Она никогда не была сильна в разговорах. Никогда. Вместо этого она улыбалась, и в большинстве случаев, как ни странно, этого оказывалось достаточно. Люди вокруг придают значение только своим собственным словам, а в ее молчании было так много пространства для чужих слов, что его обязательно кто-нибудь заполнял.

Нет, это вовсе не означает, что она не могла говорить, не могла сказать и одного слова. Она была здорова, в том числе психически, но с самого детства предпочитала молчать. Конечно, если бы ей понадобилось, она бы могла сказать: «Передайте, пожалуйста, на билет» или «Дайте, пожалуйста, хлебницу». Правда, в большинстве случаев, если хлеб стоял далеко от нее, она сидела и улыбалась. Без хлеба. Такую уж ее создал Бог, кто его разберет почему.

Когда ты много молчишь, у тебя всегда есть время пораскинуть мозгами. Так что она много думала, и не то чтобы о чем-то серьезном или умном. О разном. Обо всем на свете, в том числе и о том, отчего люди не летают, как птицы. Или о том, что это будет такое — ее жизнь и как она пройдет, будет ли она счастлива или несчастна. Сможет ли полюбить человека хотя бы так же сильно, как любила варенье из вишни. Или даже сильнее. Сможет ли кто-то полюбить ее?

В ее голове слов было предостаточно, даже много. Они сплетались в мысли, образы, мечты, по большей части нечеткие, но зато наполненные чувствами или даже предчувствиями. Когда она мечтала, улыбка становилась отстраненной, а взгляд ее больших выразительных синих глаз словно бы оборачивался внутрь, и она становилась закрыта для внешнего мира.

Это можно было заметить, если понаблюдать за ней внимательнее. Много интересного можно было увидеть, если остановиться на секунду-другую и просто внимательно всмотреться в ее юное лицо. Но кто это будет делать? Надо признать, что большая часть людей не имела желания отрываться от своих собственных дел ни на минуту. Все вокруг были поглощены собой, но она не сильно-то из-за этого переживала. Такой уж у нее был характер, она принимала все и всех, как говорится, без купюр. Иными словами, как есть, и не заморачивалась ни из-за чего слишком сильно. Редкое качество. Скорее всего, такое свойство ее натуры возникло из-за того, что она много (действительно много) улыбалась, и еще потому, что ей с самого детства было интереснее наблюдать за вещами и людьми, чем пытаться их изменить или оценить по какой-нибудь шкале.

В одном можно было согласиться — она была совершенно другая. Даже ее родители, которые ее обожали, как только могут взрослые, обеспеченные и нравственно здоровые люди обожать свою единственную дочь, даже они иногда не могли ее понять. Будто она была инопланетянкой и изъяснялась не русскими словами, а ультрафиолетовым спектром. Поди пойми. Ее суть, ее характер и личность были так надежно упрятаны под завесой ее безмятежной улыбки, что родители и понятия не имели, какая она, и не представляли себе, как узнать.

Тем более теперь, когда ей исполнилось шестнадцать.

Родители назвали ее Софьей в честь маминой прабабки, Софьи Измаиловой, но родители как-то постепенно с годами растеряли это имя, заменив его ласкательными «солнышками», «конфетками» и «мышками». Учителя называли ее по фамилии — Разгуляева, и то редко. Она была неразговорчива, так что к ней обращались нечасто, не хотели ее смущать, заботились о ней. Самое забавное было, что сама-то она ничуть не смущалась своего положения, не испытывала буквально ни одного комплекса в связи со своим добровольным молчанием. Но все вокруг примеряли ситуацию к себе и потому предполагали, что она, наверное, постоянно смущена и подавлена. Только этого ничуть не бывало. Соня ощущала себя абсолютно комфортно, снова сидела в первом ряду партера и наблюдала за спектаклем, который давала жизнь.

А все домашние задания и рефераты она делала и сдавала вовремя и на «отлично», так что особого резона к ней обращаться и не было. Вот и молчала, потому что говорить было не о чем. Буквально.

Соня жила на Тверской, и из ее окна была видна Красная площадь. Правда, лишь краешек, и то если выйти на балкон и хорошенько перегнуться через перила. Их дом, самый высокий на Тверской, стоял немного повернутым в сторону от площади, так что нужно было хорошенько перегнуться через перила, чтобы даже с их восьмого этажа увидеть святая святых — музей Ленина и несколько башен Кремля.

Соня к Красной площади была равнодушна, как и любой нормальный человек, живущий от чего-то, пусть даже очень замечательного и выдающегося, в пятнадцати минутах ходьбы. Но все-таки это же что-то да значит — родиться и расти в таком месте.

Два месяца назад она неожиданно осталась одна. Так получилось, что ее папе, дипломату, предложили уехать — работать консулом в далекую Новую Зеландию, и он согласился, потому что давно устал от московских пробок, холодов, плохих продуктов в дорогих и редких супермаркетах московского центра. Вот так и получилось, что Соня осталась одна. Она ведь была уже совсем взрослая девочка, серьезная, умничка, отличница — чего же не оставить такого ребенка самого по себе? Тем более что Соня-то и не возражала.

Собственно, а как бы она возразила, если говорить не любила и не могла? Когда мама с папой позвали ее в гостиную, чтобы серьезно поговорить, она только пожала плечами и улыбнулась. «Поговорить — теперь это так называется — было сидеть напротив родителей на большом плюшевом диване и слушать, что „это будет совсем не так сложно, как кажется, и что бабушка будет обязательно помогать, и что уже пора учиться отвечать за себя и быть самостоятельной, а мама с папой привезут ей новый гардероб — купят там в нормальных магазинах, которых тут практически нет“».

— Ну, что скажешь? — спросила мама, будто бы не знала, что ничего ее дочка ей не скажет. Слова снова останутся внутри, не осилив перехода из мыслей в звуки. Трудности перевода.

Соня не очень-то хотела остаться одна, но и сильно против не была. Кому, в принципе, может помешать пустая трехкомнатная квартира, да еще в шестнадцать лет? И самостоятельность в этом возрасте манит, как запретный плод, в том ракурсе, что кажется очень и очень вкусной.

Соня не была в этом смысле исключением, и мысли о взрослой, независимой жизни приятно тревожили и волновали ее. За свои шестнадцать лет она уже успела поездить с родителями, которых периодически «посылали» куда подальше, в какую-нибудь Болгарию или Ирландию, где Соня в силу возраста и характера преимущественно улыбалась в стенах консульства и в контакт с миром заграницы не вступала. А вот одна дома она не жила никогда.

С другой стороны, она бы, может, с радостью поехала за ними в эту Новую Зеландию, чтобы пожить в городе Веллингтон и посмотреть на все: на антиподов, у которых все наоборот, на бескрайние горы, там, где снимали «Братство Кольца». Она совсем недавно посмотрела фильм, и теперь с нетерпением ждала второй его части, и мечтала о том, как бы она смотрелась рядом с Гендольфом. В любом случае, в Новой Зеландии ей бы могло понравиться. Так ей казалось.

— Ты же понимаешь, что мы не можем тебя взять, — вздыхала мама, предполагая, что если бы дочь была разговорчивой, то она бы сейчас устроила истерику, требуя, чтобы они взяли ее с собой. Глядя на безмолвно улыбающуюся дочь, было ни черта не понятно, чего она хочет на самом деле. Улыбка была неопределенной, и в который раз мама подумала, что хоть Мышка и удивительный ребенок, она бы предпочла, если бы дочь была немного более традиционной. Чтобы спросить — и получить ответ.

Когда в раннем детстве выяснилось, что Соня молчит, ее мама была напугана до самых печенок. Куда она только ни обращалась, таская на руках трехлетнего ребенка по всем возможным специалистам и даже к шарлатанам. Пытались найти какую-нибудь травму, хотя бы родовую, для объяснения такого вот парадокса. Внимательно вспоминали, не лаял ли какой пес на ребенка. Ругались с мужем и бабушкой, пытаясь за неимением других вариантов обвинить во всем друг друга. В конечном итоге вердикт специалистов был весьма пространен. Было ясно со всей определенностью, что в своем развитии Соня не только не уступает сверстникам, но иногда в чем-то их даже и превосходит. Кроме того, если уж Соне было очень надо, она вполне могла объясниться или, еще лучше, написать о том, что думает по тому или иному поводу. Кстати, ее сочинения в школе считались одними из лучших. Как и контрольные по математике, как и этюды на рисовании. Но… говорить она не стала. Только по большим праздникам и не больше пары слов. Так что мама (как и большинство людей, с которыми Соня общалась) со временем приучилась достраивать недостающие Сонины куски диалога сама.

— У тебя же учеба, тебе надо закончить семестр. Как ты не понимаешь… Ну, согласна? Может, ты приедешь к нам на лето? Ты хочешь?

— Да, — кивнула Соня. Слово «да» было ее любимым — коротким и емким, исчерпывающим и не требующим пояснений.

Мама вздохнула:

— Ты же уже все умеешь. Ты справишься, да?

— Вот и чудно. Или мы приедем сюда в отпуск, — добавил папа, потому что идея тащить ребенка через весь свет только для того, чтобы он мог повидать родителей, была глупой и дорогой, а папа был рационалистом.

— Будем разговаривать по телефону, — продолжала мама.

Соня только удивленно прищурилась и усмехнулась, а мама кивнула. Да, глупость сморозила. Хотя, если вдуматься, мама очень даже любила разговаривать с дочерью. Они часто сидели на кухне, пили чай или кофе, и мама щебетала обо всем, что только могло прийти в голову. Дочери было интересно. Ей всегда было интересно. Или так, во всяком случае, казалось. Так что в каком-то смысле мама была бы на самом деле рада созваниваться с дочерью и разговаривать часами. Только вот… глупо платить огромные деньги, чтобы поговорить с дочерью, которая в ответ молчит в трубку.

— Бабушка будет тебе готовить и, если что, приедет, чтобы с тобой побыть. Ты только звони ей, если что. Звони каждый день, — снова немного промахнулась мама, видно, забыла, что дочери позвонить — это целое дело, не так просто это для нее. Впрочем, все оттого, что мама уже была мысленно там, в тех краях, где самый теплый месяц в году январь.

— Ты же справишься? — ласково улыбнулся папа.

— Да, — снова кивнула дочь, про себя подумав, что ее родители хорошие и что она будет по ним скучать.

Собственно, все оказалось не так уж и страшно. Только поначалу было сложно засыпать в пустой трехкомнатной квартире. Приходилось включать телевизор в гостиной на всю ночь, а на кухне радио. А еще Соня все время боялась, что забудет выключить плиту, такая, знаете ли, фобия. Когда с самых младых ногтей все твердят изо дня в день, что нет проступка страшнее, чем невыключенная плита, начнешь нервничать. Соня была девочкой с хорошим воображением, могла себе представить пожар, визг шин, грохот сирен и все прочие последствия невыключенной плиты.

Она не стала рисковать, и проблему с плитой решила просто и гениально — старалась ее вообще не включать. Если уж ты ничего не включала — нечего и забывать. Только приходилось все есть всухомятку, но для Сони это не было проблемой. К еде она была довольно равнодушна, к тому же у нее были деньги, а на Тверской стоял «Макдоналдс», в котором все было прекрасно — и весело, и вкусно. Но о таком своем своеобразном способе решения вопросов безопасности она никому не говорила. Во-первых, как вы понимаете, потому что разговоры — это не ее конек, а во-вторых, кому говорить-то, если «все ушли на фронт», в смысле, уехали в Новую Зеландию, к черту на кулички.

Из близкой родни в Москве осталась только бабушка. Молодая, занятая, деловая бабушка, даже и не помышляющая о пенсии, заслуженный врач-дерматовенеролог, на руки которой свалили «никому не нужное» (это она так говорила, вздыхая) дитятко. Бабушка приезжала по понедельникам и четвергам, а в остальные дни они только созванивались по вечерам для контроля. Бабушка оставляла горы не слишком вкусных котлет, которые Соня потом и ела всухомятку. Готовить бабушка не любила и даже презирала, считая себя одной из первых отечественных феминисток. Кроме подкормки, бабушка еще прибиралась в и без того чистой квартире — много ли мусора от одного молчаливого ребенка? Бабушка жила в Лефортове и не была в восторге от всей этой затеи — умотать от родного ребенка на три года — где это видано.

— Где это видано, вот так улепетнуть, — ворчала она, выкладывая кульки и пакеты. — Думаешь, мне легко к тебе сюда таскаться?

— Нет? — пожимала плечами Соня. «Нет» было вторым удобным словом, с которым у нее не было проблем. Бабушка вздыхала и принималась Соню жалеть, хоть и не было для этого никаких причин.

— Эх ты, добрая душа. Ты пойми, Ленке, видать, тоже не хочется одного Володьку отпускать. Понять же можно? То-то.

Бабушка была папина мама и своего Володьку считала идеальным мужчиной, приятным во всех отношениях. А Ленка — Сонина мама, хоть и была женщиной красивой, но на этом ее достоинства кончались. Она ненавидела, когда ее называли Ленкой. С самого детства все звали ее Аленой. Свекровь знала об этом и всегда, во всех случаях, не упускала возможности бросить высокомерное «Ленка».

— Ленке-то уже сколько? — продолжала бабуля. — Годы, годы… а для мужчин, особенно таких, как Володька, все по-другому, не так, как для женщин. Володька у нас особенный. Видный мужчина. Согласна?

— Да! — с готовностью кивала Соня, и тут не было никакого подхалимства. Все так и было на самом деле, и Соня была с бабушкой совершенно согласна. Папа был красив, хорош, ухожен и прекрасно воспитан, к тому же дипломат. Было бы действительно ужасной глупостью отпустить его одного в Новую Зеландию. Такому нельзя позволять даже за хлебом ходить в одиночестве. От греха подальше. Мама была умной женщиной и по-настоящему любила мужа. Любила даже немного больше, чем дочь. Впрочем, Соня тоже бы нисколько не обрадовалась, если бы папа уехал, а мама осталась. Это же что бы было — ни тебе Зеландии, ни тебе самостоятельной взрослой жизни. Всюду клин. Так что она на маму не обижалась.

Мама плакала в аэропорту, прижимала Соню к себе и сразу же по приезде начала слать в Россию пухлые, перевязанные веревками посылки. С дипломатической почтой их можно было слать бесплатно. Водолазки, платьица, нижнее белье из качественного хлопка, красивые свитера из кашемира и даже кукол — уж вообще непонятно зачем. Как будто ее совесть, взбудораженная таким невиданным проступком, требовала каких-то жертв, и самыми меньшими были те, которые ты приносишь в магазинах. Мама, кстати, магазины обожала и бродила по ним часами все равно, а распродажи были вообще ее Родиной.

Соня считалась послушной девочкой, что ее забавляло и удивляло, потому что она обычно старалась делать только то, что хочет сама. Наверное, с ней никогда не было никаких проблем, потому что она редко была по-настоящему чем-то недовольна. Все на свете ее устраивало и интересовало с одинаковой силой, так что в большинстве случаев, вместо того чтобы отказываться или негодовать, она предпочитала не морочиться и сделать так, как просят.

Если это не шло уж совсем вразрез с ее мнением и интересами, которые, так уж получилось, никто и никогда не пытался узнать.

Если же то, что происходило, уж совсем ей не нравилось, она всегда находила способ избежать этого или изменить ситуацию. Не словами, конечно же. Слова оказались совсем не так эффективны, как должны бы. Сколько раз она видела, как мама мечет в папу целые обоймы слов, желая только, к примеру, чтобы он приходил пораньше домой. Но все эти слова оставались совершенно бесполезными и бессмысленными: мама по-прежнему бегала по квартире и ждала папу, постоянно выглядывая в окно.

Так же как и учителя — тратили целые залежи слов, пытаясь призвать учеников к порядку, пытаясь перегрузить свои слова в их головы, но с тем же успехом. Головы оставались пустыми, а учителя измотанными. Однажды она услышала, как учитель по математике в школе сказал:

— Я так от вас устал, что уже просто не нахожу слов!

То-то Соня повеселилась. Так что теперь, находя в своем молчании массу бонусов, она уже ни за что бы с ним не рассталась, даже если бы и могла. Но все окружающие из-за такой ее стратегии считали ее покладистой и послушной. Она не возражала. Чтобы возражать, нужно было бы тоже вовлекаться в разговор, а зачем, к чему? Когда просто улыбаться и наблюдать за всем этим балаганом было куда интереснее.

Были, правда, и осечки. Какие-то вещи, с которыми ей так и не удавалось справиться, к примеру, фортепьяно. Она играла на нем с самого детства, потому что это красиво, изящно и интеллигентно. Маме ужасно нравилось, когда ее красивая дочь, высокая, в тонком шелковом платье, садилась за их большой черный рояль в гостиной и негромко что-то наигрывала. Это было так… по-старому, по-доброму. У мамы в роду предположительно прослеживались бледные следы дворянской крови — так, совсем нечетко. Возможно, мама вообще это придумала, чтобы чувствовать себя поувереннее в семье мужа. Врачи, музыканты — хорошо, а дворяне — лучше. Дворян в роду Разгуляевых все-таки не было, и мама про бабушку Софию не забывала никогда.

Так вот, когда Соня что-то негромко наигрывала, а в комнате, на диване и креслах, сидели гости, эта самая «дворянскость» была почти физически ощутима. Мама в такие моменты даже двигалась и говорила иначе — как-то медленно, нараспев. На самом деле Соня играть для гостей не любила, считала это глупым жеманством и выпендрежем, но мнение свое она предпочла оставить при себе, и мама так ничего и не узнала. Конечно, можно было бы что-то такое прочитать по Сониному лицу, когда она играла, только мама особо не присматривалась.

Видимо, нужно было что-то придумать. Как с плаванием, к примеру. Когда Соню отдали на плавание, она поняла, что вот тут она не останется ни за что. Она попыталась (в кои-то веки) поговорить об этом, но, как она и подозревала, слова не оказали никакого серьезного влияния на процесс. На том, чтобы Соня занималась плаванием, настаивал папа. Он говорил, что если дочь останется такой же вот худой и бледной, без спорта, то однажды по дороге в школу она просто переломится пополам или ее сдует порывом ветра. Плавание было, надо признать, куда хуже, чем музыкальная школа. Там нужно было раздеваться, строиться, а потом плыть, хотя вода делала все, чтобы помешать ей в этом. К тому же для самой себя Соня не находила ровно ничего интересного ни в плавании в частности, ни в спорте в целом. Это было не ее.

Однако папе это было безразлично, какими словами ему об этом ни скажи. Соня знала это точно, потому что слова, которые для нее были затруднительны, тренер по плаванию высказал ее папе с легкостью. Он, кстати, разделял ее удивление по поводу выбора отца.

— Не думаю, что это для нее. Со всем уважением, я все время боюсь, что ее кто-нибудь локтем заденет и она пойдет ко дну. И потом, есть такое понятие — «отрицательная плавучесть». Как раз ваш случай. Есть, знаете ли, дети, с которыми надо только поработать, раскачать их. Но ваша… ей бы лучше рисовать. Или вышивать. Может, заберете? — молил тренер.

Но папа проявлял упрямство. Мужчины иногда могут быть такими, непробиваемыми. Когда даже слова совершенно бессмысленны и никак не облегчают понимание.

— Будет ходить, а там посмотрим, — сказал он, на что тренер только вздохнул. Они с папой были хорошими знакомыми. Он часто помогал тренеру с лекарствами для его жены, у нее было какое-то гормональное расстройство, из-за которого она постоянно нуждалась в таблетках, причем лекарства и витамины из-за границы почему-то помогали, а наши, родные, совершенно аналогичные по составу, — нет.

— Ну, ходите, — кивнул тренер.

И тогда Соня поняла — избавиться от жуткой необходимости раздеваться при посторонних гогочущих девахах можно, только пойдя на военную хитрость, временно пожертвовав конечностью.

Все вышло вполне натурально. Соня подгадала день, когда на тренировку ее привел именно папа, спокойно поцеловала его в щечку, пошла в зал, прыгнула с бортика в бассейн, да так неудачно, так неудачно… с четвертого раза…

— Сильный вывих! — констатировала медсестра под убедительные стоны Сони Разгуляевой. — Нужен рентген.

Таким образом, с тренировки Соню живописно вынесли на носилках, посадили в машину и настоятельно посоветовали не тянуть с рентгеном и ехать в травмопункт напрямую, без задержек, а с тренировками пока повременить. Надо ли говорить, что папа, когда увидел дочь на носилках, ужасно разнервничался и сказал, что такой спорт он «в гробу видал» и что дочь у него одна.

Соня в этот момент папу просто обожала, хотела даже вскочить и расцеловать в обе щеки, однако это бы могло испортить всю игру. Так что она только возлежала и мужественно улыбалась, подбадриваемая целым морем папиных сочувственных слов.

Позже, после рентгена, который, слава богу, ничего не показал, Соня всерьез стала подумывать о том, чтобы молотком поломать себе пальцы на руке — покончить, так сказать, с музыкальным будущим тем же методом, но согласитесь, это не так-то просто ребенку — долбануть себя молотком по руке. Кроме того, можно же не рассчитать. Вывих ноги имитируется куда легче, чем перелом пальцев.

А игра на рояле была хоть и злом, но все же вполне переносимым. Зато Соня навсегда поняла, что на свете есть кое-что куда эффективнее слов.

И так, фортепьяно по-прежнему стояло в гостиной, а она, сидя на вращающемся стуле, разучивала гаммы. Это было скучно. Но Соня решила, что, если придумает, как победить фортепьяно, родители предложат ей что-то, еще какую-нибудь альтернативную культурную нагрузку. Кто его знает, что это будет! Не дай бог, танцы или вообще лыжи! Придется еще тащиться в лыжном костюме с огромными лыжами на край света, в какое-нибудь Крылатское, на занятия. У них на Тверской на лыжах можно было разве что постоять у Вечного огня в Александровском саду.

Так что Соня осталось за фортепьяно, в настоящее время оно было наименьшим из зол.

Она играла гаммы. Этюды Черни для беглости пальцев, играла Шопена и Рахманинова. Все это было не так сложно, у нее был хороший слух и чувство ритма, а также длинные гибкие пальцы.

Надо ли говорить, что при ее характере она отличалась усидчивостью и терпением. В результате такой вот политики компромисса Соня неожиданно доигралась до того, что все с чего-то решили, что она это любит. Когда ты по большей части молчишь и улыбаешься, чертовски высокая вероятность того, что все решат, что ты счастлива. И, к сожалению, многие твои мысли, желания и чувства будут трактоваться совершенно неверно, на глазок.

— Ну что ж… — кивнул папа, искренне желая Соне только добра. — Раз ты так любишь музыку… Так тому и быть.

И позвонил знакомому. У папы на каждый случай имелся знакомый, при его работе это совершенно нормально. Ведь и он, как ни крути, был для всех этих людей ценным знакомым, а уж когда речь шла о будущем единственной дочери, о ее призвании, в котором никто, кроме нее самой, не сомневался, — тем более. Мама была просто на седьмом небе от счастья, она уже видела Сонины портреты на афишах около филармонии.

— Я всегда знала, что она особенная, с самого детства, — вдохновенно говорила мама, радуясь, что теперь все эти «странности» дочери можно так изящно и благородно объяснить. Талант — он всегда такой, его трудно понять.

Так что теперь Соня училась в Гнесинском училище, на фортепьянном отделении, заканчивала первый курс. Видимо, и правда, пересидела за фортепьяно. Потому что играла она действительно неплохо и экзамены сдала довольно легко. Проблему составило только собеседование. Отвечать на вопросы — это же совсем другое дело. Отвечать, улыбаясь, — это не совсем в рамках учебной программы. И она молчала как проклятая, надеясь этим отвратить от себя приемную комиссию.

Но иногда так бывает, что, если уж пустили какой-то слух, в него начинают верить все. И тут все почему-то решили, что раз она молчит, значит, точно — талант. Возможно, даже гений. И потом, в приемной комиссии был знакомый папиного знакомого, которого заранее предупредили о такой вот странной особенности дочери знакомого знакомого. А предупрежден — значит, вооружен. И очень опасен.

— Вы лучше послушайте, как она играет. Нам бы побольше музыкантов, которые не говорят, — предложил он комиссии, возбужденно размахивая руками.

И всем это показалось ужасно романтичным — юная пианистка, молчаливая и улыбчивая, светленькая и хрупкая, с большими синими глазами. Конечно, ее взяли. Они уже видели ее на курсовых концертах, в развевающемся элегантном платье, а Соня даже и не пыталась сопротивляться.

Она, кстати, была на самом деле довольно красивой. Правда, не очень-то это осознавала, тем более что посмотреть на себя чужими глазами не могла. А если бы смогла, то увидела бы хрупкую пепельную блондинку, довольно высокую и немного неловкую, что неудивительно, ведь так сильно вытянулась она совсем недавно — буквально за год. Но в этой неуклюжести было что-то очаровательное и живописное, что-то, что делало Соню еще более непохожей на остальных.

Конечно, далеко не всем нравится такой вид красоты. Страсть мужчин к субтильным формам сильно преувеличена силами глянца и гламура. Но Сонино бледное подвижное лицо, острый подбородок, изящные линии скул тем сильнее подчеркивали удивительную синеву ее глаз, темнеющих, когда она злилась. Движения ее рук были немного порывистыми, неравномерными, неуверенными, да и сама она выглядела несколько потерянной, — наверное, это из-за молчания и привычки уходить в себя. В то же время у Сони было очень говорящее лицо, взамен ее молчания оно выдавало почти все ее мысли, и в этом смысле она была совершенно неподражаема.

Но когда Соня смотрела на себя в зеркало, то видела там бледную и тусклую «мышку» с субтильными плечами и маленькой грудью — отражение, к которому она давно привыкла и в котором не находила ничего ни красивого, ни особенного.

Конечно, в этом она была не права. Но такое заблуждение свойственно девушкам ее возраста. В общем, Соня относилась к себе без пиетета, однако и в самокопание с неприятием тоже не ударялась. Что уже было неплохо, если сравнивать ее с подругами и друзьями. Особенно с подругами.

К слову сказать, как ни странно, из-за ее привычки молчать и улыбаться Соня не имела проблем с друзьями. При том, что она в буквальном смысле не желала и двух слов связать, у нее было достаточно много друзей не только в Гнесинке, где она тоже была на хорошем счету у однокурсников. У нее было много друзей и в школе. Бывшие одноклассники ее помнили, звонили ей, заходили в гости, таскали ее на прогулки и приносили книги. Странно, не правда ли? На самом деле, нет. Единственные, с кем она никак не смогла подружиться, были те спортивные девахи. Но остальные люди очень даже тянулись к ней — кто их разберет почему.

Друзья заводились у нее сами собой, без особых усилий с ее стороны. Они слетались на ее улыбку и со временем привыкали к ее молчанию. Если честно, кажется, они даже больше любили ее за такую ее особенность. Ведь если один молчит, а другой говорит — это уже диалог. Самый лучший, самый желанный диалог в мире. Как и ее мама, ее подруги и друзья очень и очень любили с ней поговорить.

Можно было обнаружить странный факт, что хоть она и молчала, но при этом с ней все время кто-то говорил. На переменах, в столовой, около выхода и по дороге домой. Иногда, чтобы только закончить разговор, с ней шли даже те, кому было вовсе не по пути. Двадцать пять минут от Поварской улицы до ее дома на Тверской были до отказа заполнены разговорами. Еще и оставалось, не все выговаривалось, так что друзья заходили к ней домой, сидели, гоняли чаи, вместе занимались. Соня вела вполне активную социальную жизнь. Иногда в эту самую социальную жизнь ее втягивали даже против воли.

— Пошли с нами. Пойдешь? — спрашивали ее, и раньше, чем она успевала ответить, ее уже куда-то тащили. И даже если Соня была против и умудрялась озвучить это, произнеся «нет», это тоже никому не мешало.

— Да ты что, там будет так здорово! Интересно. И потом, нас уже ждут. Ну что я попрусь одна (один, втроем, без тебя). Поехали, а? Пойдем?

— Нет.

— Да брось ты!

И как всегда, от слов у Сони получались одни проблемы. Друзья просто-напросто забрасывали ее словами, и она сдавалась. Ее побеждали каждый раз, и она ехала туда, куда ее звали (шла, слушала, еще раз обедала и так далее), за что ее любили еще больше.

Да, друзей у нее имелось предостаточно, и их было даже больше, чем у тех, кто болтал без умолку, — такой уж она была человек.

Конечно, ее не так любили, чтобы сходить с ума или признаваться в чувствах. При всей ее красоте в ней пока еще не было чего-то того, что заставляет молодых людей терять от женщины голову. Соня была еще совсем ребенком! Поэтому она и жила спокойно и без каких-то особых потрясений. Учеба давалась ей легко отчасти из-за весьма лояльного отношения к ней учителей, отчасти из-за ее привычки делать все вовремя и в полном объеме, что было нетрудно. Она была действительно способной девочкой. То, что музыка в целом оставляла ее равнодушной, было, конечно, странно. Но об этом знала только она сама и не считала этот факт очень уж важным.

Хотя это совсем не значит, что любовь ее не интересовала. Очень интересовала, и книги она читала только такие — о любви, и в своих дневниках, которые она вела просто так — сама для себя, записывая разрозненные мысли и наблюдения за жизнью вокруг себя, Соня иногда вставляла пару-тройку фраз о любви. Или, вернее, о каких-то других вещах и чувствах, которые она видела вокруг себя и что было принято именовать словом «любовь». А с Готье — так он себя называл — Соня не видела никакой любви рядом с собой. Интересоваться было нечем.

Соня хорошо помнит тот день, когда она впервые его увидела. Погода была ужасной, то жара и солнце, то вдруг гроза, да еще такая — с громами и молниями, от которых все грохотало, и казалось, что мир перевернется и все его обитатели вылетят из него, как грибы из корзины, и понесутся, кувыркаясь на ветру, в тартарары.

Соня сидела на стуле в большой, дорого обставленной, но сильно захламленной кухне и смотрела в окно. Готье опаздывал. Она сидела тут уже часа полтора, выпила три чашки чаю, скормила местной собаке почти все сухие баранки из конфетницы — словом, отлично проводила время. Квартира, к слову сказать, была интересная, Соня в таких еще никогда не была. Когда-то, наверное, трехкомнатная, в старом сталинском доме с колоннами, неподалеку от метро «Сокол», теперь она была перепланирована самым невероятным образом. В ней была сооружена студия звукозаписи, и весь интерьер решал задачи исключительно рабочего порядка. Не было никаких спален или кабинетов, была комната с инструментами и микрофонами, обшитая чем-то плотным и пористым — звуконепроницаемым. Она была отделена толстым стеклом от звукооператорской, в которой все было обмотано проводами, на столах стояли приборы, микшерские пульты, клавиатуры, а также большой экран компьютера. Кроме этих, главных, помещений, еще оставалось достаточно пространства, которое никак не было разграничено и составляло сразу и прихожую, и гостиную, и спальню, и еще бог знает что. Мебель тут была тоже своеобразная, явно не дешевая: огромный угловой диван сразу человек на десять, несколько пуфиков, кресло в углу, какие-то стеллажи, заваленные чем-то невообразимо пыльным и старым. Убирались тут, если такое и случалось вообще, еще до пришествия Христа, до нашей, так сказать, эры, и все было засиженным, прокуренным, обезличенным.

Все было ничьим. Или общим, если уж изволите, что, впрочем, одно и то же. И среди этого «ландшафта» слонялись из стороны в сторону какие-то люди с бледными лицами. Они тоже ждали Готье.

Поскольку Соня понятия не имела, кто это такой — Готье, она не могла сказать, чтобы она его ждала. Как и всегда, она только смотрела по сторонам, а по большей части на собаку, которая, видимо, тут жила. Хотя все попытки обнаружить ее миску или, к примеру, место, где она спит, у Сони провалились. Похоже, что собака тоже жила на бесконечном диване, вместе с остальными людьми.

Соне было интересно, как зовут собаку, но ее никто за все это время по имени не позвал, а спрашивать она, естественно, не стала. Впрочем, они с собакой и так вполне нашли общий язык, потому что собака, в отличие от людей, прекрасно понимала Соню без слов.

Собака смотрела на Соню, и ее печальные карие глаза были полны надежды. То, что баранки кончились, она еще не поняла. Собака была красивая и толстая, с длинными рыжими ушами и вытянутым носом. Породистая, но что это за порода, Соня сказать затруднялась. Чем-то похожа на бассет-хаунда, но не такая мм… растянутая. Соня определенно видела собаку такой же породы… Сейчас-сейчас… где же? А… по телевизору, в рекламе какого-то корма.

Теперь, когда родители уехали, у нее всегда работал телевизор, и Соне больше всего запоминались именно рекламные блоки, они были громкие и яркие. Так вот, именно такую собаку сняли в рекламе корма, с такими же рыжими ушами и темно-коричневым носом. Только та, что была в рекламе, выглядела вдвое худее собаки, вымаливающей у Сони баранки.

Глядя на нее, она подумала: «Я, получается, собачница». И обрадовалась от того, что узнала о себе что-то новое. Иногда она чувствовала странное смущение в отношении самой себя — она себя плохо знала и не всегда понимала. Возможно, кому-то это покажется странным, так как большинство людей в силу разных обстоятельств считают, во множестве случаев ошибочно, что хорошо себя знают. Такая иллюзия возникает в силу огромной скорости, на которой сегодня живут люди. Когда несешься со всей дури и оглянуться-то некогда, вот и предполагаешь, что есть вещи незыблемые, а тем не менее невозможно понять, как относишься к собакам, пока не полюбишь одну. Как нельзя быть уверенным в том, что ты храбрец, пока не представился случай проявить смелость. И очень даже может получиться, что ты не храбрец, а трус, прячущийся за камнем, и не щедрый, а жадный, не любящий, равнодушный. Но думать-то никто не запрещал.

Соня по своей природе была устроена по-другому. Она ждала и наблюдала, пока какие-то вещи не становились очевидными. Соня — собачница. Интересно. Она хотела бы не расставаться теперь с этой вот собакой, а раньше-то это проверить было нельзя — у нее не было никогда ни собаки, ни кошки. Конечно, возможно, просто попалась такая вот подходящая собака. «Сейчас найду еще баранку», — сказала Соня глазами, и пес понял и воспылал надеждами. Однако тут их «диалог» был прерван.

— Привет! — непринужденно бросила Соне девушка, которая уже не в первый раз заходила на кухню без особых целей. Другие люди в квартире — а их тут крутилось немало — то заходили сюда, то уходили, ставили чайник, уносили его, приносили обратно, не обращая никакого внимания на Соню. Каждый тут был погружен в себя и немного заторможен. Но девушка, которая заметила Соню, ничего не пила, не мыла, не искала чашку и не перебирала пачки из-под сигарет в поисках клада. Она просто слонялась, не зная, куда себя деть. Курила. Она была красивая, очень красивая, такая, какой Соня мечтала стать. Именно такими были женщины из ее любимых романов — высокие, с длинными ногами и округлыми бедрами, со свободными, раскованными движениями и гибким телом, женщины с большой грудью и, наконец, с громким голосом. Женщины, которые точно знают, что им идет, а что нет, как подчеркнуть и как скрасить, что добавить, а что убрать. Ей было, наверное, лет двадцать пять, не больше, но Соне, конечно, она казалась совсем уже взрослой. Настоящей.

Соня улыбнулась и кивнула, девушка произвела на нее впечатление. В ее движениях была какая-то развязная красота, хоть она и не была вульгарно одета или ярко накрашена. Она была сексуальна, и хотя до этого дня Соне не встречалось ни одной по-настоящему сексуальной женщины, она поняла это сразу и просто остолбенела, завороженная этой столь агрессивной, властной красотой.

— Готье не звонил? — спросила девушка, недовольно тряхнув головой. Ее волосы — длинные, рыжеватые — блестели и выглядели очень ухоженными. Непонятно, как Готье мог позвонить Соне, о существовании которой он даже не знал. Да и откуда, если она попала в эту квартиру совершенно случайно. Ее привез Володя — они учились вместе. То есть на разных факультетах, даже на разных курсах. Он был третьекурсником на отделении народных инструментов, и он действительно любил музыку, в отличие от Сони. Они дружили, он часто провожал ее домой и был, по большому счету, представлен в ее жизни куда больше, чем бы она хотела. Впрочем, Володя был хороший парень, и раз уж он так восхищался Готье, Соня подумала: почему бы не поехать и не посмотреть? Но не потому, что действительно этого хотела.

— Нет, — ответил за Соню Володя, — опаздывает, как всегда.

— Он просто невозможен! — фыркнула девушка, взмахнув рукой. Даже этот жест был красив. Она, должна быть, отлично смотрится на сцене. Сейчас она выглядела уставшей и раздраженной, ведь репетиции давно следовало начаться. В репетиционной — комнате за стеклом — давно уже что-то играли без Готье, но девушка ждала и нервничала. Видимо, у всех остальных она уже спрашивала, и не один раз, так что, увидев Соню, задала вопрос машинально.

— Хочешь, сделаю тебе кофе? — предложил Володя, но девушка покачала головой и помедлила, стоя в проходе, словно что-то вспоминая.

— Ты с Володькой? — спросила она наконец.

— Да, — кивнула Соня.

— А, понятно. Фанатка? — Девушка думала о чем-то другом, а вопросы Соне задавала просто так, потому что большинство людей чувствуют определенное неудобство в присутствии других людей и борются с этим неудобством с помощью слов.

Соня пожала плечами и совершенно искренне ответила:

— Нет.

Она сказала это совсем тихо и безо всяких эмоций, просто правды ради. Она же ведь ничего не знала и, главное, не хотела от Готье. Володька прокручивал ей какие-то песни на диске, рассказывал что-то о том, как Готье смешивает этнос, звуки природы и современные технологии, но Соня была совершенно к музыке равнодушна. Это тоже было нечто из разряда фактов, которые она узнала про себя, только окончив музыкальную школу и поступив в Гнесинку. Она относилась к музыке как к определенной технологии, почему-то странным образом совсем для нее несложной.

— Нет?! — опешила девушка и уже с интересом посмотрела на Соню.

Та неуверенно улыбнулась. Она бы хотела добавить, что ей при всем прочем нравилось сидеть тут, на этой кухне, и что дома ее никто не ждет, даже собака, а тут интересно и шумно, и сама она с удовольствием продолжит тут сидеть.

— А кто? — полюбопытствовала девушка.

Возникла пауза, которую прервал Володя:

— Соня просто приехала со мной за компанию. Мы были в кино.

— А-а. — Девушка задумалась, ее, видимо, задел тот факт, что кто-то из присутствующих может позволить себе такую наглость — не иметь никакого отношения к Готье. С другой стороны, и что тут такого? Может же человек просто посидеть на кухне?

Девушка решительно протянула Соне руку:

— Я — Ингрид.

— Соня. — Она кивнула и пожала протянутую руку. Рука у Ингрид была мягкой, с красивым маникюром.

Закурив длинную тонкую сигарету (уже, наверное, пятую за последние два часа), новая знакомая замолчала. Соня подумала, что Ингрид — это тоже какое-то ненатуральное имя, как и Готье. Видимо, здесь так принято называться черт-те какими именами, а быть просто Соней не круто и неприлично. Ингрид?!

— Мой отец — из немцев. Его зовут Рудольф, а меня назвали Ингрид, — словно бы услышав мысли Сони, пояснила Ингрид. — Ингрид Рудольфовна Шеллер. Думаешь, легко жить с таким именем да в Первопрестольной?

Ингрид, как и многие знакомые Сони, в ее ответах не нуждалась, она просто была настроена говорить. Что-то в ней бурлило и клокотало, просилось наружу, но никто вокруг ей почему-то не подходил, вот она и металась. А Соня своим видом напомнила ей молчаливого пастора из католического храма — ей можно было говорить, а она сидела и слушала, как на исповеди. Эффект попутчика. Ингрид докурила и села напротив Сони, отогнав собаку, что на секундочку опечалило.

— Пошел вон, бармалей. Все жрешь? Скоро лопнешь! — усмехнулась она, и Соня тоже усмехнулась в ответ. Собака действительно была помешана на еде и реагировала на любое движение в районе стола. — Значит, ты Соня? Понятно. Ты музыкант? Учишься с Володькой?

Вопросов оказалось слишком много, и было понятно, что сейчас наступит та самая традиционная точка в отношениях с незнакомыми людьми, после которой они узнают, что спросить Соню о чем-то — еще не значит получить ответ. Соня молчала. Ингрид — тоже.

— Все кругом мечтают о славе, — прервала она первой затянувшуюся паузу. — Не представляешь, сколько людей считают себя гениями, просто диву даешься. Все видят себя на больших стадионах, и чтобы плакаты, рев фанатов… А я вот думаю: зачем мне все это надо? У меня приятель в Испании, всю зиму меня звал к себе, а я тут торчу. Вот ты бы осталась здесь, если тебя звали в Испанию, а? — Ингрид усмехнулась, но как-то горько. Так, что Соня вдруг подумала: а ведь она, кажется, несчастна.

В Испанию Соня не хотела. Хотя она бы не отказалась от собаки.

— Вот такая я дура. Иногда думаю, что все-таки это ошибка природы. Я бы должна родиться мужчиной. Какая пакость, быть такой слабой!

У Сони возникло ощущение, что Ингрид вообще неважно, слушают ее или нет, и уж точно ей было безразлично, отвечают ей или не отвечают.

— Девочки, чаю не хотите? — Володя заглянул в холодильник, но увиденное его явно разочаровало. — Может, мне в лавку метнуться? Вы тут одни справитесь?

— С чем? С наполнением пепельниц? — хохотнула Ингрид.

Володька нахмурился. Ему решительно не нравилось то, что происходит. Он привез сюда Соню, чтобы ее впечатлить, чтобы между ними возникло что-то большее, чем обычные отношения приятелей по институту. Сначала он боялся, что Готье ей не понравится, теперь он боялся, что Готье она вовсе не увидит, потому что тот не приедет, и будет на него, на Володьку, злиться. Более того, он боялся, что она уже злится. Потому что понять, что она чувствует, не было никакой возможности. На все вопросы о том, все ли в порядке, она только рассеянно кивала и продолжала чесать за ухом ленивого пса.

— Хочешь мороженого? — спросил он, лихорадочно придумывая, чем бы ее еще занять, пока приедет Готье. Но ведь это был Готье, и для него такие опоздание были в порядке вещей. Он мог вообще не приехать. Все это знали: Ингрид знала, Володя знал, а Соня — нет. Никто этого не любил, но все давно привыкли. Только Соня-то здесь впервые, и ей на все наплевать, она просто тратит свой выходной день. Володя мечтал, совершенно безосновательно, чтобы она осталась с ними, а не ушла после первого же знакомства только потому, что Готье опоздал.

— Купи лучше вина, — сказала Ингрид. — Вот скажи, Володька, почему мы все тут должны торчать? Где его носит? Меня это просто бесит! А потом, знаешь, — это она проговорила, повернувшись к Соне, — он придет, и все будут делать вид, что это нормально. Даже я буду делать вид, мать его, а почему? Почему, я вас спрашиваю?

— Ингрид, перестань, — нахмурился Володя и покосился на Соню. Это было совсем некстати: эти фирменные «состояния» Ингрид. Только не сегодня, не сейчас. В последние недели она была взвинчена больше обычного. Постоянно курила, хоть и знала, как Готье это ненавидит. Что-то с ней происходило. Вернее, что-то происходило с ними обоими, так как Ингрид и Готье — были парой, что всех скорее расстраивало. Ингрид была занозой в заднице, красивой, но взбалмошной, с музыкальной точки зрения Ингрид была практически бесполезна, она стояла на перкуссии, трясла погремушками, но также была и их менеджером, да и студия эта, кстати, была ее. Так что могла себе позволить любые состояния. Имела, так сказать, право.

— Я введу штраф, — усмехнулась она. — Возьму и оштрафую его на двадцать долларов.

— О, оштрафуй! — рассмеялся Володя, чтобы как-то разрядить обстановку. Он отчаянно пытался сохранять позитивный настрой, но это было непросто. Готье опаздывал, и ждать его уже все устали. Возникал вопрос: что делать, если он вообще не приедет? Ведь он же может.

Однажды Готье не пришел на прослушивание, и тут, в этой прекрасной пыльной студии, на огромном пыльном диване сидели и битый час пили кофе два продюсера — оба толстые и лысые. Володя тогда был в ярости — продюсерам не только понравилась их запись, они как раз подыскивали группу для записи рекламных роликов очередной кристально чистой воды, и перспективы виделись самые радужные.

— Работать с тем, кто пропускает деловые встречи, — не уважать себя, — сказал тогда старший, менее лысый продюсер. — Можно быть бездарным, но приходить вовремя, этот вариант нас устроил бы больше, Ингрид.

— Может, что-то случилось? — пытался спасти ситуацию Володя.

Более лысый, но эквивалентно толстый продюсер усмехнулся, поставил аккуратно чашку из-под кофе на журнальный столик и пошел к выходу.

— Случилось то, что вы, ребята, просрали свой шанс, — бросил он через плечо и, поцеловав в щечку Ингрид, ушел.

Потом Володя с Ингрид просидели целую ночь напролет на диване в ожидании Готье. Готье позвонил откуда-то и сказал, что ему надо побыть одному, а Ингрид рыдала часа два, не меньше, и клялась, что выкинет его на улицу и плевать она на него хотела, знать его не желает.

Ингрид, конечно, оставила все, как есть. Было много шуму, много слов, даже несколько разбитых тарелок (пришлось потом покупать новый чайный сервиз), и все. А Соня, конечно, ничего не скажет. Ингрид влюблена, а Соне нет никакого дела ни до Готье (что Володе, по-хорошему, безразлично), ни до самого Володи, что его расстраивало. Соня встанет и уедет, и все. Иногда ему казалось, что она живет в какой-то другой реальности, что она — инопланетянин в теле шестнадцатилетней девушки, добровольно давшей обет молчания только потому, что подделать тело у пришельца получилось, а голос — нет.

Готье приехал, когда кончился дождь. Первой его услышала собака и рванула в прихожую еще до того, как в замочную скважину вставили ключ. Сразу за собакой встрепенулась Ингрид, и вообще все вдруг как-то пришло в движение, закрутилось и устремилось в прихожую. Ингрид вскочила, потом присела обратно, потом снова вскочила. И тут вдруг Соня увидела то, что ее потрясло до глубины души, то, что она так искала вокруг себя, но не видела ни разу и уже решила было, что все это — сказки, — Соня увидела в глазах Ингрид любовь.

Выражение ее лица в тот короткий момент, когда она раньше остальных поняла, что Готье здесь, было непередаваемым. Но если попытаться… Какое лицо будет у человека, которому в одну и ту же определенную минуту вдруг сообщили, что у него больше нет смертельного заболевания и он полностью исцелен и вдобавок к этому неожиданно выиграл миллион долларов, как тысячный пациент клиники?

Ингрид просияла, глаза ее зажглись огнем, а вся она дернулась, словно простреленная невидимыми токами, потом попыталась взять себя в руки, но улыбка все равно освещала ее лицо. Ингрид сделала одно отчаянное усилие, которое было практически видимым, и осталась стоять на месте, хотя ее сердце, ее глаза и мысли полетели навстречу Готье.

Соня смотрела на нее, как на самое большое чудо. Она вдруг с изумлением поняла, что эта красивая, высокая и грациозная женщина горит самым настоящим огнем, и даже отблески этого пламени в состоянии зажечь все вокруг. Так, еще даже не увидев самого Готье, Соня уже ощутила его незримую власть. Потому что мужчина, которого можно любить ТАК, стал ей вдруг интересен. Впервые за весь этот день она подумала, что, возможно, не зря сюда приехала. Потому что это было интересно, интереснее всего, что происходило до сих пор.

Соня еще раз бросила короткий взгляд на Ингрид: та суетливо делала себе кофе, видимо, хотела показать, что занята, что «даже не заметила, как пришел Готье».

Соня усмехнулась и повернулась к двери. Вот именно в этот момент она и увидела его впервые.

Он вошел в кухню. Возле его ног крутилась собака, и то, насколько она счастлива, было понятно по ее крупной рыжей морде. Собака махала хвостом, и если бы только смогла, поцеловала бы Готье взасос, а Соня подумала, что и Ингрид, кажется, готова сделать то же самое, но изо всех сил сдерживается.

— Ну, что тут у вас новенького? — спросил Готье, обращаясь ко всем сразу. Он стоял, насквозь мокрый от дождя, и смеялся, поглаживая за ухом пса.

Много раз потом Соня задавалась вопросом, что именно было в нем такого, из-за чего он производил на людей впечатление такое сильное, что они, как в библейской притче, бросали все и шли за ним, куда бы он их ни повел. Не только на женщин, не только на Ингрид или тех девочек, что стояли в первых рядах fun-зоны и прожигали его взглядами, что, в общем-то, нормально. Любой мужчина на сцене способен породить океан фантазий, сколь бесплодных, столь же и сильных. Но Готье зажигал сердца и умы тех, кто в силу возраста, вида или пола не должен был быть уязвим. За ним шли собаки и мужчины, а уж последних надо очень убедить в чем-то, чтобы они вообще оторвали задницы от диванов.

