Величайшая мечта профессора истории музыки Даниэля Паниагуа — найти рукопись Десятой симфонии Людвига ван Бетховена. Впрочем, нет никакой уверенности в том, что это произведение вообще было написано. Неожиданно молодой человек оказывается втянутым в расследование жестокого убийства знаменитого английского музыковеда. Перед самой смертью тот исполнил на частном концерте в Мадриде первую часть Десятой симфонии, якобы воссозданную им по бетховенским черновикам и наброскам. Но Даниэль уверен, что речь идет о подлинном произведении гениального композитора…
1.0 — создание документа, 12.04.2012 by golma1
1.1 — дополнительная вычитка, 11.12.2012 by golma1
Благодарности
Этот роман не вышел бы в свет без мудрых советов Кончиты — в юридической области, Хосе Игнасио — в творческой, а также Альберто и Ракели — в деле издания книги. Всем им моя глубокая благодарность.
Plaudite, amid, comedia finita est.[1]
Музыка есть бессознательное упражнение души в арифметике.
Споры о том, завершил ли Бетховен Десятую симфонию, ведутся по сей день. Имеются документальные свидетельства, что после оглушительного успеха Девятой он собирался сочинить очередную, Десятую. В сохранившейся до наших дней переписке музыканта содержатся намеки на Десятую симфонию, и, кажется, в течение какого-то отрезка времени «боннский глухой» намеревался сделать Девятую симфонию целиком инструментальной, «Оду к радости» — самостоятельной кантатой, Десятую же завершить другим вокальным произведением.
Реконструированная на основе черновиков, оставленных композитором, первая часть симфонии также не литературная выдумка: сегодня ее можно приобрести на диске.
Испанская школа верховой езды была основана в Вене в XVI веке. Она располагается в одном из крыльев дворца Хофбург, возведенном в 1729–1735 годах архитектором позднего барокко Йозефом Эмануэлем Фишером фон Эрлахом.
Достоверно известно и то, что за свои критические высказывания в адрес режима и самого императора Бетховен находился под надзором тайной полиции Меттерниха.
Белый «мерседес-бенц» 450 SL уже десять минут стоял во втором ряду справа, в нескольких метрах от главного офиса Банка Андалусии в Мохакаре. Тихо урчал мотор, за рулем сидела белокурая женщина в темных очках и легком льняном, слегка просвечивающем платье без рукавов. Из-за сходства с голливудской звездой ей приходилось заверять местных жителей, пытавшихся взять у нее автограф, что она не только не Джейн Фонда — и не Фара Фосетт, с которой ее тоже путали, — но и вообще не имеет никакого отношения к «седьмому искусству». Особенно привлекательной ее делали стройная лебединая шея в вырезе элегантного воздушного платья и поистине кошачья грация. Женщина коротала время, слушая «Пять четвертей», легендарную композицию квартета Дейва Брубека, в которой альт-саксофонист Пол Дезмонд так изящно исполняет легкую переливчатую мелодию, что слушателю кажется, будто ему подают нечто вроде звукового мартини.
Из-за невыносимого зноя прохожие, поравнявшись с «мерседесом», предпочитали укрыться в тени единственного навеса, отчасти чтобы перевести дух, а отчасти чтобы неспешно и долго созерцать из полутени восхитительную пару: роскошную блондинку и внушительный автомобиль.
Женщина смотрела перед собой, барабаня пальцами по рулю в ритм музыке, не обращая внимания на удушающую альмерийскую жару, из-за которой некоторые из укрывшихся под навесом тяжело дышали, высунув язык, как возбужденные псы. Только раз она позволила себе бросить обеспокоенный взгляд на банк, откуда уже давно должен был выйти ее спутник. Наконец, после еще пяти минут томительного ожидания, двери распахнулись и появился высокий красивый мужчина, по виду англичанин, в светлых брюках и пиджаке и с такой белой и нежной кожей, что в некоторых местах она покраснела, несмотря на дорогой защитный крем, которым он обычно пользовался. Выйдя на слепящий солнечный свет, мужчина сморщился, невольно продемонстрировав безукоризненные зубы. Его гримаса, одновременно комичная и зловещая, напоминала ухмылку скелета. Прикрыв глаза от солнца, он наконец разглядел блондинку в машине с откидным верхом и, чтобы привлечь ее внимание, свистнул и сделал жест, который мог означать одно: «подожди».
Женщина в машине приглушила музыку, чтобы исполнявший соло ударник квартета, Джо Морелло, не мешал разговору, и, высунувшись в окно, спросила:
— Что случилось?
Мужчина сложил руки рупором и, перекрывая уличный шум, крикнул:
— Дай мне еще пять минут!
Перспектива нового томительного ожидания вполне могла бы вывести блондинку из себя — она и так довольно долго прождала под палящим солнцем, — однако на глазах публики она чарующе улыбнулась своему спутнику, вынула ключи из зажигания и вышла из машины.
На мгновение ее точеные ноги обрисовались под полупрозрачной льняной тканью, и восхищенно наблюдавший за ней из-под навеса юноша непроизвольно сглотнул. Мужчина в пиджаке бросился к машине, чтобы не дать женщине преодолеть разделявшее их расстояние, и, поравнявшись со своей спутницей, прошептал ей на ухо несколько слов, которых никто из местных жителей, не покидавших своего наблюдательного пункта, не разобрал.
Из дверей банка, словно капитан подводной лодки, поднявшийся на мостик, внезапно появился низенький усатый банковский служащий в рубашке с длинными рукавами и взмокшими подмышками и с подозрением стал наблюдать за парочкой. Женщина из «мерседеса» легким кивком дала понять своему кавалеру, что за ними наблюдают, мужчина в пиджаке мгновенно повернулся и с натянутой улыбкой помахал коротышке.
— Это кассир. Я попросил его поторопиться, сказал, что меня ждет жена.
— Жена? Но мы…
— Знаю, знаю. Но тогда возникла бы уйма вопросов, — прервал ее мужчина, цедя слова сквозь зубы, чтобы удержать на лице деланую улыбку «на публику».
— Но что случилось? — спросила она.
— Банкомат. Он проглотил мою кредитку. Этот человек говорит, что если я немного подожду, он сможет ее достать.
— Но как ты мог оставить карточку в банкомате? Как это вышло?
Несколько мгновений мужчина хранил молчание, пытаясь на ходу придумать объяснение, но, ничего не сочинив, предпочел сказать правду:
— Я набрал неверный код. Три раза.
— Три раза? — женщина расхохоталась, и люди, сгрудившиеся под навесом, невольно улыбнулись. — Тебе надо подумать, не стоит ли хранить код где-нибудь в уголке бумажника. С тех пор как мы познакомились, это случается уже во второй раз. А мы с тобой вместе не так уж давно.
— Я записал его на бумажке, но, кажется, оставил ее в отеле.
— В таком случае нужно сделать татуировку. В каком месте ты бы предпочел ее иметь, красавчик? — спросила женщина, словно флиртуя с незнакомцем.
— Что будем делать? — спросил мужчина, игнорируя игривые нотки в ее голосе. — Подождем немного, пока этот человек вытащит карточку из банкомата?
— Тебе решать, но я умираю от голода, а мы заказали паэлью на двоих.
Этого оказалось достаточно, чтобы мужчина принял решение. Вернувшись туда, где его ждал служащий, он перебросился с ним парой слов. Коротышка торжественно пожал клиенту руку и исчез за стеклянной дверью. Мужчина в пиджаке сел в «мерседес» рядом с блондинкой.
— Поехали.
Блондинка повернула ключ зажигания, и «мерседес» стал понемногу удаляться, урча, как прирученный механический тигр.
Через три часа, после того как в харчевне в двадцати пяти километрах от Мохакара была съедена вкуснейшая паэлья, белый «мерседес» направился назад в отель, где остановились его пассажиры.
— Давай я сяду за руль, — попросила женщина. — Мне кажется, ты немного перебрал сангрии.
— Чтобы управлять этой машиной, хорошие рефлексы не нужны, — сказал мужчина, выпуская руль и вновь хватаясь за него, когда «мерседес», опасно отклонившись от прямой, выехал на обочину извилистого шоссе. — Видишь? Ей и водитель не нужен. Она едет практически сама.
— Пожалуйста, не делай этого, — произнесла его спутница, впервые хоть в какой-то степени теряя самообладание.
— Ну что с нами может случиться в «мерседесе»?
Через мгновение белую спортивную машину, пытавшуюся обогнуть трактор, почти целиком перегородивший дорогу, занесло на вираже, и, пробив ветхое ограждение, она вылетела на крутой каменистый склон. Мужчина побоялся резко затормозить, чтобы машина не перевернулась, и, думая только о себе, открыл дверцу, чтобы выпрыгнуть. Но дверца, ударившись о гранитную глыбу, резко отскочила, раздробив ему левую ногу, которую он успел высунуть из кабины. Крик боли смешался с диким скрежетом металла: дверцу, зацепившуюся за другую глыбу, вырвало с корнем. Машина с головокружительной скоростью неслась по крутому склону, о том, чтобы выпрыгнуть, не могло быть и речи. Тогда мужчина попытался замедлить падение, развернув машину боком. Из-за резкого маневра «мерседес» перевернулся вверх колесами, заскользил, подобно саням, по высохшей траве и, бешено вращаясь, устремился в пропасть.
Ветровое стекло, разлетевшись на множество мелких осколков, шрапнелью вонзилось в лицо женщины. Из-за сильного удара и быстрого вращения она была почти без сознания и не могла прикрыть лицо руками. Правое переднее колесо, соскочив с оси, покатилось вниз по страшной крутизне с такой скоростью, что вскоре скрылось из виду.
Прочная рама «мерседеса» еще защищала тела двух пассажиров, хотя при каждом толчке конструкция стенала, как смертельно раненный зверь. Когда же наконец машина оказалась в русле ручья, бегущего по дну пропасти, водитель почувствовал удушливый запах дыма, смешавшийся с едким запахом горелого масла. Сгустившись, отвратительная вонь горячей, липкой, тошнотворной массой обожгла ему гортань и залепила глаза, из которых хлынули слезы. Еще несколько секунд мотор автомобиля продолжал вращаться, постепенно теряя обороты, пока наконец не затих. В пугающей тишине водитель успел различить далекие голоса двух пастухов — свидетелей катастрофы, спешивших на помощь, — и потерял сознание.
Группа англоговорящих туристов, следуя за слепым гидом, бодро обходила хозяйственные постройки знаменитой Испанской школы верховой езды. Полчаса назад, когда этот гид, в темных очках и с белой тростью, предстал перед ними, чтобы начать экскурсию, туристы решили, что участвуют в каком-то телевизионном розыгрыше, который снимают скрытой камерой; некоторые даже предпочли подождать четверть часа, чтобы присоединиться к следующей группе. Те же, кто принял решение остаться со слепым экскурсоводом, нисколько не пожалели об этом, они получили от прогулки огромное удовольствие: их гид обладал не только обширными познаниями об этом заведении, но и великолепным чувством юмора.
Первым делом он поднял трость высоко над головой и весело обратился к ним:
— Посмотрите вверх, и вы увидите знаменитое приспособление, изобретенное в тысяча девятьсот двадцать первом году Джеймсом Биггсом, фотографом из Бристоля. Ослепнув в результате несчастного случая, он выкрасил свою трость в белый цвет, чтобы его лучше видели водители.
Один из двоих детей, входивших в группу, наблюдая за тем, как проворно слепой передвигается по коридорам Школы, сказал отцу:
— Папа, по-моему, он видит и просто потешается над нами.
Во время посещения конюшен экскурсовод развлекал их рассказом о том, как незадолго до окончания Второй мировой войны липицианские лошади попали в руки русским и были отвоеваны и доставлены в Вену самим генералом Паттоном, большим почитателем этих чистокровных скакунов, входившим до войны в олимпийскую команду по конному спорту.
— Если бы не Паттон, — объявил экскурсовод, — липицианы вполне могли бы кончить свой век на бойне, пополнив рацион голодных сталинских солдат.
Теперь группа приближалась к большому крытому манежу Школы в одном из крыльев императорского дворца. Там ежедневно проводились не только феерические вечерние выступления липицианов под музыку, но и неизбежные скучные дневные тренировки.
Экскурсовод вел себя так раскованно, что один из туристов, стремясь привлечь его внимание, поднял руку. Поняв свою ошибку, седовласый мужчина лет шестидесяти улыбнулся и спросил с заметным австралийским акцентом:
— Простите, а куда ведет эта дверь?
— Эта зеленая дверь не ведет никуда, — ответил экскурсовод, поворачивая голову в нужном направлении, как будто был зрячим. — То есть за ней нет ничего
Туристы дружно последовали за слепым поводырем. Седовласый мужчина нагнулся, притворившись, что завязывает шнурок, и отстал от группы. Через некоторое время, убедившись, что его никто не видит, он выпрямился и осторожно открыл зеленую дверь.
Отделение музыковедения Университета имени Карлоса IV располагалось в старом отреставрированном здании эпохи Габсбургов, деля его с отделением драматургии и университетским театром. В пяти минутах ходьбы находилась Пласа-де-ла-Себада, или Ячменная площадь, названная так потому, что в старину там отделяли ячмень, предназначенный для королевских лошадей, от ячменя для кавалерийских полков. Кроме того, сюда привозили зерно крестьяне из окрестностей Мадрида. В XVII веке здесь устраивали ярмарки, а в XIX — казни: в 1824 году на этой площади гарротой удушили генерала Риего, а тринадцать лет спустя — легендарного разбойника Луиса Канделаса, после того как Мария Кристина де Бурбон отказала ему в помиловании, хотя он, несомненно, его заслуживал, поскольку никого не убивал.
Почти ежедневно сотрудник вышеупомянутого отделения, профессор истории музыки Даниэль Паниагуа, тридцатипятилетний мужчина атлетического сложения, в обеденный перерыв бегал трусцой (пропуская обед) в расположенном неподалеку парке. Но так как в тот день его срочно вызвал декан Хакобо Дуран, чтобы обсудить некий загадочный, не терпящий отлагательства вопрос, Даниэль предпочел отказаться от пробежки, дабы не явиться на встречу, обещавшую быть важной, раскрасневшимся и потным.
Чтобы скоротать оставшееся до встречи время, он решил зайти к своему лучшему другу Умберто. Несколько недель назад тот попросил записать для него диск с музыкой для свадьбы, поскольку вскоре намеревался сочетаться браком со своей давнишней подругой. Даниэль, считавший за честь подобрать фонограмму к свадьбе лучшего друга, через несколько часов забыл об обещании и, как это с ним нередко бывало, больше не вспоминал — особенно после того, как вновь взялся за амбициозную книгу о Бетховене, которую забросил два года назад. Вчера Умберто позвонил ему и сказал:
— Скотина, ты помнишь, что через месяц я женюсь?
— Конечно, — соврал Даниэль. — Диск уже готов. Завтра занесу.
Не желая ссориться с другом, он провел всю ночь и часть утра, записывая для него диск: «Аве Мария» Шуберта, «Аве Мария» Гуно, ария соль мажор Баха, два самых известных свадебных марша, Мендельсона и Вагнера, а также десяток других беспроигрышных вещиц, подходящих для подобной церемонии.
— Ты не слишком усердствовал, — заметил его друг, просмотрев диск. — Я просил записать не расхожие мелодии, а то, что нравится тебе. В этой стране никто не знает музыку лучше тебя.
— Видишь ли, Умберто, в последний раз я записал диск по собственному вкусу на свадьбу Оскара, ты его знаешь. Так его жена меня чуть не убила. Эта музыка понравится Кристине, ведь для нее и устраивается свадьба.
— По-твоему, мне не следует жениться? — спросил Умберто.
— Не знаю, но для тебя я записал другой диск, который ты должен слушать днем и ночью до самой свадьбы.
Даниэль вручил другу загадочный диск в красном конверте, на котором было написано: «Эффект Б.».
— Кто такой Б.? — спросил Умберто, начиная нервничать. — И почему я должен слушать его днем и ночью?
— Б. — это, естественно, Бетховен. Ты слышал про «эффект Моцарта»?
— Нет, а что это такое?
— В тысяча девятьсот девяносто седьмом году один американский музыковед по имени Кэмпбелл — как название супа — выпустил весьма спорную книгу «Эффект Моцарта», где излагал теорию, по которой музыка Моцарта, особенно фортепьянные концерты, на время улучшает интеллектуальные способности. Так как Бетховен — это Моцарт в кубе, я утверждаю, что музыка Бетховена втрое эффективнее.
— Эффективнее в чем?
— В принятии важнейших решений в жизни человека — к примеру, стоит ли жениться.
— Ты думаешь, что, слушая Бетховена, я поумнею и отменю свадьбу?
— Не знаю, но я твой друг, — чтобы его слова звучали проникновенно и искренне, Даниэль положил руку на плечо Умберто, — и хочу испробовать это средство, чтобы после свадьбы ты меня не упрекнул: «Почему ты не помог мне, негодяй?»
Умберто открыл футляр и недоверчиво уставился на диск, словно это было снадобье, приготовленное алхимиком.
— А что со мной будет, когда я вставлю эту… эту штуковину в свой проигрыватель?
— С тобой случится то же, что бывает при употреблении лекарств, которыми лечат болезнь Альцгеймера. Они стимулируют передачу нервного импульса в клетки мозга. Ты почувствуешь, что музыка меняет твое душевное состояние и улучшает то, что психологи называют пространственно-временным восприятием, то есть способность вырабатывать и осмысливать сложные решения, наподобие тех, что встречаются в математике, искусстве или стратегических играх вроде шахмат.
— Понял, — сказал Умберто; его подозрительность уступила место любопытству.
— Если не возражаешь, я продолжу, — сказал Даниэль. — Чтобы ты понял, что речь идет не о промывке мозгов и я не посылаю сигналов твоему подсознанию с целью сорвать твою свадьбу. Это просто музыка… Бетховена.
Умберто вставил диск в проигрыватель, и при первых же звуках музыки на его лице расцвела улыбка.
— Мне нравится, — признался он, устраиваясь поудобнее на диване. — Что это за пьеса?
— Соната фа минор, опус 2, № 1 — одна из визитных карточек Бетховена после его переезда в Вену. Это, несомненно, дань уважения Моцарту. Любой из современников Бетховена мгновенно понимал, что она вдохновлена симфонией соль минор KV 183,[2] творением Амадея. Хотя речь идет о сочинении молодого человека — к моменту создания сонаты Бетховену исполнилось двадцать четыре года и его мятежный дух еще не проявился во всей полноте, — эта соната меня восхищает, потому что в ней ярко выражен его высокомерный и вместе с тем притягательный характер. Бетховен появляется во дворце своего мецената, князя Лобковица, с музыкой, которая как бы говорит: «Я умею сочинять, как Моцарт, но пойду дальше, потому что я Людвиг ван Бетховен».
— Я и не знал, что Бетховен был задирой, — сказал Умберто, в очередной раз поразившись глубине музыкальных познаний друга.
— Да, был. Начать свою карьеру в Вене с этой сонаты означало… — Даниэль попытался подыскать сравнение вроде тех, что для большего педагогического эффекта приводил на занятиях со студентами. На это у него ушло не больше нескольких секунд. — Это как если бы профессиональный юморист решился рассказать анекдоты о войне аудитории, привыкшей к телесериалам. Бетховен вырастал в символических дуэлях с Моцартом и Гайдном и выходил из них победителем. В отличие от Брамса, первая симфония которого настолько тесно связана с бетховенским стилем — нередко ее даже называли «десятой», — что он четырнадцать лет не мог ее закончить: страх, что его будут сравнивать с «великим глухим», парализовал его творческие силы. Ты слышишь меня?
Умберто, разумеется, не слышал. Он впал в своего рода музыкальный транс, и Даниэль, рассудив, что выводить из него Умберто не то чтобы опасно, но явно некстати, решил потихоньку покинуть его дом, не потревожив задремавшего друга. Прежде чем закрыть дверь, он произнес, обращаясь не столько к Умберто, сколько к самому себе:
— Да будет тебе известно, что я всегда считал Кристину потрясающей девушкой.
Кабинет Дурана, подобно кабинетам всех начальников, имеющих возможность выбирать, располагался в верхней части здания, откуда открывался вид на парк. Попасть к нему можно было только через секретаршу, однако в обеденное время весь персонал отсутствовал, и двери были распахнуты настежь. Кому придет в голову грабить отделение музыковедения с самым маленьким на весь университет бюджетом?
Прежде чем пройти в кабинет начальника, Даниэль решил заглянуть в ближайший туалет, чтобы освежить лицо. Из-за самой встречи, а также из-за того, что Дуран решительно отказался сообщить по телефону причину, по которой он его вызывал, у Даниэля появились ненавистные ему симптомы волнения: учащенное сердцебиение и потливость. В последнее время он работал над книгой о Бетховене, пренебрегая расписанием занятий и злоупотребляя всеми ресурсами отделения, кроме денежных. Он опасался, что Дуран станет читать ему нотации или даже со всеми формальностями известит его об увольнении. Не исключал он и самого ужасного: Дуран сообщит ему, что из-за сокращения бюджета это жалкое отделение решено упразднить.
Немного успокоившись, он без стука — дверь была распахнута — вошел в кабинет Дурана. Тот говорил по телефону. При каждом посещении его кабинета внимание Даниэля неизменно привлекали две вещи: то, что Дуран независимо от времени года никогда не снимал пиджака или пальто, отчего казался у себя в кабинете простым посетителем, а также его поразительное сходство с Сильвио Берлускони, еще не сделавшим пересадку волос. Дуран остался таким же лысым, каким был прежде итальянский политик (ныне демонстрирующий густую шевелюру без единого седого волоса), да он бы и ни за что не подвергся подобной косметической операции просто потому, что не отважился бы появиться на людях в роскошной бандане, какой повязал голову неподражаемый премьер-министр сразу после пересадки. В отличие от Берлускони Дуран не хотел быть смешным. Впрочем, неясно, была ли безупречная порядочность декана, отличавшая его от двойника, следствием моральных убеждений или того неоспоримого факта, что нецелевое использование до крайности скудных фондов отделения музыковедения потребовало бы сверхъестественных способностей.
Закончив телефонный разговор фразой «Чтоб вы провалились, ты и твое министерство образования», Дуран поднялся и пожал руку своему подчиненному.
— Добрый день, Даниэль Паниагуа.
Декан всегда обращался к нему по имени и фамилии. Как жены в американских телесериалах, которые ругают своих недалеких мужей, говоря: «Джон Макбридж, сейчас же оставь свой бокал с виски и послушай меня».
— Успокойся, дружище, тебе нечего бояться.
— Я и не боюсь.
Наглая ложь. Несмотря на «нечего бояться» и ободряющую улыбку Дурана, сердце Даниэля готово было выскочить из груди.
— Я хочу попросить тебя об услуге, — сказал Дуран.
Взгляд декана остался суровым, словно речь шла о строгом выговоре, но слова и особенно тон, которым он их произнес, оказали такой же успокоительный эффект, как флакон транквилизатора.
— Об услуге? Конечно, если это в моих силах. А что я должен сделать?
— Пойти на концерт.
Дуран открыл средний ящик стола, вынул программу концерта, и Даниэлю тут же захотелось в нее заглянуть. Но Дуран не выпускал ее из рук, словно хотел посильнее разжечь любопытство, отразившееся на лице Даниэля.
Тот попытался сделать вид, что программа его не интересует.
— Услуга заключается в том, чтобы пойти на концерт? И это все?
— Ты пойдешь на концерт не просто чтобы слушать музыку. Прежде всего ты отправишься туда, чтобы кое-что выведать.
— Хорошо, но о ком?
— О Бетховене. Ты же специалист по Бетховену, верно?
— Да, конечно. Я пишу о нем книгу. Я начал ее несколько лет назад, тогда еще был жив мой отец, но когда он заболел, я ее забросил, а после его смерти не нашел в себе сил к ней вернуться. Сейчас я хочу ее закончить, хотя бы для того, чтобы посвятить отцу и почтить его память.
— Весьма похвально, — заметил Дуран и после короткой паузы добавил: — На прошлой неделе я где-то прочел, что у Бетховена испанские корни.
— Его называли Schwarzspanier, то есть черный испанец, потому что он был очень смуглым, а некоторые даже говорят, что его предки были испанцами…
— Вставь это в свою книгу. Всегда надо помнить о родине.
— Дело в том, что род Бетховена происходит из Фландрии. Так как испанцы владели Фландрией в шестнадцатом и семнадцатом веках, вполне возможно, что какой-нибудь аркебузир соблазнил или, учитывая нашу репутацию, изнасиловал прапрабабку композитора.
— Пусть в твоих «Сумерках гения» это прозвучит достаточно отчетливо.
— Ты знаешь название книги? Как быстро разносятся слухи.
— У слухов длинные ноги. Вот, взгляни.
Дуран наконец вручил программу Даниэлю, и тот мгновенно пробежал ее глазами. Увидев стоявшее рядом с Бетховеном имя, он вздрогнул.
— Рональд Томас! Ты знаешь, кто это такой?
— Кое-что слышал.
— Этот человек находится в самом центре современного музыковедения, не говоря уже об области его особых интересов — исследовании творчества Бетховена, где ему нет равных. Все восхищаются его работами, к тому же он блестящий полемист. Одни его обожают и рукоплещут каждому его сочинению, другие проклинают и хотели бы, чтобы он поскорее ушел из музыкальной жизни.
— Ушел из жизни… то есть умер?
— Нет, приятель. Разумеется, не умер, просто утратил авторитет, был развенчан и признан бездарным.
— А на чьей стороне ты?
— Я полностью на стороне Томаса. Я уже несколько лет слежу за его работами и удивлен, что не слышал о его приезде.
— Думаю, он предпочитает держать это в тайне, так как приехал с особым, весьма особым концертом.
Даниэль, продолжая изучать программу, изумленно покачал головой:
— Десятая симфония Бетховена! Не может быть!
— Ты только что произнес ключевое слово: не может быть! Существует ли эта Десятая симфония в действительности?
— Этого никто не знает. Томас никогда не говорил, что ему удалось ее найти. Но он реконструировал ее на основе множества фрагментов, разбросанных по всей Европе, и тем самым окончательно вывел из себя самую простодушную и консервативную часть музыковедов. Существует около двухсот пятидесяти тактов первой части, хотя симфония обычно состоит из четырех. Если верить программе, которую ты мне только что вручил, завтра вечером он исполнит именно их.
— Вот увидишь, — сказал Дуран, с удовольствием наблюдая за волнением Даниэля, — концерт будет почти подпольным. Он нигде не объявлен и состоится не в публичном месте, а в частном доме Хесуса Мараньона, куда пригласили только избранных.
— Не важно, что придут немногие, ведь некоторые из них настроены весьма воинственно и могут появиться на концерте во всеоружии.
— Во всеоружии? Что ты имеешь в виду?
— Крики, топот, свист. Почти никто не сомневается, что после Девятой симфонии Бетховен собирался сочинить следующую, но нет никаких доказательств того, что фрагменты, собранные Томасом, предназначались для одной и той же части.
— То есть мы можем присутствовать при рождении музыкального монстра, некоего Бетховенштейна.
— Все зависит от того, как Томас «сшил» те немногие фрагменты, которые сочинил Бетховен. В сущности, я ожидаю услышать анданте ми-бемоль, а после него аллегро до минор. Это я почерпнул из специальной литературы. Но остается узнать, как Томас оркестровал эту вещь, потому что у нас не только мало нот, но мы не знаем, какие инструменты должны их исполнять.
— Разве этого нельзя понять исходя из практики того времени?
— И да и нет. Бетховен ломал каноны оркестровки. Чтобы было яснее: он первым применил в симфонии флейту пикколо и тромбон. А Томас может дать валторне музыкальную фразу, которую Бетховен доверил бы кларнету. Или наоборот. А разве ты не пойдешь со мной?
— Не могу. Я воспротивился тому, чтобы дочь Мараньона пела арию Баха в концерте Боба ван Асперена, который он давал в нашем зале, и после этого меня к ним не приглашают.
— Боб ван Асперен блестяще играет на клавесине. Но я лежал в постели с гепатитом и не мог прийти. Мараньон действительно просил об этом?
— Не просил, а требовал. Это сегодня его дочь добилась больших успехов, а два года назад, когда приезжал ван Асперен, бедняжка выла, как девчонка в «Изгоняющем дьявола».
— И хорошо сделал, что отказал ему. Что он возомнил о себе?
— Он возомнил себя всесильным, как бог. Знаешь, как его прозвали? Хесус Всемогущий! Кстати, Мараньон своими интригами добился, чтобы мне заморозили бюджет на следующие два года. И при малейшей возможности он дискредитирует меня публично.
— Откуда же у тебя это приглашение?
— Использовал свои связи.
— Завтра ровно в восемь. Я обязательно пойду. Нет, подожди!
— В чем дело? Только не говори, что у тебя неотложное свидание!
— Я обещал Алисии встретить ее в аэропорту.
— Тогда забудь об этом. Я не хочу разрушать ваш союз.
— Ни за что. Я как-нибудь все улажу. Пошлю туда такси или попрошу кого-нибудь ее встретить. Даже взрыв атомной бомбы не помешает мне пойти на концерт.
— Если Томас окажется мошенником, мы выведем его на чистую воду — ты меня слышишь? Отправляйся на концерт и будь моими глазами, ушами и всеми остальными чувствами. Не пропусти ни одной подробности. Меня не интересует, чем этот тип занимался до сегодняшнего дня. А если он породил вместе с Бетховеном какого-нибудь ублюдка, мы сокрушим его и его покровителя, Хесуса Мараньона.
Даниэль молчал и с отсутствующим видом глядел в просторные окна за спиной у Дурана.
— О чем ты думаешь?
— Ни о чем. Просто вспомнил, что некоторые эрудиты утверждают, будто бы где-то в Европе хранится полная рукопись Десятой симфонии Бетховена, ждущая своего часа.
Дуран воздержался от комментариев. Он просто улыбнулся — фальшиво и лицемерно, как умеют только очень изворотливые и развращенные политики, которым явно есть что скрывать.
В тот же день самолет «Эйр Франс», вылетевший из аэропорта Париж-Орли, доставил в аэропорт Мадрид Барахас князя Луи Пьера Туссена Баптиста Бонапарта, наследника французского престола и потомка Наполеона Бонапарта. Пятидесятипятилетний князь, маленький и нервный, как и его прославленный предок, на самом деле был прапраправнуком младшего брата Наполеона, Жерома, который между 1807 и 1813 годом был королем Вестфалии — созданного императором марионеточного государства на северо-западе Германии. Луи Пьер путешествовал в компании своей супруги и был приглашен Фондом друзей Наполеона, расположенным неподалеку от французского консульства, чтобы прочесть доклад о своем выдающемся предке. Доклад назывался «Маленький капрал» — по одному из прозвищ Бонапарта. Понимая, что возможность занять французский трон не более чем химера — его страна давно была республикой, к тому же на трон претендовали орлеанисты и Бурбоны, — князь умерил свою жажду власти и занялся местной политикой. В столице Корсики Аяччо, на родине семьи Бонапарт, Луи Пьер был знаменитостью и на ближайших выборах мог стать мэром, набравшим самое большое число голосов за всю беспокойную историю острова.
В настоящее время основным источником доходов князя была деятельность, связанная с его великим предком, вокруг которого по-прежнему кипели страсти: семинары, лекции, за которые князь брал не меньше шести тысяч евро, и, разумеется, книги о Наполеоне; одна из них, «Ад на Святой Елене», в течение нескольких недель входила в список бестселлеров, публикуемый «Фигаро литерер».
И хотя ни князь, ни его супруга не были заядлыми меломанами, оба намеревались использовать пребывание в Испании, чтобы по приглашению своей близкой подруги Софи Лучани, дочери Рональда Томаса от первого брака, завтра посетить единственный концерт для горстки избранных, которым ее отец будет дирижировать в доме Хесуса Мараньона.
Пройдя таможенный контроль и взяв багаж, Луи Пьер с супругой увидели, что Фонд прислал за ними человека, державшего в руках табличку с надписью «г. Бонапарт». Княжеская чета помахала ему, и мужчина поспешил к ним, чтобы помочь с чемоданами.
— Хорошо долетели?
— Хорошо, если не считать опоздания, — ответил князь. — Едем в гостиницу?
— Боюсь, из-за задержки самолета нам придется ехать прямо в Фонд, — ответил встречающий, толкая тележку с багажом.
— Черт! — выругалась княгиня. — Сначала я должна хотя бы принять душ. К тому же я хочу увидеться с Софи.
— Сделаем так, — предложил князь. — Доставьте мою супругу в гостиницу, а после отвезите меня прямо в актовый зал. В сущности, жена знает мой доклад наизусть.
Три часа спустя, когда доклад князя Бонапарта подходил к концу, председатель попросил присутствующих задать вопросы. В отличие от того, что обычно происходит на подобных мероприятиях, публика повела себя активно. Один юноша спросил:
— Вы только что сказали, что на Святой Елене император наверняка был отравлен. У вас есть доказательства?
— Если вы имеете в виду улики, которые можно предъявить суду, у меня их нет, — ответил докладчик. — Не забывайте, что мой предок умер в тысяча восемьсот двадцать первом году, а проба Марша, позволяющая обнаружить в тканях следы мышьяка, была открыта только в тысяча восемьсот тридцать шестом, то есть много лет спустя.
— Но кто его отравил? — спросила старушка. — Кого вы подозреваете?
— Разумеется, губернатора острова. Который, как вам известно, был мужчиной. Я упоминаю об этом потому, что слава отравительниц принадлежит вам, женщинам.
Послышались смешки.
— Хотя мое пояснение излишне, — продолжал князь, — потому что даже сегодня абсолютно невозможно представить себе женщину во главе военного гарнизона.
— Отравлен англичанами! У вас есть доказательства? — спросил лопоухий господин, не сумевший скрыть английского акцента.
— Нет. Но когда император прибыл на этот злосчастный остров, куда его сослали англичане, ему было сорок шесть и он обладал отменным здоровьем. Спустя несколько месяцев у него распухли ноги и начались всевозможные недомогания: головные боли, диарея, бессонница. В течение последующих шести лет его здоровье постоянно ухудшалось, а за несколько недель до смерти император мучился от часто повторяющихся приступов рвоты. Он даже обвинил англичан в отравлении, и это обвинение не представляется мне абсурдным, если вспомнить, что на острове уже умерли двое его слуг и его друг.
— Вы можете рассказать о предполагаемом отравителе что-нибудь еще? — спросил председательствующий. — Какими мотивами он руководствовался?
— Убийцей почти наверняка был губернатор острова, сэр Хадсон Лоу, жестокий, непреклонный человек, неукоснительно исполнявший приказы своего министра. Он не хотел оказаться в смешном положении, если император во второй раз сбежит, как это случилось на Эльбе в тысяча восемьсот пятнадцатом году. Он унижал генерала нелепыми запретами — к примеру, не позволял ему ездить верхом, даже с эскортом. На острове Святой Елены нет гавани, поэтому суда стоят на якоре в заливе. Крутые, обрывистые берега возвышаются над морем на триста метров. Куда мог сбежать мой несчастный предок? Это абсурд! Наполеону также не удалось добиться от губернатора, чтобы тот называл его «ваше величество». Ему пришлось смириться с обращением «генерал Бонапарт».
— Какое несчастье! — с иронией заметил англичанин. — Я бы не вынес такого унижения. А насчет того, что вы рассказали об убийстве, можно и возразить. Простите, но в последнее время, я слышал, ученые склоняются к тому, что Наполеон умер от рака желудка или от какого-то заболевания печени.
Бросив на англичанина испепеляющий взгляд, князь Бонапарт произнес, не скрывая раздражения:
— Вранье! Как известно, Наполеон был похоронен на острове Святой Елены, но я уже говорил, что в тысяча восемьсот сороковом году его останки были эксгумированы — кстати, они хорошо сохранились — и перевезены в Париж. Сто лет спустя, в начале семидесятых годов, группа исследователей, в том числе зубной врач и специалист по токсикологии, проанализировав симптомы, на которые жаловался Наполеон, пришли к выводу, что они соответствуют симптомам прогрессирующего отравления мышьяком. В их распоряжении оказалось несколько волосков императора, которые, по-видимому, были срезаны на следующий день после его смерти.
Должно быть, князь понял, что слишком разнервничался, он выпил воды, к которой до тех пор не прикасался, и продолжал:
— После сложного и тщательного исследования этих волосков ученые обнаружили в них мышьяк в концентрации, значительно превышающей норму. Поверьте, моего предка убили, и единственным человеком, имевшим для этого достаточно оснований, был его заклятый враг, Лоу, губернатор острова, который после его смерти мог жить, не опасаясь разоблачений со стороны самого известного в истории узника.
Стоявшая в глубине зала блондинка, которая немного опоздала и не смогла найти место в партере, громко спросила:
— А как же Бетховен?
Вопрос был задан таким дерзким тоном, что мог показаться грубостью. Десятки голов повернулись, чтобы посмотреть на женщину в широкополой шляпе и темных очках. В зале поднялся ажиотаж, напоминающий переполох в церкви, когда во время венчания объявляется второй претендент. Председательствующий обменялся с князем несколькими фразами, смысл которых сводился к тому, стоит ли отвечать на этот вопрос, но когда стало ясно, что докладчик не намерен уклоняться, публика мгновенно смолкла, чтобы не пропустить ни единого слова.
— Бетховен? — переспросил князь. — Простите, но я не пойму ход ваших мыслей.
— Бетховен ненавидел Наполеона. Сначала он назвал свою Третью симфонию «Бонапарт», но узнав, что тот предал идеалы Французской революции и провозгласил себя императором, изменил посвящение и назвал симфонию «Героической».
Князь разразился смехом:
— И меня еще упрекают в том, что я верю в теорию заговоров! Вы и впрямь полагаете, что Бетховен мог иметь какое-либо отношение к отравлению Наполеона?
— Бетховен, сударь мой, был тесно связан с иллюминатами, одним из самых порочных тайных обществ того времени. Известно ли вам, что его кантата «На смерть императора Иосифа Второго» оплачена непосредственно этой сектой?
— Иллюминаты симпатизировали австрийскому императору, — ответил, немного нервничая, князь Бонапарт. — Отлично. Ну и что?
— А то, что Австрия, мой дорогой князь, была заклятым врагом Наполеона.
Накануне концерта Даниэль был взволнован и рассеян.
Утром он позвонил Умберто и попросил встретить Алисию в аэропорту и отвезти ее к нему домой, а перед этим забрать у него ключи.
На другом конце провода голос друга звучал холодно и отстраненно.
— Что с тобой? — спросил Даниэль, уже забывший о вчерашнем сеансе музыкального гипноза.
— Эта музыка, которую ты дал мне послушать, оказала на меня сокрушительное воздействие.
Даниэля охватило чувство вины.
— Ты что, серьезно? Раздумал жениться?
— Не совсем, Даниэль. Но прошлой ночью я решил обсудить с Кристиной возможную отсрочку свадьбы, и ты не представляешь, что она устроила.
— Ты что, спятил? Как можно говорить об отсрочке за месяц до свадьбы!
— Напрасно ты принес мне эту дьявольскую музыку.
— Не пытайся обвинить меня в ваших ссорах. Проще свалить всю вину на Бетховена.
— Не знаю, что мне делать. Я даже не расстроен, сам не понимаю, что со мной.
Даниэль молчал, стараясь придумать, как помочь другу. Наконец он предложил:
— Хочешь, я позвоню Кристине?
— И что ты скажешь? Что во всем виноват диск?
— Тогда позвони сам и попроси прощения. Скажи, что вчера напился, придумай что-нибудь.
— Скажи ей это сам, потому что она сидит рядом, мерзавец, настоящий мерзавец.
— Сукин сын! Так ты меня разыграл? Я тебя убью!
— Нет, — сказала Кристина, взяв трубку. — Это я тебя убью за то, что ты дуришь ему голову накануне свадьбы.
Голос звучал весело и звонко, и Даниэль мгновенно догадался, что парочка развлекается за его счет.
— Козлы. Меня чуть не хватил инфаркт.
— Ладно, — сказала Кристина, — если не считать попытки отравить счастливейший день в нашей жизни, зачем ты позвонил?
— Мне надо, чтобы вы забрали Алисию из аэропорта, отвезли ее ко мне и дали ей ключи. В противном случае она останется на улице.
— Вы несколько недель не виделись, и ты не хочешь ее встретить? Вот уж кто никогда не женится, так это ты.
— У меня сегодня вечером концерт, который я не могу пропустить.
— Концерт? Придумай что-нибудь получше.
— Это особый концерт, сейчас мне некогда объяснять.
Последовала пауза, парочка обсуждала распорядок дня. Затем трубку взял Умберто:
— Я позвоню тебе позже и скажу, сможет ли кто-нибудь из нас встретить Алисию.
В тот день после занятий Даниэль принял у себя в кабинете несколько экзаменов и вернулся домой, чтобы переодеться, но сделал это не сразу. Из-за жары, необычной на исходе лета, он предпочел остаться в трусах, налил себе кока-колы, добавил туда побольше льда, включил на полную мощность вентилятор и залез в интернет, чтобы посмотреть, не появилась ли на сайте Томаса информация о его поездке в Испанию или сообщение об интереснейшей пьесе, которую Даниэль надеялся услышать в доме Хесуса Мараньона, — о реконструированной первой части Десятой симфонии Бетховена.
Если бы Даниэль включил голосовую почту, то услышал бы два оставленных ему сообщения: в первом, от директора отделения банка, ему предлагалось внести на текущий счет пятьсот евро, если до ближайших поступлений он не хочет оказаться в списке должников; во втором, от Умберто, сообщалось, что по причине напряженной подготовки к свадьбе ни он, ни Кристина не могут встретить Алисию.
Но голова Даниэля была настолько занята необыкновенным музыкальным экспериментом Рональда Томаса, что он не только не позаботился о том, чтобы прослушать сообщения, но убедил себя, что его друг, несомненно, решит его маленькую логистическую проблему с Алисией.
На сайте Томаса не было ни малейшего упоминания ни о концерте, ни о поездке в Испанию, что подтверждало обстановку строжайшей секретности, в которой проводилась вся операция. Потом Даниэль просмотрел статью, из которой не узнал ничего нового. В ней говорилось, что друг Бетховена Карл Хольц хвалился в письмах, что слышал первую часть Десятой симфонии в исполнении самого композитора. Таким образом, слухи о том, что Бетховен так и не решился приступить к Десятой симфонии — скорее всего, их распространял самый большой интриган из окружения Бетховена Антон Шиндлер, — не имели достаточного основания. В другой статье высказывались предположения, о которых он недавно упомянул в разговоре с Дураном: где-то хранится полная рукопись симфонии, которую еще предстоит най… Бух!
Монитор погас. Из-за перегрузки сети свет вырубился во всем квартале. Вот она, расплата за массовое использование кондиционеров в городе.
Даниэль надел чистые джинсы, голубую рубашку с коротким рукавом и мокасины и, так как делать было нечего, отправился в бар на углу, чтобы съесть хот-дог. Он знал, что после приезда Алисии нельзя будет даже заикнуться о вредной еде, которую он обожал, и решил воспользоваться последними часами холостяцкой жизни.
Проклятье. Из-за отключения света гриль в баре не работал, и Даниэль сел на свой мотоцикл «бьюэл-стритфайтер» с двигателем 1200 см3, на котором ездил по городу, чтобы поесть в парке, где он бегал. Хот-доги в этом заведении, которое открылось в городе первым и было точной копией тех, что Даниэль видел в американских фильмах, приводили его в восторг. Дом Мараньона находился неподалеку, мотоцикл можно было оставить в гараже отделения музыковедения — мускулистый «бьюэл» был желанной добычей для угонщиков, и Даниэль никогда не оставлял его на улице — и спокойно отправиться на концерт пешком.
Увидев Даниэля, человек за стойкой улыбнулся.
— А я уже без вас соскучился!
— Вот я и пришел. Только не протыкайте булочку, чтобы горчица с кетчупом не вытекала.
Даниэлю показалось, что в глазах продавца мелькнула неприязнь, словно своим замечанием он поставил под сомнение его компетентность.
— Вы музыкант, верно?
— Я музыковед. А почему вы об этом спрашиваете?
— Дело в том, что я часто вижу, как вы входите и выходите из этого здания. Держите ваш хот-дог.
Скучающий продавец попытался втянуть Даниэля в задушевную беседу, как это часто бывает с таксистами, которые в данный момент никуда не торопятся.
— Но вы умеете на чем-нибудь играть, хоть немного?
— Я играю на пианино, но не слишком хорошо. Мы, музыковеды, занимаемся наукой. Изучаем партитуры и все такое.
— Я понимаю. Мой сын здорово играет на гитаре, смотришь на него — и сердце радуется. Но я его не слишком поощряю, потому что музыканты бедны как церковные крысы.
— Если он играет очень хорошо, то нет. Вот музыковедам живется несладко, за это могу поручиться.
— А кому живется сладко? Только тем, кто выиграл кучу денег…
— Я в азартные игры не играю. Чтобы не испытывать нужды в деньгах, надо ограбить банк. Или найти очень ценную партитуру, если тебе крупно повезет. Да, если найти неизданную рукопись, тоже можно раскрутиться.
Взгляд, брошенный на него продавцом хот-догов, был веселым, даже заговорщицким, но вместе с тем не лишенным жадности.
— О какой сумме идет речь?
— Об огромной. За партитуру Девятой симфонии Бетховена… Вы знаете, о чем я говорю?
Его собеседник начал напевать, довольно чисто:
— Та-та, та-та, та-та, та-та… похоже, это «Ода к радости».
— Верно. Но «Ода к радости» — только одна часть. А за всю симфонию, за рукопись в пятьдесят с лишним страниц, на аукционе в Лондоне два года назад выложили два миллиона сто тридцать три тысячи фунтов стерлингов, то есть больше трех миллионов евро.
— Обалдеть! — воскликнул продавец, который явно думал о куда более скромной сумме.
— И эта партитура написана даже не рукой Бетховена. Там много его пометок, но это просто копия, сделанная переписчиком.
— Кто может выложить такую кучу денег за клочок бумаги? Какой-нибудь музей или кто?
— Нет, частный коллекционер, которого к тому же не было в зале. Он торговался по телефону. Такое часто бывает.
— Теперь вы знаете, что делать. Найдите такую партитуру — и дело в шляпе. А когда найдете, не забудьте своего приятеля Антонио. Да, я не представился: Антонио Пеньялвер к вашим услугам.
Даниэль протянул руку, уже перепачканную кетчупом. Жест получился не слишком вежливым, так как чистым оказался один мизинец. К тому же у него во рту осталась половина сосиски.
— Муня жовут… чав-чав…
— Ради бога, ешьте спокойно. Вам только не хватало подавиться.
Но прежде чем Даниэль проглотил образовавшийся у него во рту ком, прошло не меньше минуты. В предвкушении концерта у него разыгрался аппетит.
— Я хотел сказать, меня зовут Даниэль Паниагуа.
Продавец, с головой погрузившийся в финансовые расчеты, казался немного ошалевшим.
— Три миллиона евро! Ничего себе! Я тут же вышвырнул бы на свалку свою тачку, на которой езжу на Серро-де-Гарабитас.
— Но три миллиона заплатили за уже известную партитуру. Теперь представьте себе, что найденная партитура никому не известна. Это то же самое, что обнаружить новую картину Пикассо.
— Я чувствую, что она где-то рядом.
— Представьте себе, например, что найдена последняя симфония Бетховена. Десятая. Написанная рукой Бетховена. Гениальная музыка, которой раньше никто не слышал, потому что она никогда не исполнялась.
— Раз плюнуть. Судя по тому, что вы мне рассказали, она потянет на шесть миллионов евро.
— А может, и на тридцать. Кто знает? Вы не читали недавно в газетах, что за картину Климта заплатили сто тридцать пять миллионов долларов? А Климт, конечно, великий художник, но не Гойя и не Веласкес.
— Я не знаю никакого Климта. Если вы, конечно, не имели в виду Клинта Иствуда.
— Я вот что хочу сказать: Девятая симфония Бетховена считается одним из величайших шедевров, как «Гамлет» Шекспира или «Дон Кихот» Сервантеса. А так как мастерство Бетховена росло от симфонии к симфонии, по музыкальной ценности Десятая могла бы превзойти свою младшую сестру.
— А есть хоть какой-нибудь намек на то, где она может быть? Я это говорю, потому что мой шурин работает таксистом, он отвезет вас куда угодно.
— Никто не знает даже, существует ли она вообще.
Человек за прилавком глубоко задумался. Было заметно, что он чем-то озабочен. Возможно, на языке у него вертелся вопрос, который он не решался задать. То ли потому, что вопрос казался глупым, то ли из опасения обнаружить слишком слабое знакомство с темой.
— А если эту симфонию найдут и окажется, что это…
— Фальшивка?
— Нет, не фальшивка. А просто дерьмо.
— С чего вы это взяли?
— Говорят, Бетховен был глухим. Откуда он мог знать, как звучит его музыка?
— Дело в том, что Бетховен не был глухим от рождения, он оглох, а это не одно и то же. К тому же он оглох не сразу, а постепенно.
— Хорошо, но под конец он стал глухим как пень. Разве нет? Поймите, для простого человека глухой музыкант — это так же смешно, как слепой художник.
— Вам будет еще смешнее, если я скажу, что некоторые специалисты утверждают, что, оглохнув, он стал сочинять еще лучше.
— Вы шутите? Хотите еще хот-дог?
— Спасибо, нет. Скоро я буду на концерте, который связан как раз с этой темой. Уверен, что потом состоится банкет. Поэтому я предпочел бы воздержаться.
— Не понимаю, зачем глухому сочинять музыку. Мало того, мне это кажется безнравственным.
— А если глубокое своеобразие последних работ Бетховена объясняется именно тем, что он не мог слышать? Когда слушаешь музыку других композиторов, эта музыка, пусть на подсознательном уровне, влияет на тебя, определяя твою манеру сочинять. Хотя здесь речь не идет о плагиате. Но если ты не можешь ее слышать, то все идеи неизбежно рождаются в твоей голове, и только в ней.
— Желаю вам удачи. Постарайтесь найти эту симфонию.
К ним направлялась группа школьников, и человек за прилавком, почувствовав, что запахло прибылью, закончил разговор.
Пожав ему руку на прощание, Даниэль освободил место для новых клиентов.
Прежде чем пуститься в путь, он убедился, что приглашение, которое вручил ему Дуран, при нем, и некоторое время его разглядывал. Он вспомнил знаменитые музыкальные скандалы, парижскую премьеру «Весны священной» Стравинского, когда между сторонниками и противниками балета разгорелась рукопашная. Или премьеру «Травиаты» в Венеции: где публика разразилась хохотом, когда дородная, пышущая здоровьем певица запела: «Чахотка убивает меня, пройдет несколько часов, и меня не станет».
То были конкретные произведения. Теперь же баталия могла возникнуть из-за симфонии, которой, скорее всего, и не существовало.
А в это время неподалеку, в роскошном номере гостиницы «Палас», где проживала Софи Лучани, дочь Рональда Томаса, телефон звонил не переставая, однако никто и не думал брать трубку. Наконец дверь ванной распахнулась и появилась привлекательная женщина лет тридцати, с мокрыми волосами, завернутая в большое полотенце с монограммой гостиницы. Она подняла трубку, испачкав ее пеной.
— Да?
— Ты где пропадаешь? — спросила княгиня Бонапарт. — Я уже десять минут тебе названиваю.
— Я была в ванной. А телефона не слышала потому, что, как тебе известно, я не расстаюсь с айподом.
— А это не опасно, дорогая? В конечном счете это электрический прибор. Если он вдруг свалится в воду, нас это огорчит, Софи.
— Прежде всего это огорчит меня, тебе не кажется? Но вам с Луи Пьером волноваться не стоит, айпод работает от крошечной батарейки. Если он и упадет, единственным, кто сварится всмятку, будет Лучио Далла, потому что там записаны почти все его диски. Что-нибудь случилось?
— Луи Пьер не слишком хорошо себя чувствует. Ты очень хочешь, чтобы мы пошли с тобой на концерт?
— Отнюдь. Я могу позвонить Оливеру и сказать, что пойду с ним. А что с твоим мужем?
— Он говорит, что ему плохо после вчерашнего ужина. Но я думаю, что несварение вызвала у него дама, после доклада задававшая ему наглые вопросы.
— Хочешь, я тоже останусь?
— Нет, Софи, какая глупость. Это концерт твоего отца. Он может обидеться, если ты не придешь. Иди спокойно, наслаждайся Бетховеном, а завтра поговорим.
Женщина положила трубку, встала, чтобы взять сумку со столика у камина, и, наступив на полотенце, в которое была завернута, осталась совершенно голой. Она бросила тревожный взгляд на окно, но, убедившись, что занавески плотно задернуты, успокоилась и не стала поднимать полотенце с пола. Порывшись в сумке, она вытащила оттуда два предмета: мобильный телефон последнего поколения и странное деревянное колесико, составленное из двух концентрических окружностей с нанесенными на них буквами и цифрами. Повозившись несколько секунд с колесиками, которые могли крутиться в двух направлениях, она отправила сообщение на один из номеров, занесенных в память телефона:
Помнишь ключ? XZF D YZGCNZYSZ
Хесус Мараньон не любил, когда его фантастический дом называли роскошным, ибо роскошь — это избыток украшений, чрезмерная пышность и комфорт, а его жилище никогда не казалось перегруженным, как это часто бывает с домами нуворишей. Разумеется, если не считать излишеством пару скульптур Бранкузи в саду. Роскошь предполагает изобилие ненужных вещей, а с этой точки зрения шале Хесуса Мараньона в элитном поселке Ла-Крус-дель-Монте нельзя было назвать роскошным, потому что все в нем служило только для того, чтобы его хозяин пребывал в мире с самим собой. Например, беспроводные камеры видеонаблюдения, стоявшие по периметру участка площадью десять тысяч квадратных метров, были не только последним криком японской технологии безопасности, но и служили эстетической цели: сферические каркасы агатового цвета, спроектированные Исси Мияки, передавали сигнал на камеры «Банг & Олуфсен». Усадьба Мараньона, названная Ифигенией (по «Ифигении в Тавриде» Глюка, любимой опере супруги Мараньона), была более известна под именем «маленький Прадо»: в ней хранилось множество бесценных картин, включая двух Сурбаранов и одного Веласкеса, и можно было без преувеличения назвать этот дом музеем Прадо в миниатюре.
Даниэлю, прибывшему к «маленькому Прадо», даже не пришлось показывать приглашение. Сам Мараньон, встречавший гостей у входа в сад, жестом пригласил его войти. Даниэлю показалось, что охранник, которому пришлось его впустить, был разочарован тем, что обошлось без обыска.
— Ты один из мальчиков Дурана, верно? — спросил Мараньон, протягивая руку для приветствия, в другой руке он держал бокал шампанского «Кло дю Мениль» урожая девяносто пятого года.
Это был крупный мужчина лет шестидесяти, широкоплечий, с коротким горбатым носом, напомнившим Даниэлю лезвие томагавка. Его лицо покрывал безупречный загар, и, несмотря на то что было еще светло, глаза его время от времени вспыхивали зеленовато-золотистым светом, как у филина.
— Я работаю в его отделении, — ответил Даниэль, отметив проницательность хозяина.
— А как тебя зовут?
— Паниагуа. Даниэль Паниагуа.
— Добро пожаловать в мою скромную обитель, Даниэль. Я понял, кто ты, потому что ты здесь единственный, кого я не знаю. Я понимал, что Дуран зашлет ко мне шпиона — не обижайся, это шутка, — и сказал себе: это будет кто-то незнакомый. Помни, друзья Хакобо — мои друзья. Наверно, он наговорил тебе про меня с три короба, что я его преследую и все такое. Не верь ни одному его слову, ему нравится выдавать себя за жертву, ты же знаешь этих политиканов. Он не пришел сюда просто потому, что не хотел. Немного шампанского?
— Спасибо, с удовольствием.
С проворством иллюзиониста Мараньон едва заметным движением головы заставил возникнуть ниоткуда, подобно голубю из рукава, официанта с подносом, уставленным бокалами.
— В двух бокалах слева шампанское, которое я пью. Хотя оно самое дорогое в мире и, несомненно, имеет отменный вкус, я не рекомендовал бы начинать с него. Попробуй другое, «Болинже» девяносто седьмого года, возможно, оно тебя заинтересует, его делают из винограда пино нуар и тоже не задаром.
Даниэль взял бокал, выбранный радушным хозяином, и предложил музыкальный тост:
— За Бетховена!
Тогда Мараньон сделал нечто, позабавившее Даниэля, хотя и совершенно сбившее его с толку: он процитировал странные стихи:
трижды чокнулся с Даниэлем и лишь тогда сделал первый глоток.
Затем он целых десять минут пытался объяснить, что на самом деле произошло с его дочерью и ван Аспереном, которого он, чтобы подчеркнуть свою близость с артистом, называл просто Бобом.
Тем временем Даниэль, не желая показать, что рассказ Мараньона ему не интересен, бросал мимолетные взгляды на смуглую женщину с роскошной шевелюрой и огромными кольцами в ушах, которые она могла бы крутить как хулахуп. Она была в очень открытом черном платье с тонкими бретельками и асимметричным подолом, открывавшим одно колено. Даниэль подумал, что она похожа на итальянку и что ее могли бы звать, к примеру, Сильваной. Она ни разу не взглянула в его сторону.
— … и вот, когда приехал Боб, Хакобо, зная, что Клаудиа, моя дочь, обожает барочный репертуар, предложил мне, чтобы в самом конце, когда Боб будет исполнять что-нибудь на бис, она спела пару арий. Дуран всегда любил производить впечатление, он хотел мне показать, что хотя у него нет ни гроша, артисты всего мира едят у него с руки. И разумеется, репертуар выбрал он: Клаудии предстояло спеть под аккомпанемент Боба арию «Schafe können sicher weiden» из кантаты номер двести восемь.
— Да, из «Охотничьей кантаты», — подтвердил Даниэль.
— Верно. И вторую, «Komm, komm, mein Herze steht dir offen», кажется, номер сто пятьдесят девять.
— Номер семьдесят четыре, — поправил Паниагуа, не переставая восхищаться безупречным немецким своего собеседника.
— Но в последнюю минуту Боб начал жаловаться, что они с Клаудией совсем не репетировали и лучше отложить выступление на следующий раз, и Хакобо ужасно разозлился. Но не на Боба — ведь это он в конечном счете сдрейфил, — а на меня, хотя я был совершенно ни при чем. Он обвинил меня в том, что я препятствую репетициям Клаудии, хотя я только сказал, что одну из двух репетиций придется перенести, потому что Клаудиа должна быть в Барселоне на свадьбе моей племянницы Патрисии. Вероятно, Дуран почувствовал свое бессилие, потому что не сумел урегулировать простой вопрос — согласовать наш график, — и, чтобы не выглядеть смешным, вбил себе в голову, что это я потребовал устроить выступление моей дочери. Хорошо, а как насчет тебя? — спросил Мараньон, заканчивая рассказ.
— Мое дело сторона, — ответил Даниэль, полагая, что они по-прежнему говорят о ван Асперене. — К тому же у меня тогда был гепатит.
Услышав ответ Даниэля, Мараньон насмешливо улыбнулся. Он схватил с подноса еще один бокал «Кло дю Мениль», который чуть не оказался в руках толстяка в подтяжках.
— Я не прошу тебя вставать на чью-то сторону, парень. Я просто спрашиваю, чем ты занимаешься.
— A-а. Я преподаю историю музыки. И пока меня не выгонят…
— …я никуда не уйду, так? О святая простота! Хорошо, было очень приятно познакомиться. Извини, Даниэль, но я веду себя невежливо по отношению к другим гостям. — И он пошел обслуживать своих «клиентов».
Даниэль довольно долго бродил по саду, ни с кем не вступая в разговор. Некоторые лица казались ему знакомыми, но он никого здесь не знал, и его не знал никто. Ощущение одиночества и изоляции среди толпы (здесь собралось человек сто пятьдесят) было полным. Он слонялся вокруг, ожидая, что будет принят какой-нибудь компанией, вымученно улыбался, встречаясь взглядом с кем-то из гостей, и молил небо о том, чтобы Мараньон, заметив его одиночество, сжалился над ним и кому-нибудь представил, пусть даже метрдотелю. Только официанты не относились к нему как к прокаженному, они то и дело подходили, предлагая разные деликатесы. Настоящие гастрономические изыски, которых Даниэль, возможно, не попробует до конца своих дней.
— Сеньор, еще одно канапе с тунцом под соусом тартар с инжировым чатни?
— Да, спасибо.
И он шел в угол, чтобы с жадностью проглотить лакомство, стыдясь, что он единственный ни с кем не разговаривает, а только ест, ест и ест, как страдающий булимией кролик из рекламы батареек «Дюрасел».
Его муки закончились, когда Хесус Мараньон поднялся по каменной лестнице, ведущей в его величественный дом, и попросил внимания гостей. Рядом с ним, немного отступив назад, стоял седой, коротко стриженный человек с греческим носом и в круглых металлических очках, который оказался Рональдом Томасом, не побоявшимся реконструировать Бетховена. Он с удовольствием озирал с высоты толпу и время от времени махал кому-нибудь или подмигивал. Кажется, он знал здесь всех.
Убедившись, что все внимание приковано к нему, Мараньон с большой торжественностью обратился к гостям:
— Я хочу поблагодарить всех собравшихся и извиниться за то, что мы не сумели разослать приглашения заблаговременно. По причине многочисленных международных обязательств сеньора Томаса назначить точную дату выступления представлялось невозможным, и я не решался рассылать приглашения, не будучи уверенным в приезде гениального музыканта. Однако в конце концов нам удалось сотворить чудо, и через несколько минут мы станем свидетелями беспрецедентного музыкального события. Позвольте мне напомнить, зачем мы здесь собрались. Впервые в истории благодаря необычайному упорству и таланту стоящего рядом со мной человека нам выпала честь прослушать первую часть Десятой симфонии Бетховена. Ты хочешь что-то сказать, Рональд?
Томас, которому явно льстили похвалы мецената, сделал едва заметный жест, чтобы привлечь внимание Мараньона, затем, шагнув вперед, что-то прошептал ему на ухо.
— Чтобы не ставить в неловкое положение своих друзей из Южного полушария, Рональд просит меня уточнить, что исполняет Десятую симфонию на публике не в первый, а во второй раз в истории. Первое исполнение состоялось меньше месяца назад в отделении музыки университета Отаго, где, как вы знаете, преподает маэстро. Но чтобы ни на йоту не принизить значение нашего концерта, я, дорогие меломаны и меломанки, почтившие своим присутствием мой дом, хочу открыто заявить, что, во-первых, эта так называемая мировая премьера Десятой симфонии состоялась в Новой Зеландии, которая находится на другом конце света, почти в двадцати тысячах километров отсюда, и для нас как бы не существует, а во-вторых — и это более важно, — там в исполнении Томаса прозвучала фортепианная версия симфонии, то, что музыканты называют переложением. К тому же, как мне рассказывали, рояль был расстроен!
Томас закивал, подтверждая слова Мараньона, и тот продолжал:
— Сегодня вечером мы услышим оркестровку первой части Десятой симфонии, сделанную этим выдающимся британским музыкантом, проживающим в Новой Зеландии. Выступление продлится чуть более пятнадцати минут. После этого вам предлагается одно из двух: либо считать вечер законченным — что еще можно делать после того, как послушаешь Бетховена? — либо перейти к другому занятию, несомненно более легкомысленному, но не менее приятному, здесь в саду, на этот раз с включенной звукоусиливающей аппаратурой.
Мараньон указал на группу латиноамериканских музыкантов, настраивавших микрофоны и инструменты для танцев, которые должны были начаться после концерта. В заключение он добавил:
— Не беспокойтесь, вам не будет жарко, внутри работает кондиционер последнего поколения, вас ожидает блаженство. Да, и последнее, но очень важное замечание. Те, кто бывал в «Ифигении», знают, что ее не назовешь убогой хижиной, но это и не Национальный концертный зал: там не поместятся восемьдесят музыкантов. Но восемьдесят музыкантов не помещались и в салоне князя Лобковича, одного из меценатов Бетховена, где впервые исполнялась «Героическая симфония». В те времена состав оркестра зависел от размеров помещения или количества имевшихся в распоряжении музыкантов. Так мы поступим и сегодня. Чтобы вам было ясно, в группе струнных будет только три скрипки, три вторых скрипки, две виолы, две виолончели и три контрабаса. Это, разумеется, не то, что хотел Бетховен, но мы воздадим должное гению тем, что на концерте прозвучат только оригинальные инструменты, то есть реконструированные в полном соответствии с инструментами той эпохи. Хотя оркестр будет представлен в меньшем объеме, его звучание или, иначе говоря, его тембр будет очень близок к тому, которым наслаждались современники композитора.
Гости почтительно внимали хозяину, перенесшему их в имперскую Вену конца XVIII — начала XIX века.
— А теперь пройдемте, пожалуйста, в дом. Вскоре мы станем редкими свидетелями исключительного события: мировой премьеры первой части Десятой симфонии Бетховена.
Слова Мараньона, пробудившие нетерпеливое ожидание публики, были встречены аплодисментами. Мгновенно появившиеся слуги широко распахнули двери, и гости стали заходить в дом.
— Hurry up![3] Чтобы не выпускать холодный воздух! — крикнул Томас тем, кто задержался в саду в отчаянной надежде съесть перед концертом что-нибудь еще и выпить последнюю рюмку.
