…Я выхожу в сумрачное морозное утро — будто ныряю в противную мутную и холодную воду. Включаю автопилот. И просто пытаюсь достаточно четко переставлять ноги. Чтобы идти. Вдоль домов. По аллее промерзших деревьев. К остановке. Я вставляю в уши наушники и надеваю на нос солнцезащитные очки, хотя солнца нет уже недели две. Просто мне не хочется смотреть на мир. Надеюсь, он ко мне тоже неравнодушен. И поэтому он время от времени переворачивается и выливает на меня всю свою грязь.

Я делаю то же самое. В маршрутку передо мной лезет какая-то уродка в шубе из дохлых кошек. «Куда прешься, зараза?» — мысленно ругаюсь я. (Хотя в общем-то я довольно-таки вежливая и любезная. Порой даже детей называю на «вы»). Потом взгляд выхватывает из толпы какую-то бабку. «А тебя куда несет в час пик? Сидела бы дома у батареи, если они еще греют…» Потом все зло мира концентрируется на юнце с инфантильным выражением лица. Интересно, сколько невинных девичьих жизней он перепортит, прежде чем заляжет на диване в ожидании жареной курицы под соусом тартар?

Этим утром (собственно, такое случается довольно часто) я не люблю мир. И ему на меня наплевать. Он знает, что слишком мал. Он мне тесен. В нем воняет бензином, носками, духами, селедкой. И нет места для сороковой симфонии Моцарта или для «Лакримозы». В нем нет места (и времени) для слез. Вообще-то я не плачу вот уже несколько лет — наверное, пять или десять. Такой себе робот на автопилоте… Надо же было прожить столько лет, чтобы понять, что смысла в жизни нет. И твоя судьба зависит лишь от того, сбросил ли какой-нибудь ангел перышко, пролетая над твоей колыбелью. Хорошо тем счастливчикам, к которым прикоснулся он САМ. Но таких немного. Наверное, над моей детской кроваткой почистил свои взъерошенные перья кто-то другой, самый мелкий из божьей свиты воробей.

Иногда на меня накатывает мощная волна благотворительности. Тогда я раздумываю над тем, не собрать ли с улиц бездомных собак или не пойти ли работать в детский дом. Предложение (одной знакомой) поработать в доме скорби застало меня врасплох именно в такой момент.

«У тебя будет свой кабинет, — говорила знакомая. — Работа спокойная. Будешь вызывать к себе пациентов. Часок-другой поговоришь — и свободна! Все равно их вылечить невозможно! А единица такая в больнице есть.

Пусть это будешь ты». Я привыкла быть единицей и поэтому сразу согласилась.

И вот я еду в маршрутке, нацепив наушники и очки. Приступ благодетельности прошел, а трудовая книжка уже лежит в сейфе главврача. Надо отбыть хотя бы пару недель.

Я еду. Смотрю в окно. Стараюсь не замечать, что на мое плечо оперся тот самый юнец с розовым лицом резинового пупса. В моих ушах звучит «Лакримоза». С нею я погружаюсь в вечность. И такие слова, как «дерьмо» или «сука», медленно испаряются из моего лексикона. Тетка в шубе из кошек мне уже почти нравится, старая дама вызывает жалость… Моцарт делает свое дело.

Кто-то может подумать, что я — несчастный человек. Ведь у благополучных только одна запись в трудовой книжке, у них есть семья, может быть, дачный участок. А я могу прожить семь пятниц на неделе. И несколько жизней в придачу, пока еду в этой маршрутке. Поэтому, думаю, возможно, сейчас и нашла свое место? В Желтом доме. В уютном кабинете с кушеткой и полукруглым столом. Неплохо, если бы это было так. Посмотрим…

На самом деле не так уж я не люблю этот мир. Я просто хочу перестроить его. Под себя. Для этого нужна незаурядная хитрость. Ведь постоянно приходится делать вид, что сама перестраиваешься под него. Чтобы не выделяться среди других.

Какая-то девочка напротив слишком пристально всматривается в мое лицо. Ее взгляд лишен случайного любопытства. Я это знаю наверняка. Взглянув один раз, она просто сверлит меня глазами. Вернее сказать — поедает. Я даже чувствую, как мое лицо тает, как мороженое на солнце.

— Извините, — наконец нерешительно шепчет она, — это о вас статья в «Подиуме»?

«Подиум» — это иллюстрированный модный журнал.

— Нет, — говорю я, — вы меня с кем-то перепутали.

Девушка в сомнении кивает головой:

— Да нет… На вас был вот этот перстень…

Кольца — это моя слабость. И если в мире много похожих лиц, то сочетание знакомого кольца со знакомым лицом — это уже вещественное доказательство. Цена моей славы — вот такие восторженные взгляды юных девиц, которые мечтают попасть в глянцевый журнал.

— Нет-нет, — повторяю я и отворачиваюсь к окну. Включаю музыку в плеере громче. Я хочу перевернуть эту страницу. Она слишком блестит…

Собственно, я еще ничего не сделала, чтобы привлекать к себе внимание. А все, что достигнуто, осталось в прошлой жизни, о которой не хочется вспоминать. Я давно уже ничего не пишу, но и сейчас слышу этот въедливый вопрос: «Как к вам приходят такие сюжеты?»

Для меня это очень сложный вопрос. Трудно объяснить нормальным людям…

Вот сейчас я смотрю на женщину в шубе из кошек. И меня потихоньку начинает тошнить. Бывают шубы из такого меха, что и не поймешь, что это такое — хвосты или спинка. Кажется, это просто мягкая пушистая ткань фабричной выделки, которая ну никак не связана с убийством, со смертью… Но кем нужно быть, чтобы приобрести именно такую — шкурки, явно содранные с дворовых кисок — серых в тоненькую полоску, сшиты так, что почти видны их распятые тельца. В подмышках серые полоски прерываются двумя белыми пятнышками. У несчастного животного были «особые приметы». Наверное, по ним ее и разыскивала хозяйка, обходя помойки и приюты для животных. «Вы не видели?.. У нее еще два таких пятнышка… белые… на спинке…» Вот они, эти пятнышки, прямо надо мной, под высоко поднятой рукой тетки, вцепившейся в поручень.

Меня тошнит. Надеюсь, вас тоже…

И вот эта тетка в шубе выходит из маршрутки (она, понятно, еще едет, держа над моей головой свою руку с этими пятнышками, но мое воображение уже выталкивает ее наружу), куда-то идет (куда — для нас не имеет значения) и натыкается на безутешную хозяйку определенной части своей верхней одежды. Той, что в подмышке. Они могут сначала поболтать о погоде, о детях или мужьях… Пока хозяйка мурки не заметит распятый силуэт с двумя белыми пятнами.

Дальше из этой ситуации можно делать все что угодно. Комедию, драму, триллер. Развивать в разных направлениях, раздувать страниц на четыреста, вводя туда кучу героев — тоже довольно разных. От слесаря Васи до олигарха N.

Дело не в них. Дело в… маленькой гребенке, на которой играет мелодию герой фильма Кислевского «Три цвета. Белый» — сначала на полу парижского метро, потом — в собственном офисе в Варшаве. То есть дело в направлении мысли, в конце концов — в деталях. Вот в этой шубе из домашних животных, в белых пятнышках в подмышках, из которых может разыграться настоящая шекспировская драма.

Эту историю я никогда не напишу. Она всплыла случайно и канула в небытие. Собственно, их вокруг меня — полно. На них я зарабатывала кучу денег, отправляя когда-то свои первые опусы в разные журналы. В общем-то, это — перевернутые страницы моей жизни. Я сменила имя, постриглась и перекрасилась, бывшие знакомые меня не узнают. Остались такие вот безумные поклонники, как эта девчушка. Да и те узнают меня не потому, что читали, а потому, что мое лицо раньше часто появлялась на телевидении и страницах прессы, в частности модной, глянцевой. То есть такой, которую они читают, надеясь удачно выйти замуж или профессионально намалевать на своем лице черты какой-то Кайли Миноуг. Иногда я получала от них письма. Они воспринимали мои истории всерьез. Так же, как я воспринимала романы своих любимых писателей.

Но когда я поняла, КАК все делается — мне надоело читать.

Непостижимым для меня остался только Шекспир. Технологию других вещей я начала понимать. И когда это произошло, решила — настало время изменить судьбу.

Участие во всеобщей профанации — не мой путь.

— Вот вы какая… — говорит главврач, и я прихожу в ужас: неужели он любитель модных журналов? — Моя жена, когда услышала, что вы будете у нас работать, очень обрадовалась. Велела непременно взять у вас автограф. Завтра я принесу журнал. Она их собирает.

Я молча вежливо улыбаюсь. Внутри подташнивает, сосет под ложечкой, как при чувстве голода.

— Ну вот, — говорит главврач, — сейчас пойдем, посмотрим ваш кабинет.

Он рассказывает о моих обязанностях, о режиме работы, о больнице и персонале.

Для меня главное то, что я буду сидеть в отдельной комнате и, возможно, буду облегчать участь каких-то несчастных своим общением с ними.

— Я назначил вам третью и седьмую палаты, — говорит главврач. — Люди там тихие, спокойные. Единственное, чего им недостает, — это общение. Собственно, должность, на которую мы берем вас, — это мое «ноу-хау».

Он пускается в пространные пояснения, как и почему возникла идея «психоспикера» (так он назвал эту должность). Но мне и так все ясно.

— Прекрасная идея! — говорю я.

Врач продолжает с воодушевлением свой рассказ. Наверное, ему тоже не хватает личного психоспикера. Всем хочется говорить. И всем кажется, что нет ничего важнее событий его жизни. В конце концов, так оно и есть…

Врач ведет меня в кабинет, который должен стать моим. Кабинет уютный, с фигурными решетками на окне. Тут есть кресло, стол со стулом, небольшой шкаф и торшер — для создания иллюзии домашнего уюта. Стены — белые. По ним вьются пластиковые заросли. Скоро их сниму, думаю я, заменю на несколько вазонов с настоящими цветами.

— Ну вот, — говорит главврач, — располагайтесь. Можете начать знакомство с вашими подопечными хоть сейчас. В вашем распоряжении — сестра-хозяйка. Она принесет все необходимое. В коридоре сидит дежурная — она вам все покажет и расскажет. Возникнут вопросы — я всегда к вашим услугам.

Он направляется к двери, и я понимаю, что птичка попала в клетку…

— И вот еще что… — оборачивается ко мне главврач, уже стоя за порогом. — Совсем забыл: все разговоры должны быть записаны на магнитофон! Это необходимо для лечения. Встречаются интересные экземпляры…

Он закрывает за собой дверь, до последнего мгновения наблюдая за мной. Последним в щелке исчезает длинный мясистый нос. Я сохраняю приветливую улыбку. Наверное, я тоже интересный экземпляр?..

Позже сестра-хозяйка — полная тетенька в синем халате — заносит в комнату электрический чайник и магнитофон со стопочкой кассет.

Еще через пару минут в дверь стучит дежурная медсестра, которая сидит «на коридоре».

— Сейчас у нас завтрак, — говорит она, — а после двенадцати я приведу к вам первого. Вот его карточка. Ознакомьтесь пока.

Она не проявляет ко мне никакого интереса. Я для нее — новая сотрудница.

Я чувствую, что птичка уже увязает в чем-то мягком и влажном по самые уши.

— Ну конечно! — говорю я, сажусь за стол и раскрываю карточку. С умным видом углубляюсь в чтение. Медсестра точно так же закрывает двери, наблюдая за моими движениями. Наверное, у них так заведено. Так же они закрывают двери палат. Хорошо, что на моей нет окошка, вырезанного посредине.

Я пытаюсь разобраться в разнокалиберных врачебных почерках. Ничего не смысля в специфических терминах, перелистав энное число страниц, откладываю карточку в сторону. В конце концов, я не врач — я «психоспикер», мне нужно просто побеседовать.

Около двенадцати я начинаю дергаться. Дважды за полчаса я тайком пробираюсь в служебный туалет (для этого нужно просить ключи у «коридорной» — и это очень неприятно), потом вставляю кассету в магнитофон, проверяю, все ли в порядке, сажусь за стол, смотрю на дверь. Наконец в нее стучат. Дверь робко открывается.

— Можно?

Вот он, первый. Я смотрю на карточку и читаю имя и фамилию.

— Пожалуйста, смелее, — приветливо говорю я, нажимая под столом кнопку записи. — Садитесь. Давайте знакомиться.

Я представляюсь и вопросительно смотрю в глаза мужчине без возраста. У него седые волосы, аккуратная треугольная бородка (он мне напоминает Рериха) и светлые, почти прозрачные глаза. Мне немного неловко смотреть на его халат и пестрые тапочки. Ему бы был к лицу твидовый пиджак с галстуком-бабочкой…

— Моего имени история не сохранила, — произносит пациент. — Я — технолог. Можете называть меня так.

— Хорошо. А какого производства?

Он морщится и подергивает плечами.

— Моего имени история не сохранила, — повторяет он и продолжает: — Абиотические факторы — те, что влияют на компоненты экосистем и силы неживой природы. В частности, газовый состав воздуха, температуру, влажность или сухость, привкусы… Но суть не в этом. Она в альбедо, то есть в белизне, то есть в способности поверхности отражать поток излучения, в частности в отражении планетами потока света, падающего на их поверхность… Собственно, я не тщеславный. Суть не в этом.

Я тупо смотрю на его бородку. Глаза пациента излучают непостижимую мудрость. В магнитофоне зря крутится пленка, записывая полную абракадабру. Я не знаю, как прервать этот поток.

— История не сохранила моего имени не только потому, что я сознательно отошел в тень. Все намного проще: было бы странно вписывать себя в свою историю — в рамки, выстроенные собственноручно для других. В совокупности эволюционных процессов у популяции возникают новые виды. Микроэволюция приводит к мутациям, порой к мутуализму — такой форме межвидовых отношений, когда взаимодействие двух видов выгодно каждому из них…

— Это очень, очень интересно, — говорю я, сознавая, что тут — безнадежный случай, название которому может дать только главврач.

Я уже не пытаюсь понять. Мое дело — выслушать. По крайней мере, делать вид, что слушаю… Слежу за тем, как двигаются его губы и подергивается белый треугольник бородки. Интересно, кто так аккуратно подстригает ее каждое утро? Неужели он сам? Наверное, нет, ведь пациентам запрещено иметь ножницы… Постепенно ловлю себя на том, что мне неважно, о чем он говорит. Главное — интонация. А она убаюкивает. Я даже вздрагиваю, когда он перестает говорить.

— Я сделал все, что мог, я умываю руки…

Он добавляет еще несколько фраз и сцепляет пальцы в замок. Сейчас он кажется вполне нормальным. Такой себе мужчина, увлеченный неведомой мне наукой.

— Хорошо, я вам очень благодарна, — вежливо говорю я, выключая магнитофон. — Но в следующий раз мне бы хотелось, чтобы вы ответили на несколько моих вопросов. Договорились?

Он послушно кивает головой. В его взгляде вспыхивает на миг нечто вроде иронии. Ясное дело: ему не о чем говорить с такой невеждой, как я.

Вызываю коридорную. Она уводит пациента. Он покорно уходит, оглядываясь на меня.

— До встречи, — говорю я.

Взглянув на часы, понимаю, что на следующего «клиента» у меня не хватит ни времени, ни сил. Учитывая, что домой мне добираться не менее полутора часов, начинаю собираться. Я еще не уверена, что вернусь сюда завтра. «Ты этого хотела? — говорю сама себе. — Ты это получила. Тихое место, непыльная, хоть и низкооплачиваемая работа и море общения с возможностью молчать». Я бросаю в сумку кассету. Не знаю зачем, но бросаю. Возможно, этот жест — механический?

— Ну как вам? — спрашивает дежурная медсестра, и в ее ухмылке просматривается издевка.

Представляю, что она думает обо мне.

— Интересно, — говорю я.

— Завтра будет еще интереснее, — бесцветным голосом произносит женщина.

