Ч то в переводе с латыни означает «плавать по морю необходимо...». Мы же, перефразируя слова Помпея Секста, командовавшего в античные времена римским флотом, скажем, — не по морю, а по небу, потому как речь у нас пойдет о плавании не по морям и океанам, а по воздуху, словом — о воздухоплавании.

Однако у вынесенного в заголовок крылатого выражения есть и вторая часть — «vivere non est necesse», что значит «жить нет необходимости», в этих словах, кстати сказать, точно в зеркале, отразилась печальная участь фотокамеры «Кэнон» нашего фотокорреспондента Юрия Масляева. И снимки, предлагаемые вашему вниманию, оказались последними в ее профессиональной жизни.

Дело в том, что при заходе на посадку корзина воздушного шара, в чреве которой подгибались коленки — как и учили — у Юрия, ударилась о землю, подпрыгнула, завалилась набок и потащилась по пашне, влекомая опадающим куполом. Наивно раскрытый голубой глаз фотообъектива безумно завращался между шершавой плетеной стенкой корзины и пашней — и через мгновение-другое жизнь в нем угасла, несмотря на отчаянно-рискованные попытки Юрия во что бы то ни стало спасти фотокамеру...

В воздухоплавании, надо сказать, приземление по закону падающего бутерброда — дело не совсем обычное, правда, иной раз случается и такое. Шар легче воздуха, и с его подъемно-объемной силой — две сотни «кубиков» на брата — вообще-то шутки плохи. Нельзя, например, выпрыгивать из корзины, следуя сугубо эгоистическому принципу «спасайся, кто может!», — оставшимся в корзине подобные действия причинят немало неприятных ощущений, как моральных, так и физических. Обычно летная погода для уважающих себя пилотов регламентирована пределом скорости ветра 5 метров в секунду.

Описанное приземление происходило во время «фиесты» — как на изящный манер воздухоплаватели называют свои встречи, которые действительно похожи на праздники, — что проводилась в подмосковной Истре, в рамках первого Российского семинара по безопасности полетов на воздушных шарах. Оказывается, если верить мировой статистике, воздухоплавание даже менее опасно с точки зрения травматизма, чем, к примеру, авто- или велогонки. При разборе полетов выяснилось, что основной причиной травм является нетерпение тех, кто желает поскорее взмыть в небо, — под чем, вероятно, подразумевались традиционные российские «гусарство» и бесшабашность.

Что же влечет, скажем так, не отроков, но мужей к этому странному, хлопотному и всепоглощающему занятию? Воздухоплаватели отвечают на этот вопрос обтекаемо, вроде: «Почувствовать себя плывущим в струях воздуха». Среди пилотов есть бывшие и действующие летчики, гонщики, альпинисты, парашютисты и так далее — вплоть до любителей подледного лова. В общем, лица, склонные к обостренно-романтическим ощущениям, воспитанным еще в юности чтением романов Жюля Верна. У иных же страсть к воздухоплаванию сродни профессиональной болезни — как, например, у президента Федерации воздухоплавания России Давида Шифрина, заведующего отделом экспериментального воздухоплавания Центральной аэрологической обсерватории: он пристрастился к полетам на шарах по необходимости — когда изучал физику атмосферы.

На что похоже плавание в плотных ее слоях? Пожалуй, на обычное парусно-морское, помноженное на дополнительное измерение свободы и поделенное на отрицательную степень комфорта. Во всяком случае, по изначальной природе своей это тоже «ода вольности» — освобождение от суетливого давления цивилизации, обретенное согласие с живым пульсом и противоборством стихии, свободный выбор коллективистского одиночества и степени регулируемого риска.

Предвкушение полета (о, сладостное мгновение!) начинается с наполнения синтетического супермешка, пропитанного чем-то для пущей термоизоляции. Шар сначала именно надувают мощным вентилятором, а затем подогревают заполнивший его воздух положенными набок газовыми горелками, действующими по принципу огнемета. В предстартовый период, так уж сложилось, не обходится без цехового злословия в адрес «ложкарей» — тех, у кого за нарушения пусковой технологии ветер выдавливает «ложку» в мягких боках оживающих туш. Это чревато перерасходом газа, а то и сожжением подбрюшья шара из-за слипания его нежных тканей. Всеми действиями — и при надуве, и в полете — заправляет пилот. Команда обычно состоит из четырех человек: пилот, помощник, группа поддержки. Естественно, должна быть машина, в ней — рация «уоки-токи», от которой проку, в общем-то, маловато, поскольку действует она обычно километра на полтора. Поэтому временами поиск улетевших за пределы видимости шаров плавно переходит в действо, чем-то напоминающее «охоту на лис».

Момент нашего старта на воздушном шаре был обозначен криком: «Быстрей, улетаем!» Отрыв был сродни подъему в скоростном лифте телебашни, но ощущения, конечно, посодержательнее: ускорение незаметно, а быстро ширящиеся перспективы и мельчающий масштаб «рожденных ползать» вызывают чувства восторга, ликования, гордыни... Открытость пространства и странно приглушенные остаточные звуки снизу поначалу рождают ощущение возвышенности и величия, перерастающее в острое желание вознестись еще километров эдак на пять. Затем приходит ощущение песчинки, взметенной в воздушный океан, готовой раствориться в голубой бездне либо обратиться в прах. Тем более что вскоре шаровая тяга потихоньку слабеет, и начинается мерное снижение, которому, как чувствуется всеми фибрами души, ничего не стоит перейти в плавное падение. Внизу — широкие леса, и взгляд, брошенный на нависающие сверху заплатанные бока шара, будит нездоровое воображение. Наконец хладнокровный пилот дергает за клапан газовой горелки — и смутная тревога вдруг сменяется открытой радостью и невыразимым облегчением. Реактивный шум пламени возвращает в надежный технотронный век и спугивает внизу лося. Опытные пилоты говорят, что при бесшумном ходе над лесом многое можно увидеть. И не только из жизни зверей.

Раньше из спортивно-оборонного и научного интереса на газовых шарах летали в основном на дальность, высотность и длительность. Некоторые рекорды так и остались непобитыми со времен Осоавиахима. Сейчас же и газ пожиже, и полет пониже, но из стадии чудаковатого хобби и международной утехи воздухоплавание все же выходит на некий полуиндустриальный уровень. А способствовало тому англо-американское изобретение в 1961 году так называемого теплового шара с газовым самоподогревом.

— Весь мир летает на чистом пропане, — заметил в разговоре со мной распорядитель и страстный любитель полетов Лев Маврин с интонацией Левши, прознавшего, как чистят ружья англичане — у нас жгут пропан-бутановую «дачную» смесь. У трех баллонов такой смеси, давлением 4 — 6 атмосфер, хватает часа на два полета, при подъемной силе всего 0,7 килограмма на шарокубометр.

Именно «тепловик» вдохнул своими форсунками и технико-экономическими характеристиками новую струю в воздухолетание: аппарат оказался в принципе не намного сложнее парашюта с технологической точки зрения, да и стоит он раза в два дешевле газового, у которого только заправка обходится в три, а то и все пять тысяч долларов.

Сегодня в мире на шарах летают массово-поточно: только на последнем фестивале в Альбукерке в небо взмывало зараз до 600 чудных ярких сфер. В России сегодня есть, наверное, штук 130. Правда, большинство, если и летают, то главным образом при поддержке спонсоров: с недавних пор иметь собственный раздувающийся пузырь стало делом престижа для каждого уважающего себя банка. Однако в России воздушный шар покуда, конечно же, роскошь: хороший стоит около восьми-десяти тысяч долларов. И больше. Но он же и грандиозное красочное шоу, а значит, мощный рекламоноситель. Рекламный полет с выпуклой, аршинными буквами выведенной надписью «Хопер-инвест — воистину инвест!» обходится всего лишь в полмиллиона. Прочие же виды воздушно-коммерческого извоза в стране не развиты.

Кроме того, шар — живой, впечатляющий аттракцион: его можно использовать как стартовую площадку для полетов на дельтаплане; с него уже прыгают с парашютом и на параплане — при этом высочайшим мастерством, и даже шиком, считается умение приземлиться в корзину нижелетящего шара. Упомянем в этой связи, что последний сногсшибательный трюк в поднебесной акробатике, вполне достойный помещения в Книгу рекордов Гиннесса, был проделан в Соединенных Штатах, где ловкачи эквилибристы умудрились пройти по канату, натянутому между двумя парящими в поднебесье шарами.

Да, и воздушно-спортивные удовольствия «тепловиков» довольно изысканны. На первенстве мира ежегодно исполняется 17 упражнений. Зрителям предлагают такие, к примеру, развлечения, как снятие ключиков с гвоздика на столбе, стоящем в восьми километрах от старта. Для непосвященных остается загадкой, как при одной лишь «вертикально направленной» свободе и независимости от ветра, дующего главным образом горизонтально, такое возможно. А весь фокус, в общем-то, заключается в интуитивном угадывании воздушных потоков, струящихся на разных высотах и в разных направлениях. Хотя перед стартом экипажам непременно выдается карта полета с расписанием попутных ветров и их скоростей. В принципе за две-три недели можно облететь и вокруг Земли, ловя воздушные течения, господствующие в тропосфере в определенное время года. И попытки такого рода нет-нет да и предпринимаются.

О прелестях же мягкой посадки отчасти уже было сказано. Добавим только, что наша посадка совпала с первыми каплями хлынувшего дождя, окрасившего и без того печальное зрелище в тускло-пастельные тона. А вот за рубежом, говорят, есть асы, которые играючи сажают корзину прямо в кузовок машины сопровождения — искусство и впрямь высокое, если учесть, что вес аппарата, который легче воздуха, тянет в сумме килограммов на триста. В чем и удалось убедиться в тот же день, вытаскивая «шар-бегемот» из болота, принятого сверху неопытным пилотом за сочную лужайку. Потом тащили грузовик, повязанные «шаровой» порукой. Такова спортивная жизнь. Поэтому, видно, среди воздухоплавателей популярна легенда про изобретателя летучего шара весом всего восемьдесят кило — без корзины, — по упругости и маневренности соперничающего с шариком для игры в пинг-понг.

Наверное, есть и другие прелести свободного полета, однако живописать их я не стану, потому что вкусить все сполна мне так и не удалось. Второй серии стартов помешал проливной дождь, а пузырь из «болоний» — не лучший аппарат для походов на грозу. А вообще-то воздушный шар неисчерпаем, как атом. «Теперь я уверен — шар должен быть непременно с винтом», — удрученно заметил в этой связи мой пострадавший коллега, фотокорреспондент.

Что ж, понять его можно вполне. Но вот беда: в таком случае эта конструкция называлась бы дирижаблем. А дирижабли, как известно, летают — не плавают.

Владимир Задера Фото Юрия Масляева

У редакции журнала будет шхуна «Вокруг света»

С чего начинается корабль? Разумеется, с киля, скажет любой моряк. А вернее, с его закладки и еще освящения — обряда, сравнимого с таинством крещения. Потому что корабль — как человек: рождается, живет и рано или поздно уходит из жизни...

Воскресное утро 26 июня этого года в Петрозаводске выдалось пасмурным, нетеплым, тога и гляди заморосит дождь. Под слабым дуновением северного ветерка чернильная гладь Онежского озера словно сморщилась, подернувшись легкой зыбью. Однако, несмотря на ранний час и не летнюю прохладу, на примыкающую к городской набережной пристань, где стоял ошвартовленный лихтер «Ковчег Одиссеев», прибывала публика — петрозаводчане и гости города, привлеченные странным на первый взгляд зрелищем: на палубе лихтера собрались какие-то люди, среди них — батюшка в полном облачении, с кадилом в одной руке и требником в другой, царь Петр I собственной персоной со своим сподвижником Александром Меншиковым — оба в расшитых золотом парадных камзолах, пышных белоснежных жабо, на ногах ботфорты, и еще человек десять-двенадцать, одетых попроще.

Что до батюшки, отца Григория, он — настоящий. Петр с Меншиковым — ряженые, актеры Петрозаводского драматического театра. Остальные же, в гражданском, — представители городских властей, Научно-производственной компании «Карелия-ТАМП» во главе с Виктором Дмитриевым, ее генеральным директором и председателем известного клуба «Полярный Одиссей», ну и, конечно же, мы, журналисты из «Вокруг света» — главные, скажем так, виновники начинающегося торжества. Почему виновники? Да потому, что в то воскресное утро состоялось знаменательное для нашего журнала и всех его читателей, равно как и для вышеупомянутых компании и клуба, событие — закладка и освящение киля 22-метровой поморской шхуны, которая будет носить название «Вокруг света». Таким образом, через два года, к юбилею Российского флота, редакция сможет выступить организатором экспедиций не только под своим флагом, но и на своем собственном судне.

Сказать по чести, журналу «Вокруг света» — хотя нынче мы, как и большинство других отечественных средств массовой информации, переживаем далеко не лучшие времена — сам Бог велел иметь корабль, который можно было бы использовать для самых различных целей: от научно-исследовательских экспедиций в любой район и к любому побережью мирового океана до туристических круизов, непродолжительных по времени, но весьма насыщенных и разнообразных с точки зрения культурно-развлекательных программ. Так что, уважаемые господа ученые и деловые люди, жаждущие насладиться романтикой морских путешествий и приключений под парусами, в 1996 году, надеемся, комфортабельная парусно-моторная шхуна «Вокруг света», оборудованная по последнему слову навигационной техники, будет к вашим услугам.

На борту шхуны найдется место и для наших читателей — победителей различных конкурсов, авторов интересных проектов, спонсоров, рекламодателей и т.д. Кстати, во избежание недоразумений хочу сразу сообщить: на строительство шхуны не будет истрачено ни одного рубля из средств подписчиков, которые используются только по своему прямому назначению — для выпуска журнала. Финансирование проекта осуществляется исключительно за счет денег, заработанных редакцией на коммерческих проектах. Мы рассчитываем также на участие в реализации нашего проекта читателей, предпринимателей и всех тех, кому дороги традиции отечественных мореходов и корабелов.

Под рубрикой «Проект «Шхуна» мы будем регулярно информировать читателей о ходе постройки судна.

А построить корабль взялась та самая «Карелия-ТАМП», что была создана в 1990 году на базе клуба «Полярный Одиссей», — компания судостроительного профиля, занимающаяся, помимо всего прочего, возрождением традиций российского мореходства на высоком профессиональном уровне. И можно рассчитывать, что шхуна будет построена на верфи компании в срок: ведь для всех нас это дело святое...

Но вот в балластную часть киля брошена последняя лопата цементного раствора, произнесены торжественные речи, после чего отец Григорий, освящавший до этого все парусники, сошедшие со стапелей верфи «Карелия-ТАМП», прочитал подобающую случаю вдохновенную молитву, обильно окропил будущий киль и всех присутствующих святой водой, и церемония закладки завершилась матросскими посиделками на палубе лихтера.

А петрозаводчане между тем готовились к встрече иностранных парусников — те должны были прийти на следующий день и участвовать в первом Международном фестивале парусных судов «Голубое Онего-94». Этот фестиваль — ступень в осуществлении правительственной программы празднования 300-летия Российского флота; его не случайно приурочили ко Дню города, празднику, начало которому положил громозвучный салют палубных орудий и главными героями и участниками которого стали жители и гости Петрозаводска, старого, с богатыми и славными традициями, русского города, заложенного еще в 1703 году царем Петром I, основателем великого русского флота.

Игорь Алчеев Фото Юрия Масляева

И так, уважаемые читатели, 14-й международный авто пробег «Кэмел-Трофи Трансандино"94», один из этапов которого — пожалуй, наиболее сложный — проходил по чилийской пустыне Атакама, самом, как утверждают бывалые путешественники, засушливом месте на Земле, — уже история. И в эту историю по праву вписаны имена первых российских спортсменов, Борислава Казанкина и Александра Давыдова, которые были в числе лучших на отборочных соревнованиях в Атласских горах — о чем, если помните, мы рассказали в седьмом номере журнала за этот год, — а потом вошли в десятку сильнейших участников приключения для настоящих мужчин, пройдя нелегкие испытания во время ралли через Южную Америку.

«Одни, в Атакаме, ночью, — конечно, нами овладело беспокойство. А тут еще небольшая авария. Мы все же починили лендровер, но сил и времени затратили немало. Здесь, посреди пустыни, ты чувствуешь себя таким маленьким и беззащитным».

Опытный альпинист, мастер парашютного спорта и подводного плавания Хосе Луис Идальго Вега из Тенерифе отнюдь не преувеличивал. Величие и коварство Атакамы экипаж с Канарских островов ощутил на собственной шкуре, заблудившись во время соревнований по ночному ориентированию.

Пожалуй, самую точную характеристику здешних мест даст такой пример: именно в Атакаме американские астронавты в свое время отрабатывали технику посадки на Луну. А в этом году Атакама была избрана для не менее престижных испытаний — международного пробега «Кэмел-Трофи» на лендроверах «Дискавери».

Мир приключений «Кэмел-Трофи, — это особый мир. Где еще вы встретите драматическое сочетание стремительных ралли и изматывающих физических нагрузок, когда проверку на прочность проходят не только неутомимые лендроверы, но и люди — водители-спортсмены, объединенные духом товарищества? Недаром на «Кэмел-Трофи» побеждает тот экипаж, который не только набрал больше всех зачетных очков, но и, по мнению друзей-соперников, проявил лучший командный дух.

Важно и то, что участником этих престижных соревнований может стать любой желающий: по правилам организаторов «Кэмел-Трофи» к участию в автопробеге допускаются исключительно автомобилисты-любители, прошедшие национальные и международные отборы. Профессиональные гонщики и военнослужащие на ралли не приглашаются. Поэтому среди участников «Кэмел-Трофи» — строители и учителя, музыканты и врачи, бизнесмены и пожарные. Наши ребята, Борислав Казанкин и Александр Давыдов, к примеру, работают проводниками туристических групп на маршрутах высоких категорий сложности.

На фоне экзотики, в самых глухих, затерянных уголках Земли проходят испытания на прочность международные экипажи лендроверов. Достаточно сказать, что с 1980 года, когда первый конвой «Кэмел-Трофи» прошел по Амазонии, спортсмены успели покорить Суматру и Новую Гвинею, Заир и Бразилию, Борнео и Австралию, Мадагаскар и Сулавеси, Бурунди и Гайану...

Но то, что выпало на долю конвоя в этом году, даже бывалые кэмел-трофисты называли беспрецедентным.

Первая проверка на ловкость и выносливость для экипажей, представлявших семнадцать стран мира, и объединенную команду Скандинавии, началась у водопада Игуасу, на границе Бразилии, Парагвая и Аргентины. Отсюда стартовал 140-километровый поход по Паране на резиновых моторных лодках. Сразу за ним последовал кросс по болотам через разлившиеся, мутные от ила речки. И только после этого экипажи получили ключи от новеньких лендроверов «Дискавери» и двинулись в долгий и трудный пробег «Трансандино» — через залитые красной грязью дороги Парагвая, аргентинскую сельву ако, через пятитысячный кордильерский перевал и наконец через чилийскую пустыню Атакама, где развернулись самые драматические и захватывающие события автопробега.

«Эта пустыня полна чарующей магии, — говорил пилот турецкого экипажа Доган Аккора. — Мы здесь — единственные живые существа на сотни миль вокруг».

Поразительное зрелище представлял собой конвой лендроверов в Атакаме: юркие желтые вездеходы сломя голову неслись по песчаным барханам, оставляя за собой облака «бычьей пыли» — перетертого в порошок песка — которая шлейфом тянулась за машинами, создавая полную иллюзию дыма от горящих покрышек.

Подчас спортсмены проводили по восемнадцать часов за рулем, показывая высочайшую технику вождения и штурманское мастерство. Немало сил и сноровки потребовали и специальные задания: буксировка «сломанного» лендровера «Дефендер» по наведенному самими же экипажами мосту через глубокий овраг, замена колеса без помощи домкрата и иных подручных средств, спасение грех «Дискавери», которые нужно было втащить — при помощи лебедки практически по отвесной стене.

По традиции конвой «Кэмел-Трофи» попутно внес вклад в решение местных экологических проблем: в аргентинском городе Сальта спортсмены построили для тамошнего университета станцию наблюдения за окружающей средой и подарили ученым лендровер «Дефендер». Вообще надо отметить, что организаторы и участники «Кэмел-Трофи» бережно относятся к природе: при выборе маршрута ралли новые дороги никогда не прокладываются — конвой пользуется только существующими трассами, в каком бы плохом состоянии они ни были. Да и топливом для костров служили лишь солярка да мусор.

Во время автопробега «Кэмел-Трофи"94», проходившего через Аргентину, Парагвай и Чили, было установлено немало рекордов. Впервые спортсмены прошли столь протяженную и сложную трассу, пересекли три страны с разными климатическими и природными условиями: от болотной хмари Парагвая до заснеженного андского высокогорья. Но главное новшество этого года — женщины за рулем «Дискавери».

Учительница физкультуры Катрин Дюре из Франции и юрист Кристель Перссон из Швеции доказали, что девушкам вполне под силу экстремальные условия «Кэмел-Трофи», хотя, конечно, самые тяжелые задания, требовавшие незаурядной физической подготовки и выносливости, приходились на долю мужчин.

Но вот подсчитаны очки, назван победитель — в этом году им стала команда Испании, — и Атакама вошла в историю «Кэмел-Трофи» как еще один покоренный конвоем этап. Недаром на финише пробега каждый участник получил памятную доску с гравировкой «Ты смог!» — свидетельство мастерства и мужества, присущих настоящим искателям приключений.

Андрей Дубровский Фото Александра Гуревича

Около года назад архимандрит Августин (в миру Дмитрий Никитин), доцент Духовной академии в Санкт-Петербурге, был приглашен в городок Ришикеш, что в верховьях Ганга, на международную конференцию «Мир через культуру». Отец Августин — человек молодой и любознательный. Он — непременный участник всех путешествий клуба «Полярный Одиссей». В качестве судового священника совершил долгое плавание к Святой Земле, плавал и по Средиземному морю и о своих впечатлениях рассказал читателям «Вокруг света» в очерках «Под парусами надежды» (№1—3/92). Так вот. Очутившись в Индии, отец Августин задался целью побывать по окончании конференции на Андаманских островах. Ведь острова эти — рай для этнографов и к тому же открыты для иностранцев-одиночек совсем недавно: раньше для въезда на архипелаг требовалось специальное разрешение. Правда, лететь самолетом нашему путешественнику было не по карману и добираться пришлось пароходом. За три дня плавания на борту «Харша Вардхана» по водам Бенгальского залива пассажиры успели присмотреться друг к другу, и отец Августин оказался в интернациональной компании студентов. Среди них были два немца — из Карлсруэ и из-под Веймара, итальянец из Вероны, кореец из Сеула и вьетнамец-эмигрант из Норвегии. Всех их влекла на Андаманы экзотика и надежда на встречу с племенами, живущими еще в каменном веке. О том, как они путешествовали по цепочке Андаманских островов, и рассказывается в предлагаемом очерке.

Кредо Махатмы Ганди

Вот наконец показались берега Северного Андамана. Огибаем этот остров и, следуя на юг мимо Среднего Андамана, держим курс на Порт-Блэр — главный город Южного острова и столицу всего архипелага.

В жизни Южного Андамана, удаленного от Калькутты на 1255 километров, приход пассажирского судна — большое событие. Водители таксомоторов съехались, кажется, со всего острова к причалу — ведь это единственный вид транспорта, на котором можно добраться в Порт-Блэр.

Наша небольшая группа выходит на берег и начинает переговоры с водителями. Кореец Бок Коан отчаянно торгуется, но водители диктуют свои цены — сегодня их день, и спрос явно превышает предложение. Среди пассажиров снуют гостиничные агенты: они стараются вручить каждому буклеты с рекламой именно своего отеля. Но студенческая братия небогата, поэтому, сторговавшись, нанимаем за умеренную плату колымагу и с трудом втискиваемся в нее. Багажник, переполненный рюкзаками, не закрывается, но водителя это не волнует...

Порт-Блэр расползся по невысоким холмам, обрамляющим бухту. Дома в основном двухэтажные, из бетона. Но старая часть города, куда мы въезжаем, все же сохранила старинный облик: деревянные дома с лоджиями образуют три улочки, сходящиеся к центру, где высится монумент в память жертв первой мировой войны. Еще сотня метров, и старая торговая часть города заканчивается. Мы сворачиваем направо и оказываемся перед уютным домиком с надписью: «Youth Hostel».

Моим спутникам хорошо известно это название. Система молодежных гостиниц-общежитий раскинула свои пристанища по всему миру — от Мельбурна до Монреаля. Обладая международным студенческим сертификатом, который можно выправить в своем городе, студенты, разъезжая по миру во время каникул, останавливаются именно в этих «общагах» — за минимальную плату. В каждой комнате по 10 — 12 коек, шкафчики для вещей, которые надо запирать своим замочком. К услугам постояльцев — дешевое кафе, душ, прачечная. У кого нет «международных прав», платят в два раза больше, но тоже не слишком дорого в сравнении с обычным отелем.

Разноязыкая толпа, ввалившаяся в молодежный приют, не вызвала удивления у владельца-индийца. Здесь — перевалочная база для молодежи: одни уезжают на соседние острова, другие возвращаются, обгоревшие на солнце, искусанные москитами, но с отснятыми катушками фотопленки. Хозяин строг: он требует, чтобы мы прежде всего получили разрешение в полицейском участке на пребывание на островах, и только после этого готов нас принять.

Бумаги оформлены за полчаса, но в разрешении перечислены лишь некоторые городки и острова, которые могут посещать иностранцы. Это в основном селения, расположенные в отдалении от мест, где живут первобытные племена. Почти как в песне Высоцкого: «Мне нельзя налево, мне нельзя направо...» Так что наши надежды на встречу с каменным веком изрядно слабеют. Но, как бы там ни было, в столице Андаманских островов есть многое, что заслуживает внимания, и мы решаем с утра двинуться в город.

Неподалеку от нашего приюта — стадион. Его опоясывает узкоколейная железная дорога, по которой бегает крошечный дизель с двумя вагончиками. Этот аттракцион пользуется большой популярностью. Он как бы компенсирует островитянам чувство оторванности от «Большой Индии» со всеми ее атрибутами, в том числе и настоящей железной дорогой. А на самом стадионе с утра до вечера идет подготовка к параду: приближается 26 января — День независимости Индии.

Направляемся к зубчатым башням бывшей темницы — они хорошо видны отовсюду. Нынче это национальный памятник, напоминающий о борьбе индийцев за независимость. Первая волна осужденных индийцев прибыла на Андаманы в 1789 году (по иронии судьбы — в год начала французской революции). Особенно интенсивным этот поток стал после 1857 года, когда в Индии вспыхнуло восстание против англичан.

Сначала заключенных содержали на островке Випер (Гадючьем!), близ Порт-Блэра, а в 1896 году началось строительство тюрьмы в самой столице, поскольку поток заключенных постоянно увеличивался. Строительство велось с размахом и перспективой. По проекту в тюрьме должно было быть около 700 одиночных камер размером 4 на 2,7 м. (Солженицыну было бы любопытно посмотреть на эти камеры и сравнить их с гулаговскими. Слишком большой оказалась бы разница, и не в нашу пользу.) Через 10 лет островная стройка века была завершена, и в 1906 году двери камер «гостеприимно» распахнулись для очередных борцов за свободу. Тысячи узников прошли через ворота тюрьмы...

После обретения Индией независимости этот комплекс потерял свое былое значение, и было решено превратить его в мемориал, который и открыли в 1979 году. А еще через 6 лет на территории бывшей тюрьмы был воздвигнут гранитный монумент в честь жертв колониального режима.

Мои профессиональные интересы диктуют свой маршрут, но, оказывается, спутники тоже не безразличны к вопросам религии...

Если пройти вдоль морского берега, можно увидеть окруженное пальмами здание «Миссии Рамакришны». Движение, основанное последователем и учеником этого гуру — Свами Вивеканандой в конце прошлого века в Калькутте, распространилось по многим штатам Индии и за ее пределами. Вполне естественно, что последователи движения обосновались и в столице Андаманского архипелага. Известно, что Рамакришна и Вивекананда стремились примирить последователей различных религий и создать нечто универсальное на основе веданты. Но на практике это свелось к тому, что появилась еще одна секта, а в местном храме «Миссии» можно увидеть алтарь с «иконостасом» из трех «ликов»: в центре портрет Рамакришны, справа — его жена Шри Сарада Дэви, слева — Свами Вивекананда.

На набережной стоит и индуистский храм в южном (тамильском) стиле, строительство которого подходит к концу. В пантеоне местных божеств присутствует персонаж, чьи деяния, согласно преданию, были связаны с лошадьми. Это отражено в храмовой скульптуре: рядом с основным зданием в ряд выстроилось более десятка коней, причудливо раскрашенных, словно сошедших со страниц древнего эпоса.

Возвращаемся к центру города. Центр носит название Абердин-базар — это следы шотландского влияния. Ведь древней столицей Шотландии был Абердин, до того, как она была перенесена в Эдинбург. Недалеко от центра нашлось место мечети. Рядом с мечетью — пальмовая роща, и молодой индиец ловко взбирается вверх по стволу за созревшими кокосовыми орехами. Он похож на монтера-верхолаза, обвязанного страховочным поясом. Только вместо сумки с инструментами у него за спиной «дав» — нож типа мачете. Срубленные кокосы один за другим летят вниз, а сборщик заодно обрубает полузасохшие ветви.

Идем мимо лавок с различными товарами; в некоторых продают цветные олеографии. Здесь товар на любой вкус: с изображениями индуистских божеств, с видом Мекки, христианские иконы. Законы рынка заставляют проявлять веротерпимость. На пути к гавани возвышается колокольня, расписанная словно индуистский храм — яркими, без полутонов красками. Рядом — храм с причудливыми украшениями на фронтоне. Он принадлежит общине Сирийской Ортодоксальной Церкви Индии. Приверженцы ее проживают в своем большинстве на Малабарском побережье, к югу от Бомбея и Гоа — в штате Керала. Но нужда и отсутствие земельных наделов побудили часть малабарских христиан искать счастья на далеких островах.

Поднимемся по дороге, ведущей к порту. Справа видна пагода, при входе во двор надпись: «Бирманская буддийская миссия». Географически Андаманские острова тяготеют к Бирме, и неудивительно, что выходцы оттуда издавна селятся среди индийцев на этом архипелаге, а также на соседнем — Никобарском, куда иностранцев пока не пускают. Сравнительно недавно на Андаманах обосновались кришнаиты — члены секты «Международное Общество сознания Кришны». Основанное выходцем из Калькутты Свами Бхактиведантой в США, это движение распространилось в 1970 — 1980-х годах по многим странам, в том числе и в Индии. Международная штаб-квартира кришнаитов находится в Майапуре, близ Калькутты, а из Калькутты до Порт-Блэра всего три дня пути...

Адвентисты 7-го дня избрали удачное место для постройки своего молитвенного дома: он возвышается на фоне склона, спускающегося к заливу и покрытого пальмовыми рощами. Не все храмы города на виду: наверняка где-то за холмом есть и католическая церковь, и баптистский молитвенный дом. С пастором этой общины мы добирались на пароходе до Порт-Блэра.

Весьма символично, что островную столицу украшают два монумента. Один посвящен Рабиндранату Тагору, писателю-гуманисту, поэту, философу; другой — Махатме Ганди, лидеру и идеологу индийского национально-освободительного движения. Оба они проповедовали веротерпимость, а Махатме Ганди принадлежат слова, которые знает каждый индиец: «Я хочу, чтобы окна и двери моего дома были широко открытыми. Я хочу, чтобы культуры всех стран свободно входили в мой дом».

Форт Росс в Андаманском море

Каждый день небольшой пароходик совершает несколько рейсов из Порт-Блэра к острову Росс. Островок небольшой, но сколько событий помнит его земля...

Острова Андаманского архипелага, расположенные на перекрестке морских путей, издавна привлекали «искателей приключений»: арабских работорговцев, малайских и китайских пиратов.

В начале XVIII века острова становятся пристанищем индийского адмирала Канходжи Ангры, который держал здесь свой флот и частенько захватывал торговые суда португальцев, голландцев и англичан. В 1713 году добычей Ангры стал корабль британского губернатора Бомбея. Адмирал отпустил экипаж захваченного корабля только после того, как получили выкуп — порох и ядра. И хотя вскоре объединенная англо-португальская флотилия направилась к Андаманам, чтобы рассчитаться с индийским адмиралом, Канходжи Ангра оставался непобежденным вплоть до своей кончины в 1729 году.

В 1789 году британский морской офицер Арчибальд Блэр основал на Южном Андамане опорный пункт колониальной Ост-Индской компании — будущий Порт-Блэр. Одно из туземных племен — джарава выступило против завоевателей с луками и стрелами. Англичане провели несколько «акций устрашения», а проще говоря — карательных походов. Так началось истребление небольшого народа. Сейчас на острове Росс стоит бетонный монумент, воздвигнутый индийскими властями в память аборигенов, которые некогда жили на этом острове. То были джарава. Порт-Блэр окружают холмы, покрытые тропическим лесом, который во все времена служил надежным укрытием для народных мстителей. Быть может, именно поэтому британская колониальная администрация приняла решение разместить свою резиденцию на островке Росс, лежащем при входе в гавань Порт-Блэра. Кроме того, пушки форта Росс защищали Порт-Блэр от возможных нападений неприятелей со стороны Андаманского моря. Со временем на острове Росс образовался целый городок, живший по своим законам и традициям. Расцвета он достиг к началу второй мировой войны, и, казалось, ничто не предвещало его упадка и запустения...

Со стороны залива островок кажется сплошным зеленым массивом: Росс буквально утопает в пальмах. Швартуемся у причала, и первое, что бросается в глаза — это массивные бетонные укрепления. Японский дот. Из истории второй мировой войны известно, что японское и немецкое командование планировало согласованное по срокам вторжение в Индию: немцы — через Турцию и Иран, а японцы — со стороны оккупированной ими Бирмы. Немецкое почтовое ведомство даже выпустило серию марок с надписью: «Индия Рейх». Войска стран «оси» так и не ступили на территорию Индостана, однако Андаманские острова были захвачены японцами, которые возвели здесь целую цепь блиндаж ей и дотов.

Сегодня форт Росс утратил свое стратегическое значение, и хотя он находится в ведении индийских военно-морских сил, из «объектов» здесь лишь маяк да радиостанция.

Углубляемся в заросли, стараясь все же не отдаляться от берега. Впереди возникают развалины массивного здания, опутанного тропической растительностью. Это бывший клуб офицеров. Если подняться по ступеням, ведущим к вершине прибрежного склона, можно увидеть развалины еще одного клуба — на сей раз для «нижних чинов». (При этом невольно вспоминается забавная история о том, как один англичанин оказался на необитаемом острове. Когда через несколько месяцев его там обнаружили, оказалось, что он соорудил три хижины. «Одна, — объяснял он, — дом, в котором я живу, вторая — клуб, который я посещаю, а третья — клуб, который я игнорирую».)

Тропа уводит вверх, и, следуя по ней, приближаемся к большому зданию, построенному в позднеготическом стиле. На первый взгляд кажется, что это остатки церкви, но табличка сообщает, что ранее здесь были казармы для британских моряков. Церковь же расположена недалеко от казарм. Ее перекрытия рухнули совсем недавно, кое-где еще уцелели деревянные балки. Колокольня, возвышающаяся в угловом приделе храма, уникальна в своем роде. Большое дерево оплело корнями всю колокольню вплоть до основания, а над ней широко раскинуло свою крону. Ну, право, «зона» из «Сталкера», но в тропическом варианте...

В форте Росс несли службу и индийские моряки. Они жили отдельно от британских матросов — в казармах, выстроенных в противоположной части острова. Ныне они тоже в развалинах, как и индуистский храм, расположенный неподалеку. Вообще на острове бытовала веротерпимость. Об этом можно судить, глядя на остатки склада и магазина, который, как сообщает надпись, принадлежал некоему Фарзанду Али, без сомнения, мусульманину. По-видимому, он был кем-то вроде интенданта. Приверженцы различных верований должны были уживаться на маленьком острове и находить взаимопонимание.

