— Можно я полетаю?

— Только без «мертвых петель»…

— Тогда зачем вообще летать? — спросила Даша Чуб, опуская одновременно метлу, нос и голову вниз, а уже взлетевшую со ступенек музея попу на прежнее — нагретое место.

Такое резкое падение духа и тела одной из двух дежурных Киевиц показалось второй подозрительным.

— Что-то случилось? — спросила Маша. И на всякий случай огляделась вокруг — на безлюдный Музей Истории, Андреевский спуск, Пейзажную аллею и опоясанный цепью-забором яр под приютившей их Старокиевской горой, — но не обнаружила ничего, что могло послужить причиной внезапного расстройства.

— Ничего, — подтвердила Даша. — В том-то и дело… ничего не происходит! Так и сижу без работы, без парня, без удачи… Я — безудачница.

— Неудачница.

— Безудачница лучше звучит. Еще лучше — обезудаченная. Типа обездоленная. Потому что кто-то спер твою долю. Кстати, — на миг оживилась она, — как думаешь, мою удачу мог кто-то спереть? — и продолжила, не дав Маше секунды ответить. — В общем, сама не знаю, зачем я подписалась на этот конкурс. Хотя у меня и песня есть. Даже трогательная… Но ни идеи, ни танца, ни костюма, ни желания. Может, лучше совсем не ходить? Я же все равно проиграю? А проиграть — еще хуже, чем вообще не участвовать. Тогда я окончательно в себе разуверюсь. Хо-отя, — тоскливо протянула она, — чего я тебе вешаю. Тебе, наверное, еще хуже. Тоже мне радость — ребенка родить без отца от какого-то гения,[1] который умер сто лет назад и на этом основании считает себя свободным. А ты теперь должна сама покупать его дитю памперсы…

— Да нет, не в этом дело, — сказала Маша, глядя на небо. — А в том, что он никогда меня не любил, — ее голос был даже чересчур равнодушно-бесстрастным — так говорят о чем-то решенном, забытом, окончательно признанном неважным, хотя и печальным. — Он видел меня два раза в жизни. И оба раза я была — кстати. И была слишком глупой, чтоб это понять. Что поделать, я никогда мужчинам не нравилась. Но это неважно. Теперь у меня есть Мир, и он любит меня не за красивую внешность. И Миша — всегда будет нашим сыном. Все кончено…

— Все — в смысле жизнь? — изумленно возмутилась Чуб. — То есть, в 22 года ты себя похоронила как женщину? Ты б хоть предупредила, я б на поминки пришла, скандал там устроить.

— Как женщина, во всяком случае как роковая, я и не рождалась, — примирительно улыбнулась Ковалева.

— Нелогично выходит, — опротестовала Чуб. — Роковая женщина — та, что обладает природным магнетизмом. И ведьма им обладает. Значит, если бы ты была бездарна как женщина, ты бы не стала ведьмой.

— Мы не ведьмы, мы — Киевицы. А когда твой конкурс? — неприкрыто сменила тему студентка.

— Завтра вечером… А я даже не высплюсь. Ведь я Ки-е-ви-ца, — произнесла Даша Чуб по слогам. — Ночами я сижу на горе, караулю, вдруг в Киеве что-то случится, где-то и с кем-то. А что со мной происходит, во-още никого не волнует. Ведь да?

«Нет!» — хотела сказать Ковалева. Но не смогла. Поскольку, во-первых, то была хоть не чистая, но все-таки правда, а, во-вторых, в тот же миг она стала сияющей явью. Небо над безлюдной Старокиевской горой загорелось триллионом звезд, но лишь одна из них была предупредительно красной. И, вцепившись в нее взглядом, Маша, как обычно, увидела, что тревожная точка разрастается, а небо меняется местами с землей…

С бесконечной высоты Маша Ковалева летела на залитый солнцем, перерезанный Днепром двукрылый град-Киев. Он приближался, разрастался. Вначале она увидела россыпь золотых куполов, затем крыши двух маленьких домиков и белую стену с почти примкнувшим к ней высоким жилым зданием, стремительно пронеслась мимо окон и двери на первом-втором этаже и приземлилась на асфальт между двух мусорных баков. С шумом втянула воздух, выдохнула так и не преодоленный ею страх иллюзии падения вниз и, наконец, с облегчением вновь отыскала себя на Старокиевской. Видение рассеялось.

— Купола, стена, дом. Ты то же самое видела? — спросила Даша.

— Да.

— Нужно вычислить, где это…

— Не нужно, — сказала студентка-историчка. — Это Софийский собор.[2] Но не с центрального входа. Где-то со стороны Рейтарской или Стрелецкой. Нужно бежать…

— Не нужно, — парировала Даша. — Ты че, ничего не заметила?

— Не-ет, — попыталась припомнить Маша. — Я вообще мало заметила. Только Софию, два окна, дверь и двор…

— …и дневной свет! Сейчас час ночи, а там, в видении, солнце сияло. В первый раз у нас такое. Хотя логично вообще. Преступления ж не только ночью, во время дежурства, случаются.

— Значит завтра, при первых лучах солнца мы должны быть в том дворе, — подвела итог Маша и добавила: — Видишь, как здорово, Киев словно услышал тебя. Ты сможешь выспаться.

— Поспать четыре часа — это, по-твоему, выспаться? — выпятила нижнюю губу Даша Чуб. — Я и не знала, Маша, что ты у нас оптимистка.

Себя Даша, напротив, причисляла к оптимистам всегда… но только не в пять тридцать утра. Жестокий, немилосердно-яркий свет, взрезавший веки хирургическим скальпелем, был электрическим. Кривясь, Чуб приоткрыла глаза. На груди у нее сидела шарообразная толстая рыжая кошка. Даша привычно вытянула пухлые губы в трубочку — кошка немедленно ткнулась в них носом и громогласно промурчала:

— Mon amour![3]

— И я тебя, доця, давай поаморкаю. — Чуб цемнула «дочку» в ответ и растянула губы в улыбке — рыже-пушистая любимица заменила ей солнце. — Маш, не помнишь, кто это сказал? Кошка — мохнатый будильник. Вот прямо про нашу Изиду Пуфик…

Маше будильник был и вовсе не нужен — она уже стояла посреди круглой комнаты Башни Киевиц — одетая, собранная, с чашкой свежесваренного, дивнопахнущего кофе в руках:

— На, пей. Нам через пять минут выходить.

— А что случится, если мы выйдем через шесть с половиной? — Даша всегда недолюбливала чрезмерную точность и страдала непреодолимой любовью к спорам по поводу и без оного.

— Пей. Я добавила туда алун-травы, против уныния, — Маша же Ковалева, напротив, спорить ужасно не любила, считая, что спорщицкий азарт слишком часто берет верх над желаньем сыскать беспристрастную истину.

Даша Чуб села, рыжая кошка плюхнулась на пол и вдруг выгнула спину и издала ряд резких, противных и требовательных звуков.

— Что с тобой, Пуфик?

— Можете считать, что сегодня весна, — сообщил им размеренный голос. Растянувшаяся на каминной полке белоснежная кошка Белладонна перевернулась на спину, сладко вытянула все четыре лапы и промурлыкала чуть теплее: — Сердечно поздравляю Вас, Ясная Пани Мария.

— С чем? — смутилась Маша. — И откуда весна? Сентябрь на улице…

— 7 число, — уточнила белая кошка. — День Рыжих. А это для Изиды — похуже весны.

— Спасибо тогда, — Маша с сомнением потрогала свои рыжие волосы.

— Еще хуже весны? — сделала всепонимающее лицо Даша Чуб. — Так ты не мамку сегодня амор? — склонилась она над Изидой. — Тебе, доця, кота подавай?

— Partie de plaisir,[4] — изрекла та, как обычно, по-французски. — Sans facon.[5]

— В День Рыжих, — пояснила Белладонна, — у Изиды всегда просыпается любовь к приключениям. А еще каждый год в сентябре она собирается похудеть… Но пока еще не собралась. Лучше возьмите ее с собой. Иначе сама увяжется.

Рассвет лишь начинал серебрить бледноватое городское небо, а две Киевицы, с нагрузкой в виде упитанного воротника на плечах, уже сидели на холодной скамейке во дворе дома на Стрелецкой, присоседившегося к белой стене Святой Софии Киевской. Приключенческий «амор» Изиды пришелся кстати — утро было холодным, зябким и долгим, и, если бы не пушистый воротник-грелка, Даша успела б продрогнуть до самых костей.

Сначала запели птицы, затем зашаркал метлой молодой ушастый дворник-студент, зашуршали колесами машины, заспешили на работу люди… А во дворе пятиэтажного дома ничего не происходило, и было все так же непонятно, зачем Город послал их сюда.

— И все-таки глупо, — не вынесла нарастающей скуки Даша. — По-твоему, если ты получила мужчину и ребенка, всю оставшуюся жизнь женщиной быть не обязательно? Вот именно из-за таких заблуждений и происходит половина разводов!

Маша нахмурилась. Однако у Чуб возникло паскудное чувство, что хмурится та по другой причине.

— Понятно, — скривилась Даша, — что твой Мир никуда от тебя не денется… потому что ты ведьма. Но, если хочешь знать мое мнение, ты никогда не состоишься как ведьма, пока не вытащишь из себя женщину.

— Ладно, буду тащить…

— Не напрягайся. Бессмысленно! — повысила голос Даша. — Знаешь, почему ты не веришь, что твой Врубель любил тебя?! И считаешь, что Мир тебя любит за красивую душу… Потому, что ты сама себя не любишь. И никогда не любила. А это как вера в Бога. Если ты сам атеист, то ни за что не признаешь чужую веру — истинной. Она всегда будет казаться тебе смешной, глупой, какой угодно — но не настоящей.

— Как ты умно подметила, — похвалила Маша. И по ее застывшим глазам Чуб окончательно убедилась, что напарница думает о совершенно ином и внимает ей впол-, а то и в четверть левого уха.

— Не понимаю, — проговорила Ковалева, — почему дом не хочет говорить со мной? Я два часа пытаюсь завести разговор. И про здоровье его спросила, и не обижает ли его местный ЖЭК. Про это старые дома всегда охотно рассказывают, они любят пожаловаться. А он молчит и молчит, — озадаченно вздохнула студентка.

А Даша Чуб вспомнила, за что не любит себя, и тоже вздохнула — со средней из трех Киевиц киевские дома не разговаривали вообще никогда.

— Ночью, пока ты спала, я навела кое-какие справки. Два маленьких дома за церковной стеной, — показала Маша на кирпичную преграду за ними, — построены в 18 веке. Это бывший Братский корпус и нынешний Центральный архив-музей литературы и искусства. А сам Софийский собор был заложен, возможно, еще князем Владимиром в 1011 году. Представляешь? Ему исполнилось ровно тысячу лет!

— И что?..

— Пока ничего…

Больше ничего примечательного в их местонахождении не было. Даша в сотый раз убедилась в этом, повертев головой влево, вправо, и вновь обратив голову вверх к достопримечательной стене Софии Киевской.

— Кстати, — вновь повторила Маша, — Мозаичную Богоматерь Оранту на стене в Софийском соборе тоже называют «Нерушимой стеной». Во время гражданской войны в стены Софии попало 13 снарядов, но она устояла… «Нерушимая стена» не поддалась! Софийская Матерь Божья — самая древняя восточнославянская святыня. Оранту считают киевским чудом, покровительницей и защитницей нашего народа. Говорят, Киев будет стоять до тех пор, покуда стоит «Нерушимая стена»…

— Только Киев показал нам не ее, а обычную стену, — безнадежно сказала Даша. — И, что касается меня, я уже ни стоять, ни сидеть не могу. Здесь ничего не происходит!

И тут, точно желая хоть как-то разрядить Дашино напряженно-унылое ожидание и необъяснимое молчание здания, приоткрытое окно на втором этаже разразилось громким и визгливым криком.

— Сколько раз, сколько раз, сколько раз я должна повторять?!!!.. Еду можно заказывать только в одном ресторане! «У Аллочки»… Нет, не надо думать! Не нужно делать как лучше — нужно делать так, как я вам сказала!

Изрыгнув сие, окно затихло, а Чуб повернулась к напарнице:

— Ну, так что будем делать? Как лучше или как она сказала? В смысле, мы что, так и будем сидеть?

Маша, однако, отнеслась к ее словам на диво серьезно.

— Думаешь, это подсказка? — озарилась она.

— Ну… — об этом Чуб однозначно не думала (она думала, как сыскать повод, чтоб встать и размять ноги). Но Город и впрямь часто посылал им послания в виде случайных фраз, газетных строчек, обрывков афиш.

— Думаешь, — взволнованно прибавила Маша, — мы сейчас тоже ищем что-то «как лучше»? То есть получше… Сидим и ждем какой-то беды, трагедии — большого события. В то время как Город уже сказал нам, что нужно делать. Он показал нам обеим лишь церковную стену, двор, жилой дом, дверь, два окна. Значит, мы видели все, что нам нужно! И, значит, сейчас мы просто не видим чего-то важного. Сидим, смотрим прямо на него и не видим.

— Ну, если так, — обрадовалась хоть какой-то, пусть умственной, разминке Землепотрясная Даша, — давай по порядку. С Софией и стенами понятно — эту версию нужно проверить. Со двором — тоже… — Чуб в последний раз перечеркнула взором щербатый асфальт, детскую площадку с качелями и деревянным резным крокодилом, стандартную скамейку, пару мусорных баков, куст, деревья, чахлый газон и заключила: — Тут ни фига. Остаются двери и окна. Кто живет в верхнем, мы уже в общих чертах представляем, — крикливая снобистская стерва. Надо узнать, кто она. Ну и второе окно прояснить, и дверь тоже… Пуфик! Пуфик! Изида, ты куда?!!..

Пока Киевицы караулили нечто еще не случившееся, в праздничной жизни рыжей кошки случилось немало событий. Она успела подремать и помурчать на плечах у хозяйки; спрыгнуть вниз; перепугать до полусмерти прогуливавшегося во дворе полусонного хозяина рыжего пекинеса, поздравив его питомца с огненным праздником; послать на три буквы двух серых терьеров и одну черную таксу; полежать в засаде, намереваясь поохотиться на голубей; передумать, плюнуть на ту охоту, вернуться на колени к Даше, громко потребовать, чтоб та погладила ей круглый животик, муркнуть «charmant[6]» и вновь переместиться на уже прогретую сентябрьским солнцем траву.

Теперь же с неподражаемой грацией рыжего гиппопотама Пуф карабкалась на близрастущее дерево.

— Доця! — Даша соскочила со скамейки. — Доця, вернись, ты упадешь! Давай, быстро ползи попой назад…

Заслышав взволнованный голос хозяйки, Пуф честно попыталась дать задний ход, — но едва не сорвалась вниз и припустила вверх с новой силой.

— Нет, доця, нет!.. — замахала Даша руками.

Достигнув первой ветви, Изида осторожно пошла по ней.

— Не надо! Она ж под тобою подломится!..

Подтверждая слова, ветвь подозрительно закачалась, кошка замерла, вцепилась когтями в кору, округлила глаза, открыла рот и заорала:

— М-эу… М-эу…

— Мама, что делать?! — истерично заломила Чуб руки. — Я в Башне забыла метлу! Никогда не забываю, а тут… Все ты виновата! Все из-за того, что ты меня в три утра подняла! — в сердцах обвинила она Ковалеву.

— В пять тридцать…

— Какая разница? Разве нормальные люди встают так рано! Конечно, я все забыла… А Пуфик теперь разобьется!!!

— М-эу… М-эу… М-эу… — неслось на весь двор.

Ни разбиваться, ни затыкаться Изида не собиралась, — она возмущенно взывала о помощи. Даша в панике металась внизу.

— Даш, она — кошка, — попыталась воззвать к логике Маша. — Они прыгают вниз и не с такой высоты. Тут всего метра три…

— Она лапку сломает! — проплакала Даша, загодя проживая ужасную катастрофу. — Она ударится. У нее будет стресс. Она будет знать, что ее мама — предательница и в трудный час ей ничем не поможет, — похоже, дремавший досель материнский инстинкт проснулся и забил в Чуб, причем не родником, а фонтаном, угрожая наводнением ближайшим окрестностям.

— Хочешь, я быстро мотнусь домой за метлой? — предложила Маша. — Мы ж рядом…

— Ты не успеешь! Она упадет!

— М-эу… М-эу… М-эу…

— Эй, вы!.. Сделайте что-то с вашим мерзким животным!

Старый дом стал похож на выставочный зал — в оконных рамах нарисовались портреты жильцов. В окне, полюбляющем еду от неведомой Аллочки, портрет был групповым — молодая тонконосая блондинка в комплекте с невзрачной женщиной средних лет. Прямо под ними зарисовался портрет неизвестного в спортивном костюме с древней эмблемой Олипиады-80 — сухонький, вредный старик, посмевший обозвать Дашу «Эй, вы», а Пуфик «мерзким животным».

— Вы мне мешаете спать. Я милицию вызову, — пригрозил старикашка.

— Мужчина, зачем вы кричите? Как девушка может снять ее? — заступился за Дашу портрет в полный рост, — дверь первого этажа распахнулась, явив полную даму в очках.

— Мне все равно, — дернул плечами старик. — Я хочу спать. Вы знаете, который час?!

— Все нормальные люди проснулись еще в пять утра, — в любое другое время дедуле б не поздоровилось, но ныне он не смог завладеть вниманием Чуб, — все ее чувства были отданы плачущей кошке. Ветка под крупнокалиберной Пуфик раскачивалась все сильнее, — Изида орала все отчаянней, а ее «мама» все крепче сжимала испуганные кулаки…

Маша же вдруг перестала казаться встревоженной, став удивленной.

