Продолжение романа «Робин Гуд с оптическим прицелом. Снайпер-попаданец». Роман Гудков уже понял, куда он попал, и за кого именно его все принимают. Но он даже предположить не мог, какие события ожидают его впереди…
Всю жизнь, сколько себя помню, мне снились сны. Одни были отражением происходящих со мной горестей, другие же — предвестниками будущих тревог и забот. А вот легкие грезы посещали меня редко. Тем удивительнее был сон сегодняшний — долго еще после пробуждения я словно продолжала видеть его, но так и не поняла — к добру он был мне послан или к худу. Мне снилось, будто бы я снова в Акре, рядом Джоанна, мы сидим в какой-то прохладной зале, украшенной нежными шелками, и смотрим на бассейн с золотыми рыбками. Журчит вода, и вокруг разливается такая нега, что лень пошевелить рукой… Вдруг в наши покои стремительно входит Ричард. От неожиданности я вскрикиваю, но он с такой радостью и нежностью на меня смотрит, что я чуть не плачу от счастья. Дождалась, Господи Боже, дождалась! И тут я понимаю, что это вовсе не Ричард, а совсем другой мужчина, хоть на него и чем-то похожий, только моложе. Я слышу, как кто-то тихо говорит мне: «Посмотри получше, королева, не попробуешь — не узнаешь!» Оборачиваюсь и вижу Юсуфа: он лукаво улыбается и протягивает мне ярко-красное яблоко. Я беру это яблоко из его тонких смуглых пальцев, а он, все также улыбаясь, отходит в сторону и тут же пропадает с моих глаз…
Я долго не могла отделаться от мыслей об Акре, о моем муже, и обо всем, что между нами произошло. Какая-то неясная тревога не давала мне покоя, и в то утро у меня буквально все валилось из рук. Начала вышивать — уколола себе палец, и капля крови упала на фигурку рыцаря, готовящегося к схватке с драконом. Я не успела вышить его левую руку, а теперь получилось, будто он ее уже лишился… Пыталась читать, но «Слова» Григория Богослова навели на меня такую тоску, что я закрыла книгу. Принялась за письмо Джоанне, но смогла вывести лишь пару строк… Странный сон будто сообщал мне что-то, чего я не в силах была понять. А моей дорогой Джоанны не было рядом. Вот уж кто мог бы мне помочь, да и просто выслушать, наконец! Ну что ж, в такие минуты остается только ждать, когда все уладится… так или иначе. А ждать я умею — мне к этому не привыкать.
И тут в дверь мою постучали.
— Вы позволите, Ваше Величество?..
Мать-аббатиса? Вот неожиданность! Я неоднократно выражала ей благодарность за гостеприимство, и, кажется, мы обе порядком устали от этих церемоний. Последнюю неделю она заходила лишь пожелать мне доброго утра… Но сейчас на лице ее было написано такое волнение, что я не знала, что и подумать!
— Проходите матушка, присаживайтесь и рассказывайте, что вас так встревожило? — я любезно указала настоятельнице на обшитую итальянским бархатом скамеечку. Что же все-таки произошло? Я решила повести разговор в шутливом тоне, справедливо рассудив, что выказать свою тревогу я еще успею:
— Не прислал ли наихристианнейший король Филипп за мной, дабы сильнее уязвить моего царственного супруга? Не ожидает ли меня заточение в каком-нибудь мрачном замке?
— Ах, Ваше Величество — мать-аббатиса уловила иронию моих слов и позволила себе слабую улыбку. — Король Франции достаточно рыцарственен и достаточно куртуазен, чтобы не переносить вражду с мужем на его жену. Но, хвала Небесам, ничего подобного не случилось. Однако я действительно обеспокоена… — тут она быстро облизнула губы, словно они у нее пересохли, — В наш монастырь прибыл посланец… — аббатиса судорожно вздохнула, будто бы не решалась произнести дальнейшее — … от вашего венценосного супруга, короля Ричарда. Посланец настоятельно просит свидания с Вами, заявляя, что не покинет аббатства до тех пор, пока не получит такой возможности.
Вот это была новость так новость! То, что я не нужна Ричарду, стало мне понятно в первый же месяц нашего брака. Даже когда я была рядом, он обо мне и не вспоминал… А что ж теперь? Ясно, что о нежных чувствах речь не идет… Неужели хочет, переборов отвращение, еще раз попробовать завести законного наследника? Не поздновато ли ты спохватился, мой дорогой муженек? Конечно, я еще достаточно молода, но вот, боюсь, что возбудить в тебе желание мне не удастся. К тому же, если хотят иметь законных детей, вряд ли занимаются этим через посланца. Понятно, что дело в другом. Но в чем? Это мне и предстояло узнать.
— Просите его ко мне, мать-аббатиса. И распорядитесь подать нам обед. Наш гость наверняка устал с дороги и не откажется разделить мою скромную трапезу…
Аббатиса удалилась. У меня было всего несколько мгновений до прихода гостя. Я не стала прихорашиваться — решила встретить его такой, какая есть, чтобы он не подумал еще, а тем более не передал Ричарду, что я специально наряжалась к его визиту. Так что я просто уселась в кресло и попыталась дышать как можно ровнее, чтобы не было заметно, насколько я взволнована.
А вот и он — черноволосый анжуец, с румянцем во всю щеку. Довольно красив, но на незнакомца из сна ни капли не похож. Во вкусе Ричарда, что и говорить… Кажется, я встречала его в Святой Земле. Как же его звали… что-то на «б»… Бертран?… Бурбон?… нет, не помню, а переспрашивать у него явно ни к чему. Кстати, это не он ли посвятил мне какую-то удивительно тягучую скучную оду?..
Тем временем гонец поклонившись протянул мне письмо, запечатанное личной печатью Ричарда:
— Ваше Величество! Вы знаете меня лично, и мой добрый король Ричард посчитал, что это будет надежнее любых верительных грамот.
Было видно, что он не может скрыть своего нетерпения и ждет, что я тут же примусь за чтение. Как бы ни так! Не стану я при посторонних читать столь важные бумаги. Вместо этого я отложила письмо в сторону и любезно пригласила его к столу, где и начала разговор о том, о сем…
Я видела, что ему этот разговор в тягость — видно, не часто ему приходилось вот так запросто беседовать с королевами, и к тому же это наверняка расходится с приказом, полученным им от своего сюзерена. Но именно поэтому я и занимала его разговором. Ричарду нужен ответ как можно быстрее? Ну, что ж, пусть подождет. Насколько помнится, ожидание быстро выводит его из себя…
Покончив с обедом и заверив посланца, что ответ не заставит себя ждать, я наконец-то осталась одна. У меня дрожали руки, и не хватало сил распечатать письмо. Кое-как сломав печать, я развернула послание моего дорогого супруга. О да, это писал он — его манеру ни с кем не перепутаешь! Столько цветистых комплиментов, велеречивых оборотов и нежных двусмысленностей написать под силу только ему. Но вот если убрать всю эту красоту, что же остается? Ответ был прост: моему дорогому супругу нужны были деньги. А я-то размечталась! Деньги, деньги… Без них не обойтись даже королю. Если учесть, что в течение двух лет, прошедших с нашей последней встречи, он не написал мне ни слова, деньги ему нужны были позарез. И взять их, видимо, больше было негде…
Он умолял меня продать полученный в наследство Монреаль, подкрепляя свою просьбу рассказами о том, какую неземную любовь он ко мне испытывает на самом деле. И что только роковые обстоятельства помешали ему выказать всю свою страсть и нежность на деле. Все это было в высшей степени куртуазно изложено, да только я — не глупая рыба тунец, и дважды на одну и ту же приманку не клюну! А он, видно, совсем забыл, какая я, раз рассчитывал поймать меня на такую наживку. В прежние времена он хотя бы помнил, что я отнюдь не глупа.
И что прикажете делать? Продать Монреаль? А ради чего, вернее — ради кого?! Ради человека, который повернулся ко мне спиной чуть ли ни в первую нашу ночь?
Не продавать Монреаль? И заслужить славу изменницы, неблагодарной и неверной супруги, которая бросила своего мужа-героя, символ рыцарства в трудную минуту? О, я хорошо знаю коварство и жестокость всей семейки Плантагенетов! Уж они постараются, чтобы о моем отказе стало всем известно! И известно именно в той версии, которая будет им на руку. От их черного семени всего можно ожидать… Во всяком случае, мне бы очень не хотелось, чтобы трубадуры распевали канцоны и сирвенты, посвященные «несчастному христолюбивому королю Ричарду и его жестокосердной супруге Беренгарии»…
Надо было что-то придумать… Но ничего в голову не приходило.
Всю ночь я не смыкала глаз. Сколько раз принималась за ответ и снова соскабливала написанное — и не передать… Наконец, ответ был готов. Он был полон нежности и куртуазности, содержал множество заверений в любви и преданности… но в нем не было ни одного конкретного слова о том, что я собираюсь делать с Монреалем. Конечно, если придется, я с ним расстанусь, но уж не так легко, как мог подумать мой дорогой муж. Вот только защитников у меня нет — разве что тот неведомый мне рыцарь из сновидения?..
Посланец, еще более румяный после крепкого сна и сытного завтрака, отбыл восвояси. А я принялась за прерванное вышивание. Капля крови, упавшая вчера на бедного рыцаря, побурела, и я без всякого сожаления укрыла ее стежками из ярко-синего шелка. Мой рыцарь приобрел не только новый плащ, но и недостающую левую руку, и опять был готов к схватке с драконом… Как жаль, что с моими врагами нельзя справиться при помощи иглы и ниток!
В тот день, когда в мой лагерь прибыли посланцы тамплиеров, я окончательно понял: от короны я смогу отвертеться только в одном случае — если убьют ДО коронации. Раз уж такие крутые гаврики, как Рыцари Храма — а я еще по «Айвенго» помню, что это были серьезные ребята! — явились ко мне с выражением покорности… Да я здесь оказывается круче самой крутой горы! Разве что до Эвереста чуть-чуть не дотягиваю, а так…
Правда, насчет «покорности», это я малость приврал. Храмовники явились скорее договориться. По принципу «Ты — мне, я — тебе»…
— …Ваше высочество — проникновенно вещал мне рыцарь с непроизносимым именем и еще более непроизносимой должностью, звучащей как «гондольер» — наш магистр Лука Бомануар направил нас к вам с единственной целью: ваш венценосный отец, пребывающий ныне в Анжу, несправедливо поступил с нами — своими верными союзниками по Крестовому походу, и потому мы просим вас…
Ага! Знаю я этих «верных союзников» и эту несправедливость! Один Бриан де Буагильбер чего стоил! Как Айвенго подставил, гнида казематная!..
Должно быть, последние слова я произнес вслух, потому что тамплиер немедленно воспрянул:
— Как, ваше высочество, вы знали моего брата, несчастного Уилфреда? Должно быть, вы встречали его в Святой Земле?
Я не успел ответить, как откуда ни возьмись вынырнул мой «замполит» — «смиренный епископ Адипатус», в просторечии — отец Тук.
— Встречались мы — я и его высочество, с рыцарем Айвенго, — сообщил он, задумчиво почесывая обширное чрево. — Что и говорить: рыцарь был — хоть куда!
— Истинный воин храма, достойнейший в свите маршала Иерусалимского Королевства… — В словах тамплиера послышалась, однако, нотка сомнения, — Во всяком случае, мне так говорили…
— И рекли святую истину, — убежденно заявил фриар Тук, оставив в покое живот и переключившись на бока. — Первый на поле брани, да и на пиру не знал равных!
Должно быть последним утверждением замполит попал в точку, потому что храмовник заметно расслабился:
— Да, он любил вкусно поесть…
— И вкусно попить!..
Нет, святой папаня точно не уймется! Ну что он лепит, какой Айвенго?!
Храмовник тем временем продолжает:
— И вот моего брата, доблестного Уилфрида Айвенго — надежду и опору рыцарей Храма убивает на поединке этот выскочка, этот анжуйский любимчик вашего отца — Бриан де Буагильбер!
От такого поворота событий я обалдел на столько, что смог лишь выговорить:
— Мать моя…
Мне показалось или нет, что тамплиер как-то удивленно взглянул на меня? Наверное показалось, тем более, что в беседу тут же вмешался отец Тук:
— Чума на него! Да разверзнется земля под грешником! Да преломятся в бою его копье и меч! — вот далеко не полный список проклятий, которые «епископ из Святой Земли Адипатус» щедро высыпал на здешнего Буагильбера. Храмовник внимал с выражением благочестивого восторга на лице…
Однако, пора бы вернутся к нашим баранам:
— Так что же предлагает мне магистр английского Храма, блистательный Лука Боманур? И прошу вас как брата моего боевого товарища: говорите прямо и без околичностей. Как солдат солдату…
Тамплиер внимательно посмотрел на меня, затем подозвал своих товарищей. Посовещавшись о чем-то, они встали передо мной в шеренгу и…
— Ваше Высочество! Магистр поручил передать вам, что если вы решитесь пойти путем своего царственного родителя, то в обмен на новые гарантии неприкосновенности собственности Храма и три замка по нашему выбору, Орден готов оказать вам потребную помощь золотом, оружием и людьми. Буде вы согласитесь на эти условия, магистр просит вас указать место и время для встречи, на которой будут подписаны соответствующие грамоты и принесены соответствующие клятвы и присяги.
Не понял? Господа храмовники ждут, что я в Крестовый поход пойду? Ага, щаз! Вот только шнурки поглажу!..
Вот именно это я и собирался изложить посланцам Ордена, но тут…
С отца Тука неожиданно слетел его сонный вид, он перехватил поудобнее свой здоровенный посох с золотым набалдашником и так взмахнул им над головами рыцарей, что те аж присели.
— Нечестивцы! Как смеете вы склонять его высочество принца Робера к нарушению заповедей Божьих?!! — загремел над поляной его могучий бас. — Разве не сказано в писании: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе»?!! Или же вы взыскуете погибели нашего принца, что призываете кары небесные на его юную главу?!!
Господи! О чем это он?!
Я огляделся в недоумении… Мама моя, к сожалению, не королева! Гляди-ка, что творится?!!
Мой дражайший тесть, шериф Нотингемский, подошел поближе и всем видом своим выражает крайнее неодобрение. С ним парочка его баронов, которые, видимо, тоже не в восторге от речей храмовников. Но это еще что! Тут же поблизости нарисовались Маркс, Энгельс и Малыш Джонни. Энгельс порывается что-то сказать, и, судя по его виду, это что-то будет нечто крайне неприятное для тамплиеров, если только не оскорбительное. Маркс без всяких околичностей взял на изготовку свой лук, а Маленький Джон — здоровенную хреновину, представляющую собой гибрид молота, топора и копья… Да что они — белены объелись, что ли?
Храмовники тоже пришли в себя после внезапного наезда святого отца и кажется собираются, в случае чего, продать свои жизни подороже. Так, пора это кончать…
— А-атставить! Маркс, Энегельс — бегом по своим подразделениям! Отец Адипатус, Маленький Джон — ко мне. Остальные — р-р-разойдись!
Командный голос выработанный в двадцатом веке как всегда оказал на жителей средневековой Англии волшебное воздействие. Маркс и Энгельс исчезли с такой скоростью, что можно считать буквально растворились в воздухе. Тестюшка с присными тут же сделали вид, что они вообще не при делах и просто подошли полюбопытствовать: а кто это тут шумит? Храмовники мгновенно расслабились, опустили щиты и как-то значительно отчетливее задышали. А возле меня оказался Малыш Джонни во всей своей двухметровой красе и брат Тук, весь красный от праведного гнева и утреннего бочонка мальвазии:
— За мной!
Мы уже вышли за пределы лагеря, когда я, наконец, соизволил остановиться. А то необъятный святоша начал стонать очень уж громко…
— Ну? И как прикажешь тебя понимать, святой отец?
Бывший монах, самопровозглашенный епископ, отдувается, вытирает пот со лба а потом хрипло басит:
— Горло бы промочить…
— Ща я его те промочу… Джонни! Макни-ка святого отца в это ручей!
Мой бравый адъютант немедленно приступает к выполнению поставленной задачи и, несмотря на жалобные вопли брата Тука, несколько раз полностью окунает его в воду.
— Ну, теперь ты протрезвел? Говорить можешь?
Тот вытирает ладонью мокрое лицо, затем укоризненно смотрит на меня:
— Если бы у меня и были сомнения в твоем происхождении, мой принц, то теперь они бы окончательно развеялись. Сколько доброго вина я перевел зазря! — Он сокрушенно вздыхает, — Придется все начинать сначала.
— Да ради бога! — Вина в лагере — с избытком. — Только сперва объясни: чего ты на храмовников взъелся? Мужики присяги готовы принести, клятвы, людьми помочь…
— Да ты что, твое высочество?! — Толстяк уставился на меня с нескрываемым испугом, — Они же предлагают на Ричарда напасть! Или ты?…
Он глубоко задумывается, его взгляд становится заинтересованным:
— А в самом деле? Король из тебя выйдет — ого-го! К баронам — справедлив, вон хотя бы тестя твоего взять, к народу — милостив… А, Джон?
Он поворачивается к Малышу. Тот чешет в затылке огромной лапищей:
— Ну… Так, эта… Оно, конечно… — выдает он наконец. Потом вдруг интересуется, — А что, наш-то король, помер, что ли?
— А хоть бы и нет? Робер решил на престол взойти, чуешь, Джонни? Ох, быть мне в Кентербери… Ну, что смотришь на меня коровой, светлость твоя, будущий граф? Или, ваше величество, герцогом его сделаешь?
От этих слов Джонни смущенно ухмыляется, а я начинаю понимать, что окончательно сошел с ума. Я когда говорил, что на трон хочу?..
Но аббат Тук наконец соизволяет объясниться. Оказывается, Ричард Львиное Сердце, еще не будучи королем, воевал со своим папашей — тогдашним королем, Генрихом II. И папахен его от этого и помер, после чего Ричард на престоле и оказался. А храмовники — добрые ребята! — предлагают мне повторить путь Ричарда, полагая, видимо, что сыночек от папы недалеко ушел. Дела…
Нет, а в самом деле?! Мне тут тесть порассказывал, какой Ричард был на самом деле король. Хотя что можно ждать от человека, у которого в оруженосцах — или кто он там? — сам Бриан де Буагильбер ходит. Скотина преизрядная! Ну и черт с ним, решено! Будем в короли пробиваться. Правда, там еще принц Джон имеется, ну да где наша не пропадала? Наша пропадала везде!
Со стен почти готового замка Шато-Гайар открывался прекрасный вид: нормандские равнины, позолоченные дыханием надвигающейся осени, песчаные холмы, то тут, то там открывавшие взгляду свои золотые бока и облака в безбрежной синеве, осыпанные золотом заходящего солнца… Всюду золото, золото, золото… И только у меня его нет! Хотя мне оно куда нужнее!..
Война… Честное, откровенное, истинно мужское дело. Хотя многие его позорят. Филипп… Негодяй, нарушивший слово — священную клятву не нападать на мои владения, пока я — в походе… Захватил Жизор — подло, подкупом, словно продажная девка, ткнувшая исподтишка ножом спящего шкипера… Но я сумел ему ответить — да так, что французская шлюха теперь сидит в углу и размазывает слезы по окровавленной морде! И новый замок построю, и старый отберу…
И вот ведь именно сейчас, когда предатель Филипп — будь он проклят, неверный! — еле держится, когда еще одно, последнее усилие, и королевство Франция падет к ногам Анжу, когда Бодуэн Фландрский отринул присягу Франции и заключил со мной союз, а заморыш Генрих все еще решает, чью сторону ему выгоднее принять… Раймунд Тулузский удовлетворен браком с моей сестрой, и теперь мы — союзники… Ад и дьявол! Осталось совсем чуть-чуть, еще одно усилие, и Европа падет в мои руки точно спелое яблоко…
И всего-то нужно каких-то несчастных четыре… ну, пусть пять тысяч марок и все! Все! Когда Европа у моих ног, а Салладин — мой благородный враг, переселился в мир иной — да упокоится он с миром! — долго ли продержится Иерусалим? Месяц? Два? Года, во всяком случае, на всю Святую землю достанет вполне. Но именно тогда, когда золото нужнее, чем вода в пустыне, когда нужно срочно призвать тысячи три-четыре здоровых брабансонов, выплатить фьефы молодцам-бретонцам, нанять тысячи две валлийских сорви голов, пригласить два-три копья бешеных наваррцев и хотя бы одну бандеру неистовых басколей — именно сейчас его и нет!
Эта унылая дура — моя дражайшая женушка, у которой я попросил — в кои-то веки раз! — помощи… Хоть какая-то от нее была бы польза! Ну что ей стоило продать этот чертов Монреаль кастильцам? И что особенно обидно: кастильцы были готовы купить эту крепость за любые деньги! Еще бы! При их-то отношениях с Наваррой…
Я написал этой горной козе письмо, в котором совершенно искренне объяснил свои резоны и попросил помочь. Ведь она — жена мне, королева! Разве не для нее было сказано в Святом Писании: «Жены, повинуйтесь своим мужьям, как Господу»? Разве не она сказала перед алтарем: «…обещаю хранить тебе верность в счастии и в несчастии…»? И где же эта хваленая верность? Где?! Сегодня утром мой оруженосец де Буагильбер привез ответ, в котором было все, кроме самого главного: когда она даст мне эти деньги?!!
А ее еще считали умной девицей! Даже Саладин восхищался ее мудростью! Вот не понимаю — за что? Она ведь не может понять даже такой простой вещи, что для войны и политики мужу нужны деньги!..
От досады я стиснул камни стены так, что побелели костяшки пальцев. Неужели не ясно, что своей невыносимой скупостью она может разрушить столь великолепный замысел. Недалекая курица!..
Впрочем, незачем считать ее Господом над Вавилонской башней. Не дает денег? Не надо! У меня еще есть мой Остров. Конечно, там ужасный климат, отвратительная пища, плохенькая охота и, разумеется, от всего этого — пресквернейший характер у жителей. Но это меня особо не заботит: главное, что у них есть деньги!
Мой единокровный братец Вильям уж наверное выколотит их этих прижимистых сквайров и йоменов такие нужные нам кроны, пенсы, фартинги и сложит их в полновесные марки. И тогда — вперед, на восход солнца!..
— Сир?
— А?
Передо мной стоит один из моих оруженосцев — юный Фиц-Урс:
— Сир, приехал посланец от графа Солсбери. И у него срочные известия…
Срочные? Проклятье, неужели Длинный меч тоже, как эта наваррская дура?..
— Давай его сюда! Быстро!
Но тот уже и сам торпится, да так, что аж спотыкается на лестнице…
— Ваше Величество! Граф Солсбери шлет вам заверения в своей преданности!
— К черту заверения! Скажи, мальчик, Вильям собрал деньги?!
— О да, сир, но… — он протягивает мне письмо Длинного меча.
Я срываю кинжалом печать… Та-а-ак… Что?.. Мятеж?!. Бастард?! Самозванец?!!
— Все ко мне!.. Сюда!.. Измена!..
…Ну, и дела! В своем послании Вильям сообщал мне, что на севере Англии начался мятеж, охвативший уже три графства. И возглавляет его человек, носящий неизвестный мне немыслимый титул — Робер фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран граф Монте-Кристо! — в котором самым замысловатым образом переплелись анжуйские, наваррские или кастильские, вероятно готские или фризонские и даже латинские слова. И этот невероятный незнакомец имеет наглость утверждать, будто он — мой сын!
Далее шло подробное сообщение о боевых успехах этого самозванца, расписанных такими красками, словно сводный братец был приближенным этого графа Монтекристо, а не моим! Хотя, если честно, победы того стоили! Этот негодник, несмотря на относительно юный возраст — Вильям сообщал, что на вид ему не более двадцати, — умудрился сколотить отряд, спаянный такой железной дисциплиной, какой не было даже у брабансонов. Половину отряда составляли, вероятно, валлийские стрелки, вторая состояла из пеших копейщиков, а всего отряд насчитывал не более пяти сотен. И с этими скромными силами де Каберне наголову разгромил рыцарский отряд под командой Гисборна — того самого, что в свое время отличился под Акрой! Сам Гисборн еле спасся, а мятежник, пополнив свои войска в Нотингеме, двинулся дальше. Он, шутя, смел несколько отрядов, высланных против него Длинным Мечом, и теперь является фактическим главой трех северных графств.
Прочитав про Нотингем и его шерифа, я, было, вспомнил своего подлейшего братика Джона. Помнится, его сторонники как раз и держали этот город. Но Вильям считал, что самозванец не был связан с Джоном — наоборот, он активно перетягивал на свою сторону его приспешников!..
И вот тут меня словно бы ударили булавой по шлему! А ну-ка… «Высокий, волосы темно-русые… мастерски владеет мечем, луком и кинжалом… непревзойденный наездник: в Нотингеме демонстрировал сарацинскую выездку… воины боготворят его…» А как там звали эту… ну, мы с ней еще на охоте познакомились?.. Святой Андрей, она еще потом за этого… наваррца, кажется… вышла… или он ее украл?..
Если вдуматься, то почему бы этому молодцу и не быть моим сыном? Ведь вот была Бьянка — говорили потом, что она от меня понесла… И еще была эта… которую потом наваррец… нет, он точно на ней женился!.. А еще тогда, совсем давно, как же ее звали? Матушка потом ее прогнала, когда выяснилось, что она — непраздна… И увезли ее в замок на Остров… Да, точно! А волосы у нее как раз были темно-русые… Мой сын? Мой! Еще бы! В меня пошел: силен, умен, боец!..
И что же он хочет, мой неизвестный мне сын? Ну-ка, ну-ка, где это тут было? Вот оно! «…утверждает, что Вы, сир, передали ему власть над Англией, которой принц Джон владел незаконно…»
Так он власти над Англией хочет?! Всего-то?!!
Надо немедленно отписать Вильяму и этому Робберу фон что-то де где-то… Пусть правит, раз хочет! Заплатит мне шестьдесят… нет, шестьдесят пя… нет, семьдесят тысяч марок, принесет омаж и пусть правит себе, раз ему охота! Только пусть еще воинов даст… А впрочем, если ему захочется, может и со мной в поход пойти — хороший воин лишним не бывает! Да за семьдесят пять тысяч северных марок я его наследником сделаю: пусть Джон побесится!..
А Вильям пусть не лезет — не ему вставать на пути моей крови! Пусть лучше договорится с этим Нопассараном… И деньги пусть быстрее привезет!..
— Эй, кто там?! Огня, пергамент и чернила мне! Живо!..
…Манор семейства Тайбуа уже неспешно дымился, а мои бойцы еще продолжали таскать разнообразные трофеи. Я лениво поковырял носком сапога землю. Скука…
Семейство Тайбуа состояло в близкородственных отношениях с Гаем Гисборном и рассчитывать на их верность и преданность «новому порядку» было бы, по меньшей мере, неразумно, но этот замок нам был нафиг не нужен. Во всяком случае — сейчас. Большого отряда у Тайбуа не было, да и манор их стоял в стороне от дороги, которую мы собирались плотно оседлать на случай всяких нежелательных визитов с юга, но Энгельрик уж очень просил. Понять его было несложно: именно из-за терок с Тайбуями он и оказался в лесу, в банде папашки Хэба.
Наш аббат Тук, правда, подшучивал над Энгельсом, заявляя, что если бы не скоропостижная кончина Тайбуевого старшего сына, случившаяся аккурат во время его горячей встречи с Энгельриком, то сын сэра Ли никогда бы не встретил принца — меня, то есть. А за такую встречу, вещал наш «замполит», надо не замки жечь, а всю жизнь всех Тайбуев испанским вином поить и жареными гусями кормить…
Энгельрик в принципе не спорил с монахом, соглашаясь, что встреча действительно была ему очень на пользу. Он даже как-то обмолвился, что обязательно будет поить всех членов фамилии Тайбуа до смерти, но лицо у него было при этом такое, что я сразу понял: Тайбуям такое угощение не понравится. Собирался ли Энгельс вливать в захваченных Тайбуев вино, пока те не лопнут, или решил просто и без затей утопить их в подходящей бочке с вином, я не знаю, и не узнаю уже никогда. Последний Тайбуй погиб во время штурма донжона, схлопотав в горло стрелу из «идеального убийцы». А нефиг было каменюгой в моего Энгельса метиться! Участь остальных Тайбуев была аналогичной, так что жестоким планам Энгельрика-мстителя не дано было осуществиться. Зато теперь пожинаются плоды победы. Серебро, оружие, одежда, харчи, несколько очень хороших боевых коней и два десятка рабочих лошадок… Все это хорошо, но… скучно. Скучно!
— О чем задумался, сыне?..
Папаша Тук! Как всегда прибыл в самый подходящий момент. И как ему, интересно, объяснить, что я думаю о Великом Октябре, о партии большевиков и о том, что мои действия в сравнении с ленинскими пока сильно проигрывают? У них-то партия была, общая идея, так сказать, а у меня? Бароны на крестьян волками смотрят, те баронов хоть сейчас на вилы подымут, наемникам вообще кроме денег ничего не интересно…
— Не о том ли, что людей своих объединять надо, а слова истинного для того найти не можешь?
Б… лин горелый! Товарищ замполит, а ты, случаем, не Кашпировский? Телепат, телепать твою!..
— Примерно об этом самом и думаю, отец Тук. Только вот ничего не придумывается…
Аббат тяжело вздыхает:
— Сразу видно, что отец твой — простятся ему все грехи его! — не утруждал себя заботами о твоем воспитании в лоне матери нашей — святой апостольской церкви, налегая, в основном, на воинские науки, — он задумчиво чешет брюхо, потом — затылок, потом — снова брюхо. — Но если ты пожертвуешь в пользу смиренного служителя церкви бочонок того замечательного розового испанского вина, которое подарил нам нехристь Исаак — я, так уж и быть, наставлю тебя на путь истинный…
Я оставляю на совести брата Тука утверждение «подарил». Впрочем, от встречи со мной Исаак, пожалуй, сохранил не самые плохие воспоминания. Да уж, есть что вспомнить…
— …Робин! Робин! — Скателок, недавно получивший звание сержанта, влетел в шатер, словно наскипидаренный. — Там!.. Там!.. Евреи!..
Я обвел взглядом сидевших в шатре. Вроде бы евреи в то время были ребятами мирными, в войнах участия не принимали и Моссадом не щеголяли. Так чего ж новоявленный сержант всполошился?..
— Так, отдышись и докладывай толком. Что за евреи, откуда евреи, зачем евреи и чего эти евреи хотят?
Бывший мельник, а ныне — сержант непобедимого войска славного фон Гайаваты, обалдело уставился на меня, сглотнул и выдавил:
— Так ведь евреи же…
— Очень информативно, но это ты уже говорил. А что кроме?
— Так ведь ограбить… и вообще…
Так, я не понял! Тут что — филиал СС? Между прочим, у нас в спортзале висели фотографии чемпионов мира по стрельбе из лука, так в семидесятом был Шарон Либерман, я точно помню! Подумаешь, евреи!..
— Значит так, сержант Скателок! — тот моментально вытягивается. — Во-первых, не ограбить, а собрать дорожный налог в пользу революции. Во-вторых, что это ты понимаешь под «и вообще»?
— Так точно, собрать дорожный налог!
А дисциплину я в них, все-таки, вколотил! Ну-ну… Но не успеваю я как следует порадоваться, как глаза Скателока маслянеют, и он игриво добавляет:
— Так это… Там же девки с ними… и бабы молодые… И пожечь евреев доброму христианину куда как пристало…
— Чего?! — перед глазами встали фотографии Бабьего Яра. — Чего-чего?!!
— Ваше высочество, — вступает в беседу мой многомудрый тесть. — Уверяю вас, что причин для тревоги нет. Никто не осудит вас, если ваши воины слегка позабавятся с еврейками да и…
— Где?!! — заорал я, вскакивая на ноги. — Где ты видел этих евреев?!!
Ошарашенный Скателок не смог ответить, лишь, выпучив глаза, молча ткнул куда-то в неопределенном направлении.
— Покажешь?! — яростное кивание головой. — Коней! Джон! За мной!
И много через полчаса, мы вылетели на дорогу, где и разворачивалось действо…
Энгельрик, похохатывая, лез за корсаж платья яростно вырывавшейся черноволосой смуглой девушке, которую держали за руки двое бойцов из его взвода. Еще одна женщина, в темном платье дико визжала, лежа на спине в телеге. И было от чего: трое стрелков задрали ей на голову подол и теперь пытались растянуть в стороны ноги, которая она стиснула в отчаянной попытке защититься от насильников.
Основная часть взвода держала на прицеле слуг и возниц, среди которых испуганно жались еще несколько женщин, а группа в полдесятка бойцов во главе с ефрейтором Белоручкой развела костер, и теперь пыталась затащить в огонь ноги хрипящего старика в одежде черного бархата. Бедняга пробовал упираться, но один из воинов очень грамотно ткнул его тупым концом копья под дых, тот обмяк, но тут же рванулся с удвоенной силой — его ноги оказались в огне…
— А-атставить! Прекратить, мать вашу хребтом через колено!
Энгельрик мгновенно отпустил девицу, Белоручка с присными — старика, но насильники возле телеги замешкались, за что один из них и огреб мечом плашмя по заднице, и над дорогой взлетел недоуменный рев:
— А-а! Роби… то есть, ваше высочество, за что?!!
— За что?! — я соскочил с коня и подошел к нему вплотную. — Ах ты, фашик недоделанный!
Кулак, всаженный в «солнышко», отправил любопытного в глубокий нокаут.
— Кто-то еще что-то хочет спросить? — вопросил я максимально грозно, и повернулся к пострадавшим, в полной уверенности, что желающих не будет…
Но я ошибся. Первым решился Энгельс:
— Ваше высочество, а чего случилось-то?
— Энгельс, я ведь, вроде объяснял, — начал я сладким голосом, — что мы не грабим, и а взимаем налоги. И людей приказывал попросту не обижать, нет?..
Уловив оттенки, Джон шагнул ко мне поближе и поудобнее перехватил свой пелиакс. Это произвело обычное действие: строй чуть попятился…
— Так я предупреждал или нет?
— Предупреждал, — странно, но Энгельс не выглядел напуганным. Скорее — удивленным… — Но ведь это-то — евреи!..
— И что? Еврей — не человек, что ли?
— Так они же Христа распяли! — в голосе Энгельса зазвучал праведный гнев. — Деньги в рост дают, а потом грабят почище любого разбойника!
Я оглядываюсь. Старик успел подняться на ноги и теперь обнимал девушек, словно пытаясь закрыть их своим телом. Ткнув в него пальцем, я грозно рявкнул:
— Кто распял Христа? Этот? Он конечно старик, но когда распинали Христа, его еще и на свете не было. Или, может, кто-то из этих девчонок его распял? А на сиськах ты не иначе как гвозди для распятия искал? Вот видела бы Алька, чем ты тут занимаешься…
От последнего Энгельрик слегка побледнел и прошептал, подойдя поближе:
— Ромэйн, я прошу тебя хранить молчание… Зачем ей знать?..
— Ага, то есть мозгов у тебя хватает, чтобы понять, что непотребство творишь, а вот тормозов нет, так выходит?
Энгельс глубоко задумался, пытаясь сообразить: что такое «тормоза» и где они у человека находятся, а я тем временем обратился к взводу:
— Вы, сука, чего творите, муфлоны?! Молчать, уроды, я спрашиваю! Чего они вам сделали, чтобы так себя вести?! Козлы, млять!
Взвод всем своим видом выразил полное раскаяние. Несколько воинов на всякий случай опустились на колени.
— Значит так, дебилоиды: всем — три наряда вне очереди! Ефрейторам — трое суток ареста! Сержантам — пять! Энгельс — получишь отдельно. Вопросы?!
И снова я не ожидал вопросов. И снова ошибся…
— Ваше высочество, — робкий голос из строя. — А евреев… только этих нельзя, или вообще?..
— Вообще потому, что…
— …Нет ни эллина, ни иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос!
Во! Епископ Адипатус! Удивительно вовремя, честное слово! А то я бы сейчас им тут долго проповедь читал. Еще, глядишь, и Джону пришлось бы вмешаться…
Святой отец тем временем подходит к перепуганным евреям:
— Готовы ли вы немедленно принять святое крещение и отринуть свои заблуждения? — вопрошает он утробным басом.
Несчастные сжимаются еще сильнее и смотрят на него как крысы на гадюку. Но старик вдруг отчаянно шагает вперед:
— Нет! — каркает он. — Нет, не отречемся мы от веры своей и отцов своих, ибо…
Что «ибо», остается мне неизвестным, потому что брат Тук удовлетворенно кивает:
— Ну и пес с вами! — сообщает он. — Не хотите — не надо! За это — по марке с каждого, и катитесь! — Тут он спохватывается и добавляет, — После того, как налог заплатите, само собой…
А еще через полчаса я тепло прощался с купцом Исааком, его двумя дочерьми и многочисленной родней. Старик все порывался поцеловать мне руку, и путано объяснял, что я всегда могу на него рассчитывать, особенно, если понадобится занять денег или собрать сведения о противнике…
— Вся наша община поможет вам, ваше высочество — он чуть не плачет от избытка чувств. — Наш народ гонят все, а чем мы провинились перед другими людьми? Тем, что верим в истинного бога?..
— Слушай, Исаак. Мне недосуг вступать с тобой в споры о боге, да и желания большого тоже не имеется. Но вот что могу пообещать твердо: верьте, во что хотите — хоть в черта лысого! — никто вас не тронет! Я сказал!
— Ага, — рядом возникает фриар Тук. — Пошлину платите — и верьте на здоровьечко! Только платите…
…С тех пор Исаак регулярно поставлял нам провиант по не самой дорогой цене. Дважды он привез приличные партии оружия, в том числе — полторы сотни отличных валлийских луков; а один раз предупредил о приближении вражеского отряда. Причем сведения были настолько полными, что еще до встречи с противником я знал имена командира отряда, всех его рыцарей, всех оруженосцев, пажей и герольдов, и даже — некоторых пехотинцев…
— …Ладно, святоша, будет тебе бочонок. И олений бок в придачу. Излагай…
Отец Тук усаживается поудобнее, жестом предлагает мне присоединиться к нему и начинает:
— Тебе, Высочество, надо больше к слову божьему обращаться. Христос — он добрый был и справедливый. Как и ты хотел, чтобы зря никого не обижали. Так что ты всем скажи: ты — за царство божье на земле воюешь. А я, сирый, — он тяжело вздыхает, — рядом стоять стану, и как только почувствую, что надо — так враз тебе из писания святого что-нибудь и добавлю…
Он переводит дух, сдвигает свою тиару на бок и продолжает:
— Это все просто: к церкви — матери нашей возвращаемся. Всем говори: за Христа идем, за то, чему он учил, а не эти… — он делает неприличный жест, — в сутанах!..
…После того, как отец Тук закончил и отправился за своей честно заработанной наградой, мне осталось только почесать в затылке и выдохнуть. Да-а-а, уж… Да-а-а-а, уж!..
Папаша Тук предлагал, ни много ни мало — создать эдакую… секту?.. церковь?.. религию?.. Больше всего, к тому, что он предлагал, подошло бы слово «партия»! И ведь как все подвел, собака, демократ христианский! Значит: землю всю — королю, потому как земля — божье творение, и людям владеть ею не пристало. Крестьянам выдавать наделы в бессрочное пользование, и чтобы они все вместе все делали — ни дать, ни взять: колхозы! А рыцаря к ним — на кормление и общее руководство. Сдохнуть можно! Вот так, походя, этот толстый пьянчуга социализм изобрел, и никуда от этого не деться. И работать оно будет куда как классно! Ай да Тук, ай да сукин сын!..
Тем же вечером на совете я изложил принципы «Туковизма-Ленинизма» своим сподвижникам. Сперва они ничего не поняли, да и не мудрено: поддатый замполит все время лез со своими цитатами из библии, наводя тень на и без того темный плетень. Потом, после повторения изложенного материала, бароны взбеленились: как так?! Им что же: ни хрена не достанется?! Но после третьего раза, с помощью особо продвинутых экономистов типа моего тестя и сэра Роберта Ли — папаши Энгельрика, они наконец поняли: будешь служить — будет все! И даже еще больше, потому как — по канонам веры…
Утром мои рыцари, окончательно разобравшиеся в ситуации, явились ко мне с подтверждением покорности, горя желанием как можно скорее стать «председателями колхозов» и «директорами совхозов», когда неожиданно в лагере поднялась тревога, а потом…
Мы с Машей сидим на здоровенном парном кресле, стоящем на возвышении. Чуть ниже нас: папаша Тук, тестюшка Мурдах, несколько баронов, Энгельрик и Статли. Дальше толпятся сержанты и ефрейторы и все вместе пялятся на человека, гордо входящего в шатер.
На вид ему лет сорок пять. Здоровенный такой бычара, с хмурой мордой и еще более хмурым взглядом. Перед ним шествуют два герольда — парни в костюмах, сшитых словно бы из разноцветных лоскутков. В руках они тащат длинные трубы с флажками, в которые время от времени трубят, производя дикую какофонию. А вслед за хмурым — человек пять баронов, если судить по доспехам. Подойдя поближе, герольды трубят в последний раз, после чего суровый здоровяк медленно склоняет голову:
— Робер фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран граф Монте-Кристо! Уильям по прозванию Длинный Меч, третий граф Солсбери приветствует тебя!
Повисает пауза…
— И тебе привет, Ульям Длинный Меч, граф Солсбери! — выдаю я, наконец.
Интересно, мне встать, или ну его? В голове вихрем крутится сцена из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Ладно, обойдется без вставания: в крайнем случае решит, что я его презираю…
— Мой король, твой отец Ричард, прозванный Львиным Сердцем, моими руками вручает тебе свое послание и свое родительское благословение!
Он протягивает мне свиток со свисающими печатями, но так, что я либо должен встать и подойти к нему, либо подозвать его поближе… Ага…
— Приблизься, Уильям Длинный Меч, и передай мне… — Стоять! Чего он там ляпнул? «Мой отец Ричард»?! «Родительское благословение»?!! Та-ак… та-а-ак… Я сошел с ума…. Какая досада!..
Как бы в подтверждение моих мыслей аббат Тук громогласно рыгнул. Точно… Хана… Я — псих…
Быть королевой непросто. А королевой без короля и королевства — вдвойне… То есть и король, и королевство как бы есть, но что мне от того? Подозреваю, что даже сложись наши отношения с мужем удачнее, я бы и тогда была лишь бледной тенью за спиной всемогущей царственной свекрови. Она и сейчас не спускает с меня глаз — ведь жена короля, даже настолько ненужная как я, должна быть безупречна. Я давно привыкла к тому, что о любом моем шаге ей тут же может стать известно. Как говаривала моя нянюшка — и за кустом бывает чье-то ухо…
Я уже давно перестала искать тех людей, которые шпионят за мной по ее приказанию. Просто не доверяю никому. И стараюсь никого не приближать к себе, чтобы потом не разочаровываться. И в этом очень помогает тот образ жизни, который я веду — не лезу знатной родне на глаза, лишний раз не напоминаю о себе, да и свита моя столь мала, что не требует больших хлопот, и не оставляет после себя жутких сплетен. Правда, рядом совсем не осталось тех, кто отправился со мной из Наварры в то далекое путешествие семь лет назад… и это не добавляет мне радости. Но от явных соглядатаев Алиеноры я тоже, так или иначе, избавилась. Вот и получилось, что я — одна. Ну, что ж, за все приходится платить…
В моей жизни вообще набралось бы всего лишь несколько человек, которым я могла бы поверить. Это мои дорогие родители — но их уже нет на этом свете. Это мой любимый брат — но он остался там, в Наварре. Это Джоанна, давно ставшая мне не просто золовкой, а сестрой — но она тоже покинула меня. Это моя нянюшка, которая так хотела вырастить и моих детей, что даже отправилась со мной за тридевять земель — но она умерла, так и не дождавшись ни одного малыша. И это Юсуф, хотя я никому и никогда не призналась бы в этом. Но и он покинул этот мир…
…А в монастыре хорошо: тишина, покой, девичьи лица под покрывалами, аромат роз и пенье птиц… Чем не рай? Особенно если у тебя есть деньги и титул. Да, неплохая идея… Уж настоятельница-то из меня выйдет не хуже здешней. А, может, и лучше — раз уж настоящей королевы не вышло? Думаю, этот план мне удастся осуществить. И даже если свекрови или мужу это не понравится — а им это не понравится, я уверена — то смогут ли они противиться… хм… промыслу Божьему? Если все правильно подать, то вряд ли. Да, Промыслу Божьему, и никак иначе. Ведь не просто так приходит в голову решение стать монахиней, это всем и каждому ясно.
О, как мне пришлась по сердцу эта мысль! Высокие монастырские стены дали бы мне ту свободу, которой у меня никогда не было. И закрыли бы меня от всего того, что причиняет мне боль.
И почему я раньше об этом не задумалась всерьез? И все надеялась, что смогу стать настоящей женой Ричарду и родить ему детей… А потом, поняв, что ничего этого не будет, считала, что вот так просто, сама своими руками не дам Ричарду возможности вступить в новый брак. Какие глупости! Да если бы ему понадобилось, я бы уже давно была в каком-нибудь самом дальнем монастыре, а то и вовсе на том свете…
Но именно в Ричарде мое спасение! Я ему нужна, и нужна обязательно в качестве жены, но — только на словах. Ведь только в этом случае ему не придется жениться снова, моему отважному супругу, которой предпочитает общество своих верных рыцарей брачному ложу. Но, может, и правда пришло время подумать о том, чтобы стать Христовой невестой?
И, как знать, может, я найду этим деньгам гораздо лучшее применение, если уж дойдет дело до продажи. И, может быть, этим богоугодным делом отмолю хоть часть его черных грехов…
Мысли мои унеслись далеко, и в мечтах Приют Святой Беренгарии уже возвышался среди эдемской долины, утопая в зарослях нестерпимо ароматных ярко-алых роз…
Но стук в дверь вернул меня на землю. Опять настоятельница, а лицо-то перепуганное куда больше прежнего.
— Ах, Ваше Величество — мать-аббатиса, того гляди, упадет в обморок — К вам снова гости…
Ох, как не люблю я таких непрошеных гостей! Ничего хорошего от их визитов ждать не приходится. И не принять не могу, и принимать не хочу. Да кто же там, в конце концов?
Аббатиса, наконец, собирается с силами и произносит:
— Это посланцы Ордена Храма.
Вот это да… А храмовникам-то от меня что понадобилось? Не успев испугаться, я тут же сказала себе, что, если бы дело приняло совсем скверный оборот, позволения войти они бы не спрашивали… Ну, а раз так, выше голову, Беренгария!
Аббатиса меж тем собралась с духом и продолжила:
— Они не назвали себя, но одного из них, хоть он и тщательно скрывает свое лицо, я узнала — это Жан дю Плейди, граф Тюреньский.
Магистр Ордена во Франции? А дело-то, видно, и вправду непростое…
— Он заявляет, что должен видеть вас немедленно! А его спутники — настоятельница испуганно крестится — уже расседлывают лошадей! А ведь Вам, Ваше Величество, хорошо известны нравы буйных тамплиеров…
Да уж, нравы их мне известны, и даже больше, чем мне бы хотелось… Усилием воли мне удается отогнать от себя тут же пришедшие на память ужасные картины, так долго преследовавшие меня по ночам, и сосредоточиться на словах аббатисы:
— Так прикажете их позвать? Ваше Величество?
Как будто у меня есть выбор.
— Просите их, мать-аббатиса. Я приму их немедленно.
Она чуть ли не бегом бросается из комнаты, а я от души сожалею, что доставила ей своим присутствием столько хлопот.
Но что же им могло понадобиться от несчастной Беренгарии? Если они рассчитывают на мое посредничество в их вечных спорах с моим «Да-и-Нет», то… Впрочем, что за глупости?! Уж кому-кому, а храмовникам ли не знать всю подноготную нашего жалкого брака и наших отношений с мужем… Но что же им тогда от меня надо? Неужели они приехали предложить цену за Монреаль?
…Конечно! А чего же еще следовало ожидать? Ричард наверняка раструбил о своих планах на весь свет — вот и на мой бедный Монреаль быстро нашлись первые покупатели. Слетелись, стервятники! Ну, хорошо же, преславные бедные рыцари Ордена Христа и Храма Соломона — берегитесь! Меньше чем за шесть тысяч марок Монреаль я вам не уступлю!.. А то и за семь. В конце концов, могу я получить хоть какую-то компенсацию за свое наследство?!
…Один из братьев-храмовников молодой сьер де Валлон наливает в кубок вина, и магистр Жан дю Плейди передает его мне с легким поклоном. Наша беседа тянется уже добрых три часа, а ни о Монреале, ни о какой-либо иной причине нашей встречи еще не было сказано ни слова. Храмовники говорят обо всем: о Святой Земле и покойном Саладине, о кознях эрцгерцога, о моем девере и золовке, об императоре — словом, обо всем, кроме цели своего визита. Ну, ничего, мне такие беседы выдерживать не впервой… Разве что неприятно, как они отзываются о Юсуфе, но уж этими своими чувствами я с ними точно делиться не стану.
Сижу, слушаю их болтовню, и размышляю о деньгах за Монреаль, о планах Ричарда и о моей не построенной еще обители. И чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю, что алые розы и девы в белоснежных покрывалах мне явно милее, чем все замыслы моего супруга вместе взятые. И что эта сделка — возможно, единственный шанс в жизни поступить так, как хочу я сама, а не покорно следовать очередному приказу отца, мужа или свекрови. Так что продать-то Монреаль, я, пожалуй, и продам, а вот получит ли что-нибудь с этого Ричард — сомневаюсь…
— … А вот, кстати, Ваше Величество… — хриплый голос дю Плейди, которым магистр мог перекричать вой песчаной бури, звучит сейчас до чрезвычайности мягко, и мне это очень не нравится… настолько не нравится, что я вся превращаюсь в слух: — Не получали ли Вы каких-либо известий из Англии?
Известий? Из Англии? От кого, интересно бы знать, я могла получать такие известия? Ведь я никогда там не была и никого там не знаю… К чему такой глупый вопрос от неглупого человека? Ну, посмотрим, что дальше… А пока я лишь пожимаю плечами и смотрю на магистра несколько удивленно.
— Видите ли, Ваше Величество, — показалось мне или нет, что в голосе храмовника зазвучали заискивающие интонации? — до нас в последнее время доходят странные известия от наших английских братьев. Очень странные…
Спокойно. Выдержать паузу. Зевнуть со скучающим видом.
— Да? — стараюсь, чтобы в голосе сквозило лишь вежливое любопытство. — И что же они вам сообщают?
— Говорят, что в Англии — мятеж, Ваше Величество…
Добавляем удивления, но не слишком.
— Неужели? Мой деверь решил короноваться?
А ведь и впрямь голос-то у храмовника заискивающий. И сладкий до приторности, словно прошлогодний мед…
— Нет, Ваше Величество. Братья извещают нас, что мятеж возглавляет сын Вашего венценосного супруга…
А вот это уже интересно. Неужели Филипп де Фальконбридж в Англии? А не молод ли он будет для такого серьезного дела как мятеж? Хотя ему сейчас, должно быть, лет шестнадцать или около того… так что вполне возможно… Но при чем тут я?!
— Скажите, милостивая госпожа моя…
Да он, кажется, и вправду напуган? Ну и дела!
— Не рассказывал ли вам супруг ваш о своем сыне… — храмовник напрягается и единым духом произносит: — о Робере фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, графе Монте-Кристо?
Что-что? Монтекристо? Если не ошибаюсь, была у нас в Наварре пещера с таким названием — мне нянюшка рассказывала, будто жил в ней огромный змей, заманивающий к себе на съедение неосторожных путников… Но о знатном роде с таким именем я не слыхала и даже не подозревала, что он может существовать… Так же, впрочем, как и Нопасаран. Нопасаран… Это еще что за идейные вдохновители Реконкисты? А про сомнительную Гайавату вообще говорить нечего… От Наварры до Палестины не встречалось мне подобное имя.
Неужели тамплиеры затеяли какую-то непонятную мне шутку? Но по лицам их ничего подобного не скажешь…
С огромным трудом мне удается сохранить спокойствие. Я озабоченно тру переносицу, словно пытаюсь вспомнить…
— Как будто это имя я слыхала…
— Этот Робер Монте-Кристо, именующий себя сыном нашего славного короля Ричарда, собирает отряды на севере Англии. А так как там находятся значительные владения Храма…
Ах, вот оно что! Так вот чего вы боитесь, гордые тамплиеры! Боитесь настолько, что готовы проговорить со мной целый день, в надежде напасть на крупицу сведений? Сожалею…
— Немало самозванцев заявляли о подобном, и вам это хорошо известно. Но всемогущий Господь не даст свершиться несправедливости, и не допустит, чтобы венец рода Плантагенетов был бы схвачен чьей-то лживой рукой! На все воля Божья!
Мой голос звучит чересчур пафосно, что поделаешь. Храмовников мой ответ явно не устроил, но… что же они ожидали услышать?
Магистр дю Плейди вздыхает и произносит почти шепотом:
— Братья сообщают нам также, что и ваш венценосный супруг… будто бы… и сам признал его… Может ли такое быть правдой, Ваше Величество?
Единственно правильный ответ состоит в том, что правдой может быть все, если это выгодно Ричарду. Но вряд ли мне стоит это произносить вслух. Помочь храмовникам я ничем не могу, но хоть какую-то пользу для себя извлечь попытаюсь…
— А что еще говорят ваши добрые братья во Христе? — кто знает… любая мелочь может оказаться полезной, и я постараюсь разузнать все, что смогу.
— Они говорят — продолжает тамплиер так же тихо, — что будто бы ваш супруг нашел поразительное сходство между этим молодым Монте-Кристо и собой, и будто бы даже готов отдать ему власть над Англией — как своему сыну и наследнику, и призывает его стать продолжателем его великих подвигов…
…И вот тут вдруг на меня нахлынула такая обида и злость, что я сама себе удивилась… Вроде бы уж все прошло, а только стоило об этом заговорить, как у меня тут же слезы того и гляди покатятся из глаз… Наследника он признал, продолжателя великих подвигов! А ради чего? Либо справится с разбойником не может, вот и вынужден, как говорят на Востоке, лицо сохранить. Мол, не абы кому, а родному сыну, «кровиночке ненаглядной» проигрываю. Вот она какая, кровь наша рыцарская!
А может и просто: денег решил с бедолаги взять. Побольше. Моих-то ему как ушей своих не видать, а этот может и клюнет. Очень на Ричарда похоже…
И это сделал человек, у которого сейчас могло бы быть трое… пятеро… да что там! Даже семеро своих собственных законных сыновей?! Я могла бы каждый год приносить ему наследника, я бы сумела, я уверена! Если бы он только захотел… А вместо этого он готов любого проходимца признать своим сыном? Скотина!!! Господи, как же я его ненавижу!
Видимо, как я ни старалась сдержать себя, мое волнение не ускользнуло от внимания храмовников.