Я хочу избежать общения и быстро иду к лестнице. Кажется, выход должен быть где-то слева. Я иду вниз, вдоль белых стен царства теней, прохожу через стеклянную дверь вахты и выхожу во двор. Чтобы добраться до остановки, нужно пройти по фруктовому саду, потом через домик еще одной охраны. На улице холодно, поэтому никто не гуляет. Оглядываясь на здание, вижу в окне третьего этажа размытый силуэт. Почему-то мне кажется, что это он — тот, кто называет себя «технологом». От взгляда сверху у меня всю дорогу к остановке зудит затылок…

— Аутизм — это погружение в мир собственных переживаний, во время которого больной теряет контакт с реальностью и интерес к действительности. У таких больных обычно отсутствует потребность в общении с людьми, а чувства не имеют эмоциональной окраски.

— Но простите, доктор, насколько я знаю, — это врожденная болезнь и проявляется она еще в детстве. К тому же ее лечат. Кажется, ею страдал Дастин Хофман… А она — взрослая девочка… Кроме того, я бы не хотел, чтобы вы сделали ее подопытным кроликом. У вас таких хватает. Как по мне, здесь требуется незначительное терапевтическое вмешательство. Иногда я думаю, что она просто хитрит. Поэтому и обратился к вам. Это может быть затяжным кризисом, причем — творческим, но при чем здесь аутизм?

— Вы меня перебили, — заметил врач. — Мне бы хотелось обрисовать общую картину. По крайней мере, ту, которую я могу наблюдать сейчас. Если бы вы, Витольд, согласились на мое предложение, результаты были бы ощутимее…

— Речь не об этом! — Посетитель достал из серебристого портсигара коричневую сигарету «Black Captain», пододвинул к себе тяжелую мраморную пепельницу, доверху набитую окурками. — Она совершенно здорова. Я лишь хочу разобраться, в чем заключается хитрость…

— Тут нельзя спешить. Это случай интересный… — главврач задумался, с уважением поглядывая на массивный серебряный перстень своего визави. — И на симуляцию это не похоже. Продолжим разговор?

Тот, кого он назвал Витольдом, покорно кивнул, затягиваясь и выпуская изо рта темную струйку ароматного дыма.

— Итак, что мы видим? Есть шесть признаков проявления аутизма. Вспомним их. Во-первых, погруженность в собственные переживания… — Он вопросительно посмотрел на мужчину, и тот пожал плечами, а потом кивнул головой. — Во-вторых, никаких удовольствий от окружающего мира — получение их изнутри. Да? Хорошо. В-третьих — собственно, это касается детей, — невозможность наладить контакт с ровесниками, в-четвертых, неумение разделить удовольствие и успех с другими людьми, то есть отсутствие эмоционального контакта.

— Это — последние два года… — заметил посетитель. Но врач, увлеченный собственным монологом, махнул рукой и продолжал:

— Дальше: задержка развития или речи. М-м-м… Тут — особый случай, возможно — переизбыток этого… И последнее: стереотипное и повторяющееся использование речевых оборотов и регрессивных движений…

— Вы считаете, что все это может случиться со взрослым человеком?

— Честно говоря, таких случаев я не знаю. Поэтому и предлагаю оставить ее здесь.

— Вы не представляете, о чем говорите, — грустно улыбнулся собеседник. — Эта женщина… — Он запнулся и замолчал.

— Эта женщина, — охотно подхватил врач, — довольно интересная личность. Вам можно позавидовать. — Он увидел, как собеседника передернуло. — Но продолжим. Итак, я не до конца убежден, что это — классический случай аутизма. И не хотел бы вас пугать. Определенные признаки этой болезни были у великих мыслителей — Ньютона, Эйнштейна, Планка, Дарвина, Менделеева. Думаю, что этим страдал и Паскаль. Ньютон, кстати, вообще говорил с большим трудом. По сути, признаки аутизма — это набор случайностей, которые отражают особенности развития мозга. Не все, кто вплотную приближается к границе аутизма и патологии, получают от этого только негатив. История знает примеры, когда так называемые странные люди достигали значительных успехов в науке. А о психологии творчества вообще говорить не приходится! Об этом написаны целые тома. Что касается нашего случая… — Врач задумался и впился взглядом в блестящий перстень своего визави. — Я бы предпочел знать о Хелене побольше, чтобы сделать адекватные выводы.

— Неужели не достаточно того, что знают все остальные? — раздраженно сказал почтенный собеседник.

— О, конечно же, мы все, весь персонал, зачитываемся ее книгами, всегда следили за ее авторскими программами на телевидении. Кстати, в нашей библиотеке собраны все тридцать два ее романа и куча переводов на иностранные языки! Все книги — затерты до дыр! Поэтому все, что о ней писали в прессе, мы знаем. Именно так, как вы и сказали: все то, что знают другие. Но, — он снова впился глазами в перстень, который, видимо, привораживал его своим блеском, — мне этого мало.

Врач заметил, что на лице посетителя отразилась борьба эмоций.

— Анамнез. Я должен знать анамнез. Мне нужно знать все. — Глаза врача блеснули, и он заговорил горячо, как следователь на допросе. — Вас беспокоит нечто большее, чем симптомы, о которых я говорил, не так ли? Кем вам приходится эта женщина, ведь я знаю, что она не замужем! Вы могли бы быть ей отцом… Из какой она семьи? Как вы познакомились? Чем она болела? Итак, давайте начнем с самого начала.

— Это начало отбросит нас лет на двадцать назад, — вздохнул посетитель. — Вряд ли у нас будет столько времени. К тому же я бы не хотел, чтобы она вдруг вошла сюда. Мы давно не видимся. Она не должна знать, что я проявляю к ней участие.

— Мы запрем дверь, — ответил врач. — А что касается времени… Времени у меня достаточно, я не спешу…

Витольд снова глубоко вздохнул.

— Смотрите, как бы нам не пришлось здесь ночевать… — заметил он.

Врач профессиональным жестом незаметно включил диктофон.

— Двадцать лет назад, летом, мне исполнилось тридцать. Надеюсь, о себе мне не нужно рассказывать? Могу сказать лишь одно: тогда я жил один, имел по тем временам хороший заработок, неплохое жилье с видом на реку, рядом с которой находилась школа. После лет студенческой нищеты, штудирования всяких наук, поисков работы, неудачных браков, подъема по длинной и довольно крутой карьерной лестнице — я наконец наслаждался покоем, достатком, знаниями, приобретенными в многочисленных зарубежных поездках и разнообразном общении.

У меня всегда был интерес к экспериментам. Особенно к тем, которые касались человеческой психики. Помню, в юности я отчаянно спорил с сокурсниками, пребывая в безосновательной уверенности в том, что из любого человека можно вырастить если не гения, то хотя бы развить его способности до высочайшей степени. Мне возражали, мол — «кесарю кесарево», а «пролы» (мы тогда все увлекались Оруэллом) останутся на своем уровне, даже если обрядятся в золотые одежды. Я же доказывал, что всевозможные мистические обращения, или (по Эвелин Андерхилл) пробуждение трансцендентного сознания, чаще всего происходят с людьми темными и менее всего достойными такого дара. Их сознание не затуманено мутными потоками всякой информации, не обременено знаниями и открыто для голоса природы.

Словом, обычный юношеский бред, болтовня в стиле Кортасара. Потом все это отошло на второй или даже сто второй план.

И только отмечая свой тридцатый год рождения перед широко распахнутым окном, за стаканом хорошего белого вина, наслаждаясь одиночеством, я мог спокойно пересмотреть свое прошлое, улыбнуться ему — или, скорее, самому себе — и подумать над тем, чего мне еще не хватает…

Было чудесное июньское утро и первый день моего отпуска.

Я сидел и смотрел в окно на школьный двор — там отрабатывали «летнюю практику» школьники. Я тоже когда-то делал это и ужасно ненавидел эти летние отработки, считая их бессмыслицей и пустой тратой золотого времени. Несчастные дети — пяти— или шестиклассники — разбрелись по школьному приусадебному участку и копались на грядках, вырывая сорняки. Я мысленно улыбался, глядя на это действо. Мальчики бездельничали, осыпая друг друга землей, девочки присели поближе друг к другу и были поглощены разговорами. Мой взгляд выхватил одну из них — она присела у самого края грядки, ближе к дороге, и что-то все-таки делала. Я узнал в ней девочку, которая жила двумя этажами ниже. На ней было синее платьице в оранжевый горошек, такое коротенькое, что из-под него выглядывали трогательные белые трусики. Хорошая добыча для какого-нибудь педофила, невольно подумал я. И как в воду глядел! Заметил, как из-за угла дома к школьному двору направляется какой-то типчик в спортивных штанах. Он вертел головой и поглядывал на стайку девочек. Наконец заметил ту, что сидела поближе к тротуару на некотором расстоянии от своих подружек. Я с интересом стал наблюдать, что же будет дальше, мысленно сочувствуя малышке, к которой подходил этот мерзавец. Такие болваны в общем-то безопасны, хотя, конечно, могут сильно напугать этих бедняжек в коротких юбочках. Внутренне я напрягся, ведь собирался проконтролировать эту неприятную ситуацию: в случае чего, решил я, смогу быстро выскочить, оббежать дом и через минуту быть рядом с «жертвой», отогнать слизняка.

Он подошел совсем близко и остановился над девочкой. На нее упала его тень. Она пока его не замечала. Но мне стало неловко, показалось, что он видит не только ее белые трусики, но и то, что виднеется сквозь широкую пройму рукавов платья, когда девочка тянется за новым стебельком.

«Вот падла!» — выругался я про себя, но с места не сдвинулся. Во мне проснулся созерцатель и экспериментатор.

Наконец увидел, что девочка замерла. Очевидно, он что-то сказал ей. Что-то грубое, мерзкое. То, что не даст ей сегодня заснуть. То, о чем она еще ничего не знает. Девочка напряглась, склонила голову. Если бы она была страусом, эта несчастная голова была бы глубоко в песке, подумал я. Одной рукой она потянула свое задравшееся платье вниз и вся съежилась, сжалась, как ракушка. А он все стоял над ней и что-то говорил… Я не выдержал и выскочил за порог.

Пока я оббегал дом, там, во дворе, видимо, произошло следующее: девчушка вскочила и стремглав помчалась домой. Словом, она буквально врезалась в меня на углу — так быстро бежала. Мне пришлось обхватить ее, чтобы самому не упасть от ее напора. Это было похоже на столкновение в воздухе самолета с птичкой. Девочка дико вскрикнула и сразу как-то обмякла, стала сползать вниз, я едва успел подхватить ее. Огляделся: еще не хватало, чтобы за маньяка приняли меня! Но во дворе в будний летний день было пусто. Я взял ее на руки, внес в темный подъезд, кое-как протиснулся в лифт и нажал кнопку своего этажа. А что мне было делать? Номера ее квартиры я не знал. Кроме того, я заметил, что у малышки на веревочке на шее болтается ключ. Значит, скорее всего, никого нет дома…

Так состоялась наша первая встреча…

Я положил ее на кровать, побрызгал в лицо водой. И не на шутку испугался: девочка лежала, как мертвая. Прислушался — дышит. Я успокоился и начал рассматривать ее. Хотя замечу сразу — я не Гумберт Гумберт! И извращенных наклонностей за собой не замечал. Просто давно не видел вблизи маленьких девочек, не обращал на них внимания. Эта была действительно хорошенькая, и платье действительно было коротковатым. Но, скорее всего, потому, что девочка из него выросла. Длинная растрепанная коса пшеничного цвета, длинные ровные и загорелые (или просто — смуглые?) ножки в белых гольфах, стоптанные сандалии, которые, как мне показалось, слишком детские для девочки десяти или одиннадцати лет, изящное худощавое лицо с выразительными скулами. Я подумал, что со временем она станет настоящей красавицей. Спустя несколько минут заметил, что ее веки дрогнули и под ними зашевелились глаза, хотя веки оставались опущенными.

— Не бойся! — поспешил сказать я. — Все хорошо. Я твой сосед. Ты бежала и потеряла сознание. Я не сделаю тебе ничего плохого. Уже все позади…

Я боялся, что она придет в себя и начнет кричать. Но этого не случилось. Я еще немного постоял над ней. Был уверен, что девочка пришла в себя, но затаилась, ожидая чего-то страшного. Довольно странное поведение, подумал я, и снова стал успокаивать ее:

— Все позади. Полежи немного, если хочешь. А потом можешь идти домой. Ты свободна. С тобой все в порядке…

Никакой реакции! Но я был уверен: она меня слышит! И даже видит сквозь свои пушистые дрожащие ресницы. Хорошо, решил я, пусть притворяется и дальше, если ей так нравится. Время у меня есть. Пусть придет в себя. И сел за свой стол, повернувшись к ней спиной. Хоть и не собирался сегодня работать, но время все равно было потеряно, поэтому раскрыл папку с научной работой своего коллеги, которую должен был отредактировать. Постепенно увлекся работой и даже испугался, когда в полной тишине раздался голос:

— Ты прочитал все эти книги?

Оглянулся: она сидела на краю кровати — ручки на коленях — и разглядывала мои книжные полки.

— Слава богу! Я уже думал, что ты проспишь тут до вечера! — как можно приветливее сказал я.

— Я давно не сплю, — ответила девочка. — Я вообще не люблю спать. И ничего не боюсь, — после паузы неожиданно сказала она.

— Это хорошо, что ты такая храбрая.

— Я не храбрая, — возразила она, — просто у меня куча всяких проблем…

Мне стало смешно.

— Наверное, с мальчиками? — пошутил я.

— А вот и нет. Для дураков у меня вот что есть!

И она показала мне кулак — маленький, трогательный и жалкий.

— А-а-а… Это — серьезный аргумент! — Я с ироничным пониманием закивал головой.

— А тот дядька… — она нервно повела одним плечом и заколебалась.

— Не вспоминай о нем! — перебил я. — О таком лучше сразу забывать. На свете много дураков и просто больных людей. Ты еще не раз их повстречаешь. Поэтому не надо брать в голову.

— Это трудно, — вздохнула она.

Я согласился. Чтобы сменить тему, спросил, как ее зовут, и услышал в ответ не совсем обычное имя — Хелена.

— Так звали мою прабабушку, — пояснила девочка. — Я ее даже помню…

Она задумалась и добавила:

— Она курила трубку и гадала на картах… И ее за это ругали. А она прятала карты и табак под клеенку на кухне, а мне показывала вот так, — девочка приложила палец к губам. — И… и так интересно обо всем рассказывала.

Не буду пересказывать всего разговора, но я удивился, когда заметил, что соседка задержалась у меня почти на полдня.

Что-то я смог о ней узнать из ее ответов на мои вопросы, что-то додумал сам. Я понял, что семья ее довольно простая — родители работают на заводе. Она не говорила прямо, но я хорошо представил себе эту семью: пьянка в выходные, закатывание огурцов на зиму — по пятьдесят банок, которые потом стоят под кроватями и на балконе (меня всегда удивлял этот женский фанатизм в отношении консервации, ведь все можно купить в магазине), ритуальные ссоры как образ жизни и мышления, «рупь до получки», картошка со шкварками, гости по праздникам, желтые от сигаретного дыма занавески. Что в таком случае остается детям? Бегать по улицам, стучать в дверь, за которой в однокомнатной квартире «гуляют» взрослые, выпрашивать мелочь на мороженое у хмельных гостей, таскать со стола что-то вкусненькое, получать подзатыльники. И… носить коротенькие платьица, пока их уже и на нос не натянешь.

Вопреки всему, что нарисовало мое воображение (думаю, я не ошибался), девочка казалась довольно развитой. Я заметил ее тягу к книгам и то, с каким интересом она слушала мои ответы на свои вопросы.

Когда она прощалась (мол, ей еще нужно сварить для родителей картошку), я предложил приходить ко мне в гости. Сказал это совершенно искренне. И по ее реакции понял, что эта наша встреча не последняя: ей явно не хватало взрослого общения. Она, как губка, впитывала в себя любую информацию. Уже стоя на пороге, девочка попросила у меня какую-нибудь книгу. Детских у меня не было, я задумался и дал ей «Мысли» Блеза Паскаля с коварной уверенностью, что она этого не прочитает.

Вечером, вспоминая утреннее происшествие, я подумал, что невольно выступил для соседской девочки в роли «доброй феи» и что сегодня она заснет спокойно.

— Прервемся! — вдруг резко оборвал свой рассказ посетитель и выбил из пачки новую сигарету.