— Девушка, я с вами разговариваю! — увы, старик не ценил свое здоровье. — Если вы сейчас же не снимете эту тварь, я собью ее сам. — Дед поднял руку, показывая, чем будет сбивать — четвертый том «Капитала» Карла Маркса.

— Что-что ты сказал?!!! — глаза и рот Даши Чуб стали еще круглей, чем у плачущей кошки.

— Мужчина, как же вы можете? Кошечка не виновата, — схватилась за сердце приятная дама в очках. — Я директор библиотеки… Я не позволю вам.

— Пожарные? — раздалось сверху. — Возле уха тонконосой, капризногубой блондинки сверкнул золотой телефон, на лице прописалось четкое осознание, кто здесь самый умный и, само собой, самый красивый. — У нас кошка на дереве… То есть как не снимаете? Что значит только в американском кино? Странная логика. По-вашему, если у нас в стране не снимают кино, то и кошек не нужно снимать? Я, к вашему сведению, жена депутата Мерсюкова. Я поставлю этот вопрос. Я добьюсь, чтоб у нас снимали кино! И кошек тоже… А вас сняли с работы. Как ваша фамилия? Галя, пишите.

В руках стоящей рядом невзрачной тетки в подвязанном на затылке цветастом платке образовалась ручка, лицо домработницы осталось устало-равнодушным. Ненадолго.

Старик пригнулся, целясь в кошку капитальным трудом пролетарского пророка. С цирковой быстротой Даша Чуб сорвала с ноги ботинок а-ля Джонни Депп и запустила в окно старика. Стекло разлетелось. Голова деда исчезла. Дама-директор схватилась за грудь второю рукой.

— Вы убили его? — прошептала она испуганно-жалобно.

Сияющее азартом лицо старикашки вынырнуло из-под подоконника — в руках у него был пистолет.

— Ах ты, дрянь!.. — грюкнул он. — В такую и пальнуть не жалко. Теперь я твою кыцю сам грохну.

— Милиция! — закричали над ним. — Я жена депутата Мерсюкова. Тут человек грозится убить… У него оружие!

— Наградное! — гордо крикнул старик. — Я вам не кто-нибудь… Я не таких учил. Только попробуй швырни свой сапог, — перевел он прицел на Дашу, уже сжимающую в руках второй ботинок. — Одной прошмандовкой будет меньше.

Дама в очках по-рыбьи открыла рот и поспешно прикрыла его двумя ладонями, боясь, что случайный звук решит исход дела. Маша испуганно заморгала глазами.

— Помогите! Спасите! Убивают!.. — истошно заголосила Галя в цветастом платке.

— Ма-эу… Ма-эу… Ма-эу… — продолжала наяривать Пуфик.

Единственной, кто проявил завидное спокойствие, была Даша Чуб — едва дед перевел пистолет на нее, она издала короткий смешок, точно тот сморозил очевидную глупость. И вдруг принялась неистово и лихо отплясывать, выделывая кренделя босыми ногами и напевая на мотив калинки-малинки:

— но вместо того, чтоб рвануть рубаху на груди, живо высвободила из брюк край футболки, высоко задрала подол, соорудив таким образом упругий гамак, и крикнула:

— Доця, давай, быстро прыгай сюда… Мама поймает!

— От это-о стриптиз! — обалдел шагнувший во двор ушастый дворник при виде бесплатного топлес (под футболками Чуб отродясь не водилось белье).

— Проститутка! — злобно гаркнул старик, не в силах, однако, оторвать взгляд от Дашиной четырехразмерной груди.

— Проститутку убивают! — взвыла Галя.

— Нет!.. — вскрикнула дама-директор, увидев, как дед прицелился в девушку.

— М-эу… М-эу… М-эу… — замяукала Пуфик.

— Иу-иу… Иу-иу… — синхронно завыли две сирены. Первым во двор ворвался взъерошенный, заляпанный грязью, орущий милицейский бобик, за ним — ярко-красная пожарная машина.

— Дед, дед, быстро бросай оружие!.. — закричал милиционер, выпадая из окна машины.

Но дед не послушался — быстро выбросил руку вперед и выстрелил в Дашу… длинной и серебристой струей холодной воды. Чуб взвизгнула и обиженно заорала.

В ту же секунду Пуфик с криком полетела вниз, прямо в упругий «гамак», и старший пожарный, еще изучавший в школе историю Великой французской революции, вдруг явственно расслышал в кошачьем мяуканье лозунг «Liberté, Égalité, Fraternité».[7]

— Ну зачем, зачем, ты его провоцировала? — пожурила Маша, уже после того как протокол был составлен. — Зачем ты кричала: «Стреляй, стреляй»?

— А че? Киевиц ведь невозможно убить…

— Зато человека можно арестовать за попытку убийства. Конечно, он вредный. Но он же старик… И ты тоже его разозлила. Ты что, хотела, чтоб он кончил жизнь в какой-нибудь страшной тюрьме?

— А ты предпочла бы, чтоб он убил нашу Пуфик? — пошла в контр-атаку Землепотрясная Даша.

— Но пистолет был игрушечным…

— А ты это знала? Зато я точно знала, что на нас амулеты…

Чуб оттянула ворот футболки, обнажая свернувшуюся за пазухой цепь в виде змеи, кусающей собственный хвост.

— Ка-акие тут интересные вещи показывают! — проскандировал проходящий по Стрелецкой улице высокий парень, заглядывая на ходу в Дашин вырез.

Та ухмыльнулась. Утро осталось позади. Сидеть во дворе не было больше ни смысла, ни возможности — теперь их знал в лицо весь жилой дом. И перед тем как уходить, Киевицы остановились взглянуть на фасад оставшегося не разъясненным здания на Стрелецкой, не слишком щедро украшенного лепниной в стиле Модерн.

— Перестань заголяться, — вспыхнула Маша, — хватит с меня на сегодня стриптиза.

— А че? Это во-още беспроигрышный ход. Ни один мужчина, будь ему хоть сто девяносто, не вспомнит про какую-то кошку, если увидит вот это, — Чуб гордо возложила руки на бюст. — Теперь доця не сможет сказать, что мамочка бросила Пуфик в беде. Мама закрыла ее своей грудью. К тому же, — быстро присовокупила она, — холодную воду Пуфик тоже не любит.

— Про Изиду отдельный разговор. Ее мы больше с собой не берем.

— Почему?

— У нее — День Рыжих. И это, похоже, опасно.

— Зато благодаря ей мы знаем все обо всех, кто живет в нужных нам окнах.

— Tour de forse![8] — поддакнула Пуф.

— А я о чем?.. — Маша бросила на кошку упрекающий взгляд. — Мы — Киевицы. Мы могли узнать все и без пожарных, и без протоколов с милицией.

— Точнее и быстрее, чем из протоколов? Не надо ляля. К тому же — так веселее.

И тут Маша даже не нашлась, что ответить, — Чуб и Пуф выглядели слишком довольными друг другом и утренним времяпрепровождением.

— О’кей, — махнула рукой Землепотрясная Даша, — давай о деле. Что мы имеем? Дверь и два окна… В первом живет Василий Васильевич Наконечный — старый дедок, с мерзким характером и пластмассовым пистолетом, подозрительно похожим на настоящий.

— Он же сказал милиции, что купил его внуку.

— Но, что приятнее, деда у нас уже нет, так как его арестовали.

— Задержали. Ненадолго, — сказала Маша с интонацией «я о том позабочусь».

— И зря, — поняла ее Чуб. — Люди, которые бросаются Марксом в кошек, не должны оставаться на воле. Об этом должны позаботиться все любители кошек и любители Маркса, если таковые остались… Еще у нас есть Мария Андреевна Чижик — добрая тетя, директор библиотеки. Тоже, боюсь, ненадолго. Пока менты составляли протокол, она говорила, что их собираются скоро закрыть. Может, Киев хочет, чтоб мы сохранили ее библиотечку?

— В любом случае, стоит о ней позаботиться, — Маша наскоро нарисовала в небе круг Киевиц, способный защитить любого — даже дом, расположенный в центре Города, — учитывая престижность места, скорее всего, кто-то уже положил глаз на библиотечное помещение.

— И, наконец, есть Галина Ивановна Шмырь из села Кузяки, она же домработница Галя. А также миссис жена депутата Мерсюкова, не пожелавшая давать показания… Раз уж деда забрали, предлагаю начать с нее — она мне больше всех не нравится, — сказала Чуб и, не медля, перешла от слов к начинанию — нажала кнопку мобильного, вызывая номер старшей из трех Киевиц. — Алло, Катя… Есть дело. Ты ж у нас бизнесвумен элит-класса. Ты случайно не знаешь жену депутата Мерсюкова? Да? Я почему-то так и подумала. Я сразу решила, что вы с ней друзья. Сразу видно, одно воспитание. Вы обе точно знаете, что вам надо.

— А вот он ее плохо знает… — Маша внезапно нахохлилась, вывернула голову, выставила ухо вперед, прислушиваясь к чему-то.

— Кто он? — отвлеклась Даша.

Ковалева перешла узкую дорогу и вдохновенно прикоснулась ладонью к кирпичной кладке дома на Стрелецкой.

— Дом. Он ее раньше не видел… Долго не видел. Эту квартиру жена депутата получила недавно. В наследство.

— Это он тебе сам сказал? А почему он раньше молчал? Мы тут с утра загорали…

— Не тут. Во дворе, — поправила Маша.

— Какая разница?

— Огромная. Я только теперь поняла… Если бы кто-то подошел к тебе сзади и стал задавать вопросы, ты бы ответила? Ты б начала разговор, стоя к кому-то спиной?

— Ну, я бы сначала обернулась…

— Все верно. А дом не мог обернуться. Потому он просто молчал.

— О, Катенька! — капризногубая блондинка, поразившая Дашу столь четким пониманием своих жизненных целей, была до странности рада звонку. — Как хорошо, что ты позвонила! Я только недавно тебя вспоминала. Думала, нужно ей позвонить… Ведь ты у нас во всяком антикварном хламье разбираешься.

— Пожалуй, — сдержанно согласилась Катерина Михайловна Дображанская.

И уже через час обе сидели в том самом ресторане «У Аллы» в центре Города. И Катя задавала себе вялый вопрос, почему жена депутата позвала ее именно сюда — заведение было отнюдь не самым престижным, хотя и красивым. Стены украшали панно в виде томных красавиц, неплохо срисованных с полотен Альфонса Мухá. Летящие кудри дев превращались в магический орнамент, руки, шеи и головы увивали чудесные украшения из змей, звезд и застывшего льда.

Блондинка и брюнетка заняли столик в дальнем конце многолюдного зала. И каждый, кто увидел бы их вместе, понял бы многое. Прежде всего то, что Даша Чуб нарочито недолюбливает Катю — слишком уж явно она была неправа, поставив ее на одну доску с женой депутата.

Поместившиеся напротив друг друга блондинка и брюнетка были полной противоположностью не только по цвету волос. Темноглазая и темноволосая Катерина могла бы поспорить красотой с любым произведением искусства, от Венеры Милосской до «Врат Ада» Родена. Блондинку же сама Катя, в последнее время серьезно увлекшаяся наукой о цветах, относила к породе вьюнков. Растениям, которым, чтоб подняться наверх, необходимо обвиться вокруг кого-то, но, обвившись, способным повалить могучее дерево. Губы жены депутата Мерсюкова были пухлы, черты миловидны, а глаза порой чересчур наивны, порой по-детски жестоки, порой по-лисьи хитры, но неизменно исполнены заученного презрения ко всем людям, вещам и явлениям несоответствующего сорта и класса.

— Тут такая история. Ты не поверишь, — начала она после пары положенных светских реплик, включавших рекомендацию модного инструктора по йоге и убийственную характеристику нового косметического салона на Липках. — Примерно полгода назад меня отыскал мой дядя Кира… Кирилл. Троюродный. Я о нем никогда раньше не слышала. Конечно, я вначале подумала, он меня в каком-то журнале увидел, узнал, чья я жена, и денег хочет. А он, ты не поверишь, говорит мне, хочу тебе наследство оставить, больше никого из родных у нас с тобой нет. И, правда, отписал мне квартиру и умер… Квартира, не поверишь, в самом центре, на Стрелецкой. Хоть мне от нее ни холодно ни жарко. У нас самих два этажа на Прорезной и дом, еле успеваю всем заниматься. Ну, разве, сдавать ее, чтоб лишнюю тысячу на булавки иметь. И то не знаю. По-моему, геморроя там больше, чем дохода. Там же запущено, нужно все вывезти, сделать ремонт, обставить как-то. И нижнее помещение получить невозможно. Там библиотека совковая… Но нам буквально полчаса назад позвонили, намекнули, у нее такой спонсор — лучше не соваться… А какие там соседи, ты б знала! Кошмар! Но я не об этом… Когда дядя был жив, он рассказал мне о нашей родословной. Ты не поверишь… Я сама не поверила! Оказывается, мой родной прапрадед Жорж Олимпович Архангельский был дирижером в нашем оперном театре. И играл там вместе с Сарой Бернар. Ты знаешь, кто такая Сара Бернар? — настороженно уточнила она.

— Легенда театра. Великая французская актриса эпохи Модерн, — лицо Дображанской, похожее на камею из слоновой кости, озарил интерес. Модерн был любимым коньком Катерины.

— Какая ты умница! — возликовала блондинка. — Знаешь, сейчас так мало образованных, интеллигентных людей, — пожаловалась она, искренне и неприкрыто жалея о том, как трудно щеголять знакомством с Легендой пред теми, кто даже не слышал о ней, и обилии не слышавших среди ближайших знакомых. — А до революции Бернар приезжала к нам в Киев! На гастроли. И тут они с моим прадедом… — рассказчица сделала соответствующее намеку пикантное лицо, — …познакомились. Сейчас я тебе его покажу, — блондинка взяла в руки мобильный, и на плоском экране пред Катей предстал лихоусый мужчина с тростью, цветочной бутоньеркой в петлице и ровнейшим пробором на голове.

— Красавец, — вежливо похвалила предка Катя.

— Правда, красавец? И на меня так похож… Правда, похож? Хочешь, я его тебе сброшу? — охотно предложила праправнучка.

— Давай, — на всякий случай согласилась Катерина, не зная, к чему приведет разговор. Музыкальная родословная жены депутата могла оказаться обычной пустышкой, а могла — забрезжившей тропкой к очередной тайне Великого Города…

— Отправила, — радостно оповестила блондинка. — Так вот, ты не поверишь, но дядя Кира рассказывал, будто у деда с Сарой Бернар был роман. Она постоянно меняла любовников. Но на деда, наверное, сильно запала. Дядя сказал мне, что его папа сказал ему, а его папе говорила его мать, будто Сара подарила Жоржу одну ценную вещь… Она вообще обожала бриллианты. Всегда возила с собой сундук с драгоценностями. У нее такие украшения были… Сейчас за них миллионы дают. Я тут в Интернете порылась, чуть с ума не сошла. Сейчас покажу… Как тебе эта Принцесса Греза? Стильная заставка, согласна? Сбросить тебе?

Блондинка снова схватилась за свой мобильный, и Катя увидела «стильную заставку» — черно-белое фото тонкогубой, остроглазой женщины в дивном головном уборе. Усыпанные сверкающими камнями громоздкие металлические лилии соединялись меж собою высокой зубчатой короной.

— А почему Принцесса Греза? — спросила Дображанская.

— Так спектакль назывался. Это Сара в роли принцессы. Умели ж тогда одеваться, согласна?..

— И чем я могу помочь тебе? — поинтересовалась Катя.

Внезапно наследница дирижера занервничала.

— Понимаешь… Я вначале несильно поверила. Решила, просто семейная легенда. Но незадолго до смерти дядя отдал мне письмо. Его написал мой прапрадед — прабабке Анфисе. После революции он женился на семнадцатилетней, жена была из крестьян. Он, наверное, пытался скрыть свое аристократическое… ну, в смысле, богемное происхождение. У них было два сына. Младший — мой прадед, а старший — родной дед дяди Киры. Поначалу Жорж, наверное, не слишком доверял своей крестьянской жене… В общем, смотри, — быстро, будто боясь передумать, блондинка достала из сумочки ксерокопию и положила пред Катей, ткнув ногтем в обведенный ручкой абзац:

— Только они с Жоржем так и не увиделись, — трагически сказала блондинка. — В 1936 году его арестовали. Потом расстреляли или сгноили в лагерях — неизвестно. Но ни Жоржа, ни Лилии никто больше не видел. Дядя Кира пытался найти ее, и отец его тоже. Теперь мой Аркадик… Ему легче, у него деньги и связи, и время другое, можно попробовать архивы поднять. Мужа это так вдохновило… — Жена депутата наклонилась к Кате и эмоционально-стремительно прошептала: — Он ведь мне на самом деле не муж. Мы всюду вместе и все меня считают женой… Но мы не зарегистрированы. А тут он вдруг говорит: давай поженимся. Мне кажется, он из-за Сары. Сейчас, знаешь, модно составлять родословную. А тут такая история… Алмазная Лилия! Если она похожа на эти… — не-жена зазывно взглянула на свой телефон, любуясь чудными лилиями, украшавшими чело великой актрисы. — Знаешь, кто их сделал? — не без позерства спросила она.

— Не знаю, кто ювелир, но предполагаю, — сказала Катерина, — он сделал их по эскизам Альфонса Мухá? Поэтому ты и позвала меня в этот ресторан? — качнула она подбородком в сторону извивающихся на стенах красавиц Мухá.

