Обычно он немногословен. Предпочитает внимательно слушать собеседника. Несколько конкретных вопросов по ходу разговора и короткий монолог — таков привычный стиль беседы президента Международной ассоциации «Кентавр» Григория Никишкина. Но сегодня его трудно узнать. Вот уже два с лишним часа он говорит, лишь изредка останавливаясь для того, чтобы отхлебнуть чаю или выслушать какую-то сверхсрочную информацию по радиотелефону. Несколько дней назад Григорий вернулся с ралли Париж — Дакар, в котором участвовал как полноправный гонщик, и решил поделиться своими выводами и наблюдениями, словом, выплеснуть груз впечатлений. Вдруг ловлю себя на мысли: а ведь сердцем он все еще там — в гонке, в горах Испании, на каменистых плато Марокко, в песках Мавритании и саваннах Сенегала... Может быть, то, что он рассказывает, покажется интересным и поучительным для тех наших соотечественников, кто через год, возможно, захочет повторить рисковый опыт первопроходцев и выйдет на старт этой престижной гонки, сумев избежать досадных промахов и ошибок, допущенных в первом «путешествии дилетантов». Итак, слово очевидцу и участнику событий...

А началось все так...

В автоспорте я — новичок. Имею, правда, квалификацию водителя второго класса, поэтому, с тех пор как начал заниматься серьезным делом, предпочитаю сам водить свой «роллс-ройс». В последний год увлекся джипами-вседорожниками.

Мечта поучаствовать в знаменитой гонке у меня была всегда. Если в выпусках спортивных новостей показывали репортажи с ралли Париж — Дакар, я буквально цепенел и намертво прилипал к телевизору. Естественно, когда появилась возможность, я не мог не побывать на старте очередной гонки, по традиции отправлявшейся из Парижа 1 января. Было это в 1994 году. Здесь из разговоров с гонщиками и организаторами ралли неожиданно выяснилось, что в таком престижном соревновании, как Париж — Дакар, может участвовать практически любой желающий. Я-то думал — там только сугубо профессионалы гоняют. А тут говорят: «Готовь машину. Заявляйся. И, милости просим, на старт». Конечно, я загорелся! Решение принял мгновенно...

Однако для начала, видимо, следует дать некоторые пояснения — в частности, что такое ралли, или рейд, Париж — Дакар, который вот уже семь лет занимает почетное третье место в списке самых популярных и массовых гонок после «Формулы-1» и парусных регат.

Впервые международный авто-мото-караван стартовал из Парижа в направлении Черного континента 1 января 1979 года под водительством главного «зачинщика» рейда — знаменитого французского авто- и мотогонщика Тьерри Сабина, который спустя семь лет — 14 января 1986 года — трагически погиб в Африке, на одном из этапов «Дакара», или попросту «Дака», как еще называют этот межконтинентальный пробег.

Круг участников ралли расширяется с каждым годом. В этот круг входили такие всемирно известные гонщики, как финн Ари Ватанен, бельгиец Джеки Икс, французы Сирил Неве и Юбер Ориоль. А также люди, которые., прославившись на других поприщах, сохранили в себе дух романтики, жажду риска и страсть к приключениям, как, например, члены августейшего Монакского дома Каролина, Стефано и Альбер, или Марк Тэтчер, сын несгибаемой «железной» леди Маргарет — впрочем, всех не перечислишь.

Вкладывать большие деньги в организацию и проведение «Дакара» почитают для себя за честь крупнейшие международные корпорации и фирмы: к примеру, небезызвестная немецкая компания «Телефункен», официальный спонсор «Дакара-87», выложила в том году весьма кругленькую сумму — 6 миллионов франков, ни больше ни меньше.

Как и всякое спортивное состязание, «Дакар» состоит из громких побед и горьких поражений. Но не только — случались на гонке в разное время и трагедии: в ее «черном списке» уже двадцать погибших и бессчетное число травмированных. Причем не только среди участников: так, в 1982 году в одной малийской деревушке, стоявшей как раз на пути рейда, погиб мальчуган из местных — играл на дороге, и его, конечно же, случайно сбил мчавшийся на шальной скорости, в клубах пыли, автомобиль. Такая же беда случилась и два года спустя в Буркина-Фасо, бывшей Верхней Вольте: при похожих обстоятельствах — зазевавшись на обочине проселочной дороги, погибла мать с грудным младенцем.

Другими словами, ралли Париж — Дакар — это полное драматизма, многодневное, многотрудное, напряженное состязание на выносливость — как людей, так и машин, окутанное ореолом подлинной, живой романтики.

В «Дакаре» существует пять зачетов — соответственно для двух типов автомобилей: джипов трех различных классов, производства таких всемирно известных фирм, как «Ситроен», «Ниссан», «Лендровер», «АвтоВАЗ» и «Мицубиси»; грузовиков, сошедших с конвейеров не менее известных «Мерседеса», «КамАЗа» и «Татры». А также мотоциклов марок «Хонда», «Ямаха», «Каджива» и других.

Трасса гонки специально прокладывается организаторами по труднопроходимой, глухой и малонаселенной местности. Понятно поэтому, что к предстартовой подготовке автомобилей, повышению их живучести и безопасности экипажей предъявляются жесткие требования.

Экипаж; машины состоит из пилота (водителя) и штурмана. Задача штурмана — ориентироваться на трассе и «читать» дорогу, предупреждая пилота о тех «сюрпризах», что ожидают машину впереди. Для этого в его распоряжение предоставлено навигационное оборудование — JPS, позволяющее через систему спутниковой связи определять координаты автомобиля относительно пунктов контроля времени — СР, карта местности — «роуд-бук», где содержится словесное описание и схемы отдельных участков маршрута.

Некоторые экипажи включают в свой состав механика. С одной стороны, это, конечно, удобно: в случае поломки на трассе специалист всегда под рукой.

И, наконец, итоги ралли подводятся как по отдельным группам машин, так и в абсолютном зачете — то есть среди всех машин. Понятно, что полная победа — самая почетная. А если учесть, что к финишу в Дакаре добирается едва ли не четвертая часть машин, стартовавших на первом этапе, то просто пройти всю гонку — это уже большой успех для любого из участников. Тем более, что денежный приз победителю (в этом году он составил 200 тысяч долларов) имеет чисто символическое значение в сравнении с суммой затрат на подготовку и техническое обслуживание машины.

Кроме спортивной команды из трех грузовиков КамАЗа, в «Дакаре-95» принимали участие еще шесть российских экипажей. Вместе со мной свои джипы готовили Сергей Лисовский, Александр Русинов, Игорь Амромин, Андрей Артюшин, Борис Федоров. В ралли участвовал также мотоциклист Александр Нифонтов.

Каким бывает страх

Завершив подготовку автомобилей, мы, три российских экипажа, выехали через Германию в Бельгию; я сидел за рулем джипа-вседорожника «мицубиси-пажеро». А из Брюсселя, пройдя контрольную комиссию, отправились на предстарт в Париж, а потом в Гранаду, в Испанию, — оттуда начинался первый этап ралли Париж — Дакар. Здесь мой экипаж и получил первое «боевое крещение».

На нашем джипе были установлены автопокрышки для езды по каменистой дороге, ехали же мы по асфальтовому шоссе. С начала перегона чувствую — машину бросает то вправо на полметра, то влево. Впрочем, дорога хорошая, машина новая, на отсутствие быстрой реакции я никогда не жаловался — мастер спорта по самбо все-таки. Так что справляюсь с управлением — лечу вперед с максимально возможной скоростью. Вот уже и Барселону проскочили... как вдруг на скорости 160 километров в час у автомобиля лопается левое заднее колесо... Нас заносит, я пытаюсь выравнивать, да где там! На полном ходу джип подбрасывает, он делает пируэт и, кувыркаясь, катится вниз по крутому склону на дно оврага глубиной метров пятнадцать и там, перевернувшись через крышу раз шесть, наконец встает на колеса. Мы — в шоке. Несколько секунд прихожу в себя, медленно осознаю, что произошло. Трясу напарника за плечо: «Олег, ты как?» Он молчит, ничего не отвечает, но глаза открыты, дышит — значит, живой!

Вдруг сверху, с дороги, нас окликают по-русски: «У вас все нормально, ребята?» Ну, думаю, приехали! Видимо, крепко я треснулся башкой при падении, если, очнувшись, слышу посреди Испании чистую русскую речь. Однако в жизни все значительно проще — это российские туристы. Они, оказывается, ехали в автобусе, который мы только что обогнали. Выволакиваю Олега из машины, карабкаемся вверх по склону под аккомпанемент сочувственных возгласов земляков.

Злость меня охватила страшная. Это ж надо было — полгода готовить машину к ралли, вбухать в это дело больше двухсот тысяч долларов, чтобы вот так, еще до старта, разуделать ее на подъезде к гонке!

Вон стоит мой джип внизу, под косогором. Весь во вмятинах и царапинах. Краска по бокам и на крыше ободрана. Обшивка местами просто разодрана в клочья, стекла побиты, передние колеса в разные стороны смотрят. В общем, взглянешь — слеза прошибает. Прибыла дорожная полиция. Они нас «успокоили» — оказывается, на этом участке часто случаются аварии. Подогнали кран «Като», он и вытащил джип на дорогу.

Вскоре подошел наш КамАЗ, а следом — «техничка». Мужики выскочили, без лишних слов выровняли на глазок колеса. Двери уж мы сами прикрутили веревками и поехали дальше. Не пропускать же гонку из-за таких пустяков!

В Гранаду мы с Олегом Тюпенкиным, моим штурманом, прибыли менее чем за сутки до приемки машин специалистами технической комиссии и сразу же взялись за ремонт. Затем отогнали нашу машину в закрытый парк, а сами после короткого отдыха приняли участие во встрече Нового, 1995 года, организованной для гонщиков руководителями ралли и властями Гранады. Это было грандиозное шоу для двух тысяч человек в помещении местного автосалона. Рекой лилось тягучее виноградное вино, взрывались шутихи, сверкал фейерверк, звучала зажигательная испанская музыка, Карнавал длился всю ночь...

А наутро 1 января я с Олегом в числе остальных экипажей покатили на старт первого этапа ралли Париж — Дакар.

Вскоре был дан старт — и началась сумасшедшая гонка по узкой горной дороге протяженностью 150 километров.

Опытные гонщики нам, новичкам, советовали: ехать надо в пределах видимости друг друга. Прямой участок — жми на газ, перед закрытым поворотом — притормаживай. Но и прямой участок может закончиться крутым виражом или ямой, а то и обрывом, особенно в горах. В «роуд-буке» хотя и отмечены слишком опасные участки трассы, но угол поворота, глубину ямы или крутизну уклона искать в дорожной книге бесполезно. Да и не успеваешь вникнуть во все, что тебе на ухо бубнит штурман. А тут твою машину обгоняет «чужой» автомобиль. Как не впасть в азарт? Лично я не могу спокойно смотреть, как меня обходят! В общем, умом-то мы советы профессионалов вроде бы восприняли, а вот сердцем...

Со старта даю полный газ и мчусь что есть мочи по прямой, взлетаю на бугор, а там — резкий поворот на серпантин. Слышу вопль штурмана: «Тормози!..» В доли секунды успеваю выкрутить руль — и машина с визгом буквально по бровке вписывается в вираж, только мелькает перед глазами пропасть глубиной несколько сотен метров... Холод прошибает до костей. Но отвлекаться и переживать некогда: впереди еще сотни километров каменистой горной дороги, которая то петляет по склонам, то вжимается в скалу, то мчится под уклон, то круто вздымается в гору. Сбоку постоянно мелькают откосы, обрывы и пропасти, где так легко очутиться при малейшей оплошности.

Вдобавок ко всему разразился проливной дождь. Дорога стала скользкой, появились промоины, бурные потоки. Около десяти машин сорвались под откос. Пару раз и мы вылетали с дороги, но затем выбирались своим ходом по склону. В середине этапа организаторы прекратили гонку для грузовиков: те, соскальзывая с дороги, начали просто «выкашивать» оливковые сады, в изобилии растущие по склонам. Но мы проскочили и финишировали в местечке Мотриль 13-ми в общем зачете и со вторым временем среди российских экипажей — 3 часа 26 минут.

Уже потом, в Дакаре, прибывшие туда участники ралли, все, без исключения, даже бывалые гонщики, согласились, что испанский этап в этот раз был самым опасным. Слава Богу, все остались живы.

Лично для меня самым сильным впечатлением от первого этапа был страх. Как человек, кое-что повидавший на своем веку, могу утверждать, что страх, вообще говоря, бывает «львиный» и «заячий». Первый побуждает к преодолению опасности, мобилизует все силы; второй парализует волю к сопротивлению, порождает дикое стремление спрятаться, зарыться куда-нибудь поглубже — только бы пронесло. Но есть еще особый вид страха — густая смесь ужаса с восторгом. Такое ощущение до участия в ралли мне доводилось испытывать, лишь совершая затяжной прыжок с парашютом с четырехкилометровой высоты или прыгая с «тарзанки», когда в свободном падении летишь вниз головой несколько десятков метров к стремительно надвигающейся земле, и только у самой ее поверхности тебя подхватывают упругие резиновые стропы, обмотанные вокруг ног, и возвращают к жизни, с которой ты уже мысленно успел проститься. Там это чувство длилось всего несколько секунд, а вот на горном этапе ралли оно растянулось для меня на добрых три часа.

Перед стартом на вопрос одного из российских коллег: «Где отливать будем?», я отшутился: «Где станет страшно, там и будем...» Тогда я и представить себе не мог, что азарт и напряжение гонки настолько велики, настолько поглощают всю энергию и внимание экипажа, что сама мысль об остановке для того, чтобы выпить воды или, извините, справить нужду, кажется просто кощунственной.

Золотое правило гонки

Из Мотриля мы на пароме переплыли в Марокко. Я воспрял духом: после первой неудачи, постигшей нас накануне старта, пройти сложнейшую трассу в настоящем «спортивном» стиле — это, согласитесь, несомненный успех. Но и автомобилю нашему крепко досталось на каменистых горных участках.

Прямо с парома, пришвартовавшегося к африканскому берегу, был дан старт второго этапа гонки. Опять я помчался изо всех сил. В сравнении с Испанией трасса была вроде бы полегче, но не без подвохов — из-за обилия камней от гальки до крупных валунов, припорошенных землей и поросших чахлой растительностью. Кроме того, приходилось преодолевать множество узких промоин, которые возникали прямо перед колесами в самый последний момент. Так что на скорости практически не оставалось времени, чтобы затормозить, и приходилось прыгать через них. На моих глазах в одну из промоин влетел мчавшийся передо мной японец. Думаю, останки его «мерседеса» до сих пор ржавеют в этой канаве.

В отличие от Испании, где была, по сути, одна дорога, здесь дорог вообще нет — горят на JPS только точки, указывающие пункты контроля времени, расстояние между которыми 120—150 километров. На такой трассе у гонщиков появляется сильное искушение «кроить», то есть спрямлять маршрут, предложенный организаторами ралли, срезая углы и сокращая путь к заветным пунктам СР. Правилами гонки это не запрещается. Однако, двигаясь по маршруту, обозначенному в «роуд-буке», можешь быть спокойным, что точно не сойдешь с трассы.

Джип мой, хоть и вседорожник, значительно уступает своим собратьям другого класса и грузовикам как по мощности двигателя и подвески, так и по степени защиты при столкновении с препятствиями. Тем не менее я знай себе разгоняюсь — в результате машина «ловит» камни и влетает в промоины, а объехать их на высокой скорости не хватит даже самой острой реакции.

Настигаю экипаж французов. Это классные гонщики, на прекрасно подготовленной машине, не первый раз участвующие в «Дакаре». Правила гонки предусматривают: если тебя обгоняют — уступи дорогу. И, несмотря на азарт борьбы, многие гонщики это правило строго выполняют — а вот французы долго не хотели уступать мне дорогу. Но я очень старался, все-таки обогнал их и выиграл на финише несколько минут. А ведь мог повнимательнее вникнуть в их тактику — может, тогда бы увидел, что едут они достаточно быстро, однако не лезут на рожон, берегут свою машину, прекрасно понимая, что впереди еще практически вся гонка — 12 этапов.

Короче, закончили мы второй этап засветло и даже улучшили свое турнирное положение, переместившись на 49-е место в абсолютном зачете, что было совсем неплохо, поскольку в гонку уже начали включаться профессиональные команды грузовиков, поотставшие на горном этапе. Грузовики, вообще, очень хорошо идут по каменистой местности, пескам и болотам, уступая в скорости только некоторым классам джипов в повышенной проходимости.

Следом за нами на финиш второго этапа прибыл КамАЗ. Из него выпрыгнул «отец» команды наших грузовиков — опытнейший гонщик, спортивный руководитель и организатор с огромным стажем участия в ралли — Семен Якубов. Он подошел ко мне и, крепко пожав руку, сказал:

— Поздравляю тебя, Григорий, с первым настоящим этапом! Но, думаю, до финиша гонки ты не доедешь. Пойми, на ралли надо просто ехать, а ни в коем случае не гнать очертя голову. Ты и Игорь Амромин — вы оба бесстрашные ребята (Игорь на первом этапе обогнал меня на 10 минут. — Г.Н.), но уж чересчур азартные. Ралли же — это не кто кого перегонит, а кто кого перехитрит, переиграет тактически. Да, азарт, риск и кураж гонщику тоже нужны, но еще нужнее железная воля, холодная голова и трезвый расчет.

Давай спокойно поразмыслим. В этом году ралли состоит из 14 этапов. Всего в гонке заявлено 260 машин и мотоциклов, в том числе 60 джипов. Совсем не случайно была устроена эта «мясорубка» в Испании. Сколько машин сошло на первом этапе? Десять. Сегодня гонка недосчитается еще нескольких экипажей.

Организаторы ралли — милейшие люди. Смотри, как они заботятся о нас, гонщиках: каждому поставили отдельный шатер, подвозят горючее, еду, напитки, включая вино и пиво, вон даже целые курганы из апельсинов не поленились сложить. А уж какие трассы они для нас прокладывают по бездорожью — одно загляденье, если раньше себе шею не свернешь! Именно здесь и кроется их очень простой и по-человечески понятный расчет: чем больше будет убывать участников по ходу ралли, тем меньше с нами хлопот и тем большую прибыль организаторы извлекут в итоге. Мы же оплатили свое участие в гонке вперед.

А ведь главные трудности еще впереди: за горизонтом Сахара. Там все «туристы» с трассы сойдут — они едут по Европе как бы играючи, красиво стартуют с парома в Марокко, а вот в песках пасуют. Так что наши ряды от этапа к этапу будут редеть по нарастающей, причем по всем группам машин. Так что, если ты перестанешь геройствовать и возьмешь за правило аккуратно и осмотрительно проходить каждый этап, то постепенно будешь приближаться к лидерам гонки просто за счет выбывающих экипажей.

Смотри на ветеранов: они задают главный темп гонки. А те минуты, что ты выиграл у них на первых этапах, утонут в штрафных часах, которые будут начисляться на следующих стадиях гонки по пескам Сахары. Вывод: не гони! Я не прошу тебя ехать медленно. Но и не впадай в азарт, не рискуй автомобилем понапрасну. Попробуй доехать до Дакара. Не многим гонщикам это удается. Для тебя финиш в Дакаре — это и так большой успех.

Последние слова Якубова больно царапнули по моему самолюбию. Подумалось: «Ну да, это вы, профессионалы, боретесь за первенство в ралли. А я что, просто погулять, значит, вышел?» Так и хотелось рвануть тельняшку на груди и заявить что-нибудь вроде: «Если Гришка — не моряк, то и Волга — не река!» Однако в целом нельзя было не признать правоту Семена Якубова.

Но самым веским аргументом все-таки стали результаты техосмотра нашего «мицубиси». После лихой скачки по горам и каменистой пустыне, красивых прыжков, изящных полетов и резких, безжалостных ударов о валуны вся подвеска джипа пришла в расстройство. Механики посоветовали нам впредь идти трассу с предельной осторожностью и отлаживать подвеску по прохождении каждого этапа.

Итак, лишь к третьему этапу ралли я наконец начал по-настоящему понимать азы гоночной борьбы. Поэтому выехал на трассу с твердым убеждением — не гнать!

Выбыли бесповоротно

Опять — впереди камни, промоины; то и дело попадаются небольшие барханы. Едем быстро, но машину стараемся беречь. И тут влетаем в песчаную яму, джип буксует, я отпускаю сцепление — и оно мгновенно сгорает, сорванное мощным двигателем.

Кроме того, в салоне джипа отказали все, без исключения, индикаторы и электроприборы. Я уж не говорю о фарах и прожекторах — они буквально отваливались на ходу, особенно при движении по «гребенке», и повисали на проводах, из-за чего приходилось останавливаться и срезать их ножом, чтобы потом, на бивуаке, механики поставили все это хозяйство на место.

Мы намертво стали в песке. Появляется «техничка», однако ремонтировать джип механики отчего-то не торопятся. Но после недолгих препирательств они все-таки принимаются за работу, переворачивают автомобиль на бок, достают запасное сцепление...

Мимо нас проезжает джип Андрея Артюшина. Его механик на ходу успевает крикнуть, что снять сгоревшее сцепление нам удастся, лишь поддев отверткой одну хитрую шайбу. После чего артюшинская машина скрывается в клубах пыли.

В течение нескольких часов мы, пятеро здоровых мужиков, мучаемся со злополучным сцеплением, теряем драгоценное время — и все безрезультатно.

Нас настигает «подметальщик». Это грузовик, который собирает гонщиков, потерпевших неудачу на этапе и сошедших с трассы.

С тяжелым сердцем, под мощным психологическим давлением со стороны механиков «технички» мне приходится принять непростое решение: с гонки сойти, но ехать дальше по трассе до самого Дакара, чтобы увидеть все своими глазами и быть готовым к возможным «сюрпризам» через год на следующем «Дакаре», в котором я обязательно хочу принять участие.

Передаю своему штурману Олегу деньги и документы, наказываю во что бы то ни стало дотащиться на нашей развалюхе до ближайшего цивилизованного места и переправить ее в Россию, а сам сажусь в «подметальщик», покрепче пристегиваюсь ремнями и засыпаю...

Двое суток мы на «подметальщике» догоняли гонку, которая ушла далеко вперед. Подобрали нескольких мотоциклистов. Нагнали нашу «техничку», застрявшую в соляном промыве -жиже, прикрытой сверху коркой из глины и песка; она так крепко прихватывает колеса, что, проваливаясь в промыв на большой скорости, гонщики попросту срывают мосты у своих автомобилей. С огромным трудом, с помощью лебедки и подошедшего второго «подметальщика», вытаскиваем «техничку», но она вскоре ломается, и нам приходится ее оставить вместе с экипажем японок на «мицубиси», которые при моем посредничестве упросили буксировать их по трассе гонки дальше.

Однако на этом наши злоключения не кончились. Под утро и «подметальщик» на полном ходу сел в соляной промыв. Каково же было наше удивление, когда, стряхнув остатки сна и оглядевшись, мы узнали место, где всего полсуток назад дружно, как репку, вытягивали из промыва свою «техничку», а сейчас, сделав в пустыне полный круг, засели сами! В общем, с горем пополам выбрались и поехали дальше — как нам казалось, в верном направлении.

Но не тут-то было! К исходу первых суток, выбирая из множества «дорог» в пустыне самую накатанную колею, мы основательно заплутали. Заехали в такую глушь, где местные жители, по-моему, автомобиля и в глаза-то не видели — сбегаются, вопят как сумасшедшие. Нас отыскал самолет, летчики по рации сообщили, что все остальные гонщики благополучно добрались до финиша очередного этапа. После того как нас с воздуха четко сориентировали на местности, мы съехали с трассы и вкруговую — по гудронным дорогам наконец настигли гонку.

На бивуаке нас встретили как родных. Земляки спрашивали:

— Как, разве ты не в Париже? А мы-то думали, ты уже там — сидишь себе да кофеек попиваешь.

А я отвечал им так:

— А что я в том Париже не видел? С вами ведь куда интереснее.

Но самое удивительное — то, что мой «мицубиси» тоже был здесь! Олег, добравшись на «техничке» до ближайшего поселка, нанял там кого-то из местных. Бедуины чуть ли не на верблюдах отбуксировали наш джип на гудронную дорогу и даже помогли Олегу кружным маршрутом добраться до финиша третьего этапа гонки. С помощью нашего механика Олег сменил сцепление, но к старту следующего этапа он опоздал на каких-то полчаса.

Да и не было смысла продолжать гонку без меня.

Итак, мы бесповоротно выбыли из гонки.

По просьбе Семена Якубова, чтобы не задействовать на себя «техничку» и механиков, обслуживающих еще «живые» машины, отправляю наш джип в сопровождении Олега по железной дороге в Зуерат. Сам же, твердо решив увидеть воочию всю трассу, иду на следующий этап в составе экипажа «технички».

И снова — двое суток изматывающей тряски в клубах пыли, по дикой пустыне — до самого Зуерата...

«Дай шапку!»

И вот, к исходу вторых суток мы прибыли в Зуерат — последний «оплот цивилизации» перед пустыней Сахара. Здесь организаторы ралли устроили однодневный привал, чтобы гонщики могли подремонтировать свои машины и немного отдохнуть. Бивуак в Зуерате, как и везде до этого, располагался на аэродроме. Так было легче обслуживать участников ралли и уберечь их от чересчур общительного местного населения — бедуинов. Дело в том, что бедуины все как один — стар и млад — оказались неугомонными попрошайками. Самое расхожее — и, пожалуй, любимое — слово у них — «кадо», то есть в переводе с французского «подарок», и бедуины стараются выудить у тебя подарки всеми правдами и неправдами.

С этим сталкиваешься почти сразу же, как только съезжаешь с парома на марокканский берег. Стоит лишь где-нибудь притормозить и вступить в разговор с туземцем, как он тебе тут же, прямо в лоб, выдает: «Дай кадо!» Причем неважно, какой именно — пакетик изюма, майку или пачку сигарет.

На старте одного из этапов гонки мы стояли в колонне с другими автомобилями. Тут же вертелся какой-то местный — клянчил «кадо» на всех известных ему языках. Гонщики никак не реагировали на его крики, как вдруг, подскочив к нашему автомобилю, он заорал мне на ухо по-русски: «Дай шапку!» Услышав родную речь, я расчувствовался и, чтобы отвязаться, сорвал со своей головы бейсбольную кепку и отдал ему. Что тут началось! Толпа его соплеменников, прорвав полицейское оцепление, мгновенно облепила нашу машину. Поднялся невообразимый гвалт, десятки рук полезли в щели, стали трясти дверцы, пытаясь их открыть...

После этого инцидента мы стали умнее и впредь воздерживались от остановок при раздаче «кадо». Просто собирали все накопившиеся излишки сухого пайка — изюм, мармелад, печенье, орехи — в один пакет и, выбрав по пути следования женщину с детьми, притормаживали, оставляли пакет на дороге и сразу же уезжали. От греха...

Вся Африка воюет. Люди в форме и с оружием попадаются буквально на каждом шагу. Военные патрули и пикеты мы часто встречали и на трассе гонки. Из опыта общения с ними могу однозначно заявить: бедуин в форме и фуражке такой же попрошайка, как и штатские его соплеменники, только еще более наглый и настырный.

Однажды мы напоролись на армейский пост в деревне. Солдаты навели на нас автоматы и потребовали документы. Поколебавшись, мы предъявили паспорта. В течение пятнадцати-двадцати минут один из военных изучал наши фотографии — прочесть записи в паспортах он, по-моему, был не в состоянии в силу дремучей неграмотности. Затем нам вдруг было заявлено, что дорога, по которой мы едем, муниципальная и проезд по ней платный... Стало ясно, что документы мы получим назад только в обмен на «кадо». Отсчитали ему 100 монет и поинтересовались: какая же колея из десятка «дорог», петляющих перед нами среди песков, действительно считается муниципальной? Но военный уже утратил к нам всякий интерес, швырнул назад документы и просто махнул рукой в неопределенном направлении. Мысли его были далеко. Видимо, он уже размышлял, как получше распорядиться нагло выклянченной суммой.

Русский и в Африке русский

На привале в Зуерате произошло несколько забавных случаев — два из них особенно запомнились.

Национальный состав участников гонки был самый разнообразный, но преобладали французы и наши соотечественники: российские экипажи и обслуга грузовиков команды КамАЗа, экипажи джипов, русские гонщики и механики, нанятые иностранными фирмами для участия в ралли, а также экипаж российского самолета, обслуживавшего организаторов гонки.

Как-то посреди ночи весь лагерь был разбужен ревом реактивных двигателей. Поначалу, правда, когда двигатели только заработали, никто не обратил на шум особого внимания -жаль было прерывать драгоценный сон. Но время шло, а рев не прекращался, и к исходу второго часа все повылезали из своих палаток и столпились у люка самолета. Несколько человек, подставив доску, поднялись в салон и застали там такую картину: члены экипажа мертвецки пьяны и лежат в лежку, а на электроплитке пыхтит выкипающий чайник... Как выяснилось, наши летчики решили попить чайку. Для того, чтобы вскипятить воду, они и врубили двигатели самолета, а сами, крепко врезав спиртного, отключились.

Мало того, что реактивной струей повалило несколько мотоциклов и сорвало тенты ближайших палаток. Кто-то тут же подсчитал, что затраты на кипячение воды превысили 5000 долларов. Вот он — русский размах!

Летчиков кое-как привели в чувство, и они выключили свою адскую машину — от ее рева все уже оглохли и одурели. Еле-еле удалось успокоить мотоциклистов, чьи машины пострадали. Они все как один рвались объясниться с экипажем самым доступным и вразумительным способом — кулаками. После этого участники гонки единодушно приняли решение впредь поить летчиков в любой из палаток чаем, кофе и прочими напитками, только бы двигатели самолета молчали по ночам.

Главным участником другого веселого случая был я сам. Если вы едете через пустыню, по бездорожью, в клубах пыли, подкапываете буксующие колеса автомобиля, подбрасываете под них ветки и камни, постоянно лазаете под машину, ремонтируя ее на трассе и на бивуаке, то уже на второй-третий день вся кожа на вашем теле покрывается липкой коркой — смесью пота, машинного масла, песка и прочей дряни. Пыль, вообще, имеет свойство очень быстро накапливаться во всех углублениях автомобиля, в сумках с багажом и инструментом, забивает дыхательные пути, скрипит на зубах, сыплется с шевелюры. Вот бы самое время смыть с себя все это на привале. Но не тут-то было!

Большим упущением организаторов гонки лично я считаю отсутствие всякой возможности для участников где-то помыться, привести себя хотя бы более или менее в порядок. На бивуаки завозят бензин, питьевую воду, а вот воды для технических нужд днем с огнем не сыщешь.

Правда, как нам сообщили, в Зуерате должна была состояться помывка участников гонки. Даже цену назвали — по 20 долларов с каждого желающего. Но бедуин, который подрядился привезти для нас воду, куда-то запропастился, притом вместе с цистерной.

А я, еще со времен занятия спортивной борьбой, имею слабость ежедневно плескаться под душем. Можете представить мои ощущения, когда вот уже восьмой день не то что душа, шайки воды негде добыть. Жена, правда, насовала мне в дорогу комплектов двадцать белья, но смена исподнего мало помогает, если ты с ног до головы оброс грязью.

В общем, слоняюсь по лагерю. Настроение паршивое. Кажется, и сотни долларов бы не пожалел, только б искупаться и вновь почувствовать себя человеком. Подхожу к цистерне с питьевой водой, и тут меня осеняет: ведь из цистерны-то воду никто никогда не пьет! Железное правило путешествующих по Африке — чтобы не подхватить какую-нибудь экзотическую заразу, пей воду только из бутылок в фабричной упаковке, а перед тем как съесть что-либо из местной пищи, хвати 50-100 граммов водки для дезинфекции — участники ралли блюдут свято.

Не обращая внимания на суетящихся вокруг представителей обоего пола, сбрасываю с себя одежду и, оставшись в чем мама родила, лезу под кран в струю чистой прохладной воды. Снова и снова намыливаюсь, взбиваю пену, смываю всю грязь. Блаженствую, в общем, минут сорок! Коллеги, собравшись у цистерны в полукруг, поначалу подтрунивают надо мной, отпускают шуточки, кричат что-то скабрезное на разных языках. Дамы, как водится, отворачиваются, впрочем, не все. Но мне на это ровным счетом наплевать! Заканчивая же полоскаться, хорошенько растираюсь махровым полотенцем и, забросив его на плечо, гордо удаляюсь к своей палатке.

И вот тут-то все как будто прозрели: а ведь этот русский — чистый! Спохватившись, народ бросается к вожделенному крану, но организаторы гонки уже начеку: вода только для того, чтобы пить, и любые уговоры здесь бесполезны. Зависти ко мне, мытому, не было предела!..

Мелочи жизни

Итак, новый этап гонки. Из Зуерата стартуют только самые упорные и настойчивые — те, кто рассчитывает выиграть ралли, и те, кто решил, несмотря ни на что, хотя бы вне зачета пройти всю трассу до конца.

Дорог в Сахаре, как я уже говорил, нет — вернее, раз-два и обчелся. Бензина по пути уже не купишь — необходимо брать запас горючего с собой, в машину. Куда ни кинь взор — всюду пески и барханы, по которым гонщикам на этапе нужно пройти четыреста километров. Мы с Олегом, на своем кое-как «подлатанном» джипе, отправляемся в объезд — это 1400 километров более или менее сносной дороги.

Веду машину предельно аккуратно, но, как ни стараюсь, буквально на ровном месте сжигаю второе сцепление. Спортивный КамАЗ, сошедший с гонки на предыдущем этапе, пытается помочь нам перевернуть на бок наш джип и срывает себе редуктор. Налетает песчаная буря. Все вокруг мгновенно погружается в сумерки. Песок метет так, что не видно ни зги: контур КамАЗа еле-еле угадывается в двухстах метрах от нас. Домкрата у нас нет, поэтому выход один — по очереди, как кроты, роем яму под машиной. В условиях песчаной бури сделать это непросто: песок слепит глаза, набивается в носоглотку. Спасибо Андрею Артюшину — подарил мне пылезащитные очки. Без них в этой «метели» пропадешь, так как приходится то и дело возвращаться в салон машины и промывать глаза. Помогает это мало, воды же требует чересчур много. А что прикажете делать без воды в пустыне?

Наверное, нужно попасть в такую переделку, чтобы раз и навсегда усвоить еще одно важное правило гонки: в экипировке нет мелочей.

Ведь еще в Германии, когда мы метались от одного автомагазина к другому, покупая запчасти, снаряжение и прочие мелочи, Олег говорил мне о пылезащитных очках. Но я отмахнулся: «Ну зачем они нам? Ничего, обойдемся обыкновенными, от солнца». Могу свидетельствовать: пользоваться обычными солнцезащитными очками в песчаную бурю — все равно что пытаться ладонью закрыться от проливного дождя.

Вообще в гонке важно предусмотреть каждый пустяк — брать с собой в дорогу лишь то, что действительно необходимо, и в достаточном количестве, без колебаний избавляясь от всего лишнего. Вот мы накупили в Германии столько всякой всячины, что в салоне нашего трудяги-джипа трудно было повернуться. И при этом не взяли и половины нужных вещей. Так, очень скоро выяснилось, что рабочих рукавиц требуется на гонке не менее десяти пар. Имевшиеся у нас две пары порвались еще на первом этапе, и дальше нам приходилось уже обходиться без них, таская камни, ломая ветки, подкапывая машину. А это — руки, сбитые в кровь, да так, что их надо было бинтовать, прежде чем браться за баранку.

Наши личные вещи и продукты были упакованы в полиэтиленовые пакеты; струей горячего воздуха из лопнувшего патрубка все это было превращено в бесформенный липкий ком, который пришлось попросту выбросить.

О продуктах следует сказать особо. Поскольку еды на бивуаках вполне достаточно, да еще на каждый этап выдается сухой паек, то на маршруте про запас нужно держать лишь самое насущное — хлеб, воду, несколько банок консервов и «испанскую ногу». Это копченый свиной окорок особого приготовления, который может сохраняться годами в любых условиях, без упаковки. Даже если вы «ногу» вываляли в грязи, перемазали в бензине и машинном масле, ее нужно только сверху немного поскрести ножом или, на худой конец, срезать самые загрязненные места, а дальше — сочное, нежное и очень вкусное мясо. Перед стартом в Гранаде мы все дружно посетили маленький магазинчик и запаслись впрок по одной-две «испанской ноге» на экипаж. Это всех нас крепко выручало на трассе.

И еще. Очень важно, чтобы каждая вещь, как говорится, знала свое место, была удобно расположена и надежно закреплена.

В Сахаре мыло не продают и туалетную бумагу тоже. Поэтому, если эти «мелочи» вдруг куда-то запропастились, то дальше придется выкручиваться за счет природной смекалки. Оставил на земле гаечный ключ, болт или гайку — пиши пропало: мгновенно уйдут в песок и будешь, теряя время, рыться в сумках, подыскивая замену, или отвинчивать подходящую гайку с другого агрегата автомобиля.

Иногда все же лучше остановиться на трассе и потратить пять минут на то, чтобы прикрепить туже разболтавшуюся канистру с водой. Иначе она так разнесет все внутри автомобиля, что потом, на бивуаке, придется латать салон часа три, чтобы привести все в божеский вид. Забыл в спешке застегнуть сумку с инструментом или продуктами — будешь на привале выгребать оттуда пыль горстями. Не надвинул впопыхах респиратор на лицо — пыль до отказа набьется в нос и так зацементируется, что, прочищая носоглотку, раздерешь слизистую оболочку в кровь. Кстати, опытные гонщики крепят к приборной панели пакеты детских влажных салфеток. Ими очень удобно, не отвлекаясь и не сбавляя скорости машины, периодически протирать лицо, нос, глаза и уши от вездесущей пыли.

Спешка и лень — главные враги гонщика не только на трассе, но и на привале. Если остановился передохнуть, лучше сразу, несмотря на невыносимую усталость, основательно подготовить место для ночлега. Ибо, повалившись на камни под кое-как укрепленным тентом палатки, проснешься через пару часов от холода и дикой боли во всем теле, исколотом острыми камнями. Придется очищать от них место под палаткой, плестись в машину за спальным мешком. А тут порывом ветра срывает палаточный тент, и он, как перекати-поле, уносится в пески, хлопая парусиной. Боже упаси пытаться догнать его босиком! Вся растительность пустыни имеет одно общее свойство — острые колючки. Выдергивать их из ступней будешь весь остаток ночи, до рассвета. Знаю это по собственному опыту.

