнула три последние слова Чуб. — Сама такая! И я обещаю тебе: завтра же мы все о нем разузнаем, прочитаем, выспросим и подготовимся как следует. И если захочешь, то останешься там, с ним. Почему нет? — с энтузиазмом вопросила она. — Если время останавливается! Можешь прожить с ним хоть целую жизнь, а потом вернуться сюда и прожить здесь еще одну. Разве не круто? Круто! Только сейчас у нас совсем другие проблемы… Мы сегодня умрем. Помнишь? Хотя, — привычно почесала нос она. — Если мы точно умрем сегодня, то сбежать в другой век — может, как раз и выход. Только что мы там будем делать? Мы ж цивилизованные люди… Сдохнем.
— Ну что ты! — фанатично заверила ее Маша. — Конец XIX — начало XX — это лучшее время на свете! Уже были трамваи и автомобили. Но еще ездили в экипажах на санях! Уже был телефон и душ Шарко, но дамам еще целовали руки, и носили их на руках, и поклонялись им, как богиням, — только потому, что они дамы! И мы еще носили шляпки и корсеты, но те, кто хотел, их уже снимали, и стригли волосы, и курили, и получали образование. Ты наверняка станешь суфражисткой. Или курсисткой… И будешь первой женщиной, которая проедет по Киеву на велосипеде!
— А телевизор? — не вняла этому восторгу Чуб. — А Интернет? А кино?
— Уже был синематограф!
— И что там показывали? Поезд прибывает? Без слов! Спасибо!
— В 20-х годах появился Рудольф Валентине и Чарли Чаплин. Нужно только чуть-чуть подождать…
— А Тарантино? А братья Ванчовски? А Коппола?
— Хочешь, — неуверенно предложила Ковалева, — возьмем туда видеомагнитофон и попытаемся как-то прикрутить? Ведь электричество уже было! Нет, ты не понимаешь, — жарко прошептала она, закатывая глаза, — я только теперь поняла: мне там гораздо лучше, чем здесь. Я там все знаю, а здесь…
— Ни черта, — уточнила Даша, невольно кривя губы. — Тоже мне новость! Спросила бы меня, я бы тебе это и так сказала.
— Поэтому я и пошла в историки. Господи, мама, не хочу! Не хочу жить здесь!
— Не хочешь — не будешь! — отрубила Даша. — Никто не держит! Но пока ты еще здесь, давай, если тебе не трудно, сведем концы с концами. Кстати, — соблазняюще пропела она, заглядывая в уцелевший альбом, — Васнецов родился 15-го мая, как Булгаков. Пятнадцатого ж был фестиваль, верно?
Не помогло!
Машин нос угрожающе засопел и собрался плакать.
— Я все понимаю, — напомнила Чуб. — Но, умоляю, Мася, давай пока душ Шарко отдельно, а информацию вдело… Я же тебе все рассказала! А ты? Кроме того, что он тебе предложение сделал, еще что-то интересное произошло?
— Да, — кое-как всплыла на поверхность Маша, вспомнив вдруг главное — то, из-за чего она так глупо выбежала из кафе, и то, из-за чего добросердечная Даша Чуб могла разом утратить все свое дружеское понимание, — и обхватила пальцами виски с такой силой, будто боялась, что ее голова рванет прочь. — Давай по порядку, — трусливо начала она издалека. — В конце XIX века в Киеве жила семья профессора Прахова, первого профессора истории искусств, действительного советника, «вашего превосходительства» и, как ты говоришь, тусовщика…
Даша довольно кивнула, села на диван, по-монашески сложив руки на коленях, и приготовилась слушать. Пуфик, вскарабкавшись на спинку дивана, преданно поставила две передние лапы ей на плечо и умостилась одновременно на спинке и спине.
— В начале 80-х Адриану Викторовичу было поручено художественное руководство реставрационными работами в Кирилловской церкви и внутренней отделкой Владимирского собора на Бибиковском бульваре, — заговорила Маша точно по четырнадцатому билету. — Для этого он пригласил в Киев Михаила Врубеля, только-только отучившегося в Петербургской академии художеств. И Виктора Васнецова — тоже еще ничем особо не выдающегося. То есть он уже был признанным мастером с талантом исторического живописца. Но именно Владимирский и «Богатыри» стали его личным Александрийским столпом. После них Васнецов стал «основоположником новой церковной и национальной живописи, явлением, кумиром Руси, перед которым нужно вставать на колени и молиться».
— Ну да?! — загордилась Даша «взаправдашним дядькой».
— Точно так же, как карьера Врубеля началась с Кирилловской и «Демона», — продолжила Маша. — До них он вообще ничего серьезного не нарисовал. — Она задумчиво заглянула в начало книги, просматривая студенческие работы Миши. И жалобно охнула, увидав акварель «Гамлет и Офелия». — Любопытно еще, что, получается, Васнецов поначалу очень томился жизнью в Киеве и лишь потом, после своего чудесного спасения…
— Когда он со строительных лесов грохнулся. А пятнадцать аршин — это сколько?
— Чуть больше одиннадцати метров, — подсчитала в уме Ковалева.
— Как с вышки в бассейне? Но на каменный пол! Тогда и впрямь чудесное, — одобрила чудо Чуб.
— А Врубель, напротив, поначалу полюбил этот Город… И, правда, я помню из билета, его биографы писали: первые полгода в Киеве были самым светлым периодом во всей его биографии, трагической и ужасно… — Голос студентки затрепетал и собрался оборваться.
— И как ты все это помнишь? — поспешно восхитилась Даша.
— Да что я помню! — неожиданно зло взвилась Маша. — Только киевский период и хвостик после него! А дальше мы не учили, потому что дальше — это было уже не наше искусство конца XIX — начала XX, а их — русское! Я даже не помню, из-за чего он сошел с ума! Он не должен был сходить! — проныла она. И вдруг, окончательно сорвавшись с налаженной темы, разразилась звенящим и многословным возмущением. — Подумаешь, нервный! Он просто был влюблен и страдал! Ну и что, что в костюме? Просто человек творческий, — заспорила она непонятно с кем (очевидно, с самой историей!).
— А зеленый нос?
— Да видели бы они, в чем ты ходишь! Они бы с ума посходили! Он ничуть не более ненормальный, чем ты! Ясно?! Я должна, должна вернуться туда! Без меня он сойдет с ума!
— А я от тебя с ума сойду! — потеряла терпение Чуб. — Вас обеих! — последняя реплика адресовалась Пуфик, плюхнувшейся к ней на колени головой вниз.
Перекувыркнувшись, кошка уронила неуклюжую попу мимо ног, попа поползла на пол, и ее обладательница повисла на когтях, вцепившихся в Дашину рясу.
— Вы можете хоть на секунду сосредоточиться на одном месте? — в сердцах гаркнула Даша, подхватывая Пуф и водворяя ее себе на руки. — Профессор нашел в пещерах не клад! А что-то, что принадлежало главному богатырю.
— Главному — значит, Илье Муромцу, — выровняла курс студентка.
— Садись, пять! — булькнула Чуб. — А то я без тебя не догадалась! Хотя, конечно, во всем остальном, — спешно подсластила свой выпад она, — я совсем дура. Во всех этих церквях, соборах, лаврах, картинах, профессорах в жизни не разберусь.
— Мощи преподобного Ильи действительно лежат в лаврских пещерах, — вздохнула Маша. Ее голос наконец выровнялся и утратил истеричный надрыв. — Исходя из этого, отдать в Лавру вещь, которая предположительно принадлежала Илье Муромцу, вполне логично. Когда Прахову была поручена реставрация Кирилловской, киевляне уже раскопали лазы под церковью, и, наверное, он спустился туда. А может, и не спускался, ведь кладоискателей интересовали только сокровища, а все прочие находки они выбрасывали наружу вместе с землей. Но тогда это, должно быть, какая-то крайне эксклюзивная вещь, не просто шлем или сбруя. — Маша подошла к бюро, где лежал уцелевший альбом, и вгляделась в глянцевую обложку. — Например, знаменитая палица Ильи, весом в сорок пудов. Это, — мысленно умножила она на 16,3 кг, — 652 килограмма!
— Ого! — возбудилась Даша. — А знаешь, очень может быть! Даже скорее всего! Давай, итожь дальше…
— Итого, — подвела итог Ковалева. — Прахов нашел в Кирилловских пещерах нечто вроде палицы Ильи Муромца, и его жена попросила, чтобы он отнес святыню в монастырь. Примерно в то же время Врубель влюбился в жену Прахова и…
— Написал Катин портрет для Кирилловской церкви.
— Не портрет, а образ для иконостаса! И она вовсе не Катя. Она — блондинка!
— Как будто Катя не может быть блондинкой…
— И вообще, он хотел написать ее с меня!
— Может, еще и напишет, — вежливо съехала Чуб. — Кате по фиг, а тебе приятно. Только не знаю, стоит ли писать Божью Мать с ведьмы?
— Мы — Киевицы!
— Все равно Васнецов считал, что это плохо, — заупрямилась плененная густоголосым художником Даша. — И очень осуждал Эмму за то, что она спровоцировала Врубеля…
— Она хотела ему помочь! — встала на защиту любви своей любви Ковалева. — Она была очень искренней, порывистой, живой и не совсем управляемой! Как ты! Но верной и верующей женщиной.
— И дочь ее, с которой Нестеров чуть Варвару не написал, — тоже! Очень верующей, — саркастично скривилась Чуб. — А по-моему, им просто прославиться хотелось. Воображали из себя бог знает что. Я спать с тобой не буду, поэтому ты святую с меня напиши! — изобразила она выламывающийся светский лепет. — И к Васнецову твоя верующая тоже подъезжала. Ей одной иконы было мало! Ведь Кирилловская где-то на задворках, рядом с психушкой. А Владимирский — центрее не бывает. И Божья Матерь там на всю стену до потолка. Только он ей во! — Даша выбросила вперед левую руку с агрессивно сжатым кулаком и хлопнула себя правой ладонью по запястью (хотя Виктор Михайлович Васнецов наверняка высказал свой отказ в куда более уважительной форме).
— Твой Васнецов — ортодоксальный христианин! — неприязненно гавкнула Ковалева. — Он потомственный священник. Должен был приход получить, если бы из семинарии в академию не ушел. Он — ретроград!
— Нет, он — настоящий! — восстала Даша. — И его Мария — настоящая и от смерти его спасла. И сегодня ночью Владимирский от пожара — тоже! И в войну. И я в это верю! А Врубеля его Мария погубила. Хочешь знать, когда у него крыша поехала? Так я тебе скажу: как только он ее портрет из Венеции привез! Она получила, чего хотела, и тут же ему от ворот поворот дала! А он «ушел в провал». А как вышел, кинулся демонов писать!
— Так вот, о «Демоне», — угрожающе начала Маша, разозленная Дашиной безапелляционностью. — Первого «Демона» Врубель написал в Киеве!
— Я знаю.
— Откуда?
— Думаешь, я совсем дура?! — нелогично возмутилась «совсем дура». — Я, между прочим, Глиэра закончила. И мы там оперу Рубинштейна «Демон» проходили. И препод рассказывал: увидев ее постановку в Киевском оперном, Врубель и написал первого «Демона». А «Демон» — это тебе не «Мишки в сосновом бору». Его весь мир знает. Видела «Интервью с вампиром»? Так там Бред Питт и Антонио Бандерас выясняют отношения на фоне «Демона» Врубеля. Круто?
— Круто, — скупо согласилась Маша, «Интервью» не видевшая, Питта не идентифицировавшая и не считавшая, что статус голливудского задника — признак художественной крутизны. — Только опера тут, прости, ни при чем! И Прахова тоже. Потому что это не Лермонтовский — это наш Демон. Миша знал его. И назвал мне его имя — Дементий Киевицкий. К. Д.! И это…
Она резко вздохнула, заранее сожалея о тишине, которая разорвется сейчас от Дашиного негодующего крика, и завершила, убежденно и беспардонно:
— Наш парень с кольцом. Тот самый!
— Наш парень? — сощурилась Чуб. — Но это уже полная хрень! Он во-още не похож на «Демона»! И зовут его во-още Ян!! Я не рассказывала, было не до того. Но я встречалась с ним сегодня в клубе. И он мне все, абсолютно все объяснил! У него папа — крутая шишка и заставляет его в мэрии работать. А в рабочие он пошел ему назло. И понятно, что не навсегда.
— Но я видела его.
— Кого ты видела?! — взвыла Даша. — Когда?! Сто лет назад? Да мало ли похожих людей!
— А кольцо…
— И похожих колец — валом! Ты все время на него ехала! С самого начала! Вот тебе и померещилось…
— Я могу поклясться!
— Лучше не надо. А то поссоримся! — угрюмо пригрозила Землепотрясная, глядя на нее глазами человека, готового немедленно вычеркнуть собеседника из своей жизни. — Запомни раз и навсегда, Маша, — это закон: никогда не гони на парня своей подруги! До тех пор, пока она сама не начнет на него гнать. Потому что, когда дело упирается в парня, подруги кончаются!
— А разве он уже твой парень? — погасла та.
— Уже! — грозно рявкнула Чуб. — Короче, — демонстративно сменила она тему, — дело к ночи, и мы в полном тупике. Зря наряжались! Только взопрела под этим мотлохом вся. Единственная полезная информация — моя. Про палицу. И про клад. Он до сих пор там! Но от этого ничего не меняется. Спасибо, хоть время остановилось… И тебе предложение сделали. Мир твой, выходит, по боку? — бурчливо уточнила Даша.
Маша наморщила губы и слезно затрясла головой сначала отрицательно, потом согласно.
— Я знаю, это плохо… Сначала с одним, потом с другим. Так некрасиво получилось. Нужно было ему сразу сказать, что я его не люблю… Но я так привыкла, что люблю его, и у меня не было ни секунды, чтобы подумать, что я не люблю его на самом деле. И если он действительно меня любит, то… Права была мама, я проститутка конечная!
— Конченая, — миролюбиво поправила Даша. — И никакая ты не проститутка. Тебе до нормальной проститутки еще расти и расти. Если хочешь знать, он…
Но ее уже дозревшее признание в преступлении «по неосторожности» прервал невежливый черный телефон. И к Машиному ужасу и стыду, глухой голос преданного ею Мира попросил ее спуститься за ним в подъезд.
— Мамочки… — заскулила испуганная Маша.
— Ладно, — окончательно успокоилась Даша. — Готовься. Я за ним схожу. — И добавила примиряюще: — Для чего еще нужны подруги?
— Стой… — заискивающе пискнула Ковалева. — А как ты думаешь, Миша мне предложение по-настоящему сделал? Он же ее любил… А я так, просто подвернулась? — слезно спросила она, моля об опровержении.
— И в голову не бери! — немедленно доказала свою дружбу Даша. — У него к ней была психопатологическая любовь, — безбожно исковеркала медицинский термин она. — От такой сейчас лечатся! Эта Прахова ему совершенно не подходила! Он же дерганый, ломаный — таким только в вате лежать. А ты и есть — вата!
— Правда? — обрадовалась сомнительному комплименту Маша.
— Поверь, я знаю, что говорю! — заверила ее Даша Чуб.
Мир даже не спросил о происхождении Дашиного монашеского балахона, лишь скользнув по нему запертым черным взглядом. Учитывая, что первый раз он увидел Чуб в рванье, а второй — закутанной во флаг, он, верно, успел смириться с ее вызывающей экстравагантностью в стиле «гегемон вульгарис».
Впрочем, на Машу, встретившую его уже в цивилизованной одежде, прибывший тоже не взглянул. Зашел, опустился на диван, разом опустив голову, плечи и безвольные руки, и уставился в пол, не произнеся ни слова.
— Что с тобой? — придушенно спросила Маша.
Мир медленно пошевелился, исподлобья взглянул на Чуб. Без прошлого презрения, бесцветно и бесчувственно, так, словно этот взгляд был лишь рудиментом его прошлой жизни — исчезнувшей без следа.
Но та все равно взъелась:
— Не хочешь при мне говорить, могу и уйти!
— Нет, — качнул он повисшей рукой. — Не важно.
— А что важно? — поинтересовалась Чуб, помолчав и так и не дождавшись последующего продолжения.
— Мы узнали номер Митиного отца.
— Телефонный?
— Маши́ны. Он приезжал его проведывать. А номер запоминающийся.
— И можно узнать, чья эта машина? — оживилась Землепотрясная.
Рыжая Пуфик, с пришествием гостя лишившаяся Дашиных колен, но оставшаяся в комнате, дабы их караулить, просительно потянулась к ним передними лапами. Но хозяйка невежливо отстранилась.
— Можно, но не нужно. — Мир снова смотрел в пол с видом человека, погрузившегося в самого себя и утонувшего там. — Эта машина у вас под домом. Я на ней приехал…
— Это твоя машина? — неуверенно нахмурилась Даша.
— Это машина моего отца. Митя — мой брат. Дмитрий Красавицкий.
— Вот тебе и К. Д.! — потрясенно ахнула Чуб. — Сочувствую! Честно! — внезапно прониклась она человеческими чувствами к нему: теперь, когда его присутствие больше не грозило Маше разочарованием, а ей ужасным разоблачением в колдовстве, Даше стало искренне жалко красавца. — Внебрачный? И отец ничего не говорил, да? Боже, ужас какой — узнать о себе такое! Представить только, я сейчас выясняю, что у меня есть сумасшедшая сестра…
— Выходит, — ужаснулась одновременно с ней Маша, — для того, чтобы оправдаться, тебе нужно обвинить родного брата?! А что же твой отец? Он такого не выдержит!
— Я никого не собираюсь обвинять, — еле слышно сказал Мир. — Я пойду в милицию. Я скажу, что это я.
— Дурак, — кинулась защищать его от него самого Даша. — Твоему брату ничего не будет! Он же сумасшедший! Переведут на более жесткий режим. И правильно сделают! Если бы не этот ваш влюбленный врач, позволявший ему все на свете… Пустил маньяка в огород!
— Он и принял нас потому, что думал: это пришел твой отец! То-то он испугался, увидев тебя. Он же знал, что ты не знаешь про брата, — затормозила на предыдущей теме Ковалева.
— Нужно немедленно сообщить следователю! — решительно резюмировала Чуб. — Пока он никого еще не убил. Клад-то, как выяснилось, до сих пор там.
— Клад. — Мир печально вздохнул, словно бы говоря «это пустое», но сказал непонятно: — Будь проклята эта любовь! Чтобы любить, нужно быть сильным — слабый на любовь не способен! А я — сильный. По крайней мере я сильный…
— О чем это ты? — насторожилась Даша, уже догадываясь, в чем таится проклятый подвох.
— Если я скажу, что это Митя, Маша мне не простит, — оправдал он ее худшие подозрения. — Он же понравился ей. Я видел. Она его защищала…
Даша резко схватила Машу за руку и взглянула на ее часы. 17.40. Присуха приняла фатальные формы!
— А может, это действительно не он? — немедленно оправдала худшие подозрения Мира Маша. — Может, это сам «дядя Киря»! Если он предан больному, — спешно залепетала она, — то представляете, как предан ему Митя. Добрый врач у него — весь свет в окошке! Что тот скажет, то он и сделает. А вскроется — Снуровский умоет руки и скажет: что вы хотите, он же сумасшедший. Он использовал его вслепую. Подослал к Рите… Или нет. Он сам убил Риту и Николая Петровича! Зная, в случае провала он просто свалит все на пациента!
— Ты же говоришь, он его жутко любит! — негодующе возразила Чуб.
— Ну и что? Что Мите грозит? — разгорячилась Маша Ковалева в порыве чувств к васильковоглазому Василькову, родившая на-гора вполне стройную версию. — Весь его «жесткий режим» будет под мягким контролем того же дяди! Он специально напичкал его информацией. А раз пичкал, значит, знал: и про клад, и про гетмана. Он интересуется историей! Он сам — сумасшедший! Психиатры часто сходят с ума. Сумасшествие заразно — это научно доказанный факт! А Снуровский — фанат сумасшествия! Он считает, что сумасшедшие — избранные! Что они видят и чувствуют то, что не постигают нормальные люди.
— Он не К. Д.! — осадила ее взглядом Чуб.
— Ты что, и впрямь думаешь, что письма писал нам Митя? — презрительно поинтересовалась Маша. — У него есть красная ветровка? — требовательно спросила она у Мира.
— Нет.
— А у врача?
— Сестра не знает.
— Вот!
Даша с силой дернула спорщицу за руку:
— Ну че вот? Врач, больной — какая разница?! Пусть арестуют обоих. Главное, быстро скажи этому идиоту, что ты простишь, и пусть едет в прокуратуру!
— Но если Митя не виновен, а его арестуют, будут бить, — затосковала защитница ясноглазого сумасшедшего, — а арестованный врач уже не сможет ему помочь. Лучше не спешить, а отправиться туда ночью вчетвером…
— Чтобы нас всех прирезали? — обалдела Земплепотрясная. — Тебе одногруппницы мало? Папиного друга мало? Мало того, что третьей должна быть Киевица? Так мы еще сами на убой попремся? Бери — не хочу! Вот тебе три дуры на выбор! И сами! И сами! Как те двое — «по воле их»! Случайно! Только они не знали, а мы-то знаем, чем эта случайность окончится!
— Не прос-тит, — сказал Мир по слогам, словно подписывал себе смертный приговор.
— Два придурка! — завизжала, как резаная, Чуб. — Павловка на дому! Не хотите — я сама в милицию пойду… Сейчас же!
— Нет! — Мир вдруг стремительно ожил и подскочил к Даше, крепко сцепив ей руки сзади сильным замком своей ладони. — Будет так, как она скажет. Как скажет, так и будет.
«А ведь я его даже не люблю!» — ужаснулась она.
— Придурок! — разъяренно заорала Даша, пытаясь высвободиться из убежденных рук Мира. — Думаешь, она тебя любит? Она другого любит! Скажи ему! Хоть это ты сказать ему можешь?!
— Неправда! — Мир стиснул ее так сильно, что Чуб вскрикнула от боли. — Если надо, она умрет ради меня. А я ради нее!
— Умру, — честно подтвердила Маша, и впрямь готовая немедленно умереть в наказание за то, что она его разлюбила.
— Больно же! — заплакала Чуб. И чуть не упала, поскольку руки Мира с криком распались.
Зашипев, как прорвавшаяся батарея, с верхней площадки спиралевидной лестницы на голову Мира прыгнула тяжелая Изида Пуфик и полетела на пол, оттолкнувшись от его лба и макушки четырьмя когтистыми лапами.
Мир отшатнулся, закрывая изодранный лоб. Изида зверски захрипела, сгорбив спину.
— Ещ-щ-ще тронеш-ш-шь маму!!!
— Знаете что? Что я вам скажу? — с надрывом закричала «кошачья мама». — Вся ваша любовь — херня! Хотя и очень сильнодействующая. Ты ее любишь, да? Жить без ее прощения не сможешь? А тебя через четыре часа попустит. Да поздно будет! Ты Присуху выпил. Приворотное зелье! Случайно. Она в кока-коле была! Я для себя сварила, а вы…
Мир взглянул на них обеих обезумевшими глазами. Беззвучно схватил воздух ртом и стиснул помертвевшие губы. Из крестообразных царапин на его лбу текла кровь.
— Присуха? Но зачем? — всхлипнула Маша, невольно отыскивая глазами свой рюкзак, из раздувшегося бока которого выглядывала красная крышка Дашиной колы.
— Да говорю, для себя! — взрыкнула взъерошенная Чуб. — Для Сани сварила! Когда ты утром ушла, мы с Катей зелья сготовили. Я — любовное. Она — победное…
— Лю-б-бовное? — Мир закачался, затрясся длинным и темным смехом, широко открывая рот. — Такая любовь? Хлебнул бурды! Так больно… Невозможно поверить… Все, все, все. Нет больше сил! Все, никаких сил больше нет! Я не могу. Все…
Он упал коленями на ковер и замотал головой, с изможденным, мокрым и красным лбом и рассыпавшимися по лицу измученными черными волосами:
— Все. Все. Все… Да что же это такое? Это невыносимо. Я больше не могу! Сил больше нет терпеть! Неужели они все так страдали? Еще четыре часа… четыре часа. И попустит. Да поздно. Не помогает! Что случилось — случилось. Если бы не это, я бы не узнал…
— Ты про брата? — страдальчески сломала руки Даша, удрученно глядя на дело своих легкомысленных рук. — Да что тебе этот шизик? Зато теперь ты все знаешь! Медсестра — свидетельница! От тебя сразу отстанут! — попыталась хоть как-то утешить его она. — Потерпи до утра, и к ментам. А Машу забудь. Тебе еще повезло. Ты бы видел, че было с теми, кто моей Присухи из ногтей нанюхался! Гнались за мной, как полоумные, по всей трассе. Две аварии. Еле жива осталась…
Она порывисто подхватила и прижала к груди драгоценный Пуфик, храбро бросившийся на защиту своей хозяйки, и закопала нос в ее шерсть.
— Я же говол-рила, — нежно прокартавила ей в ухо та. — Втол-рая стихия — merd. Воздух неконтлолил-руем. Любовь становится ненол-рмилованной. Воздушно-капиллялный способ — прелесть только в замкнутых пл-ростланствах.
— А всех-то делов — ногти, голубиные яйца, травки, перец да земля, — пристыженно оправдалась Даша, глядя на сломанную фигуру Мирослава.
— Какая земля? Откуда? — отреагировала оглушенная Ковалева.
— Да тут, — сконфуженно пояснила Чуб, — в шкафу в банке лежала. Мне Пуфик показала. Там этой земли сто видов! С Байкового кладбища, с Лукьяновского, с Соломенского, из Чернобыля. И даже прах мужчины, умершего от неразделенной страсти, у нас, оказывается, тоже есть.
— А что еще? Еще что там было?! — перебила ее Маша, вдруг разом позабыв про присушенного Мира. — Там были иголки? Хвоя сосны была?!
— Была, — подумав, припомнила Чуб. — А что такое?
— Она его приворожила! — истошно заголосила студентка. — Она дала ему землю! В шутку. В мешочке. Она — ведьма!
Но Даша, идеальным женским локатором определившая большую букву в слове «Его» прекрасно поняла, кто «Она».
— Прахова? — отрицательно качнула Чуб головой. — Вовсе не обязательно… Я знаю трех девиц, которые парней попривораживали. Не так резко, как мы, конечно, но тоже продуктивно. Обычные девки. У нас же это вроде народной традиции. Все бабы — ведьмы, так или по-другому…
— Вы! Вы все! Все вы! — распахнул глаза Мирослав.
— Прости, Мирчик! Прости! — Даша просительно вытянула губы в трубочку поцелуя. — Ты же мне тоже больно сделал, но я тебя прощаю… Не помнишь, у нас в книге нет противоядия? — встревоженно воззвала Чуб к Маше. — Сил нет смотреть, как его колбасит! — жалостливо махнула она глазными яблоками в сторону Красавицкого, согнувшегося, словно скрученного мучительной резью в желудке.
— Вроде что-то такое было, — отозвалась Ковалева. — Отсушка из трав, собранных на Купалу.
— Да до Купалы он сам отсохнет! — обозлилась Чуб.
— А где наша книга? — озадачилась Ковалева.
— Книгу взяла тл-ретья, — тихо муркнула Пуфик.
— Как взяла? — громко брякнула Чуб. — Это у нее что, идея-фикс? Навязчивая идея книгу красть? Ей что, первого раза было мало?
— Может, почитать хотела… — предположила Маша.
— Да хоть бы она читала книги, которые тырит! Все это не шутки! Ведовство — не шутки, — замотала косами Даша. — Здесь все на грани жизни и смерти! Я представляю, что с ней на ринге будет. Катя и так не Белоснежка, а теперь точно прибьет кого-то. И предупредить нельзя. Она предупреждала, что телефон отключит. Да и номер не дала…
— На ринге?
— Да у нее сегодня поединок в частном клубе.
— Клуб «Церцея»? На Пушкинской, рядом с «Бергонье»?
— С кафе «Дом Бергонье»? — возбудилась Чуб.
— С бывшим театром «Бергонье».
— Нынешней русской драмой? Так это одно и то же. Вечно ты все усложняешь!
— Она ждала меня там! — ошалела от собственной безответственности Маша. — А я забыла! Я совсем забыла! Потом такое закрутилось…
— Да ты со своим Врубелем во-още с дуба свалилась! Бежим! Лучше предупредить ее, иначе… — Даша, не договорив, перебросила Изиду через плечо и, схватив свои кульки из «Сафо», помчалась переодеваться в ванную.
Маша удрученно посмотрела на притихшего Мира. И сделала ужасное открытие: в душе помещается лишь ограниченное количество чувств!
Страх в Кирилловских пещерах вытеснил остатки домашнего скандала. А унизившие ее Олежа и Полосатый мгновенно забылись, снесенные нахлынувшей встречей с Красавицким. Но из-за обилия теснивших друг друга бурных событий любовь Мирослава так и не успела пробраться в ее сердце. Ей просто не хватило места. И не только ей.
Она обязана была переживать за Мира, безжалостно вывороченного наизнанку Дашиной Присухой и сломленного существованием сумасшедшего брата; переживать за Митю, невиновного и обманутого, и за того, кого он убьет, если она обманывается его голубыми глазами; переживать за отца, убитого смертью друга и покалеченного обвалом; за Катю, пытавшуюся ее спасти и проброшенную ею, убежденную в Машином аресте; должна была бояться ареста, по-прежнему висевшего над ними дамокловым мечом, а еще больше — смерти, скорой, обещанной им «уже сегодня» и приближающейся с каждым «так» ее верной «Чайки».
Но в результате не чувствовала вообще ничего, кроме скорбного бесчувствия, охватившего ее при виде такого красивого, столь желанного и недостижимого когда-то Мира Красавицкого, похожего на сломанную и выброшенную куклу. Она смотрела на его изорванный лоб, с прилипшими к нему черными волосами, и совершенно больные глаза под ним. Но думала не о нем…
Поскольку первая ее мысль была о подлой ведьме Праховой, отравившей беззащитного Мишу кладбищенской землей. Вторая — о черноглазом Демоне в засыпанном снегом стройном цилиндре и упрямой Даше, наотрез отказывающейся признавать исходящую от него и неумолимо подкрадывающуюся к ним опасность.
А для третьей места в голове уже не хватало…
Ой, не ходи, Грицю, та й на вечорницi,
Бо на вечорницях дiвки — чарiвницi…
Як прийшов вiвторок — зiллячко зварила,
А в середу рано Гриця отруïла.
Як прийшов четвер — то вже Гриць помер.
— Вон он, — сказала Маша.
Даша вылезла из машины Мира и остановилась, держась за дверцу и дуя губы, — особняк рядом с бывшим театром «Бергонье», приютивший ныне одноименное кафе, неприятно озадачил ее сверкающей зеркально-золотой табличкой с надписью «Вход только по карточкам членов клуба».
Мир, немой, с мертвым лицом, вышел и механически подал руку Маше. Та взяла ее, опуская глаза, — мысли о бедном Мише и К. Д. с загадочным голубоглазым кольцом вдруг резко отодвинулись, и стало ужасно стыдно. Так стыдно, что живот прилипал к спине, а глаза пытались симулировать слепоту, лишь бы не видеть его ТАКИМ!
Он автоматом вышел из дома вслед за ними, не отставая ни на шаг, и ни у одной из них не повернулся язык послать ненужного присушенного в другую сторону. Обе покорно уселись на заднее сиденье его машины с компрометирующими номерами и по дороге на Пушкинскую жалели глазами его неподвижный затылок и пытались выпросить прощения друг у друга.
— Я не хотела… Я ж несла бутылку Сани… — слезливо прошептала Чуб.