Когда Готье вошел, Соня не сдвинулась с места, не пошевелилась и никаким образом не дала понять, что происходит. Однако она что-то почувствовала, но что именно, определить не смогла. В мире слов Соня находила только слабые, бледные эквиваленты того, что она почувствовала душой. Удар? Взрыв? Неконтролируемая реакция, в результате которой неожиданно усилилось кровообращение? Странное желание закрыть лицо руками и свернуться в клубок, словно бы вокруг не замусоренная пыльная студия, а поле боя — война.

Готье было лет двадцать пять или чуть больше. Он улыбался, и его взгляд скользил по людям, излучая одновременно и радость, и вежливое равнодушие, что было вполне объяснимо, так как его все время окружало достаточно большое число людей, преимущественно незнакомых. Не столь красивый, сколь выразительный, он был как воплощенное в живом виде произведение искусства, уникальное в своей правдивости. Готье был настоящим. И то, что он еще не ушел в тлен, заставляло сердце замереть и смотреть на него неотрывно, не отводя глаз. Так, как смотрела Ингрид, как смотрел Володя и многие другие. Соня тоже с интересом следила за ним взглядом, хотя еще не до конца осознавала его реальную силу.

— Черт, льет как из ведра! Иня, у нас есть во что переодеться? И чаю бы мне совсем не помешало, — сказал он и улыбнулся, глядя на Ингрид, которая делала вид, что обижена и зла. Готье был высок, и втроем — Ингрид, Готье и сидевшая за столом Соня — они заняли все пространство кухни. Такой рост, особенно в сочетании со стройной фигурой, придает всем движениям грациозно-неловкий, небрежный характер. Готье был одет в простые джинсы, в короткую джинсовую курточку и растянутую мокрую майку, прилипшую к груди. Готье не обладал идеальными пропорциями, но его тело излучало мужскую силу и власть.

— А где тебя носило? — бросила Ингрид капризным тоном, строя из себя королеву. — Ты должен был быть здесь уже три часа назад. Тебя ведь ждут!

— Так что, чаю не дашь? — спросил он, укоризненно склонив голову и заглядывая ей в глаза.

Соня увидела это — безмолвный диалог между людьми, которых связывает больше, чем просто какое-то общее дело. Глаза Готье, зеленые, насмешливые, излучали уверенность и что-то еще, не имеющее названия, уникально принадлежащее только ему. Глаза Ингрид молили о чем-то, известном только им двоим. Она злилась.

— Ты должен быть собранным, мы все здесь работаем, чтобы добиться успеха. Но если мы не будем репетировать… — Ингрид изо всех сил старалась изобразить безразличие, но спектакль проваливался. Она не справилась с ролью.

— Иня, а людям ты тоже не даешь чаю? — ухмыльнулся Готье. — Ладно, обойдемся. Сделаем сами, да? — Это он, кстати, сказал Соне, легко пробежавшись по ней равнодушным, немного насмешливым взглядом.

— Ты вообще понимаешь, что сам все время все разрушаешь? — завелась Ингрид, и Готье моментально помрачнел.

— Только не надо опять про тех двух козлов-продюсеров. Говорю тебе, они и не собирались нас брать! — тихо и скорее зло сказал он ей.

— Ты не знаешь! Ты не можешь знать, тебя тут не было, а они были, и сидели, и ждали тебя, но ты не приехал. ТЕБЕ НАДО БЫЛО ПОБЫТЬ ОДНОМУ! — практически прокричала Ингрид.

Она слишком долго ждала и теперь не могла остановиться, хотя и сама понимала, что лучше бы не продолжать в таком духе. Готье побледнел, потом повернулся и вышел из кухни. Воцарилась тишина. Через пару минут Ингрид вскочила и побежала за ним вслед. Володя проводил ее взглядом, подошел к Соне и спросил, хочет ли она поехать домой.

— Нет, — ответила она к его удивлению и, конечно, ничего больше не пояснила. Только встала и налила Володе и себе кофе, который Ингрид начала делать, да так и не доделала. Володя пожал плечами. Все кончилось минут через пятнадцать, в течение которых еще несколько человек спаслись бегством из студии и набились в кухню. Все сидели, обсуждали странности погоды, что-то насвистывали, говорили о том, что репетиции уже, скорее всего, не будет… и было это так, будто такие чаепития и такие разговоры велись на этой кухне уже в миллионный раз. А затем в кухню влетела Ингрид, лицо ее было румяным, а волосы растрепанными, и была она другой. За ней неторопливо вошел Готье. Голос у него был спокойный, мир был восстановлен, вулкан по имени Ингрид закончил извержение, на этот вечер по крайней мере.

— Иня, ты такая красивая, когда злишься! Ну, не будь такой букой.

— Не называй меня так, — сказала она, но уже не зло.

— Давайте лучше играть, — предложил Готье, улыбнувшись. — Вовка, ты принес варган?

— Да, привез, — кивнул Володя и побежал за сумкой.

— Ну и отлично, — кивнул Готье и снова посмотрел на Соню, хоть она и делала все, чтобы только не привлекать к себе внимания. — Так кто вы?

— Это Соня. Она с Вовкой, — пояснила Ингрид.

— И как тебе наша музыка? — спросил Готье Соню.

Володя подошел к нему и принялся что-то объяснять шепотом, краснея от неудобства.

— Что? — Готье прищурился и посмотрел на гостью внимательнее.

Соня только усмехнулась. Люди просто не могут обходиться без слов, как без пищи. Им физически плохо в тишине, и каждый раз каждый новый человек, узнававший о такой вот ее молчаливой особенности, был вынужден приноравливаться к ней по-своему. Большая часть людей решала, что она, Соня, имеет какие-то проблемы, скорее всего, умственного характера. Это объяснение было самым простым и понятным, оно давало возможность сформировать четкую собственную позицию. Она могла быть разной — от агрессивно осуждающей (таких надо дома держать) до благородно сочувствующей (тише, давайте не будем ее смущать). Это была как раз позиция Володи — он все время боялся Соню засмущать, чем ее невероятно смешил. Были еще такие, которых Соня про себя называла деятелями. Они через пять минут после объяснений говорили что-то вроде:

— А вот у меня есть отличный знакомый психолог, он как раз специализируется в этой области. Давай я ему позвоню! — Таких Соня терпеть не могла. К сожалению, они встречались чаще, чем хотелось бы. Больше всего ей нравились такие, как Ингрид. Она ни на секунду не удивилась Сониной молчаливости, а просто села и начала с ней говорить. Теперь Соня стояла и думала, к какой категории будет отнесен Готье. Он же, кивнув, внимательно посмотрел на нее, и в его глазах пробудился интерес.

— Значит, это ты Элиза? — спросил он вдруг.

— Почему Элиза? — опешил Володя. — Соня.

— И кто твои братья? — спросил Готье, обращаясь только к Соне. Она совершенно не понимала, о чем он, и уже вполне решила, что проблемы умственного характера есть и у него.

Но тут Готье продолжил:

— У меня есть сестра, Витка. Это от Виктории, сокращенно. Она младше меня на восемь лет, и меня постоянно заставляли читать ей книжки, — сказал он, посмотрев на Соню со странной улыбкой. — Хочет убить двух зайцев, знаешь ли: и меня приучить к чтению, и ей чтобы на ночь, значит, не читать. Мать у нас была человеком рациональным, всегда могла найти мне применение. Чтобы и от меня была польза. А Витка всегда требовала, чтобы я читал сказку «Дикие лебеди». Не помнишь? Это Андерсен. Витка в детстве любила эту сказку, была просто помешана на ней. — Готье усмехнулся, в то время как Соня смотрела на него с недоумением. — Про принцессу, которая молчала, потому что должна была сплести братьям рубашки. О, я эту сказку на всю жизнь запомнил! Сейчас меня разбуди среди ночи — расскажу ее целиком без запинки. А ты кого спасаешь, сестрица Элиза?

Соня молчала, пораженная, а Готье не прерывал молчания и просто смотрел на нее изучающе. Потом вдруг, словно что-то для себя понял, тряхнул головой и потерял к ней интерес.

— Ну что ж, пусть побудет. Принесите мне камертон! — приказал Готье и ушел, не дожидаясь ответа.

Соня постояла в нерешительности. Такую реакцию она встречала впервые. Помедлив еще несколько минут, она пошла за всеми.

Двери в стеклянное «зазеркалье» были открыты, все начали настраиваться, сыгрываться, кто-то сел на барабаны, и помещение наполнилось шумом. Группа, которую собрал Готье, состояла из приличного количества народу, и не все были одинаково хороши. Володька играл на духовых, самых разных, по большей части народных. Было не так просто найти музыкантов, специализирующихся на народных инструментах, и в этом крылась причина, почему Володьку до сих пор держали. Играл он не очень. Так бывает.

Жизнь несправедлива, и, к примеру, Соня, не испытывающая по этому поводу никакого экстаза, легко и без усилий проникала в техническую суть любого музыкального приема, любой задачи. Она прекрасно чувствовала, где надо добавить, а где убрать Crescendo или Allegro. Для нее в этом не было никаких проблем, она была такой от природы. Это было еще кое-что, что она узнала о себе. Она была способна к музыкальным наукам, как некоторые способны к иностранным языкам. Тем печальнее, что это было ей не слишком-то интересно, потому что Володька отдал бы все на свете, чтобы иметь такую же легкость и расположенность к этому, ведь он-то музыку обожал. Он поступал в Гнесинку трижды, играл на гитаре и балалайке. Он репетировал часами. У него горели глаза, а Соня только зевала от скуки. Что ж, жизнь несправедлива. Володя не умел чего-то такого, из-за чего все остальное просыпалось сквозь пальцы. Чего-то, что умела (хоть и без всякого реального желания) Соня. И, безусловно, умел Готье.

— Ну что ж, сыграем. Давайте-ка что-то для разогрева. Давайте «Волю» для начала, — сказал он.

Соня пристроилась в уголке. Мелодия сначала больше походила на хаос из-за несыгранности инструментов, но постепенно очистилась, выделились партии, была сведена громкость. Все привносили свой необходимый звук в общее дело. Готье играл на гитаре и пел. У него был чистый голос, средней высоты тембр, не тенор, скорее баритон, но с хорошим диапазоном и с бархатным, мягким звучанием. Словом, красивый голос от природы. Его привлекательное лицо, когда он запел, засветилось и наполнилось какой-то внутренней радостью, и в этот момент стало ясно, что для него эта музыка, эта песня — простая в общем-то и имеющая только некоторые отблески народных мотивов — главное, то, что наполняет его смыслом. А все остальное… Сейчас все остальное было от него невероятно далеко.

Они останавливались много раз, переигрывали какие-то отдельные куски, меняли что-то. Брали другие песни, другие проигрыши, пробовали варианты. Их музыка звучала хоть и не вполне, но довольно профессионально. Клавишник был хуже всех, даже хуже Володи, и Готье постоянно на него ругался, требовал, чтобы тот собрался. От Володи, в общем, многого-то не ждали. Он добавлял этого самого «этно» и делал это вполне добротно. Клавишник должен был вносить весомый вклад, а он сбивался, терял ритм. Впрочем, даже при всем этом музыка существовала.

То, что делал Готье, имело смысл. Это было ясно, чувствовалось в любой песне. И то, что Соня так отчетливо увидела в его зеленых глазах, теперь стало ясно — он был талантлив. Не просто стремился произвести впечатление или заработать денег. Или выделиться как-то из огромной толпы молодых мужчин, стремящихся к успеху. Он делал музыку, и это дело было, безусловно, главным для него. И эта внутренняя преданность наполняла все вокруг него смыслом. Даже Соня, хоть это и было ей несвойственно, почувствовала, что во всем этом что-то есть. Одну песню она с удивлением узнала — она слышала ее однажды на какой-то радиостанции.

Готье был деятельным и собранным, и силы его не кончались, а, наоборот, только прибывали. Они играли до поздней ночи, а Соня все сидела и слушала. Она даже забыла позвонить бабушке, а такого с ней раньше никогда не бывало. Соня задумалась. Стоило бы выбраться из репетиционной, но она не стала — боялась потревожить Готье. Ей нравилось на него смотреть, а то, что бабушка будет ругаться, это ей показалось пустяком. Вряд ли бабушка нагрянет к ней после этого с проверкой. Для этого она ей слишком доверяла. Скорее всего, решит, что Соня просто раньше времени уснула.

Через несколько часов непрерывной игры, обессилев, Ингрид запросила пощады, у нее затекли плечи и шея. Она держала бубны слишком высоко.

— Давайте перекусим.

— Иня, жрать вредно — можно потолстеть. Особенно после шести, — дразнился Готье.

— А сейчас уже не после шести, а почти около того! — хмыкнула, нисколько не обидевшись, Ингрид. Во всем, что касалось внешности, она знала себе цену, и никто не смог бы поколебать ее уверенности в себе.

— Давай ты пойдешь и сваришь пельмени, а мы тут еще помучаем клавиши, — предложил Готье.

Однако клавишник, усталый белобрысый парень с татуировкой на плече, замотал головой.

— Если бы я еще понимал, чего тебе надо. Готье, ты просто педант. Все вполне нормально.

— Мне не надо нормально. Мне надо — чтоб никаких этих твоих смазанных переходов. Думаешь, все на свете можно скрыть за «эхом»? Моя музыка — это чистые переходы от тишины к звуку и обратно. А у тебя — сплошной гул.

Готье говорил легко, без нажима, но было видно, что он недоволен. Так же как и то, что белобрысому на это наплевать. Он словно бы и не был здесь, он напоминал студента, отбывающего скучную лекцию.

— Ну нет, я тоже хочу пельмени. Иня все разварит, как всегда, — возмутился клавишник, вскочил и пошел на кухню.

Через несколько минут вся группа перебазировалась на кухню. Готье потянулся — все-таки тело немного затекло за время работы, раздраженно растрепал свои темные, чуть не доходящие до линии подбородка волосы, вьющиеся и спутанные, и тоже направился на кухню. Соня осталась одна. Она не хотела пельменей, да и вообще не привыкла есть посреди ночи. Когда все ушли, она подошла к клавишам и нажала кнопку «On».

Знала ли она, что делает? Пожалуй, знала. Рассчитывала она на эффект — пожалуй, нет. Она много времени в своей, пусть и короткой еще жизни посвятила наблюдениям и сравнениям, так что понимала прекрасно, что все не так просто и что серьезные вопросы не решаются с помощью мимолетных порывов. Тем не менее, пока в студии никого не было, Соня села за клавиши и стала играть.

Она сделала это абсолютно бессознательно, ей просто нужно было чем-то заняться, чтобы иметь причины остаться — а это и было ее целью, ее задачей, и больше не было ничего, решительно ничего, что она могла сделать. Слова тут не могли бы помочь. Что она могла сказать? «Можно я останусь?» Зачем? «Давайте я помою посуду?» Возможно, но не факт. Могли бы и прогнать. Так что она стала играть, и это было логично, хоть музыка сама по себе и не была ей интересна. Зато ей был интересен Готье.

Впрочем, этого могли и не заметить, ведь дверь в репетиционную была плотно закрыта, а сама комната, как известно, плотно обита звукоизолирующим материалом. Все ушли в кухню, и никто, по-хорошему, мог не услышать того, как Соня, со свойственной ей тщательностью и последовательностью, переигрывает все те мелодии и мотивы, которые так портил белобрысый клавишник. За несколько часов они были проиграны миллион раз, и то, что она запомнила их, не было ни удивительным, ни экстраординарным, особенно для человека, который, как ни крути, занимался столько лет музыкой.

Она сидела на круглом стуле, отрегулированном под другой рост, развернувшись спиной к двери, и перебирала мелодии, что-то прибавляла, импровизируя, поправляла какие-то неправильные, с ее точки зрения, места. Все это было для нее вопросом больше техники, чем вдохновения. Если вдохновение как таковое и пришло к ней неожиданно в тот момент, она его не идентифицировала и не поняла. Она просто играла, а Володя открыл дверь, чтобы позвать ее в кухню. Он не понял, почему она осталась сидеть одна, увидел, что ее отсутствия никто не заметил. Приоткрыл дверь и застыл в изумлении.

— Что это? — раздался из кухни голос Готье.

Соня вздрогнула и обернулась. Готье с Володей стояли в двери и таращились на нее.

— Она… она… — бормотал Володя, — лучшая на курсе.

— Да что ты? — хмыкнула Ингрид. — Вот так сюрприз. Так тут налицо заговор!

— Но как, когда? У нее что, записи? — спросил хмурый белобрысый.

— Может, Володька что-то приносил?

— Большая часть материала даже не записана, — вмешалась Ингрид.

Готье молчал. Соня, естественно, тоже молчала как убитая. Потом Готье подошел к Соне и коротко скомандовал:

— Повтори.

Соня помедлила, а потом начала снова с того места, на котором он ее прервал.

— А «Мурку» могешь? — хмыкнул белобрысый. — А так-то любой дурак сумеет.

Но его жалкие попытки как-то обесценить происходящее не нашли отклика. Все стояли и слушали молча, несколько ошарашенные, с такими лицами, что Соне даже стало немного смешно. Потом Готье сказал:

— Иня, иди подшуми Элизе. Попробуем!

— У меня пельмени убегут! — фыркнула Ингрид с дивана. — Им плевать на твою музыку.

— И я тебя тоже люблю, — рассмеялся Готье. — Пусть Санька последит.

Санька — это и был белобрысый клавишник — зло посмотрел на Соню и ушел, сильно хлопнув дверью. Ингрид взяла в руки бубны, Готье схватил гитару, Володька взялся за флейту, но Готье помотал головой — не надо. А Соня на минуту замерла, пытаясь понять, что происходит. Потом она заиграла.

Ингрид Шеллер родилась и выросла в Москве. А родилась она только потому, что ее мать должна была заполучить, захомутать и привязать к себе ее отца, сорокалетнего Рудольфа Шеллера, чистокровного немца, родившегося в Гамбурге. Ингрид-то и понадобилась Насте Полозовой, чтобы она могла окончательно утвердиться в статусе супруги обеспеченного немца.

История была стара, как мир, хотя в те годы, в начале 70-х, такое случалось нечасто.

Рудольф Шеллер — инженер, специализировавшийся в области металлургии, живший в ту пору в ФРГ, оказался вовлечен в грандиозную сделку века, условно именовавшуюся «Газ-трубы». Речь шла о создании нового газопровода между СССР и Европой, чего до той поры не было в истории, и таким образом Рудольф попал в советскую Россию. Последовательность событий была достаточно случайна, он просто оказался в нужное время в нужном месте.

Россия того времени произвела на Рудольфа неизгладимое впечатление. Позднее он говорил, что словно оказался в параллельной реальности, где действуют совершенно другие законы физики и где, к примеру, если сильно подпрыгнуть, можно взлететь и допрыгнуть до стратосферы. Все сигналы, столь обычные для остального мира — улыбки, вежливые вопросы, кивки, — здесь вызывали самые странные реакции — вплоть до грубой брани или испуганного бегства. С другой стороны, именно здесь Рудольф неожиданно обратился в персону VIP, только потому что жил в «Интуристе», носил бейсболки и говорил на иностранном языке.

Знакомство с Анастасией Полозовой было стремительным и ошеломляющим для обеих сторон, но в большей степени все же именно для Рудольфа. Мать Ингрид влюбилась в Рудольфа Шеллера сразу же, как только его увидела и даже раньше, задолго до их встречи. Про нее можно было сказать, что она была той самой, первой советской «бимбо», охотницей на олигархов в стране, где олигархи еще даже не появились как класс.

Анастасия Полозова — спортсменка, комсомолка и просто красавица — не мечтала построить ни Байкало-Амурскую магистраль, ни крепкую советскую семью. Она хотела удачно выйти замуж.

Будучи женщиной умной или скорее мудрой, Анастасия не стала относиться к своей природной красоте, как к приятной данности, и уж точно, она понимала, что такая красота не вечна и требует жертв, причем немедленных. Она работала над своей внешностью так, как если бы готовилась стать моделью, говоря современным языком. Тогда моделей было еще не так много, и об искусстве поддерживать и улучшать свою внешность говорилось очень мало. Советская женщина должна была:

а) вносить посильный вклад в дело строительства коммунизма;

б) быть хорошим товарищем, состоять в партии;

в) ходить на субботник.

Любовь считалась светлым чувством, и играть этим чувством запрещалось. Любовь должна была «нечаянно нагрянуть» к женщине как раз в тот момент, когда она собирает картошку или еще какой урожай, невзирая на грязные руки, перемазанное лицо и мятый платок на голове.

Все это никоим образом не сочеталось с внутренними убеждениями Анастасии Полозовой. Она была убеждена, что таким образом к ней нагрянет любовь, от которой она потом всю жизнь не отмоется. Ее мечты были иными, и ради них она старательно обесцвечивала волосы гидроперитом, умело готовила в домашних условиях маски для лица, бегала трусцой и шила модные наряды, раз уж это был единственный пристойный способ одеваться красиво в серой и строгой России. И все это — ради призрачной мечты однажды, когда придет ОН, уж не упустить свой шанс.

О том, как именно должен выглядеть ОН, Анастасия имела весьма смутные представления. Дипломат как минимум, а лучше лауреат премии, вокалист популярного ВИО, дирижер симфонического оркестра… Она, конечно, не мечтала о принцах заморских — такие мечты в головы советским женщинам не залетали вовсе. Она просто хотела найти холостого министра и создавала для этого возможности, помня о том, что «мы не ждем милостей от природы и взять их — наша задача».

Анастасия выбрала для себя профессию стюардессы, имея романтические представления об этой работе, но представления эти, к сожалению, не оправдались. Работа была трудной и скучной, пункты прибытия и отлетов слились в один сплошной ком из холодных гостиниц и пустых аэропортов северных городов. Она была в восторге от героини по имени Наташа из оглушительно-чувственного фильма «Еще раз про любовь». Она видела в этой Наташе себя и рыдала навзрыд, когда героиня фильма в исполнении Дорониной не пришла на последнее свидание. Но через несколько лет Анастасия признала — «принцев» в воздухе так же много, как и на поле с картошкой, в основном рабочие и колхозники. Никаких особенных лауреатов. В Оренбург, Ужгород и Уренгой лауреаты не летали. Нечего им там было делать.

Анастасия была девушкой практичной и стремилась попасть на международные рейсы, но эта дверь не то что была для нее закрыта — никакой двери и вовсе не было. Молодых, красивых и в самовольно укороченных форменных юбках стюардесс на международные рейсы не брали, так как на кадрах в гражданской авиации, знаете ли, тоже не дураки сидели. Анастасия взрослела, приходила в отчаяние.

Надо отдать ей должное, хоть и по всем приметам ее усилиям было суждено пойти прахом, она «не опускала» ни рук, ни расчески, ни тюбика с краской. Как только выдавалась возможность, Анастасия усаживалась в шезлонг и предавала свое упругое тело сжигающему солнечному огню, загорала и продолжала отвергать предложения если не рук и сердец, то уж приятных вечеров и корзин с фруктами точно. А таких предложений поступало — море. Все остальные девушки вокруг нее пали, а она стояла, как Берлинская стена. Выдержка и целеустремленность — редкий дар, умение, которому она впоследствии научит и Ингрид. Анастасия уже почти пересекла стратегически важный рубеж в тридцать лет, когда чудо все-таки произошло, с лихвой окупив годы страданий и лишений.

Рудольф летел на место укладки трубопровода, в Оренбург, летел обычным рейсом, по обычному советскому билету, что было, конечно, ненормально и политически некорректно, но международных рейсов в такое место просто не придумали. Анастасия разносила напитки и раздавала пледы. Когда он улыбнулся ей и спросил что-то о сигаретах, она сразу поняла, что это ОН и что если не сейчас, то, скорее всего, никогда.

У Рудольфа не было ни одного шанса. Из самолета он вышел уже безнадежно влюбленным и убежденным, что неожиданно встретил свою судьбу. Свидания в аэропортах, судорожное штудирование самоучителей по немецкому языку, фотографии на память, долгие разговоры, из которых Анастасия понимала максимум несколько слов. Тогда не существовало еще никаких пособий по соблазнению, но Анастасия делала все правильно, делала все так, что потрясенный внезапным чувством Рудольф был готов бросить к ее ногам все, что имел, тем более что по их западным меркам имел он не так уж много. Ему было около сорока, он никогда не был женат, и его карьера была самой обычной — до того момента, как был подписан эпохальный договор «Газ-трубы».

Тут-то и скрывалась проблема. Любовь любовью, но ради прекрасных серых глаз русской красавицы, пусть даже и очень-очень любимой, Рудольфу бы пришлось пойти на крупный скандал и, скорее всего, попрощаться с карьерой. Не за этим, ой, не за этим посылали его в СССР! И Рудольф раздумывал.

И тут на помощь матери пришла Ингрид. Как последний, совершенно неоспоримый аргумент в пользу большого, но не очень советского чувства, поглотившего душу и сердце Рудольфа Шеллера.

Однажды, когда Ингрид была подростком и испытывала свою мать на прочность вспыльчивостью, криками и бесконечной безалаберностью, она спросила мать, зачем та ее родила. Такого рода вопросы весьма часто задают подростки, просто как аргумент в защиту немытых тарелок и нежелания учиться.

— Я родила тебя, чтобы удержать твоего отца и заставить его жениться, — отчеканила Анастасия, холодно улыбаясь. — И если ты будешь себя хорошо вести, и тебя научу, как добиваться в жизни всего, чего пожелаешь.

— Я никогда не буду такой, как ты, — самонадеянно заявила Ингрид, но уже через несколько месяцев изменила свое мнение.

Позже Ингрид стала прекрасной ученицей все еще прекрасной учительницы и во многом ее превзошла.

Естественно, под влиянием доводов будущего отцовства Рудольф Шеллер женился и действительно чуть было не получил черную метку, но время уже стремительно шло к началу конца советского строя, и его опыт и вклад в газовотрубную отрасль оказался более весомым, чем его личная жизнь. Их оставили вместе с одним условием — семья должна жить здесь, в России. Так, на всякий случай. Как бы чего не вышло.

Но через несколько лет и это условие растворилось в небытии, начались совершенно другие времена, и все перевернулось с ног на голову.

Рудольф стал очень обеспеченным человеком и окончательно погрузился в семью. Он купил уютный таунхаус в пригороде Берлина и квартиру в Москве. В дочери он просто души не чаял, что нимало помогло росту ее самооценки. Особенно учитывая то, что девочка пошла в мать и была одновременно красива и амбициозна. Рудольф Шеллер просто наглядеться на нее не мог.

За долгие годы спокойной и, надо сказать, счастливой супружеской жизни Анастасия Дмитриевна Шеллер превратилась именно в такую женщину, какой всегда мечтала стать — в респектабельную, умопомрачительную красавицу средних лет, вокруг которой никогда не стихал восторженный шепоток. В свои пятьдесят с небольшим она выглядела если не моложе, то уж точно более ухоженной и стильной, чем в пору юности, и у нее было чему поучиться. К концу перестройки Анастасия Шеллер окончательно осела в Берлине, оставив дочери возможность жить-поживать да добра наживать в Москве. Ингрид предпочитала Москву.

Все свое детство и юность Ингрид летала между стремительно меняющейся Москвой и относительно неизменным Берлином. Ингрид, конечно, не могла не видеть тех перемен, что произошли с городом ее отца после падения Берлинской стены, однако все эти перемены были ерундой по сравнению с полным перерождением Москвы советской в Москву постсоветскую. Ингрид сравнивала оба эти мира, похожие на утопию и антиутопию и такие же непреодолимо разные. В результате всей совокупности обстоятельств ее жизни и специфической семейной ситуации Ингрид выросла в совершенно невероятное существо — эгоистичное, но и необыкновенно красивое. Она была умна, говорила на двух языках, образование получила в Германии, но была достаточно ленива и зациклена на себе. Она увлекалась самыми разными вещами, однако никогда не доводила начатого до конца и ни во что не погружалась всерьез, и прежде всего потому, что в этом не было необходимости.

При безоговорочной любви отца и умелом наставлении матери Ингрид действительно научилась получать от жизни все, что хотела. Только вот хотела она совсем не того, что хотели для нее родители. Уже несколько раз ей предоставлялась счастливая возможность выйти замуж за весьма достойного мужчину, молодого и красивого, с хорошей жизненной позицией, из хорошей семьи. Но Ингрид отказывалась.

В Москве она преимущественно жила в родительской квартире, в доме, расположенном недалеко от Московского зоопарка, она не работала и ничем особенным не занималась. Сейчас бы ее без всяких проблем отнесли к светским львицам и оставили бы в покое, но в те времена ругали ее и стыдили за подобный образ жизни. Родители даже попытались ограничить ее в деньгах. Но этот метод воспитания тоже не сработал.

Ингрид никогда не испытывала недостатка в деньгах, они поступали непонятно откуда. Она ездила на самой последней модели «Ауди», красной, конечно же, дорого одевалась, летала отдыхать во Францию и никогда не просыпалась по утрам раньше двенадцати часов. Ей постоянно звонили какие-то непонятные личности, и родители по-настоящему за нее беспокоились. Но она была уже совершенно взрослая, и что можно было с ней поделать?!

Года четыре назад за Ингрид начал всерьез ухаживать один бизнесмен — весьма богатый и уважаемый человек, которого даже родители одобрили, хоть и не без оговорок. Ингрид не слишком-то отвечала на его чувства, но зато он нашел ее «кнопку» — да, оказалось, что и у Ингрид есть «кнопка», и этот самый бизнесмен ее нашел. Он сказал, что у Ингрид есть талант.

До этого никто и никогда не говорил Ингрид, что у нее есть талант. Все, безусловно, признавали, что у нее есть внешние данные, есть фигура и шарм, а также то, чего никогда не может быть много — обаяние и сексуальность. Но талант?

Бизнесмен нашел у нее талант музыкального характера, и хотя до этого Ингрид была от музыки далека, дальше, чем Владивосток от Москвы, его комплименты и посулы имели совершенно невероятное воздействие. Ингрид всерьез увлеклась музыкой. Ее образование — экономическое — никоим образом не отвечало ее жизненным устремлениям. Она всегда хотела заниматься чем-то изысканным, чем-то творческим и мечтала с полным правом быть частью богемы. На этом-то и сыграл бизнесмен, вовсю превознося ее талант, голос и в особенности пластику, к которой был особенно расположен.

Результат этих ухаживаний удивил всех. Была закуплена подходящая таланту Ингрид песня, были сшиты костюмы, найдены все нужные люди. Даже был написан сценарий клипа, и должны были начаться съемки. Бизнесмен потерял голову совершенно, подарил Ингрид квартиру на метро «Сокол», которую, по ее капризу, переоборудовали в студию. Он даже сделал ей предложение, хоть и оказался сам на тот момент женат, а потом куда-то исчез с горизонта. Возможно, скрытая за кулисами жена решила выйти на сцену, возможно, бизнесмен попал в какое-то затруднительное положение. Факт был фактом — он исчез, перестал звонить и отвечать на звонки. Не сказать, чтобы Ингрид была опечалена. Ведь она была молода, перед ней были открыты все дороги, и к тому же теперь она знала, чего хочет. А она хотела музыку, в любом виде.

Вернее, скажем так, Ингрид хотела славы. Она больше не желала просто быть чьей-то женой, она больше не желала разделить судьбу своей матери. Она хотела, чтобы говорили о ней, а не о ком-то еще и чтобы на встречах именно она была главной в списке.

Конечно, бизнесмена было жаль. От него она могла получить много пользы, но ведь оставалась квартира, оставались продюсеры, наработанные связи. Даже отснятый материал для клипа и права на одну песню. Но все это вскоре стало неважным, потому что Ингрид встретила Готье.

Их отношения продолжались уже больше года, и иногда Ингрид задумывалась над тем, какого рода это были отношения, и были ли это вообще отношения. Что-то было, это безусловно, это неоспоримо. Были нелепо короткие ночи, были поразительно длинные дни, когда она ждала его. Она, которая вообще никого никогда не ждала и которая терпеть не могла никакие рамки и ограничения. Были короткие моменты странного, необъяснимого счастья, такого сильного, что она чувствовала, что может от него умереть.

— Что ты, сумасшедшая? Как можно умереть от счастья? Чудовищно и банально, знаешь. Как «слиться в поцелуе на фоне заката, когда теплые океанские волны лижут песок». Ты пробовала когда-нибудь лизать песок? — смеялся Готье, запутывая руками ее длинные волосы.

— Ты хуже жвачки, которая прилипает, — после тебя волосы вообще невозможно расчесать.

— Самые солнечные волосы в мире, — говорил он, с сожалением убирая пальцы. Он их любил, говорил, что таких сияющих рыжих волос просто не бывает и что за них он готов поставить памятник какому-нибудь Менделееву — за создание науки химии, которая дала миру такие прекрасные красители.

— Это мой натуральный цвет, — возмущалась Ингрид. Хотя, конечно, это были специальные составы, ее мать присылала ей из Германии. Натуральный цвет! Самое сложное в работе «красивой женщины» — выглядеть натурально. От Ингрид и в самом деле падали в обморок все мужчины — от двадцатилетних до семидесятилетних. Но не Готье. Он любил ее волосы, однако это совершенно ничего не меняло. Ингрид была совершенно уверена в том, что он ее не любит. Он вообще никого не любил. Никого и ничего, кроме своих безумных снов, мыслей, в которые проваливался, как в параллельную реальность. Он ценил только мир звуков, от которого действительно был без ума.

Это-то и было самым сложным — смириться с тем, что, как бы ты ни старалась и каких бы успехов ни добилась, ты остаешься номером «два», что совершенно Ингрид не устраивало. Она пыталась бороться. Безуспешно старалась вызывать в нем ревность, приводила ухажеров, тех же продюсеров, показывала свою значимость, кричала и требовала, когда не оставалось терпения, но Готье было все равно.

— Иня, мне плевать, с кем ты таскаешься. Мне даже плевать, если ты спишь с ними. Мне даже плевать, спишь ты со мной или нет. Ты взрослый человек и можешь делать все, что хочешь, — говорил он, пожимая плечами.

— Ты только делаешь вид, что так думаешь! — кричала Ингрид, но в глубине души больше всего боялась, что он говорит всерьез. Он был странный, этот мужчина. Он был устроен совершенно по-другому, не как все. Ему никто не был нужен, а с таким недостатком очень трудно мириться.

Ему и успех не был особенно нужен. Когда они познакомились, Готье сидел на чьей-то кухне и наигрывал какие-то мелодии на гитаре. Его длинные пальцы легко и свободно летали по грифу гитары, так, словно бы жили своей собственной жизнью, а сам Готье в этот момент думал о чем-то о своем.

Ингрид присела на корточки рядом с ним, чего он даже, кажется, не заметил, и стала слушать. Мелодия, которую он наигрывал, была чистой, наполненной, практически готовой.

— Слушай, это неплохо! — хмыкнула Ингрид. В то время ее только-только оставил невесть куда скрывшийся спонсор-бизнесмен. — Совсем неплохо.

— Спасибо эльфам, — кивнул Готье и продолжил наигрывать.

Ингрид подождала, когда он закончит, но он даже, кажется, не отдавал себе отчет, что кто-то сидит и чего-то ждет от него.

— А можешь спеть что-нибудь? — спросила она, когда возникла небольшая пауза в его безостановочном гитарном монологе.

Он повернулся к ней, и тогда она впервые увидела его глаза — зеленые, неяркие, скорее цвета морских водорослей. Он посмотрел на нее, чуть подергал бровями и улыбнулся.

— Воля эльфов — закон! — И запел.

Что же это было? Кажется, «Лунная радуга». Голос оказался тоже чистым и наполненным, было видно, что человек пел, и пел много. Песня кончилась, а Ингрид уже потерялась в этих странных переливах.

— А есть записи?

— А зачем? — пожал плечами Готье. И в этом был весь он. Он никогда не понимал: зачем? Записывать альбомы, пытаться пробиться на радио, кланяться в ноги продюсерам, раздавать диски всем направо и налево. Путь на сцену был тернист, требовалось звериное упорство, волчьи клыки, гуттаперчевая совесть. Все это Ингрид поняла, когда записывала клип, разговаривала со всеми этими маслеными, улыбчивыми людьми, ощупывающими ее глазами.

— Ну а зачем ты поешь? Ты сам пишешь?

— Сам.

— А зачем?

— Чтобы было. — Он пожал плечами, отложил гитару и вышел.

Готье не любил разговоров. Сколько раз потом, когда Ингрид в изнеможении забрасывала его аргументами — неопровержимыми, достоверными, — он просто вставал и уходил. Бросал что-то типа «Иня, не будь букой» — и уходил. Никаких сил!

Как и почему они остались вместе, было для нее вообще тайной за семью печатями. В тот день он не обращал на нее никакого внимания и не реагировал ни на одну из ее штучек, просто смотрел своими большими, немного затуманенными, отстраненными зелеными глазами и улыбался. Она старалась, она хотела его впечатлить. Длинный и несуразный, совершенно неправильный — он не курил, не пил, морщился, когда кто-то матерился и был демонстративно «зеленым», природным. Он не хотел ничего того, что было принято хотеть. Он хотел, чтобы люди перестали ездить на машинах, а снова стали бы ездить на лошадях. Ей было нечем его поразить. К концу вечера она выпила больше, чем нужно, так как никакого самообладания не осталось. Она уже решила, что уедет с вечеринки с другим. Она была слишком хороша для слез и не собиралась терять самооценку. Лучший способ поправить здоровье — мужские комплименты и мужские объятия.

Поздно вечером, когда ничего спиртного уже не осталось (текила кончилась, и даже соль, и лимон), Готье вдруг встал и подошел к ней.

— Хочешь, я поеду с тобой? — спросил он.

Ингрид опешила. Буквально распахнула глаза и рот от удивления, лихорадочно соображая, как отреагировать на такое. Хочет ли она? Сказать по правде, очень! Почему? Черт его знает. Но ведь не скажешь же так просто — да, поехали, я тебе отдамся. Так же не делается, верно?

— Тебе что, негде переночевать? — Это было единственное, что пришло ей в голову.

Готье замер, непонимание отразилось в его красивых глазах. Он облизнул губы, помедлил, потом покачал головой.

— Почему? У меня есть дом. — И замолчал.

Он стоял перед ней, глядя ей в глаза. Все было предельно просто, и это было гораздо сложнее. Ну что, ему разве трудно действовать традиционными методами? Предложить ее проводить? Спросить про чашечку кофе? Предложить показать пластинки или картины? Есть столько условно признанных «приличными» способов уйти с вечеринки с совершенно незнакомой женщиной, и как же можно вот так, напрямую, спросить, а не хочешь ли, чтоб я поехал с тобой? Тоже мне, поручик Ржевский. «Разрешите вам впендюрить!» Ингрид была возмущена, она была оскорблена, она была уже совершенно готова сказать ему об этом, но вместо этого произнесла совсем другое.

— Я живу возле зоопарка.

— Я люблю зверей, — сказал Готье. Потом, словно вдруг забыв о предложении, которое только что сделал, повернулся и пошел обратно в гостиную.

Ингрид стояла и чувствовала себя полной идиоткой. У нее горели щеки, она была скорее зла, чем заинтригована. Так с ней еще ни разу не поступали. Тут Готье вернулся из гостиной, с гитарой в руках.

— Ну что, идем? — спросил он, протянув ей руку.

И все! Она пошла за ним, как прирученный мустанг, послушно и покорно. Много раз она спрашивала себя, что было бы, если бы она осталась. Ни одного шанса, что он бы стал ее уговаривать, делать какие-то шаги. Он бы пожал плечами и ушел один. Было бы это лучше? Было бы хуже? Она затруднялась ответить. Безусловно, она бы избежала многих проблем.

Они не жили вместе, хотя зачастую это выглядело именно так. Они много времени проводили вместе, но это не значило ровно ничего. Он был как деревенский кот одной из московских подруг Ингрид. Кота звали кто Степаном, кто Василием Ивановичем, а кто и просто Котом. Он был большой и красивый, завелся он у подруги сам собой — пришел в один прекрасный день к дверям ее загородной дачи, круглогодичной ведомственной трехэтажной постройки. У подруги отец был — генерал, а генерал, как известно, не звание, а счастье. Дом строили солдаты, и он получился теплым, комфортным и громадным.

Чей этот кот был изначально, история умалчивает, и выяснить этого не удалось. Людей, которые со временем привязались к Степану и считали его своим, было несколько. Кот был ухоженный, сытый, приходил далеко не ко всем, и те, кого он решал осчастливить своим появлением, благодарно кормили его, гладили, рассказывали о своей жизни. Иногда Кот оставался, иногда приходил и почти сразу уходил, иногда мог прожить и неделю. Подруга любила этого Кота, хотела увезти его в Москву, но Кот будто чувствовал ее планы и скрывался каждый раз, стоило ей только задуматься о клетке-переноске. Готье был такой же. Он не жил с Ингрид, даже если не выходил из ее студии неделями. Он там обитал. Квартиру Ингрид, ту, что находилась в непосредственной близости от Московского зоопарка, Готье не любил и практически не появлялся там — слишком гламурной она была, слишком много там было диванов, больших плазменных телевизоров, постеров с изображением Манхэттена. Он предпочитал студию, так что Ингрид фактически переселилась туда, хоть ей и не хватало бархатного комфорта ее уютной квартиры. Но что поделаешь — Готье есть Готье.

Больше всего ее бесила эта его ненормальная особенность — встать, открыть дверь и выйти куда-нибудь на несколько дней. Ни ответа, ни привета. Пишите письма до востребования. Но сколько она ни пробовала на него влиять, ничего не помогало. И Ингрид смирилась. Потому что выбор перед ней стоял совершенно простой. Либо принимать его таким, как есть, либо…

Она не представляла себе жизни без Готье. Ингрид старалась скрывать это от всех, даже от самой себя, а в особенности от Готье, но именно он, конечно, читал в ней, как в открытой книге. Он никогда ничего не делал с этим знанием. Пару раз только бросил грустно:

— Будь осторожней со своим сердцем, Иня.

— Что? Почему?

— Неужели ты веришь в любовь?

— Нет, конечно! — фыркнула она. — Что за глупости!

Любви в том семейно-созидательном контексте, который всегда подразумевается, когда говорится о любви, не было в его системе координат. В мире Готье были птицы, деревья, были звери и свежескошенная трава, но любви в том понимании, в каком это от природы несет в себе любая женщина, в нем не было. Он не мечтал никого завоевать. Он не боялся измен. Он не хотел продолжить свой род. Возможно, это просто не было своевременным, возможно, он просто был еще слишком молод.

Впрочем, не так уж он был и молод. Ему было около двадцати пяти, он был лишь чуть младше Ингрид, и она могла бы поклясться, что он никогда не изменится, навсегда останется Лелем, сидящим под березой с дудочкой и воспевающим рассвет. Между ним и такими мужчинами, как Рудольф, отец Ингрид, не было ничего общего. Но это никак не помогало Ингрид, когда его не было дома, перестать его ждать. То, что она чувствовала, было чисто физическим, на уровне биологических процессов, на уровне гормонов и неосознанных, неконтролируемых реакций. Чувство было совершенно нерациональным, бесполезным и даже опасным — но необоримым. Любовь зла…

Любовь. Нельзя сказать, что Ингрид была рада своей любви. Она много бы дала, чтобы вернуться к той беззаботной, эгоистичной жизни, которой жила прежде и которую она так любила. Быть номером «два» ей было невыносимо. Думать о том, что когда-нибудь Готье не вернется к ней, — еще хуже.

Идея создать музыкальную группу принадлежала Ингрид. Это, конечно, не означало, что до нее эту идею никто никогда не озвучивал перед Готье. Многие говорили, и многие убеждались, что Готье до этого нет никакого дела. И когда Ингрид сказала ему, лежа на постели, замотанная в мятую простыню, о том, что хочет заниматься продвижением его музыки, он только усмехнулся:

— Зачем? Это все пустое.

— А что не пустое? Ездить по всем этим диким шабашам? — возмутилась она. — Сидеть в этих палатках, есть тушенку?

— Ты не любишь тушенку? — Он рассмеялся, протянул к ней руки и попытался стащить простыню. Он не придавал разговору никакого значения.

— Разве ты не хочешь заработать денег?

— Мне ведь много не надо, — пожал он плечами. — Все, что нужно, у меня есть.

— Что у тебя есть? — Ингрид вырвалась из его рук.

Она хотела создать эту группу, хотела, чтобы их с Готье объединяло что-то еще, кроме этих бессонных ночей и утренних чаепитий. Она считала его талантливым. Но даже если бы она считала его бездарным… Ингрид прекрасно знала, как устроен этот мир и что люди остаются вместе только по каким-то серьезным причинам. Рука руку моет. Его руки были нужны ей, как воздух. Нужно дать ему то, что он оценит, — и он будет рядом с ней. Нужно дать ему что-то, что не могут дать другие. Нужно действовать так, как когда-то действовал ее бизнесмен.

— Ты не хочешь, чтобы люди услышали твою музыку?

— Они и так ее слышат. Я играю ее все время.

— Ну что ты такое!.. — Ингрид всплеснула руками и задумалась. — А разве ты не хочешь иметь возможность сделать что-то по-настоящему важное и большое в этой жизни, в этом мире? Ты можешь стать звездой и говорить о мире, о природе, ты можешь убеждать людей в том, во что веришь! — Ингрид была более чем красноречива. Ей было глубоко плевать и на мир во всем мире, и на природу, и на судьбу бенгальского тигра, но ей не было плевать на Готье. И он сказал «Да».

Группа «Сайонара» появилась год назад ценой невероятных усилий со стороны Ингрид. Появилась — это громко сказано. Был собран какой-никакой состав, была разработана какая-никакая программа. Песни у Готье были, но проблема заключалась в самом Готье. Ему, кажется, ничего этого было не нужно. Если бы не Ингрид, ничего бы не получилось. Все, что делал Готье, — это исчезал, потом приходил и говорил, что все не так и все не то. Он не хотел имитировать звуки народных инструментов на синтезаторе, он хотел настоящие народные инструменты. Он хотел записывать звуки природы, в то время как любое чириканье и стрекотание можно было прекрасно найти в музыкальных библиотеках. В общем, с ним были проблемы.

Проблемы были еще и с тем, что для Готье, если уж он брался за дело, никого не было достаточно, никто не был для него хорош. Сам Готье, как ни странно, профессиональным музыкантом не был, чего, конечно, никак нельзя было предположить, если послушать, что и как он играл. Лучше всего он играл на гитаре, но и на клавишах он был вполне ничего себе, так же как и на скрипке, виолончели и даже барабанах. Ингрид до сих пор не составила полный список инструментов, на которых он мог играть. Поэтому для нее было шоком узнать, что музыке он обучался в каком-то музыкальном кружке в детстве — и все, дальше сам.

— Как же так? — опешила она, не зная, что теперь писать в пресс-релизе, их самом первом пресс-релизе, о солисте группы «Феникс». Ингрид поначалу хотела назвать группу «Феникс».

— Ну, извини, если я тебя разочаровал, — усмехнулся Готье.

Тогда Ингрид осознала, что она плачевно мало знает о самом Готье. Где он вырос? Кто были его родители? Где они сейчас? В каких они отношениях с сыном, что думают о его музыке и его увлечении природой и этносом? Ингрид ничего этого не знала. Она знала только, что он имел паспорт на имя Павла Зарубина, она нашла его у него в сумке.

Да, она копалась в его сумке. Она бы с удовольствием покопалась у него в голове, если бы была такая возможность. Она была аккуратна, положила все на свое место, он бы никогда не узнал об этом. Не было никакого риска, он был в ванной, она слышала звуки льющейся воды. В мире, где она выросла, было не принято доверять людям. Нужно было знать о людях все наверняка.

Из паспорта она поняла только то, что странный незнакомец на фотографии, отдаленно напоминавший Готье, был на год с небольшим младше нее, Ингрид, не был женат, не имел детей и судимостей и был прописан на постоянное место жительства на улице Ивана Франко. Позже, в одном из редких личных разговоров, Готье косвенно упомянул, что рос без отца. Из разговора с Элизой вдруг выяснилось, что у него была сестра и что он ей читал сказки. Вот и вся информация, которой располагала Ингрид. Легче ей не стало, а вопросов стало только больше. По крайней мере, стало ясно, что он остается на ночь в квартире Ингрид действительно не потому, что ему некуда пойти, и что прописка ему не нужна.

Это она знала и сама. То, что Готье от нее ничего не ждет, можно было понять уже по тому, как он на нее смотрит. Скорее ей от него было что-то нужно. Он сам — вот то, что ей было нужно, целиком и полностью. Никогда в жизни до этого не любившая никого, Ингрид совершенно не понимала, что делать со всей этой бездной страхов и надежд, что делать с желанием приковаться к Готье наручниками.

«Чтобы удержать — нужно отпустить. На очень длинный поводок. Не звони сама, будь всегда чуть рассеянна и ленива, будь самодостаточна. Пусть ты будешь нужна ему больше, чем он тебе. Пусть он добивается тебя», — так говорила мама Ингрид, Анастасия Шеллер.

Ингрид же с ужасом понимала, что, если отпустить Готье, он улетит и не вернется. С ним эти игры не работали, а уж она пробовала, не сомневайтесь. И через какое-то время, где-то через полгода после их знакомства, Ингрид вдруг поняла, что все неправильно. Он нужен ей больше. Он не будет ее добиваться. Зачем добиваться того, кто и так тянет к тебе руки с мольбой. Как его удержать?..

