В жизни пигмеев эфе, одного из родов большого племени бам-бути, мало праздников. Нет, вовсе не потому, что маленькие жители тропических лесов бассейна реки Итури, что в верхнем Заире, такие уж угрюмые и мрачные люди, начисто лишенные чувства юмора. Напротив, настоящий пигмей всегда готов радоваться, петь и плясать. Все исследователи отмечают веселый нрав и по-детски непосредственный характер лесного народца. Но жизнь в каменном веке — штука нелегкая и дает не так уж и много поводов для веселья. В самом деле, на пустой желудок особенно не попляшешь... А вот если охота прошла успешно и в ловушку попала особенно крупная антилопа дукер, а женщины тем временем наловили достаточно рыбы и крабов и насобирали полные корзины вкусных корешков — вот тогда, после сытного и обильного ужина, можно и попеть, и порезвиться от души. Вот что пишет Льюис Котлоу, американский писатель-путешественник, долгое время наблюдавший и снимавший на пленку жизнь пигмеев бамбути: «Когда всем весело и барабанщики знают свое дело, бамбути танцуют без перерыва четыре-пять часов. А если на небе полная луна, они могут танцевать всю ночь напролет, танцевать самозабвенно, в бешеном темпе, под несмолкающий грохот барабанов». Наверное, он описал танец «охота на слона» — самый известный и популярный у пигмеев. Его исполняют всякий раз после удачной охоты на лесного исполина. Ведь пища духовная у пигмеев неразрывно связана с хлебом, а точнее, мясом насущным. В данном случае — слоновым... Но веселая ночь рано или поздно проходит, начинается новый день — с новыми трудами и заботами. Мясо в жарком климате долго не сохранишь. Часть его отнесут в деревню высоких людей в обмен на нужные товары, а остальное надлежит съесть. Наевшись вечером до отвала и плотно позавтракав остатками — а настоящий мбути (мбути — человек племени бамбути. В языках банту — а их пигмеи переняли у высокорослых соседей — многочисленные приставки определяют «класс слова». Так, бамбути говорят на языке ким-бути, а место, где они живут, может называться умбути и т.д.) может съесть очень много, до трех с половиной килограммов в один присест, — с утра пигмей-охотник снова идет в лес, за новой добычей. Как будто и не было никакого буйного веселья накануне. И, конечно, на слона рассчитывать не приходится. Слон — редкость и праздник. Хорошо, если добыча вообще будет. И так изо дня в день, из месяца в месяц. А съев — в буквальном смысле слова — всю живность в округе, пигмеи переселяются на другое место. И все начинается по новой...

Маловато у пигмеев праздников. Но зато уж если мбути празднует, то делает это с чувством, толком и расстановкой. Главное, чтобы повод был подходящий. Рождение нового эфе? Нет, не то — маленький человечек приходит совершенно неподготовленным в мир, полный опасностей и лишений. И неизвестно еще, сумеет ли он дожить хотя бы до пятнадцати лет. Чему уж тут радоваться? Хорошо хоть, что ушли в прошлое времена, когда у женщины-пигмейки, родившей двойню, одного ребенка сразу же убивали. Жестокий обычай, продиктованный суровой правдой жизни тропического леса. Но даже в наш просвещенный век появление пигмея на свет — не повод для большого праздника в племени. Смерть — тем более не предлог для пира. Правда, есть еще свадьбы — но уж больно много с ними всегда мороки. А вот когда человек — то есть мбути — вступает в пору зрелости, когда в племени появляется еще одна пара полноценных рабочих рук — вот тут уже можно и попировать дня три-четыре, и пальмового вина попить, и поплясать вдосталь. Обряд инициации — один из самых важных у пигмеев, как, впрочем, и у большинства других первобытных народов. Только по завершении этого сложного ритуала пигмей-эфе становится настоящим мбути и получает первое взрослое имя. Прошла инициация — значит, пигмей успешно пережил самые трудные и опасные годы своей жизни, точнее сказать — выжил. Прошла инициация — значит, ребенка не утащил леопард, не укусила ядовитая змея, он не умер от лихорадки или воспаления легких. Инициация — значит, в роду эфе появился еще один охотник или еще одна собирательница. Тут есть что отметить.

Но если обряд инициации для мальчиков тяжек и суров и по большей части скрыт от непосвященных глаз — нечего посторонним смотреть, как мальчик становится мужчиной и охотником, то инициация у девочек — дело совершенно другое. Тут нет ни изнурительных физических испытаний, ни многодневной изоляции в лесу, как то водится у мужчин. Нет в обряде и запретных для остальных членов племени ритуалов, вроде обрезания, обязательной составляющей процесса превращения мальчика в настоящего взрослого пигмея. Женскую инициацию называют «има». А има — это песни и пляски до упада, это пир для всего племени, растягивающийся на несколько дней. Има — ато дорогой и потому редкий праздник, и мало кто из пигмеев потянет его устроение в одиночку. Чаще всего две-три семьи объединяются вместе и справляют има для нескольких девочек сразу. Очень часто пигмеи устраивают иму вместе с высокими соседями. И то верно — виновницам торжества все веселее вдвоем или втроем в церемониальной хижине, где им приходится сидеть взаперти в течение месяца - двух, предшествующих празднику. К ним приходят многоопытные старухи и посвящают в премудрости будущей взрослой жизни. Если одна из девочек не эфе, а лесе из соседнего высокорослого земледельческого племени балесе, тогда совсем хорошо. Обряды-то у всех похожие, да и живут племена обычно не так далеко друг от друга, надо же лесным мбути выменивать у кого-то железо для наконечников копий и стрел и кривых пигмейских секачей-мгусу. Лесе — люди (с точки зрения эфе) богатые, зажиточные — значит, праздник будет проведен должным образом и никто не уйдет обделенным. Но пусть лесе много богаче, пусть у них есть и железо, и бананы, и всякие занятные штуки белых людей, все равно ни один лесе не сделает так «мбугу» — праздничную накидку из лубяной материи, — как пигмей. А что за има без настоящей мбугу? Выделать такую материю из коры весьма непросто. Сначала нужно найти подходящее дерево — лучше всего идет фиговая лиана, а если быть совсем точным, не просто фиговая лиана, а особый ее сорт — изеле. Хоть кора изеле и поддается обработке с большим трудом, зато одежда из нее самая прочная и лучше всего держит краску. После того, как найдено, наконец, нужное дерево, пигмей (а изготовление собственно материи — исключительно мужское дело) забирается на него, выбирает подходящие плети лианы и свежует их. Два кольцевых надреза, затем один продольный соединяющий — и прямоугольный кусок коры подходящего размера аккуратно отделяется от ствола. Затем, уже в деревне, мастер колотушкой из слоновой кости отбивает кусок коры до тех пор, пока из него не получится широкая полоса мягкой и податливой лубяной ткани. С утра до вечера неспешно стучит примитивный молоток по бревну-наковальне. Дальше дело за женщинами. Выделать ткань — рашенную волокнистую материю надо превратить в яркие, затейливо изукрашенные одежды. И тут уже не обойтись без умелых рук и художественного чутья пигмейки-мастерицы. Лубяная накидка для има, должным образом выделанная и расписанная, — истинное произведение искусства. У пигмеев нет картин и скульптур — их заменяет мбугу. И хотя в последнее время все большее распространение получает западная одежда, вытесняя традиционные на бедренные повязки и накидки из коры, настоящие мастера по выделке мбугу пользуются не меньшим, а то и большим уважением и почетом, чем художники на Западе. Прежде чем разрисовывать материю, ее надо хорошенько вымочить в проточной воде и просушить на свежем воздухе. Потом можно приниматься за роспись. Сначала ткань раскрашивают черным — особенно хороший цвет дает сок фрукта тато. Мастерица рассекает круглый плод на две части и аккуратно отжимает сочную мякоть в подходящий сосуд. Например, в половинку расколотого глиняного горшка — в хозяйстве пигмейки не бывает ненужных вещей. К соку тато надо добавить несколько угольков из костра, хорошенько вымесить получившееся «тесто» — и краска готова.

Жешцина-мбути расстилает кусок материи на коленях, окунает тут же сорванную пальмовую «кисточку» в краску и приступает к работе. Одну за другой наносит она на ткань толстые черные черточки, и скоро весь кусок покрыт затейливым рисунком из пересекающихся линий. Он может быть геометрически правильным, состоящим, например, из ромбов разного размера, а может нести в себе некий диссонанс, тщательно, впрочем, рассчитанный и выверенный, привлекающий глаз прихотливым, хоть внешне и неправильным, узором. Нанеся основной рисунок, пигмейка откладывает материю для просушки. (Остатками краски можно разукрасить лица доброй половины женщин племени. Не пропадать же добру!) У мбути свои представления о красоте, отличные, быть может от взглядов вазунгу, белых людей, но они точно так же любят косметику и хотят выглядеть красивыми и модными. А мбугу тем временем уже готова для нанесения следующего слоя краски. Наступает очередь красного цвета. Для этого идет сердцевина дерева ндо. Красноватая древесина, если ее хорошенько измельчить и развести пальмовым маслом, дает восхитительный оттенок, так характерный для лубяных накидок эфе. Тут уже не обойтись простой палочкой. В ход идут руки — пигмейка старательно разрисовывает ткань обмакнутыми в краску пальцами. Два цвета есть. Готово? Нет, этого недостаточно для такой важной вещи, как мбугу. Нужен еще один цвет. Например, желтый. А самая лучшая желтая краска — это всем известно — получается из корней растения бинджали. Художница тщательно отскребает верхний слой кожуры с похожих на сморщенные морковки корней и долго-долго месит их в специальной деревянной посудине. Размять бинджали — работа нелегкая, долгая, но вот, наконец, краска готова. Правда, она несколько густовата, но это не беда, всегда можно разбавить. И снова мастерица работает руками, умелыми и искусными руками прирожденной художницы. Еще несколько часов кропотливой работы — и мбугу готова. Дело за малым — остается только сплести травяные браслеты и пояса — и наряд можно считать полностью завершенным. Наряженные в свежие мбугу, обильно украшенные затейливыми повязками и красными перьями попугаев, умащенные лучшим пальмовым маслом виновницы торжества, без сомнения, соберут обильный урожай восхищенных мужских взглядов. Особенность нового времени: в губах зажаты банкноты, символ цивилизованного богатства. Без них девушка-эфе не будет выглядеть зажиточной. Но и только с ними — тоже. Все-таки настоящее богатство — это мбугу. А мастерицы будут придирчиво сравнивать свои накидки с чужими. Нечасто это приходится: има — редкий праздник. Кто знает, когда в следующий раз доведется сделать настоящую мбугу...

Никита Бабенко Фото из журнала «Natural History»

Каждая экспедиция «Операции Рейли» включает: три части приключений, четыре — альтруизма, долю — и немалую — экзотики и щепотку страха — словом, все то, что производит самое сильное впечатление на юношей и девушек от 17 до 24 лет. Такой «рецепт» вывела журналистка Виолен Бине, рассказывая о молодежной ассоциации «Операция Рейли», получившей ныне всемирное признание.

Уже целую неделю они кружили по джунглям. Рубили мачете густые заросли, пересекали реки, кишащие опасной живностью. Согнувшись под тяжестью рюкзаков, набитых оборудованием, веревками и продуктами, месили скользкую грязь, внимательно вглядываясь в каждый клочок земли. «Город майя должен был находиться где-то здесь, — вспоминали они напутствие археолога Роуленда Ривза. — Не пропустите его...» И вот, наконец, когда путешественники исследовали очередной участок джунглей, один из них заметил, как в сплетении зеленых стеблей мелькнул — буквально на долю секунды — какой-то предмет. Это был хорошо отточенный камень, чистый контур и гладкая поверхность которого явно свидетельствовали о том, что к нему прикасалась рука человека.

Молодые «рейлисты» помогли ученым приблизиться еще к одной тайне древней цивилизации...

Душные джунгли Америки были лишь одной из многих точек, где работали их экспедиции. В Панаме «рейлисты» помогали рыть каналы, в Коста-Рике возводили 26-метровый мост над водами Рио-Кларо, в пустыне Атакама вели исследования вместе с археологами... Цель их экспедиций — внести свой вклад в науку и охрану окружающей среды, оказать конкретную помощь принимающей их стране. Везде, где они работают, считает Биолен Бине, мир становится более справедливым, более стабильным. Но только ли другим людям приносят они пользу?

Молодые «рейлисты» теперь знают, что такое непереносимое — усталость, голод, холод, жара, тяжкий труд... Они приобретают бесценный опыт жизни и начинают понимать, как много значат взаимная выручка, стойкость, самоуважение. Они познают свой собственный потенциал.

Три месяца полного погружения в атмосферу дальних стран... Уже 10 тысяч молодых любителей приключений из 50 стран участвовали в экспедициях по всему миру: в Чили, Малайзии, Брунее, Монголии, Гвиане, Зимбабве, Австралии, Пакистане. И с каждым годом их деятельность становится все более разнообразной.

Несомненно, в настоящее время, пишет Виолен Бине, «Операция Рейли» по оригинальности своего замысла и действенности — самая замечательная молодежная ассоциация в мире. Когда же и почему возникла потребность в ее создании?

Все начиналось очень скромно. В середине 70-х годов Англия испытывала печальные последствия жесточайшего нефтяного кризиса. Его первыми жертвами стали люди до 25 лет. Чтобы объединить молодых, не дать им потеряться в жестоком водовороте жизни, обеспокоенная общественность, поддержанная авторитетом и средствами принца Чарльза, создает ассоциацию «Операция Дрейк», названную так в честь легендарного английского мореплавателя XVI века. Созданная ассоциация объединилась с благотворительным Обществом научных исследований, которое занимается организацией, экипировкой и финансированием научных путешествий.

Это было неплохо задумано: соединить в благородных целях опыт ученых-путешественников и энтузиазм молодых исследователей. И вот в январе 1977 года бригантина водоизмещением в 50 тонн отправилась в двухгодичное плавание по Тихому океану. На ее борту находились около ста ученых, устроивших этот небывалый рейс, и четыреста молодых людей; их отобрали после жестоких испытаний и строгого тестирования из 60 тысяч претендентов 27 стран. Перед ними открывались берега Панамы, Новой Гвинеи, Индонезии, Африки. Во время этой экспедиции ими были выполнены самые фантастические проекты: ее участники спускались в кратеры вулканов, чтобы определить время предстоящих извержений, искали и находили возможность спасения людей и судна, когда оно начинало погружаться в море, кишащее акулами, разрабатывали план строительства природного заповедника. Ветер приключений наполнял паруса бригантины...

Успехи экспедиции были оценены по достоинству. Все средства массовой информации уделили место этому необычному предприятию, что сыграло не последнюю роль в дальнейшем его развитии. Молодые путешественники были счастливы от сознания своего участия в серьезной научной работе, научные работники были приятно поражены усердием и энтузиазмом молодых помощников.

Через несколько лет, в начале 80-х, новый кризис настигает Англию: 1,5 миллиона безработных от 18 до 25 лет, рост преступности и насилия в среде молодежи, потеря моральных ценностей, безнадежность.

Создается новый проект, учитывающий опыт «Операции Дрейк». Его главная задача — в интересах общества спасти молодежь от деградации, наркотиков, алкоголя. Ей предлагают участвовать в «Операции Рейли». Название новой ассоциации, созданной в 1984 году, опять же под покровительством принца Чарльза, вновь возвращает к истории. Личность сэра Уолтера Рейли, жившего во второй половине XVI века и в начале XVII, удивительно многогранна. Английский государственный деятель, придворный историк и поэт, исследователь, искатель приключений и авантюрист. С его именем связано начало английской колонизации в Америке, поисками легендарного Эльдорадо и — как деталь его бурной деятельности — с культивированием картофеля, вывезенного из Америки в Европу... Планы «Операции Рейли» грандиозны: экспедиции будут проводиться на ледниках Чили, в пустынях Австралии, джунглях Гвианы. И, конечно же, каждая из них будет очень экзотичной.

Физики, географы, врачи, археологи составляют программы, учитывающие все драгоценные возможности, которые дают для исследований такие путешествия. Во всех случаях рядом с молодыми будут работать научные ассистенты. Гуманитарная программа также выглядит внушительно: медицинская помощь, строительные работы, ирригация, охрана природы. Воистину — юноши и девушки из «Рейли» будут своими руками строить лучший мир!

«Операции Рейли» было предоставлено неплохое оборудование: судно «Сэр Уолтер Рейли» водоизмещением 1900 тонн, служащее базой морских экспедиций, парусник «Зебу» и щеголеватая шхуна «Лорд Нельсон» для недальних плаваний.

30 тысяч волонтеров начали по всему миру кампанию по сбору средств для осуществления столь широкомасштабных замыслов. 50 стран включились в это мероприятие. Представители национальных отделений «Операции Рейли» обеспечивали связь с Лондоном. Отобрать достойных кандидатов — задача не из легких. И здесь не должно было быть никакого мошенничества. «В первую очередь для нас были важны нравственные качества личности: искренность и некое сочетание идеализма, мужества и щедрости, что казалось нам важнее даже самого блестящего ума», — говорил один из руководителей ассоциации.

Заключительные испытания-тесты проводились по уик-эндам. Некоторое представление о них дают записи в дневнике одного из кандидатов: «Мы провели весь день в парке, бегая почти без передышки. Судьи не давали нам ни минуты покоя. Их задача состояла в том, чтобы довести нас до полного изнеможения, полностью исчерпать наши физические и моральные силы. В то же время они зорко отмечали все каши реакции. Надо было также лазать по канату, прыгать через препятствия, строить укрытия, каждую минуту решать множество мелких задач. В семь часов вечера нам, наконец, принесли поесть: кусок сырого неразделанного кролика, две картошки и 30 граммов сахара. Выдали и три спички. У нас было не более двух минут, чтобы проглотить еду — и все началось сначала. Уже ночью нам вручили топор, чтобы мы могли соорудить какое-нибудь убежище в лесу. Судьи пожелали нам спокойной ночи, но я подозревал, что эти слова неискренни, и оказался прав: через полчаса мы были разбужены, чтобы тушить пожар...» «Да, эти воскресные испытания были покруче, чем у нас в армии», — заявил один из претендентов.

Выдержали этот жестокий конкурс 1500 кандидатов из Англии, столько же из Америки и еще тысяча молодых людей из других стран. И такой отбор идет почти все время из года в год, чтобы обеспечить непрерывную эстафету отбывающих в экспедиции. А их предстоит немало. Например, в 1994 году: февраль — апрель, Зимбабве; май — август, Аляска; июль — сентябрь, Россия (Сибирь); июль — сентябрь, Малайзия; сентябрь — декабрь, Чили; октябрь — декабрь, Ботсвана.

«Где бы еще я смог работать рядом с человеком, который имеет мировую известность как специалист-энтомолог? — говорит молодой француз. -Меня сразу привлек научный аспект этих необыкновенных экспедиций». И он не был разочарован. В одной из африканских стран с рассвета и до темноты он помогал ученому ловить насекомых, классифицировать их, манипулировать с эфиром, иголками, пробирками. «Но все-таки главное, что он дал мне, — это дисциплина и умение наблюдать, без которых нет пути в науку», — заключает юноша.

Другой «рейлист» участвовал в строительстве дороги, соединяющей две деревни на отрогах Гималаев в Пакистане. Маленькая группа местных жителей и «рейлистов», вооружившись лопатами и мотыгами, обрабатывали камни и мостили — тоже вручную — ими дорогу. Этот парень сбил в кровь руки, но он ни о чем не жалел: «Я помогал пакистанцам, я их понял, я открыл для себя новых людей с иным образом мыслей, открыл новую цивилизацию...»

«Операция Рейли» — это вереница встреч, это знакомство с другой культурой, которая иногда в тысячу раз старше, чем твоя. Молодых могло бы разъединять все: раса, язык, среда, интересы. Но это не так. Отрезанные от мира, они сбрасывают маски, и остается только сущность человека...

«Мы все, юноши и девушки разных национальностей, заботились друг о друге. Сколько раз мы спасали своих товарищей в непредвиденных и опасных ситуациях! Сколько раз делились последним куском хлеба... Когда лечишь раны, укусы, ушибы у других, когда успокаиваешь их, развеиваешь плохое настроение, это сближает, как ничто другое», — рассказывает молодая ирландка, возвратившаяся из индонезийских джунглей.

И все-таки самое главное для них -это встреча с самим собой. Они обретают веру в себя. Жизнь больше не страшит их. Они говорят: «Мы научились мечтать и научились работать, чтобы эти мечты сбылись».

По материалам журнала «Grands reportages» подготовила И.Солодовщикова

Палитра Йоханнесбурга

Друзьям и знакомым мое желание провести летний отпуск в Южной Африке показалось странным. И вовсе не потому, что июль в этой стране — разгар зимы, а стало быть, не самое подходящее время для отдыха. Уж больно неспокойно там. Однако я рассуждал по-другому. В настоящее время в Южной Африке с калейдоскопической быстротой чередуются события, исход которых предугадать невозможно, кроме, пожалуй, одного: никогда больше эта страна не будет такой, какой она была еще в недавнем прошлом. Воочию познакомиться с местным укладом жизни, доживающим свои последние месяцы, а то и дни, — вот что влекло меня в эту далекую страну, расположенную на самом краю света. А еще мне хотелось понять, какая судьба ждет это единственное в своем роде государство.

Не могу сказать, что я хорошо знаю Африку. Но в тех немногих африканских странах, где мне довелось побывать, я наблюдал два жизненных уклада, два типа отношений, сложившихся между местными жителями. Там, где больше нет ни власти, ни влияния белых, экономическое положение из года в год становится хуже и хуже. В тех же странах, где белые отстранены от власти, но где уважаются и всесторонне используются их знания и опыт, как, например, в Ботсване, положение более благоприятное, хотя о процветании, конечно, тут говорить не приходится.

Что же касается Южной Африки, где белых около пяти миллионов, ее нельзя причислить ни к одной из двух упомянутых групп. Что же это за страна? По какому пути развития идет? Куда движется — назад или вперед?

Окрыленный надеждой найти ответы на эти и многие другие вопросы, в один прекрасный зимний день я приземлился в аэропорту южноафриканской столицы — Йоханнесбурге.

Впечатление первое . Попавшийся мне таксист был явно не «германского» происхождения. Кожа — темнее декабрьской безлунной ночи, как, впрочем, и глаза — мрачные, потухшие. Сидит за рулем да цедит сквозь зубы что-то непонятное. Тут я живо смекнул: а с какой стати ему радоваться, ежели он, наверное, не питает ни капли уважения, не говоря уже о любви, к белым. Моя проницательность меня не подвела. Зато когда мы остановились у гостиницы и, прощаясь, я щедрой рукой отсчитал ему на чай, лицо таксиста вмиг преобразилось — он заулыбался, лучась радостью и радушием... На прощанье он пожимал мне руки, как старый добрый друг.

Впечатление второе . Оставив вещи в номере, я быстро направился к выходу, влекомый желанием побродить по городу, полюбоваться достопримечательностями.

— Куда это вы собрались? Куда? — закричали мне вдогонку работники гостиницы самых разных цветов кожи. — Не ходите на улицу, а то ограбят. Сегодня же воскресенье.

Над городом сгустились первые сумерки, хотя было еще достаточно светло, по улицам сновали прохожие. Я поселился в центре по-современному отстроенной, безукоризненно чистой деловой части Йоханнесбурга.

— А что, у вас по воскресеньям грабят? — спрашиваю хозяев гостиницы.

— Грабят, и по субботам грабят. И по пятницам тоже, — отвечают они без тени смущения.

— А когда же не грабят? — говорю.

— Да, в общем, грабят каждый день, особенно незадачливых туристов — легкая добыча. А по вам сразу видно — турист: фотоаппарат и все такое прочее. Это ведь Йоханнесбург!

«Ну уж дудки, — думаю. — Не для того прилетел я сюда, можно сказать, за тридевять земель, чтобы отсиживаться за стенами роскошного отеля». И, спрятав фотоаппарат в карман, храбро шагнул на улицу.

Не прошел я и полквартала, как заметил, что с противоположной стороны улицы прямо мне навстречу направляются молодые негры, человек пять. Словно по команде: «Кругом, шагом марш!», я развернулся на сто восемьдесят и, ускоряя темп, кинулся назад к гостинице.

— Сэр, сэр, извините! — слышу у себя за спиной.

Но «сэр», не горевший желанием заводить знакомства, только прибавил шагу — и вскоре скрылся за стенами отеля. Не знаю, что там было на уме у этих парней, однако столь навязчивое обращение, как мне показалось, не обещало ничего доброго.

Потом в течение нескольких дней я много ходил по Йоханнесбургу — днем. Ходил, но не гулял. Ходил с определенной целью, удаляясь от гостиницы не больше чем на пять-шесть километров, будто исполняя некий ритуал. Деловито размахивая портфельчиком, с серьезным видом, как бы ни на кого и ни на что не обращая внимания, я твердой, уверенной поступью шел к своей цели — ни дать ни взять местный бизнесмен, который знает, куда идет. Теперь до меня уже никому не было дела.

А главной целью таких вылазок был отель «Карлтон», откуда автобусы развозят туристов на экскурсии. «Карлтон» — первоклассная двадцатиэтажная гостиница, окруженная со всех сторон роскошными ресторанами и магазинами. По площади и архитектурному стилю весь этот огромный гостинично-торговый комплекс сродни подобным комплексам-гигантам в Америке. С той лишь разницей, что в «Карлтоне», оказывается, можно получить совершенно особый вид обслуживания, недоступный, насколько мне известно, ни в одном американском отеле: постоялец, отправляясь днем за покупками в город, может нанять в сопровождение телохранителя, причем бесплатно, не считая чаевых.

Ежедневно в разных странах мира совершается бессчетное число преступлений, и мировой рекорд в этом смысле принадлежит Нью-Йорку. В любом городе с так называемыми опасными — как правило, бедными — кварталами соседствуют сравнительно безопасные, спокойные районы. Но Йоханнесбург — город особенный, и криминогенная обстановка здесь, если судить по количеству совершаемых преступлений и их распределению во времени и пространстве, тоже особенная, чисто южноафриканская.

Безусловно, в Южной Африке, как и в других странах, главные причины всех бед — безработица и нищета. Но особенность этой страны заключается в том, что угнетенные, то есть чернокожие, которые всегда враждебно относились к своим угнетателям, то есть белым, уже потеряли всякий страх как перед самими угнетателями, так и перед их законами. Поэтому преступность в Южной Африке, с одной стороны, можно рассматривать как своеобразную форму выражения социального протеста.

Означает ли это, что нынешнее положение далеко не из худших и что самое страшное еще впереди? Как бы в подтверждение моих безрадостных предположений чернокожий гид-водитель, обращаясь к нам, шести белым туристам, перед поездкой в Соуэто, сказал:

— Знаете, если б кто из вас рискнул отправиться в Соуэто в одиночку, его бы там почти наверняка ограбили, а то и прирезали. Черные, которые там живут, смертельно ненавидят белых. Правда, к иностранцам это не относится. Жители Соуэто знают — в других странах белые сочувствуют черным южноафриканцам, некоторые даже присылают деньги — помогают. Выходит, вам, туристам, особенно бояться нечего.

Впечатление третье . Что же такое Соуэто и почему белому человеку там небезопасно?

В давнем и не таком уж далеком прошлом, когда апартеид в ЮАР был возведен в ранг государственной политики, чернокожие могли жить лишь в специально отведенных для них хоумлендах (Хоумленды (бантустаны) — «национальные отечества», псевдогосударственные образования на территории ЮАР, созданные на базе существовавших прежде резерваций.) или тауншипах (Тауншипы (здесь) — поселки.). Со временем расположенные под Йоханнесбургом тауншипы слились в один огромный четырехмиллионный город, а вернее, пригород, получивший название Соуэто. (Соуэто (сокр. от South Western Townships) — комплекс, поселков (более 30) на юго-западной окраине Йоханнесбурга.)

Жилищные условия у обитателей Соуэто далеко не у всех одинаковые. В хибарах и перекосившихся бараках, с которыми обычно связывают представление об этом пригороде, живут — главным образом нелегально — пришельцы из южноафриканских хоумлендов, а также эмигранты из бедных африканских стран, например из Мозамбика. Таких хибарок с каждым годом становится все больше и больше. Однако образованные из них трущобы занимают меньше 10 процентов площади Соуэто. Остальные же 90 процентов — это обычные, в большинстве своем частные, хотя и небольшие дома. Но есть дома богатые и даже очень богатые. Нельсон Мандела, к примеру, имеет четыре особняка в Йоханнесбурге, два из них стоят в Соуэто. Я видел их — и старый, и новый. Постройка нового обошлась лидеру АНК в миллион рэндов, что применительно к Штатам соответствует одному миллиону долларов. И дом Манделы — не единственное строение в Соуэто, стоящее миллион. Здесь есть квартал под названием «Соуэто Беверли-Хиллс» — ну прямо как в Лос-Анджелесе. Нетрудно себе представить, кто там живет.

Кроме всего прочего, в Соуэто действуют несколько школ и больниц. Обучение и здравоохранение, разумеется, не бесплатные, но местным жителям вполне по силам оплатить и то, и другое.

Будучи в Соуэто, я заглянул в хибару, где вместе с семьей ютился глава одного из местных трущобных районов. С глубоким волнением он рассказывал мне о нищете и страданиях жителей подвластной ему территории, об их чаяниях и о том, что никто из них не верит ни Манделе, ни возглавляемому им АНК; а еще он жаловался на разобщенность жителей Соуэто. Указав на покосившиеся бараки, стоявшие в какой-нибудь сотне метров от его жилища, он сказал, что, приди он туда, его бы наверняка убили. Сам он из племени коса, к которому принадлежит и Мандела, а большинство обитателей бараков — зулусы. Поскольку все местные знают его как активиста АНК, окажись он на территории зулусов, сторонников СПИ (свободной партии инкаты), жизнь его не стоила бы и ломаного гроша.

— В чем же причина ваших политических разногласий? — спрашиваю моего нового знакомого.

— Дело не в политических разногласиях, — отвечает он, — а в межплеменной вражде. Из-за нее-то люди и убивают друг друга.

Покидая Соуэто, я обратил внимание на плакат, гласивший: «Добро пожаловать в Соуэто!» Под приглашением — рисунок с изображением связанных в пучок девяти стрел. Это — символ единения девяти племен, населяющих Соуэто. Какая горькая ирония!..

Разумеется, вражда между коса и зулусами, самыми многочисленными южноафриканскими племенами, каждое из которых насчитывает около пяти миллионов человек, только на руку реакционно настроенным бурам. Я разговаривал с некоторыми из буров-реакционеров, и все они в один голос поносили коса и расхваливали зулусов. Зулусы, мол, надежный, трудолюбивый народ, поэтому их с большой охотой берут на хорошо оплачиваемые работы — например, в золотых и алмазных копях.

Однако в прошлом отношения между бурами и зулусами были не самые миролюбивые. Так, в конце тридцатых годов минувшего века тысячи буров, спасаясь от англичан, покинули обжитые земли вокруг главной бурской колонии Кейптауна и со всем скарбом подались на северо-восток. В конце концов они осели на территории нынешней провинции Наталь, куда незадолго до этого пришли многочисленные зулусские кланы. Между зулусами и бурами завязались переговоры — в результате было достигнуто соглашение о взаимных правах на владение этой землей. Но вскоре после заключения договора вождь зулусов вероломно напал на буров — были перерезаны несколько сотен белых поселенцев, в том числе женщин и детей (Речь идет об участниках великого трека, спасавшихся на северных землях от злоупотреблений английских властей.). Но понесенные потери не остановили буров (Буры — (африканеры, или африкандеры) потомки голландских поселенцев; само слово «буры» происходит от нидерландского слова «крестьянин».). Спустя десять месяцев около пятисот поселенцев вышли к берегам Бладривер (Кровавой реки) и, сцепив фургоны в замкнутый круг, стали лагерем. На смельчаков двинулось целое полчище зулусов под водительством военачальников инкоси — двенадцать тысяч человек. Однако суеверные зулусы побоялись напасть ночью и пошли в бой лишь на рассвете... Тысячи из них были расстреляны в упор, остальные в панике разбежались кто куда. В память об этой битве неподалеку от южноафриканской столицы Претории, названной в честь Андриеса Преториуса, который командовал бурами, был воздвигнут монумент.

Впечатление четвертое . Претория, где проживают 800 тысяч человек, предстала передо мной во всем своем великолепии: здесь все прекрасно -здания, парки, памятники и музеи. Это единственный город ЮАР, в котором белое население составляет большинство. Согласятся ли буры поделить власть в городе с черным меньшинством? Не знаю. Как не знаю, правда это или нет, хотя слышал не раз, будто почти все преторианские буры носят огнестрельное оружие.

Я намеренно употребляю слово «буры», а не «белые», поскольку, с точки зрения будущего развития Южной Африки, имеет важное значение не только племенное разделение черных, но и этнический состав белых.

Из пяти миллионов белого населения ЮАР буры составляют около трех миллионов. Официальный язык в стране — африкаанс (Африкаанс — бурский язык, относится к западно-германской группе; возник в XVII веке в процессе интеграции и смешения различных нидерландских диалектов с близкородственными языками — немецким и английским, испытал также влияние французского, главным образом, благодаря влиянию беглых гугенотов.), хотя все буры хорошо говорят по-английски. Остальные два миллиона белых принадлежат к разным национальностям. Встречал я здесь и греков, и евреев, и португальцев, хотя подавляющее большинство, примерно миллион, — это англо-саксы.

Законодательство Южной Африки позволяет иметь двойное гражданство — около половины небурского населения бережет и регулярно продлевает срок действия американских, канадских, английских и немецких паспортов. Так что, если всерьез запахнет жареным, этот миллион может свободно собраться в дорогу и, прихватив второй паспорт, отбыть на свою историческую роддиу. А вот бурам уезжать некуда. Сыграет ли этот факт свою роль когда-нибудь или нет? Психологически он играет ее уже сегодня, а что будет потом — будущее покажет.

В Кейптауне все спокойно?

В Йоханнесбурге, перед вылетом в Кейптаун, я слышал, будто жизнь там протекает спокойно и безмятежно. «Наконец, — подумал я, — наконец-то смогу погулять по улицам неповторимого по красоте города без пресловутого кейса».

Из аэропорта в город меня подвозил таксист, который вполне мог бы сойти за шведа. Первую половину пути «швед» гнал машину словно в погоне за новым мировым рекордом скорости. Когда я заметил, что спешить мне, собственно, некуда, он указал рукой на переходные мосты над шоссе и с сильным бурским акцентом сказал:

— Тут опасно. Видитсе — солдаты!

Действительно, на мостах стояли солдаты в защитной форме — судя по их жестикуляции, они вовсе не горели желанием, чтобы я их сфотографировал. Вскоре вдоль обочины дороги потянулись ряды хибар тауншипа, где проживают коса. Тамошняя молодежь, как пояснил таксист, развлекается тем, что, стоя на переходных мостах, забрасывает проходящие машины — конечно же, с белыми — камнями и кусками цемента.

— Гм-да, — вырвалось у меня. — Недурно для первого знакомства со спокойным, приятным во всех отношениях городом.

— Что-что? — не понял водитель.

— А у вас тут тоже по воскресеньям грабят? — спрашиваю.

Мой вопрос окончательно сбил «шведа» с толку, и весь остаток пути я сидел прикусив язык.

В Кейптауне я гулял по-настоящему, а не мчался по улицам как угорелый с глупым сосредоточенным видом.

Как-то раз, помню, проходил мимо памятника Васко да Гаме — и вдруг слышу: русская речь. Гляжу: навстречу мне — четверо парней. Двое о чем-то оживленно беседуют, другие двое глазеют по сторонам. Я было открыл рот — чисто инстинктивно, но, прежде чем сообразил, что же им сказать, они уже были далеко. «Ну и ладно, — мысленно рассуждал я, — даст Бог, еще свидимся». (Откуда мне было знать, что, быть может, кому-то из этих молодых ре(5ят осталось жить несколько дней? Южную Африку я покинул в один из будних дней. И только потом узнал, что в следующее воскресенье, 25 июля, группу русских моряков пригласили на службу в одну из англиканских церквей Кейптауна; во время богослужения в церковь ворвалась банда черных фанатиков и обстреляла прихожан -двенадцать человек погибли, в том числе трое русских. Оказывается, в Кейптауне не только грабят...

Как горько сознавать, что события, подобные трагедии 25 июля, время от времени происходят в такой прекрасной, богатой стране, которая являет собой единый в своем многообразии природный заповедник, не сравнимый, пожалуй, ни с одним другим в мире, не говоря уже о достоянии, созданном руками человека.

Впрочем, сами южноафриканцы, в отличие от иностранцев, смотрят на жизнь более спокойно, и даже философски. Вот один из примеров их отношения к действительности.