— Я знаю. Это я…
— Ты ж не знала!
Но то, что теоретически обе они невиновны, почему-то нисколько не успокаивало. И тогда, требовательно подергав себя за нос, Даша утешилась недолговечностью Мировых страданий: «Всего тринадцать часов. Проблем-то! Все равно что отравиться зелеными абрикосами. Стала бы я кромсать себя за то, что случайно дала ему зеленый абрикос? Ну, поболел немного живот, ну, потошнило… Может, даже на пользу ему пойдет. Будет знать, каково это — так влюбляться!»
А Маша попыталась укрыться в том закутке своего сознания, где жила ее бесстрастная логика, невозмутимо доказывавшая ей: нет преступления в том, что она его не разлюбила — потому как и не было никакой любви. Была лишь романтическая мечта о ней, принявшая форму красавца-одногруппника и заполнившая бесконечную пустоту ее жизни, населенную такими же бесплотными фантомами прочих чувств. Мир был тенью из прошлого, где огромные дозы литературных «любовей» и приключений вполне замещали ей реальную жизнь, и она глотала книги одну за другой, словно обезболивающие таблетки, которые больной со стажем пьет еще до того, как начнется приступ…
Но главное, не было никакой любви Мира, которую она могла бы предать. Потому как всего через четыре часа красавцу Красавицкому стыдно будет вспомнить, что он «любил» убогую замухрышку Машу Ковалеву. В то время как Миша… С Мишей — это настоящее. Миша увидел ЕЕ!
Но стоило Маше, вылезая из машины, увидеть остановившиеся глаза Мирослава, как ей снова стало стыдно и мерзко уже оттого, что она пытается оправдаться.
— О’кей, — буркнула Даша себе под нос и с преувеличенной решительностью направилась к дверям клуба. Маша нерешительно пристроилась в хвост — Мир тенью потек за ней.
Толкнув дверь, Чуб оказалась в оправленном в черный мрамор холле и, развернувшись к охраннику у входа, уже открыла рот для вдохновенного вранья, но тут же закрыла его, шлепнув пухлыми губами.
— Даша? — открыл рот страж «Церцеи».
— Алекс? — поразилась она не меньше его. — Что ты тут делаешь?
— Я тут теперь работаю. Сегодня первый вечер… — Он глядел на нее, словно не в силах поверить в собственное счастье, но в то же время робко и с тревогой — и в сочетании с грубыми, выписанными плакатными мазками чертами его лица и амбаловидной фигурой это выражение было почти комичным. — А ты? — зазаикался очередной присушенный. — Разве ты тут… в клубе?
— Да! — гордо выронила та. — Бокс уже начался?
— Давно. Сейчас в самом разгаре. А у тебя…
— Что, ксиву у меня спросишь? — с вызовом спросила его она. — Ну, давай-давай! Мало того, что девка твоя меня догола раздела! Мало, что ты друга моего почти избил! Что я из-за вас на трассе чуть не погибла! — Логики в подобном перескоке с «ксивы» не было, конечно, никакой, но Даша, в отличие от Маши Ковалевой, прекрасно знала: любят и боятся люди отнюдь не логикой.
И потому выиграла в одну секунду.
Простонародное лицо Алекса стало потерянным и несчастным, огромные плечи испугались, массивная фигура угодливо подалась к ней:
— Чуть не погибла? Из-за нас?! На мопеде? — Ему даже не пришло в голову спросить: «А при чем тут мы?»
— Ладно, — царственно распорядилась чуть не погибшая. — После обсудим. Нам в зал нужно. Где он?
— Там… — Ему даже не пришло в голову уличить ее в вопиющем незнании внутренностей клуба! Он рабски кивнул, поднял голову на ее спутников, сиротливо стоявших у двери, и охренело открыл рот:
— А что ты делаешь с Миром?
— Ты его знаешь? — «Ах, да, — вспомнила она, — он же бывший диггер». — Это парень моей подруги, — объявила Чуб с видом глубокого одолжения.
— А подруга кто? — нахмурился он, глядя на Машину непрезентабельную папину рубаху.
«Ну, я и жлобиха. Надо было и Муське что-то купить!»
— Ведьма, — фыркнула Даша, надеясь, что эта правда прозвучит как исчерпывающее «отвали». — Мы спешим, — напомнила она грозно.
— Я не могу, — с надломом сказал он, наклоняясь и вымаливая прощение в ее надменных глазах. — Мужчинам нельзя. Такое правило — только бабы. Даже если я его пропущу, из зала все равно выведут…
— Ладно, — быстро и даже с облегчением согласилась Даша. — Маша, идем. А ты, Мир, пожалуйста, подожди в машине… Сюда парней не пускают, — заискивающе объяснила она.
Мир молча посмотрел на Машу и послушно вышел.
«Как дрессированный», — подумала Чуб.
В подлой и наверняка запрещенной международной конвенцией по правам человека Присухе были, следовало признать, и свои неоспоримые прелести.
— Подойди ко мне потом. Мне нужно сказать тебе что-то важное, — просительно залопотал Алекс.
Но этого «что-то» Даша уже накушалась через край.
Пульсирующий, магнетический, почти материально ощутимый гул сотни возбужденных голосов полз по пустому коридору, и Даша непроизвольно ощутила прилив любопытства и ускорила шаг.
— Кажется, там что-то интересненькое происходит…
Чуб жадно шагнула в зал и остановилась, подмятая навалившимся на нее впечатлением.
Посреди обширного помещения возвышался опоясанный красно-синими канатами ринг, окруженный десятками круглых, опустошенных и неряшливых столов, за которыми уже никто не сидел. Все стояли, подпрыгивая, вытягивая напряженные шеи, размахивая руками, охая и ахая, выкрикивая и рыча, — сотня, а то и две баб, блондинок, брюнеток, шатенок и рыжеволосых, разодетых, как манекенщицы на подиуме высокой моды, и возбужденных, как опьяневшие болельщики на стадионе «Динамо».
— Давай! Давай! — заорала одна, сгибаясь и выбрасывая вперед согнутые в локтях холеные руки, в резко дисгармонирующей с этой неэлегантной позой элегантной малиновой шляпке, с колышущимися колосьями тонкими перышками.
— Ну! Ну! — била кокетливой ногой с золоченым каблуком блондинка рядом.
Зал вдруг показался Даше ослепительно-яркой клумбой с ядовитыми, заморскими, дурманяще-хищными цветами…
— Катя, давай! Давай Динозавриху! — завопила долговязая дамочка, невольно и страстно срывая с шеи гроздья разноцветных пластмассовых бус.
Бусы рассыпались, покатились по полу большими круглыми шарами. Дама дернулась и оскалилась нервно и азартно.
— А! А! А! — выкрикивала, как во время секса, блондинка с каждым Катиным ударом. Ее воздушный, полосато-радужный наряд смялся в тряпье.
— Катя!!! Катя, давай! — не выдержав, запрыгала на месте Даша, вцепившись восторженными глазами в ринг, в углу которого творилось кошмарное, отвратительное и захватывающее дух:
СМЕРТЬ.
Один человек убивал другого.
Хотя один — Катя, с осунувшимися от сосредоточенной злости чертами и черными глазами без дна, в черной майке и трусах, залитых черной и мокрой кровью, — был на голову ниже и втрое тоньше второго — неправдоподобно огромной бабы, с решительным квадратным лицом и массивным, но сильным и гладким, сверкающим потом телом.
И это болезненное несоответствие, этот непропорциональный перевес дебелого и громадного над тонкокостным и стройным захватывали, замораживали, занимали дух. Будь перед Катей соперник меньший или равный, его распахнутый, полный ослепительной алой крови рот, рассеченная бровь, заливающая темной жижей ослепший глаз, вызывали бы жалость. Но вид гигантского, загнанного в угол динозавра, отступившего перед бесстрашным и таким невозможно хрупким противником, высекал лишь обалделый, офигенный, вдохновенный, заполонивший желудок звериный азарт.
— Ка-тя! Ка-тя! — скандировал зал. Зал подрагивал, кто в ритм, кто не в ритм, подмахивая ей руками.
— Давай! Давай ее! — умоляюще завыла долговязая, словно до сих пор не могла поверить в Катину победу, не видела: смерть уже брызжет изо рта несчастного динозавра — уже обреченного, уже неспособного защищаться, только безвольно и нелепо мотающего головой, отбрасываемой стремительными, молниеносными, страшно прекрасными Катиными ударами.
— Давай, давай, Катя! — заголосила Чуб, совершенно позабыв, что пришла сюда совсем с иной целью. — Катя, еще чуть-чуть! Ну!!!
«Левой в корпус, апперкот правой, хук левой! Bay!!!»
Катины руки вызывали у нее головокружение.
Ровные, иссиня-черные волосы рассыпались и танцевали по черной, казавшейся невероятно узкой и тонкой спине, и сама она вдруг показалась Даше стоящей на хвосте исполинской змеей, исполняющей невиданный по красоте звериный танец смерти.
И Даша поверила: так и должно быть! Так и устроено — побеждает сильнейший. Так задумал Бог. И Катя прекрасна и честна в своей неумолимости — в неудержимой животной жажде убить противника, втрое превосходящего ее! В ее страшном и честном поединке.
Но тут кто-то ненужный и бестолковый вцепился в Дашину руку со вздыбленными от восхищения волосками и затряс ее со всей силой, и, возмущенно обернувшись, хозяйка руки увидела Машино лицо — бледное, больное и обезумевшее от бессильного сострадания.
— Вон-вон, — залопотала она.
Там, за красно-сине-белыми канатами ринга, куда устремился с отчаянной надеждой Машин палец, стояла дама с серебряным ведром, из которого выглядывал красный колпачок литровой колы. А надеялась Маша только на Дашу, и надежда ее была столь ощутимой и молящей, что мысли мигом исчезли из Дашиной головы, оставив на разживу одну:
«Нет, не в честном!»
Даша резко развернула Машу спиной, шипя, рванула застежку на ее рюкзаке и выудила теплую бутылку с пригубленной Миром Присухой.
Прижимая бутыль к себе, она начала требовательно протискиваться сквозь толпу. Ее рассерженно отпихивали, не обращая внимания на саму досадную и случайную помеху. В общем крике ей не было слышно ничего, даже собственных дум. Впрочем, внутри Даши и не таилось никаких трезвых умозаключений, только пробегающие по телу волны, захлестывающие грандиозное помещение и подгоняющие ее к цели.
— Пусть холодненького попьет! — бездумно брякнула она, заграбастав из серебряного ведра полупустую победную бутылку и подменяя ее любовной.
Взгляд держательницы ведра столь же бездумно, но согласно кивнул, хотя принесенная Дашей кола, честно говоря, была почти горяченькой.
«А если, — объявилась вторая, испуганная мысль, — у них бои без правил и перерывов? Тогда я зря…»
Но ей ответил лязгнувший гонг, оповещавший о завершении неизвестно какого раунда и безосновательности Дашиных опасений.
Катя послушно отпала от противницы.
Публика разочарованно выдохнула.
К затравленному, зашатавшемуся динозавру подскочили три форменные дамочки, принявшись промывать кровавый глаз, заклеивать рассеченную бровь, мазать лицо какой-то мазью.
Дама с ведром, в сопровождении двух других, с полотенцами и халатом, рванула в Катин угол, но Дображанская не спешила к ним — она стояла, победно обводя глазами зал, а зал оглушительно орал, обожая ее и выпрашивая у нее смерти. Зал мечтал увидеть, как колоссальное, титаническое тело рухнет и замрет на полу. И кто-то рядом с Дашей злобно, захлебываясь прошептал:
— В конце концов, есть же договор! В случае летального исхода клуб инсцени…
— Да, как с Ольгой! Она после Динозаврихи так и не отошла.
— Мы здесь не в игрушки играем!
— Молодец Катя. Анна всем поперек горла.
Чуб бежала сквозь обрывки реплик, не оглядываясь и не вслушиваясь в их смысл. Маша стояла у двери, глядя на ринг, с напряженным, ждущим лицом.
— Выпила? — спросила Даша.
— Да.
— Много?
— Больше, чем Мир… Что теперь?
— Не знаю.
— Тогда зачем?
— Не знаю. Она смотрела на нее? На противницу?
— Кажется, да. Это важно?
— Кажется, важно. Мир смотрел на тебя…
Ударил гонг. На ринге, откуда ни возьмись, появился парень с мармеладной улыбкой и рельефно-мускулистым телом, прикрытым треугольником бандажа с жемчужной ниткой в попе. Стриптизер нес над головой прямоугольник с цифрой пять.
Катя не двигалась.
Реанимированная Динозавриха направилась к ней, с мутным, бессмысленным, но по-животному упрямым взглядом. Она прижимала к груди согнутую левую руку, как собака поврежденную лапу. Неуемная кровь вновь пробила себе дорогу и осторожно спускалась по ее щеке хлипким ручейком. Катя неуверенно пошла навстречу противнице, тягостно тормозя на каждом шагу. Было видно — Динозаврихе достаточно одного удара. Только ради этого легендарного заключительного удара ее и вытолкнули сейчас на ринг. И она готова принять его, не собираясь просить пощады.
— Нет, — сказала Дображанская неожиданно громко и четко, резко сплюнув пластиковую пластинку изо рта. — Ей нужно в больницу!
Зал недоверчиво зашептался.
— Нужно быть людьми! — властно, хотя и не слишком уверенно закричала Катя. — Вы что, не видите, у нее сломана рука! И ребро!
Люди возмущенно взревели — они не хотели быть людьми. Не сейчас! Потом, после боя. Сейчас они были двумя сотнями разъяренных кошек, из-под носа которых выхватывали законный кусок долгожданного и жирного мяса.
Динозавриха злобно затрясла головой и поперла на Катю, оживая от подбадривающих криков.
— Давай!
— Дай ей!
— Приведи Дображанскую в себя!
— Катя, давай!
— Ну же, Катя!
— Я не могу! — испуганно застонала Катерина, пугаясь самой себя. Она стояла, опустив ослабевшие руки, с ужасом взирая на приближающуюся противницу. — Я не могу ее ударить! Нет…
Динозавриха замахнулась и ударила.
Катя отшатнулась, кривя рот, из которого поползла багровая слюна.
Зал затих.
Даша страдальчески вскрикнула:
«Что я наделала! Теперь она убьет Катю!»
Динозавриха довольно зарычала и бросилась на соперницу снова, орудуя единственной имевшейся в ее распоряжении рукой.
Катя трусливо увернулась. Противница полетела на пол. А Катя, непроизвольно попытавшаяся подхватить падающее тело, повалилась вместе с ней, мучительно взвывшей, видимо, ударившейся сломанной левой рукой, и, болезненно взвыв ей в ответ, импульсивно прижала к себе громоздкую, гадкую тушу, невменяемо гладя ее плечи искривленной перчаткой.
— Анечка, потерпи… Анечка… Зачем мы так, я не понимаю! Ну-ну… Успокойся… — Она спешно укачивала на груди уродливую гримасничающую голову. — Врача! Врача! — закричала Дображанская. — Потерпи немного, милая, хорошая… — Катя по-матерински, жалостливо клюнула губами грубую щеку и прижалась к страдающему затылку ртом. Ее глаза наполнились слезами. — Не понимаю, зачем мы так?!
— Да она ее сейчас трахнет! — ненавидяще крикнула долговязая рядом с Дашей.
— Врача!
— Дображанскую из клуба!
— Врача!
— Вон!
— Пошла!
— Добей ее!
Крик ударил Дашу по ушам. Женщины ринулись к рингу потной, остро пахнущей дорогими духами, разноцветной волной бессознательного — собственноручно добить недобитую Динозавриху и не добившую ее предательницу их надежд! Катя схватилась пухлой перчаткой за горло и судорожно сглотнула, будто пытаясь остановить приступ навалившейся тошноты. Но не смогла. Распахнула рот, повалилась на бок, корчась в приступе непреодолимой и страшной рвоты.
«Наверное, любовь и смерть несовместимы!» — подумала Даша. И это была четвертая мысль, посетившая ее за последние пятнадцать минут. И последняя за последующие полчаса, потому что дальнейшие события развивались с быстротой, превосходящей быстроту Дашиной мысли.
Изрыгнув изо рта слизкую бурую массу, Катя подняла глаза и встретилась с Дашей черным и блестящим полированной ненавистью взглядом. Вскочила, отпихивая застонавшую Динозавриху.
Взвыла:
— Чего вы хотите? Этого?!
И всучила ослепительный правый хук первой вскарабкавшейся на ринг разгневанной тетке. Та упала и замерла без движения. Толпа попятилась, отпрянула, отрезвела. С грохотом повалился какой-то стол. За ним еще один. Крики перестали быть возмущенными, став придавленными и испуганными.
А Катя, перепрыгнув через канаты, уже неслась к двери в противоположном конце зала.
Даша прижала к себе Машу. Победная бутылка упала на пол, и кто-то тут же споткнулся о нее. Давя их и друг друга, толпа потащила девушек в коридор. Стоя у входа, они оказались «впереди паровоза», взбесившегося, пихающегося, лягающего, наступающего им на пятки.
— Блядь…
— Не смей…
— Ноги моей больше…
— Сука, кольцом порезала! Ты…
Рычал и зверел «паровоз».
— Даша!!! — Она увидела, как Алекс выбрасывается из-за стола, кидаясь к ним. Но «паровоз» уже выпихивал их на улицу.
И там, в другом конце квартала, Даша увидела Катино «вольво», отчаливающее от стоянки. Машина бесшабашно развернулась и понеслась, разгоняясь в их сторону и оглушая предупреждающим сигналом. А потом Даша увидела Машу, выбежавшую на дорогу, напряженно расставив руки, будто Катина машина была выскочившей из курятника глупой птицей, которую можно поймать, Катино перепуганное лицо за лобовым стеклом и стремительно сокращающееся расстояние между ними.
Машины руки инстинктивно вырвались вперед с отталкивающими надвигающуюся смерть беззащитными ладонями, а ноги замерли, точно приросли к земле.
Даша инстинктивно закрыла глаза, чтобы не видеть больше ничего, и услышала визг тормозов, удар, крик, хруст — а когда открыла их снова, Маша лежала на земле, приподнявшись на ободранных локтях, и кричала без начала и конца. А на дороге, отброшенное на несколько метров капотом Катиной машины, лежало вывернутое и сломанное тело Мира Красавицкого.
— «Скорая»! Человека сбила машина. Пушкинская… — орал Алекс, прижимая к щеке мобильный телефон. — Платная. Будут через минуту, — утешительно и быстро сказал он ей.
— Как? — хрипло выдохнула Даша.
— Он ее выдернул из-под колес. А сам поскользнулся… На мороженом. А она его ударила. Он отлетел. А она его просто объехала! Объехала и покатила дальше. Сука! Даша… — Алекс кинулся к ней.
А Даша — к Миру.
Он лежал на опустевшей проезжей части — слишком неправильно, чтобы быть живым. Но он был еще жив, и все еще был красивым — слишком красивым, чтобы умирать. Но он умирал. Его неправдоподобное лицо слегка колыхнулось к ней, и она расслышала странное:
— Он существует. Это…
А Маша все кричала и кричала.
А потом замолчала, будто в горле у нее сломался отвечающий за звук механизм.
Молчала, когда Мира заносили в «скорую», молчала всю дорогу в больницу, сидя на заднем сиденье машины Мира, ездить на которой они не имели права, но никто и не вспомнил об этом — Даша просто впихнула подругу туда и, усевшись на водительское место, повернула оставленные Миром ключи зажигания. А Алекс плюхнулся рядом с ней, и не вспомнив о том, что, уезжая с ней, автоматически теряет новую работу.
— Милиция? — снова принялся он общаться со своим телефоном. — Человека сбила машина. На Пушкинской. Возле клуба «Церцея». Его уже везут в больницу. Мы свидетели…
— Нет, — отрезала Даша.
— Я — свидетель. Александр Тарасов. Несчастный случай… Номер машины? — Он обернулся к Чуб.
— Не видела, — жестко сжала губы та, еще не решившая, сдавать ли ей сбежавшую Катю, и совершенно не собиравшаяся решать это сейчас.
Сейчас ее правое, отвечающее за разум полушарие было заполнено умирающим Миром, а левое — Машей.
— Боже, как глупо! — Алекс обращался уже не к трубке, а к Чуб. — Поскользнуться на мороженом. И какая сволочь его там бросила! Если бы не оно, он… Ну чего, чего ты на дорогу поперлась? — рявкнул тот назад — на молчаливую Машу.
— Не смей кричать на нее! — зарычала Чуб.
А потом время вдруг разорвалось, и в нем образовалось множество дыр и прорех. Они метались по больнице и расспрашивали всех, и никто не отвечал им ничего вразумительного — лишь успокаивающее, бессмысленное, а оттого раздражающее и вызывающее у них еще большую панику. Даша злилась и все время кричала на Алекса, не в силах отделаться от мужского эскорта, столь престижного при любых иных обстоятельствах и такого ненужного им сейчас, и в истерике зачем-то объявила себя невестой Мира. А похожая на бессмысленную сомнамбулу Маша зачем-то жадно прижимала к груди его барсетку, которую можно было преспокойно оставить в машине, и не реагировала ни на звук, ни на прикосновение, ни на свет.
Затем Алекс где-то потерялся, и они долго сидели вдвоем на большом угловом диване, — и у дивана была черная кожа, и на столике перед ним лежали унылые рекламные листовки патентованных лекарственных средств, а Мир должен был выжить, хоть операция была очень сложной и могла продлиться несколько часов.
— Простите, вы приехали с Мирославом Красавицким?
Даша резко подняла глаза и увидела представительного мужчину лет сорока в бирюзовом халате и докторской шапочке. В двух шагах за его спиной стояла такая же бирюзовая медсестра.
— Да! Что с ним? Он будет жить? — подскочила она пружиной.
— Вы его невеста? — спросил врач медленно и натужно, глядя не на нее, а на мертвую и по-прежнему безмолвную Машу.
— Я — невеста, — внесла ясность Чуб. — А что с ним?
— Мне тяжело сообщать это вам. Но ваш жених умер пятнадцать минут назад. Его даже не успели довезти до операционной…
— Как не успели?
— Как вы себя чувствуете?
— Он умер? Умер?! Это точно? — Даша затравленно посмотрела на Машу.
Врач, нисколько не удивившись ее непонятливости, начал объяснять заново, соболезнующим, увещевающим голосом, оплаченным по курсу 1 к 5,3.
— Он точно умер? — в десятый раз спросила Чуб. — Точно ничего нельзя было сделать?
Вопросы невесты были пружинистые и сухие, трагическая смерть жениха не вызвала у нее ужаса — ужас, мокрый и вязкий, появлялся в ее взгляде только тогда, когда она переводила его на не легитимную рыжую девушку.
Врач еще раз оглядел бесчувственную невесту взыскательным взглядом, ожидая запоздавшей реакции, и, убедившись, что Даша упрямо не собирается плакать, переживать и падать в обморок, тихо спросил у нее:
— Это его родственница?
— Нет, — пьяно прошептала Даша. — Она…
— Это я виновата в его смерти! — четко и убежденно произнесла Маша, виртуозно выговаривая каждую букву.
— Может, укольчик? — нежно предложил врач.
А до Даши дошло: все это время Маша повторяла про себя одну эту фразу!
— Не надо укольчик, — отмахнулась Чуб. — Мы сами…
— Так, так, — задумчиво протянул доктор. — Там милиция в холле. Молодой человек уже дает показания. Они ждут вас.
Он повелительно кивнул стоявшей неподалеку бирюзовой сопровождающей, оставляя ее на страже их истерики, и сосредоточенно пошел прочь, засунув руки в карманы.
— Маша… — пролепетала Даша.
— Я не верю, — сказала Маша отчужденно. — Он жив.
— Нет, — с состраданием заломила руки подружка. — Он умер. Катя его сбила. Не могла не сбить. Ты выбежала… — Она осеклась, испуганно выкатив глаза: упреки сейчас были более чем лишними. Напротив, насколько она знала Машу, следовало срочно придумать ей оправдание, прежде чем та выбросится из ближайшего окна.
— Да, — деловито подтвердила та. — Это я виновата.
— Нет, нет! — бросившись к ней, Даша порывисто обняла подругу, прижимая ее к себе.
Но оправдания не было! Поступок Маши был глупым и фатальным. И ее так и подмывало спросить, с горькой, упрекающей болью: «О чем же ты думала? Чего ты ждала?»
— Не думай об этом! Слышишь, не думай! — попросила она, разглаживая ладонью Машины пушистые волосы.
— Я хотела ее остановить. С ней было что-то… плохое. Ее нельзя было отпускать.
— Да! Да! — с готовностью согласилась Даша на все на свете.
— Это я виновата в его смерти.
— Нет! Что ты?! Нет!
— Нет.
Маша медленно, но решительно высвободилась из дружеских объятий Чуб и, откинув голову, вгрызлась в лицо Даши испепеляющим взглядом.
— Нет, — твердо повторила она. — Не я — ты! Ты во всем виновата! Если бы не твое зелье… Я же говорила, говорила тебе… нельзя! — закричала она на весь коридор, с ненавистью отпихивая Чуб обеими руками.
Даша молча смотрела на нее, оглушенная этим внезапным упреком. Ее грудь словно похолодела с изнанки: «А ведь она права…»
— Он не любил меня! — страстно застучала Маша ладонью по груди. — Он никогда меня не любил! Если бы не Присуха, он бы никогда не бросился…
— Но ты бы погибла!
— Это мое личное дело, умирать или нет! — закричала она. — Слышишь, мое личное дело! Он не обязан был умирать вместо меня! Он не должен был умирать из-за моей глупости! — возопила неумершая так, что бирюзовая медсестра невольно сделала шаг к ним, засовывая руку в топорщащийся шприцом карман.
Затормозило же ее только непроясненное человеческое недоумение: что за странная разборка между нелогично поблажливой невестой и возмущенной ее же гуманностью виновницей гибели красавца-жениха?
— Я должна была умереть, а не он! А ты, считай, заставила его! Против воли! Ты никогда не думаешь, прежде чем делать. Тебе все — шутки! Все люди — ляльки! Ну что, доигралась?!
Плюнув на логику, бирюзовая медсестра быстро пошла к ней.
— Нельзя так рассуждать! — отчаянно взмолилась «невеста» со слезливыми спазмами в голосе. — Если так рассуждать, — безнадежно оправдывалась она, — то виновата не я, а тот, кто уронил мороженое. Или тот, кто затеял все это. Если бы не он, я бы никогда эту книгу не получила…
С ловкостью профессионального фокусника рука сестры молниеносно извлекла из кармана шприц и сняла колпачок с иглы.
— Нужно успокоиться. Вам лучше сейчас успокоиться. Давайте-ка закатим ей рукавчик… — заботливо воззвала она к Даше.
— Не надо, мы сами, — рявкнула та, потому что Маша вдруг успокоилась без всяких укольчиков и, озаренно глядя в никуда, вцепилась в свою правую грудь.
— Нужно…
— Не нужно! Все в порядке. Мы уже уходим!
Помедлив, медсестра вежливо отошла на расстояние, на секунду мучительно возненавидев белокосую папуасскую невесту, явно не любившую своего прекрасного жениха, но тут же усмирив человеческое профессиональным: «Это шок, бедняжка сама не знает, что говорит…»
— Книга, — восторженно прошептала Маша, наклоняясь к напряженной подруге. — Там есть воскрешение!
— Воскрешение?
— Мы можем воскрешать мертвых! — шепотом прокричала ей Ковалева, распахивая глаза.
— Да? — уточнила Даша, еще не понимая, бред это расстроенного Машиного воображения или очередная невероятная правда. — Но книга у Кати, — только и смогла сказать она.
— Это неважно, неважно… — лихорадочно застрекотала Маша, и Даша поняла, что она держалась вовсе не за грудь, а за нагрудный карман полосатой папиной рубахи, из которого вываливала сейчас непонятные, маленькие и аккуратные бумажки.
— Что это?
— Шпаргалки. По книге. Я утром написала.
— Зачем? Ты что, догадывалась, что она ее украдет? — шепотом изумилась Чуб.
— Нет. Просто я всегда пишу шпаргалки, чтобы лучше запомнить, — стремительно пояснила та, разворачивая одну из них. — Вот! «Воскрешение мертвого или умирающего», «из праха или же используя зрительный образ»…
У Даши оборвалось в животе.
— Маш, ничего не выйдет, — гробовым голосом сказала она. — Первый раз только тринадцать часов! Он оживет лишь на тринадцать часов. Прости.
Маша уставилась на нее с такой ненавистью, словно собиралась ударить.
— Так Белладонна сказала, — протянула, страдая, Чуб. — Когда ведьмы опробуют заклятье или снадобье первый раз — больше не бывает….
— Тогда, — непоколебимо сказала Маша, — я воскрешу его на тринадцать. А потом еще раз. И еще. И еще! Где у них морг?
— Машенька… — еле слышно проплакала Даша, готовая убить себя саму за гестаповскую жестокость.
Она ткнула виноватым пальцем в Машину бумажку, где в конце законспектированного заклятья стояло подчеркнутое Машиной же рукой предложение:
— Идем к нему, — страшно сказала Маша.
— Даша! — к ним шел Алекс с сумрачным, уже всезнающим лицом. — Как ты? — обеспокоенно спросил он.
— Умер твой друг, — похоронно сказала Даша.
— Мой друг? — с неприятным привкусом повторил охранник. — Мир никогда не был моим другом.
— Я имела в виду, что он диггер и ты тоже диггер, — устало пояснила она.
— Мир никогда не был диггером, — оскалил лицо Алекс. — Он сатанист! Был сатанистом, — мрачно поправился тот.
— Нет! — зло сверкнула глазами Ковалева.
— Да! Я вообще охренел, когда его по ящику увидел. И услышал, как он к нам примазывается!
— Но ты ж ему «скорую» вызвал… — смешалась Чуб.
— Что же я, нелюдь! — искренне удивился охранник. — Он умирал. И девчонку спас. Да и ты с ним пришла. И я испугался, вдруг ты с ними? Но если нет, держись лучше от этой ведьмы подальше! Я, собственно, это тебе сказать и хотел. Еще с утра думал в милицию пойти и рассказать, кто их Красавицкий на деле… Нормально это, два убийства на нас вешать?! Пусть я вышел, ну и что? Других-то наших в городе нет, они в Одессу уехали! А Заядлая отговорила. Дурак, надо было идти… Но зато этим я все рассказал. Все! — указал он большим пальцем себе за спину. — И про несчастный случай. И про потерпевшего. А надо будет, и другим повторю!
— Ты все врешь! — страстно ударила воздух рукой Маша.
— Ты это точно знаешь? — недоверчиво сощурилась Чуб.
— А то! — угрюмо буркнул он. — Это здесь, в городе, людей много, а там, под землей, только они да мы. А что, подружка твоя не рассказывала, как они черные мессы в подземельях служат? А про оргии с девками? На него же бабы гроздьями вешались, на все согласны были…
— Это неправда!
— Да парень твой был — конченый! — взъерепенился Алекс. — Это все знают! Он — сумасшедший! Вечно по лезвию ходил, в такие пещеры, куда ни один нормальный не сунется, потому что чихнешь, и кранты! И еще трындел, что он потомок Мазепы. Че, нормальный человек такое скажет?
— Это не он говорил… — Маша осела.
— У них один отец! — воскликнула Даша.
Она взбудораженно потянула забытую барсетку Мира и свирепо высыпала ее содержимое на диван. Ручка, деньги, презервативы, тетрадь, записная книжка, зажигалка и старый Машин знакомый — смятый носовой платок — кубарем полетели в одну нелепую кучу.