— Ваше Величество, не стоит так огорчаться… ведь даже если это и было, то задолго до вашей свадьбы… лет восемнадцать тому назад…
Задолго до нашей свадьбы? Лет восемнадцать тому назад? Как только магистр произнес эти слова, я вдруг поняла — вот она! Вот она, достойная расплата за все мои унижения. Монастырь, утопающий в розах — это прекрасно, но этого мало! Но хватит ли у меня смелости?.. Я перепроверила, не ошиблась ли в расчетах — нет, все верно. Раздумываю еще мгновение, а потом…
— Повторите еще раз, досточтимый магистр, сколько ему лет, этому Монтекристо, и каков он? — мой голос дрожит. Описания храмовник дает самые расплывчатые — высок, светловолос, хорош собой — и кроме хвастовства Ричарда, если он действительно все это говорил, в них ничего и нет. Прекрасно!..
Словно в изнеможении я откидываюсь на подушки, всем своим видом изображая совершеннейший упадок сил:
— Мой маленький Робер, где он? Скажите мне, добрые рыцари, что с ним?
Тамплиеры подскакивают, словно каждого из них ужалила пчела, а может быть — и две.
— Ваше Величество! Ваше Величество! Что с Вами?!
Один из них подает мне кубок, и я делаю маленький глоток. Затем, прикрыв глаза ладонью, еле слышно произношу, вынуждая тамплиеров ловить каждое мое слово:
— Я думала… Мне сказали, что он умер, не прожив и месяца… Поклянитесь, поклянитесь, добрые рыцари, что он жив и здоров…
— Госпожа… — смущенно бормочет один из храмовников. — Мы знаем лишь то, что сообщили нам братья. Три недели назад он был еще жив и здоров…
— Ваше Величество, — перебивает его дю Плейди. — Заклинаю вас, скажите: это действительно сын Ричарда Анжуйского?
Ну, муженек, а вот теперь мы разочтемся с тобой за все. Ты не зря боялся умных женщин… Всхлипывание. Прикрытые в страдании глаза. Руки прижаты к груди. Еще бы слезу пустить… Вспомнила брезгливое лицо Ричарда при входе в нашу опочивальню. Слеза покатилась.
— Да, это — его сын…
Пауза. Судорожный вздох.
И, тихо, но отчетливо, чтобы слышал каждый из присутствующих:
— И мой…
Только бы не засмеяться, глядя на их вытянувшиеся физиономии!
— Он был зачат нами до свадьбы, в первый приезд Ричарда в Наварру. Мне не было и пятнадцати… Его нарекли Монтекристо в честь того места, где все и случилось… — ну не поскачет же он в Наварру проверять, в самом деле, а звучит красиво!
— Поклялись хранить тайну… И вот теперь он… Сынок… Прижать к материнской груди… А я — здесь… А Ричард…
Слова мои становятся все бессвязнее, я еще пару раз всхлипываю, стараясь задушить подступающий к горлу смех, и, как и положено в такой ситуации, лишаюсь чувств, после чего на несколько мгновений вокруг воцаряется нехорошая тишина. Но вот я уже слышу, как магистр храмовников Франции приказывает кому-то:
— Скачи так, словно за тобой гонятся все исчадия ада! Сообщи им, что это не бастард Ричарда, а законный наследник Английского престола…
Вот так. Ты пренебрегал мною, Ричард «Да-и-Нет»? Так знай же: по моей воле ты теперь куда более «Нет», чем «Да»…
Для чего придумано утро? Для того чтобы попытаться удержать убегающие волны сна и в полудреме осознать: как все-таки здорово поспать! А, может, ну его, вставать? Может подавить на массу еще с полчасика… минуток сорок… часок… с лишним?..
А еще утро существует для того, чтобы, нежась в горизонтальном состоянии, порешать: что у нас там сегодня на день запланировано?..
— …Муж мой… Мой повелитель…
Так, в ухо дуют. Маша. Ноготки пробежались по плечам. Вот ведь, наследница британской короны Марион Валлисская! Признанная, кстати, самим Ричардом Львиное Сердце. Правда, если честно, то не совсем признанная, но, как минимум, частично…
— …Муж мой… Мой повелитель…
Пушистый кончик роскошной косы прошелся по уху и принялся щекотать нос. Вредная девчонка! Вот не понимает царственная супруга наследника, что этот самый наследник в серьезных размышлениях и крутых непонятках…
…Вчера из нашего лагеря, наконец, отчалил граф Солсбери Уильям Длинный Меч, прогостевавший у нас целую неделю. Жаль только, что за это время я не узнал от него почти ничего полезного. Причем, нельзя сказать, чтобы граф Солсбери был молчуном или необщительным человеком. Наоборот, он, несмотря на свою хмурую внешность, оказался довольно компанейский мужик, балагур и не дурак выпить. А уж по бабам пройтись — ой, мама дорогая! Он жадно глядел на всех женщин в лагере и не пытался волочится только за Машей, да еще, пожалуй, за Алькой, потому как Энгельрик быстро внес ясность в этот вопрос. И Длинный Меч был, похоже, ну никак не готов скрестить свой «длинный меч» с клинком Энгельса…
Самое забавное было в том, что если король Ричард — мой папа, то граф, выходит — дядя! И, в отличие от «папы Ричарда», вполне готов признать меня своим племяшкой. Без всяких условий…
— …Муж мой!.. Повелитель!..
Кончик косы становится настойчивым, а потом к нему присоединяются губы… Э-эх! Не дадут мне с утра о государственных делах подумать…
— С добрым утром, любимая!..
…Из письма «папы» Ричарда и бесед с «дядюшкой» Солсбери, я сумел выловить только одну бесценную информацию: Ричард Львиное Сердце действительно был тот еще гусь! Нет, нормально?! Продать право на престол бог знает кому, лишь бы денег заплатил! И побольше! Ну, ведь не считает же он меня своим сыном, в самом-то деле?!
Впрочем, с другой стороны, не так уж и плохо, что этот король готов продать мне право на трон по сходной цене. Во-первых, продать человек готов только что-то не слишком нужное, а то и вовсе — бесполезное. И, стало быть, даже если мы не договоримся о цене, бодаться за эту самую Англию он особо не станет. Во-вторых, раз он решился на такую фантастическую сделку — с деньгами у него не просто туго, а фигово до невозможности! И, значит, если поторговаться, как следует — он уступит. И хорошо уступит… Так что будем торговаться!
Правда, тут есть одно «но»… Даже — НО!!! Но денег-то у меня нет. Во всяком случае, столько, сколько коронованный папахен заломил за престол. Нет, можно было бы, конечно, послушаться будущего сенешаля Англии. Именно такую должность выклянчила у меня для своего папочки Машка. Я все никак не мог понять: ну нахрена этому Мурдаху синий платочек сдался? Шульженке подарить? Так ведь не родилась еще… Но если Машенька чего захочет, она это и у медведя отберет, а не что у меня. Согласился, хотя до сих пор понятия не имею, чем этот сенешаль в синей шали занимается, и чего он конкретно синешалит? Да пес с ним! Потом разберемся…
Так вот: сенешаль и его бароны предложили резко задрать налоги, ограбить соседей, еще не признавших моего права на корону Англии, как говорил мой дед — «до черного волоса», и таким манером собрать примерно три четверти того, что требует от меня Ричард…
— …Ну, а за оставшееся мы всегда можем договориться, Робер, мой высокородный зять, — сэр Ральф приятно улыбнулся и протянул мне кубок с вином. — Ведь ваш венценосный отец понимает: чтобы собрать много денег, потребно много времени. Пока он ограничится и тремя четвертями, и даже половиной запрошенной суммы…
Замечательная идея! Ну просто зам-мечательная! Хорошо соображаешь, платочек ты мой синенький! Аж завидки берут! Значит, «папа Дик» получит бабки, а я — разоренную страну, в которой меня будет ненавидеть каждый второй, не считая каждого первого?! Хорош обмен, нечего сказать! А еще варианты есть, тестюшка синешалый?..
…«Дядюшка Вили» предлагал еще один путь получения денег. Война. Правда, в его понимании она больше походила на откровенный грабеж…
— Да ты не расстраивайся, племянник, — он доверительно тычет меня в бок. — Подумаешь, семьдесят пять тысяч марок! Да вон, например, у скотландского короля Уилиама мак Эанрика лишних денег — пруд пруди! А если бы не так — стал бы он выкупать право сюзерена у твоего отца? Да никогда и ни за что! Собрал бы войско, да и отобрал по праву сильного, а не высиживал бы в своем Стирлинге, словно наседка на яйцах! Замки строит — значит, боится, деньги платит, значит — войско слабое! Давай, племянник, покажи ему, каких ты кровей!..
Эта идея казалось куда более плодотворной, чем предложения будущего сенешаля Англии. На первый взгляд. Но после первого обычно следует второй, и вот на него-то… Хорошо, войско у этого скотского короля с подозрительным именем, положим, хреновое. То есть слабое и малочисленное. Ну и что? У меня, можно подумать, орда Чингисхана…
Лучшую часть моего воинства составляют пять сотен пеших воинов, из которых три сотни — лучники, а остальные — бойцы ближнего боя. Правда, не хвалясь, скажу: солдат такого качества здесь ни у кого нет, но пятьсот человек — это всего-навсего две роты. Ни меньше, ни больше. Хотя и очень жаль, что не больше…
Вторым номером являются родственники моей ненаглядной супруги Машеньки. Причем я имею в виду не дорогого синешальца и его рыцарей, а ребят из области под названием Валлис. Парни эти серьезные, боевитые, да и вооружены разумно — у каждого ростовой лук, щит и длиннющая пика. Правда, с защитным вооружением они подкачали — его просто нет. Ну, то есть так: кожаные жилеты с костяными пластинами. Стрелу на излете удержат, а остальное — как бог даст!..
Валлисцы ввалились без всякого приглашения примерно через месяц после нашей свадьбы. Оказалось, что шериф Нотингемский — вовсе не сильно знатный вельможа, а выслужившийся из низов командир наемников, рыцарь из того самого Валлиса. Сам он, естественно, считает себя куда как знатной особой, и род свой выводит не то от короля Артура, не то от кого-то из его собутыльников по круглому столу — я так и не понял, но только в Англии его титул как-то не смотрится. Тут после нормандского завоевания все больше французские титулы в чести. Но, так или иначе, ребята оказались родней моего тестя — наследного главы какого-то клана, которые, узнав о его карьерном взлете, рванулись, дабы успеть к дележу пирога. Кстати, в их отряде есть даже конные лучники, только совсем уж мало — всего полтора десятка. Хотя их и всех вместе — только триста восемьдесят человек. Но бойцы они стоящие. Сам их по полосе препятствий гонял и видел, на что они способны. Им бы еще дисциплину подтянуть, и будет приличная рота, которую и моему командиру, капитану Доморацкому показать не стыдно…
Третью — самую большую и саму бестолковую часть моей армии составляют приведенные тестем ополченцы-рыцари в компании с ополченцами-кавалеристами и ополченцами-пехотинцами. Хотя ими вовсю занимаются Маркс, Энгельс и Малыш Джонни, толку от них еще долго не будет. Зато их много — почти четыре тысячи. Интересно, можно с такой армией завоевать эту сомнительную Скотландию?..
…Самый экзотический и неожиданный способ добывания денег предложила, как это ни дико звучит, «ее высочество» — моя Маня. Наслушавшись историй от «епископа Адипатуса», «графа» Энгельрика Ли, «барона» Статли и, в особенности, «сержанта» Джонни Маленького о моих подвигах на море, Марьюшка рассудила, что пиратство — дело куда как прибыльное…
— …И вот что я думаю, муж мой, — Маша смотрит на меня горящими от восторга глазами. — Вам бы, не медля ни минуты, посадить ваших воинов на корабли, выйти в море и показать противным французам, заносчивым германцам и тороватым фризонам, что море — ваше!..
Интересно у нее получается! «Не медля посадить войско на корабли», — каково?! И что я буду делать с этими кораблями посреди леса?! Ей же пофиг, что до моря верст тридцать с гаком…
— И я сама готова отправиться с вами на морские просторы чтобы укрепить ваш дух и вашу руку!..
Господи! Вот только этого мне и не хватало! «Провожала на разбой бабушка пирата»…
— …Я уверена: Господь не оставит нас в наших молитвах и пошлет нам свою поддержку в этом святом деле!
А я, хоть и не скажу этого никому, никогда и ни за что, давно уже уверен в том, что сошел с ума! Ну, ведь не может же быть так, что только я один — нормальный, а вокруг все остальные — психи?! Король продает должность наследника, беглый монах изобретает социализм, а теперь вот нежная и трепетная девушка называет пиратство «святым делом»! Положительно, раз весь мир одновременно сойти с ума не может, значит, чокнулся я…
Но тут Машенька любезно пояснила, что «святым делом» она назвала сбор средств для Крестового похода — ведь именно для этого просит у меня денег «папенька Ричард»…
— Я могу представить себе, как возрадуется ваш венценосный отец, получив эти деньги, и как прослезится он, прижимая вас, муж мой, к своей царственной груди…
Так, только вот этого не надо! По некоторым намекам «синего платочка», кажется, что Ричард был примерно того же цвета, что и ныне покойный Гай Гисборн, так что прижимать меня к груди я ему просто не позволю! А в десны с ним не поцеловаться?!! Хонекер нашелся!..
— … и как счастлив будет он, видя в вас, мой повелитель, достойного продолжателя своего дела!..
…Мария еще долго ворковала со мной на тему благородного пиратства, причем, для убеждения в своей правоте применяла такие средства, что волей-неволей я задумался: а так ли уж неразумно то, что она предлагает? То есть, конечно, мотаться по морям — по волнам, выискивая добычу, я не собираюсь, а вот если город какой-нибудь торговый уделать, так это, вроде как и не очень глупо… Нет, а в самом деле?! Амстердам какой-нибудь, или что у них там есть?! Хоть что-нибудь у них должно быть?!!
…Легкая зыбь заставляет наш корабль вздрагивать, когда он под всеми парусами, словно распустивший крылья лебедь, перелетает с волны на волну. Наш бравый капитан Эверлин Арблестер — тот самый, герой предыдущего рейда — задумчиво стоит рядом со мной и всматривается в безбрежную морскую даль. Затем переводит сохранивший задумчивость взгляд на меня:
— Так что, твое высочество, коли погода не подпакостит, к завтрашнему вечеру к самому Гамбургу и подойдем.
Кроме бравого шкипера-рыболова-пирата рядом со мной стоят моя дражайшая супруга, принцесса Марион и мой бодигард Маленький Джон. Кстати, назначив своего телохранителя «сержантом», я и не подозревал, что попал, что называется, в яблочко. Сержант-ат-Армее — так полностью именуется должность командира королевских телохранителей — и Малыш Джонни страшно гордится тем, что его, неотесанного мужлана из маленькой деревушки, назначили на такой высокий пост.
По извечной привычке всех крестьян, он тут же организовал прибытие в мое войско своих братьев и кузенов общим числом пятнадцать человек, и теперь у меня, как и у всякого порядочного короля, имеется своя личная дружина. Родственники Малютки несколько уступают ему в росте и силе, но только ему, так что вид они имеют куда как грозный и внушительный. Сам сержант Джон Литль — пардон, уже месяц, как де Литль! — натаскивал своих родственничков до тех пор, пока я за них не вступился. К этому времени пар у бедолаг валил изо всех отверстий, природой для того явно не предназначенных, а в мыле были не только уши, но и задницы. Зато теперь моя личная дружина владеет мечом и топором, копьем и луком, кинжалом и дубиной так, что все остальные только завистливо щелкают языком. Промеж собой воины шепчутся, что сержант де Литль, видно, ходил вместе с принцем Робером в Палестину, и не иначе, как освоил там какое-то заковыристое сарацинское колдовство, потому как не могут обычные люди так драться…
мурлычет Арблестер полюбившийся ему с прошлого раза мотив. Затем, чуть скосив глаза на Машу, шепотом интересуется:
— Ваше высочество, а в прошлый раз, вроде другая была? — намекая на Альку.
Я показал ему кулак и тут же решил увести Марью с носа на корму. От греха подальше…
— Любимая, надо посмотреть: как там наш флот?..
Мы выходим на корму. Сзади нас, так же распустив паруса, движется еще почти шестьдесят кораблей — все, что нашлось в Скарборо. Каждый корабль принял на борт десятка по четыре человек, и пару дней назад мы отплыли, дабы показать добрым бюргерам Гамбурга, кто тут самый коневой на этом хуторе. Лагерь моих сторонников оказался временно перенесен в тот же портовый город и, вплоть до моего возвращения, командование оставшимися воинами приняла на себя самая синяя шаль Англии — наш сиятельный тесть Ральф Мурдах, герцог Валлисский, граф Нотингемский и прочая, прочая, прочая. Епископ Адипатус, плохо переносящий качку и стрелы в зад, был оставлен ему в помощь, на случай чего…
Мария увязалась за мной, как и обещала, а с нею вместе — все двенадцать ее служанок, Альгейда, шесть ее служанок, и еще с полсотни баб, не состоявших в моей армии, но имевших к ней самое непосредственное отношение: жены, невесты, проститутки, маркитантки и тэпэ. Несмотря на мой строжайший запрет. Дисциплинка, мать ее…
— … Повелитель мой, может быть, пройдем в нашу каюту? — Маша, вдохновленная новизной обстановки, прижимается ко мне. — Мне холодно на ветру. Но я надеюсь, вы найдете способ согреть меня?
Ладно, в принципе, выстаивать на палубе необходимости нет. Начнем тонуть — известят. Так что — греться!..
…Примерно за час перед закатом мы высадились на побережье в паре километров от города. Гамбург это или нет — я не в курсе, но раз капитаны утверждают, что Гамбург, то, наверное, так и есть. Парламентеров бы к немцам послать… Может, согласятся миром дело решить? Заплатят — мы и уплывем. Им же лучше будет…
Но жители Гамбурга имели на сей счет свое мнение, потому что только-только мы приступили к устройству лагеря, как на нас выкатилась здоровенная толпа каких-то оборванцев. Так как большая их часть была вооружена как и чем попало, мне открылась страшная истина: наша высадка не осталась незамеченной и на нас движется местное ополчение.
Пять сотен ветеранов мгновенно выстроились так, как их долго и нудно учили последовательно я, Маркс, Энгельс, сержант де Литль и все их ефрейторы, а именно: копейщики — в три шеренги впереди, сзади три отряда лучников. Лейтенант Статли прикинул расстояние, взял поправку на ветер, прицелился…
— Пли! — и воздух тут же наполнился стрелами.
Ополченцы Гамбурга как раз окончили уплотнять свою толпу, отчаянно пытаясь придать ей вид правильного строя; потому последствия залпа из трех сотен луков оказались для них куда как ощутимыми. А за первым залпом немедленно последовал второй, потом — третий…
— Отставить! — рев сержанта Джона услышали, должно быть, даже в Скарборо.
Лучники послушно прекратили стрельбу, но тут за дело взялись копейщики. Выстроившись в несокрушимую фалангу, они двинулись вперед, подбадривая себя протяжным речитативом:
— I — raz! I — raz! I — raz, dva, tri! Levoy! Levoy! I — raz, dva, tri!..
А с фланга на почти ополовиненных гамбургеров уже накатывалась с диким ревом волна валлисских бойцов. Нервы у немцев не выдержали, и они смело бросились наутек, теряя по дороге оружие, снаряжение и, кажется, даже некоторые предметы одежды, которые, видимо, мешали им развить достаточную скорость. Валлисцы, завывая злыми духами, мчались за ними попятам. От кораблей в погоню за фрицами рванули наконец-то оседлавшие коней рыцари, также оглашая вечер еще более дикими воплями, а позади всего этого вселенского безобразия мерно вышагивали ветераны. «I — raz! I — raz! I — raz, dva, tri!»…
Вряд ли под защиту городских стен сумело удрать больше двух сотен гамбургеров, но подбежавших следом валлисцев встретили стрелы. Видимо хитрые фашисты все же оставили в крепости часть гарнизона. Убить они, правда, никого не убили, даже не ранили, но подсказали Машиным родичам, что разумнее будет отойти на безопасное расстояние. На том бой и закончился, разве что некоторые, особо упертые рыцари шатались под стенами чуть не до полуночи и время от времени призывно орали, словно мартовские коты, вызывая достойного противника на поединок…
…Утро следующего дня позолотило стены Гамбурга, полотняные шатры в нашем лагере и… заставило меня всерьез задуматься: а не совершил ли я роковой ошибки, когда полез в эту авантюру? Стены города были метров пятнадцать в высоту и построены из камней такого размера, что нечего было и думать проломить этот укрепрайон без использования артиллерии крупного калибра. Но, как говаривал мой дед: «Глаза страшат, а руки делают!», и уже через час все было готово к штурму…
…Герольд подошел к воротам и протрубил в рог. Нет ответа. Еще раз. Еще. И еще…
— Чего надо?
— Мой господин, наследный принц Англии Робер Плантагенет фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, графе Монте-Кристо, сражающийся под сеньялем «За Святого Георга и веселую Англию!», предлагает вам заплатить выкуп в четыре тысячи марок за весь торговый город Гамбург. В противном случае город будет взят штурмом, а вина за гибель его жителей, их имущества, их домов и лавок, лодок и кораблей будет на вас!
На стенах долго молчали. Так долго, что герольд протрубил еще раз, требуя ответа…
— Передай своему господину, что он — заносчивый хвастун, такой же, как и его отец. Мы не сдадимся, а через три дня вы увидите здесь имперскую армию. И тогда посмотрим, кто будет платить выкуп…
Вот примерно так мне и описали разговор парламентера с защитниками Гамбурга. Ну, что же… Видит небо, я этого не хотел…
— Маркс! Энгельс! Действуем как обычно. Восточная стена между башнями.
— Есть! Есть! Разрешите выполнять?!
— Идите…
А еще через сорок минут Гамбург уже горел, подожженный с двух сторон, а распахнутые ворота полноводной рекой вливались мои воины. Лучники Энгельса взяли под прицел участок стены шириной примерно в сорок метров, и через четверть часа там не было ни одного живого существа крупнее мыши. Ветераны Энгельрика, зажав в зубах мечи и закинув за спины щиты, кошками взлетели по шестам и лестницам наверх, ворвались в башни и в одно мгновение вырезали их гарнизоны дочиста. После чего на стены влез Статли со своими лучниками, да и мне стало как-то скучно на земле, а потому, невзирая на протесты и слезы Марии, я быстренько присоединился к своим парням, встретивших меня радостным ревом. Еще через пять минут были распахнуты настежь ворота, поднята решетка и в город, сметая жалкие попытки сопротивления, хлынула победоносная армия. Воины чистили дом за домом, квартал за кварталом, улочку за улочкой, оставляя после себя лишь ужас и опустошение…
Правители города Гамбург стоят передо мной на коленях. Не могу сказать точно, кто из них кто, но мне это и до фонаря. Интереснее другое: за то, чтобы я прекратил грабеж, они предлагают заплатить восемь тысяч марок. Вдвое больше, чем от них требовали утром.
— А зачем мне соглашаться? — интересуюсь я с напускным безразличием. — По-моему, сделка явно невыгодная. Раз вы готовы заплатить столько, значит, в городе есть больше. Так что мне нужно всего-то подождать, и я получу все…
Почтенные купцы переглядываются в ужасе, затем один из них осмеливается:
— Вы, конечно, правы, ваше высочество, и мы понимаем желание вашего отца как следует расплатиться с нашим императором за свой плен, но… Но к чему вам испытывать судьбу? Грабеж большого города займет много времени…
Где-то я это уже слышал? «Чтобы собрать много денег, потребно много времени…»
— …а между тем армия императора будет здесь, самое большее, через три дня к вечеру. Военное счастье переменчиво, и у вас может не достать сил сдержать ее напор. И тогда вы лишитесь всего…
Ну, сдержать сдержать местный Вермахт я, пожалуй, смогу, даже вместе с Бундесвером, но вот терять людей мне и впрямь, не хочется. Дороги мне мои люди. Заменить их некем…
— Хорошо. Я не хочу вашей крови. Вы даете мне к завтрашнему утру девять тысяч марок серебром, и мы уходим. Грабеж прекратится немедленно. Все. Условия не обсуждаются, и я не торгуюсь. Устраивает вас?
У гамбургеров вытягиваются лица, но они синхронно кивают, словно китайские болванчики, и просят разрешения идти собирать выкуп. Скатертью дорожка, бигмаки!..
Утром наш флот отплывает восвояси. Триста марок розданы бойцам, и недовольных в моем войске нет. Пятьдесят — корабельщикам, так что и здесь все в порядке. Шестьсот пятьдесят — резерв, а все остальное пойдет в фонд «папы Дика». Теперь бы еще добраться до Англии, минуя всякие там штормы, скалы и мели…
Добрались. И была встреча, и был пир и весь Скарборо ходил ходуном и славил щедрого принца Робера, его венценосного отца Ричарда, Святого Георга и веселую Англию. И быть бы этому празднику безмятежным…
— Ваше высочество…
Отец Тук стоит, покачиваясь, и проникновенно шепчет мне в самое ухо:
— Через три дня, как вы отплыли, приехали храмовники. И велели передать, что согласны признать ваш сюзеренитет без трех замков. Так, на старых условиях…
— Да? Это хорошо… — Но тут меня неожиданно пробивает дрожь от нехорошего предчувствия, — А чего это они так расщедрились?
— А они сказали, — аббат счастливо и пьяно улыбается, — что раз вы сын не только короля, но и королевы, то они будут счастливы служить вам — законному наследнику престола…
— Чего? Святой папаша, ты в своем уме? — Хмель с меня слетел быстрей, чем кто-нибудь успел бы сказать «мама», — Чей я сын? Какой королевы?!
— Как это какой? — фриар Тук искренне удивлен. — Беренгарии, голубки нашей… Говорят, так уж она по тебе, сыне, убивалась, так убивалась… А тут-то — радость-то какая!..
— Кто?!! Какая?!!
— Да супруга батюшки вашего, королева наша, Беренгария… Ей-то сказали, что вы во младенчестве… того… опочить изволили…
Робин Гуд, папа Ричард, социализм, Маша-пиратка… Мне что: всего этого мало было?!! Нет, тут еще и королева-мать сыскалась. Мать моя! Мать ее!..
Небо навалилось на наши корабли серой, как перезрелое тесто грудью и тяжко вздохнуло: куда же это, мол, несет вас, мальчики? А почем я знаю, куда? Туда, куда правит бестрепетной рукой Первый Лорд Адмиралтейства Эверлин Арблестер. Который стоит рядом со мной и как боевую молитву, или как колдовское заклятье, беспрестанно шепчет: «Вот и хорошо… Вот и хорошо…» Хотя на мой взгляд — ни хрена хорошего не наблюдается. Впрочем, плохого — тоже ни хрена…
Вот уже пятый день, как мы вообще ни хрена не наблюдаем. Ни хорошего, ни плохого. Только море: серое, хмурое, холодное осеннее море. И чертов штиль, совершенно не типичный для осени — обычного времени бурь и штормов. Иногда мы садимся на весла и пытаемся двигать наши посудины ручками. А иногда поднимается слабенький ветерок, и тогда мы распускаем паруса, в тщетной надежде уловить загулявшего, фиг знает где, небесного бродягу…
Но пару суток чистого времени мы тупо простояли почти что на одном месте. Олух я, олух! Поддался-таки на бабские уговоры, бабла решил в легкую срубить!..
После рейда на Гамбург, мой «штаб» да и все войско в целом — все, буквально все возомнили себя великими пиратами: Кровавыми Руками, Черными Бородами и Мстителями Испанских морей. И по этому поводу принялись умолять меня повторить вояж в любом удобном для меня направлении и в любое удобное для меня время. Но чем раньше, тем лучше!..
…Буквально через пару недель после ограбления гамбургеров, мы навестили еще один немецкий городок, какой-то Штейнфурт. И встретили там натуральный Вермахт — пресловутую имперскую армию. Не всю, разумеется, но вполне себе многочисленную. Руководил этой Группой армий «Центр» самый натуральный граф, особа приближенная к императору. Фридрих Вильгельм фон Паулюс…
…В принципе я здесь уже прижился, почти ко всему привык и даже со многим примирился. Ну, не судьба мне больше эскимо съесть! И в Варкрафт погонять. Да и свой любимый «Led Zeppelin» я никогда не услышу. И не увижу ни цеппелин, ни самолет… Ну, и хрен с ними! Зато тут вино классное, мясо обалденное, девчонка — лучше не надо! А курить я еще в третьем классе бросил. Так что жить можно, и неплохо жить…
Но с одним я, должно быть, никогда не смирюсь. Ну, скажите вы мне на милость: как это можно жить с людьми, для которых «Фриц» — это только имя, «Гитлер капут!» — непонятное заклинание, а «Сталинград» — вообще полная бессмыслица?! Как, я вас спрашиваю?!!
…После нашего набега на родину Биг-Маков, немцы решили обустроить службу берегового наблюдения и оповещения, дабы в будущем наши визиты не были столь неожиданными. Однако, сообразив, что такая служба — дело сложное и за один день не создается, фрицы также обязали свою разведку собирать информацию о вероятных маршрутах моих возможных морских путешествий. И, судя по всему, Абвер со своей задачей справился…
Получив данные о нашем приближении, Паулюс, как и полагалось при его фамилии, решил, что он меня сейчас выловит на раз и утопит. Надо полагать — в Волге… Он скоренько собрал имевшихся в его распоряжении рыцарей — все сто три штуки, добавил к ним кучу каких-то оборванцев криминального вида, которых он по наивности считал пехотой, и помчался к побережью как наскипидаренный…
Фон Паулюс прибыл на берег первым, и решил дожидаться меня в засаде. План его был прост и незатейлив: я начну штурмовать город, он врежет мне в спину — вуаля! — враг разбит, принц Робер убит или в плену, можно вертеть дырки для орденов…
Правда, для выполнения этого плана требовалось одно маленькое, но довольно важное условие: скрытность. И Паулюс честно попытался его выполнить. Во всяком случае, моим разведчикам под командой Энгельса удалось обнаружить его спрятанное воинство только с расстояния не более двух кэмэ. Пращуры немецко-фашистских оккупантов галдели так, что окрестные вороны заработали глухоту в пополам со стойким нервным тиком…
…Энгельс осторожно тронул меня за рукав:
— Ромейн, во-он в том лесочке… — для верности он ткнул в нужном направлении грязным пальцем с обкусанным ногтем. — Видишь?
Еще бы я не видел! Над лесом, увлеченно вопя, носилась воронья стая. Вот одна из птиц спустилась чуть ниже и тут же метнулась вверх. Пусть меня повесят вместо коронации, если в нее не швырнули чем-то, для вороны весьма неприятным!..
— Энгельс, возьмешь валлиссцев и обойдешь лес справа. Сигнал к атаке — горящая стрела. Вопросы?
— Никак нет, — он улыбнулся и нещадно ломая язык произнес — Razreshiyt vipolnit?
— Идите, граф — надо и ему сказать что-нибудь приятное! — Пусть господь укрепит вашу руку и обрушит кары небесные на ваших врагов…
— Да, ладно, ваше высочество, — Энгельрик улыбается еще шире. — Не нужно утруждать Господа. Сами справимся…
Ага, вроде в полку атеистов прибыло… Та-ак, ну-с, займемся Паулюсом. Интересно, это его прямой предок, или так, нашему плотнику троюродный забор?..
…Вороны угомонились лишь когда окончательно стемнело. Ну, значит пора. Я поправил белую нарукавную повязку — отличительный знак, чтобы не перепутать в темноте своих и чужих, и поднял руку:
— Пошли, соколики…
Медленно, не производя лишнего шума, ветераны и личные телохранители моего величества втянулись в лес, аккуратно поснимали часовых и…
Вверх сигнальной ракетой ушла пылающая стрела, прочеркнула огненной дугой ночное небо, и тут же рядом со мной раздался рев будущего герцога де Литля:
— Вперед, urody! Mochy швабов!
К этой команде присоединился дискант Статли, графа де Маркс:
— Не растягиваться, eblany! Бей kozlov!
М-да, при таких офицерах мне и сказать-то нечего. А с другой стороны леса уже нарастал оглушительный вой. Я не знаю, что сказал своим подопечным граф Энгельрик Ли, но валлисцы пошли в атаку воодушевленные…
…Когда передо мной поставили взятого в плен фон Паулюса, я с трудом удержался от смеха. Нечего сказать, красавец! На предшественнике фельдмаршала был шлем с острым верхом, ночная рубашка не первой свежести, один чулок и один сапог, причем — на разных ногах. Энгельс протянул мне его меч:
— Вот, мой принц, его оружие…
Меч был хорош. На клинке — волны булата, боковая поверхность отливает синевой. А разве тогда… то есть сейчас, уже есть воронение?…
Я, задумавшись, разглядывал великолепное оружие. Энгельрик что-то говорил, но я прервал его, машинально брякнув:
— А где жезл?
Энгельс запнулся на полуслове, затем повернулся к валлисцам, толпившимся за его спиной:
— Жезл, baby beremennye! Бегом! Перерыть весь шатер, весь лагерь, и не дай вам боже заставить принца ждать!..
Включив понижающую передачу, Машкины родичи унеслись в темноту, и действительно вскоре вернулись с какой-то подозрительной дубинкой и еще более подозрительным, изрядно поколоченным парнем.
— Ваше высочество, — отрапортовал старший валлиссец, Талврин ап Делфер. — Вот этот, — он запнулся подбирая наиболее емкое определение парню, и неожиданно выдал, — kozel vonjuuuchi спрятал в своих вещах жезл главного имперского маршала. Прикажете повесить?
Про «козла» паренек не понял, но зато про «повесить» — еще как! Бедняга затрясся и сделал попытку упасть мне в ноги, но был удержан суровыми валлисцами и чуть не отломил себе руки. И тут в беседу вмешался фон Паулюс:
— Ваше высочество. Хотя от вас и нет смысла ждать пощады или понимания, но это я приказал своему пажу сохранить жезл и отвезти его нашему императору, чтобы тот передал его более достойному полководцу…
О как! Фриц разговорился!
— А почему же от меня нет смысла ждать пощады и понимания? Неужели я так грозен?
На всякий случай я расправил плечи, и гордо выпятил грудь, но…
— Вы победили меня бесчестным приемом, напав ночью, точно сарацин…
Ух ты! Нет, это же надо?!
— А ты в лесу грибы собирал, или на белочек любовался? Ай, маладца! Значит, ты в засаду спрятался — это честно, а то что я твою засаду раскрыл — по-сарацински?! Нет, фон Паулюс, надо тебя в Елабугу отправлять. Там у тебя, как я понимаю, быстро просветление в мозгу наступит…
Тот было сникает, но тут же начинает с жаром доказывать, что он бы перед атакой обязательно бы подал сигнал вызова, и, значит, все было бы по правилам…
— Ага, — комментирует Маленький Джон. — Пернул бы один раз в дудку и все! Вроде и сигнал подали, а то, что его никто не слышал — так мы не виноваты! Бла-а-агородный… — произносит он с нескрываемым презрением. — Принц, а давай его вздернем?
Фон Паулюс вздрогнул и побледнел. Нет, вообще-то идея здравая…
— Ваше высочество, мой принц, — Энгельрик бросился на защиту «товарища по классу». — Он славно бился. Троих ранил, а меня чуть на тот свет не отправил. Не надо его «вздергивать! Уж лучше выкуп, хотя такого бойца можно и просто отпустить…
Чудило ты, Энгельс! Если бы он тебя убил, я бы его не то, что вздернул, я б его четвертовал! Тупой пилой бы распилил!..
Но у Энгельрика такое выражение лица, и так горят глаза, что послать его подальше просто невозможно… Тогда так…
— Скажите мне, граф фон Паулюс. Если бы я предложил вам принести мне омаж, вы сражались бы за меня также храбро? — я с огромным трудом удерживаюсь чтобы не продолжить: «и так же бестолково?»
— Ваше высочество, это невозможно! — Он гордо вскидывает голову, — Я служу своему благородному императору, и…
— Это тому, который моего папаню в тюрьме держал? Бла-а-агордный, — мне удается точно воспроизвести интонации сержанта де Литля. — Охренеть от его благородства можно…
Фон Паулюс сникает и что-то шепчет себе под нос…
— Что?
— Моей матери он тоже не нравится, ваше высочество, — произносит тихо Паулюс. — В последнем своем письме из обители, в которую она удалилась после гибели моего отца, прямо так и сказано: «Сын мой, меня весьма беспокоят люди, что вас окружают…» Что с вами, ваше высочество?!
Я чуть не помер от хохота. Хорошо, водой отпоили…
И теперь фон Паулюс герцог Глостер командует отрядом германских наемников в моем войске. Обрастаем потихоньку верными слугами. Так скоро и до Скотской Ландии доберемся…
Но в плане денег Штейнфурт полностью обманул мои ожидания. Жалкие четыреста семьдесят марок, которые удалось наскрести лишь после пяти дней непрерывного грабежа — вот и все, что принес мне этот поход. Уже в Скарборо, после возвращения выяснилось, что Арблестеру, который стал Первым Лордом Адмиралтейства в этом Штейнфурте в молодости морду набили, а он, собака бешенная, этого не забыл, спустя двадцать лет припомнил и решил отомстить. После проведения короткого расследования, Первый Лорд получил по шее от наследного принца, в ухо — от сенешаля, под дых — от сержанта королевской гвардии и посохом по заднице — от примаса Англии, но считал, что дешево отделался: три зуба и ребро — не в счет! Зато когда он отдышался и оклемался, то предложил поход на Данию А я был таким идиотом, что согласился. И вот теперь мы уже пятый день болтаемся в море, проклиная штиль, Данию, Эверлина Арблестера и скрягу с львиным сердцем, который заломил за английский престол такую сумму…
…От тоски я облокотился на борт, сплюнул в серую свинцовую воду и засвистел. Сперва, просто тупо «Чижик-пыжик», но постепенно стал вырисовываться более сложный мотив. Эдакое попурри из «Не плачь, девчонка», «Степь да степь кругом», «Спят усталые игрушки» и «When I'm sixty four»…
Внезапно рядом со мной раздались странные звуки. Так мог бы реветь чокнутый носорог, которого родители в детстве таскали в музыкальную школу… Сержант де Литль, заведя очи горе, мычит песню без слов, вторя моему свисту. Довольно точно попадая, между прочим. А позади сержанта расположился бэк-вокал из полутора десятков его родичей, которые басовито взмыкивают в нужных местах. Вернее, в тех местах, которые сочтут нужными…
К хору постепенно присоединяются матросики и морпехи, и очень скоро наш корабль напоминает взбесившийся музыкальный ящик. У кого нет голоса — колотит в щит, лязгает клинком по клинку, или просто топает ногой в палубу. А тут еще с соседнего борта, с символическим названием «Поющая лошадь», раздаются звуки лютни, и в дело вступает народный скоп Британии Энгельс. Судя по всему, ему аккомпанирует не менее народный хор имени той самой лошади.
Безумие заразительно. Получаса не прошло, как дикий мотив выл и орал каждый в нашем флоте. Если бы кто-то соединил эту мелодию с соответствующим текстом — кондратий обнял бы самого стойкого психиатра!..
Впечатление было не слабым. И даже очень не слабым. Под конец мне стало даже нравится. И тут…
— Ваше высочество! Ваше высочество! — Арблестер схватил меня за рукав. — Ты взгляни!
Он тыкал рукой куда-то, но я никак не мог понять, куда? Хотя…
Паруса! Паруса раздулись, и наш кораблик уже не болтается как цветок на букву «г» в проруби, а летит по волнам, уверенно набирая ход…
— Высвистал! — орет Первый Лорд Адмиралтейства, и его голос прорезает хор, точно болгарка — пенопласт. — Принц ветер высвистал! Многия лета принцу Роберу!..
— Чего ж тут удивляться? — бормочет за моей спиной Маленький Джон. — Известное дело: прынц наш — он такой…
Я чуть расправляю плечи. О, как обо мне народ говорит!..
— …да и не просто так идем, — продолжает втолковывать Джон кому-то. — Дело-то святое…
И ты, Брут, оказался сержантом де Литлем! Какое «святое дело»?! Охренели?! Грабеж святым называть… Хотя, конечно, какой бог, такая и святость. Замполит наш говорил как-то, что Папа Римский Гитлера благословил. Ну, по сравнение с этим, наши морские шалости и впрямь — житие святых!..
Мы принимаем капитуляцию датского города Хольстеборо. Вернее — выкуп. Городок совсем небольшой, поэтому контрибуция составила всего тысячу марок. Больше у них нет — я проверял. Лично. Действительно, нет. А если и есть что-то, то совсем немного. Да, ладно — не зверь же я, в самом деле. Но сдающиеся на милость победителя горожане клятвенно заверили нас, что вот тут, чуток подальше, буквально в одном дневном переходе — большой и богатый город Виборг. И вот и там-то уж мы наверняка оторвемся. По полной программе…
…Провожать нас высыпала чуть не половина города, так что я даже заподозрил, что нас здорово надули. Да нет, не может такого быть! Маленькие, крытые, в основном, соломой домишки, утлые рыбацкие лодчонки… Ну не жемчуг же они ловят! Нищета… А вот в соседнем Виборге глядишь, чего и найдется…
…А к вечеру следующего дня я уже не подозревал, а точно знал — надули! Да еще как! Со знанием дела! Ну, бляха, викинги зачморенные, если буду возвращаться прежней дорогой — отдам ваш городишко на поток и разграбление! Козлы!..
Все надувательство заключалось в том, что хольстебрюхены, рассказывая о богатом Виборге в одном переходе, забыли добавить «по суше». По суше так оно вроде и было, а вот по морю… Мои кораблики ползли, цепляясь за каждую подходящую или неподходящую мель, с такой скоростью, которая сделала бы честь самой быстрой из улиток или самой беременной из вшей, форсирующих мокрый тулуп! И вообще: это — не море, а длиннющий, извивающийся как припадочный удав, залив. Лим-фьорд, блин!..
Короче говоря, к тому времени, когда мы наконец достигли Виборга, о нашем визите и его целях был не в курсе только слепоглухонемой капитан дальнего плавания. А все остальные ждали нас, подготовив горячую встречу…
Стены Виборга щетинились копьями, над городом поднимались дымки от костров, где разогревались котлы со смолой, кипятком и прочими радостями. Вход в гавань перегораживала массивная цепь, а вдоль берега туда-сюда моталась изрядная орда конных и пеших встречающих. Общего веселья добавил на военном совете фон Паулюс, сообщивший, что его «красные» за участие в штурме потребовали какой-то «штурмгельд» — целых три пенса на человека. Бравый фон Паулюс раздал два десятка зуботычин, а одного, особо жадного, приказал повесить, но наемники были непреклонны: три пенса на рыло — и точка!..
Я уже собирался сообщить своему «герою Сталинграда», что сейчас просто велю перетопить его «красноармейцев» к свиньям собачьим, когда в голову мне пришла гениальная идея…
…Я постарался как можно грациознее перескочить на борт «Толстомясой девки» — судна фон Паулюса, и это у меня получилось. Почти. Если бы Джон не помог — свалился бы за борт, как пить дать. Но я не свалился. Джон помог. Отвесил мне такого пинка, что я птичкой-ласточкой перелетел разделявшие корабли три метра и твердо приземлился, а вернее — припалубился, точно с брусьев спрыгнул.
— Эй вы, красные! Меня все понимают, или переводчик нужен?
Короткое шевеление в толпе наемников и ко мне вышли младшие командиры. По совместительству — зачинщики бунта…
— Понимаем, ваше высокство. Хоть и говорите вы чудно, но понять можно…
Это произнес старший — мужик средних лет с одновременно простоватой и хитроватой физиономией. Его бы в форму переодеть — вылитый наш старший прапорщик Деревяко…
— Понимаете? Отлично! — сзади с шумом припалубился сержант де Литль, а секундой позже — его родичи. — Значит, штурмгельд хотите?..
Короткая пауза, а потом дружный утвердительный рев. Когда он стихает, «старший прапорщик» осторожно сообщает:
— По правилам, ваше высокство. По закону…
— По правилам, говоришь? Ну, если ты такой умный… Кстати, как звать?
«Кусок» мнется, но, наконец, выпаливает:
— Эрнст Тельман, ваше высокство. Эрнст Тельман из Гамбурга…
Хоть стой, хоть падай… Эрнст Тельман поднял бунт против Паулюса. Дожили… Интересно, а Гитлера у них нет?..
Скверная привычка думать вслух! Тельман тут же командует:
— Эй, ребята! А ну, приведите-ка сюда Хитлера! Их высокство желают его видеть!..
Не успел я оглянуться, как передо мной уже стояло громадное существо с внешностью скорее пещерного медведя, чем человека, и таким брюхом, что в сравнении с ним батька Тук выглядел бы стройным балероном. Толстяк шмыгнул носом, вытер его засаленным рукавом:
— Эта… Ну я — Хитлер… из Нюрнберга, значит… кашевар…
Ага. Такую кашу заварил — шесть лет расхлебывали!.. Хотя на Гитлера совсем не похож. Уж скорее — на Геринга…
— Как звать, кашевар?
— Меня?..
— Как зовут меня — я знаю. А тебя?
— Ади…
Охренеть!..
— Ну… эта… вообще… Герман Мартин Адольф — во! — Звероподобный кашевар гордо ухмыляется — Мы… эта… в Нюрнберге — не последние… Батя мой… он, эта… церковь расписал…
Ну, как же… Художники у них роду не переводятся…
— Ладно, красные, на вашего кашевара я полюбовался, а теперь — к делу! Тельман, — я отвязал от пояса свой кошелек, — смотри сюда!
Он послушно наклоняется.
— Видишь, сколько здесь?
— Ну-у-у…
— На, сосчитай!
Он начинает пересчитывать, беззвучно шевеля губами. Потом расплывается в удовлетворенной улыбке:
— Да тут, ваше высокство, поболе штурмгельда будет! — Он довольно прищелкивает языком, — Раза в три!
— Все слышали?
Нестройный рев, выражающий согласие…
— Значит так. Теперь сигнальте остальным кораблям с немцами, чтобы подошли поближе.
Минут через пятнадцать-двадцать еще три посудины подошли и встали борт о борт с «Толстомясой девкой», прочно ошвартованные друг с другом толстенными канатами. К нам перебрались несколько наемников с других кораблей. И теперь все выжидательно на меня смотрят…
— Джон. А ну-ка, отбери у Тельмана мой кошелек. Вот так… А теперь…
В этом месте стены Виборга подошли к самой воде, и словно нависают над волнами…
— Джонни, будь другом: закинь этот кошель в город.
Сержант де Литль размахивается так, словно собирается зачерпнуть с неба пару облаков, и… Кошель птицей взмывает в небо, на мгновение зависает в верхней точке и исчезает за стеной…
— Ваш штурмгельд там, — я взмахиваю рукой. — Идите и заберите его. Если вы не трусы, конечно…
С этими словами я отправился обратно на нашу «Морскую красавицу»…
…К чести немцев нужно отметить, что соображали они недолго. Минут пять… А потом с дикими воплями рванули вверх, на мачты. Пробежали по реям, корабли накренились, мачты нависли над стенами… А красивая идея, ядрен батон!..
…На приморских стенах уже вовсю шло веселье, когда началась высадка с остальных кораблей. Тесть на букву «м» упросил меня разрешить его рыцарям высадиться первыми. Орда встречающих кинулась навстречу вылетающим на берег всадникам в полном вооружении. За ними следом рвались легкие кавалеристы и пехотинцы. На берегу началась свалка, где уже невозможно было отделить своих от чужих. Но свою главную задачу: отвлечь комитет по торжественной встрече от высадки лучших воинов — ветеранов и валлисцев, наш сенешаль выполнил с успехом…
…Я спрыгнул на берег, и тут же оказался в окружении своей личной стражи. А рядом уже раздавалось протяжное: «I — raz! I — raz!..». Ветераны шли в атаку…
Я не отказал себе в удовольствии вбежать на стену с шестом, который родичи Малыша Джона перли, словно бешеные буйволы. Перевалил через гребень… Здравствуйте! Это кто это у нас тут топором размахивает? Н-на! Недоделанный викинг ухнул вниз со стрелой в горле, а я уже выискивал новую цель. Что-то мне не нравится вон тот верзила с длиннющим копьем. Как бы он не сбросил кого из моих ребят вниз… О-па! Не сбросит! Никого он уже не сбросит, даже если и разглядит врага единственным уцелевшим глазом. Надо потом стрелу не забыть отыскать: стальные стрелы в эти времена — редкость…
Вокруг уже начиналась привычная кутерьма. Джон уже отоварил кого-то из уцелевших защитников своими копье-топоро-молотом, Энгельс орудовал мечом в компании завывающей Машиной родни, а лучники Маркса брали на прицел все, что казалось им подозрительным. Все как обычно: ветераны берут город на копье… «Levoy! Levoy! Подтянись, muflony beremennye! I — raz! I — raz!»…
К утру все было кончено. Виборг раза два пытался загораться, но, к счастью, пожары быстро тушили. Чего не скажешь о возмутительном поведении моих солдат. Грабили, насиловали, пытали… Пресечь этот беспредел оказалось совершенно невозможным. Впрочем, старшина Виборга не явилась ко мне на поклон, как гамбургеры. Так что пусть пеняют сами на себя…
Мы — я, сержант де Литль и его взвод, шагаем вдоль по улочкам Виборга. Та-а-к, а что это у нас тут? Церковь? А зачем она к дому пристроена? Или это часовня в доме? А не велика?..
— Помогите! Помогите! Епископа убивают!..
Как интересно? Чем это моим орлам не угодил епископ?..
В доме полный разгром, как и положено при боевых действиях внутри жилых помещений… О-па! Вот этого я не люблю!..
Повинуясь моему жесту, кузен и племянник Маленького Джона сбрасывают «красного» с голым задом с рыдающей и визжащей девицы.
— Делом надо заниматься, дружок, — комментирует происходящее сержант Джон. — Развлечения потом… И вообще… ZASTEBNIS!!! Не видишь, дура — прынц! Что за вид, твою мать?! Подтянись, ты ж не оборванец какой, а soldat непобедимого Робера Плантагенета фон Гайаваты де Каберне де ля Нопасаран, графа Монте-Кристо… Dognal, salaga?! Показывай, где у вас тут епископ, которого убивают?..
К чести «красноармейца» он уже усек основные правила нашей армии «нового типа». Он мгновенно подтянул штаны, застегнул ремень и, криво ухмыльнувшись жертве: «Далеко не уходи, вернусь — продолжим», — вытянулся передо мной:
— Ваше высокство, пожалте за мной…
…Епископа убивали. В самом прямом смысле этого слова. Четверка ветеранов и троица примкнувших к ним «красных», перекинув веревку через потолочную балку, медленно подтягивала мужика в бордовой сутане к потолку. Поскольку башка мужика была в петле, бедняга был скорее мертв, чем жив… Пятый ветеран с нашивками ефрейтора выговаривал вешаемому добродушным, даже задушевным тоном:
— Ну чего ты мучаешься, дурашка? Сказал бы сразу: где казна, где драгоценности, где еще что? И свободен! А ты… Э-эх! — Он сокрушенно взмахнул рукой — Тяни, ребята! Пущай его преподобие к небесам приблизится!..
Когда ноги страдальца оторвались от земли, он дико захрипел и задергался. Глаза его закатились, изо рта побежала слюна, а в воздухе разнесся характерный запах.
— Опять обосрался! — констатировал ефрейтор Клем. — А нам ведь не дерьмо надобно, а золото-серебро… Опускай его, парни!
— Давно пора, — вмешался я в увлекательный процесс допроса. — Клем, дружочек, а ты уверен, что он тебя понимает? Ты же вроде по-нашему с ним говоришь?
— Ну, дык… — ефрейтор озадаченно чешет в затылке. — А по-каковски надо?
— По-датски, голова два уха…
— Эге… — чесание ставится более яростным. — Дык… эта… не знаю я по-датски!
И выдав эту бесценную информацию, Клем смолкает. Ладно, попробуем по-другому:
— Лейтенантов Энгельса и фон Паулюса ко мне. Живо! И великого сенешаля прихвати! Бегом!..
…Через полчаса в доме епископа уже полным ходом идет двухсторонняя конференция:
— Увы, ваше высочество, но Виборг не сможет дать вам шесть тысяч марок серебра. При всем нашем желании…
— Энгельс, переведи. Мне очень жаль ваш город, епископ, и его жителей, но пока мы не получим шесть тысяч марок, мы отсюда не уйдем. Это понятно?
— Понятно, ваше высочество, но Виборг не сможет дать шесть тысяч марок. У нас столько нет…
— Да? А в Хольстеборо сказали, что есть.
— Они лгут, ваше высочество. Виборг при всем нашем желании не сможет дать шесть тысяч марок…
На этом месте я взрываюсь. Достал, блин, своими повторами!
— Значит так, епископ. Или у меня сейчас окажутся шесть тысяч марок, или я сравняю Виборг с землей, и перережу здесь всех, кто выше тележной чеки!
— Ромэйн, давай его повесим? — простодушно предлагает Энгельрик.
— Энгельс, не лезь! — И в полном озверении я выдаю на языке родных осин, — А если ты, петух ставленый, еще раз заведешь свою шарманку про «при всем вашем желании», я тебя, барана безмозглого, за яйца, б…, повешу! Сука!
Неожиданно у епископа меняется лицо. Он судорожно сглатывает, а потом…
— Мир меж нами еси, замиренье. Почто же ти, славен моуж, нашу землю зоришь, аки лютый зверь, алкающий токмо крови христианской? Почто меч подъял на нас, коим в дружбе лукаво клялся?..
— Сто-о-оп! Так, все кроме Джона — свободны!.. Слушай, епископ, ты чего мелешь? Я когда тебе в чем клялся?!
— Лжой уста сквернишь! О прошлом годе, в Хольмгарде — в Новагороде по-вашему, договор учиняли. И все князья и боляре росских земель, и ты, Роман Ярославич…
— Какой «Ярославич»?!! Ты чо, обурел, святоша?!!
Епископ Виборга прищуривается:
— А ведь и верно, ты — не он. Но ликом схож зело бысть…
— А это он по-какому лопочет? — интересуется сержант де Литль.
— По-славянски, по-русски…
— Робин, я понял, — сообщает вдруг Маленький Джон. — Гайавата — это город там, где живут дикие славяне. Ты его тоже присоединял…
— Не такие уж они и дикие, Джонни… Та-ак! Епископ, ты — козел! Я — английский наследный принц! Деньги давай, а то на кол посажу!
Епископ тяжело вздыхает:
— Может и впрямь твоим отцом был Ричард… Тяжела ты, львиная лапа… Хорошо, болярин Роман: мы дадим шесть тысяч марок…
— Семь!
— Но ты же только что говорил «шесть»…
— А ты поторгуйся со мной — все восемь будет!..