И еще. Какими бы нелепыми ни казались требования технической комиссии, проверяющей машину перед стартом, их нужно выполнять неукоснительно, поскольку они продиктованы многолетним опытом соревнований. Я, например, очень сердился на комиссию, заставившую нас обернуть тканью дуги усиления под крышей джипа. Но, когда на кочках и ухабах трассы раз двести врежешься в них головой — даже от фирменного шлема бывает мало проку, — поневоле подумаешь: чего бы туда еще такое подмотать, чтоб не так больно было! Точно так же к имеющимся шести страховочным ремням я был готов добавить еще столько же — лишь бы покрепче держаться, когда автомобиль болтает в разные стороны.

Но вернемся к гонке. В течение четырех часов мы, сражаясь с песчаной бурей, меняем сцепление. Помимо «хитрой» шайбы, с которой мы уже научились совладать, тут требуется точно вставить первичный вал и вручную его отцентровать. В наших условиях это приходится делать, стоя на четвереньках в яме, поднимая и придерживая спиной коробку сцепления весом триста кило. Кроме физического напряжения, здесь требуется адское упорство — поднимаешь коробку раз сто, а то и двести, пока наконец не удается выполнить все как надо. Ведь другого выхода просто нет. Не сумеешь починить автомобиль — придется бросить его на трассе.

Вместе с КамАЗом, сменившим неисправный редуктор, без особых приключений добираемся до очередного бивуака.

От последующих этапов ралли в памяти осталось лишь несколько ярких эпизодов. Мой штурман Олег Тюпенкин, спортсмен-раллист, обладает врожденным чувством опасности. Даже задремав на ходу, бдительности он никогда не теряет. Если впереди на трассе — какой-то «сюрприз», обязательно вовремя очнется и закричит: «Тише!» (это его любимое слово). Так случилось и в тот раз.

Мы продирались по саванне через песчаные заносы и движущиеся барханы. Пыль стояла столбом, тем не менее скорость была приличная, поэтому я не успел вовремя среагировать на предупредительный крик Олега и с разгона врезался в верблюда, переходившего дорогу. Он, бедняга, так и уселся на капот нашего джипа. Капот, само собой, всмятку, а ведь это была единственная более или менее целая часть нашей машины. А что сталось с верблюдом, мы проверять не стали, хотя он наверняка тоже здорово пострадал. Нам было бесконечно жаль беднягу, тем более что он уж больно похож на кентавра — символ ассоциации, которую я возглавляю!

Вообще животных в пустыне и саванне на удивление много. Ящерицы, змеи, вараны длиной до метра, верблюды и, конечно, ослы. Однако ж любоваться фауной пустыни особенно некогда — все внимание гонщика обращено на трассу, но если впереди ишаки — будь начеку! Они дорогу не уступят ни за что на свете, хоть толкай их под зад бампером автомобиля. Поэтому что камень, что осел — лучше объехать!

Госпожа удача

На одном из заключительных этапов ралли я решил проехать по трассе гонки, а не объездным маршрутом. Накануне старта мы установили новое, третье(!), сцепление и выехали на трассу последними по «размочаленной» вдрызг колее. Догнали Сергея Лисовского, помогли ему починить машину и отправили дальше по трассе. А сами, не слишком разгоняясь, продолжили путь потихоньку-полегоньку. Километров через триста попадаем в яму, буксуем... и опять — сжигаем чертово сцепление. Мимо проезжает «техничка» немецкой фирмы «Гего-рейд». Кричим, машем руками, просим помочь. Немцы нам вежливо врут, что запасного сцепления у них нет. На подъехавшем вскоре «подметальщике» отправляю Олега вперед, на бивуак, за новым сцеплением, а сам остаюсь возле нашего многострадального автомобиля.

Быстро смеркается. Понимаю — придется заночевать в саванне. Очень хочется остаться в автомобиле: конечно, придется спать сидя, скрючившись на сиденье, зато вроде безопаснее. Место ведь дикое. Здесь машины никогда не ходили и еще лет сто не пойдут. Белого человека вряд ли встретишь на триста верст вокруг. Тем не менее пересиливаю себя, устанавливаю палатку на каменистой площадке неподалеку от машины и укладываюсь спать в обнимку с саперной лопатой и зажигательным патроном — так, на всякий случай.

Да, это была незабываемая ночь! С наступлением темноты саванна начинает выть, угукать. Вокруг чудятся шаги — как будто кто-то подкрадывается к палатке. Нервы на пределе: вдруг это коварный разбойник-туарег с копьем наперевес? А может — лев или еще какая неведомая тварь подползает, чтобы вцепиться мне, спящему, в горло?

Срываюсь, выскакиваю из палатки, размахивая своим единственным оружием — лопатой. Ору в темноту: «Чего надо? Всех порублю!..» Тихо вокруг. Никого. Шаги и шуршанье вроде смолкли... И так — несколько раз за ночь. Разум подсказывает — галлюцинации! Но справиться с собой не могу. Лишь под утро крайняя усталость дает себя знать, и я наконец забываюсь беспокойным сном...

К вечеру следующего дня возвращается наша «техничка». А вместе с нею Олег — везет новое, спортивное, сцепление. Он купил его у тех самых немцев из «Гего-рейд», которые накануне, проезжая мимо нас, божились, что ничем не могут помочь. Попировали: перекусили «испанской ногой», выпили водки и принялись за привычное дело — менять сцепление. Провозились всю ночь напролет.

Увлекшись ремонтом, мы оставили без присмотра костер, который разложили, чтобы приготовить ужин. Порывом ветра из огня выхватило несколько головешек, метнуло на траву — и саванна вспыхнула как порох. Пришлось все бросить и тушить пожар — на это ушло еще несколько часов...

Как бы то ни было, призвав на помощь небо, мы, не без божьей помощи, все-таки поставили новое сцепление. Это большая удача, если вспомнить, какими горе-специалистами оказались механики «технички», взявшиеся отремонтировать наш джип.

Вообще, удача очень нужна гонщику. Если попытаться оценить слагаемые успеха в ралли, то полдела — это, конечно, крепкий и надежный автомобиль. Оставшиеся 50 процентов я разделил бы поровну между пилотом, штурманом и госпожой Удачей.

Профессионалы утверждают: слаженность экипажа позволяет двигаться по трассе, как минимум, с удвоенной скоростью. Но даже самые слаженные экипажи на самых современных машинах не застрахованы от неприятных случайностей. Я видел на трассе разбитый всмятку джип Ари Ватанена, одного из фаворитов этой гонки и неоднократного победителя прошлых «дакаров». В облаке пыли он вовремя не отвернул от большого валуна, который и положил конец его участию в гонке. Таких случаев было сколько угодно и с другими гонщиками.

Отремонтировав наконец джип, мы в сопровождении «технички» еще километров четыреста двигались по саванне до границы Сенегала. Трасса гонки оказалось песчаной и к тому же очень сильно разрытой грузовиками. Поэтому сосчитать, сколько раз мы садились на оси так, что «техничке» приходилось нас вытаскивать, совершенно невозможно.

Далее на пароме, с помощью одной местной шишки — естественно, за «кадо», — в обход пограничников и таможни нелегально перевалили через водную границу между Мавританией и Сенегалом. И покатили на всех парах в Дакар. Почти сутки гнали последнюю тысячу километров, чтобы успеть на празднование финиша гонки.

Запределье

Прибыли как раз вовремя. Конечный пункт ралли — это прекрасный отель в Дакаре на берегу Атлантического океана, построенный неким шейхом для первого Международного конгресса мусульман. Бассейны, бары, рестораны, кондиционеры в номерах. Прислуга хоть и из местных, но вышколена — «кадо» не просит! Правда, это только на людях, а в коридорах и номерах отеля — картина привычная: «Кадо, пожалуйста!»

В отеле — пыль столбом: гонка гуляет! Чествуют абсолютного победителя — француза Пьера Лартика, состязавшегося на «ситроене».

Атмосферу всеобщего ликования, пожалуй, не передашь никакими словами! В равной степени счастливы были все: и победители, и проигравшие, и те, кто, как я, приехали в Дакар вне зачета. Еще бы! Невзирая на уйму препятствии, мы прошли гонку: уцелели в горах Испании, преодолели пустыню и саванну Африки и финишировали на побережье Атлантики. Сергей Якубов был прав: это действительно дорогого стоит!

Веселье длилось несколько дней, причем до последнего прибывали отставшие — но не сдавшиеся — экипажи. Вообразите себе: в ресторан, где сидит вся наша братия, уже несколько отдохнувшая и имеющая вполне респектабельный вид, вдруг вваливается небритый, весь пропотевший и закопченный до костей, только-только подоспевший участник гонки. Зал взрывается приветствиями, хохотом, хлопками пробок шампанского — надо ему поскорее налить, ведь он доехал!..

В заключение, видимо, не избежать ответа на самый главный вопрос: а кому и зачем все это надо — этот злосчастный «Дакар»? Попробую объяснить — хотя бы за себя.

За последние два-три года я много чего повидал и познал — добился успехов в своем деле и, как победитель, привык вкушать сладкие плоды победы. Да вот беда, надоело мне все быстро — развлечения, «тусовки» всякие. Закисать начал, чувствую — душа томится и тело салом зарастает. Кровь в жилах бурлить перестала. Короче, вдруг в один прекрасный день понял: теряю вкус к жизни.

То ли дело в гонке! Там вновь по-настоящему начинаешь ценить каждый глоток воды, кусок черствой галеты, а за возможность соснуть лишний часок, кажется, все готов отдать.

Ралли Париж — Дакар — это ежедневный изнурительный труд на пределе возможного. Я так уставал только первые недели в армии, пока не втянулся. Бог знает, во сколько ложишься, с рассветом встаешь, садишься за баранку автомобиля, мчишься по трассе, буксуешь, подкапываешь свой джип, ремонтируешь его. И так изо дня в день. Усталость накапливается очень быстро. Тут от самой жестокой бессонницы излечишься: уже на вторые-третьи сутки привыкаешь спать в палатке, через неделю спишь, как сурок, в любом положении — лежа на камнях, сидя, на ходу, повиснув на ремнях в болтающейся по ухабам машине.

Но наибольшее удовольствие испытываешь на финише гонки — в Дакаре — от самых простых и обыденных вещей — горячего душа, белых простыней, настоящего черного кофе, чистых скатертей и салфеток на столах...

Думаю, я ответил на главный вопрос — во всяком случае, как сумел. Могу добавить только, что в следующей гонке Париж — Дакар я непременно приму участие, потому что хотя это и «сумасшедший дом на колесах», как говорят некоторые, но, в сущности, штука мирового класса. Я готов гайки крутить сколько угодно, готов перекопать хоть всю Сахару, готов сутками не спать, лишь бы еще и еще раз ощутить себя настоящим — живым человеком, способным справиться с любыми трудностями гонки. И преодолеть себя...

Париж — Дакар

Записал Сергей Большаков

Фудзи-человек

На токийском аэродроме меня встречал глава департамента гляциологии, профессор Фудзи. После сдержанных приветствий мы сели на электричку и через час были уже в Токио. Фудзи взял такси и еще почти через час с ожиданиями в пробках мы добрались до Института полярных исследований — прекрасного пятиэтажного модернового здания на северной окраине Токио Итабаши-Ку («Ку» — значит «район»).

Рядом с институтом стояло такое же современное, но меньшее здание с бронзовой табличкой «Полярный клуб», и я вспомнил, что жил здесь, когда был первый раз в Японии десять лет назад.

В пустынном, открытом вестибюле института на коврике стояло несколько пар разных ботинок и туфель, а рядом — большая, четырехэтажная полка с десятками пар синих шлепанцев разного размера, напоминающих, что здесь надо менять обувь...

Дверь в мою комнату оказалась на 4 этаже. Фудзи открыл ее, и мы вошли в большую комнату с ковром, двумя столами — обеденным и журнальным, диваном и телевизором. Часть ее была отгорожена со всех сторон и образовывала кухню с газовой плитой, микроволновой печью, холодильником, стиральной машиной и шкафом, полным самой разной посуды. Одна из трех дверей из кухни вела в ванную с душем. Еще одна дверь из главной комнаты — в спальню. Я угостил Фудзи московским чаем и сыром, и он сводил меня на маленькую, живописную улочку совсем рядом, где я купил хлеб, рис, овощи, — все, что нужно для питания на первые дни.

На следующее утро за мной зашел профессор Фудзи.

— Произносите мое имя с длинным, двойным «и», чтобы оно не звучало как другое, знаменитое слово — название горы, — сказал он.

Я тут же спросил о различии в значениях слов Фудзи-гора и Фудзи-фамилия и сразу же понял преимущества иероглифов.

— Смотрите, как рисуются иероглифы горы Фудзи и моей фамилии, Произношение их почти одинаковое, но картинки иероглифов совершенно различны. Название горы состоит из двух частей. Первый, большой, иероглиф значит «богатый», «сочный», «красивый» — все в смысле «большой и хороший», а второй иероглиф-добавок значит «человек». Все вместе говорит, что название относится к члену племени людей. Я бы добавил здесь еще знак женственности, ведь когда японец говорит о горе Фудзи, он твердо знает, что речь идет о женщине. Но все знают это так хорошо, что решили не вводить эту идею в иероглиф.

В институте все шло быстро. Зашли в офис, который напоминал наш отдел кадров. Там у меня взяли паспорт и билет и через минуту вернули в глубоком поклоне, сделав с них копии. Еще через минуту — тоже с поклоном — сообщили, что в связи с тем, что я буду здесь жить более трех месяцев, я должен сделать две фотографии и зайти с ними в местную мэрию зарегистрироваться. Я обещал. Но, однако, один из японцев достал фотоаппарат и тут же сфотографировал меня, а еще через минуту уже вручил мне цветные снимки.

— Это не только для вас, это и для нас — ведь мы хотим сделать вам удостоверение личности, — как бы оправдывая свою исполнительность, сказал он.

Потом профессор Фудзи меня познакомил с библиотекой (на 4 этаже), а оттуда мы поднялись этажом выше, где рядом с офисом профессора Ватанабе мне уже была приготовлена комната с вывеской «Приезжий профессор». Комната оказалась просторной, с большим столом, шкафом с полками, на одной из которых — чайная посуда и набор чаев. Здесь же умывальник, глубокое кресло для гостя, телефон.

Профессор Фудзи вежливо ушел, дал мне время для ознакомления с новым местом, предупредив, что зайдет в полдень и возьмет меня на ланч.

Наш институтский распорядок: работа с 9 до 17 и перерыв на обед с 12 до 13 — так почти везде в Японии.

В обед сходили в маленький ресторанчик, где Фудзи угостил меня блюдом из риса, на котором лежал запеченный угорь. К блюду подали в пиалушках бульон с травинкой и соленую китайскую капусту.

Здесь я узнал, что китайские палочки для еды имеют более притупленные концы, чем японские. Вообще разговор о палочках для еды зашел, когда я показал Фудзи мои палочки, что купил год назад на толкучке в Англии, в Кембридже. Вот тогда-то я и узнал, что они китайские, потому что тупые.

— А иероглифы что на них значат? — спросил я, помня, что в Китае и Японии они почти одинаковые, только произносятся по-разному. И Фудзи не подкачал:

— Первый иероглиф значит «Дракон», второй — «Воображаемая птица, или Феникс», третий — «Звезда», четвертый — «Счастье».

Хотел сходить в местный городок, в котором были сегодня днем с Фудзи, но на пошел. Ужасный ветер. А вообще-то моя улица, по которой я бродил вчера вечером, плюс те улицы, что видел сегодня днем, вполне достаточны для меня пока, чтобы быть сытым Японией. Вечером над каждым домиком-ресторанчиком на три-пять человек горят большие, как надутые, красные фонари из материи с черными непонятными письменами. Люди сидят у окон и шьют, гладят, делают пирожки, куют — и тут же торгуют всем этим.

А иные прямо на улице сидят на стульях и слушают какую-то проповедь и молятся какому-то, неизвестному мне еще Богу. И тут же рядом — огромный универмаг и магазины с невиданными мне рыбами. И близко катится ручей из пешеходов и велосипедистов. За час ходьбы не встретишь ни одного европейского лица. И все-таки здесь спокойно и надежно. На одной только этой улице можно жить хоть месяц, роясь в удивительных вещах в магазинах, слушая тихую птичью речь-щебетание и вглядываясь в улыбки незнакомой расы.

Когда ходили с Фудзи на ланч, он показал мне по соседству с институтом огромное стеклянное здание:

— Это плавательный бассейн для всех. Стоит очень дешево. А на другой стороне, в здании попроще — публичные бани.

— Туда, в бани, я обязательно схожу, — решил я.

Встреча с другом

Когда вернулся в офис, там меня ждал мой старый друг по Антарктиде, профессор Коу.

Снова, как и прежде, бродили по «моей улице». В этот раз я обратил внимание на цены — огромную разницу в стоимости разных сортов риса: от 1500 до 6000 иен за мешочек в 5 килограммов. Спросил об этом Коу.

— В прошлом году у нас был неурожай риса, и мы впервые должны были купить за границей.

— Значит, дорогие сорта — это заграничные. Импорт?

— Нет, как раз наоборот. Самый дорогой рис — японский. А все остальные, что дешевле, — привозные.

И тут я вспомнил, что читал в газете «Таймс» об этой истории. О том, что японцы взбунтовались против привозного риса и требовали запретить его ввоз и говорили, что лучше они вообще перейдут на лапшу, нежели возьмут в рот неяпонский рис. Потому что любой рис, выращенный не в Японии, не рис. Он даже вреден, особенно для детей и стариков.

С этой точки зрения можно говорить не о том, что в Японии 1994 года рис дорогой, а о том, что импортируемый рис в несколько раз дешевле японского, а следовательно, правительство Японии субсидирует его покупку, поощряя искусственно, как в свое время правительства Европы поощряли своих граждан есть, а значит, и выращивать картофель...

Только что библиотекарь принесла книжку о Японии для иностранцев. Вот фраза: «Столетний обычай здесь — покупать и продавать вещи в количествах нечетных: 3,5,7 и так далее. Цветов в икебане всего 5 или кратное пяти. Четыре нельзя, потому что число четыре произносится как «шы», что значит и «смерть». Яйца продаются десятками, а посуда — по пять и десять (кратное пяти)».

Интересно, что достижение детьми возраста 3, 5 и 7 лет также празднуется всей нацией в один день — 15 ноября. А остальные дни рождения — нет.

Сегодня в обед приедет Коу и увезет меня в город походить с ним по букинистическим и другим книжным магазинам.

Но для меня это больше, чем поход по магазинам. Для меня это первый выезд в большой Токио, и не в одиночестве, а с добрым и умным провожатым.

Сейчас, готовясь к встрече с другом, вспоминаю наш прошлый разговор с ним о Японии. Коу считает, что мой приезд сюда и вообще посещение Японии человеком европейской цивилизации дает ему очень много пищи для размышлений.

Наш английский немного прихрамывал — у каждого на свою ногу, думаю, это и помогло мне сохранить его рассуждения с возможной точностью:

— Ведь ни в одной стране мира, — говорил Коу мне, — достижения современных технологий массового производства вещей, а также массовых коммуникации не были переняты от Запада так быстро и развиты столь высоко. Британские острова топтали, оставляя следы, и римляне, и датчане, и многие другие. А в Японию иностранцы раньше приезжали лишь как гости. И в то же время моя страна не дала себя растворить, поглотить западной культуре. Почему? Может, потому, что за последнюю тысячу лет, вплоть до конца второй мировой войны, Япония никогда не испытывала на себе вторжений иностранных армий. Именно таким путем многое пришло сюда извне. Наша письменность пришла к нам из Китая полторы тысячи лет назад. В шестом веке нашей эры оттуда же к нам пришел буддизм. Наше искусство заимствовало многое от Китая и Кореи, а не развивалось самостоятельно. Может, это потому, что природа никогда не баловала нас. Наша земля была очень неплодородна, плохой слишком, кислой для земледелия, так как образовалась, в основном, из лавы. И поэтому же она очень пориста и легко эродируется. И пейзажи у нас не героического масштаба. У нас нет бескрайних степей, или огромных снежных гор, или арктического безмолвия. Но все же у нас есть большое, красивое морское побережье, которое превратило нас в нацию моряков и рыбаков, а труднопроходимые, хоть и не высокие; горы, дали нашему народу чувства гордости и независимости, отличающие все горные племена Земли, а также постоянную привычку жить, экономя во всем.

И кроме того — нас 120 миллионов человек, которые живут на площади меньше, чем один штат Калифорния в США. У нас поэтому на каждый квадратный километр территории страны приходится по триста человек. Но несмотря на то, что землетрясения и тайфуны .у нас норма жизни, мы не только выжили, но и добились больших успехов на этой тесной земле. И хотя многие из этих успехов достигнуты перениманием чужого, мы — не страна имитаторов, как думают о нас некоторые. Хотя многие черты наши кажутся со стороны парадоксами. Например, может, ты уже почувствовал, мы — нация ужасных бюрократов. Обычный путь прохождения всех наших дел — бумажка на бумажку, печать на печать и так, пока не накопится гора бумаги. И еще, может, это ты тоже почувствовал, — личный контакт, касание глазами, если оно получилось, или один какой-то жест, который тронул твоего собеседника, — заменяют всю эту гору бумаг. Мало наций, где так ценятся личные отношения...

И в тоже время Коу считает, что японцы — самая конформистски ориентированная нация в мире, поэтому средний японец будет недоволен, если ему скажут, что он «отличается» от своих коллег, и это при всех его индивидуалистических наклонностях. Несмотря на очень вежливый мягкий язык и манеры, он может вдруг ужасно вспылить.

Живя на таком маленьком клочке земли так скученно, они привыкли принимать решения как бы сообща. И еще одну черту японцев заметит иностранец — любовь и уважение к учению и знанию. Поэтому фигура студента, ученика — ведущая фигура нации. И еще, города в Японии чересчур большие, сверхурбанизированные, а кругом целые сады цветов...

На этот раз Коу заехал за мной в час дня, и мы поехали на метро в центр Токио. Коу хотел показать мне магазин русских книг под названием «Наука» и другие книжные магазины, простые и букинистические. Я к этому отнесся скептически, но не перечил — «магазины так магазины». Все равно я же должен с чего-то начинать. И конечно, познавание началось с самого начала: с ознакомления с картой разноцветных линий метро, часть из которых — частные, и ты должен платить разным компаниям, и соответственно. На практике это выглядит так. На стене отделения касс у входа — огромная карта, на которой нанесены все станции, и около названий каждой стоит цифра — цена до нужной вам станции. После этого надо бросить в специальное отверстие деньги — монетками, и посмотреть чуть ниже, там будут гореть цифры стоимости против тех компаний, услугами которых вы пользуетесь. Надавив на кнопку, вы получите билет — маленький кусочек картона. Дальше надо идти к проходным калиткам, сунуть билет в щель и идти вперед, не забыв взять с собой билет — он выскочит с другой стороны калитки. Взять билет и сохранить его до конца поездки очень важно, ибо на выходе автомат не выпустит вас на улицу, если снова не опустить в него билет. Тогда он мгновенно вычислит, достаточно ли вы заплатили, и откроет «шлагбаум»...

Посещение магазинов, на удивление, оказалось интересным. Это было настоящим пиршеством духа да и богатства. Но поглощенный сейчас только Японией, я мысленно выбрал все книги о Японии.

Потом мы посидели полчаса в университетском клубе, членом которого является Коу. Я вслух удивился клубу в центре города, ведь университет находится в другом месте, и Коу объяснил, что клуб находится на месте, где сто с лишним лет назад стояло здание первого университета Токио. Членами этого клуба могут стать лишь выпускники семи старейших университетов страны, а Коу кончал университет Хоккайдо, который относится к их числу. Сейчас членами этого клуба являются около 30 тысяч человек.

В день нашего посещения в клубе проводились одна за другой церемонии свадеб, и клуб был полон ярко и странно, по-старинному одетых японок, похожих на куколок. Где вы, мои друзья? — хотелось крикнуть во все горло. — Вы должны бы быть со мной, чтобы видеть все это: и клуб, и старинные книжные магазины-музеи, и главную улицу Токио — Гинзу, по которой мы гуляли с Коу... Посмотрев на часы, Коу сказал вдруг, что нам пора ехать ужинать в русский ресторан.

Честно говоря, я удивился этому — в Японии я предпочел бы японский, но прошел час, и я принял приглашение друга, а еще через четверть часа, выйдя из метро, я увидел среди японских вывесок написанную латинскими буквами русскую фамилию — Роговский. Ресторан Роговского, считает Коу, является самым старым русским рестораном Токио, может быть, даже первым из них. Он существует уже 45 лет, и Коу познакомился с ним, когда заказывал здесь консервированные борщи для своей первой антарктической экспедиции более четверти века назад.

Обед был, хоть и русский, но обставлено все было по-японски, да и посетителями были, в основном, японцы. В меню предлагались, по-нашему, комплексные обеды. Было пять разных обедов, каждый из которых был изображен по японскому обычаю на цветной фотографии.

Стоимость их была от 4 до 8 тысячи иен (от 40 до 80 долларов США)...

Решил заказать рыбу. Коу сказал, что в каждый сезон в Японии стоит недорого та рыба, которая в это время ловится. Сейчас это тунец, считает он, а скоро такой рыбой будет лосось.

Моя вторая неделя жизни в Японии ознаменовалась началом моих занятий японским языком. Основное чувство — совершенно другая цивилизация. Связи между нашими и ихними буквами и слогами — никакой. Не говоря об иероглифах.

Готовлюсь ко второму уроку и еще внутренне волнуюсь, потому что завтра мое первое выступление на одном из семинаров института. Но, как сказал знаменитый поэт Басе:

Туман и осенний дождь.

Но пусть невидима Фудзи.

Как радует сердца она.

Учить японский не просто. Моя учительница доброволец. Кружок бесплатный, и мои коллеги-ученики — в основном, девушки из Китая, Таиланда и с Филиппин. Мне сказали, что в Японии сейчас действуют три системы письма. Канджи — это самая старая, пришедшая из Китая, которую мы в России называем иероглифами, а здесь все их называют просто «символами» или «характерами». Слово «иероглиф» здесь никто не знает. Каждый символ, или характер Канджи — это целое понятие. Но в Японии существует и своя, японская система — что-то среднее между алфавитом, где каждая буква — звук и Канджи. Эта система называется «Хирагана», в ней каждый символ обозначает не букву, а слог. По идее, Хираганой можно записать все, что пишется символами Канджи. Кроме этого, еще имеется и более простой алфавит, который называется Катагана. Но Катаганой записываются только иностранные слова, например, мое имя.

Изучение японского языка шло очень трудно. Может, потому, что в кружок японского языка я пришел на месяц позднее всех остальных и так и не смог догнать своих одноклассников. И кроме того, кружок этот был бесплатным, как и другие подобные кружки во Дворце культуры, принадлежащем местному муниципалитету, и потому квалификация добровольцев-учителей была не очень высокой.

Раннее утро. За окном громко, гортанно и не по-нашему кричат птицы. Я знаю, кто так кричит: это, по виду, обыкновенная черная ворона. Сейчас оденусь по-спортивному и побегу вдоль реки, поглядывая на огромных золотых, точнее, оранжевых рыб. Я никогда раньше не думал, что рыбы плавают семьями — по две, а не стаями. Вода прозрачная. И все видно.

Жарко даже утром, будь я в другой стране, побежал бы в шортах, но почему-то японцев пока я видел только в длинных штанах.

Удивительно, что на старинных японских картинах и гравюрах мужчины, особенно во время ходьбы, изображены с оголенными ногами и в плавках, предельно коротких, а теперь не снимают штанов. А европейцы, особенно пуритане-американцы, раньше даже в жарких странах ходили всегда в длинных штанах и, вообще, закрытых одеждах, а сейчас, где можно, стараются максимально оголить ноги и ходят летом в шортах.

Когда вышел на улицу, в первом же парке (прямо у входа в институт) увидел на спортивной площадке человек 15 мужчин и женщин, в возрасте от 20 до 75, которые, став широко друг от друга в три ряда по пять человек, делали упражнения, неторопливо, по-китайски, под китайскую музыку, льющуюся из портативного магнитофончика, висящего на суку ближайшего дерева.

Для интереса я тоже стал в сторонке и начал делать эти упражнения. Но меня заметили, и какой-то японец с поклонами подошел ко мне и потащил в свой круг.

После занятий гимнастикой мы пытались разговориться, но оказалось, никто из компании не знал английского. Только один с трудом объяснил мне, что они всегда занимаются здесь утром с 6.50 до 7.20, и приглашают меня завтра. А в воскресенье, в одном из домов, они устраивают чай с 9 до 11 утра и будут рады видеть меня.

Как же удивительно устроен мозг! Он все время думает не о том, о чем надо думать в тех обстоятельствах, в которых ты находишься. Вот и вчера, в воскресенье, мы ехали с профессором Фудзи по предгорьям, и кругом открывалось что-то, новое, не виданное мной, — а я, глядя на все это в окно автомобиля, вспоминал рассказ Коу. Я спросил его тогда, что он почувствовал, когда взорвались сначала первая, а потом вторая атомные бомбы? Что он почувствовал, когда у знал о конце войны? Ведь ему тогда было уже двадцать лет.

— Я жил тогда на Хоккайдо, в Саппоро, и наш город почти не пострадал от бомбежек, — говорил он мне. — Так, прилетали несколько раз американские самолеты, но сбрасывали бомбы больше для устрашения. Но, все равно, город к тому времени уже испытал кое-что. Ведь после первых ужасных пожаров от бомбежек, которые почти полностью сожгли огромные площади наших городов, сделанных из сухого дерева и сухой бумаги, правительство распорядилось сделать в городах противопожарные просеки шириной метров по сто; в этих просеках все дома были разобраны и вывезены в другие места, если можно было, а все деревья вырублены. Все, что может хоть как-то гореть, безжалостно было удалено. Эти просеки рассекали город на квадраты, каждый из которых мог сгореть, но огонь не пошел бы дальше, не переступил бы порог квадрата.

А потом, после брошенных на Хиросиму и Нагасаки бомб, было объявлено вдруг, что выступит по радио сам император и сделает очень важное сообщение. Радио говорило о часе этого сообщения неоднократно. Мы, конечно, предполагали, что может сказать нам император, но не говорили об этом вслух, даже думать было страшно. И вот в назначенное время император выступил. Он говорил на старинном официальном протокольном дворцовом языке, но понять его можно было. Он сказал, что объявляет капитуляцию и приказывает всем войскам Японии сложить оружие. Передача эта потом транслировалась снова и снова. Оказалось, что выступление императора было записано за несколько дней до этого на граммофонную пластинку, но держалось в большом секрете. Ведь часть военных хотела воевать до конца. Поэтому они были против этого выступления императора, и даже были сделаны попытки найти и разбить пластинку.

— Ну и какое же чувство ты, твои товарищи испытали при этом? — спросил я.

— Облегчение. Но оно было смешано со страхом. Во-первых, многие думали, что, когда придут американцы, они начнут грабить и насиловать наших женщин. А кроме того, нам, жителям Хоккайдо, было страшно оттого, что СССР может забрать себе Хоккайдо, отделившего от основной Японии.

Чаепития

На днях профессор Фудзи пригласил меня в маленький ресторанчик.

— Посмотри на эти символы Канджи. Правая часть их значит «рыба», а левая — «сладкий». А все вместе будет... «су-ши», то есть сырая рыба. Мы, японцы, очень любим ее.

Зашли. Сели на высокие стулья, как у стойки бара. Только вместо бармена был повар су-ши, резавший здесь же, в присутствии посетителей, разные куски разных рыб, креветок и осьминогов и накрывающий ими колбаски из риса. Это и есть су-ши.

— Хозяин, Мимото Масаяши, — знакомил меня с обстановкой профессор, — великолепный приготовитель су-ши. И здесь не очень дорого: за 1000 иен можно взять сэт, то есть целую досочку су-ши.

Посетителей было, кроме нас, четверо — полная стойка.

— Здесь хорошо относятся к приезжим, — говорил профессор, а я видел, как все ласкали меня глазами.

— Для начала можешь сказать только слово «агари», что значит «чай». Тебе тут же его принесут. Ну, скажи.

Я сказал громко: «Агари». И тут же обслуга заулыбалась, и у меня на столе появилась большая фаянсовая кружка с надписью на Канджи.

— Будь осторожен, — предупредил профессор. — В таких местах подают очень горячий чай...

Меню, которое мне предложил сам хозяин, состояло из нескольких разделов. Один из них, правый, а значит, первый, — ведь читают здесь справа налево, — имеет символы, значащие — колбаски из риса с рыбой сверху. «Второй раздел, левее блюда с чашкой риса, — сказал мой гид. — Колбаски называют — «снигири», пиалы с рисом — «чираши». Рыба-туна называется «магро», каракатица— «иса», икраморского ежа — «уни». Она дорогая. А зато имбирь, который приготовлен по специальному рецепту, — бесплатно...»

Хороший был вечер, но языковый барьер так мне мешал, что, придя домой, конечно же, взял в руки томик моих японских поэтов и раскрыл его на трехстишье:

Но прежде всего спрошу:

Как зовут на здешнем наречье

Этот тростник молодой.

Опять Басе.

Ах, как хочется скорее научиться хоть немного говорить по-японски. И не только говорить, но и понимать символы Канджи.

Эти символы даже на вид отличаются от символов Катаганы и даже Хироганы, как белые грибы от сыроежек и маслят. И каждый из них так много значит.

— Что означает «Япония»? Как вы называете свою страну по-японски? — спросил я у Фудзи.

— Ты не знаешь?! Япония по-японски

— Нихон. Или Ниппон.

— А что это значит?

— Мы стали бы объяснять так... — Профессор Фудзи быстро нарисовал два символа. — Посмотри, вот этот «характер» значит «солнце». А второй — «источник», «основа», Ни-хон. Значит, вместе это будет как бы «место, где живет солнце», «земля солнца». Вот как называется страна по-японски.

— А я думал — Страна восходящего солнца, — сказал я, вспомнив знакомый с детства трафарет для Японии.

— Нет, не Страна восходящего солнца, а Земля солнца, ну, место, где живет солнце. А для понятия Страна восходящего солнца нужны другие или хотя бы один другой «характер».

— А почему солнце, страна солнца?

— Потому что мы — страна Восточной Азии. Посмотри на флаги — все флаги стран Восточной и Юго-Восточной Азии имеют изображение солнца: Корея, Таиланд, Бангладеш, Тайвань. Странный флаг Лаоса — из треугольников, под одним из них понимают солнце. А страны Западной Азии имеют на своих флагах луну.

— Как Луну?! — не понял я.

— Ну, разве вы не знаете, — флаги Ирана, Ирака, Турции, у них же у всех луна.

Только теперь я понял, он имел в виду месяц. Даже полумесяц.

Сегодня секретарша Мики своим, почти неслышным голоском пригласила меня в зал заседаний пить чай. Каждый день в три часа наши три секретарши готовили чай, открывали какие-то пластиковые пакетики, доставали никогда не виданные мной маленькие, игрушечные печеньица и какие-то вкусные вещи и даже засушенных, засахаренных, и в то же время подсоленных, маленьких настоящих рыбок размером со спичку, разливали чай в чашечки, и все начинали, не торопясь, пить чай, а дамы щебетали что-то. Они говорили так тихо, наливали чай и расставляли налитое так осторожно, что и мы с профессором Ямамотой тоже брали чашки в руки и ставили обратно на стол медленно-медленно — так, будто они были сделаны из тончайшей скорлупы или двигались словно завороженные чем-то...

Вся эта обстановка создавала простор для молчаний.

И вот на таком чаепитии мы с профессором Ямамотой беседуем о загадочном до сих пор для меня японском языке.

Вот он берет ручку и рисует два символа.

— Правый из них значит «дождь» — «ваме». Левый — «фрукт» — «уме». А вместе эти символы значат «сезон дождей» и произносятся, как «тсу-ю».

— А причем здесь фрукт — уме? И что это за фрукт?

— Это такая как бы слива. Только маленькая. И не сладкая. Скорее горькая. Ее маринуют в Японии на зиму. А в название сезона она попала потому, что созревает в это время.

В один из таких дней, во время чая, секретарша Мики вдруг поставила передо мной банку с красивым соком. На дне банки лежал десяток зеленых слив.

— Это вам, Зотиков-сан, от мамы подарок. Это слива-уме. Ее мама сделала восемь лет назад.

К концу чая пришла еще одна секретарша, она лучше говорит по-английски, и когда она узнала, что Мики дала мне консервированных уме, она объяснила мне, что это вино из уме. А консервированные уме выглядят по-другому. Она вдруг полезла в сумку и достала две зеленых небольших сливы, протянула их мне. Я тут же потянул их в рот попробовать.

— Стойте, стойте! — закричали, замахали руками все королевы чайной церемонии. И по тому, как испуганно они махали руками, я понял, что эти сливы нельзя есть.

Потом, когда все успокоились, одна из них объяснила мне, что эти сливы еще не спелые, поэтому содержат яд. Но хороши для консервирования (или для изготовления вина? — не понял я).

На следующий день я побывал у своего знакомого учителя. Увидев мои записи о «сезоне дождей», он вдруг сказал что-то своему сыну первому (не старшему, а первому, хоть он у него всего один), и через минуту сын вернулся с блюдечком, на котором лежали темно-фиолетовые круглые плоды, чуть больше крупной черешни. Рядом лежали тонко нарезанные ниточки чего-то фиолетового.

— Пробуй. Это плод той сливы-уме, — сказал хозяин, глядя на меня добрыми глазами.

Плод оказался соленой сливой, маринованной, даже горьковатой, немного сладкой и с крупной косточкой.

— Еще сто лет назад у нас было так мало еды в Японии. Обычной едой японца был рис и соленые сливы-уме сверху.

Лисица крадется к дыне

И снова я обращаюсь к Басе. Теперь к стихам, которые привлекли мое внимание еще в Москве своей несуразностью, что ли.

Во тьме безлунной ночи

Лисица стелется по земле,

Крадется к спелой дыне.

«Разве лисица ест дыни? — спрашиваю я себя. — И зачем ей красться во тьме безлунной ночи за дыней? Дыня убежит? Или дыни так охраняют?»

Но дыня так часто встречается в стихах Басе, что я начал думать, что в Японии все едят только дыни. И чуть было не купил одну при первом походе в магазин. Маленькие, типа нашей «колхозницы» (забытое слово), — дыни лежали на самом виду, аккуратно обвитые сеточками. Но когда посмотрел на цену, вздрогнул. Такая дынька в пересчете стоила около 10 долларов, а десяток бананов — в двадцать раз дешевле.

Когда познакомился с американкой китайского происхождения, Авророй, спросил ее, что она думает о цене дынь в Японии. Она даже руками замахала — цена оказалась слишком большой и для американцев. Но потом она посерьезнела и сказала, что для японцев есть что-то священное в слове «дыня» и самой дыне. Поэтому она героиня многих сказок и рассказов.