Над Кейптауном вздымается ввысь, более чем на километр, гора с совершенно плоской вершиной, получившая название Столовой. Она всегда манила и манит не только туристов, но и местных жителей — всех, от мала до велика. С этой плоской, как поверхность стола, вершины открывается непередаваемый по красоте вид на бескрайние океанские просторы и на город, распростершийся у самого ее подножия.

Поднялись на эту вершину и мы. Мы — это я и супруга таиландского посла в какой-то африканской стране, приехавшая в ЮАР туристкой; я познакомился с ней на экскурсии по Кейптауну. Она привлекла мое внимание тем, что то и дело боязливо озиралась, словно ей отовсюду угрожала опасность. «Наверно, она прилетела из какой-нибудь нищей страны вроде Сомали, где угроза жизни тебя подстерегает буквально на каждом шагу, — решил я, — вот и боится». Однако ошибся — она, оказывается, прибыла из Кении, страны, в общем-то, благополучной.

Когда мы собрались спускаться с вершины вниз, на беду, что-то случилось с фуникулером. Так что у подножия мы оказались, когда стемнело — ни одного такси на стоянке уже не было. Я обратился к чете буров, приехавших сюда на машине, и спросил, не смогут ли они подбросить нас в город. Те любезно согласились и ушли, объяснив, что сейчас подгонят автомобиль. Ушли — как в воду канули: нет их и нет. Моя знакомая разволновалась не на шутку, ее беспокойство передалось и мне. Наконец долгожданная машина медленно и как-то неуверенно подкатила к нам. Что же случилось? По словам буров, какие-то горе-радиолюбители разбили в машине стекла и вытащили стереоустановку. Салон был сплошь усыпан осколками. Ничего не поделаешь, застелили сиденья и пол чем попало, так и поехали — соблюдая крайнюю осторожность, чтобы не порезаться.

Как ни странно, чета буров отнеслась к происшедшему невозмутимо: случилось так случилось, ничего-де не попишешь. Но только не моя попутчица-тайка. Она пребывала в состоянии шока и в ужасе твердила: «Выберусь отсюда целой и невредимой, непременно поблагодарю мужа за добрый совет».

Дело в том, что муж уговаривал ее не ездить в эту «проклятую Богом Южную Африку». Когда мы наконец остановились метрах в ста от ее гостиницы, она спросила меня, кивнув в сторону двух пожилых кейптаунцев:

— Как, по-вашему, вон те джентльмены не опасны?

Я собрался было выйти из машины, чтобы проводить насмерть перепуганную женщину до дверей гостиницы, но она, опередив меня, стремглав пронеслась мимо старичков, которые, остолбенев от неожиданности, провожали ее недоуменными взглядами.

Философское спокойствие белых южноафриканцев непостижимо для иностранца, узнающего из газет такую вот статистику: белых — пять миллионов, черных и цветных — двадцать пять.

На что же надеются белые? На распри между черными и вражду между АНК и СПИ? Как бы то ни было, в численном отношении разница между белыми и черными южноафриканцами огромна. Так о каком спокойствии здесь можно говорить?

После нескольких поездок по Капской провинции я, однако, понял, почему белые южноафриканцы не беспокоятся насчет будущего.

Капская провинция сплошь засажена виноградниками, на которых работают сотни тысяч цветных южноафриканцев. В Кейптауне проживает один миллион цветных, в провинции — два, а по всей Южной Африке их насчитывается три миллиона.

Кто же они, эти цветные, люди смешанных кровей, и почему им отводится важная роль в будущем Южной Африки?

Всем южноафриканским цветным в той или иной степени присущи негроидные черты. Когда первые поселенцы, прибывшие из Голландии, обосновались на месте нынешнего Кейптауна, негритянских племен, тех, что в настоящее время населяют территорию Южной Африки, там еще не было. Я имею в виду племена, принадлежащие к языковой группе банту, куда входят: коса, зулусы, восточные, северные и южные суто, теонга, свази, ндебеле и венда. Говорят они на разных, хотя и схожих между собой, диалектах. В племени суто насчитывается около семи миллионов человек, но на самом деле это три разных племени, и названия у них тоже разные. Последние же четыре племени вместе взятые насчитывают порядка четырех миллионов человек.

Туземцами, с которыми впервые столкнулись белые поселенцы, были бушмены, охотники-собиратели, и более развитые готтентоты, скотоводы. Со временем бушменов почти целиком истребили, те же из них, кто уцелел, живут сейчас в крайней нужде. А с готтентотскими женщинами европейцы вступали и вступают в брак, причем весьма охотно.

Так появились первые «капские цветные»; в дальнейшем их численность пополнилась за счет смешения с представителями других рас — главным образом выходцев из Индонезии, Мадагаскара, Восточной и Западной Африки. Так что в жилах южноафриканских цветных течет негритянская, европейская, индийская и малайская кровь. Поколениями они работали на буров и мало-помалу приобщились к их культуре и быту. Говорят они в основном на африкаанс, у них нет общих традиций. В Капской провинции их положение приравнено к статусу белых, а в других областях, где еще сохраняется влияние апартеида, они стоят на ступень ниже.

Однако сегодня с апартеидом в Южной Африке фактически покончено, и можно надеяться, что в недалеком будущем положение цветного населения этой страны, равно как и черного, улучшится. Ведь недаром же Кейптаун, колыбель, откуда ведет свою историю Южно-Африканская Республика, стоит у самого мыса Доброй Надежды.

Вадим Добров, наш корреспондент Фото автора

К атолическая церковь пребывала в трауре — 10 февраля 1939 года скончался папа Пий XI. В огромном нефе собора Святого Петра в Риме собрались тысячи верующих; в едином скорбном порыве они воздавали молитвы за упокой души усопшего понтифика, слившиеся в один громкий плач... У дверей в храм папские гвардейцы из-за всех сил старались сдержать натиск толпы. Мужчины и женщины, причитая во весь голос, все шли и шли, исполненные непоколебимой веры, вот уже двадцать веков согревающей сердца христиан.

В это же самое время в крипте, как раз под нефом собора, — это место издревле известно как «Ватиканское подземелье», — куда редко ступала нога человека, вовсю кипела работа. Сосредоточенные и молчаливые, рабочие выкорчевывали мраморные плиты из пола подземелья. Они копали у южной стены, соблюдая крайнюю осторожность. Вдруг они остановились. Прокопав вглубь сантиметров двадцать, их заступы снова наткнулись на плиты. Больше того: за стеной, под которой велись раскопки, обнаружилась довольно просторная ниша — на протяжении веков туда, видно, сваливали всякий мусор.

Рабочие призадумались: они прекрасно знали, что собор Святого Петра стоит на сваях, вбитых в рыхлый грунт. Стоило ли продолжать раскопки? Эту бригаду рабочих, всего несколько человек, здесь называли «каменщиками». Мастерство по ведению восстановительных работ в Ватикане, огромном историческом музее, они переняли у своих предков. Некоторые из них помнили, что и отцы их, и деды, и прадеды тоже были «каменщиками».

Но что привело их в подземелье Ватикана, тем более в такой день?

Ответ был простой: они исполняли волю покойного папы. Накануне траурной церемонии было вскрыто завещание Пия XI, написанное его собственной рукой. Перед смертью папа завещал, чтобы его похоронили у южной стены древнего подземелья, рядом с Пием X и как можно ближе к «Исповедальне» Святого Петра — то есть рядом с тем местом, где, если верить традиции, находилась гробница первого из спутников Иисуса. В настоящее время над этим местом в полу собора, прямо перед алтарем, проделано «окошечко», огороженное стойками.

И вот «каменщики» почему-то прекратили работу... Рядом с ними стоял священник и внимательно разглядывал мусор, который рабочие выгребали лопатами на поверхность. Священника этого звали Людвиг Кас. Он был немец, имел звание доктора теологии и профессора истории Церкви. Уроженец Трира, он покинул Германию в 1933 году и поселился в Риме. Когда-то Пий XI поручил ему обследовать подземелье под собором Святого Петра. В течение нескольких лет его преподобие Кас пядь за пядью исследовал это подземелье, долгие века служившее кладбищем для истинных праведников. Так, его преподобие Кас обнаружил саркофаги римского префекта, преданного земле в 359 году, и немецкого императора Оттона I, гробницы папы Адриана IV, выходца из Англии, и шведской королевы Кристины...

Все они когда-то возжелали обрести вечный покой рядом с тем местом, где, по их убеждению, были сокрыты мощи апостола Петра, того самого Симона, рыбака из Галилеи, которого однажды Учитель нарек «камнем» и сказал, что на камне этом он возведет свою Церковь.

Теперь понятно, почему его преподобие Кас находился в подземелье вместе с рабочими — ему здесь был знаком каждый закуток. Вполне объяснимо и то, почему он немедля отправился сообщить о сделанной находке кардиналу Пачелли.

Просторная ниша, обнаруженная под полом подземелья, навела всех на смелую мысль: что, если это и есть усыпальница Святого Петра? Ведь, согласно древней традиции, именно здесь, под собором, под плитой, закрывающей вход в «Исповедальню», покоились мощи апостола. Согласно традиции... Сколько исторических гипотез было построено на ее основе! К сожалению, одних только гипотез, так как никаких доказательств, что тело Святого Петра-великомученика было предано земле именно здесь, историки не имели.

Тайна гробницы апостола Петра владела помыслами кардинала Пачелли на протяжении всей его жизни. В самом начале нынешнего века, будучи юным аббатом, он посещал лекции по библейской археологии его высокопреосвященства Дюшена и уже тогда, как говорят, поставил перед собой великую цель — объяснить, откуда столько поколений христиан черпают свою веру, и доказать, что их вера куда более твердая, нежели гипотезы ученых-историков.

Вот почему кардинал Пачелли с таким вниманием отнесся к сообщению его преподобия Каса.

Когда конклав избрал его папой и нарек Пием XII, он спустился в подземелье собора Святого Петра, чтобы собственными глазами взглянуть на священную плиту — вход в «Исповедальню». Это было 28 июня 1939 года, в канун праздника Святого Петра. Новоизбранный понтифик много размышлял, прежде чем принять окончательное решение. После долгих раздумий он отдал распоряжение, о котором все его предшественники боялись и помыслить, — он повелел начать раскопки под собором, где, по его твердому убеждению, должна была находиться гробница Первоверховного Апостола.

Разумеется, не пристало употреблять слово «пари», когда речь идет о папе, тем более о Пие XII. Будучи личностью в высшей степени непостижимой, он всегда полагал, что самая надежная опора католицизма — это безграничная вера его приверженцев. Он и сам до глубины души переживал горе, привлекшее толпы народа к собору Святого Петра в Риме. Пий XII ни на мгновение не допускал, что культ Первоверховного Апостола зиждется на ложной традиции.

Жером Каркопино, виднейший специалист в области античной истории, сравнивал решение святого отца о проведении раскопок в подземелье собора Святого Петра с постановлением папы Льва XIII, открывшим ученым доступ к Ватиканским архивам, которые прежде всегда хранились за семью печатями.

Но вот гробница Святого Петра — совсем иное дело, ее поиски были сопряжены с большим риском! По словам Каркопино, решение Пия XII было удивительно смелым, но, с чисто практической точки зрения, его не следовало принимать. С одной стороны, археологов ожидали сложности технического порядка. Раскопки требовали величайшей осторожности, так как еще в 1822 году, когда возле «Исповедальни» устанавливали мраморный памятник Пию VI, автором которого был Канова, обнаружили, что дренажные работы могут повлечь за собой нарушение хрупкого равновесия всего сооружения. К каким мерам предосторожности тогда только не прибегали!..

Но все это казалось пустяком по сравнению с самым главным риском — а что, если раскопки покажут, что Святой Петр никогда не был в Ватикане? Что, если в результате поисков обнаружатся доказательства, начисто опровергающие священную традицию?

Ни одно из перечисленных предположений нельзя было отвергать априори. Ни одно — потому что были историки, которые решительно отрицали прибытие Петра в Рим, где он якобы и нашел свою смерть...

Сорок дней провел Иисус в пустыне. И победил искушение дьявола. Когда он предстал перед Иоанном Крестителем, тот восторженно приветствовал его: «Вот Агнец Божий!» Это произошло марта 28-го дня. На другой день, около четырех часов пополудни, Креститель снова увидел идущего к нему Иисуса Назорея. Как и прежде, он сказал: «Вот Агнец Божий!»

Рядом находились двое смиренных рыбаков из Галилеи. Звали их Андрей и Иоанн. Услышав слова Крестителя, они без видимой причины, не понимая, что движет ими, последовали за Иисусом. Через какое-то время Иисус обернулся и заговорил с ними:

— Что вам надобно?

Они сказали ему:

— Учитель, где живешь?

— Пойдите и увидите! — отвечал им Иисус.

Затем произошла главная встреча. Андрей побежал за своим старшим братом Симоном.

— Мы нашли Мессию! — сказал он ему.

Симон велел Андрею немедля отвести его к тому, кого он называл «Мессией». Когда он предстал перед Иисусом, тот сказал ему: «Ты, Симон, сын Ионин, ты наречешься Кифа!»

Кифа означает «камень», то есть Петр. Но это не имя собственное. Видный историк О.Кульман объясняет это так: «Слова, которые иудеи выбирали себе в качестве прозвищ, обычно выражали обещание и обязательство, возлагавшиеся на их носителей».

Значение прозвища «Кифа» прояснится лишь много позднее. Петр узнает, что был он избран стать фундаментом Церкви Христовой.

Тем не менее «Камень» не был лишен человеческих слабостей. Когда стражники поднялись на Масличную гору, чтобы схватить Христа, которого предал Иуда, Петр был единственный, кто извлек меч, чтобы защитить его... Однако ж через несколько часов он трижды отрекся от своего Учителя, как тот ему и предсказывал.

Петр был учеником Христа, одним из его апостолов, которые воскорбели по тому, кого считали сыном Божьим, и возрадовались, когда он, воскреснув, явился им. И поверили в его воскрешение. Иисус покинул их лишь после того, как поведал Петру о его великом предназначении и наказал ему: «Паси агнцев Моих... паси овец Моих». На следующий день после Вознесения Петр взял бразды правления Церковью Христовой в свои руки.

Из библейских текстов явствует, что Петр стал «Первоверховным Апостолом». Тем не менее в «Деяниях Апостолов» — главном свидетельстве становления христианства, о подвижничестве Петра говорится не столь подробно, как нам того бы хотелось. Мы читаем о странствиях Петра, о том, что он нес слово Божье людям.

Мы узнаем о его аресте, когда Ирод Агриппа начал преследовать христиан, устрашась, что число их растет с каждым днем. В темнице Петра стерегли четыре четверицы воинов, что говорит о серьезности его деяний.

Однако с арестом земное предназначение Петра не закончилось. «Когда же Ирод хотел вывести его, в ту ночь Петр спал между двумя воинами, скованный двумя цепями, и стражи у дверей стерегли темницу. И вот Ангел Господень предстал и свет осиял темницу. Ангел, толкнув Петра в бок, пробудил его и сказал: встань скорее. И цепи упали с его рук». Выйдя из темницы, Петр думал, что «видит видение».

Из дальнейшего повествования мы узнаем только то, что Петр «пошел в другое место». Видимо, в качестве прибежища он выбрал Антиохию. Но, признается ученый Даниель Ропс, «о деятельности Первоверховного Апостола, начиная с того дня, как он прибыл в Антиохию, нам, к сожалению, практически ничего не известно».

Досадные пробелы в библейском повествовании позволили иным, некатолическим, толкователям отрицать тот факт, что Петр в конце концов остановился в Риме. Сопоставив, однако, некоторые события и указания, можно предположить, что Петр побывал в Понте, Вифинии, Каппадокии и Македонии. В середине II века епископ Дионисий Коринфский утверждал, что его Церковь была основана Петром и Павлом. Из Коринфа Петр, должно быть, и отправился в Рим. Предоставим еще раз слово Даниелю Ропсу: «То, что Первоверховный Апостол бывал в Риме и что прибыл он туда на восходе солнца, не вызывает сомнений. Равно как и то, что прожил он там достаточно долго — почти двадцать пять лет. Иногда, правда, он покидал Рим — в частности, когда несколько раз путешествовал в Иерусалим. Несомненно также и то, что мученическую смерть он принял в Риме, освятив Великий город своей кровью. Но добавить к этому что-либо определенное нельзя».

Но можно ли на основании всего этого полагать, что Петр был похоронен именно в Риме, притом в строго определенном месте? По правде говоря, главным доказательством пребывания Петра в Риме, по словам Ж.Каркопино, могла бы быть «гробница, принявшая его тело после распятия, которую правоверные почитают уже много столетий».

Согласно некоторым утверждениям, гробница эта должна была находиться в Ватикане. Но почему именно там? Один священник, по имени Гай, живший в Риме во второй половине II века, писал — его свидетельство дошло до нас, — что «трофеи» Петра остались в Ватикане, а «трофеи» Павла были преданы земле у дороги в Остию. Сегодня толкователи единодушно признают, что слово «трофей» по-гречески «тропайон», а по-латыни тропэум — означает «то, что осталось от мучеников». Такие видные ученые, как Ренан и Гиньебер, долгое время считали, что слово «трофей» означает «памятник».

И все же первое свидетельство о том, что гробница Петра находится в Риме, было оставлено спустя более чем сто лет после кончины апостола.

А о возникновении самой традиции — окончательно сложившейся и неизменной — упоминается уже в гораздо более поздних документах. Согласно этой традиции Святой Петр был казнен в цирке Нерона, неподалеку от Корнелийской дороги. Развалины цирка были обнаружены рядом с тем местом, где ныне стоит собор Святого Петра, в Ватикане. Из этой же традиции мы узнаем, что Святого Петра казнили вместе со Святым Павлом (или с разницей в один день) в июне 67 года. Однако, поскольку Павел являлся гражданином Рима, его обезглавили, а Петра, как простого иудейского странника, распяли на кресте. Смиренный Петр был распят головой вниз в отличие от своего Учителя.

Теперь понятно, на какой серьезный риск решился Пий XII. Допустим, что первые христиане не смогли «принять» тело Петра после его смерти. Положим, что им ничего не оставалось, как только почитать место его казни — или какое-то другое место, расположенное рядом, — и что они просто поставили ему памятник, то есть, по Гаю, «трофей» — в том смысле, какой в это слово вкладывал Ренан. В таком случае в ходе раскопок археологи вместо гробницы Святого Петра вполне могли наткнуться на какую-нибудь стелу или колонну, которой было отмечено место казни апостола. Это — во-первых.

А во-вторых, что не менее серьезно, гробница апостола, если бы археологи ее все же обнаружили, могла оказаться пустой.

Дело в том, что в эпоху раннего средневековья Рим подвергался постоянным нашествиям. А Ватикан находился за пределами Аврелианской стены и был подвержен разрушениям больше, нежели сам Вечный город. Так, в 416 году Рим был осажден вестготами под предводительством Алариха, которые чудом пощадили собор, возведенный по велению императора Константина на том месте, где предположительно находилась могила Святого Петра. Чего нельзя сказать о вандалах Гейзериха, захвативших Рим в 455 году, и остготах Витига и Тотилы, завоевавших его в 537 и 544 годах.

В 846 году вслед за варварами на Рим двинулись сарацины. Согласно «Анналам святого Бертиния» — их еще называли «Официальной хроникой Каролингского государства», — после очередного нашествия сарацины унесли с собой алтарь, венчавший усыпальницу Первоверховного Апостола, вместе со всеми драгоценностями, украшавшими его.

В 993 году собор пострадал от жестокого пожара. В 1527 году его разграбили ландскнехты коннетабля Бурбона...

В самом деле, учитывая перечисленные напасти, постоянные и страшные, разве можно было надеяться, что гробница Первоверховного Апостола осталась в целости и сохранности?

К тому же не исключено, что в III веке реликвии Святого Петра, после недолгого пребывания в Ватикане, могли быть перевезены в другое место...

Так, во время раскопок, проводившихся в 1915 — 1922 годах в испанском городе Сан-Себастьяне, было обнаружено несколько надписей, из которых явствовало, что в 258 году, во время гонений на христиан при Валериане, мощи Святого Петра были перевезены в пещеры Сан-Себастьяна, куда доставили и останки Святого Павла. Реликвии апостолов якобы находились там до 313 года — до тех пор, пока император Константин Не повелел доставить их в Остию (реликвии Павла) и в Ватикан (реликвии Петра).

Надо отметить, что именно в 258 году, как предполагают некоторые ученые, самые одержимые из правоверных неожиданно обнаружили реликвии, о которых прежде никто не слыхивал. Согласно такому предположению, 258 год является некой знаменательной датой: в этом году останки Святого Петра либо были перевезены из Ватикана в сан-себастьянские пещеры, либо их тогда там обнаружили и вслед за тем, уже в 313 году или позднее, доставили в Ватикан.

Таким образом, раскопки под Ватиканским собором имели очень важное значение. Их результаты могли способствовать упрочению или, напротив, ослаблению авторитета Римского епископа — таков первый сан папы — над всей христианской паствой, так как, согласно христианским канонам, папа есть первопреемник Святого Петра. Ж.Каркопино довольно четко обозначил возникшую проблему: «Если бы в ходе раскопок под базиликой Константина были бы найдены хотя бы следы гробницы Петра и при этом было бы установлено, что они относятся к 258 году или к более раннему периоду, это упрочило бы изначальное единство культа Великомученика, а также позиции главы Католической церкви как правопреемника первого из апостолов; но если бы, напротив, никаких следов найти не удалось, основы, на которых испокон веков зиждилось верховенство Римского епископа, были бы поколеблены. Вот почему это предприятие было сопряжено с огромным риском, но вместе с тем, в наш век все возрастающего недоверия к основам религии, оно давало великий шанс, который мог бы способствовать упрочению этих основ».

И вот однажды в 1939 году Пий XII, обстоятельно взвесив все «за » и «против», решил использовать предоставившийся ему шанс...

Плиты, на которые «каменщики» наткнулись во время раскопок в подземелье Ватикана на двадцатисантиметровой глубине, оказались не чем иным, как полом первой базилики, воздвигнутой Константином еще в начале IV века. Как известно, этот император положил конец гонениям на христиан и установил в Римской империи свободу вероисповедания.

В знак терпимости к христианам и в память о Святом Петре Константин решил возвести большой храм. Но, к удивлению археологов, для этого он выбрал очень неудачное место: с севера его закрывал холм, да и почва там была глинистая и по своему составу совершенно непригодная для строительства. Перед тем как приступить непосредственно к постройке храма, понадобилось провести колоссальные дренажные и гидроизоляционные работы, сровнять вершину холма, перевезти 40 тысяч локтей земли. А ведь рядом было совсем ровное место, где построить храм не составило бы никакого труда...

Если верить традиции, алтарь новой базилики стоял как раз над гробницей апостола.

Прошло десять столетий. В XVI и XVII веках базилика Константина была разрушена и на ее месте воздвигли собор, тот, что сохранился до наших дней. Новый, более крупный, алтарь, поставили на место прежнего, и в полу, прямо перед ним, прорубили «окошечко» — «Исповедальню», — через которое правоверные могли обратиться взором к гробнице Святого Петра, сокрытой глубоко под землей.

Но кто мог знать, находились ли в ней мощи Святого Петра или их там не было? Итак, новый собор был воздвигнут на месте базилики Константина. Но почему Константин выбрал именно это место? Быть может, он действительно был уверен, что именно здесь покоится прах апостола Петра?

В этом-то и весь вопрос. И ответ на него могли дать только раскопки, начатые по велению Пия XII.

Руководство этой великой миссией папа возложил на четырех ученых: двух иезуитов — отцов Ферруа и Киршбаума, и двух мирян — Аполлония Гетти и г-на Хоси.

Комиссия, назначенная папой, тотчас же принялась за работу. Но началась война. Целых четыре года потрясала она мир. Однако в Ватикане, этом оазисе, обойденном войной, ученые и «каменщики» упорно продолжали свое рисковое дело. Раскопки велись в общей сложности десять лет...

О ходе раскопок никто ничего не знал. С «каменщиков» взяли слово, что о работе они не будут говорить ни с кем, даже со своими домочадцами.

Когда закончилась война, христианский мир узнал только то, что раскопки идут своим чередом. И не больше того. Шли месяцы, и нетерпение правоверных все возрастало.

Что же это за раскопки? Почему они держатся в тайне? Каковы их результаты? В своих публичных выступлениях Пий XII в завуалированной форме давал понять, что раскопки принесли некую «уверенность». Однако его полные недомолвок речи не оправдывали ожидания ни ученых, ни верующих.

Наконец в январе 1952 года был опубликован «Отчет о раскопках, проводившихся в соборе Святого Петра в Риме беспрерывно с 1939 по 1949 год», тиражом полторы тысячи пронумерованных экземпляров. Это был объемный труд в двух томах: первый том включал в себя 278 страниц текста и 209 иллюстраций и схем, с предисловием его преподобия Каса; второй том состоял из 109 иллюстраций, причем 103 из них были изготовлены фототипическим способом.

Отныне тайное стало явным. О раскопках узнал весь мир. Теперь можно было ответить на вопрос, волновавший всех: удалось ли найти гробницу Святого Петра?

По мере того как исследователи ценой неимоверных усилий проникали все глубже в землю, порой откладывая в сторону лопаты и выгребая грунт голыми руками, они сделали удивительные наблюдения: поиски привели их совсем не к тому, что они искали. Открытия, сделанные ими, оказались совершенно неожиданными.

Раньше полагали, что южные стены собора — те, что слева, если смотреть на него с площади Святого Петра, — опираются на стены цирка Нерона. Во всяком случае, так явствует из документов начала XVII века, когда был возведен нынешний храм. Таким образом, считалось, что часть собора Святого Петра стоит над тем самым местом, где при Нероне, по словам Тацита, казнили христиан и где, очевидно, и был распят головой вниз Петр.

На самом же деле раскопки показали совершенно другое. Оказывается, базилика Константина была построена не там, где прежде стоял цирк Нерона, а на том месте, где некогда было кладбище.

Вот главное и удивительное открытие, которое сделали исследователи. Можно легко понять волнение археологов, когда они, проникнув в подпол базилики Константина, сначала наткнулись на один мавзолей, а потом и на другие — все они стояли в ряд, образуя своего рода подземную анфиладу, напоминавшую настоящую улицу. Под ударами заступов и лопат из тьмы возник целый некрополь — несколько десятков великолепных мавзолеев и захоронений поскромнее, в виде глиняных саркофагов и каменных склепов с навесами... Мало-помалу удалось определить очертания и площадь кладбища — то был самый крупный древнеримский некрополь из всех, какие когда-либо раскапывали археологи. Некрополь этот находился как раз под нефом собора.

Теперь посетители, заручившись специальным пропуском, могли взглянуть на то, что осталось от древнего некрополя, испытав при этом и изумление, и восхищение. В иных мавзолеях удивительно хорошо сохранились мозаика и фрески.

На их стенах также можно было разобрать какие-то надписи, которые, как легко догадаться, главным образом и заинтересовали ученых. Из надписей явствовало, что мавзолеи предназначались в основном для язычников, и лишь в некоторых из них покоился прах христиан. Стало быть, правоверных хоронили здесь еще на заре христианства и задолго до того, как Константин повелел выстроить на этом месте храм; выходит, некоторые христиане сами выбрали это языческое кладбище в качестве своего последнего пристанища, предпочтя его пещерам, где покоились одни только их собратья. Но для этого нужна была очень серьезная причина: быть может, часть правоверных хотела обрести вечный покой рядом с мощами святого, к которому были устремлены все их помыслы, — рядом с Первоверховным Апостолом, рядом с Петром?

Вопрос этот, разумеется, задавали себе и археологи, тем более что они обнаружили пустое четырехугольное пространство, которое, как говорится в отчете, со всех сторон обступали мавзолеи и склепы, возведенные еще в начале нашей эры так, чтобы не захватывать его.

Это «пустое» пространство расположено точно под Исповедальней Святого Петра.

Вот как этот, бесспорно, важный факт отражен в официальном отчете: «Установив, что земля в этом месте совершенно нетронутая (никаких захоронений здесь никогда не было), можно утверждать, что это место почиталось еще до того, как вокруг него выросли другие захоронения; учитывая, что самые древние могилы расположены достаточно глубоко, можно сделать вывод, что это место было огорожено еще в I веке».

Больше того: во времена поздней античности, в I веке, эта «пустота» была огорожена стеной, на которой остались следы красно-белой штукатурки. Как явствует из отчета, «данная особенность», не наблюдаемая ни на одной другой могиле из тех, что расположены по соседству, а только лишь вокруг одного определенного места, свидетельствует о том, что здесь находилось захоронение, которое оберегали и почитали со времен поздней античности».

Затем ученые определили время сооружения мавзолеев и склепов в этой части кладбища и узнали их историю. По мере приближения к огороженному пространству число захоронений возрастало. А в непосредственной близости могилы обступали его буквально сплошным кольцом. Еще до 161 года, когда на престол взошел Марк Аврелий, — как явствует из надписей на камнях, — вокруг таинственной могилы было возведено дополнительное заграждение — «красная стена» высотой 2,5 метра, толщиной 60 сантиметров и длиной 7 метров. Таким образом, она ограждала прямоугольник площадью семь на три с половиной метра.

По мнению историка Никола Корта, принимавшего участие в раскопках, «это говорит о том, что в те времена — в конце II века — могилу уже не оберегали, но тем не менее вокруг нее хотели сохранить некое «священное пространство».

Это тем более очевидно, что «красная стена», в свою очередь, была укреплена контрфорсом длиной 85 и толщиной 55 сантиметров. Поскольку стена эта была испещрена христианскими надписями, археологи окрестили ее «стеной знаков».

Кроме того, в «красной стене» были обнаружены три ниши. Одна из них находилась под землей и была выложена плиткой из известнякового туфа. Другая была выбита прямо над ней, на уровне земли, и накрыта сверху большой известняковой плитой — площадью 1,80 х 1,05 м — задний конец которой уходил глубоко в стену, а передний держался на двух изящных мраморных столбиках.

«Очевидно, — говорится в отчете, — что эта конструкция была задумана и сооружена с явной претензией на монументальность».

Однако на этом поиски не закончились, ученые пошли еще дальше — в конце концов они установили, что эта конструкция и есть те самые «трофеи Святого Петра», о которых в конце II столетия упоминал священник Гай, — иными словами, гробница Первоверховного Апостола.

Но для такого вывода нужно было собрать доказательства и тщательно их проверить.

Бесспорно, раскопки помогли понять противоречащий здравому смыслу выбор места для постройки базилики Константина.

Но этот выбор, однако, трудно было объяснить как с точки зрения характера местности, так и топонимии: ведь уклон местности здесь с севера на юг составляет 11 метров, тогда как рядом расположен совершенно ровный участок, где некогда был цирк Нерона; и архитекторам, возьмись они строить именно на этом месте, не пришлось бы тратить неимоверные усилия на возведение дополнительных строительных площадок и громоздить для них опоры шести-девятиметровой высоты.

Больше того: для строительства почему-то было выбрано кладбище. Раскопки показали, что закладка фундамента базилики повлекла за собой разрушения — пришлось срывать мавзолеи и склепы. А это было великое кощунство, которого римляне страшились больше всего на свете. Древние законы запрещали нарушать покой усопших под страхом жесточайших наказаний. И лишь воспользовавшись своим исключительным правом императора, Константин смог взять на себя столь тяжелую ответственность.

Но с какой стати?

Жером Каркопино отвечает на этот вопрос в своей статье, ставшей как бы дополнением к его книге: «По всей вероятности, Константин не мог свободно выбирать место для постройки базилики; в некотором смысле его воля была подчинена некой силе, неподвластной логике, интересу и даже морали, некоему чувству, возобладавшему над разумом».

Это чувство понять не€ложно: христиане хотели, чтобы базилика стояла на том месте, где был похоронен Петр.

И все же такое объяснение может показаться недостаточно убедительным.

Ведь можно предположить — причем не без оснований, — что вера Константина зиждилась на ложных предпосылке. Да, христиане полагали, что Петр похоронен именно здесь. Но они могли ошибаться.

В действительности же этому предположению серьезно противоречит то, что на языческом кладбище были обнаружены христианские могилы. Дело в том, что в III веке Святой Киприан предавал анафеме христиан, которые, проявляя слабость духа, погребали своих покойников рядом с язычниками. Однако, несмотря ни на что, верные Христу римляне предпочитали хоронить усопших не в «христианских» пещерах, а на языческом кладбище в Ватикане. Значит, у них была на это какая-то причина? Быть может, причина эта как раз и заключалась в том, что именно здесь, на языческом кладбище, покоились мощи Петра?

В самом деле, в одном из христианских мавзолеев была обнаружена мозаика, изображающая галилейского рыбака — того самого Кифа, которому Спаситель нарек пасти овец Его. И мавзолей этот стоял в каких-нибудь пятнадцати метрах от «огороженного места»...

Больше того: на «красной стене», рядом с нишами, ученые обнаружили и расшифровали надпись, в которой упоминалось имя «Петр», написанное по-гречески. Однако по поводу смысла следующего слова мнения специалистов разошлись. Ж.Каркопино, к примеру, расшифровал эту надпись так: «Петр исчез, Петра здесь больше нет!» А Хоси истолковал ее вот как: «Здравься, Петр!»

Толкование Каркопино вполне соответствует версии, согласно которой мощи апостола были временно перевезены в сан-себастьянские пещеры.

Тем не менее 16 января 1952 года отец Ферруа заявил, что в одном из мавзолеев, возле «огороженного места», он видел изображения двух голов, аляповато нарисованных углем одна над другой. Рядом с головами его преподобие обнаружил частично стершееся латинское слово «PETRU...», имевшее явное отношение к Петру.

Спустя несколько месяцев эти рисунки с надписью исследовала г-жа Кардуччи, археолог из Рима. Вот как она описывала второй лик: «На рисунке изображен совершенно лысый старец с испещренным морщинами лбом, большими глазами, резко очерченным носом, клиновидной бородой, спадающей на ворот его платья». Но кто он, этот старик? Ответ на этот вопрос содержится в надписи, расположенной рядом с головой слева, — она начинается с букв РЕТRU и заканчивается справа буквой S. Надпись сделана суриком, а некоторые буквы, как видно, позднее были обведены углем».

Г-жа Кардуччи предложила свое толкование надписи: «Петр, воздай молитвы Иисусу Христу за правоверных христиан, что лежат рядом с тобою». Однако, по мнению многих палеографов, г-жа Кардуччи несколько поторопилась с выводами, хотя предложенный ею вариант перевода помогает решить разом всю проблему. Тем не менее специалисты единодушно признают, что первые буквы надписи действительно составляют имя РЕТRU. Следовательно, это еще одно доказательство того, что правоверные римляне почитали Петра еще на заре христианства.

Таким образом, хронология интересующих нас событий легко поддается восстановлению. Итак, в 67 году Петр был казнен в цирке Нерона и погребен на близлежащем кладбище. Начиная примерно с 80 года его могилу стали охранять, о чем свидетельствует подземная стена, — христиане, очевидно, купив этот участок, возвели вокруг гробницы Петра каменную ограду. Во II веке правоверные поставили так называемую «красную стену». Наконец, в 160 или 170 году строительство сооружения, которое Гай окрестил «трофеем Петра», было завершено.

Но по поводу дальнейшего развития событий мнения ученых расходятся. Одни из них полагают, что мощи Первоверховного Апостола никогда не покидали Ватикан; другие, в частности Ж.Каркопино, считают, что в 258 году они были перевезены в сан-себастьянские пещеры и обратно в Ватикан их доставили только в 336 году. С тех пор они, по-видимому, оставались в Ватикане, о чем говорит тот факт, что алтари обеих базилик — ранней и поздней — были поставлены как раз над «огороженным местом». Таким образом, раскопки в подземелье собора Святого Петра подтвердили существующую традицию.

Но тут читатель может спросить: «Хорошо, допустим, что гробницу Святого Петра все-таки нашли, но куда в таком случае делись его мощи? »

Вот что об «огороженном месте» рассказывал в 1952 году отец Ферруа:

«Мы обследовали его вдоль и поперек и установили, что это и есть гробница Святого Петра, но, к сожалению, она оказалась пустой!»

Пустой! Однако далеко не все ученые были настроены столь пессимистически. Некоторые из них вспомнили о трех нишах в «красной стене» — о них мы уже упоминали. Один специалист по истории католицизма, некто Руисхарт, отмечал: «В одной из ниш были найдены человеческие останки, без черепа, и уже первая медицинская экспертиза показала, что это — кости одного человека, притом преклонного возраста... В отчете об останках упоминается лишь вскользь, к нему приложен их фотоснимок, тем не менее о том, кому могли принадлежать эти останки из главной могилы, в отчете не говорится ни слова. Разумеется, любой научный анализ требует крайней осторожности в суждениях, но в упомянутом отчете его нет и в помине, а это уже никуда не годится».

По мнению Руисхарта, «есть все основания считать, что останки, найденные под «красной стеной», принадлежат именно этой могиле (Святого Петра) и они никогда ее не покидали.

