Королевский ботанический сад в Канди был разбит в 1821 году на берегу самой крупной реки острова — Махавели. Фото: ALAMY/PHOTAS 

Может ли красота сочетаться с пользой? Этот вопрос достался нам от классиков литературы XIX века. С тех пор на него было дано немало ответов, в частности, цветок. Действительно в нем вполне счастливо сочетаются изящество формы и природные свойства, которые мы используем в повседневной жизни. И если это так, значит ботанические сады — это пространства, где ученые стараются максимально развить и познать обе составляющие цветочного естества.

Как известно, ботанические сады ведут свое происхождение от аптекарских огородов и монастырских садов, где тоже выращивали лекарственные травы. Однако о проблеме правильного размещения коллекции ни монахи, ни аптекари не задумывались: каждое растение сажали туда, где, по мнению садовника, ему будет лучше всего. А вот первые ботанические сады, возникшие в XIV веке в итальянских городах, были, скорее, собранием растительных диковинок. Новый смысл в них вдохнула эпоха Великих географических открытий: в Европу хлынул поток невиданных и удивительных растений из недавно открытых земель. А нарождавшаяся наука все настойчивее требовала хоть как-то упорядочить это ошеломляющее разнообразие.

«Пустынный» уголок в Хантингтоне. Здесь растут самые крупные шаровидные кактусы — эхинокактусы Грунзо на. Диаметр этих растений доходит до 40 сантиметров. Фото: GAP PHOTOS/PHOTAS

Однако классический образ ботанического сада окончательно сложился лишь пару столетий спустя, в эпоху Просвещения. Главной задачей его стали сбор и пополнение коллекций растений — прежде всего экзотических — для их научного исследования и распространения знаний в обществе. Из этого следовало, что такой сад должен быть открытым для публики и регулярным. В садовом искусстве того времени регулярность вообще была в чести: прямые линии, строгие геометрические формы показывали облагораживающее воздействие человеческого разума на дикую природу. И крайним выражением этого подхода был именно ботанический сад. Кроме того, регулярность естественным образом вытекала из его задач: ведь научные коллекции должны храниться не как попало, а в строгом и понятном порядке (основу которого составляла подоспевшая как раз вовремя «Система природы» великого Линнея). Например, растения одного рода должны расти рядом, соседствуя с другими родами того же семейства, и т. д.

Разумеется, выдержать этот принцип во всей его строгости было невозможно даже по чисто ботаническим причинам: как вырастить рядом, скажем, привыкшую к избытку влаги осину и пустынную турангу, принадлежащие к одному роду тополь? Как быть с семействами, объединяющими тропические виды, которые можно растить только в оранжерее, и растения умеренных широт? Но еще сильнее строгую систему потеснило другое соображение: помимо научных задач ботанический сад должен быть центром просвещения, а это значит — быть привлекательным для публики.

Ботаническим садам пришлось искать компромисс между системой и декоративностью. Геометрически правильные грядки и делянки с коллекциями представителей того или иного семейства перемежаются с тщательно спланированными клумбами и цветниками. Одну часть экспозиции соединяют с другой прихотливо изогнутые дорожки, проходящие через рощицы, где хвойные деревья живописно соседствуют с лиственными, нарушая границы даже самых крупных систематических категорий — типов, но создавая взамен то, что автор поэмы «Сады», аббат Жак Делиль, назвал «пленительной непринужденностью живой природы».

Вместе с требованиями живописности в ботанические сады, призванные быть строго научными учреждениями, проникла с черного хода эстетика. Цветники, розарии, японские сады имели довольно отдаленное отношение к задачам ботаники — они демонстрировали, скорее, искусство разных народов в обращении с растениями и ландшафтом. Вслед за ними в ботанических садах стали появляться и чисто архитектурные украшения: беседки, павильоны, чайные домики, гроты, пагоды... Логическим завершением этой линии развития стало появление в садах собственных художественных галерей, разумеется, посвященных в основном растительной тематике. Так, в знаменитых Садах Кью — одних из самых авторитетных ботанических садов мира — с 1880-х годов существует галерея рисунков художницы-флористки Марианны Норт, а в 2008 году к ней добавилась галерея «ботанического искусства», созданная на основе собственных коллекций сада и собрания доктора Ширли Шервуд.

Сад Суйдзэндзи Коэн рядом с Кумамото, основанный в 1632 году как место отдыха местного князя, один из самых красивых в Японии. Фото: ART DIRECTORS/FOCUSPICTURES

Гордость Альбиона

В конце XVII века Великобритания опередила остальные европейские страны как по количеству ботанических садов, так и по богатству собранных там коллекций. Особый предмет гордости англичан — Королевские ботанические сады в Кью, заложенные в середине XVIII века в предместье Лондона. Сегодня их общая площадь составляет примерно 120 гектаров. Этот цветочный рай ежегодно посещают более миллиона туристов. Здесь хранится один из крупнейших в мире гербариев, в котором насчитывается около 7 миллионов образцов растений. В распоряжении ученых также находится огромная научная библиотека и многочисленные архивы фотографий, писем и карт, посвященных ботанике. В здании библиотеки регулярно проводятся научные конференции. А всю исследовательскую деятельность центра курирует специальная научная дирекция. 

Аморфофаллус гигантский, сад Хантингтон (США). Растение достигает 2 метров в высоту при диаметре цветка 1,5 метра. За неприятный запах его называют трупным цветком. Фото: PHOTOSHOT/PHOTAS

Кроме того, XIX век попытался вернуть ботаническим садам их изначальную функцию — служение практическим нуждам общества. «Медицина, коммерция, сельское хозяйство и садоводство получат огромную пользу», — говорил в 1838 году председатель специальной комиссии британского правительства Джон Линдли, доказывая необходимость создания на основе Садов Кью сети ботанических садов по всей Британской империи. Коллекции сортов культурных растений заняли почетное место в ботанических садах. Впрочем, сады не превратились вновь в аптекарские огороды и не составили конкуренции селекционным фирмам. Они нашли свой путь: введение в культуру перспективных дикорастущих растений. В частности, в нашей стране ботанические сады сыграли немалую роль в судьбе облепихи, съедобной жимолости и других привычных нам сегодня культур. Последние десятилетия вновь изменили взгляд на то, чем должен быть ботанический сад. Наука ХХ века обнаружила, что растения в природе образуют устойчивые сообщества, в которых каждый вид связывают с другими сложные и многообразные отношения. Значит, и показывать растение нужно не само по себе и не в ряду его соседей по систематическим «полочкам», а в естественном для него окружении. В экспозициях ботанических садов стали появляться реконструкции таких сообществ, как участок луга или растения широколиственного леса.

Ботаники и натуралисты былых веков, собирая свои коллекции, с чистой совестью извлекали из почвы редчайшие растения — им и в голову не приходило, что обнаруженный ими диковинный цветок может просто исчезнуть с лица земли. Сегодня ботанические сады пытаются размножить редкие растения на своей территории, создают банки семян, хранилища клубней и корневищ — на случай, если тот или иной вид исчезнет в природе. Впрочем, эта работа, как правило, скрыта от посетителей.

Последнее веяние садово-ботанической моды — создание экспозиций растений, типичных для той местности, где находится сад. На первый взгляд это кажется странным: зачем тратить драгоценную площадь сада на то, что можно в изобилии увидеть за его пределами? На самом деле так сегодня продолжается одна из важнейших миссий ботанического сада — просвещение. Если в XVII — XIX веках его понимали прежде всего как ознакомление широкой публики с растениями далеких стран, их не обычайными формами и свойствами, то сегодня просветителям приходится считаться с тем, что типичный горожанин не в состоянии отличить вяза от ольхи или назвать по имени хотя бы половину цветов в набранном им букете. И его знакомство с миром флоры лучше начинать с того, что его окружает.

Впрочем, и на этот раз новые принципы и подходы не отменили прежние, а добавились к ним. Сегодняшний ботанический сад — это научная коллекция и общественный парк , питомник перспективных растений и экспериментальная площадка, резервная популяция редких видов и школа элементарных знаний. Эти ипостаси не всегда уживаются друг с другом бесконфликтно, но ни от одной из них он отказаться не может.

Будущие гиганты

К 2011 году в Омане планируется открыть самый большой национальный ботанический сад на Ближнем Востоке, где будет представлена вся природа региона. А власти Саудовской Аравии пошли еще дальше: там приступили к сооружению самого большого в мире крытого ботанического сада под названием «Король Абдулла». Два огромных комплекса в форме полумесяца будут возведены прямо посреди пустыни неподалеку от столицы Эр-Рияда. Проект разработан под руководством британской компании Barton Willmore, а его бюджет составляет 170 миллионов долларов. Поскольку климат страны крайне засушлив, авторы проекта предусмотрели режим строгой экономии воды: для полива и увлажнения почвы будет использоваться дождевая вода (осадки выпадают в этих краях зимой). Для ее сбора построены специальные резервуары, так же как и очистительные сооружения для сточных вод, которые предполагается использовать вторично. Новейшие технологии позволят создать в каждой оранжерее идеальный микроклимат для роста даже самых капризных растений. Но самый впечатляющий проект реализуется сейчас в Китае. На северных склонах Циньлинских гор правительство КНР решило построить самый большой ботанический сад в мире. Он займет территорию площадью 458 км2. Предполагается, что этот парк станет центром науки не только в Китае, но и в мире.

