В начале 1880 года первая исследовательская британская экспедиция, возглавляемая профессором Исааком Балфоуром, прибыла остров Сокотра. Ученые намеревались собрать коллекции горных пород животных и растений. Результаты ботанических исследований получились, ошеломляющими: за 48 дней на Сокотре обнаружили более 200 видов неизвестных науке растений, часть которых относилась к 20 новым родам. С той поры за островом прочно утвердилась слава ботанического рая, его стали называть «Галапагосами Индийского океана».

Сокотра — самый крупный из островов одноименного архипелага, расположенного в северо-западной части Индийского океана. Он входит в состав Республики Йемен. Его протяженность с запада на восток 120 км, а ширина не превышает 40. Внутренние районы Сокотры гористы. Изрезанные глубокими долинами горные плато местами имеют пологие спуски к каменистым прибрежным долинам, окаймленным белыми песчаными пляжами, а местами — круто обрываются в море.

По одной из версий, название «Сокотра» восходит своими корнями к древнесанскритскому выражению «Обитель благодати», которую хорошо знали мореплаватели древности: остров удачно расположен на перекрестке морских путей, связывающих порты Персидского залива и Индии с Восточной Африкой и Аденом. Здесь пережидали штормовую погоду, пополняли запасы пресной воды и продовольствия, обменивались товарами и новостями. Но, скорее всего, название острову дали арабы, и означает оно не что иное, как «Рынок драконовой крови». Драконовой кровью называли кроваво-красную смолу, выступающую на стволах некоторых видов древовидных драцен, или драконовых деревьев. Одно из них — драцена киноварно-красная — произрастает на Сокотре. На протяжении столетий из этой смолы изготавливали художественные краски и цветной лак. То, что красный цвет смоле придают стойкие и яркие пигменты дракорубин и дракокармин, установлено специалистами давно, но их биологическое значение до сих пор остается загадкой.

Драконовы деревья — это древние реликтовые растения, 20 млн. лет назад их ареал охватывал огромные пространства от Мадейры, Сомали и Эфиопии до южных границ России, но до наших дней сохранились лишь крошечные его части, удаленные на тысячи километров друг от друга. Ближайший родственник сокотранского вида растет на Канарских островах Атлантического океана — это «кровоточащее» драконово дерево Dracaena draco, но увидеть его там можно в основном в искусственных насаждениях. На Сокотре же драцены киноварно-красные, с массивными конусовидными стволами, увенчанными густыми кронами, напоминающими вывернутые ветром зонты, до сих пор вполне обычны в горах выше 300 м над уровнем моря.

Не меньшую известность острову принесли деревья семейства бурзеровых — босвеллии и коммифоры, — чья кора при повреждении источает тягучие капли насыщенной эфирными маслами смолы. Из смолы босвеллий изготовляли одно из самых востребованных со времен жрецов Древнего Египта и Вавилона благовоние — ладан, а из смолы коммифор — мирру, широко применявшуюся в медицине и при бальзамировании умерших. На этом острове произрастает по меньшей мере 8 эндемичных видов босвеллий (причем последний вид был описан только в 2002 году) и 3—4 вида коммифор. Сокотра славится еще одним целебным растением — алоэ, сок которого сокотранцы высушивали и превращали в легендарный сабр, заживляющий раны и помогающий при многих заболеваниях.

В отсутствие естественных врагов

На острове есть немало растений, поражающих своим курьезным обликом. «Нижние части склонов покрыты жабоподобными огуречными деревьями. Их серые стволы, разбухшие от млечного сока, походят на слоновые ноги и увенчаны редкой челкой из жестких морщинистых листьев. Эти деревья цветут мелкими желтыми цветками и приносят маленькие бесполезные плоды — наверное, мне следует назвать их огурцами» — так описывал известный ботаник Дуглас Боттинг свои впечатления от знакомства с дендросициосом сокотранским — единственным деревом в обширном семействе тыквенных, все прочие члены которого — лианообразные травянистые растения. Еще одна ботаническая диковинка Сокотры — дорстения гигантская (Dorstenia gigas). Большинство видов дорстений — обитатели влажных тропических лесов, и лишь единицы из них сумели освоить засушливые места, превратившись в миниатюрные стеблевые суккуленты, чьи размеры кажутся еще меньше оттого, что их мясистый стебель почти полностью погружен в почву. Дорстения Сокотры, оправдывая свое видовое название, вырастает до размеров невысокого деревца с раздутым стволом, на верхушке которого красуется плюмаж ланцетовидных листьев. В списке островных растений-переростков долгое время числился и достигающий 4 м в высоту кустарник дирахма сокотранская (Dirachma socotrana), поскольку систематики относили ее к семейству гераниевых, среди которых даже низенькие полукустарники — большая редкость. Но сейчас дирахмовые выделены в отдельное маленькое семейство, содержащее всего два вида растений, один из которых произрастает на Сокотре, а второй недавно обнаружили на Сомали.

Пока не вполне понятно, почему изоляция порой приводит к гигантизму среди животных и растений. Вспомним гигантских сухопутных черепах Галапагосских островов, не родственных им, но столь же огромных черепах Альдабры, варанов острова Комодо, древовидные крестовники и достигающие 2 м в высоту лобелии, произрастающие у снеговой линии гор Восточной Африки. Возможно, в случае с Сокотрой решающим фактором оказалось отсутствие крупных травоядных животных. Вот почему многие растения на острове лишены острых колючек, а ткани их не содержат ядовитых веществ. Пасущихся здесь в настоящее время коз, коров, ослов и верблюдов сотни лет назад завезли люди.

К весьма любопытным представителям сокотранской флоры относится и адениум тучный, принадлежащий к тому же семейству кутровых, как и хорошо знакомые нам олеандр и барвинок, но разительно отличающийся от своих изящных родственников ярко выраженным суккулентным обликом. Причудливо искривленный ствол этого дерева служит резервуаром для хранения влаги, расходуемой в засушливое время года. При высоте до 3,5 м он порой достигает в диаметре 2 м. В период цветения его толстые ветви-обрубки внезапно покрываются нежными ярко-красными цветами. Из-за способности к такому чудесному преображению англичане называют адениум «пустынной розой».

Африканский осколок

Говоря о представителях островной флоры, постоянно приходится употреблять слово «эндемик», означающее, что распространение данного растения строго ограничивается островом. Действительно, по последним данным, на Сокотре произрастает более 850 видов растений, из которых около 270 видов растут только там. По уровню эндемизма Сокотра входит в десятку самых богатых островов на планете.

Возникает законный вопрос: почему на этом кусочке суши оказалось сосредоточено столь бесценное флористическое богатство? Ответ кроется в геологической истории архипелага. Сокотра откололась от Африканской литосферной плиты около 40 млн. лет назад, приблизительно в то же время, когда Красное море и Аденский залив пролегли между Африкой и Аравийским полуостровом. Острова архипелага, ныне разделенные морскими мелководьями, раньше составляли единое целое, и живая природа этой большой суши была богата изначально, и потому что здесь проходила граница трех биогеографических регионов, и потому что жаркие, засушливые равнины прилегали к укутанным туманами горам. Судьба оказалась благосклонна к Сокотре. Анализ слагающих остров горных пород неопровержимо свидетельствует, что при изменениях уровня Мирового океана значительная его часть оставалась на плаву и ни разу не затоплялась морем. Несомненно, что многие виды растений Сокотры — это чудом уцелевшие в условиях островного существования осколки древних флор, исчезнувших на материке. Ученые называют такие виды реликтовыми эндемиками, или палеоэндемиками, в отличие от неоэндемиков — сравнительно молодых видов, возникших в результате эволюции предковых форм, но не сумевших широко расселиться. Конечно, между двумя категориями эндемиков могут существовать и множество переходных форм. Анализ современного распространения реликтовых эндемиков — одна из увлекательнейших задач биогеографии, позволяющая заглянуть в далекое прошлое Земли. Так, наличие близкородственных видов древовидных драцен на Сокотре и на Канарских островах доказывает, что во времена расцвета этого таксона те и другие острова входили в состав одной суши — Африканского материка.

Будущее Сокотры

До середины XX века на острове побывало много научных экспедиций, но когда в 1967-м Йемен приобрел независимость, а на Сокотре обосновалась военно-морская база СССР, остров закрыли для посещения иностранцами. Международные исследования с участием йеменской стороны возобновились только в 1982 году и продолжаются по сей день, принося интересные открытия. Даже ботаники, много трудившиеся на Сокотре, находят все новые виды растений. Мало исследованы островная фауна и ее связи с фаунами Африки и Аравийского полуострова. На острове обнаружены сотни видов членистоногих, десятки видов рыб и рептилий, и это только начало зоологических исследований. Совсем недавно здесь поймали землеройку, возможно, принадлежащую к неизвестному науке виду. Ждет своих исследователей и фауна окружающего Сокотру моря, и мир карстовых пещер. В этом году здесь обнаружили пещеру длиной 7 км — самую обширную для всего Ближнего Востока.

Сокотра по праву считается наиболее нетронутым из обитаемых островов с аридным климатом. И это еще одна загадка, ответ на которую ищут биологи вместе с этнографами, привлекая к своим исследованиям опыт наблюдений и знания сокотранцев о природе острова. Оказалось, что коренные жители архипелага, который даже в наши дни из-за штормовых ветров почти полгода отрезан от внешнего мира, давно осознали, что их жизнь и благосостояние полностью зависят от сохранности природного окружения. Поэтому на протяжении веков здесь было запрещено рубить живые деревья и кустарники, скот пасли, регулярно сменяя пастбища, чтобы не допустить их истощения. За соблюдением системы этих правил и запретов, многие из которых нашли отражение в верованиях и фольклоре островитян, строго следили старейшины племен.

Что же ждет Обитель благодати в будущем? Будет ли так же актуально для нее это название?

Дальнейшая жизнь острова во многом зависит от помощи международного сообщества, от того, насколько быстро присвоят ему статус особо охраняемой территории и внесут в число объектов Всемирного природного наследия ЮНЕСКО, что намечено на ближайшие годы.

Ирина Травина

К Чукотке нельзя быть равнодушным. Либо она изначально непонятным образом отталкивает, либо, наоборот, необъяснимо притягивает к себе. Но те, кто поддался ее чарам и нашел возможность попасть в этот край хоть раз, неизбежно оставляют на Чукотке часть души. И всю жизнь помнят о ней. Эта земля для тех, кто готов испытать сильнейшие эмоции и поставить под сомнение верность давно устоявшихся правил жизни, временных и пространственных параметров, определяющих порядок существования.

От Москвы до Анадыря, административного центра Чукотского автономного округа, девять часов лету на современном лайнере. В мире, конечно же, существуют и другие экзотические рейсы, но вряд ли найдется более странный, чем этот чартерный анадырский, или, скажем, регулярный на Певек. «Девять часов, которые потрясут вас» — вот что это такое. Места не по номерам: выбирай свободное, в итоге — толчея. Каждому второму нужно как-то пристроить огромные баулы, в основном китайские сумки, перемотанные скотчем или шнурками. Все разговаривают громко и бодро, смеются и окликают друг друга. По салону свободно прогуливается собака, правда, в наморднике… Почему-то у всех большие запасы еды и напитков, не только спиртных, и добро это оказывается в руках пассажиров с самого начала пути. «Ребята, кормить будут два раза! Куда вам столько еды?..» — хочется сказать. А потом задумываешься. Вот у меня — ничего с собой нет. А отправляюсь я в страну, где жизнь — одна нескончаемая экспедиция, в страну чукчей и эскимосов. Может быть, стоило следовать старому доброму закону, выработанному геологами и золотодобытчиками: ешь побольше, пока есть пища?.. Да, легкомысленно я поступила, а ведь не новичок на Севере. Ну да теперь уже поздно.

Смотрю на людей, которые меня окружают. Глубокие морщины режут лица мужчин, неестественно потемневшие от полярного загара. И мода у них своя: кожаные куртки и клетчатые рубашки, заправленные в джинсы, которые застегиваются очень высоко на талии. Женщины впечатляют своими высокими и сложными лакированными прическами — вот как у моей соседки по ряду. На левой руке ее блестят в солнечных лучах, проникающих сквозь иллюминатор, золотые часики с тонким браслетом на пухлой руке, и как она смогла застегнуть этот браслетик? На этой мысли я задремала, и следующее, что я помню, — лязг шасси о взлетную полосу.

Скорость муниципального развития впечатляет, особенно, если учитывать, что первый деревянный дом тут появился в 1889-м, а в 50—60-х годах ХХ века часть поселенцев еще жила в землянках. Бум пришелся на самые последние годы. Но этому уже никто не удивляется с тех самых пор, как губернатором сделался энергичный любитель футбола и виртуоз большого бизнеса Роман Абрамович. В январе 2001 года в более чем скромном Доме культуры Анадыря он скромно же вступил в должность, и, несмотря на то, что с момента вступления он не слишком часто посещал доверенный ему край лично (по признанию миллионера, ему трудно дышать здешним «сухим воздухом»), «рука начальника Чукотки» видна везде. И результаты, как говорится, налицо — они поддаются статистической фиксации. В первый же год своего «наместничества» владелец богатейшей «Сибнефти», используя личные средства, удвоил бюджет округа. Сады Семирамиды над вечной мерзлотой от этого, конечно, не расцвели, но: во-первых, вчетверо выросли зарплаты — почти до 20 тысяч рублей в месяц. Теперь, исключая Москву и Питер, нигде в России не платят больше. Во-вторых, практически исчезла безработица. В-третьих, забурлила хозяйственная жизнь: югославы построили в Анадыре новый аэровокзал (его в шутку называют тут «Домодедово-2», поскольку подряд получила та же компания, что занималась реконструкцией московского аэропорта), турки — как и везде на свете — жилые дома (говорят, в столице за последнее время появилось множество курчавых смуглых детей), разведываются нефтяные месторождения и золотые жилы, восстанавливаются шахты… Наконец, в-четвертых, опять-таки не рядовой случай для России — рождаемость превысила смертность! Говорят, кстати, что в последнем деле роль сыграла не только материальная щедрость олигарха, благоволящего к молодым семьям, но и остроумная мера, принятая им под давлением обстоятельств…

Приехав на Чукотку, Абрамович-де застал ее буквально изнемогающей от пьянства. Трезвого мужчину — особенно в аборигенной среде — нельзя было встретить ни в какое время суток. И тогда губернатор-предприниматель распорядился выдать им всем пластиковые банковские карточки для расчетов по зарплате. Официально — потому, что в северных условиях доставка наличных денег крайне затруднена. А фактически… Самогонщики карточек не принимают. Оленеводы стали меньше пить и обратили внимание на жен. Впрочем, Абрамович не скрывает стратегической цели: помочь громадному большинству жителей переехать на Большую землю с Чукотки. Он считает, что она для полноценной жизни, в общем, непригодна. «Страна живет в рыночных условиях, и дотации государства будут постепенно снижаться… Все должны это понимать и быть к этому готовы. Жить в округе дорого, и поэтому всем нужно реально оценивать свои силы… В этом году планируется помочь с переселением в центральные районы страны примерно двум с половиной тысячам человек», — говорится в очередном губернаторском послании депутатам окружного парламента и всем гражданам. По всей видимости, вновь утвержденный Абрамович будет и далее воплощать идеи с переселением. Алексей Анастасьев

Об истинном значении слова «пурга» — Анадырь не спит и не замерзает — Герои севеpа

Пассажиры еще сидят в своих креслах, а в самолет уже входят пограничники: «Будьте добры, паспорта и документы!..» Вся территория Чукотки — зона особого пограничного режима, и все посетители — нерезиденты — должны иметь специальные пропуска, в которых указаны цель визита и районы, куда ты направляешься. Мой итальянский паспорт привлекает внимание офицера, но я не переживаю — бумаги в порядке. Нужно пройти в крошечную комнату на втором этаже аэропорта — зарегистрироваться. Там душно, и сразу хочется спать, тем более что девятичасовой сдвиг времени ни для кого не проходит просто так, но когда я выхожу из здания, всякую заторможенность мгновенно сносит ветром. В прямом смысле слова — ветром: как я могла забыть о нем? Он сопровождает путешественника по Чукотке всегда и везде, зимой и летом — круглосуточно. «Южак», «северяк», восточный, западный — обычно холодный, редко теплый, но непременно ветер. Казалось бы, не самое страшное природное явление, во всяком случае, не опасное, но к нему нужно привыкнуть.

Как и к ожиданию — нетерпеливому человеку на Чукотку лучше не приезжать. Ничего здесь не дается сразу: багаж ждем много дольше, чем в любом другом аэропорту мира. Но, главное, тут полагается ждать погоды. От нее зависит почти все. Начнется, например, зимой пурга, казалось бы: что удивительного? Но жители более умеренных широт даже не представляют себе, что в действительности значит это слово. Жизнь на несколько дней замирает, таится, словно и нет ее.

Чукотское время тоже делится на сугубо специфические единицы измерения. Секунда и минута не в счет. Час тоже находит редкое применение, в ходу — дни, месяцы и годы. Пушистые бездомные собаки, спокойно, как полярные сфинксы, сидящие при выходе с аэровокзала, лучше всех знают, что торопиться не нужно. Точнее — некуда. И так уж край света. Псы греют затвердевшие на морозе носы под тусклым, низким, белым солнцем и с интересом, но невозмутимо наблюдают человеческую суету: приезжих и встречающих, которые копошатся возле множества УАЗиков и «Уралов», припаркованных поодаль.

Трудно представить себе добропорядочного мужа, прибывшего за любимой женой на «Урале», предположим, в миланскую «Малпензу» или даже в Пулково или Шереметьево. На Чукотке невозможно представить себе чтолибо иное — других машин фактически нет (исключение составляет только город Анадырь). Кому они нужны, если на территории площадью больше двух Италий — нет асфальтированных дорог?

Только так называемые «бетонки», а чаще и вовсе «грунтовки» обеспечивают «пунктирное» транспортное сообщение между поселками в теплый период. В холодный же — их сменяют более многочисленные «зимники». Оба типа путей бьются, пробиваются к началу соответствующего сезона, а на следующий возобновляются и обслуживаются только в том случае, если их обслуживание именно на данном участке по-прежнему нужно. Нередко бывает, что путь, в прошлом легко проходимый, сегодня выглядит неоправданно опасным — его поглотила природа: тундра, ручьи, реки. О таком пути просто забывают, никто и не заметит, что здесь еще недавно струилась ниточка человеческих связей. Перед тем как отправиться путешествовать по Чукотке, благоразумно собрать подробные сведения у водителей, но это не всегда удается. Ведь каждый из них с достоверностью может говорить только о «своем», привычном участке, и просто не знает, что творится в соседнем районе.

На этом «подготовительном» этапе суровый автономный округ встречает нас по высшему классу — бетонкой до столицы. Вообще, свидетельствую: Анадырь в XXI веке — настоящий город.

Дома в основном пятиэтажные, окрашены яркими веселыми красками, и они, как детская книжка с картинками, притягивают к себе наши взгляды, отвыкшие в мягком буро-коричневом пейзаже от цветового разнообразия. Тротуары украшены клумбами, есть большой кинотеатр, гостиниц — целых три, в том числе пятизвездочная. Светофор, правда, всего один, на центральной улице Отке. Он мигает напротив огромного супермаркета «Новомариинский», название которого повторяет старое имя города, а ассортимент и интерьеры — не уступают европейским. Причем цены не так высоки, как обычно на российском Севере. В общем, заплутав в продуктовых рядах, кто угодно забудет, что находится в суровом краю, и только огромный плакат на фасаде пятиэтажного здания «Не спи, а то замерзнешь», слоган местной радиостанции «Радио «Пурга», да и само ее название позволяют об этом вспомнить.

Да, столица Чукотки, возможно, в большей степени, чем любая другая на свете, живет отдельным островом, изолированной судьбой.

…Жаль, что, несмотря на общие обнадеживающие тенденции, нельзя пока так же сильно, как за Анадырь, порадоваться за другие чукотские города, которых и всего-то на карте два: Билибино и третий по величине Певек.

В Певеке, расположенном на берегу Восточно-Сибирского моря, осталось не больше 5 000 человек: в последнее трудное десятилетие многие уехали.

Вспоминаю 1999 год — унылые ряды контейнеров выстроились вдоль домов: семьи, прожившие здесь годы, месяцами ждали очереди, чтобы отправиться вместе с нажитым добром на «материк», на Большую землю, — так здесь называют всякую сушу, которая не есть Чукотка. Некоторые не выдерживали и бежали налегке, бросая и имущество, и квартиры.

Год 2005-й — до сих пор зияют голыми оконными проемами целые ряды брошенных пятиэтажных домов. Ни неоновых огней, ни тротуаров, не говоря уже о клумбах, ходишь по бетонным блокам, прячущим от холода городские теплотрассы, и спотыкаешься об узелки железной арматуры, которые никому никогда не приходит в голову убрать.

Впрочем, одно изменение есть: наряду с кафе «Ромашка»— еще недавно единственным местом встреч певекских жителей — открылся крупный, пестро обставленный развлекательный киноцентр, который отчаянно контрастирует с расположенной рядом серой баскетбольной площадкой советских времен. Еще дальше — океанский берег. Говорят, иногда южный ветер уносит мячи в воду — прямо «с игры».

Казалось бы, безрадостная картина, кому сюда захочется возвращаться? Тем не менее меня тянет в Певек. Почему? Быть может, именно здесь я ощущаю тот самый дух Чукотки, который действительно интригует, дух «страны мужчин, бородатых «по делу», а не по велению моды, страны унтов, меховых костюмов, пурги, собачьих упряжек, морозов, бешеных заработков, героизма — олицетворения жизни, которой вы, вполне вероятно, хотели бы жить, если бы не заела проклятая обыденка. Во всяком случае, вы мечтали об этом в юности…» (Олег Куваев, «Территория»).

Чукотке, чтобы выжить, приходится быть страной героев, и все жители Певека — маленькие герои. Причем они в большинстве своем не мечтали о героической доле. Ехали сюда в 50—60-е годы не для того, чтобы прославиться, и не для того даже, чтоб родине послужить, а просто искали хороший заработок, острые ощущения, нестандартный образ жизни и для этого готовы были претерпеть многие неудобства. Мой знакомый, водитель, крутивший здесь баранку семнадцать лет, с упоением вспоминает о том «золотом веке»: «Летал в Москву, чтобы поужинать в ресторане». Теперь не летает и по срочным семейным делам: денег хватает на скромную жизнь. Другие не летают потому, что незачем — много раз я слышала одну и ту же историю: «Переехал сюда, чтоб заработать на машину. Потом так получилось — остался. Женился, понимаешь, пошли дети… Куда ж теперь? Тут вся жизнь. Там меня никто не ждет». И так далее. Разнятся только подробности…

Все это — очевидные и хорошо известные мотивы. Однако кто-то уехал, а кто-то всетаки остался. Как мне кажется, не расстались с Чукоткой те, кто в глубине души не смог отказаться от возможности испытывать и проявлять себя каждый Божий день. Они знали, что на Большой земле придется жить по тем общим правилам, которые и на Чукотке тоже известны, но как бы на время «оставлены». Здесь жизнь экстремальна, и нужно снисходительно относиться к чужим поступкам, соответственно так же можно относиться к своим. Заповедь, в общем-то, известная, но на Западе ей мало осталось места.

Город Билибино известен атомной электростанцией, введенной в эксплуатацию в 1974—1976 годах. По поводу истинного назначения этого диковинного сооружения недоумевают даже некоторые специалисты. Официально при советской власти считалось, что станция как комбинированный источник электрической и тепловой энергии обеспечивает нужды золотодобывающей, горнодобывающей индустрии и жилых районов. Неофициально высказывалось множество догадок: одни «знатоки» намекают на близость каких-то загадочных и до сих пор не рассекреченных военных объектов, другие «кивают» на каменноугольные бассейны, расположенные неподалеку, третьи вообще заводят речь о контактах с инопланетянами… В самом деле, непонятно, ради чего в середине 70-х потребовалось вкладывать несколько миллиардов долларов в строительство за Полярным кругом теплоэнергоцентрали суммарной мощностью 48 МВт. С общечукотской системой электропередач ее связывает одна линия в 1 000 км длиной, а непосредственно отапливаются от АЭС только город Билибино и окружающие промышленные объекты, которых, как и проживающих здесь людей, становится все меньше и меньше. Так что в последние годы средняя нагрузка Билибинской АЭС составляла 15—25 МВт. К тому же у нынешних властей с АЭС забот немало. Трудно опять-таки разрешить вопрос: что с ней делать теперь? Два из четырех ее блоков сейчас бездействуют. Три года назад комиссия Минатома на 15 лет «продлила срок эксплуатации» 1-го блока АЭС. Спустя год такое же решение было принято в отношении 2-го. В 2005-м концерн «Росэнергоатом» реанимировал 3-й блок, 4-й ждет своей очереди — его также собираются реконструировать и модернизировать, потому что демонтаж АЭС дорог, если вообще возможен нынешними силами и средствами.

Голубой автобус-«вахтовка» — Время включать радикулитник — Браконьерша поневоле — «Итальянка похищает золото на Чукотке»

С тех давних пор, когда белые люди с Запада сумели прорваться на край Земли, где нынче стоит Певек, эта местность неизменно притягивала мореплавателей и путешественников. В 30-е же годы прошлого столетия, когда в Чаунском районе обнаружилось изобилие полезных ископаемых, сюда пришли геологи и золотоискатели. Государство поощряло подвиги в советской Арктике. Дух ежедневной борьбы с природой был, с одной стороны, потребностью людей (как у старателей на Аляске), а с другой — доктриной государства.

Поселок Комсомольский — 120 километров от Певека. В артели «Чукотка» сосредоточен весь производственный процесс: добыча, промывание, сушка россыпного золота и, наконец, изготовление слитков. «И сколько туда в этом году добираться на машине?» — «Часа два с половиной. Может, три — на «Урале», — задумчиво прикидывает мой старый друг, начальник нефтебазы, собственно, благодаря ему нас и пропустили на прииски. До самого недавнего времени они оставались закрытой зоной.

Собираемся в путь по хорошей грунтовой дороге, одной из тех немногих, что «поддерживаются» постоянно. Подготовка достойна «настоящей» экспедиции. Осматривается, прослушивается и простукивается так называемая «вахтовка» ярко-голубого цвета — специальный северный автобус на базе знаменитого внедорожника «Урал». Запасаются еда, питьевая вода, водка. Мне, на правах женщины, выделяется почетное место в кабине, рядом с водителями. Их двое — по тундре в одиночку не ездят. За узкой прибрежной полосой сразу встает гряда сопок, за ней еще одна, дальше уже горы. И — полное безлюдье. Плотность населения Чукотского автономного округа — 0,07 человека на квадратный километр.

…Теперь мы во власти тундры, и пласт цивилизации, не далекий еще географически, кажется уже безвозвратно потерянным. Лишь деревянные столбы ЛЭП, бегущие от Билибинской атомной электростанции до Певека, пересекая тундровые пространства, напоминают о том, что где-то все-таки присутствуют люди.

«Урал» мерно рычит — водитель управляется с ним ловко. Энергично и без видимых усилий крутит огромный руль без гидроусилителя, и машина преодолевает ухабы мягко, будто движется по ковровой дорожке. Все просто… «А почему так жарко в кабине?» — спрашиваю. Водитель не хочет выключать радикулитник. За спиной у себя, прямо внутри автомобиля, замечаю устрашающих размеров радиатор. «Чтобы можно было ездить в майке и тапках, даже когда на улице минус 50», — хвастается он. За бортом, правда, плюс 5, а не минус 50, но, видимо, тут дело в привычке всегда включать отопление на полную катушку. Кстати, в жилых помещениях на Чукотке происходит то же.

Между сиденьями торчит ствол, прикрытый старой фуфайкой, в открытом бардачке коробка патронов. Ружье как магнит притягивает мое внимание. Я заколдована карабином и невольно подчиняюсь незнакомым инстинктам охотника, которые, видимо, где-то во мне запрятаны.

Думаю, на Чукотке все охотники, а охотник всегда в поиске добычи. Не просто так, а «чтобы кормить семью». Грех ехать в тундру без карабина, рыболовных сетей или спиннинга. А вдруг дикий олень подвернется? Зайчатина, опять-таки, — вкусное мясо. Уж если совсем не везет — остановись у реки, гольца полови. Или хариуса.

Вспоминаю, как мне самой пришлось впервые участвовать в такой импровизированной охоте. Ехали по тундре на грузовике — вдруг далеко впереди, словно на экране радара, пришла в движение точка. Олень! Водитель тут же ударил по тормозам, замер. Глаза открылись донельзя широко и «прилипли» к лобовому стеклу. «Сейчас я тебя оприходую», — говорит. Одним движением он открывает дверь и берет ружье в руки… Пум, пум — и так восемь раз, вплоть до попадания в бедную зверюгу, которая, однако, никак не хочет расставаться с жизнью и, хромая, убегает за сопку. Водитель в отчаянии: накормил волков с медведями! Нет, надо его найти. Благо, в машине много народу... Грузовик не проедет и десяти метров по мокрой тундре, поэтому придется идти пешком. Причем всем присутствующим. Врассыпную! К счастью, задачу облегчила охотничья собака — она тоже оказалась «на борту». В трех километрах от машины мы нашли и прикончили зверя, разделали тушу, приволокли ее и в мешках водрузили на крышу «Урала».

Отдаю себе отчет — это было чистой воды браконьерство. Но местные руководствуются простым принципом: «Главное, не перебрать. Только для себя… запасаемся на зиму». При этом, однако, никто не забывает отъехать подальше от города, чтобы охотнадзор не засек. Впрочем, если «все в меру», то и официальные лица закрывают глаза на незаконный промысел. Ведь и у них есть семьи и погреба.

Чем ближе к поселку, тем глубже тундра раскопана драгами — конструкциями для разработки полезных ископаемых. Искусственные темно-серые горы песка и гальки сменяют за окном плавные тундровые сопки: мой любимый пейзаж тает на глазах, но что поделаешь? Прекратить терзать себя и землю в поисках золота — выше человеческих сил. Уже слышен шум тяжелой техники. Вот и люди. Они сосредоточенно сшивают металл сварочным аппаратом. Мужики на секунду отвлекаются и смотрят на нас. Наверное, они думают: «И чего уставились?..»

Они работают никак не меньше 12 часов в сутки, без выходных, старым вахтовым методом: полгода здесь — полгода на материке. Женщин мало: две поварихи, трое — за шлифовальными столами, щеткой собирают золотые крупинки. Еще одна девушка заседает в так называемой бухгалтерии, где взвешивают драгоценный песок и самородки. Мне дали подержать таз для стирки белья, полный самородков, и вот я думаю: «Неужели за этими тусклыми камушками люди идут на край света, обманывают, воруют, убивают?» А в другом полушарии мозга неожиданно возникла мысль: «Хоть бы кусочек взять на память». Но везде камеры — опасно. Представляю себе заголовки криминальной хроники: «Итальянка похищает золото на Чукотке». Ладно, обойдусь без сувенира.

Куда уходят чукчи? — Северная территория сосуществования — Фантом национального вопроса

Все это, конечно, очень интересно, но я уже несколько дней на Чукотке и везде вижу только русских — местных и приезжих, в магазинах и на приисках, на охоте и дома. Где же чукчи? Где эскимосы? Их надо искать, хотя они никуда не «уходили». Конечно же, нет их в городах, основанных «колонизаторами», которые изо всех сил стараются построить себе быт, хоть немного похожий на тот, что оставлен в родных землях. Туземцы остаются в тундре, в своих маленьких прибрежных селениях, где годами, веками, тысячелетиями они жили и продолжают жить, придерживаясь старых обычаев, несмотря на постоянное соприкосновение с переселенцами.

Подданные русского царя появились здесь в середине XVII века. Цели у них были всякие: найти для государя новые земли, собрать с местного населения ясак (тогда так называли нечто среднее между данью и натуральным налогом), составить карты и торговать.

Именно «бартер» положил начало влиянию Запада на местные народы. Заезжие купцы предлагали табак, чай, сахар, водку, железные и медные бытовые приборы. А предкам читателей «Вокруг света» доставались пушнина, шкуры, моржовый клык и оленина.

С тех пор попытки освоения Чукотки с переменным успехом продолжаются по сей день. В своей основе и сегодня они имеют экономические цели: добыча полезных ископаемых — золота, серебра, платины, нефти.

Число некоренных жителей — около 36 000 человек (по данным на июнь 2005 года) — давно уже превысило число коренных, из которых чукчей около 12 000, эскимосов — меньше 1 500, а остальные — эвены, коряки, юкагиры, чуванцы и другие. Цивилизация, видимо, из-за крайней удаленности Чукотки даже по сравнению с Якутией или краем хантов, здесь плохо приживается и не прорастает сквозь толщу традиций. Главными занятиями остаются по-прежнему оленеводство и морская охота — на моржей и китов. Местным аборигенам она официально разрешена. Так же, как в прошлом, оленеводы кочуют, а в прибрежных селах зверобои живут оседло. Первые ставят посреди тундры яранги, или переносные палатки из шкур, вторые «орудуют» гарпунами. Безусловно, некоторые изменения в образе жизни местного населения произошли: зимой дети кочевников в принудительном порядке, на вертолетах, развозятся по интернатам для обучения, женщинам запрещено рожать в тундре; охотники помимо гарпунов пользуются карабинами и ходят в море, в основном на моторных вельботах, а не на байдарах из моржовых шкур.

Почему же все-таки так многое сохранилось из старого? Мне на ум приходят две причины. С одной стороны, быт, выработанный населением в древности, настолько хорошо сочетается с суровыми северными условиями, что его незачем менять на «экспортный». С другой стороны, во все века приезжие смотрели на Чукотку только с утилитарной точки зрения и занимались освоением территории для своих собственных нужд: изучать, добывать, торговать, защищать границу государства.

Коренные жители Чукотки русским в их деятельности, в общем, совсем не препятствовали. И русские мало вмешивались в их жизнь. И те, и другие на Чукотке мирно сосуществуют и сегодня. Иногда помогают друг другу. Национального вопроса здесь нет...

Утилизация по-чукотски — В яранге — Перестройка в краю кочевников — Одна история про северных зверей — Оленеводческий пи-боттл, Или как важно знать закон о сообщающихся сосудах — Политические уроки в тундре

Середина февраля, на улице минус 50. Полярная ночь подходит к концу, глухая навязчивая темень уступает место застенчивому солнцу: оно держится на небосводе всего несколько часов.

Оленеводы выходят на мороз «проинспектировать» стадо, наколоть дров, починить полозья старых деревянных нарт, съездить на речку за плавником (очень хорошо, кстати, что в тундре построили новую линию электропередач, теперь можно собирать для костра поваленные деревянные столбы старой). Женщины остаются в палатках у очагов.

На печке, которая помещается в середине жилища, стоит древняя черная кастрюля. В ней почти уже сварились огромные куски оленьего мяса прямо на ребрах. Готова и горячая заварка, можно ставить чайник — трудно представить себе, опять же, сколько ему лет или веков.

В жилище тепло, хоть дрова и принято экономить. Можно снять тяжелую верхнюю одежду и спокойно сидеть на оленьей шкуре в блузке, поджав ноги. Света совсем мало. «Кукольного» размера форточка, вырезанная высоко в «стене», около дымового отверстия, почти не пропускает света (его, кстати, мало и снаружи). На низком самодельном столике горит, правда, еще свечной огарок, и можно разглядеть чашки самого разного происхождения, словно в каком-нибудь музее посуды: керамические, глиняные, а также граненые стаканы — и все с отколотыми краями или ручками. Банка из-под тушенки используется как сахарница.

Все сидят, едят руками, аккуратно очищая кости от мяса. И молчат, несмотря на величину компании: пять взрослых и двое детей (даже они — не пискнут). То ли слишком вкусная пища, то ли слишком пустые еще желудки. А может быть, все уже давно сказано.

Пришлось начинать самой — с Андрея-бригадира. На мои вопросы он отвечает охотно и красноречиво на ломаном русском языке. Беседа завязывается. Анкетные данные: родился в тундре, окончил в Певеке два класса. С тех пор работает сначала рядовым пастухом, потом бригадиром.

Андрей вспоминает, как много оленеводов разбежалось при перестройке, спасаясь от голода. Кто-то стал рыбачить в прибрежных поселках, а кто-то остался в тундре и от безысходности продавал, съедал или пропивал целые стада. Сейчас приходится выправлять все это и работать больше, чем раньше. Андрей уверен в своей философии: «Я всем говорю, особенно молодым, держитесь! На рыбе долго не проживете. Все равно какой-нибудь хороший руководитель придет во власть, и тогда все будет хорошо. Самое главное — сохранять стада, чтобы было, что потом кушать».

Естественно, рост стада зависит не только от умелого попечения пастухов. Летом бедствие — овод, зимой — волки. А еще — откол: дикие олени «зовут» домашних на вольную жизнь — и многие убегают. К тому же летом олени ищут грибы, которые для них — лучшее лакомство.

Ампул с вакциной от овода в последние годы завозят на вертолетах в достаточном количестве. Волков кочевники бьют с «буранов». Но объявилась новая беда: «Одичавших собак много стало. Русские их оставляли в брошенных поселках, на приисках… Они объединились в стаи и научились выживать, питаясь зайцами и «наезжая» на оленьи стада. Эти дикие собаки совсем бесстрашные, человека знают и не боятся...» — жаловались оленеводы.

Оставляем «проблемные» разговоры... Все в палатке смеются, слушая рассказ Андрея о драке между волками и росомахой: «Эти зверюги — как цыгане, воруют все и везде. И они сильнее волка! Однажды я видел, как три волка загнали оленя и убили его. Вслед за ними выскакивает росомаха. Она — одна! — кидается навстречу волкам, выгибая спину, как японский джудоист. У нее мышцы, как у Шварценеггера. И эти три волка, напуганные, убежали. Потом сидели и смотрели издалека, как росомаха ела их добычу».

Или еще смешнее: авторский рассказ бригадира о «чукотском пи-боттл». Спровоцировала его я сама, объяснив Андрею, к слову, что такое актуальное изобретение, как pee-bottle, позволяет путешественникам справлять малую нужду, не покидая палатки. Тот встрепенулся: «О! Я о нем знаю. Один шмидтовский чукча из второй бригады, Саша зовут, тоже соорудил пи-боттл. Холодно было, за пятьдесят. Как выходить? А надо. Берет воронку, присоединяет к шлангу, а другой конец шланга — на улицу. Доволен. Думает: какой я умный, теперь можно «сделать маленькое дело», не выходя из чоттагина. Но однажды другой человек проходит мимо палатки и видит, что из шланга вытекает вода. Что и откуда — непонятно. Поднял шланг. Все кончилось тем, что вся жидкость вернулась обратно в Сашины меховые штаны». Для тех, кто несведущ в физике, напомню про закон о сообщающихся сосудах. Рассказчик с радостью присоединился к общему хохоту, вызванному его историей. Лицо у него морщинистое, а зубы — белоснежные: интересно, сколько все же ему лет? По-моему, никак не больше пятидесяти. Впрочем, вы наверняка замечали, как трудно определить возраст людей другой расы. Вероятно, поэтому и сама я из года в год слышу на Чукотке два неизменных вопроса: бывает ли в Италии снег и сколько мне лет…

Шесть часов вечера — время новостей. Бригадир включает коротковолновое радио и устанавливает тем самым единственную информационную связь с большим миром. Все, шумно глотая горячий чай, внимательно слушают, а потом, к моему удивлению, вступают в оживленную дискуссию о международных проблемах — от войны в Ираке и палестино-израильского конфликта до ошибочных действий Путина и даже, представьте, Германа Грефа. Откуда, скажите мне, известны все эти подробности людям, раз в год посещающим соседний поселок и полчаса в день слушающим радио? Как они все это запоминают? Думаю, дело обстоит так. Мы, мучаясь от избытка информации, научились фильтровать ее, пропускать мимо ушей, автоматически забывать все это, чтобы разгрузить мозг. Чукчи же, напротив, инстинктивно желают насытить его. Слушают все подряд, последовательно разбирают услышанное, тщательно взвешивают и запоминают на долгое время, которое, в свою очередь, мерится пространством. Особенно это ощущаешь здесь, в тундре. Вот и писатель Олег Куваев примерно о том же: «Кьяе думал о времени. Когда он думал о веренице прожитых лет, о том времени, когда не было еще самого Кьяе… но был народ Кьяе, он всегда представлял себе вереницу холмов в тундре. Холмы в аналогии Кьяе были событиями, которые, в сущности, составляют Время. Без событий нет Времени — это Кьяе знал твердо… Холмы составляют тундру. Тундру можно сравнить с жизнью, с безбрежным ее пространством. Такова была схема жизни, пространства и времени, выработанная пастухом Кьяе, и она вполне устраивала его. Одни холмы затеняют другие, из-за ближних не видно дальних холмов, точно так же обстоит дело с событиями. И между холмами существуют закрытые отовсюду низины, а вовсе дальние холмы исчезают в воздухе, как теряется, слабеет и тонет дальняя память!»

…Печка уже почти не горит, и хозяйка, судя по всему, больше не будет подбрасывать дров. В чоттагине заметно и быстро холодает, хозяевам пора всей семьей укрываться за внутренним пологом. А гостям, увы, благодарить за чай, угощение и возвращаться в свою неотапливаемую палатку. Отряхиваюсь от последних оленьих волосков, которые имеют свойство прилипать повсюду, словно шерсть колли после линьки, укутываюсь в толстенный пуховик. Непросто, между прочим, если нет привычки, вылезти из оленеводческой палатки. Кажется: поднял полог-дверь из грубо выделанных шкур, слегка нагнулся и вот — на «свободе». Для чукчей это, конечно, так и есть, но для меня — целая эпопея: падаю под тяжестью собственной одежды и неподъемного полога.

Пока мы общались, совсем похолодало, хотя термометр, привязанный к деревянному столбику, показывает минус 33°C — он явно сломан. После недельного пребывания в зимней тундре можно легко определить температуру с точностью до градуса по скорости замерзания кончика носа: сейчас определенно ниже пятидесяти. Тундра гудит в своей тишине. Бесконечный ряд сопок под снегом, утрамбованным ветрами, блестит в лунном свете.

От зимы до незимы — Охота пуще неволи — Преступление и ненаказание — Немного сентиментальности — Люди, как киты

Весна, лето и осень, вместе взятые, занимают на Чукотке всего 4 месяца (чуть дольше в южных районах округа, где арктический пейзаж переходит в лесотундру и в лиственную тайгу). Межсезонье — самое живописное время. Первые растения нового года прорезаются сквозь тающий лед, или, наоборот, увядающая флора «желтеет», а воздух отсвечивает красной краской поздних ягод. Плоды тундры: голубика, морошка, шикша, брусника, кедровый стланик, багульник и множество разных лечебных трав — после сбора поступают в рацион всех обитателей полуострова: и кочевых, и приморских, и приезжих. Но все это, разумеется, «пищевые добавки». Кочевники едят в основном оленье мясо, а для береговых жителей первым блюдом рациона является мясо морских животных.

От Певека на восток лежат одно за другим прибрежные села: Нешкан, Энурмино, Инчоун и у самого предела российского государства, возле мыса Дежнева, Уэлен. Последний гордится своей косторезной мастерской, потомственные художники которой прославились по обе стороны Берингова пролива.

В прибрежных поселках все охотятся: зимой и весной селяне бьют нерпу на припайном льду или в полыньях, летом и осенью — моржей и гигантских китов в открытом море. Бывает, по старой традиции, охотники выставляют свою добычу на берег, и она отдается всему поселку. Любой житель может взять столько мяса, сколько нужно, чтобы накормить семью.

К сожалению, непомерные промышленные запросы еще в советское время нарушили естественный баланс возможностей и потребностей, и чтобы избежать полного уничтожения целых видов морских животных, была введена система квот: каждому поселку в зависимости от численности населения разрешено бить лишь определенное количество зверя.

Но случается и так, что установленные ограничения не соблюдаются даже тамошними органами надзора. Мне лично пришлось присутствовать при незаконной охоте на моржа, подготовленной с помощью местной рыбоохраны для двух богатых москвичей — искателей острых ощущений и трофеев-клыков.

Из поселка Эгвекинот (на берегу залива Креста в Беринговом море) наша группа на моторной лодке «выдвинулась» к косе Меечкын, где расположено крупное лежбище морских гигантов. Попасть туда легальным образом — непросто. Это заповедная, строго охраняемая территория, для посещения которой требуется специальное разрешение. Еще задолго до отъезда из Москвы мы запросили его и прошли всю цепочку инстанций: Петропавловск-Камчатский — Анадырь — Эгвекинот.

В последний момент перед отплытием к причалу подбежал запыхавшийся представитель рыбоохраны: «Мне с вами по закону положено. Чтобы проверить, уважаете ли вы правила заповедника. Не жжете ли костры, не кормите ли моржей, не шумите ли? А то ведь они могут уйти и больше никогда не вернуться в будущем. Нарушится тончайшая экосистема…» Вроде бы резонно, но тут за спиной инспектора обнаружились еще двое молодых людей, явно не местных жителей.

Страж экологического порядка пустился в невнятные объяснения: «Это со мной… С нами. Беспокоить вас не будут. У них — совершенно другая программа». Ясное дело — другая, и присовокупить ее к безобидной и десять раз проверенной фотосъемочной группе очень удобно и безопасно. Замечательная идея, рожденная, я подозреваю, за хорошие деньги…

Вдоль побережья, около поселков, бывает, спотыкаешься об останки разделанных морских животных, о сломанные пожелтевшие клыки моржей. Однажды я набрела сразу на две моржовые головы с бивнями и без туловища. Глаза у них были закрыты, казалось, что головы живы и только заснули. И уж совсем тяжкое зрелище — присутствовать на пиршестве при разделывании кита. Для человека нездешнего оно становится сильным испытанием, даже если умом понимаешь, что эта процедура жизненно необходима для селян. Если у прибрежных жителей отнять морскую охоту, то они не только потеряют важный источник пищи — исчезнет и смысл их существования.