Чуб взяла черную кожаную тетрадь и открыла ее посередине.
— Маша, это же твой почерк? — удивилась она. Подруга молча приняла из ее рук родную бумажку, исписанную ровными и аккуратными бисерными буквами.
Пять предложений, лаконично повествующих о дореволюционных сатанинских обрядах киевлян, осквернявших в угоду нечистому первый монастырь Руси, были обведены, криво и жирно. А на полях стояли четыре размашистых и поспешных восклицательных знака.
— Даша, — смущенно выговорил Алекс, — там милиция вас ждет. Для протокола. А потом, может, пройдем проветримся?
— Нет, — отрезала Чуб, не глядя.
— Может, я могу тебе чем-то помочь? — попросил присушенный жалко, и в его голосе послышался уже знакомый Даше мучительный страх.
— Стоп, Алекс, — приказала она. — Быстро пообещай мне, что не будешь кончать с собой!
— Хорошо… — удивился тот.
— Знай, я жить без тебя не смогу! — щедро соврала Землепотрясная. — Я же в тебя сто лет влюблена! Только молчала. Ты ж с Заядлой был…
— Это правда?! — обалдел влюбленный.
— Да. Дай мне свой мобильник… Да не номер, трубку, дурной, — мой забрали! И если хочешь,
Огненный змей обыкновенно летает по воздуху… Но очутившись в горнице, он мгновенно превращается в доброго молодца красоты несказанной. Девушка, которая удостоилась такого посетителя, влюбляется в него без ума и памяти и весьма быстро чахнет и умирает.
— …умереть самому, — тихо окончила Маша.
Она отложила дневник и огляделась невидящими глазами.
— А ты знаешь, что сегодня конец света? — буднично спросила Даша Чуб.
— Что? — поледенела Маша Ковалева.
— Ну, дьявол восстанет из ада…
— Сегодня? Откуда ты знаешь? — вздрогнула она.
— Так в программке написано… Сегодня в 21.10 «Конец света» со Шварценеггером. Я давно хотела посмотреть. Говорят, жуткая херня! Жаль, опять не увижу…
Чуб, в новых ажурных трусах, сидела на полу у телевизора, держа перед носом телевизионную программу. Одежда из «Сафо» — длинная разноцветная юбка и красная блуза — была аккуратно разложена на кресле. Неподалеку от него валялись два кастрированных велосипеда и одна метла с двумя новенькими велосипедными седлами. Умиротворенная Изида Пуфик заигрывала с голой ступней хозяйки, лениво ловя лапой Дашины подвижные пальцы. Бегемот расположился на своем коронном месте… Издали казалось, будто он сидит прямо на коленях голубой «византийки».
— А ты че, уже дочитала? — подалась к Маше Чуб. — Ну и че он там понаписывал?
— Это он, — посуровела чтица. — А ведь я должна была догадаться. Помнишь, Мир сказал, что Женя и Лида назначили Рите встречу у Кирилловской церкви, потому что видели утром репортаж про аварию? И там впервые говорилось про диггеров…
— Ну?
— Я ведь тоже видела его в то утро, — бесцветно проговорила она. — И ни слова про диггеров в нем не было.
— Ты мне лучше вот что скажи, — нахохлила губы Чуб, недоуменно обсасывая за щекой собственный прокол. — На хрена он записку оставил? Зачем нужно было самому на себя наводить? Если бы не записка, я бы никогда ему не поверила!
— Он не оставил, — грустно постучала Маша пальцем по странице. — Он забыл о ней. Просто забыл. Он же не профессиональный убийца. Он убивал в первый раз…
— Зачем вообще писал?
— Он не писал, — индифферентно сказала Ковалева. — И не врал. Почти. Рита была самой яркой, самой активной из трех. Мир всегда ее выделял. Да и сама она выделялась. А Женя и Лида ревновали. Ведь когда дело упирается в парня, подруги кончаются, — вздохнула она. — В тот день Рита опять просилась с ним в пещеры, и Мир сказал ее подружкам… — Маша приблизила тетрадь к лицу и бесстрастно зачла с листа: «Она думает, все в жизни можно на абордаж взять грудью третьего размера. Иногда тошно смотреть, что она из себя строит. Не будь я джентльменом, назначил бы ей сегодня встречу под церковью у психушки. Да так, чтобы проторчала там до темноты. И не пришел бы… Потому что достала уже! Сто раз ей „нет“ говорил, а она все нависает». Он наверняка сказал, — пояснила она. — Он знал, Лида постоянно розыгрыши устраивает и почерк подделывать умеет. А еще они были первыми, кто мог заподозрить его в убийстве Риты. И он заранее сделал из противников союзников. Более того, сделал их виновными в ее смерти. И даже проколовшись с запиской, извлек из этого максимальную пользу… Он был умный.
— Да, не дурак. Во-первых, нас убедил, во-вторых, алиби получил, — загнула два пальца Чуб. — А прижали бы, на крайняк сдал бы двух этих дур, вместе с их приколом. Просто пока алиби было ему выгоднее, чем их признание… Но вот как он мог знать, что они точно ее напишут?
— Мог, — поджала губы Маша. — От Риты. Они встретились у Кирилловской еще днем, и она наверняка показала ему записку. И смеялась над ними. Потому что параллельно Мир назначил ей свидание сам.
— Втихаря?
— Втайне, — подтвердила Маша. — И в свою очередь попросил ее в шутку позвать на свидание сумасшедшего Митю. Представляешь, какая черная шутка: одна жертва приглашает на свидание другую?
— Митя — жертва? — поразилась Даша.
— Да. Дядя Коля действительно был случайным. Митя — вот кто должен был стать жертвой на следующий день. Мир мог бы убить родного брата.
Она вдруг поймала себя на том, что говорит словно о другом — абстрактном и незнакомом ей человеке. Мир, которого она знала, — Мир влюбленный; Мир, пробиравшийся с ней по темным и опасным Кирилловским пещерам; Мир, так страшно погибший по ее вине, выдернув ее из-под Катиных колес, — не имел и не мог иметь отношения к этому кошмару!
— Но в больнице началась паника, Митя сбежал. Он был в церкви. И видел мертвую девушку. И испачкался ее кровью…
— А потому испугался и не пришел!
— Я думаю, дело в ином, — кисло предположила Ковалева. — Увидев своего любимца в крови, его врач так испугался, что тот мог совершить убийство, что на следующую ночь запер его. Практикантка этого не знала, она ж не дежурила… А когда наутро нашли новый труп, Снуровский понял: Митя ни при чем. Потому и сказал нам: «Я могу поручиться за него головой — он не выходил из больничного корпуса». А Митя искренне страдал, убежденный: прекрасная девушка умерла оттого, что он «ее не любил», «был плохим» и не пришел на свидание. Он же сумасшедший, и факт, что ее убили на день раньше, не играл для него особой роли.
— Хорошо, — удовлетворенно почесала нос Даша. — А как Мир узнал про «страшный обряд»?
— От Кылыны… — подавленно признала Маша. — Он знал ее. Быть может, пришел к ней, как и мы. А потом прочитал мои шпаргалки и даже скорректировал обряд от себя, добавив к нему осквернение Лавры. Хоть я и не понимаю, зачем Кылына рассказала ему это? И почему, если уж рассказала, умолчала про третью жертву?
— И это ты меня спрашиваешь? — свысока вопросила Чуб. — Да влюбилась в него, как все вы! Он до Присухи женщинами, как подтирками, пользовался!
— Но Кылына могла сварить Присуху двадцать раз.
— Она не хотела, — убежденно возразила Даша. — Я бы тоже не стала, если бы кого-то по-настоящему любила. Знаешь, это ужасное чувство, когда человека на глазах у тебя так плющит. Когда от настоящей любви — совсем другое, в том сумасшествии что-то священное, огромное есть, тайна какая-то… А тут все просто, как рвота. Я не знаю, как сказать. Любовь от Присухи — будто протез, что-то не настоящее, убогое, жалкое. И страшное! Словно ты душу у другого оттяпал. Вот и знаю уже, что Мир убийца и сатанист, а как вспомню — так вздрогну! Мрак! — честно призналась Землепотрясная. — Но все-таки, — сменила тон она, — Кылына была не такая дура, как ты! Только полная дура будет другому доказывать: чтобы получить сокровища, дорогуша, нужно, пардоньте, убить меня! Правда, он все равно ее убил… Тупо, как свидетельницу. Очередная случайность. Представляю, как он тут облез, когда ты ему все по полочкам разложила и он понял, что случайно завершил невозможный обряд, а клад получить все равно не может, потому что теперь три конченых Киевицы припрутся туда ему мешать! Ты даже не понимаешь — ты нас всех под удар подставила!
— Он не мог меня убить! — выбросила Маша кисть с неопровержимым доказательством в черном переплете. — И моих друзей — не мог! Он хотел во всем мне признаться! Теперь я понимаю, что он пытался сказать мне днем… Он изменился. Он меня спас!
— Ага, — фыркнула Даша. — Это ты мне спасибо скажи, что я Присуху сварила. Это она его изменила! Если бы он случайно в тебя не втюрился… Кылына-то о нем нас предупреждала! Он должен был убить нас еще до Купалы, причем со всеми удобствами — сами в дом притащили. Это чудо, что мы живы остались, после того как полдня с маньяком тусовались! Кстати, я сразу говорила: это он! Помнишь? И в музее я его, считай, опознала. А ты мне что? — не удовлетворилась одной моральной победой она. — Ты доказывала, что это мой Ян!
— Думаешь, Мир действительно был сумасшедшим? — поникла Маша.
— Вполне возможно, — равнодушно отозвалась Чуб. — Это же штука наследственная…
— И писал он о себе в третьем лице: «мой гений говорит», «мой гений не лжет».
Даша смачно цокнула языком и покачала головой:
— Тогда точно шизик. Все маньяки себя гениями считают! Я вас всех от него спасла! — убежденно перевела на себя стрелки она. — Слава богу, все закончилось. Кстати, я в полдвенадцатого с Яном встречаюсь. И Алекса в аккурат попустит… Как здорово все устаканилось.
— А шабаш?
— Слушай, не порть мне свидание! — разозлилась Землепотрясная Даша Чуб. — Я заслужила! Считай, что у нас отгулы! На Старокиевскую не надо из-за праздника, а на праздник… И можно подумать, ты вычислила гору № 1? Нет? Тогда во-още о чем разговор?!
— А клад? — спросила Маша робко. — Ведь ночью…
— …в пещерах откроются жуткие сокровища, — договорила Даша. И заколебалась.
Клад, на который можно купить весь Киев! Ну, пускай не весь, пусть сотую часть — все равно много! Вот круто прийти туда вместе с Яном и у него на глазах стать богатой невестой! И его теневой папа сразу усохнет, иначе — к гадалке не ходи, будут у нее с ним проблемы! Только…
— Ну, как откроется, так и закроется! — громогласно отогнала соблазн Чуб. — У Гоголя эта история с кладом очень плохо закончилась. Не нужны нам их трупные деньги. У нас и так все о'кей!
— А Катя? — хлопнула смятенными ресницами Маша.
— Да, странная она, — согласилась Чуб. — Почему не остановилась, сбежала? Она же ни в чем не виновата, вы с Миром сами на убой кинулись, как два Матросова. Боялась, что книгу заберем? Так какой смысл бегать? Все равно завтра ночью примчится на гору как миленькая… Знаешь, в конце концов, мы ей не няньки!
— А К. Д.?
— Вот только опять не начинай! Слышать ничего не хочу! — страстно ощерилась Чуб. — Все, я в душ… Дура, мыло забыла купить! Опять хозяйственным мыться, — раздосадованно махнула рукой она и пулей вынеслась из комнаты.
— Мыло…
Маша постояла.
Потом зачем-то пошла за Чуб в коридор, меланхолично открыла метелочный шкаф, взяла мутно-коричневый брусок и задумчиво понюхала.
Улыбнулась. Покусала нижнюю губу. Вернулась в круглую комнату башни и, поводя рукой по корешкам книг, вытащила очередной словарь.
Ковалева послушно посмотрела:
Но на этот раз Маша его ослушалась. Она замерла, глядя в открытую книгу, открыв рот и непрерывно качая головой, переваривающей окончательное осознание.
— Я так и думала, — сказала почему-то вслух она. — Так много об этом думала и никогда об этом не думала…
И подумала: «Да, лучший способ утаить правду — трепаться о ней направо и налево! Труднее всего найти то, что лежит прямо на виду!»
Эта мысль пришла к ней не одна, а под руку с вопросом, заданным Василисе Андреевне на Старокиевской горе, и не слишком вежливым ответом исторички из разряда «Почему? — По кочану!»
Но сейчас Маша поняла: фраза, казавшаяся на первый взгляд лишь скучливой попыткой отмахнуться, была исчерпывающей и гениально логичной. Тайна, которую знают все, никому не интересна. Прописная истина — слишком скучна! Мы привыкли, что настоящую правду прячут от нас, накладывая на нее запреты и вешая таблички «Опасно для жизни». Но ни сейчас, ни до революции, ни при советской власти никто не скрывал, что Киев — Столица ведьм, и Лысые Горы преспокойно перечислялись в справочниках и путеводителях… Именно поэтому киевляне об этом как-то не задумывались, — зачем думать о том, что и так все знают?
— Че с тобой?
Ковалева подняла глаза.
В дверях стояла посвежевшая и порозовевшая Даша Чуб, энергично распутывавшая стразово-бисерные джунгли на своей шее.
— Ну че ты так на меня смотришь? — недовольно спросила она у Маши, уставившейся на ее грудь тяжелым немигающим взглядом. — Опять что-то себе придумала?! Окстись! Завтра пойдешь в библиотеку, и айда к своему Врубелю…
— Откуда у тебя ЭТО? — хрипло выдавила Маша, указывая невменяемым пальцем на Дашину грудь, где сверкала мокрая чешуйчатая змея, вцепившаяся золотыми зубами в собственный хвост.
— А, нравится? — расцвела Даша. — Это мне, между прочим, твой Демон подарил. Еще в центре. Супер-вещь!
Маша вдруг строптиво передернула плечами, с силой отшвырнула словарь на диван и с вызовом расстегнула чопорный воротник папиной полосатой рубашки.
— Откуда у тебя это? — взвизгнула Чуб.
— Он подарил! Он подарил мне точно такую же цепь! Сказал, что на счастье. Просил не снимать!
— И меня просил… Так он что? — потряслась до глубины души Землепотрясная. — Он ухаживает за нами обеими? Он с двумя одновременно?!
— Нет, — недобро осклабилась Маша. — С тремя! — Она победоносно вытащила из кармана джинсов третью цепь, мирно дремавшую в кармане ее брюк. — Вот это было на Кате! Она случайно ее сорвала, когда в обморок падала. Тогда, на горе…
— Но Катя видела его всего один раз! В «Центрѣ»!
— И во сне, — со значением добавила Ковалева. — Когда была Эмилией Праховой!
— Выходит, он склеил нас троих! — завизжала Даша.
— Нет, выходит совсем другое. Перед тем как зайти к Кылыне, он выдал цепь каждой из нас!
— Почему ты мне сразу не сказала?! — взвыла Чуб.
— Что? Мало ли одинаковых украшений?! — зло перепела ее Маша. — Я только подумала, что раз у Кати точно такая же, то, наверное, она дорогая, а он говорил, цепь — дешевая.
— Дешевка! — взвизгнула Даша, явно имея в виду не цепь. — Да не пойду я никуда! На хрен надо?! — Чуб чуть не плакала от обиды. — Бабник конченый — что вижу, то кадрю… Ну Катя, понятно, — тут у любого челюсть отвиснет. Но ты! Ты! Ты тогда во-още моль была! У него этих змей — как грязи… И баб, небось, столько же!
— Невесты Змея! — истерично изрекла Маша, хватаясь за горло. — Все сходится! Я, верно, не верила… Разве стали бы они из-за какого-то дурацкого клада приносить в жертву трех человек?!
— Да людей не то что за клад — за бутылку убивают, — отмахнулась Даша. Она разобиженно стащила цепь с шеи и зашмыгала расстроенным носом.
— Кто? — вскрикнула Маша. — Пьяницы, преступники, отморозки! Но не Киевицы! Сам факт, что «страшный обряд» в книге Киевиц включает в себя жертвоприношение самой Киевицы, говорит: это нечто из ряда вон, нечто «невозможное», экстраординарное! Я и Миру это хотела сказать. Но как раз Катя позвонила, потом ты, потом Кока, Мир рассказал про Митю… И я решила, что ошиблась, перемудрила.
— Это с тобой бывает, — угрюмо согласилась Чуб.
— Слушай! — остановила ее Маша. — Только не перебивай меня раз в жизни — это важно! В это трудно поверить, хоть это все знают. Но это как «Здравствуйте», которое все говорят, но никто не задумывается, что это не приветствие, а пожелание здоровья.
— Да, — задумалась Даша, — я тоже как-то не задумывалась. Хотя это, наверно, все знают. Но оно ж устарело.
— Именно, — схватилась за прозвучавшее слово Маша. — Устарело! Тысячу лет все, начиная с Дмитрия Ростовского и оканчивая императором Александром II, называли Киев русским Иерусалимом.
— В смысле, что здесь Русь крестили? — напряглась Чуб.
— Отсюда поговорка «Язык до Киева доведет». Киев был Меккой! — замоноложила Маша. — Сюда приезжали и шли пешком тысячи паломников, от крестьян до царей! Увидеть Город, где родилась вера, было для многих целью их жизни! В год Лавра принимала сто тысяч паломников, в то время как в самом Киеве жило всего двадцать. Киевская Лавра зарабатывала миллионы! Не миллион, а именно миллионы рублей, в то время когда обед стоил 16 копеек. Каждая улица вела к церкви. Город состоял из сплошных церквей. Они были на каждом шагу, при всех больницах, вокзалах, кладбищах, гимназиях, университетах… Вот там, — распалившись, замахала она руками в разные стороны, — рядом, на Львовской площади, — Сретенья Господнего, тут, неподалеку от Золотых ворот, — Георгиевская, на горе Хоревице — Троицкая, на Щекавице — Всехсвятительская, на Старокиевской — Десятинная, на Десятинной — Трехсвятительская и Иоанникия святого. При первой гимназии — Николая Миркилийского, при второй — Александра Невского, при университете — Владимирская училищная…
— Ого! — искренне поразилась Чуб. — Зачем столько?
— Киев называли азбукой православия, родиной и колыбелью веры, духовной Столицей державы! — с пафосом произнесла Ковалева. — Тебе не кажется это странным?
— Конечно, кажется, — с сомнением согласилась Даша, всегда пасовавшая перед серьезными академическими знаниями. — Я и не думала, что это было так круто!
— Я не том! — оборвала ее студентка. — Тебе не кажется странным, что Город, признанный Столицей веры, был одновременно и признанной Столицей ведьм?
— У-у-у-у… — удивленно выдала Чуб. — Но почему? И почему об этом нигде не написано?
— Потому, — торжественно выговорила Маша, — что это и так все знают! И этот парадокс устарел на сотню лет. Церкви снесены, и в Киев больше не ездят паломники. И на Купалу не устраивают карнавального шествия ведьм по Крещатику, дабы привлечь туристов. А по поводу первого «почему» я просто перечислю тебе факты, и ты ответишь на него сама! Ну, давай, загибай пальцы.
Чуб неуверенно выставила вперед заготовленную руку.
— Самая древняя легенда Киева гласит, что один из трех братьев — князь Кий — победил Змея, обитавшего в этих краях, после чего основал тут Город. Это раз, — начала счет Маша.
Даша молча загнула большой палец.
— Два — былины рассказывают, что во время правления князя Владимира Красное Солнышко Змей появился здесь вновь. Он похищал женщин себе в жены и украл племянницу князя Забаву Путятишну. Тогда его победил один из трех богатырей!
Даша покорно загнула указательный.
— Ну а в-третьих, и это уже не мифы, а реальные исторические факты: летописи о женских обрядах с участием змееподобного ящера подтверждаются археологическими раскопками — ритуальными амулетами и оберегами с изображением Змея. — Маша многозначительно затрясла своей змеей. — В Средневековье люди поклонялись ему! Но и в XIX веке киевлян преследовал страх перед змеем, обитавшим якобы под церковью в Кирилловских пещерах. Вот у Макарова! — Она зажмурила глаза и затараторила наизусть: «Большинство киевлян XIX века верили в историчность великих змееборцев и в существование самого змея-людоеда. Стоило киевским мальчишкам найти двух сбежавших из цирка и околевших от холода удавов (во всяком случае, так гласила официальная версия), как в городе началась паника». Так почему же, — резко распахнула веки она, — Столицей веры стала Столица славянских ведьм? И почему они обитают именно здесь? Ни в Москве, ни в Питере, ни в Кишиневе, а именно в Киеве?
— Почему? — беспомощно повторила Даша, держа перед собой кулак с жалко выпяченным, несознательным мизинцем.
— Потому что ведьмы всегда там, где Дьявол! Недаром защитником Киева выбран Архангел Михаил, будущий победитель Сатаны!
— Сатаны?
— Сатаны. Демона. Воланда. Вельзевула. Люцифера. Змея! Маша стремительно бросилась к черному бюро и поспешно начертила на четырехугольничке бумаги какую-то схему.
Чуб очумело выпучила глаза.
— Смотри, — затрясла возбужденной бумажкой Ковалева. — Змей проползает через всю историю Киева начиная со дня его основания! А церкви всегда строят на том месте, где нужно перекрыть зло. И понадобилось двести церквей и тысячи святынь в них, чтобы удержать его под землей… Но церкви разобрали, взорвали, снесли, и Город лишился прежней силы.
— А змей что, появляется раз в тысячу лет? Как в кино? Ты что, — дошло наконец до Даши, — хочешь сказать, он был на самом деле?
— Не был. А есть, — опровергла та. — И ты сама сказала, в ночь на Ивана Купалу змеи обретают силу…
— А ты говорила, — нервно отбилась Чуб, — что змеи-горынычи — это наша древняя память про динозавров! Нет, — взбудораженно переспросила она, — ты что, правда веришь, что сегодня ночью из-под земли вылезет дракон о трех головах?
— Конечно, нет, — обиделась Маша. — Я говорю о том, что Демон, Дьявол, Мефистофель, Мара или, как называли его на Украине, Огненный Змей действительно существует. И он не абстрактное зло. Он…
— Ну, не-е! — поняла ее намек Чуб. — Может, Ян и сволочь, но он обычный парень! С двумя руками, ногами и, заметь, всего одной рыжей головой!
— В каком смысле рыжей? — оступилась Маша.
— В прямом, — булькнула Даша. — Или он, по-твоему, брюнет?
— Конечно, брюнет, — не поняла ее сарказм та. — С черными волосами, черными глазами…
— Подожди, подожди, — задохнулась от внезапной надежды Землепотрясная. — Так, может, это во-още не он? Не он тебя замолаживал? Мой Ян — рыжий-прерыжий! И глаза светлые! Мы говорим о совершенно разных людях!
— И эти разные люди подарили нам одни и те же цепи? Так не бывает! Нет! Я пришла в «Центрѣ»… — попыталась распутать узел Ковалева.
— После меня и Кати, — активно поддержала ее в этом намерении Чуб.
— И возле дверей Кылыны сидел парень.
— Да, сидел.
— Молодой.
— Да, молодой.
— И на руке кольцо, с большим голубым камнем.
— Да, с голубым… — настороженно нахмурилась Даша.
— Он читал книгу «Мастер и Маргарита»!
— Да, — офигела Чуб.
— И был брюнет.
— Нет! Рыжий. Стой! А Катя говорила, вообще блондин… И уверенно так, так же, как ты сейчас. — Даша исступленно встряхнула белыми косами. — Брюнет, рыжий, блондин. И все в одном месте.
— У него три головы — три ипостаси одновременно! Змей о трех головах! «Он один в трех лицах, и он — обман»! — схватила Маша с дивана дневник Мира и сунула его подруге под нос. — Читай! «Он есть». «Я знаю его в лицо». «Он помогал мне… и он обернул мое золото в черепки». Это он заставил его пойти к Кылыне, а потом убил ее! Он, а не Мир. Он обещал Миру клад, а сам использовал его!
— Это невозможно, — выговорила Чуб, не веря. — Если бы Ян хотел, он мог убить нас уже тысячу раз.
— Ему нет нужды убивать нас, — вдруг выдохлась и потухла Маша. — Для свершения обряда ему нужна была только одна. Он видел, как мы занимали очередь друг за другом, общался с каждой из нас и знал, что преемницы Кылыны будут бессильны помешать ему «вернуть прежнюю власть».
— Прежнюю власть?
— Когда-то давно, еще до основания Киева, эта земля принадлежала ему.
— Да когда это было!
— Верно. Он так и сказал: «Мои предки жили в Киеве еще до основания Киевской Руси».
— И зачем он втюхал нам эти цепи?
— А зачем на людей одевают цепи, — чтобы они стали рабами. Он не знал, какая из трех войдет к Кылыне первой, и поэтому заранее сковал всех троих. Он сковал что-то внутри нас…
— Что?
— Силу.
— Коли так, значит, не такие уж мы бессильные, — хмуро заметила Землепотрясная.
Она неприязненно уставилась на свою змею, мучительно размышляя: кинуть ее об пол или пока не стоит? — и прислушиваясь к себе: внутри не происходило никаких
Но получалось, что ошибаться — еще хуже! И если Маша — тайная дальтоничка, не способная отличить рыжего от брюнета, то Ян — не страшный и грозный Демон, а явный и мерзкий бабник, и Даша не трагическая жертва, а тривиальная и конченая дура!
— Он как-то назвал ее. Ур… Урус… Убрус… — попыталась вспомнить она.
— Святой Убрус — полотенце, на котором отпечатался лик Христа. Нерукотворный образ! — буркнула будущий историк.
— Значит, по-другому…
Маша тоже сняла свою цепь-змею и настороженно оглядела ее со всех сторон, словно опасаясь, что та оживет и укусит ее — в отместку за разоблачение.
— Но раз ему нет нужды нас убивать, отчего мы умрем сегодня? — недовольно поинтересовалась Землепотрясная.
— Мы не умрем, — безрадостно сказала Ковалева. — Просто Кылына была настоящей Киевицей. И передав свою силу нам, не сомневалась: ее наследницы кинутся защищать Город. И знала: стоит нам стать на его пути, мы погибнем, ведь мы ничего не знаем и не умеем. Она судила по себе и не могла даже предположить, что мы можем просто остаться в стороне.
— Ты хочешь сказать, — с интересом подхватила догадку Даша, — что если мы не будем ни во что вмешиваться и не станем снимать его цепи, то ничего с нами не случится? Ну и ладненько… — Она быстро нацепила змею обратно, испытав при этом не приятное и не героическое облегчение. Затем злобно сбросила с кресла свою парадную одежду и умостилась туда, торжественно водрузив на колени Изиду Пуфик, с видом человека, твердо вознамерившегося провести вечер дома у камина, смирившись с собственным сомнительным «Я».
— В конце концов, — нервозно оправдалась она, — мир и так принадлежит Дьяволу. Так в Библии написано. Разве нет? «Вот идет Князь мира сего, и я не имею от него ничего».
— Да, — пришибленно согласилась Маша.
— Так чего тогда дергаться?
— Логично…
Купало — в восточно-славянской мифологии главный персонаж праздника летнего солнцестояния.
Пуфик приветственно мяукнула.
Из дверей бесперильного балкона вышла блондинка Белладонна, очевидно, вернувшаяся с прогулки по карнизам. В зубах она несла нечто, поначалу принятое Машей за мышь, которую порядочные кошки приносят, поймав, своим любимым хозяевам. Но нечто оказалось неизвестным Ковалевой растением, смятым, зеленоватым и неприглядным, и подносить его им кошка не стала.
Выпустив добычу изо рта, Белладонна вдруг осатанело зарычала, распушив вставший карандашом хвост, в два прыжка перенеслась на каминную полку и с ходу заехала по бандитской морде Бегемота возмущенной когтистой лапой. В секунду кошка и кот сплелись в стремительный черно-белый клубок. Клубок свалился с полки на пол, распался, зашипел и сцепился снова.
Маша испуганно забегала вокруг, страшась сунуть руку в рычащий и царапающийся кошачий тайфун. Чуб, сбросив с колен оставшуюся совершенно безучастной Изиду Пуф, метнулась к столу, где стояла третья, не использованная никем Машина бутылка кока-колы.
Но пригодилась и она. Разогревшаяся за день коричневая вода с шипением вырвалась из горлышка, забрызгивая все вокруг, и Чуб брезгливо направила на дерущихся зверей липкий и неконтролированный поток пористой пены.
Бегемот тут же отпрыгнул, презрительно отряхнулся всем телом и, зло огрызнувшись желтыми клыками, понесся на балкон. Похожая на мокрую курицу Белладонна зафыркала, недовольно и безуспешно лизнула опавший желтый бок, но внезапно выгнула треугольником спину и истерично завыла, глядя поверх камина и прижимая уши.
Пуфик прыгнула на спинку кресла и, трусливо пригибаясь, вытянула испуганную шею в сторону голубой «византийки».
— Боже, смотри, фреска! — вскрикнула Маша.
— Ну, фреска. Она всегда тут висела… — начала Даша. Но не договорила.
Теперь, когда каминная полка была пуста, Чуб увидела: перекладина весов в руках полустертой дамы стоит практически перпендикулярно, и их нижняя чаша упирается в край картины.
— Что это значит? — ожесточенно вцепилась в свой нос она.
— Она обрела власть! — глухо зашипела Белладонна.
— Она? — ткнула Даша пальцем в голубую «византийку».
— Та, что была с вами! Третья! Сила в ней!!!
— Сила? — потерянно повторила за ней Даша. — В Кате? Мама, она же сорвала змею… — поняла она. — И ей сразу начали сниться эти сны! И Бегемот ее слушается. И Черт! Видите, видите?! — запрыгала Чуб. — Я сколько ни чертыхаюсь — ни черта. И дом! Помните про рухнувших конкурентов? Про «разрушу тюрьму собственными руками»? Сегодня рухнул дом на Оболони! Ян не зря намекал. Это она! И Мира она не случайно сбила! Она чувствовала, кто он. Она обрела настоящую власть! Она действительно стала настоящей Киевицей!
— Но нужно как-то найти ее, предупредить, — заволновалась Маша.
— Поздно. Она не станет вас слушать! — сверкнула глазами Белладонна.
— А Дьявол? Змей? — бледно спросила студентка.
— Он будет с ней. А она с ним…
— И что это значит? — дернулась Даша.
— Это значит, — вымолвила Белладонна, тщательно выговаривая каждый слог, — что сегодня ночью погибнет Город!
— Наш? — глупо переспросила Маша.
— И мы? — глупо уточнила Даша.
Кошка вернулась к принесенному ею растению и неприязненно тряхнула сначала передней, потом задней лапой, что на кошачьем языке жестов означало крайнюю степень пренебрежения.
— Это кочерыжник, — муркнула она. — Я нашла вам. Но поздно.
— КОЧЕРЫЖНИК? Это?! — Даша, склонившись над неприглядным зеленым цветком, сощурилась так, будто стала вдруг безнадежно слепой и близорукой. — Это цветок папоротника?! Настоящий? Но он цветет только в полночь! Одну секунду! А сейчас…
— Чушь! — фыркнула кошка. — Папоротник — не будильник! Он цветет, когда дозреет… А завязывается в дни солнцестояния.
— Но солнцестояние — сегодня, на Купалу! Так написано в книге! — опровергла Даша.
А Маша бросилась к перелистному календарю на бюро доказать неграмотной кошке их правоту с цифрами в руках.