— Может, потому что она похожа на модель солнца? А солнце здесь главное божество, — высказала она предположение.

В очередной «чай» в моей лаборатории в три часа дня, сидя за столом с мисс Ота (или Ота-сан) и мисс Танигава (Танигава-сан), которую я сначала звал Мики, а потом понял, что здесь так не принято, я спросил профессора Ямамото о дыне издалека:

— Удивительно, как много места в поэзии Басе отведено дыне. Почему это?

Теперь уже удивился профессор:

— Как, Басе пишет о дыне?! Но дыня (по-английски — мелон) появилась в Японии всего сто с лишним лет назад. А Басе писал триста лет назад. Дыня была завезена сюда то ли из Европы, то ли из США. Поэтому она и по-японски называется почти так же: мерон (это потому, что мы «л» плохо выговариваем). А до этого в Японии был лишь плод, похожий на дыню, но он больше все-таки походил на огурец, а по вкусу был почти несладкий... Этот плод называется «ури».

Так мне и не удалось подойти к тайне дыни в этот раз. Единственное, чего я мог добиться от русской переводчицы, так это то, что она слово «ури» перевела, как «дыня». Оказалось, формально она права. В англо-японском словаре, изданном крупнейшей компанией «Марузен» в Токио в 1988 году и выдержавшем уже двадцать пять изданий, написано: «Дыня — мелон (англ.), мерон (яп.). Японская дыня — ури».

Но, заговорив о дыне, за которой в темноте безлунной ночи кралась лисица, я думал больше не о дыне, а о самой лисице. И вот однажды, после занятий гимнастикой, Сезко, которая негласно опекала меня, пригласила меня на прогулку и заодно сводила в храм, чтобы посмотреть старинный памятник Будды.

Увидели Будду, а потом по дороге подошли вдруг к шрайну, то есть к синтоистскому храму. У входа и во многих местах храма было много скульптурных изображений сидящей собаки — по тому, как она держала свой хвост трубой, ее можно было принять и за кошку. Я спросил, кто это, и Сезко ответила:

— Лисица. Этот храм посвящен лисицам, Игор-сан. Он называется храм Инари, или Лисицы. Вы видите — многие фигуры имеют на себе красные, кумачовые передники с письменами, — просьбы о помощи или слова благодарности молящихся. Ведь лисы обладают магическими способностями перевоплощаться в других животных или даже в людей. А люди, умирая, часто принимают облик лисиц. Бог посылает лис к людям, как своих святых посланников, -говорила серьезно Сезко.

Вот почему Басе написал о лисе, крадущейся за дыней. Конечно же, лиса может захотеть съесть и дыню. Ничто человеческое ей не чуждо.

Запах солнца

Наконец я получил деньги за первый месяц работы, и теперь уже я пригласил профессора Фудзи в ресторанчик су-ши, где мы были две недели назад.

Те же люди, те же улыбки. Хозяин подарил мне рыбку размером с воблу, которую он подвялил слегка, посолив, на солнце. Посоветовал завтра запечь ее к завтраку.

— Эта рыбка повисела на солнце, — сказал он. — Она имеет совсем другой запах. Мы говорим, что она имеет запах солнца. Мы говорим, что если человек чувствует запах солнца в вещах, значит, он настоящий японец...

Токио

Игорь Зотиков, член-корреспондент Российской Академии наук Фото И.Захарченко и автора

— Марвин, взгляните-ка на это!

Бернардо осторожно поднял с земли череп, явно детский — его части в свое время даже не успели срастись и теперь легко распались в руках ученого.

Лицо покрывала черная маска с глазами-бусинами, открытым округлым ртом и выступающим носом с обозначенными ноздрями. Внутри череп был набит сухой травой и кусочками тростника. Крошечное тельце, от которого отделился череп, принадлежало младенцу.

Находки Арики

В октябре 1983 года Бернардо Арриаза под руководством Марвина Аллисона, антрополога из музея археологии Тарапака в чилийском городе Арика, проводил свое первое исследование мумий из захоронений, оставленных доисторическими племенами рыболовов, которые жили на пустынном побережье Чили и Перу. В шестидесятых годах XX века эти племена получили имя «чинчорро» по названию пляжа, где были найдены захоронения.

Мумия, извлеченная из могилы близ Арики, пролежала там около пяти тысяч лет!

При слове «мумия» обычно возникают мысли о Древнем Египте и сверкающих золотом гробницах фараонов. Однако народ чинчорро пытался обессмертить своих покойников за две тысячи лет до того, как мумии начали делать в долине Нила. Самая ранняя дата, полученная радиоуглеродным методом при исследовании еще одного ребенка-чинчорро, найденного уже в долине Камаронес, в шестидесяти милях к югу от Арики, — 5050 год до нашей эры.

В то время как египтяне считали достойным мумифицирования только фараонов и других сановных лиц, чинчорро подвергали этому священному ритуалу всех умерших сограждан, независимо от возраста и социального статуса.

Впервые мумии чинчорро были обнаружены в 1917 году немецким археологом Максом Уле. Потом их находили не раз — высохших естественным образом и сохранившихся, как насекомое в янтаре, в песках пустыни Атакама.

Новая страница в истории Южной Америки была открыта в 1983 году, когда рабочие «Арика уотер компани», копавшие траншеи для труб на обрывистом песчаном берегу Эль-Морро в окрестностях Арики, наткнулись на глубине около трех футов на большое захоронение.

На этот раз ученых ожидал грандиозный сюрприз — тщательно обработанные тела. То, что обнаружили рабочие водопроводной компании, было образцом самой старой в мире системы искусственного мумифицирования. Чтобы воспрепятствовать разграблению могильника, археологи начали лихорадочную работу по спасению мумий. С территории площадью примерно 75 квадратных футов они извлекли девяносто шесть тел. Большинство из них хорошо сохранилось, а некоторые были даже в превосходном состоянии. Ученые обнаружили также массу изделий рук человеческих, от рыболовных крючков и лесок до гарпунов и устройств для метания копий. Эти предметы были равномерно распределены по могилам — еще одно свидетельство стремления чинчорро уравнять всех.

Археолог Карен Уайз из музея естественной истории округа Лос-Анджелес утверждает, что «мумии чинчорро — нечто самое удивительное из полученных где бы то ни было в мире археологических результатов исследований погребений».

Особый интерес вызывает способ, которым чинчорро готовили своих близких к загробной жизни. Если Бернардо Арриазе понадобилось несколько часов для исследования находки, то можно себе представить, как много времени и умения требовалось, чтобы изготовить такую «черную фигуру».

«Ты умер, но будешь жить вечно...»

В течение двух лет Марвин, Бернардо и другие исследователи пытались постичь, как происходил процесс мумифицирования. И вот что им удалось узнать.

Сначала изготовителю мумии надо было освободить тело от внутренностей и отделить голову. Он или, возможно, она делали это при помощи каменного ножа.

Однако не все тела обрабатывали вручную. Некоторые, вероятно, оставляли в одной из сырых пещер Арики, где птицы и насекомые очищали кости. Потом вскрывался череп и извлекался мозг. Но у большинства мумий чинчорро череп нетронут, так что, видимо, мозг извлекался через отверстие в его основании.

Затем начиналось кропотливое воссоздание облика умершего. Опытный мастер с помощью подмастерья заполнял высушенной травой или золой из очага череп, прикручивал к нему нижнюю челюсть веревкой, сплетенной из тростника тортора. К позвоночнику привязывал длинную палку, вокруг которой из того же тростника создавалась своего рода «шея». Кости ног прикреплялись к корпусу при помощи палок, шедших от лодыжек до грудной клетки. Потом мастер скреплял все кости скелета, обматывая их тростником. Для восстановления объема тела он наполнял грудную полость смесью травы и пасты, в состав которой входили зола и фиксаторы из крови морских львов, птичьих яиц или рыбьего клея. С осторожностью гончара мастер покрывал этой же светло-серой массой большую часть тела, моделировал половые органы. На лицевую часть он накладывал маску, вылеплял нос и делал аккуратные обводы для глаз и рта.

У многих мумий чинчорро рот имеет форму буквы «о», как на картине Эдварда Мунка «Крик». Возможно, мастерам не удавалось достаточно плотно прикрепить челюсть. Не исключено, что делали они это намеренно, чтобы придать маске живое выражение. Кстати, как оказалось, картина «Крик» была написана под впечатлением от увиденной в парижском музее мумии, найденной в Андах.

Возвращенная на место кожа и наложенные на череп волосы придавали останкам человеческий облик. Если кожи не хватало, мастер возмещал недостачу кусочками кожи животных. К воссозданной таким образом нетленной форме древний художник добавлял последние штрихи: кистью из мягкой травы наносил марганцевую краску, изготовленную из собранного на пляжах мелкого черного песка. Предварительно песок растирали в каменной ступке и смешивали с водой. Высыхая, краска становилась матовой, и мумию полировали до блеска куском дерева или отшлифованным волнами камнем.

Однако примерно в 2 800 году до н.э. «черный стиль» вышел из моды. Возможно, изменился религиозный цветовой символизм или, может быть, стало сложно добывать черный марганец. Как бы то ни было, в последующее тысячелетие предпочтение было отдано красной охре, которой изобиловали скалы близ Арики. В захоронении Эль-Морро было обнаружено двадцать семь мумий «красного стиля».

Процесс мумифицирования тоже изменился. Хотя тела по-прежнему заворачивали в растительные материалы и укрепляли палками, их больше не расчленяли. Вместо этого препаратор удалял органы через аккуратные разрезы, которые затем зашивались при помощи кактусовых иголок и человеческих волос.

Другое разительное отличие было в длине париков. Пряди волос двух футов длиной связывали в пучки красными шнурами. Мастер прикреплял эти пучки на тыльную часть головы пастой из золы, которую потом расписывали красной краской. Мумия становилась похожей на мотоциклиста с развевающимися из-под шлема волосами. По контрасту с телами лица этих мумий часто раскрашивались черным. Несколько «красных мумий» из других поселений были в серых масках — цвет окислившегося медного пигмента.

Три мумии «красного периода» из Эль-Морро — все детские — были изготовлены необычным способом. По необъяснимой причине их корпус и ноги вместо собственной кожи были обмотаны, как бандажом, кожей пеликана или морского льва. Это придавало им вид классических мумий из голливудских кинофильмов.

Вкладывая так много труда в сознание своих мумий, чинчорро, безусловно, верили в существование духовного единства между живыми и мертвыми и в то, что, поклоняясь телам умерших, они получат их защиту. Поклонение мумии могло продолжаться месяцами. На некоторых из них было обнаружено несколько слоев краски, говорящих о том, что их приходилось периодически подновлять во время длительных прощальных ритуалов. На самих похоронах мумии держали вертикально и торжественно носили по кругу — может быть, поэтому их делали особо прочными, но могли быть и другие причины: прочность нужна была как гарант вечной загробной жизни.

Когда, наконец, оплакивание заканчивалось, мумию заворачивали в саван, сплетенный из тростника, и укладывали на покой в мелкой могиле с небольшим количеством пожитков — рыболовной леской, вырезанными из дерева фигурками, клювом пеликана, служившим, видимо, амулетом. Мумии иногда хоронили группами — до шести вместе, вероятно, целой семьей, бок о бок.

Пока из захоронений на узкой полосе побережья от Ило в Южном Перу до Антофагасты в Северном Чили извлечено 282 мумии. Из них 149 созданы мастерами чинчорро, а остальные — творения природы.

Ученые полагают, что кладбище в Эль-Морро — место зарождения культуры чинчорро, ибо нигде больше не обнаружено столько хорошо сохранившихся мумий.

До недавнего времени чинчорро оставались загадкой, потому что археологи, находившие их останки, больше интересовались изделиями, чем телами. Как правило, доисторическое население Южной Америки ассоциируется с одной группой — инками. Давайте же воздадим должное и чинчорро, знавшим, что переход человека в мир иной нельзя оставлять на произвол судьбы.

Земля обетованная

Если от Сантьяго держать путь на север, можно понять, почему древние люди селились в таких местах, как Арика. Впервые отправившись по этому маршруту, Бернардо Арриаза был потрясен резким переходом от мягкой зелени Колтауко к коричневому и желтому цветам пустыни Атакама. Хотя каждый чилиец хорошо знает, что Атакама — самое сухое место на земле, однако настоящее представление о пустыне можно получить, только увидев ее воочию.

Бесконечные цепи песчаных холмов отрезают человека от прохладного океана, омывающего берег всего в нескольких милях к западу. Среди этого безжизненного пейзажа только одно радует глаз — ложбины с зелеными деревьями и травой, пересекаемые единственным потоком, стекающим с Анд и исчезающим где-то в песках Атакамы.

Арика — одно из таких мест, но воды ее достигают Тихого океана. Благодаря холодному Перуанскому течению, омывающему атлантическое побережье, Арика так и кишит жизнью: анчоусы, камбала, крабы и мидии, морские водоросли, пеликаны и чайки.

Невозможно представить более благоприятной экологической ниши для доисторических поселенцев, чем эти прибрежные оазисы. Чинчорро, первые известные племена, поселившиеся в них, появились здесь, по крайней мере, девять тысяч лет назад. Но откуда? Вероятней всего, они спустились вслед за потоками с высокогорий Анд в поисках охотничьей добычи.

К 7 000 году до н.э. группа или большая семья чинчорро из тридцати человек проложила дорогу в Арику. Эту дату получили радиоуглеродным методом археологи Иван Муньос и Хуан Чакама, исследовавшие естественную мумию, названную «Человек из Ачи». Неподалеку от места находки мумии обнаружили одиннадцать округлых каменных фундаментов — то было поселение старейшего из известных сообществ первобытных людей. Такие находки изменяют наши взгляды на образ жизни доисторических поселенцев тихоокеанского побережья. Они не были, как считалось ранее, охотниками и собирателями, кочевавшими с места на место, а скорее всего, постоянно жили в рыбацких деревнях.

Поскольку свежая вода и пища всегда были под руками, у чинчорро оставались свободное время и силы, чтобы позаботиться о своих мертвецах. Живя на одном месте, они могли основывать постоянные кладбища и проводить вокруг покойных религиозные церемонии.

Заботы дня вращались вокруг рыбной ловли, охоты и... изготовления мумий. Да еще взрослые учили детей делать рыболовные крючки, гарпуны и тростниковые циновки, которыми накрывали сверху маленькие круглые хижины. К тому же надо было обследовать побережье и, многочисленные пещеры в окрестностях, навестить родственников в холодных горах... А поздним вечером лучший рассказчик племени приковывал внимание слушателей историями о героических предках. В центре тесного круга собравшихся — конечно же, мумия любимого родственника, освещенная мерцающим лунным светом и наполняющая чинчорро надеждой на покровительство сверхъестественных сил.

Умирают люди — рождаются боги

Бесспорно, почтение к мертвым — одно из благороднейших проявлений человеческой сущности. Но почему чинчорро возводили это буквально в культ? При отсутствии письменных свидетельств того времени ответ, вероятно, можно найти в религиозных верованиях и практике более позднего населения Южной Америки. В текстах XVI века упоминаются «хуакас» — священные объекты, к которым относились и естественные мумии; некоторые народы Анд считали их божествами. Потомки людей, превратившихся в хуакас, одевали священные мумии, подносили им пищу.

Мумии, по их верованиям, не только помогали обрести благоденствие, но и защищали от немилости природы. На территории Арика — Камаронес не редкостью были землетрясения и цунами, и тогда, как и теперь, море уносило жизни предательскими течениями и штормами. Чинчорро рассматривали природные бедствия как потусторонние явления и верили, что, сохраняя и обожествляя тела погибших — связующих звеньев со сверхъестественным, — они могут защитить себя от гибели.

Есть и еще одно объяснение культа мертвых у чинчорро — желание родственников держать рядом тело любимого человека до тех пор, пока боль от потери не уменьшится. Некоторые археологи считают, что все началось с детей, и действительно, самые ранние из найденных мумий чинчорро — детские, причем 24 процента младенцев умерло в первый год жизни. Почитание мумий объединяло горюющих членов семьи и все племя, освящало узы родства.

Однако постепенно верования о загробной жизни изменялись. К 1 700 году до н.э. чинчорро приняли более простой стиль мумифицирования, заключающийся только во внешней обработке тела. Туловище просто обмазывалось защитным полудюймовым слоем пасты из глины, песка, рыбьего клея или другого связующего вещества. В Эль-Морро два десятка мумий «глиняного периода» похоронили, видимо, до того, как затвердела покрывающая их оболочка, потому что все они оказались вцементированы в дно могилы.

Можно только предположить, что стало причиной перелома в древней традиции: новые идеи, почерпнутые у чужаков, с которыми торговали чинчорро. или расчленение тела стало ассоциироваться с болезнями. Так или иначе около 1 500 года до н.э. закончилась эпоха «глиняных оболочек», а вместе с ней практика искусственного мумифицирования в Америке. Это произошло тогда, когда в отдаленном Египте мальчик-фараон Тутанхамон не только не был мумифицирован, но даже еще не родился.

Мертвые рассказывают

Для антропологов-физиологов покрытые глиной мумии с сохранившимися тканями, органами и костями — ценнейший исследовательский материал. Изучение останков, а также извлеченных из захоронений предметов позволило составить картину жизни первобытного сообщества.

«Чинчорро были хозяевами океана, считает Виргилио Шиаппакасе из Наци опального музея естественной истории в Сантьяго, один из первых исследователей этой культуры. — Больше всего меня поражают их искусно сделанные орудия труда».

Рыболовные крючки, вырезанные из раковин, одновременно изящны и функциональны. Отсвечивая всеми цветами радуги, они были хорошей приманкой в воде Рыбаки-чинчорро делали также крючки из шипов кактусов, использовали каменные грузила и рыболовную леску, свитую из прядей торторы вперемешку с волосами. Ныряльщики хранили собранных моллюсков в сетках, сплетенных из тростника, очень похожих на те, которыми рыбаки пользуются и сегодня.

Анализ состава костей и содержания кишечника мумий показывает, что чинчорро в течение пяти тысячелетий придерживались одной и той же диеты — в основном морской: рыба, морские львы, моллюски и водоросли. Тем не менее, результаты анализов говорят и о том, что чинчорро были не только рыболовами, но и охотились на гуанако и оленей. В кишечнике нескольких мумий были обнаружены семена диких томатов и мяты. Однако 19 процентов исследованных мумий были заражены яйцами ленточных червей — ведь чинчорро ели сырую или частично приготовленную рыбу.

Если болезни желудка были массовым явлением, то с зубами дело обстояло намного благополучнее. У большинства чинчорро не обнаружено дупел, поскольку морская пища содержит мало углеводов, являющихся причиной кариеса. Но они страдали от другой напасти — песок, попадавшийся с моллюсками или водорослями, стесывал зубы.

При осмотре черепов больше чем у пятидесяти процентов чинчорро в слуховых каналах были обнаружены бобо-образные выпуклости — свидетельство болезни, которая приводила к глухоте. Выросты образовывались под воздействием холодной воды, попадавшей в уши при нырянии. Почти все, страдавшие от этой болезни, были взрослыми мужчинами — добывание пищи из моря было мужским делом. Даже у «Человека из Ачи», жившего девять тысяч лет назад, были такие наросты — кстати, это первый известный случай профессионального заболевания в Новом Свете. Множество скелетов мужчин носили следы переломов в нижней части позвоночника. Очевидно, падение со скал было еще одной опасностью, подстерегавшей чинчорро.

А вот переломы позвоночника из-за уменьшения плотности костей были уделом женщин, ослабевшие кости которых ломались под весом тела. (Сейчас это считается болезнью пожилых людей.) Высокая детская смертность вынуждала женщин чинчорро, начиная с подросткового возраста, часто рожать, а плод, как известно, вытягивает из крови и костей матерей кальций. Постепенно скелет становился хрупким, предрасположенным к травмам и переломам.

В остальном же чинчорро в отличие от более позднего населения этого региона были на удивление здоровыми. Структура их скелетов и состояние костей свидетельствует, что жили они примерно 25 лет. Многие достигали и 30 лет, а некоторые добирались даже до пятидесяти! Для доисторического человека это весьма преклонный возраст.

Теперь хрупкие мумии чинчорро нуждаются в защите и бережном сохранении. Они — не только памятник древнейшим из ушедших поколений, но и тонкая путеводная ниточка к корням современного человека.

По материалам журнала «National geographic» подготовил А. Колпаков

Легкие облачка застыли у горизонта. День выдался на удивление солнечный. Если бы не «пронзительный ветер, дующий с моря, можно было бы и позагорать.

...УК-081 — белоснежный учебный катер моряков неторопливо, со скоростью пловца, но, тем не менее, безостановочно продвигается вдоль берега от Находки к югу. Качает. Позади болтается на волне страхующее нас обшарпанное гидрографическое судно. Ближе к берегу держится водолазный бот со спасателями.

Вода в заливе Петра Великого отливает почти тропической синевой. Как на каком-нибудь южном курорте, а на деле она — обжигающе холодна. Весна в Приморье только начинается, и Японское море еще не прогрелось. Днем ранее, у берега в бухте Врангеля проводили замеры. Термометр показал плюс 4-5 ° С.

Известный специалист по проблемам выживания, доктор медицинских наук В.Г.Волович в своей книге «С природой один на один» пишет, что в такой воде человек может выжить всего минут двадцать-сорок. А я вот уже второй день наблюдаю, как с борта катера — с интервалом в 15 минут — спускаются по штормтрапу в море мужчины и женщины и плывут себе в этой ледяной воде, как где-нибудь в тропиках...

— Вам надо бы с нами в Арктику съездить, — понимая мои сомнения, говорит Нина Михайлова, — когда мы плавали в майне на Северной Земле. Там льдины были. А здесь, конечно, на фотографии получится курорт...

С «белыми медведями», как называют себя члены Международной ассоциации «Марафонское зимнее плавание», я познакомился на борту военно-транспортного самолета ИЛ-76.

Участники предстоящего 140-километрового заплыва Находка — Владивосток оказались самыми что ни на есть обычными людьми, ничем не напоминающими спортсменов. За двое с половиной суток пребывания в огромном, похожем на зал ожидания, чреве воздушного гиганта, пока он добирался до берегов Японского моря, я не раз ловил себя на мысли, что оказался, как на вокзале, в компании совершенно случайных людей. Тут был церковный служка, который при каждом взлете и каждой посадке, вслух читал молитвы и произносил: «Аминь!» Несколько сердобольных женщин из подмосковного Подольска, радушно угощавших всех домашней картошкой, салом и огурцами. Бородатый пожарник из Удмуртии, инженеры из Казани, Альметьевска. Бодрый ветеран из Казахстана.

Все, как выяснилось, в недавнем прошлом были «моржами». То есть ради собственной закалки, либо исцеления от болезней обливались поначалу холодной водой, затем переходили на круглогодичное купание в речках и прудах, а позже, войдя во вкус, начинали соревноваться по продолжительности плавания в прорубях. Не мудрено, что самым отважным из них пришла в голову идея попытаться выйти за городской окоем, испытать себя на морских акваториях. В результате и была создана ассоциация, символом которой стал не морж, а белый медведь, вечный шатун и бродяга, большой любитель купания в ледяной воде.

Первый свой заплыв, рассказала мне во время этого долгого полета Нина Михайлова, пловчиха из Санкт-Петербурга, «медведи» провели в Беринговом проливе. Тогда при температуре воды плюс 4-8° С, сменяя друг друга, они проплыли 42 километра. Одолеть весь пролив им не удалось, уперся капитан сопровождавшего судна, побоялся ответственности за жизнь «медведей». Испугали его и начавшиеся туманы, подошедшие льдины. «Лучше я вас к Ному, поселку на американском берегу, подвезу», — сказал он. Но когда оставалось километра два до берега, пловцы взбунтовались, всей командой прыгнули за борт и явились к соседям-американцам... в купальных костюмах.

Потом был 45-километровый заплыв по Байкалу при температуре воды плюс 3-4 °, по Иссык-Кулю. На этом озере «медведи» побывали дважды. В зимнее время, когда температура воды свыше четырех градусов не поднимается, а то и опускается до плюс двух, был совершен заплыв вначале на 68 километров, а затем, через весь Иссык-Куль, на 185 километров. «Ночью, при круговерти снежной метели плыли», — вспоминает мечтательно Нина, с виду скромная, тихая, похожая больше на домашнюю хозяйку, давно не юная женщина.

В той же книге В.Г.Воловича я наткнулся на такой факт. «Во время второй мировой войны, — пишет он, — 42 процента немецких летчиков, сбитых над арктическим водным бассейном, погибали от переохлаждения за 25-30 минут». А сколько еще военнопленных было загублено фашистскими медиками-палачами, которые, проводя опыты над живыми людьми, пытались выяснить, каким образом можно возвращать к жизни после переохлаждения этих сбитых над арктическими районами летчиков...

Проблема спасения человека, испытавшего гипотермию, то есть переохлаждение, не канула в прошлое вместе с войной. Катастрофы на море и в арктических районах случаются и сегодня. И примеры тому — гибель атомохода «Комсомолец», пассажирского парома на Балтике, судов размерами поменьше. И «белые медведи» решили выступить в роли добровольных испытателей в деле изучения борьбы с гипотермией.

В Арктику они отправились с группой ученых-медиков. На Северной Земле мороз стоял минус 37. Море было покрыто льдом. Пришлось неподалеку от острова Голомянный прорубать в двухметровом льду майну. Температура воды в Ледовитом океане в эту пору была ниже точки замерзания — минус 1,8 °. Специалисты утверждают, что пять-восемь минут пребывания в такой воде достаточно, чтобы отправиться к праотцам. Под непрерывным наблюдением ученых и видеокамер москвичка Люда Бурякова, плавая в майне в купальнике и резиновой шапочке, пробыла в воде по собственной воле ровно десять минут. Побила смертельный рекорд, но — главное, не потеряла сознания и с помощью специальных обогревателей была выведена из гипотермии. Правда, кожа на пальцах рук и ног поморозилась, потом слезала. К сожалению, я не смог познакомиться с этой девушкой: она, как сказали мне, родила недавно двойню, и, естественно, не смогла принять участие в заплыве по Японскому морю.

Марафонский заплыв не похож на марафонский бег, где сорок два километра бегут все. Это скорее плавание с передачей эстафеты. В море постоянно находится лишь один пловец.

— Молодец Миша (или Люда, Наташа, Юра, Ваня), — не смолкают у борта катера командирские раскаты седовласого президента «белых медведей» Владимира Степановича Гребенкина. В прошлом кадровый военный, подполковник артиллерии, он и здесь командир, не признающий от участников марафона вольного поведения.

Среди четырех десятков пловцов есть десяток хорошо тренированных спортсменов. Остальные плавают, как могут и как умеют — не в пятьдесят же лет переучиваться. Но зато каждый хорошо «держит воду», как и положено «белому медведю». Гребенкин заранее составляет списки так, чтобы основным пловцам, которые ведут заплыв, остальные давали время для отдыха,

— Молодец, Сережа, — приговаривает Гребенкин, — возьми вправо, не трись о борт! Правильно, так держать. Быстрее можешь? Хорошо! Умница! — и как только Сергей Медведев, опытный пловец из Барнаула, выходит вперед, опережая судно, следует команда на мостик: «Прибавь!» Двигатель прибавляет обороты, и почувствовавший было свое превосходство пловец, как по эскалатору, съезжает к корме, где у железного трапа для выхода всегда дежурит спасатель в гидрокостюме.

Если отведенное для плавания время заканчивается, то спасатель, погрузившись по шею, помогает пловцу подняться, в то время как Гребенкин отправляет в воду следующего. А поднявшегося сразу накрывают теплой простыней и, придерживая, ведут либо в каюту к медикам, если они избрали этого пловца для проведения специальной программы обследований, либо сразу же в «душегрейку» — помещение, где горячий воздух нагнетается мощным калорифером. Затем горячий душ, отдых, а через определенное время опять заход в ледяную воду. И так без перерыва на протяжении суток, ночью и днем.

Заплыв начался 5 мая из бухты Врангеля. Но вначале собравшиеся едва ли не со всей России «медведи» устроили для местной публики состязания вблизи берега — на скорость и длительность плавания. Дольше всех из женщин продержалась в ледяной воде Людмила Петровна Смолякова, директор первого филиала ассоциации в поселке Врангель. При температуре плюс 3,5 ° она проплавала 28 минут, сама вышла на берег. Но на берегу свалилась. Ее положили на носилки, и молодые ребята бегом понесли ее к медикам, а затем в сауну.

Гребенкин продержался в воде на четыре минуты дольше. 32 минуты! Он посерел лицом, но до медпункта дошел в обнимку с Юрием Данько.

— Никакой сауны, — успел промычать президент, — только грелки.

На него быстро накинули простенький матерчатый жилет с несколькими карманами, в которых были вложены горячие плоские термохимические и термофизические грелки. Эти грелки одноразового и многоразового использования — предмет особой гордости «медведей»: они разработаны ассоциацией. «У нас не умеют спасать переохлажденного, — объяснял до этого президент на импровизированной пресс-конференции. — Что в этом случае делают?.. Либо спирт в глотку заливают, а делать этого категорически нельзя. Либо начинают растирать онемевшие руки и ноги. Чушь. Пусть отвалится рука или нога, — решительно заявлял главный «медвежатник», — главное сохранить жизнь, заставить работать основные жизненные органы». Грелки располагаются в жилете таким образом, чтобы сразу же начать согревать сердце, легкие, печень...

Медики усадили Гребенкина за стол, стали измерять температуру кожи на различных участках тела, надели маску, исследуя ритм дыхания, а тело Гребенкина между тем начинало все сильнее и сильнее непроизвольно дрожать, пока он буквально не забился в конвульсиях. Организм, спасая себя, привел в действие так называемый «механизм холодовой дрожи». То же происходит в конце концов и с человеком, оказавшимся в воде. А после этого, как пишет В.Г.Волович, теплопотери начинают нарастать, и когда температура кожи понизится до 30 градусов, дрожь прекращается. С этого момента гипотермия развивается с нарастающей скоростью...

У Гребенкина медики констатировали гипотермию второй степени. Его уложили на лавочку, укрыли легоньким одеялом. Сотрясаясь, он глухо оттуда докладывал, что с трудом уже выходил из воды, ощущал боль в ступнях ног. Что надо бы сейчас согреваться горячим воздухом. Это хорошо помогает.

Еще через несколько минут он встал, опять сел за стол и дергающейся из стороны в сторону рукой стал пытаться записывать ответы в специальной анкете. Гипотермию он победил.

— Сами видели, — говорил он, сидя затем на горячем полке сауны, — можно с помощью грелок с нею бороться. Но мне никак не удается добиться содействия в этом руководителей ведомств, ответственных за спасение людей. Недавно я был приглашен в Новороссийск на учения по спасению пострадавших на море. Все там было. С самолета ровной дорожкой были сброшены самораскрывающиеся спасательные плоты. Вертолет специальным захватом поднял человека с волны, перенес к себе в кабину и полетел. Руководители довольно переглядывались, все, мол, о"кей. А когда я спросил их, оказывается ли помощь пострадавшему, есть ли для этого средства, они развели руками. А ведь известно, что, уже поднятые из воды, спасенные нередко гибнут по пути к берегу. Помощь от переохлаждения следует оказывать сразу, и наши грелки могут быть при этом незаменимыми. Поэтому-то я и привлекаю для устройства заплывов военных, пусть обратят внимание на наши достижения, кому, как не им, в первую очередь это может пригодиться.

Заплыв в Японском море посвящался 50-летию Победы. У острова Аскольд участников марафона поприветствовали моряки с подошедшего морского охотника. С обоих судов на воду были спущены венки в память о героях, погибших в борьбе с врагами во время Великой Отечественной войны. Почтили их память молчанием, а затем «белые медведи» попрыгали за борт и устроили для моряков массовый заплыв в условиях открытого моря. Не страшна, мол, ледяная вода, если к встрече с ней себя готовить, ежедневно закаляться. За что были награждены бурными аплодисментами.

Непрерывно действующий «медвежий» конвейер просуществовал в Японском море еще сутки. За Аскольдом незаметно показался маяк на косе у входа в бухту Золотой рог, потом появились стоящие на рейде ледоколы, танкеры, лихтеровозы, рядом с которыми наш УК-081, ставший за трое суток для «медведей» родным домом, выглядел пигалицей.

Плавание на трассе морских судов пришлось прервать: огромные пятна мазута чернили синь моря. На ночевку катер встал у пирса «Кирпичный завод» острова Русский. И всю ночь, чтобы наверстать упущенные километры, «медведи», исподволь чертыхаясь на прихоть Гребенкина, тем не менее, плавали у пирса этого острова.

В полдень, как и было запланировано, под гром оркестра и приветственные речи «белые медведи» десантировались во Владивостоке в спортивной гавани, завершив 140-километровое плавание за 70 часов. До сих пор это рекорд. Кто знает, может, в будущем найдутся пловцы, которые осуществят заплыв быстрее. А «белые медведи» мечтают переплыть пролив Лаперуза, пройти весь пролив Беринга, организовать заплыв-экспедицию «По арктическому кольцу жизни». И все это со специалистами экстренной медицинской помощи. Чтобы плавание их шло на пользу людям. И как в этом не пожелать им успеха!

Находка — Владивосток, Японское море

В.Орлов наш спец. корр. Фото автора

Полуостров Безымянный... Мыс и архипелаг Робинзонов... Нет, эти названия вы не отыщете ни на одной карте мира, сколько ни ищите. Потому как их там попросту нет. Однако на самом деле они существуют: и полуостров, и мыс, и острова с романтическими названиями — и не где-то там, за тридевять земель, а совсем рядом — в Карелии, точнее, в Кондопожской губе Онежского озера. Именно здесь в июле нынешнего года разворачивалось увлекательнейшее действо — «Робинзонада-95», или приключение в условиях, максимально приближенных к экстремальным. Словом — борьба за выживание, в которой приняли участие более пятидесяти юношей и девушек из разных областей и городов России. Итак...

Хозяйка острова улыбки

Базовый лагерь готовится ко сну. В кострищах догорают последние головешки — в вечерний воздух тянутся сизые струйки дыма. В лагере почти ни души — большинство его обитателей уже в палатках, облепивших поросший лесом и кустарником скалистый склон мыса, что с юга стрелой врезается в акваторию Кондопожской губы. Это и есть полуостров Безымянный, а крайняя его точка, где приютился лагерь, — мыс Робинзонов. Он расположен точно напротив деревеньки Тулугуба, откуда самый ближний путь с Большой земли до базового лагеря — минут пятнадцать на катере.

Мы с Юрком ступаем тихо — чтобы не потревожить тех, кто уже уснул, и осторожно — склон в иных местах довольно крут и к тому же порос предательски скользким мхом и лишайником. Белые ночи заканчиваются — ведь уже конец июля, но в сумерках узенькая тропка, петляющая меж осклизлых базальтовых валунов, над которыми нависают лапастые ветви сосен и елей, покуда еще различима.

Выходим на берег. Здесь посветлее, а на воде и подавно: кроваво-красный закат пляшет мягкими бликами на черной, как смоль, сморщившейся от слабой зыби поверхности озера. Впереди, поодаль от берега, виднеются ближайшие острова, большие, поменьше и совсем крохотные: далеко не каждый имеет собственно географическое название, но каждый учтен и пронумерован.

— Ну что, готовы? — окликает нас из «казанки» Владимир Васильевич.

— Как договаривались, — отвечаем в один голос.

— Тогда вперед, пока еще не совсем стемнело.

Владимир Федотов — директор на общественных началах бологовского детского яхт-клуба «Оптимист». Привез в Карелию четверых кандидатов и двух кандидаток в робинзоны, а еще команду обеспечения — пятерых взрослых и технику — катер, моторную лодку, запасные моторы и топливо.

Передаем Владимиру Васильевичу в катер кофры с фотоаппаратурой. И забираемся сами. Мотор «казанки», фыркнув два-три раза, завелся, и катер плавно отошел от берега...

Не знаю, почему мы выбрали именно этот остров из двадцати пяти других островов и островков в архипелаге Робинзонов? Нет, вовсе не потому, что он ближе всех к базовому лагерю. Наверное, просто понравилось его название — остров Улыбки. Потом, хотелось посмотреть, действительно ли будет нам улыбаться его хозяйка — пятнадцатилетняя девчушка из Бологого Лена Сокаева, которая держится на этом маленьком клочке суши уже больше десяти дней.

Она вышла нас встречать прямо к берегу, со счастливой улыбкой на обветренном, осунувшемся лице. И приветливо помахала рукой. Пришвартовавшись, выбираемся из катера — и следом за хозяйкой острова прямиком к ее жилью. Оно тут же, неподалеку — чуть повыше берега, на обрамленной деревьями маленькой полянке. Странное жилище: кусок полиэтиленовой пленки, закрепленный на нескольких шестах в виде палатки и обложенный по периметру камнями и мхом; внутри — подстилка из лапника, сверху — тоже мох. И больше ничего. А рядом — небольшой костерок.

— Неужели ты прожила целых десять дней под этим куском пленки — в холод, дождь, ветер? — искренне изумляюсь я, с трудом веря, что такое вообще возможно.

— А что тут такого? — в свою очередь удивляется девчушка. — Это сперва так кажется — неуютно, а на самом деле очень даже ничего — уютно и тепло.

Решаю проверить сам — заглядываю внутрь. Так и есть: юная робинзонка права. Ведь ее палатка не палатка, в общем, конструкция — не что иное, как маленький парничок: когда ты внутри, ни дождь, ни ветер тебе нипочем.

— А двое мальчишек на соседнем острове в своем огромном шалаше промокали ну прямо до нитки и здорово мерзли — никакой костер не спасал...

— Чем же ты питалась? — спрашиваю пятнадцатилетнюю робинзонку, не переставая удивляться ее сметке, сообразительности.

— Всем, что давал остров, — отвечает девчушка, и лицо ее расплывается в улыбке.

Леночка, конечно же, счастлива и радуется случаю выговориться, поделиться переживаниями. Сколько же их накопилось у нее! Ведь одиночество, пусть даже на такой короткий срок, все равно тяжкое испытание — далеко не всякому по плечу. Например, нескольких робинзонов-одиночек уже сняли с островов. Эти крепкие с виду парни сносили все: и голод, и холод, — а вот одиночество перенести не смогли. И выбросили красный флаг — сдаемся, мол, нет больше сил...

— Что же дал тебе остров сегодня? — спрашиваю.

— Утром — рыбу. Днем — ягоды и грибы. Сейчас вот снова собираюсь на рыбалку. Хотите, пошли вместе?

— Отчего же не хотим? — говорю. — Очень даже хотим. Правда, Юрок?

Спутник мой, опустив наконец фотокамеру, согласно кивает.