А вдруг эскимосская легенда о родстве китов и людей в далеком прошлом правдива? Она гласит, что одна женщина из поселка Нунак в стародавние времена родила китенка. А Юрий Рытхэу в рассказе «Когда киты уходят» пишет о девушке Нау, которая полюбила морского великана Рэу. Он превращается в красивого парня, они вместе живут и у них рождаются китята. Девушка Нау «никогда не смотрела на себя со стороны и не задумывалась, чем отличается от жителей земных нор, от гнездящихся в скалах, от ползающих в траве». И она чувствовала себя «одновременно упругим ветром, зеленой травой и мокрой галькой, высоким облаком и синим бездонным небом».

Стефания Дзени

Петроглифы Пегтымеля

В июле—августе 2005 года на Чукотке работала Первая российско-итальянская полярная археологическая экспедиция, целью которой было изучение известных рисунков на скалах в районе реки Пегтымель. Это — единственное в азиатской части России местонахождение наскального искусства, расположенное за Полярным кругом.

Примерно в 50 км от Восточно-Сибирского моря вдоль правого берега упомянутой реки больше чем на километр протянулся Кайкуульский обрыв. В высоту он достигает 30 м. С обращенных к воде отвесных «холстов», из-под козырьков и расщелин мастерски выгравированные или выбитые в горной породе изображения сквозь тысячелетия глядят на окружающий мир.

Случайно обнаруженные в 1965 году геологом Николаем Саморуковым петроглифы стали широко известны благодаря работам археолога Н.Н. Дикова. В 1967—1968 годах экспедиция под его началом «зафиксировала» 103 группы рисунков, а также изучила стоянки, самые древние из которых относятся к концу каменного века. Вскоре в СССР и США в свет вышел труд Н.Н. Дикова под названием «Наскальные загадки древней Чукотки. Петроглифы Пегтымеля».

И хотя могло показаться, что о петроглифах Пегтымеля известно более или менее все, сам исследователь, снова посетив Кайкуульский обрыв в 1986 году, обнаружил еще несколько «пропущенных» им ранее древних «шедевров».

Наша экспедиция была немногочисленной: за один месяц семь человек выявили и составили электронную документацию более чем на 270 петроглифических групп и композиций. Работая без выходных, команда осуществила сквозное прочесывание скал и составила полную базу каталожных данных по Кайкуульскому обрыву, дополнив ее многочисленными фотографиями.

А главное — пегтымельские изображения теперь разделились по стилистическим группам и сюжетам. Огромный массив ежедневно получаемых данных корректировался при помощи нескольких мощных компьютеров, питающихся от переносной электростанции. Были обнаружены и совершенно новые объекты на камнях, находящихся ныне под водой или же скрытых под слоем грунта. В центре одного из них — единственный пока в своем роде профиль «отмеченного» оленя, на его крупе имеется символ в виде круга с точкой. В евразийской мифологической традиции подобными знаками маркировали посвящаемых богам животных. Форма камня, на грани которого расположена эта группа, очень своеобразна.

Возможно, этот камень служил непосредственно для жертвоприношений. Другой интересный осколок скальной породы мы обнаружили выше по склону. Его также практически полностью скрывали осыпь, мох и кустарник. Расчистив камень, участники экспедиции «опознали» на нем изображение конструкции, отдаленно напоминающей жилище. Под самим же объектом лежал настоящий рог северного оленя, возможно, именно им и был выбит рисунок.

Одной из задач экспедиции было скопировать наскальные сюжеты и сохранить копии. Помимо прорисовки на прозрачный материал и «эстампажей», передающих фактуру скальной поверхности, мы изготовили копии-матрицы самых интересных камней, которые позволяют в деталях проследить технику нанесения петроглифов и изготовлять — для выставок — отливки, в мельчайших подробностях воспроизводящие особенности оригинала. Ведь до самого этого оригинала мало кто доберется даже из специалистов. Да и утрачен он может быть в любой момент, тем более что нынешнее состояние Пегтымельского массива, вообще, вызывает беспокойство: камни с изображениями часто обваливаются, интенсивно зарастают лишайником и мхом (а под ними разрушается слой патины — природного консерванта поверхностей).

В последние дни нашей экспедиции мы отправились на поиски возможной сенсации — неких абсолютно новых, неизвестных науке следов первобытного творчества, и исследовали правый берег до самого моря, но, увы, безрезультатно. Местные жители, правда, упорно утверждают, что такие изображения встречаются, но сведения их расплывчаты и противоречивы — никак не удается воспользоваться ими с пользой для дела. Впрочем, команда не теряет надежды и на будущий год обязательно опять вернется на Чукотку.

Екатерина Девлет, Стефания Дзени Экспедиция «Петроглифы Пегтымеля» состоялась при поддержке журнала «Вокруг света», Клуба «Приключение» Дмитрия и Матвея Шпаро, а также Института археологии РАН. Участники экспедиции выражают благодарность авиакомпании «Кавказские Минеральные Воды» и властям Чукотского автономного округа.

Благодаря кинематографу многие считают воров «от искусства» некими романтическими героями. Трудно устоять перед обаянием Питера О"Тула, Шона Конне ри, Пирса Броснана и других «звезд», сыгравших интеллигентных похитителей шедевров. Реальность гораздо грубее голливудских грез. Кража произведе ний — это не приключение из любви к искусству, а прежде всего прибыльный бизнес.

«Черный» передел

В новогоднюю ночь 2000 года, в половине второго, через световой фонарь на крыше музея Ашмолеан в Оксфорде в зал с картинами импрессионистов была брошена дымовая шашка. Под прикрытием дымовой завесы, сделавшей бесполезными камеры слежения, человек в противогазе спустился по веревке вниз. Пока охрана вызывала пожарных и пыталась понять, что к чему, вор схватил пейзаж Сезанна стоимостью 4,7 миллиона долларов и так же, через крышу, исчез со своей добычей в праздничной ночи. Так было совершено первое, но, к сожалению, далеко не последнее музейное ограбление грядущего века.

Музейная кража — ремесло древнее. Однако своего расцвета оно достигло во второй половине ХХ века, когда начался «музейный бум», а богатые американские и японские коллекционеры взвинтили цены. Если в 1950 году картины импрессионистов не дотягивали до 10 тысяч долларов, а Пикассо стоил чуть больше пяти, то всего через десять лет счет пошел на сотни тысяч долларов. К началу семидесятых был преодолен миллионный рубеж, а сейчас никого не удивляет цена в сто четыре миллиона, которые неизвестный коллекционер заплатил на аукционе «Сотбис» за «Мальчика с трубкой» Пикассо в 2004 году.

Художественный рынок стал интернациональным и достиг огромного размаха: ежегодно только через аукционные дома проходит более 700 000 предметов. А есть еще огромная сеть антикварных магазинов, армия артдилеров, которые работают с избранной клиентурой, наконец, торговля искусством через Интернет. Но как только произведение попадает в музей, оно «выбывает из игры», так как в большинстве стран мира действует запрет на продажу или обмен музейных фондов. Возникает парадоксальная ситуация — спрос все время растет, а предложение падает. Вот тут-то «черному» переделу и приходит на помощь «художественная кража».

Разноликие портреты

Ежегодные потери от грабителей, которые несут музеи и частные коллекции, оцениваются в семь миллиардов долларов. В орбиту этого громадного бизнеса вовлечены «серьезные» люди: мафия, террористы, артдилеры, посредники-адвокаты, артдетективы, музейщики, сотрудники страховых компаний и т. д.

Конечно, как и во всяком большом деле, не обходится и без чудаков-маргиналов. Французский официант Брейтвизер из любви к острым ощущениям украл из небольших музеев Европы 240 картин и скульптур. В 2001 году его старушка-мать, узнав из газет, что сын попался во время очередного «подвига», с перепугу избавилась от «домашнего музея». Картины она порезала и отнесла на свалку, а скульптуры выбросила в реку. Но официант-клептоман и его мать-вандал — трагикомическое исключение из правил.

Собирательный образ вора-исполнителя, который, собственно, и совершает кражу, нарисовать сложно. Ну что общего у американского профессора-искусствоведа, похитившего манускрипты с пометками Петрарки из библиотеки Ватикана, с бывшими офицерами ГДР, которые, вооружившись «калашниковыми», грабили музеи в Боснии и Хорватии? Или у монаха-бенедиктинца, укравшего 26 гравюр Дюрера из своей обители, с «силачами» (как их окрестила полиция), которые выламывали в церквях трехметровые алтари и на поверку оказались бандой немецких медсестер? Пожалуй, только одно — не ограниченная никакой моралью страсть к наживе. Недаром один из самых известных артдетективов мира, Чарлз Хилл, говорит о своих «клиентах»: «Это не романтические герои, а сукины дети».

Способы кражи

1985 год. Средь бела дня несколько вооруженных грабителей ворвались в Музей Мармоттан в Париже и похитили 9 произведений. Среди них — легендарная картина Клода Моне «Впечатление. Восход солнца», давшая название всему направлению импрессионизма. Она была найдена на Корсике только в 1990 году. 1989 год. Завыла сирена в замке-музее Шарлоттенбург в Берлине. Пока охрана ошарашенно смотрела на пустую стену, где только что висели картины классика немецкого романтизма Карла Шпицвега «Бедный поэт» и «Любовное письмо», по залам к выходу катил в своей коляске «бедный инвалид». Под пледом у него были спрятаны обе картины общей стоимостью 2 млн. долл. Картины и «инвалида» полиция ищет до сих пор. 1994 год. В день открытия зимних Олимпийских игр в Норвегии из Национальной галереи в Осло было украдено одно из главных произведений экспрессионизма — «Крик» Эдварда Мунка. Всего за 50 секунд два преступника вскарабкались по лестнице, выбили окно, сорвали картину ценой 75 млн. долл. и исчезли. Несколько месяцев спустя агенты Скотленд-Ярда, выдававшие себя за покупателей, арестовали грабителей. Один из преступников был бывшим профессиональным футболистом. Случай в Осло стал самым громким выступлением представителя летнего вида спорта на зимней Олимпиаде. 1997 год. Вор пробрался на крышу галереи города Пьяченца, отодвинул световой фонарь и крюком «выудил» «Женский портрет» Густава Климта стоимостью 3 млн. долл. 1999 год. С борта яхты саудовского миллионера, пришвартованной во французском порту Антиб, исчезла работа Пикассо «Портрет Доры Маар». До сих пор полиция гадает, как вор незамеченным попал на яхту. Есть версия, что он воспользовался аквалангом. 2002 год. В столице Парагвая Асунсьоне преступники сняли магазин напротив Национального музея изобразительных искусств и два месяца копали туннель длиной 25 метров на глубине 3 метра. Он был укреплен бревнами и освещен электрическими лампочками. Они проникли в музей и украли 5 картин, в том числе работы Курбе и Тинторетто. 2003 год. Два преступника под видом обычных туристов вошли в резиденцию герцога Бакклю в Шотландии. Пока один держал смотрителя, второй снял со стены картину «Мадонна с веретеном», которая приписывается Леонардо да Винчи . Потом под рев сирены они побежали к выходу, говоря встречным посетителям, что они полицейские офицеры и якобы идет тренировка, а тревога учебная. Страховая компания выплатила владельцам 3 миллиона фунтов. Картина до сих пор в розыске. 2003 год. В 4 часа утра преступник влез по строительным лесам на второй этаж здания Музея истории искусства в Вене, выбив стекло, проник в экспозицию и похитил «Салиеру» работы Бенвенуто Челлини. Эта солонка короля Франциска I из литого золота с эмалью высотой 26 сантиметров считается самым дорогим произведением декоративноприкладного искусства в мире и оценивается в 60 млн. долл. 2004 год. Трое вооруженных грабителей средь бела дня ворвались в Музей Мунка в Осло и украли другой вариант картины «Крик» стоимостью 45 млн. долл. и картину «Мадонна» стоимостью 25 миллионов долларов.

Главная проблема ремесла

Картины и скульптуры крадут не для того, чтобы ими любоваться или испытать острые ощущения, а с целью их продать. Главную проблему такого ремесла можно выразить словами, которые приписывают Марку Твену: «Похитить белого слона — не фокус, куда его потом девать?» В общем, как и в легальной экономике, основная головная боль — сбыт.

Общепризнанный факт, который очень радует воров: музеи охраняются хуже банков, а ценностей там гораздо больше. Лувр всегда будет защищен хуже Форта Нокс. Произведения искусства стоят дорого, а места занимают немного — это превосходное качество для любого товара. Но они уникальны и слишком известны — это громадный недостаток для похищенного товара. Знаменитую картину из музея не перекрасишь, как угнанный «Мерседес», не распилишь на куски, как уникальный бриллиант, не разменяешь на рынке, как краденую банкноту.

Самый простой выход — красть искусство менее дорогое и известное, компенсируя качество количеством. Девяносто процентов всех похищенных произведений относится к этой категории. Массовые кражи требуют высокой степени организации. Небольшие банды, набранные из всякого сброда профессионалами-«координаторами», «широким бреднем» прочесывают целые страны. Их жертвами становятся прежде всего церкви и небольшие провинциальные музеи. Немалые ценности здесь часто защищены только ветхой дверью со старым замком, описи предметов или отсутствуют, или составлены так, что по ним ничего нельзя опознать, каталогов нет.

Ворованные вещи поступают на перевалочные пункты, сортируются «специалистами» и потом контрабандой переправляются в один из центров антикварной торговли. Чаще всего — в Лондон или Женеву. Здесь антиквары редко задают вопросы о том, откуда ходовой товар стоимостью в две-три тысячи долларов. А для более щепетильных существует так называемый «итальянский метод», разработанный неофашистскими группировками с Апеннинского полуострова. На деньги от торговли наркотиками они покупают несколько «чистых» картин, добавляют к ним краденые и продают такие «смешанные партии».

В начале 1980-х годов, будучи еще студентом-искусствоведом, я работал в одной из групп Министерства культуры РСФСР, которая занималась инвентаризацией церквей. К сожалению, учитывали мы в основном остатки. Почти все храмы по нескольку раз подвергались ограблению, и никто даже толком не знал, что именно украли — не было ни фотографий, ни толковых списков. Размах грабежа был так велик, что даже воровской жаргон пополнился новыми профессиональными терминами. На фене иконы назывались «дровами», Богоматерь — «мамкой», а иконы московской школы — «москвичками». Правительство спохватилось и запустило программу учета художественных ценностей. В среде воров и искусствоведов ее, не сговариваясь, прозвали алиевской, так как за нее отвечал член Политбюро Гейдар Алиев. Но было поздно — не шедевры, но вполне добротные русские иконы XVII—XVIII веков заполнили антикварные магазины Запада.

«Железный занавес» только упрощал задачу воров. Даже если было известно, что украдено, советские власти не сообщали об этом в Интерпол и вообще на Запад, чтобы «не потерять лицо». Да и речь ведь шла не о музейных шедеврах, а всего лишь о «предметах культа»! Но развал системы социализма ситуацию тоже не улучшил. Неразбериха — рай для грабителей. Восточная и Центральная Европа в 90-е годы стали для них Клондайком.

Например, 6 500 богатейших церквей и монастырей Чехии подверглись настоящему террору. Бандиты не останавливались ни перед чем, чтобы завладеть барочными статуями, картинами или драгоценной утварью. Три священника были убиты, многие серьезно ранены. Чешская республика потеряла больше десяти процентов своего национального наследия. В банке данных пражской полиции до сих пор числятся 10 000 похищенных произведений.

Еще хуже дело обстояло в охваченной войной Югославии. Только в Хорватии были разграблены 250 церквей. Из музеев исчезло около 200 000 экспонатов, при этом погибла и большая часть учетной документации. Одно из самых значительных собраний в стране, Государственный музей в Вуковаре, лишился 35 000 произведений. Вообще война немедленно используется индустрией «художественного грабежа». Последний пример — Ирак. Как известно, первое поражение американцам там нанесли не сторонники Саддама Хусейна и не исламские фундаменталисты, а банды музейных воров. Разграбленные музеи Багдада и Вавилона стали первыми свидетельствами того, что США не контролируют ситуацию в стране.

Несчастливое место

Поместье Рассборо-Хаус под Дублином в Ирландии. Его хозяину баронету сэру Альфреду Бейту, одному из владельцев алмазной фирмы «Де Бирс», принадлежит одна из лучших в мире частных коллекций живописи старых мастеров. Первая кража — апрель 1974 года. Вооруженная банда Ирландской республиканской армии из пяти человек ворвалась в дом Бейта. Банду вела Бриджет-Роуз Дагдейл — дочь директора страховой компании «Ллойд» и друга семьи Бейт. Налетчики связали чету Бейт и всех слуг, а потом поместили в грузовик 19 картин, в том числе самую ценную — «Даму со служанкой, пишущую письмо» Вермера. Через несколько месяцев Дагдейл взяли вместе с картинами в заброшенном коттедже. При аресте она оказала вооруженное сопротивление и получила девять лет тюрьмы. После тюремного заключения сменила имя и сейчас работает учительницей. Вторая кража — май 1986 года. В два часа ночи сработала сигнализация. Сторож вызвал полицию, здание обошли со всех сторон, но ничего не заметили. Только наутро обнаружили пропажу 18 картин: в том числе опять Вермера, Гойи, двух Рубенсов и Гейнсборо. Ограбление совершила банда Мартина Кэхилла по прозвищу Генерал. Преступники специально вызвали срабатывание сигнализации. Затем понаблюдали, как полиция обыскивает здание, и влезли в дом в короткий промежуток времени между концом обыска и новым включением сигнализации. 7 картин полиция вскоре нашла вместе с брошенным автомобилем, остальные 11 ушли в «зазеркалье» преступного мира и были найдены много лет спустя. Третья кража — июнь 2001 года. В 12.40 утра джип протаранил парадный вход в Рассборо. Трое грабителей в черных масках ворвались в дом. Там они похитили картину Беллотто и в третий раз «Портрет мадам Бачелли» Гейнсборо. Вся операция заняла три минуты. Картины через год нашли в Дублине. Четвертая кража — сентябрь 2002 года. В 5 утра завыла сирена. Преступники выбили окно с заднего фасада дома. Украли 5 картин, в том числе картину Рубенса «Доминиканский монах». План сработал благодаря невероятной оперативности: несколько раз меняя машины, преступники оторвались от подоспевшей полиции. Через три месяца сыщики захватили все картины у перекупщиков в Дублине. С легкой руки Генерала ограбление Рассборо стало чем-то вроде обряда инициации для каждого нового главаря ирландской мафии. Семья Бейт решила не испытывать судьбу и подарила большую часть картин Национальному музею в Дублине.

Фальшивая биография

К массовым примыкают кражи так называемых произведений «второго ряда». Эти вещи хоть и зарегистрированы в каталогах, но не всемирно известные: небольшие картины и скульптуры, этюды и рисунки. Особенно часто речь идет об археологических находках. У каждого, кто бывал, например, в Каирском музее и, сойдя с «туристской тропы», заглядывал в боковые залы, неизбежно возникал вопрос: «А как во всем этом можно разобраться?» Тысячи одинаковых фигурок воинов и слуг, сотни похожих друг на друга как две капли воды рельефов, множество бытовых предметов заполняют все пространство музея.

Для науки это массовый материал, едва описанный в узкопрофессиональных статьях, а для антикварного рынка — желанный товар. Если украсть маску Тутанхамона или бюст Нефертити, то об этом завтра будет знать весь мир, а исчезновение одного из марширующих воинов, да еще не из экспозиции столичного музея, а из запасника провинциального может десятилетиями оставаться незамеченным. Добавьте к этому предметы, похищенные прямо с раскопок, и мы имеем дело уже с огромным оборотом краденого.

Однако древнеегипетскую статуэтку не продашь в «обезличку», как икону или лампадку XIX века. Ей нужен «провенанс» (от франц. provenance — «происхождение»), то есть история бытования, ведь по египетским законам уже больше сотни лет вывоз любых древностей из страны запрещен. Вот и выдумывают ей фальшивую биографию, как шпиону-нелегалу. И занимаются этим не только мелкие жулики, но и серьезные артдилеры. В 2000 году на три года был осужден глава Ассоциации артдилеров США Фредерик Шульц. Этот знающий все ходы и выходы профессионал разрабатывал «легенды» для вывезенных контрабандой из Египта рельефов и статуй, а потом продавал их через свою галерею. По одной из них, целая коллекция древностей якобы сто лет принадлежала семье чиновника колониальной администрации Египта. Чиновник и его родственники были настоящими, а вот история с коллекцией — фальшивка.

Классика жанра

Но как бы ни были эффективны методы массовых краж и краж вещей «второго ряда», классикой ремесла остаются штучные кражи всемирно известных шедевров. Со времен похищения «Джоконды» широкая публика судит о ворах от искусства именно по ним. Осужденный за кражу века итальянский плотник Винченцо Перуджа прославился на весь мир. Однако с «деловой» точки зрения он выглядит полным профаном. Перуджа попался на сбыте, поскольку не смог решить проблему «белого слона». Он предложил «Мону Лизу» респектабельному антиквару во Флоренции, соблазняя его возможностью вернуть шедевр Леонардо из Франции в Италию. Антиквар, хоть и был патриотом, но не до такой степени, чтобы стать скупщиком краденого, поэтому он сдал полиции вора вместе с картиной.

Существует, правда, версия, что Перуджа был всего лишь пешкой в остроумной комбинации, которую придумал аргентинский мошенник Вальфьерно. Тот якобы заказал превосходному поддельщику шесть копий «Джоконды», а потом нанял Перуджу украсть подлинник. После того как газеты разнесли по миру сенсационную новость о похищении, Вальфьерно продал подделки американским частным коллекционерам, мечтавшим о жемчужине Лувра. Выдавая фальшивых «Джоконд» за настоящих, к ворованному подлиннику хитрец-аргентинец даже не притронулся во избежание неприятностей с законом. Когда оставшийся без хозяина недотепа Перуджа начал действовать на свой страх и риск и попался, облапошенные коллекционеры поняли, что их надули, но по понятным причинам помалкивали. Вальфьерно исчез с миллионами и лишь перед смертью, уже в 30-е годы, рассказал о пике своей воровской карьеры английскому журналисту.

Существует ли доктор Но?

Эта история красивая, но вряд ли правдивая. Она основана на одном из самых распространенных мифов о кражах произведений искусства — на мифе о коллекционере-маньяке, жаждущем заполучить музейные шедевры в свою тайную коллекцию, где он в одиночку наслаждается их красотой. По имени злодея из рассказа «отца» Джеймса Бонда Яна Флеминга такой коллекционер получил в прессе кличку «доктор Но». В одноименном фильме, когда агент 007 попадает в подводный дворец доктора Но, он видит там похищенные картины. По единодушному мнению специалистов, «доктор Но», которому немедленно приписывают очередную музейную кражу, — плод воспаленного воображения журналистов. Во всяком случае, никто никогда не видел ни одной тайной коллекции с крадеными картинами и скульптурами. Миллионер, который бы отважился на сотрудничество с преступниками, стал бы легкой жертвой шантажа. Рано или поздно похищенную вещь находят не в экзотическом жилище доктора Но, а в каком-нибудь вполне прозаическом месте, вроде антикварного магазина, где, по статистике, «всплывают» 80% всех музейных пропаж.

В 1983 году, правда, показалось, что «доктор Но» существует. Банда венгров и итальянцев ограбила Музей изобразительных искусств в Будапеште. Было украдено семь картин, среди которых находился шедевр Рафаэля «Мадонна Эстерхази». На месте преступления грабители оставили отвертку итальянского производства. Через своих осведомителей 3-е Главное Управление МВД Венгрии вышло на воров-соотечественников, которые помогли «залетным» итальянским мафиози ограбить музей. Итальянские карабинеры арестовали «свою» часть банды. Ее главарь, некий Джакомо Морини, заявил, что заказчиком преступления был греческий фабрикант, производящий оливковое масло, Евфимос Москохлаидис. Тот, конечно, утверждал, что это оговор. Однако когда на грека нажала полиция, уложенные в большой чемодан картины подбросили в сад монастыря Эгион под Афинами. Скорее всего, Москохлаидис пошел на тайную сделку с властями и таким оригинальным образом вернул краденое в обмен на прекращение следствия. Пресса быстро выяснила, что на роль «доктора Но» 55-летний малообразованный «оливковый король» не тянет. Кражу он, похоже, заказал, чтобы пустить пыль в глаза кредиторам, наивно надеясь, что о событиях в Венгрии в Греции не узнают.

Ключевая фигура артнеппинга

Самый эффективный метод получить деньги за краденый шедевр — продать его не мифическому «доктору Но», а законному владельцу. Угроза навсегда лишиться уникальной картины или скульптуры делает сговорчивыми коллекционеров и директоров музеев, которые соглашаются на выкуп. По аналогии с похищением людей газетчики назвали такие преступления «артнеппингом». Очень заинтересованы в быстром возврате краденых произведений и страховые компании, которые несут огромные убытки при выплате многомиллионных страховок.

Хотя в большинстве стран переговоры с ворами и выплата выкупа запрещены, многие делают это тайком. Кроме того, существует масса уловок выдать сделку с преступниками за легальный поиск шедевров. Например, страховая фирма победно заявляет о находке ее детективами краденой вещи и скромно добавляет, что «преступников, к сожалению, обнаружить не удалось». Артнеппинг требует железных нервов у всех участников сделки. Напрямую стороны договариваются крайне редко. Ключевая фигура в подобных делах — посредник, обладающий незаурядными дипломатическими способностями. Как правило, это адвокат, которому доверяют и преступники, и владельцы краденого. Иногда в такой роли выступает известный частный артдетектив с большими связями и в музейной, и в преступной среде.

Обычно случаи успешного артнеппинга остаются тайной. Уникальное исключение — дело об ограблении Ширн Кунстхалле во Франкфурте-на-Майне. В 1994 году с выставки «Гёте и искусство» были похищены две картины Вильяма Тёрнера «Тень и Тьма. Вечер перед Всемирным потопом», «Свет и цвет. Утро после Всемирного потопа» из Лондонской галереи Тейт, а также картина Каспара Давида Фридриха «Полоса тумана» из музея в Гамбурге. Хотя воров-исполнителей арестовали год спустя, «Тьмы», «Света» и «Тумана», как для краткости окрестили картины в прессе, у них не нашли. По версии следствия, кража была заказана главой сербских националистов Арканом, у которого была самая крупная в Европе «частная армия». Картины Тёрнера на время выставки были застрахованы на 36 млн. долларов, и компаниям Axa Nordstern Art и Lloyd’s пришлось выплатить эти деньги галерее Тейт. После чего к страховщикам перешло право собственности на украденные вещи. Правда, в случае находки картин Тейт могла выкупить их обратно. Однако шли годы, а детективы страховой компании не могли найти никаких следов ни «Тьмы», ни «Света». Преступники выжидали, пока улягутся страсти.

Тейт тем временем удачно вложила деньги на бирже и превратила 36 млн. долларов в 47. Видя отчаяние страховщиков, музейщики предложили им в 1998 году выкупить обратно права на картины Тёрнера всего за 12 млн. После этого через «знающих людей» Тейт распустила слух, что готова выплатить выкуп. Только двое из двенадцати членов Совета попечителей Тейт знали об операции, а кроме них еще два сотрудника галереи. Автором проекта «Возвращение» был директор Тейт Николас Серота.

Вскоре нашелся посредник, устраивавший обе стороны, — немецкий юрист Эдгар Либрукс. Он согласился при условии, что немецкая прокуратура признает его действия легальными. Либруксу выдали официальную бумагу, подтверждавшую, что адвокат может вести переговоры в том случае, если он будет оплачиваться Тейт и не получит за сделку деньги от воров. Все это очень сомнительно с юридической точки зрения, но немцы оказались в глупом положении — картины ведь украли на их территории, и они были обязаны помочь британцам.

Либрукс заключил контракт с Тейт, где получателем пяти миллионов в случае успеха значился он. В действительности большая их часть предназначалась для выкупа, а остальное было гонораром адвоката. Либрукс пустился в самую отчаянную авантюру в своей жизни, где были зашифрованные послания, поездки в машине с завязанными глазами, встречи на конспиративных квартирах и чемоданы с миллионами в мелких купюрах. Все подозревали всех, и много раз переговоры заходили в тупик. В результате «Тьма» была выкуплена в июле 2000 года (через полгода после того, как Аркана застрелили в Белграде, и началась дележка его «наследства»), а «Свет» — в декабре 2002 года. При этом после выкупа первой картины факт ее возвращения в музей скрывался, чтобы не сорвать сделку со второй.

Британцы честно расплатились с Либруксом, а вот немцы, с которыми он заключил аналогичный контракт на возвращение «Тумана», его надули. Выкупив шедевр Каспара Давида Фридриха, адвокат не получил ничего от франкфуртского Кунстхалле, кроме «спасибо». Только тогда возмущенный Либрукс рассказал об артнеппинге журналистам.

Итог этой истории таков: Тейт получила картины обратно в целости и сохранности и еще «заработала» с учетом вложений на бирже и процентов около 36 млн. долл. На чистую прибыль от кражи музей купил несколько шедевров и занялся ремонтом здания.

Официально ни Тейт, ни франкфуртский Кунстхалле не признали, что выкупили картины у преступников. Они упорно утверждают, что платили не ворам, а адвокату. Подобная тактика очень сомнительна и создает прецедент для будущих краж. Главный урок, который извлекли грабители: лучше «чистить» не музеи, а выставкиблокбастеры, где собираются шедевры, временно застрахованные на суммы, многократно превышающие обычные страховки. А еще — не лезть на рожон с переговорами, а ждать момента, когда либо страховая компания, либо музей «дозреют» сами.

Страховка для переговоров

Очень похож на артнеппинг способ использования краденых произведений как «страховку» для самих преступников. В 1990 году в США был ограблен бостонский Музей Изабеллы Стюарт Гарднер. Исчезли без следа 13 произведений общей стоимостью 300 млн. долл., в том числе жемчужина музея — картина Вермера Делфтского «Концерт». Кража потрясла Америку, Джон Апдайк даже написал проникновенное стихотворение «Похищенным шедеврам», в финале которого такие строки:

Томясь в своем убогом тайнике,

Известном лишь самим ворюгам,

Наверно, пленники теряются в догадках:

«Кто нас похитил, и с какою целью?»

А может, ими любуются во дворце эмира,

Или на вилле у манильского туза?

Артдетектив Чарлз Хилл убежден: ни эмир, ни манильский туз тут ни при чем. По его мнению, ограбление Музея Изабеллы Гарднер совершили люди Балджера — одного из главарей ирландской мафии в Бостоне, который много лет совмещал мафиозную карьеру с работой на ФБР. Однако полицейское начальство сменилось, и власти решили избавиться от одиозного, да еще и вышедшего из-под контроля агента. Но не тут-то было — Балджер скрылся. Примечательно, что бостонское ограбление произошло в День святого Патрика, который ирландцы считают своим главным праздником. По версии Хилла, «Концерт» Вермера и другие музейные вещи мафиози используют как заложников в переговорах с ФБР: пока вы меня не трогаете, они будут целы и, может быть, когда-нибудь вернутся в музей, тронете — мои сообщники все уничтожат.

Лучший сыщик

Хилл родился в 1947 году в Кембридже в Англии. Отец — летчик ВВС США, мать — англичанка. Школу окончил в Англии. С 1967 по 1969 год воевал во Вьетнаме в составе 82-й воздушно-десантной дивизии США. Окончил Вашингтонский университет и Тринити-колледж в Дублине по специальности «новейшая история». Изучал теологию в Кингс-колледже в Лондоне. Работал учителем истории в Северной Ирландии. С 1976 года — в лондонской полиции. За двадцать лет прошел путь от простого констебля до начальника Художественного и антикварного отдела Скотленд-Ярда. На его счету сотни успешных операций по возврату краденых произведений. В 1993 году — возврат картины Вермера «Дама со служанкой, пишущая письмо», Гойи «Портрет актрисы Антонии Сарате» и других картин, украденных Генералом из поместья Рассборо-Хаус. В 1995 году лично сыграл роль покупателя, арестовал похитителей и вернул картину Мунка «Крик», украденную из Национальной галереи в Осло. В 1996 году помог чешской полиции разгромить банду грабителей и вернуть десятки ценнейших экспонатов, в том числе картину Лукаса Кранаха из Национальной галереи в Праге. В 2001 году открыл собственное сыскное агентство. Крупнейший успех в роли частного артдетектива — возврат в 2002 году картины Тициана «Отдых на пути в Египет», похищенной из поместья лорда Бата Лонглит в Англии.

Шедевры в Зазеркалье

Изобретением самого оригинального метода реализации краденых шедевров воровской мир тоже обязан ирландцу. В 1986 году босс мафии Дублина Мартин Кэхилл по кличке Генерал лично возглавил ограбление поместья Альфреда Бейта Рассборо-Хаус, где и сейчас находится одна из лучших в мире частных коллекций. Добычей бандитов стали 18 картин старых мастеров общей стоимостью 100 млн. долларов. Генерал решил сосредоточить в своих руках торговлю наркотиками на Британских островах. Украденные произведения искусства должны были обеспечить эту затею деньгами. Кэхилл придумал остроумную комбинацию. Картины, оставаясь в «зазеркалье» преступного мира, использовались там как залог и своеобразная валюта при расчетах между мафиозными кланами разных стран.

Картина Габриеля Метсю «Дама, читающая письмо» была отправлена ирландцами в Стамбул в обмен на крупную партию героина. Три картины, в том числе «Портрет мадам Бачелли» Гейнсборо, пошли на уплату услуг наркоторговцев в Лондоне. Два пейзажа Франческо Гварди оказались в Майами, а «Голова кавалера» Рубенса досталась одной из ирландских террористических группировок. Четыре лучшие картины, в том числе «Дама со служанкой, пишущая письмо» Вермера и «Портрет актрисы Антонии Сарате» Гойи, Генерал отдал антверпенскому торговцу бриллиантами как залог под обеспечение займа, а тот поместил их в хранилище Люксембургского банка.

Занятые у торговца деньги были использованы дублинской мафией для покупки банка на острове Антигуа в Карибском море и организации сложной системы по «отмыванию» прибылей от наркобизнеса, куда были вовлечены фирмы Норвегии, Германии, Кипра и оффшорной зоны на острове Мэн. Наркотики ирландцы закупали в Испании и контрабандой ввозили в Великобританию. Полиция Европы и Америки «вылавливала» похищенные картины в разных странах много лет спустя, после того как сам Генерал в 1994 году получил пулю в голову на пороге своего дома, чего-то не поделив с Ирландской республиканской армией.

Скотленд-Ярд, который был координатором расследования, в 1997 году сделал по делу мафиозо специальное заявление, предупреждая, что на сцену вышли организованная преступность и террористические политические группировки. Для преступников шедевры искусства — не что иное, как капитал для торговли наркотиками и оружием. Скотленд-Ярд волновался не зря.

23 декабря 2000 года три вооруженных грабителя в масках вошли в Национальный музей Швеции в Стокгольме перед самым его закрытием. В то время как один держал под прицелом автомата охрану внизу, двое других ворвались в залы второго этажа. Там они, угрожая пистолетами, уложили на пол служителей и зрителей, схватили заранее намеченные картины и ринулись к выходу. На канале около музея грабителей ждала моторная лодка, на которой они и скрылись.

В момент ограбления в полицию позвонили с десяток человек с паническими сообщениями о том, что в отдаленном районе города якобы горят машины и происходят беспорядки. Это был отвлекающий маневр. Пока полицейские выясняли, что это за пожары, заняв все телефонные линии, пока патрульные и спецназ по ложной тревоге мчались на окраину Стокгольма, музейные грабители без помех растворились в ночи. Когда же, наконец, ревя сиренами, машины с мигалками подкатили к музею, они прокололи шины на железных колючках, которые воры предусмотрительно разбросали на асфальте.

Добыча преступников — две картины Ренуара и одна Рембрандта общей стоимостью более 50 млн. долл. Преступление было так блестяще организовано, что следствие сразу зашло в тупик. Помог случай — в апреле 2001 года полиция накрыла участников продажи крупной партии наркотиков, в оплату которой предлагалась украденная в Стокгольме «Беседа с садовником» Ренуара. Исполнителей кражи арестовали, но остальные картины, ушедшие в «теневую экономику» преступного мира, нашли в Дании и США только к сентябрю 2005 года.

Десять лучших фильмов о кражах произведений искусства

1. Доктор Но.

1962. Великобритания—США. Режиссер: Теренс Янг. В ролях: Шон Коннери, Урсула Андресс, Джозеф Вайсман. 2. Счастливые воры.

1962. США. Режиссер: Джордж Маршалл. В ролях: Рита Хейуорт, Рекс Харрисон. 3. Топкапи.

1964. США. Режиссер: Жюль Дассен. В ролях: Мелина Меркури, Питер Устинов. 4. Гамбит.

1966. США. Режиссер: Рональд Ниам. В ролях: Ширли МакЛейн, Майкл Кейн. 5. Как украсть миллион.

1966. США. Режиссер: Уильям Уайлер. В ролях: Одри Хёпберн, Питер О"Тул. 6. Возвращение «Святого Луки».

1970. СССР. Режиссер: Анатолий Бобровский. В ролях: Всеволод Санаев, Владислав Дворжецкий, Олег Басилашвили. 7. Zong heng si hai.

1991. Гонконг. Режиссер: Джон Ву. В ролях: Чоу Юн Фат, Лесли Чун, Чери Чун. 8. Генерал.

1998. Великобритания—Ирландия. Режиссер: Джон Бурман. В ролях: Брендан Глисон. 9. Западня.

1999. США—Великобритания. Режиссер: Джон Эмиел. В ролях: Шон Коннери, Кетрин Зета-Джонс. 10. Афера Томаса Крауна.

1999. США. Режиссер: Джон МакТирнан. В ролях: Питер Броснан, Рене Руссо.

Лазейка для воров

Помимо артнеппинга и «зазеркалья» нельзя сбрасывать со счетов прозаическую продажу в частные коллекции и даже в музеи. Причем делается это легально. Избежать проблем с законом пылким любителям искусства помогает чрезвычайно запутанная ситуация с законодательством.

Кому принадлежит краденое произведение искусства? Вы скажете — конечно, жертве ограбления. Но если бы все было так просто! Оказывается, в решении этого вопроса есть существенное различие между большей частью европейских государств, в основе законодательства которых лежат нормы Кодекса Наполеона, и странами англосаксонского мира.

В Англии и ее бывших колониях, включая, конечно, и США, действует принцип римского права: «Никто не может передать другому больше прав, чем имеет». Это означает, что никто не может продать или подарить другому имущество, которое ему не принадлежит. Поэтому перед законом собственником краденого произведения искусства остается тот, у кого оно украдено.

Совсем не так обстоят дела в континентальной Европе или в Японии. Здесь вор имеет шанс «отмыть» краденое, если сумеет найти покупателя, так называемого «добросовестного приобретателя». Человек, который легально, с соблюдением всех формальностей, покупает ворованное произведение, в случае претензий его прежнего владельца имеет право на возврат денег. Причем компенсацию платит ограбленный хозяин, ведь вора давно и след простыл.

Считается, что добросовестный приобретатель «не знал и не мог знать» криминальной истории своей покупки, и доказать обратное сложно. Даже если о краже трубила пресса всего мира, он может сказать, что пытался навести справки о судьбе купленной им картины, но безуспешно, а телевизор не смотрит или в момент кражи находился в стране, где сообщений не было. Да мало ли что может придумать хороший адвокат за хороший гонорар?

Но это еще не все: после истечения определенного срока добросовестный приобретатель становится полноценным собственником краденого шедевра. В Италии этот срок минимален, в Японии — два года, а во Франции — три. Россия также защищает интересы добросовестного приобретателя. Правда, он должен открыто владеть купленной вещью, «поставляя» ее на выставки. Да и срок для введения его в права собственности внушительный — 20 лет.

Классической демонстрацией разных подходов к краже стал случай с фрагментом мозаики VI века, украденным из церкви в турецкой части острова Кипр. Мозаику в 1988 году купила в Швейцарии за 1 млн. долл. одна собирательница из США. Турецкое правительство узнало о местонахождении ворованного произведения и потребовало возвратить его. Швейцарский закон признал американку полновластной собственницей на основании того факта, что она официально заплатила настоящую цену мозаики. Зато суд ее родного Индианаполиса встал на сторону турок и в 1991 году постановил вернуть краденое на Кипр.

Но даже если вам повезло и ваше дело рассматривает суд одной из англосаксонских стран, не торопитесь радоваться. Вопрос в том, какое законодательство он применит. В 1979 году в Англии была украдена коллекция произведений японского искусства. Вор вывез ее в Италию и тут же продал добросовестному приобретателю. В 1980 году тот отправил коллекцию на аукцион «Кристис» в Лондон. Ограбленный владелец, ссылаясь на английский закон, потребовал вернуть ценности ему. Но он, вероятно, не был знаком с русской пословицей: «Закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло». Адвокаты итальянца убедили английский суд в том, что в этом деле работает итальянский закон, по которому их клиент уже стал законным собственником краденого. Несчастный англичанин в полном бессилии смотрел, как его коллекция ушла с молотка.

В 1995 году Международный институт унификации частного права УНИДРУА (UNIDRUA) разработал Конвенцию об украденных или незаконно экспортированных культурных ценностях. Цель этого документа — заткнуть лазейки для воров в международном законодательстве, которые остались после принятия конвенции ЮНЕСКО 1970 года, и создать наконец единую правовую базу для борьбы с организованной преступностью в этой сфере. Принципиальное положение конвенции гласит, что украденное произведение должно быть возвращено первоначальному собственнику в любом случае. Добросовестный приобретатель имеет право на компенсацию, но теперь, чтобы тебя признали таковым, надо сильно постараться. Нужно доказать не только то, что ты не знал, что произведение краденое, но и то, что ты предпринял все возможное, чтобы выяснить его происхождение, однако так и не сумел докопаться до истины или был обманут. При этом покупкой необходимо владеть открыто. Требования о возврате действительны в течение трех лет со дня обнаружения предмета хозяином и в течение 50 лет со дня кражи. Предъявлять их может не только государство, как это предусматривала Конвенция ЮНЕСКО 1970 года, но и частное лицо. При особых обстоятельствах срок давности может быть продлен до 75 лет и даже больше.

Вроде бы все правильно, и никто вслух не посмеет отрицать необходимость борьбы с воровством искусства, но вокруг принятия конвенции развернулась нешуточная битва. Страны, музеи которых ломятся от шедевров, награбленных в колониальных войнах, боятся, что им придется вернуть добычу прадедов. На это есть веские основания. Например, Греция добивается для себя исключительного срока давности в 5 000 лет, что повергает в трепет всех директоров античных собраний. Активно лоббируют принятие конвенции страховые компании, которые ежегодно вынуждены выплачивать 1 млрд. долл. обворованным владельцам только на Британских островах. Артдилеры же, напротив, громко протестуют, предрекая конец антикварного рынка.

В результате конвенцию подписали только 22 страны и лишь 11 из них ратифицировали ее и привели свое законодательство в соответствие с ее требованиями. По совершенно непонятным причинам Россия, подписав этот документ одной из первых, все еще тянет с ратификацией.

Десять самых ценных пропаж (1990-2004 годы)

Ян Вермер Делфтский. Концерт. Украдена в 1990 году из Музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне. Стоимость 100 млн. долл. Вознаграждение 5 млн. долл. Бенвенуто Челлини. Салиера. Похищена в 2003 году из Музея истории искусства в Вене. Стоимость 60 млн. долл. Вознаграждение 85 тыс. долл. Леонардо да Винчи (?). Мадонна с веретеном. Украдена в 2002 году из поместья герцога Баклю в Шотландии. Стоимость около 50 млн. долл. Вознаграждение 1,8 млн. долл. Мунк. Крик. Похищена в 2004 году из Музея Мунка в Осло. Стоимость 45 млн. дол. Ян ван Эйк. Створка «Праведные судьи» из Гентского алтаря. Пропала в 1934 году из собора Святого Бавона в Генте. Стоимость не менее 30 млн. долл. Микеланджело Караваджо. Рождество со святыми Франциском и Лаврентием. 1609. Украдена в 1969 году из часовни Святого Лоренцо в Палермо. Сицилия. Стоимость не менее 30 млн. долл. Рембрандт. Шторм на Галилейском море. Украдена в 1990 году из музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне. Стоимость не менее 30 млн. долл. Вознаграждение 5 млн. долл. Мунк. Мадонна. Украдена в 2004 году из Музея Мунка в Осло. Стоимость 25 млн. долл. Винсент Ван Гог. Вид на море у Свехенинге. Украдена в 2002 году из Музея Ван Гога в Амстердаме. Стоимость 10 млн. долл. Вознаграждение 130 000 долл. Пабло Пикассо. Портрет Доры Маар. Похищена в 1999 году с борта яхты «Коралловый остров». Стоимость 6 млн. долл. Вознаграждение 690 000 долл.

Всемогущие «артскводы»

Пока дебаты продолжаются, в борьбе с кражами приходится пользоваться не вполне совершенными законами, полагаясь на мастерство сотрудников спецподразделений. Первыми особую службу «Команда карабинеров по защите культурного наследия» создали в 1969 году итальянцы. Сейчас она насчитывает больше ста специалистов с высшим образованием и обязательным знанием иностранных языков. Они не только регулярно стреляют в тире и изучают новинки криминалистики, но и постоянно совершенствуются в истории искусства и музейном деле.

Репутация арткарабинеров очень высока. Они возвратили более 150 000 украденных из музеев произведений искусства и свыше 300 000 археологических находок. Итальянские охотники за шедеврами традиционно сильны сетью осведомителей прежде всего в артбизнесе и славятся жесткостью при проведении спецопераций. Между прочим, именно арткарабинеры всего за два месяца нашли 18 картин из Третьяковской галереи, украденных с выставки в Генуе в 1991 году.

Прославился своим профессионализмом и «артсквод» Скотленд-Ярда. Его фирменный прием — внедрение агентов в среду преступников. Именно такой «крот» распутал хитроумную комбинацию Кэхилла. Нет равных англичанам и в подготовке подставных покупателей. Полицейские играют роль либо представителей музеев, готовых на «грязную» сделку, либо темных дельцов средней руки, которыми кишит антикварный мир Лондона и Нью-Йорка. Иногда, чтобы усыпить бдительность воров, создаются подставные антикварные фирмы и даже банки.