— «6 июля. Заход солнца 21.10. Долгота дня 16.15», — прочитала она и поразилась, перейдя на предыдущие страницы: — Слушай, и впрямь не сегодня! Самые длинные дни в июне! 21-го и 22-го долгота 16.27. Может, со стилями напутали… Или у наших предков не было секундомера, и они определили приблизительно. Немного ошиблись.
— И за тысячу лет никто не додумался их поправить? — застонала Землепотрясная. — Черт, никому верить нельзя! Никогда не поймешь, где у вас сказка, а где история. Все твои историки — лохи! И ты тоже! Это у вас называется наука!
— Сжуйте кочерыжник, — угрюмо предложила Белладонна. — Только это вам не поможет.
Пуфик жалобно замяукала, прижимаясь к Дашиным ногам.
— Вот тебе и конец света в 21.10! — заплакала в унисон с ней Даша. — Одна радость, я его таки увижу! Только я — не Арнольд Шварценеггер. А Дьявол — не Робин Танни…
— Чтобы победить его, нужно быть настоящим богатырем. Муромцем, — печально закончила Маша, мысленно оплакивая свою погибель в расцвете лет.
— Че-че? — Чуб чудовищно скривилась, судорожно схватилась за нос и, сделав безумный круг глазами, подорвалась с места: — Не хнычь, Пуфик, мамочка всех спасет! Собирайся, Масяня! Быстрей! Да бумажки, бумажки свои не забудь! Ту, про воскрешение из праха…
— Зачем? — остолбенела Маша и вдруг потрясенно поняла невероятное Дашино намерение. — Ты хочешь воскресить Илью?! О боже! Нет!
— Да! — отчаянно сказала Чуб. — Я задницей чувствую — все получится! Раз уж мы в прошлое вошли… Доверься мне! Да и что нам еще остается?! Тут либо пан, либо пропал! — Даша остервенело схватилась за метлу с двумя седлами.
И Маше не оставалось ничего, кроме как довериться Дашиной заднице.
Проезжая парадный вход Свято-Печерской лавры, на воротах которого еще сегодня утром нашли мертвого Николая Петровича, Маша испытала мгновенный приступ тупой боли.
Ворота исчезли за поворотом, но в поджелудочной остался неприятный, несформулированный осадок — ощущение какой-то затаенной неправильности происходящего, рожденной, впрочем, вполне возможно, неистребимой горечью разжеванного и кое-как проглоченного кочерыжника, потребляя который Маша чувствовала себя полной идиоткой.
Мопед притормозил у ворот в ближние пещеры. Наездницы спешились. Даша поспешно, Маша раздражающе медленно.
— Где Илья лежит? — деловито вопросила Чуб, опираясь на метлу. — Ты знаешь?
— Нельзя идти в Лавру с метлой, — глядя на нее исподлобья, ответила Маша.
— А что, я ее здесь брошу? Сопрут же!
— Нельзя. Это Лавра!
И в ту же секунду несформулированная и горькая неправильность стала осознанной и оттого еще более неприятной.
Нельзя прибивать людей на Святую Браму! Нельзя идти с ведьмацкой метлой на Святую землю! Нельзя воскрешать колдовскими заклятиями мощи преподобного…
Нельзя — и все!
Плохо. Пусть даже погибнет Город!
— Идем! Не тормози.
Не дожидаясь ее, Даша зашагала в сторону ворот бодрой пружинистой походкой.
«Мама, что мне делать? Что мне делать, мама? — невменяемо прошептала про себя Маша. — Скажите…»
Она инстинктивно отпрыгнула в сторону, закричав.
Поравнявшись с белыми воротами, Чуб вдруг отшатнулась назад, точно ошпаренная кипятком, с криком хватаясь за лоб обеими руками.
Метла со стуком упала на асфальт.
Даша выла, наклонив голову:
— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы!
— Что? Что? — бросилась к ней напарница, пытаясь заглянуть той в лицо.
— Жжет! Обожгло… — промычала та, болезненно картавя. Она слегка раздвинула ладони, и в образовавшейся щели Маша увидела красно-розовую полоску ее лба.
Лоб был обожжен! Обварен!
Отмечен каленым клеймом: ВЕДЬМА!
«Нет!»
Страшась поверить, Маша истерично посмотрела на убегающую вниз дорогу в пещеры, доступную и открытую всем желающим, пытаясь разглядеть там невидимую и непреодолимую преграду, поставленную для них одних.
Помедлив, она двинулась туда, выставив руку и с испуганным указательным пальцем.
— Стой! — горько гаркнула Чуб. — Не надо! Третье правило дедушки помнишь? У моего дедушки, в книжке? Ведьма не может войти в церковь!
— Но мы не ведьмы, мы — Киевицы… — потерянно пробубнила Ковалева.
— Нет, Маша, ведьмы, — жалобно проскулила Даша, по-прежнему упираясь в ладони лбом. — Все. Нам туда путь заказан.
— «Мой Город — не подарок вам, а проклятье! Вы умрете прежде, чем рябая станет любой, а боль сгорит в огне, ибо ваше спасение лежит там, куда вам нет возврата…» — вспомнила Маша слово в слово.
И неприятный осадок поднялся и затопил нутро по самую грудь.
Они были — плохими. Плохими и все, чего бы они там себе ни придумывали! И быть плохими было очень неприятно…
— «Ибо тот, кто стоит между тьмой и светом, не может принадлежать ни свету, ни тьме», — окончила Ковалева.
— М-да, — подвела печальный итог Чуб. Она неуверенно отпустила свой лоб и даже попыталась его нахмурить, но тут же болезненно ойкнула: — Больно! Что у меня там?
— Весь покраснел. — Маша сняла рюкзак и, подпирая его коленом, выудила из рюкзачных недр маленькое зеркальце.
Чуб мрачно оглядела свое опаленное чело, чувствуя себя не столько прокаженной, сколько подломленной неопровержимым крахом своего прекрасного плана. Поскольку была из тех, кто, умирая, думает вовсе не о своих страшных грехах, а лишь о том, как бы извернуться и не умереть.
— А ты говорила, все получится, — зачем-то, видимо от безысходности, упрекнула ее Маша.
Студентка порывисто вырвала из кармана заготовленную шпаргалку с заклятьем и отчаянно скомкала ее в кулаке, ища затравленными глазами урну.
— Знаешь, я часто путаю предчувствия своей задницы с жаждой приключений на свою задницу, — покаянно признала Землепотрясная. — А кроме того, моя задница — неисправимая оптимистка. Так здорово все придумалось… Вот Муромец, вот заклятье. Все совпало! — Она аккуратно потрогала голову, пострадавшую вследствие неоправданного оптимизма противоположной части тела, и резко, нетерпеливо махнула рукой, прерывая саму себя. — Стой, стой, стой! — вцепившись в Машин кулак, Чуб принялась нервно выковыривать из него наказанную шпору. — Посмотри, там было еще что-то? Про «зрительный образ». Можно воскресить человека по зрительному образу! То есть по фотографии!
— Только Илья Муромец забыл сняться на «Кодак»… — скорбно скривилась Ковалева.
— Картина, ты не понимаешь, картина! — закричала Чуб, разом забывая про красную и болезненную печать проказы на лбу. — Вот почему ее пытались уничтожить! По ней можно воскресить богатырей! Это же не сказки! Три богатыря были на самом деле!
— Существует версия, что были, — обтекаемо согласилась с ней Маша.
— Плевать мне на ваши версии! Так сказал Васнецов! А ему я верю. Он, сто процентов, ходил в Лавру к своему Илье! Он писал его по-настоящему! Как Богоматерь! Все, я сейчас же везу тебя в музей…
— А ты? — растерялась Ковалева.
— А я — в Кирилловскую!
— Зачем?
— Затем что обряд шел именно там! Там стоит алтарь, у которого его вызвали. Там он жил, согласно легенде. И, сто процентов, возвращать свою власть Ян придет именно туда!
— Но Ян — не Ян, — заморгала глазами Маша.
— Но и не змей-горыныч — нормальный человек! То есть не человек, но нормальный…
— Ты ранена!
— Я, конечно, девочка ранимая, но только если ронять меня головой об пол! Все остальное я как-нибудь переживу…
— Если ты пойдешь туда одна, то погибнешь. Пророчество сбудется!
— Ну и что? — приняла национальную позу руки в боки Чуб. — Оно так и так сбудется, че уж теперь? Пролетариату нечего терять, кроме своих цепей. А так просто я умирать не собираюсь. Думаешь, я его боюсь?! Да ни капли!
— Я — боюсь! — заорала Маша. — Я не смогу одна! Не бросай меня! Почему мы не можем пойти в музей вместе…
— Потому, что иначе не успеем. — Даша, прищурившись, придирчиво оглядела небо. — Нужно разделиться.
— Но до двенадцати еще уйма времени, — жарко заспорила с ней Ковалева.
— Какой же ты еще ребенок, Маша, — печально усмехнулась Даша Чуб. — Ты что, так и не въехала с кочерыжником? Это в сказках все начинается в двенадцать! А в реальной жизни только Новый год. Ночь, Маша, начинается тогда, когда стемнеет… А темнеть начнет в 21.10. Смотри! — Чуб многозначительно показала на побледневшее небо, — еще не серое, но уже смеркающееся, так, что глядящему на него казалось: у него устали за день глаза, — и констатировала: — Нужно спешить!
Проскочив через территорию Павловской больницы, Даша приковала свой мопед к калитке. Вечерело. Было пока светло, но свет уже приобрел мертвенно серый оттенок умирающего. Оставшаяся от самого древнего монастыря Руси, одинокая церковь казалась безмолвной и безучастной — не причастной ни к чему. И хотя Дашино чувство реальности происходящего давно уже приказало долго жить, сиротливая церковь двенадцатого века и «свой парень», назначивший ей встречу в полдвенадцатого у входа в клуб, показались ей вдруг слишком реальными, чтобы их бояться. И на мгновение она испугалась, что тупо и с пафосом ошиблась на их счет и никакого «Конца света» не будет! То бишь будет, но лишь по телевизору. И Змей, может, и жил тут по легенде, но Ян вряд ли живет в канализации. И власть, запертая в залитых бетоном пещерах, как смерть Кащея в яйце, — такая же сказка, как и сам Кащей.
А потом испугалась, что испугалась зря: Киев погибнет, и у нее есть меньше часа, чтоб сделать «то, не знаю что», способное предотвратить страшное неизбежное…
А секунду спустя испугалась еще сильнее, потому что кто-то за ее спиной отрывисто сказал:
— Не ходи туда!
Чуб резко обернулась и увидела Митю, стоявшего в двух шагах от нее.
— Что ты тут делаешь? — выговорила она, растеряв от неожиданности половину букв и недоумевая, как ему удалось подойти так неслышно?
— Не ходи туда, — повторил он. — Там они.
Даша невольно кинула взгляд на «там» и потрясенно открыла рот, потому что одновременно с ее ртом дверь безучастной церкви бесшумно приоткрылась и, словно дождавшись представления Мити, оттуда вынырнули двое участников: один в полосатой рубахе, другой — в красной (!) ветровке, моментально узнанные ею.
— Стойте! — бездумно заорала она. — Как вас там! Кока! Олег!
Они побежали к противоположному входу, выходящему на склон горы. Красная ветровка мелькнула за копьями забора. Они спешили в пещеры. Чуб, быстро, но заботливо уложив свою метлу вдоль линии забора, помчалась за ними. Митя — за ней. Но стоило ей поравняться с распахнутой дверью, Даша мигом забыла о сатанинской шобле покойного Мира и, развернувшись на девяносто градусов, понеслась туда.
Туда, где, очерченный полукруглым проемом, безбожно-красный пол церкви горел огнями множества свечей!
И стремительно вбежав вовнутрь, Даша сразу увидела Катю.
— О, нет! — всхлипнула Чуб.
Митя жалобно заскулил за ее спиной.
Катя лежала в огненном треугольнике, лицом вниз. Лежала пугающе аккуратно, словно кто-то пытался выложить ее тело определенным рисунком. Ее неподвижные, раскинутые крестом руки и голые ноги в спортивных трусах, почти упиравшиеся кроссовками в широкую ступень иконостаса, тонули в переливающейся луже крови. Слипшиеся от крови волосы залепили лицо.
— Катя, — завопила Даша истошно. — Нет! Только не это!
И вскрикнула снова, потому что мертвая Катя с усилием приподняла тяжелую голову от пола и посмотрела на нее бессмысленно-слепым взглядом. Ее лицо было кроваво-грязным.
— Боже мой, Катенька, ты жива… — застонала Даша, кидаясь к ней и сшибая ботинками свечи.
Катина голова опала. Даша опустилась коленями в Катину кровь и, нагнувшись до земли, неумело потеребила ее за плечо. Митя плакал, как брошенный ребенок. Чуб положила покорную руку на свою шею и, обхватив Катю за талию, поставила ее на колени. Отчаянным рывком встала на ноги, взваливая на себя обмякшее тело:
— Пойдем. Катенька. Тут больница. Какая-никакая, но все-таки… Катенька, пожалуйста. — Ноги поскальзывались в крови.
Им не удалось пройти и пяти шагов, как Катя обмякла и стала безвольно оседать на тяжелые колени. Поползла на пол. Даша попыталась удержать ее, но не смогла — только дотащила до стены на полусогнутых напряженных ногах и, прислонив, рухнула рядом с нею.
Катя застонала, прижимая слабые руки к мокрому животу.
— Там рана? Не можешь идти? Больно? — заискивающе спросила Чуб, хотя все это было понятно и без слов.
Она безнадежно примерилась взглядом, пытаясь мысленно приподнять высокую Катю, но перебросить ее через плечо было невозможно из-за раны на животе. А на руках она не донесла бы ее даже до крыльца…
— Катюнечка, — подползла она к ней. — Соберись. Попробуй! — Она с мольбой дотронулась до ее руки.
— Не надо, — еле слышно сказала Катя. — Поздно…
— Глупенькая, глупенькая, — запричитала Даша, давясь слезами. — Ты не умрешь. — Она истерично вытащила из кармана телефон Алекса. — Блядь! — Верхний левый угол экрана был пуст. — Нет связи. Митя! — Сумасшедший отозвался громким плачем. — Не плачь. Ради бога, беги в больницу. Приведи врачей! Она не может идти!
Он закивал и, продолжая кивать и скулить, бросился к дверям.
— Они сейчас придут, — затрещала Даша. — Глупенькая, зачем ты пришла сюда? Зачем? Ты сняла цепь и вообразила себя всесильной? Эти подонки… Мы и забыли, что Мир был не один! Стоп. А как ты во-още вошла? — озадачилась она запоздало, хотя с тем же успехом этот вопрос можно было задать и самой себе. — Ведь ведьмы не могут…
— Поздно, — повторила Катя. — Кровь. Ее слишком много.
И Даша поняла: кровь! Три убийства — это слишком много, чтобы церковь осталась святой.
А на стене, уже измазанной Катиной кровью, поднял горящий огнем меч будущий победитель Зверя Архангел Михаил, держащий в левой руке загнутый считок:
Но небесный защитник Киева, не зря круживший сотни лет над Городом Дьявола, грозил зря — он не спас Катю! И не простер свой «мечъ» над зверьми, «прите» в его «чистый домъ» с не «чистымъ сердцемъ».
— Нет! Нет! — возразила Чуб горячо. — Ты выживешь… Ты не должна была умирать. Это случайность. Глупая случайность!
— Нет, — покачала головой Катя. — Нет случайностей…
— Я опоздала! Как нелепо… Третья жертва не нужна!
— Вы знаете?
— Ты же ничего не знаешь. А мы — все. А ты как кошка, ты сама не знаешь, зачем пришла сюда… Но Маша скоро будет! С богатырем. Есть такое заклятие в книге. Воскрешающее!
— Но книга…
— А-а, — закивала Чуб. — Это ничего, что ты ее стырила… Муся шпаргалки написала по всем заклятьям! Она сейчас в музее. Воскрешает Илью по картине Васнецова. Представляешь? Ты только представь! — Даша псевдорадостно растянула губы во всю ширину лица.
— Богатыря по картине? — Катя полуобморочно улыбнулась ей в ответ, словно услышав наивный детский лепет. — Глупые, глупые… Больно. Как больно!
Маша печально подергала тяжелую дверь музея с вырезанными на ней львиными мордами — к ее удивлению, львы послушались ее руки. Она трусливо протиснулась вовнутрь и сразу же встретила настороженный взгляд охранника.
— Вы к Дмитрию Владиславовичу? — с сомнением уточнил он.
Маша согласно кивнула.
— Туда, налево. Он ждет вас, — распорядился страж.
И Маша прерывисто вздохнула — наполовину испуганно, наполовину с облегчением. С облегчением, потому что ей и нужно было налево, и если бы упомянутый Дмитрий ждал ее на втором этаже, никто не позволил бы ей свернуть туда. А испуганно оттого, что неизвестный Владиславович ждал там, понятно, вовсе не ее. И, в отличие от Чуб, она понятия не имела, что соврать в свое оправдание, когда тот уличит ее как самозванку.
Короткий левый коридор моментально привел ее в финальный зал, где на центральной стене возвышались знакомые с детских лет «Богатыри», верхом на трех лошадях — белой, черной и рыжей.
Зал был пуст. Маша подозрительно покосилась на служебную дверь, ожидая от нее подлого подвоха. Но на страх не было времени. Она спешно обогнула широкую деревянную скамью и, подойдя к полотну вплотную, разгладила смятую в кулаке бумажку.
Ноги дрожали. Колени предательски булькали.
Взор Киевицы неуклюже примерился к центральному богатырю, сурово взиравшему в даль из-под тяжелой длани. В аккурат под ним стояла одноногая подставка с заключенным в стекло листом бумаги, хотя обычно подобные искусствоведческие пояснения всегда засовывались в дальний угол музея.
Взор невольно урвал кусок текста:
Машины глаза недоверчиво хлопнули и потрясенно округлились. Плечи скукожились и похолодели.
«Мама! — взмолилась про себя Маша. — Как я могла? Мы же проходили на первом курсе… Добрыня! Вот кто победил Змея. Это Даша меня сбила со своим „главным богатырем“!»
Но ни на самобичевание, ни на поиски виновного не было времени, так же как и на страх. Киевица стремительно пробежала уже заученный текст и перевела взор на ближайшего родственника князя-крестителя, сидевшего на гордом, с развевающейся гривой, белоснежном коне Белоюшке, предупредительно полуобнажив сильный меч.
— Ты, пришедший на эту землю, испроси Того, кто тебя послал, вернуть мне жизнь раба его, во имя Града моего, и блага земли его, и небес его, и грешных чад его…
Ее внезапно замутило.
— Ты, по левую руку от меня, испроси Ту, кем он стал, Землю-мать…
В глазах появилась немыслимая резь, вызвавшая неконтролируемый поток защитной влаги. Маша безжалостно оттянула расставленными «очками» пальцами веки снизу и сверху, заставляя себя смотреть на «то, что воскреснет».
И увидела, как картина покачнулась, а секунду спустя поняла, что покачнулась не картина, а изображенный на ней человек на белой лошади.
— Отца-небо…
Статично-спокойное, устремленное в сторону лицо богатыря стало испуганным и удивленным, его черты качнулись.
— …внемли тому, кто стоит по мою правую руку…
Его глаза вдруг в упор уставились на Машу.
— …и верни мне жизнь раба. А-а-а-а-а-а!
Закричала Киевица, отпрянув.
И налетев на скамью для посетителей, упала через нее головой об пол.
Что-то большое с грохотом рухнуло на землю. Раздался стон — не Машин — мужской. Маша перекатилась на бок, поднялась на дрожащие и ватные ноги и схватилась за больную голову, в мгновенье позабыв о том, что она болит.
Конь на картине стоял, все так же гордо выпрямив шею и не замечая, что лишился седока. А на полу лежал большой, очень бородатый человек в тусклой и тяжелой кольчуге. Его меч, теперь уже окончательно лишившийся ножен, валялся рядом. Шлем откатился в угол. Бородатый приподнялся на руках и бессмысленно уставился на воскресившую.
— Кто вы? — отрывисто спросил он густым и гулким голосом.
— Я? — невменяемо переспросила Маша. — Я вам сейчас все объясню! — («Боже, он же не понимает по-новорусски!») — В Киеве, во Граде Киеве стольном, — неумело выговорила она, — явися аки пламя огнено и сяня Змей! Идолище поганое! Демон окаянный! Глаголю, Добрыня, по захождении солнца он нас всех прогрызе! А егда прогрызе, то конец! Вам нужно сразиться с ним. Заклаша его, давляша… Надо спешить! Вам ясно?
Судя по всему, бородатому было совсем не ясно. Он недоуменно обвел глазами комнату дома Федора Артемьевича Терещенко, мало напоминавшую княжеские палаты XI века, и вновь уставился на нее.
— Кто вы, барышня? — просяще повторил он. — Это моя выставка? Мне стало скверно? Это, верно, от нервов… А почему никого нет? Где посетители? Где Павел Михайлович?
— Какой Павел Михайлович? — опешила Маша, сжимаясь от ужасной догадки.
— Третьяков. Где я?
— В Киеве. — Машин голос дрогнул.
— Вот как? Как странно… Я явственно помню, что был в Москве, готовился к выставке. И что за странный костюм на вас? И на мне? — окончил он, недоуменно оглядывая собственную кольчугу. — Тут был маскарад? Не сердитесь за мою настойчивость, кто вы?
— Ведьма. — Маша устало прикрыла глаза, чувствуя, что сейчас потеряет сознание от обреченности и нелепости случившегося, и деморализованно озвучила свою догадку, ставшую уже твердой и ужасной отгадкой: — Вы — Виктор Михайлович Васнецов?
— Так мы знакомы? — попытался улыбнуться бородатый. — Простите, запамятовал…
— Неужели вы нарисовали Добрыню с себя? — простонала Маша с тоской. — Боже, и вы туда же!
— Вам и это известно? Ах да, мой наряд, — понял ее Виктор Михайлович.
— И я оживила вас, — заключила Маша, мечтая провалиться под землю. — О боже, что мне теперь с вами делать?
— Оживили? Неужто мне было так плохо? — забеспокоился Виктор Васнецов. — Не поможете ли мне встать? Уж простите старика… Такой конфуз приключился…
Маша осужденно подошла к нему и протянула воскресшему художнику руку для опоры. Он поднялся и, кряхтя, тяжело опустился на скамью, продолжая говорить и, видимо, желая сгладить неприятное впечатление:
— Так, значит, я — Добрыня, а вы — Киевская ведьма? Как мило. Уж не чародейка ли Маринка, что изменила моему Добрыне со змеем? Преоригинальный наряд… Так наша современная молодежь представляет нынче ведьм?
— Маринка? — спросила Маша.
— А с кем вы? То есть с кем он, Добрыня, изменил ей, вы не знаете? — взволнованно переспросила она.
— С православной верой, дитя мое, — серьезно ответил Васнецов. — Оттого-то он всегда был моим главным богатырем! Он — некоторым образом мой автопортрет, я хотел бы быть столь же крепким в своей вере. Всегда хотел, да не всегда мог… И много, много думал о нем. Дело же не в том даже, что он был правой рукой князя Владимира и сражался за веру с мечом в руках, а в том, что он, быть может, и был первым русичем, возлюбившим Бога превыше земной любви. А ведь его красавица-Маринка была, верно, так же хороша, как и вы… Но она была ведьмой — язычницей! Да разве не язычество самая любовь? — вопросил он. И Маша угрюмо и убежденно кивнула в ответ. — Не та, что к жене, детям, отечеству, — уточнил художник, — а та, что способна разрушить очаг, стать над долгом и честью… Тут не физическая, тут иная сила нужна, много большая. Любовь-то любого богатыря сильней! Нет, физическая сила — это Илья, он от земли ее принял. Алеша — смекалка, хитрость и ум человеческие — самый слабый. Ибо ум наш часто немощен и вероломен, и ничтожно то, что мы можем им осознать. Чтоб мир принять, со всеми его загадками, тут душа нужна. И Добрыня — душа этой компании, уж извините за неуместный каламбур. Потому он единственный, кто Илью победил. Победил, но не поверг, а крестами с ним обменялся и стал его братом во Христе! — Васнецов многозначительно поднял руку к компании богатырей и замер, обескураженно морща лоб.
— А остальных двух богатырей, — безнадежно уточнила Маша, — вы с кого написали?
— Илью Муромца — с извозчика Ивана, если не ошибаюсь, Петрова. Алешу Поповича — с сына моего друга Саввы Мамонтова, Андрюши… — ответил Виктор Михайлович машинально вежливо и вдруг возопил в неподдельном кошмаре: — Но позвольте, а где мой Добрыня? Я изображал троих! Это невозможно!
— С извозчика и сына миллионера? — Маша нелепо улыбнулась, совершенно безучастная к крику их создателя. — Вот тебе и рыцари Христовы. Все кончено! Они мне не помогут. — Она порывисто закрыла руками лицо.
— Бог с вами, барышня, отчего вы плачете? — засуетился человеколюбивый художник. — Если вам нужна моя помощь, я к вашим услугам! Чем могу…
— Ничем!
— Никто не сможет ей помочь, — убежденно подтвердил жесткий и нежданный глас.
В дверях служебного входа стоял черноглазый брюнет.
И на одно нелепое мгновение Маше показалось, что он предстал перед ней таким, каким остался в ее памяти с их последней встречи — в черной прошловековой одежде, с суровым пронзительным и сверлящим лицом, — но спустя два она изумилась своей ошибке! На нем были банальные брюки и рубаха, не черные — цвета глубокой синей ночи. Длинные волосы лежали на плечах. И темная фигура, с темными, собранными в хвост волосами, сутки тому скрывшаяся от Даши в тех же самых дверях, откуда появился сейчас он, наконец перестала быть безымянной…
— Господин Киевицкий! — обрадованно вскричал Васнецов. — И вы здесь? Как это, однако, кстати… Вы тоже в маскараде? Вы, верно, Демон? Или, может, сам Мефистофель?
Боже, художник искренне думал, что он шутит!
— ВЫ? — головокружительно выдохнула не в шутку испуганная Маша, отступая к стене и косясь на сомнительного защитника рядом.
— Это Дементий Владиславович, — поспешно представил его Васнецов. — Друг профессора Прахова. А это…
— Мы знакомы с Марией Владимировной, — тихо оповестил его брюнет. — Я ждал ее. И предупредил о ее приходе.
— Вы… — повторила Маша.
— Организатор выставки, — окончил тот за нее.
— Моей? — смешался художник. — Вы занялись меценатством? Дементий Владиславович, со мной такое приключилось, вы не поверите! Я лишился сознания, в голове все смешалось. Такое странное чувство… Кабы не эта милая барышня…
— Милая барышня совершенно зря вас обеспокоила, — угрожающе оборвал его К. Д., поднимая «полочкой» левую ладонь. — Успокойтесь, Виктор Михайлович… Успокойтесь. — Он быстро, с хлопком, проутюжил левую ладонь правой, точно сбрасывая с той некий невидимый предмет.
И Маша, не уразумевшая его странного жеста, невольно оглянулась, чтобы посмотреть, какое впечатление он произвел на Виктора Михайловича, — и увидела, что никакого Виктора Михайловича рядом с ней больше нет. И она осталась один на один с самим…
…враг веры, враг рода человеческого, друг смерти, вор жизни, потрясатель правосудия, источник зла, корень пороков, совратитель людей, предатель народов, источник зависти, причина жадности, начало раздоров, поставщик горестей — слушай, о сатана, и повинуйся!
— Вы — Дьявол? — сказала она сухим, как вобла, языком. — Теперь вы убьете меня, да?
— Итак, вы воскрешали богатыря, чтобы убить Дьявола? — ответил он ей вопросом на вопрос.
Но вопрос был абсолютно исчерпывающим: «Что вы хотите, если хотели убить меня?!»
И Маша, мгновенно ощутившая себя на крошащемся под ногами краю обрыва своей жизни, подумала вдруг не о маме и папе, не о Кате и Даше, которую не успеет даже предупредить, не об убитом Мире и любимом Мише, к которому она уже никогда не вернется, а о Михаиле Афанасьевиче Булгакове, который так страшно обманул ее и обманулся сам!
Ибо если бы не он и не его несуществующий, мудрый и саркастичный Воланд, вечно жаждущий добра и совершающий благо, с которым она мечтала встретиться не меньше, чем запертый в одиночке булгаковский Мастер, — она бы никогда не встретилась с этим — ночноглазым, мрачным и страшным, — представшим сейчас перед ней, стоявшей на краю обрыва своей жизни.
— До чего же вы все-таки человек… — скорбно сказал он, словно прочел ее мечущиеся предсмертные мысли. — Не беспокойтесь, я не стану вас убивать. Но и помочь вам, увы, я не в силах.
— Так вы — добрый или злой? — тупо спросила Маша.
Вопрос получился по-детски торопливый и по-детски черно-белый, но внутри у нее не было места для стыда. Все занимал страх, медленно и неуверенно откатывающий прочь.
— Я не могу ответить на ваш вопрос, потому что добра и зла не существует, — скучливо ответил ей Властитель зла.
— Что-что? — даже нашла в себе силы возмутиться Маша.
— Есть только земля и небо, день и ночь, штиль и шторм… — безучастно перечислил он. — И то, что вы называете злом, — лишь естественные законы жизни. Разве совершает зло кошка, съедая мышь, разве совершает зло шторм, заглатывая корабль, и разве зло — землетрясение, сметающее с лица земли города?..
— Да, — уверенно подтвердила она.
— Значит, ваш Бог сотворил зло, послав его на Содом и Гоморру?
— Я не знаю…
— Если вы не уверены даже в том, добро ли ваш Бог, о каком добре и зле вы вообще можете говорить?
— Убийство Риты и дяди Коли — зло! — фанатично вскричала Ковалева. — Кылыну убил ты! Ее смерть…
— Смерти нет, — спокойно прервал ее Прародитель смерти.
— Что же это у вас, чего не хватишься, ничего нет! — прошипела она со злым скрежещущим сарказмом и, только сказав, осознала безумный парадокс: в этом их странном споре она была удивленным Дьяволом, а Дьявол — закоренелым материалистом Бездомным и Берлиозом в одном лице!
— Опять ваш Михаил Афанасьевич… — протянул ее дьявольский собеседник тоном скучающего литературоведа. — Но я уже говорил: это не мое любимое произведение. Нету никакого Дьявола, глубокоуважаемая Мария Владимировна! — убежденно уведомил ее Дьявол.
— Что? — открыла рот она.
— Дьявол — это Санта-Клаус, — недовольно буркнул брюнет.
— Что? — зачторило Машу Ковалеву, судорожно размышлявшую: кто из них двоих только что сошел с ума?
— Сказочный дед, — вежливо уточнил сумасшедший Сатана, — чье лицо улыбается на всех рождественских открытках, витринах и коробках с подарками… Он столь популярен, что, совершая обряды в его честь, большинство из вас попросту забывают, чей, собственно, день рождения они празднуют.
— Рождество Христово? — Она уже ничего не понимала!
— Вы поминали Его ровно двадцать раз, с тех пор как я вас знаю. И не вспомнили ни разу.
— Бога? Так кто же вы, наконец? — не выдержала непонимания Маша. — Огненный Змей? Воланд? Демон?
— Можете называть меня так, — прервал ее он скучливым жестом руки, — если вам будет от этого легче. Демон. Димитрий, Демьян, Ян… Я привык. Но я всего лишь дух этого Города. Это, конечно, не так интересно, как то, что придумали себе вы, — Огненный Змей, обращающийся в прекрасного юношу, соблазняющего юных дев и приносящий кровавые жертвы. Люди не в состоянии увидеть истину, потому что она слишком…
— Страшна, — прошептала Маша.