Было здесь и то, что невольно объединяло всех обитателей острова, — это большой водоем, где во время муссонных дождей скапливалась пресная вода. Других питьевых источников не было, и этот пруд охраняли как зеницу ока. И сегодня он обнесен еще колючей проволокой, но свое стратегическое значение уже утратил. Похоже, что его не чистили со времен окончания войны. Он заболочен, и на водной глади цветут розовые лотосы. Вечером сюда приходят на водопой пятнистые лани. Здесь же бродят павлины. Они выглядят одичавшими и бесхозными. Но так только кажется — к концу дня они придут к местным служителям требовать свою законную порцию зерна.

День клонится к вечеру. На острове остается все меньше и меньше людей: они отправляются в Порт-Блэр послеобеденными рейсами. Лани и павлины заметно смелеют и подходят гораздо ближе к нам. Но вот пароходик причаливает к пристани в последний раз, чтобы принять на борт «очарованных странников». И тут остров преподносит последний сюрприз: лани, почуявшие, что на их земле не осталось чужих, выходят к пристани и провожают пассажиров, словно прощаясь с ними. Набитый до отказа пароходик отходит от причала при последних лучах заходящего солнца. Молодой индиец-матрос опускает на корме индийский флаг — прошли те времена, когда «солнце не заходило над Британской империей».

При закате островок кажется изумрудным. Таким же он был и в те времена, когда над крепостью развевался «Юнион Джек» — флаг Соединенного королевства. В 1947 году, когда Индия обрела независимость, Андаманы были включены в состав нового государства на правах отдельной территории.

В поисках джарава

Двухэтажное деревянное здание этнографического музея в Порт-Блэре выглядит довольно скромно — основанный в 1951 году музей напоминает своих российских собратьев, созданных энтузиастами где-нибудь в Дудинке или Ханты-Мансийске. Но уникальность таких центров в том, что они расположены в непосредственной близости от мест проживания народностей, о которых рассказывают. С глубокой древности Южную Азию и острова Океании населяли племена негроидов, которых постепенно вытесняли монголоиды. Однако на труднодоступных островах Андаманского архипелага еще живут последние потомки аборигенов-негроидов, находящиеся на стадии каменного века.

Самое многочисленное из этих племен — племя джарава. Правда, контакты с ним затруднены, и какую-либо перепись провести невозможно. Тем не менее, по разным оценкам, джарава примерно 200 — 300 человек.

Они живут в горной местности на западном побережье островов Южный и Средний Андаман. Это самое «закрытое» для общения племя. Джарава изредка вступают в стычки с индийскими поселенцами, когда те вольно или невольно нарушают пределы их владений. Долгое время дружеских контактов с этим племенем установить не удавалось. Только антропологи изредка посещали эти районы, оставляя на берегу подарки — ткани, гроздья бананов, пакеты риса. Однако все эти дары до недавнего времени отвергались. Их выбрасывали в море.

Лишь в 1974 году представители индийской миссионерской службы по делам аборигенов сумели «ласкою, через подарки» добиться расположения этого племени. Джарава промышляют охотой и сбором плодов в тропическом лесу. Островная администрация регулярно, раз в месяц, доставляет племени «гуманитарную помощь» в виде риса. В гавани Порт-Блэра можно видеть большую моторную лодку с надписью на борту: «Отдел помощи племенам» (Департамент трайбал вэлфэр). Так что не только эмигранты из России, прибывающие в Германию и США, садятся на «социалку» и на «вэлфэр»...

Продовольствие доставляется по морю «бесконтактным» способом: мешки складывают на берегу, а наутро они исчезают. Но недавно, как сообщала делийская газета «Нэшнл геральд», впервые джарава принесли команде пришедшего к ним судна свои подарки — лесные плоды.

Местным индийцам запрещено общаться с людьми каменного века. Власти объявили районы их обитания заповедными и закрытыми для посещения и лесоразработок. Но индийцы могут, по крайней мере, свободно передвигаться по островам архипелага, а в отношении иностранцев, как я уже говорил, действуют ограничения. И все-таки мы с Кристианом Маркусом, студентом из Карлсруэ, интересующимся этнографией, решаем попытать счастья.

Рано утром на автобусе отправляемся в экспедицию. В 30 километрах к юго-западу от Порт-Блэра лежит селение Бандур, где начинается морской заповедник. Может быть, там повстречаются нам джарава?

Узкая дорога рассекает надвое тропический лес, автобус едет медленно, с долгими остановками в селениях. Наконец прибываем в пункт назначения. Пароходик уже готов к отходу, и мы спешим к будке кассира. Он просит показать найти паспорта...

Система изоляции туристов от племени продумана до мелочей: через час пути по шхерам, напоминающим Карельский перешеек, Вуоксу (только вместо сосен — буйная тропическая растительность), пассажиры переходят в лодки с прозрачным стеклянным дном. По пути к необитаемому острову лодочник-индиец останавливает моторку над подводным коралловым рифом, и туристы, ахая, дивятся на это чудо. Затем всех высаживают на небольшом островке с песчаным пляжем и оставляют для отдыха на несколько часов. В общем, обычный «тур», и никаких встреч с племенем не предвидится. Правда, можно направиться по тропе в глубь островка, но через 15 минут ходьбы оказываешься на его противоположном берегу. Кристиан хватается за лиану и раскачивается, подражая неуловимым аборигенам.

На следующий день предпринимаем очередную попытку и садимся в автобус, идущий на южный конец острова, в рыбацкую деревню Чидиатапу, в 30 километрах от Порт-Блэра. В одном из селений, лежащих на пути, встречаем женщину с позолоченными украшениями в носу. Но этим в Индии никого не удивишь; главный интерес — ее серьги. Закрепленные на раздвоенных мочках ушей, они оттягивают своей тяжестью мочки почти до плеч и при каждом повороте головы сверкают позолотой. Кристиан хватается за фотоаппарат. Видя наш интерес, попутчик-индиец объясняет, что подобные украшения — влияние соседней Бирмы и Индонезии. Да и нам ясно, что джарава здесь ни при чем — ведь они еще не вступили даже в железный век.

В деревушке Чидиатапу пытаемся нанять лодку, чтобы отправиться к таинственному племени, но нам не везет: сегодня на острове индуистский праздник Понгал, и хотя у берега покачиваются несколько лодок, хозяев не найти. Решаем отправиться по тропинке, ведущей в глубь леса, а чтобы не сбиться с пути, будем ориентироваться на шум прибоя. Деревенский праздник в разгаре. Женщины в разноцветных сари — словно букет цветов. Наряжены и коровы: один рог выкрашен в красный цвет, другой — в желтый. Венок из живых цветов венчает голову буренки. По всему видно, что это не какое-то «шоу» для заезжих туристов, а праздник для своих.

Тропа уводит то к одному селению, то к другому, кружит по лесу. День на исходе, а встречаться в сумерках с незнакомым племенем нежелательно. Надо возвращаться. Решение принимаем на берегу моря, куда нас вывела коварная тропа. Местный рыбак, изумленный появлением чужеземцев, долго не может понять, что мы хотим вернуться в Чидиатапу коротким путем, вдоль побережья. Наконец, махнув рукой в нужном нам направлении, говорит: «25 минут». Мы бодро зашагали по прибрежным камням...

Через четверть часа на пути встали непроходимые заросли. Чтобы обогнуть их, пришлось сворачивать в лес и снова выходить на побережье. Еще полчаса ушло на рысканье по джунглям: они оказались не только непроходимыми, но и заболоченными. Единственное решение — обойти заросли с моря, по каменистой отмели. Вернувшись на побережье, убеждаемся в том, что ситуация усложнилась: начинается прилив, и скоро путь будет отрезан. Время работает против нас, надо торопиться. Кристиан шагает босиком: его легкие тапки вдребезги разбиты острыми камнями; мои туристские ботинки еще держатся. Спотыкаясь, бредем мимо причудливого прибрежного мангрового леса: деревья как бы шагают по воде, поднятые мощными корнями на метровую высоту — так природа приспособилась к приливам и отливам.

Наконец вдали показались огоньки желанного селения. Волны уже лижут пятки, камни почти скрылись под водой... К берегу причаливает моторная лодка, в которой сидит наш индийский Иван Сусанин. «Какие 25 минут? — кричит ему Кристиан. — Мы шли больше двух часов!» — «25 минут на лодке», — простодушно отвечает тот.

Уже поздно, и наверняка ушел последний автобус. Где ночевать? Кристиан предлагает на берегу, под пальмами. Подходим к деревне и ощущаем какое-то движение. На наше счастье, у сельского ларька стоит автобус с туристами. Что-то сломалось в моторе, и шофер-индиец заканчивает ремонт. Нас берут до Порт-Блэра. «Вы отстали от своего тура?» — участливо спрашивает какая-то датчанка. «У нас индивидуальный тур», — отвечает Кристиан.

Заповедный Хавелок

Наша небольшая группа держит совет: с какого острова начать знакомство с Андаманами? Пока мы знаем только Южный Андаман, а ведь в архипелаге несколько сот островов... Мнения разделились: Кристиан и Дирк предлагают остановиться на острове Хавелок, а итальянец Лоренцо и южнокореец Бок Коан Ок готовы податься сразу на Средний Андаман. Вьетнамец-норвежец Нгуен Туан колеблется. Решаем, что утро вечера мудренее и завтра определимся на причале — ведь нас повезет один пароход.

Перед рассветом тихо выскальзываем из гостиницы и быстро идем в сторону гавани. У входа на причал толпятся пассажиры. Оказывается, надо было с вечера купить билеты, и теперь контролер при помощи полицейского с дубинкой отсеивает «зайцев». Но наш Бок Ок берет инициативу на себя и устремляется на приступ... К нашему удивлению, группу пропускают, не задавая пустяковых вопросов.

Хлопоты позади. Нгуен Туан достает гитару и начинает перебирать струны. На палубе слышится русская мелодия. С трудом верится: вьетнамец с норвежским гражданством, работающий в Калькутте, наяривает «Калинку» на борту парохода, следующего по островам Андаманского архипелага. У бортов резвятся дельфины, привлекая всеобщее внимание. И летучие рыбки, то и дело появляющиеся над водой, уже не воспринимаются как экзотика. Пусть себе порхают...

Пароход называется «Тривени», что значит: место, где сходятся три пути. Это слово знакомо каждому индуисту, и многие мечтают побывать в Аллахабаде — городе, стоящем при слиянии священного Ганга, Джамны и, как говорит древнее предание, таинственной подземной Сарасвати.

«Тривени» берет курс на небольшой островок Стрэйт Айленд (остров Пролива), где, как нам сообщает помощник капитана, живет племя андаманцев. Всего их насчитывается здесь 29 человек, и мы всматриваемся в тропические заросли, надеясь увидеть хотя бы одного из них. Но наши усилия тщетны: лес цепко хранит свои тайны. Лоренцо машет рукой и говорит: «Мы их не видим, но зато они нас видят». Что же, разумно, и мы тоже приветствуем невидимых андаманцев.

Лоренцо свыкся с миром ирреального. Студент из Вероны, он летом подрабатывает на сцене, участвуя в шекспировских пьесах, идущих прямо на арене античного амфитеатра. Его должность — «фигурант», статист. При желании он мог бы работать и зимой, в обычном театре, но предпочитает путешествовать по свету. Ведь «весь мир — подмостки...».

Пароход огибает островок, на мысу виден бетонный причал, и какая-то фигурка бежиг к кнехтам, чтобы принять швартовы. Неужели человек из племени? Но помощник капитана остужает наше воображение и говорит, что на острове, помимо андаманцев, живут еще 10 индийцев — персонал, обслуживающий маяк, «отвечающий» за племя и т.п. На племя из 29 человек — целый десяток ответственных работников — не слишком ли много?

А ведь когда-то андаманцы — это негроидное племя, составляли на Андаманах большинство; их численность на Южном Андамане доходила до 5 тысяч человек. Начало их конца относится к 1858 году, когда близ Порт-Блэра англичанами было основано поселение для заключенных индийцев, боровшихся за независимость своей страны. Племя пыталось отстоять свою территорию, и начались стычки с пришельцами. 17 мая 1859 года вошло в историю острова как «битва при Абердине». Племя понесло огромные потери: ведь с его стороны были луки со стрелами, а с другой огнестрельное оружие.

Уцелевшие аборигены стали жертвой цивилизации с ее пороками и болезнями. У андаманцев не было иммунитета против неведомых болезней, и они стали быстро вымирать.

Наш пароход делает попытку причалить к пирсу, чтобы оставить здесь часть груза, почту, но сильный боковой ветер мешает маневрам. Островок тает за кормой, мы держим курс на Хавелок.

Остров Хавелок, лежащий к северо-востоку от Порт-Блэра, вызывает особый интерес у этнографов. Хотя первобытные племена — онге, джарава и другие здесь не обитают (их уже истребили), остров мало затронут цивилизацией. При подходе к острову с палубы парохода можно наблюдать любопытную картину: погонщик, сидя на слоне, как на бульдозере, заставляет его скатывать в воду огромные бревна. Для туристов это экзотика, но не для погонщика. У него план. Слон должен за день сделать норму, обработав хоботом и ногами положенное число кубометров тропической древесины.

Пароход замирает у причала, и начинается суета: в трюм загружают огромные корзины с квохчущими курами, на нижней палубе привязывают небольшое стадо коз, в отдалении, чтобы они не дотянулись, — складывают бананы. Это — экспорт жителей Хавелока на соседние острова, они этим живут. «Ноев ковчег» отдает швартовы и вскоре, дымя трубами, скрывается за мысом. Мы остаемся на пристани.

Немногочисленные посетители этого заповедного уголка Андаманского моря должны довольствоваться единственным пристанищем — бунгало, куда их доставляет пассажирский автобус, тоже единственный на острове. Здесь же заканчивается узкая асфальтированная дорога и начинается проселочная.

Едва разместившись в домиках, Кристиан и Дирк договариваются с местным индийцем-рыбаком о плавании на лодке вдоль берегов Хавелока, а Нгуен Туан предпочитает остаться на суше. Оно и понятно: 14 лет назад, после того как вьетконговцы установили контроль над Южным Вьетнамом, его семья бежала на джонке в море. Шесть месяцев они жили в лодке в поисках прибежища. Гонконг, Сингапур — вот основные города, через которые беженцы пробивались на Запад. Сегодня Нгуен Туан живет в норвежском городе Кристиансанн. На Андаманы он приехал из Калькутты, где полгода работал в благотворительной миссии у матери Терезы. И когда ему предлагают покататься на лодке, он лишь грустно улыбается...

На побережье тишина. Пара буйволов, не найдя пресного водоема, сидит по уши в воде у океанского пляжа. Одинокий мальчишка-рыбак ходит вдоль берега, высматривая добычу. В руках у него небольшая круглая сеть, и время от времени он легким движением бросает ее в воду, чтобы она накрыла то место, где замечено движение. Если рыба не успевает ускользнуть из опасного круга, то она должна запутаться в сети, а остальное — дело техники. На поясе у бывалого рыбака кошель для улова, но он почти пуст...

Рыбацкая деревушка приютилась недалеко от бунгало. Вижу, как из огромного ствола дерева, срубленного неподалеку, мастер делает лодку-долбленку. На других островах Андаманского архипелага, а тем более в самой Индии, этого не увидишь. Таких больших деревьев там просто нет, и лодки изготовляют из хорошо пригнанных брусьев. А порой просто связывают три-пять слегка обработанных «под лодку» бревен и отправляются на рыбный промысел, преодолевая полосу прибоя. Такому судну не страшна высокая волна. Она не может его захлестнуть и потопить. И когда вода схлынет, «поплавок» продолжает свой путь с отважными кормчими.

На Хавелоке не перевелись еще вековые деревья толщиной в два-три обхвата. И в этом я убедился, отправившись по проселочной дороге в противоположную от деревушки сторону. Дорога быстро превращается в лесную, а точнее — в лесовозную. Она выводит на опушку, где стоят бараки лесозаготовителей. Стены бараков сделаны из бамбуковых щитов, а крыша покрыта соломой. Неподалеку стоит бульдозер, бревна приготовлены к вывозу. Здесь идет вырубка леса; за «первопроходцами» сюда устремятся асфальтоукладчики, затем настроят отелей, и самодовольные «весси», сидя под навесом в плетеных креслах, будут потягивать через соломинку манговый сок со льдом, поскольку с баночным пивом на Андаманах перебои...

Деревянный мостик, перекинутый через ручей, переносит тебя в другой мир. Деревья смыкаются, у берега ручья видны огромные слоновьи следы. Где-то здесь слоны работают на лесоповале — ведь никакой бульдозер не в состоянии забраться на крутой склон, где валят деревья.

Еще час хода по тропе близ берега, и она резко уходит вправо, огибая крутой мыс. Впереди показался просвет, и вот тропа выводит на поле величиной с большую взлетную полосу. Впрочем, сравнение со взлетной полосой условно: открывшаяся панорама далека от XX века с его техническими достижениями. Это заповедный уголок в полном смысле слова: зеленые и синие попугаи носятся стаями над свежеубранным полем. У обочины лежит деревянная соха — прямо хоть сейчас в музей. Нет привычных столбов с проводами: электричество сюда еще не дошло. Земля отвоевана у джунглей подсечно-огневым способом: посреди поля кое-где торчат обугленные стволы деревьев, которые невозможно было выкорчевать вручную.

По краю поля — соломенные хижины. Крестьянки веют зерно на ветру. Молодой индиец несет воду на коромысле в деревянных ведрах. Покой навевает и вид буйволов, мирно лежащих в пруду: лишь рога и глаза видны на поверхности. В целом селение выглядит как этнографический музей с живыми статистами. Впрочем... Из хижины вышел охотник с ружьем в руках. Он целится в птицу, спрятавшуюся в густой кроне. Ружье у него пневматическое, какое можно увидеть в тире; его вид нарушает пасторальную идиллию, возвращая к современным реалиям. Так и хочется упрекнуть охотника: почему ружье не духовое — в виде длинной трубки, откуда вылетает стрела?

Однако нужно возвращаться в бунгало; сумерки наступают здесь очень быстро. Правда, в призрачном свете луны тропа хорошо видна. В джунглях что-то свистит, трещит, движется, порхает. С непривычки неуютно, но потом вспоминается выражение наших немецких студентов-попутчиков: «Это их проблемы» — пусть себе возятся в чаще...

Рядом с каменным веком

Пароход, идущий на Средний Андаман, следует мимо многочисленных бухточек и проливов, отделяющих один островок от другого. Очередная стоянка — у причала на острове Лонг-Айленд. Здесь своего рода заповедник, но не каменных топоров и стрел, а серпа и молота. Этот до боли знакомый символ нарисован на стене портового пакгауза, а под ним надпись-призыв: «Голосуйте за компартию Индии (марксистскую)!» Местные индийцы объясняют удивленным туристам, что на этом острове много выходцев из Западной Бенгалии, где традиционно сильны позиции коммунистов. Их не смущает, что в России Ленина уже не почитают как Махатму...

Во время краткой стоянки наши спутники — Лоренцо, Нгуен Туан и Бок Коан решают остаться на Лонг-Айленде для «рекреации» — на отдых. Средний и Северный Андаман их почему-то не привлекают. «Всего не пересмотришь», — оправдываются они. Договариваемся встретиться в Порт-Блэре, и вот пароход уже снова в открытом море.

Теперь мои спутники — Кристиан Маркус и Дирк Кулл. Несмотря на то, что Дирк вырос в ГДР, он опытный путешественник и побывал уже в Индонезии и Малайзии. После того как рухнула Берлинская стена, он свободно выезжает за границу. Въездную визу в эти страны ему ставили по прибытии прямо в аэропорту. Мог ли он мечтать об этом еще несколько лет назад? А Кристиан из Карлсруэ считает, что в этом нет ничего особенного — а как же иначе?

Вечером швартуемся в порту назначения, и вскоре автобус доставляет пассажиров в Рангат — городок, расположенный в шести километрах от гавани. Здесь каждый приезжий на виду, а особенно иностранцы. Вот уже появляется добровольный гид, который помогает нам устроиться в единственном на весь городок отеле. (Здесь все наоборот: гостиница называется «лоджия», а «отель» — это закусочная). Хозяин предлагает по чашечке чая, и начинается беседа. Наш гид-собеседник по профессии лесник, форест-офисер, как он с достоинством представил себя. Спрашиваем: знакомы ли ему джарава? Приходится ли ему иметь дело с этим племенем? Ведь именно несостоявшаяся встреча с ними на Южном Андамане привела нас на этот остров. «Иногда, — отвечает он, — но при любом контакте я стреляю вверх из пистолета, чтобы не подпустить джарава на близкое расстояние. Ведь они — как призраки: не успеешь понять, откуда и когда вылетит пущенная в тебя стрела. Утешение в одном: конец стрелы не отравлен. А вообще местным индийцам запрещено иметь контакты с племенем. Ведь джарава не имеют иммунитета от «цивилизованных» болезней. Чихнешь, и племя вымрет!»

С индийцем-лесником идем по городку. Здесь заканчивается строительство нового индуистского храма в тамильском стиле. Это признак того, что число тамилов на Андаманах постоянно растет. Они вынуждены переселяться сюда с юга Индии, а также со Шри Ланки, где не прекращаются столкновения индуистов-тамилов с буддистами-сингалами. За последние 15 лет за счет иммигрантов население Андаманского архипелага увеличилось с 50 до 180 тысяч человек, причем с каждым пароходом из Калькутты и Мадраса прибывают новые группы. Уже поговаривают о перенаселенности Андаманских островов, что в конечном свете может создать угрозу для первобытных племен, живущих по соседству.

На следующий день решаем отправиться на поиски племени. К западу от Рангата есть деревенька Парна Сала, а дальше — неизвестность. Вдруг нам повезет? Запасшись водой и провизией, выходим из «лоджии» и устремляемся на запад. В самом начале пути мы должны миновать мост через обмелевший ручей, в котором отмокают буйволы. У моста — шлагбаум и будочка, где дремлет «официальное лицо». Это контрольный пункт лесного надзора — здесь следят за тем, чтобы грузовики не вывозили срубленные деревья без лицензий. Наше появление интереса не вызывает, и мы идем дальше.

Навстречу то и дело попадаются ученики с тетрадями. Они идут в райцентр — средняя школа есть только в Рангате. Ребятня помладше крутится во дворе местной сельской школы. Здесь их две — одно здание старое, барачного типа, второе — новое, бетонное, двухэтажное. Это еще одно свидетельство быстрого прироста населения за счет иммигрантов. Вообще Рангат и его окрестности представляют нечто среднее между переселенческими городками Дальнего Запада, как их показывают в американских вестернах, и сибирскими леспромхозами. Добавим к этому пальмы, жару, сари, индийские мелодии, льющиеся из динамиков при храме...

Через час подходим к деревне Парна Сала. Здесь иная атмосфера. Все давно устроилось, устоялось, сельский быт упорядочен. Всякая скотина знает свое место — буйволы, коровы, собаки, куры, гуси. У каждой семьи свой земельный участок, и лишь узенькая тропинка позволяет приблизиться к тому краю селения, где начинается тропический лес, уходящий вверх по склону. Расспросы местных жителей о джарава безрезультатны. Никто не знает английского, а дети сидят в это время за партами в школе. Но кое-что мы смогли понять из жестов: при слове «джарава» крестьяне махали рукой в сторону горного хребта и при этом удивлялись: зачем нам туда нужно? Один крестьянин долго пытался нам что-то втолковать, а потом подвел к дороге и показал на раздавленную змею, лежащую у обочины.

И сразу стало ясно: почему за распаханными участками земли неприступный лес встает стеной, почему местные жители не спешат что-то преодолевать и покорять. Кристиан прячет в котомку нож, которым собирался делать зарубки на деревьях, чтобы потом по ним вывести нас из леса. Дирк достает блокнот и начинает рисовать деревенские дома. Они и в самом деле необычны, хотя издалека напоминают украинские мазанки. Но в отличие от малороссийских хат, глинобитное у них только основание — фундамент, высотой по колено. Стены — из плетеных бамбуковых щитов, а крыша действительно чрезвычайно схожа с соломенной украинской, гоголевских времен. На крыше нет печной трубы, все кухонные дела хозяйка делает во дворе.

При каждой хижине свои пальмы и банановые деревья. Нам предлагают отведать кокосовый сок. Ловкими ударами дава хозяин срубает верхнюю часть ореха до белой мякоти, затем вскрывает ее кончиком ножа, как бы откупоривая, и осторожно протягивает гостям, чтобы не расплескать влагу. Орех быстро осушен до дна, но это еще не все. Теперь он разрубается надвое, от одной из половинок отсекается щепка, и ею можно соскрести с внутренних стенок белую мякоть, вкусную и питательную.

Тема с кокосами получает неожиданное продолжение. Простившись с гостеприимными жителями деревни, возвращаемся в Рангат, и по пути посещаем местную евангелическо-лютеранскую церковь, называемую Госснеровской — в честь одного из немецких деятелей Реформации. При храме небольшое кладбище. Родственники посещают его и на могилах, у креста оставляют кокосы, приготовленные соответствующим образом, чтобы не утруждать усопшего: остается только надавить на белую мякоть, и из-под пальцев брызнет сок. Трое ребят-индийцев роют свежую могилу. Рядом с церковью — тарелка-антенна спутниковой связи, другой здесь нет.

В Рангате и его окрестностях очень много однотипных бетонных зданий начальных школ, которым позавидовали бы наши сельские учительницы. Индийцы могут это себе позволить: они не настолько богаты, чтобы большую часть национального дохода тратить на космос и вооружение, но и не настолько бедны, чтобы экономить на детях. Проходим мимо одной из школ. Во дворе девочки танцуют под музыку с деревянными обручами, мальчики соревнуются в беге. Идет подготовка к празднованию Дня Республики.

На закате небо становится розовым; зажигается неоновый розовый крест на храме св.Павла при Методистской Миссии. Красным цветом вспыхивает крест на бетонной колокольне католической церкви. Неожиданно подходит молодая женщина и приглашает войти в дом при Миссии. В Индии любая инициатива женщины настолько необычна, что отказаться невозможно. Знакомимся за чашечкой кофе. Хозяйка оказалась женой местного пастора-индийца. Она сообщает, что муж уехал в Мадрас на конференцию методистов-миссионеров. Здешняя община небольшая, всего 70 человек. Это немного для Рангата с его населением в две тысячи человек. Для сравнения — католиков в городке насчитывается около 600 человек. Остальные жители — индуисты. Живут дружно, ведь почти все переселенцы, а на новых землях нет старых обид и счетов.

Осматриваем церковь. Внутри она выглядит как учебное заведение: парты, доски, мел. «Это — дошкольные классы», — объясняет пасторша.

Община бедная, и пока нет денег на строительство отдельного здания для работы с детьми. А по воскресеньям храм приобретает обычный вид, и прихожане идут сюда на богослужение. Храм украшен бумажными аппликациями, узорами. Это воспоминание о недавнем праздновании Рождества Христова. Темнеет, и мы прощаемся с гостеприимной хозяйкой и прихожанами.

Наше путешествие по архипелагу закончилось на острове Северный Андаман. За несколько дней мы проделали путь в 185 километров — на север от столицы Андаманских островов. Но мое пребывание на Андаманах неожиданно растянулось на две недели.

...Чиновник пароходной компании, оформляющий обратный билет, напомнил, что посадка на пароход начнется завтра ровно в полдень. На следующий день, ровно в 12, я с вещами спускаюсь с холма. Гавань Порт-Блэра как на ладони. Но что это? Пароход почему-то не у причала, а на внутреннем рейде. Неужели еще не пришвартовался? На причале пусто: ни пассажиров, ни таксомоторов. И только тут до сознания доходит, что «поезд ушел», а точнее — уходит из гавани. Беготня по причалу не помогает: найти какое-либо суденышко, чтобы догнать пароход, не удается.

Диспетчер порта с сочувствием относится к моему горю и начинает обзванивать портовые службы, но ни один абонент не отвечает: пароход снялся в рейс, и все ушли пить чай. Садимся на мотоцикл и несемся через весь город к мысу, на котором возвышается башня лоцманской службы. Есть надежда, что, связавшись с лоцманским катером, можно будет догнать пароход, который уже медленно выходит из гавани в открытое море.

Радиопереговоры заканчиваются неудачей: диспетчер объясняет, что последняя возможность догнать пароход была как раз в те минуты, когда он звонил сюда, в рубку, но некому было подойти к телефону... Значит, не судьба, и Андаманы, как гостеприимные хозяева, не торопятся отпускать залетного гостя. Любезный диспетчер снова предлагает свою помощь; вместе с ним на мотоцикле едем в туристический отель, где неожиданное появление морского скитальца вызывает всеобщее удивление. Новый сюжет для картины «Не ждали»...

Снова обретена крыша над головой, и теперь нужно выяснить отношения с пароходной компанией. Клерк, продававший билет накануне, уже не улыбается и с подчеркнутой строгостью заявляет: накануне по радио объявляли, что пароход уйдет на час раньше. Надо слушать радио и читать местную газету, где об этом тоже сообщалось. Спор ни к чему не приводит, и приходится идти к боссу, который сидит в соседнем кабинете. Понятно, что и он защищает интересы фирмы. Его доводы сводятся к тому, что 700 пассажиров-индийцев знали об изменении расписания, а один, русский, почему-то не знал. «Если я опоздаю на пароход в Одессе, который уйдет раньше времени, мне вернут деньги?» — таков его неотразимый довод. «В Одессе пароходы раньше не уходят, они уходят только позже», — звучит ответ. Абсурдность диалога подчеркивается тем, что на стене, над головой босса, висят два вымпела с гербом СССР и с надписью: «От советских спортсменов».

В конце концов начальник смягчается и выводит на бланке резолюцию: «Вернуть стоимость билета за вычетом комиссионных». При этом он добавляет, что делает это в виде большого исключения, только как иностранцу, который местных газет не выписывает и радио на хинди и тамильском не слушает.

...Через две недели — очередной визит в контору за билетом на Мадрас. Начальник и его помощник встречают незадачливого клиента как родного. На вопрос: «Вы меня помните?» — один из них отвечает: «Забыть не можем!» На лицах у них улыбки, а в глазах печаль. Что же, еще Чарли Чаплин говорил: «Нужно, чтобы по окончании фильма зрители смеялись, а в глазах у них стояли слезы».

Андаманские острова Архимандрит Августин Фото «National geographic»

Сегодня в нашей Кают-компании: Андрей Станюкович, специалист по применению естественно-научных методов в археологии, кандидат физико-математических наук; Иван Халипов, зам.генерального директора АО «Гера»; Наталья Шапунова, президент Международного общества «Подводный мир».

Речь пойдет о кладах и кладоискательстве.

Если бы кладоискательство ассоциировалось, к примеру, с археологией, то можно было бы условно причислить его к древней и романтической профессии человека. Именно романтической, ибо кладоискательство в нашем сознании с отроческих лет связано с приключениями поиска, с хрестоматийным понятием борьбы «добра и зла», в которой мы всегда следили за событиями с позиции справедливости, а сами сокровища, доставшиеся лучшим и честным, не порождали в нас алчности. Возможно, тут сказывалось наше воспитание — наше отношение ко всякого рода обогащению. Клад воспринимался нами как нечто лишенное социальной окраски, он интересовал нас как предмет увлекательного сюжета. Он будоражил наше воображение...

И в то же время, в реальной жизни, когда мы узнавали о грабежах древних захоронений или исторических ценностей, мы испытывали глубоко скрытое в подсознании недоверие к искателям кладов. Но и тут надо сделать поправку: ко всякому делу, особенно азартному, надо относиться как со знаком плюс, таки со знаком минус...

— Андрей, вам не кажется, что кладоискательство, как правило, активизируется в смутные времена?

А.С. — Как раз наоборот. Клады закапываются в смутные времена... Сотни, тысячи кладов, которые когда-либо найдены, были закопаны во времена, связанные с историческими катаклизмами. Я, конечно, имею в виду в первую очередь монеты и могу говорить о кладах только в пределах России. Например, очень хорошо известны клады XVII века, когда страну потрясали войны, борьба за власть, и человек прятал богатство, накопленное им даже его предками. Он предавал нажитое земле в надежде воспользоваться им, когда опасность минует. И вот как раз те из кладов, которые остались в земле, — это клады, принадлежащие тем, кто погиб в смутные времена. А находят их, откапывают в спокойные времена, когда человек может себе позволить такое вот приятное времяпрепровождение. В наши дни кладоискательство — это, безусловно, хобби. Я не могу себе представить ни одного человека, который разбогател бы, занимаясь исключительно поисками кладов. Человек обогащается другими способами, а потом пускает деньги на то, чтобы искать клад, и то для собственного удовольствия...

— Да. Но ведь и вы ищете, и не только клады... Мы, может, несколько сузили тему своим вопросом?..

А.С. — Клады я не ищу. Я занимаюсь изучением памятников археологии, а клады, особенно те, которые находятся на территории раскопок, — это составная часть памятников археологии. Такие клады находят или случайно или целенаправленно. Был у меня один случай, но это, повторяю, входило в процесс археологического поиска и к любительскому кладоискательству отношения не имеет...

— Но инструментом, орудием любителей пользуетесь?

А.С. — Безусловно. Инструмент у любителей и профессионалов один и тот же. Это электронная аппаратура разных типов, магнитометры, металлоискатель, о котором сегодня пойдет речь. Все зависит от объекта. В случае, о котором я упомянул, без металлоискателя открытие бы не состоялось.

— Расскажите, пожалуйста, об этом подробнее.

А.С. — Я не хотел бы точно называть место находки. Давайте скажем: «под Смоленском», там кладов еще много, и я не хочу, чтобы люди случайные перебегали дорогу археологам.

А история этой находки такова. Даниил Антонович Авдусин, профессор Московского университета, в 1975 году услышал сообщение о применении металлоискателя в археологии и пригласил меня поучаствовать в поисках клада. Разговор о нем шел давно. Покойный Иван Иванович Ляпушкин, археолог из Ленинграда, узнал, что местные жители, распахивая поле, нашли несколько саманидских дирхемов, арабских монет, датированных X веком. Эти монеты одно время ходили на Руси... Ляпушкин изучил место находки, провел шурфовку, но тем не менее основная часть клада не была найдена. И вот мы с приятелем, взяв с собой металлоискатель, приехали в это местечко на мотоцикле. Нас привели в поле и сказали — клад где-то здесь.

Конечно же, нам повезло. Одну монету мы нашли сразу, она лежала на поверхности пашни. Раз так, то у нас уже была отправная точка для поиска. По теории вероятностей, там, где больше всего сокрыто монет в грунте, — наибольшая вероятность того, что ну хотя бы одна монета находится на поверхности, вымытая дождями. И мы стали обследовать место находки, окрестности обычным нашим армейским миноискателем ИМП... Кстати, это очень хороший прибор. И сразу же пошли сигналы от других монет. Археолог Тамара Пушкина произвела раскопки по всем правилам науки, грунт был выбран слоями, и таким образом клад был собран. А если быть точнее — та его часть, которую плуг не смог затронуть, лежала тремя стопочками монет. Потом пришлось перебирать отвалы, где нашли еще 6 монет. Всего была собрана 71 монета... У меня это был первый случай, когда клад был найден целенаправленно. Второго такого случая я не знаю. Теперь, мне кажется, надо попросить Ивана, человека, фирма которого предлагает археологам и кладоискателям современную аппаратуру, попросить рассказать о себе и о своем деле.

— Иван, хотелось бы знать, почему вы этим заинтересовались, почему решили вложить сюда свою энергию и почему именно сегодня?