Ингрид действовала по схеме. Она хотела стать ему нужной. В принципе, это было умно. Она представлялась пиар-менеджером, продюсером, куратором, спонсором — любыми словами, которые бы подошли к той или иной публике. Она старалась привлечь аудиторию к группе «Феникс» и делала это любыми возможными способами. Первый состав группы менялся, и сегодня остался только клавишник Александр. Зато пришел Володя, который, к радости Ингрид, удовлетворил взыскательному вкусу Готье — он умел играть как на гитаре, что в ряде случаев было полезно, так и на некоторых народных инструментах, не очень хорошо, не гениально, но умел. Достаточно умел, скажем так.

Зато Володя имел почти неограниченный доступ к этим самым инструментам, будучи студентом отделения народных инструментов. Что-то он брал на кафедре, что-то занимал у своих многочисленных знакомых. Он даже смог достать как-то набор колоколов — от серебристо-заливистого до густого, басистого. В этом было Володино несомненное достоинство, он был ценным приобретением для коллектива. А главное — он был очарован Готье, он был готов на все, и совершенно бесплатно. За идею, а идея была в том, чтобы Ингрид могла удержать Готье.

Еще приезжал, но не на каждую репетицию, Костик Леший — бородатый парень, склонный к туризму и пьянству. Он играл на гитаре и стоял на басах. К нему не было больших вопросов, кроме одного — периодически он дурно влиял на Готье, заманивая его в леса. Тогда Ингрид нервничала и злилась. В лесах все может случиться, в лесах, знаете ли, своя жизнь, свои русалки. Сама она пробовала эти самые прелести лесной жизни, была немедленно укушена клещом и эвакуирована обратно, в родной урбан.

— Немедленно в Берлин! — кричала мама. — В России медицины нет! Ты можешь заболеть энцефалитом.

— Консилиум! Немедленно в Кремлевку, она может не долететь до Берлина! — сухо и четко командовал отец.

После всех сделанных уколов, прививок, после месяца паники и воплей со стороны зарубежной родни Ингрид поклялась никогда больше не переступать черты русского леса.

— Почему они никого больше не кусают? — поражалась Ингрид. — Почему только меня.

— Это они за Сталинград мстят, — пожал плечами Готье. — Чуют вражескую кровь! У нас теперь клещи вместо партизан.

— Ты дурак! — разозлилась она.

Но с тех пор Готье с полным правом уходил в леса. Поэтому басиста Лешего Ингрид не любила, но терпела. Играл он неплохо. Еще был гармонист Яша, но он приезжал лишь на записи. Гармонь в музыке Готье была востребована совсем чуть-чуть, и Яша через какое-то время сказал, что сидеть и пить плохой растворимый кофе он может и у себя дома. В общем, от него не было проблем.

В этом составе плюс сама Ингрид, бьющая в бубны, шуршащая разнообразной перкуссией, они и записали первые версии нескольких песен. Это было бы трудно назвать альбомом, но Ингрид знала, что для движения вперед нужна порой всего одна песня. Так что она ждать не стала, начала раскручивать то, что имела. Она даже выпустила постматериалы — футболки, чашки и календарики с птицей, вылетающей из огня…

Готье не говорил ничего, не сопротивлялся и не возражал. Казалось, все пойдет гладко и сладко, без сюрпризов, как и любила Ингрид.

«Лунная радуга» — любимая песня Ингрид — с трудом, но прошла по формату на одну радиостанцию. Не сказать, что для этого не пришлось воспользоваться старыми и очень личными связями, которые возникли еще в период, когда Ингрид думала о собственной музыкальной карьере. Во всяком случае, песню согласились разместить. Презентацию назначили, и календарики уже пришли из печати, когда на одной из первых встреч с нужными людьми Готье вдруг сказал:

— Группа «Сайонара» играет этнорок, если вы хотите упростить все до определений. Лично я считаю, что мы создаем новый жанр.

— «Сайонара»? — переспросил ведущий, с недоумением глядя в пресс-релиз.

Ингрид покраснела.

— Группа «Феникс», — поправила она Готье.

Тот посмотрел на нее с непониманием и, покачав головой, повторил:

— «Сайонара». В переводе с японского — «Прощай».

Он был невозмутим. В тот раз, кажется впервые, Ингрид кричала и швырялась вещами. Выставить ее дурой прямо в прямом эфире? Это что, какая-то специальная злая шутка? Он что, не мог поделиться идеями раньше, когда она, к примеру, отдавала в производство все эти майки? Черт!

— «Сайонара»? Какая, к черту, «Сайонара» и почему? Ты что, хочешь сказать «Прощай» всем нашим слушателям, всем твоим слушателям, черт побери! Готье, ты свихнулся?

— Кто сказал, что я хоть когда-то был нормальным? — усмехнулся он и как ни в чем не бывало сказал: — Иня, нам нужен кто-то на дудочки.

— Кто-то на дудочки? Мне нужен валидол! — фыркала она.

Готье был невозможен. Совершенно невозможен. Но с тех пор, как образовалась группа, у Ингрид появилась хотя бы призрачная гарантия того, что он останется в ее жизни и никуда не уйдет. Хотя бы тут она ощущала подобие стабильности, хотя бы так могла потушить тот огонь, который ее пожирал, когда Готье не было рядом.

Она не была счастлива. Она была зависима от него, несвободна, будто он вошел в ее тело и стал ему необходим для жизни. Он стал частью ее системы координат. Но счастлива? Впрочем, самой себе она бы это вряд ли сказала, вряд ли призналась бы себе в таком. Она злилась на Готье, обижалась на него, все больше курила, просто чтобы его позлить. Ингрид хотела его получить — целиком и полностью. Хотела этого тем сильнее, чем меньше шансов у нее на это было.

— Знаешь, я не думаю, что способен на все это «долго и счастливо», — сказал он ей как-то, лежа в постели.

— О чем ты? — лениво потянулась Ингрид. Это был один из самых счастливых моментов ее жизни. — Ты хочешь сказать, что звезда рок-н-ролла должна умереть молодой?

— Я о том, как ты разложила мое барахло в своей квартире — бритва в стаканчике, футболки в шкафчике. Как будто мы живем вместе. Думаешь, если мои вещи здесь, и я тоже всегда буду сюда возвращаться?

— А почему нет? — улыбнулась она, хотя в области солнечного сплетения что-то сжалось в комок, и стало трудно дышать.

— Однажды я обязательно уйду. Говорю это, чтобы ты понимала, — сказал Готье и повернулся к ней лицом.

Он был спокоен. Ингрид прикрыла глаза, а Готье неторопливо провел ладонью по ее обнаженному плечу. Он не собирался кому бы то ни было принадлежать. Он не хотел никем владеть, он хотел уходить и приходить, как кот Степан с дачи подруги.

— Ты можешь уходить и приходить, когда тебе вздумается, — сказала Ингрид, усилием воли удерживая остатки сонной расслабленности в теле. — Я так же мало ценю обещания. Я хочу делать музыку и спать с тобой время от времени.

— Что ж… Музыка — это прекрасно. — Он откатился в сторону, вытянул руки наверх, уперся ими в стену и закрыл глаза. Через пару минут он уже спал.

Ингрид перепечатала календарики и переписала пресс-релиз. «Сайонара» — и бес с ней. Чем бы дитя ни тешилось. Потом она нашла дудочника, его Володя посоветовал. Дудочника звали Стасом, и он одинаково неплохо играл как на флейте, так и на жалейке.

Ну а теперь вот Соня, которая взялась не пойми откуда и практически завелась сама собой, как заводятся тараканы. Соня Ингрид не нравилась, но что с ней теперь делать — она не понимала. Готье продолжал периодически спрашивать, что с Элизой и почему это на наших дорогущих клавишах, способных творить чудеса, до сих пор сидит бездарный Сашка.

Первая реакция Ингрид была другой. После нескольких часов, что они с Соней провели вместе на кухне, Ингрид могла бы сказать, что эта девушка была приятная, хорошо воспитанная, тактичная, прекрасный собеседник (!!!), но ей и в голову не могло прийти, что это тихое создание окажется способна на такое. Юность Сони была столь вопиющей, что даже сама идея рассмотреть ее в качестве настоящего человека казалась противоестественной. Соня была слишком хрупкой, субтильной и выглядела вообще не на шестнадцать, а на четырнадцать. На ее лице не было косметики, она не умела громко и сексуально смеяться. Она еще была слишком маленькой, чтобы войти в их жизнь, в ее, Ингрид, жизнь.

Да уж… Ингрид Соню, что называется, проглядела. Уже к вечеру она в этом раскаивалась.

— А знаешь, из нее может выйти очень даже неплохой клавишник. Откуда она вообще взялась? — беззаботно болтал Готье, не замечая тяжелой тучи, заставляющей Ингрид хмуриться. — Надо же, первый курс Гнесинки! Вообще-то там музыкантов больше портят, чем учат.

— Думаешь? — ответила Ингрид скорее автоматически.

Явление Элизы ей совершенно не понравилось. Нет, она уже поняла, что клавишника придется менять неминуемо. Но не на женщину! Ее более чем устраивало быть и оставаться единственной женщиной в группе «Сайонара». Это хорошо смотрелось на сцене. Это давало Ингрид какую-то фору в отношении Готье. Так ей, по крайней мере, самой казалось. Но постоянно иметь рядом другую женщину, тем более такую юную и такую… странную. Это плохо, плохо…

— Ты ее телефон записала?

— Записала. Но я не уверена, что это хорошая идея. Она же ребенок!

— Жеребенок, — усмехнулся Готье.

— Она не может свободно ездить. У нее эта… бабушка. Боже мой, я уже забыла, что такое бывает. Бабушка, комендантский час. — Смех Ингрид звучал неестественно, напряженно.

— Она странная, да? — спросил Готье, и то, как он это сказал, понравилось Ингрид еще меньше.

— Да! — буркнула Ингрид. Вот ведь зацепило. Свой свояка… — Слушай, мы об этой малявке уже битый час говорим. Лучше скажи, ты поедешь играть в клуб? Там нужно на разогреве как раз четыре песни сыграть.

— Все, что у нас есть? — усмехнулся Готье. — Поеду. Ты рада? А, Иня, я ведь только ради тебя!

— Ты ничего не делаешь ради меня.

— Думаешь? — Глаза у Готье ярко блестели.

— Знаю. — Ингрид потянулась, зевнула и как бы невзначай стянула с себя дорогую дизайнерскую майку. — Ну что, хватит болтать?

— У, какие мы строгие! Слушаюсь, босс.

Готье смотрел на нее, но не спешил сделать шаг навстречу. Он любил на нее смотреть. Вообще любил смотреть и наблюдать. И когда он смотрел вот так на нее, с легкой улыбкой на тонком, немного хищном лице, Ингрид начинала дрожать всем телом — то ли от страха, то ли от возбуждения. Секс с ним был гораздо больше, чем просто секс. Но гораздо меньше, чем любовь, и это она тоже понимала. И та чувственность, с которой он целовал ее тело, проводил легонько пальцами по ее спине — позвонок за позвонком, шептал ей что-то, прижимал к себе, спутывал руками волосы… Каждый раз, находясь в его объятиях, Ингрид чувствовала, что он обожает ее, любит ее тело и заглядывает ей в душу. Она чувствовала, как они становятся единым целым. Но со временем она поняла, что точно таким же он может быть с любой другой девушкой и что дело тут вовсе не в ней, несмотря на всю ее красоту. Дело в нем.

— Можно мы останемся тут навсегда? — спросила она, рассматривая его профиль. Нос длинноват, и профиль у него хуже, чем фас. В профиль он становится еще более хищным. Снимать его лучше спереди, чтобы показать его тонкие черты, красивые зеленые глаза, длинную шею, сильные руки. Но тут, на мятых простынях, ей нравилось смотреть на его профиль.

— Ты имеешь в виду диван? — Готье приподнялся на локте и повернулся к Ингрид: — Да ты первая заскучаешь. Ты терпишь меня, потому что я пою. И что от меня останется, если я буду только лежать тут все время?

— О, давай попробуем! Я куплю тебе попкорн. Мы включим кино, у меня есть диск с «Властелином Колец». Я буду доставать по пять фильмов в день.

— Я растолстею и начну тебя поколачивать.

— Если это будет ролевой игрой — я согласна начинать хоть сейчас, — хихикнула она.

Готье нахмурился.

— Ты обманываешь и себя, и меня. Ты хочешь меня только потому, что не можешь меня сломать, — сказал он.

— Что за глупости! — обиделась она. — Я тебя не хочу ломать, я хочу, чтобы ты стал известным.

— Ты хочешь, чтобы все всегда было по-твоему, — сказал он, встал, натянул джинсы на голое тело и вышел на кухню.

Ингрид тотчас же почувствовала холод. Она подумала, что в этом он совершенно прав. Какой-то обман был между ними, только она не хотела и не могла пока дать ему определение. Ей было страшно.

Володя позвонил Соне только через три недели. Учеба закончилась, осталась еще пара экзаменов, но делать было решительно нечего. Родители предлагали путевку в Краснодарский край, в юношеский лагерь на море. Мама расписывала красоты этого места, старательно обходя вопрос о Новой Зеландии молчанием. Было понятно, что этим летом родители не готовы дочь принимать там, у себя. Почему? Деньги? Возможно. Желание пожить для себя? Тоже возможно. Очень даже возможно, что мама там планирует ездить на машине по окрестностям с приятельницами, ходить на вечеринки, бродить по магазинам и бегать на свидания с мужем, будто бы они снова молодые и у них снова медовый месяц.

Голос у мамы был счастливый и виноватый. Бабушка подтвердила догадки Сони. Она долго и громко ругалась с папой Сони. Бабушка требовала, чтобы родители забрали дочь на все лето и перестали «маяться дурью».

— Лагерь прекрасный. Самый лучший лагерь в России. Там будет поход в горы, они неделю будут жить на ферме… — оправдывался папа.

— На ферме? Может, Сонька еще и коров будет доить? — возмущалась бабуля. — Я так и вижу эту картинку. Сонька молча берет в руки ведра, полные молока, потом (тоже молча) надрывается и заканчивает отдых в больнице. А там и больниц-то нормальных нет. Откуда? На ферме-то.

— Это лошадиная ферма. Они будут там кататься на лошадях!

— На коне? Сонька? Еще лучше, пусть уж она сразу хребет себе сломает. Ее выкинет в ближайшие кусты — и все на этом закончится.

— Там все профессионально сопровождается, и вообще, путевку нам достал Сергей Анатольевич из Минюста. Думаешь, это было легко.

— Думаю, что вам там легко живется! — фыркала бабушка. — Пока я тут вашу дитю в люди должна выводить. Знаешь, что она на одни пятерки сдала все? Осталась какая-то ерунда. И что, нельзя было поощрить девочку? И меня тоже, если уж на то пошло. Сколько я буду тут в кухарках? Да она же и не ест этого все равно. Соседские коты все пожирнели на пять кило каждый от моих котлет.

Тут Соня покраснела. Она и не знала, что ее рационализаторские идеи в отношении применения большей части бабушкиного провианта были замечены и вычислены. В лагерь Соня не хотела. Строиться и ходить парами она не любила, выживать в социуме, проявляя бойцовские качества, не собиралась. Так что бабушкины выступления она одобряла. Но слова, как и всегда, ничего не решили. Путевка, полученная от знакомых, была финальным предложением, и даже бабушка не смогла ее отменить. Двадцать один день счастья, с пятнадцатого июля и до упора — что тут скажешь.

Соня молчала. Потом бабушка повесила трубку, и позвонил Володя, с которым они не виделись уже добрую пару недель.

— Сонь, я загляну? — спросил он.

— Да, — коротко согласилась она.

Через полчаса Володя сидел на Сониной кухне, ел свежие котлеты и разговаривал с бабушкой о Сонином вопросе.

— Они предлагают поучаствовать в записи. Это очень серьезное предложение, у нас песня в ротации на радио. Сейчас думаем делать сайт группы… — он говорил безостановочно, а бабушка хмурилась и силилась его понять.

— Это ансамбль народной музыки? — уточняла она. — И что такое ротация?

— Это этно фолк рок-группа. Называется «Сайонара».

— Рок? — услышала знакомое слово бабушка.

— Этнорок. Народные мотивы, записанные на современный лад, — упростил, как мог, Володя.

— И ты там тоже играешь? — подозрительно осмотрела его бабуля.

Музыка никогда не нравилась ей, так же как жене ее сына. Она именно этого и боялась, что музыка из академических концертных залов, белых платьев, букетов цветов превратится в алкоголь, наркотики и рок-н-ролл. Или как там у них, у молодых, это говорится.

— Я играю на струнных: гитара, гусли, домра. Иногда на балалайке.

— Да? — Названия инструментов немного успокоили умную Сонину бабушку. Она еще ни разу не слышала, чтобы пьяный рок-музыкант разбил на сцене на глазах у беснующейся толпы фанатов домру. — А послушать можно?

— Конечно! — согласился Володя радостно и притащил диск с демозаписями.

Бабушка послушала. На ее лице отразилось недоумение. Музыка была… необычная, странная. Непонятные слова «Лунной радуги» поставили ее в тупик. Бабушка любила Лайму Вайкуле и Софию Ротару. Иногда слушала Надежду Кадышеву, и представления ее о народной музыке были близки с этим ансамблем. То, что звучало на Сонином магнитофоне, было другим, а между тем действительно можно было услышать легкие переливы каких-то свиристелей, самобытные звуки давно забытых инструментов. Музыка была чистой, эмоциональной и… непонятной. Она не столько тронула ее, сколько заставила в недоумении пожать плечами. В то же время этот самый Володя испытывал совершенно другие чувства. У него горели глаза, он качал головой в такт музыке. Ему нравилось. Он слышал эту песню уже миллион раз, но она нравилась ему все больше и больше. Бабушка объяснила это разницей в возрасте.

— А ты сама-то хочешь? — спросила она Соню.

— Да! — кивнула та и улыбнулась. И этого короткого «да» в сочетании с широкой радостной улыбкой было для бабушки достаточно. Так Соня получила разрешение играть в группе. Чем бы дитя ни тешилось, особенно брошенное в Москве дитя, которому летом и поехать-то некуда. Так рассуждала бабушка.

Конечно, Володя кривил душой, когда говорил, что речь идет только о записи альбома. Записывать альбом худо-бедно можно было бы и с Сашкой, если уж на то пошло. Ну да, Готье ворчал, Готье требовал Элизу, но Готье всегда ворчит и всегда чего-то требует. Ингрид долго упиралась и оттягивала этот разговор, несколько раз Володя даже сам переспрашивал, хотят они или не хотят еще разок прослушать Элизу.

— Хочешь знать мое мнение? — зло бросала Ингрид. — Я считаю это глупостью. Она же совсем девчонка. А если гастроли? А если концерты? Да что там «если». Мы же сейчас начинаем работать по клубам. У нас уже пять предложений поработать на разогреве. Это же ночь. Начинаем в восемь, заканчиваем черт знает когда. Твою пионерку отпустят вообще? Ты об этом подумай!

— Она живет одна, — пояснил Володя, чем очень сильно озадачил Ингрид.

— Одна? Не понимаю.

— У нее родители — дипломаты. Уехали на три года в Новую Зеландию полгода назад. Так что…

— Дочка дипломатов. Еще лучше! У меня тут не детский сад, и памперсы я менять не собираюсь никому.

— Ингрид, она просто молчаливая, но в остальном…

— Молчаливая? Да уж, будем называть это так. Мне кажется, она вообще ненормальная! — Чем ближе подходил час «Х», тем злее становилась Ингрид. Она тянула до последнего. На одном из их выступлений они давали три песни в клубе где-то в Видном, и клуб этот был больше похож на кабак, если честно. Так вот, на одном из выступлений клавишник Сашка неожиданно напился так, что играть положительно не смог.

— Ты свинья! Ты просто скотина! — кричала Ингрид, а Сашка свалился, не удержавшись на ногах, на гримерный столик, похоронив под собой всю косметику. Потом его вырвало. Играли без него, а убирать за ним пришлось, конечно, Володе. Как и тащить пьяного в машину.

— Брось его здесь! — с омерзением прошипел Готье. Его обычно отсутствующее, немного не от мира сего выражение лица сменилось гримасой ненависти и отвращения. Ингрид, бледная, пыталась как-то сгладить ситуацию, но как ты ее сгладишь? Готье — помешанный на экологии и природе гений — почти не пил и не курил никогда в жизни, не говоря уж о чем-то еще, что считается нормальным для музыкантов и вообще людей творческой профессии. Готье был ненормальным трезвенником, он желал сохранять ясность ума, и вместо того, чтобы выпить или покурить, или чего-то еще, он шел в лес или лез в горы. Например, уезжал на Алтай.

— Если его бросить здесь, его могут забрать в милицию.

— Это все из-за тебя, Ингрид. Ты поставила меня в такое положение, — сухо сказал Готье. — Я устал от того, что меня никто не слышит. У нас должна была быть на клавишах трезвая белокурая Элиза, вместо этого ты, Ингрид, продолжаешь держать на клавишах этого борова.

— Готье! — воскликнула она. Но он махнул рукой, останавливая ее.

— Не стоит. Слова тут ничего не значат. Ты ошиблась. Точка. Как и всегда, ты делала только то, что хотела, только то, что нужно тебе. Ты плевала на музыку, Ингрид.

— Ты куда? — крикнула Ингрид, когда Готье развернулся и пошел от нее.

Ингрид метнулась за ним.

— Нет, — крикнул он. — Не смей за мной ходить, а то я навсегда с тобой порву!

— Что? — ахнула она.

Однако Готье больше не сказал ни слова. Через несколько минут его длинная фигура исчезла в темноте.

Ингрид попросила Володю поговорить с Элизой.

— Я попробую, — сказал он, а потом взял все на себя: подобрал гитару Готье, поймал две машины, доплатил водителю одной, чтобы тот довел спящего пьяным сном Сашку до двери и передал с рук на руки родителям. Он поехал с Ингрид домой, потому что она вцепилась в его руку и просила не оставлять ее теперь одну. В машине она плакала и говорила, что действительно давно надо было гнать этого козла и что она будет делать, если Готье не приедет совсем.

— Он приедет, не волнуйся, — успокаивал ее Володя. Но Готье не было четыре дня, и четыре дня Володя был вынужден сидеть с Ингрид. Он не давал ей курить каждую минуту, вынимал у нее из рук кофе, укладывал спать. Он никогда не видел, чтобы человек так мучился, так ждал. Он сам никогда никого так не ждал, как собака, которую оставил на улице жестокий хозяин. Четыре дня Ингрид думала, что группы «Сайонара» больше не существует, думала о том, что не совсем понимает, как дальше жить. Потом Готье вернулся. На нем была другая одежда, волосы были повязаны какой-то новой бечевкой. Вид у него был свежий и отдохнувший.

— Ты? — спросила Ингрид, все еще ощущая последствия своего персонального кошмара, последствия пыток. Она не встала и не подошла к нему, она так устала от мыслей и чувств, что почти сожалела, что он вернулся.

— Ты позвонила Элизе? — коротко спросил Готье.

Ингрид дернулась и в панике посмотрела на Володю.

— Я позвоню, — вмешался он. — Прямо сейчас.

Пса звали Борькой, но вообще-то полное его имя, со слов Готье, было Борис Николаевич. Кто его знает, чем он во младенчестве напоминал Готье бывшого лихого и веселого российского президента. Готье говорил, что у Борьки такое же выражение лица. То есть морды, конечно.

Борис Николаевич против своего имени не возражал никоим образом, лишь бы его продолжали кормить. Зовите, как хотите, только передайте, пожалуйста, остатки сыра. Да-да, вот те. Вы сами хотите? Какая незадача!

— Это не пес, это какая-то бездонная бочка! — возмущалась Ингрид, в очередной раз обнаруживая, что Борька слопал колбасу, оставленную кем-то по недоразумению без присмотра на столе. — Он, кажется, съел даже стаканчик из-под йогурта. Я его тут забыла.

— Не надо гнать на пса. Зачем ему пластмасса? — смеялся в бороду Леший. — Ну, ушастый, зачем? Иня, посмотри на эти глаза? Разве эти глаза могут врать?

— Эти глаза могут только клянчить. — Ингрид бросила взгляд на Борьку. Он сидел неподвижно напротив жующего Лешего и медитировал. Его большие собачьи глаза были прикованы к медленно двигающимся челюстям, и даже мордой он двигал в ту сторону, куда Леший направлял взгляд.

— Нет, ну невозможно есть, когда он так смотрит! Рыжий, ты невыносим. Пошел вон! — шутливо возмутился Леший, однако Борис даже и бровью не повел — знал прекрасно, что Леший не Ингрид, ругается не всерьез. Наоборот, пес привстал и принялся елозить на толстой попе, помахивая хвостом. Тарелка Лешего пустела, и Борис нервничал.

— Не вздумай его кормить, — сурово предупредила Ингрид.

— А как мне от него отделаться? Когда он так смотрит, я давлюсь и чувствую себя мерзавцем последним, — оправдываясь, сказал Леший, бросая кусок сосиски на пол. Пес словил его почти что в полете и тут же принял первоначальное положение, словно бы ничего и не было. Никакой сосиски.

— Видишь? — Ингрид победно указала пальцем на собаку.

— Борис Николаевич, ну ты и хам. Ты мне поесть-то дашь? — вздохнул обессиленно Леший.

— А не надо заливать пожар бензином, — фыркнула Ингрид, схватила Бориса за ошейник в виде фенечек и выставила в прихожую. Пес тут же принялся подвывать и скрестись в закрытую дверь. Тогда Соня встала со своего места и вышла за псом. Пес ей нравился, несмотря на то что его явно интересовала только еда и любил он тех, кто кормил его чаще и вкуснее. Кроме Ингрид, которая хоть и кормила его регулярно, но делала это с таким нескрываемым раздражением, что Борис Николаевич ее опасался. Соню он одобрял, хоть она его и не кормила, зато чесала за ухом, что по степени пользы шло сразу за едой. Но больше всего он любил, конечно, Готье. Тот приходил без еды, мог часами не обращать на собаку никакого внимания, но Борис следовал за ним неотступно, норовил запарковаться где-то поближе к его ногам, отчего Готье частенько спотыкался о пса и ругался. Ничто не могло поколебать чувств Бориса Николаевича. Так же как и чувств Ингрид, которые полыхали пожаром независимо от того, раздувал этот огонь сам Готье или пытался потушить.

Практически все лето Соня провела в группе, а точнее, в квартире, принадлежащей Ингрид, если не считать короткой, но памятной поездки в Пермь. Ингрид смирилась с наличием Сони так же, как в свое время смирилась с Борисом. Она тоже возмущалась, когда его привел Готье, тоже пыталась что-то сделать, даже изобразила аллергию на собачью шерсть. Не помогло. А уж на Соню аллергию изображать было бы вообще смешно.

Первые недели Ингрид старалась Соню игнорировать, тем более что это было совершенно несложно. Соня не требовала к себе никакого внимания, она, что называется, сидела и не отсвечивала. Звали есть — шла и ела. Говорили помыть посуду — спокойно и без жалоб мыла. Говорили, что и как играть, — играла. И все это в полнейшем молчании. Очень скоро Ингрид перестала волноваться. Как можно ревновать к пустоте? Да они с Готье за все это время и пары слов не сказали. Он, кажется, воспринимает Соню-Элизу как некое безмолвное приложение к синтезатору — вполне нормально функционирующее, качественное приложение. Он никогда не пытался разговаривать с ней, если не считать каких-то пустых, размытых фраз без смысла про ее молчание. Кажется, именно молчание произвело на Готье большее впечатление, чем все остальное.

Он к этому не привык. Ни одного вопроса, ни одного отзыва или комментария ни по какому вопросу. Почему он — Готье? Он что, имеет какое-то отношение к миру моды, к людям с нетрадиционной ориентацией? Вряд ли, если спросить у Ингрид. Как он пишет песни? Откуда берет мысли? Где учился играть? Где его семья, если она вообще есть? Откуда собака?

— Вот я вижу человека, который не сует свой нос не в свое дело, — бросил как-то Готье, кивнув в сторону Сони. Ингрид в этот момент возбужденно размахивала руками и чего-то требовала от него. В который раз она требовала, чтобы он вел себя прилично и не манкировал встречами с возможными спонсорами, что им нужен тур, а он постоянно отказывается работать в клубах. А это самая лучшая возможность создать аудиторию. И им нужен диск, а он, Готье, забраковал половину своих же песен, вполне нормальных, и теперь им не из чего делать этот чертов диск. Все это время Соня стояла около раковины и чистила картошку. Было непонятно, слушает она или нет, или, как все остальные, она уже фильтрует громкий раздраженный голос Ингрид, точно досадный, но неизбежный шум.

— Да? А ты бы хотел, чтобы мы все замолчали? Я вчера два часа прождала тебя в ресторане, но ты не пришел! Я эту встречу организовывала всю неделю. Умоляла!

— Иня, ты бы уже поменьше умоляла. Тебе это не идет, — нахмурился Готье.

— Тебе было трудно посидеть и поесть феттучини? Ты понимаешь, что это все — бизнес. Музыка — это бизнес. И если ты не хочешь приходить на деловые встречи, это скажется на деле.

— Я ненавижу эти залитые жиром ресторанные макароны.

— Ну, попить мохито. Они хотят тебя видеть. «Лунная радуга» еще на двух радиостанциях.

— Глупая песня. — Готье вздохнул и вышел из кухни.

Ингрид осталась стоять с раскрытым ртом и с наполовину недоговоренным диалогом. Тишина нарушалась только звуками льющейся из крана воды: Соня чистила и мыла картошку. Ингрид постояла несколько минут в растерянности, потом села на высокий барный стул рядом со столешницей и посмотрела на Соню. Та выключила воду и повернулась к Ингрид.

— Он ненормальный, да? — спросила Ингрид, жалко улыбаясь. Она выглядела усталой и издерганной.

— Да, — согласилась Соня. Она посмотрела Ингрид в глаза, потом потянулась за заваркой на полке — зеленый чай обычно пил Готье.

— Спасибо, — кивнула Ингрид. — Знаешь, Элиза, я не понимаю этого. Как он может? Ему что, действительно плевать? Зачем тогда эти репетиции, этот народ здесь? Я вижу, как он иногда целыми ночами чего-то там наигрывает, о чем-то думает. Он не пускает меня, говорит, что я мешаю ему сосредоточиться. Вот скажи, почему я ему всегда в чем-то мешаю? Даже когда, как ты, молчу, я все равно ему мешаю.

Соня пожала плечами, улыбнулась и положила руку на плечо Ингрид. Она была ей глубоко симпатична, и чем больше Соня узнавала эту рыжеволосую красотку, тем сильнее становилась эта симпатия. Ингрид была проста. Она хотела сделать что-то, хотела добиться успеха, чтобы «Сайонара» выстрелила, чтобы ее фото появились на постерах возле метро и клубов. Она хотела, чтобы Готье тоже этого всего хотел. Она уже видела их вдвоем — красивых и молодых — на обложках глянцевых журналов, она уже была готова рассказывать журналистам историю их любви. Ингрид не могла ни в каком виде понять и принять то, что Готье видит мир по-другому. Прежде всего потому, что видел он его как-то странно.

— Черт, я ненавижу на самом деле эту зеленую дрянь! Горчит жутко. Не знаю, что там за польза для здоровья, но пить невозможно. Особенно вот этот лимонник — особенная дрянь, правда? — Ингрид пила поданный Соней чай и морщилась. Соня кивнула. — А ты любишь зеленый чай?

— Нет, — покачала головой Соня.

— А что любишь? — полюбопытствовала Ингрид.

Соня задумалась и ткнула пальцем в пачку из-под какао, которая уже закончилась.

— Это.

— Да ты сластена?! — рассмеялась Ингрид.

— Да.

— Он хочет заниматься искусством. Двигать этно-рок в сторону независимости. Слышала о таком стиле — инди?

— Нет. — Соня забрала у Ингрид чашку и снова взялась за картошку. Когда она что-то делала, ей было спокойнее и как-то безопаснее, что ли.

— Независимая музыка, индипендент стайл. Я ни черта не понимаю в этом, если честно. Моя песня была другой — я там пританцовывала в стиле стрип-данс, а на мне только и было что белье. Четыре разных комплекта, представляешь? И в лицо дули воздушные пушки, отчего все время слезились глаза. А песня… Ее для меня купил Пушистик… — Тут Соня подняла голову и посмотрела на Ингрид. — А, ты же совсем маленькая и даже не знаешь, кто такой Пушистик. Пушистик был классный и на самом деле меня любил. Если посчитать, сколько он в меня денег вбухал… — Ингрид хмыкнула, вытащила из холодильника яблоко и откусила. — Это мой бойфренд, который хотел делать из меня певицу. У него были такие смешные волосы, сверху почти лысый, а по бокам такой вьющийся пушок. Но это неважно, он был хороший человек. Думаю, его жена тоже так считает. Он купил мне песню, такую глупую, аж вешайся. Хочешь, напою?

— Да, — кивнула, еле сдерживая улыбку, Соня. Ингрид в роли попсовой певицы была гораздо уместнее, нежели в роли боевой подруги независимого музыканта, такого как Готье.

— «Ты виновата сама, ты всех сводила с ума, ты все решила сама, когда не стало любви…» Да, слова — полый отстой. И вот так бедром… — Ингрид стояла и танцевала на месте, а Соня смотрела и улыбалась. Ингрид разрумянилась от воспоминаний. — Это была моя музыка, тут я была королевой.

— Ингрид, вы это чем занимаетесь? — Готье вернулся и изумленно смотрел на эротично извивающуюся подругу.

Ингрид остановилась, повернулась к нему и посмотрела, чуть склонив голову. Соня подумала, что даже сейчас в движениях Ингрид еще осталось так много королевского. Поворот головы или то, как она держит руки. Как она одевается, прекрасно зная, что ей идет, а что нет.

— Мы разговариваем.

— С кем?

— С Элизой, — сказала она.

Готье перевел взгляд с нее на Соню и хмыкнул.

— А, ну-ну. Беседа видится мне несколько односторонней. Я рад, что ты нашла свободные уши, но это довольно жестоко — бить того, кто не может тебе ответить. — И ушел.

Ингрид побелела и отвернулась к окну. Соня оставила картошку и тоже подошла к окну. Встав рядом с Ингрид, она просто молчала, но ее молчание было, как всегда, наполнено мыслями, почти наполнено словами.

— Мы же действительно говорили? — спросила Ингрид, и голос у нее дрожал.

— Да, — согласилась Соня и улыбнулась.

— Знаешь, как я от этого всего устала? О, как бы я хотела это все бросить и никогда не вспоминать. Все это вместе с этими стилями, — инди, не инди — все в огонь. Снесла бы стены, сделала бы себе там будуар. Стала бы снова ходить в фитнес. Я бы хотела этого, Элиза, больше всего. — Ингрид говорила тихо и без истерики, и это не было ни попыткой чего-то добиться или сбросить свой гнев. Соня могла бы поручиться, что Ингрид говорит то, что думает.

Она замолчала, потом пошла и взяла с холодильника сигареты — их туда забросил Готье, закурила, прикрыв дверь и открыв окно, хоть это и не помогло. Ветра на улице почти не было, так что дым не выдувался, оставался в кухне, клубился над руками Ингрид и около ее лица.

— Ты спросишь, почему я не уйду? Любовь зла и все такое, бла-бла-бла… не в этом дело. Я буквально не могу. Хочу, но не могу, понимаешь? — Ингрид посмотрела на Соню, на ее юное бледное лицо. — Не понимаешь? Я сама тоже не понимаю. Просто так не бывает, чтобы ты встала и ушла. Это нужно иметь стальное сердце, вот и все. У меня нет таких сил, чтобы уйти. Он слишком… не знаю, как и сказать. Знаешь, а мне кажется, что ты поняла.

— Да, — согласилась Соня.

Хотя объяснить словами, что именно стало ей ясно, она не смогла бы. Только и всего, что есть такие чувства и есть такие моменты, когда ты связана узами куда более крепкими, чем счастье или любовь.

— Слушай, а я ведь рада, что ты здесь, — улыбнулась Ингрид Соне, а та улыбнулась ей в ответ.

С тех пор Ингрид и Соня очень часто и подолгу разговаривали. И если бы в тот момент Соню спросили, что больше всего ей нравится в том, что с ней происходит, она бы сказала — Ингрид. Это так и было на самом деле.

Чтобы уехать в Пермь на фестиваль, пришлось пойти на военную хитрость. Можно было бы, конечно, попытаться поговорить с бабушкой или с родителями, или со всеми сразу. Попытаться объяснить, что ей нужно уехать на другой конец страны с людьми, которых, по большому счету, никто никогда не видел. И получить в ответ соответственно еще больше слов или даже криков и угроз. А потом под конвоем проследовать к месту оздоровления и, скорее всего, распрощаться с группой. Кому нужен клавишник, которого могут отправить на месяц на юг насильно?

Соня немного нервничала, когда думала о том, что вообще будет дальше и, в частности, что случится, когда кончится лето и надо будет снова идти учиться и просиживать практически все дни за партой. Но она, во-первых, привыкла решать проблемы по мере их поступления, а до сего дня в ее жизни проблем-то, собственно, и не было. Во-вторых, Володька же как-то справляется, значит, и она сможет. Тем лучше, что в Гнесинке она находилась на положении самородка — немного не от мира сего. Удобно, так как под такую позицию можно и прогулы протолкнуть при необходимости.

А вот проблема с Пермью стояла во весь рост, и словами тут вопрос решить было нельзя. Соня села и подумала. Варианты были. Можно было сбежать с поезда, где вряд ли за подростками будет хороший надзор. Особенно за ней — тихой худенькой блондинкой. Как показывала практика, следить будут за мальчиками и говорливыми шумными девочками, а о ее существовании через час-другой вообще забудут.

Но были и риски. Могли настучать соседки по вагону. Могли следить лучше, чем Соня предполагает, и тогда бежать каким-то образом пришлось бы уже из лагеря. А тогда — много шуму, милиция, проблемы вплоть до приезда родителей из Новой Зеландии, что теперь уже в планы Сони не входило вообще. Это сейчас она могла спокойно звонить бабушке от Ингрид и дальше делать буквально все, что взбредет в голову. А вернись родители? Проблемы удесятерятся.

Наконец, могли тупо поймать. Соня представила, как вожатые этого дурацкого лагеря тащат ее в поезд, выловив при попытке к бегству. Нет, все эти идеи были отвергнуты Соней как неподходящие, и была выбрана единственная — логичная и стройная, но несколько сложная в исполнении. Впрочем, по сравнению с мировой революцией и бегством из поезда…

Соня ничего не стала делать. До последнего дня, а именно до пятнадцатого июня, она жила себе спокойно, позволяя бабушке оставаться в неведении в отношении своих планов. Она даже прошла медицинскую комиссию, на которой, собственно, и начала осуществлять свой план. Она наблюдала. Подмечала каждую деталь, переходя вслед за бабушкой от кабинета к кабинету. Наблюдала она за бабушкиными руками.

Каждый раз бабушка доставала и убирала обратно ту самую злополучную путевку, которую достал папин знакомый из Минюста. Таким образом, Соня установила, в каком отделении, в какой папочке и в каком виде лежит путевка у бабушки в сумке, а главное, как эта самая путевка выглядит. Также она заметила, что рядом с путевкой уютно пристроился Сонин паспорт и какие-то еще нотариально заверенные бумаги. Надо ли говорить, что перед самым отъездом все эти бумаги, включая паспорт и медицинскую справку, самым неожиданным образом потерялись.

— Где же они? Где! — восклицала бабушка, стоя рядом с Соней в квартире на Тверской и судорожно перерывая в четвертый раз свою сумку. Далее был перерыт чемодан Сони, перекопаны комната и шкафы. Даже мусорное ведро не было обойдено вниманием бабушки. — У нас же поезд! — причитала она. — Соня, что ты стоишь? Ищи быстрее. Я не могла их потерять, не могла же. Когда? Я помню, как я их перепроверила сегодня утром. Я сидела в кресле… Неужели я забыла их дома?

Соня старательно помогала бабушке, потому что была хорошей девочкой и не хотела, чтобы бабушка волновалась. Время бежало. Они схватили чемодан и на такси полетели в Лефортово, чтобы испытать приступ разочарования — около бабушкиного кресла бумаг тоже не оказалось.

— Наваждение какое-то! — Бабушка всплеснула руками и упала в кресло. В другом случае и с другой бабушкой можно было бы опасаться, что она разнервничается или бросится пить валидол. Но это была сильная духом и телом бабушка Сони. Она решительно запаковала чемодан, чем напугала Соню, и понеслась на вокзал — говорить с вожатыми. Дальше все повисло на волоске. Соня знала, что лучше, чем бабушка, сплетать из слов нечто материальное не умеет никто.

— Я подвезу. Дубликат подвезу. Не за границу же едете, зачем вам паспорт? Завтра же уже вышлю почтой. Девочке нужен отдых! — Бабушка кружила, как коршун, над и без того подавленными и измученными вожатыми — двумя девочками с круглыми полными плечами и прыщами на лицах, почти одного с Соней возраста.

— Мы не имеем права, — устало говорили они то в один голос, то поочередно. — Это подсудное дело.

— Что я скажу ее родителям? Вы на нее посмотрите — какая бледная. Ей нужно для здоровья, а я сейчас же позвоню директору лагеря, мы обо всем с ним договоримся. — Бабушка наступала, бастионы падали. До звонка и отправления оставалось буквально полчаса, и Соня забеспокоилась всерьез. А что, если бабушкино красноречие в сочетании с папиными связями и тут сработает? Так что для верности Соня сделала контрольный в голову. Она упала в обморок.

— Что? Что такое? — переполошились люди рядом с ней.

Бабушка, увлеченная переговорами, даже не сразу заметила, что Соня художественно лежит на асфальте. Солнце, что поделаешь! Жарко! А она — совсем бледная. Наверное, давление упало. Или подскочило, в общем, что-то случилось, и все переполошились и переложили ее на лавочку, грязную и неприятно пахнущую.

— Сонечка, детка. Ты что? — окончательно деморализовалась бабушка. До этого проблем со здоровьем у Сони не было никогда. Если не брать, конечно, в расчет особенности ее психики.

— Она побледнела и упала. Сейчас врач придет, — сказала какая-то сердобольная прохожая, обтирая Сонино лицо влажной салфеткой.

Соня читала когда-то про обмороки и знала, что выходить из них вот просто так, через полминуты, неправильно. Нужно полежать, подождать, пока тебе нашатырь дадут понюхать.

— Разойдитесь, разойдитесь! Дайте врачу пройти! — раздался наконец голос. Затем ожидаемо запахло чем-то омерзительным и непереносимым. Соня глубоко вдохнула, закашлялась (совершенно искренне, кстати) и присела на скамье.

Гастрольная деятельность только на одну сотую состоит из аплодисментов и криков «Бис!». В остальное же время это нечто иное. Соня имела весьма смутные представления о том, что именно ее ждет в Перми. Ингрид же, напротив, знала все достаточно хорошо. Хоть группа «Сайонара» и была совсем юной, им уже довелось поболтаться по различным бессмысленным мелким мероприятиям — в Подмосковье в основном. Но это дела не меняло. Сначала были тюки, и были эти тюки тяжелы. И ничего с этим нельзя было поделать, если ты не хочешь, конечно, играть под фанеру. Ингрид и была бы не против, но Готье против любой фанеры возражал.

Он вышел из поезда свежий, отдохнувший, а как уж это ему удалось — никто не знает. Все остальные вышли помятые, немытые и небритые. Леший вообще из поезда еле выбрался, ему посчастливилось найти в соседнем купе парочку командировочных, и всю ночь он давал внештатный концерт, щедро оплачиваемый спиртным командировочных.

— О, мать моя женщина! Прикрутите солнце! — взмолился он на перроне, прикрывая лицо ладонью.

— Вот кто заставлял нажираться? — ворчала Ингрид. — А нам теперь самим все таскать? Что стоишь? Вовка, отодвинь Элизу! Что она у тебя под ногами путается.

— Она не путается, она стоит, — буркнул Володя, подумав про себя, что Элиза ни черта не «у него». Хотя он бы и был рад, но за всю дорогу Элиза ему слова доброго не сказала… то есть она и никогда не говорила, но она ушла и почти что всю дорогу провела одна, погруженная в себя, а Володе пришлось сидеть в купе и вместе со Стасом, дудочником, слушать бесконечные жалобы Яши на желудок, на просроченные булочки, которые подавали на обед, на то, как обманывают кругом потребителей. Соня общалась только с Борисом Николаевичем, которого тоже зачем-то взяли в поезд, хоть он и не был там нужен никому. Готье не захотел его оставить дома с кем-нибудь из знакомых.

Ингрид злилась, все свалилось на нее одну, и свалилось многое. Борис Николаевич надул в тамбуре, когда они пересчитывали чемоданы, и Ингрид вляпалась в лужу. Яша снес вниз только свою гармонь и ручную сумку, демонстративно проигнорировав кучи барахла в тамбуре. Леший чуть вообще не забыл в поезде басуху, без которой его личное присутствие в Перми теряло всякий смысл. Сумка с перкуссией порвалась — не выдержала тяжести засунутых в нее дополнительно дисков и плакатов. Диски были сделаны второпях, всего пять песен и четыре инструментальные композиции. Песни, собственно, «Сайонары», а к ним еще четыре вещи, записанные Готье, только чтобы забить место.

Чтобы только он согласился наиграть эти четыре чертовы вещи, Ингрид умоляла его неделю. Он отмахивался, называл это все дилетантством и непотребщиной и говорил, что Ингрид сама по себе и все ее идеи непоправимо портят его репутацию как музыканта.

— Пусть дилетантство! Пусть шарлатанство! У нас там будет реальная возможность эти диски продавать. Нас же никто не знает. Нам нужно использовать любую возможность.

— А я не желаю, чтобы меня знали таким. Любая возможность для чего? Втюхать себя людям. Мне это противно, я не торгаш и халтурщиком быть не желаю! — отрезал Готье, а потом, за неделю до отъезда, взял да и наиграл за пару часов нужные двадцать минут звука. Бросил ей запись и сказал, что она может теперь торговать его телом и кровью столько, сколько пожелает. Сказано это было так, словно Ингрид — старуха-ростовщица, по которой, знаете ли, топор плачет.

— Это же все для нас, для тебя! — возмущалась она.

Но доказывать что-то Готье было бессмысленно. Он, как обычно, ехидно хмыкнул и ушел. Композиции, кстати, были отличные. Жаль, конечно, что не песни, но… что поделаешь. Если бы Готье был хоть чуть-чуть адекватнее, если бы с ним можно было хоть как-то договариваться… Из того материала, что у него был, можно было бы уже три альбома забабахать.

Ингрид это просто не понимала. Его позиция была ненормальной, и она никак не могла понять, чего же он хочет на самом деле. Делать музыку или нет? Выступать или лежать на диване? Когда она записывала свою песню «о любви», все было просто и профессионально. Гримеры, стилисты, программа продвижения. Финансирование, щедрая рука ее Пушистика. Было понятно, что это бизнес и что в нем конкуренция, и длинные ноги и пышная грудь — отличные показатели, а голос — дело наживное. Да, все это не имело отношения к искусству, к искусству ради искусства, которым бредил Готье.

Но творчество было, и удовольствие было, и, просматривая раскадровку с кусочками будущего клипа, Ингрид чувствовала, что живет. А теперь вот ей в тамбуре под ноги льет невоспитанный пес, а Леший чуть не забыл бас-гитару, и все они расползаются по перрону, как тараканы, и нет им никакого дела до того, что должен был быть встречающий с микроавтобусом, а его нет, как сквозь землю провалился.

Ингрид сделала обложку для диска сама. Пошла и напечатала у знакомых в мини-типографии. Просто список песен, четырем из которых она сама придумала названия, в скобочках приписала — «instrumental». Не по-русски, чтобы смотрелось стильно.

— Что за картинка? — спросил ее приятель. — Качество хорошее?

— Фотография, — ответила Ингрид после некоторых раздумий.

На обложке самодельных дисков (все же какое удобство иметь собственную домашнюю студию!) она разместила действительно простую фотографию — они с Готье. Вдвоем, в парке Горького. На голове у Ингрид венок из колокольчиков. На Готье — его любимая расшитая рубаха. Эта фотография была сделана год назад, когда они были очень-очень счастливы. Во всяком случае, она, Ингрид, была счастлива, и они улыбались.

Когда сумка порвалась, Ингрид разнервничалась окончательно. Обложку Готье не видел и не должен был видеть. Диски Ингрид планировала продавать где-нибудь в сторонке… поручила бы это дело Элизе с Вовкой. Готье мог бы вообще не узнать, что были такие обложки, но теперь он стоял рядом и смотрел. И как он отреагирует на такую семейно-пасторальную картинку, никто не знал. Точнее, Ингрид догадывалась, что отреагирует он не очень хорошо. Возможно, даже сильно отрицательно. Но для нее это было непреодолимо, она хотела этого — увидеть диск именно с такой обложкой. Хотя бы там, хотя бы так они будут вместе. Во всяком случае, те, кто купит или просто заметит их на этом диске, поймет, что они вместе, подумает так. И это осознание придавало Ингрид какую-то необоснованную и совершенно нерациональную уверенность в себе и в них.