Трудно поверить, но изысканная публика бранилась из-за лучших мест, а двое мужчин, перебравших спиртного, едва не сцепились в отчаянной борьбе за стул со сломанной ножкой. Даниэль, всегда испытывавший при подобных стычках острое чувство стыда, отошел подальше от этих одержимых, которые продолжали препираться, поощряемые своими взволнованными супругами.
Ему выпала редкая удача. На кресло рядом с ним опустилась привлекательная девушка, которую он пожирал глазами в саду. Ее сопровождал абсолютно лысый силач, похожий то ли на шофера, то ли на телохранителя, то ли на обоих вместе. Исходивший от соседки насыщенный восточный аромат «Пуазон» от Кристиана Диора одурманил Даниэля до конца вечера. Лысый с девушкой часто переговаривались, и Даниэль понял, что загадочная красавица была не итальянкой, а француженкой, и звали ее не Сильвана, а Софи.
Зал Мараньона с паркетным полом напоминал один из тех романтических салонов начала XIX века, в которых Бетховен столько раз играл свои новые сочинения. Например, «Героическая симфония» (которую сначала композитор посвятил Наполеону Бонапарту) не только впервые исполнялась во дворце Лобковича, но и впоследствии несколько раз звучала на домашних концертах мецената. Бетховен использовал эти пробные концерты, чтобы внести некоторые уточнения и изменения в партитуру, которая 7 апреля 1805 года была наконец-то официально представлена публике в Венском театре.
Чтобы придать живописность премьере, Хесус Мараньон отказался от электрического освещения и приказал повесить вдоль стен, украшенных фресками XIX века, десятки старинных канделябров, придававших залу вид театральной декорации. Интерес публики к концерту был огромным, отчасти из-за самой вещи, а отчасти из-за того, что музыканты никак не появлялись, хотя на сцене стояли пюпитры и часть инструментов. Наконец, когда публика начала проявлять нетерпение, показались оркестранты в париках и камзолах XIX века. Их встретили бурными аплодисментами. Как только музыканты принялись настраивать инструменты, на сцену вышел Рональд Томас, из-за которого, очевидно, и задерживался концерт: ему пришлось переодеться в коричневый бархатный сюртук а-ля Бетховен. Дирижера тоже встретили аплодисментами. Поприветствовав публику, он повернулся к ней спиной и лицом к оркестру.
Томас поднял руки, словно готовясь наброситься на первый такт, несколько секунд подержал их в воздухе и снова опустил, так и не решившись начать. Даниэль подумал, что музыканту вдруг стало плохо и концерт отменят. Или то был страх перед публикой? Некоторые артисты при виде зрителей испытывают такой ужас, что готовы на все, лишь бы прекратить мучения. Даниэль уже собирался звонить Дурану, чтобы рассказать о провале концерта, но после двух или трех попыток Томаса приступить к исполнению симфонии в зале воцарилась драматичная и очень музыкальная тишина, дирижеру удалось взять себя в руки, и полились первые такты первой части Десятой симфонии Бетховена.
Они сразу же напомнили Даниэлю незабываемое начало Пятой симфонии, только на этот раз Судьба не стучалась в дверь гения четырьмя нотами, мелодия состояла всего из двух аккордов: ПАМ-ПАМ! ПАМ-ПАМ! ПАМ-ПАМ! Трижды прозвучав, они уступили место изысканной женственной теме, доверенной духовым инструментам и перенесшей слушателей в бетховенский мир свободы, равенства и братства, который композитор не раз воскрешал в других произведениях. Музыка на пять минут погрузила присутствующих в атмосферу небывалой нежности и утонченности, а затем швырнула их в другой, жестокий мир, неистово и яростно, как это бывает в
Когда музыка смолкла и раздались аплодисменты — не свист и не шиканье, как он боялся поначалу, — Даниэль почувствовал, что у него мокрые глаза и комок в горле. Спроси у него кто-нибудь, который час, он не смог бы ответить.
Даниэль, потрясенный возвышенной музыкой, минуты две не мог подняться со стула. Он сидел настолько неподвижно, что один из слуг, которым было поручено вынести стулья, как только публика выйдет из зала, подошел к нему и озабоченно осведомился, как он себя чувствует. Даниэль тут же сообразил, что в действительности слуга хотел убедиться, что он жив, и успокоил его, спросив, где находится артистическая Томаса, которого он хотел поздравить с концертом.
— Даже если я вам объясню, куда идти, — сказал слуга, — вы все равно потеряетесь, потому что это очень, очень сложный дом. Если вы любезно согласитесь пойти со мной, то я проведу вас в комнату, которую мы подготовили для сеньора Томаса.
Слуга нисколько не преувеличил, они словно оказались в лабиринте: в доме было множество лестниц, которые вели то вверх, то вниз, казалось бы, без всякой цели, образуя множество небольших возвышений и уступов, назначения которых Даниэль никак не мог уразуметь.
— Дону Хесусу нравится, когда в доме присутствует то, что он называет визуальным ритмом, — неожиданно произнес его поводырь, который, кажется, умел читать чужие мысли.
Преодолев множество сложных переходов, они наконец-то оказались у нужной двери, и слуга, решив, что его миссия окончена, собрался уходить.
— Постойте! — крикнул вдогонку Даниэль. — Не уходите. Как я потом отсюда выйду?
— Не беспокойтесь. Я вас увижу.
И показал куда-то вверх. На потолке длинного коридора Даниэль мог смутно различить недремлющее око инфракрасной камеры.
Двумя короткими ударами Даниэль стукнул в дверь, и та распахнулась так быстро, что он отпрянул. Как будто тот, кто стоял за дверью — а это оказался не кто иной, как Рональд Томас, — был наготове и держался за ручку изнутри.
Музыкант по-прежнему был в сюртуке XIX века, в котором блистал во время концерта.
— Привет, — произнес Даниэль, протягивая руку, которую Томас не стал пожимать. — Меня зовут Даниэль Паниагуа, я музыковед. Хочу поблагодарить вас за великолепный концерт, который вы нам подарили.
— Большое спасибо, — ответил Томас ровным голосом, не выражавшим никаких эмоций. Его поведение резко отличалось от непринужденной жизнерадостности, которую он демонстрировал перед концертом. Поскольку музыкант не проявил ни малейшего намерения его впустить, Даниэль покорно заговорил с ним через порог.
Несмотря на то что дверь была всего лишь приоткрыта и Томас загораживал вход своим телом, Даниэль мог убедиться, что в комнате, кроме музыканта, никого нет. Это показалось ему очень странным. Обычно после удачных концертов — особенно после такого необыкновенного концерта, как этот, — в помещения подобного рода набивается толпа восхищенных зрителей и пробиться к артисту бывает труднее, чем проложить себе путь в лесах Амазонки без мачете.
— Простите, что не приглашаю вас войти, — сказал Томас, явно думая о другом. — Сейчас неподходящий момент.
Все это время музыкант прижимал руку к шее, словно ему трудно было дышать.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Даниэль, вспомнив промедление на сцене.
— Превосходно. Если не считать небольшой сухости в горле. Но это у меня всегда бывает в день концерта. Надо было попросить хозяев поставить сюда какие-нибудь растения. Это всегда помогает.
— Вы правы, — подхватил Даниэль, порадовавшись возможности продемонстрировать свои знания перед знаменитостью, — вот почему артистическое фойе по-английски называется
— В других обстоятельствах я охотно поговорил бы с вами о елизаветинском театре, — ответил Томас, сдержанность которого теперь сменилась откровенным раздражением. — Прошу меня простить.
Тогда Даниэль сделал то, чего от себя не ожидал: вставил ногу в дверной проем, чтобы Томас не мог захлопнуть дверь у него перед носом, и, не давая тому опомниться, проговорил:
— Прошу вас уделить мне пять минут, я хочу спросить вас о симфонии.
Томас метнул в него возмущенный взгляд, и Даниэль подумал, что сейчас он вытолкнет его за дверь, однако, к его огромному удивлению, музыкант ответил:
— Хорошо. Только не больше пяти минут.
Как только Томас, пропуская Даниэля, отступил на шаг, зазвонил мобильный телефон. Музыкант вынул его из кармана сюртука и приложил к уху. Даниэлю не удалось разобрать ни слова, так как Томас отошел в дальний угол и что-то принялся шептать таинственному собеседнику.
Беседа была короткой, хотя и весьма несвоевременной для Даниэля, ибо Томас мгновенно изменил свои намерения относительно предстоявшего разговора.
— Мне очень жаль, но я не могу уделить вам и пяти минут. Я должен срочно явиться в другое место, — извинился он.
И тихонько подталкивая Даниэля к двери, решительно положил конец их недолгой встрече.
Когда Даниэль покинул наконец дом Хесуса Мараньона, дождь лил как из ведра, и он решил не ехать на мотоцикле, а постараться поймать такси. Но именно из-за дождя такси попадались крайне редко, и Даниэль, добиравшийся домой на метро и автобусе, оказался у дверей своего жилища за полночь, промокший до нитки.
Вставляя ключ в замок, он заметил у порога чемодан, наклонился, прочел этикетку и в ужасе осознал, что это чемодан Алисии. Он огляделся по сторонам, но никого не увидел. Несколько раз он позвал ее по имени, надеясь, что она прячется где-то у витрины, но после четырех или пяти «Алисия!» жалюзи на окне второго этажа с шумом поднялись и какой-то здоровяк, высунувшись по пояс, заорал:
— Не мешайте спать!
Тогда Даниэль вынул свой мобильник и совсем расстроился, убедившись, что он отключен. Он выключил его во время концерта, а потом от избытка впечатлений забыл включить. Вернув крошечный аппарат к жизни, он увидел, что оставил без ответа восемь звонков своей невесты. Только он собрался набрать ее номер, как прямо перед его подъездом остановился, эффектно затормозив, словно полицейская машина, прибывшая на место преступления, красный «фольксваген-жук», из которого выскочил его друг Умберто.
— А где Алисия? — озабоченно спросил он. — Она мне позвонила полчаса назад и сказала, что стоит на улице одна и не может без ключей войти в дом.
— Разве ты ее не встретил? — воскликнул Даниэль, впадая в панику.
— Я оставил сообщение на твоем автоответчике и предупредил, что ни я, ни Кристина не сможем встретить Алисию.
— Я его не слышал. Она меня убьет!
Неожиданно Даниэль заметил женскую фигуру, направлявшуюся к ним по противоположной стороне улицы. Несмотря на темноту, по длинным вьющимся волосам он сразу же узнал свою невесту.
— Где ты была? — спросил Даниэль, как только Алисия перешла на их сторону.
— Меняла деньги, чтобы позвонить из автомата. Я тебе звонила столько раз, что у меня разрядилась батарейка. Что случилось?
— Случилось недоразумение, — вмешался Умберто. — Даниэль думал, что я тебя встречу в аэропорту.
— Как ты могла оставить чемодан без присмотра? — спросил Даниэль, стараясь отлечь от себя внимание, чтобы не пришлось признаваться в том, что он на несколько часов начисто забыл не только о приезде невесты, но и о самом ее существовании.
— А что мне было делать? Не идти же менять деньги за восемь кварталов отсюда с тяжеленным чемоданом. Почему ты меня не встретил?
Почувствовав, что Алисия с Даниэлем вот-вот начнут выяснять отношения, а также ввиду позднего времени Умберто решил, что самым правильным будет исчезнуть.
— На сегодня хватит, — сказал он, садясь в «фольксваген». — Завтра поговорим.
Оставшись наедине с Даниэлем, Алисия почувствовала, что наконец-то может выразить возмущение, охватившее ее, когда она оказалась одна на улице.
— Имей в виду, никакое другое оправдание, кроме неожиданной смерти родственника, меня не устроит.
— Никто не умер, Алисия. Меня пригласили на очень важный концерт, и я не мог не пойти. Исполняли Десятую симфонию Бетховена.
Не дав ему закончить, Алисия сказала:
— Поговорим об этом после. А теперь тебе пора узнать, что существует нечто гораздо более важное, чем твой проклятый Бетховен и все его симфонии, вместе взятые.
— Не понимаю. Что может быть важнее Бетховена?
— Я беременна.
Джейк Малинак, единственный незрячий гид в Испанской школе верховой езды — и, вероятно, во всей Вене, — объяснял группе посетителей, которых он сопровождал в то утро, главные особенности центра:
— Это старейшая школа верховой езды из всех ныне существующих. Ее история начинается в тысяча пятьсот семьдесят втором году, когда сюда привезли андалузских лошадей, считавшихся лучшими в Европе. В Испанской школе классическая верховая езда практикуется в своей чистейшей форме, почти не изменившейся со времен Возрождения.
— Простите, это правда, что ваши лошади рождаются черными и только потом становятся белыми? — спросил один из туристов.
Малинак улыбнулся: похоже, этот вопрос волновал буквально всех.
— Это правда. Кто из вас видел фильм «Багровый прилив», где на борту ядерной подлодки происходит столкновение Джина Хэкмена и Дензела Вашингтона?
Несколько человек подняли руки.
— Хотя я не могу вас видеть, но знаю, что руки подняли многие, потому что этот фильм часто показывают по телевизору. Можете опустить руки. Вспомните, как в «Багровом приливе» Дензел Вашингтон говорит Джину Хэкмену, что белые липицианы рождаются черными как смоль и только через восемь лет приобретают светло-серый окрас, которым славится Школа. Сказать по правде, многие из них рождаются булаными или красновато-бурыми, так что если бы Дензел Вашингтон был индейцем, он бы все равно раздражал капитана.
Турист, задавший первый вопрос, должно быть, почувствовал себя выразителем интересов группы и бросил вторую реплику:
— В кино Джин Хэкмен проиграл спор Вашингтону, потому что утверждал, что липицианы происходят из Португалии.
— На самом деле это не испанские, а арабские лошади, которых со временем стали называть андалузскими. Габсбурги, в течение нескольких веков правившие в Европе, обожали этих лошадей и привезли их в Вену. Их скрестили с карстовой породой, известной своим добрым нравом и выносливостью. То есть липициан, эта маленькая драгоценность — я говорю «маленькая», потому что их высота в холке составляет сто шестьдесят сантиметров, — получен в результате скрещивания аристократов, андалузских лошадей, с крестьянами — лошадьми Карста.
Одна японка отвлеклась на несколько секунд, чтобы сделать снимки зала, где проходят представления. Малинак мгновенно отреагировал на щелчок затвора:
— Мне очень жаль, но здесь нельзя фотографировать или снимать на видео. Я с удовольствием объясню вам все, что вам захочется узнать об этом месте. Оно называется Зимней школой. До тысяча девятьсот двадцатого года этот крытый манеж могли посещать только венские аристократы, но впоследствии его открыли для широкой публики. Кроме конных представлений под этим потолком цвета слоновой кости происходили важные исторические события: здесь Георг Фридрих Гендель и Бетховен впервые представили публике свои наиболее значительные произведения.
— Бетховен? Но, говорят, он ненавидел лошадей, — сказал подошедший к группе туристов мужчина лет пятидесяти пяти, очень высокий и нескладный, но добродушный на вид человек.
— Привет, Отто, — непринужденно обратился к вновь прибывшему Малинак. — Позвольте вам представить заместителя директора и главного ветеринара Школы Отто Вернера. Он презирает Бетховена, потому что любит лошадей, и, кажется, эти животные действительно не доставляли Бетховену особой радости. Что тебя сюда привело, Отто?
Доктор Вернер взял за руку слепого гида и отвел в сторону, чтобы их никто не слышал.
— Когда ты сегодня заканчиваешь?
— У меня еще одна группа, а потом я свободен, но после обеда я хотел съездить в Баден. В музее Бетховена на Ратхаусгассе играет Альфред Брендель. А почему ты спрашиваешь?
— Хочу поговорить с тобой о чем-то важном.
— Если это срочно, я пропущу концерт.
— Нет, что ты, обязательно иди. Но завтра я должен ехать в Пибер, там заболел производитель, и я не хотел бы с этим затягивать.
— Может быть, ты мне вкратце объяснишь, в чем дело?
— Я бы предпочел спокойно поговорить с тобой у себя в кабинете, а не здесь, перед толпой туристов. Давай сделаем вот что: я посмотрю твое расписание и сам тебя найду, когда ты будешь свободен.
Услышав, что доктор Вернер удаляется, Малинак повернулся к группе и спросил:
— Так на чем мы остановились?
— Вы сказали, что Бетховен исполнял здесь многие свои произведения.
— Ах да, Бетховен. Знаете ли вы, что в тысяча восемьсот четырнадцатом году, когда он почти полностью оглох, он дирижировал в этом зале грандиозным концертом, в котором принимали участие более семисот музыкантов?
— Алло!
— Даниэль Паниагуа, я звоню тебе уже давно, почему ты не берешь трубку?
Несмотря на то что Даниэль еще не совсем проснулся, он мгновенно узнал голос Дурана. Ему не удалось припомнить, когда декан отделения в последний раз звонил ему домой, и в мозгу тут же завыл зловещий сигнал тревоги.
— Мы с Алисией вчера проговорили до поздней ночи, и я лег спать только в три. Который теперь час и почему ты звонишь мне домой?
— Десять утра. Ты что, не слышал радио? Только что передавали новости. Этого музыканта вчера убили.
— Кого? Какого музыканта? — спросил Даниэль, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить сладко спящую Алисию.
— Как — какого музыканта? Томаса!
— Ты шутишь! Неужели? Мы говорили с ним несколько часов назад!
— О чем вы говорили? Когда?
— После концерта. Это было совсем недавно.
— Что ж, его убрали с дороги. Или, как ты сказал позавчера у меня в кабинете: сделали так, чтобы он ушел из музыкальной жизни.
— Известно, кто убийца?
— Так быстро такие вещи не делаются. Тело Томаса нашли сегодня утром в парке Каса-де-Кампо. Без головы. Ему отрезали голову.
— Какой кошмар! Но кто это сделал? Сексуальный маньяк?
— Пока известно только то, что я тебе сказал. Тело нашли в парке три часа назад. У тебя сегодня есть занятия?
— Да, первое в одиннадцать. Но я хотел попросить кого-нибудь меня заменить, чтобы побыть с Алисией.
— А что с ней? Она больна?
— Не совсем.
— Сейчас она с тобой?
— Да, но она спит.
— Оставь ей записку, объясни, что случилось, и через пятнадцать минут будь у меня в кабинете.
— Погоди! Алисия даже не знает, кто такой Рональд Томас. Позволь мне побыть с ней еще немного, мы давно не виделись.
После небольшой паузы, в течение которой Даниэлю казалось, что он слышит, как в поисках ответа скрипят шестеренки в мозгу Дурана, наконец раздался его голос:
— Только что убили человека. Ты понимаешь важность происходящего? Это не несчастный случай, не самоубийство, это ужасающее преступление, совершенное под покровом ночи, зловещее убийство, о котором говорит весь мир. И судя по твоим словам, ты, может быть, последний, кто видел Томаса живым. Ты в самом деле хочешь остаться в постели со своей невестой?
— Ты прав, — признался Даниэль, нежно погладив по голове все еще крепко спавшую Алисию. — Дай мне несколько минут, чтобы я мог договориться о замене.
— Я сам скажу Вильяфанье, чтобы он провел занятия вместо тебя. Через пятнадцать минут увидимся у меня в кабинете.
— Я смогу приехать в лучшем случае через полчаса, потому что оставил мотоцикл на работе. К тому же Вильяфанье ничего не смыслит в истории музыки!
— Тем лучше. Твои ученики будут по тебе скучать.
Прежде чем уйти, Даниэль наклонился, чтобы поцеловать Алисию, и оставил ей записку на видном месте.
Даниэль так и не видел ее лица, потому что она лежала к нему спиной, и не заметил, что хотя Алисия и не двигалась, ее глаза были широко открыты.
Через сорок минут, потратив пятьдесят евро на такси, Даниэль Паниагуа стоял у стола секретарши Дурана.
— Добрый день, Бланка. Можно войти?
Бланка Сьерпес была не только правой рукой декана, но и женщиной с таким могучим материнским инстинктом, какого ему еще никогда не приходилось встречать. Она пахла свежевыглаженной одеждой и питала слабость к Даниэлю. О чем бы они ни говорили, она всегда во всеуслышание заявляла ему: «Ты мой любимый преподаватель». Будь этой женщине лет на тридцать-сорок меньше, Даниэль в конце концов женился бы на ней.
— Дуран тебя ждет. Ты видел фотографии?
Он покачал головой, и Бланка, повернув к нему экран компьютера и два раза щелкнув мышкой, открыла ужасающее изображение трупа Томаса. Хотя ран и синяков не было видно, обезглавленное туловище и конечности показались Даниэлю исполненными того же страдания, что и деревца бонсай после обрезки, пересадки, прищипки и скручивания проволокой — все эти действия всегда казались ему более подходящими для любителей средневековых пыток, чем для садовников. Возможно, это случилось потому, что тело пытались куда-то запихнуть, чтобы спрятать. При виде обезглавленного скорченного трупа Даниэля чуть не вырвало. Спасло его лишь то, что утром он не позавтракал.
— Бедняжка, — прошептала Бланка. — Такое впечатление, будто он еще бьется в конвульсиях, хотя понятно, что он мертв. Только маньяк мог такое сделать с человеком. Ты не думаешь?
Дверь в кабинет Дурана с шумом распахнулась, и на пороге появился декан. Он тяжело дышал.
— Бланка, не отвлекай его, пожалуйста. Входи, Даниэль, и расскажи мне все по порядку.
Прежде чем закрыть за собой дверь, Дуран с ехидной улыбкой добавил:
— Бланка, я оставлю дверь полуоткрытой, чтобы тебе удобнее было подслушивать.
Секретарша Дурана, фыркнув, поднялась с места и с силой захлопнула дверь.
— Ну вот, и пошутить нельзя, — сказал Дуран. — Но так даже лучше.
Даниэль смотрел на портрет Чайковского, висевший над столом Дурана, и думал, что, возможно, это единственная деталь, позволяющая заподозрить декана в том, что он гей. Сексуальная ориентация Дурана не только никому не была ясна, но представляла интригующую тайну, которую пока не удалось разгадать ни преподавателям, ни студентам отделения. Те, кто знал его не слишком хорошо, полагали, что любые сексуальные отношения кажутся Дурану бессмысленной тратой сил и времени. Декан был ярым мизантропом и утверждал, что животные заслуживают куда большего доверия, чем люди. Единственными существами, к которым он питал привязанность, были два лабрадора, Мерфи и Тальон, много лет делившие с ним кров.
— Концерт был потрясающим, — промолвил наконец Даниэль. — Жаль, что ты не мог прийти.
— Бог в деталях, как сказал Мис ван дер Роэ. Не пытайся кормить меня банальностями: «Божественно! Великолепно!» Я хочу знать поминутно, что ты видел и слышал, с первого и до последнего мига.
Даниэль подробно рассказал о концерте, закончив странной встречей с Томасом в артистической.
— Ты хорошо потрудился, — удовлетворенно произнес Дуран. — А теперь я тебя удивлю. Меньше десяти минут назад мне звонил Мараньон.
— Тебе? И вы не поссорились?
— Мне пришлось смирить свою гордыню, потому что меня терзало любопытство. Он был сама любезность. «Как жаль, что вас не было на концерте», и все такое. Он мне рассказал подробности убийства, о которых не сообщали по радио. Знаешь, у него прямая связь с министром внутренних дел. Кажется, Томасу отрубили голову одним ударом. Срез настолько ровный, что в полиции считают, что его гильотинировали.
— Гильотинировали? Как во времена Французской революции? Как Марию Антуанетту?
— Вот именно. И еще. Его убили не в Каса-де-Кампо. Там есть следы крови, но в недостаточном количестве. Когда отрезают голову, кровь хлещет фонтаном. В полиции считают, что его убили где-то еще, а после отвезли в Каса-де-Кампо.
— А голову?
— Ее пока не обнаружили. Полицейские прочесывают парк с собаками, но до сих пор ничего не нашли.
— Какое зловещее преступление, верно? Его пытали?
— Кроме следов от наручников, на теле нет никаких повреждений. Вероятно, смерть была мгновенной. Словно убийца хотел избавить жертву от мучений.
— Но я только что видел фотографию, и у меня не возникло такого впечатления. Ты говоришь, его не истязали?
— Во всяком случае, пока он был жив.
— Некая разновидность гуманного психопата?
— Возможно. Обычно психопаты отрезают голову жертве, когда хотят ее расчленить, но перед этим или душат, или убивают ножом. Потому что отрезать голову живому человеку, даже если она неподвижно лежит на деревянной колоде, не так уж просто. Даже опытным палачам иногда приходилось делать несколько ударов. Потому и появилась гильотина. Чтобы сделать казнь более гуманной и, наверное, чтобы покончить с чаевыми.
— С чаевыми?
— Чаевые давали палачу, чтобы он наточил топор поострее и прикончил жертву одним ударом. По словам Мараньона, гильотина, напротив, режет так чисто, что голова еще несколько секунд не теряет сознания. Наиболее известен случай с Шарлоттой Корде.
— Если это слишком страшно, то я не стану даже слушать. Меня и так чуть не вырвало, когда я увидел труп на фотографии.
— Когда эту девушку гильотинировали за то, что она убила Марата, — продолжал Дуран не без садизма, — палач поднял голову из корзины и на глазах у толпы нанес ей две пощечины. Люди, стоявшие поблизости от эшафота, отчетливо видели, как на лице Корде появилось негодующее выражение. Должно быть, бедняжка даже слышала издевательские крики толпы.
Подробный и несвоевременный рассказ Дурана возымел свое действие: истерзанный желудок Даниэля вновь скрутило.
Сидя в своем кабинете, инспектор Матеос из убойного отдела № 6, ведущий расследование убийства Рональда Томаса, уже в который раз, не понимая ни слова, механически перечитывал один и тот же скучнейший параграф из «Учебника по торговому праву» для четвертого курса.
Теория дополнительных актов рассматривает не только те акты, о которых говорилось выше, то есть те, которые предполагают, как мы видели, наличие коммерсанта, профессиональные занятия торговлей, от которых зависят, пусть даже гипотетически…
Не то чтобы Матеос был не в силах понять этот текст, но из-за недостатка внимания, возможно вызванного дефицитом сна, он воспринимал лишь внешнюю оболочку слов безотносительно к их значению.
Он записался в Национальный университет дистанционного образования, чтобы закончить прерванную учебу. Чтобы содержать ребенка, которого он не хотел, ему пришлось уйти с третьего курса и поступить в Национальный корпус полиции. Торговое право, основной предмет на четвертом курсе, должно было принести ему десять баллов, однако Матеос подсчитал, что если дела так пойдут и дальше, он не получит допуска к экзаменам. Хуже всего было то, что заниматься у себя в кабинете приходилось за запертой дверью и со спущенными жалюзи, потому что при поступлении в отдел он, движимый профессиональным тщеславием, дал понять своим коллегам, что закончил юридический факультет. Вот почему, когда в работе наступало затишье и он на несколько часов запирался в своем «аквариуме», сослуживцы думали, что это время он посвящает эротическому чату в интернете.
Однако это было очень далеко от правды.
Инспектор не то чтобы не был бабником, но он всегда предпочитал одерживать свои победы в других местах. Он знал несколько баров, куда после двух ночи приходили разведенные женщины, и благодаря наружности первого голливудского любовника — включая усы, как у Эррола Флинна, — и бархатному баритону, с помощью которого он мог бы зарабатывать на жизнь, дублируя фильмы, ему не составляло труда после порции джина с тоником закрутить любовь с самой хорошенькой посетительницей.
После десятой попытки инспектор захлопнул учебник и больше к нему не возвращался.
Он давно спрашивал себя, зачем ему понадобился диплом юриста, если он уже закончил факультет социологии. Зачем тебе это, Карлос? И неизменно приходил к заключению, что пал жертвой собственного бахвальства. Раз уж ему удалось всех убедить, что у него есть высшее юридическое образование, придется получить его любой ценой. Он не сомневался, что рано или поздно соперники по отделу его разоблачат — все тайное рано или поздно становится явным.
А тут еще постоянные трения с судьями по поводу рамок законности — недаром его прозвали «грязным Чарли». Матеос надеялся, что более глубокие познания в области права помогут ему наладить отношения с судебными властями: в отличие от знаменитого полицейского, которого сыграл Клинт Иствуд, Матеос не обладал взрывным характером и не придерживался принципа «око за око, зуб за зуб». Однако у него имелись собственные критерии того, как толковать правила игры во время уголовного расследования, и иногда своими странными просьбами и неуместными репликами он выводил начальство из терпения.
Закончив сеанс обучения, Матеос встал, чтобы поднять жалюзи и отодвинуть задвижку, и тут же в кабинет ворвался его молодой долговязый помощник.
— Что ты мне принес, Агилар? — спросил инспектор.
Помощник показал ему несколько скрепленных вместе листков бумаги с фамилиями.
— Это список тех, кто был вчера на концерте у Мараньона, — ответил помощник. — Если хочешь, чтобы мы их допросили, скажи.
— Самое важное — как можно скорее поговорить с его дочерью.
— Я назначил ей встречу на пять часов.
— Здесь, в управлении?
— Мне показалось, что это уж слишком. Ее ведь ни в чем не обвиняют… пока.
— Ты попросил предоставить нам записи камер наружного наблюдения, чтобы посмотреть, с кем Томас ушел с концерта?
— Да. Сегодня их доставят.
— Хорошо еще, что они с нами сотрудничают. У меня пока нет ордера на обыск в доме Мараньона.
— Почему, шеф?
— Он очень могущественный человек со связями в высших сферах.
— Он друг нашего министра, верно?
— Если бы только это. Посмотри-ка, что мне удалось раздобыть.
Младший инспектор Агилар пробежал глазами неофициальное досье на Хесуса Мараньона, которое вручил ему Матеос.
— Все это правда? Я хочу сказать, он в самом деле член…
— Обычно мои информаторы меня не подводят, — оборвал его инспектор, раздраженный недоверчивостью помощника.
— Предположим, просто в качестве рабочей гипотезы, что Томаса убил Мараньон. Каковы были его мотивы?
В свойственной ему манере Матеос сделал заключение, вызвавшее у младшего инспектора оторопь:
— Мотивы преступления предельно ясны. Убийца преследовал единственную цель: получить голову жертвы.
Когда Даниэль Паниагуа зашел в аудиторию после тягостного разговора с Дураном, он увидел, что Вильяфанье терзает студентов своей диссертацией «Неударные идиофоны в доколумбийских культурах юга Амазонии». Даже сам Даниэль, будучи музыковедом, с трудом вспомнил, что идиофоны — это инструменты, издающие звук без помощи мембран или струн, как, например, колокол. Все студенты дремали или находились в полукоматозном состоянии, кроме одного, педанта по фамилии Сотело, проявлявшего тем больший энтузиазм, чем непонятнее была лекция.
Паниагуа порадовался тому, что Вильяфанье, несмотря на все свое занудство, рассказывал студентам о том, в чем разбирался сам. В последний раз, подменяя Даниэля, он рассуждал об истории музыки, и понадобился целый месяц, чтобы выбить из голов студентов те нелепости, которые Вильяфанье успел внушить им за пятьдесят минут.
Поблагодарив коллегу, он решил использовать оставшиеся до конца занятий полчаса, чтобы прояснить некоторые мысли, которые начал излагать на прошлой лекции.
Чтобы сосредоточиться на теме, Даниэлю пришлось сделать над собой неимоверное усилие. Голова его была занята совсем другим: с одной стороны, Томасом и его ужасной смертью, а с другой — неожиданной беременностью Алисии. Так как срок был небольшим, они договорились немного повременить с решением, хотя из них двоих Даниэль больше склонялся к тому, чтобы оставить ребенка.
Но если сомнения и колебания по поводу будущего отцовства и занимали его мысли, убийство Томаса и его странное поведение незадолго до смерти требовали особого внимания. Мысленно возвращаясь к разговору с музыкантом, состоявшемуся накануне его трагической гибели, Даниэль припоминал отдельные детали: руку Томаса, прижатую к шее, словно в предчувствии недалекого будущего; его нежелание впустить Даниэля в пустую комнату; странный телефонный разговор, помешавший — теперь уже навсегда — задать ему важные вопросы о Десятой симфонии. И наконец, ужасная фотография обезглавленного тела, которое, казалось, корчится в невыносимых посмертных муках.
За недостатком времени Даниэль не счел возможным начать занятия с обсуждения концерта и убийства, но так как мысли его были далеко, ему пришлось прибегнуть к помощи студентов:
— На чем мы остановились?
— Вы говорили о вариациях на тему ABEGG Шумана, — подсказал Сотело.
— Ах да, теперь вспомнил, — ответил Паниагуа. — Там буквы служат нотами, а ноты буквами. Вчера я говорил, что у немцев звуки называются не до, ре, ми, фа, соль, но каждой ноте, начиная с ноты ля, соответствует одна из первых букв латинского алфавита. Ля обозначается как А, си — как Н, до — как С и так далее…
Даниэль подошел к доске и записал весь нотный ряд:
А — ля; В = си-бемоль; С — до; D = ре; Е = ми; F — фа; G = соль.
— Шуман любил читать и в своих музыкальных произведениях часто использовал литературные идеи. Эта страсть к печатному тексту, к печатной букве, проявлялась и в том, как он ухаживал за женщинами. Пользуясь тем, что в немецком языке ноты обозначаются буквами, Шуман сочинил несколько пьес на темы, имевшие и музыкальный, и литературный смысл. Например, вариации на тему ABEGG. В них разрабатывается тема, состоящая из нот ля — си-бемоль — ми — соль — соль, но в то же время эти буквы образуют фамилию молодой пианистки по имени Мета Абегг, с которой Шуберт познакомился в Мангейме. Шуман воспользовался этим приемом еще один раз, чтобы расположить к себе Эрнестину фон Фриккен, уроженку города Аш. На этот раз тема состояла из нот ля — ми-бемоль — до — си. Буква S не обозначает никакой ноты, но произносится так же, как ми-бемоль, который пишется Es, поэтому Шуман выдал ее за ми-бемоль.
Оставшуюся часть занятий Паниагуа размышлял о том, по какой таинственной причине Бетховен никогда не пользовался этим приемом, чтобы соблазнить своих многочисленных возлюбленных.
Алисия Риос, невеста Даниэля, обладала спортивным телосложением. Пышные черные вьющиеся волосы и зеленые миндалевидные глаза придавали ее типично испанской внешности налет экзотики, вскружившей голову ее поклоннику. Она была системным инженером — не слишком распространенная профессия, — то есть изучала структуру той или иной организации и ее подразделений, чтобы затем оптимизировать ее работу. Полгода назад она приняла заманчивое предложение международной компании по информационным технологиям, что предполагало переезд во Францию, в Гренобль, по меньшей мере на два года. Алисия дала согласие, не посоветовавшись с Даниэлем, после чего в их отношениях возникла некоторая напряженность, не исчезнувшая и до сих пор. Они договорились, что когда захотят быть вместе, будут приезжать друг к другу по очереди, но обычно выходило так, что затраты по перемещению в Мадрид — физические и финансовые — брала на себя Алисия, чей доход вчетверо превышал доход Даниэля. В последний визит Даниэля в Гренобль они не предохранялись, понадеявшись на неблагоприятное для зачатия время. Так что эту беременность, о которой Даниэль неожиданно услышал прошлой ночью, нельзя было считать желанной.
Когда они занялись любовью, Даниэль, постепенно выходивший из состояния шока, в которое его повергла смерть Томаса, попросил Алисию шептать ему что-нибудь по-французски: так он узнал, что
Оставшись в постели, Алисия и Даниэль решили включить телевизор, чтобы узнать последние новости об убийстве Томаса, случившемся меньше суток назад.
Страшное убийство музыканта было сегодня главном событием, и о нем говорили не только на основных каналах, но и в желтых передачах, которые, не вдаваясь в суть дела, смаковали мрачные подробности. Даже программы кинофильмов на неделю претерпели изменения: ранее объявленные фильмы заменили другими, в которых совершались подобные преступления. «Агирре, гнев божий» (одному из персонажей отрубают голову мечом, голова взмывает в воздух, падает в нескольких метрах от тела и заканчивает недосказанную фразу), «Разрушитель» (замороженная голова Уэсли Снайпса взлетает в воздух после того, как Сталлоне бьет по ней ногой, как по мячу), «Убить Билла» (Люси Лю отрубает якудза голову катаной), «Патриот» (революционеру-янки отрывает голову пушечным ядром), «Джонни-Мнемоник» (злодею сносят голову его же собственным хлыстом, острым как бритва). Но пальма первенства принадлежала «Ток-шоу Саломеи», где ведущая пригласила криминолога, чтобы он с помощью арбуза и настоящей гильотины объяснил зрителям, как действует это зловещее устройство. Затем эксперт сказал:
— Люди думают, что гильотина появилась во время Французской революции, однако подобное приспособление существовало в XIV веке в Ирландии. А в XVI веке в Италии и на юге Франции использовалась манайя — весьма похожее на гильотину устройство, но применявшееся только для знати.
Алисия была возмущена. Стянув волосы резинкой, она отправилась на кухню и оттуда кричала Даниэлю:
— Испанское телевидение совсем рехнулось! Погиб человек, а они рассуждают об этом, как об аттракционе в парке.
Затем открыла дверцу холодильника и крикнула:
— У тебя в холодильнике ничего нет — ни фруктов, ни йогурта!
— Я хотел купить что-нибудь сегодня утром, но меня срочно вызвал Дуран, — соврал Даниэль, который вот уже два месяца ничего не покупал. — Хочешь, пойдем куда-нибудь поужинать?
— Хорошо, только позже, — ответила Алисия, вновь появляясь в спальне. Она была в нижнем белье, и Даниэль в который раз восхитился неизменно соблазнительным телом своей невесты.
— Выключи это свинство и переключи на какой-нибудь действительно информационный канал, — попросила она.
Она была немного раздражена упорством, которое проявил Даниэль ночью, уговаривая ее сохранить беременность.
— Я думал, ты соскучилась по всякому хламу, — сказал он.
— Я тоже так думала, но через десять минут меня стало тошнить.
Даниэль протянул руку с пультом и через несколько секунд нашел национальную программу новостей. Диктор говорил:
— Музыкальный мир потрясен зверским убийством, которое было совершено вчера в Мадриде. Погиб музыковед и дирижер Рональд Томас. Полиция надеется в ближайшее время обнаружить голову жертвы в том же парке, где найдено тело.
— Почему его убили? — спросила Алисия, устраиваясь рядом с Даниэлем.
— Не знаю, но вчерашний концерт был очень странным.
— Что ты имеешь в виду?
— Почти вся музыка, которую я слушал, теоретически должна принадлежать Томасу, потому что от Бетховена практически остались только темы. Но она была такой возвышенной, что я спросил себя, а вдруг… нет, это невозможно, забудь об этом.
Алисия, приподнявшись, посмотрела на него.
— Закончи фразу. Что ты хотел сказать?
— Я спросил себя: а вдруг вчерашняя музыка целиком принадлежит Бетховену?
— Не понимаю, куда ты клонишь.
— Томаса убили, верно? А так как мотивы убийства неизвестны, я пытаюсь их угадать. Возможно, он обнаружил рукопись симфонии или, по меньшей мере, ее первой части, и его убили, чтобы ею завладеть. Ты знаешь, сколько может стоить такая рукопись?
— Нет, но могу себе представить. Но тогда вчерашний концерт был фарсом? Значит, это была не реконструкция?
— Я просто высказал предположение. Томас получил в свое распоряжение первую часть симфонии и из тщеславия выдал ее за собственное сочинение. Как только подумаю о том, что я имел возможность поговорить с ним о симфонии и в последний момент все сорвалось!
— Но почему ему отрезали голову?
— Понятия не имею. Возможно, для того чтобы отвлечь внимание от партитуры и выдать все за действия маньяка. Не забывай, что его голову не только отрубили, но и спрятали. Вероятно, преступник хочет сбить полицию со следа. На прошлой неделе я читал в газете, как два брата убили женщину, отрубив ей голову топором только потому, что считали ее ведьмой, которая с помощью черной магии убила их восьмилетнюю племянницу. Они не просто ее убили, а отрубили голову, связав отсечение головы с колдовством. Убийца хочет выдать себя за извращенца, хотя на самом деле у него блестящий макиавеллиевский ум, который холодно рассчитывает каждый шаг, руководствуясь стремлением к наживе. А ты бы могла убить за тридцать миллионов евро?
Алисия подняла на него глаза. Казалось, в ее зрачках вот-вот появятся, как в мультипликационных фильмах, символы доллара.
— Я сделала бы это и за гораздо меньшую сумму, — ответила она.
— Сатанизм здесь ни при чем, мотивы преступления лежат в чисто экономической сфере. Преступник знает, что у Томаса есть очень ценная рукопись, и так как Томас отказывается выдать ее местонахождение, принимает решение его убить.
— Это глупо. Убив его, он теряет всякую надежду найти рукопись. Если мы и в самом деле хотим связать убийство Томаса с Десятой симфонией, ход наших рассуждений должен быть совершенно иным. Убийце удалось выпытать у Томаса, где хранится рукопись, и чтобы тот не рассказал об этом больше никому и не сообщил полиции, что стал жертвой вымогательства, его убрали с дороги.
Даниэль недоверчиво покачал головой:
— Кажется, мы слишком далеко зашли. И все из-за моих слов о том, что вчерашняя музыка мне показалась слишком похожей на Бетховена. К тому же гипотеза о сатанинском преступлении вовсе не противоречит факту существования рукописи.
— Неужели?
— Абсолютно не противоречит. Мне хочется, чтобы ты кое-что послушала.
Даниэль поднялся с кровати и отыскал в своей обширной коллекции один любопытный диск, купленный в Нью-Йорке в сентябре 2001 года, ровно за неделю до разрушения башен Всемирного торгового центра. С тех пор он его не слушал. На диске была запись рок-оперы «Последняя ночь Бетховена», воссоздававшая роковую ночь 26 марта 1827 года, когда боннский гений перешел в мир иной. Хотя темы Бетховена и Моцарта в исполнении ударных и электронных инструментов Транссибирского оркестра[7] не показались ему убедительными, либретто, на которое он тогда почти не обратил внимания, теперь выглядело весьма интригующим.
Перед умирающим гением как раз в тот момент, когда он готов закончить мифическую Десятую симфонию, появляется Мефистофель. Он предлагает вернуть ему душу с одним условием: вычеркнуть из людской памяти всякий след его сочинений. Бетховен колеблется, и дьявол дает ему час на размышление. Тогда Бетховен обращается к другому персонажу рок-оперы, Судьбе, и умоляет ее и ее уродливого сына по имени Каприз позволить ему заглянуть в свое прошлое, чтобы понять, какими поступками он навлек на себя проклятие. Просмотрев события своей жизни, Бетховен упрекает Судьбу за то, что та подвергла его столь суровым испытаниям: с ним дурно обращался отец-алкоголик, едва не погубивший его музыкальные способности; красивые женщины, в которых он был безнадежно влюблен, не отвечали ему взаимностью; его поразила глухота, самое большое для музыканта несчастье. Выслушав упреки Бетховена, Судьба чувствует свою вину и предлагает вычеркнуть из жизни композитора самые тягостные события, но он понимает, что без этих горестей и бедствий его музыка была бы другой, и отказывается от заманчивого предложения.
Когда по истечении часа Мефистофель вновь появляется перед гением, тот отвечает, что его музыка — главный дар человечеству, и отказывается спасти свою душу ценой отказа от своих произведений. Разъяренный дьявол предлагает ему другую сделку: спасти свою душу, отдав ему недавно завершенную Десятую симфонию. Появившийся дух Моцарта уговаривает Бетховена не уничтожать симфонию. В финале рок-оперы публика узнает, что Сатана разыграл композитора: его душа не обречена на вечные страдания и направляется прямо в рай, минуя чистилище. Бетховен, воодушевленный радостной новостью, наконец вручает свою душу Господу, а страшная гроза, бушевавшая над Веной, утихает. Но Каприз, озорной сын Судьбы, пробравшись в комнату, где покоится недвижное тело Бетховена, хватает рукопись Десятой симфонии и прячет за стеной, чтобы злорадно наблюдать за тем, как люди на протяжении веков напрасно ищут последнее сочинение гения.
Когда прозвучали первые аккорды увертюры к «Последней ночи Бетховена», Алисия с Даниэлем содрогнулись при мысли о том, что за жутким убийством Томаса стоит секта сатанистов.
Услышав телефонный звонок, лабрадоры Хакобо Дурана залаяли как одержимые. Мерфи, самый шкодливый из двоих, не дождавшись, когда хозяин, принимавший душ, возьмет трубку, встал на задние лапы и мордой столкнул аппарат со столика на пол.
Пока телефон валялся на ковре, животные громким сопением отвечали на возмущенный женский крик, доносившийся из трубки:
— Алло! Алло! Есть там кто-нибудь?
Дуран, услышав громкий лай своих любимцев, пулей выскочил из душа и поднял с пола обслюнявленный аппарат как раз в тот момент, когда женщина на другом конце провода собралась повесить трубку.
Услышав человеческий голос, женщина немного успокоилась:
— Можно попросить к телефону сеньора Дурана?
— Я не уверен, что хозяин дома. А кто его спрашивает? — Дуран был по горло сыт телефонным маркетингом и, когда не понимал, кто звонит, выдавал себя за дворецкого.
— Ему звонят от дона Хесуса Мараньона.
— Сеньор, — позвал Дуран, подражая голосу несуществующего дворецкого. — Вас вызывают по второй линии. Дон Хесус Мараньон.
— Соедини меня с ним немедленно, Себастьян, — ответил Дуран самому себе, на этот раз собственным голосом.
Через десять секунд раздался добродушный и веселый голос Мараньона:
— Хакобо, извини, что надоедаю.
— Что ты, Хесус, я очень рад.
— Я звоню тебе потому, что следствием по делу Томаса занимается моя приятельница, Сусана Родригес Ланчас. Не помню, знакомил ли я вас когда-нибудь?
— Нет, но я прекрасно знаю, о ком речь. Она вела расследование по делу этого наркоторговца-галисийца.
— Верно. В последнее время о ней много пишут в газетах. Я с ней знаком, потому что она дружит с племянником моей жены. Я позвонил ей вчера… только, ради бога, никому не говори об этом, Хакобо.
— Я буду нем как рыба.
— Дело в том, что недавно обнаружился некий факт, имеющий отношение к следствию, который судья хотела бы обсудить со специалистом.
— Со специалистом? В какой области?
Когда Мараньон объяснил Дурану, что именно интересует судью, последний тут же сообщил ему номер мобильного телефона Даниэля.
Секретарша судьи Сусаны Родригес Ланчас позвонила Даниэлю из следственного суда № 51, где рассматривалось дело Томаса.
Она проинформировала Даниэля, что ее честь хотела бы с ним встретиться, желательно завтра, и поторопилась добавить, что речь не идет о вызове в суд повесткой, так что он вправе не откликнуться на просьбу судьи, если таково будет его желание. Подтвердив, что придет, Даниэль спросил о причине встречи, на что секретарша, поколебавшись, ответила:
— Ее честь предпочитает объяснить вам это лично.
Кафе, где была назначена встреча, находилось неподалеку от здания суда. Секретарша объяснила, что донья Сусана возьмет с собой объемистый кожаный портфель, как у министров, и поставит его на видное место на столе, чтобы Даниэль мог ее узнать.
Он увидел ее, как только вошел. Она читала газету и пила чай.
— Хочешь что-нибудь заказать? — спросила судья, пожав ему руку и поблагодарив за то, что пришел.
— Спасибо, кока-колу и побольше льда.
Перед ним сидела блондинка лет пятидесяти пяти, с густыми прямыми волосами — кажется, такая стрижка называется «каре», — с необыкновенно изящными манерами и даже сексуальная, несмотря на возраст, если не считать плотно сжатых губ, что Даниэль объяснил следствием паралича, мешавшего ей улыбаться.
Заказав напиток официанту, которого она окликнула по имени, судья объяснила:
— Мой суд находится в трех кварталах отсюда. Это
Она глотнула травяного чая с лимоном и только собралась продолжить, как Даниэль ее перебил:
— Как нужно обращаться к женщине-судье?
Она улыбнулась той стороной рта, которая не была парализована, и ответила:
— Очень просто. Судья.
— Тогда я так и буду вас называть.
— Зови меня как хочешь, но перейдем, пожалуйста, на «ты». Я не намного тебя старше.
— Ладно, я буду называть тебя судьей, — согласился Даниэль, мгновенно ощутив, что ему трудно обращаться к должностному лицу на «ты».
— Из-за того, что профессии перестали делиться на мужские и женские, — сказала судья, — приходится постоянно сталкиваться с нелепостями. Недавно я своими ушами слышала, как юношу назвали лаборанткой.
— В самом деле?
Это показалось Даниэлю таким смешным, что у него зародилось подозрение: а не подшучивает ли над ним ее честь?
— Твой телефон мне дал Хесус Мараньон, — продолжала донья Сусана, переходя прямо к делу. — Я хочу, чтобы ты как специалист в области музыки кое-что мне объяснил. Нетрудно догадаться, что это связано с убийством Томаса. В полиции мне сообщили, что ты был в списке приглашенных на его последний концерт.
— Да, это правда. Я на подозрении? Меня задержат?
— Это будет зависеть от того, как ты будешь себя вести, — пошутила судья. Потом, посерьезнев, сказала: — Сегодня ночью полиция нашла голову Томаса.
— О господи! Я ничего не знал. Об этом еще не писали в газетах, верно?
— И не напишут, если мы сумеем этому воспрепятствовать. Когда увидишь голову, сам поймешь почему.
Даниэль попробовал сглотнуть, но у него ничего не получилось.
— Увижу… голову?
— Ее доставили в криминалистическую лабораторию. Сейчас с ней работают эксперты, но вечером она поступит в наше личное распоряжение. Я жду тебя в семь. Придешь?
— Да, конечно.
— Мы не хотим сообщать, что голова нашлась, чтобы избежать ложных признаний. Когда речь идет о громких преступлениях вроде этого, всегда найдется какой-нибудь чудак, который заявит, что он и есть убийца, лишь бы его показали по телевизору.
— Но если он не сможет показать, где нашли голову, — сообразил Даниэль, — его нельзя считать убийцей, я понял.
Он отпил кока-колы, чтобы смочить горло, и сказал:
— Я с удовольствием приму участие в расследовании, но почему я должен
— Когда ты ее увидишь, сам поймешь. Но если это выше твоих сил…
— Нет-нет, если это необходимо, я пойду. Надеюсь, я не упаду в обморок.
— Не упадешь. Ты знаешь, что такое судебный эксперт?
Даниэль кивнул, но, несмотря на это, донья Сусана продолжала:
— Эксперт обладает специальными познаниями в науке или искусстве и в случае необходимости дает свою оценку фактов или обстоятельств, интересующих следствие. Ты ведь музыковед? С дипломом?
— Я доктор музыковедения. Моя диссертация посвящена Керубини, композитору, которым восхищался Бетховен.
— Я не хотела вызывать тебя повесткой по одной простой причине: у нас в суде завелся шпион, который все разбалтывает прессе. Вероятно, это кто-то из служащих, хотя мы до сих пор не установили кто. Меня окружают люди с очень низкой зарплатой, и некоторые из них за деньги сообщают желтой прессе и телепрограммам самые гнусные детали расследования.
— Ясно, — ответил Даниэль, который наконец-то понял, каким образом в прессу просочились подробности о случаях жестокого обращения, бросавшие тень на одну из ветвей королевской семьи.
— Мне нужно получить экспертную оценку того, что я покажу тебе сегодня вечером, но я не хочу, чтобы пресса знала, что судья, ведущая расследование, воспользовалась услугами эксперта в области музыки.
— Почему?
Даниэлю показалось, что ее честь хотела сказать «Потому что я так говорю, и точка», но этого не произошло.
— Я предпочитаю, чтобы убийца думал, что мы придерживаемся гипотезы ритуального убийства.
— А это не так?
— Нет. Отсутствие на теле следов жестокого обращения позволяет нам отвергнуть версию о преступнике-психопате, которая так популярна в кино.
— Так, значит, это не Буффало Билл?
Заметив недоумение на лице судьи, Даниэль поспешил вывести ее из затруднения:
— Так прозвали убийцу из «Молчания ягнят».
— A-а. Я не видела фильма.
Судья сильно упала в его глазах. Во-первых, потому, что она не видела фильма, который он считал шедевром, а во-вторых, потому, что она без малейшего смущения в этом призналась. Но тут же он устыдился самого себя, вспомнив о том, что хотя его заинтриговала личность доктора Лектера, он не удосужился прочесть роман Томаса Харриса.
— Серийные убийцы, — продолжала донья Сусана, — испытывают непреодолимое желание унижать свою жертву и причинять ей физические страдания, чтобы отомстить за те обиды, которые, как они считают, причинило им общество. Как правило, в детстве они либо были свидетелями подобных актов насилия и унижения, либо испытали их на себе. Они убивают без разбора, чтобы, с одной стороны, отомстить обществу, а с другой — повысить самооценку, и в своей «работе» весьма компетентны. Убийца Томаса не принадлежит к этому типу. Поэтому мы должны искать другой мотив преступления.
Как только она закончила фразу, зазвонил телефон. Даниэль и судья улыбнулись. Бросив взгляд на экран, чтобы узнать, кто звонит, она, поморщившись, отклонила звонок. Даниэль ощутил свою значимость.
— Что представляет собой отрывок из Бетховена, который Томас играл в доме Мараньона в день убийства?
Изложив ей предысторию, Даниэль добавил:
— Любопытно, но мне все больше кажется, что Томас, вопреки его заявлению, вовсе не исполнял реконструкцию первой части симфонии, сделанную на основе набросков Бетховена. Я склоняюсь к тому, что у Томаса каким-то образом оказалась Десятая симфония или, по меньшей мере, ее первая часть и что он не внес туда ни одной своей идеи и даже не придумал оркестровку. Это было
— Но зачем ему было…
— Начать хотя бы с авторских прав, — не дал ей закончить Даниэль. — Представь себе, что оркестрам всего мира понравилось его сочинение и исполнение первой части Десятой симфонии Бетховена-Томаса вошло в моду. Что-то вроде Леннона-Маккартни в классической музыке.
— А это возможно? Я хочу спросить: можно ли включать в репертуар неоконченную вещь?
— Такое уже случалось с другими композиторами. Помнишь «Неоконченную симфонию» Шуберта?
— Боюсь, в музыке я не сильна. Мне медведь на ухо наступил.
Даниэль всегда испытывал жалость к тем, кто отказался от наслаждения музыкой, убедив себя в отсутствии необходимых для этого способностей. Он наблюдал, как после небольшой подготовки многие из якобы лишенных слуха людей могли не только получать удовольствие от хорошего концерта, но и прилично играть на каком-нибудь музыкальном инструменте.
— «Неоконченная симфония» очень часто исполняется, несмотря на то что, как следует из ее названия, она не окончена. В ней есть только аллегро и анданте.
— Этот Шуман умер очень молодым, ведь так?
— Шуберт. Шуман был немного позже. Да, но случай с Бетховеном совсем другой. Почти наверняка можно сказать, что закончить Десятую симфонию ему помешала смерть. А Шуберт, напротив, бросил Восьмую симфонию на середине и взялся за Девятую, которую как раз закончил.
— Я закажу себе еще чаю, — сказала судья. — А ты хочешь еще кока-колы?
— Большое спасибо, нет, — ответил Даниэль. — Я тоже закажу травяной чай. Пить газировку вредно.
Рассуждая о Шуберте, Даниэль совсем потерял нить разговора, и судье пришлось вернуть беседу в нужное русло:
— Как по-твоему, какими еще мотивами мог руководствоваться Томас, скрывая то, что вчерашняя партитура целиком принадлежит Бетховену?
— Наверное, тщеславием, — ответил Даниэль.
— Ты мне сказал, что мелодии, прозвучавшие на концерте, принадлежат Бетховену. Разве мелодии не самое главное в симфонии?
— В случае с Бетховеном — нет. Гениальность Бетховена в том, что из крохотных кусочков музыки, словно из деталей «лего», он создавал грандиозные произведения. Возьмем, к примеру, Пятую симфонию: первая часть — это квинтэссенция музыки, величайшее достижение в ее истории. И она построена на мелодии из четырех нот! Допустим, Томасу были известны мелодии Десятой симфонии, но без гения Бетховена, способного их развить, они ничего не стоят. Сами по себе они почти банальны, их мог бы сочинить любой. И разумеется, есть третья причина. Возможно, Томас не сказал, что у него есть рукопись симфонии, просто потому, что
— Потому что он ее украл?
— Конечно. Если я найду в твоем доме сокровище и захочу его унести, ты справедливо скажешь: «Прости, но сокровище принадлежит мне».
— Предположим, что это сокровище, то есть рукопись Десятой, существует и Томас получил к нему полный или частичный доступ. Сколько такая рукопись может стоить на рынке?
— Точно этого не скажет ни один эксперт. Но я уверен, не меньше нескольких миллионов евро.
— Больше десяти?
— Очень может быть. Песня битлов «All you need is love»…[8]
— Я ее знаю. Единственная песня, которую я могу напеть, потому что она начинается, как «Марсельеза».
— Да, эта. В прошлом году один фанат купил рукопись Джона Леннона за миллион долларов. Хотя это просто популярная песенка, которую все знают. А рукопись Десятой, если она существует, была бы неизданной рукописью Бетховена, быть может, самой важной находкой в искусстве за последние несколько веков. К тому же ее появление положило бы конец «проклятию Девятой», — заключил Даниэль таким зловещим тоном, что судье показалось, что это говорит не он, а жуткий владелец далекого замка в Трансильвании.
— Какое проклятие?
Судья постаралась напустить на себя безразличный вид, но Даниэль услышал в ее голосе некоторое беспокойство. Конечно, речь шла не о смятении, а о простом и вполне законном любопытстве, хотя слово «проклятие», казавшееся Даниэлю смешным, несомненно, произвело на его слушательницу сильное впечатление. Он со стыдом подумал, что судья может принять его за человека, который верит в любую ерунду, и попытался закрыть тему, уклонившись от дальнейшего обсуждения:
— Это глупости. Городские легенды. Художественная ценность Десятой симфонии…
— Об этом расскажешь после. А пока объясни мне, что такое «проклятие Девятой».
— Это предрассудок, распространившийся среди музыкантов после смерти Бетховена. Будто все сочинители симфоний умирают после завершения Девятой. К примеру, Малер, несомненно веривший в проклятие, попытался обмануть судьбу. Закончив Восьмую симфонию, он не стал сочинять Девятую и написал «Песнь о земле». На самом деле это была симфония для тенора, контральто и оркестра, но так как Малер не назвал ее симфонией, он думал, что избежал проклятия. И просчитался. Умер, так и не закончив свою Десятую симфонию, как и Бетховен.
— А есть другие случаи?
— Очень много: Брукнер, Шнитке, Воан-Уильямс, Эгон Веллес. Русский композитор Александр Глазунов, завершив первую часть Девятой симфонии, больше к ней не возвращался, тем самым он избежал проклятия и прожил еще двадцать шесть лет.
— Ты веришь в это проклятие?
— Нет, но мне жаль, что я скептик. Мир был бы гораздо интереснее, если бы существовали паранормальные явления.
В ответ на это судья сделала признание, которое он предпочел бы не слышать:
— Со мной все наоборот. Я не хочу быть суеверной, но ничего другого мне не остается. По роду своей деятельности я слишком часто сталкиваюсь с разными ужасами, чтобы не верить в злокозненные силы, которые постоянно вмешиваются в нашу жизнь. Словом, я переиначила знаменитую фразу Джозефа Конрада, звучащую примерно так: «Верить в сверхъестественное происхождение зла совсем не обязательно: для совершения самых гнусных деяний вполне достаточно людей». К тому же я родилась тринадцатого числа, тринадцатого вышла замуж, тринадцатого родилась моя дочь и тринадцатого я попала в автокатастрофу. Число тринадцать преследует меня — к добру или к худу.
— Следующее важное событие произойдет с тобой четырнадцатого.
— В моем возрасте вряд ли со мной произойдет что-то важное, будь то тринадцатого числа или, как ты сказал, четырнадцатого. Разве что я перееду в другой квартал.
— Или найдешь убийцу Томаса?
— Вряд ли мы его поймаем. Я по опыту знаю, что убийства раскрываются либо сразу, либо никогда. А у нас пока нет никаких предположений относительно того, кто мог бы это сделать.
— Но в одном мы можем быть уверены: если Десятая симфония существует, она должна иметь исключительную художественную ценность. Известный композитор Арнольд Шенберг как-то заметил: «Вероятно, Девятая — это некий рубеж. Кто хочет его перешагнуть, должен уйти. Наверное, Десятая возвестила бы нечто такое, чего нам знать не дано, для чего мы еще не созрели».
— То, что ты сказал, звучит ужасно. Запретный порог, дверь в замке Синей Бороды.
— Меня это тоже пугает. Шенберг представляет это так, как будто мы должны едва ли не благодарить Бога за то, что он забрал к себе Бетховена прежде, чем мы смогли услышать его Десятую симфонию. Как будто композитор хочет нам сказать, что звуки этой симфонии повергли бы нас в смятение и трепет, как Дориана Грея, героя книги Оскара Уайльда, когда он в последний раз увидел свой зловещий портрет. Быть может, Десятая симфония могла открыть нам столь чудовищные грани человеческой души, что Богу, всегда считавшему нас малыми детьми, пришлось позаботиться о том, чтобы избавить нас от этого познания.
— Ты веришь в Бога? — спросила судья, слегка прихлебнув горячего травяного чая, который только что принесли.
— Здесь, как и в случае с суевериями, приходится быть агностиком.
— Но ты только что сказал, что Бог считает нас малыми детьми. Разве это не доказывает его существования?
— Я хотел сказать, что в Библии Бог обращается с Адамом и Евой как с малыми детьми. Он говорит, чтобы они не пробовали плода с древа познания добра и зла, но не объясняет почему, возбуждая в них тем самым любопытство.
— Он говорит, что если они попробуют плод этого дерева, то умрут.
— Но это ложь, потому что они съели этот плод и не умерли. То, что сказал Бог о добре и зле Адаму с Евой — первая крупная ложь в истории.
— Ты слишком усложняешь, — сказала судья, в глубине души, похоже, получая удовольствие от рассуждений Даниэля.
— Но именно этот отрывок из Библии привел меня к агностицизму, ваша честь.
— Слушай, я тебя не осуждаю.
— Я не могу верить в Бога, который обращается с нами как с малыми детьми. Я не хочу верить в Провидение, отнимающее жизнь у Бетховена, который с помощью музыки готов открыть своим ближним знания о человеческой душе, которые мы якобы не сможем вынести. Оставь мне решать, что я смогу выдержать, а что не смогу!
— Ты отдаешь себе отчет в том, что, отрицая Бога, все время обращаешься к нему? — спросила судья, все больше наслаждаясь теологическими построениями Даниэля.
— Вот почему я скромный преподаватель истории музыки, а не известный композитор, — сокрушенно отозвался Даниэль. — Потому что я идиот.
— Тебя никто не примет за идиота. Если только он сам не идиот.
— Тогда я идиот, потому что считаю себя идиотом.
К ним подошла прошмыгнувшая в кафе цыганка и стала предлагать лотерейные билеты. Даниэль с судьей отказались, но цыганка продолжала к ним приставать, и поспешивший им на помощь официант крепко взял ее за руку выше локтя и предложил уйти.
Цыганка, вырвав руку, повернувшись к официанту, Даниэлю и судье лицом, обрушила на них лавину ужасающих проклятий, каких никому из них не приходилось слышать раньше:
— Чтоб вас постигла дурная кончина! Чтоб вы попали в руки палача и извивались, как змеи! Чтоб вы сдохли с голоду! Чтоб вас пожрали собаки! Чтоб вороны повыклевали вам глаза! Чтобы Господь наш Иисус Христос наслал на вас порчу! Чтоб черти отволокли ваше тело и душу в ад!
Даниэль предпочел отнестись к случившемуся философски:
— Если вы ставите вопрос так, сеньора, дайте мне десяток билетов.
Но цыганка уже повернулась к нему спиной и устремилась прочь.
— С такими женщинами не надо никакого проклятия Девятой, — заметила судья, стараясь разрядить обстановку.
Но Даниэль видел, что донья Сусана не получила от этой сцены ни малейшего удовольствия. Бросив взгляд на часы, она поняла, что провела в кафе гораздо больше времени, чем рассчитывала.
— Меньше чем через час у меня назначена встреча. Скажи, какова, на твой взгляд, художественная ценность Десятой симфонии?
— Если руководствоваться тем, что я слышал вчера — а слышал я всего одну часть, — Десятая могла бы оказаться еще более передовой и революционной, чем ее предшественница. Она могла бы стать самым смелым произведением самого замечательного композитора в истории. Неким могучим предвосхищением атональности, мощным и отчаянным призывом разрушить все существовавшие в то время артистические условности.
— Я ухожу, но тебе позвонит Пилар, секретарь суда, и скажет, когда тебе прийти в лабораторию для осмотра головы.
Когда судья покинула кафе, а Даниэль остался один за столиком допивать свой чай, он обнаружил, что его мобильник исчез.
В этот же час в городе Вене доктор Отто Вернер, главный ветеринар Испанской школы верховой езды и заместитель директора этого почтенного заведения, встретил в одном из коридоров слепого экскурсовода Джейка Малинака.
— Джейк, ну как концерт Бренделя на прошлой неделе?