В кабинете надолго повисла тишина. За окном шумел первый майский дождь. Врач с удивлением, будто видел впервые, рассматривал седого импозантного мужчину и не знал, что сказать. Подошел к окну, распахнул форточку. Частый дождь безжалостно сшибал треугольные шапки сирени. Смеркалось.

— Она пришла? — наконец произнес врач. Выражение его лица уже не было таким самоуверенным — в глазах засветилось обычное человеческое любопытство.

— Да, — устало ответил Витольд.

— И о чем вы разговаривали? Вы — взрослый человек — и пятиклассница из неблагополучной семьи?

— Вы заставили меня разворошить то, чего не стоило трогать. Но раз уж так случилось — я готов продолжить разговор завтра. Не останавливаться же на полпути! — сказал он после длинной затяжки.

— Хорошо. Я с нетерпением буду ждать в любое удобное для вас время, — быстро ответил врач. Казалось, у него отобрали недочитанной книгу. — Когда это примерно может быть?

— Я человек занятой. Смогу только вечером, если это вас устраивает.

— Иногда я остаюсь ночевать в отделении, — сказал врач, — а ради вас буду ночевать столько раз, сколько понадобится.

— О'кей!

Витольд поднялся.

— Скажите, могу ли я тайком взглянуть на нее? — вдруг спросил он совсем другим тоном. — Она, наверное, еще здесь?

— Не знаю, — сказал врач, — но это можно проверить. Я провожу вас к кабинету. Надеюсь, вы будете осторожны…

— Да, конечно, — кивнул посетитель. — Я не хочу волновать ее. Только посмотрю.

Они прошли по длинному коридору мимо закрытых дверей палат с окошками посередине, спустились двумя этажами ниже и снова пошли по длинному коридору. Мимо поста медсестры, мимо палат…

Наконец врач остановился у последней, чуть приоткрытой двери. Сначала заглянул в щелку сам, а затем жестом пригласил своего спутника. Тот припал щекой к грубо окрашенной поверхности и затаил дыхание.

Вот она, Хелена…

Женщина стояла у окна и смотрела на дождь. На проливной железный дождь, уничтожающий сирень.

Взрослая и чужая.

Плод его трудов.

Или это — лишь самонадеянная выдумка?..

Витольд пожал плечами, отстранился.

— Не представляю себе, как она добирается домой, — прошептал он врачу. — Она ненавидит общественный транспорт…

Следующим вечером врач пребывал в приподнятом настроении, время от времени профессиональным жестом он довольно потирал руки и сравнивал свое состояние с далеким детским воспоминанием об ожидании мультфильмов по первому в их семье цветному телевизору. Еще бы! Его вчерашний посетитель занимал высокий пост, был влиятельным человеком, и общение с таким человеком уже само по себе можно было считать удачей. Врач удивился и обрадовался уже тогда, когда через какую-то давнюю приятельницу ему передали просьбу этого высокопоставленного чиновника взять на работу в свое заведение одну его знакомую. Просьба показалось ему довольно странной. Но и любопытной. Женщину, о которой шла речь, он знал. Конечно же, не лично, но знал. Только не мог представить себе, что связывает ее с таким влиятельным человеком… Но все оказалось гораздо интереснее. Он с нетерпением ждал назначенного часа и сразу вскочил с места, когда в кабинет, как и вчера, уверенной походкой вошел Витольд. Врачу было приятно пожать ему руку, как старому знакомому.

— Кофе? Чай? Может — коньяк?

Витольд кивнул головой:

— Чай. Лучше зеленый, если есть.

Пока секретарша вносила поднос, расставляла чашки и заварочный чайник, оба молчали.

— Честно говоря, после нашей вчерашней беседы я решил, что не приду сегодня, — наконец нарушил тишину Витольд, — а потом мне пришло в голову, что… Что никому и никогда в жизни я не мог и не имел желания рассказывать то, что услышали вы. Вчера, разговаривая с вами, я будто упорядочивал свои мысли. И это может пойти мне на пользу. Всю жизнь я любил проводить экспериментировать. Над другими. Только не над собой. Пусть моя откровенность станет этим первым экспериментом над собственным сознанием. Я впервые чувствую себя археологом на раскопках. Вчера я снимал лопатой слои нанесенного временем хлама — отбрасывал мусор и камни. Возможно, сегодня надо поработать кисточкой…

Витольд задумался. Врач понял, что тот нуждается в помощи.

— Вы остановились на том, что дали ей книгу Паскаля… — сказал он. — Не думаю, что это было уместно в таком раннем возрасте. Она ее прочитала?

— Вы хотите спросить, как скоро мы встретились снова? По вашему взгляду я вижу, что вы не верите в нормальное общение зрелого мужчины и маленькой девочки. Согласен, это действительно может показаться странным. Андерсена и Льюиса Кэрролла уже подозревают в извращенном отношении к детям… Порой мне кажется, что мир перевернулся… — он закурил и после паузы продолжил: — Если тогда у меня и было какое-то влечение — это лишь тяга к экспериментам. Книга была его малой частицей…

…Она сама позвонила в дверь через несколько недель. В руках держала книгу, будто она служила пропуском в мою квартиру или каким-то отличительным знаком, паролем. Ее косы были так же растрепаны, как и обычно, когда я видел ее из окна. Она вошла и протянула мне книгу. Я улыбнулся.

— Прочитала?

— Да… — сказала она и покраснела.

— И о чем же эта книга? — продолжал я посмеиваясь.

— О… — она напряглась, — наверное, о… любви.

Ничего другого я и не ждал! Я взял у нее книгу и заметил, что некоторые страницы были загнуты — как свидетельство того, что ее читали. Она заметила мой хитрый взгляд и неожиданно для меня продолжила уже смелее:

— Все книги написаны о любви. Разве это так сложно понять?

Собственно, подумал я, в этом есть некий смысл. И открыл наугад одну из загнутых страниц: «Тело любит руку; и рука, если бы имела волю, должна была бы любить себя так, как любит ее душа: всякая любовь, к себе, большая такой любви, — несправедлива».

— Действительно о любви, — слегка иронично подтвердил я. — Но о любви к Богу.

— Он есть?

Я колебался, стоит ли развивать эту тему. Девочка учится в школе и, наверное, не слышала даже о существовании Библии. Это было вполне естественно. Я схитрил:

— А что тебе об этом говорила твоя тезка-прабабушка?

— Говорила, что есть…

— Ну вот видишь, прабабушка знала, что говорит.

Она задумалась. А потом сказала нечто для меня неожиданное. Неожиданное потому, что я сам часто задумывался над этим.

— Если Паскаль верил в Бога, как он мог творить науку?

Потом она вообще запутала меня своими инсинуациями.

Тогда я усадил ее за свой стол и начал рассказывать о Блезе Паскале все, что знал. Начертил на бумаге его так называемый арифметический треугольник, в котором любое число равно сумме двух расположенных над ним чисел. Я был уверен, что она заскучает. Но она продолжала задавать вопросы. Я объяснил принцип действия вычислительной машины, которую Паскаль изобрел, когда ему было восемнадцать лет. Говорил о других открытиях, совсем не беспокоясь о том, понимает ли она меня. Главное, она слушала — в прямом смысле — с разинутым ртом. Потом (после того как она ушла) я понял, что давно не говорил ничего подобного. Мои любовницы не нуждались в таких разговорах, друзья или коллеги, как все нормальные люди, были заняты собой и вряд ли вынесли бы мои лекции. Удивительно: я, как стареющий болван, нашел благодарного слушателя в этом соседском «гадком утенке» и не замечал, насколько смешным был в этой ситуации.

Переходя к моим любимым страницам из биографии великого ученого, я стоял к ней спиной, смотрел в окно и говорил примерно следующее: «Занимаясь наукой, Блез Паскаль пришел к выводу, что человек принадлежит бесконечности. То есть его дух и интеллект способен пережить бренное тело. Жизнь Иисуса казалось ему подтверждением этой мысли. И он хотел проверить ее на себе! Тогда ему исполнилось всего 24 года… Но он уже успел сделать много великих открытий, и здоровье его было подорвано. Блез не мог есть — употреблял пишу только в жидком подогретом виде — почти по каплям, а головная боль уже не отпускала его ни на минуту. Вот тогда он и вспомнил о муках Христа. Наука больше не интересовала его. Он решил усугубить свои страдания тем, что отказался от малейших радостей жизни, которые были ему еще доступны. Сократил общение с людьми, которые стали ему совсем не интересны. А чтобы избежать излишеств в быту, даже снял обивку со своей мебели и бархатные шторы с окон, обходился без помощи слуг и ел только из грубой металлической посуды. В своих духовных и философских исканиях он достиг немалых вершин, выведя свою аксиому о существовании Бога. В упрощенном варианте она получила название „пари Паскаля“. В легкой форме, принятой тогда в салонном парижском общении, Паскаль предложил атеистам решить задачу, пользуясь популярной тогда теорией вероятности: если Бога нет — даже самые ярые атеисты ничего не потеряют, веря в него, а после смерти так же, как и другие, превратятся в тлен. Если же Бог существует — все живое получит жизнь вечную… Так почему же не сделать свой выбор в пользу вечности?»

Я говорил будто сам с собой, а обернувшись, увидел, что она слушает! И перешел к самому интересному. Рассказал о Мемориале, или Амулете, Паскаля…

Я так ярко обрисовал ночь в жизни ученого с понедельника на вторник 23 ноября 1654-го, что заметил, как она дрожит. Так увлекся рассказом, что даже нашел в шкафу свой старый дневник, в котором дословно вслед за моим старым преподавателем математики записал тот текст, который получил название «Амулет Паскаля». Когда я читал вслух непонятные обрывочные слова, она начала так дышать, что я испугался, как бы она снова не потеряла сознание…

Не знаю, зачем я делал все это. Мне нравилось, как она слушает. У меня возникло чувство, что я лью воду на губку — и она впитывает ее, впитывает до бесконечности. Удивительное чувство… В заключение я сказал, что Паскаль записал этот текст на клочке бумаги и зашил в свой камзол. Этот клочок случайно нашел слуга уже после смерти хозяина, оригинал записки не сохранился…

Я видел, что она была поражена. Не только историей. Она была поражена почти так же, как я: впервые с ней говорили! Когда она ушла — пообещав прийти снова, — я почувствовал какое-то странное облегчение.

Даже не знаю, с чем его можно сравнить… Я всю сознательную жизнь нес на своих плечах груз всяких знаний, мыслей, сомнений, и — так сложилось — мне до сих пор не было на кого взвалить хотя бы половину этого бремени. Окружение мое было обыкновенным. В принципе, таким же обывательским, как и сейчас. А еще (и это скорее всего) я просто боялся быть смешным — с другими.

В ту ночь я долго не мог заснуть. Тогда и возник (пока на уровне подсознания и под маркой благотворительности — это уж точно!) мой план: попытаться утвердить свою давнюю мысль о том, что при благоприятных условиях можно развить талант и интеллект любого человека. Тем более если начать делать это с детства. Я думал о том, что этой девочке здорово повезло, ведь в моем лице она встретила доброго волшебника, фею, творца, скульптора. И что отныне я смогу круто изменить ее путь. А место продавщицы овощной палатки, жены алкоголика, издерганной злыднями мамаши, пергидрольной блондинки, местной мессалины с грязью под ногтями, языкатой дворовой скандалистки в халате с цветами достанется кому-нибудь другому…

Он замолчал.

— Странно… — произнес врач, — все это довольно странно. Хотя, с другой стороны, понятно… Ей повезло, что она встретила вас. Книгу Хелены «Амулет Паскаля» лично я перечитал раз пять. Интересно было услышать, как все начиналось. Кто бы мог подумать… Вот вам и анамнез. Надо же… И что дальше?

— А дальше… Я начал постепенно осуществлять пункты своего плана. И, поверьте, это было приятно: ломать и строить что-то новое. Я увлекся этим зодчеством. Это не было мне в тягость. Кроме того, этот процесс пошел на пользу и мне. Тогда я преподавал в университете, и все новые лекции сначала проверял на ней.

— И вы не боялись ранить психику ребенка?

— О, я же говорил, она была как губка. И чем больше знаний я давал — тем больше становилась поверхность этой губки. Маленькая обжора всякий раз приходила ко мне с новыми вопросами. К окончанию школы я подготовил ее так, что она могла бы поступить в любое учебное заведение.

— То есть вы «вели» ее много лет. Не казалось ли это странным, скажем, ее родителям, соседям? Не испортили вы ей жизнь слухами? Ведь если дружбу взрослого с ребенком еще можно как-то объяснить, то вряд ли можно объяснить духовное общение шестнадцатилетней девушки с далеко не старым человеком. Вы чего-то не договариваете…

Витольд поморщился, будто у него вдруг разболелись зубы.

— Я решил говорить только то, что было на самом деле. Не торопите меня. И, пожалуйста, вы, кажется, предлагали коньяк…

Врач охотно достал из шкафчика новую (купленную сегодня специально для этой встречи) бутылку, быстро нарезал лимон, разлил напиток в пузатые рюмочки. Витольд повертел свою рюмку в руке. Врач беспокойно проследил за тем, как прозрачные коричневые капли медленно сползают по стенкам рюмки — значит, коньяк, слава богу, «не паленый», хоть и куплен в местном магазинчике. Оба выпили молча.

— Итак… — продолжал посетитель, — что касается родителей… Они были счастливы от такого бесплатного репетиторства. Только и всего! А через два-три года у них появилось еще двое детей — близнецов, и, конечно, им было не до старшей. С соседями я не общался вообще. А насчет наших встреч…

…Она была для меня лишь объектом — куском глины на гончарном круге. И если я, выражаясь метафорически, водил по нему руками, как положено умелому гончару, — в этом не было ни намека на телесную чувственность. У меня были любовницы, хотя жениться еще раз я не собирался. Не подумайте, что я был каким-то скучным сухарем. Кроме научных, я проводил кучу других экспериментов, которые, несомненно, также шли ей на пользу. Она очень плохо одевалась — всегда донашивала что-то после матери или перешитое из материного своими руками. Выручало то, что в то время девочки носили школьную форму, к которой можно было пришивать разные воротнички, — в форме у нее был замечательный вид. Остальная же одежда — сплошная безвкусица. Прическа тоже нуждалась в большем внимании. К тому же мне нужно было научить ее общению и тому, что называется «социальным поведением». Это тоже было довольно интересно.

Я с удовольствием платил за платье, которое уговаривал ее примерить в магазине. Собственно, я делал это не ради нее — это тоже было частью моей жажды экспериментов. Я часто проделывал такое с другими женщинами. Не знаю, как это лучше объяснить… Это приятное чувство, когда ты невзначай заводишь женщину в магазин, так же невзначай снимаешь с кронштейна какую-то вещь и говоришь: «Тебе это будет к лицу!» Женщина краснеет, смущается. Тем более если вы знакомы меньше двух-трех дней. На ее лице отражается множество эмоций — она вся перед тобой как на ладони! Сначала она воспринимает этот жест как комплимент (ведь я всегда выбирал самое лучшее платье), потом она напрягается, мысленно пересчитывая деньги в своем кошельке — хватит ли на то, чтобы удовлетворить мое желание видеть ее в этом платье. Это мгновение для меня — самое яркое и самое неприятное. Потом она отчаянно заходит в примерочную… Любая женщина в такой ситуации обязательно заходит в примерочную. А когда выходит… Вот тут начинается самое приятное: она видит, что я направляюсь к кассе… Честно говоря, я проделывал все это ради себя самого. Я и сейчас иногда могу делать это. Если вы меня не понимаете — просто поступите когда-нибудь так, и, клянусь, в этот момент вы почувствуете себя творцом мира!

Короче говоря, время от времени я покупал ей одежду, переплачивал цыганам за польскую косметику. У нее первой в классе появились большие солнцезащитные очки-хамелеоны и джинсы…

Стригли тогда в парикмахерских плохо, и я предложил ей собирать густые волосы в аккуратный пучок на затылке. Вот так мне пришлось стать еще и стилистом…

Теперь, отвечая на ваш второй вопрос, попробую объяснить самое сложное…

Порой случалось так, что я выставлял ее за порог: ко мне приходили женщины. Тогда она превращалась в маленькую фурию — упрямо колотила ногой в закрытую дверь, дышала в замочную скважину или, в знак протеста, заклеивала глазок жевательной резинкой. Мы ссорились.