…Но семь тысяч марок — это почти шесть тысяч фунтов серебра: не просто огромная сумма, а еще и весьма внушительный груз. И пока мы перетаскивали весь этот «тяжелый металл» на корабли, времени прошло столько, что к Виборгу успело подойти войско короля Дании Кнута IV под предводительством его младшего брата Вальдемара…
К стенам захваченного Виборга подъехала целая делегация: трое расфуфыренных рыцарей, десяток не менее расфранченных пажей и оруженосцев, а во главе всех — герольд, весьма похожий на новогоднюю елку. Кавалькада остановилась у самых ворот, и воздух огласил дикий вопль дюжины рожающих кошек. Фанфары… Просто поразительно, какие же мерзкие звуки могут издавать две гнутые медяшки!..
— Эй вы, разбойники! Вам оказывает честь герольд короля Дании, Скании и Померании Кнуда Великого, Стурре Ювенсон. Назовитесь, чтобы я знал, кого повесит мой король после победы!
— Передай своему корольку, — Энгельс сложил руки рупором и орет так, что, того и гляди, стена рухнет, — Передай своему недоноску и его чахлому братцу, что они будут иметь честь умереть от руки доблестного Робера Плантагенета фон Гайаваты де Каберне де ля Нопасаран, графа Монте-Кристо, наследного принца Англии, достойного продолжателя дела своего великого отца Ричарда Плантагенета герцога Аквитании и Нормандии, графа де Пуатье, графа Анжуйского, Турского и Мэнского, прозванного «Львиным Сердцем»!
— Правда? И каков же герб столь достойного рыцаря?
Энгельрик вопросительно смотрит на меня. Какой у меня герб? Почем я знаю? Надо бы сочинить что-нибудь эдакое, чтобы у этого герольда мозги закипели…
— Джон, а ну-ка отвечай…
Де Дитль кивает и выходит вперед. Я начинаю говорить, а Малыш добросовестно репетует таким ревом, что аж лошади приседают:
— Герб моего господина — опоясанный полосатый тигр на задних лапах с топором. И красной розой над головой.
Герольд задумывается, о чем-то переговаривается с рыцарями, а потом уже тоном ниже спрашивает:
— А в каком поле сей полосатый лев?
Чего? В маковом и в конопляном, ядреныть…
Герольд молчит, а затем уже совсем спокойно интересуется:
— А какое право имеет ваш принц на Вэллис?
— А у него супруга — валлийка! — сообщает Джон. — Так-то вот, Сдурел Убейсон. А ты думал?..
— И чего же желает ваш принц Робер? — интересуется герольд после долгой паузы. — Чего он хочет от нашего короля?
Ну, это моя свита знает и без подсказок…
— Денег! Двадцать тысяч марок серебром! И прямо сейчас!..
Герольд с сопровождающими его лицами удалился передавать наше пожелание своим хозяевам, а я отправился в чудом неразграбленную ратушу и, от нечего делать, завалился на постель. Штурма не будет — это и ребенку ясно. В армии короля Дании и еще чего-то там всего-то тысяч шесть-семь воинов. Это я на глаз определить могу. У меня — немногим меньше. После дикой свалки на берегу и всех потерь, понесенных в городе при штурме и грабеже, под моими знаменами ровно четыре тысячи девятьсот двадцать человек. Больше всех умудрился потерять синешалый тесть — двести пятьдесят три убитых и еще семьдесят раненных так серьезно, что они не то, что в бой не годятся, а вообще не ясно — выживут ли? Остальные — более-менее ничего.
Красноармейцы Паулюса потеряли сорок два человека, валлисцы Энгельрика — тридцать, ветераны — четверых. С учетом потерь гарнизона и городского ополчения Виборга, составивших почти полторы тысячи только убитыми — полный порядок. Потери — один к четырем. Очень неплохой расклад, право же…
— Робин! Твое высочество!
Чего это Джону понадобилось? Герольд ответ привез? Или деньги?
— Что тебе, Джонни?
— Энгельрик тебе щит новый принес…
Интересно, а чем Энгельсу мой старый не угодил?..
— Вот…
Де Литль протягивает мне щит. Мой собственный, старый щит, на котором теперь нарисован какой-то зверь невнятной породы с секирой в лапах. Тело его покрывают широкие красные и узкие желтые горизонтальные полоски, а посередине — там, где у нормального животного грудина — на зверюге красуется ремешок с подвесками. Остальная часть щита размалевана в красную и зеленую вертикальные полосы, а в верхних углах зачем-то приляпаны ромбы синего цвета. Так, все понятно. Озверевший матрос сражается с матрасом. В общем, ни дать, ни взять: псих разгулялся с малярной кистью. Интересно, это не Ади Хитлера работа? С их семейки станется…
— Замечательно, — с сомнением произнес я. — Знаешь, Джонни, ты его унеси пока, куда-нибудь, а я тут подумаю: что дальше делать…
— Ага! Я его пока над входом повешу?
— Валяй-валяй… — поживу пока под щитом. — И посылай всех подальше: Чапай думать будет…
Кстати, подумать Чапаю и впрямь необходимо… Чего-то я сам себе нравится перестаю в последнее-то время. Нет, я и раньше был не подарком, если по чести, по совести, только теперь я уже совсем… Сколько трупов наворотил, а все для чего? Английский престол понадобился, надо же? Тоже мне, принц Уэльский и жена его Диана… Да и, если разобраться: ну какой из меня король? Как там пелось в старом фильме? «…Он славный был король, любил вино до черта, но трезв бывал порой…» Вот это прям про меня… А в четырех городах из-за такого «славного короля» кровью умылись по полной программе. А я еще Олега порицал за его бандитский бизнес… Сам-то, сам-то — грабитель с большой дороги, причем натуральный!..
«А за то за евреев заступились, народу облегчение дать собираемся и вообще — не свирепствуем без нужды, — сообщил мне голос рассудка. — Не так уж и плохо…»
«Ага, — тут же вмешалась старуха совесть. — Не так уж? Охренеть. А пятьдесят последних защитников Штейнфурта, которых повесили на крепостной стене? А гамбуржцы, которых били копьями в спину твои рыцари? А помнишь молодого парня из войска Паулюса? Его твои солдаты на копья подняли, и ты его стрелой… чтоб не мучился? Это вот твое «неплохо»? А «плохо» тогда что? Когда валлисцы в Виборге монашек до смерти изнасиловали?..»
«Да?! А я что должен был сделать?! Сказать: «Не вешайте их, ребятушки, они — хорошие»? После того, как они чуть тестя моего не ухлопали?..»
«Ой-ой-ой, какая была бы потеря! — в голосе совести появились ехидные нотки. — Без этого гения человечество откатилось бы в своем развитии лет на триста назад, не меньше! Он кто, тесть этот? Ученый? Полководец? Поэт? Писатель? Может, хотя бы известный художник? Тоже нет? И вообще: кто это не так давно собирался повесить этого самого Мурдаха на могиле разбойничьего атамана? Не знаешь? Ну-ну…»
«Мало ли чего я собирался! — голос рассудка чуть не сорвался на визг. — Зато скольким крестьянам помог?! Сколько крестьян меня благословлять готовы?! И, уж если на то пошло: тестя — человеком сделал! Он вон теперь знает, что вешать своих без суда нельзя. И грабить напропалую — нельзя!..»
«Да, своих убивать нельзя, — неожиданно согласилась совесть. — Давайте будем убивать чужих. И, побольше, побольше, они ведь — не люди! Какая хорошая позиция! Нелюдей можно грабить, убивать, насиловать! Они же — нелюди!..»
Рассудок еще пытался сопротивляться, что-то жалобно пища про то, что все так делают, что война — это война, а не воскресная школа… Но совесть мордовала его новыми аргументами: сколько детей погибнет от голода из-за тотального ограбления чужих земель? Сколько крестьян надорвется на своих тощих полях из-за того, что феодалы поднимут налоги, чтобы возвратить отнятое мной? А вдруг чума начнется? Я где-то читал, что чума в Европе началась из-за большого количества не похороненных трупов убитых в боях…
Окончательно раздавленный аргументами сварливой старухи, я круто повернулся на скрипнувшей кровати и встал. Так, баста! Надо пойти прогуляться, а то это рефлексирование меня до суицида нафиг доведет! Расчуствовался, понимаешь…
Я подошел к двери и уже было хотел ее распахнуть, когда сообразил: там ведь родичи де Литля. Караул несут, душу их… И погулять в одиночестве не выйдет: подчиненные Сержанта-ат-Армее от меня не отцепятся даже под угрозой смертной казни, ибо что бы я им не пообещал и чем бы не пригрозил — Маленький Джон все равно устроит что-нибудь похуже. А он строго-настрого наказал своим, чтобы не смели меня одного отпускать. И что же делать?..
А вот что… Окно. Хотя и узенькое, но достаточное, чтобы пролезть. Ну-ка, ну-ка, что у нас под окном? Карниз? Очень хорошо… Вылезаем… Ах, черт! Ну вот, руку ободрал… Вылезли… Два шага по карнизу вправо… Еще… Еще одно окно. Вот в него-то мы и влезем…
Итак, отделавшись от сопровождения, я выбрался в город. Ну пойдем-ка прямо. Пока улица не завернет…
— … Джон, а скажи: принц наш — он ведь, и впрямь, судьбою отмеченный? Вона как ему везет! Города на раз берет, в бою ему равных нет, из лука — да так сам дьявол стрелять не сможет…
— Дура-а-ак! — протянул бас Маленького Джона и следом раздался звук подзатыльника.
— Как есть дурак, — согласился голос Статли. — Принц — он ведь не потому принц, что воин великий, или там города брать может. Принц — он потому принц, что сердцем за людей страдает. Вот ты, Мэйси, сейчас сидишь, окорок жрешь, эль прихлебываешь, а принц…
Я стоял возле дома и, замерев, слушая рассуждения своих соратников…
— А чего сразу: «жрешь», «хлебаешь»?.. Чай, он тоже, с голоду не пухнет?!
Теперь звук был уже не подзатыльника, а полновесной оплеухи. Причем, как бы не двух…
— За что?!!
— Да за то, что скотина ты, Мэйси, неблагодарная. Ты-то думаешь, чем свое брюхо набить. И какой бы девке присунуть, а принц… Принц думает: как бы это так сделать, чтобы Мэйси Тэтчер мог к своей ненаглядной Маргарет вернуться? Живой, здоровый, да чтобы денег ему и на свадьбу хватило, и на домик, и на корову… даже на двух. И не об одном тебе, muflone dolbanutom, принц печется, а обо всех, кто в войске его, да кто дома остался. Чтобы сэр Вингли жив остался, чтобы богат был, и чтобы тебя и прочих голозадых не притеснял и не обижал…
— Тока плохо принцу будет, коли мы ему спину закрывать не станем, — вмешался де Литль. — Добрый принц, аж страшно инда делается… Евреев защищает, попусту обижать никого не дает… Епископ вон тутошний… Уж какими тока словами его не лаял. Принцу бы нашему повесить смутьяна, а тот…
— Что?..
— Что «что»? Приказал не трогать, да еще охрану к нему приставил, — Джон перечислил еще несколько подобных случаев, а потом тяжело вздохнул. — Пропадет он, ребята, через свою добрость, вот сердцем чую! Обманут, прикинуться, и…
— Так а мы-то, мы-то на что?! — хор возмущенных голосов. — Не дадим! Костьми за него ляжем!
— Примас Тук… ну, Адипатус, прямо так и сказал, — вмешивается Статли. — У отца его, сердце, мол, и впрямь, звериное, а этого нам господь послал в утешение за отцовы прегрешения. Ибо сердце у нашего принца доброе, наихристианейшее…
С этими словами Статли отправил опустевший кувшин в окно. Возьми он на пару пальцев левее и у обладателя «наихристианейшего сердца» возникли бы серьезнейшие проблемы со здоровьем. Я немедленно отошел и двинулся к крепостной стене. Ну их на хрен, доброхотов этих. Еще прикончат невзначай…
… «Ну, что, старая пила? — ликовал голос рассудка. — Съела?! Плохой, говоришь? А хороший тогда кто?..»
Совесть пыталась отбиваться, но явно неубедительно. Скоро она замолчала вовсе, а я, сам не заметив как, оказался прямо на городской стене…
— Пароль?
— Сталин. Отзыв?
— Ленин гад… то есть, Ленин рад… тьфу, пропасть! И откуда только это высочество такие слова выкапыва… Простите, принц. Не признал…
— Спокойно, солдат. Все нормально. А слова такие, чтобы врагу не произнести, понял?
— Так точно!
Я прошел по стене подальше от часового, и задумался, облокотившись о бруствер. Оказывается уже совсем стемнело? Дела… А меня мучает один вопрос: а что если датчане не отдадут двадцать тысяч марок? Опять грабить?..
Ничего хорошего в голову не лезло, и, чтобы развеятся, я тихонько замурлыкал старую-престарую колыбельную, которую помнил от бабушки. Бабуля, бабуля… Как ты там, без меня?..
— Э-эй! Э-эй, братко!
Я чуть было не подскочил от этого шепота. Окликавший говорил по-русски…
— Э-гей, братко! Что, спужался?
— Тебя, что ли? — спокойно, спокойно. Где он тут у нас? — Ну ты страшный, аж жуть!..
— А что? Напужать могу. И кой-что ишо…
Ага, вон он, притаился. Спрятался в тени бруствера — сразу и не углядишь… Ого! Да он там не один!..
— Все вместе пугать станете, или по очереди?..
— Хо! Зорок, — в голосе говорящего появились нотки уважения. — Новаградец, аль плесковский?
Это он про что? А-а, в смысле, откуда я родом?..
— С… Локтевский я…
— Ростовский, что ли? Знаю я там Локтево, — говорящий поднялся. — А звать тебя как, отрок?
Вообще-то представляется первым гость, но ладно уж… Уважим соотечественника…
— Роман. Роман Гудков. А ты кто будешь?
Но вместо ответа незнакомец делает шаг вперед. Теперь и я могу его рассмотреть. Мужик лет под сорок, крепкий. И двигается так, что сразу понять можно: подготовка какая-никакая имеется. Не спецназ, конечно, но кое-что явно может…
— Так ты старому Гудку сын что ли? — мужик подходит поближе. — Знавал я Гудка, знавал… В Полоцке вместе роту князю держали… Слыхивал я, что он к франкам отъезжал, а опосля у суздальцев огнище взял… Должно, и водимую себе нашел… А ты, значит, сын ему? Похож, похож… А тут что деешь?..
О как! Остальные двое тоже поднялись и уже обходят меня с двух сторон. Ишь ты! У одного вроде нож в руке? Ну, мальчики, это вы попутали! Я вам что: придурок из начинашек? Мечей при вас вроде не видно, а на ножах я вам и сам класс показать могу…
— Слышь, дядька, ты скажи своим орлам, чтобы стояли, как стоят, а не то у вашей компании похороны наметятся, — я чуть выдвинул из ножен ятаган. — Потом, ты бы назвался, а то нехорошо выходит: ты меня знаешь, а я тебя — нет. И вообще: это что вы тут делаете? Я-то — здешний, а вот вас я что-то не припомню.
— Как есть — Гудково семя, — усмехнулся тот, что заходил слева, но шаг назад все же сделал. — Смотри, Чурын: един супротив троих, а грозит…
— Спокойно, глуздырь, погоди войничать. Кровь-руду пустить завсегда успеем, а до той поры, мож, миром сговоримся? — Тот, что меня окликал, успокаивающе показал пустые руки. Затем проникновенно произнес, — Что тебе здесь, а, Роман, Гудков сын? Почто на людей одного языка с ножом скакнуть готов? Наша княгиня, дочь Менского князя, а мы ее бояре. Из старших воев, стал быть. Кому б ты здесь роты не дал, наш поп грех отмолит. А гривен всяко-разно поболе отсыплют. Чуешь?..
Ишь ты! Так тут наших много? Пожалуй, именно таких бойцов мне и не доставало… «Поп грех отмолит», говоришь? Так батька Тук не то, что грех отмолит, а еще и святым объявит… Может, попробовать?..
— Занятно. Слушай-ка, воин, а ваших… ну, то есть, наших у вас много?
— Дак, почитай, десятка три полных, — сообщает тот, что назвал меня «глуздырем».
— И еще четверо, — добавляет тощий.
Он, кстати, самый опасный из всей честной компании. Жилистый, с узким, хищным лицом и холодными глазами. Если что — буду его первого валить…
— Тридцать четыре, значит… Так-так… А ежели я, к примеру, вам по три марки на человека сразу предложу, а потом еще добавим, с добычи — пойдете ко мне?
— Да ты, кто будешь-то, чтобы таким местом серебра бросаться? — вскидывается крепыш, но тут худой что-то зашептал ему на ухо. Тот недоверчиво хмыкнул, а потом спросил, — Это тебя, что ли принцепсом Робером именуют.
— Да, — на всякий случай я отступил еще на шаг назад и снова положил руку на рукоять ятагана. Кто его знает, что «землячкам» может в голову стукнуть?.. — Не похож?
— А я что говорю?! — взорвался жидистый. — Гудок — тот еще блудень удатный был! Должно, слюбился с какой, а та рексовой женкой и окажись… Вот и вырос такой витязь… А про три марки — не лжешь ли?
— Вам — хоть сейчас дам, остальным — коль придут…
— Ты вот что, Гудкович… — Жилистый делает шаг вперед. Похоже, что командир — именно он… — Мы за прочих тебе слово сказать так не можем, но коли подождешь — завтра поутру ответим. Прощевай, пока…
С этими словами он подходит к стене и перемахивает через бруствер. Остальные следуют за ним. Твою мать! Да у них тут веревка на крюке! А я и не заметил. Во, блин…
Утро сегодня солнечное, но на душе у меня хуже, чем в самый ненастный день… Еще недавно шутка с тамплиерами казалась мне очень остроумной. Но шло время, и на душе с каждым днем становилось все тревожнее. От Ричарда — ни слова. От его матушки — тоже. И это странно. Ни за что не поверю, что им ничего не известно, и, более того, не удивлюсь, что им донесли обо всем мои же придворные. Утверждать, конечно, не стану, но прошедшие годы научили меня не доверять никому. Уж кто-нибудь, да скажет, уж как-нибудь, да донесет. Не придворные — так сами тамплиеры. А не тамплиеры — так еще кто-нибудь. Слухи, особенно такие, распространяются слишком быстро. Но в ответ — тишина. Я ожидала чего угодно — гневных писем, развода, пострижения в монахини… но только не безразличия. И это гнетет меня более всего. А в такое прекрасное утро — тем более.
Прогуливаясь по монастырскому саду, я стараюсь отвлечься от грустных мыслей, вызывая в воображении картины моего будущего аббатства. Но это мало помогает, все равно я то и дело сбиваюсь на тревожащие меня раздумья. Шедшие рядом две мои дамы уже не надеются развлечь меня легкой болтовней. Сочувствую, им приходится нелегко… Но что поделать — такова жизнь. Поэтому я так спокойно отношусь к тому, что под разными предлогами двор мой с годами редеет, и с легким сердцем отпускаю дам и немногочисленных кавалеров в родные поместья, разрешаю вступать в брак или отправиться в путешествие. Мне не нужна пышность, да и чем меньше будет кругом чужих людей, тем лучше. И на сегодняшний день рядом со мной осталось не более двадцати человек. Ничтожная свита для королевы Англии, скажете вы? Возможно. Но меня это устраивает.
Сама не знаю, как оказалась на монастырском огороде — раньше я сюда не забредала. Вокруг ни души, и только среди ухоженных грядок копошится тоненькая фигурка. Склоненная голова под белым покрывалом, тонкие руки, перепачканные землей… При моем приближении она поднимает голову, и я вижу, что лицо ее — незнакомое мне, детское, в россыпи веснушек — мокро от слез.
— Почему ты плачешь, дитя? — не могу я удержаться от вопроса.
Она молчит и лишь испуганно таращится на меня. От испуга она даже плакать перестала.
— Что случилось? — спрашиваю я более настойчиво.
— Ничего, Ваше величество… — она вскакивает, на ходу оправляя одежду.
Ну, хотя бы разговаривать она умеет, уже неплохо. Я оглядываюсь на моих спутниц — они стоят, ковыряя носками туфель землю и позевывая от скуки. Делаю им знак рукой, чтобы оставили меня одну. Они с видимым облегчением удаляются.
— От «ничего» не плачут такими слезами… Поверь мне, дитя, я знаю это. Так что не пытайся меня обмануть, и расскажи все, как есть.
В ответ всхлипывание и шмыганье носом.
Я стараюсь, чтобы голос мой звучал мягко:
— Ты в чем-то провинилась перед матушкой?
Она тяжело вздыхает и что-то шепчет, но так тихо, что и слов не разобрать.
— Что — что? Говори громче!
Она пугается еще больше, но все-таки выдавливает из себя со всхлипыванием:
— Я… хочу… домой… — и, не сдержавшись, опять начинает плакать. И сквозь слезы рассказывает мне свою немудреную историю: мать умерла, отец женился во второй раз, да прожил с новой женой меньше года — сгорел от лихоманки, и мачеха, у которой на руках еще пятеро, принудила ее уйти сюда, в монастырь, и скоро ее ожидает постриг… Да, невеселые дела. И домой-то ей не вернуться — мачеха отправит назад, и тут оставаться нет сил.
— Как тебя зовут?
— Жозефа, Ваше величество…
— Так ты не хочешь быть Христовой невестой? — спрашиваю я, хоть и понимаю, что глупо спрашивать подобное. Вот и она, видимо, думает также, и только молча смотрит на меня.
— Все как-нибудь образуется, дорогая моя, поверь… Господь укажет тебе верный путь! — я ласково треплю ее по щеке и собираюсь уходить. А на душе от собственного лицемерия еще тяжелее, чем раньше. Потому что знаю — никуда ей не деться, и она так и проживет всю свою жизнь в этой обители, вспоминая о родном доме и плача по ночам.
— Ваше Величество! — она вдруг кидается к моим ногам и принимается целовать подол моего платья, выкрикивая: «Спасите меня, умоляю! Спасите!»
Дурацкая ситуация, что и говорить. Чем я могу ей помочь? Мне бы кто помог… Но она не отпускает меня, так крепко ухватив за ноги, что я того и гляди упаду, как сноп. Может, она припадочная? Надо будет узнать у настоятельницы…
— Тише, дитя мое, тише… — приговариваю я, одновременно пытаясь оторвать ее руки от моего платья. — Нас могут услышать!
— Но вы же королева, вам все можно! — тоненько всхлипывает она, но от платья все-таки отцепляется. И очень вовремя — на дорожке, ведущей к огороду, показываются мои дамы. Наверное, их привлек поднятый послушницей шум. Только зрителей мне не хватало!
— Мы молились, — говорю я, предвосхищая расспросы. — И юной Жозефе было откровение… Вы, думаю, и сами слышали, как звала она спасителя нашего, Иисуса Христа. Так давайте же вместе вознесем молитвы Господу!
Я встаю рядом с Жозефой на колени и принимаюсь горячо молиться. Девчушка, оказывается, не настолько глупа, как я уже было подумала: она быстро пристраивается рядом и складывает руки в молитвенном жесте.
Как же я все это ненавижу! И сколько уже лет живу именно так… «Вы королева, вам все можно»… о, если бы! «Все можно» королевам бывает только в сказках, да еще, пожалуй, в мечтах таких вот глупышек, как малютка Жозефа. А вот мои дамы уже прекрасно знают, что из себя порой представляет королевская жизнь. И они от этого не в восторге, определенно. Вместо турниров и пиров они вынуждены находиться рядом со мной, безмужней женой, кочевать из чьего-нибудь замка в монастырь, из монастыря в замок, и везде быть чем-то средним между гостьями и приживалками. Да, аббатство — это мое спасение! Вот уж где я буду у себя дома и сама себе хозяйка. Правда, сомневаюсь, что кто-нибудь из них последует за мной… но там, в моем мире, они мне не очень-то будут и нужны, так что я с радостью избавлю их от своего общества. Ведь из тех, кто прибыл со мной семь лет назад из Наварры, рядом не осталось никого. А те люди, что окружают меня сейчас, мне безразличны. Вот Джоанна — другое дело, но она теперь замужем и так далеко от меня. А те, кто рядом — чужие, совсем чужие, и ни одной близкой души рядом нет…
Вот еще одно условие королевской жизни, малютка Жозефа — жить рядом с десятками людей и не доверять ни одному из них.
… Но что это мы замечтались, пора заканчивать с религиозными откровениями. Я встаю, отряхиваю подол платья, мои дамы бросаются мне на помощь. Девчушка тоже поднимается с колен.
— Молись! — горячо восклицаю я. — Молись, и Господь укажет тебе верный путь!
Незаметно сую ей в ладошку пару монет и, придав лицу подобающее королеве выражение, медленно и с достоинством продолжаю свою прогулку.
Дамы следуют на пару шагов сзади и о чем-то шепчутся. Наверное, о своей религиозной фанатичке — королеве… Ну, это не самое страшное.
Вечером я довольно быстро покидаю их и затворяюсь в своей келье. Вот за что люблю монастыри — так это за возможность остаться одной. Нигде, ни в одном замке, ни при одном королевском дворе подобное невозможно. А в монастыре, да еще при определенной сноровке — легко. Так что в последнее время я часто предоставляю возможность своим придворным развлекаться без меня. И они, надо полагать, не сильно огорчаются этому обстоятельству. Поначалу — да, это было странно. Некоторые все пытались остаться рядом, думаю, больше из привычки, чем из желания выслужиться, но я быстро поставила их на место.
— Но как же вы будете одна, Ваше величество? — посмели они все же высказать мне этот вопрос.
Своим ответом я раз и навсегда пресекла все дальнейшие разговоры на эту щекотливую тему, потому что произнесла единственно возможную в такой ситуации фразу:
— Я — не одна, я вместе с Господом…
Так что в последнее время у меня появилось гораздо больше времени на то, чтобы поразмышлять, повышивать, да просто посидеть, зная, что никто не ловит твой взгляд, не следит за малейшим поворотом головы. Вот такая вот радость. Знала бы об этом бедняжка Жозефа, вот бы удивилась! Какая она маленькая и худенькая, как птичка… Птичка-невеличка… Как знать, может быть, я куда охотнее жила бы ее жизнью — пусть бедной и нелегкой, но полной надежд. Пела бы псалмы и пропалывала репу. А надоело бы — так взяла бы, да и убежала, куда глаза глядят! Ведь когда не боишься своим поведением опорочить несколько королевских семей разом, все несколько проще…
Я не заметила, как задремала. И в полудреме мне привиделось лицо дорогого моего супруга, славного короля Ричарда. И оно было таким взбешенным, что и сомнений не оставляет — знает, все знает! И, как это ни странно, вся тревога моя вдруг разом утихла, будто не в грезе, а наяву я увидела, что мой удар достиг цели.
За ужином настоятельница-аббатиса пожаловалась, что сегодня на ночлег попросилась такая орда паломников, что всем едва хватило места. Но тут же принялась расписывать, в какое далекое путешествие они собрались. Не только пойдут посуху, но и поплывут по морю, и все ради того, чтобы поклониться благодатным мощам святой девы Эверильды…
Не могу сказать, что наслышана о ней, хотя имя вроде бы знакомое. И хотя мне не так уж и интересны подробности ее праведной жизни, я все же задаю вопрос:
— Имя ее мне знакомо, но не напомните ли, чем же так знаменита эта святая?
— О-о-о… — мать-настоятельница вздымает руки, не в силах выразить свои чувства словами, — …это воистину замечательная история! Дева Эверильда из Уэссекса была настоятельницей женского монастыря и много лет служила Господу в святости, чистоте и молитве, заботилась об инокинях и подавала им пример своей жизнью. Хоть до Англии путь и не близкий, но я наслышана, что к ее мощам вот уже пять веков стекаются паломники, а особенно паломницы, со всего света! Ведь святая Эверильда помогает будущим матерям и роженицам… Говорят, что она благословила всех женщин Эвен… Эвер… ох, ну что за названия у этих англичан, и за какие прегрешения дал же им Господь такой язык!.. одним словом, деревни рядом с монастырем, и с тех пор ни одна мать в этой деревне не умерла при родах! Представляете, Ваше Величество — ни одна! Мало того, тем женщинам, которые никак не могут понести — тут аббатиса к моему удивлению покраснела, — она помогает зачать дитя… Вот что значит слово ангельское перед Господом! Вот все эти женщины — она махнула куда-то в сторону, очевидно, подразумевая то крыло обители, в которой разместили паломников, — и торопятся припасть к мощам девы Эверильды и заодно омыться в святом источнике, который, поговаривают, забил неподалеку от монастыря сразу же после ее кончины.
— И многим женщинам удалось родить после омовения? — мне на самом деле становится интересно.
— Говорят, что многим… очень многим…
— О, эта дева воистину достойна восхваления! Кто более нуждается в чуде, чем женщины, отчаявшиеся подарить своему супругу наследника… — отвечаю я, стараясь попасть настоятельнице в тон.
И тут вдруг настоятельница бледнеет и замирает на полуслове. Что такое?
— Ваше Величество! — шепчет она вне себя от непонятного мне страха, — простите меня, умоляю вас, простите… язык мой — враг мой, и лукавый всегда рядом, чтобы смутить нас и заставить произносить недостойные речи… поверьте, у меня и в мыслях не было напомнить вам о вашем горе…
Так она обо мне? О, нашла о чем переживать… В моем случае никакой источник, подозреваю, не помог бы. Разве что миру был бы явлен еще один случай непорочного зачатия, в чем я очень сомневаюсь.
Ночью мне не спится… В голову лезут разные мысли: то Жозефа, то репа в огороде, то любимый супруг, то неизвестный нахал, назвавшийся его сыном… А, может, и правда — сын? Посмотреть бы на него, даже интересно, что за человек… Ну уж явно не хуже моего муженька, хотя наглец порядочный. Но где он, а где я? Разве что привет передать с паломниками, раз уж они в те края направляются? А что, это мысль… Очень красиво получится — вот тебе, сынок, от матушки благословление и сердечный привет!
Сказано — сделано. Написать пару строк — дело нехитрое. Надеюсь, что читать по-французски он умеет, все-таки королевский отпрыск. Хотя, если пошел в отца, то и стихи должен сочинять… На всякий случай повторяю те же слова на латыни, и, подумав, добавляю несколько слов по-наваррски — пусть изучает «родной» язык… и запечатываю пергамент. Ну вот, дело сделано, осталось только поговорить с паломниками.
Очень кстати, что мои дамы уже спят… Как они устают со мной, бедняжки! Две из них, как и положено, почти у самых дверей, но спят они так крепко, что мне удается проскользнуть незамеченной. Во дворе монастыря деловито снуют паломники — они уже собираются отправляться в путь. В предрассветной дымке все фигуры кажутся безликими. Сколько тут женщин, подумать только! И все скоро будут уже далеко отсюда… Надеюсь, доберутся до источника и наплодят своим мужьям вскорости ребятишек. Свет фонаря вдруг выхватывает из темноты знакомое лицо — малышка Жозефа, ну и ну! Да она никак собралась сбежать? Вот уж не ожидала такой прыти — оказывается, она гораздо храбрее, чем мне представлялось утром! Глупая, конечно. И молодая. Слишком молодая. Но будь мне столько лет, сколько ей, я бы, по чести сказать, поступила бы так же.
Что-то так грустно стало, что даже письмо дорогому сыночку передавать расхотелось. Казалось, все вокруг, даже глупышка Жозефа, могут отправиться куда захотят. Все, кроме меня. А я так и буду только выполнять чужие приказания… И тут вдруг — назовите, как хотите, Божья ли благодать на меня сошла или наоборот, подстерегло дьявольское искушение, но я бросила пергамент в огонь, метнулась в свои покои, и уже совсем скоро шагала по дороге в толпе других женщин. Как кстати подвернулся под руку чей-то старый потертый плащ и другая немудренная одежда, развешенная у догорающего очага! Дай им Бог здоровья… Обувь у меня, конечно, будет побогаче, чем у большинства, но я очень ловко измазала ее в первой же луже. Капюшон на глаза, в руках торба, и вперед. Подхватываю Жозефу под руку:
— Решила отправиться в дальнюю дорогу?
Если бы не моя рука, девчушка бы упала тут же, как подкошенная… Глаза вытаращила, губами шевелит, а сказать ничего не может…
— Вот что, — говорю я ласково. — У тебя своя тайна, у меня своя. Но если проболтаешься кому — убью. Поняла?
Она молча трясет головой.
— Ну, вот и хорошо. Идем!
Мы продолжаем путь дальше, а на душе легко и приятно. Вот и я отправляюсь в паломничество. Других детей просить не буду, но за недавно обретенного сыночка спасибо деве Эверильде непременно скажу.
Мы без приключений добираемся до очередной деревни, но тут вдруг я вижу, как по вытоптанному двору около харчевни в тревоге мечутся мои придворные. Понимаю, что боятся не за меня, а за себя — что случись, не сносить им головы. Все-таки я хоть какая ни какая, но королева… Да и куда они денутся без должностей и денег, которые я им плачу? Ведь остались только те, кому пойти и вправду некуда. Вот и бросились вдогонку…
Ну, что ж, Беренгария, вот ты и сходила в паломничество, вот и сделала, что хочешь… Никуда, видно, мне от них не деться, так что придется придумать другую историю.
Выхожу вперед, благодаря Бога за то, что кругом стоит шум и суматоха, и паломникам не до меня, и сбрасываю капюшон. Придворные кидаются ко мне с криками, но я тут же приказываю всем молчать.
— Слушайте меня внимательно. Я отправляюсь в Англию. Путь неблизкий. Тем, кто откажется сопровождать меня, я разрешаю остаться в монастыре и дождаться моего возвращения. Но, главное, если не хотите пострадать от гнева моего супруга — никому об этом ни слова. Вы живы, пока сохраняете тайну. Проболтаетесь — мой муж вздернет вас на первом же суку, будьте уверены. Так что…
Свита в замешательстве — я никогда не говорила с ними в таком тоне. Ну, ничего, пусть привыкают!
— И запомните, что сейчас здесь, на постоялом дворе к паломникам присоединиться высокородная дама… высокородная дама… — в голове, как нарочно, ни одного имени! — хм… Беатриса… де Леоне. А наша добрая королева Беренгария продолжает возносить молитвы за стенами обители. Всем ясно?
Ответом мне служит почтительная тишина.
Следующее утро началось для меня с яростного рева сержанта де Литля. По-видимому, бедолага искренне полагал, что шепчет, но от его шепота тряслись стены:
— …Все равно не пущу! Дайте ему поспать, mat» vashu! Взяли моду: прынца ни свет, ни заря будить! Он ночью караулы проверял, умаялся, а тут вы!
В ответ раздалось приглушенное дверью бормотание, в котором однако слышались голоса лейтенанта Энгельса, сенешаля Мурдаха и фельдмаршала Паулюса. Судя по всему, они пытались убедить Джона, что им очень, очень-очень нужно…
— А вот сейчас как тресну тебя по башке, Энгельс!..
Вот этого допускать нельзя ни в коем случае, а то ведь треснет, как пить дать! Вставай, солдат, труба зовет…
— Джон, пропусти их немедленно! Я уже проснулся…
Дверь со скрипом, сопровождаемым басовитым бормотанием сержанта де Литля: «Разбудили, изверги!», распахнулась:
— Мой принц!.. Зять мой!.. Ромейн!..
— Так, говорите по одному, а то я ни хрена не понимаю.
Говорить на правах родственника взялся мой бесценный тестюшка:
— Зять мой, ваше высочество! К северным воротам прибыл отряд в три десятка всадников, которые утверждают, что вы обещали им свое покровительство. Они желают принести вам омаж и получить от вас фьеф…
— Немедленно пропустить! Я знаю этих людей!
— Мы так и подумали, мой царственный зять! Их впустили в город, и сейчас они ожидают вашего прибытия под надежной охраной…
Интересно, кого это он счел надежной охраной? Надеюсь не своих «рыцарей без страха и упрека»?..
— …наших валлийских родичей…
Вот это хреново! Эти идиоты могут запросто задраться с моими землячками! А русичи, насколько я могу сообразить, как раз имеют опыт борьбы с подвижным, бездоспешным и нахальным противником. Навострились на всяких там хазарах-печенегах…
— Так, — я оделся с такой скоростью, что оказался бы не последним даже в «учебке». — Двинулись к ним, и поскорее. По дороге расскажете, если еще что-то есть…
Верхами мы добрались до Северных ворот примерно за четверть часа. И вовремя, мать его, вовремя! Русские и валлисские витязи успели уже с успехом преодолеть языковой барьер, и теперь дело шло к всеобщей потасовке. Обе стороны изощрялись в оскорблениях, и руки уже сжимали рукояти мечей, ощупывали стрелы в колчанах и примеривались к лукам и топорам…
— Здорово!
— О! — жилистый выехал вперед. — По здорову ли, принцепс Робер… Гудкович?
— Благодарствую, — надо и мне попробовать придерживаться их манере речи. — Что ж, надумали ли витязи земли Русской под мою длань идти?
— Не розумею, о чем ты баешь, принцепс, но гадаю — об нашей роте. Мы круг дружинный собрали, да и приговорили: быть по сему!
— Славно, молодцы, славно! — повернувшись к своим сопровождающим, я произнес — Тесть мой, славный сенешаль Англии… Короче, деньги нужны, — я быстро пересчитал русских воинов. — Девяносто девять марок. Давай: одна нога тут, а другая — уже здесь!
Славный сенешаль Ральф Мурдах, успевший за время нашего тесного общения и родства уяснить, что мои распоряжения должны выполняться бегом, унесся за деньгами. И очень скоро я сообщил своим подданным, что в наше войско вступили тридцать три богатыря…
— Знакомьтесь, друзья. Это — боярин из далекой Руси, Олекса Ольстинич, — я выдвинул вперед жилистого предводителя своих земляков. — Он и его люди пожелали принести мне клятву верности, потому как поняли, что я воюю за правое дело.
Ближние одобрительно зашумели, хотя тесть и хмыкнул, словно бы про себя:
— Ну да, а серебро — взял…
— Тестюшка… — Я наклонился к нему поближе и прошипел на ухо, — А ты мне по прекрасному и благородному порыву души служишь? И ничего-ничего за свою службу не желаешь? И Машу за меня бы отдал, если бы я Хэбовым сыном оказался? Вот то-то: молчи-ка в тряпочку, да с новыми товарищами дружбу води. Ты же — сенешаль, по-ихнему — «воевода»…
— Voevoda, — тесть пробует слово на вкус. — Voevоda, voevoda…
Услышав знакомое слово, русичи подтягиваются, а Олекса Ольстинич делает шаг вперед:
— Исполать тебе, славный воевода… — он вопросительно смотрит на меня.
— Ральф Мурдах, — подсказываю я ему. — Великий сенешаль английский.
— Исполать тебе, славный воевода, скинь-шиш-кисель ангельский, Ральфий Мурдахович…
— И посла же господь имечко, — прошептал благоговейно один из дружинников. — Эдаким едино ворогов пужати, або нечистого закляти…
…Через пару часов, я беседовал с моими новыми «гвардейцами» — бойцами «русской сотни». Правда, до сотни им еще далеко, ну да лиха беда начало… А вот, кстати:
— Олекса, а ты ж вроде говорил, что вас три десятка и еще четверо? Так куда еще-то один делся? Там остался, или погиб при вашем побеге?
— Да сказнили мы его, — сообщает боярин после секундной заминки. — Ишь, удумал, поганец: о нашем круге да приговоре данам поведать…
Он делает долгий вкусный глоток вина и грустно замечает:
— Недаром про него молва шла, будто матка его не от мужа сваво, а от половчина-полоняника понесла. Слюбилась, змеюка, вот и выродила выродка… — И, заметив мое удивление, поясняет, — Да мы его втихую. Жилу подсайдашником перехватили — он и охнуть не успел…
И пока я пытался переварить разъяснения, в очередной раз восхититься принятым здесь методам убеждения и понять, что за зверь «подсайдашник», Олекса Ольстинич неожиданно, понизив голос, выдал:
— Ты, принцепс, не боись. Про род твой мы ни единой душе не обмолвимся. То, что ты Гудкова племени — так нам то и ладно: Гудок, он завсегда удалый был, баской добычей славен. А ты, по всему зримо, в батьку задался…
Собственно говоря, это как раз меня не удивляет. Русичи уже поведали, каково на чужбине живется. Гривны — это, конечно, хорошо, но русичам хотелось еще и какой-то определенности. А ее-то как раз и не было: русским воинам не разрешалось покупать в Дании землю и заводить поместья. Короче говоря, славные датчане превратили знатных дружинников в простых наемников, а их это никоим образом не устраивало. Да еще выяснилось, что эти гривны были меньше чем четверть от марки, так что мое предложение оказалось куда как кстати. Русичи уже и сами подумывали, не свалить ли куда-нибудь, на вольные хлеба, то есть заняться каким-либо «благородным промыслом, типа пиратства, разбоя на большой дороге или ввязаться в какую ни на есть войну, на одной из сторон. Желательно на той, где платят побольше…
Так же выяснилось, что в тот вечер Олекса со товарищи отправился в Виборг на предмет изыскания способа спасения епископа Гуннара — задушевного друга королевского братца Вальдемара. Не желая рисковать своими воинами, Вовочка, отправил в поиск иноземцев, которые если и пропадут — так не очень-то и жалко. А русичи никогда не отличались отсутствием сообразительности, и все резоны своего командира просчитали на раз. А, значит, перейдя под мои знамена, никаких особых душевных терзаний не испытывали. За исключением покойного номера тридцать четыре, но тому уже было решительно наплевать на все в этом суетном мире…
…К вечеру я полюбовался на милую компанию, состоявшую из взвода де Литля и русских дружинников, которые восприняли приказание «выпить и побрататься» буквально и в чудовищных размерах. Невменяемо пьяные люди, пошатываясь, водили хоровод вокруг костра, на котором тихонько сгорал средних размеров бык. То есть, вообще-то он должен был жариться, но, так как вертел никто не крутил, мясо медленно, но верно обугливалось, превращаясь в антрацит с одной стороны, и оставаясь совершенно сырым — с другой…
Алканавты нестройно распевали какую-то заунывную песню, текст которой я полностью не разобрал, но из услышанного можно было сделать вывод, что мои бойцы поют некий древний вариант «Черного ворона» вперемешку с не менее древним пращуром песни «Как на дикий Терек…». Из чего я сделал вывод, что пьянка плавно переходит из второй стадии в третью: от «шапками закидаем» к «летай иль ползай — конец известен». Ну и ладушки, потом будут обниматься, прощаться и обещать умереть друг за друга. Значит, последние остатки языкового барьера сметены алкогольным цунами. Надо не забыть выставить им завтра бочонок пива на опохмел, а то вдруг война, а у меня войско бодуном мается…
…Но на следующее утро мне стало резко не до пива и не до непохмеленных страдальцев потому что…
Утро встретило меня симпатичным солнечным лучом, бьющим в окно и покрывающим позолотой стены комнаты; симпатичным веснушчатым лицом девчонки, чье имя я не сумел припомнить, но которая доверчиво положила во сне на меня свои голые стройные ножки и уткнулась своим вздернутым носиком мне в грудь; еще одной, тоже вполне симпатичной девицей с смпатичными упругими грудями, одна из которых просто-таки идеально вписалась мне в ладонь… И совершенно несимпатичными воплями Маленького Джона за дверью:
— Робин! Прынц! Робин! Там иеорльд прискакамши! Без денег! Робин! Ты его слушать будешь?! Или сразу повесить?!
О, господи! Если я немедленно не встану — прощай дипломатический протокол, а вместе с ним — возможность срубить бабала без лишнего кровопролития!..
— Джон! Пусть никого не вешают — я уже иду!..
…Герольд выглядел все таким же разряженным, как и в прошлый раз, хотя теперь он был несколько помят и бледен. И было от чего! Я подъехал как раз в тот момент, когда не вполне еще протрезвевшие родичи Джона громогласно обсуждали: стоит ли вешать посланца сразу или сперва все-таки поколотить?
— А-атставить! — бодигарды тут же вытянулись и грохнули копьями о землю. — С чем приехал, Стурре Ювенсон? Каков ответ короля Дании и его владетельного брата?
Герольд взглянул на меня с нескрываемым облегчением, но тут же напустил на себя важный вид, приличествующий ситуации:
— Король Дании, Скании и Померании Кнуд Великий, устами своего младшего брата, сиятельного и владетельного принца Вальдемара, говорит тебе, Робер Плантагенет фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте-Кристо, наследный принца Англии: да рассудит нас Бог!..
Чего? Я что теперь должен ждать, пока на меня с неба двадцать тыщ марок свалится? Так этого хрен дождешься!..
— Если ты, Робер Плантагенет фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте-Кристо, наследный принца Англии, готов вверится правосудию Божьему, то сиятельный и владетельный принц датский Вальдемар предлагает тебе скрестить с ним оружие, но, дабы исключить случайности, ниспосланные врагом рода человеческого, выйти на ристалище не один на один, а семеро на семеро, ибо сие число угодно небесам. Собери своих рыцарей, причастись, исповедуйся и выходи в низину между Ульфбаке и Скибхайде. Войска же наши пусть встанут на сих холмах, дабы каждый воин мог убедиться, на чьей стороне Господь!..
А-а, так вон ты чего задумал… Ну-у, вообще-то…
— Ежели Господь дарует победу сиятельному и владетельному принцу Вальдемару, то пусть войско твое покинет Данию, уплатив вергельд в пять тысяч марок за обиду и разорение. Людей твоих преследовать не станут, и дадут им всем уйти, исключая предателей-перебежчиков, что тайно переметнулись вчера в твой лагерь, изменив вассальной клятве и своей чести…
— А если Господь будет честен, и наш прынц вашего прынца vz'yebet? — басовито интересуется сержант де Литль.
Герольд не удостаивает сержанта взглядом, но смысл незнакомого слова улавливает правильно и поясняет:
— Если же по Божьему попущению победа достанется тебе, Робер Плантагенет фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте-Кристо, наследный принца Англии, то тебе будет дан выкуп в тридцать тысяч марок, с тем, однако, условием, что ты покинешь пределы Дании и отпустишь горожан славного города Виборг без выкупа…
Не понял! Значит, прежний выкуп отдавать что ли?..
— … без выкупа, сверх уже взятого тобой…
Понял. Так, это дело надо обкашлять и разобраться, кого с собой брать?..
Герольд между тем бледнеет еще сильнее и почти кричит звенящим от напряжения голосом:
— Если же ты, Робер Плантагенет фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте-Кристо, наследный принц Англии, откажешься от сего вызова, то будешь ты ославлен как трус, человек без чести и негодяй! Да будет!..
Ну, это-то понятно. Должно быть, принцу Вальдемару донесли, что я неохотно дерусь верхом, а сложить два и два у него мозгов хватило. Значит, он считает, что поймал меня в ловушку? Зря! Во-первых, мне решительнейшим образом наплевать, начихать и даже наср… в общем, и это — тоже, на ославление моей особы трусом, негодяем и всем остальным, а во-вторых…
Читал я когда-то в далеком детстве презанятнейшую книженцию. Про викингов. Помнится, были у них поединки не только с оружием, но и так называемый «простой бой». Это когда безоружные, босые и голые по пояс. Вот такой поединок меня бы вполне устроил. Так-с, где у нас герольд?..
— Передай своему принцу, что я принимаю вызов…
За моей спиной охнул Энгельс. Тяжело вздохнул Маленький Джон. Скрипнул зубами Статли. Ничего, ребята, сейчас и на нашей улице грузовик с конфетами перевернется!..
— … и чтобы все было по воле божьей, предлагаю сойтись безоружными. Предлагаю… — Как он там в этой книге назывался? — Предлагаю летт-камп.
Сказать, что герольд удивлен — не сказать вообще ничего. Он открыл было рот, потом передумал и закрыл его обратно.
— Ну, так что? Неужели принц Вальдемар испугается? Или вся его храбрость в куске железа? А оно часом не заговоренное, железо это? Вдруг на нем — черный наговор? Какой же это будет божий суд?
Герольд снова открывает рот, но вместо слов у него выходит жалобное сипенье. Потом хрип. Потом кашель. И наконец:
— Ваше высочество! Пристало ли людям вашего звания биться, словно загулявшие крестьяне? Рыцарь бьется верхом и в полном вооружении, славя своим поединком мужество и красоту…
— Я что-то не уловил: мы тут красоту славить собираемся, или божью волю выяснять? Вы уж там определитесь, а?..
…Препирательства с герольдом заняли добрый час, а в ожидании ответа я успел как следует позавтракать, определить состав своей команды, провести разминку и даже немного поскучать. И лишь после этого герольд принес ответ. Вальдемар соглашался на «хольмганг» — бой в круге, с оружием, но без доспехов. Только со щитами. Оружие — меч, секира или булава на выбор. На каждого бойца — по одному виду оружия, по одному щиту и по одному кинжалу. Оружие не заменять. Защитники допускаются. Нас уже ждут. Ну, а раз так, то мы вас долго ждать не заставим…
…В круг, огороженный свежесрезанными прутьями, мы вступаем чинно, словно делегация на дипломатический прием. Я, Маленький Джон, Энгельс, восьмиюродный братец или племянник — я так и не понял — Маши Эбрилл Шорс, Олекса, Чурын и Ади Хитлер, взятый исключительно для того, чтобы в группе был равномерно представлен весь наш войсковой интернационал. Все голые по пояс, с одинаковыми дубовыми щитами. Вот разве что оружием отличаемся: у Энгельса и «Щорса» — прямые мечи, у меня и Олексы Ольстинича — ятаган и сабля соответственно, крепыш Чурын вооружился секирой, а громадные де Литль и Гитлер — внушительной длины дубинами, окованными железными кольцами. Ну, и где там наши противники?
Стоят, родненькие. И, судя по их виду, наши монстры — Джонни и Ади, особого впечатления на них не произвели. Специалисты, значит… Кстати, а который из них — Вовочка?..
— Вальдемар, покажись!
— Я бьюсь за принца Вальдемара, — сухопарый, подвижный воин лет сорока на вид делает шаг вперед. — Я — его защитник. И я убью тебя, принц Робер!
О-ба-на! Так вот, что значит «защитник»! Блин, а я сам попер! Дубина!..
В круг входит герольд и начинает объяснять правила боя. Делает он это столь подробно, что минут через десять Маленький Джон не выдерживает:
— Убейсон, иди ты отсюда! Дай уже добрым людям подраться!..
Стурре Ювенсон едва заметно пожимает плечами и выходит за прутья. И тут же в дело вступают фанфары. Они воют так протяжно и так и противно, что я чуть не пропускаю первый удар. Бой начался…
…Я резко наклонился, и меч со свистом пронесся надо мной, но легче мне от этого не стало: Вовочкин защитник от всей души приложил меня в ухо краем щита. Перед глазами заплясали разноцветные искорки, а по плечу потекло что-то теплое… Блин! Соберись!..
Противник снова взмахнул мечом… Ну, сука, достал! Н-на!
Я запустил в него свой круглый щит на манер летающей тарелки. «Якобы Вова», пригнулся, и щит, вращаясь, полетел дальше. Однако!.. Он врезался в аккурат в основание черепа противнику красного командира Щорса, и тот, тут же заскучав, разлегся на земле. Минус один. Машин родич, не задумываясь, ткнул упавшего мечом и рванулся на помощь Джону и Гитлеру, которые яростно, хотя и несколько бестолково, отмахивались дубинами от наседавшего на них подвижного невысокого датчанина с топором…
Лишившись щита я прыжком сократил дистанцию до своего оппонента и вцепился свободной левой рукой в его вооруженную правую. Вот, теперь можешь опять попробовать треснуть меня своей деревяшкой — я тебе ятаганом отвечу!..
Но мой противник вовсе не глуп. Он моментально стряхнул с руки щит и, копируя мой прием, схватил мою вооруженную руку. Типа, пат? Щаз!.. Размножаться ты все равно не будешь, так что это тебе без надобности. А раз так — на коленом! И еще раз — на! Кажись, рука ослабла? Ну, тогда…
Я ударил сухопарого ногой под колено и резко крутанул руку с ятаганом, заворачивая захват вокруг его шеи. Вот так. Либо держи меня дальше, тогда я тебя задушу, либо отпусти руку — тогда я тебя зарежу…
Он отчаянно пытался сопротивляться, но искусство рукопашного боя окончательно разовьется лишь через несколько веков, а потому квази-Вове ни хрена хорошего не светило. Его хватка ослабла, я рванул руку и провел ему булатом по горлу… Минус два…
Почти в тот же момент раздался победный рев Маленького Джона. Уголком глаза я заметил как в воздухе, нелепо кувыркаясь, пронеслось чье-то тело: сержант де Литль достал-таки своего противника. Минус три, потому как после таких полетов если и выживают, то очень долго лечатся…
Я перевел дух и огляделся. Олекса и Чурын вели свою партию спокойно, даже с некоторой ленцой, а вот Энгельс отчаянно рубился с двумя противниками. И хотя не было заметно, чтобы он проигрывал, долго в таком темпе он не продержится, к гадалке не ходи…
— Энгельс, держись! Щорс — поможешь русичам, Джонни, Гитлер — ко мне!
Вчетвером мы довольно быстро прикончили нападавших на Энгельрика, а в это время Олекса хитрым приемом вывел своего противника под топор Чурына и перед нами остался всего лишь один враг.
Но сдаваться он не собирался. Отбросив щит, он подхватил меч кого-то из своих погибших товарищей и закрутил вокруг себя настоящий вихрь из сверкающего полированного железа. Наверное, это бы ему помогло, если бы у всех нас были мечи…
— Ади! Джон! А ну-ка…
Гитлер ткнул в стальной водоворот свою дубину, а Джон, повинуясь моей команде, прыгнул вперед и припечатал датского воина по уху. Тот мешком осел на землю…
— Джонни, прихвати его с собой. Он нам пригодится…
Де Литль спокойно взвалил пленника на плечо, а я, наконец, огляделся. На двух холмах, словно на трибунах Колизея было черно от зрителей. И если датская сторона молчала, то наша орала и свистала почище, чем на самом крутом футбольном матче. Забавно, однако. Вот уж не думал, что окажусь в шкуре гладиатора… А может и впрямь, это ни какая не Европа, а Рим? Ну и что, что король Ричард. В истории этих Ричардов, поди-ка побольше, чем в Бразилии — Педров… Может и в Риме какой-нибудь Ричард был?..
Нет, в самом деле, а чем я — не Спартак? А?..
— Спартак — чемпион! Спартак — чемпион! Тра-та-та-та та-та!
— Spartak — champion! — подхватил внезапно Энгельс и отстучал мечом по щиту ритм. — Spartak — champion!
— Espartaak — shepmpion! — завопил «бритый Щорс». — Espartaak — shepmpion!
— Спаратак — чемпион! — присоединились Олекса и Чурын.
— Spartak — champion! — ревели воины, пока мы шли к Виборгу, и грохотали в щиты — тра-та та-та-та, тра-та-та-та та-та! — Spartak — champion!