Джейк сразу же узнал голос доктора Вернера помимо всего прочего еще и потому, что тот с самого начала поддержал его кандидатуру при приеме на работу.
— Великолепный концерт. Знаешь, он играл очень сдержанно, очень рассудочно, но мне это понравилось.
— Я недавно сказал, что хочу с тобой поговорить, но ты неуловим. У тебя найдется минута-другая?
— В четверть первого у меня группа из тридцати человек, но сейчас я свободен. Я шел в кафетерий, чтобы выпить капучино.
— Капучино в кафетерии? Хочешь кончить жизнь самоубийством? Пошли ко мне в кабинет, и ты узнаешь, что такое хороший кофе, сделанный по-итальянски.
Малинак сложил втрое свою белую трость, переложил ее в левую руку, встал за Вернером и ухватился за него правой рукой, чтобы тот служил ему поводырем.
— Отдаю свою судьбу в твои руки.
Они шли в тишине по помещениям Школы, пока не оказались у высокой зеленой двери, за которой находилась обитель Вернера.
Приготовив Малинаку капучино, доктор сказал:
— История, которую ты всегда рассказываешь туристам о липицианах и генерале Паттоне, документально подтверждена?
Хотя Малинак не мог видеть лица доктора, по его голосу и форме, в которой был задан вопрос, он почувствовал, что Вернер спросил об этом не из простого любопытства.
— Да, конечно. А в чем дело, Отто?
— И русские хотели уничтожить лошадей?
— Во время Второй мировой войны нацисты переправили маток и жеребят липицианов отсюда, из Австрии, из Пибера, в Богемию. Несколько немецких офицеров, взятых в плен советскими войсками, сумели сообщить генералу Паттону, что лошадей хотят пустить на провиант солдатам. Паттон послал спасательную экспедицию в тыл русским и освободил двести пятьдесят лошадей. А почему ты в этом сомневаешься?
— Да я не сомневаюсь. Дело в том, что у меня жена русская.
Немного помолчав, Малинак сказал:
— Прости, я не знал.
— Я рассказал ей эту историю, и началось такое… Она говорит, что это возмутительно, а я как заместитель директора попустительствую тому, что люди, выйдя из Школы, думают, будто русские — шайка живодеров.
— Если хочешь, я перестану об этом рассказывать.
— Нет, речь не о том, но, если можешь, немного подсласти пилюлю. Скажи, что русские обращались с лошадьми без должной заботы и внимания, а Паттон положил этому конец.
Услышав эту версию, Малинак улыбнулся:
— Согласен. Я, конечно, так и сделаю, раз об этом просишь ты. Своим теперешним местом я обязан тебе.
Некоторое время они смаковали капучино, затем Вернер поднялся и сказал:
— Знаешь что? Рассказывай что хочешь. Я предпочитаю лгать не посетителям, а своей жене. Ольге я скажу, что ты больше об этом не рассказываешь, и ей придется поверить мне на слово.
Малинак, оживившись, встал и раскрыл белую трость:
— Не провожай меня до двери, Отто. Я прекрасно передвигаюсь с этой штукой.
Но сделав три шага к двери, экскурсовод споткнулся о какое-то препятствие и упал.
— Ты не ушибся? — спросил Вернер, помогая ему встать.
Малинак ощупал деревянный пол у себя под ногами и обнаружил выступающую доску, которую легко поднял.
— Что за дела, — пробормотал Вернер. — Клянусь, эта доска всегда держалась крепко.
Убедившись в том, что под настилом пусто, слепой спросил:
— Что ты там прячешь, Отто? Труп?
Агилар назначил встречу Софи Лучани, дочери Рональда Томаса, в кафе криминалистической лаборатории в пять вечера, за два часа до того, как Даниэлю предстояло осмотреть голову убитого в присутствии судьи Родригес Ланчас. Увидев фотографию ослепительной Софи, Матеос решил лично провести допрос, в ходе которого намеревался собрать как можно больше информации о жертве и вероятных мотивах преступления, а затем поддержать молодую женщину в горестный момент опознания отрубленной головы отца.
Матеос и его помощник прибыли на место встречи за несколько минут до дочери Томаса и, показав администратору кафе свои удостоверения, уселись в укромном углу и в интересах конфиденциальности попросили его освободить два соседних столика.
Сидевшие за ними посетители, в основном работники лаборатории, неохотно поднялись и, недовольно ворча, пересели за стойку.
— Что-то у вас мрачноватый вид, шеф, — сказал Агилар после того, как оба уселись и заказали черный кофе. — И это очень странно, потому что перед допросом какой-нибудь красотки обычно вы просто сияете. Вот в прошлом месяце в том ночном клубе…
— Вопросы буду задавать я, — перебил его Матеос, никак не реагируя на комментарий Агилара, которого ценил как детектива, но не считал достаточно искушенным, чтобы говорить с ним о женщинах. — И никаких поцелуев, когда я тебя представлю. Пожмешь ей руку, и все.
— А если она сама захочет меня поцеловать? Что я тогда должен делать? Оставить ее с открытым ртом, как сардину, вытащенную из воды?
— Агилар, я не в духе.
— Почему, шеф?
— Ты разве не понимаешь, что мы находимся в куда худшем положении, чем судьи? Необходимо изменить закон о возбуждении уголовного дела, чтобы нам дали те же прерогативы, что и им. Если бы эта женщина, которая может сыграть ключевую роль в расследовании, давала показания перед судьей, ее бы считали свидетельницей и взяли с нее обещание говорить правду, предупредив ее, что дача ложных показаний является уголовным преступлением.
— А нам, напротив, она, если захочет, может плести любые небылицы, поскольку закон не обязывает ее говорить правду полицейским. Но для чего ей нас обманывать? Она, дочь жертвы, естественно, хочет увидеть преступника за решеткой. Если только, — прибавил Агилар после паузы, во время которой он пытался сопоставить некоторые факты, — ты ее не подозреваешь.
На это последнее замечание Матеос также не ответил, но не потому, что не захотел, а потому, что в тот самый миг в дверях появилась Софи Лучани в белой блузке и сшитом на заказ темном костюме в полоску. Ее сопровождал полицейский в штатском.
— Подожди в коридоре, — приказал Матеос полицейскому.
Представившись сам и представив своего помощника, Матеос приготовился к допросу женщины в темных очках.
— Сеньорита Лучани, — начал Матеос, — мы понимаем всю глубину вашего горя, но попросили бы вас снять очки.
Софи исполнила просьбу полицейского, и детективы с некоторым удивлением отметили, что ее огромные медового цвета глаза вовсе не распухли от бессонной ночи и слез, как можно было ожидать.
— Большое спасибо, — поблагодарил Матеос, удостоверившись в хорошем физическом состоянии свидетельницы. — Вам когда-нибудь приходилось принимать участие в полицейском расследовании?
— Нет, никогда.
— Я спрашиваю об этом, потому что в большинстве случаев убийцей оказывается кто-нибудь из ближайшего окружения жертвы: друзья, родственники, любовники.
Женщина беспокойно заерзала на стуле, но предпочла не перебивать инспектора, пока он не выскажется яснее.
— Я хочу сказать, что в данный момент нам необходимо услышать от вас, кто входил в круг близких вашего отца.
Лучани удовлетворила любопытство Матеоса, назвав полдюжины имен, но сделала это очень сдержанно, как будто ее попросили скомпрометировать группу политических деятелей.
— Кто из этих людей, которых вы упомянули, мог бы, по вашему разумению…
— Простите, как вы сказали?
— По вашему разумению… Простите, это юридическая формула. Не знаю, как это сказать по-французски…
—
— Кто из этих людей, — продолжал Матеос, — мог бы
— Никто.
— Какие у вас с ним были отношения?
— Мы редко виделись, но он меня очень любил. Не забывайте, что я единственная его дочь.
— Вы сказали «он очень меня любил». А вы его?
— Я меньше. Когда мои родители расстались, я была маленькой девочкой, но бессознательно встала на сторону матери. И хотя я с огромным уважением и восхищением отношусь к профессиональной деятельности отца, он навсегда остался для меня человеком, который нас бросил.
— Вы были на концерте вчера вечером?
— Да, конечно.
— Одна?
— Я была с другом отца, месье Делормом.
— Вы говорили с отцом перед концертом или после?
— Перед концертом я зашла к нему в артистическую пожелать удачи.
— А после концерта вы к нему не заходили, чтобы поздравить?
— После концерта в артистическом фойе обычно полно поклонников. Так как я страдаю клаустрофобией, то стараюсь туда не заходить. К тому же отец сказал, что, переодевшись, присоединится к гостям.
— Но он этого не сделал, верно?
— Вы правы. После концерта я не видела отца. Как и остальные гости.
— Откуда вы это знаете? Ведь вы ушли довольно быстро, разве нет?
— Я вижу, вы хорошо информированы. Я действительно ушла примерно через час после концерта, но до начала приема.
— Вы отправились прямо в гостиницу?
— Да. Если хотите, можете спросить у портье.
— И потом уже не выходили из номера?
— Нет. То есть выходила. Я вышла не из гостиницы, а из номера. Зашла к своим друзьям, чтобы рассказать, как прошел концерт.
— Вы можете сообщить мне имена ваших друзей?
— Это князь и княгиня Бонапарт. Они живут в той же гостинице.
Матеос и его помощник обменялись изумленными взглядами. Было очевидно, что только что прозвучавшая знаменитая фамилия произвела на них впечатление.
— Подождите минуту, — перебил Матеос. — Вы сказали, Бонапарт? Они имеют какое-либо отношение к великому Бонапарту?
— Конечно. Это потомки младшего брата Наполеона, Жерома Бонапарта.
Матеосу захотелось узнать, каким образом дочь Томаса свела знакомство со столь благородными особами, но, боясь выйти за рамки допроса, он решил сосредоточиться на вечере, когда было совершено преступление.
— Вернемся к концерту. Вы имеете представление о том, куда мог пойти ваш отец после концерта?
— Нет.
— И вас не взволновало то, что после концерта он не вышел к вам, как обещал?
— Немного. На самом деле, когда он не появился вовремя, я позвонила ему на мобильный, но он находился вне зоны доступа. Вскоре к нам подошел слуга и сообщил, что отцу пришлось ненадолго отлучиться, но скоро он вернется.
— Во время концерта вы не заметили в поведении вашего отца ничего странного? Чего-нибудь, свидетельствующего о сильном волнении или о желании привлечь к себе внимание?
— Напротив, это он заставил волноваться всех зрителей.
— Что вы имеете в виду?
— Мой отец ведет себя очень театрально. То есть вел себя театрально. Его отец, то есть мой дедушка, был
—
— Это значит…
— Спасибо, Агилар, — оборвал помощника Матеос. — Я предпочитаю, чтобы мне это объяснила наша гостья.
—
— Понимаю. Но какое отношение это имеет к концерту?
— Перед исполнением мой отец любил создавать моменты высшего напряжения — например, встать за пульт, сосчитать до тридцати и лишь потом начать концерт. Это как бы его фирменная марка. Публика начинает нервничать, думая, будто что-то произошло: дирижер забыл музыку или растерялся. Слушатели чувствуют себя виноватыми, воображая, что в зале недостаточно тихо. Наконец воцаряется полная тишина. И когда она становится невыносимой, музыка моего отца приходит к ним как избавление.
Оба, Матеос и Агилар, уловили в тоне Софи Лучани неподдельное восхищение музыкантом Рональдом Томасом.
— К сожалению, я должен затронуть крайне деликатную тему, — сказал инспектор. — Вы уже знаете, что голову вашего отца удалось найти.
— Да, знаю, и поэтому я здесь, — абсолютно спокойно ответила Софи Лучани. — Где ее нашли?
— Почти в километре от места, где было найдено тело. Поэтому ее нашли не сразу. Парк Каса-де-Кампо, где был оставлен труп вашего отца, — место, куда после определенного часа ходить не рекомендуется. Возможно, голову нашел какой-нибудь бездельник и перенес в другое место из чистого вандализма. Или это сделала бродячая собака. Мы сейчас изучаем этот вопрос.
— Над головой отца глумились?
— На ней несколько царапин и ссадин, но, скорее всего, они появились уже после смерти. Сейчас почти с полной уверенностью можно сказать, что повреждения нанесены не убийцей, а человеком или животным, перенесшим голову в другое место.
— Я хочу ее видеть, — неожиданно потребовала Софи Лучани, поднявшись со стула.
Хотя Матеос был высокого роста, Софи доставала ему почти до носа.
— Вы уверены? — спросил инспектор. — Если хотите, мы можем установить личность вашего отца по зубам и избавить вас от очень неприятных минут. Конечно, на это уйдет время, а время — главный фактор при поимке преступника.
— Не беспокойтесь, я приняла решение. Отведите меня к останкам моего отца. Сейчас же.
Матеос с Агиларом проводили дочь Томаса в подвальный этаж, где она опознала тело и голову жертвы. Перед отрубленной головой отца Софи Лучани продемонстрировала огромное самообладание, однако минуту спустя, еще не успев покинуть лабораторию, она внезапно почувствовала себя плохо, и одному из судебных медиков пришлось приводить ее в чувство.
Из-за недостатка места некоторые помещения криминалистической лаборатории при Институте судебной медицины располагались не в здании Верховного суда, а в подвале старой больницы «Перпетуо Сокорро». Там помимо отделений дактилоскопии и криптографии находились отделы судебной медицины и токсикологического анализа, оснащенные новейшим оборудованием, о котором только может мечтать подобный центр. Проблема, как объяснили позже Даниэлю, заключалась в том, что из-за нехватки специалистов судебная экспертиза проводилась плохо, с опозданием, а иногда не проводилась вовсе.
— Не знаю, для чего нам все эти дорогие игрушки, если никто не умеет ими пользоваться, — обычно говорил один из четырех судебных медиков, работавших в центре.
Поднимаясь по больничной лестнице, Даниэль столкнулся не с Софи Лучани, которую больше часа назад доставила в гостиницу бригада Муниципальной службы срочной медицинской помощи и спасения, а с девушкой лет двадцати с безобразными ожогами от сигареты на лице — по-видимому, жертвой дурного обращения, только что прошедшей судебно-медицинскую экспертизу. Оказавшись внутри, Даниэль почувствовал себя так неуютно, что готов был развернуться и отправиться домой, но стоявшая в вестибюле донья Сусана заметила его и помахала издали, приглашая подойти поближе.
— Спасибо, что не заставил себя ждать, — сказала судья, протягивая руку.
Она хотела улыбнуться, но тут же подавила это желание, вспомнив, что улыбка человека с наполовину парализованным лицом не слишком приятное зрелище. Рядом с ней стоял хорошо одетый человек, который представился сам, не дожидаясь, пока это сделает донья Сусана.
— Меня зовут Фелипе Понтонес, я работаю вместе с Сусаной. Я судмедэксперт, проводивший опознание трупа Томаса. И разумеется, я буду проводить и вскрытие.
Несмотря на то что перед ним стоял благообразный и любезный человек, две его внешние особенности сразу же вызвали у Даниэля если не полное отторжение, то, по меньшей мере, смутное беспокойство: во-первых, близко посаженные глаза, из-за которых взгляд казался глуповатым, и, во-вторых, седая прядь в волосах, придававшая ему сходство со скунсом.
— Голова внизу, — сказала судья. — Мы можем спуститься туда на лифте, но это всего два лестничных пролета.
В подвале стоял резкий запах фекалий, говоривший о том, что в одном из помещений проводится вскрытие.
В коридоре Даниэль заметил надпись на латыни:
Hie locus est ubi mors gaudet succurrere vitae.
— «Вот место, где смерть охотно помогает жизни», — объяснил Понтонес, надевая светло-голубые резиновые перчатки. — Здесь царят, по меньшей мере мы так полагаем, любопытство, научный интерес и лишь в последнюю очередь желание установить истину и помочь правосудию. В этом смысл латинского изречения, которое встречается во многих помещениях, где производится вскрытие. Вот что помогает нам мириться даже с самой нестерпимой вонью.
— Мы можем увидеть голову? — нетерпеливо спросила судья, недовольно косясь в сторону прозекторской, где проводилось вскрытие. Оттуда доносились приглушенные голоса, отвратительные звуки пилы и электрических скальпелей.
— Нам ее оставили прямо там, — сказал судмедэксперт, указав на металлический стол в другом отсеке. — На ней есть ушибы и повреждения, но мы ее держали в холодильнике, так что опасаться не стоит.
Он пару раз щелкнул резиновыми перчатками, оттянув их с запястья.
— Ты когда-нибудь видел труп, Даниэль?
— Один раз издалека, в кювете. Это была жертва автокатастрофы.
— Я спрашиваю не об этом, а о том, не слишком ли ты чувствительный. Если да, то помажь под носом вот этим.
Он вынул из кармана пиджака баночку мази «Вик Вапораб» и вручил Даниэлю, который, остолбенев, смотрел на судью, не представляя, что делать дальше.
Донья Сусана взяла баночку, открыла, набрала немного мази на указательный палец и помазала под носом. Даниэль проделал то же самое. Потом вернул баночку Понтонесу, и тот ее спрятал, не воспользовавшись мазью.
— Я привык, — пояснил он не без хвастовства.
Они вошли в комнатку с кремовыми стенами, где помимо внушительного металлического стола в центре стояли квадратный контейнер для мусора с зеленым пластиковым мешком внутри — к счастью, пустым, подумалось Даниэлю, — шкаф с прозрачными дверцами и всевозможными склянками на полках, черное клеенчатое кресло, на котором лежал «полароид», и столик с набором инструментов. Над ним висели электронные часы. На секционном столе с бороздками для стока жидкости находилось нечто круглое, накрытое куском ткани, которую Понтонес сдернул с проворством официанта, убирающего грязную скатерть.
— Но это не Томас! — воскликнул изумленный Даниэль при виде головы.
— Это, вне всякого сомнения, Томас, — возразила судья. — Сегодня днем его опознала собственная дочь. Все дело в том, что его череп гол, как бильярдный шар.
Лицо Томаса, уже принявшее небесно-голубой с зеленоватым отливом оттенок, было в ссадинах и царапинах, нетронутыми остались только полуоткрытые глаза, из-за которых он казался наркоманом. На носу и губах зияли рваные раны — по словам Понтонеса, следы зубов бродячих собак. Но особенно поразило Даниэля то, что на выбритом затылке Томаса была татуировка — тщательно прорисованный нотный стан, пять параллельных линий, на которых располагались ноты.
— Для чего ему сделали эту татуировку? — в ужасе спросил Даниэль. — Это особая форма издевательства?
— Татуировку сделал не убийца, — ответил медэксперт. — Мы внимательно осмотрели эпидермис и можем утверждать, что ее нанесли несколько месяцев назад.
— Мы думаем, что это какой-то шифр или секретное сообщение, которое Томас решил спрятать под волосами, — сказала судья. Она хотела закурить, но Понтонес, заметив ее жест, бросил на нее осуждающий взгляд.
— И кому оно предназначается? — спросил Даниэль, присев на корточки, чтобы лучше рассмотреть нотные знаки.
— Этого мы пока не знаем, — ответила судья. — Но Фелипе — он, как ты видел, хорошо знает классиков — утверждает, что система передачи секретных сообщений известна с древнейших времен.
— Об этом пишет Геродот Галикарнасский в своей «Истории». Некий греческий тиран по имени Гистией наколол на выбритой голове своего самого верного слуги письмена, подговаривая союзника восстать против персов. Прежде чем отправить послание, он подождал, пока волосы отрастут и скроют письмена; таким образом, получателю, чтобы их прочесть, оставалось лишь обрить рабу голову. В случае же с Томасом соединились два искусства: криптография и стеганография.
Понтонес сделал паузу, чтобы позволить Даниэлю задать вопрос, который последовал незамедлительно:
— Что такое криптография, я, кажется, знаю, а стеганография — это что-то связанное со скоростным письмом?
— Нет, это стенография. Если криптография шифрует послание, делая его непонятным для непосвященных, то стеганография ограничивается тем, что скрывает сам текст, не прибегая к зашифровке. В нашем же случае тот, кто наносил татуировку, не только скрыл ее под волосами, но и зашифровал текст с помощью нот. Таково, по крайней мере, мое скромное мнение. Очевидно, речь идет о сообщении большой важности, коль скоро его автор приложил все усилия к тому, чтобы никто, кроме получателя, не мог его прочесть. Донья Сусана сказала мне, что ты присутствуешь здесь в качестве музыкального эксперта. Тогда скажи, что означают эти ноты?
На голове у Томаса имелась следующая нотная запись:
— Странно, — пробормотал Даниэль. — Тема кажется мне знакомой, но так, с наскока, мне ее не узнать.
— Быть может, это оригинальная мелодия, сочиненная самим Томасом? — спросила судья.
— Не думаю, — ответил Даниэль и, пытаясь вспомнить тему, напел ее себе под нос. — Конечно, это что-то знакомое, но как бы в искаженном виде. Ага, кажется, я догадался, в чем дело: ноты и ритм не совпадают.
— Что ты имеешь в виду?
— Я узнал мелодию. Это главная тема фортепьянного концерта Бетховена «Император». Может быть, самого знаменитого концерта в мире. Он написан в ми-бемоль мажоре, отсюда три крошечных
Получив то и другое от судьи, Даниэль нарисовал нотный стан и заполнил его нотами:
Потом сказал:
— Вот тема концерта «Император», записанная правильно. Она звучит примерно так.
И Даниэль напел мелодию. Судья и судмедэксперт улыбнулись, мгновенно узнав музыку Бетховена.
— Как видите, ритм концерта абсолютно не совпадает с ритмом татуировки. Там сначала идут четыре шестнадцатых и одна восьмая, четыре короткие ноты и одна длинная. А подлинный ритм — это одна длинная нота, половинка, соединенная с восьмушкой, а затем триоль и две восьмые.
— Но для чего это было сделано? — спросила судья, окончательно запутавшись.
— Возможно, чтобы лучше замаскировать сообщение, то есть чтобы трудно было догадаться, что речь идет о концерте «Император».
— Но ведь ты легко его узнал, — сказала судья.
— Только потому, что я не просто музыковед, но и специалист по Бетховену, — ответил Даниэль не без гордости.
Их разговор прервали два патолога, которые, закончив вскрытие в соседней комнате, посчитали, что их рабочий день закончен. По их насмешливым лицам было видно, что между ними и Понтонесом существует профессиональное соперничество и им не терпится отпустить в его адрес какую-нибудь шутку, но присутствие судьи и в меньшей степени Даниэля мешает им применить тяжелую артиллерию.
— Привет, Фелипе, мы уходим. Если хочешь задержаться, там есть еще один.
— Очень мило с вашей стороны, — отозвался Понтонес. — Еще прибежите ко мне, когда вам понадобится решить судоку.
Когда коллеги Понтонеса ушли, он, как бы извиняясь, заметил:
— Они целый день меня подкалывают — борются со стрессом.
Судья посмотрела на нотную запись, сделанную Даниэлем:
— У тебя есть идея насчет того, что может означать татуировка?
— В сущности, нотный стан должен быть чем-то вроде кода, — продолжал Даниэль. — Однако существует столько способов шифровки текста с помощью музыкальных знаков, что я не решаюсь выдвинуть какую-либо теорию, пока внимательно не изучу партитуру.
Судья озадаченно посмотрела на Даниэля:
— Ты говоришь, это какой-то код? Что-то вроде комбинации цифр в сейфе?
— Кодом также может служить некий текст. Например, стихотворение. Но прежде чем выдвигать догадки, следует более тщательно исследовать надпись.
Судмедэксперт сделал «полароидом» несколько снимков и, убедившись, что выдержка была установлена правильно, вручил их музыковеду.
Выйдя на улицу, судья, медэксперт и Даниэль хмуро попрощались.
Даниэлю пришлось два раза прокрутить рубашку в стиральной машине, прежде чем исчез тошнотворный запах, пропитавший прозекторскую.
Вечером, после гнетущего осмотра отрезанной головы Томаса, Даниэль пригласил Алисию в тратторию «Корлеоне», которая осталась его любимым итальянским рестораном, несмотря на скандально выросшие цены.
Метрдотель Энцо проводил их к любимому столику и вместе с меню принес брусочки пармезана и хлебные палочки.
— Во сколько ты завтра улетаешь? — спросил Даниэль, непонятно зачем просматривая меню, потому что он всегда заказывал одно и то же:
— В семь утра. В шесть мне нужно быть в аэропорту.
— Значит, мне надо встать на рассвете.
— Незачем меня провожать. Я возьму такси.
— Это еще зачем! Я не допущу, чтобы мать моего ребенка ехала в аэропорт на такси!
— Не начинай.
— Что — не начинай? Я сделал тебе ребенка и очень этому рад. Зачем делать трагедию из того, что должно быть источником бесконечной радости для нас обоих? — Даниэль заговорил более жестким тоном, и это разозлило Алисию.
— С каких это пор ты хочешь ребенка? Сколько времени мы вместе? Три года? И впервые говорим об этом.
— Дело в том, что я не хочу детей просто так, абстрактно. Но я хочу этого конкретного ребенка от конкретной женщины, от тебя. Я этого не понимал, пока ты не сказала мне, что беременна. Согласен. Но это еще не значит, что мое желание — каприз. Мне очень хочется ребенка от тебя.
К столу подошел Энцо с блокнотом и ручкой в руках:
— Ну как, записываю? Или вы еще не решили?
— Я возьму
Зная о пристрастии Даниэля к этому блюду, мэтр улыбнулся:
— У нас в меню еще десять видов пасты. И пицца, приготовленная в дровяной печи.
— Я знаю. Но мне хочется
— Возьми хотя бы другой соус. Не с трюфелями, а с овечьим сыром.
— Договорились, но если мне не понравится, принесешь с трюфелями.
— А сеньорита выбрала себе что-нибудь?
— Я возьму то же, что и он.
— То же самое? Послушай, закажи себе что-нибудь другое, а после поменяемся.
— Ты еще и это будешь за меня решать?
— Нет, Алисия, вовсе нет. Энцо, разговор окончен, две порции
Предчувствуя близкую бурю, Энцо поспешно удалился, и некоторое время Даниэль с Алисией сидели молча. Никому не хотелось портить прощальный ужин, хотя было ясно, что нервы у обоих напряжены до предела. Наконец Даниэль разбил лед:
— Слушай, если ты не хочешь ребенка…
— Я тебе не говорила, что не хочу. Я просто вижу, как беззаботно ты к этому относишься, и мне становится страшно. Похоже, ты не понимаешь всей ответственности, которая ложится на тебя с появлением ребенка.
— Экономических проблем у нас не возникнет, для тебя это не деньги.
В самом деле, заманчивое предложение, сделанное Алисии международной компьютерной компанией, было главной причиной, по которой она «отправилась в ссылку» во Францию. Второй причиной был признанный обоими неоспоримый факт, что надо немного «проветрить» отношения и вновь испытать изумительное чувство тоски друг по другу.
— Но разве ты не понимаешь, что мне придется остаться в Гренобле еще на полтора года? Я заключила договор и не могу вернуться раньше срока. Ребенок родится во Франции.
— Алисия, дело не в этом. В данном случае важно одно: наше желание, наши планы на будущее. Если мы хотим иметь ребенка, то неужели откажемся от него из-за того, что твоя компания не пожелает предоставить тебе трехмесячный отпуск по уходу за ребенком?
— Наши планы на будущее? Единственное, что тебя интересует, — это твоя книга о Бетховене, а теперь еще и это кошмарное убийство! Ты бросил меня беременную в аэропорту, потому что боялся пропустить концерт!
Услыхав, что беседа пошла на повышенных тонах, семейство, ужинавшее через пару столиков, с любопытством повернулось к ним.
— Нам лучше успокоиться. Не то мы наговорим друг другу лишнего, — сказал Даниэль.
— Мне хочется чувствовать себя любимой, хочется, чтобы ты больше обо мне заботился.
— Знаю. Но сейчас я отдаю все силы книге. Если я этого не сделаю, то никогда ее не закончу.
— Это так важно для тебя?
— Я должен это сделать в память об отце. Старик научил меня двум вещам. Во-первых, когда что-то не ладится, сначала надо проверить самое простое. Не открывается дверь, не работает телевизор, не заводится автомобиль или даже не складываются отношения между двумя людьми — всегда надо начинать с самого простого. В девяноста случаях из ста оказывается, что выдернут провод, или не нажата кнопка, или человек, который тебя обидел, на самом деле не хотел сказать то, что сказал.
— А во-вторых?
— Любви к Бетховену. Когда я был маленьким, он постоянно ставил пластинки с его музыкой, и это чудо, что я в конце концов его не возненавидел. Когда у отца было плохое настроение, он уходил в дальнюю комнату и слушал Бетховена — часами, в темноте. Однажды я ужасно испугался, потому что случайно увидел, что он плачет. Я решил, что он поссорился с мамой или его выгнали с работы, но он улыбнулся и сказал, погладив меня по голове: «Со мной ничего не случилось, Даниэль. Беда не в том, что ты плачешь, а в том, что не можешь заплакать. Когда тебе грустно, а ты не можешь пролить ни слезинки, слушай адажио из Девятой симфонии».
— Какой тонкий человек. Мой отец — теперь ты с ним знаком — куда приземленнее.
— Хотя мой отец ее уже не прочтет, он был бы в восторге оттого, что я закончил книгу о Бетховене, которую начал писать еще при его жизни.
— У тебя уже есть издатель?
— К книге проявил интерес «Рэндом Хаус».
— Значит, книга очень хорошая. О чем она?
— Ну, например, о том, как работал Бетховен. У него была привычка записывать свои идеи в тетрадь, которую он всегда держал при себе. Но эти заметки делались не только для памяти. Просмотрев десятки страниц, начинаешь понимать, как Бетховен разрабатывал первоначальный замысел и обогащал его, связывая с другими идеями. Я хочу показать читателю не только, как творит гений, но и почему конечная идея с музыкальной точки зрения выше исходной. Этого не сделать ни с одним другим музыкальным титаном. Помнишь фильм «Амадей»?
— Прекрасно помню.
— Сальери пришел в изумление и, разумеется, позеленел от зависти, когда Констанца дала ему рукопись Моцарта, в которой не было ни единой помарки, ни одного исправления. Сальери говорит буквально следующее: «Не had simply written down music already finished in his head. Page after page of it as if he was just taking dictation».[10]
— Ты запомнил диалог по-английски?
— А как ты думаешь? Я видел этот фильм на DVD раз двадцать. И это не выдумка сценариста, потому что Моцарт сочинял музыку с необыкновенной, сверхъестественной легкостью. Этого не скажешь о Бетховене. Его произведения рождались в муках.
К ним подошел Энцо с двумя тарелками пасты, и Даниэль под испытующим взглядом мэтра поспешил попробовать новый соус с овечьим сыром.
Подержав его во рту, как будто дегустируя вино, Даниэль изрек:
— Мне больше нравится соус с трюфелями.
— Я заберу тарелку?
— Нет, дадим ему шанс.
Когда довольный Энцо удалился, Алисия спросила:
— А что тебе пришло в голову относительно этой таинственной нотной записи?
— Побойся бога, дай мне хотя бы пару дней на размышление. Знаешь, сколько существует разных способов шифровки текста с помощью нот?
— Приведи мне хотя бы один пример.
— Например, когда ноты обозначаются буквами. В немецкой записи…
— Ты мне уже об этом говорил, — перебила его Алисия. — Хорошо, предположим, что ноты — это буквы. Что тогда у нас получится?
Даниэль вынул из кармана лист бумаги с написанными под нотами буквами и показал Алисии.
— Всего здесь сорок букв, — пояснил Даниэль. — Я выписал их и стал располагать различными способами, например, группируя в виде четырехугольника, как если бы речь шла о словах, скрытых в «первичном бульоне» из букв. Но у меня ничего не вышло.
— А вдруг это вовсе не «первичный бульон» из букв? Возможно, речь идет об анаграмме или из этих букв можно составить осмысленное словосочетание?
— С ума сойти. Особенно если иметь в виду, что существуют и другие способы шифровки текста с помощью нот.
Даниэль перевернул лист бумаги и начертил на обороте нотный стан и гамму.
Потом объяснил Алисии:
— В восемнадцатом веке широко применялся шифр, в котором первым двенадцати буквам алфавита соответствовали двенадцать нот, расположенных по восходящей, а оставшимся буквам — по нисходящей.
К примеру, твое имя, Алисия, зашифрованное по этой системе, выглядело бы так:
Алисия, с довольным видом посмотрев на шесть нот, сказала:
— Я всегда знала, что у меня очень музыкальное имя.
— Сообщения, написанные в этой технике, — продолжал Даниэль, — легко составить, но расшифровать их удастся, лишь если получателю известен код, который может быть абсолютно произвольным. В том примере, который я привел, букве А соответствует до, но можно условиться, чтобы ей соответствовало ре или любая другая нота.
— Господи, какие дебри! — воскликнула Алисия. — Неудивительно, что следствию понадобился консультант. Они тебе заплатят?
— Об этом они ничего не говорили.
— Тогда скажи им сам, чтобы избежать недоразумений. Иначе ты все раскроешь, а сам останешься ни с чем.
— Меня не волнует, заплатят мне или нет. Понимаешь, если я расшифрую партитуру, моя жизнь станет совсем другой. Я не только помогу раскрыть убийство, но, возможно, найду Святой Грааль музыки — Десятую симфонию Бетховена. Мое имя навеки будет вписано большими буквами в историю современного музыковедения.
— Давай поговорим о нашей следующей встрече. Когда ты можешь приехать в Гренобль?
— Тебе совсем не интересно то, что я рассказываю?
— По-моему, мы уже все обсудили. Тема исчерпана.
— Мне нужно, чтобы ты помогла мне думать. Ты очень хорошо умеешь рассуждать.
— Я реалистка и с позиций реализма говорю тебе: если Бетховен был таким перфекционистом, как ты только что сказал, и постоянно что-то исправлял, добиваясь совершенства, вероятнее всего, если он и закончил рукопись Десятой симфонии, то впоследствии ее уничтожил.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что за все эти годы рукопись так и не появилась, верно?
— Действительно, Брамс, который был, так сказать, музыкальным наследником Бетховена, из чистого тщеславия сжег многие свои произведения, чтобы после его смерти мы не услышали те из них, которые он создал, не достигнув творческой зрелости. Говорят, он даже уничтожил рукописи своих симфоний — Пятой и Шестой. Но Брамс был полной противоположностью Бетховену, который свято верил в себя. Если Бетховен, как я предполагаю, завершил Десятую симфонию, он наверняка ее не уничтожил.
— Тогда что с ней сталось? Почему ее никто не нашел?
— Это тайна. Например, бесследно исчезли многие оперы Монтеверди. Наверное, потому, что Мантую, где он тогда был придворным капельмейстером, разграбили войска австрийского императора. Исчезли также многие сочинения Баха. У него было множество детей, и некоторые из них продавали за бесценок партитуры, доставшиеся им в наследство. Но в случае с Бетховеном я не нахожу никакого объяснения.
— Лучше всего не зацикливаться на этом. Если рукописи суждено появиться, то рано или поздно она появится. А теперь серьезно: когда ты приедешь в Гренобль? Я хочу познакомить тебя со своей швейцарской подругой, Мари Кристиной. В свободное время она занимается живописью. Она пишет мой портрет у себя в мастерской. Я ей много о тебе рассказывала, и, мне кажется, она горит желанием тебя увидеть.
— Зачем мне приезжать в Гренобль, если ты и без меня прекрасно проводишь время? Не представляю себе ничего более веселого, чем часами позировать в мастерской какой-то швейцарки.
— Через две недели будет несколько нерабочих дней подряд, и если тебе удастся взять билет на утренний рейс в пятницу…
— Так мы оставляем ребенка или нет? — сухо перебил Даниэль.
— Какое отношение одно имеет к другому?
— Никакого. Но до твоего отъезда мне важнее выяснить это, чем дату нашей будущей встречи.
— Что ты хочешь этим сказать? Что ты ко мне не приедешь, если я вдруг сочту несвоевременным родить от тебя ребенка?
— Алисия, ты еще не уехала и уже хочешь распланировать мою жизнь по дням.
Слова Даниэля подействовали на Алисию как пощечина.
— Распланировать твою жизнь? Когда это я для тебя что-то планировала?
— А теперь пытаешься это сделать как раз тогда, когда я с головой ушел в раскрытие преступления.
Швырнув приборы на стол, Алисия вскочила на ноги.
Посетители ресторана замерли, ожидая развязки сцены, которая уже давно привлекала их внимание.
— Алисия, куда ты?
— Куда я иду? А хочешь знать, куда пойдешь ты? Так я тебе скажу. Иди ты в задницу!
И с этим словами Алисия выбежала из ресторана, оставив Даниэля одного под взглядами перешептывающейся публики.
Чета Бонапарт, остановившаяся в том же отеле, что и дочь Томаса, постучала в дверь номера Софи Лучани, хотя на ручке висела табличка: «Не беспокоить». Так как ответа не последовало, княгиня сказала своему супругу:
— Она не отвечает. Может, что-нибудь случилось?
— Разумеется. Убили ее отца.
— Оставь этот тон, я не выношу твоего сарказма, — язвительно проговорила княгиня.
Она снова постучала, но так как никто не ответил, Бонапарт сказал:
— Дай ей услышать твой голос. Если ты ограничишься только стуком, она подумает, что это кто-то из прислуги.
— Софи! Софи! — крикнула княгиня.
Через несколько секунд дверь приоткрылась. Толкнув ее, Бонапарты увидели, что в комнате царит полумрак, а Софи, которая, впустив их, немедленно вернулась в постель, лежит с закрытыми глазами, убитая горем из-за недавней потери.
— Софи, мы собираемся ужинать, — сказала княгиня. — Пойдешь с нами?
Софи Лучани едва заметно покачала головой, отклоняя предложение.
— Можно зажечь свет? — спросила княгиня.
Не открывая глаз, Софи протянула руку к стоявшей на тумбочке лампе и нажала на кнопку. Судя по царившему вокруг беспорядку, номер не убирали.
— Тебе нужно выйти, Софи, — начал князь. — Ты слишком давно сидишь здесь взаперти. Не выходишь с тех пор, как тебя подвергли пытке, показав голову отца.
— Со мной все в порядке, — заверила друзей дочь Томаса. — Идите без меня, мне не хочется.
Княгиня села на кровать рядом с Софи и осторожно погладила ее по голове. В конце концов Софи открыла глаза. Они распухли и покраснели.
— Хотя это не входило в наши планы, — сказал Бонапарт из глубины комнаты, — мы на несколько дней задержимся в Испании, чтобы побыть с тобой.
— Спасибо, — пробормотала Софи. — Не знаю, что бы я делала без вас.
Настала пауза, во время которой князь Бонапарт прикидывал, стоит ли ему задать вопрос, вертевшийся у него на языке. Наконец, набравшись решимости, он спросил:
— Софи, ты говорила о нас с полицейскими?
— Я только сказала, что мы остановились в одном и том же отеле. А почему вы об этом спрашиваете?
— Дорогая, — ответила княгиня, — наверняка ты сообщила им кое-что еще. Разве ты не говорила, что после концерта зашла к нам в номер?
— С вами беседовал кто-то из полиции? Приставал с расспросами?
Чета Бонапарт обменялась понимающими взглядами, и княгиня сказала:
— Сегодня днем сюда приходил помощник инспектора Агилар и задал нам кучу вопросов: знакомы ли мы с твоим отцом; почему мы не пошли на концерт, хотя нас пригласили; где мы были в тот вечер, и так далее. Мы подтвердили твою версию, которую ты должна была бы сообщить нам раньше, немного приукрасив ее, чтобы они оставили тебя в покое.
— Оставили в покое? Что ты имеешь в виду?
— Согласно газетным сообщениям, твоего отца убили между двумя и тремя часами ночи. Ты пришла к нам в номер не позже двенадцати. Поэтому мы сказали полицейскому, что проговорили с тобой до трех.
— Но это не так. Я оставалась в вашем номере не больше получаса.
— Я знаю, но с учетом того, что твой отец, скорее всего, оставил свое состояние тебе, своей единственной дочери, полиция сделает все возможное, чтобы выдвинуть против тебя обвинение. В настоящий момент ты единственная, у кого есть конкретная причина желать его смерти.
— Но кому придет в голову подобная нелепость? Что я убила своего отца?
— Если они так и не думают, — продолжала княгиня, — то непременно подумают, когда увидят завещание. А теперь у тебя есть прекрасное алиби, потому что мы можем подтвердить, что в момент совершения преступления ты была у нас в номере.
— Вы в самом деле считаете, что надо лгать полиции? Я могу доказать, что после концерта вернулась в гостиницу. Мне пришлось взять ключ у портье.
— Ты могла потом незаметно выйти из гостиницы, — сказала княгиня, наслаждаясь своей ролью адвоката дьявола.
— Вы очень любезны, — ответила Софи, — но по-моему…
— Это необходимо, Софи, — прервал ее князь. — И для нас тоже. Я начинаю свою политическую карьеру и никоим образом не могу быть замешанным в скандале. Мы обеспечиваем твое алиби, а ты с этого момента — наше.
— Мы никому не причиняем вреда, — уточнила княгиня. — Все мы невиновны и хотим как можно скорее увидеть преступника за решеткой. Единственное, чего мы добиваемся, — это чтобы полиция оставила нас в покое. Представь себе, что по каким-то соображениям судья попросит нас не покидать Испанию. Для Луи Пьера это будет очень огорчительно: через несколько дней у него лекция в Стокгольме.
Пока Софи пыталась понять, правильно ли поступают князь с княгиней, последняя заметила на тумбочке среди множества вещиц и бумаг деревянное колесико с буквами и цифрами на двух концентрических окружностях.
— Что это? — спросила княгиня, взяв в руки странный предмет. — Я никогда не видела ничего подобного.
— Эту штуку несколько недель назад мне подарил на день рождения отец. Она называется диск Альберти и служит для шифровки и расшифровки текстов.
После разразившегося в ресторане скандала Алисия запретила Даниэлю сопровождать ее в аэропорт, и к терминалу ее доставили его друзья, Умберто и Кристина. Попрощавшись с Алисией, они по просьбе Даниэля встретились с ним в ближайшем к его дому кафе, чтобы вместе позавтракать и дать ему возможность облегчить душу.
— По-моему, на этот раз ты здорово влип, приятель, — сказал Умберто, с величайшим тщанием и осторожностью поливая тонкой струйкой оливкового масла только что принесенный тост.
— Я знаю. Но все пройдет.
— Что пройдет? — воскликнула Кристина тоном, не оставлявшим сомнений в том, на чьей она стороне. — Кто на нее давил и уговаривал оставить ребенка? Можно подумать, что для тебя этот ребенок важнее, чем для нее!
— Я знаю, сейчас Даниэля волнует одно, — сказал Умберто, — Десятая симфония Бетховена.
— Она вам и это рассказала? Ну, тут она права. У меня до сих пор звучит в ушах музыка, которую я слышал у Мараньона, и я все больше убеждаюсь в том, что это не реконструкция, а подлинная симфония. Если б я мог это доказать!
— Сейчас ты должен сделать одно: поменьше думать о Бетховене, — сказала Кристина, забирая у Умберто половину политого маслом хлеба. — Не надо на нем зацикливаться. Подожди пару дней, пока буря утихнет, а потом садись на самолет и с букетом цветов лети в Гренобль. Твоя девушка нуждается в заботе и ласке, особенно теперь.
— Но как ты можешь доказать, — спросил Умберто, бросив свирепый взгляд на Кристину, похитившую у него половину завтрака, — что симфония, которую ты слышал у Мараньона, подлинная?
— С помощью партитуры, которой пользовался Томас: я считаю ее переложением для фортепьяно подлинной рукописи Бетховена. Я уверен — и тому есть множество свидетельств современников, — что рукопись существует. Можно попытаться раздобыть запись концерта, чтобы спокойно изучить музыку и один за другим выявить все элементы, свидетельствующие об авторстве Бетховена, — так сказать, его печать.
— И чего ты ждешь? Вдруг Мараньон записал концерт?
— Зато ты делаешь все, чтобы он окончательно забыл о невесте и будущем ребенке, о которых обязан заботиться, — заметила Кристина.
— Это тоже важно, Кристина, не мешай. Речь идет о его профессиональном росте и карьере. Ведь Алисия не колеблясь на два года уехала в Гренобль, зная, как это украсит ее резюме.
— В данный момент, — продолжал Даниэль, — мне нужно сосредоточиться на расшифровке нот на голове Томаса. Об этом меня попросила судья, я ее эксперт.
— Одно другому не мешает, — возразил Умберто.
— Ты прав. Я мог бы попросить Хесуса Мараньона о встрече.
— Вы знакомы?
— Перед концертом мы немного поговорили. Надеюсь, он меня вспомнит. Не знаю, примет ли он меня, он очень занят. Но возможно, у него есть запись концерта.
Кристина и Умберто заметили, что Даниэль не притронулся ни к кофе, ни к апельсиновому соку, ни к сэндвичу, который принес ему официант.
— Поешь немного, — предложил Умберто. — Ты неважно выглядишь. Ссора с Алисией подействовала на тебя больше, чем ты думаешь.
— Дело не в этом, — ответил Даниэль. — Просто мне не хочется есть.
— И преступление, наверное, тоже на тебя повлияло. Ты видел отрезанную голову?
— Молчи, не напоминай об этом. Ты знаешь, все очень-очень необычно. Музыкантов не так часто убивают.
— А как же Джон Леннон?
— Это единственный случай. Назови мне другой.
— Мне больше ничего не приходит в голову, — призналась Кристина.
— Я могу припомнить только очень давнюю историю. Алессандро Страделла, композитор шестнадцатого века, отбил невесту у знатного вельможи, нанявшего его для написания оперы. Тот подослал к нему двух убийц, заколовших его кинжалом. Чаще музыканты кончают жизнь самоубийством: Дэвид Манроу, Курт Кобейн, Чайковский.
— Как — Чайковский? — воскликнули хором Умберто с Кристиной.
— По меньшей мере, он пытался это сделать. Так же как и Шуман, который бросился в реку, но его спасли.
— Ты упомянул Курта Кобейна, — сказал Умберто. — А я уверен, что его убила Кортни Лав.
— Ты смотришь слишком много фильмов, — заметила его невеста. — Даже веришь, что убийца Леннона был подослан ЦРУ.
— И продолжаю верить. Не только потому, что обожаю теорию заговора. Леннон очень мешал правительству Соединенных Штатов и стал для Никсона костью в горле.
— А вдруг в случае с Томасом… — начал Даниэль, но не закончил фразу: зазвонил его мобильный, который он купил вместо пропавшего, и на экране появилась надпись «неопознанный звонок».
— Ответь, а вдруг это звонит Алисия, чтобы помириться, — сказала Кристина.
— Нет, она никогда не скрывает свой номер.
— Скорее всего, звонят из суда, — предположил Умберто.
В конце концов Даниэль поднес трубку к уху и услышал голос секретарши:
— Это Даниэль Паниагуа?
— Да. С кем я говорю?
— С вами хочет лично встретиться дон Хесус Мараньон. Завтра в одиннадцать вам подходит?
Помощник инспектора Агилар вошел в кабинет Матеоса с таким радостным видом, словно только что выиграл в лотерею. Этот прием он применял всякий раз, когда предстояло сообщить шефу плохие новости. Он притворялся, будто у него прекрасное настроение, чтобы создать впечатление, что в сущности ничего страшного не произошло. Однако за два года совместной работы инспектор Матеос успел изучить все психологические приемы своего подчиненного и сразу же понял, что стряслось что-то неприятное.
— Нам отказали в прослушивании телефонных разговоров, да? — спросил инспектор, даже не поздоровавшись с помощником.
Агилар изобразил удивление. Но в глубине души он понимал, что ничего не может скрыть от Матеоса и на сей раз выдал себя своим ликующим видом.
— Да, шеф. Судья сказала, что не даст разрешения на применение мер, ограничивающих основополагающие права человека, а прослушивание возможно лишь в том случае, если следствие установит ряд обстоятельств, которые — я цитирую судью — «с достаточной вероятностью указывают на то, что преступные действия либо вот-вот будут совершены, либо совершаются в настоящее время».
— Ну что ж, — вздохнул Матеос, — тактика ясна: не позволять себе ничего лишнего и в результате ничего не найти.
— Судья просит нас привести доводы в пользу прослушивания. Особенно Мараньона.
— А мне необходимо прослушивать телефоны, чтобы определить, кому из них понадобилось пристукнуть этого музыканта. Создается порочный круг: мне не дают разрешения на прослушивание, потому что я не могу назвать подозреваемого, а я не могу назвать подозреваемого, потому что мне не разрешают прослушивать. С нашим законодательством, гарантирующим все права кому ни попадя, невозможно работать!
— Я собрал информацию о завещании Томаса.
— И ты до сих пор молчал? Но сначала скажи мне, откуда ты знаешь французский?
— Ты имеешь в виду вчерашний разговор с дочкой Томаса? Я сказал не больше двух слов, шеф.
— Но у тебя хорошее произношение. Откуда оно у тебя? Я хочу записаться на те же курсы.
— Я прожил десять лет в Тунисе. Мой отец был шофером при испанском посольстве.
— Не зря мне показалось, что ты малость смугловат. Так, значит, в Тунисе? А почему ты об этом молчал?
— Шеф, если хочешь, я за пять минут расскажу всю свою жизнь. После Туниса…
— В другой раз. А что с завещанием Томаса? Он все оставил дочери?
— Завещание в Новой Зеландии. Надо попросить судью послать туда запрос, чтобы нам выслали заверенную копию документа.
— Потрясающе! На это уйдет не меньше трех месяцев. Ты узнал о дочери что-нибудь еще?
— Лучани — фамилия ее матери-корсиканки. На Корсике почти все фамилии итальянские: Казанова, Агостини, Колонна. Ее мать развелась с Томасом сразу же после рождения дочери. Софи тридцать один год. Хотя она выглядит моложе. Какие волосы! Какая кожа!
— Твои эротические восторги излишни. Что она делает в Испании?
— Приехала на концерт отца. Обычно она живет на Корсике, в Аяччо.
— А чем она занимается?
— Руководит центром музыкальной терапии.
— У нее есть алиби?
— Да. Портье сказал, что дал ей ключ от комнаты после половины двенадцатого. К тому же она разговаривала со своими друзьями, князем и княгиней Бонапарт, и те мне сказали, что Софи Лучани пробыла у них до трех ночи.
— До трех? И что они так долго делали?
— Наверное, болтали.
— Как удобно. В газетах написано, что Томас умер между двумя и тремя, и у нас уже три алиби на это время.
— Шеф, ты что, подозреваешь дочь? Ты же видел ее вчера, на опознании отца… К тому же… — Агилар заколебался, но, опасаясь реакции шефа, не докончил фразы.
— К тому же что?
— Да ничего, глупости.
— В расследовании преступления любая мелочь может оказаться полезной. Выкладывай свои глупости.
— Я просто хотел сказать, что, на мой взгляд, красота и добро нераздельны.
— На что ты намекаешь? Хочешь сказать, что добрый человек не способен на убийство? Подобную нелепость я даже опровергать не стану.
— Я знал, что ты сочтешь мои слова нелепостью. Ты сам настаивал…
— В следующий раз, даже если я буду умолять тебя на коленях, молчи. Что еще?
— Помнишь, вчера в лаборатории дочь Томаса сказала, что была на концерте с другом своего отца, неким Делормом.
— Да, ты с ним беседовал?
— Я назначил ему встречу в гостинице сегодня днем. Он тоже живет в «Паласе». Его зовут Оливье Делорм. Но он не просто друг Томаса, как сказала нам Софи Лучани. Он его
— Ну и ну! Выходит, Томас гомосексуалист? Как ты об этом узнал?
— Это сказали Бонапарты. Они терпеть не могут Делорма, это видно невооруженным глазом. Кажется, это называется гомофобией. Они сказали мне, что после развода с первой женой, матерью Софи, Томас поменял ориентацию.
— А почему дочь не сказала, что Делорм — любовник ее отца?
— Может, она стесняется того, что ее отец — гей. А может, и не знает об их отношениях.
— А может, она его покрывает, Агилар. Красота и добро не только не идут рука об руку, но часто зло прикрывается красотой, чтобы заманить жертву в ловушку. Вспомни о сиренах из «Одиссеи», которые своим волшебным пением завлекали моряков, и те разбивались о рифы.
Агилар вынул из кармана фотографию для паспорта и положил перед Матеосом.
— Кто это? Мистер Проппер?
— Это Делорм, шеф. Вид у него мрачноватый, верно?
— На фотографиях для паспорта у всех мрачноватый вид.
— Бонапарты мне сказали, что в нем два метра роста. Не человек, а шкаф. Я говорю об этом потому, что он единственный из подозреваемых, у кого хватило бы сил, чтобы схватить Томаса — его рост метр восемьдесят, — засунуть в гильотину и отрубить голову.
— Ты наносишь удары наугад, Агилар. Женщина не может совершить убийство, потому что красива, мужчина попадает под подозрение, потому что он крепкого сложения. Это что, детективная игра «клуэдо»? «Его убил сеньор Мандарин в библиотеке топором». И знаешь, почему мы не продвигаемся вперед? Потому что у нас нет мотива преступления. Мы не знаем, почему убили музыканта. Только если мы это узнаем, мы, может быть, поймем, кто это сделал.
— Ты хочешь, чтобы я отменил допрос Делорма?
— Нет, но не придавай слишком большого значения алиби. Алиби можно сфабриковать. Или нанять киллера. Главное — мотив преступления. Сосредоточься на мотиве. Попытайся выяснить, была ли у лысого причина убить своего любовника.
— Может, пойдешь со мной? Четыре глаза видят лучше двух.
— Не могу, мне надо идти к судье. Что говорят криптологи о татуировке?
— Мне сказали, что судья пришла в лабораторию с Понтонесом, судебным медиком, и еще каким-то парнем, музыковедом, и что тот сказал, что ноты на голове у Томаса — это фрагмент концерта Бетховена «Император».
— Потрясающе. И когда нам собираются об этом сообщить?
— Не знаю, шеф. Но теперь у нас кое-что есть.
— У нас есть только результаты параллельного расследования. Судья решила провести расследование самостоятельно, потому что думает, что в убойном отделе сидят болваны.
— В прошлом году мы дали маху с тем колумбийцем, и она нам этого не простила. Злопамятная дамочка.
— Я хочу поговорить с музыковедом. Как его зовут?
— Даниэль Паниагуа.
— Скажи ему, чтобы пришел в управление. Нет, погоди, не стоит его пугать. Скажи мне, где его найти, и я сам к нему пойду.
— Я хотел бы обсудить кое-что еще. В досье, которое ты мне вчера показал, было сказано, что Мараньон — член масонской ложи.
— Ну и что?
— А то. Я нашел в интернете копию масонской клятвы. Так вот, одно из наказаний за предательство у масонов — отсечение головы.
Умственное напряжение всегда вызывало у Даниэля зверский аппетит, и после звонка секретарши Мараньона он на глазах у изумленных Умберто и Кристины жадно проглотил свой завтрак, к которому пять минут назад даже не притронулся. Отметив, что он все больше втягивается в дело Томаса, друзья настоятельно посоветовали ему не пренебрегать личной жизнью.
— Поскорее помирись с Алисией и помни, что через несколько недель у нас свадьба. Если ты не придешь, мы навсегда с тобой поссоримся, а я так вообще кастрирую тебя собственной рукой.
По дороге на работу Даниэля мучили два вопроса. Решится ли его невеста прервать беременность, не предупредив его? Зачем такой могущественный и влиятельный человек, как Мараньон, хочет его видеть?
В тот день на первом же занятии Даниэль по просьбе студентов вернулся к прежней теме: каким образом композиторы использовали ноты вместо букв.
— Мы не всегда имеем дело с посвящением женщине, как у Шумана, — объяснил Даниэль. — Некоторые музыканты использовали ноты в качестве своеобразной подписи. Разумеется, наиболее известен случай с Бахом.
На специальной доске, на которую несмываемой краской были нанесены пять линий нотного стана, Даниэль написал четыре ноты: фамилию немецкого композитора.
— BACH. В — это си-бемоль, А — ля, С — до и Н — простое си.
— И как это звучит? — спросила Мария Хиль.
Время от времени эта студентка ставила его в неловкое положение, открыто заигрывая с ним на занятиях.
— Кто-нибудь может это напеть?
Группа из пятнадцати студентов ответила молчанием.
— Я знаю, что некоторые из вас кроме теории музыки учатся пению. — Даниэль подошел к окну, и некоторое время казалось, что он рассматривает облака. — Было бы жаль, если бы в такой прекрасный день мне пришлось самому напеть этот мотив, хотя среди вас есть замечательные певцы.
Наконец один из студентов, видно принявший намек на свой счет, пропел прекрасным баритоном четыре ноты. Его наградили бурными аплодисментами, как будто он исполнил сложную арию из «Страстей по Матфею». И Даниэль продолжал:
— Бах использовал эти ноты, составляющие его фамилию, в различных сочинениях в качестве тайного автографа. Замечу, что этот шифр можно использовать только в коротких и очень простых сообщениях, потому что композиторы имеют в своем распоряжении лишь первые буквы алфавита. Например, венгр Бела Барток использовал две вторые буквы алфавита — ВВ, — чтобы подписать своими инициалами одно из сочинений. Бывают и шуточные пьесы. Например, в девятнадцатом веке ирландец Джон Филд поблагодарил одного джентльмена за роскошный ужин серией песен, построенных на нотах В Е Е F и C A B B A G E S, то есть говядина и капуста.
— Ненавижу английскую кухню, — заметила Мария.
— Ненависть также можно выразить в нотах, — продолжал Даниэль. — Эдуард Элгар, автор «Торжественных и церемониальных маршей», отомстил музыкальным критикам, нещадно его ругавшим, зашифровав их инициалы в нотах и включив в хор демонов в своей оратории «Сновидение Геронтиуса».
Даниэль сделал паузу, чтобы студенты, внимавшие ему в благоговейной тишине, запомнили имена и факты, и потом сказал:
— Как я вижу, вас интересует связь между музыкой и закодированными сообщениями, поэтому я расскажу вам об Альберти. Догадались, кого я имею в виду?
— Автора «Затерянной рощи» и «Моряка на суше»? — спросила Мария.
— Спасибо, Мария, но на самом деле я имел в виду не испанского поэта Рафаэля Альберти, а итальянца — Леона Баттисту Альберти. Вы ничего про него не читали?
— Вы дадите нам библиографию? — спросил один из студентов.
— Для исследования связи музыки с криптографией Альберти, разумеется, ключевая фигура. Вы найдете его биографию в «Жизнеописаниях» Джорджо Вазари. Альберти, который куда менее известен, чем Леонардо, обладал еще более многочисленными талантами и способностями, чем его великий соотечественник. Он был художником, поэтом, лингвистом, философом, шифровальщиком, архитектором и, что для нас особенно важно, — музыкантом. В середине пятнадцатого века он изобрел устройство — Даниэль как мог нарисовал его на доске, — которое потом стали называть «диском Альберти». Оно состояло из двух концентрических окружностей, которые можно свободно вращать, устанавливая буквы и цифры на верхнем диске над знаками на нижнем. Тому, кто шифровал послание с помощью этого простого приспособления, нужно было сообщить получателю лишь одно: в каком положении должны находиться диски относительно друг друга, чтобы правильно прочесть текст. При таком расположении дисков, как я нарисовал на доске, если бы я захотел тайно передать кому-нибудь из вас послание, например…
— Место и время свидания, — тут же сказала Мария.
— Пусть так. Выберем в качестве места…
— «Онтанарес». Я имею в виду кафе, — уточнила студентка.
— Очень хорошо. И время…
— В четырнадцать часов, — сказала девушка, вогнав Даниэля в краску.
С помощью двенадцати знаков он записал на доске то, что она ему продиктовала, при этом зашифровав послание с помощью диска Альберти.
— Но шифр Альберти состоит из букв, — заметил владелец баритона, не так давно пропевший мелодию Баха. — А мы говорили о музыкальных шифрах.
— Чтобы зашифровать послание под видом партитуры, нам всего лишь понадобится диск Альберти, на меньшей окружности которого вместо букв будут ноты. Изготовить его может каждый из двух картонных дисков. Я сам, возможно, попытаюсь вечером решить небольшую головоломку, которую мне показали двадцать четыре часа назад.
Тем временем в Вене слепой экскурсовод Джейк Малинак, у которого после падения на дощатый пол еще побаливал правый бок, беседовал с детективом федеральной полиции Австрии,
На столе заместителя директора Испанской школы верховой езды лежало письмо, которому, судя по цвету и качеству бумаги, было не меньше двух веков. Там было написано:
ЛУЧШЕ НАМ НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ НЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ. Я ПО ТЕБЕ СКУЧАЮ
ТВОЙ ЛЮДВИГ
— Письмо подлинное, его тщательно изучили в нашей лаборатории. Подпись принадлежит Людвигу ван Бетховену, — сообщил детектив.
— В таком случае, Джейк, — заметил Вернер, — ты можешь считать свое падение самым удачным в жизни. Ты обнаружил ни больше ни меньше, как письмо Бетховена к одной из его возлюбленных.
— Как и где вы нашли письмо, герр Малинак?
— Я направился к двери, не прекращая беседы с герром Вернером, и споткнулся о доску, которая, вероятно, не была приколочена, потому что легко отделилась от пола.
Доктор Вернер показал полицейскому точное место, о котором говорил слепой гид, тот подошел и, чтобы обследовать пол, опустился на корточки.
— Сунув руку под доски, чтобы проверить, насколько глубока дыра, я пошарил между балками, на которых лежат доски, и нашел письмо.
Подойдя к полицейскому, Вернер сказал:
— Этот пол сделан в начале девятнадцатого века. А здание Школы еще старше, оно выстроено в тысяча семьсот тридцать пятом году.
— Доска по-прежнему не закреплена, — заметил детектив.
Он поднял доску и приставил к стене.
— Мы оставили все как было на тот случай, если вы захотите провести осмотр.
С минуту детектив с помощью фонарика, который он вынул из кармана пиджака, молча обследовал пространство между балками. Наконец он произнес:
— Вот что я заметил, герр Вернер: во-первых, гвоздь из доски был вытащен намеренно и совсем недавно. Видите вмятину от клещей, которыми, как рычагом, выдергивали гвоздь?
— Да, прекрасно вижу.
— У вас есть предположения, кто это сделал?
— Нет. Но я буду очень удивлен, если этим человеком окажется кто-то из наших служащих.
— Сюда легко проникнуть?
— Очень легко. Здесь находится еще и офис, поэтому я всегда держу дверь открытой и постоянно хожу туда-сюда.
— А ночью?
— Я всегда запираю дверь изнутри.
— Тогда нетрудно сделать вывод, что тот, кто вошел сюда и выдернул гвоздь из доски, сделал это в дневное время. Когда бывают представления?
— Вечером. Но утром мы позволяем туристам присутствовать на тренировке и проводим короткую экскурсию по школе.
— И по помещениям ветеринарной службы?
— Нет, — ответил Малинак. — Но сейчас я припоминаю, что несколько дней назад кто-то из группы спрашивал, куда ведет эта дверь.
— Вы можете сказать, как он выглядел?
Через секунду полицейский осознал неуместность своего вопроса и попросил прощения.
— Извините, это профессиональная привычка. Обратите внимание на то, что доска, о которую споткнулся герр Малинак, помечена. В углу видна отметина, гораздо более старая, чем след от клещей. Возможно, это латинское В.
— Вы недавно сказали, что ваше внимание привлекли две детали, — заметил Вернер. — Вторая деталь — это отметина в виде буквы В?
— Нет, кое-что еще. Если вы подойдете ближе и посмотрите вниз, то увидите на полу под балками более светлый прямоугольный участок величиной с большую тетрадь.
— И что это может означать?
— Очевидно, здесь, под досками пола, помимо письма, которое нашел герр Малинак, лежал другой предмет, который был похищен.
Когда Даниэль явился на встречу с Мараньоном, дверь ему открыла горничная-бразильянка и, вместо того чтобы провести его в гостиную, отвела в спортивный зал, где эксцентричный миллионер поддерживал спортивную форму. Он приветствовал Даниэля с беговой дорожки последнего поколения, которая с большой скоростью двигалась у него под ногами. Похоже, Мараньон отличался прекрасным здоровьем: несмотря на значительные физические усилия, дыхание его оставалось ровным.
— Привет, Даниэль. Прости, что принимаю тебя в спортзале, но после утренней стычки с этой ведьмой, моей женой, я был не в состоянии закончить тренировку и вот сейчас пытаюсь наверстать упущенное. А как поддерживаешь форму ты?
— Я бегаю трусцой каждый раз, когда есть возможность.
— Должен тебя поздравить. Мне сказали, что тебе удалось узнать произведение, написанное на голове у Томаса: концерт Бетховена «Император».
— Как быстро распространяются новости.
— Порой я узнаю о некоторых событиях даже раньше, чем они происходят. Я хотел бы побеседовать с тобой, потому что как любитель музыки и тайн крайне заинтересован в решении этой загадки.
Беговая дорожка автоматически выключилась, и Мараньон, слегка качнувшись, остановился, вытер полотенцем пот с лица и пожал Даниэлю руку — весьма необычным способом, коснувшись своим большим пальцем костяшки указательного пальца гостя. При этом Даниэль заметил на руке миллионера кольцо с необычной печаткой, и тот, перехватив взгляд гостя, снял его с пальца, чтобы Даниэль мог лучше его рассмотреть.