Ну почему эта дурацкая сумка порвалась? Готье хмыкнул, наклонился и подобрал диск, всмотрелся, нахмурился и перевел взгляд на Ингрид. Он ничего не сказал, но было ясно, что ему не понравилось. Или, что еще хуже, он снова записал очко не в пользу Ингрид, галочку в графе «Опять облажалась», будто бы она находилась у него на вечном испытательном сроке.

Соня ничего этого не поняла. Она бросилась собирать по асфальту ложки, бубенцы и трещотки, и диск с фотографией показался ей нормальным. Он вообще не привлек внимания, она даже не поняла, отчего Ингрид так занервничала и побледнела и почему ее руки затряслись.

— Спасибо, — тихо прошептала она, распихивая остатки дисков по другим сумкам.

— Вы «Сайонара»? — спросил скучающим голосом молодой человек в футболке с надписью «Анимация», которого до этого на перроне не было и в помине.

— Да, мы. А вы где были? Вы не могли прийти раньше? — едко бросила Ингрид.

— Я вас на площади ждал, — ответил Анимация равнодушным голосом.

Почему на площади? Почему бы вообще не на улице Ленина, дом пять? И кто ему сказал быть на площади, если четко обсуждался номер вагона и даже купе. Что там у него в пустой голове? Ингрид кипела. Микроавтобус оказался простой маршруткой, взятой, видимо, в аренду на время фестиваля. Влезли туда все со скрипом. Леший требовал открыть окна, ему было душно. Яша просил их прикрыть, ему сквозило. Стас с Володей сидели с хмурыми лицами, и было видно, что у них тоже есть претензии. А у кого их нет? В гостинице оказалось, что горячей воды в номерах не будет — как раз сейчас выкопали трубы, и большая удача, если дадут хотя бы холодную воду.

— В общем, все, как всегда! — фыркала Ингрид.

Готье вытащил из какой-то сумки свирель и ушел в местный парк — гулять и набираться сил. Он не любил весь этот беспорядок и гастрольную суету.

— Можно подумать, ее кто-нибудь любит, — пожал плечами Стас.

— Репетировать-то нам дадут? — поинтересовался Володя.

— Завтра перед выступлением можно будет часик поиграть. Там будут сводить звук для закрытия феста. — Ингрид сверилась с какими-то бумагами. — Нам надо прийти к двум часам.

— А кормить будут?

— Ой, черт! Надо же купоны в их столовку получить.

— Я в столовке не ем, — тут же влез Яша. — В столовке я ел, когда учился в педагогическом институте. Там мне желудок и посадили. Там давали квашеную капусту, которая была, как правило, уже фактически алкогольным напитком, а не пищевым продуктом. А у нас стипендия такая, что «кроме капусты» нам все было дорого.

— Яша! Хватит! — в один голос крикнули Стас и Володя, уже имевшие весьма ясное и подробное представление о студенческих годах Яши. Каждый из них втайне молил Бога, чтобы Яшу поселили с кем-то другим. Но с этой точки зрения все было предельно просто. Номеров предоставили два — один двухместный, для Готье и Ингрид. С ними, конечно, и Борис Николаевич, которому тоже, кстати, пора было есть, а купон в столовую ему был не положен. В другом номере, пониженной комфортности, за счет скученности должны были расположиться все остальные: Леший, Володя, Яша и Стас. И Соня-Элиза. Последний факт Соню несколько потряс. Ни разу в жизни она не ночевала нигде, кроме своей собственной просторной комнаты, с окнами, выходившими в затененный узкий двор, с большим диваном и двумя плюшевыми медведями. Она категорически не представляла, как в одной комнате одновременно могут спать пять человек.

— Ты как? — в тридцать пятый раз спросил Володя у Сони, которая растерянно стояла посреди гостиничного номера.

Она улыбнулась и развела руками.

— Пусть привыкает. Наши тетки вообще в палатках живут и на костре готовят, — бросил им балагур Леший, после чего Соня буквально вытаращилась в панике. Жить в палатке она была не готова категорически. Даже и пробовать не хотела.

— Не пугай ребенка, — вступился Стас. — Хочешь место у окошка?

— Да, — ответила Соня, подумав.

Из окошка открывался довольно милый вид на лесок, на старую детскую площадку, на которой никого не было. Солнце светило прямо в окна, и от того, что занавесок на них не было, чувство казенного места еще более усилилось.

— У меня есть шпикачки. Кто хочет? — неожиданно вдруг высказался Яша.

После долгого пути в пустом номере разложенные на газете и порезанные перочинным ножиком шпикачки были тут же съедены, и тут уже никто не капризничал. Талонов в столовую пока что раздобыть не удалось.

Гастрольная жизнь только на сотую часть состоит из оваций и пения песен. И все-таки вся эта суета, неудовольствие и дискомфорт имеют место только ради того, чтобы настал наконец этот долгожданный момент. Выступление начинается, и тогда становится ясно, что муки были ненапрасны. Или как раз наоборот.

Фестиваль, закрывать который пригласили популярную московскую этногруппу «Сайонара», был мероприятием отчетным. Вообще, все фестивали можно разделить на две равноудаленные категории — фестивали для чиновников и фестивали для людей. Первые имели место в самых разных случаях, никак не соотносились с потребностями народонаселения. Они организовывались в поддержку местных выборов, ко Дню Победы, в связи с годовщиной местного поселения или Днем города, а также в формате Дня здоровья, Праздника лета или в защиту чего-нибудь пристойного и одобренного министерством. Вторые создавались исключительно при финансовой поддержке спонсоров, давали людям именно то, чего те хотели — ту музыку и те лица, которые можно увидеть или услышать по телевизору, и были делом чистого бизнеса. На такие модная и популярная московская этногруппа «Сайонара» попасть шанса не имела, так как и модность ее, и популярность существовали пока только на бумагах пермских чиновников из отделов по культуре и делам молодежи.

Зато «Сайонара» была группой недорогой. Их райдер не распространялся дальше их номера в гостинице. Собственно, райдер и состоял из номера, из билетов на поезд и трансфертной маршрутки. Даже отсутствие горячей воды не могло сорвать выступление, и в этом смысле с группой «Сайонара» работать было одно удовольствие, а на афишах их название и все прочее смотрелись отлично.

Фестиваль проходил на свежем воздухе, недалеко от гостиницы, которая являлась частью старого, давно нуждавшегося в капитальном ремонте пансионата, и в ней, а также в других корпусах проживали те, кто приехали отдыхать или работать на этот фестиваль. Тут проводились и какие-то мотивационные игры для взрослых, и перетягивался канат, и вырезались свиристелки. Была аллея народных ремесел, имелся в программе кукольный театр и многое, многое другое.

Как следствие, посетители фестиваля к музыке испытывали вежливый, но ограниченный интерес. Они, конечно, подходили и смотрели на сцену, где туда-сюда мотались настройщики, монтеры, электрики и прочие чернорабочие. Из будки звукооператора то и дело доносились обрывки текстовых записей — отрабатывали звук на площадке.

— Думаешь, стоит это надевать? — Володя с сомнением смотрел на то, что Ингрид извлекла из недр своих чемоданов.

У Ингрид был неиссякаемый запас нарядов для себя, и один наряд был эпатажнее, ярче другого. Ингрид было что показать. Ее фигуре и грации позавидовали бы солистки группы «ВиаГра». Но тут речь шла не о ней.

— Что здесь будет видно? Она же наполовину скрыта за клавишами. Она на заднем плане! — защищалась Ингрид.

— Вот именно, — горячился Володя. — Зачем все это, если ее все равно не разглядят?

— А фотографы? А съемка?

— Здесь? Ты хочешь сказать, что тут будет какая-то съемка? В этой глуши? Максимум, на что ты можешь рассчитывать, — «мыльницы» местных отдыхающих.

— А вот и нет, и ты не понимаешь, как такие мероприятия работают! — почти кричала Ингрид в возбуждении. — Будет местное телевидение, и будет фотограф. Да им все, что нужно от этого фестиваля, — это отчетные фотоколлажи и новость по местному кабельному каналу. Ради этого все и затевалось.

— И ты хочешь, чтобы ее засняли для кабельного канала? В этом? — Володя стоял весь красный и тыкал пальцем в то, что держала в руках Ингрид. — Иня, ты свихнулась? Это же ночнушка! Она же прозрачная!

— И что? — поразила его ответом Ингрид. По сравнению с тем бельишком, в котором в клипе снимали ее в свое время, эта туника была очень даже приличной. — Нет, ну можно навесить фенечек. Побольше, чтобы закрыть вырез.

— Да Элиза из твоего выреза выпадет целиком.

— Что ты причитаешь? Давай лучше померяем. — Ингрид фыркнула и отвернулась от Володи.

Соня стояла рядом с ними и с ужасом смотрела на расшитую красным кантом, действительно почти прозрачную белую льняную тунику с необъятным разрезом на груди и двумя вырезами по бокам. Никаких шансов, что она выйдет куда-то в этом. А снизу что?

— Меряй — не меряй, а это чушь собачья.

— Не понимаешь ты ни черта. Я ее еще накрашу, наденет сандалии мои, которые шнуруются до колена. Ты посмотри на ее тощие длинные ноги, на эти руки — она же так будет на инопланетянку похожа. А мы ей еще и венок, и глаза черным сделаем, как у готтов.

— Иня, ты свихнулась! — воскликнул Володя.

Соня молчала, в частности, потому, что Володя все уже сказал за нее, и это, как обычно, никоим образом не помогло. Ингрид была в ударе, ей хотелось творить. И Соня была облачена в концертные шортики, больше похожие на трусы, в тунику-кошмар, даже бюстгальтер ей не дали надеть: Иня сказала, что тем, у кого нет груди, и лифчик не положен. На нее навешали груды каких-то деревянных бус и кожаных шнурков, ими перемотали даже Сонины длинные тощие обнаженные руки. Все это было похоже на какой-то ужас, и Соня всерьез обдумывала варианты побега. Чтобы ходить в таком виде, да еще в сандалиях на одиннадцатисантиметровой платформе… Соня никогда не носила каблуков больше двух сантиметров. В детстве как-то было ни к чему, а потом, когда она за год с небольшим вот так вытянулась, как верста… Каблуки приближали ее к небесам и отделяли от людей. Одиннадцать сантиметров.

— Ну? Смотри? — гордо развела руками Ингрид, закончив концертный макияж. Вместо венка, правда, был повязан еще один, заплетеный в косичку кожаный шнурок.

— Ужас! — честно и искренне сказал Володя.

— Вампиры атакуют, — добавил Леший и сделал вид, словно его передернуло от страху. — О-о-ох!

— Дураки вы, и ничего не понимаете в шоу-бизнесе. После такого нашу группу уже никто не забудет.

— Это точно! — хмыкнул Володя.

Дело в том, что Соня-Элиза смотрелась действительно незабываемо. Длинная и нескладная, она была похожа на оторванную от земли нимфу. Белые волосы, перевязанные кожаным шнурком, делали ее похожей на скандинавку. Так могла выглядеть дочь викинга — юная и неприступная. Длинные ноги начинались в прямом смысле от ушей, и не было им конца-края, а сквозь тонкую ткань проглядывали очертания угловатого, почти детского тела. Однако разглядеть его, в общем-то, было невозможно главным образом из-за обилия цепочек, шнурочков и бус, которые Ингрид навешала Соне на грудь. В какой-то степени… это все даже смотрелось эффектно. Ингрид знала свое дело.

— Я и сама оденусь в таком же стиле. Это будет нормально. А глаза теперь гораздо выразительнее смотрятся.

— Не поспоришь. Не дай бог такая на тебя посмотрит, когда спишь. Заикой останешься, — продолжал глумиться Леший.

Тут в гримерку зашел Готье и соответственно тоже онемел. Даже его хваленая невозмутимость дала сбой.

— Ух ты! — воскликнул он и замер, разглядывая это новое чудо света.

— Можно, конечно, все убрать, — принялась суетиться Ингрид.

Она говорила что-то про свет на сцене и про то, что, даже если здесь это не пройдет, они всего лишь просто исполнители — отрабатывают номер, и все. Ну кто мешает попробовать новое? Поэкспериментировать!

Готье ее не перебивал, и Соня в какой-то момент поняла, что он ее вовсе не слушает. Он смотрел на Соню так, словно видел впервые в жизни. Она же с интересом наблюдала за его реакцией, за тем, как вдруг расширились его зрачки, как приоткрылись тонкие губы, как напряглись пальцы. Он прислонился к стене и чуть склонил голову. Ингрид говорила, а они продолжали этот немой диалог. Наконец он отвел взгляд, а Соня улыбнулась.

— Пусть останется так, как есть, — сказал Готье.

Соня пожала плечами и подумала, что один вечер в костюме пугала — ерунда. Действительно, почему не поэкспериментировать? Ей было интересно. Это было основным ее чувством — интерес. Почему он так посмотрел? Что изменилось в ней, в Соне? Что смогла добавить и пририсовать своими карандашами и тенями Ингрид, что он вдруг застыл?

Соня подошла к зеркалу и обомлела. Перед ней стояла совершенно сумасшедшая фурия — с черными глазами, с белыми волосами, с наглым, бесстыдным взглядом и вызывающе обнаженными плечами.

«Видела бы меня мама!» — усмехнулась Соня.

Концерт уже начался, когда они подошли к сцене с обратной стороны. Какие-то люди тащили на нее картонный постамент — что-то кому-то будут вручать в конце концерта. Валялась одежда и сумки, все без присмотра. Какой-то мужик, ощутимо пьяный, спал около лесенки на сцену, прикрыв лицо бейсболкой. Тут «отрабатывали номер» все, и народу очень нравились разукрашенные под Машу Распутину и Филиппа Киркорова певцы, певшие любимые хиты про «Розу чайную». Потом на сцену вызвали их, группу «Сайонара».

Всего пять песен — это не так уж и долго. Вся суета, как заметила Соня, была из-за двадцати четырех минут на сцене, большую часть из которых люди подходили, рассматривали их, фотографировали на случай, если это какие-то реальные знаменитости, потом отходили дальше, в сторону палатки с шашлыком. Его запах, кстати, очень даже долетал до сцены. «Сайонара» работала на полную катушку, как могла. Молодежь столпилась около импровизированной, никем не охраняемой фан-зоны и скандировала одобрительно. Им музыка нравилась.

Готье был прекрасен. Он размахивал руками, пританцовывал в такт, подбегал к микрофону или отходил далеко, в общем, удерживал внимание зала. Он, похоже, чувствовал людей около сцены так, как и должен чувствовать солист, и то, что Ингрид в открытом эротичном платье часто сбивалась, а Стас пару раз не к месту начинал проигрыш флейты, не мешало ему. Он пари́л на волне и, казалось, не замечал больше ничего. Только закатное, мягкое красное солнце, только он и зрители перед ним. Пять песен. Пять мгновений, и все эти дни подготовки ради них. После, за ними, на сцену вышли какие-то циркачи и принялись глотать огни и прыгать через обручи. Народ одобрял циркачей, особенно те, кто постарше, и те, кто помладше. У всех артистов есть своя целевая аудитория, и на фестивале в Перми целевой аудитории для группы «Сайонара» было маловато.

— А? Ну как? Круто? — Возбужденная Ингрид зашла за сцену, на лице ее сияла улыбка. Она любила свет софитов, она стремилась к этому вниманию, к этому слепому счастью быть выставленной на всеобщее обозрение. В такие моменты она заряжалась энергией. Наверное, она и вправду могла отлично сойти за попсовую певицу.

Соня подумала: «Жаль, что ее Пушистик исчез с горизонта. Она была бы счастливее с ним, чем здесь, с нами».

— Отстойный фест, — бросил Стас, отпивая воды из чьей-то бутылки. Неизвестно, чьей на самом деле.

— Мороки не стоило… — процедил Яша, оглядываясь в поисках другой, запечатанной бутылки.

— Что за пессимизм? Вы видели, что нас снимало телевидение? — спросила Ингрид.

— Видели, видели, — кивнул Володя. — Вон оно, твое телевидение.

Телевидение в виде усталой невысокой девочки с микрофоном и безразличного абсолютно ко всему оператора действительно зашло за сцену, где было положено находиться артистам, и уверенно направилось к «Сайонаре». Ингрид подтянулась, выпрямилась и улыбнулась.

— Можно мы возьмем у вас интервью? — спросила усталая девушка.

— Конечно. — Ингрид протянула руку и помогла девушке перешагнуть лежащие на земле коробки с реквизитом циркачей.

Но девушка не остановилась рядом с ней, а прошла сразу к Готье. Интервью было стандартным.

— Что можете сказать о гостеприимной Пермской земле?

— Только хорошее. Солнце, воздух… воды, правда, маловато.

— Считаете ли вы правильной инициативой проведение таких фестивалей, может ли это помочь как-то творческой молодежи Пермского края?

— Конечно, может. Только кто его знает чем.

— Вы работаете в жанре этнорок. Не считаете ли вы этот жанр недооцененным? Все, к примеру, мечтают стать эстрадными певцами и все такое…

— Я мечтаю делать музыку — это главное, что меня интересует. Если моя музыка нужна людям, она найдет к ним выход.

— Спасибо большое за интервью. — Все было стандартно, за исключением последнего вопроса, а точнее, просьбы.

— Можно мы сфотографируем вас и вашу клавишницу. Можете сказать пару слов о ней.

— О ней? — Готье улыбнулся задумчиво и перевел взгляд на стоявшую поодаль Соню. — Элиза — наше самое главное приобретение. Она — настоящий клад.

— А можно мы с ней тоже поговорим? — загорелась телевизионщица.

— Она не говорит, — покачал головой Готье. — Она шьет братьям рубашки из крапивы…

— Что? — опешила журналистка.

И после того, как ей были даны необходимые пояснения и уточнения, она сняла Готье с Элизой, сделала даже небольшую панораму с ними двумя, идущими по аллее парка. Несколько снимков на фотоаппарат и слова благодарности.

Все это имело два последствия.

Первое — вышла небольшая заметка в местной пермской газете, озаглавленная так: «Сайонара» по-русски не значит «Прощай!»

Весь следующий год Соня Разгуляева жила двойной жизнью. Это оказалось не так уж и сложно — скрывать то, о чем упоминать не стоило. К примеру, зачем бабушке знать, часто ли Соня не ночует дома, если продолжать вовремя звонить ей и поддерживать в квартире порядок? Что еще нужно бабушке? Чтобы хватало котлет, чтобы Соня не пропадала. Так она никогда и не пропадала, хорошая девочка. Имидж работал на нее, как это обычно и бывает, если до этого долго и упорно работать на имидж. Никто, буквально никто, не мог предположить, что с Соней что-то не так. У людей буквально как шоры на глазах висели, и у бабушки, и у звонивших раз в неделю родителей, и даже у преподавателей из Гнесинки. Это было необъяснимо, но удобно. Шоры висели, Соня считалась исключительно положительной студенткой, и этот факт не могло омрачить ничто: ни то, что Соня частенько пропускает лекции, ни бледность ее лица, ни круги под глазами, ни отсутствие домашних заданий. В квартире на Тверской по вечерам теперь не всегда загорался свет, но кто это видел, кто это замечал? Те, кто живет в доме напротив? Там почти везде офисы и представительские квартиры. Соседи? Возможно. Но не в ее случае, к сожалению.

На площадке в их доме было только две квартиры. Дом-то был не простой, ясное дело, с большой аркой прямо по центру, с мемориальной доской в честь известного народного артиста СССР балетмейстера Асафа Мессерера. Серый, торжественный и строгий, с высоченными потолками, с нежилым первым этажом, он создавался, чтобы принять в себя избранных мира сего. Тут не экономили на метрах. Избранные мира сего сменились, многие сошли со сцены, но метры остались. Две квартиры на этаже. Окна на обе стороны: с одной — немного видна Красная площадь, с другой — с восьмого этажа особенно хорошо — дома-книжки на Новом Арбате и высотка на Краснопресненской, и половина Москвы, конечно.

Дом тоже жил двойной жизнью, как и Соня. В проходе под аркой, на трубе газопровода, постоянно собирались голуби, целые толпы, целые тусовки голубей — они грелись от трубы, наслаждаясь покоем и полумраком арочного проема. Вход в подъезд был со двора, и там кончалась монументальная пафосность серой постройки с колоннами на последних двух этажах. Тут начиналась реальная жизнь, тут дом становился совсем другим — со старой подъездной дверью, с обшарпанным, давно никем не ремонтируемым подъездом, с гремящим лифтом в железной, сетчатой клетке. Эта внутренняя нищета тем сильнее контрастировала с внешним фасадом, чем больше квартир продавалось в руки новых избранных мира сего. Старые двери сменялись на новые, дорогие и крепкие, окна одевались в стеклопакеты, но до подъезда и лифта никому не было никакого дела. Подъезд был ничей, то есть муниципальный.

Сонина соседка — одинокая, очень пожилая женщина, в прошлом жена высокопоставленного чиновника, жила одна-оденешенька, и ей не было никакого дела до того, что происходит с Соней. У соседки была маленькая пенсия и большая квартира, и еще она держала кошек. Звали соседку Сара Лейбовна. Она ходила по улицам старой Москвы в древнем, замызганном красном кашемировом пальто даже летом, не закрашивала седину и разговаривала вслух сама с собой. Она наотрез отказалась покидать Москву и переезжать к родственникам в Тель-Авив. Даже ценой одиночества. Даже ценой прогрессирующего старческого слабоумия.

Родня пыталась ее образумить. Саре Лейбовне обещали любовь, хороший уход и личную комнату с выходом в садик — в обмен на метры на Тверской. После таких разговоров в квартире Сары Лейбовны появлялась еще одна подобранная на улице кошка. Когда стало ясно, что урезонить ее не получится, ей перестали высылать деньги. Сара Лейбовна жила на пенсию, ходила по знакомым улицам и постепенно забывала о родне. Неудивительно, что она даже не прислушивалась к тому, что происходит за стеной, да и стены в доме к тому же были толстые.

Итак, Соня была полностью предоставлена самой себе, и в этом, собственно говоря, не было ничего странного или ненормального. В конце концов, девочке исполнилось семнадцать, она стала совсем взрослой, и ей можно было доверять. Она не забывала звонить, не сваливала грязную одежду в кучи, не собирала в квартире шумные вечеринки, и вообще — ее просто не было видно, так чего волноваться-то? Она же всегда была такая — молчунья. Невидимка. Летучий Голландец, который всегда кто-то где-то видел, но не утруждался приглядеться. Правда начала приоткрываться только тогда, когда выяснилось, что Соня не сдала несколько важных, ключевых зачетов и, ко всеобщему изумлению, оказалась не допущенной к экзаменам.

Даже сами преподаватели, которые осмелились поставить Соне незачеты, были изумлены не меньше остальных. Соня молчала в ответ на их вопросы и упреки, и они чувствовали себя просто негодяями последними, которые ущемляют обделенного жизнью человека. Сволочи просто!

Проблемы с учебой Соню беспокоили, но не сильно и не до конца. Ее жизнь разделилась на важное и прочее, и к прочему, так уж получилось, была отнесена и учеба. Соня вообще не возражала, если бы ее из Гнесинки исключили. Карьера пианистки ее не прельщала, музыка в ее чистом, считай, научном виде была ей глубоко безразлична, а для клавишника в музыкальной группе ее умений уже было достаточно. Да что там, их хватало, что называется, за глаза. Также к прочему было отнесено и то, чтобы Соня высыпалась, чтобы Соня вовремя ела, чтобы достаточно гуляла на свежем воздухе и прочее, прочее, прочее. Все эти вещи определенно были не более чем прочим. Важным была «Сайонара». Важным был Готье.

Именно с ним было связано все то новое, что так привлекало Соню. И в чем именно было выражено это новое — в ночных ли выступлениях в каких-то клубах, прокуренных и странных, или в поездках на какие-то кабельные телеканалы, чтобы поучаствовать в ночных шоу, которые никто не смотрит. Несмотря на то что клубы вызывали только усталость и чувство отупения, оцепенения, а все эти поиски бесплатного пиара только выматывали, не давая большого эффекта, все это чувствовалось реальным, настоящим.

Группа «Сайонара» не имела большого успеха. Случались, конечно, люди, особенно девушки, которые спрашивали о дисках, о сайте, говорили о гении Готье, но в большинстве случаев группа «Сайонара» не давала того, чего хотят люди. Люди хотели чего-то попроще. Красивых девушек в кружевном белье, простых мелодий, а то, что делал Готье, считалось неформатом. Это не было ни попсой, ни роком, ни рэпом, ни панком, ни чем-то еще, что подходило бы под стандарты.

— Стандарты — это для стада, а форматы устанавливают придурки и извращенцы, я плевал на это, — говорил Готье, когда очередная попытка пропихнуть песню на крупную радиостанцию заканчивалась провалом.

— Не надо ничего менять полностью. Этно и независимая музыка сейчас никому не нужны.

— Мне нужны, а тебе только нужны деньги и твоя милая рыжая физиономия в телике. Надо было тебе доснять твой клип — у тебя бы было меньше проблем, честное слово, — смеялся Готье.

Ингрид краснела, но терпела.

— Нам надо только сменить ритм, у них требование только по ритму, — пыталась достучаться до него она.

Все были готовы подстраиваться. Леший мог играть на басу в любом ритме, частоте и стиле, ему было все равно. Элизе было вообще все равно, как и в каком ритме отрабатывать аранжировку. Можно было бы сделать несколько аранжировок — для каждой радиостанции. Но это же был Готье.

— Я не буду ничего менять. И так все кругом крутят одно сплошное дерьмо, не собираюсь под них подстраиваться. Под тебя — тоже! — холодно добавил он, отчего Ингрид побледнела.

Группа осталась без шанса на эфиры. После «Лунной радуги» ни одна песня не пробилась на FM-волны. На клип денег не было, а на его раскрутку их не было даже в мечтах. Каналы сбыта музыки оставались закрытыми наглухо. Всем кругом было плевать, насколько хороша та музыка, которую делал Готье.

Запись альбома тоже шла медленно, почти весь год. Готье был исключительно сосредоточен на качестве. Соне это подходило вполне. Она наслаждалась процессом, а не результатом. Результат вообще не интересовал. Ей нравилось все время куда-то ехать, видеть что-то новое, пусть даже это новое — неуклюже танцующие под музыку подростки в дешевом ночном клубе. Много людей, дым, яркие искры света, скандалы и сцены — ничего от той подавляющей, непереносимой тишины ее родного дома, ее семьи. В круговерти этой шумной жизни никому не было дела до того, что Соня молчит.

Впрочем, это было не совсем так. То, что Соня молчит, как раз имело огромное значение. Это было настолько странным, настолько непривычным в мире, где все только и делали, что говорили и даже кричали о себе, что это привлекало внимание. Как абсолютно белое пятно в какофонии неестественно ярких цветов, как черный квадрат Малевича. Соня интересовала многих, она стала для группы «Сайонара» чем-то вроде пиар-повода. И хоть музыкальная составляющая ее деятельности не была весомой, ее положение в группе стало если не главным, то, бесспорно, ключевым.

Были сделаны обложки и плакаты. Ингрид решила не использовать фотосъемку из Перми. Авторские права и все такое. Ингрид была удивительно профессиональна и деятельна во всем, что касалось управления делами группы, и это признавали все. Так что Ингрид устроила отдельную фотосессию, для чего вся группа в полном составе была вывезена на пленер, на природу — куда-то в район Истры. Готье был не в восторге. Он, обычно говоривший о необходимости слушать природу, в процессе фотосъемки капризничал, жаловался на комаров, на сырость, на недостаточно красивые полевые цветы в венках, на банальность и попсовость всего того, что наснимала группа бездарностей, которых понатащила Ингрид.

— Они работают за половину ставки, исключительно из уважения ко мне, — шипела на него Ингрид. — Но если ты не прекратишь ворчать, они могут и повысить ставки, и нарисовать тебе румянец морковного цвета!

— Иня, ты все пытаешься свести к попсе. Разве ты сама этого не видишь? Ты хочешь денег, и еще больше денег. Ты думаешь, вся музыка делается ради денег? — злился Готье, когда его заставляли поворачиваться в сторону света, делать беззаботное выражение лица, улыбаться до того, что челюсти начинало сводить.

— Тебе что, трудно?

— Мне не трудно. Но это глупо, это не мое. Я не хочу быть прилизанным и намазанным, я не хочу улыбаться для публики, я хочу делать музыку.

— Но ты не сможешь делать музыку без денег, — устало парировала Ингрид.

Весь год группа «Сайонара» была кораблем с двумя рулями, и оба рулевых пытались вести его в совершенно разных направлениях. Но фотосъемка состоялась. Она была полностью раскритикована Готье и одобрена профессионалами от музыки. В кадре, который действительно стал основой будущей обложки настоящего альбома, дебютного альбома «Сайонары», были Готье и Соня-Элиза. Готье, с флейтой в руках, сидел на немного пожухшей траве, скрестив ноги, и смотрел вдаль. Лицо красивое, одухотворенное. Глаза зеленые, во взгляде чувствуется сила. Готье молод и красив… и как нельзя лучше подходит к Элизе.

В отличие от него она смотрит хмуро или, скорее, обеспокоенно. Она не сидит, а стоит, повернувшись вполоборота, на ней непонятная вышитая то ли рубашка, то ли сильно укороченная темная, как будто рваная туника. Ее ноги обмотаны какими-то непонятными кожаными веревочками крест-накрест, на ней невообразимо много фенечек, браслетов, шнурков — творчество Ингрид. Светлые волосы взлохмачены, перевязаны сплетенной в косичку кожаной повязкой. Лицо выразительное, тело гибкое. Фотограф поймал ее как бы в движении. И выглядит она первобытной, пойманной на бегу дикаркой. Ее голубые глаза смотрят вдаль, а во взгляде чувствуется какая-то смутная тревога. В ее левой руке — лук. Но стрел нет, и это казалось немного странным.

— Стрелы могут быть в правой руке. Ее и не видно, — пожал плечами Володя. — Нет, но какой кадр. Какой кадр!

— Я не понимаю, почему на обложке не могут быть все члены группы, — возмущалась Ингрид, и в результате ее долгой упрямой борьбы снимки остальных были размещены на обратной стороне, но не в очень хорошем качестве — они были какими-то размытыми и бледными, как эхо.

— По крайней мере, ты там есть, — хмыкнул Леший. — Можешь показывать спонсорам.

— Спонсорам плевать на это. Им нужна прибыль, — фыркнула Ингрид.

Но идея была правильная. Спонсоры… Группе были нужны спонсоры, нужны были гастрольные туры, полноразмерные концерты. Нужны были деньги, а Ингрид за последний год несколько подрастеряла свои источники финансирования, что и неудивительно.

Ингрид очень изменилась. Полное погружение в дела группы «Сайонара» словно подтачивало ее изнутри, и день за днем она теряла тот налет беззаботности и лени, что так восхитил Соню в первую их встречу. Ингрид много курила и много скандалила. Она не всегда находила время на маникюр. Ее волосы утратили тот неестественный, но такой притягательный блеск, который покупается поштучно раз в две недели в дорогом салоне красоты. Ингрид часто звонила всем знакомым по кругу с вопросом: «Вы не знаете, где Готье?» Ее начали даже жалеть, что уж никуда не годилось. Таких, как Ингрид, должны обожать. Соня смотрела на нее с немым изумлением и не понимала, как может эта красивая, полная жизни женщина раз за разом подталкивать себя к пропасти, в которую на самом деле боится упасть.

— Ты истеричка, с тобой невозможно даже пять минут говорить. Ты мешаешь работать, Иня! — кричал Готье, когда Ингрид в очередной раз устраивала разборку с заламыванием рук.

От этих разборок уже давно все устали, и Соня была вполне согласна с Готье. Ингрид была истеричкой. Ингрид боялась, что Готье ее бросит. Боялась тем больше, чем меньше имела на это право. Готье ничего ей не обещал. Но было что-то еще, что Соня никак не могла выкинуть из головы. Иногда в глазах Ингрид мелькала такая паника, такой животный ужас и отчаяние, которого нельзя было ни понять, ни объяснить. Когда Соня видела такой взгляд, ей становилось страшно. Готье был сильным, а она — слабой. Но она держалась.

Конечно, Ингрид совершенно не подходила в подруги Готье. Это было понятно всем, и было понятно с первого взгляда. Соня понимала Готье куда лучше, чем Ингрид. Она записала для себя в дневнике, что в буквальном смысле Ингрид часто не видит очевидного, не понимает самых простых вещей. Ингрид было плевать на искусство — она хотела только Готье. Ему же было плевать на Ингрид, и, уж конечно, эта мысль никак не могла быть ею услышана. В этом месте возникала стена круче китайской. Но всем остальным-то это было видно и было понятно.

Однажды поздно вечером Ингрид внезапно устроила очередную истерику. Готье пропал на два дня, и не было никакой возможности установить, где он, а главное — с кем. И хотя Соня была вполне уверена, что Готье просто нужно было время, Ингрид была вне себя. Она не контролировала себя ни на йоту, ни на один мизинчик. А когда Готье пришел, она кричала, кидалась вещами, рыдала и запиралась в ванной. Репетиция была безнадежно испорчена. Ингрид даже разбила стопку дисков, которые лежали, готовые к продаже. Она скинула их с подоконника и топтала ногами. Сцена была омерзительной и невыносимой. Соня собралась уходить.

— Хочешь, я тебя отвезу? — спросил вдруг Готье так, словно это было совершенно обычным делом.

Этот разговор услышал Володя.

— Я ее провожу.

— Мне надо проветриться, — бросил Готье, поднимаясь с места.

— Тут всем надо проветриться! — фыркнул Стас. — Какая ерунда! Просто бред какой-то. Взбалмошная баба. Ей нужно в больничку.

— Не надо так! — Готье повернулся и нахмурился.

— Не надо? Она психованная, разве нет? — Стас лихорадочно собирал рюкзак.

— Мы все устали. Нам просто нужно успокоиться.

— Слушай, а ты не мог ей позвонить и сказать, куда планируешь провалиться? В какую дыру? Черт, это же несложно?

— Я никому ничего не должен. Она мне не жена, — ответил Готье холодно.

— Не жена? Да? — Стас старался говорить тихо, но это у него плохо получалось. — А кто она тебе? Объясни мне, потому что я тоже, честно говоря, не понимаю. Весь наш проект зависит от этой свихнувшейся сучки, которая сходит по тебе с ума. А ты делаешь вид, что вообще тут ни при чем. Это нормально?

— Ты всерьез полагаешь, что мой проект зависит от нее? — тихо переспросил Готье.

Соня стояла в коридоре и подумывала, а не уйти ли ей по-тихому, так сказать, по-английски. Пока тут не началось уже окончательное непотребство. Раз уж пробки вышибло даже у Стаса. Но Готье вдруг сделал шаг в ее сторону и взял ее за руку. Скорее даже не взял, а вцепился и держал. Соня даже попыталась аккуратно вывернуться. Готье смотрел на Стаса, но руки не разжимал, держал крепко. Соня оставила попытки высвободиться.

— Твой проект? А ты полагаешь, что мы тут — пустое место? Ты так наш вклад видишь?

— Я вижу ваш вклад как постоянный саботаж. Никто ничего не хочет делать. Вы все занимаетесь профанацией. Вам всем плевать на музыку. Разве кроме Элизы, — добавил он, удивив ее этим до невероятности. Вот уж кому-кому, а ей-то на музыку было наплевать.

— Так, значит? — Глаза Стаса сузились, а кулаки сжались.

— Ребята, ребята, прекращайте! — Володя в панике влез между ними. — Мы все тут накручены. Нельзя же вот так наговорить друг другу гадостей. Так можно вообще доиграться.

— До чего? — крикнул Стас.

— Вы что, хотите разосраться вконец? — Володька нелепо хохотнул, пытаясь показать, сколь абсурдна такая мысль. — Из-за чего? Ведь не из-за чего!

— Из-за него. — Стас ткнул пальцем в Готье, развернулся, отодвинул (довольно грубо, кстати) Соню и распахнул дверь.

После того, как он ушел, несколько минут стояла тишина. Сонина рука по-прежнему находилась в руке Готье.

— Ну, ничего страшного. Он вернется. Он просто погорячился, — сказал Володя, и слова его прозвучали ужасно банально. Хотя, с другой стороны, действительно, не уйдет же практически второстепенный член группы только из-за того, что какой-то нерв накопился. Слишком много ночных выступлений и бессмысленной ерунды, слишком мало результата. Выспится и вернется. Не выкинет же он целый год усердной работы на помойку.

— Мне совершенно все равно, вернется он или нет. Лучше даже, чтобы не вернулся, — бросил Готье, снимая с крючка в прихожей ветровку.

Руку не разжал, как отметила про себя Соня.

— Еще бы. Ты всегда готов бросаться людьми, да? — спросила Ингрид.

Красная, заплаканная, некрасивая, она стояла в проеме кухонной двери.

— Только теми, которыми не дорожу, — хмыкнул он. — Пошли, Элиза.

— А меня подбросишь? — спросил Володя, которому совершенно не нравилась идея, что Соню повезет домой Готье. Это была его обязанность, и он ею дорожил. Он дорожил Соней и их отношениями. И этими вечерами, когда они приходили к ней домой, готовили ужин — он готовил — и разговаривали. Он разговаривал.

— Почему нет? — Готье пожал плечами, накинул ветровку (руки не разжал) и повел Соню к лифту.

Ингрид бросилась за ними.

— Ты на моей машине их всех собираешься подбрасывать, а? — крикнула она. Готье не стал отвечать. Во-первых, это было очевидно. Ведь машина была только у Ингрид, и Готье давно на ней ездил. Когда хотел. Во-вторых, говорить с Ингрид в таком состоянии — это было просто не в его стиле. Игнорировать ее — да.

— Ингрид, я тебе позвоню, — пробормотал Володя, пока топтался в дверях. Ему не хотелось расставаться вот так. Ему хотелось, чтобы осталась хотя бы видимость нормальных отношений.

Ингрид же только дико усмехнулась, а потом расхохоталась.

— Позвонишь мне? Думаешь, это меня как-то утешит? — Она выбежала к лифту, где стоял Готье. — А мной, мной ты дорожишь? Скажи, а, Павлик?

— Ты будешь удивлена, но да. Я тобой дорожу, хоть ты этого и не стоишь определенно, — сказал он после некоторого молчания.

Лифт приехал и стоял открытый, его держал Володя. Ингрид онемела и смотрела на Готье, а в глазах ее промелькнул ужас.

— Не уходи! — прошептала она совсем другим тоном.

Готье покачал головой и зашел в лифт.

— Ты сама виновата.

— Прости. Я… я не буду больше.

— А больше и не надо. — Готье улыбнулся уголками губ и поднес руку, свободную руку к кнопке лифта. — Спокойной ночи, Иня. Я позвоню.

Только на улице Готье выпустил Сонину ладонь. Он открыл перед Соней переднюю дверь машины, а недовольный, обеспокоенный Володя сел на заднее сиденье. Они молча поехали по пустому Ленинградскому проспекту. Готье спокойно управлял автомобилем, словно бы ничего не случилось. Потом обернулся и спросил Володю:

— А ты где живешь-то?

— Недалеко от «Савеловской», — сказал тот, про себя отметив, что за почти двухлетнее знакомство Готье не удосужился ни разу поинтересоваться, что за человек играет у него в группе, где он живет. Да они, пожалуй, ни разу не разговаривали по-человечески. Ни разу не выпили, не посидели. Ах да, Готье ведь вообще не пьет! Все-таки есть в нем что-то ненормальное. — Я покажу, как проехать. От Тверской надо по Сретенке, сейчас пробок нет.

— Пробок нет, — согласился Готье и свернул к «Динамо».

Он планировал сначала завезти Володю, а потом Соню — это было ясно. Володя нахмурился. Готье, словно почувствовал это. Посмотрел в зеркало заднего вида и добавил:

— Тут короче.

— Да уж, короче. — Володя попытался подбавить в голос чуть-чуть сарказма. Куда уж короче — от «Динамо» до Тверской по прямой или дворами-улицами до «Савеловской» кружить, а потом выбираться. Но, видимо, сарказма оказалось так мало, что его никто не заметил.

— У меня знакомые хотят устроить тур. Ты поедешь? — спросил вдруг Готье, ошарашив Володю практически до немоты.

— Тур? Какой тур?

— Да по всей России-матушке.

— Ты серьезно?

— Вполне. Два месяца — сентябрь и октябрь. Нужно что-то отвечать.

— Я поеду. Не знаю, правда, как, но поеду! — Володя все еще таращился в недоверии.

Соня тоже была удивлена сверх меры. Такие новости обычно не держат на последний момент. Такие новости выкладывают сразу.

Готье скользнул взглядом по Сониному лицу, взгляд у него был легкий, озорной.

— А ты, Элиза? Поедешь со мной в турне по тайге?

— По тайге? — рассмеялся Володя. — Все так плохо?

— Ну, маршрут в разработке. Двадцать пять живых концертов, полное обеспечение и даже гонорар, каждому тысячи по три зеленых. Нравится? — Готье обернулся и окинул довольным взглядом совершенно ошарашенного Володю. — Мы приехали, приятель. Твоя хибара? Неудивительно, что ты такой дерганый. Жить в таком месте непросто.

— Хибара моя, — усмехнулся Володя, вылезая из машины.

Хибара, двенадцатиэтажный дом грязно-серого цвета, стоял на обочине большого шоссе. Шум не стихал здесь ни на секунду, машины неслись в обе стороны, обгоняя друг друга и оставляя в воздухе мутную взвесь выхлопных газов. Место было действительно не фонтан. Впрочем, а где в Москве сейчас тишина и покой? Разве что в Мавзолее. Ведь даже на Тверской, у Сони, шума хватало.

— Ну, бывай, Вова. Я позвоню, — сказал Готье, махнул рукой и отъехал от обочины.

Володя стоял и смотрел им вслед. Он был готов поклясться, что Готье что-то задумал. Что-то было не так с Готье, как-то он неправильно, непривычно много улыбался. Но что можно узнать по улыбке такого человека? Это же Готье! Кто его поймет?!

Володя вздохнул и поплелся домой, в хибару. И точно хибара, думал он. Это Готье точно сказал. Вот уж что — он умеет найти точные слова и точные звуки тоже, надо признать. И почему действительно он должен вечно делать все с оглядкой на этот долбаный формат? Искусство ради искусства, как говорил старик Теофиль, разве это не стоит того, чтобы хотя бы послушать, прежде чем принимать решение. Разве все должно быть так, как говорит Ингрид? Рука руку моет, и не так музыка важна, как ее продюсер? Не талант, а фигурка? Ведь музыка-то у Готье хорошая, разве нет? Определенно хороша. Просто замечательная музыка, и никто же, никто ничего подобного не делает. Он такой — один. Да, тяжелый характер, да, вздорный. Свободолюбив, непредсказуем. И что? Зачем урезать его до формата радиостанции, в самом деле? Чем он плох таким, как он есть? И зачем, кстати, он все-таки предложил его сегодня подвезти?

— Не меня, а ее! — вслух самому себе вдруг сказал Володя и нахмурился.

Было где-то около половины двенадцатого ночи, когда красная «Ауди» заехала в арку серого дома на Тверской улице. Машин на дорогах почти не осталось, и дорога от «Савеловской» до сердца Родины заняла всего минут восемь, при том, что Готье не спешил. Он молчал, глядя на дорогу, и только иногда мельком скользил взглядом по бледному лицу Сони. Молчание прервалось только один раз. Готье спросил:

— Хочешь, поставлю музыку?

Соня пожала плечами и кивнула. Готье остановился на светофоре и принялся рыться в бардачке, перегнувшись через Сонино сиденье. Он практически прижал ее, и впервые она вдруг почувствовала его запах — незнакомый и странный, смесь ароматов гелей для душа или шампуней, какой-то еле уловимой туалетной воды и чего-то еще его, Готье, личного. Она никогда не была с Готье настолько рядом до этого дня, когда он схватил ее зачем-то за руку.

— Черт, у Ини тут одно какое-то дерьмо! Даже, «ВиаГра» есть, что уж вообще необъяснимо. Где-то тут был диск «Radiohead». Куда ж она его запихнула? Знаешь, Элиза, я обычно музыку слушаю в плеере. Тут я не люблю что-то трогать. А, вот он.

Готье извлек диск из ящичка, вставил в дисковод, и из динамиков автомобиля полились звуки электронной музыки. Через полторы песни они уже приехали. Соня не видела большой необходимости сопровождать каждое движение какой-нибудь музыкой, но Готье был явно устроен иначе. Иногда Соня завидовала негасимому, постоянному интересу Готье. В отличие от остальных членов группы, так или иначе зацикленных на себе и своих проблемах, Соня большую часть времени была обращена вовне — она смотрела и видела многое, что ускользало от остальных. Она видела, что Леший втихаря мечтает об Ингрид, а Володя — о ней, о Соне. Она видела, что Ингрид иногда уезжает куда-то на несколько часов, после чего приезжает и не смотрит никому в глаза и с Готье ведет себя особенно нейтрально, спокойно. Соня видела, что Готье, единственный из всех, большую часть времени крутит у себя в голове какие-то мелодии. Ей нравилось подмечать, как он застывал на месте, глядя в пустоту, а потом взмахивал ладонью и бросался что-то записывать в свой блокнот. Как он мог часами насвистывать что-то или просидеть целую ночь над синтезатором в наушниках, перебирая клавиши. Его мир состоял из звуков, а не из слов. Сонин мир состоял из динамических картин, она видела мир глазами. Но в чем-то они все же были похожи с Готье. По крайней мере, ей так казалось.

— Это твой дом? — спросил Готье, остановив машину во дворике напротив пары мусорных баков. Другого места для парковки не было, и это-то не могло считаться полноценным местом — машина перегородила подход к мусоркам. Но кому придет в голову выбрасывать мусор в половине двенадцатого ночи?

— Да. — Соня выглянула из машины.

— Можно я зайду к тебе? — спросил Готье.

Соня обернулась и посмотрела на него вопросительно. Он улыбнулся:

— Мне нужно налить воды для омывайки, кончилась. Пустишь? Или у тебя там бабушка?

— Нет. — Соня покачала головой. — Идем.

— Ну и спасибо.

Готье закрыл машину, поежился и, обхватив себя руками, стал, немного дрожа, ждать, пока Соня найдет в сумке ключи. Вечер был прохладным, а на Готье была только джинсовая рубашка. Худой и длинный, он никак не мог согреться, так что дрожал. Соня обратила внимание, что он забыл взять емкость для воды. Забыл? Или?..

Она не стала выяснять, так как, положа руку на сердце, не хотела, чтобы он уезжал. Она хотела бы, чтоб они сидели на ее кухне и он бы рассказывал ей что-нибудь, не важно, что именно. Как это делал Володя. Но Володины рассказы и разговоры не были ей интересны, как и сам Володя. Готье был намного интереснее, и за целый год, что Соня провела под именем Элизы, не было случая, чтобы Готье подошел к ней ближе, чем на расстояние вытянутой руки.

Лифт был сломан в который раз, так что пришлось проделать весь путь до восьмого этажа на своих двоих. Лифт был старый, и было легче посчитать дни, когда он полноценно работал, чем долгие периоды поломок. Этот лифт могло вывести из равновесия что угодно — от неосторожного движения пассажира до наглой и, конечно, недопустимой попытки перевести на нем что-то тяжелое. Например, шкаф. Такие беспардонные идеи выводили лифт из строя на долгие недели.

— Вот это да! Вау! — присвистнул Готье, когда Соня открыла двери квартиры и зажгла свет.

Такая реакция была, конечно, вполне ожидаема и предсказуема. Готье дышал тяжело, не привык проходить восемь пролетов высоченных этажей одним махом.

— И ты тут живешь?

— Да. — Соня усмехнулась. Странный вопрос. Нет, я тут работаю.

— У-у! Эй-ей! — крикнул Готье и прислушался. Голос разлетелся во все стороны, отразился от стен и вернулся к нему. — Вот это акустика. Ла-ла-ла-а!

Соня осторожно откашлялась. Готье обернулся к ней и улыбнулся.

— Да, извини. Орать посреди ночи не очень-то красиво. У тебя злые соседи или добрые? — Готье скинул кроссовки, надавив носком на пятку, бросил их в прихожей и принялся бродить по квартире.

— Элиза, у тебя тут можно в футбол играть! — заметил он, пересекая холл. Зашел в гостиную, увидел пианино и тут же, естественно, приподнял крышку, провел пальцами по клавишам, прислушался к звуку. Потом взял еще несколько аккордов и утерял интерес. Бросил беглый взгляд на кухню — большую, стерильно чистую и неживую.

— Чаю? — спросила Соня.

Готье обернулся и кивнул:

— С удовольствием. Если тут, конечно, есть чайник. Такое ощущение, что это операционная хирурга. А где твои родители? — спросил он.

Соня ухмыльнулась про себя. Впервые за год, что они знакомы, Готье задался этим вопросом. Ни разу за все это время он ни о чем не спрашивал. Ему было все равно. Для него было важно, чтобы на заднем плане, обычно справа от него, Соня в каком-нибудь выразительно-диком облачении нажимала нужные ему кнопки-клавиши. Чтобы Соня делала его музыку — в клубах, на квартирных концертах, в офисах, куда их пару раз приглашали поучаствовать за деньги в корпоративах. Соня играла, и было неважно, что ей всего семнадцать лет, что у нее где-то должны быть родители, которые по-хорошему не должны бы пускать дочь-студентку в такие места в такое время. Все эти вопросы Готье не интересовали. Только теперь, стоя посреди огромной квартиры Сони, он поинтересовался ее жизнью. Но так и не дождался ответа и прошел дальше по коридору раньше, чем Соня успела что-то предпринять и воспрепятствовать.