— Я и не знала, какой он известный художник. Его все знают… Не фамилию, ее мало кто… Но картины, они всюду, везде — у всех дома на стенах, на обложках, в рекламе… — восторженно затараторила не-жена депутата.

— И даже на тарелках, вазах и пепельницах.

Глаза блондинки загорелись надеждой:

— Правда? А где они продаются? Вот видишь, поэтому я и хотела тебе позвонить! Все знают, лучше тебя в антикварных украшениях никто не разбирается. Лилию прадеда наверняка прибрали к рукам те, кто его арестовывал. Может, она до сих пор в Киеве у их детей или внуков. Мой Аркадик пытается выяснить, кто произвел тот арест. А ты собираешь украшения. Вдруг ты про нее что-то слышала? Или услышишь. Или знаешь специалиста, который может помочь?

— Естественно, — Катерина достала из сумки золотую визитницу, открыла и положила на стол атласный прямоугольник бумаги «Салон „Модерн“. Виктор Арнольдович Бам». — Очень рекомендую. Отличный профессионал. Само собой, ушлый и скользкий, с двойным, а то и тройным дном. Но это, по видимости, тебе и нужно. У него огромные связи, в самых неожиданных сферах, включая и очень спорные. Но предупреждаю, если ты скажешь ему, что это реликвия Сары Бернар, он назначит тройную цену. Ну а не скажешь — он ее вряд ли найдет.

— Деньги не проблема, — быстро заверила блондинка, — Аркадик за нее большие деньги отдаст. Миллион отдаст даже… Сама понимаешь, имидж — еще дороже. Это ж фамильная ценность. Это ж к тебе любой в гости придет, только чтоб на Лилию Сары Бернар посмотреть. Да сам президент Франции, если в Киев приедет, не поленится зайти…

— А если и поленится, то поговорит о Лилии Сары Бернар с большим удовольствием. А иметь хороший повод для разговора — дорогого стоит. Вы бизнесмен, Катерина, сами понимаете.

Аркадик — он же Аркадий Мерсюков — стоял рядом с ними и, несмотря на предназначенную Кате холеную улыбку, не скрывал, как он зол на блондинку-жену, выболтавшую драгоценную семейную тайну известной на весь Киев любительнице драгоценностей.

— Водитель сказал мне, что отвез тебя на встречу с Дображанской. Я сразу понял, о чем пойдет речь, и решил воспользоваться случаем… — В холодной светскости Катя почуяла рокочущее предостережение («Только попробуй перейти мне дорогу!»). И внезапно старшей из Киевиц стало весело, даже смешно. — Мне тоже интересно узнать ваше мнение, Катя. Можно просто Катя?

— Пожалуйста…

Екатерина Михайловна Дображанская вызывающе манерно протянула ему руку для поцелуя. Поймала плохо скрытое удивление на депутатском лице, — но терять это самое лицо на глазах других посетителей ресторана он не собирался, потому наклонился, коснулся губами. В тот же миг Катерина приподняла средний палец.

Депутат замер, выпрямился, тряхнул головой, сел и налил себе минеральной воды, неуверенно посмотрел на Катю.

— Так, значит, — произнесла она, — вы узнали имена тех, кто произвел арест Жоржа Архангельского?

— Нет, — ответил тот неохотно и односложно.

— А что вам удалось разузнать о нем?

— Почти ничего…

— Неужели? — Катя улыбнулась и весело постучала тремя пальцами по столу, наигрывая некий неизвестный музыковедам вальс.

— Алмазная Лилия Сары Бернар — это интересно!

К моменту Катиного появления в Башне Киевиц Маша успела сыскать в Интернете необходимый материал, а Даша — повод для дурного настроя.

— Во всяком случае, то, что ты проявила к ней интерес, меня лично не удивляет, — объявила она. — А ты не пробовала одеваться чуть-чуть поскромнее?

Катерина с нескрываемым удовольствием посмотрела на свою правую руку, густо изукрашенную пятью громоздкими кольцами в стиле Модерн, соединенными тремя цепями с обнявшим запястье широким браслетом.

— По-моему, — сказала она, — все только самое нужное. Одолей-трава подавляет волю. — Катя выставила презрительный средний палец, произведший разительное — точнее, разящее впечатление на депутата Мерсюкова.

Палец тройной петлей обвивал сделанный из золота стебель болотной кувшинки. Покрытый нежной эмалью цветок усыпали похожие на мерцающие капли воды небольшие бриллианты.

— Мак подчиняет разум, роза — чувственность, каштан контролирует Город, барвинок — нечистую силу, — аттестовала Катя иные цветы из золота, драгоценных камней и эмали.

— И теперь, вместо того чтоб выполнять задание Города, мы будем дружно искать тебе новую цацку, — закончила Чуб.

— Но, скорее всего, Лилия Сары Бернар и есть задание, данное Городом, — поспешила предотвратить ссору Маша.

— Зачем Городу брошка? Он же не Катя. Представляю, как у нее загорелись глаза, когда прозвучало слово «алмазная»…

— Но Бернар действительно была в Киеве в 1881 и 1909 годах, — быстро пододвинула ноутбук Ковалева. — И действительно была легендарной. Ее называли колдуньей. Конечно, колдуньями и ведьмами звали и всегда будут звать всех ярких женщин, особенно рыжих. А ярче, чем Сара, просиять невозможно. Незаконнорожденная дочь известной парижской куртизанки. Воспитывалась в католическом монастыре, хотела принять монашеский постриг. Вместо этого стала актрисой. Но ей пришлось уйти из лучшего парижского театра «Комедии Франсез» — девчонка дала оплеуху примадонне. И не пожелала просить прощения!

— Она начинает мне нравиться, — заинтересованно отметила Чуб.

— Она тебе понравится, я обещаю! Ее считают первой настоящей суперзвездой мирового масштаба. Хотя ее первые роли были полупровальными, первая любовь — несчастной. Она осталась одна с ребенком на руках. Но пережила свой крах и в 23 года прославилась на весь Париж, сыграв мужскую роль. Позже стала единственной в мире актрисой-унисекс, равно блистательно воплощавшей как женские, так и мужские образы.

Керубино, Вертер, принц Датский. В роли Гамлета Бернар заставила воскликнуть «Я верю!» самого Станиславского. 20-летнего сына Наполеона она сыграла на 56-м году жизни. 13-летнюю Джульетту — в 70 лет. А в 66 лет закрутила роман с тридцатилетним актером и сама его бросила… Он же назвал годы, проведенные с ней, — самыми счастливыми в жизни.

— Вот это по-нашему! — воскликнула Чуб.

— Ее называли Казановой в юбке. Но льстили не ей, а Казанове — в его мемуарах описано меньше любовных связей. Бернар имела огромное количество любовников и еще больше поклонников, включая принца Уэльского, принца Наполеона, королей Дании, Италии, Испании, императора Австрии, царя России и президента Америки. Писали, что она переспала со всеми монархами мира и даже с самим Папой Римским. При этом она была некрасивой, маленькой, слишком худой, с длинноватым носом. Но все в мире знали, что Сара Бернар способна обворожить любого. Когда она собралась на гастроли в Америку, святоши звонили в колокола, называя ее визит «нашествием проклятой змеи, исчадием французского Вавилона, прибывшего с целью влить отраву в чистые американские нравы». Это не помешало ей многократно объехать весь мир. Ее гонорары были баснословны. Она была первой — всегда и во всем… Одна из первых эмансипированных женщин. Первой стала работать в жанре роковой женщины-вамп. Первой выпустила духи, пудру, мыло, перчатки имени себя, первая появилась на рекламном плакате — после нее актеры и начали работать в рекламе. Бернар первой из великих артисток снялась в кино и заработала кучу денег. И стала первой звездой, регулярно провоцировавшей зрителей эпатажными поступками. Лепила и писала картины, держала дóма дрессированного гепарда и ящериц. Стреляла из пистолета, ходила в мужском костюме, покупала наряды у именитых модельеров и перешивала их, заставляя тех рыдать от обиды. Учила роли, лежа в гробу, позировала в нем фотографам, держала в спальне скелет, посещала анатомический театр, усыпляла себя хлороформом и поднималась на воздушном шаре, чтоб выпить шампанского над Парижем.

— Браво! — Чуб эмоционально захлопала в ладоши.

— Играла до 70 лет. Когда в 69 ей пришлось ампутировать ногу, не сочла нужным уйти со сцены — играла лежа, сидя в инвалидном кресле, играла королев, которых носят по сцене на носилках… Играла до последних месяцев жизни. Примерно столько же имела любовные связи. И да, очень любила драгоценности и возила их с собой. Из чего следует, что теоретически наша история могла случиться. Сара Бернар была здесь. Она легко сходилась с мужчинами. Была очень богата и очень щедра. Однажды зимой она потратила две тысячи франков, чтобы накормить голодных парижских воробьев.

— Какая женщина! — искренне восхитилась Даша. — Наверное, «Лев», как и я.

— Нет… — Маша щелкнула «мышкой». — Родилась 22 октября.

— Что, «Весы»? — изумилась Даша. — Как ты? — Чуб серьезно оглядела сидящую за столом подругу и даже демонстративно обошла вокруг нее. — Худая и рыжая. В 20 лет родила ребенка без отца… А ты, Маш, говоришь: жизнь закончена. Только подумай, какая у тебя охрененная перспектива! Ты еще можешь стать супервамп. Ты даже в лучшем, чем она, положении. У тебя нос короткий! Почти классический. Был бы у меня такой нос, я б вообще стала Мадонной…

— Ты и со своим сможешь, — слегка опешила от подобной атаки студентка.

— Но главное, теперь ты знаешь, на кого тебе нужно равняться! Недостаточно быть просто доброй и умной…

— К слову, — заговорила Маша, стараясь замять предыдущую тему. — Сара была очень умной и остроумной, и находчивой. Она писала пьесы, рассказы, критические статьи, мемуары, придумывала афоризмы. Их называют «бернарнизмами». Например, «Легенда всегда берет верх над историей». Или «Все происходящее с нами противоречит логике и мудрому предвидению». Или «До чего меня раздражают споры о сути искусства! Все так просто: искусство — это тяга к совершенному». Тут описан забавный случай, — Маша перескочила на другую закладку. — Однажды, играя нищую, Сара Бернар подняла к небу руки и застонала, что умирает от голода. В этот миг у нее опустился рукав и зрители увидели на ее запястье массивный золотой браслет. «А вы продайте свой браслет!» — крикнули ей из партера. Бернар не растерялась: «Пробовала. Но он оказался фальшивым!»

— Нет, она не как ты и как я, — буркнула Даша. — Она как наша Катя. Слабо было цацку в гримерной снять?

Дображанская не рассердилась — кивнула. Ее изумительно красивое лицо побледнело.

— Я так и думала, — сказала она. — Так и думала. Я даже знаю, что это был за браслет…

Катерина подошла к компьютеру, пробежалась пальцами по клавиатуре, требуя в гугловском разделе «картинки» «Браслет Сары Бернар». И Интернет немедленно представил изображение, в разных размерах и разрешениях.

Причудливый массивный браслет-змея вцепился в тонкое запястье. Кольцеобразное тело змеи пугало своей натуралистичностью. Возлежащая на женской руке широкая голова гадины доползала до самых пальцев. Вылезающее из змеиного рта жало перетекало в золотую цепь, скрепленную с крупным кольцом.

— Самое известное украшение по эскизу Альфонса Мухá — браслет «Роза руки». Изготовлен для спектакля «Медея» Сары Бернар. У греков Медея считалась волшебницей, дочерью Гекаты, богини колдовства. Браслет вам ничего не напоминает? — Катерина высвободила из ворота платья золотую змею-цепь, делавшую их бессмертными. — Ты забыла упомянуть еще кое-что, — обратилась она к Маше. — Именно Сара Бернар помогла состояться безумному ювелиру Рене Лалику и открыла гений никому не известного молодого чеха Альфонса Мухá, сделав его главным художником своего театра. Он делал для нее афиши, костюмы, украшения… Вскоре он стал во Франции символом стиля Модерн. Модерн так и называли в Париже — стилем Мухá… А вы помните, что значит Модерн? — Катя вновь посмотрела на свою пятиперстневую руку.

Даша закатила глаза к потолку, Маша качнула головой, но Катя все же сочла нужным пояснить.

— Модерн — не украшения. Не только украшения… Модерн — это возвращение язычества. Выкованные из золота амулеты, талисманы, заклятья и заговоры, — Катя подняла кисть, показывая свои модерновые кольца. — И Модерн, и язычество обожествляли природу и умели пользоваться ее силой. Модерн смог воспроизвести в искусстве магические свойства растений, животных, насекомых, змей, став началом эпохи новомодных ведьм, скрывающих приворотные эликсиры под модными запахами, носящих амулеты под видом изящных безделушек. Но не каждая женщина, сорвав на болоте кувшинку, сможет активировать силу одолей-травы. И не каждая женщина может активизировать Модерн…

— Мы знаем, — скучая, сказала Даша. — Ты — можешь. А мы нет. Только ты.

— Не только я, — отказалась от эксклюзивности Катя. — Похоже, Сара Бернар тоже могла. Другой вопрос, знала ли она об этом, или лишь чувствовала, подозревала. Но если, даже играя нищую, она не снимала браслет, она понимала его силу. Силу бессмертия.

— По-твоему, она так боялась смерти? — презрительно уточнила Даша. — Боялась внезапно умереть прямо на сцене?

— Как ни странно, но Катя права. — Маша взволнованно придвинула к себе компьютер, хотя на экране уже не было текста, только плотоядный змеиный браслет Сары Бернар. Впрочем, она помнила проштудированные статьи наизусть. — После спектакля Бернар часто падала в обморок, харкала кровью. Она была очень больна. Туберкулез. В те годы он считался неизлечимым. От него умерла ее младшая сестра. Все врачи предсказывали Саре раннюю гибель, обещая, что она вряд ли дотянет до совершеннолетия… Собственно, так и появился знаменитый гроб Сары Бернар. В юности она заявила, что не намерена ложиться после смерти «в какой-нибудь уродец», уговорила мать купить ей в подарок красивый гроб из розового дерева, обитый белым стеганым атласом, и начала спать в нем, желая привыкнуть к смерти, научиться не бояться ее. Уже потом гроб Бернар стал скандальной сенсацией. Всю жизнь она таскала его за собой по гастролям. Но понадобился он ей только 50 лет спустя…

— Она должна была умереть, — со значением сказала Катя. — Но дожила до глубокой старости. Благодаря браслету, своим способностям и, конечно же, таланту Альфонса Мухá… Ибо не каждый мастер может воссоздать в Модерне магическую суть природы. Модерн знает не больше десятка истинных гениев. И если алмазная Лилия действительно в Киеве, если ее изготовил Мухá, — это бесценная вещь.

— И ты с удовольствием присоединишь ее к своим драгоценностям, — подытожила Даша.

— Вы не поняли. — Катины летящие брови сошлись на переносице. — Вы не помните, что означает белая лилия? По легенде, цветок вырос из капель молока, пролившихся из груди Матери всех богов Геры — великой Матери Земли. Лилия всегда вырастает на могилах невинно осужденных людей. Но прежде всего, она символизирует невинность и смерть. Тот, кто сумеет получить амулет Сары Бернар, сможет управлять самой смертью!

Даша аккуратно поправила кружевную оборку на корзинке с цветами и нервно покрутила бедрами, пытаясь приноровиться к дореволюционному платью с турнюром.

По дружному убеждению Кати и Маши идти на спектакль Сары Бернар в 19 век не имело никакого практического смысла (а коли бы смысл имел место быть, туда б, несомненно, отправили тех же Катю иль Машу, владеющих старорежимною речью и манерами выпускниц Института Благородных девиц). Но Чуб настояла на своем. С одной стороны, что скрывать, — ужасно хотелось взглянуть на первую в мире суперзвезду. С другой — страшно хотелось доказать что-то… Всем-всем! Себе, Кате, Маше и миру. Но в первую очередь все же себе.

Последнее время Чуб было не по себе. Маша говорила с домами, могла воскрешать мертвецов, теперь вот и Катя сможет, если получит алмазную Лилию… В то время как она, Даша, никак не могла овладеть какими-то эксклюзивными качествами. И едва ли не единственным ее исключительным качеством была способность лихо лезть на рожон, что, собственно, она и намеревалась проделать.

Сказала же рыжеволосая Сара бернарнизм — «Все происходящее с нами противоречит логике и мудрому предвидению». И не только сказала, но и доказала, всей жизнью опровергнув общепринятые законы логики и мудрые правила, представления о зле и добре, благополучии и морали. Чахоточная дурнушка стала роковою красавицей. Незаконнорожденная, стала Королевой театра, пред которой склонялись принцы, цари, короли. Старухой, она до смерти оставалась желанной. Калекой, не переставала поражать воображенье поклонников… О, Сара не зря стала легендой!

К несчастью, первое противоречие логике, подстерегавшее Дашу, было неприятным. Даже не имея ни малейшего стеснения в средствах, пролезть на спектакль мадемуазель Сары Бернар «Дама с камелиями» оказалось непросто. В театре билетов не имелось, что было совершенно логично. Но и у театра Даше не удалось отыскать ни одного перекупщика! Погуляв в толпе минут пятнадцать, она получила только одно весьма неожиданное предложение — заплатить за просмотр одной пятой спектакля.

— Здрасьте приехали! — брякнула Землепотрясная Даша. — Это что, торт?