И.Х. — Ситуация сложилась так, что мы — генеральный директор фирмы АО «Гера» Михаил Вайцеховский и два его заместителя, Сергей Мокин и я, — все мы в недавнем прошлом закончили Военный институт иностранных языков. Работали за границей, в Африке, переводчиками, референтами и, естественно, когда пришел момент увольняться из армии, что делают сейчас многие молодые офицеры, решили открыть свое дело. Оно связано с охотой, приключениями. Мы предлагаем покупателю и рыболовный крючок, и охотничье помповое ружье фирмы «Винчестер». А также газовое оружие самообороны. Но мы задумали расширяться и стали закупать у американской фирмы «Фишер» металлоискатели. На сегодняшний день у нас 12 моделей этого прибора, и 8 или 9 из них — боюсь ошибиться — могут дифференцировать металл, то есть отличать золото от другого металла. Пока, конечно, они не окупают себя, ведь мы приобрели не один прибор, а на очень кругленькую сумму. Но мы позволили себе такую роскошь, потому что понимаем: если пробили какую-то идею, нельзя останавливаться. Мы знаем, что кладоискательство сейчас развито во всем мире. Судя по рекламным буклетам, есть люди, которые нарывают горы золота, обогащаются в процессе кладоискательства. И мы решили: если это есть во всем мире, то рано или поздно придет и в Россию. Почему бы нам не быть первыми?

Один из первых экспериментов с металлоискателем «Фишер» принес удивительную находку — 22 царских червонца. Мы нашли их на Красной Пресне. Нашли недалеко от Белого дома и немецкую нарезную винтовку образца 1905 года, в прекрасном состоянии, в масле, и патроны к ней. Есть предположение, что эта находка связана с октябрьскими событиями прошлого года. Мы передали винтовку правоохранительным органам — руки не доходят узнать, стреляли из нее или нет. Это можно легко определить.

— В земле нашли?

И.Х. — Нет. На чердаке дома, с прекрасным видом на Белый дом.

— С прибором работали?

И.Х. — Да. Мы получили сигнал, что дети приносят гильзы и патроны... Кстати, первую пачку патронов нашли при помощи прибора. Журналист, который был с нами, случайно копнул, и видим — патроны. А потом уже прибор обнаружил винтовку...

— Иван, расскажите поподробнее о червонцах. Работали с «Фишером»?

И.Х. — Да. Сразу с тремя. Ну, конечно, это была сенсация... Работали возле православного храма, в районе Трехгорной мануфактуры... Тоже по сигналу горожан. Прибор взял где-то глубину 80 сантиметров. Но перед этим мы возились там целую неделю, подняли кучу хлама...

— В чем были монеты?

И.Х. — Сначала нашли бутылку на глубине 40 сантиметров, потом пузырек, явно прошлого века, забит пробкой. Его мы как-то неосмотрительно отбросили... Рядом стройка — шел сильный фон. Прибор пищит, как младенец. А когда он пищит, значит, есть металл, по шкале можно определить, что за металл — от золота до серебра... Здесь очень много нюансов, трудно объяснять. Мы перевели все инструкции с английского, потому что далеко не все владеют английским. Итак, прибор давал сигнал, протяжный, сильный. День дождливый азарта не снимает, недаром «Фишер» переводится как «рыбак». Надо было видеть, как у журналистов, в первый раз присутствовавших при раскопках, руки дрожали. И когда мы нашли этот пузырек, отбросили его как очередную бутылочку, одного журналиста поразил вид пробки, и он взял пузырек, распотрошил пробку и говорит: «Ребята, здесь монеты». Так нашли 22 царских червонца. А потом уже невозможно было остановить ребят, все требовали копать дальше. Несмотря на холод и дождь. В начале июня это было. Червонцы эти пожертвовали церкви — все мы крещеные, отчасти верующие и сделали это с легким сердцем...

— Выходит, ваша фирма занимается не только продажей приборов. Или вы просто экспериментируете, чтобы убедиться в практических возможностях «Фишера»?

И.Х. — Да. Мы пытаемся выйти за рамки чистой коммерции, и потому наша деятельность, может быть, обретает несколько непривычные формы. Например, даем приборы в аренду. Науке, естественно, чаще бесплатно, чтобы получить заключение о приборе. Или: если мы видим, что у человека нет денег, а он горит поиском и не из жажды наживы, можем дать поработать с прибором просто за так... Ведь к нам в фирму звонят очень многие, каждый день. Мы уже заказали следующую партию «Фишера», последние модификации 1994 года. И поскольку американцы видят нашу работу, активнее идут на контакт. Мы уже приобретаем у них подводные приборы. И опять же, коль появились подводные металлоискатели, появились в продаже у нас акваланги, гидрокостюмы, маски всякие, подводные ружья. Я хочу сказать, что для нас «заработать» с этого дела — не главное, пока мы даже в убытке с этими приборами. Но в принципе Россия — нераспаханная целина, страна, где очень много зарыто. Ведь смутных времен, о которых мы уже говорили, в нашей истории было предостаточно...

— Иван, а что за люди вам звонят? Понятно, когда звонят из институтов, археологи интересуются вашими приборами, а вот частные лица, кто они?

И.Х. — Очень много звонков от западноукраинских фирм, они хотят купить приборы оптом. Но немало покупают и частные лица, которые знают, где зарыт клад.

— Вы, кажется, ездили по какому-то звонку в Калугу?

А.С. — Позвольте заметить, пока не забылось, не ушло. Думаю, многие из тех, кто будет покупать эти металлоискатели, будут искать не клады, а оружие, закопанное в смутные и не смутные времена. Я знаю по своему опыту: работая на местах боев 1941 года, пришел к выводу, что приблизительно 50 процентов стрелкового оружия сохраняется в земле так хорошо, что после небольшой чистки вполне может быть применено. А на западных территориях Украины под землей его немало... И здесь в смысле кладоискательства не все чисто и не все так романтично...

И.Х. — Но этот прибор стоит 1400 долларов. За эти деньги можно купить очень современное оружие. А в том, что пролежало в земле 40 — 50 лет, вы понимаете, нет никакой гарантии.

— Но вернемся к раскопкам сокровищ. Расскажите, Иван, историю с Калугой.

И.Х. — С Калугой? Однажды звонит человек из Запорожья и говорит, что он — ясновидящий. Следом — другой звонок и тоже из Запорожья.

Человек сказал, что всю жизнь занимается лазоискательством, при этом получает сигналы из Космоса, И вообще, он чуть ли не Мессия... Понятно, что ко всему этому мы отнеслись с некоторой долей скептицизма. И все же свели этих двух людей, спонсировали и отправили в Калужскую область — туда, где, по их данным, зарыт клад. Поместили на одной даче. Тут надо сказать, что сначала они звали нас в Запорожье, какой-то некрополь копать. Мы не поехали. Не хотели везти оборудование в чужую страну — таможни у них свои и законы свои... Мы дали им приборы, дали ребят, кирки, лопаты. И вот лазоискатель два дня ходил с рамочкой в руках, улавливал сигналы из Космоса... Впрочем, все это оказалось полным бредом. Когда запорожцы копали очередную глубокую яму, наши ребята смотрели на них как на дураков... Я больше верю в технику. Но такие звонки идут постоянно.

— Скажите, Иван, вот, предположим, кто-то хочет найти клад. Он свободно может купить кладоискатель «Фишер» или надо какое-то разрешение?

И.Х. — Я вас понял. Для покупки того же газового пистолета вам нужно разрешение правоохранительных органов. Потом его надо зарегистрировать. Для покупки же металлоискателя — нет ограничений.

А.С. — Но! Хотелось бы предупредить кладоискателей: любые раскопки в пределах памятников истории, культуры и археологии допустимы только по специальному разрешению. И еще. Хорошо бы внушить, людям, что находка может оказаться исторической ценностью или предметом искусства, и хорошо бы ее отнести не на толкучку, а продать государству. Мы знаем случаи, когда грабили, к примеру, музей в Ростовской области, то брали изумительные ювелирные изделия скифского искусства и переплавляли их в слитки.

И.Х. — В целом, я считаю, что большого урона историческому наследию кладоискательство принести не может. Даже если что-то и нашел дилетант и продал эту вещь за копейку, все равно она в конце концов попадет к ценителю. А от того, что эта вещь сотни лет пролежит в земле, тоже пользы не будет. Конечно, может быть и так: кто-то нашел, откопал автомат, он перейдет в руки бандита, а бандит убьет человека; найдет редкую икону, золото оклада переплавит и продаст за копейки... Но в принципе к повальному вандализму поиск кладов не приведет. Это мое глубокое убеждение.

— Андрей, а что они, эти люди, искатели кладов, из себя представляют?

А.С. — По природе они немного авантюрны, больше азартны... Ими движет идея единовременного обогащения — она всегда преследовала человека. И будет преследовать. А люди азартные этому особенно подвержены... Так вот. Азартных кладоискателей, которые будут работать на полях бывших сражений, хотелось бы предостеречь. Не втыкайте с размаху лопату или кирку в грунт, а на отдыхе не разводите костер в первом попавшемся месте. Подумайте о том, что этот поиск может стать последним в вашей жизни. Лучше для начала проверьте участок работ с металлоискателем. Впрочем, это касается и профессиональных археологов.

И.Х. — Вообще-то с помощью наших приборов можно реально обогатиться на пляжах, после сезона. Сколько людей теряют обручальные кольца и всякого рода драгоценности с бриллиантами и без них — в песке и на небольшой глубине. Один американец два сезона провел с подводным прибором на берегу моря — в каком штате уж не помню — и нажился...

А.С. — Есть масса золотых месторождений, которые в древние времена разрабатывали, а потом оставляли. Мне рассказывали, что такие места есть, скажем, на Дальнем Востоке. И вот если такие приборы, как «Фишер», работают на небольшие самородки, то это реальная помощь старателям.

И.Х. — Я уверен, что современная инженерия способна создать прибор, который будет обнаруживать клады на очень больших глубинах. Но сколько он будет стоить кладоискателю? Никакие найденные монеты не окупят его... Собственно, такие приборы-искатели, видимо, уже есть. Но они не выходят за пределы определенных ведомств — военных, космических. Вот «Фишер», например, однозначно вышел из подобных стен. Взята одна недорогая схема и разработана для массового производства. Будем надеяться, что со временем «простой» кладоискатель достигнет и океанских глубин. По крайней мере, перспективы в нашем деле — необозримые...

— Мы забыли Наташу, которая присутствует здесь не случайно, Наташа, вы сейчас возглавляете Международное общество «Подводный мир», а это значит — вы человек, близкий журналу «Вокруг света». Расскажите, как ваше общество связано с кладоискательством?

H.Ш. — Хотелось бы сначала поговорить об эмоциях, которые сопровождают процесс поиска, об увлекаемости, что ли, человека. Вот нас с Андреем ( Андрей еще и координатор научных программ «Подводного мира») попросили дать рекомендацию на «Фишер» на примере раскопок в Москве, в районе Тушина. Там — селище XII — XVI веков. Археологические работы велись в связи со строительством метромоста. Мы начали очень удачно, сразу нашли старинные металлические предметы — нож, ключи, бляшки от поясного набора и другие веши, интересные археологам. Андрей бегает, наблюдает, прибор надрывается, пищит — сигналов очень много. Прибор обступили рабочие с раскопок, одним словом, чувствуется общее эмоциональное напряжение... Все это лишний раз подтверждает, что поиск — научный или любительский — всегда интересен человеку. И сегодня кладоискательство развивается очень быстро. Вот пример. Только мы начали работать на селище, как к нам в общество приходит приглашение из Западной Чехии на международный конкурс кладоискателей... Этот конкурс проводится уже третий год, собирает очень авторитетный круг людей со всего мира (многие из них участники и международного конкурса подводных фильмов); это и праздник, и семинары, а главное — общение, которое очень полезно всем...

И.Х. — Если мы наберемся опыта, если у нас будут прибыли (мы не собираемся вечно спонсировать свою же фирму), то сможем и в России организовать нечто подобное. Еще хочу сказать, что, сотрудничая с таким изданием, как ваше, с обществом «Подводный мир», наша фирма с радостью примет участие в какой-либо поисковой экспедиции, предоставит свои приборы, поможет деньгами. Ради науки, ради сохранения культурного наследия.

Н.Ш. — Вот только сегодня, идя к вам в редакцию, мы обсуждали идею одной интереснейшей экспедиции, которую собираемся организовать...

А.С. — И пригласим участвовать в ней журнал «Вокруг света».

Беседу вели Л.Чешкова и П.Сирота

К огда идет речь о высокоразвитых странах Запада, то мы не задумываясь причисляем к ним и Японию. Для нас это, правда, Дальний Восток, но мы говорим: Запад. Зато жители Гавайских островов и тихоокеанских штатов США именуют Японию вместе с Китаем и Кореей странами Дальнего Востока, хотя именно от них она расположена на Дальнем Западе.

Конечно, с экономической точки зрения японские морские и воздушные порты, крупные города, железные и автомобильные дороги, универмаги, банки, офисы, университеты напоминают такие же учреждения стран Западной Европы и Северной Америки. Разве что надписи сделаны иероглифами, а не буквами. А ведь любая страна Востока всегда имеет свой ярко выраженный — в каждой стране свой, но в целом именно типично «восточный» колорит.

Стоит вплотную познакомиться с духовной, художественной и религиозной жизнью японцев, с их храмами, обрядами, традиционным театром, старинными танцами и музыкой, и вы обнаружите множество черт, сходных с Кореей, Китаем, Индией. И все это будет абсолютно не похоже на то, что мы видим у народов Запада. Зато попытайтесь войти в семейный быт японца, вникнуть в атмосферу, царящую у его домашнего очага, и вы найдете такие черты, которые не определите однозначно ни как западные, ни как восточные. Их придется назвать специфически японскими.

Малыш — не русский, не японец, не немец, не китаец: он просто человечек. С любым другим таким же человечком из любой страны он легко найдет в игре общий язык. Лишь подрастая, овладевая языком матери, а с ним и нормами поведенческой культуры, он постепенно становится маленьким немцем, японцем или китайцем. И все же, пожалуй, можно сказать, что маленький японец раньше и прочнее становится японцем, чем маленький немец — немцем. Очень уж специфичные и даже жесткие требования предъявляет ему вся обстановка традиционного японского дома. Пол, покрытый абсолютно чистыми циновками, по которым ходить можно только в носках. Тапочки, которые надо надеть, выходя на дощатую веранду. Деревянные сандалии-гэта, в которые следует переобуться, сходя с веранды во двор. Оклеенные промасленной бумагой ширмы-сюдзи, заменяющие стекла и занавеси; при любом неосторожном прикосновении в них появляются дырки. Раздвижные картонные перегородки-фусума вместо внутренних стен, полностью звукопроницаемые, так что волей-неволей будешь стараться вести себя тихо... Все это сызмальства воспитывает в японских детях навыки очень сдержанного, дисциплинированного, нешумного поведения, аккуратности, чистоплотности, педантизма. В семье доминирует культ отца — работника, кормильца, безоговорочного авторитета во всех вопросах; кланяться отцу ребенка начинают учить, как только он сможет держать голову. Наказания, особенно физические, очень редки. Но всеобщие укоряющие взоры, долгие сетования о причиненных старшим огорчениях действуют куда сильнее, чем шлепки и взбучки. По крайней мере на ребенка, начинающего осознавать себя японцем. Хотя сам он этого еще и не знает.

Японский ребенок чувствует свою связь с домом, семьей, с родителями, с бабушками и дедушками еще, наверное, и благодаря таким существующим лишь в Японии праздникам, как праздники детей. Весной — 3 марта — отмечают «Праздник девочек». Истоки его восходят к VI — VIII векам; еще его называют Хина Мацури — «Праздник кукол-хина» и Момо-но сэкку — «Праздник цветения персика». Для девочек устраивают полочки с куклами, с которыми они играют в дни праздника. Основных кукол две: император и императрица (в прошлом — жених и невеста). Праздник девочек — не государственный, но его обязательно отмечают в семьях. Причем первую полочку девочке дарит бабушка, мамина мама. От многих японок мы слышали, что куклы-хина они хранят всю жизнь. Это и символ связи с родительским домом, и память о детстве. И даже память о старших, уже ушедших, — бабушке и дедушке.

5 мая отмечают государственный «Праздник детей».

Еще несколько десятилетий тому назад его называли «Праздником мальчиков» и еще «Праздником ирисов». Задолго до этого дня в деревнях и в городах — около жилых домов, рядом с учреждениями, на балконах и даже на крышах многоэтажных зданий — появляются шесты, к которым прикрепляют матерчатых карпов, иной раз метров девяти в длину. Карп у японцев — символ мужества, умения преодолевать жизненные невзгоды, словом, тех качеств, которые родители хотят видеть в своих сыновьях. И несколько недель карпы парят над деревнями, поселками, городами Японии.

В середине ноября приходит время праздника и мальчиков и девочек, которым исполнилось по семь, пять и три года. Он так и называется: Ситиго-сан — «Семь-пять-три». В этот день родители ведут нарядно одетых детей в синтоистские храмы. Малыши проходят обряд очищения, получают благословение священников и, конечно, подарки от родителей. И самые из них любимые — длинные белые сладкие конфеты-тянучки амэ. Амэ продают в специальных цветных пакетах. На каждом таком пакете изображения старика и старухи, черепахи и аиста, веточки бамбука и сосны. Все это символы благопожелания детям, долголетия, здоровья, счастья.

Впрочем, не только праздники детей способствуют в Японии укреплению семейных уз. Во всех традиционных торжествах дети принимают активное участие наряду со взрослыми, вместе со своими родителями, с бабушками и дедушками.

Японские психологи считают, что один из ключевых аспектов японской бытовой психики — это «амаэ», и этому слову они затрудняются найти точный эквивалент в европейских языках. Глагол «амаэру» можно примерно перевести как «ластиться», «приласкаться», «пригреться», «приголубиться». «Амаэ» выражает прежде всего отношение ребенка к матери, у которой он находит тепло и защиту. Именно к матери — в отличие от известной отчужденности с отцом. С годами это чувство переходит в чувство благой зависимости от покровителя, который старше, сильнее, умнее, который защищает от неприятностей внешнего, холодного, лежащего за стенами дома мира. Ученые полагают, что сильная потребность в «амаэ» составляет важную черту психологии и взрослого японца.

Все люди любят свой дом, но каждый по-своему. По поведению японцев может сложиться обманчивое впечатление, что вне дома им часто бывает лучше, чем дома. Работающий японец дома бывает довольно мало. Он спокойно мирится с часовой и даже двухчасовой поездкой каждый день от дома до работы в один конец; он часто по ничтожному поводу задерживается на работе после окончания рабочего дня, охотно берет даже не слишком щедро оплачиваемую сверхурочную работу; сплошь и рядом он может с сослуживцами после работы пойти посидеть в баре или кафе и вернуться домой за полночь. В общем, жена и дети, помимо выходных дней (которые мужчины тоже нередко проводят вне дома), видят отца семейства не так уж много.

На самом же деле японцы очень привязаны к своему дому. Корабль гораздо больше времени проводит в плавании, чем в порту, однако в татуировке моряка чаще можно увидеть не штурвал, а якорь. Так и для японца дом — это нечто вроде пристани в бурном море жизни.

Даже в наши дни идеал японца — пусть небольшой, но все же отдельный собственный дом, желательно хотя бы с самым крошечным, в два-три куста, но все-таки садиком. Квартира в многоэтажном доме, конечно, тоже благо, но это как бы не настоящее жилье. При острой нехватке земли в стране средний японец может позволить себе очень скромную жилплощадь, несравненно меньшую, чем в Европе, не говоря уже об Америке. Оттого-то общение с друзьями и родственниками, чаще всего происходит в Японии вне дома — в ресторанах и кафе. Торжества — в прихрамовых павильонах. Праздники же приобретают вид пикников на лоне природы.

Дом для японцев — это нечто глубоко интимное, ограниченное узким семейным кругом. Вне дома японец ведет себя преимущественно по-европейски — ходит в пиджаке, сидит на стуле, ест сандвичи или спагетти, пьет кофе или пиво. Дома он переодевается в кимоно, располагается непринужденно на подушках на полу, пьет терпкий зеленый японский чай , ест традиционную японскую пищу. Дома он отдыхает от стрессов и условностей деловой и общественной жизни.

В Японии все время публикуют огромное количество социологических исследований о семейной жизни. Часто в них можно прочесть, что мужья и жены в Японии редко проводят свое свободное время совместно, что они почти не разговаривают друг с другом, не делятся впечатлениями и переживаниями. Побывав в Японии не раз, мы все-таки пришли к мысли, что эти данные статистики не всегда соответствуют реальной жизни. Ведь не случайно те же социологические опросы показали, что число людей, довольных своей семейной жизнью, в Японии необычайно велико. Оно доходит в ряде случаев до 70 — 80 процентов, чего практически нельзя встретить ни в одной другой — даже преуспевающей — стране. Правда, надо иметь в виду, что в японском характере сочетаются такие черты, как умение довольствоваться малым, строго судить себя и безжалостно оценивать вероятную ситуацию. Сколько мы ни видели японских семей, каждый раз у нас оставалось твердое убеждение, что в Японии преобладают благополучные семьи. В них мужья и жены относятся друг к другу с заботливостью и теплотой. Но по традиционной сдержанности они не афишируют эти чувства на людях. Не благодаря ли такой стабильности японской семьи страна вышла сегодня на первое место в мире по продолжительности жизни: почти 80 лет для мужчин и еще больше для женщин.

В полноценном, традиционно организованном японском доме есть несколько узловых центров. Эстетический центр — токонома-ниша в одной из стен, в которой висит свиток живописи, меняющийся в зависимости от сезона, стоит ваза с цветами. Впрочем, в наши дни в токонома нередко ставят и телевизор.

В жаркие летние дни, когда все ширмы раздвинуты настежь, чтобы не упустить малейшего ветерка, лучше всего, конечно, на веранде, открывающейся в садик. Но промозглыми зимними вечерами, когда холод ползет с улицы сквозь тонкие стены, семья собирается у котацу. В японских домах вообще, а в традиционных особенно, система отопления, надо сказать, весьма несовершенна. Кухонный очаг вынесен в особую кухонную пристройку, и жилое помещение не обогревает. Никаких печей или калориферов нет. Есть либо топящиеся древесным углем переносные маленькие горшки-жаровни — хибати, которые греют, только если сидеть вплотную к ним, или врезанные в деревянный пол, забитые глиной и тоже топящиеся углем открытые очаги — ирори. На ирори пищу не готовят. На них кипятят воду для чая, который японцы пьют по любому поводу и без повода. Но чтобы обогреться, ирори превращают в котацу. Для этого над очагом с тлеющими углями ставят невысокий столик и накрывают его, как скатертью, большим стеганым одеялом. Поверх одеяла можно положить еще толстую квадратную доску, на которую удобно ставить посуду. Семья садится вокруг котацу, ноги подсовывают под одеяло, поближе к теплу тлеющих углей, а полы одеяла можно подоткнуть под поясницу и блаженствовать в относительном комфорте. Были бы ноги в тепле, а что голова в холоде — это не беда.

Для жителей северных стран, возможно, такой способ борьбы с холодом покажется не очень заманчивым, хотя в условиях относительно мягкой японской зимы он довольно эффективен. Но помимо чисто физического тепла котацу, японцы ценят и его тепло, так сказать, моральное. Когда вокруг котацу собирается вся семья, это подчеркивает ее единение и теплое отношение друг к другу. Котацу как бы уравнивает детей с родителями, особенно с отцом, способствует преодолению отчуждения между ним и детьми. Собравшись под общим одеялом, дети в буквальном смысле слова приучаются «не тянуть одеяло на себя». И это потом скажется в их будущей жизни. Котацу — символ японского дома, его уюта, его семейной солидарности. Не случайно во второй половине XX века, когда в Японии появились различные электронагревательные приборы, наряду с рефлекторами и электрокаминами, наибольшее распространение получил электрический котацу — столик с нагревательным элементом, укрепленным на нижней стороне столешницы. Современный, совершенный — но все тот же котацу.

Единение семьи около домашнего очага прежде всего связано в сознании японцев с новогодними праздниками, которые в современной Японии — время каникул, отпуск для большинства жителей Страны восходящего солнца. Еще несколько десятилетий тому назад считалось, что на Новый год вся семья обязательно должна быть в сборе. Новый год для японцев — еще и всеобщий день рождения. Да, именно так — ведь до сих пор, по традиции, возраст каждого человека увеличивается на год с Новым годом. Детям дарят на Новый год особые подарки, по давней-давней традиции. Подарок называется о-тоси-дама — «новогоднее сокровище». Это небольшой конвертик, в который родители прячут монетку. Смысл подарка таков: родители желают ребенку здоровья, благополучия, удачи в наступающем году. Конвертики украшены изображением того животного, имя которого носит Новый год. Значит, в этом году — собаки.

Сегодня, когда XX век на исходе, в Японии продолжаются перемены, может быть, не столь явные, как после второй мировой войны, но, по существу, возможно, еще более значительные. Семейные пары все чаще предпочитают, чтобы старики, дедушки и бабушки, жили отдельно от них. Молодежь становится более самостоятельной, меньше ощущает свою зависимость от старших. До американского понятия «селф мэйд мэн» («человек, который сам себя сделал») еще довольно далеко, но сдвиги в этом направлении уже имеются. Появились новые строительные материалы -прессованные панели, оконные и дверные рамы из уголкового алюминия, так что картонно-бумажные ширмы уже не определяют облика новых домов. Это меняет стиль отношений между людьми даже в небольших поселениях. Раньше считалось обычным, по самому мелкому поводу войти во двор соседа, чуть-чуть отодвинуть сюдзи и, прокричав формулу вежливого извинения, позвать хозяев. В уголковую дверь с замком и ручкой психологически постучаться сложнее, даже если она и не заперта. Соседи стали заходить друг к другу гораздо реже. Батареи в современных домах делают ненужным старый котацу. Однако если бы котацу был нужен только для обогревания!

Конечно, эти изменения происходят постепенно и не повсюду, но мало-помалу проникают в массы. Но пока амаэ влияет на жизнь японцев, их быт и отношения друг с другом, спрос на котацу (пусть современный, электрический!) теплый, общий котацу — остается.

Сергей Арутюнов, Роза Джарылгасинова, этнографы

Люди давно пытаются выяснить, какое именно место описано в Библии под названием «Рай». К числу райских относят, то один, то другой уголок Земли, но окончательный вывод так и не сделан. Само же выражение «райский уголок» стало банальностью, расхожим рекламным приемом. Но список соискателей звания не закрыт, и одно из первых мест в нем по праву занимает остров Маврикий.

Под сенью райских кущ

…Первая мысль, которая поражает, когда широко-фюзеляжный «Боинг» выныривает из-под слоя облаков: как велик и страшен океан и как ничтожно мал клочок суши, куда нацелилась многотонная громадина. Немудрено и промахнуться! Но через несколько минут волнение проходит. Внизу разворачивается феерическая картина, и ты уже с нетерпением ожидаешь посадки, предчувствуя встречу с чем-то не совсем обыкновенным.

Сперва взгляд схватывает общий яйцевидный абрис острова, окруженного пенным кружевом барьерного рифа. Потом начинаешь различать темно-зеленые массивы лесов и более светлые прямоугольники обработанных полей и плантаций, желто-белые разливы пляжей и бирюзовые блюдца лагун, черные нагромождения скал, серые ниточки дорог, соединяющих поселения. В свете утреннего солнца краски столь ярки и чисты, что кажется, будто остров явился из пены морской только прошлой ночью и сотворен для радости и счастья человека.

Наверное, подобные же чувства испытывал французский чиновник Бернарден де Сен-Пьер, немало путешествовавший по острову во второй половине XVIII века. Он прославился как автор сентиментального романа «Поль и Виржини», герои которого живут в полной гармонии с природой в уединенной долине Маврикия, вдали от мирской суеты. Идиллический мирок, навеянный картинами Маврикия, представлялся ему чем-то вроде утраченного человечеством рая...

На этот клочок суши, затерянный в Индийском океане, случайно натолкнулись португальские моряки в начале XVI века. Они обнаружили здесь удобные бухты и теплые лагуны, защищенные цепочкой коралловых рифов, песчаные отмели, где грелись на солнце гигантские черепахи, реки и ручьи с чистой пресной водой. Прибрежные воды кишели рыбой, а девственные леса были полны непуганых птиц и зверей. Мир и согласие царили в природе, поскольку на острове не было крупных хищников и змей.

Португальцы, возглавляемые мореплавателем Педру ди Машкареньяшем (в его честь позднее наименовали Маскаренские острова), провели здесь несколько дней. Самой большой диковинкой, открытой ими, были серые птицы с большими кривыми клювами, недоразвитыми крыльями и толстыми лапами. Величиной они напоминали то ли крупных лебедей, то ли небольших индюков, и были настолько же глупы, насколько безобразны. Они вперевалку по-хозяйски расхаживали по земле, доверчиво подпускали к себе человека и даже не пытались спастись, когда тот замахивался на них дубиной. Португальцы набили несколько бочек тушками этих несчастных созданий. Правда, их мясо оказалось жестким и невкусным, за исключением грудки, но моряки привыкли в дальних плаваниях довольствоваться солониной любого качества.

Позднее голландцы, приступившие к систематической колонизации острова и давшие ему имя Морица, принца Оранского, назвали безобразных птиц «додо», то есть «глупец». Они продолжали бить их, пока не уничтожили полностью. Жесткое мясо додо навсегда исчезло из рациона моряков. Это случилось всего через сто восемьдесят лет после появления европейцев на Маврикии.

Додо воздали всемирную славу посмертно, как бывает среди людей. О нем написаны десятки книг на многих языках мира, Джералд Даррелл избрал изображение додо (или серого дронта, так называют еще его в литературе) в качестве эмблемы своего фонда защиты исчезающих диких животных (Джерсийский зоопарк). На самом же Маврикии сложился настоящий культ додо. В магазинах и лавках продаются разнообразные рисунки, статуэтки, поделки ремесленников, сказки, альбомы и научные трактаты, посвященные знаменитой птице. Наконец после провозглашения Маврикия самостоятельным государством дронт был удостоен высшей чести — теперь «глупец» красуется на гербе Маврикия рядом с другими символами страны. Я обратил внимание, что у птицы, как ее теперь изображают, добродушный и несколько хитроватый, но никак не глупый вид, что вызывает еще большее сочувствие к судьбе маврикийского эндемика и вообще редких животных.

От эпохи додо и райских кущ сохранились остатки влажных тропических лесов, где встречаются деревья тысячелетнего возраста. Большинство же зеленых пространств острова носит следы деятельности человека, который, к счастью, умеет не только наносить природе ущерб, но и помогать ей.

Судьба одарила Маврикий столь универсальным климатом, что здесь прекрасно чувствуют себя растения, привезенные из Индии, Ирана, аравийских пустынь, Юго-Восточной Азии, Европы, Южной Америки, Африки. Есть на острове место, где все эти пришельцы собраны вместе.

Салат из пальмы

... Дорога из столичного города Порт-Луи на север, в Пампльмус, вьется среди плантаций сахарного тростника, словно демонстрирующего разные фазы своего роста и созревания. Вот ряды небольших, похожих на кукурузу растений, посаженных вперемешку с картошкой, на другом иоле заросли высотой в рост человека, а над третьим колышется пепельное море цветков-метелок — здесь стебли уже налились сладким соком и ожидают рубки, а следующее — пустое, урожай отсюда убрали и свезли на один из многочисленных заводов, чтобы переработать в сахар, основной продукт маврикийской экономики.

Женщины в темных сари обрабатывают посевы, отдыхают, усевшись в кружок, или устало бредут домой. Мужчины сопровождают груз тростника в тракторных тележках и кузовах автомобилей. Из природной доброжелательности или от хорошего настроения они улыбаются и приветственно машут проезжающим мимо них в автобусе праздным туристам, приносящим маврикийской казне второй по значимости доход.

Через короткое время автобус подрулил к раскрытым настежь воротам Ботанического сада, заложенного в середине XVIII века французским губернатором Маврикия Маэ де Лабур-доннэ.

Ботанический сад, располагающий одной из богатейших в мире коллекций растений, соединяет в себе черты научно-просветитель с ко го учреждения и обыкновенного парка, предназначенного для прогулок граждан. Здесь не увидишь воткнутых в землю табличек с местным и латинским названием растения, нети строгих предупреждений о необходимости охранять природу. Тем не менее мусора на траве и в дуплах деревьев я не заметил, а двух древних черепах, живущих в вольере, никто не пытался кормить конфетами.

Вслед за гидом мы подошли к баобабу, отправному пункту всех экскурсий. Баобаб родом из Центральной Африки, завезли его на Маврикий голландцы 350 лет назад — стало быть, еще в эпоху додо. Патриарх внушает уважение не только возрастом, но и размерами: окружность его ствола достигает тридцати метров.

Из пятисот видов растений, населяющих 24 гектара сада, наибольшее впечатление производит коллекция пальм. Для нас, северян, все пальмы примерно на одно лицо, здесь же, в Ботаническом саду Маврикия, их восемьдесят видов.

Накануне поездки в Пампльмус, за обедом в ресторане я поинтересовался, из чего сделана его экзотическая крыша. Мне объяснили, что местные умельцы вяжут из черенков пальмы большие циновки, которыми и кроют дома. В Ботаническом саду, конечно же, была представлена эта роскошная пальма с шумящими на ветру длинными жесткими листьями — мадагаскарская раффия, укрывавшая многие века жителей региона от непогоды.

Помимо пальмы, дающей кровлю, было продемонстрировано дерево со съедобной сердцевиной. Из нее готовят салат «сердце пальмы», имеющий и более прозаическое название «салат миллионеров», поскольку для каждых десяти порций этого кушанья требуется срубить новое четырехлетнее дерево.

Сахарную же пальму, чтобы добыть из нее коричневый сладковатый сок, губить не надо — достаточно просверлить в коре дырочку наподобие того, как делают это у нас, получая березовый сок.

А дальше шли все новые и новые экземпляры, поражающие размерами, формой, приспособляемостью, уникальными свойствами. Циклонная пальма, согнутая в три погибели и сбросившая на время листья, но не сломленная последним тропическим ураганом; бутылочная пальма с сильно утолщенным внизу стволом; аллея королевских пальм, напоминающая колоннаду античного храма; талипо, цветущая всего один раз в 60 лет и умирающая после этого; три литании, вместе называющиеся маскаренскими пальмами — красная с острова Реюньон, голубая с Маврикия и желтая с Родригеса; сейшельская пальма, дающая двойные орехи ко-ко-де-мер, из-за своей формы именуемые в просторечии не совсем приличным словом... И не было им счета, бесконечной казалась череда пальмовых деревьев, стараниями подвижников собранных на этом клочке земли...

Чартер запрещен

Пора сделать небольшое отступление и пояснить читателю, каким образом я оказался на далеком острове, название которого у нас путают то с Мартиникой, то с Мавританией, а женщина, регистрирующая пассажиров в аэропорту Шереметьево, вообще о нем не слыхала, бедная...

В старом московском доме неподалеку от Петровки арендует служебное помещение или, как теперь говорят, «офис», небольшое туристическое агентство с многообещающим названием «Люкс М Тур».

Его амбиции столь велики, что оно вознамерилось вывозить соотечественников на экзотические острова Карибского бассейна, Тихого и Индийского океанов. Придя сюда, я увидел на стенах плакаты и фотографии с видами Сейшел, Соломоновых островов, Таити, Маврикия, Мальдивов, Науру, Багам, Гавайев и других не часто посещаемых россиянами уголков земного шара.

Директор Светлана Макарова уверена, что в недалеком будущем по их маршрутам валом повалит российский турист, да и сейчас находятся люди, готовые заплатить большие деньги, чтобы побывать где-нибудь во Французской Полинезии.

Для того чтобы вызвать у соотечественников желание отправиться в заокеанский вояж, агентство организовало для группы московских журналистов ознакомительную поездку на Маврикий. В их числе оказался и представитель журнала «Вокруг света», и не случайно — пожалуй, никто не печатает столько материалов о тропических островах, сколько наш журнал.

Надо сказать, что я не принадлежу к знатокам индустрии туризма, но попробую все-таки что-то рассказать об этом, поскольку постановка туристического бизнеса на Маврикии заслуживает внимания.

Из чего состоит современный туризм? Из того, что объективно существует в стране для показа и для отдыха плюс транспорт, плюс гостиница, плюс весь остальной сервис. Что касается последних трех компонентов, то они были представлены в этом путешествии компаниями «Эр Маришез», «Бичкомбер», и «МариТурз».