— Это старинный герб Шотландского королевства. В отличие от Бетховена, о котором мы еще поговорим, я потомок благородного рода. Фамилия моей матери — Стюарт. Можешь прочесть девиз нашего клана?
— Признаюсь, я не хотел бы иметь такого врага, — произнес Даниэль с улыбкой, надеясь скрыть за ней свою тревогу.
— Ну что ты, мы с тобой станем добрыми друзьями. Проводи меня к силовым тренажерам, а тем временем расскажи мне о концерте «Император».
— С удовольствием, — ответил Даниэль, — хотя я тоже хотел вас кое о чем попросить.
— Чего не сделаешь ради друга. Что тебе надо?
— Вы не могли бы показать мне партитуру или запись концерта, который Томас дал перед смертью?
Мараньон, наклонившийся, чтобы взять пару гантелей, мгновенно выпрямился и пристально посмотрел на Даниэля, словно пытаясь угадать его мысли.
— Это тебе нужно в научных целях?
— Что вы имеете в виду?
— Дуран сказал, что ты пишешь книгу о Бетховене.
Не зная, стоит ли делиться с Мараньоном своими подозрениями, Даниэль пустился в рассуждения:
— Дело в том, что Томас сделал очень интересную реконструкцию симфонии. И к тому же весьма рискованную, потому что располагал даже более ограниченным оригинальным материалом, чем большинство его коллег. Я говорю о Дереке Куке, завершившем Десятую симфонию Малера, или о Вольфганге Грезере, сделавшем то же самое с «Искусством фуги» Баха. Также очень интересен труд Глазунова, закончившего Третью симфонию Бородина.
Мараньон слушал молча, не прерывая упражнений с гантелями, но, судя по насмешливому выражению его лица, он разгадал хитрость Даниэля.
— А теперь поговорим об оригинальности работы Томаса, — сказал он насмешливо. — Но прежде отвечу на твой вопрос: нет, у меня нет партитуры концерта, к тому же Томас взял с меня слово не записывать его выступление, так что записи у меня тоже нет.
— Какая жалость, — удрученно произнес Даниэль. — А что вы хотели знать о концерте «Император»?
Казалось, Мараньон не слышал его вопроса, потому что, не отвечая, продолжал:
— Даниэль, я не видел партитуры Томаса, но хорошо знаком с пятьюдесятью музыкальными фрагментами Бетховена, на основании которых он реконструировал первую часть. Помимо того бесспорного факта, что неизвестно, относятся ли все они к одному произведению, некоторые из них — не более чем сделанные второпях наброски, в которых не указаны ни ключ, ни тональность, ни размер.
— Я уже сказал, что именно поэтому труд Томаса кажется мне достойным похвалы.
— Труд Томаса — фарс! — возразил Мараньон, повышая голос. — Посредственный композитор не может создать столь возвышенную музыку на основе жалкой горстки черновиков.
Вместо того чтобы осторожно опустить гантели, Мараньон с грохотом швырнул их на пол, словно им внезапно овладел неудержимый приступ гнева. Затем уселся на скамейку для накачки пресса.
— На том концерте Томас исполнял настоящую первую часть Десятой симфонии Бетховена.
— Он сам об этом сказал?
— Конечно нет. Он до конца утверждал, что большую часть музыки сочинил сам. И дело не только в том, что провалы Томаса в качестве композитора наделали не меньше шума, чем его успехи в качестве музыковеда и дирижера. Чутье редко меня подводит: вся музыка принадлежит Бетховену. Меня нелегко взволновать, но тот концерт был волшебным. Он всех заворожил. Ты не согласен?
— Полностью согласен. И по правде говоря, относительно авторства пьесы я пришел к тому же выводу.
— Но ты только что назвал ее блестящей реконструкцией!
— Потому что не посмел открыто выразить подозрения, которых не могу доказать. Для этого мне нужна партитура или запись концерта.
— Мы с тобой сошлись во мнениях, приятель. А что убедило тебя в том, что это музыка Бетховена?
— Маэстро Леонард Бернстайн говорил, что музыку Бетховена отличает «чувство неизбежности». То есть у слушателя возникает ощущение, что после каждой музыкальной фразы должна следовать именно эта и никакая другая, что каждый диссонанс должен разрешиться именно этим конкретным аккордом и никаким другим. Бетховен всегда был композитором, который как никто заботился об экономии средств, он был одержим стремлением убрать из своих сочинений поверхностные пассажи. И это, несомненно, рождает чувство «неизбежности» его музыки, ощущение, что каждый из элементов композиции является обязательным. Так вот, симфония, которую мы слышали, относится к этой категории.
— Молодец маэстро Бернстайн! Но вернемся к Томасу и его татуировке. Я не считаю, что это зашифрованное сообщение.
— Что вы имеете в виду?
— Случай, с которым мы имеем дело, не похож на рассказанный Геродотом. Тогда Гистией послал гонца Аристагору, чтобы тот взбунтовался против персов. Хотя Томас позаимствовал у Геродота идею спрятать сообщение под волосами, я думаю, что в данном случае татуировка служит скорее напоминанием.
— Напоминанием? О чем?
— О месте, где спрятана рукопись Десятой.
— Как карта острова сокровищ?
— Может быть. Возможно, эти ноты указывают путь к партитуре. Томас мог позволить себе роскошь носить эту карту на голове, потому что она была спрятана и зашифрована.
— Не слишком ли мы увлеклись догадками?
— Ты только что процитировал Бернстайна. Позволь и мне процитировать другого музыканта, хоть я и не профессионал. Шерлок Холмс не только играл на скрипке в свободное время, он часто говорил Ватсону: «Отбросьте все невозможное, то, что останется, и будет ответом, каким бы невероятным он ни казался».
— Да, но он также говорил, что опасно выдвигать гипотезы, не располагая достаточным количеством фактов.
— Томас был очень рассеян. В день концерта он забыл у меня дирижерскую палочку. С другой стороны, прописная истина гласит, что если ты не хочешь забыть что-то очень важное, надо это записать. И иметь под рукой. Знаешь, где я храню бумажку с кодом от сейфа? В книге, которая стоит на полке в библиотеке, где и находится сейф!
— А теперь скажите мне название книги, — пошутил Даниэль.
— Боюсь, что я его забыл, — ответил Мараньон. — Из-за этого немца!
— Какого немца?
— Альцгеймера.
Закончив тренировку, Мараньон пригласил Даниэля подняться с ним наверх, чтобы выпить кофе. Последнего удивило, что для подъема всего на один этаж они воспользовались самым современным лифтом.
— Это на случай, если я подверну ногу на беговой дорожке, — смущенно объяснил Мараньон.
Даниэль посмотрел на часы, и Мараньон решил, что тот торопится.
— Если у тебя дела, можем продолжить разговор завтра.
— Нет, я попросил коллегу меня заменить. Но так как в это время начинаются занятия, то у меня уже выработалась привычка смотреть на часы.
Они прошли в небольшую, очень уютную гостиную, где Мараньон ненадолго оставил своего гостя.
— Я быстро приму душ и через три минуты вернусь. Попроси Жизелу что-нибудь тебе принести.
Горничная-бразильянка появилась словно по волшебству, едва господин произнес ее имя, и спросила, что он хочет выпить. Как раз в тот момент, когда Даниэль собирался попросить ее принести легкую кока-колу, зазвонил его мобильный.
— Даниэль? Это Бланка. Не знаю, что ты натворил, но здесь какой-то сеньор из полиции хочет с тобой поговорить.
В то утро Оливье Делорм не явился на встречу с помощником инспектора Агиларом. Когда тот пришел в гостиницу, портье вручил ему записку, в которой француз объяснял, что вынужден срочно отправиться в Париж по делу и свяжется с ним по возвращении — вероятно, сутки спустя.
Агилар воспользовался случаем, чтобы еще раз поговорить с Софи Лучани, которая, хотя и отказалась от затворнической жизни, по-прежнему проводила много времени в своем номере, поглощая транквилизаторы. Найдя ее в столь плачевном состоянии, помощник инспектора решил не тревожить ее понапрасну и сообщил, что по судебному решению останки Томаса, вопреки его воле, не будут кремированы. Их предадут земле на случай, если понадобится новая экспертиза. Полицейский показал ей копию татуировки с головы ее отца — в день, когда Софи Лучани посетила лабораторию, этот вопрос не затрагивался из-за случившегося с ней обморока, — и она сказала, что ничего не знала ни о ее существовании, ни о том, как ее расшифровать.
Попрощавшись с полицейским, Софи Лучани сразу же отправилась в номер князя и княгини Бонапарт, чтобы рассказать им о таинственной татуировке.
— Я предполагаю, — сказал князь, внимательно выслушав Софи, — что полицейский не только показал тебе нотную запись, но и оставил ее копию на случай, если тебе придет в голову, как ее можно расшифровать.
Софи открыла сумочку, вынула оттуда лист бумаги с нотами и вручила собеседнику, который взял его с опаской, словно речь шла о компрометирующем документе. Бегло его просмотрев, он сказал:
— К сожалению, ни я, ни Жанна ничего не понимаем в нотах, хотя очень любим слушать музыку. Но я хотел бы рассмотреть подробнее этот диск Альберти, который ты нам показала в прошлый раз.
Софи дала диск Альберти князю, и тот некоторое время внимательно разглядывал его, вращая круги в ту и другую сторону, и даже несколько раз попытался отделить их от корпуса, чтобы посмотреть, нет ли внутри тайника.
— Кажется, внутри ничего нет, — заключил князь. — Твой отец не говорил тебе, что у него есть другой диск?
— У него их было несколько, одни он сделал сам, другие приобрел у коллекционеров и антикваров. Как вам известно, он обожал шифры и зашифрованные послания. Он потратил годы, пытаясь раскрыть тайну вариаций «Энигма».
— Извини, Софи, но ни Жанна, ни я не понимаем, о чем ты говоришь.
— Вариации «Энигма» — одно из самый известных произведений английского композитора Эдуарда Элгара, автора «Торжественных и церемониальных маршей». Они построены на двух темах, одна из которых так и не возникает в партитуре. Речь идет о чем-то вроде мелодии-призрака, которую никому не удалось определить. Отец совсем недавно говорил, что очень близок к разгадке темы. Это открытие принесло бы ему всемирную славу.
— Ты когда-нибудь обменивалась со своим отцом посланиями, зашифрованными с помощью диска Альберти?
— Нет, никогда. Зато я обменивалась ими с Оливье. Забавы ради. Вы знаете, как он любит играть. Но это были совершенно обычные сообщения.
— Откуда у Оливье диск Альберти? Тоже подарок твоего отца?
— Нет, его сделала я по образцу своего. Мне хотелось опробовать шифр.
— Что ты подразумеваешь под обычными сообщениями, которыми ты обменивалась с Оливье? — спросила княгиня.
— Так, пустяки. В последний раз я послала ему шифрованное сообщение в день концерта, после того как вы сказали, что не сможете пойти. Я просто написала: «Зайди за мной».
— А тебе не кажется странным, что твой отец подарил тебе диск Альберти, хотя тебе некому было посылать шифровки? — спросил князь.
Взяв из рук собеседника диск Альберти, Софи погладила деревянную поверхность:
— Думаю, отец подарил мне его просто потому, что это очень красивая старинная вещь. Посмотрите, как искусно обработано дерево.
— Возможно, ты права, — признался Бонапарт. — Но если учесть, что твоего отца убили и у него на голове имелось зашифрованное послание, вполне разумно было бы предположить, что он хотел, чтобы у тебя был диск Альберти на случай, если ему понадобится передать тебе сообщение.
— Что ты имеешь в виду?
— Полагаю, твой отец предчувствовал, что его могут убить, и, даря тебе диск Альберти, хотел обеспечить себе возможность передать тебе перед смертью нечто очень важное.
Тем временем в доме Мараньона Даниэль Паниагуа, не выпуская телефона из рук, дожидался, пока Бланка, секретарша Дурана, подзовет к аппарату инспектора полиции. Через несколько секунд в трубке наконец раздался глубокий, низкий, как у оперного баса, голос:
— Сеньор Паниагуа? Говорит инспектор Матеос из отдела по раскрытию убийств номер шесть. Я не могу показать вам свой жетон, но ваша секретарша его видела.
— Это и в самом деле полицейский, — донесся до него голос Бланки, — можешь не сомневаться!
— Я не предупредил вас о своем приходе, — продолжал полицейский, — потому что был уверен, что найду вас в университете. Сеньор Дуран сказал, что большую часть дня вы проводите на работе.
— Так и есть, но сегодня у меня деловая встреча. Зачем я вам понадобился?
— Я хотел бы объяснить это лично. Мне не составит труда прийти попозже. В пять вас устроит?
— Да, конечно.
Не успел Даниэль выключить мобильник, как за спиной раздались шаги. Обернувшись, он увидел, что Мараньон переоделся в спортивный костюм: белую рубашку-поло и голубые шорты.
— А вот и я. Что стоишь? Сядь в кресло у камина.
Даниэль послушно опустился в кресло, в то время как хозяин дома остался стоять, опершись на каминную полку, и закурил гаванскую сигару, аромат которой показался Даниэлю слишком приторным.
— Расскажи мне о концерте «Император», — произнес он с улыбкой, призванной смягчить властность тона.
— Вообще-то узнать эти ноты не представляло труда, потому что тональность осталась прежней.
— Ми-бемоль мажор, верно? Это масонская тональность, с тремя бемолями.
Мараньон не ошибался. Композиторы-масоны, начиная с Моцарта, часто использовали тональности с тремя альтерациями, когда хотели почтить свою ложу или кого-нибудь из ее видных членов, потому что «три» у масонов — магическое число.
— Вполне вероятно, что речь идет о масонском произведении, — согласился Даниэль, — но у нас нет доказательств. В начале девятнадцатого века масоны, как и другие тайные общества, например иллюминаты, подвергались в Европе преследованиям, и не исключено, что документы о принадлежности Бетховена к масонской ложе были уничтожены.
Отогнав рукой дым сигары Мараньона, Даниэль продолжал:
— В нотной записи на голове у Томаса не только изменен ритм, но и добавлены паузы, которых нет в произведении. Как будто с их помощью хотели отделить одни группы нот от других. Это и сбило меня с толку.
— А почему концерт называется «Император»?
— На самом деле концерт «Император» называется концертом для фортепьяно с оркестром номер пять ми-бемоль мажор, опус семьдесят три. Название «Император» придумал не Бетховен, и, кажется, оно не связано ни с кем из реальных императоров, даже с Бонапартом, которому Бетховен едва не посвятил Героическую симфонию. Хотя автор этого знаменитого названия с точностью не установлен, большинство историков склоняются к тому, что это Иоганн Баптист Крамер, немецкий пианист-виртуоз, которого Бетховен считал величайшим пианистом своего времени. То, что Бетховен без возражений принял это название, свидетельствует о глубоком уважении, которое он испытывал к своему другу, так как он почти никому не позволял вмешиваться в свое творчество.
— Но откуда появилось слово «император»?
— Это неясно. Возможно, оно указывает на того, кому он посвятил концерт, — эрцгерцога Рудольфа, сына императора Леопольда Второго и младшего брата императора Франца Второго. Этот эрцгерцог — по словам современников, единственный ученик Бетховена по композиции, остальные учились у него игре на фортепьяно — в тысяча восемьсот девятнадцатом году стал кардиналом и защищал гения с таким рвением, что последний из чувства благодарности посвятил ему четырнадцать своих произведений, в том числе и концерт для фортепьяно номер пять.
— Думаю, он также принадлежал к какой-нибудь ложе?
— И разумеется, помогал ему, как, говорят, помогают друг другу все масоны. В тысяча восемьсот девятом году эрцгерцог узнал, что Бетховен собирается занять пост придворного капельмейстера в Касселе. Это предложение сделал композитору младший брат Наполеона Жером, который был тогда королем Вестфалии. Рудольф, не желавший отъезда своего обожаемого друга, организовал кампанию в поддержку Бетховена, к которой присоединились князь Лобкович и князь Кинский. Они предложили композитору ежегодное содержание в четыре тысячи флоринов в обмен на обещание остаться в Вене до конца его дней. Бетховен принял это предложение, и эрцгерцог пожизненно выплачивал ему эту сумму, несмотря на то что в тысяча восемьсот двенадцатом году князь Кинский погиб, упав с лошади, а князь Лобкович был объявлен банкротом, так как австрийская валюта, выпущенная в тысяча восемьсот одиннадцатом году, совершенно обесценилась. Однако симпатию, которую архиепископ Рудольф всегда испытывал к музыканту из Бонна, не разделял его брат-император. Говорят, он с подозрением относился к любой музыке, а не только к музыке Бетховена, понимая, что в ней скрыто нечто изначально революционное.
— Ты абсолютно уверен, что концерт не имеет никакого отношения к Наполеону Бонапарту?
— Этого я не говорил. Бетховен работал над концертом «Император» в тяжелейших условиях, во время пушечного обстрела, которому войска Наполеона подвергли Вену в тысяча восемьсот девятом году. По словам его ученика, Бетховену под огнем артиллерии пришлось покинуть свой дом, чтобы временно укрыться в подвале у брата, где он провел весь день, прижав к голове подушку, чтобы заглушить грохот пушек, и продолжая сочинять концерт. На следующий день Вена пала.
Мараньон долго молчал, как будто обдумывая полученную от Даниэля информацию. Затем бросил сигару в камин и сказал:
— Я хочу найти партитуру Томаса, Даниэль. Если ты выйдешь на след, который к ней приведет, я щедро заплачу. Что ты думаешь о сумме в полмиллиона евро?
Даниэль не успел ничего ответить, потому что в комнату вошел похожий на мертвеца человек со сдержанными манерами, который оказался личным секретарем миллионера.
— В чем дело, Хайме? — спросил Мараньон.
— Ее только что привезли, дон Хесус. И оставили внизу, уже собранную.
— Прекрасно. Я боялся, что посылка потеряется и будет понапрасну пылиться в каком-нибудь захудалом аэропорту. Даниэль, пошли со мной. Увидишь, что человек живет не только музыкой.
По наружной лестнице они спустились в подвал, и Даниэль оказался в настоящем музее средневековых пыток. Он не знал, как называются выставленные здесь устройства, если не считать гарроты — чисто испанского орудия, которое он видел в незабываемом фильме Берланги «Палач». Мараньон не стал показывать ему различные приспособления, которые собирал много лет, и, не теряя времени, направился к своему новому приобретению — креслу для допросов, которое прежде использовалось Святой инквизицией. Этот редкий экземпляр удалось купить в Италии, на аукционе в Сан-Джиминьяно, торгуясь по телефону. Положив руку на спинку кресла, он спросил:
— Ну как тебе?
— Жуткая штука.
— Я бы сказал, леденящая кровь. Моей жене отвратительна сама мысль, что у меня здесь внизу настоящая галерея ужасов. Однажды она даже пригрозила мне разводом, если я не откажусь от коллекции. Знаешь, как бывает с женщинами: когда они от тебя отдаляются, им начинает казаться мерзким то, что раньше их привлекало.
Мараньон постучал своим перстнем по спинке пыточного кресла:
— Для меня это кресло равносильно машине времени Герберта Уэллса. Достаточно взглянуть на него, чтобы забыть, что я живу в этом поганом веке, и целиком погрузиться в восемнадцатое столетие. Ты думал, я скажу «в эпоху Средневековья», верно? Наш разум связывает что-то очень простое и брутальное только с эпохой мракобесия и невежества. Но хотя в это трудно поверить, кресла вроде этого использовались в таких просвещенных странах, как Англия и Германия, вплоть до конца девятнадцатого века.
Деревянное пыточное кресло с подлокотниками и высокой спинкой изнутри ощетинилось тысячью тремястами гвоздей, равномерно распределенных по всей поверхности. На уровне голеней и предплечий крепились металлические поперечины на винте, с помощью которых можно было прижать ноги и руки пытаемого к остриям гвоздей, чтобы те вонзились в плоть. На сиденье, тоже сплошь утыканном грубыми железными гвоздями, имелось несколько сквозных отверстий для раскаленных углей, с помощью которых можно было причинить жестокие страдания жертве, не позволяя ей потерять сознание.
— Хотя, как ты заметил, гвозди не слишком острые, я убедился в высокой эффективности этого устройства. Ты позволишь?
Мараньон отодвинул Даниэля в сторону и, к изумлению последнего, опустился в пыточное кресло. Не проявив ни малейших признаков боли или неудобства, он сунул ноги и руки под металлические прутья, продолжая болтать, словно сидел на табурете в баре.
— Страдания жертве причиняют не столько сами гвозди, сколько мысль о возможности ужесточения пытки, для чего и предназначены винты. Страх перед тем, что боль будет возрастать до бесконечности по мере того, как шипы станут все глубже вонзаться в твое тело, действует гораздо сильнее физической боли, поскольку нет большей пытки, чем собственное воображение. И все же мне хотелось бы выяснить, насколько эффективна эта штука. Помоги мне, сделай одолжение.
Мараньон кивком указал на расположенные сбоку тиски: его руки и ноги были прижаты к креслу железными прутьями. Увидев, что Даниэль колеблется, он расхохотался:
— Не бойся, всего один поворот винта. Ты не поранишь меня, посмотри, какой здесь зазор.
Удостоверившись, что между конечностями Мараньона и гвоздями еще осталось немного места, Даниэль с чистой совестью решил удовлетворить каприз миллионера. При повороте винта скрип проржавевшего механизма разнесся по каменному подвалу подобно скрипу изношенных петель на двери тюремной камеры.
— Еще немного, — попросил Мараньон.
— По-моему, хватит. К тому же мне пора. Через полчаса у меня занятия.
Мараньон уперся головой в спинку, блаженно зажмурившись, словно сидел не в этом дьявольском устройстве, а в кресле-качалке. Неожиданно он открыл глаза и с улыбкой произнес:
— Погоди, пусть тебя проводят. Хайме!
С видом послушной собаки, прибежавшей на зов хозяина, появился секретарь и принялся крутить тиски, чтобы освободить Мараньона. Тот, почувствовав, что давление металлических прутьев ослабевает, бесстрастно произнес:
— В другом направлении.
Секунду поколебавшись, секретарь хладнокровно принялся прижимать к креслу руки и ноги «преступника». Каждый поворот заметно проржавевшего винта отдавался металлическим стоном, словно мучения испытывало кресло, а не тот, кто в нем сидел. Мараньон вновь уперся в спинку головой, его лицо оставалось бесстрастным, не выражая ни страдания, ни удовольствия. Наконец старый проржавевший механизм отказался двигаться дальше, и секретарь был вынужден остановиться. Мараньон, прервав эксперимент, повернул к Даниэлю голову, хотя на самом деле обращался к секретарю, которого не удостоил взглядом.
— Надо как следует смазать механизм. Хорошо, Хайме, можешь меня освободить.
После трех поворотов винта руки и ноги Мараньона зашевелились. И только Даниэль заметил каплю крови, которая, соскользнув с подлокотника, бесшумно упала на пол, оставив там пятно, такое же темное, как пятна плесени на сырых стенах подвала.
Попрощавшись с полицейским, Отто Вернер вышел из своего кабинета в Испанской школе верховой езды, чтобы купить книгу, которую недавно обнаружил в интернете: «Бессмертная возлюбленная и другие женщины Бетховена». Ему безумно хотелось узнать, кто проник в его комнату, чтобы похитить какой-то таинственный предмет, и кому из бесчисленных возлюбленных композитора предназначалось найденное под полом письмо. Если первое было делом полиции, то второе, возможно, удастся установить, выяснив, в кого влюблялся Бетховен на протяжении всей своей жизни.
Не будучи экспертом по Бетховену, Вернер, как и десятки тысяч любителей кино, прекрасно помнил два последних фильма, посвященные мучительным отношениям гения с прекрасным полом. В «Бессмертной возлюбленной» с Гари Олдманом в главной роли высказывалось предположение, что любовью всей жизни Бетховена была его невестка, и его маниакальное стремление получить опекунство над племянником на самом деле объясняется тем, что речь шла о сыне композитора, которого родила жена его брата еще при жизни последнего; о сыне, которого мать пыталась у него отнять. Эта гипотеза вполне правдоподобна, хотя и не имеет никакого документального подтверждения: известно, что Бетховен испытывал к своей невестке Иоханне Рейс смешанное чувство любви и ненависти, хотя никто не может сказать, были ли они любовниками.
В другом фильме, «Переписывая Бетховена», где композитора играет Эд Харрис, появляется полностью вымышленный персонаж, который участвует в хорошо известном эпизоде из жизни гения — первом исполнении Девятой симфонии. В картине некая Анна Хольц, изучающая композицию в Венской консерватории, помогает Бетховену готовить
«Куда вы направлялись, когда я увидел вас на улице близ Хаармаркт?» — спрашивает его собеседник в одной из этих тетрадей. И Бетховен на чудовищной латыни отвечает:
И он развлекался не только с венскими проститутками — некоторые его друзья, как бы отдавая гению «плотскую дань», предлагали ему провести ночь с их женами. В самой полной биографии музыканта эрудит Мейнард Соломон уверяет, что Карл Петерс, друг Бетховена, как-то записал в его разговорной тетради: «Вы хотели бы переспать с моей женой?» «И хотя ответа Бетховена в тетради нет, — продолжает Соломон, — далее следует фраза Петерса, из которой можно сделать вывод, что он сейчас приведет свою жену».
Вернера поразило количество теорий о любовно-эротической жизни Бетховена, предложенных различными его биографами. В «Великом сублиматоре» говорилось, что Бетховен до самой смерти оставался девственником и вся его сексуальная энергия находила выход в музыке. Автор утверждал, что композитор был лишен всякой привлекательности: низкорослый, рябой, с торчащими из ушей клоками ваты, пропитанными желтой жидкостью. Если прибавить к этому постоянно спадавшие на лицо черные спутанные волосы, неряшливость в одежде и пренебрежение правилами гигиены, нетрудно догадаться, что у женщин он вызывал только отвращение. В другой книге говорилось, что Бетховен был гомосексуалистом и испытывал страсть к своему племяннику, ну а если верить третьей, он и вовсе был негром, наделенным исключительными сексуальными способностями. Внимание Вернера также привлекло одно эссе, которое, судя по названию «Fly me to the moon»,[11] могло быть посвящено Фрэнку Синатре, но оказалось хорошо документированной биографией графини Джульетты Гвиччарди, вдохновившей Бетховена на знаменитую «Лунную сонату». На обложке была изображена женщина, очень похожая на Валерию Голино, актрису, сыгравшую итальянку в фильме «Бессмертная возлюбленная». Вернер узнал, что она была ученицей Бетховена. Когда они познакомились, ей было всего семнадцать лет, и она приняла его предложение, но браку воспрепятствовал ее отец, не веривший в будущее композитора, у которого тогда не было постоянной работы, а в Вене уже начали распространяться слухи о его глухоте.
Когда Вернер направился к кассе, чтобы заплатить за «Бессмертную возлюбленную», он заметил, что из отдела аудиокниг выходит экскурсовод Джейк Малинак. Он подошел и, не успев к нему обратиться, увидел, что тот собирается приобрести ту же книгу, что и он, но в аудиоверсии.
— Отто, — окликнул его Малинак, — это ты?
Ветеринар, ошеломленный тем, что слепой заметил его присутствие, сказал:
— Да, Джейк, это я. Как ты меня узнал?
— Ты проводишь весь день среди лошадей, а у меня довольно острый нюх, — пошутил Малинак. — Что-нибудь купил?
— Ты не поверишь, но у меня в руках та же книга, что у тебя. Похоже, найденное у меня письмо внезапно пробудило у нас обоих интерес к Бетховену.
— Если тебя действительно интересует, кем была та загадочная женщина, которой адресована записка, то я знаю человека, который может нам помочь.
Без четверти пять, когда Даниэль появился в отделении музыковедения, у себя в кабинете он застал инспектора Матеоса.
Полицейский сидел в кресле, приоткрыв окно, чтобы дым от сигареты выходил на улицу, и, не найдя пепельницу, стряхивал пепел в снятый с пачки целлофан. Увидев Даниэля, он поднялся, переложил сигарету в другую руку и обменялся с ним рукопожатием, после которого у того еще долго ныла кисть.
— Спасибо, что пришли. Надеюсь, что не отниму у вас много времени.
— Не беспокойтесь, — ответил Даниэль, которого так и подмывало напомнить инспектору, что курить здесь запрещено. Однако он этого не сделал и тут же устыдился, что у него не хватило мужества попросить полицейского погасить сигарету.
— Мы будем говорить прямо здесь?
— Да, конечно, в моем кабинете. Тут нас никто не побеспокоит. К сожалению, мне нечего вам предложить, даже пепельницу.
— Не беспокойтесь, я уже докуриваю.
Инспектор Матеос в последний раз затянулся и выбросил окурок в окно, не заботясь о прохожих. Даниэль уселся на стул по другую сторону стола, и полицейский перешел прямо к делу:
— Сеньор Паниагуа, я раскрою перед вами все свои карты. При расследовании преступления полиция уполномочена осуществлять необходимые действия по сбору улик. Когда следственные действия закончены, официальный документ об этом передается судье. Но если судья по той или иной причине самостоятельно проводит расследование — что ни в коем случае не возбраняется законом, так как судья волен делать все, что ему заблагорассудится, — и при этом забывает сообщить полиции то, что стало ему известно, согласованность действий теряется, и это вредит делу.
— Не понимаю, что вы имеете в виду.
Полицейский сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул оттуда визитку и протянул Даниэлю.
— Прекрасно понимаете. Вот мои телефоны. Начиная с этого момента я прошу вас незамедлительно сообщать мне о любых догадках относительно нот, наколотых на голове Томаса.
Даниэль взял визитку и положил на стол.
— Я только сказал судье, что ноты на татуировке соответствуют концерту «Император».
— Я знаю, и поэтому я здесь. В данный момент это единственный след, который может вывести нас на убийцу. На месте преступления не обнаружено ни отпечатков, ни волос, ни растительных волокон. Убийца хорошо знаком с методами криминалистики, ему удалось совершить почти невозможное — не оставить никаких следов.
— Дело в том, что у меня есть идея о возможном мотиве преступления.
Даниэль изложил инспектору Матеосу теорию, в действительности принадлежавшую Мараньону, согласно которой татуировка могла быть чем-то вроде карты, указывающей местонахождение Десятой симфонии.
— А вы пока не пришли к какому-либо заключению о том, что означают эти ноты?
— Абсолютно ни к какому.
— Расскажите мне о концерте «Император», — попросил полицейский. — Мне стыдно признаваться в своем невежестве, но из Бетховена я знаю только Пятую симфонию, а из Пятой симфонии — только четыре первые ноты: па-па-па-пааам.
Не успел инспектор пропеть самую знаменитую в истории музыки мелодию, как Даниэля внезапно осенила догадка, как Архимеда, убедившегося в том, что вода, вылившаяся из ванны, вытеснена его собственным телом.
— Пятая симфония! Как же я раньше не догадался!
Инспектор понял, что Даниэль нащупал какое-то решение, хотя не имел даже отдаленного представления о том, как его открытие может отразиться на расследовании.
— Я сказал что-то такое, что может нам помочь?
— Партитура!.. Речь идет об азбуке Морзе! — воскликнул Даниэль. — Вот почему Томас изменил длительность нот!
— Простите, но объясните мне, человеку несведущему, что вы имели в виду, говоря об азбуке Морзе?
— Когда вы напели начало Пятой симфонии, я вспомнил, что во время Второй мировой войны союзники использовали эти первые четыре ноты, чтобы поднять боевой дух в войсках. Па-па-па-пааам, три восьмушки и одна половинка. В азбуке Морзе это три точки и тире, что означает букву V–Victoria, победа. Это очень известный эпизод. Вы ощущаете иронию судьбы? Мелодия немецкого композитора, обожаемого фюрером, на службе у Би-би-си!
— Вы помните ноты наизусть?
Даниэль вытащил из пиджака мятую бумажку с нотами, вытатуированными на голове Томаса. Он развернул ее на столе, чтобы было видно инспектору, и начал показывать пальцем, как сгруппированы ноты в партитуре.
— Вы понимаете? Здесь мелодия не льется, как в подлинном концерте Бетховена. Ее то и дело прерывают вот эти значки, означающие паузу.
— Вы говорите о вертикальных значках, похожих на флажки?
— Верно. Они разделяют буквы, обозначенные нотами. Посмотрим, какие знаки азбуки Морзе здесь присутствуют, а потом узнаем, каким они соответствуют буквам: четыре короткие и одна длинная — две длинные и три короткие — две короткие и три длинные — пять длинных — одна короткая и четыре длинные — три короткие и две длинные — две короткие и три длинные — пять длинных. Всего восемь знаков. Короткие ноты — это точки, а длинные — тире. Вы знаете азбуку Морзе?
— Нас заставляли ее учить при поступлении в Национальный корпус полиции, но, признаться, я ее порядком подзабыл.
Даниэль поднялся со стула, обошел вокруг стола и сел рядом с Матеосом, чтобы получить доступ к компьютеру. Он затруднился бы сказать, дешевый или дорогой одеколон употребляет инспектор, зато был уверен в том, что с количеством инспектор переборщил. Этим одеколоном, хотя его запах и не был неприятным, сам Даниэль ни за что бы не воспользовался. Так могло бы пахнуть от солидного состоятельного мужчины — скорее нотариуса, чем скромного клерка.
— Мы выиграем время, если не станем ждать, пока вы вспомните азбуку Морзе, а поищем ее в Гугле.
Через несколько секунд перед ними возникла страница, где объяснялось, каким буквам алфавита соответствуют знаки азбуки Морзе, и, к их общему удивлению, оказалось, что ноты партитуры обозначают не буквы, а цифры. Когда Даниэль расшифровал восемь сочетаний точек и тире, содержащихся в партитуре, обнаружилось следующее:
— Код, зашифрованный в татуировке, состоит из восьми цифр: четыре, семь, два, ноль, один, три, два, ноль, — сказал Даниэль.
— А что, по-вашему, означают эти цифры? — растерянно спросил полицейский.
— Понятия не имею. Конечно, я не математик, но кажется, речь идет о какой-то известной числовой последовательности, вроде ряда Фибоначчи.
— Я прочел кучу детективных романов. Скорее всего, мы имеем дело с чем-то более обычным, вроде номера телефона.
— Томас не был обычным человеком, поэтому не стоит отвергать ни одну гипотезу, даже связанную с нумерологией. Вы знаете, о чем я говорю?
— Здесь я полный профан.
— Странно, потому что сейчас на телевидении полно программ, посвященных этой теме, и некоторые из них совсем неплохие. Вчера, например, говорили о числе зверя, шестьсот шестьдесят шесть, которое является частью иудейской нумерологии.
— Ах да, начало я видел, но мне стало скучно, и я переключился на другой канал. Помню, что шестьсот шестьдесят шесть — это зашифрованное имя Нерона, но я толком не понял почему.
— Это довольно сложно. У древних евреев каждой букве алфавита соответствовало определенное число. Десять первых букв — это числа от одного до десяти. Следующие десять — от двадцати до ста. И остальные — от двухсот до девятисот. Например, начальная буква имени Neron, N, — это пятьдесят. R — двести.
— Вы пропустили Е.
— Семитские народы не пишут гласных. Нерон Цезарь по-арамейски пишется
Инспектор Матеос начал испытывать беспокойство, которое постарался скрыть, когда задавал следующий вопрос:
— И какое отношение это имеет к последовательности чисел, которой мы располагаем?
— Склонностью превращать слова в цифры отличались не только древние евреи, ею часто грешили и музыканты. Бах, например, был прекрасно знаком с символическим значением определенных цифр и отдавал себе отчет в том, что буквы его имени в сумме дают четырнадцать. В равно двум, А — одному, С — трем, Н — восьми.
— Пожалуйста, продолжайте. Я чувствую, что мы на верном пути.
— Бах превратил число четырнадцать в нечто вроде своей подписи. Говорят, что когда ему предложили вступить в самое престижное в Лейпциге Музыкальное общество, он медлил, пока не убедился, что ему будет присвоен номер четырнадцать. И на портрете, который он заказал, чтобы повесить в упомянутом Обществе, он изображен в камзоле с четырнадцатью пуговицами.
— В партитуре обозначены цифры четыре — семь — два — ноль — один — три — два — ноль. Каким буквам они соответствуют?
— Все зависит от значения, которое мы придадим нулю. Если А — это один, то нулю ничего не соответствует, хотя я склоняюсь к мысли, что он может выполнять роль разделителя или пробела, как паузы в партитуре. Таким образом, мы имеем первую группу из трех букв, D Н В, и вторую группу из трех букв, А С В.
— Похоже на автомобильный номер.
Инспектор Матеос поднялся, явно намереваясь уйти.
— Вы оказали нам неоценимую помощь, сеньор Паниагуа. Я передам эти цифры полицейским шифровальщикам. Посмотрим, сумеют ли они что-то выяснить. И я продолжаю настаивать на том, что, независимо от того, что вы сообщаете Ее чести, для хода расследования необходимо, чтобы вся важная информация немедленно передавалась полиции.
— В таком случае, — ответил Даниэль, — я должен вам сказать, что Хесус Мараньон предложил мне полмиллиона евро за информацию, которая позволит обнаружить рукопись Десятой симфонии.
— Не слишком щедрая плата с учетом того, сколько может стоить эта рукопись.
— Я также должен сообщить, что когда я был у него сегодня утром, он показал мне отвратительную коллекцию орудий пытки, которую хранит в подвале.
— Собирать необычные вещи не преступление, — заметил Матеос с загадочной улыбкой, как будто уже слышал о музее Мараньона.
— А что касается необычных вещей, то сегодня утром он как-то странно пожал мне руку.
— В самом деле? — спросил инспектор. — Только не говорите мне, что он положил свой большой палец на костяшку вашего указательного.
— Откуда вы знаете?
— Это масонское рукопожатие. Мараньон хотел узнать, не принадлежите ли вы к братству.
— Мараньон — масон?
— Да, масон, хотя мы еще не знаем, к какой ложе он принадлежит. Скорее всего, к Великой ложе Шотландии, потому что его мать происходит от Эстуардов, по-английски Стюартов.
— Вот почему его так интересует Десятая симфония! — воскликнул Даниэль. — Думаю, он уверен, что это масонское произведение.
— Что вы имеете в виду?
— Партитуру на голове у Томаса и Десятую симфонию объединяет одно: три бемоля на нотном стане. Возможно, Мараньон считает Десятую симфонию великим масонским завещанием Бетховена.
— Окажите мне любезность, сеньор Паниагуа, не поставляйте информацию Хесусу Мараньону. Вы встали на опасный путь.
— По-вашему, он хочет заманить меня в свою ложу?
— Нет, дело не в этом. Масоны никого не приглашают в свое общество. Этой чести надо домогаться. К тому же вступить в масонскую ложу не так-то просто. Однако еще труднее из нее выйти.
— А чем они занимаются?
— Теоретически это общество филантропов. Они говорят, что их цель — поиск истины, изучение этики и практика солидарности. Их принципы, как они утверждают, это взаимная терпимость, уважение ко всем и каждому и абсолютная свобода совести. Но от слов до дел… сами знаете.
— Нет, не знаю. Они под подозрением?
— В организации с многовековой историей, имеющей подразделения по всему миру, всякое бывает. Известно, что в Италии масоны из ложи П-2 убили Роберто Кальви, президента банка Амброзиано. И в нашей стране есть весьма опасные элементы.
— Неужели? Кто, к примеру?
Матеосу достаточно было упомянуть одного известного импресарио, связанного с испанской ложей, чтобы Даниэль Паниагуа понял: если за убийством Рональда Томаса стоят масоны, раскрыть преступление будет необычайно сложно.
По возвращении в Гренобль Алисия Риос дала себе двухнедельный срок, чтобы решить, как ей быть с беременностью. Уже два дня она не получала никаких известий от Даниэля, но это ничуть ее не огорчало и даже радовало: прежде чем общаться со своим женихом, ей надо было успокоиться и привести в порядок свои мысли.
Алисия была так растеряна, что подумывала, не обратиться ли к психологу, чтобы он назначил ей поддерживающую терапию. В конце концов она решила, что лучше всех сумеет ее поддержать ее новая подруга Мари Кристина, которой она все больше доверяла.
Во время своего краткого пребывания в Мадриде Алисия намеренно не сообщила Даниэлю, что подруга писала с нее не просто портрет, а ню в полный рост — подарок жениху на день рождения.
Она позировала для портрета в просторной двухуровневой квартире швейцарки с большими окнами на верхнем этаже, сквозь которые потоками лился свет. Сеансы длились недолго — ни одна из них не стремилась к тому, чтобы закончить портрет как можно быстрее, — и каждый раз они вели беседы о божественном и человеческом, хотя в последнее время по понятным причинам разговор вертелся вокруг одной-единственной темы.
Вот уже час они говорили о Даниэле под музыку из оперных хитов. Наконец Мари Кристина сделала небольшое отступление.
— Знаешь что? — спросила она, смешивая на палитре краски, чтобы воздать должное живописной вьющейся гриве своей подруги. — Обычно картины вроде этой я делаю
—
—
— За меня не беспокойся. Благодаря этим сеансам я получила возможность излить душу.
Обе подруги замолчали, слушая, как Мария Каллас поет кабалетту из «Травиаты».
Взволнованная музыкой Верди, Алисия в первый раз после своего стремительного бегства из ресторана в Мадриде подумала о Даниэле не только без гнева, но даже с нежностью. Она вспомнила, как в день их знакомства он объяснял происхождение слова «кабалетта». В отличие от обычной арии в кабалетте оркестр аккомпанирует певцу в ритме, напоминающем галоп лошади, cavallo.
Голос Мари Кристины вывел ее из забытья:
— На твоем месте я попробовала бы взглянуть на проблему под таким углом: не будь Даниэля, решилась бы ты одна завести ребенка?
— Что ты хочешь сказать? — испуганно спросила Алисия. — Даниэль есть, у нас с ним прочные отношения, которые длятся уже три года.
— Да, но ты должна быть готова к тому — не двигайся, пожалуйста, — что в случае серьезной размолвки или даже окончательного разрыва ты останешься одна, в чужой стране, с ребенком на руках, которого ты родила, чтобы потрафить своему жениху.
— Вот чего я никогда не сделаю, так это не прерву беременность, предварительно не поговорив с Даниэлем.
— Ты ему позвонишь?
— По-моему, первый шаг должен сделать он. Но если через неделю он не проявит признаков жизни, это сделаю я, потому что я должна принять решение.
— Откинь немного волосы с лица, пожалуйста. Думаешь, он позвонит?
— Не знаю. В последний раз, когда мы разговаривали, он был каким-то чужим.
— Как продвигается его книга о Бетховене?
— Даже эта книга, которой он так поглощен, отошла на второй план. Единственное, что его заботит, — это рукопись Десятой симфонии и решение музыкальной загадки, которую поставила перед ним судья, ведущая дело Томаса.
— Да, я читала в газетах. Они по-прежнему не вышли на след убийцы.
Отступив на несколько шагов от полотна, чтобы взглянуть на свою работу издали, Мари Кристина вдруг отложила кисть, протянула подруге бирюзовое кимоно и сказала:
— Я устала. Не привыкла рисовать так долго.
— Можно посмотреть, как получилось?
— Даже и не думай. Но скоро ты все увидишь. Надеюсь, через пару сеансов мы закончим. Я спрашивала тебя о книге Даниэля, потому что сегодня утром, путешествуя по интернету, я обнаружила одну вещь, которая должна его заинтересовать.
Когда Мари Кристина показала Алисии газетную статью, опубликованную несколько часов назад, та поняла, что, несмотря на ссору, должна срочно послать жениху имейл.
Алисия не хотела, чтобы Даниэль понял, что это она послала ему имейл, поэтому создала адрес ludwig10@hotmail.com и отправила сообщение анонимно. Потом она узнала в интернете, как посылать эсэмэску, чтобы твой номер не определился, и предупредила Даниэля, что ему пришло письмо о Бетховене.
Даниэль подошел к компьютеру и открыл почту. Помимо спама он заметил письма своего коллеги Вильяфанье, но не стал их открывать: тот допек его шутками, которые повадился пересылать ему из интернета. Последним на экране появилось сообщение Алисии. В строке «Тема» стояло:
Обнаружен новый портрет Бетховена.
Далее шел текст:
Обновлено: пятница 25/09/2007 23.37 (СЕТ)
EFE
МЮНХЕН. В этом году исполняется сто пятьдесят лет со дня смерти немецкого художника Йозефа Карла Штилера, известного портретиста неоклассической школы, который среди прочего выполнял заказы баварского короля Людвига Второго. В связи с этой датой в Мюнхене, где скончался художник, открылась выставка, на которой выставлено пятьдесят его работ.
Куратор выставки, профессор истории Ганс Роттенхаммер, решил выпустить полный каталог работ Штилера, проверив подлинность всех произведений. Украшением выставки, а также сюрпризом для артистических кругов Германии стал портрет композитора Людвига ван Бетховена, которого Штилер увековечил в 1820 году. Это произведение, считавшееся прежде портретом врача или раввина, происходит из частной коллекции князя Луи Пьера Туссена Баптиста Бонапарта, наследника французского трона и прямого потомка Наполеона Бонапарта.
«Портрет обладает всеми признаками стиля позднего Штилера, характерными для него мазками и изысканным колоритом», — отметил профессор Роттенхаммер. Из пятнадцати сохранившихся портретов Бетховена это единственный, где неизменно мрачный гений улыбается. Поэтому до настоящего времени никто не предполагал, что на нем изображен «боннский глухой».
Там же был воспроизведен сильно уменьшенный портрет Бетховена. Несмотря на то что изображение было очень мелким, не возникало никаких сомнений, что композитор улыбается насмешливой и загадочной, как у Джоконды, улыбкой.
Даниэль попытался найти в интернете какую-нибудь другую страницу, сообщавшую о находке, но публикация появилась совсем недавно и еще не вызвала лавины откликов в электронной прессе. Он зашел на Гугл и заказал рассылку всех новостей, связанных с этим произведением. Картина Штилера произвела на него ошеломляющее впечатление. Взгляд Бетховена был настолько выразительным, что Даниэль немедленно решил поместить портрет на обложку своей книги. Затем он просмотрел сайты главных музеев Мюнхена и узнал, что выставка проходит в Новой пинакотеке, великолепном здании, разрушенном во время Второй мировой войны и воссозданном в 1981 году по чертежам Александера фон Бранки. В этом музее хранилась лучшая в мире коллекция живописи XIX века. Главные музеи города торговали сувенирами централизованно, через фирму Cedon Museum Shops, и Даниэль с удовлетворением убедился, что на ее веб-странице можно купить не только репродукцию портрета, но и каталог всей выставки и даже коврик для мыши. Он загрузил все три предмета в корзину и с неудовольствием отметил, что за них придется выложить почти сто евро. Но для него все они представляли большую ценность, и он решил, что купит их за любые деньги.
Кто мог анонимно прислать ему сообщение о картине? Несомненно, речь шла о позднем портрете Бетховена, возможно, написанном в последний год его жизни, хотя наверняка ничего не скажешь. Какая жалость, что тогда еще не было фотографии! Бетховен умер в 1827 году в возрасте пятидесяти шести лет, а как известно, первое устойчивое изображение было получено в это же время французским изобретателем Нисефором Ньепсом с непрерывной восьмичасовой выдержкой на солнце. Очевидно, речь шла о фотографии какого-то здания, потому что ни один человек не мог бы оставаться неподвижным столько времени, а уж тем паче беспокойный и вспыльчивый Бетховен.
Даниэль вновь вернулся к созерцанию маленького изображения на веб-странице. Что заставило Бетховена улыбаться в самом конце жизни, когда его терзали тоска, тревога и болезни? Была ли это поэтическая вольность художника или на портрете отражено истинное настроение гения в момент, когда он позировал? Дело было не только в улыбке. Даниэль заметил, что брови Бетховена, которые на других портретах обычно сурово сдвинуты, будто он говорит: «со мной шутки плохи» или «я тот, кто схватил судьбу за горло», здесь выглядели так, словно музыкант улыбался и глазами.
С младенческих лет путь Бетховена не был усыпан розами: его отец не только любил выпить, но и музыкантом был посредственным, и к своему выдающемуся отпрыску он питал очень противоречивые чувства. С одной стороны, он мечтал, что Людвиг станет великим пианистом и композитором, а сам он будет гордиться тем, что подарил миру второго Моцарта. С другой — пытался помешать музыкальному развитию сына, опасаясь, что тот затмит его при боннском дворе, где он кое-как зарабатывал себе на жизнь. Страх, что талант сына превзойдет его собственный, всегда вырывался наружу, когда тот импровизировал на рояле.
— Опять эти фокусы? — обычно восклицал он в подобных случаях. — Отойди от рояля, не то я тебе уши надеру!
И это при том, что умение импровизировать, в отличие от наших дней, когда пианисты прикованы к нотам, тогда считалось обязательным для виртуоза. Этим искусством, несмотря на противодействие отца, Бетховен владел блестяще.
Хотя детство Бетховена было суровым, последние годы жизни гения стали для него настоящим адом, поэтому загадочная улыбка, которую Даниэль увидел на портрете, показалась ему необъяснимой. Последний этап жизни композитора прошел под знаком непримиримой борьбы с Йоханной, женой его младшего брата Карла Каспара, умершего в 1815 году от туберкулеза, за право быть опекуном ее сына.
Ожесточенная битва за племянника продолжалась пять лет, и хотя суд в конце концов признал правоту Бетховена, эта борьба истощила музыканта и принесла ему множество огорчений, в частности потому, что в ходе затянувшегося процесса Бетховену пришлось признать на унизительном допросе, что рода он не знатного и «ван» перед его фламандской фамилией не свидетельствует о благородном происхождении, подобно немецкому «фон». Поэтому его дело разбирал суд низшего, а не высшего ранга, на который в Вене XIX века имели право только аристократы.
Помимо жестокой диареи, подтачивавшей силы и творческие способности композитора и заставлявшей его тратить две трети своего дохода на врачей и курорты, к 1816 году он почти полностью оглох. Начиная с 1795 года он мог лишь бессильно наблюдать мучительный и неумолимый процесс деградации важнейшего из своих органов чувств. Хотя как композитор он достиг наивысшего признания, ему так и не удалось избавиться от ярлыка «музыкант для музыкантов», который навесили на него самые заурядные из его врагов. Не смея отрицать огромных достижений и безграничного таланта Бетховена, они упрекали его в том, что его произведения настолько сложны и трудны для восприятия, что их способны понимать и ценить лишь его коллеги, — и это глубоко его огорчало. Подобное мнение отчасти сложилось потому, что в конце XVIII века, после приезда Бетховена в Вену, в круг его слушателей входили венские аристократы во главе с князем Лобковичем, которые не просто допускали, но поощряли музыкальные эксперименты молодого гения. На этих музыкальных вечерах, весьма напоминавших тот, что был устроен в доме Мараньона, собирались истинные ценители музыки, обладавшие глубокими специальными познаниями и жаждущие услышать репертуар, отличный от того, что предлагался толпе на публичных концертах, называвшихся «академиями». Когда Даниэль пытался объяснить своим ученикам, какую роль в развитии западной музыки сыграли знаменитые вечера во дворце Лобковича, он приводил в пример кабельное телевидение.
— Эти замечательные сериалы, которые вам так нравится смотреть у себя дома, — говорил он на своих занятиях, — и которые вы пачками покупаете на дисках, появились на платном американском канале под названием НВО, то есть Home Box Office. То, что канал не находился под прессом рекламодателей и предназначался для более состоятельной, а значит, и более образованной публики, со временем позволило без комплексов и узких рамок политкорректности затрагивать темы секса, насилия, наркотиков и даже самого употребления языка. «Секс в Нью-Йорке», «Клан Сопрано», «Два метра под землей» смогли появиться потому, что их создатели пользовались симпатией и поддержкой «телевизионных князей», побуждавших их раздвинуть границы общепринятого. Точно так же, если бы у Бетховена не было своего «музыкального НВО», то есть дворцов его музыкальных покровителей, он никогда не мог бы позволить себе той дерзости в тональностях, мелодиях и ритмах, которая появилась в его сочинениях после приезда в столицу империи.
Именно эту дерзость, делавшую Бетховена Бетховеном, Даниэль заметил в отрывке из симфонии, который был исполнен в доме Мараньона.
Оставалось любой ценой получить запись концерта.
Донья Сусана Родригес Ланчас имела давнюю привычку утром, выходя из дома, открывать почтовый ящик, вынимать письма, класть их в сумку и спокойно распечатывать позже, в своем судейском кабинете, во время перерывов в работе, которые неизбежно возникали в ходе дня.
В то утро, открыв конверт с грифом банка, в котором она хранила сбережения, она обнаружила там анонимное письмо, изготовленное по старинке: на лист бумаги были наклеены вырезанные из газеты буквы.
СУКА, ВЫПУСТИ НА СВОБОДУ КАКАБЕЛОСА, А НЕ ТО МЫ ОТОРВЕМ ТЕБЕ БАШКУ.
Анксо Какабелос был главным обвиняемым в деле о торговле наркотиками, которое судья вела уже несколько месяцев. Защита этого галисийца, возглавляемая неким скользким адвокатом, использующим любые средства, чтобы появиться в СМИ, не раз просила выпустить его под залог, но судья неизменно отвечала отказом, ссылаясь на возможность побега обвиняемого и возвращения его к преступной деятельности. Хотя донья Сусана слышала от некоторых коллег об угрозах, которые они в свое время получали от друзей и родственников обвиняемого, это анонимное письмо стало для нее боевым крещением. Сердце ее бешено заколотилось, и она испытала приступ удушья. Поднявшись со стула, она открыла окно, набрала в легкие побольше свежего воздуха и испуганно обернулась, услышав, как кто-то без стука входит в ее кабинет. Это был судмедэксперт Фелипе Понтонес, единственный, кому было позволено вторгаться в святая святых судьи без вызова. Когда донья Сусана повернулась к нему, чтобы поздороваться, он заметил, что она взволнована, хотя и старается взять себя в руки.
— Что случилось, Сусана?
Она молча показала на стол, где лежало анонимное письмо. Судмедэксперт собрался его взять, но, увидев наклеенные буквы, вынул из внутреннего кармана шариковую ручку и с ее помощью повернул письмо к себе, чтобы легче было читать.
— Когда ты его получила?
— Только что. Я думала, что это письмо из банка.
Судмедэксперт осмотрел также банковский конверт, в котором лежало письмо с угрозами, снова позаботившись о том, чтобы не касаться его руками.
— Сукины дети знают твой адрес.
— Это меня и встревожило. Конверт лежал в моем почтовом ящике.
Судмедэксперт ненадолго исчез и вернулся с рабочим чемоданом. Он извлек оттуда резиновые перчатки, которые натянул перед тем, как внимательно исследовать бумаги, а также пару пластиковых пакетов для хранения вещественных доказательств, куда положил конверт и письмо.
— Если мы обнаружим отпечатки, всей этой шайке не поздоровится, — сказал Понтонес.
— Не обольщайся, Фелипе.
— Хорошо-хорошо, этого никогда не знаешь. Я знаком с одним специалистом по дактилоскопии, который умеет находить скрытые отпечатки с помощью ультразвука. И к тому же надо срочно попросить министерство внутренних дел предоставить тебе охрану.
— Да, конечно, — ответила судья, но таким неуверенным тоном, что судмедэксперт не выдержал:
— Сусана, эти типы не шутят.
— Знаю. Но почему они сразу начали с угроз, а не с подкупа? В данный момент я не отказалась бы от миллиона евро.
— Тебе мешает репутация неподкупного судьи.
Не успела донья Сусана ответить на реплику Понтонеса, как в приоткрытую дверь кабинета кто-то заглянул:
— Ваша честь, здесь инспектор Матеос. Он говорит, что отнимет у вас не больше пяти минут.
— Пусть запишется на прием. Сейчас я занята.
— Он говорит, что это очень важно, Ваша честь.
— Все равно. Пусть запишется на прием и приходит завтра.
Служащий ретировался, закрыв за собой дверь, однако пять секунд спустя в дверь два раза коротко постучали и на пороге появился инспектор Матеос.
— Простите, что без доклада, Ваша честь.
— Разве мой подчиненный не сказал, что я занята?
— Я в связи с делом Томаса, Ваша честь. Речь идет об убийстве.
— Как будто я не знаю.
Судья, сраженная настойчивостью Матеоса, решила, что чем быстрее она выслушает полицейского, тем лучше.
— Хорошо, посмотрим, чем вы располагаете на данный момент.
Инспектор покосился на судмедэксперта. Он чувствовал неловкость оттого, что придется расписаться в собственном бессилии в присутствии третьего лица. Наконец он произнес:
— Я не могу сообщить ничего нового. Расследование зашло в тупик.
— Тогда сдайте его в архив.
— Но мы еще не исчерпали все средства.
— Только не просите меня еще раз о прослушивании телефонных разговоров. Вы знаете, как к этому относится Верховный суд.
— Знаю, Ваша честь. Но речь идет об убийстве.
Судья порылась в лежавших на столе бумагах и вынула судебное поручение о прослушивании, которое выдала два дня назад по другому делу. Затем с легкой насмешкой в голосе, которую усиливало то, что она могла улыбаться только одной стороной лица, обратилась к полицейскому:
— Мне сказали, что вы изучали право, инспектор.
— У меня есть диплом, — соврал Матеос. — Но я не вступил в коллегию юристов.
— Так слушайте меня, дипломированный юрист Матеос. Посмотрим, насколько мы продвинемся вперед.
И судья зачитала выданное ею поручение:
— «На основании доклада районной бригады судебной полиции, отдела по раскрытию убийств номер шесть, нами сделано заключение о наличии достаточных свидетельств того, что прослушивание таких-то и таких-то мобильных телефонов, принадлежащих такому-то лицу, может способствовать раскрытию улик и обстоятельств убийства, соучастником которого может оказаться указанное лицо.
— Ваша честь, у дона Хесуса Мараньона имеется коллекция орудий пытки и казни. Кажется, среди них есть гильотина.
— Как это «кажется»? Вы в этом даже не уверены?
— Нет, уверен.
— И вы считаете это достаточным признаком того, что он совершил убийство?
— Жертве отрубили голову с помощью гильотины.
— В таком случае вам следовало бы просить санкцию на обыск, чтобы проверить, совпадает ли лезвие гильотины, принадлежащей Мараньону, с тем, которым отрубили голову этому бедняге.
— Прекрасно, я прошу вас выдать санкцию на обыск.
— Но прежде я должна услышать, зачем Хесусу Мараньону было убивать музыканта.
— Есть один музыковед, Даниэль Паниагуа, вы, кажется, уже с ним говорили…
— Что с ним? — сухо перебила судья.
— Вчера я с ним беседовал, и он утверждает, что ноты на голове Томаса — это азбука Морзе. Он говорит, что они соответствуют некоторым цифрам.
— В первый раз об этом слышу. Вы принесли его показания?
— Мне было некогда, Ваша честь. Я сообщаю вам это устно. Завтра утром его показания будут лежать у вас на столе.
— Что это за цифры?
Инспектор вынул из кармана блокнот и открыл на странице, где были записаны цифры. Внимательно рассмотрев запись, судья произнесла:
— Это очень интересно. Но если эти цифры никак не связаны с доном Хесусом Мараньоном, то я не вижу оснований для обыска.
— Дайте мне хотя бы поручение о прослушивании.
— Я же вам сказала, что не дам.
— Всего на одну неделю.
— Даже на сутки.
— Ваша честь, он же об этом не узнает!
В кабинете повисло молчание, которое нарушил надменный смешок судмедэксперта.
Судья, напротив, сурово взглянула на полицейского, словно собираясь отправить его на гауптвахту.
— Именно из-за того, что человек, лишенный законных гарантий своих прав, не может защитить себя сам, я обязана защищать его интересы. А вам нужно работать больше и продуктивнее. Чтобы успешно проводить расследование, существует множество способов, не затрагивающих конституционные права граждан. Начать с того, что на месте нахождения трупа вы не обнаружили никаких следов.
— Это вина криминалистов, Ваша честь. Мы работаем с их отчетами. А в их отчете сказано, что они не нашли ни отпечатков пальцев, ни следов, ни растительных волокон, ни волос.
— И никто не заметил ничего подозрительного?
— Там были только проститутки, большинство без документов, они боятся говорить с полицией, и еще клиенты, которые по понятным причинам также не хотят светиться.
— Вы допрашивали дочь?
— Да, Ваша честь. Но она не сообщила ничего интересного.
— Установите за ней слежку. Проверьте, с кем она встречается, куда ходит. Для этого санкция не нужна. В предыдущем докладе сообщалось, что у жертвы был гомосексуальный партнер, это верно?
— Да, француз по имени Оливье Делорм. Мы поговорим с ним на этой неделе.
— Вы хотите сказать, что еще с ним не говорили?
— Он был вынужден срочно выехать из страны, Ваша честь.
— Превосходно. Подозреваемые делают все, что им вздумается, пока вы теряете здесь время, добиваясь прослушивания телефонных разговоров уважаемых граждан. Мне объяснить вам, как вы должны делать свою работу, инспектор?
— Нет, Ваша честь.
— Если в ходе своего расследования вы предоставите мне хоть какие-то основания для подозрения против упомянутых лиц, не сомневайтесь, я выдам вам поручение, о котором вы просите. Фелипе, объясни инспектору, что мы понимаем под основанием для подозрения.
— В этом нет необходимости, Ваша честь, — ответил инспектор, явно удрученный высокомерным тоном судьи.
Однако судмедэксперт не преминул внести свой скромный вклад в унижение Матеоса:
— Термин «основание для подозрения», инспектор, означает явный и вероятный признак…
Прежде чем судмедэксперт успел закончить фразу, инспектор выскочил из кабинета, хлопнув дверью.
— Он не только необразован, но и дурно воспитан, — заключил судмедэксперт. — Сусана, мы должны научить этого парня не только основам права, но и хорошим манерам.
О том, что обнаружен новый портрет Бетховена, Хесуса Мараньона известил товарищ по ложе раньше, чем появились первые публикации. Миллионеру не пришлось покупать репродукцию портрета через интернет. Он вылетел в Мюнхен на частном реактивном самолете и с помощью денег и знакомств получил доступ на выставку Штилера еще до того, как она открылась для публики.
Теперь он в одиночестве восхищенно созерцал портрет в одной из галерей Новой пинакотеки, с помощью мощной лупы наслаждаясь мельчайшими деталями.
Так как связи Бетховена с масонством не были документально установлены, а миллионеру не терпелось доказать, что величайший музыкант Европы принадлежал к их братству, он надеялся, тщательно изучив портрет, отыскать в нем бесспорные масонские символы. Например, первый президент Соединенных Штатов Джордж Вашингтон, родившийся за сорок лет до Бетховена, на некоторых портретах изображен в масонском фартуке, подаренном ему генералом Лафайетом. Фартук считался символом средневековых строителей, в прошлом возводивших соборы по всей Европе. Мараньон попробовал найти на портрете характерный масонский пол из белых и черных квадратов, символ чередования света и тьмы, присущего любому процессу обучения, но не увидел ничего подобного. Нигде не оказалось ни наугольника с циркулем, ни так называемого всевидящего ока. Внимание портретиста было почти полностью сосредоточено на фигуре маэстро, который, как и Бах на знаменитом портрете, написанном в 1746 году Элиасом Готлибом Хаусманом, держал в правой руке партитуру: намек на произведение, которое Бетховен тогда сочинял. На заднем плане можно было различить единственный предмет, не имевший, впрочем, никакого отношения к масонству, — висевший на стене портрет старца. Мараньон задумался над тем, почему картина была обнаружена во дворце единственного Бонапарта, знакомого с семьей Томаса, и решил употребить все свое влияние и энергию, чтобы выяснить, не связано ли появление таинственного портрета с рукописью Десятой симфонии Бетховена.
Через два часа после того, как инспектор Матеос вышел из здания суда, ему позвонил портье отеля «Палас» и сообщил, что Оливье Делорм вернулся в Мадрид. Полицейский тут же попросил соединить его с номером Делорма, и тот с заметным французским акцентом чрезвычайно любезно сообщил ему адрес, по которому будет находиться все утро и с удовольствием встретится с инспектором.
По дороге к Делорму помощник инспектора Агилар, не способный молчать ни минуты, рассказывал шефу:
— Делорм зарабатывает на жизнь изготовлением бильярдных столов. Тебе не кажется забавным, что человек с головой, как бильярдный шар, посвятил себя бильярду? Может, так он рекламирует свой бизнес?
Улыбнувшись предположению своего помощника, Матеос ответил:
— Люди бреют голову по разным причинам. Одни — чтобы скрыть зарождающуюся лысину, другие — просто следуя моде. Помнишь конец девяностых? Многие известные актеры, например Брюс Уиллис и Арнольд Шварценеггер, обрили себе череп, и им принялись подражать поклонники по всему миру.
— Может, есть какая-то связь между обритыми головами Томаса и Делорма?
— Не думаю, это было бы слишком нарочито, согласен? Скорее всего, Делорм побрился по причинам, о которых я уже говорил, или же просто для того, чтобы внести в свою жизнь какое-то разнообразие. Некоторые придают прическе такое же значение, как одежде.
— А вдруг он занимается трансцендентальной медитацией? Я где-то читал, что тибетские монахи бреют голову в знак смирения и покорности.
— Что тебе удалось узнать о бизнесе Делорма? — спросил Матеос, чтобы положить конец обсуждению, напомнившему ему, что его собственные залысины стремительно увеличиваются.