И мы идем следом за юной робинзонкой на дальний, юго-западный, берег острова. Дошли минут за пять: островок совсем небольшой — метров восемьдесят в длину и десять-пятнадцать в ширину, каменистый, покрыт лесом, но не очень густым. В общем, не самый плохой — жить можно...

С базальтового выступа осторожно, чтобы не поскользнуться на мшистых наростах, спускаемся к воде. Робинзонка тут же забрасывает самодельную удочку — леску и крючок, равно как и полиэтиленовую пленку, нож и котелок, она взяла с собой на остров (по условиям состязаний с собой разрешалось брать не больше пяти предметов, не считая зубной пасты и щетки — И.А.). А мы знай себе стоим и ждем. Проходит минут пять...

— Совсем забыла, — как бы извиняясь, спохватывается хозяйка острова и улыбается. — Пойдемте-ка лучше на другой берег — тут недалеко, прямо за скалой.

— Ну что ж, — говорю, — пошли — так пошли.

До другого, юго-восточного, берега и правда было рукой подать — каких-нибудь две-три минуты ходу. Пробираться, однако ж, пришлось через мшистые валуны, папоротниковые заросли и мелколесье...

И вот удочка снова в воде. Но на сей раз не прошло и минуты, как в воздух взвилась попавшаяся на крючок рыбешка — небольшой окунек. Через минуту — другой. Потом третий... и еще один, и еще. В общем, буквально за пять минут юная робинзонка выловила пять окуней. Ну и ну!..

— На ужин всем нам хватит, — уже серьезно заявляет Лена. — Больше ловить не стоит, а то завтра рыба сюда уже не придет. — И радостно прибавляет: — Ну вот, пора и юшку варить.

Надо признаться, при виде окуньков у нас с Юрком так и засосало под ложечкой: ужин в базовом лагере — слипшуюся в комья пшенную кашу — мы пропустили вполне сознательно. Ничего страшного, с голода небось не умрем за одну-то ночь. А тут юшку обещают — как же не соблазниться?

Тропинка к палатке-парничку вьется по хребту базальтовой скалы, потом спускается вниз и теряется в зарослях черники и брусники. Идем и обрываем ягоды прямо на ходу — их тут видимо-невидимо. Попадаются грибы — белые, подосиновики, лисички, волнушки. А на сыроежки мы даже не глядим...

Костерок запылал еще ярче. Над огнем кипятится котелок. Лена ловко разделывает окуньков. Вода вскипела — рыбешку в котелок. Сидим и ждем, когда юшка поспеет, и, вдыхая аромат варева, замешанный на запахе хвои и озера, разговариваем.

Лена рассказывает, как год назад, посмотрев телерепортаж «Пилигрима», загорелась желанием во что бы то ни стало попасть на нынешнюю «Робинзонаду»; как выполняла предварительное задание оргкомитета — словом, обо всем понемножку.

— А насчет полиэтилена, — призналась она, — я это уже здесь придумала — в базовом лагере. Сперва тут у нас всю дорогу шли дожди. И мы укрывали палатки этой самой пленкой. Вот тогда я и решила: возьму ее с собой на остров — это лучше, чем деревья или сучья рубить.

Что верно, то верно, не девичье это дело топором махать только ради того, чтобы шалаш поставить. Да и зачем? Тем более, что специалисты-экологи из жюри «Робинзонады» учитывают и так называемый «экологический» фактор: строй жилье, но не наноси вреда окружающей среде, с которой тебе предстоит слиться как бы в одно целое. Как? Думай сам — на то ты и робинзон...

— И всегда у тебя были такие богатые уловы? — спрашиваю я робинзонку, а сам украдкой поглядываю на котелок, источающий запах, от которого просто голова идет кругом.

— Да нет, только под конец. Пока нашла самое «рыбное» место, дней восемь прошло. А так за день ловила по две-три рыбки, не больше. Зато у мальчишек — вон там, на соседнем острове — они были вдвоем — клева и вовсе не было. Уж как они мне завидовали! Я даже издали видела: я на рыбалку — и они тут как тут. Приходили, чтобы хоть издали взглянуть — хоть глазами насытиться.

Вскоре и юшка поспела. Небольшого котелка с лихвой хватило на всех. И пусть не было хлеба, соли, не говоря уже о приправах, — ужин удался на славу.

Между тем на остров Улыбки и на озеро незаметно опустилась ночь. Костер мало-помалу догорал. Надо было возвращаться в лагерь — нам, но не хозяйке острова: ей оставалось жить здесь — слово «выживать» тут вряд ли подходит — еще два дня. Что она будет делать, когда проводит нас и улыбнется на прощание? Наверное, заберется в свою уютную палатку-парничок и, прежде чем уснуть, будет смотреть, как мерцают, догорая, угольки костра.

А когда наступит утро, она проснется, соберет что-нибудь на завтрак — то, чем одарит ее остров, затем сядет на мшистый валун или поваленное ветром деревцо и запишет в свой дневник короткие строчки:

«22 июля. Проснулась. Пошла собирать валежник, ягоды и грибы. Потом пошла ловить рыбу. У меня все нормально. Вот только часто вспоминаю маму. Как там она? Как там у нас дома? А так настроение хорошее...»

В общем — все, как обычно.

Через два дня, уже на Большой земле, Лене Сокаевой, самой юной робинзонке из Бологого, присвоят звание победительницы «Робинзонады-95» среди девушек. И она, как и все, кто выдержал, произнесет клятву:

«Я, вступая в ряды российских робинзонов, торжественно клянусь сохранить в памяти и пронести через всю свою жизнь радость общения с природой и веру в свои силы, обретенные в суровых испытаниях на островах Онежского озера».

Добровольцы форта «Фрэндшип»

На другой день, рано утром, мы снова на борту катера. Юра Николаев — он из бологовской команды Федотова — запускает мотор, и мы мчимся на юг к одному из дальних островов. Там, как сказали нам психологи, экологи и прочие ...ологи, выживает так называемая «экспериментальная» пара робинзонов из Ставрополя — Сергей Шторк и Игорь Поташин, студенты тамошней сельхозакадемии; им обоим чуть больше двадцати.

Юра Николаев всю дорогу отчего-то беспокоится, то и дело глядит назад — на север.

— Ты что, Юра, — спрашиваю. — Чего не сидится-то?

— Скоро ливанет, — говорит Юра.

Я недоуменно смотрю на моториста: вроде кругом все спокойно, и солнце вроде светит...

— Точно, ливанет, — уже уверенно заявляет моторист. — Как пить дать, ливанет. Не гляди, что солнце. Оно вот-вот скроется. Вон они — тучи, ползут с севера.

Но вот и остров. Сбавляем ход — потихоньку причаливаем к обрывистому скалистому берегу. На маленьком пятачке, возле добротной хижины, сложенной из осколков базальта, стоят робинзоны в защитного цвета форме, на головах у обоих красные повязки — ну прямо чистые Рэмбо.

Соскакиваем на берег — взбираемся по узенькой, тесной расщелине вверх, к хижине. Юрка Николаев кричит нам из «казанки»:

— Подгребу за вами часа через два. — И, хитро усмехнувшись, добавляет: — Если, конечно, дождя не будет.

Мотор реванул — и вскоре «казанка» совсем исчезла из вида за пеленой тумана, медленно, но верно идущей с севера. Значит, дождь все-таки будет.

Сергей с Игорем зовут нас к очагу — он тут же, у торцевой стенки хижины.

— Классное у вас жилье, — говорю я робинзонам и ощупываю щербатую, всю в выступах, стенку хижины. — Небось не за день построили?

— Ровно за неделю, — в один голос подтверждают ребята. — Жилье решили ставить первым делом. А попутно — обживать остров. Без добротного жилья вообще нельзя, а тут, на нашем острове, и подавно.

Оглядываюсь по сторонам: остров, хоть и немаленький и высокий, зато и растительности, в смысле — деревьев, не так чтоб уж очень.

— Вы что, на плохой остров попали? — спрашиваю.

— Не на самый лучший — это точно. Здесь только восточный берег более или менее ничего. А так везде хреново.

— С чего это вдруг?

— Да пожар здесь был когда-то: то ли молния ударила, то ли рыбаки уезжали и забыли костер потушить. А может, туристы... В общем, погорел он, и все. Но ничего не поделаешь, мы сами выбрали его — по жребию. Добровольно. Так что...

— Назвали как-нибудь?

— Конечно. Островом Дружбы назвали... А хижину — фортом «Фрэндшип».

Громкое название, ничего не скажешь. Хотя, впрочем, хижина действительно больше смахивает на форт, или крепость, — только в миниатюре. Осколки базальтовой породы плотно подогнаны один к другому; все щели замазаны землей и проложены мхом, плоская кровля сложена из лапника — в несколько слоев, а поверх устлана еще мхом. С запада хижина прилипла к скале — то есть одна стена, получается, естественная; с востока — маленькая площадочка, а за нею — обрывающийся в озеро неровный скальный отвес. В хижине-форте есть и крохотное оконце — проем, заделанный куском прозрачного пластика, подобранного здесь же, на острове. В северо-восточном углу — отверстие, вертикальное и довольно узкое: это — вход. В северной стенке еще один проем, небольшой, — выходит прямо к очагу.

— Наверно, угорали от дыма, находясь внутри, когда дуло с севера? — спрашиваю друзей-робинзонов.

— Вовсе нет — тут у нас система тяги предусмотрена: ногам тепло, а дым внутрь не попадает... Парни на соседнем острове тоже очаг рядом с жильем поставили. Только жилье у них было так себе — обыкновенный шалашик.

— Ну и что?

— Да то, что однажды ночью подул северный ветер — спалил их шалаш дотла. Они, бедняги, чудом выскочить успели. Зато кеды и свитера здорово подпалили. Посидели они у костра ночь-другую, задубели вконец и выбросили красный флаг — сдались, значит. Такие вот дела...

Остров Дружбы средних размеров: метров сто в длину и двадцать в ширину, — похож на спину здорового кита.

Идем осматривать остров. Что до растительности, тут ее и правда кот наплакал: редкие тощенькие сосенки и елки, кое-где торчат, точно палки, высохшие березы. Гляжу — и ягод с грибами почти нет. Да и грибы — одни поганки и редко — сыроежки. Кругом — изгрызанные безжалостными северными ветрами голые валуны. Западный, южный и северный берега более или менее пологие, восточный — крутой, обрывистый.

— Выходит, с пропитанием у вас гут не очень? — спрашиваю Сергея с Игорем.

— Да уж, с едой пришлось туговато, что и говорить, особенно поначалу. Рыба, так та только под конец пошла — зато тут полно лягушек. Их, в основном, и ели: потрошили и варили с листьями иван-чая, чтоб не так противно было. Личинками муравьев питались, по вкусу — все равно что грецкий орех или что-то в этом роде... В общем, чтоб совсем с голодухи умирать — нет, такого не было.

Между тем с севера быстро надвигалась, разворачиваясь громадным веером, сплошная серая пелена дождя. Мы недолго думая кинулись к хижине — и один за другим забрались внутрь. Хижина свободно вместила нас четверых. В следующее мгновение на остров обрушился ливень.

— Крыша-го выдержит? — вскинув голову, спрашиваю ребят.

— Час, может, и выдержит, а потом пробьет.

— А раньше выдерживала?

— Еще как держала. Мы тут пережили не только дожди — холода. Ночами иной раз было градусов семь-пять, не больше, — пар изо рта даже валил.

Под напором ливня яркое пламя в очаге сразу сникло — костер, затухая, начал дымить. Однако, что примечательно, ни одной струйки дыма к нам внутрь не попало — тяга действительно работала отменно.

— Ну, и как же вы тут жили-поживали? Вернее сказать — выживали?

— Да жили себе потихоньку. Правда, сразу настроились — не выживать, а так, чтобы жить. Остров, хоть он и никудышный, стал, для нас живым существом. И мы к нему так и относились — как к другу, как к брату.

— В базовом лагере нам сказали, что вас поначалу не хотели высаживать вместе. Какие-то там тесты показали, дескать, что по характеру вы оба лидеры — и, стало быть, несовместимы. Это правда?

— Да, так оно и было. Но мы твердо настояли, что будем только вместе, только вдвоем — чтобы как в жизни. Ведь мы и в жизни неразлучны — всегда вдвоем.

— Ах, вон оно что! — говорю. — И на вас, значит, решили эксперименты ставить — поглядеть, перессоритесь вы или нет...

— Что бы они себе там, в лагере, ни думали, мы никогда не поссоримся. Остров еще больше сплотил нас, укрепил нашу дружбу. Мы тут живем, как один, единый организм. Все только поровну.

— Кстати, — говорю, — как вы распределяли между собой роли? Ну, то есть кто из вас был Робинзоном, а кто Пятницей?

Ребята смеются:

— Да нет, ролей мы не распределяли. Все решали сообща — по принципу первой необходимости. Но сначала взвешивали, как говорится, все за и против. Вот и хижину каменную тоже вместе решили ставить — так оно вернее, надежнее. И потом, с точки зрения экологии, жилье, что называется, «чистое». Крыша — один сушняк. Лапник обрывали только нижний. А мох... кстати, служил нам и пищей.

— И все-таки чем вы занимались все это время? Ведь тут, наверное, с тоски можно свихнуться?

— Первое время работали не покладая рук, благо, еще держались белые ночи. Спать старались днем — когда тепло. Вообще-то, тяжелее всего пришлось первые шесть дней постоянно дули ветры, то с севера, то с северо-востока. Потом дожди зарядили... В общем, жизнь у нас поначалу как бы ползла в горку. А уж после как будто пошла по равнине. И жили мы по такому расписанию: работа — сон — еда. Короче говоря, всего по чуть-чуть. Мы не только хижину построили — даже холодильник соорудили: вырыли яму, обложили травой, а сверху мхом прикрывали. Это — чтобы рыбу хранить. Последние несколько дней клев был неплохой.

А что до тоски, в лагере нас и правда предупреждали: самое страшное — скука, от нее действительно недолго сойти с ума. Но, если честно, нам скучать не приходилось — сперва ни одной свободной минуты не было. А когда появилась, стали думать — о многом задумывались.

— О чем же, если не секрет?

— Да какой там секрет! Дом, конечно, вспоминали, родителей...

Немного помолчав, Сергей вдруг говорит:

— Вот вернусь домой — кинусь к матери. Скажу: «Мамочка, родная, как же я тебя люблю. Раньше я об этом и не думал…»

А Игорь прибавил:

— Это точно. Чего мы раньше недооценивали, так это домашний уют. Верно говорят — большое видится на расстоянии... То же самое и с нашей дружбой. Теперь мы себя проверили. Теперь нас и правда водой не разольешь.

Потом, остров прекрасное место, где можно проверить себя на прочность: крепкий духом здесь крепчает еще больше, а слабый, он просто ломается, даже деградирует. И выбрасывает красный флаг — чтоб скорее отсюда сняли.

— А вы, гляжу, своему флагу нашли другое применение?

— Да, разорвали пополам и обмотали половинками голову. Эти красные повязки — наши талисманы...

Тем временем дождь уже с полчаса как закончился. Где-то вдалеке послышался знакомый рокот: это, конечно же, Николаев — за нами.

Один за другим выбрались на свет божий. А вот и Юра на «казанке». Кричит:

— Ну как вы там, небось промокли до нитки?

— Да нет, как видишь. Спасибо ребятам — такую хижину отгрохали! Только пара капель просочилась — всего-то делов. Да что — мы? Главное — аппаратуру спасли. А то твой тезка — Масляев уж больно переживал: ведь она для него дороже золота...

Прощаемся с ребятами — Сергеем Шторком и Игорем Потапкиным. Завтра обоих снимут с острова Дружбы. И каждый из них, уже в базовом лагере, произнесет торжественную клятву робинзонов.

Сергей с Игорем пока не знают, что еще через день их назовут победителями «Робинзонады-95» среди юношеских пар. Но мы уже знали. Вернее — догадывались. Так оно и вышло.

Игорь Алчеев Фото Юрия Масляева

О существовании загадочного зверя «сы-пу-сяна» даже на его родине, в Китае, знали более по слухам, нежели по рассказам очевидцев. Не приходится сомневаться, что видели его лишь избранные. «Сы-пу-сян» (в дословном переводе — «четыре несовместимости») стал живой легендой. Непросто поверить в реальность шестикрылого дракона, имеющего острые орлиные когти, каменистый черепаший панцирь и ноги жирафа. Вероятно, даже самое богатое воображение спасует перед столь несовместимыми внешними данными. Тем более трудно представить себе оленя (зверя более реального, нежели дракон) с шеей верблюда, копытами коровы, хвостом осла и только туловищем собственно оленя. Однако именно такой «волшебный» зверь и есть «сы-пу-сян», в наше время известный зоологам всего мира под именем оленя Давида.

Сказание об олене Давида относится к 1865 году, когда загадочного зверя впервые увидел странствующий исследователь-зоолог и миссионер отец Арман Давид. Путешествуя по Монголии и Китаю, он открыл множество неизвестных европейцам растений и животных, собрал образцы редкостных целебных трав.

Однажды, оказавшись невдалеке от охотничьего императорского парка на окраине Пекина, на фоне типичного южного пейзажа он увидел совершенно необычного северного оленя. Хотя сюрпризом это оказалось только для европейца: еще в XVI веке благородное животное изображалось на китайском фарфоре, а рисунок его витиеватых рогов издавна украшал послания титулованных особ. Гордость китайского императора — «сы-пу-сяна» тщательно охраняли от посторонних глаз и внешних неблагоприятных воздействий. Многочисленные слухи и завистливые сплетни об исключительности этого животного, распускаемые врагами императорского двора, лишь создали ореол неразгаданной тайны вокруг «сы-пу-сяна», заставив императора еще более ревностно оберегать неприкосновенность своей собственности.

За попытку проникнуть в парк или же невинное подсматривание сквозь решетку отец Давид мог быть серьезно наказан, и смерть на колу явилась бы не самым страшным приговором. Однако даже смертельная опасность не могла заставить любознательного зоолога забыть об удивительном животном. Несмотря на строжайший запрет, патер Давид умудрился-таки раздобыть две оленьи шкуры и несколько рогов. Полученные трофеи он отправил в музей естественной истории в Париже, где «сы-пу-сян» получил новое имя — «олень Давида». Впоследствии было обнаружено, что вновь открытое для европейцев животное сохранилось только в китайском императорском парке. Это и заставило отца Армана и других известных зоологов того времени убедить императора послать несколько особей в зоопарки Берлина и Лондона. Отец Давид как в воду глядел: вскоре положение «сы-пу-сяна» на родине резко ухудшилось.

В 1894 году разбушевалась вторая по величине китайская река Хуанхэ. Ее мутные, несущие ил воды разрушили стену охотничьего парка в нескольких местах. Вместе с обломками каменных сооружений, выкорчеванными деревьями и поломанными беседками потоки воды вынесли навстречу смерти и большинство оленей. Получившие неожиданную свободу животные разбрелись по окрестностям, где их перебили местные крестьяне. Классового протеста в этом не было: людям просто очень хотелось есть. Позднее, в 1900 году, во времена Боксерского восстания, иностранные войска истребили большинство оставшихся оленей.

Когда известие о случившемся достигло Европы, зоологи всерьез задумались о том, смогут ли они сохранить для потомков этих редких животных. Было решено доверить оленей человеку, который смог бы справиться с задачей их сохранения и разведения. Выбор пал на английского герцога Белфордского. Решение оказалось правильным: за несколько лет заботливый герцог сделал почти невозможное. Имея ничтожно малое количество, всего восемнадцать особей, он вывел крепкую, способную существовать популяцию животных. Скудость генов ставила под сомнение возможность дальнейшего размножения оленя Давида, однако вынужденные эмигранты все-таки прижились в обширном родовом поместье семейства Белфордов.

Вобурнский парк, принадлежащий этому аристократическому роду, вот уже четыре столетия занимает примерно 3 тысячи акров. Там есть несколько небольших озер, благодаря которым условия жизни оленя Давида в его идиллическом изгнании максимально приближены к естественной среде обитания животного.

Неистребимая любовь их к воде позволяет предположить, что на своей исконный родине олень Давида обитал преимущественно в речных и заболоченных местах. Этот факт подтверждает и строение копыт: широкие и высокие, они отлично приспособлены для хождения по скользкой грязи и топким местам.

Задавшись целью воссоздать облик древних «сы-пу-сянов», ученые скрупулезно соединили остатки костей загадочных прародителей, а также, восстановив по останкам животных природно-климатические условия, в которых они жили, определили их прародину — западная часть Китая. В результате оказалось, что жизнь оленя Давида в естественной среде обитания прекратилась после угасания китайской династии Хань, примерно за 206 лет до начала нашей эры.

Сегодня спасенные отцом Давидом и герцогом Белфордским животные привлекают внимание не только зоологов-профессионалов, но и многочисленных туристов. Ежегодно Свободное вобурнское королевство животных (так здесь называют этот нетронутый уголок дикой природы) посещают тысячи людей из многих стран мира. Туристы являются настоящим спасением хозяйства Бел-фордов: благодаря им парк — вполне рентабельное предприятие.

Особую выразительность ландшафту придают поросшие вереском отлогие склоны холмов. Они меняют свой цвет в зависимости от времени года: зимой — вереск бурый, весной и в начале лета — зеленый, а в конце лета — багряно-алый. Могучие дубы-великаны, гордо возвышающиеся над плоскими заболоченными полянками, и традиционное радушие англичан, неизменно вежливо-внимательных к гостям, — все это оставляет яркие впечатления в сердцах посетителей парка.

Однако ничто так не притягивает внимание гостей, как необычный облик и поведение оленя Давида. Правда, роскошные рога оленя, широко расходящиеся в стороны, объемистые и ветвистые, по весне представляют довольно печальное зрелище: их царственный обладатель не в силах скинуть налипшие на них клочья прошлогодней травы и затвердевшие комья глины. Животные обожают поваляться на согретых весенним солнцем пыльных полянках.

Насладившись уже по-летнему теплыми лучами, самцы затевают борьбу с соперником за лидерство в стаде. Несмотря на многолетнее пребывание в почти одомашненных условиях, зов дикой природы волнует кровь непреклонных бойцов. Резкие, гортанные звуки далеко разлетаются в неподвижном воздухе, нарушая мирный покой сельской округи, обычно подающей признаки жизни лишь в воскресное утро под мерные удары церковного колокола.

Главный приз подобных схваток — гарем притихших самок. Леди всегда в стороне: от кавалеров их отличает не только относительно спокойное поведение, но и нежная, как тончайший английский бархат, шкурка. К маю месяцу шерсть самок становится мягкой и шелковистой, теряя обычную зимнюю грубоватость, и приобретает светящуюся матовую окраску. Побеждает, естественно, самый сильный и неугомонный. Отвоевавший исключительное право на обладание собственным гаремом, самец помечает размеры и границы своей территории. Однако и тогда спокойствие не приходит к деятельному главе стада: отныне ему нужно будет охранять неприкосновенность самок, у которых к тому времени начинается сезон ожидания потомства, длящийся обычно около десяти месяцев (кстати, дольше, чем у всех других видов оленей).

Так как мировая популяция оленя Давида очень невелика, проблема сохранения этих животных по-прежнему актуальна. В 1920 году в зоопарке Пекина погибла последняя пара уникальных животных. Они, к сожалению, не оставили потомства. Китай остался без китайского оленя.

По подсчетам ученых, сегодня в мире существует примерно 450 «сы-пу-ся-нов», находящихся в крупнейших зоопарках во многих странах. Вобурнское стадо составляет примерно треть всей мировой популяции. «Китай показал, на что он способен в охране своих исключительных ценностей, — говорит лорд Тависток, нынешний главный управляющий Вобурнским парком. — Однако справедливость требует возвращения оленя Давида на его исконную родину». И сегодня есть возможность вновь вернуть «сы-пу-сяна» в Китай. Возможно, возвращение будет удачным и животные вновь обретут некогда потерянную родину.

По материалам журнала «National geographic» подготовила Екатерина Бойко

Жива ли Сьюзи?

Вертолет с двумя егерями два дня искал своего подопечного с маркированными ушами. Согласитесь, на площади в 15 тысяч га сложно найти даже крупного длиннорогого носорога! А именно его поисками занимались служащие национального парка Этоша, что в Намибии, по поручению Рии Хофмейер, научного сотрудника парка.

Риа ищет его, а точнее, ее каждый год — с тех пор как выпустила детеныша из неволи в дикую природу. И каждый раз боится: не случится ли с молодой самкой носорога то же, что произошло в далеком уже 1982-м с ее матерью? Носорожиху убили браконьеры. Тогда Риа неделю боролась за жизнь детеныша — молоденькой Сьюзи. Риа Хофмейер, светская европейская женщина, променявшая роскошный особняк на палатку с соломенной лежанкой, спала рядом со Сьюзи, делала ей ванны, заготавливала лучшие ветки для корма.

Сьюзи должна жить в дикой природе — таково было завещание мужа Рии — Яна Хофмейера, главного ветврача парка, погибшего в 1984 году в результате несчастного случая. Риа заняла его место. Сегодня о ней в Намибии знает каждый.

Вертолетчики наконец нашли Сьюзи. Связавшись по рации с Риа, они указали ей место «засидки». Носорожиха хотела было дать деру, но, услышав знакомый голос, медленно подошла к женщине. И вот уже полутонный колосс трется о ее плечо, как кошка. Пока зверь ласкается, Риа внимательно осматривает морщинистую кожу самки, выискивая паразитов.

Сьюзи — не домашнее животное, общаться с ней рискованно.

Однажды она, играя, чувствительно ранила Риу Хофмейер. Но все равно та ежегодно выезжает на ее поиски, надеясь, что зверю не повстречается браконьер.

Макао спасают себя сами

…Макао, или ара, — в беде. Эти птицы стали жертвами собственной красоты. Повышенный спрос на перья макао в европейских и американских модных салонах, увлечения коллекционеров сделали свое дело — эти попугаи стали попросту исчезать, несмотря на драконовские меры, ограничивающие их вывоз.

На каждого вывезенного нелегально ара приходится восемь погибших при транспортировке.

Сегодня в районах обитания макао сделана еще одна попытка приостановить истребление птиц — с помощью так называемого экотуризма, основанного на знании повадок пернатых.

Дело в том, что эти крупные попугаи отнюдь не трусливы и, если их подкармливать солью, тысячами слетаются на эту приманку. Тем самым обеспечивается удачная съемка богатым туристам — участникам фотосафари.

Человек, придумавший это, — биолог Чарлз Манн обустраивает «соленые полянки» таким образом, что не вредят среде, в которой живут ара. Один из крошечных резерватов создан в биосферном заповеднике Ману в Перу из поваленных деревьев махагони, привезенных из Амазонии.

Манн не устает убеждать местных жителей, что живые попугаи куда полезнее для них, чем убитые на мясо или проданные торговцам.

По его подсчетам, «соленые полянки» могут привлечь от 150 до 450 ара, которые принесут местной администрации 400 тысяч фунтов стерлингов прибыли, то есть каждый макао даст ежегодно... 2600 фунтов дохода!

Главное — не свалиться с дерева

Один упал с самой вершины и разбил голову. Второго Молли Хейл и Сэра Гриземер обнаружили на земле с листиком во рту — и уже мертвого... Он свалился с дерева во время трапезы.

Такие неприятности довольно часто происходят с древесными дикобразами — установили американские ученые, проводившие исследования на западе Массачусетса.

Главной заботой зоологов было не допустить, чтобы зверьки падали с большой высоты. Кроме того, они выясняли пищевые пристрастия древесных дикобразов и их привычки.

Похоже, злоключения урзонов, как еще называют этих животных, были просто предопределены. Хоть природа и позаботилась о длинных резцах для перемалывания растительной пищи и мощном хвосте, чтобы держать равновесие на высоте, хоть и не забыла об устойчивых подошвах, но всего этого им явно не хватает на все случаи жизни. Особенно, когда зверек подолгу засиживается на одном дереве, наедаясь листьями до отвала. В результате ветки просто не выдерживают и... Бывает, что после падения он просто отряхивается и ползет дальше. Но, случается, натыкается, упав на собственные иголки  —  тогда дело плохо. Единственное, что ему при этом не угрожает, так это инфекционные заболевания: в иголках содержится достаточно антибиотиков.

Работу ученых сильно затрудняла смышленость зверьков: ни один урзон дважды не попадает впросак. Заманить их в ловушку не представлялось возможным даже самыми сочными веточками и любимыми их красными яблочками. Поэтому, чтобы снабдить древесных дикобразов передатчиками, нужно было использовать один-единственный шанс. Зверьков приходилось стаскивать с веток толстыми рукавицами, в которые вонзались 30 тысяч стоявших дыбом острейших иголок...

Путешествуя по лесам в поисках урзонов, обе женщины выбирали определенные деревья: летом — липы, осенью — дубы. Зимой зверьки кормились на цикутам, ночевали в дуплах или углублениях между камней. Настоящие бродяги! Иногда нехватка жилищ заставляла лесных дикобразов делить места обитания на двоих. И однажды Сэра Гриземер слышала, как два урзона без остановки ругались друг с другом всю ночь, как сварливые соседки, оказавшиеся на одной кухне...

По материалам журналов «Wild about animals» и «Ein Herz fur Tiere», подготовил Николай Николаев

1 февраля 1960 года, залив Гольфо-Нуэво, что в тысяче трехстах километрах к югу от Буэнос-Айреса. Суровые, неприветливые берега, где и по сию пору витают тени каравелл Магеллана, с упорством и настойчивостью искавшего новый — западный — путь в Индию. Итак, в тот день моряки аргентинского сторожевика «Муратуре» засекли с помощью гидролокатора полузатонувший объект — он находился на тридцатиметровой глубине, в нескольких милях от корабля. Не исключено, что это были обломки потерпевшего крушение судна. А может — неизвестная подводная лодка: ведь несколькими днями раньше в туманной дымке, у самой линии горизонта, видели странный корабль, глубоко сидевший в воде, — на поверхности торчала только надстройка, похожая на орудийную башню; однако вскоре неопознанный корабль исчез из вида. И сигнал, отраженный на экране гидролокатора «Муратуре», лишний раз подтверждал это предположение. Надо было заставить неизвестную подлодку всплыть. В ход пошли учебные глубинные бомбы. Вслед за тем послышались глухие отзвуки взрывов, вспенивших поверхность залива во многих местах. Потом наступила тишина. И долгие минуты ожидания.

Но море было пустынно. Между тем гидролокатор аргентинского сторожевика продолжал перехватывать таинственные сигналы. Моряки на «Муратуре» пребывали в недоумении и растерянности: что же это за цель — недосягаемая, неуязвимая. Ну прямо настоящий корабль-призрак. Что верно, то верно, только на этот раз им оказалась подводная лодка — первый «летучий голландец» морских глубин. Логично было думать, что атакованная подлодка попытается уйти в открытое море. Однако на самом деле она предпочла искать убежище там же, в Гольфо-Нуэво, даже несмотря на то, что залив мог стать для нее западней.

Призрак Гольфо-Нуэво

Залив Гольфо-Нуэво уходит в глубь Южноамериканского материка на добрую сотню километров; берега его сплошь изрезаны песчанистыми бухтами в окаймлении отвесных скал, за которыми тянутся волнообразные дюны. На всем побережье — один-единственный городишко, Пуэрто-Мадрин. В общем, залив этот мало кто знает, однако за какую-нибудь пару недель о нем узнали многие, потому как именно он стал своего рода сценой, на которой разыгралась одна из величайших трагикомедий, что когда-либо происходили на море.

А началась она с того, что в один прекрасный день в безмятежном небе над Гольфо-Нуэво появилась бригада бомбардировщиков с тяжелыми бомбами на борту. Летчики кружили над заливом в поисках цели — и со стороны это казалось даже очень забавным. Но вот самолеты устремились в атаку. И вслед за тем водная гладь словно вскипела — в воздух взметнулись столбы пены и брызг, которые медленно рассыпались под дуновением легкого ветра.

Затем самолеты пронеслись над самой поверхностью залива, едва не касаясь крыльями угасающей зыби, поднятой взрывами бомб. И вдруг в воде промелькнула длинная, сигарообразная, с неровными очертаниями, тень. «Мы засекли подводную лодку на малой глубине, — докладывал потом один из летчиков. — Длина ее корпуса превышала сто метров. На носу и корме мы разглядели шахты пусковых ракетных установок».

Но на этом дело не закончилось. Вода над лодкой вспенилась — на поверхности появилось какое-то пятно. Черное, переливающееся маслянистое пятно.

Подводная лодка, похоже, была подбита. Однако на следующий день, 4 февраля, она всплыла на поверхность и на полном ходу устремилась к выходу из залива, двигаясь зигзагами, чтобы не попасть под обстрел сторожевых кораблей, а потом снова ушла на глубину.

Через два дня подлодка предприняла еще одну попытку оторваться от преследования. Сигнал на гидролокаторах аргентинских сторожевиков становился все слабее и в конце концов исчез вовсе...

Так уж получилось, что события, произошедшие в Гольфо-Нуэво, породили легенду: в диком, пустынном месте вдруг появляется таинственный, неопознанный объект — он то всплывает на поверхность, то исчезает под водой, потом снова появляется как ни в чем не бывало, и ничем его не прошибешь — ни бомбами, ни снарядами. Пока объект несколько дней таился на глубине, в Аргентине начали говорить о каком-то странном недоразумении, или видении, или даже заурядном надувательстве. Но вот на сцене появился священнослужитель — архиепископ Мариатио Перес. Однажды он ехал вдоль Гольфо-Нуэво на машине и вдруг заметил на сверкающей в лучах полуденного солнца глади залива продолговатый серый предмет, который с четверть часа шел на малой скорости, а потом погрузился под воду.

Аргентинские власти удивились: надо же, служитель церкви, а все туда же — разглагольствует про какие-то видения! Но потом призадумались: а что, если это и правда была подводная лодка?

Да, но чья? На официальный запрос из Буэнос-Айреса Вашингтон ответил, что вблизи аргентинских берегов нет ни одной американской подводной лодки. Ближайшая же в феврале находилась в двух с половиной тысячах километров от Гольфо-Нуэво. СССР также подтвердил, что в то время близ берегов Аргентины не было ни одной советской подлодки.

Сотрудники Главного штаба аргентинских ВМС пребывали в недоумении. Самый верный способ узнать, какой стране принадлежит таинственная лодка, — заставить ее наконец всплыть на поверхность. И тогдашний президент Аргентины Фрондиси не уставал повторять: «Надо действовать...», но против кого?..

Соединенные Штаты направили в Аргентину самые современные вооружение и средства обнаружения... Едва на экранах гидролокаторов начинал трепетать сигнал, с авианосца «Индепенденс», крейсировавшего у входа в Гольфо-Нуэво, тотчас взмывали в небо самолеты. Гладь залива взбухала от разрывов бомб — но все безрезультатно, если не считать тонны оглушенной рыбы, всплывавшей на поверхность.

Тогда-то и поползли по стране всевозможные слухи: в заливе, дескать, выловили тело аквалангиста, который был убит как раз в тот момент, когда ремонтировал поврежденный взрывом корпус подводной лодки. А кое-кто даже утверждал, что неизвестная подлодка высадила на берег отряд диверсантов, с тем чтобы убить президента Эйзенхауэра во время его предстоящего визита в Аргентину. Вскоре пошли разговоры и о наваждениях...

25 февраля аргентинские власти объявили о том, что поиски подводной лодки прекращены. Но с чего бы это вдруг? То ли лодка убралась восвояси? То ли еще по какой-то неведомой причине? И все же — какой? Как всегда бывает в подобных случаях, ни на один из поставленных вопросов не было дано точного ответа. Зато по стране опять поползли слухи. К примеру, такие: советское правительство направило-де президенту Фрондиси секретную ноту. Интересно знать, что это была за нота? Быть может, в ней содержалось решительное требование закрыть дело о загадочных событиях в Гольфо-Нуэво?..

Как знать, как знать, однако дело это так никогда и не закончилось — оно получило дальнейшее продолжение. Так подводная лодка-призрак навсегда вошла в историю тайн и загадок, связанных с морем.

На пути к бегству

Многие предполагали, что таинственная подлодка из Гольфо-Нуэво принадлежала ВМФ «третьего рейха», а к берегам Южной Америки, за тридевять земель, ее занесло в поисках надежного убежища — хотя с тех пор, как капитулировала фашистская Германия, минуло полтора десятка лет. Так родилась легенда, и основана она была, как и многие легенды, на вполне реальных фактах.

Ранним утром 10 июля 1945 года у аргентинского берега, прямо напротив города Мардель-Плата, всплыла подводная лодка и на малой скорости направилась к кораблю морской пограничной охраны «Белграно». Подойдя ближе, она подала световой сигнал — просьбу предоставить ей убежище в аргентинском порту. Это была подлодка U-530, командовал ею Отто Вермоутт. Он заявил, что вышел из Киля 19 февраля. Переждав какое-то время у берегов Норвегии, он прорвался в Атлантику и пересек океан с севера на юг — чтобы не попасть в руки к русским.

Но только ли по этой причине Отто Вермоутт отважился на столь долгий и опасный переход? Скорее всего, причин на самом деле было несколько. И главная — во всяком случае, так поговаривали в то время — заключалась в другом. Было известно, что где-то на побережье Норвегии действителен» базировался секретный дивизион немецких подводных лодок, находившийся в полном распоряжении руководителей «третьего рейха». И 16 июля «Таймс» даже предположила, что одна из них доставила Гитлера в Аргентину.

17 июля 1945 года у аргентинского побережья были замечены еще две подводные лодки. 17 августа в Мардель-Плата зашла U-977 под командованием Хайнца Шеффера, — у нее было на исходе горючее. U-977 и U-530 были не единственными немецкими подводными лодками, покинувшими берега Европы в последние дни второй мировой войны. В действительности, их было гораздо больше, вот только многие из них пропали без вести, некоторые были потоплены, как, например, знаменитая U-853, груженная золотом на общую сумму миллион долларов. И лишь далеко не многим удалось добраться до далеких берегов, где они рассчитывали обрести верное убежище. Так, 25 сентября 1946 года капитан американского китобойца «Джулиана II» заявил, что неподалеку от Фолклендских островов он наткнулся на подводную лодку, и ее командир приказал американцам отдать весь запас топлива. По другим, непроверенным, сведениям, немецкие подводные лодки видели у берегов Патагонии даже в пятидесятых годах. Что, если «летучий голландец», зашедший в Гольфо-Нуэво, был одной из них? Впрочем, маловероятно. Не имея ремонтной базы, запасных частей и, что самое главное, топлива и продовольствия, ни одна подлодка не смогла бы плавать автономно столько лет.