В России единой службы по борьбе с кражами произведений искусства нет, но специальные отделы созданы в системе МВД и ФСБ. В аналитической работе им активно помогает Министерство культуры. Все большую роль играют не только национальные полиции, но и Международная организация уголовной полиции — Интерпол. С 1991 года Национальное центральное бюро Интерпола успешно работает и в России. Например, в августе 2005 года с его помощью удалось вернуть в Россию икону XVI века «Богоматерь Одигитрия», украденную в 1994 году из музея в Устюжне.

В условиях глобализации мира основным оружием борьбы с кражами произведений искусства становится не пистолет полицейского, а компьютер исследователя.

В 1991 году в Лондоне отставной полицейский Джеймс Эмсон организовал Art Lost Register — «Реестр пропавших произведений искусства». Эта частная фирма начиналась всего с восьми человек. На ноги ей помогли встать страховые компании, по которым особенно больно ударила волна ограблений. Основа работы ALR — компьютерный банк данных почти на 120 000 пропавших произведений. Сотрудники фирмы «отслеживают» краденые вещи на безбрежном антикварном рынке во всем мире, используя открытые источники информации: Интернет, каталоги, прессу.

Услугами ALR пользуются более 270 страховых компаний. Кроме них в число клиентов входят аукционные дома и частные коллекционеры, которые при покупке не хотят «налететь» на краденые произведения. Доступ полиции к данным свободен. Уже действуют отделения ALR в Нью-Йорке, Кёльне и Санкт-Петербурге. Благодаря фирме было обнаружено больше 3 000 краденых вещей. ALR теперь не одинок. Свои реестры ведут полиции многих стран. База данных «Антиквариат» имеется и в МВД России, в ней собрана информация на 48 тысяч украденных в нашей стране произведений. Банк данных в Генеральном секретариате в Лионе активно пополняет Интерпол. Ежегодно он выпускает диск с данными на 20 000 самых ценных утрат. Главная задача сегодня — унифицировать информацию о кражах и максимально расширить и ускорить ее распространение. Именно от этого сейчас зависит, переиграют ли сыщики воров, которые научились быстро вывозить краденое за границу и продавать подальше от места совершения преступления. Пока же сообщения прессы о художественных кражах напоминают сводки боевых действий.

Григорий Козлов

Сейчас особым успехом пользуется лицензионная охота на крупных животных, к числу которых относится и бурый медведь. При этом часто разыгрываются подлинные трагедии, когда под выстрел попадает медведица с новорожденными детенышами. Выжить они смогут только в том случае, если люди проявят к ним сострадание и сумеют не только «поставить медвежат на ноги», но и научить их быть частью дикой природы.

За бурым медведем прочно укрепилась репутация парадоксального животного: массивное телосложение и бойцовские качества одного из самых крупных хищников планеты сочетаются с довольно миролюбивым характером. Однако слова о добром нраве медведя не следует принимать как приглашение в гости к косолапому. Следуя закону «Лучшая защита — это нападение», животные могут быть невероятно агрессивными, особенно тогда, когда спасают свое потомство.

Помимо необычного характера удивительны в этом великане и гастрономические пристрастия: медведь предпочитает мясной пище растительную. Обычно в нее входят корешки, травы, луковицы, клубни, грибы, ягоды, орехи, желуди, а также беспозвоночные, муравьи, другие насекомые, их личинки, черви и многое другое. Такой рацион превращает бурого медведя в редкого труженика: попробуйте-ка обеспечить нужным количеством калорий такую махину. А ведь еще нужно накопить достаточную прослойку жира, которой бы хватило на весь период зимней спячки. Если же случается неурожайный год, голодный зверь либо совсем не ложится в спячку, либо просыпается слишком рано. Так появляются шатуны.

Во время спячки в середине января у медведиц рождаются детеныши, которых она кормит молоком, не получая при этом ни капли пищи и воды и не удаляя из организма отходы своей жизнедеятельности. Чтобы медвежата не замерзли и не простудились, около 3 месяцев она держит их на своей груди, защищая от холода, а после выхода из берлоги все лето опекает. Осенью каждый из медвежат строит свою берлогу, правда, поблизости от материнской, и только через год семья распадается, а повзрослевшие дети окончательно утрачивают зависимость от матери.

Так в идеале должна строиться медвежья жизнь. Однако в действительности происходит иначе, и, как правило, причиной несчастий животных становится человек, причем не всегда преднамеренно.

Случается, что люди, неожиданно наткнувшись на берлогу, могут потревожить ее обитателей. И тогда испуганная самка покидает зимнее жилище, бросая новорожденных. Бывает, что детеныши теряются после выхода медвежьей семьи из берлоги. Но главной причиной их бед все же является гибель медведицы во время охоты.

В 1973 году для осиротевших медвежат была разработана особая методика реабилитации, предложенная доктором биологических наук Валентином Сергеевичем Пажетновым, который изучал биологию вида несколько лет. Наблюдая в заповеднике за медвежатами, оставшимися без матери, исследователь убедился, что основные поведенческие навыки и привыкание к новым видам пищи у животных являются врожденными или формируются в процессе жизни. Иначе говоря, осиротевшие после выхода из берлоги медвежата могут приспособиться к жизни в лесу без участия матери. Но новорожденным детенышам без посторонней помощи никак не обойтись.

Здесь уместно упомянуть, что многие центры в мире занимаются реабилитацией разных видов диких животных, в том числе и медведей. Для выращивания животных ими используются две методики. Причем обе имеют больше отрицательных, чем положительных сторон. При «мягкой» программе адаптации, когда человек заменяет животному мать, поит, кормит и общается с ним, зверь теряет страх перед ним и при возвращении в естественную среду начинает искать встреч с людьми, становясь назойливым и опасным.

Приверженцы «жесткой» методики держат детенышей в клетке и исключают всяческий контакт с человеком. Даже пища зверям подается по трубам. Эта методика пригодна не для всех видов животных и не на любой стадии развития. Например, новорожденного медвежонка так не выкормить.

Пажетнов избрал третий путь, получивший название «полужесткий метод». Прежде всего он нашел в Тверской области, неподалеку от старинного русского города Торопца, место для лесного детского сада, в котором сочетались важные для медведей условия обитания — глушь и богатая растительность. Так, близ заброшенной деревеньки Бубоницы был создан Центр реабилитации медведей.

Во взрослении медвежонка четко выделяются три периода развития. Первые три месяца его жизни должны пройти в условиях, максимально имитирующих берлогу — в замкнутом, ограниченном, темном и теплом пространстве. В это время надо тщательно следить за режимом кормления малышей, беречь их от простуды. В конце апреля — на момент выхода медведицы из берлоги — малышей необходимо переместить на улицу и обеспечить их надежным убежищем. Сначала их рассаживают в ящики по двое-по трое, позднее — в вольеры по восемь—десять особей.

Чтобы медвежата не стали считать людей членами своего сообщества, количество «нянек», ухаживающих за ними, сводится до минимума, причем люди не должны вступать с медвежатами в контакт. Для этого запах человека нейтрализуют плотной одеждой с капюшоном, на руки надевают перчатки. Такое «обезличивание» является одним из главных принципов успешной адаптации зверей в лесу. Выпускать медвежат на волю лучше всего в июле—августе. К этому времени они достаточно подрастают, умеют самостоятельно находить пищу и могут даже постоять за себя. К тому же у животных остается еще три месяца, чтобы подготовиться к зиме.

С первых дней в разработке этой уникальной методики принимала участие супруга Валентина Пажетнова — Светлана Ивановна, со временем к исследователям присоединился их сын — Сергей, который сейчас стал основным руководителем проекта. Посильное участие принимают и внуки Валентина Сергеевича — Василий и Валентин.

Необычайно интересная и успешная работа Пажетновых привлекла внимание ученых во всем мире. А ее автор стал одним из ведущих специалистов в мире по проблемам реабилитации медвежат. Его работы заинтересовали Международный фонд защиты животных (IFAW), который с 1996 года спонсирует деятельность Пажетновых. На средства фонда был построен дом, в котором медвежата проводят первые месяцы жизни, оборудован отличный вольер с домиком-укрытием, где они учатся жить самостоятельно. Эксперимент Пажетновых вызывает интерес не только в научных кругах, но и среди общественности. Ежегодно в Бубоницы приезжают десятки волонтеров, группы экологических туристов, научные работники. Это создало серьезную проблему. Несмотря на то что вольер для подрастающих медвежат был специально построен в лесу, вдали от человеческого жилья, животные, обладающие отличным слухом, стали привыкать к звукам человеческого голоса, шуму машин. И этот факт является крайне негативным. Поэтому при содействии администрации области было принято решение построить в 5—6 километрах от Бубониц Дом медведя — международный центр по обмену опытом, при котором будут открыты музей, библиотека, зал для научных конференций, демонстрационный вольер, ветклиника и гостиница, словом, вся необходимая для приема гостей инфраструктура. Только так можно будет уберечь зверей от ненужного воздействия человека и общения с ним.

В настоящее время по их методике выращено и возвращено в лес 118 медвежат. Потери за все годы составили всего 17 животных.

В этом году среди воспитанников Сергея Пажетнова оказался уникальный выводок — шесть лохматых братьев и сестер. Это первый случай в мире, когда в одной берлоге было найдено шесть медвежат.

Зоосправка

Семейство медвежьих относится к отряду хищных млекопитающих. Имеет 7 современных видов

Очковый медведь (Tremarctos ornatus). Длина тела 150—180 см, высота в холке 75—80 см; весит от 70 до 140 кг. Название получил благодаря светлым кольцам вокруг глаз. Обитает только в Южной Америке, преимущественно в горных лесах (на высоте до 3000 м). Основу питания главным образом составляет растительная пища, хотя время от времени нападает на оленей, гуанако и викуний.

Малайский медведь (Ursus malayanus). Длина тела около 120—130 см, высота в холке 50—70 см, весит 60—80 кг. Мех на морде желтоватый, на груди желтое пятно подковообразной формы. Обитает в равнинных и горных лесах Юго-Восточной Азии. Питается побегами, корневищами и плодами растений.

Губач (Meiursus ursinus). Длина тела до 180 см, высота в плечах 60—90 см, весит до 135 кг (обычно 90—115 кг). Распространен в горных и холмистых лесах Индостана и острова Цейлон. Ведет преимущественно ночной образ жизни. Имеет очень длинные, серповидные, приспособленные для лазания по деревьям и разрывания земли в поисках корней растений и гнезд термитов когти. В некоторых местностях вредит плантациям сахарного тростника, финиковым пальмам и пчеловодству.

Белогрудый, или гималайский, медведь (Ursus thibetanus). Длина тела самцов 150—170 см, высота в холке — около 80 см, весят до 120 кг. Распространен в лесных областях Юго-Восточной Азии, а также в Гималаях, Афганистане и Белуджистане, на юге Дальнего Востока. Поедает в основном растительную пищу, изредка падаль и рыбу. Зиму спит в берлоге, часто в дуплах крупных деревьев.

Барибал (Ursus americanus). Длина тела около 150 см, высота в плечах около 100 см. Водится в лесах Северной Америки. На зиму залегает в берлогу. Питается преимущественно растительной пищей, иногда мясом, падалью. Нападает на домашних животных. Молодые барибалы имеют светло-серую окраску, которая заменяется черной только на втором году жизни.

Бурый медведь (Ursus arctos). Распространен в Северной Африке (Атласские горы), Европе, Азии вплоть до Северной Америки, где известен под названием «гризли». Самые крупные представители бурых медведей живут на Камчатке и в Приморском крае (весят 300 кг и более). Пища преимущественно растительная, иногда нападает на молодых копытных, на Дальнем Востоке объектом питания служит рыба. Численность сокращается в местах, где леса осваиваются человеком, а также в результате промысла.

Белый медведь, или ошкуй (Ursus maritimus). Длина тела до 300 см, весит около 700 кг. Населяет область плавучих льдов вблизи азиатского и американского побережий Северного Ледовитого океана. В зимний сон не впадает. В берлоги залегают только беременные самки. Основная пища — тюлени. Белых медведей добывают ради шкуры и мяса. У нас в стране охота на них полностью запрещена, в других странах — ограниченна.

Александр Лыскин Фото автора

Многовековой поиск границ Солнечной системы уже неоднократно перекраивал стройную картину мироздания, заставляя ученых предлагать все новые гипотезы относительно того, почему у Солнца так много спутников и планет. Сначала астрономы обнаружили, что помимо крупных планет в Солнечной системе есть тысячи мелких космических тел. Они образуют пояс астероидов, расположенный внутри орбиты Юпитера. 3атем были открыты Плутон, Седна, Орк, Кваоар, Варуна и множество других объектов, обращающихся вокруг Солнца на расстояниях, в десятки и сотни раз больших чем Юпитер. Так называемый пояс Койпера, в котором находятся упомянутые выше небесные тела, обнаруженный в конце XX века, разрушил сложившуюся систему взглядов, в результате ряд астрономов предложили даже лишить Плутон статуса планеты.

Три вида планет

Великое планетографическое открытие — обнаружение внешнего пояса астероидов, расположенного за орбитой Нептуна, — существенно изменило представление о Солнечной системе. В масштабах нашей планеты такому событию соответствовало бы открытие неизвестного ранее материка. Возник новый взгляд на структуру планетной системы, которая до этого представлялась не вполне стройной, поскольку в ней имелась «странная» планета — самая дальняя, девятая по счету от Солнца, — Плутон. Она не вписывалась в закономерное чередование восьми предыдущих планет. Четыре ближайшие к Солнцу планеты (Меркурий, Венера, Земля и Марс) относятся к так называемому земному типу — они сравнительно небольшие, но «тяжелые», сложены преимущественно из каменных пород, а у некоторых имеется даже железное ядро. Следующие четыре планеты (Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун) называются планетами-гигантами — они очень большие, в несколько раз крупнее Земли, и «легкие», состоящие главным образом из газов. Еще дальше находится Плутон, не похожий на планеты первой и второй групп. Он существенно меньше Луны и состоит преимущественно изо льда (см. «ВС», январь 2006). Отличается Плутон и характером движения: если первые восемь планет перемещаются вокруг Солнца по почти круговым орбитам, расположенным в одной плоскости, то у этой планеты орбита очень вытянутая и сильно наклонена.

Так и был бы Плутон «изгоем» Солнечной системы, если бы в последние пять лет ему не подобралась достойная компания: совершенно новый, третий, тип планетных тел — ледяные планетоиды. В результате он стал всего лишь одним из объектов внешнего пояса астероидов. Таким образом, внутренний, или главный, пояс астероидов, расположенный между Марсом и Юпитером, перестал быть уникальным образованием и у него появился «ледяной брат», так называемый пояс Койпера. Такая структура Солнечной системы неплохо согласуется с современными представлениями о формировании планет из протопланетного облака вещества. В наиболее жаркой области близ Солнца остались тугоплавкие материалы — металлы и каменные породы, из которых образовались планеты земного типа. Газы улетучились в более прохладную, удаленную область, где и сконденсировались в планеты-гиганты. Часть газов, которые оказались на самом краю, в наиболее холодной области, превратилась в лед, сформировав множество крошечных планетоидов, поскольку вещества на окраине протопланетного облака оказалось мало. Кроме планет из этого облака образовались кометы, чьи траектории пронизывают все три области, а также спутники, обращающиеся вокруг планет, космическая пыль и мелкие камни — обломки астероидов, бороздящие безвоздушное пространство и иногда падающие на Землю в виде метеоритов.

Ледяной пояс

В 1930 году, когда открыли Плутон, границей Солнечной системы стали считать орбиту этой планеты, поскольку за ее пределы улетают лишь бродяги-кометы. Полагали, что Плутон несет свою пограничную службу в полном одиночестве. Так думали до 1992 года, когда за орбитой Плутона, но не слишком далеко от нее, обнаружили астероид 1992 QB1. Это событие стало началом последующих открытий. Создание новых мощных телескопов на Земле и запуск нескольких космических способствовали выявлению на окраинах Солнечной системы множества малых объектов, которые ранее не удавалось рассмотреть. «Ударной пятилеткой» стал период с 1999 по 2003 год, в течение которого было обнаружено около 800 неизвестных ранее астероидов. Стало очевидно, что у Плутона имеется огромная семья, состоящая из тысяч небольших небесных тел.

Внешний пояс астероидов, находящийся за орбитой Нептуна, чаще всего называют поясом Койпера в честь американского астронома Джерарда Койпера (Gerard Peter Kuiper, 1905—1973), занимавшегося исследованием Луны и планет Солнечной системы. Однако присвоение его имени внешнему поясу астероидов выглядит весьма странно. Дело в том, что Койпер как раз считал, что все малые планеты, если таковые когда-либо находились вблизи орбиты Плутона, должны были сместиться в очень отдаленные области, а пространство, непосредственно прилегающее к Плутону, — свободно от космических тел. Что же касается предположения о существовании за орбитой Нептуна многочисленных малых ледяных астероидов (неразличимых в телескопы того времени), то его неоднократно высказывали с 1930 по 1980 год другие астрономы — американцы Леонард и Уиппл, ирландец Эджуорт, уругваец Фернандес. Тем не менее к этому поясу астероидов каким-то образом прочно «приклеилось» имя Койпера, который отрицал саму возможность его существования. Международный астрономический союз рекомендует называть астероиды внешнего пояса просто транснептуновыми объектами, то есть расположенными за орбитой восьмой планеты — Нептуна. Такое обозначение соответствует географии Солнечной системы и никак не связано с какими-либо научными гипотезами прошлых лет.

Койперовские обитатели

Сейчас известно около 1 000 астероидов пояса Койпера, большинство из которых имеет в поперечнике несколько сотен километров, а у десяти крупнейших диаметр превышает 1 000 км. Тем не менее общая масса этих тел невелика — если «слепить» из них один шар, то он по объему будет равен 2/3 Луны. Вокруг 14 астероидов вращаются небольшие спутники. Предполагают, что всего в поясе Койпера имеется около 500 тысяч астероидов размером более 30 км. По площади пояс Койпера в полтора раза превышает ту часть Солнечной системы, вокруг которой он расположен, то есть ограниченную орбитой Нептуна. Пока неизвестно, из чего состоят астероиды в поясе Койпера, но ясно, что в их строении главную роль должны играть льды различного вида (водный, азотный, метановый, аммиачный, метаноловый — спиртовой, углекислый — «сухой лед» и др.), поскольку температура в этой чрезвычайно удаленной от Солнца области очень низкая. В таком природном «морозильнике» могло сохраниться в неизмененном виде то вещество, из которого в далеком прошлом формировались планеты Солнечной системы.

Более 90% новых объектов движутся по почти круговым «классическим» орбитам, расположенным на расстояниях от 30 до 50 астрономических единиц от Солнца. Многие из орбит сильно наклонены к плоскости Солнечной системы, у 20 астероидов наклон превышает 40°, а у некоторых доходит даже до 90°. Поэтому очертания пояса Койпера имеют вид толстого бублика, в пределах которого движутся тысячи небольших небесных тел. Внешняя граница пояса на расстоянии 47 а. е. от Солнца выражена очень резко, поэтому возникло предположение о наличии там довольно крупного планетного объекта, возможно, даже размером с Марс (то есть вдвое меньше Земли), чье гравитационное воздействие не позволяет астероидам «разбредаться». Сейчас ведутся поиски этой гипотетической планеты. Однако внешняя граница пояса не служит непреодолимым барьером, и 43 астероида (4% от известного их количества) уходят за ее пределы в область практически абсолютного холода и тьмы, следуя по сильно вытянутым орбитам, простирающимся на расстояния более 100 астрономических единиц (15 млрд. км) от Солнца.

Год за годом представление о роли Плутона в Солнечной системе изменялось, и теперь его рассматривают как предводителя ледяных планет-карликов пояса Койпера. Группу из двух сотен астероидов, у которых и расположение орбит, и скорости движения практически совпадают с такими же характеристиками Плутона, даже выделили в особое семейство, названное «плутинос», то есть «плутончики».

Внешний край пояса Койпера, резко очерченный на расстоянии 47 а.е. от Солнца, вполне бы мог называться новой границей Солнечной системы. Однако некоторые из ледяных астероидов удаляются и за этот предел. Кроме того, вокруг Солнца есть магнитное поле, простирающееся примерно до 100 а. е. Эта область называется гелиосферой — сферой магнитного поля Солнца.

Планета-карлик или астероид-гигант?

Начиная с 1992 года количество астероидов, обнаруженных на окраине Солнечной системы, возрастало и постепенно становилось все яснее, что Плутон — это не самостоятельная планета, а лишь наиболее крупный представитель внешнего астероидного пояса. Гром грянул в 1999 году, когда было предложено присвоить Плутону порядковый номер, который имеется у каждого астероида. Нашелся и подходящий повод — количество пронумерованных объектов приближалось к десяти тысячам, поэтому Плутон хотели перевести из планет в астероиды с почетом, присвоив ему «примечательный» номер 10 000. Дискуссия разгорелась сразу же — одни астрономы были за это предложение, другие — резко против. В результате Плутон на время оставили в покое, а «почетный» номер достался очередному рядовому астероиду. Однако в 2005 году обсуждение статуса Плутона вспыхнуло с новой силой. Масла в огонь добавило открытие группой Майкла Брауна на Паломарской обсерватории в США очередного астероида в поясе Койпера. Этот объект, которому дали обозначение 2003 UB313, оказался не рядовым, а довольно крупным. Сейчас считается наиболее вероятным, что новый объект имеет поперечник в 2 800 км, тогда как Плутон — 2 390 км. Однако данные по новому астероиду еще предстоит уточнять более надежными способами. Например, дождаться, когда он пройдет на фоне далекой звезды и заслонит ее свет. По времени между исчезновением и появлением звезды можно будет узнать диаметр астероида весьма точно. Правда, такие астрономические события случаются редко, и остается лишь ждать подходящего момента.

Первооткрыватели заявили, что если новый астероид превышает по размеру планету Плутон, то его тоже следует считать планетой. В то же время они сказали, что если бы Плутон был открыт не в 1930 году, а сейчас, то вопрос о его классификации даже бы и не возник — его, безусловно, причислили бы к астероидам. Однако история есть история, и принадлежность Плутона к планетам стала уже не столько астрономическим, сколько общекультурным явлением, поэтому вопрос о переводе Плутона в астероиды встречает достаточно сильное сопротивление.

Новому крупному объекту надо было дать собственное имя, и вот тут-то у первооткрывателей возникло серьезное затруднение. Если это планета, то по правилам Международного астрономического союза (МАС) и в соответствии с традицией она должна получить имя божества из классической греко-римской мифологии, а если это астероид, то его следует назвать именем мифологического персонажа, связанного с подземным миром, управляемым Плутоном. Правда, группа Брауна нашла остроумный выход из этой ситуации, предложив назвать новый «астероид-гигант» Персефоной — именем жены Плутона в греческой мифологии. Такое название соответствует всем правилам. Но тут возникло препятствие чисто бюрократического характера: планетами заведует одна рабочая группа МАС, а астероидами — другая. Спор достиг такого накала, что был образован особый комитет из 19 астрономов разных стран, призванных решить вопрос о том, считать ли объект 2003 UB313 планетой.

Участники этого комитета уже несколько месяцев никак не могут прийти к единому мнению. В конце концов, отчаявшийся председатель, британский астроном Иван Уильямс (между прочим, утверждающий, что его имя — типично валлийское, характерное для уроженца Уэльса), нашел простой выход из тупиковой ситуации, заявив, что если согласованный вывод получить в ближайшее время не удастся, то он пойдет не научным путем, а проведет самое обычное голосование, и вопрос будет решен простым большинством голосов.

Самый далекий планетоид

Новое представление о принадлежности Плутона не столько к планетам, сколько к астероидам еще не успело устояться, но уже нашло много приверженцев. Казалось, что найдена гармония в расположении планет, которой не мешает присутствие «лишней» девятой планеты. Однако открытия новых планетоидов продолжались и 15 марта 2004 года привели к очередному нарушению гармоничности среди планет. В этот день группа американских астрономов, возглавляемая Майклом Брауном, объявила, что при наблюдениях на высокогорной Паломарской обсерватории (Калифорния) в ноябре 2003 года ими был открыт самый дальний объект Солнечной системы. Он оказался расположенным в 90 раз дальше от Солнца, чем Земля, и в 3 раза дальше, чем «самая далекая» планета Плутон. И такое гигантское удаление оказалось лишь наиболее близкой к Солнцу частью его орбиты. Диаметр этого астероида поменьше, чем у Плутона, — около 1 500 км. Он получил название Седна по имени морской русалки, правительницы холодных и темных пучин северных морей в мифах эскимосов (инуитов). Такой персонаж выбран не случайно — ведь этот планетоид «ныряет» в самую темную и холодную область Солнечной системы, удаляясь от Солнца в 928 раз дальше, чем Земля, и в 19 раз — чем Плутон. Так далеко не уходит ни один из известных астероидов. Седна сразу же заняла место «планеты-изгоя», ранее принадлежавшее Плутону. Ее сильно вытянутая орбита снова нарушила устоявшиеся представления о Солнечной системе.

Один оборот вокруг Солнца она совершает за чудовищный срок — 10 500 лет! Этот планетоид уже не причисляют к поясу Койпера, поскольку даже при наибольшем сближении Седна находится в 1,5 раза дальше от Солнца, чем внешняя граница этого пояса. Астероид стал своего рода «Плутоном XXI века» — объектом, роль которого непонятна. Он постоянно находится в полной темноте, и Солнце с его поверхности выглядит небольшой звездочкой. На нем царит вечный холод. При этом планетоид оказался окрашенным в довольно интенсивный красный цвет и уступает по «красноте» лишь Марсу. Неясно, одинока ли Седна или же на столь большом удалении есть и другие планетоиды — ведь возможности телескопов позволяют обнаружить объект с похожей орбитой только в течение 1% времени его оборота вокруг Солнца, когда он находится на наиболее близком участке своей траектории. Для Седны такой период длится около 100 лет, а затем она уходит в далекую область более чем на 10 000 лет, а там объект ее величины в современные телескопы разглядеть невозможно.

Кометный заповедник

Влияние Солнца распространяется очень широко, до тех расстояний, где прекращается его гравитационное воздействие и начинается влияние других звезд и всей массы нашей Галактики. Достоверных сведений о том, насколько это далеко, пока нет, хотя гости из этих просторов время от времени посещают окрестности Солнца. Гости — долгопериодические кометы, движущиеся по сильно вытянутым орбитам. Каждая из таких комет подходит к Солнцу один раз в несколько сотен или даже тысяч лет. Например, самая яркая в ХХ веке комета Хейла — Боппа, которую хорошо было видно весь 1997 год, следующий раз пролетит возле Солнца лишь через 4 000 лет. Куда же на столь долгое время скрываются эти кометы, оставаясь тем не менее «привязанными» к Солнцу? Первым на этот вопрос попытался ответить в 1932 году эстонский астроном Эрнст Эпик, который предположил, что Солнце окружено сферическим облаком комет, расположенным очень далеко за пределами планетной системы. В 1950 году голландский астроном Ян Оорт, проанализировав расположение орбит долгопериодических комет, вычислил, что расстояние до такой «кометной сферы» должно быть 50—100 тыс. а. е. (то есть в тысячи раз больше, чем от Солнца до пояса Койпера). Разглядеть крошечные ледяные ядра комет на таком расстоянии, конечно, нельзя. Поэтому гипотеза Эпика и Оорта пока не подтверждена экспериментально, но более 700 долгопериодических комет, которые наблюдались за последние века, свидетельствуют в ее пользу. Астрономы именуют эту гипотетическую сферу комет облаком Оорта, хотя изредка ее называют и более справедливо: облаком Эпика — Оорта. Предполагается, что в этом «облаке» находится несколько миллионов ядер комет, большинство из которых никогда не покидало пределов этой, как сейчас представляется, самой далекой, окраины Солнечной системы.

Один из двух космических «Путешественников» Voyager-1, запущенный с Земли в 1977 году, за 28 лет полета удалился от Солнца на 97 а. е. (14,5 млрд. км) и является сегодня самым удаленным искусственным объектом. Voyager1 преодолел границу гелиосферы, то есть области, где солнечный ветер встречается с межзвездной средой, в 2005 году. Теперь путь аппарата, летящего со скоростью 17 км/с, лежит в зону ударной волны. Voyager1 будет работоспособен вплоть до 2020 года. Однако весьма вероятно, что сведения с Voyager-1 перестанут поступать на Землю уже в конце 2006 года. Дело в том, что в NASA намечено сокращение на 30% бюджета в части исследований Земли и Солнечной системы

Георгий Бурба

То, что ученые люди могут больше, чем неучи, понимал еще Альфонс IX, король Леона, который издал в 1218 году Указ о создании в Саламанке Универсальной школы («Эстудио хенераль»). Почти одновременно с учреждением воинственного ордена доминиканцев и инквизиции в городе, где епископом был не кто-нибудь, а капеллан легендарного Сида, появилась тогда же Свободная гильдия учителей и учеников. Иными словами, создался оплот всяческого свободомыслия и даже вольнодумства. «Волшебным» образом Универсальная школа прошла и сквозь темные времена раннего Средневековья, и сквозь эпоху церковных трибуналов, и сквозь имперский централизм Католических королей — так «получился» Саламанкский университет, очаг деятельного просвещения в цитадели самого сурового консерватизма европейской цивилизации. Получился — и благодаря ему, и вопреки, и в симбиозе, и в борьбе…

История Саламанки и ее выпускников действительно контрастна до забавного. Здесь учился неумолимый циник Эрнан Кортес — завоеватель Мексики и, чуть позже, Франсиско де Витория, который первым выступил в защиту индейцев и тем фактически положил начало современному международному праву. Тут же проходил курс наук основатель ордена иезуитов Игнасио Лойола, а доктором теологии при этом был крайне «неблагонадежный», с точки зрения клириков, философ и поэт Луис де Леон. В этих же стенах Антонио Небриха, профессор риторики и автор первой в мире грамматики «народного» романского языка (испанского, естественно), имевший в университете кафедру, легко получил высочайшее благословение на публикацию своего труда, хотя Изабелла Кастильская и удивилась: «Что за странную книгу вы написали, профессор? Для чего она?..» Тот нашел спасительный ответ: «Язык всегда сопутствовал империи, Ваше Величество». Проницательная королева наверняка оценила иронию, но сделала вид, что не поняла ее, Небриху не сожгли, хотя могли. Тогда считалось, что христианские государства покоряют новые земли для Папского престола, и, соответственно, их приобретение должно «регистрироваться» на латыни. Все это происходило в Саламанке — центре либерализма XVI века, где уже тогда открыто изучали гелиоцентрическую систему Коперника, повсеместно проклятую.

И все же перед поездкой в этот «лагерь архаического образования» мне было как-то не по себе. Воображению рисовались монахи в длиннополых одеяниях за кафедрами, факельные шествия с пением псалмов по случаю присуждения докторских степеней, постные обеды и мистический ужас перед диктофоном. Чтобы не ударить в грязь лицом на встрече с ректором, я даже начиталась разных специфических саламанкских историй: например, о «войнах» между томистами (прихожанами церкви Сан-Томе) и бенитистами (Сан-Бенито), которые раскололи город и университет на два лагеря в XV веке. Тогда двое братьев, принадлежавших к пастве первого храма, убили двоих братьев из второго, не поделив что-то во время игры в мяч. Мать погибших, Мария, прозванная после этого Ла-Брава (то есть «отважная», или, если угодно, — «дикая»), собственноручно отрубила головы убийцам и бросила их на свежие могилы своих сыновей, чтобы той, другой матери пришлось прийти и поклониться врагам, подбирая страшные трофеи. Все четверо жертв учились в Саламанкском университете — такие вот страницы быта. Конечно, прошло пятьсот лет, но…

«Муча фиеста», потом «мистейк» — В поисках лягушки

…Первое, что обнаружилось в моей комнате университетского общежития, был лежащий в кровати мужчина. Естественно, поднялся некоторый переполох: он в ужасе вскочил, я поспешно ретировалась, все это с криками, из которых выяснилось — иностранец. Накрутив на бедра полотенце и все еще нервничая, он вскоре вышел в коридор, представился Стивом из Мичигана, США, и «отослал» меня в администрацию, где, правда, «не понимают даже по-испански». Там мне предстояло объявить, что американец отъезжает только на следующий день, а я некоторым образом уже здесь и хочу спать. Комнату второго участника экспедиции «Вокруг света», Андрея Семашко, мы открывали с замиранием сердца, предварительно постучав. Вопреки горячему желанию фотографа симпатичной девушки там не обнаружилось. Тем не менее — вы не поверите — небрежно брошенный на спинку стула халат свидетельствовал о том, что она скоро вернется.

Наконец кое-как разобрались: свободные помещения нашлись, и мы успели немного пройтись перед сном. Навстречу снова попался Стив. Он уже оправился от потрясения и даже, не снимая с лица широкой заокеанской улыбки, решил сострить: «Все о"кей, я понимаю, это — Испания. Mucha fiesta, потом mistake!»

Фиеста, как удалось узнать на следующий день, действительно имела место — так называемые Дни Саламанки, длившиеся всю неделю, достигли к пятнице апогея. Центральная площадь — по утверждению местных жителей — «самая красивая в Испании», кипела и бурлила. Проскакал на лошади ряженый Дон Кихот, за ним протрусил Санчо на осле. Чуть поодаль разыгрывался интерактивный спектакль для самых маленьких. Монашки пили кока-колу на открытых террасах, а беспечные молодые люди щеголяли в линялых джинсах. Почувствовав привычный «вкус Иберии», я успокоилась и воодушевилась.

К последним праздничным выходным в город стекался разнообразный народ: туристы, привлеченные «typical Spanish fiesta», студенты всех «мастей» и факультетов, ловящие последнюю возможность повалять дурака перед началом учебного года, саламанкцы, которых жизнь раскидала по стране и континенту. Спешили к родным пенатам и мои старые знакомые, Альберто и Алисия, которые обещали ввести нас с Андреем «в курс» Саламанки.

Пока же их не было, мы рассеянно бродили по улицам древнего города, то и дело натыкаясь на «университетский след».

По-южному жадные до общения прохожие охотно давали пространные разъяснения по любому поводу. Красные «тексты», которыми испещрены стены многих зданий? Это «виторы» (от латинского «victor» — победитель). С их помощью на протяжении столетий велась хроника университета. «Граффити» оповещали о разных торжественных событиях, вроде присвоения докторской степени или получения кафедры.

Почему они именно красные? В Средние века по таким случаям устраивали корриду и кровью убитого быка, смешанной с оливковым маслом и перцем, фиксировали: кто чем отличился. Причем старались делать это поблизости от самого места подвига.

Скажем, в старом кафедральном соборе святой отец сводил нас в придел Святой Варвары и, взгромоздившись на деревянное кресло прямо перед надгробием одного из епископов, экспансивно, в лицах изобразил процедуру экзамена на степень лиценциата (что-то вроде нашего кандидата наук), принятую в XVI веке.

«Соискатель проводил здесь всю ночь перед испытанием — в молитвах и занятиях. Наутро отвечал комиссии, и если все проходило успешно, то виторы о нем оставлялись тоже прямо на кладке собора — только снаружи, конечно. Кстати, вы уже видели Лягушку?»

Лягушка — «аттракцион», действующий опять-таки с начала XVI столетия. Вот уже полтысячелетия каждый, кто приезжает в Саламанку, должен остановиться перед фасадом основного университетского здания и на «завитках» эффектного орнамента в стиле платереско, среди причудливых растений и фантастических фигур отыскать маленькое зеленое земноводное. Никакого розыгрыша — оно там действительно есть. Мне даже подсказали, что неизвестный автор, большой шутник, «посадил» маленького лягушонка на один из черепов, коих в каменном узоре множество.

Считается, что только наблюдательный человек, который сможет самостоятельно отыскать лягушку среди резных изгибов золотистого кастильского песчаника, достоин вступить в студенческое сообщество достославной Саламанки.

Корреспондент «Вокруг света», как ни глазела, оказалась «недостойной». Было уже темно, к тому же меня отвлекало щебетание каких-то юных барышень, одетых в национальные костюмы и резвившихся тут же, на ступенях лестницы. «Извините, — проговорила в конце концов я, раздраженная своей «слепотой», — это какая-то инсценировка? Готовитесь что-то танцевать или петь?» — «Да нет, мы иногда так одеваемся по праздникам. Просто так», — отрезали гордые красавицы и, отвернувшись, продолжали форсить.

Попробуйте, скажем, 8 марта «просто так» выйти на московскую Тверскую улицу в сарафане и кокошнике. Иное дело — Саламанка. Мы находимся в замкнутом пространстве культурного мифа: пронизанный тонкой паутиной традиций Университет, к которому прилагается Город, — именно так, а не наоборот. Во время учебного года из 180 тысяч жителей почти треть составляют студенты. Спросите на улице любого прохожего не старше тридцати пяти, «местный» ли он, и в большинстве случаев вам ответят: «Почти, я здесь учусь».

В этом мире уместно все, что соответствует «игровым», площадным законам (отсюда и легкость, с какой здесь носят средневековые одежды). Крошечная «независимая» страна, «Средиземье» старинного духа служит идеальным местом обитания для столь же мифологизированной, «театральной» фигуры испанского студента. Во всякий момент из-за угла может появиться любимый герой народной литературы XVI—XVII веков — веселый школяр-авантюрист, лиценциат Видриера. Рожденный фантазией Сервантеса в Саламанке, он бравирует бедностью, носит дырявые плащи и ветхие шляпы, смущает горожанок, затевает дуэли и обыкновенные драки с поножовщиной…

Могу побиться об заклад, что через час прогулки я бы его встретила, но тут приехали Альберто с Алисией и увели меня в праздничную палатку (всего таких, как сообщал плакат, разбито в городе пятьдесят три) — пить вино и закусывать тапами. Это такие пресные «печеньица», начиненные яйцами, маслинами, фаршем — чем угодно. Очень вкусно, к тому же целая порция вместе с бокалом красного стоит 1 евро. Я сбилась со счета на четырнадцатой-пятнадцатой и проявила вопиющее легкомыслие, не приняв во внимание, что Альберто настаивал еще и на дегустации мясного пирога орнасо. Мне ведь известно, что такое испанская настойчивость. Тем более что речь шла о гастрономической «визитной карточке» Саламанки и ее университета, которую к тому же как на грех прекрасно изготовляет мама моего приятеля, жительница деревни с немудрящим названием Монтеррубио-де-ла-Армунья. Расположена она в самом центре плоской, как блин, окрестной равнины Чарро.

Земли Чарро свободны от сельскохозяйственных культур. На нетронутых полях, поросших почтенными средиземноморскими дубравами, пасутся черные иберийские свиньи и быки. Селяне провинции Саламанка испокон веков только тем и занимаются, что поставляют «сырье» и для национального «хлеба», и для зрелищ: из свинины делают хамон, рогатых исполинов растят для корриды.

А орнасо пекут для себя, «для души» — опять-таки в соответствии с памятной традицией.

Отступление I

Дело было так: юный, но уже в высшей степени набожный инфант, будущий король Филипп II, 12 ноября 1543 года торжественно въехал в Саламанку, чтобы обручиться в местном соборе с принцессой Марией Португальской. При этом шестнадцатилетнего принца так потрясло «истинное лицо» города — разврат и пьянство среди студентов, преподавателей и даже священников, огромное количество таверн и борделей, — что первым делом он распорядился хотя бы на время поста удалять из города девиц легкого поведения. С того самого времени в первый понедельник после Пасхи истомленные воздержанием студенты выходили за городские стены, переплывали на лодках реку Тормес и приглашали проституток назад. Возвращение плотской любви в обитель науки, естественно, сопровождалось шумными пирушками с обильными возлияниями и скоромной пищей, теми самыми орнасо, которыми «влюбленные на час» запасались загодя (запеченное мясо хранится дольше).

От Альфонса Мудрого до наших дней

Как уже говорилось в основной статье, годом основания университета считается 1218-й, когда по указу леонского короля Альфонса IX монастырская школа Саламанки была преобразована в Универсальную. Внук основателя, Альфонс Мудрый, продолжая дедовское начинание, в 1254 году закрепил за ней особые привилегии и источники финансирования. Церковь тоже не осталась в стороне от воспитания молодежи: в 1255-м папа Александр IV дарует университету право собственной печати, а его выпускникам — право повсеместного преподавания.

Благодаря высочайшей поддержке университет окреп и стал бесспорным лидером среди прочих учебных заведений Пиренейского полуострова. Централизация же светской власти при Фердинанде и Изабелле, активная колонизация испанцами Нового Света и необходимость распространения веры на новых территориях потребовали увеличения числа образованных людей. Юные отпрыски благородных семейств, дети зажиточных — и не очень — горожан, чиновников, землевладельцев, военных и коммерсантов из разных концов королевства в повозках, запряженных парой мулов, а то и пешком отправляются в Саламанку, где их учат в основном праву и теологии. В 1566/67 учебном году количество студентов достигло 7 863 человек. Для времени, когда все население Мадрида составляло 11 тысяч, — беспрецедентно высокая цифра. Золотой век университета продлился почти четыре столетия, с XIV по XVII. Среди знаменитых выпускников этого времени — драматург Кальдерон де ла Барка, поэты Хуан де ла Крус и Луис де Гонгора, писатель и музыкант Висенте Эспинель, писатель и математик Диего Торрес Вильяроэль... Затем, однако, последовали десятилетия упадка и забвения. В XVIII—XIX веках Саламанка разделила печальную участь всех испанских университетов: Война за независимость в Америке и бесконечные реформы надолго подорвали престиж классического образования. Тем не менее ее имя в общественном сознании не померкло и вновь зазвучало актуально в ХХ веке, когда ректором (в 1901—1914 и в 1930—1936 годах) стал Мигель де Унамуно. Победивший франкизм, естественно, использовал университет как политический инструмент: жесткий контроль и идеологическое давление со стороны правительства не способствовали процветанию свободолюбивой гильдии студентов и преподавателей. В 1965 году здесь обучалось немногим более 6 тысяч человек — меньше, чем в XVI веке! Образовательный бум, охвативший Европу пятнадцатью годами раньше, в аудитории Саламанки ворвался с опозданием, в 70-х, когда диктатура прекратилась. Молодежь снова устремилась к знаниям, новые центры образования стали расти как грибы (в Саламанкский университет в 1991 году записалось почти 30 000 человек). Это кардинально изменило задачи, политику и смысл высшей школы. Появилась конкурентная среда, которой до тех пор классический испанский университет не знал. В привилегированной ситуации оказались столичные вузы, и маленькому Саламанкскому университету в национальном рейтинге уже не под силу стало соперничать с Мадридом и Барселоной, но по ряду параметров он тем не менее первенство удержал. В частности, Саламанка остается самым «гостеприимным» вузом Испании: по территориальному признаку состав ее студентов наиболее пестр и разнообразен, здесь представлена молодежь со всех концов страны и, разумеется, из-за ее рубежей.

Как начнешь учебный год, так его и проведешь — «Урок мира» по-саламански, Или кому нужны прививки? — «Снегопад » для новичка

В первый день учебного года никто не учится — сегодня только торжественная церемония по случаю «открытия сезона». Старое здание, которое служит для проведения всех важных ритуалов, с раннего утра заполняется людьми. В мемориальной аудитории имени Франсиско Салинаса (был такой слепой композитор эпохи барокко) облачаются в традиционные тоги деятели всех факультетов во главе с ректором, причем у каждого факультета свои цвета накидок и шапочек: медицина — желтый, филология — голубой и так далее.

Пока профессура таким образом переодевалась, экспедиция «Вокруг света» поднялась на второй этаж в старинную библиотеку, «хозяин» которой, похожий на хоббита дон Пепе, с важным видом продемонстрировал свои сокровища. «Мы на третьем месте по всей Испании — после Национальной библиотеки в Мадриде и Эскориала, у нас — 2 779 манускриптов и 484 инкунабулы (первопечатных книг. — Прим. авт.). Можете потрогать страницы, если, конечно, уберете в сумку пишущую ручку». Поверьте, трогать корешки из разного материала, пытаясь на ощупь отличить шкуру новорожденного теленка от шкуры еще не рожденного (эмбрион специально выскабливали!), очень увлекательно. А также — читать на староиспанском рукописные тексты, вымаранные инквизицией. От этого занятия меня отвлек Андрей: ему надо было донести до дона Пепе свое желание сфотографировать содержимое какого-то таинственного сундука под пятью замками. «О, в нем раньше хранилась вся университетская казна. Ключами владели пятеро хранителей, но, лишь собравшись вместе, они могли его открыть. А сейчас там только Тора. Единственный сохранившийся на полуострове список из Кордовы», — «хоббит» неохотно открыл сундук. Желтоватый свиток с иудейскими письменами сиротливо покоился на самом дне и, судя по всему, не служил предметом особой гордости библиотекаря: «Лучше взгляните на эти четыре глобуса. Их привез из Парижа в самом конце XVII века один из наших профессоров. Его послали вообще-то за книжными новинками. А он привез «игрушки», безделицы. Университетский канцлер тогда очень возмутился и отказался возвращать потраченные деньги транжире. Но тот не растерялся и в описи указал: «Куплены 4 круглые книги…»

Тем временем пришла пора спешить на церемонию: преподаватели уже нестройными рядами потянулись к мессе в университетскую церковь под аккомпанемент старинных духовых инструментов чиримийас.

Мы за ними, однако, не последовали, а отправились сразу в бывшую аудиторию канонического права «Паранимфо», где уже многие столетия в этот день торжественно и чинно при огромном стечении народа оглашается подробнейший доклад об ушедшем годе. Затем преподаватель одного из факультетов, признанный в докладе особо отличившимся, читает присутствующим первую лекцию — эдакий аналог «урока мира» в советской школе. Вести «урок мира» считается неслыханной честью: в 2005-м ее удостоилась одна дама, профессор медицины, которая говорила о «Прививках как о способе борьбы с инфекционными заболеваниями». Студенты, как вы догадываетесь, после оглашения темы потихоньку из зала расползлись, зато седовласые доктора всех наук слушали с живейшим участием.