— Соотношение цены и качества столов, которые делает этот тип, — ответил Агилар, — настолько всех устраивает, что его фирма «Бильярд Делорм», хотя и расположена в Париже, получает заказы со всей Европы. Вот почему нам назначена встреча в одном из бильярдных клубов, сделавшем ему большой заказ. В клубе «Исидро Рибас», с двенадцатью столами для французского бильярда и шестнадцатью для американского, самом крупном в городе. Я говорил с одним из членов клуба, и он сказал, что старые столы, некоторым больше двадцати лет, решили заменить на новые модели Делорма. Так что мы увидим, как он сам наблюдает за их установкой.
Войдя в клуб, Матеос и Агилар оказались в огромном, почти пустом зале со сдвинутыми к стене столами, которые требовалось заменить. В глубине помещения они сразу же заметили Делорма с его сверкающей бритой головой и рядом с ним двух рабочих в синих комбинезонах, которые заканчивали сборку двух уникальных столов, прибывших сегодня утром.
Сильный запах клея для сукна заставил Матеоса пожалеть о том, что он согласился встретиться с французом в подобном месте, но отступать было поздно: Делорм уже заметил полицейских и знаками подзывал их к себе.
Так как шеф, здороваясь с французом, не показал ему полицейский жетон, Агилар счел уместным и даже правильным предъявить свой, но сделал это как раз в тот момент, когда Делорм протянул ему руку. Спеша ответить на рукопожатие, помощник инспектора переложил жетон в другую руку, но к этому времени Делорм отказался от своего намерения, и рука Агилара повисла в воздухе. Чтобы выйти из затруднительного положения, он громко произнес фразу, к которой обычно прибегал его шеф:
— Благодарим за то, что согласились с нами встретиться, постараемся доставить вам как можно меньше беспокойства.
Неясно, слышал ли его собеседник, потому что он раздраженно повернулся к одному из рабочих и по-французски стал отчитывать его за небрежность в установке стола. Рабочий принял это близко к сердцу, швырнул уровень на зеленое сукно и выбежал на улицу, разразившись такой грубой бранью, что Матеосу, чтобы его понять, даже не пришлось прибегать к помощи своего помощника.
— Из-за большого объема работы, — заметил Делорм, как бы извиняясь, — я был вынужден взять новых людей. Вот почему я не мог с вами встретиться. Мне пришлось отправиться в Париж, чтобы привезти двух новых сборщиков. Не думайте, что я пытался избежать разговора с вами. Вы скоро поймете, что я больше других заинтересован в том, чтобы убийца Томаса был пойман.
Несмотря на сильный французский акцент, он говорил по-испански правильно, хотя и более высоким голосом, чем можно было ожидать от человека его комплекции.
— Некоторые вопросы, которые мы собираемся вам задать, имеют личный характер, сеньор Делорм, — сказал Матеос. — Надеюсь, вы это поймете.
— Я намерен сотрудничать с полицией. Спрашивайте о чем хотите.
— Почему вы обрили голову? — спросил Агилар, ошеломив Матеоса, который не только не собирался начинать допрос подобным образом, но даже и не думал затрагивать эту тему.
Француз отнесся к вопросу совершенно спокойно.
— Потому что это нравилось Рональду. Но разве это важно для расследования?
— Ваш бритвенный прибор на месте? У вас ничего не пропало?
— Абсолютно ничего, — уверенно ответил француз, догадавшись, куда клонит полицейский.
Матеос метнул в своего помощника выразительный взгляд, и тот, мгновенно сникнув, отступил на шаг назад, чтобы показать, что больше не станет вмешиваться.
— Отношения между вами и сеньором Томасом…
— Рональд был моим сексуальным партнером, если это то, что вы хотите знать.
— И как давно?
— На следующей неделе мы собирались отметить нашу первую годовщину.
— Что вы делали в Мадриде в ночь преступления, сеньор Делорм? Вы находились в городе по делам или ради удовольствия?
— И то и другое, — ответил француз. — Я сопровождал сюда Рональда отчасти затем, чтобы присутствовать на премьере воссозданной симфонии, а отчасти потому, что у меня в Испании был крупный заказ. Смерть Рональда нанесла мне сокрушительный удар, и я не уверен, что сумею довести работу до конца. Вы только что видели, как я сорвался. Я накричал на этого парня несправедливо, на самом деле он очень квалифицированный сборщик.
— Войдя сюда, я решил, что здесь работает персонал клуба. Ведь это место вам не принадлежит?
— Нет, я только устанавливаю здесь столы, но я всегда работаю со своими сборщиками.
Матеосу показалось, что на глаза Делорма навернулись слезы и он вот-вот расплачется. Ему захотелось дружески похлопать его по плечу, но это показалось ему непрофессиональным. Поэтому он просто сказал:
— Если вы хотите загладить грубость перед вашим служащим, мы можем сделать перерыв.
Делорм посмотрел на часы и, кивнув, ответил:
— Спасибо, приходите через полчаса. А я пойду попрошу у Франсуа прощения.
Когда Матеос с Агиларом, выпив кофе, вернулись в бильярдный клуб, они убедились, что Делорм действительно помирился со сборщиком, которому пытался что-то объяснить, размахивая кием.
— Вы играете? — спросил Делорм, когда полицейские приблизились.
Матеос отрицательно покачал головой. Агилар хотел ответить утвердительно, потому что отец научил его азам этой игры: в посольствах, где он работал, стояли бильярдные столы. Однако он предпочел не раздражать Матеоса своими познаниями в бильярде и ограничился словами:
— В настольный футбол я играю гораздо лучше.
— Не возражаете, если во время разговора я опробую стол? Боюсь не успеть к назначенному сроку.
— Нисколько, — ответил Матеос. — Играть я не умею, но мне нравится смотреть, как шары катятся по зеленому сукну.
Делорм поставил два из трех шаров в угол, а третьим провел серию ударов, чтобы проверить отдачу бортов и правильность их установки. В какой-то момент он взял в руку шар так, словно ему что-то в нем не нравилось, поднес ко рту, подышал на него и принялся тереть замшей, пока тот не заблестел, как его собственный череп. Затем, положив шар назад, он продолжил испытания. Матеос и Агилар почти минуту почтительно следили за ним, восхищаясь мастерством, с которым их собеседник выполнял самые разные удары —
— Как бы мне хотелось научиться так играть, — сказал Матеос.
— Не обольщайтесь на мой счет. Я посредственный игрок. Будь у меня талант, я посвятил бы себя этой игре. Хотя в это трудно поверить, но теперь, когда бильярд стали показывать по телевизору, хороший игрок может прожить вполне безбедно. Скажите, чем я могу быть вам полезен?
— Портье сказал нам, что в ночь преступления вы рано вернулись в гостиницу. Могу я узнать, почему вы не остались на торжествах?
— Мне показалось… как бы вам сказать… мне не хотелось портить впечатление от восхитительного концерта. Кому захочется слушать эстрадную музыку после симфонии Бетховена? К тому же у Софи разболелась голова, и надо было проводить ее в отель. Если хотите, можете спросить у нее.
— В этом нет необходимости. Камеры наблюдения запечатлели, кто и когда выходил из дома.
— В самом деле? А Рональд там есть?
— Конечно. Он вышел через полчаса после концерта.
— Возможно, он ушел, потому что хозяин дома нанял музыкантов, чтобы после его концерта устроить танцы?
— Вы не говорили с ним в тот вечер?
— Только перед концертом. Мы с Софи зашли в артистическую пожелать ему удачи. Но потом мы уже не могли с ним связаться, его телефон был вне зоны действия сети.
— Как по-вашему, куда он мог пойти?
— Понятия не имею. Насколько мне известно, у него здесь не было знакомых.
— Из-за чего, как вы думаете, убили вашего друга?
— Возможно, это как-то связано с татуировкой у него на голове?
— Кто рассказал вам про татуировку? В прессе об этом не сообщалось.
— Софи. Я часто с ней беседую.
— Вам что-нибудь известно, почему ваш друг сделал татуировку или хотя бы кто ему в этом помог?
— Абсолютно ничего. Рональд никогда не говорил о том, что у него есть татуировка.
— Что вы делали, вернувшись в отель?
— Я сразу пошел к себе в номер.
— И вы смогли уснуть несмотря на то, что ваш друг, так сказать, исчез?
— На самом деле я заснул очень поздно. Я довольно долго читал, потому что, как вы заметили, на душе было неспокойно, а потом вдруг пришла Софи.
— Вы помните, в котором часу?
— Около половины первого.
Матеос и Агилар обменялись удивленными взглядами.
— Вы уверены?
— Может быть, в час ночи, но не позже.
— Вы пригласили ее к себе?
— Нет, я же сказал, она появилась неожиданно.
— Вы не расскажете об этом подробнее?
— Это не имело никакого отношения к сексу. Мы с Софи прекрасно ладим, и нам с ней надо было кое-что обсудить.
— Это касалось ее отца?
— Нет. Ее сердечных дел. О них, как вы понимаете, я не могу с вами говорить.
— Конечно-конечно, — пробурчал Матеос, немного раздосадованный тем, что Делорм не пожелал отвечать на вопрос, который он и не думал ему задавать.
— Все это очень странно, сеньор Делорм, потому что князь и княгиня Бонапарт, которых вы, несомненно, знаете…
— Я действительно имею эту сомнительную честь.
— Они утверждают, что Софи пробыла у них в номере до трех ночи.
— Это неправда.
— Вы не звонили в бюро обслуживания отеля? Хорошо бы кто-нибудь из персонала подтвердил вашу версию.
— Мне очень жаль, но вам придется поверить мне на слово.
— До которого часа вы беседовали с Софи?
Делорм, присевший на корточки, чтобы осмотреть стол на уровне борта, резко встал и произнес:
— Приблизительно до трех. Мне не нравится этот разговор, инспектор. У меня складывается впечатление, что вы подозреваете Софи.
Матеос понял, что если он продолжит задавать вопросы о дочери Томаса, то уже ничего не добьется от Делорма, и переменил тему разговора:
— Сеньор Делорм, мы уверены, что татуировка, которая стоила вашему другу жизни, была ключом к какому-то шифру. Ключом, способным указать нам местонахождение рукописи Десятой симфонии Бетховена.
— Рукописи Десятой симфонии? Я вас не понимаю. Рональд работал над реконструкцией первой части симфонии с факсимильным изданием набросков Бетховена, хранящимся в Государственной берлинской библиотеке, в отделе музыки.
— Я не хочу оскорблять память вашего друга, — сказал инспектор, — но боюсь, он выдал за музыкальную реконструкцию оригинальную партитуру Бетховена. Томас никогда не говорил вам о неизданной рукописи?
— Нет, никогда. Хотя со мной он почти не разговаривал о музыке, потому что эти разговоры всегда заканчивались ссорой.
— Что было причиной этих ссор?
— Мои музыкальные пристрастия. Он находил их сомнительными и часто надо мной подшучивал, иногда довольно едко и безосновательно. Поэтому мы избегали говорить о музыке.
— В последние месяцы вы не заметили в его поведении ничего странного, чего-то такого, что выходило за рамки обычного?
— Ничего, если не считать нескольких поездок в Вену. Он не хотел, чтобы я его сопровождал. Я стал подозревать, что у него появилась другая связь, потому что, как я уже говорил, тетради с фрагментами сочинений Бетховена хранятся не в Вене, а в Берлине.
— У него было постоянное место жительства?
— Да, в Париже. Но, простите, я не понимаю вашей теории. Если Томас обнаружил неизданную рукопись Бетховена, почему он это скрыл? Почему он не продал ее на аукционе? Я не специалист в этой области, но могу предположить, что рукопись Бетховена — это клад для любого коллекционера.
— Возможно, он не мог ее продать.
— Не понимаю.
— Если бы Томас заявил: «Я обнаружил рукопись Бетховена», его бы спросили: «Хорошо, а где она была?» и, что еще неприятнее: «Кому она принадлежала?»
— Вы думаете, Рональд выкрал рукопись оттуда, где она хранилась?
— Мы работаем над этой гипотезой. Ваш друг узнал, хотя нам пока неизвестно, каким образом, о местонахождении Десятой симфонии, сумел туда проникнуть, взял рукопись и никому ничего не сказал. Затем он спрятал ее в секретном месте и вытатуировал на голове его координаты в виде нот на случай, если он их забудет.
— Вроде комбинации цифр в сейфе?
— Что-то вроде этого.
— В таком случае не может ли быть убийцей законный владелец рукописи?
— Не думаю. Законный владелец известил бы о пропаже полицию.
— Тогда он ограбил какого-то вора?
— Не будем делать поспешных выводов. У вашего друга есть какой-нибудь документ, который, на ваш взгляд, мог бы помочь нам в расшифровке? Я уверен, что, раскрыв тайну партитуры, мы выясним и кто его убил.
— Я поищу в бумагах Рональда. Но они находятся на чердаке нашего дома в Париже.
Один из сборщиков попробовал сделать
— Какого рода отношения были между князем Бонапартом и Томасом?
— Почему вы меня об этом спрашиваете?
— Мне сообщили, что Софи дружит с Бонапартами. Томас тоже с ними дружил?
— Разумеется, они были знакомы, но особой дружбы между ними не было.
— Как они познакомились?
— Это длинная история. Не знаю, знаете ли вы, что мать Софи, то есть первая жена Томаса, корсиканка.
— Почему вы говорите «первая жена»? Что, у Томаса были еще жены?
— Нет, но у него были длительные отношения с другими женщинами. Одна из них была испанкой.
— Вы знаете, как ее звали?
— Нет. Томас не любил рассказывать о своем гетеросексуальном прошлом. Но возможно, это знает Софи.
— Откуда вам известно, что она испанка?
— Как-то раз, пытаясь найти банковские документы, я наткнулся на несколько любовных писем, написанных по-испански.
— И вы не видели подписи?
— Нет. Я прочел ровно столько, чтобы понять, что это личное письмо. У меня никогда не возникало желания шпионить за Томасом. Рискуешь обнаружить вещи, о которых лучше не знать.
— Где эти письма сейчас?
— Все наши вещи в Париже.
— В сейфе?
— Нет. У нас в Париже нет сейфа.
— Возможно, в целях раскрытия преступления нам понадобится взглянуть на эти письма.
— Зачем? Они же старые.
— Иногда раскрыть преступление помогают самые неожиданные вещи.
— Посмотрим, чем я смогу вам помочь.
— Благодарю вас. Оставим на время эти письма. Мы говорили о том, как ваш друг познакомился с князем Бонапартом.
— Мать Софи принадлежала к одной из самых богатых семей в Аяччо, Лучани. Рональд познакомился с ней летом на Лазурном Берегу, они влюбились друг в друга и поженились. Вскоре родилась Софи, и когда ей исполнилось три года, у них начались проблемы.
— Какого рода?
— Измены. Рональд много ездил, концертировал, а она использовала его отлучки, чтобы развлекаться с другими мужчинами. Говорят, так поступала Жозефина с Наполеоном. К тому же ему не нравилась Корсика. И все закончилось выгодным разводом.
— Выгодным для кого?
— Разумеется, для Рональда. При вступлении в брак они не разделили имущество, и половина ее состояния досталась ему.
— Значит, у Томаса были деньги.
— Гораздо больше, чем необходимо для того, чтобы жить на широкую ногу. Могу вас в этом заверить.
— Возможно, это объясняет, почему он не продал партитуру Бетховена. Деньги ему были не нужны.
— Он познакомился с Бонапартом после развода? — спросил Агилар. Ему надоело быть статистом, и, несмотря на запрет начальника, он решил присоединиться к допросу.
— Нет, это произошло совсем недавно. Софи всегда любила Корсику, да и я тоже. Вы были на этом острове?
— Не было случая. Разве только мой помощник, который не перестает нас удивлять, скажет, что он там был.
— Нет, там я не был, но если Корсика похожа на Сардинию, то могу вас уверить…
— Мы уже почти закончили, — сухо перебил Агилара инспектор. — Почему бы тебе не подогнать сюда машину? Расскажешь нам о Сардинии в другой раз.
— Их даже нельзя сравнивать, — сказал Делорм, хотя Агилар уже не мог его слышать, потому что по приказу своего шефа вышел на улицу. — В Корсику влюбляешься из-за запаха. Если в Андалусии пахнет цветами апельсина, то на Корсике пахнет маки.
— Маки?
— Так корсиканцы называют покрывающие остров заросли кустарника. Они источают такой аромат, что, раз вдохнув, — Делорм несколько раз прикоснулся кончиком указательного пальца к носу, — его нельзя забыть. Софи всегда жила в Аяччо и там познакомилась с Бонапартами. Жанна мгновенно почувствовала горячую симпатию к Софи, и они стали близкими подругами. Года два назад Софи удалось добиться от отца, чтобы он приехал на Корсику, и они ужинали в доме Бонапартов.
— Вы были вместе с ним?
— К сожалению, я не был приглашен. Знаете ли, князь — человек старомодный, и Софи, хоть и обожает меня, не хотела ставить хозяев в неудобное положение, приведя к ним на виллу гомосексуального партнера своего отца. Мне по-настоящему жаль, что я не присутствовал на этом ужине. Тогда вы из первых уст узнали бы об эпизоде, который случился за десертом.
— И что там произошло?
После рассказа Делорма Матеос понял, кого ему следует допросить следующим: князя Бонапарта.
Даниэль Паниагуа получил репродукцию недавно найденного портрета Бетховена, заказанную через интернет, в целости и сохранности.
Живопись была великолепна.
Среди многочисленных изображений композитора наиболее известен портрет кисти Штилера, где музыкант в искусно повязанном вокруг шеи красном шарфе и с партитурой «Торжественной мессы», которую он считал лучшим своим произведением, мрачно, слегка исподлобья смотрит на зрителей.
Штилер чрезвычайно гордился этой картиной, утверждая, что гений впервые согласился позировать художнику, и то лишь после долгих уговоров супругов Брентано, его друзей и покровителей. По памяти пришлось дописывать только руки, сжимающие ноты и карандаш, потому что композитор больше ни за что не соглашался позировать. Именно руки на новом портрете, не считая загадочной, как у Джоконды, улыбки, привлекли внимание Даниэля. Если левая рука спокойно лежала на корпусе рояля, то в правой он держал нотную тетрадь, на которой легко читались нотные знаки:
Это была одна из самых необычных мелодий, с которыми когда-либо приходилось сталкиваться Даниэлю. Особое его внимание привлекло настойчивое повторение в начале и конце строки интервала, который музыканты именуют тритоном, так как его величина составляет три целых тона. Со времен Средневековья и вплоть до эпохи барокко этот интервал называли «дьяволом в музыке», полагая, что с его помощью можно вызывать Сатану.
В одном старинном музыкальном трактате Даниэль прочел, что певцов, уличенных в интонировании этого интервала, могли подвергнуть пыткам и даже послать на костер, все остальные рассуждения о тритоне были покрыты густейшим теологическим мраком. В других сочинениях утверждалось, что тритон имеет сильную сексуальную составляющую, и потому церковные власти изгнали этот интервал из духовной музыки. Несколько веков спустя Леонард Бернстайн в «Вестсайдской истории» использовал тритон в качестве главного интервала, видимо, как символ непреодолимого влечения, которое испытывают друг к другу Тони и Мария:
MA-RIIIIII-a. I-JUST met a girl named Mariaaaa.[13]
Тритон был интервалом, отделявшим первые слоги имени героини и затем, после третьего слога, разрешавшимся великолепной квинтой, как будто страстное желание, которое испытывал Тони, нашло выход в этом последнем звуке. Даниэль подумал, что даже современный человек, услышав тритон, мгновенно ощущает чувство тревоги, как будто над ним нависла угроза. Возможно, по этой причине композитор Дэнни Элфман, автор саундтрека к «Симпсонам», в своей знаменитой музыкальной заставке к сериалу использовал «дьявола в музыке», чтобы подчеркнуть неисправимый характер Барта:
THE SIIIIIIIIIIIIMP-SONS[14]
Осознав, что отвлекся от Бетховена и мелодии из нотной тетради, Даниэль попытался установить связь между «дьяволом в музыке», которого обвел кружками, и каким-то эпизодом из жизни композитора.
И вот тогда он вспомнил об иллюминатах. Бетховен открыто симпатизировал этому тайному обществу. В отличие от масонов, к которым принадлежал, к примеру, Моцарт, оно не требовало от своих членов веры в Высшее Существо. Поэтому в секту иллюминатов, куда входили многие друзья Бетховена, проникло немалое число агностиков и атеистов, придававших этому обществу явную антиклерикальную направленность. Таким образом, врагами иллюминатов были Католическая церковь и европейские монархи, утверждавшие, что получили свою власть от Бога. Самые рьяные очернители обвиняли иллюминатов в том, что именно они задумали и руками якобинцев осуществили Французскую революцию. Их зловещая тень якобы осеняла даже русскую революцию 1917 года. Еще не так давно, в 1983 году, кардинал Ратцингер, ныне папа римский Бенедикт XVI, заявил в документе, опубликованном Святым престолом, что в XX веке Рим с неудовольствием продолжает наблюдать за обществами масонского типа (наподобие иллюминатов) и что вдохновляющие их принципы несовместимы с учением Церкви, потому католикам, дабы не впасть в смертный грех, запрещается входить в них под страхом отлучения от причастия.
Не превратился ли Бетховен, чьи расхождения с имперской властью Вены постоянно усиливались, из человека, всего лишь симпатизирующего тайному обществу, в его активного члена и не стал ли подобно Моцарту, принадлежавшему к масонской ложе, по особым случаям сочинять
Наконец Даниэль задался вопросом: не имеет ли секта иллюминатов, которая, похоже, до сих пор активно действует во многих странах, какое-то отношение к ужасному убийству Рональда Томаса?
Инспектор Матеос так долго не менял позу — ноги скрещены на письменном столе, а руки закинуты за голову наподобие подголовника, — что его помощника, младшего инспектора Агилара, так и подмывало бросить ему монету, как бросают деньги «живым статуям», чтобы те хотя бы пошелохнулись. Вместо этого он произнес:
— Принести кофе, шеф?
Матеос, обдумывавший собранную информацию по делу Томаса, казалось, не слышал вопроса. Однако он подействовал не хуже монеты, потому что Матеос поменял позу и снял ноги со стола. К тому же оказалось, что он все прекрасно расслышал, потому что сказал:
— Да, с сахаром, пожалуйста.
— С сахаром? Уверен?
— Да, уверен. Вообще-то я не пью с сахаром, но сейчас, когда приходится ломать голову, мне его не хватает. Мозг — наш самый прожорливый орган, Агилар, он поглощает шестьдесят процентов сахара, содержащегося в крови, около четырехсот пятидесяти калорий в день. К тому же, в отличие от других органов, мозг не способен сохранять энергию в виде жиров или гликогена, он постоянно нуждается в топливе.
— Значит, принести тебе две порции?
— Было бы неплохо.
Через две минуты младший инспектор Агилар вернулся с двумя стаканчиками кофе.
— И над чем ты ломаешь голову сейчас, инспектор?
— Пока ты ходил за машиной, Оливье Делорм рассказал мне историю, в которой стоит разобраться. Как нам уже известно, в том же отеле, что и дочь Томаса, живет еще кое-кто, знавший жертву, потомок Наполеона Бонапарта. Точнее, он прапраправнук младшего брата Наполеона и в то же время один из законных наследников французского престола.
— Но во Франции республика!
— Знаю. У нас, в Испании, монархия, но республиканские партии все же существуют.
Неподалеку раздался сигнал патрульной машины, и Матеос заметил, что его помощник отвлекся. В какой-то момент инспектору показалось, что тот сейчас завоет, как иногда, заслышав сирену, воют собаки. Подождав, пока сигнал стихнет вдали, инспектор продолжил рассказ:
— У этого человека есть загородная вилла в Аяччо. Там недавно был найден портрет Бетховена, о котором раньше никто не слышал. Попробуй угадай, кто обнаружил, что на портрете изображен Бетховен?
— Томас?
— Точно. Портрет всегда находился в доме Бонапартов, но они считали, что там изображен какой-то врач.
— Минуточку, я запутался. Каким образом Томас познакомился с Бонапартами?
— Через свою дочь, Софи, она музыкотерапевт. Мать Софи Лучани корсиканка, у нее на острове сказочный дом. Дочь тоже живет в Аяччо и работает там по специальности. Как рассказал мне Делорм, супруга Бонапарта, законченная истеричка, страдала всеми мыслимыми болезнями, по большей части мнимыми. Одним из ее постоянных недугов была бессонница, с которой с трудом удавалось справиться с помощью лекарств.
— Мнимая бессонница?
— То есть?
— Она считала, что не может спать, а на самом деле спала?
— Ты что, издеваешься?
— Ты только что сказал, что большинство ее болезней были мнимыми.
— Нет-нет, бессонница была самая настоящая. Сначала она боролась с ней при помощи снотворных, но после них всегда встаешь усталый и раздраженный.
— Кроме того, они вызывают привыкание.
— Вот-вот. У княгини Бонапарт развилась зависимость от лекарств, и ее муж, испугавшись, собрал в один прекрасный день все таблетки и выкинул их в раковину. Но стало еще хуже, без снотворных она совсем не могла заснуть. В какой-то момент, по словам Делорма, она оказалась на грани самоубийства: не спала четверо суток, отчего у нее возникли галлюцинации, она разучилась читать — в общем, просто ад. Она видела, как из ее туфель поднимается дым, видела, как по письменному столу ползают отвратительные насекомые, словно была в белой горячке. И как раз тогда кто-то рассказал им о музыкотерапии, которой занимается дочь Томаса, и они обратились к ней — подобно тем, кто, разочаровавшись в традиционной медицине, прибегает к помощи колдуньи или знахаря.
— И это дало результаты.
— Да, Делорм уверяет, что улучшение наступило через две недели, а все лечение продолжалось три месяца. Жанна Франсуаза, так зовут эту женщину, не знала, как ей благодарить Софи Лучани, ведь та спасла ее от невыносимых мук, и они сделались близкими подругами.
— Ну и ну!
— В смысле?
— Эта дама лечилась от бессонницы, слушая музыку, а я часто не могу заснуть из-за музыки, которая доносится из паба внизу.
— Ты же полицейский. Устрой им разнос.
— Какое там! Если паб закроют, чувство вины не даст мне заснуть.
— Сколько раз я тебе говорил: нельзя быть полицейским и при этом — хорошим человеком.
— Как Томас обнаружил портрет?
— Княгиня Бонапарт в течение нескольких месяцев приглашала Софи с отцом к себе во дворец на ужин. Делорма не приглашали, потому что он гей.
Во рту инспектора Матеоса мелькнул темный от кофе кончик языка, Агилару он показался язычком ядовитой ящерицы. Где-то он читал, что ящерицы, как и змеи, высовывают язык, чтобы учуять добычу.
— Портрет, — продолжал инспектор, — висел в небольшой проходной комнате во дворце Бонапартов в Аяччо. Никто его особо не разглядывал. После ужина княгиня захотела показать отцу Софи дом, и когда они проходили мимо портрета, Томас сразу же обратил на него внимание.
— Он разбирался в живописи?
— Нисколько. Но как только увидел портрет, сказал хозяевам, что на нем изображен Бетховен. Поскольку он специалист по этому делу, то есть по Бетховену, они сразу ему поверили. Теперь князь отправил портрет в Мюнхен на выставку.
— Ты думаешь то же, что и я, инспектор?
— Ну да. Если в доме князя Бонапарта находился никому не известный портрет Бетховена, почему бы там не быть и рукописи Десятой симфонии?
Джейк Малинак застыл у телефона как вкопанный, когда Даниэль Паниагуа сообщил ему, что письмо, найденное в Школе верховой езды, возможно, адресовано легендарной «бессмертной возлюбленной».
Джейк не слишком в этом разбирался, но о «бессмертной возлюбленной» он знал не только по фильму, в котором Гари Олдман сыграл «боннского глухого». Учась в консерватории, он слышал, что после смерти Бетховена в марте 1827 года в его секретере обнаружили два документа огромной важности, о существовании которых не подозревали даже самые близкие ему люди. Один из них — «Хайлигенштадтское завещание» — представлял собой нечто вроде предсмертной записки самоубийцы. Бетховен сообщал своим братьям, что не может жить, зная, что оглохнет. Письмо так и не было отослано, потому что Бетховен сумел справиться со своей бедой.
Другим документом было письмо к «бессмертной возлюбленной», исполненное страсти послание, адресованное женщине, личность которой по тексту определить было невозможно. Эксперты терялись в догадках. В письме не было указано не только имя, но также год и место написания. По счастью, Бетховен проставил день, месяц и даже день недели, понедельник, что позволило серьезному исследователю, Соломону Мейнарду, почти с полной уверенностью отвергнуть все кандидатуры, кроме одной: Антонии Брентано. Паниагуа сказал Малинаку, что найденное им письмо к «бессмертной возлюбленной» в действительности представляет собой три письма, написанные за одни сутки. Бетховен использует именно это выражение — «бессмертная возлюбленная», называя ее любовью всей своей жизни. Он говорит, что любовь делает его счастливым и несчастным, потому что оба они не принадлежат друг другу полностью.
— Возможно, поэтому, — продолжал Паниагуа, — Бетховен и пишет: «Лучше нам некоторое время не встречаться». В письме к «бессмертной возлюбленной» есть также намек на препятствие их любви, вероятно, на то, что она замужем.
— Предположим, речь идет об Антонии Брентано. Что она собой представляла?
— Она жила в Вене с тысяча восемьсот девятого по тысяча восемьсот двенадцатый год. Была замужем за богатым франкфуртским виноторговцем и очень несчастлива в браке. Бетховен был их другом, приходил к ним домой, играл серенады, когда она болела, а это, кажется, случалось часто. Письмо к «бессмертной возлюбленной» написано так драматично, возможно, потому, что Бетховен узнал, что супруги Брентано собираются покинуть Вену и обосноваться во Франкфурте.
— Я одного не понимаю, — сказал Малинак. — Если Бетховен послал эти три письма своей возлюбленной, как они оказались в его секретере? Разве они не должны были остаться у нее?
— Бетховен отправил письма с курорта Теплице, где лечился от каких-то недомоганий, в Карлсбад, где находилась чета Брентано. Через несколько дней композитор встретился с ними в Карлсбаде и, наверное, там взял письма назад: ей было опасно хранить их у себя.
— Считается, что Антония Брентано была этой великой любовью Бетховена?
— Я могу сказать только одно: в его секретере кроме упомянутых мной документов нашли две миниатюры. Одна из них — портрет Терезы фон Брунсвик, которой он посвятил «К Элизе», а на другой изображена женщина, похожая на Антонию Брентано.
— Ну а кто был его вдохновительницей?
— Если Бетховен был масоном, трудно предположить его любовную связь с женой друга, поскольку масоны всегда делали упор на нравственные достоинства человека. Но поговаривают также о связи Бетховена с иллюминатами, отношение которых к адюльтеру было по меньшей мере иным.
— Но если найденное в Вене письмо Бетховена адресовано той же женщине, почему оно оказалось здесь, в Школе верховой езды?
— Есть еще одно обстоятельство, о котором я не упоминал, но забывать о нем не следует. В тысяча девятьсот одиннадцатом году журнал «Die Musik Publik» напечатал четвертое письмо к «бессмертной возлюбленной», оно произвело огромное впечатление на всех меломанов. Но через несколько дней выяснилось, что это фальсификация, розыгрыш, который устроил журнал.
— Но ведь письмо, найденное в Школе верховой езды, подлинное, это подтверждено экспертами. Кроме того, рядом с письмом раньше хранилось еще что-то, например партитура. Считается, что там могла лежать Десятая симфония Бетховена, которую, судя по тому, что ты мне рассказал, обнаружил этот Томас.
Паниагуа уже не слушал Малинака. Он отвлекся, вспомнив, что Хесус Мараньон обещал полмиллиона евро тому, кто сумеет обнаружить местонахождение рукописи Бетховена.
«Пти Карлтон» был одним из недавно открытых в городе отелей сети «Пти Пале». Создавшие ее бизнесмены восстанавливали старые, пришедшие в упадок здания, владельцы которых не хотели или не могли — например, из-за семейных неурядиц — выставить их на продажу. Эти здания брали в аренду на долгий срок и превращали в дизайнерские отели. В частности, «Карлтон» располагался в полностью переделанной гостинице XVII века, где атмосфера постоялого двора четырехсотлетней давности сочеталась с удобствами и техническими достижениями XXI века.
После того как открылся первый такой отель, Матеосу, у которого частенько случались любовные приключения, не раз хотелось посмотреть, настолько ли он красив, чтобы стать местом будущих свиданий. Встреча с Бонапартом давала ему прекрасную возможность удовлетворить свое любопытство. Возможно, именно поэтому инспектор не желал, чтобы его сопровождал Агилар, чьи замечания насчет секса вообще и прекрасного пола в частности всегда казались ему нелепыми и неуместными.
Князь попросил, чтобы рандеву состоялось где-нибудь в центре, поскольку ему предстояло сопровождать жену в марафонском пробеге за покупками, которому она собиралась посвятить вечер. Инспектор предложил встретиться в кафе в «Пти Карлтоне», расположенном в самом центре торгового квартала. Он застал француза вместе с женой в кафе-баре отеля, тот уже допивал «Кровавую Мэри». Когда инспектор подошел к столику, супруги встали и вежливо обменялись с ним рукопожатием.
Не успел инспектор приступить к делу, как появился похожий на гаитянского зомби официант и спросил, что он будет заказывать. Матеос попросил водки со льдом, но ему пришлось трижды повторить заказ: бармен, на чьих запястьях красовалось около полудюжины бисерных браслетов, а глаза так и норовили закатиться под лоб, был, казалось, поглощен каким-то ритуалом вуду.
Следуя привычной тактике неформальных допросов, Матеос первым делом произнес:
— Я постараюсь не отнять у вас много времени.
Князь неопределенно — то ли утвердительно, то ли отрицательно — мотнул головой.
Матеос главным образом хотел выяснить, кто именно солгал полиции — князь и княгиня или Делорм, когда, возможно, пытаясь создать себе алиби, утверждал, что все время был с Софи. Однако инспектор, не желая, чтобы супруги заняли оборонительную позицию, заговорил о другом.
— Как я уже сказал вам по телефону, — продолжал он, — я расследую убийство Рональда Томаса, и мне нужно прояснить кое-какие детали.
— Мы под подозрением? — спросил князь.
Матеос улыбнулся:
— Почему вы об этом спрашиваете?
Княгиня, до сих пор молчавшая, с некоторой нервозностью заметила:
— Ни муж, ни я не хотим быть втянутыми в скандал, инспектор. Через три месяца Луи Пьер должен участвовать в выборах, и любое упоминание его имени в связи с преступлением может ему повредить.
— В каких выборах?
— Я выставил свою кандидатуру на должность мэра Аяччо, столицы Корсики.
— У вас есть шансы победить?
— У меня серьезный соперник, Готье Росси, племянник легендарного корсиканского певца и актера Тино Росси.
— К сожалению, ничего о нем не слышал.
— Все решит избирательная кампания, и я собираюсь вложить в нее много денег. Тут я могу обставить своего соперника.
Матеос глотнул водки со льдом и, поскольку официант, который ее принес, смахивал на живого мертвеца, удивился, ощутив во рту приятный вкус спиртного, а не кровь обезглавленного петуха.
— Давайте поговорим о Томасе. В ночь, когда его убили, вы были в городе, верно?
— Да, накануне вечером мой муж читал лекцию о Наполеоне.
— Почему вы потом не пошли на концерт?
— Муж не очень хорошо себя чувствовал, — поспешила сказать княгиня.
— Ты дашь мне ответить или ты решила монополизировать беседу с инспектором? — вспылил князь.
— Дальше отвечай ты, — сказала княгиня, казалось, получавшая большое удовольствие от борьбы за первенство с собственным мужем.
— Я неважно себя чувствовал, поэтому мы предпочли остаться в номере.
— Именно так я и сказала. Хотя на самом деле тебе вовсе не стало плохо после ужина, просто у тебя был приступ злости.
— Замолчи, — рявкнул князь. — Тебя при этом даже не было.
Княгиню ничуть не испугал резкий, почти воинственный приказ мужа, она продолжала как ни в чем не бывало:
— На лекции кто-то высказывал сомнения относительно теории моего мужа о том, что Наполеон был отравлен.
— Это был провокатор. Почти каждый раз на моих выступлениях находится какой-нибудь Фома неверующий.
— И еще была одна сеньора, которая соглашалась с теорией отравления, но сомневалась, что убийцей был губернатор Святой Елены, как говорил мой муж. Эта сеньора считала, что убийцей мог быть Бетховен, которому помогали иллюминаты.
— Дорогая, все это не интересует полицию.
— В настоящий момент меня интересует все, что имеет отношение к Бетховену, — поспешил заявить Матеос, не упомянув, однако, о том, что мотивом преступления могла быть кража Десятой симфонии.
— Расскажите мне о портрете Бетховена, находившемся на вашей вилле в Аяччо. Верно ли, что его обнаружил Томас?
Князь, казалось, был поражен осведомленностью инспектора:
— Откуда вы знаете?
— Сейчас это не так важно. Возможно ли, что в портрете был спрятан какой-либо документ?
— Вы хотите сказать, между холстом и рамой?
— Да.
— Какого рода документ?
— Скажем, партитура.
— Не знаю. Этот портрет меня нисколько не интересовал и с лицевой стороны. Зачем мне было рассматривать его с оборотной?
— В тот вечер, когда сеньор Томас был у вас на ужине, он оставался с портретом наедине?
— Насколько я помню, нет. Хотя постойте, да. Томас выказал живейший интерес к нарисованным на портрете нотам и попросил меня найти карандаш и бумагу, чтобы их записать. Я отсутствовал несколько минут, чтобы принести ему то, о чем он просил, но думаю, не больше двух-трех.
— Более чем достаточно, чтобы изучить оборотную сторону портрета и похитить то, что там было спрятано. Что сказал Томас по поводу нот?
— Сказал, что, возможно, это ноты произведения, которое Бетховен писал в тот момент, и что это дает нам возможность установить дату написания портрета. Я помню, он говорил, что существует известный портрет, где Бетховен изображен с рукописью «Торжественной мессы» в руке.
— Что еще произошло в тот вечер?
— Вскоре после того как Томас обнаружил портрет, он стал проявлять волнение и нервозность и выказал желание покинуть виллу. Что, разумеется, и сделал, несмотря на протесты Софи, которая принялась ругать его и даже назвала невежей из-за того, что он хотел оставить нас так скоро.
— Значит, он ушел без дочери?
— Да, Софи оставалась с нами еще примерно час. Это было странно, поскольку за ужином Томас был очарователен и разговорчив. Он как раз начал работу над реконструкцией Десятой симфонии и беспрерывно рассказывал истории о Бетховене. Он был замечательный raconteur.[15]
— Он немного нас разыгрывал, — добавила княгиня. — В хорошем смысле слова. Я хочу сказать, он часто говорил шутливо, но без язвительности или пренебрежения. Шутка или, если хотите, ирония выражали его сердечность. Кроме того, мой муж — настоящий меломан, и они с самого начала поладили друг с другом.
— Погодите, — перебил Матеос, слегка приподняв правую бровь, как делает известный современный телеведущий. — Что-то я не пойму. Бонапарт, который любит музыку?
— В этом смысле я пошел в Жерома, а не в Наполеона. Музыка очаровала меня с детства.
— И я могу это подтвердить, — поспешила заверить княгиня. — Муж помог мне с помощью музыкотерапии справиться с небольшим расстройством здоровья, случившимся некоторое время назад.
— Жена страдала от бессонницы, — объяснил Бонапарт, не знавший, что Делорм уже рассказал об этом Матеосу. — Мы перепробовали самые разные методы лечения, но все безрезультатно, и тут я вспомнил Баха и «Гольдберг-вариации». Вероятно, вам знакома эта история.
— Я что-то об этом слышал, — солгал Матеос, стараясь казаться более образованным, чем на самом деле, — но помню смутно.
— Рассказывают, что богатый берлинский аристократ, граф Кайзерлинг, страдал жестокой бессонницей и заказал Баху пьесу, чтобы придворный клавесинист Иоганн Готлиб Гольдберг развлекал его по ночам. Бах написал «Гольдберг-вариации». И здесь, в Испании, я думаю, кастрат Фаринелли тоже пел их Филиппу Пятому, когда тот не мог сомкнуть глаз.
— Да, мне известна эта история, — снова солгал инспектор.
— Узнав, что в Аяччо существует клиника музыкотерапии, я рассказал об этом жене и, хотя я буквально приволок ее туда, считаю, что это самое удачное решение, которое мы приняли за последние годы. Разве не так,
Княгиня хранила молчание, но по глазам ее было видно, что она вот-вот расплачется, взволнованная воспоминаниями об этом трудном времени.
— Князь, вы сказали, что Томас говорил за ужином о Бетховене. Я думаю, он не упоминал ни о какой рукописи.
— Нет. Он только сказал нам, что ему придется сочинить б
— Он не сказал, доволен ли он тем, что уже сделал?
— Раза два он произнес что-то вроде «да простит меня Бетховен», словно давая понять, что его талант и все его усилия — ничто в сравнении с гением великого композитора.
— Отец Софи, судя по всему, был человеком осведомленным, — заметила княгиня. — Когда мой муж изложил свою теорию насчет того, что Наполеона отравили, Томас предложил собственную гипотезу. Он многое знал о ядах той эпохи и утверждал, что и Бетховен, и Наполеон умерли от случайного отравления.
Разговор прервал жуткий грохот упавшего на пол подноса с бокалами. Шум был такой, словно весь второй этаж Эйфелевой башни, включая ресторан, рухнул на Марсово поле. Никто не отчитал за это безобразие бармена, ибо он, казалось, не имел к этому никакого отношения. В этот момент Матеос твердо решил никогда не назначать любовные свидания в «Пти Карлтоне».
Придя в себя, инспектор продолжил расспросы о том, что именно Томас рассказывал о Бетховене.
— Вы говорили об отравлениях.
— Отец Софи, — сказала княгиня, — объяснил нам, что в девятнадцатом веке мышьяк в сочетании с другими веществами применялся для окраски обоев и в очень влажном климате, как на острове Святой Елены, яд мог испаряться и отравлять воздух дома, в котором жил император.
— А Бетховен?
— Если верить Томасу, Бетховена отравил Сальери. Вы слышали о нем?
На этот раз Матеосу не пришлось лгать, чтобы скрыть пробелы в своем образовании, — благодаря фильму «Амадей» Сальери прославился на весь мир.
— Сальери? Тот, что убил Моцарта?
— Именно. Томас говорил, что Сальери убил не Моцарта, а Бетховена. В доказательство своей любопытной теории, — продолжал князь, — Томас рассказал нам о том, что Бетховена отравили свинцом. Кажется, какой-то американский медицинский институт, получив возможность сделать химический анализ черепа и волос Бетховена, обнаружил, что содержание свинца в его организме в сто раз превышает норму. Исследование подтвердило, что Бетховен не мог получить большие дозы свинца в детстве и юности, прошедших в его родном Бонне, поскольку это сказалось бы на его умственном развитии, а значит, отравление следует отнести к венскому периоду его жизни. В то время у него начались тяжелые расстройства пищеварения, хронические боли в животе, приступы раздражительности и частые депрессии. Никто из врачей, к которым он обращался, не смог порекомендовать ему эффективное лекарство. Ученые, сказал нам Томас, сумели также опровергнуть давнее подозрение, будто бы Бетховен умер от сифилиса, поскольку не нашли в его останках следов ртути, которая была в то время самым распространенным средством для лечения этого заболевания. Но в результате ученые, по мнению Томаса, пришли к совершенно неправильным выводам, предположив, что свинец попал в организм Бетховена вместе с водой, пищей или при пользовании столовыми приборами. Одним из любимых блюд Бетховена была рыба, а в то время воды Дуная были загрязнены содержащими свинец отходами расположенных вдоль берега фабрик, число которых все увеличивалось. К тому же композитор имел привычку пить красное вино, и причиной отравления можно считать свинцовые бокалы, имевшиеся у него в доме, или даже вещества, которые венские трактирщики обычно подсыпали в суп. Томас отмел все эти теории, вплоть до последней, которую отстаивал глава Отделения судебной медицины Венского университета. Согласно этой теории, один из врачей, лечивших Бетховена от желудочных заболеваний, доктор Андреас Ваврух, прописал ему лекарство, содержащее слишком большое количество свинца, и тем самым в каком-то смысле непреднамеренно его убил.
— Я помню эту заметку. Ее публиковали по всему миру. Почему сеньор Томас был не согласен с версией случайного отравления?
— Он говорил, что у Бетховена, как и у него самого, была масса врагов. И что отравить в то время было легко. А так как из-за ограниченных возможностей судебной медицины доказать факт отравления никто бы не смог, вполне естественно предположить, что Бетховен умер от руки одного из тех, кого он оскорбил, а таких было множество.
— Мне трудно поверить, что у Бетховена, чья музыка сегодня служит символом всеобщего согласия, было много врагов.
— Именно это я сказал во время ужина. Но Томас сказал, что нам не следует обольщаться на этот счет. Своими политическими идеями Бетховен возбуждал ненависть, поскольку всегда был страстным республиканцем; своим неприятным характером он мог обидеть публику, в том числе аристократов, которые финансировали его творчество, а его огромный талант совершенно затмевал современных ему пианистов и композиторов. Сам Бетховен в письмах того периода не раз признавал, что существует множество людей, желающих ему зла. В самом известном письме, написанном в тысяча восемьсот первом году другу, доктору Вегелеру, где композитор впервые решился упомянуть о проблемах со слухом, он выразился так: «Будь у меня какая-то другая профессия, это было бы еще терпимо, но при моей профессии ничего ужаснее быть не может. Что станут говорить по этому поводу мои враги, которых немало!»
— А Томас рассказывал, каким образом Бетховен возбудил ненависть Сальери?
— Судя по всему, итальянский композитор, предполагаемый убийца Моцарта, довольно долго поддерживал дружеские отношения с Бетховеном. И хотя точно известно, что Сальери присутствовал на многолюдных похоронах Бетховена, он также приходил на скромные похороны Моцарта, что опровергает толки о его неприязни к покойному. Сальери в течение многих лет преподавал Бетховену драматическую и вокальную композицию и, по всей видимости, находился в теплых, сердечных отношениях со своим учеником, который посвятил ему несколько сонат для скрипки и фортепьяно. Однако с того момента, когда Сальери позволил себе раскритиковать единственную оперу Бетховена «Фиделио», отношения между ними стали портиться, и в тысяча восемьсот девятом году Бетховен категорически утверждал, что Сальери его враг: «Герр Сальери, мой ярый враг, сыграл со мной злую шутку».
— Сальери — убийца Бетховена! — воскликнул ошеломленный Матеос. — А что, сеньор Томас не был немного?.. — Он покрутил пальцем у виска, но князь отрицательно покачал головой.
Матеосу показалось, что настало время задать самый трудный вопрос:
— Сеньор Бонапарт, почему вы в тот раз солгали полиции?
— Что вы имеете в виду? — спросил князь, чтобы выиграть время.
— Вы прекрасно знаете. Вы сказали моему коллеге, младшему инспектору Агилару, что в ночь, когда было совершено преступление, находились в компании Софи Лучани до трех часов.
— Мы ничего не совершили, инспектор, — удрученно сказал князь, не в силах больше отстаивать свое фальшивое алиби.
— Единственное, чего хочет мой муж, это чтобы его оставили в покое, — вмешалась княгиня. — Сейчас, когда он занялся политикой, ему нельзя быть замешанным в скандале.
— Сеньор Бонапарт, — Матеос говорил с самым суровым видом, — лгать полиции — это очень серьезно. Если бы вы солгали судье, вас могли бы обвинить в даче ложных показаний, это преступление карается тюрьмой.
— Но у нас не было алиби, — оправдывался князь. — Мы испугались. Чтобы лишить Томаса жизни, убийца использовал гильотину, а это французское изобретение. И речь идет не о девятнадцатом веке, в моей стране такие казни были публичными до тысяча девятьсот тридцать девятого года. Последний гильотинированный, Хамида Джандуби, был казнен за убийство в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. Даже если полиция исключит нас из числа подозреваемых, пресса поднимет шум, и это очень повредит моей карьере.
— В данном случае то, что у вас нет алиби, парадоксальным образом служит вам лучшим алиби, — заключил инспектор.
— Что вы имеете в виду?
— Человек, убивший Томаса, необычайно хитер, он детально продумал убийство. Не часто случается, чтобы эксперты-криминалисты, несмотря на сверхсовременные средства, которыми они располагают, не обнаружили на месте преступления ни одного следа. Будь вы убийцами, вы не попались бы на такой грубой лжи.
Вздохнув с облегчением, Бонапарт произнес:
— Не знаю, кто убил Томаса, но почти уверен, что если вы будете искать его так, как ищете, то тут же окажетесь во власти одного человека.
— Кого? — спросил инспектор.
Князь посмотрел на жену и сказал:
— Ты не могла бы оставить нас на минутку,
— Луи Пьер!
Княгиня в негодовании поднялась и покинула гостиницу — словно душа, которую уносит дьявол, — оставив князя и полицейского инспектора одних.
Когда Бонапарт изложил свою теорию Матеосу, тому показалось, что построения француза достаточно обоснованны.
— Разумеется, совпадений множество, — сказала судья Родригес Ланчас после того, как Даниэль подробно рассказал ей все, что ему к тому времени удалось выяснить в связи с Бетховеном.
Судья принимала его у себя в кабинете, несмотря на напряженный распорядок дня. Она терпеливо сносила то, что их постоянно прерывали, хотя из-за этого было довольно трудно не упустить нить разговора.
— Я тоже так считаю, — согласился Даниэль. — Во всяком случае, некоторые из событий, случившихся в последние дни, безусловно, связаны между собой: отсеченная голова с отрывком бетховенской партитуры, неизвестное письмо композитора, новый портрет Бетховена, на котором он, похоже, улыбается.
— К тому же твой друг Малинак говорит, что там, где нашли письмо, есть явный след другого предмета размером с большую тетрадь. И если мы придерживаемся гипотезы о существовании Десятой симфонии, которую кто-то обнаружил…
Дверь кабинета открылась, появилась секретарь суда:
— Прости, Сусана, я не знала, что у тебя гость. Опознание задержанных начнется через десять минут. Я иду вниз.
— Хорошо, я тоже сейчас приду. Фелипе здесь?
— Я тут, — ответил судебный врач, появляясь в дверях, словно достаточно было произнести его имя, чтобы он материализовался.
Медэксперт вошел в кабинет судьи и вынул из портфеля бумаги.
— Я пришел с хорошими новостями о покойнике по делу Какабелоса. Проведенное сегодня утром вскрытие не обнаружило следов укусов осы или какого-то другого насекомого, вызывающих анафилактический шок. Сходим вместе поесть, Сусана?
— Хорошо, но ближе к полудню. Мне нужно освободить одного заключенного, а я еще не написала судебного постановления. С Даниэлем ты уже хорошо знаком, он пришел со свежими новостями по делу Томаса.
Даниэль и судмедэксперт обменялись рукопожатиями, и врач уселся на свободный стул.
— В таком случае я остаюсь. В конце концов, из нас троих я был в самых близких отношениях с Томасом, так как производил вскрытие.
Судья посмотрела на него с упреком, но ничего не сказала.
— Паниагуа все больше убеждается в том, что Десятая симфония существует и что татуировка на голове у Томаса — это ключ, который нас к ней приведет.
— Ну так это же замечательно, Сусана! А тебе, парень, нужно выдать бляху детектива прямо сейчас. Имеешь хоть какое-то представление о том, чему могут соответствовать эти числа?
— Пока ни малейшего. К тому же у меня нет стопроцентной уверенности, что рукопись Бетховена попала к Томасу. Мне необходимо проанализировать партитуру или прослушать запись концерта. Хесус Мараньон сказал мне, что у него нет ни того ни другого, но, возможно, нам сможет что-то сообщить дочь Томаса.
Судья выдвинула ящик письменного стола и вытащила лист бумаги, заполненный фамилиями и номерами телефонов.
— Вот список всех музыкантов, исполнявших симфонию вместе с Томасом. Почти все иностранцы, вероятно, чехи, говорят, они самые дешевые. Наверняка они уже разъехались по концертным турам. Поскольку к тебе как к собрату-музыканту они отнесутся с доверием, постарайся выведать кое-что еще. Выясни, не упоминал ли Томас, хотя бы вскользь, о татуировке или партитуре. Чтобы установить мотив преступления, мы должны найти рукопись. Я уже разговаривала с дочерью Томаса. Она живет в «Паласе», вот номер ее телефона.
— Ты сказал Сусане, что рыночная стоимость партитуры — около тридцати миллионов евро? — с явным волнением спросил судебный врач.
— Может, я немного преувеличил, — ответил Даниэль. — Но если это вся симфония, а не только первая часть, трудно вообразить, сколько может заплатить за нее коллекционер-фанатик.
— К тому же это, вероятно, зависит от качества произведения? — предположил врач.
— Не говори глупостей, Фелипе, — выговорила ему судья. — Это Бетховен в расцвете творческой зрелости. Симфония должна быть шедевром.
При этих словах Даниэль не сдержал улыбку.
— Разве я сказала что-то забавное? — с беспокойством спросила судья, она всегда чувствовала себя неуверенно, разговаривая о музыке.
— Я неожиданно вспомнил, что Бетховен в расцвете творческой зрелости написал «Победу Веллингтона», вещь настолько отвратительную, что сам называл ее «глупостью».
— Победу кого? — спросил судмедэксперт.
— Веллингтона, в честь известного генерала, который разгромил Наполеона при Ватерлоо. Еще она называется «Симфония победы», хотя правильнее было бы назвать ее «Симфонией в честь битвы Веллингтона при Витории», поскольку это нелепое сочинение, какое мог бы написать второстепенный композитор, посвящено победе Веллингтона, в союзе с испанцами и португальцами разгромившего негодяя Пепе Ботелью при баскском городе Витория. На деле эта битва означала изгнание наполеоновских войск с Иберийского полуострова.
— Ты хочешь сказать, что эта вещь была написана Бетховеном в расцвете зрелости и, следовательно, он владел всеми своими техническими приемами и всей звуковой палитрой?
— Именно так. Веллингтон разбил Пепе Ботелью в июне 1813, всего за два года до Ватерлоо, и пьеса Бетховена впервые была сыграна в декабре того же года. К тому времени уже были созданы его основные произведения: «Героическая симфония», Пятая симфония, «Пасторальная», Седьмая, концерт «Император». Ему не надо было ничего доказывать.
— Тогда почему он ее написал?
— По той же причине, по которой убили Томаса: ради денег.
— И много он получил? — спросил медэксперт, у которого всякий раз, когда возникала тема денег, загорались глаза.
— Много, много, — ответил Даниэль. — Можно утверждать, что симфония «Веллингтон» была в свое время самым успешным произведением Бетховена как в смысле популярности, так и с финансовой точки зрения.
— Но почему она оказалась забытой?
— Своим успехом она была обязана не столько музыкальным достоинствам, сколько социальным и политическим факторам, подобно некоторым чудовищным телесериалам наших дней. Однако на самом деле речь идет о вещи настолько бедной по содержанию, что сами почитатели Бетховена стараются упоминать о ней как можно реже.
— Мне даже захотелось ее послушать, — сказал судебный врач.
— Это очень любопытная вещь: англичане представлены в музыке полуофициальным гимном «Правь, Британия», вторым по популярности после «Боже, храни королеву». Чтобы представить французов, Бетховен, напротив, выбрал песенку «Мальборо в поход собрался».
— Ты хочешь сказать, «Мальбрук в поход собрался», — поправил медэксперт.
— Мы заменили Мальборо на Мальбрука, потому что так легче произносить. Но песенку придумали французы в насмешку над герцогом Мальборо, своим врагом в Войне за испанское наследство.
— И что там с Мальбруком? — спросила судья.
— Возможно, тебе более знакома английская версия: «For he’s a jolly good fellow» — «Потому что он прекрасный парень».
— Ну конечно, я ее знаю, — подтвердила судья. — Странно, что Бетховен не выбрал символом французов «Марсельезу».
— Бетховен всегда был революционером. Для него «Марсельеза» была не только национальным гимном, она несла в себе ценности свободы, равенства и братства, в которые он верил всю жизнь. Очевидно, ему показалось недостойным использовать эту музыку, чтобы она ассоциировалась с теми, кто потерпел поражение, это означало бы символическое поражение революции. Напротив, используя «Мальбрука», он ощущал себя свободным в духовном и творческом отношении, и если вначале эта песенка звучит как гордый гимн, то в ходе битвы она замедляется и распадается, позволяя нам представить разгром французских войск. В то же время Чайковский в «Увертюре тысяча восемьсот двенадцатого года», написанной в честь разгрома Наполеона в России, без колебаний
— Значит, симфония «Веллингтон» была написана ради денег. Что, Бетховен был корыстен?
— Не больше любого из нас. Был период, когда после смерти одного из своих покровителей он настолько обеднел, что подумывал оставить Вену и уехать в Англию. Гайдн, например — и это было хорошо известно в Вене, — своими сочинениями и концертами нажил при английском дворе целое состояние.
Даниэль сделал паузу, чтобы попросить кофе, но хозяйка кабинета сообщила, что ее кофеварка, как и все другие аппараты в этом учреждении, вышла из строя.
— Мы говорили о денежных затруднениях Бетховена, — напомнил врач, видя, что Даниэль потерял нить разговора.
— Ах да. Ты когда-нибудь слышал об устройстве, которым пользуются музыканты, — о метрономе? — спросил его Даниэль.
— Ну разумеется, — ответил врач. — Он служит для того, чтобы отсчитывать ритм, так?
— Именно. Этот революционный инструмент был запатентован во времена Бетховена одной подозрительной личностью, то ли механиком, то ли изобретателем, то ли шоуменом по имени Мельцель. Бетховен доверял Мельцелю, поскольку тот сконструировал для него несколько превосходных слуховых трубок. В тысяча восемьсот двенадцатом году, когда состояние финансов у Мельцеля было таким же безнадежным, как у Бетховена, он сконструировал музыкальный инструмент, который назвал «пангармониконом». Звук в этом инструменте зарождался с помощью мехов, как в органе, а благодаря цилиндрам, похожим на цилиндры шарманки, мог имитировать звучание всех музыкальных инструментов военного оркестра. Продемонстрировав пангармоникон Бетховену, Мельцель убедил его написать пьесу, и тот написал «Победу Веллингтона». Пьеса имела успех, Бетховен переделал ее для оркестра, и в этой оркестровой версии она стала тем, что мы можем назвать явлением эпохи. В конце концов Бетховен предъявил Мельцелю иск, поскольку тот хотел использовать это произведение в коммерческих целях как свою собственность.
Дверь кабинета открылась, появилась одна из служащих суда:
— Ваша честь, адвокаты уже пришли. Опознание может начаться в любой момент.
Донья Сусана встала и, видя, что Даниэль тоже поднялся, сказала:
— Нет, оставайся здесь. Доскажи Фелипе все о стоимости рукописи, чтобы он потом передал мне.
Судья торопливо вышла, чтобы спуститься в подвальные помещения, где обычно происходило опознание задержанных, Даниэль и судебный врач остались одни.
— Значит, Даниэль, — немного помолчав, сказал медэксперт, — ты считаешь, что ценность рукописи на рынке зависит от качества музыки.
— Да, это один из факторов.
— Но разве то, что ты слышал у Мараньона, тебя не убедило?
— Да, конечно. Однако у меня нет никакой уверенности, что все остальное, если оно существует, написано на том же уровне. Бетховену сочинять становилось все труднее из-за депрессии и плохого состояния здоровья. К тому же существует еще один фактор, способный повлиять на цену, в особенности если в торгах принимает участие не государственное учреждение, а частный коллекционер.
— Что ты имеешь в виду?
— Цена может также зависеть от количества исправлений в рукописи. Хотя это кажется парадоксальным, но чем больше помарок и исправлений в партитуре, тем ценнее она для меломана, потому что тогда она вдобавок отражает ход мысли гения.
— Я не совсем тебя понимаю.
— Приведу в пример одну рукопись Бетховена, появившуюся относительно недавно, за которую на аукционе заплатили просто невероятную сумму: переложение «Большой фуги» для фортепьяно в четыре руки, сделанное самим композитором. Эта партитура исчезла из поля зрения специалистов сто пятнадцать лет назад, а в две тысячи пятом году была найдена библиотекарем в Цинциннати. Она считается самым крупным открытием последних десятилетий, отчасти из-за большого количества поправок и пометок, сделанных Бетховеном. Изучая эту рукопись, с восторгом наблюдаешь творческую борьбу гения с самим собой: Бетховен находит решение и записывает его, но тут же придумывает лучшее и вымарывает предыдущие пометки, заменяя их новыми. Таким образом можно проследить весь творческий процесс, вплоть до того, что можно назвать Озарением. Бетховен сделал фугу, написанную для квартета струнных, доступной для венцев, которые хотели бы сыграть ее дома: он подготовил для них облегченный вариант для фортепьяно в четыре руки. Не будем забывать, что тогда не существовало ни радио, ни граммофонов, и музыку можно было слушать только дома, в собственном исполнении. Поэтому в Вене в большинстве домов стояло фортепьяно. Эта рукопись пьесы для домашнего исполнения была обнаружена не так давно, и я уверен, что астрономическая цена, за которую ее купили, отчасти объясняется множеством поправок, сделанных Бетховеном собственноручно.
— Все, что ты рассказал, кажется мне очень интересным, — заметил медик. — Собираешься ехать в Вену, чтобы выяснить что-то еще об этой рукописи?
— В данный момент я намерен заняться звукозаписью или партитурой концерта Томаса, — объяснил Паниагуа, показывая полученный от судьи список фамилий. — Как ты думаешь, убийце уже удалось расшифровать татуировку?
— Маловероятно. Если полиция, обладая всеми современными методами, не в состоянии это сделать и ты, специалист в этой области, тоже в затруднении, не думаю, что преступник или преступники, поскольку нельзя сбрасывать со счетов возможность того, что мы имеем дело с организованной бандой, сумели нас опередить.
— А если сумели?
— В таком случае мы вряд ли его поймаем, — грустно ответил медэксперт. — Он продаст партитуру какому-нибудь коллекционеру и окажется за тысячи километров отсюда. Остается надеяться, что, стремясь раздобыть ключ к расшифровке, убийца совершит ошибку.
— Ошибку?
— Ну да, попытается поближе подобраться к дочери Томаса, вернется на место преступления или даже — как знать? — рискнет пробраться в дом Мараньона, надеясь найти там то, что так отчаянно ищет.
— Дон Хесус, там вас спрашивает какой-то господин. Говорит, он из Отдела убийств.
— Проведи его в библиотеку, Хайме, — отозвался Мараньон.
Секретарь магната провел инспектора Матеоса и оставил на несколько минут одного в роскошной комнате, где тот с любопытством принялся разглядывать книги, заполнявшие стеллажи. Матеосу показалось логичным обилие томов, посвященных архитектуре, ведь основная часть состояния Мараньона была нажита на сделках, связанных со строительством; кроме того, масоны ведут свое происхождение от профессиональных братств строителей, возводивших кафедральные соборы и другие храмы. Поначалу они только передавали членам ложи секреты своего ремесла, но в эпоху позднего Средневековья и Нового времени все изменилось. В ложи начали принимать дворян — адвокатов, врачей и так далее, — которые не были каменщиками, и их стали называть адептами. С тех пор церемонии приобрели символический характер.
Когда Мараньон вошел в библиотеку, полицейский листал известнейшую книгу «Архитектура счастья», рассказывающую о достоинствах, которыми должно обладать каждое хорошее здание.
— Из всех книг, которые здесь находятся, это моя любимая, инспектор, — произнес Мараньон, слегка напугав Матеоса, стоявшего спиной к двери и не заметившего хозяина дома.
После энергичного рукопожатия и обмена стандартными репликами относительно хода следствия Мараньон пригласил инспектора сесть, и тот стал объяснять причину своего визита:
— Мы добросовестно изучили видеосъемку, сделанную камерами наружного наблюдения, и теперь можем с уверенностью утверждать, что в ту ночь, когда Томас был убит, он вышел из здания один.
— И что в этом удивительного?
— Если у нас верная информация, Томас приехал в Испанию со своим другом, Оливье Делормом, который тоже присутствовал на концерте. Разве не естественно им было бы уйти из вашего дома вместе?
— Наверное, да. Но после концерта был устроен прием с танцами, который продолжался до утра, поэтому Делорм мог остаться. Томас устал от репетиций и приготовлений к концерту, и ему в тот вечер, как говорится, было не до танцев.
— Он попрощался с вами перед уходом?
— Сказать по правде, нет. Возможно, он искал меня, чтобы попрощаться, но не нашел. В ту ночь я был занят гостями.
— Вы, случайно, не видели, чтобы он в тот вечер или в последние дни перед концертом спорил со своим другом?
— Нет. Неужели вы подозреваете Оливье Делорма?
— Откровенно говоря, сеньор Мараньон, у нас нет подозреваемого, хотя появился возможный мотив преступления.
— Но ведь орудие убийства еще не обнаружено, правда? А из публикаций в прессе всем известно, что в моем доме находится гильотина, подлинная вещь тысяча семьсот девяносто второго года.
— Да, действительно.
— Вам хотелось бы ее осмотреть?
— Еще не знаю. А можно?
— Если это будет сделано без огласки. Хотя придется подождать несколько дней, пока ее вернут в мой дом.
— Отдавали на выставку?
— Нет, я отдал ее почистить.