— Зачем тебе эта рыжая? — восклицала она. — Тебе с ней интереснее, чем со мной? Чем ты с ней занимаешься?

— Это тебя не касается, — сердился я, — каждый человек должен иметь свою личную жизнь.

— А я, я не могу быть твоей личной жизнью?

Я смеялся:

— Не волнуйся, ты — намного больше, чем все это.

— Тогда почему ты меня прогоняешь?

— Потому что всему свое время. Эта, как ты сказала, «рыжая» — женщина, которую я люблю. Это тебе понятно? Я хочу быть с ней наедине. Время от времени мне это нужно.

— Зачем? Зачем?! — в отчаянии переспрашивала она. — О чем ты ей рассказываешь? Тебе с ней интереснее?

Это была обыкновенная детская ревность.

Через пару лет, превратившись в довольно хорошенькую девушку, она уже не спрашивала, что я делаю с женщинами. Наоборот. Здесь уже мне пришлось сдерживать ее чувственность, ведь, как любая девочка из неблагополучной семьи, живущая в однокомнатной квартирке, она была довольно осведомлена в отношениях между полами. Я думаю, что она задумывалась и о наших встречах, отыскивая в них какой-то подвох. Иногда мне трудно было вернуть ее мысли в русло занятий. Она могла сесть на стол, вызывающе закинув ногу на ногу. И я начинал опасаться, что моя теория разобьется вдребезги, потому что гены все же возьмут свое. Поэтому старался быть как можно больше суровым, холодным, отсылал ее в ванную — смыть краску с губ и глаз. Она сердилась, капризничала, донимала меня подробностями своих взаимоотношений со старшими ребятами. Остановить ее могло только то, что я, притворно вздыхая, выпроваживал ее домой. Тогда она снова превращалась в послушную ученицу и покорно садилась за стол. И клянусь, я видел, что это ей было интереснее женских уловок, с помощью которых она пыталась манипулировать мной. Вот так, вместе, мы пережили переходный возраст, не избежав ссор и недоразумений. До последнего, выпускного класса их было немало. Она начала как бы соревноваться со мной, испытывая мое терпение и, я бы сказал, дружбу или нечто большее, что сложилось между нами за эти годы, — некую духовную близость, почти родство.

— В классе я сказала кое-кому, что у меня есть старый любовник, — однажды заявила она.

— Ты — банальная маленькая дуреха, — ответил я. — Обидно, что твои золотые мозги заняты такими глупостями!

— А если мне ни с кем не интересно, кроме тебя! — выкрикнула она.

— Разве обязательно записывать меня в любовники? Ты для этого слишком мала и… и глупа! Если хочешь, чтобы меня посадили в тюрьму, — то, пожалуйста, распространяй эти слухи по всему городу!

В другой раз она выдумала еще большую чушь:

— Если я не найду лучшего мужа, ты женишься на мне? Не сейчас — потом… когда-нибудь?..

— Наверное, я ошибся, — вздохнул я. — Думал, что на свете есть девочки, из которых вырастают сильные, независимые и умные женщины. Оказывается, ошибся: все они мечтают выйти замуж, стать квочками…

Я знал, что говорить и на что давить! Больше она меня никогда не провоцировала, и наши занятия продолжались без проблем. К тому же пришло время, когда надо было серьезно подумать о дальнейшем обучении.

Она делала значительные успехи, и я был очень доволен. Но ее увлечения ежегодно менялись, она не знала, на чем сосредоточиться. Сначала это были точные науки, потом — литература и языки. Наконец мы выбрали факультет иностранных языков. Это был рациональный выбор, ведь я планировал, что она не удовлетворится одним образованием, а знание языков всегда пригодится.

Конечно, она поступила в университет. И наши разговоры утратили свой академический характер.

— Не понимаю… — сказал врач, — зачем вам это было нужно?

— Сейчас и я не могу найти ответ на этот вопрос, — задумчиво ответил Витольд. — Мне нравилось быть богом. Тем более что мне это ничего не стоило — в нематериальном смысле. Я уже говорил, что проверял на ней разные свои мысли и гипотезы. Времена были скучные, тягучие, как резина, и неинтересные. Мой предмет — один из предметов, которые я преподавал в университете, — «История христианства», был популярным только среди студентов, общение было ограниченным. К тому же я терпеть не мог невежества в тех вещах, в которых разбирался в совершенстве. Хелена же была замечательным тренажером для моих нереализованных амбиций.

— Она об этом догадывалась?

Собеседник надолго умолк. Когда он заговорил, голос его потерял уверенность.

— Она об этом сказала, когда ей уже исполнилось двадцать лет. Тогда она впервые отдалилась от меня. Не только потому, что была загружена учебой (хотя это действительно было так), я оттолкнул ее по-настоящему. А потом уже ничего нельзя было вернуть.

Но лучше по порядку…

…Я никогда не смотрел на нее как на женщину. Она была и оставалась для меня девочкой с вечно растрепанной косой, в коротком платьице в горошек, с разбитыми коленками и раскрытым ртом — иногда въедливой, порой трогательной, а зачастую — ненасытной губкой, в которую я вливал информацию. Так было, когда ей исполнилось шестнадцать, и потом, когда она уже стала совсем взрослой. Все это время у меня была довольно насыщенная личная жизнь (однажды я даже всерьез подумывал о женитьбе).

В двадцать она уже начала спорить со мной, выражать свои порой довольно толковые мысли. И это меня раздражало. Кроме того, я заметил, что ее мышление стало метафорическим, и то, до чего я доходил долгим путем логики — при помощи этого сугубо мужского инструмента мышления, она выдавала за каких-то полминуты, применяя свое воображение. Мы лезли в книги, чтобы проверить, кто из нас прав, и все чаще она радостно хлопала в ладоши и кружилась на одной ножке от удовольствия: ведь она выигрывала. То, чему я должен радоваться, злило меня не на шутку! Я искал любой повод сохранить позиции, переходил к менторству. Основания для этого были: она начала писать. Я категорически возражал. Это мешало учебе и могло хорошенько испортить ей жизнь. Я пытался убедить в этом. Говорил, что почти все писатели — несчастные люди, отравленные словом и алкоголем, что у нее нет никаких перспектив зарабатывать этим на жизнь, что ее никто не поймет и не услышит, потому что, как известно, нет пророков в своем отечестве. А тем более тут, у нас, где ценят только в двух случаях: после смерти или признания за рубежом.

— Что ж, — улыбаясь, говорила она, — придется писать на английском!

— Там ты тоже не нужна. Ты не понимаешь, что говоришь. Лучше займись чем-то действительно полезным.

— Это ты не понимаешь, — возражала она, — слова падают на меня, как снег, ливень или камни, — мне нужно их записать.

Сначала это были стихи. Какие-то странные. Я не мог их оценить. Был напуган тем, что она начала бегать в разные редакции, пытаясь их напечатать. Напрасно! Я радовался этому. Не мог представить, что все так серьезно. Потом она перестала мучить меня своими литературными изысками, и эта тема незаметно стала для нас табу.

Но все равно что-то нарушилось. Я больше не мог быть для нее учителем. Мне было обидно, а она, похоже, радовалось этому.

Иногда, когда она стояла под моей дверью, я делал вид, что меня нет дома, и не открывал. Мучился, но — не открывал. У меня было оправдание: времена менялись с бешеной скоростью, мне стало интересно жить, карьера моя пошла в гору. Я оставил преподавание, занялся бизнесом, впоследствии такой интересной областью, как политтехнологии… У меня больше не было для нее времени. Думал, что нечто такое же происходит и с ней. Пока не настал тот день, когда она просто заночевала под моим порогом. Это было с субботы на воскресенье. Вечером она долго не отходила от дверей, звонила и звонила. А потом, как я решил, ушла.

Как же я удивился и даже испугался, когда утром не смог открыть дверь: что-то мешало снаружи. Оказывается, она, свернувшись калачиком, спала у порога, как кошка или собака. Сначала я разозлился: терпеть не мог таких проверок! Если какая-то из моих любовниц прибегала к слежке или еще каким-то женским штучкам, я сводил отношения на нет.

Она отодвинулась, встала, вид у нее был испуганный и болезненный. У меня даже заныло сердце: вспомнил тот первый день нашего знакомства, когда видел такие же испуганные глаза. Бедная девочка! Я взял ее за плечи, ничего не говоря завел в квартиру. Она замерзла и дрожала.

— Ты что, с ума сошла? — сказал я. — Неужели просидела так всю ночь? Зачем? Немедленно — в постель! Хорошенько укройся, а я сейчас сделаю тебе что-нибудь горяченькое!

Но она стояла неподвижно и молча смотрела на меня. Смотрела так, что я — черт возьми! — просто не знал, что должен делать. Передо мной стояла моя маленькая Галатея — неподатливый кусочек глины, который я уже не мог просто так смять. Она сказала, что любит меня…

— Неужели вы ожидали чего-то другого? — удивился врач. — Вы столько лет были для нее идолом, другом, учителем — и не догадывались, чем это все может закончиться для такой впечатлительной девушки? Вы меня удивляете!

— Я уже говорил, что у меня была своя жизнь… Клянусь, я никогда не воспринимал ее как женщину!

— Но она действительно довольно красивая женщина… — задумчиво произнес доктор. — Даже сейчас. Представляю…

— «Представляю, какая она была в двадцать»? — с улыбкой продолжил его мысль Витольд. — Да. Именно тогда я пристальней присмотрелся к ней.

…Придирчивым мужским взглядом (от которого, откровенно говоря, в тот момент мне самому стало неловко) я рассматривал ее стройную, изящную, я бы сказал — продолговатую, как на полотнах Модильяни, фигуру, большие, какого-то неестественно голубого цвета глаза, четкие скулы. Кожа на лице была такой светлой, будто подсвеченной изнутри. Я наконец увидел, какая у нее хорошая фигура, стройные и упругие ноги, нежные руки с тонкими запястьями. Добавьте сюда длинные пшеничные волосы и горящие щеки — и портрет получится безупречным. Вот такая женщина стояла передо мной и говорила, что любит меня…

И знаете, что я почувствовал в тот момент? Я почувствовал… злорадство. Понял, что мои позиции по отношению к ней сохранены, что я был, есть и остаюсь для нее непререкаемым авторитетом и мой авторитет даже укрепился.

Врач всплеснул руками, встал, прошелся по кабинету из угла в угол, снова сел напротив посетителя, не переставая удивленно качать головой. Казалось, что у него просто не было слов, чтобы выразить недоумение, отчаяние, негодование и еще массу разных чувств, овладевших им.

— И это — все? — наконец выдохнул он.

Витольд неуверенно кивнул.

— А как могло быть иначе? — спросил он. — История приобретала банальный, даже пошлый оборот! А я никогда не был банальным! Оказывалось, что я, как последний мерзавец, воспитал ее для себя? Это — невозможно! Это — подлость, на которую я не способен. Она будто предала меня своим поступком. Как она могла? Что она себе возомнила?

Я так и сказал ей. Помню, она заплакала. Впервые я видел ее слезы, ведь она была довольно сдержанной девочкой — жизнь научила ее не плакать, не выказывать своих эмоций (собственно, этим она мне и нравилась раньше). Я поморщился: терпеть не мог, когда женщины начинали плакать при мне, особенно если причиной их слез был я сам.

— Значит, я была для тебя лишь грушей, которую колотят боксеры, чтобы не потерять форму? — наконец спросила она.

— Примерно так, — безжалостно ответил я.

Она качнулась, как от удара.

Затем прошло еще несколько жутких долгих минут. Наконец она сказала:

— Я больше не приду.

— Это почему же? — пытаясь взять себя в руки, сказал я. — Мы всегда были и остаемся друзьями!

Она посмотрела почти презрительно и направилась к выходу.

— Прощай, добрая фея! — услышал я уже с порога. — Ты выполнил свою работу на «отлично»!

И дверь со стуком захлопнулась.

Я стал много путешествовать. Даже лет пять работал за границей. Она сдержала свое обещание — мы больше не виделись. Прекрасно зная мое расписание, она изменила свое, и мы не сталкивались даже в лифте.

Вернувшись, я купил квартиру в центре города. Знал, что она уехала от родителей и неизвестно где жила. Безусловно, в эти годы я часто вспоминал ее и наш последний разговор. Гордился собой, тем, что смог удержаться. Хотя порой, когда путешествовал или решал что-то важное для себя, жалел, что ее нет рядом, что мне не с кем посоветоваться. Все чаще на меня накатывалось чувство опустошенности, одиночества, но я не связывал это с нашей разлукой.

Конечно, мне было интересно, кем она стала, как живет, где работает. Я был уверен, что такая яркая личность должна обязательно выплыть на поверхность. Но — где?

И я не ошибся.

Однажды, включив телевизор, я увидел ее на экране. Узнал не сразу и не сразу сообразил, о чем идет речь. Просто не мог поверить! Это было ее короткое интервью на… Каннском фестивале. Она стояла перед камерой в блестящем узком платье на тонких бретельках и о чем-то оживленно говорила (конечно же, на английском, ведь это был информационный канал ВВС). Я прислушался, все еще не веря собственным глазам. Она рассказывала о нашем городе, в котором теперь бывает нечасто, потому что приходится много разъезжать, о своей новой книге, по которой снят фильм, о планах на будущее… Глазок камеры скользил по ее фигуре, вместе с ним я жадно разглядывал ее босоножки на высоких каблуках, сделанные из тоненьких серебристых жгутиков, сумочку в виде жемчужины тоже на серебристой цепочке, декольте, почти полностью обнажающее грудь, браслеты на обоих запястьях, высокую прическу а-ля Одри Хепберн и бриллиантовые сережки. «Собираетесь ли вы вернуться на родину? И если да, то объясните зачем? — спросили ее. — Ведь у вас здесь огромный успех!»

Она на мгновение задумалась.

— Еще в юности один мой друг сказал: в нашей стране можно иметь признание в двух случаях: после смерти или после успеха за рубежом. — Она вздохнула и тут же улыбнулась слишком белозубой улыбкой: — Думаю, пора возвращаться…

Камера долго следила за тем, как она идет вдоль набережной, а голос за кадром сообщал о некоторых фактах ее биографии — приезд в Лос-Анджелес с мужем-американцем, всяческие мытарства, первые книги об «экзотической» родине, первые сценарии и первый фильм, Гонкуровская премия, развод…

На экране замелькали другие лица. А меня охватило сильное возбуждение, я даже захлопал в ладоши: браво! Браво, Хелен! Маленькая сопливая девчонка, легкая добыча для педофилов, дитя алкоголиков, взъерошенный гадкий утенок, гениальное подтверждение моей теории! Но я даже не представлял себе, что ты пойдешь так далеко. Браво, браво!

Я достал из шкафа коньяк и напился…

Собственно, я приближаюсь к развязке.

Она вернулась. И, как положено, сразу же попала в тиски «светской жизни». Помните, года два тому назад ее фотографии не сходили со страниц разношерстных изданий, у нее была передача на лучшем телевизионном канале, книга «Амулет Паскаля» получила очередную премию, по ее книгам сняли несколько довольно успешных фильмов. Кажется, ей даже предлагали баллотироваться в депутаты…

Я мог наблюдать за ней вблизи. Перед тем как рассказать о нашей встрече — много лет спустя после того последнего разговора, хочу кое-что пояснить…

Хотя все это выглядит довольно предсказуемо…

— Кажется, я догадываюсь… — сказал врач, воспользовавшись очередной длинной паузой. Но побоялся закончить фразу.

— Да, вы правы. Я влюбился. Теперь это казалось мне естественным — ведь я не видел ее десять лет, отвык, уже мог воспринимать ее по-новому, сторонним взглядом. Кроме того, женщина, которую я видел на экране, мало напоминала ту, которая спала под моим порогом. Она стала для меня интересной, неизведанной, новой.

Сначала я ужасно обрадовался этому чувству! Я устал быть один. Кроме того, я все чаще вспоминал наши разговоры, встречи и понимал, что единственная женщина, которая меня не раздражает и с которой я мог бы жить, — это она. Был уверен, что она — даже сейчас — считает так же.