В «Боинге-767» компании «Эр Маришез» мы летели от Цюриха до маврикийского международного аэропорта Плезанс и обратно. Полет в одну сторону длится одиннадцать часов и приходится в основном на ночное время. Рейс беспосадочный, но, несмотря на это, большой усталости после его окончания не ощущаешь. Причина понятна: максимум внимания со стороны всегда доброжелательных стюардов и стюардесс и максимум удобств, предусмотренных для пассажира: от бортового видео и многопрограммного музыкального центра до одноразовых носочков, выдаваемых каждому в полиэтиленовом пакетике, чтобы дать ногам отдых.

Ежегодно остров посещает более трехсот тысяч человек. Правительство Маврикия и компании, занимающиеся обслуживанием туристов, стараются создать своей стране репутацию тропического курорта высокого класса. В этих словах нет похвалы, а есть констатация факта: туризм на Маврикии ориентирован не на массовость, а на качество. Поэтому, например, здесь не принимают чартерные авиарейсы, вызывающие наплыв непритязательных туристов, не поощряется строительство кемпингов, молодежных лагерей и тому подобных шумных заведений.

— Это не означает, что мы рассчитываем исключительно на богачей, — пояснил нам Сулейман Патель, один из директоров гостиничной компании «Бичкомбер». — Мы хотим, чтобы к нам ехали люди, ценящие здоровый и разнообразный отдых в тропиках, интересующиеся нашей флорой, фауной, историей. Для них и развертываем целый веер услуг. Что же касается стоимости... Да, тур на Маврикий стоит недешево. Но есть варианты: можно снять домик на побережье с самообслуживанием, можно поселиться в сравнительно недорогом номере трехзвездочного отеля, но можно и в дорогом «люксе» отеля «Роял Палм», отделанном сандаловым деревом.

Попутно замечу, что «новые русские» уже проложили дорогу в маврикийские «люксы». Нам рассказали о восьмерых наших соотечественниках, которые гуляли в самой дорогой гостинице, заказывая к ужину черную икру из Ирана. Через неделю, оставив после себя яркие воспоминания и один миллион рупий (примерно 60 тысяч американских долларов), полетели дальше...

Все пять гостиниц «Бичкомбера», где нам довелось побывать, соответствуют избранной компанией ориентации. Нигде не встретишь шумных многолюдных туристических групп, заполонивших европейские города. Супружеские пары, в том числе немало молодоженов, семьи с детьми находят здесь уединение, душевное спокойствие, наслаждаются красотами природы и радостями жизни.

По дуге мыса Ла-Морн растянулся одноэтажный отель «Парадайз» (что, между прочим, по-английски означает «Рай»). По утрам белотелые европейцы прямо из дверей своих номеров ступают босой ногой на чистейший песок пляжа, с опаской взирая на совсем не жаркое зимнее солнце, и погружаются в теплую воду. Целыми днями по лагуне носятся мощные катера с лыжниками в красных спасательных поясах, качаются пестрые треугольники виндсерфингов, неторопливо передвигаются водные велосипеды, а у берега раздаются шлепки по мячу игроков в водное поло. От причала отваливают лодки и катера. Одни оборудованы прозрачным дном, через которое пассажиры разглядывают коралловые сады, похожие на остатки какой-то загадочной цивилизации. На других установлены приспособления для глубоководной ловли рыбы. На толстой леске летит за корму пестрая мормышка, изображающая креветку, — кто знает, быть может, на крючке окажется тунец, дорадо или король здешних вод — голубой марлин. Нашей группе не повезло: синтетические мормышки подводных обитателей не заинтересовали...

Вечерами водная феерия затихает, постояльцы расходятся по трем ресторанам, а после ужина гуляют под незнакомым звездным небом Южного полушария или собираются на концертной площадке, где играет оркестр, устраиваются танцы и представления. Больше всего зрителей приходит на фольклорное представление, в основе его — сега, темпераментный танец, происхождение которого теряется в веках. Когда-то пляски под мерные удары барабана были единственным развлечением африканских рабов, завозимых сюда голландцами, а потом французами для работы на плантациях сахарного тростника. Настоящая сега и теперь танцуется только в сопровождении ударных инструментов, задающих танцорам быстрый ритм. Не прекращающийся ни на секунду бой барабанов и бубнов, постоянно меняющиеся фигуры танца, калейдоскоп одежд зачаровывают зрителя. В мелькании обнаженных мускулистых торсов мужчин, изображающих настойчивых поклонников, в волнообразных движениях женских тел, кокетливых поворотах головок и откровенно зазывных взглядах читается что-то языческое, древнее — уходящее в далекую пору зари человечества...

Эхо былых походов

Рыбалка в «Парадайзе», как и плавание на шхуне или яхте, — не более чем аттракцион, платное развлечение для туристов. У маврикийцев же с океаном связана вся жизнь и вся история.

Когда морские дороги были единственным путем, связывавшим между собой континенты, Англия и Франция долгое время боролись за владение Маврикием, приобретшим важное стратегическое значение «ключа к Индийскому океану». История Маврикия (при французах, кстати, он носил название Иль-де-Франс) изобилует приключенческими сюжетами, морскими сражениями, захватом и потоплением судов, штурмами крепостей, пленениями, выкупами, романтичной любовью, благородством и низостью. На ее страницах оставили след великие мореплаватели и не менее знаменитые авантюристы.

Одно время Иль-де-Франс называли гнездом корсаров, и самым известным из них был Робер Сюркуф. На Маврикии помнят, что непокорный пиратский капитан утопил захваченное у англичан золото, когда губернатор острова потребовал передать его в казну. Быть может, когда-нибудь искатели сокровищ обнаружат это место и поднимут добычу французского корсара.

Давно уже не появляются на рейде Порт-Луи фрегаты, бригантины и галеоны, но как отдаленное эхо былых сражений и походов, когда парусники бороздили океаны, существует на Маврикии самобытный промысел. В городе Кюрпипе, в неприметном на вид двухэтажном здании, находится небольшая фабрика, где делают модели парусных судов. В зале выставлены для обозрения и на продажу модели — от миниатюрной до двухметровой. Здесь можно обнаружить корабли Колумба, Магеллана, Васко да Гамы, Кука, Лаперуза, Бугенвиля, прославленный чайный клипер «Катти Сарк», мятежный «Баунти», пиратский «Конфьянс» Робера Сюркуфа и другие знаменитые парусники. Больше всего здесь французских кораблей.

— Объясняется это очень просто, — говорит управляющий Марио Мишель. — Во Франции есть музей, где сохраняются чертежи парусных судов. С помощью французского посольства мы получили копии этих чертежей и теперь делаем по ним модели.

С разрешения управляющего я обошел всю фабричку, расположенную в пяти тесноватых помещениях. Работает здесь всего двадцать человек. Одни вырезают, вытачивают, шлифуют детали из тикового дерева, другие изготавливают оснастку, склеивают парусное вооружение, третьи собирают и красят готовые модели.

— Раньше мы делали просто сувениры из цельного куска дерева, не особенно заботясь о точном соответствии оригиналу, — продолжает Марио. — Теперь же каждая деталь изготавливается отдельно, строго в масштабе. Так что наши модели представляют собой точные копии исторических судов.

Маленький урок креольского

По пути в заповедник Шамарель, с его цветными песками, мы миновали небольшое горное селение того же названия. Это селение — своего рода историческая достопримечательность. Здесь, в верховьях Черной речки, компактно проживают потомки рабов, завезенных на остров голландскими, а потом французскими плантаторами с Мадагаскара и из Африки. В 1835 году, когда островом владели уже англичане, рабство было отменено. Африканцы, ставшие свободными людьми, постепенно расселились по городам и весям, смешались с выходцами из других стран, в результате чего на Маврикии появились креолы, — разумеется, никакого отношения к креолам Латинской Америки не имеющие.

А из Шамарели африканцы не захотели или не смогли уехать. Они остались на обжитом месте, и теперь их потомки, как в старину, выращивают бананы, ананасы и кофе на лоскутках плодородной земли, разбросанных по горным склонам. Они довольствуются тесными жилищами, построенными бог знает из чего, минимумом одежды да стаканом дешевого местного рома по воскресеньям. Зато над их лачугами высятся телевизионные антенны, а с высокого места можно увидеть радугу, сияющую над белыми струями огромного водопада...

На далеком островке, откуда два часа лета до ближайшего материка, сотни лет мирно сосуществуют представители трех человеческих рас. Вряд ли найдется на земле другое место со столь пестрым, в этническом плане, населением, если учесть, что площадь Маврикия — всего-то две тысячи квадратных километров, две Москвы. Корни этого феномена, надо искать, конечно же, в истории.

— Отменив рабство и вознамерившись расширить сахарное производство, англичане вынуждены были подумать о рабочей силе. Она в избытке имелась в крупнейшем азиатском владении британской короны — Индии. И на далекий незнакомый остров пошли корабли из Бомбея, Мадраса, Калькутты, доставляя будущих рабочих сахарных плантаций. Теперь выходцы с полуострова Индостан составляют преобладающую часть населения Маврикия. Среди них есть индуисты и мусульмане.

Третья по численности национальная группа в стране, после индийцев и креолов, — китайцы. Они тоже потянулись на остров еще в прошлом веке в поисках заработков и выгодной торговли. Прибавьте сюда немногочисленное, но деятельное сообщество натурализовавшихся на Маврикии европейцев — и вы получите в общих чертах портрет народа этой страны.

Особенно круто замешан этнический коктейль в столице. Совершив часовую пешую прогулку по улицам Порт-Луи, можно осмотреть католический собор святого Людовика, мечеть Джумаа, индуистский храм, англиканскую церковь святого Джеймса и китайскую пагоду. Однако есть одно место, где приверженцы разных религий и убежденные атеисты сходятся вместе и не чувствуют никаких различий между собой. Это Центральный рынок, поскольку здесь все чтят только одного бога — бога торговли.

Чем ближе подходишь к рынку, тем оживленнее улицы, застроенные двухэтажными домами в колониальном стиле, больше лоточников, торгующих с тележек или прямо из коробок, назойливее разносчики, предлагающие простакам-иностранцам блескучую дребедень.

Толпа находится в беспрестанном движении, поминутно меняет свой облик. Взгляд невольно останавливается на наиболее ярких типажах, определяющих физиономию столичной улицы. Вот трое стариков-китайцев с пергаментными лицами степенно покуривают у мелочной лавки с претенциозным названием «Супермаркет «Париж», повторенной иероглифами; мускулистый парень в кожаной безрукавке, надетой на голое тело, со спутанными белесыми волосами, перехваченными красной ленточкой, обнимает за талию свою подругу, облаченную в вылинявшую майку с надписью «Университет штата Висконсин»; две замужние индианки в малиновых сари шествуют с полными кошелками домой; иссохшая старуха, мотая седой головой и что-то бормоча, предлагает пакетики с травами — по всей видимости, приворотными; юркие маленькие тамильцы волокут на головах корзины с грузом; креолка в обтягивающей тело кофточке и коротенькой юбочке танцующей походкой пересекает улицу, а официант, скучающий у дверей кафе, приветствует ее, соединив в виде буквы «о» указательный и большой пальцы: «О"кей, девочка, ты в порядке!» Лица всех оттенков от белого до желтого, смугло-оливкового до графитового, одежды всех цветов и фасонов, фигуры всех степеней стройности и роста... — таков рыночный квартал Порт-Луи.

Такая же неугомонная толчея у овощных, рыбных, фруктовых, цветочных рядов, возле столов с шипящими сковородками и мангалами, где приготавливаются тонкие местные блинчики и другая простонародная закуска. Заметно спокойнее в многочисленных прохладных лавках, заваленных местным текстилем (отличного, надо сказать, качества), сумками, ремешками, бусами, лакированными раковинами и прочей мелочевкой. Наибольшим спросом пользуется у туристов парео — кусок пестрой хлопчатобумажной ткани, используемой женщинами вместо платья или юбки наподобие индийских сари.

Под сводами павильонов стоит несмолкаемый гул голосов, слышится стук мачете, разрубающих кокосовые орехи или больших тунцов. Вдруг, перекрывая все шумы, прямо в ухо вам протяжно кричит продавец апельсинов: «Зора-а-а-нж!», с другой стороны слышится зычное: «Зарико-о-от!» (фасоль), а откуда-то сзади в спину вам летит пушечным выстрелом клич сбытчика яблок: «По-м-м-м!»

На рынке в Порт-Луи принято торговаться и зазывать покупателей на креольском наречии, его называют еще «французский без грамматики». Впрочем, если обратиться к зеленщику по-французски или по-английски, вы немедленно получите более или менее внятный ответ. На Маврикии два эти языка имеют статус государственных, причем, как ни странно, французский больше в ходу, несмотря на полутора-вековое господство британцев. Разумеется, выходцы из Азии говорят на языках своих предков: бходжпури, хинди, урду, тамильском, маратхи, телугу, гуджарати, китайском. А креольский, не имея статуса государственного, остается всеобщим.

Решив познакомиться с местным наречием поближе, я обратился к нашему гиду. Лиляна Будна, полька по происхождению, окончила иняз в Москве, вышла здесь замуж за маврикийца и уже много лет работает гидом в компании «Мари Турз», сопровождая французские, польские, а теперь и русские группы туристов.

— Креольский язык возник из тех примитивных говоров, что постепенно сложились на острове в эпоху рабовладения, — пояснила она. — Никто не обучал черных рабов французскому. Они просто слушали, запоминали слова и копировали, как умели.

Если они не могли произнести «Бонжур», говорили «Бонзур», и это слово так и закреплялось в языке. На западном побережье есть селение «Кае Нуаяль». Это искаженное «Кае Руаяль» — «Королевский Дом». Но в креольском немало слов, не имеющих никакого отношения к французскому, это лексика, пришедшая из африканских говоров. Такой вот язык...

— А письменной формы у него нет, так ведь?

— О, теперь уже есть! — оживилась Лиляна. — Они сделали грамматику, собрали словарь и даже выпускают книжки — стихи, сказки. — Словом «они» Лиляна называла, как я догадался, тех, кто ратует за признание креольского языка государственным. — Они настаивали, чтобы креольский изучали в школе, но правительство не согласилось. Зачем? Как только садишься в самолет, твой креольский становится ненужным. Это язык только для Маврикия, даже на соседнем Реюньоне креольский не много другой.

— А индийцы говорят по-креольски?

— Говорят! Креольский понимают все.

После этого разговора мы отправились в штаб-квартиру агентства «Мари Турз».

Лиляна — одна из двухсот сотрудников этого агентства. Пока мы ждали приема у директора, она привела меня в комнату, где за компьютерами работали несколько служащих. Представив меня, она попросила (по-французски, конечно) продемонстрировать настоящий креольский язык. Служащие заулыбались и начали наперебой произносить какие-то фразы.

Молодой человек в строгой белой рубашке записал в мой блокнот несколько расхожих креольских выражений. Любители лингвистических задачек могут заняться выяснением их этимологии.

Как поживаете? — Ki to nouvelle?

Как вас зовут? — Коита to appelle?

Я совершенно счастлив. — Mari content.

Я не знаю. — Mo pas konne.

После того коротенького урока в ответ на вежливое «How are you?» я неизменно говорил: «Мари контент», получая в награду лучезарную улыбку.

Остров Маврикий

Александр Полещук, наш спец.корр

С тоял апрель 1788 года. Ботнический залив все еще был забит льдом. Небольшой рыбачий бот пытался пробиться к финскому берегу. Чем дальше он продвигался на восток, тем плотнее становились льды. Кроме рыбаков, на борту бота был и пассажир — явно иностранец. Среднего роста, худощавый, со смуглым энергичным лицом. Его распоряжения звучали четко и властно. После долгих, но безрезультатных усилий бот повернул на юг. По приказу иностранца курс был взят на Ревель.

Пересечь центральную Балтику на утлом открытом боте, да еще зимой! Кто же решился на столь опасное путешествие? Кем был этот отважный иностранец? Со шведскими рыбаками шел офицер флота Соединенных Штатов Джон Поль Джонс. Не просто офицер, а один из организаторов и создателей американского флота. И плыл он в Россию.

... Англичанин по национальности, Поль Джонс родился в Шотландии в 1747 году. Семья была не из знатных и не из богатых. Моряком он стал в 12 лет. В 19 был уже помощником капитана на невольничьем судне. Однако отвращение к работорговле заставило его вскоре покинуть невольничий флот. Проплавав еще несколько лет капитаном обычного судна, Поль Джонс оставляет море и в 1773 году переезжает в Америку. Здесь в штате Виргиния его брату принадлежала небольшая ферма. Однако заботы, нахлынувшие на новом месте, были далеко не только фермерские. Он активно включается в бурную политическую жизнь.

В 1775 году начинается война за независимость. Джонс предлагает свои услуги Конгрессу и становится первым лейтенантом флота США. В американском флоте в то время их было всего шесть. Вскоре он уже командир небольшого 12-пушечного брига «Провиденс», на нем уходит в свое первое самостоятельное военное плаванье и смело вступает в схватки с английскими фрегатами. За четыре месяца непрерывных боев Джонс захватывает 16 британских судов. Часть из них он раздает бедным рыбакам. На одном из захваченных фрегатов находились деньги, и деньги немалые — содержание всей британской колониальной армии. Ущерб, нанесенный Англии, оценивался в миллион долларов. По тем временам это была огромная сумма. И все же настоящая слава героя морских сражений приходит к Полю Джонсу позднее и не в американских, а в европейских водах.

14 июня 1777 года Конгресс США принимает две резолюции: «1. Постановить, что флаг тринадцати Соединенных Штатов Америки должен состоять из тринадцати чередующихся красных и белых полос, а их союз символизироваться тринадцатью звездами на синем фоне, олицетворяющими как бы появление нового созвездия. 2. Назначить кэптена Джона Поля Джонса командиром корабля «Рейнджер». Позднее Джонс будет говорить: — «Наш флаг и я — близнецы. Мы родились в один час...»

В том же году Джонс во главе небольшого отряда уходит во Францию. В Париже его ждет первый посол США доктор Бенджамин Франклин — известный ученый, крупный общественный и политический деятель. Цель похода одна — склонить французское правительство к войне с Англией. Письма, которые он везет послу, написаны собственноручно Д.Вашингтоном и Т.Джефферсоном.

Первое заокеанское плаванье — первое признание американского флага. С будущими союзниками — французской эскадрой Джонс встречается вечером после захода солнца. Взаимные приветствия обходятся без салюта. Но именно это его и не устроило. На следующий день с восходом солнца Джонс снимается с якоря и снова проходит перед строем французских кораблей. На этот раз он удовлетворен. Первый салют американскому флагу состоялся.

Годы войны за независимость становятся звездными годами морской славы Джона Поля Джонса, французское правительство медлило с началом военных действий, но Джонс ждать не мог. Война была в разгаре, и он считал, что все ее «прелести» Англия должна ощутить «на своей шкуре». В апреле 1778 года на свой страх и риск Джонс покидает Брест. Воспользовавшись густым туманом, «Рейнджер» снимается с якоря и скрытно выходит из гавани. Район его действий обширен — Атлантика, Ла-Манш, Северное и Ирландское моря. Воюет Джонс умело и дерзко. Захватывает и сжигает британские суда, высаживает десанты, штурмует и разоряет прибрежные замки. Шотландия в панике. Британские адмиралы клянутся поймать и повесить «пирата-янки». Но Джонс неуловим...

Шел четвертый год войны. Уже не первый месяц крейсеровала союзная эскадра в Северном море. Свой флаг Джонс держал на небольшом трофейном фрегате со странным названием «Добряк Ричард». Это присвоенное самим Джонсом имя означало не что иное, как литературный псевдоним Б.Франклина. «Для меня, — писал П.Джонс, — то была единственная возможность отблагодарить великого и прекрасного человека за огромную честь быть его другом».

В один из сентябрьских вечеров недалеко от мыса Фламбург союзники встретили крупный британский конвой. Кроме «Добряка Ричарда», с Джонсом в то время было всего два корабля — небольшой американский фрегат и французский корвет. Силы были явно неравные, но отступать Джонс не привык. Перед «Ричардом» оказался новейший 50-пушечный английский фрегат. Первый обмен залпами не принес ничего хорошего. Из строя были выведены все 18-фунтовые пушки. Теперь противник мог приблизиться на безопасное для себя расстояние и вести убойный огонь на поражение. Иного выхода, как идти на абордаж, у Джонса не было.

Так начался знаменитый бой, вошедший в историю парусного флота как один из самых яростных и ожесточенных. Еще до того, как «Ричарду» удалось сцепиться со своим противником, он был превращен в решето. Его борта буквально светились насквозь. «Эй, на «Ричарде». Сдавайтесь!» — «Я еще не начал драться!» — был ответ Джонса, и рукопашная схватка вспыхнула с новой силой. Командир английского фрегата был храбрым моряком, но не столь неукротимым, как Джонс. Далеко за полночь англичане спустили флаг. Едва Джонс успел перевести на захваченный фрегат свой экипаж, как «Добряк Ричард», с треском ломая абордажные крючья, ушел под воду.

Нет, не зря король Франции жалует отважному моряку орден и золотую шпагу. Конгресс США чеканит в его честь медаль. Фенимор Купер, А.Дюма-отец, Киплинг делают его героем своих произведений. Слава Поля Джонса гремит на весь мир.

Знают о нем хорошо и в России. Надо сказать, что к тому времени обстановка здесь складывалась сложная. На Балтике и на Черном море было неспокойно — вот-вот должна была начаться война. И не одна, а сразу две — с Турцией и со Швецией.

Тогда-то Екатерина II и решает пригласить Джона Поля Джонса на русскую службу.

Ответ Джонса был краток: «Я согласен, я в пути». И вот он в центре штормующей Балтики на небольшом рыбачьем боте. «Мое путешествие все приняли как своего рода чудо, на которое до сих пор никто не решался, кроме как на больших судах», — писал впоследствии Джонс. Из Ревеля в Петербург он добирается «сухим путем».

К вечеру 23 апреля Джонс уже в столице, а еще через день приглашен ко двору. Прием состоялся в царскосельском дворце. Из кабинета царицы командор флота США вышел контр-адмиралом российского флота. «Императрица приняла меня с самыми лестными почестями, большими, чем, вероятно, может похвастаться какой-либо другой иностранец, поступающий на русскую службу», — сообщал Джонс своему другу генералу П.Лафайету. Встречаться с Екатериной II Джонсу привелось не раз. «Ее величество часто разговаривала со мной о Соединенных Штатах, она убеждена, что американская революция не может не породить другие и не оказать влияние на каждое правительство». Кстати, именно Джонс первый привез в Россию уже принятую, но еще не вступившую в силу конституцию США. «Я имел честь представить ее И. в-ву экземпляр новейшей федеральной конституции Соединенных Штатов, подписанный секретарем Конгресса».

Что побудило американского моряка столь активно откликнуться на приглашение русской императрицы? Честолюбие? Жажда новых ощущений? Конечно, не без того. Но главное, что двигало им, — это идея широкого международного сотрудничества двух великих держав — России и США. Об этом убедительно говорят многочисленные проекты и планы Джонса. «Я упомянул о вооруженном нейтралитете (В достижении победы США в войне за независимость немаловажную роль сыграла позиция России, по инициативе которой многие европейские государства объявили «вооруженный нейтралитет», направленный против Англии.), которому так достойно покровительствовала ее величество, и уверен, как только Америка построит несколько военных кораблей, для вступления Соединенных Штатов в это прославленное сообщество не будет никаких препятствий».

Особенно его интересует сотрудничество с Россией в Средиземном море. Алжирские пираты постоянно нападают на американские торговые суда. «Если бы Средиземное море не было закрыто для американского флага, можно было бы поставлять многие виды товаров для русского флота». Предложение Джонса вполне логично. «Поскольку алжирское регентство находится под властью Турции и алжирцы помогают туркам в нынешней войне против нас. (России. — Ю.К.), то не следует ли предложить Соединенным Штатам выступить совместно с ее в-вом против турок и алжирцев в Средиземном море?»

Российская столица поражает американского моряка своей роскошью, гостеприимством и щедростью. Обеды, балы, ужины — почти каждый день. Однако далеко не всем приезд Джонса пришелся по душе. Служившие в то время в Балтийском флоте английские офицеры заявили, что не желают подчиняться Джонсу как заклятому врагу англичан. Закрыли свои лавки в Петербурге и английские купцы. Пожалуй, единственным англичанином, который придерживался иной позиции, был командующий Балтийским флотом адмирал Самуил Грейг, шотландец по происхождению. Естественно, в войне против США он участия не принимал. Когда к Грейгу явилась делегация английских офицеров, он принял их с негодованием. «Немедленно возвращайтесь к своим обязанностям. Офицерам подобает вести себя по-мужски, а не как школярам. Либо честно служите, либо подавайте в отставку, но помните, если об этом узнает императрица, плохо будет всем». Нрав императрицы старый адмирал знал хорошо. Когда Екатерина II узнала о недовольстве английских офицеров, она возмутилась. «Я проявила к этим нищим столько щедрости, а они позволяют себе осуждать мое отношение к человеку, который является моим гостем». Царский гнев — штука серьезная. Не прошло и нескольких дней, как многие англичане вынуждены были покинуть Россию. Но прощать Джонсу очередную пощечину, впрочем, как и все прошлые, они не собирались. Пройдет время, и Британия найдет, как отомстить за все ненавистному «пирату-янки».

Ну а пока... Пока шла война, и надо было спешить. 7 мая 1788 года Джонс выезжает в Херсон. Там в своей ставке его ждет светлейший князь Г.А.Потемкин. Путь до Херсона не близок — более 2000 километров. Для путешествия адмиралу выделили тарантас, один из тех, которыми пользовались царские курьеры и офицеры свиты. Лошадей меняли вне очереди и без задержки. «Пошел! Гони!» стали первыми русскими словами адмирала. На третий день пути Джонс отказывается от казенного комфорта и пересаживается в седло. Тарантасом он теперь пользуется только ночью как «спальным вагоном». Все путешествие заняло 12 дней, из них — 10 в седле. Что и говорить, даже для профессионального кавалериста это было трудное испытание. Выручила природная выносливость и, очевидно, недолгий опыт фермерства в Виргинии. «Остановок свыше часа было всего четыре: в Москве — для осмотра Кремля и обеда с генерал-губернатором — на 4 часа; в Туле — для знакомства с оружейными заводами и покупки сувенирного оружия — на 3 часа; в Курске — для ремонта тарантаса и в Екатеринославле», — вспоминает Джонс.

Главной целью компании 1788 года на юге России был Очаков — «южный естественный Кронштадт», как называла его Екатерина II. Сухопутными войсками командовал А.В.Суворов. Главную силу на море под Очаковом составляла эскадра П.Джонса: два линейных корабля «Владимир» и «Александр», 4 фрегата и 8 более мелких судов. Вместе с гребной флотилией, которой командовал состоявший на русской службе немецкий принц Нассау Зиген, она должна была обеспечить блокаду крепости с моря. Первое, что сделал Джонс, — это встретился с Суворовым. Еще до того, как поднять свой флаг на «Владимире», он прибыл в его штаб-квартиру на Кинбурнской косе.

До чего же схожи были эти два замечательных человека — великий русский полководец и знаменитый американский моряк. Невысокого роста, худощавые, ладно сложенные, подвижные и порывистые в мыслях и делах, они буквально с первого знакомства прониклись друг к другу глубокой симпатией. «Здесь вчера с Паулем Джонсом увиделись мы, как столетние знакомцы», — пишет Суворов. А вот слова Джонса о Суворове: «Это был один из немногих людей, встреченных мною, который всегда казался мне интереснее, чем вчера, и в котором завтра я рассчитывал — и не напрасно — открыть для себя новые, еще более восхитительные качества. Он неописуемо храбр, безгранично великодушен, обладает сверхчеловеческой способностью проникать в суть вещей под маской грубоватости и чудачества. Я полагаю, что в его лице Россия имеет величайшего воина, какого ей когда-либо дано иметь... Он не только первый генерал России, но и наделен всем, чтобы считаться первым и в Европе».

Турецкий флот под Очаковом насчитывал 10 кораблей, 6 фрегатов, 47 галер и много мелких судов. Пользуясь столь значительным превосходством, турки ставили перед собой задачу полностью уничтожить русский флот в Лимане. Однако это им оказалось не под силу. Несмотря на довольно сложные взаимоотношения, сложившиеся между двумя российскими адмиралами — американцем Полем Джонсом и немцем Нассау Зигеном, действия русских сил в Лимане были больше чем успешные. «Оба адмирала... отличавшиеся предприимчивостью, решительностью и соревновавшие между собой, оказались на высоте» — свидетельствует «История русской армии и флота».

Первую атаку турки предприняли 7 июля. Успешно ее отразив, русские перешли в наступление. В результате ожесточенной схватки противник едва успел отойти под защиту очаковских батарей. «Ваша Светлость, — докладывал А.В.Суворов Г.А.Потемкину, — поздравляю с победой на Лимане над старым турецким... адмиралом». Проходит несколько дней — и снова победная реляция. «Ура! Светлейший князь... корабль 60-пушеч-ный не палит — окружен. Адмиральский 70-пушечный спустил свой флаг. Наши на нем». Через день обстановка прояснилась, и последовал очередной доклад. «Вашей Светлости доношу, турецкой части флот под Очаковом в сей ночи половина ушла в море... Вторая половина бежит из Лимана».

Последнее, что оставалось сделать Джонсу, — это захватить или уничтожить севшие на мель корабли противника. «На рассвете 18-го, — докладывает он Черноморскому адмиралтейству, — генерал кавалер Суворов прислал ко мне просить силы, чтобы захватить или сжечь девять турецких кораблей, севших на мель у Очаковской косы. Остальной турецкий флот спасся бегством... Нельзя не восхищаться... отвагой русских, которая тем достославнее, что это сознательное мужество, а не показная удаль».

За столь блестящую победу Поль Джонс был награжден орденом Св.Анны.

После разгрома турецкого флота Очаков оказался полностью блокирован. Боевые действия на море в Лимане практически закончились. Теперь судьба крепости была в руках солдат Суворова. 9 декабря 1788 года Очаков пал. К сожалению, участвовать в штурме Джонсу не пришлось. По распоряжению императрицы он был отозван в Петербург. Что толкнуло Екатерину II на такой шаг? Обстановка на Балтике осложнялась. Швеция объявила войну России. Флот противника вошел в Финский залив и угрожал столице. В дополнение ко всему 15 октября в море на флагманском корабле «Ростислав» неожиданно умер С.Грейг. Его смерть и явилась непосредственной причиной отъезда П.Джонса с Черного моря. В Кронштадте и Петербурге прошел слух — Джонс едет на место Грейга. И снова встревожились англичане — «пират-янки» командующий Балтийским флотом?!

Планируя по пути в Петербург заехать в Варшаву, Джонс направляется в Киев. Здесь он встречается с молодым, но уже известным генералом М.И.Кутузовым. Тот только что оправился от тяжелого ранения, полученного под Очаковом, и тоже ехал в Петербург. Его сопровождали Л.Л.Беннигсон и совсем еще молодой П.И.Багратион. Встреча с боевыми соратниками была неожиданной и приятной. По предложению М.И.Кутузова решили ехать вместе. И вот после короткого отдыха в Киеве все четверо отправляются в путь. Маршрут выбрали — Минск, Двинск, Псков. Дорога зимняя — санная кибитка, резвая тройка да звонкие бубенцы. Ехали не спеша. В каждом городе останавливались на день, на два. В гостеприимном Пскове задержались почти на неделю. Наконец к вечеру 28 декабря добрались до Петербурга. Столица готовилась к встрече Нового, 1789 года. Война войной, а жизнь в Петербурге шла обычным порядком. Скованные льдом корабли стояли разоруженные в своих гаванях. Впереди были новогодние и рождественские праздники. Что оставалось делать адмиралу? Только включиться в светскую жизнь столицы. Так он и сделал.

Адмирал остановился в дорогих номерах одной из лучших гостиниц. Был принят ко двору. Его денежные расходы в дополнение к жалованью щедро оплачивались казной. Да и вообще герой Очакова, американский моряк Поль Джонс, постоянно находился в центре внимания петербургского общества. Очевидно, именно к этому времени относится и его портрет, исполненный неизвестным автором в виде миниатюры и приобретенный императорским Эрмитажем. Пожалуй, единственное, что могло настораживать адмирала в это время, — отсутствие определенности в дальнейшей службе. Хотя назначение П.Джонса на Балтику и обсуждалось открыто в Адмиралтействе, но решения императрицы все еще не было. Судя по всему, императрица колебалась — британское лобби в российской столице было достаточно сильное. И все же жаловаться на отношение императрицы, чиновничьего Петербурга и света в целом у Джонса не было никаких оснований.

Но случай, происшедший с адмиралом в гостинице на Большой Морской, где он остановился, положил начало концу его службе в России...

Вот что об этом писал сам Джонс. «Несколько дней тому назад ко мне в номер постучала девица. Портье сказал, что это якобы дочь женщины, зарабатывающей починкой одежды, и она интересуется, нет ли у меня работы. Как только девица вошла в приемную, она повела себя непристойно. Меня поразила ее нескромность, и я посоветовал ей не заниматься такими делами. Дав из жалости рубль, я попытался выпроводить ее из номера. Однако в тот момент, когда я открыл дверь, распутница сбросила с головы платок и, стараясь сорвать с себя кофту, начала громко кричать. На лестничной площадке она бросилась к пожилой женщине, которая оказалась там явно не случайно. К ней она обращалась как к матери. Затем они обе вышли на улицу — Большую Морскую, где продолжали громко обвинять меня, привлекая внимание прохожих... Свидетелем всего этого был портье...»

Надо сказать, что происшедшее не только расстроило, но и обескуражило Джонса, а это случалось с ним не часто. Обеспокоен был и французский посол. Ведь Екатерина II пригласила П.Джонса по личной рекомендации его короля — Людовика XVI. Для объяснений с императрицей послу нужна была полная картина случившегося. «Потребовалось совсем немного времени, — пишет он, — чтобы выяснить, что старая женщина была просто сводня, торгующая молодыми девицами. При этом она имела обыкновение выдавать их за своих дочерей». Выяснить же, кто организовал эту провокацию, послу, увы, так и не удалось. Однако дело было сделано, и по Петербургу поползли грязные слухи...

Теперь англичане могли быть спокойны. «Пирату-янки» не быть командующим Балтийским флотом.

Так оно и получилось. Екатерина II полностью согласилась с объяснениями французского посла да и самого Джонса. Какие бы то ни было обвинения с адмирала были сняты. Но законы света неумолимы. П.Джонс получает от императрицы задание — проинспектировать Балтийский флот. О результатах инспекции он должен доложить ей лично рапортом. Однако на этом практически все и кончилось. В связи с полученной на Балтике простудой, перешедшей в пневмонию, адмирал получает годичный отпуск. По предложению императрицы в случае необходимости он мог быть продлен еще на два года.

18 августа 1789 года Поль Джонс покидает Петербург. После непродолжительной остановки в Варшаве для встречи со своим соратником по войне за независимость Соединенных Штатов генералом Костюшко он направляется в Париж. Увы, Джонс больше не вернулся в Россию. Болезнь прогрессировала, и врачи рекомендовали ему только Францию.

Умер Поль Джонс в 1792 году в Париже. После отъезда из Петербурга он не прожил и трех лет. Умирал адмирал в одиночестве и почти в безвестности. Говорят, когда консьержка нашла его мертвым, на нем был надет русский адмиральский мундир.

Похоронили Поля Джонса на одном из парижских кладбищ. Однако уже после смерти судьба уготовила ему еще одно плаванье. Весной 1905 года его останки со всеми адмиральскими почестями были перевезены в Соединенные Штаты. Здесь, в Анаполисе, в склепе собора Академии ВМС США, и покоится прах замечательного американского моряка, адмирала российского флота Джона Поля Джонса.

Ю.Коршунов

Сквозь шум прибоя доносится грохот волн, которые обрушиваются на выступающие камни. Две стихии сливаются у горизонта — океан и небо. Отвесные, уходящие в море скалы, открытые просторы, полное безлюдье — все это создает впечатление дикого первозданного ландшафта. О человеке напоминает лишь узкая тропа. Неутоптанная, прерывистая, петляющая среди камней. Побережье Северной Калифорнии, близ города Санта-Круз — одно из немногих мест в Соединенных Штатах, где обитает американский сокол сапсан.