— …слишком скучна, — усмехнулся он без тени веселья. — Скука — вот главная проблема нынешних homo sapiens. Я всегда говорил это Кылыне. Но она не верила мне. Она слишком верила в людей и не хотела понять: они изменились, они уже не способны принять правду.
— Какую правду? — безнадежно запуталась она. — Ты — Отец лжи! Ты погубил Мира. Он написал о тебе! И описал тебя. «Один в трех лицах, и он — обман»!
— Он описал тебя, — устало констатировал трехликий. — Вы так и не поняли, уважаемая Мария Владимировна? Он был уверен, что Дьявол — вы! Три ведьмы, помогавшие ему. И погубившие его!
— О-о-о… — опала Маша.
— Вы хотите увидеть Дьявола? — невесело засмеялся брюнет и, расстегнув темно-синюю рубаху, обнажил на груди потертый кожаный мешочек, почти такой же, как был у Миши.
Ночноглазый рывком сорвал его с шеи. Положил на ладонь. Ослабил шнурок. И заинтригованно вытянув шею, Маша увидела, что нутро кожаного четырехугольника таит непонятную бурую и рассыпчатую горстку.
— Что это? — спросила она, уже зная ответ.
— Земля.
— С кладбища, — понимающе кивнула она.
Ночноглазый покачал головой.
— С капища? Из Чернобыля? Злая земля, из Кирилловки? — Маша почувствовала себя тупой участницей ток-шоу. — Это прах? Прах мужчины, умершего от неразделенной страсти? Нет, — осенило ее, — Присуха! Мир был прав! Дьявол — любовь!
— Я же говорил, — удовлетворенно кивнул брюнет, — вы вечно жаждете чего-то интригующего, будоражащего, запретного, страшного! Жертв, крови, порока, смерти и страсти… Или впадаете в иную крайность и требуете от вашего Бога спасительных чудес, бесплатных подарков, лучезарных знамений. Потому и придумываете себе Дьяволов и Дедов Морозов, — иначе вам неинтересно… Но это просто земля.
— Просто земля, — повторила Маша.
— Та самая, которая лежит у вас под ногами! Но тысячу лет назад люди приносили ей жертвы и праздновали дни, когда она просыпалась весной. И пытались умилостивить ее, зная, что она одна может наказать их голодом и озолотить урожаем. И любили ее, как мать, давшую им жизнь, и как часть себя, ибо, свершив свой земной путь, они опять становились ею.
— Вы имеете в виду, что все сатанинские обряды — лишь некие рудименты язычества? — недоверчиво скривилась студентка исторического.
— А разве вы не знали этого всегда? Разве не этому вас учили с первого курса? Но ведь это так скучно… Это почти невыносимо: принять такую банальную, земную, сермяжную правду… — Он сделал тяжелую паузу и недоуменно качнул головой. — Нет, я не в силах понять, отчего вы так самовлюбленно убеждены, что стоит вам объяснить чудо — оно перестает быть чудом? Вы — не способные синтезировать даже клетку! Потому вас и называют слепыми — вы не видите то, что у вас под ногами, и ищете вашего Дьявола в написанных вами же книгах, а Бога — на потолках своих церквей, вместо того чтобы просто посмотреть на небо.
— И строим самолеты, вместо того чтобы просто летать…
— Да, — улыбнулся он ей, и впервые за весь разговор его улыбка стала если не теплой, то, по крайней мере, комнатной температуры. — Вы слепцы, которые придумали себе тысячи костылей. Но ты уже стала ведьмой.[12] Ты знаешь то, чего не знают они. Теперь тебе надо научиться видеть. И перестать мучиться бесконечными вопросами и терзаться, не в силах найти на них ответы, в то время как, чтобы получить их, достаточно только оглядеться по сторонам…
Маша машинально огляделась, но вместо многочисленных ответов на вопросы увидела лишь меч, лежащий на полу и, видимо, оброненный Васнецовым во время возвращения на собственное полотно.
— Нужно вернуть, — некстати озадачилась она целостностью шедевра.
— Кого? — понуро спросил ее собеседник.
— Меч, видите, он случайно обронил…
— Случайностей не существует, — раздраженно парировал он в своей обычной манере.
Но на этот раз Маша разглядела в его абстрактном утверждении нечто вполне конкретное и перспективное:
— Вы хотите сказать…
— Я ничего не хочу сказать, — излишне резко оборвал ее он. — Кроме того, что уже сказал. Оглянитесь же, в конце концов! — взрычал он. — Неужели вы до сих пор думаете, что могли получить власть случайно? Что кто-то случайно выпил ведемское зелье? Что стенд мог случайно стоять…
— Вы поставили его у картины? — обрадованно вскрикнула Ковалева. — Вы пытались помочь мне?
— Не я! — разозлился тот еще больше.
— «Былины воспевают его как главного из трех богатырей», — обратилась Маша к более вежливому стенду. — «Когда я держал в руках меч главного богатыря…» Прахов нашел в пещерах меч… Этот! Тот самый, которым Добрыня победил в Кирилловских Змея! — Она подошла и попыталась приподнять богатырское оружие. Это ей удалось с превеликим трудом: меч весил немногим меньше, чем сорокапудовая палица Ильи. — Он показал его Васнецову. И тот написал меч по образу настоящего меча. Я воскресила его. Но кого же он победил им? Землю? — Это предположение выглядело совершенно абсурдно. — Кто же тогда Змей?
Она вновь недоуменно огляделась вокруг и вдруг замерла, удивленно открыв рот. Ответ на ее вопрос был перед ней, на соседней стене, и у ее ответа было пять голов, из которых вырывалось пламя и белая табличка с черными безапелляционными буквами:
— Но это невозможно. Невозможно! — залопотала она, глядя на неизвестную ей картину Васнецова. — Это же Змей. Змей Горыныч! Это — сказка! Только не говорите мне…
— Лично я ничего вам не говорил, — сухо напомнил брюнет и демонстративно посмотрел на свои наручные часы.
— Ой, лышенько! — кинула она испуганный взгляд на свою «Чайку». — Надо спешить! Там Даша! И если Огненный Змей — это ОГНЕННЫЙ ЗМЕЙ…
Змей, огромный и плохо представляемый ею, а оттого еще более ужасный, бесконечный и бесформенный сгусток одуряющего страха, мгновенно занял всю голову, и страх стремительно набухал, тесня безразмерной чернотой черепную коробку.
— Помогите нам, ради бога!
— Ради Бога? — невольно поморщился брюнет на сорвавшееся с ее губ имя. — Увольте… Я уже сказал, что не в силах вам помочь. Сейчас есть только вы… И Город!
— Но почему? — затрепетала Маша. — Вы не хотите?
— Хочу. Потому что сейчас в ваших руках и мое спасение, — ответил отказчик с тоской, кажется, не слишком надеясь на ее слабые и неумелые руки. — Древний владыка не потерпит последующего, и его земля вновь будет принадлежать ему безраздельно…
— Тогда почему же?
— Потому что тьма не может уничтожить тьму! Она способна лишь приумножить ее. Тьму побеждает только свет.
— Мама! — запаниковала Маша, уловившая лишь одно: помощи не будет! — Что же нам делать?! Дело же не в мече! Таких мечей было тысячи! Дело в том, кто сражался им. А мы — не богатыри! Даже не типа богатыри! И если сегодня из-под бетона вылезет ЗМЕЙ, нам нужен не меч, а гранатомет… Нужно позвонить в милицию! Нужно соврать… Даша придумает что! Надо оцепить Кирилловку!
— Сила не может победить силу, — скривился брюнет столь резко, брезгливо и безнадежно, словно она была законченной идиоткой, которой так и не удалось объяснить элементарные 2+2. — Но вы слепы и глухи. Вы — слишком люди. Вы — трое… И все же впервые он ошибся в своем выборе… Но нет, — добавил он после долгой паузы. — Отец не мог ошибиться. Прощайте же!
— Отец? — всхлипнула Маша. — Чей?
Но на «щайте» ее собеседника уже не было в зале.
И Маша, прикованная к тяжести меча, даже не попыталась бежать ему вслед.
Маша с трудом запихнула меч обратно в ножны. Меч был грубый и темно-серебряный, а ножны — золоченые и узорные, слишком красивые — из другого века. Так и есть, ведь Васнецов вложил древнее и неподдельное оружие грубого десятого столетия в сказочно-золотое, увитое причудливым орнаментом представление о нем. И ремешок на ножнах был совсем новый. Рывком перекинув его через плечо, Маша взяла за ручку свой рюкзак и медленно побрела к выходу. Охранник проводил ее задумчивым взглядом, не сделав попытки остановить. Наверное, Димитрий Владиславович предупредил его, да и среди охраняемых им экспонатов киевского Русского музея не водилось старинных мечей.
Ковалева понуро дошла до Николаевского сквера, расчерченного некогда садовником Христиани, и без сил опустилась на скамью. Ее тело и поступки существовали отдельно от нее, в то время как разбухший и ватный ум отчужденно взирал на них откуда-то сбоку. Бесконечный густой и вязкий страх закостенел, превратившись в тяжелое, придавливающее к земле бессилие. Нужно было поймать такси, помчаться на помощь Даше… Но какую помощь она окажет ей, притащив раритетную и легендарную железяку, которую ни одна из них не в силах оторвать от земли? Маша не знала, кого ночноглазый считал своим не способным на ошибку Отцом, но точно знала: он таки ошибся!
Три князя! Три богатыря! И кто?
Кто?!
Уставшая от жизни красавица, безбашенная певица из клуба «О-е-ей!» и книжная девочка-слабачка, умудрившаяся позабыть азбучную былину: Змея победил Добрыня!
Маша грустно посмотрела на университет, в который не рискнула поступать когда-то, — выкрашенный в цвета орденской ленты Святого Владимира — красный с черными деталями.
«Ну и правильно не рискнула, — попыталась мазохистски добить себя она. — Такие, как ты, могут быть отличницами только в педе. А в универе Святого Владимира тебе бы живо объяснили, какой из тебя историк…»
Но укол самолюбию не удался — получился слабым и тупым. Ну забыла, и что с того? Странно, что за этот бесконечно длинный день она не забыла, как зовут ее саму… А вспомнила бы былину, все равно бы пришла сюда и воскресила автопортрет Васнецова, считавшего, что, в отличие от Богоматери, богатырей можно писать с кого попало!
Но возмутиться легкомысленным поступком Васнецова тоже не получилось. Не был Виктор Михайлович легкомысленным, и кем попало не был. И там, за красным углом стены Владимирского университета, напротив университетского ботанического сада, стоит и поныне расписанный им самый красивый в мире Владимирский собор. И каждый раз, заходя туда…
«О, нет!»
«Нет!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»
Маша страшно ощерила челюсть и схватилась за грудь. Сердце защемило в плоские металлические тиски и уже не отпускало. Стало трудно дышать. И невыносимо жить.
За всю свою недолгую жизнь Маша ни разу не озадачивалась собственным вероисповеданием, но, как и большая часть славян, была латентной православной и верующей на некоем недоступном сознанию, цивилизации и цинизму уровне. И там, у ворот Печерского монастыря, эта невостребованная часть Машиного естества противно ныла о чем-то неуютно-неправильном и знобливо-стыдном.
Но не непоправимом!
Потому что Маша Ковалева могла прожить свою судьбу и без Свято-Печерской Киевской лавры, да, пожалуй, и без всех бесчисленных церквей Киева — и существующих, и разрушенных, и восстановленных вновь. Но от мысли, что она никогда не сможет зайти в самый красивый в мире Владимирский собор, она почувствовала себя осужденной, без надежды на помилование. И вдруг совершенно явственно и бесконечно осознала: все чудеса, так щедро подаренные ей судьбой, — ничто, нет! — бесповоротное и страшное проклятье, если плата за них — никогда в жизни не войти в СВОЙ САМЫЙ ПРЕКРАСНЫЙ В МИРЕ ВЛАДИМИРСКИЙ СОБОР!
«Но что я такого сделала?! Что?!» — завопила она.
«И ты еще спрашиваешь?»
Она радостно кинулась в бездну, счастливая оттого, что сбываются ее сказки и мечты…
Она приняла в свои объятия вечный Город, показавшийся ей сказочной шкатулкой с древними и прекрасными чудесами…
В церкви!
В прошлой жизни!
И сейчас она вдруг ослепительно поняла, отчего так разозлился ее суровоглазый собеседник, услыхав неуклюжий лепет об оружии и оцеплении Кирилловки.
А она больше никогда не войдет во Владимирский собор!
«Никогда! Никогда! Никогда!»
И тут Маша, наконец, заплакала навзрыд. Заплакала запоем, ненавидяще смяв прокаженное лицо руками. Она не плакала со дня, когда узнала о смерти Риты. Это было позавчера. Но с тех пор прошла вечность. И она не плакала ни о Мире, ни о дяде Коле, ни после постыдного надругательства в Кирилловских пещерах. Она стала сильной, сама не замечая того, и была сильной до тех пор, пока не поняла: эта сила — обман, бездарный обман! Воровство!
А она — бессильна, она — самый немощный и убогий человек на земле, потому что даже самый немощный и падший может войти в церковь и попросить прощения. А она — нет!
Она совершила нечто непоправимое, перешагнула некую неизвестную ей черту, за которой уже не прощают!
Даже тот, кто прощает даже палачей, насильников и убийц!
И это так ужасно, что остальное не имеет значения… Пусть Город летит в тартарары. Пусть вылазит Змей. Огненный. С пятью, восемью, двадцатью головами! Пусть все погибнут. Она, Даша, Катя — пусть. Все равно! Все равно нет смысла жить, раз она больше никогда в жизни не сможет войти во Владимирский собор. Ибо отныне собор — ее Страшный суд мракоборца Владимира, приютившего в своем доме изгнанные из Михайловского мощи гонительницы ведьм Варвары, и сам Господь уже вычеркнул ее из списка людей, поставив клеймо: ведьма!
Маша безнадежно посмотрела на небо сквозь мутные линзы слез — небо темнело, она не видела там никакого Бога.
Маша огляделась — люди на близстоящих скамейках глазели на нее, кто с любопытством, кто неодобрительно, кто сочувственно. А рядом с ее скамьей стояли две девушки, Машины ровесницы, глядевшие на Машу так, словно от ее плача у них разрывалось сердце.
— Что случилось? Может, помощь нужна? — спросила одна, как только Маша пересеклась с ней взглядом.
На ней было синее платье и ярко-красные туфли.
— Обидели? Или деньги потеряла? Или болен кто-то? — сердобольно спросила вторая, совсем юная, пожалуй, даже младше Маши.
И их сочувствие показалось Маше нелогично явным, заставив заподозрить добрую парочку в принадлежности к какой-то псевдохристианской секте.
— А ты пойди свечку поставь за здравие… — предложила первая, окончательно утвердив Машу в ее подозрениях.
Девушка неуверенно потянула к Машиной макушке жалостливую руку. Маша неприязненно отшатнулась от нее и заревела пуще прежнего, отрицательно болтая головой:
«Свечку! Какую свечку! Куда?..»
— Или хочешь, я схожу? — предложила первая быстро, так и не дотронувшись до Машиных волос. — Тут Владимирский за углом. Ты только скажи, как больного звать?
— Маша. Мария… — хлюпнула Маша. — Ты, правда, можешь? Поставьте, пожалуйста! — Она принялась нервозно искать деньги, внезапно заполучив тщедушную надежду на нелегальное чудо.
— Не надо, что ты… Это же пятьдесят копеек, — удивленно отвергла девушка в красных туфлях смятую, залежавшуюся гривну. — Мы все равно в ту сторону шли. Маша, значит? — деловито кивнула она. — И я тоже Маша, как твоя мама. Или подруга? Ничего, поправится…
— Вряд ли, — тихо всхлипнула ведьма. Дальше говорить она не смогла, только затрясла губами.
— Поправится обязательно! — оптимистично уверила ее вторая, заглядывая под слезливое дрожание рыжих ресниц. — Сегодня ночью Владимирский горел! Ты слышала? Да не сгорел. Представляешь? Значит, и не такие чудеса бывают…
— А вы — верующие? — опасливо уточнила Маша.
— Ну, как все, — протянула вторая.
— В церковь ходите?
— Ну, не то чтобы ходим… Тебе уже легче? Тогда мы пойдем. Хорошо? — Первая улыбнулась ей и все же погладила ее по затылку. — Не плачь. Ладно?
Маша смотрела им вслед. Ее горло вдруг очистилось от слез, а внутри, как после дождя, было влажно, вязко, но ясно.
Тревожно, но не безнадежно. Удивленно…
«Надо же, шли по своим делам. Бывают же такие… Они не соврут, поставят! И, может быть, он услышит и…»
«Боже, какая я дура!»
«Он УЖЕ услышал!»
В желудке стало тепло и горько, словно она разом выпила стакан терпкого красного вина, и снова захотелось плакать, но уже по-другому. Она неотрывно смотрела на спины девушек. И неожиданно представила себе, как семь минут спустя входит за ними — в
Она увидела это так явственно, что могла рассмотреть и голубую рубаху Андрея. И щедро расшитые драгоценными камнями золото-княжеские одежды. И узор зеленого ковра, с вытканным на нем длиннохвостым павлином. И того самого стоявшего неподалеку от князя угрюмого бородатого боярина, в длиннополом зеленом с золотом наряде, придерживающего огромной рукой рукоятку в золотых ножнах меча.
«Крещение киевлян» было наполнено пропастью лиц, строгих, серьезных, испуганных, потрясенных, смятенных, но только одно это, нахмуреннобровое, настоятельно требовало от нее ответа…
«Да это же мой Добрыня! — ответила она. — Добрыня-Васнецов!»
«Вот отчего горел Владимирский!»
«Добрыня и меч были изображены дважды!»
Но…
В то время как сам креститель, возможно, и веру-то принял лишь для того, дабы жениться на прекрасной византийской царевне Анне. Или того хуже…
Вот!!!
Вот вопрос, мучивший Добрыню-Васнецова! Не мудрено, что Виктор Михайлович поставил этот вопрос рядом с Владимиром в Свято-Владимирском соборе!
Владимирском… Мария Владимировна вдруг недоуменно уставилась на сморщенную гривну в своей руке, с желтолицым
«Владимир!» — словно кто-то навязчиво шептал ей в ухо это имя три дня подряд.
И убитый митрополит лавры — тоже Владимир.
И фото WLADIMIR WYSOCKI, KIEW!
И папа… И его тезка-следователь…
И Васнецов жил на Владимирской улице. И
Туда, где на Владимирской горке под памятником Клодта назначил им встречу переставший быть анонимом К. Д. Назначил и не пришел, потому что не мог помогать… Да ничего он не назначал! Он предложил
Маша торопливо расстегнула рюкзак, собираясь вернуть на шею неразъясненную змею. Но рюкзак, с которым она уходила из дома навсегда, был слишком полон, и до сих пор она так и не удосужилась его разгрузить — пришлось вынимать кулек с запасными трусами, спички и огарок свечи, ключи и подаренного ей брюнетом Булгакова, которого она, привыкшая к литературной тяжести за спиной, благополучно протаскала с собой все эти дни.
Страница была все так же загнута там, где тогда еще беззаботный и беспечный брюнет так и не дочитал ей до конца свою любимую цитату:
— Потерпи, потерпи, сейчас придут, — Даша с надеждой смотрела на дверь, тщась поверить в собственные слова. — И врач, и Маша, и богатыри…
Сейчас она обрадовалась бы даже Яну! Но не было и его, и было ясно: она опять попала пальцем в небо. А на небе сгущалась темнота. Свет растаял. И стекла в узких окнах стали почти черными. Она уже рассказала Кате все приключения сегодняшнего дня, но на пятнадцатой минуте та перестала реагировать на ее слова. А на двадцатой Даша, впав в лихорадочное отчаяние, разорвала в лоскуты новую двухсотдолларовую юбку и, вспомнив школьные уроки по оказанию первой помощи, перевязала Кате рану.
Только это не помогло… Катя уходила. Медленно и неумолимо, вместе с днем за полукругом дверей. И ее лицо уже перестало быть красивым.
— Это была ошибка, — сказала вдруг она.
— Что? — обрадовалась ее реплике Даша.
— Музей. Моя ошибка… Он прав! Нельзя было привлекать внимание. Но вы все равно не поняли. Все равно…
— О чем ты, Катенька?
— Не поняли, что там — я, — выговорила она на удивление четко.
— Где там? В музее? Но это невозможно… — Даша поняла, что Катя бредит.
— Возможно… На Черте. Быстрее, чем на…
— Такси? — Нет, это был не бред! И Даша потрясенно округлила глаза: высокая фигура с темными, собранными в хвост волосами — Катя! Но… — Но зачем? — поразилась Чуб. — Ты пришла в себя? Видела во сне? Ты рассказала нам не все? Тот богатырь — Илья?
— Другой… Доб…
— Добрыня?
— И во Владимирском.
— Ты подожгла Владимирский?! — неподдельно изумилась Землепотрясная. — Но почему? Зачем тебе это было нужно?
— Быть первой… единственной… самой! — выдохнула Дображанская. — Он идет. Уже скоро…
— Кто? — Даша оглянулась по сторонам. — Ты говоришь про Яна? Про парня с кольцом? Ты прочла в книге про обряд? Ты поняла, что тут происходит? Ты сбила Мира специально?
— Нет… Но так лучше. Присуха. Он мог рассказать вам про…
— Змея?
— Он не знал… Думал, клад. Но уже не мог… Не мог убить… Но мог помешать. Им.
— Своей шобле? Но им не нужно было никого убивать! Обряд завершен.
— Нет. Нужна Киевица… Здесь. Ее кровь… Все дело в ней. Он идет на кровь.
— Ян — на кровь? — Даша снова обернулась, беспомощно глядя на дверь.
Она была не в силах сердиться на Катю, умирающую и заплатившую слишком дорогую цену за веру в собственную лучшесть. Лишь подумала: вот оно как… Не зря Мир убеждал их, что смерть Кылыны и инцидент в музее не вписываются в общий пейзаж. Еще бы — он-то точно знал, что не совершал этого! И еще понял: чтобы завершить обряд, нужно убить одну из них. И понял, что не может убить Машу. И даже ее подругу, просто потому, что это ЕЕ подруга!
Какая все же страшная штука любовь, если ему было проще умереть самому…
— Больно, — повторила Катя. — Как больно умирать… Но тогда было еще больнее. Ты видела…
— Что?
— Еще больнее. В центре…
Послышался гулкий шорох шагов, и, затравленно дернувшись, Даша с облегчением увидела Машу.
— Маша! — радостно выкрикнула она. — А где богатыри? — Уже менее радостно.
— Мы — богатыри! — сурово ответила та.
— Что, не сработало? — вскрикнула Чуб.
— Боже, что с ней? — с грохотом сбросив груз со своих плечей, Маша, забыв обо всем на свете, кинулась к раненой, падая на колени и протягивая к ней умоляющие руки.
— Она выживет, выживет! — зачастила Даша, словно молитву. — Это не Ян. Это сатанисты. Но я ее перевязала. Я послала Митю. Сейчас придут врачи…
— Кого ты послала? — трагически взвыла Ковалева. — Митю? Он же сумасшедший! Ему никто не поверит! Никто не придет, сколько б он их ни звал!
— О боже, — в отчаянии вскричала Чуб, ошалев от собственного прокола. — Я сейчас, — подхватилась она. — Быстро!
— Стой, ты без юбки!
— Плевать!
— Тебя саму упекут в психушку!
— Поздно… — эхом отозвалась Катя.
И Маша поняла: поздно — нечто неопределимое под названием жизнь уже угасало в черных глазах Кати, вытекало из кожи, стиралось с губ. И стоящий над Катей архангел Михаил, с подолом, испачканным Катиной кровью, с женским лицом и двумя красными лентами в волосах, был неумолим, как сама смерть.
— Нет! — остановила Маша подругу, добежавшую до дверей, и, вцепившись в безжизненные и холодные Катины ладони, заговорила страстно — вначале неуверенно и коряво, потом гладко и горячо, веря все сильнее с каждым произнесенным словом: — Ты, пришедший на эту землю, испроси Того, кто тебя послал! — И зная теперь,
Катя гортанно застонала. Глубоко, душераздирающе, страшно, выгнувшись болезненной дугой и закидывая назад голову и руки. Вздрогнула, будто ее ударили в грудь, передернувшись всем телом, и опала, уронив подбородок.
— Это оно? — просипела Даша. — На тринадцать часов?
— Нет… — просительно прошелестела Маша, едва ворочая губами. Она просила о чуде! Ведь первый раз уже был… И опустив голову, Маша со страхом заглянула в лицо Кати.
Лицо поднялось и взглянуло на нее с сильным, требовательным, напряженным вопросом — неприятным, но живым! Абсолютно живым, искупающим любую неприязнь!
— Катя… — расплылась в слезливо-счастливой улыбке Маша. — Катя! Как ты себя чувствуе…
И тут Катя забилась в длинном истерическом смехе, вырвав руки из Машиных встревоженных рук и зажмурив безумные глаза. Приоткрыла их и загоготала снова на их озадаченные, перевернутые физиономии.
— Черт! — шало крикнула она.
— Что пликашете, хошяйка? — Сгусток темноты мгновенно вынырнул из темного угла церкви.
— Скамейка!
Черт молниеносно опустился на четвереньки, вогнув спину и приподняв услужливую заднюю точку. Продолжая смеяться, хватаясь за стены, Катя с трудом поднялась с каменного пола и с самым естественным видом умостилась на мохнатую скамью.
— Катя! — обрела, наконец, речь Даша. — Ты выжила!!! Катенька…
— Катя, Катя, Катенька, — насмешливо промурчала Катерина. — До чего же она хороша! Словно сшита на меня, точно по фигуре… — Катины руки самовлюбленно заскользили от груди, по бокам и бедрам, точно расправляя длинное шелковое платье. — Горда, умна, непокорна, красива! Королева! Победительница! — продолжала она, почему-то упрямо говоря о себе в третьем лице.
— Что-то не так… — прошептала Чуб, придвигаясь к Маше. — Ты что-то не так… Она сошла с ума!
— Но с Васнецовым все получилось.
— С кем?
— Потом…
Но Катя услышала их.
— Да, — радостно согласилась она. — Ваша Катя сошла с ума! Как только ты кинулась к ней под колеса. Ты, — повернулась Дображанская к Даше, — помешала ей убить слепую на ринге. Но новая жертва не заставила себя ждать. Такие, как она, всегда ходят в двух шагах от убийства, потому что не могут не побеждать — любой ценой! Сказать ей, что она станет первой, дать попробовать настоящую власть…
Меховая скамейка, молчавшая до сих пор, довольно замычала, качая косматой головой. И Катя поблажливо почесала черного грязнулю за ухом.
— Да, да, хороший мальчик. Не мешай маме…
— Это он! — обозлилась Чуб. — Он тебе нашептал! Из-за него тебя чуть не убили! Он обманул тебя!
— Разве? — подняла веселые брови Катя. — Разве она не стала первой? А кто же тогда Я?!
Катя, с совсем не свойственным ей зазывным кокетством, медленно и нарочито провела языком по верхней губе, игриво надула губы, искоса посмотрела на них проказливо-тягучим, обволакивающим взглядом из-под приспущенных век и резко, как мяч, перебросила его на обведенный кровавой лужей иконостас за их спиной.
И попытавшись поймать ее взгляд, слушательницы вдруг одновременно ринулись туда, оббежав страшную лужу с двух сторон.
— Это портрет жены профессора Прахова. Тот самый?! — вдохновенно раскрыла глаза Даша, не верящая собственным глазам. — Но это — не Катя! Это же Кылына! Только глаза темные…
— Но это он! — вскрикнула Маша, сокрушенная еще сильней. — Это же Демон! Демон Врубеля! Только он — женщина! Врубель написал первого «Демона» с Праховой! Демона и Мадонну! Боже…
— Выходит, Кылына была женой профессора? — совершенно смешалась Чуб, таращась на круглоглазое и большеносое лицо женщины между двумя сдвоенными колоннами, сплетенными мраморным «гордиевым узлом», и безуспешно тщась «разрубить» этот узел.
— Да, я была его женой! Жаль, недолго, — послышался презрительный голос Катерины.
— Во сне?
Даша недоуменно развернулась и увидела, что та стоит, отделенная от них красным ковром из собственной крови, сладко потягиваясь, как громадная и довольная кошка.
— А как ты думаешь, — злорадно пропела она, — почему этой девке снились мои сны?
— Ты? — страшно спросила Маша. — Ты?!
— Я, — усмехнулась Катя, уже не бывшая Катей.
— Кылына! Но это невозможно! Ты умерла!
— Смерти нет, — надменно обронила умершая.
— Да, конечно, — блекло согласилась Ковалева. — Но как? Как?!
— Как только сорвала его глупый оберег…
— Как я не догадалась! — ахнула Чуб, до которой дошла, в конце концов, суть происходящего. — Ведь Белладонна говорила: кот слушается только Кылыну! Но это невозможно!
— Нет, нет, — затрясла головой Маша. — Катя пыталась мне помочь… Днем она была настоящей!
— Но не ночью, — спокойно объяснила ей не Катя. — Не в беспамятстве. И лишь до тех пор, пока была невинной. Стоило ей убить…
— Два бычьих сердца. Передозировка! — жалобно всхлипнула Даша Чуб. — Это Бегемот! И книгу изодрал он…
— …потому что там был твой портрет! — завершила за нее Маша, указывая обличающей рукой в сторону невозможного иконостаса.
— Нет, — улыбнулась ей не Катя, — потому что там
— Сатанинская мадонна? — убежденно предположила Ковалева и по ее лицу поняла, что попала в точку.
— Он нашел ее. Нашел мое капище! И попытался меня остановить… Но он всегда недооценивал человека. Видит Бог, — сладко зажмурилась не Катя, — как я люблю людей! Даже вас… Только ради таких, как вы, я и работала в этом убогом «Центрѣ». Какое это счастье смотреть, как ради крохотной выгоды, малюсенькой любви, случайной похоти вы мгновенно отбрасываете всю эту христианскую шелуху и становитесь такими, какими вас сотворила Мать. Он никогда, никогда не изменит вас! Сколько бы он вам ни врал… — с вызовом сообщила она круглому потолку.
— Ты говоришь о Мире? — тихо спросила Маша. — Ты дала ему ключ от церкви? Один из наших ключей.
— Он хотел получить клад, — с удовольствием уточнила женщина. — И он получил бы его, в обмен на то, что хотела я. Двух слепых…
— Ты врешь! Ты обманула его!
— Неужели? — беззлобно ухмыльнулась та. — А разве вы не получили все, зачем пришли ко мне? И ты, и ты, и она… — Не Катя легко ткнула себя пальцем в Катину грудь. — Разве она не избавилась от конкурентов? И разве не полюбил тебя тот, кого любила ты? И не ты ли присушила своего друга, а вместе с ним и парня «этой стервозы»? И разве она не «облезла»?! — Кылына самозабвенно рассмеялась Даше в лицо Катиными губами. — Вы получили все, о чем мечтали! — подвела неоспоримый итог она. — И честно заплатили по счетам. И он заплатил. И его последователи, вопреки его приказу, решившие закончить обряд и убить меня, заплатят за это тоже! Но перед тем они получат то, за что внесли плату!
— Все. Самое страшное позади, — полосатый Олег заговорил первым.
В его словах было опасливое облегчение. И Кока понял, что тот имеет в виду не столько оставленный за плечами «самый страшный» участок подземелья, сколько смерти — смерти, страшные и отупляющие. И самую страшную — последнюю!