— Просто билеты чересчур дорогие, — объяснил ей высокий, страшно худой юноша в потертой студенческой шинели — несомненный глава всей компании. Во всяком случае, стоящие рядом девицы — очкастая, нервная, стриженая как курсистка и вторая, с тяжелыми темными косами и нежными карими еврейскими глазами смотрели на него, как на личное мини-божество, а полноватый парень в картузе важно кивал, приветствуя каждое слово товарища. — Потому мы смогли приобрести лишь один — в складчину. У нас все промеж собой решено. Первый акт Наталья посмотрит, — очкастая быстро кивнула. — Она историю искусств изучает. Второй Федор, — он в очереди всю ночь отстоял, чтобы билет нам купить. Третий — Двойра. Ведь Сара Бернар специально приехала в Киев поддержать ее и всех таких, как она. Мадемуазель Бернар и сама иудейка и не терпит подобного…

— А можно я куплю весь билет целиком? — прервала его Даша. — Хотите, я за него тысячу дам?

Лица четырех театралов помертвели. Курсистка презрительно и нервозно прищурилась. Нежноглазая заморгала, зарделась и опустила тяжелые веки. А вот картуз засомневался, вопросительно взглянул на студента. Тот сжал губы, худое узкое лицо напряглось, — но хоть решение далось тяжело, ответил:

— Нет. Я специально в Киев из Вильно приехал, чтоб на мадемуазель Бернар посмотреть. Она великая актриса! Она выступает против всеобщей несправедливости…

Чуб чуть не сказала: «А если за две тысячи?» Но осеклась. Она и сама была артисткой, в будущем, возможно, великой, а в недавнем прошлом — студенткой, пытающейся прорваться на жизненно важный концерт. И жалко стало студента, приехавшего из Вильно… Зачем он тогда сюда ехал? Две тысячи бабок срубить? Ей-богу, обидно и пошло!

Чуб с презреньем относилась к деньгам, а к искусству — с бесконечным почтеньем. Зачем же человеку любовь к искусству ломать? А на двух тысячах худой голодный студент как пить дать сломается.

Еще колеблясь, Даша огляделась вокруг на непривычную Театральную площадь. Было странное чувство — точно угодила в какую-то полудеревню, где мерцают тусклые газовые фонари и пахнет лошадиным навозом, а незнакомое деревянное, украшенное металлическими вазами здание Городского театра (стоящее на месте нынешнего — громадного, пафосно-каменного театра Оперы и Балета) окружают маленькие домики и даже крытые соломой хатки.

— Понять не могу, куда все перекупщики делись… — протянула она, все еще надеясь на полноценный просмотр.

— Слишком поздно вы, барышня, спохватились, — ответил студент. — У всех перекупщиков все трижды перекупили давно, и наша местная знать, и купцы-миллионщики, и приезжие графья да князья. Это ж сама Сара Бернар!.. Вся знать со всех уездов да губерний собралась.

Но Чуб показалось, что справа забурлила толпа, мелькнуло в неверном керосиновом свете чье-то жуликоватое пенсне.

— Помилосердствуйте, барышня, — не снес ожиданья картуз. — Будьте вы человеком, купите у нас этот акт. А то просто не знаю, чем долги отдавать… Все на билет проклятый истратил. Коль не отдам…

— Ладно, — приняла решение Чуб. — Тысяча рублей за одну пятую часть. Но только с условием — вы отдаете мне финал спектакля. Там, где Маргарита Готье умирает.

После первых же фраз божественной Сары Даша Чуб поняла, что отдала деньги не зря, — как актриса она совершила отличное капиталовложение. И прибыль не заставит себя долго ждать!

На вкус зрителя ХХI века в театре, в особенности на галерке, под разрисованным театральными масками потолком, было слишком душно и шумно. Пока на сцене топтались другие актеры, сидящий прямо за Дашей мальчишка в фуражке гимназиста реального училища рассказывал какие-то страсти:

— …самый страшный в Империи у нас, на Киеве, был. Столько убитых и дам их снасилованных, и домов, и лавок разгромленных. Я сам видел, своими глазами, как погромщики во двор к нам вбежали. У нас раньше Исаак Моисеевич жил. Так они его за волосы. Всю семью на улицу выволокли… так прямо за космы по земле их тащили… А после, страшно сказать…

«Это он о еврейском погроме, — догадалась Даша. — Вот, значит, кого Сара решила тут поддержать!»

Две сидящие слева девицы, напоминавшие кокоток средней руки, с одинаковыми смазливыми мордочками и губками-бантиками, под одинаковыми рыжими шляпками живо обсуждали открытку с изображением Сары:

— Вот и я также ручки сложу, лягу в гробик, в руках свечка горит, вокруг цветочки бумажные… та-акая красивая! Вот тогда она заплачет за мной!..

Чуб с любопытством вытянула шею и увидела знаменитое фото Сары в любимом парадно-выездном гробу. Видимо, в 19 веке сей сентиментальный сюжет пользовался прямо-таки мировой популярностью.

«Небось, и на открытках своих первой бабок срубила, — подумала Чуб. — Во молодца!»

Поместившийся неподалеку от Даши юноша быстро заткнул пальцами уши:

— Поберегись! Вступают «визжащие райские девы»… — предупредил он. И в следующую секунду Даша оглохла от крика.

В задних рядах галерки, прозванной за свое поднебесное положение местным «райком», — заорали, завыли, захлопали «райские девы» — слушательницы киевских Высших женских курсов, приветствующие возвращение на подмостки Великой Сары Бернар. Но шумные «минусы» имели и скрытые «плюсы». Хотя спектакль шел на французском, сие не стало проблемой. Как только на сцене появилась золотоволосая прима, Чуб немедля достала из корзинки горжетку, водрузила на шею — горжетка немного поерзала, устраивая рыжую мордочку у Даши под ухом, и зашептала вслед за Сарой: «О, мой Арман…умоляю тебя…».

И вдруг зал замолчал.

Вероломный Арман уходил от прекрасной и несчастной куртизанки Маргариты Готье… Хоть это было невозможно! Казалось, от Сары Бернар невозможно уйти. Нельзя ни оторваться, ни оторвать глаз. Она завораживала. В прямом смысле слова…

Собирая Чуб в театр, Маша вспомнила многое — и похвалу Константина Станиславского, почитавшего искусство Сары непревзойденным образчиком технического совершенства, и упреки критиков, считавших игру великой актрисы излишне искусственной и нарочито эффектной.

Но сейчас Даша поняла то, чего просто не понимали они, — она не играла! Она рисовала спектакль. Ее руки и тело выписывали магический узор. Каждый жест был частью таинственного ритуала. Глаза Сары оставались сухими, а руки плакали. Ее повернутая к залу спина излучала такое страдание, что у Даши сжималась грудь. Одним точным поворотом головы она заставила сердце Чуб рухнуть в живот… и не было разницы: красива она или дурна, худа или толста, высока или низка — она была повелительницей, она сжимала зал в кулаке. Она перебирала их чувства, как арфист — струны арфы. От каждого ее пальца шла цепь невидимой силы…

Как и у Кати?

Быть может, Сара и правда была рыжей колдуньей? А может, Бернар играла так потому, что и сама была дочерью куртизанки — такой же, как ее героиня? А может, потому, что, как и Маргарита Готье, актриса сама была больна туберкулезом и знала, что значит умирать?

Но, в миг смерти Маргариты, Даша, прекрасно знавшая финал, вдруг заревела так громко и горько, что поразилась сама себе. Справа тоненько выли две кокотки в одинаковых шляпках, за спиной — громко хлюпал носом гимназист. Сидящая справа девица нервно протирала очки, ее близорукие застывшие глаза напоминали блюдца с водой.

— Ма-у, ма-у, — заплакала Пуфик и выругалась на русско-французском. — Merde, merde…[9] Сволочь этот Арман!

Не обнаружив в кармане платка, Чуб быстро промокнула глаза кошачьим хвостом.

— Не могу, не могу, умру: так ее жалко! — простонал кто-то сзади.

И Даша осознала, что кое в чем Катя, несомненно, права. С Лилией или без, Сара имела странную власть не только над сердцами людей, но и над самой смертью. Во всяком случае, когда маленькая тонкая женщина в белом платье откинулась на одеяло и замерла без движения, Дашу ударило током — будто убийство несчастной куртизанки, скончавшейся от неизлечимой болезни, неизлечимой любви и неизлечимого предательства любимого, сталось у нее на глазах. И она, Даша, не помогла, не спасла, не вмешалась…

Она знала — это просто искусство. Великое! Великая Сара жива… Но не могла поверить — как ни старалась, не могла до тех пор, пока умершая не вышла на бис.

И возможно, поэтому публика вызывала ее снова и снова, будто все никак не могла убедиться, что такая невыносимо реальная смерть просто померещилась им.

–..к сожалению, это единственная стóящая зацепка, которую раскопал депутат, — сказала Катерина Дображанская, выходя из машины. — С 1919-го по 1936 год Жорж, к тому времени уже Георгий Олимпович Архангельский, работал истопником на Шелковичной, 17.

— Он вроде бы был дирижером? — уточнила Маша, выбираясь на тротуар вслед за ней. Она помолчала, ожидая, пока Катина машина с шофером отъедет, и присовокупила: — Хотя после революции люди меняли работу и покруче…

— Вот этот дом. Бывший ЗАГС, — представила Маше здание Катя. — Забавно. Здесь и мои родители когда-то расписывались.

Сейчас дом на Шелковичной имел побледневший вид. Но не бледный… Не зря двухэтажный ренессансный палаццо с полукруглыми окнами издавна звали в Киеве Шоколадным домиком, или того проще — Шоколадкой, из-за удивительного, вкусного, сладко-коричневого цвета его лепных стен. Но нынче Шоколадку словно покрывала белая патина пыли забвения. Казалось, коричневый дом поседел.

Но он жил. Точнее, оживал. И у двери его висела табличка:

— Сегодня закрыт, — сказала Катерина.

— Охранника нет, — определила Маша, приложив руку к стене. — Дом говорит, он отошел куда-то.

— Отлично. Пускай погуляет, — вытянув палец, Дображанская начертила над головой штрихообразный — временный круг Киевиц.

В двери щелкнул замок.

— А дом рад нам, — оценила жест Маша. — С ним давно никто не общался. Прошлая Киевица Кылына за что-то не любила его.

— Уже интересно, — Катя толкнула тяжелую резную дверь, сделала шаг и остановилась, с грустной улыбкой глядя на парадную мраморную лестницу. — А я знаю ее. Тетя отдала мне все свадебные фотографии папы и мамы. Они как раз на этой лестнице сняты.

Маша промолчала — каждый раз, когда Катя поминала покойных родителей, она немела, не зная как выразить ей сочувствие. Но Дображанская сама заполнила неловкую паузу:

— Наверное, у половины старых киевлян есть свадебные снимки на этой лестнице. Ты не помнишь, когда ЗАГС закрыли?

— В 1980-м. С тех пор он почти 30 лет на реставрации.

— А когда Кылына стала Киевицей?

— В 1979-м.

— Тогда, пожалуй, она не просто не любила Шоколадку. Она реально на нее взъелась. Любопытно, за что?

Киевицы поднялись по двухмаршевой лестнице. Следуя на второй этаж, Катерина недовольно покачала головой. От прекрасного лепного потолка осталась половина, вторая — печально демонстрировала желающим древние деревянные перекрытия. Потолок походил на нищего, выставляющего свои убожества всем напоказ, в надежде на помощь.

Ковалева ласково погладила перила — как больное животное: «Потерпи, Шоколадка, все будет хорошо…».

Второй этаж повстречал их квадратной комнатой в мавританском стиле, покрашенной наполовину в белый, наполовину в бирюзовый цвет.

— Они закрасили двумя цветами многоцветную роспись, — нажаловалась Маша от имени дома. — Ему не нравится…

— А как ты слышишь дома? — спросила вдруг Катя.

— Как и людей. Они очень похожи на нас… Одни молчуны, слова не выдавишь, другие — буки и вредины, третьих невозможно упросить замолчать, только поймут, что я слышу, норовят рассказать мне всю свою жизнь, иные осторожничают, пятые откровенно боятся…

— Чего им бояться?

— Того же, чего и людям, — что открывшаяся тайна ускорит их смерть. Например, на Подоле есть дом. Под ним лежит клад времен Аттилы. Гробница Тутанхамона меркнет в сравнении с ним! Но если кто-нибудь узнает об этом, дом непременно снесут. А он хочет жить.

— И что это за дом?

— Прости меня, Катя, — стеснительно скуксилась Маша, — но я обещала ему, что не скажу никому.

— Значит, правильно он доверился только тебе, — усмехнулась Дображанская.

Мавританская комната провела их в почти стометровый белоснежный зал в стиле барокко. Тут реставрационные работы были закончены. Вдоль стен на мольбертах стояли работы малолетних художников. Но густая белая нарядная лепнина на стенах и потолке томилась, как красная девица, запертая строгими родителями в детской, и мечтала об ином — балах и приемах, раутах, танцах, торжествах, комплиментах…

— А Шоколадный домик каков по характеру? — в огромном зале голос Кати стал гулким.

— Знаешь, он хотел бы снова стать ЗАГСом. В то время в нем было так много счастья. Каждый день, каждый час. Он был заполнен радостью. Он помнит об этом… Помнит все пары, которые сочетались здесь.

— А он помнит моих родителей?

Маша помолчала, выслушивая ответ.

— Он говорит, что в 70-е годы у молодоженов существовало поверье. Чтоб брак был счастливым, нужно заглянуть вместе в зеркало в Белом зале. Взгляни туда…

Катя мгновенно повернулась к громадному, до потолка, трехметровому зеркалу с двумя пухлыми амурчиками по бокам, и онемела.

Они смотрели на нее, ее папа и мама. Папа был страшно серьезен и неприлично молод, лет на восемь младше своей дочери. Мама в очень простом, лишенном каких-либо украшений, белом платье и короткой фате, казалась испуганной и одновременно блаженно-сияющей. Приоткрыв рот, Катя, в 13 лет потерявшая их двоих навсегда, смотрела на юную пару — родители казались дочке детьми. Рука сама потянулась к стеклу, прикоснулась и… изображенье исчезло.

— Зачем?.. — вскликнула Катя. — Можно вернуть?

— Оно не пропало, — улыбнулась Маша. — Оно у тебя в руке. Это подарок. От Шоколадки. Теперь ты можешь поселить их в своем зеркале.

— Спасибо, — сказала Катя, отвернувшись, чтоб скрыть предваряющий слезы соленый прищур.

Но взгляд сам потянулся направо — туда, где в проеме дверей красовалась расписная комната в пряничном русском стиле. Ниши-кокошники, лепнина, разноцветные узоры — золотые, голубые и охровые, зеленые, коричневые, розово-красные — вызывали ассоциации со сказками о Садко и Салтане, теремами Марьи Моревны, царевны Несмеяны и Василисы Искусницы. Даже подоконники из темного дерева были покрыты тончайшей резьбой.

— Не ходи туда, — остановила напарницу Маша. — Дом не любит ее.

— Но она такая красивая…

— Там он держит свои самые темные воспоминания… У домов, как и у людей, есть комнаты и чердаки, где они прячут то, о чем не хотят вспоминать. Потому заколоченные чердаки иных домов так опасно открывать… Не знаю, о чем он хочет забыть, но догадаться несложно. До ЗАГСа в Шоколадном домике было НКВД. Говорят, Лазарь Каганович приказал закрасить здесь все стены одной черной краской. В 48 слоев! Мне кажется нам туда…

Маша Ковалева указала в противоположную сторону — слева, сквозь вторую открытую дверь, им строил глазки зелено-голубой будуар в стиле Модерн.

— Кстати, — сказала студентка, — как ни трудно поверить, до НКВД в Шоколадке были обычные частные квартиры. И в одной из них жил чудесный человек — профессор Николай Макаренко. Единственный ученый, который отказался подписать акт о сносе Михайловского монастыря. Представляешь? Даже Александр Довженко подписал его… а Макаренко нет. За это его арестовали.

— Как и Жоржа Архангельского, — заметила Катерина.

— Как и миллионы других, — печально приплюсовала Маша. — А до коммуналок, при Деникине, тут жил киевский губернатор, а позже…

— А дом помнит Жоржа? — перебила Катя.

— Чудесно…

— Отлично…

Последние восклицания адресовались отнюдь не Архангельскому. Успевшая познать реставрацию, новоявленная комната-модерн пленяла с первых секунд — высокими окнами с витражами, изображавшими букет лилово-синих декадансных ирисов; стенами с размашистыми и в то же время сдержанными пастельными росписями; потолком с изображенным на нем томным павлином и сияющей золотом лепниной, обрамляющей как драгоценная рама медальон на потолке…

— Хочешь сказать, что это нарисовал дирижер-истопник? — спросила после паузы Катя.

В медальоне сиял портрет Сары Бернар, скопированный с афиши Альфонса Мухá.

Голову великой актрисы украшал знакомый убор из белых лилий.

Попасть за кулисы не составило большого труда, несмотря на то, что дорогу туда преграждали два недружелюбного вида молодца и далеко не красавца.

— Я от Киевского Института Благородных Девиц, — сказала Даша, поднимая перед собою цветочную корзинку с оборкой. — С подарком для мадемуазель Сары Бернар. Специально обученная говорящая кошка.

— Чево-чево? — переспросил молодец справа. И отпрянул…

Из лилий и роз, как черт из табакерки, выскочила морда Изиды Пуфик и четко огласила:

— Bonjour!

— Ты слышал? — ткнул правый молодец локтем левого.

— Бонжур — это по-французски «Честь имеем приветствовать вас на нашей славной киевской земле», — сочла нужным пояснить Даша Чуб, — поскольку мадемуазель Бернар имеет счастье быть великой французской актрисой.

— А бандур… бандура эта, точно по-французски? — подозрительно переспросил молодец слева. — Может, она просто так паскудно мяукнула?