А внимание Ж.Каркопино привлекло углубление в «стене знаков», перпендикулярной «красной стене». «В ходе раскопок, — говорит он, — выяснилось, что эта ниша, аккуратно облицованная мраморной плиткой, уходила довольно глубоко в стену. Там, внутри, были найдены человеческие кости; судя по тому, что их спрятали в столь надежное место, они являлись некими реликвиями, а раз эти реликвии замуровали под собором Святого Петра, значит, они могли принадлежать только Святому Петру, и никому другому».

Этот тайник был сделан по распоряжению святого Грегуара Великого сразу же после того, как христианские святыни, во время нашествия готов, стали подвергаться осквернению. Интересно отметить, что Грегуар Великий обязал своих верноподданных священников «как можно чаще служить мессы по реликвиям мучеников», а также то, что стена с тайником расположена как раз под папским алтарем.

Значит, тайна разгадана?

Очевидно, есть все основания полагать, что гробница апостола Петра была найдена.

Что же касается местонахождения его мощей, можно предположить, что эти реликвии были замурованы в «стену знаков», но варвары, опустошавшие все на своем пути, каким-то образом наткнулись на них и частично развеяли по ветру...

В таком случае кости, обнаруженные в первой, подземной, нише, как полагает Руисхарт, или в тайнике в «стене знаков», как считает Каркопино, есть все, что осталось от трофеев Святого Петра.

И как тут еще раз не вспомнить о папе Пие XII, который однажды в июне 1939 года обратился в мыслях к «Исповедальне» Святого Петра и принял ответственное решение «докопаться» до истины, несмотря на то, что многие предпочли бы, чтобы истина эта была окружена покровом вечной тайны: ведь жить тогда было бы много спокойнее...

Думается, что Пий XII ушел из жизни без тяжести на сердце — в конце концов, он убедился, что всю свою жизнь верил не напрасно, и ответ на волновавший его вопрос он узнал еще до того, как его получили археологи.

Воистину вера зачастую опережает науку.

Ален Деко, французский историк Перевел с французского И. Алчеев

Ален Деко

Ш есть лет назад был создан Совместный российско-вьетнамский тропический центр. Маршруты проведенных им экспедиций уже протянулись в самые отдаленные уголки Вьетнама. Можно рассказать о мангровых зарослях в дельте реки Меконг и об исполинских диптерокарповых деревьях в Ма Да, что недалеко от Хошимина, и о влажных тропических лесах Буонлыоя, и о тропах слонов в Контяранге, что на плато Тайнгуен, и о многом, многом другом...

Но особенно памятна наша последняя экспедиция, которая состоялась в марте 1993 года. Мы побывали в высокогорном районе Шапы и Фансипана, куда стремятся ученые всего мира — териологи, изучающие млекопитающих, орнитологи, энтомологи, почвенные зоологи, ботаники и многие другие. Их привлекает сюда не только то, что это самый высокогорный ландшафтный район Вьетнама с самой высокой вершиной (гора Фансипан, 3143 метра), но и ряд его интереснейших природных особенностей. Надо сказать, что характерная черта Юго-Восточной и Восточной Азии необычайная «смешанность» как флоры, так и фауны; так вот именно в этом месте смешение палеарктических (Палеарктика (от греч. палео — древний и Арктика) — зоогеографическая область суши; занимает Европу, внетропическую Азию и Северную Африку) и индо-малайских элементов достигает наивысшего уровня. Кроме того, именно здесь особенно интересно проследить специфику адаптации животных к субтропическим высокогорным условиям и оценить роль горных экосистем в сохранении и регуляции водных ресурсов. Все это и побудило Тропический центр приступить к комплексным исследованиям Шапы и Фансипана.

Вообще задачи Тропического центра — как теоретические, так и практические — обширны. Вот некоторые из них: исследование тропической экологии, медицины и биотехнологии, изучение отдаленных последствий применения химических веществ, вопросы, связанные с тропикостойкостью различных изделий и материалов. Наша же лаборатория общей экологии занимается изучением тропических лесов, их флоры и фауны. Вот почему мы, к зависти всех «кабинетных» ученых, так часто выезжаем в экспедиции.

Итак, наш путь начался в Ханое. Быстро миновав древний Ханой, въезжаем на мост Дружбы — гордость вьетнамцев, — построенный нашими специалистами. С моста открывается великолепный вид на реку Красную, одну из главных рек не только Вьетнама, но и всей Юго-Восточной Азии; река как бы уходит в туманную дымку, катит свои красноватые воды в Тонкинский залив. Долина реки Красной — одно из густонаселенных мест Вьетнама — важнейший район по производству риса и других сельскохозяйственных культур. Для всей долины характерен ландшафт изумрудно-зеленых рисовых чеков. Далее дорога поднимается выше, и в провинции Иенбай мы видим уже невысокие холмы с пальмовыми лесами. Холмы террасированы, заняты чайными плантациями и чеками риса. По дороге часто встречаются бамбуковые водопроводы, поднятые над шоссе, по ним жители отводят воду с гор к своим селениям и полям — вода здесь большая ценность, поэтому ее так тщательно собирают и берегут. Практически все склоны гор (исключая очень крутые) освоены человеком, так что образуется новый агроландшафт и, соответственно, резко меняются естественные флора и фауна. К Шапе подъезжаем поздно вечером, стоит плотный туман, двигаемся на малой скорости, чтобы не свалиться в ущелье. Туманы здесь частое явление, поэтому не случайно в этих горных районах тропические леса обычно называют «туманными». Неподалеку от Шапы разбиваем свой экспедиционный лагерь.

Не буду останавливаться на нашей будничной, кропотливой работе, чтобы не утомлять читателя терминами — «численность популяций», «флористический и фаунистический состав сообществ», «видовое разнообразие» и т.п. Материалов собрали много, в том числе и для проекта будущего заповедника «Фансипан». Расскажу о том, что меня поразило.

Из нашего лагеря открывался вид на вершину горы Фансипан. Она казалась нам грандиозной, даже не верилось, что на этой вершине растет карликовый бамбуковый лес, высотой всего в 20 сантиметров. А вблизи лагеря повсюду росли такие знакомые нам растения — щавель, подорожник, одуванчик, лапчатка, мятлик, клубника... Словно оказались мы в средней полосе России. Но самое удивительное было впереди, когда в тропическом лесу мы обнаружили «бороды» лишайников и мхов. Они висели на верхних ветвях, а с нижних свешивались тропические орхидеи и... брусника. Очевидно, существование здесь «наших» растений связано с резким падением температуры воздуха в зимние месяцы (октябрь — февраль) до —5° при средней температуре воздуха + 5°.

Были и огорчительные наблюдения. Работая в весьма отдаленном районе, мы зарегистрировали тот факт, что многие виды крупных млекопитающих (копытные и хищные) практически выпали из местных экосистем. А уменьшение «чутких» видов млекопитающих говорит о неблагополучии природной среды, свидетельствует о сильном антропогенном воздействии на нее.

Очень хочется написать несколько слов и о людях, живущих в этих дивных местах. Здесь обитают зао, мео (или хмонги), мыонги и другие племена. Прежде всего нас поразили их национальные одежды, так хорошо гармонирующие с местной природой и климатом. Ближе всего удалось познакомиться с племенем мео, так как работали мы как раз в том горном районе, где мео живут, обрабатывают на крутых склонах землю и охотятся.

Одеваются они во все черное: у мужчин черная рубашка и куцые черные штаны, а на голове — небольшая черная шапочка; у женщин — темная блузка, черные штаны до колен и гетры. Естественно, женщины не могут обойтись без украшений. Они носят в ушах большие серьги из алюминия с различными, искусно выгравированными рисунками, а на руках — несколько алюминиевых или серебряных браслетов; на шее обычно — цепочка с серебряными монетами (одной или несколькими) времен французского Индокитая — это традиционное украшение для различных горных племен Вьетнама; иногда цепочку заменяют красные или синие бусы. Прическу поддерживает черный матерчатый обруч. Все мео, как правило, носят обувь, которая у нас называется «вьетнамками», или вообще обходятся без обуви, даже в холодную туманную погоду с пронизывающие ветром. На спине у всех жителей — стариков и молодых, мужчин и женщин — большая овальная бамбуковая корзина, в которой переносят маниок, рис, бамбук, специи, зелень и другие продукты. Это, впрочем, тоже характерно для многих других народностей Вьетнама. Интересно, что мужчины мео до сих пор охотятся на диких животных фитильными ружьями прошлого века. Такое оружие имеет довольно экзотический вид: оно состоит из длинного (1,3 м) чугунного ствола, небольшого приклада с необычным курком и спусковым механизмом, как правило, закрытого от дождя и частых туманов куском шкуры горного козла — горала-сероу; именно такой мех, густой и длинный, хорошо защищает ружье в этих экстремальных условиях. Ружья завезены сюда из Китая более 100 лет назад, их встречал еще Н.М.Пржевальский у племен Тибетского нагорья.

Эти столь древние и не очень-то удобные ружья охотники-мео ни за что не хотят менять на современные, даже тогда, когда им предлагают большие деньги. Может быть, потому, что с таким оружием много животных, главным образом горалов-сероу, не настреляешь, то есть охотники как бы защищают свои угодья, поддерживают на определенном уровне численность популяции. И действительно, этот вид копытных весьма хорошо распространен в данной местности.

Работая в муссонных тропических лесах Фансипана, где так неожиданно и так приятно было услышать голос нашей пеночки-веснички, увидеть знакомые лишайники и бруснику, а проходя по открытым склонам лугов, вспугнуть вальдшнепа, я нередко думал о том, как едина вся наша природа и как нужно беречь ее «всем миром»

Г. Кузнецов Фото автора

Н а десятки километров вверх и вниз по течению Волги, по обоим ее берегам, в районе города Старица (Тверская область), простираются цепочки искусственных и естественных пещер. Древние каменоломни пересекают карстовые гроты, богато украшенные разноцветными кальцитовыми натеками и кристаллами; с потолка и стен прорубленных человеком в пластах известняка ходов свисают драпировки молодых сталактитов; старый бут — стены из бросового, «отхожего», камня преграждают старинные ходы и образуют красивейшие коридоры и залы. Когда-то здесь добывался «белый камень» — тот, что дал имя Руси Белокаменной; изразцы для Астраханского кремля вытачивались здесь, под землей, и сплавлялись на баржах вниз по Волге...

Прекрасная фактура старицкого известняка дала ему даже собственное название в кругу древних строителей — «старицкий мрамор». Но с приходом к власти большевиков — точнее, в годы «великого перелома» — артели, добывающие белый камень Старицы, были «раскулачены» и ликвидированы, а промысел камня прекращен; город же, известный всей России и живший во многом за счет горных разработок, перешел в положение заштатного провинциального города — обычного, каких были тысячи по Руси.

Однако с лета прошлого года внимание прессы и телевидения все чаще обращается к этому городу — точнее, к пещерам, окружающим его, и к деятельности РОС (Российского общества спелеонавтики), ведущего свои исследования в этом районе. Связано это в первую очередь с теми открытиями, которые были сделаны группой РОС в окрестностях Старицы в мае 1993 года.

Надо сказать, что РОС не занимается специально поиском и вскрытием пещер; основные наши интересы лежат в сфере спелеонавтики — подготовке и проведении экспериментов, зачастую довольно сложных, связанных с биоритмологическими и спелеомедицинскими исследованиями, а также с изучением особенностей пребывания человека в замкнутом, ограниченном пространстве, в частности — в пещерах.

Поиск же пещер, пригодных для спелеонавтических экспериментов и исследований, — неизбежная «прикладная составляющая» нашей работы. И ведется он на достаточно высоком профессиональном уровне -как правило, начинается с опроса местных жителей; затем следует кропотливая работа в архивах, геофизические и биолокационные исследования местности. По весне же — в короткий промежуток времени между сходом снега и ростом трав — проводится непосредственный поиск входа в пещеру или его вскрытие в месте, «вычисленном» с помощью геофизических и биолокационных методик.

...Так было и в нашей весенней экспедиции 1993 года. Единственное, что ее отличало от подобных экспедиций прошлых лет (к удовольствию участников), — это по-летнему теплая погода и, пожалуй, сама пещера, поисками которой мы занимались последние 2,5 года. Судя по рассказам местных жителей (и собранной нами в архивах информации), эта пещера не только обещала оказаться самой крупной из имеющихся в Старицком районе — а возможно, и в России, — в ней также мог находиться склад оружия, оставленный для партизан нашими отступающими войсками в 1941 году... Все это добавляло определенную остроту нашим поискам, хотя цели наши, как уже говорилось, лежали несколько в стороне: мы стремились найти пещеру, оптимально подходящую для нашей будущей работы, — в частности, для готовящегося в 1994 году уникального, очень сложного по своим задачам и уровню спелеонав-тического эксперимента.

Второго мая, после завершения обычных работ по организации экспедиционного лагеря, специальная группа приступила к вскрытию пещеры в точке, намеченной в прошлом сезоне. Работы эти начались в 12 часов дня, и велика же была радость наших «пещерокопателей» (среди которых были и школьники, впервые взятые в подобную экспедицию), когда уже в 12.30 — всего через полчаса работы — лопата провалилась в пустоту... Еще через десять минут вход был расчищен настолько, что в него мог пролезть человек — и первая группа ушла вниз.

Их не было довольно долго — так казалось тем, кто оставался наверху, -когда же они вернулись, то принесли по крайней мере два ожидаемых, но все равно ошеломивших нас известия. Первое — размеры пещеры оказались гораздо больше, чем мы предполагали, а второе — три взрывателя от противопехотных мин и остатки военного снаряжения... Стало ясно, что для спелеонавтических работ пещера пока мало подходит — по крайней мере, без помощи саперов ее дальнейшее исследование проводить невозможно.

По возвращении в Москву были проведены переговоры с инженерной службой МВО, и 12 июля в Старицу выехала специально оснащенная экспедиция в составе которой были военные саперы со всей необходимой для разминирования и поиска оружия техникой. Экспедиция эта проработала до самого конца лета.

В ходе работы было установлено, что пещера (она была названа «Капкан») имеет протяженность более 30 километров и включает несколько очень сложных, запутанных лабиринтов искусственного происхождения и естественных (карстовых) пустот и гротов; в центре пещеры располагался огромный «колонный» зал площадью более тысячи квадратных метров. Поражала также высота отдельных гротов — согласно результатам топографической съемки она достигала 7 метров...

Склад оружия, находки которого так ждали примкнувшие к экспедиции корреспонденты, как оказалось, был изъят местными «черными следопытами» еще в 1972 году (было обнаружено место захоронения оружия и следы лагеря этих «следопытов»); оружием этим, как выяснилось при контакте с сотрудниками УВД, было оснащено крупнейшее местное бандформирование, проявившее, кстати, к нашей экспедиции весьма определенный интерес... Впрочем, данный факт говорит лишь о том, что безразличие бывших властей к истории собственного края приводит порой к весьма негативным последствиям.

Общеизвестно, например, что в 1947 году по личному приказу Сталина были взорваны все входы в старицкие пещеры — как искусственные, так и естественные, являющиеся подлинной жемчужиной природы; указ же «О недрах» от 1949 года просто запретил в нашей стране спелеологию как форму туризма — это было проще, чем искать оставленный под землей склад оружия...

К чему это привело? Кроме хищения невостребованного оружия «черными», оказалась стертой одна из трагических страниц истории прошедшей войны.

Дело в том, что в этой пещере — так же как в катакомбах Керчи и Одессы — развернулись подземные бои, о которых до наших исследований не было известно военным историкам.

Как теперь видится — исходя из сделанных нами находок и собранных по крупицам архивных данных, — трое бойцов, оставленных у входа в пещеру для временной охраны склада, не были сняты с поста во время панического бегства наших войск из Старицы в ноябре 1941 года. (Во время этого бегства выстрелом в спину был убит тогдашний секретарь городской организации ВКП(б) А.Смирнов, оставленный для организации в городе подполья; он был единственным, кто знал точное местонахождение подземного склада, так что попасть к партизанам оружие уже не могло впрочем, немцы пробыли в Старицком районе недолго: всего полтора месяца.)

Бойцы же, не снятые с поста, продолжали нести службу — факт, достойный специального упоминания, — тем более если учесть страшную ситуацию тех дней.

Но, судя по всему, кто-то из местных жителей (недоброжелателей у советской власти в этом районе хватало — особенно после «прикрытия» традиционного «каменного промысла»; об этом говорит и убийство Смирнова) «заложил» бойцов, охранявших вход в пещеру; впрочем, на них мог наткнуться и случайный патруль: пещера находилась близко к городу.

Завязался бой, и бойцы были вынуждены скрыться в пещере. Экипировка бойцов нашей армии тех лет известна — ни о каких фонариках и речи не было... Судя по всему, у них не было достаточных запасов еды (удалось найти только три банки из-под тушенки). Что они могли сделать — втроем, в темноте, без света, вооруженные лишь старинными «трехлинейками»?

Они отступили в глубь пещеры, пытаясь, видимо, на ощупь найти склад с боеприпасами и оружием. Однако... Они разделились уже в привходовой части — одной из самых запутанных...

Каждый на ощупь устроил себе нечто вроде бруствера из камней, за которым занял оборону. Стрелять из темноты, оставаясь невидимым, на яркий свет фонаря атакующего можно без особого риска быть пораженным (в отличие от наших бойцов у каждого немецкого солдата был специальный плоский фонарь, снабженный, помимо всего прочего, цветными сигнальными стеклышками; он имел также крепление, чтобы его можно было носить не в руке — руки заняты «шмайссером», — а на груди. Удобная, в условиях подземного боя, мишень).

Судя по всему, наши бойцы использовали это свое преимущество — стреляных гильз вокруг самодельных брустверов было найдено достаточно. Один из бойцов нащупал в стене трещинку и вложил в нее патрон с запиской, но в темноте он не увидел, что пулю в трещине перекосило — в патрон попала влага, и записку извлечь не удалось: за 50 лет от подземной сырости она превратилась в труху.

Сколько длилась подземная перестрелка, сказать трудно; как ни парадоксально, здесь нам могут помочь скорее немецкие архивы, нежели русские. Достоверно одно: отчаявшись взять наших бойцов в прямой атаке, немцы закачали в пещеру бензин и подожгли его.

Потоки пламени, клубы непроницаемого черного дыма, от которого некуда деться (ведь под землей он не рассеивается: некуда), наши бойцы пытались воспользоваться противогазами, отступая в глубь пещеры от преследовавшего их огня...

Толстый слой копоти от этого жуткого подземного «аутодафе» остался на стенах пещеры по сей день, как и ленточные следы пламени огнеметов, с которыми немцы предприняли последнюю атаку.

...Трудно это представить — когда из тьмы штрека, из черного клубящегося дыма на тебя, полуослепшего и обожженного, несется огненный шар пламени...

Судя по находкам, немцы наступали двумя взводами, пытаясь взять наших бойцов «в клещи» среди колонн центрального зала пещеры. Между собой и с поверхностью они переговаривались по полевым телефонам — остатки проводов и немецких телефонных батарей, найденные нами, тому свидетели.

Взяв наших бойцов, немцы сорвали с них противогазы (они так и остались — брошенные на полу; фильтры забиты сажей...) — самих же бойцов и их винтовки вытащили на поверхность. Склад оружия остался нетронутым.

Завершив «операцию», немцы в традициях вермахта, устроили тут же — на месте боя — пьянку; бутылки из-под немецкого вина и шнапса остались под землей как еще одно напоминание об этой истории.

О троих же бойцах, принявших скорее всего мученическую смерть, нам пока ничего не известно.

Но не только свидетельства минувшей войны хранил в себе старицкий Капкан. В его дальних штреках — там, где велась добыча «белого камня», мы нашли на стенах надписи, свидетельствующие о прекращении этого промысла в 1929 году; надписи оставили последние мастера, прежде чем навсегда подняться на поверхность — в ожидавшие их, как кулаков, подводы НКВД...

Еще одна из находок — место старинного, так называемого «черного капища» — места отправления обрядов секты сатанистов, действовавшей в прошлом веке. Известно было, что обряды свои — «черные мессы» — они справляют под землей; что ж, теперь найдено одно из таких мест.

Каждый день работы экспедиции приносил новые находки: стреляные гильзы, керосиновая лампа каменотесов, надписи на стенах, оставленные последними мастерами...

И еще одна историческая находка, судьба которой, к сожалению, оказалась трагичной.

В одном из гротов, что в течение многих лет был замурован бутовой кладкой, мы нашли миниатюрную икону, изображающую, судя по всему, сошествие Святого Духа. Рисунок, выполненный на коже и закрытый тонким стеклом, поразил всех участников экспедиции красотой и филигранной проработкой деталей; стилем исполнения он напоминал средневековые западные миниатюры. Как же он попал в ста-рицкую пещеру?..

Увы, очевидно, ответа на этот вопрос мы никогда не получим: когда изображение со всеми предосторожностями было вынесено на поверхность, оно — в считанные минуты — буквально рассыпалось в прах под действием солнечных лучей и сухого наземного воздуха. О невосполнимости этой находки судить только историкам. Осталось лишь стекло, которым оно было прикрыто; по отпечатку изображения на стекле, вероятно, можно будет установить возраст краски — но не более.

Закончился летний экспедиционный сезон, но не окончены наши исследовательские работы в Капкане. Загадок, которые он поставил перед нами, хватит еще не на одну экспедицию: даже за полтора месяца не удалось завершить картографические работы — так велика и сложна оказалась эта пещера; немало парадоксов преподнесла она нашим биофизикам и геофизикам, а также спелеотерапевтам и специалистам по истории катакомбных разработок — будто оправдывая данное ей название...

Но решение этих проблем будет ждать своей очереди. Сейчас же РОС совместно с Оперативным спасательным отрядом Российского Красного Креста занимается подготовкой уже упомянутого уникального спелеонавтического эксперимента, в ходе которого четверо добровольцев-спелеонавтов (из них одна женщина) проведут под землей, в условиях полной изоляции от внешнего мира, более четырех месяцев.

В эксперименте этом, помимо российской стороны, будут принимать участие крупнейшие западные научно-исследовательские и коммерческие организации; цель его — проведение специальных биоритмологических, эндокринологических, спелеотерапевтических и иных исследований, осуществление которых на поверхности земли сильно затруднено или невозможно по ряду причин.

В этих исследованиях — ключ к решению многих загадок физиологии человеческого организма, ключ к новым методикам лечения ряда болезней, как и ключ к будущим космическим исследованиям, в частности, к запланированному в 2015 году совместному российско-американскому полету на Марс.

Но это — предмет будущего обстоятельного рассказа.

Сергей Гусаков, президент российского общества спелеонавтики

М ашина забирается все выше и выше. Юрты пастухов, покрытые толстым слоем войлока, становятся крохотными белыми точками — будто кто-то набросал конфетти на безбрежный зеленый ковер...

Со времен Чингисхана в этой стране изменилось немного, за исключением, разве что столицы Улан-Батора. Да и видавший виды «Антонов» монгольской авиакомпании, кажется, прилетел из далекого прошлого — левый мотор всю дорогу как-то странно покряхтывал, и все пассажиры волей-неволей обращались мыслями к вечному и ощущали себя явно не в своей тарелке. Салон не отапливался, и Уве Георге, немецкий журналист, отважившийся на столь далекую поездку в гости к динозаврам, оценил предусмотрительность монголов, вырядившихся в шубы посреди лета: на высоте было очень холодно!

Постепенно зеленая равнина нехотя уступает место великой центрально-азиатской пустыне — Гоби. В этом названии сконцентрировались многие тайны и фантазии нашего детства — экспедиции отважных путешественников, исчезнувшие караваны, табуны лошадей Пржевальского... И сегодня это по-прежнему огромное неисследованное пространство, достойное пера Ивана Ефремова, где возможно самое невероятное открытие.

Изысканные краски пустыни не способна, кажется, отразить никакая акварель — серые тона сменяются желтоватыми, появляются филигранные включения изумрудной зелени, а возле них — ржаво-красные проблески песка и пыли...

Местечко, куда держит путь экспедиция, а вместе с ней и Уве Георге, — Даланзадгад — несколько юрт и домишек на краю великой пустыни. Здесь, в богом забытом поселке, где температура летом доходит до 50 градусов, а зимой — до минус сорока и обитатели месяцами не выходят из домов, — здесь расположилась база комплексной научной экспедиции, цель которой — раскопки древних ящеров. Группа работает под руководством профессора Геро Хилльмера из Гамбургского университета, а организовал экспедицию Андреас Гур — представитель нового поколения охотников на драконов, превративших поиски и раскопки динозавров в выгодный бизнес, на деньги от которого можно организовать новые исследования. Рядом с немецким ученым — монгольские палеонтологи и препараторы, и прежде всего Цогбатор, директор Палеонтологического музея в Улан-Баторе.

Пока подходит транспорт — а груз едет на машинах из столицы, горючее — по железной дороге аж из Иркутска, — участники экспедиции знакомятся с пустыней. В июне здесь буйство зелени, цветут луки, огромное количество диких луков и зонтиков небесно-голубого цвета. Рядом с лагерем обитает стайка представителей одного из редчайших видов журавля, практически исчезнувшего в мире, он водится только здесь, в Гоби. И огромные стада диких лошадей — тоже только здесь...

Продвигаясь все дальше по краю пустыни, исследователи добрались до ступенчатых гор, откуда открывался ошеломляющий вид на покрытые глубокими ущельями и рытвинами песчаные формации, выветренные до такой степени, что они стали похожи на творения скульпторов-абстракционистов. Дикая местность называется Баян Дуаг «утесы-останцы», они сохранились с древнейших времен.

... Это случилось в 1922 году, когда сюда добралась экспедиция нью-йоркского музея естественной истории. Ее руководитель Рой Чепмэн Эндрю предположил, что именно здесь следует искать прародину человечества или, по крайней мере, место зарождения первых млекопитающих, — в те годы многие искали эти точки на земном шаре. Но в Баян Дуаге им попались на глаза совершенно другие кости...

В начале июня 1923 года Эндрю и его команда вернулись в Нью-Йорк. К тому времени они уже знали, что нашли. Исследования показали, что кости принадлежат некрупному, всего два метра длиной, «попугаеносо-му» динозавру протоцератопсу, жившему в верхнем меловом периоде, близко к границе вымирания этих существ. Позже еще два долгих сезона работала экспедиция в Баян Дуаге — буквально на костях ящеров. Выкопаны были останки более чем сотни особей протоцератопсов — нигде в мире не находили такое кладбище динозавров! Причем всех возрастов — от крошечного, только что вылупившегося детеныша до взрослых животных.

А потом фортуна улыбнулась еще раз. Участник экспедиции Дж.Олсон нашел три целых вытянутой формы яйца. Чьи они? По размерам вроде бы подходили этим животным, да и лежали в том же ущелье.

Исследователи забыли про кости и кинулись собирать яйца. Находили целые гнезда, в которых яйца через 70 миллионов лет лежали так, будто их только что снесли. И наконец удача: в одном яйце обнаружили филигранный скелетик эмбриона!

До 1930 года исследователи еще пять раз побывали в Гоби, причем последние два раза — только в китайской части пустыни, ибо советские власти не пустили их на прежнее место раскопок. И только в 1964 году польские и монгольские специалисты смогли продолжить начатое американцами.

... Наконец, опоздав всего на два дня, прибывает караван с имуществом. Теперь, когда есть вода, можно совершать дальние вылазки в пустыню. Юрты встречаются все реже, местность становится более дикой и негостеприимной. Кустики саксаула непонятно как держатся в почве — почвы-то в помине нет, всю выдуло ветром, — цепляются за одежду, не пускают в святая святых Гоби — к кладбищу ящеров. Однако здесь уже побывали спутники Уве Георге. Гур и Хилльмер велят разбить лагерь: год назад они нашли тут первого ящера. Теперь его надо умело укрыть, иначе ветер и песок не оставят от костей ничего.

Андреас Гур ведет Уве к месту находки. Рукой разгребает песок — открывается маленький костяной фрагмент черепа, клювик протоцератопса — часть верхней челюсти. А рядом — практически весь остальной скелет, правда, обызвествленный, но целый, целый! Он настолько хрупкий, что прикасаться можно только специальными инструментами. Каждый сантиметр костей обрабатывается отвердителем.

Цогбатор показывает рядом другое место — шурф, где он вместе с другими палеонтологами сделал одно из величайших открытий в истории «динозавроведения»: был обнаружен протоцератопс в совершенно необычной ситуации.

«Когда мы добрались до черепа, — вспоминает ученый, — то поняли, что в его клюве застряла нога другого ящера и сломала его. Мы стали расчищать дальше и не поверили своим глазам: под скелетом протоцератопса лежал другой скелет, принадлежавший иному виду — маленькому, очень подвижному, бегавшему на задних лапах, — велоцираптору!»

То, что нашли монгольские ученые, материализовало самые смелые фантазии, которые возникали когда-либо в головах людей по поводу борьбы за выживание древних ящеров. Оба зверя слились в смертельной схватке и погибли, очевидно, одновременно.

Скорее всего велоцираптор воровал чужие яйца и попался на грабеже гнезда. Сцена, сохранившаяся на миллионы лет, украсила сегодня экспозицию Музея естественной истории в Улан-Баторе.

Работа ученых привлекла соседей, немногочисленных обитателей юрт. Для них древние кости — магические знаки, неотъемлемая часть мифологии. Образы драконов из китайских и монгольских сказок навеяны именно этими останками гигантов...

Между тем Андреас очистил голову протоцератопса. Стали отчетливо видны жесткие защитные пластины с роговым выростом. Находка эта имеет не столько научное, сколько коммерческое значение: частные собрания еще не насыщены такими экспонатами, и коллекционеры отваливают за них кругленькие суммы. На эти деньги, говорит Андреас, мы приедем сюда еще раз.

Пока динозавр восстает из могилы благодаря стараниям палеонтологов, Хилльмер и коллеги обследуют окрестности. Оказывается, миллионы лет назад климат здесь был совершенно иным — об этом говорят остатки моллюсков, ракообразных, мангровых зарослей, встречающиеся повсюду, а погибли тут динозавры от неожиданно налетевшей дюны, завалившей ящеров тоннами песка...

Караван снова отправляется в путь. Неожиданно пустыня как бы подтверждает то, что уже проделала миллионы лет назад, — насылает на экспедицию странствующую дюну. Даже две — они соединяются буквально перед караваном, перекрывая дорогу. Приходится дожидаться утра и преодолевать неожиданно возникший перевал на рассвете, пока песок влажный.

Но вот наконец долгожданная цель экспедиции. С края плато все смотрят на бесчисленные лабиринты глубоких каньонов. Область называется Немегиту — это мечта многих палеонтологов. Там, где главное ущелье делится на три рукава, разбивают новый лагерь.

...Им казалось, что они попали в какой-то сказочный город. Эрозия превратила поверхность скал в балконы, фасады, окна, стены всех форм, цветов и оттенков. Торчащие прямо из стен и почвы кости динозавров придавали сюрреалистический оттенок и без того невероятной картине, напоминающей полотна Босха и Дали одновременно.

В 60 — 70-е годы русские и польские ученые нашли здесь целый зверинец — коллекцию доисторических монстров. Осадочные породы оказались буквально нашпигованы ископаемыми. В некоторых местах головы динозавров возвышались подобно аллегорическим фигурам на фасадах зданий. Ученые назвали это место «могилой дракона».

Ископаемые Немегиту — бесподобная иллюстрация наивысшего расцвета ящеров эпохи верхнего мела. Тогда древние рептилии занимали — как сейчас птицы и млекопитающие — все главные экологические ниши, все жизненное пространство. По одной из гипотез, Центральная Азия была колыбелью и для североамериканской фауны, туда, в Новый Свет, ее представители перебрались по узкому, существовавшему только короткое время, «мосту». Недаром фауна эры динозавров Азии и Северной Америки так схожи!

Сегодня в Немегиту больше не получить легкой добычи. Верхние слои уже расчищены, искать нужно глубже. Цогбатор использует свой метод поиска — в почву уходит зонд со счетчиком Гейгера на конце: оказывается, останки ящеров излучают радиацию, в небольших дозах, конечно, и по ней их можно обнаружить!

Экспедиция движется дальше на запад, туда, где не растет даже саксаул, он давно превратился в пыль. Рассказывает Уве Георге:

— Мы стоим на краю обрыва. Прямо под нами расстилается необозримое море тумана, горизонт неразличим. Но что это за туман в сухом климате? Бинокль позволяет разглядеть — это пыль! Мы достигли сердца Гоби, ее центральной части... У подножия выветренного «сфинкса» разворачиваем новый лагерь. Место выбрано не случайно: именно здесь пастухи, собиравшие по пустыне разбредшихся верблюдов, впервые наткнулись на неведомые им огромные кости. Кости дракона...

Холм неподалеку при ближайшем рассмотрении оказался последним прибежищем гигантского завропода. От кончика хвоста до носа колосс достигал 30 метров. Рядом покоилась добрая дюжина других завроподов и таброзавров — кузенов знаменитых тираннозавров реке.

Стало понятно, что силами маленькой экспедиции здесь не откопать и не законсервировать ни одного гиганта, для этого понадобились бы месяцы. Между тем влажность составляет тут всего несколько процентов, и это постоянно чувствовали губы и глотки всех участников экспедиции. Ежедневно они должны были выпивать минимум для выживания — восемь литров воды. Если умножить на десять и на количество дней... Пора было возвращаться...

... Как только солнце на западе погрузилось за черту дня и ночи — будто печку отключили. Всю ночь сидели они, наслаждаясь долгожданной прохладой и слушая нескончаемые рассказы Цогбатора, который провел не одну экспедицию за костями. Он вспомнил, как наткнулся на необычную находку — фрагмент лапы хищного ящера. Пальцы венчали когти полуметровой длины. Больше от него ничего не нашли, и потому «бестелесного» прозвали дейнохейрусом — «ужасноруким». Наверняка он питался гигантами, существами неповоротливыми и беззащитными.

Они надеются еще найти его тело. Это давняя мечта палеонтологов.

По материалам журнала «Geo» подготовил Н.Николаев

Повесть. Продолжение. Начало см. в №2/1994.

Глава, в которой колесо судьбы совершает полный оборот

«Ятаган» стоял под погрузкой. Готовился в дальнее плавание. Перекликаясь, бегали вверх-вниз по сходням грузчики в выцветших тюрбанах и рваных рубахах. Тащили на спинах мешки с зерном и овощами, картусы пороха, пушечные ядра, бочонки и бурдюки с питьевой водой. Тянули упирающихся овец и коз.

Поднялись на борт янычары во главе с Мехметом.

Сейчас бы радоваться прохладному северному ветерку. Глядеть на то, как по Золотому Рогу снуют парусные шаланды, каики с грузом и пассажирами. Удивляться бы красоте турецкой столицы. А в голове у Андрея гвоздем сидела мысль: опять на галеру!

Подошел Масуд. Сказал:

— Ждем Нур-эд-Дина, шурина великого вазира. Он повезет паше Александрии письма и подарки. По пути заглянем на Кипр.

— Далеко это? — вяло поинтересовался Андрей.

— Недели полторы плаванья. Вон и сам Нур-эд-Дин.

Арабаджи — возчик подогнал к трапу воловью повозку с сундуками и узлами. На борт «Ятагана» поднялся важный турок в огромном тюрбане и бархатной куртке. За ним телохранители — десятка полтора скуластых воинов-татар. На глаза надвинуты меховые шапки. Рубахи из плотной ткани заправлены в кожаные штаны. Большие сапоги. Сабли на перевязи. Ярко-красные пики в руках.

Последним ступил на палубу «Ятагана» чернобородый толстяк. Андрей удивился — Азиз Ага! Это ради него, наверное, зайдет корабль на Кипр.

«Ятаган» покинул Стамбул чуть свет. Без прощального пушечного салюта, чтоб — упаси Аллах! — не нарушить сон султана Мустафы Второго и его жен.

Прошли Мраморное море, вступили в Эгейское. Жизнь на «Ятагане» шла своим чередом. Трижды на день турки и татары, расстелив молитвенные коврики, отбивали поклоны в сторону Мекки.

Андрей целыми днями слонялся по палубе. Глядел, как работают матросы. Слушал, как плещутся волны за бортом, как скрипят снасти и хлопают паруса, как кричат чайки.

Знатные пассажиры, сидя на коврах, кушали виноград, пили шербет. Их занимал беседой рэйс — капитан, бывалый моряк с седыми бровями на смуглом лице:

— Немилостив Аллах к нам, морякам! Недавно шел я на «Ятагане» у побережья Леванта. Так оно сплошь усеяно обломками кораблей. Морские птицы вьют в них гнезда.

Из песка торчат мачты, словно похоронные кресты неверных. Когда там штормит, якоря ползут по песчаному дну, и корабли выбрасывает на берег...