В футбол их научить играть, что ли? Ведь какие фаны зря пропадают…
В Скарборо корабли вернулись нагруженные выкупом, трофеями и примкнувшим к нам разнообразным датским людом. Пока датские правители Кнут и Вальдемар — Хлыст и Вован — собирали обещанный выкуп в тридцать тысяч марок, мое воинство резвилось на захваченной территории с непосредственностью поддатых горилл. Правда, больше грабили, иногда обижали женщин, но вот от убийств старались воздерживаться. Потому что по моему приказу Джон повесил шестнадцать человек, виновных в совсем уж диких «развлечениях». И двое из этих «вывесок» — «благородные» рыцари. Этот факт поверг в шок всех прочих, не менее «благородных», которые даже отрядили ко мне на переговоры Энгельрика и синего шалого тестя…
— …Но, Ромэйн, как ты не хочешь понять: это недопустимо вешать рыцаря, словно вороватого простолюдина!
— Ничего не путаем, Энгельс? Они не овцу украли, а так, на минуточку, двенадцать человек прикончили. И из них трое — маленькие дети!
— Мой царственный зять, я понимаю ваше возмущение нарушением вашего прямого и недвусмысленного приказа, но все же… Они могли бы уплатить вергельд…
Что такое «вергельд» я уже знаю. Штраф. Денежный.
— Щаз!.. За убийство — штраф? Хрена вам! Это ты, сука, не скорость на дороге превысил! Казнить! Чтобы другим не повадно было!..
— Ну, Ромейн, тогда хоть прикажи, чтобы их не вешали… Пусть головы отрубят, как положено…
— Шиш вам, милые мои! Шиш с маслом! Повесят, как всех. У нас в армии — полное равенство. И чтобы я больше таких речей не слыхал, а то под домашний арест посажу…
И рыцарей повесили. А остальные стояли и смотрели как миленькие, потому что вокруг них были ветераны с копьями и луками наготове. Ветераны не убивают. Потому что их я обещал не вешать, а живьем на кострах жечь…
— …Вы все мне — как братья! И если кому-то из вас станет плохо: где бы я ни был и кем бы я ни был, я приду вам на помощь! Но я никогда не стану помогать грязному убийце. Так что — не взыщите, парни!..
Речь получилась чересчур патетичной и не очень понятной, но ветераны разобрались. Кстати, с недавних пор они называются: «Первый Шервудско-Нотингемский пехотный полк всех-всех йоменов и вилланов Англии, да хранит ее Господь и Святой Георгий, имени самой красивой на свете королевы Марион». Моя вина. Умудрился как-то ляпнуть про именные части в Советской Армии, а им затея понравилась, и стали мои верные ветераны думать: как бы назвать свою банду покрасивее. Думали они, думали и придумали. Крепко придумали. Я когда услышал это название — элем подавился. Впрочем, остальные удумали еще чище…
Так вот, солдат Шервудско-Нотингемского полка моя речь проняла. Причем настолько, что…
— …Отец!.. Отец наш!.. Батька родный!.. Прикажи — умрем за тебя!.. Мы — дети твои!..
Примерно так ревели ветераны, дослушав до конца мое «эпохальное» обращение. В воздух взметнулись копья, многие в исступлении колотили рукоятями мечей и топоров в щиты…
— Отец!.. Отец наш родной!..
И в этот самый момент грянуло то, чего никто не ожидал. Через общий рев прорезался чей-то звенящий дискант:
— Батька, прикажи! Господа бога сметем! И в пекло загоним!..
И вот тут-то все смолкли. Стало так тихо, что лязг оброненного меча врезал по ушам почище набата…
— Богохульство… — шепот над толпой похож на крик. — Богохульник…
— Какое-такое богохульство?! — Рев Маленького Джона приводит солдатиков в чувство. — Какое, k yebeniam, богохульство, я тя спрашиваю?! Молчать! Ты, eblan, solntsem utomlenny, детишек, от голода умерших не хоронил?! Отруби свинячьи не жрал?!
— Хоронили… Жрали… — шелестит над собравшимися, а кто-то особо храбрый спрашивает погромче, — Чего лаешься-то, сержант?..
— И куда твой бог смотрел, когда все это творилось?! — Сержант де Литль выходит из строя, и встает перед бойцами Шервудско-Нотингемского, — А прынц вас, голодранцев, накормил, рыцарей вразумил, чтобы те не смели христиан притеснять. Так кто же из них лучше?
И повисла пауза… Минута, другая… И вдруг, точно плотину прорвало:
— Отец наш!.. Веди!.. Прикажи!.. Хоть бога, хоть черта!.. В клочья порвем!.. Pod asfalt zakataem!.. Spartak — champion!..
После всех этих событий хулиганство оккупационных сил резко пошло на убыль. В смысле убийств больше не было. А потому к нам начали постепенно прибиваться датчане. Смешно, правда? А смеяться-то нечего: посмотрели на дисциплину в моем войске, на то, как трофеи делят и жалование раздают — и к нам. Возьмите, мол, мы вам сгодимся… Так что по возвращении в Англию выяснилось, что войско у нас не то, что не уменьшилось — увеличилось!
Вернулись мы удивительно вовремя: Скарборо осаждали войска, собранные принцем Джоном. «Дядя Ваня», заручившийся поддержкой одного из двух новых Германских императоров — ума не приложу, как такое может быть, чтобы в одной маленькой Германии — целых два императора?! — явился под стены моей временной столицы для окончательного решения проблемы под названием «любимый племянник».
Он собрал здоровенное войско, император Филипп прислал ему на помощь сотню рыцарей с парой тысяч наемной пехоты, и вся эта орда, общей числом около пятнадцати тысяч бойцов, двинулась к Скарборо. Известие об этом наступлении принес в город, как это ни странно, другой мой дядюшка — Уильям Длинный Меч. Он примчался с отрядом примерно в пятьсот человек, заявил, что слизняка Джона никогда не любил, что во мне чувствуется кровь Плантагенетов и остался в городе помогать держать оборону.
Скарборо — маленький городок, и никаких оборонительных сооружений отродясь не имел. Вплоть до самого последнего времени. Бравый замполит папаша Тук, получив известия о готовящейся атаке, немедленно вывел на оборонительные работы весь оставленный ему гарнизон в полторы тысячи человек, присовокупив к ним городское ополчение и мобилизованное население. В результате чего, подступившие к Скарборо войска противника с изумлением обнаружили, что город опоясывает глубокий ров и внушительный земляной вал. За которым их спокойно поджидает не полторы тысячи воинов, а, без малого, пять, так как буквально за день до их прихода, в Скарборо явились верные вассальной клятве храмовники и присоединились к осажденным.
Я не был лично знаком с семейкой де Бургов, один из которых и командовал войском принца Джона, а дальнейшие события так и не позволили нам познакомиться, но могу с уверенностью сказать: ребята это были не глупые, боевые и способные трезво оценить свои силы. А потому, решив, что штурмовать укрепления, имея всего лишь трехкратное численное превосходство, неразумно, они стали лагерем вокруг и занялись разграблением окрестностей. Де Бурги ожидали моего возвращения. Их расчет был прост: если принц Робер и в самом деле удался в отца, то он, обнаружив свой город осажденным, немедленно ринется в атаку. Тогда, в чистом поле, соотношение десять к пятнадцати в пользу принца Джона будет играть им на руку.
Если же принц Робер будет думать и выжидать, так Скарборо слишком мал, чтобы прокормить десять тысяч воинов. Начнется дезертирство, солдаты падут духом, и опять в выигрыше окажутся де Бурги.
Надо отдать им должное: план был не плох. Совсем не плох. Если бы они еще располагали дисциплинированной армией…
…В мое отсутствие оборону Скарборо, ко всеобщему измлению, возглавила героическая принцесса Марион. Собственно, это была вынужденная мера: епископ Адипатус, граф Солсбери и магистр английских храмовников Лука Боманур в жизни бы не договорились, кто из них кому станет подчиняться. А так вроде и не обидно: все будущей королеве подчиняются. Хорошо, что Марусе хватило ума не командовать ими всерьез, а то бы она там накомандовала.
Так или иначе, к моему появлению, осада продолжалась уже вторую неделю, и на военном совете…
— …Я так думаю, племянник, — дядюшка Вилли хлопнул по столу ладонью, затянутой в кольчужную перчатку. — Атакуем их в лоб рыцарями, опрокинем центр, а там твоя пехота добьет фланги и дело сделано!
Выдав на-гора сию «мудрость», дядюшка расправил плечи и горделиво обозрел присутствующих. Судя по всему, в его лобастой башке не мелькнуло даже тени сомнения, что я сейчас же вскочу, обниму его, расцелую, и сходу прикажу строиться и атаковать. Э-эх, дядя-дядя… Не, мужик ты хороший, но…
— Дядя, у де Бургов рыцарей против нас — вчетверо! Ты соображаешь, что ты только что предложил?
— Да какие это рыцари, — граф Солсбери сделал пренебрежительный жест. — Ирландцы да голодранцы. Там приличного рыцарства только две фамилии немцев, да фамилия самого братца Джона, гореть ему в аду! Да мы с храмовниками их враз, не заметим даже!..
— Но нельзя не признать, любезный граф, — проскрипел магистр тамплиеров, — что ваш племянник обладает на зависть здравым рассудком, чтобы очертя голову бросаться в драку, как ваш царственный брат. И легко видеть, что его действия приносят куда более осязаемые и весомые плоды, нежели грандиозные, но сказочные проекты его отца…
Лука Боманур пожевал губами. Вот если не знать, кто он такой — милейший старичок, которому сидеть на лавочке у подъезда, да размышлять о былом, грея на солнышке старые косточки…
— Разумеется, рыцари Храма не идут ни в какое сравнение с тем сбродом, что поставил под свои знамена вероломный Джон, но… Четыре шакала победят одного волка, не так ли, граф?
— Истинно так, — прогудел со своего места фриар Тук. — И если оборотиться к Святому Писанию…
Так, вот этого — не надо! А то сейчас будет, как в кино про неуловимых, экскурс, минут на сорок. «Исаак родил Иакова, Иаков родил Авраама, Авраам родил Моисея…»
— Епископ, это — потом. Товарищи офицеры, еще светлые идеи есть?
— Я вот что думаю…
С места поднимается симпатичный такой толстячок с кругленьким брюшком, кругленьким личиком и широкой обаятельной улыбкой. Вот до сих пор не могу поверить, что его зовут Реджинальд фон де Беф. Удивительно милый человек, которого даже крестьяне благословляли…
— Я вот что думаю, Ваше Высочество… — Фон де Беф выдает свою самую обаятельную улыбку, — Надо не здесь сражение давать, а собрать часть Вашего войска и пойти с ним разорять владения де Бургов. Недолго же они здесь высидят, когда узнают, что у них дома творится…
Надо признать, идея неплоха. Если бы только это было не мое собственное будущее королевство — так бы и поступил… Впрочем может еще и поступлю, если других толковых мыслей не воспоследует…
— Надо в Вэллис за подмогой послать, — задумчиво предлагает Туково преосвященство. — Валлисцы ирландцев не любят — страсть!..
А чем с ними расплачиваться? Серебром? А потом опять — грабить идти?..
— Я думаю, царственный зять мой, что можно обойти армию врагов. Ваша пехота завяжет бой, а рыцари, тем временем, погрузившись на корабли, выйдут в море и высадятся в тылу у воинов изменника Джона. Когда они ударят врагу в спину, то воины изменника смутятся, утеряют храбрость и волю к победе и побегут…
Ай да тесть, ай да Мурдахов сын! Вот это — почти идея, разве что стоит ее немного подкорректировать…
…На другой день, на самом рассвете, когда лагерь сторонников принца Джона только-только начал пробуждаться ото сна, со стороны Скарборо взревели трубы и рога, а по перекидным мостикам через ров двинулась темная масса всадников и пехотинцев. Воины моего высочества выезжали и выбегали на поле и строились в три полка.
Место в центре получил полк рыцарей Храма. Тамплиеры соблюдали некое подобие строя, хотя построились не классической свиньей, как советовал им я, а чем-то вроде прямоугольника. Конные впереди, пехота — сзади…
На правом фланге встал сводный англо-германо-датский полк под командой дяди Вилли. В него вошли рыцари его личной дружины, рыцари фельдмаршала Паулюса и трое датских рыцарей, один из которых — Ольгер Харальдсон — был участником знаменитого «суда божьего». Взятый в плен Маленьким Джоном, он остался у нас, присягнул и теперь считался командиром датской части, появившейся в моем воинстве. За его спиной щетинился копьями раббат — батальон из бывших рабов…
В Дании оказалась пропасть самых что ни на есть натуральных рабов: абсолютно бесправных, с ошейниками на жилистых шеях, а частенько — и заклейменных. Прослышав, что в нашем войске всем даруют свободу, эти ребята ломанули ко мне, точно бешенные. И вот теперь им предстояло доказать свое право на свободу — победить, или умереть…
Левым флангом войска командовал великий сенешаль Англии Ральф Мурдах. Его войско несколько поредело за время последних кампаний, но все же представляло собой довольно грозную силу. Еще не закончив построения, войско, оглашая рассветную полумглу выкрикиванием имен своих прекрасных дам и нестройным ревом «За Святого Георга, веселую Англию и королеву Марион!», двинулось вперед и, набирая скорость, покатилось к лагерю противника…
…Но всего этого я не видел. Первый Лорд Адмиралтейства Арблестер, лично отобрав самые быстроходные корабли в нашей флотилии, вел их по темному утреннему морю высаживать десант в тылу у противника. Местом для высадки был избран мыс с маленькой рыбачьей деревушкой, носившей удивительно подходящее название Литтллэнд. В очередной раз восхитившись странным совпадениям, и огорчившись тем, что кроме меня некому оценить комизм ситуации, я двинулся по стопам полковника Брежнева…
…Десант высадился на загляденье четко и слаженно. Даже диковатые Машины родственнички на этот раз вели себя исключительно тихо и организованно. Построившись на берегу в три колонны, воины начали марш-бросок. Мы бежали, туда, откуда до нас все яснее и яснее доносились лязг оружия, крики, ржание лошадей, короче — вся та какофония, которую экзальтированные штафирки поэтично именуют «музыкой битвы»…
Выметнувшись на низенький холмик — пресловутую «безымянную высоту» — я вгляделся, в развернувшуюся передо мной картину сражения. С первого же взгляда становилось ясно: наши проигрывают. Хотя возможно это заметил только я…
Храмовникам под водительством Луки Боманура почти удалось прорвать центр войска принца Джона. Судя по тому, что я видел, их буквально закидывали трупами, но они отчаянно прорывались вперед, тем более, что это было для них единственной возможностью избежать бесславной гибели. Фланги моего войска еще держались, но было видно, что это уже ненадолго. А как только рыцари де Бурга опрокинут крылья нашего воинства, тамплиеры окажутся в окружении, что в данной ситуации и означает гибель…
— Стройся! Пики перед себя! Шагом… АРШ!..
Первый пехотный Шервудско-Нотингемский и Второй пехотный Красных Швабов полки, а так же Отдельный Валлисский Ударный батальон Героев, Презрительно Смеющихся Смерти В Лицо, имени Святого Чудотворца Давида из Вэллиса дружно зашагали вперед. Пока — молча… С правого фланга двигалась гвардейская «русская сотня» в составе тридцати трех богатырей и валлисские конные лучники. Вот до противника остается тысяча шагов… девятьсот… восемьсот…
— Сапартак — чемпион! — взревел внезапно кто-то из русичей, и конники прянули с шага в галоп. — Сапартак — чемпион!
На войско принца Джона посыпались первые стрелы…
— Spartak — champion! — загремел бас сержанта де Литля. — Бегом, urody! Spartak — champion!
— Espartaak — shepmpion! — заголосил недавно произведенный в ефрейторы Эбрилл Шорс. — Espartaak — shepmpion!
— Спартак — чемпион! — взвыло все мое войско, и даже со стороны храмовников, непрерывно выкрикивавших свой боевой клич «Босеан!», раскатилось грозное и могучее «Spartak — champion!»
Пехотинцы атаковали бегом, почти не ломая строя. Вид рыцарской конницы, несущейся в атаку, впечатляет, спору нет, но вид неудержимо катящейся на тебя лавины сомкнувшихся плечом к плечу людей, выставивших вперед копья, это, я вам доложу — нечто! Ночью приснится — инфаркт гарантирован!..
Копейщики остановились шагах в двухстах от противника, и тут же, под несмолкаемое «Спартак — чемпион!», лучники дали первый залп. Потом второй… Третий…
Само собой, у де Бурга были лучники. Наверное, не такого класса, как мои, зато — в разы больше. И, само собой, они могли сделать нашу жизнь далеко не розовой… Но дело в том, что в бой вступить они не успели. Сперва их смели свои же рыцари, торопясь успеть на схватку с такими же как они «благородными противниками», потом перепало от моих рыцарей, а потом они втянулись во всеобщую свалку пехотинцев, и им стало решительно не до луков. Так что на наши залпы не ответили. Зато тут же кто-то из командиров у принца Джона — какой-нибудь очередной де Бург — сообразил, что если нас не контратаковать — будет плохо. Совсем плохо…
Нам навстречу двинулась нестройная толпа пехотинцев и спешенных рыцарей, срочно стянутых с флангов. Наверное, они бы стоптали обычную пехоту, вот только… Мы ведь не сидели в Виборге без дела. Хотя стальных стрел в этом времени не получить, в смысле — нормальных, но вот шилообразные, граненые стальные бронебойные наконечники для стрел… И вот теперь в лицо наступавшим сторонникам «дяди Вани» хлестнул дождь стрел именно с такими наконечниками. Тонкое граненое шило разрывало кольца кольчуги, с легкостью раздвигало нашитые и наклепанные на кожаные безрукавки пластины, а при особо удачном попадании насквозь прошивало щит, пригвождая к нему державшую руку. Первый ряд нападавших почти целиком рухнул под ноги следующим. Те заколебались, замедлились… и получили второй залп!
— Spartak — champion! — и слаженный грохот оружия о щиты — Тра-та-та-та та-та! Spartak — champion! Тра-та-та-та та-та!
Стена копейщиков двинулась вперед. Я стрелял, пока была уверенность, что не попаду в своих, а потом опустил лук и перехватил поудобнее свое оружие. Энгельрик называет его «глефа», и по мне это — самое удобное оружие в эти времена. Примерно метровое древко и клинок сантиметров на шестьдесят. Действуешь, словно в штыковом бою. Хорошо, что в Советской Армии эту науку изучали…
— Espartaak — shepmpion! Espartaak — shepmpion! — завыли «герои, презрительно смеющиеся смерти в лицо», а потом завыли те, до кого они дорвались…
— Spartak — champion! — Красные Швабы с ходу врубились в кого-то, и эти «кто-то» тут же завопили, как и полагается, когда тебя убивают…
— Spartak — champion! — рев Маленького Джона и его родни, кажется, способен стать причиной локального землетрясения. — Spartak — champion!..
Тут на меня вынесло какого-то бедолагу в кольчуге с ведром на башке. Я от души рубанул его глефой, тут же влепил подтоком следующему противнику, успел увернуться от несущейся прямо мне в ухо палицы, пригнулся и из низкой стойки устроил еще кому-то харакири…
— Прынца окружают! — голос сержанта де Литля пароходной сиреной прорвался сквозь шум боя. — Сюда! За прынца!..
Вокруг меня тут же образовалась безобразная свалка. Ветераны, немцы и валлисцы… Оскаленные рты, налитые кровью лица… Руки, вцепляющиеся в глотки, пальцы, тянущиеся к глазам… Клинки, копья, топоры, кинжалы… И кровь… Много крови…
…На меня вылетел, точно им выстрелили из катапульты, очередной противник в цветастой одежке поверх кольчуги. Уже на лету он замахнулся мечом, но в последний момент передумал и решил меня заколоть. Я легко парировал его дурацкий выпад глефой, он по инерции пронесся мимо, и тут же мое оружие разрубило ему кольчугу на спине. Вместе с позвоночником. Ну, кто следующий?..
Но «следующих» не было. Стиснутые между двух огней, воины принца Джона смело бросились наутек…
…Я, разумеется не сомневался в словах доблестного епископа Адипатуса, что валлисцы не любят ирландцев, но даже вообразить себе не мог — насколько они их не любят! Ирландцы разбегались по полю, а бойцы батальона имени святого чудотворца Давида гонялись за ними с азартом своры борзых собак, травящих зайцев. Причем гонялись исключительно за ирландцами, о чем можно было судить по одежке преследующих и догоняющих. Машина родня одевается на манер шотландцев — в юбки и клетчатые одеяла, а ирландцы — почти также, разве что юбки погрязнее, а одеяла — потусклее…
— Энгельс!
— Я!
— Возьми ребят из первого пехотного и заканчивайте это избиение. Живые пленные нам куда нужнее, чем мертвые…
— Прынц! Робер! — Маленький Джон мчался по полю со скоростью, сделавшей бы честь даже скаковой лошади, — Там казну захватили!..
Так, а вот это — уже серьезно. Грабежа я не допущу!
— Коня мне! Джон, за казну твои парни головой отвечают! Вместе с тобой!..
Минут через двадцать мы уже были в захваченном лагере противника. Там, на удивление, было тихо. Повального грабежа не наблюдалось, лагерных женщин никто не насиловал и никто не расспрашивал с пристрастием захваченных пленных на предмет «Куда деньги спрятал, сука?!» Пустые шатры, брошенные повозки… Быстро же вы разбегались, ребятушки…
Возле самого большого шатра с невнятным гербом над входом — караул из родичей Джона. И, к моему изумлению — русичей…
— В отца удатностью вышел, — шепнул мне на ухо Олекса. — Што, Гудкович: казна — твоя, рухлядь — наша? Гоже ли?
Я вспомнил правила распределения награбленного, принятые батькой Хэбом и поинтересовался:
— Долю мне какую дадите? В смысле, положите?..
— Твоя доля, княже, известная, — вмешался Чурын. — Полдобычи князю, полдобычи — хоробрам.
Олекса Ольстинич кивнул и спросил:
— Ладно ли?
— Уговор, — я махнул рукой. — Делите…
…В войсковой казне «дяди Вани» оказалось золото, причем ни много, ни мало — на полные двадцать тысяч фунтов серебра. Плюс моя личная добыча составила еще почти пять тысяч марок: войско подошло к вопросу разграбления королевского лагеря столь основательно, что по окончании осталось только абсолютно чистое место. И больше ничего…
В тот же вечер Скарборо праздновал победу. Праздновал душевно, с размахом и полной отдачей сил. Если бы де Бург, чью голову мои землячки притащили мне в качестве оригинального сувенира, сообразил бы оставить хоть пару тысяч в качестве стратегического резерва — все могло бы плохо кончиться, потому как к утру в Скарборо было не более двух сотен трезвых, охранявших сон и покой до изумления пьяного воинства. Хорошо, что противник оказался в меру глуп…
…Когда утром Машенька — добрая душа! — собственноручно притащила мне кувшин ледяной воды, и я жадно хлебал, фыркая и пыхтя, точно носорог на водопое, то в голову мне пришла фантазия посчитать: а много ли мы еще должны собрать, чтобы получилась затребованная «папой Диком» сумма?.. Получалось не очень. Сперва при сложении фунтов и марок почему-то получались исключительно доллары, а потом я долго-долго не мог разделить двадцать тысяч на три и перемножить на четыре. Ответы все время получались разные и такие чудовищные, что даже неопохмеленный рассудок решительно восставал против такой арифметики…
Но всему на свете приходит конец. Когда я, уже одетый и позавтракавший, а главное — выпивший кубок вина — исключительно для поправки здоровья! — снова взялся за эту задачу, то ответ меня вполне устроил. Оказалось, что собраны уже три четверти, даже чуть больше. И это при том, что свою страну я не разорил, и себя показал, и даже войско умудрился не уменьшить, а пополнить. Одни эти «викинги» из раббата чего стоят! В давешнем сражении бывшие рабы дрались так, что даже валлисцы — уж на что отморозки! — и те согласились с тем, что в храбрости и отчаянности они раабатовцам уступают… Так что можно везти Ричарду первый транш. А про остальное мы с ним при личной встрече договоримся. Сроки там растянем, сумму выплат скорректируем и вообще…
Ох, не доведет меня до добра привычка думать вслух! Не успел я порадоваться, как…
— Конечно, ваше… кхм… высочество… Можно отвезти эти деньги королю Ричарду. А вы уже решили, кто именно из ваших вассалов отправится послом к Львиному Сердцу?
Этот вопрос задала новая Машина подруга — леди Беатрис де чего-то там. Я не запомнил, как эту Биссектрису звать полностью. Чего-то французское, вроде…
Это тетку — довольно симпатичную, кстати — занесло в Скарборо вместе с компанией каких-то чудиков и чудих, топавших не то на богомолье, не то на поклоненье, не то вообще — на камлание к могиле некоей святой девицы с совершенно непроизносимым именем. Что-то похожее на Эверест, только еще круче. Так вот, эти убогие приперлись в Скарборо как раз незадолго до прибытия осадной армии принца Джона. И вместе со всеми оказались в осаде, вкусив всех ее «прелестей». Папаня Тук-Адипатус немедленно мобилизовал богомолок, богомолов и прочих насекомых на рытье траншей, окопов и противотанковых рвов. Однако Биссектриса от оборонительных работ увильнула, сославшись на благородное происхождение. Вообще-то, это — правда. Благородство из нее прет со страшной силой. Уж коли на то пошло, то рядом с ней мы с Масяней так же похожи на королевскую чету, как и на тяжелый бомбардировщик. Так что наш замполит освободил эту самую Беатриче и сопровождающих ее дамочек от ковыряния земли лопатами, а попутно представил ее Маше. Маруся поглядела на Биссектрису, поглядела, поговорила с ней и… влюбилась в нее по уши. Не-не-не, без всякого там лесбиянства! Просто Машке стало ужасно интересно разговаривать со взрослой женщиной, очень не глупой, образованной и, кстати, явно относящейся к моей ненаглядной Марион по-доброму. Я бы даже сказал — по-матерински… Так что леди Беатрис стала непременной участницей Машиных завтраков, обедов и ужинов, а так же частой спутницей ее прогулок. И вот теперь она снова здесь. И смотрит на меня с каким-то подозрительным любопытством…
— …Ну, собственно, я собирался это сделать сам. Во-первых, надо все же познакомиться с папой. Во-вторых, представить ему мою супругу. Ну и, в-третьих, договариваться всегда лучше лично…
— Действительно… Возможно вы и правы. Такие переговоры лучше вести самому. Но, — теперь взгляд леди Беатрис выражал откровенную жалость, — скажите мне, добрый сэр, как вы думаете: кто или что может помешать Ричарду убить вас, деньги забрать и заявить, что никакого сына у него никогда и не было? Или же вы полагаете, что он не опозорит себя столь некуртуазным поступком?..
Я почувствовал, что меня словно обухом по башке огрели. Действительно, интересно бы узнать, что помешает Ричарду тюкнуть меня мечом и сказать, что так и было? Запросто! Я тут про него такого понаслушался, что если это, хотя бы на двадцать процентов — правда, то прикончить он может и за куда менее значительную сумму. А уж обмануть для него и вовсе не проблема. Не зря же его именуют «Да-и-Нет»…
М-да… Тут уж лучше не рисковать. Ни в какие переговоры вступать с этим типом не стоит. Лучше уж сразу собрать всю сумму, и оговорить как, когда и где произойдет обмен «денег на стулья». При свидетелях. С моей стороны — три полка, не меньше! Только вот где же я достану недостающее? Вот так, чтобы сразу?..
— Так вы собираетесь ему заплатить, ваше высочество? — В глазах леди Беатрис снова заплескалось удивление… — Но почему? Для чего? За что?..
— Да, но ведь я же обещал. Миледи, возможно вы не в курсе, но мой дядя, Уильям Длинный Меч, передал мой ответ Ричарду… — Тут я спохватился и добавил, — Моему отцу Ричарду…
Леди Беатрис приоткрыла рот, очень внимательно посмотрела мне в глаза, а потом…
— Не мне судить, насколько это необходимо… Но если дело только в деньгах, мой добрый сэр, то почему бы вам не попросить взаймы… у евреев? Или, если вам претит Израилево потомство, то, — тут она еле заметно поморщилась, — у рыцарей Храма? И те, и другие достаточно богаты, чтобы с радостью ссудить вам искомое серебро…
Блин! Во, бабеха! Умница, ешкин кот! А чего? Так и сделаю…
В приемной зале походного королевского дворца, а вернее сказать — в большом зале таверны «Жирный лосось», вот уже третий час шли трехсторонние переговоры. Справа от меня сидели представители еврейской общины, слева — Ордена Святого Храма. И каждая сторона изо всех сил доказывала, что именно их условия кредитования — лучшие…
— Мы готовы предоставить вам эту сумму лишь за два шиллинга с фунта в год, — проникновенно вещал храмовник, чем-то похожий на Андрея Миронова. — Ваше высочество, мы взываем к вашему благоразумию и к вашей вере, ибо негоже, чтобы деньги будущего короля Англии служили обогащению этих грабителей, отвергающих Христа…
— Может быть мы и не христиане, — купец Исаак встает и гордо расправляет плечи. — Но зато мы не просим складывать долг с ежегодным начислением! А кто из нас грабитель…
— Заткнись, собака! — один из тамплиеров хватается за меч. — Не смей поганить своим нечестивым языком Орден!
— Оба заткнулись! — эта бодяга мне уже порядком надоела. — Говорите толком: сколько я должен буду платить каждый год?
Начинаются расчеты такой сложности, что я немедленно запутываюсь и могу лишь в отчаянии слушать сентенции типа «…таким образом, с учетом предыдущих двух тысяч пятисот тридцати трех шиллингов и пяти пенни, выплата на третий год составит всего восемь тысяч марок, без учета начисления за прошлый год…»
— Так, я все понял… Ох, блин! Недешево мне встанет папашино признание…
Храмовники и евреи одновременно замолкают и вылупляются на меня с таким изумлением, словно на мне только что выросли цветы. Чего это они, а?..
— Так вы, ваше высочество, — нерешительно вопрошает кастелян ордена тамплиеров — собираетесь отдать эти деньги вашему отцу за то, что тот признает вас законным наследником?
— Ну…
— Зачем?! — Исаак из Йорка кричит на меня так, словно это он принц, а я — еврей… — Зачем?!!
— Что «зачем»? Поясни толком!
— Он хочет узнать, — медленно произносит главбух храмовников, — зачем вам понадобилось платить Ричарду, если вы и так — законный наследник? Ведь вас признала королева! А уж если мать признала — отец может только молча кивать…
Горизонт залило пламенем заката, и казалось, будто где-то там, вдали, некий новый Зигфрид поразил грозного дракона, затопив весь небосклон его кипящей кровью. Я стоял возле своего шатра и любовался открывавшимся передо мной зрелищем. Сколь же славен должен быть меч, проливший столько вражеской крови! И сколь же славна должна быть десница, направлявшая сей меч…
Я крепко стиснул рукоять меча. Моя рука сильна, и скоро — очень скоро! — эту силу узнает весь подлунный мир! Все земли, от океана и до океана, все которые описал великий Аристотель, все они склонятся перед Плантагенетами, не будь я Ричард!
И теперь у меня есть достойная опора, истинный продолжатель моего дела — мой сын! Сын льва вырастает львом! До меня уже дошли известия о его подвигах в Германии и Дании. И если раньше у меня еще могли появиться сомнения в его происхождении, то теперь… О, теперь все они рассеялись подобно утренней дымке, бегущей солнечных лучей, точно вспугнутая оленуха — охотничьей своры! Только мой сын мог так жестоко покарать предателей немцев, и только мой сын мог в первом же сражении поставить на место зазнавшихся владык Дании. Я уже послал им известие о том, что желаю дабы они присоединились к будущему походу в Святую Землю. А если они вздумают уклониться… Хо, тогда я напущу на них сына, моего маленького Робера, и он быстро заставит их передумать!..
Недавно братец Уильям прислал мне весть о том, что мой Робер уже почти собрал требуемое серебро и, должно быть скоро появится здесь, чтобы припасть к родительским стопам, чтобы преклонить колени пред своим отцом и поклясться, что он будет моим верным паладином. И что он будет предан мне до самой смерти. И даже дольше! Да я сам лично изменю его благородный герб: уберу с него символы побочной ветви — алую розу и ромбы — и увенчаю его полосатого Англо-Наваррского льва малой короной наследника! А коли он имеет права еще и на Уэльс, о чем свидетельствует зеленый цвет на его гербовом поле…
— …Сир! Вести из Англии!
— От Уильяма?
— Нет, сир. Это — от самозванца…
— Думай, что говоришь, Фиц-Урс, если не хочешь распрощаться с головой! Это — мой сын, принц Робер, истинный Плантагенет! Давай немедленно сюда!
Посмотрим, что пишет мне мой сын…
Королю Англии, герцогу Аквитании, герцогу Нормандии, графу де Пуатье, графу Анжуйский, Турский и Мэнский Ричарду прозванному «Львиным Сердцем» Робер Плантагенет фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте-Кристо, наследный принц Англии шлет свой сыновний привет и просит благословения!
Благословения? Ха! Разумеется, я благословляю тебя, сынок!..
Сообщаю вам, отец мой, что я получил известия от своей матери…
От его матери?! Ну-ка, ну-ка… И что же она сообщает? Кстати, заодно и узнаю, как там ее зовут?..
Сообщаю вам, отец мой, что я получил известия от своей матери, вашей супруги, королевы Беренгарии…
Что?!! ЧТО?!!
Сообщаю вам, царственный отец мой, что я получил известия от своей матери, вашей возлюбленной супруги, королевы Беренгарии, которая послала мне свой привет и материнское благословение, ободрила меня нежными словами и свидетельствами ее и вашей, дорогой мой отец, любви и родительской заботы. Она успокоила меня, сообщив, что ваше требование представить вам известное количество серебра, было лишь проверкой, испытанием, дабы вы, возлюбленный отец мой, могли убедиться в том, что мои воспитатели сделали из меня истинного рыцаря и настоящего Плантагенета. Я искренне благодарен вам, мой дорогой отец, за это испытание, ибо теперь я имею собственную казну, которая, безусловно, станет основой и залогом благополучия в начале моего правления.
Матушка сообщила мне, что вы, отец мой, изъявили желание посмотреть, как я буду справляться с управлением страной. Я клянусь вам, что постараюсь оправдать возлагаемые на меня вами надежды. Отныне, во исполнение вашего святого для меня пожелания, я принимаю на себя управление Англией. Я умоляю вас, царственный отец мой, не тревожиться об вашей, а отныне — нашей вотчине, и не утомлять себя помыслами и заботами об этой стране Вы увидите, что я достоин вашего доверия, и моя бесценная матушка — ваша супруга, кою вы любите столь безмерно! — права, называя меня вашим истинным сыном.
За сим я прощаюсь с вами, мой дорогой отец, и шлю вам свою искреннюю благодарность за все то, что вы с матушкой сделали для меня.
Писано в день святого Шелана Валлийского, смиренным архиепископом Кентерберийским Адипатусом, руку и печать приложить соизволил Робер Плантагенет фон Гайавата де Каберне де ля Нопасаран, граф Монте-Кристо, наследный принц и властитель Англии.
Сука! Сука!! СУКА!!! Наваррская овца! Пиренейская шлюха! Как, нет, как она посмела?!! Как она посмела вмешаться?!! Да я!.. Да я все ее семя!.. Огнем и мечем!.. Да я ее… СУКА!!!
Ой, мамочки, ну и натерпелась же я страху! Разве ж знала, что попаду в такие переделки! Не по мне это все, что и говорить… В деревне-то у нас если что и случается, так и то у соседей. Ну, корова отелилась, ну, свинья опоросилась, ну, муж жену поколотил, ну, кузнец запил… И все. Жила — горя не знала. Правда, и хорошего было не так чтоб много, но вот как меня к молодой-то госпоже взяли, тут та самая райская жизнь и пошла, про которую в церкви говорят. Ела каждый день досыта, о тяжелой работе и думать забыла. Велико ли дело госпожу нашу красавицу одеть — причесать, да за вещами ее присмотреть, ну и сбегать куда, если велят? Вот и я говорю — чистый рай! А уж как по деревне-то своих проведать пойдешь — так и вообще словно королева… Все тебе улыбаются, шутка ли — служанка самой молодой леди! Это вам не овец пасти, ясное дело.
Вот мы и жили — не тужили, а тут такое началось… Красавица наша принца себе нашла, да такого, что любо-дорого поглядеть! И жить бы им, да радоваться, детишек плодить, ан нет. Благородные, принцы они или нет, а только жить не могут без всяких своих мужских глупостей. Вот у нас в деревне как водится: ну, выпьют на праздник вечерком мужики браги, ну, подерутся, и всего делов. И себя показали, и силушкой померялись, чего ж им еще? Стало быть, опять можно жить спокойно.
А был у нас мельник, так тот не мог долго без драки обойтись, хоть и человек уважаемый. А жена у него была уж до того добрая и приветливая, что все ее любили и жалели — понимали, как ей тяжко приходится. И, стало быть, как увидят, что он опять смурной ходит, так сразу драку с ним и затеют — он сердцем и отойдет. А она уж так была благодарна, так благодарна, что и не передать. А у принцев, у них не так, простой дракой не обойдешься — если какое царство — королевство себе у другого принца-королевича не отобрали, все! Сидят, печалятся, на жен орут, а то и поколотить могут. Дело-то, конечно, пустяшное, не бываешь бита — считай, и замужем не была, но если так день за днем пойдет? Ясней ясного, что пора на войну его отправлять, чтоб дома не мешался. А там повоюет, успокоиться, да еще и подарков привезет. А что убьют — это вряд ли… что ж он, дурак, первым-то лезть? У него, небось, для этих дел и войска, и всяких там рыцарей достаточно…
Вот я думала, что и у нас так же дело пойдет. Будем себе жить дома, в Нотингеме, а если куда и переедем, так в самый Лондон. Вот няньку только с собой брать бы не надо — уж больно она всюду нос сует, да и нами командует, словно госпожа какая. Пусть себе дома сидит, чулки вяжет. А если что, я с ребятенками и сама справлюсь — мало ли я огольцов вынянчила, у меня ж младших братьев да сестричек семеро! Уж понимаю, что к чему.
Няньку мы и вправду с собой не взяли, да только и сами-то ни в какой Лондон тоже не попали. А попали в Скарборо: городишко так себе, да еще и всякого сброда там полным-полном, за порог вечером выйти страшно. Я-то особо и не хожу никуда, это Бетси у нас у нас любит всюду шастать. Да еще так нос задирает, будто у госпожи в самых главных служанках состоит. Много она о себе возомнила, что и говорить… И все толкует мне: «Запоминай, дура деревенская, ты теперь не просто «подай-принеси», ты, ровно как и я, считай, уже дамдонерь!» Что за дан… дам… дамдонерь такая, не знаю, да и слово дурацкое, только надо понимать, что это поглавнее даже няньки будет… Радоваться этому или нет, но по мне никакая дам-да-в-дверь не в радость, если Марион наша за своим муженьком на всякую войну таскаться будет, а мы, стало быть, за ней…
Она-то, конечно, на мужа наглядеться не может, но ведь и меру надо знать! А то ведь ему быстро надоест, если она будет на нем, как репей на собачьем хвосте, виснуть… А хуже надоевшей жены ничего нет. Самая постылая у них жизнь. Вот у нас в деревне была одна такая, лавочникова дочка. Вышла замуж, и вздохнуть мужу не давала. Чуть ли не до ветру с ним ходила. Ну и что вы думаете? Помаялся он, помаялся, да и отправился в Святую землю. Правда, поговаривали, что далеко он не ушел, прибился к шайке старого Хэба. Ну, так одно другого не лучше, и сидит теперь лавочникова дочка — ни вдова, ни мужняя жена, и все по собственной глупости… Эх, вот бы нашей госпоже да хитрости малую толику, ведь нам, женщинам, без этого нельзя… да уж видно, чего Бог не дал, того на ярмарке не прикупишь… А мужику показать, что без него свет не мил — самая большая глупость. И чему только этих леди учат! Вышивают все, да читают, да молятся, а как с мужем себя поставить — и слыхом не слыхивали.
А все просто — цену надо себе знать и на шею без дела не вешаться! Тогда и муж будет вести себя, как полагается. Вот взять хотя бы меня. Уж на что Бетси перед Джоном задом крутит, а колечко-то он мне подарил, да и потолковали мы с ним всерьез! А что, я по-другому не согласная, я вам ни какая-нибудь блудница вавилонская, я девушка порядочная. Да и сам-то Джон мужчина хоть куда, и муж из него выйдет неплохой, если в хорошие руки попадет. Ведь в жизни небесной все от Господа зависит, а в земной, житейской — от нас, от женщин. Ну, от тех, у кого ум есть. Да и Джон-то, небось, сам не дурак, видит, кто ему в жены годится, а кто только так, вечерок скоротать. Да и правду сказать, у нас такую, как Бетси, замуж-то только слепой да глухой возьмет. И сколько б она мне за Джона волосы повыдирать ни обещалась, а все равно — что было, то не скроешь. И если ей, не успели мы толком обжиться, каждый второй в этом самом Скарборо уже при встрече улыбается, так яснее ясного, отчего. Так что с Джоном у нее не выгорит, это уж я точно знаю. А вот с кем-нибудь не из наших мест, может, что и выйдет. Мало ли тут всякого народа шатается? Может, и найдет себе кого. Она-то, ясное дело, хочет благородного… может, и вправду, среди них какой дурак и сыщется.
Хотя посмотреть на этих благородных поближе, так тоже ничего хорошего. Все, как у нас, только по-другому обзывается. Взять хотя бы эту даму Беатрису, что теперь у нашей леди в подругах. Был бы у ней мужик хороший — и днем покладистый, и ночью не ленивый — так разве ж она отправилась бы в такую даль из своих-то земель? Сразу ясно, что муж у ней дрянь какая-нибудь, потому как от хорошего мужика на богомолья не бегают. Выдали, небось, голубку за какого-нибудь старого пердуна или кого-нибудь навроде нашего Гисборна, царствие ему небесное… Вот она и мается. А, может, и чего похуже, ведь всякому терпению конец имеется… Нет, до душегубства дело вряд ли дошло, но, может, чего и набедокурила. Глаз-то у ней горит, такую в черном теле держать — себе дороже. Так что что-то тут нечисто, хотя кто их, благородных, разберет.
Но вот был у нас в деревне один такой, малость придурковатый, Джоном звался. И однажды — уж то ли по голове его стукнули, то ли перепил, то ли еще чего приключилось — но только он совсем, видать, сдурел и говорит: не хочу зваться Джоном, хочу Уильямом. Мне это имя больше нравиться. Уж и смеялись над ним, и от церкви отлучить грозили, и куда похуже упечь, а он все на своем стоит. Ну и жалко нам его стало, что с убогого-то возьмешь? Ну и кричим ему, бывало: «Вилли! Вилли! Подь сюда!», а он и ухом не ведет. Раз на третий только и сообразит, что об нем речь. А крикнем «Джонни!» — тут же встрепенется, хоть и виду не подает. И ничего удивительного, потому как ежели тебя всю жизнь Джонни окликали, то на Джонни до конца своих дней и отзываться будешь. Вот и тут такая же история: чем больше на нее гляжу, на даму эту, тем больше замечаю — не тем именем ее крестили, каким она у нас тут прозывается. Но наше дело сторона — в чужие дела влезать не след, нам бы со своими разобраться… А с дамой этой поаккуратнее надо быть, недаром говорят — береженого Бог бережет. Я уж и Бетси намекнуть пыталась, но куда там! Заткнись, говорит, дура неумытая, ничего ты в благородных дамах не понимаешь! Я, говорит, дам-да-отмерь, и жениха себе найду из баронов, а ты так деревенщиной и проживешь, если всякие глупости выдумывать будешь. Нам, говорит, счастье само в руки плывет, только знай не зевай! А сама все с этой Жозефой, Беатрисиной горничной шушукается. Прям не разлей вода! Оно конечно, я ей теперь не подруга, рылом не вышла. Но это ладно. Это мы уж как-нибудь. А вот какая ты ни на есть благородная, а Джона-то тебе не окрутить, так и знай!
Эх, Пресвятая Богородица, быстрей бы уж принц наш заделал леди Марион ребеночка, что ли… Бог даст, перестанет тогда, как коза за ним скакать, ну и мы спокойно заживем…
Жизнь налаживается. Теперь за мной уже не три графства, а почти вся Англия. Правда, я тут походя выяснил, что Шотландия почему-то не Англия. Наверное, поэтому ее тут и называют Скотландией. Ну, это мы еще потом разберемся: Скотландия она или Шотландия? Помнится, гвардейцы в Англии-то, в основном, из шотландцев были…
Тут еще Вэллис имеется. Тоже, вроде, независимый. Но это мы тоже потом разбираться будем. Пока надо подстраховаться от возможного набега папы Дика, который наверняка в ярости от письма шервудских казаков английскому султану. Мы тут с папаней Туком накарябали ему посланьице — ого-го! Сам оборжался, когда его слушал… Нам еще эта… Беатриче пособляла. Все-таки, вот что значит — благородная мадам! Вроде и на х… посылает, а вроде и все так культурно, так вежливо. Типа: «Не соблаговолите ли, мой добрый сэр, прогуляться в направлении на х…? Вы меня очень обяжете, милорд, если удовлетворите это мое пожелание».
Только после, когда я уже письмецо-то отправил, вдруг задумался: а как папа Ричард с трансплантированным от крупного хищника сердцем на эту эпистолу отреагирует? Если так, как я думаю, то ой… Он соберет войска и задолго до потомка красного шваба Ади Гитлера провернет высадку в Англии. И будет у нас тут такое рубилово, что Сталинград с Бородино пойдут нервно курить на Куликово поле…
В общем, когда я дошел в своих рассуждениях до этого вывода, то сразу понял: пока не поздно нужно срочно укрепить побережье. Англия все-таки — остров и просто абы где на нее напрыгнешь. Значит, ищем самый короткий маршрут в Англию из Франции…
— Скажи-ка, дядя…
— Что, племянник? — Уильям Длинный Меч поворачивается ко мне всем корпусом, словно волк, — Чего тебе?
— Вот если бы ты собирался перебросить войска из Франции в Англию, то какое место ты бы выбрал для высадки?
— Какое место? — дядя Вилли озадаченно скребет в затылке. — Ну, старый способ Вильгельма Нормандского не годится, а, значит… значит… Ну, высадился бы у Дувра. Там как раз мой отец — твой дед — построил крепкий замок. Там можно укрепиться, и вообще…
Так, а Дувр — это у нас где?..
Через три дня мы уже топали к Дувру. Пехота, конница, храмовники, мой двор, Машин двор, двор Великого Сенешаля, двор архиепископа Кентерберийского, еще куча всяких дворов — короче, великое переселение народов. Мы с Маней ехали бок о бок, а рядом с нами ехали батька Тук и леди де Леоне. Наш Адипатус, даром что архиепископ, к этой Биссектрисе неровно дышит. Впрочем, неудивительно: Беатриче и впрямь — женщина из разряда «умереть — не встать»! Красивая, умная, по местным меркам — образована по высшему разряду! И при том — вполне себе простая, не лишена чувства юмора, веселая… почти всегда. Вот только сдается мне, что чем-то ее батюшка мой венценосный крепко обидел. Причем так обидел, что не то, что простить или забыть — даже успокоиться она, бедолага, не может. Крепко она его не любит, факт…
Папаша Тук клеится к ней со страшной силой. Даже у меня совета спросить не побрезговал…
— …Послушай, сын мой…
— Ну?
— Вот как ты полагаешь: может лицо духовное — не благородного рода, но высокого сана, понравиться благородной леди?
— Ты-то? Можешь, Тукало, можешь. И понравится можешь и даже еще больше и дальше. Вот только если помоешься, а то от тебя, прости господи, разит, как от скакового жеребца.
Тук обиженно засопел, но тем же вечером я наблюдал дивную картину: папаня замполит, разоблачившись и потрясая телесами, точно резвящийся гиппопотам, взвизгивая, лез в ноябрьское море. Купаться. Он так яростно терся песком и соломенными жгутами, что мне стало его жалко, и я велел по окончании процедуры, выдать борцу за гигиену целый бочонок подогретого вина. Но произошло нечто, вовсе выходящее за пределы моего понимания. Отпив литра три, отец Тук, отказался от продолжения и куда-то умчался. А буквально через полчаса я наблюдал нашего бравого замполита, мчащегося в направлении дома леди Беатрис, с целым розовым кустом в лапищах и молочным поросенком подмышкой. И режьте меня — в кармане у него что-то звякало. Надо полагать — презренное злато, подвергшееся обработке ювелира. Презент от чистого сердца…
Кроме того папашка Тук постоянно трет Беатриче по ушам про наши с ним подвиги в Святой Земле и в прочих отдаленных областях обитаемого мира. То, что он плетет, не лезет ни в какие рамки, но Маша, которая тоже слушает эти блокбастеры раннего Средневековья, млеет. Правда, сдается мне, что Биссектриса про себя укатывается над этими рассказами, но виду не показывает. А может и верит — верили же в те времена в песьеглавцев, птицу Рок, страну плешивцев и остальную хрень. Так чего бы и в это не поверить?..
— …И вот тогда, прекрасные мои дамы, принц как скомандует: «Вперед, urody! Poimeem этого kozla!» И мы бросились на богопротивного Саладина, и сокрушили его войско. Принц своими стрелами сразил сотню саладиновых улемов, ассасинов и фатимидов…
— Кого-кого, святой отец? — дрожащим, и подозреваю, что скорее от смеха, чем от испуга, голосом переспрашивает леди Беатрис. — Кого сразил принц Робер?
— Улемов, ассасинов и фатимидов, моя госпожа. Это названии нечестивых рыцарей, баронов и графов богопротивного Саладина, гореть ему в аду.
— Ах, вот как? И принц сразил их стрелами?
— Да, моя прекрасная леди. А потом он прорвался к самому Саладину и ударил его своим копьем. И ведь тогда ему было всего пятнадцать лет, миледи! Неполных пятнадцать лет!..
…Вот такие истории сыплются из отца Тука словно из пулемета. В другое время из нашего замполита вышел бы сказочник, типа Бажова, или фантаст, вроде Беляева, но сейчас его «откровения» окружающие принимают за чистую монету. Вот так и рождаются удивительные географические подробности про неизвестные страны. Ну как же: сам отец Адипатус рассказывал!..
— …И вот тогда, прекрасные мои дамы, мы и увидали черную как смоль гору, на которой стоял замок мерзкого Саладина. Подлый язычник был уверен, что нам не удастся взобраться на гору и отвесные стены, но наш принц первым поднялся по тропам, которые до этого покорялись только козам, и показал нам путь. Он приказал взять стены под прицел и смести оттуда богомерзких язычников, пока остальные забросят наверх веревки с крюками и заберутся по ним. И мы сделали по его слову и вскоре христиане уже были на стенах…
Маша восхищенно кивает, а потом обращается к Беатрис:
— Вот точно также мой благородный супруг взял штурмом Гамбург, — она даже дрожит от возбуждения. — И, поверите, моя дорогая — я уже тогда подумала, что он не в первый раз так делает…
— Воистину, ваше королевское высочество, — радостно гудит замполит Тук. — Он уже неоднократно применял сей воинский прием. Но именно тогда он ворвался в замок подлого Саладина и в яростной сече поразил его черное сердце своим мечом. Только меч моего господина и друга, принца Робера Плантагенета, мог сразить нечестивца, ибо все остальное оружие было против него бессильно — ведь ему помогал сам дьявол! Но в рукояти меча его высочества были заключены величайшие реликвии: слеза девы Марии, зуб святого Георгия, власа святого Василия…
— Но, святой отец, — произносит леди де Леоне, кротко опустив глаза, — разве святой Василий не был плешивым? Откуда же у принца Робера взялись его волосы?
Интересно, и как бравый политрук из этого выпутается?
Но я, похоже, недооценил, своего папашу Тука. Он гордо ухмыляется и сообщает:
— Тем ценнее эта реликвия, моя прекрасная леди! Этих волос было так мало, что они обладают великой силой! И все эти реликвии помогли его высочеству победить нечестивого моавитянина и пронзить его своим клинком…
— О, это, конечно, меняет дело, святой отец. Вот только я слыхала, что Саладин умер от желтой лихорадки… — Теперь леди Беатрис уже откровенно насмехается над нашим архиепископом. — Именно о такой кончине мне рассказал… рассказали те, кто был в Святой Земле…
Но Тука просто так с толку не собьешь. Он подбоченивается и выдает:
— И были они абсолютно правы, моя госпожа. А вот вы, прекрасная леди де Леоне, просто не спросили: что значат сии слова? Ибо сарацины прозвали моего друга и господина, принца Робера, «желтой лихорадкой, за его губительность и неотвратимость, а многие христианские рыцари, завидовавшие славе его высочества, между собой называли его также…
Вот так! И никаких гвоздей! Мой батька Тук-Адипатус обогнал какого-то средневекового философа, который, как мне помнится, рекомендовал не умножать сущности без необходимости. А он пошел еще дальше: если есть сущность «принц» — остальные без надобности!..
Следующее утро преподнесло мне новый сюрприз. Когда мы с Машенькой уселись завтракать, в наш шатер вплыла леди де Леоне. Она прошествовала на середину, поклонилась, прижав руки к груди на восточный манер, и…
— Салям алейкум!
Господи! Что это: ей вздумалось из себя узбечку изображать? Ну, впрочем, всяк с ума по своему сходит…
— Валейкум асселям, пери!
Биссектриса смотрит на меня с неподдельным интересом, затем продолжает уже на человеческом языке:
— Вы ведь бывали на востоке, ваше высочество, и я хотела приятно удивить вас. Один… — тут она сбивается, и некоторое время подбирает слова, — один мой знакомый, хорошо знавший жизнь Востока, научил меня этому приветствию. И я надеялась, что звуки этого языка напомнят вам о минутах счастья, что вы испытали в тех краях…
Мне тут же вспомнились горы, желтые дороги, ночные перестрелки, дружок Леха откуда-то с Дальнего востока, который умер на моих руках. Он страшно матерился перед смертью, а я только зубами скрипел, потому как сделать ничего не мог…
Должно быть, Беатрис прочитала в моем лице что-то такое, потому что она тут же подошла ко мне и извиняющимся тоном произнесла:
— Прошу простить меня за неуместные слова, ваше высочество. Я не думала, что эти воспоминания будут столь тяжелы для вас…
Мне показался странным ее жест, которым она сопроводила свои извинения. Создавалось впечатление, будто она хотела погладить меня по лицу — знаете, так, как это делают заботливые и любящие жены, когда у их мужей неприятности. Но в последний момент передумала или опомнилась — не могу сказать с уверенностью — и отдернула руку. Словно обожглась…
— Я еще раз прошу меня извинить, ваше высочество. Должно быть воспоминания о тех, кто навсегда остался в песках Палестины до сих пор бередят вашу душу…
— Все хорошо, миледи. Мертвые мертвы, а у живых еще есть дела на этом скучном свете, где больше нет места сказкам. Только горькая проза жизни…
Вот опять она смотрит на меня с плохо скрываемым изумлением. А чего я такого сказал? Но Масяня тут же проясняет ситуацию:
— Возлюбленный муж мой! Я никогда не перестану восхищаться вашими способностями к стихосложению!