Алексей Скороходов

Сады-патриархи

Первый ботанический сад научного профиля появился в начале XIV века при медицинской школе в итальянском городе Салерно, а вскоре после этого открылся ботанический сад в Венеции. С тех пор богатые итальянские города начали соперничать между собой — чей сад краше. В 1545 году был основан ботанический сад в Падуе, который в наши дни считается старейшим в мире. В его центре до сих пор находится искусственный остров в кольце водного канала orbis terrarum — «круг земной». Сегодня он может похвастаться несколькими уникальными экземплярами растений. Например, там произрастает самая старая в Европе магнолия крупноцветная (Magnolia grandiflora), привезенная в 1786 году из Америки. В нем также растет средиземноморская пальма (Chamaerops humilis), которая вдохновила великого немецкого поэта И.В. Гёте на создание собственной биологической теории. Он считал, что все органы растения — корень, стебель и цветок — не что иное, как трансформированный лист. Ботанический сад в Амстердаме, основанный в 1638 году, тоже является одним из старейших и богатейших садов Европы. Там собрано более 6000 видов растений со всего мира, многие из которых были доставлены голландскими купцами. Именно в Амстердамском ботаническом саду впервые начали культивировать кофейные деревья (Caffe). Там до сих пор растут две старинных арабики (Caffe arabica), которые стали родителями большинства кофейных деревьев в садах Европы.

Борис Жуков

Вникая в смыслы многочисленных имен этого острова, ощущаешь их особую восторженность. Шри-Ланка означает нечто вроде «почтенная, священная, удивительная земля». Цейлон — официальное название страны до 1972 года — это искаженное европейцами название, в переводе означающее «родина львов», которых, правда, в историческое время тут никогда не водилось. Арабо-персидское Серендиб связано с теми же хищниками. Тапробана в глазах древних греков была местом чудесных превращений и землей великанов. Все это — из области легенд, скажете вы. Какое отношение такие сказки могут иметь к Демократической Социалистической Республике Шри-Ланка? А вот, представьте, имеют…

В Средние века на Западе центром мира — даже географически — считался Иерусалим . Все чудеса, надежды и упования были связаны со Святой землей. Так вот, представьте себе: на Востоке у Палестины есть почти зеркальный культурный аналог. Для буддистов и индусов этот остров, «слезинка на щеке Индостана», как романтически выразился один арабский путешественник, — такое же средоточие чудесного и священного. Нигде в мире нет большего числа изображений Будды и дагаб, как здесь называют буддийские ступы. Именно на Шри-Ланке , на развалинах древней столицы, в Анурадхапуре, растет «почтеннейшее из почтенных» дерево Бодхи, самое старое растение в мире, возраст которого подтверждается документально. Отросток от того, изначального, фикуса в индийском Бодх-Гая, под которым принц Сиддхартха Гаутама достиг просветления. Со скальной крепостью Сигирией связана одна из интереснейших легенд индо-буддистского мира. Наконец, в последней исторической столице, Канди, пребывает многократно спасенная от врагов и воров величайшая реликвия, какая только есть у последователей Шакьямуни (Будды) — его зуб. Раз в год этот зуб выносят к народу, и тогда тысячи людей стекаются сюда со всего острова и из стран, отстоящих от него на тысячи километров. На грандиозный праздник Эсала Перахера в этот раз устремились и корреспонденты «Вокруг света», по дороге отслеживая священные области Шри-Ланки и протекающую в них обычную необычную жизнь.

Повседневную религиозную практику многих ланкийцев можно охарактеризовать как «индобуддизм». Почитав священные тексты учения Шакьямуни и помедитировав, верующие переходят к алтарям Вишну или Шивы, расположенным часто в ограде буддийских храмов. И просят у старых богов удачи

Столица. В дорогу

Коломбо не желал выпустить нетерпеливых корреспондентов в свободное плавание по чудо-острову, не ознакомив с собственными протокольными достопримечательностями. Преодолевая пробки и огибая многочисленные участки ремонтных работ, прошуршали мы шинами мимо классических образцов колониальной архитектуры столицы — старого здания Банка Цейлона, где теперь расположены типографии центральных газет, и главной автобусной станции. Втянули ноздрями непередаваемые запахи рыбного рынка, который хоть и работает только с четырех до восьми утра, но пахнет круглосуточно. Увидели, как неподалеку мелькнул в росписи храма силуэт принцессы Хемамалы, которая, по легенде, выкрала в 310-х годах из Индии зуб Будды, спрятав в прическе… Проехали парадной океанской набережной Галле с голландскими пушками и маяком. Существует несколько версий этимологии названия Коломбо, но ни одна из них не имеет отношения к Христофору Колумбу , как иногда полагают туристы, — великий путешественник здесь никогда не бывал. Возможно, оно произошло от выражения «оживленная гавань». Во всяком случае, уже в ранние часы город более чем оправдывает это предположение: он просыпается и высыпает на улицы, которые неизвестно где кончаются — мегаполис в 1950-х годах начал стихийно разрастаться и с тех пор каждый год поглощает очередные квадраты приморской равнины. На дорогу без конца и края нанизываются грязно-серые, желтые или вдруг ярко-бордовые и оранжевые (цвета буддизма) дома, в них — автосервисы, заправки, забегаловки с бесконечным рисом и карри. И ты едешь, едешь вдоль бесконечного пригорода, отматываешь десятки километров и скоро теряешь им счет.

Этим Коломбо похож на прочие столицы этой части Азии. Что его выделяет — так это немыслимое число военных в щеголеватых мундирах. Впечатление такое, что солдат — по виду весьма гордых своей участью (армия в Шри-Ланке добровольная, контрактная и вербуется только при помощи рекламы и пропаганды) — здесь больше, чем гражданских. А автоматов и пистолетов-пулеметов больше, чем дамских сумочек. Едва ли этому следует удивляться, учитывая, что 26-летняя гражданская война закончилась всего пять месяцев назад. Тигры освобождения Тамил-Илама официально признали свое поражение в мае 2009 года.

Мы же, покидая современную столицу, фактически направляемся к державному центру острова — области Раджарата, «земле царей». Так и сегодня принято называть «культурный треугольник» Шри-Ланки. Он находится в ее внутренних областях и имеет вершинами три великие столицы древнего царства. Примерно с 380 года до н. э. по Х век центром островной державы оставалась Анурадхапура. Затем царство на два столетия переместилось в Полоннаруву (XI—XIII века), перед тем как погрузиться в хаос индусских нашествий. Последним оплотом независимого шри-ланкийского государства, покорившегося англичанам только в 1815 году, стал Канди, где, как уже говорилось, и поныне хранится зуб Будды. Собственно, перенос столицы обуславливался обычно «переездами» реликвии, которую сингальские правители, защищаясь от интервентов, укрывали все дальше в глубине страны. Но мы в конце концов до нее доберемся.

Древо Бодхи в Анурадхапуре — прямой потомок того самого (не сохранившегося) растения в индийском Бодх-Гая, в тени которого обрел просветление принц Сиддхартха Гаутама

Зубы, деревья и ключицы

Главные реликвии, превращающие Шри-Ланку в святую землю, — это древо Бодхи, растущее в центре Анурадхапуры, древней столицы сингалов, и зуб основателя буддийской доктрины, хранящийся в храме Далада-Малигава в Канди. Чуть меньшее, но тоже огромное значение придается ключице Шакьямуни и его патре — чаше для сбора пожертвований. Они тоже находятся в Анурадхапуре, в основании дагобы Тхупарамы. История древа известна каждому школьнику во всех буддийских странах — все началось с того, как в индийском селении Бодх-Гая принц Сиддхартха Гаутама обрел просветление и стал, таким образом, Буддой. Обрел он его, сидя в тени фикуса-баньяна, известного как Ficus religiosa. То самое изначальное древо Бодхи до наших дней не дожило — погибло. А вот самый первый отросток от него был перевезен на остров Цейлон дочерью великого индийского императора Ашоки, принцессой Сангхамиттой. Об этом даре просил ее брат, монах Махинда, который и обратил сингальского царя Деванампиятиссу в буддизм, заложив таким образом основу коренной религии на острове. Новое дерево было торжественно высажено посреди Анурадхапуры и до сих пор цветет там, поддерживаемое металлическими опорами, чтобы древний ствол не переломился. Это самое старое растение в мире, возраст которого зафиксирован летописью Махавамса. Что касается зуба, то он попал на Шри-Ланку только в V веке, через тысячу лет после физической смерти Гаутамы. Дело было так. Когда Учитель в возрасте 80 лет скончался, его по индусскому обряду кремировали. Ананда, вернейший его последователь, выхватил зуб из погребального костра — чтобы что-то осталось на память от дорогого тела. Веками реликвия хранилась в Индии, в буддийском царстве Калинга, но в конце концов индуизм старого, брахманского, образца начал вновь торжествовать на субконтиненте. Тогда сочли за благо отправить зуб на надежный Цейлон. Эту рискованную (кругом враги) миссию взяла на себя царевна Хемамала, дочь правителя Гухасивы. Она спрятала драгоценный предмет в своей прическе и так доставила его на Шри-Ланку. Очень скоро зуб стал ассоциироваться с самой цейлонской государственностью. Несколько раз захватчики острова похищали и увозили его, но всякий раз чудесным образом он возвращался обратно. Даже когда португальские колонизаторы в ходе христианской миссии публично сожгли зуб в Гоа, буддисты в это не поверили — дескать, реликвию подменили. По мере отступления границы сингальской державы вглубь Шри-Ланки и переноса столицы зуб переезжал в каждую новую из них. Он побывал в Анурадхапуре, Полоннаруве, Котте и вот, наконец, осел в Канди, где пребывает и поныне — англичане почли за благо его не трогать, когда в 1815 году захватили город. Теперь сокровище ежегодно демонстрируется народу перед первым полнолунием августа на церемонии праздника Эсала Перахера, а раз в три года даже извлекается из реликвария-дагобы. Некоторые ученые, которым удалось близко «познакомиться» с зубом, утверждают, что это слоновий клык, однако такое предположение не смущает верующих. Ведь принц Гаутама появился на свет после того, как его матери приснилось, что в ее чрево входит огромный белый слон.