Греческие острова были пустынны. Лишь кое-где торчали угрюмые сторожевые башни. Деревни теснились по холмам в отдалении от берега. Поля и пастбища были неухожены. Ни людей, ни скотины.

— На этом вот острове было когда-то много народу, — рассказывал рэйс. — Сейчас ни души: И все из-за пиратов. Для них тут самое место — всюду тайные бухты, пещеры. Недаром это море называют Пиратским озером. Слуги падишаха ловят пиратов, сдирают с живых кожу, а толку мало.

— А для меня это море счастливое, — Андрей узнал голос Азиза Аги. — Где-то здесь мы выследили и взяли на абордаж галеру мальтийцев. Славная была добыча — пушки, ценные грузы. По жребию мне достался капитан галеры, и я получил за него добрый выкуп...

Собеседники толковали о том, что морские пути к берегам Северной Африки небезопасны из-за мальтийцев. Их проклятый утес что барьер между Турцией и Триполи, Тунисом, Алжиром. Тысячи слуг падишаха гниют в застенках Валлетты. Правоверных хлещут бичами на галерах Ордена.

— Рыцари — всего лишь жалкие слепни, беспокоящие льва, — вставил веское слово Нур-эд-Дин. — Карающий клинок падишаха да обрушится на их головы.

— Истинно так! — воскликнули участники беседы.

— А Родос уже недалеко,— заключил рэйс. — Там ходят суда родосского бея.

Масуд на расспросы Андрея о мальтийцах отвечал хмурясь:

— Мальтийцы — лютые враги падишаха. С этими детьми шайтана лучше не встречаться.

«Ятаган» все шел да шел на юго-восток. До Родоса уже было рукой подать, когда с бочки на марсе, заставив всех вздрогнуть, донесся протяжный возглас:

— Галера по правому борту!

В открытом море не сразу определишь, кто перед тобой — друг или враг. Рэйс и его пассажиры, экипаж «Ятагана», янычары с тревогой глядели на быстро приближающуюся галеру. Чья она? И вскоре все ясно увидели на мачте галеры алый стяг, а затем и белый крест на нем с четырьмя равновеликими концами в виде ласточкиных хвостов.

— Это они, рыцари, псы Иисуса! — сказал обеспокоенный рэйс. — Жаль, нет ветра. Сейчас шторм был бы бесценным даром пророка...

До «Ятагана» донесся устрашающий рев труб. А на нем повисли паруса.

— К бою! — скомандовал рэйс. — От них не уйти.

Забил тревогу барабан, запели рожки. Топчи-канониры сорвали чехлы с пушек. Полезли на мачты стрелки, чтоб оттуда поражать противника. Расхватали тесаки матросы.

— Готовься принимать раненых! — приказал Андрею Мехмет. — Будет жаркое дело.

Взметнув над головой ятаган, он обратился к янычарам:

— Львы ислама! Не покажем врагу спины! Гнев Аллаха да поразит малодушных! Умрем, если надо! Здесь хорошее место...

«Турок. Настоящий турок, — глядя на него, думал Андрей. — А ведь в его жилах течет славянская кровь...»

Янычары набирались ярости перед схваткой. Мазали лица красным порошком, чтобы при ранении не видно было крови. Пробовали на палец лезвия ятаганов. Татары потрясали пиками и саблями.

— Аллах Йяр!

Мальтийцы были уже рядом, заходили спереди «Ятагана», где нет пушек. Воду пенили огромные весла с красными лопастями. Вот оно, преимущество гребных судов перед парусными, когда предательски стихает ветер!

Галера была нашпигована военным людом. На ее передней боевой площадке, за деревянным барьером с проемами для пушек, теснились рыцари с белыми крестами на левой стороне груди, солдаты в красных куртках. Вздымал высоко над головой распятие священник в черной рясе. Грозно сверкали на солнце сабли и палаши, дула мушкетов. Донесся усиленный рупором голос:

— Святой Иоанн! Сдавайтесь!

Искусный кормчий, уловив порыв ветра, сумел поставить «Ятаган» бортом к галере. Грянул залп. И когда поредел сивый пушечный дым, экипаж разразился ликующим криком:

— Аллах-о-Акбар!

У мальтийцев была повреждена передняя мачта, в щепу разбита полдюжины весел. Картечь смела десятка два гребцов. Но вопли ужаса и боли вдруг разом смолкли. Описав полукруг, галера вновь стала приближаться к неподвижно застывшему «Ятагану».

Удар о скулу корабля. Треск проломленного борта, скрип дерева. На палубу «Ятагана» полетели «кошки». В него вцепились багры на длинных рукоятях. Галера по-бульдожьи крепко ухватила жертву. Дав из-за парапета мушкетный залп, двинулись на абордаж плотные колонны солдат во главе с рыцарями.

— Святой Иоанн!

— Аллах Йяр!

На палубе «Ятагана» закипела беспощадная рукопашная схватка. С галеры с воинственными воплями прибывали все новые бойцы. Янычар неумолимо оттесняли к корме. Отступая, они плескали на палубу масло, отчего скользили, падали обутые в холстинные башмаки мальтийцы. Но те, и упав, старались подрезать кинжалами ноги турок. Последний страшный натиск, и рыцари ворвались на корму «Ятагана». Были изрублены татары, взяты в плен рэйс и его пассажиры.

В схватке с мальтийцами погибла вся столичная ода. Пали под ударами палашей Мехмет и Масуд. Солдаты с галеры безжалостно вываливали тяжело раненных янычар за борт. Насмешливо кричали им вслед на манер арабов-водоносов:

— Воды! Свежей воды жаждущим напиться!

Андрей уцелел в этой резне каким-то чудом. Рыцарь и двое солдат подвели его к капитану галеры.

— Говорит, он христианин, фра Аллар.

У капитана были стальные глаза.

— Кто вы? Ренегат? С ренегатами у нас разговор короткий...

— Я из Московии. Слуга царя Петра.

— Из Московии? — переспросил капитан. — Слуга царя Петра? Впрочем, разбираться некогда. На «Глорьез» не хватает дюжины гребцов.

Колесо судьбы сделало полный оборот. Андрей вновь оказался за веслом вместе с матросами и пассажирами с «Ятагана». Прямо перед ним на темную от запекшейся крови скамью посадили Азиза Агу. Капитан Аллар приказал вывалить в море тела убитых, смыть с палуб кровь. Отправил на «Ятаган» часть экипажа.

К вечеру слабо подул северо-восточный ветер.

— Табань!

Усилием задних весел «Глорьез» медленно отвалила от захваченного ею корабля. Когда морские плотники заделали деревянной пробкой пролом в скуле «Ятагана», Аллар отдал приказ ложиться курсом на юго-запад. «Ятаган» двинулся следом. Над ним реял флаг Иоанна Крестителя.

Азиз Ага, работая на весле, вздыхал:

— О, Аллах! Чем я провинился перед тобой? За что такая кара?

На холеном теле рэйса видны были кровавые рубцы — следы ударов бичом. «Побудь и ты в шкуре галерника, — не без злорадства думал Андрей. — Это тебе за нашей муки!»

И... бывает же такое. Откуда-то сзади, сквозь звон цепей, скрип уключин и щелканье бичей, сквозь хриплое дыхание и проклятия до слуха Андрея донеслось:

— Андрюха! Я гляжу-гляжу. Тебя и не узнать.

— Степан? — изумился Андрей.

— Он самый...

Через неделю рыцари с довольным видом указывали друг другу на серую линию, загородившую часть горизонта. Подошли ближе, и показались низкие, круто обрывающиеся в море берега. Из волн поднялся пологий каменистый остров. Лишь кое-где рощицы пальм, белые дома.

Мальта!

Всем до смерти надоела теснота на галере. Надоела прилипчивая галерная вонь, которую не отбить даже с помощью мускуса, понюшек крепчайшего табака и всевозможных благовоний.

— Наконец-то дома!

— Как там моя Марита Салиба?

На корме «Глорьез» был и Андрей. Захват «Ятагана» обошелся мальтийцам недешево: было много убитых и раненых. Судовой лекарь месье Блондель отчаянно нуждался в помощниках, и Андрея сняли с весла. Работать приходилось в тесном трюмном лазарете. Над головой звон цепей, топот ног. За бортом шум волн. А Андрей усердно помогал месье Блонделю. Чистые раны обрабатывал раствором уксуса и спирта. Гноящиеся обмывал теплой водой, отваром хины. Следил за тем, как рабы льют на раскаленную железную печку уксус, чтобы его парами убить вредные миазмы.

Больные и тяжело раненные рыцари предпочитали оставаться на корме. Там умирающие диктовали писарю свою последнюю волю. Капеллан отпускал грехи...

— Мой бог, как тесен мир! — воскликнул лекарь, увидав сумку Андрея. В самый последний момент удалось захватить ее с «Ятагана». — Так, говорите, хозяин ее Жильбер Ремо?

— Да, месье. Он очень ею дорожил.

— Но мы вместе с Ремо учились в Париже! И мэтр подарил мне точно такую же сумку с такой же медной бляхой...

Отдыхая в соседнем трюмном отсеке, где хранился его ларец с инструментами и лекарствами, месье Блондель дотошно расспрашивал Андрея о Москве, России.

— Любопытно! Очень любопытно! Такой город, такая страна! И есть желание выучиться на лекаря, молодой человек?

— Есть такое желание, месье.

— А как с грамотой?

— Читать-писать умею.

— Прекрасно! Учебу сможете начать у нас в Святом госпитале...

Андрей нашел, что порядки на «Глорьез» столь же суровы, как и на турецких галерах. Только здешний «ключник галерский» Маврос именовался комитом, а его помощники — сукомитами и аргузанами, то есть погонялами рабов. Команды Маврос подавал на жаргоне, принятом на всех флотах стран Средиземноморья, в котором смешались итальянские, арабские, испанские слова и, конечно, трели свистка. И так же беспощадны были удары бичей.

На галерах неизвестны были такие понятия, как жалость, сострадание.

Однажды вверху на палубе послышался грохот падения множества тел, треск сломанных весел, ругань, вопли. Негодовал капитан. Захлебнулся проклятиями Маврос. Галера дала сильный крен. И вскоре месье Блондель принимал в трюмном лазарете новых пациентов — галерников. Среди них был и Степан со сломанной рукой. Когда Андрей накладывал казаку лубок, тот ругался на чем свет стоит:

— Загребной-турок прозевал, будь он неладен. Задержал весло в воде. А галера шла быстро. Вальком нас и повалило на скамью. За нами полегла вся левая сторона. Руку вот повредил.

— Как же ты оказался на «Глорьез», Степан?

— Да как. В Стамбуле посадили на фюсту — малую галеру, а ее взял на абордаж этот самый капитан Аллар. Скажи, рука сильно попорчена? Поводья, саблю смогу держать?

— Сможешь...

Опершись на поручень, Андрей с бьющимся сердцем глядел на то, как открывается перед ним Мальта, остров мальтийских рыцарей. Сюда ведь хотел направить его на учебу царь Петр. Рядом с Андреем стоял его новый приятель — пятнадцатилетний кандидат в рыцари Николя Виньерон. Со знаменем святого Иоанна в руке Николя одним из первых взобрался на палубу «Ятагана».

Из обширного заливе!, деля его на две части, длинным языком высовывался полуостров, оконечность которого венчало мощное крепостное сооружение.

— Форт Сен-Эльмо, — сказал Николя. — Влево от него вход в Большой порт. Вправо — в порт Марсамксетт...

На баке «Глорьез» выстрелила пушка. В ответ вспух клуб дыма над Сен-Эльмо. Галера медленно, на половине весел, втягивалась в Большой порт. Волочила за собой по воде захваченные у турок знамена.

Николя перетащил Андрея на левый борт.

— Мыс виселиц, — указал он на низкую каменную гряду с виселицами. На них, чуть позванивая цепями, раскачивались под порывами ветра иссушенные солнцем человеческие тела. — Так мы наказываем пиратов, бунтовщиков и изменников. Забавно, не правда ли?

Ничего себе забава!

Большой порт оказался обширным темно-голубым заливом, который окаймляли могучие крепостные стены и бастионы. За ними громоздился ярусами большой город с башнями, куполами и колокольнями. Валлетта! Стояли заякоренные корабли под флагами Англии, Швеции, Генуи, Венеции и Рагузы. Особняком держались мальтийские галеры.

— О-ла-ла! Весь флот в сборе! — воскликнул Николя. — «Ла Курона», «Сен-Жан», «Сен-Пьер». И «Ла Виттория», — указал он на огромную черную галеру с раззолоченной кормой. — На «Ла Виттории» держит флаг наш адмирал. А знаешь, зачем у «Ла Виттории» фонарь на корме? Чтоб ночью за ней могла следовать эскадра. Днем поднимают длинное алое знамя. Его далеко видать...

Загремели цепи на кранбалках. Бухнулись в воду якоря. «Глорьез» застыла с поднятыми веслами посреди Большого порта, одного из самых надежных и удобных портов на Средиземном море. Рядом стал «Ятаган».

Андрей вспоминал, что слышал от Бастьена о флоте мальтийцев. Выглядел он куда как славно. Четко отражались в воде красно-белые корпуса галер, красные лопасти весел. Трепетали на реях разноцветные флаги. Были на своих местах экипажи.

Встречать «Глорьез» явилось, кажется, все население Валлетты. Набережные были черны от народа. В толпе много негров, левантинцев в бурнусах, вездесущих мальчишек. Приветственные клики. Колокольный звон.

Вот она какая, Мальта!

— Надеюсь, покажешь мне свой город, Николя.

— Охотно, — отвечал тот. — Задерживать нас на рейде вроде нет причины.

— А что? Строгие порядки?

— Видишь ли, лет двадцать назад какой-то иностранный корабль занес сюда из Африки чуму. Говорят, это был ужас. Чума унесла в могилы одиннадцать тысяч человек. Зараженные суда сжигали прямо на рейде. А тех, кто грабил чумные дома и продавал краденое на рынке, вешали на площадях. С тех пор и строгости. Чуть что, изволь в карантин дней на двадцать. Нарушители карантина имеют большие шансы попасть на виселицу. Ага, вот и комиссар!

К «Глорьез» шла на веслах шлюпка под мальтийским флагом. На носу у нее — подобие высокого деревянного гребня. На обоих скулах намалеваны глаза с черными бровями — символ древнеегипетского бога Гора с соколиной головой.

На борт поднялся рыцарь в мантии, с белым крестом на груди. Андрей взволнованно глядел на то, как он здоровается с рыцарями, поздравляет с успехом капитана Аллара. Это был тот, кого Андрей горячо надеялся увидеть.

—Жан-Пьер!

— О-ла-ла! — удивился юный кандидат в рыцари.— Ты знаком с ним?

— Знаком...

Глава, в которой предстоят новые неожиданные встречи

Комиссар вышел из «дарохранительницы», так моряки-христиане Средиземноморья именуют матерчатые шатры на корме своих галер.

— Заразных больных нет,— сказал он, возвращая месье Блонделю бортовой журнал больных и раненых. — Экипаж может сойти на берег.

— Спасибо! — поблагодарил лекарь. И хлопнул себя по лбу. — Вот память! Мой новый помощник, о котором говорил вам, — из Московии. Он знаком с вами.

Комиссар наконец обратил внимание на Андрея, стоявшего у леерного ограждения. Суровое лицо его посветлело.

— Ба! Неужто Андрэ?

— Да, это я. Я, Жан-Пьер.

— Рад! Очень рад!

Они обнялись. Бастьен обернулся к удивленным рыцарям.

— Друг по несчастью, коллеги. Мы сидели за одним веслом на турецкой галере. Спали на одной скамье. По-братски делили скудную пищу.

— Степан тоже здесь, Жан-Пьер. Он в лазарете со сломанной рукой.

— Вот как? — удивился рыцарь. И продолжил: — Однажды, исхлестанный бичами, я едва держался за весло.

А эти московиты спасли меня от гибели...

Сошли с галеры смуглые, широкогрудые солдаты, коренные жители Мальты. Они уносили с собой то, что удалось раздобыть на турецком корабле. Были отправлены на берег больные и раненые.

— Отметим удачную охоту, коллеги! — воскликнул капитан Аллар. — Традиции нарушать нельзя. У нас есть отличное сиракузское вино.

На корме «Глорьез» появились столы. На столах — бутылки с вином, закуски и сладости. Были обильные возлияния, цветистые тосты и крики «виват!».

Бастьен, выслушав рассказ Андрея о том, что ему довелось пережить в Стамбуле и на море, спросил:

— Видел Тодора, Пьетро?

— Нет, Жан-Пьер. Не видел их более.

— Славные, славные люди...

Рыцарь предупредил вопрос, который хотел задать Андрей.

— Тебе и Степану нечего тревожиться за свою судьбу. Фра Аллар мой давний компаньон. Мы вместе ходим в море биться с неверными. Сказал ему, что забираю вас. Пусть даже это несколько увеличит долг, который я выплачиваю казне Ордена по милости Азиза Аги. Надеюсь встретиться с этим шакалом в открытом море. Один на один.

— Он тоже здесь, на «Глорьез».

— Быть того не может!

Шиурма, так называют на христианских галерах команду гребцов-невольников, отдыхала после многочасовой трудной работы. Прикованные к скамьям турки, тунисцы, алжирцы и албанцы, глотая слюну, глядели на пир рыцарей. Ведь и сами они, бывало, сиживали за праздничными дастарханами...

У Азиза Аги густо поседела борода. Звеня цепью, он копался в швах потрепанной куртки. Страх исказил его лицо, когда по центральному помосту, перешагивая через свернутые паруса, к его скамье подошел Бастьен.

— Охотишься на блох, рэйс? — с сарказмом спросил рыцарь. — Полезное занятие. Помнишь, что я говорил: как бы самому тебе не оказаться за веслом. Так и получилось.

Азиз Ага, ежась и пряча глаза, пробормотал:

— Наши судьбы в руках Аллаха.

— Вот именно. А еще хвастал, что, мол, никто и никогда не увидит тебя на скамье галеры. Мстить я не буду. Теперь твой черед испить чашу рабства. А кипрское вино, нектар из нектаров, не для тебя.

— Как знать, — отвечал рэйс. — На море чего только не бывает, что только не случается...

Ближе к вечеру «Глорьез» двинулась на Галерную стоянку, в глубокую и узкую бухту между укрепленными городками Биргу и Сенглия. Миновала Великую цепь, оберегающую бухту. Эта цепь длиной во сто сажен была откована в знаменитых кузнях Венеции. Каждое ее звено обошлось Ордену в десять золотых дукатов. На стороне Сенглии цепь была намертво приклепана к громадному якорю с карраки «Святая Анна», флагмана орденского флота на Родосе. Заглубленный в гранит якорь был укреплен каменной кладкой, так что никакие силы не могли сдвинуть его с места. А на стороне Биргу цепь контролировал гигантский кабестан (ворот), установленный под стенами форта Сен-Анжело. Великая цепь лежала сейчас на дне, и галеры могли свободно проходить в бухту. В случае же опасности рабы, налегая грудью на брусья кабестана, приподнимали цепь над водой.

Лодочники-мальтийцы подводили под цепь деревянные понтоны и намертво прикрепляли к ней на равных расстояниях. Образовывалась неодолимая преграда для непрошеных гостей со стороны моря.

На Галерной стоянке матросов «Глорьез» ожидали будничные дела — ремонт мачт и весел, починка такелажа, штопка парусов. А галерников — подземная тюрьма при форте Сен-Анжело.

Бастьен сошел с галеры не один.

— Раскидала нас судьба, и вот мы опять вместе, — сказал Андрей. — Спасибо, Жан-Пьер!

Рыцарь кивнул.

— Кандалы, случается, и роднят. А сумка, как вижу, все при тебе, Андрэ.

— При мне.

— Помню наши беседы в стамбульском арсенале, — сказал рыцарь. — О тебе весьма лестно отзывается месье Блондель. А это уже рекомендация. Кстати, Блонд ель влиятельный человек в Святом госпитале.

Валлетта начала строиться после «Великой осады», прославившей мальтийских рыцарей.

Сулейман Великолепный, который изгнал рыцарей с Родоса, через сорок два года, уже на склоне лет, решил окончательно разделаться с Орденом. Оттоманская империя была в расцвете сил и славы, а галеры Ордена, жаля словно злые осы, наносили турецкой морской торговле ощутимый урон. Сколько можно терпеть такое?

В середине мая 1565 года к Мальте прибыла турецкая армада почти в двести вымпелов. С кораблей сошли сорок тысяч янычар и солдат, были выгружены лошади, пушки, горы военного снаряжения. Турки осадили форт Сан-Эльмо, «старые города» Биргу и Сенглию. Осада длилась более трех месяцев и отличалась необычными упорством и жестокостью. В боях погибли триста рыцарей и семь тысяч мальтийских солдат. У турок потери были втрое больше. Узнав о прибытии с Сицилии крупного подкрепления рыцарям, турки спешно, почти в панике сняли осаду. Корабли Сулеймана скрылись за горизонтом.

Великий магистр гасконец Жан Паризо де Ла Валлетт и рыцари знали, что месть Сулеймана неотвратима. А оборонительные сооружения Мальты лежали в развалинах. Решено было строить новый город-крепость. Идеальным в стратегическом отношении местом рыцари посчитали пустынный мыс Скиберрас, что оплывшей дельфиньей тушей лежит меж двух глубоких естественных гаваней.

28 марта 1566 года, через полгода после изгнания турок, вновь загремели пушки Ордена, зазвонили колокола, извещая о закладке первого камня. Местная знать, духовенство и состоятельные рыцари начали наперебой застраивать девять продольных и двенадцать поперечных улиц, которые расчертил военный архитектор Франческо Лапарелли, ученик Микеланджело. Как грибы после дождя стали расти дворцы, церкви, гостиницы, частные жилые дома. Одним из первых был выстроен дворец великого магистра. На Родосе даже «большие кресты» — старшие рыцари, жили в коллачиуме — монастырском квартале, отгородясь высокими стенами от мирских соблазнов. На Мальте же они возводили просторные каменные особняки. Специальная комиссия следила за тем, чтобы жилые строения были примерно одинаковой высоты. В городской черте не разрешалось разбивать парки и скверы. Плодородную почву, которой так мало на острове, предписывалось бережно снимать и использовать под сады и огороды.

Престиж Ордена в ту пору был необычайно высок. Великий магистр Ла Валлетт, организатор обороны Мальты, единодушно признавался спасителем христианства. И на помощь ему пришла вся католическая Европа. В короткие сроки на мысе Скиберрас возник город в две с половиной тысячи строений, где, по словам современника, «что ни дом, то особняк, что ни особняк, то дворец». Он был, словно обручем, стянут кольцом мощнейших укреплений. Крепостные стены, сложенные из известняковых блоков, были усилены в узловых местах двух- и трехэтажными кавальерами. На бастионах установлены полтораста бронзовых пушек художественного литья. Были построены красивые ворота Порта-Реале, Морские и Бомбовые ворота, ворота Марсамусчетто...

Архитектор Джероламо Кассар, завершивший строительство в 1571 году, мог с полным правом сказать, что во всем мире не найти другого города, кроме, может быть, Александрии, который был бы целиком возведен на совершенно пустом, необжитом до того месте.

К концу века в новом городе, ставшем столицей Мальты, насчитывалось более двенадцати тысяч жителей. В случае опасности за его стенами могло укрыться все население острова со скарбом и домашними животными.

Город получил название Валлетта.

Глава, в которой Андрей чувствует себя вольным человеком

Повезло Андрею с жильем. Его приютил у себя Жозеф Спиттери, солдат с «Глорьез». А уже следующим утром на пороге скромного жилища появился Николя:

— Бон жур, Андрэ! Добрый день! Может, посмотрим город?

— Я готов!

И вот они уже шли по прямой как стрела Страде Реале, главной улице Валлетты. Город сразу же понравился Андрею. Его трех- и четырехэтажные дома были серо-желтого цвета, под плоскими кровлями, с окнами в оправе деревянных балконов. В нижних этажах — магазины и лавки. Тут и там католические рамы, особняки с богатой лепниной и геральдическими щитами. На углах кварталов — красивые статуи.

Валлетта жила будничной жизнью. Громко зазывали клиентов к выставленным наружу товарам хозяева лавочек и магазинов, торговцы рыбой, апельсинами и абрикосами. Среди прохожих было много солдат в треуголках, зеленых и белых куртках с красными отворотами. Шли куда-то женщины в черных длинных шалях, скрывающих их лица и фигуры. На балконах сохло белье. Перекликались через улицу соседки. Со стуком колес, цоканьем копыт проезжали коляски, кареты. Щелкали бичами кучера. Из окон карет выглядывали важные персоны в париках.

Николя, жестикулируя, рассказывал:

— Дома все как один — из известняка. Как добудут его из каменоломен, он сероватого цвета, податливый, а на солнце желтеет, становится цвета топленого масла и твердым как гранит. На дверях, заметь, — медные ручки в виде дельфинов. Ночью тронет такую ручку вор... и угодит в капкан. Здешние замки с хитринкой! А железные ограды перед дверьми — от коз. Чтоб в дома не лезли. Коз тут мильон...

На углу квартала, украшенном статуей Богородицы с младенцем Христом, Андрей увидел дородного священника. В черной шляпе и такой же черной сутане до пят. На груди медный крест. В руках Библия. Взгляд у священника был острый, цепкий. Местные жители низко ему кланялись. Многие, став на колени, припадали к руке.

— Отец Галеа, капеллан из туземцев, — почему-то усмехнулся Николя. — Здешние арабы большие католики, чем сам папа римский. Службы в церкви не пропустят. А бога величают как турки и арабы — Алла. Смешно, не правда ли?

На их пути попадались красивые дворцы, над которыми реяли незнакомые Андрею флаги. Николя подолгу задерживался у их подъездов, болтал со знакомыми. Потом объяснил:

— Все мы, и рыцари и кандидаты, делимся на «языки» — в зависимости от того, откуда прибыли. Это «языки» Прованса, Оверня, Франции, Италии, Арагона, Германии и Кастилии. Всего восемь, по числу концов у нашего креста. У каждого «языка» есть свой оберж-гостиница. Это и монастырь, и казарма, и крепость. В обержах мы обедаем, обсуждаем свои дела. Я и Бастьен, между прочим, из «языка» Прованса. Он самый старый, самый многочисленный.

— Говоришь, что у вашего креста восемь концов, Николя. А «языков» назвал только семь.

Николя рассмеялся.

— Верно подмечено. Восьмым был «язык» Англии. Но король Генрих Восьмой отобрал у Ордена его земли в Англии, изгнал из своей страны и казнил многих рыцарей, которые не захотели перейти в протестантство.

— А сам ты когда станешь рыцарем?

— Года через три, когда мне исполнится восемнадцать лет. Надо еще принять участие в трех «караванах» — морских экспедициях против неверных. И если не погибну от ятагана, пули или пушечного ядра, получу мантию, шпагу христианского рыцаря и.... тонзуру.

— Монахом станешь? Не могу представить тебя монахом.

Николя вздохнул.

— Таков обычай. Принимая рыцарский сан, кандидат дает обет безбрачия, бедности и воздержания. У мальтийского рыцаря нет ни семьи, ни детей. Впрочем, настоящих-то монахов среди рыцарей почти не осталось. Таких, как Бастьен, можно по пальцам перечесть. Ныне иные времена. Что тонзура? Под париком кто разглядит, что у тебя макушка выбрита. Биться с турками и берберами это не мешает. Зато какой шанс устроиться в коммандери где-нибудь на юге Франции. Здесь все об этом мечтают.

Жизнь есть жизнь.

«Ишь, как далеко заглядывает! — подумал Андрей. — Не споткнуться бы».

На тесной площади высилась простая и суровая на вид церковь.

— Церковь во имя нашего патрона Иоанна Крестителя, — сказал Николя.— Вон с того балкона над западным входом объявляют народу об избрании очередного великого магистра... через три дня после кончины предыдущего.

— Что-то больно быстро — через три дня, Николя.

— Так надо. Чтоб папа римский не успел выставить своего кандидата...

В просторной церкви не было ни души. Вся она блистала мрамором, бронзой, серебром и позолотой. Под высокими сводами с круглыми проемами шелестело эхо. Темнел трон великих магистров. С фресок на Андрея и Николя строго глядели темные лики святых. В глубине церкви виднелась дивная картина — «Усекновение главы» кисти Караваджо.

В сводчатом склепе таились саркофаги из яшмы, порфира и агата. Поверх саркофагов — лежачие мраморные статуи воинов с молитвенно сложенными ладонями. И повсюду барельефы, бюсты, статуи, гербовые щиты с латинскими письменами.

— Вот это саркофаг великого магистра Вилье де Л-Иль Адама, который привел Орден на Мальту, — почти шепотом объяснял Николя.— А в нише слева лежит Жан Паризо де Ла Валлетт. Всего тут двенадцать саркофагов...

Звенело в ушах от царящей в склепе мертвой тишины. В главном зале церкви Николя, облегченно вздохнув, продолжил рассказ:

— Когда в склепе не осталось более места, великих магистров стали хоронить в боковых приделах. И погляди на пол, Андрэ. Он весь устлан могильными плитами. Всего их четыреста. Тут много наших провансальцев...— переходя от плиты к плите, Николя читал эпитафии.— Вот здесь лежит рыцарь из семьи Вильнев. А дальше Симианы, Мирабо, Понтевэ, Сабраны, Вальбели...

Страда Реале завершалась анфиладой широких ступеней, которые вели к Сен-Эльмо, цитадели в виде пятиконечной звезды. Спускаться к ней Николя не захотел.

— Надоели эти лестницы! Скачешь по ним с утра до вечера. Святой Эльм, между прочим, заступник моряков-христиан. Прошлым летом «Глорьез» попала в шторм. Ну, думаем, пропали — перевернет галеру. Но на мачтах и реях заиграли голубые огоньки. Слышим — слабый треск. И у всех полегчало на душе: святой Эльм давал знать, что берет галеру под свою защиту. «Глорьез» тогда сильно потрепало, но мы остались живы. А у вас кто заступается за моряков?

— У нас? У нас Николай Угодник...

С восточных укреплений Валлетты перед ними открылся великолепный вид на Большой порт. На другой его стороне почти отвесно поднимались из воды стены фортов Сен-Анжело и Сен-Мишель. За ними видны были тесные кварталы «старых городов» Биргу и Сенглии, купола церквей.

— Надежный порт, — заметил Николя. — Но все же, когда подует северо-восточный ветер, вход в него и выход небезопасны.

Две галеры совершали непонятные маневры. Уйдя на веслах в дальний конец порта, возвращались на прежние места. Второй, третий раз. Слышны были команды, трели свистков.

— Учеба? — спросил Андрей.

Его юный гид неопределенно пожал плечами.

— Ни то, ни другое. Видишь ли, капитаны остерегаются оставлять галерников без дела. Они тогда начинают думать о побеге, о свободе. Туркам и берберам — этим канальям, нельзя давать ни отдыха, ни еды вволю.

— Но среди галерников есть ведь и французы, и испанцы, и итальянцы, Николя. Наконец, это живые люди.

На лице Николя появилась гримаса.

— Турки и берберы — люди? Или, думаешь, они лучше обращаются с нашими? Око за око, зуб за зуб! А французы, испанцы и итальянцы, о которых ты печешься, — это воры и убийцы, бродяги и нищие. Им самое место на галерах.

— У нас на веслах сидят солдаты.

— Странно! Или в Московии живут одни праведники?

Посетить Святой госпиталь Николя не захотел.

— Стараюсь бывать там пореже, — признался он.— Язвы, болячки. Фи! Недолго и заразу подхватить. Будешь учиться на медикуса, так встретимся в Святом госпитале еще не раз. Ведь «языки» по очереди дежурят в его палатах. Ну, все, Андрэ. Город мы с тобой поглядели. Побегу в таверну «Золотой петух». Там у меня рандеву с друзьями. Адье!

И Николя, насвистывая, отправился по своим делам.

Почему-то захотелось еще раз взглянуть на «Глорьез», и Андрей отправился в Галерную бухту.

Галера была пришвартована кормой к причалу. Капитан Аллар и рыцари давно разошлись по домам. Плотники ставили новую переднюю мачту взамен поврежденной турецким ядром. Гребцов поглотила утроба тюрьмы при форте Сен-Анжело. Окованный железом зев тюрьмы выходил прямо на причал.

При виде галеры в памяти Андрея, будто наяву, вновь ожили недавние события — кровопролитная схватка на палубе «Ятагана», яростные клики бойцов, сверкание ятаганов и палашей, груды мертвых тел. Не перехвати мальтийцы турецкий корабль, гнить бы ему в стамбульском Арсенале или на галере падишаха. И в то же время было чувство некой вины перед Мехметом и Масудом. Суровые это были люди, а относились к нему неплохо.

До чего же приятно ощущать, что ты вольный человек! Андрей отправился на городской рынок. Рынок был многолюден, но на нем царили порядок и чистота. На одном его краю продавали всевозможное добро, явно добытое мальтийцами в морских походах. Рядом работали кустари. Бородачи в тюрбанах и халатах раскатали на горячих каменных плитах персидские ковры, разложили цветастые восточные ткани, рассыпали на холстах золотые и серебряные кольца, браслеты, серьги. Тут же — корзины, полные изюма, фисташек и инжира, кувшины с оливковым маслом. Источали резкие запахи мешки с перцем, кардамоном, корицей и гвоздикой. Сидели менялы. Перед ними столбики монет. Совсем как в Стамбуле!

В зеленных рядах — дивные овощи и фрукты, горки кроваво-красных апельсинов. Тут же выставлена на продажу живность — овцы, козы. В руках у одного крестьянина корзина с кроликами. У другого — негодующий огненно-рыжий петух. Продавали лошадей, ослов.

Сладкий сытный запах привел Андрея к хлебному ряду. Хлеб! Пекари в чистых передниках разложили на досках хлеб, горячие пирожки с сырной начинкой. Пожилая мальтийка продавала румяные хлебцы, один красивей другого. По обе стороны прилавка и за ее спиной щебетали в клетках чижи и канарейки.

Эх, была не была!

Андрей достал одну из монеток — тари, которые дал ему Бастьен. Пышный хлебец принял обеими руками. Мальтийка, остановив его жестом, с улыбкой добавила немного меда. Хлеб оказался необыкновенно вкусным. У меда был запах аниса.

Спасибо тебе, добрая женщина!

На западной стороне Валлетты, прямо под крепостными стенами, жили рыбаки. Присев на раскаленный солнцем камень, Андрей долго глядел на то, как прибывают с моря голубые, зеленые и красные парусные шаланды. Их встречали женщины, дети. Рыбаки кидали им в корзины тунцов, макрель. Мелькали руки в блестящей рыбьей чешуе.

К вечеру Андрей вновь вышел на Страду Реале. Жара заметно спала, и улица преобразилась. В окнах жилых домов, магазинов и лавок приветливо мерцали свечи, лампы и цветные фонарики. Страду Реале заполнила пестрая шумная толпа. Там и сям собирался в заговорщицкие кружки местный люд. Не спеша расхаживали старики — в руках клетки с певчими птицами. Смех, оживленные разговоры на всех языках Европы. Фланировали рыцари в полной форме и при шпагах, щеголи в цветных камзолах, высоких чулках и башмаках. Знакомые обменивались церемонными поклонами. Приглашали друг друга к вынесенным наружу столикам. Угощались сладостями, пили кофе, сиропы со льдом.

«Лед! — удивлялся Андрей. — Откуда лед при такой жаре?» Окна обержей были ярко освещены. Оттуда доносились разговоры, смех, звон посуды. Рыцари собирались на вечернюю трапезу.

На квартиру Андрей вернулся, когда уже стемнело. Красная куртка Жозефа Спиттери висела в углу на деревянном гвозде. Сам Жозеф, сидя у масляного светильника, приводил в порядок желтые остроносые чувяки. Чувяки эти были хорошо знакомы Андрею. Недавно они принадлежали янычару из стамбульской ода. На столе поблескивали начищенные ятаганы. Все это Жозеф готовил на продажу. Его жена Катлин обметывала края платков, вырезанных из алого шелкового тюрбана.

— Поглядел я Валлетту, Жозеф, — сказал Андрей. — Славный город построили рыцари.

Жозеф криво усмехнулся. Порозовел сабельный шрам у него на щеке. Он отложил чувяки в сторону.

— Славный город, не спорю. Он был построен нашими руками. А рыцарей, между прочим, никто не звал. Они пожаловали сюда без приглашения. Великий магистр клялся на Библии уважать наши законы и обычаи, но тотчас забыл о той святой клятве...

Жозеф неплохо говорил по-французски. Голос у него был глухой и низкий, как из бочки.

— Мы мореходы от рождения, Андрэ, — продолжал он. — Знаем море как ладонь своей руки. И нас заставляют служить на галерах Ордена. Рыцари смотрят на нас свысока. Мол, только они истинные христиане. А ведь веру Христову принес на Мальту сам апостол Павел. Об этом и в Библии сказано. Рыцари играют в карты, пьют и дебоширят в тавернах, бьются на дуэлях, совращают наших жен, сестер и дочерей. Куда это годится?