Как бы то ни было, немецкие подводные лодки времен второй мировой войны давали о себе знать и в 1965 году. Например, 2 июня американский водолаз Ли Приттимэн обнаружил и сфотографировал на сорокадвухметровой глубине близ Нью-Йорка, между Лонг-Айлендом и побережьем, обломки большой подводной лодки. Предположительно это были обломки знаменитого «Сюркуфа».

Официально считалось, что «Сюркуф» затонул 18 февраля 1942 года в результате столкновения с транспортным кораблем. Но не у Лонг-Айленда, а в трех тысячах восьмистах километрах от Нью-Йорка и в ста сорока километрах к востоку-северо-востоку от входа в Панамский канал.

В свое время «Сюркуф» был самой крупной и самой мощной в мире подводной лодкой — настоящим крейсером, с огромной рубкой, сплошь утыканной стволами 203-миллиметровых пушек и зенитных пулеметов; на лодке имелись десять торпедных аппаратов, кроме того, на ее борту помещался гидросамолет и служили сто пятьдесят человек команды.

Эта громадина должна была сеять ужас в морях и океанах: ибо назвали ее в честь знаменитого корсара, чье имя, пережив века, стало легендарным. Однако в 1939 — 1940 годах, когда началась война, «Сюркуфу» была уготовлена роль сторожевого подводного корабля, которому надлежало сопровождать канадские конвои. В июне 1940 года «Сюркуф» стоял в ремонтном доке во французском порту Брест, когда туда нагрянули немцы. Лодке чудом удалось выйти в море — и она благополучно дошла до Плимута. Там-то и начались ее злоключения. Английские моряки попытались было завладеть «Сюркуфом». Французы воспротивились. Со стороны англичан последовали угрозы. Вспыхнула ссора. В ход пошли револьверы. В перестрелке были убиты двое английских офицеров и один французский матрос...

В дальнейшем, переоснащенный на средства «Свободной Франции» («Свободная Франция» — патриотическое движение за освобождение Франции от фашистских оккупантов, возглавляемое Шарлем де Голлем.), «Сюркуф» снова отправился сопровождать морские конвои. 12 февраля 1942 года он снялся с Бермудских островов и взял курс на Таити — через Панамский канал. С тех пор его больше никто не видел.

18 февраля американский транспорт «Томсон Лайке» покинул Кристобаль (Кристобаль — порт в Панаме, расположенный на выходе из Панамского канала, в Карибском море.) и направился в бухту Гуантанамо (Гуантанамо — бухта на юго-восточном побережье острова Куба.) в тот день было пасмурно, на море стояла легкая зыбь.

Надвигалась ночь. Волнение на море усилилось. Ходовые огни на «Томсон Лайке» в целях маскировки затемнены: ничего не попишешь — война. На мостике, обступив рулевого, безмолвно стоят трое — капитан и два вахтенных офицера; горит только одна лампочка — освещающая картушку компаса, и в ее слабом свете лица у всех четверых кажутся неестественно осунувшимися. Напряженные взгляды устремлены в ночь. Видимость оставляет желать лучшего.

В 22 часа 30 минут — едва различимая вспышка на мгновение разорвала тьму. Может, моряков подвело зрение?

А может, это обыкновенное свечение моря? Впрочем, не исключено, что прямо по курсу — корабль. Раздается крик: «Лево на борт, живо!»

Штурвал резко поворачивается по команде — «Томсон Лайке» всей своей тяжестью заваливается на левый борт. Корпус корабля вздрагивает под ударами волн и на мгновение исчезает за стеной пенных брызг.

Секунды тянутся долго, очень долго.

Капитан и его подчиненные стоят, открыв рты от удивления, брови нахмурены, руки сжаты в кулаки — моряки продолжают ощупывать беспокойными взглядами тьму, которая становится еще гуще, словно пытаясь скрыть надвигающуюся беду. На лицах моряков появляется слабая надежда: что, если призрачный огонь им и впрямь привиделся...

Ан нет! Вот он снова — огонь. Уже очень близко. Сомнений нет: это — корабль. До него, кажется, совсем рукой подать.

Капитан отдает новую команду: «Право руля!» Надо попытаться обойти неизвестный корабль с кормы.

Однако все усилия безнадежны. И тщетны. Раздается удар — где-то под днищем «Томсон Лайке». Глухой удар — и пронзительное эхо по всему кораблю.

Дальше был сущий ад: в черное небо взметнулся огромный столб пламени, озаривший мрачными отблесками вздыбившийся нос транспорта и ослепивший моряков. Огонь, который, казалось, вырвался из самых глубин моря, принес на палубу едкий, удушающий смрад горящего топлива.

Потом и правда было нечто, напоминающее видение. Вдоль правого борта «Томсон Лайке» проплыло что-то огромное и черное, похожее на торчащие из воды обломки корабля. За видением последовал взрыв, потрясший тяжело загруженный транспорт, как утлую лодчонку, в воздух вновь взвились языки пламени, слившиеся в один огненный фонтан, как бы увенчавший трагедию. Когда пламя, чуть ослабнув, опустилось на палубу, на море опять воцарились ночь и безмолвие.

Все это напоминало кошмар, в котором смешались пространство и время, — пробуждение было нелегким и мучительным. На «Томсон Лайке» вспыхнул сначала один прожектор, потом другой. Оба луча, прорезав тьму, упали в море. Оно было пустынно — ни обломков кораблекрушения, ни шлюпок, ни воздетых над волнами рук спасшихся людей. Единственное, что было более или менее ясно различимо на поверхности, — широкое, переливающееся маслянистое пятно.

«Томсон Лайке» крейсировал до самого рассвета, то и дело меняя курс — прочесывая злополучный участок Карибского моря миля за милей...

Пришло время дать оценку случившемуся. Этим занялись эксперты. Заслушав показания капитана «Томсон Лайке» и членов экипажа, следственная комиссия пришла к единодушному заключению: транспорт потопил подводную лодку.

Гибель неизвестной подлодки многим показалась тогда нелепой — тут уж наверняка не обошлось без злой иронии судьбы. В самом деле, подводная лодка способна потопить любой корабль, грузовой, пассажирский или военный... и даже выиграть войну. Зато на поверхности, да еще в ночное время, она довольно уязвима — особенно если столкнется с надводным кораблем, каким бы то ни было. Тогда подводная лодка идет ко дну. А потом — и такое иногда случалось — обломки могут вновь всплыть на поверхность, подобно призраку, восставшему из преисподней.

В случае с «Томсон Лайке» обломков не было, и подтверждение тому — прошедший мимо транспорта, уже после взрыва, таинственный черный объект, низко сидящий в воде, который вслед за тем бесследно исчез. Потому-то все и решили, что транспортное судно потопило немецкую подводную лодку.

И это — что именно немецкую — казалось вполне невероятным. Почему? Да очень просто. 11 декабря 1941 года Германия вступила в войну с Соединенными Штатами, и сразу же после этого у восточного побережья Америки — от Нью-Йорка до Флориды — появились подводные лодки «третьего рейха». В начале января 1942 года их было пять, в июле — семьдесят, а в сентябре — уже добрая сотня. И действовали они на редкость эффективно, что ввергало американцев в ужас. Еще бы: ведь только с января по апрель 1942 года они отправили на дно сто девяносто восемь кораблей, причем едва ли не на выходе из портов.

Американцы не оказывали агрессорам никакого сопротивления. Хотя, впрочем, и рады были бы — но чем? В самом начале военных действий на вооружении американской береговой охраны состояла всего лишь дюжина сторожевиков да сотня самолетов-развалюх, тогда как в сложившихся обстоятельствах и того, и другого требовалось раз в десять больше. Лишь несколько судов-ловушек (Судно-ловушка — обычно торговое судно, переоборудованное для борьбы с подводными лодками.) совершали бесстрашные рейды в Карибское море — и среди них была одна большая яхта с мощным мотором, вооруженная тяжелыми пулеметами, базуками, глубинными бомбами и оснащенная надежными средствами маскировки. А командовал яхтой сорокатрехлетний здоровяк с коротко стриженной бородой, обрамлявшей скуластое лицо, — словом, не кто иной, как знаменитый писатель Эрнест Хемингуэй. Он действовал дерзко и решительно — подпускал вражеские подлодки как можно ближе и открывал по ним огонь из всех видов оружия, что имелось у него на борту.

В первые годы войны немецких подводных лодок в Карибском море было не счесть. Они пиратствовали там повсюду — грабили сухогрузы и выходившие из Маракайбо и с Кюрасао нефтеналивные танкеры. И все же в период с января по июнь 1942 года немцы потеряли двадцать одну лодку. Что, если как раз одну из них и потопил «Томсон Лайке»?

Что же касается «Сюркуфа», американское правительство сделало в связи с его исчезновением вполне официальное заявление, где среди прочего говорилось, что «подводную лодку «Сюркуф», вышедшую с Бермудских островов курсом на Таити, следует считать пропавшей без вести, поскольку она довольно долго не дает о себе знать»...

Массовому вторжению немецких подводных лодок в американские территориальные воды после вступления Соединенных Штатов в войну предшествовал период долгой подготовки. Некоторые даже утверждали, что какая-то немецкая лодка не раз побывала в гавани Ньюпорта еще в декабре 1941 года. Это был большой транспорт, предназначенный для снабжения других подлодок. Его обслуживала французская команда. Да и плавал он под трехцветным флагом.

И вот однажды ночью, буквально через несколько дней после начала военных действий, эту громадину застал врасплох американский противолодочный корабль (ПЛК) — как раз в то время, когда с нее переправляли на борт другой лодки запасы продовольствия. Американцы открыли огонь — и подводная плавбаза вмиг затонула. Где же это произошло? Как раз неподалеку от Лонг-Айленда. И немецкий моряк, знакомец Ли Приттимэна, утверждал, что это и был «Сюркуф», в один злополучный день захваченный немцами и переданный на вооружение ВМФ «третьего рейха», — только под французским флагом.

Как ни удивительно, прикоснувшись к этой загадочной истории, мы как бы переступили грань, лежащую между реальностью и фантазией. Однако на этот раз фантазия превзошла самое себя. Ведь «Сюркуф», как известно, покинул Бермуды 12 февраля 1942 года. Стало быть, немцы никак не могли захватить его до вступления Соединенных Штатов в войну — то есть до 13 декабря 1941 года.

Однако, даже если допустить, что «Сюркуф» торпедировали немцы или по ошибке сами же американцы, как это могло случиться вблизи Нью-Йорка, если он лежит много севернее от трассы Бермуды — Панама?

Конечно, наиболее вероятным было предположить, что «Сюркуф» затонул в результате столкновения с транспортным кораблем. Но столь обычный — хотя и трагический — конец подлодки-гиганта, разумеется, мало кого бы устроил, и потому ее загадочное исчезновение тотчас легло в основу легенды.

«Титаник» морских глубин

В 1955 году в подводном флоте произошла революция. 17 января капитан одной подлодки впервые послал в эфир сообщение: «Идем на атомном двигателе».

Отныне отпала всякая необходимость пополнять запасы топлива в дальнем походе — энергии маленького уранового стержня с лихвой хватало, чтобы обогнуть земной шар двадцать раз кряду. Теперь даже не нужно было всплывать на поверхность, чтобы рассчитать координаты, — автоматический радиосекстант, улавливающий электромагнитные волны звезд, позволял определять местоположение в постоянном подводном режиме. Кроме того, благодаря регенераторам воздуха, опреснительным и холодильным установкам — для хранения больших запасов продуктов — подводная лодка уже могла находиться на глубине, не всплывая, от двух до трех месяцев. Так, например, в 1960 году «Тритону» понадобилось всего-навсего восемьдесят четыре дня, чтобы совершить автономное кругосветное плавание под водой.

Вскоре атомные подлодки снискали себе славу непотопляемых. Таким, к примеру, был «Трешер», «самая быстрая, самая надежная и самая маневренная подводная лодка американских ВМС», — словом, «Титаник» морских глубин.

10 апреля 1963 года телетайпы разнесли по всему миру короткую — однако совершенно невероятную — весть: «Во время учебного погружения пропала без вести американская атомная подводная лодка «Трешер». Что?.. Неужели это морское чудище, словно воскресшее из средневековых легенд и нагонявшее, благодаря своему суперсовременному вооружению, ужас на надводные корабли, пошло ко дну из-за какой-нибудь пустяковой течи или механической поломки? Да быть того не может!

Все произошло на удивление просто — и это только усугубило несчастье. Накануне трагедии «Трешер» покинул портсмутский арсенал, где его отремонтировали и перевооружили, и вышел в открытое море, чтобы пройти ходовые испытания в подводном положении. 10 апреля он достиг предельной глубины. За ходом погружения следил корабль «Скайларк». Каждые четверть часа из глубин океана по гидрофону доносился голос. Подлодка прошла полпути до предельной глубины — до критической точки погружения осталось сто метров. Наконец предельная глубина достигнута. В 9 часов 12 минут в гидрофоне снова послышался спокойный, чуть гнусавый, металлический голос, прозвучавший далеким-далеким эхом, как будто исходил он из самой преисподней: «Испытываем незначительные осложнения. Переходим на положительный угол подъема. Пытаемся продуть балласт. До связи».

Дальше — молчание.

Долгое, напряженное молчание. Слишком долгое. И слишком напряженное. Люди на «Скайларке» уже теряли терпение. И вот в гидрофоне, с поверхности, прозвучал вопрос: «Как там у вас — лодка слушается управления?» Казалось бы, самый обычный вопрос — но сколько в нем тревоги! Однако ответа на него не последовало...

Наконец сквозь бесчисленные помехи из бездны донеслись обрывочные, невнятные крики: «Испытательная глубина!..», и дальше что-то вроде: «...перешли допустимый предел...» Потом раздались щелчки — и снова наступила тишина. Однако, по свидетельству экипажа батискафа, спущенного со «Скайларка», тишина не была мертвой — ее наполняли тысячи далеких, едва различимых звуков, к которым вскоре примешался отчетливый треск и следом за тем — странный грохот, точно от взрыва. Великан «Трешер», непобедимый, непотопляемый «Трешер», сплющился на огромной глубине, как жалкая консервная банка, и разлетелся на множество обломков, которые медленно опустились на морское дно.

В течение следующих нескольких дней обломки «Трешера» — или хотя бы следы крушения — искали тридцать три надводных корабля. На другой день после катастрофы какая-то подводная лодка поймала «отчетливые, резкие звуковые сигналы». Откуда они взялись? Быть может, их подавали подводники, чудом уцелевшие в каком-нибудь наглухо задраенном отсеке полуразрушенной лодки? Но министерство ВМС Соединенных Штатов не приняло в расчет эту последнюю надежду: на «Трешере» не было передатчика, могущего передавать похожие сигналы. Итак, «Трешер» исчез, причем бесследно.

А дальше произошла довольно странная вещь. Точнее, это был мираж, подобный тому, что моряки, рыщущие в поисках затонувших кораблей, видели уже не раз. Однажды со «Скайларка», поймавшего последние сообщения «Трешера», заметили неизвестный корабль «грязно-серого цвета». Он двигался, глубоко осев в воде, надстроек на нем не было — только какой-то странный предмет треугольной формы над мостиком. Что за предмет? Один из матросов «Скайларка» позже сообщил: «Сначала мы было решили, что это подводная лодка с парусом...» Чудеса, да и только: атомная подлодка с парусом!

Однако шутки в сторону. В том, что «Трешер» затонул, увы, не возникало никаких сомнений: в том месте, где случилась катастрофа, на поверхности моря вскоре были обнаружены нефтяные пятна и разные предметы, бесспорно, принадлежавшие «Трешеру».

Но отчего все-таки лодка затонула? Не выдержал корпус? Что ж, вполне возможно: ведь засек же гидролокатор «Скайларка» шум, похожий на треск. Да, но в таком случае на поверхность всплыло бы куда больше обломков. Скорее всего, трещали водонепроницаемые переборки, не выдержавшие шального напора воды, хлынувшей внутрь лодки в образовавшуюся под огромным давлением течь.

Чуть позднее на глубину 2800 метров, где покоились обломки «Трешера», опустился батискаф «Триест». Находившиеся на его борту изыскатели сфотографировали все, что осталось от развалившейся на куски подлодки, и подняли на поверхность отдельные части трубопровода.

Покуда эксперты скрупулезно изучали извлеченные с океанского дна находки, пошли слухи, будто «Трешер» затонул оттого, что его отремонтировали на скорую руку, что он стал жертвой диверсии или что его атаковала советская подлодка. Подобного рода домыслы к тому же подкреплялись докладом экипажа «Боинга-707»: 11 апреля летчики, пролетая над Атлантикой, наблюдали на поверхности океана странный водоворот; да, но это случилось в 2500 километрах от места катастрофы.

Если причина гибели «Трешера» была более или менее ясна, то катастрофа атомной подводной лодки «Скорпион» осталась полной загадкой — величайшей из морских тайн.

После учений в Средиземном море «Скорпион» отправился на базу в Норфолк, штат Вирджиния. Лодка должна была подойти к американскому берегу 21 мая 1968 года, в 17 часов ровно. Однако в тот день она так и не вернулась на базу. Что же с нею стряслось?

Обширный по площади квадрат в восьмидесяти километрах от берега — между точкой, откуда поступило последнее «радио» от «Скорпиона», и Норфолком — миля за милей обшарили 55 кораблей и 30 самолетов. Впрочем, их могло быть больше или меньше — какая разница. Главное, чего недоставало морякам и летчикам, — удачи и везения.

Через некоторое время в 1 300 километрах от Азорских островов поисковый самолет заметил на поверхности океана маслянистое пятно и одинокий предмет оранжевого цвета. Но подоспевшие в указанное место спасательные корабли ничего похожего на описанный летчиками предмет не обнаружили. Может, то был сигнальный буек, выпущенный потерпевшими кораблекрушение подводниками. А может, и нет. Ведь в океане дрейфует великое множество самых разных обломков, и у каждого есть своя история и тайна.

Но вот в один прекрасный день какой-то радиолюбитель из Йоркшира поймал невероятное сообщение: «На связи «Скорпион». У нас вышел из строя конденсатор. Но мы попытаемся дотянуть до базы». Однако в министерстве ВМС США опять только пожали плечами. Если сообщение ретранслировалось через аварийный радиобуй, выпущенный со «Скорпиона», оно должно было повториться несколько раз: аварийные радиобуи запрограммированы на постоянную передачу сигнала бедствия. Так что высшие чины американского ВМФ отнеслись к известию йоркширского радиолюбителя с очевидным недоверием.

Но, как бы то ни было, надежда отыскать «Скорпион» пока не пропала. 31 мая другая американская подводная лодка засекла с помощью гидролокатора объект вытянутой, сигарообразной, формы, лежавший на пятидесятипятиметровой глубине в ста десяти километрах от мыса Генри. В указанное место тут же опустились аквалангисты — «объектом» оказался ржавый, обросший водорослями и ракушками корпус немецкой подлодки, затонувшей в годы второй мировой войны...

8 июня «Ньюсуик» писал, что «Скорпиону» было поручено секретное задание наблюдать за советской атомной подводной лодкой. Дальше журнал намекал, что даже в мирное время подобные операции слежения нередко заканчиваются трагически. Однако бывают и исключения.

Так, например, в мае 1974 года неподалеку от Петропавловска-Камчатского, вспенив гладь океана, всплыла подводная лодка. На первый взгляд, казалось бы, ничего необычного. Но через несколько минут на поверхности, в том же месте, появилась другая подлодка. Быть может, обе лодки вернулись из совместного плавания? Ничуть не бывало. Первая из них — «Пинтадо» — была американская. А вторая — советская. И они следили друг за другом. Причем дистанция между ними была столь мала, что во время очередного маневра на двухсотметровой глубине они попросту столкнулись. Так едва не случилась очередная трагедия, о которой навряд ли бы кто узнал, тем более что произошла бы она на значительной глубине. Однако, слава Богу, на этот раз все обошлось, трагедия обернулась трагикомедией, и жертв не было — и русские, и американцы отделались лишь незначительными повреждениями. А конец у этой истории и вовсе был забавный: лодки развернулись друг к дружке кормой и ушли каждая на свою базу...

19 марта 1975 года «Нью-Йорк таймс» писала, что русские лишились атомной подлодки — в Тихом океане, в 1500 километрах от Гавайских островов, и затонула она на пятитысячеметровой глубине. Это случилось в 1960 году. Тогда гидролокаторы американских кораблей противолодочного дозора засекли в том районе глубинный взрыв и установили точное место, где он произошел.

Прошло время — и американцам удалось поднять со дна океана часть корпуса лодки. По сообщениям все той же «Нью-Йорк таймс», ЦРУ организовало в районе катастрофы секретную поисковую экспедицию под кодовым названием «Операция «Дженнифер», которую финансировал Говард Хьюз.

В этой дорогостоящей операции участвовал корабль, оснащенный специальным радиоэлектронным оборудованием, позволяющим быстро расшифровывать засекреченные опознавательные коды советских подводных лодок.

После долгой, тщательной подготовки корпус лодки наконец с огромным трудом подцепили за тали и начали осторожно поднимать на поверхность. Однако во время подъема он развалился пополам — и та часть подлодки, где размещались ракеты, двигатели и узел связи, безвозвратно канула в бездну.

Так «Операция «Дженнифер», проводившаяся в режиме строжайшего молчания, потерпела фиаско: ядерное сердце, силовые и ракетные установки суперсовременной советской атомной подводной лодки, вместе со всей сверхсекретной судовой документацией, остались навеки покоиться на дне океана. Зато в результате на свет появилась новая легенда о «летучем голландце» морских глубин. А сколько их будет еще — одному Богу известно.

Робер де Лак французский писатель Перевел с французского И. Алчеев

В Сан-Бенедетто де Тронто, маленьком итальянском курортном городке на адриатическом побережье, существует обычай: в конце августа на набережной Лонге-Маре, под кронами пальм, накрывают для приезжих гостей богатый морскими дарами стол.

Это самый длинный стол в мире, утверждают жители городка, — он тянется по всей набережной на несколько километров. А я бы добавила — и по всей Италии...

В ожидании весны

Мы приехали в Италию вскоре после Рождества. Лишь увитые белыми лентами елки, стоявшие в церквях, напоминали о недавнем празднике. Шла обычная, будничная жизнь, но несколько заторможенная — стоял мертвый сезон; казалось, и земля, и люди — все набирало силу, готовясь к весенне-летнему паломничеству, когда тысячи людей съезжаются на адриатическое побережье и все приморские городки оживают. Но и в этом зимнем затишье, царившем на побережье, была своя прелесть, своя прозрачность, позволявшая видеть не скрытые людской сутолокой черты.

На аэродроме в Анконе гулял ледяной ветер. Он дул с севера, с заснеженных Альп, над которыми мы недавно пролетали. Горы тянулись цепь за цепью, ослепительно-белые, с черными провалами долин. Когда они плавно перешли в темное предгорье, открылось море — серое, блеклое, словно вобравшее в себя холод снежных гор. И потом, когда мы добирались на автобусе из Анконы в городок Гроттамаре («Грот у моря»), где находилась наша гостиница, и дорога шла все время вдоль побережья, я не переставала удивляться, что вижу Адриатическое море — таким оно было в те январские дни безжизненным, словно застывшим...

Мне оставалось вспоминать осень 1990 года, когда я впервые была в Италии и когда ее солнечный жаркий блеск, казалось, проникал в кровь. Именно тогда в Риме, в музее Ватикана, я обратила внимание на Галерею географических карт. Это были карты Италии, различных ее областей, выполненные художниками в XVI веке. Они располагались на покатых стенах длинной галереи — 20 с одной стороны, западные области, 20 — восточные, с другой, — и, входя в зал, ты как бы проходил всю Италию — с юга на север. Каждая карта была самостоятельным произведением искусства: художники-картографы щедро дополняли лист рисунками парусников и мифологических сцен, гербами, вязью букв, замысловатыми картушами. Но три цвета — белый, зеленый и синий — присутствовали неизменно. Так и осталась у меня в памяти эта яркая, цветная, солнечная Италия, о которой Тютчев писал: «Но небо здесь к земле так благосклонно!»

...За окном гостиницы шумит море. Одевшись потеплее, иду на пляж. Он пустынен. Волны, набегая, разбиваются о волноломы и откатываются пенными кругами, не трогая широкую песчаную полосу пляжа. Выстроились в ряд пустующие душевые кабинки и каркасы пляжных зонтов — можно представить, какая жизнь здесь бурлит летом.

Сразу за пляжем, на возвышенности, — светлые дома Гроттамаре. Набережная застроена трех-четырех этажными особняками. Во дворах — высокие туи, раскидистые пинии, пальмы. Однако жалюзи на окнах опущены, во дворах — ни души. Похоже, большинство особняков — дорогие гостиницы, но сейчас они пустуют.

Боковая улочка чуть заметно поднимается в гору. Вдоль выложенного плиткой тротуара высажены деревья. В зеленой листве светятся оранжевые шары апельсинов, они висят на уровне балкона, протяни руку — и... Прохожих — ни души. Изредка прошелестят машины, проехала на велосипеде старушка, закутавшись в широкий шарф, промчалась на мотороллере молодая женщина в развевающемся норковом манто. Куда они едут, куда спешат? На двери одного особняка вижу пышный розовый бант с лентами и записку: «7 января сего года в этом доме родилась Эмилия Висконти, ростом 51 см, весом 3330 гр.» Я вспомнила, что в Болгарии, даже в самых маленьких городках, на самых, казалось бы, плохоньких домах висели фотографии тех, кто недавно ушел из жизни. Как должны знать люди, что не стало их соседа, так должны знать и то, что в мир пришел новый человек. Прекрасный обычай, свидетельствующий, на мой взгляд, о том, что в городе течет нормальная жизнь.

Но вот и центр: банки, офисы, магазины, пиццерии, бары... И рынок — то, что у нас называют «развал». На нескольких улицах, примыкающих к центру, раскинулись торговые ряды. Здесь есть, кажется, все. Но больше всего — обуви. Ведь область Марке, куда входит Гроттамаре, славится обувью. Говорят, сам американский президент Клинтон приезжал сюда заказывать ботинки. Может, это и легенда, но вот старушку, закутанную в шарф, и молодую женщину в норковой шубе, что промелькнули в переулке, я здесь встретила. Еще бы! «Развал» работает лишь раз в неделю, да и время сейчас подходящее для покупок: после Рождества, перед весенним сезоном, цены сильно снижены. Магазины стремятся распродать залежавшийся товар, и почти на каждой витрине крупно выведено: «Saldi» или «Skonto» и проценты скидки.

Мое знакомство с прозаической стороной жизни маленького городка прервал негромкий колокольный звон (в это время я сидела в кафе за чашкой капуччино и удивлялась — почему люди в основном стоят за стойкой, не садясь за свободные столики. Получив счет, поняла: сидение обходится в 1000 лир!) Колокольный звон вывел меня к собору, что стоял на той же центральной улице. Перед собором, на неширокой площади, возвышался старинный фонтан. Он, правда, бездействовал — не сезон, вероятно, но двери собора были приглашающе открыты. Скромное убранство, витражи, наполненные солнечным светом, ряды темных деревянных скамей. Шепнешь слово — эхом отдается под куполом. Скамьи пусты, только один мужчина сидит, опустив седую голову на грудь...

Сколько потом, путешествуя по Италии, видела я церквей, соборов, монастырей, базилик, не сравнимых ни по архитектурным достоинствам, ни по богатству внутреннего убранства с собором в Гроттамаре — но почему-то он запомнился. Здесь не было, как везде, громкоголосых туристов и той подавляющей пышности, которую я вскоре увидела в кафедральном соборе городка Асколи-Пичено. А были только тишина и покой...

В Асколи-Пичено мы приехали, оставив позади многие километры дороги, идущей вдоль побережья, и вдоволь наглядевшись на цепочку приморских городков, переходящих один в другой и похожих друг на друга чистыми улочками и невысокими особняками, скрытыми в зелени. Слева перламутрово светилось море, отражая серые облака, справа — зеленели предгорья, тянулись голые виноградники и серые рощи оливковых деревьев. Область Марке славится и своими оливками. Кое-где на полях уже работали люди, словно приближали весну, с которой приходит надежда найти хорошую работу. Нам рассказывали, что летом приезжают даже из Рима, арендуют рестораны и вкалывают с утра до вечера, обслуживая туристов. Один итальянский журналист подсчитал, что русский турист оставляет в Италии, в частности, в курортном городке Римини, три-четыре тысячи долларов (по-моему, он перестарался, но не в этом дело) и призывал всячески развивать туризм. Что итальянцы умело и охотно делают и без призывов, понимая, что козырная карта в этом деле — их собственная богатейшая природа, история и культура.

Поэтому мы и едем в Асколи-Пичено, город, переживший за века немало трагедий, но сохранивший свой исторический центр. Асколи-Пичено лежит близ горы Вознесения, или горы Гиганта (очертания ее напоминают профиль человека), на слиянии рек Тронто и Кастеллано. Сразу за городом поднимаются снежные пики. Старинный мост, каменные стены палаццо, башни, черепичные крыши, узкие улочки, брусчатые мостовые, выметенные ветром до блеска, и теплое мерцание свечей в соборе — таким остался в моей памяти городок Асколи-Пичено. И еще — витые каменные трубы портала церкви Св. Франциска: дотронешься до них — и звуки разной густоты и силы наполняют пространство. Они звучали во мне на всем обратном пути, до самого Гроттамаре.

В гостях у Медичи

Еще не наступил рассвет, когда мы выехали из Гроттамаре. В струях дождя расплывались огни городка, море угадывалось лишь по плотной глухой черноте. Но вот далеко на горизонте появилась светлая полоска, она алела, ширилась, и вскоре красный диск солнца, перечеркнутый длинными перистыми облаками, выплыл над морем, окрасив его в сине-серый цвет. Зимний рассвет на Адриатическом море...

Путь предстоял неблизкий. Мы должны были пересечь Апеннинский полуостров с востока на запад, то есть пересечь горную систему Апеннин, остановиться на какое-то время в Риме и затем, резко поднявшись на север, попасть во Флоренцию. Я ждала встречи с этим городом: в прошлый приезд он показался мне самым прекрасным из всего виденного в Италии.

Автобус поднимается в горы все выше и выше. Сквозь густую метель всматриваюсь в снежные вершины, крутые обледеневшие склоны, запорошенные снегом долины со сбитыми в кучки домиками. Апеннины всегда представлялись мне этакими «домашними» горами. Однако... Автобус то и дело ныряет в туннель. Не видя снежного вихря и обледенелой дороги, чувствуешь себя в безопасности. Но когда туннель тянется слишком долго, начинаешь испытывать беспокойство — когда же появится свет? Так было, когда мы проезжали более чем десятикилометровый туннель Гран-Сассо; в нем, кстати, находится подземная ядерная лаборатория.

Но вот перевал пройден, дорога пошла вниз — и снежные Апеннины становятся воспоминанием.

Дорога из Рима во Флоренцию называется «Дорога Солнца». Не знаю, было ли это совпадением или название дано не случайно, но весь путь, около трехсот километров, солнце било в окна и под его лучами мирно дремали зеленые поля, оливковые рощи, одинокие виллы, маленькие городки, села и древние, возведенные — подобно сотам — города на холмах...

А дорога жила своей быстротекущей веселой жизнью. Мелькали бесчисленные рекламы и больше всего «Фиата» (мне сказали, что дорога принадлежит этому концерну). Проносились огромные автофургоны с надписью «Барилла» (Известная фирма по производству всех видов «паст», то есть макаронных изделий, спагетти.). Машины всех марок дожидались водителей у «Автогрилей» — там и закусочная, и магазин, и автозаправка. Все машины, даже полицейские с синей мигалкой, дисциплинированно притормаживали у будочек контролеров: дорога платная. Шофер протягивал карточку, через секунду ему возвращали ее со словами: «Arrivederci, signore!»

«До свиданья, синьор», «До свиданья...» Эти слова, повторенные на «Дороге Солнца» многократно, я воспринимала по-своему: до свидания с Флоренцией осталось столько-то...

...Просторная долина, залитая мягким солнечным светом. Округлые линии холмов, окружающих ее. Зелено-муаровая лента Арно с черточками мостов. По обоим берегам реки — крыши, крыши, крыши. Над этим красным черепичным морем возвышаются дворцы, башни с зубчатыми навершиями, колокольни, купола. Самый большой и высокий купол, облицованный кирпичом, венчает собор Санта-Мария дель Фьоре. Рядом — серо-коричневая башня-колокольня. Купол создав в XV столетии архитектор Брунеллески, а колокольню веком раньше возвел архитектор Джотто. Их творения так и называют — колокольня Джотто, купол Брунеллески, и без них невозможно представить панораму Флоренции.

Исторический центр города заповедан. И мы, подобно другим гостям города, которых немало во Флоренции даже в эти зимние дни, свободно, не опасаясь машин, идем по широким площадям и узким улочкам, любуясь желтовато-серыми (цвет флорентийского песчаника) домами, стенами палаццо с высокими закругленными окнами, скульптурами, фонтанами, старинными фонарями, арочными стенами оград... Мое внимание привлек фасад одной из церквей — он был прикрыт гигантской фотографией. Что, почему? Оказалось, идет реставрация. Но чтобы человек мог представить, как выглядит эта церковь, ему — вместо строительных лесов и пыли — предлагают фотографию фасада в натуральную величину. Эта деталь подсказала, что меня, обыкновенного туриста, в этом городе всегда ждут.

Флоренцию мастера возводили веками, мастера великие. Многое, созданное ими, приходится на XV — XVIII столетия, когда правили городом знаменитые Медичи. Скульптура Медичи «Старшего»— Козимо I стоит и сегодня на площади Синьории. Уже четыре столетия восседает благородный герцог на коне, наблюдая жизнь любимого города и как бы напоминая горожанам об идеях Гуманизма и Возрождения...

Сегодняшним флорентийцам выпала судьба хранить то, что было создано их предками. И, забегая вперед, скажу: они делают это истово, черпая в своей истории духовную силу и понимая, что произведения искусства живут лишь тогда, когда их видят.

...Собор Санта-Мария дель Фьоре (Св. Мария с цветком) — один из величайших соборов мира. Его фасад, созданный взамен прежнего в прошлом веке, украшает белый мрамор из карьеров Каррары, зеленый из Прато, розовый из Мареммы — нежнейшее переплетение линий рождает впечатление кружева; эта тонкая цветовая гамма контрастирует с красно-кирпичным цветом словно парящего в небе купола. Брунеллески предполагал, что внутренний свод купола будет белым. Но в XVI веке он был расписан, и вот уже более столетия флорентийцы требуют вернуть своду первозданную белизну, чтобы все было, как задумал Брунеллески. Наверно, это не самая насущная задача флорентийских реставраторов, но то, что дебаты продолжаются, говорит о многом. Как говорит сама за себя судьба одного открытия, сделанного в соборе уже в наши дни.

...Гулкое пространство собора. Высокие арки, стрельчатые своды, галерея, сияние витражей и мрамора. Вот она, итальянская готика — радостная, воздушная... А в подвалах собора -другое время, другой век. Там, при реставрации полов, три десятилетия назад, археологи обнаружили остатки церкви, вокруг которой строился собор и которая была разрушена в 1375 году по окончании строительства. Архитекторы, уже сегодняшние, продумали систему специальных конструкций — и теперь можно видеть фрагменты мозаики пола, настенных фресок, надгробные плиты над захоронениями прелатов и самого Филиппе Брунеллески.

В соборе хранится бюст Брунеллески — худое аскетическое лицо, огромный лоб, четко вылепленные руки... Каким он был в жизни, этот гениальный архитектор? 14 лет возводил он — без строительных лесов — свой почти стометровой высоты восьмигранный купол, секрет создания которого так до конца и не понят. Вспомнился герой повести Уильяма Годдинга «Шпиль» — наверно, та же одержимость, та же бешеная пульсация чувств и мыслей, то же стремление к совершенству... Но как легко и трудно одновременно было осуществить это стремление, когда рядом работали другие великие мастера...

Гиберти трудился в те же годы, что и Брунеллески, и рядом — в прямом смысле слова — через дорогу: в 1425 году он создавал в Баптистерии Св.Иоанна Крестителя «Врата Рая». Это восьмигранное церковное сооружение, облицованное зеленым и белым мрамором, украшают трое бронзовых ворот — Южные, Северные и Восточные. В тот год Гиберти трудился над Восточными.

Их золотое сияние ослепляет. Я подхожу вплотную к воротам, поделенным на десять панелей. На каждой из них — сцены-барельефы из Ветхого Завета. Сотворение Адама. Каин убивает Авеля. Опьянение Ноя... Любовь, предательство, власть — о многом сказал художник и своим современникам, и тем, кто в многолюдье сегодняшней улицы приостанавливается в раздумье у этих ворот. Не случайно Микеланджело назвал их «Вратами Рая» — настолько совершенна работа мастера. Но где следы времени, где патина веков на этих сияющих вратах? И неужели такой шедевр можно держать вот так открыто, прямо на улице? Ведь Флоренция — огромный город, где немало промышленных предприятий, и я уверена, что проблема чистоты воздуха здесь существует.

Выяснилось, что подлинник Восточных ворот, потемневших от времени, находится сейчас на реставрации, но те ворота, которые мы видим, — совершенная копия прежних. После реставрации подлинник будет храниться в Музее произведений искусства собора Сайта-Мария дель Фьоре.

Уже потом я узнала, что знаменитая скульптура Давида работы Микеланджело, что стоит на площади Синьории, — тоже копия, заменившая оригинал еще в прошлом веке, а подлинник находится в Галерее Академии, где хранится богатейшая коллекция произведений мастера. И бронзовый шедевр Донателло — скульптура Юдифи также многие столетия стояла на площади Синьории; но уже в наши дни — после основательной двухлетней реставрации — скульптуру выставили на обозрение в Зале лилий Палаццо-Веккио. Так продлевается жизнь шедевров...

Интересен и факт существования музея при соборе (кстати, в знаменитой церкви Санта-Кроче, куда мы еще попадем, в бывшей трапезной, тоже разместился музей. Не полезен ли будет и нам этот опыт, именно сейчас, когда ведутся ожесточенные споры между церковью и музеями?) Так вот. Музей при соборе — так и хочется сказать: «Как войдешь, так сразу за абсидой», — хранит подлинные медальоны с колокольни Джотто, античную скульптуру, рукописные хоралы, реликварии, чертежи собора XVI века...

Все это предстанет перед твоими глазами, если у тебя хватит сил и времени, чтобы «вступить за абсиду». Ну а если нет — наслаждайся улицей, которая неотделима от музея, ибо сама подобна ему.