— Откровенно говоря, это очень любопытно, — сказал Матеос. — В городе совершается преступление с использованием гильотины, и как раз тогда, когда начинается расследование, вы отдаете ее почистить.
— Действительно, трудно поверить, но я уже несколько месяцев думал, что эта жемчужина моей коллекции нуждается в осмотре и наладке. Орудия пыток не слишком отличаются от музыкальных инструментов: если ими не пользуются, они приходят в негодность. Я забыл о гильотине, пока убийство Томаса не напомнило мне, что пора привести в порядок мою собственную. Мне нравится, когда механизмы работают безукоризненно.
— Кто же приводит ее в порядок?
— Парижский скрипичный мастер Ален Сабатье.
— Ваша гильотина сейчас в Париже?
— Почему это вас удивляет? Есть антикварные вещи, которые я берегу как зеницу ока, и мне нравится, когда они в хороших руках.
— А почему вы доверили ее скрипичному мастеру?
— Первая гильотина была сконструирована во Франции, дорогой инспектор, ее изготовил мастер по клавесинам Тобиас Шмидт.
— Я думал, это был доктор Гильотен.
— Гильотен — теоретик. Был век Просвещения, и революционеры искали способ быстро и безболезненно казнить королей, отвергая варварские казни, применявшиеся к абсолютным монархам со Средних веков. Проектом первого устройства мы обязаны доктору Антуану Луи, славному члену Хирургической академии, который передал чертежи Шмидту, чтобы тот изготовил первую гильотину.
— Не думаю, что наши эксперты-криминалисты заинтересуются осмотром вашей гильотины после того, как она побывала в руках парижского мастера.
— Ну что вы, инспектор. Я же не просил поменять лезвие, только смазать и подогнать части механизма. Любой сведущий судебный медик тут же установит связь между каким-нибудь мелким дефектом на ноже и аналогичным следом на шее жертвы.
Признав правоту собеседника, Матеос перешел к другой теме:
— Еще мне хотелось бы поговорить о полумиллионе евро, которые вы обещали в награду за партитуру.
— Вижу, вы общаетесь с этим молодым человеком, Даниэлем Паниагуа.
— Коль скоро мотив преступления — партитура, она должна стоить очень дорого. Думаю, если кто-то из ваших охотников за наградой ее найдет, сначала ее следует предоставить в распоряжение полиции.
— Конечно, инспектор. Самое главное — найти виновного в убийстве Томаса.
Матеос встал, собираясь завершить визит, но Мараньон задержал его:
— Я слышал, что ноты, вытатуированные на голове Томаса, соответствуют восьми цифрам в азбуке Морзе.
— Мы действительно работаем над этой гипотезой. А почему вы об этом спрашиваете?
— У меня есть теория относительно того, чему могут соответствовать эти восемь знаков, — сказал Мараньон, широко улыбаясь. — Если вы будете так любезны пройти в мой кабинет, я тут же вам ее объясню.
Следуя рекомендациям судьи, Даниэль договорился о встрече с дочерью Томаса, Софи Лучани, надеясь получить запись концерта или экземпляр партитуры, над которой работал музыкант. Паниагуа был убежден, что основательное знание композиторской техники Бетховена и неспешный глубокий анализ работы Томаса позволят ему подтвердить свою догадку.
Даниэль явился к месту встречи с Софи Лучани на полчаса раньше назначенного времени. В кафе отеля «Палас» было пусто, если не считать двух тощих девочек-подростков, потягивающих за барной стойкой кока-колу и каждые пять секунд обменивающихся глупыми улыбками. Даниэль отметил, что недавно мыли пол, в воздухе еще витал слабый запах щелока, от которого его замутило. И почему в отелях этой категории не обращают внимания на подобные мелочи? Он сел за стол с самыми удобными креслами, а когда к нему подошел официант, заказал джин с тоником.
— Вы наш постоялец?
Даниэль чуть было не сказал «да» и не назвал вымышленный номер. Что он теряет? Если официант проверит номер, он всегда может ответить, что у него отшибло память, и заплатить. Но даже тут присущий ему и известный всем нам страх совершить промах заставил его сказать правду. Ему тут же пришлось об этом пожалеть: с него взяли двадцать евро за напиток, представлявший собой джин, в который официант плеснул немного тоника.
Минут через десять он услышал за спиной звук настолько отвратительный, что его ни с чем не спутаешь: игру на гостиничном рояле. Должно быть, пианисты в отелях, подумал Даниэль, получают приказ от работодателей не привлекать внимания клиентов, а играть так, чтобы одна мелодия походила на другую. То есть в манере, совершенно непригодной для музыки Бетховена, получившего прозвище «испанец» не только за смуглое лицо, но и за небывалую ритмическую мощь своих произведений, начиная с Седьмой симфонии, которую Рихард Вагнер назвал «апофеозом танца». Возможно, у знаменитого уроженца Бонна не было мелодического дара Чайковского или Моцарта, но то, что он писал, всегда хотелось отстукивать пальцами или ногами в ритме его энергичных тактов. Музыканты в отелях, напротив, умели только успокаивать, и Даниэль, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла и стал покачиваться под предсказуемые слащавые аккорды, а так как джин с тоником уже возымел свое действие, минуты через три он задремал. Проснувшись, он увидел, что с назначенного времени прошло уже двадцать минут, а никакой Софи Лучани нет и в помине: только парочка геев-французов, настолько изысканных, что они одним своим присутствием придавали бару в английском стиле некую гламурность, да американская пенсионерка в очках-бабочках, бранившая своего похожего на сосиску пса. Девушки не было. Он допил джин с тоником, который уже потерял всякий вид, и дождался момента, когда пианист начал исполнять что-то менее избитое, чем «Мой путь» Пола Анки, — «медленно и печально» зазвучала мелодия из «Гипнопедии № 1» Эрика Сати. Даниэль, всегда любивший эту вещь, вслушался и понял, что ему нравится исполнение. Повернув голову, чтобы разглядеть пианиста, он увидел за фортепьяно саму Софи Лучани. С распущенными волосами, как в тот вечер, но одетую гораздо скромнее: в черном свитере с высоким воротом, черных брюках и красном броском жакете, которые ей очень шли. Даниэль дождался, когда она кончит играть, и, услышав аплодисменты четырех-пяти постояльцев, обративших на игру внимание, направился прямо к фортепьяно, чтобы представиться. Английский у него был неплохой, если не обращать внимания на произношение, в котором слишком явно слышались испанские звуки вперемешку с итальянскими. Дуран как-то записал ему на листке бумаги несколько расхожих фраз на французском, и Даниэль считал, что они с девушкой сумеют понять друг друга.
— Я Даниэль Паниагуа.
Она приблизила к нему лицо, чтобы обменяться поцелуями.
— Enchantée,[17] — сказала она. Собралась поцеловать его в третий раз и улыбнулась, увидев, как Даниэль отстранился после второго поцелуя.
— Простите, — неловко извинился он. — В Испании целуются дважды.
— Во Франции все перепутано. В Париже целуются дважды. Но кое-где в провинции — даже четырежды, вот я и выбрала золотую середину.
— В следующий раз учту, — пообещал Даниэль, покоренный юмором француженки. Решив сказать ей что-нибудь приятное, он добавил: — Как вы научились так хорошо говорить по-испански?
— У меня был жених-каталонец, — ответила она, — он говорил с забавным акцентом на смеси французского и итальянского. К тому же мне вообще легко даются языки, наверное, благодаря музыкальному слуху я без труда улавливаю произношение.
— Вы прекрасно играли. Продолжайте, пожалуйста.
— Нет-нет, — сказала она, чуть порозовев от похвалы. — Я просто коротала время. Пока пианист отдыхал, я взяла на себя смелость немного поиграть со скуки. Где мы сядем?
Отойдя от бара, они направились к креслам, стоявшим под большим стеклянным куполом, и сели в стороне.
— Как будем говорить, на «ты» или на «вы»? — спросила она.
— На «ты», если можно.
— Странно, ведь ты обращался ко мне на «вы».
— Все-таки на «ты». Прежде всего я хочу сказать, что глубоко скорблю по поводу смерти твоего отца. Я не имел удовольствия знать его лично, но восхищался его профессиональными знаниями.
— Спасибо, — поблагодарила девушка. — Я очень надеюсь, что человека, который его убил, скоро найдут.
Они долго молчали, как бы в память о погибшем, а когда он наконец сформулировал первый вопрос, зазвонил его мобильник. Даниэль извинился перед собеседницей и, увидев, что звонит Алисия, его невеста, отошел на пару метров.
— Можно, я перезвоню тебе немного погодя? — спросил Даниэль.
— Да, но не тяни. Ты где?
— В отеле «Палас». Ты хорошо слышишь? Я позвоню тебе вечером, чтобы, так сказать, сгладить шероховатости.
— В отеле «Палас»? Что ты там делаешь?
— Беседую с одним человеком.
— С кем? Можешь сказать?
— С Софи Лучани, дочерью Томаса.
Алисия ничего не сказала, но наступившая пауза ясно показала Даниэлю, что происходящее ей не по душе. Она ревновала.
— А как твои дела? — произнесла она наконец, стараясь, чтобы он по голосу не догадался о ее настроении.
— С головой ушел в расследование преступления. Поэтому не позвонил тебе раньше.
— Ты помнишь последний вечер в ресторане?
— Да, я вел себя как дурак. Думаю, ты была права, в последнее время я действительно не уделял тебе достаточно внимания.
— Очень тебе признательна, но я звоню не затем, чтобы говорить о наших отношениях или о своей беременности.
— Да? — удивился Даниэль.
— Нет, я хочу сказать одну вещь, которая может быть тебе интересна. Я звоню, потому что, кажется, я догадалась, чему соответствуют числа на голове Томаса.
— Фантастика, — отозвался он, делая вид, что новость вызывает у него восторг. На самом деле он сомневался, что его невеста могла опередить шифровальщиков из полиции. — Я перезвоню тебе после беседы.
— Ты мне не веришь?
Даниэль взглянул на Софи, которая закурила сигарету, чтобы скрасить ожидание, и понял, что разговор пора заканчивать.
— Я позвоню тебе потом. Чао.
Он отключил телефон, чтобы больше не прерывать беседу, затем вернулся, сел рядом с дочерью Томаса и извинился.
— Мне кажется, я уже сказал тебе это по телефону, когда мы договаривались о встрече, но так как я не знаю, с чего начать, то повторю. Я музыковед, специализируюсь по Бетховену.
— A-а, как приятель Чарли Брауна, как же его звали?
— Шредер. Но я не играю на фортепьяно, а ограничиваюсь тем, что изучаю музыку Бетховена и благоговею перед его творчеством.
— Я тоже занимаюсь музыкой, — ответила она, обворожительно улыбнувшись, и Даниэль почувствовал, что тает.
— Как пианистка?
— Нет, я музыкальный терапевт.
— Я что-то слышал о музыкотерапии, но не понимаю, что это такое. Разве можно вылечить тяжелую болезнь с помощью музыки?
— Нет, но можно помочь больным сохранять бодрость духа, а это в свою очередь отражается на их иммунной системе и бывает жизненно важно, скажем, чтобы задержать рост опухоли.
— Ты работаешь в больницах?
— Иногда. Но на это не проживешь, и у меня есть еще и частные пациенты.
— Учишь их играть на каком-нибудь инструменте?
— Это зависит от потребностей самого больного. Музыкотерапией можно лечить множество заболеваний, не только депрессии. От наркомании до расстройств пищеварения или стресса. Иногда я предлагаю больным петь или ставлю музыку определенного типа.
— Вроде «Гипнопедии», которую ты только что играла?
— К примеру. Но я не ограничиваю себя каким-то одним композитором или одной эпохой. Это может быть и пьеса для органа Леона Баттисты Альберти, и опера Альбана Берга.
— Композиторы, которых ты назвала, весьма своеобразны. Оба были одержимы нумерологией.
— Я знаю, поэтому они мне нравятся. Меня захватывает связь музыки и чисел, этому научил меня отец.
— Но если свести все к чистой математике, разве не пропадет магия музыки?
— А что такое ноты, как не числа? Нота ля, служащая для настройки инструментов, ля третьей октавы, разве не потому называется четыреста сорок, что с такой частотой колеблется струна или столб воздуха? Музыкальный размер обозначается с помощью дроби: четыре четвертых, три восьмых. Длительность нот по отношению друг к другу выражается в числовых величинах. Даже в названиях произведений есть числа: Прелюдия номер пять, Симфония номер сорок один. Другое дело, что есть люди, которые считают, что в числах нет поэзии, но мне это кажется глупостью.
Даниэль согласился и перешел прямо к делу.
— Полицейские на днях показали мне татуировку, — сказала Софи, когда Паниагуа рассказал ей предысторию. — Но они не знали, что ноты соответствуют числам. А вообще-то тут нет ничего странного. Такие вещи приводили отца в восторг.
Перед диваном, на котором они сидели, стоял низкий стеклянный столик, с которого официант забыл убрать подставку под бокал. Софи принялась легкими толчками передвигать ее по столу, словно кошка, играющая клубком.
Даниэль показал Софи ряд из восьми чисел. Она посмотрела на них и сказала, что это ей ни о чем не говорит.
— Хотя подожди минутку, — добавила она.
Открыв сумку, Софи достала маленький диск Альберти, подаренный ей отцом.
— Знаешь, что это?
— Разумеется, — ответил Паниагуа, не в силах оторвать от него глаз. — Первый раз вижу такой старинный. Он подлинный?
— По-моему, да. Кое-кто из моих друзей считает, что папа подарил мне диск Альберти, потому что в какой-то момент ему могло понадобиться послать мне шифрованное сообщение. Давай посмотрим, можно ли составить текст из этих чисел.
Некоторое время они возились с устройством и числами в азбуке Морзе, но так ничего и не добились. В конце концов Софи спросила:
— И что, по-твоему, зашифровано в сообщении?
— Место, где твой отец спрятал оригинальную рукопись Десятой симфонии Бетховена.
Дочь Томаса не приняла теорию Даниэля, и, чтобы ее убедить, ему пришлось прочесть импровизированную лекцию о композиторской манере Бетховена.
— Такты, на которые опирался твой отец, известны всем исследователям Бетховена. Они не представляют собой законченной музыкальной мысли, это лишь части головоломки, решить которую под силу было только гению из Бонна. Это не то же самое, что закончить «Турандот» Пуччини, оперу, в которой оставалось лишь дописать финал, и с этим благополучно справился Франко Альфано. Здесь нужно из нескольких основных набросков создать целую симфонию. Ты знаешь, что такое сонатная форма?
Паниагуа упомянул наиболее типичную для классицизма музыкальную форму, которая характеризуется драматическим расположением музыкального материала. Слово «соната» многозначное, и непосвященные часто смешивают два понятия: помимо музыкальной формы этим термином обозначают инструментальное произведение, в отличие от кантаты, произведения вокального.
— Разумеется, я знаю, что такое сонатная форма. К чему ты клонишь?
— Мне нравится воображать сонатную форму в виде музыкальной драмы: там есть персонажи, то есть темы, с которыми мы знакомимся в начале произведения. Затем с этими персонажами что-то происходит в развитии тем. И наконец, в заключение, все благополучно разрешается. Ты позволишь?
Даниэль взял подставку, которой играла Софи, при этом их руки мимолетно соприкоснулись. Потом он достал из кармана пиджака фломастер и начал рисовать.
— Бетховен обычно создавал свои музыкальные темы, то есть своих персонажей, на основе небольших мотивов, вот таких небольших коробочек:
— Похоже на кирпичики «лего».
— В каком-то смысле это и есть кирпичики, — согласился Даниэль. — Мотив — это фрагмент мелодии с собственной индивидуальностью, поэтому мотив узнаваем, он может быть выделен из основной конструкции, представляющей собой тему, для того чтобы так или иначе соединиться с другими мотивами.
— Я знаю. В музыке это называется развитием темы. Но я все еще не вижу, куда это нас приведет.
— Внутри произведения все эти кирпичики могут сочетаться в различных, я бы сказал, бесконечных вариантах. Если такая вот «конструкция лего» распадется, говорят о
— Разве мой отец не мог этого придумать? Я не согласна. Отец был куда более серьезным музыкантом, чем принято думать.
— Вряд ли я чем-то обидел Рональда Томаса, сказав, что в творчестве он не равен Бетховену. Никто не достиг высоты его гения и, скорее всего, никогда не достигнет.
Софи Лучано, казалось, надоело играть с подставкой для бокала, и она принялась медленно вертеть один из своих янтарных браслетов.
— Раз ты пришел к подобным выводам после одного прослушивания, зачем тебе понадобилась я? Зачем тебе запись концерта?
— Хороший вопрос. Попробую объяснить тебе на примере. Если сейчас я попрошу тебя закрыть глаза и представить чье-то лицо — скажем, актера Эда Харриса…
— Эда Харриса? Почему именно его?
— Потому что в одном фильме он играл Бетховена. Впрочем, если ты предпочитаешь Гари Олдмана…
— Эд Харрис подойдет. Да, легко могу представить себе его лицо. И что дальше?
— Не задумываясь, правда?
— Его лицо ни с чьим другим не перепутаешь.
— И ты совершенно уверена, что узнаешь его из миллиона.
— Ну да.
— Тогда представь себе, что я даю тебе ручку и бумагу и прошу описать лицо Эда Харриса словами. Разве тебе не покажется, что это куда труднее?
— Не знаю.
— Зато я знаю точно. Как ты думаешь, сумел бы я понять, кого ты имела в виду, только по твоему описанию?
— Наверное, нет. Но я не писательница.
— Даже в этом случае ты вряд ли бы этого добилась. И знаешь почему? Наш мозг разделен на две части, левое полушарие мыслит словами, а правое — образами и звуками. И если ты пытаешься словами изобразить лицо Эда Харриса, мозговая деятельность перемещается из одного полушария в другое, и левое полушарие подавляет правое. Со мной такое иногда случается, когда я анализирую музыку. Мне необходимо как следует разобраться в партитуре или записи, чтобы сказать судье: по таким-то причинам это мог написать только Бетховен.
— Судье? Ты мне сказал, что ты музыковед. Значит, ты сотрудничаешь с полицией?
— Только в том, что касается расшифровки партитуры.
— Мне очень жаль, но у меня нет ни рукописи, ни записи.
— Софи, если я скажу тебе, что, проанализировав партитуру, мы далеко продвинемся в расследовании убийства, ты все равно ответишь, что у тебя нет того, о чем я прошу?
Софи Лучани задумалась.
— Если подождешь минут пять, я поднимусь к себе в номер и принесу запись в формате mp3, которую я сделала во время генеральной репетиции.
Хесус Мараньон провел инспектора Матеоса в свой кабинет и показал ему сейф «Штокингер» с дисплеем, служившим также и клавиатурой.
— Я храню здесь всякую ерунду, — объяснил миллионер. — Наличные деньги, не очень ценные облигации и бриллиантовое колье жены. Планы по установлению Нового Порядка и захвата власти над миром спрятаны в сейфе в моей ложе, он надежнее.
— Зачем вы показываете мне свой сейф? О каких планах вы говорите? — спросил инспектор Матеос, подхватывая шутку Мараньона.
— Я показываю вам сейф, чтобы вы знали, какие они сегодня. Давно прошли те времена, когда нужно было вращать диск три раза вправо и восемь влево. Сейчас сейфы полностью электронные, снабжены клавиатурой, в них вводится комбинация из восьми цифр: именно столько, сколько было, по словам нашего друга Паниагуа, в нотной записи на голове Томаса.
— Не хотите же вы сказать, что с помощью цифр, зашифрованных в его татуировке, можно открыть ваш сейф?
— Попробуйте сами, — с насмешливой улыбкой ответил Мараньон.
Мараньон вручил ему дистанционный пульт, открывавший замок сейфа, и полицейский, сверившись с записной книжкой, набрал восемь цифр:
4, 7, 2, 0, 1, 3, 2, 0
Ничего не случилось, только на дверце сейфа зажегся красный свет и раздался прерывистый свист. Мараньон, казалось, получил удовольствие от этой сцены.
— Наш маленький друг сообщает, что эти цифры не подходят. Кроме того, он наказывает нас за то, что мы пытались открыть его с помощью неверного шифра, и если через минуту мы не введем требуемую комбинацию, он включит тайную сигнализацию, предупреждающую охранную фирму, с которой у меня заключен контракт.
— Зачем нам охранники? Разве сейф не знает, что здесь уже есть полицейский? — пошутил Матеос.
Инспектор обратил внимание, что Мараньон захватил из библиотеки книгу «Архитектура счастья», которую он листал в ожидании хозяина.
Мараньон открыл книгу примерно на середине, и Матеос увидел, что на странице шариковой ручкой записан ряд цифр.
— Должен признаться, что без подсказки мне не открыть свой собственный сейф. Что, если Томас, как и я, не мог запомнить восемь цифр? Как вы думаете?
После того как на пульте были набраны нужные цифры, сейф перестал свистеть, и, когда дверца засветилась зеленым светом, замок с щелчком открылся.
— Прислушайтесь к моему совету, инспектор: разыщите сейф Томаса и откройте его с помощью ваших восьми цифр.
— Обязательно так и сделаю, сеньор Мараньон. А что вы там говорили о мировом господстве?
— Просто иронизировал над пресловутым жидомасонским заговором. Знаете, инспектор, масоны — а нам с вами нет смысла притворяться, что вы не знаете о моей принадлежности к братству, — бывают злодеями только в кино. Вот и вы, похоже, почему-то уверены, что Томасу перерезали горло моей гильотиной.
— Я этого не говорил. Но я был бы плохим полицейским, если бы не спросил о ней.
— Любой сейчас может сконструировать гильотину, инспектор. Вы этого не знали? Чертежи есть даже в интернете. Ясно, что речь идет лишь о моделях, но достаточно втрое увеличить размеры, чтобы получить такую же гильотину, как те, на которых только за время Французской революции были казнены примерно сорок тысяч человек. Я говорю «только» потому, что, как вам, наверно, известно, во Франции гильотина использовалась вплоть до распоряжения президента Жискара д’Эстена. А запретил ее Франсуа Миттеран.
— Наверное, еще один масон.
— Не сомневайтесь. Мы ее изобрели, мы ее и упразднили. Вплоть до взятия Бастилии применялись два основных способа казни: аристократам отсекали голову топором или мечом, а простолюдинов вешали. Оба способа одинаково жестоки. Вам известно, скажем, что Мария Стюарт (Ванесса Редгрейв, если вы увлекаетесь кинематографом) умерла лишь после третьего удара топором? После двух первых она оставалась в сознании. Первый удар пришелся ниже головы, второй рассек подключичную артерию, из которой во все стороны брызнула кровь. Последний удар отсек голову от тела. Если не считать нескольких хрящей, которые палачу пришлось отделить, пользуясь топором как пилой. Братство, к которому принадлежал доктор Гильотен…
— Мы закончили бы раньше, если бы вы перечислили тех, кто не принадлежит к масонам, сеньор Мараньон, — пошутил инспектор.
— Вы мне не верите? Посмотрите документы — и вы увидите, что я не лгу. Гильотен вступил в братство очень молодым, он с детства был захвачен идеей сделать смертную казнь более гуманной, вероятно, потому что сам родился недоношенным, так как его мать присутствовала при истязаниях приговоренного к смерти. Считается, что раньше людей низкого происхождения вешали, но иногда судьи назначали другой способ казни. Скажем, приговоренного могли сварить заживо, утопить, сжечь или распять. Добрый доктор восстал против мучительных способов казни, кроме того, он стремился к равноправию: всех смертников, от короля до нищего, следовало казнить с помощью гильотины. «Всякому приговоренному к смерти отсекается голова», — постановили революционеры и внесли эту известную фразу в Уголовный кодекс, где она сохранялась вплоть до отмены смертной казни в тысяча девятьсот восемьдесят первом году.
— Можно задать вам личный вопрос? Если вы провозглашаете себя масоном и уже поэтому выступаете против смертной казни, зачем вы коллекционируете эти устройства?
— То же самое говорит мне жена. Ответ таков: в нравственном отношении я нахожу их употребление отталкивающим, но с эстетической точки зрения они притягивают меня как предметы старины. Поэтому мне кажется необъяснимым, что оставшаяся во Франции гильотина не выставлена для обозрения. Думаю, она привлекла бы особое внимание туристов.
— Разве вы не сказали, что она была уничтожена?
— Она демонтирована и хранится в ящике в подвале замка Фонтенбло, километрах в пятидесяти от Парижа. Конституция Пятой республики до сего времени предусматривает применение гильотины во время кризиса или войны. Чтобы вновь привести ее в действие, нужен лишь президентский указ.
— Вы сообщите мне, когда ваша гильотина вернется из Парижа? — спросил Матеос, чтобы завершить визит.
— Разумеется, инспектор. Я же говорил, что собираюсь сотрудничать со следствием до конца.
Когда хозяин дома и полицейский обменивались прощальным рукопожатием, раздался далекий, но явственно слышный крик женщины, пронзительный и отчаянный, так что Матеос подумал, что кого-то пытают в отдаленном конце дома. Заметив изумление и тревогу на лице инспектора, Мараньон улыбнулся:
— Не беспокойтесь, это всего лишь моя жена. Я только что добился в «Американ Экспресс», чтобы аннулировали ее карту «Центурион». Она перестала быть одной из десяти тысяч счастливых ее обладателей во всем мире.
Даниэль, выйдя из отеля «Палас», хотел позвонить Алисии, но из-за оглушительного уличного шума предпочел подождать, пока не приедет на работу, чтобы не кричать в трубку. Собираясь надеть шлем, он увидел в зеркале заднего вида человека, который, казалось, наблюдал за ним, держась в некотором отдалении. Но когда Даниэль повернул голову, чтобы посмотреть, кто это, человек исчез, словно его не было, и Даниэль перестал о нем думать.
Оказавшись в своем кабинете, он воспользовался для разговора с невестой стационарным телефоном, так что за их беседу заплатило министерство образования.
— Как ты долго. Как все прошло с Софи Лучани?
— Прекрасно. Она дала мне то, чего я хотел.
— Я видела в газетах ее фотографии. Она очень красивая.
— Да, довольно красивая, — ответил Даниэль и рассказал, что благодаря дочери Томаса получил запись концерта, но поскольку Алисию нервировал разговор, в котором упоминалась Лучани, он сменил тему: — У меня очень хорошо движется книга. А у тебя как дела?
— Хорошо. Но я тебе уже сказала, что звоню по другому поводу.
— Но у тебя все в порядке?
— Все в порядке — ты имеешь в виду беременность?
— Угадала.
— Я ее не прерывала. Я говорила тебе, дай мне подумать несколько дней.
— В тот раз меня очень расстроил наш разговор. Возможно, ты права, сейчас неподходящий момент.
— Несколько несвоевременно. Не люблю скоропалительных решений.
— Когда ты хочешь, чтобы я приехал?
— В конце недели, только не этой, а следующей. Но у меня есть для тебя сюрприз.
— Приедешь на свадьбу Умберто и Кристины?
— Это трудно, но не невозможно.
— Я по тебе соскучился.
— Догадываюсь. Поэтому мне пришлось тебе звонить. Ты видел, что я прислала тебе о портрете?
— Так это была ты? Почему ты мне не сказала?
— Я на тебя сердилась, но понимала, что информация пригодится тебе для книги, и мне показалось, что не посылать ее тебе было бы неправильно. Так тебе пригодилось?
— Ты даже не представляешь, насколько.
Даниэль рассказал Алисии, что за ноты изображены на портрете Бетховена, а когда он закончил, она спросила:
— А тебе не хочется узнать, что выяснила я?
— Конечно, хочется. Но я хочу, чтобы ты знала, я собирался позвонить тебе сегодня вечером.
— Пока это только теория, — Алисия сменила тему, — но вряд ли это простое совпадение.
— Это имеет отношение к цифрам, которые я показал тебе в ресторане?
— Да. Скажи, ты знаешь, кем я работаю?
— Если ты не ведешь двойную жизнь, то ты системный инженер.
— Да, но я как-то раз тебе подробно объясняла, чем занимается системный инженер.
— Ты помогаешь людям оптимизировать коммуникационные системы и информационные сети.
— Точно. Как-то ты рассказал историю о рабе, которого использовал один греческий царь, чтобы сообщить союзнику тайну, она меня страшно заинтересовала, особенно в профессиональном плане. И когда ты сказал, что ноты на татуировке обозначают цифры в азбуке Морзе, я на компьютере произвела кое-какие подсчеты.
— Я вводил эти восемь цифр в Гугл, чтобы посмотреть, что получится, но поисковик выдал мне только ряд биржевых страниц. А что вышло у тебя?
— Не хочу тебя обидеть, но программы, с которыми я здесь работаю, намного сложнее, чем те, которыми ты пользуешься. У нас, например, есть программное обеспечение «Кеплер» — знаешь, по имени немецкого математика, — которое, помимо всего прочего, позволяет расставить ряд случайных чисел так, чтобы они приобрели какой-то смысл.
— То есть если ты введешь мой номер телефона задом наперед, оно узнает, что это мой телефон?
— Нет, этого оно не сделает. Существуют числовые ряды, имеющие государственную или, лучше сказать, международную значимость. Например, ты предлагаешь «Кеплеру» расставить цифры два-восемь-ноль-шесть-пять-два шесть-один-три-ноль. Прежде всего программа устанавливает, что речь идет о числовой последовательности из десяти цифр. Затем ищет в своей базе данных, какие международные коды или числа состоят из такого количества цифр, и задает вопрос, хочу ли я установить, соответствует ли введенное мной число какому-нибудь из этих рядов. Если, как в нашем примере, используемый код состоит из десяти цифр, «Кеплер» сообщает, что он может соответствовать телефонному номеру в Соединенных Штатах, в котором десять цифр, или ISBN, то есть международному коду идентификации книг. В данном случае я знаю, что речь идет об ISBN, потому что я специально выбрала это число, и велю «Кеплеру» искать соответствия в этой области.
— И куда приведет нас упомянутая тобой числовая последовательность?
— Это только пример. Я тебе все это объяснила, чтобы потом тебе легче было меня понять. В ресторане ты просил помочь тебе думать, верно?
— Ну конечно. Но ты меня совсем заинтриговала… и околдовала.
— Подожди, — сказала Алисия, которая всегда с гордостью демонстрировала жениху свои умственные способности, — мы еще не дошли до самой сути. После того как сделаны расчеты и рассмотрены все варианты — процесс может длиться несколько часов, — «Кеплер» группирует и упорядочивает ряд, который я ему дала, и сообщает мне, что это число может соответствовать следующему ISBN: 0–613–28065–2. Поскольку речь идет о международном коде и ни одна книга не может иметь такой же ISBN, как другая, остается только посмотреть в интернете, о какой книге идет речь.
— И о какой же?
— Ты рядом с компьютером?
— Да.
— Тогда нужно только ввести числовой ряд в поисковик, и ты тут же все узнаешь.
Даниэль попросил повторить ряд из десяти цифр и, введя их в поисковую строку Гугла, нажал на Enter. Через две секунды он воскликнул:
— «Молчание ягнят» Томаса Харриса.
— Точно. Но наш ряд состоит из восьми, а не из десяти цифр, значит, это не может быть книга. «Кеплер» сообщил мне, что среди числовых рядов из восьми цифр, имеющих международную значимость, фигурируют географические координаты. То есть четыре пары цифр, которые отражают положение какого-то пункта в градусах и минутах, когда за исходную точку берется, с одной стороны, экватор, а с другой — гринвичский меридиан. Эта вероятность кажется многообещающей, раз уж мы с самого начала предполагали, что татуировка Томаса — нечто вроде карты острова сокровищ. Когда я ввела цифры в географический поисковик, то оказалось, что цифры четыре-семь-два-ноль-один-три-два-ноль соответствуют географическим координатам в Австрии: сорок семь градусов двадцать минут северной широты и тринадцать градусов двадцать минут восточной долготы.
Даниэль несколько секунд молчал, переваривая информацию, сообщенную Алисией.
— Потрясающе! — воскликнул он.
— Ты серьезно? Смотри, Австрия очень большая.
— Во всяком случае, мы знаем, что партитура не увезена из Австрии. Томас мог бы хранить ее в Новой Зеландии. Или спрятать здесь, в Испании. Готов поставить на кон свою голову, партитура находится в Вене.
— Рискованная ставка, — заметила Алисия, — если учесть, что один обезглавленный у нас уже есть.
Младший инспектор Агилар принес инспектору Матеосу стакан кофе с двумя пакетиками сахара.
— И как там дома у Мараньона?
— Могу хоть сейчас провести семинар на тему смертной казни во Франции во времена Французской революции. Но, не считая этого, никаких следов.
— А гильотина? Он дал разрешение на осмотр?
— Слишком поздно. Она в Париже, в мастерской у скрипичного мастера. Ее чистят и налаживают.
— При этом исчезают все следы ДНК. Разве столь подозрительного поведения не достаточно, чтобы снова просить судью о прослушивании?
— Сейчас я напишу отчет, а когда буду передавать его в суд, снова буду добиваться судебного поручения. Но не питай иллюзий. Эта женщина еще с предыдущего дела настроена против нас, и добиться от нее сотрудничества будет нелегко. А ты? Пришел к какому-нибудь выводу на основании имеющейся у нас информации?
— Кое-что привлекло мое внимание, и это связано с мобильником жертвы.
— Что ты имеешь в виду?
— Знаешь, когда человек пишет сообщение и не может сразу его отправить, большинство телефонов сохраняют это сообщение в папке «черновики».
— Я просматривал отчет экспертов-криминалистов относительно мобильного телефона Томаса. Там не было сообщения, которое бы меня заинтересовало.
— В папке неотправленных сообщений было всего одно сохраненное, вот такое: DGGCXFI FXSL.
— Никакое это не сообщение, — сказал Матеос.
— Если это никакое не сообщение, зачем сохранять его в папке «черновики»?
Софи Лучани дала Даниэлю диск в формате mp3 с записью репетиции ее отца.
Вернувшись вечером домой после разговора с Алисией, Даниэль поставил диск на компьютер и выяснил, что это довольно большой аудиофайл, около шестидесяти мегабайт, со звучанием 1 час 25 минут. Включив воспроизведение, Даниэль сразу определил, что микрофон был расположен рядом с возвышением дирижера, поскольку голос Томаса звучал близко и отчетливо.
В течение первых пятнадцати минут слышался только шум настраиваемых инструментов и реплики дирижера относительно париков и камзолов, которые им придется надеть в день премьеры. Ровно на шестнадцатой с половиной минуте раздались удары палочки о пюпитр, наступила мертвая тишина и началась первая часть Десятой симфонии Бетховена.
По мере развития музыкальной темы Даниэль делал пометки в записной книжке. Некоторые фрагменты он прослушивал по десять раз, добиваясь полной уверенности, прежде чем что-то решить. Через некоторое время он понял: теперь он в состоянии доказать, основываясь на конкретных музыкальных данных, что партитура могла быть создана только Бетховеном. И хотя было уже поздновато, тут же позвонил на мобильник судье Родригес Ланчас, чтобы сообщить ей добрую весть.
— Прослушав несколько раз генеральную репетицию концерта, я могу утверждать, что партитура принадлежит Бетховену и не могла быть написана Томасом.
— Это замечательно, Даниэль. Хорошо бы ты написал мне экспертное заключение со своими выводами.
— Понятия не имею, как это делается.
— Записываешь на листе предысторию…
— То есть?
— Ты должен рассказать, как к тебе попал анализируемый образец. В двух словах, писать «Дон Кихота» от тебя никто не требует. Затем в другом разделе опишешь произведенные действия.
— Тоже не знаю как.
— Укажешь, что ты делал с образцом, в данном случае с записью.
— Да я просто прослушал ее раз десять.
— Значит, напишешь, что после неоднократного прослушивания выявил то-то и то-то. В конце излагаешь результаты или делаешь выводы. Если у тебя есть еще какие-то соображения, сообщаешь о них дополнительно, в самом конце. И ставишь свою подпись. Но сначала скажи мне: почему речь может идти только о Бетховене?
— Ну, по многим причинам. Ты знаешь, что такое модуляция?
— Не имею ни малейшего представления.
— Ты иногда бываешь в опере?
— Иногда бываю, а что?
— Наверное, ты заметила, что певцы во время представления иногда поют очень красивые песни…
— Да, арии, насколько я знаю.
— Точно. А иногда пение прерывается чем-то вроде декламации. Это речитатив, музыкальный фрагмент, во время которого происходит действие. Ария выражает статическое состояние души: «Потерял я Эвридику. Погубил любовь мою…»
— Я знаю эту арию.
— Так вот, в инструментальной музыке арии равнозначны темам симфоний. Тема — это то, что человек насвистывает, выходя из зала консерватории. Но есть и другие фрагменты, не напевные, те, в которых что-то случается, как в речитативах. Эти фрагменты именуются модуляциями, их функция — продвигать музыкальное действие.
— Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду под музыкальным действием.
— Поскольку музыка — это абстрактный язык, действие состоит в переходе из одной тональности в другую. Это столь же драматично, как развитие сюжета в опере, когда сцена, в которой девушка собирается замуж, сменяется другой, где она обнаруживает, что жених ее покинул.
— Поняла.
— Если продолжать аналогию с оперой, то у Томаса для работы были арии, то есть симфонические мелодии. В зачаточном состоянии, но были. Однако потом он должен был придать всему этому драматическую структуру, и хотя мелодии Бетховена незабываемы, вошел в историю он не поэтому. Его главный дар заключается в способности возводить подлинные звуковые соборы из мельчайших элементов, которые музыканты называют мотивами.
— Как знаменитые четыре ноты из его Пятой симфонии?
— Вот именно. А то, как используются мотивы на протяжении всей первой части, делает ее истинным шедевром. Сейчас же сажусь писать отчет. Завтра в час я занесу его в суд.
Уже собравшись положить трубку, Даниэль вспомнил теорию Алисии о географических координатах и изложил ее судье.
— Это тоже нужно написать в отчете?
— Нет, это другая тема. Мне кажется, весьма интересная тема для расследования. Завтра же позвоню инспектору Матеосу, чтобы он отработал эту версию. И немного позлю его. Просто потрясающе, что женщина, одна, да еще откуда-то из Женевы, сумела опередить всех экспертов-криминалистов.
— Ты не знаешь мою невесту, — сказал Даниэль. — А иногда мне кажется, что и я не знаю.
Даниэль закончил составлять экспертное заключение для судьи в четвертом часу ночи. Он был совершенно измотан, потому что ему пришлось прослушать злополучный фрагмент еще не меньше шести раз, но остался доволен. Вот что он написал в своем заключении:
В связи с убийством британского подданного Рональда Томаса судья донья Сусана Родригес Ланчас поручила мне проанализировать запись генеральной репетиции первой части Десятой симфонии Бетховена.
Запись была предоставлена мне дочерью покойного Софи Лучани, которая сделала ее в формате mp3 для личного употребления. Речь идет о компакт-диске с точной копией цифрового оригинала, который в настоящее время находится в собственности у сеньоры Лучани.
Предметом анализа является установление авторства музыкального произведения, которое изначально приписывалось Томасу и Бетховену.
После нескольких прослушиваний музыкального фрагмента мною были выявлены следующие стилистические и композиционные приемы, характерные для техники зрелого Бетховена:
1) После 17' 35'' звучания во вступлении, перед начальным анданте, обнаруживается неожиданная модуляция, весьма характерная для взрывного стиля Бетховена. Эта модуляция осуществляется посредством доминантсептаккорда, в котором одна из нот — основная — энгармонически интерпретируется так, словно это уменьшенная септима другого септаккорда, способного разрешиться в отдаленную тональность.
2) Выразительная мелодия связующей партии (24' 15'') содержит интонации как главной, так и побочной партий. Изобретательное использование исходного тематического материала, в высшей степени свойственное бетховенскому симфонизму, присутствует на протяжении всей первой части симфонии и осуществляется посредством вычленения, дробления и ритмических обновлений мотивов главной и побочной партий, возникающих вновь и вновь, но уже в преображенном виде.
3) Побочная партия, которая в соответствии с канонами сонатной формы должна была бы звучать в параллельной тональности, то есть в ми-бемоль мажоре, звучит в первом проведении темы у скрипок в фа мажоре. Во втором проведении темы, на этот раз у духовых, возвращается «правильная» тональность, то есть ми-бемоль мажор. Бетховен очень любил неожиданно менять тональность, тем самым удивляя свою эрудированную аудиторию. Публику того времени, хорошо знакомую с сонатной формой, можно было поразить необычной тональностью именно потому, что, будучи в курсе музыкальных традиций своей эпохи, она предполагала услышать тему в параллельном мажоре. Вернувшись в побочной партии к «нужной» тональности, Бетховен как бы сообщал своим поклонникам: я знаю, вы ожидали услышать именно это, и я доставлю вам это удовольствие, но только после того, как удивлю. Эта тонкая игра из области музыкальной психологии, в ходе которой композитор сначала разрушает слуховые стереотипы слушателей, чтобы затем неожиданно их восстановить, также, по мнению эксперта, служит доказательством изощренного музыкального ума.
4) В заключительной партии, завершающей экспозицию вышеупомянутого сонатного аллегро (28' 40''), присутствует одна из выразительных бетховенских
5) Наличие продолжительной до-минорной коды, завершающей сонатное аллегро, также характерно для Бетховена. У других композиторов-классиков, таких как Гайдн или Моцарт, кода чаще всего была декоративным элементом, сообщавшим первой части симфонии б
6) Что касается инструментовки, следует отметить, что поначалу композитор воздерживается от использования определенных инструментов — например, флейт и тромбонов, чтобы опять-таки
Оставив экспертное заключение в суде вместе с копией записи концерта на диске, Даниэль явился к Дурану, узнав от Бланки, что шеф хочет с ним поговорить. Дверь кабинета Дурана была закрыта, из-за нее раздавались оглушительные начальные аккорды Первого концерта для фортепьяно Чайковского.
— Он дирижирует, — объяснила Бланка насмешливо. — Но можешь войти.
Даниэль открыл дверь и увидел, что его шеф в самом деле впал в музыкальное безумие: встав на диван для посетителей — правда, предварительно сняв ботинки, — Дуран в одной рубашке (Даниэль уже много лет не видел его без пиджака) неистово жестикулировал, то как пианист, то как дирижер оркестра. Появление Даниэля нисколько его не смутило, он полностью отдавался этой музыкальной пантомиме, пока Даниэль не убавил звук до приемлемого уровня.
— Струнные подавляют духовые, — сказал Даниэль очень серьезно, словно был преподавателем Дурана в консерватории. — Тебе нужно внимательнее следить за равновесием сил в оркестре.
— Мне просто нужно купить дирижерскую палочку, — ответил Дуран. — Без палочки оркестранты не принимают тебя всерьез.
— Я подарю тебе палочку, не волнуйся. Хотя умение хорошо дирижировать не зависит от палочки. Именно этот дирижер, Валерий Гергиев, — Даниэль взял футляр от диска с концертом Чайковского, — дирижируя без палочки, сумел превратить петербургский оркестр в один из лучших в мире.
— Говори что хочешь, а я продолжаю настаивать, что дирижерская палочка необходима. Хотя бы потому, что когда доходит до
Даниэль поддержал Дурана, который, спускаясь с дивана, чуть не подвернул ногу, потом спросил у него:
— Ты хотел меня видеть?
— Да. Садись.
— Хочешь меня уволить?
— Уволить? Нет. А ты что, хочешь уйти?
— Нет, не хочу. Хотя было бы неплохо, если бы ты платил мне немного больше.
— Деньги, деньги. Ты здесь не из-за денег. Из-за того, что ты любишь музыку и тебе безумно нравится преподавать. Что случилось? Тебе нужны деньги?
— Нужны как признание моего труда. К тому же мне в скором времени предстоит покупать квартиру.
— А, вы с Алисией решились. Собираетесь завести ребенка?
— Уже завели. Но еще не решили окончательно, последнее слово за ней. Она даст мне ответ через три дня.
— Боишься?
— Это ее решение, разве не так?
— Я тебя не об этом спрашиваю. Если она решит не оставлять ребенка, как это скажется на ваших отношениях?
— Не очень хорошо.
— Ты мог бы с ней расстаться?
— Не знаю. Не хочу, как говорил один политик, «строить предположения о будущем».
— Смотри, Алисия потрясающая женщина.
— Поэтому я и хочу, чтобы она стала матерью моего сына.
— Так ты уже все решил, включая пол младенца.
— Нет, мне просто нравится думать, что это будет мальчик.
— Чтобы часами сидеть за фортепьяно, да? Посмотрим, выйдет ли из него Бетховен. Бедняжка, знал бы он, что его ожидает. Наверное, раздумал бы появляться на свет.
Настала пауза, и Даниэль погрузился в мечты, в которых Алисия, он сам и ребенок, с коляской и всем прочим, весело гуляли в окрестностях пруда Ретиро, и пребывал там, пока голос Дурана не вернул его к действительности:
— Ну и как дела?
— О чем ты?
— О том, чем ты занимаешься.
Дуран пристально смотрел на Даниэля, словно заранее знал ответ на свой вопрос.
— Я занимаюсь разными вещами.
— Даниэль, сдержанность справедливо считается добродетелью, но у тебя она превратилась в порок. Расскажи, как идет расследование, ведь это я тебя в него впутал. Кто дал тебе приглашение на концерт Томаса? Кто предложил тебя, когда Мараньон сказал мне, что судья ищет эксперта-музыковеда?
Даниэль поведал Дурану о своих подозрениях насчет реконструкции симфонии, затем обсудил с ним появление портрета Бетховена со странной нотной записью.
— У меня не было возможности его посмотреть, — сказал Дуран. — Я провел день, обедая с бюрократами, и упустил много важного. У тебя нет с собой фотографии?
— Нет, но ты можешь посмотреть портрет на сайте Новой пинакотеки.
— Я с компьютерами не в ладу. Подожди секунду.
Дуран нажал кнопку интеркома, который служил ему для общения с секретаршей, и спросил:
— Бланка, вы знаете, как действует мой принтер?
— Да, знаю, — совершенно естественным тоном ответила Бланка. И отключилась, ничего не добавив.
Дуран посмотрел на Даниэля с выражением «чего только не приходится терпеть» и снова включил интерком:
— Раз вы знаете, как он действует, не будете ли вы так любезны прийти ко мне в кабинет и помочь распечатать одну фотографию? Спасибо.
Через несколько секунд открылась дверь и появилась Бланка, к кончику ее указательного пальца был приклеен листочек для заметок. Не говоря ни слова, она взяла листок другой рукой и приклеила его Дурану на стол. Потом повернулась и ушла, закрыв за собой дверь.
— Вчера я попросил ее сводить моих собак к ветеринару, и они с Талионом немного не поладили. Ну, он чуть не откусил ей палец, — объяснил Дуран граничащую с невежливостью суровость своей секретарши.
— Это ты виноват, потому что дал собаке имя Талион — Мститель.
На листочке, который принесла Бланка, было подробно расписано, что надо сделать, чтобы распечатать документ. Дуран начал вслух читать инструкции, и по смущенному лицу шефа Даниэль понял, что тому не стоит прикасаться к компьютеру.
— Ты разрешишь? — спросил он Дурана. Устроившись в самом удобном кожаном кресле шефа, он меньше чем за полминуты не только добрался до сайта, где был помещен портрет, но и распечатал цветную ксерокопию неплохого качества.
— Ты уверен, что это Бетховен? — спросил Дуран, внимательно рассмотрев изображение.
— Абсолютно.
— Но он здесь в хорошем настроении! Пожалуй, это сильно сказано. Ну, во всяком случае, не раздражен.
— Тем не менее это он. Могу показать детали, на основе которых эксперты вынесли такое решение. На мониторе лучше видно.
Даниэль увеличил портрет, чтобы показать Дурану детали.
— Прежде всего тот факт, что на картине изображено фортепьяно.
— Но Бетховен на нем не играет. К тому же в девятнадцатом веке фортепьяно или клавесин были во многих домах.
— Конечно. Так и есть. Но присмотрись как следует: на стене, на заднем плане, висит портрет. Картина в картине. Не могу увеличить больше, потому что изображение начнет дробиться на пиксели, но думаю, что ты и так все различишь.
Дуран, стоявший рядом с Даниэлем, придвинулся к монитору, чуть не коснувшись его носом.
— А твои очки?
— Я их потерял. Бланка, напомните мне, чтобы я заказал новые очки!
Из-за двери раздался вопль отчаяния:
— Они у вас в верхнем ящике стола. Я вам уже три раза говорила.
Дуран обнаружил, что очки действительно там, где сказала Бланка, и надел их, чтобы разглядеть картину в картине.
— Вижу. Ну и что?
— Это портрет деда Бетховена. Внук относился к нему с величайшим почтением, и этот портрет был для него одной из самых дорогих вещей. Сколько бы он ни переезжал за время пребывания в Вене, портрет деда всегда был с ним, и Бетховен вешал его в своем рабочем кабинете во всех домах, где жил.
— Похоже, это не дедушка, а бабушка Бетховена.
Даниэль улыбнулся, услышав реплику Дурана, поскольку для нее были основания. Дедушка композитора был изображен в огромной меховой шапке, которая в сочетании с не явно выраженными мужскими чертами лица придавала ему комический вид пожилой дамы.
— Его звали Луи ван Бетховен, то же самое, что Людвиг ван Бетховен, только по-французски.
— А фамилия «Бетховен» разве не фламандская?
— Да.
— Мне показалось удивительным, что имя на одном языке, а фамилия на другом.
— Не удивляйся. Только в Льеже, который находится в Валлонии, множество муниципалитетов, где говорят не по-французски, а по-немецки. Людвиг, внук, иногда тоже подписывался Луи, наверное, в память о деде.
— Дед был хорошим композитором?
— Нет, но, очевидно, был великолепным дирижером, иначе бы не стал придворным капельмейстером при боннском дворе и не служил у кельнского архиепископа.
— Знаешь, что мне труднее всего, Даниэль? Вообразить портрет Бетховена в доме одного из Бонапартов.
Дуран намекал на приступ гнева, овладевший Бетховеном в 1804 году, когда он узнал, что Наполеон коронован в соборе Парижской Богоматери. Его стремление к власти было так велико, что он не позволил папе Пию VII возложить на себя корону, но сам надел ее себе на голову. Хотя известная фраза Наполеона «Бог дал мне корону, горе тому, кто ее тронет» была произнесена годом позже, когда он провозгласил себя в Милане королем Италии. По совету Жана Батиста Бернадота, французского посла в Вене, Бетховен несколькими годами раньше начал создавать симфонию, посвященную Наполеону. Композитор охотно взялся за работу — в то время он был в числе поклонников первого консула, олицетворявшего собой демократические и республиканские идеалы Французской революции. К тому же Бетховен отождествлял себя с Наполеоном как человек, всего добившийся сам: Бетховен, не имея ни знакомств, ни богатства, как и Наполеон, занявший высший пост в армии благодаря своему таланту и честолюбию, покорил Вену своей изумительной игрой и импровизациями на фортепьяно и созданием произведений не менее, если не более, вдохновенных, чем у Гайдна или Моцарта. Начиная с 1803 года Третья симфония, носившая название «Симфония Бонапарт», лежала на рабочем столе композитора, дожидаясь подобающего момента, чтобы быть показанной тому, кому она посвящалась. Однако коронация Наполеона в конце следующего года привела Бетховена в негодование, послужив доказательством того, что этот французский революционер всегда стремился принадлежать к социальному классу, которому его сограждане объявили войну. Это стало еще более очевидным, когда император развелся со своей первой женой Жозефиной, которая не могла родить ему желанного сына, и женился на Марии Луизе Австрийской, дочери императора Франца I, забеременевшей в год своего замужества.
Ученик и последователь Бетховена Фердинанд Рис рассказывает, что он первым сообщил композитору новость о коронации Наполеона, и тот в порыве гнева воскликнул: «Он такой, же как все! Теперь он будет попирать права человека и руководствоваться только честолюбием. Он вознесется над другими и превратится в тирана!» Бетховен подошел к столу, взял в руки первую страницу с посвящением, разорвал ее надвое и швырнул на пол.
— Если Бетховен презирал Бонапарта, — продолжал Дуран, — разве не логично предположить, что Бонапарт отвечал ему тем же? В особенности если учесть «глубочайшее почтение», которое император питал к музыке.
— Но этот портрет оказался на вилле того Бонапарта, чей прадед действительно был меломаном. Жером Бонапарт даже хотел предложить Бетховену место капельмейстера при своем дворе в Вестфалии.
— Красивый портрет, — сказал Дуран.
— Красивый и таинственный, так как не объясняет самого главного. Обрати внимание на правую руку Бетховена — и ты увидишь, что он держит ноты.
— Да. И что с того?
Глядя на картину, Даниэль пропел ноту за нотой с такой невозмутимостью, что стал похож на инженера с мыса Канаверал, ведущего отсчет секунд перед запуском космического корабля. Казалось, когда он дойдет до последней ноты, четвертушки, произойдет нечто неожиданное.
— Какая-то дурацкая мелодия, — разочарованно произнес Дуран. — На мой взгляд, это совсем не музыка.
— Как ты сказал?
— Это не музыка.
Когда Даниэль услышал слова, сказанные шефом, его вдруг озарило. Он понял, в чем тайна мелодии с картины. И следующие несколько минут он посвятил тому, чтобы объяснить Дурану, что скрывалось за одиннадцатью нотами этой странной записи.
Инспектор Матеос был согласен с Агиларом в том, что сообщение, сохраненное Томасом в папке «черновики» его мобильного, заслуживает расследования, и договорился о новой встрече с дочерью Томаса в той самой застекленной ротонде отеля «Палас», где состоялась ее беседа с Паниагуа.
— Сеньора Лучани, — сказал инспектор, продемонстрировав ей свою полицейскую бляху, — наши эксперты обнаружили в папке «черновики» на мобильнике вашего отца следующее сообщение.
Полицейский протянул девушке карточку с буквами
DGGCXFI FXSI
— Это для вас что-то означает?
Софи Лучани бросила на карточку быстрый незаинтересованный взгляд, каким свидетель смотрит на фотографию подозреваемого, которого не хочет узнавать.
— Абсолютно ничего. А что?
— Вы уверены? Не хотите еще немного подумать? Мы работаем над гипотезой, что это шифрованное сообщение, которое вашему отцу не удалось закончить. Возможно, потому что он попал в руки убийц, прежде чем успел его отправить.
Не говоря ни слова, Софи Лучани открыла сумку и вынула маленький диск Альберти, который уже видел Даниэль Паниагуа.
Инспектор Матеос прежде не встречал ничего подобного. Софи объяснила ему, что это подарок отца и что, по предположению четы Бонапартов, Томас, возможно, намеревался сообщить ей код для прочтения татуировки.
— Вы можете показать мне, как он действует? — спросил Матеос.
— Речь идет, — начала Софи, — о простом шифровальном устройстве, изобретенном в пятнадцатом веке Леоном Баттистой Альберти. Сообщение создается заменой букв на нижнем диске буквами с верхнего диска.
— Вы не могли бы проверить, прибегнув к этой замене, есть ли какой-нибудь смысл в черновике вашего отца?
Софи Лучани начала вращать диски, вводя буквы с карточки, которую дал ей инспектор, и не прошло и двух минут, как просьба Матеоса была выполнена.
— По-моему, смысл есть.
— И что в этом сообщении?
— Тут написано:
— А, номер счета по-английски, — мгновенно перевел Матеос. — Вашему отцу в тот момент не хватило времени дописать слово «
— Номер счета? Но что это значит? О каком счете мы говорим?
— Сеньора Лучани, в высшей степени вероятно, что ваш отец хотел шифровкой указать вам банковский сейф, где спрятал рукопись Бетховена, и это стоило ему жизни. Эти сейфы по большей части связаны с текущим счетом.
Чтобы Дурану была понятнее связь между нотными знаками с портрета Бетховена и алфавитом, Даниэль написал под каждой нотой соответствующие буквы.
— Беба де Касас? — удивленно спросил Дуран. — И что это должно означать?
— Беба — уменьшительное от Беатрис, как и Беа. Де Касас или де лас Касас — фамилия, достаточно распространенная в нашей стране. Бебой де Касас звали женщину, вероятно, еще одну возлюбленную Бетховена, и почти наверняка именно она виновница таинственной улыбки, запечатленной на портрете.
— Можно узнать, как ты пришел к этому удивительному выводу?
— Эти одиннадцать нот крутились у меня в голове с тех пор, как я увидел портрет. Поскольку там есть различные диссонансы, а именно три интервала под названием «тритон», я сначала подумал, что речь идет о каком-то вызове Церкви, связанном с иллюминатами. Но когда ты сказал, что это не музыка, я сообразил: «Он прав, это не музыка, это просто нотный код, чтобы воздать почести женщине, о которой он все время думает».
— Беатрис де Касас. Представляешь себе, кем могла быть эта дама?
— Ни в малейшей степени. Но у Бетховена была связь с итальянкой — графиней Гвиччарди, с венгеркой — графиней Эрдёди, с француженкой Альмери Эстерхази. Почему бы и не с испанкой?
— Потому что известно, — отозвался Дуран, — что связи Бетховена с бесчисленными любовницами изучаются не одно столетие.
— Правда? А что ты скажешь о «бессмертной возлюбленной»? До сих пор идут споры о том, кем была эта женщина.
— Ты думаешь, Беатрис де Касас может оказаться «бессмертной возлюбленной»?
— Связь Бетховена с Испанией была гораздо сильнее, чем принято считать. Ходят слухи, что его бабушка была испанкой.
— Вот уж никогда не слышал.
— Дэвид Джейкобс в своей работе тысяча девятьсот семидесятого года утверждает, что Мария Хосефа Полс — именно так звали мать отца композитора — каталонского происхождения, хотя считалась немкой, когда вступала в брак. Она могла эмигрировать в Германию вместе с семьей после поражения эрцгерцога Карла в Войне за испанское наследство, когда на трон взошел Филипп Пятый.
— Поэтому его называли «черным испанцем»?
— Очень возможно. Кроме того, есть подтверждения тесной дружбы, связывавшей Бетховена с молоденькой испанкой Фанни дель Рио. Она была дочерью Каэтано Анастасио дель Рио, преподавателя, в тысяча семьсот девяносто восьмом году основавшего в Вене частную школу. Получив опеку над своим племянником Карлом, Бетховен решил отдать его в школу дель Рио, с которым состоял по этому поводу в оживленной переписке. К тому же существует «Фиделио».
Даниэль упомянул единственную оперу, которую сочинил Бетховен. Действие происходит в Севилье, главная героиня Леонора, переодевшись мужчиной и назвавшись Фиделио, становится помощником тюремщика, чтобы спасти своего мужа Флорестана.
— Если твоя теория относительно Беатрис де лас Касас подтвердится, она придется как нельзя кстати в твоей книге о Бетховене. Но скажи мне, с какой целью композитор держит в руке ноты с именем своей возлюбленной?
— Возможно, он хотел подарить ей картину. Есть мужчины, которые делают татуировку с именем любимой женщины. Бетховен поступил иначе, он изобразил ее имя в нотах на собственном портрете, как бы говоря: твое имя для меня музыка.
— И где же в Вене Бетховен мог познакомиться с испанкой?
— Я тебе уже рассказывал о школе дель Рио, но было еще одно место. Ты когда-нибудь слышал об Испанской школе верховой езды?
Людвиг ван Бетховен вышел из своей квартиры в доме 15 по Шварцшпаниерштрассе в поисках места, где могли бы приглядеть за его конем. Коня он только что получил в подарок от одного из своих лучших друзей, Стефана фон Брейнинга, которому несколько лет назад посвятил прекрасный Концерт для скрипки ре мажор. Зная, как Бетховен любит природу, фон Брейнинг, живший через улицу от композитора, решил подарить ему коня, чтобы композитор в поисках вдохновения мог возобновить свои привычные прогулки по лесам, окружавшим Вену. Брейнингу было известно, что несколько лет назад Бетховену уже дарили коня, на которого он, кажется, так ни разу и не сел, и в конце концов его присвоил один из слуг. Но сейчас, полагал Брейнинг, совершенно другие обстоятельства: раньше, до того как здоровье Бетховена пошатнулось, он имел привычку совершать долгие пешие прогулки, с которых возвращался в самом восторженном расположении духа, поскольку ему удавалось придать окончательную форму какой-то теме симфонии или найти завершающий пассаж для фортепьянного концерта. Но здоровье композитора все ухудшалось, и у него уже не оставалось сил на долгие прогулки, а это, в свою очередь, становилось помехой его творчеству, ибо самые лучшие идеи приходили ему в голову, когда он соприкасался с природой. Бетховен испытывал глубокую благодарность к Брейнингу за подарок, хотя после того как граф Кинский, один из трех главных его покровителей в этом городе, разбился насмерть, упав с лошади, эти четвероногие наводили на него ужас. Еще не зная, будет ли он регулярно ездить верхом, Бетховен назвал коня в честь героя своей единственной оперы, Фиделио. Бетховен решил, что в этот раз не даст какому-нибудь бессовестному слуге воспользоваться случаем и лично подыщет для животного надежное пристанище. А чтобы получить совет по этому поводу, можно ли найти место лучше, чем Испанская школа верховой езды, расположенная в одном из флигелей дворца Хофбург на Михаэльплац? Бетховен понимал, что он никак не сможет устроить туда своего коня: в знаменитой школе, существовавшей в Вене с 1572 года, содержались только липицианские лошади, получившие свое название от прежде итальянского, а ныне словенского города Липица, где они были выведены. Однако ветеринар, который поддерживал этих знаменитых лошадей в надлежащей форме, завзятый меломан, был знаком Бетховену, потому что не раз посещал его концерты. Без сомнения, он сумеет указать людей или конюшню, которые обеспечат Фиделио надлежащий уход.
Едва композитор появился на улице, как к нему подбежал Герхард фон Брейнинг, двенадцатилетний сын его друга Стефана. С тех пор как Бетховен поселился в своем теперешнем жилище, мальчик стал одним из самых пылких его обожателей.
— Привет, Людвиг, идешь смотреть на Фиделио? — спросил мальчик, чрезвычайно гордый тем, что ему разрешено обращаться к композитору на «ты».
Хотя Бетховен к тому времени уже совсем оглох, по сияющему выразительному лицу мальчика он догадался, что тот спрашивает про коня.
— Почему ты бегаешь по улице? Почему не в школе? — проворчал Бетховен.
При звуках необычно высокого голоса обожаемого композитора Герхард улыбнулся и жестом попросил у него разговорную тетрадку.
Выходя из дома, Бетховен всегда носил с собой разговорные тетрадки, чтобы общаться с другими людьми. Глухота надвигалась медленно, и несколько лет назад он еще справлялся с ней при помощи слуховых трубок, сделанных его другом Мельцером. Но к марту 1826 года Бетховен вот уже десять лет как перестал играть на фортепьяно в концертах и почти полностью оглох. С тех пор он никогда не выходил из дома без этих чудесных тетрадей.
Герхард написал на чистой странице: «Меня наказали, мне придется два дня сидеть дома и не ходить в школу».
Бетховен громко расхохотался при мысли, что двенадцатилетнего мальчика можно наказать, запретив два дня ходить в школу. Когда композитор разражался хохотом, Герхарду всегда казалось, что его маленькие карие глаза буквально исчезают с лица, будто их вдавили внутрь. Большинство венцев затруднилось бы сказать, когда Бетховен вызывает больший страх: когда хмурится с выражением ярости и страдания или когда разражается оглушительным хохотом, превращающим его лицо в гротескную маску, совершенно лишенную разумного выражения.
— За что тебя наказали? Опять пел на уроке?
Мальчик кивнул, и Бетховен с пониманием погладил его по волосам. Ему было поручено восполнить недостатки в музыкальном образовании, которое мальчик получал в школе.
— Я направляюсь в Школу верховой езды посмотреть, не найдется ли хорошей конюшни для Фиделио. Если хочешь, пойдем со мной.
Мальчик просиял, и они зашагали к Хофбургу, штаб-квартире этого почтенного заведения.
Ходить по улице рядом с Бетховеном было нелегко. Его племянник Карл уже давно отказался сопровождать эксцентричного дядю куда бы то ни было, испытывая стыд из-за того, что тот слишком бурно проявляет свои чувства или что-то напевает себе под нос на людной улице. В лучшем случае он привлекал внимание прохожих, а в худшем становился объектом насмешек и издевательств встречных бродяг и оборванцев. Если добавить к экстравагантному поведению композитора то, что иногда он забывал о личной гигиене и не заботился об одежде, так что по временам выглядел как нищий, легко понять, что Бетховену было не так легко найти людей, которые бы сопровождали его на прогулках. В то утро, словно предчувствуя встречу с той, что изменит его жизнь, он побрился, расчесал свою непокорную шевелюру и надел изящный костюм, чистый и хорошо выглаженный. Но и без этого Герхард ван Брейнинг искренне обожал Бетховена, ему очень нравилась беспечность, с какой композитор пренебрегал социальными условностями и вел себя на улицах Вены так, словно они были продолжением его дома.
Бетховен преданно любил мальчика и в шутку называл его «пуговицей на своих панталонах», словно подчеркивая, насколько он ему необходим. Мальчик выполнял множество поручений композитора, помогал ему в переписке и даже пытался поддерживать порядок в его просторной квартире из восьми комнат.
Пока они спускались к Хофбургу по Верингерштрассе, Бетховен рассказывал Герхарду о своих музыкальных замыслах, поскольку композитор мог работать в одно и то же время над множеством проектов, словно китайский жонглер, творящий чудеса одновременно с дюжиной тарелок.