— А она была красивая, да? — натужно сказал Олег.
— Да, красивая, — угрюмо процедил сквозь зубы Кока. — Даже жалко… И времени трахнуть не было, — с неподдельной жалостью выдохнул он. — Такая баба пропала…
— А ту, первую, не жаль?
— Да ну, она дура была, — отмахнулся тот. — Визжала, грозила, что ее папа нас найдет. Помнишь? Во дура!
— А ты веришь, веришь, что теперь… — Полосатый скрутил недовольные губы. — В этот клад, короче? — выдавил он.
— Не знаю. А ты?
— И я не знаю, — неудовлетворенно буркнул Олежа.
— Но Мир верил, — сказал Кока. — Серьезно верил. И че его вдруг понесло… Ведь стена уже треснула!
— Это он так сказал.
— Ща сами позырим! Бона!
Впереди обрисовалась черная пасть. Мир называл их зал капищем — дурное слово… Два луча из «звезд» на касках спутников одновременно скрестились и, нырнув в глубину вместе с владельцами касок, заскакали по серой поверхности бетона — стену разрывали глубокие рваные раны трещин.
— Ну надо же! — Кока рванул к стене и принялся гладить ее страстными, недоверчивыми, влюбленными движениями — как бабу. — Это ж бетон, точно, бетон был! Че ж он?..
Стена сладко крошилась под его рукой, впуская его в свои борозды. Бетон медленно осыпался, словно истлевший ракушечник, стоило надавить. И женская податливость неприступной стены принесла ему вдруг глубокое и острое, эротическое счастье.
Полосатый настороженно провел по стенке неверящей ладонью — как ни странно, она не была ни замогильно-холодной, ни сырой — горячей, точно растопленная докрасна деревенская печь.
— А ты не верил! — очумело брякнул Олег. Хотя сказать это должен был вовсе не он, а ему.
— Боже, какая же ты жаркая, а! — Кока восторженно подул на подушечки пальцев, забравшихся слишком глубоко в морщинистые складки.
Его пальцы покраснели. Нет, испачкались чем-то красным…
— Какое тебе «боже»? — едко одернул его Олежа. — Мир бы тебя…
— Дьявол, как горячо!
Кокины руки закопались в стену по самые локти. Он принялся выгребать сыпучее тело, то и дело пританцовывая и громко дуя на ладони. Олег вторил ему, невольно вскрикивая от боли.
— Ну, ну же, он там! — покрикивал он, пришпоривая Коку и себя.
И лишь когда, почти час спустя, плоский живот бетона провалился вовнутрь глубокой неровной ямой, к нему пришло нервное отрезвление.
Здесь и не пахло никаким кладом! Пахло иначе.
Кровью…
Он недоуменно уставился на свои руки, измазанные красновато-бурою крошкой, невидящими, непонимающими глазами, чувствуя, как его распирает неудержимое злобное разочарование.
Копать битый час, как два землекопа! И что? Что за запах, будто и впрямь…
«Звезда во лбу» Олежи вдруг всхрипнула и погасла.
— Ты че? Думаешь, ниче? Да он там, там! — заныл Николай. — Стена же треснула!
— Счас как тресну! Нет, стой, посвети мне тут, чуть правее… — подпрыгнул Олег. — Вот тут, тут свети…
«Беззвездный» мальчик стремительно упал на колени, чтобы поднять с земли какую-то мелкую вещицу.
— Че, че там? — возбужденно застонал Кока.
Фонарь облетел вокруг Олега и оказался справа.
Несколько секунд оба взволнованно рассматривали тусклый кружок металла, мирно лежавший у него на ладони, под косым лучом фонаря — древнюю монетку со стертым рисунком.
Потом:
— Это и есть сокровище? — надломленно спросил Кока.
Олежа резко сжал кулак и понюхал свои пальцы.
— Слушай, по-моему, нужно отсюда валить… — сказал он.
Даша и Маша безмолвно воззрились на дважды воскресшую из мертвых, опустошенные ее убийственным резюме, в котором была странная, безжалостная и бесчеловечная честность: убийца заплатил жизнью за убийство. Катя — за жажду безраздельной власти — утратой власти даже над самой собой. Даша — за едва не погубившее других сумасбродство — сумасшествием других, едва не погубившим ее. Маша — за сочиненную любовь — ответной, столь же фальшивой, сколь и фатальной…
— И тот, кого ты полюбила уже неподдельно, сполна заплатил за свое безумие. Эта церковь проклята! Вот ее проклятье! — Не Катин подбородок качнулся, и Маша снова вгляделась в плоские черные глаза Мадонны-Демона.
Демона, которому молились, и просили заступничества, и ставили ему свечи в православной церкви.
— Но как ты могла? Сто лет назад? — страдальчески поморщилась Маша. Но она уже знала ответ. И та, которая уже не была Катей, знала, что она его знает.
— Как и ты. Я пришла к нему! И он принял меня за нее. И принял от меня землю.
— Ты стала его Демоном! Ты, а не Киевицкий! — несчастно закричала Ковалева.
— Но стоит ли упрекать меня в этом той, кто стала Дьяволом для моего Мира? — расплылась в страшной дружелюбной улыбке не Катя. — Чем ты отличаешься от меня? И разве оба они не заслужили? Они открыли ему дверь! И заплатили за это…
— Чем? Чем? — испугалась за Мишу Маша.
— Так Ян — нормальный? Он ни при чем? — услышала лишь одно Даша. — Ян — не Дьявол?!
— Дьявола нет! Нет зла и добра! Есть только земля и небо, которые будут вечно бороться между собой!
Только сейчас Маша заметила, как жарко в маленькой церкви. Так жарко, что она ощущала нервной и недовольной кожей пористое полотно папиной полосатой рубашки…
Не Катя-Кылына вдруг утратила веселое спокойствие и захрипела фанатично, захлебываясь своим огромным счастьем:
— Сколькие до меня пытались разгадать эту загадку! И моя бабка, и прапрабабка, и прапрапра… «Страшный обряд или обряд, который невозможно свершить»! Слепую и слепца — легко. Но убить Киевицу, означало — себя. Хитро, не правда ли? Как, если ни одна из нас не в силах даже войти в эту церковь?! И какой в том смысл, если, будучи мертвой, ты не сможешь воспользоваться обретенной властью? Но оказалось, ничего невозможного нет! И смерти — нет! — сверкнула страстными глазами она. — Вот в чем ответ. Уроборос! Мой конец — это мое начало! Истинная гордыня — в смирении. Ибо в природе ничто не умирает — лишь перетекает одно в другое… И сегодня, в ночь на Ивана Купалу, Огненный Змей восстанет из земли вновь. И этот Город вновь будет принадлежать ему, как тысячи лет назад! Он вернет себе землю, которую отнял у него мой треклятый прадед! Ею будем править мы: он и я, его невеста!
— Я не поняла, кто восстанет? — нервно скривилась Даша в сторону Машиного уха.
— Никто! — несказанно обрадовалась та, обнаружив явную логическую нестыковку в патетичном не Катином монологе. — Ничего не будет! — возопила она с торжеством. — Третьей жертвы нет! Здесь — нет! Мы воскресили ее!
— Ах, какие мы маленькие деточки, — зло засюсюкала не бывшая Катериной. — Мы все еще верим в Санта-Клауса и Деда Мороза? Зачем крестьяне приносили жертву водяному? — вывернула она шею к Землепотрясной Даше.
— Чтобы он дал им рыбу, — автоматом выдала Чуб купальскую науку.
— И он давал им, верно? — сузила глаза женщина. — Потому что рыба приплывала есть мертвечину! В природе нет чудес, и все — все чудо, и все ее чудеса безжалостны и гениальны в своей жестокости! Каждая жизнь питается предыдущей смертью! Но дело не в смерти, дело в плоти и крови… Он идет на кровь. Просто потеряв столько крови, никто не останется жив. Даже Киевица. И воскресить ее будет некому, потому что нельзя воскресить себя саму.
— Можно, если Киевиц трое, — упрямо возразила Маша.
— Это ничего не изменит! — внезапно рассердилась не Катя-Кылына, будто в этом невинном числительном таилось страшное зло. — Ничего! Слышите, он просыпается!!!
— Кто? — встрепенулась Даша, и впрямь услышав вдруг необъяснимый вибрирующий гул крови в морской раковине, принимаемый обычно за шум прибоя. Только сейчас этой прислоненной к уху раковиной стало темное нутро средневековой церкви.
Церковь гудела.
— Что это?
— Скоро ты узнаешь это сама! — засияла не Катя. — Ждать осталось недолго. Он идет! Теперь уже никто не сможет помешать мне!
— Кто идет? — Даша с тревогой посмотрела в полукруг апсиды над иконостасом на другую, безжалостно «обезглавленную» Богоматерь с отсеченной кистью левой руки. На «отрезанные» ноги неизвестного ей святого слева…
И подумала с нахлынувшей неуютной тоской, что это неправильно! Церковь должна быть церковью — целой!
— А вот и сможет! — вздрогнув от страха, Маша с хриплым отрицающим криком бросилась к узорным металлическим ступеням у входа — туда, где лежал сброшенный ею спасительный груз.
— Что происходит?! — заорала Даша.
У стен церкви начался озноб.
Не Катя застыла, взирая на Машу, не мигая, словно решая в уме какую-то головокружительную по сложности математическую задачу.
— Меч, хозяйка, у нее меч! — визжа, вскочила с четверенек чертова «скамейка» и заскакала по церкви, точно ее окатили кипятком.
— Меч… — повторила за ним не Катя, не сводя мрачного, пронизывающего взгляда с Ковалевой, замершей на ступенях между горящими в огне скрежещущими головами грешников и нарисованным по правую руку от нее коричневым, перепончатокрылым, костлявым чертом, тянущемся когтистой лапой к грозящему ему пальцем праведнику.
— Меч Добрыни… Им он убил Змея!
— Да кто такой этот Змей? — досадливо вскрикнула Чуб, чувствуя, что глохнет от густеющего гула.
— Змей — это Змей!
— В смысле?!
— В прямом!
— С тремя головами?
Не церковь вздрогнула всеми стенами.
Архангел Михаил страстно заплакал, отлетевшими от его лица кусками краски. Даша ойкнула.
— С пятью! Поверь мне! Вот кого замуровали здесь! Залили бетоном! Поставили церковь!
Не понимая, зачем она делает это — от одной насущной необходимости срочно сделать хоть что-то, Маша высвободила оружие из ножен и, держа рукоятку двумя руками, рывком установила меч вертикально, зная, что не в силах его удержать и тот вот-вот завалится носом в пол.
— Так что, дракон вылезет из-под пола? — запаниковала Даша. — Сейчас?
— Ты слышишь их, Папа?! — с внезапной радостью закричала не Катя, кажется, разгадав свой загадочный ребус. — И верно плачешь, видя, что твои защитники — жалкие слепцы! Даром что их трое! Но нет, одна из них была достойна стать Киевицей. И она стала ею, не так ли? Ведь она стала мной!!! Он идет ко мне! Его сила безмерна!
Гул нарастал. Заложил уши.
Маша, насупившись, шагнула к не Кате, чудом удерживая балансирующее в руках лезвие.
— Хочешь убить меня? И ее?! — в Катином голосе мелькнуло не Катино уважение, впрочем, совершенно лишенное страха. — Но, — глумливо возразила ее тщетной угрозе она, — это все равно невозможно! Да, да, это чертовски смешно! — захохотала не бывшая Катериной. — Я не могу убить вас, а вы — меня! Потому что мы все — Киевицы! И никто не в силах лишить нас жизни против воли. Никто, кроме…
— Демона.
Машин меч с гулким отчаянием полетел на каменный пол.
А пол возмущенно загудел под ее ногами. Ступни почувствовали, как камень перестал быть бесчувственным камнем — нечто под ним, вскормленное человеческой кровью, уже жило, пульсировало и крепло, и ему было тесно там.
— Бежим! — взвыла Чуб.
Плита под ней покачнулась, как больной зуб. Не церковь заплакала четырьмя стенами. Не Катя самодовольно запрокинула горло и захохотала.
А потом Маша увидела, как ее рот распахнулся темной неровной ямой, глаза закатились, изо рта потек страшный хрип, потому что оставшаяся за ее спиной Даша Чуб нежданно с ненавистью накинула на ее шею золотую петлю своей цепи-змеи и зло защелкнула замок…
И Маше показалась, что Катя распалась на двух Кать: одну — плотскую и плотную, мгновенно обмякшую, как скинутая на пол усталая одежда, вторую — размытую и зыбкую, закричавшую:
— Слишком поздно! Солнце село! Он уже здесь!
Но расслышать что-то еще ей не удалось.
— А-а-а-а-а-а!!! — завыла Землепотрясная, потому что земля под ней затряслась и пошла длинными растущими трещинами.
С потолка посыпался сухой штукатуркой Иисус Христос, окруженный крылатым кругом ангелов. Маша попятилась назад — очень вовремя: в ту же секунду туда, где она стояла, упал кусок стены с отколовшейся частью фрески — и плоский византийский глаз взглянул на нее бледным остановившимся зрачком.
«Архангел Гавриил. Мишин», — подумала она. И побежала. Даша уже тащила бессмысленную и, кажется, вновь ставшую Катей Катю к выходу — ее ноги подкашивались, она остервенело мотала головой. Маша остановилась, пытаясь найти глазами свой рюкзак, и невольно вглядевшись в последний раз в огромные глаза Мадонны-Демона, увидела в них скорбь.
«Ты ни в чем не виновата, Эмилия! Тебе нельзя здесь…»
Лопнуло вдрызг оконное стекло, больно ужалив осколком Машину щеку.
«Да черт с ним, с рюкзаком!»
Проклятый Черт визжал, как проклятый, гасая по проклятой церкви.
— Маша! «Миша…»
— Маша, беги!!!
Черт на фреске у двери сломался и обронил когтистую лапу и, упав на пол, таки дотянулся ею до уже обвалившейся руки праведника…
Обезумев, Маша кинулась к византийскому иконостасу, пытаясь спасти Мишину мадонну.
Даша закричала.
И заглохла — кричать стало невозможно от плотной, лезущей в рот тошнотворной тряпкой духоты, вырвавшейся из ширящихся трещин в полу со скоростью разорвавшейся газовой бомбы.
«Миша, прости… Я не смогла… Прости…»
Мучительно плача, Ковалева побежала к двери, волоча по полу неподъемный меч и морщась, дабы не дышать. Дверь отчаянно звала ее, распахивая створки, голосом Даши. И уже стоя в ней, Маша увидела, как средневековый ангел Апокалипсиса свернул бледное и беззвездное небо в свиток… И рухнул наземь вместе со стеной.
«Я наливаю кофе в чашечку из мейсенского фарфора и слушаю звон колоколов Андреевской церкви».
Маша вывалилась на двор, судорожно ловя ртом воздух, и помчалась через клумбу к лужайке у забора.
— Машка, скорей! Че ты там? — Вываливаясь из окон и дверей, за ними полз черный и ватный дым.
— Что со мной? — лепетала Катя. — Где мы? Что здесь? Пожар?
— Как ты догадалась про цепь? — зачем-то спросила Маша, хотя этот вопрос ее уже совершенно не интересовал.
— Ну, я подумала, если она вошла, когда ее сняли, то если наоборот — одеть… Ой, мамочки!
Даша ошалело вытаращила глаза.
Бетонные плиты у входа в церковь принялись подскакивать в воздух, как летающие рыбы. Сделав кульбит в воздухе, одна из них раскололась натрое. Вторая полетела в их сторону… Из-под их ног шел белый пар.
— Все. Им конец, — выдохнула Даша.
— Кому?
— Сатанистам. Они в пещерах.
— Так нужно…
— Поздно.
— Пожарных! — заорала Катя. — Вызвать пожарных! Что это?!
— Огненный Змей… — выговорила Маша дрожащей челюстью.
— Так это что, правда про динозавра? — спросила Чуб, таращась на церковь, чьи белые стены едва просматривались в прорехах черного дыма. — Хочешь сказать, что сейчас оттуда выползет огнедышащий др-рр-рак-к-к-кон?
Ее зубы заело.
Маша инстинктивно отпрянула и остолбенела, а вслед за ней остолбенела и Катя.
Дым сменился красным огнем, огонь жарко обнял белую церковь и, запалив кроны соседних деревьев, в секунду достиг пяти зеленых куполов и полетел в небо длинными и остроконечными, стремительными стрелами пламени. А в дверном проеме появилась сотканная из пожара женская фигура и медленно двинулась к ним.
— Что же вы стоите, почему не убиваете его? — засмеялась Кылына.
— Убить огонь? — всхлипнула Маша. — Как? — Ее спина уперлась в каменную стену.
Женщина с лицом огненного врубелевского Демона шла к ним. Ее стопы поджигали траву…
— К выходу! Прорвемся! — грубо ткнула Чуб Катю в спину. И вонзившись в Машин рукав, потащила ее за собой, — та упрямо волочила за собой меч Добрыни, оказавшийся совершенно бездарным.
Кылына смеялась.
Безудержно.
Бесконечно.
И словно подгоняемый ее смехом, огонь рванул в небо с новой силой и поджег его.
Неба не стало.
Огромный шатер пламени натянулся над ними, как плещущиеся, полощущиеся паруса. Сразу стало нестерпимо жарко, но пот, в миг облепивший их тела, был липко-холодным от страха.
— Вот метла… Да брось ты эту железяку!
— Нет!
Кылына отвернулась от них, широко распахнув пламенные объятия огню.
— Войди в меня, супруг мой! — громогласно простонала она. — Стань мной, и я стану тобой! Силе не нужно тела, как не нужно тела буре! Пожару! Землетрясению… Земля, которую отняли у тебя, сегодня снова станет твоей!
И огонь услышал ее!
Он вздрогнул и бросился к ней, захлестнув собой, — тонкая фигура слилась с исполинским пламенем, пламя взлетело бесконечным столбом, равнодушно оставив обглоданную почерневшую церковь и обугленные деревья. Из больничных корпусов выбегали испуганные люди. Кирилловская гора заорала вдруг одним оглушительным страхом…
Троица застыла за забором — Маша с бесконечным вопросом внутри, Катя, очнувшаяся из небытия в черно-красном аду, и Даша, уже вцепившаяся в драгоценную и подтвердившую свою жизненную важность метлу, — не в силах оторвать взгляд от горящего небосвода, завораживающе страшного, пугающего и прекрасного.
И у них на глазах бесформенное и кажущееся бескрайним, золото-черное клубящееся пламя обрело края и форму. Два титанических крыла. Длинный сияющий хвост. И пять исполинских змеящихся голов…
Огонь-дракон взмахнул гигантскими крыльями и полетел на юго-восток.
— Боже! Я дезодорант забыла! — взвыла Чуб.
И Катя с Машей по-бараньи уставились на нее, пытаясь поверить в реальность этой нелогичной реплики и еще более нелогичного отчаяния в круглых Дашиных глазах.
— С тирлич-травой! — лопнула Даша, глядя на их вытянувшиеся лица. — Все! Мы не взлетим! Он уйдет!
— Дура! — бесстрастно выругалась Ковалева. — Мыло на той же траве. Ты ж им…
— Мылась! Ура! — заорала сиреной Землепотрясная. — Все на метлу! Катя на заднее седло! Маша на раму передо мной! Упустим!
— Не упустим, — с мукой сказала Маша. — Я знаю, куда он полетел. На Старокиевскую гору.
Они летели по горячему воздушному следу, и даже на вышине в двести метров было жарко, словно в трубах гигантской топки. И изгибающийся бесчисленными холмами Киев под ними казался лишь бесконечным извилистым лазом Змея под землей, сохранившимся в ландшафте вечного Города со времен пришедшего сюда Кия.
— Черт… Черт… Черт… — бессмысленно чертыхалась сзади Катя. И ее уносимые ветром слова мнились Маше далекими, как обрывки забытого сна.
— Не черти, счастья не будет! — огрызнулась Чуб, не поворачивая головы. — Вон она!
Но не было им больше счастья.
И не было больше Старокиевской горы. Гора пылала. Гора превратилась в громадный столб огня, поглотивший здание серокаменного музея истории Украины, и трехсотпятидесятилетнюю липу, посаженную Петром Могилой, и фундамент первой православной церкви, построенной князем-крестителем. Выли столпившиеся на площади пожарные машины, сбежавшиеся сюда всем испуганным табуном из пожарной части на перекрестке Владимирской и Большой Житомирской. Горели обезумевшие окна дома № 34 и дома № 30… Люди выбрасывали из окон вещи. Люди бежали вниз по Андреевскому спуску. Люди толпились у красных машин, пытаясь помочь и мешая очумевшим пожарным.
Даша уверенно спикировала прямо на купол Андреевской церкви, одетый в изумрудно-золотой царский венец. И Маша трусливо умостила свою попу в углубление под царственной маковкой и судорожно вцепилась в золотое крыло лепнины, мысленно уже падая вниз и теряя сознание от свистящего страха. Купол был покатый, и подобное приземление можно было здраво объяснить лишь намерением предложить им покончить с собой, разом и без дополнительных мучений.
— Зачем ты села сюда? — озвучила ее мысли Катя, присаживаясь рядом.
— А ты подумай! — Чуб преспокойно села слева от Маши, водрузив метлу поперек шести коленей.
— Не знаю.
Судя по голосу, Катя была по-прежнему оглушенной и невменяемой. А Маша стала такой, едва оказалась здесь. Подпертая с двух боков, она плотно зажмурила глаза, вцепившись в древко, словно в поручень балкона. Стало чуть-чуть легче. Но ненамного.
— Да потому, что это церковь! Нормальная, а не проклятая. Здесь мы в безопасности!
Но Маша так не думала.
А Катя попросту не знала, что и думать.
— Почему мы ничего не делаем? Что, так и будем тут сидеть?! — вскричала обозленная Чуб, единственная из них сохранившая энтузиазм и трезвое восприятие происходящего. — И чего он на нас бабахнул? — заскулила она о горькой гибели «их» приватизированной горы.
— В самое сердце, — слепо прошептала Маша. — На Старокиевской стоял первый Град трех братьев и княжий терем Владимира. И три богатыря пировали когда-то здесь. И три мы… Это сердце земли, которую отвоевали у Огненного Змея.
— Это наша гора! — разозлилась Землепотрясная.
— Смотрите, как странно… — сказала Катя.
Маша зажмурилась еще сильней. Даша расширила глаза. Белые струны пены, вылетавшие из десятка пожарных шлангов, стали вдруг оранжевыми, и секунду спустя Чуб поняла: вода горит, будто кто-то заранее подлил туда бензина.
«А может, и подлил?» — мелькнуло в голове.
Но она тут же отбросила эту излишне реалистическую версию как слишком малореальную.
— Эх… — застонала она, сжимая кулаки. — Это мы должны были остановить его! Мы должны были предотвратить! А теперь…
— Но как можно убить огонь мечом? — жалобно оправдалась Ковалева, не разжимая глаз.
— Да при чем тут во-още твой меч! — вспылила Даша. — Откуда ты его притащила? Если бы ты воскресила богатыря, как я тебя просила…
— Что-что? Кого? — невменяемо переспросила Катя.
— Я воскресила! — от возмущения Маша даже слегка разжмурила веки и взглянула на возмутительную и круглую Дашину щеку, старательно отсекая краем глаза все остальное. — Это его меч! И это не просто меч! Когда-то этот меч был крестом, который принес сюда Андрей!
— Первозванный? — поддержала ее Дображанская, цепляясь за эту — первую доступную ей фразу.
— Ты видела во сне Добрыню. — Маша повернулась к Кате и ухватилась глазами за ее безопасный подбородок. — И он спрашивал тебя…
— Оно ли это.
— Оно — это оружие!
— А она? Та, с которой он мне изменил?
— Она — вера!
— И что, злые силы боятся креста? Как в трехзвездочном американском триллере?! — разъярилась Даша Чуб на их демагогическое безучастие. — Ну, так помаши им, может, погаснет! Огню наплевать на твой крест и меч! Он — огонь!
Огонь медленно откусил безлюдный дом № 38 бывшей усадьбы Муравьева. Он не торопился, смакуя каждый кусок
— Но как-то же им удалось победить Змея, — сказала Маша с тоской. — Если им удалось сделать это в первом веке и в десятом, неужели мы сейчас не придумаем?
— А при чем тут змей? — опять перестала понимать их Катя.
— Огненный Змей — это метафора! — разъяснила Ковалева.
— Ага, метафора! — саркастично согласилась Чуб.
Метафора уже подожгла левый бок 34-го и глубокий яр, бывший некогда воспетым Тютчевым садом. Пылали художественные мастерские и галереи, пылал горизонт за ними, и пылали черные камни Андреевского, которые вроде бы никак не могли гореть.
Но храм Андрея на Святой горе по-прежнему стоял неприступным бастионом, брезгливо глядя на огонь сверху вниз…
— Змей — это пожар, буря, землетрясение. Сила природы. Ее магия! — заговорила Маша, апеллируя к Катиному подбородку. И вдруг, словно убедившись в том, что снова обрела дар осмысленной речи, разразилась звенящим и запинающимся монологом: — И легенду о Кие, победившем Змея, нужно воспринимать иначе! Он победил силу этой земли, построив на ней Город! Но Кий не убил Змея, он лишь подчинил его себе, вспахал на нем землю, — то есть он оставался язычником! И лишь тысячу лет спустя, когда сбылось пророчество апостола и в Киеве утвердилось христианство, Змей был побежден окончательно. Ведь недаром же Почай-река, где Добрыня начал бой со змеем, это та самая Почайна, где Владимир крестил первых христиан!
— И что нам теперь, пожар святой водой заливать? — злобно фыркнула Чуб. — Благо, Андреевская — вот. Точнее — под… Только мы даже в церковь войти не можем. Сидим, как дуры на колокольне!
— Почему не можем? — удивилась Катя.
— Колокольня! — вскрикнула Маша. — Это единственная церковь, где нет колоколов!
— Как нет? — раздвинув колени, Даша недоуменно посмотрела на купол под своим задом. — Я точно помню, как они звонили… В фильме «За двумя зайцами», во время венчания.
— За кадром! А на самом деле их нет!
— Почему?
— Почему я не спросила ее тогда?!
Маша вдруг бесстрашно распахнула глаза, вглядываясь в стену огня, проглотившего противоположную сторону спуска, потому что отчаяние, непонятное и необъяснимое, вмиг вытеснило страх. Непонятно отчего ей показалось: в этом не заданном тогда вопросе таится некий невероятно простой ответ на головоломную и всепожирающую загадку.
— Кого не спросила? — спросила Катя.
— Василису! Андреевну! Она…
— Так позвони и спроси! Телефон знаешь? — Даша неприязненно взглянула на оглохнувший мобильный Алекса и расцвела: — Есть связь!
Она безапелляционно сунула трубку подруге.
— Васе? Ночью? И как я ей это объясню? — отказалась та.
— Как есть! Киеву пиздец! — доступно объяснила Даша. — Ты что, сама не видишь?!
— Я не умею набирать!
— Толку от тебя! Диктуй номер!
Даша решительно набрала семь цифр и, подождав, затрещала сладчайшим из своих голосов:
— Василиса Андреевна? Я вас не разбудила? Эта я, Маша Ковалева! — безобразно соврала она. — Да, телефон искажает. Тут такое дело… Скажите, почему в Андреевской церкви нет колоколов? Что-что? А-а-а, я в ток-шоу участвую! В ночном… Что? От удара креста? Есть на самом деле? Правда?! Спасибо вам большое! Считайте, что я победила! Благодаря вам. Мы спасены! — Чуб победно обвела глазами ожидающие лица. — В Андреевской церкви нет колоколов, потому что под ее престолом протекает родник! Считается, что источник забил в тот момент, когда Андрей воткнул в землю свой крест. И по легенде, при первом же ударе колокола вода проснется и зальет не только Киев, но и весь Левый берег… Вы че, не поняли? — победоносно поинтересовалась Даша. — Вода под престолом — это же святая вода!
— Так колоколов же нет! — плачуще сказала Маша.
— Бери круче — у нас есть крест!
— А втыкать куда? На горе церковь!
— Это не страшно, — неожиданно прорезался знакомый, царственный и заранее пресекающий все возражения голос Катерины Дображанской. — Крест стоял не совсем здесь, — стукнула она кулаком по куполу, — а там, чуть сбоку. Примерно на том косогоре.
— На метлу! — заорала Землепотрясная.
— На счет три, — скомандовала перевозбужденная Даша Чуб. — Раз! Два!
На «три», вцепившись тремя руками в рукоять, троица вонзила меч в землю. И… ничего не произошло.
Они стояли на темном, подпаленном с правого бока заревом пожара отроге Андреевской горы, переглядываясь кривыми лицами и боясь произнести это вслух.
И даже потом Маша так и не поняла, откуда взялась эта вода. Просто внезапно что-то потащило ее вниз с горы. Маша увидела потянувшуюся к ней Катину руку, но ее уже отнесло безвозвратно далеко от этой руки, поволокло, сначала по земле, затем над нею. И лишь захлебнувшись, она поняла, что это — вода. А потом вода стала единственным, что она понимала.
Она невменяемо отплевывалась, барахталась, сучила руками и ногами, выныривала и, погружаясь снова, чувствовала под ногами стремительные булыжники Андреевского взвоза. Сильная и самовластная вода швыряла вызволившую ее, как случайную щепку. Кружила, переворачивала вверх тормашками и переламывала о черные столбы фонарей, не оставляя ни секунды, чтобы успеть сжать пальцы и уцепиться. Мельком Маша увидела чье-то сострадающее, испуганное и ошалевшее лицо в окне пронесшегося мимо дома № 30. Вода ударила ее о дощатый забор замка Ричарда, резко завернула и потянула вглубь, заложила нос, оглушила уши, прорывалась в горло. И сопротивляясь ей из последних сил, Маша неслась вниз, по извилистому, как латинское S, крутому спуску, зная уже, что вода все равно сильнее и когда она достигнет его конца, то будет не ведьмой, а утопленницей…
Руки схватились за случайные прутья. Маша сжала пальцы изо всех сил. На несколько секунд вся Маша стала пальцами, до крови вцепившимися в свою жизнь. Было больно и не важно — ее тело не понимало больше боли, оно понимало только, что хочет жить во что бы то ни стало, и упрямо карабкалось ногами по кирпичной стене, борясь со сметающей его усилия водой.
Маша мучительно подтянулась: правая ступня нашла карниз, левое колено — каменную опору. Руки аккуратно переместились по фигуристым прутьям вверх. И мгновенье спустя Маша повисла ковриком на перилах балкона, став одним оглушительным осознанием: «Спасена!»
Она медленно сползла на другую сторону и, опав на плоский, мокрый и блаженно устойчивый пол, сиротливо поджала ноги, подложила израненные ладошки под щеку и с облегчением провалилась в долгожданный покой непроницаемо черного цвета небытия…
— Маша! — вытащили ее из ниоткуда. — Маша! — Она сопротивлялась, отказываясь всплывать. — Маша! Ты жива?! Маша!
Маша недовольно пошевелилась и почесала нос. Нос щекотали капли дождя, одна из них, большая и влажная, шлепнулась в глаз. Вредная струя текла с крыши прямо ей за шиворот.
Маша медленно села. Мир качался у нее перед глазами. И вместе с ним покачивались двое, висящие в расчерченном дождем воздухе, — Катя и Даша, сидевшие друг за другом на двухместной метле, невероятно похожие сейчас друг на друга, чумазые, грязные, голоногие, с одинаковыми испуганно-радостными лицами.