— Это твоя комната? — спросил он, распахнув дверь в единственное обжитое место в квартире.

Соня покраснела и кивнула. Неубранная постель, несколько плюшевых медведей, которые были разбросаны по комнате, ковер с олененком на стене — ей было неприятно, что Готье все это видит. Это была комната ребенка, а она совершенно не хотела, чтобы Готье видел в ней ребенка.

— Мило, — неопределенно бросил он и коснулся рукой отметин на дверном косяке, там, где родители отслеживали Сонин рост. Сравнил с оригиналом, присвистнул. — Ты подросла. Ты высокая. У тебя родители высокие?

— Не-а, — протянула Соня, мысленно подталкивая Готье к выходу.

Но он стоял и думал о чем-то своем, прислонив голову к последней отметке Сониного роста. Он был погружен в себя, возможно, уже снова услышал какие-то звуки в своей голове и пытался зафиксировать их, пока они не ускользнули. Или нет. Может, и просто так стоял, к примеру, думая о том, что на обратном пути машину надо будет заправить.

Соня вздохнула, повернулась и пошла в кухню делать чай. Она открыла холодильник в поисках чего-нибудь к чаю, но там было шаром покати. В морозилке зачем-то лежал кусок сала, лежал уже больше года, наверное. Бабушка, видя, что Соня ничего не ест, в последние полгода почти перестала приезжать. Звонила и спрашивала:

— Тебе что-нибудь нужно?

— Нет, — стабильно отвечала Соня.

— У тебя все в порядке? — следовал неизменный второй вопрос. — Денег хватает?

— Да.

— Ты, если что-то понадобится, сразу звони, — добавляла бабушка. — Хорошо?

— Да.

— Конечно, ты уже совсем большая и справляешься. Молодец, Сонечка. Ну, звони, не забывай тоже.

— Угу, — обещала Соня.

И, кстати, она не нарушала обещания. Звонила постоянно, не реже раза в три-четыре дня. Это было необходимой и достаточной мерой по защите собственной свободы, своей частной жизни и гарантией, что не будет никаких проверок, никаких проблем. Большинство Сониных сверстников активнейшим образом протестовали против такого контроля. Большинству хотелось бы ходить бесконтрольно, делать все, что взбредет в голову, и никому не звонить. Соня в таких звонках не видела никакой проблемы. Проблемы были в том, что ее все же не допустили к сессии.

Вылететь из Гнесинки со второго курса? Это могло поставить все под угрозу, но пока Соня продолжала звонить бабушке и уверять, что все в порядке, эта проблема не обострялась. Кроме того, Соня пошла в деканат и написала заявление на академический отпуск. Простое и эффективное решение! Если бы она не сделала этого, рано или поздно кто-то из деканата мог связаться с родителями или бабушкой, сообщить, донести, настучать. Но заявление написано, аргументы приведены — необходим перерыв. Семейные проблемы. Семейные обстоятельства. Соню попросили не бросать домашние занятия, чтобы не дай бог не потерять наработанные навыки. Соне пожелали поскорее решить все проблемы и вернуться. Проблема была решена. О том, что она пока что, временно перестала быть студенткой Гнесинки, Соня никому из родни не сказала. Зачем расстраивать?

— Н-да, негусто, — раздался насмешливый голос за ее спиной.

Соня от неожиданности подпрыгнула и стукнулась головой о край дверцы морозильной камеры, забыла закрыть.

— Ай! — вскрикнула она и ухватилась за ушибленное место.

— Ты в порядке? — нахмурился Готье. — Не сильно ударилась?

— Нет. — Соня закрыла морозилку и кивнула в сторону холодильника.

Готье кивнул.

— Что тут мышь уже похоронили, я понял. Ту, что повесилась, — пояснил со смехом Готье и прикрыл холодильник. — Слушай, Элиза, у меня к тебе есть деловое предложение. Что, если я у тебя тут останусь на ночь? Не подумай ничего плохого, я с самыми честными намерениями. Я даже схожу и куплю еды. У вас тут есть где-нибудь круглосуточный магазин?

— Да. Нет. Да. — Соня лихорадочно перебирала в голове знакомые торговые точки, но работают они ночью или нет, она не знала. Какие-то должны работать. Вся Москва только и делала теперь, что торговала. Днем и ночью энергичные и предприимчивые люди стремились делать деньги. Кто-нибудь и тут тоже наверняка их делал. Как минимум какие-нибудь палатки около Пушкинской. Как максимум — «Макдоналдс».

— Так ты не против? Мне совершенно сейчас не хочется ехать на «Сокол». Понимаешь, я просто устал. Иня… у нее какой-то сейчас период. Сезонное обострение, что ли? — Готье усмехнулся и развел руками. — Не хочу всю ночь с ней ругаться. Честное предложение — я тебе еду, а ты мне койку. Идет?

— Идет, — согласилась Соня, неуверенно улыбнувшись.

Готье подмигнул ей, стал говорить о том, как неприхотлив он в быту, что ему вообще-то и койки-то не надо, может на коврике в прихожей расположиться. Он болтал и распахивал Сонины кухонные шкафчики, с интересом рассматривая покрытые слоем пыли банки с крупами и макаронами.

— Да уж, это даже квартирой холостяка не назовешь. Как же ты тут живешь совсем одна? — спросил Готье, обувая кроссовки. — Где же твои братья, Элиза?

Теофиль Готье, французский писатель и поэт девятнадцатого века, большую часть жизни прожил недалеко от Парижа, зарабатывал на жизнь журналистской работой, душой же принадлежал целиком своей поэтической и писательской работе. Жизнь его была разбита на две части, одну из которых — зарабатывание денег — Теофиль Готье ненавидел всей душой. Книги его и стихи, ставшие впоследствии частью культурного наследия Франции, так и не принесли ему денег, что, однако, не помешало ему заниматься творчеством до конца жизни.

Искусство ради искусства — лозунг, который он проводил в жизнь и который поддержало большое число людей, творческих людей, и было его главной задачей, главным делом жизни. Теофиль Готье был глубоко убежден, что никакие аргументы коммерческого характера не могут и не должны влиять на творчество человека. Идти на поводу у толпы, жаждущей простых и доступных развлечений, путь в никуда, считал он. Все это Готье рассказал Соне-Элизе, пока стоял в переднике ее матери перед их плитой. Так, по крайней мере, вопрос о том, почему он называл себя Готье, оказался решенным.

— Это большой парадокс. Настоящее искусство не может быть коммерчески успешным. Иня этого не понимает совершенно. Она все ждет, когда же мы начнем собирать стадионы. — Он усмехнулся и перевернул шипящие на сковороде сардельки. Кухня наполнилась острым запахом специй, от сковородки то и дело отлетали капли раскаленного масла. Готье это все умело контролировал и регулировал, и Соня впервые за весь день, кажется, захотела есть. — А мы стадионов не будем собирать никогда. Я говорил ей это миллион раз, но она не верит и пропускает все мимо ушей. Она считает, что это все — ерунда и что можно найти компромисс. Заменить одну аранжировку другой, подделать ритм, дописать пару простеньких песенок в альбом. Знаешь, Элиза, я просто уже ума не приложу, что с этим делать. И ведь ни с кем ничего нельзя обсудить. Леший хочет только одного — Иньку в постель затащить, и меня терпеть не может из-за этого. Володька твой только… но он не музыкант, знаешь ли.

— Да, — согласилась Соня, поразившись тому, как много Готье видит, как много он, оказывается, держит в себе.

— Я вот думаю, что альбом вообще надо переделывать, а то получилась у нас какая-то неведома зверюшка. Иня тянет в одну сторону, я — в другую. в итоге все как-то не звучит. К тому же сыровато. Рано выкладывать, рано продавать. Но она спешит, она бежит. Ей нужен результат. — Готье переложил сардельки в тарелки, нарезал помидор и огурец, накрошил зелень. Разломал хлеб — мягкий и даже еще теплый. Бог его знает, где он умудрился достать его посреди ночи, не в «Макдоналдсе» — это точно. — А отвечать за это потом придется мне. Скажут — Готье выпустил в свет поделку.

— Кто? — спросила Соня, пожав плечами.

До сего момента все, что она видела, — это только то, что никому ничего не надо, и никаких критиков она в глаза не видела и не встречала. Журналисты с усталыми скучающими лицами писали банальные фразы о «молодой, многообещающей народной группе» или, в лучшем случае, о ее, Сонином, молчании, как о некоем интересном сумасшествии. И Соня со временем убедилась, что большая часть этих людей, чьим вниманием Ингрид всегда так дорожила, писали заметки, ни разу в жизни не прослушав ни одной песни Готье и самого его в глаза до этого не видя.

— А судьи кто? Это да — это вопрос, — улыбнулся Готье. — Давай-ка, ешь. Может, ты молчишь, потому что не ешь и у тебя нет сил языком шевелить? Ладно, не красней. Молчишь — и молчи, и очень хорошо, зато я смогу выболтаться. Скажи, тебе нравится в нашей группе?

— Да, — кивнула она, откусив приличный кусок сардельки.

Хлеб был вкусным, сарделька ожидаемой. Кажется, там преобладала соя, мясо было представлено скорее в виде ароматизатора. Но в час ночи, знаете ли, не выбираешь. Ешь, что дают.

— А тебе тоже хочется собирать стадионы?

— Не-ет! — Соня вытаращилась в испуге. Собирать стадионы — этого только не хватало. Ей просто нужен был сам этот драйв, эта толпа вокруг, этот аквариум из хорошо знакомых людей. Зачем стадионы?

— О, вижу. Вижу невооруженным глазом, что нет. И это мне нравится в тебе больше всего, Элиза. Знаешь, ты просто идеальна. Самый идеальный персонаж в нашем муравейнике. Иногда мне и всем остальным хочется заклеить рты, было бы больше толку. Так вот… — Готье подлил Соне и себе чаю, в который он добавил невесть откуда найденный в Сониных шкафах сухой чабрец. Аромат был приятный, а чай получился вкусный. У Ини дома все пили кофе. Все время, днем и ночью, один сплошной кофе, с молоком, в лучшем случае, если в доме имелось молоко, что было нечасто. — Так вот, о Готье. Он, в общем, так и не стал знаменит, не собрал стадионов, знаешь. Но ему это было все равно. Он хотел, чтобы каждая строчка его стихов была совершенной. Конечно, на его субъективный взгляд. Каждый свой роман, каждый очерк он оттачивал и доводил до понятного только ему идеала. И все это он делал даже не для себя, а для искусства. Понимаешь, Элиза, это вопрос выбора. Тут не может быть компромисса. Либо человек занимается искусством, либо бизнесом. Искусство может стать бизнесом, но бизнес искусством — нет. И иногда я чувствую, что зря взял это прозвище, не стоило мне называться Готье. Догадываешься почему?

— Нет. — Соня покачала головой.

Готье встал, подошел к большому Сониному окну и молча постоял. Потом открыл створку, выглянул и присвистнул.

— О, у тебя тут Кремль видно?! Обалдеть! А из вашего окна площадь Красная видна, а из нашего окошка только «Сокола» немножко. Здорово! И куранты слышно! Слышишь? Час ночи, что ли?

— Ага, — улыбнулась Соня.

Куранты можно было слышать только вот такой поздней ночью, когда на улице было по-настоящему тихо. При желании можно было услышать звон с колоколен Храма Христа Спасителя, который заново отстроили всего несколько лет назад.

— Красота. Хотел бы я жить в таком месте. Моя мать всегда хотела жить в центре Москвы. Мечтала выгуливать собаку на Бульварном кольце. В итоге Борис Николаевич у моей сестренки вызвал аллергию, и мне пришлось забрать его. Борис Николаевич — мировой пес, да?

— О да! — рассмеялась Соня. Если с кем у нее и были отношения в группе, так это с Борисом Николаевичем.

— Когда он был еще щенком, он ел все, что только попадалось под руку. Под зубы. Даже плинтус отгрыз в прихожей. Свои подстилки поролоновые изорвал в клочья, не нравился ему поролон. Думаю, что у Вики аллергия началась после того, как Борька сожрал мамину косметичку. Мама на косметику тратит ползарплаты, а он все сожрал. А что не сожрал — понадкусывал. Представляешь?

— Не-а, — хихикала Соня.

— Конечно. Теперь-то Борис — мужчина степенный, поролон не жрет. Зато все остальное жрет. Порода такая. Будешь еще?

Готье пододвинул к Соне тарелку с остатками хлеба. Она покачала головой. Есть она больше не смогла бы, даже если бы заставили. Странно, время шло к половине второго, а они все еще разговаривали, сидя на пустой, залитой электрическим светом кухне, и ни один из них не хотел спать.

— Что скажешь про гастроли, Элиза? Хорошая идея или плохая? Не знаю, может, это и не нужно нам. Может, рано. Конечно, мы не так хорошо сыгрались, как хотелось бы, но, в конце концов, почему нет? Прокатимся. Надо еще обо всем договориться, конечно. Но там все надежно. Ты поедешь?

— Да, — снова сказала Соня. Он забыл, что уже спрашивал ее об этом?

Готье сидел и рассеянно перескакивал с темы на тему. О том, почему он жалеет, что назвался Готье, он так и не сказал, но это было понятно и без слов. В свете того, под чьим очарованием он выбрал это имя, Готье теперь метался между тем, что он чувствовал правильным, что было нужно делать на самом деле, и тем, что ему диктовали обстоятельства. Между музыкой и тем, что предлагала ему щедрой рукой Ингрид.

Этот выбор, очевидно, мучительный для него, не представлял никакого интереса для Сони. Она хотела совершенно другого, и боялась она иных вещей. Боялась, что жизнь, так неожиданно наполнившаяся смыслом, ускользнет у нее из рук, снова станет скучной и серой, как у ее родителей. Незнакомые, не имеющие названия чувства заполняли ее каким-то невесомым искрящимся волнением, пробирали до кончиков пальцев, как бокал ледяного шампанского, и она замирала иногда на несколько секунд от того, что ей становилось трудно дышать.

— Ну что, тебе уж давно пора спать, Элиза. Да?

— Нет, — покачала она головой.

— Уверена? Я сегодня сам не свой. Это все эти гастроли. Иногда мне хочется, чтобы поезд тронулся, а иногда… Где я могу прикорнуть?

Соня встала огорченно, но что поделать? Взгляд Готье снова стал отстраненным, он замолчал и задумался о чем-то. Они прошли в гостиную, где стоял раскладывающийся в большое спальное место диван. Соня достала из шкафа набор постельного белья — родительского, двуспального — и постелила его, игнорируя слабые возражения Готье, который не хотел ее затруднять и беспокоить.

— Ну, спасибо за все сразу, — выдохнул он, когда Соня вручила ему чистую, отглаженную папину пижаму. — Это что, шелк? А, нет, хлопок. Пижама! Я никогда не спал в пижаме, знаешь, в подвале однажды спал, в палатке — да. В пижаме никогда. — Готье рассмеялся, рассматривая ткань в красную клетку. В комнате было темно, Соня включила только маленькую настольную лампу, и лица Готье она не видела. Только спутанные волосы, темные контуры, движения рук на фоне тусклого светового пятна, и еле слышный смех, голос усталый.

Соня вышла из комнаты, закрыла дверь и выдохнула. У нее на лбу от волнения выступила испарина. Она поспешила скрыться в своей спальне, спастись бегством. Ей было не по себе. Нет, это не то слово — не по себе. Она была просто в панике.

Не потому она была в панике, что в ее квартире оставался на ночь кто-то, кроме нее. Она боялась и не любила одиночества, а не чьего-то чужого присутствия. И потом, Готье не был первым человеком, первым мужчиной, оставшимся у нее дома на ночь. Володька оставался несколько раз, и они тоже, кстати, долго трепались и смотрели какие-то фильмы. Еще пара старых школьных друзей оставалась, бывало. Это не казалось чем-то из ряда вон выходящим на самом деле.

Из ряда вон выходящим был Готье. Именно он смущал ее и волновал, интересовал и отталкивал все это время. Весь этот год, и особенно в последние несколько минут. Сердце Сони-Элизы стучало как ненормальное, она сидела у себя в комнате, в кресле, вцепившись в медведя, и молча слушала, как Готье ходит по квартире, как хлопнула дверь в ванной комнате, полилась вода. Как он напевает что-то себе под нос, потом затихает наконец в гостиной.

Воцарилась полнейшая тишина…

Конечно, тишина никогда не бывает совсем уж полной. Редкие звуки проезжающих машин доносятся через приоткрытые окна. В родительской спальне раздается тихий бой напольных часов. Из-за входной двери можно услышать гудящий звук лифта. Заработал? Странно…

Под Сониными ногами скрипнул старый, местами рассохшийся паркет. Соня направилась в гостиную. Она сама точно не знает, зачем это делает. Обозначить свое желание какими-то определенными словами она не могла. Бледная, бледнее, чем обычно, в тусклом ночном свете луны и ясного неба она подошла к двери гостиной и обнаружила, что та открыта — Готье не побеспокоился о своей приватности, так что Соня беспрепятственно проскользнула в комнату и застыла в нерешительности.

Теперь ей все это показалось ужасно глупым. Что она здесь делает? И ей даже стало стыдно, что она пришла. Какая глупость! Готье лежал на диване, наискосок, потому что из-за роста поместиться по-другому не смог. Диван хоть и широк, но коротковат. Дивану сто лет в обед. Пижама так и осталась в стороне, из-под одеяла видны обнаженные широкие плечи Готье, длинные худые руки. Глаза его закрыты, лицо расслабленно, дыхание ровное и глубокое. Он крепко спит. На ушах у него наушники, и в тишине слышен едва определимый шелест музыки в плеере.

Что делать дальше, подумала Соня, уйти? Но тут Готье открыл глаза, посмотрел на нее. Он не вскочил, не снял наушники, не задал вопрос. Какое-то время он смотрел на нее сонным, рассеянным взглядом, будто не был уверен до конца, что это действительно она, Элиза, а не сон. Потом приподнялся на локтях, и в глазах появился блеск.

Он продолжал смотреть на нее, раздумывая о чем-то своем, но выражение лица постепенно менялось. Оно стало сосредоточенным и сконцентрированным: Готье смотрел на Соню внимательно и даже хищно.

Наконец на его губах появилась легкая улыбка.

— Ты похожа на панночку, — сказал он. — На панночку в церкви, только та была темная, а ты светлая, а так — сходство полное. Ужас. Ты вампир?

Соня развернулась и пошла к двери. Выйдя из комнаты, она прислонилась к стене и остановилась, закрыв глаза. Ей до ужаса было жарко, и руки-ноги плохо слушались.

В дверях появился Готье.

— Ты влюбилась в меня? — спросил он.

Соня отчаянно замотала головой:

— Нет!

— Это хорошо, — кивнул Готье и притянул ее к себе.

Продажи альбома «Лунная радуга» оставляли желать лучшего. Не то чтобы все было совсем плохо. Впрочем, где тут найти критерии? Как измерить успех, который ждешь? B воображении все всегда выглядит по-другому. Если, например, спросить у Ингрид, она ждала от выпуска их первого полноценного дебютного альбома очень многого. Целых два года с небольшим, почти тридцать месяцев, около восьмисот дней она шла к этому — к первому громкому заявлению о себе. И то, что происходило теперь, ее никак не устраивало. Она была готова ко всему. Нет, не ко всему, но ко многому. Она была готова объясняться по поводу неформатности музыки группы «Сайонара», готова была к резкой критике со стороны продюсерских подлипал. Она понимала, что проблема с радиостанциями остается. Что о телеканалах можно только мечтать, а клип — это самое эффективное, что они могли сделать, но для этого нужны были не только деньги (которые она еще могла бы как-то раздобыть), но и определенная лояльность со стороны Готье (на что она совершенно не рассчитывала) в вопросах звука и формата.

К тому, что альбом будет так сложно разместить в продажу, она оказалась не готова. Все-таки Ингрид — не профессиональный продюсер, а в таком случае расплачиваться приходится по самым высоким тарифам. Опыт, как показала практика, оказался не только «сын ошибок трудных», но и весьма дорогое удовольствие. Выяснилось, что иметь домашнюю студию совсем недостаточно, чтобы сделать что-то. Качество музыки в данном случае было делом десятым. То, на чем было сосредоточено все внимание и интерес Готье, оказалось вопросом второстепенным. Даже если музыка группы «Сайонара» нравилась людям — а она нравилась, очень даже нравилась, потому что была хорошая, интересная и яркая, — это ровным счетом ничего не меняло.

Альбом удалось пристроить в несколько сетевых магазинов, там он лежал в сопутствующих товарах, иногда заваленный какими-то невесть кем брошенными журналами о домоводстве или бумажными салфетками. Музыка не является профилирующим товаром в сетевых продуктовых магазинах, но, несмотря на это, продажи там хоть как-то шли. Видимо, количество товара, расположенного перед глазами покупателей, неминуемо обязано было сокращаться согласно законам маркетинга, а вовсе не из-за чьих-то там предпочтений. Иными словами, все, что лежало на полках рядом с колбасой, однозначно распродавалось. Закон рынка.

Часть партии, выпущенной Ингрид через каких-то очередных знакомых, расползлась по ларькам с музыкой, разбросанным по городу. Там продажи шли на порядок хуже, и после месяца-двух пластиковые упаковки с дисками возвращались обратно, в квартиру Ингрид. Некоторое количество, малозначительное, честно говоря, удалось продать через толкучки, радиорынки и «Горбушку», но денег оттуда вернулось смехотворное количество — услуги реализаторов там были еще выше, чем в супермаркетах.

— Пиара нет, — разводили руками знакомые. — Ты знаешь, музыка неплохая, и то, что «Лунную радугу» многие слышали, — это хорошо. Но одной песни недостаточно. Прошло больше года. Нужны новые хиты.

— Хиты? — смеялась Ингрид, но смех ее был горьким и саркастическим. — У нас половина альбома — потенциальные хиты! Мы не можем их протолкнуть, не формат, понимаешь?

— Поменяйте формат. Нужно попсовое звучание, — советовали все.

Ингрид оставалось только вздыхать. Результат ее усилий — распродано около трети выпущенных дисков, но это же капля в море, и главное — никакого обратного ответа. Никакой реакции со стороны музыкальной общественности. Точнее, пара заметок в отделах культуры пары газет — и все. Ингрид сбивалась с ног, бегая по встречам. Она оборвала провода, звоня всем подряд. Она злилась, так как по-прежнему музыка была всем менее интересна, чем история о семнадцатилетней, молчащей, как рыба, Элизе. Ингрид злилась, но использовала этот пиар-повод. Как-то ее спросили, нет ли у этой Элизы романа с Готье? Ингрид только рассмеялась.

На обложке диска они смотрелись вместе так органично, хоть и были напрочь разными. Обложка притягивала внимание, вызывала вопросы, всем хотелось узнать что-то об этих странных людях, один из которых — очень современный, даже человек будущего, похожий на путешественника во времени, а другая — гостья из прошлого, из варварских времен, дикая, но красивая какой-то утерянной, не существующей уже несколько веков красотой.

— Я создала чудовище, которое меня поглотило, — хмуро улыбнулась Ингрид, отбросив подальше диск с Элизой. — Но теперь остается только торговать тем, что я создала. Правда, не вижу эффективности продаж. Топчемся на месте.

— Может, гастроли что-то изменят? — робко пытался утешить ее Володя.

Меньше всего Ингрид оказалась готова как раз к этой самой тишине, к тому, что не произойдет ровным счетом ничего. Два года работы, тысячи перезаписей и репетиций в угоду требовательному Готье, бессонные ночи, мечты о том моменте, когда… Платиновые диски, музыкальные премии, шум и репортажи на MTV — чего только не мелькало в воспаленном воображении амбициозной Ингрид! Ничего этого не произошло. Рынок приоткрыл рот, жующий жвачку и резиновый бутерброд, пошамкал накрашенными губами и поглотил альбом Готье, не издав ни единого звука. События не случилось, ничего не произошло.

С другой стороны, видение самого Готье в корне отличалось от того, как ситуацию воспринимала Ингрид. Он смотрел на выход альбома как на шаг правильный и как на шаг вперед. То, что альбом не принес ему и группе моментальной мировой славы, он воспринимал без огорчения, поскольку ничего такого и не ждал. Его волновали вопросы музыкальные, вопросы чувств и эмоций, которыми он наполнил звучание. В этом смысле альбом его устроил. Вернее, он с ним смирился, так как Готье относился к тому типу людей, которые никогда не бывают чем-то до конца, полностью и всецело удовлетворены.

Он признал, что результат не такой уж плачевный и что звучание, хоть и далекое от идеального, соответствует поставленным задачам.

С выходом альбома Готье успокоился и неожиданно пришел в равновесие, что удивило практически всех членов группы. Готье перестал ругаться с Ингрид каждые пять минут и даже перестал делать все исключительно ей назло, к чему все уже постепенно привыкли, хоть и не одобряли. Даже сама Ингрид в перерывах между бесконечными встречами с нужными людьми заметила, что Готье смотрит на нее иначе и настроение его улучшилось, чего уж вообще никто не ожидал. Готье улыбался.

Ингрид вздохнула с облегчением. Возможно, его хандра и не была связана с их отношениями. Возможно, он просто измотался, работая над альбомом, и теперь, когда он закончен, запечатан и выпущен в свет, чувства Готье вернутся, и он перестанет смотреть, словно отчаянно пытается справиться с желанием разбить что-то о бетонную стену, словно подавляет в себе какую-то негасимую тоску, с которой сжился, к которой привык и под власть и даже зависимость которой попал. Готье сиял и в таком состоянии был неподражаем.

Альбом не вызвал резонанса, но вызвал отклик у слушателей. На второпях созданном сайте группы «Сайонара» стали появляться посетители. Они оставляли отзывы в гостевой книге, положительные в основном. Спрашивали, когда можно послушать Готье вживую. С сайта стали скачивать материалы, фото с концертов и музыку. Короткие заметки — их писала Ингрид сама, но писать заметки не было ее сильной стороной, и их почти не читали. Больше всего вопросов было о самом Готье и, конечно же, об Элизе. Нельзя сказать, что такой стойкий интерес к блеклой малолетке радовал Ингрид. Зная Элизу лично, она не воспринимала ее ни на секунду как что-то интересное.

Элиза была тихим и бесплатным (хвала небесам!) приложением к синтезатору, куклой в руках Ингрид. Вряд ли у нее даже было свое мнение хоть по какому-то вопросу. Скорее всего, Элиза все-таки была в чем-то неполноценна. Природа ее молчания так и не открылась Ингрид, осталась для нее не более чем ущербностью. Но ущербностью, полезной для дела.

Если бы было возможно, Ингрид с куда большим удовольствием пропихивала бы себя. Она и пыталась, но безуспешно, привлечь внимание и к себе. По какой причине красивая, умеющая держаться на сцене, говорливая и имеющая прекрасную улыбку Ингрид оставляла всех равнодушными, она не понимала. Возможно, проблема была в выбранном Готье жанре. Красота, тесно связанная с салонами красоты, вакуумным массажем и немецкой ламинирующей краской для волос, тут никого не интересовала. Не та целевая аудитория.

Всех интересовала Элиза. Всех интересовал Готье. Некоторые песни были выложены на сайт, те, что не вошли в альбом. Их скачивали, и это говорило о многом. Ингрид понимала, что теперь уже и речь не идет о том, чтобы что-то и как-то менять. Она была здравомыслящей, хваткой в деловом смысле. Она понимала, у них в руках есть пусть и полудохлая, чахоточная, но синица. Ее можно выходить, и она полетит. Журавля в небе она уже даже не искала, имела дело с тем, что есть.

Концепцией продвижения было решено упирать на таинственность и необычность главных персонажей и сохранение максимальной тайны личностей как Готье, так и Элизы. Настоящие имена? Их у них нет. Возраст? Двести лет и три года. О чем песня «Воля»? Кого имел Готье в виду, когда писал слова «светлые звуки не держатся близко к земле». Это о космосе? О Боге? Возможно, не факт. Их можно увидеть? Нет, только на концертах.

Ингрид и, кстати, Леший отвечали на все вопросы разными байками и инсинуациями, стремясь породить слухи. Слухи — это хорошо, они распространяются как вирус, они мощнее дорогостоящей рекламы. Они возбуждают интерес людей, он приводит их в клубы и на концерты.

Концертов стало больше. Все лето группа уверенно выступала в клубах. Несколько клубов даже предложили отыграть собственную программу, что было хорошим знаком. Перемешивать музыку Готье с какими-то иными альтернативными проектами было невозможно, хоть и приходилось. Готье и панки? Готье и рокеры? Готье и хоть что угодно?! С этими сочетаниями надо было завязывать и как можно скорее.

— Гастроли — это вообще вопрос. Я не видела еще пока ни контракта, ни программы. Когда мы все успеем подготовить? Готье думает, это так просто — гастроли! — возмутилась Ингрид.

Идея погрузиться на два месяца в атмосферу кочевой жизни ее не прельщала. Она прекрасно знала, что это будет. Старые, трясущиеся и громыхающие автобусы, вонючие купейные номера, несвежее постельное белье. Чёс — это та часть жизни музыканта, которой она готова была поделиться с кем угодно.

— Но они подтвердили наше участие? — спросил Володя.

Ингрид вздохнула:

— Подтвердили.

— А аванс?

— Да что мне их аванс! Кому он поможет? Только если Лешему: он сразу его прогуляет — и будет ему счастье.

Ингрид не хотела ехать в этот тур. Она не совсем понимала, откуда взялись эти люди с этими концертами и почему они вышли на переговоры с самим Готье, а не с ней, и как они на него вышли, вообще-то непонятно.

Естественно, ничего он ей не сказал. Традиционно он легонько взял ее лицо в ладони, посмотрел ей в глаза и сказал, чтобы она не забивала себе голову такими бессмысленными вопросами и берегла нервы. Нервы, все боялись за ее нервы, а она боялась за свое сердце.

Впрочем, сейчас она почувствовала некоторое облегчение. После выхода альбома в свет Готье снова стал во многом прежним. Он разговаривал с ней, прикасался к ее волосам и улыбался. Он мог подойти к ней незаметно и обхватить своими длинными руками, прижать к себе и уткнуться лицом в ее волосы. И Ингрид чувствовала, что она по-прежнему ему не безразлична, а это уже немало.

Они встречались почти каждый день. Они не особенно скрывались, не продумывали следующую дату и время встречи, не старались выглядеть так, чтобы не вызывать подозрений. Наоборот, если приглядеться, с легкостью можно было увидеть озорной огонек в глазах обоих, их короткие, полные смысла взгляды, которыми они обменивались. Их улыбающиеся лица могли бы навести на определенные мысли, если приглядеться и призадуматься. Но кто будет это делать? Разве что Володя заметил, что Соня изменилась, но он связал это скорее с ее проблемами в Гнесинке. Он знал, что Соня взяла академку, но не знал, насколько ей на самом деле безразлична эта учеба. И, измеряя вещи по себе, он предполагал, что ей трудно сейчас, что она мечется между делами группы и собственным будущим. Он знал это, потому что сам метался, натыкаясь на острые края той же самой дилеммы. Как вставать на лекции после ночных выступлений? Как выступать после целого дня занятий? Как уехать в тур в сентябре?

Решение об академке было логичным и удобным, но оно не могло быть легким. По крайней мере, для него. И Володя старался как мог поддерживать Соню. Он делал ей чай и приносил из дома бутерброды. Что еще он мог сделать? Как поддержать? Она становилась все взрослее и краше, а ее глаза таинственно блестели, и хотелось узнать, о чем она думает. Хотелось много того, о чем Володя не смел и думать.

Отношения между Готье и Ингрид даже улучшились в последнее время. То, что Готье, так или иначе, оказывается в квартире Сони, странным образом поменяло его отношение к Ингрид. Она стала ему дороже в каком-то смысле. Это странное чувство — ты понимаешь, что ты в ответе за тех, кого приручил, но только тогда, когда ты уже их предал.

Готье стал Сониным любовником, и это было хорошо. Прикоснувшись друг к другу раз, они снова и снова возвращались на то же место, откуда начали. Им оказались не нужны никакие слова, никакие объяснения. Ничему не было дано никакого названия. Он приходил к ней домой, на Тверскую, набирал код, быстро взлетал по лестнице, преодолевая двадцать пролетов за пару минут, звонил в дверь и слышал, как тихий звон разносится эхом по пустой квартире. Иногда Соня открывала сразу, и тогда несколько минут они стояли молча, просто глядя друг на друга, а потом он протягивал к ней руку.

Она протягивала ему свою ладонь. Они сжимали длинные пальцы друг друга и закрывали за собой дверь. Иногда Сони не оказывалось дома, и тогда Готье садился на подоконник на ее лестничной клетке, смотрел на Москву, на Новый Арбат и думал о чем-то своем. Однажды он просидел так больше пяти часов, а когда Соня вернулась — она была у бабушки — он безмятежно спал, прислонив голову к деревянной раме окна. Они были нужны друг другу без слов. Это было гораздо сильнее, чем слова, тем более что оба они в слова-то особенно и не верили.

Обложка альбома не соврала, они удивительным образом подходили друг другу, как две детали одного и того же причудливого пазла. И не то было важно, что Готье стал ее первым мужчиной, не в этом было дело, об этом, как ни странно, никто даже и не вспомнил, это было забыто буквально уже на следующий день после того, что случилось. Куда важнее было то, как чисто и красиво звучали их тела, стоило им прикоснуться друг к другу.

Ничего, кроме этого, не изменилось. Они по-прежнему встречались на репетициях, как два шпиона обмениваясь короткими выразительными взглядами. Соня видела, как он обнимает Ингрид и та светится от счастья. Она видела, как легко и естественно Готье живет во лжи, как ложь ему к лицу, обостряет его чувства и даже вдохновляет его, окрашивая легким румянцем его красивое, артистичное лицо. Соня удивлялась, насколько мало значило для нее все это. Чтобы быть с Готье, ей совершенно не требовалось обладать им единолично. Так Соня с удивлением узнала, что она не ревнива. До этого она ничего такого про себя не знала.

На протяжении нескольких месяцев она думала о Готье, он занимал ее, как нерешенная шарада, как сложный вопрос в кроссворде. Но не вопрос обладания или бессмысленных и таких вожделенных обещаний быть вместе волновал ее. Ей только хотелось понять, каково это — оказаться в его руках. Много раз она представляла себе, как его тонкие губы приближаются к ее губам, как происходит что-то, отчего люди теряют голову. Потеряет ли голову она? Ей хотелось понять, что такое любвь, если ради нее люди в буквальном смысле сходят с ума, и что такого в Готье, отчего Ингрид так его любит. Она хотела бы посмотреть на него ее глазами, но этого у нее не получилось, и тот огонь, который сжигал Ингрид, отнимая у нее сон и красоту, не опалил даже края Сониного платья.

Соня очень скоро остыла. Быстрее, чем даже сама хотела. Когда-то, в детстве, она очень сильно любила одно платье — оно висело в витрине ГУМа, на манекене. Белоснежное, с розовым бантом на поясе — оно было таким прекрасным, что Соня часто приходила на него смотреть. Не то чтобы она хотела его носить — оно было замечательным само по себе, там, где находилось, за стеклом витрины, но мама заметила Сонин интерес и купила это платье. Она хотела сделать Соне подарок, ей нравилось, когда ее кукольно-красивая, фарфорово-хрупкая дочь носила изящные шелковые платья.

Соня носила платье несколько месяцев, однако никогда уже не испытывала такого восхищения, какое испытывала, когда видела его в витрине. Она даже хотела, чтобы платье снова перекочевало на плечи пластикового манекена, а она бы смогла смотреть на него и любоваться им со стороны. Но платье уже было ее, и оно пачкалось, на нем оставались пятна от вишневого варенья, которые потом было невозможно вывести. Платье мялось, если не вешать его на плечики в шкафу. В конце концов, оно вышло из моды. Соня больше не смотрела на него с восхищением, однако она носила его, раз уж ей его купили.

Соня больше не смотрела на Готье с восхищением. Она наблюдала за собой. Она помнила, как Ингрид ждала звонков Готье — исступленно, не сводя глаз с телефонного аппарата. Соня не особенно ждала его звонков, тем более что у него и телефона-то ее не было. Она, конечно, скучала по нему, хотела его видеть, но ей не было страшно, что когда-нибудь он уйдет. Она не хотела быть с ним каждую минуту. Когда он был рядом, она с наслаждением смаковала каждую минуту, аккуратно и последовательно наблюдая за собой со стороны. Ей было хорошо с ним, но было вполне нормально и без него. Если бы завтра он перестал приходить и звонить в ее дверь, она бы огорчилась, конечно, но только на минуточку. Ей хотелось снова почувствовать себя в его руках, ей нравилось быть женщиной в его руках, нравилось это новое, совершенно новое, что начиналось в ее жизни. Однако это не меняло ее изнутри. Она оказалась организована другим способом, не так, как Ингрид, и чтобы любить кого-то, ей совершенно необязательно было этим кем-то владеть. Или принадлежать ему полностью. Этой потребности она тоже не испытала. Чувствуя руки Готье на своем теле, она ловила каждую эмоцию, каждый острый взгляд, каждый стук сердца и огненный поток адреналина в крови. Но ей было совершенно неважно, повторится ли это завтра, и как долго ей удастся удерживать на себе его взгляд, смотреть ему в глаза, не отрываясь. Она ни разу не представила себе, как они будут жить в старости. Она не пыталась воображать себя его женой или матерью его детей. Она не хотела никаких клятв верности. В этом она прекрасно понимала Готье. Как птицы из одной стаи, они одинаково мало придавали значения словам, в особенности клятвам.

— Ты так смотришь… — Готье перевернулся на бок и лег, подперев голову рукой. — Что ты хочешь увидеть? Я тебе нравлюсь? Или не нравлюсь?

Соня молчала и улыбалась.

— Это просто нечестно — молчать в такой ситуации. Ты заставляешь меня нервничать. Может, ты задумала меня убить! — Готье приподнялся, сел по-турецки и притянул к себе Соню. — Скажи, Элиза, ты не могла бы смотреть на меня не так загадочно? Да? Нет? Ты поедешь на репетицию?

— Да. — Она кивнула и устроилась поудобнее в его объятиях. — Да.

— Иня сказала, приедут снимать для сайта, хотят разместить видео с нашей репетиции. Кому это может быть интересно?

Соня пожала плечами и провела рукой по его груди.

— Иня все время что-то придумывает. Да?

— О, да! — рассмеялась Соня.

— Активная жизненная позиция — это что-то. Но сказать честно — я этим восхищаюсь. Всей этой бесконечной деятельностью, которую любой другой счел бы бессмысленной. Иня таки продаст нас с потрохами, и если найдется хоть один олигарх, имеющий слабость к такой вот музыке, она нас ему всучит непременно.

Готье рассмеялся, отпустил Соню, у которой от неудобной позы начала затекать шея, и встал. Он подошел к пианино, открыл крышку и принялся перебирать аккорды — ему нравилось, как звучит Сонин инструмент. Иногда он часами просиживал за ним, а Соня устраивалась поудобнее в кресле и о чем-то думала. Готье порой много бы дал, чтобы понять, о чем именно она думает в эти моменты. Она не смотрела на него, а скорее сквозь него, куда-то внутрь себя. Но когда она сидела рядом, Готье было спокойно. В эти моменты разрозненные звуки в его голове вдруг начинали сплетаться в мелодии, в идеи. В ее доме он написал песню «Дух ветра», вернее, не песню еще, а мелодию, и мелодия эта была хороша. Слова он дописал позже ночью, когда уже ушел от Сони. Ингрид пришла в восторг, когда он сыграл ее на репетиции на следующий день.

— Господи, ну как тебе это удается? — прошептала она, когда звуки грустной мелодии затихли. — Какая вещь! Давай ее сделаем с жалейкой, она тут просто будет на своем месте.

— Жалейка? — Готье посмотрел на Ингрид недовольно. Она знала, что он терпеть не может, когда кто-то влезает в его творческий процесс. — Тут нужен рояль. Чистый и первозданный классический звук и что-то еще, я пока не знаю, что именно.

— Конечно. Как скажешь! Это просто отличная песня, Готье, милый. Ты просто молодец! — Ингрид сияла от восторга, она подошла к нему и принялась что-то шептать на ухо, прижимаясь к его груди, притягивая к себе. Готье стоял и не сопротивлялся, он позволял ее рукам скользить по его спине, ее колену прикасаться к его бедру. Но его мысли и его глаза были не здесь, где-то в другом месте или измерении.

Он держал Ингрид в объятиях, но сам через ее голову пристально смотрел на Соню. Она, едва заметно улыбаясь, возвращала ему его взгляд. Она не могла сказать, что ей сильно нравилась песня, как и большинство песен в целом, вообще. Впрочем, и неприятных эмоций они у нее не вызывали. Нормальная музыка, и все тут. Не о чем говорить. Но ей нравились эти моменты, когда Готье был так сильно чем-то увлечен — песней или женщиной, все равно. В его случае вдохновение черпалось из тех же источников, имело те же основы, что и любовь.

Соня улыбалась и смотрела на него, а он улыбался ей в ответ. Никто больше этого не увидел, никто ничего не понял. Никто даже не обратил внимания, что на репетицию они приехали вместе. В доме всегда было много народу, кто-то уходил, кто-то приходил — никто ни на что не смотрел и не обращал внимания. Их тайна была надежна скрыта. Два лжеца, не считавших, что об их обмане стоит говорить. Двое людей, для которых не имело никакого смысла быть честными. Так же, как не имело смысла врать. Они оба просто делали то, что хотели, и нимало не заботились о последствиях. Для них не было большой разницы между правдой и ложью до тех пор, пока диван разложен и сплетаются вместе их тела. А после, когда это кончится, правда и ложь будут значить еще меньше. Потом они вообще превратятся в ничто, в какие-нибудь пустые слова.

Ингрид разомкнула руки и сделала шаг назад. Она улыбалась. Она жила в своем мире, а Готье — в своем и не слишком-то это скрывал. Но Ингрид не чувствовала никакой разницы, она была даже счастливее сейчас, когда все вокруг было буквально наполнено обманом. Скажи кто-то Ингрид об этом — и счастье будет разбито, потому что ее счастье не в том, что происходит на самом деле, а в том, что она придумала себе — внутри себя. Но пока ничего не стало известно… Там, в глубинах горячего сердца Ингрид, жил совершенно другой Готье, и главное для Ингрид, чтобы тот, кого она создала и поселила у себя в душе, не отличался сильно от этого незнакомца, играющего на гитаре. Настоящий Готье, может, вовсе и не стоил такой страстной и верной любви, но Ингрид любила, и резкие слова Готье ранили ее, а его улыбка вселяла надежду и обещала больше, чем могла дать на самом деле. Ингрид за все это время так и не разобралась, с кем имеет дело. Любовь слепа, открылось вдруг Соне. Любовь слепа, но от этого ничуть не становится легче. Это, по сути, вообще ничего не меняет.

Два месяца — это очень долго, особенно когда приходится жить двойной жизнью. Слишком много вещей нужно держать в голосе, слишком многое может выбиться из-под контроля. Человеческий фактор, знаете ли. Из-за него даже самолеты падают, рушатся империи. Начинаются никому не нужные войны. Два месяца Соня была в отлучке, и это было весьма затруднительно — контролировать ход событий в Москве, в то время как ты болтаешься в автобусе, на перегоне между Казанью и Нижним Новгородом. И почти каждый день — новое место. И каждое новое — хорошо забытое старое, и тоже без каких-то удобств или с тараканами, или в номерах по восемь человек, и они соединены с другой группой, тоже трясущейся в туре по городам и весям. Тур именовался романтично: «Звуки земли». И хотя было не очень понятно, почему «Сайонара» и почему только земли, а не воздуха, огня, воды и прочих стихий. Но не придираться же! Главное — гастроли. Главное — вывески и афиши, автобусы, оборудование и накладки. Море накладок. Потерянные провода, сломанная колонка, оторванные от усилителя ручки регуляторов, упакованные в другой автобус бубны… Два месяца лжи — это очень много. Но Соня почти справилась. Репутация работала на нее. Однако кое-чего невозможно добиться даже с помощью репутации, к примеру, ею невозможно стереть пыль.

Бабушка обнаружила неладное примерно через полтора месяца. Тоже долгий срок, надо признать. Соня звонила, не забывала, не допускала того, чтобы за нее волновались. Она прожила одна уже так долго, и все, включая бабушку, вполне адаптировались к этой ситуации. Конечно, можно было бы заметить, что уже несколько недель Соня не приезжала в гости и не обращалась за деньгами. Но в принципе и это было объяснимо. Зачем птицам деньги? Да и были они у Сони, так как она жила очень экономно, ни на что особенно не тратила, не отличалась стремлением к дорогим тряпкам.

За все полтора месяца бабушка приезжала на квартиру на Тверской пять раз, последние два практически один за другим, с интервалом в два дня. Хотя могла бы и не приезжать. Чего ее дернуло ездить так часто? Почему именно в этот особенный момент, когда Соня в составе группы «Сайонара» колесила по просторам Родины? Можно сказать, что это была случайность. Можно предположить, что после второго уже лета, которое Соня провела в Москве, бабушка неожиданно испытала чувство вины и решила с сентября начать уделять ребенку больше внимания и хотя бы получше кормить. Или это был чистый фатум, рок. Кто знает?

В первый визит бабушка и не рассчитывала застать Соню дома, предполагалось, что она на занятиях в Гнесинке. Бабушка прошлась по чистой и пустой квартире, порадовалась за этот порядок и за то, что Сонечка не оставила никаких грязных вещей, в общем, не девочка — золото. Бабушка положила в холодильник упаковки с домашней пиццей, вакуумную коробочку котлет, две упаковки молока, яблоки, которые предварительно помыла. Холодильник был настолько вызывающе пуст, что бабушка только вздохнула. Совсем ребенок не ест, сдует скоро ветром. А все из-за родителей, которые торчат невесть где. Она закрыла холодильник, оставила на столе записку и уехала. Никаких волнений.

Второй раз прошел примерно так же, и хотя нетронутая еда и по-прежнему лежащая на столе записка бабушку огорчили, но не в том смысле, что она что-то заподозрила. Она просто снова решила, что равнодушие Сони к еде — это что-то ненормальное и что нужно обязательно поговорить с ее родителями (особенно с матерью, которой только подавай красивую жизнь).

Бабушка забрала пиццу с котлетами, яблоки оставила, а записку заменила на более строгую, в которой требовала, чтобы Соня все-таки ела. И то же самое она сказала ей самой, лично, при телефонном разговоре.

— Ты что, вообще не заходишь на кухню? — попеняла ей бабушка. — Думаешь, мне легко готовить и таскать к тебе сумки?

— Нет, — прошелестел Сонин голосок сквозь густые помехи. Совсем плохая стала связь в Москве.

— Я тебя прошу, хотя бы буженину съешь.

— Да, — согласилась Соня после долгой паузы.

Надо признать, в течение этой долгой паузы Соня лихорадочно продумывала варианты. За все прошедшее лето бабушка приезжала всего раза три, и Соня предполагала, что осеннее обострение не приведет к учащению визитов. Что делать теперь, как съесть ветчину, если ты находишься в Казани? Или в Пензе? Или еще черт-те где, и ты даже не знаешь названия этого места?

— И не надо от меня отмахиваться. Я о твоем здоровье забочусь! — воскликнула бабушка.

Соня подождала еще какое-то время, пока бабушка не выговорится, не истощит запас слов и не почувствует свой родственный долг исполненным. Потом отключила связь и сразу же позвонила своей школьной подружке, с которой она не виделась уже лет сто (года два-то уж точно), но у матери которой семья Разгуляевых держала запасные ключи от квартиры на всякий случай. Подружка жила в том же доме, только в другом подъезде.

— Соня? Ты? Неужели это ты? Привет! Как дела? — пробормотала опешившая от такой неожиданности подруга.

Соня кусала губы и молчала в трубку. Что сказать? И как, если Соня не отличалась разговорчивостью? Даже простое и тихое «Это я» далось ей с большим трудом.

— Хорошо, — выговорила Соня после мучительной паузы.

План разваливался на глазах, срочно требовались слова, это был именно такой момент в жизни, и Соня несколько растерялась, что даже запаниковала. Но подружка, которая прекрасно знала Соню и, слава богу, не успела забыть о ее особенностях, взяла инициативу в свои руки.

— Что-то случилось? Тебе нужно что-то?

— Нет… Да… — ответила Соня в точном соответствии с поставленными вопросами, но то, что это два разных ответа, подружка не поняла, решила, что что-то случилось, и заволновалась.

— Ты в порядке? Тебя никто не обидел?

— Нет.

— Уверена? Ты где? Далеко?

— Да. Да. — Соня начала уставать. План показался ей дурацким, но тут подружка вдруг задала правильный вопрос:

— Тебе нужна помощь?

— Да! — радостно воскликнула Соня.

— Ага. Что сделать?