А это что — стихи? А-ахренеть!..
…Наш марш на юг продолжался целую неделю. Интереса для, я отправил конный отряд под командой дяди Вилли к Лондону. Во-первых, нужно было дать понять другому дяде — принцу Джону, что я ничего не забыл и ничего не простил. А во-вторых, надо было куда-нибудь срочно убрать этого полового террориста, который тоже внезапно воспылал к леди Беатрис. На самом деле в этом не было бы ничего плохого, тем более, что я тут неожиданно выяснил, что моему «дяде» всего-то двадцать два года! Это он просто выглядит на полные сорок пять. Впрочем, они почти все тут так выглядят, как будто у них год за два идет… Но еще занятнее то, что его жене — вообще одиннадцать! Я эту пятиклассницу, правда, не видел, но подозреваю, что тут уж не до секса, если не хочешь овдоветь раньше времени. А он, судя по всему, пока не собирается переводить жену в разряд ангелов. Но природа своего требует, вот дядюшка и бросается на каждую подходящую женщину…
Но именно с Биссектрисой дяде Вилли не светило ровным счетом ни хрена. Я не умею определять возраст здешних мужчин, а тем более — женщин, по внешнему виду, а у этой и вовсе — не разберешь. Если по лицу и рукам — моя ровесница. Ну может парой лет помоложе будет. Но если судить по тем речам, что ведет леди де Леоне — она будет постарше Уильяма лет на сорок, минимум. И мой озабоченный дядюшка ей абсолютно не интересен. А тут еще и наш удалой примас Англии скачет, точно олень во время весеннего гона. И на потуги Длинного Меча, которого в войске уже давно кличут за глаза «Длинным х…» архиепископ Адипатус реагирует в свойственной ему манере: обещает расшибить башку, намотать кишки на телефонную катушку и воткнуть бедолаге свой «пастырский посох» в известное место, причем по самые гланды. Если между ними случится конный поединок — у нас вакансия замполита Кертерберийского откроется, а если пеший — рупь за сто! — графиня Солсбери останется без своего графина. Не кисло так: одиннадцатилетняя вдова…
Короче говоря, именно поэтому пришлось срочно подыскивать место, куда можно убрать Вилли с его длинным х…, пока дело не дошло до большого п…. Но теперь дело сделано, и дядюшка-раз отбыл с тремя тысячами всадников пригрозить дядюшке-два и намекнуть ему в мягкой ненавязчивой форме, что в Англии ему хрен рады. Так что лучше бы ему упаковать свой гардероб и ночной горшок и линять отседова по скорому. А мы, тем временем уже выходили к Дувру…
…С первого же взгляда было ясно: эта крепость не чета всем прочим манорам, которые мне до сих пор довелось увидеть. Здоровенная хрень со стенами высотой метров в двадцать-двадцать пять и кучей башен, окруженная деревянным палисадом. Такую дуру шиш возьмешь с наскока…
На военном совете были последовательно предложены, рассмотрены и отклонены следующие планы овладения укреплением: подкоп с целью обрушения участка стены, достаточного для прорыва внутрь; блокада замка с последующим взятием его измором; наш старый отработанный способ с овладением участком стены, взятым под прицел лучников. Первые два отпали из-за чрезмерной протяженности по времени, последний — по непредсказуемости результата — во-первых, и вполне предсказуемых огромных потерь — во-вторых. Так что для начала мы ограничились оккупацией города-порта Дувр, и посылкой в замок парламентеров с предложением прекратить бессмысленное сопротивление и перейти на сторону законного правителя Англии принца Робера Плантагенета. Гарнизон обещал подумать, но его раздумье затянулось на столько, что мхатовская пауза просто плакала от бессильной зависти. Надо было срочно что-то предпринять, но расстреляйте меня из крупнокалиберного пулемета, если я знал — что…
…В сопровождении сержанта де Литля и его отдельного Взвода Охраняющих Жизнь Дорогого и Всеми Любимого Повелителя — мода на названия не обошла стороной Маленько Джона и его родню! — я ехал улочками Дувра и размышлял. Положение и в самом деле — аховое. Вздумай папа Дик устроить сейчас высадку в Дувре, мое воинство окажется в весьма щекотливой ситуации: спереди прет Ричард, который, в любом случае, полководец — что надо, а в тыл того и гляди вдарит гарнизон замка, в котором худо-бедно, а три тысячи воинов наберется во всяком случае. И я не поручусь за стойкость своих бойцов, когда те окажутся меж двух огней…
От подобных размышлений меня отвлек некий посторонний шум, раздававшийся из близлежащего дома. Вопли, грохот, заполошный женский визг…
— Джонни, будь любезен… — он моментально вытягивается в седле, едва не чиркнув ногами по неровной булыжной мостовой. — Отправь-ка кого-нибудь из своих ребят посмотреть: а чего это там так визжат? Кто-то что-то опять с евреями не поделил?
Де Литль отдает соответствующий приказ, и уже через пару минут из дома вылетают два близнеца-племянника Джона, которые рапортуют нестройным дуэтом:
— Не евреи! Там этого… богомерзкого алхимика бьют!
Алхимик? А, это которые философский камень и панацею делали? Не, непорядок: ученые нам еще пригодятся…
— Живо прекратить! Алхимика — ко мне!
И уже через пять минут передо мной стоит крепкий, абсолютно лысый мужичок, с изрядным бланшем под левым глазом, и хорошей такой ссадиной на правой скуле. Он низко кланяется:
— О благородный господин, милорд. Я искренне благодарен вам за спасение моей жизни и жизни моих близких. Воины нечестивого принца Робера…
На этом самом месте он перестает кланяться и падает ниц у моих ног. Не по своей, правда, воле. Малютка Джонни слегка пинает его сапогом под ребра, и взрыкивает:
— Ты что плетешь, debiloid? Прынц тебя защитить велел, а ты!.. — после чего следует уже более серьезный пинок.
— Ваше высочество! Пощадите! Нам говорили… — алхимик корчится на земле, точно угорь на сковородке. — Нас обманули!..
— Прекрати, Джон. Аккуратно поставь его на ноги. Ты же видишь: он — жертва пропаганды…
Де Литль сдвигает набекрень свой шлем и чешет в затылке:
— Не… Ну, если тебя сама Рropaganda заколдовала… тогда конечно… — и с этими словами он поднимает ученого бедолагу на ноги и даже отряхивает его костюм. — Так бы и сказал, что тут Prоpaganda ошивается… Ты, кстати, ее не видал? Не знаешь, где она прячется?
Мужичок обалдело мотает головой и крупно вздрагивает…
— Да ты не дрожи, браток! Будь уверен: мы тебя ему в обиду не дадим!..
И с этими словами Джон хлопает ошарашенного алхимика по плечу.
Мне стоит невероятных усилий не расхохотаться, глядя на то, как сержант-ат-армее де Литль разыгрывает из себя «доброго чекиста» в лучших традициях советского кинематографа. Вот же блин горелый! Веселуха… Позвольте-ка… Алхимик, говоришь? А вот кстати…
— Слушай-ка, муж ученый. Тебя как хоть зовут-то?
Но ответить мужичок не успевает. Из дома вылетает пухлая, не лишенная привлекательности дамочка средних лет и весьма растрепанной наружности. В отличие от мужа, она мгновенно въезжает в ситуацию и бухается передо мной на колени, одновременно умудряясь принудить своего дорогого супруга занять туже позицию…
— Ах, ваше высочество! Не знаю, как и благодарить вас за вашу милость. Мой-то пентюх, — она чувствительно толкает его в бок и шипит «Кланяйся, кланяйся», — мухи в жизни не обидел. Кому беда от того, что он всякой ерундой в своем подвале занимается? Дурного же в этом нет? На свои ведь денежки… Хотя я ему тысячу раз говорила: не доведут тебя до добра твои занятия! Не дело для доброго христианина Меркурия с Сатурном совокуплять! И так-то срам, а ведь еще и слова языческие!..
— Та-та-та! Добрая женщина, сделай одолжение: помолчи!
Я поворачиваюсь к алхимику:
— Ну-ка, встань. Теперь отвечай: как звать?
— Эдгар, Ваше Высочество, — он кланяется в пояс. Эдгар Годгифсон, если Вашему Высочеству будет угодно…
Интересно, а если мне будет неугодно, как его звать будут? Ладно, к делу…
— Послушай, Готфигсон, у меня к тебе есть пара вопросов. В твоей лаборатории…
— Простите, Ваше Высочество, в моей где?..
— Ну, в твоей мастерской. Есть в ней такая… — Блин! Как бы ему серу описать? — Такое вещество… Оно желтое, горит синим пламенем и очень воняет. Кислым таким воняет…
На мгновение алхимик задумывается, а потом радостно выдает:
— Вы имеете в виду терра фоетида, Ваше Высочество?
Ага. Именно ее… возможно. Сейчас разберемся…
— Если она есть — веди и показывай.
Минут через пять мы стоим в лаборатории достопочтенного Эдгара Годгифсона. Вокруг некоторый беспорядок, но, кажется, особенно ничего не пострадало…
— Вот, — Готфигсон или как там его, протягивает мне желтый кристалл.
Тэк-с… Это вроде бы сера…
— И много ее у тебя?
— Целых два бочонка, ваше высочество! Я совсем недавно купил ее по дешевке…
— По дешевке?! — взвивается миссис Годгифсон. — По дешевке?! Нет, вы посмотрите, люди добрые: отдал за два бочонка бесполезной желтой грязи больше фунта серебра! Это называется «по дешевке»?!!
Понятно. Алхимика надо спасать…
— Джонни, прикажи убрать отсюда эту женщину со всем возможным почтением. И живо!
Эдгар Годгифсон смотрит на меня с немым обожанием. Теперь вот еще что…
— Слушай, алхимик. Мне нужна вся твоя… эта… Как ты ее там назвал? Заплачу, можешь не волноваться. Только знаешь, мне еще нужно… такой белесый налет, который бывает на выгребных ямах…
— Соль Сатурна, Ваше высочество?
— Да хоть перец Юпитера!. Короче, есть у тебя эта фигня?
Алхимик извлекает откуда-то горшок, до краев наполненный селитрой. Но этого маловато. Помнится, наш подрывник говорил, что соотношение сера-селитра-уголь в черном порохе примерно пять-десять-пять…
— А еще достать можешь? Вот этой… которая имбирь Венеры?
— Конечно, ваше высочество. Осмелюсь, однако, спросить: вы ожидаете так много раненых?
— Надеюсь, что нет, мой добрый Годгифсон, — кажется, удалось произнести его фамилию правильно! — Надеюсь, что дело обойдется без особых потерь…
…Третий день новоявленный придворный алхимик сэр Годгифсон варит древесный уголь с селитрой, а двое специально приданных ему подмастерьев перетирают серу до состояния тончайшей пыли. У нас уже накопился изрядный запас пороховой мякоти, которая, как рассказывали на занятиях по минно-взрывному делу лучше всего подходит для мин, фугасов и всякой другой подобной херни. Испытание прошло успешно: маленький горшочек, плотно набитый порохом и тщательно укупоренный, взорвался за милу душу. Так что если мы затянем бочонок этой чертовни под самые ворота — их вынесет на раз, к гадалке не ходи…
…Ночь перед штурмом была насыщена событиями, половина из которых была понята мной неверно, а вторая половина — не понята вообще. Впрочем, это вскрылось значительно позже, а тогда…
— …Маркс, твою мать! Осторожнее!
— Прости, командир, — яростный шепот из темноты. — Тут один kozel чуть меня не prishil na huy! Всю куртку распорол, pedik…
В полной тишине русичи закинули арканы на колья палисада, и по ним мы перемахнули через частокол. Мы — это ударный диверсионный отряд, под командой настоящего старшего сержанта Романа Гудкова, в составе двадцати пяти отборных рыл. Десяток ветеранов, шестеро валлисцев, трое швабов и пятеро русских, не считая меня. Самые отборные бойцы, прошедшие дым и Рим…
Часовых сняли бесшумно, и теперь, в непроглядной тьме ноябрьской ночи, мы торопились занести к воротам наш подарочек — бочонок на добрых сорок кэгэ пороха с длинным фитилем, пропитанным селитрой. Брат близнец этого бочонка уютно устроился под частоколом в ожидании своего часа…
…Короткий взблеск кинжала, сдавленный хрип, и одним часовым на свете стало меньше. Глухой удар чудовищного кулака Маленького Джона возвестил о скорой кончине еще одного караульного…
— Прынц, скорее! — сдавленный шепот — Давайте его сюда!..
Мы помчались к воротам точно угорелые зайцы. Ров… Без воды? Говно вопрос! Парни уже давно выучены выстраивать пирамиду. По плечам и спинам я взлетел наверх и бочонок занял свое место в основании подъемного моста. Маркс быстро защелкал кресалом о кремень, фитиль зашипел…
— Ходу!
Назад к частоколу мы летели еще быстрее. Фитиль прогорит минут за тридцать, но все-таки… Через частокол палисада буквально перепрыгивали взбесившимися кузнечиками, скользили вниз по арканам, и тут же сухой треск кремней, дождь искр, и вот уже взведена и вторая мина…
…На исходной позиции для штурма мы оказались примерно минут за двадцать до взрыва. Здесь уже изготовились к броску пехотинцы Шервудско-Нотингемского и отборные храмовники. Внезапно один из бойцов в белой тунике с красным крестом поверх кольчуги осторожно трогает меня за рукав:
— Ваше высочество, я считаю своим долгом сообщить вам…
Блин! Нашел время разговоры разговаривать!
— Позже, друг мой, позже…
Он мнется несколько минут, а затем решительно выпаливает:
— Сир, это не терпит отлагательства!
Вот же, йокарный бабай! Я тут, понимаешь, пытаюсь на себя кольчугу натянуть, а он, понимаешь…
— Речь идет о даме, именующей себя Беатрис де Леоне…
Твою мать! Мимо рукава промахнулся…
— Ну что там? Давай, выкладывай, только быстро…
— Дело в том, ваше высочество, что мне доводилось видеть ее раньше, в Святой Земле… Она была там вместе с королем Ричардом, вашим отцом, потому что она — не леди де Леоне, а…
ТРАХ-БАХ-БАБАХ!!! Первый гостинец сработал, исправно разметав вокруг бревна палисада.
— Spartak — champion! — взорвался в ночи боевой клич армии нового типа. — Spartak — champion!
Воины рванулись к широченной бреши, словно спущенные с привязи собаки. И я — вместе с ними…
Гарнизон палисада насчитывал сотни три солдат, что примерно равнялось по численности первой штурмовой группе, но они были полностью деморализованы взрывом, а потому предпочитали сдаваться без лишних церемоний. Вот мы уже преодолели половину расстояния до главных замковых ворот, вот осталось не более четверти, вот мы уже совсем рядом…
— … ЛОЖИСЬ!!! — загремел рев сержанта де Литля.
Штурмовой отряд рухнул как подкошенный. И вовремя, потому что почти тут же грянул второй взрыв. И поднятое полотно моста, и решетку, закрывавшую проход разнесло в куски, разлетевшиеся в разные стороны по совершенно непредсказуемым траекториям.
Штурмовой отряд рванулся вперед. Через ров перебросили легкие мостки и по ним мчались бойцы. Некоторые оступались, но их мгновенно втягивали обратно. Ворота наши! Уже грянуло, было, впереди победное «Спартак — чемпион!», когда…
…Падлы!.. Падлы!.. А тот, кто построил этот чертов замок — падла в кубе!.. Вот, ты ж — гнида казематная! Тварь неоприходованная! Ты, что же, наделал, сволочь?! Ты на хера ж так ворота спроектировал?!! Найду — живым в стенку замурую, гадина!..
За распахнутыми взрывом воротами обнаружился вовсе не замковый двор, а узкий проход, загибающийся крутым углом, в конце которого были еще одни ворота. Наглухо запертые. А со стен по наступающим уже ударили первые стрелы…
Я легко представил себе, что сейчас произойдет. Сейчас моих ребят, которые окажутся в этом огневом мешке, просто перещелкают на выбор, точно в тире. Со стен, башен, из бойниц. И сделать ничего нельзя…
Это почему еще «нельзя»? Я же — битый лис, и на авось не надеюсь…
— Башни! Парни, в башни у ворот!!!
Спасибо армейской службе и школе СС: голос у меня — дай бог всякому! Услышали меня все и тут же, развернувшись, ломанулись к дверям в привратные башни. Застучали топоры и мечи, несколько мгновений — и двери выпали, распавшись на составные элементы. Штурмовики рванулись внутрь, там началась возня, залязгал металл, и кто-то истошно завопил, прощаясь с подлунным миром. Ну, и порядочек. Можно и самому в башню…
…Из бойниц башен полетели стрелы, которые быстро растолковали обороняющимся, что в эту игру можно и нужно играть всем вместе. Во всяком случае, тот, который только что рухнул со стены со стрелой из Bear Attack под самым обрезом шлема, все понял. Ага! Лиха беда начало. Да и еще…
— Джон!
— Здесь, командир-прынц!
— Отправь пару-тройку своих. Пусть принесут один резервный бочонок. А лучше — сразу парочку…
— Есть!
Так, ну пара бочонков с порохом сейчас будет здесь. Попробуем либо докинуть, либо докатить… Было же еще что-то… А что?.. А, да — храмовник. Чего-то он там хотел рассказать про Биссектрису… вроде…
М-да, пожалуй, он мне сегодня ничего не расскажет. Эка его пригвоздило. Арбалет, будь он неладен! Вон как ему болтом грудь просадило. Бляха!.. Ладно, в госпитале подлечится, потом и расскажет…
В течение недели я собирал войска для высадки на мятежный остров. Сын-сын… Как же ты мог так предать своего отца? Поддался на бабьи уговоры, и кого послушал-то?! Унылую дуру, жадную шлюху, которая, к тому же, если воспользоваться сарацинским цветистым наречием, «бесплодна, как хлыст Шайтана!» На что ты променял мою отцовскую любовь? На тридцать серебряников…
Наверное, эта тварь обманула его. Прикинулась кроткой голубкой, змеей вползла в его окружение и, капая ядом с раздвоенного жала, напела ему в уши лживые песни…
А ведь, если разобраться: ну на что ей было жаловаться? На что? Королевой сделал? Сделал. Почести королевские ей оказывают? Оказывают. Что я ее — не содержал, что ли? Содержал и — клянусь кровью Христовой! — совсем неплохо содержал. Охотиться хочешь? Пожалуйста. Угодно трубадуров и менестрелей послушать? Изволь. Может, редкостей, диковин всяких не видела? Да ее шатер всегда был завален всякой дребеденью… И ведь, кажется, не докучал своим обществом, так чего же ей не хватало?!!
А вот кстати: гадина… Не ты ли предала меня тогда, на пути из Святой Земли? Очень на тебя похоже: предала, напакостила и — в кусты! Спряталась от моего праведного гнева. Э-эх, знать бы, где ты сейчас затаилась, под каким камнем сидишь?..
А сын… Разве я был похож на своего отца? Может, я увел у него невесту? Может, я держал его вдали от себя, по своей прихоти? Ну, да… Он вырос вдали от меня… Но в этом нет ни капли моей вины! Если бы его мать — настоящая мать — вовремя сообщила бы мне… разве бы я?.. неужели бы я?.. Да я бы с радостью ввел его в свое окружение, сам бы научил всему, что знаю и что умею! Ведь это такая радость: обучать будущего воина, рыцаря, помощника, преемника… особенно такого, из которого потом и впрямь выйдет рыцарь и воин…
Этим утром мы должны выступать. Я сам назначил этот день, и теперь, сынок, тебе придется раскаяться в своих проступках. Но, думаю, я не буду слишком строг. Пусть посидит в замке месяцев пять-шесть, а потом я его выпущу. И предложу идти вместе в Святую Землю…
— Сир! Сир! Там… — паж, задыхаясь показывает за спину, — Там… изволил прибыть… ваш брат…
Уильям? Должно быть, попытался вразумить моего малыша Робера, а теперь прибежал зализывать раны… Что ж, кровь Львиного Сердца дорогого стоит!..
— Проси, мальчик. Да успокойся: для тревоги причины нет. Мало ли что может быть между отцом и сыном, ведь верно?
Паж кивает и исчезает за дверью. Ну-с, Вилли, и что ты мне ска…
— Джон?!! Какого дьявола ты здесь делаешь?!!
Мой родной брат Джон, а в просторечии — Джонни-слизняк, делает несколько шагов ко мне, а потом внезапно бухается на колени. Словно ему подрубили ноги…
— Брат!.. Ваше Величество!.. Простите!.. Пощадите!..
Да что он, во имя всех мук Христовых, умудрился еще натворить?!!
— Отвечай толком: что произошло?
Брат открывает рот, закрывает его, затем всплескивает руками, судорожно сглатывает и…
— Бастарды сговорились, мой государь! Уильям Длинный Меч переметнулся на сторону Робера. Он изгнал меня из Лондона — я едва успел спастись! А Робер в это время взял штурмом Дуврский замок и посадил там свой гарнизон…
Ты смотри! Ублюдки спелись… Впрочем, это только лишний раз доказывает, что мой сын — воистину мой сын! Обратал своего дядюшку, да так, что тот, надо думать, и не пикнул! Ах, мальчик мой! Ну зачем ты поднял против меня свой меч?! Как мы могли бы быть счастливы вместе: ты и я…
Однако, теперь надо срочно менять все планы. Робер захватил Дувр. Если честно — умница! Будь я на его месте — сам бы так и поступил! Теперь мне либо предстоит высадится в топях Уэссекса, и попытаться выйти к Лондону — без дорог и без продовольствия; либо я должен сразу бросить своих воинов на штурм Дуврской твердыни. А там стены такие, что Крак де Шевалье может только позавидовать. Львенок опять переиграл старого льва!..
Однако, что же теперь делать?.. Ну, во-первых, прогнать этого хнычущего хлюпика Джона, а, во-вторых…
— Джон! Я благодарю вас за то, что вы предупредили меня об этих событиях. Теперь же ступайте. Когда вы понадобитесь мне, я призову вас…
Ушел… Все-таки, что же теперь мне делать?.. Кто бы подсказал, что в такой ситуации может сделать король?.. Господи, боже!.. Король?! А кто вам сказал, Ричард, что вы — король?!!
Робер захватил единственный королевский домен, так что я теперь, похоже — не вполне король… СУКА!!! Я знаю: это — твои штучки, змея!!! Мерзавка, тварь, подлая баба!!! И ведь я ничего не могу возразить: жена-то уж точно знает, от кого ее ребенок…
Не могу?.. Почему это?.. Очень даже могу!..
Король Кастилии Альфонсо — мой шурин, как раз не в ладах с Навррой. Три года назад братец моей супруги — такой же негодяй, как и она! — подло предал Альфонсо в битве при Аларкосском замке. Так что, если предложить шурину помощь в расправе с Наваррой — он будет только счастлив. А взяв Памплону — их жалкую столицу — я вырву из них признание, что у этой подлой твари никаких детей нет, не было, да и быть не могло!..
А уж потом можно будет договориться с моим мальчиком. Ну, если он совсем не хочет отдавать эти деньги — ладно! Обойдемся и без них. В конце-концов, если в нашем походе он примет участие вместе со своим войском — зачем мне нужны наемники?..
Нужно только срочно переформировать войска. Больше половины рыцарей можно оставить здесь: в горной Наварре от них будет немного пользы. А вот пехоты и туркополов нужно наоборот — намного больше. Опять расходы…
— Фиц-Урс! Призовите ко мне Фиц-Урса!
— Что вам угодно, Ваше Величество?..
— Мне угодно отправить тебя в Кастилию, к моему царственному шурину Альфонсо. Передашь ему следующее…
…Ну, ослица Наваррская, погоди! Очень скоро у тебя, где бы ни была, сама земля под ногами загорится! И да простит мне Господь: я размечу по камням любой монастырь, который посмеет дать тебе приют! Я найду тебя, змея! Найду и покараю, даже если за тебя заступится сама Пречистая дева!..
После успешного взятия Дувра, я, оставив в захваченном замке приличествующий размерам гарнизон — почти треть своей армии! — отправился в Лондон.
Захват прибрежной твердыни обошелся в три десятка убитых и столько же тяжелораненых. Если бы не порох — было бы много хуже. А так, несмотря на убыль в шесть десятков бойцов, мое воинство выросло на полновесные две тысячи. После подрыва вторых ворот, который, из-за неправильного расчета массы заряда привел к частичному обрушению стены и надвратной башни, гарнизон Дуврского укрепрайона почел за благо быстро-быстро свернуть сопротивление и перейти на сторону законного правителя Англии принца Робера. То есть, меня. И вот прямо сейчас я наблюдаю прелестную картину: сотня новоприсоединенных бойцов выполняет физические упражнения под недреманным отеческим взором ефрейтора Клемма из Клю…
— Upor leja принять! Мордой вниз, debil! — ефрейтор по-хозяйски идет вдоль залегших салаг. — По команде «Raz!» — выпрямляем руки, по команде «Dva!» — сгибаем.
Клем выпрямляется во весь свой немалый рост:
— Делай raz! Ну, ты! Чернявый! Чего зад отклячил, словно девка в ожидании?! Спина, жопа, ноги — одна прямая линия! Делай dva! I — raz! I — dva! Я вас, salajnya, научу Родину любить! I — raz! I — dva! I — raz! I — dva!..
Чуть дальше де Литль, произведенный вчера в старшие сержанты и мающийся головной болью, по причине неумеренного обмывания новых лычек, третирует другую сотню на импровизированном плацу возле замка Тауэр:
— Тянем, носок, тянем! I — raz! I — raz! I — raz, dva, tri! Четче удар, devochki, четче, я сказал! Levoy! Levoy! Levoy, dva, tri! Напра… ВО! Кру… ГОМ! А-атставить! — Бас Маленького Джона приобрел зловещие интонации — Ты через какое плечо повернулся, okurok? А ну-ка еще раз! Шаго-о-ом… МАРШ! Levoy! Levoy! I — raz, dva, tri! На месте-е-е… СТОЙ! Raz, dva! Smirna! Равнение на середину!..
Это он меня заметил и поторопился доложить:
— Ваше высочество! Вторая rota третьего пехотного полка проводит строевые занятия! Временно исполняющий обязанности командира roty старший сержант де Литль!
Я подхожу к застывшему… ну, почти застывшему строю. Сзади Джон тихо шипит что-то кому-то, а затем раздается резкий выдох. Так выдыхает человек, если ему коротко, но сильно дали «под дых»…
— Здравствуйте, товарищи!
Молчание… Только яростный шепот сзади: «Отвечайте, как я вас учил, kozly!»…
— Здравствуйте, товарищи!
— Zdrav jelam, ваше высочество!
Ну, не очень стройно, но, в принципе — приемлемо…
— Продолжайте занятия, старший сержант.
— Est продолжать!
Вот так и живем…
В покоях королевского донжона Тауэра на меня налетела Маша, тщетно удерживаемая своей неразлучной подругой и советчицей Беатрис де Леоне. И тут же выяснилось, что я — очень черствый и чрезвычайно жестокий человек, который совершенно не обращает внимания на свою супругу, которая его — меня, то есть — беззаветно и преданно любит, только никто не может понять: за что? А когда я попытался хоть как-то оправдаться, а заодно — понять, в чем же я таком провинился, то был мгновенно проинформирован, что я виновен в жутчайшем нарушении куртуазии и законов рыцарства. Ибо, проснувшись поутру, удрал точно тать, оставив свою супругу в спальне одну, завтракал в одиночку, не выяснил у Масяни ни как она себя чувствует, ни какие планы у нее на сегодняшний день и какое место отведено в этих планах мне…
— …Ваш венценосный отец, славный король Ричард, никогда не поступил бы так! Ибо он не даром слывет оплотом рыцарства, первым среди благородных воинов… Что с вами, моя дорогая?!
Леди Беатрис зажимала рот руками. А звуки, которые все же прорывались через эту преграду, напоминали смех и плач одновременно. Кто этих баб разберет? Если бы мы были одни, то я, наверное, все же рискнул бы спросить: чем именно ее так обидел «папа Дик»? Велел, походя, перерезать всю семью? Повесил любимого менестреля? Или тупо высморкался на балу в подол ее платья? Ох, что-то тут не чисто… Тем более, что сегодня на руке у нее перстень с камнем ТАКИХ РАЗМЕРОВ!.. Серьезно: выглядит так, словно полкирпича в золото оправили. Только кирпич был прозрачный и синего цвета. Я, конечно, не ювелир, но в состоянии сообразить: такой перстенек может позволить себе только очень… нет — ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ богатое семейство. И чего они с Ричардом не поделили? Не знаю…
А тем временем Маша, со свойственной ей безапелляционностью суждений, решила, что леди де Леоне просто подавилась, и тут же начала действовать соответствующим образом. Ее старшая служанка Бетси мгновенно принесла стакан воды, вторая старшая служанка Эм — кусок льда, и Маруся, позабыв про меня, принялась осуществлять реанимационные мероприятия. Воспользовавшись общей суетой, я смылся по-английски… И тут же налетел на своего горячо любимого синешалого тестя!..
— Ваше высочество! Лондонские евреи просят вашей аудиенции. Прикажете гнать в шею?
— Тестюшка, ты совсем?.. Башка для кра… — какие бы это слова подобрать, чтобы Маша не сильно обиделась? О! — У тебя чего — перезагрузка в мозгу?! Disc «С» format complete?
— Что у меня полностью? — Сенешаль Мурдах выпучил глаза, и попытался перевести свой родной язык на понятный, — Где диск?
Я махнул рукой:
— Проехали… Где евреи?
— Как положено. Ожидают…
— Милый мой тесть, — я придвинулся вплотную и навис над ним. — Я не спрашиваю тебя, что они делают. Я спрашиваю: где они это делают? Ну?
Сэр Ральф бессмысленно уставился в одну точку, помолчал и осторожно спросил:
— Мой царственный зять, а позволено ли мне будет узнать: что именно они делают?
На этом мое терпение кончилось, и я заорал почище Маленького Джона:
— Вы что, сговорились?! Издеваетесь надо мной все! Джон, Клем, Статли, а теперь — еще и ты?! Откуда я знаю, что они там делают, если мне о них ты сообщил?! Какого черта?!
Лицо тестя приобрело выражение «фэйсом об неструганный тэйбл»:
— Но… я же… я не знаю… — Смущенно забормотал он, но потом справился с собой и выдал осмысленную информацию, — Когда я оставил их возле подъемного моста, они смиренно ждали Ваше Высочество и… — тут запас здравого смысла видимо иссяк окончательно и он снова замолк.
— Что «и»?.. — И не услышав ответа, я поторопил синешалого собеседника, — Рожай уже!
Сенешаль на букву «м» снова задумался. Надо полагать — на тему возможности родов особью мужского пола. Но, сообразив, что это — лишь фигура речи, просиял и сообщил:
— Мне показалось, что они колдовали, потому что бормотали что-то, и я несколько раз услышал ваше имя. На всякий случай я предупредил старшего сержанта де Литля…
— КОГО?!! Где ты их оставил?! Веди! Бегом! Марш!..
…Мы успели вовремя: Джонни и его родичи только-только закончили обсуждать очередность повешения евреев, но еще не выбрали подходящего дерева и даже не раздобыли веревки. Мое появление следом за галопирующим тестем, бодигарды встретили радостным ревом:
— Ага!.. Вот ужо!.. Сейчас вам наш отец родной покажет!.. Ишь, удумали: черную волшбу творить!..
— Равняйсь! — рявкнул старший сержант де Литль — Smirna!
— Вольно!
— Volno!
— Ну-с, и чем это мы тут занимаемся? Чтой-то почтенные горожане как-то помяты нехорошо, да и на коленках зачем-то стоят… Я, вроде, не приказывал так визитеров встречать, нет? Или у меня склероз случился? Чего молчим?
За что я люблю Маленького Джона, так это за его способность мгновенно подстраиваться под мои распоряжения. Лондонские евреи были тут же подняты на ноги, отряхнуты от пыли и грязи, а сам бравый старший сержант де Литль выразительно рычал на своих подчиненных, что вот, мол, еще раз, и он им покажет, как vodku piansyvovat» i bezobrazia narushat»! Kozly, blyad!..
— Извините моих людей, добрые подданные, — обращаюсь я к евреям. — Они не слишком образованы, но зато честны и преданы. Последнее даже чересчур… Так с чем пожаловали, уважаемые?
Услышав эпитет «уважаемые», как минимум половина визитеров заметно вздрогнула. Затем воспоследовало короткое совещание, и вперед вышел очень пожилой человек, похожий на какого-то библейского персонажа:
— Ваше величество! Меня зовут Иегуда бен Лейб, я — старшина нашей общины в этом городе. Мы принесли вам в дар вот это…
По знаку старика вперед вышли четверо мужчин и положила передо мной какой-то сверток. Ну-ка, и что у нас там?.. А-аф-ф-фигеть!..
На развернувшемся с шуршанием полотне лежал клинок, отливавший в неярком лондонском полдне голубым цветом. Плавно искривленный, с простой, но изумительно красивой рукоятью, он словно сам просился в руки. Я благоговейно поднял его и вдруг, повинуясь внезапному порыву, поцеловал…
— Ах!
Это еще что? Ага. Маша и Беатриче меня все же отыскали, и теперь моя ненаглядная супруга стоит, всем своим видом выражая неудовольствие от того, что я опять от нее удрал. А вот Беатрис… Она смотрит на меня так, словно видит меня впервые…
— Что вас так изумило, моя добрая леди?
— Ваше высочество, — она с видимым усилием подбирает слова. — Не так давно вы говорили, что память о годах, проведенных на Востоке, тяготит вас, но вместе с тем вы все время следуете восточным обычаям…
— Ну… Разве этот клинок не достоин поцелуя? — Господи, да что же еще ей сказать? — Он похож на Марион: столь же красив и изящен, сколь и верен. И я явно не смогу с ним расстаться…
Маша приятно розовеет от моих слов, а Беатрис вновь удивленно качает головой и отводит глаза…
Все тот же Иегуда бен Лейб словно из воздуха извлек какой-то футляр похожий на ящик, или ящик, похожий на футляр, и с низким поклоном протянул его Марусе:
— Ваше величество! Этот дар — для вас! Мы, правда, боимся, что могли не угадать ваши предпочтения…
Но Манька их уже не слушала. Она быстро схватила футляр-ящик, распахнула его, начала в нем копаться и… В воздухе повис самый восторженный девичий писк, который мне когда-либо доводилось слышать. И что же такого ей подарили?
Подойдя поближе, я с недоумением уставился на содержимое ящика-футляра. Очень красивый флакон или сосуд и какая-то шкатулка, тоже очень красивая но… Но вот то, что лежало в этой шкатулке привело меня в состояние полнейшего ступора.
В шкатулке слоновой кости — а надо думать, это была именно слоновая кость! — богато украшенной золотыми накладками и гранеными сиреневыми камушками лежали… леденцы! А-ахренеть!..
Судя по виду оплывшего и слипшегося монпансье, дата выпуска этих «конфектов» ну никак не ближе, чем полгода тому назад. Интересно: тут все леденцы в такую тару расфасовывают, или это только у еврейских кондитеров ум за разум зашел?
Так, если в шкатулке — леденцы, то во флаконе надо полагать… Ну, так и есть! Я только чуть-чуть потянул пробочку, как в нос мне шибануло каким-то резким, приторным ароматом, похожим на запах скверных дешевых духов, которыми изредка пользовалась бабушка. М-да, блин! Нашли, что подарить! Полкило «барбарисок» и одеколон «Розовая вода»! Ладно, хоть упаковочка не подкачала…
— Я вижу, сосуд — хрустальный? — с видом знатока поинтересовался я у Иегуды.
— О да, ваше величество! — Еврей прямо-таки сияет от гордости, словно новенький рупь, — Он выточен из целого кристалла горного хрусталя, который добыли в Индии. Там, ваше величество есть гора, которая целиком состоит из хрусталя. Стерегут эту гору чудовищные птицы Рух, но даже если бы не они, забраться на нее почти невозможно: столь скользка ее поверхность и столь остры ее грани. Лишь немногие смельчаки отваживаются добывать хрусталь. Для этого они привязываю к себе куски мяса только что забитого буйвола и…
Старикан увлеченно пересказывал мне сказку из «Тысячи и одной ночи», а я все пытался понять: какого лешего Машенька так радуется? Что она, конфет не видала, что ли? Да сказала бы мне — я б ей по килограмму в день бы скармливал. А то — и по два!..
Должно быть, мне не удалось скрыть свое отношение к этому странному подарку, потому что леди де Леоне тихонько подошла ко мне и зашептала, чуть ли не в самое ухо:
— Ваше высочество, вы на Востоке привыкли к этим диковинам. Ни сарацинский мед, ни благовонная вода не кажутся вам столь бесценным даром. Но здесь, на острове, мало кто даже слышал об этом. Будьте же великодушны: разделите радость с вашей супругой…
О, блин! А я и не подумал! Черт, вот какая, все-таки умная женщина! Вот же подарок кому-то достался: красавица и умница! Черт возьми!..
Я обнимаю Машу, нежно целую ее, а она тут же восхищенно сообщает, что я — самый-самый лучший правитель, если подданные приносят такие вот дары. Едреныть! Спасибо Беатриче, что пояснила… Повернувшись к ней, я тихонечко сообщаю:
— Миледи, какая же вы умница. Честное слово, я искренне завидую вашему супругу. Он обладает двойным сокровищем: красотой и умом. Наверное, он несказанно счастлив от…
Твою мать! Ну, вот а чегоо я сейчас такого сказал?! Всего-то комплимент хотел сделать, а она опять хохочет, да что там — просто ржет, как ненормальная! Даже слезы от смеха выступили…
…Если кто-нибудь думает, что евреи могут принести дорогущие подарки просто так, то евреев он не знает. Да и вообще: с родом человеческим этот гипотетический «кто-нибудь» знаком крайне слабо и поверхностно. Такие подарки обычно означают аванс за что-то, и намекают о том, что основная сумма будет достойной. Конечно, при условии достижения договоренности в главном…
Евреи запросили не хило. Настолько нехило, что я сначала ушам своим не поверил. Ни много, ни мало, а разрешения на занятие ростовщичеством. Эксклюзивное. Чтобы только они и больше никто. Аргументировали грамотно: у них, мол, организация, не в пример храмовникам, прозрачная, книги расчетные может прочесть любой желающий, и, стало быть, процент в государеву казну они будут отчислять честно и аккуратно. Правда, они забыли добавить, что записи они ведут уж точно не на английском, и прочесть их — та еще проблемка. Да и про двойную бухгалтерию я наслышан, а в свете этого их честность оказывается под сомнением…
— … Ваше величество. Наши братья на севере сообщили нам, что вы милосердны к гонимому народу Израиля. Так неужели же вы думаете, что мы заплатим вам черной неблагодарностью?!
На лице бен Лейба написано такое искреннее возмущение, что я готов ему поверить. Почти готов. Почти. Но что-то мешает, что-то мешает…
— Рыцари Ордена Храма ведут торговлю даже шире нас, а ведь они, в первую очередь, рыцари! Воины! Разве пристало воинам заниматься торговлей, высчитывать, где дешевле полотно, а где дороже сало?..
А! Вот оно! Вот что мне мешает ему поверить! Глаза. Сам раскраснелся, праведным негодованием пышет, а глаза трезвые, холодные. И в них, как на экране калькулятора: цифры, цифры, цифры… Сколько заработают, сколько мне отдать придется, сколько на подарки Маше и прочим полезным людям потратить, сколько останется, сколько утаить удастся… И вспомнился мне задушевный друг Олег, который вот так же, тогда, в бане…
— Нет, уважаемый Иегуда, так не пойдет. Во-первых, ссориться с тамплиерами мне и самому — не резон, а во-вторых, подумайте сами: просто так вам храмовники такое не простят. Ребята они — вашего не глупей, и найдут чем ответить. Не слыхали про еврейские погромы? Услышите…
По лицам евреев видно, что если они и не представляют себе кто такие петлюровцы, бандеровцы и эсэсовцы, то с погромами знакомы все равно. И не понаслышке…
— Его высочество абсолютно прав, — негромко, но очень веско произносит вдруг леди де Леоне. — Вам мало событий восемьдесят девятого года? Люди уже и так с подозрением смотрят на ваши дворцы, которые соперничают с королевским, а вы хотите усиливать ненависть христиан и дальше?!
— Безумцы! — басит примас Тук. — Хотите накликать на себя кары небесные и земные?!
— Воспользуйтесь лучше тем, — продолжает Беатрис, не обращая внимания на поддержку своего громогласного воздыхателя, — что его высочество дает вам те же права, что и всем остальным подданным. Призовите своих братьев, которых изгнали во времена короля Генриха, призовите тех, кого сейчас гонят из владений Филиппа-Августа и из Кастилии. Живите здесь, торгуйте, занимайтесь ремеслами, платите налоги, и тогда добрый принц Робер защитит вас от всех напастей…
— …ибо у него светлый ум, верная рука, твердое слово и короткая расправа! — заканчивает замполит Адипатус. — И как сказано: «Блаженный Моисей в осиявшей его лицо духовной славе, на которую никто из людей не мог взирать, показал прообраз того, как при воскресении праведников прославятся тела святых; эту славу уже ныне верные души святых удостаиваются иметь по внутреннему человеку, ибо, сказано в Евангелии, мы открыты лицом».
Это он сейчас к чему? Какие тела святых? Господи, за что же мне такая мука — расшифровывать слова батьки Тука?!!
Но я не успеваю додумать мысль о своих мучениях с бравым примасом из Кентербери, как мое внимание привлекает непонятная картина. Леди де Леоне, только что равнодушно скользившая взглядом по толпе евреев, стоящих перед нами, вдруг приоткрыла рот и сделала странное движение, как если бы пыталась отогнать муху. Затем вгляделась пристальнее, вся напряглась…
Ее тело словно бы зазвенело от невероятного напряжения. Встав с места так, будто прекрасная леди только что проглотила пресловутый аршин, Беатрис неуверенно, но вполне целенаправленно двинулась к какому-то человеку в толпе. Ну, и что она в нем нашла? Мужичок как мужичок: седенький, сухонький, бородатенький. Хотя вот руки…
Руки у незнакомца были явно не купеческие. С такими руками — на пианино играть. Или сейфы вскрывать. Где же это я такие видел?..
Леди де Леоне подошла к мужичку и что-то сказала. Так, эдакой тарабарщины я еще не слыхивал, но седенький сухонький вроде понял. Поклонился в пояс, улыбнулся, а потом быстро затараторил что-то, прижимая руки к сердцу. Нет, определенно: у кого-то я видел такие же руки — тонкие, но, даже на вид, сильные, с длинными ловкими пальцами…
— Ваше высочество, — Беатрис повела дедулю ко мне. — Возможно, вам известен сей человек. Это — личный врач султана Салах-ад-Дина, Моисей бен Маймун.
О как! Врач Саладина?! Круто… Вспомнил! Такие же руки были у хирурга, Ильи Израилевича, который собирал меня после одной не очень удачной вылазки в горы… Именно такие! А Илья Израилевич доктор был — от бога! Так значит и этот — такой же? Ну, надо думать, Саладин — чувак был крутой, и в личные врачи к нему абы кто не прошел бы. Надо бы этого «врача без границ» к себе переманить…
Я приподнялся, чтобы поприветствовать заморское светило медицины, но тут опять вмешался папаша Тук. Он только что освежил свои мысли хорошим таким кубком вина — литра на три-четыре — и вот теперь, громогласно рыгнув, он провозгласил:
— Ага! Знаю я тебя, морда языческая! А ну, расскажи нам всем: от чего умер богомерзкий Саладин? Тут вот некоторые сомневаются, что его не наш принц копьем сразил! Правду говори, язычник!
«Врач-вредитель» — а как я еще должен именовать этого славного сына еврейского народа? — приятно улыбнулся и с поклоном произнес:
— О могучий и многомудрый учитель закона, чье объемное чрево, свидетельствует о великом здоровье, ниспосланном ему богом, и не менее великом аппетите, коим нельзя не восхититься! Твои уста изливают на нас водопад чистейшей правды, ибо прежний мой хозяин и повелитель, славный султан Салах-ад-Дин, был сражен копьем принца, от коей раны у него и развилась желтая лихорадка, сделавшая невозможным успех моих скромных стараний во врачевании его раны. По воле единого бога он переселился в иной мир, откуда и взирает теперь на нас благосклонно, ибо там уже нет ни распрей, ни войн, ни страданий, ни нужды…
Но, произнося эту белиберду, Айболит посмотрел на меня, и губы его чуть тронула хитренькая усмешка. Я усмехнулся ему в ответ: что я — сам не знаю, что все это вранье?..
А лепила, тем временем, повернулся ко мне и продолжил:
— Слава о мудром правлении и великих деяниях ваших, о принц, докатилась и до наших мест. И я возжелал отправиться в путь, дабы окончить свои дни — ибо я уже немолод — под вашей надежной защитой и опекой. Я же, ничтожный, могу принести вам и некоторую пользу — пусть малую, но пользу, ибо мне говорили, что я достиг некоторых успехов на пути врачевания ран и болезней, что насылают на нас извечный враг человеческого рода и его приспешники. Следуя путем премудрого ибн Сины…
Ибн Сина? Авиценна, что ль?
Я опять ляпнул последние слова вслух, но старичок не удивился, а лишь просиял:
— Вам знакомо учение этого великого мужа?
— Ну… Так… С пятого — на десятое…
— Воистину, правы были те, что говорили мне о великом сыне короля ференгов Ричарда, коий мужеством, отвагой и славой не уступает своему отцу, а мудростью и милосердием — во сто крат превосходит!
Он продолжает рассыпаться в похвалах и славословиях, на авзгляд его умных цепких глаз уже шарит по залу. На мгновение он останавливается на Маше, становится пристальным и… Широко улыбнувшись, Айболит заявляет:
— О, дивная владычица, затмевающая красой розы райских кущ, позвольте мне сказать вам, что ваше ожидание сделало вас еще прекраснее, ибо нет и не может быть на свете ничего лучшего, чем женщина, дарующая миру новую жизнь…
О чем это наш «дохтур» тут поет? А чего это Маня покраснела? Что-что он там про «новую жизнь»?..
— Моя дорогая, это — правда? У нас будет ребенок? Правда?!
— Я не знаю точно, — смущенно бормочет моя ненаглядная, — но я уже думала…
Как-то я не запомнил, когда схватил Машеньку на руки и закружил по залу. Она счастливо визжала, и, хотя требовала, чтобы я поставил ее немедленно, в тоже время все сильнее и сильнее прижималась ко мне. Блин! Я — отец! Класс!..
А вот кстати: Айболит — в натуре Айболит! С одного взгляда определить, когда живота еще и в помине нет. Круто! Может он еще и пол ребенка без УЗИ определять умеет?..
Усадив Машу на место и выслушав поздравления всех присутствующих, а также пригласив всех, включая евреев, сегодня же вечером на пир, я обратился к этому… как его?.. Моисею бен Пирамидону:
— Слушай, доктор, а как же это ты определил, что она — беременна? Ведь еще никто ничего не знал, даже она сама не больно-то уверена…
Он пускается в объяснения, перечисляет признаки и приметы, но все они такого свойства, что я в них тут же запутываюсь…
— Ладно-ладно! Хватит! Считайте себя принятым на работу, на должность главврача ЦКБ. Слушай, Моисей, а вот пол ребенка ты предсказать можешь?
Бен Маймун обиделся. И ответил в том смысле, что он — не языческий жрец, чтобы шарлатанить и предсказывать будущее, а по приметам и признакам — да может, но для этого нужно время. Ну это мы тебе обеспечим… Нет, как все-таки классно! Я — отец!..
Пресвятая Богородица, отчего это мужчины вдруг так глупеют, стоит только их жене понести? Раньше я подумывала, что только мой батюшка становится таков, когда матушка снова водворялась в своих покоях, отрешившись от всех хозяйственных хлопот. И, признаться, я приписывала эти перемены исключительно неустойчивой натуре моего отца, ведь, если подумать, то ожидать появления наследника ему приходилось не раз — мог бы уже и привыкнуть. Но никаких благотворных изменений в его нраве, по рассказам моей дорогой матушки, за эти годы так и не произошло…
И вот, к величайшему моему изумлению, мой дорогой возлюбленный супруг, мой сиятельный принц и наследник нашего доброго короля Ричарда оказался ничуть не крепче духом, чем мой батюшка. А если уж человек, сразивший самого нечестивого Саладина, вдруг словно теряет большую долю своего могучего разума, то что и говорить о других мужчинах? Нектона недаром всегда напоминала мне, что мужчины скроены все по одной, не самой мудреной, мерке… И то, что они разом так меняются — это неспроста. Видно, так готовит их провидение к отцовству — важнейшей роли, которую им вскорости придется исполнять до самой смерти, дай им Бог здоровья!
И ведь только терпеливое женское сердце готово выдержать все их странности! Судите сами… Некоторые мужья, словно испугавшись еще не родившегося дитяти, бросаются вон из дома. И пропадают неизвестно где и неизвестно с кем довольно продолжительное время. Другие, напротив, так бурно изъявляют свою радость, что то и дело накачиваются вином и элем до полного бесчувствия — а иначе надо полагать, у них сердце разорвется от счастья. А иные, заранее готовые отстаивать свои права на жену перед невинным младенцем, которого сами же и зачали, начинают вести себя, словно неразумные дети. Они принимаются капризничать и требовать к себе какого-то особого внимания — забывают, где лежат их вещи, не могут припомнить, куда им надо отправляться и зачем, и всячески показывают, что их дела куда важнее, чем какие-то свивальники и пеленки. Вид детской рубашонки повергает их в гнев, а кроткие жалобы на ноющую поясницу — в гнев еще больший…
Матушка говорила не раз, что главное здесь — в первый же раз сразу разобраться, к какому роду будущих отцов принадлежит твой супруг. И тогда уж станет ясно, как действовать с ним до той поры, пока дитя не появится на свет. Я с ужасом думала, что не перенесла бы одиночества, а матушка смеялась и приговаривала, что беглец — муж наилучший из всех прочих. Он не мешается дома и дает возможность спокойно ко всему подготовиться. И что муж — хвастун и муж — ревнивец куда как хуже. Первый будет хвастать всем вокруг о том, что ты на сносях, а если вдруг родится девочка, а не наследник, о котором он уже прожужжал все уши своим друзьям и соседям, то он впадет в такую печаль и обиду, словно ты это сделала нарочно, только чтобы его расстроить. И, что еще хуже, тут же, не откладывая, примется за попытки исправить эту досадную женскую ошибку… А второй так изведет тебя своими капризами и придирками, что ты крепко призадумаешься, прежде чем снова допустить его на ложе. Я, помнится, горячо говорила матушке, что мечтаю о том, чтобы не расставаться со своим мужем ни на один день. И чтобы он заботился обо мне и любил, как только могут любить настоящие рыцари. И что он не будет таков, как прочие, когда я буду ожидать нашего первенца. Она улыбалась и обещала вернуться к этому разговору позже, когда сама я буду в тягости. А я, неразумная, обижалась на нее. О, дорогая моя матушка, как же вы были правы! С каждым часом я убеждаюсь все больше и больше истинности ваших слов. Потому что мне, грешной, достался тот супруг, о котором вы более всего сокрушались, и которого вы нарекли огорчительно для меня, но все же, надо признать, удивительно точно — нянькой…
Я и помыслить не могла, что это так трудно! И более боялась всех трех прочих… А зря! Потому что нет ничего тяжелее, чем любимый супруг, который просто не дает тебе продохнуть от своей заботы. И делает это так беспрестанно, что через пару месяцев его уже хочется услать в какой-нибудь крестовый поход. Муж-нянька вдруг начинает принимать тебя за совершенную дурочку, страдающую к тому же всеми возможными болезнями, и не дает тебе есть, спать и заниматься тем, чем необходимо. Он заставляет затопить камин, когда на улице жара, не разрешает пройти и нескольких десятков шагов, не дает посидеть и поболтать с другими женщинами — и все из-за заботы о тебе. Чтобы ты не захворала, не устала и не расстроилась. И искренне удивляется, что ты начинаешь плакать при одном его приближении, потому что понимаешь, что дошить рубашечку, дослушать историю или дойти до того места, куда ты собиралась, тебе не удастся. И в то же время эти мужья бывают удивительно бестолковы, когда тебе придет в голову вдруг, иногда, изредка попросить их о каком-нибудь пустяке. Будь уверена, что они ничего не найдут, не сделают и не принесут. А если и сделают, то не то, что тебе нужно. И в очередной раз удивятся, что на глаза тебе навернуться слезы… Правда, матушка отмечала, что у таких мужей есть одно очень похвальное качество — они дают тебе отдохнуть спокойно после рождения ребенка и не докучают своим обществом в опочивальне, лишь только повивальная бабка соберет свои пожитки… Приходится признать, что я, хоть и не считаю это за великое благо, спорить с матушкой теперь не возьмусь. Потому что убедилась, насколько мудра она была во всем, что говорила до этого…
Так что в последнее время я, хоть и люблю мужа всем сердцем, даже рада, когда супруг мой, возлюбленный Робер, оставляет меня хоть на пару дней в покое, хотя раньше и помыслить не могла, чтобы расстаться с ним даже на миг. И все больше и больше я хочу домой. К маме. К маме и Нектоне. Но, боясь обидеть моего любимого, не заговаривала об этом. Да, конечно, я здесь не одна — но батюшка, хоть и любит меня, и находится рядом, в таких вопросах не смыслит ровным счетом ничего. Да и откуда бы ему в этом разбираться, если он, по словам матушки, в прежние времена счастливо совмещал в себе все разновидности мужей, хвала небесам, за исключением самого огорчительного — то есть месяцами пропадал, разъезжал по соседям, пил и хвастался, а в перерывах между визитами сердился и требовал луну с неба. Но у матушки все было налажено таким замечательным образом, что ее это все ровным счетом не касалось. За дверями своей опочивальни она прекрасно проводила время с Нектоной, а позже и со мной, предоставив батюшке право изводить челядь, сколько ему вздумается. А мне только предстоит этому учиться…
Только один человек мне отрадой — леди де Леоне. Не иначе как небеса послали мне ее в утешение! В ее мудрых словах не раз находила я покой, ее теплый взгляд ободрял меня, а нежные руки вытирали мои слезы. Мы столько времени проводили вместе, что понемногу стали поверять друг другу свои тайны. Я рассказала ей все без утайки о том, как повстречала моего дорогого, моего любимого супруга, как он ухаживал за мной, как просил моей руки… Не подумайте, что я хвасталась — но мне так хотелось рассказать об этом! Она согласилась со мной, что история моя так же занимательна, как история Тристана и Изольды, но только с хорошим концом… но о себе рассказывать долго не хотела. А я смотрела на нее и все думала, а что же за история приключилась с ней? Она красива, богата и знатна — это становилось понятно сразу, стоило лишь взглянуть на нее, на то, как она ходит, как говорит, как держится. Заграничное воспитание ее так отличалось от наших простых привычек, что поначалу я сильно робела в ее присутствии. А уж о том, чтобы как следует расспросить ее о причинах, заставивших сначала отправиться в такое далекое путешествие из самой Франции, а потом с легкостью отказаться от этого намерения, и речи не шло. Я так была рада, что она согласилась остаться со мной, хотя опасность уже миновала, и можно было продолжать свое паломничество, что у меня и духу бы не хватило напомнить ей о деве Эверильде. Так что паломники давно ушли, а она осталась. И я молила Господа, чтобы она оставалась здесь как можно дольше. Я даже предложила ей место главной придворной дамы при моем дворе, и она тепло поблагодарила меня за это предложение, и согласилась… Ну, во всяком случае, не отказала.