— Здравствуйте, товарищи, дамы, господа и месье, — решительно перечеркнула его сомнения Пуфик. — Что, и дальше, как два пуделя, таращиться будем или пропустим подарок за кулисы?

Не сводя осоловевших глаз с хамской кошки, молодцы дружно сделали два шага в разные стороны — и рыжий дар беспрепятственно проплыл в закулисье.

— Au revoir, — вежливо попрощалась Пуфик с охранниками.

Коридор за кулисами был узким и длинным. На стенах висели горящие масляные лампы. «Опасно вообще-то, — подозрительно покосилась Даша на сомнительное чудо технического прогресса — светильник Арганда с заключенным внутри живым огнем, — так и сгореть недолго». И поежилась, вспомнив, что здание первого Городского театра взаправду сгорело. Но вряд ли сегодня — вряд ли Маша забыла рассказать им про смерть Сары Бернар в Киевском оперном. Так что бояться явно не стоит…

Найти уборную примадонны тоже оказалось нетрудно — как ни странно, Киевицу завлек туда запах цветов. Ей показалось, что зрительный зал совсем рядом — слева шел неумолкающий гул, кто-то все еще аплодировал, выкрикивал «Браво!». Из-за левого шума Чуб и удалось подойти к двери незаметно для странного фигуранта — мальца лет девяти-десяти, прилипшего к замочной скважине гримерной Великой актрисы.

Приблизившись, Даша ловко схватила мальчишку за ухо:

— Ты что здесь делаешь? А?

— Пустите, тетенька… пустите меня… Будьте добренькой… — заизвивался он.

— Дудки, я — злая. Ты кто?

— Жоржик.

— Архангельский?

— А откель вам известно? — Глаза мальца стали как плошки.

Глаза Даши Чуб сделались и того круглее — меньше всего она намеревалась обнаружить прапрадедушку жены депутата в таком возрасте и такой позе.

«Вот тебе и мой прапрадед-дирижер трахнул Сару Бернар… — фыркнула Чуб. — Хоть, может, она его, правда, как-нибудь выделила. Например, конфетку дала…»

— Ты точно Жоржик Архангельский? — уточнила она на всякий случай. — Как твое отчество?

— Олимпыч… Пустите… Пустите меня, Христа ради…

— Ты тут работаешь?

— Помогаю… в оркестре…… И-уй!

Взвизгнув и извернувшись, малец все же выкрутил ухо из Дашиных пальцев и припустил по коридору. Секунду она колебалась, но вместо того, чтоб последовать за ним, решила последовать его примеру. Нагнулась, заглянула в замочную скважину и поняла, что сегодня над ней властвует рок — ей опять довелось увидеть лишь самый последний акт драмы.

— Non! Non! — закричала рыжеволосая женщина, вырывая тонкие белые пальцы из рук коленопреклоненного мужчины во фраке.

— Нет, нет… — перевела Пуфик, хоть это было ясно и так.

Выпрыгнув из цветочной корзины, кошка с любопытством засунула рыжую мордочку под дверную щель.

Озвучив отказ, женщина отошла в дальний угол уборной и исчезла из виду. Мужчина остался стоять на коленях. Даша не видела лица — только темно-русые волосы, поникшую спину и горестно опустившиеся широкие плечи.

Женский голос, золотой, завораживающий, заговорил опять — теперь он гладил, обволакивал, желая уврачевать раны.

— Простите меня, — зачастила вслед Пуфик. — Я не была к вам добра, но была с вами честна. Там, в поезде, вы тронули мою душу. Но мое сердце занято другим, и оно мне не подвластно. Я люблю его. Или, быть может, не люблю, а лишь желаю… Быть может, мое желанье принесет мне только беду. Но я сделала выбор. И не изменю его. Потому что никогда не изменяю себе, даже если и сама я, и мои желанья недостойны подобной верности.

— А если однажды вы разлюбите его, Несмеяна? — густой голос мужчины был наполнен горечью, страстью и напрасной мольбой.

— Быть может, — повторила за невидимой женщиной Пуфик. — Быть может, однажды мои чувства угаснут, сердце остынет, в круговерти нелепых развлечений я получу от вас письмо и брошу все… Как видите, я снова честна с вами. Но в моей честности снова нет доброты. Лучше бы мне сразу сказать вам, что это вряд ли возможно, ответив бесповоротным отказом.

— Нет, я прошу вас… дайте хотя бы надежду.

Чуб обернулась. Судя по уверенному топоту ног, к уборной божественной Сары следовала целая процессия во главе с кем-то тяжким и важным.

— Пожалуйте сюда, господин генерал-губернатор, — подтвердил догадку угодливый бас. — Пожалуйста, прошу вас…

— Вы когда-нибудь видели подобное? 27 вызовов на бис! — спросил дрожаще-восторженный тенор.

— О чем говорить?!.. Великая! Величайшая! Божественная… — подпел бас.

Пуфик быстро скользнула обратно в корзинку. Чуб выпрямилась, прижалась к стене. Прошествовавшая мимо толпа слепила глаза драгоценностями на персях и перстах дам и мужчин, позументами и эполетами, благоухала одеколоном и воском, пудрой и духами «Кики», лошадиным потом и множеством цветов в сопровождавших кортеж нарядных корзинах.

Принявшие делегацию двери гримерной остались открытыми. Даша осторожно заглянула вовнутрь… И только теперь поняла, что уже не сможет узнать в разномастной толпе мужчину, секунду тому называвшего Сару своей Несмеяной.

— Понятно… А ты где? На банкете у Сары? И долго ты собираешься там пребывать? Хорошо. — Дображанская сбросила вызов.

— Я все слышала, — Маша по-прежнему глядела на расписной потолок, не в силах ни понять его, ни отвести взгляд от непонятной загадки. — Так и есть. Я читала… В 1881 году Сара Бернар, прозванная Казановой в юбке, повстречала роковую любовь своей жизни — Казанову в штанах. Своего первого и последнего мужа — Аристида Дамала. Ее любовь воистину была роковой… Он был красавцем-греком, заядлым игроком, морфинистом, кокаинистом и бабником с наклонностями Маркиза де Сада. В Париже его называли «Дипломат Аполлон с манерами джентльмена и мозгами шимпанзе». Бернар была старше его на 11 лет. Он неприкрыто изменял ей, унижал, обзывал «длинноносой еврейкой», транжирил ее деньги. Из-за него она и отправилась на гастроли в Российскую империю. Он поехал с дипломатической миссией в Санкт-Петербург. Она направилась за ним, чтобы… сделать ему предложение руки и сердца. И он согласился. Мне кажется, она просто хотела его побороть. И это желание тоже стало для нее вроде наркотика. К чести Сары нужно сказать, свое спорное чувство она сносила недолго. Через несколько месяцев после свадьбы они разошлись. В 1889 году он умер от наркотиков. Когда ее спросили, почему она вообще терпела его, она ответила, что просто должна была прожить это чувство… до конца. Во всяком случае, так говорит легенда. А она, как известно, «всегда берет верх над историей».

— А что с Лилией? Неужели она тоже только легенда?

Задумчиво хмурясь, Катерина поднесла к глазам экран телефона, отображавшего позаимствованную у жены депутата заставку — фото Сары Бернар в увенчанной стилизованной звездой короне из алмазных лилий. Точно такая же звездная корона сияла на женщине в потолочном медальоне — только рисованные цветы в ее волосах были не алмазными, а живыми.

— Не знаю. — Маша опустила затекшую шею. — Но, кажется, я знаю мужчину на коленях… Первым хозяином Шоколадного домика был Семен Семенович Могилевцев. Статский советник, купец, миллионер, меценат, один из самых богатых людей Киева. Наш Дом учителя, бывший Педагогический музей цесаревича Алексея, был построен исключительно на его средства, в подарок Городу. На его деньги впервые был иллюминирован электрическими лампочками крест князя Владимира на Владимирской горке. Он дарил ценные вещи музеям, содержал койки в больницах, выплачивал студентам стипендии. Когда Семен Могилевцев построил Шоколадный домик, все недоумевали, зачем такой большой особняк холостому мужчине и почему такой завидный жених никогда не был женат? Ходили слухи, что он всю жизнь был влюблен в замужнюю даму — графиню или герцогиню. Бытовала легенда, мол, он познакомился с ней в поезде, и потому одна из комнат Шоколадного домика, предназначенная для тайных встреч с ней, отделана как купе. Не знаю насчет комнаты, но…

— В поезде? — прервала Катя. — Даша так и сказала. Могилевцев познакомился в поезде с Сарой Бернар?!

— Бернар приехала в Киев после гастролей в Одессе. Кто знает, может, они разговорились, сошлись. Он — из семьи бывших крепостных, старообрядцев. Она — незаконнорожденная дочь содержанки-еврейки. У них обоих была непростая судьба. Оба были благотворителями. Он, как я говорила, содержал госпиталь. Она во время франко-прусской войны превратила в госпиталь собственный театр, став его руководителем и сестрой милосердия, а во время русско-японской — давала концерты, чтоб собрать помощь для русских солдат. С тех пор как она побывала в Российской империи, она обожала эту страну и говорила, что холод местных зим здесь компенсируется теплом человеческих душ… Быть может, в том поезде Семен Могилевцев затронул все лучшее в ней…

— Или просто рассмешил, — сказала Катя, — как Несмеяну. Потому и назвал ее так.

— Быть может, — продолжила Маша, — как часто бывает, она открыла душу случайному попутчику. Быть может, она страдала от ревности, страсти, обид, причиненных ее Аполлоном, а он утешил, унял ее боль. Быть может, она даже колебалась. И все же выбрала она не его, а демона, завладевшего сердцем.

Маша снова подняла глаза к потолку, помолчала, рассматривала женский образ в раме из золота:

— А в 1898-м Сара Бернар опять приехала на гастроли в Империю… А в 1899-м Могилевцев начал строить свой дом. Он пригласил главного архитектора Киева, своего друга — Владимира Николаева, и сделал ему самый прельстительный из всех возможных заказов. Построить лучший дом в Городе, воплотив все свои наилучшие, наипрекраснейшие фантазии и не думая о средствах.

— Он строил этот дом для нее? Ту, сказочно-русскую комнату он сделал для своей Несмеяны? Он верил, что теперь она вернется к нему? Возможно, во время новых гастролей они снова встретились и… Что она?

— Она не вернулась.

— Откуда ты знаешь? — Катя, кажется, правда расстроилась, — как всегда в таких случаях, лицо ее стало подчеркнуто бесстрастным.

— Шоколадный домик не знает ее, — сказала Маша. — Он никогда не видел здесь Сару Бернар. Семен Могилевцев умер один в своем огромном роскошном доме, в августе 1917 года.

— Какая грустная история… — Дображанская достала из сумочки золоченую пудреницу, открыла, намереваясь промокнуть непролитые слезы.

Но не успела — внезапно и резко Маша вырвала дорогую вещицу из ее рук:

— А вот Жоржа Архангельского дом точно знает. Взгляни-ка сюда…

Катерина заглянула через плечо Ковалевой и увидела в круглом зеркале пудреницы двух дерущихся мужчин.

Чуб быстро схватила себя за нос, собравшийся сдать хозяйку громким чихом. Привлекать к себе лишнее внимание точно не стоило. На «банкет у Бернар» она прошла зайцем. Затеряться среди такого количества людей и корзин девушке с корзинкой было нетрудно. Труднее — понять, что еще нужно узнать.

В растерянности Чуб почесала нечихнувший нос… В гримерной Бернар стоял еле заметный, но сильный, бередящий обоняние запах — тот самый, бродивший по театру и завлекший Киевицу сюда. Аромат множества подаренных Саре цветов, но подозрительно единый, обволакивающий и очаровывающий.

— Какие прелестные духи, — тихо перевела реплику Пуфик. Обронивший ее полноватый господин, в шелковом галстуке с крупным бриллиантом, склонился к Сариной руке, втянул аромат. — Chef-d’oeuvre![10] Они сводят меня с ума…

— Так и было задумано. Я изобрела их сама, — услышала Даша сопровожденный синхронным переводом Изиды чарующий голос Великой актрисы, не зря прозванный «золотым голосом сирены». — Еще когда маленькой девочкой я воспитывалась в монастыре, добрые монахини разрешили мне посадить там свой маленький садик и научили разбираться в цветах…

И Даша поняла, что пьянящий запах, наполнивший театр, исходит не от сотни букетов, а от одной-единственной Сары.

«Она первая выпустила духи, пудру, мыло имени себя…» — напомнила Маша.

«Модерн… начало эпохи новомодных ведьм, скрывающих приворотные эликсиры под модными запахами, носящих амулеты под видом изящных безделушек…» — примолвила Катя.

Дорогих безделушек — перстней, браслетов, длинных цепей — на Саре было так много, что и сейчас, стоя в двух шагах от нее, Чуб не могла поймать ее облик. Как бестелесная пери, Бернар словно бы вся состояла из блеска камней, беспокойно-терпкого запаха, сверкающего золотого голоса. Чуб хотелось проверить, правда ли та была совсем некрасивой, слишком худой. Но рассмотреть недостатки в обернутом зеленым шелком, ароматно-дурманном, золотоволосом, сияющем создании было так же трудно, как разглядеть столетье спустя реальную Сару под ворохом блестящих сплетен, беспокойно-терпких легенд и дразняще-эпатажных поступков.

«Она вся была „по-своему“, она сама была Сара и все на ней, вокруг нее отдавало Сарой…» — всплыло чье-то высказывание.

«Велик тот артист, который заставляет зрителей забыть о деталях», — вспомнила Чуб очередной бернарнизм.

И вдруг стало грустно, оттого что она уже никогда не станет такой, как Бернар. Настоящей! И в одночасье — настоящим произведением искусства. Великой. Божественной. Там, на сцене, Сара и впрямь походила на божество, на краткий миг озарившее землю талантом. А Даша не способна ничего озарять — только греметь, звенеть, возмущать. Она не скрипка, не арфа, не оргáн, она — маракас. Громкая, но не стóящая…

Чуб прижала корзинку с рыжей подружкой к груди — захотелось заплакать, уйти. Все равно среди разноцветной толпы не найти…

Она не поняла прозвучавший вопрос. Но то, что это — вопрос, поняла и сразу поняла, кто задал его, — слишком четкой и чистой была интонация, слишком переливчатым голос. Чуб подняла глаза и увидела рядом Сару Бернар.

Великая актриса была меньше ее на полголовы, что почему-то ничуть не мешало ей смотреть на Дашу сверху вниз с понимающей полуулыбкой. Чуб успела поймать цепкий с прищуром взгляд, немного небрежно взбитый клок рыжих волос, немного излишних белил на бледном лице, излишне театральный жест правой руки и подкрашенные кармином подушечки пальцев, — прежде чем Сара взяла ее за подбородок и мир снова расплылся, распался.

В золотистом тумане из корзины вынырнула рыжая Пуфик и застрекотала по-французски в ответ на вопрос. Бернар нисколько не удивилась красноречию кошки — напротив, издала одобрительный звук, цокнула языком и прибавила что-то. Пуфик картаво заспорила. Даша захлопала глазами, не понимая уже вообще ничего, лишь ощущая теплоту пальцев Сары. Оторвавшись от подбородка, они ласково потрепали Чуб по щеке. Взгляд Бернар, точный и холодный, как шпага, попал в Дашу, и Землепотрясную бросило в жар. А глядевшее ей прямо в глаза рыжеволосое божество просияло монологом.

— …Je te le promets, — завершила она. Быстро сняла с пальца кольцо и протянула Чуб.

— Бери, — мяукнула кошка.

Даша приняла дар, выдавив едва ли не единственное знакомое ей французское слово:

— Merci.

И запоздало заметила, что внимание всего собравшегося в уборной киевского высшего общества приковано отныне исключительно к ней.

Едва Бернар отошла, к Чуб скакнул худой человек в сюртуке и зло прошипел:

— Кто вы, позвольте узнать, такая?

— Я от Института Благородных Девиц… С подарком для мадемуазель… Обученная говорящая кошка, — заученно отрапортовала Даша.

— А почему заведующая послала вас, отчего не Ольгу Васильевну? Не Анюту? — проявил обилие излишних знаний худой. — Сейчас я разберусь с вами, — злорадно пообещал он.

Чуб мигом спрятала за спину руку с кольцом.

— Бог с тобой, Петр Сергеевич, — вступился за Дашу какой-то толстяк. — Зачем устраивать сцену? Вы видели, мадемуазель Саре зверушка оказалась по нраву. Пусть барышня вручит подарочек, раз уж пришла…

— Отчего ж вы не отдали ее во время беседы? — уточнил вредный, но не лишенный логики худой в сюртуке.

— Испужалася… страх! — резко перешла на простую речь Даша, решив, что ее темнотой вредный враз объяснит себе все. — Шутка ли, сама Сара…

— Вот и ладушки, — пропел добродушного вида толстяк, увлекая за собой худого и вредного, — сейчас организуем все в лучшем виде. Мы ж после к Предводителю едем. Его супруге говорящая кошка тоже по сердцу придется, а коль придется супруге, и мы не в накладе… Помнишь нашу просьбочку…

С решительным видом оба просителя направились к мадемуазель Саре Бернар.

— Чего стоишь, беги! — взвизгнула Пуфик. — Или ты правда решила меня ей подарить?

Со всех ног Чуб бросилась прочь — из гримерной, из театра. И четыре минуты спустя оказалась в окружении спасительной реальности — вокруг Оперного театра им. Тараса Шевченко стояла неподвижная пробка, обозленно гудели машины. Чуб метнулась в крохотный сквер — десяток пустых скамеек у памятника Лысенко.

— Ну!? Что тебе Сара сказала? — вопросила она. — Что ты ей ответила?