— Ключ! — напомнила ей Соня.

— А, от вашего дома? Тебе нужен ключ?

— Нет.

— Нет?

— Ты.

— Я? — Подружка задумалась. Однако диалог уже наладился. — Хочешь, чтобы я к вам зашла?

— Да! — с еще большим облегчением воскликнула Соня. — Да!

— Цветы полить? Газ выключить? Утюг? Воду перекрыть? — Предположения сыпались как из рога изобилия.

Соня помолчала, предоставив и этому фонтану спокойно излиться, потом собралась с силами и выпалила:

— Съешь буженину!

— Что? — опешила подружка.

Тут уж паузу Соня прерывать не стала, дождалась, пока изумление подруги пройдет. Потом последовали вопросы. Какую буженину? Зачем? Когда? Сейчас?

— Да.

— И где ее взять?

Тут Соня про себя возмутилась. Ну где, спрашивается, ее можно взять? В шкафу? В тумбочке для обуви?

— В холодильнике? — догадалась подружка.

Прошло еще несколько минут довольно странного разговора. В конце концов, так или иначе, план сработал — подружка поняла, что делать. И в третий раз, когда бабушка решила навестить внучку, буженины в холодильнике не оказалось.

— Вот вредина! — возмутилась бабушка, так как все остальное, включая записку, оказалось нетронутым. То есть сказала Соне съесть буженину — она только ее и съела. Или выбросила? Кто знает. Яблоки сгнили. Молоко прокисло. Никакого сладу с этой девочкой, даже и не поругаешься толком. Вечером, когда Соня позвонила, бабушка снова высказала претензии. Она сказала, что не собирается бегать за ней по пятам с едой. Сказала, что ничего больше не оставила, раз Соне ничего не нужно. На вопрос, есть ли у Сони хоть какая-то совесть и стыдно ли ей хоть немного, Соня ответила традиционным «Да», после чего была немедленно прощена, и были весьма веские основания надеяться, что больше бабушка к Соне не поедет. Какое-то время, по крайней мере.

Но бабушка поехала. Она не повезла Соне еду, она повезла ей дорогую осеннюю куртку, которую ей отдала одна хорошая знакомая. Осень, хоть пока и была теплой, должна была неминуемо кончиться холодами. Куртку отдавали пусть и за символические, но деньги, так что ее нужно было померить. Сонина бабушка приехала часам к семи, чтобы застать Соню дома. Не застала, но не удивилась. Семь часов — детское время. Однако что-то едва уловимое забеспокоило бабушку. Что-то было не так в доме. Бабушка походила по комнатам и коридорам, проверила счетчики. Немного постояла в Сониной комнате — с умилением посмотрела на ее медведей на кровати. Уже совсем собралась уехать, так и не разобравшись в причинах своего беспокойства, но… зашла в гостиную и неожиданно поняла, в чем проблема.

На черном, покрытом лаком пианино лежал толстый-претолстый слой пыли. Никаких следов пальцев на крышке, никаких отпечатков худой костлявой попы на круглом стуле. Все в пыли, и кругом тишина. На этом пианино не играли как минимум неделю или две. Вот то, что смутило бабушку. Как может студентка, у которой уже полтора месяца как начались занятия, не заниматься дома. Совсем не заниматься! Студентка с фортепьянного отделения — тем более.

Конечно, репутация и тут делала свое дело. Бабушка задумалась в поисках объяснений. Возможно, Соня занимается в классе. Или у друзей. Или… На этом благопристойные варианты заканчивались. И тогда бабушка, которая, напомним, была женщиной умной, активной, с феминистическими взглядами на жизнь, приняла два решения. Первое — она приклеила к нижнему порожку двери едва заметную ниточку. Когда Соня придет, нитка будет обязательно вырвана. Если придет. Почему-то это вовсе перестало казаться бабушке очевидным, несмотря на съеденную буженину. Второе — на следующий же день бабушка нанесла визит в Гнесинку, и там ее ждало буквально потрясение.

— Она не сдала прошлую сессию, — разводил руками встревоженный и раздосадованный этим неприятным визитом преподаватель фортепьяно, полный круглощекий мужчина с вдохновенным выражением лица. — Она не была допущена к экзаменам.

— Я вас не понимаю! — громыхала бабушка. — Если все обстояло таким образом, почему вы не сообщили родителям? Как это возможно?

— Она взяла академический отпуск. Вовремя, между прочим. У нее были какие-то семейные обстоятельства. Она написала заявление! — оправдывался преподаватель. Его работа — творческая, а не ругаться с бабушками. У него вечером концерт, его студенты будут выступать с программой, а тут ужас и кошмар, крики и невыносимый беспорядок.

— Заявление? — вытаращилась бабушка.

— Вы можете все узнать в деканате! — в последний раз попытался отбиться он от нее.

— В деканате сказали, чтобы я зашла через неделю. У них все ушли на фронт, все беременные и в декрете. Я хочу знать, что случилось с моим ребенком. Какие у нее семейные обстоятельства?

— Мне пора идти! — взмолился преподаватель.

— Даже и не думайте. Я в милицию пойду. Я вас в халатности обвиню, вас лично! — заявила бабушка, напугав человека до полусмерти. Хоть и не было в его действиях никакой халатности, и вообще, он был тут совершенно ни при чем.

Преподаватель встал, вздохнул обреченно и хорошенько подумал. Он вспомнил, что в последнее время перед академкой студентка Разгуляева часто ходила с другим студентом — с Володей с отделения народных инструментов, кажется. Так бабушка была направлена в другую сторону, и преподаватель по крайней мере смог вырваться на свободу.

Нет никакого смысла пересказывать все бабушкины мытарства, ее беготню по коридорам, про объяснения с возмущенными охранниками. Важно только то, что где-то через час бабушка вышла из белого здания с большими окнами в полной прострации. Но тут на лавочке перед входом в учебное заведение она увидела скопление курящих и щебечущих о чем-то студентов всех возрастов, полов и мастей. Бабушку осенила идея. Она подошла к стайке молодых людей, объяснила ситуацию и попросила так искренне, как только возможно, если у кого-то есть хоть какая-то информация о Соне Разгуляевой, предоставить ее. Возможно, не на безвозмездной основе, а при помощи легкого финансирования. Студенчеству надо помогать.

— Так они же с «Сайонарой» уехали! — тут же высказался кто-то из толпы. — У них тур.

— «Сайонара»? — опешила бабушка.

Тогда откуда-то из недр чьих-то рюкзаков был извлечен на свет божий диск этой новой молодой группы. Наличие диска в чьем-то рюкзаке, безусловно, говорило о качестве музыки и о растущей популярности группы. Не будет же кто-то таскать диск из чистой вежливости, только потому, что друг или знакомый — музыкант. Алло, мы же в Гнесинке находимся! Тут каждый первый — музыкант, и у всех по диску. Рюкзаков не хватит.

— Вот! Это их альбом, — сказал счастливый обладатель дебютного диска и протянул пластиковый бокс бабушке.

Для нее, конечно, все это было пустым звуком — и название группы, и их альбом, и их намечающаяся популярность. Она вдруг застыла в полнейшем шоке. Перед ней, с правой стороны обложки, в странных и совершенно непристойных одеждах, в каких-то веревках и с невероятным количеством косметики на лице, стояла загадочная, диковатая, странная незнакомка с тревожным лицом. В руке у нее был лук, ноги — голые, замотанные опять же в веревки. И в смутно знакомых чертах этой ненормальной инопланетянки бабушка узнала знакомые черты внучки — тихой светленькой пугливой девочки в шелковом платьице, молчаливой и не приспособленной к жизни. Как это может быть? Как такое вообще возможно? И как умудрилась она, бабушка, вот это все так глупо, так беспардонно проглядеть? Но главное — где теперь носит Соню, позвольте спросить?

Когда вечером следующего дня бабушка в пятый раз подошла к двери на восьмом этаже дома на Тверской, она даже не сомневалась в том, что нитка останется нетронутой. Так оно и случилось, естественно, потому что в этот самый конкретный момент ее внучка Соня была в другом городе, она сидела на берегу реки, на деревянной лавочке, в объятиях своего любовника музыканта Готье, и на губах ее ярко алели следы поцелуев. О том, что происходит дома, она не догадывалась, да и не задумывалась вовсе. Она прекрасно умела жить сегодняшним днем.

В конечном итоге оказалось, что не только бабушка неожиданно для себя обнаружила обман, а кроме обмана, тот неприятный факт, что она абсолютно ничего не знает о человеке, которого считала открытой книгой, — о Соне. Был и еще кое-кто, также неожиданно сделавший некоторые открытия. Нет, не Ингрид. Почти за два месяца лицом к лицу со своими предателями она ни на секунду не заподозрила ничего плохого. Может, просто было много работы? А ее действительно была целая куча, и делать ее никто не хотел. Организаторы тура, полные раздолбаи, интересовались только тем, чтобы караван куда-то шел. Проблемы музыкантов — не их проблемы. Они предоставили автобусы, сопроводительные документы, талоны на питание и списки встречающих лиц, после чего отключились от проблем и большую часть времени проводили, сидя у себя в джипе и сражаясь в покер.

Работа свалилась на Ингрид, и она честно несла свой крест. Впрочем, нет, она жаловалась, конечно, и возмущалась, и клялась, что от такого количества телефонных разговоров скоро с ума сойдет. Она фальшиво кляла Готье с его идеей поехать в этот псевдоэкологический тур, хотя в глубине души была рада и даже наслаждалась. Они были теперь настоящие артисты, ибо какая разница между дилетантами и профессионалами? Только в оплате. Первые платят за все сами, вторым платится гонорар. И этот тур, по-хорошему, был первым, когда группе «Сайонара» действительно что-то заплатили.

Нельзя не признать, что этот контракт, который Готье достал из кармана клетчатой рубашки, как кролика из шляпы, был хорош. И он получил его легко, без каких-то усилий, после какой-то вечеринки в каком-то клубе. Готье рассказывал, что даже не помнит точно, в каком, к нему подошли администратор клуба и какой-то человек в джинсах и пиджаке, надетом поверх черной водолазки. И все — через пять минут группа «Сайонара» договорилась о поездке в тур. Так просто! В то время как Ингрид месяцами билась, чтобы добиться хоть каких-то денег, хоть каких-то условий — концертов не для разогрева основного состава, корпоративов за деньги, которых хватит не только на ужин.

— Почему ему все дается так легко? — спрашивала Ингрид у Сони.

За время тура они с ней общались много, все больше и больше. Ингрид даже думала, что они с Соней — друзья. С тех пор как их отношения с Готье так улучшились, она успокоилась, и ее паранойя по любому поводу перестала принимать такие тотальные формы. Соню даже стали считать совершенно безопасной. И потом, что ни говори, а слушателем Соня была просто идеальным, чего так не хватало Ингрид.

Соня пожимала плечами, думая о том, что в этом, наверное, карма Готье. Ему все само идет в руки, даже она, собственно. Но он не в состоянии этого ни оценить, ни удержать.

— И я не понимаю, почему они тогда не подошли ко мне? Ведь я менеджер группы.

— Да, — согласилась Соня.

Она, кстати, действительно весьма высоко оценивала то, что делала Ингрид, и в каком-то смысле она даже считала, что Готье просто не стоит Ингрид. Вернее, даже не так. Готье стоит всего, чего угодно, но Ингрид — такая женщина, которую нужно одевать в дорогие одежды и катать на кабриолетах, она будет громко смеяться и страстно любить, она может быть верной и нарожать детей. Словом, она может сделать мужчину очень-очень счастливым, и тем хуже, что она выбрала такого, которому это не нужно, который на такое счастье попросту неспособен.

— Это все мужской шовинизм. Как искать бубны — это мы к женщине бежим, а как разговаривать о реальных делах — мы ищем мужчину. Я просто в ярости! — жаловалась Ингрид Соне.

А еще они пили чай или кофе (Ингрид в основном кофе, что не шло на пользу ее цвету лица), разбирали и готовили к выступлениям костюмы, инструменты, не давали Лешему спаивать Стаса… Вопросы, проблемы, бесконечные часы в дороге — жизнь в дороге. И Готье, нежный, хоть и немного отстраненный, как всегда, снова пишет песни, не ворчит на Ингрид… Уже одни эти изменения радовали Соню, так как обычно, что бы она ни делала, Готье был всегда недоволен. Она могла спокойно класть голову к нему на плечо, когда они ехали куда-нибудь, и он не возражал, не дергал плечом, не говорил, что у него затекла рука. Он улыбался и говорил, что Иня снова сюсюкается. Он улыбался! Ингрид бы подумать, что это совсем не так нормально и необычно и за все эти два с лишним года, что они вместе, он таким в общем-то и не был. Но она ничего не замечала, и прежде всего потому, что ей это было неинтересно. То, как все выглядело сейчас, совпадало с тем, о чем она долго и безуспешно мечтала. Ингрид старалась не шевелиться, не открывать глаз, не убирать ладоней с ушей — она была счастлива и не собиралась расставаться со своими иллюзиями. Зато кое-кто рядом внезапно начал прозревать, и это был Володя. Ему хватило готовности видеть вещи такими, какие они есть. А вещи были простыми.

И Готье, и Элиза светились от счастья. Они были спокойны и безмятежны, бесконфликтны и сговорчивы, улыбчивы и терпимы именно оттого, что были счастливы. Не будь они так счастливы, особенно Готье, — не будь он так счастлив, он вел бы себя совершенно по-другому. Он бы злился, требовал все поменять, гнал бы прочь от себя Ингрид, портил бы всем нервы, а не улыбался бы, как влюбленный дурак. Таким, как сейчас, Володя Готье вообще не помнил. Все раздражающие мелочи, проблемы, которые неминуемо сопровождают такие вот гастроли — все, очевидно, перекрывалось для Готье теплом и светом этого счастья. И не Ингрид — это точно — была источником этого счастья. Готье не светлел, не начинал сиять ярче, когда она входила в комнату, и не огорчался, когда она уходила. Он, если вглядеться, едва замечал ее присутствие, и сейчас она была для него не больше, чем еще одним элементом декораций.

Зато когда в комнату входила Элиза, лицо Готье менялось, оно начинало светиться изнутри. Это было очевидно, и Володя не понимал, почему никто этого не замечает. Возможно, потому, что никому не было до них дела? Леший хотел еще пивка. Стас был готов присоединиться к нему. У Яши от гастрольной жизни разыгрался гастрит, и он мечтал только о домашней пище. Ингрид была настолько слепа, что радостно улыбалась и шептала нежности на ухо Готье.

Вот они и не видели ничего. А Володя бы хотел, чтобы лицо молчаливой Элизы освещалось радостью, когда он, Володя, заходил в автобус. Собственно, он и в гастроли-то эти отправился, питая себя большими, хоть и ни на чем не основанными надеждами. Он собирался добиться ее любви и теперь только корчился от боли, когда замечал, как обмениваются взглядами Элиза и Готье. Несколько раз Володя даже замечал пару раз, как эти двое вдруг исчезали куда-то — тихо и незаметно. В такие минуты Володе становилось совсем тяжело, и тогда он шел к Лешему и присоединялся к ним, игнорируя осуждающие вопли Ингрид. Музыканты! Только бы глотку залить. Брали бы пример с Готье!

Бабушка растила сына Володю, отца Сони, одна. То есть по паспорту она была очень даже замужем, причем весьма и весьма удачно — за известным музыкантом, вернее, дирижером. Польза от такого замужества, конечно же, очень серьезная. В частности, когда Володиному отцу дали народного РСФСР, в комплекте со званием по большому блату и не без удачного стечения обстоятельств семье Разгуляевых досталась огромная, просто невероятная по тем временам трехкомнатная квартира на Тверской улице. Но сына приходилось растить самой.

Мужа не было даже тогда, когда он был в Москве, не говоря уж о бесконечных гастролях с оркестром. Он всегда находился где-то далеко, пропадал у каких-то друзей-приятелей. Выпивал, часто приезжал поздно ночью, часто не один. Он громыхал кастрюлями, мог уснуть в коридоре, мог забрать из дома все деньги и уехать неизвестно куда на пару недель, чтобы потом снова появиться в самое неожиданное время. Когда он умер от сердечного приступа, бабушка была даже рада. Персональная пенсия и почетное звание вдовы народного артиста ее очень устраивало. Тем более что, если не считать сто лет назад случившейся случайной любви и последующего «залета» со свадьбой, у них с ее покойным мужем не было совершенно ничего общего. Она была врачом, у нее была своя карьера, своя каста, своя жизненная позиция. Она тоже была довольно широко известна в своих кругах.

Несмотря на отсутствие толкового мужского влияния, сын вырос отличным парнем. Высокий, статный, с красивым голосом и ясными голубыми глазами — внешне точная копия отца, он был куда менее взрывоопасный. Хорошо учился, дружил с теми, с кем можно или нужно. Поступил в МГИМО, выступал за сборную по плаванию. Со многими завел приятельские отношения, которые потом приносили пользу.

Когда Владимир женился, что случилось не быстро, не медленно, а как раз в срок — ему было около тридцати, — бабушка переехала в старую квартиру в Лефортове, которую они долгое время сдавали в аренду. Жену сына бабушка не одобрила. Девушка была красивая, но не из их, как говорится, круга. Выросла в спальном районе, ни разу не была в Праге, одевалась в то, что могла достать. Словом, была падкой на все те жизненные блага, которые затуманивают разум всем, за исключением только тех людей, которые получают эти блага с детства в избытке.

К тому же ее болезненное упорство в вопросах крови, эти смешные и нелепые истории о дворянах в ее роду. Эти жеманные вечера в гостиных, длинные шелковые платья, которые жена сына стряпала на заказ, через знакомую портниху. Бабушка никогда не выдавала себя, скрывала свое легкое презрение к жене сына, не желая портить ему жизнь. Но, кажется, невестка все равно обо всем догадывалась, так что близких отношений между ними не возникло. Да и не требовалось, если честно.

Когда в один прекрасный, правда, дождливый и темный ноябрьский день родилась Соня, все стало еще проще. Родные люди, чего делить-то? С тех самых пор, по собственным бабушкиным оценкам, ее жизнь стала тянуть на девять баллов из десяти, если говорить о счастье. Любимая работа в клинике, расположенной в получасе ходьбы от дома. Дорогие дети приглашают в гости раз в две-три недели, звонят, не забывают. Деньги никогда не были проблемой, и старость обеспечена со всех сторон. Живи и радуйся. Еще теперь можно ездить отдыхать за границу — в Чехию, в Италию, во Францию, и никакого риска, что потом тебя объявят врагом народа. Красота.

Но теперь бабушка Сони находилась в затруднительном положении. Она стояла посреди пустой трехкомнатной квартиры — главного завоевания ее мужа — и не знала, как из этого затруднительного положения выйти. Что предпринять? Выяснить доподлинно, где именно сейчас находится бродячий цирк под названием «Звуки земли», не представлялось возможным. Да если бы даже и нашла она этот балаган, что дальше? Бегать и спрашивать всех, где тут какая-то нелепая группа «Сайонара», а там искать Сонечку Разгуляеву?

За годы своего замужества, или, точнее, соломенного вдовства, бабушка с избытком набегалась в поисках мужа — потерянного как в стоге сена в гастрольных автобусах и поездах. Звонки администраторам, которые клялись что-то передать, но не передавали. Запоздалые приезды, постоянные объяснения и взгляды — жалостливые и презрительные, какими всегда провожают женщин, разыскивающих своих потерявшихся мужчин. Бабушка навсегда зареклась бегать за кем-то, но она никогда не думала, что придется бежать за собственной внучкой. Однако это обстоятельство не меняло ничего в корне. Администраторы будут те же, взгляды — тоже.

Бабушка была сторонником старых правил и верила в то, что утро вечера мудренее. Она осталась в квартире на Тверской, постелила себе на диване и утром, выспавшись в тишине толстых стен, все придумала и решила: во-первых, никуда она не поедет — зачем бегать за Магомедом, который неминуемо придет к горе? До конца тура оставалось всего несколько дней. Значит, если на то будет божья воля и ничего не случится, ребенок вернется и сам. А почему, собственно, что-то должно случиться? Все же не в степи, не в лесу диком — с людьми, в коллективе. Правда, когда бабушка думала о том, как там Соня и что, никак не могла представить ее себе на сцене. Впрочем, воображаемая Соня была той, привычной, тихой и спокойной девочкой, а не незнакомкой с диска, дикой и вызывающей чувство безотчетной тревоги. Во-вторых, бабушка позвонила в Новую Зеландию, в город Веллингтон. Наплевав на разницу во времени и даже нарочно желая всех там перебудить, бабушка сообщила «радостные новости» по возрастающей. Первая новость — наша девочка научилась врать. Вторая новость — она играет в нелепой группе, одета в какое-то рубище и разукрашена бог весть как. Третья, самая «вкусная» — деточка бросила учебу. Не просто бросила, а еще полгода назад бросила.

— Я не понимаю! Как это возможно? Разве она ничего не говорила? Здесь точно нет никакой ошибки? — причитала Сонина мать, к большому бабушкиному удовольствию, растерянная и шокированная до невозможности.

— А что вы хотели? Бросили ребенка одного! Совсем голову потеряли, с чего вы вообще решили, что она уже взрослая? — Голос бабушки против воли перешел на верхний регистр. Все-таки нервы. Да и накипело.

— Ей уже почти восемнадцать.

— И она, считай, уже почти беременна. А что еще случается с девочками, которые бросают учиться и убегают с музыкантами? — высказалась бабушка.

Ее голос разлетался по квартире свободно и гулко. Мощный голос с явными командными нотками. После возникла пауза. Потом тихий голос невестки прошелестел еле слышно в черную радиоуправляемую трубку:

— Это у вас, видимо, семейное.

— Что? Ленка, ты сдурела? Ты это, что ли, про меня? — ахнула бабушка, совершенно не ожидая этого хода конем или скорее удара из-за спины. — Я никогда ни от кого не убегала. Мой муж — народный артист. Да как ты посмела… Володя! Ты снова позволишь оскорблять свою мать?

— Простите, — тон Алены изменился, — я устала, устала.

— Ну, извини, Лена, что я разбудила тебя из-за того, что твоя несовершеннолетняя дочь сбежала из дома и бросила институт! — Бабушка просто разъярилась. — Мне, конечно, надо было свериться с часовыми поясами. Надо было тебе вообще все сказать письмом. Или вообще ничего не говорить. Подумаешь, единственная дочь!

— Извините, я не это имела в виду. Мама, вы… вы не могли бы перезвонить! — вдруг ляпнула Ленка, отчего у бабушки Разгуляевой просто рот открылся. Вот это наглость.

— Перезвонить?!

— Ох… — тяжело вздохнула Алена. — Знаете, вы правы. Я приеду. Я сегодня же пойду и закажу билеты. И Володе скажу, вы не волнуйтесь. Его просто сейчас… он спит, я не хочу его будить. Он очень устает, и тут еще это… Вы понимаете, лучше уж мы сами как-то решим. Я приеду и… и заберу ее. Да, я заберу ее сюда. С собой!

Сонина мама явно не пришла в себя спросонок, но вещи, которые говорила, звучали разумно. И уж точно бабушка не хотела, чтобы из-за каких угодно проблем будили Владимира, Володечку. Устает, конечно. Один ведь работает. Ленка только бегает по магазинам да чай пьет с подружками, в любой точке мира обзаводится этими подружками за пять секунд.

— Давай приезжай. Это хорошая идея. Я, честно говоря, не знаю, что и делать с ней. Я останусь здесь, на Тверской, и ее дождусь.

— А когда она вернется? — запоздало поинтересовалась Ленка. Тоже мне, мать. Впрочем, она там, на другом конце мира, никак не поймет, видать. Другие сны, другая реальность. И Москва, и дочь, и проблемы — все так далеко. Можно понять, конечно. Когда в доме бабушки раздавались звонки и незнакомые голоса говорили о том, что ее муж, Станислав Разгуляев, народный артист, дирижер, заслуженный и т. д. и т. п., задержан в непотребном состоянии, с девицами легкого поведения и что нужно срочно куда-то звонить, что-то делать, чтобы не было бумаг, чтобы не сообщили на работу, чтобы не полететь из партии под белые рученьки… Она тогда тоже чувствовала это странное отупение и нежелание даже понимать, что именно от нее хотят. Но то муж, а то дочь. Разные вещи. Совершенно.

— Я не знаю.

— Как? — ахнула в ужасе Ленка. — А где она сейчас?

— Наконец-то дошло, — удовлетворенно кивнула бабушка. — Я понятия не имею. Никто не знает точно списка городов для этих гастролей. Можно, говорят, как-то узнать через этот Интернет, но где я — а где Интернет. Гастроли длятся два месяца — сентябрь и октябрь, а октябрь кончается, так что, думаю, скоро вернется.

— Я не могу поверить! — прошептала Ленка. — Не могу поверить. Это не со мной!

— Не разводи нюни! — приказала бабушка. — Возьми себя в руки. Сейчас нужно действовать. Спасать ее, вот что. Не дай бог, еще к чему-то пристрастят ее там. Она же такая слабая. Такая впечатлительная, на нее же любой может повлиять.

— Господи! — воскликнула Алена, уже собираясь плакать.

Бабушка фыркнула и дернула плечами. Нет, ну почему нельзя держать себя в руках?

— Перестань! Иди, покупай билеты, и знаешь, вообще ничего не говори Володе. Нет, скажи, что тебя срочно вызвали… хотя кто тебя вызовет. Ты же не работаешь, — с досадой хмыкнула бабушка.

— Я скажу, что у меня подруга заболела, — моментально придумала Алена.

— Подруга? — Бабушка усмехнулась. Вся Ленкина жизнь — подруги. Бесконечные пустышки с темами о косметике, тряпках и смысле жизни. Боже мой! — Хорошо, пусть будет подруга, которая очень тяжело заболела. Нечего раньше времени Володю волновать. Значит, я ловлю Соньку дома, а ты летишь сюда, как только сможешь.

— Договорились, — кивнула Алена и повесила трубку.

Она огляделась по сторонам: оплаченный за счет посольства маленький уютный домик в тихом районе Веллингтона показался ей ужасно скучным и отвратительно-серым в тусклом вечернем свете. Ловушка, в которую она попала и теперь дрожит, не зная, что станет с ней, когда крышку откроют и ее извлекут из темноты на божий свет.

Рядом с кроватью, разобранной как попало, с несвежим постельным бельем, на заваленном мусором и бумажками столике стояла бутылка ирландского ликера «Бейлиз», выпитая на две трети. Алена сделала большой глоток и разрыдалась — громко, в голос, с подвыванием и всхлипыванием. При всем желании она не смогла бы разбудить Володю, даже если бы стала кричать на всю улицу, через весь их тихий заморский респектабельный квартал. Володи не было дома, он не пришел ночевать.

Билеты удалось достать только такие, по которым пришлось лететь первым классом, за огромные деньги, какой-то местной авиакомпанией до Лондона, а оттуда уже в Москву. Даже при таком раскладе улететь получалось только через неделю, и в нормальной ситуации Алена бы никогда в жизни не пошла на такие траты и такие неудобства. Но ситуация была ненормальной, совершенно ненормальной. Алене хотелось срочно встать и исчезнуть. Улететь хоть куда-нибудь. Спасать дочь — пожалуйста. Только выпустите из этой тихой, не убиравшейся несколько недель ловушки, только откройте окно в Москву, а то спасать придется уже кое-кого другого.

Готье лежал на старом, обшарпанном диване и смотрел на полуобнаженную Элизу, на ее темный силуэт, еле заметный в сумраке комнаты, на фоне чуть светлеющего окна. Раннее утро медленно подступало с востока, оно прорывалась сквозь мрачную пелену по-осеннему длинной, но такой короткой для них двоих ночи. Элиза завернулась в простыню и смотрела на изогнутую пустынную дорогу. Вид из окна мотеля открывался угрюмый: осенняя Россия, бескрайние мокрые поля с нескошенной травой, мелкие капли дождя на оконном стекле.

— Что ты там пытаешься разглядеть? — спросил Готье, вставая. Элиза не обернулась. — Тут даже никто не ездит, по этим дорогам. Одна машина в час, странно, правда? Какое-то Зазеркалье. Прекрасное место для убийства.

— Да, — кивнула она, вздрогнув в момент, когда его руки коснулись ее худеньких плеч.

— Тебе хорошо? — спросил вдруг Готье, и сам над собой посмеялся. Вот это вопрос, какая невообразимая глупость. Он никогда ни у кого не спрашивал, это же бессмысленно. Если кому-то хорошо, это будет видно и без слов. Этого не скроешь. Если нет… Однако по Элизе сказать что-то определенно не получалось — она смотрела вдаль своими спокойными, чистыми синими глазами и думала о чем-то. Готье готов был поклясться, что не о нем, и это его расстраивало. Ему было все равно, о ком думает Ингрид, но он хотел бы, чтобы Элиза думала о нем. С другой стороны, вчера, когда стало известно, что Ингрид уезжает на день раньше, чтобы рассчитаться по всем гастролям с заказчиком, и что до возвращения в Москву у них с Элизой остается одна ночь — свободная, ничья, принадлежащая только им двоим, лицо Элизы загорелось такой радостью, таким огнем, что на душе у Готье потеплело. Странным образом, эта девочка будоражила его воображение. Казалось бы, что такого — молчит и улыбается. Даже лучше, когда так. Никаких разговоров, и только тела — такие властные в своей страсти, такие неразлучные, и руки сами тянутся навстречу рукам, губы отвечают взаимностью, длинные ноги обвиваются вокруг его ног так, что не остается никаких сомнений.

Все же для какого-то внутреннего спокойствия Готье чего-то не хватало, всего нескольких слов, на которые Элиза была неспособна. Хотя… это как раз вряд ли. Если бы она захотела, если бы это стало по каким-то причинам ей нужно, она бы сделала или сказала все, что угодно. Уж это-то Готье понял. То, что ей это не нужно, и было сложнее всего. Он точно знал, что Элиза не станет спрашивать у него, когда он позвонит или куда идет и когда вернется. Она не спросит, кого он любит больше — ее или Ингрид, которая за эти два месяца, кажется, вообще все перепутала и думает, что уже не за горами свадьба. Как же слепа любовь!

А Элизе были не нужны слова, и это очень жаль, потому что Готье мог ей их дать в избытке. Эти слова выливались на свет в виде стихов, он давно не писал так много. Но даже это не помогало, его переполняли чувства и в особенности желания, и то, что давало гибкое, отзывчивое, страстное тело Элизы, не могла заменить бумага и любые, самые лучше сочетания слов. Только прикосновения и поцелуи, но времени осталось совсем немного. Оно утекало сквозь пальцы, и утро их уже совсем накрывало, бросало туда, где поцелуев уже не будет, останутся только взгляды.

— Тебе хорошо со мной? У этого дивана все пружины повылезли, ужас. У меня будут боевые ранения. Так тебе хорошо, скажешь или нет?

— Да. — Соня улыбнулась и поцеловала его руку, которой он ее обнимал.

Готье вздохнул и прижал ее еще крепче к себе.

— У тебя такая белая кожа. Ты, наверное, никогда не загораешь. — Он прикоснулся губами к ее плечу и еле слышно застонал.

Соня повернулась. Удивительно, как быстро девочка может стать женщиной и как все меняется после этого. Ее тело, такое неловкое и угловатое еще совсем недавно, теперь обрело своеобразную плавность движений. Она смотрела теперь на женщин и мужчин другими глазами, и мир, который до этого возбуждал только ее любопытство, теперь завладел ею, манил и сжигал изнутри, горел огнем и мог легко воспламенить все вокруг. Соня смотрела на Готье и думала: что в нем такого, от чего ей хочется остаться здесь, в этом ужасном номере навсегда? Что в нем такого, от чего она покорялась ему бездумно и всецело? Возможно, даже разрушает свою жизнь. Во всяком случае, это может выглядеть так со стороны, хоть это и не кажется таким уж очевидным. Но это желание остаться с ним до самого конца, оно действительно было сильнее ее, и сопротивляться бессмысленно, можно только стоять и ждать, когда все закончится. А в том, что оно обязательно закончится, Соня почему-то не сомневалась.

Это и есть любовь? Когда все замирает и останавливается, а мир становится маленьким, умещаясь в комнате придорожной гостиницы. Когда от мыслей о завтрашнем дне становится даже немножко физически больно. Или это что-то еще? То ли это самое, что есть у Ингрид? Та же самая болезнь или другая?

— Я не хочу уходить, — прошептал Готье ей на ухо.

В другом углу комнаты, на прикроватном столике, зазвенел будильник. Их бегство, если еще не стало очевидным, могло раскрыться в любую минуту. Надо было собираться, надо было хотя бы попытаться замести следы. Хотя, положа руку на сердце, ни он, ни Элиза не прикладывали никаких усилий, чтобы скрыть свой роман. Они только не спешили «давить на кнопку», понимая, что взрыв — это всегда плохо, что бы ни явилось катализатором этого взрыва.

Эта связь, эта измена, в которой их обвинят, не была изменой как таковой, ибо ни один из них никому не клялся в верности. Но когда это что-то меняло? Каждый воображает все, что хочет. Ингрид вообразила бог весть что про себя и Готье, и, когда взрыв произойдет, ей будет больно, очень больно. Соню расстраивало то, что когда-нибудь она станет невольным палачом и источником ее боли, хотя она и не являлась ее причиной.

Но так ли это важно — почему больно. Сильная боль важна сама по себе. Самообман — такая же часть жизни, как любовь или ненависть. Ингрид не хочет видеть вещи такими, какие они есть. Сквозь призму ее закрытых, замотанных повязкой глаз все представало в другом, в искаженном свете — какая разница. Пусть! Отчаяние сердца будет настоящим, подумала Соня. Что бы ни было тому причиной.

— И я! — сказала она.

Лицо ее любовника озарилось светом. Готье медленно наклонился к ней, притянул к себе, и ее простыня слетела на пол. Он поцеловал Элизу, а потом поднял на руки и перенес на диван. Аккуратно, очень нежно. Так, будто боялся, что от одного неосторожного движения она вдруг возьмет и исчезнет в утреннем свете.

— Я хочу узнать тебя получше, — прошептал он, и Соня поразилась, как по-другому прозвучала эта фраза в его устах, какой смысл приобрела, как заставила ее покраснеть. Она изогнулась и закрыла глаза. В его руках ее тело словно оживало, и это было волшебством. Волшебством, которое стоило любых жертв. Бессонная ночь, полная любви, — что может быть лучше?

— Надо собираться. Нам ведь не нужен скандал сегодня. — Готье улыбнулся и аккуратно поцеловал Соню в кончик носа. Он не хотел скандала не из-за себя — из-за нее. Почему-то он вдруг стал думать о ее чувствах, будто сам их ощущал, будто был каким-то образом подключен к ней.

— У-у! — Соня помотала головой и прижалась к Готье. Она хотела спать и не думать ни о чем.

Готье усмехнулся. Ее короткий вздох значил для него больше, чем все остальное. Скандал — так скандал, в который раз подумал он, но, видимо, вся эта поездка была заговоренной.

Через час они выскользнули из дешевого придорожного мотеля и поймали машину, направляющуюся в сторону их гостиницы. Было поздно, и у Готье, и у Элизы замирало сердце, когда они входили в стеклянные двери гостиницы их последнего города — Набережных Челнов. Гостиница была пуста. Даже администратора на проходной не было, и все музыканты спали. Вчера вечером, видно, многие праздновали окончание гастролей, и сегодняшнее утро не было для них ни добрым, ни ранним. Какие-то хмурые люди иногда пересекали холл, но все это кончилось ничем — в номере стоял бедлам, и никто не поинтересовался у Готье, где его носило всю ночь. Его отсутствие заметил разве что Борис Николаевич. Так кто ж его спросит, почему он грустит? Пес и пес, чего с него взять. Скулит? Мало ли! Может, ему по нужде надо. Выпустили и забыли. Готье обнаружил Борьку на ступеньках гостиницы, радостно виляющего толстым белым хвостом.

— Голодный? — усмехнулся Готье, доставая из кармана кусок хлеба. У него всегда было что-то в карманах для своей собаки.

Так же как и у Элизы никто не спросил того же самого. Володя хотел, он знал, что ее не было всю ночь, и даже заходил поздно вечером в ее номер, спрашивал, но ему сказали, что она вышла и неизвестно, когда будет. Уехала куда-то в город. Зачем? Достопримечательности. Какие? Черт его знает! Он также знал, что Готье тоже не было в здании, но больше ничего не знал, не хотел и спрашивать не стал, несмотря на то, что хотел.

— О, ты здесь! — подбежал он к Соне, увидев ее в закутке, где стоял большой чайник.

Соня набирала в чашку кипяток. Лицо ее было спокойным и бледным, и сколько Володя ни искал на нем следов того, чего боялся больше всего, прочитать по нему было невозможно. Непереводимый язык, письмена майя, утраченные символы. Где ты была, Элиза? С ним?!

— Хочешь булочку?

— Не-а.

Она покачала головой, поднесла стакан ко рту и подула. Чай был горячий. Володя смотрел на нее и думал, как это было бы просто — спросить, где она провела ночь. Всего четыре слова. «Где ты провела ночь?» — и дальше, так или иначе, услышать что-то в ответ. Но только не с ней, не с Соней-Элизой. И не только потому, что она не говорит. Даже если бы говорила… ничего бы не сказала. Так же точно пожала бы плечами и ушла. Возможно, навсегда, а этого Володя боялся.

Соня была самым непредсказуемым и, как ни странно, самым сильным человеком, которого Володя когда-либо знал. Самым цельным, самым неуправляемым и неуклонно идущим по одному ему ведомому пути. Володя теперь и понять не мог, как он не видел этого раньше. Соня посмотрела на него внимательно, потом склонилась и неожиданно положила руку ему на плечо.

— Тебе помочь с вещами? — спросил он, вздрогнув. Ее прикосновение моментально породило мысли, которые заставили его трястись от ярости. Что, если она прикасалась к нему, к Готье, а он прикасался к ней? Что, если все то, что Володя себе вообразил, — правда. Одно дело — взгляды, намеки, его личные домыслы и придумки. Другое дело — если это все правда.

— Да! Ага! — Она радостно закивала и потащила его в номер.

Там валялись еще не до конца собранные вещи, ее сумки, все кожаные фенечки и украшения Ингрид. Соня улыбалась, собирала чемодан и сумки и слушала рассказы Володи о том, как вчера Леший на спор выпил восемь упаковок пива, как ему потом было плохо и как их чуть не выгнали из гостиницы, потому что они курили в кухне. Он старался говорить весело и выглядеть, как всегда, чтобы все было, как обычно. Да все это было не то. Он был для нее просто друг, но сейчас и этого было достаточно. Это было не так уж и мало.

Друг — так друг. Через час они уже сидели в автобусе, снова вместе. Готье недовольно поглядывал на них — он сидел один в ряду чуть наискось от них и время от времени посматривал на Элизу. Володя злорадно подумал, что, если бы не он, Готье бы наверняка нашел повод подсесть к Соне. Но в автобусе она ему не принадлежала. Даже если этой ночью она была с ним. Хотя… кто знает. Может, она ходила в музей? Может, поздно вернулась? Может… Володя легко и просто мог убедить себя в чем угодно, и он это старательно делал. Впрочем, очень скоро все это стало совершенно неважно, потому что все вдруг изменилось.

Он доехал с Соней до дому, вызвавшись проводить ее и донести вещи. Он надеялся, что так ему удастся задержаться еще хоть на чуть-чуть. Готье не мог ему помешать — в Москве на красной «Ауди» их с Борисом Николаевичем встречала Ингрид. Так что хотя бы сейчас Соня была его, Володина, и только его. Пока они не поднялись на восьмой этаж ее дома и не открыли дверь в квартиру. Они вошли в прихожую и увидели, что там горит свет, а в дверном проеме, ведущем в гостиную, стоит высокая, статная пожилая женщина — Сонина бабушка — и невозмутимо, но холодно улыбается.

Что может быть хорошего, когда в одной комнате собираются сразу три женщины, пусть даже одна из них и молчит. Другие-то две говорят, да так, что не остановишь. Бабушка, мать и дочь — три поколения, и никакого понимания, что, впрочем, совершенно нормально. Еще Тургенев писал об этом. Мир видится по-разному, и поэтому возникает страшная путаница между тем, что важно, и тем, что есть полная ерунда.

Мама прилетела через три дня после «триумфального» возвращения Сони из гастрольного тура, и за эти три дня, что бабушка и Соня провели вдвоем в квартире, ситуация только накалилась. Бабушке было не с кем поговорить, так как Соня сообразно привычке на все бабушкины вопросы, упреки, претензии и восклицания только пожимала плечами и улыбалась. Никакого желания отвечать у нее не было, и тут она удивительно походила на миллионы других подростков, нормальных, разговорчивых в другое время, но хранящих партизанское молчание в ходе нравоучительных бесед с предками. Политика игнорирования, как определяют это психологи. Из трех видов решения конфликта — диалог, противостояние и уход — Соня, как и все подростки, выбрала последнее. Уход от разговора, не это ли и была реальная причина ее молчания? За эти три дня бабушка успела на все посмотреть другими глазами, и то, что обычно считалось слабостью, нездоровьем, ненормальностью и отклонением от нормы, представлялось ей теперь сильнейшим оружием.

— Как ты могла? Ты же так хорошо училась? Зачем тебе этот балалаечник? Соня, это же Гнесинка, ты хоть представляешь, как трудно туда попасть?

— Да, — соглашалась Соня, и эти короткие, на бедность брошенные ответы только еще больше распаляли бабушку.

— Ты меня огорчила. Ты меня разочаровала. Никогда, в самом страшном сне я не могла представить, что ты окажешься такой! Тебе хоть стыдно?

На это Соня предпочла вообще ничего не отвечать. Стыдно ей не было. Даже в те самые первые минуты, омерзительные и непотребные, вульгарные до невозможности, Соне не было стыдно. Бабушка выгнала из дому ни в чем не повинного Володю, она кричала на него так громко, что было слышно на весь подъезд, и даже Сара Лейбовна высунулась из своей квартиры вместе с кошками. У нее было выражение лица человека, которому случайно достался билет в первый ряд на ее любимый спектакль. Кошки тоже заинтересовались, подходили к краю лестницы и смотрели вниз сквозь решетки на убегающего Володю. Знатный скандал.

— А вы, Сара Лейбовна, все никак не поусыпляете ваших кошек? — метнулась к ней бабушка. — Это же антисанитария. Это же незаконно!

Сара Лейбовна юркнула обратно в свою обветшавшую берлогу, призвав к себе и всех хвостатых.

Бабушка покраснела и тоже убралась восвояси, к стоявшей в ветровке и кроссовках Соне, которой не было стыдно, потому что ничего такого позорного она за собой не замечала. Она жила своей жизнью и, хоть убей, не понимала, почему все вокруг с такой настойчивостью ждут от нее, что она будет поступать исключительно так, как хотят они. Соня так не делала никогда.

— Что это?! — ахнула бабушка, вытряхивая содержимое из Сониной наплечной сумки. Бабушкино удивление вызвал паспорт, главный документ человека и гражданина, воспетый еще самим Маяковским. — Он же… он же утерян? — И только тут до бабушки начала доходить вся глубина Сониного предательства, потому что бабушка видела это именно так. — Это ты взяла? Ты! И тогда, когда я бегала по вокзалу, он был у тебя? Паспорт? Говори, дрянь! — Бабушка стала просто пунцовой.

Соня справедливо сочла разговоры в такой момент неуместными. Что скажешь бабушке? Что она не хотела и не собиралась ехать ни в какой лагерь? Что у нее были свои планы, до которых никому не было никакого дела? Что это ее жизнь? Приехали туда же, откуда начали. Что сказать людям, которые ни о какой «своей жизни» ничего и слышать не хотят. Соня молчала, а бабушка, напротив, говорила и говорила, вызывая у Сони головную боль и странную дремоту, скинуть которую было очень трудно. Но стоило прикрыть глаза…

— Ты что, меня совсем не слушаешь? Тебе вообще наплевать на меня? Откуда ты только такая взялась — черствая, жестокая. Ты же не была такой! Это все они, все эти мужики из твоей так называемой группы. А ты знаешь, что я могу на них написать в милицию и их посадят. И этого твоего жалкого Володю посадят. Скажи, ты с ним спала? Что они с тобой сделали? Ты курила травку? Что ты молчишь?

К концу третьего дня, когда в дверь позвонили, и бабушка, и Соня были уже измотаны и накручены до предела, Соня всерьез подумывала о том, чтобы сбежать. Хотя бы на время, пока у бабушки не кончатся слова, но та, словно чуя все, что происходит в голове ненормальной, дурной внучки, следила за ней с вниманием дрессировщика тигров, находящегося с хищником в одной клетке. Бабушка заперла дверь на верхний замок и спрятала все комплекты ключей. Вариант прыжка из окна восьмого этажа на асфальт Тверской улицы бабушка рассмотрела и отмела как маловероятный. Ее внучка, при ближайшем рассмотрении, не была ни в депрессии, ни в отчаянии, ни в каком еще подавленном состоянии. Она не пыталась никому звонить, включая этого мерзкого Володю, который когда-то казался бабушке таким приличным мальчиком. Как он мог допустить, чтобы Соня вылетела из института, взяла эту академку, не была допущена к экзаменам!

— Что это за любовь, если ему наплевать на твое будущее? — язвительно спрашивала бабушка, пытаясь хоть как-то вывести, достучаться до закрытой на все сто замков Сони. Бабушка, конечно, и не подозревала, сколь мало в жизни внучки значит Володя. Он просто попал ей под горячую руку, и она, как и большинство людей, которых Соня знала, приняла его и растерзала, нимало не нуждаясь в правде и не стремясь ни к какой объективности.

— Он должен был бы на тебя повлиять. Он просто использует тебя. А что, если ты уже беременна? Ты хочешь родить в восемнадцать? Думаешь, ты самая умная, а старая бабушка у тебя — дура набитая и только надоедает тебе? Ты гробишь свою жизнь. Я этого Володю твоего уничтожу!

Соня смотрела на бабушку и думала, что даже если бы сейчас она попробовала ей объяснить что-то, она бы все равно не услышала. Когда люди кричат, они уже ничего не слышат. И даже скажи Соня, что Володя тут ни при чем, что бы изменилось? Скажи, она, что любит другого и его зовут Готье, а любовь эта — какая-то необъяснимая, странная и даже болезненная, но без него ей сейчас физически плохо, как без воздуха. Что бы сделала бабушка? Начала бы кричать еще громче? Может быть, даже принялась драться.

— Что молчишь? Издеваешься надо мной?

— Нет.

— Это ни в какие ворота! Из дома — ни ногой, к телефону даже не подходи. Сейчас прилетит твоя безалаберная мать и пусть забирает тебя с собой, нечего на меня вешать такую ответственность. Не хватало еще, чтобы ты завтра начала водку пить и гулять по мужикам!

Соня наблюдала за бабушкой все три дня и пришла к выводу, что она, всегда такая спокойная и уравновешенная, ведет себя сейчас столь нелепо, дико и пошло только потому, что напугана до смерти. Но чем? Соня задумалась. Не тем же, что она в самом деле может оказаться беременной? Во-первых, вряд ли. Она ведь даже не подтвердила, что с кем-то спала. И не тем, что она останется без Гнесинки. В конце концов, Гнесинка была ей не нужна, она не собиралась туда возвращаться в любом случае, она уже давно поняла, насколько равнодушна к музыке, и ходила-то она туда больше из-за родителей. Нет, бабушка боялась чего-то другого. Боялась, что Соня выросла, а она — состарилась, и теперь Соня, эта сильная, уверенная в себе, невозмутимая молодая женщина, пугала ее именно этим.

— Садись и играй на пианино! — приказала бабушка под конец третьего дня, совершенно не зная, какие еще репрессии придумать для отбившейся от рук Сони. И то, что Соня послушно села за рояль и принялась рассеянно наигрывать какие-то красивые и сложные, переливчатые фортепьянные мелодии — плод таланта и музы Готье, о чем бабушка, конечно же, не догадывалась, — бабушку разозлило еще сильнее. Как можно ругаться с человеком, которого невозможно вывести из себя!

Поэтому бабушка предпочла ругаться с Сониной мамой. Ту вывести из себя получилось за три минуты, еще до того, как она успела раздеться и стряхнуть капли с зонта — в Москве шел дождь.

— Вот, полюбуйся! — воскликнула бабушка, стоило стройной, невысокой, крашеной блондинке с усталым лицом переступить порог прихожей. — Твоя дочь, собственной персоной. Тренькает на пианино как ни в чем не бывало. Проболталась где-то два месяца — и улыбается.

— Мама, вы не могли бы мне хоть чаю дать выпить с дороги. Я после двадцати часов перелета, — фыркнула Алена.

— Мне кажется, за два года, на которые ты бросила ребенка одного, уж чаю-то можно было напиться! — умело парировала бабушка.

И дальше, наконец, они нашли друг в друге то, чего было невозможно найти в Соне — они заговорили друг друга до смерти. Они кричали, обвиняли друг друга во всех грехах смертных, припоминали все былые прегрешения, размахивали руками и хлопали дверями — словом, пар был выпущен наружу. К вечеру накал страстей начал спадать. Соня вставила в магнитофон диск Готье и тихо включила музыку. Не для того, чтобы поглумиться над предками, и не для того, чтобы насладиться музыкой, она слушала его голос, и ей становилось немного легче. Ей хотелось закрыть глаза и уснуть, чтобы Готье приснился ей. Она чувствовала, будто тяжело больна, будто в бреду, в жару, температура под сорок, и призраки наполняют комнату, и с ними можно разговаривать.