Очень скоро стало ясно, что леди де Леоне, хоть и не было в этом никакой ее вины или умысла, внушила пылкие чувства нашему епископу. И в этом не было ничего удивительного — она была так стройна, ее карие глаза были такими красивыми, зубы такими белыми, а кожа такой нежной, что многие и многие мужчины провожали ее взглядом. Да, конечно, она была не так чтоб молода, но за то, чтобы так выглядеть в ее годы, многие женщины поверьте, отдали бы душу. А уж наш епископ отдал бы душу за один только ее взгляд… И чувства его были столь сильны, что у меня бы язык не повернулся посмеяться над почтенным Адипатусом. Он был так трогателен в своих ухаживаниях, что добрая моя Беатриса лишь с христианской кротостью принимала его дары, надеясь, что со временем Иисус возвратит ему разум. И каждый раз просила меня помолиться за его душу, терзаемую столь тяжким испытанием.
Не так легко было разрешить другую неприятность, которая постигла мою прекрасную спутницу. Неприятность эта звалась графом Солсбери. Он так решительно шел на штурм, что леди де Леоне ничего не оставалось, как надавать ему пощечин, когда он подкараулил ее как-то в галерее. Но потом небеса послали нам помощь в лице почтенного примаса, который прознал, что у него есть соперник. Я не поняла и половины слов, что произносил в адрес Солсбери наш добрый пастырь, когда думал, что мы его не слышим. А скромность не позволяет мне повторить те, что я все же поняла. Но, хотя слова эти и вправду оскорбительны для благородных дам, действие свое, благодарение небесам, они оказали. И Солсбери, которого уже все за глаза именовали не менее непристойным прозвищем, в котором «длинным» был уже вовсе не его меч, а то, что, собственно, и не давало ему покоя… ну так вот, он внял словам достопочтенного Адипатуса и стал вести себя куда как благоразумнее. Вот что значит искусная проповедь, пусть даже и облеченная в столь грубую форму! Но недаром говорят, что для разных ушей нужны разные слова…
Но о самой леди Беатрис я по-прежнему знала очень мало. Она всегда больше слушала, чем говорила. И, да простит меня Господь за это любопытство, мне все сильнее хотелось хоть что-нибудь о ней, да узнать. И скоро мне представился такой случай. Недавно у нас среди пришедших евреев появился некий Беймамон — искусный врачеватель и, говорят, лекарь самого Саладина. К моему удивлению, леди де Леоне оказалась с ним знакома. По некоторым ее словам я поняла, что она встречала его в Святой земле. И вот как-то вечером, когда мой дорогой супруг оставил меня ради каких-то неотложных дел, я решила поговорить с этим врачом с глазу на глаз — у меня были к нему пара вопросов, которые я хотела задать без посторонних. Поэтому я не стала посылать Эм или Бетси, а просто тихо дошла сама до его покоев — благо они были совсем недалеко, и уже чуть приоткрыла дверь, как вдруг услышала из-за портьеры голоса. Лекарь был не один, он разговаривал с какой-то женщиной. Я поняла, что выбрала неподходящее время. И тут же хотела было уйти, как вдруг узнала в говорившей мою дорогую подругу и советчицу. Голос ее, обычно ровный и спокойный, сейчас был так тих и так дрожал, что я даже разобрала не все слова. Говорили они на латыни, так что не могу ручаться, что я поняла все, но даже того, что я поняла, было более чем достаточно… И, да простится мне мое прегрешение, но любопытство мое было уже столь велико, что я не смогла уйти, и лишь напряженно вслушивалась в их разговор, дрожа от ожидания, что кто-нибудь застанет меня за этим недостойным занятием.
— …Он очень страдал? — спросила она.
— Не стану лукавить, моя госпожа, — отвечал Беймамон, — это было очень тяжелое испытание… но в самый горестный час он, по милости небес, лишился сознания, и, смею надеяться, ушел в лучший мир, не мучась.
— Надеюсь, что он сейчас в лучшем из миров… — ответила она и вздохнула. И вздох этот был столь горек, что я чуть не разрыдалась тут же, на пороге, от сочувствия.
Потом она словно собралась с силами и вымолвила:
— А он… он… ничего не говорил… — и, не в силах продолжать, замолчала.
И тут же послышался голос еврея:
— Незадолго до своей кончины он сказал мне, что если бы он мог прожить жизнь заново, то, возможно, постарался бы не совершить многое из того, что им было сделано… и, напротив, сделал бы то, что ему сделать не удалось…
— О, не ему надо было бы сокрушаться о том, что сделано… — проговорила леди де Леоне. — Не ему — одному из самых лучших людей, которых я только знала… Но я спрашивала вас не об этом, мой дорогой друг…
— Мой добрый повелитель сказал мне также, — проговорил Беймамон после некоторого молчания, словно раздумывал, стоит ли ему продолжать, — что мысли о вас были отрадой для его сердца… И что, как ни старался он… простите меня, но таковы были его слова, и я не посмел бы произнести их без вашего повеления… и что, как ни старался он, но так и не смог постигнуть, почему драгоценный алмаз был отдан глупцу, не умеющему не только оценить его по достоинству, но и просто отличить его от булыжника…
— О, мой дорогой Юсуф! Не проходит дня, чтобы я не вспоминала о нем… — я услышала сдавленные рыдания, и уже хотела, забыв о приличиях, броситься к моей дорогой подруге, чтобы утешить ее, но следующие слова лекаря пригвоздили меня к месту.
— Простите своего недостойного слугу, ваше величество! — вскричал он. — Я не должен был рассказывать вам об этих словах Салахаддина…
И тут же раздался голос леди де Леоне — как всегда спокойный и сдержанный:
— Запомните, мой дорогой друг, что здесь нет, и никогда не было королевы Беренгарии. А есть леди де Леоне. И даже когда мы одни, обращайтесь ко мне только так.
— Простите старого глупого еврея… не смею даже помыслить о том, чтобы проникнуть в ваши намерения, но выполню все, что вы только пожелаете! — опять вскричал Беймамон. — Располагайте мной, как посчитаете нужным!
…Не помню, как оказалась в своей опочивальне. Кажется, я убежала. Я чувствовала, что голова моя просто разорвется от мыслей, которые в ней теснились… Выходит, что все эти дни рядом со мной была не просто знатная дама, а родная матушка моего любимого Робера?! Наша королева?!! Но что заставило ее таиться, скрывая свое благородное и уж точно ничем не запятнанное имя? И какие роковые обстоятельства привели к тому, что она со своим сыном, моим дорогим супругом, столько лет жила врозь?
И ТУТ Я ПОНЯЛА ВСЕ!!!.
Вот откуда в ее глазах печаль, вот откуда в ее душе такая привязанность к Святой Земле, а в речах такая осторожность… Куда там Тристану и Изольде! Ее история куда печальнее… Быть замужем за одним человеком и хранить в своем сердце привязанность к другому, с которым ее никогда не могла бы связать судьба? Неисповедимы пути господни… Привязанность к богомерзкому магометанину, который, верно, чем-то одурманил ее, раз она потеряла голову от любви? И потеряла настолько, что… Да, воистину это так! Потеряла настолько, что их страсть увенчалась рождением сына?! А я еще удивлялась, откуда мой суженый так искусно умеет стрелять из лука, гарцевать как-то по-особому на коне и вообще знает столько восточных премудростей, о которых здесь и не слыхивали? Не знаю, правда ли все то, что приходилось мне слышать об этом Салладине, но он воистину велик, да простит меня Господь, если от него родился такой сын как мой любимый Робер…
Но почему она до сих пор не открылась ему? И это понятно, стоит лишь хоть чуть-чуть задуматься! Она боится причинить моему дорогому супругу вред, ведь выходит, что он — вовсе не сын Ричарда, а наследный принц Палестины! И это при том, что он своей рукой поразил собственного отца, не подозревая о том, какое злодеяние совершил? Да и можно ли его винить в этом? Ведь он защищал нашу Святую Веру!
… Но бедная наша королева! Какие адские муки она претерпела, видя все это, даже страшно подумать… Опасность была велика, но ее материнское сердце больше не могло выносить столь долгую разлуку. И она предпочла быть неузнанной, но находиться рядом с сыном… Кто бы мог предположить, что в нашей обычной греховной жизни возможны такие истории, какие не встретишь и в книгах! И все это случилось на самом деле, и совсем рядом со мной… О, моя дорогая королева — моя матушка, может не сомневаться, что я свято сохраню ее тайну! И ни произнесу ни слова до тех пор, пока она сама не пожелает открыться…
Слезы лились из моих глаз, и я не могла остановиться, так тяжело было у меня на душе… Не каждый же день в жизни случается такое, согласитесь? Я плакала и плакала — и о бедной нашей королеве, и о ее разлуке с возлюбленным и с собственным сыном, и о том, отчего так всегда бывает в жизни, что любящие сердца не могут соединиться, и какое счастье, что мы с Робером…
И вдруг странная мысль пришла мне в голову, да так там и засела. Это что же выходит — у нашего славного короля Ричарда, оказывается, не просто Львиное Сердце, но и… Ветвистые Рога?
Раньше я как-то слабо представлял себе, что такое «бремя отцовства». И, если честно, я даже не подозревал, насколько жизнь мужчины может усложниться в период, предшествующий окончательному превращению бывшего вольного мустанга в заботливого папашу. Нет, разумеется, я читал и слышал эти жуткие истории о дамских закидонах в период беременности, но одно дело слышать, и совсем другое — прочувствовать на своей шкуре!..
— …Милый! Ну, милый!..
— У?..
С трудом разлепляю глаза. В неверном пламени пары свечей личико Маруси, обычно прелестное, приобретает какие-то странные очертания. Такое ощущение, что я снова провалился в куда-то, и это «куда-то» — голливудский фильм ужасов!
— Милый, пожалуйста, немедленно отыщи сэра де Литля и приведи его сюда!
— У?.. В смысле — на хрена?..
В башке вдруг всплывает старый анекдот про то, как правильно держать свечку…
— Тебе что: тяжело? Может, мне надо самой встать и искать твоего Джона?! — в голосе Масяни прорезываются истерические нотки. — Я должна искать, где твой старший сержант-ат-армее изволит пребывать?!
Вот только реветь не надо!
— Хорошо, хорошо, уже иду…
Я напяливаю на себя странный балахон, который тут служит чем-то вроде домашнего халата — очень, кстати, уютный такой, подбитый мехом, что в здешних сырых казематах совсем не лишнее — и отправляюсь на поиски Маленького Джона…
Главный бодигард сыскан минут через тридцать, в теплой компании отца Тука. Оба моих сподвижника сидят за столом, на который водружен бочонок эля, куча копченого мяса, какая-то рыба, и мило беседуют.
Примас Англии печально повествует:
— …Истинно сказано, что жизнь человеческая проходит в юдоли скорбей, и лишь вера может скрасить сию тяжкую участь. Вот поэтому я и решил со вчерашнего утра больше не пренебрегать утренней молитвой…
Он делает изрядный глоток из громадного кубка, которому больше бы подошло название «ведро»:
— Встал я со своего ложа… да только вернее будет сказать: попытался встать, а это дьявольское порождение — перина — отпускать меня не желает! Тянет, понимаешь, тянет назад в свои жаркие, пуховые объятия, словно бабенка охочая.
— А ты что же, святой отец? — меланхолично вопрошает Джон, в свою очередь прикладываясь к элю.
— Боролся, — сообщает замполит. — Отчаянно сражался, изо всех моих невеликих сил, но — увы! — в который раз был повержен врагом-искусителем. Грешник я, великий грешник! И как только принц, пресветлый наш Робер терпит возле себя такого грешника, как я?..
И он сокрушенно вздыхает, вгрызаясь в олений бок.
— Впрочем, принц, — продолжает он, прожевав, — человек такой светлый, что, можно сказать, почти святой. Почти, это потому что еще жив, а вот помре… Да что же это я?! Как только я помыслить об таком мог?! Скотина я, неблагодарная!..
И отец Адипатус несколько раз врезал сам себе по щекам, да так, что только звон пошел.
— Ведь вот ежели бы не принц — кто бы я был? Беглый расстрига, к тому же еще — и разбойник. А кем я стал, благодаря ему? Примасом всей Англии, так-то вот. Хотя я, может, и не великий толкователь Писания, и не так силен духом, как святой Фома, но все же, думаю, из меня выйдет не самый плохой пастырь. А, кроме того, сладчайший Иисус всегда говорил, что Бог есть любовь, и, стал быть, пастырь, любящий и, сдается мне, очень даже любимый, будет лучшим среди равных. Ибо кто еще научит любви, как не тот, кто познал ее всю, испил, точно бочонок доброго вина, до самого донышка?..
И примас всея Англии сокрушенно замотал головой.
— Это когда же ты ее познал, отец Тук, то есть — Адипатус? Тебе ж вроде как и не положено, а?
— Я тебе так скажу, сэр Джон, — отец Тук напускает на себя серьезный вид. — Все на этом свете — от Господа, только клопы, комары и оводы — от лукавого. И ежели суждено человеку полюбить, так его на это Господь сподвигнул.
Он вздыхает и заводит очи горе:
— Знавал я когда-то одного паломника, так тот, подвыпив, все время распевал канцону, услышанную им где-то в Кастилии. Как же там было?..
Класс! Что-то такое я слышал, только как-то по-другому. И в другое время…
— И вот теперь познал я, сколь верна была эта канцона, и сколь сильна и могуча есть любовь…
Так, понятно: сейчас наш несравненный златоуст начнет распинаться о своей «неземной любови» к Беатрис де Леоне. А мне Джон нужен, а то в кровать обратно лечь не дадут…
— Джон! Ты мне нужен. Пошли!
Джонни вскакивает и с готовностью устремляется ко мне, попутно прихватив свой полеакс и длинный лук. На обратном пути он успевает засыпать меня градом вопросов: что случилось? В Тауэр пробрались враги? Принцесса Марион, да хранит ее господь, похищена? А что похищено? Казна? Мой волшебный лук? Меч? Сенешаль Англии?.. Вопросы сыплются, словно горох из мешка, но что я могу ему ответить? Сам ни хрена не знаю!..
Вот, наконец, и наша спальня…
— Дорогая, я привел Джона. Теперь ты объяснишь нам, что случилось?
Моя ненаглядная поднимает на нас свои заспанные глазки:
— Джона? Ах, да, я совсем забыла! — она мило улыбается. — Я хотела попросить Джона примерно наказать Эм — например, оттаскать ее за косы. Любимый, эта соня подала мне холодное молоко, хотя я просила — теплое. Было бы еще лучше, если бы она приготовила поссет, но она совершенно недогадливая… Не то, что Бетси, хотя эта вертушка — тоже хороша! Вчера я велела Эм оттаскать Бетси за косы, чтобы та прекратила строить глазки всем рыцарям сразу. Только Эм ее не нашла… А сегодня я подумала-подумала и решила: просить Джона наказывать Эм — неправильно. Вот я и велела Бетси поколотить Эм палкой…
Надо думать, Бетси выполнила это приказание с энтузиазмом, особенно — в свете вчерашней несостоявшейся экзекуции. А насколько я знаю Бетси, уж она-то Эм быстро отыщет. И палку подберет посолиднее… Значит: Джон свободен, а я, наконец, смогу лечь обратно в кровать…
— Покойной ночи, ваше высочество, — кланяется Джон моей супруге. — Извиняйте, коли что не так…
После этих слов, Джон испаряется, бросив на меня сочувствующий взгляд. Постель, постель, посте…
— …Милый! Милый!
Господи, что еще?..
— Скажи, а ты умеешь готовить поссет?
Да я не то, что не умею его готовить — я и пить-то его еще не научился!..
— Я тебя научу. Это очень просто! Надо взять полгоршочка сливок, только обязательно пожирнее. Поставишь их на огонь и, пока они закипают — взбиваешь четыре яйца…
Под Машенькин голосок так хорошо засыпается…
— … Милый! МИЛЫЙ!!!
— А?.. Что?..
— Я спрашиваю: ведь, правда, это просто?
— Ага…
— Вот. А Эм и не подумала приготовить. Вредная девчонка…
Ага. Знаю я еще одну вредную девчонку, которая будит меня каждые пять минут…
— …Милый! МИЛЫЙ!!!
— Да, мое счастье…
— Мне вдруг так захотелось вареной баранины. Ты не мог бы спросить у Мойши Беймамона: холодная баранина не повредит ребенку?
Отцу она его повредит, блин! Ладно, пойдем, разбудим Айболита и спросим…
Если бы Мария только не давала мне спать по ночам — было бы еще полбеды. Но от нее ж и днем покоя не дождешься!..
— …Ваше высочество, я бы попросил вас учесть, что владения Ордена Храма не облагаются церковным налогом, из чего следует…
Что «следует», узнать мне так и не довелось, потому как в зал ворвалась моя ненаглядная супруга. И с места в карьер припустила:
— Мой дорогой супруг, я хотела бы знать: я все еще хозяйка в этом замке, или, может быть, вы нашли себе другую супругу?! Я просто хочу знать!..
— Дорогая, я прошу вас, успокойтесь! Что это вы взяли себе в голову? Откуда такие мысли?
Маша подлетела ко мне, порывисто обняла:
— Я ни на мгновение не усомнилась в вас, супруг мой и повелитель, но наши слуги — о! — они заслуживают четвертования! Вы сейчас же пойдете со мной и покажете свою власть этим… этим… Ах здравствуйте, благородный храмовник, я и не заметила вас, занятая своими мыслями…
Я встал из-за стола и, обращаясь к Великому Кастеляну Ордена Храма в Англии, произнес:
— Мой любезный сэр де Вилье. Я вынужден просить вас подождать — мы вернемся к нашей беседе тотчас же, как я позабочусь о моей супруге…
— Разумеется, ваше высочество, как вам будет угодно, — тамплиер учтиво поклонился, исподтишка сделав мне ободряющий жест, и грустно улыбнулся каким-то своим мыслям.
Потом он, снова превратившись в Великого Кастеляна, спросил:
— Вам будет угодно, чтобы я подождал здесь, или мне покинуть этот зал?
Я махнул рукой: мол, все равно, и отправился выяснять, что именно привело супругу в такое состояние…
Когда все выяснилось, оказалось, что моих сил еле-еле хватает, чтобы сдержаться и не наорать на Марусю по полной программе. Она, видите ли, наехала на замковую прислугу по поводу перерасхода дров на каждый камин в целом, и на камин в ее личных покоях — в частности. «Просто Мария» заявила, что ей глаза потом заливает, и вышивать она совершенно не в состоянии.
— …А эти мерзавцы мне и говорят: «Распоряжение Его Величества!» — Маша возмущенно фыркает, — Я, кажется, в состоянии разобраться: жарко мне или нет!
И с этими ее словами мы входим к ней.
В комнате натоплено. Не то, чтобы жарко, но тепло. Идиот-архитектор, который строил Тауэр, спроектировал окна таким образом, что вентиляции от них — ноль. Ну, ладно, если ей хочется свежести — пусть станет посвежее…
— Любезные, а ну-ка — залейте камин! И на будущее: приказы королевы не обсуждаются! — Я подпустил в голос металла, — А не то будете разбираться с сэром де Литлем, а у него — разговор короткий!
Судя по тому, как заинтересованные лица рьяно кидаются выполнять мое приказание — с Маленьким Джоном они уже познакомились.
— Ну вот, счастье мое, все и разрешилось, — я улыбнулся, привлек ее к себе и поцеловал. — Надеюсь, теперь мне будет позволено вернуться к моим скучным и нудным делам?
Маша счастливо улыбнулась, проворковала что-то ласковое, и я отправился назад. Решать вопрос о новом порядке налогообложения владений Ордена Тамплиеров…
Но едва мы успели оговорить с кастеляном среднюю сумму налога с каждого замка, как в зал вновь влетела Маша:
— Мой дорогой супруг, ваше высочество! Неужели вы допустите, чтобы вашего наследника и вашу супругу подло убили?!
Что еще, блин! Кому это там на этом свете скучно стало?!!
— Джон! Ко мне! Тревога!
Дверь распахнулась так, что чуть не слетела с петель. Маленький Джон и его взвод влетели в зал и мгновенно окружили меня и Марион, настороженно выставив оружие.
— Маша, что случилось?! Говори: кто, где, когда?!
— Там… там… — она начинает истерически всхлипывать. — Там они… хотят наверное… чтобы… чтобы мы все… — тут она наконец расплакалась, — умерли от горячки-и-и-и…
Та-а-ак! Я чего-то не понял, или будет кому-то число пи — здесь и сейчас же!..
— Веди!..
…Громыхая оружием, наша орда валила по коридорам Тауэра. Встречные слуги боязливо шарахались, торопясь убраться с нашего пути, а придворные тут же извлекали оружие и присоединялись к отряду возмездия. Так мы дошагали до Марусиных покоев, вошли внутрь…
— Ну?
— Вот… — Маша снова начинает всхлипывать. — Вот…
— Что «вот», солнце мое?
— Ками-и-ин…
— Что «камин»?
— Не горит…
Та-а-ак. Спокойно, Ипполит, спокойно…
— Эй, кто-нибудь! Немедленно растопить камин! Живо, уроды!
«Уроды», в числе которых как минимум четверо благородных рыцарей бросаются исполнять приказание, и через несколько минут камин весело пылает, потрескивая поленьями.
— Моя дорогая, вы спасены, — я галантно подвожу ее к креслу. — Присаживайтесь, сейчас я прикажу принести вам ваш любимый поссет…
— А разве вы не хотите сделать его сами, возлюбленный мой супруг? — Маша капризно надувает губы — И поднести его мне на блестящем серебряном подносе?
Господи! Сука ты, нет тебя, иначе ты б такого не допустил! Ладно, пошли готовить этот поссет…
…Через пятнадцать минут напиток, отвратительно воняющий кислым молоком, готов. Это результат труда многих и многих, но сделала его Бетси — добрая душа! — которую, спасая мое высочество, выловил и притащил откуда-то Джон. Бурда перелита в серебряный кубок, установленный на серебряный поднос и — можно идти к Маше…
— Дорогая, вот ваш поссет, приготовленный мною собственноручно…
Я склоняюсь на одно колено, Масяня величественно принимает кубок, пробует и… выплескивает его в зашипевший камин…
— Боже, ну почему вы так не внимательны ко мне, супруг мой? Чем я заслужила подобное? — У нее снова начинают дрожать губы — Если уж вы не запомнили рецепта — спросили бы его хотя бы у Эм, а лучше — у Бетси. И вообще — куда лучше было бы сейчас выпить подогретого вина с пряностями… Беймамон мне так и сказал: пейте побольше вина с пряностями, моя госпожа! Они разгоняют кровь и дают облегчение плоду…
Она кладет мне руки на плечи, заглядывает прямо в глаза:
— Ну, и что вы стоите, мой дорогой? Прикажите же подать мне вина с пряностями. И пусть загасят этот противный камин — мне нечем дышать!..
…Короче говоря, за последние два месяца я дошел до ручки. Еще немного, еще чуть-чуть и я — честное слово! — рванусь на какую-нибудь войну. Хоть в одиночку! После любимой беременной жены мне уже никакой враг не страшен!
Я было попытался спать отдельно от Марии, но тут же напоролся на истерику, за которой последовала лекция на тему: «Для чего мужья а в особенности — племянники графа Солсбери, убегают с супружеского ложа?!» Если бы не леди де Леоне — я бы точно удавился с тоски…
В последнее время я как-то с ней сблизился. Реально — классная герла! Умница, да и для глаз — сильно приятная. Она тут как-то обмолвилась, что ей — всего-то тридцать три, и выходит, что она — почти моя ровесница. Да в ее возрасте большинство баб здесь — коровы страховидлые! Ну сильно «бэу». А эта выглядит на пять с плюсом! Нет, Маня, ясно, покрасивее будет, но тут ведь возраст разный…
Беатриса дала мне парочку ценных советов по налогам, по распределению пахотных земель в государстве, да и по принципам общения с господами рыцарями, баронами, графами и прочим герцогами, сэрами и пэрами. А интересно, все-таки: кто она такая и откуда родом? По всему видно, что общаться с титулованным сбродом для нее не в новинку, причем общаться по схеме «начальник-подчиненный»…
И ТУТ Я ПОНЯЛ ВСЕ!!!
Слушай-ка, товарищ старший сержант Гудков, а уж не королеву ли к тебе занесло? Какие у них тут королевы-то есть поблизости? Французскую, например… А что — запросто! Вроде там сейчас у французского короля проблем — вагон и маленькая тележка. Папа Ричард из него душу вынимает, да так сноровисто, что от Франции уже почти ни хера не осталось! Вот королева и рванула на поиски союзников… А кто самый подходящий союзник? Сын врага, который «спит и видит, как бы папин трон отхапать»! Могут они там во Франции так рассуждать? Да легко!..
Так, спокойно. Идея красивая, но надо проверить. А как? А просто!..
…Я улучил момент, когда леди де Леоне осталась в комнате одна — барон Статли, в просторечии — Маркс, уволок куда-то ее служанку, для «уж-ж-жасно важного разговора» — и вошел к ней в покои. Между прочим, служаночку-то — вполне смазливенькую, кстати — зовут Жозефа, и если это — не французское имя, то можете меня повесить…
— Здравствуйте, ваше величество!
Если я ошибся, то ни хрена страшного. Она со своим «салямалейкумом» пошутила — я тоже посмеялся…
Не-е, не ошибся! Она вздрогнула и так переменилась в лице, что мне аж жутко стало…
— Так вам все известно? — прошептала она. — И давно?..
Ха! Тоже мне — тайны Бургундского двора! Джемсы Бонды! Максы Штирлицы! Радистки Кэт! На раз расшифровал! Как детей, в натуре!..
— Недавно, но это не важно. Важно другое, ваше величество: я никогда — слышите? — НИКОГДА не стану помогать вашему супругу, чтобы вы мне ни предлагали! Я вообще считаю, что ваш муж — довольно-таки мерзкая и гнусная личность…
А что? Я действительно так считаю. Мне тут уже рассказали, как этот французский король предал «папу Дика» в Крестовом походе. И хотя Львиное Сердце — сам тот еще сукин сын, но этот лягушатник — ва-аще отморозок!..
Рассекреченная королева Франции стоит молча, сосредоточенно рассматривая узор на гобелене. Это хорошо, что молча: истерик мне уже достаточно!.. Молодец, достойно держится! Одно слово — королева!..
Я невольно сбавляю обороты и продолжаю почти ласково:
— Так что, ваше величество, я готов уважать ваше инкогнито и искренне прошу вас быть моей… нашей гостьей и дальше, но о помощи вашему мужу не может быть и речи. Это доступно?
— О да, ваше… — она слегка запинается, а потом заканчивает, твердо глядя мне в глаза, — ваше величество… Я даже рада, что более нет нужды в притворстве. Но то, что вы отказываетесь помогать моему супругу… Господь — свидетель, вы не могли бы обрадовать меня сильнее…
Вот так-так… Странно… Хотя, почему странно? Король у французов — гнида и сука, а королева что — не человек? Да, может, у них вообще — нелады в личной жизни… Вот она и радуется. Еще, того гляди, и политического убежища попросит…
Знаете ли вы, что такое полк? О, вы не знаете полка, если, конечно, не служили в армии! Всмотритесь в него. В середине строя — полковник, что глядит на солдат и офицеров, точно месяц с недосягаемой высоты. А полк стоит, выстроенный в две шеренги, и необъятен этот строй, точно небосвод, и даже еще необъятнее…
Наверное, так я описал бы смотр своих войск, если бы я был Гоголем. Но я — не он, а потому все было куда проще. Перед Тауэром стояли солдаты «Первого Шервудско-Нотингемского пехотного полка всех-всех йоменов и вилланов Англии, да хранит ее Господь и Святой Георгий, имени самой красивой на свете королевы Марион», «Второго Интернационального пехотного полка Красных Швабов, да заступится Святая Дева Мария Тевтонская за их врагов», развернутого до штатов полка «Отдельного Валлисского Ударного батальона Героев, Презрительно Смеющихся Смерти В Лицо, имени Святого Чудотворца Давида из Вэллиса», вновь сформированного «Третьего Дуврского, Окрасивших Белые Скалы Дувра в Красный Цвет Кровью Врагов, пехотного полка». Далее стояли два новых, пока еще безымянных пехотных полка и моя и графа Кентского Энгельрика Ли гордость и краса — «Первый Лондонский кавалерийский Благородного Рыцарства, Потрясающего Противника Своим Мужеством, Бросающего Вызов Хоть Небесам, Сражающегося И Побеждающего Во Имя Всех Прекрасных Дам, А Особенно — Матери Славного Своими Храбростью И Благородством Принца Робера, Повелителя Англии, Беренгарии Наваррской». Благородные сэры сочли невозможным, чтобы их полк именовался короче, чем у каких-то там бывших йоменов или, тем более, вилланов, а потому долго и вдохновенно сочиняли название, которое, в конце концов, повергло всех в священный трепет, и только меня — в состояние судорог. От хохота…
Но во всем остальном кроме названия, наш Первый кавалерийский — отличная штука! Шутка ли — почти тысяча лбов верхами на хороших конях, в порядочных доспехах. И самое главное: умеют действовать дисциплинировано. В строю. Да такие солдаты еще только лет через триста появятся, а тут — извольте-ка…
Во главе своего штаба я объезжаю верные мне войска. Конягу мне Энгельс подобрал самую что ни на есть смирную, так что дрепнуться на глазах у своих подчиненных я не боюсь. Ну, почти…
За Первым Кавалерийским стоят отдельные части поменьше. Первый и второй отдельные «Штурмовые, Бывших Рабов, Батальоны, Сражающихся За Нашу И Вашу Свободу», «Отдельный Валисский Конно-Стрелковый Презирающих Опасность Эскадрон Имени Светлого Короля Артура И Его Достойного Потомка Короля Робера», «Отдельный, Отчаянных Храбрецов, Сражающихся Точно Раненные Львы, Детей Зеленой Ирландии пехотный батальон» и первый и второй «Конно-стрелковые Эскадроны Святой Руси»… Завершает все это словесное великолепие «Отдельная Рота Королевских Евреев» — название, от которого я, действительно, чуть не умер. Кстати, еврейские бойцы оказались чуть не самыми толковыми и наиболее быстро обучаемыми, а если к этому добавить еще и оружие весьма высокого качества — рота Королевских Евреев уже сейчас представляет собой нешуточную силу. Да и при переговорах со своими единоверцами они могут понадобиться…
А глаза у ребят в строю пехотных полков мне нравятся. Хорошие такие глаза, правильные. Огонь в них наблюдается. Что, в общем-то, понятно: если бы не я и моя армия, что бы этих парней ждало в жизни? «Родился, рос, учился, женился, работал, умер?» Одна строчка… Только для кого-то — вся жизнь. Беспросветная…
А тут — армия, походы, служба, добыча, деревенские и городские парни-одногодки смотрят завидущими глазами, а девчонки — сами на шею вешаются! Конечно, может быть безвременная могилка в чужой земле, но тот, кто об этом шибко много думает — ни в разбойники, ни в наемники, ни в армию ни в жисть не пойдет!
Всеобщий воинский парад был устроен в честь прибытия высокого гостя. Точнее — гостьи. Мою скромную персону возжелала осчастливить своим посещением Алиенора Аквитанская. Моя дражайшая «бабушка»…
…Честно говоря, когда я получил послание от своей «горячо любимой бабули», то даже близко не представлял себе, что мне теперь делать. Тесть Мурдах и Энгельс просветили меня на счет «милой старушки», да так, что у меня возникло непреодолимое желание выйти в море, перехватить ее круизный лайнер да и пустить, ко всем чертям, на дно. Больно уж лихая у меня бабуся оказалась. Зуб даю: эту бы бабку, да в избушку на курьих ножках — Кащей и Змей Горыныч от ужаса бы сами удавились.
Но убивать «бабушку Алю» я все же не стал. После беседы с ее величеством королевой Франции… Кстати, я тут узнал поразительные подробности! Оказывается, королева, которую зовут Ингеборга — в разводе со своим милым муженьком! Он, кобель французский, объявил, что с этой Дапкунайте жить не собирается, и развелся сразу на следующий день после свадьбы! Это мне все евреи рассказали, а уж они-то — в курсе! Ну, тогда понятно, почему мадамочка не просила помощи для супруга. Бежала она от него, вот что я вам скажу…
Так вот, после беседы с королевой Франции, чье инкогнито я свято соблюдаю, выяснилось, что бабуля Альенор — дама хотя и беспринципная, ни бога ни черта не боящаяся, но сыночку своего — папу Дика — любит с силой прямо-таки с неестественной. И ужасно боится, как бы с ним чего худого не приключилось. Когда сыночка-кровиночка Ричард сидел в немецкой тюряге, моя героическая бабка металась по всей Европе собирая выкуп. И собрала, карга старая, не надорвалась!
Кроме этого бабуля довольно успешно ломала все союзы, сколачиваемые против ее ненаглядного сыночка, а если сломать не выходило — сливала полнейшую и ценнейшую инфу обо всех участниках своему чадушке, а уж тот-то принимался решать вопросы своими методами, далекими от высокой политики.
— Так что возможно, ваше величество, — резюмировала франко-датчанка, — Алиенора намеревается примирить вас. Но, скорее всего, она желает лично разузнать о вас побольше, дабы Ричарду было проще сражаться с вами.
Я озадаченно почесал в затылке. Вот ты ж: Баба-Яга в тылу врага!..
— А тогда почему бы мне ее не грохнуть по пути сюда? Ничего не расскажет, никаких тайн не откроет…
— Вы правы: не откроет, — по губам Ингеборги скользнула слабая улыбка. Но уж тогда — можете не сомневаться! — Ричард примчится сюда мстить за мать, наплевав на все препятствия и преграды. Если в нем и есть что-нибудь хорошее, так это то, что он — искренне любящий сын!
Видимо, желая убедить меня окончательно и бесповоротно, она взяла меня за руку, будто одних слов было недостаточно:
— Я понимаю, что Ричарда вы, скорее всего, победите. Пусть ваше войско и меньше, но оно создано и обучено по забытым канонам легионов Рима. А кроме того у вас есть несколько совершенно новых вещей, о которых и на Востоке-то не все знаю, не то что здесь. Так что в вашей победе сомневаться не приходится. Но, — она глубоко вздохнула, — эта победа дастся вам дорого. Очень дорого. Возможно, она даже будет стоить вам жизни. Подумайте о тех, кому вы дороги…
Черт! Вид у нее при последних словах такой, словно она готова возглавить список не переживших моей кончины!..
— …Следует показать вашей бабушке, что война с вами — безнадежное предприятие. Тогда она просто не даст своему сыну ввязаться в столь опасную авантюру. Я могла бы, — она слегка замялась, — могла бы помочь вам найти нужные ответы, но… Право же, герцогиня Алианора слишком хорошо меня знает…
Хех! Да если дело только в этом, так Ингеборгу нашу мы спрячем так, что Альенор ее фиг обнаружит… Главное, чтобы сама не подставилась, а то, кстати, вон она чуток высунулась из оконца на правой башне. Непорядок: если я ее засек, значит, и другие могут…
— Ну-ка, дружок, — паж из семейства де Литлей — юный гигант, тринадцати лет от роду и ста восьмидесяти сантиметров ростом, вытянулся в струнку. — Мухой — к леди де Леоне, и передай ей, что ее видно с плаца. Бегом!
А когда мальчишка умчался, я поинтересовался у Джона:
— Дружище, там вестей о приближении драгоценной особы нашей бабушки не было?
— Никак нет, командир, ваше высочество. Не бы…
О-ба! Не было, не было, а теперь — есть! Прочертив дымный след, в воздух взвилась сигнальная ракета. Молодец, сэр Годгифсон, честное слово — молодец! Пускай «бабуля» полюбуется на систему дальнего обнаружения, предупреждения и оповещения.
— Передать по войскам: приготовиться к встрече бабушки удав… тьфу ты, то есть бабушки принца! Оркестру — готовность номер один. Как только въедут — встречный марш!
По рядам солдат проходит шевеление, ефрейторы и сержанты последний раз пробегают вдоль шеренг, придирчиво осматривая внешний вид личного состава. Ну…
…С юго-востока, со стороны деревни Чаринг, к Тауэру подъезжает кавалькада всадников, между которыми мерно покачивается… карета?.. возок?.. телега?.. В общем, что-то на четырех колесах, грубоватое, аляповатое и несуразное, как и большинство транспортных средств этого времени. Рыцари в расшитых гербовых коттах, неблагородные воины в начищенных доспехах, дамы в дорогущих изысканных нарядах — все это разноцветное и сверкающее великолепие медленно ползло к королевской резиденции. О'кей, бабулечка-красотулечка, начинаем тебя встречать. По высшему разряду…
Оркестр, наскоро сколоченный из толпы каких-то бродяг, которые таскали с собой музыкальные инструменты, повинуясь взмаху моей руки, врезал встречный марш. Впечатление было не слабым. Ситуацию несколько портило отсутствие дирижера, а также полное незнание музыкантами нотной грамоты, но, повторюсь, впечатление было не слабым. От жуткого воя труб, звона цимбалов и грохота барабанов кони вновь прибывших присели и попятились, а особо впечатлительные особи, храпя, вставали на дыбы. То ли дело кони моего войска. Их почти месяц тренировали выдерживать эту какофонию, и теперь они и ухом не повели. А мой Росинант и вовсе верно глухой, и плевать он хотел на всякие посторонние раздражители…
Под грохот заключительных аккордов карета останавливается прямо передо мной. Распахивается дверь и… Мать моя! Людмила?! А она-то что тут делает?!!
Навстречу мне из экипажа вышла моя завучиха Людмила Анатольевна Ганецкая. Вернее — ее точная копия. В свое время мы изрядно попортили друг дружке крови: я ей — своим «примерным» поведением, она мне — чуть ли не еженедельными вызовами родителей в школу. Так что уж ее образину я узнаю даже в полной темноте. «Ты, Гудков, позоришь высокое звание советского пионера!..» Бляха, надо же какое сходство: тощая, что твой скелет, прямая, будто жердь, с жиденькими седыми волосами, выбивающимися наружу из-под платка и узкогубым, тонким злым ртом… Твою ж мать!..
Разве что наша Ганецкая никогда бы так не раскрасилась, но это, впрочем, еще хуже! Труп в румянах, гроб в известке!..
— Рада приветствовать вас, царственный внук наш, — скрежещет бабуля. — Вижу, что вы ждали меня с нетерпением. Но к чему столько воинов? Уж не готовится ли нападение неведомого мне врага?
В натуре, Людмила. Даже голос такой же противный, словно железом по стеклу…
— Дражайшая моя бабушка, я рад приветствовать вас у себя в гостях! — я галантно склоняюсь и целую ее сухую пергаментную лапку.
Эк тебя перекосило! А вот то-то: в гостях ты здесь, бабуся, в гостях…
— Никакой опасности от врага нет, дорогая бабушка, — бойко продолжил я, улыбаясь во весь рот. — Я просто хотел, чтобы вы погордились моими успехами в деле создания армии.
И, не дожидаясь ее согласия, я поволок ошалевшую бабку вдоль парадного строя.
— Здравствуйте, товарищи Шервуд-Нотингемцы!
— Zdrav jelam, ваше величество! — орут в унисон шесть сотен луженых мужских глоток.
Бабуля вздрагивает. Видно, что дисциплина производит на нее неизгладимое впечатление…
— Здравствуйте, бравые швабы!
— Zdrav jelam, ваше величество! — гремит над Тауэром с приветствие с немецким акцентом.
— Здорово, молодцы-валлисцы!
— Zdrav jelam, ваше величество!..
После того, как оторались последние, я отвожу в сторону в конец ошарашенную Альенор и киваю Энгельрику. Тот встает в стременах:
— Парад! Smirno! К торжественному маршу! На одного линейного дистанция! Первый полк — прямо! Остальные — напра-ВО! Шаго-о-ом… АРШ!
Жаль, что здешние музыканты не умеют играть «Прощание славянки», а то вышло бы еще круче, но и марш под грохот барабанов и яростные выкрики «I — raz! I — raz! I — raz, dva, tri!» уже производят на старушку и ее свиту неизгладимое впечатление. Проходя мимо нас, шеренги делают «равнение направо», и самозабвенно орут «Спартак — чемпион!» Ну, че, бабуля? Как зрелище?..
Позже, на официальном обеде, я представил своей «обожаемой» бабуле свою обожаемую супругу. Узрев перед собой дважды королеву и великую герцогиню Аквитанскую, Машенька было чуть подрастерялась, но быстро освоилась и вскоре весело щебетала с бабушкой о счастливой жизни, о неземной любви к своему супругу, и не менее неземной любви самого супруга, о его — моих, то есть — героических деяниях, и так далее, и так далее, и так далее. Бабуля, казалось, благосклонно внимала, даже скрежетала ответные ободряющие реплики, но иногда бросала на меня такие взгляды… Вот словно прямо сейчас и спросит: «Ну, что, Гудков? Опять за свои дикие выходки принялся? Позорище!..»
Улучив мгновение, я слинял из-за стола и рванул к Ингеборге. Та уже ждала меня в своих «тайных» покоях, изнывая от нетерпения. Не успел я войти, как она накинулась на меня:
— Ну?.. Что?.. Она вам уже что-нибудь сказала?..
— Ничего, ваше величество. Пока — ничего, кроме «здрассте»…
— А ваши войска? Вы думаете, они произвели на нее должное впечатление?
— Должны были, моя королева, должны… Во всяком случае, рыцарей ее свиты они точно напугали…
— Это замечательно, — ее взволнованный голос теперь звучит и спокойнее, и теплее. — В свите леди Альенор найдется немало славных воинов, которые умеют воевать. Хорошо умеют, — она нажимает на последнее слово. — И если они испугались, то сумеют напугать и свою хозяйку…
…Вдумчивой беседы с бабушкой не последовало ни в день прибытия, ни в следующий после приезда. Старушка-веселушка с неженским упорством и несвойственными ее возрасту энергией и проворством лезла буквально в каждую щель, расспрашивала всех и обо всем, не гнушаясь даже конюхами и кухонными мужиками, но вот с «любимым внуком» все никак не могла выбрать времени для серьезного разговора. От такого поведения леди Алианоры, я сперва слегка растерялся, а потом не на шутку запаниковал. Не означает ли это, что я раскрыт, и очень скоро все вокруг узнают суровую правду о самозванстве и вообще… Как-то очень живо представилась следующая картинка: встает эта Алиенора Людмиловна Ганецкая-Плантагенет и скрежещет своим «ангельским» голоском, что принц ваш, мол, никакой не принц, а вовсе даже Роман Гудков из девятого «Б» — известный хулиган и кошмар всей школы. Ну, не так, конечно, скажет, но все-таки…
— …Вы напрасно беспокоитесь, ваше величество, — Дапкунайте Французская ласково и успокаивающе погладила меня по руке. — Алиенора просто не может решить: что вам говорить и что предлагать.
Это я не выдержал напряжения и рассказал о своих страхах Ингеборге. Разумеется, в рассказе были опущены некоторые подробности: я — сын Ричарда, и точка! Но все остальное — выложил.
Экс-королева Франции выслушала меня со всем возможным вниманием и задумалась…
— Видите ли, мой король — наконец произнесла она. — Алиенора очень умна, но, думаю, сейчас она решительно не может понять: с чем ей довелось встретиться на этот раз? Простите, но… — Она замолчала, словно собираясь с духом, и вдруг выпалила, — Согласитесь, ваше величество: если бы византиец увидел в своей стране область, в которой живут по франкским законам — он ведь тоже удивился бы и не знал, как ему это понять и что делать, не так ли?
Я плохо представлял себе Византию и ее повседневную жизнь, кроме щита Вещего Олега у них на воротах, но уловить смысл высказывания было несложно. Действительно, бабка столкнулась с чем-то абсолютно непонятным и теперь лихорадочно соображает, наподобие киношного генерала-Михалыча: «Что это было?». Надо думать, у нее масса вопросов, на которые она хочет получить толковые ответы, но баба она — неглупая, много пожившая и много повидавшая, а потому знает две простые истины: «Хочешь получить умный ответ — спрашивай умно» и «Чтобы задать правильный вопрос, надо знать восемьдесят процентов ответа». Так что и молчит моя драгоценная бабушка, как рыба об лед…
…Заговорить со мной «баба Аля» отважилась лишь за день до своего отъезда. После завтрака, когда я уже собирался показать ей свои новые суконные мастерские, организованные евреями с целью скорейшего снабжения армии однотипным обмундированием, старуха, накрашенная еще более густо, чем обычно, вдруг сцапала меня за руку:
— Мой владетельный внук, я желала бы поговорить с вами наедине, — проскрежетала она.
Пришлось вместо приятной прогулки к брату Иегуды бен Лейба Эфраиму, тащиться с бабушкой в пустой тронный зал и ждать, пока там затопят камины. Попутно Маленький Джон получил указание проводить леди де Леоне — королеву Франции инкогнито — в потайную комнатку, откуда можно было, спрятавшись, видеть и слышать все происходящее…
Но вот, наконец, все приготовления сделаны, слуги, выставив на стол несколько кувшинов вина, печенье и яблоки, удалились, и мы остались с глазу на глаз. Если не считать Маленького Джона, разумеется, но с чего бы герцогине Аквитанской считать телохранителя за человека?..
— Итак, дражайшая моя бабушка, мы с вами одни, — для пущей убедительности я обвел рукой пустынный зал. — О чем же вы хотели со мной говорить?
— Итак, мой дражайший внук…
Блин! Она еще и передразнивает!..
— Скажите мне, вас ведь воспитывали наваррцы?
Ух, ты! С места — и в карьер! Скажу «да» — попросит поговорить с ней по-наваррски, скажу нет — спросит: «А кто?» Я ей отвечу, а она меня по их языку погоняет… Курва престарелая!..
— Нет, бабушка, не наваррцы, а… эти… уругвайцы!
Что, съела? Ты что: меня и по уругвайскому проверить сможешь?..
— Уругвайцы? Никогда не слышала о таком народе… Об уранистах — слыхала, — она слегка усмехнулась, — а вот об уругвайцах — нет… — Алианора с сомнением покачала головой. — Где же расположены их земли?
Та-а-ак. Наварра — это где-то в Испании. Там, помнится, еще баски есть. И читал я где-то, что у них язык очень сложный… Не, ну на фиг! У них тут какие-то уранисты есть — вдруг и уругвайцы сыщутся? А с географией я никогда не дружил…
Стоп! У нас ведь были всякие вятичи, кривичи и прочие поляне?.. Идея!..
— Их земли лежат на юго-запад от Красноярска… — И, предваряя дальнейшие расспросы, я добавляю — Это на Святой Руси. Тысяча миль от Новгорода…
— Где? — переспрашивает внезапно шепотом герцогиня.
— На Святой Руси, — похоже, я выбрал правильный путь. — Из славящихся своей верностью уругвайцев было набрано окружение моей матушки.
Алиенора смотрит на меня с крайне растерянным видом. Я смотрю на нее. Что, завуч, съела? Про Русь ты не слышать не могла, а вот языка русского — рупь за сто! — не знаешь…
— Гой еси ты — добри молотец, — неожиданно проскрежетала бабка. — По-добрю, по-здёрёву ли?..
Епрст! Произношение у вас, мадам — а-ахренеть! Ни дать, ни взять — русская шпионка из голливудского кино…
— По-добру, по-здорову, баушка… — Как там по старорежимному-то было? — Зело приятственно зрить тя в палатах моих…
У Альенор медленно отпала челюсть. Побледнев, она что-то прошептала, а потом, видимо взяв себя в руки, спросила уже на местном, видимо более понятном ей языке:
— Так вы с вашаими уругвайцами прибыли из Рюси?
Мне вдруг привиделась дикая картина. По заснеженной зимней степи где-нибудь в Заволжье, сгибаясь под порывами метели, бредут в Англию, закутанные в пончо уругвайцы под предводительством почему-то Эрнесто Че Гевары, завывая в унисон вьюге «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» Это было так абсурдно, что я невольно фыркнул.
Герцогиня-завуч зыркнула на меня так, что я уже был готов услышать сакраментальное: «Гудков! Завтра, с отцом — к директору!» и инстинктивно приготовился, как обычно, заявить, что отца сейчас в Москве нет… Блин! А его там и точно, нет! И в Англии его тоже нет! И вообще, если его вызывать — он все равно не приедет. Денег нет — я же не прислал!..
Я с большим трудом удержался, чтобы не заржать в голос. Поглядев на мою ухмыляющуюся физиономию, Алианора поджала губы и переменила тему:
— Я хотела бы знать, владетельный внук мой, когда же вы собираетесь принять участие в походе вашего отца в Святую Землю?
— Ну… Можно, конечно, но вот только не сейчас. Видите ли, бабушка, у меня и в Англии еще очень много забот, причем — первоочередных.
— Стало быть, вы отказываетесь от этого святого дела?
— Я этого не говорил, бабушка. Однако сейчас я никак не смогу принять участия в походе. Если возможно отложить поход года на два-три — с удовольствием, но пока — никак.
Она пожевала губами…
— Я чрезвычайно огорчена слышать это. Ваш отец очень на вас рассчитывает, — скрежещущий голос Альенор приобрел угрожающую окраску. — Во всяком случае — на ваши войска. Возможно, вы хотя бы пошлете ему на помощь свои полки?
Ага! Щаз! Я что — на идиота похож?!
— Увы, я был бы счастлив оказать батюшке столь незначительную услугу, в течение ближайших лет я не смогу быть ему чем-либо полезен. Слишком уж много проблем внутри страны накопилось… — Ну что, сыпануть тебе соли на раны? — После не слишком разумной налоговой политики последних лет, хозяйство Англии находится в плачевном состоянии.
— Вы забываетесь, внук мой! — Ух, как у нее глаза сверкают! Ну, точно — Баба-Яга! — Ваш отец — еще и ваш сюзерен, так что вы…
— Отец — ага, а насчет сюзера… Ну, это как посмотреть… И потом, бабуля: если принц не смеет критиковать короля, то смеет ли герцогиня критиковать принца?
Алианора аж задохнулась от моего нахальства. Я сунул ей кубок с вином, и дружелюбно чокнулся с ней…
— Чин-чин?
Сделав несколько судорожных глотков, Альенор продолжила «беседу»:
— Кажется, внук мой, вы не испытываете сыновней привязанности к вашему коронованному отцу?..
— Удивительно, правда? Как сейчас помню: качает он мою люльку, не спит ночами, учит меня рыцарской премудрости, а я — гад такой! — к нему сыновней привязанности не испытываю и не испытываю, не испытываю и не испытываю… А-ахренеть!
— Должна ли я расценить ваши слова, как отказ повиноваться прямым приказам вашего отца?
— Помнится, и он делал что-то подобное по отношению к моему дедушке-королю, да будет ему земля пухом. И ничего — никто и не удивился.
Ингеборга прилично натаскала меня по истории «моей» семейки, так что получи, бабуля, еще один привет:
— И знаете, бабуля, вроде там была еще какая-то странная история с вашим участием. Что-то вы в загородном замке там засиделись, загостились… Аж на три пятилетки с гаком, нет?..
Алианора затряслась мелкой дрожью. Так, ща она мне либо в лоб закатает, либо ее кондратий приобнимет… Не, обошлось: после долгой паузы она встала и жестом показала мне, что наша беседа окончена. Уже на пороге она обернулась:
— Мне вреден сырой климат Англии, — мертвенно проскрипела она. — Завтра я отправляюсь в обратный путь…
Не успела дверь за Алианорой закрыться, как на меня буквально налетела Ингеборга, выбравшаяся из своего тайника. Она вся светилась от радости:
— Это было чудно! — закричала она на весь зал. — Ах, как чудно! Так осадить старую волчицу!
И от избытка чувств она порывисто обняла меня и громко чмокнула в щеку…
— Ох, простите, ваше величество, — краска залила ее до корней волос. — Я не должна была…
— Это я не должен был… Ну, и как я ее?
— Да! Так старухе не доставалось с самой смерти ее мужа великого Генриха, — хихикнула как девчонка наша франко-датская гостья. — А уж когда вы намекнули ей, что она может умереть в тюрьме — я думала, ее удар хватит!
Да? Я ей на это намекал? Ух, я какой!..
— А знаете, моя королева, что-то мне хочется отметить бегство этой старой ведьмы чем-нибудь эдаким. Может, устроим бал?..
— Бал? Охоту ваше величество! — Она чуть не приплясывает от восторга, — Непременно Большую Королевскую Охоту!..
— О'кей! Охота — так охота… Кстати, ваше величество. Вы не в курсе, где обитают уранисты?
Бляха! Кажется, я потихоньку начинаю привыкать к тому, что она все время хохочет в ответ на мои простые вопросы…
Надо же, чего только ни вспомнится! Проспать ночку он со мной собирался, как же… И переглядывался втихомолку, знаток тайной любви… Нет, удивительная все-таки вещь — мужская самоуверенность. То есть, не смотря на то, что я королева, а он менестрель, и ни разу в жизни меня не видел, ему и в голову не приходило, а нужно ли это мне… Сначала подобная черта в большинстве мужчин — а знала я их немало, что уж теперь скрывать — меня удивляла, потом раздражала, а теперь, когда перед дождем ноют кости, и в зеркало смотреть можно лишь в полумраке, принимаю ее как данность. Пятьдесят лет назад они милостиво разрешали мне выслушивать их ученые диспуты, но вот позволить открыть рот — нет, не могли. Я знала зачастую больше их всех, но сидела и молчала. И это всех устраивало. Кроме меня, естественно. Но им и в голову не приходило этим поинтересоваться.
Много воды утекло с тех пор, и меня уже слишком мало занимает трактовка избранных мест из Блаженного Августина или тому подобных трудов. По правде говоря, меня вообще мало что занимает. Вот только дел столько, что и дух перевести некогда. И кроме меня сделать их тоже некому. Десятерых родила — и почти никого не осталось. И оба мужа — плохи ли, хороши они были — тоже ушли… Одна я на грешной земле — Алиенора, милостью Божьей герцогиня Аквитании и Гаскони, графиня Пуатье, бывшая королева Франции, вдовствующая королева мать Англии, старая орлица, с поблекшими золотыми перьями…
Ох-ох-ох, старость — не радость. Одна отрада — Ришар, свет очей моих, радость души моей, плоть и кровь моя, сын мой!