Я довольно легко раздобыл ее адрес (нетрудно догадаться, что мы живем в одном — самом престижном — районе города). Приехал без предупреждения и без особого волнения. Немножко, правда, меня перетрусило, когда раздались шаги за дверью. А вообще — ничего, кроме радости, я не чувствовал. Знал, что она тоже обрадуется.

Она действительно обрадовалась. Сразу засуетилась, заказала в ресторане ужин, который принесли минут через тридцать.

Пока она переодевалась (открыла мне в домашней одежде — кажется, в джинсах), я сидел в просторной гостиной и переваривал свое впечатление от встречи. Да, это была совсем другая женщина. Изменился голос (стал чуточку глуше), глаза (в них стало больше грусти), движения обрели уверенность, а в улыбке чувствовалась какая-то неестественность, наигранность, как у актрис, привыкших быть на публике. Но она была красива, а главное, от нее так и веяло силой и энергией.

— Ну, вот и я, — сказала она, прерывая мои мысли. На ней было великолепное платье от модельера, которого я хорошо знал и у которого сам иногда одевался. «Моя школа!» — с удовольствием отметил про себя я. — Теперь будем говорить, все вспоминать, есть и пить! Хотя, собственно, о чем говорить — я же все о тебе знаю, а ты, наверное, все знаешь обо мне! От славы не сбежишь!

Я улыбнулся. Это было правдой.

— Тогда рассказывай то, о чем ты не говоришь в своих интервью, — предложил я.

— Ты имеешь в виду — о тебе? — засмеялась она.

— Давай обо мне! — махнул рукой я.

— Хорошо… — И ее глаза стали холодными, как у кошки. — Ну вот, например, можно начать так. Жил-был один мужчина. Он был молод, умен и красив. Он скучал, потому что ему не к чему было применить свой талант. Он так заскучал, что подобрал на улице котенка и от нечего делать начал воспитывать из него льва.

— Львицу… — подсказал я.

— Да, львицу, ведь котенок, как на грех, оказался женского пола. И это очень обидно… Дальше?

— Нет, хватит. А если обойтись без аллегорий?

— Без аллегорий неинтересно. Ты же не знаешь, чем все закончилось…

— Догадываюсь: котенок действительно стал львицей!

— Нет! — снова рассмеялась она. — Все гораздо интереснее: это был не котенок. Он ошибся! Это был тигренок, который заблудился в городе у помойки! Он учил его прыгать через горящее кольцо, сидеть на тумбе, делать стойку на задних лапах. Готовил для большой арены. А тот мечтал о прериях и джунглях.

— Какое неблагодарное создание! — пошутил я. Но мне стало не по себе. Она таки здорово изменилась.

— Хорошо, — сказала она серьезно, — давай без аллегорий. Зачем ты меня разыскал?

Мне было трудно произнести то, что я планировал сказать. Но я привык говорить прямо. Я предложил ей выйти за меня замуж.

— О господи! — всплеснула она руками, и в этом жесте было столько театральности, что я поморщился. Но она тут же сменила интонацию и заговорила серьезно и спокойно:

— Не смеши. Ты, помнится, никогда не любил быть банальным. А сейчас как раз складывается классический — и поэтому очень простой — сюжет. Собственно, в жизни, как и в литературе, существует не более пяти затасканных сюжетов. Можно позавидовать разве что Шекспиру — он был почти первым в их разработке. А этот напоминает мне «Евгения Онегина»: она любила его, он ее не любил. А когда он все же полюбил ее — она уже была женой генерала.

— Но ты не жена генерала.

— Да, мне некому хранить верность… — задумчиво сказала она. — Я слишком сильно тебя любила. А теперь все перегорело. У меня куча дел. Я больше не думаю о любви.

Ты можешь быть спокоен: я не курица. Ты боялся, что я буду квочкой, помнишь?

— Значит, у меня совсем нет шансов? — Я пытался быть веселым, шутливым, но, глядя на нее, любуясь ее силой, не мог не впасть в отчаяние.

— У нас есть все шансы быть друзьями! Это я тебе обещаю. Только теперь ты приходи ко мне.

Врач не мог удержаться от короткого смешка. И Витольд невесело рассмеялся вместе с ним:

— Да, история повторилась, только на этот раз — все было с точностью до наоборот. Более того, я смирился. В конце концов успокоился и действительно стал частым гостем в ее доме. Мы снова общались, как старые приятели. Только теперь у меня было гораздо больше нежности, внимания, какого-то трепета. Я знал, что порой она не успевает нормально поесть, и всегда приносил с собой что-то вкусненькое, не ресторанное, а то, что готовила моя домработница. Помогал ей делать покупки, чинить домашнюю технику, вместе мы встречали Новый год, Рождество, другие праздники, которые она не так уж часто проводила в одиночестве. Я был первым читателем и критиком всего, что она писала, и теперь относился к этому гораздо серьезнее. Чтобы рассмешить вас еще больше, скажу, что иногда она знакомила меня со своими приятелями, которые, подозреваю, были ее любовниками или просто такими же неудачниками, как я.

— Не грусти, — шептала она мне в таких случаях, — ты для меня — гораздо больше! Ты же знаешь, как это бывает…

Что я мог ответить? Все было ясно без слов.

Ну вот, я почти все вам рассказал. Остается последнее — то, почему она здесь…

…Год назад я пришел к ней и не застал дома. Приходил еще раз, и еще. Потом стал приходить утром и вечером ежедневно. Мне никто не открывал. Я испугался, представлял себе самое страшное: она лежит там без сознания или мертвая. Ломать дверь я не имел права, поэтому побежал в ЖЭК. Новость, которую мне сообщил начальник, была ошеломляющей: квартира продана, со всем, что в ней есть, а жилица куда-то переехала. Теперь ему каждый день надоедают разные люди, спрашивают, куда она могла деться.

Слава богу, что я, пожалуй, единственный из всех ее знакомых, знал ее родителей. Но от них пользы было мало: они знали номер ее телефона, и то только потому, что он сохранился в памяти автоответчика. Судя по цифрам, это была некая окраина. Все это ужасно удивляло и волновало меня. Я использовал свое служебное положение, и соответствующие органы добыли адрес, который вычислили по этому номеру.

Я поехал туда. Это действительно было бог знает где, в районе пятиэтажных «хрущевок».

Я долго кружил по грязными улицами, пока не отыскал нужный мне дом. Позвонил в дверь. Никто не открыл. Но я не собирался так просто развернуться и уйти. Предвидя такую ситуацию, прихватил с собой инструменты и минут через пять смог отпереть несложный замок.

«С тех пор как я начала видеть внутреннюю сущность вещей, все внешнее вызывало у меня только грусть или смех. Я даже не знала, какому из этих двух состояний отдать предпочтение. Особенно эта сущность обнажалась на крупных мероприятиях, на которых я провела первую (считаю ее бессмысленной) часть жизни.

Во время таких мероприятий — презентаций, фуршетов, party, приемов, фестивалей и т. п. — я выходила из себя, и мне приходило в голову, что толпа — это быдло, биомасса. Потная, краснорожая, бесстыжая, не способная взглянуть на себя со стороны. Если бы вдруг все присутствующие подчинились игре под названием „Замри!“, то, пожалуй, ужаснулись бы.

Перезревшая тетка с нездоровым румянцем и пушистым боа на шее, толстый парень с выпученными во время танца глазами, девушка с задранной юбочкой, богатенький старичок, хватающий ее за ягодицы, дама-вамп, раскуривающая сигаретку, вставив ее в претенциозно длинный мундштук, и выпивающая очередную порцию коктейля „Манхэттен“ (Господи, это же — я!)… Любая уличная сука имеет более выразительный взгляд, бегая в поисках хлеба насущного!

Быдло ржет, быдло вожделенно наблюдает стриптиз, быдло играет в дурацкие застольные игры, отгадывает пошлые загадки и получает призы от другого, более состоятельного быдла. И все это веселье ради… ради того, чтобы какое-то существо мужского или женского пола приобрело стиральную машину, холодильник, автомобиль, мебель или купило за 900 баксов билет на попсовый концерт в первый ряд.

Как вырваться из этого круга, как разорвать его? А точнее — как не быть быдлом? Самый простой способ: почувствовать под собой землю, за собой нацию или хотя бы сообщество единомышленников, а над собой — Бога… Но этот миг прозрения наступает для веселого сообщества потребителей в последнюю минуту существования на Земле. Часто при виде всей этой карусели мне хотелось, чтобы этот миг настал сейчас же. Чтобы все, кто веселится, задирает ноги и вертит бедрами, вдруг оказались на плоской серой равнине, в длинной непонятной очереди, на нездешнем ветру, который задирал бы их белые тоги… Чтобы они удивленно замерли, разглядывая друг друга, а потом — каждый себя самого. Возможно, тогда, после первого мига удивления и осознания чего-то непостижимого и величественного, их лица приобрели бы то выражение, которым наделила их природа. Хотя, боюсь, процесс перевоплощения — необратим. Обезьяне уже никогда не стать человеком, даже если она наденет пиджак и галстук.

Новая формация, с которой я успела соприкоснуться, формация так называемых „деловых людей“, — инопланетяне. Ориентируясь на своих европейских сородичей, они постепенно превращаются в роботов. Они не пьют, не курят, посещают фитнес-клубы, курсы иностранных языков, у них заученные, запрограммированные движения и выражения лиц на все случаи жизни и за столом они обычно сыплют банальностями. Они, эта новейшая формация, обречены контролировать себя — всегда и везде. Программа их жизни работает в режиме „middle“: рычаг или кнопка, зафиксированная между „on“ и „of“, как в телефоне.

Такие люди вызывают у меня настороженность. Они не знают, что такое жить по полной программе. Она изъята из их персонального компьютера. А тех, кто пытается остаться собой, они считают в лучшем случае „белыми воронами“, в худшем — просто сумасшедшими…»

Хелена наконец оторвалась от созерцания дождя за окном и тряхнула головой, отгоняя эти мысли. «Я стала злой, — подумала она, — а это плохо, неправильно…»

Она собрала в сумку свои вещи — диктофон, тетрадь, ручку, очки, плеер — и посмотрела на часы. Ого! Она простояла у окна два часа. Следующая маршрутка будет часа через полтора. За дверью кабинета было слишком тихо. Значит, на этажах остались только дежурные медсестры, которые уже, наверное, уснули на узких койках в ординаторских.

Хелена выглянула в коридор. Он был темный, как туннель. Лишь где-то далеко, в конце, светилась настольная лампа на столике, где должна сидеть дежурная. Но ее не было. Хелена никогда не ходила по этому коридору, всегда проскальзывала в свои двери, как мышка, и сидела тихо, не выходя даже в обеденный перерыв в больничный буфет. Днем по коридору всегда бродили то пациенты, то санитары. Теперь здесь было тихо и пусто. Хелена осторожно сделала несколько шагов, словно входила в неизвестную воду. Тихо и пусто… Ночь поднималась за мутным стеклом больничных окон, будто черная вода, на поверхности которой медленно покачивались золотые осколки разбитой луны. Их мерцающие блики рисовали на стенах странный немой синематограф — беззвучную битву теней. Было слышно лишь дыхание. Хелена прижала руку к груди и поняла, что это дыхание принадлежит ей.

Потом где-то в конце коридора тихонько скрипнула дверь. Странно. Ведь на ночь палаты закрывались. Хелена вжалась в стену, вглядываясь в темноту. Она заметила, что самая дальняя дверь отворилась. Сначала появилась женская нога в тапочке, будто человек так же, как и она минуту назад, на ощупь пробует прохладную воду ночи. Женщина медленно пробиралась сквозь узкую щель приоткрытой двери, не раскрывая ее полностью. Хелена догадалась: она делает так потому, что знает — дверь скрипит.

Наконец женщина выпрямилась, сделала шаг в сторону стены и замерла почти в такой же позе, как и Хелена, притаившаяся в другом конце длинного коридора. Женщина не видела ее. Хелена узнала ту, которую про себя назвала Сомнамбулой, — женщину, застрявшую на грани сна и пробуждения в песках собственного сознания. Итак, это была женская палата. Та самая, откуда были все ее собеседницы.

Постояв с минуту неподвижно, Сомнамбула двинулась вперед. Хелена еще больше вжалась в стену. Что будет, если женщина заметит ее? Поднимет шум? Испугается и начнет кричать?

Она не успела решить, что предпринять, как из двери снова робко выплыла чья-то тень. Длинные волосы в лунном свете светились тусклой медью. Хелена узнала Жанну, девушку из приюта мыльных пузырей!

Хелена уже не думала о ночной маршрутке, просто ждала, что будет дальше. Обе тени неподвижно замерли у стены, свет очерчивал их контуры. На третий раз дверь все же заскрипела — в нее протискивалась полненькая сказочница-стюардесса Тувеянсон. Она суетливо поправила прическу (волосы ее были аккуратно собраны в загогулистую высокую «ракушку») и присоединилась к этим двум. Так постепенно из дверей палаты вышли все ее обитательницы. Двух последних Хелена окрестила для себя так: Русалочка (та, что любит стоять под душем) и Галеристка (женщина, пострадавшая от картин).

Галеристка, вышедшая последней, осторожно прикрыла дверь палаты. Хелена с интересом ожидала, что они будут делать в темном коридоре, пять выстроившихся у стены теней казались ей фантомами. Наконец женщины, отделившись от стены, двинулись вперед. Это было фантасмагорическое зрелище!

Они медленно шли друг за другом, след в след, их длинные серые халаты напоминали древнеримские тоги, а замедленные движения делали похожими на спящих в ночном море рыб. Куда они плывут?

Хелена с тревогой посмотрела на уголок дежурной медсестры. Несмотря на здравый смысл, ей не хотелось, чтобы та вдруг вернулась и нарушила это видение, подняв шум и вызывая санитаров.

Странная процессия остановилась у двери другой палаты в нескольких метрах от того места, где притаилась Хелена.

Сомнамбула протянула руку и согнутым пальцем чуть слышно простучала по дереву три-четыре такта. Нетрудно было догадаться, что это был условный сигнал! Из-за двери послышался легкий скрежет металла по металлу, и она приоткрылась ровно настолько, чтобы в нее могла протиснуться самая дородная из женщин. Все это явно происходило не в первый раз!

Пять теней быстро проскользнули внутрь комнаты.

Черная вода ночи, уже затопившая коридор до краев, снова стала незыблемой. Хелена оторвалась от стены и направилась к той двери. Она была уверена, что знает, кто именно обитает за нею!

К счастью, дверь осталась чуть приоткрытой. Щель была размером в два-три пальца. Хелена снова прижалась к стене, пытаясь превратиться в ухо. В огромное ухо. Собственно, то УХО, которым она и была в последнее время…

То, что произошло дальше, показалось Хелене сном…

— Приветствую вас, уважаемые. Садитесь… Устраивайтесь поудобнее.

Хелена узнала голос того, кого назвала Технологом. Из-за двери послышался характерный шорох.

— Итак, сегодня мы поделимся последними впечатлениями. Собственно, я еще не вполне уверен, но, думаю, мы на правильном пути.

— В чем, позвольте спросить, вы не уверены? — слышит Хелена голос Жанны. — Помню, вы так же сомневались в отношении меня.

— Было дело, — подтверждает Технолог, — но вы вернулись оттуда. А она продолжает жить там. И, похоже, ей это нравится.

— Не согласен. Категорически не согласен!

У Хелены колотится сердце, ведь это голос ее последнего собеседника — того, кто привиделся ей в пустой комнате и которого она назвала «Веронезе».

— Она — наша, — говорит Веронезе. — Она — наша, хотя и боится признаться в этом даже себе.

— Не забывайте, что мы должны быть осторожными, — предупреждает Технолог. — Любое вмешательство внешних сил может все испортить. Как считают остальные присутствующие?

Зависает пауза.

— Я согласна. Она — наша, — голос принадлежит Сомнамбуле.

— Наша… — эхом отзывается Русалочка.

— Не знаю. (Этого мужчину Хелена назвала Наследником).

— Не знаю… — голос Галеристки.

— Наша! — бархатный баритон Олигарха.

— Она такая милая! — подхватывает Тувеянсон.

— Я не знаю. — Это произносит Странник. — Слишком мало времени, чтобы определить…

— Итак, — продолжает Технолог, — шесть против двух, двое — воздержались.