Накипело видно на сердце у старого солдата. Жозеф рывком поправил на предплечье повязку с бурым расплывшимся пятном. Эту повязку Андрей наложил ему еще на «Глорьез».

— При абордаже погибли восемь наших молодцов, Андрэ. После них остались вдовы, дети. А все ценное, что было на турецком корабле, пошло в казну Ордена. Впрочем, кажется, я наговорил лишнего. А у здешнего инквизитора длинное ухо.

— Я все понял, Жозеф,— успокоил его Андрей. — Буду молчать как рыба.

Катлин не знала французского. Обметать платок — работа на целый вечер. Голова у женщины была совсем седая, руки — будто каповые наплывы на старых деревьях. Но из них выходили прелестные вещи — вязаные шали, платки, кружева. Изделиями Катлин были украшены стены, подоконники и цветочные подставки из известняковых кирпичей.

Андрей ушел в отведенную ему каморку. Улегся на мягкой, чистой лежанке. Закинул руки за голову. Тишина, покой. За окном чуть шелестит листьями миндальное дерево. Слышны мирные голоса. Откуда-то издали доносится звон колокола. Ни скрипа уключин, ни звона цепей. Наконец-то можно отдохнуть душой!

С улицы кто-то окликнул хозяина. Разговор в несколько фраз. В каморку заглянул Жозеф:

— Не спишь, Андрэ? Доктор Блондель прислал мальчишку. Завтра утром тебе в Госпиталь.

Окончание следует

Вячеслав Крашенинников

А мериканская жизнь до предела стандартизованна — касается ли это еды, питья, жилища или средств передвижения. Там, где можно ускорить процесс производства, автоматизировать, наладить серийный выпуск, это делается безотлагательно. Столь стандартизированный подход должен, по идее, действовать на человека, знакомящегося со страной, раздражающе. Собственно, это мы вынесли из книг об Америке — тех, что читали в юности, начиная от «Одноэтажной Америки» Ильфа и Петрова и кончая книгами советских журналистов-международников. Этот штамп постоянно преследовал меня во время недавнего путешествия по США. Но пестрый калейдоскоп самой жизни ломал и изгонял книжные представления...

Но, пожалуй, наиболее разительный удар по иллюзорному образу одинаковости нанесло... мороженое.

Да, его штампуют машины, но все возможных ингредиентов, наполнителей, экстрактов и приправ так много, что за полгода я не съел и двух одинаковых сортов. А побывал я и в Нью-Йорке, и проехал через всю страну, путешествовал по многим национальным паркам, выступал с лекциями в Калифорнии. Так что, как говорят специалисты по статистике, выборка показательна. А о том, что я большой поклонник этого ледяного лакомства, свидетельствует хотя бы тот факт, что попробовал его буквально по прилету, хотя и вынужден был вначале экономить жалкие гроши (то бишь доллары). И потом уже на «фривеях», с их бензозаправками, ресторанными закусочными, с обязательным набором услуг и традиционным меню, постоянно встречалось до десятка сортов мороженого, и часто попадался какой-нибудь новый, характерный только для данного штата.

Не американцы изобрели мороженое, но они придумали сотни его разновидностей — стаканчики, брикеты, шарики, сандвичи, эскимо, банановые палочки... Ну а для перечисления сортов мороженого с различной вкусовой гаммой не хватит ни времени, ни бумаги — «альпийская магия», «французское ванильное», «ромовый изюм», «кокосовое», «мятное», «ореховое», «гавайское», «южноамериканское фруктовое»... Уже не говоря о привычных — клубничном, земляничном, апельсиновом, шоколадном, сливочном. Но мне как-то больше пришлось по вкусу мороженое с «высотной символикой» — «горные камешки» — сладко-снежная масса с ореховыми вкраплениями, как моренные валуны в теле ледника. Откусить трудно, нужно лизать, и эта бугристая поверхность приятно шершавит язык. Ты как бы высасываешь сладость, и она капельками нектара попадает в рот, а орешек дополняет вкусовые ощущения.

Могут возразить, что мороженое — исключение из масс-культурной американской жизни. Ведь американцы большие и преданные его поклонники, а выдумки и смекалки у них хватает, и сколько кулинаров, столько может быть и рецептов. А это, в свою очередь, связано с обилием и разнообразием молочных продуктов, необходимых сладостей и пряностей, соков и сиропов, уж не говоря о миксерах, холодильниках, морозильных камерах, работающих в различных режимах, и специальных мороженицах. Так что такая пестрота выбора может появиться лишь в стране, разнообразной как целый континент.

И потребление мороженого уже становится американской традицией. Оно подается и просто к столу, и на рождественские праздники, и на воскресную вечеринку, берут его и на пикник. И во всех случаях ему отводится особое, чуть ли не ритуальное место. Как в средние века, хотя тогда им довольствовалась знать, и пышные застолья с мороженым устраивались по особым празднествам. Так, Екатерина Медичи давала указание на каждый из 34 дней ее медового месяца с королем Генрихом II готовить разные замороженные лакомства из сахара со сливками, морсами, пряностями, ягодными соками.

Американцы добавляют свою лепту в это разнообразие. Кто занят, может сделать свой выбор в супермаркете, кто хочет удивить гостей, может придумать что-то свое. Такой прохладительный десерт заполняет время, отвлекает от будничных мыслей, развлекает гостей. В США даже говорят: если мы боимся, что гость будет скучать, мы покупаем ему мороженое... И при таких аппетитах промышленность набирает обороты — почти 50 килограммов на душу населения производится ежегодно. Такие объемы развлекательной, можно сказать, продукции, тоже немаловажный стимул для деловых американцев.

Как и во всяком бизнесе, в производстве мороженого есть свои коммерческие тайны. Новые рецепты какое-то время держатся в секрете. За этим следит Международная ассоциация по производству мороженого. Как тут не вспомнить, что подобное уже происходило во времена Марко Поло, повторно (почему повторно — поясню дальше) познакомившего европейцев с мороженым. Тогда рецепты этого изысканного блюда королевской знати хранились в строжайшей тайне, а кулинаров приводили к присяге. За разглашение — казнь или по крайней мере изгнание с королевской кухни.

И все же что-то похожее на нынешнее мороженое появилось лишь в XVI веке в Италии. Тогда были в ходу и охлажденные жидкости — шербет и лимонад (в Париже мороженщников так и называли — «лимонадье»), и полумороженое «гранито» — зернистый с кусочками льда напиток. Но люди все больше склонялись к снежно-взбитой замороженной массе — она легко сохраняла вкусовые качества добавок и не так обжигала гортань, как лед. И, несмотря на вводимые на нее специальные налоги, товар находил своего покупателя. Цеховые мороженщики совершенствовали способы приготовления. Начали использоваться мороженицы из двух сосудов, вложенных один в другой, между стенками которых помещался лед с солью. При вращении ручки размолотая масса ссыпалась внутрь, взбивалась и насыщалась пузырьками воздуха. До гляциологических открытий было еще не близко, но люди уже постигали теплофизические превращения в быту.

Американцы во все, за что ни принимаются, вносят размах и широту. И фабричное производство мороженого они наладили первыми. А это оказалось для них столь существенным, что запомнились и город, и дата, и имя предпринимателя — Балтимор, 1851 год, Дж.Фасселон. И теперь уже они стали законодателями «моды» на холодовую продукцию, которая со временем распространилась по всему миру. В начале века в Москве и Петербурге появились вывески: «Только здесь вы узнаете, что такое «эскимо-пай». Тайна будет раскрыта».

Но если раскрывать тайну до конца, как это принято у дотошных американцев, то можно обнаружить, что этот пирог-эскимо имеет мало общего с тем, что делают северные народности. Эскимосы готовят снежно-ледяную массу из черных ягод водяники, сахара и... тюленьего жира. Сразу тебе и десерт, и калорийное подкрепление для противостояния изматывающему морозу. Такая пищевая комбинация оказывается практичной, вкусной и легко усваиваемой на выстуженных параллелях. Вспомним строганину (замороженную наструганную рыбу) наших ненцев. Или мороженки — тронутые морозом яблоки — лакомство в Псковской области. Или мороженицу — мороженную клюкву в Вологде, да и в Канаде тоже. Или мороженое аляскинских индейцев квакиутль — из снега, рыбьего жира, черной патоки и ягод. И в центральных областях России своя тяга к охлажденной пище — замороженные щи в дороге очень удобны. И крути замерзшего молока тоже.

Америка, как никакая другая страна, интернациональна. Оставим споры о том, мозаика ли это из несовместимых фрагментов, или горшок, где перекипают, сплавляются, взаимопроникают и дополняют друг друга различные национальные компоненты. Интересно другое — при таком обилии традиций, нравов, обычаев выигрывает вся страна как вновь обретенная для многих родина. Приезжему это бросается в глаза прежде всего по разнообразию национальных кухонь. А что уже понравится среднему американцу, берется в оборот, осваивается, внедряется и подается на стол. То же мороженое, например, — его с полным правом можно назвать интернациональным продуктом. Здесь встречается мороженое как в Камбодже — размельченный в стакане лед, политый сиропом. Или как в Японии — расколотый лед, айсу или кори, поливают из различных бутылок — на вкус покупателя — сладко-тягучей массой. В Стране заходящего солнца (американской Калифорнии, которая, кстати, держит первое место по производству мороженого среди других штатов) потребление этих сладких кусочков льда — целый обряд, без которого не обходятся японские праздники. Может, на американский вкус, от таких обжигающих кусков деревенеет язык, но в японских кварталах того же Лос-Анджелеса или Нью-Йорка они имеют свой спрос у туристов. А в чайна-таунах американских мегаполисов — это уже охлажденные и даже замороженные джусы — соки или пинго — красноватые брусочки льда на палочке.

Между прочим, именно Китай считается родиной того продукта, что позже стал мороженым. За три тысячелетия до нашей эры его делали из воды, молока, меда и других сладостей. Употребляли в пищу и просто снег, смешанный с кусочками лимонов, апельсинов, зернами гранатов. Александр Македонский узнал об этом во время своих азиатских походов. Ему так понравились фруктовые соки со снегом, что приходилось снаряжать целые эстафеты рабов для доставки чистейшего снега с высоких гор. Так «сладкий снег» попал в Европу (потому и открытие его Марко Поло оказалось уже вторичным) и приобрел такую популярность, что Гиппократ рекомендовал его как лекарство, а император Нерон даже посылал за сотни километров за свежим снегом — его двор любил мороженое с нектаром и медом. (Кстати, целебность и высокую калорийность мороженого подтверждают и современные медики: по калорийности оно не уступает многим другим продуктам: 100 граммов мороженого содержат 100 — 240 килокалорий. Древние римляне были гурманами — на холодный десерт у них подавали персики, в которых вместо косточек находились кусочки льда. Их аристократизм в еде переняли арабы — им было мало просто прохладительных напитков, снежных «вкусностей», так они придумали еще один деликатес — высасывали птичьи яйца, наполняли скорлупу ароматизированной водой и закапывали на ночь в снег.

В Америке нам не довелось побывать на элитарных приемах. Но, говорят, что и там появляются пикантные блюда с «ледяной начинкой», а уж мороженое, выполненное по спецзаказу в виде Эверестов, глетчеров, небоскребов, статуи Свободы или сан-францисского моста, — об этом достоверно известно из прессы. Русские сказали бы: экое отморозили!..

Впрочем, не все народы, даже живущие у снежных вершин, были знакомы со снежно-сладкими десертами. Некоторым из них прививали эти рецепты сами европейцы. А.Е.Ферсман, к примеру, рассказывал, как он в 30-е годы встречал идущие с Памирских гор караваны ишаков, из переметных сум которых стекала вода. На вопрос, что люди везут с «бесплодных» вершин, они отвечали: «Моржен». И пока ему не объяснили, он никак не мог понять, что это сырье для изготовления мороженого в Сталинабаде — Душанбе. У таджиков просто не было своего слова для обозначения неведомого им продукта.

И все же, какое бы влечение ни испытывали взрослые дяди и тети к этому удивительному лакомству, основные его потребители — дети. Они даже сочиняют сказки о горках и домах из мороженого, и им всегда его мало. При таких запросах детворы холодильной промышленности обеспечено бескризисное будущее. Тем более что за детьми тянутся и взрослые — в той же Америке основными потребителями мороженого становятся люди в возрасте до 17 и свыше 45 лет. Видимо, с годами приходит мудрость, выраженная одним знаменитым американцем: «Вкушайте мороженое, пока оно есть».

Юрий Супруненко Фото автора

Окончание. Начало см. в № 2/1994.

Китайские этюды

Этюд пятый.

Дао рождает одно, одно рождает два, два рождает три...

«Сорок пять тысяч юаней», — раздался пронзительный голос из глубины зала. «Сорок семь тысяч», мгновенно парировал сидевший в середине зала человек. «Это уж слишком», — пронеслось в замкнутом душном пространстве. На мгновение повисла тишина, и наконец некто, сидевший незаметно в первом ряду, бесстрастно произнес: «Пятьдесят тысяч». Ставка оказалась последней.

Аукцион проходил в Чунцине, крупнейшем городе на северо-западе Китая, который, кстати, по числу жителей — пятнадцать миллионов — обогнал Шанхай, если принять во внимание сельские районы, входящие в состав метрополии Нунции. Объектом бескомпромиссной борьбы были не каллиграфические свитки древних мастеров или уникальные фарфоровые вазы. Предметом страсти был всего лишь номер портативного телефона: 908888. Изюминка заключалась как раз в этих повторяющихся восьмерках. В Китае верят в благословенность этой цифры, а тут их целых четыре.

В старину жених и невеста обменивались особыми карточками, на которых было начертано восемь знаков, связанных с датами их жизни, — часом, числом, месяцем и годом рождения. Гороскопу надлежало определить, благоприятен ли будет их брак. Кстати, еще во времена Конфуция жизнь мужчины, по поверию, регулировалась цифрой 8. На восьмом месяце у мальчика появлялись молочные зубы, в восемь лет он их терял, в шестнадцать (дважды восемь) достигал зрелости, а в возрасте 64 лет мужчину оставляла сила. Напротив, жизнь женщины определяла цифра 7.

В стародавние времена мир казался китайцам сложным переплетением бессчетного множества благоприятных и дурных влияний, и успех любого предприятия зависел от знания счастливых комбинаций — времени, места, числа, имени. Судьбу узнавали, например, с помощью сеансов медитации, но были и более простые способы.

До сих пор в храмах можно увидеть такую сцену. Желающий узнать судьбу стоит на коленях перед алтарем и излагает Всевышнему свою просьбу, затем бросает две деревянные пластинки. У каждой из них одна сторона — плоская, другая — сферическая. Если пластинки падают разными сторонами — ответ положительный. Когда согласие Бога — предсказать судьбу — получено, приступают ко второму этапу гадания. Стоя на коленях, человек трясет стакан с бамбуковыми гадательными палочками (обычно их сто), пока одна из них не упадет на землю. После этого снова бросают на землю пластинки, чтобы убедиться, что Бог одобрил выбор. Получив добро, читают текст изречения, соответствующего номеру выпавшей палочки. Это прорицание божества.

И еще китайцы любят цифру 9. Предпочитали ее и императоры. По-китайски она звучит так же, как слово «вечный», и императоры настаивали, чтобы массивные ворота их дворцов украшали два ряда медных шарообразных ручек — девять по вертикали, девять по горизонтали.

Впрочем, отношения с цифрами у китайцев весьма многогранны.

На улице Ванфуцзин, самой бурной, самой нарядной и, может быть, самой любимой в Пекине, стоит шестиэтажное здание терракотового цвета с золотыми иероглифами на фронтоне: «Байходалоу». В дословном переводе — «Многоэтажный дом ста товаров». Собственно говоря, это универсальный магазин, но в дословном переводе есть душа, колорит, запах истории. Китайскому языку свойственна цифровая определенность, порой с привкусом пышности: харчевня десяти тысяч удовольствий, переулок восьми драгоценностей. Сто — одна из самых любимых цифр: сто фамилий, это простой народ, сто ртов — не что иное, как многоголосый шум толпы, а человек, превосходно разбирающийся в ста делах, — всезнайка, ходячая энциклопедия.

Но китайскую нумерологию на бытовом уровне и в сфере философской нельзя понимать буквально. Это некий числовой порядок и даже музыкальный ряд. О человеке, который так себе, ни то ни се (у нас бы сказали, «ни Богу свечка, ни черту кочерга»), в Китае говорят: «ни три, ни четыре». О недостойной невесте скажут: «вода из двух рек». Цифры здесь носят, конечно, условный характер. В старину говорили: у государя бывает пять упущений. Если он позволяет министру вводить себя в заблуждение, запускать руку в казну, самовольно издавать приказы, добиваться личной выгоды показной справедливостью, назначать на посты своих людей. Вот это и есть пять упущений. Очевидно, у государя были и другие, но этот ряд был, видимо, самым важным.

А вот китайская медицина различала пять видов расстройства функций организма (слабый пульс, озноб, одышка, расстройство желудка, отсутствие аппетита). Это, естественно, не означает, что дело ограничивается этими пятью недугами. Но сосчитать и классифицировать для китайца — значит достичь некой системы. Давно уже в Китае различают две категории пяти страстей. Одна возвышенная: страсть к красоте, звукам, запахам, прикосновениям, вкусам. Вторую категорию считали низменной: страсть к богатству, женщинам, славе, пище и питью, сну.

И в современной жизни цифры — в чести. Нынешняя политика возрождения страны названа не иначе как «четыре модернизации». А вот формула для воссоединения Тайваня с Китаем: «одна страна — две системы». В Пекине размышляют так: вы на Тайване живите по-капиталистически, а мы уж пойдем своим путем социализма с китайской спецификой, но это не помешает нам быть одним государством.

Китайская цифровая символика уходит в глубь веков. Загадочная гадательная «Книга перемен» рассматривала весь мировой процесс как чередование ситуаций, рожденных взаимодействием и борьбой сил света и тьмы. И каждая из таких ситуаций символически выражается одним из знаков-символов, которых всего 64. Их именуют гексаграммами, и они представляют сочетание шести черт двух видов — сплошные и прерывистые; сплошные символизирует мужское, активное начало, прерывистые — женское, пассивное.

Цифры — неотъемлемая часть китайской космологии. Человек — посредник между Небом и Землей. Возникает союз трех сил мироздания. Кроме того, китайцы различали три силы Неба — Солнце, Луна, звезды. Три силы Земли — это вода, огонь, ветер. И наконец, пять мировых стихий: огонь, земля, металл, вода, дерево. Они ассоциируются со множеством явлений в природе и жизни человека.

Послушаем легендарного древнекитайского мыслителя Лао-цзы: «Дао рождает Одно. Одно рождает Два. Два рождает Три, а Три рождает все существа». В нескольких знаках он передал всеобщий закон, которому следует Поднебесная. При этом не уточнил, что значит одно, два, три (совсем как у Тютчева: «мысль изреченная есть ложь»). Дао — это изначальная верховная всеобщность, первопричина всего сущего, Единое, из которого рождается мир, чтобы в конце концов возвратиться туда же и затем появиться вновь, но уже обновленным.

Любопытно и то, как пишутся китайские цифры. Взять, к примеру, единицу. Если римская единица словно рассекает пространство, дает начало порядковому ряду чисел — линейному мышлению, когда одно вытекает из другого, то китайская единица, напротив, горизонтальна (-), как вода, которая разливается. Вертикальная единица располагает к разделению, горизонтальная — к соединению, компромиссу. Эта разница в написании — отражение разницы в моделях развития, европейской и китайской.

...Однажды я провел несколько счастливых часов на склоне холма в окрестностях Нанкина в обществе любителей пернатых. Всюду были птицы. Одни клетки были подвешены на металлических крюках к ветвям, другие стояли на земле. Когда птица уставала петь, хозяева заботливо укрывали клетку чехлом. Говорили о разном, но больше о размерах клеток, болезнях птиц и способах их лечения. Неспешная беседа в стороне от городской суеты располагала к откровенности. Один старик с седой чахлой бородкой — словно сошедший с гравюры китайского художника — как-то особенно тепло рассказывал о своих домочадцах. И у меня невольно вырвалось: «Семья-то большая?» Старик ответил: «Семь-восемь человек». И только на мою настоятельную просьбу сообщить точную цифру с виноватой улыбкой, как-то нехотя, молвил: «Восемь». Мне казалось, что он должен быть точным — и вдруг? Только позже я понял свою ошибку. Старик был польщен вниманием незнакомца. Но и смущен. Скромность не позволила ему быть столь конкретным. Да и на слух пара «семь — восемь» звучала куда мелодичнее, чем отрывистое «восемь».

Но вернемся к аукциону. Как возникла идея брать плату за удачливый номер? Рассказывают, что в городе Далянь, пока не придумали аукцион, родственники и ближайшие друзья сотрудников телефонного бюро пользовались особым правом на благоприятные номера. Это вызвало волну недовольства. И тогда решили проводить аукционы. Этот опыт пришелся по душе и в других городах. Кстати, на том чунцинском аукционе, где был поставлен рекорд (50 тысяч за четыре восьмерки), было продано 38 номеров на сумму 200 тысяч юаней. Словом, решили нумерологию поставить на коммерческую основу. Почему бы не заработать на цифрах, приносящих удачу? Китайцы — люди практичные.

Этюд шестой.

Уважайте бумагу, на которой письмена...

В храме Цзетайсы в горах на западной окраине Пекина маленькая девочка с мелодичным именем Лиюнь внимательно читала описание истории знаменитой «Сосны девяти драконов». Надпись гласила: «Кора старого дерева растрескалась и стала пестрой, как чешуя...» «Папа, смотри! — воскликнула вдруг Лиюнь. — Иероглиф «пестрый» написан неправильно». Отец гордо сказал очевидцам: «Она только что пошла во второй класс».

Почтение, которое испытывают китайцы к печатному слову, вошло в поговорку: «Уважайте бумагу, на которой письмена». Прежде на ярмарках можно было видеть такую сцену: когда толпа уже расходилась, появлялся солидный китаец в темных очках. Он медленно двигался по утихшей площади, внимательно всматриваясь в бумажные лоскуты, ища те, на которых написаны иероглифы. Он поднимал их и опускал в сумку. Но это не был мусорщик. По древнекитайским понятиям, негоже топтать изображение слов. И он истово выполнял этот священный обет. Все собранное предавал огню. По повериям, огненная стихия перенесет иероглифы в иной, потусторонний мир, где они будут служить тем, кто ушел из этой жизни.

Сегодня китайская письменность самая сложная и самая древняя в мире. Письменные знаки на черепашьих панцирях и лопаточных костях млекопитающих — вот прообразы знаков современного китайского письма. Иероглифика сложилась еще в середине II тысячелетия до новой эры. В основе ее — рисунок, изображающий тот предмет, о котором пишущий намерен сообщить. Но как быть, если возникала необходимость передать отвлеченные понятия? Тогда создавались комбинации рисунков, служивших иллюстрацией той или иной идеи, — так называемые идеограммы. Иероглиф «восток», например, состоит из двух частей: над знаком «дерево» поднимается изображение солнца. В иероглифе «небо» два элемента: единица и великий. В этом иероглифе выражен сокровенный смысл китайской космологии: «Небо — это великое Одно».

Со временем появились более сложные знаки, состоявшие из двух частей: одна указывала на класс предмета, другая — фонетическая запись соответствующего слова. Например, иероглиф «линь» — «изморось». Левая часть — «вода» — передает смысл, правая — «лес» (читается «линь») играет роль фонетическую. Кроме того, объединяли слова противоположного смысла. Скажем, слово «противоречие» образуется сочетанием иероглифов «копье» и «щит». Сложнее было выразить понятия, которых не было в традиционном китайском мышлении. Вот как получился, например, «коммунизм», по-китайски — «гунчаньчжуи». Гун — общий, коллективный, чань — продукт, собственность, чжу — хозяин или, если угодно, доминанта. И — этика. Вот и возникает комбинация, звучащая дословно так: основополагающий этический принцип, который предполагает совместное владение собственностью и результатами труда. Любопытно, что такое объяснение коммунизма пришлось людям по душе. Ведь иероглиф «гун» значит не только «общий», но и «бескорыстный, праведный, справедливый». Тогда как иероглиф «сы» означает не только «частный», но и «несправедливый, корыстный».

В процессе эволюции иероглифы почти утратили связь с рисунками, но в некоторых знаках еще можно угадать обобщенное изображение предмета. Всего иероглифов свыше 50 тысяч. Правда, в реальной жизни употребляется четыре-семь тысяч. В наборных типографских кассах — около семи тысяч. До сих пор каждый пятый китаец неграмотный, хотя нормы для определения «грамотный — неграмотный» довольно либеральны. В деревне, например, в пору кампании ликвидации неграмотности, чтобы попасть в разряд грамотных, достаточно было знать лишь полторы тысячи иероглифов.

Но освоить иероглифическую письменность трудно, и это давно заботит общество. Специалисты подсчитали: чтобы овладеть основами родного языка, иностранцу требуется, как правило, десять лет, для китайских школьников надо прибавить еще два года... Правда, многие считают: у идеограммы есть свои преимущества. Она дает больше уму и сердцу ребенка, чем азбука, и поначалу даже стимулирует овладение грамотой. Но потом сложность берет свое, и скорость обучения начинает замедляться.

В наши дни, когда Китай поставил перед собой грандиозные задачи модернизации, не проще ли перейти на фонетическое письмо? Сорок лет назад с этой целью был создан Комитет по реформе китайской письменности. Дело оказалось архитрудным. В китайском языке — десять диалектных групп, которые резко отличаются друг от друга. Например, число общих слов в пекинском диалекте и диалекте Сямэня меньше, чем в английском и немецком языках. Часто два китайца из разных уголков страны, чтобы понять друг друга, пишут иероглифы. Поэтому сначала надо добиться того, чтобы на общем языке китайской нации — «путунхуа», который основан на фонетике пекинского диалекта, говорило бы все население страны. Именно он считается национальным. Но как это сделать, ведь на юге совсем не торопятся переходить на северный диалект. Китайское правительство очень хотело бы, чтобы к 2000 году путунхуа стал хотя бы рабочим языком во всех учреждениях, единственным языком в театре и на телевидении. Но, думается, это скорее «мечты, мечты, где ваша сладость».

Приезжает, допустим, южанин, работающий в Пекине, к себе домой в отпуск и, как подобает лояльному гражданину, начинает разговаривать на привычном теперь ему пекинском диалекте. Дома смотрят на него косо, обвиняют в претенциозности. Более того, по мере экономических успехов Юга, особенно провинции Гуандун (а она благодаря тесной интеграции с Гонконгом — среди лидеров в Китае), популярность гуандунского диалекта растет. Есть и одержимые апологеты этого языка. Они убеждают, что гуандунский диалект мелодичнее пекинского, ближе к старому классическому языку. Зачем же переходить на путунхуа? Ведь на гуандунском говорят более 50 миллионов человек, если включить Гонконг и Макао. К тому же среди зарубежных китайцев, которые живут в Лондоне, Париже, Амстердаме, Нью-Йорке, Сан-Франциско, жители Гуандуна преобладают. И вот где-нибудь в Шанхае открывают частную школу для обучения гуандунскому диалекту. Кстати, это даст больше шансов устроиться на работу на предприятии, которым владеет гонконгский предприниматель. Весьма популярны фильмы и телесюжеты из Гонконга, а они, как правило, на гуандунском.

Вторая проблема — упрощение написания иероглифов. Пока из наиболее употребимых была упрощена треть. Но потом правительство сделало шаг назад. Значительной части упрощенных иероглифов вернули старое написание. Рассуждали так. Работу по упрощению иероглифов следует продолжать, но сейчас надо оглянуться, задуматься, освоить то, что уже стало нормой, плотью языка, и только тогда переходить к новому этапу. Многие газеты решительно выступили за наведение порядка в написании иероглифов: слишком большие разночтения в написании стали почти нормой. В титрах к кинофильмам порой употребляются иероглифы в старом написании, и молодежь, привыкшая к упрощенным, не понимает текста. Особенно много вольностей в вывесках. Иероглиф «фу» — «богатство» (он очень популярен у владельцев мелких лавок), встречается по крайней мере в трех разных вариантах.

Третий момент. Создана фонетическая латинская транскрипция китайского языка. Но она весьма несовершенна, ведь в китайском языке много одинаково произносимых слов, и если иероглиф заменить письмом, как понять смысл? В зависимости от тональности (в путунхуа — четыре тона) один и тот же слог может означать разные вещи (я уже упоминал об этом в «Этюде первом»). Например, «ма» может значить мама, конопля, лошадь и ругань. И даже произнесенный в одной тональности слог может тоже выразить разные понятия. Например «ху» — это и дуга, и лиса, и озеро, и чайник.

Другой аргумент противников реформы — латинизация подорвет традиционную систему письменности, будет забыта древняя культура, которая веками воспроизводилась в иероглифах.

Кстати, в японском языке ситуация несколько иная. Там используется меньше иероглифов и существует хорошо разработанная система слоговой азбуки на основе фрагментов иероглифов. К тому же на пути фонетической системы в Японии не стоял фактор диалектов: здесь нет больших различий между диалектами. Знаменательно, что недавно Комитет по реформе китайской письменности был преобразован в Комитет по работе в области языка и письменности. А председатель его, Лю Даошэн, твердо заявил: иероглифам предстоит долгая жизнь. Многие зарубежные ученые считают даже, что теоретически китайские иероглифы могут быть использованы для любого языка. Высказывалась и такая идея: использовать эту символику в качестве всемирной письменности.

Так или иначе, китайское общество вступает в электронный век со своей древней письменностью. И кто знает, может быть, скоро снова появится где-нибудь на ярмарке человек в черных очках, который будет собирать лоскуты с иероглифами: «Уважайте бумагу, на которой письмена».

Этюд седьмой.

Заблудился я в небе — что делать...

... Гремят барабаны. Звенят литавры. Жалобно стенают флейты. В безбрежном поле гаоляна пропитанные солнцем люди несут на гибких бамбуковых коромыслах паланкин. И чем упоительнее голоса оркестра, тем одержимее раскачивают паланкин носильщики. Еще мгновение — и музыкальный вихрь, кажется, поглотит все шествие. Какое-то буйство языческой природной стихии.

«Неужели вы не чувствуете этого восторга, не хотите разделить его с нами?» — словно обращаются к зрителям люди с экрана.

На такой пронзительной ноте начинается фильм «Красный гаолян». Без пролога и увертюры — сразу внезапное форте.

«Ах, как расточителен режиссер», — скучно перешептывались приверженцы рационального стиля. Фильм только начался, а уже крещендо. Чем же он ответит в финале?

Ответил. Огромное багровое солнце во весь экран; красная свадебная одежда героини; красное вино, которое гонят из гаоляна; кровавое сражение, в котором гибнут герои. И наконец, затмение.

Что происходит? Где? Когда? Почему?

На миг приоткрылся полог паланкина — выглянула красивая девушка.

Невеста. Ее продали в жены немощному старику-виноторговцу, за что была уплачена стоимость осла. Старик так и не появится на экране. По сюжету ему вскоре суждено погибнуть, а молодой вдове стать хозяйкой винодельни...

По китайским канонам, персонаж должен быть выписан тщательно, без всяких недомолвок. Имя, возраст, социальная среда, история жизни... Без этих данных герой не состоится.

А здесь все некстати, не так, как заведено. Среди музыкального наваждения герой возникнет полунамеком. Она ненароком выглянула из паланкина. Он (один из носильщиков) поймал ее взор. Встретились взгляды — скрестились судьбы. Герои так и остались безымянны — Она и Он.

История случилась в гаоляновых пространствах восточного Китая. И этот загадочный волнующийся гаолян, снятый как живое существо, не столько место действия, сколько стихия, вольная сила, дающая жизнь притче «Красный гаолян».

Мы чувствуем некое таинство в гортанном пении людей, славящих доброе вино перед ритуальным изображением покровителя виноделов, и в романтической сцене страсти в гаоляновом поле, и в смене красок дня и ночи, и стрекоте цикад, и даже в безмолвии природы. Древние китайцы называли это «анонимным гласом безмолвной флейты Неба». Режиссер интуитивно почувствовал тишину, когда одни звуки не звучат в ущерб другим, будто кожей уловил мудрость этих слов: «Научись видеть, где все темно, и слышать, где все тихо. Во тьме увидишь свет, в тишине услышишь гармонию».

Какое тысячелетие на дворе, значения не имеет. В конце фильма появились солдаты в японской форме — значит, 30-е годы нашего века. Пора иноземного нашествия. Но пришельцы лишь обозначены. Это скорее некая злая сила, мешающая вольной жизни деревни, затерянной в гаоляновых пространствах...

Наша встреча с Чжан Имоу долго откладывалась. Была бесснежная зима, а режиссер, снимавший в ту пору на севере Китая другой фильм — «Высоко висящие красные фонари», упорно ждал снега — искусственный его не устраивал. И вот наконец мы встретились в отеле на окраине Пекина. Передо мной предстал деликатный, предельно искренний человек. В нем все было естественно, как... запах огурца, который он аппетитно ел. Знакомый с детства аромат среднерусских широт неожиданно смешивался с таким китайским дуновением жасминового чая...

И в этой естественности ощущался независимый дар, духовный свет личности. «Вас обвиняют в чрезмерной жестокости (вспоминаю беспощадные кадры зверств японцев в «Красном гаоляне»), в разрушении гармонии», — говорю Чжан Имоу.

«Не только в этом, — замечает он. — В смаковании чувственности, эстетстве, формализме и даже... предательстве (!) китайского народа. Я получаю много писем, они разные, некоторые обижают. Но люди не виноваты. Их так воспитали. Они во всем видят политическую подоплеку. Даже критики смотрят на кино прежде всего как на явление социальное, политическое и лишь в последнюю очередь художественное».

Феномен чрезмерности как художественный прием режиссер объясняет так: «Если тема захлестывает меня, хочу заявить о ней криком, ошеломить зрителей».

Есть такое китайское поверие: провожая весну, птица цзыгуй (разновидность кукушки) в скорби кричит до тех пор, пока не хлынет кровь из горла. И вот в «Красном гаоляне» Чжан Имоу настоял на исполнении здравицы в честь молодого вина в манере гортанного пения на грани срыва, свойственного традиционной опере северной провинции Шаньси. Привычное пение не могло передать накал страстей. Артисты долго отказывались петь в этой забытой манере. И вот теперь, когда я слышал за окном именно такое исполнение ставшей популярной в Китае песни, радовался за режиссера: ему удалось не только убедить артистов, но и вновь приобщить людей к забытому...

В поведении Чжан Имоу нет вызова, позы. С редким благородством и спокойствием он защищает свои взгляды, не снисходя до перепалки. Лишь когда в разговоре возникает «его тема» — ритма, цвета — он вспыхивает каким-то шальным огнем.

Цвет — та точка, где наш мозг впервые соприкасается со Вселенной, размышляет Чжан Имоу. Его тревожат переходы цвета из одного качества в другое, их сочетания, комбинации. Но любит он цвета первичные, не поддающиеся разложению, — красный, желтый, синий. Ему близки густые краски северного Китая, как и все, что свойственно этим широтам: острая соленая пища, жесткий грубоватый говор. На юге все мягче.

Его любимый цвет — красный. Огонь. Пульсация жизни. Ее драматизм. Красный — цвет восходящего солнца — любят в народе. Недаром на Новый год хозяйки следят за тем, чтобы хоть капелька красного где-нибудь да появилась. На дверях, стенах, окнах наклеивают красные полоски бумаги с золотыми иероглифами благопожеланий.

Красные фонари — китайская традиция. Они вывешиваются перед входом в дом по случаю праздника, свадьбы, рождения наследника. Но в фильме «Высоко висящие красные фонари» они загораются на флигеле той наложницы (их четыре), которой приходит черед осчастливить старого хозяина...

Феномен Чжан Имоу вызвал в китайском обществе шквал эмоций. Равнодушных не было. Публика интуитивно хочет лести, а он не льстит, заставляет работать души.

«Картины воспевают убожество, бедность, феодальные предрассудки, темные стороны китайского характера» — так размышляли те, кто не принял Чжан Имоу. Люди, настроившиеся на его волну, возражали: «Нет ничего спокойнее стоячей воды, да и идеальный человек, по учению Конфуция, видит истоки душевного покоя в вечном беспокойстве. В фильмах Чжан Имоу — художественное откровение, дыхание правды, доверие к человеку». «Национальный характер един. Зачем попусту рассуждать, что лучше — свет или тьма, покой или движение. Одно переходит в другое. Так и национальный характер. Это сплав противоречивых качеств. В нем многое восхищает: усердие, бережливость, трудолюбие. Но, с другой стороны, эгоизм, консерватизм, покорность, узость мышления... Взгляните на графическое изображение двух китайских космогонических категорий «инь» и «ян», которые есть начало и конец всего сущего. Инь — Луна, Земля, женское, слабое, текучее. Ян — Солнце, Небо, мужское, сильное, твердое. Они изображаются в виде полуизогнутых половин, готовых перейти одна в другую, присутствуют друг в друге...»