— Что я… то есть ты — известная на весь Киев чревовещательница,[11] — сказала кошка.

— Умно! А она?

— Восхитилась твоим талантом. Сказала, ты впрямь совершенно не шевелишь губами. А еще сказала, что заметила твой завистливый взгляд.

— Так и сказала?

— И надбавила: «Зависть — хорошее чувство. Завидовать — значит желать оказаться на чьем-то месте. Хуже, что ты больше не веришь, что способна на это. Вот такая зависть — беда, она порождает лишь зло, ненависть к другим и себе. Отчего ты не веришь в себя?»

— А ты? То есть я…

— Сказала, что ты в себя веришь. Иначе б тебя не было здесь. Храбрости тебе не занимать. И яркости тоже. Но достаточно ли быть просто наглой и яркой, не имея ничего за душой?

— А она?

— Улыбнулась: «Какие знакомые сомнения. Я верно узнала твой взгляд. Я тоже видела его в своем зеркале. Но однажды одна старая добрая актриса дала мне хороший совет. „Сара, бедняжка моя, — сказала она, — у тебя невероятная буйная, от природы кудрявая грива, ты изящна и вдобавок в твоей гортани спрятана подлинная арфа — все это… оскорбляет посредственность одним фактом твоего существования. Вот первый грех, связанный с твоим внешним обликом. Ты не умеешь скрывать свои мысли, не можешь гнуть спину, не приемлешь компромиссов, не подвластна лжи — и тем самым наносишь обществу оскорбление. Это второй грех, связанный с твоей моралью. И ты хочешь ухитриться с такими-то данными не возбуждать зависти, не задевать самолюбия, не вызывать злобы?.. Но если ты, моя дорогая, хочешь остаться собой, то не бойся взойти на пьедестал, который зиждется на сплетнях, небылицах, наветах, лести и подхалимаже, лжи и правде. Но смотри, когда окажешься наверху, держись хорошенько и укрепляй его талантом, трудом и добротой…“» Я воспользовалась ее советом. Воспользуйся и ты, — сказала Сара. — И помни, моя дорогая, запечатанная бутылка — не значит пустая. Тому, что бродит внутри, нужно время. А выдержаный коньяк — намного ценней. Придет и твой черед. Обещаю. — А потом подарила тебе кольцо.

— А я что?

— Так обалдела, что едва не подарила ей меня, — Изида обиженно зашевелила усами.

— Ты че! Я б никогда! — зареклась Даша Чуб. — Просто… не знаю… На меня бабы вообще так не действуют. Я как обмерла… Она же Великая. Она такая, такая…

— Рыжая, — выдала свое объяснение кошка.

— Таких актрис, как она, наверное, сейчас во-още нет… Думаешь, она обо мне правду сказала?

— Если бы ты спросила меня, я могла б сказать то же самое, — бурчливо ответила Пуфик.

— Так в чем проблема, скажи. — Чуб посмотрела на подаренное ей узкое кольцо с разноцветной эмалью. — Я готова еще раз послушать. Еще лучше — говори это мне каждый день!

Катя и Маша вцепились взором в круг зеркала, отображавшего живую картинку.

Один из мужчин, вырываясь, лежал на полу, второй навис над ним, сжимая горло поверженного:

— Где Лилия? Где, говори… — То был, несомненно, Жоржик, хотя усы его и лишились лихих завитков, голова — рокового пробора, а имя — заграничного шика. Теперь это был истопник Георгий — растрепанный, огрубевший, с усами-щетками и пролетарской щетиной на пожелтевших щеках.

— Пойми, ее нельзя продавать… — с трудом прохрипел лежащий.

— Говори, контра! Я тебе как на духу… Про Мелисинду, про хозяина дома. А ты мне… Одно слово — недобитая буржуйская морда!

Недобитая буржуйская морда рванулась всем телом, решительно освобождаясь из-под гнета пролетариата-истопника. Тот завалился налево. Морда вскочила, явив двум зрителям из ХХI века резковатое лицо с суровыми бровями. Жоржик-Георгий скакнул на ноги. Но суровобровый с непримиримым взглядом уже добежал до стола и вытащил небольшой, но грозный на вид пистолет.

— Вот ты как, буржуй недобитый… — догоняя рванувшего за оружием мужчину, Катино зеркальце утратило Жоржа, но голос его был слышен отчетливо. — Человека убить готов ради цацы буржуйской!

— Георгий, пойми, ее место в музее. Она — историческая ценность…

— Думаешь, я это так просто оставлю? — не пожелал понимать его истопник. — И на тебя управа найдется! Тебя уже раз арестовывали. Будет тебе и второй… Мне есть, что им рассказать. Например, про Марию твою. Как ты ее любишь… Я сам слышал, как ты говорил: «Пусть я, я пропаду, не она. Только не она, не Мария. Отдать жизнь за нее — счастье». А Мария твоя — тоже контрреволюционная буржуйская морда!

Раздалось два громких звука — пролетарий явно открыл дверь ногой и ушел, хлопнув створкой. Непримиримый стоял, прислушиваясь к удаляющимся громким шагам, затем опустил пистолет и…

Катино зеркало погасло. Пару секунд Маша тупо смотрела в него, как в экран телевизора, в котором ни с того ни с сего исчезло изображенье, потом подняла глаза к потолку, постояла, то шевеля губами, то старательно вслушиваясь.

— Ничего не понимаю, — сказала она. — Дом замолчал. Не хочет говорить об этом. О свадьбах рассказывал, не затыкаясь… а тут. Он просто не отвечает на вопросы.

— Из чего следует, — вывела Катя, — что Шоколадный домик что-то скрывает. Быть может, нечто, что, по его мнению, может причинить ему вред.

— Но кто был тот человек с пистолетом? — развела руки Маша. — Кто такая морда Мария? Кто — Мелисинда? Как теперь прояснить это?

— Есть идея, — сказала Катерина.

— Мне кажется, это не очень хорошая идея, — нервозно произнесла Маша.

— Не скажу за идею, но ты, Маша, очень хороша! — вынесла вердикт Даша Чуб.

— Разве я похожа на Сару Бернар?

Маша тревожно смотрела в зеркало, но видела там не себя — картинно-красивое, искусственное создание.

— Не знаю, — почесала пухлый нос Чуб. — От тебя ща в глазах все плывет и искрится. Аж слепнешь… Вот этим вы точно похожи! Чего мы и добивались.

В чертах Маши и Сары было не много сходства. Единственное, что, пожалуй, роднило их, — сама неяркость, обычность их черт. Но, будучи великой, Бернар смогла доказать, что обычность — идеальное лицо для актрисы. На нем, как на чистом листе, можно нарисовать практически все: страх, радость, страдание, красоту, уродство, небесное совершенство… И, будучи красноречивой, Катя смогла убедить Ковалеву, что та способна повторить этот фокус.

Хоть, если честно, по-настоящему похожими в них были только три вещи — рыже-пушистые волосы, невысокий рост, худоба… и то, четвертое, что делало это отныне неважным.

Огненные кудри Маши рассыпались по плечам золотистыми волнами. Обнаженные руки увивали браслеты, похожие на обращенные в золото дикие виноградные лозы, — один начинался от пальцев и доходил до локтя, второй властно обвивал ей предплечье. Чело Киевицы венчала трехъярусная изумрудная диадема. Два крупных каплеобразных котла спускались на щеки. Двадцать шесть ожерелий из драгоценных камней переливались на шелковом платье цвета морской волны, перехваченном на бедрах широким золотым поясом с тремя рядами опалов и изумрудов.

— Я не узнаю себя! — почти проплакала Маша.

— И не надо. Нам нужно, чтоб он узнал тебя. — Чуб перевела взгляд на фото Великой актрисы в костюме Феодоры. Сара Бернар казалась закованной в непробиваемую броню из драгоценностей.

— Да, — присоединила свой взгляд Катерина. — Не удивительно, что пред ней не могли устоять. Она знала толк в украшениях. И в амулетах…

По дороге в Башню Катерина Михайловна заскочила домой, чтоб захватить свой кофр с драгоценностями. Полутораметровый кожаный шкаф-чемодан с трудом поднял наверх Катин шофер. Теперь его содержимое — ожерелья, колье, броши, браслеты, кольца и перстни, аграфы, фибулы, цепи — разбрелось по столам, диванам и креслам, вмиг сделав Башню Киевиц похожей на сказочную пещеру Али-Бабы.

— И ты не боишься, что тебя ограбят? — поинтересовалась Чуб.

— Боюсь, — призналась Катя. — За воров. Зачем мне лишние трупы? Круг Киевицы третьей степени, — подняла палец она. — Даже если Киев опять захватят татаро-монголы, мою квартиру они точно не тронут.

— Забираю свои слова обратно, — заявила Землепотрясная Даша. — Если имея все это, ты носишь постоянно лишь пять-десять колец, ты — суперскромная! И что, все-все-все эти цацки — магические? — Даша взглянула на свое эмалевое колечко от Сары Бернар, разрисованное крохотными водными лилиями.

— К сожалению, нет, — вздохнула Катя. — Потому это такая ценность — настоящий Модерн. Все это, — небрежно очертила она пальцами абрис Машиной изумрудной экипировки, — красивые и очень дорогие пустышки. Но пока не купишь, не выяснишь. Все зависит от мастерства ювелира. Модерн поставил цель до мельчайшей детали, до прожилки на листике скопировать природу. Но этого мало… Мало заварить чай из мяты, нужно извлечь из растения непобедимую силу. И Модерн похож на медицину. Как и при изготовлении лекарств, он отсекает все лишнее и извлекает из обычных природных вещей самую суть.

— Как и в театре.

— Что?

— То же самое в театре, — сказала Чуб. — Обычная история. Они любили друг друга, потом он ее бросил. А ты ревешь, как идиотка, потому что тебя ткнули носом в самую суть — как это больно. Так больно, что ты сам готов умереть. Ведь расставанье и есть смерть — большая ли, маленькая. Что-то рвется навечно. Наверное, в любом искусстве так. И не только в искусстве… Вот Маша, как думаешь, может, она ща такая красивая, потому что мы извлекли ее суть?

Катерина заинтересованно подняла левую бровь, оценивая прозвучавшую мысль, и уселась на диван рядом с Дашей. Обе дружно подперли подбородки руками, оглядывая стоящую пред ними золотую статую.

— Не смотрите на меня так… — взмолилась Маша. — Я ж не картина.

— Картинка! Настоящая картинка! — и не подумала отводить глаза Даша Чуб. — Я и не думала, что у тебя такие красивые волосы. И кожа такая белая-белая… Почему ты ее вечно прячешь?

— Ты и правда похожа на какую-то картину… известную, — Катя только устроилась поудобней. — Изумруды отменно подчеркнули глаза. Они стали такие зеленые… колдовские… ведьмацкие. И такие огромные. Тебе всегда изумруды нужно носить.

— Согласна, — подтвердила Землепотрясная. — Если Катя подарит тебе свои изумруды, носи их всегда! И даже во сне не снимай.

— Хорошо, я буду ходить в них в детскую кухню, — окрысилась Маша.

— Какая кухня?! Ты — богиня! Сама посмотри… — взвыла Чуб.

— Я уже видела, — отказалась от доппросмотра Ковалева, вмиг почувствовавшая себя отнюдь не красавицей, а новогодней елкой в окружении малых детей. — И мне все же кажется, что это плохая идея. Семен Могилевцев не может не заметить подмену. Он же любил Сару! Полжизни!

— Откуда ты знаешь, кого он на самом деле любил? Может, как раз вот этот бриллиантовый образ? — великомудро рассудила Даша. — Не забывай, он видел ее всего два-три раза в жизни.

— А фотографии?

— Да взгляни, она всюду разная. Она же актриса… К тому же Великая.

— Но я намного моложе, — швырнула Ковалева последний козырь. — В 1917-м Саре Бернар было 72 года!

— И это не помешало ей играть 13-летних Джульетт. Значит, и тебе помешать не должно.

— Пойми, — влилась Катя, — ты — не реальность. Ты — его сон. Кто видит во сне семидесятилетних старух? Ты — Принцесса Греза, явившаяся перед смертью своему верному рыцарю… Что с тобой, Маша?

— Почему ты сказала «Принцесса Греза?» — прошептала та, быстро сглотнув.

— Потому, — объяснила Дображанская, — что четыре алмазные лилии по эскизу Альфонса Мухá были изготовлены именно для спектакля «Принцесса Греза» по пьесе Эдмона Ростана. В роли этой самой принцессы Бернар и изображена на потолке Шоколадного домика. А почему ты спросила?

— «Принцесса Греза» — очень грустная пьеса, — сказала Маша. — О трубадуре, влюбившемся в Прекрасную Даму, которую он никогда не видел. Он шел к своей Принцессе всю жизнь, но увидел лишь перед смертью. Принцессу Грезу звали Мелисиндой.

— Мелисинда — Бернар. Все сходится! — возликовала Катя. — Могилевцев ждал ее всю жизнь, как тот трубадур. Потому и изобразил ее на потолке в этой роли.

— Я и не знала, Маша, что ты так сильнá в драматургии, — с уважением сказала Чуб. — Ты ж вроде не по литературе…

— «Принцесса Греза» — одно из самых известных произведений Михаила Врубеля. — Помедлив, Маша подошла к книжной полке, сняла художественный альбом и, открыв его на нужной странице, положила на стол.

Катя и Даша одновременно склонились над ней и так же одновременно охнули.

— Я ж говорила, — вскликнула Катя, — ты похожа на какую-то картину…

— Какое похожа? Это она! — воскликнула Чуб. — Точно она… Хоть раньше я б тебя тут ни в жизнь не узнала, — призналась она. — Ты здесь слишком красивая. Вот какой он тебя видел, твой Врубель! А ты говорила, забыл, не любил, видел два раза… Ты и была его Принцесса Греза! Он видел тебя — настоящей!

— В отличие от нас, он всегда знал, что ты красавица, — сказала Катя, разглядывая рожденную гением Врубеля прекрасную золотоволосую девушку, склонившуюся над умирающим трубадуром.

У врубелевской Принцессы Грезы были распущенные рыжие волосы, волнообразно струящиеся по платью цвета морской волны, на ее руках, плечах и груди сверкали украшенья с большими изумрудами…

В руках Греза сжимала цветок белой лилии.

— Нашла… — ткнула Чуб пальцем в строку пьесы. — Тут Принцесса говорит трубадуру, что означает ее лилия…

— Полезно все же иногда читать книжки! — погладила Даша синий томик Ростана. — Лилия символизирует любовь Принцессы Грезы. И даря ее, она объясняется в любви умирающему.

— Катя, я еще хочу жить! — не сдержалась Маша. — Перестань все время смотреть на меня… Ты ж за рулем!

— Прости.

Везти изумрудную Грезу к Могилевцеву Катерина предпочла без шофера. Ее черное «вольво» свернуло на Владимирскую улицу.

— Хорошо, что стекла у меня затемненные, — сказала Дображанская. — А то, боюсь, твой блистательный вид мог спровоцировать пару аварий.

— Верно, — поддержала шутку Чуб. — Мы б Машку не довезли. Ее бы у нас по дороге украли.

— Перестаньте, — сказала Маша.

Но в животе поселилось теплое чувство… Воспоминанье о минувшей любви, а не о минувшей ошибке.

— Подведем итоги, — сказала Катерина. — Первое и самое главное — алмазная Лилия Бернар существует. Миллионер Семен Могилевцев был влюблен в Сару, построил для нее особняк и запечатлел ее на потолке. В детстве прапрадед жены депутата видел сквозь замочную скважину их объяснение, а может, и иные сцены интимного свойства — поцелуи, объятия, весь тот спектакль о трубадуре и Мелисинде, который, по ее собственному выражению, Дарья пропустила. А спустя много лет между Жоржем, ставшим истопником бывшего особняка Могилевцева, и неизвестным мужчиной произошла ссора. Как раз из-за Лилии, подаренной Могилевцеву Сарой…

— Он не говорил, что подаренной, — запротестовала Маша. — Жорж просто упомянул Мелисинду и хозяина дома. Быть может, прапрадед жены депутата не врал, и Сара подарила цветок ему.

— Десятилетнему мальчишке? — усомнилась Катя.

— Почему бы и нет? Подарила ж она кольцо нашей Даше. Кроме того, второй раз Бернар приезжала в Киев в 1909 году. К тому времени Жоржу было лет 28.

— А ей?

— А она, как мы знаем, до последнего меняла юных любовников, — напомнила Даша.

— Что ж… молодым любовникам пожилые дамы дарят драгоценности охотнее, чем старым поклонникам. Согласна. Сара могла подарить Лилию Жоржу Архангельскому, — признала Дображанская.

— И то, что после революции он оказался истопником в бывшем доме Могилевцева, могло быть простым совпадением, — резюмировала Маша. — Он хранил ее ценность. А потом рассказал «как на духу» свою историю одному из жильцов Шоколадки. И тот, с пистолетом, реквизировал Лилию как историческую ценность, которой место в музее, и донес на Жоржа прежде, чем тот успел донести на него. Так Архангельский пропал в лагерях. Вполне в духе 30-х годов, когда все писали доносы друг на друга, а под видом достояния республики выгребали даже святые дары из церквей…

Маша замолчала. Машина как раз проезжала огромную, безлюдную, наполненную воздухом и солнечным светом Софийскую площадь: улетающую в небо бледно-голубую колокольню, белую стену и 19 золотых куполов древнейшего из киевских соборов, на внутренней стене которого высилась «Нерушимая стена» Матерь Божья. Покровительница Города Киева и народа, жившего здесь со времен Древней Руси… устоявшая даже в роковые 30-е годы, когда Святой Город потерял десятки церквей, разобранных и взорванных большевиками.