— Значит, так! — ворвались в ее комнату бабушка и мама.

— Мы все решили, и не вздумай спорить! — сказала последняя.

— И не рассчитывай на свои штучки, — добавила бабушка и, обернувшись к маме, спросила: — Я тебе говорила, что она украла у меня паспорт?

— Ваш паспорт? — удивилась Алена.

— Свой, дурочка! — Бабушка всплеснула руками и ярко, образно, в красках рассказала Сониной маме о том, как и почему дорогая деточка осталась без здорового отдыха на море в прошлом году. — Да она творит, что хочет! Каким-то образом умудрилась провести меня с бужениной, я до сих пор не знаю, как она это устроила. У нее тут свои люди, она способна на многое. Мы ее совсем не знаем! — разводила руками бабушка.

В этом она была права. Вот только… кто сказал, что тот человек, которого они не знают, та Соня, которая их так напугала, — что она плохая? Что она хуже, чем тот образ, который они обе себе нарисовали?

— Ей нельзя доверять, — бросила бабушка маме, после чего сообщила, что ее паспорт, столь счастливо найденный, уже передан соответствующим людям (папиным знакомым, конечно же) и через неделю, максимум две у Сони будет на руках новый загранпаспорт.

— Не у нее, а у меня, — добавила мама.

— Да, конечно, — кивнула бабушка. — И мама будет умнее, — тебе его в руки не даст, раз ты не в состоянии отвечать за свои действия. Потом поставят визу, дипломатическую, слава богу, и все — подальше от этого кошмара, от этой «Саюры», этих музыкантов и всей этой жизни. Нет, ты просто пока глупая девочка и не понимаешь, что мы стремимся тебя уберечь…

— Мы должны тебе помочь. Мы должны тебя увести от всего этого, — эхом вторила ей мама.

Соня усмехнулась, но ничего не сказала. От чего они хотят ее уберечь? От жизни? От того, с чем сами в свое время столкнулись и не справились? От таких людей, каким был Сонин дед, дирижер Станислав Разгуляев? Соня помнила его веселым, бесшабашным, щедрым, всегда спешащим навстречу чему-то значимому — к людям, к друзьям, на концерты, на пикники на берегах озер, к женщинам в соломенных шляпках. Соня видела своего деда не так, как бабушка. Она смотрела на него другими глазами и с другого ракурса, тогда для Сони и деревья были большими, и дед прекрасным. Готье был другим. Без Готье было плохо. Вечером Соня слышала, как бабушка напевала себе под нос одну из его мелодий. Это было забавно.

— Ты будешь хорошо себя вести? — спросила мама.

Соня не слишком хорошо поняла, что именно мама имела в виду, но было совершенно ясно, что речь не шла о том, чтобы вовремя ложиться спать или доедать до конца манную кашу. Поэтому Соня, которая в большинстве случаев стремилась к правде, сказала «Нет».

— Нет! — ответила она и посмотрела на маму спокойным взглядом.

Это не было протестом или желанием что-то показать. Это был честный ответ на не совсем корректно поставленный вопрос, и конечно же, такой ответ никого не устроил.

Мама начала кричать что-то о том, что Соня их всех в гроб сведет, и о том, что стало с ней за эти два года, во что она превратилась из хорошей девочки? Соня посмотрела на запертую на ключ дверь, на вырванный из стены шнур телефона и удивилась: чего они от нее ждут? Что она будет безмолвной куклой в их руках? Что они положат ее в чемодан и увезут в Новую Зеландию? Два года назад она бы поехала, а сейчас — нет. И разве это не ее неотъемлемое право — решать, где и как жить и куда ехать? Мама считала иначе. Она обвинила бабушку в том, что та плохо присматривала за внучкой.

— Вы меня просто поражаете! А я должна была? Это же ваш ребенок! Это вы его бросили!

— Мы уехали по работе! Мы не могли ее взять, она должна была окончить школу.

— Что, в Веллингтоне нету школ? И на пианино никто не играет? Денег пожалели? Или ты хотела просто порезвиться одна, свободная от всяких обязательств, — с возмущением говорила бабушка. — Покрутиться там… Ты должна была остаться здесь, если не могла взять Соню с собой. Володя бы там и сам поработал. Все так делают, и ничего страшного.

— Что теперь кричать! — вдруг взвизгнула Алена, осела на стул и зарыдала.

Что можно сказать матери о сыне, который вдруг совершенно свихнулся и молчит, как дочь Соня, и смотрит куда-то вдаль. И в кармане его пиджака лежит моментальная фотография, такие делают в кабинках, опускают монетки и быстро садятся под объектив. А на фотографии он, ее муж Володя, и темноволосая молодая женщина, похожая на испанку. Они улыбаются, и рука ее мужа лежит на округлом обнаженном плече этой женщины. Что скажешь в таком случае? Особенно его матери, которая все равно не поймет.

— Ладно, это правда, — согласилась бабушка.

Постепенно реки из криков и слов пересохли, осталась только усталая обессиленная тишина. Бабушка и мама составили график — никто не собирался рисковать, оставляя Соню одну, телефон по-прежнему был отключен. За Соней следили день за днем, ночь за ночью. Она сидела на подоконнике в кухне, в той же позе, в какой сидел Готье в их самый первый день или, вернее, ночь. Соня помнила каждый момент, каждую минуту. Если что-то забывалось, она открывала дневник — она вела его давно, можно сказать, всегда — и читала его, страницу за страницей, и память погружала ее глубже, дальше, к тому дню, когда она впервые пришла в квартиру на «Соколе», увидела Ингрид, Лешего — всех тех, по ком она тоже скучала. Она не знала, что происходит с ними. Как был воспринят ее уход? Что чувствует Готье? Чувствует ли хоть что-нибудь? Соня поражалась, что ни мама, ни бабушка не понимают простых вещей. Можно запереть тело, можно оборвать провода, но ведь никто не может влезть в ее голову, никто не может заставить ее думать и чувствовать по-другому. А раз так, то любая остальная власть временна и тленна. Свободный дух вырвался на свободу, и это только вопрос времени. Вопрос, на который Соня была намерена найти ответ, так или иначе.

Пленение Элизы продолжалось сорок дней. О том, что именно произошло, участники группы «Сайонара» узнали в подробностях от Володи, узнали сразу, не прошло и пары часов после того, как красная «Ауди» припарковалась возле дома Ингрид на «Краснопресненской», а он позвонил и огорошил всех новостью: Элизу заперли дома и не выпускают. Пришлось вставать с постели, в которую Ингрид уже успела забраться, пришлось вынимать из душа Готье, ехать на «Сокол», хотя, если вдуматься, все это было напрасно. Никто не ожидал ничего подобного, и никто ничего не мог сделать. Что с того, что все они расселись на кухне, заняли все стулья и принялись что-то обсуждать? Они и понятия не имели, что можно сделать, если клавишника заперли родители. Скорее всего, ничего и нельзя. Милицию вызвать? Чтобы арестовали бабушку? Откуда она вообще взялась? Ведь не было же! Два года не было, и тут на тебе, нарисовалась. Раньше-то чего не вмешивалась? Может, все было бы проще, чем теперь, когда гастроли, обложки, статьи в местных газетах… Эх, глупость какая!

За все время, что Элиза тихо сидела где-то в уголке и смотрела на всех своими лучезарными синими глазами, все успели забыть, что у нее есть бабушка и родители. А уж то, что эти родители имеют над Элизой какую-то власть, вообще никому и никогда не приходило в голову. Элиза существовала сама по себе, как инопланетянка, прилетевшая с неизвестной и очень далекой планеты, и все без исключения воспринимали ее именно так.

— Я не понимаю! — удивилась Ингрид. — Что значит, заперли?

— Повернули ключ в двери, и все, — ответил Володя. — Мы с ней приехали, а там эта ее бабушка — как призрак коммунизма. Стоит в дверях, руками в дверной косяк уперлась и сверлит меня взглядом. Я думал, она меня в мусоропровод выкинет, но там у них его нет. Так что просто с лестницы спустила.

— Она с тобой дралась? — вытаращилась Ингрид. В ее сознании никак не сочетались Элиза и скандал, Элиза и проблемы. Элиза и шум. — Ты что, дрался с бабкой?

— Я? — хмыкнул Володя.

— Надо было мне идти, я бабусь одной левой делаю, — влез в разговор откровенно насмехающийся Леший.

В общем, посидели, поговорили. Яша не приехал, по телефону сказал, что у него своих проблем хватает, в том числе с бабушками. Он их замучился через дорогу переводить. Сказал еще, что проблемы такого рода яйца выеденного не стоят и обычно рассасываются сами собой. Стас согласился с ним:

— Она поплачет, поклянчит, расскажет, как ей с нами хорошо… Они смирятся. Может, приедут на репетицию. И вообще, когда ей уже исполнится восемнадцать? Кажется, тогда уже они ничего не смогут сделать?

— В ноябре! — радостно воскликнул Володя. — В конце ноября.

— Это уже скоро. Говорю вам, не о чем беспокоиться. — Стас широко махнул руками, сшиб со стола чайник, окатил кипятком Ингрид (хорошо, та была в джинсах, толстых, плотных). Поднялся крик, Стаса изгнали в коридор, откуда он вносил предложения.

Идеи по спасению Элизы были разные. Леший призывал штурмовать Тверскую, правда, в шутку предупреждал, что это может быть расценено властями как попытка устроить государственный переворот.

— Слишком до Кремля близко, — разводил он руками.

Ингрид фыркала и говорила, что надо успокоиться и назначить репетиции. Пока без Элизы.

— Хорошо, что концертов нет, а там успеем все как-то решить. — Ингрид была раздосадована срывом их триумфального возвращения в Москву, у нее были большие планы на вечер с Готье. Потепление, наметившееся в их отношениях, она так долго его ждала и теперь не могла обращать внимания на какую-то ерунду. Да отпустит Элизу бабушка, куда денется! А вот Готье может деться куда-нибудь в любую минуту.

— Может, мне к ним еще раз сходить, — предложил Володя.

— Сходи, только не забудь бронежилет, — хмыкнул Леший.

Готье в разговоре не участвовал, и Ингрид вообще показалось, что ему это все глубоко безразлично. И это было, по мнению Ингрид, совершенно объяснимо. Вряд ли Готье вообще особенно интересовался ею, Элизой. Она была не больше, чем винтик в их музыкальной машине, она жала на клавиши. Готье осозна́ет, что ее нет, только когда она не придет на репетицию или на концерт. И даже тогда, Ингрид была уверена в этом, он только пожмет плечами и скажет, что им нужен новый клавишник. Ингрид уже думала, кого бы можно было попробовать пригласить.

А пока Готье сидел в студии и играл что-то на гитаре. Он был печален, но это было его естественное состояние, Ингрид давно привыкла к его необъяснимым приступам грусти. Он часто бывал печальным без причины, это было как часть его странной, непредсказуемой натуры. Точно так же он мог ни с того ни с сего вдруг начать петь, смеяться и заряжать своей энергией всех вокруг.

Ингрид бросала на него короткие, полные любви взгляды. Она хотела сделать его таким счастливым, каким он не мог быть от природы. Чтобы улыбка не покидала этих красивых, тонко очерченных губ.

Печаль Готье на самом деле была связана исключительно с Элизой. Пока все обсуждали варианты побега и спасения «рядового Райана», Готье отошел в студию, плотно прикрыл за собой стеклянную, звуконепроницаемую дверь и набрал телефонный номер Элизы. Все услышанное обеспокоило его. То, что Элиза не приедет завтра же на репетицию, потрясло его. Он не рассматривал до этого момента такой возможности — что́, если завтра она не придет. Два года она тихо и незаметно появлялась рядом, и стоило обернуться, всегда можно было встретить взгляд ее пронзительно-голубых глаз. Он так привык к этому, что воспринимал это как должное. Элиза была часть его жизни, она просто была здесь, и все, и нигде больше.

— Алло! — раздался чей-то громкий, властный голос в телефонной трубке. Скорее всего — самой бабушки. Готье замер, не представляя, что можно сказать. — Алло, это кто? Сони нет, ее не будет. Не звоните ей больше.

Возникла длинная пауза, Готье молчал. На другом конце провода вздохнули, и тот же голос добавил:

— Я вас предупредила. Пеняйте на себя.

Готье услышал щелчок, потом соединение оборвалось. Он пытался перенабрать номер, но больше уже никто к телефону не подошел. Ни в тот, ни в другой день. Несколько дней — сплошная тишина. Готье понял, что, скорее всего… телефон отключили.

Он не знал, что делать дальше. На него навалилась странная, давящая пустота, и он уже не хотел ни играть, ни писать. Им завладела хандра, как облако, и в последующие сорок дней он просто ходил, спал, иногда ел, спокойно слушал болтовню Ингрид и даже иногда улыбался и кивал в соответствующих местах. Готье просто ждал чего-то, как бы поставил себя на паузу. То, что ему так плохо и пусто без Элизы, удивило его и обеспокоило.

А потом вдруг от Володи стало известно, что Элизу реально держат взаперти и под круглосуточной охраной, что все очень, очень серьезно. Ее родители — дипломаты, и они хотят увезти ее в Новую Зеландию. Чуть ли не навсегда, в любом случае, очень и очень надолго. Все плохо, но сделать ничего нельзя. Она уезжает. И даже на его попытки увидеться с ней Володе пригрозили милицией.

Готье слушал все это в оцепенении, внешне даже без интереса, и только паника в глазах и легкая бледность лица могли бы выдать его чувства. Но никто на цвет его лица не смотрел, все слушали Володю и то, как он героически сражался с Сониной бабушкой и мамой. Он остался, он не ушел. Он пытался дождаться Соню, чтобы та вышла на лестничную площадку. Он сидел на лестнице около дверей Сониной квартиры около двух часов, а через «глазок» ее двери на него то и дело смотрели чьи-то глаза.

Через два часа двери бастиона пали, раздался звук открываемого замка, и из квартиры вышла заплаканная женщина — крашеная блондинка с очень усталым и опухшим лицом, со следами вчерашней косметики. Она жалобно посмотрела на Володю и попросила его уйти. Сообщила, что у Сони завтра самолет, билеты куплены и все уже устроено и решено. Сказала, что Соня сама хочет ехать. Что там ей предложили учиться в международном музыкальном университете, даже назвала его по имени — что-то сложное на иностранном языке.

— Но я не верю, что она хочет уехать. Все бросить?! — воскликнул Володя.

— Вы должны понять, такая возможность выпадает раз в жизни. И неужели же из-за какой-то музыкальной группы Соня должна рисковать своей карьерой? Всем будущим? Вы бы взяли на себя такую ответственность?

— Я… я не знаю, что сказать, — растерялся Володя.

— Нас даже согласились принять в ноябре, потому что Соня — она же талантливая, для нее делают исключение. Вы же хороший мальчик, вы ее любите, я знаю. Вы бы не сидели тут все это время, если бы это было не так. Но это же для Сониного будущего. Вы же знаете, как она любит музыку. Она очень способная, а там перед ней откроются концертные двери всего мира. Ей нужно учиться!

— Да, — кивнул Володя, сглатывая слезы.

Все сказанное было ложью с первого до последнего слова. Мама Сони все это придумала, прямо на ходу. Она импровизировала. Особенно большая ложь крылась в словах «Соня любит музыку», но это была ложь ненамеренная. И мама Сони, и бабушка, и сам Володя считали эти слова чистой правдой. Только Готье иногда замечал что-то в Сониных глазах, что удивляло его и наводило на мысли, навеивало сомнения в ее любви к сочетаниям звуков. Но Володя — не Готье.

Он кивнул и сделал шаг назад, вниз по лестнице. Мама выдохнула с облегчением.

— Соня позвонит вам из Веллингтона. Она переживает, потому что боится, вы сочтете ее предательницей. Но ведь это не так. Она просто запуталась, и ей так мало лет! Она должна думать о себе. Вы не будете ей мешать?

— Не буду, — вздохнул Володя, обернувшись.

А потом он ушел, а Алена вернулась в квартиру, где Соня сидела в гостиной перед телевизором, уставившись невидящим взглядом в пустоту. Соня с удивлением осознала, что начинает ненавидеть мать.

— Ты должна поехать со мной. Должна! — крикнула мать, натолкнувшись на ярость в глазах дочери.

— Нет.

— Должна.

— Нет! НЕТ! — крикнула Соня.

Но мать проигнорировала этот взрыв эмоций. Прислушиваться к мнению дочери сейчас не входило в ее планы. У нее были свои мотивы.

— Ты понимаешь, что отец уйдет от нас к этой испанке чертовой? Я даже не знаю, кто она. Он уже звонил, сказал, что, когда я вернусь, нам нужно серьезно поговорить. Ты знаешь, что это за разговоры? Ты хочешь потерять отца? При тебе он изменится, он не сможет разрушить нашу семью. Поэтому ты должна поехать. Ты должна помочь мне его вернуть, Софья. Пора уже вырасти и поумнеть. Это же твоя семья! — настаивала мама. — Все, разговор окончен!

Соня отвернулась и горько усмехнулась. Можно ли считать разговором то, что происходит между ними? Вряд ли.

Самое глубокое затишье возникает обычно накануне большого шторма, но Ингрид никогда не жила рядом с океаном. Она была человеком континентальным, городским, и прогноз погоды был ее единственным информатором. Она была чужда приметам. Никогда не интересовалась цветом заката или силой ветра, дующего с востока. Она смотрела на Готье, который, лениво развалившись, дремал в кресле в холле квартиры на «Соколе», и видела только безмятежный штиль. Готье был тих, погружен в себя, он спокойно брал из рук Ингрид еду, напевал что-то, рассеянно отвечал на вопросы и не ругался на то, что Ингрид курит. Ей бы забеспокоиться, задуматься, но это было такое счастье — просто находиться вместе, смотреть новости по телевизору, прижиматься щекой к его груди. Ингрид не хотела ни о чем думать, она просто зажмурилась и мурлыкала, как кошка на солнце, наслаждаясь теплом своего солнца.

Все кончилось на сорок первый день. В студии раздался телефонный звонок. Ингрид была на кухне, она готовила баварские колбаски с капустой, что-то наподобие того, чем кормили в доме ее отца в Берлине. Она стояла перед плитой в футболке на голое тело с символикой «Сайонары», босая и улыбающаяся. Ингрид играла в домохозяйку и не услышала звонка. Только когда из холла донесся встревоженный голос Готье, повышенные тона, она выглянула из кухни.

Звонила Соня. Чтобы совершить этот звонок, она ждала сорок дней и еще несколько часов. Она уже совсем было отчаялась, не зная, подвернется ли шанс — маленький шанс сбежать и вернуть себе свою собственную жизнь. И теперь она звонила, уверенная, что на ее звонок ответят — и ответит именно и обязательно Готье. Почему? Кто его знает. Просто Соня была уверена, что Готье ждет ее. И когда трубку сняли после второго же гудка, она тут же узнала его голос. А в таком случае и речи не могло идти о том, чтобы уехать.

— Элиза, это ты?

— Я! — тихо прошептала она.

И дальше всем планам матери было суждено одно — рухнуть. И пусть на руках у ее матери уже имелся заграничный паспорт Сони Разгуляевой и билет до Веллингтона — неважно.

Хотя мама действительно сделала все, что могла. Все были подняты на уши, и Алена явно не была настроена упускать Соню из рук. Даже отец Сони уже знал, что с дочерью что-то не так.

— Ее нужно спасать! — шептала мама в трубку, стараясь добиться максимального драматического эффекта.

— Она здорова? Она в порядке?

— Ты встретишь нас? Мы сейчас очень нуждаемся в твоем внимании. Володя, ты слышишь меня?

— Я буду, буду, — растерянно и взволнованно отвечал муж.

Словом, с этой стороны все складывалось достаточно неплохо. Алена даже подумала, что это вышло удачно, что дочь бросила Гнесинку. Что бы она, Алена, делала сейчас в Веллингтоне, если бы не дочь? Сидела бы в пустом доме? Слушала бы тишину? Покупала бы снотворное по рецепту врача, потому что невозможно спать, когда красивый, любимый муж неизвестно где. Вернее, очень даже известно где.

Забавно, как самые простые варианты оказываются самыми надежными просто потому, что о таких возможностях никто не думает в силу их чрезмерной простоты. Сонина мама и бабушка в слепом изумлении бегали по всему району, опрашивали таксиста, вглядывались в лица прохожих. Они гадали, высказывали предположения. Бабушке даже пришло в голову, что Соня заранее вступила с кем-то в сговор, что ее уже ждали — машина прикрытия, сообщники, маскировочные костюмы. Конечно, звучало это дико, но бабушка ничего этого не исключала.

Однако на самом деле все вышло намного проще. Соня стояла возле лифта, прошло не больше минуты — и она исчезла. Как далеко она могла уйти? Может, конечно, и в космос улетела (кстати, бабушка проверяла замки на двери чердака). Может, достала шапку-невидимку или ковер-самолет, унесший ее прямиком к крышам домов на Новом Арбате. Или она стоит практически в метре от того места, где ее оставили? Стоит и с мольбой смотрит в глаза Саре Лейбовне, а во взгляде у нее такая паника, которую Сара Лейбовна просто не может, не имеет права проигнорировать.

— Я не хочу уезжать! — прошептала Соня, проскользнув в ее квартиру.

Ничего у нее не было приготовлено заранее. Она оказалась совершенно не готова к эффективной тюремной политике своих матери и бабушки, и ужас переполнял ее, когда она стояла около шахты их старого лифта. Позвонить в соседнюю дверь — это все, что она могла сделать. И это был сомнительный жест отчаяния, ведь Сара Лейбовна могла и не отозваться на Сонин панический призыв, на ее молчаливую мольбу о помощи. Да что там, ее просто могло бы не оказаться дома. Сара Лейбовна — одинокая, старая, бедная женщина. Дважды в день Сара Лейбовна уходила из своей когда-то роскошной квартиры, надевая и в снег, и в жару старое замызганное красное пальто. У нее было два места, где она стояла, отвернувшись от глаз проходящих мимо людей, и ждала, пока в ее картонную коробку набросают рублей сто-двести. Потом она шла обратно, покупала молока, хлеба, самые дешевые суповые наборы — для котов — и возвращалась домой. Пенсии не хватало, а родственники, кажется, потихоньку забыли о ее существовании. Сара Лейбовна нашла свой способ добиться того, чего хотела — остаться в Москве. Тель-Авив был для нее тем же самым, что и Веллингтон для Сони. Но ведь действительно, могло же ее просто не оказаться дома. И время было такое, соответствующее, так что, когда Соня позвонила, та совершенно случайно оказалась дома. И даже стояла в прихожей, осматривала свои ботинки на предмет возможности их последующего ремонта — подошва была никуда не годная. В прихожей была всего одна лампочка в двадцать ватт — Сара Лейбовна экономила электричество. Подслеповато выглянув наружу, она увидела Соню — бледную и еще более худую, угловатую, с темными кругами под глазами, в которых застыл страх.

— Что случилось? — пробормотала Сара Лейбовна.

Соня была, пожалуй, единственным человеком во всем доме, кто ни разу не жаловался на ее кошек, и теперь старая женщина забеспокоилась.

— Войду? — пробормотала скорее про себя, чем вслух, Соня, и смысл можно было только прочитать по губам.

Сара Лейбовна еще не успела ответить, как Соня юркнула внутрь и прикрыла дверь — тихо, совершенно бесшумно и очень быстро. Потом она приложила палец к губам и с мольбой посмотрела на соседку. За стеной, за дверью раздались шорохи, потом какие-то хлопки, потом громкие крики и беготня. Соня увидела вопрос в глазах Сары Лейбовны и, подавшись вперед, схватила ее за руку. Беготня не стихала еще минут пять. Сара Лейбовна подошла к двери, посмотрела в глазок. Около лифта с сумкой и пакетом в руке стояла Сонина мама и в исступлении что-то объясняла Сониной бабушке.

— Я не хочу уезжать! — прошептала Соня, тоже практически одними губами, без звука, но Сара Лейбовна вдруг все поняла. И сумки, и разговор двух женщин у лифта, и паническую бледность Сони. Она вспомнила, как в ее квартире сидели дочь и племянница с мужьями — благочинными евреями с пейсами и небольшими животами — и объясняла, что, если Сара Лейбовна не поедет с ними, они ее сдадут в дурдом, а кошек всех усыпят. «Мама, ты обязана продать квартиру и поехать с нами, в Израиле все очень дорого, нам нужен капитал».

— Идем со мной, — коротко и тихо бросила Сара Лейбовна Соне и провела ее на кухню. — Чай будешь?

— Да, — кивнула Соня, и на ее лице так ясно прочиталось облегчение, как будто только что ей сообщили, что она выздоровела от смертельной болезни.

— Твоя бабушка не любит кошек, — усмехнулась Сара Лейбовна. — А я не очень люблю твою бабушку. Твоя бабушка считает, что ее жизнь важнее жизни кошек, что она может кого-то усыпить, а кого-то сдать в дурдом. Ты извини, у меня к чаю ничего нет.

— Ага, — кивнула Соня и огляделась по сторонам.

За все эти годы она ни разу не была у соседки. Как-то не сложилось. Детей в этом доме не было, во всяком случае, не в тот период, когда Соня могла бы с кем-то дружить, а потом все кругом стали говорить, что в квартире живет полоумная, помешанная кошатница, с которой лучше не общаться — она может и заразной оказаться.

— У меня чай из ромашки.

Сара Лейбовна продолжала вести светский разговор. Она достала со старой, очень грязной кухонной стойки стеклянную банку с платмассовой крышкой, какие продавались в Советском Союзе. В банке лежали засушенные цветки вместе с листьями, явно самодельный сбор. В квартире действительно сильно пахло, но Сара Лейбовна этого не замечала. Ее питомицы — несколько кошек разной окраски, точное число которых Соня подсчитать так и не смогла, но никак не меньше пяти — осторожно осматривали Соню, обходя то с правого, то с левого фланга. Чашка, в которой Сара Лейбовна подала ей залитые кипятком цветки, была покрыта желтоватым сальным налетом.

— Спасибо, — пробормотала Соня и отпила. Почему-то здесь ей дышалось вполне легко. И грязь не казалась ей такой уж большой проблемой в сравнении с чистотой ее веллингтонской тюрьмы.

Сара Лейбовна выглянула в окно.

— Это ваше желтое такси?

— Да.

— Кажется, они уезжают. Обе. Куда они едут-то?

— В Зеландию.

— Ого! — усмехнулась Сара Лейбовна. — А ты не хочешь? Ты странный ребенок. Ты не выдашь меня, что я тебя укрыла? Знаешь, это может быть даже преступление, я не уверена. Но и кошек дома держать, говорят, тоже преступление. Плевать. Да, они уехали. Будешь еще чаю?

— Да.

— Вот и умница. А моя дочь говорила, что это не чай, а помои. Все совала мне какие-то свои израильские коробки, они там упаковывали какие-то чаи. Разорились уже. — Сара Лейбовна пододвинула Соне еще одну чашку. — Бизнес тоже не для всех, как вышло. А чай их был — гадость. Порошок какой-то. Просто добавь воды, выпей и сдохни. Народ-то не Тимошка, видит немножко. Кому нужны ихние эти химикаты, когда у нас в любом парке целый гербарий чаев. И все отличные, вкусные. Верно, вкусные?

— Да. Я… — Соня вопросительно посмотрела на Сару Лейбовну и протянула руку к ее старенькому серому телефонному аппарату с длинным проводом.

— Позвонить нужно? Конечно, звони. Я тут болтаю, болтаю сама с собой. А о чем болтаю, бог знает. Кс-кс-кс! Идем, девочки мои, не будем мешать.

Сара Лейбовна вышла из кухни, и часть ее пушистых обитателей побрела за ней разноцветной меховой стайкой. Одна кошка, правда, осталась величественно лежать на подоконнике. Она, не мигая, смотрела на Соню, и взгляд был таким умным, таким осмысленным, что Соня не выдержала и отвернулась. Взгляд кошки был красноречивее слов.

— Алло? Это ты? Элиза, это ты? Где ты? Я сейчас приеду! — раздался голос Готье на другом конце провода.

Соня выдохнула и дала ему телефонный номер. Через час с небольшим Соня ушла от Сары Лейбовны, которая, кстати, весьма об этом сожалела. Так уж получалось, что за последние несколько лет Соня стала первым человеком, который просто поговорил с Сарой Лейбовной нормально, по душам, а не о кошках, запахе, сумасшедшем доме или каких-то деньгах.

— Ты приходи. Приходи, если будет нужно, — сказала Сара Лейбовна Соне на прощание.

Она вышла ее проводить к подъезду: ей стало ужасно интересно, почему и ради чего тихая и с виду послушная девочка пошла на такое и почему паника плескалась в ее глазах. Слово «любовь» давным-давно исчезло из лексикона старой женщины. Хотя… своих кошек она любила.

Когда из переулка в их двор въехала красивая красная машина и из нее вышел стройный молодой человек и смешная длинноухая рыжая собака, Сара Лейбовна все поняла и улыбнулась.

— Спасибо вам! — сказал Готье, и улыбка его была счастливой, открытой и доброй.

Соня застенчиво улыбнулась и исчезла в салоне автомобиля. Что ее ждет впереди, она не знала, но это ее не пугало. Тем интереснее было посмотреть, что будет теперь, когда она снова вернула в свои руки контроль над собственной жизнью. Если вдуматься, она никогда не выпускала его до конца, просто иногда считала лучшим промолчать, чем вступать в разговор. Родители никогда не считают нужным слушать и по-настоящему честно слышать своих детей, в этом и заключается пресловутый конфликт. Слепые с глухими.

— Ты как? — спросил у Сони Готье и оглядел ее так, словно она и вправду сражалась с предками. Может, ее привязывали к стулу и пытали? Может, морили голодом? Или, наоборот, в целях террора заставляли есть пончики, которые она ненавидела.

— О’кей! — улыбнулась Соня.

Тогда Готье притянул ее к себе и поцеловал. О том, что произошло в квартире-студии на «Соколе» получасом раньше, Готье ей ничего не сказал. Не счел важным, видимо. Так что Соня до какого-то моменты в принципе не задумывалась об Ингрид и остальных, она была куда больше погружена в свою собственную свободу и те чувства, что охватили ее. Это и страх, и мурашки по коже, и необъяснимый восторг, какой бывает на «американских горках».

— Что это было? Почему тебя не выпускали? Володя сказал, что ты сама решила уехать. Они соврали?

— Да. — Соня улыбнулась и посмотрела в окно.

Москва мелькала, пролетая мимо. И после почти двух месяцев заточения все происходящее казалось нереальным. Готье рядом, Борис Николаевич испачкал ее куртку своей слюной. Они свободны, они вместе. Первое намного важнее второго, вдруг поняла Соня. Но второе тоже очень, очень здорово.

— Ты не голодна?

— Нет, — покачала головой Соня.

Они ехали по Тверской в сторону Бульварного кольца, а оттуда повернули на Кутузовский проспект. Только в этот момент она поняла, что что-то изменилось. Они ехали не на «Сокол», а куда-то еще. Но и эта мысль в тот момент не вызвала у Сони никакой реакции — едем и едем. Ингрид, группа, концерты, альбом — все это было чем-то далеким и малозначительным, почти исчезнувшим из ее памяти за прошедшие полтора месяца. Так что Соня просто доверилась Готье.

О том, что произошло на самом деле, Соня узнала лишь через два дня. Готье привез ее в квартиру, где он был зарегистрирован и проживал с самого детства. Уютная, чистая двухкомнатная квартира, в которую они вошли (Готье открыл дверь своим ключом), не имела никаких следов его присутствия. Соня поняла это почти сразу, в квартире не было ничего мужского, не было ничего музыкального и не было ничего от самого Готье. И тем не менее это был его родной дом, и то, что он привел ее сюда, что-то да значило.

В квартире был сделан хороший ремонт, стояла импортная техника, в прихожей гудел дорогой японский холодильник. На столике возле входа стояла вазочка с искусственными цветами — ландышами. На полу лежал ковер, пушистый и чистый. Из одной комнаты на звук открывающейся двери вышла женщина лет пятидесяти, и Соня догадалась, что это мать Готье.

— Паша, ты?

— Привет, мам, — легко и непринужденно ответил Готье и даже поцеловал в щечку, на что она, впрочем, никак не ответила, а продолжала хмуриться, глядя на неожиданных гостей. — Мам, это Элиза. Нам нужно тут переночевать.

— Надолго? — спросила мать после некоторого раздумья.

— Не знаю. Пару дней, возможно, немного дольше.

Готье пожал плечами и легкой походкой подошел ко второй комнате. Он открыл дверь и зашел в небольшое помещение с множеством фотографий на стенах. Почти на всех фотографиях была одна и та же девушка. Однако кое-где Соня увидела и другого человека, самого Готье, только маленького и совсем другого, не такого загадочного и властного, без этой силы в глазах, а, напротив, неуклюжего малыша в черных брючках и белой рубашечке — у пианино, с тоской в глазах. Смешного, нелепого подростка лет двенадцати, в тренировочном костюме. Серьезного и некрасивого, с прилизанными волосами школьника в форме, в округлой рамке, а рядом — целый класс каких-то незнакомцев из его прошлого. Соня с удивлением отметила, что сегодня она впервые увидела, поняла, что у Готье есть прошлое, и у него есть мать и, определенно, сестра.

— Витка скоро придет с работы. Где вы будете спать?

— Мам, да где скажешь. Где постелешь — там и заночуем. — Готье пожал плечами, повертел в руках статуэтку, которую взял с комода. Кругом все было девичьим, все было обжитым. Все было чужим.

— Паша, ты не помнишь разве, что у Виты на собак аллергия, — добавила осторожно мама, поглядывая на Бориса Николаевича.

— И что? — пожал плечами Готье. — Таблетку купить?

— Павел…

— Да, мам? — Он обернулся, в голосе его появились металлические нотки.

По лицу его матери пробежала легкая тень. Соня вгляделась повнимательнее — она же ничего не знала об этих людях, об их отношениях, об их истории. Ей было интересно. Интерес был, по большому счету, ее самой главной движущей силой в жизни. Мама Готье вздохнула и отвела глаза. Она явно не демонстрировала никакой радости от того, что сын заглянул к ней в дом. Она бы явно предпочла, чтобы он ушел прямо сейчас и даже чаю не попил. Но Готье, похоже, был готов к этому. В любом случае, он не был удивлен. Мама отвернулась и вышла в кухню. Готье присел на диван в комнате сестры и похлопал по подушке рядом.

— Иди сюда. Тебе надо отдохнуть. Слушай, а у тебя же никаких вещей нет. Что вообще теперь будет? Ты что же, совсем ушла из дома?

Соня не ответила ему, потому что и сама не знала, что именно случилось в ее жизни и какие последствия все это теперь будет иметь. Почему-то она даже не задумывалась об этом. Главное, она в Москве. Готье тоже, похоже, не особенно задумывался о происходящем. Он приехал за ней, он скучал по ней, она была ему нужна, но о том, что будет дальше, получается, не задумывался ни один из них.

— Идите поешьте! — крикнула через некоторое время мама с кухни.

Голос ее, полный на сей раз деланого радушия и гостеприимства, звучал фальшиво. Но еда на столе была настоящей — картошка с грибами, фаршированные перцы, яблочный пирог. Соня не была голодна, но из вежливости положила себе на тарелку кусок пирога и налила чаю.

— Ну, как вы тут поживаете. Как Витка? Закончила институт?

— Закончила, — кивнула мама. — У нее была практика, а потом она ездила в Болгарию. Сейчас вот на работу устраивается.

— Здорово. Молодец!

— Она — да, хорошая девочка.

— Хорошая девочка, — повторил Готье, задумчиво глядя куда-то сквозь них, сквозь кухню.

Повисла пауза. Потом мать спросила без особого интереса:

— Ну а ты как? Все играешь?

— Все играю, мам, все играю. — и на этом разговор иссяк, как ручей в пустыне. Он как-то самопроизвольно пересох, так как ни одна из разговаривающих сторон, включая и Соню по вполне понятной причине, ничего не сказала больше. Не нашла слов.

Готье выглядел устало, так что он ушел к сестре, расстелил безо всяких сомнений ее диван и уснул быстро, крепко и глубоко. Соня просидела на кухне до самого вечера, пока в дом не пришла Виктория, та девушка с фотографий — Соня вспомнила, что именно ей Готье в детстве читал сказки. Ей он читал про Элизу, а теперь он пришел с Элизой в дом.

Мама встретила Викторию в прихожей, и они там простояли довольно долго, шептались о том, что произошло. Потом они обе, с некоторым сожалением скользнув взглядом по Соне, скрылись в комнате матери. Тогда Соня вышла из кухни и, войдя в комнату, где спал Готье, аккуратно прилегла с краешку дивана. Сон к ней не шел, и она пролежала так почти всю ночь, думая о своей жизни, о том, какая кошка пробежала между Готье и его семьей, о том, как вообще интересна жизнь и как много в ней всяких разных вариантов.

На следующий день Готье уехал куда-то, оставив Соню одну в этой квартире, что ей не понравилось вообще-то, но было вполне интересно более близко и спокойно приглядеться ко всему, что происходило в доме. К вечеру Готье вернулся, и его мать снова принялась аккуратно, но настойчиво выспрашивать, когда он планирует окончить свой родственный визит.

— Не волнуйтесь, не задержусь! — усмехнулся Готье, протягивая матери пакет с продуктами.

Но улыбка его была горькой. Соня увидела это очень отчетливо. Мать тоже, и тогда она покраснела и вышла. Продукты остались стоять на столе, вопросов больше не задавали. После ужина Готье позвонил какому-то своему приятелю и долго с ним говорил о том, где можно было бы перекантоваться ему с Элизой. Говорил, что сейчас у него сложности с концертами и нужно как-то придумать, где пожить так, чтобы его не трогали. Знакомый предложил какие-то варианты, но они не устроили Готье — он не хотел жить зимой на чьей-то заброшенной даче и топить печь дровами.

— Придумай что-нибудь в городе. А чего у тебя с Ингрид? — спросил знакомый.

Готье пробормотал какую-то неразборчивую ерунду и повесил трубку. Что у него с Ингрид — этот вопрос внезапно заинтересовал и Соню. Действительно, почему бы не отвезти ее на время на «Сокол»? Ингрид была бы не против, она бы поняла ситуацию с Сониными родителями и бабушкой. Только если… сама ситуация с Ингрид не изменилась.

Готье позвонил Стасу — у того имелась большая квартира где-то в Кузьминках, в которой он жил один, сам по себе. В конце концов, может член группы приютить у себя других музыкантов? Это же нормально? Но Стас, услышав голос Готье, принялся кричать в трубку так, что разговор услышала и Соня.

— Ты спятил? Ты где! — кричал Стас.

Соня, стоявшая рядом, внезапно побледнела и закусила губу. Ей стало страшно, но она продолжала слушать.

— Ты в курсе, что Ингрид пыталась покончить с собой!

— Что? Глупость какая-то! — возмутился Готье.

Но оказалось, что Ингрид действительно не остановилась на угрозах. Стас рассказал, что через несколько минут после того, как Готье с Борисом Николаевичем ушли, Ингрид начала рыдать и биться в истерике, а Леший ее еле-еле успокоил. Он напоил Ингрид чаем, водкой, которая нашлась в доме, и даже валерьянкой.

— Ингрид все высосала, спокойненько сказала, что ей нужно, чтобы Леший проверил, уехал ты совсем или, может, во дворе сидишь. Он не хотел, он говорил, что ты уехал и это факт, который не требует проверки, но она сказала, что тихонько полежит, а он пусть проверит машину. Ты же забрал машину, ты, придурок! — сорвался на еще более громкий крик.

— Что с ней? Она жива? — спросил Готье.

Соня смотрела на него, она пыталась увидеть следы переживаний или хотя бы огорчения, но Готье был деловит и собран.

— Да, жива.

— Ну и отлично! — отрезал Готье.

Однако Стас не дал ему оборвать разговор:

— Леший побежал во двор, смотреть на эту чертову машину, а она заперла дверь. Дверь-то металлическая, восемь штырей — ни черта не откроешь без ключа и не выломаешь тоже. Он пытался. Она ни к телефону не подходила (Леший от соседей звонил), ни дверь не открывала. Он все равно решил выламывать дверь.

— И зачем ты мне все это рассказываешь?

— Чтобы ты знал, кретин, что ты наделал! — взвыл Стас.

— Я? — вытаращился Готье.

Соня даже испугалась, что он сейчас просто возьмет и бросит трубку, однако он этого не сделал. Стас рассказал, как Леший выбежал во двор, чтобы искать кого-то — то ли слесаря, то ли инженера из ЖЭКа, но было уже поздно. Ингрид выпрыгнула из окна своей квартиры на четвертом этаже.

Она лежала в футболке и фартуке среди битого стекла. Кажется, она при падении вышибла стекло. Когда Леший подбежал, уже столпились люди, вызвали «Скорую».

— В общем, она в «Склифе». И жива она осталась чудом. Слышишь, Готье?

— Я слышу тебя.

— Чудом! Ничего не хочешь сказать? Ты что, вконец свихнулся? Для тебя люди что — мусор? Это же Ингрид! Тебе совершенно все равно? Имей в виду, Леший сказал, что убьет тебя.

— Интересно, за что? — пожал плечами Готье.

— Он сказал, чтобы ты даже не смел приезжать к ней в больницу. Чтобы больше никогда не появлялся рядом с ней или с кем-то из нас. Ты понял меня?

— Я понял, — сказал Готье, чуть помедлив.

— Вот и прекрасно. Имей в виду, ни для кого из нас тебя, скотина, больше не существует. Группы «Сайонара», кстати, тоже больше нет! — сказал напоследок Стас и бросил трубку.

Готье и Элиза сидели молча еще очень долго, в тишине было слышно, как в соседней комнате ходит мать. Потом Готье вздохнул, притянул Соню к себе, уткнулся лицом в ее грудь и судорожно вздохнул.

— Почему, а? Разве я этого хотел? — прошептал он.

Потом Готье ушел и вернулся с бутылкой водки. Это был, кажется, первый раз за все два года, когда Соня видела его пьющим спиртное. Сама она не взяла в рот и капли. Утром, пока Готье еще спал, она забрала аккуратно из его кармана ключи от красной «Ауди» и вышла из дома на Ивана Франко. Меньше чем через час она была в больнице.

О том, в какой палате лежит Ингрид, Соня узнала в справочном бюро больницы. Это оказалось несложно, если знаешь имя, фамилию и отчество человека, а Соня знала, она прекрасно помнила, как Ингрид, смеясь, спросила ее, как, по ее мнению, легко ли жить в России с именем Ингрид Рудольфовна Шеллер. Соня даже помнила, как Ингрид была одета в тот день — какой красивой она была, как ослепительно улыбалась, как громко смеялась, какими порывистыми, красивыми были ее движения.

Теперь Ингрид лежала в большой некрасивой палате среди других больных, и ее правая рука и нога были загипсованы. На ее лице, опухшем и отекшем, расплылась огромная гематома, лицо и особенно лежавшая поверх одеяла левая рука были все в порезах — глубоких и мелких. Соня чуть не закричала, когда поняла, что это бесформенное, перемотанное бинтами существо — Ингрид.

«Главное, что она жива!» — подумала Соня и шагнула к Ингрид.

Та приоткрыла глаза и увидела Соню, застывшую у изголовья кровати. Она плохо себя чувствовала, к тому же приняла много седативов, обезболивающих препаратов — ей было трудно сосредоточиться. Все вокруг было туманным, так что прошло несколько минут, пока Ингрид сумела понять, кто перед ней. Ее глаза открылись еще шире, и Соня испугалась, что своим присутствием сделает еще хуже. Хуже, чем есть.

— Ты? — Голос Ингрид звучал слабо, еле слышно. Так обычно говорила сама Соня. В этом голосе почти ничего не осталось от голоса той яркой женщины, какой она когда-то была. Бесцветный призрак.

— Я, — кивнула Соня.

Ингрид вздохнула и кивнула, тогда Соня присела на краешек ее кровати.

— Я, — повторила она.

— Зачем ты здесь? — прошептала Ингрид, с трудом двигая непослушными губами. Они были бесцветными, почти белыми — видимо, для обычного их яркого цвета не хватало крови. Ингрид повернула голову, это движение далось ей с трудом, но она поймала Сонин взгляд. — Он прислал тебя?

— Нет, — покачала головой Соня, и в глазах Ингрид потухла едва теплившаяся, бессмысленная и абсурдная надежда на то, что Готье передумал. Впрочем, и не было у нее никакой такой надежды.

— Что ж… — Ингрид внезапно снова почувствовала себя смертельно уставшей.

Соня посмотрела на нее и в панике подумала, что срочно нужно сказать что-то еще. Она перебрала все возможные слова в своей голове — они все никуда не годились. Тогда она подумала еще и сказала:

— Он… он вчера напился, — и эти слова подошли как нельзя лучше.

Ингрид снова посмотрела на Соню, на сей раз изумленно. За три года она не видела Готье пьяным ни разу. Никогда. Неважно, что происходило вокруг — рушились ли концерты, уходили ли люди. Да, это что-то да значило.

— Напился? — переспросила она.

Соня кивнула. Готье напился! Это же целое событие. Пусть все остальные вокруг сходят с ума, кончают с собой, прыгают из окон, но это никого не поразит. Но Готье напился — вот событие.

Ингрид слабо вздохнула, и слезы блеснули у нее в глазах.

— Я не знаю, как мне жить дальше. Без него.

— Прости! — Соня почувствовала, как слезы наворачиваются на глаза, чуть ли не впервые в жизни. Нет, не в жизни, но все же она не могла вспомнить другого момента, когда бы ее душу раздирали такие чувства. Ей вдруг захотелось обнять Ингрид, сказать ей, что Готье вовсе не стоил этого, что он — помешанный на себе эгоист, которого интересует только музыка, и что даже она сама, Соня, или, вернее, Элиза, — она тоже не стоит ни единой минуты из жизни Ингрид. Что все эти страсти, их с Готье странный роман — все это какая-то иллюзия, какой-то новый вид самообмана, злая шутка и не более. Ни она, ни Готье все равно не умеют любить, и не научатся, это точно, потому что просто рождены с какими-то другими процессорами внутри. Но как все это сказать, если слова — продажные твари, от них ждешь одно, а они несут в себе что-то другое.

На том, чтобы восемнадцатилетие Сони праздновалось на концерте, настоял Готье. Соня же считала, что смешно и глупо — стоять на сцене и говорить о ее совершеннолетии. Однако Готье был другого мнения. Конец группы «Сайонара» стал странным образом основной точкой отсчета в карьере самого Готье. «Сайонары» не было — но Готье остался. И он писал, и то, что он писал, теперь достаточно много людей соглашались записывать или крутить в эфире. С момента, как Ингрид и все остальные исчезли из жизни Готье, он написал три песни, и все три записал, играя в одиночку на всех инструментах, если не считать клавиш — на них по-прежнему играла Соня. И она должна была признать, что сделаны записи были вполне хорошо, и песни были неплохие. С сайта Готье, который по-прежнему существовал, — на нем был только изменен главный баннер, — песни закачивались раз в десять интенсивнее.

О распаде группы «Сайонара» тоже много писали. Размещали фотографии Ингрид, пытались теоретизировать по поводу причин ее попытки самоубийства, и это, конечно, не могло не пойти на пользу известности Готье. Красивая, богатая, молодая девушка выпрыгнула из окна — это же настоящий рок-н-ролл! О чем же еще писать? Многие журналисты просто мечтали взять у Ингрид интервью, но найти ее не получалось. Она уехала из страны, и невозможно было установить, в каком состоянии ее здоровье, как она пережила все, что будет делать со своей студией, вернется ли в Россию.

Готье тоже был не слишком доступен. Он имел от природы вздорный, капризный характер и не любил журналистов. Он смеялся над ними, хамил, он нес всякую несусветную чушь и предлагал им поговорить лучше с Элизой — что тоже было насмешкой, ибо все знали, что Элиза предпочитает молчать.

В общем, о них писали. Какое-то время. Даже версию их дебютного альбома выкупил один из российских лейблов и разместил в сети магазинов. А теперь проходил концерт в честь совершеннолетия Сони. Специальный костюм, придуманный каким-то знакомым дизайнером Готье, совсем Соне не нравился. Это было не то, что делала Ингрид. Много какой-то мишуры, голого тела. Но Готье одобрял, и Соне предстояло именно в этом выйти на сцену. Она пыталась протестовать, но ее не услышали.

И снова Соня наблюдала, как человек, который знал ее лучше, чем кто бы то ни было другой, не слышит ее, потому что ему совершенно неинтересно, что она хочет ему сказать. Он считает, что раз уж они сидят в этой лодке — в его лодке, то и плыть должны туда, куда скажет он, и грести веслами нужно именно так, как ему кажется правильным. Это, видимо, было общим местом, и все вокруг хотели, чтобы все было исключительно так, как это видит Готье. «Плевать на всех!» — вот девиз человечества. Я вижу то, что хочу видеть, и слышу то, что устраивает меня. И трава не расти.