Не иначе как в награду за страдания он был мне послан. Чтобы дать мне ту любовь, которую я заслуживала. Которую тогда давно хотел дать мне тот, первый Ришар. И дал бы, если б его не зарубили на моих глазах. Куртуазность у мужчин, она, знаете ли, всегда легко уживается с жестокостью. И легко оправдывается заботой о нашем же благе. А я посмотрела на все это, вытерла подступившие слезы, да и пошла собираться замуж. А что оставалось пятнадцатилетней сироте, без отца и матери, да еще с таким ушлым опекуном — ах, добрый дядюшка Людовик! — кроме этого замужества? Хотя… это, другое… какая разница? Вот только Париж оказался такой унылой дырой, что у меня аж скулы сводило от скуки. И муж Людовик оказался не лучше. Все свободные минуты этот худой и сутулый молодой король посвящал молитве. Но, согласитесь, молиться и каяться имеет смысл, когда есть за что. А этот — молился и каялся впрок. И я ему нужна была, видать, для совместных покаяний. Иногда, конечно, удавалось увлечь его более интересными занятиями — одну дочурку мы в перерывах между постами и молитвами все же на свет произвели. Но в целом это была тоска. А быть подставкой для короны, даже самой красивой, это не по мне…
И тут по приказу муженька спалили какую-то церквушку. Вместе с прихожанами.
У него впервые появился повод покаяться за дело. Тут уж он развернулся вовсю, да так, что началось с епитимьи, а кончилось крестовым походом. Он, конечно, не хотел меня брать с собой, но тут уж я своего добилась. И вот что я вам скажу — хорошая вещь крестовый поход, если проводить его в нужной компании. А когда муж во искупление грехов к тому же отказывает вам в супружеской близости, в знак скорби бреется наголо и то и дело занимается самобичеванием, как-то само собой появляется много свободного времени. Грех было не воспользоваться. Хотя, уверяю вас, и половины из того, что обо мне говорили, я не делала. У меня просто бы воображения на все это не хватило. Но, конечно, есть, что вспомнить, это да. Веселые были времена, прекрасные люди рядом. Царствие им всем небесное.
Самое главное, что я поняла в Антиохии — не надо бояться. Мужчины привыкли считать, что женщины всегда молчат и только повинуются, и оказались совершенно не готовы к тому, что кто-то из нас пошел им наперекор. И вот этим-то моментом растерянности и надо было уметь воспользоваться. Я сумела, и поэтому поехала не в дурацкой повозке, а верхом, и проскакала весь путь от Парижа до Антиохии, ничего со мной не случилось. И дальше оказалось, что надо просто поступать так, как считаешь нужным, не боясь заранее мужского неодобрения. А если к тому же умеешь правильно распорядиться их мужскими слабостями — дело пойдет куда как проще и быстрей.
Все это было хорошо, только вот муж… Мессы влекли его куда больше, чем мои объятья, да и мне, признаться, уже было с чем сравнить, а потому и обнимать его как-то не очень хотелось. Но вторую дочь я ему успела родить до того, как приехали анжуйцы. И это был мой шанс. И я его не упустила, как вы можете догадаться. Как только этот крепыш Генрих приобнял меня, стало ясно, что из этого может получиться. И я уж постаралась. И получилось все так, что анжуец был всецело уверен, что это он меня покорил. Я не спорила, и только радовалась, как все удачно складывается. А дальше — я опять сделала то, что не приходило в голову моим бедным подругам. Я потребовала развода. И так потребовала, что у всех этих влиятельных мужчин не нашлось повода мне в нем отказать. Все-таки зря они в университетах не дают слово женщинам. Могли бы многому научиться.
Второй муж был моложе, сильнее и забавнее первого. С ним было весело. И дети пошли друг за дружкой, а первый так и вовсе родился через полгода после свадьбы. И посмел бы хоть кто-нибудь рот открыть! Буйный нрав Плантагенетов был слишком хорошо для этого известен. И все бы было хорошо, вот только Генрих — анжуец, ясное дело! — хотел слишком многого. И сразу. И поэтому пытался всюду успеть, и впадал в страшный гнев, когда у него это не получалось. Большое нетерпеливое дитя — и не потому вовсе, что был моложе меня на одиннадцать лет, а потому, что в душе так и не вырос. Помню, как-то раз, не в силах сдержать гнев, он ворвался в конюшню и стал раздирать и грызть солому. А что, для малолетнего ребенка вполне подходяще. Главное — не убил никого второпях на этот раз, и то ладно.
Но как любой ребенок, он был жесток. И скоро я сполна испытала это на себе. У меня создавалось впечатление, что, не успев обрюхатить одну, он уже примеривался, как пристроиться к другой. Столько любовниц, сколько было у него, наберется не в каждом сарацинском гареме… А уж ублюдков он наплодил столько, что и не сосчитать. Не удивлюсь, если пол Англии на него похоже. Вполне может статься. Вот только дети, даже законные, его мало интересовали. Его вообще не интересовало, что происходит после того, как он натягивает штаны. Поэтому ничего удивительного в том, что он так и не сумел с ними поладить, я не вижу. За что и получил сполна.
Ну, что вышло, то вышло. И эта отвратительная история с невестой моего дорогого Ришара — далеко не самая большая его мерзость. Да что там говорить — даже сейчас, когда он обрел покой, он умудрился окружить себя бабами. Да, где ж быть похороненному такому кобелю, как ни в женском монастыре… Вот уж насмешка судьбы.
А Ришар — он не такой. Ни тени похоти Генриха на его лице, что и не удивительно… Впрочем, об этом лучше умолчать… Война, власть — вот его судьба… Все то, чего хотела бы я, будь я мужчиной. И сейчас, если я что-нибудь могу сделать для него, я делаю. И в первую очередь, отговорю его связываться, а тем паче воевать, с этим самозванцем. Вот уж кто ничем не побрезгует…
…В Англию я ехала с затаенной неприязнью. Все-таки это — бывшие владения моего «ненаглядного» Генриха, пусть ему земля будет булыжниками! Хотя, с другой стороны, рассказ Ришара о своем внезапно обретенном сыне внушал некоторую надежду: мальчик совсем еще юн и неопытен в делах политики, зато воин — каких поискать! А уж мой сыночек разбирается в воинах…
Я сошла на берег, размышляя о том, что воина так легко запутать и обмануть: ведь он прям, как меч или копье, и свято верит, что и все остальные таковы. Вот внука и запутали. Женили на какой-то сомнительной валлийке, которая, разумеется, тут же потребовала денег. А как же иначе — «королева»! Подавай ей двор, подавай ей слуг, коней, драгоценности — словом, всего того, что королева пожелать может. Вот мальчик и ухнул собранные с таким трудом деньги для похода в Святую Землю на красоткины прихоти. Ничего, уж я-то поставлю ее на место, будь она хоть дикая ирландка! И не таких обламывали…
Но встреча на Острове меня смутила: Не успела моя свита высадиться, как к нам подскакал молодой человек в сопровождении доброй сотни воинов. Он представился графом Кентским, что навело меня на мрачные раздумья. Последний граф Кентский, отдал Господу душу лет тридцать пять тому назад, но я его помню. Верный пес короля Стефана, отличившийся в войне как капитан наемников… Но детей-то у него, вроде, не было… Пресвятая Дева, это что же — еще один бастард? Они тут что: со всего света собирались?..
Молодой граф Кент сообщил, что он — ближайший сподвижник принца Робера, и его повелитель поручил ему сопровождать нас по пути к Лондону.
— Неужели дороги в Англии столь опасны, что нас должен сопровождать такой конвой? — поинтересовался бывший со мной меня барон дю Валлон — старый вояка, огромный, словно Голиаф. — Желал бы я взглянуть на столь грозных разбойников!
— Сожалею, что не смогу доставить вам такого удовольствия, — холодно ответствовал граф. — Милостью коро… то есть принца Робера, все разбойники были прощены и зачислены в армию или флот, а новые налоги столь легки и необременительны, что простолюдинам больше нет нужды бежать в леса. Конвой же нужен для того, чтобы вы, благородные гости, не нарушили по незнанию законов веселой Англии, да хранит ее Святой Георгий и принц Робер!
После чего он отказался вступать в дальнейшие разговоры, любезно пригласил меня в Дуврский замок на ужин, где я, увидев его супругу, графиню Кентскую, окончательно уверилась в том, что передо мной — человек, лишь волей случая вознесенный на вершину. Графиня оказалась натуральной простолюдинкой, а сам граф Кент, может, и благородных кровей, но либо из самой нищей семьи, либо — незаконный…
…Дорога до Лондона… Лучше о ней и не вспоминать! На нас глазели так, словно мы — бродячие комедианты. А когда на постоялом дворе д'Эпернон попытался было облагодетельствовать приглянувшуюся ему крестьянскую девку… Что с того, что она кричала и упиралась? В конце концов д'Эпернон — благородный рыцарь и был в своем праве, но efreitor графа Кентского ударил его копьем поперек спины, а потом пояснил, что за подобные шалости придется уплатить штраф в двадцать фунтов девице, десять фунтов — общине, и десять — в казну. «Хотя может быть и хуже… — Зловеще сказал он и вдруг произнес непонятное заклинание, — V disbat zahotel, salaga? Kozel!»
Я поняла, что в сторонники мой внук набрал себе… набрал себе… Да полноте: внук ли он мне?..
…Этот въезд в Лондон я, верно, буду помнить до самого своего смертного часа. Сперва неподалеку в небо взвился шипящий колдовской змей и вспыхнул ослепительным пламенем. А затем…
Робер встретил меня возле Тауэра в окружении своих войск. Кого среди них только не было: и шотландцы, и валлийцы, и ирландцы, и датчане, и швабы, и — что уж совершенно непостижимо для меня! — даже евреи! Казалось бы: сброд сбродом, но сопровождавшие меня рыцари буквально дрожали, глядя на то, как эти воины идут, кричат и бьют точно один человек. Я слышала, как дю Валлон шепнул д'Эпернону:
— Храни Господь встретить эдаких молодцов в поле. Их и тяжелые всадники могут не сломить…
— Не сломят, — тихо ответил д'Эпернон. — Посмотрите, барон: они как раз приучены биться с конными…
Но самое ужасное еще даже не начиналось. Я видела нового примаса — пьяницу и фанатика, сыплющего цитатами из Писания, словно горохом из дырявого мешка. Я видела нового Великого Сенешаля — ловкого проныру, но нужно признать — умелого управителя и, кажется даже, не слишком нечистого на руку. Я видела Морского Лорда — неотесанного мужлана, но решительного и опытного моряка и корабельщика…
И взявшиеся неведомо откуда русичи… Я только и смогла, что проводить их недоуменным взглядом. Да, давненько я их не встречала… Но это совсем другая история, и сейчас мне не до романтических воспоминаний. Моему дорогому Ришару угрожает опасность, вот что важно. Хотя, если предположить, что этот самый Робер действительно воспитан русичами, то большую насмешку судьбы и предположить трудно… И все же откуда он взялся? Наглый, нетерпеливый, самоуверенный, жестокий. Недоумок Солсбери смотрит ему в рот, бароны очарованы, а уж простолюдины… Пока я ехала к Лондону, вилланы и сервы оставляли свои дела и бросались к дороге, приветствовать меня. Но они кланялись не матери их законного короля, а бабушке своего Робера. В одной из деревень, какой-то безумец в рясе кричал: «Ликуйте, люди! Лев ушел и его сменил агнец!» Хорош агнец, нечего сказать! Да воины готовы порвать за него любого, а богомерзкие евреи купят то, что осталось после воинов. Как это еще сарацины не пришли к самозванцу на поклон? И чем он их взял? Робер — не бастард Ришара, это ясно — для этого ему слишком много лет. Но кого-то он мне напоминает, неуловимое сходство есть, несомненно… Но с кем?
И ТУТ Я ПОНЯЛА ВСЕ.
Это не ублюдок Ришара. И уж тем более не сын бедняжки Беренгарии, которую мне где-то даже жаль. Хотя она сама виновата — просидела всю жизнь за монастырскими стенами. Так и не отважилась высунуть нос. А сейчас так испугалась собственных слов, что и вовсе куда-то спряталась, трусиха. Вот по таким о нас, женщинах, и судят… Ну да бог с ней. Он не ее сын, в этом нет сомнений. Не ее, и не моего дорого Ришара.
…Я вижу, я знаю, чья натура так и рвется наружу. И белокурые его волосы отливают предательской рыжиной, и в прищуре мниться знакомая безудержность. Уж о наглости я и не говорю. И про русичей-уругвайцев — это, вполне может быть, ложь. Ну, выучился нескольким русским словам у своих наемников, так и я некоторые слова их когда-то выучила — не велика премудрость. Хотя мог анжуец и русскую обрюхатить, мог…
Но оставим стародавние истории и обратимся к фактам. Получай плевок в спину, golubushka Алиенора, привет тебе из могилы. Лежит твой супруг в окружении девиц и усмехается, как ты будешь крутиться перед еще одним его ублюдком…
Бабушку Алианору проводили со всей возможной пышностью и торжественностью. Опять гремели барабаны, шагали стройные шеренги пехотинцев, гарцевали, почти выдерживая равнение, всадники. Правда, напоследок бабуля получила еще один чувствительный щелчок по носу: в прощальном параде приняли участие тамплиеры. Намек прозрачный: Орден Храма считает себя частью армии принца Робера, а значит… В общем, бабка, передавай папе Ричарду пламенный привет и наши наилучшие пожелания!
Когда старуха отчалила, на меня снова навалились повседневные дела, но после визита разведчицы Альенор они уже не казались такими беспросветными. Наоборот, все эти расчеты количества потребного сукна и полотна, размера ожидаемых налогов, объемов производства железа и стали казались приятным развлечением, в сравнении с нервотрепкой двух недель пребывания у нас дома вражеских агентов. Именно агентов, потому как бабусина свита состояла из шпионов-профессионалов минимум через одного. Причем при взгляде на некоторых ее подчиненных я уверился в том, что передо мной натуральные диверсанты. Если только не киллеры…
Спокойствия не добавил и разговор с дядей Уильямом, который сообщил о некоторых подозрительных слухах. Якобы германский император Генрих VI — тот самый, что держал в плену папу Дика — помер не от лихорадки, случившейся от холодной водички в жаркий день, а совсем по другой причине. И смерть его была вызвана совсем другим питьем, которое фрицу услужливо подали бабушкины агенты…
— Да и с отцом моим, твоим дедом, племянник — тоже как-то не все чисто, — грохнул по столу кубком дядя Вилли. — Суди сам: четвертого июля он встречается с Ричардом, папашей твоим, а шестого — вдруг помирает! С чего бы это, а?
Ка-а-ак интересно… Значит, бабуля у нас еще и отравительница? Ну, если вспомнить все то, что мне доводилось читать про веселое средневековье — очень даже может быть. И, слава богу, что ни бабушку ни ее клевретов не пускали на кухню ни под каким видом. А то мог бы и помереть от какой-нибудь «острой сердечной недостаточности», или от чего у них тут помирают?..
Но, как бы там ни было, бабушка уехала и все мы живы и здоровы. Попытки подкупить моих ближних провалились — это я знаю твердо, потому как они сами доложили о сделанных им предложениях. Сбор разведданных должен был дать неутешительные результаты: воевать со мной методами средневекового ополчения — усложненный способ самоубийства. Положение мое прочное, народ меня благословляет. Храмовники — лепшие кореша и верные союзники. Вэллисс сам попросился в состав Англии. Так что информация для папаши Ричарда самая что ни на есть неутешительная: высадишься — сдохнешь!
Примерно через неделю после отъезда Алианоры уехала и Маша. Она решила отправиться навестить свою милую маму — мою ненаглядную тещу. Ненаглядная она потому, что я со дня свадьбы толком ее и не видел. Так, мелькала пару раз, а все остальное время — ни ты боже мой! Только какие-нибудь вкусности из своего Нотингема с оказиями присылала. Прямо, идеальная теща…
В связи с беременностью Маня день ото дня зверела все сильнее и сильнее. Наконец, я осознал: еще денек в таком духе — и я удавлюсь! Но одернуть Машу просто рука не поднималась. И тут на выручку снова пришла ее величество королева Франции…
— Ваше величество, — Ингеборга нервно теребит свой пояс с серебряными подвесками. — Осмелюсь заметить, что если вы будете и дальше потакать всем капризам вашей супруги — скоро вас придется отпевать.
— Ну… Наверное вы и правы… — я потер переносицу и задумался. — А выход? Где выход-то?..
— Отправьте ее к ее матери…
— Как? Да если я предложу ей это — меня даже отпевать не выйдет! — Я аж содрогнулся от такой перспективы, — Она ж меня в порошок сотрет!..
Дапкунайте французская усмехнулась:
— Все-таки никогда не перестану удивляться мужчинам. Видит бог, вы — просто дети! То есть вы, разумеется, очень умные, очень предусмотрительные, очень серьезные, но все равно — дети! Во всяком случае, во всем, что касается нас, женщин!
— В смысле? То есть, объяснитесь, ваше величество…
— Возможно, я удивлю вас, мой король, но ваша супруга только и мечтает о том, чтобы уехать к своей матери. И она все ждет, что вы сами ей это предложите, — Ингеборга снова усмехнулась. — А вы все не предлагаете и не предлагаете… Может, поэтому она и злится, как вы думаете?
Во как! Я, тут значит, мучаюсь, и только потому, что не понимаю, чего она хочет?! А фамилие мое, не иначе, Кашпировский, блин! Я ж прославился тем, что мысли читать умею! Как букварь, ага?..
Постой, постой твое Гудковское величество, горячку не пори…
— Ваше величество, а вы… вы уверены?..
Экс-королева улыбнулась и чуть заметно покачала головой:
— Я могла бы быть уверена, мой король, или не уверена, если бы я предполагала. Но я просто знаю: ваша супруга сама поведала мне о своих чаяниях и надеждах…
Ну, раз так, то так тому и быть. Тем же днем я поинтересовался у Маши, не хотелось бы ей навестить свою матушку? По засиявшим глазам и зарумянившемуся лицу моей ненаглядной было очевидно: Дапкунайте из Франции не обманула. Хорошо! Значит, завтра же с утра и отправим…
Маша отбыла в Нотингем под конвоем Шервудско-Нотингемского полка и валисского конно-стрелкового эскадрона. Я очень попросил ребят повнимательнее охранять их королеву, и нарвался на клятву на крови, что с головы Маши и волос не упадет, пока жив хоть один из ее защитников. Пехотинцы резали себе руки кинжалами и скрамасаксами, кавалеристы размахивали окровавленными мечами и все вместе галдели так, что заглушали даже колокола в ближних церквях. Ветераны первого пехотного орали, что я их знаю не первый день, и что ежели что, то еще как, причем моментально и максимально мучительно! Валлисцы завывали, что Марион — их родственница и что за родственницу они любого порвут почище, чем твой Трезор — тапки! Ну, вот и ладушки: можно быть спокойным за жизнь супруги и наследника.
Покидая Тауэр, Маша заставила Ингеборгу, которую она по сю пору полагает своей придворной дамой, поклясться, что та позаботится обо мне в ее отсутствие, что она будет заклинать меня ее именем, если я опять надумаю ввязаться в какую-нибудь войну, буде мои советники или союзники станут склонять меня к оной. И она обязательно проследит за мной, дабы ее отец или храмовники или евреи не втянули меня в какие-нибудь подозрительные торговые операции. И она всенепременно должна немедленно известить Марион, а так же примет соответствующие меры до ее возвращения, если примас Адипатус а, тем паче — дядюшка Вилли, станут подбивать меня к пьянству если только ни к чему-нибудь, похуже… Короче говоря, Ингеборга получила список на сотню с лишним пунктов, под общим названием «Как заботится о монархе»…
…Дорога, по которой двигался Машин кортеж и «провожающие его лица» была не похожа на обычную для этого времени кривую и узкую тропинку, названную «дорогой» лишь по недоразумению. Нет, это была широкая, прямая как стрела, дорога, вымощенная белыми известковыми плитами. Тесть Мурдах сообщил мне, что ее построили римляне, но, честно говоря, я усомнился в истинности этого заявления. Где Рим, а где Британия? Не, римляне вроде тут воевали, но чтобы еще и дороги строить? Ой, вряд ли…
Мы — принц Робер, Владетель Англии; архиепископ Кентерберийский, Великий Сенешаль Англии, Лорд Пяти портов — граф Солсбери, Великий Кастелян тамплиеров в Англии — все вместе со своими отрядами отправились в путь проводить Машу первые миль девять-десять. Разумеется, вместе с нами отправилась и Ингеборга Французская, которая ехала со своей подругой в карете, о чем-то шушукаясь. Пообочь кареты скакали первые лица государства, впереди двигались валисские конники, а сзади топали Шервудцо-Нотингемцы и трусили неспешной рысцой дружины всех перечисленных выше. Все это многолюдство растянулась на добрых два кэмэ, и переговаривалось, гудело и галдело так, что любой потенциальный враг должен был дать деру задолго до приближения кортежа.
Но вот, наконец, точка расставания. Возле небольшой часовни мы отъехали в сторону, экс-королева Франции вышла из кареты и уселась на лошадь, заботливо подведенную отцом Туком, солдатики построились чуть в стороне. Наступила минута прощания…
Первым к Маше подъехал ее отец — Великий Сенешаль. Он спешился, крепко обнял дочь…
— Держись, доченька, — произнес он внезапно севшим голосом. — Я буду день и ночь молиться за тебя и за твое счастливое разрешение от бремени.
Голос его прервался, на глазах вдруг навернулись слезы:
— Вот, — он протянул Маше небольшой свиток — передай матери. А на словах передай, что я люблю ее, — голос Ральфа Мурдаха дрогнул, — люблю больше жизни, и что лишь государственные дела не позволяют мне быть возле нее столько, сколько я хочу. В моей жизни только двум женщинам есть место: ей и тебе, маленькая дочурка моя…
Он преклонил колено и отчетливо произнес:
— До свидания, моя королева. Я жду вас с наследником престола, дабы присягнуть ему на вечную верность.
С этими словами он поднялся, вскочил на коня и отъехал в сторону, грызя свои длинные усы. Да-а… Мужик-то, реально — романтик. А так ведь и не скажешь… Надо бы выпить с ним, что ли?.. По душам потрепаться, за жизнь побазарить…
А перед Машенькой уже стоит примас Англии епископ Адипатус. Он поправляет свою сбитую набекрень тиару и провозглашает:
— Ваше величество! Благословенна ваша тягость, ибо сказано в Писании: «Вот наследие от Господа: дети; награда от Него — плод чрева. Что стрелы в руке сильного, то сыновья молодые. Блажен человек, который наполнил ими колчан свой!» И еще сказано: «…Ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознает это. Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был во глубине утробы. Зародыш мой видели очи Твои; в Твоей книге записаны все дни, для меня назначенные, когда ни одного из них еще не было. Как возвышенны для меня помышления Твои, Боже, и как велико число их! Стану ли исчислять их, но они многочисленнее песка; когда я пробуждаюсь, я все еще с Тобою».
Он переводит дух и продолжает столь же высокопарно:
— «Ибо когда голос приветствия Твоего дошел до слуха моего, взыграл младенец радостно во чреве моем. И блаженна Уверовавшая…» — тут он внезапно осекается, с минуту соображает что-то, а потом уверенно продолжает, — Так что рождение человеков угодно Господу нашему, а то, что небезболезненно сие — так вся жизнь наша суть есть скорбная юдоль. Так что да укрепится дух твой, и будешь ты уповать на Господа так, как мы в ожидании первенца правителя нашего на тебя уповаем!
С этими словами он осеняет Машу крестным знамением, а та целует ему руку. А классно товарищ замполит высказался, ей-ей хорошо!
Но оказалось что это еще не все, что брат Тук желал сообщить своей королеве…
— Ваше величество. Коли будет это вам не в тягость — посмотрите каковы священники в приходах и монаси в монастырях, и коли идут они против Божьих заветов — дайте мне знать, душевно прошу. А я уж наставлю их на путь истинный, не будь я архиепископ…
Маша пообещала, а я попытался представить себе способы наставления иных святош на «путь истинный». Картинка получилась настолько живой, что я содрогнулся…
Великий Кастелян Ордена Храма в Англии пожелал Марион своевременного и легкого разрешения от бремени. Он пообещал любую поддержку от Ордена, что с точки зрения гинекологии и акушерства звучало, как минимум, двусмысленно, и пригласил мою дорогую по пути в Нотингем и обратно пользоваться гостеприимством замков Ордена, справедливо заметив, что в замках тамплиеров чисто и безопасно. Маша согласилась воспользоваться его приглашением…
— Ваше великство, — к Маше подошел сэр Джон Литль.
Неуклюже поклонился и не менее неуклюже продолжил:
— Вы… эта… будьте покойны… Мы… ежели что… так вы уж… А мы-то… мы — завсегда… А коли что… так мы за вас… Вы уж там… чтобы, значит… эта… Но ежели чего… вам только приказать… — он краснеет и сжимает свои чудовищные кулаки. — Так что… вот… — тут он окончательно стушевывается и преклоняет перед Марусей колено.
Ну что сказать? Содержательно и выразительно…
— Сэр Джон, я не сомневаюсь в вашей преданности, — Машенька берет его за руку. — И уверена, что под вашей защитой моему супругу ничего не угрожает.
— Ну… а то? — Великан смущенно мнется, а потом протягивает моей ненаглядной какую-то фляжку. — Это… оно, значит… — он окончательно приобретает цвет пионерского галстука и выпаливает, — когда вам, значит, срок… вы — того… настойку выпейте… Помогает… Мать говорила… А нас у ее — восемь душ, да трое мертвыми родились… Вот…
Маша ласково гладит его по щеке:
— Благодарю вас за вашу заботу сэр Джон. До свидания.
— Ага… Эта…
Джон отправляется прощаться со служанками — пардон — с придворными дамами Маши, а его место занимает дядя Вилли:
— Ваше величество, племянница… Мы все с нетерпением ожидаем вас назад, с наследником. Вы родите богатыря, — он гордо ухмыляется, — в этом не может быть сомнения! У нас, Плантагенетов, это уж — дело верное!
Дивная речь. «И роди богатыря нам к исходу сентября», хотя в данных обстоятельствах — июля. Ладно, сойдет…
Краем глаза я заметил, что Бетси как-то уж очень горячо целовала Маленького Джона, а Эм, стоявшая в шаге от парочки, в это время с многозначительным выражением на лице крутила высоко поднятой рукой. Картина странная, что и говорить, но мне было решительно не до подобных загадок, а потому я соскочил с лошади — единственное, что в конном спорте у меня получается хорошо! — и подошел к Маше:
— Родная моя, береги себя. Я очень-очень беспокоюсь за тебя и очень-очень жду твоего возвращения.
Обняв супругу покрепче, я прошептал ей в самое ушко:
— Малышка, я уже скучаю без тебя. И мне совершенно плевать, родишь ты сына или дочь. Главное, чтобы все прошло гладко и легко. Маме своей — большой привет и вот еще, — я вытащил из-за пояса футляр. — Передай ей от меня, и скажи, что это — лишь малая благодарность за такую замечательную дочь…
Машенька тут же сует нос в футляр и, взвизгнув, покрывает мое лицо благодарными поцелуями. В футляре — очень массивная золотая цепь, украшенная драгоценными камнями. Вешь грубая, даже аляповатая, но дорогая. Сильно дорогая. А здешние дамы в первую очередь смотрят на цену подарка, и только потом — на его внешний вид. Так что думаю, что теща будет рада подарку…
— Котенок, к тебе в Нотингеме придут два человека, которые разбираются в лечении немногим хуже бен Маймуна. Я очень тебя прошу: слушайся их во всем — плохого они не посоветуют.
Ветераны Шервудско-Нотингемского получили недвусмысленный приказ: отыскать и привести в распоряжение моей супруги тех самых знахарей, что пришли в наш отряд во время второй осады Сайлса. Старички вежливо отказались отправиться с нами в Скарборо и, по последним сведениям, мирно знахарствовали в окрестностях Нотингема и по сей день…
Я еще раз крепко поцеловал супругу, она прослезилась… Ну вот вроде и все…
— Ваше величество!..
Это еще что такое? Придворная дама моей супруги Елизавета де Эльсби, в недавнем прошлом — просто Бетси, тащит за руку сэра де Литля, причем последний шагает за ней покорно, словно бычок на веревочке.
Подойдя к нам, Бетси рухнула на колени и заставила Джона сделать тоже самое:
— Ваши величества, — обратилась она к нам обоим. — Дозвольте нам с Джоном обвенчаться! Увалень-то мой ни в жизть сам не попросит, а ждать уже и невмоготу…
Тут она посмотрела на Малютку. Тот, словно сомнамбула кивнул раз, другой, третий…
— Джон! Хорош головой мотать — отвалится ненароком! — Слава богу, перестал! — Ты ее любишь?
— Ну… Эта… Значится…
— Чего мямлишь?! Изволь отвечать четко, по-военному! — прикрикнул я на своего бодигарда.
Услышав командный голос, старший сержант де Литль воспрял духом и рявкнул, словно на плацу:
— Так точно, командир-прынц!
Я посмотрел на Машеньку. Та, улыбаясь, кивнула головой…
— Ну а раз любишь, так и мы не про…
— Это как так «жениться»?!
Твою мать! Это еще что?!
Эм из Клю — вторая придворная дама моей ненаглядной, уперев руки в бока надвинулась на Бетси своей роскошной грудью. Легко, словно пушинку, она смела свою товарку в сторону и взяла за руку обалдевшего Джона:
— Кого он там любит, мне не ведомо, ваше величество, — произнесла Эм с низким поклоном, — да и не интересно вовсе, а вот обручился он со мной.
И в доказательство она подняла руку с кольцом.
— Нас преподобный епископ, отец Адипатус обручил, в аккурат на Варварин день…
Ни хрена мне, Санта-Барбара!..
— Обручил? — поинтересовался я у брата Тука.
— По здравому размышлению — обручил, — кивнул тот, сдвигая тиару на левую сторону. — И, кажись, в самый день пресвятой мученицы Варвары…
— Так чего ж ты, — я повернулся к Джону. — С одной обручился, а другой не сказа…
— Ваше величество! — Бетси коршуном налетела на Эм и теперь уже та отскочила в сторону. — Да как же он мог с коровищей этой обручиться, когда он со мной на преподобного Савву Освященного обручался. Архиепископ нас и обручил…
Та-а-ак… Ну, теперь главное — не ржать….
— Обручал? — фриар Тук аж присел от моего голоса. — Ну?..
Тиара снова оказалась на макушке нашего замполита. Весь красный, он вытер рукавом потный лоб и пробормотал:
— По здравому размышлению — обручал…
— Ты чо — охренел? Тебе Джонни, что — мусульманин?!
— Не…
— Ты чего блеешь, словно козел?! Джон, тебя-то как угораздило с двумя разом обручиться?!
— Это… Которая… Я, это… Пьян был…
— В первый раз, или во второй?!
После долгой паузы красный как рак де Литль выдавливает из себя:
— В обои…
Класс! И чего теперь делать с этим дважды женихом Советского Союза?..
— Ты сам-то которую больше любишь? — Я круто развернулся к замполиту с библейским уклоном, — А ты что лыбишься, морда епископская? Пока этот рожает, которую он больше любит, давай-ка придумай, как будешь из этой передряги выпутываться! Тоже мне — примас Англии, который норовит из христиан магометанцев сделать!
— А я что? — неожиданно подбоченился фриар-замполит и снова сдвинул тиару, теперь уже — направо. — Я, по сердечной доброте, отказать не мог, а сам рассудил: ты, ваше величество, всяко разно лучше нас, убогих, разберешь: какой тут брак богоугоден, а какой — нет! С кем велишь венчать молодца, с той и ладно, а я… Я ж его обручил, а не обвенчал!
Зараза! Опять вывернулся! Натуральный замполит, чтоб мне пропасть!..
— Ну, а ты что?
Маленький Джон смотрел на меня глазами затравленного волка:
— Так это… ежели… а я — что?.. Я — ничего…
Емко, кратко и по существу!..
— Так, или ты мне сейчас четко, внятно и на понятном языка говоришь, которая тебе больше нравится, или — как бог свят! — я тебя тут же, не сходя с этого места, велю с обеими повенчать! Врубился?!
Де Литль крупно вздрагивает:
— С обеими… того… я… этого… НЕ НАДО!!!
Маша, прикрыв рот рукавом, давится от смеха. Тесть-сенешаль молча трясется и вытирает выступившие от беззвучного хохота слезы. Аббат Тук громко фыркает. Даже чопорные тамплиеры изо всех сил сдерживаются, чтобы не заржать во всю мочь.
— Племянник?..
— Что тебе, дядя?
— А что, реально можно на двоих жениться? — спрашивает Длинный Меч заинтересованным тоном. — И только на двоих, или можно больше?..
Я чуть не падаю с коня. Кто про что, а шелудивый — про баню!..
Посреди общего веселья вдруг гордо выпрямляется Эм:
— Благодарствуйте, только нам такого мужа не надобно! — произносит она и отворачивается с видом оскорбленной богини. — Они сами не знают, чего хочут!..
— А я — не гордая, мне и такой сойдет! — Бетси тут же снова хватает Джона за руку. — Ваши величества, дозвольте за этого вот замуж выйти?
Та-ак, дела… Ну, в принципе… Насколько я знаю обеих девиц, Эм сделала бы из моего телохранителя дояра-ударника. С гарантией. Потому как у девчонки на физиономии плакатным шрифтом написано: «Хочу домик с садом, огородом и хозяйством». Бетси — дело другое. Она, пожалуй, Джона и до генерала доведет. А если успеет — так и до маршала!..
— Ну что, солнышко? Позволим?
Маша кивает.
— Валяйте! Вернется Бетси в Лондон — сразу и повенчаетесь.
Бетси всем своим видом выражает восторг и готовность отблагодарить за столь «мудрое решение» всеми доступными ей средствами. М-да уж. Я не поторопился? А то будет у меня Джон в атаку ходить, бодая своих противников…
Но, так или иначе, прощание закончено. Машин кортеж уже скрылся за горизонтом, и мы движемся назад. Рядом со мной едут Ингеборга, архиепископ и «осчастливленный» Джон. Я поворачиваюсь к де Литлю:
— Ну, Джонни… Скоро ты у нас будешь женатым солидным человеком…
— Ага, — уныло соглашается Джон. — Буду…
— И чего бы тебе хотелось на свадьбу в качестве подарка получить?
От ответа старшего сержанта я снова чуть не выпал из седла, а брат Тук хохотал так, что шарахались лошади:
— А можно… эта… ну… подарок… чтоб… чтоб не женится?..
— Не, дружище, не выйдет, — я приобнял Маленького Джона за плечи. — Посуди сам, голова два уха: через полгода, ну чуть позже — они ж вернутся. Прикинь, они опять тебя вдвоем обрабатывать примутся.
От подобной перспективы де Литль дергается, а потом, понурившись, сокрушенно вздыхает:
— Это верно… Только, ваше великство… ежели что… ну, то есть, ежели она… так я… эта… того… чтоб, значит… а уж тогда…. эта…
— Джонни, если ты хочешь, чтобы я тебе отвечал, умоляю: спрашивай внятно? Идет?
— Ага… — Маленький Джон собирается с духом, и вдруг выпаливает на одном дыхании, — Ежели она крутить подолом начнет — поколочу! И пущай тогда не обижается! Вот…
— А вот это уж твое дело, — сообщает отец Тук. — Ибо сказано в Писании: «Жена да убоится мужа своего!»
От этого ответа де Литль изрядно повеселел, и дальнейший путь мы проделали спокойно…
…Как и было решено, Большая Королевская Охота состоялась. В воздухе уже ощутимо пахло весной, и, если я не ошибаюсь, на календаре уже давно был март месяц…
Мы выехали из Тауэра таким могучим коллективом, словно собирались охотиться не на оленей, а на тиранозавров. Нет в самом деле: сопровождать высокопоставленных охотников выехал весь Первый Лондонский кавалерийский полк и почти все конные части помельче. Плюс самих охотников — тыща без малого. Ох, блин, как бы после такой охоты не пришлось британских оленей в Красную книгу заносить. С пометкой «Исчезающий вид»…
Я как-то не ждал ничего плохого от этой охоты. Не ждал до тех пор, пока не сообразил: охота в эти времена — это тебе не прогулка следопытов по дремучим лесам и, уж тем более, не сидение в засаде, в ожидании возможной встречи с искомой добычей. Охота в здешнем понимании — это бешенная скачка по полям, лугам и перелескам со сворой собак и сворой таких же отморозков вроде тебя. Тут, оказывается, зверя не убивают с дальней дистанции, а стараются сперва догнать, а потом прирезать с близкого расстояния чем-то вроде кортика. Короче говоря, рай для любителей конного спорта. Жаль только, что я к таковым не отношусь…
…Первый день Большой Королевской Охоты не принес мне никаких особенных разочарований. Мы всей толпой неспешно двигались куда-то, где, по утверждению дяди Вилли и тестя Мурдаха должны были водиться олени. К вечеру мы прибыли в довольно уютный королевский лагерь, загодя разбитый высланными вперед слугами. Вечер прошел очень мило: легкий ужин примерно из двадцати пяти блюд, немного вина — не более четырех сорокаведерных бочек на всю честную компанию, несколько музыкантов — так с полсотни, не более. Когда все обожрались и упились до полного изумления, начались танцы.
Честно говоря, я их как-то не очень запомнил, разве вот замполит Адипатус скакал козлом среди палаток и орал дурным голосом что-то о том, что если прекрасная леди де Леоне не ответит ему взаимностью прямо сейчас, он немедленно повесится. Чем навечно погубит свою душу, что будет на совести жестокой красавицы.
Отчего-то я был уверен, что экс-королева Франции откажется удовлетворять страсть похотливого архиепископ Кентерберийского прямо посреди лагеря, а потому велел Джону выловить расшалившегося примаса Англии и макнуть его пару раз в ближний ручей. Под вопли макаемого брата Тука я и заснул…
Утро встретило меня на удивление чистым, будто бы свежеумытым небом, на котором, словно полотенце застыло единственное кипенно-белое облако. Лучи поднимавшегося солнца золотили металлические навершия палаточных кольев, уже запели ранние птицы, и, казалось, все вокруг дышит миром и покоем. Умывшись в ручье, я позавтракал и, не чая над собою беды, отправился седлать своего коня.
Возле коновязи меня ожидало серьезнейшее разочарование. Мой Сильвер — Серебряный — престарелый жеребец, отличавшийся исключительно спокойным характером, выбыл из заявленных участников охоты. Вчера какая-то сволочь недосмотрела, и поставила его в стойло с серьезной раной на ноге. За ночь та загноилась, и теперь мой коняга стал похож на своего тезку из «Острова сокровищ». Бляха! Не то, чтобы у нас не было запасных коней, но я не был знаком с особенностями их характеров, а они, в свою очередь, были не в курсе моих способностей и умений в верховой езде. И Энгельса как на грех нет! Он в Дувре, со своей обожаемой Альгейдой, на которой счастливо женился и сделал ее графиней. А как он мне сейчас-то нужен! Ну, кто мне теперь подберет такого спокойного мустанга, чтобы я не дрепнулся с него в первые же пять минут поездки? Вот то-то, и я тоже не знаю…
— Ваше величество! — конюший из каких-то далеких Машиных родичей по материнской линии лучась от гордости показывал мне статного красавца краковой масти. — Ветер ему кличка, и ей-ей — не зря! Впереди всех помчитесь!..
— Это, братец, конечно неплохо, а как насчет во-о-он того?
— Отличный выбор, ваше величество!
Это уже вступил в разговор другой конюший — родич фон Паулюса. Тот вытащил парня откуда-то из Германии, и вот уже третий месяц фашист у меня на службе…
— Надежный и очень сильный конь, ваше величество, — немец похлопывает по шее громадного и спокойного на вид битюга. — Это настоящий боевой конь, прямо из Фатерлянда. Рыцарский конь, ваше величество.
Вот на нем мы и поедем. Этот здоровяк вряд ли сильно быстрый, а к тому ж наверняка поспокойнее Ветра.
— И как же зовут этого красавца? — я подошел к коню и протянул ему круто посоленный кусок хлеба. — Ну, будем дружить?
Битюг вежливо сцапал губами угощение, благодарно фыркнул и мотнул головой. Вроде бы утвердительно…
— Адлер, ваше величество. Адлер его звать. А по-вашему это…
— Я в курсе, что это — орел. Ладно, орел: седлай-ка мне этого Орла и веди к моей палатке.
— Так точно! — Рявкнул немец, выпучив от усердия глаза. — Будет исполнено!..
Так-с… Ну, ладно: Адлер — так Адлер… Хорошо, что хоть не Сочи… Японский бог! Сейчас бы в Сочи, в поселок Красный Штурм, чтобы вместо этого идиотского туманного Альбиона под солнышком искрилось ласковое Черное море. И чтоб выкупаться на полную катушку… А потом — шашлычок. Под пиво, а не этот идиотский эль. И персиков. Под коньяк… И чтоб НИКАКИХ ЛОШАДЕЙ!!!
Хорош! Хорош, я сказал! Тоже мне: включил ностальгию, понимаешь ли, на всю катушку и разнылся, как Машка беременная… Машка… Машенька… Блин, вот ведь чуть до суицида не довела, а теперь — не хватает… Едрить твою в коромысло!..
Я шел по лагерю, грыз травинку и размышлял. Черт меня дернул согласится с королевой Ингеборгой и устроить эту дурацкую охоту. С куда большей охотой я бы смотался к Маше. Хоть на денек. Соскучился ужасно. Она-то — с мамой. А я тут — один… Кстати, неплохо было бы отыскать все-таки мою неизвестную героиню-мать. А то, письмо она мне написала и все. Ни слуху, ни духу. Может, ее папа Дик пристукнул втихаря? Запросто мог… А жаль, тетка она, говорят, неглупая… Эх, найти бы ее, притащить к себе… Хорошо было бы: ежели кто вдруг в моем происхождении усомнился — нате вам! Родная мамаша подтвердить может!
Хотя, скорее всего, у нее сейчас такие проблемы организовались, что только ой! Тут евреи сообщили, что Ричард в ближайшее время собирается в новый военный поход, и для этого подбирает проводников, знающих Наварру. А это, между прочим, мамина родная страна. Так что, если мамочка спряталась в Наварре — она там ненадолго спряталась. Папочка найдет…
— …Доброе утро, ваше величество!
Шиндец! Так задумался, что чуть не стоптал, не заметив, Ингеборгу. Хорошо, что она поздороваться догадалась…
— Доброе утро. Хотя лично я ничего доброго в нем не вижу…
— Что-то случилось, ваше величество? — совершенно серьезно обеспокоилась экс-королева. — Вы получили тревожные известия?
О чем это она? А-а-а…
— Да нет, все хорошо. Просто я задумался о судьбе моей матери…
— Правда? — она посмотрела на меня с крайне заинтересованным видом. — И что же вас так обеспокоило? Ведь вы же совсем не знаете свою мать. Насколько я слыхала, вы ее не видели ни разу, с самого вашего рождения?..
— Верно, не видеал. Но только сдается мне, что ей угрожает опасность…
— …Племянник! Ну, где ты ходишь?!
Дядя Вилли, уже верхом, оказался прямо перед нами, точно из-под земли вырос. Он осадил своего скакуна и заорал так, что было слышно не то, что в Тауэре, а и в самом Дувре:
— Все уже готовы, а вы, ваше величество, где-то, извиняюсь, шляетесь? Да еще с красоткой, — он причмокивает губами и посылает Ингеборге воздушный поцелуй. — И что скажет ее величество, если узнает о ваших шашнях?
Тут он не выдержал и сам первым принялся хохотать над своей тупой шуткой. Блин, дядюшка, да ты уже, похоже, с утра нарезался? Или это у тебя остатки вчерашнего?..
Но высказать Длинному Мечу свое «фе» я не успел, потому как мне тут же подвели заседланного и взнузданного Адлера, и чрез минуту я уже сидел в седле, стараясь сохранить максимально горделивую позу. Ну, как говориться — с богом!..
Кавалькада охотников выползала из лагеря добрых полчаса. Псари с собаками на сворках, какие-то сомнительные егеря с короткими копьями, конюшие с запасными конями и целая орда благородных охотников с пажами, оруженосцами, слугами и тэдэ — все это ползло, как небезызвестная вошь по солдатскому тулупу и растекалось в стороны, точно пролитый кисель. Выдвижение тянулось так долго и так лениво, что я уже было успокоился. Скачка на сегодня откладывается. Сейчас неспешно проедемся по лесу и — назад в лагерь. Водку пьянствовать и безобразия нарушать. Но тут разом взвыли рога, и мой Адлер всхрапнул, мотнул башкой и, безо всякого моего вмешательства, прянул вперед с околозвуковой скоростью.
— А-а-а-а, м-м-м-а-а-ать! — только и смог пробормотать я, лязгая челюстью в такт битюговскому галопу. — Су-у-у-ук-а-а-а…
Должно быть, германский Орел услышал мои слова и понял, что я не доволен скоростью нашего перемещения в пространстве. Тут он был прав, но выводы сделал абсолютно неправильные! Трубно заржав, он включил понижающую передачу и дальше мы понеслись еще быстрее.
Мои жалкие попытки остановить вольный бег разгулявшегося тяжеловоза не дали решительно никаких результатов. Он пер, словно каток с горы, все набирая и набирая скорость…
«Если я сейчас встречу какой-нибудь сук, — пронеслась в голове шальная мысль, — то надо попробовать уцепиться за него, и пусть этот слонопотам дальше скачет один. А я уж как-нибудь пешком…» Я огляделся. Деревьев, а следовательно, и сучьев в зоне досягаемости не имелось. «И слава богу — сообщил деловито голос разума. — Потому как если нам попадется сук — девять из десяти, что ты расшибешь об него свою дурную голову». А потом, подумав, добавил: «Идиот! Не мог вместо охоты Королевскую Рыбалку организовать…»
За счет своей громадной массы мой Адлер не обращал внимания на мелкие препятствия на своем пути, а потому мы с маху вломились в довольно густой орешник, потом — не менее густой лозняк, а затем бешенным галопом прорвались сквозь частый молодой ельник. В результате всех этих маневров, от души обматерить немецкого Орла мне удалось только предварительно отплевавшись от набившегося в рот мусора.
— Ах ты ж… и…… твою… в перехлест через забор!..! Гнида…, тварь…!
Высказавшись таким образом, я дотянулся до хлыста и вытянул переполненного наслаждением от вольной скачки Адлера поперек хребта. Лучше бы я этого не делал! Чуть повернув голову, четвероногий фашист укоризненно глянул на меня влажным коричневым глазом, секунду что-то посоображал а потом… Потом эта скотина пришла к выводу, что я не доволен набранной скоростью и желаю двигаться еще быстрее. Он утвердительно ржанул, и мне показалось, что мы таки преодолели звуковой барьер!..
— Стой! Стой, скотина! Убью на х..! — орал я на языке родных осин, а мимо нас со страшной скоростью проносились купы деревьев, какие-то подозрительные заболоченные луговины, кусты…
Пару раз я вроде видел даже постройки неясного назначения, но кто там живет и живет ли вообще, разбирать не успевал. В ушах свистал ветер и конь по имени Адлер уже, кажется, не бежал, а прямо-таки летел вперед, точно пущенная из могучего лука стрела. У меня потемнело в глазах…
Скачка окончилась для меня неожиданно и весьма болезненно. Только что еще был в седле, отчаянно пытаясь удержать равновесие, и вдруг — удар! — и я уже летел к неумолимо приближающейся земле…
— А, б…, с-с-сука! — кажется, в ноге что-то хрустнуло. — Ну, и чего ты, б… непарнокопытная на меня уставился? Му… подкованный!..
Адлер, почувствовав потерю груза-седока, по инерции пробежал еще несколько шагов, остановился, оглянулся, состроил на морде задумчивое выражение и мелкими шажками двинулся ко мне. Подойдя, он ткнулся губами в мое плечо и вопросительно посмотрел, словно хотел спросить: «Ну, хозяин, я хорошо бежал?»
— Да уж куда лучше! Балда!
Я принялся ощупывать себя на предмет определения количества и степени тяжести полученных повреждений. Так, ребра, вроде целы, голова — тоже, руки… А вот в ноге точно, что-то хрустнуло. Во всяком случае, встать я еще кое-как могу, а вот опираться на поврежденную конечность — никак. Увольте. Боль такая, словно нож вбивают… Хотя, вроде, не перелом. Впрочем, вывих — тоже не подарок. Нечего так, сука, поохотился…
— Ваше величество, вы живы?
Ингеборга? Очень вовремя, честное слово. А чего это она выглядит так, словно по ней трактор проехал? Что это: кто-то решил попробовать комиссар… тьфу! — то есть королевского тела?! Так я, хоть и временно одноногий могу тут любому любителю сладенького враз растолковать, насколько он был неправ!..
— Что с вами случилось, ваше величество? Кто посмел напасть на вас?
Она лукаво улыбнулась:
— Вы, ваше величество, — улыбка становится шире. — Когда я увидела, как вы несетесь на меня, словно перед вами не слабая, беззащитная женщина, а отряд сарацин, и тем более, когда поняла, что уйти от вас мне не удастся… Что мне оставалось? Только упасть с седла вбок — в сторону от вашей бешеной скачки. К счастью для меня, я упала на кусты, что смягчили мое падение. Но, к несчастью для моего платья, это оказались кусты ежевики…
Бли-и-ин! Во, стыдоба-то!..
Датчанка-француженка подошла ко мне:
— Я вижу, что ваш конь понес, — она снова усмехнулась, — и только вы с вашим несравненным умением, приобретенным в Святой Земле, могли укротить взбесившееся животное, почти не пострадав при этом сами. Но вот моей кобылке, кажется, уже ничто не поможет…
Только тут я разглядел, что чуть в стороне лежит на боку изящная лошадка… вернее то, что не так давно было изящной лошадкой. После того, как по ней промчался неуправляемый реактивный снаряд по имени Адлер, это уже даже не сырье для колбасной фабрики, а так — ошметки какие-то…
— Ваше величество, мне крайне неловко…
Она пренебрежительно махнула рукой:
— Пустяки! Это была ваша лошадь, и вы вольны поступать с ней так, как вам заблагорассудится. Ну, а что касается моей одежды, — ее лицо снова озаряется улыбкой, на сей раз — кокетливой, — то, надеюсь, король Англии подарит мне новое платье, на замену…
Господи! Да хоть два! Три! Сколько скажет — столько и подарю!
А Ингеборга уже опустилась на колени и рассматривает мою пострадавшую ногу.
— Вывих, — сообщила она мне результат осмотра. — Просто вывих.
Ну, это я и сам догадался. Перелома я не нащупал, а вывих — мура! Жаль, что некому вправить…
И в этот момент хлынул дождь. Веселый и дружный весенний ливень. Тяжелые капли забарабанили по земле, по веткам ближних кустов и дальних деревьев…
— Ах! — Ингеборга метнулась, было, к останкам своего транспортного средства, но остановилась и встала с растерянным видом…
— Ваше величество! Возьмите мой плащ! Он приторочен к седлу этого мастодонта…
Экс-королева Франции недоверчиво приблизилась к Адлеру и осторожно сняла с седла тючок. Развернула его…
— Ваше величество! Я не могу надеть ЭТО!..
Чего еще? Это мой «ночной халат», который я прихватил с собой на тот случай, если вдруг станет холодно. Он горностаями подбит…
— Одевайте, говорю я вам! Да что же это такое?!
С трудом поднявшись и удерживая равновесие на одной ноге, я закутал свою спутницу в плащ. Ингеборга подчинилась, но недоверчиво покачала головой, а затем решительно подставила мне свое укутанное в горностаев плечо:
— Обопрись! — скомандовала она. — Видишь, — короткий взмах руки, — стог сена. Там мы и переждем дождь…
Стараясь не очень нагружать свой живой костыль, я захромал в указанном направлении. Чертов Адлер, подумав, двинулся за нами…
До стога мы добрались не скоро, так что я успел промокнуть до нитки, да и королеве тоже досталось по самое, по не балуй. Зарывшись в сено, мы невольно прижались друг к другу, в тщетной попытке хоть как-то согреться. Во, попали…
— Ты сказал, что Беренгарии грозит опасность, — произнесла вдруг Ингеборга, — но не сказал, какая.
Нашла о чем спросить. Вернее, когда спросить! Впрочем, если это отвлечет ее от холода, так и на здоровьице…
— Евреи сообщили, — проговорил я, клацая зубами, — что Ричарду зачем-то потребовались проводники, знающие Наварру. Нетрудно догадаться, на кой. Так что если матушка спряталась у себя в королевстве, то она выбрала неудачный момент: папа Ричард будет там месяца через два, а тогда…
Что «тогда» я договаривать не стал, но Ингеборга поняла. Она помолчала, затем глубоко вздохнула и произнесла:
— Ее нет в Наварре, но от этого никому не легче. Ричард на этом не остановится.
Она чуть понизила голос и с грустью проговорила:
— Раз уж он собрался отыскать ее — будь уверен, он будет искать не только в Наварре. Так что всем станет хуже. И особенно — тебе…
— Мне? С чего? Старушку, конечно, жаль — из-за меня ведь влипла…
— Из-за тебя, дружок, из-за тебя…
Она посмотрела на меня чуть ли не с сожалением, а потом вдруг спросила:
— Послушай, давно хотела узнать: кто ты? Ромей?
А «ромей» — это кто? Римлянин, что ли? И с чего она взяла, что я римлянин? А-а, знаю: слышала, как Энгельс называл меня «Ромейн». Вот и решила черти чего…
— Ага. Юлий Цезарь меня зовут…
Ингеборга засмеялась, как мне показалось — с облегчением:
— И тебя убили сенаторы?
Чего? А, да… Вроде там с этим Цезарем все как-то кисло закончилось…
— Не, отбился. Из лука их всех положил…
— Я почему-то так и подумала, что ты себя в обиду не дашь!
И с этими словами Ингеборга вдруг приподнялась, схватила меня за ногу и резко дернула, выворачивая стопу…
— Уй, б…!
— Ну, тебе легче?
Едрить! А ведь и правда, вправила мне ногу! Ну, королева, ну, мастер…
Я уже собирался поблагодарить франко-датчанку за столь своевременную медицинскую помощь, как вдруг меня словно громом ударило. А чего это Ингеборга со мной на «ты» вдруг перешла? Со мной «на ты» кто себе говорить позволяет? Ну, дядя Вилли, так ведь он — «дядя», да к тому же, кажется, полагает, что старше меня… Ну, иногда, в приватной, так сказать, обстановке, сбиваются на «ты» Энгельс и Маленький Джон. Так они со мной «на ты» общались, когда я еще самозванцем не был, вот у них иногда память прежних дней и дает себя знать… А еще кто? Только Маша, да и то — в постели… В постели?! Так это что же? Неужто воспылала? Эка!..