В Шри-Ланке семьи, как правило, велики. И для родителей большая честь, если одного из сыновей возьмут в монастырь. В 10—12 лет такие мальчики уже облачаются в бордовые или оранжевые одежды — в зависимости от ордена

Анурадхапура. Мистика

У дерева Бодхи создается впечатление, что в Шри-Ланке дети не учатся, а только и делают, что ездят на экскурсии. Девочки и мальчики в одинаковых форменных белых платьицах и рубашечках, которые правительство выдает бесплатно (как, впрочем, бесплатно и само образование — ланкийский народ, не в пример некоторым соседям по региону, поголовно грамотен), под предводительством учителей или молодых монахов нескончаемыми бодрыми змейками текут к святыне.

Обочины прямой, как стрела, белокаменной дороги густо «обсажены» пилигримами, присевшими отдохнуть и попить, спящими рыжими собаками низкорослой породы, греющимися на солнце крупными варанами и гидами с голодным блеском в глазах. Но какое экскурсионное сопровождение может потребоваться при рассматривании дерева?

Само растение, в тени которого благодать осенила Гаутаму, — обычный среднего роста фикус, на вид в самом деле исключительно ветхий. Ответвления мощного «тела» приходится поддерживать специальными металлическими конструкциями, чтобы не обломились.

Сделав несколько меланхолических кругов и поймав в некоторых точках пресловутую тень от дерева, я поднялся по ступеням к одной из четырех — по четырем сторонам света — дверей маленького храма. И, клянусь вам, в тот самый момент, когда прикоснулся к ее ручке в форме головы фантастического животного, откуда не возьмись сантиметрах в 20 от моей физиономии спикировал голубь и уселся тут же на узорчатой башенке парапета. В клюве он крепко держал какой-то лист и сверкал в мою сторону красноватым (или мне показалось?) белком глаза. Я попробовал снова. Маневр птицы повторился.

Мистика. Пришлось в изумлении ретироваться. И я так бы и остался в уверенности, что духи дерева Бодхи отгоняют недостойного, если бы из-за спины не раздалась на характерном «азиатском английском» такая речь:

 — Испугались? Ха-ха! Да, это со многими случается. Ничего страшного, не расстраивайтесь. Храм все равно сегодня заперт. А голубей служители подкармливают. Знаете, фруктами, семенами. Иногда раскладывают кусочки папайи или личи прямо на перилах у святилищ. Или вокруг дагоб. Вот они и считают эти места своими. Защищают…

Я обернулся — со мной разговаривал молодой, очень смуглокожий сингал, по виду явный горожанин, в безупречной синей рубашке и даже при галстуке. Мне очень хотелось спросить его: разве голубям и прочим пернатым не хватает еды без этих кормушек — ведь повсюду растут и личи, и папайи, и прочие тропические фрукты? Но что-то побудило меня оставить эту тему:

 — В самом деле? А я было подумал, что его соблазнила блестящая авторучка. Я, видите ли, русский журналист, все время что-то записываю на ходу.

 — А-а... А я студент. Занимаюсь биологией. Университет Коломбо. Завтра у меня экзамен, и я ничего не знаю. Понимаете — ничего. И я решил, что самое лучшее — приехать сюда. Счастливо!

Выпалив все это, студент развернулся, сделал несколько шагов в сторону и просто сел. Ни малейших признаков экзальтации не было ни в его облике, ни в движениях. Тем не менее он сел в чахлой тени древа и закрыл глаза. Не уверен только, согласуется ли такой образ действий — потратить последний день перед экзаменом на длиннейшую дорогу от Коломбо в Анурадхапуру (более 120 километров) и обратно, вместо того чтобы хоть что-то попытаться выучить, — с буддийской доктриной, которая велит каждому полагаться на свои силы. Впрочем, сохранять самообладание во всех ситуациях она тоже велит.

До 1860-х главной статьей сельскохозяйственного дохода на Цейлоне был кофе, но случайно завезенный из Америки паразит уничтожил всю кофейную индустрию. Раздосадованные колонизаторы пытались привить взамен другие культуры, пока не обнаружили, что гибрид ассамского чая с высокогорным китайским дает прекрасные плоды

Калейдоскоп народов

Древние греки и римляне полагали, что на Тапробане — как они называли ШриЛанку — живут великаны. Забавно при этом, что коренной народ острова отличался как раз крайней малорослостью. Ведды, особое цейлонское ответвление австралоидной расы, раньше смотрелись почти пигмеями по сравнению с сингалами, тамилами и европейцами. Сейчас дело исправилось — в результате смешанных браков представители этого народа явно стали повыше, при этом, конечно, ушел в историю их уникальный лесной образ жизни: традиционная вера в духов, охота и собирательство. Нынешние ведды объединены в ассоциации по 12—14 деревень и формально управляются вождями, которые регулярно выезжают «в мир». На хижине одного из таких вождей я видел даже его фото с президентом Махиндой Раджпаксе в кабинете последнего в Коломбо. Отец этого «первобытного человека» еще ел сырое мясо. Ныне кроме традиционной одежды из листьев, которую ведды на глазах приезжих и плетут, никакого колорита тут не осталось. Впрочем, большинство ланкийцев продолжают ездить на экскурсии в традиционные деревни. Что же касается остальных жителей страны, то около 70% из них — сингалы-буддисты, 15% — тамилы, последователи индуизма (и те и другие пришли на Цейлон в I тысячелетии до н. э.), 6—8% — христиане, остальные мусульмане. Христиане (из которых абсолютное большинство католики) — потомки тех сингалов, которых крестили еще португальцы. Как это часто бывает на Востоке, здесь верующие в Христа считаются (и, пожалуй, таковыми являются) людьми зажиточными и образованными. Значительная доля гостиничного бизнеса и морских грузоперевозок находится в их руках. Особую прослойку составляют так называемые бюргеры, то есть натурализовавшееся белое население острова, как правило голландское. Значительная его часть в 1950-х годах массово эмигрировала в Австралию, но еще недавно, например, бюргер Перси Колин-Том занимал кресло в Верховном суде страны. Мусульмане острова в основном торгуют. Происхождения они тоже двоякого — одна половина принадлежит к так называемым ланкийским маврам, потомкам арабских купцов IX—X веков. Иначе говоря, это своеобразные внучата Синдбада-морехода, ведь именно в его приключениях отразилась историческая торговая экспансия ислама на Цейлон. Вторая группа — это недавние трудовые мигранты из Малайзии. Некоторые сингалы даже выражают беспокойство их количеством и компактностью проживания в восточных провинциях. Как бы, мол, ни сложился новый Тамил-Илам.

Сигирия. Слоновья угроза. Мания кассапы

Дороги в «культурном треугольнике» не быстрые, средняя скорость любого движения составляет от силы 50 км/ч в самую лучшую погоду. По вечерам, после рабочего дня, здесь можно видеть типичную картину — вагоны до крыш словно гроздьями увешаны усталыми клерками, и долог их путь домой, хотя бы потому, что железнодорожные составы и пути не претерпели ни малейших изменений со времен английского владычества. Как и прежде, здесь ходят поезда на паровозной тяге, и большие кольца дыма там и сям мелькают за окнами машины, когда рельсы проходят рядом с автодорогой.

Впрочем, в самые последние годы за модернизацию транспортной системы взялись китайцы, так что можно ожидать большого скачка. Появятся новые колеи, у машин, наконец, найдется место для объезда бесконечного гужевого потока: навьюченных буйволов, зебу, быков, прогулочных слонов, арендованных туристами в питомниках… Дальновидные ланкийцы, правда, опасаются, как бы страна вскоре не попала в экономическую кабалу к Поднебесной, а простые люди пока просто воротят нос от китайских рабочих, которые завезли на остров «варварский» обычай охотиться и поедать любую придорожную живность, какая попадется в руки, — насекомых, змей… Сами жители Шри-Ланки их никогда в пищу не употребляли. К тому же, все формы охоты на буддийском острове запрещены.

Хорошее отношение к животным имеет и обратную сторону. Каким бы анекдотическим на наших широтах ни выглядело это заявление, но величайший бич крестьян в этих краях — слоновья угроза. Когда в начале 1990-х охрана хоботных была возведена в ранг национального приоритета, их жизнь в зоне этой охраны стала цениться намного выше человеческой. Селян лишили права даже палец поднять на слона — это чревато неподъемными штрафами. А что до самозащиты, то тут им довольно лукаво разрешили пользоваться единственным средством — специальными электрическими прутами. Но продают их только дирекциям национальных парков за цену, местному населению, как правило, недоступную.

Вот что рассказал староста одного села, расположенного посреди Национального парка Миннерия. С месяц назад одного местного жителя в сумерках затоптал слон. Сумерки здесь вообще самое опасное время. Вечером за околицу из тамариндовых деревьев никто не высовывается. А несчастный малый что-то замешкался. Или, может быть, заснул, дежуря на противослоновом кордоне (с нескольких сторон каждого селения в Миннерии на высоких деревьях строят специальные домики на ветвях, и жители ночуют там по очереди, чтобы быстро оповестить соседей, если покажется «противник»). О трагическом случае, как полагается, сообщили властям. Началось расследование. И вот не успело оно дать какие-либо результаты, как опять: компания из 3—4 самок, вероятно, учуяв запах оставленного на ночь манго, разрушила кухню во дворе старухи. Дочь хозяйки, спавшая на кухне, едва спаслась бегством. А совсем недавно у старика-погонщика животные растоптали повозку — разлился бензин, вся округа могла сгореть, вмес те с теми же слонами.