— Нет! — сказала Соня утром, в день своего рождения.

За окном было еще темно, и машины по Тверской улице еще ехали с приличной скоростью, создавая ровный приятный шум. Костюм лежал на кресле, поверх плюшевого мишки, поверх Сониного халата и сумки Готье.

— Что за глупости. Давай не сегодня, а? Тебе очень идет. Ну, с днем рождения?! — Готье улыбнулся и привстал на локте, посмотрел на сонную Элизу, аккуратно отбросил назад прядь ее спутанных волос. — Совсем большая девочка, да?

— Нет! — фыркнула Соня.

Готье склонился к ней и поцеловал в губы.

— Ты такая красивая, когда злишься, Элизка! — Он перевернулся и встал, накинув шорты, не потому, что он кого-то стеснялся — дома никого, кроме них, и не было.

Когда Соня позвонила бабушке и та приехала, то просто отдала ключи и ничего не сказала. Она пыталась делать вид, что страшно разочарована поведением внучки, но Соня помнила, как ее держали взаперти и вынуждали уехать. Она не испытывала никакого чувства вины. Теперь бабушка уже успокоилась, она знала о Готье, но не видела его еще ни разу. Она вообще думала, что Сонин Готье — это Володя, который тогда попал ей под горячую руку. Соня не стала ее просвещать, расставлять точки над «i», и никого не стала ни с кем знакомить. Почему-то она не чувствовала, что это нужно. Она просто не стала возражать, когда Готье с Борисом Николаевичем пришел к ней и оба остались в квартире на Тверской. Соня промолчала, как всегда. Он поцеловал ее и пошел что-то наигрывать на ее пианино.

Готье уже освоился в ее квартире, как, впрочем, осваивался везде, где ему случалось жить. Он чувствовал себя как дома на любой жилплощади, кроме его собственного дома или, скорее, места регистрации. Там он чувствовал себя не в своей тарелке — рядом с двумя, по сути, чужими ему женщинами. Впрочем, он почти всех на свете чувствовал чужими. С тех самых пор, как умер отец, и ему пришлось остаться жить с его женой и их дочерью, это чувство пустоты, чувство ненужности преследовало его, не давая ни в ком увидеть родственную душу. Жена отца — она не была плохой, не была злой, она не отняла у него ничего, не обездолила его, не выписала из квартиры, не перестала оплачивать его занятия музыкой. Словом, стала нормальной мачехой. Но мачеха — по определению чужой человек. И когда Готье покинул дом, странствуя по музыкальной тусовке страны, он вдруг увидел, насколько легко и комфортно стало жить этим двум женщинам без него. Это задело его, не сильно, но задело. Он понял, что никто ему тут не рад.

Впрочем, может быть, если бы у них была такая большая квартира, как у Элизы, все было бы по-другому. Кто знает? Готье старался жить так, чтобы не нарушать комфорт своей названой родни, а та, в свою очередь, привыкла к этому и стала воспринимать отсутствие Готье как норму. Даже сестра, которой он когда-то читал сказку про Элизу.

— Будешь кофе? — крикнул Готье из кухни.

— Да! — крикнула Соня в ответ. И, подумав, достала ножницы из шкафа. Было жаль, что для того, чтобы Готье ее понял, ей приходится использовать такие средства, но она просто не знала, что еще делать. Она бы хотела, чтобы рядом с ней был кто-то, кто понимал бы ее без слов. И с некоторым удивлением осознала, что не видит себя в будущем рядом с Готье. Ни дня после ее визита в больницу она не думала о Готье как о своем будущем. Без Ингрид и он сам почему-то перестал иметь для нее смысл, к тому же музыка была Соне безразлична.

— Что ты делаешь? — спросил Готье, и голос его, тихий, злой, звучал угрожающе. Соня стояла посреди комнаты с ножницами в одной руке и костюмом на вечер в другой. — Что ты творишь!

Соня только покачала головой. Она уже подняла руку, чтобы перерезать костюм пополам, но Готье бросился к ней и вырвал его из рук. Соня отшатнулась, а Готье больно схватил ее за руку. Ножницы упали на пол.

— Ты свихнулась? Ты совсем больная? — воскликнул Готье.

Соня знала, что чем громче люди кричат, тем меньше они могут быть услышанными. Готье держал ее за руку и кричал, кричал, кричал… Он сказал, что, если она испортит костюм, она будет выступать голой. Что он ей не позволит срывать его проект. Под конец, окончательно взбешенный ее спокойствием, он крикнул, что ее молчание просто смешно и нелепо. Что она скучна.

— Иногда я даже забываю, есть ты в комнате или нет. Это просто скучно. Пора бы уже научиться выражать себя! — сказал он и, бросив в лицо костюм, выскочил из комнаты.

Соня пожала плечами. Действительно, это было просто скучно. Она подобрала с пола ножницы, убрала их в ящик, потом присела на диван и задумалась. Все показалось ей таким очевидным теперь. Она увидела все, что хотела увидеть, — да еще с такой ясностью, от которой у нее закружилась голова.

Через пару часов Готье, успокоившийся, вернулся. Он застал Соню на том же самом диване, в той же самой позе — в костюме, который она покорно надела, отгладив перед этим. Она даже начала красить глаза.

Готье моргнул. Он не ожидал такого от нее, он боялся, что она выкинет какой-нибудь номер. Да что там — он ожидал ровно обратного — криков, претензий, скандалов. Но это же была Элиза! Готье подсел к ней, обнял и попытался объяснить свое поведение.

— Я псих, ты же знаешь. Элизка, ну, не хмурься. Это же твой день рождения! Не хочешь этот костюм — так бы и сказала. Сошьем другой? — Он ласково пожурил ее. Готье вел себя так, словно бы Соня была не совсем адекватная, словно бы она не пыталась несколько раз сказать, что костюм ей не нравится. — Ну, улыбнись. Ну, поцелуй меня. Все хорошо?

— Да, — нехотя пробормотала она.

— Скажи, что ты хочешь в подарок? — спросил он.

Соня с удивлением посмотрела на него. Готье никогда никому не дарил подарков, и сегодня утром рядом с их постелью она тоже не обнаружила никакого перевязанного бантом сюрприза. Что она хочет в подарок? На самом деле Соня думала об этом всю прошедшую неделю. Скоро будет новая весна, растает снег, на дома на Тверской снова повесят праздничные флаги. Что она хочет? Это был самый главный для нее вопрос.

— Ничего.

— Ну ладно. Идем пить кофе, — примирительно пробормотал Готье.

Все его мысли были заняты концертом. Они с Соней хотели совершенно разных вещей, она это понимала, он — нет. Но он и не задумывался ни о чем. Соня с запоздалым сожалением подумала, что для Готье, по-хорошему, Ингрид была совершенно идеальна. Женщина, готовая следовать за своим кумиром. Женщина, готовая к жертвам ради красоты и любви. Женщина — жертва собственной любви, готовая жить жизнью своего Готье. Ну почему, в самом деле, она оказалась ему не нужна? Было в этом что-то глубоко неправильное.

Соня вышла на сцену в ненавистном костюме, который смотрелся омерзительно пошло и вульгарно. Она перестала быть дочерью викинга, она стала шлюхой. Концерт длился уже почти час. Соня хмуро перебирала клавиши, почти не вслушиваясь в то, что происходит на сцене. Готье был в ударе. Музыканты-сезонники, на которых теперь у него вполне хватало денег, оправдали его ожидания. Он пел так, что девочки из фанатской зоны плакали и воздевали руки к нему, мечтая хотя бы прикоснуться. Готье был счастлив, он говорил какие-то теплые слова в адрес Элизы, улыбался, и надо сказать, в эти моменты Соня отчетливо понимала, почему оставалась на «Соколе» так долго, почему она здесь. Готье был явление. На него можно было смотреть, как на огонь, как на льющийся с горы ручей. Соня подумала вдруг, что хочет увидеть Ингрид, хочет узнать, все ли у той в порядке и не разрушил ли ее Готье совсем.

— А теперь давайте еще раз от всего сердца поздравим нашу совершеннолетнюю именинницу Элизу, нашу загадочную фею, молчаливую музу. Да! — крикнул Готье в зал.

Зал ответил ему одобрительным рокотом. И тут Элиза вышла из-за синтезатора впервые за всю историю. Зал стих немного, когда она подошла к микрофону. Никто никогда раньше не слышал ее голоса. Готье, удивленный, но не встревоженный, смотрел на нее и улыбался уголками губ.

— Скажешь что-то? — спросил он.

Элиза кивнула, и он отошел от микрофона. Элиза стояла, чувствуя панику и спазм в области солнечного сплетения. Она долго думала, прикидывала, сможет ли это сделать, и не была до конца уверена в себе.

— Да, — прошептала она, но ее шепот, усиленный многократно, эхом пронесся по залу. — Я скажу.

— Отлично! — Готье был потрясен.

— Я ухожу! Это не мое. Мне это не нужно. Прощай, Готье! — сказала она тихо, делая долгие паузы между словами.

Эти несколько слов дались ей очень и очень непросто, но в конце концов они все же оказались услышанными. Она поняла это по выражению лица Готье, по шепоту в зале. По тому, как стало тихо. Совершенно тихо, как у нее дома на Тверской.

— Что? — выдавил Готье. Он стоял как никогда бледный. Лицо его было перекошено от ярости.

Соня откашлялась и снова приблизила к себе микрофон.

— И еще. Я считаю этот костюм омерзительным, — сказала она и сорвала его с себя. Тонкие лямки покорно развязались, пуговицы и кнопки разлетелись в стороны легко, и куски ткани упали на пол. Соня осталась стоять в одном белье. Зал ахнул, и волна шума сформировалась где-то на галерке и покатилась в сторону сцены, как цунами. Готье молчал, неожиданно потрясенный тем, кто стоит перед ним. Он никогда не относился к Элизе всерьез, только сейчас понял, что до этого момента не видел ее по-настоящему. Но именно в этот конкретный момент она уже уходила, спокойная, полуобнаженная, бесстыдная. Фотокамеры мерцали вспышками, но ей это было безразлично. Через несколько секунд она исчезла со сцены.

Готье побежал за ней. Продолжение концерта, конечно, было сорвано, хотя журналисты были в восторге. Уже на следующий день фото Элизы было напечатано в чертовой туче изданий. Готье пришел в себя буквально через минуту, он ничего не сказал зрителям, только развернулся и бросился за ней за кулисы, но Элизы уже не было — она исчезла. Никто не видел, как она вышла, в чем она была, ее вещи тоже пропали из гримерки.

Когда Готье приехал на Тверскую, в квартире никого не было, кроме сонного Бориса Николаевича. В предконцертной суете пес получил неожиданный доступ к пакету с кормом и устоять, конечно, не смог. Теперь пес лежал под диваном в гостиной, полный раскаяния и стыда, а по кухне валялись ошметки пакета.

— И ты, Брут? — только и воскликнул Готье, увидев бардак на кухонном полу.

На это пес еще глубже забился под диван. Ему было стыдно и сытно. Готье убрал ошметки, потом помыл пол. Больше делать было нечего, Элиза так и не пришла. Он ждал ее весь вечер, хоть и догадывался, что она не вернется. С удивлением Готье отметил странную волну паники, образовавшуюся у него внутри — нелепое эмоциональное цунами, залившее его до самого края. Ему было нужно увидеть Элизу. Ему многое нужно было ей сказать. Она была ему нужна, черт его знает почему! Он не знал, что будет делать без нее, как будет жить, если она так и не придет.

На следующее утро в дверь позвонили. Звонок разбудил Готье, и он не сразу сориентировался, что это не может быть Элиза. У нее есть ключи, она бы не стала звонить. Но спросонок Готье подскочил и побежал открывать, улыбаясь. Улыбка сползла с лица, когда на лестничной клетке он увидел Володю.

— Ты? — вздохнул Готье.

— Я, — кивнул Володя. — Я войду?

— Это она тебя послала? — спросил Готье.

— Ну не сам же я приперся. — Володя был холоден.

Обаяние Готье больше не трогало его душу, после того как он просидел несколько часов рядом со сломанной во всех смыслах слова Ингрид в больнице. Володя не винил Соню, он винил Готье. Соня была в его глазах только ребенком, к тому же наивным, забитым, молчаливым — ведомой и не отвечающей ни за что. Словом, он ее тоже совершенно не знал.

— Заходи.

— Спасибо.

Володя прошел в квартиру, в которой не был уже почти полгода. Соня сейчас сидела у него в «хибаре», пила чай, слушала бесконечную бессмысленную болтовню его матери. Володя был горд, что Соня именно к нему обратилась за помощью в такой момент. Ему было приятно то, что он собирался сделать, и все же он испытывал некоторую неловкость, которую компенсировал подчеркнутой вежливостью.

— Что она сказала? — Готье был бледен. Впервые с ним происходило что-то подобное, и с удивлением он обнаружил, что ему больно.

— Она хочет, чтобы ты ушел.

— Почему она не…

— Не сказала тебе сама? — предварил его вопрос Володя. — Ты знаешь, ей сложно общаться. Она не хочет, чтобы ты на нее давил. Она просто хочет, чтобы ты собрал свои вещи, забрал собаку, отдал ключи, забрал все свои диски и кассеты — и ушел.

— Сегодня?

— Она готова дать тебе время. Не проблема.

— Я уйду сегодня, — покачал головой Готье.

Боль нарастала, странная, тупая, вполне переносимая. Но ему было не все равно. Ему хотелось что-то сказать, потребовать каких-то объяснений, посмотреть Элизе в глаза. Ему было обидно, что она выкидывает его из своей жизни вот так — как будто он ничего для нее не значит. Как будто между ними ничего не было, или то, что было, совершенно ничего не значит. Это же было не так! Она была с ним, она прижималась к нему, искала его губы, трепетала в его объятиях. А теперь прислала друга, чтобы тот выкинул его из дома?

— Как хочешь, — пожал плечами Володя. — Я могу вернуться позже.

— Не надо. Я… у меня и вещей-то почти нет.

Готье постарался сосредоточиться и проигнорировать боль. Это было сложно. Мысли разлетались, уходили в стороны, хотелось сесть и закрыть глаза, и чтобы он уже был где-то далеко-далеко, не здесь, и все это уже оказалось бы прошлым.

Наконец он встряхнулся, выпил воды и огляделся.

— Только ничего не забудь, — бросил Володя.

Фраза прозвучала грубо, и Готье отреагировал болезненно — он вздрогнул, замер и посмотрел в глаза Володе. Тот отвел взгляд и добавил:

— Соня собирается уехать из дома надолго и не сможет тебе ничего отдать, если ты что-то забудешь.

— Я не вернусь. Она может быть спокойна, — сказал Готье, и, к его радости, на место боли пришла ярость и злость.

Через час он вышел из дома, ведя на поводке Бориса Николаевича.

— До Ивана Франко, — сказал он водителю, поймав машину.

Володя видел его, он стоял в арке, в той части, где голуби грелись на газовой трубе. Он хотел убедиться в том, что Готье действительно уедет, не станет дожидаться Соню.

Он уехал, и больше Володя никогда его не видел, вживую, по крайней мере. Потому что карьера Готье была на подъеме, его песни крутили в радиоприемниках, фото печатали в газетах, а самого его показывали в новостях на музыкальных каналах.

Володя проследил взглядом за машиной, потом поднялся обратно в квартиру и позвонил Соне.

Ранней весной из Новой Зеландии вернулись родители Сони. Они не доработали положенного им срока, их неожиданно сняли с назначения и вернули в Москву. Сонин отец рвал и метал, когда узнал, что ему надлежит покинуть полюбившийся ему Веллингтон. Он пытался кому-то писать, подключать связи, налаживать контакты. Он хотел остаться, так что старался в полную силу, но его связи и контакты наталкивались на чьи-то еще, и через несколько недель странного корректного молчания и отказов он начал понимать, что происходит. Его жена вернулась, сообщив неприятную новость — дочь выросла и свихнулась, живет с каким-то музыкантом, бросила институт, фотографируется в странных костюмах. Срочно нужно что-то делать. Спасать ее. Возвращаться в Россию.

Его мать вторила ей в голос. Кто, как не родители, должны и даже обязаны помочь своему ребенку? Ребенок запутался, он слишком долго жил один, ребенок страдал. Поэтому и проблемы, отсюда и музыканты, отсюда и роман, и вообще — она сейчас забеременеет, и все, на ее будущем можно будет ставить крест. Сейчас время забыть обо всем и заняться семьей. Что может быть важнее для мужчины?

Владимир Разгуляев позлился, покричал… и успокоился. Смирился с назначением, снова начал бриться — его борода нравилась испанке, но не нравилась жене. Он даже пригласил жену в ресторан, где предложил начать все заново. Словом, вел себя образцово, на радость Алене. Да, его мать оказалась куда более эффективным соратником, чем ее, Аленина, дочь. Как она добилась таких разительных перемен в поведении своего сына, кто его знает. Алена не думала, она только радовалась и собирала чемоданы. Все налаживалось.

На самом деле Владимир проявил поразительное упрямство в вопросе своей запоздалой, средневозрастной любви и даже позвонил матери напрямую, спросил ее в лоб:

— Это ты, мама?

— Что я? — Она сделала вид, что не поняла вопрос.

Сын пояснил. Он объяснил, как глубоки и серьезны его чувства, как нравится ему Веллингтон, как не хочет он отсюда уезжать, как молодо он чувствует себя рядом с Марией (так ее звали, хоть это и не было интересно никому из его семьи).

Бабушка выслушала его, помолчала, а потом спокойно ответила:

— Ты знаешь, сынок, что я всегда желала тебе только счастья. И я рада, что ты так влюблен. Я только хочу быть уверенной, что ты понимаешь, на что идешь.

— На что? Ну на что?! Разве человек не имеет права на счастье? — воскликнул он.

— Имеет. Но и счастье тоже имеет свою цену. В твоем случае, сынок, цена довольно высока. Это ты сейчас русский дипломат — при работе, при положении, при костюме. Останься ты, разведись — и карьере конец. Никогда ты не будешь уже дипломатом. Никогда не вернешься домой, на Тверскую, потому что жена и дочь выступят против тебя, ты ведь предашь их обеих. Ты должен это понимать.

— Миллионы людей разводятся!

— И все платят. Твоя Мария готова тебя содержать? Она хорошая хозяйка? Она выйдет за тебя замуж? Ведь тебе нужна виза, тебе нужен статус, и работать ты не сможешь — с русским образованием там ты сможешь разве что машины парковать. У моей знакомой сын эмигрировал в Штаты — так сидит в охране. Растолстел. Стоит твоя Мария всего, что ты создал? Всей твоей жизни?

— Ох, мама! — вздохнул он.

— Если бы ты мог просто с ней встречаться. Ну кто тебя заставлял пугать Ленку разводом? Тебе трудно было ночевать дома? Ведь у тебя жена не дура и не устраивала ни скандалов, ни истерик. Это же нужно ценить, разве нет?

— Ох, мама! — еще глубже вздохнул он.

И в результате в начале весны они переступили порог своей квартиры на Тверской и были приятно удивлены, как мало она изменилась. Ни музыканта, ни следов его пребывания не осталось. Вся мебель стояла на своих местах, вещи были постираны и убраны, посуда помыта. Соня, задумчивая и погруженная в себя, сидела на подоконнике, и она обрадовалась, когда увидела их. Тем более вместе. Она бы расстроилась, если бы родители развелись. Для нее, их ребенка, было совершенно неважно, как и что они чувствуют друг к другу, кого они любят и насколько счастливы. Она хотела только, чтобы они были вместе.

— Ну что, набедокурила? — спросил отец строго, но строгости в его глазах не было.

Дочь — совсем повзрослевшая, красивая, гибкая и стройная женщина с белыми волосами и яркими голубыми глазами — поразила его, порадовала, и его лицо против воли загорелось улыбкой радости. Соня без слов бросилась к нему на шею и поцеловала. Мать стояла позади и тоже улыбалась. Все могло быть значительно хуже, и она уже это понимала. Угроза миновала.

Соня забрала документы из Гнесинки, и никто не сказал ей и слова. Она пока не знала точно, чем хочет заниматься, и родители предложили ей потратить какое-то время на поиски себя, чему она несказанно обрадовалась. Никаких вопросов о группе «Сайонара» задано не было, все старательно обходили стороной эту острую тему. Напротив, все старались думать о будущем. Подключили все связи и предложили Соне поехать за границу в качестве секретаря одного из дип-представительств.

— Пока ты не разберешься в себе, — добавил папа.

— Тебе нужно посмотреть мир, — добавила мама.

— Тебя нужно эвакуировать из России, от всех твоих старых друзей, — добавила бабушка.

Конечно, мысль, что Сонечка останется без высшего образования, тяготила всех. Но что поделаешь, сейчас не до жиру — быть бы живу. Пусть чуть-чуть понюхает настоящей жизни. Может, образумится. В любом случае, после всего того, что случилось, Соня как минимум заработала себе право делать то, что хочет. Никто ни на чем не настаивает.

— Ты хочешь поехать? — осторожно спросил отец.

— Да, — улыбнулась Соня.

И ее жизнь поменялась. Она быстро наполнилась незнакомыми людьми, долгими прогулками по парижским улицам. Соню поразило то, какие другие там люди и какие одинаковые чувства. Ей было интересно, так что она не спеша, с наслаждением наблюдала за жизнью, делала пометки в блокнотах, раздумывала о чем-то.

Конечно, у нее и во Франции появилось достаточно много друзей-знакомых. Так уж получается, что человек, который умеет слушать, никогда не пропадет и не останется один. Ведь слушать можно на любом языке, к тому же Соне нравился французский, и она довольно быстро его выучила. Ее французские друзья вполне адекватно воспринимали ее молчание. Они водили ее в местные кафе — только для своих, показывали красивые места, свои работы, знакомили с кем-то, возили в Прованс, Нормандию, Ниццу.

Соня прожила во Франции два года, и события ее юности постепенно стерлись из памяти. Или, вернее, они выцветали, как старые фотографии, которые лежат в альбомах до поры, пока кому-то не захочется вспомнить былое. Соня жила будущим, и у нее даже случилась парочка мимолетных романов, которые, впрочем, довольно быстро закончились. Она не хотела тратить время на отношения, в которых не чувствовала такой же большой любви, какую в свое время она увидела в глазах Ингрид. И уж если не она, то хотя бы ее избранник должен был, как ей казалось, испытывать что-то подобное. Только в этом случае все имело смысл.

Настоящая любовь. Соня ходила по улицам Парижа и заглядывала в лица незнакомцев, каждую минуту готовая к чему-то настоящему. По крайней мере, ей хотелось думать, что она готова. Только ей не хотелось, чтобы настоящая любовь оказалась бы такой же разрушительной, какой оказалась любовь Ингрид. Соня не хотела, чтобы ее разрушили, она не хотела бы также никого разрушать. Она пыталась только понять, как стать счастливой, и вопрос этот при всей его банальности был самым непростым.

Однажды ее окликнул смутно знакомый женский голос. Соня шла с работы в сторону одного небольшого кафе пешком, потому что обожала Париж и любила ходить пешком. Соня обернулась и поначалу даже не узнала женщину, которая ее окликнула.

— Элиза? Черт, это что, ты? Элиза! Алло! — Женщина, которая позвала Соню этим старым, уже совершенно забытым именем, сидела на переднем пассажирском сиденье открытой машины-кабриолета, Соня не узнала марки, но машина была дорогая, красного цвета. Женщина привстала на сиденье, она была стройной, высокой, на ней было белое шелковое платье свободного покроя, сильно обнажающее красивую загорелую грудь. Белый шарф развевался свободными концами на изящной шее женщины, а из-под шарфа поблескивало колье. Глаза были закрыты крупными темными солнцезащитными очками, а на руке, которой женщина размахивала, блестела россыпь колец. Соня подалась вперед. Мужчина в бейсболке, что сидел за рулем кабриолета, вышел из машины вслед за Ингрид. Ничего особенного, обычный миллионер на отдыхе, лет сорока, хороший цвет лица. Симпатичный, ленивая походка, тоже солнцезащитные очки, хлопковое поло, шорты, кожаные сандалии, но все очень дорогое. Соня заметила на заднем сиденье машины связку клюшек для гольфа. Высший класс?

— Нет, ты посмотри! — крикнула женщина. — Она меня даже не узнает. Элиза, ты что, хочешь сказать, что я богатой буду? Это просто смешно!

— Ингрид? — ахнула Соня, когда женщина сняла очки.

Та стояла и улыбалась, довольная произведенным эффектом. Она стала даже красивее, чем тогда, когда Соня увидела ее впервые. Дорогая одежда была подобрана безукоризненно, легкий загар невероятно шел ей, короткая стрижка и ореховый цвет волос — что-то новое — тоже удивительно поменяли ее в лучшую сторону — она стала более изысканной, более аристократичной.

— Да! Это я. Прошу любить и жаловать! Но как ты тут оказалась? Мы-то здесь тратим его деньги, это наша главная задача. Медовый месяц во Франции — что может быть банальнее? Что может быть дороже? Это его идея. Я хотела ехать в Таиланд, там веселее. — Ингрид беззаботно щебетала и изредка бросала короткие, полные нежности взгляды на мужчину в шортах. Он отвечал ей тем же. Его глаза горели, на Соню он практически не смотрел.

— А ты так и помалкиваешь? — спросила Ингрид, когда запас ее слов чуть истощился. — Антошка, помнишь, я тебе рассказывала, что знала девушку, которая всегда молчит. Так это она.

— Ага, — пробормотала Соня, краснея.

Интересно, что она еще рассказывала этому… Антошке?

— Знаешь, я тоже все мечтаю научиться хоть иногда молчать. Не понимаю, как Антошка выносит мое постоянное чириканье.

— Нормально выношу, — усмехнулся упомянутый Антошка. — Ингрид, мы опоздаем. Мне-то все равно, но если тебе еще хочется туда пойти…

— Ой, хочется! Хочется, Антош. Сейчас! — Ингрид приблизилась к Соне. — Слушай, я так рада тебя видеть. Мы просто обязаны посидеть и поболтать немного. А? Ты сможешь? Мы сейчас должны ехать на один закрытый показ, я хочу там одно платье прикупить, а потом… Антош… — Ингрид повернулась к мужу: — Можно я после показа с Элизой встречусь?

— Ингрид, если хочешь, ты можешь пригласить Элизу к нам в номер, — предложил он.

— О, мы лучше в кабаке посидим каком-нибудь! — замотала головой Ингрид. — Тут на каждом углу кабаки.

— Я вызову водителя, — моментально среагировал на слово «кабак» Антошка.

— А вот это давай, — усмехнулась Ингрид и пояснила, что уже умудрилась как-то разбить «Порше», еще в Берлине, правда, когда ехала от подружки подшофе. — Ужас, что было. Я сама чуть не разбилась. Теперь пьяной за руль — ни за что. Никогда. Ну, до вечера?

Соня кивнула. Женщина, которую, как она считала, она погубила, стояла перед ней, смеялась и поправляла бриллианты на шее. Это было странно.

Кафе и ресторанчики Парижа — не те, конечно, в которые Ингрид водил ее молодой муж, а обычные, которых там миллион, — Соня обожала. Много людей, много разговоров вокруг, и никому нет до нее никакого дела. Даже тем, с кем она пришла. Но больше всего она любила сидеть в кафе одна. В обеденный перерыв или после работы, с книжкой в руках или без нее. Ингрид и Соня встретились на Гревской площади, около Ратуши, и пошли пешком. Ингрид предлагала поехать в «Le Doyen», говорила, что в восторге от лукового супчика, что там реально круто готовят, но Соня только помотала головой. Она знала место получше.

Тихий семейный ресторанчик неподалеку от представительства, где служила Соня — ее любимый, — был вполне типичным для Парижа. Он не был рассчитан на туристов и демонстрировал это всеми доступными способами — отсутствием меню на английском, отсутствием красочных фотографий еды, отсутствием улыбок на лицах официантов. Это был ресторан для своих, с хорошей едой и плохой старой мебелью. Столик, за который усадили Соню и Ингрид, раскачивался, одна ножка была короче оставшихся двух. Они сели на улице, было тепло, хоть вечер уже и принес некоторую прохладу.

— Хорошее место? — уточнила Ингрид, с сомнением стряхивая крошки с хлопковой скатерти в крупную красную клетку.

— Ага, — кивнула Соня, улыбаясь.

Сейчас, как никогда раньше, Ингрид была самой собой, с этой комичной готовностью принести себя в жертву и присесть на плетеный ротанговый стул.

— Ладно, приходилось сидеть и похуже. Помнишь это жуткое место в Казани, которое они называли столовой?

— О да! — хмыкнула Соня.

Ингрид лениво перелистала меню, потом закрыла его.

— Я не знаю французского. Все как-то не соберусь за него сесть. Антошка знает и французский, и итальянский, так что я всегда могу объясниться через него. Но вообще надо. Нужно же как-то себя развивать, верно?

Ингрид щебетала за двоих, а Соня только смотрела на нее и улыбалась. Она была на самом деле бесконечно рада видеть ее снова, такой прекрасной и живой. Носить в себе память об израненной женщине, обездвиженно покоящейся на больничной койке, было непросто.

— Ну а ты как? Ты тут в отпуске?

— Нет. — Соня покачала головой.

— Работа?

— Да.

— Ты музыку-то забросила? — спросила Ингрид, которая до сих пор полагала, причем совершенно искренне, что Соня — прирожденный музыкант.

— Ага.

— Ну и правильно! — Ингрид кивнула.

Официантка подошла к ним почти сразу. Она знала Соню, даже как-то с ней общалась, рассказывала о своем молодом человеке. Он был коммунистом и считал, что все нужно взять и поделить, совсем как Шариков. Девушка была возмущена, она не хотела ничего делить. У них и делить-то пока было нечего, но молодой человек был красивый и хороший, и девушка размышляла, что же ей делать. Во Франции сейчас либо в коммуниста упрешься, либо в эмигранта. Сложно все. Соня ее всегда слушала и улыбалась, и ее здесь теперь считали за свою. Через несколько минут на их столе появился чесночный хлеб и две чашки ароматного кофе.

— Боже, какая прелесть! Они что, пекут сами? — восхитилась Ингрид, стоило ей откусить кусочек.

Соня кивнула. Сама она не была голодна, но кофе отпила с удовольствием.

— Надо будет сюда Антошку притащить. Он все хочет открыть французский ресторан в Москве. Я ему говорю: ресторан будет требовать внимания. А мы в Москве бываем раз в полгода. Все же разворуют! Это ж Россия. Он, дурачок, пересидел в Европе, у него все понятия сдвинулись.

— У вас все в порядке? — спросила официантка по-французски, поправив их скатерть и заменив пепельницу.

Ингрид по-прежнему курила.

— Oui, — тихонько ответила Соня.

Официантка кивнула и отошла. Женщина, с которой пришла Соня, поразила ее, настолько странно они смотрелись вместе.

— Ого, ты уже по-французски шпаришь вовсю! — восхитилась Ингрид.

Соня пожала плечами и посмотрела на прохожих. Ей так много хотелось бы узнать. Она не была уверена, что Ингрид готова с ней говорить о том, что Соне интересно. Ведь никто не может исцелить раны до конца. Соня боялась, что может каким-то образом сделать Ингрид больно. Каким-нибудь лишним вопросом, неловкостью, бестактностью. Но Ингрид сама решила все за Соню.

— Значит, ты теперь одна? Вы с Готье тоже расстались?

— Да, — кивнула Соня, и глаза ее загорелись.

И сразу стало ясно, что им двоим, по сути, больше не о чем говорить, кроме как об этом их общем прошлом, и по каким-то причинам им обеим это интересно и даже нужно — вспомнить что-то, погрузиться на пять минут в прошлое, после которого настоящее засияет еще ярче. Как два случайно выживших после крушения «Титаника» человека, они были объединены только этим прошлым. Больше-то их ничто не связывало.

— Вообще, это так странно, что мы тут с тобой встретились, верно? Я имею в виду… я думала, что никогда не смогу больше взглянуть ни на кого из вас. Особенно на тебя. Я спаслась бегством из Москвы тогда, и серьезно, я думала, что мне будет больно даже смотреть на карту Москвы. А теперь мы сидим с тобой здесь, словно бы ничего не было. Главное, я действительно тебе рада.

— Я тоже, — сказала Соня, чувствуя, как слезы все же наворачиваются на глаза.

— Вы давно расстались? Нет, ты не волнуйся, у меня к нему уже ничего не осталось. Правда. Мне просто интересно. Это странно, но это так. И мне даже жаль, что вы расстались. Я думала, вы будете вместе. Нет, правда! Вы так подходили друг другу!

— Нет, — возразила Соня, хмурясь, но Ингрид ее не слышала.

— Вкусный салат, — удивилась Ингрид, отправив в рот на кончике вилки фирменный салат этого ресторан — щедрая смесь зелени и морепродуктов. — Очень даже. Знаешь, а ведь я потом много думала о том, что случилось. Я ведь считала, что моя жизнь кончена. Меня родители даже к какому-то жуткому психиатру водили показывать, лечить мое разбитое сердце. А сейчас я сижу и думаю: что в нем было такого? Почему я так сходила с ума? Я ведь думала, что это будет конец. Помнишь, какой был кошмар, да? Какой же я была дурочкой. Согласна? — Ингрид смущенно улыбнулась.

— Ингрид… — с мольбой посмотрела на нее Соня.

— Нет, не волнуйся. Правда, я даже хочу об этом поговорить. Антошка ничего не знает. Я ему ничего не говорила, потому что он бы мог как-то навредить Готье. А я этого не хочу. Знаешь почему?

— Нет. — Соня удивилась.

Ведь Ингрид действительно могла бы мечтать о мести. О реванше или просто о компенсации. Готье был совершенно ужасен, он был просто недопустим. Ингрид не заслужила ни одной капли того унижения и кошмара.

— Но ведь я его действительно любила, понимаешь. Три года! Кошмар. Что-то такое было в нем… Талант. А кроме этого таланта — ничего. Все остальное я просто придумала. Он никогда не стал бы тем, с кем можно быть счастливой. Знаешь, Элиза, что я поняла теперь очень хорошо: счастье и любовь — они далеко не всегда вместе, и что даже если любить очень, очень сильно такого человека, как Готье, никогда не будешь счастливой, что бы ни сделала, что бы ни предприняла. Он всегда найдет повод сделать тебя несчастной. Он просто так устроен. Он недоволен миром, недоволен собой и больше всего ненавидит это простое бытовое счастье. Оно лишает его вдохновения. Он не хочет быть счастливым, он хочет писать песни, и чтобы все вокруг рыдали и мучились, а он будет списывать с них свои образы.

— Да! Да! — кивнула Соня. Это было в точности то, что она и сама думала о Готье. И как интересно, что Ингрид сказала это вслух, да еще так точно, такими словами, которыми бы и Соня это сказала.

— А я хотела быть счастливой. Я хотела любить. Я бы должна ненавидеть Готье, а я ему благодарна. И тебе благодарна тоже. Веришь? — усмехнулась Ингрид, доедая салат.

— Нет. Не-а! — Соня замотала головой и тоже рассмеялась.

— Объясню почему. Я бы ведь могла просидеть рядом с Готье не три, а тридцать три года. Я же была буквально помешана на нем. Я бы сошла с ума, спилась бы и все равно бы в итоге выпрыгнула бы из какого-нибудь окна, потому что он такой уж человек. Он бы все время каким-нибудь образом объяснял мне, что это все из-за меня, что это я плохая, все делаю не так, мешаю ему, все порчу, что я лишаю его сил, что ему скучно! А я бы верила во всю эту чушь. Боже мой, я даже сейчас злюсь. Он… он настоящий враг женщин, ты понимаешь?

— Да, — кивнула Соня.

— Он сделает все, чтобы разрушить счастье, убить любовь. Рядом с ним все живое умирает. Это просто такой человек. Он только песням предан по-настоящему. Ему даже на успех плевать.

— Антагонист, — пробормотала Соня.

Кто-то когда-то рассказывал ей о ролях в кино. Любовник, соратник, главный герой. Антагонист, главная задача которого — препятствовать главному герою в достижении целей. Ингрид определенно была главной героиней. И Готье, ставший главным противником на ее пути к счастью, помешавший ей любить.

— Что? Кто? — переспросила Ингрид.

— Ничего. — Соня покачала головой. Она даже не помнила, кто именно рассказывал ей об этом. В ее жизни было так много людей и так много разговоров, она слышала столько историй, столько планов и сокровенных тайн, столько запретных знаний было с ней разделено. Все это оставалось где-то в глубине ее памяти, неожиданно всплывая в нужный момент.

— Готье чуть было на самом деле не разрушил меня. Я прошла по краю пропасти, — добавила Ингрид.

— И ты благодарна? — переспросила Соня негромко.

Ингрид остановилась. Она долго смотрела куда-то вдаль в глубокой задумчивости. Ее гибкая, красивая обнаженная рука не двигалась, сигарета догорала сама по себе. Ингрид была печальна, но печаль эта была другая, мимолетная. В теплом свете вечерних фонарей ее лицо казалось еще красивее, и бархат ночного неба только подчеркивал белизну ее одежды. Соня просто не понимала, как можно не любить такую женщину, особенно если она смотрит на тебя полными обожания глазами. Что-то было глубоко неправильно с Готье, и он сам больше других страдал от этого, даже не осознавая. Какова цена жизни без счастья? Неужели музыка того стоит? Соня не могла себе этого представить.

— Когда я приехала в Берлин, я хотела умереть. Я не верила в то, что смогу когда-то снова улыбаться. Мне хотелось плюнуть в лицо психиатру, который говорил мне, что это пройдет. Я собиралась тайно любить Готье всю жизнь. А потом… весной мама взяла меня с собой в Лондон. Я не хотела ехать. Ты была в Лондоне?

— Нет.

— Красивый город. Своеобразный. Мне, правда, больше нравится Париж. Поэтому-то мы и здесь. У Антошки в Лондоне квартира, он хотел бы жить там. Слушай, я не знаю, как так случилось, но после того, как я вдруг очнулась там, в Лондоне, и огляделась, и подумала: какого черта, ведь все изменилось! Я встретила Антошку. Он же, знаешь, такой… нормальный до безобразия. Никаких талантов, одни деньги. Бизнес и гольф. Он меня в рестораны водил, дарил цацки, знакомил с друзьями. Ему нужна я и только я. О том, что я когда-то пела, он даже не вспоминает, ему музыка безразлична. Он хочет детей. Он хочет, чтобы я была счастлива. У него такая улыбка… знаешь, добрая. И ему плевать, курю я или нет. Кстати, хочу теперь бросить. Если уж рожать, то лучше бросить. А свадьба у нас была знаешь какая?!

— Представляю, — улыбнулась Соня.

— Нет. Ты не представляешь, это точно. Он украсил целый парк цветами. Белыми, чтобы к платью подходило. И я люблю его так, что на душе теплеет, стоит мне о нем только подумать. Сейчас вот буду дом наш ремонтировать. Хочу сделать свой собственный дизайн. Потом тебя позову — посмотришь. Хочешь?

— Да.

— И он мне так нравится. Сидеть и разговаривать о его делах, смотреть, как он решает вопросы по телефону, в гольф меня учит играть. Никогда не кричит, ничего не хочет от меня, не убегает из дому, только потому что ему надо побыть одному. Я смотрю на него и думаю: как мне повезло! И красив, и здоров, и обеспечен, и меня любит, а я — его. А раньше бы я сидела и думала, что это скучно — такое вот простое счастье. Если бы не Готье… После него я стала понимать эту разницу. Я бы теперь к такому, как Готье, за версту бы не подошла, как бы он ни был велик. Не собираюсь я быть женой Курта Кобейна. Мне такая жизнь не подходит. Я хочу пироги печь и на приемы ходить в вечерних платьях. Стоило, знаешь, потратить три года, чтобы это понять.

— Да, — согласилась Соня.

— Странная штука — жизнь, да?

Ингрид улыбнулась и замолчала. Соня молчала тоже. Она внезапно поняла, что́ именно хочет сделать. Не то чтобы она вдруг поняла, чего ей нужно от жизни или в какую сторону бежать. Просто поняла, чем займется, когда вернется домой, в свою маленькую квартирку в представительской части. То, что сказала Ингрид, расставило все точки над «i», наполнило смыслом все то, что казалось Соне до этого совершенно бессмысленным и жестоким. Непростая штука — жизнь, и понять, что тебе действительно нужно, можно только выпрыгнув из окна. Соне, правда, хватило бегства в Париж.

— А ты слышала, что песня Готье в прошлом году несколько недель была на первом месте всех хит-парадов? — спросила Ингрид. Вопрос застал Соню врасплох: уехав из России, она совсем перестала интересоваться музыкальными событиями.

— Нет.

— Серьезно? Ну ты даешь! Вы с ним когда расстались-то?

— Давно, — пожала плечами Соня.

— Видимо, действительно, давно. Он же теперь звезда, ты в курсе? Они там с каким-то парнем и новой девочкой сняли клип — реально прикольный, и песня — супер. Их даже перекупил какой-то продюсер, я читала. В общем, каждому свое. Мне — Антошка, а ему — вдохновение. Он ведь это про нас с ним написал. Песню. Хочешь послушать?

— Ну…

Соня растерялась, однако Ингрид уже доставала телефон и начала загружать какие-то файлы. Вскоре из маленького динамика понеслись какие-то звуки. Очень в стиле Готье, звуков было немного, но они были очень точно и тщательно подобраны. Было видно, что над каждой нотой он работал долго, и даже самый легкий удар по ксилофону был исполнен идеально. Потом он запел. Соня затруднилась бы сказать, чем эта песня качественно отличалась от всего того, что делал Готье до этого. Ведь и до этого его музыкальный репертуар был очень достойным, и то, что именно эта песня так всем пришлась по душе, могло быть чистой случайностью. Впрочем, эмоции, звучавшие в голосе Готье, даже Соню заставили прислушаться.

— Ты понимаешь? Понимаешь, о чем он? — спросила Ингрид.

Соня прислушалась к словам. Песня называлась «Мы опять незнакомы». Часть слов Соня не расслышала, но припев звучал очень ясно. Собственно, вся песня была — длинный красивый припев и пара небольших куплетов. Готье пел о том, как ему не нравится, что его бывшая девушка делает вид, что не знает его. Он пел, что ее любовь никогда не была ему нужна по-настоящему, но зачем же было выбрасывать его из дома и из своей жизни так, словно он — пустое место, словно то, что было между ними, вообще не имеет значения. Зачем было присылать друзей.

— Нет, не понимаю. — Соня отвернулась и постаралась справиться со своими чувствами.

— Это обо мне. Ну а как же? Все-таки это потрясло его — то, что случилось. Вот такой он во всем. Ему было плевать, что я хочу умереть, но он переживает, что я теперь ничего знать о нем не хочу. Понимаешь, это просто такой тип человека. Он лучше будет страдать и напишет хорошую песню, которая займет все первые места, чем просто будет с кем-то жарить картошку и растить детей. Такой человек.

— Да! — согласилась Соня.

Она уже пришла в себя, и образ Готье, который уходит с собакой и вещами под молчаливым взглядом Володи, исчез из ее мыслей. Это песня об Ингрид и Готье. Пусть будет так. Если бы Готье был хоть немножко меньше антагонистом, это так и было бы. Он бы должен был написать песню об Ингрид. Он должен был бы любить ее, заботиться о ней, ценить то, что она делала для него. Должен был бы написать целый альбом о ней, но он, скорее всего, об Ингрид даже не вспомнил. Вдохновение — непредсказуемая и предательская штука. Готье написал о том, как ему больно оттого, что Соня просто взяла и ушла от него и не стала прыгать из-за него в окно. Как ему от этого больно, что кому-то не потребовалось его любви. Что за злая шутка судьбы, что именно эта песня пробилась во все хит-парады.

— Слушай, давай вообще еще как-нибудь встретимся, а? Правда, я была ужасно рада тебя видеть! — воскликнула Ингрид, царственным жестом оплатив их счет раньше, чем Соня успела протянуть к нему руку.

Это был последний раз, когда Соня видела Ингрид. Вскоре она уехала из Парижа, а в России их пути не пересекались. Впрочем, это было уже и ни к чему.

Вернувшись в свою квартиру, Соня принялась лихорадочно распаковывать свои чемоданы, многие из которых за два года так и остались стоять нераспакованными. И хоть мама заставила ее взять с собой много вещей, Соня предпочла все необходимое покупать в Париже — ей нравилось гулять по местным магазинам, выбирать вещи и предметы для дома. Главным в этом было то, что она могла наконец решить, что именно нужно ей и каким это все должно быть. Она любила принимать решения даже по самым незначительным вопросам.

Чемодан, который она искала, оказался самым последним из всех. Кто бы сомневался, что так будет. В чемодане среди каких-то ее детских игрушек, которые она зачем-то притащила с собой из дома, как тотемы, память прошлого, она откопала и извлекла на свет несколько толстых блокнотов-ежедневников. Все они были старые, за прошлые года. Ежедневников было много, штук двадцать, не меньше. Она привезла их, так как и варианта не было оставить их дома. Не стоит, зачем? Это же личное, да еще какое личное. Ее дневники за десять лет, прикинула Соня. Разного цвета и дизайна. Один, кожаный, явно очень дорогой, с желтоватыми разлинованными страницами, отец привез из Стокгольма, другой она сама купила в ЦУМе, в канцелярском отделе, когда там начали появляться потрясающе красивые блокноты.

Соня стала вести дневники, как только выучилась писать. Сначала это были просто записки, которые она оставляла маме, потому что сказать что-то ей было не так просто, и она писала, куда пошла гулять, с кем, когда придет, что она поела и как случилось, что она перепачкала куртку, которую ей подарила бабушка. Но потом Соня вдруг поняла, что ей нравится складывать слова в предложения и записывать в только ей ведомом порядке события ее жизни и мысли, которые приходили ей в голову.

Соня разбросала все дневники вокруг себя, а сама села на пол, поставив рядом с собой большую кружку с зеленым чаем. Она открывала и закрывала тетради, вчитываясь в свои слова и удивляясь тому, насколько они теперь кажутся ей чужими и незнакомыми. Какие-то места она читала очень внимательно и долго, что-то пролистывала без жалости. Сидя с Ингрид в кафе, Соня неожиданно поняла, что хочет написать книгу. О чем она будет — о Готье или о ней самой, или об Ингрид, — Соня еще до конца не понимала. Она только ощутила какое-то необъяснимое, но отчетливое желание. Как дуновение ветра, прикоснувшееся к ее открытому лицу, это желание вдруг наполнило ее совсем еще юную душу счастьем, доселе ей неведомым.

Она знала, что здесь, на бумаге, слова ведут себя совершенно иначе. Они послушны, они готовы встать на свои места и создать собственную гармонию смысла, который Соня так редко наблюдала в разговорах. Соня искала то, что уже перечитывала однажды, сидя взаперти, на подоконнике кухни на Тверской улице. Наконец она нашла то, что искала. Она пересела в кресло, переставила чашку с чаем и погрузилась в чтение. Это был ежедневник, который она вела в тот момент, когда встретила Готье. Как же это было давно!

Теперь ей хотелось, прежде чем прикоснуться к этому, едва зародившемуся своему замыслу руками, почувствовать его душой. Кроме того, что-то из дневников Соня собиралась использовать. Она сидела и неторопливо листала страницы, делая кое-какие пометки и беззвучно шевеля губами, и даже если бы сейчас в ее квартиру ворвались грабители (что, в общем-то, было совершенно исключено на территории представительства), она не сразу бы заметила, так была погружена в себя. Она читала.

«Не знаю, плохо это или хорошо, но я никогда не была сильна в разговорах. Никогда. Вместо этого я улыбаюсь. Но очень часто люди понимают меня и мои улыбки совершенно неверно. Кто-то считает, что я странная. Кому-то кажется, что я — их лучший друг. Родители вечно для своего удобства видят в этом мое хорошее настроение. Иногда мне действительно хочется ударить их всех чем-нибудь по голове и сказать: вы с ума сошли? Улыбка — это просто улыбка. Вот в „Макдоналдсе“ она идет совершенно бесплатно. Почему? Да потому что она ничего не стоит, это просто движение мышц на лице, маска, за которой я прячусь.

Но я ничего такого не говорю. Я вообще стараюсь не говорить, мне так удобно. Не раз я убеждалась, что стоит сказать слово — и начинаются проблемы. И самые большие проблемы возникают из самых простых слов. Сегодня я видела человека, которого могла бы полюбить. Но его уже любят, и что же мне теперь делать? Что тут можно сказать?

Интересно, как бы сложилась моя жизнь, если бы в детстве я, как все дети, смогла нормально говорить, и не было бы этой вязкой каши вместо слов, из-за которой было проще молчать. Потом-то, конечно, говорить стало проще, но я уже привыкла к тому, как за меня додумывают и договаривают, даже когда я не прошу. Это стало забавным.

У него интересное лицо. Я не могу сказать, что он красавец, но плевать — я не люблю красавцев, а он как будто с картины какой-то сошел или из старого черно-белого фильма. Только живой. И взгляд такой, что горит все вокруг. Его девушка ждала его целый день, нервничала. Красивая девушка, я тоже хочу такие волосы, и такую грудь, и такие бедра. Все хочу. А еще я хочу собаку…»