Чтобы передать образ того мира, которым Чжан Имоу дышал и мучился, ему, поначалу оператору, мало было камеры, даже разговаривающей его языком. Он хотел выразить себя в цвете, звуке, ритме, тембре голоса, паузе. И он стал режиссером. Но сначала Чжан Имоу неожиданно сыграл главную роль в фильме другого режиссера «Старый колодец». Коллеги заметили: «Играть не умеет, но какая правда!» Кстати, фильм получил «Гран-при» в Токио, а Чжан Имоу — приз за лучшую мужскую роль.

С самого начала китайские кинематографисты находились под влиянием эстетики традиционного театра. Вот, например, какими видел трактат XVIII века «Зеркало просвещенного духа» некоторых персонажей. Богатый: вид довольный, глаза улыбающиеся, щелкает пальцами, голос мягкий. Бедный: вид удрученный, взгляд неподвижный, плечи сутулы, под носом мокро. Публика привыкла к канонам. Чжан Имоу никаким канонам не следовал. Играл так, словно и не играл. Случайность? Китайская мудрость гласит: «Прежде чем нарисовать бамбук, надо создать его образ в душе». А Чжан Имоу давно вынашивал тот образ крестьянина.

У каждой нации — свои нравственные ценности, и в традициях Китая скорее целомудренность, поэтому многие говорят: пусть чувственные сцены будут уделом западного кинематографа. Так нередко размышляли и мои собеседники, когда я касался этой щекотливой темы.

Но была иная точка зрения. В старину говорили, что произведение живописи может быть вульгарным в пяти случаях: если вульгарен дух, ритм, кисть, замысел или сам художник. Во всех остальных случаях о какой вульгарности может идти речь? Я предлагаю Чжан Имоу высказать отношение к этой формуле. На мой взгляд, она очень китайская, и я был почтя уверен, что режиссер присоединится к древним. Но реакция Чжан Имоу была иной: «Мысль верная, но почему именно пять, почему предел? Не так ли мы ограничиваем мировосприятие современного молодого парня почему-то четырьмя признаками: верность идеалам, нравственность, культура, дисциплинированность». Выходит, Чжан Имоу выступает против традиций?

В эпоху Тан (VII — X века) в китайском обществе была популярна борьба «сянпу», говорил мне Чжан Имоу, состязались обнаженные женщины. Затем этот вид борьбы пришел в Японию. Это — сумо, и борются там мужчины. Кстати, в ту же эпоху Тан в Китае был культ полного женского тела. И когда мы хотим снять некоторые табу, то делаем это, считает Чжан Имоу, ради достоверной картины развития китайского общества. Зачем ограничивать себя и присваивать право на истину. Традиции были разные.

Как заметил один знаток Китая, свобода в этой стране всегда имела плохой привкус — с ней связывали представление о распущенности. И это была традиция. И вдруг люди из «Красного гаоляна», презревшие оковы, живущие естественно, без всяких условностей. Нарушение традиций? Не будем скорыми судьями. Ведь когда мы говорим: китайская традиция не делала акцент на индивидуальности, то имеем в виду прежде всего конфуцианство. Именно оно окрасило историю китайской культуры в самый интенсивный цвет. Но нередко в истории Китая возникало брожение умов, появлялись иные взгляды. Другое течение — даосизм — призывало стряхнуть оковы обязанностей, вернуться к жизни естественной, близкой к природе. Даосская концепция непрерывного изменения, становления, потока, которым захвачен человек, особенно проявилась в искусстве. Недосказанность. Воплощение вечности как мига. Беспредельность пространства. Все это свойственно Чжан Имоу. И это тоже признак цивилизации, частичкой которой он является.

Общение двух цивилизаций в XX веке позволило понять: есть точки соприкосновения культур Запада и Востока, считавшихся антиподами. Знаменательно, что Киплинг, утверждавший неслиянность двух миров, их полярность, свои классические строки «Запад есть Запад — Восток есть Восток» продолжил так, что поставил под сомнение свою же идею: «Но нет Востока и Запада нет, что племя, родина, род, если сильный с сильным лицом к лицу у края Земли встает».

Как чувствует это Чжан Имоу? Он ощущает себя китайским режиссером. Многие молодые претендуют на избавление от национальных традиций. Чжан Имоу считает это невозможным: «Мы прикоснулись к иным ценностям, другие культуры научили нас гибкости, заставили иначе взглянуть на многое. Но они не могут изменить наши гены, в которых запечатлена память тысячелетий. Открывая чужие миры, мы отчетливее постигаем свою непохожесть». Он не мыслит себя за пределами Китая: «Я два дня не поем лапши, и уже неуютно. Да и где я найду краски и ландшафты разве заметит Чайнатаун где-нибудь в Сан-Франциско истинный дух Китая?»

Почему сугубо национальное действует на души других людей? Все зависит от уровня образного мышления, а не от сюжета, считает Чжан Имоу. На его взгляд, есть внутренняя противоречивая природа творчества вообще, и чем талантливее она проявлена, тем доступнее воображению представителя другой цивилизации. Именно в искусстве мы ищем освобождения от пут и преград государства, нации, крови. И полная свобода, считает Чжан Имоу, возможна лишь в самых высоких сферах.

На рубеже II и III веков в Китае сложилось мировоззрение и даже образ жизни «фэнлю» («ветер и поток»). Его приверженцы восстали против канонов. Вот строка поэта Чжуанчан Туна: «Первозданный эфир — мой корабль. И быстрый ветер — мой экипаж. Я витаю в великой чистоте. Мои мысли растворяются без следа». То была попытка утверждения зыбкой грани иллюзорного и реального. А теперь послушайте Мандельштама: «Заблудился я в небе — что делать. Тот, кому оно близко, — ответь».

Как видим, заочные друзья по скитаниям и чувствам существуют вне границ времени и пространства.

Этюд восьмой.

Все было встарь, все повторится снова...

Ровно в полночь грянул гром. Огненные смерчи закружились в воздухе. Сначала было ощущение наваждения, потом глаза привыкли, стали выхватывать отдельные картины: вот взвился в небо серебряный дракон, распустилась клумба пионов, вот жужжит пчела, а это, кажется, поет иволга...

По тротуару скакали квакающие лягушки. Гирлянды хлопушек на длинных шестах трещали, словно сосновые иглы в костре. Громы и молнии неслись отовсюду — из маленьких переулков, с балконов домов. Во дворах вдруг вспыхивали и гасли языки пламени, будто ритуальные костры, вокруг которых когда-то давным-давно собирались семьи, чтобы свершить обряд «подогревания года». А это уже современное дополнение к традиции — из мчащейся по пустынной магистрали «тойоты» несутся снопы искр.

К феерическому зрелищу готовились обстоятельно. Со знанием дела закупали чудеса пиротехники. Накануне газеты сообщили: по самым скромным подсчетам, жители Пекина обладают 1,2 миллиарда хлопушек и шутих (больше, чем всех китайцев на планете) и 20 миллионами ракет для фейерверков. Предупреждали: «Высшая радость может родить большую печаль». В предыдущие праздники были раненые, многих стариков, страдающих гипертонией, госпитализировали, были погибшие. Принимались превентивные меры: кое-где правительство закрыло частные фабрики, не сумевшие обеспечить безопасность и качество петард. Полиция Пекина обнародовала перечень мест, где запрещались упражнения в пиротехнике.

После революции 1911 года, свергнувшей монархию, Китай официально живет по григорианскому летосчислению. Но есть и другой счет дней, завещанный предками. Он затрагивает жизнь каждого жителя этой страны. Праздник Весны — так теперь называется традиционный китайский Новый год по лунному календарю. Древние китайцы делили солнечную орбиту на 12 домов и считали, что каждым из них управляет одно из животных звериного цикла. В тот год на престол взошел Заяц. Его-то и встречали в феерическую ночь.

«Почему громы и молнии?» — удивился моему вопросу парень, которого звали Юйнянь — Нефритовый год, потому что родился в новогоднюю ночь. Он только что выпустил в небо очередную порцию шутих. — Без шума нет китайского праздника. Предки считали, что человек живет в мире звуков и света, а привидения предпочитают тишину и тьму. Поэтому и появился фейерверк, чтобы изгнать злых духов. А я считаю: Новый год — это радость, вот и хочу, чтобы все о ней услышали, разделили ее со мной».

Я показал на проехавшую патрульную машину. «Обязательно нужна осторожность, — сказал парень. — Хорошо, что правительство взяло под жесткий контроль производство пиротехники. Теперь, кстати, есть много новых видов: эффект тот же, но они безопаснее, тише. Традиции тоже надо охранять».

Недавно агентства сообщили, что нынешний год Собаки обещает быть в Пекине необычно тихим. Власти решили запретить канонаду. Насколько послушными окажутся пекинцы? В Сингапуре, где подавляющее большинство населения — китайцы, после печальных событий 70-х годов, когда пожар, разразившийся в результате праздничного огня, сжег много жилых домов, лавок и мастерских и погибли люди, премьер-министр Ли Куан Ю обратился к населению: «Это безумство. Еще куда ни шло — бросать шутихи или вешать их на бамбуковые шесты в маленькой деревне. Но если вы живете в десятиэтажных домах, нужно отказываться от этих традиций». Некоторые дисциплинированные сингапурцы реагировали неожиданно: записали звуки петард на пленку. И в ноговоднюю ночь включили запись.

«... А я — Заяц! — весело сказал Ван Юэшэн, который продавал билеты на новогоднюю ярмарку в Храме Земли. — Фамилия у меня обычная, каких миллионы в Китае, а вот имя — Юэшэн — Рожденный на Луне — родители дали потому, что появился в год Зайца».

«Китайцы верили, что в новолуние среди пятен на светиле можно разглядеть нефритового зайца. Он, как и Луна, вечно бодрствует, толчет пестиком в ступе эликсир жизни» — так прокомментировал эти слова Фан Чжэньнин, с которым я пришел на ярмарку. Фан — художественный редактор журнала, который издает музей Гугун (бывший императорский дворец). Лучшего провожатого не сыскать. У него вкус к истории, культуре, обрядам.

Ярмарка в Храме Земли — одно из многих праздничных действий, возникающих в Пекине в эти дни. Они длятся до Праздника фонарей, когда новый год окончательно вступает в свои права. У каждой ярмарки свой нрав, своя окраска. В «Саду великого обозрения», построенном по сюжету любимого романа китайцев «Сон в Красном тереме», вас встречают герои в старинных одеждах. В другом парке можно посмотреть танец льва и прокатиться на собачьей упряжке по льду озера. В третьем — поглазеть на выставку фонарей и цветов. И все-таки главная ярмарка в Храме Земли. Я бывал там каждый год. Менялись символы, но атмосфера потешных игр присутствовала всегда. Буйство красок, запахов, звоны литавр, гром барабанов, жужжание ветряных трещоток. Дети с трудом находят ветерок в этом многолюдье.

Новый год — праздник семейный. Где бы ни был человек, он должен в эти дни вернуться к родному очагу. В полночь семья собирается на «обряд воссоединения». Все лепят пельмени — «цзяоцзы», в которых заключен смысл символический. Само это слово обладает фонетическим и графическим сходством с выражением «передавать детям». В первый и второй дни нового года следуют визиты к родственникам, близким друзьям. Но все-таки первые дни — радость сдержанная, а вот ярмарка — восторг разделенный.

Иногда на ярмарках случались неожиданности. В год Дракона, например, была театрализованная церемония: «Император молит Бога Земли о богатом урожае». Все участники представления — дети. Самого императора, к восторгу зрителей, изображал юный актер, игравший в телесериале «Последний император» последнего китайского императора Пу И в детстве. И была на этой ярмарке атмосфера таинственности, шарад, розыгрыша. Помню, в год Овцы остановился я на перекрестке. Одна дорога ведет к аллее Игрушек и ремесел, другая — на бульвар Лакомств. «Какая быстрее приведет к бродячему цирку?» — спрашиваю дедушку и внучку. Лукавая Юйлань показывает налево и убегает. «Она вас разыгрывает», — шепнул мне дедушка. С ним-то мы и разговорились о новогодней символике. Старики говорят: люди, родившиеся под знаком Овцы, — мягкие, послушные, внимательные. Вспомните: ягненок пьет материнское молоко, опустившись на колени. Это ли не символ сыновней и дочерней почтительности? Но так размышляют дедушки и бабушки. Будущие родители думают иначе (вот он, конфликт поколений): послушание, конечно, благо, но в наш деловой век оно не приведет к успеху. Поэтому, даже получив официальное разрешение властей на рождение ребенка, многие откладывали долгожданный миг до года Обезьяны. Он считается более благоприятным. Родители хотят видеть своих детей ловкими, изобретательными, предприимчивыми, как обезьяны. Так что теплые чувства многих китайцев к герою легенд — царю обезьян Сунь Укуну, который находил выход из самых отчаянных ситуаций (даже в огне не горел!), явно прибавили забот функционерам, которые проводят в жизнь стратегию планирования семьи.

Кредо устроителей той самой ярмарки в Храме Земли было выражено в плакате: «Подарим жителям Пекина традиционное многоцветие». Все начинается с деликатесов. Несколько сот прилавков предлагают кухню разных провинций Китая: острую лапшу из Сычуани, пекинскую кашу из чумизы, посыпанную кунжутным порошком (хозяин с гордостью сказал: «Такой вы нигде не попробуете, сделана по стародавним рецептам»).

Вот дымится чан с надписью: «Каша восьми драгоценностей»: красные бобы, кунжут, зерна водяной лилии, тыквенные семечки, семена сосны, грецкие орехи, корица, патока. Это предновогодний ритуал. Когда-то такую кашу ели восьмого числа предыдущего месяца. В ней обязательно должно быть зерно, особенно рис, «долго лежавший в амбаре».

Китай — страна земледельческая. И календарь тесно связан с хозяйственными нуждами крестьян. Новый год встречают на исходе зимы, в преддверии весеннего сева. Думаю, абсолютно правы те китаеведы, которые утверждают: самая важная черта традиционной китайской культуры — органическая связь человека с природой. Кстати, иероглиф «ши» — время — графически выражает идею произрастания семян под солнцем. А иероглиф «нянь» — год в своем изначальном написании — человек, несущий колосья. Мой провожатый Фан быстро чертит иероглиф на бумаге и смеется: «Новогодние пожелания надо писать скорописью, чтобы быстрее пришла радость».

Красные полоски с начертанными иероглифами благопожеланий на ярмарке повсюду. В них желают успехов в труде, удачи, свершения надежд, мира и спокойствия. Авторы приветствуют приход весны, обновление природы, новый стиль жизни.

Еще одна аллея... В воздухе вьются мыльные пузыри, трещат ветряные вертушки, мелькают маски всех животных «Звериного цикла». Были здесь и бумажные змеи в форме рыб, бабочек, самолетов. Рядом площадка для их запуска. Счастливые обладатели стремились скорее приступить к делу. «Отбрасывать беду — в этом был смысл традиции», — комментирует Фан.

... Прямо на нас двигался Благочестивый боров собственной персоной. С боевыми граблями. То был персонаж любимейшего в Китае романа «Путешествие на Запад». Боров ленив, трусоват, склонен поспать и не прочь поволочиться за дамами. Совсем другой — его спутник Сунь Укун. Смелый, решительный, предприимчивый. Мы заговорили о царе обезьян, и в тот же момент... возник Мастер. Его мастерская состояла из складных стола и стульчика, пластинок бамбука, спичек, полосок бумаги, теста всех цветов. Мастер создавал куклы прямо на месте. Дождавшись, когда маленькая девчушка унесет пару смеющихся близнецов Хэхэ, символизирующих согласие в семье, я заказал Сунь Укуна. Через пятнадцать минут на меня смотрели хитрые выразительные глаза царя обезьян. Но Мастер был чем-то недоволен. Потом достал два зеленых пера и прикрепил к фигурке — вот теперь настоящий царь обезьян!

...Вступаем на аллею Искусств. На разных подмостках — фокусники, акробаты, юмористические дуэты. Гром барабанов и звон литавр приглашает на пекинскую оперу. Но мы оказались рядом с эстрадой, на которой бард, аккомпанируя на гитаре, пел: «Маленький масляный фонарик на треножнике перед домом, где живет мама. Глубокой ночью он разгоняет тьму. Всюду чудится мне этот масляный фонарик». Ностальгия — тоже часть праздника.

...Чайная «Ветер в соснах» с очаровательной надписью: «Пришел гость — чай горяч и душист. Прошел мимо — чай остыл и поник». Здесь закончилась наша прогулка по ярмарке. Пока не начались выступления сказителя (ждали знаменитого Цзэнсяня с его неофициальными историями Цинско-го двора), мы пили жасминовый чай из чашек, какие можно увидеть только в кино, и говорили о необходимости эмоциональных пауз в современном яростном мире. Вспомнился великий китаист Василий Михайлович Алексеев, его слова о понятии «сянь», близком по значению русскому «ничегонеделанию»: «Китайская «сянь» — это не безделье, а беспечность волевая, нарочитая, убежденная и поэтическая». Фан подхватывает эту мысль: «Именно так проводили время в пекинских чайных интеллигенты, а потом рождались повести о нравах, пейзажные свитки.

«Есть все-таки еще одна удивительная традиция праздника Весны, — говорит Фан. — По старому китайскому счету ребенок рождался годовалым. Следующие годы прибавлялись в первый день нового года. Так этот день становился днем рождения для всех».

Новогодний праздник, конечно, главный и самый любимый. Но не единственный. Есть и другие. Например, когда полная луна струит свой бледно-оранжевый свет, приходит праздник Середины осени. Группа подростков, сделав из велосипедов серебристую изгородь, сидела на площади, пропахшей хризантемами, плотно прижавшись друг к другу, и с удовольствием ела «юэ бин» — круглые «лунные пряники» со сладкой начинкой. Это лакомство — главный символ праздника. Он известен больше как семейный, но молодежь внесла поправку в традицию.

На всех широтах и меридианах, где живут китайцы, я видел, как в праздники оживают полузабытые мифы и культы. Обнажаются не всегда различимые в суете будней ценности тех далеких лет, когда китайцы были окружены символами, дававшими им ощущение духовной и культурной общности. Нет, все-таки не правы те, кто безапелляционно заявляет о конце века этносов и наступлении эпохи личностей, выбравшихся из племенных ниш и нашедших опору в самих себе... Не правы! Все было встарь, все повторится снова.

Юрий Савенков, корреспондент «Известий» специально для «Вокруг света» Фото автора

Продолжение. Начало в №2/1994

Повесть

6

Через несколько дней Бони добрался до места, где от Изгороди было ближе всего к хозяйскому дому Квинамби, и решил нанести визит коммандеру Джонсу.

По заведенному порядку фэнсер мог приходить на центральную усадьбу только раз в месяц, чтобы получить мясо и пополнить прочие запасы. Значит, предстоящий визит становился несомненным исключением из правила. Бони помахал рукой Изгороди и повел верблюдов к ферме. Являться ночью было бы невежливо, и он устроился до утра у сооруженного Ньютоном бамбукового навеса.

Утром же Бони уложил своих верблюдов на колени за квинамбийской кузницей и около девяти хорошенько напоил их. Затем отправился к повару. Это был рослый, добродушный мужчина с редкими, темными, будто приклеенными к лысому черепу прядями волос. Стоило повару раскрыть рот, как сразу же становилось ясно, что он — из Лондона.

— Силы небесные! Что с тобой, Эд?

— Живот что-то крутит, боли ужасные, — ответил Бони.

— Должно быть, с непривычки к соленой колодезной воде. Не впрок она мне. Нет ли у тебя хлородина?

— Есть. Подожди минутку, сейчас принесу.

— Я думаю, пятнадцать-двадцать капель будет как раз что надо, — осторожно заметил Бони.

— Вот-вот! И на пузырьке то же написано. Я всегда столько отмеряю.

Бони скривился в ухмылке.

— А впрочем, и не всегда, — раздумчиво пожал плечами повар. — Как-то раз притащили ко мне пьяного. Вдрызг был пьян, аж посинел. Просто жуть! Я ему влил в пасть полфлакона хлородина, и синева тут же стала сходить. Только рожа одна из синей стала лиловой. Всю ночь я вокруг него протолокся, но зато на другое утро он был трезв как стеклышко.

— Считай, повезло, только мне-то от того не легче, — жалобным голосом сказал Бони и принял рекомендованную дозу. — Босс дома?

— Там, в конторе. Я дал бы тебе немного хлородина с собой, только у меня его мало. Может, выпьешь чаю?

— Сперва бы я хотел поговорить с боссом. Лекарство, спасибо тебе, помогло, и мне уже лучше. Такая теплота в желудке. Но после — с удовольствием!

Коммандеру в отставке Джонсу было ровно семьдесят, но он все еще отлично выглядел, сохраняя стройность, выправку и пружинистую походку профессионального солдата. В это утро он сидел за своим заваленным всякими бумагами и конторскими книгами письменным столом. Такой большой ферме, как Квинамби, без бухгалтера просто не обойтись, однако Джонс упрямо сопротивлялся этому и вел все дела сам. Услышав шаги, он оторвал глаза от бумаг на Бони, ставшего в открытых дверях.

— Хеллоу! Чем обязан?

У коммандера был спокойный голос и открытый взгляд. Бони вгляделся в его глубоко запавшие глаза и подошел поближе.

— Я работаю сейчас фэнсером, но у меня с собой письмо от начальника брокенхиллской полиции, которое объяснит вам, зачем я появился в здешней округе. Кроме того, мне нужен хлородин.

Коммандер Джонс раскрыл конверт и начал читать. Вдруг он поднял глаза на Бони и вежливо предложил ему сесть. Затем он внимательно дочитал письмо до конца, согласно кивая головой, видимо, в ответ на просьбу начальника брокенхиллской полиции оказывать любую необходимую поддержку инспектору Бонапарту, почмокал губами, взял со стола трубку и раскурил ее. Потом вопросительно взглянул на Бони.

— Меня зовут Эд Бонней.

— Хорошо. Что я могу для вас сделать?

— Возможно, вы снабдите меня кое-какой информацией, — ответил Бони и закурил сигарету. — Не могут ли нас подслушать? Можно, я прикрою дверь?

— Разумеется. Береженого Бог бережет. Знаете, я даже рад хоть немного отвлечься от этого проклятого бумажного хлама. Бесконечное скотоводство у меня уже в печенках сидит. Как я понял, вы по делу Мейдстоуна?

— Совершенно верно, — ответил Бони, закрывая дверь и снова усаживаясь. — Это дело поручили мне. Когда в буше или в каком-нибудь уединенном месте случается убийство, большинство моих коллег абсолютно беспомощно.

— Гм-м-м, — саркастически протянул Джонс. — Чего другого, а уединения здесь хватает, даже слишком. Тем не менее ваша работа, должно быть, очень интересна. Вы в самом деле инспектор уголовной полиции?

— Да. И, признаюсь вам, достичь этого мне было очень не просто. Повышению по службе я обязан главным образом тому обстоятельству, что до сих пор успешно раскрывал любое дело, которое мне поручали. Надеюсь, что и в этот раз по-другому не будет. Работая у Изгороди, я успел уже поговорить с Нуггетом, с Каланчей-Кентом и, конечно же, с Ньютоном. Вы достаточно хорошо знаете этих людей, чтобы понимать, что обращение с ними требует особой деликатности. Стоит лишь заговорить служебным тоном, и они тотчас уходят в скорлупу, из них не вытянешь и слова. Поэтому я здесь инкогнито и останусь обходчиком Эдом, должно быть, еще некоторое время. Никому не открывайте, кто я на самом деле.

— Разумеется. Можете положиться на меня во всех обстоятельствах, э-э...Эд! — Джонс лукаво усмехнулся.

— Спасибо. Скажите, не было ли у вас за время пребывания в Квинамби каких-либо хлопот с угонщиками скота?

— Откровенно говоря, Эд, я этого не знаю. А вот моего предшественника они очень донимали. Раньше насчет этого было куда хуже. Видите ли, я как-то никогда такими делами не интересовался. Но в последнее время у меня такое чувство, будто не все в порядке. Потому я, наверное, и мучаюсь теперь с учетом скота.

— У меня есть информация, что в ночь с девятого на десятое июня вдоль западной стороны Изгороди гнали большое стада скота. Это слышал Каланча-Кент, Он говорил, что животные миновали его лагерь около двух часов.

— Черт побери! Каланча уверен?

— Слова его звучали убедительно. Ночь будто бы была очень темной, костер уже погас. Видеть-то он, правда, не видел, только слышал топот проходящих бычков, а после звяканье цепных пут, болтающихся, должно быть, на шее одной из лошадей.

— Он ничего мне об этом не рассказывал. И полиции, когда его допрашивали, полагаю, тоже.

— Он не хочет оказаться втянутым в какую-нибудь историю, — объяснил Бони. — А я, хоть и сомневаюсь, что это каким-то образом связано с убийством Мэйдстоуна, в своем очередном рапорте об этом все же упомянул. Шеф-инспектор, несомненно, прикажет провести обстоятельное расследование на юге, не продавали ли там скот. Поэтому я хотел бы вас просить ни с Леввеем, ни с кем другим об этом не говорить. Согласны?

Джонс кивнул, глаза его опасно сверкнули. Не иначе как желанием самолично схватиться с угонщиками и положить конец их грязному ремеслу.

— Десятого июня? — пробормотал он.

— В ночь с девятого на десятое июня, в два часа. Девятого в восемь Мэйд стоун простился с вами, чтобы ехать на Лейк-Фроум-Стейшн. Ваш управляющий нашел труп в двенадцать. Припоминаете? Не видел ли случайно ваш управляющий следов бычьего стада по ту сторону ворот? Пересекало ли стадо дорогу?

— Полагаю, что, заметь он что-нибудь этакое, непременно поставил бы меня в известность. Но он ничего мне не рассказывал.

— Насколько мне известно, он брал с собой двух черных трекеров?

— Это верно, — согласился Джонс. — Они поехали на грузовике. Черные сидели на корточках в кузове. Так им легче спрыгивать, чтобы открывать и закрывать ворота.

Бони было известно, что управляющий великолепно разбирается в скотоводстве и поэтому, конечно же, знает, что скот иногда по ночам меняет пастбище. Этим обстоятельством как раз и пользуются угонщики, чтобы замаскировать похищение. Любой житель буша, увидев по следам, что стадо пересекло дорогу, несомненно... решит, что животные сами перекочевывают на новое пастбище — разве что заметит и следы сопровождающих стадо лошадей.

— Расскажите мне, пожалуйста, что-нибудь о Мэйдстоуне, — попросил Бони. — Какое впечатление он произвел на вас?

— Ах, он был очень симпатичным человеком, — не задумываясь, ответил Джонс. — Он показал нам несколько своих снимков и аппаратуру. Очень интеллигентен и превосходный рассказчик. Я был в шоке после известия, что его убили.

— Не можете ли вы вспомнить, когда в первый раз рассказывали о нем людям из Лейк-Фроума?

— Должно быть, вечером перед его отъездом. Я разговаривал по радио с Леввеем и рассказал, что Мэйдстоун уезжает от нас, а его посетит на следующий день.

— Как я слышал, Леввей очень дружен с або.

— Да. Выглядит он довольно интеллигентно. Но только внешне. Нашел вот счастье с черной женой... Нет, что касается меня, то я все же такие браки не очень-то одобряю... Происхождения он неизвестного, родословной, во всяком случае, у него нет, всю свою жизнь прокрутился вокруг лошадей да быков. Никакой культурой здесь и не пахнет.

— Вы сказали, что связываетесь с ним по радио?

— Да, мы разговариваем каждый вечер в девять. Так, знаете, обычные пересуды. Если меня нет дома, на связь выходит моя жена. Леик-Фроум-Стейшн — наши ближайшие соседи. С прежним управляющим и его женой у нас отношения были получше. С ними мы даже иной раз играли в бридж. Но с тех пор как управляющим стал Леввей, мы пользуемся рацией, в сущности, только чтобы передать или принять какое-то сообщение да немного поговорить. Прежде всего — о погоде и скоте.

— Ну что ж, а теперь, в заключение, мне хотелось бы высказать еще одно пожелание. — Бони свернул весьма своеобразной формы сигарету — острые кончики и толстая, пузатая середина. — Я охотно побеседовал бы с вашим управляющим, коммандер.

— Ничего нет проще, — ответил Джонс. — Он сейчас в машинном сарае. Ремонтирует трактор.

Бони представился управляющему как Эд Бонией и отвел его в сторонку, чтобы их не услышал копавшийся в чреве трактора механик.

— Ваш босс сказал мне, что я могу поговорить с вами о том, так вы нашли Мэйдстоуна, — начал Бони когда они присели в тени мульгового дерева. — У меня есть личный интерес к этому делу. Причина вашему боссу известна. Он знает также, что я буду просить вас немедленно позабыть о моих расспросах, как только мы распрощаемся. Достаточно этого для вас?

Управляющий с любопытством ощупал метиса взглядом и понимающе ухмыльнулся.

— О"кей, Эд! Если боссу так требуется, то я вас сегодня вообще не видел. Что вы хотели узнать?

— Вспомните, пожалуйста, как можно детальнее тот день, когда вы нашли Мэйдстоуна. Вы приехали с двумя черными трекерами к воротам и без задержки поехали дальше, благо дорогу к Лейк-Фроуму вы хорошо знаете. Пока не обнаружили прислоненный к дереву мотоцикл. Что было потом?

— Что было потом? Я увидел, что возле колодца суетятся вороны. Один из або сказал, что, похоже, там лежит человек. Так оно и было. Мэйдстоун лежал лицом вниз, в ярде от него валялся пустой котелок. Мы обнаружили верблюжьи следы, и тут же оба мои трекера наперебой залопотали вздор о Лейк-Фроумском Кошмаре. Один из або полагал, что Кошмар затоптал парня до смерти. Правда, старший абориген молчал. Мы перевернули Мэйдстоуна на спину и увидели на песке кровавое пятно. Тогда я велел трекерам поискать следы. Сам же притащил из машины брезент прикрыть покойника. Або прочесали всю местность между колодцем и озером. Потом я поспешил обратно в Квинамби и доложил обо всем коммандеру.

— Не создалось ли у вас впечатления, будто або чувствуют себя немного не в своей тарелке? — продолжал спрашивать Бони.

— Разве что из-за Кошмара. Они ведь вообще не очень-то охотно остаются на свободной территории к западу от Изгороди. Вот и Лейк-Фроум для черных тоже местечко подозрительное. Как мне сказал Леввей, верхом они там скачут с удовольствием, а вот работать пешим порядком — ненавидят.

— Итак, ваши трекеры не нашли никаких стоящих следов?

— В тот день — нет. А на следующий поднялся сильный ветер и все замел, уничтожив последнюю надежду.

— Это был день, когда прибыла полиция?

— Точно. Сержант и два констебля в штатском. Один из констеблей забрал труп в Брокен-Хилл. Двум оставшимся я предоставил палатку и все, что полагается для лагеря. Это самая темная история из всех, что мне довелось пережить.

— Огромное спасибо за вашу информацию.

Бони распрощался с управляющим и побрел назад, к хозяйскому дому, где снова разыскал коммандера Джонса.

— Я поговорил с управляющим, — сказал он. — Еще раз большое спасибо за поддержку. Хорошо бы вам предупредить его еще разок, чтобы он никому не проговорился о моих расспросах. Ну а теперь мне пора в путь. Для маскировки — я приходил к вам за хлородином. Поэтому прошу вас продать флакончик. Может, и в самом деле пригодится. Кроме того, у меня несколько писем, и я прошу вас отправить их по назначению. Одно из них, как я уже упоминал, шеф-инспектору в Брокен-Хилл. Если угонщики скота и в самом деле принялись за свои штучки, он сделает все, что может.

— Хорошо, я позабочусь об этом. — Коммандер Джонс немного замялся. — Жаль, что вы должны маскироваться под фэнсера. Моя жена и я были бы очень рады, остановись вы погостить у нас подольше. Однако в нынешней вашей ипостаси это неизбежно возбудит подозрения.

— Очень любезно с вашей стороны, но мне необходимо отодрать от Изгороди еще порядочную порцию колючей травки.

Со склада принесли Хлородин, и Бони потопал к пристроенной к хозяйскому дому кухне. Повар смерил его испытующим взглядом.

— Ну, как тебе понравился наш старикашка? — поинтересовался он.

— Очень обходительный, — ответил Бони. — Захотел узнать, какая вода в «Колодце 9». И еще кое о каких вещах. Я купил у него хлородин. Как вернусь в лагерь, сразу приму еще дозу. Ты, кажется, говорил что-то насчет чашки чая?

— А как же! Заварочка самая свежая. Да садись же! Сейчас угощу тебя. Там, в коробке, еще осталась пара кексов. Доволен ты своей работой?

— Пока все отлично. Я слышал, что здесь бывает скверно, только когда дует вилли-вилли.

— Это так, Эд. Когда бушует песчаная буря, здесь черти что творится. Сам-то я Изгородь еще и в глаза не видел. О чем и не печалюсь. А ты слышал уже, как ревет Кошмар?

— Нет. И сомневаюсь, существует ли он вообще.

— М-м-да, а вот Нуггет и Каланча-Кент слышали его много раз. Черных же эта бестия просто в ужас повергает.

Старый Кинг Мозес строго-настрого запретил своим людям сшиваться возле Изгороди, тем более по ночам.

— Кинг Мозес — босс або?

— Да. И, поистине, правильный босс.

— Он что, колдун?

— Нет. Колдун у них Чарли Бесноватый. Он утверждает, будто умеет работать с колдовской косточкой и что это самое что ни на есть трудное колдовство. Не то чтобы я в это верил. По-моему, все это чушь собачья. Господь все могущий, да если бы або в самом деле могли отнимать у человека жизнь, просто-напросто указав на него костью, мы бы давно уже все лежали в могилах!

— А где у аборигенов стоянка?

— Их основной лагерь рядом с «Колодцем 6». Наш босс не любит, чтобы або торчали возле хозяйского дома. Разве что бродячий торговец придет. Выпьешь еще чашку?

— Спасибо, с удовольствием. Мой желудок снова в порядке. Можешь дать мне с собой немного мяса?

— Отчего же нет? И возьми еще каравай хлеба. Все повкуснее, чем ваши пресные лепешки. В башке у меня не укладывается, как можно на них жить!

— Очень любезно с твоей стороны. На скольких человек тебе приходится стряпать?

— На троих белых и двух черных. Потом, конечно, на босса и его жену и на бухгалтера, когда он здесь был. Ну и посетители тоже иной раз приходят. Работенка, в общем, неплохая. И жена при деле — прибирается в хозяйском доме.

— Значит, и касса сходится. А уезжаешь отсюда часто?

— Каждый год на шесть недель, в отпуск.

В кухню вошли двое мужчин, дружески встреченных поваром. Они кивнули Бони , налили себе чаю и занялись коробкой с кексом. Повар представил их как здешних столяра и механика. Механик был тощ и носил комбинезон цвета хаки. Он немедленно пожелал узнать, слышал ли уже Бони о том, что на озере Эйр собираются побить рекорд страны по скорости.

— Конечно, — ответил Бони. — В Брокен-Хилле ходили об этом слухи, однако окончательного решения тогда еще не было.

— А что поделывает мой старый приятель Каланча? — спросил столяр. — Ты уже встречался с ним?

— Да. Несколько дней назад. Мы с ним делали остановку возле «Колодца 10», — ответил Бони. — Этот Кент и в самом деле оправдывает свое прозвище — долговязый и худющий.

— Еще чуть похудеет, и унесет его в бурю, как соломинку, — улыбнулся повар. — Первый врун в округе. Придумывает разные сумасшедшие истории, ковыряясь возле Изгороди. Ну что ж, в конце концов, это, пожалуй, единственное, что разнообразит его жизнь.

— Например, эта ерундовина насчет Лейк-Фроумского Кошмара, — вставил с кривой усмешкой столяр.

Механик сказал, что придерживается иного мнения. В этой истории, безусловно, есть какая-то доля правды.

— Он мне рассказывал, будто Кошмар ревет по ночам. То с одной стороны его рев доносится, то с другой, — продолжал столяр. — А то еще уверял, будто пять всадников гонялись за Кошмаром, только никто из них почему-то нигде об этом не рассказывал. Он все больше становится похож на Чокнутого Пита. Нет, видно, настало ему время завязывать с Изгородью и подаваться искать работу в городе. А вообще-то, давно он в фэнсерах ходит?

Только что вошедший управляющий разъяснил, что Каланча работает у Изгороди вот уже шесть лет и отпуск всегда проводит в Брокен-Хилле. Он тоже считал, что останься Каланча-Кент здесь подольше, и сумасшедший дом ему обеспечен.