Кто-то аплодирует. Хелена уверена, что это — Тувеянсон.

— Но как знать наверняка, что пробуждение состоялось? — спрашивает Сомнамбула.

Технолог прокашливается, настраиваясь на долгую речь.

— Обращение, — говорит он, — прошу заметить: обращение! С психологической точки зрения, пробуждение души — это и есть обращение. Мы все знаем, что это такое, но не каждый из нас может выразить то, что он или она чувствовали во время этих метаморфоз. Итак, пробуждение души на первой стадии характеризуется утратой душевного равновесия. Со временем происходит переход сознания с низкого уровня на более высокий и, как награда за все душевные муки, — трансцендирование.

— Вы говорите, как безумный! — прерывает его Веронезе. — Вредная привычка — прикидываться.

— Я говорю то, что знаю, — строго произносит Технолог, — но если вы хотите попроще, могу объяснить. Это, кстати, касается вас всех — не зря же мы сейчас вместе. Итак, человек, а точнее, его личность, рождается и вращается в кругу узкого собственного мира. На протяжении всей жизни мы существуем в нем и руководствуемся несколькими инстинктами — теми, что унаследовали от своих предков. Их названия вы знаете — есть, пить, защищаться, продолжать род… Инстинкт есть инстинкт. Большинство из нас живет так, будто является центром вселенной. Это — счастливчики, они живут, как трава. Но есть другие. Те, кто в результате какого-то события выходит за рамки индивидуального сознания и присоединяется к всемирному разуму. Из маленького узкого круга они внезапно попадают в бескрайний мир бытия. И эта бескрайность поглощает их скудное индивидуальное существование! Практически незаметно для себя человек проскальзывает из старой вселенной в новую. Такое случилось с каждым из нас. Теперь вы понимаете, почему мы вместе? Нас не так уж много, и мы должны беречь друг друга. И… и жалеть тех, кто…

— Кто живет, как трава… — подсказывает Тувеянсон.

— Да, — подхватывает Веронезе, — это то же самое, что стоять рядом с огромным полотном работы Микеланджело или Леонардо, и видеть только цветные пятна и борозды от волосков кисти, и не знать, что представляет собой вся картина.

— Да. Есть, спать и продолжать род — этого не достаточно, чтобы иметь право называться человеком. Видеть мир в целом — вот главный результат обращения.

— И вы считаете, что она может быть с нами? — подает голос Галеристка. Хелена представляет себе ее утонченный аристократический профиль и немного отстраненный взгляд иронически прищуренных глаз.

— Конечно, да, — говорит Технолог, — у нее сильная воля, отличная интуиция и насыщенная эмоциональная жизнь. Это — три условия для человека, способного ощутить обращение. В конце концов… в конце концов, мы все говорили с ней. Ни один не отказался. И, прошу заметить, она не задавала глупых вопросов!

— В конце концов… — эхом подхватывает Олигарх, — признайтесь откровенно: мы все — ее поклонники.

— Это правда, — отзывается Галеристка.

— Да, — говорит Странник.

— Согласен, — тихо произносит Наследник.

— Итак, — заключает Технолог, — десять из десяти! Она — наша.

Слышно, как кто-то (конечно же — Тувеянсон!) хлопает в ладоши.

— Но нужно, чтобы она об этом узнала! — говорит Русалочка.

— Она уже знает, — говорит Технолог. — Она придет к нам сама… Она заберет нас отсюда…

Хелена отстраняется от стены, она настолько срослась с ней за эти полчаса или час, что ей кажется, будто она едва отлипает от нее, сопротивляясь, барахтаясь под давлением влажной ночной темноты. Она подносит к глазам руку с часами — половина двенадцатого. Минут через десять-пятнадцать по трассе мимо больницы проедет последняя маршрутка. Значит, нужно идти. Обдумывать все это — позже.

Она тихо направляется к лестнице. На сегодня с нее хватит, решает она. Но теперь она уверена, что рядом существует жизнь. Даже здесь. Хотя почему «даже»? Именно здесь, где рушатся надежды.

Спустившись на первый этаж, она будит санитара, и тот, недовольно сопя и зевая, долго звенит ключами, отпирая дверь.

Хелена быстро идет по темной сиреневой аллее. Голова ее раскалывается, ноги дрожат. Она едва успевает добежать до полупустой маршрутки, и водитель настороженно поглядывает на нее в зеркало, висящее над его головой, — кто его знает, что за люди садятся на этой остановке…

Дома она перерывает книги — просто вытряхивает их на пол из ящиков, которые так и не удосужилась разобрать за целый год. Их так много! Наконец она находит первое издание своего «Амулета Паскаля», написанного по-английски — без сокращений и пояснений, которые были внесены потом при переводе по настоятельным советам издателя и редактора. У нее никогда не было времени и привычки перечитывать написанное, а тем более — изданное и вытесненное новыми сюжетами. Но она все помнит и поэтому, почти с отвращением пролистав страницы с диалогами и сюжетной коллизией, наталкивается на «проходные абзацы» — те, что были написаны «для себя»:

«…В кругу герцога Роанеза, во время очередного светского приема, кавалер де Мере познакомился с удивительным человеком, который показался ему „человеком преклонного возраста“ — известным математиком Блезом Паскалем. Для аристократа Мере тот был лишь чудаком, без хороших манер, слишком замкнутым и застенчивым. Позднее, благодаря записям самого де Мере, современники решили, что дерзкий кавалер перевоспитал Паскаля. Вот выдержки из этих записей: „Этот господин был сильным математиком, который, надо заметить, не знал ничего, кроме этой науки, не имеющей для мира никакого значения. Этот человек, у которого не было никакого вкуса и такта, постоянно вмешивался в разговоры, всегда удивлял и заставлял смеяться над ним. Но впоследствии он становился все менее уверенным в себе, начал только слушать и задавать вопросы и все, что слышал, записывал в свой блокнот, который постоянно носил с собой. После наших совместных путешествий этот человек перестал думать о математике…“ В это время Блез Паскаль сделал запись в своем записной книжке: „Надо держать свои мысли под замком. Буду осторожным во время подобных путешествий!“

Снисходительно похлопать гения по плечу — вот единственная отрада „сильных мира сего“. Они аплодируют — гений стыдливо и благодарно улыбается. Они мягко намекают ему на то, что нынче в моде фламандское кружево, а не дешевые плетеные изделия, приобретенные на углу своего дома, — гений краснеет.

Ему мягко говорят, что все, чем он занимается, все, на что положена жизни, — ерунда. О, он может кивнуть в ответ. Но это будет механический жест. Дань вежливости. Страх вызвать дополнительные разговоры. Гений ждет обращения, как кавалер де Мере — свою очередную любовницу…»

Вот оно, это слово! Хелена напрягается, чтобы вспомнить… А что вспоминать — она все знала сама. Она перелистывает еще несколько страниц:

«В один из праздничных дней Блез ехал в повозке, запряженной четверкой лошадей. Лошади понесли, и повозка оказалась на краю моста, не огражденного парапетом. В одно мгновение вся четверка оказалась в воде, а повозка каким-то чудом застряла на самом краю обрыва. После этого случая Паскаль начал страдать бессонницей, во время которой его посещали видения. Свидетельство аббата Буало: „Этот великий ум всегда представлял, что видит по левую от себя сторону бездну. Он всегда ставил с левой стороны стул, чтобы успокоить себя. Друзья и духовные наставники убеждали его, что нечего бояться, что видения — лишь порождение его больного воображения. Он соглашался, а спустя четверть часа снова видел слева пропасть, которая затягивала его…“ Ученого объявили сумасшедшим. Его сторонники и завистники долго спорили по этому поводу. Но ему было все равно.

В ночь с понедельника на 23 ноября 1654 года от „десяти с половиной часов до полуночи с половиной“ произошло то, что перевернуло всю его насыщенную и недолгую жизнь: встреча с Реальностью, самая загадочная мистическая встреча, получившая название обращение, или озарение. Под воздействием постоянной бессонницы и длительной внутренней борьбы Блез Паскаль пережил состояние, близкое экстатическому приступу, во время которого вся красота и сущность мира открылись перед ним. В этот момент он не молился — как истинный приверженец точных наук, он делал отрывочные записи на небольшом клочке пергамента:

„Год 1654. Понедельник, 23 ноября, День Святого Климента, папы и мученика. Накануне Дня Св. Хрисогона мученика. С 10.30 вечера до 12.30 ночи. Огонь. Бог Авраама, Исаака и Иакова, а не философов и ученых. Веруй, веруй, почувствуй Радость и Мир. Бога Иисуса Христа. Мой Бог и твой. Ваш Бог будет моим Богом — забудьте обо всем в мире, кроме Бога. Лишь Евангелие приведёт к Нему. Величие человеческой души. Праведный Отче, мир не знает Тебя, но я знаю. Слёзы радости. Я не с ними. Меня, источник воды живой, оставили. Боже, Боже мой, почему ты меня оставил? Позволь мне быть с Тобою на веки. Ибо Он жизнь вечная, истинный Бог наш, Иисус Христос. Иисус Христос. Иисус Христос. Я бежал и отверг Его, распятого. Могу ли я жить без Тебя? Он открывается через Евангелие. Отвергаю себя. Отдаюсь в руки Христовы. Вечная Радость за малое испытание на Земле. Не дай мне забыть сие. Аминь“.

Этот клочок пергамента нашел слуга Блеза Паскаля спустя несколько (по одной из версий — восемь) лет после смерти ученого и философа. Клочок был зашит в полу его камзола… Один из исследователей жизни ученого месье Бремен доказывает, что именно в эту ночь произошло обращение Блеза Паскаля и оно положило конец долговременным душевным мукам. Вселенная предстала перед ним как единая трансцендентная реальность. Жуткие галлюциногенные видения сменились видениями Света, Жизни и Любви…»

* * *

…Она так и уснула на полу, положив голову на груду книг, в неудобной позе. Уснула сразу, будто проглотив снотворное. Только в голове промелькнул короткий вопрос: «Неужели?» — И сразу невидимая завеса надвинулась на уставший мозг.

Это был не сон… Хелена почувствовала, как ее тело стало плоским, будто вырезанным из бумаги. Руки и ноги чуть разведены, как у картонных кукол, которых печатают в журналах для девочек вместе с рисунками одежек. На самом деле, поняла во сне Хелена, это поза полета, поза приближения. Только дети в своих снах способны парить в воздухе, как птицы, — играть, переворачиваться, взмахивать руками. Только ведьмы в сказках или фильмах летают на метлах или в ступах, выделывая в воздухе невероятные пируэты. Тот, кто хочет оторваться от земли — левитировать, — выбирает позу приближения. Спокойную и отстраненную, как на иконах, изображающих Вознесение.

Хелена видит себя посреди темной и незнакомой комнаты перед большим зеркалом. Внутри него, где, казалось бы, должна отразиться ее фигура, темная пустота, похожая на длинный тоннель в горном гроте. Однако два ее отражения — повернутые в профиль, стоят вдоль амальгамы. В левом верхнем углу в темных грозовых облаках вырисовывается вершина горы, на которой что-то мерцает неровным рыжеватым светом. Сохраняя позу приближения, Хелена отрывается от пола. Испытывает мощный зов зеркала, которое медленно начинает втягивать ее в себя. Она не в силах сопротивляться. Страх и любопытство охватывают ее. Неужели она сможет войти в амальгаму? Что там, за ней? Кто ждет на вершине? Хелена всматривается пристальнее и видит на этой горе силуэт обнаженной рыжеволосой женщины. А мерцающий свет излучают ее длинные распущенные волосы. Она узнает себя и с удивлением смотрит на тех двух, стоящих неподвижно, как стражи. Кто из них — настоящая она? Чтобы проверить, Хелена додумывается сделать определенные движения: подносит руку к своим волосам и начинает прочесывать их растопыренной пятерней. Волосы клоками вылезают из-под ее пальцев, устилают пол… Женщина на горе́ улыбается и подносит тонкий белый палец к своим губам. Зеркало продолжает втягивать Хелену, она уже совсем близко от его поверхности, она понимает, что через миг окажется там, откуда уже никогда не вернется… Хелена стонет во сне и не может проснуться. В конце черного тоннеля возникает новое видение: вокруг свечи сидят десять теней. Когда они одновременно поворачивают лица на ее стон, Хелена узнает их. Страх проходит. Зеркало останавливает ее приближение. Хелена плачет. Это они, те, для кого она писала свои книги! Их десять. Десять безумных людей, которые почувствовали обращение, десять единомышленников, которых она не распознала сразу, их глаза излучают любовь, свет и жизнь. Они сидят в дружеском кругу в конце черного тоннеля — за их спинами вырисовывается море, золотисто-голубой горизонт, сочная зелень экзотических деревьев, терракотовый берег.

Зеркало тускнеет, словно экран телевизора… Хелена просыпается.

* * *

Суббота, выходной день. Что-то меняется. Почти незаметно и неощутимо, но Хелена просыпается с улыбкой. Пьет кофе и смотрит в окно. Люди идут на базар и с базара. Они несут в корзинах ягоды, фрукты, овощи — малину, землянику, помидоры, огурцы… В этом рабочем квартале все женщины — полные, все мужчины — в одинаковых клетчатых рубашках и спортивных штанах. Все они знают друг друга, здороваются, останавливаются поболтать. Пока женщины ходят по базару, мужчины собираются у киосков, покупают водку в белых пластиковых стаканах, становятся плотным кольцом, прячась за спины друзей от придирчивых глаз жен, и уже с утра приходят в свое обычное состояние. Состояния травы…

Слышно, как за стеной, в соседней квартире разгорается обычная для выходного дня ссора. Хелена знает: если соседи начинают кричать — это надолго. Заводит высокий женский голос. Хелену всегда удивляет, о чем можно кричать часами, в чем проблема, требующая такого безумного крика — на одной ноте, непрерывно. Женщина ругает дочь. Наконец вступает дочь. Она кричит еще громче, но повторяет единственную фразу — ее хорошо слышно: «Хватит! Достали!» Повторяет раз десять, после чего настает черед мужчины. Потом они кричат все разом. Это такая субботняя разминка перед тем, как глава семейства начнет сверлить стены…

Теперь Хелене совершенно невдомек, зачем она здесь? Могла бы она жить так, как эти люди за стеной? Она решает сходить на базар, пока улягутся страсти. Сначала она ходит между рядами бездумно, но со временем общая суматоха поглощает ее. Удивительно — ей впервые хочется… готовить еду. И дело не в том, станет ли она ее есть, смысл в том, чтобы вспомнить, как это делается. Начинается все с того, что она видит на базаре горы сладкого болгарского перца. Перец огромный, светло-зеленый, толстокожий и замечательно пахнет. Хелена берет два килограмма. Она не знает, сколько ей нужно, — просто не может отказаться от того, что накладывает на весы продавщица. Еще — этот! И тот — с красным брюшком! Она вспоминает, что с ним нужно делать! Она покупает фарш, лук, рис. Она не знает, будет ли есть то, что приготовит. Но это не имеет никакого значения. Главное — начать действовать, что-то делать.

Перед тем как начать готовить, она убирает квартиру. Страсти за стеной уже улеглись. Даже слышен смех. Значит, выходной начался хорошо.

Хелена выкладывает перец на стол, моет его, срезает шляпки, вытряхивает белые семена. Начиняет зеленые ларчики смесью из мяса, вареного риса и поджаренного лука, закрывает ларчики шляпками, плотно укладывает их в кастрюлю, заливает водой, смешанной с томатом и специями, ставит на плиту…

Она делает все так, будто занималась эти изо дня в день. Кастрюля огромная, она даже не помнит, откуда у нее появилась такая. Она пересчитывает перцы — их двадцать четыре. Можно собрать пресс-конференцию, улыбается Хелена.

* * *

…С этого момента для нее история начинает раскручиваться с самого начала. С того дня, когда маленькая девчушка в слишком коротеньком платьице сидела на школьном дворе и вырывала своими маленькими ручонками колючие сорняки. Она вырывала и думала о том…

Сделаем остановку, чтобы объяснить ход ее мыслей. Остановка достаточно проста: у книги, прочитанной девочкой недавно. Это были «Алые паруса». Итак, девочка старалась думать о том, что этот сорняк — колючий и выгоревший — зацветет в ее руках, что он, как любое другое растение, имеет право на существование, раз уж он есть в природе. Не только цветы и овощи заслуживают внимания. Она расчищала заросли с таким видом, будто под ними должно было быть нечто очень важное — золотой ключик, волшебная палочка, записка с ее именем… Перед тем как сорвать новый стебелек, она мысленно произносила примерно следующее: «Я знаю, что тебе больно. Прости. Но ты оставишь здесь свои семена — и твои детки снова прорастут, поверь мне».