Естественно, юные, семнадцати-восемнадцатилетние организмы первокурсников еще плохо приспособлены к долгим официальным мероприятиям. Им приятнее заниматься своими нехитрыми делами: греться в жарких солнечных сентябрьских лучах на лестнице филологического факультета, лениво листая увесистые томики расписания, пить пиво на улице Либрерос, где раньше, как явствует из названия, торговали больше книгами, чем напитками. Кто-то еще толпился у окошка секретариата: несмотря на всю ученость экзаменаторов, ряд работ они так и не успели проверить, соответственно, десятки абитуриентов в первый учебный день еще не знали своей участи. Тут уж не до «прививок»…

Завтра все изменится. Неудачники этого сезона разъедутся по домам, везунчики начнут потихоньку втягиваться в водоворот обычных саламанкских забот. Главная из них, конечно, поиск жилья. Самая распространенная здесь форма студенческого бытия — снимать вскладчину квартиру на несколько человек. Половина города живет на доходы от сдачи внаем жилья близ университетских корпусов. Средняя цена за комнату в такой «коммуналке» — 150 евро в месяц, что в пять-шесть раз дешевле, чем в «законном» общежитии. Выбор, как говорится, очевиден.

Впрочем, не пустеют и общаги — родители побогаче предпочитают, чтобы их неоперившиеся дочери и сыновья находились под постоянным надзором администрации, мало ли что. Правда, допускаются к проживанию в домах, принадлежащих университету, — за большие деньги — только те, кто хорошо учится. Эти «богатенькие ботаники» и заполняют все 520 мест в длинных узких строениях, которые, между прочим, до сих пор делятся на женские и мужские для поддержания иллюзии «нравственной чистоты» (опять-таки типично испанский «рудимент», замешанный на лукавстве, уважении к чужому личному пространству и безобидном ханжестве).

Как правило, почтенные отцы и матери каждый сентябрь сами наблюдают за вселением своих чад в храм знаний, после чего, успокоенные, уезжают, не подозревая, какое испытание ожидает новоселов уже через пару суток. Неофициальное посвящение в студенты по-саламанкски — это не шутки. Старшекурсники обходятся с салагами разве что чуть мягче армейских «дедов»…

...На Центральной площади большая группа девиц производила какие-то необыкновенно шумные ритуальные действия. Я протиснулась в середину, схватила одну из них за рукав и «потребовала объяснений». Девушке, видимо, давно не терпелось их кому-нибудь дать, потому что она очень обрадовалась и тут же возопила: «Всем построиться! Эта сеньорита — журналист, представьтесь по форме!» И, к моему удивлению, примерно половина девиц действительно встали во фрунт. По очереди, делая шаг вперед, каждая докладывала: я, нижайшая и глупейшая студентка имярек (следует факультет и прозвище), не смею ослушаться старшей, а если осмелюсь… — далее следует перечисление кар, которые присягающая призывает на свою голову в этом страшном случае. Вторая половина барышень — лет на пять повзрослее — со строгим видом наблюдали.

Забава называется «новатада» (от слова «novato» — новичок) и потешными клятвами не ограничивается: всю первую неделю учебного года «желторотых» интенсивно учат жизни. Самая невинная шалость — нарядить вчерашних школьников и школьниц как можно нелепее (обмотать пищевой пленкой, напялить нижнее белье поверх джинсов) и выгнать в какое-нибудь общественное место, где полно народу. Жаловаться, убегать, прятаться, сопротивляться — запрещается. На полном серьезе. Еще испытуемые должны знать гимн своего общежития, отзываться на присвоенную кличку и уметь, как было описано выше, представляться «по форме» любому прохожему. Потом ребят сгоняют в какую-нибудь просторную средневековую залу университета и устраивают «работорговлю»: «связками» по 3—4 человека «вручают» тому «старику», который изъявит желание их «приобрести». Правда, отдавая дань плодам просвещения и исконно кастильскому добродушному благородству, «слуг» и «служанок» всего-навсего заставляют раза два сбегать за пивом или попаясничать перед окнами женского общежития. Не более.

Традиция новатад, как вы уже догадались, имеет средневековые «плутовские» корни и произрастает из той самой стихии, которую известный всем филологам мира ученый Михаил Бахтин называл «народносмеховой культурой». В эпоху ее расцвета все было далеко не так безобидно: практиковались и денежные поборы, и показательные порки, и даже омерзительная невада (то есть «снегопад») — новичка ставили в круг и плевали в него до тех пор, пока он не становился похожим на снеговика. Случались «перегибы», и уже многими столетиями позднее ректорату и администрации общежитий пришлось даже официально запретить новатады. Взамен были предложены теплые и милые вечера знакомств за чашкой какао. Студенты вняли лишь отчасти: теперь они сначала пьют какао, а потом высыпают на улицы и принимаются за старое. Сентябрьская Саламанка, таким образом, представляет собой сплошной парад озорства и дуракаваляния. Сами испытуемые, кстати, совсем не против: на этом карнавале, по словам опрошенных, им легче перезнакомиться. И вообще там весело — чего еще надо?

«Товары» и цены

В современной Саламанке на 16 факультетах — изящных искусств, биологическом, аграрном, естественных наук, химии, социологии, юридическом, экономическом, педагогическом, фармацевтическом, филологическом, философском, историко-географическом, медицинском, психологическом, перевода и архивоведения, — а также в 10 университетских центрах можно получить 88 специальностей. Не считая основного города, университет «разбросан» еще по четырем: Авиле, Саморе, Бехару и Вильямайору. Общее количество студентов в 2004/05 учебном году составило 28 155 человек, аспирантов— 2 343. Год обучения здесь обходится в среднем от 500 до 800 евро, в зависимости от факультета. Действует общеконтинентальная система оплаты академических часов той или иной дисциплины. Курсы испанского языка, литературы и культуры работают круглый год, в широком почасовом диапазоне. Стоимость 50 академических часов — 395 евро, 250 часов (то есть три месяца) — 1 380 евро. Принимаются слушатели от 17 лет, возможна запись по Интернету. Жить во время обучения можно в официальных или частных общежитиях. Цена отдельной комнаты в университетском общежитии «Фрай Луис де Леон» с полным пансионом 626,65 евро в месяц. Гораздо дешевле снимать квартиру или комнату.

Мир полон варфоломеевцев — Модно ли быть лингвистом? — Парад иногородних — Что природой не дано, в Саламанке не получишь — Кто поет в туне?

Когда в 1401 году некий дон Диего де Анайа-и-Мальдонадо основывал саламанкский университетский колледж Святого Варфоломея, он, конечно, не подозревал, что его начинание будет иметь такой международный резонанс и войдет в пословицы. «Мир полон варфоломеевцев», — говорят испанцы, когда видят незаслуженное продвижение родственников и друзей начальства по службе, круговую поруку и блат.

Сам же Мальдонадо не имел в виду ничего подобного. Этот прогрессивный человек и меценат просто хотел поддержать способных, но неимущих молодых людей специальными стипендиями и подал, кстати, пример многим другим: вскоре подобные колледжи выросли по всей Испании.

Благотворитель так заботился о «своих» студентах, что не только добился для них права бесплатно посещать любые занятия всех факультетов, но и раскрыл перед ними двери уникальной профессорской библиотеки. Знания, накопленные европейской (и не только) цивилизацией к XV веку, были собраны там настолько полно, что в качестве современного аналога можно предложить лишь Интернет.

Неудивительно, что эксклюзивная подготовка «коллегиатов» достигла высочайшего уровня. Активно составляя друг другу протекцию, варфоломеевцы скоро оккупировали ключевые посты в светской и церковной администрации королевства. Как водится, демократическая политика распределения стипендий «по способностям, а не по чину», заданная основателем, уже забылась...

С тех пор утекло немало воды. Современной Испанией управляют выпускники самых разных вузов. Но в старом здании колледжа Сан-Бартоломе, дворце Анайи, по-прежнему «творятся великие дела». Здесь расположен самый знаменитый в знаменитом университете факультет — филологический.

На ступенях широкой лестницы дворца и на площади перед ним в любое время года и суток сидит, лежит, слоняется и шумит золотая молодежь страны. Ярко-красная майка с надписью «СССР» на одном из ее представителей не оставила меня равнодушной: обозначился повод вклиниться в подвижное людское сообщество. Подсев к носителю майки, я невинно спросила: «Ты не русский, случайно?» Абсурдный вопрос. Вся внешность собеседника говорила о том, что он не русский. «Сочувствующий», — остроумно высказался паренек и с живейшим участием выслушал мои азартные объяснения про журнал «Вокруг света», который выходит в стране, ему любезной. Тут же — на свист — прилетела многочисленная стайка его друзей, и мы отправились пить пиво в популярный бар филфака — «Caballerizas» (в переводе — «Конюшни»). «Зачем вам испанская филология? — допытывалась я. — Ведь неперспективно. И немодно». Конечно, это была провокация, учитывая, что вопрошавшая сама по образованию лингвист-испанист. Отреагировали мои новые знакомые так, как я и рассчитывала: «Да ты сама не знаешь, что говоришь! Да ты что! Очень модно — к нам со всего мира приезжают! За нами будущее, если хочешь знать…»

Действительно, приезжают. Но тут необходимо сделать отступление и некоторые моменты прояснить.

Отступление II

«Легенда о Саламанке» имеет широкое хождение еще и потому, что местный университет — единственный в королевстве — выдает официальный государственный диплом испанского языка как иностранного — D.E.L.E. (аналог американского TOEFL, английского IELTS и немецкого GDS). Иное дело, что для получения этого диплома совершенно не обязательно ехать в Испанию. Наоборот, практический учебный процесс здесь даже несколько затруднен, поскольку преподаватели по традиции строго охраняют секрет ежегодно составляемых ими экзаменационных заданий и не имеют права натаскивать соискателей. Тем не менее факт: университетские языковые курсы Саламанки, объявившие о первом наборе еще в 1929 году, остаются излюбленным местом изучения испанского. От студентов нет отбоя. Когда шла Гражданская война, на этих курсах, окрасившихся, как и весь университет, во франкистские цвета, занимались итальянские и немецкие офицеры. Полвека спустя, в 80-х, было объявлено, что численность испаноязычного населения планеты скоро перевалит за миллиард, и начался мощный «иберийский бум». Саламанка оказалась на высоте положения и справилась с внезапно утроившимся потоком желающих накоротке познакомиться с литературой, культурой и языком Сервантеса и Лорки. С тех пор в среднем более шести тысяч заграничных студентов (первое место по «поставкам» делят Греция и Бразилия) болтаются по городу, внедряя коммуникативную методику, усвоенную на занятиях, в жизнь. Шансы на успех, естественно, высоки. Многие женятся — и остаются…

С иностранцами вроде бы все ясно: их привлекает среда. Сложнее объяснить то обстоятельство, что в Саламанку съезжаются юноши и девушки со всех концов самой Испании. Ведь эта страна не похожа на Россию, где все дороги ведут в столицу, в «центр». Для жителя Пиренейского полуострова отечество — это главным образом дом, родная деревня и окрестности. Он прежде всего андалусиец, галисиец, кастилец, а уж только затем испанец. Архетип «малой родины» настолько прочно укоренен в национальном сознании, что охота к перемене мест совершенно нехарактерна даже для молодого поколения. В большинстве случаев вопрос «куда пойти учиться» тоже решается по территориальному признаку: чем ближе к семье — тем лучше. А тут — такой «парад иногородних». Что бы это значило?

А то, что «мы же не просто литературу любим. Саламанка — отличный университет… Всегда здесь что-то происходит… Люди разные — где еще встретишь русских журналистов?!» — так мотивировали свой выбор мои новые знакомые. «А как же программа? — продолжаю провоцировать я. — Она здесь тоже принципиально более высокого класса?» Тут уже отвечают уклончивей: все, мол, в порядке и с программой. Да и вообще, «мы же не мир менять готовимся, его и до нас много раз изменили. Университет помогает развиваться, а дальше все зависит от тебя. Знаешь такое выражение: «Quod natura non dat Salmantica non praestat» — «Что природой не дано, в Саламанке не получишь»?

Это глубокомысленное замечание как нельзя лучше иллюстрировало отношение ребят к учебному процессу — уже второе занятие они посвящали не лингвистике, а мне: «Ничего, что вы прогуливаете?» Смеются. Что ж, понятно.

«Вы и экзамены так сдаете? Что делаете, чтобы сдать?» — спрашиваю я, вспоминая, как ровно в 12 ночи высовывала открытую зачетку в форточку и заклинала: «Халява-халява, ловись!» «Что делаем? Учим, когда подожмет», — был ответ, стандартный для всех студентов на свете. Правда, один мальчик сказал: «А я молюсь», — и никто из его «циничных» товарищей, представьте, даже не улыбнулся…

Так мы, наверное, просидели бы до поздней ночи, но у меня встреча — ровно в пять под часами на Пласа-Майор, где как раз появляются живописно одетые в черные камзолы с цветными атласными перевязями и длинными плащами через плечо юноши. Тоже саламанкские студенты, но «особой породы». Аккомпанируя себе на разных инструментах, они рассыпаются по всему периметру Большой площади и поют народные и ненародные песни. Позже ряженая компания разделится на маленькие группки. Каждая найдет в университетском городке балкон с красивой девушкой по вкусу, и в ход пойдут уже серенады. Барышни в ответ похихикают, а потом достанут заблаговременно приготовленные ленты с вышитыми гладью приятными словами, вроде: «Я тебя люблю, а ты уходишь, сердце навсегда мое с тобою». Некоторые, возможно, даже отважатся преподнести их своим прекрасным хугларам (так в средневековой Испании звали исполнителей эпических рассказов и романсов), чтобы те прикололи их как талисманы на свои плащи в дополнение к таким же, уже заработанным под другими балконами.

Вам кажется, что речь идет о каком-то фольклорном представлении? Ничего подобного. Это современность и живая жизнь Саламанкского университета. Это действо называется «туна».

«Само слово tuna происходит от tunar — вести праздную жизнь, бродяжничать в поисках пропитания, — рассказывает бывший туно, а ныне теоретик-энтузиаст, собиратель студенческих историй и баек Роберто Мартинес-дель-Рио, с которым мы и встретились под часами. — Этот глагол выражал саму суть жизни средневекового студента, который в поте лица зарабатывал себе на хлеб и учебу, но как-то ухитрялся ни на вечер не забывать о вине, дамах и шалостях». Объединяясь в факультетские туны, сегодняшние питомцы Саламанки вывели традицию едва ли не на профессиональный уровень. Теперь они не только развлекают себя (и весь город), но колесят с гастролями, устраивают фестивали и даже ведут «пропаганду» среди чужаков. Например, японцы, которых очень много в «иностранном учебном легионе» университета, уже имеют свой аналогичный ансамбль. А что? Занятие весьма почтенное и серьезное. И мэр Саламанки, и, говорят, даже сам премьер-министр Хосе Луис Родригес Сапатеро студентами пели в туне.

Фома Аквинский и PR — Воинственный Мигель де Унамуно — Вопрос ректору — Испанский студент как идеальный глобалист

Достославное академическое сообщество Саламанки поддерживает и развивает решительно все освященные веками традиции, особенно усердно оно занимается этим с 1954 года, когда университет расправил крылья, получив обратно отнятое когда-то право присваивать степени самостоятельно — по решению своего Ученого совета. Сегодня, как и века назад, в Саламанке пишутся «виторы» в честь присвоения докторского звания Honoris Causa — правда, уже обыкновенной красной краской. Сама торжественная процедура с вручением символических кольца, книги и шапочки проводится всегда в день покровителя испанского университетского сообщества Святого Фомы Аквинского. Причем, как и в Средние века, на латыни. Те местные профессора, которые получили звание раньше, надевают совершенно римские с виду тоги факультетских цветов (такие же, как в первый день учебного года) и, сопровождаемые церемониймейстером, жезлоносцами и оркестром, обходят мемориальные аудитории старого здания.

Сохранение всех этих живописных ритуалов почитается в Саламанке очень важным, причем не только с символической точки зрения. В новую эпоху официозная сторона мифа служит лучшим пиаровским ходом: она привлекает прессу, иностранцев и потенциальных студентов действеннее любого рекламного ролика. Вообще, управленческое маневрирование всегда отлично удавалось университетской администрации, которой приходилось лавировать между самыми консервативными и самыми бунтарскими силами. Нередко ректоры принимали решения непростые и выходящие далеко за рамки собственно образования. Случалось, что на них ложилась ответственность за судьбу всего студенчества, всей Саламанки и — косвенным образом — всего испанского общества.

Отступление III

Имя дона Мигеля де Унамуно, ректора Саламанки, философа, литератора, политика, объявленного еще при жизни пророком, знакомо всем. «Когда я говорю вам о моей Испании, я говорю вам о Саламанке», — со свойственной ему афористичностью любил говорить он, имея в виду, естественно, что во вверенном ему учреждении сконцентрировано все лучшее, что способна дать нация. Лучшее надо защищать всеми доступными средствами. А лучший способ защиты — нападение. И дон Мигель постоянно атаковал своих идейных противников — и церковь, и социалистов, и короля, и диктатора Примо де Риверу, которого называл «зубодером». В конце концов ученый муж был «сослан» на Канары. Вслед за ним ушли лучшие профессора, однако оставшихся это не смутило, и они всего через несколько месяцев присвоили звание почетного доктора как раз «зубодеру». На одной из стен появился соответствующий витор…

Впоследствии, после смены режима, Унамуно триумфально вернулся в Саламанку и вновь занял свое кресло. Он постарел, но пыла у него не убавилось — демократическая республика 30-х годов получила от ректора на орехи. А когда пришли франкисты, он и им бросил: «Победите, но не убедите». Случился скандал, после которого жена самого Франко проводила профессора домой — в Ректорский дом, где он и умер через три месяца, 31 декабря 1936 года.

Итак, первая и главная традиция саламанкской власти — независимость. Отказ подстраиваться под конъюнктуру. Даже ригоризм. Способность выдерживать, не сгибаясь, бремя векового авторитета.

Нынешний «хозяин» университета преподает не древнегреческий, а весьма практическое и трезвое ремесло врача, но вышеперечисленными «стандартами» не тяготится: «Мне они, скорее, помогают. Я ведь, смею сказать, тоже не из трусливых», — заявляет доброжелательный и прямо-таки светящийся оптимизмом дон Энрике Баттанер Ариас, Его Сиятельство Великолепный Ректор (именно так — по протоколу).

С Его Сиятельством мы беседовали о проблемах великого, но небольшого по масштабу провинциального университета, о сложностях, свалившихся на его голову после вхождения в общеевропейскую систему высшего образования, о том, насколько хорошо его выпускники подготовлены к новой жизни… О разных частных университетских делах и хитростях, известных сеньору Баттанеру досконально: он сам и трое его детей окончили Саламанку.

Главное, что мне хотелось узнать (этот вопрос я часто и самой себе задаю): изменились ли нынче молодые люди? «Изменились условия. Вот, скажем, когда я учился, в университете было четыре тысячи студентов и четыре факультета — совсем как в Средние века. Сейчас же факультетов во много раз больше, и обучается на них 30 000 человек. Кроме того, я учился при диктатуре, а теперь для юношества франкизм — это уже палеолит. Сегодняшний студент аполитичен, но космополитичен, открыт миру и готов к любым контактам. Я со стороны наблюдаю за своими питомцами и прихожу к выводу: при всей этой почти чудаческой приверженности традициям, при готовности жить внешне жизнью XVI века, при некоторой даже нашей испанской лени они — готовые глобалисты… Знаете, зачем им сегодня все эти исторические забавы и игры? Я думаю, они хотят другим себя показать. В широком смысле — когда человек приходит в большую незнакомую компанию, ему ведь необходимо обратить на себя внимание, чтобы потом быть полноправным, уважаемым членом этой компании. Так и Испания. Так и Саламанка. Так и наши студенты — бессознательно готовятся поразить своим ярким своеобразием единый мир, в котором им предстоит жить. А в душе-то они подготовлены к нему и себя от него не отделяют… Что ж, пусть так и идет. Пусть они используют Саламанку в качестве и «театральной школы» тоже. Пусть играют в архаизм, лишь бы было, где играть. А то вот мне недавно урезали государственное финансирование до 60% нашего общего бюджета. Остальные должен найти я сам…»

Надеюсь, найдет. Не знаю, насколько ректор деловит, но человек он мудрый и проницательный. Впрочем, Саламанка выживала 800 лет, выживет и теперь. Я уверена.

Вместо эпилога: саламанская невеста

В пятницу многие студенты разъезжаются до понедельника по домам, и на улицах становится потише. В воздухе висит предчувствие выходных. Мы с Андреем в последний раз шли в университет — попрощаться и подарить кому следует слегка помятые от частых демонстраций журналы. Пятачок перед входом в старое здание имел чрезвычайно нарядный вид благодаря группе празднично одетых граждан с цветами, которые ждали невесту. В университетской церкви, той самой, где служат торжественные мессы в честь важных событий академической жизни, имеют право венчаться только те, кто непосредственно связан с университетом. Сегодня оба брачующихся — молодые преподаватели. Мы пристроились к гостям без малейшего стеснения — за эти семь дней экспедиция «Вокруг света» вполне успела проникнуться духом всеобщего единства. Наконец приехала в эффектной красной машине без пяти минут законная супруга — о да, ведь я ее знаю. На днях видела в пресс-службе. Мы поболтали. Вчера эта миловидная и очень трезво мыслящая девушка все прикидывала, сколько часов лучше взять в этом семестре, чтобы сбалансировать трудозатраты с жалованьем. Сколько лет хорошо бы проработать в Саламанке, чтобы потом уехать в какой-нибудь другой академический центр, не такой «церемонный» и побогаче…

Куда же ее трезвомыслие подевалось сегодня? У ворот храма — Дульсинея Тобосская в роскошных одеждах. Триумф Золушки. И такое возвышенное выражение лица. Такое идеальное соответствие пышным декорациям. Конечно, я понимаю, свадьба — для каждого большое событие, но такое перевоплощение…

Вышел из ректората, с улыбкой помахивая портфелем, сеньор Баттанер. Узнал нас в толпе, помахал на прощанье: «Вы там напишите, что, хотя мы и «старики», нафталином тут не покрываемся. Стараемся приносить пользу, а не только публику развлекать». Пишу.

Фото Андрея Семашко

Анна Папченко

Палеонтологические открытия последних лет заставляют взглянуть на прошлое Антарктиды по-новому, уточнить и даже существенно пересмотреть некоторые устоявшиеся представления. Наиболее интересные идеи касаются событий мезозойской эры, когда своеобразие антарктической фауны проявилось особенно ярко. Дремучие хвойные леса этого континента были прародиной необычных ящеров и птиц и пристанищем для угасающих групп животных. Позднее, непосредственно перед оледенением, по Антарктиде, как по мостику, сумчатые переселились в Австралию. Но даже в ледяном панцире эта земля продолжала рождать новые виды.

В 1990—1991 годах экспедиция Уильяма Хаммера, палеонтолога из колледжа Огустана в Иллинойсе, США, обнаружила в Трансантарктических горах почти целый скелет динозавра. Так еще никому не везло. Окаменелые кости находили в Антарктиде и раньше, но только отдельные фрагменты, по которым нельзя было определить род или вид древнего ящера. Однако изъять скелет из замерзшей породы оказалось делом нелегким — на это ушло несколько сезонов. Палеонтологи разбили палаточный лагерь на леднике Бирдмора, поближе к находке. Когда ветер стихал и 20-градусный мороз становился хоть как-то терпим, команда поднималась на гору Керкпатрик, на высоту 4 000 м над уровнем моря. Скелет динозавра, замурованный в светлый песчаник и аргиллит, на любом другом материке ученые аккуратно извлекли бы кость за костью, вырубив их киркой и зубилом. Но полярные условия не давали такой возможности. В дело пошли отбойные молотки и динамит. Мощный взрыв дробил скалу, и куски породы вместе с костями разлетались по округе.

Родина ящеров и птиц

Но все трудности окупились сполна. Оказалось, что динозавр с Керкпатрика уникален, подобных ему нигде раньше не находили. Острые загнутые вовнутрь зубы выдавали в нем хищника, но необычные черты строения затрудняли точную идентификацию. Крупное двуногое животное, длиной 6 м и весом более 500 кг, обитало в начале юрского периода, примерно 190 млн. лет назад, среди антарктических лесов, вместе с другими плотоядными динозаврами, прозауроподами, звероящерами и летающими рамфоринхами. На его голове красовался костный гребень, вытянутый не вдоль черепа, как у монолофозавра или дилофозавра (который носил два гребня), а поперек. Эта нестандартная деталь послужила поводом для названия. Новичка окрестили криолофозавром, что значит «ледяной ящер с гребнем».

Уильям Хаммер начал искать сородичей криолофозавра на других континентах. Сходным строением обладали пятницкизавр, живший в середине юры на территории Южной Америки, позднеюрский аллозавр из Северной Америки и найденный в Китае яньчюанозавр. Все они — преобладавшие среди плотоядных крупные хищники из группы тетануров. Поскольку в строении криолофозавра просматриваются примитивные признаки, свойственные тетанурам, то ученый предположил, что в его руках оказался один из предков этой ветви ящеров, возникшей в Антарктиде. Именно оттуда тетануры расселились по планете. Скелет криолофозавра содержит также ряд черт, которые роднят его с другими хищниками — двуногими и рогатыми цератозаврами. Возможно, обе группы плотоядных произошли от общих предков, которые обитали в Антарктиде в триасовом периоде, но прямых подтверждений этой гипотезе пока нет.

Мезозой — время появления птиц — животных, близких по своему строению рептилиям. Детали их эволюции неясны до сих пор, и ученые возлагают большие надежды на Антарктиду. Как оказалось, по крайней мере одно пернатое семейство родом оттуда. Джулия Кларк из Университета Северной Каролины изучила окаменевшие остатки похожей на большую утку птицы, найденной на острове Вега. По мнению исследовательницы, вегавис, так назвали вид, обитал бок о бок с динозаврами и, возможно, пережил их массовое вымирание, начавшееся 65 млн. лет назад. Получается, что он — предок семейства утиных, который занимает важное место в ранней эволюции пернатых.

Примитив в изоляции мельчает… или крупнеет

Помимо необычного хищника в Трансантарктических горах Хаммер с коллегами обнаружил окаменевшие кости и отпечатки лап тритилодонтов — звероящеров, похожих на крысу (о звероящерах см. «Вокруг света» № 3, 2005). Если для тетануров и утиных Антарктида стала колыбелью, то для этих животных — последним пристанищем. В юрский период некогда многочисленные звероящеры доживали свой век в разных уголках планеты, в том числе в Антарктиде, пока окончательно не вымерли (если, конечно, ученые не докажут, что ехидна и утконос — это сохранившиеся до наших дней звероящеры). Как показали недавние открытия, шестой континент служил убежищем и для других существ мезозойской эры.

В 90-х годах прошлого века на южном побережье Австралии обнаружили кладбище древних ящеров возрастом около 100 млн. лет. Иными словами, жили они в середине мелового периода, когда Австралия составляла единую сушу с Антарктидой — Восточную Гондвану. Место, названное Бухтой Динозавров, скрывало остатки типичных рептилий, известных палеонтологам по образцам из других районов. К примеру, устрашающие гиганты, длиной 12 метров и весом 5 тонн, — аллозавры бродили по Северной Америке в конце юры, а к началу мела хищники вымерли, как считали, везде на планете. Однако находка аллозавров в Австралии показала, что они продолжали существовать на осколке Гондваны. Как и почему аллозавры из Северного полушария перебрались в другую часть Земли, неизвестно, мы знаем лишь конечный пункт их путешествия, где животные закончили существование примерно на 40 млн. лет позже, чем полагали ранее. От североамериканских собратьев их отличала одна важная деталь — карликовость. При том что высота взрослой особи не превышала двух метров, аллозавры оказались самыми крупными плотоядными из обнаруженных в Бухте Динозавров. Возможно, изоляция от остального мира на относительно небольшом участке суши стала причиной мельчания видов, как это случилось с последними мамонтами на острове Врангеля или последними питекантропами с острова Флорес.

Напротив, обитавший в Антарктиде одновременно с карликовым ящером кулазух являл собой весьма крупный экземпляр среди прочих лабиринтодонтов — древних земноводных, напоминавших больших саламандр. Некоторые кулазухи достигали 5-метровой длины и весили полтонны. Расцвет лабиринтодонтов пришелся на конец палеозойской эры, однако многочисленные амфибии продолжали населять Землю и в начале мезозоя, пока не уступили часть своей ниши рептилиям. Так случилось, что последние из кулазухов окончили свои дни в Восточной Гондване, пережив большинство собратьев примерно на 50 млн. лет.

Эти открытия поставили перед учеными вопрос: почему в Антарктиде продолжали обитать животные, родственники которых в других местах давно вымерли. До середины юрского периода (примерно 150 млн. лет назад), когда большую часть суши объединял суперматерик Пангея, природа Антарктиды была во многом сходной с другими регионами Земли. После его распада на континенте Южного полушария — Гондване начала формироваться своеобразная фауна. Возможно, там сложились наиболее благоприятные для реликтовых животных природные условия, считают одни исследователи. Но другие, в частности палеонтологи Сергио

Маренси из Аргентины и Джуд Кейз из США, заметили, что в Восточной Гондване продолжали существовать животные с наиболее примитивными чертами, в то время как большинство их сородичей исчезли. Этот вывод последовал из анализа различных находок ящеров и обнаруженного в 2004 году в Антарктиде зуба утконосого динозавра, также задержавшегося здесь дольше других, подобных ему. 

Где побывала Антарктида

Протерозой

 1,3 млрд. лет назад

 В центре суперконтинента Родиния

Кембрийский период

550 млн. лет назад

На месте современной Африки

Пермский период

280 млн. лет назад

В составе суперконтинента Пангея

Середина юрского периода

150 млн. лет назад

Вместе с Южной Америкой, Африкой, Индией и Австралией образовала Гондвану

Конец юрского периода

140 млн. лет назад

В составе Восточной Гондваны, от которой отделились Южная Америка и Африка

Меловой период

100 млн. лет назад

Начала удаляться от Австралии и двигаться к Южному полюсу

Палеоген

34 млн. лет назад

Начала замерзать

Далекое будущее

через 1 млрд. лет

Как считает геофизик, член-корреспондент РАН Валерий Трубицын, разбросанные по планете континенты сойдутся вновь в районе Южного полюса, включив в свой круг и Антарктиду

Почему динозавры не зябли

То, что динозавры обитали в Антарктиде — факт, но он противоречит данным о древнем климате континента, который, как полагают, был далек от тропического уже во времена криолофозавров. Хуже всего, однако, приходилось ящерам мелового периода. Они жили в приполярных широтах при среднегодовой температуре +5°С и были знакомы со сменой времен года. Зимой температура воздуха снижалась до –6°С, а лето стояло прохладное и влажное. Антарктида 100 млн. лет назад, как и сейчас, погружалась на несколько месяцев в году в полярную ночь. Не случайно у одного из обитателей Восточной Гондваны — лиэлленозавра были огромные глазницы, что говорит о его способности видеть в темноте.

В то время материк населяли как минимум десяток семейств ящеров: от гигантовзауропод и утконосых динозавров до мелких хищников и растительноядных. Но приполярные условия совсем не подходят теплолюбивым рептилиям, которые просто не выжили бы в холоде. Как же существовали антарктические динозавры в конце мезозоя? Может быть, они были теплокровными? Эту идею активно обсуждают в научных кругах, особенно в применении к мелким животным, которые переносят стужу гораздо тяжелее. По этой версии, они должны были бы иметь сильно развитую вторичную костную ткань, богатую кровеносными сосудами, что присуще теплокровным. Подобные признаки — много гаверсовых каналов в костях — найдены у динозавров из Австралии, с юга Аргентины и Аляски, где климат конца мезозоя был столь же суров. Напротив, крупные рептилии могли не иметь системы, поддерживающей температуру тела постоянной. Днем тело огромного динозавра нагревалось, и этого тепла хватало, чтобы не замерзнуть ночью. Так что скорость процессов обмена в организме не снижалась и, следовательно, сохранялась активность животного. Чем питались растительноядные динозавры в течение полярной ночи, когда зеленый покров сильно уменьшался? Возможно, ящеры переходили на подножный корм, поедая кору, ветви, выкапывая лишайники и мхи из-под снега, как это делают животные полярных областей сейчас. По другой гипотезе, динозавры, да и другие рептилии, могли впадать в спячку на несколько зимних месяцев.

В любом случае динозавров Антарктиды нельзя считать обычными рептилиями, поскольку они сумели приспособиться к холоду. Но с этим выводом согласны не все ученые. Например, Джеймс Мартин из Горной школы Южной Дакоты полагает, что антарктические динозавры разгуливали по субтропикам и потому в теплокровности не нуждались. О мягком климате материка говорят остатки теплолюбивых двоякодышащих рыб и мозазавров, найденные на юге Австралии, входившей наряду с Антарктидой в состав Восточной Гондваны.

Нетипичная эволюция

Оледенение Антарктиды началось 34 млн. лет назад. До того момента этот континент был таким же, как любое другое место на Земле, свободным ото льда и покрытым растительностью, о богатстве которой можно судить по Южной Америке, Тасмании или Новой Каледонии. Но вследствие геологических причин расстояние между Антарктидой и Австралией стало увеличиваться, и в расширяющийся пролив хлынули циркулирующие в полярной области течения. Образовался холодный Южный океан, а одинокая Антарктида постепенно замерзала, теряя своих обитателей. Ледяной щит наступал по поверхности, стирал буйную некогда растительность и населявших ее животных. Угасание местных существ проходило нетипичным путем. Эволюционное развитие предполагает, что на основе старых видов появляются новые и жизнь в целом продолжается. В Антарктиде же ледник вытеснил почти все живое. Его размер временами изменялся, и случалось, что ближайшая к Южной Америке часть континента вновь обретала растительность, но лишь на короткое время. Последние 2—3 миллиона лет живой мир Антарктиды отличался крайней бедностью по сравнению с тем, что было до оледенения.

Какие тайны скрывает этот последний период истории Антарктиды?

Несмотря на то что доступные для изучения горные породы занимают менее 1% поверхности континента, ученым все же удалось сделать несколько интересных находок. Временем непосредственно перед оледенением датируют фрагменты 14 позвоночных животных. Среди них — остатки похожего на мышь существа Antarctodolops dailyi, найденные на острове Симор, кости древних пингвинов Archaeospheniscus wimani и Palaeeudyptes gunnari, маленькое млекопитающее из рода Trigonostylops и даже вымершие ныне макроухении Victorlemoinea. Все ископаемые схожи с южноамериканской фауной, что подтверждает существование мостика между континентами в то время. Три миллиона лет назад климат Антарктиды резко ухудшился, началось массовое вымирание растений и животных, чему палеонтологи нашли подтверждения. В последнее время я работал в местечке под названием Марин Плейн, недалеко от станции Дейвис. Там в осадочных породах, которые образовались примерно 4 млн. лет назад на месте мелкого залива, захоронены остатки различных морских животных. Нам удалось определить два новых вида дельфинов, один из которых 8,5 м длиной, и 4 вида других китообразных. Все они — вымершие. В слоях также попадались ископаемые омары. Сейчас эти морские раки не живут в водах Антарктики, но обитают рядом с Австралией, где значительно теплее. То же можно сказать о некоторых видах моллюсков, которые покинули холодное место и мигрировали севернее, оставив в Марин Плейн лишь следы своего пребывания. Эти факты говорят о том, что климат в Антарктиде 4 млн. лет назад был теплее и ледяной щит не покрывал еще весь континент. Необычное вымирание антарктических видов оставляет немало вопросов, разрешить которые помогут новые находки. Однако поиск крупных экземпляров растений и животных труден из-за оледенения. Гораздо больше надежд ученые возлагают на бурение океанического дна, которое дает информацию об ископаемых микроорганизмах, их возрасте, условиях жизни и эволюции. А образцы спор и пыльцы позволяют документировать мельчайшие изменения в жизни прибрежных растений. Сейчас Антарктическую область населяют в основном морские животные: птицы, рыбы, беспозвоночные. Они появились здесь около 20 млн. лет назад и не связаны прямо с наземными видами, обитавшими на континенте до его оледенения. К примеру, тюлени возникли в Северном полушарии 23 млн. лет назад. Когда они перебрались в Южное полушарие точно неизвестно, но некоторые виды, среди которых тюлень Росса, Уэдделла, морской леопард, уникальны. Вероятно, они зародились в Антарктике, но их ископаемые формы до сих пор не найдены. Патрик Квилти, профессор Университета Тасмании

Мост для кенгуру

Где-то в недрах Антарктиды скрыта и тайна эволюции сумчатых. Первые их представители появились около 100 млн. лет назад в Северной Америке, откуда позже расселились на другие континенты. В Австралию сумчатые, которые еще не были столь разнообразны, попали всего 25 млн. лет назад через Антарктиду. Факт глобальной миграции предков кенгуру и коал удалось подтвердить благодаря современным методам палеонтологии, генетики и биохимии.

Сначала с территории своей прародины сумчатые млекопитающие проникли в Южную Америку. Оттуда примерно 45 млн. лет назад, а по некоторым данным, на 20 млн. лет раньше, звери двинулись далее — в Антарктиду, по существовавшему в то время перешейку между материками. Единичные фрагменты костей сумчатых обнаружили на островах, ближайших к Антарктическому полуострову. Они принадлежали маленьким, размером с землеройку, зверькам, к настоящему времени сохранившимся в Южной Америке.

В Антарктиде, которая к тому времени начала постепенно замерзать, эти примитивные млекопитающие оказались временно в изоляции. Если бы не перешеек, соединявший ее с Австралией около 25 млн. лет назад, сумчатых постигла бы судьба многих антарктических видов, впоследствии исчезнувших. Но они успели освоить новый континент и благополучно проживают там по сей день. Американец Джон Кирш добавил к этой картине еще одну деталь: животные покидали Антарктиду и в другом направлении — около 35 миллионов лет назад часть сумчатых вернулась обратно в Южную Америку.

Когда исчезли леса

Нотофагус, или южный бук, является интереснейшим представителем современной растительности Южного полушария. Нотофагусовые леса простираются на сотни километров в Австралии, Новой Зеландии, Тасмании, Южной Америке. Растение это древнее, ровесник динозавров. Наряду с мхами, хвощами, папоротниками, разными цветковыми растениями, а также хвойными: араукариями, подокарпами и агатисами, оно входило в зеленый покров Гондваны. Не с этой ли земли родом бесспорное своеобразие флоры Южного полушария?

Изучая растительные остатки спор и пыльцы из горных пород Антарктиды, ученые пришли к неожиданным открытиям. Так, в 1960 году Р. Купер показал, что родиной южного бука являются именно просторы ледяного континента. Возникшее в меловом периоде, это растение постепенно расселялось и добралось до Новой Гвинеи. Сейчас огромный ареал рода разделен на две части, между которыми простирается замерзшее «сердце», покрытое некогда дремучей чащобой.

Таким образом, гипотеза о том, что прародиной флоры Южного полушария можно считать Антарктиду, вполне состоятельна.

Долгое время исследователи думали, что из-за оледенения леса в Антарктиде не растут уже много миллионов лет. Но недавно отпечатки древесных листьев нашли в отложениях возрастом два—три миллиона лет. Получается, что реликтовые леса сохранялись на некоторых побережьях материка даже тогда, когда лед сковал большую часть его поверхности.

Этот вывод многими учеными оспаривается, и тем не менее его подтверждает анализ современной антарктической растительности, состоящей в основном из лишайников и мхов. Примерно 45% их видов произрастают только здесь, а значит, они образовались всего два—три миллиона лет назад, именно столько в среднем существует биологический вид. Видимо, когда лесная растительность угасла, на смену ей пришли холодостойкие мхи и лишайники, сумевшие приспособиться к жизни на открытом пространстве.

Откуда взялись пингвины

Впервые ископаемых пингвинов нашли в 1892 году. В то время ученые думали, что эти неуклюжие создания с маленькими крылышками не что иное, как примитивные птицы, так и не освоившие полет. Позже происхождение пингвинов уточнили: их предками были килевые трубконосые птицы — высокоразвитая группа пернатых — наподобие буревестников. Пингвины появились около 40 млн. лет назад в Антарктиде или на прилегавших к ней островах. Сразу несколько видов обитали на побережье океана и вели сугубо сухопутный образ жизни. Среди них попадались настоящие гиганты, как, например, антропорнисы, достигавшие высоты 180 см. У предков пингвинов не нашлось в замерзающей Антарктиде опасных врагов, поэтому они потеряли способность к полету, приспособились к холоду и стали отличными пловцами. Позже пингвины расселились по Южному полушарию, но в Северное не проникли. Эволюция пингвинов продолжается высокими темпами. Об этом стало известно по результатам исследований, проведенных на генетическом материале из Антарктиды, который, будучи замороженным, хорошо сохранился. Новозеландец Дэвид Ламберт сравнил митохондриальную ДНК, выделенную из костей пингвинов Адели, возрастом 6,5 тысячи лет, и крови их нынешних родственников. Оказалось, что ДНК древних пингвинов отличается от таковой современных птиц на 8%, и эти отличия накопились не за 200 тысяч лет, как полагали раньше, а за 60 тысяч лет. Результаты этих исследований расширяют границы известного об антарктической фауне. Они говорят о том, что скорость эволюции видов может быть более интенсивной, чем предполагали ранее, основываясь только на расчетах. Алексей Пахневич, кандидат биологических наук

Огнестрельное оружие как тепловая машина имеет коэффициент полезного действия выше, чем двигатель внутреннего сгорания, а испытываемое снарядом сопротивление движению, напротив, ниже, чем у автомобиля или самолета. Получается, что артиллерия — самый выгодный способ транспортировки груза на большие расстояния. Однако зачастую то, что хорошо в теории, на практике труднореализуемо, а в эксплуатации неудобно. История создания сверхпушек, посылающих снаряд далеко за линию горизонта, — яркий пример того, как одну и ту же задачу можно решить разными способами.

«Колоссаль» осваивает стратосферу

Утром 23 марта 1917 года Париж подвергся внезапному артиллерийскому обстрелу. Фронт был далеко от города, и ожидать такого никто не мог. Три германские пушки, установленные в районе Лана, выпустили в этот день 21 снаряд, 18 из них упали в столице Франции. Одну из пушек французы вскоре вывели из строя, две другие продолжали регулярные обстрелы более месяца. У сенсации была своя предыстория.

С началом Первой мировой войны стало очевидно, что генеральные штабы, готовясь к грядущим столкновениям, пренебрегли многими вопросами артиллерии. Дело было не только в недостатке тяжелых крупнокалиберных орудий у воюющих. Слишком мало внимания было уделено дальнобойности орудий. Между тем ход боевых действий делал войска все более зависимыми от ближайшего и глубокого тыла — пунктов управления и снабжения, путей сообщения, складов, резервов. Для поражения всего этого требовалась дальнобойная артиллерия. А поскольку дальность стрельбы наземных пушек не превышала 16—20 км, в дело пошли перебрасываемые на сухопутные фронты морские орудия. Морякам важность дальнобойности была очевидна. Существовавшие дредноуты и сверхдредноуты несли орудия калибром 305—381 мм с дальностью стрельбы до 35 км. Разрабатывались и новые орудия. Возник соблазн реализовать идею, ранее приходившую на ум только энтузиастам, — стрелять на дистанции в 100 км и более. Ее суть заключалась в том, чтобы, придав снаряду высокую начальную скорость, заставить его пролететь большую часть пути в стратосфере, где сопротивление воздуха много меньше, чем у поверхности Земли. Разработкой орудия на фирме «Крупп» занялся Ф. Раузенбергер.

В рассверленный ствол 38-см морской пушки монтировалась составная 21-см труба с нарезным каналом и гладкой дульной частью (в Германии тогда калибры обозначали в сантиметрах). Сочетание ствола одного калибра с каморой от более крупного калибра позволило использовать метательный пороховой заряд, весивший в полтора раза больше, чем сам снаряд (196,5 кг пороха на 120 кг снаряда). Пушки тех лет редко имели длину ствола больше 40 калибров, а тут она достигла 150 калибров. Правда, чтобы исключить искривление ствола под действием собственного веса, приходилось удерживать его тросами, а после выстрела ждать две-три минуты, пока прекратятся колебания. Установка перевозилась железнодорожным транспортом, а на позиции размещалась на бетонное основание с кольцевым рельсом, обеспечивавшим горизонтальную наводку. Чтобы снаряд входил в стратосферу под углом наибольшей дальности — 45° и быстрее покидал плотные слои атмосферы, стволу придавали угол возвышения более 50°. В результате около 100 км снаряд пролетал в стратосфере, почти достигая ее верхней границы — 40 км. Время полета на 120 км достигало трех минут, и при баллистических расчетах даже приходилось учитывать вращение Земли.

По мере «расстрела» трубы ствола использовали снаряды чуть большего диаметра. Живучесть ствола составляла не более 50 выстрелов, после чего его требовалось менять. «Расстрелянные» трубы рассверливали до калибра 24 см и снова пускали в дело. Такой снаряд летел чуть меньше, на дальности до 114 км.

Созданная пушка стала известна под названием «Колоссаль» — таким определением в Германии любили пользоваться. Впрочем, в литературе ее называли и «орудием кайзера Вильгельма», и «парижской пушкой», и — ошибочно — «Большой Бертой» (это прозвище на самом деле носила 420-мм мортира). Поскольку опыт обслуживания дальнобойных пушек в то время был только у флотских, расчет «Колоссали» составили из комендоров береговой обороны.

За 44 дня пушки «Колоссаль» выпустили по Парижу 303 снаряда, из них 183 упали в черте города. Были убиты 256 и ранены 620 человек, несколько сотен или тысяч парижан покинули город. Материальные же потери от обстрела никак не соответствовали затратам на его проведение. Да и ожидавшегося психологического эффекта — до прекращения боевых действий включительно — не последовало. В 1918 году пушки вывезли в Германию и демонтировали.

Идея-фикс

Однако мысль о сверхдальнобойной пушке упала в плодородную почву. Уже в 1918 году французы построили так называемую «ответную пушку» такого же калибра — 210 мм с длиной ствола 110 калибров. Ее снаряд массой 108 кг при начальной скорости 1 450 м/с должен был лететь на 115 км. Установку смонтировали на 24-осном железнодорожном транспортере с возможностью стрельбы прямо с колеи. Это было время расцвета железнодорожной артиллерии, единственной способной оперативно маневрировать орудиями большой и особой мощности (тогдашний автотранспорт и дороги, по которым он передвигался, и близко не могли конкурировать с железнодорожным сообщением)… Французы, правда, не учли того, что «ответную пушку» не выдержит ни один мост.