— Я пишу новую симфонию! Отец не брал тебя пару лет назад на премьеру моей Девятой?
Мальчик отрицательно покачал головой.
— Плохо! Успех был полный, и мне захотелось подарить жителям Вены Десятую симфонию. Хочешь послушать основную тему?
Бетховен остановился посреди тротуара, не обращая внимания на то, что мешает прохожим, и пропел, вернее, промычал Герхарду первые такты новой симфонии. Видя, что мальчик улыбается, Бетховен понял, что из-за глухоты ужасно фальшивит, и вытащил из кармана сюртука блокнот, куда записывал музыкальные идеи, приходившие ему в голову. Открыл его и показал мальчику, с шестилетнего возраста прекрасно читавшему ноты, наброски новой работы. Мальчик какое-то время сосредоточенно их изучал, потом вернул блокнот. Восторг, выразившийся на лице мальчика, свидетельствовал о том, что наброски произвели на него впечатление.
Композитор с мальчиком зашагали дальше. Бетховен стал говорить о некоторых подробностях своей новой работы:
— В Девятой я не вводил хор до последней части, но в этой хочу дать больше действующих лиц и, может быть, введу хор, начиная со второй части. Тогда и певцы не будут протестовать, что им приходится столько времени стоять, ничего не делая. Кроме того, не уступая старине Баху, написавшему концерт для четырех клавесинов, я хочу ввести четыре фортепьяно в скерцо. Я сказал «четыре»? Да нет, по меньшей мере восемь!
Герхард, у которого оставалась разговорная тетрадь Бетховена на случай, если ему захочется задать еще вопрос, остановил своего спутника, потянув за сюртук, и написал:
— «Дашь мне посидеть на Фиделио?»
— Конечно, — согласился композитор. — Только сначала нужно убедиться, что он хорошо обучен и знает, как себя вести с детьми. Поверь мне, я два раза в жизни падал с лошади, и этот опыт мне бы не хотелось повторять.
В то же самое время неподалеку от них дон Леандро де Касас и Трухильо, главный ветеринар Испанской школы верховой езды, заканчивал выслушивать Инситато II, одного из тридцати липицианов, входивших в почетное подразделение школы. Его наездник, Франсуа Робишон де ла Гериньер, внук и тезка легендарного кавалериста, который в 1733 году коренным образом изменил коневодство и дрессировку лошадей, написав книгу «Школа кавалерии», по выражению его лица понял, что диагноз будет именно тот, какого он опасался:
— Это колика. Лечение нужно начать незамедлительно.
— Я знал, что это колика. Он два дня плохо ел, все смотрел на свое брюхо и тыкался в него мордой.
— Это потому, что после тренировки ты давал ему слишком много пить. Сколько раз я должен говорить, что когда балуешь этих лошадей, они первые от этого страдают?
Робишон, с виноватым видом сглотнув, спросил доктора:
— Он поправится?
Дон Леандро успокаивающе улыбнулся:
— Конечно поправится! Отчасти благодаря тому, что я на память знаю книгу, которую написал твой дед, и помню, что делать в таких случаях. Я дам ему средство против судорог и обезболивающее, чтобы он успокоился, и, разумеется, до моего следующего распоряжения не поить и не кормить. Я достаточно ясно говорю?
— Да, дон Леандро, — ответил наездник с видом кающегося грешника, на которого духовник наложил епитимью.
— Имей в виду, если я увижу, что ты соберешься угостить его водой или куском сахара, оборву все пуговицы на мундире. И не воображай, что все обойдется. У этих животных тридцать пять метров кишок, и это самый уязвимый их орган. Если добавить, что из-за своего небольшого желудка они плохо переваривают пищу, станет ясно, что они склонны к расстройствам кишечника. Они из тех животных, которых называют недотрогами.
— Как-как?
— Это испанское выражение. Так говорят о ком-то очень чувствительном.
— Ah bon,[18] — удовлетворенно сказал француз. — Беатрис дома?
— Да, дома. Но не советую тебе к ней приближаться.
Франсуа Робишон растерялся, хотя в тоне собеседника не было ни угрозы, ни агрессии, скорее родительская опека.
— Почему я не должен приближаться к твоей дочери? — спросил он.
Дон Леандро огляделся, словно хотел убедиться, что никто их не слышит, затем прошептал ему что-то на ухо. Не успел Франсуа откликнуться, как их прервал парень, который должен был содержать в безупречном порядке огромную, покрытую песком арену манежа. Это помещение, построенное с монументальной барочной пышностью архитектором Йозефом Эмануэлем Фишером фон Эрлахом в 1729–1735 годах, предназначалось для обучения молодых аристократов верховой езде. Сейчас здесь происходили великолепные показы лошадей для избранной венской публики и путешественников, съезжавшихся поглядеть на них со всех концов Европы.
— Извините, дон Леандро, — сказал парень. — Там у ворот вас спрашивает один человек. Этот сумасшедший композитор, Людвиг ван Бетховен.
Заслышав это имя, Инситато II беспокойно заржал. Ветеринар же, напротив, расцвел:
— Бетховен здесь, в Школе? Он сказал, что ему нужно?
— Нет, сеньор де Касас. Он только привел с собой мальчика.
— Хорошо, впусти их. Немедленно.
Робишон хотел услышать продолжение того, что начал говорить ему ветеринар, но тот поспешил с ним попрощаться.
— Ну а Беатрис…
— Потом, потом, Франсуа. И помни: ни воды, ни корма, пока я тебе не разрешу.
На этом парень, наездник и доктор покинули конюшню Школы.
— Что именно вам нужно для коня, герр Бетховен, и в какой он сейчас конюшне? — спросил дон Леандро, удобно усадив композитора и мальчика у себя в квартире.
Овдовевший ветеринар был в Школе верховой езды единственным, кто по желанию императора жил в одном из флигелей Хофбурга, чтобы при необходимости немедленно оказать лошади медицинскую помощь. Липицианы были необыкновенными существами, поэтому их дорогостоящее обучение длилось годами, а тщательному уходу, которого они требовали, позавидовало бы большинство горожан. Помещение, принадлежавшее врачу, состояло из пяти комнат: двух спален — его и его единственной дочери, девушки двадцати трех лет, изучавшей композицию в Венской консерватории, кухни, помещения для прислуги и кабинета, в котором дон Леандро принял Бетховена и его юного спутника.
Герхард вытащил из кармана разговорную тетрадь и подал ее дону Леандро.
— Вам придется писать здесь все, что вы хотите спросить у герра Бетховена, потому что он совершенно глух, — пояснил мальчик.
Прочитав вопрос, композитор рассказал своему собеседнику, что конь все еще находится в конюшне в усадьбе его друга фон Брейнинга, километрах в сорока от Вены, и что ему хотелось бы подыскать для него конюшню и уход где-нибудь поближе.
— К тому же я не хочу, чтобы бедное животное страдало от дурного обращения, — пояснил композитор. — Еще и потому, что маленький Герхард мне этого не позволит.
— «Вы собираетесь часто ездить верхом?» — спросил его ветеринар с помощью тетрадки.
— Увы, в моем возрасте меня надолго не хватит, — отвечал композитор с печальной улыбкой.
Дон Леандро выслушал множество жалоб Бетховена на пошатнувшееся здоровье, затем написал в тетрадке: «Вы когда-нибудь слышали о гиппотерапии?»
Бетховен отрицательно покачал головой.
Ветеринар объяснил ему, что гиппотерапия — это новый, революционный метод лечения, основанный на использовании движений лошади для стимуляции мышц и суставов пациента.
— Доктор, мои недуги в основном связаны с пищеварением, — пояснил композитор.
— «Да, но вы только что сказали, что вследствие плохого здоровья ваше состояние духа не всегда благоприятно для творчества».
— Это правда. Бывают дни, когда я так подавлен, что у меня нет сил даже дать небольшой урок гармонии маленькому Герхарду.
А мальчик уже несколько минут как встал со своего стула и теперь без стеснения, как умеют только дети, разглядывал находившиеся в кабинете гравюры и различные предметы, связанные с конным спортом.
— «Гиппотерапия, герр Бетховен, — продолжал ветеринар, — удивительным образом может помочь вам улучшить психическое состояние. Это, в свою очередь, усилит вашу выносливость и сделает вас менее предрасположенным к кишечным катарам».
— Но каким образом? — спросил композитор, у которого после каждой из немногих верховых прогулок, которые он совершил в жизни, всегда болел копчик.
— «Во-первых, нужно научиться сидеть верхом. Здесь, в Школе, мы можем научить этому кого угодно. И как только вы почувствуете себя на коне свободно, то увидите, как улучшится ваше физическое и психическое состояние. Конь, когда бежит рысью, передает всаднику около ста десяти различных движений в минуту; так что нет ни одной мышцы или области тела, от копчика до головы, которые не подвергались бы воздействию. Это улучшает равновесие и подвижность пациента, хотя влияет и на другие сферы — скажем, на общительность и поведение».
Этот странный письменно-словесный диалог был прерван женским голосом, раздавшимся за дверью:
— Папа?
— Входи, дорогая. У меня здесь гость, с которым, я уверен, ты захочешь познакомиться, — сказал дон Леандро, обращаясь к дочери.
— Папа, пожалуйста, выйди на секунду.
Доктор в некотором замешательстве поднялся и виновато посмотрел на Бетховена:
— Извините, это секундное дело.
Выйдя из кабинета, дон Леандро оказался лицом к лицу с разъяренной дочерью.
— Ты сказал Франсуа, что у меня, возможно, оспа?
— Чтобы он оставил тебя в покое, девочка. Ты сама жаловалась мне, что он надоедлив.
— Когда мне понадобится твоя помощь, чтобы прогнать какого-нибудь надоеду, я дам тебе знать. Больше не лги от моего имени. Представь себе, что эта новость дойдет до консерватории и меня отправят в карантин.
— Согласен, девочка, я больше не буду вмешиваться в твои дела. А сейчас пойдем в мой кабинет. Хочу представить тебя одному человеку, о котором ты говорила мне столько раз, что, можно подумать, ты с ним знакома.
Отец и дочь вошли в кабинет, где сидел композитор, и доктор, светясь отцовской гордостью, сказал:
— Герр Бетховен, это моя дочь, Беатрис де Касас.
— Опять рисуешь меня мрачным? — с неудовольствием спросил Бетховен, позируя для портрета, который писал его друг Йозеф Карл Штилер. — Вот когда ты несколько лет назад писал императора Франца Первого, то делал все, чтобы его величество предстал на портрете с самым безмятежным выражением лица. А меня всегда изображаешь старым мизантропом, страдающим и больным.
Художник, положив последний мазок на полотно, которое наверняка окажется последним прижизненным портретом Бетховена, оставил палитру и кисти на стоявшем неподалеку столе и, словно забыв о глухоте собеседника, ответил:
— Не знаю, как это меня угораздило сделаться портретистом. Надо было рисовать морские пейзажи или натюрморты, потому что всякий раз, как пишу портрет, я теряю друга.
Вытерев руки тряпкой, он жестом пригласил композитора подойти поближе и рассмотреть законченный портрет.
Штилер, несомненно, был великим портретистом, умевшим подчеркнуть характер своей модели. Декоративные детали, столь значимые у других художников, на его картинах практически отсутствовали. Художник использовал контрастный свет, так что черты лица его модели ярко выделялись, в то время как все остальное оставалось в тени.
Бетховен некоторое время внимательно рассматривал портрет, затем разразился своим характерным хохотом:
— Я улыбаюсь! Почему? Ты хоть раз видел, как я улыбаюсь, за то время, что я тебе позирую?
— «Луи, — написал Штилер в разговорной тетрадке, — я пишу тебя не как вижу, а как представляю в данный момент. И поскольку ты только и говоришь, что об этой женщине, испанке…»
— Беатрис де Касас.
— «Каждый раз, как ты вспоминаешь ее, твое лицо сияет. Впрочем, недолго. Потом возвращается обычное твое серьезное и даже свирепое выражение, но я уловил этот проблеск улыбки и хотел запечатлеть его на портрете. Думаю, теперь ты счастлив так, как может быть счастлив человек, выстрадавший столько, сколько пришлось выстрадать тебе».
Бетховен улыбался, читая в блокноте то, что написал его друг.
— Я пишу для нее одну вещь. Это будет симфония, самая величественная из всего, что я создал до сих пор. Моя Десятая симфония!
— «Если эта женщина смогла вдохновить тебя на симфонию, которая превзойдет Девятую, — ответил Штилер, — она заслуживает того, чтобы быть на портрете».
Знаменитый портретист взял очень тонкую кисть и добавил на первом плане нотный стан, на котором тщательнейшим образом выписал ноты, соответствующие имени
— Я не знал, что ты так хорошо знаешь музыкальные коды, — удивленно заметил композитор.
— «Меня увлек способ преобразования имен в музыку, когда я писал тебя с „Торжественной мессой“ в руке, разве ты не помнишь?»
Но Бетховен не потрудился понять написанное. Взяв портрет с мольберта, он поспешил показать его своей обожаемой Беатрис.
Даниэль Паниагуа изложил инспектору Матеосу свою теорию о Беатрис де Касас по телефону, но донье Сусане он предпочел рассказать о ней лично и, убедившись, что утром она будет у себя в кабинете, отправился в суд. Когда он пришел, его попросили немного подождать, так как у судьи посетители. Таким образом, Даниэлю представилась возможность как следует рассмотреть бюро, где работали одиннадцать сотрудников, помогавших судье в проведении различных следственных процедур. Большинство из них были женщины средних лет, пытавшиеся шутить, чтобы пережить запрет на курение в общественных местах.
— Дыхни на меня еще разок, — сказала одна из них, толстушка, своей соседке справа, — а не то я выброшусь из окна.
Та, к кому она обращалась, сделала вид, что выполняет просьбу подруги, и выпустила в ее сторону длинную струю воображаемого дыма. Заметив интерес третьей сотрудницы, толстушка объяснила:
— Она только что выкурила в туалете целую «Мальборо лайт», вот я и прошу ее поделиться.
О скудости финансовых дотаций испанскому правосудию вообще и данному суду в частности можно было судить по нехватке картотечных шкафов — бумаги и папки лежали на столах и стульях — и по плачевному виду компьютеров: одни были еще с черно-белым экраном, другие обмотаны изоляционной лентой, чтобы не развалились от старости.
Когда Даниэль от нечего делать стал чистить память своего мобильника, дверь кабинета доньи Сусаны открылась, и оттуда вышли двое мужчин в габардиновых плащах. В последний раз Даниэль видел людей, на которых столь явно было написано «полицейский», в детстве, когда смотрел американский сериал «Коджак».
Донья Сусана вышла и, увидев Даниэля, сказала:
— Проходи и садись. Сейчас у меня есть для тебя время.
Войдя в кабинет судьи, Даниэль обнаружил, что там сидит судебный врач, который поднялся и горячо пожал ему руку.
Время шло, Понтонес не открывал рта, и Даниэль, чтобы нарушить молчание, завел разговор:
— Мне всегда хотелось узнать, как дела попадают к судье. Специализируются ли судьи на каком-то типе правонарушений или преступлений?
— Нет, — ответил врач. — Дела распределяются между судьями строго по очереди. Иначе подсудимый теоретически мог бы выбрать себе судью или, наоборот, судья подбирал бы себе подсудимых. Легко представить, как бы это отразилось на работе судебной системы.
— То есть дело Томаса попало к вам совершенно случайно?
— Да, случайно. По стечению обстоятельств. Сусана и я дежурили в день убийства Томаса, а, как правило, судье достается дело, к которому он имел отношение просто потому, что был на дежурстве.
— А ты доволен, что занимаешься этим делом?
— И да и нет. Оно, как ты знаешь, очень сложное, но надо признать, что с точки зрения криминалистики представляет интерес хотя бы потому, что в корне отличается от большинства дел, которыми мы занимаемся: наркотики, наркотики и еще раз наркотики.
После этого настала неловкая тишина, ни Даниэль, ни Понтонес не обменялись больше ни словом. Наконец дверь за их спинами открылась. Вернулась донья Сусана, прошла к своему столу и села.
— Тебе выписали счет? — спросила судья.
— Какой счет?
— За экспертное заключение.
— Нет. Я думал, что его мне выпишешь ты.
— Не хватало еще заниматься бухгалтерией и кассой! — весело воскликнула судья. Она поднесла ко рту правую руку, чтобы скрыть улыбку, и добавила: — Потом попросишь Алехандру, толстушку, которая сидит в глубине комнаты.
— Да, я ее видел.
— Ну а что ты мне принес? — спросила судья профессиональным тоном.
И видя, что Даниэль смотрит на врача, словно спрашивая, можно ли говорить с полной откровенностью в его присутствии, донья Сусана сказала с улыбкой:
— Можешь говорить все совершенно спокойно. Фелипе в нашей команде.
Вытащив из кармана бумагу, на которую он переписал ноты с портрета и соответствующие им буквы, Даниэль подробно объяснил свою теорию относительно Беатрис де Касас.
— Нам, — сказал медэксперт, — тоже есть чем поделиться. Полиция считает, что рукопись Десятой симфонии может оказаться в сейфе, который имеет отношение к некоему текущему счету.
— Как ты пришел к этому выводу?
— Благодаря сообщению в мобильнике Томаса, — пояснил судмедэксперт. — С другой стороны, благодаря твоим блестящим выводам мы знаем, что ноты на голове у Томаса обозначают географические координаты Австрии, и это позволяет нам предположить, что сейф находится в каком-то венском банке. Есть только небольшое затруднение, до сих пор не решенное: оно состоит в том, что цифр в нотной записи всего восемь.
— А в номере банковского счета двадцать цифр, — дополнил Даниэль рассуждение врача.
— Не всегда. В Австрии так называемый код клиентского счета состоит не из двадцати цифр, как в Испании, а из шестнадцати. Пять первых цифр кода служат для идентификации банка, а остальные — клиентского счета.
— У них нет контрольного числа?
— Нет. И они не обозначают филиал банка, как делаем мы.
Судья взяла чистый лист и фломастер и, написав ряд знаков, протянула лист Даниэлю:
ESkk ВВВВ GGGG ККСС СССС СССС
ATkk ВВВВ ВССС СССС СССС
— Тут я совсем теряюсь, — признался Даниэль.
— Неудивительно, потому что, если цифры, которые ты нам дал, соответствуют международному коду, дело еще больше осложняется, — объяснила судья. — Знаешь, что такое IBAN?
— International Bank Account Number, международный номер банковского счета, — ответил врач, опередив Даниэля. — Речь идет о ряде буквенно-цифровых знаков, которые обозначают номер счета клиента в конкретной финансовой организации в конкретном городе мира.
— Первый ряд соответствует испанскому IBAN, — продолжала судья. — Буквы ES указывают, что счет находится в Испании, две следующие цифры обозначают контрольное число IBAN, а двадцать следующих — номер счета клиента.
Второй ряд — это австрийский IBAN. АТ — аббревиатура Австрии, далее идут две цифры контрольного числа, за ними пять цифр, определяющие банк, и одиннадцать цифр — номер счета клиента.
— Итого двадцать, — сказал врач. — На голове у Томаса было восемь цифр. Где же остальные двенадцать?
Спустя восемь месяцев после знакомства во флигеле Испанской школы верховой езды Беатрис де Касас и Бетховен стали любовниками.
Предлог для того, чтобы видеться, не вызывая пересудов — разница в возрасте между ними превышала тридцать лет, — нашелся довольно просто. Всей Вене было известно, что у Бетховена есть привычка записывать идеи, пришедшие ему в голову во время прогулки, в небольших тетрадках для заметок, которые он, выходя из дома, всегда брал с собой.
Фрагменты тем или простые мотивы из трех-четырех нот были по большей части написаны карандашом и к тому же таким ужасным почерком, что сам автор иногда с трудом их разбирал. Беатрис училась в консерватории, и Бетховен без труда убедил ее отца в том, что нуждается в помощи переписчика, человека, который мог бы переписать набело огромное количество материала, которое композитор, когда на него находит вдохновение, способен лишь неразборчиво нацарапать. Коня Бетховену пришлось уступить постороннему человеку, чтобы расплатиться с кредитором. Композитор заключил договор с Беатрис с полного согласия отца, большого ценителя его музыки: девушка будет три раза в неделю приходить в качестве переписчицы в его квартиру на Шварцшпаниерштрассе. После долгого перерыва в любовных связях Бетховен был увлечен Беатрис, ее восприимчивостью и непосредственностью. Замечания девушки по самым разным поводам нередко вызывали у него улыбку и заставляли забывать о некоторой тщедушности телосложения, из-за которой многие мужчины просто ее не замечали.
Бетховен снова был влюблен.
Даже сам композитор не сумел бы ответить на вопрос одного из друзей, пользовавшихся его доверием, со сколькими женщинами, плененными его замечательным талантом, он вступал в любовные отношения со времени своего триумфального приезда в Вену в 1792 году. Несомненно, чаще всего он влюблялся в своих учениц, среди которых выделялась юная итальянская графиня Джульетта Гвиччарди. Бетховен полюбил ее, когда ей было всего шестнадцать, а он был в два раза старше. Для композитора эти отношения так много значили, что он посвятил возлюбленной, наверное, самую известную из своих сонат — «Лунную». Бетховен писал своему другу доктору Вегелеру:
… Вы не можете себе представить, как грустно и одиноко я жил последние годы. Чтобы скрыть глухоту, я был вынужден все больше удаляться от светской жизни и делать вид, будто я мизантроп. Огромные перемены в моей жизни произошли из-за одной очаровательной, прелестной девушки, которая любит меня и которую люблю я. В первый раз после двух ужасных лет я чувствую, что мог бы быть счастлив в браке.
В данный момент Бетховен чувствовал, что Беатрис де Касас могла бы стать его спасительницей, какой была в его жизни юная графиня Гвиччарди.
— «Почему ты не женился ни на одной из женщин, с которыми, как известно всей Вене, у тебя была связь?» — в упор спросила Беатрис однажды вечером, когда помогала переписывать начисто последнюю из семи частей, составлявших его последнюю симфонию.
Бетховен молчал почти весь вечер, обдумывая мельчайшие подробности инструментовки произведения. Только прочтя вопрос своей возлюбленной, он очнулся от глубокой задумчивости.
— Не разговаривай, когда переписываешь музыку, — сказал маэстро, пытаясь закрыть тетрадку для частных разговоров, с помощью которой они общались дома. — А не то ошибешься, и придется переписывать всю страницу.
— «Раз я уже неделю не получаю никакой платы за работу переписчицы, — ответила она, не давая тетрадь, — ты бы мог, по крайней мере, быть более общительным».
Бетховен провел рукой по своей внушительной шевелюре, которая теперь выглядела чистой и более аккуратной — ради того, чтобы нравиться Беатрис.
— Я выплачу тебе пеню, как только договорюсь с моим издателем об очередных квартетах.
Беатрис снова написала:
— «Почему ты не женился?»
— Почему я не женился? Возможно, потому что не встретил женщину, которая давала бы мне то, что даешь ты. Должно быть, в тебе есть цыганская кровь.
— «Я не цыганка, — возразила она. — Мой отец родом с севера страны, из города, который называется Бильбао, хотя мы называем его „Эль Ботхо“, что значит „нора“».
— Это подземный город?
— «Нет, просто он окружен горами. А почему тебя называют „черным испанцем“? В тебе есть испанская кровь?»
— Если хочешь узнать, иди сюда, — сказал Бетховен, похлопывая себя по ляжкам, в голосе его послышались сладострастные нотки. Беатрис осталась сидеть на стуле, словно не доверяя ему.
Композитора развеселила недоверчивость девушки:
— Чего ты боишься?
— «Ничего, просто всему свое время. Сейчас мы разговариваем. И ты не ответил мне на вопрос, который я задала тебе раньше: почему ты не женился?»
Беатрис даже не нужно было снова писать этот вопрос, Бетховен прекрасно понимал, что она настаивает и в этот раз добьется своего.
Композитор с полминуты молчал под пристальным взглядом Беатрис. Он не отказывался ответить, а просто подбирал слова, чтобы не ранить чувства этой женщины. Потом произнес:
— Музыка для меня на первом месте.
Фраза показалась Беатрис возмутительной:
— «Это просто глупость».
— Я так и знал, не надо было нам об этом разговаривать. Ну, давай заканчивай переписывать оставшиеся такты.
— «Нет, хочу, чтобы ты мне объяснил, что это значит: „Музыка для меня на первом месте“. Разве Бах не был женат, разве у него не было двадцати детей?»
— Да, но…
— «А Моцарт? А Гайдн? Все были женаты, никому не приходило в голову отказываться от брака, потому что для них „музыка на первом месте“».
Бетховен хотел ответить, но не нашел слов.
— «Неужели все женщины, встречавшиеся на твоем пути, были мегерами, любили лишь себя и хотели только, чтобы ты жадно внимал каждому их слову все двадцать четыре часа в сутки?»
— Нет, в последнее время скорее я оказывался виновником разрыва всех любовных связей, в которые был втянут.
— «Но почему?»
— Я не верю в брак. Или, если хочешь, могу сказать иначе: я верю в любовь, но не верю в совместное существование.
— «Как ты можешь говорить, что не веришь в то, чего даже не пробовал?»
— Когда я был маленьким, моя мать не раз повторяла своим подругам: «Хотите добрый совет: не выходите замуж, и жизнь ваша будет тихой, красивой и приятной». А иногда добавляла: «Что такое брак? Немного радости, а потом целая череда печалей». Моя мать была мудрой женщиной.
— «Но, судя по тому, что ты рассказывал, она была замужем за пьяницей».
— Это правда. Но почему мы говорим о браке? Разве ты хочешь, чтобы я просил у твоего отца твоей руки?
В этот момент раздались удары в дверь квартиры, которую Бетховен снимал на Шварцшпаниерштрассе, или улице Черных испанцев, названной так потому, что до недавнего времени здесь находилась епископская кафедра монастыря доминиканцев. Несмотря на то что в дверь стучали весьма энергично, Бетховен ничего не услышал. В последние годы жизни он почти оглох. О том, что кто-то к ним идет, ему сообщила юная возлюбленная.
Открыв дверь, Бетховен оказался лицом к лицу с отцом Беатрис, который явно был не в духе.
— Герр Бетховен, я знаю, что моя дочь Беатрис здесь, и пришел за ней.
Бетховен показал ему знаками, что не слышит его слов.
— Тогда отойдите, — сказал дон Леандро. Он резко отодвинул композитора с дороги и вошел в квартиру.
Жилище Бетховена состояло из шести комнат: трех для прислуги — кухни, спальни служанок и комнаты для стирки и глажки — и трех для него самого, все они предназначались для музыки, включая его собственную спальню, где разместилось два фортепьяно, поскольку это было самое большое помещение.
Дон Леандро, осматривая комнаты хозяина, не скрывал недовольства царившим повсюду беспорядком:
— Да это же свинарник! Как у вас хватило совести заставить мою дочь работать в таких условиях?
Отец Беатрис дошел до комнат прислуги и увидел там только служанку, согнувшуюся над лоханью с бельем, поэтому решил прекратить поиски. Он направился к Бетховену, уставив на него указательный палец, который, казалось, вот-вот выстрелит, и сказал:
— Бетховен, до сих пор я восхищался вами как композитором. Сейчас, должен сказать, даже ваша музыка кажется мне жалкой и презренной!
Композитор, который не слышал ни слова, сказанного посетителем, повернулся, чтобы пойти за одной из разговорных тетрадок, но дон Леандро схватил его за руку и рывком повернул к себе, так что тот чуть не упал:
— Мне наплевать, слышите вы меня или нет, я отказываюсь брать в руки эти засаленные тетрадки, которыми вы пользуетесь как костылями! Потому что вы и есть паралитик! Отвратительный, развратный паралитик, который думает, что ему все позволено, потому что он композитор. Но это ошибка. И жена моя, мир ее праху, и я сам произвели на свет дочь не для того, чтобы она в конце концов превратилась то ли в сиделку, то ли в любовницу безумного, глухого, грязного старика!
Бетховен снова хотел повернуться, но де Касас с силой дернул его за руку, и композитор, потеряв равновесие, упал. Де Касас не сделал ни малейшей попытки помочь ему подняться и продолжал глумиться над ним:
— Не вашу задницу мне хотелось сегодня увидеть, герр Бетховен. Я хотел увидеть вас стоящим передо мной на коленях! На коленях, с мольбой уговаривающим меня не прибегать к моим связям при дворе, чтобы выслать вас из Вены и выставить на посмешище перед всеми согражданами.
Бетховен скорбно смотрел на него с пола, потому что при всей своей физической силе, позволявшей ему справиться с этим одержимым, решил, что сейчас благоразумнее не пытаться встать. В то же время он недоумевал, где Беатрис, в каком темном шкафу или чулане она спряталась, так что ее не нашел отец, несмотря на облаву, которую он устроил.
Дон Леандро де Касас, казалось, был удовлетворен, сбив Бетховена с ног. Судя по всему, его карательная экспедиция закончилась. Голосом более тихим, но, возможно, именно поэтому еще более угрожающим, он сказал Бетховену, тщательно выговаривая каждое слово, будто хотел, чтобы тот прочел по губам:
— Бетховен, не знаю, где сейчас моя дочь, хотя, зная о том, как постыдно вы ее использовали, нетрудно вообразить, что вы превратили ее еще и в посыльного. Готов спорить, что она на рынке, делает для вас покупки. Вы так и не понимаете, что я вам говорю? Отлично, сейчас я напишу.
Дон Леандро схватил одну из тетрадок, лежавших на рабочем столе Бетховена, и написал: «Если я еще раз увижу вас рядом с моей дочерью, я вас убью».
И, бросив тетрадку ему в лицо, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что позолоченная дощечка, прикрывавшая замок со стороны лестничной клетки, отлетела и с тонким звоном упала на площадку.
Бетховен подождал несколько секунд, чтобы убедиться, что дон Леандро не собирается возвращаться, и громко позвал Беатрис.
Она осторожно выглянула из комнат для прислуги в одежде служанки.
— Как ты?
Увидев ее, одетую посудомойкой, и поняв, что она обманула отца, Бетховен разразился оглушительным хохотом. Беатрис, видя, что он не пострадал, подбежала его обнять.
— Что будем делать? — спросила девушка.
Бетховен показал ей, чтобы она написала в тетрадке, и, прочитав, сказал:
— Лучше нам несколько дней не встречаться, пока мы не найдем выход из этого положения.
— «Не сгущай краски. В конце концов, что может сделать мой отец?»
— Беатрис, у твоего отца хорошие связи при дворе. Возможно, у него есть даже доступ к самому императору.
— «Ну и что? Мы свободные люди, можем делать все, что хотим».
— Не все так просто. Полиция Меттерниха пока не трогает меня, потому что считает всего-навсего старым сумасбродом, совершенно безвредным. Но если они захотят осложнить мне жизнь, то найдут десятки свидетелей того, как я при каждом удобном случае болтал всякую чепуху в ресторанах и тавернах насчет императора и системы правления.
— «Кто осмелится посадить тебя в тюрьму? Ведь ты неотделим от этого города».
— Возможно, так было когда-то. Сегодня я, можно сказать, бывший предмет гордости.
Бетховен подошел к столу, на котором Беатрис переписывала симфонию начисто, и начал складывать ноты. Затем он перевязал их и уложил, словно в папку, в большую продолговатую тетрадь.
— Возьми, — сказал он Беатрис, протягивая ей кипу бумаг. — Сейчас важно, чтобы ты закончила переписывать набело мою Десятую симфонию. Возьми все домой, а через несколько дней передашь мне, чтобы я просмотрел рукопись в последний раз.
Для Беатрис эти слова прозвучали как приговор.
— «Обещай, что мы снова увидимся», — сказала она.
Бетховен не ответил, только взял большое гусиное перо, лежавшее на рабочем столе, открыл партитуру на первой странице и каллиграфическим почерком написал по-итальянски:
Sinfonía Decima in do minore Op. 139
composta per festeggiare la beltà della mia amata immortale.[19]
И немного ниже, тоже по-итальянски:
Dedicata a Beatriz de Casas, cui occhi ridenti e fuggitivi ispirarono queste pagine.[20]
И, не произнеся более ни слова, они расстались после долгого страстного поцелуя.
Беатрис де Касас закончила переписывать набело последние такты Десятой симфонии через неделю после того, как ее отец в ярости ворвался в квартиру Бетховена, повалил его на пол и угрожал донести на него полиции Меттерниха. Хотя они с тех пор не виделись, композитор передал ей записку через мальчика ван Брейнинга, чтобы она пока не возвращала ему рукопись ни на что не похожей симфонии, противоречившей всем канонам композиции. Бетховен был настолько измучен историей с Большой фугой, что ни за что на свете не хотел бы ее повторения.
Большая фуга первоначально была создана как заключительная часть Струнного квартета № 13, но оказалась столь сложной для исполнения, столь изобилующей диссонансами и внезапными переходами, что издатель умолял Бетховена написать для консервативных венцев альтернативный, более мелодичный вариант.
Бетховен согласился, так как своими глазами видел ужас и отвращение на лицах слушателей, которые пришли на первое исполнение квартета, а вынуждены были слушать фугу. Композитор посчитал их дураками, но согласился убрать фугу из окончательной версии, заменив ее в квартете более доступной частью, и опубликовать как отдельное произведение.
Замысел Бетховена был таков: Беатрис будет хранить партитуру до его смерти, а потом отправит издателю, чтобы тот опубликовал ее как посмертное издание. Он не хотел, чтобы симфония находилась в его собственном жилище, потому что его друг интриган Шиндлер был способен уничтожить странное, ни на что не похожее произведение, чтобы оно не испортило, словно паршивая овца, безупречный цикл симфоний композитора.
В самом деле, Десятая симфония помимо своей революционной структуры — семи частей (чего Бетховен не применял ни в одной из прежних композиций) — содержала и другие музыкальные новшества и была настолько авангардной и смелой в гармоническом отношении, что включала пятиминутное соло на барабане в скерцо и двутональные пассажи в финальном ______[21] стях до мажор и фа-диез мажор предвосхитили эксперименты, которые век спустя осуществил Стравинский в балете «Петрушка». В шестой части, андантино с вариациями, Бетховен использовал пентатонические гаммы и создал пассажи настолько неопределенной тональности, что вполне можно было бы утверждать — революция, начатая Дебюсси в прелюдии к «Послеполуденному отдыху фавна», на самом деле началась с Десятой симфонии. Во втором
Беатрис вновь с гордостью взглянула на посвящение на первой странице, которое в большей или меньшей степени соответствовало званию владелицы рукописи, и стала внимательно осматривать свою спальню, чтобы найти самое ______[23] не хотела, чтобы отец, который так резко переменился по отношению к Бетховену — от благоговения до ненависти ко всему, включая каждую ноту в самом прекрасном из его произведений, — обнаружил рукопись и, разгневавшись, бросил ее в огонь. Сначала она хотела закрыть ее на ключ в своем секретере, спрятав под другими бумагами, но решила, что рано или поздно отец тщательным образом просмотрит все бумаги в ее спальне, чтобы убедиться, что она и композитор не состоят в переписке. Затем попыталась засунуть ее между двумя матрасами на своей постели, решив, что в качестве временного тайника это, пожалуй, лучшее место. Наклонившись, чтобы спрятать рукопись, Беатрис заметила, что одна из толстых досок пола чуть приподнята, и попробовала поднять ее еще выше, чтобы посмотреть, велико ли пространство между досками и брусьями, на которые положен пол. Но только сломала ноготь и занозила большой палец, занозу пришлось вытаскивать с помощью иголки. Тогда она спустилась в кузницу, где можно было найти инструменты, которыми обычно пользовались, когда подковывали липицианов, и там взяла стамеску, молоток и клещи. Она была уверена, что с их помощью сумеет поднять доску.
Беатрис принялась сражаться с доской, но не прошло и полминуты, как ее отец, привлеченный шумом, без стука вошел в комнату.
Беатрис застыла, не зная, что сказать, ведь отец застал ее стоящей на полу на коленях с инструментами в руках.
В его голосе звучала суровость, означавшая, что он все еще не простил дочери ее тайных отношений с Бетховеном.
— Могу я узнать, чем ты занимаешься?
— Отец, почему вы входите в мою комнату без стука?
Дон Леандро де Касас пренебрег вопросом дочери, решительно прошел вперед и потрогал доску, которую она пыталась приподнять.
— Доска плохо прибита? Из-за такой доски я чуть не разбился насмерть в прошлом месяце. Я скажу кому-нибудь из парней, чтобы пришли сюда и исправили.
— Я могу это сделать сама, отец.
Дон Леандро пытливым взглядом обвел спальню дочери и увидел лежащие на столе нотные листы.
— Сегодня утром я говорил с герром Гельрихом, и он сказал, что у тебя заметные успехи в гармонии и контрапункте.
За секунду до того, как ответить, Беатрис поняла, что лучше бы ей было промолчать.
— Потому что у меня был хороший учитель, отец.
Призрак Бетховена на несколько секунд появился в комнате. Затем дон Леандро, нахмурившись, повернулся и вышел, захлопнув за собой дверь.
Беатрис слышала, как отец спускается по лестнице, это означало, что он собирается выйти на улицу. Она подошла к окну, чтобы убедиться, что он и в самом деле это сделал, и только когда увидела, что он направился к Хельденплац, возобновила свои попытки приподнять доску.
С помощью инструментов она в пять минут вытащила гвозди из двух досок и убедилась, что между балкой и настилом пола в самом деле достаточно места, чтобы спрятать там объемистую рукопись Бетховена. Она вытащила партитуру из-под матраса, спрятала под полом, снова прибила доски и, чтобы надежно обозначить место тайника, сделала на одной из досок глубокую метку в форме буквы «В». Направляясь к конюшне, чтобы вернуть на место инструменты, она услышала ржание коня, возвращающегося с арены, на которой липицианы развлекали жителей Вены своими традиционными представлениями.
Воспользовавшись отсутствием дона Леандро и вопреки всем его инструкциям (ветеринар, опасаясь травм и стрессов, запрещал наездникам зря утомлять лошадей), Франсуа Робишон де ла Гериньер оседлал Инситато II, прервав его одиночное содержание во внушительном закрытом манеже, где проводились знаменитые показы липицианов. Это помещение было столь величественно и красиво, что его использовали во время последнего Европейского конгресса для обедов и парадных приемов представителей стран-участниц. Прямоугольный белый зал с балюстрадами вдоль обоих этажей длиной пятьдесят пять и шириной восемнадцать метров вмещал до десяти тысяч зрителей. Днем свет лился в большие окна, числом более двух дюжин, а вечером, чтобы осветить огромное помещение, зажигались сотни и сотни свечей, вставленных в рожки четырех гигантских люстр на потолке высотой семнадцать метров.
Все в Испанской школе верховой езды знали, что открытые для публики тренировки липицианов проводятся утром. Выводить их на арену вечером без разрешения дона Леандро было строжайше запрещено. Поэтому Беатрис, приблизившись к манежу со стороны балюстрады нижнего этажа, крикнула:
— Узнает мой отец, он тебе покажет!
Робишон не сразу увидел Беатрис, ему пришлось несколько секунд вертеться в седле, чтобы определить, где она, потом он приблизился к ней рысью, сияя слащавой улыбкой:
— Беатрис! Ты уже совсем выздоровела? Твой отец сказал мне, что ты хвораешь.
— Тебе надо интересоваться не моей хворью, Франсуа, а здоровьем своего коня. Мой отец…
— Твой отец хорошо разбирается в лошадях, не отрицаю, — довольно жестко перебил ее наездник, — но это я провожу по четыре часа в день на спине у Инситато Второго.
— Я знаю, но…
— Дай мне закончить. На прошлой неделе во время Большой кадрили конь не выполнил в совершенстве движений, которым был обучен. Это выставляет меня в дурном свете.
Большая кадриль, которую исполняли шестнадцать лучших липицианов Школы, была самым знаменитым номером всего показа, прекрасно поставленным «балетом», который кони исполняли в такт игре придворного оркестра.
— Кроме того, — продолжал он, — когда конь утомлен или встревожен, это сразу заметно. Как по-твоему, Инситато не в форме?
Секунду помолчав, Беатрис окинула взглядом коня и сказала:
— Нет, мне кажется, он в превосходном состоянии. Но я хочу, чтобы ты сейчас же вернул его в конюшню.
Сильный характер девушки привлекал Робишона, она казалась ему диковатой, но с этим, как он полагал, он сумеет справиться. Поэтому он промолвил:
— Я верну Инситато в конюшню сию же минуту с одним условием: ты сядешь рядом со мной на коня, и мы поедем туда вместе.
— Думаешь, я боюсь забраться на коня? — спросила девушка.
— Нет, думаю, что ты боишься меня.
Беатрис несколько секунд колебалась.
— Чтобы мне целую неделю не выносить ярость отца из-за того, что могло бы случиться с Инситато, я готова на все. Подожди меня тут, я спущусь на арену в один миг.
— Что ты, Беатрис, ты же в шаге от меня. Неужели ты не решишься спрыгнуть с балюстрады?
— Здесь три метра высоты.
— Не глупи, я тебя поймаю.
Робишон направил Инситато к стене и встал в седле, протягивая руки к Беатрис, чтобы она могла прыгнуть с балюстрады прямо в его объятия.
— Не достаю, — сказала девушка, держась одной рукой за балясину, а другой почти касаясь перчатки всадника. — Давай не будем валять дурака, лучше я спущусь по лестнице.
— Ты должна доверять мне и решиться на небольшой прыжок, — ответил Робишон. — Но, конечно, если ты боишься…
Беатрис, не желая обнаруживать страха перед всадником, прыгнула в его протянутые руки так внезапно, что они оба чуть не упали на пол манежа, а конь пошатнулся.
Когда они вдвоем оказались на спине у коня, Робишон помог Беатрис усесться сзади, а сам крепко натянул поводья.
— Все в порядке? — спросил Робишон таким тоном, будто это не он чуть не свернул себе шею минуту назад.
— Конечно, в порядке. Давай отведем Инситато на место.
Робишон пришпорил коня, чтобы тот двинулся с места, но Инситато, не привыкший к тому, что на спине у него сидят двое, мгновенно встал на дыбы, подняв передние ноги почти на высоту балюстрады. Беатрис оказалась не готова к этому и скатилась на пол.
Такое падение могло бы кончиться переломом ключицы и нескольких ребер, но Беатрис тут же вскочила, стряхивая песок с одежды.
— Ты ничего не сломала? — с тревогой спросил наездник, спешившись, чтобы помочь девушке встать.
— Я сильно стукнулась, но отец научил меня падать с лошади еще в детстве, поэтому я не свернула себе шею.
— Этот проклятый Инситато до сих пор не научился обращаться с дамами.
Робишон сильно ударил коня по морде. Конь обнажил зубы и стал надвигаться на своего наездника.
— А ты до сих пор не научился обращаться с конем, — в негодовании сказала Беатрис. — Нужно, чтобы животное уважало тебя, а не боялось.
Девушка нагнулась, чтобы подобрать свисавшие поводья, и конь, занявший оборону после оплеухи, которую дал ему Робишон, испугавшись ее движения, укусил ее в шею.
Ранка была пустячной, и Беатрис, боясь, что Робишон снова обрушится на коня за то, что тот на нее напал, обратила на укус меньше внимания, чем следовало.
— Дай я посмотрю, что он наделал, — настаивал Робишон.
— Просто ущипнул. Инситато не хотел причинить мне вреда, просто выказал свое недовольство. Иди, поставь его в стойло.
Наездник послушался и попрощался с Беатрис. Через три дня по Школе прошел слух, что она нездорова.
На этот раз нездоровье девушки было подлинным, речь не шла ни о какой военной хитрости, придуманной отцом, чтобы распугать ее ухажеров.
Беатрис стала жаловаться, что ей больно глотать и трудно двигать челюстью, и дон Леандро тут же вызвал придворного медика, который поставил верный, хотя и запоздалый диагноз.
Хотя
Выслушав диагноз, отец Беатрис, прекрасно знавший, как протекает эта болезнь и каковы ее ужасные последствия, пошел прямо к дочери, которая уже страдала от первых мышечных судорог, и спросил:
— Беатрис, это очень важно: в последние дни у тебя не было никакой раны?
— Никакой, отец, — ответила девушка слабым голосом, с трудом выговаривая слова.
— Я недавно видел тебя с гвоздями и молотком в руках на полу твоей комнаты. Ты уверена, что не укололась ничем заржавленным?
— Уверена, отец. Только легкий укус коня, вот здесь, на шее.
Беатрис на секунду сдвинула платок, прикрывавший след от укуса Инситато — какой-нибудь недоброжелатель мог подумать, что это след от поцелуя пылкого любовника, — и отец увидел ранку, которую его дочь так тщательно прятала.
— Взгляните, доктор.
Доктор осмотрел рану и подтвердил, что заражение произошло из-за нее.
— Если рана обильно кровоточит, ее промывают водой с мылом и оставляют открытой, тогда вероятность заражения очень мала. Но, как я вижу, ваша дочь несколько дней завязывала рану, и та, хотя и не очень глубокая, не подживала на воздухе.
Дон Леандро закрыл лицо руками в бессильном отчаянии. Так он просидел довольно долго, потом, не думая о том, что дочь его слышит, спросил:
— Она умрет, доктор?
Доктор, смущенный тем, что ему надо отвечать в присутствии девушки, молчал. Дон Леандро, видя, что тот не отвечает, поднялся с края кровати, в ярости схватил врача за лацканы и потряс:
— Отвечай, лекарь! Я тебя спрашиваю: она умрет?
Ярость отца напомнила ей печальное происшествие, случившееся несколько дней назад с ее любимым Бетховеном, и Беатрис вмешалась, чтобы остановить дона Леандро:
— Отец, он не виноват!
— Ты права, — согласился дон Леандро, отпуская доктора. — Скажи мне, что это был за конь! Скажи, какой конь тебя куснул!
— Отец, что ты хочешь сделать?
— Я убью эту скотину сию же минуту. Скажи мне его кличку! Сейчас же!
Беатрис собиралась назвать Инситато и его наездника, Робишона де ла Гериньера, но не смогла этого сделать, потому что ее буквально разорвала боль в животе, такая сильная, как если бы ей ножом вспороли чрево, чтобы извлечь из него младенца.
Доктор сумел с помощью лауданума снять этот первый приступ боли, но был бессилен перед характерными проявлениями болезни, которые с течением времени становились все более частыми и мучительными.
— Если бы конь укусил ее не в шею, — говорил удрученный медик дону Леандро, — возможно, я мог бы что-то сделать. Но сейчас слишком поздно, инфекция поразила весь организм.
Беатрис де Касас умерла через двое суток после того, как ей был поставлен диагноз, — от удушья, вызванного параличом дыхательных мышц.
В церкви, залитой светом свечей, где Бетховену нельзя было появиться, поставили закрытый гроб, потому что столбняк наложил отпечаток на лицо девушки: оно застыло в сардонической усмешке, от которой бросало в дрожь.
Судьба распорядилась так, что Беатрис де Касас, женщина, вдохновившая Бетховена на самую революционную из его симфоний, умерла семнадцатого декабря. Сам композитор родился в этот день в 1770 году.
Еще двенадцать цифр. Именно они, по мнению судьи и судебного врача, отделяли Даниэля от сейфа со спрятанной в нем партитурой Десятой симфонии. В каком-то австрийском, возможно венском, банке Томас хранил бесценную рукопись, но как установить, о каком именно сейфе идет речь? Не хватало двенадцати цифр, которые теоретически должны были быть зашифрованы в татуировке на голове убитого музыканта и которые Даниэль Паниагуа, сколько ни думал, не мог расшифровать. А если судья и судебный врач ошибаются и часть шифра находится в другом месте, скажем, скрыта в другой татуировке? Быть того не может, ведь тело Томаса до последней складочки на коже осмотрела и обследовала целая команда патологоанатомов. А если убийца уже разгадал шифр и, завладев партитурой, уехал за тысячи километров? В таком случае все равно следует отыскать банк: служащие, возможно, дадут подробное описание внешности убийцы, и это поможет вернуть партитуру. День ото дня становилось все очевиднее, что до конца расшифровать нотную запись означает задержать преступника, обезглавившего музыковеда.
Выйдя из кабинета доньи Сусаны, Даниэль первым делом позвонил своему другу Малинаку, чтобы выяснить, не связана ли фамилия де Касас с Испанской школой верховой езды. Затем нажал кнопку голосовой почты и убедился, что получил два сообщения, на которые он стал отвечать по очереди. Сначала позвонил Умберто, чья свадьба с Кристиной должна была состояться через три дня:
— Получил твое сообщение, но, как всегда, ты не говоришь, в чем дело.
— Нас просили держать это в тайне, но ты мой друг, и я скажу тебе правду: Алисия приедет на свадьбу, а главное…
— Как? Она мне ничего не говорила, — перебил его Даниэль.
— Она хочет сделать тебе сюрприз.
— Значит, когда я увижу Алисию, мне надо прикинуться дурачком и сказать, что я не знал о ее приезде?
— О чем ты говоришь? Сюрприз не в том, что она приедет, а в том, что она собирается оставить ребенка.
Даниэль, у которого не было никаких известий от Алисии после их разговора о географических координатах, зашифрованных в татуировке, сначала решил, что друг его разыгрывает. Но тут же понял, что это не тот случай, когда Умберто стал бы шутить, и безоговорочно поверил.
— Когда она тебе сказала?
— Она сказала не мне, а Кристине. А я случайно снял трубку, потому что собирался звонить, не зная, что линия занята.
— А пол ребенка ты не узнал?
— Ты что думаешь, я информационное агентство?
— Я сейчас же ей позвоню.
— Не вздумай, ты меня подставишь.
— Я позвоню ей в любом случае, но не стану говорить, что все знаю.
— Хорошо, но если проболтаешься, заставлю тебя петь «Как прекрасна невеста» перед всеми гостями.
Попрощавшись с Умберто, Даниэль позвонил Алисии, и они проворковали около получаса, при этом она ни словом не обмолвилась ни о своем приезде в Испанию, ни о решении, которому суждено было изменить их жизнь.
— Увидимся в конце недели в Гренобле? — спросил Даниэль под конец разговора.
— Конечно, — ответила она. — Теперь твоя очередь лететь.
Даниэль был так взволнован приездом Алисии и ее решением оставить ребенка, что совершенно забыл о втором сообщении. Дурану пришлось позвонить ему через несколько часов. Он сердился, что Даниэль ему так и не ответил.
— Я был в суде и не мог позвонить раньше, — оправдывался Даниэль. — Знаешь, я буду отцом.
— В добрый час, — сказал Дуран, даже не дав себе труда изобразить восторг. Поздравил, словно Даниэль выиграл в лотерею. Он думал о другом.
— Мараньон организует в память Томаса другой концерт, и на сей раз мы оба официально приглашены.
— Когда?
— Завтра вечером.
— Так скоро? Импровизированный концерт?
— В высшей степени. Давать его будет Исаак Абрамович.
— Не может быть, — отозвался Паниагуа. — Абрамович играет завтра три последние фортепьянные сонаты Бетховена в Национальной аудитории.
— Он отказался играть, потому что директриса Аудитории не разрешила ему репетировать.
— Эта ведьма опять всех распугала.
Навязывая музыкантам свои жесткие графики и предъявляя непомерные требования, директриса Национальной музыкальной аудитории довела дело до того, что все больше знаменитостей отказывалось там играть.
— Мараньон, узнав, что Абрамович отказался, немедленно связался с его представителем и предложил ему двойную плату за то, что тот даст концерт у него дома.
— Три последние сонаты! Впрочем, на самом деле Мараньону, скорее всего, хочется услышать последнюю, Тридцать вторую. Это соната до минор, три бемоля на нотном стане, как в Десятой.
— Тебя от этого не бросает в дрожь?
— Ты имеешь в виду масонскую символику?
— Я имею в виду совсем другое. Мараньон убежден, что убийца еще не расшифровал татуировку. Возможно, завтра среди приглашенных будет человек, отрезавший Томасу голову.
Утром в день концерта инспектор Матеос получил письмо из Парижа с обратным адресом:
Billards Delorme
56, Rue des Filles de Sainte Geneviève-du-Mont[24]
Вскрыв письмо, Матеос убедился, что в нем дюжина любовных писем, адресованных Рональду Томасу испанкой, о которой Делорм упоминал при встрече несколько дней назад.
Как и послания Бетховена, адресованные таинственной «бессмертной возлюбленной», эти письма были помечены только числом и днем недели и подписаны лишь инициалом Л. Все они относились к одному периоду, когда, судя по всему, женщина выздоравливала после болезни, а он заботился о ней. Когда болезнь стала отступать, Томас сильно переживал, что вынужден на несколько дней покинуть свою возлюбленную. Очевидно, пара была очень близка — об этом можно судить по частоте обмена письмами, — и он был всерьез обеспокоен ее здоровьем.
Первое письмо начиналось так:
Привет, чудовище, как поживаешь? Как дела? Думаю, ты в хорошем настроении и отдохнул…
Что тебе рассказать? Чувствую себя гораздо лучше благодаря тебе и твоим ласкам.
И правда, стоит мне только вообразить твою нежность, когда мы остаемся наедине, я сразу чувствую себя полной жизни…
Ничто в содержании писем не могло помочь Матеосу понять, кто эта женщина, но благодаря упоминанию необычного снегопада, случившегося накануне в Сахаре, инспектор установил, что письма относятся к 1979 году. Обратившись к старым календарям, он понял, что в тот год, когда 12 марта пришлось на понедельник, в Сахаре случился снегопад, и это побудило женщину процитировать песню, которая ей нравилась:
Убедившись в невозможности извлечь дополнительные данные из содержания писем, инспектор Матеос направился в экспертно-криминалистический отдел, чтобы его добрый друг Салмерон, маг и волшебник графологического анализа, сообщил ему что-нибудь о личности женщины, писавшей эти письма. Салмерон был выдающимся специалистом, и начальство поставило его во главе первой группы экспертов по арабской графологии: в связи с расцветом исламского фундаментализма эта дисциплина пользовалась небывалым спросом.
Салмерон беседовал с каким-то аргентинцем, который, по-видимому, изучал работу подразделения, но, увидев Матеоса, Салмерон попрощался с коллегой.
— Ты по мою душу? — спросил он, обмениваясь с приятелем крепким рукопожатием.
— Хочу, чтобы ты взглянул вот на это, — ответил Матеос, показывая ему письма, присланные Делормом.
— Ох, у меня работы по горло. Тебе срочно?
— Дело не в срочности, а в том, что если я пойду по официальному пути, эти письма все равно попадут в руки графолога, но не такого классного, как ты.
— Это точно, сейчас я занимаюсь только арабской графологией. Что ты хочешь узнать из этих писем?
— Я хочу выяснить, кто это написал, а за невозможностью этого удовлетворюсь характеристикой писавшей.
— Это моя специальность, сколько бы мое начальство ни хотело выпихнуть меня наверх. Сейчас я занимаюсь исключительно экспертизой образцов почерка, знаешь, сопоставление рукописей для установления авторства, подлинности подписи и так далее. Но что действительно меня захватывает в этой профессии и в чем я без лишней скромности преуспел несколько больше своих коллег — это графопсихология. Возможно, потому, что я в отличие от большинства моих товарищей отношусь к ней всерьез. Тебе хорошо известно, что только на основании анализа почерка я не раз представлял судье заключение, позволявшее отдать приказ о задержании еще до конца психопатологического исследования, которое занимает много времени.
Матеос помахал зажатыми в руке письмами перед своим другом и спросил:
— И одним глазком не взглянешь?
Салмерон взял письма. Оглядевшись, он решил, что здесь слишком многолюдно:
— Пойдем в другое место, где потише.
Двое полицейских закрылись в кабинете, опустили жалюзи, и графолог аккуратно разложил двенадцать писем на столе в два ряда. Довольно долго он молча рассматривал их, иногда пользуясь мощной лупой, затем снял очки.
— Я увидел достаточно.
— И что скажешь?
— Кто бы ни была эта женщина, ты должен быть с ней очень осторожен. На первый взгляд письмо веселое и написано человеком дружелюбным, но только на первый взгляд. На самом деле мы имеем дело с холодным и замкнутым человеком, посмотри на строчки, на этот наклон влево. Очень скрытный и коварный человек с преступными склонностями. Видишь, как она пишет «о»? Все они замкнуты в правильное колечко, это характерно для тех, кто обожает тайны. Точки над «i» стоят наклонно, что указывает на лицемерие, притворство. Внимание привлекают «t» — их перекладина не пересекает вертикальной линии. Это говорит о том, что человек эмоционально неуравновешен и не слишком хорошо различает добро и зло.
— И все это научно обосновано?
— Существует около трехсот характерных черт человеческого почерка. Разумеется, они никогда не присутствуют все вместе. Анализировать их по отдельности не имеет смысла, это ничего не даст. Но когда их рассматриваешь вместе и каждая следующая черта подтверждает предыдущие, могу поручиться, что полученные выводы весьма достоверны.
— Продолжай, пожалуйста.
— Возьми лупу и рассмотри хорошенько остроконечный хвостик у «t»: он свидетельствует о враждебности и мстительности. Она пишет очень размашисто, что говорит о желании привлечь к себе внимание или, по меньшей мере, о постоянной его нехватке. Ну, это первое, что приходит в голову, хотя, посидев над ними подольше, я мог бы сказать тебе много больше. Откуда эти письма?
— Связаны с делом, которое я расследую.
— Я где-то недавно видел этот почерк. Для нас, графологов, почерк человека все равно что лицо для физиономистов. Мы никогда его не забываем.
— Но может быть, это был просто похожий почерк? Ведь эти письма написаны в тысяча девятьсот семьдесят девятом году, тебя еще и на свете-то не было.
— Не знаю, — ответил Салмерон. — Подумаю немного и, если свяжу этот почерк с каким-нибудь конкретным человеком, я тебе скажу.
С этими словами он неожиданно вышел из комнаты, оставив Матеоса с пачкой писем, которые, как он все больше убеждался, могут навести на след таинственного убийцы Томаса.
Паниагуа опоздал на концерт в доме Мараньона из-за недоразумения с Дураном: каждый из них думал, что другой заедет за ним на такси. Опоздание, однако, прошло без особых последствий для них обоих, поскольку концерт великого виртуоза Исаака Абрамовича, который должен был исполнить три последние фортепьянные сонаты Бетховена, в назначенное время не начался. Абрамович, известный во всем мире своей эксцентричностью, был, наверное, единственным пианистом такого уровня, самолично настраивавшим свой инструмент. Когда он подтягивал одну из струн, она порвалась и, словно кнут, хлестнула виртуоза по лицу, оставив на брови небольшую царапину. Хотя рана Абрамовича была пустяковой, Мараньон настоял, чтобы пианиста срочно осмотрели в ближайшей больнице, и концерт начался только тогда, когда ему оказали первую помощь.
В ожидании возвращения музыканта Мараньон приказал подать легкие закуски, и гости теперь беседовали друг с другом с бокалами в руке, собравшись в большие или маленькие группы и разойдясь по просторному салону, который временами служил концертным залом. Звукоусиливающая аппаратура негромко, не мешая разговорам, воспроизводила один из последних квартетов Бетховена.
Вокруг хозяина собрались князь Бонапарт, который на этот раз смог принять приглашение, женщина средних лет — ее Даниэль как будто видел в тот вечер, когда Томас давал свой последний концерт, — и судья Родригес Ланчас.
Дуран еще не приехал.
— С Сусаной ты знаком, — сказал Мараньон, приглашая Даниэля присоединиться к своей компании.
— Ну конечно, — подтвердила судья, прежде чем расцеловаться с молодым человеком. — Даниэль помогает мне в расследовании, которым я сейчас занимаюсь.
И, не успел хозяин представить Даниэля остальным гостям, как женщина, о которой Паниагуа впоследствии узнал только, что ее зовут Нельси и что она замужем за генеральным директором испанского отделения международной компании прохладительных напитков, резко сменила тему разговора:
— Кстати о следствии. Кажется, в связи с делом Томаса еще никто не задержан. На мой взгляд, это позор. Будь мы европейским государством, как нас уверяет нынешнее правительство, я уверена, убийца уже сидел бы за решеткой.
Последовало напряженное молчание.
То ли эта женщина не знала, что делом Томаса занимается донья Сусана, и потому сморозила глупость, то ли она намеренно бросила судье вызов. Замешательство длилось не больше нескольких секунд, потому что донья Сусана не колеблясь ответила:
— Позвольте пояснить вам, сеньора, что перед вами человек, ведущий следствие, о котором вы только что упомянули.
Создавалось впечатление, что если бы не частичный паралич лицевых мышц, она бы оскалилась собеседнице в лицо.
— Я не имела об этом ни малейшего представления, — ответила женщина, не обнаружив никакого смущения от допущенной оплошности. — Прошу прощения, хотя моя критика не затрагивала никого персонально, а относилась к хаосу, который царит в судах после прихода к власти нового правительства.
Мараньон отдавал себе отчет в том, что судье захочется продолжить перепалку, и решил этого не допускать:
— Давай проведем вечер мирно, Сусана.
— Ведь мы пришли сюда, чтобы отдохнуть, — поддержал его Бонапарт. — А не задевать друг друга.
— Да еще в такой вечер, — добавил Мараньон. — Не чувствуешь? В воздухе разлито что-то необычное, можно сказать, зловещее. Наш первый виртуоз ранен, а сейчас две мои дорогие подруги готовы затеять бессмысленный спор.
— Что-то зловещее? — переспросил князь. — Значит, вы суеверны?
Хозяин дома выслушал вопрос Бонапарта с улыбкой.
— Нисколько, милый князь. Напротив, все, связанное с подобными выдумками, меня раздражает. Я хотел сказать, что из-за приближающейся грозы воздух сегодня насыщен электричеством, положительными ионами, а положительная ионизация, несмотря на обманчивое прилагательное, как известно, крайне негативно влияет на людей. Вызывает утомление, раздражительность, бессонницу.
— Дорогой Хесус, — откликнулась Нельси, — как же так, в твоем сказочном доме нет генератора отрицательных ионов?
— Есть, Нельси, но мы так нещадно его эксплуатировали, что бедняга сегодня забастовал. Так что остается дожидаться, когда пройдет гроза.
Секретарь Мараньона неслышно подошел к нему сзади и что-то прошептал на ухо.
— Прекрасная новость. Хайме сказал, что с Абрамовичем все в порядке и мой шофер везет его сюда.
И, посмотрев на часы, добавил:
— Уже очень поздно. Но еще есть время, чтобы наша звезда сыграла, по меньшей мере, последнюю сонату, написанную Бетховеном, Тридцать вторую. Даниэль, почему бы тебе не рассказать нам о ней?
— Она написана в до миноре, как все его бурные вещи: Пятая симфония, Десятая, первая часть которой прозвучала здесь несколько недель назад…
— Что, как говорят, стоило этому бедняге жизни, — вставила Нельси.
Судья прикусила губу, чтобы не вмешаться в разговор. Даниэль продолжал:
— Последняя соната Бетховена завораживает по многим причинам, и прежде всего потому, что в ней композитор достиг совершенного слияния двух музыкальных техник, которыми особенно восхищался: фуги и сонатной формы.
— Даниэль, дорогой, боюсь, если ты не объяснишь нам попонятнее, мы так и останемся непросвещенными, — сказала судья.
— Сонатная форма — это способ организации звуков, при котором мелодия, которую музыканты называют темой в основной тональности, противопоставлена, скажем, другой мелодии, которая называется доминантной темой. Это перенос оперной драмы в область абстрактных звуков: представьте Тристана, с одной стороны, Изольду — с другой, и публику, которая ждет, что произойдет с этими двумя персонажами.
— И кто же Тристан в Тридцать второй сонате? — спросил князь.
— Тоновая тема в до миноре. Уверен, что вы ее слышали. — Даниэль промурлыкал три ноты из
Не успел Даниэль закончить фразу, как порыв ветра распахнул одно из двух больших окон, то, что было ближе к фортепьяно. Звук был таким громким, что одна женщина от испуга пронзительно вскрикнула, а у присутствующих похолодела кровь: казалось, через огромное окно внутрь проникло невидимое и опасное существо.
Двое слуг Мараньона мгновенно закрыли окно, гости мало-помалу вернулись к своим разговорам, но когда Мараньон и его друзья спохватились, князя с ними уже не было.
— Как невежливо, — заметила Нельси.
Мараньон нагнулся, чтобы поднять с пола сухую ветку, занесенную ветром, и сказал:
— Ну вот, теперь вы не станете отрицать, что ночь бетховенская. Вот и все, что осталось от бедняги Бонапарта.
— Наверное, пошел за выпивкой, — сказала Нельси. — Князь вовсе не так сух, как эта ветка. Он выпил три стакана водки с лимоном, прежде чем присоединился к нам.
Мараньон не слышал бестактного комментария, он отошел от группы, чтобы встретить Дурана.
Мужчины, не видевшие друг друга несколько месяцев, обнялись, затем Мараньон, взяв новоприбывшего под руку, подошел с ним к своей группе.
— Не знаю, знаком ли ты с Сусаной, — сказал хозяин дома. — Мы подружились, потому что племянник моей жены, судебный врач, служит в том же суде, что и она.
Дуран, казалось, не слушал, жадно осматриваясь по сторонам.
— Он играл здесь?
— Кто, Томас? Нет, в смежном зале, он больше. С той ночи им не пользовались.
— До сих пор неизвестно, кто мог это сделать?