Потом она начала думать о том, что нужно бросить все и убежать, ничего никому не объясняя. Но тогда «летняя практика» не будет засчитана. И она не исправит свою «двойку» по поведению.

Она не заметила тень, нависшую над ней.

Потом услышала то, о чем ничего не знала. Она много чего видела, наблюдая за взрослыми, но никогда, никогда не представляла себе, что все грубое и неприличное можно так просто произнести, да еще и по отношению к ней. Ей стало страшно. Ощущение было такое, будто ее затягивает в гнилое и вонючее болото. Чтобы не задохнуться, она побежала…

Не знала и даже не могла догадываться, что мчится навстречу своей настоящей судьбе, а та, другая — убогая и более простая, смотрит ей вслед с кривой усмешкой, а потом обращает свой взор на кого-то нового — того, кто не убежит. Ведь она ленивая и руки у нее короткие…

Как дитя, выросшее на улице, девочка почти сразу пришла в себя. Сначала напряглась, а потом успокоилась и приняла правила игры. Сквозь неплотно сжатые веки разглядывала прохладную уютную комнату незнакомца, со всех сторон почти до потолка уставленную полками с книгами. Столько книг она видела впервые, и это море ярких, разнообразных обложек вызвало у нее огромное отчаяние: неужели кто-то (кто-то — а не она!) смог прочитать столько? Именно это чувство, которое называлось «кто-то — а не она!», уже тогда было маленькой движущей силой, которая заставляла ее действовать. В школе и во дворе, среди ровесников такого «кого-то» не было. Этот взрослый незнакомец — она это чувствовала — беспокоился за нее. И она хотела, чтобы эта тревога и забота о ней длились как можно дольше. Поэтому она продолжала лежать с закрытыми глазами и с удовольствием ощущала его волнение.

О, он еще не знал, какая она хитрющая! Когда они поговорили, девочка твердо решила, что должна стать достойной его внимания. Он говорил с ней, как со взрослой. Поэтому она должна была прочитать книгу, которую взяла у него. Прочла ее трижды, и текст, сложный и сначала совсем непонятный, запечатлелся в памяти надолго. Книга была довольно странной, но то, что в ней речь шла о любви, она поняла сразу. Наверное, потому, что порой и ее маленькое сердце разрывалось от любви. Это была любовь непредметная, она не имела лица и телесной оболочки. Она существовала внутри нее, как дар. До сих пор она не могла найти название этому дару.

Позже она убедилась: любовь — дар. Его получают от рождения вместе с другими чувствами, такими как слух или зрение. Порой этот дар превращается в тяжелый камень, крест, в воздушный шарик. Но от него уже не избавиться: он не твой собственный выбор. Так случилось при рождении. Любовь все время трепетала над ее головой, как шуршащие крылья ангелов. И если безумный художник или просто — сумасшедший способен отрубить себе руку, выколоть глаз или отсечь ухо, — то от этого дара можно освободиться, только остановив собственное сердце…

Она приходила к нему каждый день, садилась на подоконник и слушала, слушала. Иногда он говорил с ней на английском, иногда — на французском. Пока она не научилась понимать его, просто наслаждалась голосом, похожим на… растопленный черный шоколад. До этого она ела только «молочный» — светло-коричневый и сладкий, а настоящий, черный, казался ей горьким. Но это был настоящий шоколад, без примесей. И она подсознательно потянулась ко всему настоящему — пусть и горькому…

…Между десятью и тридцатью годами нет пропасти. Пропасть она ощутила, когда ей исполнилось пятнадцать.

Его Тридцать Пять выстроили эту пропасть весьма старательно, хотя она была тщательно закамуфлирована под ровную лесную тропинку. Девушка же в свои пятнадцать способна чувствовать себя гораздо старше, возраста для нее не существует. Она руководствуется инстинктом, близким к материнскому. К тому же эти Тридцать Пять совсем отбили у нее вкус к общению с ровесниками. Ровесники — это запах изо рта, влажные ладони, перхоть и полный рот слюны при поцелуе, нетерпение и грубость, не имеющие ничего общего с запахом хороших духов и шоколадным баритоном, рассказывающим об исчезнувшей культуре племени майя. Это племя — его. Она даже называет его странным именем Вит Тольд и считает, что именно так звали вождя этого исчезнувшего племени.

В ней просыпается желание кокетничать и соблазнять. Просто — соблазнять, без дальнейших последствий, которых она пока боится. Прежде всего, боится напугать его своей взрослостью. Поэтому идут в ход только мелкие уловки: жесты, движения, которые приобретают все большую женственность, коротенькие юбочки, собственноручно окаймленные прошвой, тоненькие ремешки босоножек на высокой деревянной платформе, звонкие браслеты на запястьях, огромные яркие серьги из пластмассы, за которыми выстояна сумасшедшая очередь в ближайшей «галантерейке».

Но все это — не действует. У вождя племени майя — свои наложницы, которых она ненавидит. Они — как протухшие рыбьи туши с большими красными ртами. Ее тошнит от его слепоты. Рыбы раскрывают свои хищные рты, громко смеются (над ней?), от них пахнет крепкими духами, они пожирают ЕЕ время. Утешает лишь то, что она знает наверняка: с ними он никогда не будет говорить об исчезнувшей культуре древних цивилизаций.

Значит, надо еще подождать. И она ждет. Но это ожидание унизительно для нее! Поэтому порой она позволяет слюнявить себя созревшим соплякам. И все ради того, чтобы потом рассказать ему. Напрасно! Он унижает ее еще больше, гонит от себя, и она должна смириться с таким положением вещей, снова превращается в послушную ученицу. Она понимает, что ему нужно УХО, что больше всего он любит самого себя — свой нерастраченный интеллект. Остальное он уже растратил. На этих дурацких напыщенных рыб! Она должна быть послушной ученицей. Она мягкая, как воск, и если ему нужно играть с кусочком расплавленного воска, пусть играет.

На самом деле у нее есть старательно охраняемый секрет: она не воск! У нее нежная, почти прозрачная кожа, гладенькая, как шелк, но под ней — стальной каркас. Для нее не существует полутонов — только «да» или «нет». Дар, который она носит в себе, может существовать только в таких условиях. Она еще не знает, как это плохо для жизни!

…Двадцать и сорок — это уже серьезно! Между двадцатью женскими годами и сорока мужскими уже вырисовывается знак равенства — две взаимодействующие черточки с противоположными стрелками на концах. Она рисует этот знак, она лелеет его. Этот знак — мост через пропасть, которой уже почти не существует. Да и она изменилась! У нее — гладко зачесанные волосы, простое и элегантное платье, изящные серьги-капельки. От нее хорошо пахнет. Почти так же, как от его развратных пассий-рыб. Но она уже уверена, что намного лучше их! Она сильная и умная, у нее уже есть собственный (а не книжный!) опыт. И этот опыт нашептывает, что они, как пишут в романах, «созданы друг для друга». Это так же очевидно, как и две параллельные черточки в знаке уравнения в математической аксиоме. Это очевидно — для нее. Он остается слепым. Он ничего не замечает.

Его карьера идет в гору. Времена меняются, и он наконец становится нужным — причем всем и везде. У него неограниченный выбор, и в этот список отнюдь не входит его старательная ученица. Они встречаются все реже. «Теперь — сама!» — говорит он, будто не понимает, что она всегда — сама. Она — одна-одинешенька стоит посреди пустыни и смотрит в сторону маленькой точки, движущейся за горизонт. Точка — это он. Она была нужна ему лишь для опытов. Теперь он — сильный и крепкий, идет вперед, не оглядываясь. А она стоит и смотрит ему вслед… А потом разворачивается и идет в обратном направлении. Она — сильная и крепкая. Она выдержит…

* * *

…Вот такая получилась пресс-конференция, маленькие перчики! На этот раз я рассказала вам чистую правду. Хелена улыбается.

— Они больше никогда не встретились?

— Как сложились их судьбы?

— Всегда мелодрама должна иметь хеппи-энд?

— Какое влияние оказывают на творчество детские травмы?

— Не кажется ли вам, что эта история довольно банальна?

— Если бы вам пришлось дописать ее, как бы она закончилась?

Заинтригованные слушатели хотят знать все — их не устраивает незавершенность.

Что ж, придется пропустить десять, даже больше — пятнадцать — лет и продолжить так…

…На медленных волнах времени и жары качался брюшком кверху полуживой август. Лето — мертвый сезон.

Она только что вернулась с кинофестиваля, развезла подарки близким и друзьям. Прочитала очередной список дел на сентябрь. Опять намечалась какая-то поездка — в шум, суету, на ярмарку тщеславия. Никто не мог разорвать этот круг. Никто.

Но вот однажды вечером раздался этот звонок в дверь.

«Привет, малышка…» Вождь племени майя, пожилой плейбой с джентльменским набором: цветы, шампанское, торт. Запах от Кензо, очки от Дольче энд Габана, костюм от Гапчука… Благородная седина на висках, шоколадный голос: «Привет, малышка!» Наигранность, за которой кроется страх потерпеть поражение. Предложение руки и сердца.

— Банальность!

— Мыло!

— Сериал для обывателей!

Да-да, успокойтесь, уважаемые коллеги! Конечно, «мыло»! Жизнь — вообще мыло. Сначала душистое, «Земляничное», а потом — жалкий обмылок чаяний, утраченных возможностей, надежд, сил, ума, здравого смысла, памяти. Потом остается только пена, мыльные пузыри…

Хелене впервые захотелось посмотреть на себя в зеркало. Раньше, в той квартире, откуда она сбежала, у нее было много зеркал. Но это было в другой жизни, в жизни, которая смылилась до пены. Здесь не было ни одного! Она открыла окно и посмотрелась в стекло. То, что увидела, поразило не меньше, чем само стекло — такое грязное, как в заведении общественного пользования. Как она могла так опуститься? В мутном стекле она видела коротко стриженную брюнетку с отросшими светлыми корнями, запавшими глазами, заостренными скулами. «Не удивляйся, это — ты! — ехидно улыбаясь, говорила брюнетка. — Королева светских раутов, „девушка с обложки“, модная писательница, телезвезда, лауреат престижных премий, кумир молодежи, автор сорока романов и десяти кинолент, путешественница, роковая блондинка, добыча для репортеров, скандалистка, призрак, пыль, вода, пепел, тлен… Ты сломалась! Ты думала, что этого никогда не произойдет. Собственно, почему? Кто дал тебе право на такую самонадеянность? Ты считала себя сильной. Но силы рано или поздно заканчиваются. Теперь ты — пародия на саму себя. Люди часто превращаются в такую пародию… И вид у тебя, как у наркоманки или алкоголички! Собственно, в этом нет ничего удивительного. Ты закончилась. Как мыло».

Хелена изо всех сил бьет кулаком в самое сердце стеклянного призрака и с радостью чувствует боль.

«Это уже по-нашему! — говорит ей кусочек отражения на остром стеклянном треугольнике. — Опомнись! Жизнь — прекрасна. У тебя есть все, о чем только можно мечтать: ты — настоящая. Даже в своих дурацких сомнениях. И то, что ты так ненавидишь себя, говорит о том, что ты еще способна двигаться вперед. Почему ты остановилась? Останавливаться на полпути — это удел слабых, кроме того, это банальная психологическая ловушка. Мало кто выдерживает напряжение, когда достигает своей мечты. Кто-то — останавливается и поворачивает назад, кто-то считает, что схватил Бога за бороду, и деградирует, не замечая этого, кто-то просто спивается, кто-то превращается в шута… Не суетись. Просто живи своей жизнью и не примеряй чужую. Понимаешь, каждый должен прожить СВОЮ жизнь. Неправильно, когда женщина жертвует собой ради семьи — мужа, детей. Хотя в традиционном понимании это считается „великим женским подвигом“. Поступая так, она не только грешит тем, что пренебрегает своей дорогой, своим призванием и своей, пусть и крошечной, миссией на земле — она подсознательно, под маской этой жертвенности разрушает жизнь тех, в ком растворяется. Это все равно, что бросить кусочек сахара в спирт или рассол. Сахаром можно улучшить только определенный напиток. И то — в разумных дозах.

Каждый на этой земле испивает свою чашу. И никто из посторонних не знает — не может знать! — что в нее налил Господь.

Тысячи и миллионы людей никогда не задумываются о своем предназначении. Разве может быть предназначением должность, статус или амбиции? Является ли миссией, скажем, телевизионных боссов оболванивать людей идиотскими сериалами? И при этом с гордостью говорить о рейтингах? Это — рейтинги человеческой глупости, которую они умножают. Это не предназначение, а преступление сродни преступлению наркомана со стажем, подсаживающего на иглу новичков. Чем сложнее человек, тем путанее и непонятнее становится для него его предназначения. Самые понятные миссии — выращивать хлеб, рожать детей. Остальные требуют огромного напряжения ума…»

— Зачем мне это напряжение? — вслух произносит Хелена. — Я хотела совсем другого — готовить обеды, устраивать детские праздники, вязать мужу носки, подбирать занавески под цвет обоев, ходить на работу и возвращаться с корзинами продуктов, покупать елку зимой и консервировать огурцы — осенью… Я хотела жить, как все…

«Врешь! Бессовестно врешь, девочка! От рождения ты — планета, которая не нуждается во вмешательстве извне. На этой планете есть глубокие синие реки, дремучие леса, неведомые природе звери, диковинные бабочки, прерии, горы, пропасти. И если на эту планету придет бригада строителей и начнет корчевать твои сады, уничтожать твою экологию, у тебя будет лишь один путь: сдохнуть под своими вымершими деревьями!»

— Но я там — совсем одна…

«Опять врешь. Ведь еще вчера ты убедилась, что у тебя есть, по крайней мере, десять очень надежных сторонников. Они живут на этой планете вместе с тобой. Возможно, их гораздо больше, чем ты видела и представляешь себе. Но сколько именно — уже неважно. Важно иметь этих десятерых…»

— Где-то я уже такое слышала… — бормочет Хелена.

Из ее порезанной руки течет красный ручеек. Кровь.

Теплая и настоящая. Как все, что она так любила раньше…

* * *

«Для того чтобы иметь успех, не нужны миллионы, достаточно иметь десятерых, но верных сторонников…»

Как она могла забыть? Так говорил один старый и усталый писатель-эмигрант, кумир ее юности, которого она встретила в кафе «Closerie des Lilas» на Монмартре.

Тогда она была в Париже впервые. Утром почетный эскорт — издатель и менеджер таскали ее по книжным магазинам, где она презентовала свою книгу, днем она дала несколько интервью, а потом, на минутку заскочив в гостиницу, чтобы переодеться, помчалась в Латинский квартал на рю дель Ансьен-Комеди в ресторан «Le Procope», где в ее честь была устроена вечеринка. И вместо вечернего города, сияющего за окном, ей пришлось рассматривать портреты знаменитых посетителей этого старинного заведения XVII века — Робеспьера, Линкольна, Вольтера, Дантона, Марата, Дидро и Бомарше… Ужин среди великих покойников, смотревших на нее со стен, и оживленные деловые разговоры, которые ей приходилось поддерживать, мучали ее мозг жестоким диссонансом. И первый день прошел под знаком головной боли и отчаяния. Но утро следующего дня принадлежало ей.

Было начало осени — время, когда Париж освобождается от нашествия туристов. Утром она вышла из гостиницы и отправилась бродить по улицам, о которых мечтала с детства. У парижской осени был запах кофе и круассанов. Она спустилась в метро и без проблем добралась до станции Abesses, потом пересела на фуникулер. Париж сам вел ее, куда нужно. Ее не удивляло то, что она не оглядывается, не расспрашивает, не разворачивает карту, как это делают туристы, — мысленно она прожила здесь большую часть жизни, и теперь работала память ног, которые несли ее в нужном направлении. От базилики Сакре-Кер она зашагала по Монмартру. Отсюда город имел уютный вид, не казался суетным или похожим на тот гигантский муравейник, о котором ее предупреждали на родине.