После людской круговерти вокруг собора и баптистерия захотелось тишины. Я прошла несколько кварталов и оказалась на «Via Dante», как значилось на табличке. На этой узкой улочке семь веков назад жил Данте Алигьери, отпрыск старой и благородной флорентийской семьи, здесь он повстречал свою музу — юную Беатриче, дочь друга своего отца, здесь слагал сонеты в ее честь, здесь и потерял ее... На месте, где стоял дом Данте, — теперь музей. Бронзовый поэт угрюмо смотрит («Суровый Дант», как сказал Пушкин) на узкий, продуваемый ледяным зимним ветром переулок, на маленькую, закрытую домами церковку Св. Маргариты, где покоится Беатриче, на город, из которого его изгнали в разгар ожесточенной политической борьбы, заочно осудив на смерть. Уже в изгнании он создал «Божественную комедию», где есть такие строки:

«...тот страждет высшей мукой,

Кто радостные помнит времена

В несчастии»

Поэт, создатель итальянского литературного языка, умер в изгнании, проведя на чужбине около двадцати лет. Он похоронен в Равенне. Но в начале XIX века память Данте была увековечена в родной Флоренции — в церкви Санта-Кроче (Святого Креста).

Эта церковь (она находится совсем близко от улицы Данте) — одна из самых больших в городе. Знаменитый мастер Арнольфо ди Камбио начал работать над ней в конце XIII века, и не удивительно, что церковь поражает чистотой готического стиля. Перехватывает дыхание, когда вступаешь под своды остроконечных арок, на мраморные полы, в которые вмонтированы старинные надгробные плиты. Сияющие, устремленные вверх витражи с фигурой распятого Христа — главная точка притяжения взоров и чувств входящего...

Этот храм — одновременно и пантеон великих итальянцев, связанных судьбой с Флоренцией. Микеланджело, Галилео Галилей, Макиавелли, Рафаэль, Леонардо да Винчи, Данте Алигьери... Надгробные памятники и мемориальные доски не означают, что все эти люди похоронены в Санта-Кроче, это зачастую — дань памяти и стремление возвеличить город. Это еще, говоря современным языком, и реклама городу. Так, уже много лет идет тяжба между Пизой, где учился Галилео Галилей, и Флоренцией, где покоится его прах. Но Флоренция и слышать не хочет, чтобы оставить надгробие в Санта-Кроче над пустой могилой. Его саркофаг и так долго пустовал.

...Галилей скончался в 1642 году в Арчетри, и на следующий день тело было доставлено в церковь Санта-Кроче, в один из боковых ее приделов. Поместить тело в фамильный склеп Галилеев, одной из знатных семей Флоренции, церковные власти не дозволили.

Папа Урбан запретил и увековечивать память ученого, как задумал герцог Флоренции: папа не мог забыть 1633 год, когда Галилея вызвали в Рим на суд инквизиции за его книгу «Диалог», в которой он поддерживал идеи Коперника о движении Земли. Тогда, стоя на коленях в покаянной хламиде, ученый вынужден был сам прочесть вслух врученный ему текст отречения: «Я, Галилео, сын покойного Винченцо Галилеи из Флоренции, семидесяти лет от роду, явившись лично в суд и преклонив колена перед вами, высокопреосвященнейшие и достопочтеннейшие кардиналы, генеральные инквизиторы по ереси всего христианского мира... отрекаюсь, хулю и проклинаю вышеназванные заблуждения в ереси...»

Осужденный инквизицией, Галилей умер, отбывая наказание. Лишь столетие спустя прах ученого перенесли в саркофаг, в церковь Санта-Кроче.

Судьбы. Жизненные драмы. Трагедии. И все это тоже неотделимо от истории прекрасного города. Как неотделимы от него переменчивые воды Арно...

Я стояла на мосту Понте-Веккио и смотрела на окутанную тихим предвечерним светом ласковую, спокойную реку, и мне не верилось, что бывают дни, когда она выходит из берегов и заливает стоящие поблизости дворцы, галереи, дома. Так, несколько десятилетий назад, воды Арно ворвались в церковь Санта-Кроче. Картины, скульптуры — все накрыл поток; до сих пор на колоннах отчетливо виден след — уровень, до которого поднималась вода. А в1333 году «тихая» река снесла Понте-Веккио (Старый мост) — самый древний мост города. Его построили заново, на том же самом месте спустя двенадцать лет, и с тех пор Понте-Веккио не перестраивался; он — единственный из десяти мостов Флоренции — сохранил свой первоначальный облик. Понте-Веккио удивителен еще и тем, что на самом мосту, по обе его стороны, теснятся дома XIV века, а над зданиями тянется крытый коридор, по которому из Палаццо-Веккио во Дворец Питти ходил сам герцог Козимо. Когда-то на мосту торговали мясом, но плебейский запах товара не нравился Медичи, и было приказано открыть на мосту лавки ювелиров. Так Понте-Веккио стал Золотым мостом, и в погожий день толпы гуляющих — я и сама была среди них несколько лет назад — медленно кружатся среди отливающих золотом витрин.

На этот раз я попала во Флоренцию в воскресенье, и все лавки на Золотом мосту были закрыты. Они напоминали массивные сундуки, стоящие бок о бок, с крепкими металлическими запорами-замками. И я отправилась на площадь Синьории, главную площадь города, которая не знает воскресений.

Жизнь, история, искусство — три основных действующих лица сегодняшней Флоренции — сходятся на этой площади, как на просторной сцене. На фоне «декораций», созданных много веков назад, — строгого Палаццо-Веккио с высокой башней, легких изящных арок Лоджии Ланци, фонтана Нептуна — разворачиваются многочисленные сюжеты: художники работают за мольбертами; рядом молодой длинноволосый парень, встав на колени, рисует цветными мелками прямо на асфальте; малышня катается в коляске, запряженной лошадьми; девушки лежат на мостовой и весело хохочут, протягивая прохожим какой-то самодельный плакатик. От жаровни тянется запах жареных каштанов; пустуют в этот холодный день столики возле кафе, а вот к галерее Уффици стоит длинная очередь (первая очередь, увиденная мной в Италии!) — там открыта выставка Модильяни. И над всей этой «сценой» — часы на башне Палаццо-Веккио — Старого дворца — отсчитывают время с 1667 года...

Но одна печальная нота — и, к сожалению, сегодняшняя — вплетается в эту картину. Два года назад знаменитая галерея Уффици, что примыкает к Старому дворцу, была взорвана террористами. Двухсоткилограммовую бомбу подложили под здание XVI века, где хранились картины художников флорентийской, венецианской и западноевропейских школ, античная скульптура, документы истории города. Это бесценное собрание Медичи в 1737 году передала в дар городу Анна-Мария-Людовика, последняя представительница этой семьи. Взрыв превратил часть галереи в развалины. Погибли люди. Погибли многие произведения искусства. Сейчас восстановлена лишь часть галереи Уффици, но кто совершил это страшное преступление — до сих пор неизвестно...

Я долго не могла расстаться с Флоренцией и по дороге в Венецию все думала — почему она стала мне так близка? Почему здесь любили бывать и подолгу жить многие наши соотечественники? Помню, в свой прошлый приезд во Флоренцию, я долго сидела на берегу Арно, в зеленом дворике особняка Николая Демидова. Правнук первого Демидова в XIX веке был посланником России в Италии, жил в этом особняке, и его сын увековечил память отца, поставив его бюст перед домом. И теперь смотрит Николай Демидов, потомок уральских промышленников, на тихие воды Арно...

А в галерее Уффици — это было еще до взрыва — я увидела на потолке одного из залов портрет Ивана Чемоданова, первого посланника России в Италию при Борисе Годунове...

Здесь жил Достоевский — и этот дом отмечен памятной доской; здесь, на вилле баронессы фон Мекк, в скромном домике среди зелени пиний, писал Чайковский своего «Манфреда»; из Флоренции, в карете, запряженной шестеркой лошадей, уезжала в Рим жена русского мецената Абамелик-Лазарева, чтобы — в последний раз — взглянуть на свою знаменитую «Русскую виллу», которую Абаме-лик завещал после смерти жены Академии художеств, России...

А Павел Муратов, создавший блистательные «Образы Италии»? В них присутствуют и сиреневая дымка флорентийских холмов, и глубина всего итальянского неба, и элегическая мечтательность путника...

Во Флоренции, казалось мне, душа сама раскрывается навстречу красоте.

Тень барона Франкетти

Автобус припарковался у самой воды. Тут же подошел речной трамвай, и мы, заплатив по 40 тысяч лир за дорогу туда и обратно, вошли в Большой канал.

Стоял ослепительно яркий день. Солнце играло синевой воды, заливало светом то один берег, то другой — канал петлял, высвечивало вдали фасады дворцов, купола церквей, шпили колоколен. Город силуэтов таил в себе обещание прекрасного...

Мне захотелось как-то сориентироваться в пространстве, и я развернула карту Венеции. Город занимал множество островов — целый архипелаг! — лежащих в просторной лагуне. Их соединяли с материком железнодорожный мост и шоссе. С юга к островам подступало открытое море. Адриатическое. Удивительный город — город среди моря, в четырех километрах от материка...

Каналы прорезали острова, подобно улицам. Они соединялись между собой тонкими голубыми ниточками-переулками; многие улицы — «рии», как называют их в Венеции, — впадали в Большой канал. Он был, конечно, главным проспектом — Canale Grande, длиной около четырех километров. Широкий размашистый зигзаг его делил город на две части; полосочки трех мостов соединяли его берега. Вот, похоже, одна, центральная, начала обретать реальные очертания: мы приближались к мосту Риальто.

...Мощная арка белокаменного моста, построенного в конце XVI века, перекинута с берега на берег в самом узком месте канала — здесь ширина его около 30 метров. За изящной балюстрадой, под аркадами моста, — многочисленные магазинчики, как и в прошлые века. Толпа на балюстраде, под мостом — лодки, гондолы, катера, заполненные людьми. Все не отрывают взглядов от берегов...

Силуэты дворцов уже перестали быть силуэтами. Здания вырастали прямо из воды, и у парадных входов поднимался частокол жердей — причалы для лодок и гондол. Дворцы тянулись один за другим — четырехэтажные, желтовато-коричневые, зеленовато-серые, розовато-палевые. Их неяркую, но изысканную окраску подчеркивала густая синева воды. Арки, ажурные решетки, легкие ритмичные аркады — готика, барокко, венецианский стиль сошлись на этих берегах, чтобы, казалось, донести до нас дух того времени, когда Большой канал был портом, торговым центром процветающей Венецианской Республики и венецианская знать возводила на его берегах эти архитектурные шедевры.

Сейчас во многих дворцах располагаются музеи, и потому Большой канал не редко называют Художественным салоном Венеции. У каждого из этих зданий — своя непростая биография, мне же запомнилась история дворца Ка"д"Оро. Его построили зодчие Джованни и Бартоломео Бон в первой трети XV века, и свое название — «Золотой дом» — он получил благодаря великолепному фасаду, украшенному многоцветным мрамором и позолотой. Но четыре столетия спустя один «крутой», как сказали бы сейчас, реставратор снял эту облицовку и продал ее, за что и был судим. Долгое время дворец не мог обрести настоящего хозяина, пока, наконец, не попал в руки страстного коллекционера Джорджо Франкетти. Он отреставрировал дворец ив 1915 году отдал в дар городу вместе с коллекциями живописи и скульптуры. Сейчас во дворце находится Галерея Франкетти. Благодарные венецианцы установили над прахом барона Франкетти, во дворце Ка"д"Оро, надгробие в виде колонны.

Мы подошли к причалу, расположенному в двух шагах от Дворца Дожей и площади Сан-Марко. Здесь воды Большого канала уже растворялись в синеве лагуны.

Был обычный будний зимний день. Но, казалось, мы попали на какой-то большой праздник. Молодые гондольеры, в черных шляпах с красной лентой вокруг тульи, ловко отталкиваясь шестами, заводили свои узконосые гондолы в боковые улочки-каналы. Для туристов, среди которых больше всего было японцев (нанять гондолу стоит 120 долларов), начиналась прогулка по каналам Венеции. Звуки вальса «Амурские волны» (и это вместо ожидаемой баркаролы!) уплывали вместе с гондолами...

На набережной — под огромными зонтами хлопотали продавцы и покупатели. Разноцветные платки, шарфы, майки развевались на ветру, как флаги. Под колоннами Дворца Дожей, который боковым фасадом выходит на набережную, в просторном портике, текла своя жизнь: играли дети, музыканты что-то репетировали, нищий старик разложил свою нехитрую снедь — обедает, светловолосая девушка, словно сошедшая с картин Боттичелли, замерла на мраморной приступочке, подставив лицо солнцу...

Но шумная набережная оказалась лишь истоком людского потока, который вливался на площадь Сан-Марко. На просторном, почти прямоугольном замкнутом пространстве площади, толпа рассыпалась: здесь так многое притягивало взор. Площадь окружали собор Сан-Марко, Дворец Дожей, Лоджетта, галерея со скульптурами, и Башня Часов. Рядом с собором — колокольня Сан-Марко. В 1902 году стометровая громада колокольни неожиданно рухнула, но уже через десять лет она — такая же, как была, и там, где была, — вновь поднялась над городом.

Похоже, тень барона Франкетти не покинет меня во время всего пребывания в Венеции... Вот фасад о пяти порталах грандиозного собора Сан-Марко. Над центральным порталом — античная квадрига. Кони скачут там с 1250 года. Но в самом конце XVIII века их бег был остановлен — Наполеон, вторгшийся в Италию, отправил квадригу в Париж. Однако вскоре колесница была возвращена, и кони вновь заняли свое законное место. Правда, копии. Оригиналы — творение скульптора Лисиппа (IV век до н.э.) — хранятся после реставрации в самом соборе. Как хранятся в Сокровищнице Сан-Марко произведения искусства, которые на протяжении многих лет жители Венеции приносили в дар Республике...

И в соборе, и на площади Сан-Марко, под неусыпным взором крылатого льва, символа Венеции, вознесенном колонной над площадью, всегда кипела жизнь. Это был центр города, здесь происходило публичное посвящение дожа после его избрания, здесь он благословлял и приветствовал флотоводцев и кондотьеров Венеции, здесь шумели и шумят до сих пор знаменитые венецианские карнавалы. Но рычаги, приводившие в движение жизнь города, находились во Дворце Дожей. Его внешний вид — массивный верх покоится на ажурных колоннах — создает впечатление солнечной легкости, скромной пышности, богатой простоты. Внутреннее убранство говорит о баснословном богатстве торговой Венеции. Но вот названия залов сразу опускают тебя с небес на землю, приоткрывая непростой механизм жизни города: Зал государственных инквизиторов, Зал сорока старейшин гражданского правосудия, Кабинет мудрого кассира, Зал цензоров и так далее; из Дворца Дожей по Мосту Вздохов можно было попасть во Дворец Тюрем; в «львиные пасти» вкладывались тайные доносы...

Я без устали брожу по площади и замечаю, что прошел час, и еще один, и третий только тогда, когда два бронзовых мавра звонят в колокол на Башне Часов. С конца XV века двигаются стрелки часов, сработанных мастерами из Пармы, показывая сезоны года, фазы Луны, движение Солнца от созвездия к созвездию и, конечно, время. Вот пробил еще час...

Площадь Сан-Марко остается у меня за спиной, я иду в глубь жилых кварталов — по узким улицам, меж трех-четырехэтажных домов, взбираясь на мостики над каналами, иду вдоль каналов и снова по сумрачным переулкам, которые выводят к солнечной площадке — а на ней собор или дворец и прекрасные скульптуры... Улицы затягивают, ну вот, говоришь себе, до очередного мостика — и все, но за мостиком открывается новая церковь, а за ней прорезанный солнечными полосами проулок на берегу канала — и все начинается сначала. Заблудиться здесь невозможно: на многих домах нарисованы стрелки и надпись «P.S.Marco».

Когда немного свыкнешься с городом, приблизишься к нему вплотную, начинаешь замечать новые детали: чувствуешь запах гниющей в каналах воды, видишь радужные масляные пятна на ней, подмытые и поросшие водорослями фундаменты домов, белые полосы на стенах — следы частых наводнений. И тогда до тебя доходит то, что за всем увиденным великолепием ты просто забыла: город же стоит на островах, на воде, посреди моря!

Каждый год здесь бывает до 130 наводнений из-за ветра сирокко и приливных волн, и каждый год город уходит в море на три-пять миллиметров. Рассказывают, что во время наводнений на площади Сан-Марко и даже в соборе для приезжих гостей настилают деревянные мостки. А специалисты уже какой год думают, как спасти Венецию от наступающего моря. Даже в Петербург приезжали, знакомились с дамбой. И еще масса других проблем преследуют город на воде: куда сбрасывать мусор — ведь сброс в море запрещен, вот и хиреют, зарастают грязью каналы; заболачивается лагуна; штукатурка на домах держится не более пяти-шести лет и так далее и тому подобное.

...В тот день пластиковые черные мешки с мусором лежали в переулках возле каждого подъезда: сборщики мусора бастовали. Но в остальном жизнь текла своим чередом. Какая-то женщина, увешанная сумками, взмахом руки остановила проплывающую по каналу лодку, как останавливают такси, и она понесла ее к Большому каналу. Гондольер пел баркаролу (наконец-то!), и стоявшие на мостике люди аплодировали ему. Витрины магазинов ломились от товаров, но больше всего было сувениров — венецианское стекло с острова Мурано, венецианские кружева с острова Бурано и, конечно, маски, маски, маски. Венеция готовилась к карнавалу. Он должен был состояться через месяц, но — увы! — уже без нас.

Наше соприкосновение с Италией было, конечно, мимолетно и скоротечно. Но многое из того, что мы знали о ней, помогало порой пробиться сквозь эту мимолетность, и тогда мы в который раз убеждались: искусство и история Италии сливаются с улицей, с самой жизнью, и это — главный дар итальянцев заезжему человеку. Дни, проведенные в Италии, не исчезают бесследно.

Гроттамаре — Флоренция-Венеция

Лидия Пешкова, наш спец.корр. Фото Юрия Абрамочкина — РИА Новости и Ивана Подшивалова

Роман. Продолжение. Начало см. в №№ 7, 8, 9/1995.

Глава XI

Николсон медленно встал но ноги, сжимая рукоятку «кольта». Кивнул на распростертую фигуру священника: — Этот человек мертв. — Его спокойный голос тихо вторгся в нависшую тишину. — У него в спине нож. Кто-то в этой шлюпке убил его.

— Мертв! Вы сказали, он мертв? Нож в спине? — Лицо Фарнхольма потемнело, он дернулся вперед и опустился на колени рядом с Ахмедом. Когда он снова был на ногах, его рот превратился в тонкую белую полоску на темном лице. — Он действительно мертв. Дайте-ка мне пистолет, Николсон. Я знаю, кто это сделал.

— Оставьте пистолет в покое! — Николсон твердо отстранил Фарнхольма. — Простите, генерал. Пока с капитаном не все в порядке, этой шлюпкой командую я. И я не могу позволить вам взять закон в свои руки. Кто это сделал?

— Сайрен, конечно! Только взгляните на эту паршивую собаку: сидит ухмыляется.

— «Улыбка ж скрывала кинжал под плащом», — проговорил Уиллоуби. — Голос его был слабым и хриплым, но сон, вероятно; повлиял на него благотворно.

— Ни под каким он ни под плащом, — сухо произнес Николсон.

— Он торчит в спине Ахмеда. И все из-за моей преступной забывчивости, — добавил он с горечью внезапного понимания. — Я совсем забыл про нож, бывший наряду с двумя топориками в оснащении шлюпки номер два... Но почему Сайрен, генерал?

— Господи всемогущий, приятель, конечно, это Сайрен! — Фарнхольм показал на священника. — Мы ищем хладнокровного убийцу, не так ли ?

Николсон посмотрел на генерала:

— И это все?

— Что значит «это все»?

— Вы прекрасно меня поняли. Если нам придется застрелить его, я пролью слез не больше вашего. Но давайте сначала поищем хоть какие-нибудь доказательства.

— Какие же еще вам нужны доказательства? Ахмед сидел лицом к корме, не правда ли? И был зарезан в спину. Значит, убийца находился позади него. А в шлюпке к носу от него располагались только три человека — Сайрен и двое его головорезов.

— Наш друг переутомлен, — раздался голос Сайрена, бесстрастный и ровный. — Слишком много дней в открытой шлюпке делают с человеком ужасные вещи.

Фарнхольм сжал кулаки и двинулся вперед, но Николсон и Маккиннон схватили его за руки.

— Не будьте идиотом, — грубо сказал Николсон. — Насилием делу не поможешь, да и не можем же мы затевать драку в столь маленькой шлюпке. — Он задумчиво посмотрел на человека на бушприте. — Возможно, вы и правы, генерал. Я действительно слышал, как кто-то передвигался по шлюпке прошедшей ночью, и слышал нечто похожее на глухой удар. Позднее я уловил всплеск. Однако я оба раза проверил, и все оставались на своих местах.

— Всплеск, говорите? — Фарнхольм заглянул под банку, на которой сидел священник. — Его ранец исчез, Николсон. Интересно, догадываетесь ли вы куда? Они убили Ахмеда, забрали его ранец и выкинули за борт. Дважды, услышав шум, вы видели Ахмеда сидящим прямо. Кто-то, должно быть, поддерживал его в таком положении — вероятно, при помощи торчащей в спине рукоятки ножа. И кто бы это ни был, он должен был сидеть за Ахмедом, на бушприте. А там сидело только трое этих псов. — Фарнхольм тяжело дышал, не сводя глаз с лица Сайрена и стиснув кулаки.

— Похоже, вы правы, — признал Николсон. — И что же за всем этим кроется?

— Кроется за чем?

— Вы прекрасно знаете за чем. Не ради же тренировки они его убили. Какие у них мотивы?

— Да откуда же я, черт побери, знаю?

— Послушайте генерал, мы не совсем тупицы. Несомненно, вы в

курсе. Вы немедленно заподозрили Сайрена. Вы ожидали, что с ранцем Ахмеда может что-нибудь случиться. К тому же Ахмед был вашим другом.

Лишь на мгновение в глубине глаз Фарнхольма мелькнула смутная тень, заставившая Сайрена напряженно сжать губы. Солнце еще не взошло, и Николсон не был уверен, что эти двое обменивались взглядами. Однако всякое подозрение о сговоре между ними выглядело бы абсурдным — будь у Фарнхольма пистолет, и от Сайрена остались бы одни воспоминания.

— Полагаю, вы имеете право знать. — Фарнхольм, казалось, твердо держал себя под контролем, в то время как его мозг неистово работал, выдумывая историю, которую предстоит вынести на суд. — Теперь это более не опасно. — Он отвел взгляд от Сайрена, посмотрел на лежавшего у ног мертвого священника, и выражение его лица смягчилось: — Вы сказали, Ахмед был моим другом. Да, был, но весьма недавним, и только потому, что отчаянно нуждался в товарище. Его звали Ян Беккер. Он соотечественник Ван Эффена. Жил на Борнео — Голландском Борнео, — неподалеку от Самаринды, долгие годы. Представитель крупной амстердамской фирмы, он инспектировал целую сеть речных каучуковых плантаций. Кроме того, занимался и другим.

Он замолчал, и Николсон подтолкнул его:

— То есть?

— Я точно не уверен. Он работал в качестве агента на голландское правительство. Я знаю только, что несколько недель назад он пошел на риск и выявил прекрасно организованную японскую «пятую колонну» в Восточном Борнео, десятки членов которой были немедленно расстреляны. Он также умудрился завладеть полным перечнем всех японских агентов в Индии, Бирме, Малайзии и Ост-Индии. Этот перечень находился в ранце и стоил бы для союзников бешеных денег. Японцы узнали, что Беккер похитил секретнейшие данные, и назначили за его голову фантастическую цену — за живого или мертвого, — предложив подобное же вознаграждение за возвращение или уничтожение списков. Все это мне рассказал сам Беккер. Сайрен же каким-то образом узнал о содержимом ранца. Он заработал свои деньги, но, клянусь Богом, ему их не получить.

— Так вот почему Беккер — или как бы его ни звали — маскировался?

— Это была моя идея, — тяжело проговорил Фарнхольм. — Я-то считал, что был весьма и весьма предусмотрителен. Мусульманские священники ненамного отличаются от всех остальных священников в мире. К ним относятся как к пьяницам: их презирают и всячески избегают. Я изо всех сил старался походить на горького пропойцу, какого всегда выбирают в попутчики подобные люди. И все-таки мы были недостаточно проницательны. Да и не могли быть. Во всей Ост-Индии для Беккера не нашлось бы безопасного места.

— Ему и так невероятно везло до прошлой ночи, — признал Николсон. — Значит, поэтому-то японцы столько с нами возились?

— Господи всемогущий, приятель, да это же теперь просто очевидно! — Фарнхольм нетерпеливо покачал головой, затем снова посмотрел на Сайрена: в его глазах более не читалось гнева — лишь холодное, твердое намерение. — Я бы скорее предпочел оказаться в одной шлюпке с королевской коброй, но не с этой свиньей. Я не хочу,чтобы вы пачкали руки кровью, Николсон. Дайте мне пистолет.

— Как удобно, — пробормотал Сайрен. «Чего-чего, — подумал Николсон, а смелости ему не занимать». — Поздравляю, Фарнхольм. Я восхищен вами.

Николсон посмотрел на него с любопытством, потом перевел глаза на генерала.

— О чем он говорит?

— Откуда, черт побери, мне знать? — раздраженно ответил Фарнхольм. — Мы теряем время, Николсон. Дайте мне пистолет!

— Нет.

— Боже, да почему «нет»? Не будьте глупцом, дружище. Наши жизни не стоят ни гроша, пока этот человек в шлюпке.

— Очень может быть, — согласился Николсон. — Однако подозрение, как бы оно ни было сильно, еще не доказательство. Даже Сайрен имеет право на суд.

— Во имя всего святого! — Фарнхольм окончательно вышел из себя. — Неужели вы не понимаете, что сейчас не время староанглийских представлений о правосудии и справедливости? Не время и не место. Это вопрос жизни и смерти.

Николсон кивнул:

— Да, я знаю. Сайрен не узнал бы и собственную мать, если бы это ему оказалось нужно. Возвращайтесь на свое место, генерал, прошу вас. Я отвечаю за безопасность людей на шлюпке. Боцман, разрежьте один из концов натрое и позаботьтесь об этих типах. Ничего страшного, если узлы будут немного тугими.

— Неужели? — вскинул брови Сайрен. — А что, если мы откажемся подчиниться подобному обращению?

— Придется привыкать, — бесстрастно сказал Николсон. Маккиннон тщательно связал Сайрена и двух его людей, выказав мрачное удовлетворение от затягивания веревок. Для подстраховки боцман привязал концы их к рым-болту на носовом фальстеме. Фарнхольм более не протестовал. Интересно, однако, что, вновь заняв свое место рядом с мисс Плендерлейт, он сел так, чтобы, разговаривая с ней, одновременно наблюдать за бушпритом шлюпки. Его карабин лежал под боком.

Сделав свое дело, Маккиннон пробрался на корму, к шкотам, и сел возле Николсона. Боцман вытащил ковш и мерный сосуд для принятия воды, затем повернулся к старшему помощнику. Человек шесть в шлюпке разговаривало — эта болтовня после восхода солнца не продлится долго, — и его приглушенных слов не было слышно и за два фута от шкотов.

— До Дарвина еще очень далеко, сэр, — уклончиво начал он.

Николсон пожал плечами и улыбнулся. Лицо его при этом потемнело.

— И вы туда же, боцман? Возможно, мое решение неправильно. Я абсолютно убежден, что Сайрен никогда не предстанет перед судом.

Но я не могу убить его. Сейчас, во всяком случае.

— Он ждет своего шанса, сэр. — Маккиннон выглядел обеспокоенным. — Убийца. Вы ведь слышали, что рассказал Фарнхольм.

— В том-то все и дело, что слышал, — тягостно кивнул Николсон. Он бросил взгляд на Фарнхольма, потом на Маккиннона, потом на свои руки. — И не поверил ни единому слову из его истории. Это была ложь от начала и до конца.

Солнце выкатилось огромным сверкающим шаром над восточным горизонтом. Примерно через час все разговоры на шлюпке прекратились, и каждый остался наедине с собственным адом. Час следовал за часом, солнце все выше взбиралось в пустынную выцветшую синеву, а шлюпка была так же неподвижна, как и несколько последних дней кряду. Николсон понимал, что они значительно сместились к югу, ибо сильное течение от пролива Банка до Зондского пролива господствует в Яванском море восемь месяцев в году. Однако никакого движения окружавшей их воды не было, заметного по крайней мере невооруженным глазом.

На борту шлюпки все также замерло. Под неуклонно приближавшимся к зениту солнцем любое усилие оборачивалось истощением и прерывистым хриплым дыханием. Время от времени мальчик беспокойно шевелился и разговаривал сам с собой на одному ему понятном языке, однако с наступлением дня, делающим горячий влажный воздух все более удушливым, его двигательная активность и желание разговаривать постепенно сходили на нет, и в конце концов маленький Питер покорно и с удовольствием ложился на колени Гудрун, задумчиво вглядываясь в ее чистые голубые глаза. Мало-помалу его веки тяжелели, и тогда он мирно засыпал. Николсон предлагал девушке отдохнуть, но она лишь улыбалась и качала головой. Старший помощник внезапно с неким удивлением понял, что мисс Драхманн, разговаривая, почти всегда улыбалась. Николсону еще не доводилось слышать ее жалоб или видеть выражение неудовольствия на ее лице. Заметив, что девушка как-то странно на него смотрит, Николсон через силу улыбнулся и отвел глаза.

Временами с боковых скамей по правому борту доносилось приглушенное бормотание генерала и мисс Плендерлейт, говорили они много. Во время же пауз они просто сидели и смотрели в глаза друг другу, и тонкая, изможденная ладонь мисс Плендерлейт неизменно покоилась в руке Фарнхольма. Два или три дня назад это неизбежно бы повеселило Николсона, но теперь старший помощник более не находил в этом ничего смешного. Это выглядело скорее трогательно — Дарби и Джоан терпеливо дожидаются конца, совсем его не страшась.

Взгляд Николсона медленно скользил по шлюпке. По сравнению со вчерашним днем особых перемен не было, не считая того, что люди казались еще более ослабевшими и выбившимися из сил, которых едва хватало, чтобы переместиться в последние одинокие клочки тени. Не нужно быть врачом, чтобы видеть, что от безразличия до безжизненности всего один шаг. Некоторые были настолько плохи, что лишь за счет сознательного усилия воли могли приподняться за полуденной дозой воды. Кое-кто, ко всему прочему, уже глотал с трудом. Еще сорок восемь часов — и большинство умрет. Николсон знал, где находилась шлюпка: недалеко от Ноордвахтерского маяка, в пятидесяти милях к востоку от побережья Суматры. Если в следующие двадцать четыре часа не пойдет дождь или не задует ветер, то дальнейшее уже потеряет для них всякий смысл.

По большому счету, единственным радостным моментом было здоровье капитана. Сразу после рассвета Файндхорн пришел в себя и сидел теперь между банкой и скамьей, явно не собираясь более терять сознание. Он уже мог нормально говорить — насколько позволяло раздираемое жаждой горло, — и ни разу еще не кашлянул кровью. За последнюю неделю капитан здорово потерял в весе, но, несмотря на это, выглядел даже крепче прежнего. Для человека с пулей в легком или в стенке грудной клетки, к тому же лишенного всякой медицинской помощи, подобный прогресс казался чудом, во что Николсон отказался бы поверить, не лицезрей он это воочию. Даже теперь старший помощник находил восстановительные способности Файндхорна, стоявшего на пороге пенсионного возраста, весьма труднообъяснимыми. Николсон прекрасно сознавал, что у Файндхорна не осталось никого и ничего — ни жены, ни семьи, и это делало его мужество и неожиданную поправку еще более поразительными. И все-таки, как ни горько это было признавать, конец в любом случае неумолимо близился. Быть может, объяснение лежало в чувстве ответственности Файндхорна, быть может, в чем-то другом. Трудно сказать. Николсон вдруг понял, что слишком устал, чтобы думать об этом. Он закрыл глаза от яркого блеска моря и незаметно для себя заснул под полуденным солнцем.

Он проснулся от звука пьющейся воды; пьющейся не маленькими, экономными глотками, а с жадным хлюпаньем и урчанием, словно бы у человека был в горле насос. Сначала Николсон решил, что кто-то пробил их последний бак, однако тут же увидел, что дело не в этом. Молодой солдат Синклер, сидевший на банке возле мачты, держал у рта черпак. Это был восьмидюймовый черпак, вмещавший много воды. Синклер откинул голову назад и осушал последние капли.

Николсон с трудом поднялся на ноги, осторожно пробрался вперед меж распростертых тел и забрал черпак из рук юноши. Старший помощник дал паре капель медленно скатиться себе в рот и поморщился от острого соленого привкуса. Морская вода. В этом не было никаких сомнений. Юноша поднял на Николсона широко раскрытые безумные глаза и тупо уставился на него. По меньшей мере шесть человек наблюдали за ними с апатичным безразличием. Кто-то наверняка видел, как Синклер опускал черпак в море и затем пил, но никто не остановил его. Никто даже предостерегающе не крикнул. Возможно, они решили, что это было хорошей идеей. Николсон покачал головой и посмотрел вниз на солдата.

— Это была морская вода, не так ли, Синклер ?

Солдат ничего не ответил. Сумасшедшие пустые глаза, не отрываясь и не моргая, смотрели на Николсона.

— Вы выпили всю ее? — настойчиво спросил Николсон, и на этот раз юноша ответил монотонной серией ругательств.

Несколько секунд старший помощник молча изучал лицо Синклера, потом устало пожал плечами и отвернулся. Солдат привстал с банки, протягивая к черпаку скрюченные пальцы. Николсон слегка оттолкнул его, и он снова грузно опустился на свое место и положил голову на руки, медленно, из стороны в сторону покачивая ею. Поколебавшись, старший помощник отправился на корму.

Миновал полдень, солнце пересекло зенит, и жара усилилась. Шлюпка теперь казалась совсем вымершей, и даже Фарнхольм и мисс Плендерлейт покорились неспокойному сну. И когда после трех часов дня уже самые стойкие поверили, что они потерялись в бесконечном чистилище, наступила неожиданная перемена.

Перемена была такой неуловимой, что поначалу не смогла запечатлеться в шатком сознании людей. Первым ее заметил Маккиннон, сразу понявший ее значение. Немного поморгав от отраженных глянцевой поверхностью моря и бивших в глаза солнечных лучей, боцман выпрямил спину, обследовал горизонт от севера к востоку и впился пальцами в руку Николсона.

— В чем дело, боцман? — быстро спросил Николсон.

Но Маккиннон лишь смотрел на старшего помощника, раздвинув потрескавшиеся воспаленные губы в счастливой улыбке. Николсон воззрился на него безучастным, непонимающим взглядом, подумав было, что вот и Маккиннон перешагнул грань. И вдруг до него дошло.

— Ветер! — Его голос прозвучал лишь слабым, каркающим шепотом, но лицо Николсона, ощутившее первые прохладные прикосновения бриза, отображало всю гамму испытываемых чувств. Почти тут же он, в точности, как и Маккиннон, оглядел северо-восточный горизонт и в первый и единственный раз в жизни хлопнул боцмана по спине. — Ветер, Маккиннон! И туча! Вы ее видите? — Он вытянул руку туда, где из-за горизонта только начинала выползать голубовато-лиловая облачная гряда.

— Вижу, сэр. Сомневаться не приходится. Двигается прямо на нас.

— А ветер усиливается с каждой минутой. Чувствуете? — Он потряс спящую санитарку за плечо. — Гудрун! Просыпайтесь! Проснитесь же! Она зашевелилась, открыла глаза и подняла их на Николсона.

— Что такое, Джонни?

— Для вас — мистер Николсон, — сказал он с притворной строгостью. — Хотите увидеть самое прекрасное зрелище на свете? — Тень недоброго предчувствия пробежала по ясной голубизне ее глаз, и, поняв, о чем она думает, он снова улыбнулся. — Дождевая туча, глупышка! Чудесная, великолепная дождевая туча. Будьте добры, растрясите капитана.

Воздействие на экипаж шлюпки известия о приближающемся дожде было ошеломляющим, произошедшая с людьми перемена — просто невероятной. Через две минуты все, без исключения, проснулись и жадно вглядывались в северо-восток, возбужденно переговариваясь. Хотя нет, было одно исключение. Молодой солдат Синклер не удостоил весть абсолютно никакого внимания и сидел на банке в полнейшем безразличии, уставившись себе под ноги. Остальные же вели себя как обреченные на смерть, которым снова даровали жизнь. Так оно и было. Файндхорн распорядился раздать всем по дополнительной порции воды. Гряда облаков теперь ощутимо приблизилась. Ветер крепчал, холодя уставшие от жары лица. Надежда вновь вернулась на шлюпку, а желание жить — к ее обитателям. Николсон смутно сознавал, что это возбуждение и физическая активность имеют чисто нервную природу и, вероятно, подтачивают последние силы. Он сознавал также, что любое разочарование, любой каприз внезапно повернувшейся фортуны станут теперь равносильны смертному приговору. Ничто, однако, этого пока не предвещало.

— Долго ли еще, как вы думаете, дружище? — раздался голос Фарнхольма.

— Сложно сказать. — Николсон перевел взгляд на северо-восток. — Полтора часа, возможно, а возможно и меньше, если ветер будет крепнуть. — Он посмотрел на капитана. — А вы как считаете, сэр?

— Меньше, — кивнул Файндхорн. — Ветер определенно усиливается.

— «Несу я море свежести иссохшим цветам», — торжественно продекламировал второй механик. Он радостно потер руки. — Под «цветами» следует понимать «Уиллоуби». Дождь, дождь, восхитительный дождь!

— Подождите ликовать, Уилли, — предостерег Николсон.

— Что вы имеете в виду? — резко спросил Фарнхольм.

— Только то, что дождевые облака не всегда оборачиваются дождем, — сказал Николсон как можно более безмятежным тоном. — Не сразу по крайней мере.

— Не хотите ли вы сказать, молодой человек, что наше положение ничуть не улучшится? — На шлюпке был только один пассажир, называвший Николсона «молодым человеком».

— Ну конечно же, нет, мисс Плендерлейт. Облака выглядят достаточно тяжелыми и должны, прежде всего, защитить нас от солнца. Однако главное — ветер. Если он подхватит нас и не будет слабеть, мы способны достичь Зондского пролива в течение ночи.

— Тогда почему вы до сих пор не подняли паруса? — вопросил Фарнхольм.

— Потому что, судя по всему, дождь БУДЕТ, — терпеливо проговорил Николсон. — Мы должны приготовить емкости для воды, стаканы, ковш — все, что имеется в наличии. Да и пока ветра все равно не хватит, чтобы переместить нас за минуту даже на пару футов.