«Чистый» индуизм исповедуют всего около 15% ланкийцев — в основном этнические тамилы. При этом остров ШриЛанка — место действия важнейших мифов этой религии. Так, в храме Сита-Амман, близ города Нувара-Элия, томилась в плену у царя демонов Раваны невеста Рамы, Сита

Деревня, где разыгрались эти тропические страсти, находится, заметьте, не в глуши, а в 20 километрах от туристической Сигирии. Прежде чем попасть туда, мы преодолели почти всю незамысловатую сеть автодорог Раджараты. Позади остались серые руины некогда величественной Полоннарувы. Исчезли за поворотом дети, чистящие зубы в широких каналах брошенной столицы, — дома-то у них воды подчас нет, а здесь, в охранной зоне ЮНЕСКО, ее еще и фильтруют. Уплыл в яркое солнечное марево знаменитый храмовый комплекс Галвихара, где каменный ученик Будды, Ананда, вечно наблюдает, как его каменный Учитель вечно переходит в нирвану. Ну а мы приближаемся к цели — скальной Сигирии, бастиону и «альтернативной столице» главного злодея шри-ланкийской истории — царя Кассапы.

Роковую роль в судьбе этого человека, чьим именем на Шри-Ланке веками пугали детей, сыграл, кстати, тоже слон. Дело было так. Жил в прекрасной Анурадхапуре в V столетии принц Кассапа. Власть ему не светила, так как должна была перейти к его сводному брату. Но Кассапа сверг своего отца и утопил его в озере, а лишенный наследства брат едва успел бежать в Индию. Народ, конечно, не одобрил вероломного поступка и начал роптать. Тогда, чтобы обезопасить себя, Кассапа покинул древнюю столицу, повелев выстроить новую — вокруг неприступной одинокой скалы высотой в 180 метров без единой козьей тропы. Скала, как считалось, силуэтом напоминала лежащего льва (мне так не показалось, но напомню, что подданные Шри-Ланки никогда не видели живых львов). Во всяком случае, она получила имя Сингхарата — «львиная земля», в европейской огласовке — Сигирия.

Обширные кварталы в рекордные сроки выросли у ее подножия и немедленно наполнились жителями — Кассапа желал, чтобы его город затмил славу всех предыдущих. Кроме того, он старался заставить высшие силы забыть о его неблаговидном деянии, повелев своим художникам создать на высоте 140 метров настоящее чудо света. И они изобразили там небесных дев — апсар, среди которых нет двух похожих, и ни одна не уступает другой в красоте. Полторы тысячи лет парят они в облаках, и даже в XVIII веке трезвомыслящие голландцы и англичане отказывались верить, что эти наскальные фрески — дело рук человеческих.

Дворец занял узкое плато на вершине. Оттуда терзаемый тревогой правитель каждый вечер вглядывался в горизонт на северо-востоке: не ведет ли войска законный наследник престола? И однажды тот, конечно, их привел. Царь спустился со своей Сигирии, велев нескольким военачальникам оставаться наверху, следить за ходом битвы и в случае нужды посылать подкрепления. Но боевой слон Кассапы набрел в пылу битвы на болотце и, решив, как всякое разумное животное, обойти его, повернул назад. «Генералы» же на вершине решили, что правитель отступает, и велели войскам делать то же самое. Скоро вся рать узурпатора побежала в беспорядке. Сам он погиб. Слава скальной столицы на этом закончилась. Уже через несколько лет лишь несколько монахов-отшельников жили в пещерах на ее склонах.

Но и сегодня Сигирия — зрелище совершенно особого рода. Трудно представить себе, что весь грандиозный комплекс был выстроен за 18 лет и почти тут же заброшен, тогда как Анурадхапура с Полоннарувой создавались веками и простояли века. Львиные лапы, которые одни только и сохранились от гигантской скульптуры в профиле скалы, зал приемов, парящий над пропастью, те же прекрасные девы — апсары... И видно смятение души Кассапы, который забирался все выше на роковую скалу. Чего стоит такой, например, след его болезненного хитроумия — на всем протяжении подъема на Сигирию путнику то и дело встречается предупреждение от дирекции музея-заповедника: «Пожалуйста, не шумите. Вы можете растревожить диких пчел». Считается, что это еще Кассапа в свое время велел развести здесь рои смертоносных насекомых. Впрочем, возможно, это лишь легенда. Как и то, что во рву, окружающем Сигирию, царь развел крокодилов — спасибо, хоть их теперь там нет.

В ту краткую эпоху, когда этот город процветал, подняться на скалу можно было только с риском для жизни — по эластичным лестницам, свитым из бамбука. Их сбрасывали, когда надо, вниз, как раз между огромных львиных лап, и тут же поднимали обратно, когда визитер оказывался наверху. Теперь достаточно преодолеть тысячу каменных ступеней, проруб ленных уже в ХХ веке. Это не слишком трудно, тем более что поневоле приходится поминутно останавливаться — вместе с тобой движутся сотни человек. Сигирию «штурмуют» обычно к закату. С профессиональными фотои кинокамерами, сборниками буддистских текстов и пляжными ковриками. По мне, так ничего не надо — зрелище и так достаточно впечатляет. Вся Раджарата расстилается под нами почти от края до края — место действия остросюжетной ланкийской истории. Вот отражают небо капли озер — остатки той самой совершенной ирригационной системы, которой так гордились сингальские цари. Вот бродят под нами бурые «многоточия» — небольшие слоновьи стада. Поблескивают округлые навершия храмов-дагоб. А примерно в том направлении, где солнце садится в растущие к горизонту горы, удаляется старая Кандийская дорога. И наутро мы проследуем по ней в живописнейший город страны, ее культурную столицу и центр священных мероприятий.

Тамил-Илам и тигры его освобождения

Выражение Tamil Eelam буквально переводится как «тамильское отечество», как бы «родовое гнездо тамилов». Ланкийские тамилы — это индусы в религиозном отношении и давние выходцы из Индии (территория индийского штата Тамилнад лежит как раз напротив ланкийского побережья). В 1976 году возникла организация, боровшаяся за создание независимого тамильского государства Тамил-Илам и требовавшая отделить от Шри-Ланки весьма значительные территории на севере, северо-востоке, востоке и отчасти северо-западе острова. В 1983 году в Джафне произошла первая перестрелка между солдатами ланкийской армии и партизанами — «тиграми», как называли себя сепаратисты. Последняя на данный момент имела место в июне 2009 года, уже после того, как Велупиллаи Прабхакаран, многолетний вождь и военачальник организации, которую большая часть мира признала террористической, погиб в бою, вырываясь из окружения, а его приближенные признали себя побежденными. С минувшего мая на Шри-Ланке официально нет войны. Об этом объявил президент по телевидению. Пал последний бастион «тигров» — город Муллайттиву (а еще недавно они контролировали обширные территории). Однако во временных лагерях по-прежнему находится 80 000 вынужденно переселенных из зоны боевых действий. За последнюю четверть века, по официальной статистике, погибли более 60 000. И простые неизвестные люди, и сильные этого мира. Так, индийский премьер Раджив Ганди был убит террористкой — «тигрицей», за то, что «вопреки интересам единоверцев» послал войска на помощь ланкийскому (читай сингальскому) правительству.

Главный герой церемонии Эсала Перахеры — огромный слон по кличке Радж — готовится сыграть свою роль. Сейчас служители прямо в коридоре храма Далада-Малигава начнут навьючивать на него подушки, подносы и, наконец, реликварий с зубом Будды. При этом невозмутимый «царь» не перестает отправлять в пасть большие куски пальмового ствола

Канди. Великая Перахера. Светопре(д)ставление

 — Так я и знал, — сказал фотограф Петр Тимофеев, скептически оглядывая аудиенц-зал (тот самый, где была подписана с британцами конвенция, лишившая остров свободы) храма Далада-Малигава. — Три тысячи танцоров! Стражники, жонглеры, знаменосцы, факельщики!.. И где все это? Стоило ехать через весь Цейлон, чтобы посмотреть, как трое аутистов играют в погремушки…

И вправду странно: самый красочный праздник цейлонского года, грандиозная мистерия, известная всему буддийскому миру, должна начаться на закате. Сейчас полдень, а обширный двор Далада-Малигавы, святилища зуба Будды, еще пуст, как сельское кладбище. Ничто, как говорится, не предвещает.

Что до «аутистов с погремушками», то они и вправду присутствуют: три музыканта в характерных храмовых туниках с видом и впрямь отсутствующим лениво ударяют по своим барабанам из бычьей кожи короткими палочками из дерева эсала — как раз в честь этого приземистого дерева, кассии трубчатой, и названа великая процессия — Эсала Перахера. (Только, конечно, не в честь палочек, а из-за особой церемонии разрубания этого дерева священнослужителем накануне праздника.)

Между тем воздух над долиной Канди начинает понемногу разогреваться на солнце. Город за пределами храма зашевелился.

И в этом шевелении все потихоньку встает на свои места. Грандиозный призрак Эсала Перахеры разворачивает свои до сих пор невидимые знамена. Действующие лица надвигающейся мистерии, подчиняясь пока едва ощутимому общему ритму, как будто под управлением зависшего в небе над городом дирижера, занимают исходные позиции. Теперь, когда чары рассеялись и «концерт» давно окончен, я могу лишь воображаемым секундомером разметить его.

14:00. На наклонные, как трамплины, прямые улицы, которые стекаются к Далада-Малигаве и озеру Канди с окрестных гор, махауты — храмовые, а прежде царские надсмотрщики слонов — потихоньку выводят свою хоботную кавалерию. Через считанные минуты как-то невзначай оказывается, что кругом уже десятки могучих хоботов и бивней.

Четверо в ряд тут, трое там. Слоны, слоны…

14:30. На небесах кто-то вдруг опрокидывает цистерну воды. Через секунду кажется, будто ты не мокнешь под дождем, а нырнул в самое озеро Канди, плещущее тут же, у Далада-Малигавы. Перед учреждением со странным названием Департамент буддистских дел мальчик лет 13 пытается «завернуть» трехлетнего малыша в хобот. Владелец хобота реагирует довольно раздраженно, так как именно в этот момент к нему подкатил грузовичок со стволами китульпальмы, или кариоты жгучей, которую ланкийские слоны особенно любят. Я инстинктивно делаю шаг в направлении этой сцены, но меня мягко останавливает за локоть человек в полицейской форме:

 — Это благословение, сэр. В день Перахеры считается удачей, если слон обнимет дитя хоботом.