З а свою величавость, силу и смелость эта птица издавна считается символом свободы. Гордый взгляд и аристократическая осанка завоевали ей особое место в птичьем царстве. У нее длинные крылья, иссиня-черная спина, белая грудь и блестящая голова. Словно выпущенная из лука стрела, взмывает в небо сокол-сапсан и вдруг, сделав крутой вираж, камнем падает вниз...

Желание полюбоваться полетом редкой птицы и взглянуть на океанскую гладь с отвесного обрыва притягивает на побережье туристов-скалолазов. Они устраивают лагеря в удалении от прибрежных утесов, где есть уютные зеленые лужайки. А сюда приходят с веревками и альпинистскими крючьями, смело ступая под крышу неба.

Но появляются на скалистом побережье не только любители острых ощущений. Для орнитологов из лаборатории по изучению хищных птиц в Санта-Крусе здесь рабочая площадка. Шестой год они приезжают сюда для сбора соколиных яиц. От ДДТ и других пестицидов их скорлупа становится хрупкой и разламывается еще до выведения птенцов. Единственный выход спасти потомство соколов — забирать яйца в инкубатор.

Ученые осматривают гнезда и выбирают яйца с тонкой и хрупкой скорлупой. Кропотливая работа, требующая навыков и знаний! Вместо собранных яиц кладут пластиковые, специально изготовленные, которые не только внешне похожи на натуральные, но имеют тот же вес и температуру. Соколиные яйца тут же помещают в портативный наспинный инкубатор и отправляют в лабораторию в университет Санта-Крус. Через несколько недель вылупившиеся в неволе птенцы возвращаются в гнезда.

Чтобы добраться до соколиных гнезд, орнитологам требуется поистине альпинистская техника. Завидев людей на скалах, соколиные самки начинают метаться и делают круги над гнездами. Их нервные крики могут быть сигналом опасности для скалолаза — соколы — сапсаны считаются одними из самых быстрых и свирепых птиц. Эти хищники, завидев добычу, резко останавливаются даже на скорости более 200 миль в час и устремляются вниз. Они очень привязаны к своему дому, и человеку, направляющемуся к их гнезду, могут доставить немало хлопот.

Кроме подмены яиц и выведения птенцов в инкубаторе, существуют и другие способы спасения соколиного потомства. Один из них — так называемое перекрестное воспитание. Степные соколы питаются в основном грызунами, которые накапливают в организме меньше химических соединений, чем птицы, служащие пищей для соколов у океанических скал. Поэтому у степняков более здоровое потомство. Прибрежным соколам незаметно «подкидывают» яйца степных, а тем отдают на воспитание более слабых отпрысков.

Выручают сапсанов и искусственные гнезда. Этот способ дополняет инкубационный и перекрестный. Птенцов поместят в специальную коробку на высоком утесе или башне. Полетят они только через неделю, а пока круглосуточно получают из рук человека пищу и воду. Не в прямом, конечно, смысле «из рук» — человека здесь вообще не видно, он ухаживает за птенцами, не показываясь. Двухнедельные птенцы с готовностью принимают пищу изо рта игрушечной птицы. Так же из засидки отгоняют хищников.

Искусственные гнезда для соколов делают и в Европе. В Германии, например, в местах, подходящих для гнездования, выбирают самые высокие деревья и ветви, где можно установить специальные домики типа скворечен. Тут уже нужна «древолазная» техника — скворечни нередко приходится монтировать на высоте 25 — 30 метров. Вершинные домики на деревьях без боязни обживает молодое поколение соколов.

До 60-х годов соколиные ареалы в мире оценивались как обширные и устойчивые. Но с применением пестицидов число этих птиц резко пошло на убыль в самых разных районах. В Калифорнии — промышленно развитом штате с нестабильной экологической ситуацией — сбои в отлаженном природном механизме начали проявляться еще в 20-е годы. В Северной Калифорнии стали исчезать соколы. К 1972 году, когда здесь была создана охранная зона побережья, из трехсот гнезд оставались лишь единицы.

Всему живому приходится приспосабливаться к изменившейся среде обитания, неестественным концентрациям химических веществ. Меняются инстинкты, поведение, психика зверей и птиц. Чайки перестают бояться человека, а вороны даже проявляют повышенную агрессивность и нападают на людей. Как здесь не вспомнить мрачную кинофантазию Альфреда Хичкока о нападении птиц на род людской...

Начинается с изменения стайного поведения, потом наступает сокращение численности всей популяции. Как ни грозен на вид тот же сокол, но он очень чувствителен к загрязнению окружающей среды. Эта птица — своего рода уникальный и тонкий индикатор ее качественного состояния.

Никакие убежища не способны спасти птиц, живущих в тесной связи с окружающим миром, и если он отравлен, то под угрозой все живое.

Сокол и человек находятся на вершине пищевой цепи: они питаются птицами или рыбами, которые, в свою очередь, поглощают меньшие организмы, весьма восприимчивые к токсичным соединениям. Двигаясь по цепочке, эти соединения увеличивают свою концентрацию. С десяток искусственных химических соединений, многие из которых смертельно опасны для птиц и млекопитающих даже в миллионной или триллионной дозах, обнаруживают в яйцах и тканях соколов. Судьба сапсана, находящегося на грани выживания, — предупреждение об опасности и человеку.

В конце 60-х годов ученые полагали, что главным образом пестицид ДДТ приводит к истончению яичной скорлупы, а это, в свою очередь, к нарушению нормального появления потомства не только у соколов, но и у белоголового орла, коричневого пеликана и других крупных птиц. На калифорнийском побережье химическая компания «Монтроуз» из года в год выбрасывала в прибрежные воды около 300 тонн ДДТ ежедневно. Только в 1972 году использование этого пестицида в США было фактически запрещено.

Через десятилетие количество соколов начало восстанавливаться, и некоторые ученые стали думать, что наконец-то найдено решение проблемы. А политики поспешили записать это за счет верной природоохранной стратегии федерального правительства.

И действительно, строжайшее природоохранное законодательство в североамериканских городах привело к улучшению экологической обстановки. Настолько существенному, что соколы с побережья стали залетать и селиться на небоскребах. Эти высотные башни из стекла и бетона заменяли им природные утесы. Помогали птицам обживать городское поднебесье те же сотрудники из лаборатории Санта-Крус.

В 1989 году они поселили 14-дневных птенцов на 39-м этаже здания «Юнион Банк» в Лос-Анджелесе. Причем их только выпустили в тех местах и подкармливали, а уж гнезда они соорудили сами.

Но у этой, казалось бы, гуманной акции нашлись противники — селекционеры голубей. Их питомцы оказались беззащитными перед «стремительными властелинами неба». И вот результат противостояния — птенцы из гнезд на «Юнион Банк» вскоре были найдены на улице с пулевыми ранениями.

В свое оправдание люди, сделавшие это, говорили, что пара хороших голубей стоит 1500 долларов, не считая денег, затраченных на их тренировку, — чтобы голуби на высоте в несколько сот метров над землей умели летать кругами. Обученные, привыкшие ничего не бояться в городах голуби становятся легкой добычей хищных птиц: как только их замечает сокол, с ними бывает все кончено в считанные секунды. Селекционеры голубей и защитники соколов пытаются как-то договориться, но пока что они, как и их любимцы, говорят на разных языках...

Однако ни городские небоскребы, ни запрещение ДДТ, ни искусственные гнезда полностью не решают проблему восстановления популяции соколов-сапсанов. В лабораторных инкубаторах погибало все больше птенцов. Они либо рождались мертвыми, либо не пробивали омертвевшую скорлупу. Выяснилось, что с возрастом и в последующих поколениях количество вредных веществ в организме птицы увеличивается и скорлупа яиц катастрофически истончается.

Поиски причин возросшей смертности зародышей привели ученых к изучению диоксина — одного из смертельных искусственных ядов, побочного продукта «эджент орэндж», печально знаменитого вьетнамского дефолианта. С 1989 года ведутся лабораторные опыты. Первые результаты ошеломили исследователей: даже сверхминимального количества диоксина достаточно, чтобы умертвить зародыш в соколином яйце. Другие виды, правда, могут быть более устойчивы: так, зародыш индейки выдерживает 10-кратное количество этого вещества. Но нужны еще детальные анализы по влиянию яда на живую природу. Ясно одно: предельные уровни диоксинов, принятые федеральным правительством США и многими другими странами, должны быть пересмотрены.

С 1977 года почти 700 соколов были выпущены на свободу в районе Санта-Крус. Сейчас их число в штате Калифорния стабилизировалось на уровне 120 пар. По классификации Красной книги для достаточно обширного ареала это соответствует виду, ушедшему от опасности исчезновения, но который еще «находится под угрозой».

Только от человека зависит — парить ли в небе над океаном и небоскребами, совершая фигуры высшего пилотажа, соколу —  сапсану...

По материалам журнала «National geographic» подготовил Ю.Супруненко

Все, что имеет какое-либо отношение к жизни и деятельности Фритьофа Нансена, известного норвежского путешественника, исследователя Арктики и общественного деятеля, дорого и близко не только его соотечественникам. Широко известны труды Ф. Нансена и материалы о нем самом, в том числе и о его путешествии в Россию в 1913 году, которое он описал в своей книге под названием «В страну будущего» (Нансен Ф. В страну будущего: Великий Северный путь из Европы в Сибирь через Карское море (авторизованный перевод с норвежского А. и П.Ганзен), 1915 г., Петроград. В 1969 году эта книга была переиздана в Магадане небольшим тиражом.), опубликованной в Норвегии в 1914 году и через год переизданной в России. В этой книге, в частности, дается запись из путевого дневника Нансена о последнем дне его путешествия. Оно началось 5 августа 1913 года в норвежском порту Тромсе на пароходе «Коррект». Маршрут был дальний: через Карское море в устье Енисея, а потом на моторном судне «Омуль» до Енисейска и далее уже сухим путем через Красноярск во Владивосток, Хабаровск, по Приамурью и Забайкалью. Затем вновь в Красноярск и оттуда прямо в Екатеринбург, куда Нансен прибыл 24 октября и где, по существу, закончилось его сибирское странствование...

Вот как описывает сам Нансен этот день, проведенный в Екатеринбурге; «Ночью миновали Челябинск и утром были между увалами восточного Уральского склона, на пути к северу, в Екатеринбург. Стояла чудесная белая морозная зима; кругом шел густой лес, большей частью сосновый с примесью елей, отягченный снежным убором; увалы, холмы, дорогу — все занесло снегом. Вот где бы побегать на лыжах! Совсем рождественский пейзаж: такой знакомый, родной! Здесь, стало быть, уже окончательно установилась зима.

В Екатеринбург приехали утром и были встречены на вокзале городским головой, председателем местного отдела Географического общества, секретарем, членами и другими лицами. Прием был самый радушный, и угощали нас на все лады. Я побывал в музее и познакомился с геологией и минералогией этой сказочно богатой страны. Каких-каких только сокровищ не содержат ее недра! Осматривали мы и ценные археологические, и этнографические, и орнитологические коллекции, представляющие большой интерес. Налюбовались также всевозможными изделиями и украшениями из уральских камней и осмотрели немножко самый город, очень красивый.:.

После хорошего обеда в любезной семье инженера Беэра состоялось собрание Географического общества, на котором я прочел доклад о своем Енисейском путешествии. И здесь к новому морскому пути в Сибирь отнеслись с большим интересом, хотя для Екатеринбурга путь этот и не может иметь значения. По отношению ко мне было проявлено много любезности: мне поднесли почетный диплом и красивый подарок из уральских камней на память о местной промышленности. Закончился вечер тем, что нас отвезли в оперный театр, очень красивое здание, где мы прослушали первый акт оперы Чайковского «Пиковая дама».

Поезд уходил в 8 час. 45 мин. вечера, и, к сожалению, нам нельзя было дослушать эту интересную музыку».

Но кто такой инженер Беэр, любезно принимавший высокого гостя?

Сергей Алексеевич Беэр в 1912— 1914 годах работал главным инженером Сибирских железных дорог России и имел в Екатеринбурге служебную квартиру. Его жена — Мария Васильевна Беэр-Елагина была внучкой Авдотьи Петровны Елагиной — хозяйки известного в Москве литературного салона у Красных Ворот, который в свое время посещали Жуковский, Пушкин, Гоголь, Тропинин... Предки С.А.Беэра обрусевшие шведы. Первый из них Андрей Беэр приехал в Россию еще при Петре I, был кораблестроителем и получил чин бригадира.

Для семьи Беэра приезд Нансена был, безусловно, событием. И неудивительно, что близкие инженера-путейца хранили как дорогую реликвию две фотографии, сделанные в тот знаменательный день — 24 октября 1913 года. На одной из них, снятой во время посещения Нансеном Екатеринбургского музея и подаренной им инженеру С.А.Беэру на память, имеется автограф путешественника. Обращает на себя внимание то, что Нансен с присущей ему внимательностью и деликатностью поставил на фото около своей подписи двойную дату — 11/24 октября 1913 года, проявив тем самым уважение к хозяину дома и к России, в которой был принят старый стиль, и одновременно не изменив своей привычке к распространенному уже на Западе новому календарю.

На обороте другой фотографии, сделанной также во время посещения Нансеном Екатеринбургского музея, имеется надпись дочери С.А.Беэра — Ольги Сергеевны Нифонтовой-Беэр: «Фритьоф Нансен у нас в Екатеринбурге. Слева стоит папа (гл.инженер С.А.Беэр), рядом с ним стоит С.В.Востротин (енисейский золотопромышленник), в машине сидят Ф.Нансен, рядом с ним Е.Д.Вурцелъ (управляющий казенными Сибирскими дорогами России) и швед Стрем». Кроме того, на этом фото стоит также штамп — «фотограф Н.Н.Введенский».

Эти фотографии хранились в семейном архиве Беэра-Елагиной, а в 30-х годах были подарены мне Ольгой Сергеевной Беэр. С этой семьей меня связывают родственные отношения: сестра моей матери была замужем за сыном инженера-путейца С.А.Беэра. Долгие годы фотографии лежали теперь уже в моем архиве, и сегодня я решил опубликовать их. Мне кажется, что сегодня, как никогда, уместно вспомнить человека, чье имя стало символом самоотверженного служения науке, самопожертвования, бесстрашия и милосердия. У меня даже родились стихи, посвященные автору книги «В страну будущего», какой Россия остается и ныне.

... Бессмертен тот, в сознанье кто

людей

Своей отвагой, добротой иль смелостью идей

Оставил вечный след и память о себе,

Как та звезда, горящая во тьме,

Которая погасла уж давно,

Но свет на землю посылает

все равно...

Но вернемся к путешествию Нансена. После отъезда из Екатеринбурга, уже на следующий день вечером он делает в своем дневнике следующую пометку: «Суббота, 25 октября. Перевалили через Урал и снова очутились в Европе. Утром прибыли в Пермь и переехали через Каму, где был сильный ледоход. Речной лед этот немало напоминает лед или так называемые «ледяные блины» в Ледовитом океане. Пейзаж чисто зимний. Местность холмистая, много елового леса, много огороженных полей; большое сходство с Норвегией...

Около полудня прибыли в Вятку, известный центр оригинальной отрасли крестьянского кустарного труда — изделий из дерева и коры. Просто невероятно, какие интересные вещицы мастерятся здесь из березового дерева, коры и корней и продаются по баснословно низким ценам...»

А 26 сентября, как бы подводя итоги своему почти трехмесячному странствию по России, Нансен пишет: «Теперь мы уже сильно подвинулись к дому. Еще день — и мы будем в Петрограде, где я распрощаюсь с вагоном, служившим моим домом целый месяц, с самого выезда из Красноярска 29 сентября. Правда, был и перерыв, когда мы ехали через Уссурийский край и Приамурье. Здесь тоже зима, и пейзаж стал более плоским... Но скоро и этому пейзажу конец, как всему моему долгому путешествию. И мне невольно становится грустно при мысли о том, что я уже простился с обширными задумчивыми лесами Сибири, с ее торжественно-строгой природой... Я полюбил эту огромную страну, раскинувшуюся вширь и вдаль, как море, от Урала до Тихого океана, с ее обширными равнинами и горами, с замерзшими берегами Ледовитого океана, пустынным привольем тундры и таинственными дебрями тайги, волнистыми степями, синеющими лесистыми горами и вкрапленными в эти безграничные пространства кучками людей».

И действительно Нансен не только полюбил нашу страну, но и стал ее большим другом, оказал огромную помощь народам России в тяжелые после гражданской войны годы разрухи, голода и междуусобиц... Хочется верить, что эти две впервые публикуемые фотографии еще раз воскресят в нашей памяти благородный образ выдающегося человека.

Андрей Попов

В столице Буркина-Фасо Уагадугу мы купили открытку, на которой сфотографирован мальчик, сидящий верхом на здоровенном крокодиле.

Эта фотография разом перевернула наши представления о кровожадном, коварном и к тому же не поддающемся дрессировке хищнике. Как же так? Что за фамильярное обращение со зловещим персонажем бесчисленных приключенческих романов, фильмов и сказок, где Крокодил Гена — либо счастливое исключение, либо он еще себя покажет в дальнейшем. Надпись на открытке гласила, что это так называемый Крокодилов пруд в деревне Сабу.

Вспомнили, что о нем же сообщалось в телепередаче «Клуб путешественников». Знакомые буркинийцы рассказывали нам удивительные вещи о «священных крокодилах». Реклама сделала свое дело: донельзя заинтригованные, мы едем разбираться с этими чудесами на месте.

По дороге делимся друг с другом сведениями об этой буркинииской достопримечательности.

Пруд является объектом культа для жителей деревни Сабу. Живущих в пруду крокодилов они считают священными хранителями своих судеб и с давних времен носят им пищу. По поверью считается, что если житель деревни однажды солжет, мудрые крокодилы сразу узнают об этом и будут ждать случая, чтобы съесть обманщика. Говорят, что в прежние времена местные жители предлагали заподозренному во лжи встать у воды. Если на него возвели напраслину, крокодилы не должны были его трогать. Но если же обвинение справедливо, то... подозреваемый предпочитал уклониться от испытания, после чего уходил из деревни навсегда.

Один из нашей группы на всякий случай привел описание крокодилов из какой-то старой, но умной книги. В его изложении это звучало примерно так: «Крокодил есть водный зверь. Хребет его аки гребень, хвост змиев, а голова василискова. И егда станет оный зверь человека ясти, буде плаката и рыдати, но ясти не перестанет».

Вооруженные этими познаниями, а также фотоаппаратами, мы приближаемся к цели нашего путешествия. По обеим сторонам хорошей асфальтированной дороги проплывают маленькие деревеньки, состоящие из расположенных группами круглых глиняных хижин с конусообразными тростниковыми крышами. Объединенные невысокой хрупкой стеной, тоже из глины, эти строения напоминают средневековые замки, выполненные в миниатюре. Такие домохозяйства называются «зака», и живут в них представители народа моей. Рядом, на невысоких шестах, стоят сплетенные из тростника амбары, по форме похожие на хижины, но уступающие им по размерам.

У дороги, в сухой желтой траве, пасутся длинноногие поджарые овцы, больше напоминающие безрогих антилоп, и низкорослые упитанные козы. Иногда можно увидеть верблюда, стоящего у обочины и надменно посматривающего на проносящиеся мимо автомобили. Здешние пальмы, выросшие на сухой почве саванны, смахивают на метелки, воткнутые ручкой в землю. Они очень редки, в отличие от мощных баобабов, торчащих повсюду. Издалека они похожи на борцов-крепышей с растопыренными толстыми руками. Но больше всего здесь деревьев карите — невысоких, с густыми пышными кронами.

Доехав до развилки, мы хотим уточнить направление. Обращаемся к стоящему у дороги молодому человеку в старых джинсах. Произнесенные на сносном французском языке слова «мар о крокодиль» (крокодилов пруд) вызывают на его безоблачном лице полное недоумение. Мы пугаемся, что заехали совсем не туда, если о крокодилах здесь слыхом не слыхивали. Однако выясняется, что и другие французские слова производят на парня такое же впечатление.

«Кокодрило», говорю я в отчаянии на испанском. Тот же эффект. «Кро-кедайл», — пытаюсь сказать на английском. «Крокодилла!» — кричит кто-то из группы на неизвестном языке. Молодой человек начинает смущаться собственной непонятливости. Руками» со скрюченными пальцами я пытаюсь изобразить крокодилову пасть. Это удается. Парень испуганно выкатывает на меня глаза, но тут его осеняет. Он счастливо смеется, кивает головой и многократно повторяет: «Кайман! Кайман!» Знаками он подтверждает правильность нашего курса, хотя я всегда полагал, что кайманы — это где-то в Южной Америке.

Через четверть часа мы на месте. Свернув с дороги и проехав метров двести меж деревьев и кустов, мы оказываемся у одноэтажного каменного строения. Неподалеку расположилась маленькая сувенирная лавка с яркой привлекательной вывеской. За ней просматривается пруд с мутной коричневой водой. Он имеет вытянутую форму и похож на широкий канал.

Группа мальчишек-африканцев с необычайно деловым видом окружает нас. «Вы желаете посмотреть на крокодилов?» — спрашивает один из них. Как выясняется, это местная администрация. Получив утвердительный ответ, они деловито справляются, сколько нас человек, сколькими фотоаппаратами мы будем пользоваться и сколько кур для приманки крокодилов мы возьмем. За все надо платить.

Чтобы прикинуть свои заведомо скромные возможности, просим показать прейскурант. Старший из мальчишек выносит из дома лист бумаги желто-коричневого цвета, весь в темных пятнах плесени и с зияющими дырами в местах сгибов. Документ похож на полуистлевший, обгрызанный мышами папирус, на каких бывает нанесено местонахождение сокровищ. На этом тоже что-то написано, но что именно, прочесть невозможно. Подросток успокаивает нас, что это не беда и что цены он нам и так скажет.

Узнав цены и рассчитавшись, мы «изменившимся лицом бежим к пруду». Становится ясно, что теперь крокодилы кормят жителей деревни, и причем довольно сытно. Что ж, долг платежом красен. Крокодилов не видно, зато по берегу, у самой воды, преспокойно разгуливают поросята и козлята. Это опять как-то не вяжется с нашими представлениями о коварных и прожорливых хищниках. Может быть, их тут два-три на весь пруд?

— Много здесь крокодилов? — спрашиваем мы у мальчика, несущего на веревке привязанную за ногу курицу.

— Сотни, — не моргнув глазом отвечает он.

Мальчик, похоже, соврал, ничуть не опасаясь мести со стороны крокодилов. Если бы их были сотни, то пруд можно было бы пересечь по их спинам.

И тут на противоположном берегу мы видим лежащих неподвижно трех крокодилов, которых поначалу приняли за бревна. Пасти их разинуты. Одни авторитетно утверждают, что это делается для чистки зубов, которую берут на себя птицы. Другие снисходительно поясняют, что они таким образом охлаждают тело, хотя, на мой взгляд, для этого следовало бы залезть в воду, а не жариться на солнце.

Наши юные гиды предлагают обойти водоем. Один ярый фотолюбитель из нашей группы раздраженно замечает, что на том берегу солнце будет засвечивать в объектив. Все соглашаются, но, сообразив, что объяснить это крокодилам будет нелегко, послушно огибают пруд.

При нашем приближении здоровенные крокодилы панически кидаются в воду. Видно, туристы им изрядно поднадоели. Но изумляет нас другое. Один из мальчиков бесстрашно бросается в пруд вслед за самым большим крокодилом, только что погрузившимся в мутную воду. Наклонившись так, что над поверхностью торчит только его курчавая голова, мальчик шарит руками по дну. У всех захватывает дух. Мальчик, однако, держится спокойно, словно ловит раков.

Через несколько секунд он извлекает из воды огромный крокодилов хвост и тянет его на берег. Вслед за хвостом на поверхности появляется его обладатель. Крокодил отчаянно гребет лапами от берега, но мальчику уже помогают его приятели, с помощью которых он вытаскивает рептилию на сушу. Растянувшись на песке, крокодил обреченно замирает и даже закрывает свои маленькие глазки, расположенные на самой макушке. Наверное, чтобы не было так страшно.

— Это священный крокодил, — важно сообщает мальчик, который только что выволок его на берег столь непочтительным образом.

Однако добродушный вид крокодила никого не успокаивает. Туристы к нему не подходят. Чуть позже, ободренные примером местных мальчишек и неподвижностью самого крокодила, они начинают фотографироваться рядом с ним, то и дело бросая на него настороженные взгляды и одновременно пытаясь улыбнуться в объектив.

Постепенно осмелев, один из туристов осторожно берет крокодила за хвост и, стоя на полусогнутых ногах, готовый каждую секунду пуститься наутек, просит его сфотографировать. Другой усаживается крокодилу на спину и, натянуто улыбаясь, пытается одним глазом смотреть в объектив, а другим бдительно следит за его жуткой пастью. Хищник никак не реагирует на суету вокруг него. И лишь когда вконец обнаглевший турист начинает совать ему в зубы длинный батон хлеба, крокодил словно просыпается, брезгливо отворачивается от угощения и ползет в воду.

Мальчишки оставляют его в покое, посчитав, что он свое отработал, и уводят нас дальше по берегу. Крокодил, выставив из воды глаза-перископы, провожает нас беспокойным взглядом.

Шагая по песку, мы замечаем еще одного крокодила, барражирующего в нескольких метрах от берега. Половина хвоста у него отсутствует. То ли животное неосторожно тащили из воды, то ли какой-то бойкий турист оторвал его на память в качестве сувенира.

Мальчик бросает в воду курицу на веревке. Та шлепается недалеко от морды хищника. Крокодил медленно приближается к ней. Мальчик подтягивает курицу к берегу. Тут крокодил делает рывок, и птица исчезает в его пасти.

Куцый оказался порезвее предыдущего собрата и, можно даже сказать, поартистичнее. Он устраивает в воде целое представление к вящей радости присутствующих. Уцепившись зубами за веревку, он дергает ее из стороны в сторону, переворачивается через спину, показывая нам широкое грязно-белое брюхо. Он упрямо тянет веревку в воду и едва не затаскивает туда столь же упрямого туриста, вцепившегося обеими руками в другой конец.

Как и следовало ожидать, человеческое упрямство оказалось сильнее. Однако крокодил тоже не проиграл — уже вторая курица остается у него в пасти. При этом глазенки его весело поблескивают, и никаких признаков слез в них не видно. Местные крокодилы либо менее сентиментальны, либо более искренни по сравнению со своими, как утверждают, слезливыми собратьями из других мест.

В руках туриста остается только веревка, но и он, необычайно счастливый, хлопает себя руками по коленкам, хохоча во все горло и подпрыгивая в радостном возбуждении. Крокодил тем временем вновь приближается к берегу, на этот раз очень решительно. На поверхности видна лишь верхняя часть его бугристой головы с маленькими узко посаженными глазками. Может быть, он уже высмотрел среди нас какую-нибудь вконец изолгавшуюся личность?

Кур больше не осталось, и отвлечь внимание зубастого и неукротимого борца за правду нечем. Все, включая самых честных и правдивых общественников, беспорядочно шарахаются назад. Они не желают доверяться проницательности животного, пусть даже священного. Всем свойственно ошибаться. Еще не разберется впопыхах.

У воды остается только один человек. Этот смельчак — конечно же, наш соотечественник. Неужели он не солгал ни разу в жизни? Он преспокойно снимает видеокамерой приближающегося к нему ящера-людоеда. Крокодил уже у его ног, но наш герой и не шелохнется. Мало того, продолжая снимать, он бесстрашно наклоняется к крокодилу и буквально тычет объективом камеры ему в морду. Крокодил, приняв японскую видеотехнику за нечто съедобное, привычно открывает пасть.

Дождавшись этого момента, оператор-любитель прекращает съемку. Довольно улыбаясь, он отнимает камеру от лица и, увидев прямо перед собой распахнутую зубастую пасть, перепуганно вскрикивает и отшатывается. Он недавно занимается съемкой и еще не привык, что через видеокамеру предметы кажутся дальше, чем на самом деле.

Пружинисто отпрыгнув назад, турист роняет камеру, она падает на песок и едва не попадает крокодилу по зубам. В следующий миг он осознает, что видеотехника сейчас стоит гораздо дороже человеческой жизни. Мужчина возвращает себе самообладание, смело выхватывает бесценную аппаратуру из-под носа у хищника и улепетывает к своим.

Крокодил выползает на берег и направляется к нам, волоча за собой остаток хвоста. Мы решаем последовать примеру местных жителей — не искушать судьбу и уйти из деревни навсегда.

Уагадугу

Владимир Добрин

«Божественный ветер», по-японски — «камикадзе», отогнал прочь монгольский флот, пытавшийся вторгнуться в пределы Японии в 1281 году. Это был уже второй шторм, окончательно разрушивший завоевательские планы Хубилай-хана, великого монгольского правителя XIII века, внука знаменитого Чингизхана. Так родилась легенда о камикадзе.

К атастрофа произошла у Такасимы, маленького островка, лежащего чуть в стороне от Кюсю, в западной части Японии. Там, с опытной командой водолазов, ученых и инженеров, Торао Мозаи, японский подводник, провел целых три лета, исследуя затонувшие остатки монгольского флота. Было сделано большое количество находок и разработана новая техника обнаружения предметов, погребенных на океанском дне.

...В 1268 году, завоевав Северный Китай и Корею, Хубилай-хан потребовал подчинения и от Японии. Японцы пренебрегли его волей, и хан начал готовиться к захвату островной твердыни. Наконец, в ноябре 1274 года флот из девятисот кораблей, несших сорок тысяч войска монголов, китайцев и корейцев, подошел к бухте Хаката на острове Кюсю.

После успешного дневного сражения захватчики отошли на ночь на свои суда. Но в тот вечер шторм грозил сорвать их с якоря, и кормчие были вынуждены выйти в море. Шторм, в конце концов, разметал флот, двести кораблей затонули — в живых осталось всего тринадцать тысяч пятьсот человек.

Но, несмотря на понесенные потери, Хубилай-хан уже готовился ко второму вторжению в Японию. И к весне 1281 год в портах Китая и Кореи собралась бесчисленная армада.

Однако японцы тоже не сидели сложа руки. За семь лет они успели обнести бухту Хаката стеной — то было огромное сооружение около двух с половиной метров высотой и порядка двадцати километров длиной.

К исходу июля объединенные силы монголов и их союзников атаковали Такасиму и приготовились вторгнуться на главный остров — Кюсю. А японский император и его сановники в это время молили богов о помощи обороняющейся армии. И как бы в ответ на их молитвы на территорию Такасимы в августе налетел «божественный ветер», разрушивший все, что только возможно...

Потери монголов оценивают по-разному, но большинство историков полагают, что они составили четыре тысячи кораблей. Потери же в живой силе, вероятно, превысили сто тысяч человек, включая воинов, утонувших в море и убитых на Такасиме. С тех пор монголы никогда больше всерьез не угрожали Японии...

В течение семи веков остатки монгольского флота лежали нетронутыми на морском дне рядом с Такасимой. И лишь изредка японские рыбаки то тут, то там вылавливали сетями глиняные кувшины, каменные чаши и осколки фарфора, но систематические исследования в районе кораблекрушения никогда не предпринимались.

В 1980 году Торао Мозаи получил от японского министерства образования субсидию на три года для совершенствования техники, применяемой в подводной археологии. Вспомнив о монгольском флоте, он с коллегами выбрал воды, омывающие Такасиму, как идеальный полигон для проверки новых приборов. Одна из самых больших проблем в подводной археологии — обнаружение предметов, находящихся под донными отложениями.

До недавнего времени неметаллические объекты под несколькими футами песка или наносов не обнаруживались даже наиболее чувствительными детекторами. И археологи могли найти интересующие их объекты, только перекапывая обширные участки морского дна.

Место крушения монгольской армады долго оставалось недоступным для подводных археологов.

Известно, что геологи для поисков полезных ископаемых в море используют специальный прибор — профиломер твердого дна, или сонарный зонд, который излучает звуковые волны, отмечающие скальные формирования и осадочные породы, что залегают ниже поверхности дна океана.

Токийская фирма «Кокусай Когио Компани, Лтд», специализирующаяся на подводных геологических изысканиях, любезно предоставила исследователям свою модель сонарного зонда, и команда инженеров прихватила его на Такасиму для испытаний.

«Предварительные результаты были многообещающими, — вспоминает Торао Мозаи. — С пластомером, установленным на шлюпке, мы вдоль и поперек избороздили море, где когда-то рыбаки находили предметы древнекитайской и монгольской культуры. Когда пластомер сканировал участок на глубине тридцати метров под уровнем океанского дна, вмонтированный в прибор самописец отображал нижний горизонт скалы, вырисовывая маленькими черточками то ли обломки скал, то ли колонии морских раковин. Хотя пластомер действительно выявлял среди крупных скальных массивов и мелкие объекты, он не позволял определить характер этих объектов. Его явно надо было модифицировать для нужд подводной археологии».

Вскоре была изготовлена экспериментальная модель нужного прибора. Твердые предметы, из камня, металлов или фарфора, высвечиваются на экране встроенного в прибор зонда розовым цветом. Более мягкие, например... из дерева — оранжевым. А сыпучие вещества, ил и песок — желтым или светло-зеленым. В конце шкалы мягкости фиксируется вода, она обозначается своим естественным цветом — голубым.

Летом исследователи вернулись на Такасиму с цветовым зондом и командой добровольцев, состоявшей из тридцати водолазов, ученых и техников. Поиски монгольского флота начались.

«Пока я с коллегами-инженерами экспериментировал с цветовым зондом, — вспоминает Торао Мозаи, — наши водолазы почти сразу наткнулись на затонувшие предметы. С помощью ручных инструментов и воздушных насосов они очищали океанское дно в окрестностях Такасимы и мало-помалу извлекали на поверхность различные предметы китайской и корейской утвари XIII века, а также старинное оружие...»

И эти находки действительно были замечательны. Менее чем за две недели команда водолазов обнаружила металлические наконечники копий, железные и медные гвозди, каменные якоря, тяжелые каменные шары, кирпичи необычной формы, куски железа и многочисленные фарфоровые и глиняные изделия: горшки, вазы, чашки и блюда.

«Цветовой зонд все еще проходил испытания, поэтому во время поисков мы больше полагались на наших водолазов, — продолжает вспоминать Мозаи. — Самая распространенная находка — увесистые каменные чашки — особенно заинтересовала меня. Каждая из этих посудин имела на краю характерную выемку, через которую, очевидно, высыпалось ее содержимое.

Я предположил, что чашки могли использоваться для смешивания пороха, поскольку в иных исторических источниках имеются упоминания о том, что для этого как раз служили каменные сосуды».

Среди наиболее интересных находок были и кирпичи. Они выглядели чуть тоньше современных, и некоторые историки считают, что монголы использовали их для постройки маленьких корабельных кузниц, чтобы изготавливать лошадиные подковы и чинить оружие. Другие ученые придерживаются мнения, что кирпичи были привезены китайскими войсками для постройки, после высадки на берег, храмов, где воины молили богов даровать им победу. Но в 1281 году у китайцев не было времени на возведение храмов — и кирпичи пошли на дно вместе с завоевателями.

Хотя внешние воды Такасимы преподнесли множество находок, поднять удалось только малую их часть. Средства были ограничены, и представлялось бессмысленным извлекать предметы, которые, оказавшись на воздухе, могли попросту превратиться в прах.

Так что поднимали только каменные и керамические изделия. А деревянные и железные так и остались лежать на морском дне под толстым слоем песка, веками оберегавшего их от разрушительного воздействия воды и воздуха, — до лучших времен.

Однако археологи обследовали далеко не все глубины у побережья Такасимы. И многое до сих пор так и не удалось выяснить — например, где покоятся остатки монгольского флота, затонувшего в 1281 году, а также двести с лишним кораблей армады Хубилай-хана, подошедшей к берегам Японии в 1274 году. Кроме того, необходимо обследовать воды, омывающие три островка, лежащие между Кюсю и Кореей, — Цусиму, Ики и Хирадоджиму. Тем более что они упоминаются в хрониках, относящихся к одному или обоим вторжениям...

Цветовой зонд оказался многообещающим прибором. И поиск флота Хубилай-хана с его помощью — только начало.