Большую часть следующего часа никто не произнес ни слова. С осознанием, что спасение не будет столь немедленным, доля прежнего безразличия вернулась. Но лишь доля. Ни один человек не закрыл глаза и не уснул. Туча подходила к шлюпке по траверзу, со стороны правого борта, и поглощала все внимание людей. Вероятно, поэтому никто из них не удосужился посмотреть на Синклера, пока уже не стало слишком поздно.

Первой его заметила Гудрун Драхманн, стремительно вскочила на ноги и бросилась к юноше. Его глаза закатились так, что зрачки исчезли совсем и были видны только белки. Он конвульсивно дергался и неистово, как в лихорадке, стучал зубами, посерев лицом. Когда девушка приблизилась к нему, ласково называя по имени, он рывком встал на ноги, оттолкнул ее с такой силой, что она упала в объятия генерала, и затем, прежде чем кто-нибудь успел прийти в себя, сорвал с себя рубашку и, швырнув ее подходившему Николсону, прыгнул за борт, врезавшись плашмя лицом в воду и обдав шлюпку каскадом брызг.

Несколько секунд никто не шелохнулся. Все произошло слишком быстро. Однако банка была действительно пуста, а по зеркальной поверхности моря расходились круги. Николсон застыл на полпути, держа в руках разорванную рубашку. Девушка по-прежнему опиралась на Фарнхольма, бессмысленно повторяя: «Алекс, Алекс». И вдруг сзади, по правому борту, раздался еще один всплеск, на этот раз не такой громкий. Вслед за Синклером в воду прыгнул боцман.

Второй всплеск вернул Николсона к действительности. Быстро нагнувшись, старший помощник взялся за отпорный крюк шлюпки и, встав коленями на боковую скамью, навис над бортом. Почти не задумываясь, он достал пистолет и держал его свободной рукой. Отпорный крюк предназначался для Маккиннона, пистолет — для молодого солдата. Объятия охваченного паникой тонущего человека расцепить практически невозможно, а если он к тому же и сумасшедший, то одному Богу известно, чем все это может закончиться.

Синклер молотил руками по воде в двадцати футах от шлюпки, а только что показавшийся на поверхности Маккиннон уверенно следовал за ним, когда Николсон заметил нечто, бросившее его в холодный пот. Он кинул за борт отпорный крюк, описавший в воздухе широкую дугу и упавший в воду в нескольких дюймах от плеча Маккиннона. Боцман инстинктивно положил руку на крюк и обернулся с испуганным непониманием.

— Назад, приятель, назад! — закричал Николсон. Даже в панике, старший помощник обратил внимание на то, что его голос хрипл и надтреснут. — Ради Бога, скорее!

Маккиннон медленно двигался в направлении шлюпки, но не по собственной воле: он по-прежнему держался за отпорный крюк, который Николсон стремительно вытягивал на борт. Лицо Маккиннона все еще выражало недоумение. Боцман посмотрел через плечо туда, где более чем в тридцати футах от него бессмысленно барахтался Синклер, затем снова повернулся к шлюпке, открыл рот, дабы что-то сказать, и вдруг громко закричал от боли и яростно заработал руками по направлению к шлюпке. Пять неистовых гребков — и он был у борта. Втащенный в шлюпку полудюжиной рук, Маккиннон соскользнул лицом на перекрестную скамью, и, когда его ноги оказались внутри, сероватое, рептилеобразное существо разжало на его икре зубы и бесшумно ушло под воду.

— Господи, что... что это было? — Гудрун увидела мимолетный зловещий оскал и блестящее змеевидное туловище. Ее голос дрожал.

— Барракуда, — безжизненно проговорил Николсон. Он старательно избегал смотреть девушке в лицо.

— Барракуда! — Ее потрясенный шепот говорил о том, что она слышала все об этой, наверное, самой ненасытной морской убийце. — Но Алекс! Алекс! Он ведь там! Мы обязаны помочь ему! Не медленно!

— Мы не можем ничего сделать. — Он не собирался отвечать ей так резко, однако полное бессилие повлияло на него более, чем он подозревал. — Ему теперь не поможет никто и ничто.

Не успел Николсон договорить, как над водой пронесся мучительный вопль Синклера — получеловеческий-полуживотный. Он раздавался снова и снова, полный безмерного ужаса. Синклер судорожно метался по воде, временами взмывая над ней туловищем и так сильно прогибая спину, что его волосы почти касались поверхности. Солдат, как безумный, молотил руками, вспенивая море вокруг, словно сражался с невидимыми врагами. «Кольт» в руке Николсона прогремел шесть раз в быстрой последовательности, вздымая около Синклера фонтаны брызг. Это были суматошные, неприцельные выстрелы, даже не претендовавшие на попадание. Их почти можно было назвать небрежными — все, кроме первого, в который Николсон вложил всю свою меткость и который поразил Синклера прямо в сердце. И задолго до того, как запах карбида и голубоватые струйки дыма отнесло к югу, водная поверхность обрела спокойствие, когда Синклер скрылся под ней.

Через двадцать минут море перестало быть синим, обратившись в молочно-белый пенившийся ковер, сотканный потоками дождя, поглотившего все пространство от горизонта до горизонта.

Прошло около трех часов, близилось время заката. Увидеть солнце было невозможно, ибо шквалы дождя по-прежнему один за другим следовали на юг, и в меркнущем свете все небо налилось свинцовой серостью. Дождь лил и лил, хлеща по беззащитной шлюпке, но никого это, казалось, не волновало. Промокшие до нитки, дрожащие под холодными струями люди, к чьим рукам, туловищам и ногам зябко липла тонкая хлопчатобумажная одежда, были счастливы, несмотря на парализующий шок, испытанный ими от смерти Синклера. Холодный дождь утолил их жажду и, подобно благостному бальзаму, успокоил ожоги и воспаленную кожу. Им удалось наполнить один из баков четырьмя галлонами свежей дождевой воды, а шлюпка, подгоняемая неслабеющим бризом, уже покрыла многие мили, отделявшие их при мертвом штиле от теперь неуклонно приближавшегося западного побережья Явы. И наконец они были счастливы, как никогда и не мечтали, потому что спасение было совсем рядом, и чудеса по-прежнему могли происходить, а их невзгоды благополучно завершились.

Первым, как всегда, заметил низкий и длинный силуэт, маячивший на двухмильном удалении сквозь брешь в стене дождя, Маккиннон. За считанные секунды они спустили потрепанные люггер и кливер и демонтировали саму мачту. Затем прижались ко дну шлюпки так, что даже с близкого расстояния она выглядела лишь пустой дрейфующей лодкой, едва различимой в пелене дождя и, вероятно, не стоящей внимательного осмотра, попади она в поле зрения. И она попала: длинный сероватый силуэт изменил курс, дабы блокировать линию их дрейфа; и они могли теперь только благодарить Бога, что зоркие наблюдатели сумели разглядеть шлюпку сквозь дождевую мглу.

Это был торпедный катер ВМС США, а американские торпедные катера нельзя было спутать ни с каким другим судном. Длинный и широкий развал бушприта, семидесятифутовый корпус, обшитый клееной фанерой и движимый тремя высокооборотными двигателями, четырехствольные торпедные установки, пулеметы 50-го калибра, — все это безошибочно указывало на тип корабля. Он не нес никакого флага, однако, словно бы желая развеять последние сомнения относительно его национальной принадлежности, стоявший на палубе катера матрос развернул большой стяг, тут же туго забившийся на ветру. И даже в сгущавшихся сумерках звездно-полосатое полотнище было, наверное, самым легко узнаваемым флагом из всех.

Все теперь поднялись со дна шлюпки — и приветственно махали руками. Двое на катере махнули в ответ: один — из рулевой рубки, другой — у одной из носовых башен. На шлюпке люди принялись собирать свои скромные пожитки, и мисс Плендерлейт едва успела надеть шляпу, когда катер резко сбавил, а потом и вовсе дал задний ход, скользя в футе от их борта и исполински возвышаясь над маленькой лодкой. Пара концов перелетела через полосу воды и аккуратно приземлилась на нос и корму шлюпки. Вскоре судно подошло к шлюпке впритирку, и Николсон, положив одну руку на его борт, поднял другую в приветствии, когда из-за рулевой рубки появилась приземистая фигура.

— Эй, там! — Николсон широко улыбнулся. — Дружище, как же мы рады вас видеть!

— Ваша радость — ничто по сравнению с нашей. — На загорелом лице блеснули белые зубы почти одновременно с неуловимым движением левой руки, после которого у стоявших на палубе матросов внезапно возникли в руках автоматы, а в правой руке говорившего — пистолет. — Боюсь, ваше ликование будет более быстротечным, нежели наше. Настоятельно прошу сохранять спокойствие.

Николсона будто ударили под ложечку. Несмотря на всю выпитую старшим помощником воду, во рту у него пересохло, и он с трудом придал голосу спокойный тон:

— Это что, неудачная шутка?

— Вынужден с вами согласиться. — Фигура на борту катера слегка наклонилась, и только тогда Николсон разглядел характерно натянутую кожу в уголках узких глаз. — И, видимо, для вас совсем несмешная, Смотрите. — Он взмахнул рукой, и звездно-полосатое полотнище тут же куда-то исчезло, замененное затрепетавшим на ветру флагом Страны восходящего солнца.

— Довольно посредственная уловка, не так ли? — продолжал человек. — Мы ждем вас уже давно, и счастливы наконец лицезреть.

Он внезапно прервался и, обнажив зубы, навел пистолет на генерала, вскочившего на ноги с поразительной для его лет стремительностью, замахиваясь обеими руками с пустой бутылкой от виски. Но бутылка предназначалась для Ван Эффена, полуобернувшегося в предчувствии удара, но слишком поздно. Тяжелая бутылка угодила ему чуть выше уха, и голландец как подкошенный рухнул через банку. Японский офицер уставился на Фарнхольма.

— Еще одно такое движение, и вы умрете. Вы что, спятили?

— Нет, но этот человек — да, и умереть пришлось бы всем нам. Он тянулся за пистолетом. — Фарнхольм с негодованием посмотрел на упавшего Ван Эффена. — Я слишком далеко зашел, чтобы умирать вот так.

— Вы умный старик, — вкрадчиво проговорил офицер. — Вам действительно не на что рассчитывать.

«Действительно, не на что, — беспомощно подумал Николсон — не на что совсем». Он ощутил непреодолимую горечь оттого, что им пришлось преодолеть столь многое, и что все должно было закончиться именно так. Николсон услышал глухое бормотание Питера за своей спиной и, обернувшись, увидел мальчика, стоящего на корме и смотрящего на японского офицера сквозь решетку перекрещенных пальцев. Питер не выглядел особенно испуганным, просто замер в удивлении. Яростное отчаяние нахлынуло на Николсона: поражение может принять любой, однако присутствие ребенка делало его невыносимым.

Две санитарки сидели по обе стороны старшего помощника. Темно-карие глаза Лины были широко раскрыты от ужаса. В голубизне же глаз Гудрун читались лишь грусть и отчаяние, точно отражая собственное настроение Николсона. Николсон медленно обводил глазами шлюпку и везде натыкался на все те же страх, отчаяние и ошеломляющую, щемящую горечь поражения. Правда, лицо Сайрена было бесстрастным, как всегда; глаза Маккиннона стреляли из стороны в сторону, быстро оглядывая то шлюпку, то катер, будто оценивая все ничтожные шансы на сопротивление. И наконец генерал казался неестественно беззаботным: обняв хрупкие плечи мисс Плендерлейт, он что-то шептал ей на ухо.

— Какая трогательная и жалостная сцена, вы не находите? — Японский офицер притворно-горестно покачал головой. — Но, заметьте, собирается дождь, и дождь сильный. — Он посмотрел на надвигавшуюся с северо-востока гряду облаков и плотную пелену дождя, уже рябившую темневшее море менее чем в миле от них. — Я не люблю мокнуть под дождем, особенно если в этом нет никакой необходимости. А посему предлагаю...

— Всякие предложения излишни. Вы что, думаете, я собираюсь заночевать в этой чертовой шлюпке? — Николсон обернулся на глухой, раздраженный голос Фарнхольма, вставшего в полный рост с кожаным саквояжем в руке.

— Что... что вы делаете? — воскликнул старший помощник.

Фарнхольм взглянул на него и улыбнулся, изогнув верхнюю губу с ленивым презрением, поднял глаза на стоявшего на катере офицера и ткнул большим пальцем в направлении Николсона.

— Если этот дурак попытается наглупить или каким-то образом удержать меня, пристрелите его.

Николсон уставился на генерала в полнейшем недоумении, затем посмотрел вверх, на офицера, и не обнаружил в нем не только недоумения, но даже и тени замешательства. Довольно ухмылявшийся японец начал быстро говорить на совершенно непонятном Николсону языке, и Фарнхольм тут же с готовностью ему ответил, бегло произнося слова чужой речи. И затем, прежде чем старший помощник успел осознать, что происходит, генерал сунул руку в свой саквояж и, вытащив оттуда пистолет, принялся пробираться к борту шлюпки с саквояжем в одной руке и оружием — в другой.

— Этот джентльмен сказал, что нас рады видеть. — Фарнхольм улыбнулся Николсону сверху. — Боюсь, это относилось только ко мне, желанному и, как видите, высокочтимому гостю. — Он повернулся к японцу. — Вы поработали превосходно. Ваша награда будет соответствующей. — Тут он резко перешел на иностранный язык — японский, понял Николсон, — и разговор длился почти две минуты.

Первые капли нового дождевого шквала забарабанили по палубам катера, и Фарнхольм снова взглянул на старшего помощника.

— Мой друг предлагает вам подняться на борт в качестве пленников, — сказал Фарнхольм. — Однако я пытаюсь убедить его, что вы слишком опасны и вас следует расстрелять на месте. Мы намерены обсудить способ вашего устранения в более комфортных условиях. — Он снова повернулся к японцу. — Привяжите шлюпку к корме. Терять им нечего, и было бы в высшей степени неразумно оставить их у борта. Идемте, друг мой, давайте спустимся вниз. — Он насмешливо поклонился. — Капитан Файндхорн, мистер Николсон, мое почтение.

Спасибо, что подбросили. Благодарю также за неизменную обходительность и профессиональное мастерство, без которого встреча с моими добрыми друзьями была бы невозможной.

— Будь ты проклят, предатель! — медленно, с яростью проговорил Николсон.

— Вот он, молодой голос слепого национализма. — Фарнхольм печально покачал головой. — Это грубый и жестокий мир, молодой человек. И в нем каждому приходится так или иначе зарабатывать на жизнь. Он небрежно, с издевкой махнул рукой.

— Аи revoir. Приятно было провести время в вашем обществе.

Секундой позже он скрылся за непроницаемой стеной дождя.

Глава XII

Долгое время никто в шлюпке не шелохнулся. Оторопело сидевшие под холодным проливным дождем, люди тупо смотрели на то место, где, прежде чем исчезнуть, стоял Фарнхольм.

Вероятно, прошло не так уж много времени, как бы замедлившего свой ход, вероятно, какие-то несколько секунд, после чего Николсон услышал голос мисс Плендерлейт, обратившейся к нему по имени и что-то добавившей. Однако в шелесте дождя и исступленном барабанном бое его по палубам катера ее слова прозвучали лишь бессмысленным бормотанием. Но Николсон замер, пораженный ее видом. Мисс Плендерлейт сидела, сложив руки на коленях, прямая, как скала, и в ее глазах стояли слезы.

— Что такое, мисс Плендерлейт? — мягко спросил Николсон.

— Подайте шлюпку дальше к корме, — сказала она, смотря невидящими глазами прямо перед собой. — Он же сказал вам. Подайте еще назад. Немедленно.

— Я не понимаю... Почему вы хотите, чтобы шлюпка...

Он почувствовал, как что-то твердое и холодное больно уперлось сзади в шею. Николсон обернулся и воззрился на гладкое, желтое лицо японца, направившего на него ствол пулемета.

— Без разговоров, англичанин. — Его английский был намного хуже, чем английский офицера. Он выглядел опасным, явно принадлежа к тому типу людей, которые используют любой повод, чтобы привести оружие в действие. — Всем молчать. Я вам не верю. Я буду убивать.

Матрос повел пулеметом, пока ствол не поравнялся с головой мисс Плендерлейт. Губы, матроса растянулись в зловещей улыбке. Но мисс Плендерлейт лишь смотрела на него бесстрастным взглядом, едва ли видя его вообще, и матрос внезапно опустил пулемет и отступил на шаг. Жестом он показал, что привязанная к носу шлюпки веревка должна быть перекинута назад. Николсон и Маккиннон увалили шлюпку под ветер вдоль борта катера и очень скоро оказались за его кормой, на расстоянии двенадцатифутового конца веревки. Два японца стояли бок о бок на юте с карабинами со взведенными курками.

Катер снова пришел в движение, направляясь на северо-восток, в глубь моря и дождя, столь сильного, что со шлюпки бушприт катера казался окутанным густой пеленой.

Мисс Плендерлейт сидела спиной к дождю и катеру, — с ее насквозь промокшей соломенной шляпы струилась вода, заливавшая щеки. Глаза же прояснились, и, не отрываясь, смотрели на Николсона. Затем она перевела его на лежавший рядом с ней карабин Фарнхольма.

— Не смотрите на меня, — прошептала она. — Не обращайте на меня внимания. Меня могут услышать.

Николсон посмотрел на охранников на катере с каменным выражением лица. Легкий кивок головы остался для японцев незамеченным.

— Видите карабин? За моим саквояжем?

Николсон лениво посмотрел на скамью и тут же отвел взгляд. Из-под брезента за кожаным саквояжем мисс Плендерлейт, с вязаньем и всеми земными ее сокровищами, выглядывал приклад карабина. Карабина Фарнхольма, столь эффективно использовавшегося генералом против... Внезапно на Николсона нахлынули воспоминания, как Фарнхольм вывел из строя большое орудие на субмарине, как он отбил атаку истребителя, как он спас ему, Николсону, жизнь на берегу того маленького острова; и старший помощник вдруг понял, что в переходе генерала на сторону неприятеля было что-то фантастически противоестественное, что ни один человек не способен так диаметрально измениться...

— Вы видите или нет? — настойчиво повторила мисс Плендерлейт. Николсон медленно, осторожно кивнул. Приклад карабина лежал менее чем в футе от его руки.

— Курок взведен, — неслышно проговорила мисс Плендерлейт. — Оружие готово к стрельбе. Так сказал Фостер.

На этот раз Николсон уставился на нее во все глаза, моргая под проливным дождем в изумленном оцепенении. В следующее мгновение он забыл о мисс Плендерлейт, слегка привстав со своего места и нащупывая рукой карабин.

Даже на расстоянии сорока или пятидесяти футов звук взрыва был оглушительным, и взрывная волна стремительно ударила им в лица. Из образовавшейся в правом борту катера пробоины вырвался столб дыма и огня, тотчас объявшего всю среднюю часть судна. Конвоиры, забыв о пленных, повернулись спиной к шлюпке, один пошатнулся от сотрясения, и, отчаянно размахивая руками, спиной упал за кормовой борт. Второй, бросившись в направлении носа, не сделал и двух шагов, когда пущенная Николсоном пуля попала ему в голову. Маккиннон кинулся на бушприт шлюпки с топориком в руке и одним яростным ударом перерубил натянутый буксирный трос. Николсон круто заложил румпель вправо, и шлюпка, развернувшись, тяжело направилась на запад. Катер, не меняя курса, продолжал двигаться в северо-восточном направлении, и через полминуты его очертания и даже языки пламени над капитанским мостиком полностью скрылись в пелене дождя и сгущавшемся мраке.

В странной, недружелюбной тишине они, не теряя ни секунды, установили мачту, подняли паруса и устремились в дождь и тьму, выжимая из дырявых и изношенных парусов максимальную скорость. Угрожающе круто накренив шлюпку на левый борт, Николсон отклонялся к северу, ибо понимал, что, как только катер оправится от шока и ликвидирует пожар, — а судно явно было слишком большим, чтобы оказаться выведенным из строя надолго, — он немедленно отправится на поиски, и, очевидно, в направлении ветра, Зондского пролива и свободы, то бишь — на юго-запад.

Прошло долгих пятнадцать минут среди разбивавшихся о корпус волн, хлопанья истерзанных парусов, скрипа киль- и стапель-блоков и беспрерывной гулкой вибрации рея на мачте. Время от времени кто-то готов был уже задать вертевшийся на языке вопрос о причине взрыва на борту катера, но стоило ему посмотреть на застывшую с прямой спиной маленькую фигурку с надетой на пучок седых волос смешной соломенной шляпкой, как он тотчас передумывал. Было что-то особенное в этой хрупкой пожилой леди, в несгибаемой осанке которой отразилась вся ее непостижимая гордость, исключавшая не только возможность непринужденного разговора, но и всякого разговора вообще.

И только у Гудрун Драхманн хватило смелости сделать первый шаг и деликатности — чтобы сделать его ненавязчивым. Она осторожно поднялась на ноги, держа одной рукой припавшего к ее плечу мальчика, и, медленно ступая по наклонной от крена плоскости рыбин, подошла к пустому месту рядом с мисс Плендерлейт, которое прежде занимал генерал. Николсон, невольно затаив дыхание, следил за ее передвижением. Лучше бы она не решилась, мелькнуло у него в голове. Но Гудрун Драхманн, как выяснилось, ошибки были не свойственны.

Минуту или две они сидели вместе, молодость и старость, молча, не шелохнувшись. Затем полусонный Питер выпростал из-под промокшего одеяла пухлую ручку и дотронулся до влажной щеки мисс Плендерлейт. Вздрогнув, она улыбнулась мальчику, взяла его ладонь в свою и затем, почти не раздумывая, перенесла Питера к себе на колени, обнимая его тонкими, прозрачными руками. Она крепко прижала его к себе, и мальчик, словно бы считая, что это уж чересчур, сердито посмотрел на нее из-под тяжелых век. Мгновение спустя он одарил ее столь же сердитой улыбкой, но старая женщина еще крепче прижала его к груди и улыбнулась в ответ, будто снедаемая тоской. Но все же улыбнулась.

— Почему вы подошли и сели здесь? — спросила она у девушки. — Вы и малыш — почему вы здесь? — Ее голос был едва слышен.

— Не знаю, — покачала головой Гудрун, словно бы вопрос застал ее врасплох. — Боюсь, я просто не знаю.

— Все в порядке. Я понимаю. — Мисс Плендерлейт улыбнулась и взяла ее за руку. — Это... очень символично. То, что подошли именно вы, я хочу сказать. Он сделал это ради вас и только ради вас и малыша.

— Вы подразумеваете...

— Бесстрашный Фостер. — Слова были напыщенны, но она произнесла их, как молитву. — Бесстрашный Фостер Фарнхольм. Так мы называли его в школе. Ничто на земле не могло внушить ему страх.

— Вы так давно его знаете, мисс Плендерлейт?

— Он сказал, что вы держитесь лучше всех. — Мисс Плендерлейт даже не слышала вопроса. Она задумчиво качала головой, потеплев взглядом от воспоминаний. — Он дразнил меня по поводу вас сего дня днем. Он сказал, что не знает, о чем думает современное поколение, и поклялся Богом, что, будь он на лет тридцать моложе, давным-давно отвел бы вас к алтарю.

— Он был очень добр ко мне, — нисколько не смущаясь, улыбнулась Гудрун. — Боюсь только, он не очень хорошо меня знал.

— Это его точные слова. — Мисс Плендерлейт мягко вынула большой палец мальчика у него изо рта. — Фостер всегда говорил, что, хотя образование, несомненно, важно, первостепенной роли все же не играет, потому что любые знания бессмысленны, не имей их обладатель природной мудрости. Он сказал, что не знает, есть ли у вас образование или нет, и что в вашем случае это абсолютно не существенно, ибо даже слепой увидит, сколь доброе у вас сердце, важнее которого в мире нет ничего. — Мисс Плендерлейт улыбнулась, и ее печаль на мгновение растворилась. — Фостер частенько сетовал, что на земле осталось так мало великодушных людей, каким был он сам.

— Генерал Фарнхольм был очень добр, — пробормотала Гудрун.

— Генерал Фарнхольм был очень умен, — с мягким укором проговорила мисс Плендерлейт. — Он был настолько умен, что... ну, да ладно.

— «Неся с собой блеск славы, мы идем», — пробормотал Уиллоуби.

— Что? — Мисс Плендерлейт удивленно посмотрела на него. — Как вы сказали?

— Не обращайте внимания. Просто пришло в голову, мисс Плендерлейт.

,Мисс Плендерлейт улыбнулась и, склонив голову, стала смотреть на ребенка. Воцарившуюся умиротворенную тишину прервал капитан Файндхорн, задавший наконец вопрос, на который всем не терпелось получить ответ.

— Если мы когда-нибудь вернемся домой, то целиком будем этим обязаны генералу Фарнхольму. Не думаю, чтобы кто-либо из нас не помнил об этом до конца дней. Вы сказали, почему он сделал это. Вы, по всей видимости, знали его куда лучше любого из нас, мисс Плендерлейт. Объясните же мне, как ему это удалось.

Мисс Плендерлейт кивнула.

— Я объясню. Все было очень просто, ведь Фостер был простым и прямым человеком. Вы все заметили саквояж, с которым он не расставался?

— Заметили, — улыбнулся Файндхорн. — Тот, где он держал свои... мм-м... запасы.

— Правильно, виски. К слову сказать, он ненавидел эту дрянь, и использовал ее только, как говорится, для острастки. Как бы то ни было, он оставил все бутылки еще на острове, в расселине между скалами, я полагаю. Потом он...

— Что? Что вы сказали? — раздался голос еще не пришедшего в себя после удара по голове Ван Эффена. Голландец подался вперед, периодически жмурясь от боли в поврежденной ноге. — Он... он все оставил на острове?

— Да, именно так я и сказала. А почему это вас так удивляет, мистер Ван Эффен?

— Думаю, это не имеет большого значения. — Ван Эффен откинулся назад и улыбнулся ей. — Продолжайте.

— Да это, в общем-то, и все. В ту ночь он собрал на берегу множество японских гранат и четырнадцать или пятнадцать из них положил в свой саквояж.

— В свой саквояж? — Николсон похлопал по соседнему с ним сиденью. — Но они здесь, под скамьей, мисс Плендерлейт.

— Он насобирал гораздо больше, чем сказал вам, — очень тихо проговорила мисс Плендерлейт, — и взял их с собой на борт. Он бегло говорил по-японски, и ему не составило труда убедить офицера в наличии у него документов Яна Беккера. Попав на катер, Фостер, якобы собираясь показать им эти бумаги, засунул руку в саквояж и выдернул у одной из гранат предохранительную чеку. Он сказал, что времени останется всего четыре секунды.

Ночь выдалась беззвездной и безлунной, и только несущиеся облака бороздили темное небо. Николсон вел шлюпку вперед, полагаясь на Бога и интуицию. Стекло на корпусе компаса треснуло, почти весь спирт вытек, и катушка теперь вращалась столь беспорядочно, что всякие попытки прочесть ее в слабеющем свете фонаря были совершенно бессмысленны. Пришлось идти только по ветру, постоянно держась к нему левым бортом и уповая лишь, что пассат не ослабнет и не изменит направления. Но даже при устойчивом ветре управление шлюпкой давалось с трудом; все больше и больше воды заливалось сквозь поврежденную обшивку на корме, и шлюпка тяжело оседала назад, все больше сбиваясь к югу.

С течением ночи напряжение и беспокойство Николсона возрастали, передаваясь большинству в шлюпке, спали очень немногие. Вскоре после полуночи Николсон понял, что, даже по самым скромным расчетам, они находятся в пределах десяти-двенадцати миль от Зондского пролива, не дальше, а может, и много ближе — милях в пяти. Имевшаяся на борту карта Восточного Архипелага пропиталась солью и истлела, став практически бесполезной, однако Николсон прекрасно знал об опоясывающих юго-восточный берег Суматры подводных скалах, рифах и отмелях. Но, как он ни старался, точное их расположение припомнить не мог, равно как и определить местонахождение шлюпки. Вполне возможно, подсчеты широты были настолько приблизительны, что им грозило вообще разминуться с Проливом. Вероятность наскочить на какой-нибудь прибрежный риф выглядела отнюдь не призрачной, и окажись они сейчас за бортом всего в полумиле от суши, едва ли будут шансы на спасение хотя бы у половины изможденных и обессиленных людей. И даже если они избегнут всех опасностей, им придется вытаскивать шлюпку на берег в неистовствующем прибое.

После двух часов пополуночи Николсон послал боцмана и Вэнньера головными наблюдателями на бушприт. Еще человек шесть тут же вызвались держать вахту, но Николсон приказал им оставаться на местах, лежать как можно ниже и проявить максимум выдержки. Ему следовало добавить, — чего он не сделал, — что глаза Маккиннона все равно зорче и острее, чем у всех них, вместе взятых.

Минуло еще полчаса, и Николсон вдруг осознал, что произошла какая-то едва ощутимая перемена. Она как гром поразила Николсона и заставила его отчаянно вглядываться в мрак впереди. Длинная, пологая зыбь с северо-запада с каждой минутой становилась прерывистее и круче, и уставший от слепого ведения шлюпки Николсон спохватился едва не в последний момент.

— Маккиннон! — хрипло крикнул он, и несколько человек приняло сидячее положение. — Нас несет прямо на мель!

— Понял. Думаю, вы правы, сэр, — донесся сквозь ветер не особенно встревоженный голос боцмана. Он стоял в полный рост на мачтовой банке схватившись одной рукой за мачту, а другой заслоняя глаза от брызг.

— Видите что-нибудь?

— Будь я проклят, если вижу, — отозвался Маккиннон. — Сего дня чертовски темная ночь, сэр.

— Продолжайте наблюдение. Вэнньер?

— Сэр? — Голос четвертого помощника был взволнован, оставаясь при этом достаточно твердым

— Спустите люггер. Как можно скорее. И не убирайте его — нет времени. Ван Эффен, Гордон, помогите ему. — Шлюпку начинало яростно болтать на стремительно растущих волнах. — Сейчас что-нибудь видите, боцман?

— Совсем ничего, сэр,

— Развяжите Сайрена и его людей. Пересадите их ближе к середине шлюпки. — Он подождал, пока три человека, спотыкаясь, не перешли на новое место. — Сайрен, вы и ваши люди возьмите по брештуку. Гордон, вы тоже. По моей команде вставляйте весла в уключины и начинайте грести.

— Не теперь, мистер Николсон.

— Вы что-то сказали?

— Вы меня слышали. Я сказал: «Не теперь», — холодно и надменно проговорил Сайрен. — Мои руки онемели. К тому же я не склоненк сотрудничеству.

— Не будьте идиотом, Сайрен. От этого зависят жизни всех нас.

— Но не моя. — Николсон увидел блеснувшие в темноте зубы. — Я превосходный пловец, мистер Николсон.

— Вы ведь обрекли сорок человек на смерть, не так ли, Сайрен? — как бы невзначай спросил Николсон. В нависшей тишине раздался громкий щелчок предохранителя его «кольта». Прошла секунда, две, три. Наконец Сайрен задвинул брештук в гнездо и, взявшись за весло, пробормотал указания своим людям.

— Благодарю вас, — буркнул Николсон и повысил голос: — Слушайте все. Полагаю, мы приближаемся к берегу. Ситуация такова, что нас скорее всего ожидают прибрежные рифы или буруны. Шлюпку может затопить или перевернуть — маловероятно, но эту возможность исключать нельзя. — «Будет чудом, если этого не случится», — мрачно подумал Николсон. — Если вы окажетесь в воде, держитесь за шлюпку, весла, спасательные пояса, — за все, что угодно, лишь бы оно плавало. И что бы ни произошло, друг за друга. Все меня поняли?

Раздался тихий утвердительный ропот. Николсон включил фонарь и повел им внутри шлюпки. Насколько позволял судить чахлый желтоватый свет, все проснулись. И даже бесформенная, насквозь промокшая одежда не могла скрыть необычайно напряженных поз людей. Николсон быстро потушил фонарь. Он знал, что, несмотря на слабость луча, его глаза только через некоторое время смогут вновь привыкнуть к темноте.

— По-прежнему ничего, боцман? — крикнул он.

— Ничегошеньки, сэр. Темно, как... Подождите-ка! — Он застыл на месте, положив руку на мачту и склонив голову набок.

— Что там, старина? — окликнул Николсон. — Что вы видите?

— Буруны! — отозвался Маккиннон. — Буруны или прибой. Я слышу шум.

— Где? Где они?

— Впереди. Я пока их не вижу. — Молчание. — Справа по носу, я думаю.

— Переносите кливер! — скомандовал Николсон. — Снять мачту, Вэнньер. — Он налег на румпель, поворачивая шлюпку носом к ветру и к морю. Лодка медленно, неохотно слушалась руля, то и дело черпая кормой воду, но в конце концов развернулась.

— Теперь вижу, — донесся с бушприта голос Маккиннона. — По правому борту, сэр.

Николсон бросил быстрый взгляд через плечо. Какое-то мгновение он ничего не видел, но потом разглядел длинную непрерывную белую полосу, то исчезавшую, то показывавшуюся опять, и становившуюся ближе с каждым появлением. Прибой, скорее всего прибой — никакие буруны так в темноте не выглядят. Спасибо Господу хоть за это.

— Ладно, боцман, бросайте.

Стоявший с плавучим якорем наготове, Маккиннон изо всех сил швырнул его в море, вытравливая перлинь, когда якорь начал ползти.

— Весла на борт! — Николсон уже снял румпель, древком рулевого весла удерживая шлюпку носом к морю, пока не начал действовать якорь. Это было нелегко, так как приходилось справляться с беспрерывно набегавшими почти отвесными волнами в кромешном мраке, не имея при этом никаких ориентиров, кроме дувшего в лицо ветра и тяжеловесного движения шлюпки. Время от времени Николсон слышал скрежет застрявших весел и глухой металлический звук, с которым они вновь проваливались в уключины. — Налегли все вместе, — крикнул он. — Легче теперь, легче!

Николсон не надеялся на синхронную греблю и корректировал ход рулевым веслом. Полоса прибоя лежала теперь почти прямо за кормой. Даже против ветра ясно доносился ее сердитый гул. Она с равной долей вероятности могла находиться как в пятидесяти, так и в двухстах пятидесяти ярдах от шлюпки. С уверенностью судить было невозможно.

Николсон снова напряг зрение, однако ветер бил ему в глаза дождем вперемежку с солеными брызгами, и он так ничего и не увидел. Пассат, по всей видимости, крепчал. Николсон сложил рупором руки и прокричал:

— Как у вас дела, Маккиннон?

— О, прекрасно, сэр. Просто великолепно. — Боцман наконец пробил прикрепленный к тросу масляный мешок большим морским ножом. Он проделал в мешке множество отверстий, ибо масло, из-за дальнейшей его ненадобности, жалеть было нечего; и чем большая площадь моря окажется залитой им, тем легче станет прохождение прибоя. Маккиннон перекинул мешок через бушприт, выпустил еще несколько футов троса за борт и надежно привязал его к мачтовой банке.

Они предприняли меры предосторожности как нельзя вовремя. Прибой находился от них скорее в пятидесяти, чем в двухстах пятидесяти ярдах, и теперь шлюпка максимально приблизилась к нему. Осторожно и со знанием дела используя весла и плавучий якорь, Николсон медленно подал шлюпку кормой к сглаженному началу волны прибоя. Почти немедленно гигантский вал подхватил ее, и, стремительно набирая скорость, она взмыла вверх одновременно с поднятыми веслами и бесшумно и ровно понеслась вперед. Мгновения спустя весла были вновь опущены в воду, а якорь, по команде Николсона, отцеплен, и шлюпка резко остановилась, затем устремилась через гребень волны вниз, к пологому берегу, в фосфоресцирующем фейерверке пены и брызг, — масляная пленка еще не успела распространиться так далеко. Шлюпка неуклонно мчалась к берегу, обгоняемая волнами, и, когда худшее, казалось, было позади, внимательно всматривавшийся вперед Николсон увидел нечто, чего теперь совсем не ожидал. Его хриплый предупреждающий крик раздался слишком поздно.

Зубчатый риф — хотя, возможно, это было и острие коралла — начисто, от кормы до носа, срезал дно мчащейся на огромной скорости шлюпки. Резкий толчок, сопровождаемый невыносимым скрежетом, сорвал судорожно вцепившихся в банки, скамьи и борта людей и яростно швырнул их на корму, перекинув двух или трех человек через борт. Секундой позже искореженная шлюпка рывком встала на бок и перевернулась, выбросив всех в кипящий откат прибоя.

Последовавшие за этим мгновения казались бесконечным кувырканием в бушующих волнах, перемежающимся падениями и попытками встать на дрожащие ноги, чтобы доковылять до берега по засасывающему песку и упасть наконец уже на сухом пляже в полном изнеможении, с гулко бьющимся сердцем и разрывающимися от боли легкими.

Николсон в общей сложности совершил три рейда на берег. Первый — с мисс Плендерлейт. При крушении шлюпки ее с силой бросило на старшего помощника, и они вместе упали за корму. Погрузившись в воду, Николсон инстинктивно обхватил ее, тут же ощутив тяжесть, вдвое превосходившую его самые смелые предположения. Руки мисс Плендерлейт продолжали держать увесистый дорожный несессер, сопротивляясь попыткам Николсона вырвать его с совершенно неожиданной безрассудной силой, рожденной страхом и паникой. Так или иначе, но Николсону удалось наконец доставить все еще упрямо цеплявшуюся за свой несессер мисс Плендерлейт на берег, после чего он вновь кинулся в воду, дабы помочь Вэнньеру вытащить из нее капитана. Файндхорн упорно не принимал ничьей помощи, о чем не уставал повторять, однако силы окончательно оставили его, и он легко бы захлебнулся там, где лежал, — в каких-то двух футах воды. Оскальзываясь и спотыкаясь, падая и поднимаясь снова, товарищи вынесли его на берег и положили на гальку вне досягаемости волн.

Теперь почти дюжина людей сбилась в тесную кучку — кто-то лежал, кто-то сидел, а некоторые стояли едва различимыми в темноте силуэтами, с хриплым стоном хватая ртом воздух или же в мучительном пароксизме изрыгая морскую воду. Николсон решил провести быструю перекличку. Но дальше первого имени так и не продвинулся.

— Гудрун! Мисс Драхманн! — Ответом были лишь стоны и судорожная рвота. — Мисс Драхманн! Кто-нибудь видел мисс Драхманн? Кто-нибудь вынес Питера? — Тишина. — Ради Бога, ответьте же кто-нибудь! Никто не видел Питера? Ребенка? Никто не видел его? — Ив ответ слышал лишь угрюмый гул прибоя и шелест откатывающей вместе с морем гальки.