 — А если покалечит?!

 — Нет, сэр, ведь это благословение.

Основное трио праздника Эсала Перахеры — Радж, несущий на спине шкатулку с зубом Будды, и два его гигантских товарища вышли на исходную позицию. В таком положении они простоят еще часа два, пока по улицам Канди не пройдут десятки других слонов с менее ценными реликвиями

Звенят стальные цепи, спутанные замысловатым узором на слоновьих ногах. Безопасность — прежде всего.

Еще дома в одном путеводителе я читал, как автор сокрушался: на Цейлоне, мол, осталось всего около 2500 представителей индийского слона, Elephas maximus indicus. Ну не знаю: в один только день Эсала Перахеры на глаз я видел не меньше. Разве что все слоны ШриЛанки собрались на праздник…

16:00. Всякое колесное движение прекратилось. Тысячи людей заполнили все свободное пространство за исключением узкой полоски в середине проезжей части. Увешаны телами колониальные козырьки и арки. Заставлены пластиковыми стульями открытые пролеты строящихся домов — уровень третьего этажа стоит 15 долларов, второго — 20, неподъемные суммы для большинства собравшихся. «Партер» — щербатые тротуары «по очень разумной цене» — забит простым людом, как трюм античной галеры. За возможность встать на два метра ближе идут шекспироские сражения. Внутри храмовой ограды сидят только родственники и знакомые полицейских, служителей храма, самых важных участников шествия. Места на единственной трибуне для высоких гостей — членов правительства и иностранных «делегатов» — не продаются. Стулья здесь такие же пластиковые, но к каждому прикреплена бумажка с именем. Впрочем, даже высокопоставленные гости обречены провести на местах без движения несколько часов. Можно себе представить, что творится, когда раз в три года монахи не просто выносят зуб в реликварии, а демонстрируют его толпе. Случались голодные обмороки и даже летальные исходы.

19:30. Нас увлекают в спасительную от давки свободу — на территорию храма. Темнеет. До начала Перахеры (это слово по-сингальски, собственно, и означает «шествие») — час. Все башни всех святилищ Далада-Малигавы уже одеты в гирлянды. Мы впервые попадаем на главный, второй, этаж основного здания — туда, где в небольшом ковчеге за золочеными воротами столетиями покоится символ мирового буддизма.

События начинают развиваться четко, как при военном параде, — «взводы» и «роты», похоже, на зубок знают свои роли. Хлопок в ладоши где-то за кулисами и — ап! — из левого придела показывается старик со сморщенным лицом, в белоснежной одежде (на Перахеру всем желательно являться в белом) и плоской красной шапке — представитель династии, которая уже лет 300 исполняет обязанности хранителей зуба.

Ап! — раскрывается калитка ограды перед ковчегом, чтобы впустить человек 30 мужчин и женщин. Это делегаты от храмовых общин со всего острова. Задолго до Перахеры их избрали для этой роли. Наблюдать за выносом реликвария — награда за особое благочестие…

Ап! — и медленно раскрываются золоченые ворота. Сотни барабанщиков с нарастанием ритма бьют в свои инструменты: эй, проснитесь, сейчас начнется! Сейчас! Сейчас! Сейчас!!! А в каждом закоулке, в каждом притворе, за каждой перегородкой и ширмой уже прячутся будущие «артисты» — участники шествия: гвардейцы старосты Далада-Малигавы, почтенного Прадипа Ниланги Делы, гуттаперчевые мальчики на ходулях, танцоры, музыканты, жонглеры, огнеглотатели, тамбурмажоры…

21:00. И вот в одну секунду без всякого предупреждения темное, заряженное ожиданием пространство озаряется огнями разного калибра, цвета и интенсивности, которые прыгают и скачут, словно фонари, направленные в лицо. И не успеваешь ты привыкнуть к световому представлению, как над прихотливой архитектурой наверший и шпилей взвивается со свистом и взрывается в темном небе сигнальная ракета. Ворота отворяются — снова слон. Но слон особый, около четырех метров ростом. Радж, гордость и предводитель огромного храмового стада, рассредоточенного по всем священным местам Шри-Ланки. Его бивни закованы в золоченый металл, голова и спина накрыты попоной, столь пышно расшитой райскими птицами, лотосами и украшенной мигающими электрогирляндами, что веришь: перед тобой точно радж — царь.

Зритель на этом празднике очень скоро теряет ощущение времени. За каждым новым отрядом «цирковых» исполнителей, гуттаперчевых детей на ходулях, огнеглотателей, акробатов с огненными хлыстами вырастают все новые, новые и новые

По бокам — двое «пристяжных» гигантов чуть пониже: один несет подлинные списки Трипитаки (древнейшего полного собрания буддийских текстов на священном языке пали — в 11 раз длиннее Библии), другой везет хранителя зуба и главного махаута. На спине Раджа поверх «царской мантии» — несколько подушек, на них — нечто вроде низкого стола; на столе в белокаменном блеске — миниатюрный реликварий в форме дагобы, а в дагобе — он, зуб.

Так начинается Перахера — грандиозное подобие крестного хода, в котором третья мировая религия (а по времени возникновения, конечно, первая — Будда родился за полтысячи лет до Христа) раскрывает перед нами свою парадную сторону в самом, пожалуй, впечатляющем шествии из всех виденных мной в жизни.

 — А что это у него на шее? — спросил я у случайного соседа, глядя на закрепленную на загривке слона странную коробку, покрытую материей, как ящик фокусника, и думая про себя: «Наверняка нечто глубоко символическое».

 — Блок питания с батарейками, — флегматично отозвался случайный сосед. — А на чем, по-вашему, вся эта светомузыка работает? Чудес ведь не бывает. Даже на Шри-Ланке. Точнее, каждый должен потрудиться, чтобы создать свое чудо.

И словно в доказательство этого истинно буддийского догмата, буквально изо всех дверей, загонов, террас, отворотов улиц и подземных гаражей Далада-Малигавы на церемониальную дорогу «посыпались» слоны. Десятки и десятки, в разных одеждах, с различным числом наездников и в сопровождении разнообразных танцующих эскортов, но неизменно с дающими свет приспособлениями у основания мощных черепов.

Четыре часа продолжалось фантастическое действо, четыре часа территорию храма не могли бы покинуть даже те, кто хотел (таких, впрочем, не было, наверное). Четыре часа щелкали длинными бычьими хлыстами профессиональные гонители злых духов. Четыре часа несравненные доморощенные акробаты ходили на руках и головах. Фейерверки летели в ночное небо. Флаги, многополосные буддистские и ланкийские со львом, реяли над толпой. Катились по берегам озера Канди волны сумасшедшей человеческой энергии. Без пяти минут полная луна лицезрела все это с удобной позиции как раз над фигурным шпилем главного храма. 

На месте режиссеров, снимающих пеплумы, я бы приезжал на Эсала Перахеру каждый год. Сцена любой красочной процессии древнего мира — от вавилонской оргии до римского триумфа — была бы у него в кармане.

Шри-Ланка как она есть

Независимость острова от Великобритании, а точнее, переход его в статус доминиона был достигнут после деликатной и долгой дипломатической борьбы 4 февраля 1948 года. А в 1972 году страна обрела в главных чертах нынешний статус, став, согласно принятой Конституции, Демократической Социалистической Республикой Шри-Ланкой (сейчас ведется разработка нового Основного закона, где оба определения предполагается снять — останется просто Республика). Название Цейлон (от «сингха» — «лев») перестало употребляться официально. Столицей ДСРШЛ с 1982 года номинально является город Шри-Джаяварден апураКотте, по сути — южный пригород фактической столицы Коломбо. Здесь расположены здания парламента и Верховного суда, тогда как президентская резиденция остается близ форта — в другой части 5-миллионного мегаполиса. Официальными признаются два языка — сингальский и тамильский (в 1970—1980-х годах таковым был один сингальский, что во многом и спровоцировало сепаратизм тамилов). Английский — средство межэтнического общения. От Индостана этот небольшой остров (по размеру он занимает 25-е место в мире) отделен мелководным Полкским проливом шириной всего 31 километр.

Эпилог. На священном месте не сори

Вот уже многие века утро застает участников и зрителей Эсала Перахеры совершенно обессилевшими. В серой дымке рассвета спят они — часто вповалку с едва освобожденными от праздничных нарядов слонами — прямо на террасах и во дворе храма, между его святилищ. Спят долго, до тех пор, пока солнце, достигнув экваториального зенита, не припечет их пожарче или, напротив, горный дождь Центрального ланкийского нагорья не сгонит с места. Потихоньку встанут они и разбредутся во все концы своей чудесной и священной родины.

Все еще притихшие, под впечатлением от зрелища, в этот час мы уже будем на обратном пути: раскрыв перед нами свои буддийские сокровища, остров Шри-Ланка станет с нами прощаться, помахивая широкими листьями кокосовых пальм (самых распространенных и популярных на острове — кокосовую мякоть и сок тут любят все) по обочинам дорог. И прежде чем сказать последнее «прощай», еще продемонстрирует нам чудеса природы. Пройти мимо них никак нельзя, ведь на святой земле и реки, и холмы, и горы должны быть исполнены значительности и тайны.

Так оно и есть на Шри-Ланке, могу засвидетельствовать.