По материалам журнала «National geographic» подготовил А.Колпаков

Необходимое предисловие

О людоедах — «о племени антропофагов злых» — рассказывал еще шекспировский Отелло Дездемоне, а та «с ужасом внимала».

Рассказы эти стары как мир. Вы прочтете их в предлагаемом читателям историческом очерке о каннибализме — поедании себе подобных, то есть — людоедстве.

Автор собрал богатый материал об этом явлении — тем очерк и интересен. Вместе с тем следует сказать, что, по мнению большинства ученых, каннибализм вряд ли когда имел широкое распространение — как, так сказать, часть кулинарии, и вряд ли потребляемый людоедами продукт (скажем мягко так) стоял вровень с хлебом насущным и мясом скотов безгласных, птиц и рыб.

В разных регионах Земли встречался также каннибализм ритуальный. Он входил в воинские обряды или составлял привилегию вождей. Не будем, однако, отрицать, что существовали и племена, не питавшие брезгливости к плоти себе подобных. Но много ли их было? Зачастую сведения о таковых дурных наклонностях получаемы были от соседних враждебных племен. Впрочем, об обвинениях в каннибализме и их корнях подробно рассказывают Р.Таннехилл и Н.Дэвис. Думаем, что читатель сам разберется в приводимых фактах.

Научный редактор журнала, кандидат исторических наук Л.Минц

Ч тобы приготовить лечебную настойку, один древнеегипетский рецепт предлагает взять «свежий, не более раза пролежавший под солнцем и луной труп двадцатичетырехлетнего человека, умерщвленного колесованием, посажением на кол или повешеньем; отделить красную неповрежденную плоть, нарезать на куски, смочить мирром и алоэ; затем выдержать в маринаде и...». Думаю, подобное лекарство многим покажется гораздо худшим злом, чем сама болезнь — какою бы страшной она ни была. Однако автор папируса придерживался иного мнения.

Этот случай из медицинской практики не идет ни в какое сравнение с массовыми актами каннибализма, получившими широкое распространение в первое тысячелетие нашей эры. Голод и недоедание сопровождали людей на протяжении всего этого исторического периода.

Жажда мести

Суровая реальность способствовала укреплению давнишнего суеверия, что выпитая кровь прибавляет сил, а поедание плоти врага — есть самое жестокое возмездие.

Ярость и жажда мести — вот тема, общая для целого ряда красноречивых исторических свидетельств, в истинности которых не мешает сомневаться даже изрядная доля вымысла. Вот пример. В 625 году пророк Мухаммед вел войну с языческим правителем Мекки. Перед этим в 624 году он одержал победу, но на этот раз потерпел крупное поражение. Сам он тогда был ранен, а многие его последователи — убиты. В числе последних оказался и дядя пророка, в прошлом году убивший военачальника врагов. У того была дочь, красавица по имени Хинд. Во время сражения она изо всех сил била в барабан и криками призывала своих воинов отомстить за смерть ее отца. Последователи Мухаммеда «посчитали ниже своего достоинства поднять на женщину меч, который должен служить пророку». Это было их ошибкой. После битвы «Хинд и несколько ее помощников изувечили тела мусульман, убитых в этот день; они отрезали у павших бойцов уши и носы, из которых Хинд сделала ожерелья и браслеты. У дяди пророка она вырезала кусок печени и хотела съесть, но не смогла проглотить и выплюнула на землю. Затем она забралась на высокую гору и оттуда возвестила о великой победе над мусульманами».

Те же мусульмане стали жертвами инцидента в Испании в 890 году. Арабская армия, возглавляемая Саваром, нанесла сокрушительное поражение христианскому войску, разбив его под городом Эльвира, на северо-востоке Гранады. «В тот день Савар так размахивал мечом, что только хорошо закаленная сталь могла поразить столько голов и при этом не затупиться. Двенадцать тысяч испанцев были убиты в этом бою и еще несколько тысяч — в следующем». Однако затем Савар попал в западню и был убит защитниками Эльвиры. «Когда его, мертвого, принесли в город, то крики радости сотрясли воздух. Одержимые жаждой мести женщины с яростью набросились на тело того, кто лишил их братьев, мужей и сыновей; они разорвали его на части и сожрали, как дикие звери, завладевшие желанной добычей». (Обратим внимание на то, что оба случая людоедства описаны мусульманами — т.е. врагами обвиняемых. Если бы сохранились летописи противной стороны, то в них, несомненно, людоедами предстали бы последователи пророка. Приписывание врагу самых отвратительных качеств, по нашему представлению, скорее говорит об омерзении, вызываемом поеданием человеческого мяса, чем о подлинности событий. Впрочем, автор волен трактовать данные по-своему. — Здесь и далее примечания научного редактора.)

А вот что рассказывает великий германский эпос о Нибелунгах: бургундцы пили кровь бойцов, сраженных в горящем дворце гуннов. Событие произошло в 437 году.

«... Выдержать эту жару

невозможно, Боже!

Мы задыхаемся!.. Что же нам

делать?.. Что же?..»

Молвил тут Хаген, сурово

нахмурив брови:

«Жаждой томимый, пусть

каждый напьется крови!

В пламени адском напитка здесь

нет другого:

Пейте его — таково мое, други, слово».

В тринадцатом веке монголы (как раз в то время их стали называть «татарами») пользовались репутацией самого кровожадного народа в истории. Эта мрачная слава, конечно же, основывалась на всеобщем ужасе перед ними — от Китая до Ближнего Востока. Заслуживает внимания рассказ о внуке Чингисхана Батые, переданный европейским монахом Риколдом. Он пишет, что «один знатный тюрк, состоявший на службе у Батыя, был уличен в предательстве. Хан приговорил его к смерти, но татарские женщины попросили отдать тюрка в их руки. Заполучив несчастного, они сварили его живьем и разрезали на мелкие части, которые были розданы воинам, чтобы они их съели и запомнили, что такая участь суждена всем предателям».

Многие представляли татар как неисправимых каннибалов. «...Когда они захватывали в плен кого-нибудь из своих злейших врагов, то собирались вместе и съедали его, мстя за непокорность; точно вурдалаки из преисподней, они также выпивали кровь жертвы». А один западный свидетель их нашествия на Европу в 1242 году сообщал, что «татарские военачальники и их помощники с песьими головами пожирали тела своих жертв, точно это был хлеб». (И тут мы имеем дело со свидетельствами врагов. Заметим, что само слово «татары» на Западе возводили к названию ада — «Тартар». Адским же созданиям можно приписать любые — особо отвратительные свойства. Отчего мы должны доверять этим свидетельствам больше, чем «помощникам татарских ханов с песьими головами»?)

К началу классического периода античности на Средиземноморском побережье Европы первобытного каннибализма уже не было; остался только след в греческих легендах и мифах. Например, в мифе о титане Кроносе, женившемся на своей сестре Рее. По предсказанию богини Геи, его должен был лишить власти собственный сын, поэтому, как только у Рей рождались дети, Кронос тотчас их проглатывал, желая избежать исполнения предсказания. Так он расправился с Гестией, Деметрой, Герой, Гадесом и Посейдоном. Однако Рея обманула Кроноса, подложив ему вместо младшего сына — Зевса запеленатый камень, который он, глазом не моргнув, проглотил. Зевса же тайно воспитали в пещере на Крите; возмужав, он опоил отца волшебным напитком, и упившийся Кронос изрыгнул на свет съеденных собственных детей. После долгой битвы Зевс низверг Кроноса и остальных титанов в Тартар. Конечно, это всего лишь легенда. Однако в некоторых районах Аркадии (области Эллады) на самом деле существовал обычай принесения в жертву детей.

История голода

До сих пор мы говорили об обрядовом поедании врагов или принесении жертв. Была, однако, причина, по которой людоедство временами распространялось в разных районах земли.

На протяжении веков народы Европы, Азии, Африки и Америки (хотя данные о ней имеются лишь с 1200 года) страдали от неурожаев и голода. История повторялась снова и снова. В 206 году до н.э. в Китае «люди ели человеческую плоть; половина населения вымерла от голода». В 178 году до н.э. «был голодный мор; изможденные люди обменивались телами умерших детей и обгладывали их кости». В 48 - 44 годах до н.э. «жители провинции Ганьсу ели человеческое мясо». В 15 году до н.э. то же самое происходило в Лояне и в близлежащих провинциях. (По мнению авторитетных исследователей — например, Ляо Кэ — выражение «есть человеческую плоть» представляет собой не более чем метафору. Скажем, китайское выражение «требовать чьих-то глаз» значит «просить сатисфакции», но вовсе не означает, что проситель желает вырвать глаз у обидчика. Это, конечно, не отрицает фактов людоедства во время голода, столь частого в Средней Империи, но отнюдь не значит, что поедание себе подобных было делом обыденным.)

Китайские драматурги постоянно возвращались к этой теме. В 25 году в провинции Юннань бродяжничали целые шайки каннибалов; они захватывали небольшие селения, съедали всех его жителей, а затем отправлялись дальше. Неудивительно, что, узнав об их приближении, люди покидали свои дома и прятались где-нибудь в окрестностях. Пьеса «Преданность Шао Ли» передает события того времени. Сцена изображает пригород Пекина. Входит вдова знатного человека, г-жа Шао, поддерживаемая под руки двумя сыновьями — Шао Хи и Шао Ли: они убегают от людоедов. Желая устроить небольшую передышку, Шао Ли идет собирать хворост для костра, а Шао Хи отправляется на поиски корней и ягод. Однако не успевает он отойти на сотню шагов, как появляется мужчина весьма отталкивающей наружности, некто Ма Вао. Он заявляет, что несмотря на свои заслуги был изгнан из армии за безобразную внешность и с тех пор стал предводителем отряда таких же отверженных. Теперь он взял за правило три раза в день съедать по куску человеческого сердца или печени. С этими словами он хватает прилежно внимавшего ему Шао Хи и тащит в свой лагерь. Убедившись, что разжалобить людоеда не удастся, юноша просит отпустить его, чтобы проститься с матерью. Ма Вао колеблется, и между ними завязывается философский спор о пяти человеческих добродетелях. Шао Хи одерживает в споре верх, и Ма Вао отпускает жертву повидаться с матерью, с обещанием, однако, вернуться через час. Юноша прощается с матерью; ее слезы не могут удержать сына — верный своему слову, он возвращается в лагерь каннибалов. Брат его Щао Ли идет за ним и пробует уговорить Ма Вао, чтобы тот взял его вместо брата. Он даже обнажается, чтобы показать, сколь он аппетитен. Тронутый братской преданностью, Ма Вао отпускает обоих, и они вместе с матерью продолжают прерванный путь. (У китайцев «литература ужасов» (как и детектив) появилась гораздо раньше, чем у европейцев. Помимо людоедства излюбленной темой являлись оборотни-лисы, покойники, вступающие в брак с живыми, привидения и т.д. — словом, все, вызывающее болезненное любопытство, все необычное, не существующее в реальной жизни. Масса таких рассказов классика китайской литературы Пу Сунлина (Ляо Чжая). Они так и называются — «Рассказы о людях необычайных».)

Из иностранцев чаще всего писали о людоедстве в Китае арабы и персы. Но много божники китайцы для них — средоточие всех пороков. И, кроме того, мало к кому в Китае относились с таким отвращением, как к мусульманам. А те платили той же монетой.

Древнейшая индийская литература содержит гораздо меньше упоминаний о каннибализме, чем китайская. Но и в ней есть довольно поучительная сказка из собрания «Дасакумаракарита» («Сказки десяти принцев»).

«Давным-давно случилась великая засуха, продолжавшаяся двенадцать лет. Поля пришли в запустение, а дождя все не было. Озера превратились в грязные болота, реки пересохли; исчезли почти все ягоды, фрукты и плоды, и уже никто не отмечал праздников. Появилось множество разбойников, люди стали поедать друг друга. Человеческие черепа и кости усеяли всю землю.

Тогда жили три брата. Они съели все запасы пшеницы, потом — всех коров, овец, служанок, слуг, детей, жен старшего и среднего брата. Наконец было решено, что завтра наступит очередь Дхумини, жены младшего брата; однако тот не мог допустить этого и ночью бежал, захватив ее с собой...»

В Европе положение дел было ничуть не лучше, чем в Китае. В 450 году н.э. в Италии свирепствовал такой голод, что родители утоляли его собственными детьми. С 695 по 700 год в Англии и Ирландии продолжался голодный мор — и снова «люди поедали друг друга». Германия и Болгария испытали ужасы каннибализма в 845 и 851 годах; в 936 году начался знаменитый голод в Шотландии, когда в течение четырех лет «люди пожирали друг друга». Во второй половине десятого века один автор писал, что «страшный голод охватил весь Римский мир и продолжался в течение пяти лет; не было ни одного места на земле Священной империи, где бы люди не впали в самую крайнюю нищету. Умерших от голода невозможно было подсчитать. Во многих городах и провинциях нужда заставляла людей питаться не только крысами и червями, но и мясом мужчин, женщин и детей. Одичание было так велико, что многие съедали своих родителей. Было много примеров того, как юноши ели своих матерей, а те, позабыв все материнские инстинкты, съедали младенцев».

В так называемые «темные века», как и во все другие времена, от голода в первую очередь страдали беднейшие — а они не владели грамотой и не оставили свидетельств. К тому же городов тогда было немного, а именно в них последствия нужды и лишений оказывались наиболее ужасающими. Средневековые историки ограничивались замечаниями вроде «они поедали друг друга», ибо просто не располагали более подробной информацией.

Впрочем, было одно исключение. Когда в Египте разразился чудовищный голодный мор 1201 года, в Каире жил некий врач, который многое видел, еще больше слышал и все это записывал. Глава его книги «Поучительные размышления и воспоминания о событиях, которым я был свидетелем в Египте» (выпущенной между 1201 и 1207 годами) целиком посвящена данной теме. Мемуары Абд-аль-Латифа — так звали этого врача — еще не переводились, однако они заслуживают того, чтобы обратить на них самое пристальное внимание.

«В Мисре (Египте) и в самом Каире, близлежащей округе, куда бы человек ни направил шаги, — пишет Абд-аль-Латиф, — ему трудно найти место, где бы на глаза или под ноги не попадались трупы, отдельные оборванцы в последней стадии агонии или целые группы бедняков, находящихся в подобном же прискорбном состоянии.

В пригородах и селениях вымерли почти все жители... Порой путник мог пройти через целый поселок и не встретить ни одной души, — только пустые дома, открытые двери да множество разложившихся и еще свежих трупов. В иных домах были значительные ценности, потому что некому было их украсть...

...Несчастным, изнемогавшим под бременем непосильной нужды, приходилось питаться падалью, трупами, собаками, экскрементами людей и животных. Они пошли дальше и достигли той стадии, на которой стали поедать собственных детей. Не было ничего необычного, если на улице кто-то предлагал купить ребенка, жареного или вареного. Правитель города приказал сжигать живьем и таких продавцов, и их покупателей.

Я сам видел зажаренного младенца, лежавшего в корзине. Ее доставили к правителю вместе с мужчиной и женщиной, оказавшимися отцом и матерью ребенка. Правитель приказал сжечь их живьем.

Когда бедняки первыми стали есть человеческое мясо, остальных славных жителей это настолько потрясло и ужаснуло, что они долгое время ни о чем другом не разговаривали.

Поедание себе подобных было так распространено среди бедняков, что это стало причиной гибели большинства из них. Если бы я рассказал все, что слышал или видел собственными глазами, то многие бы мне не поверили. А я был свидетелем только лишь малой доли тех ужасов, которые творились вокруг. Порой мне и самому начало казаться, что я придаю слишком большое значение тому, как быстро изменилась наша жизнь...»

Обвиняются еретики

«Почти вся Германия охвачена пламенем костров. В Швейцарии из-за них опустошены целые селения. Путешественник, оказавшийся в Лорене (современный Эльзас), может видеть сотнями и тысячами привязанными к столбам вдоль дорог... Я уже не говорю о более отдаленных землях. Увы, это так — буквально повсюду, точно черви в саду, расплодились тысячи и тысячи ведьм и колдунов... О, почему они не объединятся в одном человеческом теле, чтобы можно было его сжечь и навсегда покончить с проклятым бесовским отродьем!» Эти пылкие строки, написанные в 1590 году, принадлежат перу главы трибунала Святой Церкви в Бургундии, знаменитого судьи Анри Богуйе, издавшего руководство по ведению судов над ведьмами.

Нельзя сказать, что Богуйе и его последователи были истово убеждены в существовании колдовства: в действительности они никогда не говорили об исключительном всевластии Сатаны и его приспешников. Однако никто из них не сомневался в том, что существуют колдуны и ведьмы, что они вредят людям, насылают порчу на домашний скот, продают душу дьяволу и совершают мрачные богохульные таинства, являющиеся издевкой над святыми таинствами Церкви, и умерщвляют новорожденных младенцев, чтобы мясо их съесть во время шабаша, а жир использовать для приготовления волшебных мазей, пригодных как для полетов на метле, так и для отравления какого-нибудь из их недругов.

Этих несчастных колдунов, погибших на публичных сожжениях шестнадцатого и семнадцатого веков, обвиняли в людоедстве не реже, чем современных политиков — в коррупции. Во многом они стали жертвами давней традиции приписывать отличающемуся верой и обычаями меньшинству то, что большинство считает самыми отвратительными из человеческих пороков.

Во втором веке до нашей эры эллинистический царь Сирии Антиох IV Эпифан, которому принадлежала и Палестина, предложил принести в жертву в Иерусалимском Храме свинью. (Антиох IV считал, что все его подданные должны быть одним народом, говорить на одном — греческом — языке и поклоняться одним богам. Скорее всего отсюда его попытки установить алтарь Зевса и свою статую. Не исключено, впрочем, что евреям он мстил за кровавое восстание, происшедшее за несколько лет до этого. В любом случае, поступок его не мог не вызвать возмущения и у эллинов: еще Александр Македонский, наследником царства которого Антиох себя полагал, отнесся к Иерусалимскому Храму с подчеркнутым уважением.) Это преднамеренное осквернение святого места разъярило не только евреев, но и весь эллинский мир. Чтобы восстановить репутацию монарха, приближенные Антиоха сочинили и распространили версию, согласно которой он встретил в Храме тучного пленного грека и тот рассказал ему, будто «у евреев есть обычай похищать иностранцев и греков, откармливать их в течение года, а затем заводить в лес, чтобы убить, а плоть принести в жертву, давая клятву непримиримой вражды ко всем иноземцам». Так как греки почти ничего не знали о еврейских религиозных обрядах, то эта выдумка возымела действие и послужила основой для укоренившегося убеждения в том, что такие ритуальные убийства совершаются на самом деле. (Антиоху Эпифану его выходка даром не прошла: евреи во главе с братьями Маккавеями разбили сирийцев, изгнали их из страны, захватили Дамаск. Царю Антиоху пришел конец, но посеянные им семена впоследствии взошли. Но об этом мы расскажем далее.)

Римляне подхватили обвинения против религиозных меньшинств — тут уж христиан — и стали усердно насаждать мнение, будто христиане приносят в жертву и съедают иноверцев. Однако в данном случае последователи Иисуса не пожелали подставлять другую щеку. Они дружно воспротивились и к третьему веку развернули широкую пропаганду не только против своих языческих римских обидчиков, но и — с благословения епископа Клемента Александрийского — против всех известных им «еретических» сект. Вот список обвиняемых. Карпократиане поедают своих детей; то же самое делают манихеи; монтанисты пекут хлеб из муки и крови младенцев; гностики варят и едят человеческих зародышей; а евхиты собираются через девять месяцев после своих мерзких сексуальных оргий и съедают младенцев, зачатых на них (К сожалению, не сохранилось ответов еретиков на эти обвинения и их собственных обвинений.). В первые века христианства дальше словесных обвинений и проклятий дело не шло.

Минули столетия, и укрепившаяся Церковь возымела возможность начать с еще большим рвением бороться с еретиками. Так, в Орлеане в 1022 году несколько человек были обвинены в том, что они по ночам собирались в тайном месте и при свете факелов выкрикивали имена демонов. Когда демон появлялся, факелы гасили, и начиналась оргия. Затем появлялся сам дьявол; ему торжественно поклонялись, а святой крест — оскверняли. Детей, рожденных после этих сборищ, поедали и сжигали на восьмой день; пепел, который кощунственно называли «святым духом», развеивали в воздухе. Обвиняемые после пыток подтвердили, что могли летать на метле, — так появилось самое раннее из известных упоминаний о наклонностях и способностях ведьм.

В течение последующих четырех веков кафары, богомилы, альбигойцы и вальдезианцы — не говоря уже о хенрикеях, апостольцах, люциферианах и адамитах — попали в число сект, обвинения против которых стали общим делом. Так появились расхожие клише в истории колдовства и еретичества — враги истинной веры обязательно людоеды.

Окончание следует

По материалам книг Р.Таннехилла «Плоть и кровь» и Н.Дэвиса «Человеческие жертвоприношения» подготовил М.Массур

Г ода два назад, читая книгу Красимиры Стояновой «Болгарская пророчица Ванга», я обратил внимание на описание двух фантастических событий. Почему же именно эти два события привлекли мое внимание, хотя каждая страница книги повествовала о явлениях сверхъестественных, выходящих за пределы человеческого понимания?

Дело в том, что для этих событий автор привел точные пространственно-временные координаты, что является обязательным условием для астролога при составлении гороскопов. Что же это за события? В первом происшествии, назовем его условно «Фигуры на скале», речь шла о том, как однажды Ванга позвала к себе племянницу Красимиру Стоянову и сказала, что той необходимо быть 5 мая 1979 года в некой горной местности и наблюдать восход Солнца и появление Луны. На вопрос Красимиры, почему же именно 5 мая, Ванга немногословно ответила: «Причина в небесных телах».

Собрав группу друзей-единомышленников из пяти человек, Красимира (по профессии врач) накануне 5 мая вышла в горы на поиски местности, которую ей описывала Ванга. Вечером 4 мая они наконец разбили свои палатки под скалой, которую долго не могли найти...

Путешественники, зная уникальные способности Ванги, даже не удивились тому, насколько точно ясновидящая описала местность, в которой никогда не бывала и которую никогда не видела, ибо с ранних лет была абсолютно слепа.

Утро 5 мая. Восход Солнца. Его первые лучи падают на скалу. Ничего особенного не происходит. Путники решают ждать вечера...

Наступает вечер. В горах темнеет быстро. А вот и Луна. Ее свет озарил скалу, под которой в ожидании томились люди. И тут произошло невообразимое: скала осветилась изнутри мерцающим светом, словно превратилась в экран гигантского телевизора. А на «экране-скале» потрясенные путники увидели две фигуры... Изображение этих фигур было настолько четким, что, казалось, они вот-вот сойдут на землю. Красимира пишет «На экране стоял огромного роста старик, в длинном до пят одеянии, в правой протянутой руке держал какой-то круглый предмет, напоминающий прибор». Рядом с ним, как бы на троне, сидел молодой человек, обличием похожий на фараона, на его голове было подобие «шапки с торчащими антеннами». Загадочные фигуры дали себя как следует рассмотреть, ибо находились перед людьми минут двадцать, потом экран погаси фигуры исчезли.

Второе явление, назовем его условно «Серебристая женщина», произошло утром 30 мая 1988 года в доме самой Ванги, где она готовилась начать прием больных и желающих заглянуть в свое будущее.

Вот как пишет об этом Красимира Стоянова: «В тот день Ванга сказала мне, что около нее кружится очень красивая женщина в белом одеянии. Она стоит перед людьми, готовящимися войти в дом. Ванга с удовольствием наблюдала за ней, потому как одеяние ее блестело словно серебро. Естественно, никто из нас не видел этой женщины. Когда служащий стал пускать к Ванге посетителей, «Серебристая женщина» поднялась над землей метра на два. Она была необыкновенно красивой. «Мне не приходилось видеть столько красоты в одном человеческом теле, когда я была зрячей и видела, как все вы», — сказала мне Ванга».

Теперь о третьем событии, которое не имеет к пророчице Ванге ни малейшего отношения. 15 января 1993 года в популярной рубрике «Неведомый мир» газеты «Подмосковные известия» появилось сообщение о том, что с французским ученым, специалистом по космологии, Жан-Пьером Пети, поддерживают связь инопланетяне и даже состоят с ним в длительной переписке. 28 марта 1950 г. в 4 часа 17 минут в департаменте Нижние Альпы, у деревни Ла-Жави, приземлился их корабль и оттуда вышли шестеро инопланетян — две женщины, четверо мужчин. Известно, что они прилетели с планеты, расположенной от нас на расстоянии 15 световых лет. Планета называется «Юммо», а сами инопланетяне, стало быть, «юммитами».

Итак, читателю представлены три события, повествующие о появлении на Земле инопланетян, и здесь я перестаю быть рассказчиком и перевоплощаюсь в астролога-исследователя.

Разумеется, прежде всего возникает вопрос о том, насколько могут быть реальны описываемые события. Для ответа на этот вопрос составим гороскопы возникновения этих событий и проведем общий сравнительный анализ составленных гороскопов (рис.1, 2,3).

Прежде всего обращает на себя внимание то, что именно в наших случаях планеты гороскопов составляют фигуру, которая в астрологии носит, название «корзины». Но даже в этом случае можно было бы не особенно удивляться, если бы в «ручке корзины» находились одна-две различных планеты, как это зачастую и бывает... Но именно в наших случаях мы имеем дело с объединением четырех планет (стеллиумом), что является крайне редким явлением. Более того, во всех рассматриваемых случаях эти планеты одинаковы: Солнце, Меркурий, Венера, Юпитер (или Марс). Это никак не может быть простым совпадением... Что же это? Упомянутый здесь стеллиум астрология рассматривает как мощный энергетический узел.

Строго напротив этого скопления планет, на дне «корзины», располагаются планеты космического статуса — Уран, Нептун, Плутон, причем опять-таки со своей особенностью: они находятся в попятном (ретроградном) движении (R) за исключением Урана у «юммитов». Приведенная здесь во всех трех случаях конфигурация планет трактуется астрологией как готовность к осуществлению некой целенаправленной деятельности. Создается канал, по которому вся накопленная и сосредоточенная на дне «корзины» космическая энергия устремляется в «ручку корзины», проходит через «горловину» — мощный энергетический узел планет, — после чего устремляется на Землю.

Не с помощью ли этого канала инопланетяне транспортируются на Землю? Теперь рассмотрим подробнее характер формирующейся в космосе энергии и существо планет, составляющих «горловину» слива этой энергии.

В характере этой энергии следует отметить желание научить землян отказаться от догм и предрассудков (по Урану), помочь сменить идеалы и найти высшие ценности (по Нептуну), позвать людей к возрождению (по Плутону). Именно такой смысл заложен в ретроградности высших планет.

Но это, так сказать, основа этой энергии. Каковы же ее индивидуальные особенности в каждом из рассматриваемых случаев? Для инопланетян, явленных в виде «Фигур на скале», это поиски высшего духовного единения, особые интуитивные способности и ясновидение, желание быть «исповедниками» для своих друзей. Астрология отмечает у них необычную внешность и высокий рост (что присутствует и в рассказе Красимиры Стояновой), ими движет сила новых революционных, социальных и научных идей (по Урану в 12-м доме и соединенному с асцендентом). У них реформаторские устремления в дружбе и групповых объединениях (по Плутону в 11-м доме), тонкое интуитивное обнаружение собственной личности и свойств окружающего мира (по Нептуну в 1-м доме).

Для инопланетян «юммитов» эта энергия трансформируется в желание разгадать тайны жизни, в интерес к оккультному и телепатии, жизни после смерти (по Урану в 8-м доме в возвышенном положении), в интерес к реформам правовых, воспитательных и религиозных систем, возможность предвидеть развитие человечества и цивилизации (по Плутону в 9-м доме), в необычные идеальные тесные групповые связи (по Нептуну в 11-м доме).

Теперь о космической энергии, из которой возникла «Серебристая женщина». Отметим духовный труд и желание оказать услуги, интерес к ментальным методам лечения, гомеопатии, гигиене. Вероятно, незнакомка служит в медицинском или ином крупном учреждении, причем занимает там высокий пост (по Нептуну в 6-м доме). Она любит Землю, интересуется экологией и вопросами защиты природы (по Плутону в 4-м доме). Она склонна к неожиданным и необычным любовным приключениям, поиску впечатлений и авантюр (в удовольствиях) (по Урану в 5-м доме). Полученная информация хорошо объясняет то обстоятельство, что «Серебристая женщина» появилась в гостях у Ванги именно в момент ее лечебной деятельности.

Следует отметить, что «Фигуры на скале» и «юммиты» носят, по-видимому, коллективный, общественный характер, в то время как появление «Серебристой женщины», судя по всему, произошло по ее личной инициативе.

Это соображение подтверждается и особенностями структур составленных гороскопов. В первых двух случаях (рис.1 и 3) положение основных осей гороскопов удивительно близко друг к другу, а это означает, что основа обоих гороскопов одинакова: момент рождения (асцендент) в Скорпионе в 21-м и 26-м градусах, а Зенит в Деве в 4-м и 13-м градусах.

Иное дело у «Серебристой женщины»: здесь рождение во Льве, а Зенит в Овне. Теперь обратим внимание на существо планет, составляющих «горловину слива» космической энергии. Какую же характеристику дают инопланетянам эти планеты?

«Фигуры на скале» желают выделиться трудом и услугами. Это прекрасные работники, гордящиеся результатами своего труда (по Солнцу в 6-м доме). Они заботливы в интеллектуальном развитии своих детей, хорошие учителя, интересующиеся общением с детьми (по Венере, Меркурию и Марсу в 5-м доме).

Не этим ли обстоятельством объясняется то, что путники видели на «экране-скале» наставника-старика и юношу, внимавшего ему?

Информация о «юммитах» более содержательна. Эти существа склонны проявлять себя в интеллектуальной области, у них научные интересы, стремление обогатиться знаниями, понять внутренний механизм жизненных процессов (по Солнцу в 3-м доме). Их отличают превосходные интеллектуальные способности, контактность в общении с людьми, оживленные контакты с братьями, талант гармоничного обмена мыслями (по Меркурию в 3-м доме) в разговорной и письменной речи.

Выявленная астрологическая информация, пожалуй, подтверждает и объясняет известное заявление о том, что ученый-космолог Жан-Пьер Пети состоит с ними в длительном контакте и даже переписке.

Более того, «юммиты» склонны к анализу общественных контактов, тесному общению с братьями и соседями (по Венере в 3-м доме). Они оптимистичны и интеллектуальны, стремятся получить широкие знания в области религии, философии, коммуникации, имеют интерес к общественным проблемам, к религиозным формам общения, являются общественно-политическими комментаторами. Эта информация «идет» по Юпитеру в 3-м доме.

Как видим, анализ гороскопа «юммитов» полностью подтверждает достоверность публикации об инопланетянах в газете «Подмосковные известия».

А теперь о прекрасной незнакомке, явившейся пророчице Ванге. «Серебристая женщина» имеет устойчивый интерес к дружбе и сотрудничеству, оккультизму и изобретательству (по Солнцу в 11-м доме), интерес к общению и обмену опытом. Она уверенно чувствует себя в обществе, настроена учиться у других и учить сама... Она имеет оригинальное и объективное мышление, интерес к научным исследованиям, философским и гуманистическим идеям (по Меркурию в 11-м доме), дружеским связям через групповую деятельность (по Венере в 11-м доме). И в этом случае информация, полученная о «Серебристой женщине», соответствует обстоятельствам ее появления в доме ясновидящей.

Подведем итог проведенному исследованию. Во всех изученных случаях появления инопланетян на нашей планете мы располагаем информацией о том, что имеем дело с разумными существами внеземного происхождения, которые активно интересуются жизнью на нашей планете, озабочены проблемами, с которыми сталкиваются земляне, желают изучить и понять истоки наших бед, оказать нам посильную помощь. Словом, инопланетяне предстают перед нами как гуманисты и доброжелатели. А за добро принято платить добром. Это и должно быть положено в основу отношения землян к разумным существам из космоса. А еще — осторожность, выдержка и терпение...

И ни в коем случае не агрессивность! Любая провокация в отношении «сверхъестественного мира» могла бы нам слишком дорого стоить.

Александр Херсонов-Удачин, астролог школы Вронского, член Лиги независимых астрологов России

Роман

Глава I

Это был красивый мужчина с выразительными верными глазами, открытым лицом, чистой гладкой кожей превосходного мягкого оттенка, а вьющиеся темные волосы так и хотелось погладить.

Он был худощав, мускулист и широкоплеч, и во всей его фигуре было столько самоуверенности и важности, что подействовало даже на слугу, сопровождавшего его в доме.

Как только за спиной слуги захлопнулась дверь, гость с трудом сдержал неясное тревожное чувство. Сама по себе обстановка ничем не настораживала. Это была спокойная, достойная комната, уставленная полками с книгами, на стенах — гравюры и карта, между окон — широкий, как аэродром, письменный стол с телефоном, а рядом на приставном столике — пишущая машинка.

Внимание посетителя привлекли книги, и он прошелся вдоль полок, глазом знатока пробежав одновременно по корешкам всех рядов. Он приметил реалистические драмы Ибсена, Шоу, роскошные издания Уайльда, Смоллетта, Филдинга, Стерна, а также «Сказки тысячи и одной ночи», «Эволюция собственности» Лафарга, «Маркс для студентов», «Очерки фабианцев», «Экономическое превосходство» Брукса, «Бисмарк и государство социализма» Доусона, «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса, «Соединенные Штаты на Востоке» Конанта и «Организованный труд» Джона Митчела. Отдельно стояли изданные на русском языке произведения Толстого, Горького, Тургенева, Леонида Андреева, Гончарова и Достоевского.

Гость так увлекся книгами, что наткнулся на письменный стол с десятком недавно вышедших романов. Тоненький томик с вызывающе яркой девицей на обложке привлек его внимание. Он прочел заглавие: «Четыре недели: шумная книга». Едва он открыл ее, как раздался не сильный, но резкий взрыв, изнутри вырвалось пламя и клубы дыма. Гость отпрянул, упал, зацепившись за стул, на спину, неуклюже вскинув ноги, книга отлетела в сторону. Оливкового цвета лицо его стало мертвенно-зеленым, а глаза наполнились ужасом.

В этот момент открылась дверь, и в комнату вошел неизвестный гений. Холодная улыбка появилась на его лице, когда он увидел перепуганного беднягу. Нагнувшись, он поднял книгу, раскрыл и молча показал механизм, взорвавший бумажную крышку игрушки.

— Нет ничего удивительного, что такие, как вы, обращаются ко мне, — сказал он с усмешкой. — Вы, террористы, для меня загадка. Понять не могу, почему вас сильнее всего тянет как раз к тому, чего вы больше всего боитесь? Это же порох. — Теперь он говорил тоном, каким успокаивают ребенка. — Даже если этот игрушечный стреляющий пакет разрядится у вас во рту, самое большее, он вызовет временные неудобства при разговоре да за едой. Ну, так кого вы хотите убить?

Внешне хозяин был человеком совершенно иного типа, чем гость: он был настолько светловолос, что его можно было бы назвать обесцвеченным блондином. Глаза с тонкими и нежными, как у альбиноса, ресницами были блекло-голубыми. Лысеющая голова едва покрыта порослью нежных, шелковистых волос, выбеленных временем до белизны снега, а очень высокий большой лоб свидетельствовал о недюжинном уме.

Английская речь его была до приторности правильна; полнейшее отсутствие какого-либо акцента само по себе почти означало акцент.

Несмотря на грубо-простоватую шутку с книгой, он, пожалуй, не обладал чувством юмора. Держался со строгим и суровым достоинством, словно владел вершинами философского спокойствия, мало совместимого с поддельными книгами и игрушечными стреляющими пакетами.

Личность его была как бы неуловима — отсутствие пигмента и почти лишенное морщин лицо мешали определить возраст. Ему могло быть и тридцать, и пятьдесят или шестьдесят. Чувствовалось, что он старше, чем выглядит.

— Вы Иван Драгомилов? — спросил посетитель.

— Да, меня знают под этим именем. Оно не хуже любого другого, как например, Вилл Хаусман, которым называетесь вы. Ведь вы такое имя взяли себе? Я вас знаю. Вы — секретарь группы Кэролайн Уорфилд. Насколько я помню; вас представлял Лэниган.