— Ты зацепилась за балкон? Какая ты молодец! — с истеричной слезой закричала Даша Чуб. — Ты должна была погибнуть! — с неуместной радостью оповестила она. — Тебя так швыряло!!! Боже…
— Я не успела тебя схватить, — перепуганно извинилась Катя, сползая с метлы. — Какое счастье! Если бы ты погибла…
— Моя подружечка! Моя девочка! Моя Марусечка! — спрыгнув на балкон, Чуб принялась страстно трясти Машу в объятиях.
— Я же просила… — устало хныкнула та.
— Не буду! Не буду. Машечка! Любименькая, что б я без тебя делала? Но ты у меня молоток… Это крутизна тебя спасла, — Выпустив любименькую, Даша со знанием дела оглядела пространство под ними. — Видишь? С той стороны второй этаж почти как первый. Bay!!! Ну надо же, — развеселилась она еще круче. — Ну, прикол! И не верь после этого! Маш, ты вообще знаешь, чей это балкон?
— Нет. И не кричи так… — слабо попросила та.
— Да это же дом твоего Булгакова! — заорала Даша в голос. — Вон! Смотри! Если вы его правильно повесили…
Опираясь на руку Чуб, Маша поднялась на ноги и, посмотрев вниз, увидала родную бронзовую макушку Михаила Афанасьевича, в правильности местонахождения которой она не сомневалась, и, машинально положив руку на грудь, прощупала там тело тяжелого большеголового ключа от заветного дома № 13, в два с четвертью этажа слева, в два — справа, а со двора — в один.
Но это, видимо, была уже совсем другая история…
А нынче Машу удивило лишь то, насколько не удивило ее это «случайное совпадение». Ее не удивляло больше ничего, даже факт, что большая и властолюбивая вода бежала теперь по черным булыжникам Андреевского невинными и многочисленными ручейками. Вывернув голову, Маша попыталась разглядеть пожар на вершине Верхнего Города.
— Не боись, все погасло! — угадала ее беспокойство Чуб. — Вдруг как прорвало! Снизу! И дождь сверху. Мы с Катей еле успели в метлу вцепиться, а уж она нас вынесла… Прямо как в анекдоте. Жена: «По-моему, я забыла выключить утюг». Муж: «Ничего, я забыл выключить воду!» — Даша залихватски захохотала. — Сами от своего спасения едва спаслись…
— А липа спаслась? Липа Петра Могилы? Ей было 350 лет! И она сгорела?
Странно, но Маша не чувствовала победы. Только усталость и пустоту.
— Ну, ты уж хочешь все и сразу! — презрела ее пессимизм Чуб. — А знаете, что самое прикольное? Купала — праздник Огня и Воды! Вот уж мы отпраздновали так отпраздновали по полной программе!!!
— Слышите? Откуда это? — прислушалась Катя.
неслась откуда-то тихая песня, сотканная из множества голосов.
Трое перекинулись через ажурные перила, напряженно всматриваясь в даль.
Там, на поросшей деревьями вершине пятой, неофициальной Замковой горы просматривались огни.
— Это про нас? — спросила Катя.
— Да это же наш шабаш! — загорелась Землепотрясная. — Тот, что в нашу честь. Я ведь сразу говорила — вот эта гора! Хотя, нет, — неожиданно остудила себя она. — По-моему, этого я не говорила…
— Да, — иронично фыркнула Катя. — Нам сейчас только на бал — королевами!
Екатерина Дображанская запенила свои залитые кровью и простиранные наводнением боксерские шорты и прилипшие к груди остатки изрезанной ножом майки. Затем перевела саркастичный взгляд на Дашу Чуб в грязных кружевных трусах, исполнявших обязанности нижней части туалета, разорванного на бинты для нее, и с оставленным от ее кулака багровым синяком на скуле, исполняющим обязанности праздничных румян.
— Та… Победителей не судят! — беспечно пожала плечами Чуб. — И во-още на Ивана традиция: обливать всех водой с грязью! Так что мы сейчас «саме таи, як треба»! Почти в национальных костюмах! Летим…
Но лететь им не пришлось.
— Ой, господи, а это еще че?! — потрясенно запрокинула голову Даша, когда от Замковой-Флоровской-Хоревицы-Лысой Горы, к склону горы Уздыхальницы, у основания которой стоял тринадцатый булгаковский дом, перекинулся узкий и длинный цепной мост.
— Откуда он? — дрожаще спросила Даша, все еще не утратившая способности удивляться.
— Он был здесь в XVII веке, — закивала ему как старому другу Маша. — И Миша был, и Змей, и три богатыря… А то, что было, есть навсегда. И я готова поспорить, что там нас ждет замок.
Ты здесь, мы в воздухе одном.
Твое присутствие, как город,
Как тихий Киев за окном,
Который в звон лучей обернут…
Замок был — бывший когда-то административным центром Города, с пятнадцатью бойцовыми четырехъярусными башнями, с остроконечными крышами, вырисовывающимися на фоне шелково-синего неба. И пройдя сквозь разрушенные триста пятьдесят лет назад казаками Богдана Хмельницкого Драбские ворота, к которым вывел их разрушенный триста пятьдесят лет назад мост — ровесник старокиевской липы, — они увидели, что двор замка заполнен людьми.
— Ваша Власть, Ясные Киевицы! — набросился на них оглушающий приветственный клич.
Их окружили женщины — возбужденные, с горящими, огненными глазами и длинными, взъерошенными, не умиротворенными парикмахером волосами, окутывающими обнаженные тела, путающимися в тяжелых золотых намыстах, позвякивающих на выставленных напоказ грудях с остроконечными сосками.
— Да прибудет с вами сила, Ясные Киевицы! — отделилась от толпы дородная нагая фигура и поклонилась им в пояс, закачав безразмерной грудью с бесчисленными рядами золотых дукатов.
И Маша подумала, что удивляться можно бесконечно, и никогда, наверно, этот Город не исчерпает своих тайн — и страшных, и странных, и смешных, и совершенно невозможных…
Потому что сейчас перед ней стояла ее совершенно голая преподавательница.
— Василиса Андреевна, — глухо охнула Маша, — это вы?
— Ваша покорная слуга, Мария Владимировна, — снова склонилась перед ней гроза и гордость Машиною института. — Киевские ведьмы приветствуют Вашу Власть на горе Киевиц!
— Как вы сказали, простите?.. — растерялась Ковалева.
— Киевица, — выпрямилась Василиса, и в ее непривычно почтительном голосе промелькнули знакомые наставительные ноты, — самое первое название Замковой горы.
— А я все вспоминала, вспоминала, — забубнила ее ученица, старательно отводя глаза от обнаженных телес своей учительницы. — Киевская, Киевлянка… Как я могла забыть?
— Да пребудет с вами мудрость, Ясные Киевицы! — тут же ударил ее по ушам обезумевший ор.
— То есть Киевицы жили рядом с горой Змея еще до того, как она стала Старокиевской… — Маша погладила бездумный лоб. В сим наблюдении просматривалась неприятная логика, но она была не в силах ее воспринять. — А это Даша и Катя, — неуверенно представила своих спутниц студентка.
— Третья власть трем! — взвыли ведьмы. — Пламя Марене!
— Марена… А который час? — занервничала вдруг Даша.
Маша тупо уставилась на свои часы, пережившие столь интенсивное купание:
— Еще нет двенадцати. Надо же…
— Так меня Ян ждет у клуба! Все! — засобиралась Землепотрясная. — Извините. У вас свой шабаш, у нас свой! Спасибо большое… Кстати, если кто-то хочет… Еще ж неизвестно, чей шабаш лучше!
— Хозяин ждет вас, Дарья Андреевна, — сломалась пополам Василиса Премудрая, размашисто показывая правой рукой на врата за своей спиной.
— Ян? Он здесь? — не поняла Даша. — Он имел в виду этот шабаш? Ну да… — посветлела Чуб. — Он же Демон!
— Хозяин не любит, когда его называют так, — так его зовут только люди, — ласково объяснила ей Василиса. — А хозяин не любит слепых…
— А мы что, уже не люди? — мельком возмутилась Землепотрясная.
— Все готово ко Второму Празднику года! — объявила Вася с торжественностью царского церемониймейстера. — Покои ждут вас, Ясные Киевицы!
Маша тоскливо скривилась. Из замка неслась музыка. Грянули пушки, безжалостно взорвав барабанные перепонки. Ее одежда была мокрой, и тело плотно спеленал холод, прилип невидимыми бинтами к Машиным бокам, животу, подошвам ног, и ей пришлось сделать усилие, чтобы заставить себя пошевельнуться и двинуться дальше — сквозь расступившуюся, орущую, подпрыгивающую, пританцовывающую, машущую праздничную толпу.
Теперь она видела, что между раскрасневшимися и распатланными женскими лицами то тут, то там мелькают меховые и приплюснутые мордочки Чертей. Василиса шла чуть сбоку, держа почтительную дистанцию. Впереди них, передвигаясь мелкими шажками, семенили три согбенные ведьмы, неся за края большое, как парус, полотно, куда со всех боков падали золотые монеты, большеглазые кольца, браслеты шириною в манжет, цепи, тиары, ожерелья, мониста.
— Что это? — тужась, промямлила она.
— Ваша Власть, — отозвалась Вася справа. — И
— Клады? — заинтересовалась Чуб.
— Мы должны поделить это? — проклюнулась Катя.
— А… — равнодушно протянула Маша.
Ей хотелось только одного — лечь или хотя бы присесть куда-нибудь, и она вспоминала с тоской, что во всех порядочных сказках, одержав победу, уважаемые их авторами герои приходят в себя —
— Польза, честь и слава! Слава змееборцам! — заорали ведьмы.
Машина голова клонилась тяжестью набок. Крики, звон, движение, тени… Ноют ссадины на содранных о решетку руках. Холодно, холодно, холодно…
Тепло. Запах, резкий и знакомый, потащил ее наружу. Маша чихнула и проснулась. Она
— Выпейте, — сказала Василиса Андреевна.
Прямо по курсу красовалась Даша Чуб — как обычно, голая. Облепленная с ног до головы листьями подорожника, веселая и, похоже, пьяная, не то от радости, не то от выпитого пойла, — во всяком случае, в руках у нее была точно такая же чаша.
— П’ю за дiвок чарiвноï краси! Хто бачив кращих, хай ïм повилазить! — бравурно тостанула Землепотрясная, деловито придерживая лист на левой скуле, и чокнулась с такими же голыми ведьмами. — А еще, — затарахтела она, — всем мужикам должны выдавать при входе рога и хвосты! А балет будет танцевать чертов кан-кан! Это что-о-о-то!!! Парни раком, хвосты вот так! А на костре мы сожжем чучело Инквизиции! Они нас, а мы их! Правильно, девки?! Давайте! За нас с нами и за хуй с ними!
Ведьмы с готовностью смежили чаши. Поодаль возвышалась Екатерина Дображанская, вокруг которой суетилось не меньше десяти прихлебательниц. Двое старательно просушивали ее черные волосы пушистым полотенцем. Пятеро с трепетом оборачивали высокое и стройное тело огромной мокрой простыней. Еще трое стояли на подхвате.
— А «Гори, гори ясно, чтобы не погасло» — это купальская песня, а вовсе не из сказки «Двенадцать месяцев»! — трещала Даша.
— Купальская роса снимет любую болесть, а огонь… — вещала Дображанской прислуживающая, со спутанными медными космами.
И вид у Кати, стоящей на куче злата в покоях сожженного в XVII веке замка воеводы и принимавшей царские почести от своры гологрудых ведьм, был настолько довольный и умиротворенный, словно все, наконец, встало на свои места.
— Выпейте, моя Ясная пани.
Маша послушно приняла горячую чашу из рук Василисы и, только взяв сосуд, заметила: ее руки обмотаны какими-то листьями и тряпками и уже не болят.
— «Земля-Мати, благослави меня травы брати, и трава — я», — буднично буркнула Вася. — Пейте, — повторила она, — это настой кочержника, он поможет вам вновь. Кабы не он… — Василиса Андреевна помрачнела. — Это было страшное испытание — вступить в войну, прежде чем сила Киевиц успеет вырасти в вас.
— Вырасти? — переспросила Ковалева.
— Как куст. Как дерево, — разъяснила ее учительница. — Ничто в природе не возникает по щелчку пальцев. На все нужно время. И даже трава не успеет прорасти из семени за три дня… Кажется, — задумчиво пробасила она, — за всю историю Киевиц только одна оказалась в подобной западне. Но она была потомственной ведьмой и впитала с молоком матери все, что вы с трудом читали по слогам… И все же, в отличие от вас, она проиграла. И погибла. Вместе со своим Городом.
— Когда это было? — тихо спросила Маша.
— Нашествие Батыя. — В ответе Васи вновь послышались требовательные преподавательские интонации.
— 1240-й, — инстинктивно выдала Ковалева. — Из 150 тысяч киевлян в живых осталось только пятьдесят. Десятинная церковь была разрушена. Киевская Русь распалась, началось татаро-монгольское иго…
— Хорошо, давай зачет… Ой, простите меня, Ясная пани! — неподдельно испугалась препод. — Сегодня госэкзамен у выпускников. Ничего не помнят, ничего не знают, как из глухой Сибири. Не знают даже…
— Так Киевицы — ведьмы? — оборвала ее Маша. Но это был не вопрос, а лишь усталая констатация.
— О нет, вы не ведьмы и не святые, — ободрительно опровергла ее преподавательница. — Но в то же время и то и другое, а значит, ни то и не другое, — непонятно ответила она.
Но Маша поняла ее без труда:
— Как Киев?
— Да, как наш Город. — В Васиных словах была гордость.
— Столица ведьм…
— Столица ведьм.
— И Столица веры… — Маша помолчала. — Я не пойду на шабаш, Василиса Андреевна. Я не могу так… Липа Петра Могилы, музей, усадьба Муравьева дома, Кирилловская церковь, Мишины работы — все сгорело…
— Прикажете воскресить их? — просто поинтересовалась ведьма.
— А это возможно? — удивилась ее студентка.
— Не беспокойтесь, Ясная пани, это можем сделать и мы. Это не то, что испросить отошедшую жизнь у Земли и Неба. С такими просьбами позволено обращаться только Киевицам.
— Как вы прекрасны, Екатерина Михайловна!
Маша дернула головой. В другом конце низких покоев стояла невероятно красивая Катя, похожая на драгоценного золотого идола. Ее обнаженные руки, запястья, предплечья, талия, шея, волосы, уши были увешаны тяжеловесными украшениями, переливающимися мгноцветными камнями.
— И я… Я тоже хочу так! — Чуб принялась поспешно обдирать с себя расплющенные подорожники. — А вы что, на нее все самое лучшее понадевали? Нужно же по-честному, одинаково! Все, давайте, девочки, по последней, — развернулась к своим собутыльницам она. — Пусть плачут все, кого мы не хотели, и сдохнут все, кто нас не захотел!
— Я устала… — плачуще попросилась Ковалева.
— Выпейте настой, — заботливо напомнила Василиса.
— У меня нет праздника, — тронула Маша пальцем грудь.
— А кто там? — с полуулыбкой полюбопытствовала Василиса Премудрая, нависая над ней безразмерной грудью.
— Там… — Маша захлопала глазами и рвано вздохнула.
— В этом-то все и дело, — понимающе улыбнулась Василиса Андреевна. — Выпейте, Мария Владимировна, вам еще понадобятся силы… Он ждет вас!
Маша тщательно осмотрела свое лицо в крохотное зеркальце, чудом сохранившее свою хрупкую жизнь в ее кармане.
Зеркало не разбилось — это к счастью! Счастье, такое близкое, переполняло ее до ласковой дрожи мурашек на коже. Ее щеки пылали. Теперь она ощущала их победу. Столь же огромную, как и награда за нее.
Она смежила веки. Она чувствовала, как ключ в ее руке зовет свою дверь, и, пройдя по темному пространству старого дома, бывшему некогда гостиницей для публики среднего достатка, нашла ее без труда.
За ней была темнота, расчерченная светом луны.
— Надежда? — позвала ее тьма с жадной надеждой. — Это ты?
— Я!
Он сидел, обвалившись на стол, но стоило Маше войти, подался к ней, его светлые волосы казались серебряными в лунном свете.
— Вы помните меня? — едва не заплакала Маша.
— Вы?!
— Это я, Миша. Надежда Владимировна!
— Я вас не знаю!!!
Внутри что-то лопнуло и закровоточило. Горло сжало горечью. Он забыл ее всего за девять часов, минувших с их встречи… Он даже не узнал ее!
Художник вскочил со стула, отшатнулся, ударился черной тенью о стену рядом с ней — вспыхнул свет. И она отступила. Потому что не узнала его.
Перед ней стоял старый, маленького роста мужчина в измятом и неопрятном черном пиджаке. Его волосы уже не казались — были почти серебряными. Его лицо, сухое, как старая бумага, было разорвано кривым серым страхом.
И Маше понадобилось не меньше тридцати секунд, чтобы расчистить это чужое, безнадежное, нестерпимо жалкое лицо от слоя времени, иссушившего, измучившего его, надругавшегося над ним, и нащупать под этой жуткой и желтой маской остатки
— Кто вы? — тягостно спросил седой, как будто сам факт ее присутствия в этой комнате причинял ему немыслимое страдание. — Где моя жена?
— Надежда?
— Вы знаете, где она? Она ушла. Я не смог остановить ее! — выговорил он с невыносимой тоской, прорывающейся сквозь щели букв в каждом его слове.
— Вашу жену зовут Надежда? — поняла Ковалева, ощутив внезапную боль в низу живота.
— Да. Где она? Скажите!
— Я не знаю…
Он был женат. И любил свою жену. Другая Надежда заменила ее, она пришла слишком поздно… Безнадежно поздно! Опоздать еще больше можно было, только придя на его похороны.
— Я — Надежда Владимировна. Вы, верно, не помните меня. Мы встречались в Киеве. Очень давно, — представилась она обреченно. — В 1884, перед вашей поездкой в Венецию.
— В 84-м? — Врубель смотрел на нее с горьким недоумением, воспаленным, изъеденным молью бархатом взгляда. — Девятнадцать лет тому? Вы пришли выказать мне свое участие? Соболезнование… Премного благодарен, — присовокупил он сухо. Его взгляд сразу же стал пустым и мучительно ожидающим ее ухода.
«Уйти вот так?!»
Она не могла.
Она тупо стояла, придавленная тяжестью двадцати навалившихся на нее лет, уткнувшись взором в неузнаваемого, дерганого, потерянного, седого, убитого ссорой с любимой женой и не испытавшего от встречи с ней ничего, кроме усталой досады.
Пытаясь убедить себя: это — уже не Он!
Ее Миши — нет, и ей не остается ничего, кроме как идти восвояси…
— Мы были в кофейне Семадени. На вас был костюм Тициана. Вы пригласили меня. Помните? — зачем-то напомнила она, прекрасно зная: в том воспоминании нет более никакого смысла, так же как нет для него смысла и в ней самой.
Так же как ей самой нет больше смысла в нем — старом, снулом, хнычущем и убогом…
Но то лопнувшее, кровоточащее и липкое бурлило в ней, захлестывая ее нутро до самого стиснутого спазмами горла, не позволяя сделать ни шага. А потом горячая волна окатила мозг, и она поняла… Все девять стремительных, страшных, непредсказуемых часов мысль о нем —
Но все это, уже бесконечно отданное ему навсегда, оказалось столь же бесконечно ему не нужным. И теперь она больше не знала, что делать со всем этим — своей жизнью, своим запоздавшим на девятнадцать лет «да», самой собой, — кроме как выбросить, вышвырнуть, выйдя отсюда в ближайшую урну, сесть на скамейку и заплакать. Потому как не было больше
А значит, ее не было вообще!
Ибо она была
— Семадени? Тот маскарад. Я помню… — в замешательстве произнес Михаил Саныч, всматриваясь воспаленными зрачками в глубь себя. — Та девушка… Надежда. Но разве то были вы? Вы так молоды.
— Вы помните меня?!
— Вы совершенно не изменились, Надежда Владимировна.
Его слова прозвучали почему-то как вопрос. Врубель пугливо потрогал взглядом ее лицо — губы, кожу у глаз, просящий подбородок, — словно по-прежнему не веря в то, что она — она, и в то, что женщина, стоящая сейчас рядом с ним, существует на самом деле.
Но это не имело значение!
Поскольку она БЫЛА!
Пусть даже пустым, полустершимся воспоминанием…
— Я вспоминал вас. Часто, — вымученно улыбнулся он. — Все так. Вы должны были прийти. Я ждал…
— Ждали меня? — «Двадцать лет спустя?!»
— Я знал, что не вынесу эту ночь, — зашибленно сказал Врубель. — Только не в Кирилловскую! — переменился он в лице. — Только не здесь!!! О-о-о…
Он шарахнулся от нее. Натолкнулся на стол. Вскрикнул и заметался по номеру, хватая и бессильно роняя вещи: женский портрет в кожаной оправе, потрепанный дорожный несессер, грязную бритву с засохшей на лезвии пеной.
— Михал Саныч!!!
— Надя! Надя! — припадочно закричал тот, старательно оббегая Машу блуждающими, одержимыми глазами. — Мы должны уезжать! Немедленно. Из этого Города. Надя, где ты? Он убьет меня!
— Михаил Саныч! — шагнула к нему изрядно напуганная Ковалева.
— Я не поеду в Кирилловку! Не прикасайтесь ко мне! — взвыл он, заслоняясь от нее трясущимися руками. — Я лучше убью себя! — Он схватил брошенную бритву…
Он был сумасшедшим! Уже был. Она видела это сейчас. А она была для него… Привидением!
Да и кем еще она могла стать, явившись через двадцать лет такой же нелепо двадцатилетней?!
— Михаил Саныч, вы не поедете туда, обещаю! — зарыдала Маша от страха и подломившей ее плечи страшной вины.
— Вы обещаете мне? Верно?
— Клянусь Богом! — поспешно подтвердила она, не понимая, почему ее абстрактное обещание вдруг угомонило его.
— Я вам верю! — Сумасшедший замер, тяжело, рвано дыша, прислонившись согбенной спиной к оклеенной дешевыми гостиничными обоями стене; нахлынувшее безумие отступало. — Я помню, вы обещали мне тогда, когда я был никем… — сбивчиво заговорил он. — Я вспоминал после. Все так… Надежда Владимировна? — вскрикнул он резко, слепо глядя в другую сторону.
— Я здесь, — пискнула Маша.
— Да, вы здесь, — удовлетворенно закивал он, все так же взирая не на нее, а вглубь — в туманы собственного усталого разума, откуда, по его мнению, и явилась пред ним
— Обещаю, Михаил Саныч, — страдальчески пообещала Маша, находясь в безвольном окоченении оттого, что уразумела вконец, что за день ей должно было узнать, — День Похорон Его сына!
Выходило, он умер в Киеве… И нервозно коснувшись своего шелкового лифа, Маша вдруг осознала: так неуместное тогда — ранней зимой 1884 года — сейчас ее черное траурное платье столь точно и страшно соответствовало и времени, и событию, словно кто-то, решив сыграть с ней черную шутку, подстроил их сегодняшнюю встречу в аккурат под выбранный ею наряд.
— Вы не попадете в Кирилловскую лечебницу, — повторила она.
«Вы никогда не лечились в Кирилловской больнице, это я знаю точно!»
Художник кивнул, словно ждал от нее этих самых слов, и без сил опустился на диван, поместив на коленях обвиснувшие руки.
— Какое счастье, что вы пришли, — устало сказал он в никуда. — Пусть вас нет, все равно… Я знаю… Вы спасете меня. Мне только уехать. Только уехать, — униженно попросил он. — А там все одно… Я знаю, я заслужил. То моя кара. И Саввочка, и Надя. Я не должен был писать Пречистую Деву…
–.. с женщины, ставшей вашим демоном, — понуро окончила Маша Ковалева.
— Вы знаете, — не удивился, почти обрадовался он. — Конечно, вы знаете. Потому что вы — мое счастье. То, что могло быть…
Могло.
Маша прижалась к дверному косяку и прикрыла глаза.
Его голос был прежним. Его голос девятью серебристыми стежками вдруг сшил непреодолимую прореху в девятнадцать лет. Его голос вернул ее из небытия и дал ей имя:
Они оба
— Я часто думал о том… Нет, я был счастлив. Был вполне счастлив с Надеждой. В особенности, когда мое проклятие отпускало меня, — запечалился Мишин голос. — Я бежал в Москву. Но он был рядом со мной… И самое страшное, я любил его. Любил, ибо мой демон и был моим гением! Кирилловская Богоматерь, с нее-то все началось… Меня заметили, заговорили… Лестные отзывы в газетах. Я один знал ее тайну. Но никому не открыл ее. Только вам.
— Мне? — Маша открыла глаза.
И неожиданно поймала себя на том, что уже не отмечает в нем перемен.
Это был, конечно же, он — бедный, несчастный, мечущийся, потерянный, гениальный, — ее Миша, все так же похожий на большого, не уверенного в себе ребенка. Только теперь ее ребенок устал, смертельно устал, и болел, и пережил смерть единственного сына…
— Я часто беседовал с вами. С вами, а не с ней, — порывисто заверил ее он. — Я перестал бывать у них в доме.
— В доме Праховых?
— Совсем перестал, — жалобно оправдался Врубель. — Но писал ее. Снова. Отъезд не помог. Всю свою жизнь я плодил одних демонов. Вы знаете, сколько я их наделал? Конечно, вы знаете… Вы знаете все. Ведь я говорил вам… А писал их… И меня называли гением. А потом я встретил Забелу. Но было поздно. Я пытался… Вы знаете, я пытался… Родился Саввочка… И я написал «Демона поверженного». Я хотел расправиться с ним… Но поздно. Он стал уже слишком мной. Картина висела на выставке, а я уже лежал в психиатрической лечебнице. Запертый от всех… Без ума. И я знал, отчего я там. Он тянул меня за собой… Он заманил меня сюда. В Киев… Он, он… «Демона» купил фон Мекк… Мы отправились в его имение, в Киевской губернии, остановились здесь…. Какая это была ошибка! Как я не понял?! Нельзя было привозить Савву в этот Город, где я заложил ему душу! Он ждал меня… Будь она проклята! Будь проклята!
— Эмилия Львовна не виновна, — тихо возразила она. — Не проклинайте ее, прошу вас.
— Да, да, — покорно согласился Врубель. — Вы правы. Я сам… Я один… И я заплатил сполна. Но мы только проездом, на день в гостинице. А Саввушка вдруг заболел. И сгорел в два дня… Такой маленький, он едва начал говорить. А Надя замолчала… А я… Почему вы оставили меня тогда, Надежда Владимировна? — спросил он вдруг печально и без упрека. — Я знаю, я сам виноват, — завел он опять в неиссякаемом порыве самоуничижения.
— Нет, не вы, а я, — возразила Маша с тоской. — Я солгала вам. Мое имя не Надежда. Я — Маша…
— Мария? — Он опустил лоб и, кажется, впервые поглядев прямо на нее, вопросительно провел взглядом снизу вверх по ее печальному платью. — Да, я знал, — раздумчиво проговорил он. — Все так… Ведь я сразу понял это… Мария. Еще тогда. Я мог бы любить вас… Я понимаю, отчего вы пришли ко мне. Вы пришли попрощаться… Потому что это конец. Вы пришли сказать, что все могло быть иначе, прежде чем… Я не попаду в Кирилловку, потому… Пусть так. Пусть так.
— Нет, не так! — заорала Маша, чувствуя, как глаза ее обвели кольцами слезы. — Я пришла сказать вам, что люблю вас! — жарко и жалко прокричала она. — Я знаю, что пришла поздно, но я…
«Я все изменю, — завопило внутри. — Я знаю как. Этого не будет! И этого дня, и вечера. Все не может закончиться ТАК!»
— Любите? Зачем? — слабо удивился он. — Меня больше нельзя любить…
— А вы? Вы?! — Она бросилась к нему, протягивая умоляющие руки.
Он вяло коснулся их и недоуменно посмотрел на нее.
— Вы любили меня? Хоть миг? Там, в Семадени. Вы помните, Миша? Сани? Крещатик в снегу? Мороженое. Я попросила мороженое, помните? Вы тогда любили Эмилию. Потом жену… А меня? Когда-нибудь? Скажите, мне нужно знать! — жадно затеребила она его вялые кисти.
«Я изменю все, только скажи мне!»
— Разве я мог не любить вас? — произнес Михал Саныч, запинаясь и плаксиво нащупывая пальцами ее руки. — Разве мог я не любить свое спасение? Разве можно не любить то, чего никогда не будет?
— А если будет? — стремительно приблизив свое лицо к его лицу, она страстно ворвалась глазами в его глаза.
— Поздно… Саввушка, Надя, — жалко сморщился он.
— А если нет «поздно»?!
— И я не умру? — спросил он смятенно после длинной паузы.
— Вы не можете умереть! Я не отдам вас! Слышите!
Она лихорадочно прижала к груди его голову и закопала губы в его седых волосах. Его волосы пахли церковным ладаном похорон.
— Я не отдам тебя ему!
Кому, она не знала. Просто знала, что не отдаст. Никому. Потому что она одна — высший суд этого Города. И никто не в силах отобрать у нее то, за что она готова заплатить…
Всем. Всем. Всем!
— Ты будешь жить, обещаю! Ты не сойдешь с ума, обещаю! То, что ты сделал, — плохо. Но этого нет. Все исправлено. Твой демон мертв! Он повержен. Я победила его.
— Эмилию? — всхлипнул Миша на ее животе.
— Твоего демона! Его нет. Ты свободен. Все будет хорошо, верь! — зашептала она, не зная, врет она ему или говорит правду, но отчаянно мечтая, чтобы это было правдой и у нее хватило сил… — Ты веришь мне? — заглянула она в его растерянные зрачки. — Веришь, правда? Ты же видишь, это — я. Я не сумасшествие, Миша, я — живая.
Он потянулся к ней ртом, нетребовательно, неуверенно, по-детски. Она подалась вперед, соприкасаясь с ними, — его губы были мягкими и беззащитными. Его руки, скользнувшие по ее шее, были просящими и робкими. Его глаза из изъеденного молью бархата спрашивали ее…
— Да, — прошептала Маша с опозданием на девять часов и девятнадцать лет.
И закрыла глаза.
Как по улицам Киева-Вия
Ищет мужа не знаю чья жинка…
Маша опустилась на вросшую в землю, обгрызанную каменную ступень у могильной ограды и с горечью посчитала безымянные кресты вокруг.
Над Киевом вставал четвертый день ее новой жизни, во всей красоте их новой власти.
Вокруг, прижимаясь к земле, лежало бескрайнее Байковое кладбище. Рассвет вынул из тьмы гранитные бруски, покосившиеся железные решетки, заплаканные листвой плиты. Она бродила здесь много часов подряд, в требовательном, лихорадочном безумии, то и дело забредая в тупики из могил, жалко притиснутых друг к другу, как люди в «пиковом» трамвае, и, задирая подол, забрасывая ноги, перелазила через белые, серебряные, ржавые ограды, кусавшие ее кладбищенской крапивой, чтобы прорваться к очередной узкой тропе. Но так и не смогла найти то, зачем пришла.
На крест опустился черный ворон. Маша опустила глаза.
Она чувствовала себя голой под платьем. Она не чувствовала платья — она чувствовала его губы на своем животе, плечах, груди. И не чувствовала своих губ — ее губы остались с ним. И она должна была вернуться за ними…
— Скажи, теперь ты можешь помогать нам? — с вызовом спросила она грузную птицу.
— Да, — ответил ей Демон.
— Тогда верни мне ключ! — приказала она.