Тем временем итальянская фирма «Ансальдо» в конце 1918 года сконструировала 200-мм пушку с начальной скоростью снаряда около 1 500 м/с и дальностью стрельбы 140 км. Англичане, в свою очередь, надеялись поражать со своего острова цели на континенте. Для этого они разработали 203-мм пушку с начальной скоростью 109-кг снаряда в 1 500 м/с и дальностью до 110—120 км, но реализовывать проект не стали.

Уже в начале 1920-х годов французские и германские специалисты обосновывали необходимость иметь орудие калибра около 200 мм с дальностью стрельбы до 200 км. Стрелять такая пушка должна была по стратегически важным и желательно (из-за рассеивания попаданий) площадным целям. Это могли быть районы сосредоточения противника, административные и промышленные центры, порты, железнодорожные узлы. Противники суперпушек резонно замечали, что те же задачи вполне могла решить бомбардировочная авиация. На что сторонники сверхдальнобойной артиллерии отвечали, что пушки, в отличие от авиации, могут поражать цели круглосуточно и в любую погоду. К тому же с появлением военной авиации родились и системы ПВО, а сверхдальнобойной пушке ни истребители, ни зенитки помешать не могли. Появление дальних высотных самолетов-разведчиков и развитие методов баллистических расчетов давало надежду на повышение меткости сверхдальней стрельбы, за счет более точной информации о координатах цели и возможности корректировки стрельбы. Поскольку количество и скорострельность таких орудий были невелики, о «массированном» обстреле речи не шло. Самым важным в данном случае считался психологический фактор, возможность держать противника в напряжении угрозой внезапных обстрелов.

Способы увеличения дальности стрельбы хорошо известны — повышение начальной скорости снаряда, подбор угла возвышения, улучшение аэродинамической формы снаряда. Для повышения скорости увеличивают метательный пороховой заряд: при сверхдальней стрельбе он должен был в 1,5—2 раза превосходить снаряд по массе. Чтобы пороховые газы смогли произвести большую работу, удлиняют ствол. А для повышения среднего давления в канале ствола, определяющего скорость снаряда, применяли прогрессивно горящие пороха (в них по мере выгорания зерна увеличивается поверхность, охваченная пламенем, отчего возрастает скорость образования пороховых газов). Изменение формы снаряда — удлинение головной части, сужение хвостовой — имело целью улучшить его обтекаемость потоком воздуха. Но при этом уменьшались полезный объем и мощь снаряда. Кроме того, потери скорости из-за сопротивления воздуха можно сократить увеличением поперечной нагрузки, то есть отношения массы снаряда к площади его наибольшего поперечного сечения. Другими словами, снаряд в этом случае необходимо удлинить. При этом нужно было гарантировать его устойчивость в полете, обеспечив высокую скорость вращения. Были и другие специфические проблемы. В частности, в дальнобойных орудиях обычные медные ведущие пояски снарядов часто не выдерживали очень высокого давления и не могли правильно «вести» снаряд по нарезам ствола. Вспомнили полигональные (в форме закрученной винтом продолговатой призмы) снаряды, с которыми экспериментировал Витворт в 1860-е годы. После Первой мировой войны видный французский артиллерист Шарбонье трансформировал эту идею в снаряды с готовыми выступами («нарезные»), форма которых повторяла нарезы канала ствола. Опыты с полигональными и «нарезными» снарядами начали в ряде стран. Снаряд удавалось удлинить до 6—10 калибров, а поскольку затраты энергии на форсирование и трение были меньше, чем при ведущих поясках, удавалось получать большие дальности даже при более тяжелых снарядах. Во второй половине 1930-х считалось вполне вероятным, «что в ближайшем будущем появятся орудия калибром 500—600 мм, стреляющие на дистанцию в 120—150 км». При этом просто «дальнобойными» считали буксируемые орудия с дальностью стрельбы до 30 км и железнодорожные — с дальностью до 60 км.

Советские опыты

Разработка вопросов сверхдальней стрельбы была одной из главных задач созданной в 1918 году в РСФСР Комиссии особых артиллерийских опытов. Председатель Комиссии известный артиллерист В.М. Трофимов предлагал проект сверхдальнобойной пушки еще в 1911 году. Теперь же у него были готовы теоретические основы стрельбы на дальности до 140 км.

Создавать гигантские орудия Советской России было накладно, да и не очень нужно. Интереснее казались «сверхдальние» снаряды к уже существующим морским пушкам, которые можно было ставить и на стационарные, и на железнодорожные установки. Тем более что для линкоров и береговых батарей возможность обстреливать цели со 100 км тоже была бы нелишней. Долго экспериментировали с подкалиберными снарядами. Дальнобойный подкалиберный снаряд еще в 1917 году предлагал другой видный русский артиллерист Е.А. Беркалов. Калибр «активного» снаряда был меньше калибра ствола, так что выигрыш в скорости сопровождался проигрышем в «могуществе». В 1930-м снаряд системы Беркалова к морской пушке «улетел» на 90 км. В 1937 году за счет сочетания рассверленного до 368 мм ствола, 220-мм снаряда массой 140 кг, «пояскового» поддона и заряда пороха в 223 кг удалось получить начальную скорость 1 390 м/с, что обеспечивало дальность 120 км. То есть та же дальность, что у германской «Колоссали», достигалась с более тяжелым снарядом, а главное — на основе пушки с длиной ствола всего 52 калибра. Оставалось решить еще ряд проблем с меткостью стрельбы. Шли работы и над «звездчатыми» поддонами с готовыми выступами — соединение идей готовых выступов и отделяемого поддона казалось многообещающим. Но все работы прервала Великая Отечественная война — перед конструкторами встали более насущные задачи.

Исследовательские и опытно-конструкторские работы по снарядам, зарядам, стволам для сверхдальнобойной артиллерии способствовали успехам и в других отраслях. Скажем, приемы повышения начальной скорости снаряда пригодились в противотанковой артиллерии. Работы по сверхдальней стрельбе ускорили развитие топографической и метеорологической служб артиллерии, стимулировали работы по астрономическому определению координат, аэрологии, новым методам расчета исходных данных для стрельбы, механическим счетным устройствам.

Сверхдальности или сверхвысоты?

Уже в середине 1930-х у сверхдальнобойных пушек наметился серьезный конкурент в виде ракет. Ряд специалистов признавали, что разговоры о ракетах, разрабатываемых для переброски почты или межпланетных сообщений, на самом деле лишь прикрытие для работ военного назначения, результаты которых смогут «в корне изменить методы боевых действий». Французский инженер Л. Дамблян, например, предложил проект баллистической ракеты с наклонным стартом из артиллерийского орудия и дальностью полета до 140 км. В Германии с 1936 года уже велась работа над баллистической ракетой с дальностью полета до 275 км. С 1937 года в испытательном центре Пенемюнде доводили до ума ракету А4, ставшую более известной миру под именем «Фау-2».

С другой стороны, энтузиасты межпланетных сообщений не оставляли «артиллерийских» идей Жюля Верна. В 1920-х годах германские ученые М. Валье и Г. Оберт предложили выстрелить в сторону Луны снарядом, соорудив для этого на вершине горы близ экватора гигантскую пушку с длиной ствола 900 м. Свой вариант «космической пушки» предложил в 1928 году другой пионер космонавтики Г. фон Пирке. Дальше эскизов и расчетов дело в обоих случаях, конечно, не пошло.

Было и другое заманчивое направление достижения сверхдальностей и сверхвысот — замена энергии пороховых газов электромагнитной. Но сложности реализации оказались значительно больше ожидаемых выгод. «Магнито-фугальное» орудие русских инженеров Подольского и Ямпольского с теоретической дальностью полета до 300 км (предложенное еще в 1915 году), соленоидные орудия французов Фашона и Вильоне, «электропушки» Малеваля не пошли дальше чертежей. Идея электромагнитных орудий жива и сегодня, но даже самые многообещающие схемы рельсотронов пока остаются лишь экспериментальными лабораторными установками. Судьба исследовательских приборов оказалась уготована и «сверхскоростным» легкогазовым пушкам (у них начальная скорость снаряда достигает 5 км/с вместо обычных 1,5 у «пороховых»).

Через Ла-Манш

Известно, что после провала воздушного наступления на Англию обстрел Лондона и других британских городов с территории оккупированной Франции стал навязчивой идеей германского руководства. Пока готовилось управляемое «оружие возмездия» в виде самолетов-снарядов и баллистических ракет, по английской территории работала дальнобойная артиллерия.

Германцы, когда-то поразившие Париж пушкой «Колоссаль», в 1937— 1940 годах создали две 21-см артиллерийские железнодорожные установки К12(Е). Построенная фирмой «Крупп» установка опиралась на две платформы и для стрельбы поднималась на домкратах. Для горизонтальной наводки сооружалась искривленная железнодорожная ветка — такой прием широко применялся в железнодорожной артиллерии большой и особой мощности. Ствол удерживался от прогиба шпангоутами и тросами. Осколочный снаряд с готовыми выступами при заряде в 250 кг летел до 115 км. Живучесть ствола была уже 90 выстрелов. В 1940 году установки в составе 701-й железнодорожной батареи подтянули к побережью Па-де-Кале, в ноябре одна из них уже обстреливала районы Дувра, Фолкстона и Гастингса. Для этой установки разработали также 310-мм гладкий ствол и оперенный снаряд. Ожидалось, что это сочетание обеспечит дальность стрельбы 250 км, но проект не вышел из стадии опытов. Одна 21-см установка К12(Е) была захвачена в 1945 году англичанами в Голландии.

Англичане, в свою очередь, уже с августа 1940 года обстреливали оккупированную французскую территорию с береговых стационарных установок в бухте Сент-Маргарет, графство Кент. Здесь работали две 356-мм морские пушки, прозванные «Винни» и «Пух». Обе могли забросить снаряды массой 721 кг на дальность 43,2 км, то есть относились к дальнобойным. Для стрельбы по германским позициям у Кале англичане подтянули к Дувру три 343-мм железнодорожные установки с дальностью стрельбы до 36,6 км. Говорят, что использовалась и опытная 203-мм пушка, получившая прозвище «Брюс». Действительно, в начале 1943 года в Сент-Маргарет смонтировали одну из двух опытных 203-мм «высокоскоростных» пушек фирмы «Виккерс—Армстронг» с длиной ствола 90 калибров. Ее осколочный снаряд массой 116,3 кг с готовыми выступами при начальной скорости 1 400 м/с на опытных стрельбах летел на дальность до 100,5 км (при проектной дальности 111 км). Однако данных о том, что пушка стреляла по германским позициям через Ла-Манш, нет.

Еще в 1878 году французский инженер Перро предложил схему «теоретической пушки», в которой несколько пороховых зарядов размещались в отдельных каморах вдоль ствола и воспламенялись по мере прохождения снаряда. Добившись точного времени воспламенения зарядов, можно было бы значительно повысить начальную скорость снаряда, не сильно поднимая максимальное давление. В 1879 году идею проверили на опыте американцы Лайман и Хаскель, но с появлением бездымных порохов столь сложные схемы отправили в архивы. О многокаморной пушке вспомнили в связи со сверхвысотами и сверхдальностями. Эту схему намеревался использовать в «космической пушке» Г. фон Пирке. А главный инженер германской фирмы «Рехлинг» В. Кендерс предложил Министерству вооружений орудие в виде длинной гладкой трубы с дополнительными зарядными каморами, расположенными вдоль ствола «елочкой». Оперенный снаряд большого удлинения должен был лететь на дальность 165—170 км. Испытания орудия, зашифрованного как «насос высокого давления», провели на Балтике близ Миздроу. А в сентябре 1943 года для стрельбы по Лондону в районе Кале начали строить две стационарные батареи по 25 орудий, но собрать успели только одно. Затянувшаяся «доводка» орудия и снаряда, а также налеты британской авиации заставили в июле 1944 года прекратить работы. Сообщалось, что орудиями такого типа немцы планировали также обстреливать Антверпен и Люксембург.

Пушка плюс ракета

Еще в годы Первой мировой войны предлагали снабдить снаряд небольшим реактивным двигателем, работающим во время полета. Со временем эта идея воплотилась в «активно-реактивные снаряды».

Так, во время Второй мировой за счет активно-реактивного снаряда с отделяемым поддоном немцы решили придать сверхдальнобойность своей весьма удачной 28-см железнодорожной установке К5(Е), имевшей штатную дальность стрельбы до 62,2 км. Новый снаряд в 245 кг нес, конечно, меньше взрывчатки, чем штатный в 255 кг, зато дальность стрельбы в 87 км позволяла из Кале или Булони обстреливать города на южном побережье Англии. На установки К5(Е) планировали также ставить гладкий 31-см ствол под разработанный исследовательским центром в Пенемюнде оперенный снаряд калибра 12 см с отделяемым поддономшайбой. При начальной скорости 1 420 м/с такой снаряд массой 136 кг должен был иметь дальность полета 160 км. Две опытные 38-см установки захватили в качестве трофея американцы в 1945 году.

Предлагались и снаряды, основную часть импульса получавшие от реактивного двигателя. В 1944 году «Крупп» разработала ракетно-артиллерийскую систему Rwa100 с расчетной дальностью стрельбы 140 км. Реактивный снаряд использовал сравнительно небольшой вышибной заряд и тонкостенный ствол. Заряд должен был сообщать 54-см снаряду массой 1 т начальную скорость 250—280 м/с, а в полете ее планировали увеличить за счет реактивной тяги до 1 300 м/с. Дело не пошло дальше макета. Разрабатывались и проекты 56-см установки RAG со стволом длиной всего 12 калибров, из которого реактивный снаряд запускался на дальность — в разных вариантах — до 60 или до 94 км. Правда, схема не обещала хорошей меткости, поскольку неизбежно проявлялись недостатки неуправляемого реактивного движения.

Самые мощные

Отвлечемся от «сверхдальнобойных» и взглянем на «сверхмощные» пушки. Тем более что развитие тяжелой артиллерии с начала Первой мировой войны предполагало и повышение разрушительного действия снаряда.

В 1936 году «Крупп» начала разработку сверхмощной пушки для борьбы с укреплениями французской линии Мажино. Соответственно, снаряд должен был пробивать броню толщиной до 1 м и бетон до 7 м и взрываться в их толще. Руководил разработкой Э. Мюллер (имевший прозвище Мюллер-пушка). Первое орудие назвали «Дора», якобы в честь жены главного конструктора. Работа затянулась на 5 лет, и к моменту сборки первого орудия калибром в 80 см в 1941 году линия Мажино, как и укрепления Бельгии и Чехословакии, давно были в германских руках. Хотели использовать орудие против британских укреплений Гибралтара, но нужно было провезти установку через Испанию. А это не отвечало ни грузоподъемности испанских мостов, ни намерениям испанского диктатора Франко.

В результате в феврале 1942 года «Дору» направили в Крым в распоряжение 11-й армии, где ее главной задачей стал обстрел знаменитых советских 305-мм береговых батарей № 30 и №35 и укреплений осажденного Севастополя, отразившего к тому времени уже два штурма.

Фугасный снаряд «Доры» массой 4,8 т нес 700 кг взрывчатки, бетонобойный массой 7,1 т — 250 кг, большие заряды к ним весили соответственно 2 и 1,85 т. Люлька под ствол монтировалась между двумя опорами, каждая из которых занимала одну железнодорожную колею и покоилась на четырех пятиосных платформах. Для подачи снарядов и зарядов служили два подъемника. Перевозилось орудие, конечно, в разобранном виде. Для его установки железнодорожный путь разветвляли, прокладывая четыре изогнутые — для горизонтальной наводки — параллельные ветки. На две внутренние ветки загоняли опоры орудия. По внешним путям двигались два 110-тонных мостовых крана, необходимых для сборки орудия. Позиция занимала участок длиной 4 120—4 370 м. Подготовка позиции и сборка орудия длилась от полутора до шести с половиной недель.

Непосредственно расчет орудия составлял около 500 человек, но с батальоном охраны, транспортным батальоном, двумя составами для подвоза боеприпасов, энергопоездом, полевым хлебозаводом и комендатурой численность личного состава на одну установку возрастала до 1 420 человек. Командовал расчетом такого орудия полковник. В Крыму «Доре» к тому же придали группу военной полиции, химподразделение для постановки дымовых завес и усиленный зенитный дивизион — уязвимость от авиации была одной из главных проблем железнодорожной артиллерии. От «Круппа» с установкой направили группу инженеров. Позицию оборудовали к июню 1942 года в 20 км от Севастополя. Перемещали собранную «Дору» два дизельных локомотива мощностью в 1 050 л. с. каждый. Кстати, против укреплений Севастополя немцы применили еще и две 60-см самоходные мортиры типа «Карл».

С 5 по 17 июня «Дора» сделала 48 выстрелов. Вместе с полигонными испытаниями это исчерпало ресурс ствола, и орудие увезли. Об эффективности стрельбы историки спорят до сих пор, но сходятся на том, что она никак не соответствовала колоссальным размерам и стоимости установки. Хотя следует признать, что в чисто техническом отношении 80-см железнодорожная установка была хорошей конструкторской работой и убедительной демонстрацией промышленной мощи. Собственно, такие монстры и создавались как зримое воплощение мощи. Достаточно вспомнить, что главным успехом героев советской комедии «Небесный тихоход» было уничтожение некой германской сверхпушки (правда, стационарной).

Немцы хотели перебросить «Дору» под Ленинград, но не успели. Пытались сделать «Дору» и сверхдальнобойной — для использования уже на Западе. С этой целью прибегли к схеме, похожей на проект Дамбляна — из ствола пушки намеревались запускать трехступенчатый реактивный снаряд. Но дальше проекта дело не пошло. Как и сочетание 52-см гладкого ствола к той же установке и активно-реактивного снаряда с дальностью полета 100 км.

Вторая построенная 80-см установка известна под именем «Тяжелый Густав» — в честь Густава Круппа фон Болен унд Гальбаха. Генерал Гудериан вспоминал, как на показе орудия Гитлеру 19 марта 1943 года доктор Мюллер сказал, что из него «можно стрелять также по танкам». Гитлер поспешил передать эти слова Гудериану, но тот парировал: «Стрелять — да, но не попадать!» «Крупп» смогла изготовить узлы и для третьей установки, но собрать ее не успели. Части 80-см орудия, захваченные советскими войсками, отправили для изучения в Союз и где-то году в 1960-м пустили на металлолом. В те годы по инициативе Хрущева в мартеновских печах исчезли многие раритеты не только трофейной, но и отечественной техники.

Упомянув Ленинград, нельзя не сказать, что во время блокады там происходило ожесточенное противостояние артиллерии, включая железнодорожные, береговые и стационарные установки. Здесь работало, в частности, самое мощное из советских орудий — 406-мм морская пушка Б-37. Разработана она была конструкторскими бюро заводов «Баррикады» и «Большевик» совместно с НИИ-13 и Ленинградским механическим заводом для так и не построенного линкора «Советский Союз». В разработке приняли участие известные конструкторы М.Я. Крупчатников, Е.Г. Рудняк, Д.Е. Бриль. Накануне войны 406-мм пушку смонтировали на полигонной установке МП-10 на Научно-испытательном морском артиллерийском полигоне (Ржевка). Стационарная установка, забрасывавшая снаряд весом 1,1 т на дальность около 45 км, оказала немалую помощь советским войскам на Невском, Колпинском, Урицко-Пушкинском, Красносельском и Карельском направлениях. Всего с 29 августа 1941-го по 10 июня 1944 года из пушки сделали 81 выстрел. Скажем, во время прорыва блокады в январе 1944 года ее снарядом было разрушено бетонное сооружение 8-й ГРЭС, использовавшееся гитлеровцами как укрепление. Выстрелы пушки к тому же оказывали на противника сильное психологическое воздействие.

Появление в послевоенное время ядерных зарядов заставило несколько пересмотреть отношение к «сверхмощной» артиллерии. Когда ядерный заряд удалось достаточно компактно «упаковать», сверхмощной стала артиллерия обычных калибров.

Строим «Вавилоны»

Проекты сверхдальнобойных орудий продолжали появляться и после Второй мировой войны. В 1946 году в СССР обсуждался проект 562-мм орудия на самоходной и железнодорожной установке. Из сравнительно короткого ствола выстреливался активно-реактивный снаряд массой 1 158 кг с дальностью полета до 94 км. Прямая связь с германскими разработками конца войны очевидна — проект представила группа пленных германских конструкторов. По-прежнему была жива и идея сверхдальнобойных снарядов к морским орудиям. Снаряд массой 203,5 кг, разработанный в 1954 году к 305-мм пушке СМ-33, при начальной скорости 1 300 м/с достиг бы дальности в 127,3 км. Однако Хрущев принял решение остановить работы по морской и сухопутной тяжелой артиллерии. Стремительное развитие ракет, как тогда казалось, поставило крест на сверхдальнобойных пушках. Но десятилетия спустя идея, адаптировавшись к новым условиям и технологиям, снова начала прокладывать себе дорогу.

22 марта 1990 года в Брюсселе был убит профессор Дж. В. Бюлль, видный специалист по ракетно-артиллерийской технике. Его имя стало широко известно в связи с американо-канадским проектом HARP («программа исследования больших высот»), в котором использовались идеи Верна, Оберта и фон Пирке. В 1961 году, в эпоху общей «ракетомании», в разных районах Америки и Карибского бассейна установили переделанные из морских пушек орудия — для опытных стрельб на большие высоты. В 1966 году с помощью переделанной 406-мм пушки, установленной на острове Барбадос, удалось забросить подкалиберный снаряд — прототип спутника — на высоту 180 км. Убедились экспериментаторы и в возможности стрелять на дальность 400 км. Но в 1967 году HARP прикрыли — околоземные орбиты и так успешно осваивались с помощью ракет.

Бюлль занялся более «приземленными» проектами. В частности, его небольшая фирма «Спейс Рисерч Корпорэйшн» работала над улучшением баллистических характеристик орудий полевой артиллерии в странах НАТО. Поработал Бюлль и на ЮАР, и на Израиль, и на Китай. Возможно, «пестрота» заказчиков и сгубила ученого. В его убийстве обвиняют то «Моссад», то иракские спецслужбы. Но в любом случае его связывают с работами над проектом, известным как «Большой Вавилон». История профессора Бюлля и «Большого Вавилона» даже стала основой художественного фильма «Пушка Страшного суда».

Считается, что разработку иракской сверхдальнобойной пушки Саддам Хусейн заказал Бюллю незадолго до окончания ирано-иракской войны для борьбы с Ираном, имея в виду и возможность обстрела Израиля. Впрочем, официально пушку «подавали» как часть космической тематики — в качестве дешевого средства для выведения спутников на орбиту.

Калибр сверхпушки должен был достигать 1 000 мм, длина — 160 м, дальность стрельбы — до 1 000 км обычным снарядом и до 2 000 км активно-реактивным. Среди различных версий устройства «Большого Вавилона» имелись и многокаморная пушка, и выстреливаемый из ствола пушки двухили трехступенчатый реактивный снаряд. Детали орудия заказывали под видом оборудования для нефтепроводов. Проверку концепции якобы провели на прототипе «Малый Вавилон» калибром 350 мм и длиной 45 м, построенном в Джабал Ханраям (145 км от Багдада). Вскоре после убийства Бюлля британская таможня задержала партию труб прецизионного исполнения — их сочли деталями для постройки орудия.

После войны в Персидском заливе 1991 года иракцы показали инспекторам ООН остатки сооружения, которое считается «Малым Вавилоном», затем его разрушили. Собственно, на этом история и закончилась. Разве что в 2002 году, когда готовилась агрессия против Ирака, в прессе возобновились разговоры о «сверхпушке Саддама», способной стрелять снарядами с «химической, бактериологической и даже ядерной» начинкой. Но за время оккупации Ирака следов «Вавилона», как видно, не нашли, как и оружия массового поражения. Между тем эффективной и дешевой «сверхдальнобойной артиллерией» «третьего мира» оказались не сверхпушки, а толпы эмигрантов, среди которых можно легко рекрутировать исполнителей терактов или участников погромов.

В 1995 году уже китайская пресса опубликовала фотографию пушки длиной 21 м с расчетной дальностью стрельбы 320 км. Калибр 85 мм говорил о том, что это, скорее всего, макет будущего орудия. Назначение китайской пушки предсказуемо — держать под угрозой обстрела Тайвань или Южную Корею.

Системы ПРО и ряд договоров, ограничивающие возможности применения ракетного вооружения, не распространяются на артиллерию. Корректируемый снаряд сверхдальнобойной пушки по сравнению с боеголовкой ракеты — и более дешевое изделие, и трудно поражаемая цель. Так что в истории сверхпушек, возможно, рано ставить точку.

Семен Федосеев Иллюстрации Юрия Юрова

Семен Федосеев

Официальная версия

27 июня 1718 года Санкт-Петербург торжественно праздновал очередную, девятую годовщину победы в Полтавской битве. По Неве перед Летним дворцом Петра I прошли украшенные флагами военные суда, жители города услышали традиционный пушечный салют, а затем насладились зрелищем фейерверка. Тем немногим наблюдателям и участникам торжества, которые знали, что накануне вечером оборвалась жизнь царевича Алексея Петровича, оставалось лишь удивляться невозмутимости его отца. В тот же день русским послам в европейских столицах были направлены инструкции о том, как описывать и объяснять смерть царевича. Ее причиной объявлялся апоплексический удар, якобы поразивший Алексея во время оглашения смертного приговора, но, впрочем, не помешавший ему в присутствии министров и сенаторов причаститься и перед кончиной примириться с отцом. И хотя эта идиллическая картина выглядела не слишком убедительно, ясно было, что развязка многомесячной и тягостной драмы наконец наступила.

Общепринятое объяснение трагической судьбы царевича хорошо известно. Оно гласит, что Алексей, выросший во враждебной Петру и всем его начинаниям атмосфере, попал под пагубное влияние реакционного духовенства и отсталой московской знати. А когда отец хватился, было уже поздно, и все усилия перевоспитать сына привели лишь к тому, что тот убежал за границу. На следствии, начатом по его возвращении, выяснилось, что вместе с немногими приспешниками Алексей с нетерпением ожидал смерти царя и готов был уничтожить все сделанное им. Суд сенаторов и высших сановников вынес виновному в измене смертный приговор, ставший своеобразным памятником принципиальности Петра I.

Нетрудно заметить, что изложенная версия слишком схематична, чтобы быть похожей на правду. Скорее, она напоминает те наспех сконструированные объяснения, что в пропагандистских целях создаются «по горячим следам событий» и оказываются порой удивительно живучими. Чем же в действительности был вызван конфликт царя-преобразователя с собственным сыном и наследником?

Нелюбимое чадо

Алексей родился в подмосковной царской резиденции — селе Преображенском 18 февраля 1690 года, через год с небольшим после свадьбы царя и его первой жены Евдокии Лопухиной. Ему было лишь два года, когда у Петра начался роман с дочерью торговца Анной Монс, с которой он познакомился в Немецкой слободе, и всего четыре — когда тот окончательно оставил Евдокию. Вот почему детские годы мальчика прошли в обстановке, далекой от тихого семейного счастья. А в 1698 году он фактически лишился матери: Петр, вынужденный прервать поездку по Европе из-за известия о стрелецком бунте, вернулся в Москву необычайно раздраженным и, помимо прочего, немедля отослал жену в Суздальский Покровский монастырь, приказав постричь ее в монахини. Воспитанием Алексея занялась тетка царевна Наталья Алексеевна, которую он не особенно любил. В качестве учителей к царевичу были приставлены Никифор Вяземский и немецкие воспитатели: сначала Мартин Нейгебауэр, а затем Генрих Гюйссен, общий же надзор за ними должен был осуществлять назначенный обер-гофмейстером любимец царя Александр Меншиков. Впрочем, светлейший князь не слишком обременял себя непривычными обязанностями.

Известно, что наследник получил неплохое образование, хорошо знал немецкий и французский языки, латынь, очень любил читать. В 1704 году четырнадцатилетний юноша был вызван отцом в армию и наблюдал за осадой и штурмом Нарвы. «Я взял тебя в поход показать тебе, что я не боюсь ни труда, ни опасностей. Я сегодня или завтра могу умереть; но знай, что мало радости получишь, если не будешь следовать моему примеру… — заявил сыну Петр. — Если советы мои разнесет ветер, и ты не захочешь делать того, что я желаю, то я не признаю тебя своим сыном: я буду молить Бога, чтобы он наказал тебя в этой и в будущей жизни». Что могло вызвать такую отповедь? Отсутствие у сына интереса к военному делу? Промелькнувшая вдруг неприязнь к тем, кто окружал Петра?

Отношениям Алексея с отцом катастрофически не хватало теплоты, зато в них было более чем достаточно обоюдных подозрений и недоверия. Петр внимательно следил за тем, чтобы Алексей не имел контактов с матерью. Царевич же постоянно опасался слежки и доносов. Этот неотступный страх стал почти маниакальным. Так, в 1708 году, во время шведского вторжения, Алексей, которому было поручено наблюдать за подготовкой Москвы к обороне, получил от отца письмо с упреками в бездействии. Реальной же причиной недовольства царя, скорее всего, был визит Алексея в монастырь к матери, о котором тут же донесли Петру. Царевич немедленно обращается за помощью к новой жене и к тетке царя: «Катерина Алексеевна и Анисья Кирилловна, здравствуйте! Прошу Вас, пожалуйте, осведомясь, отпишите, за что на меня есть государя-батюшки гнев: понеже изволит писать, что я, оставя дело, хожу за бездельем; отчего ныне я в великом сумнении и печали».

Подавленная воля

Спустя еще два года царевич был отправлен в Германию — учиться и одновременно подбирать подходящую матримониальную «партию» среди иностранных принцесс. Из-за границы он обращается к своему духовнику Якову Игнатьеву с просьбой найти и прислать ему для исповеди православного священника: «И изволь ему сие объявить, чтоб он поехал ко мне тайно, сложа священнические признаки, то есть обрил бороду и усы… или всю голову обрить и надеть волосы накладные, и немецкое платье надев, отправь его ко мне курьером… и вели ему сказываться моим денщиком, а священником бы отнюдь не назывался…»

Чего боится Алексей? Дело в том, что отец поощряет доносительство и не склонен считаться даже с тайной исповеди, поскольку считает «интересы государства» выше любых священных таинств. В голове же у царевича много мыслей совсем не благообразно-сыновних. А тут еще необходимость жениться на иноверке! За всеми этими тяготами до серьезной ли учебы! Поэтому, когда спустя несколько лет, уже после возвращения царевича в Россию, отец по своему обыкновению попытался проверить его успехи в черчении, тот был настолько перепуган, что не нашел ничего лучшего, как выстрелить себе в правую руку.

Проще всего вслед за знаменитым историком С.М. Соловьевым воскликнуть: «В этом поступке весь человек!» Но не сделала ли царевича таким тягостная атмосфера, окружавшая Петра? Царь был очень мало похож на рассудительного и справедливого властителя. Вспыльчивый и резкий, он был страшен в гневе и очень часто наказывал (в том числе унизительными побоями), даже не вникая в обстоятельства дела. Алексей вырос безвольным? Но Петр и не потерпел бы рядом с собой ничьей воли, не подчиненной полностью и безраздельно его собственной! Он считал людей лишь послушными инструментами в своих руках, не обращая внимания на их желания и тем более чувства.

Окружение великого преобразователя систематически приучалось не иметь «своего суждения»! По словам известного современного историка Е.В. Анисимова, «характерным для многих петровских сподвижников было ощущение беспомощности, отчаяния, когда они не имели точных распоряжений царя или, сгибаясь под страшным грузом ответственности, не получали его одобрений». Что говорить о сыне, по определению психологически зависимом от отца, когда такие сановники, как генерал-адмирал и президент Адмиралтейств-коллегии Ф.М. Апраксин, писали царю в его отсутствие: «…Истинно во всех делах как слепые бродим и не знаем, что делать, стала везде великая расстройка, а где прибегнуть и что впредь делать, не знаем, денег ниоткуда не везут, все дела становятся».

Миф об отце и сыне

Это острое ощущение «богооставленности» было лишь одним из проявлений того универсального мифа, который настойчиво создавался и утверждался Петром. Царь представлял себя не как реформатора (ведь реформы предполагают преобразование, «улучшение» прошлого), а как создателя новой России «из ничего». Однако, лишившись символической опоры в прошлом, его творение воспринималось как существующее исключительно благодаря воле творца. Исчезнет воля — и величественное здание рискует рассыпаться в прах… Неудивительно, что Петр был одержим мыслями о судьбе своего наследия.

Но каким должен быть наследник и душеприказчик творца? Современный исследователь имперской мифологии Ричард Уортман первым обратил внимание на поразительное противоречие между требованиями, которые Петр предъявлял Алексею — быть продолжателем его дела и самим существом этого дела: «Сын основателя не может сам стать основателем, пока не разрушит свое наследство»… Петр приказывал Алексею следовать своему примеру, но его пример — это пример разгневанного бога, чья цель — разрушение и созидание нового, его образ — это образ завоевателя, отвергающего все предшествующее. Приняв на себя роль Петра в мифе, Алексей должен будет дистанцироваться от нового порядка и овладеть тем же родом разрушительной силы». Вывод, который делает американский историк, совершенно закономерен: «Алексею Петровичу не было места в царствующем мифе».

На мой взгляд, такое место все же было. Но сюжет мифа отводил ему роль не верного наследника и продолжателя, а… жертвы, приносимой во имя прочности всего здания. Получается, что в некоем символическом смысле царевич был заранее обречен. Удивительно, но это обстоятельство очень тонко уловило народное сознание. В свое время фольклорист К.В. Чистов обнаружил потрясающий факт: фольклорные тексты о казни Петром царевича Алексея появляются за десятилетие до реальной казни и задолго до первых серьезных конфликтов отца и сына! Стоит заметить, что в традиционной мифологии самых разных народов наследник (младший брат или сын) бога-творца очень часто выступает в роли или неумелого подражателя, лишь извращающего смысл творения, или добровольно приносимой творцом жертвы. Библейские мотивы жертвоприношения сына можно считать проявлением этого архетипа. Эти соображения, разумеется, не означают, что жизнь царевича должна была закончиться именно так, как она закончилась. Любой миф — не жесткая схема, а, скорее, допускающая различные варианты развития «ролевая игра». Попробуем же проследить за ее перипетиями.

«Мы все желаем ему смерти»

Подчиняясь повелению Петра, Алексей был вынужден выбрать спутницу жизни за границей. 14 октября 1711 года в саксонском городе Торгау в присутствии царя он женится на родственнице австрийского императора Карла VI (сестре его жены) Софье Шарлотте Брауншвейг-Вольфенбюттельской. Брак этот трудно было назвать счастливым. Принцесса и после переезда в Россию оставалась отчужденной и далекой иностранкой, не желавшей сближаться ни с мужем, ни с царским двором. «Как к ней не приду, все сердитует и не хочет со мною говорить», — жаловался царевич в подпитии своему камердинеру Ивану Афанасьеву. Если Петр и рассчитывал, что она поможет ему наладить какое-то взаимопонимание с сыном и пробудит того от апатии, он просчитался. С другой стороны, немецкая принцесса оказалась вполне способна на то, что ожидалось от нее в первую очередь. В 1714 году у четы рождается дочь Наталья, после чего принцесса пишет Петру, что хотя она на этот раз и манкировала родить наследника, в следующий раз надеется быть счастливее. Сын (будущий император Петр II) действительно появляется на свет уже в 1715 году. Принцесса довольна и принимает поздравления, но вслед за тем состояние ее резко ухудшается и спустя десять дней после родов 22 октября она умирает.

Между тем уже через несколько дней первый сын родился и у жены царя Екатерины (он умер в четырехлетнем возрасте). Младенца также назвали Петром. В результате единственный до того наследник — Алексей — перестал быть таковым. Надо сказать, что царевич, вернувшись незадолго до того в очередной раз из-за границы (он лечился на водах в Карлсбаде), пребывал тогда в довольно странном положении. Он явно не вписывался в петербургскую жизнь, судя по всему, неизменно вызывал раздражение отца, от этого еще больше замыкался в себе и делал все невпопад. Немногочисленные поручения Петра старался выполнять буквально, но не проявлял при этом никакого воодушевления. В итоге царь, казалось, махнул на него рукой. Будущее рисовалось царевичу в мрачном свете. «Быть мне пострижену, и будет я волею не постригусь, то неволею постригут же, — делился он с близкими своими мыслями. — И не то, чтобы ныне от отца, и после его мне на себя того ж ждать… Мое житье худое!»

Изначально не испытывая большого желания жить той жизнью, которой жил отец, царевич к этому времени был уже просто не в состоянии преодолеть пропасть, углублявшуюся между ними. Он тяготился сложившимся положением и, как любой не очень сильный характером человек, уносился мыслями в другую реальность, где Петра не существовало. Ждать смерти отца, даже желать ее — страшный грех! Но когда глубоко верующий Алексей признался в нем на исповеди, он вдруг услышал от духовника Якова Игнатьева: «Бог тебя простит, и мы все желаем ему смерти». Оказалось, что его личная, глубоко интимная проблема имела и иное измерение: грозный и нелюбимый отец был еще и непопулярным государем. Сам же Алексей автоматически превращался в объект надежд и упований недовольных. Казавшаяся никчемной жизнь вдруг обрела какой-то смысл!

Разные европейцы

Вопреки распространенным представлениям Петр и его политика вызывали недовольство не только реакционных «приверженцев старины». Тяжело приходилось не только народу, изнемогавшему от поборов и не понимавшему ни целей бесконечных войн, ни смысла многочисленных нововведений и переименований. Духовенство с негодованием относилось к попранию традиционных ценностей и распространению на церковь жесткого государственного гнета. Представители элиты бесконечно устали от постоянных перемен и все новых обязанностей, возлагаемых на них царем, оттого, что нет и уголка, где можно было бы укрыться от беспокойного властителя и перевести дух. Однако всеобщий протест был как будто скрыт под спудом, проявляясь лишь в глухом ропоте, потаенных разговорах, темных намеках и неопределенных слухах. Ни на какие конкретные действия при жизни Петра недовольные были просто не способны. В эту атмосферу и погрузился царевич.

Да, порой протест против того, что делал Петр, приобретал форму «борьбы за традиции». Но он не сводился к отрицанию европейских ценностей хотя бы потому, что Европа не была чем-то единообразным и внешним по отношению к России. Интерес к европейской культуре в различных ее формах был свойствен отнюдь не только Петру, и проявился он не в конце XVII века, а раньше.

Анализируя круг чтения и интеллектуальные интересы царевича Алексея, американский историк Пол Бушкович пришел к выводу, что «борьба между Петром и его сыном происходила не на почве хрестоматийного конфликта между русской стариной и Европой. Оба они являлись европейцами, но разными европейцами». Петру была ближе северная, протестантская культурная традиция с ее рационализмом, ориентацией на практические знания и навыки и предпринимательским духом. Царевич же тяготел к более мягкой, спокойной и «игровой» культуре южно-европейского барокко. В каком-то смысле Алексей мог считаться человеком даже более европейски образованным, чем его отец. Во всяком случае, никакой культурной или религиозной пропасти между ними не существовало.

Это не означает, что Алексей не имел с отцом принципиальных расхождений в понимании того, как следует развиваться России. Политическая программа царевича, насколько можно судить по сохранившимся данным, сводилась к окончанию войны, сокращению армии и особенно флота и облегчению податей, и оставлению Санкт-Петербурга как столицы. Таким образом, наибольшее неприятие вызывало у него все то, что касалось образа Петра как завоевателя, покорителя и созидателя «нового мира», куда вход царевичу оказался заказан. Новая столица закономерно воспринималась как средоточие этого мира, и все с ним связанное (флот, Северная война, налоги, шедшие в основном именно на строительство Петербурга и войну) вызывало его неприятие. Тем самым царевич действительно готовился сыграть роль «созидателя наоборот», обратную символической роли отца.

Во что именно могло вылиться очередное «переименование всего», если бы он оказался на троне, сказать сложно, но, как показал опыт последующих царствований, едва ли речь могла всерьез идти о реальном, а не символическом отказе от достигнутого и возврате к мифической «московской старине». Примечательно, что большинство крупных деятелей, которые выражали сочувствие Алексею, не были и не могли быть сторонниками какой-либо традиционалистской «реакции». Как и у самого царевича, в их жизни и мировоззрении было слишком много «неотменимо нового». Чтобы убедиться в этом, достаточно перечислить некоторых из них: блестяще образованный рязанский митрополит Стефан (Яворский), выходец с Украины, считавшийся на Руси «иноземцем», крупный военачальник, фельдмаршал граф Б.П. Шереметев, сенатор князь Д.М. Голицын, позже прославившийся стремлением ограничить самодержавие, его брат, блестящий полководец и будущий фельдмаршал князь М.М. Голицын, сенатор и глава Военного комиссариата князь Я.Ф. Долгорукий, известный своей смелостью и неподкупностью, его родственник, военачальник и государственный деятель князь В.В. Долгорукий, сенатор и родственник самого царя граф П.М. Апраксин, сенатор М.М. Самарин, московский губернатор Т.Н. Стрешнев, сенатор граф И.А. Мусин-Пушкин. Это был цвет петровской элиты!

Перечисляя некоторые из этих имен, С.М. Соловьев приводит только две возможные причины их недовольства: засилье «выскочек» типа Меншикова и женитьба царя на безродной «чухонке» Екатерине. Но Меншиков в описываемое время уже во многом утратил свое влияние, а относительно Екатерины тот же В.В. Долгорукий, например, говорил: «Кабы на государев жестокий нрав не царица, нам бы жить нельзя, я бы первый изменил». Природа оппозиционности сановников была глубже и лежала не столько в личной, сколько в политической плоскости. При этом ни о каком подобном заговоре, видимо, не было и помину. Боявшийся своей тени Алексей совершенно не годился на роль главы заговорщиков, да и сочувствующие ему особого желания рисковать головой не проявляли.

Самому Петру масштаб недовольства стал ясен позже. В октябре же 1715 года между ним и царевичем состоялся обмен принципиальными письмами. Оба при этом находились в Петербурге, и переписка показывала не только глубину взаимного отчуждения, но и то официальное значение, которое придавал ей Петр. В первом письме царь упрекал сына в том, что тот не интересуется «правлением дел государственных», «паче же всего» воинским делом, «чем мы от тьмы к свету вышли, и которых не знали в свете, ныне почитают». В свойственной ему экспрессивной манере выражая тревогу о судьбе «насаженного и возращенного», Петр сетовал: «Еще ж и сие воспомяну, какова злого нрава и упрямого ты исполнен! Ибо, сколь много за сие тебя бранивал, и не точию бранил, но и бивал, к тому ж столько лет почитай не говорю с тобою; но ничто сие успело, ничто пользует, но все даром, все на сторону, и ничего делать не хочешь, только б дома жить и им веселиться…» Завершалось письмо угрозой лишить царевича наследства в случае, если он не «обратится».

Получив письмо, царевич бросился к близким людям. Все они, опасаясь худшего, посоветовали ему отречься. Спустя три дня Алексей отослал царю ответ, представляющий собой формальный отказ от короны в пользу только что родившегося брата Петра. Неудовлетворенный таким ответом царь отвечал, что никакие клятвенные отречения не могут его успокоить: «Того ради так остаться, как желаешь быть, ни рыбою, ни мясом, невозможно; но или отмени свой нрав и нелицемерно удостой себя наследником, или будь монах».

В монастырь не хотелось, тем более что Алексей не на шутку привязался к Афросинье — крепостной своего воспитателя Никифора Вяземского. Неизменный советчик царевича Александр Кикин советовал соглашаться на постриг: «Ведь клобук не прибит к голове гвоздем, можно его и снять». В итоге в очередном письме к отцу Алексей заявил, что готов стать монахом. Ситуация явно зашла в тупик, поскольку и Петр не мог не понимать, что даже в монастыре сын представляет собой потенциальную угрозу. Желая потянуть время, он предлагает ему подумать обо всем. Однако спустя полгода уже из заграничного похода царь вновь требует немедленного решения: либо в монастырь, либо — в знак доброй воли измениться — приехать к нему в армию.

Бегство в Вену: несостоявшийся заговор

К тому времени у Алексея под влиянием Кикина уже созрел замысел — бежать за границу. Письмо царя давало удобный повод выехать в Европу. Объявив, что принял решение отправиться к отцу, царевич 26 сентября 1716 года покинул Петербург. А поздно вечером 10 ноября он был уже в Вене, явился в дом австрийского вице-канцлера графа Шенборна и, бегая по комнате, озираясь и жестикулируя, заявил ошарашенному графу: «Я прихожу сюда просить цесаря, моего свояка, о протекции, чтоб он спас мне жизнь: меня хотят погубить; хотят у меня и у моих бедных детей отнять корону… а я ни в чем не виноват, ни в чем не прогневил отца, не делал ему зла; если я слабый человек, то Меншиков меня так воспитал, пьянством расстроили мое здоровье; теперь отец говорит, что я не гожусь ни к войне, ни к управлению, но у меня довольно ума для управления…»

Чего хотел добиться царевич, явившись в Вену? Его действия явно были продиктованы отчаянием. Алексей бежал не для реализации каких-то замыслов (как когда-то Григорий Отрепьев — самозваный царевич Димитрий), а оттого, что его угнетало и страшило. Но попытка укрыться от реального мира, разумеется, была обречена на фиаско. Но, может быть, царевич стал игрушкой в руках враждебных отцу сил? Проведенное позже следствие, несмотря на жестокие пытки обвиняемых, не обнаружило никаких далеко идущих замыслов даже у самых близких к нему людей, непосредственно причастных к побегу: Кикина и Афанасьева. Правда, оказавшись за границей, царевич действительно с вниманием и надеждой следил за просачивавшимися из России слухами о растущем недовольстве царем и об ожидаемых в стране волнениях. Но этот факт лишь оттенял его собственную пассивность.