Без подъема на Адамов Пик — знаменитую Шри-Паду, «гору следа», — не может обойтись ни один путешественник по Шри-Ланке. Ни буддист, который большой каменный «отпечаток ноги» на вершине приписывает Шакьямуни. Ни мусульманин, который думает, что «след» принадлежит, собственно, Адаму (а Шри-Ланку отождествляет в целом с Эдемом). Ни христианин, считающий, что его оставил святой апостол Фома. В путеводителях это мероприятие представляется обычной прогулкой. Если не легкой, то для людей, нормально подготовленных физически, вполне доступной — 5000 ступеней, вырезанных в скале. Ненамного больше, чем на Синае. Как и на египетскую гору, сюда принято подниматься посреди ночи, чтобы встретить на вершине рассвет. Как и туда, на Шри-Паду поднимаются тысячи паломников и просто любопытных. Но только в сезон, то есть обычно с декабря по апрель. Поздним же летом и ранней осенью на уровне выше 1800 метров (общая высота пика над океаном — 2243 метра) дуют такие ветра, бьет такой град, бывает так облачно и туманно и к тому же так обледеневают ступени, что в восхождении, мягко говоря, нет никакого удовольствия. Пролеты за пролетами, возникающие перед тобой из ниоткуда, каждый круче прежнего… «След» к тому же нам увидеть не удалось — «не в сезон» наверху живет только один монах, похоже, слегка обезумевший от одиночества и слепящей белизны. Он жует бетель (листья этого растения на Шри-Ланке жуют, как в Латинской Америке коку), предлагает напиться чаю, но внутрь маленького храма, поставленного прямо «поверх» священного отпечатка, не пускает. Да и не может пустить — ключ почему-то увозят на это время в Коломбо.

Забавные дорожные надписи по ходу подъема и спуска вроде «Пилигрим! Не сори на святом месте!» или «Благочестивый восходящий! Держись правой стороны!» нас развлекли не сильно — приходилось прилагать усилия к скорейшему возвращению. Это, знаете ли, тоже нелегко — ужасно дрожат колени. Шутки шутками, а когда мне удалось все же добраться до большой дагабы у основания знаменитой горы, я достал из кармана платок и повязал его на «деревце счастья». Надеюсь, Носитель Бескрайней Мудрости милостиво примет дань благодарности чужестранца за почти чудесное нисхождение с Его святого пика. А затем и со всей Его священной Шри-Ланки.

Фото Петра Тимофеева

Алексей Анастасьев

Инженеры контролируют процесс изготовления параболического зеркала диаметром 8,2 метра для одного из четырех телескопов системы VLT Европейской Южной обсерватории в Чили Телескопы: от стекол к лазерам. Фото: SPL/EAST NEWS.

Ровно 400 лет назад Галилео Галилей, разработавший особый способ шлифовки линз специально для астрономических наблюдений, создал первый телескоп. В наши дни ему на смену благодаря череде технологических революций пришли огромные инструменты с гибкими сегментированными зеркалами, зажигающие в небе искусственные звезды. 

Гавайские острова , вершина горы Мауна-Кеа, 4145 метров над уровнем моря. Для пребывания на такой высоте требуется акклиматизация. На фоне меркнущей вечерней зари четкими силуэтами выделяются два огромных сферических купола. На одном из них медленно поднимается белое «забрало» шириной с трехполосное шоссе. Внутри — темнота. Вдруг прямо оттуда вверх бьет лазерный луч и зажигает в темнеющем небе искусственную звезду. Это включилась система адаптивной оптики на 10-метровом телескопе Кека. Она позволяет ему не чувствовать атмосферных помех и работать так, словно он находится в открытом космосе...

Впечатляющая картина? Увы, на самом деле если вы случайно окажетесь рядом, то не заметите ничего особенно эффектного. Луч лазера виден лишь на снимках с длительной экспозицией — 15—20 минут. Это в фантастических фильмах бластеры стреляют ослепительными лучами. А в чистом горном воздухе, где почти нет пыли, лазерному лучу не на чем рассеиваться, и он незамеченным пронизывает тропосферу и стратосферу. Лишь у самой границы космического пространства, на высоте 95 километров, он неожиданно встречает препятствие. Здесь, в мезосфере, есть 5-километровый слой с повышенным содержанием электрически нейтральных атомов натрия. Лазер как раз настроен на их линию поглощения, 589 нанометров. Возбужденные атомы начинают светиться желтым цветом, хорошо знакомым по уличному освещению больших городов, — это и есть искусственная звезда.

Воздушный телесоп Гюйгенса (1684 год). Объектив на мачте поворачивался веревкой, которая одновременно помогала удерживать окуляр на нужном расстоянии. Фото: WWW.ASTRO/UTU.FI

Ее тоже не видно простым глазом. При звездной величине 9,5m она в 20 раз слабее нашего порога восприятия. Но по сравнению с человеческим глазом телескоп Кека собирает в 2 миллиона раз больше света, и для него это ярчайшее светило. Среди триллионов видимых ему галактик и звезд столь ярких объектов лишь сотни тысяч. По виду искусственной звезды специальная аппаратура выявляет и корректирует искажения, вносимые земной атмосферой. Для этого служит особое гибкое зеркало, от которого по пути к приемнику излучения отражается собранный телескопом свет. По командам компьютера его форма меняется сотни раз в секунду, фактически синхронно с флуктуациями атмосферы. И хотя подвижки не превышают нескольких микрон, их достаточно для компенсации искажений. Звезды для телескопа перестают мерцать.

Такая адаптивная оптика, на ходу приспосабливающаяся к условиям наблюдений, — одно из последних достижений телескопостроения. Без нее рост диаметра телескопов свыше 1—2 метров не увеличивает числа различимых деталей космических объектов: мешает дрожание земной атмосферы. Орбитальный телескоп Хаббла, запущенный в 1991 году, несмотря на скромный диаметр (2,4 метра), получил удивительные снимки космоса и совершил множество открытий как раз потому, что не испытывал атмосферных помех. Но «Хаббл» стоил миллиарды долларов — в тысячи раз дороже адаптивной оптики для куда более крупного наземного телескопа. Вся дальнейшая история телескопостроения являет собой непрерывную гонку за размерами: чем больше диаметр объектива, тем больше света слабых объектов он собирает и тем мельче детали, которые можно в них различить.

Правда, адаптивная оптика способна компенсировать атмосферные искажения лишь рядом с яркой опорной звездой. Первое время это сильно ограничивало применение метода — таких звезд на небе немного. Искусственную «натриевую» звезду, которую можно поместить рядом с любым небесным объектом, теоретики придумали только в 1985 году. Чуть больше года понадобилось астрономам, чтобы собрать аппаратуру и опробовать новую методику на небольших телескопах обсерватории Мауна-Кеа. А когда результаты были опубликованы, выяснилось, что американское министерство обороны ведет такие же исследования под грифом «совершенно секретно». Пришлось военным раскрывать свои наработки, правда, сделали они это лишь на пятый год после экспериментов в обсерватории Мауна-Кеа.

Появление адаптивной оптики — одно из последних крупных событий в истории телескопостроения, и оно как нельзя лучше иллюстрирует характерную черту этой сферы деятельности: ключевые достижения, кардинально менявшие возможности инструментов, часто бывали внешне малозаметны.

Цветные каемки

Ровно 400 лет назад, осенью 1609 года, профессор Падуанского университета Галилео Галилей проводил все свободное время за шлифовкой линз. Узнав об изобретенной в Голландии «волшебной трубе», нехитром устройстве из двух линз, позволяющем втрое приближать далекие объекты, он всего за несколько месяцев радикально усовершенствовал оптическое приспособление. Подзорные трубы голландских мастеров делались из очковых стекол, имели диаметр 2—3 сантиметра и давали увеличение в 3—6 раз. Галилей же добился 20-кратного увеличения при вдвое большей светособирающей площади объектива. Для этого ему пришлось разработать собственную технологию шлифовки линз, которую он долго держал в секрете, чтобы конкуренты не собрали урожай открытий, делавшихся с помощью нового замечательного инструмента: лунные кратеры и солнечные пятна, спутники Юпитера и кольца Сатурна , фазы Венеры и звезды Млечного Пути.

Но даже у лучшего из телескопов Галилея диаметр объектива составлял всего 37 миллиметров, и при фокусном расстоянии 980 миллиметров он давал очень бледное изображение. Это не мешало наблюдать Луну, планеты и звездные скопления, но увидеть в него туманности было затруднительно. Увеличить светосилу не позволяла хроматическая аберрация. Лучи разного цвета по-разному преломляются в стекле и фокусируются на разных расстояниях от объектива, отчего изображения объектов, построенные простой линзой, всегда окрашены по краям и тем сильнее, чем резче преломляются лучи в объективе. Поэтому с увеличением диаметра объектива астрономам приходилось увеличивать и его фокусное расстояние, а значит, длину телескопа. Предела разумного достиг польский астроном Ян Гевелий , построивший в начале 1670-х годов гигантский инструмент длиной 45 метров. Объектив и окуляр крепились к составным деревянным доскам, которые на канатах подвешивались на вертикальной мачте. Конструкция шаталась и вибрировала от ветра. Наводить ее на объект помогал ассистент-матрос, имевший опыт работы с корабельными снастями. Чтобы не отставать от суточного вращения неба и следить за выбранной звездой, наблюдатель должен был со скоростью 10 см/мин поворачивать свой конец телескопа. А на другом его конце стоял объектив диаметром всего 20 сантиметров. Еще немного дальше по пути гигантизма продвинулся Гюйгенс . В 1686 году он устанавливал объектив диаметром 22 сантиметра на высоком столбе, а сам располагался в 65 метрах позади него на земле и рассматривал построенное в воздухе изображение через окуляр, укрепленный на штативе.