Судья вступила в разговор раньше, чем успела отреагировать Нельси:
— Нет, но мы его поймаем. Уже много лет для полиции не существует границ. Даже если убийца Томаса сейчас находится, скажем, во Франции, судебная полиция этой страны будет отвечать за то, что безжалостный преступник до сих пор, несколько недель спустя после совершения преступления, живет как ему заблагорассудится, оставаясь безнаказанным.
Никто не отреагировал на слова судьи, поскольку в этот момент торжественно возвратился Абрамович с узкой полоской пластыря на правой брови. Часть приглашенных, увидев его в дверях, зааплодировала, а Мараньон, обменявшись с музыкантом несколькими словами, с озабоченным видом вернулся к своей группе:
— Небольшая заминка. Он будет играть Тридцать вторую, но только что сказал мне, что хочет играть по нотам.
Дуран недовольно вздернул правую бровь:
— По нотам? Значит, слухи верны. Абрамович, игравший эту сонату тысячу раз, переживает кризис и может прекратить концертную деятельность, как это случилось с Горовицем.
Дуран имел в виду нервный срыв знаменитого пианиста Владимира Горовица в 1953 году, из-за которого он на двенадцать лет перестал выступать с концертами.
— Сейчас не время рассуждать о его карьере, — сказал Мараньон. — Он только что спросил меня, есть ли здесь кто-нибудь, кто сможет переворачивать страницы. Даниэль, ведь ты сумеешь?
Даниэль замялся, хорошо понимая, о чем просит хозяин дома. Чтобы переворачивать страницы пианисту, требуется не только умение читать ноты, но и абсолютная сосредоточенность, чтобы не опередить музыканта, но и не опоздать в решающий момент, любая рассеянность может иметь роковые последствия. Переворачивать страницы Абрамовичу, который был не только фигурой мирового значения, но и самым странным и эксцентричным пианистом последнего десятилетия, было настолько рискованно, что Даниэля бросило в дрожь при одной только мысли об этом.
— Даниэль, нет никого, кто знал бы Тридцать вторую сонату так, как ты, — настаивал Мараньон. — Если ты не согласишься, мне придется объявить, что концерта не будет.
— Хорошо, — сказал Паниагуа, набравшись храбрости. — Постараюсь быть на высоте.
Мараньон проводил Даниэля к сцене и представил Абрамовичу, который, что было для него характерно, не обменялся с ним рукопожатием. Пианист показал Даниэлю ноты и полушепотом дал несколько указаний, которые тот выслушал с серьезным видом.
Публика заняла места. Пианист был освещен верхним светом, зал тонул в полумраке. Пока Абрамович усаживался на табурет, Даниэль тактично расположился в стороне, на втором плане.
Именно в этот момент, за несколько секунд до начала концерта, разразилась наконец гроза, надвигавшаяся уже несколько часов.
Подобно фотографической вспышке молния на секунду осветила затемненный зал, и в этом внезапном свете Даниэль вдруг заметил в одном из первых рядов судебного врача Фелипе Понтонеса, смотревшего на него, а не на пианиста.
Гром не заставил себя ждать и, казалось, потряс виллу Хесуса Мараньона до самого фундамента.
Еще до того, как пианист взял ноту, сверкнула вторая молния, на долю секунды позволив Даниэлю заглянуть в дальний конец зала, где с измученным видом стоял почти неузнаваемый князь Бонапарт. Судья, сидевшая в первом ряду и прекрасно видевшая Даниэля несмотря на то, что он не был освещен, повернула голову, видимо, заинтересовавшись чем-то в глубине зала.
При свете мелькавших одна за другой молний Даниэль со своей удобной позиции на сцене различал лица других приглашенных на концерт — например, Софи Лучани в коктейльном платье из темного атласа, чувственно облегавшем ее изящную фигуру, или княгиню Бонапарт, одетую по случаю концерта в вечернее платье серебристо-серого цвета с круглым вырезом.
Все сосредоточенно слушали игру Абрамовича, который начал концерт неожиданным образом, намеренно опустив медленное вступление, полное текучих и мрачных уменьшенных септаккордов, и решительно начав прямо с темы фуги в до миноре. В полном соответствии со своей репутацией эксцентричного пианиста Абрамович принялся за
Паниагуа, довольный тем, что успешно справляется со своей сложной миссией, не мог, однако, не вспомнить фразу одного известного пианиста, которым восхищался. Тот утверждал, что предпочитает традицию, согласно которой шедевр указывает исполнителю, как его играть, а не исполнитель пьесе, как она должна звучать, или композитору, как он должен сочинять.
И тут началось…
В первом ряду яростно и пронзительно, как голодный ребенок, зазвучал мобильный. Было темно, и Даниэль далеко не сразу узнал человека, только что прервавшего концерт, но впервые в жизни благословил сигнал телефона: причудливые
В первом ряду судья Родригес Ланчас, сидевшая рядом с Мараньоном, отчаянно рылась в сумке в поисках мобильника, который забыла выключить перед началом концерта.
Звук был сильным и продолжительным, и пианист, который сначала решил продолжать игру, полагая, что хозяин телефона быстро справится с помехой, теперь прервал исполнение и праздно дожидался, когда найдут мобильник.
Донье Сусане пришлось вытряхнуть содержимое сумки на пол, потому что телефон, наподобие глубоководных существ, живущих в океанских пещерах, завалился в какое-то дальнее отделение и никак не желал выбираться оттуда.
Электронный нарушитель спокойствия в конце концов был выключен Мараньоном — судья так разнервничалась, что не могла нажать нужную кнопку. Затем он, прежде чем концерт возобновился, помог донье Сусане снова засунуть в сумку бесчисленные предметы, которые находились в ней раньше: бумажник, кошелек, айпод, клинекс, влажные салфетки, еще один ключ, с головкой в форме клеверного листа, пилку для ногтей, футляр с ножницами, нитками, заколками, несессер с ибупрофеном, пластырем, тампонами, фломастер, расческу, губную помаду, духи, заколку для волос, зеркальце, очки с диоптриями, жвачку и два пакетика сахарина.
Абрамович прикончил концерт — по мнению Даниэля, лучшего слова не подберешь — ариеттой и вариациями из второй и последней части. Но после концерта присутствующие разговаривали не столько о музыке, сколько о совершенно необъяснимом случае с мобильником, главную роль в котором играла судья.
Гости разделились на две партии. С одной стороны, на тех, кто считал непростительным, что донья Сусана не только забыла выключить телефон, но и около минуты не могла его отключить, чем заставила пианиста прервать игру. С другой стороны, на тех, кто пережил нечто подобное и готов был поддержать судью в неприятный момент, причиной которого, без сомнения, была ее собственная рассеянность. Первые, возглавляемые неотразимой Нельси, демонстрировали свое презрение, бросая на донью Сусану ядовитые взгляды — примерно так глядят на пса, написавшего на ковер. Другие подходили к группе, в которой была судья, и пытались утешить ее замечаниями вроде «с каждым бывает» или «забавное воспоминание об этом вечере».
Даниэль, которого хозяин дома поздравил с безупречным выполнением его миссии по переворачиванию нот для эксцентричного пианиста, почти не слышал похвал, озадаченный странным происшествием, свидетелем которого только что стал. Официант с подносом подошел к их группе, но прежде чем кто-нибудь успел взять бокал, прошел дальше. Даниэлю показалось, что официант в последний момент предпочел другую группу, повинуясь почти незаметному кивку хозяина дома.
Не приходилось сомневаться, что, несмотря на поддержку своих сторонников, судья была подавлена случившимся, и ей не стало лучше, пока она не выпила джин с тоником, который Мараньон попросил принести лично для нее.
Прошло около двадцати минут после странного случая с официантом, и судья вдруг почувствовала себя дурно. Первым на это обратил внимание сам Мараньон, предложивший ей подойти поближе к открытому окну — сейчас воздух был насыщен благодатными отрицательными ионами — подышать свежим воздухом.
— Возможно, так подействовал джин с тоником, — сказала судья.
— Может быть, хочешь прилечь? — предложил Мараньон. — Скорее всего, от пережитого стресса у тебя резко упало давление.
— Да, пожалуй, мне стоит прилечь. Меня ноги не держат, и…
Донья Сусана не договорила фразу.
Словно кислород внезапно перестал поступать ей в мозг, она начала крениться, но Мараньон вовремя поддержал ее за спину и не дал упасть.
Уложив судью на помост, Мараньон первым делом заставил отойти десяток любопытных, которые сразу же столпились вокруг бесчувственной женщины, мешая доступу свежего воздуха.
— Отойдите, пожалуйста! Ей нечем дышать! — кричал хозяин дома.
Тут же появился судебный врач Фелипе Понтонес, который, указав Мараньону, что ноги судьи нужно положить повыше, чтобы облегчить приток крови к мозгу, стал отодвигать людей руками, словно служащий токийского метро. Правда, у Понтонеса не было белых перчаток, как у японских полицейских, к тому же действовал он с такой энергией, что было ясно: рано или поздно драки с кем-нибудь из мужчин, которых с такой силой «рассеивает», не миновать.
— Положите ее на бок, — распорядился Понтонес. — Чтобы язык не попал в дыхательное горло.
В какой-то момент, когда Мараньон, следуя указаниям врача, поворачивал судью на правый бок, один из присутствующих в ответ на грубое поведение Понтонеса так толкнул его, что тот с шумом грохнулся на пол.
Увидев это, Мараньон поднял на руки судью, чье лицо оставалось мертвенно-бледным, и сказал своему секретарю, вдруг возникшему из ниоткуда:
— Приготовь машину, Хайме. Я отвезу донью Сусану домой.
Пока Мараньон шел к выходу с бесчувственным телом судьи в руках, напомнив Даниэлю отца девушки, задушенной чудовищем-Франкенштейном, судебный врач Понтонес с ртом, разинутым наподобие человекоподобной черепахи, силился освободиться от человека, весившего в два раза больше и решившего именно сейчас, в присутствии своей жены, преподать ему урок.
Несмотря на то что гроза миновала, в воздухе по-прежнему чувствовалось что-то зловещее.
Инспектор Матеос появился в Отделении музыковедения на следующий день после полного неожиданностей концерта. Он не предупредил Паниагуа о своем визите, поэтому застал его в разгар занятий. Даниэль пытался объяснить студентам, какими критериями руководствуются разные композиторы при выборе тональности произведения. Боковым зрением Паниагуа тут же заметил лицо Матеоса, внимательно всматривавшегося в аудиторию через круглое окошечко в двери, а когда тот приблизился настолько, что стекло затуманилось от его дыхания, Даниэлю вспомнился велоцераптор из «Парка Юрского периода». Полицейский протер рукавом пиджака осевшую на стекле влагу и сделал Даниэлю знак, почти сведя вместе большой и указательный пальцы правой руки, как бы говоря: «Нужно, чтобы ты сделал маленький перерыв».
Но Паниагуа решил не прерывать своих рассуждений:
— В инструментах вроде гитары или скрипки композитор задает тональность настройкой инструмента. В гитаре, например, две из шести струн настроены на ми, потому что эта тональность не только наиболее удобна для музыканта, но и отличается красотой и звучностью. Четыре струны скрипки дают нам ноты соль, ре, ля, ми; неудивительно, что Бетховен создает свой знаменитый Концерт для скрипки в ре мажоре. Иногда композитор склоняется к той или иной тональности из соображений, не имеющих отношения к музыке. «Волшебная флейта» Моцарта написана в ми-бемоль мажоре, поскольку эта тональность имеет три альтерации, а три — число, несущее наибольшую символическую нагрузку для масонов, которым хотел выразить почтение композитор. А сейчас, прошу прощения, мы прервем занятие, меня ждет срочное дело.
Сотело поднял руку, предупредив Паниагуа, что хочет задать ему последний вопрос.
— Хорошо, только быстро, — сказал Даниэль, бросая взгляд в круглое окошко в двери и видя, что Матеос исчез.
— Когда говорят, что есть композиторы, например Бетховен, для которых тональность имеет эмоциональный или психологический скрытый смысл, что именно имеется в виду?
Даниэль начал отвечать, складывая в маленький черный портфель бумаги и книги, которыми пользовался для подготовки занятий на этой неделе:
— Мне кажется, это ясно, разве нет? Например, тональность до минор для Бетховена была связана с эмоциональной бурей, поэтому он использовал ее в Пятой симфонии.
— А не могло быть наоборот? Может, Пятая стала такой бурной, потому что он выбрал тональность до минор?
— Не думаю, — ответил Паниагуа, — ведь в действительности до минор ничего не означает. Точнее, за это время изменился тон настройки, и до минор для композитора двадцать первого века значит совсем не то же, что для композитора века девятнадцатого.
Паниагуа имел в виду наблюдавшуюся с начала XVII века тенденцию настраивать инструменты на все более высокий тон, добиваясь блестящего звучания. Этот обычай изматывал певцов, постоянно вынуждая их все больше напрягаться для исполнения одной и той же мелодии.
— Камертоны Дрезденской оперы от тысяча восемьсот пятнадцатого года — тогда Бетховен был еще жив — дают нам ля в четыреста двадцать три и двадцать сотых колебаний в секунду, — объяснил Даниэль. — Но всего десять лет спустя в той же самой опере ля первой октавы возросло до четыреста пятидесяти одного колебания. Первой попыткой «заморозить» диапазон ноты ля первой октавы на четыреста сорока колебаниях в секунду мы обязаны нацистскому министру пропаганды Йозефу Геббельсу, в тысяча девятьсот тридцать девятом году он созвал для решения этой проблемы международный конгресс.
Паниагуа взял мел и начал писать на доске ряд цифр. Матеос, снова появившийся в круглом окошке, в нетерпении решился открыть дверь, чтобы вынудить Даниэля немедленно прервать занятие.
— Сию минуту, — сказал Паниагуа, заканчивая писать цифры и отряхивая руки от мела.
До4 = 261.63 До-диез4 = 277.18
Ля4 = 440.00 Ля XIX в. = 451
— Как видите, ля в эпоху Бетховена была на пятнадцать колебаний ниже, чем ля, по которой настраивается современный оркестр. Заметное различие. Как вы понимаете, на пятнадцать колебаний в секунду больше — это приблизительно столько же, сколько отделяет до от до-диез, и тем самым меняется тональность.
— Значит, — резюмировал Сотело, — если бы Бетховен жил сейчас, он написал бы Пятую симфонию на полтона ниже, внеся поправку на повышение настройки.
— Этого нам знать не дано. Возможно, высота диапазона не единственное, что побудило Бетховена выбрать до минор. Напоминаю вам, что тональность до минор также располагает тремя бемолями, по этой причине все произведения в этой тональности содержат намек на масонство.
Матеос подошел к Паниагуа, чтобы тот не поддался соблазну объяснять дольше, чем был расположен ждать инспектор. Студенты поняли, что лекция окончена, и, не задерживаясь, покинули аудиторию.
Оставшись вдвоем с Паниагуа, Матеос сказал:
— У нас есть обоснованные подозрения относительно личности убийцы, и мне необходима ваша помощь, чтобы его поймать.
Когда полицейский сообщил ему, кто предполагаемый убийца, Даниэль решил, что его разыгрывают.
После визита инспектора Матеоса Даниэль почувствовал, что должен сразу же позвонить в суд, чтобы сообщить судье об этом необычном разговоре.
Он вкратце пересказал ей слова полицейского и поинтересовался ее здоровьем после вчерашнего обморока.
Донья Сусана разговаривала слабым голосом, она призналась, что еще не совсем оправилась.
— В последнее время я испытывала сильный стресс, — объяснила судья. — Из-за нехватки средств работа накапливается, а мне неприятно, когда говорят, что я работаю медленно или что мы здесь ничего не делаем. Я уже несколько недель принимаю транквилизаторы, и, очевидно, алкоголь в сочетании с ними меня и вырубил.
— Тебе нужно взять отпуск. Так и заболеть недолго!
— Мой врач Фелипе говорит, что это Нельси довела меня до обморока. До чего же наглая и невоспитанная!
— Чем невежественней человек, тем он наглее, — заметил Даниэль.
— Давай поскорее забудем об этой даме и поговорим о том, что нас интересует. Когда мы сможем увидеться, чтобы ты подробно рассказал мне о своей встрече с Матеосом?
— Если хочешь, я могу прийти к полудню, — сказал Паниагуа, всегда готовый быть полезным судье.
— К сожалению, только что произошла стычка в тюрьме, придется туда съездить. Как насчет сегодняшнего вечера?
— У меня в шесть занятие. А потом я свободен. Могу быть у тебя в кабинете в половине восьмого.
— Как ты смотришь на то, чтобы увидеться у меня дома? Здесь после пяти вечера пусто и неуютно, я даже не смогу предложить тебе кофе. Ты знаешь, где я живу?
Судья объяснила, как добраться до ее дома, расположенного в районе Энтрамбасагуас.
— Там есть въезд с Каса-де-Кампо, если тебе удобнее подъехать с той стороны.
Даниэль так плохо ориентировался, что ему пришлось дважды звонить судье на мобильный, чтобы она подробнее объяснила, как доехать до ее дома. Добравшись наконец до места, он оказался перед домом в двести пятьдесят квадратных метров, за увитой плющом каменной изгородью. Садовая калитка была приоткрыта, и Даниэль вошел без стука. Из записки, приколотой кнопкой к входной двери, следовало, что надо обогнуть дом и войти через заднюю дверь.
Даниэль оказался на маленькой застекленной террасе, где кроме множества горшков с разнообразными растениями и цветами стоял письменный стол, стул и портативный компьютер. Судья сидела спиной к двери, но приветствовала Даниэля, как будто видела, как он вошел.
— Я сейчас. Вот только отправлю имейл.
Осмотревшись, Даниэль обнаружил полускрытый двумя горшками с геранью металлический ящик, похожий на системный блок компьютера, от которого отходила маленькая антенна.
— Там есть жесткий диск, — сказал Даниэль.
— Это подавитель радиочастот. Я сейчас занимаюсь делом очень опасного наркоторговца, и это единственная гарантия того, что, открывая почтовый ящик, я не найду нежданного подарка.
— А почему ты держишь его тут, среди цветочных горшков?
— Потому что это уродливая вещь, мне не хочется держать ее в доме. Я знаю, что парням-электронщикам она кажется даже декоративной, а на мой взгляд, жуткая гадость. Здесь я ее хотя бы не вижу.
— Тебе необязательно торчать здесь, — добавила судья, оборачиваясь к Даниэлю со своей пугающей полуулыбкой, — проходи и налей себе чего захочешь. Если не найдешь льда, попроси у Фелипе, он смешивает джин-тоник.
В кухне Даниэль действительно нашел судмедэксперта, который с жаром его приветствовал. Они болтали о пустяках, когда вошла судья и, принимая Даниэля в своем доме, расцеловала его в обе щеки.
— Где мы можем поговорить? — спросил Даниэль, спеша скинуть с себя груз информации.
— Здесь, — ответила судья. — Но извини, я поднимусь на секунду закрыть окна на чердаке. Боюсь, снова будет гроза, и чердак опять зальет водой. Если хочешь, поднимемся вместе, и я покажу тебе дом. Обожаю такие дома, потому что у них есть патио, совершенно закрытый внутренний дворик. Видишь? — Она подошла к одному из окон. — Здесь очень светло. Кроме того, дом удобно расположен. С этой стороны у меня только парк, а в соседнем доме никто уже года два не живет.
— Его уже давно выставили на продажу, — сказал судебный врач. — Но за него просят так дорого, что никак не найдут покупателя.
— Хорошо бы приобрести тот дом и соединить с моим, но трех тысяч евро в месяц, которые получает судья, и так едва хватает на выплаты по ипотеке за этот дом. Я не жалуюсь, но по сравнению с тем, что получает хороший юрист в частной фирме, это смешные деньги.
— Представь себе, Даниэль, — добавил врач, — мало того что тебе платят гроши, так еще ты, как Сусана, все время слышишь в кафе, в баре, на работе, будто вы, музыковеды, только воду в ступе толчете, что все вы не в своем уме или что все вы — ультраправые.
— Не может быть, — скептически отозвался Даниэль.
— Просмотри опросы общественного мнения, которые ежегодно публикуют в газетах, — сказал Понтонес. — Увидишь, хуже, чем о судьях, отзываются разве только об уполномоченных по правам человека да о военных.
— Наставят рога да еще и изобьют, — заключила судья.
Они бегло осмотрели верхний этаж, и донья Сусана на минуту остановилась.
— Внизу у меня сауна, которой я почти не пользуюсь, котельная и гараж. Здесь, как видишь, всего две спальни, моя и гостевая, которой обычно пользуется Фелипе, когда остается на ночь, поскольку я могу спать — если иметь в виду сон — только одна.
— Я вот о чем подумал… — сказал Даниэль, который начал ощущать, что с ним обходятся как с возможным покупателем, который осматривает дом перед покупкой. К тому же он заметил, что судья не только показала ему дом, она еще и намекнула на свои отношения с врачом. Но он сдержался и ничего не добавил.
— Вот здесь можно подняться на чердак, — объяснил Понтонес, открывая небольшой люк, из которого выпала раздвижная лестница, какие бывают на кораблях.
Сначала поднялся врач и, протянув руку, помог подняться донье Сусане. Последним влез Даниэль, который, очутившись наверху, почувствовал сильный запах сырости.
Несмотря на то что просторный чердак с покатой крышей был погружен в полумрак, благодаря свету, падавшему в открытое окно, Даниэль различал неясные очертания какого-то высокого предмета, стоявшего посреди чердака. Ему не пришлось гадать, чему именно соответствуют нечеткие контуры, потому что судья тут же зажгла свет.
— Вот и она, — сказала она со своей кривой полуулыбкой, — наша подруга гильотина.
В этот миг Даниэль получил сильный удар по голове. Первое, что он увидел, когда через некоторое время очнулся, — это зловещее треугольное лезвие гильотины в двух с половиной метрах у себя над головой. Те, кто напал на него, положили его на колоду лицом кверху, так, что он все время видел острое лезвие, угрожавшее в любой момент отделить его голову от туловища. Сзади слышались шаги двух человек, затем в поле зрения возник врач со своей характерной седой прядью, еще в момент знакомства напомнившей ему скунса. Понтонес стоял лицом к Даниэлю. Глядя на него снизу вверх, тот видел мелкие острые желтоватые зубы. Кустистые брови с этой позиции казались тяжелыми волосатыми нижними веками, которые беспокойно шевелились.
— Рана у тебя немного кровоточила, — сказал врач. — Признаться, я слишком сильно размахнулся, но мы быстро оказали тебе помощь.
Даниэль хотел ощупать рану на затылке, но обнаружил, что руки связаны у него за спиной.
— Ну и как тебе модель? — продолжил врач, похлопав по вертикальной стойке гильотины. — Я сделал ее сам, своими руками. Как две капли воды похожа на ту, что хранится в музее на озере Донкмеер в Бельгии.
— Что это? — спросил Даниэль. — Зачем вы меня сюда притащили?
— Что это? — повторил судебный врач, сдерживая смех. — Спрашиваешь, что это? Я тебе скажу, когда ты выдашь нам нужные цифры.
— Значит, Матеос был прав! Когда он сегодня утром поделился со мной своими подозрениями, основанными лишь на письмах тридцатилетней давности, я подумал, что он свихнулся, и решил все рассказать донье Сусане. Кстати, где она? Я сейчас же должен с ней поговорить!
Даниэль знал, что судья находится здесь же, он слышал, как она выдыхает дым от сигареты.
— Я здесь, Даниэль. Ты послушай Фелипе, послушай, что он хочет тебе предложить.
— Нет, с ним я не хочу говорить, только с тобой. Тебе нужно сегодня же сдаться полиции. Вам обоим нужно сдаться. Приговор будет мягче, если вы не будете дожидаться, пока инспектор Матеос вас задержит.
— Бедняга Матеос, — сказал Понтонес. — Он не может нас задержать, ведь, как ты и сказал, единственное, что у него есть, — это дурацкие любовные письма, которым почти три десятка лет. О чем они свидетельствуют? О том, что Сусана была знакома с Томасом? Да и это еще надо доказать.
— Дело не только в письмах, — сказал Даниэль. — Матеос начал подозревать тебя, как только понял, что ты на удивление небрежно ведешь следствие. Не разрешаешь прослушивание телефонных разговоров. Не отдаешь приказ обыскать подвал Мараньона, несмотря на наличие в его коллекции гильотины. Было похоже, что у тебя нет намерения отыскать виновного.
— Да ладно, Даниэль, если все это показалось тебе таким подозрительным, зачем ты позвонил Сусане и рассказал ей об этом? Ты сам сказал, что подозрения Матеоса выглядели нелепыми. Есть еще одно обстоятельство, которого ты не знаешь. Матеос только и делает, что ссорится с судьями. Все знают, что он их ненавидит. И кто же ему после этого поверит?
— Мы хотели свалить все на Мараньона, — сказала судья. — Но сначала Фелипе собирался подбросить ему улику.
Судмедэксперт, который на какое-то время исчез из поля зрения Даниэля, вновь оказался с ним лицом к лицу:
— Мараньон спутал нам все карты. Отослав гильотину в Париж, он лишил меня возможности проникнуть в его маленькую галерею ужасов и оставить там этот сувенир.
Врач поднес к лицу Даниэля флакончик со сгустком крови и прядью светлых волос:
— Это кровь и волосы Томаса. Мы все продумали.
Даниэль непроизвольно отшатнулся, и взгляд его снова упал на устрашающее лезвие гильотины, послушно ожидавшее момента, когда палач освободит его из заключения.
— Не бойся, Даниэль. Оно никак не может сорваться случайно. Видишь?
Врач с силой потряс деревянную раму, и с ней вместе сотряслось тело Даниэля, который лежал лицом вверх на толстой деревянной колоде, куда кладут осужденного на казнь.
— Ты можешь лишиться своей головы одним-единственным способом: если я или Сусана переместим этот рычаг и освободим ту тяжелую штуку наверху, к которой прикреплен нож. Французы называют ее
— Ты совсем спятил! — воскликнул Даниэль.
— Когда мы отсекли голову Томасу, чтобы можно было побрить ее без помех, он пытался произнести какое-то слово, правда, Суси? Я думаю, он хотел назвать ее сукой. Бедняга мог только шевелить губами. Даже если бы у него остались нетронутыми голосовые связки, а это было не так, они не могли бы вибрировать, не получая воздуха из легких, которые оказались по другую сторону
Врач поковырял мизинцем у себя в верхних коренных зубах.
— Чего ты от меня хочешь? — спросил Даниэль, не в силах сдержать отвращения к гигиеническим процедурам, которые производил захвативший его человек.
— Ключ, чтобы расшифровать код, Даниэль, — ответила судья.
— У меня его нет. Я говорил тебе, что сумел расшифровать только часть.
— Кто тебе поверит после твоей встречи с инспектором Матеосом? — сказал Понтонес.
Врач вытащил из пиджака лист бумаги и поместил у Даниэля перед глазами. Это была нотная запись, вытатуированная на голове Томаса.
— Нам нужно еще двенадцать цифр, чемпион. Думай, прикидывай, размышляй. Пусть твоя музыковедческая голова поработает прямо сейчас, если ты не хочешь расстаться с ней сегодня ночью.
Понтонес насмешливо помахал бумагой с нотами перед лицом своей жертвы, а затем, казалось, забыл, что разговаривает с Даниэлем, потому что совершенно другим тоном, раскрывшим всю глубину его безумия, обратился к своей сообщнице:
— Сусана, как ты думаешь, не покрасить ли нам гильотину в красный цвет?
А потом снова заговорил с Даниэлем:
— С самого начала их красили в этот цвет. Угадай, во сколько мне обошлось добыть чертежи, чтобы построить то, что снесет тебе голову, если ты не поторопишься. В тридцать восемь долларов! Какие-то дерьмовые тридцать восемь долларов! И делаешь себе точную копию модели тысяча семьсот девяносто второго года. В интернете есть сайт, где тебе за эти деньги пришлют чертежи в формате PDF!
Врач снова поковырял в зубах.
— Правда, эта модель чуть маловата. Потолок здесь довольно высокий, и все же мне пришлось укоротить раму на полметра, потому что по правилам высота гильотины — четыре метра. Тебе интересно, сказывается ли на силе удара то, что лезвие падает с меньшей высоты? С шеей Томаса не было проблем, правда, Сусана? Ему хватило одного удара. Но с таким загривком, как у тебя, наверное, придется опускать его дважды.
Даниэль, не слушая разглагольствований врача, думал о том, как бы ему назвать этим людям двенадцать цифр, которые бы удовлетворили их и тем самым спасли ему жизнь. В прямом смысле слова нависшая над ним смертельная угроза спровоцировала выброс адреналина, невероятно усиливший его сообразительность.
— Покажи мне еще раз нотную запись, — обратился он к Понтонесу.
Врач поместил лист перед глазами Даниэля.
— Концерт «Император», — начал лихорадочно говорить Даниэль. — Или иначе концерт номер пять, опус семьдесят три. Сначала я подумал, что Томас выбрал это произведение из-за его масонской символики, но, очевидно, ошибся. Вот еще три цифры: пять, семь и три.
— Отлично, одиннадцать цифр. Не хватает еще девяти, гений. Почти половины ряда.
Неподалеку от дома судьи инспектор Матеос, сидевший в задней части микроавтобуса с подслушивающей аппаратурой, принадлежащего Отделу по раскрытию убийств, только что выяснил, что установленный на Даниэле жучок не работает из-за подавителя радиочастот.
— Ну, что будем делать, шеф? — спросил младший инспектор Агилар. Двухметровому Агилару было трудно перемещаться внутри фургончика, за последние пять минут он два раза стукнулся головой. — Заходим внутрь?
— Без ордера на обыск? Мы не можем войти в дом без судебного ордера, если не поймали кого-нибудь с поличным. Кроме того, это дом судьи. Отправь в суд факс, что мы на дежурстве и нам нужен ордер на обыск.
— Прости, шеф, но думаю, нам придется войти в дом. Паниагуа может быть в опасности.
Инспектору Матеосу очень хотелось выругать своего подчиненного, и, не сумев сдержаться, он попытался придать своим словам назидательность:
— Мы никого не поймали с поличным, парень, и не можем войти. Ты помнишь, что значит «поймать с поличным»?
Инспектор постарался усилить эффект, стиснув левый локоть своего собеседника.
— Шеф, у меня так гангрена начнется.
Выпустив его руку, Матеос продолжал:
— Пойманный с поличным — это тот, кого полицейские застали в момент совершения преступления.
— Прямо наизусть выучил!
— У меня это свежо в памяти. Ты разве не знаешь, что я изучаю право?
— Изучаешь пра… Ну так что, не входим?
— Смотри, Агилар. Ты слышишь крики? Выстрелы? Видишь сквозь тюлевые занавески, как один человек пытается задушить другого?
— Нет.
— Нет никаких видимых свидетельств, значит, нет никакого «с поличным». Если мы сейчас туда войдем и окажется, что они мило беседуют в гостиной, нам устроят такую выволочку! Отправляй факс, проси ордер на вход и на обыск, немедленно!
Младший инспектор занялся факсом, но по выражению его лица было очевидно, что по крайней мере один вопрос остался незаданным. Тогда Матеос сам задал ему вопрос:
— Ну что еще?
— Мелочь, шеф. Могу подождать.
— Нет, давай сейчас.
— Хорошо, пожалуйста. Тебе не кажется, что ты сильно рискуешь, говоря о своем дипломе, когда ты еще не закончил обучение?
Какое-то время Матеос пристально смотрел на своего помощника, потом произнес:
— Риск минимальный по сравнению с тем, как рискуешь ты: если скажешь кому хоть слово, я тебя убью.
Тем временем на чердаке судебный врач Фелипе Понтонес начал проявлять явные признаки нетерпения, нервно поигрывая со стопором, высвобождающим зажим, фиксирующий лезвие гильотины.
Даниэль невольно сжался — если бы в этот миг лезвие упало, удар пришелся бы ему по подбородку.
— У нас не так много времени, чемпион.
— Я знаю. Я думаю.
— Молодец, мыслишь в правильном направлении. Если в конце концов ты окажешься не на высоте и нам придется перерезать тебе глотку, не надо так втягивать голову в плечи, понимаешь? Потому что мы убьем тебя вдвоем, как и Томаса. Сусана приведет в действие механизм, а я с другой стороны буду тянуть тебя за волосы, так что удар придется прямо по шее.
— Меньшего я от тебя не ожидал, — ответил Даниэль, не переставая ломать голову над разгадкой нотной записи.
— Томаса мне пришлось держать за уши, у него волосы короче, чем у тебя, и он пытался вытащить голову из этой лунки,
— Дай ему подумать, Фелипе, — попросила судья. — Если ты будешь все время болтать и мешать ему думать, мы тут до утра провозимся.
— А что, если он жаждет обогатить свои и без того разносторонние знания? А, Даниэль?
— Концерт, — Даниэль лихорадочно размышлял, пытаясь любой ценой спасти свою жизнь, — написан в тональности ми-бемоль. А это не больше чем частота колебаний, которую тоже можно выразить математически.
— И что это будут за цифры?
— Не знаю. Но музыкальная частота всегда определяется пятью числами: тремя целыми и двумя десятичными дробями.
— Я тебе не верю, — возразил врач. — Ты все это придумал на ходу, чтобы спасти свою шкуру.
— Клянусь тебе, я говорю правду. Единственная частота, которая выражается круглым числом, это ля, она называется четыреста сорок, и по ней настраивается оркестр. Называется она так потому, что любое вибрирующее тело, чтобы издать эту ноту, должно совершать четыреста сорок колебаний в секунду.
— Премного благодарны за лекцию, но ля нас не интересует. Расскажи про ми-бемоль.
— Повторяю, я не помню частоту, но это легко выяснить. Спустись к компьютеру, который стоит у вас на террасе, и набери в любом поисковике «частота ноты ми-бемоль». Появится число из пяти цифр, и тогда, чтобы закончить ряд, нам останется всего четыре.
Обменявшись взглядом со своей сообщницей, медик спустился с чердака.
После нескольких секунд молчания судья, по-прежнему стоявшая за спиной у Даниэля, заговорила:
— Думаю, у тебя масса вопросов.
— Как ты узнала, что Томас нашел Десятую симфонию?
— Он сам мне сказал. Как ты понял по письмам, которые оказались у Матеоса, мы долго были любовниками. И в автомобильную катастрофу, которая навсегда изуродовала мое лицо, мы попали вместе. Рональд вел машину — он прилично выпил за обедом, — мы ехали по проселочной дороге со слабым движением. Он валял дурака за рулем, как вдруг из-за поворота появился трактор. Томас отделался легкими ранениями, а меня изрезало осколками, и я едва не отправилась на тот свет.
— Ты считаешь его виновником той аварии!
— Разумеется, — сказала она убежденно. — Если бы он не пил и не дурачился за рулем, мы легко избежали бы столкновения. А мы крутились на этой дороге, и вот мое лицо стало таким, как сейчас, превратилось в нелепую маску.
Послышались шаги Понтонеса на лестнице, но над краем люка появилась только его голова.
— Что-то случилось?
— Мне нужен пароль твоего компьютера. Я пробовал несколько раз: твое имя, дата рождения, даже имя твоей матери, — не хотелось лишний раз спускаться и подниматься, но ничего не подошло. Скажи мне пароль.
— Бетховен.
— Да, мог бы и догадаться.
Понтонес тяжело вздохнул, изображая усталость, и снова исчез. Даниэль продолжал расспрашивать судью:
— Когда Томас сказал тебе, что нашел Десятую симфонию?
— После катастрофы мы расстались. Я безумно злилась на него из-за того, что произошло. Со временем я поняла, что это чувство пожирает меня изнутри, и все-таки однажды позвонила ему и сказала, что простила.
— И вы снова стали любовниками?
— Нет, это было уже невозможно. Но мы общались все эти годы, он иногда пользовался моими консультациями по юридическим вопросам.
— А что вышло с симфонией Бетховена?
— Рональд сказал мне, уже, наверное, больше года назад, что нашел портрет, который раскрывает личность возлюбленной Бетховена, до тех пор неизвестной. Это было в Вене, несколько месяцев он искал и наконец обнаружил след этой таинственной женщины. Он нашел партитуру в Испанской школе верховой езды и присвоил ее. Выяснилось, что у рукописи есть владелец, это указано на титульном листе: Беатрис де Касас, ее наследники сейчас живут в Испании. Он не мог объявить миру, что Десятая симфония у него в руках, иначе пришлось бы объяснять, откуда он ее взял, и вернуть законным владельцам. По этому поводу он консультировался со мной, не знаю ли я какого-нибудь способа избежать юридической ловушки. Я ответила ему, что в обмен на мою помощь он должен отдать мне половину денег, которые мы получим за рукопись. Он должен был мне эти деньги в возмещение ущерба, который он мне причинил. А потом Фелипе убедил меня, что половины недостаточно, что я заслужила все целиком.
На лестнице снова послышались нервные шаги врача, и показалась его голова:
— Где блок питания твоего ноутбука? Не успел я начать поиск, как батареи сели!
— Должен быть в высокой корзинке рядом с трубой, — ответила судья.
— Мы так никогда не кончим! — завопил Понтонес, спускаясь по лестнице.
— А концерт, который он давал в доме Мараньона?
— Рональд много лет работал над реконструкцией Десятой симфонии. Он делал все старательно, но на среднем уровне, у него не было таланта композитора. Когда у него в руках оказалась подлинная партитура Бетховена и нужно было решать, что делать с рукописью, он не удержался от искушения присвоить первую часть, о реконструкции которой уже было объявлено, и исполнить ее как свою собственную. Как я сказала, бедняга не был великим композитором, вот он и нашел способ отомстить публике, зачастую равнодушно принимавшей его сочинения.
— Но как вы решились на хладнокровное убийство?
— Меня убедил Фелипе. У меня одной духу бы не хватило. Рональд мне сказал, что пока не знает, как поступить с партитурой, и поэтому хранит ее в сейфе, а код вытатуирован у него на голове, чтобы никогда его не забыть. Ты знаешь, некоторые банки обеспечивают клиенту полную анонимность: имя называть не обязательно: достаточно цифрового кода и ключа.
— Значит, если я сумею расшифровать код, у тебя будет возможность добраться до рукописи.
— В общем, да.
— А если бы я сам расшифровал код и предъявил права на рукопись, не говоря никому ни слова?
— Тебе не хватило бы вот этого.
Судья привстала, чтобы показать ему ключ от сейфа.
— Рональд не расставался с ним, носил на шее, мы отняли у него ключ в ночь убийства. Без этого ключа открыть сейф невозможно.
— Выходит, ты расследуешь свое собственное преступление. Вряд ли это случайность…
Даниэль оборвал фразу на середине, потому что, когда произносил ее, вдруг понял:
— Это не было случайностью! Вы сделали так, чтобы ваше дежурство совпало с концертом. Понтонес говорил мне, когда мы ждали тебя в суде: дежурный судья занимается делами, поступившими во время его дежурства.
— На самом деле все было наоборот, — сказала донья Сусана. — Мы, судьи, не можем менять дежурства с такой легкостью, как врачи. Это делается во избежание преступлений, совершенных в сговоре с судьей. Я убедила Рональда дать концерт за день до моего дежурства. Это было нетрудно. Я сказала, что очень хочу услышать концерт, но это единственный день, когда я могу туда пойти.
— Но ведь ты не была на концерте, потому что дежурила.
— Нет, не была, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь связал меня с Рональдом. На самом деле мое дежурство начиналось на следующий день, в девять утра. На рассвете Фелипе спрятал тело под листьями, а через несколько часов анонимно позвонил в полицию, чтобы они обнаружили труп, когда я буду на дежурстве.
— Как вам удалось похитить Томаса и привезти его сюда?
— В этом не было необходимости. После окончания концерта я позвонила Рональду из телефонной будки, извинилась за то, что не смогла прийти, и попросила заехать ко мне.
— Ты предложила ему секс?
— Не говори ерунды. Я сказала, что лежу в постели с высокой температурой, одна и без антибиотиков. Попросила его заехать в дежурную аптеку и привезти мне лекарства.
— А если бы он отказался?
— После автомобильной катастрофы Рональд считал себя в невозвратном долгу передо мной, я знала, что он не может мне отказать.
Выслушав подробнейший рассказ судьи, Даниэль в полной мере оценил жестокость и хладнокровие доньи Сусаны и невольно содрогнулся:
— Ты привела в действие механизм! Ты отрезала Томасу голову, а через несколько часов вызвала полицию, чтобы забрали труп.
Снова послышались шаги врача на лестнице, но в этот раз он не только просунул в люк голову, а показался целиком:
— Сусана, похоже, твой эксперт выйдет сухим из воды. Нота ми-бемоль в самом деле представляет собой частоту, и ее легко найти в интернете. Это число триста одиннадцать целых тринадцать сотых, из чего следует, что нам не хватает еще четырех цифр.
— Нет, только двух, — сказал Даниэль, который все это время разгадывал шифр. — На татуировке перед нотами стоят две четверки. В размере четыре четверти написан концерт «Император».
— Неплохо, — заметил врач. — Мне кажется, страх смерти пробудил в нем криптолога. А теперь скажи, душа моя, где оставшиеся две цифры?
— Не имею ни малейшего представления. Клянусь тебе, я мысленно изучил всю партитуру и раз, и другой и не увидел ничего, что помогло бы раскрыть еще хоть одну цифру.
— Прекрасно, значит, сейчас тебе требуется вот это, — заключил врач, протягивая руку к стопору.
— Погоди, Фелипе! — воскликнула судья, которая уже некоторое время раздумывала, расхаживая по чердаку. — С цифрами не выходит, потому что здесь не цифры, а буквы. — Она поискала глазами пепельницу и, не найдя, бросила недокуренную сигарету на дощатый пол. Поскольку она не сделала ни единого движения, чтобы погасить ее, врачу пришлось затоптать окурок.
— Какие буквы? — нервно переспросил врач, которому изрядно надоела вся эта криптография.
— Мы ведь установили, что две цифры почти наверняка относятся к коду международного счета, иначе IBAN, какого-то банка в Вене, разве не так?
— Да, ну и что?
Судья извлекла из сумки записную книжку «молескин» с маленьким фломастером, которым она выписала ряд цифр:
АТКК ВВВВ ВССС СССС СССС
Затем сказала:
— У нас восемнадцать цифр текущего счета и две буквы IBAN, поскольку восемь цифр, записанных азбукой Морзе, тоже говорят нам, что банк австрийский. Мы уже расшифровали код банка, где Рональд спрятал партитуру.
АТ, то есть Австрия, записано азбукой Морзе с ее географическими координатами:
14 20 13 20
Дальше идет контрольное число. Это две цифры, как в Испании. Где у нас двойное число в этой нотной записи?
— В обозначении размера, — сказал Даниэль. — Единственные два парных числа кода — это две четверки.
— Вот именно. Тогда у нас уже есть АТ 44. Теперь надо только прибавить цифры, которые зашифрованы в названии концерта — номер пять, опус семьдесят три:
АТ 44 5733 1113
и потом восемь цифр, записанных азбукой Морзе:
АТ 44 5733 1113 4720 13 20,
которые к тому же указывают, в какой стране находится банк.
— А что будет, если порядок цифр неверен? — нервно спросил врач. — То есть если цифры те самые, но образуют, так сказать, числовую анаграмму.
— Рональд был очень рассеян, поэтому ему и пришлось сделать себе татуировку с кодом сейфа, — ответила судья. — Не думаю, что он наносил цифры в виде анаграммы, тогда бы ему понадобился еще один шифр, чтобы запомнить цифры в правильном порядке. Восемь цифр концерта несомненно образуют единый блок. Концерт номер пять, опус семьдесят три ми-бемоль, то есть:
57331113,
а восемь цифр татуировки составляют другой блок:
4201320.
Единственное, что остается неясным, идут ли после АТ сорок четыре сначала цифры, записанные азбукой Морзе, или те, что имеют отношение к концерту. Но это сводит число вероятностей к двум и совершенно меня не беспокоит. Если первый вариант не сработает, мы скажем в банке, что произошла ошибка. С автоматическими сейфами можно ошибаться до трех раз, и ничего не произойдет. Так как у нас есть ключ от сейфа, никаких проблем не возникнет, я тебя уверяю.
— А как ты собираешься поступить со мной? — спросил Даниэль, которого пугала мысль, что он перестал быть полезным для этой пары.
Врач подошел к гильотине и в очередной раз погладил механизм, приводивший в действие нож:
— Я в затруднении, Даниэль, потому что я человек слова. С одной стороны, я обещал тебе, что, сотрудничая с нами, ты спасешь свою шкуру. Но еще раньше я обещал Сусане, что если мы будем в точности следовать моему плану, опасаться нечего, потому что нас никогда не вычислят. Поскольку с ней мы договаривались раньше, чем с тобой, а я ясно вижу, что, оставив тебя в живых, не выполню своего обещания, потому что ты все расскажешь полиции, считаю наш договор аннулированным, так как он мешает мне выполнить заключенный прежде договор с Сусаной. Ты ведь понимаешь, правда?
Чувствуя неминуемость конца, Даниэль сделал единственное, что ему оставалось, — закричал, призывая на помощь. Но ему удалось крикнуть всего один раз, врач моментально достал пистолет из кобуры, которую носил под пиджаком, и рукояткой так ударил Даниэля по лицу, что повредил носовую перегородку, и тот потерял сознание.
Рана Даниэля начала обильно кровоточить.
Понтонес достал из кармана носовой платок и моток изоленты и принялся сооружать кляп. Закончив работу, он сказал судье:
— Выводи машину из гаража. Ни к чему тебе во второй раз проходить через это. Он вырубился, и мне будет нетрудно справиться одному.
Судья, на которую обезглавливание Томаса произвело тяжелое впечатление, не заставила просить себя дважды. Не прошло и минуты, как она, сидя в своем БМВ третьей серии, уже открывала автоматическую дверь гаража.
Врач отодвинул металлическую задвижку, соединенную с цепочкой, которая действовала как предохранительный механизм, и положил руку на стопор. Убедившись, что голова Даниэля лежит так, как надо, Понтонес, не теряя времени, привел в действие механизм, освобождавший тяжелое лезвие гильотины.
Тем временем из закамуфлированного окна микроавтобуса для подслушивания, принадлежавшего убойному отделу, Матеос и Агилар наблюдали, как дверь гаража открылась и оттуда тихо выскользнул голубой БМВ, в котором сидел один человек.
— Что будем делать теперь, шеф? Они убегают.
— Ты получил ордер на вход и обыск?
— Пока нет.
— Ну их всех к чертовой матери. Доставай свой ствол, Агилар, пошли.
Судья, припарковав машину рядом с дверью дома, ждала, не выключая мотора, пока врач выполнит свою зловещую работу. Увидев, как к дому бегут двое полицейских с пистолетами в руках, она поняла, что все потеряно, и понеслась по улице на полной скорости, так что визг шин разнесся по всей округе.
В доме врач, услышав рев мотора БМВ, догадался, что что-то пошло не так, но выяснять, в чем дело, не стал: у него было занятие поважнее. После вчерашней грозы чердак отсырел, древесина самодельной гильотины разбухла, и лезвие не опустилось. Понтонес, заметно нервничая, потому что Даниэль начал приходить в себя, вернул стопор в исходную позицию и снова отпустил, на этот раз с такой силой, что задрожала вся конструкция.
В этот раз
Ни на какие другие действия у Понтонеса не хватило времени, потому что этажом ниже Агилар дважды выстрелил в дверной замок, и оба полицейских ворвались в дом с криком:
— Ни с места! Полиция!
Понтонес был вооружен и, возможно, мог бы оказать сопротивление, но он предпочел бегство, решив, что с чердака ускользнуть будет легче. Одно из двух окон оставалось приоткрытым, и врачу пришлось только поставить под него парочку тяжелых ящиков, которых полно было на чердаке, подняться по этой импровизированной лестнице и выбраться на крышу.
Даниэль, к которому вернулось сознание, слышал беспокойные шаги этажом ниже и голос Матеоса, окликавшего его по имени, но ответить не мог — рот его был заткнут кляпом. К тому же он боялся привлекать к себе внимание полицейских, опасаясь, что любое его движение спровоцирует роковое падение ножа. Через несколько секунд голоса затихли, хождение по комнатам прекратилось. Полицейские обнаружили чердак и теперь раздумывали, как лучше туда проникнуть, чтобы не попасть в засаду.
В наступившей тишине Даниэль слышал только треск черепицы под ногами Понтонеса, уходившего по крыше дома, чтобы спрыгнуть в соседнее патио.
Матеос приказал помощнику найти в ванной зеркало, чтобы убедиться, что на чердаке их не ждет неприятный сюрприз.
Наконец оказавшись на чердаке, они за считаные секунды убрали колоду с выемкой, державшую в плену шею Даниэля, и освободили его от кляпа.
— Он уходит по крыше, — были первые слова Даниэля. — У него пистолет.
Окровавленное лицо Паниагуа с распухшим после жестокого удара носом встревожило Матеоса, и он приказал своему помощнику немедленно позвонить в «Скорую». Кроме того, надо было вызвать подкрепление.
— Нужно остановить кровотечение, — сказал Матеос и пустился в погоню за Понтонесом.
Тем временем Агилар попытался зажать Даниэлю нос тем самым платком, который использовался в качестве кляпа. Но по болезненной реакции пациента младший инспектор понял, что самому ему не справиться.
— Ты как себя чувствуешь? — спросил Агилар. — Ведь ты потерял много крови.
— Надеюсь, выдержу, — ответил Даниэль и, произнеся эти слова, без чувств грохнулся на пол. Удар был такой силы, что лезвие гильотины, которое до сих пор сдвинулось лишь на несколько сантиметров, чуть задрожав, с громким стуком, ужаснувшим Агилара, тяжело рухнуло вниз.
Не будь на Понтонесе мокасин на резиновой подошве, ему было бы гораздо труднее идти по скользкой черепице.
Матеос, обутый в туфли с кожаными подметками, поднявшись на крышу, понял, что преследование Понтонеса может стоить ему жизни, если он сделает хоть один неверный шаг. Он разулся, решив, что босиком будет не так скользко, и осторожно пошел по следу врача. Тот уже был на другом скате крыши, и Матеос его не видел, но черепица у врача под ногами перемешалась, так что сбиться со следа было невозможно.
Матеос добрался до конька крыши как раз вовремя, чтобы увидеть, как врач перепрыгивает на крышу другого дома, намереваясь оттуда по водосточной трубе спуститься во внутренний дворик.
Несмотря на значительный риск, полицейский решил, что съедет по черепице до козырька крыши, как на санках. Достигнув конца пути, он увидел, как Понтонес, спрыгнувший в патио с пятиметровой высоты, пытается, волоча сломанную в голени ногу, добраться до окна или двери, через которые можно было бы выбраться из этой мышеловки. Но дом был заперт, потому что, как он сам говорил судье и Даниэлю, там давно никто не жил.
Матеос вытащил из кобуры девятимиллиметровый «Хеклер & Кох USB-компакт» и направил его на врача, который с высоты представлялся отличной целью.
— Ни с места! — крикнул инспектор. — Подними руки, или я пущу тебе пулю в лоб.
Понтонес неохотно поднял руки.
— Если у тебя есть оружие, козел, помни: при малейшем движении я стреляю. Левой рукой, очень медленно, вытаскиваешь оружие из кармана и бросаешь на землю.
Врач выполнил приказание Матеоса. Тот, боясь тоже сломать ногу, и не собирался прыгать к нему и надевать наручники. Он решил сидеть, держа врача на прицеле, пока не прибудет подкрепление. Через несколько минут Понтонес подумал: «Он не станет стрелять в меня теперь, когда знает, что я безоружен».
Локтем правой руки врач разбил одно из окон, надеясь войти в дом и выйти с другой стороны.
Матеос мог выстрелить в любой момент, но ему была отвратительна мысль стрелять в безоружного человека со сломанной ногой.
— Стой! — крикнул он и сделал предупредительный выстрел в воздух.
Врачу не удалось полностью выбить окно, а пролезть между стеклами в его положении не представлялось возможным. Понимая, что все кончено, он развернулся со всей скоростью, на какую был способен, и кинулся к валявшемуся на земле оружию.
На этот раз Матеос не стал рисковать и дважды выстрелил ему в грудь.
Тем временем далеко от этих мест, на высоте в несколько тысяч метров шеф-повар Жан Франсуа Эссан, год назад заключивший контракт с Хесусом Мараньоном и ставший членом экипажа его джета, подошел к миллионеру и сообщил, что утка, которую тот заказал, чтобы полакомиться ею в полете, готова.
Они летели из Вены в Мадрид уже около получаса, и рядом с Мараньоном, на соседнем сиденье, лежал большой черный чемодан-сейф с рукописью Десятой симфонии Бетховена. По очевидным причинам ему пришлось появиться в банке в черных очках и с большими усами пепельного цвета, чтобы описание, которое мог дать Европолу служащий банка, оказалось непригодным.
Миллионер поглаживал рукой с перстнем черный чемодан, в котором лежала партитура. Написанная в масонской тональности до минор — три бемоля на нотном стане, — эта вещь станет подлинным художественным трофеем для братства, которое будет хранить ее вечно и использовать для секретных ритуалов на масонских собраниях. Десятая симфония Бетховена, вершина творчества немецкого композитора, никогда и не исполнявшаяся публично, пролежала под спудом двести лет и отныне пребудет скрытой от мира во веки веков.
С помощью своих братьев по ложе, с незапамятных времен владевших искусством шифровки и расшифровки, Мараньону удалось прочитать нотную запись, вытатуированную на голове Томаса после того, как Паниагуа обнаружил первый значимый след — азбуку Морзе. Мараньону было известно, что Томас спрятал рукопись в сейфе банка «Венский кредит», но, даже зная код банковского счета, он не мог открыть сейф, не имея ключа. Чтобы открыть сейф в банке такой категории, необходимы две вещи: код и ключ. Ключ неизбежно должен был оказаться в руках палача Томаса, но Мараньон не смог, несмотря на всех нанятых им детективов, выяснить, кто расправился с музыкантом. Ключ нашелся совершенно случайно во время концерта Абрамовича из-за неприятности с мобильником. Так была установлена и личность убийцы. Донья Сусана, сидевшая во время концерта рядом с Мараньоном, забыла выключить свой телефон, и, когда он зазвонил, ей пришлось второпях открыть сумку и вытряхнуть ее содержимое, поскольку телефон, как обычно в таких случаях, оказался на самом дне сумки, погребенный под всеми другими находившимися в ней предметами. Тут Мараньон и увидел ключ от сейфа с характерной головкой в форме листка клевера и выгравированное на одной из его сторон название банка. После этого миллионеру достаточно было приказать своему секретарю дать донье Сусане мощное снотворное и оставить ее сумку у себя на ночь, как будто она была забыта в его доме из-за случившегося с ее хозяйкой обморока. На следующий день рано утром он заказал дубликат в фирме, специализировавшейся на копиях ключей от сейфа, а затем послал шофера с сумкой к судье домой, пока та не успела ее хватиться.
До посадки оставалось два с половиной часа, и Мараньон собирался отпраздновать обретение долгожданного трофея, отведав блюдо, которое в прежние времена столько раз заказывал в «Серебряной башне», своем любимом парижском ресторане: блюдо это, «утка под прессом», в Испании носит жуткое название — «кровавая утка». Миллионер лишился возможности наслаждаться этим деликатесом, когда в середине девяностых ресторан утратил одну из своих звезд по ресторанному рейтингу «Мишлен» и Мараньон больше не мог там появляться. Он надеялся вернуться в прославленный ресторан, которым заправлял Клод Террайль, как только он снова обретет потерянную звезду, но, к его удивлению, в 2006 году ресторан вновь оштрафовали, лишив еще одной звезды. Мараньон, обожавший «кровавую утку», не желал, чтобы его видели и, хуже того, могли сфотографировать во второразрядном ресторане. Тогда он за астрономическую цену купил на аукционе «Сотби» один из немногих существующих в Европе прессов для утки и нанял одного из лучших поваров мира, чтобы тот приготовил ему легендарное блюдо, рецепт которого известен со Средних веков.
Еще до взлета Мараньон предупредил повара, что измельчение костей утки с помощью серебряного пресса должно происходить в его присутствии, — он получал большое удовольствие, наблюдая, как функционируют механические приспособления.
Шеф-повар дождался приказа Мараньона, чтобы начать «прессовать» утку. Сторонний наблюдатель не заметил бы здесь больших отличий от казни с помощью гарроты, разве что птица уже была мертва — задушена, чтобы из ее тела не вытекло ни капли крови, и пресс управлялся не рычагом, а колесиком, похожим на маленький маховик.
Шеф-повар Эссан, выжав всю кровь из птицы, смешал ее с коньяком и портвейном и поместил сосуд на маленькую жаровню, чтобы выпарить часть соуса, который потом послужит приправой к утиному филе.
В какой-то момент, когда повар поднес зажигалку к газовой горелке, чтобы приступить к варке соуса, Мараньон посмотрел вправо, на то, что казалось ему отражением пламени жаровни в окне самолета.
И понял, что один из двух моторов его джета объят пламенем.
Через три дня после освобождения из дома судьи Родригес Ланчас Даниэль Паниагуа собрался возобновить бег трусцой в парке рядом с Отделением музыковедения, но, обнаружив, что нос при беге сильно болит, решил ограничиться прогулкой. В этот раз он забыл дома mp3-плеер и потому услышал голос, окликавший его сзади:
— Сеньор Паниагуа!
Даниэль остановился посмотреть, кто его позвал, и увидел человека, торговавшего хот-догами.
— Я вас с трудом узнал! Что это у вас на носу?
— Шина. На днях я чуть было не лишился носовой перегородки.
— Вы стали знаменитостью! Пресса пишет, что вы были ключевой фигурой при поимке убийц человека, которому отрезали голову.
— Сказать по правде, Антонио, я бы предпочел не быть ключевой фигурой и не оказаться на пороге смерти.
— Я сделаю вам хот-дог? — спросил продавец и, не дожидаясь ответа Даниэля, насадил булочку на штырь.
— Хот-дог? Вы называете их на английский манер?
— На мой взгляд, так лучше для торговли, английские слова сейчас в моде. Кроме того, — пояснил продавец, показывая на большой зонтик, защищавший прилавок от солнца, — надпись «хот-доги» умещается по краю зонтика. Ну что, вы теперь миллионер? В газетах пишут, что вы нашли место, где находилась Десятая симфония.
— Дело в том, что один человек нашел это место раньше меня, так что, когда Европол открыл сейф в банке, там было пусто.
— Значит, вы остались без гроша.
— Более-менее, — подтвердил Даниэль.
— Я читал, что один из убийц был застрелен. А судья? Ее поймали?
— В то же утро, в Альмерии. Она собиралась пересечь Средиземное море на пароме, чтобы оказаться в марокканском порту Надор. Я слышал об этом от инспектора, который мне недавно звонил. Этот сюжет непременно покажут в вечернем выпуске новостей. Ее поймали, потому что один полицейский графолог, который анализировал ее почерк в письмах тридцатилетней давности, вспомнил, что видел его в судебных поручениях, которые судья выписывала несколько месяцев назад. Она подписывалась «Л», Ланчас, так ее называл Томас, чьей возлюбленной она была в юности. Влюбленные пары часто обращаются друг к другу по фамилии.
— Значит, обезглавленный музыкант был когда-то любовником судьи? А я вроде бы читал в газетах, что он гомосексуалист.
— Томас пошел тем же путем, что и другой очень известный музыкант, Леонард Бернстайн.
— Не представляю себе, о ком идет речь.
— Но вы наверняка смотрели фильм «Вестсайдская история». Это на его музыку:
Продавец хот-догов заулыбался, услышав, как Даниэль напевает самую известную песню из самого известного мюзикла в истории.
— Бернстайн, — продолжил свой рассказ Даниэль, — много лет был женат на чилийской актрисе Фелисии Монтеалегре, и у них было трое сыновей. Где-то в середине своей карьеры — кстати, тогда и развернулось движение геев, — он собрался с духом, чтобы уйти от жены и начать жить с режиссером музыкального радио Томом Котраном. Различие между Бернстайном и Томасом в том, что первый вернулся к жене, когда узнал, что у нее рак, и заботился о ней до самой ее смерти. Напротив, Томас, хотя и чувствовал себя виновным в автомобильной катастрофе, изуродовавшей его подругу, так к ней и не вернулся. Той пришлось провести несколько долгих месяцев в больнице в Альмерии, а он почти не навещал ее.
— Вот сукин сын! — заключил продавец хот-догов. — Ничего удивительного, что она ему отомстила!
— Ужасная автокатастрофа произошла с ними в тысяча девятьсот восьмидесятом. Автомобиль несколько раз перевернулся и упал на дно оврага. У него была сломана ключица, голень и малая берцовая кость левой ноги, кроме того, пришлось как следует повозиться с его головой. Но его подруга была страшно искалечена, особенно выше пояса. У нее не только парализовало половину лица, ей еще пришлось удалить одну грудь. Похоже, она была очень красивой женщиной, а этот мерзавец, злоупотребив выпивкой за обедом, превратил ее жизнь в кошмар. Если бы эта женщина несколько дней назад едва не перерезала мне глотку, я бы, пожалуй, сказал, что мне ее жаль.
— А остальные действующие лица? Я читал, что в это дело втянута куча народу: дочка убитого, его дружок, князья неизвестно откуда, директор вашего отделения и миллионер.
— Полицейский сказал мне, что убийство задумали и осуществили судья и судебный врач, которые, как я вам говорил, были любовниками. О миллионере я совершенно ничего не знаю, — солгал Даниэль. — Дочь убитого, должно быть, уже на Корсике, против нее не выдвинуто никаких обвинений, как и против партнера Томаса. Мой шеф — это мой шеф, он живет только ради своих собак. Князь Бонапарт еще в Испании, сегодня утром он выступает с интервью на Радио Насьональ. Он собирается писать книгу под названием «Как я обнаружил Десятую симфонию Бетховена».
— А, значит, это он ее обнаружил?
— Он не обнаружил даже портрета, но вам известно, каковы французы: всегда тянут одеяло на себя.
Продавец подал Даниэлю хот-дог и, посмотрев куда-то ему за плечо, не смог оторвать взгляд от приближавшейся к ним женщины.
— К вам гости, — сказал он. — Это ваша невеста?
Даниэль обернулся и увидел Алисию, которая шла искать его в парке.
— Что ты тут делаешь? — спросил он после того, как поцеловал ее и познакомил с продавцом хот-догов. — Разве мы не собирались посидеть дома вдвоем?
— Да, но я открыла твой шкаф и увидела, что у тебя нет ни одного пиджака, в котором ты мог бы пойти на свадьбу Умберто и Кристины. Поэтому мы идем за покупками.
Даниэль попрощался со своим почитателем, и они с Алисией быстрым шагом направились к выходу.
Примерно полминуты они шли молча, затем Даниэль сказал:
— Если это мальчик, я решил назвать его Гастоном.
— Гастоном? Какое смешное имя. Гастон! А почему?
— Потому что это очень подходящее имя. Я только что заходил в банк по одному делу и увидел, что Мараньон положил на мой счет полмиллиона евро.
Алисия схватила Даниэля за руку:
— Не может быть!
— Что тебя удивляет? Мы же сыграли ключевую роль в разгадке тайны. Так что если родится мальчик, пусть зовется Гастоном, потому что у него будет много денег, чтобы их транжирить. Если, конечно, ему что-нибудь оставит отец, потому что я только что совершил на эти деньги первую покупку.
— Ты купил мне какой-то подарок? — обрадованно спросила Алисия.
— Не какой-то подарок, а
— Неужели ты решил его купить? Но ведь это безумие, он стоит кучу денег!
— Взамен я попрошу, чтобы как-нибудь ночью ты оставила меня наедине с портретом, где ты изображена обнаженной. Не представляешь, до чего он мне нравится.
Их разговор перебил зазвонивший мобильник Даниэля. Алисия обратила внимание на мелодию вызова, не похожую на все, что она слышала до сих пор:
— Что это за музыка?
— Не догадываешься? Это Бетховен. Десятая симфония Бетховена.
Аплодируйте, друзья мои, комедия окончена
Полный список произведений Моцарта в хронологическом порядке, составленный в XIX в. Людвигом фон Кёхелем.
Поторопитесь!
Весьма быстро, взволнованно
«Представь себе»
Артистическое фойе, букв. «зеленая комната»
Музыкальный проект, основанный в США в 1996 г. Группа исполняет и записывает концептуальные рок-оперы, в основном на темы Рождества.
«Все, что тебе нужно, — это любовь»
Вид пасты: макароны в форме улиток с соусом из трюфелей
«Он просто записывает музыку, сложившуюся у него в голове. Страницу за страницей, как будто ему диктуют»
«Унеси меня на Луну»
МА-РИИИИИИ-я. Я-ТОЛЬко что встретил девушку, ее зовут Марияяяя
СИИИИИИИИИИИМП-СОНЫ
Рассказчик
Дорогая
Очень приятно
Понятно
Десятая симфония до минор опус 139, написанная во славу красоты моей бессмертной возлюбленной
Посвящается Беатрис де Касас, чьи живые и веселые глаза вдохновили меня на эти страницы
В тексте печатного экземпляра книги в этом месте — лакуна.
Скоро, одухотворенно
В тексте печатного экземпляра книги в этом месте — лакуна. Предположительно:
…чтобы найти самое
Бильярды Делорма. Улица Фий-де-Сент-Женевьев-дю-Мон, 56.
Скоро, одухотворенно и страстно
Замедляясь
Постепенно ускоряя
Мне нравится в Америке, как здорово, что я в Америке