Королева влюбилась? В сибирского мужика? Вот это я крут! Погоди-ка… А если проверить? А запросто! В самом худом случае — ну, получу разок по морде…
Я обнял свою исцелительницу и прижался губами к ее губам. Мать моя! Вот это — да! Японский бог, а я уж думал, что в эти времена никто целоваться не умеет! Слушайте-ка, а губы у нее — это что-то! Тут она, пожалуй, и Маше сто очков вперед даст!..
Поцелуй затянулся на добрых три минуты, а потом… А потом все произошло именно так, как и должно происходить, когда красивая, достаточно молодая женщина оказывается в стогу, в горизонтальном положении, в обнимку с не старым еще мужиком средней агрессивности и нормальной ориентации…
— … Спасибо! — погладил я Ингеборгу по плечу. — Это было здорово!
Она ничего не ответила, лишь задумчиво лежала, глядя куда-то сквозь сено вверх. Господи, что же еще сказать-то? Да, кстати…
— Знаешь, я должен открыть тебе одну тайну… Только, пожалуйста, не перебивай меня, ладно?
Королева кивнула.
— Ты сказала, что визит Ричарда в Наварру опасен, в первую очередь, для меня. Так вот, если там нет Беренгарии, которая, откровенно говоря, здорово мне помогла своим признанием, то мне глубоко плевать и на Ричарда, и на Наварру. Потому что я, — тут я собрался с духом и выпалил, — никакой не сын Ричарда, и уж тем более — не сын Беренгарии! Я просто авантюрист, который воспользовался удобным моментом.
— Я знаю, — улыбнулась Ингеборга, и потянулась. — А ты не боишься говорить мне все это? Вдруг я проболтаюсь?
— Не, не боюсь. Ну, расскажешь ты об этом, и кто тебе поверит? Подумаешь, бывшая королева Франции… Постой, постой… А откуда ты знаешь, что я не сын Ричарда и Беренгарии?
— Ну-у… — Она повернулась ко мне, слегка коснулась моей щеки губами, а потом… — Кому же и знать, как не мне?..
— Чего-о?.. — Мысли в голове завертелись калейдоскопом… — Уж не хочешь ли ты сказать, что ты?..
— Беренгария Наваррская к твоим услугам, — она неожиданно хихикнула, — сыночек…
И потрепала меня по волосам…
Сколько себя помню, мне снились сны. И чаще они меня огорчали, чем радовали. А в последние годы, кажется, я и дни проводила в какой-то невеселой полудреме… Мессы, монастыри, чьи-то гостеприимные замки, похожие один на другой, лица, сливающиеся в неразличимый поток… Мечты о собственном аббатстве, утопающем в розах, больше похожие на грезу наяву, чем на реальные планы. И это я-то! Неужели это действительно я?! Я, которая верховодила младшими братьями и сестрами и вызывала у няньки серьезные опасения, возьмет ли меня вообще кто-нибудь замуж при таком сумасбродном поведении… Скажи мне кто-нибудь тогда, какой я стану, никогда бы не поверила. Удивительно, как я и сама за последние годы не заросла паутиной и не превратилась в статую в монастырской часовне!
И знаете, когда я окончательно проснулась от своего многолетнего забытья? Когда, шагая по дороге с паломниками, почти сразу же наступила ногой в коровью лепешку. Настоящую такую, весьма ароматную. Да уж, это вам не призрачные небесные розы… И я вдруг почувствовала, что вокруг — жизнь. Скажете, смешно? Возможно. Но с этого момента из треснувшей разом шелухи обид, молитв и покаяний вдруг вылезла на свет забияка Беренгуэлла, как любил называть меня отец. Вылезла, отряхнулась, топнула ногой, счищая прилипшие ошметки коровьего навоза, и пошла дальше.
Путешествие было весьма забавным. Конечно, я сглупила, не предупредив придворных, но они быстро все исправили. Что сказать — молодцы, даже не ожидала от них подобного. Хоть и понимаю, что сделали они это во многом не из-за меня, а, скорее, из-за себя. Но ведь могли бы, предположим, кинуться к Ричарду или, скорее, к Алиеноре, и, раскрыв мои планы, попытаться выслужиться? Могли бы. Терять-то им было особо нечего. А не кинулись. И, подозреваю, не пожалели.
Мы довольно быстро добрались до побережья. Я, правда, опасалась, что в большом порту нас легко обнаружат. Но все сложилось удачно — обосновались мы в маленькой деревеньке, жители которой занимались рыбной ловлей, а некоторые, особо отважные, пускались на своих суденышках через пролив. Вот и нам предстояло наутро отправиться в путь на нескольких посудинах покрупнее. Некоторые мои спутники заметно тревожились, но меня подобные поездки — после Кипра — как-то не волновали. Ну, море, ну и что? Бывают вещи и похуже. А я ждала встречи с Англией. Конечно, я задумывалась о том, что ждет меня дальше, но впервые в жизни не переживала по этому поводу. Что будет — то и будет, а там поглядим.
— Ах, ваше ве… ваше сиятельство, — причитали мои благородные дамы, — это ведь так опасно!
А вокруг пахло морем, солью и ветром. И ничего похожего на настоящую опасность не было и в помине. Вот прискачи сюда Ричард — вот это было бы опасно. Но само сознание того, что я, оказывается, могу его перехитрить, окрыляло меня, а возможная опасность лишь придавала сил.
До Англии мы и вправду добрались без приключений, чем наши кавалеры остались весьма разочарованы. Не думаю, что от них был бы какой-то толк, случись на море шторм — половина из них и так всю дорогу склонившись и перевесившись через борт. Но стоило им ступить на землю и отдышаться, как они тут же заявили, что если бы что, то они бы… ну, вы понимаете. Мы с дамами единодушно их поддержали, и уверили, что только благодаря их мужеству и отваге посмели пуститься в столь опасное путешествие. Но я была бы несправедлива к ним, если бы не сказала, что они и в самом деле проявили благородство и доблесть в полной мере. Но чуть позже — при осаде Скарборо. А пока мы довольно резво продвигались по английским дорогам, которые еще не успели размокнуть от подступающих осенних дождей.
Ну, что вам сказать об Англии — неплохое у меня королевство оказалось! А уж о принце Робере я столько всего наслушалась — хватило бы не на один рыцарский роман… Теперь вот еще поглядеть бы воочию, насколько хорош «сынок», и за державу можно быть спокойной.
Но увиделись мы не скоро. Хотя все сложилось таким образом, что лучшего и пожелать было нельзя, а ведь я ничего специально для этого не делала. Просто наш паломнический путь пролегал через Скарборо, и стоило нам только туда приехать, как оказалось, что именно тут и находится двор Его Высочества принца Робера. Сам «малыш», правда, отсутствовал по неотложным государственным делам — грабил где-то кого-то, — но и его окружение сумело поразить меня в полной мере. Это было ошеломляющее сочетание цыганского табора, бродячего цирка и бандитской шайки, приправленное некоторой долей аристократизма в лице супруги принца, дочери ноттингемского наместника леди Марион, и еще нескольких персонажей. И окружение это было крепко спаяно общей любовью и восхищением к моему дорогому «сыну». Что скрывать, я про себя втайне даже загордилась — мало про какого монарха отзывались столь восторженно, и при этом искренне. Поверьте, уж в этом я разбираюсь — правителей повидала немало.
Тоненькая и большеглазая валлийка — супруга моего «малютки» — оказалась удивительно милой девушкой. Она понравилась мне с первого взгляда и своей скромностью, и своей неожиданной ученостью, и любовью к Роберу, естественно. Конечно, ей не хватало изящества манер и всего того, что непременно приобрела бы, вырасти она при настоящем дворе, но… Поверьте, это даже было к лучшему. Манерам научиться можно и в семнадцать, а вот сохранить в себе искренность, поварившись в котле придворных интриг — вряд ли. Сама я в последние годы кривила душой ежечасно — из-за того, что так принято, из-за страха перед мужем и свекровью, да и от скуки или ради собственного развлечения. А здесь, прикрываясь чужим именем, я впервые разрешила себе быть самой собой, как дома, в Памплоне, и зажила настоящей жизнью. И — удивительное дело! — одновременно сама уже почти верила в то, что незнакомый мне человек, перед которым так преклонялись окружающие, и мне не совсем чужой. Этот неведомый проходимец и у меня почему-то с каждым днем вызывал все более теплые чувства, так что я и сама удивлялась. И даже беспокоилась, я не разрушаться ли эти чары с появлением, собственно, самого самозванца… Но пока у меня хватало и других проблем.
Во-первых, сторонники моего любезного деверя принца Джона, носившего в семье весьма меткое прозвище Слизняк, принялись за осаду Скарборо. Да с таким усердием, что всем паломникам не только не удалось продолжить свой путь к славной деве Эверильде, но и со всем религиозным усердием пришлось приняться за рытье рвов и свершение других важных дел, включая даже оборону города с оружием в руках.
Во-вторых, провидение, видимо, решило вознаградить меня за годы, проведенные в одиночестве, и вознаградило столь щедро, что у меня едва хватило сил эти дары принять. Счастье и любовь явились ко мне в лице самого занимательного из всех персонажей этой истории. Представьте себе монаха, столь толстого, что он, казалось, вот-вот лопнет от теснившегося под кожей жира. На круглом лоснящемся лице хитро поблескивали окруженные трогательными девичьими ресницами голубые глазки, курносый мясистый нос отливал краснотой, переходящей на щеки, а маленький ротик способен был вливать в себя столь огромные порции вина, эля и браги, от которых обычный человек скончался бы, не сходя с места. А этот бодрячок лишь становился болтливее и деятельнее, чем раньше. Говорун он был первоклассный, и умел повести разговор столь велеречиво, что через некоторое время собеседник переставал замечать, а какую, собственно, околесицу несет этот беглый монах. А то, что он беглый монах, сомнению не подлежало. Он, как заправский проповедник, лихо сыпал цитатами из Библии и Евангелия к месту и не к месту, а некоторые высказывания, по-моему, сочинял сам тут же, на месте, но делал это с таким апломбом, что ни у кого не оставалось сомнений в его великой учености. Носил он замызганную до невероятности рясу, а поверх нее — все, что заблагорассудится, вплоть до доспехов, если находились способные прикрыть столь могучие телеса. Из головных уборов более всего он уважал епископскую митру, страшно даже подумать, каким образом к нему попавшую. А так как митра была ему слегка маловата, то он сдвигал ее набок, что придавало ему вид весьма потешный и залихватский. Прибавьте к этому прозвание Адипатус, которым он предпочитал именоваться со всей серьезностью, и должность Примаса Англии, в которую, подозреваю, он сам себя, ничтоже не сумняшеся, и рукоположил, и вы получите портрет человека, воспылавшего ко мне страстной любовью. Очень сожалею, что этот представитель рода человеческого не был представлен папе Селесту. Думаею, он стал бы вполне достойным кардиналом и уж точно внес бы некоторое оживление в папскую курию. Ну, во всяком случае, надеюсь, наконец-то получил бы головной убор по размеру.
Чувство накрыло святого отца, по всей видимости, в тот миг, когда он увидел меня вместе с моими дамами на улице неожиданно попавшего в осаду Скарборо и выразил сожаление, что пять столь прекрасных молодых женщин не вносят свою лепту в оборону города. Из слов, которыми была выражена эта мысль, рискну повторить лишь три: «какого?!», «кобылы!» и «рвы!». Мои дамы чуть не попадали в обморок, но нам с достопочтенным примасом все же удалось прийти к компромиссу. Я справедливо посчитала, что я, как и мои дамы, принесем больше пользы в уходе за больными и ранеными, которые, рано или поздно, как подсказывал мне опыт, неизбежно появляются в осажденном городе. И предложила ему мои услуги. И очень вовремя — потому как этим вопросом, в отличие от противоосадных мер, никто всерьез еще не озаботился. Достопочтенный архиепископ принял мое предложение о помощи, и принял его так близко к сердцу, что в тот же вечер явился ко мне с вырванным под корень розовым кустом. Он долго рассуждал о любви небесной и земной, а также туманно намекал на сложности жизни лиц, носящих духовный сан и вынужденных окормлять неразумную паству. При этом он шумно вздыхал, то краснел, то бледнел, и пытался то и дело без нужды взять меня за руку, и так меня этим растрогал, что я чуть не разрыдалась от столь умилительного проявления нежных чувств к моей скромной персоне.
Подобные беседы он порывался вести со мной каждый вечер. Но все же частенько мне удавалось их избегать. И во многом благодаря тому, что в качестве врачевательницы мне удалось не только быть представленной милой Марион, но даже с ней подружиться. Это было просто восхитительное чувство, потому что за всю мою взрослую жизнь мне, а не моему титулу, наследству или приданному, другом хотел быть только Юсуф. Но общение с моим дорогим другом сводилось к очень редким встречам, и чаще заключалось в переписке. Правда, те послания, о которых все же становилось известно моему любезному супругу, доводили Ричарда до бешенства, что меня весьма радовало. Муж не понимал, о чем может со мной разговаривать человек, внимания и дружбы которого он сам так долго и упорно добивался. А я не считала нужным ему эти причины объяснять и продолжала переписку, которую муж запретить мне не мог, потому что боялся в глазах Юсуфа выглядеть не столь прекрасным рыцарем, коим сам себя воображал. Но даже самый частый обмен письмами не мог заменить настоящего искреннего общения, в котором я так нуждалась. А вот теперь у меня такая подруга была. У меня — а не у несчастной Беренгарии, королевы Англии… и прочая и прочая.
Временами я вообще забывала, кто я такая на самом деле. Мне нравилось быть Беатрис. Это было настоящее приключение! Это была СВОБОДА!!! Казалось, с отъездом из Франции я сбросила не только ненужные мне регалии, но и десяток лет как минимум. И чувствовала себя не брошенной женой, о которой никто и не вспоминал, а… ой, да кем только я себя ни чувствовала! Всем, кем хотела. И это было упоительное состояние. Помниться, когда я была маленькой, то хотела стать морским разбойником. Ну не принцессой же, ведь я ею была, и ничего особенного в этом не видела. Быть отважным морским разбойником было куда интереснее! А еще я хотела стать танцовщицей в бродячем цирке, а еще — лечить лошадей. А сейчас, находясь в Скарборо, я не была так уверена, что всего этого, да и чего угодно другого со мной никогда не случиться. Кто знает? Ведь многое уже случилось. Ну, во всяком случае, лошадей, разбойников и цирка вокруг было предостаточно.
И тут, наконец, надо упомянуть о третьей причине моих личных тревог — о графе Солсбери, единственном хоть сколько-нибудь знатном человеке среди всех остальных. Но мы с ним никогда прежде не встречались, поэтому опасности он для меня не представлял. Вернее, я так думала, что не представлял. Это был всем известный бастард моего неутомимого свекра, короля Генриха, которого я тоже ни разу не видела, но о похождениях которого была весьма наслышана. А кто о них не был наслышан, если подумать? Да вся Европа была в курсе. Детей Генрих наплодил столько, что и не сосчитаешь. И это без учета восьми законных отпрысков! И Солсбери этим умением явно пошел в отца. Так что беда пришла, как говорится, откуда не ждали. Граф не стал тратить время на какие-то там ухаживания, хоть с розами, хоть без, а вместо этого просто попытался зажать меня в укромном углу чуть ли ни при первом же знакомстве. Деваться мне было некуда, а отпора граф не ожидал. Видимо, ему в голову не приходило, что ему кто-то может отказать. Так что, в результате нашей встречи некоторое время граф ходил несколько несвойственной ему семенящей походкой — потому как мое колено своей цели достигло. Но, надо признать, Солсбери оказался не из обидчивых, и, не затаив зла, в дальнейшем неоднократно предпринимал прямодушные попытки снова взять меня штурмом. Но теперь это было не так просто — я все больше времени находилась вместе с Марион, которая, сама того не подозревая, снова меня выручала. Ведь при ней Солсбери руки распускать не смел. Облизывался как кот на сметану, но в руках себя все-таки держал. А тут еще душечка Марион пообещала сделать меня своей придворной дамой. И мне, не смотря на очевидную комичность ситуации, это было приятно. Все-таки она и вправду хорошая. И такая трогательная… Да и Солсбери с отцом Адипатусом затруднительно будет до меня добраться.
А вообще жить под чужим именем, но наконец-то так, как хочешь, было прекрасно! С каждым днем я чувствовала себя все лучше и лучше, и все мои прежние неприятности, вся моя жизнь казались чем-то далеким, а подчас и просто-напросто выдуманным, ненастоящим. И не только мне наше новое житье-бытье шло на пользу: мои придворные тоже будто бы отряхнули с себя вековую пыль и зажили наконец-то настоящей жизнью. Удивительно, но рытье рвов и уход за ранеными не только не утомили их, но как будто впервые придали их существованию смысл. Наверное, для внимательного взгляда мы напоминали бы узников, вырвавшихся из многолетнего заточения, но подобного взгляда бросить было некому — это может показаться невероятным, но вокруг нас не было ни одного человека, кто имел бы хоть какое-нибудь понятие о том, кто мы такие. И это воистину было подарком судьбы. Потому что иначе, найдись тут хоть кто-нибудь, знавший меня, это перестало бы быть приключением. А я к тому времени уже поняла, что готова расстаться даже с не так уж нужной мне короной, но вот с ощущением свободы — ни за что. И прекращать изображать из себя леди де Леоне по собственной воле не собиралась. А угрозы, которая бы заставила меня это сделать, пока не наблюдалось.
Конечно, я не могла не думать о том, что может случиться, если братец Джон одержит верх, и всей душой надеялась, что этого не произойдет. Ведь тогда бы мне действительно пришлось весьма несладко. Хотя… я уже приходила к мысли, что даже если так, то оно того стоило! Да и вариантов было всего два — или посадят в какой-нибудь монастырь под замок, или отправят на небеса. Но сейчас я как никогда поняла, что туда совсем не тороплюсь. А потому решила не переживать раньше времени и положиться на судьбу.
И все кончилось хорошо. Вовремя подоспевший принц Робер не только отстоял Скарборо, но и весьма основательно разобрался с принцем Джоном. И, как вы можете догадаться, такому повороту событий я была весьма рада. Еще больше я обрадовалась предстоящему свиданию со столь неожиданно обретенным сыном. И эта встреча превзошла все надежды, которые я только могла питать…
Мы встретились запросто, в покоях принцессы Марион, которая не скрывала своей радости по поводу возвращения горячо любимого мужа. Муж этот оказался весьма пригож лицом, довольно статен, вот только годков ему было явно больше, чем могло бы исполниться моему сыну. Будь он у меня, конечно. И порядочно больше. И Ричарду в сыновья он тоже вряд ли годился, хотя тут я не могла утверждать наверняка. Кто знает, может быть, это результат приключения моего супруга в годы ранней юности? Но очевидного сходства между ними не было, да и можно ли считать внешнее сходство серьезным аргументом в вопросе престолонаследия… Не уверена.
При первой встрече я дала бы ему лет двадцать пять, а в дальнейшем, рассмотрев его как следует, при дневном свете, и познакомившись поближе — и все тридцать. Большинство же к нему, кажется, и не приглядывалось — вот в чем преимущество королевской власти. Сказано — принц, значит, принц. Сказано — молодой, значит молодой. Арифметическими подсчетами никто не утруждался. А если и утруждались, то про себя. Они просто приняли эту мысль без раздумий, и чем больше я общалась с Робером, тем больше понимала — почему это именно так произошло. Он, при всей его странности и непохожести на других принцев и королей, а, может быть, именно и поэтому, был, пожалуй, лучшим из христианских правителей. И то, что многие принимали его чуть ли не за юношу — не так уж удивительно, ведь он не только молодо выглядел, но и тщательно брил усы и бороду. А так как был от природы светловолос, то даже отросшая щетина в глаза не бросалась. Но я-то зрелого мужчину, как бы хорошо он ни выглядел, с юношей не спутаю. Другое дело, что большинство из известных мне мужчин не обременяют себя уходом за собой. А вот Робер, по рассказам Марион, мылся чуть ли не каждый день, и, подозреваю, чистил зубы — настолько его улыбка была белоснежной, особенно по сравнению с окружающими его друзьями. Руки его были ухоженными, но не изнеженными. И в довершение всего, от него приятно пахло, а это уж вообще редкость в здешних, и не только здешних, краях. Так что первое, что мне пришло в голову — он вырос на Востоке. Единственное, что не совпадало с принятым на Востоке обычаем — это бритье. Он всегда был чисто выбрит, как римлянин. Вот только сомневаюсь, что он прибыл к нам прямиком из Римской империи, потому что тогда бы он точно выглядел куда старше… Но кто он такой? Откуда? Кто его родители? Этого я понять не могла, как ни старалась. Хотя многие годы, оставаясь в тени, я терпеливо наблюдала за людьми и смела думать, что научилась неплохо разбираться в человеческой природе. Но здесь для меня таилась неразрешимая загадка…
Чем ближе я его узнавала, тем яснее становилось, что Робер не имеет никакого понятия ни о современном государственном устройстве, ни о происхождении знатнейших родов, ни о взаимоотношении между ныне царствующими монархами, ни о геральдике… Не говоря уж о том, как должен вести себя наследник престола. Он был воспитан не так, как принято в аристократических семьях — в любом из тех государств, где я бывала, и в традициях которых я разбиралась. Поэтому следующим моим предположением было то, что он — византиец. В таком случае восточные манеры и привычка к бритью могли быть вполне объяснимы. А о самой Византии я знала, пожалуй, меньше всего. Но оказалось, что и это неверно. Даже мои скромные познания об этой стране превосходили его в десятки раз, а ведь я в Византии не бывала ни дня. А когда я поняла, что он не знает ни латынь, ни греческий, то с мыслью о неведомо как попавшем к нам византийце пришлось распрощаться окончательно. Вообще с языками ситуация обстояла весьма странно. Мы говорили с ним на местном наречии, и говорили вполне свободно, как говорят люди, если для обоих это язык — не родной. Мы не замечали чужих ошибок с той же легкостью, как и собственных. Я выучилась говорить по-английски еще в Палестине, общаясь с выходцами из этих мест, и выучилась скорее от безделья. Надо же было чем-то занимать голову… А вот его по-английски научили говорить, уже, видимо, здесь — потому что владел он им не вполне уверенно, а, значит, знал недавно.
С каждым днем становилось очевиднее, что он вообще не знает и малой части того, что знает любой современный человек. А если что и знает, то будто с чужих слов. Где, в каком уединенном месте он должен был воспитываться, чтобы вырасти столь необразованным? Не на Востоке, не в Византии, ни в одном из королевств Европы… И уж совершенно точно ни при одном, даже самом заморском королевском дворе. Нет, он не был глупым, отнюдь. Наоборот, он обладал столь цепким практическим умом и хваткой, что это навело меня на мысль — а уж не из простолюдинов ли он, волей случая вознесенный на вершину власти? Но стоило лишь раз посмотреть на то, как он командует людьми и как держится, становилось ясно, что гнуть спину перед кем бы то ни было, он не привык. В нем было то ощущение свободы и чувство справедливости, которого вряд ли найдешь в человеке неблагородном.
И вот все это у меня в голове никак не складывалось в четкую картину. Я просто не могла постигнуть, кто он, и от этого мое любопытство только сильнее разгоралось. В голову лезли самые невероятные предположения, но все они были до того нелепы, что о них даже и не стоило бы говорить. Ведь не похитили же его в младенчестве из неизвестной мне королевской семьи заморские разбойники, не увезли его на свой уединенный остров и не воспитали там в отдалении от цивилизации, рассказывая изредка о том, что творится на белом свете, прививая правила ухода за собой времен Римской Империи и обучая мастерски стрелять из лука? Но вот чего на этом острове не было, так это, по всей видимости, лошадей. Да не в Исландии же он вырос, в конце-то концов!? Слышала я, что лошади там — редкость. Потому что то, как он сидел в седле… Это словами не передать! Сначала-то я подумала, что это он специально так вцепляется в лошадь и делает все, чтобы двигаться не вместе с ней, а вопреки, что это какая-то особая манера езды. Но хватило и пары дней, чтобы понять, что он просто-напросто не умеет ездить на лошади, да что там… даже их побаивается!
Но что меня поразило еще больше, так это то, как он обращался с Марион. Я повидала много семей, как счастливых, так и несчастливых, но вот семью, в которой жене позволялось столь много, видела впервые. И окончательно сразило меня то, что он не только действительно разговаривал с женщинами, но и на самом деле слушал, что они ему отвечают. Все с возрастающим удивлением я отмечала, что он не только прислушивается к моим советам, но и открыто их у меня просит. И в такие минуты мне казалось, что он даже не с выдуманного мною острова к нам приплыл, а просто взял, да и упал с Луны. Это бы объяснило все. Ну, если бы было правдой, конечно. А так — мне оставалось только теряться в догадках.
Мы могли говорить часами, и не наговориться, но это ни на шаг не приближало меня к ответу на вопрос — кто он такой? Иногда у меня самой вдруг возникало желание все ему о себе рассказать, но всегда что-то этому мешало. Да и кто знает, нужно ли было здесь торопиться? Такой козырь лучше держать в рукаве до особого случая. Правда, как оказалось, Роберу не было нужды в моих признаниях — долгое время он принимал меня за королеву Франции, несчастную Ингеборгу, которую наш добрый король Филипп выставил из своего дворца чуть ли не на следующий день после свадьбы. Что поделаешь, ему, как и моему супругу, больше по нраву были мальчики, да и друг к другу они долгое время питали весьма нежные чувства, пока не поссорились, как это время от времени случается между королями. Так что, если подумать, Робер не так уж и ошибся, принимая жену одного мерзавца за жену другого. А уж как он был счастлив, что «разоблачил» меня! Ну не могла же я омрачать ему эту радость… И опять ничего не сказала. К тому же мне очень не нравилось то, что затевал Ричард, и я стала опасаться каким-нибудь ненужным словом еще больше ухудшить ситуацию. Так что продолжала молчать.
Огромной неожиданностью для меня явилось появление Бен Маймуна, которого я уже и не надеялась когда-нибудь встретить. Много часов провели мы с ним, говоря о прошлом, вспоминая его дорогого повелителя, моего доброго друга Юсуфа. Старый лекарь словно протянул ниточку из прошлых счастливых времен в нынешние, и я уже и подумать не могла, а что бы было, останься я в монастыре! Как много я упустила в этой жизни, так много, что всего и не сосчитаешь. Но то, что я еще смогу от жизни взять, я никому не уступлю, в этом я теперь уверена. А аббатство, увитое розами, подождет своего часа…
И теперь следовало заняться более земными делами. Если я хоть чем-то смогу помочь Роберу, я ему помогу. Потому что Англия, да и любая другая страна заслуживают такого государя. А уж когда он поставил на место старую Алиенору, я поняла, что за страну под властью Робера точно можно не беспокоиться. И могущественная королева, которую я всегда так боялась, вдруг показалась мне просто одинокой дряхлой старухой, какой она на самом деле и была… А ведь раньше я этого не замечала. Но если в случае с Робером все не видят очевидного из-за того, что восхищаются этим человеком, то я свою свекровь просто боялась. А теперь вдруг поняла, что зря. Интересную подробность о русичах я, конечно, запомнила, но вот помогла она мне мало. Разве что переместила мой выдуманный остров к северу.
Но огромную глупость я все же совершила. А именно — предложила устроить охоту. Я так соскучилась по подобным развлечениям, что на миг забыла, насколько непростые отношения у нашего дорогого принца с лошадьми. А когда спохватилась, уже было поздно, приготовления к охоте шли полным ходом. Когда я увидела, какого коня выбрал себе принц Робер, то чуть не лишилась чувств, хотя обычно за мной такое не водится. И все мои самые худшие опасения оправдались: этот огромный черный конь вдруг понес, да так резво, что я и не чаяла уже увидеть Робера живым. Раздумывать было некогда — судя по тому, что никто не отправился следом за ним, все вокруг подумали, что так и надо, и что это сам принц решил в гордом одиночестве понестись бешеным галопом, сметая все на своем пути. Вот до чего доводит слепое преклонение перед авторитетом, хотя нам, королевским династиям, оно, конечно, на пользу. Ну, чаще всего… Но явно не в этом случае. Так что я пришпорила свою кобылку и поспешила за ним. А придворные ко мне, кажется, так и не присоединились. Выяснять причины их нерешительности мне было некогда — с дикими криками, в которых мне слышался ужас, а вовсе не геройство, мой дорогой «сын» уносился все дальше на своем дьявольском скакуне…
Робер остался жив, только вывихнул ногу, которую я ему тут же и вправила. А вот теперь думаю, а не зря ли я так поторопилась? Потому что дальше случилось то, что помогло мне наконец-то понять нянюшкино выражение: «бес попутал». И попутал он нас основательно, теперь бы распутать… А я и двух слов связать не могла — так растерялась от обрушившихся на меня чувств… Нет, он точно с Луны!.. И вот лежала я на королевской мантии в стогу и думала — ну, конечно, когда ко мне вернулась способность думать! — а с чего это он вдруг стал со мной столь откровенным? Надоело притворяться? Его признание нисколько не приблизило меня к разгадке, но дало почувствовать, что мы теперь связаны куда крепче, чем раньше. Вот только к чему это приведет? Ведь неожиданно для самой себя, я тоже проговорилась, кто я на самом деле. Должно быть, решила совершить все глупости разом, в один день. Но в тот момент мне показалось ненужным продолжать затянувшуюся игру. А, может, и правда, настало время?
Вот его-то я удивила. Выражение его лица стало таким, что только мое воспитание не позволило мне расхохотаться. Вместо этого встала, отряхнула королевскую мантию, которую он упорно принимал за что-то вроде обычного сюрко или дорожного плаща, и которой увенчал меня, сам не понимая того, что творит, и принялась собираться. Пора было отправляться назад, пока нас тут не застали. Или придворные решили не мешать его высочеству? Что ж, и это понятно. Но нельзя было забывать, что ситуация может непредсказуемо измениться, и продолжим ли мы делать вид, что я — Беатрис, неизвестно. Так что уж чего-чего, а древнегреческих трагедий нам явно не нужно. Он, кажется, тоже это понял, хотя я и не уверена, что Робер слышал о несчастном прогневавшем богов Эдипе. Понял, и, прихрамывая, направился к мирно пасущемуся поблизости верному коню. Как бы то ни было, но что между нами произошло, между нами и останется. Хотя при том, что против меня и моей родной Наварры замыслил Ричард, нам надо быть еще более осторожными, чем всегда. А вот «королева-мать Беренгария» очень даже может сыграть свою роль. И раскрыть свое имя, почему бы и нет? Окружающие без сомнений и вопросов примут и это — я уже не сомневалась. Ну, Бен Маймун улыбнется, разве… Так что — вперед! Но только уж на этот раз править конем буду я…
В лагерь мы приехали все втроем — я, Беренгария и Адлер. Собственно говоря, приехали только мы с дамой, а Адлер пришел сам и привез нас. Королева-мать сидела передо мной с отсутствующим видом, хотя все трое точно знали, КТО управляет немецко-фашистской лошадью. Беренгария очень точно определила мои таланты в конном спорте:
— Если бы ты умел управлять конем так же, как и людьми, то был бы величайшим наездником на свете, — произнесла она, аккуратно вынув поводья у меня из рук, — а если бы ты управлял людьми также, как конем — тебя бы повесили и уже давно.
Спорить с этим было сложно, так что я безропотно уступил ей бразды правления битюгом. Что положительно сказалось на скорости поездки и точности попадания в пункт назначения…
…Уже при подъезде к лагерю до нас долетел гул возбужденных голосов, прорезаемый яростным басовым дуэтом. Замполит Тук орал:
— Коли с королем Робером случилось что — прокляну! Анафеме придам! От церкви отлучу! Как псы поганые подохнете, и не видать вам освященной земли!..
— И быстро подохнете! — ревел Маленький Джон. — Kolites», urody: кто у ентой суки заморской деньги взял?! Да я за прынца щас всех porvu, naher!..
Солдаты кричали в том смысле, что Джон прав, и что они сейчас всех… особенно — благородных, потому как доверия им — ни на грош!
— Один был верный!.. Энгельрик!.. А его нет!.. Подстроили!..
Я соскочил с коня, осторожно совлек с седла прекрасную наездницу и поставил ее на твердую землю:
— Вот, матушка, мы и добрались…
И раздвинув плечом собравшихся вокруг сподвижников и соратников, провозгласил:
— Друзья! Позвольте мне представить вам мою мать — королеву Беренгарию Наваррскую.
Над лагерем повисла тишина, а потом:
— Матушка!.. Светлая!.. Сыскалась!.. Уж и не чаяли!.. — и, заглушая все, общий крик-выдох, — Дождались!..
…«Маменька» замечательно вписалась в мое окружение. Причем, перемена ее статуса сразу расставила все точки над «и» в ухаживаниях и замполита Адипатуса, и графа Солсбери. Оба сразу же отвалили в сторонку, от греха подальше, дабы не искушать судьбу. Дядя Вилли, правда, очень сокрушался, что не узнал «любезную сестру» сразу же по ее прибытию…
— …Вот только потому, что я ни разу не видел вас, моя царственная сестра, — виновато гудел он, склонив голову, — а был знаком с вами исключительно по рассказам в посланиях моего брата, я и не узнал вас сразу. Верите ли, но, по словам Ричарда, вы представлялись мне совершенно иной…
— Охотно верю, любезный братец, охотно, — улыбка у Беренгарии вышла весьма ехидной. — Ричард не особенно приглядывался ко мне… после известных вам событий, приведших к рождению моего дорогого Робера…
С этими словами королева-мать величественно удалилась. Длинный Меч плотоядно взглянул ей вслед и тихонечко пробурчал:
— Еще бы… Он к бабам… прости, племянник, но твой отец на баб всегда смотрел как на охотничью добычу. Поймал — и ладно, можно забывать… А вот с матерью твоей он явно просчитался… Хотя и не гоже говорить такое про своего сюзерена, но порядочного дурака Ричард свалял! Такую женщину проглядел!..
…Спасая мою репутацию великого наездника, Беренгария всем рассказала, что ее лошадь понесла, а я, заметив непорядок, погнался за ней, настиг, пересадил к себе в седло и попытался остановить обезумевшую скотину. Результатом стало легкое повреждение ноги и преждевременная кончина лошади под дамским седлом. В эту жуткую, леденящую кровь историю поверили все, за исключением Энгельса, который достаточно четко представлял себе мои возможности в верховой езде. Слушая рассказ королевы-матери, он недоверчиво покачивал головой, и вид имел самый что ни на есть удивленный.
Уже потом, один на один, он попытался вытрясти из меня правду. Я сообщил ему, что его уроки верховой езды не прошли для меня даром, и что в случае особой необходимости я еще и не так могу…
— …Знаешь, Ромейн, — Энгельрик задумчиво почесал в затылке, — а ведь похоже на правду. Я вот сам уже сколько раз замечал: одно дело рубишься на учебном поле и совсем другое — в бою. Там выжить надо, вот и изгибаешься так, как для тренировочного поединка ni v zhist не согнешься… Значит, скоро тебе совсем просто станет верхом ездить, — заключил он. — Привыкнешь…
…Королева-мать оказалась дамой, исключительно приятной во всех отношениях. Она не лезла в управление страной, не обременяла меня бесконечными советами, не демонстрировала своей власти моим друзьям-товарищам и почти не требовала материальных затрат. Собственно говоря, единственным советом, полученным от нее, было: не давать свою королевскую мантию кому попало — не так поймут!
А личных просьб у нее оказалось всего три:
— Я очень прошу тебя, Робер, — сыном она называла меня только на людях, — я очень прошу тебя лично проследить, чтобы твои люди не обидели Жозефу. Поверь: девочка заслуживает доброго мужа и хорошей семьи…
Я поклялся, что Маркс либо в самые кратчайшие сроки сделает ее служанке предложение, либо навсегда оставит девчонку в покое. Она улыбнулась и продолжала:
— Еще хочу тебя спросить: ты поможешь моему брату — королю Наварры, если Ричард пойдет на него войной?
— А какую помощь ты считаешь необходимой? Деньгами — хоть сейчас, войсками — ни за что. У меня их и так не богато. Зато могу сам высадиться во Франции… э-э-э… в Нормандии, и сделать так, чтобы папе Дику стало не до Наварры. Хочешь?..
Беренгария задумчиво покачала головой:
— Знаешь, вот чего уж я не хочу, так это чтобы ты сражался с Ричардом, — проговорила она.
Наверное, она ждала какого-то ответа, но что отвечать я не знал, а потому промолчал. Вдруг она шагнула назад, низко опустила голову и, глядя куда-то в район своих коленей, тихо произнесла:
— Ты — мой единственный друг. Тебя всегда окружали соратники, товарищи, друзья, а потому тебе не понять, как может быть страшно за своего единственного друга и защитника. Но поверь мне на слово, — она задумалась, подбирая аргументы. — Менее всего я готова к тому, чтобы ты рисковал жизнью. Даже ради меня, не то, что ради моего брата…
Мне стало ее так пронзительно жаль, что я, наплевав на все опасности такого поступка, просто обнял ее, прижал к себе и нежно погладил по волосам:
— Не бойся, малыш. Пока я жив — а жить я собираюсь долго! — тебя никто не то, что тронуть — плохо посмотреть на тебя не посмеет! Без риска испортить себе здоровье навсегда! И остаток жизни…
Она замерла в моих руках, потом подняла на меня глаза и прошептала:
— Обещай, что не объявишь войны Ричарду без крайней на то нужды!
Я посмотрел в ее встревоженное лицо, в ее огромные глаза, в которых читалась нешуточная тревога… Очень жаль, что она думает, будто меня легко убить, но женщину не переспоришь, и ни в чем не убедишь… Как говорится… то есть — как будут говорить: «С женщинами и телевизором спорить бессмысленно».
— Клянусь!
Как же она Ричарда боится!.. Вот же — козел! Так свою жену запугать! Скотина мелкотравчатая!.. Впрочем, зря ты так сделал, честно тебе скажу. Теперь это — МОЯ ЖЕНЩИНА! А что бывает с теми, кто обижает моих женщин — скоро узнаешь. В этом я тоже клянусь…
…Так. Значит, раз воевать мне не разрешают — мы и не будем. Хорошо, если имеешь дело с женщинами: они не умеют точно излагать свои требования. Вот, например. Скажет вам ваша женщина: «Хочу Луну!». Можете смело принимать на себя соответствующие обязательства и торговаться о форме и способах оплаты. Она же не уточняла, какую луну она просит, так что сойдет все: от золотого кулончика полумесяцем до глобуса лунной поверхности. И не придерется…
…С папой Диком не надо воевать. Папу Дика надо валить. Тупо и примитивно. Стрелой я в него метров с двухсот гарантированно попаду. Правда, рана может быть не смертельной… А вот интересно: если соединить усилия придворного алхимика сэра Годгифсона и главврача Центральной Тауэрской Больницы бен Маймуна — хороший яд получится? Такой, чтобы на наконечник можно было нанести, и чтобы не утерял своих свойств за пару месяцев? Надо уточнить…
Я решил, что возьму с собой Джона и его родню-взвод-королевскую стражу. Для ликвидации этого — с избытком, а внимания к себе маленькая группа не привлечет. Правда, может броситься в глаза излишне крупное телосложение путешественников, но это даже неплохо: все знают, что я, по здешним меркам — великан. А тут великанов поболе дюжины будет, и я среди них просто затеряюсь.
Надо будет заранее собрать серебра в дорогу, кое-какую одежку, типа «лохматок», уточнить по поводу яда и — в путь! Только бы Маша и… и… и Беря об этом не узнали!
…Бен Маймун и сэр Годгифсон предоставили мне на выбор целых четыре яда, из которых я опознал только один — мышьяк. Его мне откуда-то раздобыл мой алхимик, уверяя, что сам открыл это безобразие. Вот только как нанести мышьяк на наконечник стрелы, кто б мне объяснил?
Зато восточные яды оказались выше всяких похвал: смолистые, тягучие, очень неприятные даже на вид. Уточнив, можно ли их наносить вместе, и получив утвердительный ответ, я аккуратно запаковал все три пузырька, взял с обоих ученых мужей клятву молчать, и занялся подготовкой к встрече с папой Диком вплотную…
— …Командир-прынц! — Маленький Джон вытянулся во весь свой немаленький рост. — Там эти… портняжки, коих ты велел… того… и еще, значит… нехристи эти…
— Давай их сюда по-быстрому!
— Slushaus»!
В малый тронный зал — комнату средних размеров с небольшим столом и чудовищным камином вошли и замерли на пороге трое единоверцев бен Маймуна и пара странных мужичков с какими-то тюками за спиной. Интересно, они вообще-то шить умеют, или только тяжести таскают?..
— Ваше величество, — степенно кланяется старший из евреев. — Мы прибыли по вашему зову.
Портные молча склоняются чуть не до земли, а двое евреев на всякий случай падают на колени.
— Так, добрые подданные… Во-первых, встаньте и не становитесь передо мной ни на какие колени. Во-вторых, присаживайтесь, — я указал на лавки возле стола. — Разговор у нас будет, подозреваю, долгий, а в ногах правды нет.
Некоторое время мои гости упирались, отнекиваясь и клятвенно заверяя, что им куда как удобнее стоять, пока я наконец не рассвирепел и не пообещал, что если они не сядут сами, то я попрошу де Литля помочь им. Командиру моих телохранителей было достаточно плотоядно ухмыльнуться и сделать всего один шаг в направлении стола, чтобы прибывшие расселись с невероятной скоростью.
— Значит так. Вопрос к вам, — я посмотрел на евреев. — Бен Лейб сказал, что вы торгуете тканями и, стало быть, хорошо в них разбираетесь, так?
Троица синхронно кивнула.
— Отлично. Тогда у меня к вам вопрос: мне нужна прочная и тонкая ткань, из которой можно было бы сшить… э-э-э… в общем, одежда из этой ткани не должна рваться, если продираться сквозь густой кустарник, должна быть легкой и, самое главное, абсолютно не стеснять движений. Есть такая?
Пауза. Короткая дискуссия на непонятном мне гортанном языке. Пауза. Снова дискуссия, больше похожая на перебранку. Пауза…
— Такая ткань есть, ваше величество, — сообщили все трое хором. — Из крученого шелка.
— Она есть у вас, или вообще?
— У нас, — радостно закивали головой евреи. — И мы с удовольствием предоставим ее вам…
— Замечательно. Теперь, второй вопрос: вы ее сможете покрасить в желто-зеленый цвет? С разводами?
— Что?!!
На лицах их был написан такой испуг, словно я только что совершил святотатство…
— Для особо тупых повторяю: мне нужна ткань из крученого шелка, выкрашенная в желто-зеленые разводы. Можно еще чуток черного и коричневого добавить…
— Но, ваше величество, зачем же портить дорогую ткань? — голос молодого еврея дрожал от возмущения. — Ведь она стоит…
— Затем! Я сказал в разводах, значит — в разводах! Вопросы?!
— Простите его, ваше величество, — осторожно произнес старший иудей и на всякий случай стукнул молодого по затылку. — Откуда ему знать ход ваших мудрых мыслей? У вас будет такая ткань, какую вы прикажете…
— Вот и ладушки… Теперь с вами, — я повернулся к портным. — Мне нужно пятна… нет, шестнадцать таких штуковин… Как бы это вам растолковать? В общем, штаны и рубаха сшитые вместе, с капюшоном. И обшить ленточками вот такой длины. Примерно. На всякий случай поясняю: ленточки не должны быть одинаковой длины. И висеть так… в беспорядке, короче… Ясно?
По внешнему виду обоих было легко понять, что ни хрена им не ясно, но они дружно закивали. Потом переглянулись со старшим евреем. В их глазах отчетливо читалось: «Принц сошел с ума». Но ответный взгляд престарелого обрезанца сообщил им простейшую истину: «Досадно, но это не так страшно. Видывали мы психов и похуже…» И все успокоились…
Портняжки сняли мерки со всего взвода Маленького Джона, а потом, затратив вдвое больше времени — с меня. Пообещали, что мой заказ будет готов через два дня после прибытия ткани, а евреи поклялись, что через восемь дней они доставят мастерам пошивочного цеха исходное сырье искомой расцветки. Отлично. Значит, через десять дней…
С купцов и мастеров были взяты клятвы хранить все в тайне, после чего им был выдан аванс. Ну-с…
— Джонни, вели там, чтобы Арблестер прибыл сюда немедленно.
— Slushaus», командир-прынц!
Ладушки. Прибудет наш Морской Лорд и все! Можно будет отправляться решать наши маленькие семейные проблемки…
Чертова погода! Конец марта, но пронизывающий ветер дует так, словно на дворе — февраль, а вокруг не теплый и уютный Лимузен, а проклятый промозглый Остров. Остров, который отринул своего короля и переметнулся под руку какого-то проходимца! Никакой он мне не сын — так сказала матушка, а уж она-то не ошибается! Если, конечно, не считать истории с моей свадьбой, но тут уж и сам Господь обманулся бы! Такую змею пригрели на груди!..
Но скоро, совсем скоро она получит по заслугам! Через месяц, много — через полтора очистятся от снега перевалы в горах, и тогда… Тогда проводники присланные мне моим зятем Альфонсо проведут мои войска в Наварру и она дорого заплатит за подлость своей королевы!.. Ну, то есть моей королевы… Короче, она заплатит мне за Беренгарию и все ее подлые делишки! И я заставлю ее братца, моего чертова шурина, официально заявить, что у этой овцы нет, не было, да и не могло быть детей!..
А пока, чтобы войска не маялись бездельем, можно навести порядок в своем доме. Шалю-Шаброль в котором укрылся непокорный де Монбрун со своими людьми… Ничего, недолго ему осталось! Даже меньше, чем проклятой наваррке…
— Бриан!
— Я здесь, ваше величество!
— Прикажи оседлать коней. Надо подъехать к замку поближе. Посмотрим, на этот хваленый донжон…
— Но ваше величество, это очень опасно. Они стреляют из своих проклятых балестр….
— Пустое, друг мой! Уже вечер, и они просто не попадут в темноте…
Куст был колючий, зато густой. Я аккуратно проверил релиз. Все в порядке. Лежавший рядом Маленький Джон, почти невидимый в своей лохматке, чуть шевельнулся. Я скосил глаза. Он показывал три пальца, потом сжал кулак, потом еще четыре. Ясно. По цепочке передали. Интересант едет в сопровождении шести человек. Жестом спросил: «Который?» Джонни отвернулся и тронул лодыжку своего родича. Сейчас, сейчас… Де Литль изобразил корону над собой, растопырив передо лбом чудовищную пятерню, в которой вполне можно было спрятать буханку хлеба, потом указал на средний палец. Не вопрос: папа Дик — посередке… Та-а-ак… Ну, что еще скажете? Далеко еще?..
…Куст был колючий, зато густой. Командир Отдельного Валлисского Ударного батальона Героев, Презрительно Смеющихся Смерти В Лицо, имени Святого Чудотворца Давида из Вэллиса Талврин ап Далфер чуть приподнялся на локте и пристально вгляделся в быстро густеющие сумерки. Враг благочестивого короля Робера — его недостойный отец Ричард, по прозванию «Да-и-Нет» действительно ехал по дороге к замку всего с шестью воинами. Талврин перевел взгляд на иные придорожные кусты. В каком-то из них затаился сам пресветлый и благочестивый король. Он в своем праве: если отец недостоин сына — сыну и решать. Так сказал примас, благочестивый и преподобный архиепископ Адипатус. Он попросил Талврина и его молодцов проследить за королем Робером. Да и помочь, если вдруг понадобится. Сам отец Адипатус хотел было поехать с ними, но остался отмаливать грех: ведь он нарушил тайну исповеди! А иначе откуда бы ему знать о планах пресветлого?..
Ап Делфер подтянул свой лук поближе и посмотрел на своих спутников. Десяток лучших валлийских рыцарей лежали в грязи, готовые прийти на помощь, а если придётся, то и отдать жизни за своего короля и родственника — недаром же выбрал он своей королевой деву Уэльса! Эбрил Шорс вопросительно взглянул на Талврина: «Не пора?» Но командир лишь отрицательно качнул головой:
— Держите ваши луки наготове, сыны зеленых долин! — прошептал он одними губами. — Узурпатор, недостойный отец и недостойный король не минует наших стрел…
…Куст был колючий, зато густой. Сьер де Валлон, рыцарь Ордена Храма Христова, сжал морду своего коня, что лежал рядом с ним:
— Тише, Мотылек, тише, — шепнул он. — Лев близко, но клянусь Боссеаном — недолго ему осталось царствовать.
Рядом лежали трое братьев — лучшие воины, которых только мог отыскать магистр Жан дю Плейди. Сегодня должно свершиться великое. К стенам отчаянно сопротивляющегося замка Шалю-Шаброль прибыл он. Дьявол во плоти. Ричард. Де Валлон задумчиво качнул головой. Даже не верится, что у такого отца может быть такой благородный и добродетельный сын, столь близко принимающий к сердцу дела Ордена. Восстановил все права тамплиеров в Англии, даровал несколько новых владений в Уэльсе и еще поклялся, что после войны с Шотландией рыцари Ордена Храма Христова получат лены и там. Так что теперь пришло время вернуть королю Роберу Плантагенету долг. Английские братья сообщили, что Робер снарядил корабль и отплыл с Острова на континент с малым отрядом. Должно быть, собрался вызвать своего подлого отца на поединок. А этого допускать нельзя: Ричард слишком силен, и рисковать жизнью короля Робера Ордену не с руки.
Сейчас, сейчас… Как только узурпатор подъедет поближе, де Валлон и де Грие атакуют его, а остальные двое братьев ударят Ричарда в спину. Он не уйдет…
— Будьте готовы, братья! И да минет нечестивца справедливая кара…
…Куст был колючий, зато густой. Чурын ощупал налучь, проверил: легко ли ходит клинок в ножнах. Олекса Ольстинич слегка толкнул его в плечо:
— Шо, брате? Быть сече?
— Бысть, Ольстинич. Вона комонные, — Чурын указал куда-то в темноту. — Поприща с три будет. Сейчас подъедут они — разом и вспрянем!
— Добре, — Олекса подобрался поближе, сжимая кибить своего лука. — Сперва стрелами бьем, потом — в мечи супостата!
— Да почто ты, стрый, одно и то ж толкуешь? — другой дружинник поправил за спиной меркан, — Ясно: надобно Гудковичу за хлеб-соль да за серебро, за ласку воздати. Щас мы рекса этого, тура заполюем…
Чурын согласно кивнул головой. Русичам случайно удалось подслушать, как Гудкович размышлял вслух. И они сразу же решили: своему надо помочь! Негоже будет, если такой князь пропадет. Круг присудил: отправятся шестеро. Помочь, а то и перехватить Рышарда. Лях, коли по имени судить, но, никакой разницы — будь хоть арап! Шестеро дружинников — это четыре лука и два меркана. Если сразу всех не свалим, в клинки остальных добьем. Не уйдут, псы…
…Куст был колючий, зато густой. Джамуд сидел неподвижно, не обращая внимания на колючки, впившиеся ему в тело. Рядом с ним в той же позе и так же неподвижно сидел Азиз. Горный старец повелел им, своим вернейшим слугам следовать за людьми книги, которые привезли их в эту северную, промозглую и холодную страну. Они должны убить кого-то — какого-то местного халифа, который прогневал Старца. Этот халиф сражался с правоверными и даже побеждал их, впрочем, это неважно. Какая разница, если он прогневал Старца? Сейчас они с Азизом исполнят свою клятву, а потом… Потом будут райские сады, с тенистыми кущами, бьющими вином фонтанами и полногрудыми гуриями. Оба хашишина одновременно проверили свои кинжалы. Вот сейчас, сейчас… Гяур не уйдет…
…Куст был колючий, зато густой и далеко. Авраам бен Цадим поежился, поплотнее закутался в плащ. Те два убийцы, которых привезли с востока, должны сделать свое дело — недаром же за них заплатили шестьдесят фунтов чистейшего серебра! За каждого! Страшные хашишины — воины горного старца. Они не могут нарушить клятвы, не могут не выполнить заказ. Но община решила верно: доверяй, а все же — проверяй. Под рукой у Авраама лежал заряженный арбалет с тяжелой оперенной стрелой. Если нечестивые магометане оплошают — уж он-то не промахнется! Недаром его бойцов боялись пираты всего варварийского побережья…
Даже странно: еврею приходится вмешиваться в распрю двух христиан. Впрочем, если вдуматься, то какой этот новый английский король — христианин? Искренне болеет душой за богоизбранный народ, в правах их уравнял, даже в армию набирает. «Боже, ты видишь, — взмолился Авраам, — как нечестивый Робер печется о людях твоих и народе твоем! Укрепи же руку тех, что спасут его от гнева неистового Ричарда! И наставь Робера на путь истинный, дабы уверовал он в Тебя, в Единого Бога!»
После молитвы он сразу почувствовал себя лучше. Бог не оставит в беде свой народ. Узурпатор не уйдет от заслуженной кары…
…Сквозь ветки было видно: кавалькада подъехала уже метров на пятьдесят. Ну, так… Я на всякий случай макнул наконечник стрелы еще раз в пузырьки с ядами, примерился, поднял лук. Ну, что? Привет, папочка!..
…Сквозь ветки было видно: кавалькада подъехала уже шагов на восемьдесят. Ну, так… Талврин ап Делфер щелкнул по наконечнику стрелы ногтем, привлекая внимание остальных. Заскрипели натягиваемые луки… Привет тебе из Уэльса, узурпатор с сердцем дикого льва!..
…Сквозь ветки было видно: кавалькада подъехала уже шагов на сто. Ну, так… Сьер де Валлон покрепче ухватил копье. Остальные братья тоже взяли оружие наизготовку. Мотылек нетерпеливо шевельнулся, еле слышно звякнув трензелем. Как раз этого расстояния хватит, чтобы кони набрали скорость… Привет тебе, король Ричард от Ордена Храма Христова!..
…Сквозь ветки было видно: кавалькада подъехала уже на полпоприща. Ну, так… Чурын натянул лук, рядом защелкал взводимый меркан… Исполать тебе, рекс Рышард, прими-ка поклон со Святой Руси…
…Сквозь ветки было видно: кавалькада проехала уже шагов на тридцать. Ну, так… Джамуд и Азиз выхватили кинжалы… Салям тебе, гяур, от Горного Старца!..
…Сквозь ветки было видно: кавалькада еще достаточно далеко. Ну, так… Авраам усмехнулся. С такого расстояния они ни за что не определят: откуда прилетела гибельная стрела. Шалом тебе, король Ричард, гонитель богом избранного народа. Привет тебе от сынов Израилевых…
…Ричард Львиное Сердце вдохнул полной грудью свежий ночной воздух. От запаха наступающей весны чуть закружилась голова… Он самодовольно усмехнулся: все будет так, как он задумал! Кто осмелится спорить со львом?
Король приподнялся в стременах, пытаясь рассмотреть замок поподробнее, и восходящая луна явно обрисовала его силуэт. Ночь была тиха, и лишь придорожные колючие кусты слегка шелестели, чуть качая ветками…