Бони тепло распрощался со всеми. Он был очень рад свежему мясу и целому караваю хлеба, что дал ему с собой повар. С другой стороны, его теперь одолевали сомнения: а не сочинил ли часом Каланча всю эту историю с угонщиками скота?

7

Через несколько дней после беседы с коммандером Джонсом и его людьми Бони впервые на опыте познал, что такое гонимая бурей колючая трава. Еще за несколько часов до бури белесоватое небо уже предвещало приближение ветра. Сперва он подул с северо-запада, а потом зашел с запада, все время наращивая силу. До сих пор Бони был очень доволен своим участком, ибо ни сорнякам, ни сломанным ветвям зацепиться там было не за что.

Первым делом ветер разлохматил акации, сорвал сухую листву с эвкалиптов, и она тут же запуталась в проволочной сетке. Ветер напустился на засохшую колючую траву и трепал ее до тех пор, пока от стеблей не оторвались легкие филигранные мячики, покатившиеся прямо на Изгородь. В два счета все вокруг Бони пришло в движение. Шары из колючей травы, листья и ветки гнало ветром к Изгороди, где они образовывали фундамент для быстро растущего песчаного вала.

Боки находился южнее барханов. Он перекидывал вилами колючие шары через Изгородь в Новый Южный Уэльс, а ветер подхватывал их и гнал дальше. Однако старания фэнсера были безрезультатны: стоило ему продвинуться в этой адской работе хотя бы на шаг, как к Изгороди снова приклеивались пучки колючей травы. В конце концов он капитулировал и увел верблюдов под защиту нескольких капустных пальм. Он снял с них груз и освободил от пут. Животные повернулись задом к свистящему в ветвях ветру и растянулись на земле.

С подветренной стороны колючая трава удерживалась на стеблях, но воздух был насыщен красноватой пылью, а солнце превратилось в огненно-красный шар. Казалось, что западная кромка Нового Южного Уэльса лежит у подножия некой нескончаемой дамбы. Долгие часы мимо Бони все катились и катились шары бурьяна, и, взглянув на Изгородь, инспектор видел только желтый песчаный вал, через который перекатывались, подпрыгивая, колючие мячики. Они наскакивали на капустные пальмы, на тела верблюдов. Весь день напролет, до глубокой ночи, ревела буря.

К утру буря резко ослабла. Перезвон верблюжьих колокольчиков известил, что животные отправились на поиски корма. Когда рассвело, Бони вылез из-под тяжелого от толстого слоя песка брезента, разжег костер и поставил на огонь котелок с водой для чая.

На западе высилась темная песчаная стена, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся гигантским травяным валом. Все труды Нуггета, его людей и самого Бони пошли прахом.

Весь день инспектор перекидывал колючие шары на территорию Нового Южного Уэльса, а на следующий — повел на водопой верблюдов. Управившись с этим, он сгреб остатки травы, листьев и веток в большую кучу и сжег ее. Когда явился с обычной поверкой Ньютон, Бони уже успел очистить около двух миль Изгороди.

— Ну и как вам работенка? — спросил смотритель, весело сверкая своими карими глазами.

— Для разнообразия — вполне сносная, а вот на долгий срок — это уж извините! Хорошего, как говорится, понемножку, — ухмыльнулся Бони.  — А как выглядит Изгородь южнее моего участка?

— Там, в общем-то, все не так уж скверно. «Эверест», понятное дело, слегка обсыпался. Всю вершину ветром сдуло. А как у ваших верблюдов насчет воды?

— Позавчера их поил.

— Тогда я останусь ночевать у вас.

На закате Бони покончил с работой и пришел к Ньютону, занятому выпечкой лепешек. Вместе они сварили солонину на завтра. Потом поужинали холодным мясом с картофелем, закурили, и потекла беседа. Говорили главным образом об угоне скота. Ньютон категорически утверждал, что ни одного украденного быка — если только угон вообще имел место — через ворота на его дистанции Изгороди не перегоняли.

— Я посчитал за лучшее сообщить об этом брокен-хиллской полиции, и, кроме того, мне надо было поговорить кое о чем с Джонсом, вот я и посетил недавно коммандера в его доме. Предлог у меня был — заболел желудок, требуется лекарство. Джонс знает теперь, кто я, и обещал мне всяческую поддержку. Пришлось мне пойти на риск. Одним из або, сопровождавших управляющего, когда нашли труп, был Фрэнки. К сожалению, я забыл справиться, как звали второго. — Это был Чарли Бесноватый.

— Знахарь або?

— Совершенно верно, Эд.

— От одного работника на ферме я узнал, что Каланча-Кент частенько придумывает всякие сумасшедшие истории. Не считаете ли вы, что эта история с угонщиками скота тоже плод его фантазии?

— Не исключено. На выдумки Каланча горазд. Не хочу утверждать, что врет он с умыслом, но с работой у Изгороди ему пора кончать. Лучше подыскал бы себе занятие в Брокен-Хилле. Он еще ни разу не приходил на центральную усадьбу Квинамби, чтобы пополнить свои запасы. Вот и выходит, что — исключая короткие встречи с Леввеем — он иной раз месяцами, кроме меня, не видит ни одного человека.

— Я так подгадал, что пересекся с ним на верхнем конце своего участка. Целый день мы пробыли вместе. — Бони поднял крышку походной жаровни, чтобы посмотреть, не готова ли лепешка. — Каланча вполне мог просто-напросто обмануться. Во-первых, он мог перепутать даты, и, во-вторых, разве можно поручиться, что это самое бряканье цепных пут ему не померещилось спросонок? Он упорно не желает об этом никуда сообщать и дал мне хороший совет — поскорее позабыть все, что он рассказал. Он вообще не хотел об этом говорить — боится, как бы не нажить не приятностей.

— Ну, очень-то волноваться из-за него я бы не стал, — сказал Ньютон. — Мало ли что он вам наболтает. Он и о своей работе такое мне рассказывал, что хоть стой, хоть падай. Единственно, что говорит в его пользу, так это что управляющий Джонса действительно, когда искал Мэйдстоуна, видел следы бычьих копыт, пересекающие дорогу. Однако это вовсе не означает, что бычье стадо перегоняли именно в ту ночь.

— Джонс вообще не уверен, что в наше время еще угоняют скот. А Каланча утверждает, что этим промышляют сплошь и рядом.

— Я бы скорее положился на Джонса.

— А что за человек Чарли Бесноватый?

— Как вам сказать... Самый типичный средний абориген. Когда на Квинамби много работы со скотом, он помогает. Остальное время слоняется вокруг.

— Но соплеменников-то своих держит в кулаке!

— Это так, Эд. Або в этой округе живут совершенно изолированно и справляют всякие свои церемонии за Изгородью, у «Колодца 6». Время от времени ссорятся и даже дерутся, но до серьезных стычек дело, в общем-то, не доходит. Однако лет десять назад двоих покойничков они все же заимели, и полиции пришлось попотеть, чтобы пролить хоть какой-то свет на эту историю.

— Арестовали кого-то?

— Одного молодого аборигена, и дали ему три года тюрьмы. С тех пор ничего подобного не случалось.

— А этот знахарь молодой или старый?

— Лет пятидесяти, я бы сказал. А вот вождю Мозесу по виду все сто пятьдесят дашь. И ни разу за всю свою жизнь не мылся. Встретитесь с ним случайно, держитесь с наветренной стороны. До появления Кошмара здешние або нет-нет да и навещали аборигенов Лейк-Фроума. Видимо, племя разделилось, когда построили Изгородь. После этого або, живущие в Южной Австралии, стали выбирать своего собственного вождя. Вы знакомы с аборигенскими обычаями?

— Очень мало, — солгал Бони. — У меня как-то не было времени заниматься або. Я вырос у миссионеров, а позже пошел в Брисбене в университет.

Разговор перешел на обыденные темы, а утром Ньютон продолжил путь на север.

Оставшись в одиночестве, Бони вернулся к монотонной работе. Часам к трем пополудни появилось двое визитеров. Они шли вдоль Изгороди с севера и за высоким валом из колючей травы не видели Бони, пока едва не столкнулись с ним нос к носу. Один из них, старый абориген, сидел на лошади, ведомой в поводу молодым або.

— Добрый день! — поприветствовал их Бони.

Он прислонил вилы к Изгороди и свернул свою знаменитую сигарету. Всадник осадил лошадь и сквозь сетку уставился на Бони.  Молодой подошел поближе. Для аборигена выглядел он прямо-таки великолепно.

— Давай табак, — потребовал старик повелительным тоном, и Бони просунул ему сквозь проволоку маленькую щепотку.

— Вообще-то Старый Мозес говорит только на нашем племенном диалекте, — пояснил молодой на довольно приличном английском. — Не найдется ли у вас сигареты и для меня?

Бони протянул ему табак и листик бумаги. Спички у черных были свои.

— Мы ищем лошадь, — продолжал парень, — вы не видели на юге следов?

— Нет. Как вас зовут?

— Фрэнки. Я работаю на Квинамби и уже два дня прогуливаю. Уже слышал о вас. Вы ведь Эд Бони ей?

Мозес что-то проворчал. Фрэнки усмехнулся и перевел:

— Мозес желает знать, не слышали ли вы в последнее время Кошмара?

— Нет, я вообще пока его не слышал.

— Не видели его следов?

Бони покачал головой.

— Как бы я узнал, что это его следы? Я ведь его не видел. Как этот Кошмар выглядит?

— Не имею представления.

Молодой або заговорил с вождем Мозесом. Старик что-то пробормотал, пожевал несколько секунд табак, затем снова буркнул какие-то слова и показал рукой на Бони.

— Старик хочет знать, откуда вы пришли, — сказал Фрэнки без особого почтения.

Бони с серьезной миной снял рубашку и майку и повернулся, чтобы Мозес мог увидеть рубцы татуировки, свидетельствующие об инициации их носителя. Потом он снова надел майку и рубашку и спросил Фрэнки, разобрался ли в его анкете Старый Мозес.

Вопрос был переведен, и вождь резко мотнул своей лохматой седой головой. Потом он потребовал еще табака. Бони ответил, что табака у него самого в обрез. В ответ на это Мозес вытащил из сумки плитку отличного жевательного табака и протянул ее своему спутнику, чтобы тот отрезал от нее кусочек, потому как у старика не было зубов, чтобы откусить самому.

— Ловкий дядя, — сказал Бони.  — Скажите ему, что я пришел из Северного Квинсленда. Впрочем, едва ли ему известно, где он, этот самый Квинсленд.

Совершенно неожиданно вождь развернул вдруг коня и поскакал прочь от Изгороди. Фрэнки побежал за ним, и оба скрылись в северном направлении.

«Какое приятное знакомство. Возможно, и не без пользы для расследования», — ехидно улыбаясь, подумал Бони и, взяв вилы, снова принялся за работу.

Когда солнце зашло, он отыскал своих верблюдов. Они успели уковылять на добрую милю, явно направляясь к колодцу. Он пригнал их назад к лагерю и дал Старому Джорджу попить мыльной воды из своего умывального тазика, чтобы успокоить животное. Два дня спустя он привел обоих верблюдов к «Колодцу 9».

Озеро, образованное вытекающей из артезианской трубы водой, было здесь поменьше, чем у «Колодца 10». Напоив верблюдов, Бони уложил их на колени и накрепко привязал передние ноги к вбитым в землю колышкам. Затем решил обойти вокруг озера. Ни бычьих, ни конских следов он не обнаружил. А ведь вождь Мозес ускакал в этом направлении. И все же ни он, ни Фрэнки не сочли нужным обойти вокруг озера и посмотреть, не забрела ли случайно сюда пропавшая лошадь, чтобы утолить жажду. Выходит, история с потерявшейся лошадью — выдумка и визит Старого Мозеса преследовал иные цели. Старый вождь хотел посмотреть на чужого метиса? Возможно. Но только ли это двигало им?

Песчаная буря и здесь замела последние следы, ничего важного, что могло бы свидетельствовать о пребывании Мэйдстоуна, Бони так и не нашел. Однако неудача не расхолодила его, и он упрямо пошел по второму кругу — на этот раз вплотную к окаймлявшему озеро кустарнику. Шагать по краю голой, вытоптанной копытами приходящих на водопой быков равнины нужно было примерно мили две.

Тропка в буше, по которой мог прийти к озеру Мэйдстоун, выходила к воде с противоположной колодцу стороны. Здесь Бони нашел под деревом пустой, наполовину засыпанный песком спичечный коробок. Может, его выбросил Мэйдстоун, когда останавливался, чтобы сфотографировать озеро? Однако с таким же успехом его мог выбросить и управляющий или кто-то из сопровождавших его черных. Остатков костра нигде не было. Впрочем, если даже Мэйдстоун и варил здесь что-нибудь, пепел и угли, конечно же, давно занесло песком.

А коробок? Бони внимательно рассмотрел этикетку. Так и есть — спички иной фирмы, чем те, что продаются со склада в Квинамби. Значит, коробок, вне всякого сомнения, выброшен Мэйдстоуном.

Управляющий сообщил полиции, что видел остатки костра, который Мэйдстоун разжигал на этом месте, чтобы приготовить обед. Ветер развеял пепел, это так. И все же Бони решил проверить показания управляющего. Он достал грабли и принялся разгребать песок, уделяя самое пристальное внимание даже самому малому бугорку. Расчистив впустую несколько пеньков, он нашел-таки, что искал — остатки костра Мэйдстоуна! Полоса перемешанного с пеплом песка темнела на общем фоне. Под верхним слоем лежали и полусгоревшие тонкие ветки, и лишь слегка подпаленные толстые сучья. Костер-то, оказывается, был большой — куда больше, чем требовалось, чтобы вскипятить в котелке воду для чая!

Находка тотчас вызвала вопросы. Костровище однозначно свидетельствовало, что огонь пылал всю ночь.

До сих пор считалось, что Мэйдстоун останавливался у этого колодца — и именно в тот день, когда покинул Квинамби. Полагали, что он здесь кое-что сфотографировал, вскипятил чай, закусил и отправился дальше, к «Колодцу 10». Однако, разбей он здесь лагерь в день выезда из Квинамби, «Колодца 10» восьмого июня ему бы никак не удалось достичь, самое раннее — девятого июня.

Бони вспомнилась история об угонщиках скота, рассказанная Каланчей-Кентом. По его словам, он ночевал в двух милях от ворот и около двух пополуночи десятого июня слышал, как мимо гнали скот. Выходит, угонщики со стадом появились у «Колодца 10» не сутки спустя после убийства Мэйдстоуна, как это предполагалось до сих пор, а в ночь с девятого на десятое, когда учитель уже добрался до этих мест.

В этом случае вполне возможно, что угонщики скота какое-то отношение к убийству Мэйдстоуна все же имели. Но до сих пор остается неясным мотив. И потом, вовсе не исключено, что угонщики покинули «Колодец 10» еще до приезда туда Мэйдстоуна. Тем не менее при таком раскладе временной интервал существенно сужался.

Пусть управляющий Квинамби не разобрался в размерах костра — ему это простительно, но оба аборигена, несомненно, должны были бы сделать правильный вывод. Бони прямо-таки сгорал от желания узнать, почему же або не сказали управляющему, что Мэйдстоун ночевал здесь с восьмого на девятое июня. Может, просто поленились. А может, и сам управляющий расспрашивал не очень настойчиво, поскольку был убежден, что Мэйдстоун лагерь здесь не разбивал, а поехал дальше, к «Колодцу 10».

Бони взял грабли и нагреб поверх костровища кучу песка. Затем загладил веткой борозды, оставленные граблями, и старательно затер свои следы. Топая назад к Изгороди, он еще раз перебрал в уме все увиденное и пришел к убеждению, что або схитрили, намеренно представясь близорукими. Несомненно, они были каким-то образом связаны с убийцей и имели указания ни управляющему, ни полиции ничем не помогать.

8

Бони стало ясно, что он имеет дело с коварным противником, хорошо знающим быт и обычаи аборигенов и ловко склонившим их к соучастию в этом преступлении. Впрочем, с черными правонарушителями ему приходилось сталкиваться и прежде. Конечно, это не более чем предположение, но если аборигены Квинамби действительно знали убийцу Мэйдстоуна, то нетрудно понять, почему все полицейские розыски до сих пор были тщетны.

Этот вопрос не давал покоя Бони. Он продолжал трудиться у Изгороди, а сам упорно думал и думал об одном и том же.

Дни стояли ясные и безветренные, холодными ночами согревало тепло костра, и огромные звезды сияли на темном небосводе. Порой Бони удивлялся, что держит здесь всех этих фэнсеров. Работа тяжелая, а условия и того тяжелей. Платят, правда, хорошо. И распорядок вольный. И никаких аккордных работ. Обходчик здесь, в сущности, абсолютно свободный человек. Никаких фабричных гудков или будильников. Для простого работяги в этом есть, в общем-то, свои прелести. А вот разного сорта бывшим канцелярским крысам здесь, конечно, труба. Спятят куда быстрее, чем Каланча-Кент.

Неделю спустя после разговора с вождем Мозесом и его адъютантом Бони увидел Ньютона, спускающегося по длинному косогору со своими верблюдами. За эти дни, кроме одного динго, Рози и Старого Джорджа, инспектор не видел ни единого живого существа и был очень рад встрече со смотрителем.

— Ну, как оно? — спросил Ньютон.

— В общем, порядок. Но Изгородь, конечно, не в таком хорошем состоянии, как в день ухода Нуггета с его людьми.

— Много рук — работы меньше. Вы совсем неплохо потрудились, Эд. Все чисто, и «Эвереста» в этот раз не получилось. А как с вашим рационом?

— Картошка кончилась, и мяса свежего нет. Дойду вот до тропки, что ведет к вашему бамбуковому сарайчику, и двину на ферму.

— Тогда мы могли бы пойти вместе. Дня на два можете с Изгородью расстаться. Ничего с ней не случится. Нашли вы за это время что-нибудь?

— Мне тут нанесли визит Старый Мозес и Фрэнки, — ответил Бони и сообщил подробности.

— Говорите, искали лошадь? Да этот негодяй никогда бы в жизни не поехал искать лошадь! Он послал бы своих людей. Ему хотелось поглазеть на вас. А лошадь — это просто предлог! По какую сторону Изгороди он встретил вас «совершенно случайно»?

Бони рассказал, что посчитал нужным. Затем они привязали верблюдов Бони к замыкающему верблюду Ньютона и пустились в путь на юг. Бони взял грабли и пошел вдоль Изгороди по другую ее сторону, перебрасывая отдельные пучки колючей травы на территорию Квинамби. Перед заходом солнца путники разбили лагерь возле ведущей к хижине тропы.

После ужина они, покуривая, расположились у ярко пылавшего костра, и Бони решил доверить Ньютону кое-какие свои соображения. Он рассказал о том, что обнаружил у «Колодца 9» и какие выводы из этого сделал.

— Будь вы на месте управляющего, разве вы не ожидали бы,, что черные доложат вам обо всем найденном и в первую очередь — о костре Мэйдстоуна? — спросил Бони.

— Конечно, я ожидал бы, что именно так и будет. Потому, как вы отметили, управляющий и пришел к ложным выводам. Смешно, Эд, ведь Фрэнки всегда всем готов помочь, а тут вдруг водит людей за нос! Ни один або даже и не заикнулся полиции о своих подозрениях. Вот сержант и его люди и порешили при розысках, что Мэйдстоун поехал прямо к «Колодцу 10». Они положились на показания управляющего, будто Мэйдстоун у «Колодца 9» всего лишь вскипятил чай да сделал несколько снимков.

— Скажите, а этот вождь Мозес или его знахарь часто бродят по здешней округе? Уходит ли иногда племя на кочевье вдоль Изгороди?

— С тех пор как здесь объявился Кошмар и нагнал на них страху, не очень часто. Однако и сейчас они, когда приходит время, все же кочуют. — Ньютон выхватил из костра тлеющую ветку и раскурил с ее помощью трубку. — Здесь, в этой округе, я видел их в последний раз месяца три назад.

— У многих из них есть ружья? — спросил Бони.  — Трудно сказать. Кое-кого из владельцев ружей я знаю. Когда они были здесь в последний раз, один або стрелял в орла. Он промахнулся и едва не попал в Нуггета, стоявшего на вершине бархана. Нуггет пришел, в ярость и пожаловался мне. Повстречавшись с Мозесом, я, со своей стороны, тоже пожаловался ему. Ведь как бывает — молодые або сплошь и рядом работают на скотоводческих фермах и на заработанные деньги покупают у сирийца-разносчика ружья. Надо бы этому как-то помешать. А то у нас ружье купить так же легко, как банку молока — даже если прежде за всю жизнь ты и в руках-то его не держал.

— Не иначе как пуля просвистела у Нуггета возле самого уха, раз он к вам жаловаться прибежал, — сказал Бони. — А что, вполне ведь мог погибнуть. Может, и Мэйдстоун пал жертвой такого же несчастного случая, когда кто-то в округе палил очертя голову во что ни попадя. Тогда умолчание або было бы понятно. Они ведь никогда не делают ничего без причины. Даже когда налагают на какую-нибудь лубру епитимью молчания, и то обосновывают это какой-то важной, по их мнению, причиной. Мы никогда не должны упускать из виду, что все поступки аборигена соответствуют некой определенной логике.

— Да, может, это и в самом деле был всего лишь несчастный случай. Я и представить не могу, чтобы Мэйдстоуна пристрелили просто так, из озорства.

Новая точка зрения в то же время объясняла и непонятную пассивность аборигенов при розыске. Пожалуй, и дальнейшее расследование стоило вести в этом направлении тоже. Ведь мотив-то убийства Бони до сих пор не удалось отыскать.

— Если або заставить прикинуться дурачком, то уж он изобразит это лучше любого артиста, — продолжал Ньютон. — Бьюсь об заклад, что этим-то або прикинуться придурковатыми приказали-таки. И не только тем двум, что ходили на поиски с управляющим Квинамби, но и аборигенам Лейк-Фроума. Но кто же, скажите, может наложить эту самую, как вы сказали, епитимью молчания на всех черных сразу? Конечно же, только Чарли Бесноватый! А он был с управляющим Квинамби, когда нашли труп Мэйдстоуна.

— Точно. Знахарю стоило только лоб наморщить, и все або Лейк-Фроума сразу онемели, — согласился Бони. — Но он, безусловно, не стал бы это делать, чтобы прикрыть белого. И выходит, мы убеждаемся в предположении, что Мэйдстоуна застрелил абориген. А тогда едва ли можно сомневаться, что это был несчастный случай. На убийство с целью ограбления не похоже. Во всяком случае, ничего сколько-нибудь ценного из вещей Мэйдстоуна не пропало.

— Вполне возможно. И все же у меня просто в голове не укладывается, как мог произойти такой несчастный случай — разве что какой-то близорукий або принял. Мэйдстоуна за кенгуру?

— Ну, был ли это несчастный случай или что-то другое, а стрелка-убийцу я найти обязан. Со дня преступления або по обе стороны Изгороди сидят в полном безделье. Об убийстве не говорят даже между собой. Эта тема — просто табу, и никакие власти на земле не заставят черных развязать язык. Мне и раньше уже доводилось сталкиваться с подобной стеной молчания — и не только у аборигенов. Умный убийца уходит вглухую и отсиживается себе потихоньку. Бывает такое и в случае группового преступления. Сидят, как кролики в норках. Вот мне и надо позаботиться, чтобы норку свою они покинули, хоть дневного света боятся до смерти. Надо заставить их действовать. А теперь мне очень хотелось бы попросить вас об одном одолжении.

— Валяйте, Эд!

— Когда мы придем в Квинамби, намекните в разговорах разок-другой, этак вскользь, будто я детектив и пытаюсь раскрыть случай с убийством Мэйдстоуна. Позаботьтесь прежде всего, чтобы это услышали аборигены. Приукрасьте все хорошенько и дайте понять, что скоро убийца будет в моих руках. Как вам действовать — не мне вас учить.

— Значит, осторожно намекнуть?

— Совершенно верно. Расскажите, что я давно уже расспрашиваю вас об этом убийстве. И что ужасно интересуюсь аборигенами, в том числе и Нуггетом. Придумайте, словом, какую-нибудь правдоподобную историю.

Ньютон тихонько засмеялся. Потом вдруг нахмурился и задумчиво посмотрел на Бони.

— А не навлечем ли мы так на вас опасность? — сказал он. — При уединенной жизни, какую мы ведем, убрать вас с дороги ничего не стоит. Никто со спины вас не прикроет, и, приключись с вами вдруг «несчастный случай», ни один человек ничего даже не заподозрит.

— Придется рискнуть. Поверьте, мне и самому это решение нелегко далось, но ведь, в конце концов, не только же затем я сюда приехал, чтобы перекидывать бурьян через вашу Изгородь.

— Ну, ладно. Я эти слухи распущу, мне нетрудно. Только будь я на вашем месте, я бы все-таки почаще поглядывал во все стороны. Это днем. А как быть ночью?

— Не стоит беспокоиться. Преднамеренное убийство должно быть хорошо обдумано и подготовлено. И вот как раз во время этих-то приготовлений намеченная жертва и может предпринять контрмеры.

Бони поднялся, чтобы налить из котелка последнюю кружку чая. Лениво бряцал колокольчик на шее Старого Джорджа — верблюды укладывались на ночь. Падающая звезда скользнула по небу, жалобно вскрикнула сова. А потом — глубокая тишина. Мужчины расстелили брезент, завернулись в одеяла, и только тихий шелест нарушал порой ночную тишину.

Коммандер в отставке Джонс так все еще и не подыскал себе бухгалтера. По этой причине ему пришлось самому идти с Бони и Ньютоном на склад и выдавать нужные им товары. Воспользовавшись случаем, Бони посвятил в свой план и коммандера, загоревшегося им, как и Ньютон. Позднее, когда Бони с мешком для мяса отправился разыскивать повара, смотритель умышленно замешкался и отстал от него.

— Добрый день, Эд! — приветствовал повар Бони. — Как твой желудок?

— Уже на следующий день как рукой сняло. А ты как здесь?

— О"кей, Эд. Стало быть, все еще горбатишься у Изгороди? Как тебе понравился последний вилли-вилли? Ну и навертел песочку и колючек по всей округе!

Повар снял мокрую тряпку, прикрывавшую половину бычьей туши, и отработанным долгой практикой ударом лихо отсек от нее здоровенный кусок мяса.

С двумя десятками фунтов паровой говядины Бони вернулся к оставленным за машинным сараем верблюдам. Следом отправился за своей долей мяса и Ньютон. Бони увидел, как Фрэнки отошел от коновязи и поплелся на кухню за Ньютоном. Смотрителя долго не было, и по лицу Бони скользнула ехидная ухмылка. Он живо представил, как Ньютон забрасывает приманку.

На обратном пути к бамбуковой хижине оба заговорщика не обменялись друг с другом ни единым словом. Дойдя до места, они сняли с верблюдов груз и отпустили их пастись. Затем засолили большую часть мяса.

— Фрэнки держал уши топориком и не упустил ни единого слова, — сообщил наконец Ньютон. — А вел себя так, будто вовсе не интересуется ни поваром, ни мной. Повар поинтересовался, как вы управляетесь с работой у Изгороди. Вот тут-то я и закинул крючок. Я сказал, будто вы у Изгороди просто зеленый новичок. Да еще вдобавок беспрестанно задаете разные вопросы. На это повар заметил, что для фэнсера слишком уж вы образованный. Тогда я, будто невзначай, и подбросил приманку. Сказал, будто убежден, что вы сыщик, замаскировавшийся под фэнсера, и что готов держать на это любое пари. Повар тут же заявил, что тоже придерживается того же мнения — не может быть, чтобы полиция просто так взяла да и прекратила дело Мэйдстоуна. Роскошно закручено, а?

— Отлично, — отозвался Бони. — Фрэнки, разумеется, тотчас же понесся, как наскипидаренный, к Мозесу и знахарю?

— Повар сильно облегчил мою задачу. Я, правда, не упомянул, будто вы собираетесь произвести арест. Посчитал это пока совсем необязательным. Значит, вы полагаете, что або вскоре что-нибудь предпримут?

— Нет. Так быстро — нет. Сперва старейшины племени соберутся на совет к костру вождя, потом приступит к действиям Чарли Бесноватый и свяжется с лейк-фроумским знахарем. Хотите — верьте, хотите — нет, но это произойдет с помощью дымовых сигналов и передачи мыслей на расстоянии, телепатии, так сказать. Я думаю, ближайшие дни будут для меня куда как интересны.

— Интересны — это бы хорошо, — рассмеялся Ньютон. — Только я бы сказал — опасны.

— А почему, собственно, знахаря прозвали Чарли Бесноватый?

— Понятия не имею. Никогда об этом не задумывался. Может, его белые так прозвали, потому что он занимался делами, им непонятными. Ну, знаете, когда або колдуют...

На следующее утро Бони и Ньютон снова расстались. Ньютон направился на юг, проинспектировать Нуггета с его семейством. Намекать темнокожему фэнсеру, будто Бони — сыщик, он отнюдь не собирался.

Бони продолжал работу у Изгороди, однако ружье теперь держал постоянно наготове.

Через два дня вождь Мозес сделал первый ход. Утро было абсолютно безветренным, и, работая на гребне бархана, Бони увидел, как вдали, за «Колодцем 9», поднимается ввысь дымовой сигнал. Правда, аборигены Лейк-Фроума увидели бы всего лишь верхушку дымного столба, слегка уже расплывшуюся. Однако этого было вполне достаточно, чтобы побудить вождя или знахаря усесться на корточки и погрузиться в глубокую медитацию. А потом у двух далеко разнесенных друг от друга костерков польется невнятное, вдохновенное бормотание.

Бони сделал первый в своей карьере фэнсера выстрел, однако не по человеку. Он пересекал высоченную песчаную гору и почти добрался до вершины, когда вдруг увидел в оставшейся позади ложбине динго, отбивающегося от двух атакующих орлов. Положение динго было хуже не придумать. Одна из хищных птиц на бреющем полете без труда сбивала собаку с ног, и, прежде чем динго удавалось подняться и помчаться дальше, второй орел был уже тут и снова опрокидывал его мощными ударами крыльев. Смертельная игра близилась к концу. Оба орла непрерывно налетали на теряющую уже последние силы собаку, не давая пустить в ход зубы.

Где-то неподалеку находилось, должно быть, орлиное гнездо, свитое высоко в кроне старого, высохшего дерева. Из гнезда обычно великолепный обзор, а глаза хищных птиц столь остры, что могли за две мили разглядеть в буше крысу.

Собаке в дневное время лучше было бы здесь и не появляться. Удайся ей теперь уйти от преследователей, она уж больше никогда не позволила бы застать себя врасплох. Однако сейчас дела обстояли так, что отбиться от орлов у нее не было ни малейшего шанса. Хищники будут продолжать атаки, пока несчастный динго не подохнет от изнеможения. Бони тщательно прицелился и избавил ослабевшее животное от долгих мучений. Динго дернулся и замер. Оба орла широкими, величественными спиралями взмыли в безоблачное небо.

Выстрел раскатился эхом по разделявшей барханы ложбине, и Бони подумал, что неплохо бы узнать, услышал ли его кто-нибудь еще.

Воды оставалось в обрез, и верблюдов пора уже было поить, поэтому разбивать ночной лагерь Бони не стал, а сперва отправился с обоими верблюдами через ворота в Южную Австралию. На полпути к колодезному озеру трезвон верблюжьего колокольчика оповестил, что Старый Джордж оторвался. Видимо, хотел достичь озера быстрее Бони. Колокольчик звенел взволнованно, и тем тревожнее, чем дальше удалялось животное. Ловить верблюда Бони даже не пытался: с Рози в поводу это было невозможно, отпускать же ее он не хотел.

Когда инспектор добрался до озера, Старый Джордж стоял на берегу, широко растопырив задние ноги, и все еще жадно пил. Бони подвел Рози к Джорджу и, напоив верблюдов досыта, уложил их на колени, чтобы дать им спокойно пожевать. Груз со Старого Джорджа пришлось снять, чтобы достать почти пустые канистры для воды. Наполнив их, Бони занялся изготовлением нового повода для Джорджа. От мотка тонкого троса он отрезал кусок нужной длины, сделал на конце петлю и хотел уже было накинуть ее на костылек, продетый сквозь верблюжьи ноздри, как животные внезапно вскочили. Они затоптались на месте и развернулись к озеру хвостами. Бони успел лишь бросить взгляд на свое ружье. Оно стояло совсем рядом, прислоненное к канистре с водой, но путь к нему преграждал Старый Джордж.

С невероятной скоростью к ним приближался чужой верблюд. Это был огромный зверь, каких Бони раньше видеть не доводилось. У инспектора мурашки побежали по коже: вне всякого сомнения, это был Лейк-Фроумский Кошмар.

Продолжение следует

Артур У.Апфилд, австралийский писатель Перевод Н.Вокам Рисунок К.Янситова

Продолжение. Начало в №2,3/1994

Повесть

9

Гигантский верблюд бежал иноходью, вспахивая песчаную пустыню, и невольно напоминал корабль на морской зыби. Казалось, у него было не четыре ноги, а всего две. Обе правые ноги дружно отрывались от земли и снова касались ее, а от земли столь же дружно отрывались уже обе левые. Корпус у верблюда был темно-коричневый и лишь пониже к ногам несколько светлее. Бежал он, словно таран, вытянув шею и пригнув голову, с видом весьма зловещим.

Бони хотел было прыгнуть к своему ружью, но в последний момент затоптавшийся Старый Джордж помешал ему. Инспектор обернулся — Кошмар был уже здесь.

С удивительной грацией зверь замер как вкопанный, обдувая лицо Бони своим теплым дыханием, и издал долгий, с хриплым клекотом стон, словно пеленой окутавший инспектора и обоих его верблюдов. Долго разглядывать было некогда, однако у Бони выработался уже инстинкт настоящего погонщика, и этот инстинкт сработал безотказно. Он молниеносно накинул петлю только что сделанного повода на морду животного, ухватился за его конец и потянул книзу.

— Хуста! Хуста! — крикнул Бони и дернул изо всех сил.

Верблюд захлопнул пасть, коварные искорки в его глазах погасли. Он опустился на колени, поджав задние ноги под брюхо. Потом вскинул голову и, мирно урча, принялся с усердием перемалывать свою жвачку. Оба верблюда Бони тоже улеглись рядом.

От страха все еще сосало под ложечкой. Бони бил озноб. Но он твердо знал, что теперь ему бояться больше нечего.

— Ну, что задумался, старина? — обратился он к Лейк-Фроумскому Кошмару. — Счастье и на этот раз мне не изменило. И тебе тоже повезло. Ведь, доберись я до ружья, лежать бы тебе сейчас дохлому в песке. Я понимаю, ты не хотел ничего плохого, только — пообщаться. Ты соскучился по компании. С тобой скверно обходились. Тебя выгнали, по тебе стреляли и в конце концов обозвали Кошмаром. Ну-ка, посмотрим на тебя поближе. Костылек свой носовой ты потерял. Придется уздечку сделать, чтобы привязать тебя к дереву и приладить новый. Но только вот что я тебе скажу, парень: веди себя прилично, а будешь злобствовать — пристрелю. Это уж как пить дать!

Верблюд продолжал жевать и даже ухом не повел, пока ловкие руки Бони плели уздечку. Инспектор привалился на пробу к его горбу, верблюд даже не вздрогнул.

Бони закурил сигарету и попытался разобраться в своем положении. Третий верблюд был ему ни к чему. Те, что служили ему, были кроткие, как овечки, и нуждались разве что в воде, корм же себе добывали сами. С другой стороны, приблудный верблюд был сильным животным в расцвете лет, тогда как Старый Джордж уже слишком одряхлел, чтобы таскать тяжелые вьюки. Ньютон ни в коем случае не согласился бы на такое прибавление в хозяйстве, тем более что этот верблюд — по праву или вовсе без права — был провозглашен Кошмаром. И все же, удайся Бони вышколить этого дикого верблюда и затянуть на его брюхе подпруги вьючного седла, может, смотритель и сменил бы гнев на милость. Было здесь, конечно, и множество других «если» и «однако», но Бони решил все же дать Лейк-Фроумскому Кошмару шанс.

А как поведет себя Кошмар, если оставить его одного? Предвидеть ничего невозможно, но Бони решил все же рискнуть. Так или иначе, ружье надо забрать и канистры с водой на Старого Джорджа погрузить. Он снял руки с верблюжьего горба и потянулся за ружьем. Чужой зверь продолжал мирно жевать свою жвачку. Канистры с водой были прилажены на место. Старому Джорджу продели сквозь ноздри новый повод, и Бони подал своему вьючному верблюду команду вставать. Вслед за ним поднялась и Рози, и инспектор закрепил конец Джорджевого повода на ее верховом седле. Встал и Кошмар. Сделал он это с заметной неохотой, медленно, все еще продолжая жевать, и позволил без всякого протеста привязать к своей уздечке тросик, скрепленный с вьючным седлом Джорджа. На пути к месту, где Бони собирался расположиться на ночлег, он вел себя просто образцово.