Сегментированное сферическое зеркало телескопа Хобби-Эберли (1996 год) размером 11х9,8 метра. Фото: SPL/EAST NEWS

Бронза с мышьяком

Исаак Ньютон пытался избавиться от хроматической аберрации, но пришел к выводу, что в линзовом телескопе-рефракторе сделать это невозможно. Будущее за зеркальными телескопами-рефлекторами, решил он. Поскольку зеркало отражает лучи всех цветов одинаково, рефлектор полностью избавлен от хроматизма. Ньютон оказался одновременно прав и неправ. Действительно, начиная с XVIII века все крупнейшие телескопы были рефлекторами, однако рефракторам еще предстоял расцвет в XIX веке.

Разработав хорошо полирующийся сорт бронзы с добавлением мышьяка, Ньютон в 1668 году сам изготовил рефлектор диаметром 33 миллиметра и длиной 15 сантиметров, который не уступал по возможностям метровой галилеевой трубе. За следующие 100 лет металлические зеркала рефлекторов достигли диаметра 126 сантиметров — таков был крупнейший телескоп Уильяма Гершеля с трубой длиной 12 метров, построенный на рубеже XVIII и XIX веков. Однако этот гигант, как оказалось, не превосходил по своим качествам инструменты меньшего размера. Он был слишком тяжел в обращении, а зеркало, судя по всему, не сохраняло идеальную форму из-за деформаций, вызванных перепадами температуры и собственной тяжестью.

Возрождение рефракторов началось после того, как математик Леонард Эйлер рассчитал в 1747 году конструкцию двухлинзового объектива из стекла разных сортов. Вопреки Ньютону такие объективы почти лишены хроматизма и до сих пор широко применяются в биноклях и подзорных трубах. С ними рефракторы становились гораздо привлекательнее. Во-первых, резко сокращалась длина трубы. Во-вторых, линзы были дешевле металлических зеркал — и по стоимости материала, и по сложности обработки. В-третьих, рефрактор был практически вечным инструментом, поскольку линзы не портились со временем, тогда как зеркало мутнело, и его приходилось полировать, а значит, заново придавать ему точную форму. Наконец, рефракторы были менее чувствительны к погрешностям в юстировке оптики, что было особенно важно в XIX веке, когда основные исследования велись в области астрометрии и небесной механики и требовали точных угломерных работ. Например, именно с помощью ахроматического Дерптского рефрактора диаметром 24 сантиметра Василий Яковлевич Струве , будущий директор Пулковской обсерватории , впервые измерил расстояние до звезд методом геометрического параллакса.

Диаметры рефракторов росли на протяжении всего XIX века, пока в 1897 году в Йоркской обсерватории не вступил в строй телескоп диаметром 102 сантиметра, и поныне крупнейший в своем классе. Попытка построить рефрактор диаметром 125 сантиметров для Парижской выставки 1900 года потерпела полное фиаско. Пригибание линз под собственной тяжестью положило предел росту рефракторов. Но и металлические рефлекторы со времен Гершеля не показывали прогресса: большие зеркала оказывались дорогими, тяжелыми и ненадежными. Так, например, не принес серьезных научных результатов построенный в 1845 году в Ирландии огромный рефлектор «Левиафан» с металлическим зеркалом диаметром 183 сантиметра. Для развития телескопостроения требовались новые технологии.

Подслеповатый царь-телескоп

Почву для нового рывка заложили в середине XIX века немецкий химик Юстус Либих и французский физик Жан Бернар Леон Фуко. Либих открыл метод серебрения стекла, позволяющий многократно обновлять отражающее покрытие без трудоемкой полировки, а Фуко разработал эффективный метод контроля поверхности зеркала в процессе его изготовления.

Первые крупные телескопы со стеклянными зеркалами появляются уже в 80-х годах XIX века, но все свои возможности они раскрывают в XX веке, когда американские обсерватории перехватывают лидерство у европейских. В 1908 году в обсерватории Маунт-Вилсон начинает работать 60-дюймовый (1,5 метра) рефлектор. Не проходит и 10 лет, как рядом с ним возводится 100-дюймовый (2,54 метра) телескоп Хукера — тот самый, на котором Эдвин Хаббл впоследствии измерил расстояния до соседних галактик и, сопоставив их со спектрами, вывел свой знаменитый космологический закон. А когда в 1948 году в обсерватории Маунт-Паломар вводится в строй огромный инструмент с 5-метровым параболическим зеркалом, многие специалисты считают его размер предельно возможным. Более крупное зеркало станет гнуться под собственной тяжестью при поворотах инструмента или попросту окажется слишком тяжелым, чтобы смонтировать его на подвижном инструменте. И все же Советский Союз решает перегнать Америку и в 1975 году строит рекордный Большой телескоп альтазимутальный (БТА) с 6-метровым сферическим зеркалом толщиной 65 сантиметров. Это было весьма авантюрное предприятие, если учесть, что крупнейший советский телескоп того времени имел диаметр лишь 2,6 метра. Проект едва не закончился полным провалом. Качество изображения у нового гиганта оказалось не выше, чем у 2-метрового инструмента. Поэтому три года спустя главное зеркало пришлось заменить новым, после чего качество изображения заметно выросло, но все равно уступало паломарскому телескопу. Американские астрономы посмеивались над этой гигантоманией: у русских есть царь-колокол, который не звонит, царь-пушка, которая не стреляет, и царь-телескоп, который не видит.

78 подвижных актуаторов 3,5-метрового итальянского Национального телескопа «Галилео» (Telescopio Nazionale Galileo, TNG, 1998). Фото: SPL/EAST NEWS

Фасеточные глаза Земли

Опыт БТА довольно характерен для истории телескопостроения. Всякий раз, когда инструменты подходили к пределу возможностей определенной технологии, кто-то безуспешно пытался пойти чуть дальше, ничего принципиально не меняя. Вспомните парижский рефрактор и рефлектор «Левиафан». Для преодоления 5-метрового рубежа требовались новые подходы, но, располагая формально крупнейшим телескопом в мире, в СССР уже не стали их развивать.

Первая из революционно новых технологий была опробована в 1979 году, когда в Аризоне заработал многозеркальный телескоп Уиппла (Fred Lawrence Whipple Multiple Mirror Telescope, MMT). На общей монтировке было установлено сразу шесть относительно небольших телескопов диаметром 1,8 метра каждый. Компьютер контролировал их взаимное расположение и сводил все шесть пучков собранного света в общий фокус. В результате получался инструмент, эквивалентный 4,5-метровому телескопу по светособирающей площади и 6,5-метровому по разрешающей способности.

Давно замечено, что стоимость телескопа с монолитным зеркалом растет примерно как куб его диаметра. Значит, собрав большой инструмент из шести маленьких, можно сэкономить от половины до трех четвертей стоимости и одновременно избежать колоссальных технических трудностей и рисков, связанных с изготовлением одного огромного объектива. Работа первого многозеркального телескопа не была беспроблемной, точность сведения пучков периодически оказывалась недостаточной, но отработанная на нем технология стала впоследствии широко применяться. Достаточно сказать, что она использована в нынешнем мировом рекордсмене — Большом бинокулярном телескопе (Large Binocular Telescope, LBT) , состоящем из двух 8,4-метровых инструментов, установленных на одной монтировке.

Есть и другая многозеркальная технология, в которой одно большое зеркало составляется из множества пригнанных друг к другу сегментов, обычно шестиугольной формы. Она хороша для телескопов со сферическими зеркалами, поскольку в этом случае все сегменты оказываются совершенно одинаковыми и их можно изготавливать буквально на конвейере. Например, в телескопе Хобби-Эберли, а также в его копии — Большом Южно-Африканском телескопе (SALT) сферические зеркала размером 11х9,8 метра составлены из 91 сегмента — на сегодня это рекордная величина. Зеркала 10-метровых телескопов Кека на Гавайях, возглавлявших рейтинг крупнейших телескопов мира с 1993 по 2007 год, тоже многосегментные: каждое составлено из 36 шести угольных фрагментов. Так что сегодня Земля вглядывается в космос фасеточными глазами.

От жесткости к управляемости

Как стало ясно из упоминания о Большом бинокулярном телескопе, перешагнуть 6-метровый барьер удалось и цельным зеркалам. Для этого надо было просто перестать полагаться на жесткость материала и поручить поддержание формы зеркала компьютеру. Тонкое (10—15 сантиметров) зеркало укладывается тыльной стороной на десятки или даже сотни подвижных опор — актуаторов. Их положение регулируется с нанометровой точностью так, чтобы при всех тепловых и упругих напряжениях, возникающих в зеркале, его форма не отклонялась от расчетной. Впервые такая активная оптика был опробована в 1988 году на небольшом Северном оптическом телескопе (Nordic Optical Telescope, 2,56 метра), а еще через год — в Чили на Телескопе новых технологий (New Technology Telescope, NTT, 3,6 метра). Оба инструмента принадлежат Европейскому Союзу, который, обкатав на них активную оптику, применил ее для создания своего главного наблюдательного ресурса — системы VLT (Very Large Telescope, Очень большой телескоп), четверки 8-метровых телескопов, установленных в Чили .

Согласно проекту, так будет выглядеть башня 30-метрового телескопа TMT в 2018 году. Фото: TMT OBSERVATORY CORP.

Консорциум американских университетов, объединенных в проекте «Магеллан», также использовал активную оптику при создании двух телескопов, носящих имена астронома Вальтера Бааде и филантропа Ландона Клея. Особенность этих инструментов — рекордно короткое фокусное расстояние главного зеркала: всего на четверть больше диаметра, составляющего 6,5 метра. Зеркало толщиной около 10 сантиметров отливали во вращающейся печи, чтобы, застывая, оно под действием центробежных сил само приняло форму параболоида. Внутри заготовка была армирована специальной решеткой, контролирующей тепловые деформации, а тыльной стороной зеркало опирается на систему из 104 актуаторов, поддерживающих правильность его формы при любых поворотах телескопа.