Он помолчал, покрыл черной профессорской шапочкой редковолосую голову и сел.

— Надеюсь, жалоб нет, — добавил он холодно.

— О, нет, совсем нет, — торопливо заверил его Хаусман. — Вторым делом мы полностью удовлетворены. Но теперь нам нужен Мак-Даффи, шеф полиции...

— Да, я его знаю, — прервал собеседник.

— Он изверг, — торопливо заговорил Хаусман, закипая от негодования. — Он без конца издевается над нашим делом, обезглавливая группы и лишая отборных бойцов. Несмотря на предупреждения, он выслал Тони, Сисерола и Глука. Несколько разгромил наши собрания. Его офицеры зверски избивают и истязают наших. Это ему мы обязаны, что четверо наших несчастных братьев и сестер томятся в тюремных застенках.

Пока он перечислял обиды, Драгомилов серьезно кивал.

— Вам известно наше правило: не оформлять приказа, пока мы не убеждены, что это социально оправдано, — заметил он спокойно.

— Разумеется, — недовольно прервал его Хаусман.

— Но в данном случае, — спокойно продолжал Драгомилов, — почти нет сомнений, что ваши мотивы справедливы. Смерть Мак-Даффи представляется мне социально целесообразной и правильной. Мне известен и он, и его деяния. Думаю, расследование подтвердит это. А теперь о деньгах.

— А если вы не признаете смерть Мак-Даффи социально оправданной?

— Деньги будут вам возвращены за вычетом десяти процентов на покрытие расходов расследования. Таковы наши правила.

Хаусман вынул пухлый бумажник, но заколебался.

— Обязательно платить все?

— Вам, конечно, известны наши сроки? — в голосе Драгомилова прозвучал упрек.

— Но я полагал... вы сами знаете, мы, анархисты, — бедные люди.

— Именно поэтому я назначаю столь низкую цену. Десять тысяч долларов — не так уж много за убийство шефа полиции крупного города. Поверьте, это едва покроет расходы. С частных лиц мы берем значительно дороже, просто потому, что они частные лица. Будь вы миллионеры, а не бедная группа борцов, я бы запросил с вас за Мак-Даффи самое малое пятьдесят тысяч.

— Бог мой! Сколько же вы запросите за короля?

— По-разному. Король, ну, скажем, Англии, будет стоить полмиллиона. Небольшой второ- или третьеразрядный король обойдется в семьдесят пять — сто тысяч.

— Понятия не имел, что они стоят так дорого, — проворчал Хаусман.

— Поэтому так мало и убито. Не следует к тому же забывать о больших затратах на такую великолепную организацию, как наша. И учтите, все операции мы проводим, совершенно не подвергая опасности наших клиентов. Если вы считаете, что десять тысяч за жизнь шефа Мак-Даффи — слишком дорогая цена, позвольте спросить, разве свою жизнь вы оцениваете дешевле? Кроме того, уж очень вы, анархисты, неумело работаете. Где бы вы ни приложили руку, везде испортите дело или вообще его провалите. Далее, вам всегда требуются динамит или адская машина, крайне опасные, кстати.

— Нужно, чтобы казнь вызвала сенсацию и была эффектным зрелищем, — пояснил Хаусман.

Глава Бюро убийств кивнул:

— Да, я понимаю. Но это необычайно глупый и грубый способ убийства и чрезвычайно опасный для наших агентов. Ну, если ваша группа позволит нам воспользоваться, скажем, ядом, я сброшу десять процентов, а если духовой винтовкой, то все двадцать пять.

— Исключено! — воскликнул анархист. — Так мы не достигнем цели. Наше убийство должно быть кровавым.

— В таком случае я не могу снизить цену. Вы же американец, не так ли, мистер Хаусман?

— Да, я родился в Америке — в Сан-Хосе, штат Мичиган.

— Так почему же вам самому не убить Мак-Даффи? И не сэкономить деньги группы?

Анархист побледнел:

— Нет, нет. Ваше обслуживание слишком хорошо, мистер Драгомилов. Кроме того, я... э... Теоретически я признаю, что убийство справедливо, но не в состоянии заставить себя его совершить. Я... я просто не могу, вот и все. И с этим ничего не поделаешь.

— Тем не менее вы входите в боевую группу.

— Да, это так. Философствующие непротивленцы, толстовцы меня не привлекают. Я не верю в теорию «подставь левую щеку, если ударили по правой». Если меня ударили, я должен нанести ответный удар.

— Даже через доверенное лицо, — сухо прервал Драгомилов.

Хаусман опустил голову:

— Да, через доверенное лицо. Если плоть слаба, то нет другого выхода. Вот вам деньги.

Пока Драгомилов пересчитывал их, Хаусман решил приложить последнее усилие сделать сделку более выгодной.

— Не могли бы вы... э... не могли бы вы включить дополнительно еще одного мерзавца — инспектора Моргана?

Драгомилов покачал головой:

— Нет, этого нельзя. Вы получили самую значительную скидку, какую мы можем допустить.

— Бомбой, понимаете, — настаивал собеседник, — вы же можете убрать обоих сразу одной и той же бомбой...

— Этого-то мы как раз и постараемся не делать. Если мы найдем, что смерть Мак-Даффи социально не оправдана...

— А если вам не удастся его убить?

— Если в течение года мы потерпим неудачу, деньги возвращаются с доплатой пяти процентов неустойки.

Показывая, что беседа окончена, Драгомилов нажал кнопку звонка и встал. Его примеру последовал Хаусман. Пока не пришел слуга, он задал еще один вопрос:

— А если, предположим, вы умрете — несчастный случай, болезнь или что другое? Ведь у меня нет расписки. Деньги пропадут.

— Все предусмотрено. За дело немедленно возьмется начальник чикагского филиала и будет его вести, пока не прибудет шеф сан-францисского. В случае неудачи деньги будут возвращены. Я лично прослежу за этим, хотя по закону их, конечно, не вернуть. Наша продолжительная успешная деятельность — свидетельство честных взаимоотношений с клиентами. Поверьте, в нашем положении отсутствие щепетильности было бы роковым. А теперь о Мак-Даффи. Хорошо ли вы обдумали решение его убрать? Запомните, для нас отданный приказ — все равно что выполненный. У нас особые правила. Если приказ отдан, его уже нельзя взять назад. Это вас устраивает?

— Полностью. — Хаусман остановился у двери. — Когда мы сможем услышать новости о... деятельности?

Драгомилов на минуту задумался.

— В конце недели. Расследование в данном случае чистая формальность. Операция несложная. Мои люди на месте. До свидания.

Глава II

Неделю спустя, после полудня, у подъезда конторы «С.Константин и К°» остановилась машина. В три часа из своей конторы появился сам Сергиус Константин, до машины его сопровождал управляющий, которому он давал последние указания. Если бы Хаусман или Лэниган видели садившегося в машину, то они узнали бы в Сергиусе Константине Ивана Драгомилова.

Он только один раз остановился купить газеты у мальчишки, отчаянно кричавшего: «Экстренный выпуск!» И не тронулся в путь, пока не прочел заголовки и короткую заметку о новом грубом беззаконии анархистов в пригороде и смерти шефа полиции Мак-Даффи. Когда, положив газету возле себя, он тронулся с места, лицо его было спокойно и преисполнено достоинства. Созданная им организация работала со своей обычной четкостью. Расследование проведено, приказ отдан, и Мак-Даффи мертв.

Улыбка скользнула по его губам при мысли о ликовании группы Кэролайн Уорфилд — тех самых террористов, которым не хватило мужества самим уничтожить Мак-Даффи.

Лифт поднял Константина на последний этаж большого дома, он нажал кнопку. Молодая женщина, открывшая дверь, бросилась ему на шею и, расцеловав, засыпала восторженными русскими уменьшительными именами, а он в ответ называл ее Грунеи.

Груня была крепкой русской блондинкой, не лишенной тех здоровых цветов, которых недоставало ее гостю.

— Вам бы следовало предупредить меня по телефону, — с упреком говорила она, и ее английская речь была совершенно без акцента, совсем как у гостя. — Меня могло не быть дома. Вы появляетесь так редко, что я не знаю, когда и ожидать вас.

Он удобно уселся среди подушек на просторной кушетке у окна, положив рядом вечернюю газету.

— Ну, Груня, родная, ты не должна отчитывать меня, — сказал он, глядя на нее с нежной улыбкой. — Я же не принадлежу к числу несчастных питомцев вашего детсада, а потому не позволю тебе приказывать. Я приехал в надежде застать тебя, да к тому же, хотелось опробовать новую машину. Не хочешь немного со мной прокатиться?

Она покачала головой:

— Не сегодня. В четыре я ожидаю гостя.

— Учтем, — он посмотрел на часы. — Кроме того, я хотел бы знать, вернешься ли ты домой к концу недели. Без нас обоих Эдж-Мур чувствует себя одиноко.

— Меня не было три дня, — поджала она губы. — А вы, как сказала Гроссет, не были там целый месяц.

— Я был очень занят. Но теперь собираюсь отдохнуть целую неделю. Примусь за чтение. Между прочим, с чего это Гроссет понадобилось сообщать, что меня не было месяц?

— Занят, этот мучитель занят, очень похоже на вас. — Она рассмеялась и погладила его руку.

— Ты приедешь?

— Сегодня понедельник, — размышляла она. — Да, если... — посмотрела она лукаво, — ...если мне можно привезти на уик-энд одного моего друга. Уверена, он вам понравится.

— О! Это он, не так ли? Один, полагаю, из ваших длинноволосых социалистов?

— Нет, из коротковолосых. А вообще-то вам следовало быть осведомленнее и не повторять одну и ту же шутку. Ни разу в жизни не видела длинноволосых социалистов. А вы видели?

— Нет, но я видел, как они пьют пиво, — заявил он.

— А вот за это вас накажут, — она схватила подушку и угрожающе пошла на него. — Сейчас я дурь-то из вас выбью, как говорят мои ребятишки. Вот вам! Вот! Вот!

— Груня! Я протестую! — вскрикивал он между ударами. — так не годится. Нельзя так неуважительно обращаться с братом твоей матери. Я же уже старый...

— Ох! — развеселившаяся Груня, отбросив подушку, взяла его руку и посмотрела на пальцы. — Подумать только, ведь эти пальцы разрывали пополам колоду карт и гнули серебряные монеты.

— Теперь это все ушло. Они... совсем ослабли.

Она положила руку на его бицепсы.

— А ну-ка, напрягите их, — приказала она.

— Я... я не могу, — промямлил он. — Эх! У-у! Вот самое большее, на что я способен.

— Напрягите крепче! — крикнула она, топнув ногой.

Константин, сдавшись, подчинился, и по мере того, как бицепсы надувались под ее рукой, румянец восхищения заливал ее лицо.

— Как сталь, — прошептала она. — Но только живая сталь. Я бы погибла, если бы вы обрушили эту силищу на меня.

— Тебе следует об этом помнить, — ответил он, — и ценить, что в пору, когда ты была крохой, я никогда тебя не шлепал.

— Ах, дядя, а разве вы поступали так не потому, что ваши нравственные убеждения не допускают шлепков?

— Верно, а если кто-нибудь и колебал эти убеждения, так это ты, особенно в возрасте от трех до шести лет. Груня, дорогая, мне не хочется оскорблять твои чувства, но любовь к правде вынуждает сказать, что в ту пору ты была варваром, дикаркой, зверушкой из джунглей, настоящим волчонком, не признавала никакой морали и не умела себя вести...

Угрожающе поднятая подушка заставила его замолчать и торопливо прикрыть руками голову.

— Осторожно! — вскрикнул он. — Судя по твоим действиям, теперь я замечаю одно-единственное различие — ты превратилась в зрелую волчицу. Тебе двадцать два, да? И, ощутив свою силу, ты начинаешь пробовать ее на мне.

Вновь обрушилась на него подушка. Остановилась Груня в самый разгар битвы, смеха и отфыркиваний, когда вошла девушка с самоваром и нужно было накрывать на стол.

— Одна из питомиц твоего детсада? — спросил он, когда служанка вышла.

Груня кивнула.

— Она выглядит вполне прилично, — заметил он. — Лицо у нее действительно чистенькое.

— Я запрещаю вам дразнить меня моей работой в колонии, — ответила она, передавая ему чай. — Я сама разработала план воспитания, вот и все. Вы забыли, чем сами занимались в двадцать лет. Вы занимались чтением и учением, а для улучшения социальных условий абсолютно не сделали ничего. Вы и пальцем не пошевелили.

— Да, я не пошевельнул и пальцем, — повторил он печально и, взглянув на заголовок газеты о смерти Мак-Даффи, с трудом подавил усмешку.

— Это в русском духе, — воскликнула Груня. — Изучения, детальные обследования, самоанализ, все, что угодно, кроме дел и действий. А я... — ее молодой голос зазвучал гордо. — Я принадлежу к новому поколению, первому американскому поколению...

— Ты родилась в России, — вставил он сухо.

— Но воспитана в Америке. Я же была совсем крохой. Не знаю другой страны, кроме этой страны действий. А вы, дядя Сергей, если бы только оставили свое дело, ой, какой бы силой могли вы стать!

— А все то, что ты делаешь? — ответил он. — Не забывай, именно благодаря моему делу ты можешь заниматься своим. Видишь, я творю добро через... — Он замялся, вспомнив слабохарактерного террориста Хаусмана. — Я творю добро через доверенного. Вот так. Ты мои доверенный.

— Я это знаю, и мне неудобно об этом говорить! — воскликнула она в порыве великодушия. — Вы балуете меня. Я совершенно ничего не знаю о своем отце, поэтому с моей стороны не будет предательством признаться, как я рада, что именно вы заменили мне отца. Мой отец... да, да же отец... не мог бы быть так... так необычайно добр.

И вместо подушек на белого бесцветного господина со стальными мускулами, развалившегося на кушетке, на этот раз щедро посыпались поцелуи.

— Что происходит с твоим анархизмом? — спросил он, главным образом, чтобы скрыть некоторую растерянность и радость. — Одно время, несколько лет назад, казалось, из тебя вырастет настоящий красный, извергающий смерть и разрушение на всех защитников существующего порядка.

— Я... меня в самом деле привлекал такой путь, — неохотно согласилась она.

— Привлекал! — воскликнул он. — Ты чуть все жилы из меня не вытянула, пытаясь убедить отказаться от бизнеса и посвятить себя делу человечества. Потом ты увлеклась работой в трущобах, ставя заплаты на прорехи презираемой тобой системы...

Протестуя, она подняла руку.

— Дядя, дорогой, я еще расту. Социальное развитие медленно и мучительно. О, в философии я все еще анархист. Но каждый умный человек — обязательно социалист. Я все больше убеждаюсь в том, что идеальная свобода анархического государства может быть достигнута только...

— Как его зовут? — внезапно спросил Константин.

— Кого?.. — Волна румянца залила девичьи щеки.

Константин спокойно отхлебнул чаю и ждал.

— Я вам скажу, — сказала она, оправившись от смущения, — в субботу вечером в Эдж-Муре. Он... он из коротковолосых.

— Гость, которого ты привезешь?

Она кивнула:

— До этого я вам ничего сказать не могу.

— Он уже говорил?

— Да... и нет. Не в его правилах начинать что-либо, не будучи совершенно уверенным. Подождите до встречи с ним. Он вам понравится, дядя Сергей, я уверена. И вы с уважением отнесетесь к его образу мыслей. Это... его я жду в четыре часа. Оставайтесь, и вы познакомитесь с ним. Ну, пожалуйста.

Но дядя Сергиус Константин, он же Иван Драгомилов, взглянул на часы и быстро встал.

— Нет, Груня, привози его в субботу в Эдж-Мур, и я постараюсь, чтобы он мне понравился. Если это так серьезно, как тебе кажется, попроси его задержаться на неделю.

— Он так занят, — последовал ответ. — Все, что я могла, это уговорить его на уик-энд.

— Дело?

— Что-то в этом роде. Но, конечно, не бизнес. Знаете, он богат. Заботы по улучшению социальных условий — вот как, пожалуй, лучше назвать то, чем он занимается. Но вас восхитят его взгляды, дядя, и вы тоже проникнетесь к ним уважением.

— Я не сомневаюсь, дорогая... все будет, как ты хочешь, — сказал Константин, когда они, прощаясь, обнялись у порога.

Глава III

Винтера Холла принимала уже другая — сдержанная молодая женщина. Дядя ее ушел несколько минут назад. Груня была подчеркнуто серьезна, пока подавала чай и болтала с новым гостем, если можно назвать болтовней разговор, касающийся всего — от последней книги Горького и самых свежих известий о революции в России до Дома Хала (Дом Халла — благотворительное учреждение.) и забастовки белошвеек.

Отзываясь о новых ее планах улучшения условий жизни, Винтер Холл покачал головой.

— Возьмите, например, Дом Халла, — сказал он. — Он был только средством маскировки ужасающих чикагских трущоб. И до сих пор он, собственно, остается всего лишь средством маскировки. Трущобы разрастаются, проникают в соседние районы. В наши дни порок, нищета и разложение разрослись в Чикаго до невиданных размеров с тех пор, когда основали Дом Халла. Затем Дом Халла провалился, как и все прочие благотворительные проекты. Протекающий корабль не спасти ковшом, вычерпывающим воды меньше, чем ее поступает.

— Знаю, знаю, — недовольно проворчала Груня.

Он пожал плечами и отхлебнул чаю.

— Вы все более и более убеждаете меня в том, — призналась Груня, — что свободы, не ограниченной созданными человеком законами, нельзя добиться, минуя фазу социального устройства, основанного на чрезвычайных законах... Мне бы не хотелось жить в таком государстве.

Это меня бы раздражало.

— Вы предпочитаете мишурную и жестокую красоту современного коммерческого индивидуализма? — спросил он спокойно.

— Пожалуй, да. Но социалистическое государство неизбежно. Это я знаю, потому что ясно вижу провалы проектов улучшения для улучшения, — внезапно закончила она, сверкнув своей ослепительной улыбкой, и добавила: — Но оставим теории. Начинается жара. Почему бы вам не поехать за город, подышать свежим воздухом?

— Я слишком занят.

— Вы не хотите поехать на неделю, познакомиться с моим дядей? — внезапно спросила она. — Всего несколько минут назад он был здесь. Он хочет собрать на неделю небольшую компанию... просто нас троих.

Он опять покачал головой:

— Я хочу и, конечно, поеду, но никак не на целую неделю. У меня очень важное дело. Только сегодня я нашел то, что искал много месяцев.

Она разглядывала его лицо, как только может разглядывать любящая женщина. Лицо Винтера Холла ей было знакомо до мельчайших черточек: от опрокинутой арки сросшихся бровей, четко очерченных уголков губ, решительного подбородка до мочки уха. Холл, как мужчина, хотя и влюбленный, не знал в таких подробностях ее лица. Он любил ее, но если бы его вдруг попросили описать ее по памяти, он смог бы это сделать только в общих чертах: живая, гибкая, нежный цвет лица, глаза всегда улыбаются и сияют, румянец на щеках, милый, очаровательный рот и голос невыразимо прекрасный. Она оставляет впечатление чистоты и здоровья, благородной серьезности и живого, блестящего ума.

Винтера Холла нельзя было отнести к числу рядовых представителей его времени. Хотя он и имел беззаботное обеспеченное детство и приличное состояние, унаследованное от отца и возросшее еще со смертью двух незамужних тетушек, он давно посвятил себя служению человечеству. В колледже он специализировался по экономике и социологии, а после колледжа поддерживал Рииса как деньгами, так и личным участием в нью-йоркском походе. Много времени и труда потратил он на общественные работы, но и это не принесло ему удовлетворения. Он всегда искал движущие пружины явлений, доискивался настоящих причин.

После ряда, как ему казалось, безнадежно потерянных лет в университете, бывшем в те годы настоящим очагом радикализма, он решил начать свои изыскания с самого низу. Год занимался поденными работами, разъезжал по стране и еще год колесил вместе с ворами и бродягами. Два года работал в Чикаго в одном благотворительном учреждении и получал жалованье пятьдесят долларов в месяц. Из всех этих занятий он вышел социалистом, «социалистом-миллионером», как окрестила его пресса.

— Вам совсем незачем сидеть взаперти в этом скверном, душном городе... — сказала Груня.

Но она не окончила фразы, заметив, что Холл не слушает ее. Его взгляд случайно упал на вечернюю газету, лежавшую на подоконнике. И, забыв о ее присутствии, он взял газету и начал читать.

Груня надула хорошенькие губки.

— Как это мило с вашей стороны... — не выдержала наконец она. — Читаете газету, когда я с вами разговариваю.

Он повернул страницу, чтобы она могла увидеть заголовок об убийстве Мак-Даффи. Она взглянула на него в недоумении.

— Извините меня, Груня, но когда я вижу такое, я обо всем забываю. — Он постучал указательным пальцем по заголовку. — Вот из-за этого-то я и занят и остаюсь в Нью-Йорке.

— Не понимаю, — начала она нерешительно. — Из-за того, что где-то в другом городе анархисты бросили бомбу в начальника полиции?.. Я... я... не понимаю.

— Я объясню вам. Еще два года назад у меня возникли подозрения, потом перешедшие в уверенность, и вот уже несколько месяцев я занят тем, что неотступно выслеживаю самую страшную организацию убийц из когда-либо процветавших в Соединенных Штатах или где-либо еще. Собственно, я почти уверен, что организация эта — международная.

Помните, Джон Моссман покончил с собой, прыгнув с седьмого этажа Фиделити-билдинг? Он был моим другом, а до этого другом моего отца. У него не было причин убивать себя. В личной жизни он был необычайно счастлив. Здоровье у него было на удивление крепкое. И на душе — ни малейшей тяжести. Тем не менее безмозглая полиция назвала это самоубийством. Говорили, будто у него было воспаление тройничного нерва, невралгия лица — неизлечимая, мучительная, нестерпимая. От такой болезни якобы кончают с собой. Так вот, не было у него ее. Мы обедали вместе в день его смерти. Я-то знаю, что не было никакой невралгии, но еще специально проверил — поговорил с его врачом. Это был чистейший вздор. Не прыгал он с седьмого этажа Фиделити-билдинг. Но тогда кто-то убил его? И почему? Кто-то выбросил его с седьмого этажа. Кто? Почему?

Вероятно, я бы это дело оставил и забыл, если бы буквально три дня спустя не был убит из пневматической винтовки губернатор Нортхэмптон. Помните? Прямо на улице, из окна, а ведь окон выходит на улицу тысячи. Преступление так и не было раскрыто. Мне пришло в голову, что между этими двумя убийствами, быть может, существует связь, и с тех пор стал с особым вниманием присматриваться ко всем случаям убийств по стране.

И это убедило меня, что здесь работает какая-то сильная организация. В том, что это не просто дело Черной руки, я уверен. Убийства не ограничены ни определенной национальностью, ни определенными слоями общества. Первая мысль была об анархистах. Извините меня, Груня, — рука его потянулась к ее руке и ласково сжала ее. — О вас ходит много слухов и о том, что вы тесно связаны с боевыми группами. Мне известно, что вы расходуете много денег, и у меня возникло подозрение. И, во всяком случае, через вас я мог ближе познакомиться с анархистами. Меня привело к вам подозрение, а удерживает подле любовь. Я нашел в вас самого нежного анархиста, и к тому же не слишком-то убежденного. Вот вы уже занялись общественными работами...

— И вам теперь только остается подорвать мою веру и в них, — засмеялась она, поднеся его руку к лицу и прижав ее к щеке. — Но рассказывайте дальше. Это так интересно.

— Анархистов я действительно узнал близко, и чем больше изучаю их, тем больше убеждаюсь в их неспособности к действию. Они так непрактичны. Мечтания, теории, негодования по поводу полицейских преследований — вот и все. Никогда они ничего не добьются. И прежде они никогда ничего не могли сделать, кроме неприятностей для себя самих, — я говорю, конечно, о террористических группах. Что же касается толстовцев и кропоткинцев, то они не более чем мягкотелые философы-теоретики. Они не обидят и мухи, да их братья-террористы тоже.

Понимаете, убийства были всякие. Если бы только политические или только светские, их можно было бы приписать какому-то накрепко засекреченному сообществу. Но здесь и светские, и связанные с коммерцией. Ну, а раз так, я заключил, что есть какой-то способ для людей получить доступ к этой организации. Но какой? Предположим, сказал я себе, есть человек, которого мне нужно убить. Ну, а что дальше? У меня нет адреса фирмы, могущей выполнить мое задание. Есть и другая загвоздка — ведь на самом-то деле я не хотел никого убивать.

Все это до меня дошло потом, когда Кобурн в Федеральном клубе рассказал о случае, произошедшем с ним как раз тем днем. Для него это было просто любопытное происшествие, а для меня — луч света. Когда он переходил 5-ю Авеню в центре, рядом остановился мотоцикл, и парень в рабочем комбинезоне сошел на мостовую и заговорил с ним. В общем он сказал, что если кого-нибудь он хочет убрать, это можно сделать безопасно и безотлагательно. Тут Кобурн пригрозил размозжить парню голову, тот проворно вскочил на свой мотоцикл — и был таков.

А дело вот в чем. Кобурн попал в отчаянно трудное положение. Перед этим его партнер Мэттисон обжулил его на сумму потрясающую. Вдобавок Мэттисон бежал в Европу с женой Кобурна. Понимаете? Во-первых, Кобурн действительно мог, по предположению, желать отомстить Мэттисону. И, во-вторых, благодаря газетам дело было предано гласности.

— Понимаю! — воскликнула Груня, оживившись. — Поскольку вы не могли предать гласности ваше предположительное желание убить человека, организация, естественно, не могла начать с вами переговоры.

— Правильно. Но мне от этого не легче. Мне стало известно, каким путем люди получают доступ к этой организации и ее услугам. С этого времени я занялся изучением таинственных, из ряда вон выходящих убийств и обнаружил, что всем случаям светских убийств практически всегда предшествовали сенсационные публичные скандалы. Убийства, связанные с коммерцией... Вы этого, может быть, и не помните, но в свое время скандальные процессы Этуотера-Джонса и Лэнгторна-Хейуордса были с сенсационным треском поданы газетами.

Итак, организация убийц должна иметь доступ к лицам с высоким положением в политической, деловой и общественной жизни. Также очевидно, что ее предложения не всегда отвергаются, как в случае с Кобурном. Я стал присматриваться, желая узнать, кто из людей, Встречаемых в клубах или на заседаниях директоров, пользуется услугами этой фирмы убийц. В том, что я знаком с этими людьми, у меня не было сомнений, но кто они? Представляете себе, если б я стал спрашивать у знакомых адрес фирмы, к которой они обращаются, чтобы убрать своих врагов?

Но потом судьба улыбнулась мне. Помните шум несколько лет назад по случаю свадьбы Глэдис Ван-Мартин и барона Портоса де Муань? Это был один из заведомо несчастных международных браков: барон оказался зверем. Он обобрал жену и развелся. Подробности его поведения выявились совсем недавно, а они ужасны, невероятны. Он даже бил ее, причем с такой жестокостью, что одно время врачи опасались за ее жизнь, а потом еще долго — за ее рассудок. И по французским законам он получил право на детей — двух мальчиков.

С братом ее Перси Ван-Мартином я учился в одном колледже. Я немедленно воспользовался этим, чтобы ближе сойтись с ним. За последние несколько недель мы виделись довольно часто. И вот позавчера случилось то, чего я ожидал, и он мне об этом рассказал. Организация обратилась к нему. В отличие от Кобурна он не прогнал их человека, а выслушал его. Если Ван-Мартин решится на это дело, он должен опубликовать в разделе светской хроники газеты «Геральд» одно слово: «Месопотамия». Я немедленно убедил его поручить все мне. Как было условлено, я поместил в газете слово «Месопотамия» и, выступив как доверенное лицо Ван-Мартина, встретился с человеком из организации. Это, правда, только подчиненное лицо. Они очень подозрительны и осторожны. Но сегодня вечером я встречаюсь с главным. Все уже устроено. И тогда...

— Ну? — воскликнула нетерпеливо Груня. — Что же тогда?

— Не знаю. У меня нет плана.

— А опасность?

Холл улыбнулся спокойно:

— Я не думаю, чтобы мне что-нибудь угрожало. Просто я иду для заключения с фирмой контракта на умерщвление зятя Перси Ван-Мартина. А фирма не практикует убийства своих клиентов.

— Будьте осторожны, прошу вас, — убеждала Груня, прощаясь у двери полчаса спустя. — Так вы приедете в субботу?

— Конечно.

— Я сама встречу вас на станции.

— И вслед за этим я встречусь с вашим грозным дядей, — сказал он с шутливой дрожью. — Надеюсь, он не людоед?

— Вы полюбите его, — заявила она гордо. — Он благороднее и лучше десяти отцов. Он никогда ни в чем мне не отказывает. Даже...

— Во мне, — перебил Холл.

Груня пыталась ответить столь же смело, но покраснела, потупила взор, и в следующую минуту он обнял ее.

Продолжение следует

Перевод В.Быков Рисунки Н. Кривова

Продолжение. Начало в № 10/1992

Глава IV

— Значит, это вы Иван Драгомилов? — Винтер Холл на миг остановился, с любопытством окинув взглядом ряды книг по стенам, и снова посмотрел на бесцветного блондина в черной профессорской шапочке, даже не вставшего, чтобы поздороваться.

— Должен сказать, добраться до вас довольно трудно.

Это внушает уверенность, что... э... ваше Бюро работает столь же осторожно, как и умело.

Драгомилов весело улыбнулся.

— Садитесь, — сказал он, указывая на стул напротив, стоявший так, что посетитель оказывался лицом к свету.

— Я удивлен, — заметил Холл.

— Полагаю, вы ожидали увидеть узколобых головорезов и обстановку мрачной мелодрамы? — любезно спросил Драгомилов.

— Нет, не это. Я знал, слишком тонкий ум нужен для руководства операциями вашего... э... учреждения.

— Они неизменно проходили успешно.

— И давно вы занимаетесь этим делом, позвольте спросить?

— Активно — одиннадцать лет, правда, этому предшествовала подготовка и разработка плана.

— Вы не возражаете, что я завел такой разговор? — был следующий вопрос Холла.

— Конечно, нет, — последовал ответ. — Как клиент, вы со мной в одной лодке. Интересы у нас общие. Поскольку мы никогда не шантажируем наших клиентов, то и после совершения сделки нет оснований для расхождений. Кое-какие сведения не могут причинить вреда, и я не прочь похвастать, что в некотором роде горжусь этой организацией. Она, как я и сам без лишней скромности отмечаю, руководится умело.

— Отказываюсь понимать, — воскликнул Холл. — Вас бы я назвал последним из всех людей в мире, кого можно представить во главе банды убийц.

— А вас я бы назвал последним в мире, кого можно заподозрить в поисках услуг такого рода, — холодно парировал собеседник. — Вы мне нравитесь. Вы выглядите сильным, честным, бесстрашным, и в ваших глазах не поддающаяся определению и все же несомненная усталость человека, много знающего. Вы немало прочли и изучили. Вы так же выделяетесь из потока обычных клиентов, как и я, разумеется, не похож на предводителя банды убийц, коего вы ожидали встретить.

— Это не может умалить моего удивления, что именно вы руководите этим... э... предприятием.

— Сомневаюсь, чтобы вы имели представление, как им руководят, — Драгомилов сплел сильные тонкие пальцы и немного подумал. — Можно сказать, что мы ведем дело в более строгих этических правилах, нежели наши клиенты.

— Этических правилах! — Холл расхохотался.

— Да, именно так, хотя согласен, что относительно Бюро убийств это звучит смешно.

— Вы так его называете?

— Название не хуже и не лучше любого другого, — глава Бюро невозмутимо продолжал: — Начав пользоваться нашими услугами, вы обнаружите более твердые и жесткие условия делопроизводства, чем, скажем, в мире бизнеса. Необходимость этого я понял сразу. Это жизненная необходимость. В нашем положении вне закона и в пасти самого закона успех можно обеспечить, только верша справедливость. Мы вынуждены быть справедливы

друг к другу и к нашим постоянным клиентам во всем.

— Что вы говорите! — воскликнул Холл. — А почему?

— Потому что иначе нечестно заключать сделки. Подождите, не смейтесь. Да, мы в Бюро чрезвычайно щепетильны в том, что касается этических норм. Нам необходима уверенность в справедливости каждого нашего дела.

Без нее мы не смогли бы продержаться столь длительное время. Поверьте, это так. А теперь к делу. Прежде чем появиться здесь, вы прошли через доверенные каналы. У вас может быть поручение только одного рода. Кого вы хотите уничтожить?

— А разве вам неизвестно? — удивился Холл.

— Разумеется, нет. Это не моя область. Я не занимаюсь привлечением клиентуры.

— Возможно, услышав имя, вы не дадите санкцию. Ведь вы, полагаю, не менее судья, чем палач.

— Не палач. Я никогда не привожу казнь в исполнение. Это не моя область. Я глава. Я решаю, а руководство на местах и другие члены организации исполняют приказы.

— Но эти другие могут оказаться ненадежными?

Драгомилов, казалось, был рад вопросу.

— О, это было действительно камнем преткновения. Я длительное время изучал вопрос и увидел, что этот момент еще настоятельнее обязывает вести операции только на этической основе. У нас свои собственные представления о справедливости и собственный закон. В наши ряды принимаются только люди с высшей моралью, в сочетании с необходимыми физическими данными и выдержкой. В итоге наши клятвы соблюдаются почти фанатически. Случалось, конечно, попадались и ненадежные, — он замолчал и, казалось, печально что-то обдумывал. — Они поплатились за это. И это было великолепным предметным уроком для остальных,

— Вы имеете в виду?..

— Да, они были казнены. Это было необходимо. Но не нами.

— Как вы этого избегаете?

— Когда мы находим отчаянного, умного и думающего человека — между прочим, выбор делают сами члены организации, — им повсюду приходится сталкиваться с разными людьми и у них больше возможностей встретить и оценить людей с сильным характером. Когда такой человек найден, его проверяют. Его жизнь — залог его верности и преданности. Мне сообщают об этих людях. Но далеко не всегда приходится встречаться с ними, и, естественно, очень немногие из них видели меня.

Вначале мы поручаем кандидату совершить нетрудное и неоплачиваемое убийство, ну, скажем, какого-либо жестокого помощника капитана корабля или драчуна-мастера, ростовщика или мелкого взяточника-политикана.

Как вы знаете, для общества только полезно удаление таких личностей. Однако вернемся к теме. Каждый шаг кандидата в первом его убийстве обставлен нами с таким расчетом, чтобы собрать достаточно доказательств для осуждения его любым судом. И дело ведется так, чтобы свидетельские показания исходили от посторонних и никому из наших не пришлось бы участвовать в суде. Поэтому для наказания члена организации нам самим не приходилось обращаться к закону.

Когда же первое задание выполнено, человек становится своим, преданным душой и телом. После этого он основательно изучает наши методы...

— В программу входит и этика? — прервал Холл.

— Да, конечно, входит, — услышал он восторженный ответ. — Это самый важный предмет! Нам претит всякая несправедливость.

— Вы не анархист? — задал гость неуместный вопрос.

Шеф Бюро убийств покачал головой:

— Нет, я философ.

— А это то же самое.

— С одним отличием. А именно: у анархистов хорошие намерения, а у меня хорошие дела. А какая польза от философии, если ее нельзя применить? Возьмите отечественных анархистов. Вот они решились на убийство. Они строят планы, день и ночь сговариваются, наконец наносят удар и почти всегда оказываются в руках полиции. А лицо, намеченное жертвой, остается невредимым. У нас не так.

— И вы никогда не терпели неудач?

— Мы стремимся исключить их. Тот из нас, кто из слабости или страха терпит неудачу, приговаривается к смерти. — Драгомилов важно умолк. — У нас никогда не было неудач. Разумеется, для выполнения задания человеку дается год. Ну, а если дело сложное, ему назначаются помощники. Повторяю, у нас не было ни одной неудачи. Даже если я скоропостижно скончаюсь, организация будет продолжать действовать точно так же.

— Делаете ли вы какие-либо различия, принимая заказы? — спросил Винтер Холл.