Николсон рухнул на колени, ощупывая лежавших на песке людей. Ни Питера, ни мисс Драхманн среди них не было. Николсон вскочил и, оттолкнув оказавшуюся у него на пути плетущуюся фигуру, неистово бросился в море, тут же был сбит с ног накатившей волной, но почти тотчас поднялся, словно бы и не существовало никогда усталости. Он смутно догадывался, что кто-то прыгнул в воду вслед за ним, но оставил это без внимания.

Сделав шесть хлюпающих, размашистых шагов, он, цепенея от боли, почувствовал, как что-то с безжалостным остервенением врезалось ему прямо в коленные чашечки. Плавающая вверх дном шлюпка. Сделав в воздухе полный кувырок и ударившись плечом о киль, Николсон с оглушительным шлепком, парализовавшим на мгновенье дыхание, плашмя приземлился спиной на воду с другой стороны шлюпки и снова ринулся вперед, движимый страхом и неведомой ему прежде безымянной злостью. Боль в груди и ногах с каждым шагом становилась все невыносимее, но он, будто во сне, продолжал идти, не замечая пожара, бушевавшего в коленях и легких. Еще через два шага он наткнулся на нечто мягкое и податливое. Нагнувшись, Николсон разглядел рубашку, схватился за нее и приподнял за туловище распростертую в воде фигуру, изо всех сил пытаясь сохранить равновесие во вновь нахлынувшей волне прибоя.

— Гудрун?

— Джонни! О, Джонни! — Она вцепилась ему в руки, и Николсон

почувствовал, как она дрожит.

— Питер! Где Питер? — настойчиво спросил он.

— О, Джонни! — Присущее ей самообладание исчезло, и она едва не срывалась на плач. — Шлюпка врезалась, и... и...

— Где Питер? — яростно крикнул он, впившись пальцами ей в плечи и лихорадочно ее тряся.

— Я не знаю, не знаю! Я не смогла найти его. — Она дернулась и, высвободившись из его рук, начала боком погружаться в бурлящую воду, доходившую Николсону до пояса. Он подхватил ее, поднял на поверхность и, рывком поставив на ноги, повернул лицом к берегу.

Бросившийся следом за старшим помощником человек оказался Вэнньером, и Николсон подтолкнул к нему девушку.

— Отведите ее на берег, Вэнньер.

— Я никуда не пойду! Не пойду! — Она билась в руках Вэнньера, прилагая те немногие силы, что у нее оставались. — Я потеряла его! Потеряла!

— Вы слышали меня, Вэнньер, — отрывисто бросил Николсон, отворачиваясь.

Вэнньер пробормотал «Да, сэр» удаляющейся спине и принялся волочить охваченную истерикой девушку сквозь прибой.

Раз за разом Николсон нырял в белую воду, отчаянно шаря руками по покрытому галькой морскому дну, и раз за разом всплывал на поверхность с пустыми руками. Однажды он было решил, что нашел Питера, но это оказался лишь пустой чемодан, который Николсон с сумасшедшим остервенением отшвырнул в сторону, бросившись затем еще дальше в прибой, недалеко от потопившего их коралла. Он стоял теперь почти по плечи в воде, сбиваемый с ног с монотонным постоянством, черпая ртом воду, снова и снова выкрикивая имя мальчика, но не прекращая поисков, стоивших ему нечеловеческих усилий, возможных разве только в той лишавшей рассудка тревоге, что, казалось, даже не могла поселиться в человеческом сердце. С момента крушения шлюпки прошло две или три минуты, и даже в теперешнем состоянии Николсон понимал, что ребенок не способен выжить столь долго в этих водах. Несмотря на всю очевидность и видимую здравость этой мысли, Николсон опять и опять нырял в пенящийся прибой, ощупывая галечное морское ложе. И опять ничего — и под водой, и на ее поверхности, — только ветер, дождь, мрак и глухое урчание волн. И затем, отчетливо и ясно, сквозь ветер и гул моря он услышал тонкий, полный страха детский крик. Он донесся справа по линии берега и, крутнувшись, Николсон ринулся в направлении его, проклиная глубокие воды, замедлявшие и без того ковыляющий бег. Ребенок крикнул снова, теперь совсем недалеко от Николсона. Старший помощник громко позвал на ходу, услышал мужской отклик и неожиданно натолкнулся на человека, столь же высокого, как и он сам, державшего на руках мальчика.

— Очень рад вас видеть, мистер Николсон, — прозвучал слабый и отрешенный голос Ван Эффена. — Малыш не пострадал. Пожалуйста, заберите его у меня. — Николсон едва успел подхватить Питера, прежде чем голландец покачнулся и рухнул в полный рост, лицом вниз, в бурлящую воду.

Продолжение следует

Алистер Маклин английский писатель Перевели с английского И.Алчеев и Н.Непомнящий Рис. Ю.Николаева

Роман. Продолжение. Начало см. в №№ 7,8,9,10/1995

Глава XIII

Сырая, курящаяся тропическая духота обступила их со всех сторон. Сквозь крошечные просветы меж раскидистых ветвей обвитых лианами деревьев они видели куски унылых серых туч, поглотивших солнце еще два дня назад. Проникавший сквозь густую растительность скудный свет был неестественного оттенка, зловещего и не предвещающего ничего хорошего, как и гнетущие зеленые стены джунглей с миазматическими пенистыми болотами, тянувшимися по сторонам тропы, хотя именовать ее так можно было лишь с известной натяжкой. Какое-то время она оставалась утрамбованной и ровной, затем вдруг резко и таинственным образом исчезала, огибая гигантский древесный ствол и сбегала к притаившемуся за ним болоту.

Николсон и Вэнньер, уже по пояс облепленные зловонной гнилостной слизью, постепенно постигали науку прохождения джунглей, обнаружив, что вокруг топей всегда существует еще одна тропа, и стоит сделать достаточный крюк, как они на нее наткнутся. Однако на это уходило много времени, и не раз они шли напролом сквозь болота, пока не достигали твердой почвы на другой их стороне. Стерев, по возможности, вонючую грязь и сбросив отвратительных серых пиявок, они спешили дальше, стараясь как можно быстрее обходить массивные деревья в тусклом, хмуром свете тропической чащи и не обращать внимания на жутковатый шелест листвы и скрип стволов.

Николсон был моряком до мозга костей — он неуверенно чувствовал себя дома, на земле, еще менее уверенно — теперь, в джунглях. Будь у него выбор, он бы не решился на это путешествие по тропическому лесу. Но выбора у него не было, никакого совсем, и этот факт всплыл с жесткой очевидностью, как только первый хмурый рассвет позволил оглядеться и оценить место, куда их выбросил прибой, и состояние шлюпки.

Они находились где-то на яванском берегу Зондского пролива, в глубокой бухте между двумя мысами, отстоявшими друг от друга мили на две с половиной, на узкой полосе усыпанного галькой пляжа с вплотную подходившими к нему густыми, выглядевшими непроницаемыми джунглями, кое-где почти достигавшими воды и взбегавшими вверх, полностью покрывая склоны низких холмов на юге. Берега бухты были абсолютно лишены каких бы то ни было признаков обитания людей, — так что их небольшой отряд, расположившийся под жалким прикрытием купы пальм, да выброшенная на берег перевернутая шлюпка казались единственными знаками цивилизации.

На шлюпку было жалко смотреть. Огромная дыра растянулась от киля до бокового леера. Сам киль был разбит и оторван, и шлюпку можно было смело списывать со счетов. Для них оставались лишь джунгли, ко встрече с которыми они были совершенно не готовы.

Капитан Файндхорн, несмотря на всю свою стойкость, по-прежнему был очень плох и не мог пройти самостоятельно и дюжины шагов. Ван Эффен также очень ослаб и мучился от нестерпимой боли, возвращавшейся с регулярными интервалами. Пока Николсон с Маккинноном освобождали его искалеченную ногу от вцепившегося, когда он нес ребенка на берег, моллюска, он едва не захлебнулся в воде, и это, вместе со шрапнельным ранением в бедро, полученным ранее, и трещиной в черепе от пущенной Фарнхольмом бутылки, похоже, перевесило сопротивляемость его организма. У Уолтерса и Ивэнса от занесенной в раны инфекции сильно распухли руки, а Маккиннон, хотя и не чувствовал особой боли, начал прихрамывать на немевшую ногу. Уиллоуби неуклонно слабел, абсолютно беспомощный Гордон — тоже, а Сайрен и его люди явно не собирались помогать никому.

Оставался лишь четвертый помощник, да сам Николсон, понимавший, что сделать что-либо для остальных они не в состоянии, по крайней мере, сейчас. О попытке починить шлюпку не могло быть и речи, думать же о постройке новой лодки или плота было просто смешно. Они оказались на суше, на ней им и оставаться. Однако на берегу им пришлось бы голодать — Николсон не питал иллюзий относительно того, чтобы какое-то время продержаться за счет пищи, которую можно наскрести с деревьев, кустарников, на и под землей.

Еда, убежище, лекарства и бинты — вот в чем они крайне нуждались и чего у них не было. Им ничего не оставалось, кроме как отправиться за помощью. Где и как далеко они могли ее отыскать, оставалось только гадать. Николсон знал, что северо-западная часть Явы довольно густо населена, и помнил, что где-то в глубине острова находятся два более или менее крупных города, но слишком далеко в глубине — и лучше попытать счастья в прибрежных рыбацких деревнях. Но и в них они легко могли натолкнуться на враждебность или встретить японцев, которые на гористой, покрытой джунглями Яве скорее всего ограничились захватом прибрежных районов. Николсон, тем не менее, понимал, что необходимо действовать и побочный риск, как бы велик он ни был, придется просто проигнорировать. Не прошло и часа после рассвета, как Николсон достал «кольт» 45-го калибра — единственное уцелевшее оружие, не считая автоматического карабина генерала, оставленного Маккиннону, — и двинулся в джунгли, взяв с собой Вэнньера.

Не пройдя и двадцати ярдов в сторону видневшейся опушки леса, они вышли на хорошо утоптанную тропу, петлявшую с северо-востока на юго-запад между лесом и морем, и, не сговариваясь, повернули на юго-запад. Только преодолев определенное расстояние, Николсон осознал, почему они так поступили: по большому счету, именно юг олицетворял собою абсолютную свободу и спасение. Слева — менее чем в полумиле от того места, где их выбросил прибой, пляж уходил на запад и северо-запад, к нижнему мысу залива. Сама же тропа пересекала основание мыса и, минуя заросли кустарника и буша, углублялась в лес.

Через девятнадцать минут и три мили пути Николсон сделал остановку. Они как раз пробились сквозь водянистое болото, доходившее почти до подмышек, и совершенно выдохлись от гнетущей жары, изматывающей влажности и пота, заливавшего глаза.

Оказавшись наконец на клочке твердой почвы, Николсон сел, прислонившись спиной к толстому древесному стволу. Тыльной стороной руки с зажатым в ней пистолетом он стер со лба грязь и посмотрел на Вэнньера, растянувшегося рядом в полный рост и тяжело дышавшего.

— Веселенькая прогулка, а? Готов спорить, вы никак не рассчитывали, что ваша лицензия помощника капитана станет билетом в джунгли. — Он почти неосознанно говорил очень тихо, казалось, слыша враждебное дыхание джунглей.

— Довольно жутковато, правда, сэр? — Вэнньер пошевелился, сдавленно застонав от ноющей боли в мышцах, и попытался улыбнуться. — Все эти порхающие по деревьям тарзаны в фильмах создают абсолютно неверное представление о том, что такое пробираться по джунглям. Эта чертова тропа просто нескончаема. Вы не полагаете, что мы ходим кругами, сэр?

— Нет, но весьма к этому близок, — признался Николсон. — Мы с равной вероятностью можем идти на север, юг или запад, но не думаю. Полагаю, тропа снова выйдет к морю.

— Надеюсь, вы правы. — Вэнньер был мрачен, но не подавлен.

Глядя на его худое загорелое лицо с резко выдававшимися теперь скулами и решительной складкой покрытых волдырями губ, Николсон подумал, что испытания последних дней сделали из робкого, неуверенного юноши окрепшего, целеустремленного молодого человека.

Минута, может быть, две прошли в полной тишине, прерываемой лишь их выравнивающимся дыханием и звуком капавшей в листве воды. Николсон вдруг резко напрягся и предупреждающе коснулся руки Вэнньера. Но Вэнньер тоже услышал эти возникшие звуки и, подобрав ноги, бесшумно поднимался. В ожидании они оба укрылись за стволом дерева.

Гул голосов и глухой шелест шагов по мягкому настилу джунглей приближались, хотя путники все еще были невидимы за изгибом тропы. И скорее всего до последнего момента их так и не удастся как следует рассмотреть, подумал Николсон. Он быстро огляделся в поисках лучшего укрытия, но древесный ствол по-прежнему казался самой надежной защитой — за ним они и останутся. Подходившие люди — судя по звуку шагов их было двое — могли оказаться японцами. Даже заглушенный рубашкой щелчок предохранителя «кольта» был громогласен. Еще месяц назад Николсон поморщился бы от самой мысли о стрельбе из засады по ничего не подозревающим людям, еще месяц назад...

Путники показались из-за поворота тропы внезапно. Три человека, а не два, и определенно не японцы, понял Николсон с облегчением и смутным удивлением: подсознательно он ожидал уж если не японцев, то суматровцев в едва прикрывающей наготу одежде и с копьями в руках, — двое же из появившихся были одеты в хлопчатобумажные брюки и выцветшие синие рубашки. И совсем ничего не оставила от его предположений винтовка в руках у старшего по возрасту. Однако это никак не повлияло на твердость руки с зажатым «кольтом». Дождавшись, пока они приблизятся, старший помощник шагнул из-за дерева на середину тропы, неподвижно уставя ствол пистолета в грудь человека с винтовкой.

Последний был быстр. Тотчас остановившись и блеснув на Николсона карими глазами из-под надвинутой на лоб соломенной шляпы, он быстро поднял длинное рыло винтовки, одновременно возводя курок. Но молодой человек рядом с ним оказался проворнее. Он с силой отвел ствол винтовки почти вертикально вверх и, в ответ на написанные на лице старшего гнев и изумление, резко произнес несколько слов. Тот тяжело кивнул, отвернулся и уткнул винтовку прикладом в землю. Затем что-то проворчал в ответ, и молодой человек, кивнув, неприязненно воззрился на Николсона, обратив к нему бесстрастное лицо.

— Begrijp u Nederlands?

— По-голландски? К сожалению, не понимаю. — Николсон озадаченно повел плечами и коротко посмотрел на Вэнньера. — Заберите у него винтовку, четвертый. С боку.

— Английский? Вы говорите по-английски? — Речь молодого человека была медленной и запинающейся. Он с подозрением, но без прежней неприязни разглядывал Николсона и неожиданно улыбнулся. — Я же сказал отцу, что вы англичанин. Я знаю вашу шапку. Конечно же, вы англичанин.

— Вы имеете в виду это? — Николсон дотронулся до кокарды.

— Да. Я живу в Сингапуре, — он неопределенно махнул рукой в северном направлении, — вот уже почти десять лет. Я часто вижу английских морских офицеров. Но что вы здесь делаете?

— Мы нуждаемся в помощи, — отрывисто сказал Николсон. Вначале он инстинктивно попытался выиграть время, однако что-то в спокойных темных глазах молодого человека заставило его передумать. — Наше судно затонуло. У нас много больных и раненых. Нам нужны надежное убежище, пища, лекарства.

— Верните нам оружие, — бросил молодой человек.

Николсон не колебался:

— Отдайте им оружие, четвертый.

— Оружие? — Вэнньер выглядел настороженным. — Но откуда вызнаете...

— Я не знаю. Верните им оружие. — Николсон ткнул «кольтом» Вэнньера в бок.

Четвертый помощник неохотно передал винтовку человеку в соломенной шляпе. Тот схватил ее, прижал к груди и молча уставился на джунгли. Молодой человек примирительно улыбнулся Николсону.

— Вы должны извинить моего отца, — запинаясь проговорил он. — Вы затронули его чувства. Люди не забирают у него оружие.

— Почему?

— Потому что Трика есть Трика, и никто не смеет. — В голосе молодого человека слышались любовь, радость и гордость. — Он в нашей деревне за главного.

— Он ваш вождь? — Николсон с новым интересом посмотрел на Трику.

От этого человека, от его права принимать решения, предоставить или отказать в помощи могли зависеть жизни всех их. Приглядевшись повнимательнее, Николсон увидел в морщинистом коричневом лице, мрачном и неулыбчивом, привычку повелевать, невозмутимое спокойствие власти, обычное у правителей племен или деревень. Внешне все трое были очень похожи между собой, и, видимо, юноша, стоявший чуть поодаль за их спинами, — его младший сын, догадался Николсон. У всех троих были низкие, широкие лбы, тонко очерченные губы и точеные орлиные носы, указывавшие на их чисто аравийские, без негроидной примеси, корни. «Хорошо иметь таких людей союзниками, — подумал Николсон, — если, конечно, удастся добиться их расположения».

— Он наш вождь, — кивнул молодой человек. — А я Телак, его старший сын.

— Моя фамилия Николсон. Скажите своему отцу, что у меня много больных англичан на берегу, милях в трех к северу отсюда. Мы остро нуждаемся в помощи. Спросите, не предоставит ли он нам ее.

Телак обратился к Трике на резком, гортанном наречии и, выслушав ответ, вновь повернулся к Николсону.

— Как много у вас больных?

— Пять человек — по меньшей мере, пять человек. Там также три женщины, и я не думаю, что они в состоянии далеко уйти. Сколько миль до вашей деревни ?

— Миль? — Телак улыбнулся. — Человек дойдет туда за десять минут. — Он снова заговорил с отцом, несколько раз кивнувшим, затем со стоявшим рядом юношей. Тот повторил данные ему указания, блеснул белозубой улыбкой Николсону и Вэнньеру и скрылся в направлении, откуда возникла троица.

— Мы вам поможем, — сказал Телак. — Мой младший брат побежал в деревню. Он приведет сильных мужчин с носилками для больных. Пойдемте теперь к вашим друзьям.

Пройдя сквозь казавшиеся непроходимыми заросли джунглей и подлеска, они обогнули по краю болото, которое совсем недавно чуть ли не вплавь форсировали Николсон с Вэнньером, и через минуту опять вышли на тропу. Вэнньер поймал на себе взгляд Николсона и усмехнулся.

— Чувствуешь себя идиотом, да? Насколько все просто, когда знаешь, как.

— Что говорит ваш друг? — спросил Телак.

— Что хорошо бы вам появиться немного раньше. Мы потратили уйму времени, переходя болота вброд, по пояс в грязи.

Трика задал какой-то вопрос и, выслушав Телака, что-то проворчал себе под нос. Телак улыбнулся.

— Мой отец говорит, что только глупцы и малые дети могут промочить в лесу ноги. — Он снова улыбнулся. — Он забывает, как в первый и единственный раз в жизни сел в автомобиль. Когда машина тронулась, он перепрыгнул через борт и больно ушиб ногу.

Телак, пока они шли в тускло-зеленом свете джунглей, недвусмысленно дал понять, что ни он, ни его отец не подвержены пробританским настроениям. Равно как проголландским и прояпонским. Их беспокоит лишь судьба Индонезии, они хотят видеть свою страну предоставленной своему народу. Но, добавил он, когда закончится война, случись им вести с кем-либо переговоры о мире и свободе на их земле, они бы предпочли англосаксов или голландцев. Японцы же, раз вторгнувшись на территорию их родины, теперь никогда не уйдут. Они, сказал Телак, требуют сотрудничества и уже успели продемонстрировать при помощи штыков и автоматов, что добьются его так или иначе.

Николсон с удивлением и внезапно проснувшейся тревогой быстро посмотрел на него.

— Так где-то поблизости японцы? Значит, они все-таки высадились на острове?

— Да, они уже здесь. — Телак махнул рукой на юго-восток. — Англичане и американцы по-прежнему воюют, но долго им не продержаться. Японцы уже захватили более дюжины городов и деревень в радиусе ста миль. Они поставили... как же вы это называете?.. гарнизон в Бантуке. Большой гарнизон, под командованием полковника. Полковника Кисеки. — Телак потряс головой, словно поежившись от холода. — Полковник Кисеки — не человек. Он зверь. Но даже звери убивают только ради собственного выживания. Кисеки же отрывает людям — и даже детям — руки с такой же непринужденностью, как несмышленый ребенок — мушиные крылышки.

— Как далеко этот город от вашей деревни? — медленно спросил Николсон.

— Бантук?

— Да, где стоит гарнизон.

— В четырех милях. Не далее.

— В четырех милях! Вы приютите нас... в четырех милях от японцев! Но что же произойдет, если...

— Боюсь, долго вы не сможете у нас оставаться, — мрачно перебил Телак. — Мой отец, Трика, говорит, что это будет небезопасно. Повсюду — даже среди наших людей — доносчики за вознаграждение. Японцы схватят вас и заберут отца, мать, братьев и меня в Бантук.

— Как заложников ?

— Можно сказать и так, — усмехнулся Телак. — Только заложники японцев никогда не возвращаются. Японцы очень жестокие люди. Поэтому мы вам и помогаем.

— Как долго мы сможем пробыть у вас?

Телак коротко посовещался с отцом.

— Пока это не будет угрожать нашей безопасности. Мы обеспечим вас едой, отдыхом и ночлегом. Наши деревенские старухи способны исцелить любую рану. Возможно, вы останетесь у нас на три дня, но не более.

— А потом?

Телак пожал плечами и молча продолжал путь по джунглям.

Они встретились с Маккинноном менее чем в ста ярдах от места, где предыдущей ночью шлюпку выбросило на берег. Он бежал, шатаясь из стороны в сторону, из красовавшегося посередине лба разреза на глаза ему струйками стекала кровь. Николсон, еще не получив никаких объяснений, понял, чьих это рук дело.

Разъяренный и посрамленный, Маккиннон винил во всем только себя, с самоуничижением человека, справедливо считавшегося воплощением опыта и надежности. Впервые он увидел большой тяжелый камень, лишивший его сознания, только когда пришел в себя. Никому на свете было не под силу бесконечно контролировать одновременно троих, чьи согласованные действия выглядели тщательно спланированными. Сайрен и двое его людей, по словам Файндхорна, двинулись на северо-восток, предварительно забрав у нокаутированного Маккиннона карабин.

Боцман всей душой ратовал за преследование, и Николсон, понимавший, какую опасность представляет оказавшийся на свободе Сайрен, был с ним солидарен. Однако Телак тут же отверг эту мысль, сказав, что найти беглецов в джунглях почти невозможно, и поиски человека с автоматическим оружием в руках, могущего легко затаиться, — равносильны самоубийству.

Прошло немногим более двух часов, как последние из носильщиков вступили в кампонг Трики — скрытую джунглями деревню. Худосочные, небольшого роста люди оказались на удивление крепкими и выносливыми и преодолели путь без единой передышки или передачи груза другому.

Вождь Трика оказался человеком слова. Деревенские старухи промыли и обработали гноящиеся раны, покрыв их холодными, успокаивающими мазями, приготовленными по неким таинственным древним рецептам, наложили сверху большие листья и закрепили все это при помощи полос хлопчатобумажной ткани. Затем их накормили, и накормили великолепно: курятина, черепашьи яйца, горячий рис, салат из креветок, ямс, сладкие вареные коренья и вяленая рыба были выставлены перед ними. Но чувство голода давно притупилось в них под каскадом обрушившихся невзгод, и они лишь, из уважения к хозяевам, притронулись к обильному угощению. Кроме того, сильнее голода была потребность в сне. Не было ни постелей, ни гамаков, — лишь циновки из волокон кокоса на чисто выметенном земляном полу хижины, показавшиеся сущим раем для людей, забывших о нормальном, полноценном сне. Они уснули, как мертвые.

Николсон проснулся среди спокойствия ночи: ни болтовни обезьян, ни криков ночных птиц, — никаких звуков вообще. Только тишина и темень, да две коптящие масляные лампы внутри хижины, свисающие с врытых около входа жердей.

Николсон проспал бы много дольше, но острые, мучительные покалывания в шею резко разорвали пелену сна. Окончательно проснувшись, Николсон увидел японский штык, приставленный к его горлу.

Штык был длинным, острым и уродливым. Маслянистая поверхность его зловеще поблескивала в мерцающем свете, разделяясь по всей длине зазубренным желобком для стока крови, с расстояния нескольких дюймов казавшимся огромным металлическим рвом. В воспаленном полусонном мозгу Николсона мелькнула кошмарная череда массовых расстрелов и захоронений, и сквозь них его непонимающий взгляд завороженно заскользил вверх по блестящей поверхности штыка, стволу винтовки, загорелой руке, державшей оружие, перекинулся на серо-зеленую униформу с ремнем и наконец остановился на лице, кривившем губы в улыбке, более походившей на звериный оскал вкупе с налитыми кровью маленькими свинячьими глазками под козырьком фуражки. Заметив, что Николсон проснулся, японец оскалился еще больше, обнажив ряд длинных зубов. Одновременно острие штыка впилось в горло, отчего нахлынула тошнота, а свет ламп стал меркнуть.

Постепенно зрение вернулось к Николсону. Стоявший над ним человек — а это был офицер, судя по висевшему у него на бедре мечу, — не шелохнулся, продолжая держать штык у его горла. Мучительно медленно, стараясь не шевелиться, Николсон обвел глазами хижину и снова почувствовал тошноту, уже от горькой безысходности, подступившей почти физической волной отчаяния. Его сторож отнюдь не был единственным в хижине. По меньшей мере, их насчитывалось около дюжины, вооруженных винтовками и штыками, направленными на спящих мужчин и женщин. Николсон смутно подумал, что всех его товарищей убьют во сне, но не успел даже содрогнуться от этой мысли, как нависшую тишину прервал стоявший над ним офицер.

— Об этой мрази ты говорил? — Его английский отличался беглостью образованного человека, обучавшегося языку у людей, для которых он не был родным. — Это их вожак?

— Да, это он, — раздался безучастный и отрешенный голос скрытого за дверным проемом Телака. — Он командует отрядом.

— Так, значит, он? Говори же, ты, английская свинья! — Офицер нажал штыком на горло Николсона. Старший помощник почувствовал, как кровь медленной, теплой струйкой стекает за воротник. Сначала он хотел сказать, что главный здесь капитан Файндхорн, однако тут же понял, сколь несладко придется лидеру, а капитан Файндхорн вряд ли был в состоянии вынести дальнейшие муки.

— Да, отрядом командую я, — проговорил Николсон голосом, самому показавшимся хриплым и натужным. Он прикинул шансы на то, чтобы выбить штык из рук офицера, и быстро осознал всю бессмысленность этой затеи — в хижине находилась дюжина других, готовых пристрелить его при первой возможности. — Уберите эту чертову штуковину от моей шеи.

— Ах, конечно! — Офицер убрал штык, отступил на шаг и ударил Николсона ногой чуть повыше почки. — Капитан Ямата, к вашим услугам, — вкрадчиво сообщил он. — Офицер японской армии его императорского величества. В будущем выбирайте выражения, говоря с японским офицером. Вставай, свинья. — Он перешел на крик: — Ну-ка, всем встать!

С тошнотворным головокружением Николсон медленно поднялся на ноги. Остальные также, шатаясь, вставали. Слишком медлительных, слабых или тяжело раненных безжалостным рывком приводили в стоячее положение и толкали к дверному проему, невзирая на стоны и крики. Гудрун Драхманн оказалась в числе тех, кого грубо препроводили к двери. Нагнувшись над все еще спящим Питером, она закутала его в одеяло и едва взяла на руки, как японец с такой силой и яростью выпрямил руку, что едва не вывихнул ее: крик боли готов был сорваться с ее тотчас плотно сжавшихся губ. Глядя на девушку, старший помощник ощутил прилив непреодолимой жалости, он сделал бы все, что угодно, лишь бы избавить ее от грядущих истязаний, и с некоторым удивлением признался себе, что не может вспомнить, чтобы испытывал к кому-либо, за исключением Кэролайн, подобное чувство. Он знал эту девушку всего десять дней, правда, стоивших десяти жизней: тяжесть выпавших на их долю испытаний с жестокой и обескураживающей очевидностью высветила все достоинства и недостатки, которые могли бы оставаться скрытыми еще долгие годы. И Гудрун Драхманн, подобно Лэйчи Маккиннону, вышла из горнила боли и неимоверных страданий чистой и незапятнанной. Невероятно, но на какое-то мгновение Николсон забыл, где находится, и, снова посмотрев на Гудрун, понял, что обманывает себя намеренно. То, что он чувствовал по отношению к этой девушке с неспешной улыбкой, шрамом на щеке цвета окутанной сумерками розы и глазами голубизны северных морей, не было простой жалостью или состраданием, а если и было, то уже не теперь. Не теперь, Николсон медленно покачал головой, улыбнулся про себя и застонал от боли, когда Ямата ударом приклада промеж лопаток пихнул его к двери.

Хотя снаружи стояла почти кромешная тьма, Николсон разглядел, что солдаты ведут их к ярко освещенной, большой прямоугольной хижине совета старейшин на другой стороне кампонга, где ранее проходила трапеза. Николсон еще разглядел во мраке неподвижный силуэт Телака. Игнорируя находившегося за его спиной офицера и неизбежность еще одного удара, Николсон остановился. Телак казался высеченным из камня. Он не шелохнулся, не сделал ни одного движения.

— Сколько они заплатили тебе, Телак? — Голос Николсона был чуть слышнее шепота.

Шли секунды, но Телак не отвечал. Николсон внутренне напрягся перед очередным ударом в спину, но Телак заговорил. Столь тихо, что Николсону пришлось невольно нагнуть голову, дабы услышать:

— Они хорошо мне заплатили, мистер Николсон. — Он сделал шаг вперед, внезапно выделившись из мрака в лившемся из двери свете. Его левая щека, шея, рука и верхняя часть груди представляли собой сплошную ужасную рану от меча, из которой на плотно утрамбованную землю кампонга бесшумно капала кровь. — Они хорошо мне заплатили, — бесцветным голосом повторил Телак. — Мой отец мертв — нет больше Трики. Многие из наших людей также умерли. Нас предали, и они захватили нас врасплох.

Николсон молча смотрел на Телака, краем глаза уловив силуэты со штыками за спиной Телака — целых два. Телак, видимо, здорово сражался, прежде чем его удалось одолеть. Николсон тотчас горько пожалел о только что произнесенном несправедливом обвинении и открыл было рот, собираясь сказать об этом, но тут же задохнулся от боли: штык снова впился ему в спину одновременно с тихим и злобным смехом Яматы.

Японский офицер на острие штыка повел Николсона по кампонгу. Впереди, по резко очерченному прямоугольнику света понуро брели остальные. Мисс Плендерлейт как раз входила в хижину, за ее спиной шла Лина, затем Гудрун с Питером, за ними следовали боцман и Ван Эффен. У двери Гудрун вдруг споткнулась обо что-то и едва не упала, увлекаемая весом мальчика. Конвоир грубо схватил ее за плечо и толкнул. Возможно, он хотел протолкнуть ее сквозь дверной проем, но девушка и ребенок с силой врезались в притолоку. Николсон услышал глухой стук головы о твердое дерево, резкий вскрик больно ударившейся девушки и пронзительный, надрывный плач Питера. Шедший за девушкой Маккиннон прокричал что-то неразборчивое — на своем родном, гэлльском, догадался Николсон, — и, сделав два быстрых шага вперед, бросился на толкнувшего девушку конвоира. Однако приклад винтовки позади него был еще быстрее, и боцман не увидел его приближения...

Дом совета, ярко освещенный шестью масляными лампами, был большой, высокой комнатой шириной в двадцать и длиной в тридцать футов, с входной дверью посредине одной из более длинных сторон хижины. Справа от двери во всю ширину комнаты располагался помост старейшин, за ним — другая дверь, выходившая на кампонг. Вся остальная часть хижины была абсолютно голой, хорошо утрамбованной землей и ничем более. На ней и сидели пленники небольшим тесным полукругом. Все, кроме лежавшего Маккиннона, — Николсон видел лишь его плечи, безжизненно распростертые руки и покрытый темными кудрявыми волосами затылок в полосе струившегося от входной двери света.

Николсон только на мгновение остановил глаза на помосте и сидевших там людях и подумал о собственных глупости и безрассудстве, приведших их всех — и Гудрун, и Питера, и Файндхорна, и остальных — к столь мрачному концу.

Капитан Ямата сидел на низкой скамье по соседству с Сайреном. Ухмылявшимся, торжествовавшим Сайреном, не скрывавшим более своих эмоций под маской безразличия и отлично, видимо, поладившим с широко улыбавшимся Яматой. Время от времени Сайрен вынимал из блестящих зубов длинную черную сигару и презрительно выпускал в сторону Николсона облако дыма. Старший помощник смотрел на бывшего капитана «Керри Дэнсер» холодными от ненависти, немигающими глазами.

Мучительным было все произошедшее после бегства Сайрена и его людей. Они дали понять, что отправились на север. «Уловка, — с яростью подумал Николсон, — разгадать которую по силам любому ребенку». Спрятавшись, Сайрен, должно быть, подождал, пока не пройдут носильщики, после чего последовал за ними и, обогнув деревню, направился в Бантук, где и предупредил гарнизон. Любой дурак должен был это предвидеть и принять соответствующие меры предосторожности, одна из которых заключалась в убийстве Сайрена. Он же, Николсон, проявил преступную беспечность и не предотвратил дальнейших событий. Теперь он знал, что, представься ему когда-либо такая возможность, он пристрелит Сайрена без тени сожаления, как если бы дело касалось старой консервной банки. Но он также знал, что такой возможности ему более не представится.

Медленно, словно бы с трудом, Николсон отвел взгляд от лица Сайрена и оглядел сидевших на полу рядом с ним. Гудрун, Питер, мисс Плендерлейт, Файндхорн, Уиллоуби, Вэнньер — все они были здесь, уставшие, больные, покорившиеся судьбе, но не испытывавшие страха перед грядущими ее превратностями. Горечь Николсона стала почти невыносимой. Все они доверяли ему безоговорочно, веря, что ему по силам благополучно доставить их домой. Они ему доверяли, и теперь уже никому из них никогда не увидеть дома... Он снова посмотрел на помост. Капитан Ямата встал, заткнул большой палец одной руки за ремень, а другую положил на рукоятку меча.

— Долго я ваше внимание занимать не буду, — спокойно и отчетливо проговорил он. — Мы отправляемся в Бантук через десять минут. Мой командир, полковник Кисеки жаждет видеть всех вас: у него был сын, командовавший захваченным нами американским торпедным катером, посланным перехватить вас. — Он заметил, как несколько пленных переглянулись, и слегка улыбнулся. — Отрицание содеянного ничего вам не даст. Капитан Сайрен превосходный свидетель. Полковник Кисеки вне себя от горя. Для всех вас было бы лучше не рождаться на свет. Десять минут, — плавно продолжал он. — Не более. Но сначала нам предстоит еще кое-что, — это не отнимет много времени. — Он опять улыбнулся и медленно обвел глазами пленников. — Пока мы ждем, вам всем будет небезынтересно увидеть человека, которого вы хорошо знаете и, с другой стороны, не знаете совсем. Человека, являющегося хорошим другом нашей славной империи, которого наш доблестный император, я уверен, захочет поблагодарить лично. В дальнейшем маскараде нет необходимости, сэр.

Один из пленников внезапно поднялся на ноги и, приблизясь к помосту, бегло заговорил по-японски и с легким поклоном пожал руку капитану Ямате. Николсон привстал в оцепенении, не желая верить в происходящее, но тут же тяжело упал на землю от удара приклада, но, казалось, он едва заметил его.

— Ван Эффен! Что, черт побери, выдумаете...

— Не Ван Эффен, мой дорогой мистер Николсон, — заявил Ван Эффен. — Не «Ван», а «фон». Мне до смерти надоело быть в шкуре проклятого голландца. — Он едва заметно улыбнулся и поклонился. — Мое почтение, мистер Николсон. Подполковник Алексис фон Эффен, германская контрразведка.

Николсон уставился на него, как и все остальные, в полном ошеломлении, пока охваченный смятением мозг пытался сориентироваться и уяснить для себя такое положение вещей. Отдельные воспоминания и события последних десяти дней медленно выстраивались в цепочку, рождая первые зачатки понимания. Бесконечно тянулись секунды одной минуты, и приближался уже конец второй, когда от версий, гипотез и подозрений не осталось и следа. Осталась лишь холодная уверенность, что подполковник Алексис фон Эффен был именно тем, за кого себя выдавал.

Первым прервал молчание именно он. Посмотрев за дверь, он перевел взгляд на своих недавних товарищей по несчастью. Улыбка на его лице не таила, однако, ни радости, ни ликования, никаких признаков удовлетворения. Улыбка была скорее грустной.

— Теперь, джентльмены, перейдем к причине всех наших злоключений и тягот последнего времени, причине изматывающего преследования японцами — союзниками моего народа, должен непременно добавить я. Многие из вас удивлялись, почему мы представляли столь великую важность для японцев — мы, крошечная горстка уцелевших после гибели двух судов. Сейчас вы получите ответ на этот вопрос.

Японский солдат прошел мимо сидевших на полу и бросил тяжелый саквояж между Ван Эффеном и Яматой. Пленники уставились сначала на него, затем — на мисс Плендерлейт. Это был ее саквояж. Губы пожилой леди стали цвета слоновой кости, глаза полузакрылись, словно бы устав от света. Она не шелохнулась и не проронила ни слова.

По знаку Ван Эффена солдат взялся за одну ручку саквояжа, а сам Ван Эффен — за другую. Подняв саквояж, они перевернули его. На пол не упало ничего, зато тяжелая подкладка вывалилась из кожано-брезентового чрева и повисла, словно наполненная свинцом. Ван Эффен посмотрел на японского офицера.

— Капитан Ямата?

— С удовольствием, подполковник. — Ямата шагнул вперед, со свистом вытаскивая из ножен меч. Блеснув острием, меч легко вошел в крепкую брезентовую подкладку, как если бы она была бумажной. А затем блеск стали как бы растворился в ослепительном сверкании огненной струи, пролившейся из саквояжа на землю искрящимся конусом.

— У мисс Плендерлейт изумительный вкус, что касается безделушек и пустячных украшений. — Ван Эффен мыском ботинка осторожно дотронулся до переливавшейся светом у его ног маленькой горки. — Алмазы, мистер Николсон. Самая большая коллекция, я полагаю, за пределами Южно-Африканского Союза. Эти камушки стоят немногим менее двух миллионов фунтов.

Окончание следует

Алистер Маклин, английский писатель  Перевели с английского И.Алчеев и Н.Непомнящий Рис. Ю.Николаева