…На набережной Жемапп прямо на парапете сидит группа девочек-студенток в вылинявших футболках. Они сбежали с занятий бизнес-школы, пьют пиво из банок и весело переговариваются, золотые блики воды мерцают в их растрепанных волосах. Рыбаки забросили удочки в мутную воду Сены и, как все рыбаки мира, с надеждой уставились на поплавки; под платанами на скамейках дремлют пенсионеры; кое-где на газонах лениво разлеглись чернокожие потомки «детей цветов», они покуривают сигареты и наблюдают за тем, как от Арсенальской гавани отчаливают катера и яхты. Такое же затишье в Люксембургском саду, Пале-Рояле и Тюильри. Небо медовое и синее, в воздухе висит золотистая паутина, сотканная из солнечных лучей, легкий ветерок гоняет по тротуару первые опавшие листья. Время аперитива, так как для коньяка еще не достаточно прохладно, а для пива — не так уж жарко…

Вчера собеседники сказали, что осенью «под асфальтом Парижа кроется пляжный песок» и все темпы замедляются. Особенно это ощущалось здесь, на Монмартре, где, блуждая по многочисленным улочкам, она заметила вывеску «Le Rotonde». Современный роскошный ресторан…

Она подумала, что еще один день в компании покойников она не выдержит, и поэтому, побродив еще немного, наконец нашла уютное место — «Closerie des Lilas» («Сиреневый хутор») — кафе, в котором Хемингуэй писал «Фиесту».

Она заказала кофе. Она старалась, чтобы ее вид не выдавал восторженную неофитку. Но, как это с ней случалось не раз — не только здесь, но и в самых неподходящих для этого местах, — мощная волна фантазий и слов накрыла ее. Слова роились в воздухе, образуя вокруг такое плотное пространство, что, казалось, она могла хватать их из воздуха прямо руками, как фокусник, который вытаскивает кролика из пустой шляпы. Так было всегда и везде, но в воздухе Парижа это казалось еще более естественным. Она достала блокнот, не задумываясь о том, как выглядит в глазах немногих посетителей этого довольно дорогого заведения.

— После Хемингуэя ехать сюда, чтобы сидеть в кафе и писать, — нельзя, а после Генри Миллера — невозможно. Кажется, так говорил издатель в фильме Полански «Горькая луна»…

Она подняла глаза. И не удивилась. Перед ее столиком стоял тот, чьими книгами она зачитывалась, — известный писатель, давно живший в Париже, эмигрировав сюда из страны посткоммунистического пространства. Она знала, что вот уже десять лет, как он прячется от журналистов и отказывается от общения со своими коллегами. Она, конечно же, видела его впервые. Но в последнее время события жизни вели ее по тому пути, на котором подобные совпадения уже не казались чем-то фантастическим или нереальным. И поэтому она лишь с интересом отметила, что выглядит он гораздо старше и печальнее, чем на обложках собственных книг.

— Я видел ваше фото во вчерашней «Le Figaro», — продолжал он, — и был приятно удивлен. Оказывается, железный занавес поднят и для литературы таких стран, как ваша. Разрешите?

Перед тем как воспользоваться ее приглашающим жестом, он протянул руку и назвал себя.

— Я вас знаю, — ответила она. Ей хотелось добавить, что он долгое время был ее кумиром. Но она сдержалась.

— Значит, вы — очередная жертва сублимаций, — улыбнулся он. — Для писательницы вы слишком хороши. О чем же сейчас пишут в вашей стране, чтобы покорить эти просторы?

Он был ироничен и суров.

— Я не ставила перед собой такой цели, — ответила она. — Я знаю: двери в литературу давно закрыты. Последним в них вошли разве что вы. И… — она задумалась, — и Фаулз…

«Фаулз» прозвучало из ее уст как «Фауст», и они неожиданно оба рассмеялись, понимая друг друга.

— А покорить нынешнюю публику не так уж и сложно, — продолжала она. — На пятой странице должно быть совокупление с собакой, на десятой — изнасилование сыном собственной матери. Это увлекает. Вообще, множить зло гораздо легче и проще, чем прорастить хотя бы один росток надежды, формула любви сложнее формулы ЛСД, а механизм чувств эфемернее механизма совокупления. Однако второе подвластно и ученическому перу…

Он смотрел на нее так, как энтомолог смотрит на только что пойманный экземпляр бабочки.

— Я еще раз убеждаюсь, что наша беда — имею в виду славян — в том, что мы слишком серьезно и трагически воспринимаем мир, ставим превыше всего стилистику, а слово «Слово» пишем с большой буквы, — наконец произнес он. — Над нами довлеют воспоминания, и «пепел предков» до сих пор «стучит в наше сердце». Даю руку на отсечение: ваша книга о геноциде! Кажется, эта тема очень популярна и в моей, и в вашей стране.

Она засмеялась: «Давайте руку!», и в шутку схватила его за запястье:

— Это — лучшее, что я вывезу из Парижа!

— Дайте шанс еще на одну попытку! — попросил он. — Подростковый секс в школьной уборной… Учительница насилует любимого ученика.

Она молчала.

— Тогда — не представляю, чем вы собираетесь покорять миллионы! Ведь, судя по вашему многозначительному молчанию, на меньшее вы не согласны?

— А ничем! Просто я делаю то, что мне нравится! Вы же сами говорили, что графомания приобретает размеры массовой эпидемии, — улыбнулась она.

— Как самокритично! Вы следите за тем, что и где я говорю? — удивился он. — И что же я еще сказал?

Она напряглась, как школьница на экзамене:

— То, что вы считаете симптоматичным, что во Франции — стране, где ничего не происходит, — процентное число писателей в двадцать один раз больше, чем в Израиле. Потому что навязчивая тяга к написанию книг появляется при трех условиях. Когда уровень общего благосостояния достаточно высок для того, чтобы люди начали заниматься бесполезной деятельностью. Когда общество находится в состоянии разобщенности, в результате которой каждый чувствует свою изолированность. И последнее — когда не существует заметных общественных изменений во внутреннем развитии нации!

— Все точно. К какой же категории вы относите себя?

— Несмотря на эти глобальные наблюдения, есть куча других личных субъективных причин. Например, бегство от одиночества, желание, чтобы тебя все любили, жажда славы, денег, признания, страх смерти… Возможно, мне больше всего подходит последнее. Меня всегда ужасало, что жизнь коротка. Я хотела продлить ее. Книга дает мне надежду на существование, пусть и мифическое, после смерти.

— В начале пути я думал так же… Это — рассуждение молодости, — сказал он и добавил после долгой паузы: — А теперь мне все равно…

…Вот так все и происходит. И это вовсе не сон. Происходит там, в городе ее мечты, где на одной из нецентральных, но не таких уж и невзрачных «рю» в большой книжной лавке на витрине за стеклом, будто близнецы, стоят сорок восемь «Амулетов Паскаля». Тогда ее еще не душил стыд. Наоборот…

Она слушает его голос. И решается отвечать. Они курят. Он достает трубку, она — длинную дамскую сигарету. Они пьют коньяк.

Она не боится сказать то, что думает.

Она говорит, что после прочтения новой книги одной австрийской писательницы (когда она называет имя, он иронично улыбается, и она продолжает) родина Моцарта показалась ей… унитазом в студенческой «общаге», в которой испорчен сливной бачок и все нечистоты плавают на поверхности в желтой мути.

Он смеется. Она радуется, что смогла погасить печаль в его глазах. Он смеется и говорит:

— Вы же сами сказали, что дверь закрыта… Пожалуй, так оно и есть.

Она рискует продолжить.

Она говорит, что как в средневековье, когда в городах Европы выплескивали помои в окно, крикнув трижды:

«Берегись!» — так сейчас на головы потребителей печатной продукции модные европейские писатели, пользуясь своим преимуществом перед странами, которым меньше повезло, выплескивают свои комплексы и болезненные фантазии. А представители других самобытных (и, заметьте, не худших!) культур с радостью перенимают образцы безвкусицы, а главное — интерпретируют под свое общество — самое худшее и брутальное. Но этого никто не замечает. Ведь в этих странах генетически уничтожена интеллигенция, и взяться ей неоткуда. Апологеты этой «унитазной» литературы с восторгом ревностного ученичества пытаются переплюнуть учителей в описании мочеиспускания, совокуплений, слюноотделения, ковыряния в носу, геморроя, удаления половых органов, варки «ширки», расчленения животных, поедания фекалий. А критики с милыми чертами лиц и авторитетными именами увлеченно препарируют эти «нетленки» и раздают места в рейтингах тем, у кого физиологические извращения выглядят «прикольнее».

Задумавшись на минуту, она продолжила:

— Для меня не будут иметь ценности произведения, которые пишутся «о себе», — кроме, конечно, явно автобиографических. Даже если эти произведения в глазах общества имеют определенный вес. Описывать себя и свое окружение — не признак литературного мастерства. Это скорее публицистика, граничащая с духовным стриптизом. Сбросить одежду перед толпой проще, чем выстроить для этой толпы новую, еще неизведанную реальность…

…Они сидят в «Сиреневом хуторе» почти до вечера. Старый усталый человек рассказывает ей кучу интересных историй, а потом говорит:

— Для того чтобы тебя понимали, не обязательно иметь тысячи сторонников или бродить по миру, рекламируя свои произведения. Продвижение на рынке не всегда соответствует таланту. Это может быть счастливым стечением обстоятельств, довольно случайным, или же силой натиска менеджерских служб. Надо иметь хотя бы десять, но преданных людей. Они могут не знать друг друга, даже жить в разных странах, быть злодеями и ангелами, быть бедными и богатыми — это не имеет никакого значения. Главное, что среди них должен быть:

один Власть Предержащий, который будет служить тебе «крышей» и не даст погибнуть голодной смертью, пока ты не набрался сил;

один Мудрец, который расскажет о тебе другим;

один Экзальтированный поклонник, который априори верит каждому твоему движению;

один Скептик, который знает не меньше тебя;

один Близкий по духу;

один Странник, который ищет того же, что и ты;

один Преступник, которого ты перевоспитал;

один Мечтатель, который слышит то, чего не слышат другие;

один Лунатик, который строит собственную реальность;

один Художник, который знает даже то, кем ты был в позапрошлой жизни…

Эти десять сильнее тысячи, ибо они — твоя паства, твое серебряное войско, твоя сила. Ты можешь врать тысячам, но им — никогда! Они видят тебя насквозь потому, что сами чувствуют так же, как ты.

Через минуту он продолжает:

— Чтобы достичь своей цели, есть одно важное условие: перестать бояться самого себя. Раз и навсегда принять себя как индивидуума и не поддаваться общему психозу. Нужно иметь силы идти против течения. А чтобы иметь эти силы — нужно перестать бояться собственных мыслей, не совпадающих с мыслями остальных. Иметь смелость встать и сказать. Иногда это довольно трудно. Неуверенность сдерживает это побуждение: встать. Волнение сдавливает гортань: сказать. Но сделав это, ты неожиданно увидишь — тебя слушают. И не просто слушают! С тобой соглашаются, ведь они думали так же, только не решались идти против течения. И страх уходит. Страх уходит на удивление быстро, когда ты преодолеваешь его. Хотя… Хотя потом он возвращается снова — когда почувствуешь, что за тобой — те десять. Но ты станешь называть его иначе — ответственностью. Настанет время, когда ты захочешь сбросить ее со своих плеч. Но будет поздно. Они уже будут идти за тобой и дышать тебе в затылок… У тебя еще есть время подумать над этим и остановиться.

* * *

Это было давно. Тогда, когда она еще могла остановиться. Когда ни ее город, ни страна, ни мир еще не были для нее слишком тесными, а стыд за все происходящее вокруг еще не отравил организм. Теперь она видела картину в целом — отступив настолько далеко, что даже ее второе «я», которое существовало отдельно, на этой картине выглядело мизерной точкой. Раньше ей казалось, что так же, как и она, такую полную картину должны видеть и другие. И только хорошее воспитание, вежливость и необходимость соблюдать правила игры удерживают их от возмущения. Но чем дальше отходила она от полотна, тем четче представала перед ней фальшивость едва ли не всего, что существовало, двигалось, прыгало, хихикало, шевелилось, пробивалось, рвалось, гребло под себя, ерзало повсюду. Мир мелькал, как на экране телевизора. Она с отчаянием водила глазами по этому Брейгелевскому холсту, пытаясь отыскать на нем хоть какую-то неподвижную и настоящую деталь. Но спокойное величие было только у гор на заднем плане. Кто, размышляла Хелена, дал ей право отходить так далеко? Она чувствовала, что должна быть там, внутри, в толпе. Возможно, тогда она могла бы чувствовать себя счастливой. Наблюдатель и участник не могли ужиться под одной оболочкой. Наблюдатель спасался возведением «воздушных замков», участник — боялся одиночества, жаждал любви, смеха, слез, боли, живых прикосновений — того же самого движения, которое вызывало отвращение. Но последний не мог видеть картины в целом…

Это была борьба противоречий, которая всегда мучила ее. Но сначала ей нравилось наблюдать эту борьбу, становиться на сторону то одной, то другой половинки своего естества. Эта игра продолжалась до тех пор, пока ей не захотелось остановиться, а все слова, которые она писала или произносила, приобрели неестественный металлический привкус.

И тогда она начала думать об огромном одиночестве, которое время от времени испытывает каждый человек, даже если живет в окружении близких ему людей. Каждый стремится быть услышанным, каждый имеет свою собственную, никем не выслушанную историю. Было время, когда ей казалось, что она способна высказаться за всех, кто обречен на молчание, но очередь желающих говорить росла с каждым годом. И она оказалась бессильной, прекрасно понимая, что когда человек выражает себя так, как хочет, а не так, как от него требует окружение, воспитание, свод правил, — только тогда он становится настоящим.

В самом начале — она чувствовала это каждой клеточкой — у нее был этот дар, второй важнейший после дара любить. Чувствовала это на уровне подсознания — когда сидела на столе в кабинете своего соседа и болтала ногами, когда набрасывалась на пирожные, которые он покупал для нее, и всем лицом окуналась во взбитые сливки. Чувствовала позже, когда начала спорить, отчаянно защищая все то, что в ней было и что он пытался переделать. И тогда, когда ночевала под его дверью и когда ему первому и впервые сказала то, что потом (хотя случаев представлялось немало) не смогла сказать никому. Даже тогда, когда он ушел своей дорогой, оставив ее одну посреди пустыни жизни, она чувствовала эту подлинность с особенно болезненной остротой. А уже потом, барахтаясь посреди песка, она превратила этот дар в слова. В поток слов, в реки, которые неожиданно полились из нее и, на удивление, нашли отклик. Впоследствии отклик превратился в неразборчивое шипение экрана испорченного телевизора. И она уже не могла расслышать, является ли этот шум шумом восторга или это только эхо тысяч возмущенных голосов. Но теперь они не имели для нее никакого значения!

…Она все еще стояла перед разбитым стеклом, чувствуя боль в руке. В треугольном осколке отражался один ее глаз и кусочек виска. Она была похожа на профиль птицы. Ей не впервой разбивать себя вдребезги! Хелена обернула руку первым, что попало ей на глаза — кухонным полотенцем, — и улыбнулась. Вновь испытывать боль было приятно. Она поняла, чего хотят от нее те десять человек — говорить ее устами. Это единственное, что она может им предложить. Разве это так уж мало?

…В дверь позвонили. Все еще улыбаясь, она вышла в прихожую. В нерешительности замерла перед дверью. Казалось, что за ней стояла сама жизнь.

Это был он. Но сейчас у него был слишком простой вид — в джинсах и свитере, а волосы — чуть посеребренные — взъерошенные, как у мальчика.

— Я все бросил, — скороговоркой произнес он. — Я купил остров. Маленький остров в Средиземном море. Я давно планировал это — для тебя. Там ты будешь одна, только позволь быть где-то поблизости. Если ты согласна, я сегодня же куплю два билета…

— Двенадцать, — сказала она, и улыбка, которой он давно не видел на ее лице, осветила его и мгновенно наполнила теплом, будто рядом зажглись сотни ярких лампочек. — Билетов должно быть двенадцать.