Между тем австрийское правительство и император оказались в очень сложном положении. Петр достаточно быстро смог установить, где именно находится беглец, и направил в Вену эмиссаров — капитана А.И. Румянцева и многоопытного дипломата Петра Андреевича Толстого. Карлу VI было сообщено, что сам факт нахождения Алексея на территории его государства воспринимается царем как крайне недружественный по отношению к России жест. Для Австрии, воевавшей тогда с Османской империей и готовившейся к войне с Испанией, угрозы Петра не были пустым звуком. Алексею опять не повезло: в иных обстоятельствах его родственник-император мог бы попытаться разыграть столь неожиданно пришедшую в руки карту. К тому же австрийцы быстро убедились, что полагаться на Алексея нельзя. В результате Вена предпочла проявить уступчивость. Толстой получил возможность встречаться с Алексеем (к тому времени тот был переправлен в Неаполь) и использовать все свои таланты для того, чтобы склонить царевича к возвращению.

В ход пошли все средства. Роль пряника играли обещания царя простить сына, позволить ему жениться на Афросинье и отпустить на жительство в деревню. В качестве же кнута использовалась угроза разлучить его с любовницей, а также заявления одного из австрийцев (подкупленного Толстым), что император предпочтет выдать беглеца, чем защищать его силой оружия. Характерно, что, пожалуй, больше всего на Алексея подействовала перспектива приезда в Неаполь отца и встречи с ним лицом к лицу. «И так сие привело его в страх, что в том моменте мне сказал, еже всеконечно ехать к отцу отважится», — сообщал Толстой. Немалую роль, видимо, сыграла и позиция ожидавшей ребенка Афросиньи, которую Толстой сумел убедить или запугать. В итоге согласие на возвращение было вырвано неожиданно быстро.

Удача пришла к Толстому вовремя, поскольку в какой-то момент Алексей, усомнившийся в готовности австрийцев защищать его, попытался вступить в контакт со шведами. Для главного врага Петра, короля Карла XII, находившегося в катастрофическом положении, это было настоящим подарком. Решено было обещать Алексею армию для вторжения в Россию, однако для начала переговоров шведам просто не хватило времени. Стоит, впрочем, заметить, что этот поступок царевича, действительно содержавший все признаки государственной измены, не всплыл на последующем следствии и остался неизвестен Петру.

Из пыточных речей Алексея

1718 июня в 19 день царевич Алексей с розыску сказал: на кого-де он в прежних своих повинных написал и пред сенаторами сказал, то все правда, и ни на кого не затеял и никого не утаил…

Дано ему 25 ударов.

<…>Да июня ж в 24 день царевич Алексей спрашиван в застенках о всех его делах, что он на кого написал своеручно и по расспросам и с розыску сказал, и то ему все чтено: что то все написал он правдуль, не поклепал ли кого и не утаил ли кого? На что он, царевич Алексей, выслушав того всего именно, сказал, что-то все он написал, и по расспросам сказал самую правду, и никого не поклепал и никого не утаил…

Дано ему 15 ударов.

Последняя встреча

Встреча отца и сына произошла 3 февраля 1718 года в Кремлевском дворце в присутствии духовенства и светских вельмож. Алексей плакал и каялся, Петр же вновь обещал ему прощение при условии безоговорочного отказа от наследства, полного признания и выдачи сообщников. Следствие началось фактически уже на следующий день после церемониального примирения царевича с отцом и торжественного отречения его от престола. Позже специально для расследования предполагаемого заговора была создана Тайная канцелярия, во главе которой оказался все тот же П.А. Толстой, чья карьера после успешного возвращения Алексея в Россию явно пошла в гору.

Первым жестоким пыткам были подвергнуты те, чья близость к царевичу была хорошо известна: Кикин, Афанасьев, духовник Яков Игнатьев (все они были затем казнены). Арестованный поначалу князь Василий Долгорукий отделался ссылкой. Параллельно допрашивались мать царевича Евдокия (в монашестве — Елена) Лопухина и ее близкие, и хотя никакой их причастности к бегству установлено не было, многие из них поплатились жизнью за надежды на скорую смерть Петра и воцарение Алексея.

Первая волна разбирательств и репрессий завершилась в Москве, и в марте Алексей и Петр перебрались в Петербург. Однако следствие на этом не завершилось. Толстой чувствовал настойчивое желание царя увидеть в сыне главу заговора и стремился этот заговор найти. Кстати, именно события этого периода следствия изображены на известной картине Н.Н. Ге. Переломными оказались показания Афросиньи о мыслях и словах царевича за границей: о его надеждах на бунт или скорую смерть отца, о письмах, которые он направлял в Россию архиереям, желая напомнить им о себе и своих правах на престол. Имелся ли во всем этом «состав преступления»? Конечно, в вину Алексею ставились в основном замыслы, а не дела, но, по тогдашним правовым представлениям, принципиальной разницы между тем и другим просто не было.

Несколько раз царевича пытали. Сломленный задолго до физических истязаний, он как мог стремился выгородить себя. Изначально Петр был склонен возлагать вину на мать Алексея, его ближайших советчиков и «бородачей» (духовенство), но за полгода следствия выявилась картина столь масштабного и глубокого недовольства его политикой в среде элиты, что о наказании всех «фигурантов» дела не могло быть и речи. Тогда царь прибег к стандартному ходу, сделав подозреваемых судьями и возложив на них тем самым символическую ответственность за судьбу главного обвиняемого. 24 июня Верховный суд, состоявший из высших сановников государства, единогласно приговорил Алексея к смерти.

Мы, вероятно, никогда не узнаем, как именно умер царевич. Его отец был менее всего заинтересован в разглашении подробностей неслыханной казни собственного сына (а в том, что это была именно казнь, сомнений почти нет). Как бы то ни было, именно после смерти Алексея преобразования Петра становятся особенно радикальными, нацеленными на тотальный разрыв с прошлым.

К 1870 году после неблагосклонно принятых публикой картин на религиозные темы Николай Николаевич Ге (1831—1894) возвращается из Италии в Петербург и обращается в своем творчестве к истории. Картина «Петр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе» была представлена на первой выставке передвижников в 1871 году и вызвала оживленную полемику в прессе. Переводчик А.М. Салтыков писал в те дни: «Всякий, кто видел эти две простые фигуры, должен будет сознаться, что он был свидетелем одной из тех потрясающих драм, которые никогда не изглаживаются из памяти». Художник помещает отца и сына в петергофский дворец Монплезир, хотя на самом деле их последняя встреча произошла в Кремле. Но более важны не интерьеры, а суть воссозданной сцены: несостоявшийся наследник трона виновен, Петр же — прав, об этом свидетельствует композиция картины, позы и взгляды героев. Император Александр III заказал художнику копию картины для себя, что Ге и сделал. Ныне один вариант знаменитого полотна хранится в Русском музее в Петербурге, а другой — в Третьяковской галерее. Игорь Христофоров, кандидат исторических наук

Игорь Христофоров

Они появлялись из ниоткуда. Вырастали, словно телеграфные столбы на гребнях бархан. И с большой высоты, там, где рыжий песок сливался с маревом неба, жители африканских просторов наблюдали за удивительным действом: непонятно зачем и непонятно куда по глубоким пескам практически след в след продвигалась странная команда из десяти европейцев за баранками «Туарегов». Вид у белых людей был такой, будто они выполняют особо важное задание и через пару тысяч километров прибудут в пункт назначения непременными героями.

За кого принимали путешественников африканцы? За биологов, археологов? Или просто за богатых сумасшедших? Неизвестно. Но во время кратких остановок любопытствующие подбегали ближе, чтобы рассмотреть машины, все, что в них находится, и особенно двери автомобилей. На дверях с немецкой пунктуальностью была нанесена географическая карта земного шара, на которой красным контуром — победной нитью — обозначался не укладывающийся в головах маршрут. Он начинался с Аляски и, проходя через 26 стран пяти континентов, заканчивался в Вольфсбурге. После просмотра такого маршрута глаза местных жителей наполнялись неизменным лукавым блеском: как-то не верилось им во все это. Объяснить же языком жестов то, что весь путь проделала не одна, а несколько команд за пятнадцать месяцев, не удавалось. Как только рука начинала отдельно очерчивать африканский этап, местные жители тут же благоговейно кивали головами, давая знать, что они понимают, что все мы — и машины, и собеседники — находимся именно в Африке, среди вот этого замечательного пейзажа, хрустящего на зубах песка и адской для нас, но вполне нормальной для них жары. На этом и останавливались: до обсуждения «задания» драйверов дело, как правило, не доходило.

А оно — задание — и вправду было. И его суть, а также географические масштабы во многом объясняли боевой дух путешествующих: десять человек — пятеро немцев, четверо русских и один итальянец — завершали последний, тринадцатый, этап кругосветного ралли на «Туарегах», задуманного компаний «Фольксваген», и решали единственную задачу — ехать там, где ехать нельзя. Им следовало по бездорожью пересечь Сенегал, Мавританию, Марокко, перебраться через Гибралтар (на пароме, конечно), проехать Испанию, Францию, Германию, то есть проплыть по пескам, по кромке Атлантики, пройти по каньонам, камням, горам, чтобы в конце концов убедиться в том что «Туарег» — это танк и лимузин в одном флаконе. Что без поправки так и оказалось.

Облюбованный раллистами Дакар

Точкой старта африканского этапа стала сенегальская столица, которая встретила гостей сорокаградусной жарой и доселе невиданной влажностью. От ощущения, что ты пребываешь в высокотехнологичном парнике, можно было спастись либо в салоне автомобиля, либо в воде, на берегу океана. Так что диковинные сине-черные птицы с длинным и тонким, как смычок, туловищем, а также буйная растительность остались вне кадра: конденсат покрыл всю оптику, словно пленкой. Но жадным глазам и без камер было, что «фотографировать» — нетуристские тропы предстали здесь во всей своей красе. Путешественники оказались не просто на другом континенте — на другой планете, где люди живут, будто в полудреме, где, похоже, никто никогда никуда не спешит. И это отсутствие суеты подкупало с первого взгляда: на лицах местных жителей не было ни следа заботы, ни тени задумчивости о дне насущном.

Сенегалки, стройные, как пальмы, и дородные, как натурщицы Рубенса, не шли, а плыли, перешагивая в ярких красно-желто-оранжевых платьях через горы мусора возле дорог. Одни несли на головах сосуды, баки, ведра, тазы, наполненные разной поклажей, у других за плечами висели платочные гамаки, из которых выглядывали дети. Мужчины в основном занимались общением: кучками по пять—десять человек они сидели или стояли вдоль дорог и оживленно беседовали. На головах — синие или черные тюрбаны… Сколько же градусов по Цельсию под ними? Ну а дети, кто голышом, кто в майках, кто, наоборот, в одних трусах, возились в песке возле тех же дорог вместе с козами и овцами. Идиллия. Где работает этот народ, чем живет и что Аллах ежедневно посылает им на стол — загадка. На протяжении всех четырех тысяч километров по Африке от Дакара до Танжера увидеть спешащих людей так и не довелось, зато с первого же дня пришлось уяснить, что жареную курицу на ужин здесь можно ждать три часа, столько же времени уйдет на просмотр десяти паспортов при пересечении сенегало-мавританской границы. Это нормально. Куда спешить? Зачем подгонять улыбчивых и действительно дружелюбных людей, и когда еще побудешь в другом «измерении»?

Первый перегон от Дакара до Сен-Луи оказался самой зеленой частью пути: саванна шелестела сочной растительностью, над которой возвышались символы Сенегала — баобабы. Попробовать их плодов, к сожалению, не довелось: «обезьяний хлеб» созревает, трескается и падает на землю лишь в январе. Так что, глядя на пейзажи с баобабами, оставалось довольствоваться сырокопченой московской колбасой из холодного «бардачка». В нем же «студились» и бутылки с водой, хотя в машинах стояли и холодильники, но этот «альков» у путника — всегда под рукой. Помимо холодильников везли много другого туристского скарба: палатки, спальники, складные стулья и столы, рюкзаки, металлические ящики с продуктами и сервисный инструмент, который, в общем-то, не понадобился. Общался экипаж в дороге по рации, ехал по навигационным приборам. «Дирижировали» экспедицией два гида — немец и итальянец, задававшие тон команде. Они взлетали на машинах массой по 2,5 тонны на гребни бархан и ехали по нехоженым тропам Высокого Атласа, а позднее и Пиренейских гор так уверенно, что мысли о том, на какую же сумму застрахованы путешественники и во скольких сантиметрах колесо прошло от обрыва, как-то сами собой отступали.

На руинах французского рая

По прибытии во «французский рай» — город Сен-Луи, названный, соответственно, в честь небесного покровителя Людовика XIII, команда застала удивительную картину: ожидалось разведение моста над рекой Сенегал, разделяющей город на две части. Судя по количеству людей, собравшихся на том и другом берегу, зрелище обещало быть интересным. В пеструю и шумную толпу зевак живописно вписывались козы и овцы, торговцы сувенирами, бананами, здесь же рыбаки укладывали в багажники полуразвалившихся машин огромных карпообразных рыб. А чуть поодаль, в лимане, детвора купалась вместе с коровами, прыгая в воду с их лоснящихся спин. Облюбовав отличный корпункт — крышу маленького отеля в старом городском квартале, — самые любопытные из экипажа проторчали на ней около двух часов и увидели много интересного, кроме разведения моста — этого по неведомым причинам так и не случилось. Глазам фотокоров, спустившихся с крыши в холл гостиницы, предстал еще один интересный объект — манерно восседая в кресле, потягивая из тонкого стакана коктейль, на присутствующих поглядывала невероятной красоты сенегалка, одетая по всем правилам национального костюма. Описать ее красивый наряд и всевозможные аксессуары трудно — она воспринималась как одно сплошное: о-о-о! Дождавшись своего семейства, красавица встала и поплыла к выходу. «Королевских кровей особа», — сказал ошеломленный фотограф, так и не доставший камеру. Каково же было удивление, когда поутру он столкнулся с ней за ее работой: красавица так же манерно, но уже в белом фартуке разносила кофе в ресторане…

Впрочем, «достойных персонажей» в этом путешествии было немало. Едва пробравшись по вечерним, пахнущим рыбой и невесть чем улочкам Сен-Луи к берегу океана, путешественники тут же оказались в компании молодых людей. Один из них, как водится, попросил сигарету. На вопрос: «А как же Рамадан?» Юноша ответил: «Рамадан? А он там, — показывая в сторону площади, где мужчины разворачивали коврики для намаза. — А здесь, на берегу, Рамадана нет». Да, здесь нет не только Рамадана, нет и мостов через притоки к сенегальской реке: старые — развалились, новых — никто не строит, и все прыгают по обветшалым балкам, рискуя свалиться вниз. Но вся эта бесхозность отступает на второй план при мысли о том, на набережной какого еще «французского» города на середину ресторана из желтой реки вылезет такой же желтый варан и, осмотрев всех посетителей, спокойно нырнет обратно.

Триста лет назад этот город французы называли парадизом и строили его по особому проекту. На репродукциях, украшающих стены гостиницы, «черты» «рая» хорошо просматриваются: вымощенные улицы, витые парапеты на набережных, дамы в кринолинах… А теперь даже грандиозная реконструкция вряд ли поможет воссоздать былой город. Но справедливости ради стоит отметить, что в начале XVIII века из десяти тысяч людей, населявших Сен-Луи, восемь тысяч было рабов. Так что для остальных двух жизнь, похоже, действительно была райской.

В песках медового привкуса

Лавируя между повозками, запряженными мулами, команда держит путь к сенегало-мавританской границе, которая, как выяснилось, проходит по реке. Граница здесь является эпицентром жизни. Толпы людей кружат по обе стороны реки: мужская половина возит мешки с крупой, травой, поддоны с водой, но большая часть все же слоняется без дела. А женщины, вытянувшись в струну, несут на головах чаны с посудой и нехитрой утварью, тазы и ведра с бельем (все это моется и стирается в реке).

Потеряв в этой толчее около трех часов, наблюдая из машин, как гиды, обнимаемые поочередно (объятие — знак большого расположения) всеми местными «начальниками», курсируют по комнатам пограничной службы, экипаж в конце концов въезжает на паром и пересекает границу, чтобы еще раз пройти такую же процедуру на другом — мавританском берегу.

После всех проволочек колонна сворачивает в пустыню и продвигается по довольно твердому грунту с редкой растительностью. Часто здесь встречаются попугаи, верблюды и ослы. Впереди — несколько суток в пустыне с ночевками под открытым небом, которые оказались вполне комфортными, если не брать во внимание жару и вой шакалов. О змеях и насекомых после многочасовой дороги к вечеру уже никто не думал. Спальники бросались прямо на песок, красный от последних отблесков заката, который здесь очень скоротечен и представляет собой в буквальном смысле заход солнца на глазах. Пунцовый диск огромных размеров, скатываясь с небосвода, расцвечивает небо ярко-красными языками, которые через 10—15 минут растворяет темнота. От света до полной тьмы проходит меньше получаса. Температура воздуха немного падает, слегка остывает ландшафт, и пустыня начинает источать почти полынные, горьковатые и одновременно медовые ароматы.

Фламбе из крокодилов

Поутру — вновь в путь, на Тидику и Нуакшот с заездом в крокодиловый каньон. Ждать появления крокодилов в нем команда будет так же, как разведения моста в Сен-Луи.

Ну а пока — дорога и общее удовлетворение программой, в пунктах которой не забыта даже экзотика. Хотя дорога к крокодилам на самом деле оказалась не более чем тестом, как, собственно, и вся дорога.

Пустыня как-то незаметно вывела колонну к невысокому горному хребту, перевалив который машины стали взбираться на плато, залитое вулканической магмой вперемешку с большими камнями. Температура за бортом 54°С. Пейзаж за окном фантастический: магма под жарким солнцем переливается, искрится до самого горизонта, но во время остановок от жары уже двоится в глазах. И вот, долгожданный каньон. Машины остановлены у обрыва, в глубине которого едва видна узкая речная долина с мутно-зеленой водой. Все начинают присматриваться: искать глазами серозеленые спины рептилий. Проходит 20, 30, 40 минут — пяткам становится жарко сквозь подошвы. Наконец, кто-то произносит: «Наверное, они здесь не выжили, сварились…», и экипаж быстро разбегается по машинам — в таком пекле не до крокодилов.

После каньона начались барханы, которые скрывались по другую сторону горного хребта. Удивительно, оказывается, песчаные пирамиды бывают разных цветов, даже если находятся в непосредственной близости друг от друга. Рядом с белым барханом может возвышаться рыжий, а по соседству с рыжим — почти розовый. И это — не игра света. Цвет песка действительно разный. Поначалу команда довольно бойко «скачет» по пескам, пока путь не упирается в пересохшее русло реки. Три первых автомобиля его благополучно переезжают, а под четвертым — песок проседает, в колею невесть откуда набегает вода, и «Туарег» мягко и плавно начинает куда-то погружаться. Ну а дальше все происходит, как в кино: лопаты, трос и быстро действующие люди.

Вот так экипаж чуть не утопил «танк и лимузин в одном флаконе». По прошествии шока многим вспомнилось известное предупреждение ГИБДД Москвы, что на двести шестьдесят «лошадок» нужна хотя бы одна голова. Именно в нее — в голову никому тогда и не пришла мысль, что под засохшей сверху песочной коркой может быть вода.

Дары моря

«Место, где дуют ветра» — так с берберского языка переводится название столицы Мавритании — Нуакшот. Ветров здесь, правда, в октябре нет, но, проехав по городу, можно представить, какой вихрь мусора закружится над ним, если вдруг ветра действительно подуют. Тема «мусора» в Африке очень актуальна. (Первый бак для него повстречался лишь в Агадире, городе, который называют лучшим курортом Марокко.) Когда же машины выехали на нуакшотское побережье, то масштабы этой проблемы обозначились особо: с каждым прибоем лазурные воды Атлантики выносили на берег сотни пластиковых бутылок, и первые 20—30 километров из двухсот машины ехали по сплошному пластику, в котором сновали такие же прозрачные, как отмытые океаном бутылки, песчаные крабы. Это был не лучший пейзаж путешествия: слева — океан, под колесами — мусор, а справа — бесконечная вереница утлых, разбитых рыбацких лодок, рыбные отходы и рой мух. Но и здесь нашлось место «достойному персонажу», который быстро привел экипаж в чувство: во время пятиминутной стоянки, услышав русскую речь, к машинам подошел чернокожий серфингист и попытался представиться на русском. Оказалось, что он работал в нуакшотском порту вместе с русскими рыбаками, когда же его попросили сказать на языке Пушкина что-нибудь красивое, он, не задумываясь, отрапортовал: «Давай работай, твою мать …»

Марокко цвета фламинго

Непризнанное марокканцами государство Западная Сахара, расположенное на их территории, значилось в маршруте отдельным пунктом: его предполагалось пролететь «со свистом», потому как сведения о нем у европейцев противоречивые. Приближаясь к границе Мавритании и, соответственно, «непризнанного» государства, ожидалось увидеть воинственных пограничников, охраняемую границу и т. д. Но у страха, как известно, глаза велики: по прибытии на место никто из экипажа поначалу даже не понял, что за люди «цвета хаки» проверяют паспорта. Дело в том, что на протяжении всего пути, начиная с Дакара, при заездах из пустыни на ту или иную дорогу, колонна встречала многочисленных людей в форме — «начальников» дорог, — каждый из которых отнимал до получаса времени и действовал, неважно в какой стране, одним и тем же способом. Сначала долго общался, потом забирал все паспорта, изучал их, переписывал номера машин, лично разносил паспорта владельцам. И так до бесконечности. Помня о том, что в Африке никто никуда не торопится, экипаж спокойно проходил эти «тренинги». К тому же опознать «начальника», то есть настроиться на встречу, можно было загодя: как только в поле зрения на обочине появлялась шина, вкопанная в песок, значит, он где-то рядом. Здесь же, на государственной границе, даже шины не было. Просто посреди пустыни стояли люди в форме, после которых, как ни странно, дорога тут же кончилась. То, что это была граница — факт бесспорный, равно как и то, что это, наверное, одна из немногих границ в мире, после которой заканчиваются все дороги. Хотя на самом деле экипажу было все равно, он продолжал «тестироваться» и уже привык к постоянно меняющемуся ландшафту, когда твердая серая каменистая почва переходит в рыхлую красную, а желтая пыльная — в коричневую. Но самое главное, осталось совершенно непонятным, что же представляет собой это государство, потому как на его увиденной территории повстречалось лишь несколько жилых селений, более похожих на маленькие военные гарнизоны за стенами. И как только они сменились на новые, окрашенные в розовый цвет города, всем стало ясно: «непризнанная» страна закончилась, началось настоящее Марокко. Вот и задумаешься о проблеме самоопределения…

Пересеченное по вертикали (с юга на север) марокканское государство оказалось сплошь розовым. Жилые дома, школы, больницы, институты — все переливалось под солнцем в одной жизнеутверждающей гамме. И уж совсем невероятная картина предстала перед глазами при заезде в сами города: в них все, от мала до велика, занимались спортом, в основном футболом и бегом (наверное, поэтому в городских лавках продавалось множество футбольных мячей, которые висели как огромные виноградные гроздья). А в большом курортном Агадире, на пляже одного из лучших гольф-отелей, местные жители играли в футбол до темноты — до часа пик — последнего намаза. При этом напомаженным, респектабельным постояльцам отеля приходилось пробираться к воде короткими перебежками. Зрелище было очень забавным.

Белые мехари синих туарегов

Высокий Атлас, как понятно из названия, самый высокий горный массив Северной Африки. Его серпантинов все ждали, и каждый по-своему. Кто-то хотел «глотнуть» адреналина (что удалось сполна), кто-то — увидеть экзотику африканских гор и повстречаться там с берберами, потому как встретиться с туарегами, берберами-кочевниками, не получилось. Маршрут был разработан так, что все «рыцари пустыни» оказались далеко «справа», на территории соседних государств. Это, без сомнения, было «идейной» недоработкой: на «Туарегах» не доехать до туарегов! Оставалось только вспомнить прочитанные перед поездкой хроники арабского писателя ал-Бекри (XI век) о том, как царь этого племени надевал на голову красную повязку, носил желтую рубаху и синие штаны, что динары его племени — чистое золото без штампа. А женщины — превосходны красотой, и им нет «равных среди женщин других стран». Несмотря на такое разноцветье одежды вождя, туареги предпочитают синий цвет. Мужчины и сейчас «занавешивают» лицо синим покрывалом — частью тагельмуста (тюрбана), — краска которого от частого ношения въедается в кожу. Вот почему соседние племена звали туарегов «синими людьми». Кстати, «рыцари пустыни» — единственные мусульмане, у которых лицо закрывают мужчины, а не женщины.

Белые верблюды-мехари, встретившиеся в предгорьях, — стали, пожалуй, единственными «следами» туарегов в этой части Африки. Известно, что именно им — древним верблюдоводам — удалось создать такой дивный «плод селекции». Известно также, что знатность и статус людей в племени испокон веков определялись красотой их животных... И в пустыне не хлебом единым жив человек.

Некогда кочующие на дальние расстояния, сегодня туареги населяют отдельные территории Нигера, Мали, Алжира, Ливии, где есть хорошие пастбища. В Атласе таковых нет.

Путь к запланированным берберам, которые в отличие от «синих людей» были «поблизости», оказался тоже нелегким. Он проходил по горным тропам, с которых не было видно ни дна обрывов, ни того, что скрывается за следующим подъемом или поворотом. Но предстоящие встречи того стоили.

Берберский хорал

 — Куда тебя несет, сердечный, впереди все те же горы, — кричал в кромешной тьме вслед первой машине уставший экипаж, готовый переночевать хоть в подвешенном состоянии, лишь бы остановиться. Но в первой машине никто никого не слышал. Когда же колонна начала «вертикальный» подъем, надежда на остановку иссякла и вовсе, потому что за подъемом должен быть, как известно, спуск… И вдруг за поворотом нежданно показались редкие и бледные маячки — это были огни небольшой гостиницы, расположенной рядом с казбахом, древней придорожной крепостью, которую в ночи никто не разглядел. Зато на рассвете аль-Казбах предстал как на диковинном средневековом полотне. И, как ни странно, опять же в розоватом цвете.

По дороге к этому городу, при переходе через речку перед ним, опять-таки не обошлось без примечательного «персонажа». Сидевший на улочке торговец раскланялся с туристами и спросил: «Откуда будете?» — «Из России». — «А! Роззия — это Бутин». От неожиданности никто не стал поправлять «Б» на «П», все заулыбались и почему-то пожали друг другу руки…

Размеры города, выдолбленного и выстроенного в горах, и сама его архитектура завораживают. В нем до сих пор живут люди, и, несмотря на то что сюда доезжают туристы, живут в довольно замкнутом мире, под одной крышей с детьми и животными: коровами, овцами. Их нехитрый быт скуден и в каждом доме одинаков, здесь нет «материального» расслоения. Похожи друг на друга и сами жители, особенно женщины: невысокие, смуглые, с выразительно очерченными глазами. Они разговаривают вполголоса, а поют… Команде довелось услышать их песни в маленьком оберже — гостинице на берегу высокогорного озера. Хозяйка заведения долго готовила ужин и, чтобы занять гостей, попросила своего сына сыграть на барабане. Тот, стесняясь, спрятался за огромную печь-титан и принялся наигрывать, вернее, барабанить незатейливые, как вначале показалось, берберские мелодии. И вдруг через некоторое время из-за печи полился невероятной красоты и силы женский грудной голос, который непостижимым образом гармонировал с глухими ударами барабана. Все вскочили с мест, пытаясь рассмотреть «примадонну». Но удалось увидеть только ее глаза. От всеобщего внимания миниатюрная женщина, не переставая петь, совсем сжалась и надвинула на лицо платок. Остановившиеся в своей невольной бестактности, все вернулись на места и стали слушать ее песни до поздней ночи.

Утром на вопрос: «О чем же пела ваша дива?» — хозяйка обержа вполголоса ответила: «О любви и дороге».

Забавы для странника

При подъезде к Марракешу, известному центру туризма в предгорьях Высокого Атласа, всем стало очевидно, что самая колоритная часть африканского путешествия осталась позади. Туристический Марракеш, как и предстоящий Танжер, конечно, примечательны. Жизнь в этих городах бурлит, женщины ходят в брюках, мужчины сидят за рулем хороших автомобилей, а улицы пахнут жареной бараниной, пряностями и продуктами жизнедеятельности мулов. Эта острая, терпкая смесь очень специфична, но почему-то совсем не раздражает, как и бесконечные зазывания торговцев в свои лавки. И марракешцы, и танжерцы давно оценили глубину своего стародавнего афоризма: «Ласкай странника, у него тысяча ртов, чтобы кричать о тебе во всех странах мира». Чего здесь только нет: изделия одной сувенирной индустрии можно исчислять тоннами. Ну а ночной марракешский базар, где всех кормят всевозможными шашлыками, приготовленными прямо на городской площади, работает и вовсе как транспортерная лента и также без простоя выдает счета за экзотический ужин. Времена, когда здесь нападали на европейских и русских дипломатов как на чужестранцев, канули в Лету. Турист — всем дорог, он верный источник дохода, а турист на хорошей машине — вдвойне.

До свидания, Африка! Тест пройден. Испанские, французские и немецкие дороги, даже там, где были горы, никак не сравнимы с твоими. Как несравнимы ночевки в пустыне с ночевками у испанской овчарни, где на целинное поле тут же, в ночи, выбегает его хозяин и правомерно вопрошает: что желают сделать гости на этих угодьях.

У твоих же просторов хозяина нет. Хорошо это или плохо, кто его знает.

И все же, когда видишь испанские алькасары и французские замки, вспоминаешь руинный рай твоего Сен-Луи, берег Нуакшота и хруст пластика под колесами «Туарега»…

P.S. Несмотря на множество высказанных в дороге предположений о том, как узнавали жители пустыни, что за соседними барханами движется колонна машин, — эта загадка так и осталась загадкой. А к ней помимо любопытства подвизалось странное и даже подозрительное ощущение — в пустыне ты не одинок: в ней есть зоркие глаза, и они тебя видят. Потому что как только ты наводишь объектив на безжизненный бархан, на нем тут же в трех случаях из десяти вырастают фигуры, и все твои иллюзии о смелом походе в безлюдные просторы вмиг разбиваются.

Елена Краснова Фото автора

Вниманию читателя предлагаются ранее не переводившиеся в России рассказы американского писателя О’Генри — Уильяма Сидни Портера (1862—1910). Известный прозаик, автор более 280 новелл и рассказов, оставил большое наследие. Его герои, как, собственно, и сам автор, в большей части фаталисты, верящие во власть Случая или Судьбы, но при этом не лишенные моральных ориентиров. «Космополит в кафе», «Прожигатель жизни» и другие произведения включены в первую книгу пятитомника, который вышел в издательстве «Престиж-книга».

Космополит в кафе

К полуночи кафе было битком набито посетителями. По счастливой случайности мой маленький столик не привлекал внимания входивших и два свободных стула с продажным гостеприимством протягивали свои руки-подлокотники навстречу вливавшемуся в кафе потоку, где могли найтись их будущие хозяева.

Но вот на один стул сел какой-то космополит, и я ужасно сему обрадовался, потому что никогда не разделял теории о том, что со времен Адама на Земле не было настоящего гражданина мира. Мы только слышим о них, видим иностранные наклейки на их чемоданах, но все равно они никакие не космополиты, а простые путешественники.

Прошу вас обратить внимание на обстановку — столики с мраморными крышками, ряд обтянутых кожей сидений вдоль стены, дамы в красивых полусветских туалетах, почти зримо ощущаемый хор изысканных фраз о тонком вкусе, об экономике, о богатстве или искусстве, усердные, любящие щедрые чаевые гарсоны, удовлетворяющая любой вкус музыка из наскоков на сочинения различных музыкантов, разговоры, прерываемые смехом, и в придачу «вюрцбургер» в высоком коническом стакане, который так и льнет к вашим губам, а выдержанное «черри» течет по наклону к похожему на клюв носу болтливого грабителя. Один скульптор из Мауч Чанка сказал мне, что это — типично парижская атмосфера. Моего космополита звали Э. Рашмор Коглан, и о нем услышат уже со следующей недели на Кони-Айленде. Там он собирается открыть новый «аттракцион», который, как он пообещал мне, всем доставит развлечение, достойное короля. Теперь его разговор касался земных долгот и широт. Он воображал, что держит в руках весь этот громадный земной шар, и обращался с ним, можно сказать, весьма фамильярно, даже презрительно, хотя он был нисколько не больше косточки, выуженной им из «черри Мараскина» или грейпфрута на табльдоте для пансионеров. Он без всякого уважения отзывался об экваторе, перелетал с одного континента на другой, зло высмеивал некоторые места и промокал океан своей салфеткой. Небрежно помахивая рукой, он рассказывал о каком-то базаре в Хайдарабаде. Ах, как здорово! Вот вы вместе с ним скользите на лыжах в Лапландии. Вжик! Вот вы взмываете на высоких волнах с канаками в Килайкаики. Гопля! Вот он тащит вас за собой на дубовом шесте по болоту в Арканзасе, позволяет вам немного обсохнуть на солончаковой равнине своего ранчо в Айдахо и швыряет вас в изысканное общество венских эрцгерцогов. Он расскажет вам о том, какой сильный насморк он подхватил на ветру холодного озера в Чикаго и как его вылечила в Буэнос-Айресе старуха Эскамила горячей припаркой из водоросли чучула. Если захотите ему написать, то пишите на конверте такой адрес: «Э. Рашмор Коглану, эсквайру, Земля, Солнечная система, Вселенная». Отправляйте смело его по почте и можете быть спокойным — оно непременно дойдет до адресата.

Я был уверен, что наконец мне удалось найти настоящего космополита со времен Адама, и слушал его обнимающий весь мир спич, опасаясь услышать в нем банальную нотку человека, просто путешествующего по свету. Ничего подобного! Несгибаемую твердость его мнений не могло поколебать даже его желание чему-то польстить или потрафить — нет, он был абсолютно беспристрастным ко всем городам, странам и континентам, таким же беспристрастным, как ветер или земное тяготение.

И когда Э. Рашмор Коглан продолжал увлеченно болтать об этой маленькой планете, я с восхищением думал о — великом почти — космополите, который писал для всего мира и который посвятил себя Бомбею. В своей поэме он утверждает, что между городами на Земле царят гордыня и соперничество и что «те люди, что вкусили в них молоко матери, путешествуют по всему миру, но все равно цепляются за эти города, словно карапуз за подол материнского платья». И когда они «бродят по незнакомым улицам», то вспоминают свой родной город, «хранят ему верность, свою глупую любовь» и лишь «произнесенное его название становится для них еще одним долговым обязательством, присовокупляемым к другим». И восторг мой достиг предела, когда я заметил, что мистер Киплинг отдыхает. Вот передо мной человек, созданный не из праха, который не хвастает своим местом рождения или своей страной, словно зашоренный, человек, которому если и придет охота похвастать, будет это делать в отношении всего земного шара, чтобы позлить марсиан или обитателей Луны. Выражения такого рода вылетали изо рта Э. Рашмор Коглана и долетали до самого дальнего угла. Когда Коглан описывал мне топографию местности вдоль Великой Сибирской магистрали, оркестр заиграл попурри. Завершающей частью был диксиленд «Южные штаты»; когда веселая, будоражащая мелодия разносилась по кафе, громкие аплодисменты почти всех сидевших за столами ее заглушали. Стоит мимоходом заметить, что такие замечательные сцены можно наблюдать каждый вечер в многочисленных кафе Нью-Йорка. Тонны пива и других напитков выпивались под обсуждение теорий, могущих объяснить этот феномен. Некоторые высказали несколько преждевременную догадку, что южане, живущие в городе, спешат в кафе с наступлением вечера. Одобрение аплодисментами мятежной «южной атмосферы в этом северном городе» несколько озадачивает. Но в этом нет ничего таинственного. Война с Испанией, большие урожаи несколько лет подряд мяты и арбузов, несколько блестящих побед, одержанных в Новом Орлеане на скачках, роскошные банкеты, устраиваемые жителями Индианы и Канзаса, входящими в Общество друзей Северной Каролины, действительно превратили юг в помешательство на Манхэттене. Ваш маникюр подскажет ей, что ваш указательный палец на левой руке так напоминает ей одного джентльмена из Ричмонда, штат Виргиния. Когда оркестр играл «Южные штаты», вдруг из ниоткуда выпрыгнул молодой черноволосый человек и с диким воплем племени мосби лихорадочно замахал своей мягкой шляпой с полями. Потом, продравшись сквозь пелену дыма, он плюхнулся на свободный стул за нашим столиком и достал пачку сигарет.

Вечер подходил к той стадии, когда сдержанность все заметнее тает. Один из нас заказал официанту три «вюрцбургера»; черноволосый выразил признательность за свою долю в заказе улыбкой и кивком головы. Я поспешил задать ему вопрос, так как очень хотел подтвердить правильность своей теории.

 — Не скажете ли нам, откуда вы, — начал я. Тяжелый кулак Э. Рашмор Коглана с грохотом опустился на стол, и я заткнулся.

 — Прошу меня простить, — сказал он, — но я не люблю, когда задают подобные вопросы. Какая разница, откуда человек? Разве можно судить о человеке по адресу, написанному на конверте его письма? Я, например, видел кентуккцев, которые терпеть не могли виски, виргинцев, которые никогда не спускались с Покохонтас, индианцев, которые не написали ни одного романа, мексиканцев, которые не носили вельветовых штанов с зашитыми в их швах серебряными долларами, забавных англичан, скупердяев янки, хладнокровных южан, узколобых западников и ньюйоркцев, которые куда-то очень спешили и не могли позволить себе простоять битый час на улице, чтобы понаблюдать, как однорукий клерк в бакалейной лавке раскладывает клюкву по бумажным пакетам. Пусть человек будет человеком, вот и все, и нечего ставить его в неловкое положение, приклеивать ему какой-то ярлык.

 — Прошу меня простить, — сказал я, — но мое любопытство не столь уж пустое. Я знаю Юг, и когда джаз-банд наяривает «Южные штаты», я люблю наблюдать за тем, что происходит вокруг. У меня сложилось твердое впечатление, что если человек изо всех сил бьет в ладоши, приветствуя эту мелодию, и таким образом демонстрирует свою пристрастность, то он либо уроженец Сикокуса, штат Нью-Джерси, или района между Мюррей-хилл-Лайсиэм и Гарлем-ривер в этом городе. Я хотел только подтвердить правильность своего наблюдения, спросив этого джентльмена, когда вы перебили меня своей собственной теорией, гораздо, правда, более обширной, чем моя, должен это признать.

Теперь черноволосый говорил со мной, и мне стало ясно, что мысль его течет по весьма замысловатым извилинам.

 — Мне хотелось бы быть барвинком, — с каким-то таинственным видом сказал он, — расти на вершине долины и распевать «ту-ралу-ра-лу...»

Это было весьма туманно, и я вновь обратился к Коглану.

 — Я двенадцать раз объехал весь земной шар, — сказал он. — Я знаю одного эскимоса в Апернавиа, который посылает заказы на галстуки в Цинциннати, я видел скотовода в Уругвае, который выиграл приз в соревновании по угадыванию еды, употребляемой греческим воином за завтраком. Я вношу плату за снимаемые мною комнаты, одну — в Каире, Египет, и другую в Йокогаме, плачу круглый год, а мои шлепанцы дожидаются меня в чайном домике в Шанхае, и мне нет необходимости объяснять в Рио-де-Жанейро или в Сиэтле, как для меня нужно готовить яйца. Наш такой маленький, такой старый мир. Для чего же хвастать тем, что ты с севера или с юга, из старого особняка в долине или живешь на Эвклид-авеню, в Кливленде, или на пике горной гряды, или в графстве Фэкс, штат Виргиния, или в Хулигэнфлэтс, в общем, где угодно? Когда же наконец мы бросим эти глупости и не будем сходить с ума из-за какого-то скромного городка или десяти акров заболоченной местности только потому, что нам посчастливилось там родиться?

 — Судя по всему, вы обычный космополит, — восхищенно произнес я, — но кажется, вы открыто осуждаете патриотизм.

 — Реликвия каменного века, — беззлобно заявил Коглан. — Все мы братья — китайцы, англичане, зулусы, патагонцы — те люди, которые живут в изгибе реки Кау. В один прекрасный день вся эта гордыня из-за своих городов, штатов, районов, секций или стран будет искоренена, и все мы станем гражданами мира, как это и должно быть.

 — Но когда вы скитаетесь по чужим землям, — продолжал я гнуть свое, — не возвращаетесь ли вы в мыслях к какомунибудь месту, такому дорогому и...

 — Какое там место! — резко перебил меня Э.Р. Коглан. — Земная шаровидная планетарная масса, слегка сплющенная на полюсах, известная под названием Земля, — вот мое пристанище. За границей я встречал много граждан этой страны, сильно привязанных к родным местам. Я слышал, как чикагцы, катаясь в гондоле по ночной Венеции, облитой лунным светом, хвастались своим дренажным каналом. Я видел одного южанина, который, когда его представляли английскому королю, не моргнув глазом сообщил ему такую ценную информацию — мол, его прабабушка по материнской линии являлась по браку родственницей Перкисам из Чарлстона. Я знавал одного ньюйоркца, которого афганские бандиты захватили в плен и требовали за него выкуп. Его родственники собрали деньги, и он вернулся в Кабул с агентом. «Не расскажете ли об Афганистане?» — спросили его дома. — Не знаю, что и рассказывать… и, вместо того что с ним произошло, он стал рассказывать о каком-то таксисте с Шестой авеню и Бродвея. Нет, такие идеи меня не интересуют. Я не привязан ни к чему, что меньше восьми тысяч миль в диаметре. Называйте меня просто Э. Рашмор Коглан — гражданин земного шара.

Мой космополит церемонно попрощался со мной, так как ему показалось, что он увидел в этом галдеже через плотную завесу сигаретного дыма своего знакомого. Таким образом, я остался наедине с возможным барвинком, которого стаканчик «вюрцбургера» лишил охоты распространяться дальше о своем стремлении уютно торчать на какой-то вершине в долине. Я сидел, размышляя о моем таком убедительном, ярком космополите, и честно удивлялся, как же его просмотрел какой-нибудь поэт.

Он был моим открытием, и я в него верил. Как это? «Те люди, которые вкусили в своих городах молоко матери, путешествуют по всему миру, но все равно цепляются за эти города, словно карапуз за подол материнского платья». Нет, Э. Р. Коглан не таков. В его распоряжении — весь мир... Вдруг мои размышления были прерваны каким-то грохотом и скандалом, возникшем в другом углу кафе. Через головы сидевших за столиками я видел, как Э. Рашмор Коглан затеял с незнакомцем ужасную драку. Они дрались между столами, как титаны, а стаканы падали на пол и громко разбивались, они сшибали с ног мужчин, а те ловили слетавшие с голов шляпы; какая-то брюнетка дико визжала, блондинка стала напевать «Как все это соблазнительно».

Мой космополит отважно отстаивал свою гордыню и репутацию Земли. Официанты пошли знаменитым «клином» на дерущихся и стали их теснить, а те все еще отчаянно сопротивлялись.

Я подозвал Маккарти, одного из французских «гарсонов», и спросил его, какова причина возникшего конфликта. — Человек с красным галстуком (это был мой космополит) сильно разозлился из-за того, что его собеседник дурно отозвался о бездельниках, шатающихся по тротуарам, и о плохом водоснабжении того города, в котором он родился.

 — Не может быть, — удивился я. — Ведь он — завзятый космополит, гражданин мира. Он...

 — Он родился в Маттавамкеги, штат Мэн, — продолжал Маккарти, — и не смог вынести оскорбительного для него отзыва о своем родном городе!

Прожигатель жизни

Мне хотелось узнать пару-тройку вещей. Не люблю тайн.

Посему я начал расследование. Две недели ушло у меня на исследование того, что женщины носят в своих небольших плоских чемоданчиках. Потом меня занимало, почему матрац состоит из двух частей. Вначале мое такое серьезное расследование столкнулось с подозрением, потому что оно казалось всем головоломкой. В конце концов мне стало ясно, что такая двойная конструкция преследовала цель облегчить труд женщины, которая стелет постель. Я имел достаточно глупости, чтобы продолжать, и спрашивал у всех, почему в таком случае они не делаются с двумя одинаковыми частями, но все меня испуганно сторонились.

Третьей вещью, которую я жаждал получить из фонтана знаний, было стремление непременно стать просвещенным по поводу такого человека, которого мы называем Прожигателем жизни. Мои представления о таком типе были крайне расплывчатыми, чего никак нельзя было допустить. Мы всегда должны иметь конкретное представление о чем бы то ни было, даже если речь идет о воображаемой идее, иначе всего этого не понять. Теперь у меня есть воображаемый портрет Джона Доу, такой четкий и ясный, словно он гравирован на стальном листе. У него близорукие голубые глаза, он носит коричневую жилетку и блестящий черный сюртук из саржи. Он всегда стоит на солнцепеке и непременно что-то жует, его карманный нож полураскрыт, и он постоянно трогает его лезвие большим пальцем. Ну а что касается Человека наверху, то если его найдут, то можете мне поверить — это будет крупный, бледный мужчина с голубыми прожилками на запястьях под белыми манжетами, он будет чистить свои ботинки на улице, куда долетают звуки игры в шары, и в его облике будет что-то изумрудное.

Но воображение мое, когда нужно было описать портрет Прожигателя жизни, оказалось чрезвычайно скудным. Я представил себе, что у него презрительный смешок (как улыбка Чеширского кота) и пристегнутые манжеты, и это все. После этого я спросил об этом одного газетчика, репортера. — Ну, — начал он свое объяснение, — прожигатель жизни— это нечто среднее между бездельником и завсегдатаем клуба. Это, правда, не совсем точно, но он похож на того, кого приглашает на приемы миссис Фиш и кто следит за частными боксерскими поединками. Он, конечно, не принадлежит к клубу «Лотос» или Ассоциации Джерри Мак-Джорджана, учеников сталелитейщиков, выпускающих оцинкованную сталь, и любителей похлебки из моллюсков. Не знаю, право, как поточнее вам его описать. Вы увидите его повсюду, там, где что-то происходит. Да, я думаю, это настоящий тип. Модно одевается по вечерам; знает каждого полицейского или официанта в городе по имени. Нет, он никогда не путешествует с крашенными перекисью водорода блондинками. Он всегда либо один, либо в компании с настоящим человеком. На этом репортер оставил меня, и я стал сам углубляться в тему. К этому времени все три тысячи сто двадцать шесть электрических лампочек зажглись в Риальто. Мимо шли люди, но они меня не интересовали. Куртизанки жгли меня своими глазами, но ожогов на мне не оставалось. Мимо шли любители поесть, пешеходы, продавщицы, доверенные лица, попрошайки, актеры, дорожные работники, миллионеры, иностранцы — все они скользили, подпрыгивали, крались, шли вразвалочку, — но я их не замечал. Я их всех знал, я читал в их сердцах, они уже мне отслужили. Мне нужен был теперь Прожигатель жизни. Он был настоящим типом, и отказаться от него было бы ошибкой, даже типографской! — так что нет! Будем продолжать.