«Вольво» миновало разрушенный «до основанья, а затем» воссозданный вновь Михайловский монастырь, проскочило висевшую на его стенах памятную табличку с бронзовым бюстом…

Но связать несколько оборванных мыслей в единый узор Ковалева не успела.

— Если все так, — сказала Катя, оставив за спиной Европейскую площадь, — тебе тем более нужно идти к Могилевцеву и спросить его…

— Что? — обеспокоилась Маша.

— «Помнишь мой подарок? Где он?»

— А если Сара подарила Лилию Жоржу, а ему ничего не дарила? Если он спросит: «Какой подарок?», — запаниковала студентка, — что я буду делать?

— Вот глупая, — прочирикала Чуб, — тогда подойдешь, поцелуешь его и скажешь: «Вот какой!»

— А если я никогда его не целовала? Как он вспомнит об этом?

— Ну, ты наивная… — Даша закатила глаза. — Тогда тем скорей проканает. Какой нормальный мужчина будет заморачиваться на женскую логику, когда его впервые целует любимая женщина.

— А как мы его усыпим? — сдалась Маша.

— Не проблема, — не оборачиваясь, Катя подняла руку с выставленным безымянным пальцем, обвитым кольцом с рубиново-красной головкой мака.

Издавна мак символизировал сон, но был не только символом, но и источником сна, наркотического, тревожного, сладкого. И, надев на руку усыпанное рубинами алое кольцо в стиле Модерн, фотографически точно копирующее беззащитную нежность и алую угрозу красного мака, Дображанская разом активизировала все его свойства.

Катина машина второй раз за день подъехала к Шоколадному домику на Шелковичной. Прежде чем толкнуть дверь, Маша быстро прошептала заклятье, требуя именем Города показать им день и час хозяина дома, который им нужно узнать.

Трое вошли в просторный холл и остановились, даря себе миг для восторга… Особняк миллионера, готовый принять в свои объятия божественную звезду, пленял душу, поражал воображение. Все в нем сияло, все изумляло изыском и роскошью: мерцающий мрамор ступеней, чугунное кружево перил и нежнейший, похожий на морозное стекло витраж в окне, украшенный женской головкой со знакомым, слегка хищноватым профилем Сары.

На перворожденном потолке — целом, ослепительно белом, лепном — парили два лебедя — символ вечной любви. И Маша окончательно поняла, почему Шоколадному домику так нравилось быть ЗАГСом — он был построен как Дом Любви, он ждал ее, как и его хозяин… Но дождался лишь спустя сорок лет, став в 1960 году Дворцом Бракосочетания, радостно встречая сотни счастливых, влюбленных пар… Хозяин же, Семен Семенович Могилевцев, не дождался совсем… Никогда.

Мысль Маши оборвалась и смялась. Огромное венецианское зеркало на втором этаже отразило облик Великой актрисы.

«Сара?! — вспыхнуло в голове. — Вот что Дом скрыл от меня… Она все же была здесь!»

И лишь во второй миг Ковалева изумленно узнала в отражении себя — и даже не узнала, догадалась, увидев за своей спиной Катерину, высокую, черноволосую, с суровым лицом телохранителя и крестообразно сложенными на груди руками, насыщенными властными кольцами. И впервые Катя показалась ей не такой уж красивой…

Не в силах оторваться, Маша глядела в столетнее стекло на сияющую Принцессу Грезу и не могла ни признать, ни понять… Дом ли — лепной, резной, раззолоченный — стал ее идеальной оправой, заставив мерцать и сверкать, как драгоценный камень. Или дело было в самих драгоценностях: прекрасных, колдовских украшениях, делавших женщину такой же бесценной, прекрасной, волшебной, чарующей? И быть может, сейчас она просто не замечала себя, потому что смотрела на камни и принимала их блеск за свое сияние? Или дело было в вызванных Катей маковых грезах?

Или она действительно была такою всегда? И будет всегда на панно Михаила Врубеля, любившего — да, да, любившего ее!..

— Маша, нам нужно идти. — Дображанская мягко коснулась ее плеча.

С трудом оторвав взгляд от изумрудной Грезы, Маша шагнула в Мавританский зал. Синие стены были расписаны золотыми звездами. Многоцветные резные панели из гипса сияли охрой, корицей и золотом, Маше вдруг показалось, что они даже пахнут восточными специями. Объемный лепной потолок украшал орнамент из ажурных крестов и розовых звезд Давида. У стен стояла мягкая мебель под стать: диваны и кресла, обитые восточным шелком, повторяющим причудливые узоры на стенах.

Слева мелькнул парадный зал, сверкнула золотом массивная люстра с игривыми, сеющими любовь купидонами. Замыкающая процессию Даша с метлой в руке и рыжей кошкой на правом плече крутила головой, рассматривая картины, хрусталь и фарфор, лепнину и чудесный паркет из красного дерева, тяжелые портьеры и подозрительно пустые залы. В доме наверняка были слуги. Но вряд ли кто-то из них мог сдвинуться с места, воспротивившись власти руки Катерины Дображанской.

Он тоже не мог. Полузакрыв глаза, седобородый старик сидел в кресле с высокой готической спинкой. Зал в византийском стиле с деревянными панелями и тревожно-бардовыми стенами показался Маше мрачным и темным. На буфете в извивающейся золоченой подставке стоял календарь, и гостья увидела дату: 10 августа 1917 года. Только недавно она поминала ее: «Семен Могилевцев умер один в своем огромном доме, в августе 1917…».

— Вы уже здесь? — старик открыл глаза. — Только вы вошли в дом, я сразу услышал ваш запах…

Маша недоуменно моргнула. Стоящая в дверях Даша Чуб быстро понюхала свои белые волосы и прошептала одними губами:

— Это от меня… все еще пахнет духами Сары.

Но Машу удивило не это, а то, что ее появление не вызвало у старика никакого удивления — наоборот, лицо его враз стало умиротворенно-счастливым, будто то, чего он ждал всю свою жизнь, наконец-то свершилось. И Маша вмиг перестала сожалеть о Катиной афере… Не могло быть дурного в том, чтоб подарить умирающему на прощанье счастливый сон.

— Вы все же пришли… моя принцесса, — тихо сказал Могилевцев. — Ведь имя Сара означает принцесса.

— Вы вспоминали меня? — Маша опустилась на маленький пуфик у его ног.

Лепной потолок над ними был расписан желтым узором. Мастерская резьба на дверцах готического буфета из темного дерева изображала библейскую сцену избиения младенцев.

— Чтоб вспомнить, нужно забыть. — Могилевцев улыбнулся, он говорил по-русски — Греза не нуждалась в переводчике. — Я не забывал вас никогда… Значит, я умру сегодня?

«Откуда вы знаете?» — хотела спросить она. Но вместо этого вновь посмотрела на календарь… Она поистине была Принцессой Грезой, явившейся перед самой смертью влюбленному в нее трубадуру Жофруа.

— Помнишь, ты обещала, что я умру счастливым? — сказал он. — И ты сдержала обещание. Как там у Ростана… «его последнее мгновенье прекрасней будет жизни всей земной»:

— Теперь я знаю, в чем счастье… — блаженно прошептал старик, прикрывая глаза.

«Не знаешь! — внезапно подумала Маша. — И не узнаешь. В этом, собственно, и состоит твое счастье — в незнании. Ты умрешь в августе 1917 года и никогда не узнаешь, что всего через два месяца мир обратится в красный ад, в твой дом ворвутся варвары, твою библиотеку из нескольких тысяч редких книг сожгут в печке, картины разрежут, мебель разворуют…»

— Ты помнишь мой подарок? — с замиранием сердца спросила она.

— Я храню его. Как и твое дорогое письмо…

— Где?

— Хочешь забрать? Это твое право. Пусть никто никогда не узнает о нас. Там… — Слабая рука старика поднялась, указав на соседнюю комнату в стиле Модерн. — Там, где сходится Смерть и Греза. Я знал… знал и ждал. Теперь ты будешь со мной до конца?

— Да. — Маша кивнула и крепко сжала стариковскую руку. Он улыбнулся, закрыл глаза и больше не открывал их. Больше не говорил ничего — лишь крепко сжимал ее пальцы. Шли минуты, часы, в Византийском зале сгущались бардовые сумерки. В дверях то и дело появлялись три головы: темноволосая, беловолосая и рыже-пушистая. Но Ковалева отрицательно качала подбородком в ответ.

Он так и умер со счастливой улыбкой, когда солнце село за крыши, а оконные стекла стали черны. Только тогда Маша, наконец, забрала свою руку и заплакала. Ей всегда было жалко всех: стариков и собак, кошек, мышей, птиц и даже старые вещи. Она вспомнила, что может его воскресить… Но зачем? Чтоб он увидел, как рушится мир, Киев превращается в бойню, Мариинский парк — в свалку трупов, а в особняке, построенном в честь великой любви, располагается НКВД.

Воистину верно говорили древние — счастлив тот, кто умер вовремя. Семен Могилевцев выбрал наилучшее время для ухода из жизни.

Катя подошла, закрыла глаза старику:

— Не стоит плакать. Он действительно умер счастливым, как и тот трубадур. Пожалуй, у него была идеальная смерть. О лучшей — невозможно мечтать. Теперь мы должны найти Лилию.

— Прости, — приподняла Маша влажное лицо из ладоней. — Я не поняла, что он сказал. И не стала выпытывать. Не смогла… Мне показалось, Принцесса Греза не может трясти умирающего и выспрашивать тайну.

— Он, кстати, и говорил про Грезу, — напомнила Даша.

— И показал на нее. На комнату с портретом Сары Бернар. — Катерина направилась в знакомый угловой будуар, украшенный образом Принцессы в короне Мухá…

Остановившись в центре комнаты, она ощупала взглядом пастельные стены, расписанные огромными модерновыми цветами — барвинками и маками. Придерживая балансирующую у нее на плече Пуфик, Чуб подошла к Дображанской.

— Все очень просто, — ухмыльнулась Катя. — «Там, где сходится Смерть и Греза». — Катя любовно посмотрела на свой выставленный вперед безымянный палец, украшенный рубиновым перстнем с головкою мака, и, сменив его на указательный, уверенно показала на верхнюю часть цветочного орнамента. — Тайник находится там.

— Где? — не поняла указания Даша.

— Либо там, либо там, либо там, либо там, — указал палец четыре точки. — Смотри. Цветок барвинка и цветок мака сходятся лишь в одном месте — в той точке под потолком. Цветы словно целуются… Орнамент повторяется только пять раз. Всего четыре поцелуя — под одним из них должно что-то быть.

— А при чем здесь цветы? — не поняла Чуб.

— Мак называют цветком грез. Барвинок считают на Украине не только оберегом от нечисти, но и цветком мертвых — его часто садят на кладбищах. Он защищает усопших от злых духов.

— Смерть и греза. И впрямь просто, — радостно хмыкнула Даша. — Я ж говорила, метла всегда может понадобиться. Хотела бы я посмотреть, как вы б тут подпрыгивали. Держись, Пуф, — присев на метелку, Чуб взвилась к четырехметровому потолку и облетела по периметру комнату, последовательно ощупывая четыре цветочных «поцелуя». Аккурат под четвертым она нащупала какую-то выпуклость, надавила.

Внизу послышался шорох и треск. Катя склонила голову набок, пытаясь понять, откуда идет этот звук.

— Мышь! Мышь! — пропела Изида Пуфик и, оттолкнувшись четырьмя лапами от Дашиных плеч, спрыгнула с метлы на пол.

— Ах ты рыжая падла, — приземлилась вслед за ней Землепотрясная Чуб. — Выходит, Маша права, ты отлично умеешь сигать с высоты…

Рыжая падла не отреагировала на хозяйский упрек, ее хвост торчал из-под покрытого парчовой скатертью столика. Катя подняла ткань, заглянула. Подчиняясь неведомому механизму, прямо над плинтусом из стены выехал небольшой ящик… Встав на колени, Дображанская вытащила его целиком и поставила на пол. Даша плюхнулась на ковер рядом с ней. Маша, последние пять минут безмолвно наблюдавшая за их поисками, присоединилась к двум Киевицам.

Ящик таил настоящий клад — алмазы, рубины, сапфиры, изумруды большие и маленькие, продолговатые, овальные, круглые заполняли его до самых краев. Сверху лежало сложенное вчетверо пожелтевшее, покрытое пылью письмо, исписанное тонконогими чернильными буквами и все еще пахнущее терпкими духами Сары.

— Давай, Пуфик. Тут по-французски, — вынув лист из Катиных рук, Чуб сунула его кошке под нос.

Киса громко чихнула, отвернулась, талантливо выдержала напряженную театральную паузу (дав понять, что спектакль рыжей примы не прошел для рыжей кошатины зря), кокетливо почесала лапой за ухом, фыркнула и зачитала…

— Какой-то мутный финал? — сказала Даша. — И нет ни слова про Лилию.

— Есть, — возразила Катя. — Она просит Могилевцева принять ее душу в знак «царственной и чистой» любви. Это слова Принцессы Грезы, вручающей лилию. А лилия — символ невинной души. В данном случае — символ их духовной любви… — Руки Кати спешно вынимали из ящика драгоценные камни. — Столетие назад все образованные люди отменно знали символику цветов и не нуждались в дополнительных пояснениях. Мы же сейчас… — Дображанская замолчала. Ее пальцы коснулись бархатистого дна тайника.

Алмазной Лилии не было!

— Так где же она? — хлопнула ресницами Даша.

В кармане Катерины загудел телефон, изнывая от желания донести до нее какую-то весть. Дображанская взглянула на экран и приняла вызов.

— Алло… — Катино лицо помертвело. — Хорошо. Я сейчас приеду, — сказала она и уронила руку.

— Ну?! Почему ты молчишь?! — возмутилась Чуб.

— Она нашла ее, — мертвенно сказала Катя. — Нашла Лилию…

— Кто?!

— Жена депутата. Точнее, он нашел для нее… Мой Виктор Арнольдович. Антиквар, телефон которого я ей дала. — У Кати был такой вид, будто она никак не может решить, что ей делать — надавать себе самой по щекам или ущипнуть себя за щеку, чтобы проснуться. — Я еду к ней. Она в квартире на Стрелецкой.

— О’кей, — вскочила на ноги Даша. — Подбрось меня по дороге. Мне нужно к конкурсу успеть подготовиться. А ты, Маша?

— Я еще тут посижу. Может, сейчас, в 1917-м году, мне удастся разговорить Шоколадный домик.

— Хорошо. Я пришлю за тобой машину с водителем. — Катя уже была в дверях. Даша Чуб и косолапо семенящая за нею Изида Пуфик исчезли следом за ней.

Ковалева проводила их взглядом. И вдруг с непонятной, жадной поспешностью принялась рассовывать по карманам бриллианты, изумруды и сапфиры Семена Могилевцева.

Двери квартиры на Стрелецкой оказались распахнутыми настежь. Катерина вошла без звонка. Жилплощадь, принадлежавшую покойному дяде Кире, заполнял еще не выветрившийся запах стариковских лекарств и иного старья. На стене висело пожелтевшее фото улыбающейся круглолицей дамы в приплюснутой шляпке. В шкафах стояли покрытые пылью облезлые книги и дешевые сувениры советских времен, на древнем телевизоре «Вечер» — облезлое чучело совы и символ Севастополя деревянный орел.

— О, вот и ты!.. Сияющая, как праздничная иллюминация, жена депутата Мерсюкова бросилась к гостье. — Катенька, с меня причитается! Я никогда не забуду! Ты мне так помогла! Подожди немного, и мы поедем, отметим…

За ее спиной маячил порекомендованный Катей седовласый Виктор Арнольдович Бам.

— Да, собственно, мы уже и закончили, — с довольной улыбкой сказал антиквар. — Буфет можно продать. Картину… — Он быстро пошевелил пальцами в воздухе, прикидывая что-то. — К оценщику, а там посмотрим. Все прочее — хлам, на помойку, на свалку… Оно не стоит того, чтоб заставлять ждать нашу бесценную Катерину Михайловну.

— Бесценную. И правда бесценную, — затараторила жена депутата. — Катюша, ты оказала мне бесценную помощь. Я для тебя теперь все что угодно…

— Как вы нашли ее? — спросила Катя. Ее небо было соленым, как вяленая рыба.

— Все так сложилось чудесно, — запела блондинка, — как раз сегодня Аркадику принесли документы, и мы узнали, кто произвел арест прадедушки Жоржа. Аркадик сразу мне позвонил. А я как раз была в салоне, у Виктора. Он тут же пробил их фамилии по своим базам, и выяснилось — тот, кто его арестовывал… Как его там?

— Плудов Василий Васильевич, — влез Виктор Арнольдович. — В свое время очень нагрелся на антиквариате. И был очень известен этим в определенных кругах. А дальше уж по накатанной дорожке… Вы знаете, я всех местных антикваров знаю: и бывших, и нынешних…

— В общем, нашли. Нашли ее! — едва не взлетела от перевозбуждения блондинка. — К сожаленью, уже за границей. У одного коллекционера. Он просит чуть больше чем полмиллиона.

— 700 тысяч, — вставил Виктор Арнольдович свои раритетные, допетровские пять копеек — весом в 1,4 грамма серебра или, если быть точным, в четырнадцать процентов комиссионных. — И хорошо еще, что он не знает про Мухá и Бернар. Все это только за платину, бриллианты и изумительнейшую, чудеснейшую, ювелирную работу.

— Вот посмотри, — жена депутата, как обычно, протянула Кате мобильный. — Он снимок прислал. Как тебе?

— Лилия — само совершенство, — быстро взглянув на снимок алмазной души Сары Бернар, Катя вернула его блондинке.