— Какой?
— Ты знаешь, какой! — сказала она упрямо. — Отдай его мне! Сейчас же!
— Я не могу сделать это, — произнес он ровно. — Но я могу ответить на твои вопросы.
Маша подняла голову. Он стоял, опершись на высокую черно-ажурную ограду, где лежали в вечном покое родители другого Миши:
Когда-то она хотела их найти. И вот нашла… Случайно. И вырвавшись из объятий неисчислимых, незнакомых мертвецов, испытала недолгое облегчение от встречи с единственным родным памятником, на миг принятой ею за судьбу. И вцепившись в ограду у черного мраморного креста, попросила:
«Где он? Скажите, где? Вы знаете!»
Но памятник не ответил…
— Хорошо, — быстро согласилась она. — Скажи мне, где могила его сына? Он умер в мае 1903, ему было два года. Он где-то здесь. Могилка должна быть совсем крохотной…
— Ты не найдешь ее.
— Это не ответ! — озверела Маша.
— Ответ. Ты не можешь его воскресить.
Солнце вставало. Рассвет ширил свои объятия вниз — с горы. Радушные летние лучи умиротворяюще погладили ее отчаянное лицо и черный мраморный крест. Но Маша сидела к безответному кресту недружелюбной спиной, жадно вглядываясь в иной — безымянный.
«Может, он?»
До нынешнего дня она даже не представляла, сколько на центральном кладбище Города таких вот крестов, с чистыми, очищенными временем от имен, металлическими табличками. Сколько, если только вокруг Афанасия и Варвары она насчитала их целых семь. И, быть может, под этим, с белой, висевшей клочьями на ржавом теле краской, делавшей его похожим на железную березу; или под тем, крохотным, голубым, с маленьким детским холмиком; или под тем холмом, проросшим насквозь, оттолкнувшим крест широким кустом сирени, лежал крохотный Савва Врубель, стертый с таблички и из самой памяти Киева.
— Это не она, — обронил Демон.
— А это? — живо отозвалась Ковалева.
— И это… И та — тоже. Ты не сможешь ее найти.
— Смогу! Он похоронен на Байковом! — подорвалась она, страстно швыряя ему под ноги остатки разорванного Бегемотом альбома. — Я посмотрю регистрационные книги!
— Книги сгорели. Еще в сороковом…
— Я пройду каждый участок! — зашипела Маша. — Я составлю список всех безымянных могил! Я установлю возраст каждого креста. Если надо, я… Ты меня еще не знаешь! Это — она! Кылына заранее принесла его сына в жертву! Она дала Мише землю с Байкового! Его сын умер, только приехал в Киев…
— Как ужасны эти ваши кладбища, — равнодушно скривился ее собеседник, брезгливо оглядываясь вокруг.
— Да уж, — вынуждена была признать она. — Это ужасно. Так нельзя! Нельзя… Словно их всех выбросили на помойку. И его сына тоже… Но так не будет. Я все изменю! Я верну его…
— На то ваша воля, Ясная Киевица, — чопорно и отчужденно подтвердил Демон.
— Так ты поможешь мне? — обнадежилась она.
— Это не в моих силах.
— А что в твоих?! — огрызнулась Маша.
Она нервно одернула подол шелкового траурного и отвратительно уместного здесь платья — чья-то черная шутка набирала круги! Ведьма и Демон! — встреча на заброшенном кладбище, где им и положено встречаться во веки веков…
— Не хочешь помогать, пшел вон! — взбунтовалась Киевица.
Подобрав растерзанный альбом, она решительно зашагала к дороге. Могила справа была завалена кладбищенским мусором до самых пик ограды, ее использовали как урну для старых досок, веток, осколков памятников, женской обуви, непонятно как оказавшейся здесь…
«А вдруг это?»
— Нет.
Она слышала хруст шагов за своей спиной. Он шел за ней. И в груди внезапно образовалось истеричное отчаяние, прикрытое слоем безнадежности и посыпанное сверху острыми крошками здравого смысла.
«А если не найду? Разве он врал нам хоть раз? Как тогда возвращаться к Мише…»
Она напряженно вглядывалась в каждый метр. Левое Байковое считалось «старым». Но старые, дореволюционные могилы были перемешаны в дикий коктейль с не такими уж давними, и каждая третья была в паскудном, поросшем запустении покинутости, ненужности, брошенности. И впервые, наверно, Маше стало невыносимо от мысли, что когда-нибудь она умрет и окажется, ее существование, как и существование этих сотен и сотен тысяч, было не нужным совершенно никому и не имело ни малейшего смысла.
Какой убогой казалась любая человеческая жизнь, стоило измерить ее одним неотвратимым итогом — замусоренной, беспризорной могилой…
— Любопытное представление о смысле бытия, — прокомментировал Демон, и Маша, привыкшая, что ее мысли — сугубо интимная вещь, вздрогнула, словно тот бесцеремонно схватил ее за плечи. — Построить себе памятник побольше! — указал он на чей-то громоздкий монумент, подавивший ширококостным мраморным телом и время, и одиночество. — Как фараоны. Самых больших надгробий в мире вам достаточно, чтобы сделать из их имен культ.
— Нет, — запротестовала Маша, — нужно сделать что-то полезное, нужное.
— Нужное? Возьмем генерал-майора Байкова, героя войны 1812 года, — изрек тот тоном светского софиста. — Награждая его орденом Святого Георгия, император сорвал эту награду с собственной груди. Фамилия «Байков» была вытесана на стенах храма Христа Спасителя. Но все это стало прахом… А единственная память о герое — кладбище его имени. Забавно, не правда ли?
— Не правда! — разозлилась она. — Таких людей нужно помнить! Они не должны стать удобрением! Иначе все теряет смысл…
— Каждая жизнь имеет смысл, — парировал ее Демон.
— И когда ребенок умирает в два года? — с болью отпарировала она. — В чем был смысл жизни маленького Саввы? Ты можешь сказать?
— Да. Стать землей, удобрением.
Он издевался над ней!
И Маша замолчала.
«Вовк, Бондаренко, Коваль, Болтун, Козин, Тузик, Хохмач…» — тщательно читала она. И было странно, что смешные фамилии остаются с покойными даже после смерти — там, где видеть их было уже совсем не смешно.
— А почему тебя три? — спросила она после длинной тишины, только для того, чтобы спросить хоть что-то.
— А почему его три? — поднял он вверх указательный палец.
— Но в чем смысл триумвирата? Виктор Михайлович говорил, его богатыри — это тело, ум и душа…
— А может быть, сила, храбрость и честь? Жажда познания, радость жизни и воля к власти? Польза, честь и слава? Не знаю, — без интереса резюмировал он. — Я выбрал лишь одну из вас.
— Кого? — Маша остановилась, воззрившись на него с неожиданным, незапланированным любопытством.
— Тебя, — констатировал он, без намека на комплимент, — ты единственная могла войти туда первой. У тебя было целых пять минут.
— Но почему я? — изумилась она.
— Исключительно потому, что я видел тебя там — у Семадени, — вежливо объяснил он ей. — Я видел тебя сто лет назад, и там ты уже была Киевицей. Но ты остановилась у двери… И вас стало трое.
— А Кылыну? Ты видел там и ее?! — задрожала Ковалева.
— Увы, — недовольно признался ночноглазый. — Я просто знал: что-то не так… Как только Адриану Михайловичу поручили реставрацию Кирилловской церкви, я учуял беду. Что-то не так было с его женой. И я слишком поздно понял: дело не в ней… Эмилия Львовна была лишь побочной ветвью на древе Киевиц, и не ее вина, что сто лет спустя внучатая праправнучка родилась такой похожей на нее.
— Подожди… Кылына изменила историю?! — задохнулась от внезапного прозрения Маша. — Все должно было быть по-другому? Миша никогда не писал Прахову? Он даже не влюблялся в нее! Это Присуха! Да?
— Теперь мы не узнаем этого никогда, — подвел бесстрастный итог Демон. — Ибо мы знаем лишь то, что есть.
— Неужели ты не мог ничего изменить?! — топнула ногой Киевица.
— Я пытался, — угрюмо оправдался он. — Я послал ему Надежду — его будущую жену Надежду Забелу. Она жила здесь, в Киеве, училась в Институте благородных девиц. Они ходили по одним и тем же улицам. Ей исполнилось восемнадцать. И когда бы Михал Саныч встретил ее на восемь лет раньше, он был бы спасен… Именно так, — ответил он на ее еще не прозвучавший вопрос, — любовь неподдельная нейтрализует Присуху. Но я опоздал. За день до ее прихода он сказал, что больше не имеет нужды в этом знакомстве, и отказался встречаться с моей протеже. Наотрез.
— Потому что к нему пришла Эмилия, — деловито кивнула Ковалева. — Та, что была у Миши при мне, не была Кылыной. Она, правда, хотела помочь ему. Она была не похожа. И Адриан Михайлович говорил, что его жена была не похожа на себя. Да Прахова и не могла знать, что всего полвека спустя Лавра будет разграблена, Успенская взорвана и меч погибнет вместе с ней. Отнести меч в Лавру профессора попросила Кылына…
— Да уж, — с кривой усмешкой кинул он. — Прахова была только женщиной. Такой же противоречивой и непредсказуемой, как ее дочь. Как все вы… Всем вам лестно быть изображенными на иконе, — в упор поглядел он на Машу, мрачно встретившую его ночноглазый взгляд. — И все вы обожаете спасать мужчин, которых погубили. И губить их, спасая.
— Я не губила! Я спасла бы его! — страстно отреагировала Ковалева. — Я была бы с ним! Ты ведь можешь сделать это! Можешь? — заискивающе заглянула она в его непроницаемые глаза. — Верни мне ключ! А?
— Нет, — грубо отрезал он.
— Она отравила ему жизнь! — взвыла Маша. — Всю жизнь он писал ее! И первого «Демона». И второго — того, что видел его отец, — затрясла она разодранным альбомом. — Смотри, он так и написал в письме, «Демон» Миши был «злою, чувственною, отталкивающей пожилой женщиной»! Миша уничтожил его. И портрет Праховой на синем коне. Но он уже не мог остановиться… Он понял, что Демон составит ему имя. И все его демоны были — она! И его «Муза», и «Весна», и «Сирень»… Все толстоносые, круглоглазые, толстогубые. Один и тот же образ тысячу раз! Прахова, Прахова, Прахова… Только это не Прахова — это Кылына!
— Послушай… — Машин Демон наклонился к ней, и неожиданно его бездушный голос стал шепчущим, человечным. — Любовь лишает человека сил, но не лишает воли. То, что вы называете «своим демоном», — ваш выбор, который вы отказываетесь признать за собой.
— Он пытался! — возмущенно опровергла Ковалева. — Он написал «Демона поверженного». Он надеялся спасти свою душу, как Тамара! А в результате? Потерял ум! И сына… Твоя Кылына — дьявол. Дьявол!
— Теперь уже она? — ухмыльнулся он, выпрямляясь. — Я думаю, тебе стоит понять главное: Кылына не желала своей земле зла.
— Потому что зла не существует! — передразнила его Ковалева.
— Потому что то, что вы называете «злом» и «добром», слишком часто меняется местами, и в 800-м от Рождества злом считалась вера ведьм, и инквизиторов сожгли бы на костре как человекоубийц и еретиков. И сегодня вы ставите на пьедестал царя, а завтра сбрасываете его оттуда, как символ зла, и ставите на его место поэта, олицетворявшего для царя зло. И рассчитываетесь валютой, за которую вчера сажали в тюрьму на двенадцать лет. И мните добром восстановление храмов, которые разрушили, веря: это и есть добро… И Перун — бог огня, на месте древнего капища которого Владимир построил первый каменный храм, — тоже был для кого-то добром, а Иисус — демоном.
— Бог — демоном? — дернулась Маша.
— Ведь Киев был языческим Городом, — терпеливо объяснил Маше Демон. — И Кылына — наследница Киевиц, для которых Огненный Змей был единственно-истинным Богом.
— А ты не знаешь, — вдруг не к месту проснулся в Маше заинтересованный историк, — правда, что Владимир крестил Русь, только чтобы жениться на византийской царевне Анне? Или верна вторая версия… — Она смялась, не договорив.
Ночноглазый посмотрел на нее глубоким и длинным взглядом, словно проверяя ее глубину. И сказал с вкрадчивой и вредной полуулыбкой:
— А если я отвечу тебе «да», ты признаешь, что зла и добра нет? И любое ваше «добро» — просто изнанка «зла»?
— Русь крестили огнем и мечом, — насупившись, вспомнила расхожий штамп Маша.
Но получалось, огонь и меч — вовсе не метафора…
— «Не мир я вам принес, но меч» — Иисус сказал правду, — обиженно поморщилась она, чувствуя, что ее «плохо» и «хорошо» вновь смешались в одно липкое месиво.
— Да, — согласился с Богом Демон, — их кресты обернулись мечами задолго до того, как был выкован меч Добрыни.
— Но зачем крест Андрея перековали в меч? — трусливо сменила тему она. — Если Змей — это вовсе не змей?
— Именно потому, — серьезно ответил он, — что люди полагались лишь на свою мощь и не знали: силу невозможно победить силой. Чего стоят все их храмы и кресты, если в их душе еще нет той самой веры, за которую они убивали? И когда по приказу Владимира Добрыня выковал меч, чтобы сразиться со Змеем, Марина знала: он обречен. Он погибнет. А если она поможет ему победить, ее Город лишится прежней силы.
— Чародейка Маринка? Возлюбленная Добрыни? — подалась к нему заинтригованная Маша Ковалева.
— Киевица и его жена, — почтительно поправил тот. — Языческая, а не христианская.
— И что, что она выбрала? — неожиданно перехватило дух у нее. — Любовь? Конечно, иначе бы…
— Нет, — оборвал он ее непреклонно и резко. — Истину.
— Так истина есть?
— Истина — посредине, — объявил он с непонятным ей торжеством.
— Весы? Голубая «византийка»! Это — Марина?!
— Так решила она, — уточнил Машин Демон. — И муж запечатал крестом древнюю силу. А сверху построили церковь. И много иных церквей…
— Потому что церкви всегда строят там, где нужно перекрыть зло, — отрапортовала Маша.
— Потому что истина подобна церкви, которая утратит смысл, если лишить ее неба, и рухнет, если отобрать у нее землю, на которой она стоит. Даже церковь не может быть без земли…
— А добро без зла?
Маша с сомнением потрогала лоб и выпятила губу. Они стояли на неправильном, трехногом перекрестке, у стрелки, указывающей путь к могиле Леси Украинки, затерявшейся в толпе других, безвестных, дорога к коим давно поросла травой. И Маша снова подумала о маленьком Савве Врубеле, так и не ставшем никем, и не смогла придумать «добро», объяснившее бы ей смерть двухлетнего ребенка.
— Нет, это как-то неправильно. Так не может быть… Если это признать, как жить? Признать, что зло должно быть? Что оно имеет право? — несчастно сказала она вслух.
— Что его нет.
— Но ведь оно есть.
Она потерянно опустилась на землю у беломраморного памятника:
Эта девушка была ее ровесницей. Ее родители, верно, плакали так же, как несчастный Миша…
— А что бы чувствовали твои, кабы ты осталась в ноябре 1884 года? — привычно прочел ее мысли он.
— Мои? — Она не думала об этом.
— Насколько я помню ваши зыбкие истины, — насмешливо продолжал Машин Демон, — прелюбодеяние все еще считается «злом». А ты вот пришла и совратила супруга несчастной Надежды Ивановны Забелы…
— Но Мише было плохо! — испуганно открестилась Маша. — Она ушла. Он был один! У него умер сын! Он бы не смог…
— Так твой «грех» стал «святым»? — оскалился он.
— Нет, не стал! — Она обиженно отвернулась и поплотнее прижала колени к животу. Она не думала о своем поступке в таком контексте, она хотела как лучше, она хотела помочь…
Ее спутник опустился на траву рядом с ней.
— Как странно, — протянула Маша, тягостно помолчав и стыдливо засунув его вопросы, как постыдные вещи, некстати выпавшие на пол из платяного шкафа. — Все сказки оказываются правдой, если уметь их читать. «Маринка изменила Добрыне со змеем…» Логично — ведь с точки зрения христиан, слагавших былины сотни лет потом, верность язычеству была изменой. «Змей похищал женщин» — означает, что после крещения киевлян в Почайне, то есть первой победы над змеем у Почай-реки, когда Добрыня помиловал его в обмен на обещание «не драться веки вечные», люди по-прежнему приносили ему человеческие жертвы. И хотели принести племянницу князя Забаву… А «Добрыня, единственный, кто победил Илью», «победил, но не поверг, а крестами с ним обменялся и стал его братом во Христе» — тоже иносказание. Илья — земная сила! Считают даже, что его прообразом был сам Перун. Но дело не в этом, а в том, что Добрыня пытался примирить язычников с верой. Языческие обряды с православными. Купалу с Крестителем. Себя с Мариной…
— Но некоторые так и не примирились.
— Кылына. И ее бабка. И прапрапра… — вздохнула Ковалева.
— С тех пор многие из них видели смысл жизни в том, чтобы вернуть былое могущество, поправ православное
— Да, конечно, — вздохнула Маша снова.
— То, что ты зовешь «да, конечно», — саркастично усмехнулся его голос, — ничто в сравнении с тем, что тебе так и не довелось увидать. Тот, кто способен управлять силами земли, держит в руках мир. Разве это трудно понять?
Маша угрюмо попыталась понять, что именно он включает в понятие «земля». И поняла: все. Воду и воздух, урожай и улов, и огонь, вечно горящий в ее глубине. Тот самый, который и послужил прообразом геенны огненной — ада.
Удивительно, что люди знали про ад задолго до того, как анатомия земли стала достоянием школьных учебников…
— Те, кто заточил истинного владыку, построили множество преград. Но Кылына последовательно разрушила их все, — сказал Демон.
— Кирилловская перестала быть святой, меч был погребен под развалинами Успенской. Она не предусмотрела одно: что Прахов покажет его Виктору Васнецову, — задумчиво заключила Ковалева.
— И что у Виктора Михайловича хватит сил превозмочь ее, — закончил он.
— Стой, — не поняла она. — Хочешь сказать, и Васнецов? Она была у него? Она и его? Тоже? Присухой?
— Что ж, — хмыкнул он, — и Кылына была женщиной…
Выходит, Виктор Михайлович знал, о чем говорил! И недаром Добрыня стал его alter ego.[14]
Прахова!
Прахова!
Прахова!
Только сама Прахова тут совершенно ни при чем.
— Любовь лишает человека сил, но не лишает воли, — повторил Машин Демон. — Все ваши демоны живут лишь внутри вас. У них нет своей силы. И любовь, какой бы она ни была, выбрасывает на берег лишь то, что у вас внутри.
— А Мир? Мир Красавицкий? — встрепенулась Маша, выудив из своих глубин забытое чувство. — Он бросился под колеса. Значит…
— Значит, — спокойно согласился ее собеседник. — Значит, в глубине души он боялся, что станет прежним.
— И убьет меня. И, чтоб не убить… Он не был таким уж плохим?
Демон демонстративно скривился.
— Да, да, я знаю, — зачастила Маша. — Но ты? Почему ты не остановил Кылыну раньше? Ты все знал! Ты знал все еще сто лет назад. Почему ты не остановил ее сейчас, до того как она погубила Мира?! Заставила его Риту, дядю Колю… Она — Саввочку! Всего два годика… Он же не виноват, что его отец…
— Был сумасшедшим.
— Нет!
— Ты все равно прочтешь это в одной из своих книг, — примирительно сказал ей Демон. — Дед Михал Саныча по отцу — алкоголик, дед по матери — маньяк. Савва Врубель родился с «заячьей губой». Он был обречен…
— Он был жив до того, как приехал в Киев! — возроптала она. — И я больше не верю в случайные совпадения!
— О да, Ясная Киевица, — довольно улыбнулся он. — И не бывает случайной ни афиша, мелькнувшая за окном твоей машины. Ни булыжник, подвернувшийся под ноги. Ни камень, вдруг упавший на того, кто попытался обидеть тебя. Ни балкон, ни потерянный ключ, ни рухнувший на голову потолок…
— Камень упал на Полосатого, — попыталась уразуметь его Киевица, — когда он меня… А потолок? Потолок обрушился на Кылыну!
— Потому что никто не в силах забрать жизнь Киевицы вопреки ее воле. Даже когда она нарушила границы между светом и тьмой. Этого не может сделать никто, кроме…
— Кроме? — завороженно подхватила Маша.
— Но боюсь, — нахмурился Машин Демон, — если я отвечу тебе, ты не сможешь любить того, кого должна любить больше своей жизни.
— Уж не себя ли ты имеешь в виду? — осведомилась она со злым и нервным сарказмом.
— Нет, — холодно отверг он ее любовь. — Я говорю о твоем Отце. Твоем Городе. Городе, который привел вас на Андреевский спуск. И защищал тебя, когда тебе грозила беда. И говорил с тобой. Хоть ты и не слушала его…
— Кылыну убил Город? — услышала и похолодела Маша. — Наш Город? Киев? И Мира? Он поскользнулся! — залепетала она. — Он выпил Присуху, когда с потолка упала крошка! Так это… Город? Город — живой?
— Отец спасал тебя, — наставительно произнес Демон. — Кабы не он, ты была бы уже мертва. Ты сама рассказала о страшном обряде. О том, почему Кылына должна стать третьей. Третьей должна быть Киевица! А кто еще идеально подходил на эту роль? Кто в ответ на «Она умрет ради меня» ответил «Умру», подтвердив свою волю? Больше всего я боялся твоей любви к нему. Любви, склонной давать слишком много обещаний. Но к счастью, твоей любви боялся не только я…
— Любовь? Ключ? — обезумела Маша. — Город забрал у меня ключ!
— Отец не мог отдать тебя мужчине, — сурово сказал он. — Киевицы принадлежат только своему Городу. И твой Город нуждался в твоей помощи.
— Он отнял у Миши единственного ребенка? В наказание за…
— Ты знаешь сама, — веско пресек Машин Демон, — то, что произошло сегодня, — произошло по его вине!
— Но если бы он позволил мне остаться, ничего бы не произошло! Ни-че-го, — отчеканила она по слогам. — И того, что сегодня, — тоже! Киев не погиб! За что же тогда? Так страшно? Сына, голос жены…
— Жизнь.
— Жизнь? — обмерла Ковалева.
— Но ты попросила, чтобы Отец оставил ему ее, — с расстановкой произнес ночноглазый. — И Отец отдал ее тебе. Он вылечится. И будет жить. Демон оставит его. Но и гений оставит тоже…
Маша поспешно открыла истерзанный альбом, проверяя прозвучавшие слова по неопровержимой дате жизни и смерти: «1856–1910» — Миша проживет еще семь лет!
— Потому, что ты любишь его, — сказал Демон.
— Потому, что я… — Маша заныла.
«Проживет…» — было хорошо.
А прелюбодеяние — очень плохо!
Гений — добро, а демон — зло.
Зло — Присуха вынула добро из Мира. А Город убил Мира, желая ей добра. Так же как и Кылына, убивая людей, желала добра Городу, убившему ее, потому что его «добро» уже не совпадало с «добром» его Киевицы.
— Не знаю, поймешь ли ты сейчас и поймешь ли когда-нибудь. Но отныне вы трое избраны стоять между светом и тьмой, зная, что в мире нет иной истины, кроме Равновесия, — заговорил ее Демон, и в его интонациях Маше послышалось скорбное сочувствие.
— Ключ… — свалилась на колени она. — Отдай мне ключ, ради… Я не знаю, ради чего! Просто отдай. Потому что иначе… Я сожгу это Город! Я никогда не прошу. Просто не смогу. Слышишь, — заголосила она, блуждая глазами в кронах кладбищенских деревьев. — Я никогда не прошу тебе смерти Саввы! И того, что ты разлучил нас. Что тебе было плевать на меня!
— Ясная Киевица, о чем ты просишь? — высокомерно вопросил ее Демон. — Ключ от ноября 1884? Или жизнь ребенка?
— Но…
Она опала.
Вдруг осознав: желая исправить ВСЕ, бывшее для нее двумя событиями одного дня, она собиралась исправить первое, что ей удастся исправить, не задумываясь, второго — не будет! Ибо, когда она останется с ним — осенней зимой 1884, — заменив опоздавшую на день и восемь лет Надю Забелу, не будет у них никакого сына Саввы, а когда вернет им сердечного сына Савву — некуда будет возвращаться самой.
«Но если сына не будет, какая разница, что он умрет? То есть он и не умрет потому, что его не будет! У нас с Мишей будут совсем другие дети».
Но…
Беда была в том, что Савва — был. Был
— Сына, — еле слышно сказала она.
— Или ключ?
— Папа и мама, они ведь сойдут с ума… — жалобно забубнила Маша.
— Сына или ключ?
— Миша же любил свою жену и был счастлив с ней. А когда не был… Он выбрал сам. Он стал гением, — почти заплакала она, понимая уже, что ее решение было предопределено, а вопрос о выборе — риторическим.
Тот, кто забрал у нее ключ, знал, кого она изберет.
— А Савва ничего не выбирал. Он не виноват. Его смерть незаслуженна!
— Смерти нет, — напомнил Демон устало. — Ее не существует. В природе.
— А это тогда что? — махнула рукой она в сторону беломраморной Елены Осiевны Гарновичъ.
— Это ваш эгоизм, ваш страх и ничтожество, — с достоинством выговорил он. — Вы слишком дорожите своим «Я». И строите памятники, чтобы сохранить хотя бы память о нем, и плачете, когда их сравнивают с землей, потому что нет ничего страшнее для вашей гордыни, чем мысль, что вы станете кормом для червей. Но Кылына осознала истину… Истинная гордыня — в смирении!
— Это истина? — смешалась Маша.
— Уроборос, — потянулся он к ее шее. — Змея, пожирающая собственный хвост! Символ бессмертия природы, которая вечно порождает себя сама, убивает и возрождает вновь. Ибо все в ней уравновешенно. И все едино, и не смерть — стать землей, червем, огнем… Вы одни отделяете себя от Великой Матери. Вы придумали смерть, потому что бессмертие ниже вашего достоинства!
— Только Кылына стала силой. Огнем, — протянула она с упрекающим, неприязненным уважением. — А кем стал маленький Савва Врубель? Червем, которого съела рыба, рыбой, которую съел человек… «Гiлкой», из которой вырезали «сопилку»? — покосилась она на стрелку к могиле Леси Украинке, которая, в отличие от своей Мавки, стала совсем не «сопилкой», а Памятником! — Нет, не утешает. — Она утомленно прикрыла глаза ладонью и покачала головой. — Человеческая жизнь — это человеческая жизнь. И Город отнял жизнь у его ребенка…
— Он отнял, — серьезно кивнул Демон. — А что решишь ты? Ты оставишь его ребенку жизнь?
— Его ребенку? — переспросила Маша нервозно. — Савве Врубелю? Так я могу?
— Савве Врубелю, если на то ваша воля, — опустил голову Машин Демон.
— Ты покажешь мне его могилу? — вскочила на ноги она.
— Зачем искать под землей то, что живет на земле.
— Его сын жив? — не поверила Маша.
— Его и твой.
— Мама! — поняла она наконец. — Но я не могу. Я… Что я маме скажу?! Что я беременна от… Покойного? Да откуда ты вообще?.. О-о-о-о…
Маша стремительно вытащила зеркало из кармана и, приблизив его к глазам, увидела в глубине своих зрачков два огненно-красных огня.
На самом деле никто даже не знает, сколько Киеву лет!
Это был первый удар, оглушивший меня, стоило мне занырнуть в историю Города. Я помню: в эпоху моего детства Киев с пафосом отмечал 1500-летие. И признаюсь: даже не подозревала тогда, что эта подозрительно круглая дата предваряется втайне обтекаемой формулировкой «принято считать» и что на «принято считать» строится вся история, состоящая, на поверку, лишь из бесконечных версий.
Согласно реальным археологическим свидетельствам — Киеву 6000 лет. Но другие доказывают: всего 1300. Третьи считают его ровесником Христа. Потому как в реальности никто не знает, в какой момент поселение «принято считать» городом! Считается: первый Город основал Кий. Но никто не знает наверняка, был ли он на самом деле («принято считать», что был). Кем он был: князем или перевозчиком через Днепр — тоже не знает никто («принято считать», что князем). Единственное реальное свидетельство о Кие — «Повесть временных лет» Нестора-летописца. Но никто не знает, какими свидетельствами пользовался Нестор («принято считать», что они утрачены). А сам он, живший («принято считать») в 1106 году, реальным свидетелем аж никак не является, тем более что другие считают, что жил он еще на пятьсот лет позже!
Да и вообще, о какой реальности можно говорить в вопросах тысячелетней давности, если вполне реальные свидетели давности столетней врут и перевирают друг друга? Вполне материальные таблички, висящие сегодня на домах Васнецова и Врубеля, лгут нам прямо в лицо. А вполне сегодняшние историки только и делают, что спорят между собой, и история многократно перекраивается у тебя на глазах по фигуре нового времени.
И когда твоя голова разбухает от первой, сто первой, тысячной версии, ты вдруг потрясенно прозреваешь: история — просто сказка!
Официальная сказка для взрослых, которую принято заучивать в школе, как реальную науку. Но она не больше наука, чем алхимия!
И скорее всего, записанная ли, переписанная ли с утерянных рукописей, сага о Кие и его братьях — такая же легенда, как Киевский Змий Кирилловских пещер. Как пять Лысых Гор Киева, куда слетаются все славянские ведьмы праздновать шабаш на Ивана Купала (который по-прежнему «принято считать» праздником летнего солнцестояния, хоть это опровергают все реальные календари). И тысячи версий и свидетельств, ошибок и огрехов — лишь тысячи легенд Великого Города, из которых каждый из нас вправе выбирать ту, что впору твоей душе и мечте. Перекраивать их по фигуре твоих идеалов. И разгадывать тайны, кои давно уже нельзя разгадать, руководствуясь только своей верой в Свой Киев!
И пускай спина Владимира на Владимирской горке покрывается неопровержимо реальной зеленью. Что с того, если я хочу, чтобы он навсегда остался «чугунным Владимиром» из романа Булгакова! Пусть мой Миша Врубель живет в доме у ступенек Андреевской церкви на два года раньше, чем поселился там реальный Михаил. Что с того, если вместе со мной врет и табличка на 14-м доме, раз и навсегда запечатлевшая эту легенду, как письмена на скрижалях! И хотя с Алексеевского острова, названного в честь легендарного поповского сына Алеши, невозможно попасть на мост Метро, а за оградой Кирилловской церкви не стоит искать люк в пещеры…
Как писал в своих мемуарах Конан Дойл:
Потому что это Моя легенда о моем и только Моем Городе!
Местный колорит, местное своеобразие
Мой друг
Диггеры — группа подростков, чье оригинальное хобби — путешествие по подземным пещерам и коллекторам города.
На войне, как на войне
Триллер с Майклом Дугласом; герой фильма подписывает договор на участие в психологической «Игре», по ходу которой последовательно рушится вся его жизнь.
«…Так когда-то, рассиявшись в выморозки, Киевскую Русь оглядывал Перун».
Сатанисты… жертвоприношение в этом храме… много крови
Ночью из музея пытались украсть картину. Шедевр русской живописи
Артисты, исполнявшие роль Дьявола в фильмах: «Иствудские ведьмы», «Сердце ангела», «Адвокат дьявола», «Сказки из склепа», «Ослепленный желанием», «Девятые врата».
Вышедший из моды
Ведьма — происходит от слова «ведать», «знать».
Купальская песня.
Второе я