Ну, что же, если продолжать, то с отступления нравственного порядка. В самый раз понаблюдать за семьей, читающей воскресную газету. Ненужные страницы уже отброшены. Папа с важным видом пристально разглядывает фотографию молодой девушки, которая занимается физическими упражнениями перед распахнутым настежь окном, она совершает опасные наклоны, но будет, будет! Мама старается найти недостающие буквы в слове — Н-ю Йо-к. Старшие девочки жадно изучают финансовые сообщения, так как какой-то молодой человек сказал, что в прошлое воскресенье он совершил умопомрачительную биржевую аферу. Вилли, восемнадцатилетний сынок, который посещает нью-йоркскую публичную школу, погружен в еженедельно появляющуюся статью о том, что можно сделать со старой рубашкой, так как надеется получить приз в соревновании по шитью в день их выпуска.

Бабушка уже два часа штудирует юмористическое приложение. А маленькая Тотти, совсем еще младенец, ловко ползает по страницам, где указаны сделки с недвижимостью. Такая картина весьма приятна, и она призывает меня скостить несколько строк в рассказе. Иначе пришлось бы говорить о горячительных напитках.

Я пошел в кафе и, пока мне смешивали мою выпивку, спросил у человека, хватающего еще теплый мой стакан после того, как я его выпиваю и ставлю на стойку, что он понимает под термином, эпитетом, описанием или характеристикой того, что называется Прожигатель жизни?

 — Ну, — осторожно начал он, — это такой парень, который любит принимать участие в ночных тусовках, понимаете, это — увлекательный спорт, и тут не до тормозов — вот что это значит, как я думаю.

Я поблагодарил его и пошел прочь.

На тротуаре девушка из Армии Спасения побренчала своей коробкой для сбора подаяний возле моего кармана.

 — Не могли бы вы мне сказать, — обратился я к ней, — приходилось ли вам когда-нибудь встречать такого человека, которого обычно называют Прожигателем жизни, во время своих ежедневных прогулок?

 — Кажется, я знаю, кого вы имеете в виду, — ответила она с милой улыбкой. — Мы их постоянно видим в одних и тех же местах по ночам. Они — пособники дьявола, и если бы солдаты любой армии хранили бы такую же верность присяге, как они ему, то их командиры были бы этим весьма довольны. Мы общаемся с ними, пытаемся выжать несколько пенни из этих исчадий во имя служения Господу.

Она снова забренчала железной коробкой, и я бросил в щель дайм.

Перед сияющим огнями отелем я увидел своего приятеля, литературного критика, который вылезал из экипажа. Казалось, он никуда не спешил, и я обратился к нему с тем же вопросом. Он мне искренне ответил, на что я и рассчитывал.

 — Здесь, в Нью-Йорке, существует такой тип — Прожигатель жизни, — сказал он. — Этот термин мне хорошо знаком, но, по-моему, еще никто прежде не просил меня описать такого человека. Я сказал бы, недолго думая, что это такой человек, который безнадежно болен весьма распространенной у нас в Нью-Йорке болезнью — желанием все видеть и все знать. Он строго соблюдает все условности в одежде и в манерах, а в искусстве совать свой нос туда, куда его не просят, он может любому дать сто очков вперед: любопытной кошке, циветте или галке. Это человек, прогнавший всю богему из винных погребков на крышу сада и с Хестер-стрит в Гарлем, таким образом в городе не осталось ни одного места, где они режут спагетти ножом. Все это сделал ваш Прожигатель жизни. Он всегда идет по следу чего-то нового. Он — воплощение любопытства, неблагоразумия, вездесущности. Для него были изобретены двухколесные экипажи, сигары с золотым ободком, а также музыка за обедом. Таких, как он, немного, и хотя их — меньшинство, они все же заметны.

Я очень рад, что вы затронули эту тему, я чувствовал то влияние, которое оказывает эта ночная болезнь на наш город, но я никогда прежде этого не анализировал. Теперь я осознаю, что вашего Прожигателя жизни нужно было квалифицировать давным-давно. За ним всегда увязываются агенты по продаже вина и модели, рекламирующие одежду, а оркестр исполняет для него «Давайте отправимся все выше и выше!», а не Генделя. Он совершает свои обходы каждый вечер, а мы с вами его не замечаем, как слона в зоопарке. Когда грабят сигаретный киоск, он лишь с чувством собственного достоинства подмигивает полицейскому офицеру и спокойно уходит, свободный от всяких подозрений, а мы с вами роемся в записных книжках, ищем имена президентов или звезд, чтобы их сержант записал как тех, кто за нас поручится.

Мой друг, литературный критик, немного помолчал, чтобы скопить энергии для нового приступа красноречия. Я тут же воспользовался моментом.

 — Вы верно его квалифицировали, — радостно воскликнул я. — Вы удачно нарисовали его портрет в галерее городских типов. Но мне нужно с таким встретиться лицом к лицу. Я должен изучить Прожигателя жизни, основываясь на сведениях из первых рук. Где я могу найти его? Как я его узнаю?

Но критик, видимо, меня не слышал, так как продолжал. А извозчик терпеливо ждал, когда он заплатит за проезд.

— Это — сублимация бесцеремонного вмешательства в разговор, это — экстракт резиновой липучки высшей пробы, это — сконцентрированный, очищенный, непреодолимый, неизбежный дух Любопытства и Пытливой любознательности. Он дышит новой сенсацией. А когда его опыт истощается, принимается за исследование новых областей с такой неутомимостью, что...

 — Простите меня, — перебил я его, — не могли бы вы представить мне такого типа? Это совершенно нечто новое для меня. Мне нужно его изучить. И я обыщу весь город, покуда не найду его. Вероятно, его обиталище где-то здесь, на Бродвее.

 — Я собираюсь здесь пообедать, — сказал мой друг. — Пойдемте со мной, и если там окажется Прожигатель жизни, я незаметно укажу вам его. Я знаю там почти всех завсегдатаев.

 — Я тоже еще не обедал, но вы, надеюсь, меня простите. Я с вами не пойду. Не хочу зря терять времени. Ибо я намерен сегодня же вечером найти Прожигателя жизни, даже если бы мне для этого пришлось прочесать весь Нью-Йорк от Бэттери до Кони-Айленда.

Я зашагал прочь от отеля по Бродвею. Мое расследование, связанное с этим типом, придавало вкус жизни, и я с особым удовольствием втягивал в ноздри воздух. Мне было так радостно находиться в этом громадном городе, таком сложном, таком различном. Не торопясь, с несколько напыщенным видом, я шел вперед, и сердце мое сильно колотилось в груди от сознания, что я — гражданин «великого Готхэма», как в шутку называют все Нью-Йорк, что я разделяю вместе с ним его великолепие, все его удовольствия, его славу и престиж. Я решил перейти через улицу. Вдруг я услышал жужжание, словно летала пчела, потом я совершил долгую приятную прогулку на автомобиле. Когда я открыл глаза, то, вспомнив запах бензина, громко произнес:

 — Разве все еще не кончилось? Больничная нянечка положила свою удивительно мягкую руку мне на горячий лоб. Пришел моложавый доктор, он, широко улыбнувшись, передал мне утреннюю газету.

 — Хотите узнать, что случилось? — весело спросил он. И я прочитал статью. После заголовка шли строчки, в которых рассказывалось о том, что приключилось со мной после того момента, когда я накануне вечером услышал пчелиное жужжание.

А статейка заканчивалась такими строками: «В больнице Бельвю утверждают, что полученные пациентом повреждения не очень серьезные. На вид этот человек — типичный Прожигатель жизни».

Судьба этой женщины — сплошь коллизия. Подобно вихрю, она пронеслась по пяти континентам, едва не стала королевой и умерла в бедняцкой каморке. Определенно над ней тяготел рок — ее поклонники погибали один за другим, и сама она так и не узнала счастья в любви. Ее слава гремела повсюду, а сегодня от нее остались только пара нечетких фото, полные вымыслов мемуары и горделивая фраза: «Лола берет все, что она хочет».

Девушка из харчевни

Биография Лолы похожа на череду картинок в «волшебном фонаре». Меняются города, страны, избранники, а она летит мимо них, не в силах остановиться. Именно так изобразил ее жизнь немецко-французский режиссер Макс Офюльс в своем фильме 1955 года. Картина с богатыми декорациями и звездными актерами была обречена на успех, но почему-то провалилась в прокате. Молодая актриса Мартина Кароль, сыгравшая героиню, покончила с собой. Два года спустя, не выдержав насмешек, умер и режиссер — последняя жертва проклятия Лолы Монтес.

Впрочем, эти имя и фамилия никогда ей не принадлежали. Черноволосую смуглянку, родившуюся в ирландском графстве Слайго, звали совсем иначе — Элизабет Розанна Джилберт. В мемуарах она утверждала, что по отцу была ирландкой, а по матери происходила от древнего рода испанских графов Парис-и-Монтес. Среди ее предков могли и правда оказаться испанцы или французы, иначе откуда взялась ее экзотическая для Ирландии внешность? Однако мать ее звали Элиза Оливер, и она была внебрачной дочерью хозяйки харчевни и заезжего дворянина. Устав от бесконечной работы по хозяйству и попреков матери, Элиза в пятнадцать лет сбежала из дому с молодым офицером Джоном Джилбертом. В феврале 1821 года у них родилась дочь. А два года спустя Джона с его полком перевели в Индию, куда отправилась и Элиза с маленькой дочкой.

Индия того времени была для англичан настоящим Эльдорадо, откуда вчерашние нищие возвращались богачами. Ходили слухи о затерянных в джунглях городах, о статуях богов из чистого золота, о сундуках, полных рубинов и алмазов. Легенды молчали о другом: здешний климат, губительный для европейца, мог одновременно с болезнями в считанные дни свести человека в могилу. Так случилось и с лейтенантом Джилбертом, умершим от холеры через месяц жизни в Индии. Симпатичная молодая вдова горевала недолго: на нее уже обратил внимание командир полка Джеймс Крейги. Через месяц они обвенчались, а маленькую Элизабет, чтобы не мешала, отправили в Шотландию к родственникам Джеймса. Там она прожила до восьми лет, пока не поступила в пансион для девочек в городе Бат. По дошедшим до нас слухам, жилось ей в эти годы невесело. И дома, и в школе ее часто наказывали, и было за что: Бетти дерзила старшим, таскала сладости и виртуозно врала, когда ее пытались уличить. Подруг у нее почти не было, поскольку в любой компании она пыталась верховодить, а на тех, кто с этим не соглашался, бросалась с кулаками.

В шестнадцать лет Бетти поступила так же, как ее мать, — завела роман с лейтенантом Томасом Джеймсом и бежала с ним из постылой школы в Ирландию, где они и обвенчались. Но на этом совпадения не кончились. Год спустя лейтенант получил назначение в Индию и вместе с молодой женой отбыл в Калькутту. После серой Англии возвращение в индийскую сказку стало для Бетти праздником. Пока ее муж по жаре и пыли гонялся за разбойниками, она вела светскую жизнь в райских садах Симлы в кругу британских офицеров и их жен. От скуки она начала учиться танцам и добилась редких успехов, — кроме гибкого тела и сильных ног у нее было врожденное чувство ритма. Говорят, она даже брала уроки у индийских танцовщиц-девадаси, заимствовав у них те экзотические па, которыми позже покоряла Европу.

Сначала ею пленился юный лорд Леннокс, наследник богатого состояния. С ним она совершала конные прогулки по окрестным холмам, а потом отправилась в Англию якобы навестить родню. На корабле Леннокс и Бетти делили общую каюту, а по прибытии в Портсмут сняли один гостиничный номер. Кто-то известил об этом Джеймса, и вскоре в Англию прилетело письмо, в котором обманутый муж требовал развода. Вдобавок он подал в суд на лорда и сумел взыскать с него сто фунтов за моральный ущерб. Пока тянулся процесс, Бетти укатила подальше от сплетен — в Севилью, где начала всерьез учиться испанским танцам. Ее расчет был верен: все испанское входило в моду. Зажигательные хота и качуча в эпоху романтизма были так же популярны, как прежде чинные французские менуэты. Бетти училась у старой цыганки, которой она напомнила рано умершую дочь. Покойную звали Лолой, сокращенно от Долорес, и старуха дала это имя своей ученице. Бетти, уже говорившая по-испански, взяла этот звучный псевдоним, добавив к нему невесть откуда взявшуюся фамилию Монтес.

Денег на возвращение домой у нее не было. Выручил британский консул лорд Малмсбери, которому Бетти, отныне Лола, поведала очередную жалостную историю. В Англию они, как водится, отправились в общей каюте, а на берегу щедрый лорд выдал ей деньги на покупку бальных платьев. В июне 1843 года «испанская танцовщица Лола Монтес» впервые появилась на сцене Королевского театра в Лондоне. Ничего подобного зрители еще не видели. В каждом движении Лолы скрывалась затаенная страсть. Вдобавок она, как учили цыганки, то приподнимала пальцами юбку, то обнажала нежное плечо. Отсюда и пошли легенды, что она танцевала чуть ли не раздетой. Такого никогда не было — просто распаленная фантазия зрителей принимала желаемое за действительное. Уже в первый вечер балетоманы, забыв обо всем, забросали дебютантку букетами, предназначенными для других артистов. Правда, вскоре случился скандал — посреди представления раздался крик: «Да какая это испанка? Это же Бетти Джеймс!» Но поклонники Лолы быстро вытолкали непрошеного разоблачителя. На следующий день газета «Иллюстрированные новости» писала: «Ее талия изящна, каждое движение продиктовано врожденным чувством ритма, темные глаза лучатся, вызывая восторг зрителей».

Парижские тайны

Тем не менее Лоле приходилось быть осторожной: в Лондоне хватало людей, способных ее опознать. К тому же богатых поклонников лучше было искать на континенте. Она записывала в дневник: «Я пришла к выводу, что мне надо подцепить какого-нибудь принца», — и отправилась в Германию, где принцев на квадратный километр было больше, чем в любой другой стране. Летом 1843 года она танцевала «Севильского цирюльника» в Дрездене, а осенью отправилась в Берлин, куда собирался с визитом русский царь Николай I. В мемуарах она пишет, что не только выступала перед Николаем, но и общалась с ним наедине, что весьма сомнительно. Царь хоть и славился пристрастием к балеринам, но вряд ли стал бы заводить роман с подозрительной особой, которую многие считали еще и шпионкой. Во всяком случае, Лолу, прибывшую в русскую Варшаву, выслали сразу после первого представления. Выслали и из Берлина, где она во время парада хлестнула плетью жандарма, который пытался не пустить ее в ложу почетных гостей.

В Дрездене композитор Вагнер познакомил ее с другим музыкальным гением — Ференцем Листом. Знаменитый венгр, которому было 33 года, покорил Лолу красотой и талантом. Весной 1845 года они вместе отправились в Париж, но вскоре расстались по взаимному согласию. Ее разочаровало то, что Лист оказался совсем не богат, а его напугал ее неистовый темперамент: он жаловался друзьям, что не высыпается и не может сочинять музыку. Зато по его протекции Лолу взяли танцевать на сцене знаменитой Гранд-опера. Здесь восторгам тоже не было предела. Критик Гюстав Клодин писал: «Лола была настоящей соблазнительницей. В ее облике было что-то притягивающее и чувственное. Ее кожа необыкновенно бела, волосы волнистые, глаза дикие, дышащие необузданной страстью, а ее рот напоминает плод спелого граната». Другие очевидцы отмечают: Лола была чудо как хороша, и портил ее только чересчур длинный нос. И тогда, и намного позже она отличалась отменным здоровьем и могла танцевать без устали пять-шесть часов подряд.

Ею восхищались Бальзак, Дюма, Теофиль Готье. Но писатели были бедны, а люди с деньгами мало интересовались танцовщицей — в Париже, столице красоты, к их услугам были лучшие куртизанки со всей Европы. Хватало здесь и испанок, которые быстро заметили, что их «землячка» говорит с жутким акцентом, да и с испанскими танцами обращается чересчур вольно. Она, например, причисляла к ним итальянскую тарантеллу, которой по своему обычаю придала буйно-эротический характер. Целая серия язвительных статей едва не уничтожила карьеру Лолы. Спасти ее мог только Александр Дюжарье — самый влиятельный театральный критик Парижа. Лола взялась за его осаду по всем правилам. Узнав, что он каждое утро совершает конный променад в Люксембургском саду, она одолжила у друзей лошадку и, словно невзначай, столкнулась с критиком во время прогулки. Испуг, падение, стройная ножка, мелькнувшая из-под поднятой ветром юбки… Их прогулки стали регулярными, а вскоре Лола переехала в квартиру Дюжарье.

Он был очарован и даже решил жениться на ней. Но почему-то дела его не ладились: статьи утратили привычный блеск, а влиятельные друзья стали избегать его, узнав о романе с танцоркой. Возможно, они знали то, на что влюбленный Дюжарье закрывал глаза, — параллельно с ним Лола кружила голову еще нескольким парижским богачам. Как-то на балу другой влиятельный критик, Жан де Боваллон, попытался раскрыть коллеге глаза, но тот оскорбил его и вызвал на дуэль. Протрезвев, он пробовал пойти на мировую — Боваллон слыл одним из лучших стрелков в Париже, — но было уже поздно. Журналист был убит, и его друзья обвиняли в случившемся «проклятую испанку». Добрый Дюма сумел защитить ее и даже помог получить часть завещанного ей наследства Дюжарье, но Францию пришлось покинуть. Теперь путь Лолы лежал в Баварию, где правил король Людвиг I, большой романтик и театрал.

Влюбленный король

В Мюнхене, куда Лола прибыла в сентябре 1846 года, на нее не обратили никакого внимания. Тогда она пришла в канцелярию дворца с просьбой об аудиенции, но получила оскорбительный отказ. После чего Лола решила действовать по-своему: она просто ворвалась в приемную монарха и завязала драку с его камердинером, пытавшимся ее задержать. Пришедший на шум Людвиг был поражен, увидев красавицу в испанской одежде. Несколько дней спустя он сделал ее первой балериной королевского театра, а придворному художнику Штилеру велел нарисовать портрет танцовщицы, который и сегодня украшает Мюнхенскую галерею. Современный биограф Лолы Брюс Сеймур считает эту историю выдуманной, поясняя, что на самом деле, желая пробиться к королю, авантюристка стала любовницей его адъютанта Фридриха Нусхаммера. Он-то и ввел Лолу во дворец, где она сумела очаровать его величество.

Людвигу было уже под шестьдесят, у него было четверо взрослых сыновей, и только что родился внук — будущий король Людвиг II. Его некрасивая и богомольная жена Тереза Шарлотта давно жила отдельно, и никто не мешал королю кинуться в омут поздней любви. Он писал старому другу: «Я могу сравнить себя с Везувием, который считался потухшим и вдруг начал свое извержение. Я охвачен чувством любви, как двадцатилетний юноша. Я почти потерял аппетит и сон, кровь лихорадочно бурлит во мне». Скоро король начал строить для своей пассии дворец в центре города, ставший одним из красивейших зданий Мюнхена. У танцовщицы появился свой салон, где собирался цвет местного общества. Вокруг нее сплотились прихлебатели, пытавшиеся урвать свой кусок денег и власти. Часть из них составила кружок «аллеманов», члены которого охраняли Лолу во время прогулок по городу. Впрочем, она и сама могла за себя постоять и без колебаний пускала в ход хлыст. Однажды досталось даже обер-почтмейстеру, который недостаточно быстро уступил дорогу ее экипажу. Полиция составила протокол о ее недопустимом поведении, но фаворитка со смехом разорвала его в клочья.

Вольно или невольно подражая знаменитой Жорж Санд, Лола прогуливалась по городу в брюках, с сигаркой во рту и неизменным хлыстом, торчащим из-за голенища начищенных сапог. Но то, что терпели в Париже, не могло сойти с рук в консервативном Мюнхене. Особенно когда ослепленный страстью король даровал ей титул графини Ландсфельд. Кабинет министров направил монарху меморандум, в котором говорилось: «Сир, из-за вашего решения даровать госпоже Монтес дворянство страна оказалась в трудном положении. Уважение к трону и власти ослабевает, со всех сторон слышатся насмешки в ваш адрес». Министры предложили королю выбор: высылка Лолы или отставка всего кабинета. Людвиг выбрал последнее. А когда студенты вышли на демонстрацию против «иностранной чертовки», приказал на год закрыть университет.

В бесчисленных письмах король просил «свою возлюбленную Лолиту» вести себя немного осторожнее. Но она только подливала масла в огонь, продолжая носиться по мюнхенским улицам с хлыстом и чуть ли не в глаза называть министров «чванливыми немецкими ослами». Когда к ее балкону явилась очередная демонстрация, она вышла к ней полураздетой с бутылкой шампанского и издевательски выпила бокал за ее «добрых баварских подданных». Разнесся слух, что король вот-вот женится на ней. Такого издевательства терпеть не стали: 11 февраля 1848 года народ осадил дворец фаворитки на Барерштрассе. Людвиг сам явился защищать любимую и был ранен камнями, брошенными из толпы. А Лолы во дворце и след простыл — она успела бежать в загородное поместье Блютенбург. Под давлением толпы королю пришлось издать указ о высылке возмутительницы спокойствия. Но этим дело не кончилось: от него потребовали свободы слова, собраний и так далее. Вскоре Людвиг отрекся от престола, а революция перекинулась на Париж, потом на Берлин… и далее. Сама того не желая, графиня фон Ландсфельд бросила первый камешек, породивший лавину всеевропейской смуты 1848 года.

Она уехала в Швейцарию, король — в свой горный замок, но между ними продолжали сновать почтальоны. Летом того же года Лола писала из Парижа: «Если бы ты знал, как остаться без средств к существованию. Если ты не пришлешь мне денег, я или убью себя, или сойду с ума. Мне необходимо не менее 5 000 франков. Твоя верная Лолита». В конце года пришло письмо из Лондона: «Ты должен мне тотчас перевести деньги в Англию. Я боюсь оказаться нищей, все время должна бояться за завтрашний день. Мне нравится, что ты думаешь о моем замужестве, но не забудь, что мои лучшие годы прошли». Видимо, совет короля не прошел даром. В июне 1849 года в путь отправилось новое письмо: «Я выхожу замуж по необходимости, но предупредила своего будущего мужа, что люблю только тебя». Очередным «счастливцем» оказался 30-летний богатый наследник Джордж Траффорд Хилд. Брак с ним состоял из сплошных ссор, и год спустя во время их поездки в Барселону Лола попыталась ударить супруга ножом. Бросив ее, он вернулся домой, а в Баварию полетело новое отчаянное письмо: «Муж оставил меня без средств к существованию. Думаю только о тебе, хотя у меня нет денег даже на пару обуви. Приеду сразу, если ты мне разрешишь».

Лишенный всякой власти, Людвиг не мог ничего разрешить бывшей подруге, а денег, которые он выкраивал для нее из своей пенсии, ей не хватало. Скоро в письмах начали появляться плохо скрытые угрозы: «Многие издатели предлагают мне большие деньги за публикацию твоих писем ко мне… Помни, человек становится способным на все, если его к этому принуждают». Потеряв надежду на королевские сокровища, Лола сумела помириться с Хилдом, но неожиданно ее арестовали за двоемужество: оказалось, что она так и не удосужилась расторгнуть свой первый брак. Весной 1850-го освобожденная под залог авантюристка надолго покинула берега Альбиона. Ее ждал Париж, где она при помощи нового любовника Огюста Папона вплотную занялась шантажом Людвига. Несколько раз Папон являлся к бывшему монарху с угрозами и вытягивал у него солидные суммы. Между делом он написал и издал «Правдивую историю знаменитой Лолы Монтес», поделив гонорар за книжку с ее героиней.

Лоле исполнилось тридцать, но она по-прежнему выглядела юной и красивой. Правда, танцевать почти перестала, проводя время в ресторанах и кабаре. Не раз ее видели пьяной, а однажды она в толпе народа скинула с себя платье, доказывая какому-то маловеру, что сохранила девическую стройность. После этого случая друзья едва спасли ее от высылки из Парижа. В марте 1851 года она пережила некое «озарение», поняв, что жила неправильно. Вскоре к Людвигу явился ее посланец О"Брайен, передавший королю бесценный дар — все его письма к Лоле, которые она отдала безвозмездно. Растроганный монарх все же уплатил бывшей возлюбленной последний взнос в 5 000 франков — позже эта история нашла отражение в рассказе Конана Дойла «Скандал в Богемии». После этого у танцовщицы состоялось бурное объяснение с Папоном, потерявшим из-за нее источник доходов. Разъяренный шантажист хлопнул дверью, а несколько лет спустя, полностью разоренный, покончил с собой. Не лучше судьба обошлась и с Хилдом: он был уволен из армии, покинул родину и умер в нищете в Португалии. «Проклятие Лолы» продолжало действовать.

Золото и лихорадка

Пережив кризис, Лола не только обратилась к религии, но и вернулась к танцам. С утра до ночи она тренировалась, восстанавливая былую форму, но одолеть молодых соперниц было почти невозможно. Тут на сцене появился бойкий американец Эдвард Уиллис, предложивший танцовщице перебраться в США. «Мадам, наша страна богата, а знаменитостей к нам приезжает мало. Если они увидят знаменитую Лолу Монтес, то забросают ее долларами». Почему-то Лола поверила и в декабре 1851 года сошла с парохода в нью-йоркском порту. Америка ее разочаровала. Правда, в первые дни ей устроили горячий прием, но скоро оказалось, что жители Нового Света не слишком интересуются культурой. Зрители свистели в знак одобрения, сплевывали на пол табачную жвачку и спрашивали, знакома ли она с королевой Викторией. Она называла им своих друзей — Листа, Вагнера, Бальзака, — но эти имена им ни о чем не говорили. Пугала ее и суровость здешних нравов. Когда она попыталась по привычке внести в свои танцы побольше эротики, газеты пригрозили ей отлучением от церкви.

Средства Лолы таяли. Оказалось, что Уиллис обирал ее, присваивая большую часть гонораров. Прогнав импресарио, она отправилась на Запад, откуда о ней доносились странные слухи. Говорили, что она, одевшись в белое, читает лекции на религиозные темы, что выступает в дешевых балаганах, за гроши рассказывая о своих любовных приключениях, что она была похищена индейцами и стала их королевой. На самом деле она отправилась в Сан-Франциско, где набирала силу «золотая лихорадка». Там Лола с успехом танцевала в местном театре, а потом неожиданно вышла замуж за журналиста Патрика Халла. Их брак продлился всего месяц, причем причиной развода опять стали бурные скандалы. Халл не миновал общей участи: этот крепкий молодой мужчина впал в депрессию, начал пить и четыре года спустя умер от цирроза.

Лола же после развода поселилась в тихом городке Грасс-Валли в Калифорнии. Занималась тем, что учила музыке и танцам дочерей разбогатевших искателей золота. Богатства ей это не принесло, но хватало на безбедную жизнь в белом доме с палисадником, где можно было тихо стариться и писать мемуары. Но ураган по имени Лола продолжал буйствовать: через год она уехала из города вместе с молодым золотодобытчиком Саузвиком. В Сан-Франциско он бросил ее, а через пару лет разорился и пустил пулю в лоб. Лола осталась одна на краю Тихого океана без денег и перспектив. И снова подвернулся ловкий импресарио, предложивший ей гастроли на краю света — в Австралии. Там было то же, что в Калифорнии: поселки золотоискателей, годами не видевших женщин. Истекая потом от немыслимой жары, она танцевала перед ними качучу, и они жадно раздевали ее взглядом. На всякий случай рядом дежурил актер Ноэл Фоллин с револьвером в руке. Он стал последней любовью Лолы, а через год, возвращаясь в Штаты, утонул вместе с пароходом.

Сама Лола прожила в Австралии до конца 1856 года. Скопив там солидную сумму, она вернулась в Нью-Йорк с новыми спектаклями. Потом отправилась за океан и вновь посетила Лондон, Париж и берега Ирландии, которые уже не чувствовала родными. Встретилась с матерью — грузной пожилой женщиной, давно похоронившей мужа. Узнала, что ее собственный муж, так и не получивший от нее развода, не может из-за этого жениться на женщине, с которой живет уже много лет. Его дети считались незаконнорожденными. У самой Лолы детей так и не появилось, и она часто жалела, что ее дом не наполняют их голоса. Впрочем, у нее и дома-то не было — съемные квартиры в бесчисленных городах, куда ее забрасывала судьба. Последней остановкой танцовщицы стало двухкомнатное жилье в бедном пригороде Нью-Йорка, прозванном «Адской кухней». На Рождество она отправилась в церковь и простудилась на холодном ветру. Быстро развилась пневмония, и 17 января 1861 года Лола скончалась, завещав оставшиеся у нее деньги приюту для бездомных. Перед смертью она вспомнила свое настоящее имя: на могильной плите значится надпись «Элиза Джилберт».

Лола Монтес не была забыта. Еще при жизни она стала героиней множества легенд, а после смерти воплотилась в персонажах литературы и кино. Лулу из драмы Франка Ведекинда, танцовщица Лола-Лола из «Голубого ангела» Джозефа фон Штернберга, чей образ блистательно воплотила Марлен Дитрих, наконец, набоковская Лолита — все они несут в себе черты мнимой испанки. Все это женщины-демоны, посланные в мир, чтобы сводить с ума и губить мужчин. Конечно, настоящая Лола не была демоном, но ее строптивый нрав и не знающий удержу эгоизм принесли немало бед ей самой и всем, кто оказался на ее пути.

Иван Измайлов

Алмаз — абсолютно незаменимый материал в самых разных областях человеческой деятельности, начиная от ювелирной и обрабатывающей промышленности и заканчивая электронной и космической. И все это — благодаря его уникальным свойствам: твердости и износостойкости, большой теплопроводности и оптической прозрачности, высокому показателю преломления и сильной дисперсии, химической и радиационной стойкости, а также возможности его легирования электрически и оптически активными примесями. Крупные и особо чистые природные алмазы — большая редкость, поэтому неудивительно, что успешные попытки их производства вызывают огромный интерес.

Всегда в цене

Высокая цена на эти камни объясняется не только их особыми характеристиками, но и уровнем монополизации в торговле: Международная корпорация «Де Бирс», контролирующая 70—80% поставляемых на рынок природных алмазов, уже более столетия удерживает на них известные цены. Освоение во второй половине XX века промышленного производства технических и ювелирных аналогов, казалось бы, должно было снизить стоимость самых твердых и красивых камней на Земле, однако этого не случилось. Стоит сразу уточнить, что тоннами сегодня выращивают только мелкие камни диаметром до 0,6 мм, используемые в качестве сырья для изготовления абразивного инструмента. И цены на них действительно несколько упали после освоения данной технологии и составляют около 10 центов за карат. Однако никакого обвала цен на ювелирные алмазы пока не предвидится, поскольку их выращивание обходится довольно дорого.

Вместе с тем природные алмазы не могут полностью удовлетворить потребности науки, техники и промышленности. Скажем, инструментальной, металло- и камнеобрабатывающей отраслям нужно примерно в 4 раза больше алмазов, чем их добывается из земли. А в ряде высокотехнологичных областей — при изготовлении оптических окон, элементов пассивной и активной электроники, датчиков ультрафиолетового и ионизирующего излучения природное сырье зачастую использовать нельзя.

В первую очередь это связано с тем, что разброс физических свойств природных кристаллов алмаза очень широк — и это во многом исключает возможность их применения в серийных изделиях и приборах, чувствительных к свойствам используемого материала. Другой проблемой является то, что подавляющее большинство природных кристаллов алмаза (примерно 98%) содержит в качестве примеси азот (1 атом азота на 1 000— 100 000 атомов углерода), наличие которого сказывается на свойствах алмаза. Еще одна незадача возникает из-за несовершенства кристаллической структуры добываемых кристаллов и неравномерного распределения примесей.

Всего лишь углерод

С давних пор алмаз считали чудодейственным камнем и могущественным талисманом. Полагали, что человек, носящий его, сохраняет память и веселое расположение духа, не знает болезней желудка, на него не действует яд, он храбр и верен.

Трудно представить, что самый твердый из известных природных материалов является одной из полиморфных (отличающихся расположением атомов в кристаллической решетке) модификаций углерода, другая модификация которого — графит, мягкое вещество, использующееся в качестве смазки и грифелей для карандашей.

В алмазе, имеющем кубическую структуру, каждый атом углерода окружен четырьмя такими же атомами, которые образуют правильную четырехгранную пирамиду. Графит же имеет слоистую структуру, в которой прочные связи между атомами углерода существуют только внутри слоя, где атомы образуют гексагональную сетку. Связь же между отдельными слоями очень слабая, поэтому они могут легко скользить относительно друг друга и остаются на бумаге в виде микрочешуек, когда мы пишем карандашом.

Физика роста

Люди всегда хотели сделать алмаз более доступным: то есть не добывать его в копях, а получать лабораторным способом, причем желательно — дешевым.

Первые документально зафиксированные опыты над алмазами относятся к 1694 году. Именно тогда флорентийские ученые Аверани и Тарджиони продемонстрировали с помощью зажигательного стекла, что алмаз горит, если его нагреть до достаточно высокой температуры. На протяжении последующих веков велись непрерывные эксперименты по исследованию самого прочного в мире минерала (И. Ньютон, А. Лавуазье, С. Теннант, Х. Дэви, М. Фарадей, Г. Розе), после которых стало ясно, что «величайшая драгоценность» в химическом отношении полностью аналогична графиту, углю и саже. Экспериментаторы, разумеется, пытались получить эту «драгоценность» из указанных веществ (В. Каразин, Б. Хэнней, К. Хрущов, А. Муассан). Однако по причине почти полного отсутствия информации о физико-химических свойствах алмаза и графита и несовершенства техники того времени цель так и не была достигнута.

Лишь в 1939 году молодой сотрудник Института химической физики АН СССР Овсей Лейпунский выполнил расчет линии равновесия графит-алмаз. Эта работа впервые обозначила возможные способы промышленного получения камня. Лейпунский рассчитал оценочные значения давления и температуры, необходимые для осуществления превращения графита в алмаз. Впоследствии его расчеты были несколько уточнены и подтверждены экспериментально.

Следующим этапом на пути к решению проблемы получения алмаза явилась разработка аппаратуры, обеспечивающей создание и поддержание в течение длительного интервала времени необходимых высоких давлений и температур. Большой вклад в развитие техники высоких давлений был внесен Нобелевским лауреатом Перси Бриджменом, разработавшим принципы действия аппаратов высокого давления.

Цена бриллианта

Бриллианты (ограненные алмазы) оцениваются по четырем главным CCCC критериям (так называемая система 4’C): цвет (color), качество (clarity), огранка и пропорции (cut), вес в каратах (carat weight). Наиболее ценны те, что имеют так называемый «высокий» цвет, а в действительности являются бесцветными.

Наличие даже едва заметного и незначительного, на взгляд неспециалиста, оттенка желтого, коричневого или зеленого цвета (называемого ювелирами «нацветом») может серьезно понизить стоимость камня. У бесцветных алмазов выше всего ценится круглая огранка (бриллиант в этом случае имеет 57 граней), позволяющая максимально выявить блеск и игру камня (так называемый «огонь»). Максимальная стоимость бриллианта весом 1 карат сегодня составляет $18 000.

Наиболее часто камни такого же веса имеют менее высокий цвет и качество, и их стоимость — $5 000— $8 000. Чемпионами по стоимости в мире бриллиантов являются окрашенные в красный, голубой, розовый, зеленый и оранжевый цвета камни. Цена на розовые и голубые может превосходить стоимость бесцветных аналогичного веса и качества в 10 и более раз, а самым дорогим (за карат) за всю историю бриллиантом является камень красного цвета весом 0,95 карата, проданный в 1987 году на аукционе Christie’s за 880 000 долларов США. Единого прейскуранта цен для цветных камней не существует, и, как правило, они формируются на аукционных торгах.

Методом температурного градиента

Многолетние усилия ученых и конструкторов завершились в 1953— 1954 годах успешными опытами по выращиванию алмаза. Успеха добились исследовательские группы компаний ASEA (Швеция) и General Electric (США). Полученные образцы были очень далеки от совершенства и имели размер менее 1 мм.

Шведы и американцы использовали схожие технологии — графит в смеси с металлом (растворителем углерода) помещался в твердую сжимаемую среду. Необходимое давление (70 000—80 000 атмосфер) создавалось мощным гидравлическим оборудованием. Нагрев осуществлялся до температур 1 600—2 500°С в течение двух минут.

Кристаллизация алмазов происходила за счет того, что расплав металла (железо) при высоком давлении и температуре оказывается ненасыщенным углеродом по отношению к графиту и пересыщенным по отношению к алмазу. При таких условиях термодинамически выгоднее оказывается образование алмаза и растворение графита. Получаемое в настоящее время по данной технологии сырье — это преимущественно алмазные порошки с размером зерна 0,001—0,6 мм (максимально 2 мм) и концентрацией азота более 1019 атомов/см3.

В начале 60-х годов советские ученые Б. Дерягин и Б. Спицын и независимо от них американец В. Эверсол предложили принципиально иной CVD-способ получения алмаза, не требующий использования больших давлений. Суть его состоит в том, что углеродсодержащий газ (например, метан) в смеси с водородом и кислородом разлагают при атмосферном или пониженном давлении, и атомы углерода осаждаются на поверхности затравочных кристаллов алмаза, что приводит к их росту. Однако получаемые кристаллы имели ограничения по качеству.

Несмотря на определенные успехи в деле выращивания алмазов, оставалась одна нерешенная задача — получение крупных монокристаллов ювелирного качества. Лишь в 1967 году Роберт Венторф запатентовал способ («метод температурного градиента»), позволивший решить данную проблему.

Движущей силой кристаллизации алмаза в этом методе является перепад концентрации растворенного в металле углерода, обусловленный разностью температур в реакционном объеме. Источник углерода располагают в наиболее горячей зоне, а алмазную затравку (кристалл алмаза размером около 0,5 мм) в области с более низкой температурой. Металлрастворитель плавится и насыщается углеродом. Однако степень насыщения из-за разницы температур будет неравномерной. Равновесная концентрация углерода в расплаве на границе раздела расплав — источник углерода будет выше, чем на границе раздела расплав — алмазная затравка.

Возникающий градиент концентрации приводит к диффузии углерода от источника к затравочным кристаллам, у которых расплав оказывается перенасыщенным — из него происходит осаждение углерода, вызывающее рост алмазного кристалла-затравки. Это очень остроумный метод, основанный на хорошем понимании того множества процессов, которые происходят в термодинамически неравновесных средах, — в данном случае перепад температур одновременно обеспечивает доставку нужного для роста алмаза углерода и гарантирует его осаждение на затравку.

Тиснумит — крепкий орешек

При огранке и полировке алмазов используют абразивные порошки из того же самого алмаза. Одинаковая твердость абразива и обрабатываемого материала создает определенные проблемы при таких работах. У алмаза, как и у большинства кристаллов, разные грани имеют неодинаковую твердость. Труднее всего поцарапать так называемую грань (111), на которой атомы углерода расположены наиболее плотно.

Именно при обработке поверхностей, параллельных данной кристаллографической грани, у ювелиров и технологов возникают особые трудности. Технологи ищут пути повышения твердости выращиваемых алмазов путем целенаправленного их легирования различными примесями, а также пытаются синтезировать вещества покрепче самого минерала. Уже более 10 лет в научных кругах обсуждаются углеродные материалы, получаемые при высоких давлениях и температурах из молекул фуллерена С60.

Среди синтезируемых кристаллических и аморфных структур особо интересна модификация фуллерита с большой долей «алмазоподобных» межатомных связей — до 80%. Остальная часть химических связей в этом веществе более прочная, чем алмазная, и подобна той, что соединяет атомы в плоскостях графита, в молекуле С60 и стенках углеродных нанотрубок. Структура расположения атомов углерода в этом состоянии обеспечивает изотропность его механических свойств и отсутствие так называемых «легких» плоскостей скалывания, имеющихся у кристаллов алмаза. Как полагают, именно такая «рваная» и сильно напряженная кристаллическая структура и обеспечивает данному материалу твердость выше, чем у знаменитой грани (111) алмаза.

Этот материал, названный «тиснумит», уже нашел применение в сверхпрочных наконечниках зондовых сканирующих микроскопов NanoSkan («Вокруг света» № 6, 2005). Недавно ученые из Германии открыли новый вариант алмазоподобной структуры: агрегированные алмазные наностержни (Aggregated Carbon NanoRods), с плотностью и твердостью на несколько процентов большими, чем у обычного кристаллического алмаза. Ожидается, что такой материал ACNR найдет применение в различных нанотехнологиях.

Открытие Луи

Первоначально людей в алмазе привлекала только его необычайная твердость, и ценился он ниже некоторых других минералов. Лишь в середине XV века придворный ювелир герцога Бургундии Карла Смелого знаменитый Луи ван Беркем придумал первый вариант так называемой бриллиантовой огранки, позволившей достаточно полно выявить блеск и игру цветов алмаза. Яркий блеск ограненного алмаза обусловлен его высоким показателем преломления (2,42), а разноцветная игра — сильной дисперсией (способностью кристалла разлагать белый свет на отдельные спектральные составляющие).

Технологический прорыв

Первые алмазы ювелирного качества с помощью метода температурного градиента были получены в 1970 году в компании General Electric. За одну неделю под давлением 55 000— 60 000 атмосфер и 1 450°С при градиенте в 30 градусов были выращены кристаллы массой 1 карат и длиной 5 мм. Однако рукотворные камни по стоимости производства превосходили природные аналоги.

Постепенно аппаратура и методы получения крупных монокристаллов совершенствовались. В настоящее время можно выделить две наиболее распространенные технологии: выращивание алмаза из углеродсодержащей газовой смеси и кристаллизация в условиях высоких статических давлений и температур. Оба метода позволяют создавать крупные и структурно совершенные кристаллы и управлять их химическим составом.

В последнее время широкое распространение получил метод роста алмаза из газовой фазы, активированной микроволновым излучением. При этом углеродсодержащий газ (например, метан) в смеси с водородом ионизируется, попадая в зону действия излучения, создаваемого сверхвысокочастотным генератором. Из образовавшейся плазмы, содержащей атомарный углерод, происходит его осаждение на подложку, где и растет сам кристалл. В качестве подложки для получения монокристаллов используются пластины из выращенного или природного алмаза. Температуру подложки за счет нагрева плазмой поддерживают в диапазоне 800°— 1 000°C. Параметры процесса должны строго контролироваться, поскольку все они, включая кристаллическое совершенство подложки, ее температуру и соотношение ионов в плазме, сильно влияют на качество растущего алмаза. Большинство получаемых по данной технологии кристаллов имеет коричневатый оттенок и требуют последующей термообработки для улучшения цвета.

Самыми известными компаниями, использующими данную технологию, являются: Element Six, Apollo Diamond (США), Геофизическая лаборатория Института Карнеги (США). Представители последнего в 2004 году сообщили о выращенном ими бесцветном монокристалле алмаза массой 10 карат (2 грамма), высотой 12 мм и достигнутой скорости роста ~0,1 мм/ч, то есть данный образец вырос за 5 суток.

Другая технология использует метод температурного градиента и прессовое оборудование, позволяющее поддерживать продолжительное время давление порядка 5—6,5 ГПа при температуре 1 350°—1 800°C. Выращиванием крупных монокристаллов алмаза ювелирного качества по данной технологии занимается ряд промышленных компаний и научных институтов по всему миру: De Beers, Sumitomo Electric Industries (Япония), Gemesis (США), а также несколько предприятий и лабораторий в России (Новосибирск, Москва, Троицк), Белоруссии и Украине.

Большинство получаемых ими кристаллов (желтые, желто-коричневые алмазы) содержат в своей кристаллической решетке значительное количество одиночных атомов азота. Азот растворяется в расплавленном металле и активно захватывается растущим кристаллом. Привлекательность азотсодержащих кристаллов для выращивания обусловлена тем, что при прочих равных условиях скорость их кристаллизации существенно выше, чем скорость роста высокочистых по азоту монокристаллов алмаза.

К настоящему времени самым крупным рукотворным азотсодержащим алмазом является кристалл технического качества (из-за наличия крупных металлических включений) весом 34,8 карата (~7 грамм), выращенный в исследовательском центре компании De Beers за 600 часов, то есть 25 дней.

Разворачивание рентабельного промышленного производства крупных (более 10 карат) алмазов ювелирного качества сегодня вполне реально. Однако угрозой мировым продажам бриллиантов такое производство, скорее всего, не станет, поскольку ему найдут иное научно-технологическое применение, оставив цены на бриллианты на должном уровне. Кроме того, себестоимость добычи природных камней и производства алмазов в прессах не слишком сильно отличается, а количество пригодных для огранки искусственных камней пока и близко несопоставимо с количеством алмазов, добываемых из недр.

Химическая обработка

В ювелирной промышленности широко применяется способ кислотной обработки алмазов и бриллиантов. Процесс проводится в автоклавах, покрытых танталом, и заключается в кипячении алмазов в смеси соляной и азотной кислот при температуре 200°—250°С и давлении 0,5—1,0 МПа в течение 1—5 часов. В некоторых случаях для доступа кислот к закрытым включениям в алмазе при помощи лазера прожигаются каналы. Затем эти полости заполняют затвердевающими прозрачными жидкими и гелеобразными веществами, имеющими коэффициент преломления, близкий к коэффициенту преломления алмаза.