— Хочешь, я тебе сброшу? Я сейчас… Подожди, Гале указания дам, и поедем… Аркадик тоже хочет тебя отблагодарить. Он признал, как сильно ошибался в тебе…

Но больше всех в Катерине ошиблась она сама!

Дображанская подошла к окну. Прилипший к ее правому боку Виктор Арнольдович назойливо трещал о новых поступленьях салона «Модерн», нахваливал Катины редкие кольца. Она безрадостно смотрела во двор — на сломанные качели, крокодила, скамейку, газон, и ей казалось, что Город смеется над ней. Смеется скрипящими качелями и лающими собаками. Презрительно щурится наступающими вечерними сумерками. И особенно едко укоряет ее классической киевской низкой оградкой из металлических прутьев в стиле Модерн. В стиле Модерн в Киеве были даже мусорные баки! И дом на Стрелецкой улице тоже был модерновый. Киев всегда общался со старшей из Трех Киевиц языком Модерна… Она, Катя, была его Повелительницей. Она владела силою и тайною Города. И что же?..

Пока она перемещалась во времени, произнося заклятья, проникая в тайны зеркал, цветов и камней, ее обошла тупая блондинка и примкнувший к ней жуликоватый хозяин антикварного магазина, визитную карточку которого она сунула сугубо из вежливости.

— Само собой, — приложив руку к груди, Виктор Арнольдович облобызал Катю взглядом — я тоже премного благодарен вам за рекомендацию. И тоже не останусь в долгу. Хотя, признаться, слегка удивлен. Как вы, с вашей любовью к подобным раритетам, не приобрели Лилию сами…

— Боюсь, что ответ на вопрос будет не слишком цензурным, — сказала Катя и много раз подряд произнесла про себя слово на «б».

— …и теперь все понятно.

Катерина зашла в Башню Киевиц как раз в тот момент, когда Маша рассказывала их историю Белладонне. Белая кошка сидела на камине с видом кошачьего Будды и внимательно слушала студентку Вошедшая без сил опустилась в кресло, молча покачав головой, — мол, не надо прерываться.

— Как известно, мать Сары Бернар была содержанкой и голландской еврейкой. Кем был ее отец, точно не знает никто. Однако кем бы он ни был, Бернар досталось редкое свойство, которым обладает и Катя, — способность активизировать украшения в стиле Модерн. И, рано или поздно, она разгадала свой талант. В письме Семену Могилевцеву она, по сути, перечисляет магические свойства Лилии… Видимо, она и сама пользовалась ими. Как мы знаем, Сара прекрасно разбиралась в цветах — этому ее еще в детстве обучили монахини. Она знала: белая лилия дает власть над смертью. И Бернар обладала этой властью. Даша — свидетель, и не только она — многие театральные критики утверждали, что Сара обладала редчайшей способностью гениально умирать на сцене. Так как она, не умирал никто, никогда. Зрители приходили лишь для того, чтоб посмотреть на ее смерть… Она же шутила: «Если сегодня публика будет капризничать, я скончаюсь уже во втором акте». Блистательные сцены гибели в пьесах с трагическим финалом — «Дама с камелиями», «Жанна д’Арк», «Клеопатра», «Гамлет» и прочие — подарили ей звание величайшей из актрис. А если добавить к сему удивительную способность убедительно играть в старости невинных девиц, сомнений не останется. Ведь лилия — еще и символ невинности… Сара Бернар поставила своеобразный актерский рекорд, сыграв в 70 лет 13-летнюю Джульетту — да так, что зал ей поверил. Поверил, что эта старуха — невинная девушка!

Мы никогда не узнаем, как ей удалось разгадать самое странное свойство Лилии — способность обменять свою смерть на чью-то жизнь. Так же как не узнаем, что сталось меж ней и Могилевцевым в том поезде, сколько они провели вместе: час, ночь или миг, показавшийся вечностью. Что это было: слияние душ или тел? Но мы знаем, что Семен Могилевцев любил ее всю жизнь, и она тоже его не забыла. В ответ на письмо с предложением она прислала отказ. Но очень красивый. Отказать так красиво могла только Сара Бернар. Она прислала ему свою душу — свою Лилию Мелисинды из спектакля «Принцесса Греза», как благодарность за вечную любовь трубадура и знак чистой духовной любви Принцессы-мечты, с которой невозможно жить вместе, под одной крышей. Но в то же время это был бесценный подарок. Сильнейший магический талисман. Она действительно подарила ему счастливую смерть. Он умер за два месяца до революции, не увидев, как все его добрые дела пошли прахом. Но дело не только в этом — дело в том, что сегодня я была там! И он поверил: в последний час его Принцесса Греза, его Сара все же пришла к нему. Меня привела туда Лилия — она заставила нас одарить его. И пусть он увидел лишь грезу, ее хватило, чтоб умереть счастливым. Неважно, кто пришел вместо нее, — Сара Бернар сдержала свое слово! А перед смертью Могилевцев сказал про тайник, где мы нашли письмо и целую кучу драгоценных камней… И тогда Шоколадный домик, наконец, перестал бояться.

— Что-что? — дернулась Дображанская.

— Ты ж видела, будуар Модерн только-только окончили реставраторы. На стенах — тончайшая роспись. А тайник находился в стене… И Шоколадный домик боялся, что если он скажет нам про него, мы опять разворотим ему стены. Он и так ждал реставрации целых 30 лет!.. Но как только я выгребла из тайника все ценные вещи еще в 1917-м, дом успокоился.

— И что он сказал тебе? — Катерина подалась к Маше.

— Не сказал. Показал… — Маша достала из кармана Катину пудреницу с круглым зеркалом. — Помнишь того человека с пистолетом? Он жил в Шоколадке и однажды, так же как мы, нашел тайник с драгоценными камнями и старым письмом, не представлявшим, на первый взгляд, особой ценности. Камни он сразу передал власти. А поскольку на свою беду он был профессиональным историком, инстинкты исследователя взяли свое. Письмо заинтриговало его. Он решил расспросить истопника Георгия Архангельского, работал ли тот при прежнем хозяине и не слыхал ли про Мелисинду… Тут бывший Жоржик и вспомнил историю из детства — Семена Могилевцева на коленях перед божественной Сарой. А связать Бернар, Мелисинду и портрет на потолке не составило большого труда. Это теперь мало кто помнит имя Принцессы, а в начале прошлого века пьеса имела всемирный успех. Существовали вальсы, духи, шоколад «Принцесса Греза». Вот так, в задушевных беседах, Жорж Олимпович Архангельский и сошелся с известным историком…

— Известным. Значит, тебе известно, кто он? — сказала Дображанская.

— Я окончательно поняла, кто он, как только Пуфик прочла нам постскриптум… Тот, кто отдал жизнь ради любви! Помните, о чем Сара просила Могилевцева? «Не измените мне с какой-нибудь прекрасной идеей. Не говорите, что готовы отдать жизнь ради нее… это счастье отныне вы выбираете сами». А Жорж уличал противника в любви к некой Марии. Он подслушал, как тот говорил: «Пусть я пропаду, не она. Отдать жизнь за нее — счастье».

— Он умер вместо своей любимой? И кто эта Мария? — спросила Катя.

— Та, за чрезмерную любовь к которой в 30-е годы легко можно было угодить под арест. Контрреволюционная буржуйская морда Мария — лик Богородицы «Нерушимая стена» в Софийском соборе. А историк — профессор Николай Емельянович Макаренко. Единственный, кто отказался поставить подпись под актом о разрушении Михайловского собора. В память о нем сейчас на монастырской стене висит табличка и бронзовый бюст Макаренко. Хоть он там совершенно на себя не похож. Я даже не узнала его… А жаль, ведь это его единственная память о человеке, который сделал все, чтоб спасти Софию… И спас ее!

Я не раз слышала версию, мол, именно он спас ее. Но не понимала как… Есть много версий, почему, уничтожив в Киеве десятки церквей, большевики сохранили ее. Одни говорят — просто не успели разрушить, началась Вторая мировая война. Другие — что за нее заступился французский писатель — нобелевский лауреат Ромен Роллан. Третьи — что Макаренко боролся за нее сколько мог, пока мог… Вряд ли он верил в ее магию. Он просто прочел письмо, нашел Лилию. Он просто был ученым, на глазах у которого рушат святыни. И в отчаянии он произнес: «Пусть я пропаду, не она». И Лилия приняла его просьбу и подарила ему счастливую смерть. Его арестовали, расстреляли в Сибири. У него нет ни могилы, ни памятника. Но умереть вместо нее действительно было для него счастьем. До сих пор спасенье Софии Киевской считалось чудом… Теперь мы знаем, так оно и есть.

— Забавно. Алмазная Лилия тоже француженка, — приметила закономерность Катя. — И на защиту Софии Киевской вдруг встал французский писатель…

— Нет, — оспорила Маша. — Вся Франция. Роллан приехал в Советский Союз, был на приеме у Сталина и сообщил ему, что, по мнению французского правительства, София — не только древнерусская, но и французская святыня, ведь на ее фресках изображена Анна Ярославна — дочь Ярослава Мудрого, ставшая королевой Франции.

— Но там была изображена не только она, но и Дева Мария, — сказала Катя. — Теперь мы знаем, за что Кылына взъелась на Шоколадку — благодаря ей был спасен самый мощный православный оберег. Но как профессор нашел Лилию?

— Он отыскал второй тайник. Но к несчастью, Макаренко показал находку новому другу. Тот предложил продать ее и поделить деньги. Когда же ученый отказался, они подрались… Архангельский донес на него в соответствующие органы, историка забрали. Так Жорж получил Лилию. Видимо, помимо Макаренко, он один прознал, где находится тайник.

— И познал на собственной шкуре свойства магических амулетов, — скривилась Катя. — Сильный талисман не признает того, кто взял его силой и мстит за хозяина. Вскоре Архангельского постигла та же судьба — его арестовали и уничтожили те же органы, а Лилия перешла к арестовывавшему… Верно сказала Сара: «Легенда всегда берет верх над историей». История про невинно погибшего деда-дирижера, у которого был роман с Сарой Бернар, звучит красивее, чем история про предателя, вора и доносчика.

— То же можно сказать и о самой Саре, — закивала Маша. — Ее биография, как гобелен, сплетена из легенд. Но, похоже, правда о ней — еще удивительней. К тому же, с ее помощью мы тоже узнали важное свойство. Если такие, как ты или она, достаточно долго носят талисманы-модерн, при передаче другому те не теряют магических свойств даже спустя много лет. Ведь, в течение двадцати лет, Лилия Сары не утратила способности даровать счастливую смерть.

В коридоре Башни послышался топот.

— Ну, что у вас тут? — в круглую комнату влетела Даша Чуб с рыжей кошкой на плече. — Я так классно выступила! Вы бы видели… Не зря я все же пошла на спектакль. Я там сразу подумала, что в середине своей трогательной песни вдруг сорвусь… Сначала так — сюси-пуси, а потом бабах! Взрыв… Предрасстрельный канкан. И все поймут, что это лишь кажется трогательным и сюси-пусистым, а на самом деле — трагедия. А потом я сделала, как Сара. Сначала эту ее фишку скопировала, потом сделала так… Смотрите сюда. — Чуб завертелась, демонстрируя отрывки из номера. — Завтра огласят итоги конкурса…

Катя кисло посмотрела на Дашину руку с кольцом Бернар, изукрашенным водными лилиями, известными также как одолень-трава.

— Прости, — сказала она, — не хочу тебя расстраивать, но у тебя нет ни малейшего шанса… проиграть.

— Что?

— Подожди, — Катерина импульсивно поднялась с кресла. — Я пропустила главное… Ты нашла тайник с Лилией в 1917 году? На двадцать лет раньше Макаренко! Мы можем вернуться в тот год и забрать ее…

— Не можем, Катя, прости, — скорбно сказала Маша. — Ведь тогда Николай Макаренко не сможет найти Лилию и не спасет Софию. А Софийский собор — гораздо бóльшая ценность, чем любой амулет, пусть даже повелевающий смертью. Ты и сама это знаешь.

— Хорошо. — Катя села обратно. Взяла в руки мобильный с переброшенной неутомимой блондинкой новой «стильной заставкой». Найденная Виктором Арнольдовичем алмазная Лилия бросила на Катерину последний прощальный взгляд. — Пусть так… Пусть Лилией владеет жена депутата Мерсюкова, прапрадед которой сдал твоего профессора на верную смерть.

— Прости, — просительно повторила Ковалева. — Это она? — виновато-сочувственно спросила студентка, беря телефон из Катиных рук. И вдруг выкрикнула: — Но это ж совсем не она!

— Что?

— Я же нашла тайник, я видела Лилию, держала в руках! Это совершенно другая брошь. Как ты могла не понять? Она даже не в стиле Модерн…

— Модерн, — Катерина моргнула. — Постойте… Вы говорили, что видели не только окно жены депутата…

— Но и окно вредного деда, и дверь магазина, — перечислила Даша, — и еще…

— Точно! Вспомнила. Едем…

Был вечер, к тому же буднего дня, потому лишь немногие избранные киевляне смогли лицезреть это во всех отношениях примечательное зрелище.

Из дорогой машины вышла высокая темноглазая красавица в платье от Сони Рикель и, решительно направившись к мусорному баку в стиле Модерн, полезла в него драгоценными, сверкающими самоцветными перстнями пальцами.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Маша с директором библиотеки Марией Андреевной Чижик.

Приятная дама в очках стояла и, похоже, давно рядом с другим мусорным баком. С трагическим видом директриса рассматривала старые книжки, еще недавно проживавшие на полках квартиры дяди Киры, а ныне безжалостно выброшенные на помойку. По-видимому, желание спасти их и хорошие манеры, предписывающие интеллигентным людям не лазить по мусоркам, боролись в ней меж собой. Но Катин пример совершил коренной перелом.

— Смотреть на такое не могу, — быстро нагнувшись, оправдалась приятная дама-директор. — Раньше мы за книгами очереди стояли, макулатуру сдавали… А теперь их в мусор выбрасывают! Как же так можно?

— Катя, ты че, очумела? — не выдержала Даша.

Вынырнув из бака, Дображанская быстро сняла кольца и сунула их в руки Чуб.

— Мы идиотки, — провозгласила Катерина, вышвыривая на землю черные мусорные кульки, сову, деревянного севастопольского орла. — Город показал вам дверь, два окна и два бака. Два мусорных бака! Вы обе заметили их, и обе отметили. Киев даже мне намекнул. Ведь бак тоже в стиле Модерн! Вся история в стиле Модерн. И сама Сара Бернар — воплощение Модерна. Как и Лилия. Как и дом на Стрелецкой…

— Катя, я понимаю твои чувства, — сказала Маша. — Но я говорила с домом. Он никогда, слышишь, никогда не видел Лилии в доме у дяди Киры…

— Естественно… — докопавшись до дна, Катя вытащила толстенький том. Книга не спешила открываться… Дображанская поддела что-то ногтем, рванула, и ее спутницы увидели, что в страницах вырезан неглубокий тайник, а в нем лежит усыпанный камнями чудесный цветок.

— Я так и знала… Мухá! — удовлетворенно произнесла Катерина.

— Выходит, — обмерла Даша Чуб, — жена депутата заплатила больше чем полмиллиона за поддельную брошь Сары Бернар? А настоящую своими руками отнесла на помойку!..

— Руками домработницы, — поправила Катя. — Но это не суть. Жорж перепрятал Лилию в самодельный тайник. После ареста книга перешла по наследству. Но за 75 лет никто из наследников не удосужился не только прочесть, но даже открыть дедову книгу.

— Потому дом и не мог видеть Лилии, — кивнула Маша, не сводя глаз с цветка. — На самом деле так часто бывает. Непрочитанная книга может стоять на полке годами, десятилетиями…

— Дюма, Сервантес, Ремарк… — перечисляла найденышей дама, орудуя у соседнего бака. — Отнесу в библиотеку. Жюль Верн… Как так можно, как можно? И я уже не первый раз вижу такое. Они, что же, вообще книг не читают?

— Не читают, — хмыкнула Чуб.

— Тогда это трагедия, — горестно изрекла дама. — Наша трагедия…

— Ну уж точно не наша! — Даша осторожно взяла в руки алмазную Лилию.

— А хотите, — невесть откуда под ногами у них образовалась Изида Пуфик. Ее рыжий хвост гордо торчал ершиком вверх, — я расскажу вам про ведьму, которая десять лет искала заклятье… А оно было написано на полях поваренной книги ее мамы. Она просто не слушалась маму. И готовить не любила…

— Послушайте, — Маша вдохновленно подняла руку, указывая на белую стену Софии. — Я поняла. Не зря она оказалась здесь, в этом доме. Лилия нашла его… Вот памятник Макаренко! — показала студентка на золотые купала за стеной. — Главный памятник. Лилия всегда вырастает на могилах невинно осужденных людей.

Об отношениях Маши с художником Михаилом Врубелем читайте в первой книге «Киевские ведьмы. Меч и Крест».

Заповедник София Киевская входит в число семи чудес Украины, перечень объектов всемирного наследия (ЮНЕСКО).

Моя любовь (фр.).

Увеселительная прогулка (фр.).

Без церемоний (фр.).

Прелестно (фр.).

Свобода, равенство, братство (фр).

Ловкий трюк (фр.).

Дерьмо (фр.).

Шедевр! (фр.).

Чревовещание — известный сценический прием. Актер говорит, совершенно не шевеля губами, так что у зрителя создается впечатление, что его голос исходит от другого персонажа — куклы, которую артист держит в руках, или животного.

Перевод с французского Т. Щепкиной-Куперник.