У старого костровища, где они ночевали с Каланчей-Кентом, Бони уложил верблюдов, снял с седел грузы и позволил животным встать. Он стреножил Рози и Старого Джорджа и, порывшись в вещах, отыскал запасные ремни и цепные путы. Затем осторожно приблизился к Кошмару, чтобы стреножить и его.

С чужим животным эта операция всегда крайне опасна: приходится низко нагибаться, а зубы у верблюда острые, подошвы мозолистые, а ты перед ним совсем беззащитен. Укусит верблюд или наступит на тебя — на всю жизнь калекой сделает, а в такой безлюдной местности это может даже стоить жизни.

Кошмар стоял спокойно. Бони успокаивающе похлопал животное по спине, его рука скользила все ниже, вдоль ноги. Теперь надо нагнуться. Так, пока все хорошо. Гигантский верблюд, как башня, высился над ним. Ловким приемом Бони закрепил ремень на передних ногах Кошмара. Тот даже не пошевелился.

— Ну, парень, скажу я тебе, ты — настоящий джентльмен, — бормотал Бони, отступая назад. — Можно подумать, что ты прилежно таскал на горбу грузы, а не держал целые месяцы, а может, даже и годы, в страхе всю восточную часть Южной Австралии. Но еще раз предупреждаю: станешь злобствовать — пристрелю на месте!

Позже, когда Бони пошел посмотреть на Рози и Старого Джорджа, он увидел, что рядом с ними мирно щиплет травку Лейк-Фроумский Кошмар. Бони повел свою пару к лагерю, следом за Джорджем поплелся и чужой гигант. У костровища инспектор заставил Кошмара лечь на колени, чтобы окончательно подчинить его себе. Он притянул веревкой голову верблюда к древесному стволу и несколькими сноровистыми приемами вдел ему в ноздри деревянный колышек. Кошмар не сопротивлялся, только коротко, утробно рыкнул. Но Бони в тот же миг отпустил веревку, и зверь, отфыркиваясь, отвернул голову от ствола.

Теперь верблюд был взнуздан по всем правилам и, привязанный к седлу Старого Джорджа, безо всяких фокусов топал по песку, замыкая маленький караван. Бони работал на песчаных барханах, не выпуская Кошмара из поля зрения весь день. Верблюд не выказывал ни малейшего поползновения посягнуть на чью-либо жизнь. В конце концов Бони убедился в его лояльности и перестал беспокоиться.

Прошло несколько дней. Однажды около полудня, когда Бони перелез через Изгородь на территорию Южной Австралии, чтобы поработать немного, и там он увидел приближающихся к нему трех всадников. Минуту спустя он распознал в одном из них белого. Это был Леввей, управляющий Лейк-Фроум-Стейшн.

Двое сопровождавших его аборигенов немного отстали, а Леввей подскакал к Бони. Он щурил глаза, а на его толстых губах играла, как всегда, легкая ухмылка.

— Привет, Эд. Не видел ли, часом, здесь быков?

— Да нет, давно уже не попадались на глаза, — ответил Бони, вытаскивая из кармана коробку с табаком и папиросную бумагу.

Леввей спешился и последовал примеру инспектора.

— А у колодца когда был, быков не заметил? — спросил управляющий.

— Нет, ни одного не видел. Я там был четыре дня назад.

— Может, они где-то южнее. Мы собираемся перегнать их на запад. — Голубые глаза расчетливо ощупывали фэнсера. — Как работается?

— Неплохо. Занят по горло.

Леввей глянул сквозь проволочную сетку на лежащих на земле верблюдов, однако о третьем животном ничего не сказал, будто и не заметил. Он стоял, опершись спиной о столб, и по виду ничем не отличался от Бони или Ньютона. Много смеялся и казался вполне довольным жизнью.

— Да, Эд, расчудесной работенкой я бы это вечное ковыряние у Изгороди не назвал, — сказал он как бы между прочим, и Бони настороженно ждал, что последует дальше. — Очень уж надо корячиться здесь после каждой бури, стирая в кровь ладони. И это одиночество... Я бы с ума сошел. Будешь искать другую работу, приходи ко мне. На скотоводческой ферме работать доводилось?

— Было дело. Вы правы, конечно, работы после каждой бури невпроворот, зато платят хорошо. Да и не намерен я задерживаться здесь надолго.

— Ну и прекрасно, Эд. Обдумай мое предложение. Мне ведь приходится с або работать, а они не очень-то прилежны. Такой парень, как ты, мне бы очень пригодился. Только не рассказывай Ньютону. Або не любят ходить здесь, прямо-таки трепещут от страха перед Лейк-Фроумским Кошмаром. А я вот, представьте, сомневаюсь, существует ли он вообще. А уж после того, как учитель погиб, у або и вовсе души ушли в пятки. Теперь достаточно еще одного легкого пинка, и они вообще перестанут отходить от своих костров.

— Может, это был несчастный случай? Эта история с учителем.

— Несчастный случай? О такой вероятности я пока просто и не подумал. — Леввей отшвырнул окурок и свернул новую сигарету. — Как вы пришли к этой идее?

— Но ведь какой-то або едва не застрелил Нуггета. Ньютон рассказывал мне об этом случае.

— Да, это так. Мы даже долго спорили по этому поводу. Ведь если хорошенько подумать, очень уж легко эти або приобретают ружья. Одному из своих або я уже сказал: если не оставит свои фокусы, я отберу у него ружье. Легкомысленные они парни. Вполне возможно, что Мэйдстоун ушел из жизни из-за несчастного случая. С чего бы иначе в него кому-то стрелять? Во всяком случае, я такой причины не вижу. Ведь его даже не ограбили.

Говорил Леввей рассудительно, не спеша.

— Я был в Брокен-Хилле, когда приключилась эта история, — сказал Вони. — В газетах только о ней и писали. Полиция в несчастный случай не верит. Но что же здесь еще-то можно предположить?

— Совершенно верно, Эд, что еще можно предположить? Без причины никого не убивают, а здесь — ну никакого мотива. Вы работали когда-нибудь на полицию?

— Да, дважды приглашали меня пройтись по следам. Мог бы даже при желании и стать полицейским, только очень уж я непоседлив для их работы. А что, возле трупа учителя або много следов нашли?

— В том-то и дело, что нет. Только следы самого Мэйдстоуна, и больше ничьи. Да, похоже, это и в самом деле был-таки несчастный случай. И потом, надо все же и або отдать справедливость: ведь времени на поиски следов у них почти не было. Налетела буря и все замела.

— Любопытная история.

— Что и говорить, — согласился Леввей. — Ну, ладно, надо мне дальше двигаться. Когда вы рассчитываете встретиться с Ньютоном?

— Трудно сказать.

— Разумеется, Эд. Но еще раз: будете искать новую работу — не забывайте обо мне. Моя жена отлично готовит. И жилье вполне приличное.

Леввей вскочил в седло, помахал на прощанье рукой и поскакал дальше вместе со своими спутниками.

Бони закончил свою работу, перелез через Изгородь, поднял дремлющих верблюдов и тоже двинулся в путь, на юг.

Он размышлял о Джеке Леввее, казалось, прямо-таки созданном для жизни в буше. Леввей упорно пробивался «в люди», великолепно разбирался в своем деле и отлично умел ладить с аборигенами. Без сомнения, он умеет, как и або, читать следы, однако, принимал ли он участие в обследовании места преступления после убийства, в розыскных документах не указано. Вероятно, он этим не занимался, не желая ронять престижа. Насчет престижа эталоном у него был коммандер Джонс, разумеется, посчитавший бы такую работу ниже своего достоинства.

Версию о несчастном случае Леввей сразу же воспринял на полном серьезе, потому что она, без сомнения, проходила по всем известным ему фактам. Бони постепенно приходил к мысли, что, возможно, здесь и в самом деле следует говорить о несчастном случае. Если аборигены не нашли между Изгородью и колодезным озером ни единого следа второго человека, может, действительно его там вовсе и не было. Выстрелить вполне могли откуда-то восточнее ворот — то ли абориген какой сотворил, то ли, с таким же успехом, Нуггет или Каланча-Кент. Последние могли стрелять даже сквозь металлическую сетку. А после, чтобы не оставлять следов у озера и у трупа, уйти к «Колодцу 9», удаленному на несколько миль от Изгороди и расположенному на территории Нового Южного Уэльса. Правда, ружье у Нуггета было фирмы «Саваж», и его к подозреваемым в преступлении причислить было бы не так-то просто. Для этого надо еще доказать, что он прячет где-то в пожитках еще и винчестер. И тем не менее версию о несчастном случае, безусловно, следовало развивать и дальше.

Наконец Бони добрался до развилки, ведущей к центральной усадьбе Квинамби. Инспектор прошел до нижнего конца своего участка Изгороди и не успел даже толком расположиться, как с юга показался Нуггет со своими людьми. Они направлялись к бамбуковой хижине Ньютона.

— Эй, ну как оно, Эд? — приветствовал Нуггет Бони.

— О"кеи, Нуггет. После бури была небольшая работенка, но, в общем-то, «Эверест» выстоял без потерь.

Нуггета и его людей чрезвычайно заинтересовал третий верблюд — Кошмар.

— Он прибился к нам у «Колодца 10» и ни за что не хотел больше нас покидать, вот я и взял его с собой, — пояснил Вони. — Он совсем смирный. Похоже, он куда лучший рабочий верблюд, чем Старый Джордж, что рвет все в клочья, почувствовав жажду.

— Я еще когда говорил боссу, что пора бы уже Старому Джорджу на пенсию, — согласился Нуггет, нарезая табак для трубки. — Леввей сказал, что вы с ним встретились и немного поболтали.

Темные глаза так и впились в Бони. Нуггету явно не терпелось узнать, о чем они говорили.

Бони исполнил невысказанную просьбу и сообщил, что Леввей искал свой скот, чтобы погнать его на запад. Этим он и ограничился.

Обе лубры прошли с верблюдами дальше, проследовав вдоль участка Бони до самой развилки. Одной было примерно сорок, другой — за двадцать. За женщинами бежали дети. Бони заметил ружье, висевшее в парусиновом чехле у седла верблюда-вожака. «Должно быть, «саваж», — подумал он.

Инспектор с удивлением заметил, что с приближением группы Нуггета Кошмар забеспокоился. Сперва он решил было, что причиной тому чужие верблюды, потом — женщины. Бони знал одного верблюда, что становился прямо-таки диким, завидев вдали женскую юбку. А другой пускался в бегство, едва в поле зрения появлялся всадник.

— Джек Леввей рассказал мне, будто ты считаешь возможным, что учителя убили неумышленно, что это был несчастный случай. Он полагает, может, ты и прав.

— А разве ты сам не был на волосок от смерти? — спросил Бони

— Точно, Эд. Пуля пролетела так близко, что я слышал ее свист. Эх и вздул бы я того стрелка! — Нуггет рассмеялся, хотя Бони не видел никакой причины для смеха. —  Нельзя разрешать этим черным покупать ружья. И Ньютон того же мнения.

10

Добравшись снова до северного конца своего участка, Бони продолжил розыски. Что же все-таки это было — умышленное убийство или несчастный случай? Он остановился у ворот и выяснил, что отсюда до того места, где нашли застреленного Мэйдстоуна, местность между деревьев отлично просматривается. Ни колодец, ни озеро от ворот не были видны — с левой стороны, у подножия песчаного бархана, деревья стояли слишком плотно. Он прошел от ворот дальше к северу и через сотню метров убедился, что колышки на том месте, где был найден труп, отсюда видны еще лучше. И озеро с этого места тоже просматривалось.

Если предположить, что Мэйдстоун возвращался к своему лагерю, то не заметить учителя отсюда стрелку было бы просто невозможно. Даже если его внимание поглощено стадом кенгуру. А вот стоя у ворот и целясь в кенгуру меж деревьев, проглядеть Мэйдстоуна стрелок вполне мог. Увидел кенгуру, просунул ствол сквозь сетку, тщательно прицелился и спустил курок. Времени было в обрез, потому что кенгуру скачут быстро, вот и угодил ненароком в незамеченного учителя. Бони пришел к заключению, что несчастный случай в таких условиях не только вполне возможен, но, пожалуй, даже и вполне вероятен.

В день, когда Каланча-Кент обычно вручал управляющему Лейк-Фроум-Стейшн свой список заказов, фэнсер встретился с Бони. Еще издали он приветствовал его громкими криками. Первым делом Бони преподнес ему кружку свежезаваренного чая, а затем они вместе со своими верблюдами отправились к озеру. Каланча с любопытством расспрашивал Бони о новом приблудившемся верблюде, и Бони дал ему то же объяснение, что и Нуггету. Они напоили животных, наполнили водой канистры и выкупались сами. Когда они снова вернулись в лагерь и уютно расположились у костра, солнце уже зашло.

Обоим мужчинам было о чем поговорить. Сперва Бони рассказал о своей встрече с Леввеем, а потом — и с Нуггетом. Едва дождавшись своей очереди, Каланча в нескольких словах сообщил кое-что о своей работе у Изгороди, а затем долго и обстоятельно живописал, как игуана сперла у него остатки холодной тушенки из котелка, оставленного им по рассеянности открытым.

На небе сияли яркие звезды. Тихонько бренчали колокольчики пасущихся верблюдов. Бони осторожно перешел к наиболее интересовавшим его вопросам.

— Скажи-ка, Каланча, не доводилось тебе когда-нибудь стрелять здесь через сетку в кенгуру?

— Что-то не припомню. А что?

— Может, в то время, когда застрелили Мэйдстоуна...

— Не думаю. Нет, совершенно определенно — нет. На что ты, собственно, намекаешь?

— Да нет, просто так спросил. А чем ты занимаешься по вечерам, перед тем как лечь спать?

— Веду разговоры с самим собой, пеку лепешки, готовлю тушенку на завтрак, ну и еще что-нибудь делаю, что придется.

— Значит, то же делаешь, что и я. Разве что разговаривать с самим собой я пока еще не научился. Но ничего, поработаю у Изгороди подольше, наверное, тоже научусь. Я тут основательно все осмотрел и много думал о деле Мэйдстоуна. Я полагаю, это просто несчастный случай. Но как это доказать? Мне бы очень этого хотелось. Что ни говори, все-таки какое-то разнообразие в нашей монотонной работе.

Каланча немного поразмышлял, потом осторожно согласился, что заниматься такого рода проблемой после дневных трудов, конечно, можно. Почему бы и нет?

Бони тем временем свернул сигарету, вынул из костра тлеющий прутик и закурил.

— От ворот видны деревянные колышки, отмечающие место, где нашли Мэйдстоуна, — сказал он, выпустив струйку дыма. — Значит, он оказался там, возвращаясь в свои лагерь. Предположим, что по ту сторону ворот как раз в этот момент появился отличный, жирный кенгуру. Человеку с винчестером хотелось мяса, и желание подстрелить кенгуру было столь неудержимо, что на Мэйдстоуна он просто не обратил внимания. Он стрельнул по кенгуру, промахнулся и вместо того угодил в учителя.

— Могло быть и так, — кивнул Каланча. Его писклявый голос от волнения стал еще звонче. — Насколько я знаю, полиция о такой возможности вообще не заикалась. Но могло же это быть, Эд! Никто до сих пор до этого не додумался. Ведь мотива-то для убийства нет. Мэйдстоун в нашей округе был всем чужой, значит, и врагов у него здесь не было. Да, Эд, не исключено, что ты со своими предположениями попал в самую точку.

— Мне думается, полицейские допустили при розысках слишком много просчетов, — проворчал Бони. — Начать с того, что они перепутали даты и, потом, не пустили ни одного трекера искать следы по эту сторону Изгороди. А ведь можно предположить, что здесь было несколько або из тех, что живут в Квинамби. Допустим, что один из них стрелял сквозь Изгородь, промахнулся и попал невзначай в Мэйдстоуна. Не объясняет ли это, почему следопыты не нашли ничего до наступления бури? Вот будь ты, скажем, тем або с ружьем — что бы ты сделал?

— Смылся бы побыстрее, вот что, — не задумываясь, ответил Каланча.

— И не попытался бы даже перелезть и посмотреть, не ранил ли ты человека или, того хуже, убил?

— Я понаблюдал бы с этой стороны, движется он или нет, а потом бы рванул наутек. Поступил бы точно так же, как або. А потом, почему бы не принять во внимание, что трекеры не могли найти никаких следов, потому что все следы затоптало проходившее вдоль Изгороди стадо? Я со своими верблюдами был на озере. Так ведь и мои следы тоже были стерты.

— Ты полагаешь, что быки пили на том же месте, где мы поим наших верблюдов?

— Примерно отсюда они удалились от Изгороди и двинулись к озеру. Практически тем же путем, что ходим и мы. Кроме того, было темно, и угонщики, конечно же, не видели ни мэйдстоунского лагеря, ни самого учителя, живого или уже мертвого.

— Мне кажется, мы с тобой немного не понимаем друг друга, — осторожно сказал Бони. — Я думаю, что ты ошибаешься в датах.

— Как это?

— Давай рассуждать так, Каланча: Мэйдстоун выехал из Квинамби, с центральной усадьбы, восьмого июня после обеда. Джонс полагает, что учитель сразу же направился к центральной усадьбе Лейк-Фроум-Стейшн. А он вместо того переночевал у «Колодца 9», а на следующий день поехал дальше, к «Колодцу 10», чтобы остаться там на ночь. В ночь с девятого на десятое мимо тебя по ту сторону Изгороди прошло стадо, и, как ты говоришь, это стадо свернуло здесь к озеру. Допустим, угонщики не увидели костер Мэйдстоуна. Тогда мы должны предположить, что он уже погас. Итак, в ночь на десятое июня Мэйдстоун лежал неподалеку от «Колодца 10», рядом с остывшим костром, а угонщики гнали стадо к озеру. Теперь о человеке с винчестером. Если наша версия о несчастном случае верна, он должен был находиться у ворот, когда Мэйдстоун возвращался от озера с котелком — то есть до того, как стадо затоптало его следы. Так ведь?

— Должно быть, так, — пробормотал Каланча и вынужден был тут же сознаться, что соврал, утверждая, будто ночевал у Десятимильной точки, когда мимо угонщики гнали скот.

— Не у Десятимильной, а у Пятимильной точки был я в ту ночь, — сокрушенно качая головой, проговорил он. — Ну, да ладно, а вот, хотелось бы мне знать, не собирался ли, часом, этот або с ружьем встретиться с угонщиками?

— Возможно, Каланча, но очень маловероятно. Ведь подстрели он по ошибке Мэйдстоуна, он бы тотчас возвратился к своим и сообщил о происшествии Мозесу или Чарли Бесноватому. Итак, мы снова приходим к выводу, что здесь скорее всего несчастный случай.

Каланча-Кент кивнул, достал из кармана трубку и набил ее сигаретным табаком.

— Ты, похоже, парень образованный, — утвердительно сказал он. — Так все аккуратно по полочкам разложил.

— Слишком аккуратно, Каланча. Мне не хотелось бы, чтобы ты болтал об этом с Ньютоном, Леввеем или еще с кем. Пускай полиция сама до этого докопается. В конце концов, им за это деньги платят. А потом, какого дьявола нам вмешиваться в это дело с угоном скота? Ни к чему нам это, верно?

— Ни в коем случае, Эд!

— Ты ведь только с Ньютоном об угонщиках-то говорил, и он заверил, что никому ни слова не скажет. Обещал по крайней мере, что не впутает тебя ни в какую историю.

«А ты, оказывается, вовсе не так уж глуп, дружище», — подумал Бони, когда Каланча спросил его, откуда он знает, что Мэйдстоун ночевал у «Колодца 9». Бони ответил, что хотел набрать воды и случайно обнаружил остатки большого костра. На этом же месте валялся пустой спичечный коробок, в Квинамби таких не было — там продавали спички другой фирмы.

— Не найди я этого коробка, можно было бы с таким же успехом предположить, что это старый костер Нуггета, — пояснил он. — Но помни, что это я только тебе говорю.

— Можешь на меня положиться, Эд. Надо же, как ты классно все продумал. Тебе бы в сыщики! Один мой кузен был в Мельбурне полицейским. До сержанта дослужился. Очень большие способности к этому делу имел.

Покуда Каланча рассказывал о своем кузене, Бони задумчиво разглядывал тощего парня. Он до сих пор так и не составил определенного мнения об этом чудаке, однако теперь многое виделось ему значительно яснее. Каланча давал разноречивые показания о месте ночевки в ночь на десятое июня. Видимо, чтобы запутать историю с угнанным скотом, не желая иметь дело с угонщиками.

Теперь ситуация прояснилась, известные факты выстроились в логическую взаимосвязь. Мэйдстоун добрался девятого июня до «Колодца 10» и решил ночью пофотографировать на озере. Каланча-Кент ночевал в пяти милях севернее ворот, а не в двух или даже в десяти милях, как говорил раньше. Около двух часов ночи, когда костер Каланчи уже погас, угонщики гнали мимо его лагеря стадо быков. Скоту надо было пройти пять миль до ворот и еще милю до озера. В шести милях южнее ворот останавливался Нуггет со своими людьми — если, конечно, верить Нуггету.

Это был очень большой вопрос — можно ли верить Нуггету? Выяснив, где находился в ту важнейшую для следствия ночь Каланча, инспектор теперь должен был решить — верить словам Нуггета или нет.

До сих пор дело выглядело так, будто речь идет о немотивированном преступлении. Поэтому и возникло большое искушение свести все к несчастному случаю на охоте. Бони знал, что случаи, когда в буше человека по ошибке принимали за кенгуру — особенно при плохой видимости, — не так уж редки. Даже на коллективной охоте, где каждый опасается, как бы не угодить в компаньона, случались такие досадные ошибки. А ведь здесь-то человека встретить никто, конечно, и не рассчитывал. Но попробуй угадай, кто этот незадачливый стрелок? Подозреваемых-то практически нет. А если все же умышленное убийство? Да нет! Учитель был всем здесь чужой, и ни у кого из тех немногих, что находились поблизости, убивать его не было никакой объяснимой причины. Может, угонщики скота? Нет, совершенно невероятно. Они-то как раз постарались бы этого избежать: привлекать к себе внимание совсем не в их интересах. Их операции должны выполняться тайно и быстро, как ночное ограбление банка.

Угонщики точно знали, что без помех могут добраться до «Колодца 10», а оттуда — к месту, где никакому фэнсеру быков уже не увидеть. Леввей должен был в тот день ехать в Квинамби, однако сказал Каланче, что не поедет, потому что собирается поработать немного западнее центральной усадьбы. Итак, получается, что он со своими людьми находился далеко от Изгороди, возле которой гнали похищенный скот. Расстояние это составляло примерно девяносто миль. Но ведь кто-то должен же был известить угонщиков, что в эту ночь воздух чист. Прежде всего об этом знал Каланча и, без сомнения, управляющий Квинамби, а кроме того, еще и Чарли Бесноватый, и вождь, и, наконец, Нуггет и его орава...

Мистер Кент закончил жизнеописание своего кузена, встал и налил воды в котелок, чтобы приготовить чай. Бони встряхнулся — слишком глубоко погрузился он в раздумья.

— Слушай, а ты не ведешь случайно дневник? — спросил он. — Как же ты узнаешь, когда подходит время ожидать здесь Леввея, чтобы вручить ему список заказов?

— Ну, это очень просто, Эд. Я читал как-то про одного человека, у которого не было календаря. Он обходился палкой, насекая на ней каждый день зарубку. Вот и я каждый вечер, перед тем как лечь спать, делаю зарубку на палке. Начинаю я всегда с того дня, как ухожу отсюда. Дважды забывал, и тогда мне приходилось самому топать в Квинамби за харчами.

— Значит, ты ходил по тропке, что идет мимо «Колодца 9». А далеко от этой тропки до «Колодца 6»?

— Когда находишься примерно в четырех милях от центральной усадьбы, отойди от тропы в сторону на семь миль — вот тебе и «Колодец 6».

— Ты уже бывал там? — продолжал допытываться Бони.

— Нет, не случалось как-то. А потом, там в основном кучкуются черные.

— Не знаешь, давно уже у Нуггета его «саваж»?

— Да вроде бы он купил его у разносчика, когда тот в последний раз приезжал в Квинамби. Дай-ка сообразить... Да, точно, примерно за месяц до убийства это было. А до того у него был винчестер, как и у меня.

Закипел чай. Бони и Каланча поужинали, расстелили одеяла и улеглись спать. А на следующее утро Бони возобновил разговор о ружье Нуггета.

— А куда Нуггет девал свой винчестер?

— Черт его знает, Эд. Возможно, продал черным. Они же со всеми ведут торговлю. Ей-Богу, смех один с этими або. Хлебом их не корми, дай только купить-продать что ни попадя. Купит штаны, а через неделю ходит уже в других. Точно так же и с ружьями. Купит кто себе ружье, а все остальные ребята пляшут вокруг него, пострелять просят.

— И один из них, значит, едва не уложил Нуггета?

— Да, чуть-чуть не поймал он тогда пулю в живот. Страшенно разволновался.

— Когда это было-то?

— Да незадолго до того, как Нуггет купил «саваж».

— А тебе не кажется, что Нуггет поостерегся бы после этого продавать черным винчестер? Не помню, Ньютон мне, что ли, рассказывал, как Нуггет слезно жаловался ему. «Вообще бы, — говорил, — надо запретить продавать черным оружие».

— Тогда у Нуггета винчестер вроде бы еще был. Но за точность я, как говорится, не ручаюсь. Дай-ка я заварю чай. Ну вот. А может, он отдал ружье Мэри. Я не знаю, известно ли тебе, что Мэри — сестра его жены. Красивая лубра, лет двадцати пяти. Случись мне встретиться с ней один на один, уж она бы у меня не увернулась.

— Она, чего доброго, и пристрелить тебя может.

— А то нет! Говорят, стреляет без промаха. — Каланча поразмыслил немного, потом рассмеялся: — И все же я бы рискнул! О, слышишь, мотор тарахтит? Похоже, Джек Леввей едет.

Грузовик из Лейк-Фроум-Стейшн проскочил через ворота и остановился в нескольких ярдах от лагеря. Каланча протянул Леввею список. Управляющий кивнул Бони.  В кузове сидели три аборигена. Они не произнесли ни слова, но, пока машина не вырулила на тропу, ведущую в Квинамби, смотрели на Бони во все глаза.

11

До вечера было еще далеко, как вдруг как-то странно помрачнело. Уже несколько дней на небе не было ни облачка. Бони решил было, что нахонец-то надвинулись тучи, и взглянул вверх. Однако солнце сияло как и прежде. И все же дневной свет заметно потускнел. Оттого, может быть, что открытая, поросшая голубоватым кустарником местность сменилась унылой серой равниной, покрытой высохшей травой, из которой лишь кое-где торчали пропыленные деревца.

Бони шагал вдоль Изгороди, ведя в поводу верблюда-вожака. Мирно побрякивал колокольчик на шее замыкающего животного. День был как день, местность знакомая, ничего экстренного не намечалось. Один из столбов следовало заменить, и Бони уложил верблюдов на колени. Он срубил мульговое дерево, освободил трухлявый столб от проволочной сетки, вытесал новый столб, вбил на место прежнего и закрепил на нем сетку и обе нитки колючей проволоки. На все ушло полчаса.

Покончив с работой, Бони прислонился спиной к горбу Кошмара и свернул сигарету. Солнце сияло как и прежде, и все же казалось, что день какой-то слегка притушенный. Весь мир погрузился в реденькие сумерки, однако тени прочерчивались, как всегда, резко.

Занятый думами, Бони не спеша курил сигарету. Похоже, причина непонятных сумерек средь бела дня — в нем самом. Депрессия — вот что это такое. А может, и желудок дает о себе знать. Хотя до сих пор соленую колодезную воду он воспринимал вроде бы вполне удовлетворительно. Так или иначе, но психологический кризис здесь налицо, это уж точно.

Он продолжил свой обход, автоматически оглядывая тянущуюся мимо бесконечную Изгородь. Снова и снова задавал он себе один и тот же вопрос: уж не аборигены ли пошли в атаку? Где-то на гигантской этой территории, где на одного жителя приходится десять, а то и более квадратных миль, сидит на корточках у маленького костерка человек. А может, даже и не один, а двое-трое черных. Старики глядя на которых и не подумаешь, что они все еще активно участвуют в управлении племенем. Этим людям ведомы секреты, доставшиеся им по наследству от тысяч предыдущих поколений. Они обладают способностями, которые из страха перед законами белых и по собственной лености до поры до времени держат втуне.

Когда Бони прибыл в Квинамби и к Изгороди, аборигены вели себя совершенно спокойно. Однако теперь он распустил через Ньютона слух, будто он — Бони — на самом деле вовсе и не фэнсер, а сотрудник уголовной полиции. И этим всполошил черных. Они спорили несколько дней и ночей и наконец пришли к заключению, что от метиса необходимо отделаться. Ибо они хранят тайну, которую он раскрыть не должен.

Что могут говорить о нем старики у костра? Как оценивают они ситуацию? Этот метис живет как белый и кормится случайной работой на фермах. Так, по крайней мере, кажется. Говорят, правда, будто он полицейский, но доказательств тому нет. Поэтому силу применять здесь не следует, а вот попытаться пустить в ход искусство внушения, пожалуй, стоило.

Так вот и сидели они на корточках у костерка, объединяя свои силы внушения, чтобы лишить Бони душевного равновесия. Первым делом они попытались усыпить его, как поступает всякий гипнотизер, чтобы сделать пациента восприимчивым к его приказам.

Заподозрив, что странное недомогание объясняется отнюдь не употреблением колодезной воды, Бони уверился в том, что черные с помощью телепатии начали свою первую осторожную атаку. А это уже доказательство, что аборигены что-то скрывают и это что-то определенно связано каким-то образом со смертью Мэйдстоуна. Нельзя не учитывать и другую причину, хотя и очень слабую: может, Нуттета просто не устраивал перевод с «его» участка Изгороди на другой, и он попросил свое племя что-нибудь предпринять. Одно не вызывало сомнений — Бони был метис, и хотя в нем смешались пополам черная и белая кровь, наследство, полученное от черных предков, было все же сильнее, чем доставшееся от белого отца. Поэтому для або он представлял собой более легкую жертву, чем белый человек.

Бони знал, что это был страх, который может убить. Несмотря на все врачебное искусство, множество людей умирает от чистого страха. Давно ведь известно, что между психическими заболеваниями и душевной дискомфортностью существует определенная взаимозависимость. Он знал также, что передача мыслей — не фантазия. Было доказано, что телепатическая передача возможна даже на большие расстояния.

Бони ясно понимал: наследство черной расы в нем доминирует, а предания або гласят, будто человек должен умереть, если направить на него колдовскую косточку. Здесь дело не только в суевериях, как у белых, страх как переживающих, если черная кошка перебежит дорогу, потому что родители с детства говорили им, что это сулит несчастье. Бони и прежде страдал уже от конфликта между интеллектом и эмоциями. Однажды он тяжело заболел. Тогда на него направили целых пять колдовских косточек да еще в придачу орлиные когти. Это была месть племени кальхутов — всего лишь за то, что он разыскивал убийцу человека, причинившего вред кое-кому из их племени. Одно лишь редкостное стечение счастливых обстоятельств спасло его в тот раз. А теперь, значит, снова? Нет, воля к жизни в нем сильна, и просто так его не возьмешь. Впустую стараются черные волхвы добывать чародейный порошок, отворяющий тело, чтобы в него могло проникнуть исходящее из колдовской косточки волшебство. И все же депрессия с усталостью — начальные стадии колдовства с косточкой — могут изрядно помешать его розыскам.

Правда, у него было и преимущество. Аборигены отлично знали, что смерть человека здесь, в буше, неминуемо вызовет полицейское расследование и, чего доброго, может грозить им даже процессом по обвинению в убийстве. Тут следовало все очень точно взвесить и лишь после многодневного обсуждения у костра решить, доставать или не доставать один из священных камней Мауиа. Эти камни обладают волшебной силой, и их тщательно прячут. Камень надо скрести, пока не наберется достаточно пыли, которой можно бы посыпать спящего инспектора Бонапарта.

«У меня остается лишь один выход! — думал Бони. — Я должен немедленно пресечь акцию аборигенов. В жизни много всякого, но одно-то уж я твердо усвоил: опасности надо смотреть в глаза!»

Он посидел немного, глубоко уйдя в свои думы. Ему вспомнилось вдруг, что в день отъезда из дома он совсем упустил из виду кое-что. Бони открыл свой потертый чемодан и ощупал карманы спортивной куртки, что была на нем, когда он прибыл в Квинамби.

Инспектору потребовалось на это всего несколько минут, потом он оседлал Рози и отправился в Квинамби. Это была долгая, утомительная скачка, поскольку место расположения лагеря аборигенов он точно не знал. Наводить справки в центральной усадьбе ему не хотелось: незачем настораживать або раньше времени. Важно было приехать до рассвета, а это вдвойне затрудняло поиск лагеря. Да и отыскав его, все равно пришлось бы искать Старого Мозеса и знахаря, ибо Бони не сомневался, что оба они — главные закоперщики направленных против него козней.

Бони обогнул центральную усадьбу и поехал дальше, пока не достиг тропы, которой пользовались работающие на ферме аборигены, и поскакал вдоль нее, держась, однако, на некотором удалении. Наконец он добрался до скопления примитивных, сооруженных из древесной коры и оцинкованной жести хижин. Это, надо полагать, и был аборигенский лагерь.

В небе сияла полная луна. Кроме нескольких страдающих бессоницей собак, ничто не нарушало ночной покой. Бони остановился и огляделся. Чуть поодаль темнела стайка мульговых деревьев — то, что ему и требовалось. Он подъехал, спешился и привязал Рози к одному из стволов. Позади лагеря громоздились скалы. Не иначе именно там и находилось тайное убежище знахаря и его помощников. Инспектор крадучись двинулся туда. Пройдя первую скальную гряду, он оказался на обрывистом берегу затерявшегося в скалах пересохшего ручья.

Бони осторожно двинулся дальше. Лунный свет был столь ярок, что он без труда мог обходить сухие ветки, не выдавая себя преждевременно громким треском. Ночь была холодная, но ладони его взмокли от пота. Он все еще никак не мог стряхнуть с себя страх — кровное наследие своих черных предков. Вдруг он остановился. Из-за скалы поднимался дым маленького костерка. Бони продолжал свой беззвучный путь, зорко вглядываясь в ночь и оставаясь невидимым для других.

Три аборигена сидели на корточках вокруг костра. Все трое были совершенно наги. Только на лодыжках у них болтались браслеты из птичьих перьев. Черные тела або лоснились в зареве костра.

Они отрешенно уставились на пламя. Один из них — Бони предположил, что это знахарь Чарли, — скреб небольшой камень и собирал сыплющуюся с него пыль на кусочек древесной коры. На фоне костра четко просматривались три черных, неподвижных, словно высеченных из камня лица. Бони едва осмеливался дышать. Он показался себе вдруг маленьким и беспомощным: ему довелось одновременно стать и объектом, и свидетелем древнейшей церемонии, постичь же ее суть ни ему, ни белым, на которых он работал и среди которых жил, было не дано.

План, с которым он спешил сюда, показался вдруг ему мальчишеским, вздорным, но менять его Бона все же не хотелось — он во что бы то ни стало должен нарушить это телепатическое действо, должен — без оглядки на последствия — показать кукиш всей их церемонии. У Бони было ощущение, будто все его суставы налились свинцом, и двигаться он мог лишь огромным напряжением воли. Он молча шел дальше, пока в каких-нибудь пяти ярдах от костра не обнаружил большой камень, за которым и притаился.

Трое сидящих, как в трансе, вокруг костра аборигенов ни на что вокруг не реагировали. Бони вытащил из кармана маленький пакетик и швырнул его через головы черных прямо в костер. Тройка аборигенов испуганно вскочила. И тут грянул поистине пушечный гром, разметавший горящие сучья во все стороны. Это было уж слишком! Страх перед духами тьмы, которых они сами только что заклинали, неистребимо сидел в сердцах аборигенов. В паническом испуге они мигом ударились в бегство.

Бони сразу ощутил, Как нервное напряжение, от которого он так страдал, будто ветром сдуло. Пакетик с зарядом для фейерверка, что он обещал своему младшему сыну, да так и позабыл отдать, разметал по всем ветрам всех злых духов вместе с остатками костра. Шутка сняла все чары. Теперь никакая колдовская косточка не страшна, теперь Бони снова чувствовал себя надежно защищенным от всякой чертовщины. И наплевать ему теперь, видит его кто или нет. Бони, не таясь, вернулся к Рози и поскакал обратно, к своему лагерю.

Окончание следует

Артур У.Апфилд, австралийский писатель Перевод Н.Вокам Рисунок К.Янситова