Радиационная обработка

В 1905 году, вскоре после открытия явления радиоактивности, английский ученый Уильям Крукс, будущий президент Лондонского королевского общества, обнаружил изменение окраски кристаллов алмаза, контактировавших с бромидом радия. В настоящее время для облучения алмазов используются ускоренные электроны с энергией 2—4 МэВ (кристаллы, подвергнутые данной обработке, не являются радиоактивными). Получаемые цвета колеблются от зелено-голубого до черного. В дальнейшем, после облучения, подвергнув алмазы нагреву в бескислородной среде до 700°—1 100°С, возможно более широкое изменение их цвета до зеленого, желтого, голубого, розового, красного, фиолетового и черного.

Термобарическая обработка

На воздухе при атмосферном давлении алмаз начинает превращаться в графит при 750—850°С. Однако, размещая образец алмаза в рабочем пространстве аппарата высокого давления, его можно нагреть до 1 800°—2 500°С (не боясь, что он целиком превратится в графит) и тем самым повлиять на окраску кристалла. Такая технология, используемая в подмосковном Троицке, позволяет из менее привлекательных коричневых природных кристаллов делать бесцветные, розовые, зеленые, желтые, оранжевые и голубые алмазы.

Следы вмешательства

Следует заметить, что кристаллы, подвергнутые любой из «облагораживающих» обработок, могут быть распознаны при наличии необходимого оборудования и достаточной квалификации персонала, так же как и искусственные алмазы, выращенные в лабораторных условиях. Компания «Де Бирс», устанавливающая порядки в ювелирной промышленности, очень внимательно относится к возможной конкуренции со стороны промышленно выращиваемых алмазов. Ее специалисты разработали ряд приборов и методик для определения параметров — где, как и из чего был изготовлен тот или иной бриллиант. Так что выдать выращенный алмаз за природный почти невозможно. Делая ставку на природное сырье, «Де Бирс» полагает, что в ближайшие десятилетия ей удастся удержать высокие цены на свои изделия, в частности благодаря тому, что они будут гарантированно настоящие…

Управляемый синтез

Однако уникальные свойства алмаза в полной мере проявляются лишь в так называемых «малоазотных» кристаллах (содержание азота менее 1018 атомов/см3). Предотвратить вхождение атомов азота в решетку алмаза можно путем введения в ростовую среду дополнительных веществ, так называемых «геттеров» азота (титана, циркония, алюминия), связывающих азот в устойчивые нитриды. Однако при этом, как правило, идет параллельное взаимодействие геттеров с углеродом и образование карбидов, которые активно захватываются растущим кристаллом в виде макро- и микровключений и ухудшают его качество.

Данная проблема решается путем подбора элементов конструкции той части установки высокого давления, где происходит рост кристалла, и оптимизацией термодинамических условий роста (давление, температура) и скорости кристаллизации. В настоящий момент максимальный темп роста «особо чистых» монокристаллов алмаза составляет 6—7 мг/ч, а получаемые кристаллы могут иметь вес 7—9 каратов (1,4—1,8 грамма).

В процессе роста также возможно управляемое легирование кристалла оптически и электрически активными примесями (азотом, бором), входящими в решетку алмаза и замещающими в ней отдельные атомы углерода. Наиболее часто алмаз легируют бором, отвечающим за голубую его окраску и полупроводниковые свойства.

Созданные в подмосковном городе Троицке технологии выращивания крупных монокристаллов алмаза (весом до 5 каратов) позволяют управлять концентрацией примесного азота в диапазоне от 1019 до 1016 атомов/см3 и выращивать полупроводниковые монокристаллы p-типа с широким диапазоном удельного электрического сопротивления — от 0,1 до 1013 Ом.см. Возможно также получение слоистых алмазных структур с изменяющимися по толщине оптическими и электрофизическими свойствами. Из выращиваемого сырья изготавливают алмазные наковальни, позволяющие вести исследования свойств веществ и фазовых переходов в них при сверхвысоких давлениях до 2,5 Мбар (около 2,5 миллиона атмосфер). А также производят оптические окна для особо мощных лазеров, высокочувствительные датчики температуры, малоинерционные нагревательные элементы, иглы для сканирующих зондовых микроскопов, датчики ультрафиолетового, рентгеновского и радиационного излучений.

Выращиваемые сегодня в лабораторных и промышленных масштабах сверхчистые и легированные заданными примесями монокристаллы алмаза стоят существенно дороже природных образцов и производятся не для того, чтобы делать из них бриллианты. Особый интерес к данному материалу в последнее время обусловлен не только потребностями экспериментальной физики, но и наметившейся возможностью разработки алмазной электроники. Алмазные микросхемы пока живут только в мечтах физиков-теоретиков, но реальные технологи-практики активно работают над тем, чтобы выращенные в лабораториях ученых кристаллы алмаза были не только чистой воды, но и заданной полупроводящей микроструктуры.

Природные автоклавы

Зарождались и росли алмазы миллиарды лет назад на глубинах в 150—200 км под воздействием высоких температур и давлений. Условия для их роста, как правило, сохранялись в течение нескольких миллионов лет, а затем нарастающее давление выбрасывало их ближе к земной поверхности. После чего они либо оставались на месте (в «коренных» месторождениях), либо под действием ветра и воды извлекались из породы и накапливались во вторичных (россыпных) месторождениях.

До середины XX века основная добыча алмазов приходилась на россыпные месторождения. Их гораздо легче было искать и разрабатывать. Однако эти месторождения, как правило, мелкие и быстро истощаются. После 1990 года более 75% мировой добычи алмазов стало приходиться на долю коренных месторождений, так называемых кимберлитовых трубок. Эти конусообразные, суживающиеся книзу залежи породы выступали своеобразным транспортером, доставляющим алмазы на поверхность земли. Площадь выхода кимберлитовых тел на поверхность различна.

Самая крупная кимберлитовая трубка «Мвадуи» в Танзании имеет поперечник ~1—1,5 км. Глубина разработки трубок доходит до 1 км. Однако далеко не все кимберлитовые трубки являются алмазоносными. Рентабельны только те, в которых содержание алмазов составляет 0,5—5 каратов (0,1—1,0 грамма) на одну тонну породы. Подавляющая часть алмазов обычно имеет размер от долей миллиметра до 4—5 мм, и их масса меньше карата (0,2 грамма).

Бесценные копи

В настоящее время добыча минералов ведется в 26 странах мира, крупнейшими из которых являются Россия, Ботсвана и ЮАР. Ежегодно в мире добывается в среднем 100—110 млн. каратов (20 тонн). В последние годы Россия вышла на первое место по добыче природных алмазов и на второе по их суммарной стоимости. По данным Минфина, объем добычи алмазов в России в первом полугодии 2004 года составил 17,7 млн. карат при средней цене 51 доллар за карат (0,2 грамма). Экспорт необработанных природных алмазов с территории РФ за январь—сентябрь 2004 года составил 23,6 млн. каратов. Доля ювелирных алмазов составляет 20—25%. Основная масса (75—80%) добываемых камней — так называемые технические. Алмазы данной категории благодаря своим высоким абразивным качествам нашли широкое применение в обрабатывающей и бурильной промышленности. Самый большой ювелирный алмаз в мире — «Куллинан», массой 3 106 карат (621,2 грамма), размером 5,5х10х6,5 см, был найден в 1905 году в Трансваале (ЮАР). Впоследствии из него было изготовлено 9 крупных бриллиантов (самый большой «Звезда Африки» — 530,2 карата) и 96 мелких. В процессе огранки было потеряно 66% исходной массы кристалла. Михаил Кузнецов, Сергей Терентьев, кандидат технических наук, Сергей Носухин Редакция благодарит за помощь в подготовке материала ФГУ ТИСНУМ

Пятьдесят лет назад Первая советская антарктическая экспедиция положила начало систематическим отечественным исследованиям шестого континента. Активное освоение Антарктики, начавшееся в середине XX века, требовало серьезных практических шагов, наиболее весомыми из которых стали открытие на материке научных баз и организация постоянно действующих антарктических экспедиций.

Для воплощения программы исследований была образована Комплексная антарктическая экспедиция Академии наук СССР (КАЭ), за организацию которой взялись Отдел морских экспедиционных работ АН СССР, возглавляемый И.Д. Папаниным, и Главное управление Севморпути. 13 июля 1955 года проект 1-й КАЭ был утвержден Советом министров СССР. Начальником экспедиции назначили доктора географических наук Героя Советского Союза М. Сомова. Было выработано несколько обширных направлений работы: изучение атмосферных процессов в Антарктиде и влияние их на общую циркуляцию воздушных масс Земли, выявление основных закономерностей перемещения антарктических вод, составление физико-географического описания всего региона и ледников, геологическая характеристика района. Одной из важнейших задач было создание научной станции на побережье материка и организация базы в глубине южнополярной области. К научным работам прибавились и экономические задачи поиска новых районов китобойного промысла. 30 ноября 1955 года флагманское судно 1-й КАЭ, дизель-электроход «Обь», покинуло Калининград. Позднее вслед за ним отправились дизель-электроход «Лена» и рефрижератор № 7. Суда двигались к наименее исследованному району Восточной Антарктиды, где надлежало построить научный поселок и оставить на зимовку около 100 человек.

5 января 1956 года «Обь» вошла в море Дейвиса и остановилась у кромки припайного льда еще не имевшего названия берега Антарктиды. «Первооткрыватели» назвали его Берегом Правды. Для разведки с судна была выслана небольшая лыжная партия во главе с метеорологом и альпинистом А. Гусевым. «Подъем на барьер оказался очень простым, и мы считали уже, что находимся на материке, — пишет он в книге «В снегах Антарктиды». — Но когда прошли несколько дальше, то обнаружили огромную трещину, преградившую дальнейшее продвижение. Вскоре стало ясно, что это не трещина — она была слишком широка. Мы выяснили, что находимся не на материке, а на огромном айсберге, вероятно, недавно отделившемся от основного оледенения, но еще сидящем на грунте и не начавшем плавание…» Район для возведения поселка явно не подходил. В дело бросили авиацию, и после нескольких полетов западнее стоянки «Оби», примерно на широте Южного полярного круга, был обнаружен небольшой удобный полуостров с четырьмя скалистыми холмами. Самый крупный, он имел ширину около 400 м, назвали сопкой Комсомольской.

Первый российский антарктический поселок — двадцать одно здание и аэродром — был возведен за два месяца. И 13 февраля 1956 года над обсерваторией Мирный был поднят государственный флаг Советского Союза. Еще до открытия обсерватории с помощью авиации началось изучение окрестных районов. В полетах и во время посадок проводились геологические, гляциологические, магнитные и метеорологические наблюдения, выполнялась аэрофотосъемка. 25 февраля самолет с Мирного побывал в районе Южного геомагнитного полюса, где планировалось создать станцию «Восток». В начале марта состоялся разведывательный полет в зону, где намечалось построить станцию «Советская». В начале апреля из Мирного в глубь континента вышел первый санно-тракторный поезд. Наступала полярная зима, быстро сокращался период светлого времени. Низкие температуры и постоянные сильные ветры затрудняли движение и научные наблюдения. Пройдя за месяц больше 370 км, участники похода основали внутриконтинентальную станцию «Пионерская». В октябре к востоку от Мирного на побережье была создана база «Оазис». В декабре 1956-го и январе 1957 года к Мирному подошли суда новой экспедиции. Ее участники продолжили научные наблюдения на станциях и основали еще две внутриматериковые станции «Восток» и «Комсомольская». В конце 1957 года на континент прибыла третья экспедиция, которая основала базы «Советская» и «Полюс недоступности». База «Восток» была перенесена в район Южного геомагнитного полюса, на расстояние более 1 400 км от побережья.

В 1958 году внутри континента работало уже 5 советских станций, благодаря научно-исследовательской деятельности которых было получено общее представление о метеорологическом режиме и геофизических явлениях в глубине Антарктиды.

На пике активности Советской антарктической экспедиции (САЭ) в Антарктиде, по побережью и в глубине, располагались 8 круглогодично действующих станций: «Молодежная», «Мирный», «Новолазаревская», «Прогресс», «Беллинсгаузен», «Русская», «Ленинградская», «Восток». Личный состав экспедиции, остававшийся на зимовку, составлял 180 человек, летом же работало до 450. Советская антарктическая экспедиция, наряду с Антарктической программой США, стала одним из крупнейших исследовательских проектов в южной полярной области.

Вячеслав Венедиктов

Полярный  капитан

Мечта Николая Литау о море родилась там, где до него сотни километров — в маленьком селе Советское на севере Казахстана. До первой кругосветки были служба в армии, переезд в Москву, учеба в Политехническом институте и 17 лет работы в Главмосстрое. В парусный спорт он пришел, когда ему уже было за 30. Быстро освоив азы, Литау стал яхтенным капитаном и принял участие в нескольких океанских плаваниях. В 1991 году в качестве капитана-наставника на яхте английского журналиста Майлса Кларка «Wild Goose» прошел по внутренним путям России от Белого до Черного моря. Случай по тем временам беспрецедентный: наши внутренние воды для иностранцев были закрыты. Компромиссное решение непростых юридических вопросов нашел Клуб «Приключение» Дмитрия Шпаро, благодаря чему путешествие и состоялось. После возвращения из экспедиции Литау представил собственный проект — кругосветное путешествие на яхте в меридиональном направлении по всем океанам планеты через Северный Морской путь. Большинство из тех, кто ходил под парусом, отнеслись к этому как к безумству: сквозь льды, которые даже ледоколам порой не под силу, и на яхте?! И лишь немногие, в число которых входил и Дмитрий Шпаро, поверили и приняли. Так началась другая, капитанская, жизнь Николая Литау. Три года он руководил в Твери строительством лодки, специально спроектированной для предстоящего путешествия, способной не только выдержать испытания штормом и ветром, но и готовой противостоять суровым арктическим льдам. Три года Клуб «Приключение» и Н. Литау готовили поход: искали спонсоров, собирали команду. Наконец в ноябре 1996-го, в год 300-летия Российского флота, с Патриаршим благословением яхта, нареченная по предложению Его Святейшества «Апостолом Андреем», отчалила от родных берегов и преодолела сложнейший путь длиной 31 тыс. морских миль, неоднократно подвергнув моряков испытаниям. Но только однажды Литау написал в своем дневнике: «Когда бывало тяжело, для себя решал, вернусь, и в море больше ни ногой». Британский Королевский крейсерский клуб признал экспедицию «Апостола Андрея» самым выдающимся достижением в мировом яхтинге и в 1999 году удостоил капитана Литау медали «За искусство мореплавания» («The Seamanship Medal»). Вслед за англичанами Крейсерский клуб Америки наградил российского шкипера медалью «Голубая вода» («The Blue Water Medal»). Соотечественники с признанием заслуг Николая Литау не спешили, только в октябре 2002 года вышел президентский Указ о награждении его орденом «Мужество». Старт второй кругосветной экспедиции состоялся в октябре 2001 года. Снова, точно в калейдоскопе, сменяли друг друга страны и острова: Германия, Кабо-Верде, Бразилия, Фолкленды… Там, за границей антарктического региона — за 60-й параллелью, состоялось первое знакомство с шестым континентом — Антарктидой. Впереди моряков ждала встреча с канадской Арктикой. Итогом двух кругосветных плаваний и десяти лет капитанской жизни стал маршрут, завязавший вокруг земного шара крепкий морской узел — «Восьмерку Литау», и — новая идея. 14 сентября 2004 года «Апостол Андрей» снова ушел в поход, посвященный 125-летию экспедиции Беллинсгаузена и Лазарева. Ирина Зубковская Паруса в океане

Гипотеза о существовании огромного южного материка зародилась в глубокой древности, однако все попытки его отыскать терпели фиаско. Даже Джеймсу Куку во время двух кругосветных плаваний не удалось его обнаружить. В записях английского капитана можно прочитать: «…Не осталось ни малейшего пространства, где мог бы находиться материк, если только не вблизи полюса и мест, недоступных для мореплавания...» Авторитет его был настолько высок, что полвека никто не делал новых попыток. Лишь через 45 лет к «южному» вопросу вернулись русские мореплаватели Фаддей Беллинсгаузен и Михаил Лазарев. На двух шлюпах «Восток» и «Мирный» они совершили антарктическую кругосветную экспедицию, во время которой был наконец-то открыт последний, шестой, континент планеты. Произошло это во время первого похода в глубину полярной области 16 (28) января 1820 года. В полдень на широте 69° 21"28" по меридиану 2°14"50" западной долготы моряки заметили сверкающую полосу высоких льдов. Это была Антарктида. 8 января 2005 года заветную 60-ю параллель миновала российская яхта «Апостол Андрей». Экипаж 16-метрового парусника поставил себе амбициозную задачу: пройти вокруг Антарктиды, находясь все время к югу от этой незримой черты. Пересечь внутри студеного диаметра все меридианы, а если позволит ледовая обстановка, то подняться и за 70-ю параллель, проникнуть как можно глубже в сердце Антарктики. «Апостольцы» — не новички в антарктических водах: впервые яхта пришла сюда в феврале 2002 года. Побывала на российской научной станции «Беллинсгаузен», а затем отправилась за Южный полярный круг, в сторону острова Петра I. Достичь цели в тот раз не удалось: не позволили встречные штормы и приближающаяся зима. Но Южный полярный круг был пересечен, яхта добралась до 69-й параллели. Максимальная широта была достигнута в том же районе Южного океана, где установили свои достижения корабли великих предшественников. Новое путешествие в Антарктику совпало со 185-й годовщиной открытия материка. За 60-ю параллель «Апостол Андрей» зашел по долготе ноль градусов — Гринвичскому меридиану. Сектор Индийского океана прошли при слабых и переменных встречных ветрах. Лишь однажды, в заливе Кооперация, прихватили девятибалльный шторм. Убегая от него, «Апостол Андрей» вплотную приблизился к ледяному барьеру Антарктиды. 25 января 2005 года от берега, именуемого Землей Эндерби, яхту отделяло всего семь миль. До российской научной базы «Прогресс», первого намеченного визита, оставались считанные дни плавания, но ледовая обстановка, сложившаяся в заливе Прюдс, на берегу которого расположен поселок, не позволила зайти в гости к полярникам. Еще почти месяц «Апостол Андрей» двигался на восток в туманах и снегопадах, в окружении айсбергов. К концу февраля он вошел в море Д"Юрвиля, где во второй раз пересек Южный полярный круг и посетил французскую станцию «Дюмон Д"Юрвиль», также получившую имя мореплавателя и океанографа. Подходы к станции, расположенной на островах архипелага Жеолоджи, в непосредственной близости от материка, стерегли два гигантских айсберга, каждый из которых превышал по площади размеры Москвы. Покинув гостеприимных французов, яхта прошла через Южный магнитный полюс, где компасы буквально отказывались служить, и продолжила свое плавание на восток. В тихоокеанском секторе Южного океана свежие западные ветры обеспечили быстрое продвижение по курсу. В последний день февраля «Апостол Андрей» прошел половину земной окружности! Результат Кука был улучшен. Приближалась осень, конец навигации, но шансы на успех задуманного оставались вполне реальными. Однако судьбе было угодно распорядиться по-иному, и 2 марта в море Росса «Апостол Андрей» потерял руль. Для того чтобы без руля вывести яхту из окружения айсбергов и добраться до населенной земли, понадобился целый месяц. На покалеченной лодке пришлось пересечь неистовые пятидесятые и штормовые сороковые широты, пережить 12-балльный ураган. После ремонта в Новой Зеландии было принято решение вернуться к берегам ледового континента в январе 2006 года и завершить антарктическое кольцо. В случае успеха «Апостол Андрей» станет первым парусным судном, которому удастся обогнуть Антарктиду. Николай Литау

Никто не сомневается, что нынешняя Белая Олимпиада войдет в историю спорта не только новыми рекордами, но и новыми допинговыми скандалами. В последние десятилетия без них не обходится ни одно крупное соревнование мирового уровня. Стало привычным сравнивать нескончаемую схватку разработчиков допинга и антидопинговых служб с извечным противостоянием меча и брони, средств нападения и средств защиты. Но в этом сравнении кроется известная натяжка. Допинг существует столько же времени, сколько и сам спорт. А вот история борьбы с допингом не насчитывает и сорока лет

Марафон со стрихнином

Согласно определению медицинской комиссии Международного олимпийского комитета (МОК), допингом считается введение в организм спортсменов фармакологических препаратов, искусственно повышающих его физические возможности, а также осуществляемые с теми же целями любые манипуляции с биологическими жидкостями. Обратившись к истории спорта, нетрудно заметить, что под это определение вполне подходят действия атлетов всех времен. Согласно сохранившимся свидетельствам греческие олимпионики глотали бараньи яички — естественный источник гормона тестостерона, прародителя всех анаболиков. В разные времена и у разных народов для «улучшения спортивной формы» употребляли мухоморы, коку, гашиш.

Само слово «допинг» возникло, конечно, гораздо позже. Оно происходит от английского слова dope, которое на русский язык можно перевести как «накачивать». А возникло оно вовсе не в спортивных кругах, а в среде завсегдатаев конюшен и ипподромов: спортом в те времена занимались джентльмены для собственного удовольствия, в то время как на скачках уже крутились немалые деньги, оправдывавшие любые средства достижения победы.

Первый документально зафиксированный случай употребления допинга людьми был отмечен в 1865 году на соревнованиях по плаванию в Амстердаме. А в 1886 году зарегистрировали и первую жертву: от употребления допинга умер спортсмен-велосипедист. Это, впрочем, никого не остановило: к моменту возобновления в 1896 году Олимпийских игр спортсмены уже довольно широко пользовались стимуляторами. Причем порой такими, которые привели бы в ужас самого неразборчивого тренера нашего времени. Так, на Играх 1904 года в Сент-Луисе американский марафонец Томас Хикс, оторвавшийся от своих соперников на несколько километров, на середине дистанции вдруг потерял сознание. Подоспевшие тренеры влили ему в рот какую-то жидкость. Хикс встал и продолжил бег, но через несколько километров вновь упал, получил еще одну порцию «живой воды» — и пришел к финишу первым. Все это творилось открыто, у всех на глазах, а чудодейственным напитком, дважды поставившим на ноги олимпийского чемпиона, был... бренди со стрихнином. Такой коктейль, являющийся по сути ядом, в малых дозах работает как стимулятор. Но никто даже не попытался на этом основании оспорить правомерность победы Хикса: правила состязаний не содержали никаких запретов на стимуляторы. И спортсмены продолжали изобретать самые немыслимые способы повышения выносливости. В 1946 году на чемпионате Европы в Осло англичанин Сидней Вудерсон победил в беге на 5 000 метров, предварительно впрыснув себе мышьяк! Впрочем, сами рекордсмены старались не афишировать средства суперсилы. Звезда первых олимпиад, легендарный финский бегун Пааво Нурми только в конце жизни, через много лет после ухода из спорта, признался, что регулярно использовал допинг.

Завтрак чемпионов

Если сам феномен допинга существовал всегда, то его индустрия обязана своим рождением тоталитарным режимам, превратившим спорт в часть государственной политики и пропаганды. Первыми возможности «химии рекордов» оценили нацисты: на Олимпиаде 1936 года в Берлине немецкие спортсмены добились ошеломляющих успехов, победив в большинстве дисциплин. Результат тем более удивительный, что поколение арийцев-олимпийцев, детство которых пришлось на мировую войну и первые годы Версальского договора, хронически страдало от нехватки белка, витаминов и просто калорий и не отличалось атлетическим телосложением. Но в 1935 году немецкими фармакологами был создан инъекционный препарат тестостерона — гормона, повышенное содержание которого, помимо всего прочего, стимулирует быстрое увеличение массы мышц.

Впрочем, в те годы стероидные гормоны доминировали в основном в силовых видах спорта, прежде всего в тяжелой атлетике. В большинстве же дисциплин царили амфетамины (наиболее близкие синтетические аналоги психостимулятора кокаина) — препараты, усиливавшие или имитировавшие действие адреналина. По сути дела, они искусственно воспроизводили реакцию стресса, только что (в 1929 году) открытую Гансом Селье: подобно шпорам или нагайке они лишь подхлестывали организм, не давая ему никаких дополнительных ресурсов. Именно амфетамины сформировали бытующий до сих пор классический образ допинга: абсолютно чужеродное, синтетическое вещество, вызывающее мощный кратковременный прилив сил, за который приходится платить неуклонным разрушением организма.

Однако тогда это никого не смущало: на тренировочных базах и в олимпийских деревнях вазочки с таблетками стояли прямо на столах, и спортсмены глотали их практически горстями. Только в 1952 году, когда на зимней Олимпиаде пришлось госпитализировать целую команду конькобежцев, перебравшую амфетаминов, МОК принял решение запретить использование этой группы препаратов. Впрочем, считать этот акт началом борьбы с допингом в мировом спорте можно лишь формально: запрет не был подкреплен ни мерами контроля, ни санкциями за нарушение. Его соблюдение оставалось на усмотрение тренеров, спортсменов и спортивных властей стран — участниц олимпийского движения.

Антидопинговая война

В результате рост потребления допинга в большом спорте продолжался до тех пор, пока не встал вопрос о пределе человеческих возможностей. Основные потери пришлись на велоспорт — постоянное употребление амфетаминов на многодневных гонках было особенно сокрушительным для организма. В 1955 году во Франции гонщик Маллеяк потерял сознание на дистанции. Год спустя в результате передозировки Маллеяк сошел с ума и был помещен в клинику для душевнобольных. В 1960 году на Олимпийских играх в Риме умер датский велогонщик Енсен, принявший огромную дозу амфетаминов и производных никотиновой кислоты. Наконец, когда в 1967 году во время знаменитой гонки «Тур де Франс» английский велосипедист Томми Симпсон скончался от передозировки этих самых пресловутых амфетаминов прямо перед телекамерами, большой спорт решился объявить допингу войну. Инициатором «крестового похода» стало олимпийское движение, а его глашатаем — принц Александр де Мерод, только что назначенный главой медицинской комиссии МОК.

Олимпиада 1968 года в Мехико стала первым крупным соревнованием, на котором допинг-контроль объявили обязательным (хотя пробные тестирования проводились еще четырьмя годами раньше — во время Олимпиады в Токио). Никаких особенных скандалов не было, хотя Игры оказались на редкость урожайными на рекорды: к этому времени в большинстве олимпийских дисциплин амфетамины уже уступили лидерство анаболикам — химическим производным гормона тестостерона.

Стероиды-анаболики, позволявшие наращивать мышечную массу и лучше переносить изнурительные тренировки, оказались менее опасны. Проявилось у них и другое преимущество: после прекращения их приема мышцы еще долго остаются на достигнутом с помощью гормона уровне. Поскольку сроки больших соревнований всегда известны заранее, квалифицированный медик может рассчитать курс приема стероидов так, чтобы «окно» — период, когда избытка гормона в организме уже нет, а уменьшение массы мышц еще не началось, — приходилось именно на них. Известные в конце 60-х методы антидопингового контроля были бессильны обнаружить стероидную «подкачку».

Впрочем, «безопасность» стероидов означала только то, что принимавшие их спортсмены не умирали прямо на стадионах: расплата за насилие над организмом происходила после соревнований, а часто и после завершения спортивной карьеры. Мужчинам употребление стероидов отзывалось атрофией предстательной железы (на постоянное введение извне любого регуляторного вещества организм обычно отвечает сокращением его синтеза — вплоть до полного прекращения), отказом печени, болезнями сердца. У женщин была своя проблема: стероиды, представляющие собой, по сути дела, модификации мужского полового гормона, при постоянном применении делали спортсменок все более мужеподобными, меняя пропорции тела, тембр голоса и даже сексуальную ориентацию. На Олимпиаде 1976 года, где команда ГДР по плаванию разгромила всех соперников, журналисты обратили внимание на необычно низкие голоса восточногерманских пловчих. На что тренер сборной не моргнув глазом ответил: «Мы здесь для того, чтобы побеждать в плавании, а не в пении!»

Несмотря на столь явные признаки употребления допинга, спортсмены ГДР продолжали успешно выступать на самых престижных международных соревнованиях. И только с падением Берлинской стены и последовавшим обнародованием секретных документов стало очевидным то, что давно подозревали специалисты: «восточногерманское спортивное чудо» 70—80-х было результатом массового применения допинга, прежде всего — анаболиков. В архивах «Штази» (политической полиции ГДР) сохранился уникальный документ: мировая рекордсменка в беге на 400 метров Марита Кох жаловалась на то, что у ее соперницы больше анаболиков и они лучшего качества, потому что она — племянница президента «Йенфарм», главного производителя спортивной фармакологии в республике.

Практически поголовное употребление допинга восточногерманскими спортсменами длилось более 20 лет, и все это время страна не имела крупных проблем с допинг-контролем. Отнюдь не потому, что их фирменный препарат оралтуринабол был таким уж неуловимым: антидопинговые службы вскоре научились устанавливать факт применения анаболиков по присутствию в организме их долгоживущих метаболитов. Но в условиях противостояния Востока и Запада любые обвинения, выдвинутые не против отдельных спортсменов, а против самой системы спорта, неизбежно вылились бы в грандиозный политический конфликт, чреватый полным крахом олимпийского движения. Нынешний руководитель московской антидопинговой лаборатории Григорий Родченков свидетельствует: еще на Играх доброй воли в Москве в 1986 году он и его коллеги обнаружили признаки допинга в пробах канадского спринтера Бена Джонсона. Но им велели не поднимать шума: Игры должны были поставить точку в «войне олимпиад», и скандала на них не хотел никто. Впрочем, два года спустя на Олимпиаде в Сеуле Бен Джонсон был с оглушительным скандалом дисквалифицирован по той же самой причине.

Долгое время «вне подозрений» были спортсмены СССР и США. Очевидцы могли сколько угодно рассказывать о горах шприцов, выметенных из раздевалок советской тяжелоатлетической сборной на Олимпиаде в Хельсинки в 1952 году, или о том, как американские атлеты 60-х горстями глотали анаболики, заедая хлебом и именуя это «завтраком чемпионов», но МОК хранил олимпийское спокойствие. Сейчас в похожей ситуации находятся китайские спортсмены: разговоры о фармакологической подоплеке теперь уже «китайского чуда» длятся годами, но на официальные обвинения пока никто не решился.

Бесконечная гонка

Схватка допинговой индустрии со службами допинг-контроля не ослабевает и по сей день, приобретая все более изощренные формы и распространяясь на новые «театры военных действий». Очередным писком моды, особенно в стайерских дисциплинах, стал эритропоэтин, стимулирующий созревание эритроцитов и тем самым увеличивающий способность крови переносить кислород. Запретить эритропоэтин невозможно — натуральный гормон, присутствующий в организме каждого человека. Но увеличение числа эритроцитов при неизменном объеме крови повышает вязкость последней, усиливая нагрузку на сердце, а это чревато очень крупными неприятностями вплоть до смертельного исхода. Поэтому «правильное» его употребление требует приема препаратов, увеличивающих объем кровяной плазмы, например гидроксиэтилкрахмала, который нетрудно отследить. Именно это вещество несколько лет назад стало причиной дисквалификации сразу шести финских лыжников во время чемпионата мира.

В тех же целях в качестве допинга употребляется переливание крови непосредственно перед стартом. На Олимпиаде 2004 года в Афинах получил боевое крещение специальный аппарат — поточный цитометр, позволяющий отличить «чужие» эритроциты от «своих». Его применение привело к дисквалификации американского велогонщика Тайлора Хамильтона. Но и этот хитроумный прибор бессилен, если спортсмен переливает себе собственную, заблаговременно заготовленную кровь, а это вполне возможно. Появились сообщения о синтезе некоего пептида — короткой цепочки аминокислот. Он сохраняется в крови очень недолго и практически не может быть «пойман», но имеет длительное последействие — снижение болевой чувствительности. Ходят слухи о начале работ над «генетическим допингом» — введением спортсмену гена, обеспечивающего, скажем, аномально высокий гемоглобин. Уличить его обладателя в применении допинга невозможно даже теоретически.

Созданное на рубеже веков Всемирное антидопинговое агентство (ВАДА) попыталось перейти от обороны к наступлению. Во-первых, оно теперь запрещает тот или иной препарат независимо от того, существует ли надежная методика его выявления. Поскольку о появлении новых методов (вроде того же цитометра) ВАДА тоже не спешит сообщать, нечистые на руку спортсмены, врачи и тренеры рискуют столкнуться с ним прямо на соревнованиях, когда что-либо изменить уже невозможно. Совсем недавно ВАДА объявило, что теперь все спортсмены, претендующие на участие в Олимпиаде, будут подлежать внезапному выборочному контролю в течение года — мера, явно направленная против тактики «окон». Вообще-то контроль между соревнованиями был узаконен давно, но возложен на национальные ассоциации и спортивные ведомства, быстро превратившие его в фикцию.

Наконец, ВАДА начало борьбу не только собственно с допингом, но и с так называемыми маскирующими препаратами. В 2001 году российские гимнастки Алина Кабаева и Ирина Чащина были дисквалифицированы на год «по подозрению в употреблении допинга» и лишены медалей, завоеванных ими на чемпионате мира. В их пробах был обнаружен фуросемид — обычное мочегонное, продающееся без рецепта в любой аптеке. Сам по себе он никак не способствует спортивным успехам (кроме как у штангистов, где победа может быть присуждена спортсмену с меньшим собственным весом), но ускоряет вывод любых посторонних или избыточных веществ из организма. Этого оказалось достаточно, чтобы употребление фуросемида каралось наравне с применением настоящего допинга.

В последние годы сразу несколько российских спортсменов в разных дисциплинах были наказаны за употребление бромантана, который в международных спортивных кругах иронично прозвали «русским допингом». Все согласны, что этот скромный иммунопротектор никого не может сделать чемпионом, зато сильно затрудняет определение поздних метаболитов анаболиков в пробах спортсменов. Широкая и произвольная трактовка понятия «допинг», стремительно расширяющийся круг запрещенных веществ, вторжение контроля во внестадионную жизнь спортсменов, наконец, фактическая отмена презумпции невиновности — все это не содействует популярности ВАДА и его политики. В спортивном мире все чаще раздаются призывы к радикальному сокращению списка запрещенных препаратов и даже к прекращению борьбы с допингом вообще.

«Спортсмен не может надеяться на победу в крупных международных соревнованиях, если он не использует анаболические стероиды ». Сказать такое публично пока может только изгой — американский тренер Чарлз Фрэнсис, ставший вместе со своим соратником доктором Джеймсом Астафаном символом допинга в американском спорте. Один из его питомцев, уже упоминавшийся Бен Джонсон, закончил свою карьеру пожизненной дисквалификацией, другая — «самая быстрая женщина ХХ века» Флоренс Гриффит-Джойнер — умерла в 39 лет от сердечного приступа, который врачи связывают с употреблением стероидов. Заметим: поставленные ими рекорды до сих пор не побиты.

Но беспристрастные наблюдатели констатируют: за первые три года после изобличения Джонсона, возвестившего спортивному миру о том, что допинг-контролеры научились ловить прежде считавшийся недоступным для них анаболик станозолол, ни один прыгун в длину не преодолел рубеж 8 м, хотя до того такие результаты были уже привычными. Есть и еще более наглядные примеры: на Олимпиаде-2000 в Сиднее спортсменам было разрешено применять бронхорасширяющие препараты (салбутамол или тербуталин) для снятия приступов астмы — но только получив предварительно письменное разрешение медкомиссии МОК. Такими разрешениями запаслись 607 спортсменов — около 70% всех участников Игр! Трудно поверить, что этот недуг так широко распространен в мировой спортивной элите, особенно если учесть, что среди всего населения астматики составляют обычно менее 1%. Между тем влияние бронхолитиков, облегчающих вентиляцию легких, на спортивные результаты бесспорно.

Основываясь на подобных фактах, сторонники легализации допинга утверждают, что современные спортивные достижения мирового уровня давно невозможны без «химии». Что допинг употребляют все и везде, а борьба с ним только выводит спортсменов за пределы правового поля, позволяя спортивным чиновникам раздавать и отнимать награды по своему усмотрению. «Разрешить допинг было бы большим преступлением, поскольку в этом случае допинговая волна захлестнет детский и юношеский спорт, — возражает Григорий Родченков. — В этом возрасте допинг очень вредит здоровью, знаний нет, а решения принимает не сам спортсмен, а «добрые дяди».

Тем временем президент Российской Федерации спортивной медицины Лев Марков приводит результаты опроса молодых спортсменов, у которых выясняли, как бы они отнеслись к препарату, гарантирующему немедленную победу на Олимпиаде и неотвратимую инвалидность через 10—15 лет. Около 80% опрошенных ответили безусловным согласием.

Борис Жуков

Владельцы онлайновых магазинов в последние пару лет испытывают нарастающие трудности с каталогизацией некоторых товаров. Например, не вполне ясно, в какие категории относить ряд устройств с flash-памятью. В аудиотехнику? Так ведь на некоторых из них уже можно смотреть фильмы с неплохим качеством. А цифровой диктофон вполне может быть радиоприемником и плеером одновременно. А вот эта камера — видеокамера или все же фотоаппарат? А flash-карты памяти — это аксессуары компьютерные, фотографические, для аудиотехники, для видеотехники? Эти проблемы — издержки быстро наступающей конвергенции, постепенно размывающейся специализации бытовых устройств, слияния многих функций в цифровых «гибридах», которым пока и названия-то еще не придумали, а они уже продаются.

Примерно 23 года назад автору этих строк подарили кассетный мини-плеер Sony Walkmen — одно из первых действительно мобильных устройств для прослушивания музыки, которое было тогда дивом. Стоила новинка (в пересчете на сегодняшние цены), как хороший музыкальный центр. За неполные четверть века мобильные плееры прошли такой эволюционный путь, который в 80-х годах никто бы не рискнул спрогнозировать. Но дело даже не е возросшем качестве воспроизведения, не е увеличении функциональности и удобства управления за счет перехода с аналоговых записей на «цифру», не в дальнейшей миниатюризации по причине смены носителей — с рулончиков намагниченной ленты длиной в сотни метров на миниатюрные жесткие диски и flash-память. Дело в том, что всего через несколько лет слово «аудиоплеер» в качестве названия устройства, а не функции в нем будет многим просто непонятно. Наши карманные игрушки утратили специализацию, теперь они умеют почти все. До полной универсальности — рукой подать. Стоит выделить пять перспективных линий развития малой техники, постепенно и неумолимо сближающихся, — на их пересечении нас будет ждать искомое «устройство для всего». Это сотовые телефоны, мини-компьютеры (КПК), фото- и видеокамеры, flash-плееры и микроплееры с жесткими дисками (вроде iPod).

Давайте вкратце проследим за развитием устройств воспроизведения звука и видео. В магазинах до сих пор лежат переносные CD-плееры, хотя гранды индустрии постепенно сворачивают их производство, кто быстрее, кто медленнее. Несколько лет назад в них стали встраивать микрочип, дававший возможность проигрывать не только обычные CD-диски, но и те, где песни были записаны в формате MPEG (MP3). Попросту говоря, СD-плееры стали понимать диски, записанные на домашнем компьютере. Это, впрочем, ненадолго отсрочит их кончину — CD слишком уж велик и неудобен в качестве носителя информации, а большие коллекции музыки хранить на CD тоже не всегда удобно, поскольку по нынешним временам объем CD (менее 1 гигабайта) не впечатляет. И если дома еще можно пристроить сотню CD на полочку, то вот в путешествие с собой удобнее взять устройство с микровинчестером или большим объемом flash-памяти, куда поместится та же сотня CD.

Коммерческая flash-память (перезаписываемая, полупроводниковая, энергонезависимая с возможностью мгновенного «стирания» информации) появилась в середине 90-х годов прошлого века, но долго была дорогой и не слишком доступной. Лишь в начале нынешнего века она резко подешевела и сначала стала широко использоваться в качестве популярной замены дискетам. Для этого к плате flash-памяти достаточно приделать крохотный контроллер и USB-разъем, и вот уже устройство размером с зажигалку успешно заменяет целую коробку дискет и по скорости обмена данными с компьютером опережает дискету в сотни раз. Оснастить такой приборчик входом для наушников и несложным «софтом» для проигрывания аудиофайлов, которые так легко скачать с компьютера, технически совсем просто и недорого (в таком плеере подавляющая часть стоимости приходится на память, а не на прочую «обвеску»). Что и случилось — на рынок хлынул вал дешевых крохотных аудиоллееров.

За последние 10 лет размер ячейки памяти уменьшился раз в 20, цены сильно упали. Теперь такой плеер может позволить себе практически любой. Но если большую часть стоимости составляет сама память, а преимуществом этого типа памяти является невыносимая легкость записи-перезаписи, то почему бы не добавить еще несколько простых функций, которые не сильно удорожат прибор, зато резко повысят его потребительскую ценность? Современные технологии позволяют построить FM-приемник в объеме спичечной головки: и вот уже в нашем типовом flash-плеере появился встроенный радиоприемник. И диктофон, чего уж зря месту пропадать в корпусе? И раз плеер пишет звук на лету, перевоплощаясь временами в диктофон, то пусть это делает и с радио, чего уж там. Так в течение пары лет та самая «зажигалка», которой заменили дискету, вдруг стала многофунциональным устройством.

Параллельно «зажигалке» развивались и «девайсы», построенные на привычных жестких дисках-винчестерах, только совсем небольших. Самый яркий представитель этого клана — семейство iPod; куда менее известно (хотя, наверное, заслуживает большего) семейство Archos. Пусть миниатюрный жесткий диск и ненамного крупнее flash-памяти, но изначально на корпусе таких плееров было достаточно места для жидкокристаллических дисплеев, которые помогали справляться с плейлистами, размещением файлов по разным директориям, управлением функциями и пр. А если есть дисплей, почему бы не просматривать на нем и фотографии? А видеофильмы чем хуже? К настоящему моменту устройства на мини-винчестерах окончательно стали мультимедийными и используются как видео- и аудиоплееры, сближающиеся по своим возможностям с мини-компьютерами (РDA или КПК). Многие из них легко подключаются к большим мониторам (компьютерным или телевизионным), если фотографии или фильм хочется посмотреть с удобством. А десятки гигабайт музыки можно «пустить» через домашний аудиоцентр.

У мини-компьютеров, пожалуй, самая долгая история — за точку отсчета обычно принимают выпущенный в марте 1994-го компанией Apple наладонник Newton. Чуть позже появились изделия компании Palm (это слово надолго стало нарицательным для обозначения карманных компьютеров), потом в гонку включились все крупные производители электроники. Современный КПК (PDA) представляет собой полноценный компьютер, просто у него экран небольшой и клавиатура не очень удобная. Однако роль хранилища информации, в том числе и аудио/видео, особенно с дополнительной картой памяти, он вполне способен исполнить.

Сотовые телефоны тоже сильно изменились за последнее десятилетие. Функция дозвона и ответа на входящие звонки, когда-то бывшая единственной, стала всего лишь «первой среди равных», а эволюция аппаратной и программной составляющей телефонов постепенно превратила их или в телефоны-фотокамеры-аудиоплееры, или 8 коммуникаторы — этакий гибрид телефона и мини-компьютера.

Наконец, последний перспективный ряд устройств, который послужит одной из составных частей нашего будущего супергибрида, — это фотоаппараты и видеокамеры. Не будем говорить про пленочные — они почти умерли, их производство стремительно сокращается. Впрочем, пленка все равно не смогла бы участвовать в постройке гибрида: слишком уж она много места занимает в корпусе. Цифровые фотоаппараты и видеокамеры постепенно сближаются по характеристикам, редко на каком современном фотоаппарате нельзя отснять видеоролик, и наоборот. Рано или поздно они, конечно, сольются в одно устройство (в первую очередь речь идет о любительской технике, разумеется). Этот класс устройств отдаст будущему гибриду оптику и светочувствительную матрицу — ключевой элемент, отличающий цифровой аппарат от прочих электронных игрушек (остальное большей частью совпадает).

Мы намеренно не станем затрагивать тупиковые ветви развития цифровой техники. Скажем, мобильные DVD-плееры, которые покупают лишь затем, чтобы посмотреть фильм в самолете или поезде. По размерам они похожи на мини-ноутбук, однако не обладают и десятой долей его возможностей. Или, скажем, целый ряд ложных протуберанцев, выброшенных в период бурного развития flash-памяти, например встраивание многомегабайтной памяти в наручные часы. Зачем нужна память в часах, если ее будет достаточно в лежащем в кармане супергибриде?

Итак, из простого и понятного потребительского набора конца 90-х годов (сотовый телефон, КПК, часы, электронный переводчик, пленочные фотоаппарат и видеокамера, CD-плеер, домашний пленочный видеоплеер, flash-карта вместо дискеты) мы пришли к совсем другому набору с другими функциями. Однако устройств все равно слишком много для пары карманов, их функции во многом взаимно пересекаются, а память у всех вообще одна — цифровая, вместо того чтобы держать дома десять пылесосов, мы обычно ограничиваемся всего лишь одним корпусом с мотором и шлангом, к которому можно присоединить десяток насадок. Гигантский набор цифровых игрушек по тем же причинам — всего лишь временное недоразумение, мыльный пузырь. Когда он оглушительно лопнет, из очистительного взрыва родится «универсальный коммуникатор».

Так что же он будет собой представлять? Сложно точно предсказать, какого типа будет в нем цифровой носитель, однако у flash-памяти теоретически больше шансов в конце концов победить, потому что в ней нет движущихся частей и, следовательно, меньше вероятность поломки. Итак, корпус размером примерно с современный смартфон, память в сотни гигабайт, функции телефона, интернет-терминала, мини-компьютера, диктофона, аудиопроигрывателя, фото- и видеосъемки будут базовыми, вес примерно 150—200 г (вряд ли в ближайшие лет 10 удастся кардинально облегчить такой аппарат). Поскольку в качестве мобильного телефона такой корпус все же великоват, он будет снабжаться небольшой беспроводной клипсой с динамиком и микрофоном. В качестве опций к гибриду будут прилагаться большой сворачиваемый дисплей (на основе технологии «электронной бумаги») и такая же сворачиваемая клавиатура. Впрочем, клавиатура может быть и проецируемой, лишь бы под руками была какая-то твердая поверхность (действующие образцы уже имеются). Да и экран, конечно, может быть проецируемым прямо в воздух (но не через 10 лет, а, скажем, через 20—25). Очень быстро наш супергибрид-коммуникатор превратится лишь в небольшой корпус с цифровой памятью, оптикой и несколькими практически невесомыми устройствами ввода-вывода. И будет, наконец, помещаться всего в один карман. Мы еще это застанем.

Егор Быковский