— Нет, от императора и короля до самого скромного крестьянина — мы принимаем заказ ото всех, если... вот в этом «если» и заключается главное — если признано, что их приговор социально оправдан. А если плата, что, как вам известно, вносится авансом, принята и данное убийство признано справедливым, убийство непременно совершается. Таково одно из наших правил.

Фантастическая идея блеснула в сознании Винтера Холла, пока он слушал. Она была столь дерзкой, что завладела им безраздельно.

— Вы чрезвычайно внимательны к этической стороне, — начал он. — Вы, как бы это сказать, энтузиаст этики.

— Фанатик этики, — вежливо поправил Драгомилов.

— И все, что, по вашему убеждению, справедливо, вы непременно делаете?

Драгомилов утвердительно кивнул головой.

— Вы задумали кого-то убрать. Кто это?

— Мое любопытство так разыгралось, — был ответ, — и я настолько заинтересован в своем деле, что предпочел бы... понимаете, вначале оговорить условия сделки. У вас, разумеется, есть прейскурант, определяемый, конечно, положением и влиянием э... жертвы.

Драгомилов кивнул.

— Предположим, я хочу убрать короля? — спросил Холл.

— Король королю рознь. Цены разные. А ваш человек — король?

— Нет, не король, он могущественный человек, но не из числа знатных семейств.

— Он не президент? — быстро спросил Драгомилов.

— Он не занимает никакого официального поста. Он значительная фигура в частном деле.

— Убрать такого человека не так уж сложно и рискованно. Он бы обошелся дешевле.

— Нет, не то, — настаивал Холл. — Я могу себе позволить быть щедрым в этом деле. Поручение трудное и рискованное. Это человек могучего ума, необыкновенно увертливый и ловкий.

— Миллионер?

— Не знаю.

— Я бы запросил сорок тысяч долларов, — заключил глава Бюро. — Конечно, узнав точно, кто он, я, возможно, буду вынужден повысить цену. Но не исключено, что могу и снизить.

Холл извлек из своего бумажника банкноты, пересчитал и вручил Драгомилову.

— Я понял, что в вашем деле требуются наличные, — сказал он, — поэтому я захватил их с собой. А теперь, насколько мне известно, вы гарантируете, что будет убит любой человек, которого я назову...

— Разумеется, но с неизменной оговоркой, что расследование подтвердит справедливость приговора.

— Ну что ж. Я прекрасно понял. Любой названный мною человек, даже если это будет мой или ваш отец?

— Да, хотя так получилось, что у меня нет ни отца, ни сына.

— А предположим, я назову себя?

— Все было бы сделано. Приказ вступил бы в силу. Нас не касаются капризы клиентов.

— Прекрасно. Однако речь идет не обо мне.

— Так о ком же?

— Имя, под которым он известен, — Иван Драгомилов.

Холл выговорил это довольно спокойно и получил столь же спокойный ответ:

— Я хочу получить более точные данные.

— Родился он, я полагаю, в России и, как мне известно, проживает в городе Нью-Йорке. Он блондин, яркий блондин, и как раз примерно вашего роста, комплекции и возраста.

Бледно-голубые глаза Драгомилова пристально и долго изучали посетителя. Наконец он произнес:

— Я родился недалеко от Валенко. А где родился ваш человек?

— Тоже неподалеку от Валенко.

Драгомилов испытующе, в упор посмотрел на собеседника:

— Я готов поверить, что вы имеете в виду меня.

Холл недвусмысленно кивнул.

— Вот так история! — начал Драгомилов. — Вы меня озадачили. Откровенно, я даже не могу понять, зачем вам моя жизнь. Мы с вами никогда не встречались и совершенно не знаем друг друга. Ума не приложу, каковы могут быть мотивы. Во всяком случае, для приведения в действие приказа о казни мне необходимы обоснования ее справедливости.

— Я готов их вам дать, — был ответ.

— Но вы должны меня убедить.

— Я к вашим услугам. Мысль обратиться к вам с таким предложением пришла мне в голову именно потому, что я угадал в вас, выражаясь вашими словами, фанатика этики. И совершенно убежден: докажи я справедливость вашей смерти, вы приведете решение в исполнение. Разве не так?

— Так... — Драгомилов смолк, но вскоре лицо его озарилось улыбкой. — Только тогда это было бы самоубийством, а у нас, как вы знаете, Бюро убийств.

— Вы, естественно, отдали бы соответствующий приказ одному из ваших подчиненных. Насколько я вас понял, под угрозой лишиться собственной жизни он вынужден выполнить приказ.

Драгомилов взглянул на Холла, явно польщенный.

— Совершенно верно. Из этого видно, насколько совершенна созданная мною машина. Она сработает в любом, даже в этом, самом невероятном случае, предложенном вами. Что ж, вы меня заинтриговали. У вас есть воображение, фантазия. Прошу вас представить этические обоснования моего устранения из этого мира.

— Не убий, — начал Холл.

— Простите, — прервали его. — Прежде мы должны определить предмет нашего спора, боюсь, очень скоро он может стать чисто теоретическим. Ваша задача доказать мне, что я принес столько вреда, что моя смерть справедлива. А я буду судьей. Кто из лиц неповинных несправедливо уничтожен по моему приказу? В чем я преступил собственные нормы поведения, даже бессознательно или по неведению?

— Я понял и меняю ход своих рассуждений. Разрешите узнать, вами ли дано указание на уничтожение Джона Моссмана?

Драгомилов кивнул.

— Он был моим другом. Я знал его с детства. Он не причинил никому зла, никого не обидел.

Холл говорил убежденно, но поднятая рука и довольная улыбка собеседника заставили его умолкнуть.

— Приблизительно лет семь назад Джон Моссман построил Дом лояльности. Где он взял деньги? Мелкий банкир, он в этот период неожиданно вовлекается в ряд крупных предприятии. Помните ли вы, какое он оставил состояние? Откуда оно у него?

Холл собрался было заговорить, но Драгомилов дал знак, что еще не закончил.

— Вспомните-ка, незадолго до постройки Дома лояльности трест Комбайна пошел в наступление на Каролинскую стальную компанию, вызвав ее банкротство, а потом за бесценок проглотил остатки. Президент Каролинской компании покончил с собой...

— Чтобы избежать каторжной тюрьмы, — вставил Холл.

— Его вынудили к этому шантажом.

Утвердительно кивнув, Холл сказал:

— Я вспомнил. Это все подстроил агент Комбайна.

— Этим агентом был Джон Моссман.

Холл слушал с недоверием. Драгомилов продолжал:

— Уверяю вас, это можно доказать, и я докажу. Но пока, сделайте милость, примите на веру то, что я сообщаю. Вам могут быть представлены исчерпывающие доказательства.

Холл перебрал в памяти все известные ему убийства и нашел еще один случай.

— Джеймс и Хардман — президент и секретарь Юго-западной Федерации горняков...

— Уничтожены нами, — прервал Драгомилов. — А разве это было несправедливо? Разве это принесло вред?

— Но вы же гуманист. Дело трудящихся, как и всего народа, должно быть близко ващему сердцу. А для организации трудящихся смерть двух лидеров — тяжелая утрата.

— Напротив, — возразил Драгомилов. — Они были убиты в 1904 году. За шесть лет, предшествовавших этому, Федерация не только не одержала ни одной победы, но потерпела поражения в трех изнурительных стачках. А в первые же полгода, как эти лидеры были убраны, Федерация выиграла большую забастовку 1905 года и с тех пор успешно добивается существенных уступок.

— Что вы этим хотите сказать? — спросил Холл.

— Хочу сказать, что заказ на убийство сделала не Лига шахтовладельцев. Джеймс и Хардман тайно и неплохо оплачивались ею. Сами горняки представили факты предательства своих лидеров и выплатили сумму, потребованную за услугу. Мы выполнили поручение за двадцать пять тысяч долларов.

Винтер Холл явно растерялся, и прошла минута, прежде чем он заговорил.

— Разумеется, я не могу не поверить вам, господин Драгомилов. Завтра или послезавтра я хотел бы ознакомиться с доказательствами. Возможно, это формальность, но соблюсти ее необходимо. А между тем мне следует поискать какой-то другой путь вас убедить. Этот список убийств довольно длинен.

— Длиннее, чем вы думаете.

— И я не сомневаюсь, что для всех жертв у вас имелись аналогичные оправдания. Но учтите, сам я не считаю справедливым ни одно из этих убийств, хотя верю, что, с вашей точки зрения, они справедливы. Кстати, ваши опасения, что спор может стать теоретическим, оказались основательны. Только таким путем, видимо, я могу вас одолеть. Если мы отложим спор до завтра... Вы не хотели бы пообедать со мной? И где вы предпочитаете встретиться?

— Думаю, снова здесь, после обеда. — Драгомилов широким жестом указал на уставленные книгами стены. — Авторитетов здесь достаточно, и, кроме того, всегда можно послать в филиал библиотеки Карнеги, он за углом.

Он нажал кнопку звонка, и, когда вошел слуга, оба поднялись.

— Учтите, я собираюсь одолеть вас, — заверил Холл, расставаясь.

Драгомилов снисходительно улыбнулся.

— В ваш успех я не верю, — сказал он. — Это исключено.

Глава V

Долгие дни и ночи не затихал спор между Холлом и Драгомиловым. Убедившись, что этика опирается на другие науки, спорщики вынуждены были углубиться в них в поисках истины. К заповеди «не убий» Драгомилов требовал от Холла1 более солидных философских обоснований, чем религия. Чтобы правильно понимать друг друга и четче мыслить, они сочли необходимым прояснить и тщательно обсудить первоосновы своих убеждений и идеалов.

Это была схватка двух знатоков, усвоивших к тому же дело практически; к сожалению, достигнутый результат часто терялся в вихре идей и горячке спора. Однако Холл убедился, что его оппонент ищет правды и только правды. И его замечание, что Драгомилову придется расплачиваться жизнью, если он не добьется своего, ничуть не встревожило последнего и совершенно не повлияло на ход его рассуждений. Вопрос ставился так — является Бюро убийств справедливой организацией или нет.

Главным тезисом Холла, упорно отстаиваемым им и к которому он сводил нити всех аргументов, была мысль, что в развитии общества настало время, когда оно само должно разработать программу собственного спасения. Прошли времена, когда «человек на коне» или группа таких людей определяли судьбу общества. А Драгомилов, по его убеждению, был именно таким человеком, и его Бюро убийств тем «конем», на котором он восседал, вынося приговоры и карая, и, в определенной степени, понуждая общество идти в том направлении, которое он для него избрал.

Не отрицая, что играет роль такого «человека на коне», решающего за общество и направляющего его, Драгомилов упорно отвергал мысль, что общество само способно собой управлять и, особенно, что это самоуправление при всех серьезных отклонениях и ошибках является предпосылкой прогресса. В этом-то и была суть спора, — для завершения которого они ворошили историю и прослеживали социальную эволюцию человека.

Эти два знатока были действительно настолько здравомыслящими и свободными от метафизических схем людьми, что в результате за решающий фактор приняли социальную целесообразность и согласились, что она и есть высшее мерило нравственности. И в конце концов, опираясь именно на этот довод, выиграл Винтер Холл, а Драгомилов признал свое поражение, и Холл, подчиняясь чувству благодарности и восхищения, невольно протянул ему руку. Драгомилов, к его удивлению, крепко пожал ее.

— Теперь я понял, — сказал он, — что не придавал должного значения социальным факторам. Убийца, со своей собственной точки зрения, не так уж не прав, но он не прав с точки зрения социальной. Вот этого я не учел. И мне стало ясно, что это несправедливо. А теперь... — он умолк и посмотрел на часы. — Два часа. Мы слишком засиделись. Теперь я готов понести наказание. Надеюсь, вы дадите мне время завершить дела, прежде чем я отдам приказ агентам?..

С головой уйдя в спор и совершенно забыв о своих условиях, Холл был ошарашен.

— Я не этого добивался, — воскликнул он.

— И, честно говоря, я совсем об этом забыл. Да в этом и нет необходимости! Вы теперь сами убеждены в порочности метода убийств. Положим, вы распустите организацию. Этого будет вполне достаточно.

Но Драгомилов покачал головой:

— Уговор есть уговор. Комиссионные я принял. Справедливость превыше всего, и теория о социальной целесообразности здесь неприменима. Индивидууму как таковому оставлены все же некоторые прерогативы, и одна из них — право держать слово, что я и сделаю. Заказ будет выполнен. Видимо, это последнее задание Бюро. Сейчас суббота, утро. Можете ли выдать мне отсрочку до завтрашнего вечера?

— Что за вздор! — воскликнул Холл.

— Это не довод в споре, — последовал мрачный ответ. — Все веские доводы уже исчерпаны. Я отказываюсь дальше слушать. Еще об одном... Чтобы все было по справедливости: учитывая трудности уничтожения названного человека, я бы предложил доплатить по крайней мере, еще десять тысяч долларов. — Он поднял руку в знак того, что еще не кончил. — Поверьте, я подхожу справедливо. Перед моими агентами я воздвигну такие препятствия, что на них уйдут все пятьдесят тысяч, если не больше.

— Если вы только решите распустить организацию...

Но Драгомилов заставил его замолчать.

— Спор окончен. Организация будет распущена в любом случае, но предупреждаю, в соответствии с нашими правилами о давности я могу избежать наказания. Как вы помните, если по истечении года соглашение не будет выполнено, взнос возвращается вместе с пятью процентами. Если мне удастся избежать смерти, я возвращу его сам.

Винтер Холл в нетерпении остановил его рукой.

— Послушайте, — сказал он, — на одном я настаиваю. Мы с вами определили основы, на которых зиждется этика. Социальная целесообразность, являющаяся базисом всякой этики...

— Простите, — прервал его собеседник, — имелась в виду исключительно этика общества. Индивидуум в известных пределах остается индивидуумом.

— Но ни вы, ни я, — продолжал Холл, — не признаем древнеиудейской заповеди «око за око». Мы же не верим в неизбежность наказания за преступление. Ведь убийства, совершенные Бюро и оправданные преступлениями, содеянными жертвами, не рассматриваются вами как преступления. Ваши жертвы рассматриваются как социальная болезнь, искоренение которой оздоровит общество. Вы удаляете их из общественного организма, как хирург удаляет раковую опухоль.

И помните? Отказавшись принять теорию о наказании, мы рассматривали преступление просто как результат антисоциальных наклонностей. Преступление, следовательно, аномальное явление в обществе, относящееся, по сути, к его болезням. Преступник, нарушитель — это больной, и с ним соответственно надо обращаться. Но это же вместе с тем означает, что его можно излечить от болезни.

Теперь я перехожу к вашему случаю. Ваше Бюро убийств антисоциально. Но вы же верили в него. Значит, вы были больны. Ваша вера в убийства как раз и означала, что вы больны. Но теперь-то вы не верите в это. Вы излечились. Ваши наклонности более не являются антисоциальными. И, следовательно, нет необходимости в вашей смерти, ибо она была бы не чем иным, как наказанием за болезнь, от которой вы уже излечились. Распустить организацию и устраниться от дела — вот все, что вам следует сделать.

— Вы все сказали? — мягко спросил Драгомилов.

— Да.

— Тогда позвольте мне закончить мою мысль. Бюро задумано было мной во имя справедливости, во имя справедливости я им и руководил. Я сделал его той совершенной организацией, каковой оно в настоящее время является. Создание его было основано на определенных принципах. И никакого отступления от них за всю его историю не делалось. Один из этих принципов всегда входил в контракты, заключаемые с нашими клиентами: в случае уплаты комиссионных мы гарантировали выполнение заказа. Комиссионные от вас я принял. Мною получено от вас сорок тысяч долларов. Был уговор, что я должен отдать приказ о своей казни в случае, если вы докажете, а я признаю, что уничтожения, произведенные Бюро, были ошибкой. Вы это доказали. Теперь ничего не остается, как только провести соглашение в жизнь.

Учреждением этим я горжусь. И выставлять под конец в смешном виде его главные принципы не стану. От этого своего права индивида я не отступлюсь, оно ни в коей мере не противоречит принципу социальной целесообразности. У меня нет желания умирать. И я, поверьте, приложу все силы, чтобы избежать смерти. И хватит об этом. Мое решение твердо. Есть у вас предложения, как расформировать Бюро?

— Дайте мне фамилии и данные всех его членов. А я официально извещу о роспуске...

— Только после моей смерти или по истечении года, — возразил Драгомилов.

— Хорошо, после вашей смерти или по истечении года я дам официальное извещение, подкрепив угрозой передать имеющуюся у меня информацию полиции.

— Они могут убить вас, — последовало предостережение.

— Могут, и мне следует учесть вероятность этого.

— Вы можете этого избежать. При официальном извещении, сообщите им, что все сведения помещены в тайники в шести различных городах и в случае вашей смерти перейдут в руки полиции.

Когда они закончили обсуждение всех деталей, было уже три часа ночи. Драгомилов первым нарушил воцарившееся молчание.

— Признаюсь, Холл, вы мне понравились. Вы настоящий борец за этику. Пожалуй, я теперь уверен, что могу довериться вам. Вы сдержите свое слово, как и я свое. Так вот, у меня есть дочь. Мать ее умерла, и в случае моей смерти она останется в этом мире без родных и знакомых. Заботы о ней я хотел бы вверить в ваши руки. Готовы ли вы взять на себя такую ответственность?

Собеседник молча кивнул головой.

— Она уже взрослая, поэтому в оформлении опеки нет необходимости. Но она не замужем, а я оставлю ей много денег, за вкладом которых нужно следить. Я собираюсь увидеться с ней сегодня. Хотите поехать со мной? Это не далеко, в Эдж-Муре у Гудзона.

— Вот как! У меня на субботу и воскресенье намечен визит как раз в Эдж-Мур, — воскликнул Холл.

— Прекрасно. В какой части Эдж-Мура?

— Не знаю. Я никогда там не был.

— Впрочем, неважно. Это небольшой район. Утром в воскресенье выкройте пару часиков. Я заеду за вами на машине. Позвоните мне, когда и куда приехать. Мой номер — «пригород-245».

Холл быстро записал номер и встал. Драгомилов зевнул, когда они пожимали руки.

— Я все же надеюсь, что вы перемените свое решение, — сказал Холл.

Но Драгомилов снова зевнул и покачал головой, провожая посетителя до порога.

Глава VI

Груня сама вела машину, когда вместе с Винтером Холлом ехала со станции в Эдж-Мур.

— Дядя действительно с нетерпением ждет встречи с вами, — уверяла она. — Он еще не знает, кто вы такой, а это разожгло любопытство. Правда-правда: он просто сгорает от любопытства.

— Вы ему сказали? — многозначительно спросил Холл.

Груня, казалось, поглощена управлением машиной.

— Что? — переспросила она.

Вместо ответа Холл накрыл своей ладонью ее руку на руле. Она заставила себя посмотреть на него смело и твердо, но как только глаза их встретились, предательский румянец выдал ее, и она напряженно стала следить за дорогой.

— Не поэтому ли он и ждет встречи с нетерпением? — тихо заметил Холл.

— Я... я просто об этом не думала.

— Жаль, что такой прекрасный закат омрачается неправдой.

— Трусишка, — воскликнула она, но в ее устах это прозвучало нежно, как знак любви. Она рассмеялась, а вслед рассмеялся и он, и оба почувствовали, что закат чист, а мир вновь прекрасен.

Они уже свернули на шоссе, что вело к даче, когда он спросил, где живут Драгомиловы.

— Никогда о таких не слышала, — был ее ответ. — Драгомиловы? Нет, мне кажется, такие не живут в Эдж-Муре. А что?

— Может быть, они недавно здесь? — предположил он.

— Возможно. Вот мы и приехали. Гроссет, возьмите чемоданы мистера Холла. Где дядя?

— В библиотеке, мисс, пишет. Он просил не беспокоить его до обеда.

— Итак, вы встретитесь с ним за обедом, — сказала она Холлу. — А пока вы свободны. Гроссет, проводите мистера Холла в его комнату.

Четверть часа спустя, не дождавшись Груни, Винтер Холл вышел в соседнюю комнату и лицом к лицу столкнулся с человеком, с которым попрощался в три часа прошлой ночью.

— Черт возьми, что вы здесь делаете? — выпалил Холл.

— Жду, полагаю, когда меня представят, — с невозмутимым спокойствием отвечал вчерашний знакомый. — Я Сергиус Константин, — представился он, протягивая руку. — Вот так сюрприз устроила Груня нам обоим!

— Но вы же Иван Драгомилов?

— Да, но не в этом доме.

— Ничего не понимаю. Но вы же говорили о дочери.

— Груня — моя дочь, хотя считает, что она моя племянница. Но это длинная история, я вкратце сообщу ее вам после обеда, когда мы останемся одни. Но, однако, положеньице создалось просто на удивление. Тот, кого я избрал, чтобы присмотреть за моей Груней, оказался, если не ошибаюсь, ее возлюбленным. Не так ли?

— Я... я не знаю, что сказать, — Холл запнулся, его ум

оцепенел от такой невероятной развязки.

— Ведь это так? — повторил Драгомилов.

— Вы правы, — последовал быстрый ответ. — Я люблю... ее... я по-настоящему люблю Груню. Но она действительно вас знает?

— Только как своего дядю, Сергиуса Константина, главу импортного агентства, существующего под этим именем... Она идет. Так вот, я уже говорил, я тоже предпочитаю Тургенева Толстому. Конечно, это не умаляет силы воздействия Толстого. Верующих отпугивает именно философия Толстого... А вот и Груня.

— Вы уже познакомились, — недовольно поморщилась она. — А я-то рассчитывала присутствовать на этой важной встрече.

Ласково обняв ее, Константин пошутил:

— Что ж ты не предупредила меня, что умеешь так быстро переодеваться?

Она протянула Холлу руку: — Пойдемте, пора обедать.

И так вместе — Константин, обняв Груттю, а она ведя под руку Холла, они прошли в столовую.

За столом Холл готов был ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это не сон. Уж очень все было нелепо, чтобы быть реальностью: его любимая Груня то нападала, то безмятежно шутила со своим дядей, а он — ее отец и, чему она ни за что не поверила бы, главарь страшного Бюро убийств; он же, Холл, возлюбленный Груни, поддерживает ее шутки над человеком, которому заплатил пятьдесят тысяч долларов за приказ о его собственном уничтожении; а сам Драгомилов, невозмутимый, благодушный, казалось, всей душой отдается общему веселью, на лице и в манерах — искренняя сердечность, нет и тени обычной холодности.

Потом Груня играла и пела, пока Драгомилов, сославшись на ожидаемого посетителя и желание поговорить с Холлом по чисто мужским вопросам, не заметил, что все детишки ее возраста давным-давно легли в кроватки. Она, ответив на шутливо покровительственный тон отца покорным поклоном, весело пожелала мужчинам доброй ночи и оставила одних. Ее серебристый смех донесся через раскрытую дверь. Драгомилов встал, закрыл дверь и возвратился на прежнее место.

— Я весь — внимание, — сказал Холл.

— Во времена русско-турецкой войны отец мой был подрядчиком, — начал Драгомилов. — Его звали... впрочем, это не имеет значения. Он сколотил состояние в шестьдесят миллионов рублей, которое я, единственный сын, получил в наследство. В университете меня увлекли идеи радикализма, и я примкнул к организации «Молодая Россия». Это была кучка утопистов и мечтателей, и, конечно, мы потерпели провал. Несколько раз я попадал в тюрьму. Моя жена умерла от оспы тогда же, когда и ее брат Сергиус Константин. Все это произошло в моем имении. Наш последний заговор был раскрыт, и мне грозила Сибирь. Выход был прост. Под моим именем похоронили шурина, известного консерватора, а я стал Сергиусом Константином. Груня была в ту пору совсем ребенком. Из страны мне удалось выбраться довольно легко, а все, что я не смог взять с собой, к сожалению, досталось властям.

Здесь, в Нью-Йорке, где шпионов царского правительства больше, чем вы думаете, я оставил себе это имя. Как-то я даже ездил в Россию, конечно, под именем шурина, и продал его владения. Мне так долго пришлось быть Сергиусом Константином и дядей Груни, что я решил им остаться навсегда. Вот и все.

— А Бюро убийств? — спросил Холл.

— Я создал его, будучи убежден в его справедливости и уязвленный обвинением, что мы только мечтатели, а не деятели. Я доказал, что могу действовать не хуже, чем мечтать. Правда, Груня меня все еще считает мечтателем. Но это потому, что ей многое неизвестно. Одну минутку.

Он вышел в соседнюю комнату и возвратился с большим конвертом в руках.

— А теперь займемся делами. Ожидаемый мною посетитель — это человек, которому я передам приказ об уничтожении. Я думал сделать это завтра, но ваше неожиданное появление ускорило дело. Вот здесь мои инструкции для вас, — он передал конверт. — Официально все бумаги должна подписывать Груня, но вы ей будете помогать советом. Мое завещание в сейфе. Если я не погибну, до моего возвращения вы будете хранителем моих вкладов. Если я телеграфирую с просьбой о деньгах или чем другим, поступайте в соответствии с инструкциями. Здесь, в конверте, есть шифр, он тот же, что и в нашей организации. Вы же будете и хранителем значительного резервного фонда Бюро. Его хозяева — все члены организации. В случае необходимости они будут из него брать, — Драгомилов с деланным огорчением покачал головой и улыбнулся. — Боюсь, им придется здорово раскошелиться, прежде чем они меня настигнут.

— Бог мой! — воскликнул Холл. — Вы их снабжаете средствами для борьбы с вами же. Наоборот, вам следует воспрепятствовать их доступу к фонду.

— Это было бы нечестно, Холл. Уж так я устроен, что нечестная игра не по мне. И я беру с вас слово, что в этом деле вы тоже будете играть честно и выполнять мои указания. Не так ли?

— Но это же просто чудовищно! Вы просите меня помогать убить вас — отца моей любимой. Это же нелепо. Прекратите все это! Распустите организацию, и со всем будет покончено.

Но Драгомилов был непреклонен.

— Я уже решил, и вы это знаете. Если я убежден, что прав, я доведу дело до конца. Надеюсь, вы выполните мои указания?

— Вы чудовище! Упрямое, неисправимое чудовище, одержимое абсурдным представлением о справедливости. Ваш набитый знаниями ум свихнулся, вы помешались на вашей этике... вы... вы...

Не в силах найти подходящее слово, Винтер Холл умолк.

Драгомилов сдержанно улыбнулся.

— Вы выполните мои указания, не правда ли?

— Да, да, да! Я их выполню, — рассерженно закричал Холл. — Ваше право идти своим путем. Никто вас не останавливает. Но почему именно сегодня? Разве завтра у вас не будет времени начать эту безумную авантюру?

— Нет, мне не терпится начать ее. Вы попали в точку, это то самое слово: авантюра, точнее — приключение. Именно так. Я грежу приключениями с юности, когда молодым бакунинцем по-мальчишески мечтал о свободе для всех. А чего я добился с тех пор? Я был думающей машиной. Мне удалось создать хорошее дело. Я нажил состояние. Я придумал Бюро убийств и наладил его работу. И все. Разве это жизнь? Я жил без приключений. Я был просто пауком, огромным думающим и составляющим планы мозгом, центром паутины. Наконец-то я рву паутину и ухожу в мир приключений. А почему бы и нет? Вы знаете, что за всю жизнь я не убил ни единой души, мне даже не приходилось видеть убитого человека. Мне не случилось попасть даже в железнодорожную катастрофу. Я ничего не знаю о насилии. Тот, кто владеет недюжинной силой, чтобы творить насилие, никогда не пользовался этой силой, не считая бокса, борьбы и тому подобных упражнений. Теперь я начну жить телом и сознанием, начну новую роль. Ее имя — Сила!

Это будет королевская игра. Эта совершенная машина сотворена моим умом. Вопрос в том, действительно ли эта машина сильнее меня, ее творца? Уничтожит она своего творца или творец ее перехитрит?

Он как-то сразу умолк, взглянул на часы и нажал кнопку звонка.

— Приготовьте машину, — сказал он вошедшему слуге. — Снесите в нее чемодан из моей спальни.

Когда слуга вышел, он повернулся к Холлу: —  Итак, начинаются мои скитания. Хаас может появиться здесь в любой момент.

— Кто такой Хаас?

— Всеми признанный самым способным членом нашей организации. Ему всегда поручаются наиболее трудные и опасные задания. Этике он предан до фанатизма. Он не человек, нет, он — пламя. Вы сами убедитесь. Вот он идет. Холл был потрясен, едва взглянул ему в лицо — бледное, худое, с ввалившимися щеками и остро выступающими скулами, на котором горела пара глаз, какие могут привидеться разве в кошмарном сне. В них пылал такой огонь, что лицо казалось охваченным пожаром. Человек представился, и Холла поразило его крепкое, почти нечеловечески сильное рукопожатие. Холл не оставил без внимания его движения, когда тот пододвигал стул и усаживался. В них было что-то кошачье, и Холл подумал, что мускулы у этого человека, как у тигра, хотя сухое, нездоровое лицо создавало впечатление, что тело его — сморщенная и вялая скорлупка. Тело было худым, но Холл подметил узлы мускулов на руках и плечах.

— У меня есть для вас задание, мистер Хаас, — начал Драгомилов. — Наверняка самое трудное и опасное из всех, какие вам приходилось выполнять.

Холл мог поклясться, что при этом глаза человека загорелись еще ярче.

— Дело мною одобрено, — продолжал Драгомилов. — Оно справедливо, здесь нет никакого сомнения. Этот человек должен умереть. За его смерть Бюро получило пятьдесят тысяч долларов. В соответствии с правилами треть этой суммы выделяется вам. Опасаясь, что дело окажется чересчур трудным, я решил увеличить вашу долю до половины суммы. Вот вам пять тысяч долларов на расходы...

— Сумма необычайно велика, — прервал его Хаас. Он поминутно облизывал губы, будто их жег бушующий в нем пламень.

— И человек, которого вам предстоит уничтожить, необычен, — сердито возразил Драгомилов. — Вам следует связаться со Шварцем и Гаррисоном, чтобы они оказали вам помощь. Если через некоторое время вы втроем не справитесь...

Хаас недоверчиво фыркнул, а жар, его снедавший, разгорелся на худом и жадном лице еще сильнее.

— Если через некоторое время вы втроем не справитесь, призывайте на помощь всю организацию.

— Кто этот человек? — зло буркнул Хаас.

— Минутку, — Драгомилов обернулся к Холлу. — Что вы сообщите Груне?

Холл немного подумал.

— Полуправды будет достаточно. Организацию я ей обрисовал еще до того, как познакомился с вами. Ей можно сказать, что вам угрожает опасность. Этого вполне достаточно. Каковы последствия — неважно, об остальном она никогда не узнает.

Кивком головы Драгомилов выразил одобрение.

— Мистер Холл служит секретарем, — объяснил он Хаасу. — Шифр у него. За деньгами и за всем прочим обращайтесь к нему. Информируйте его время от времени о своих успехах.

— Кто этот человек? — снова рявкнул Хаас.

— Одну минутку, мистер Хаас. Я хочу, чтобы вы уяснили всю серьезность дела. Свой зарок вы не забыли? Вы обязаны выполнить задание независимо от того, кто этот человек. Во всяком случае, под угрозой находится ваша собственная жизнь. Вы, конечно, знаете, что означает для вас неудача: ваши товарищи поклялись убить вас, если вы потерпите неудачу.

— Это мне известно, — прервал Хаас. — Нет нужды напоминать об этом.

— Я хочу, чтобы у вас не оставалось на этот счет никаких сомнений. Независимо оттого, кто это лицо...

— Отец, брат, жена... хоть сам дьявол или бог — я понял. Кто этот человек? Где его можно найти?

Драгомилов, удовлетворенно улыбаясь, повернулся к Холлу:

— Говорил я вам, мною выбран лучший агент.

— Мы теряем время, — нетерпеливо проворчал Хаас.

— Прекрасно, — ответил Драгомилов. — Вы готовы?

— Да. «

— Это я, Иван Драгомилов, тот человек.

Хааса ошеломил такой ответ.

— Вы? — прошептал он, словно что-то обожгло ему горло.

— Я, — спокойно повторил Драгомилов.

— Тогда другого такого случая не представится, — скороговоркой произнес Хаас, быстро опуская правую руку в карман.

Но Драгомилов еще быстрее метнулся к нему.

Прежде чем Холл успел подняться со стула, опасность была позади. Он увидел, как жесткие пальцы вонзились в две впадины по обе стороны основания шеи Хааса. И в тот же миг рука Хааса замерла на пути к оружию, находящемуся в кармане. Обе руки дернулись и спазматически сжались. Лицо Хааса исказила предсмертная агония. Потом глаза его закрылись, тело обмякло, и Драгомилов опустил его на пол; пламя, пылавшее в Хаасе, угасло вместе с сознанием.

Драгомилов перевернул его вниз лицом и носовым платком связал ему руки за спиной. Он действовал быстро, одновременно разговаривая с Холлом.

— Обратите внимание, Холл, это старейший прием анестезии. Он делается чисто механически. Большие пальцы зажимают сонные артерии, перекрывая доступ крови к мозгу. Японцы уже сотни лет пользуются им при хирургических операциях. Задержи я пальцы еще на минуту больше, он был бы мертв. А теперь он придет в сознание через несколько секунд. Смотрите! Он уже двигается.

Драгомилов перевернул Хааса на спину, ресницы у того дрогнули, и он испуганно уставился на Драгомилова.

— Я же вам говорил, мистер Хаас, это трудный случай, — сказал ему Драгомилов. — Ваша первая попытка окончилась провалом. Боюсь, вам придется пережить еще немало неудач.

— Вы, надеюсь, не лишите меня моей доли, — последовал ответ. — Правда, причины вашего желания быть убитым выше моего понимания.

— А я не хочу быть убитым.

— А тогда зачем же, разрази меня гром, этот приказ?

— Это мое дело, мистер Хаас. А ваше дело выполнить его наилучшим образом. Как ваша шея?

Лежащий человек покрутил головой.

— Болит, — объяснил он.

— Вам следует обучиться этому приему.

— Теперь я его знаю, — добавил Хаас, — я в точности знаю, где надавить пальцами. Что вы собираетесь теперь со мной делать?

— Возьму с собой машину и сброшу у обочины. Ночь теплая, вы не простудитесь. Если я оставлю вас здесь, мистер Холл может развязать вас прежде, чем я двинусь в путь. А теперь мне придется вас немного побеспокоить из-за пушки в кармане вашего пиджака.

Драгомилов наклонился и извлек из его кармана автоматический пистолет.

— Снаряжен для большого дела, взведен и готов к действию, — сказал он, осмотрев оружие. — Вы пойдете со мной в машину, мистер Хаас?

Хаас покачал головой:

— Здесь удобнее, чем у обочины.

Не произнося ни слова, Драгомилов наклонился над ним и легко сжал своими страшными пальцами его горло.

— Пойду, — тяжело выдохнул Хаас.

Несмотря на связанные за спиной руки, он проворно и легко, без видимых усилий встал на ноги, подтверждая догадку Холла о тигриной мускулатуре тренированного тела.

Драгомилов повернулся к Холлу:

— Японцам известны семь различных «прикосновений смерти», приемов борьбы джиу-джитсу, из которых я знаю четыре. А этот человек надеется одолеть меня в физической борьбе. Взгляните на ребро моей кисти, мистер Хаас. Не говоря о «прикосновениях смерти», просто ребром вот этой руки, как косарем, я могу переломить ваши кости, разбить суставы и разорвать сухожилия. Недурно, а? Для думающей машины, как меня всегда называли. Ну так пойдем по дороге приключений. До свидания, Холл.

Дверь парадной захлопнулась, а Винтер Холл изумленно оглядел современно убранную комнату, в которой он остался. Его охватило ощущение нереальности, хотя вот роскошное пианино, а там, на журнальном столике, лежат свежие журналы. Он даже прочитал на обложках давно знакомые названия, силясь прийти в себя. Уж не сон ли это? Все было брошено этим странным умом, закрывшим последнюю страницу своей книжной жизни и ринувшимся на тропу невероятных, безумных приключений.

Продолжение следует

Перевод В.Быков Рисунки Н. Кривова