А в рамках проекта «Магеллан» уже началось создание гигантского многозеркального телескопа, в котором будет семь зеркал, каждое диаметром 8,4 метра. Собирая свет в общий фокус, они будут эквивалентны по площади зеркалу диаметром 22 метра, а по разрешению — 25-метровому телескопу. Интересно, что шесть зеркал, располагаемых, по проекту, вокруг центрального, будут иметь асимметричную параболическую форму, чтобы собирать свет на оптической оси, проходящей заметно в стороне от самих зеркал. По планам этот Гигантский телескоп (Giant Magellan Telescope, GMT) должен войти в строй к 2018 году. Но весьма вероятно, что к тому времени он уже не будет рекордным.

Дело в том, что другой консорциум американских и канадских университетов работает над проектом 30-метрового телескопа (Thirty Meter Telescope, TMT) с объективом из 492 шестиугольных зеркал размером 1,4 метра каждое. Его ввод в строй также ожидается в 2018 году. Но опередить всех может еще более амбициозный проект по созданию Европейского чрезвычайно большого телескопа (European Extremely Large Telescope, E-ELT) диаметром 42 метра. Предполагается, что его зеркало будет состоять из тысячи шестиугольных сегментов размером 1,4 метра и толщиной 5 сантиметров. Форма их будет поддерживаться системой активной оптики. И, конечно, такой инструмент просто лишен смысла без адаптивной оптики, компенсирующей турбулентность атмосферы. Зато с ее использованием он будет вполне способен непосредственно исследовать планеты у других звезд. Финансирование работ по этому проекту было одобрено Европейским союзом в этом году, после того как был отвергнут слишком рискованный проект OWL (Overwhelmingly Large Telescope, Ошеломляюще большой телескоп), предполагавший создание сразу 100-метрового телескопа. В самом деле, пока просто непонятно, не столкнутся ли создатели столь крупных установок с новыми принципиальными проблемами, которые не удастся преодолеть на существующем уровне технологий. Как-никак вся история телескопостроения говорит о том, что рост инструментов должен быть постепенным.

Как был изобретен телескоп

Часто говорят, что Галилей изобрел телескоп. Но хорошо документировано появление зрительной трубы в Голландии за год до работ Галилея. Нередко можно слышать, что Галилей первым использовал трубу для астрономических наблюдений. И это тоже неверно. Однако анализ хронологии полутора лет (от появления зрительной трубы до публикации Галилеем своих открытий) показывает, что он был первым телескопостроителем, то есть первым создал оптический прибор специально для астрономических наблюдений (и разработал технологию шлифовки линз для него), и случилось это ровно 400 лет назад, в конце осени 1609 года. И, конечно, Галилею принадлежит честь первых открытий с помощью нового инструмента. 

Реплика первого телескопа-рефрактора Галилея. Фото: SSPL/EAST NEWS

Август — сентябрь 1608 — На Франкфуртской ярмарке некий голландец (возможно, это был Захариас Янсен) пытается продать германскому аристократу Хансу Филиппу Фуксу фон Бимбаху зрительную трубу. Не купив ее из-за трещины в линзе, фон Бимбах сообщает об устройстве своему другу, немецкому астроному Симону Мариусу. Тот пытается воспроизвести инструмент по описанию, но терпит неудачу из-за низкого качества линз.

25—30 сентября 1608 — Голландский мастер Ханс Липперсхей из Мидделбурга прибывает в Гаагу для демонстрации своего изобретения — устройства, «при помощи которого далекие предметы видны так, будто находятся рядом». В это время в Гааге идут сложные переговоры между Голландской Республикой, Испанией и Францией. Главы всех делегаций сразу понимают военное значение изобретения. Печатное сообщение о нем широко распространяется.

2 октября 1608 — Голландский парламент требует прибор для независимой проверки. Обсуждается, выдать ли изобретателю тридцатилетний патент или назначить пенсию. Специальная комиссия предлагает усовершенствовать прибор, чтобы смотреть в него двумя глазами, на что Липперсхею выделяют 300 флоринов с условием сохранить устройство прибора в тайне.

14—17 октября 1608 — Оптики Захариас Янсен и Якоб Метиус Оранским описывает инструмент, через который едва различимые на горизонте башни можно рассмотреть в деталях и определить порядок их расположения.

Ноябрь 1608 — В Венеции сообщение о подзорной трубе получает теолог, политик и ученый Паоло Сарпи, друг и покровитель Галилея. Он рассылает письма с просьбой подтвердить сведения и сообщить подробности.

15 декабря 1608 — Липперсхей представляет парламенту бинокуляр и вскоре получает еще 300 флоринов и заказ на два таких же устройства, одно из которых предназначалось королю Франции Генриху IV, в ком голландцы видели важного союзника.

13 февраля 1609 — Липперсхей сдает два бинокуляра, получает последние 300 флоринов, и больше о нем ничего не известно.

2 апреля 1609 — Папский нунций в Брюсселе после охоты с нидерландским главнокомандующим Морицем оспаривают приоритет Липперсхея, утверждая, что тоже делают такие инструменты. Причем Метиус свое устройство не показывает, а по косвенным данным это была оптическая игрушка, втайне купленная у детей Янсена. В итоге патент на изобретение никому не выдается.

Конец апреля 1609 — В Париже изготавливают и продают 3-кратные подзорные трубы. Экземпляр подзорной трубы прислан из Брюсселя к папскому двору в Риме.

Май 1609 — Четверо иезуитов, в числе которых известные ученые, знакомые с Галилеем, начинают астрономические наблюдения с доставленной в Рим подзорной трубой.

Лето 1609 — Симон Мариус добывает наконец качественные линзы, собирает зрительную трубу и начинает свои астрономические наблюдения.

19 июля 1609 — В Венеции Галилей узнает о подзорной трубе от Паоло Сарпи.

26 июля 1609 — Английский ученый Томас Хэрриот наблюдает Луну в 6-кратную голландскую подзорную трубу и делает первые зарисовки ее поверхности.

Конец июля — начало августа 1609 — Неизвестный приезжий торговец демонстрирует подзорную трубу сначала в Падуе, потом в Венеции, где просит за нее 1000 дукатов. Галилей возвращается в Падую, разминувшись с торговцем. Паоло Сарпи отговаривает венецианских сенаторов от покупки, говоря, что Галилей сможет сделать прибор получше.

Начало августа 1609 — Вставив две выпуклые линзы в свинцовую трубу, Галилео Галилей создает свой первый 3-кратный телескоп.

Середина августа 1609 — Галилей работает над усовершенствованием телескопа.

21—26 августа 1609 — Галилей возвращается в Венецию с новым 8-кратным телескопом и с колокольни демонстрирует его возможности: паруса кораблей видны за два часа до прибытия в порт.

Осень 1609 — Галилей конструирует новый 20-кратный телескоп. Качество очковых стекол для этого оказывается недостаточным, и он сам отрабатывает технологию шлифовки линз на специальном станке.

30 ноября — 18 декабря 1609 — Галилей изучает Луну в новый 20-кратный телескоп.

Александр Сергеев

Каким станет мир после Первой мировой? Ждет ли его торжество прогресса и процветания? В 20-е годы прошлого столетия ответ на последний вопрос был положительным. Но прошло не так много времени, и внезапно разразившийся экономический кризис изменил ситуацию. В поисках пути выхода из него родились тоталитарные режимы и угроза новой мировой войны. Фото вверху: BETTMANN/CORBIS/FSA

Двадцатые годы обещали планете наступление новой эпохи. Воинственный, монолитный германский милитаризм был повержен, а вместе с ним рухнули и три «тюрьмы народов» — Австро-Венгерская, Российская и Османская империи. Державы-победители строили жизнь по своим лекалам свободы и справедливости, воплощением которых были «14 пунктов» американского президента Вудро Томаса Вильсона: отказ от тайной дипломатии, устранение всех экономических барьеров и признание права наций на самоопределение. Государства мира объединились под сенью Лиги Наций, и международное право восторжествовало. Путь в прошлое с произволом и насилием был закрыт. Немного смущала «свободный мир» большевистская Россия, но она пережила гражданскую войну, выпала из числа великих держав и была окружена прочным заслоном националистических режимов. На эту проблему можно было не обращать большого внимания.

Даже карта мира теперь внушала больше уверенности. Добрая треть земного шара окрасилась в мягкие розовые тона британского господства. Нет, даже не господства, скорее, преобладания, ощущения англосаксами собственного превосходства. Синее пространство на карте принадлежало Французской республике, которая выдержала самую грозную в своей истории войну, стала ведущей силой на Европейском континенте, закрепила свое господство над половиной Африки, вышла на Ближний Восток. Доминионы, колонии, подмандатные территории и формально независимые государства, чьей единственной внешнеполитической задачей было укрепление отношений с хозяевами мира, все они выстроились вслед за грозной, но доброй и справедливой силой, взявшей на себя ответственность за всю планету. Крепкие духом, разумные, свободные и преуспевающие люди готовы были вывести послевоенный мир на прямую дорогу прогресса и комфорта.

Разорившийся биржевой игрок с Уолл-стрит пытается продать свою машину за 100 долларов, лишь бы получить наличные. В предкризисные времена хороший автомобиль мог стоить несколько тысяч долларов. Фото: BETTMANN/CORBIS/FSA

Американская мечта

Европейские политики, перекроившие карту мира, имели исключительно прочный тыл в лице американского бизнеса. Маховым колесом мировой экономики теперь окончательно стали Соединенные Штаты, производившие более половины мировой стали, более 80% автомобилей, добывавшие две трети нефти. В ходе мировой войны экономика Америки значительно усилилась. Золотой поток из Европы помог решить проблему американского национального долга. США превратились в основного кредитора. Новые отрасли индустрии — автомобильная, химическая, электротехническая — выросли на европейских военных заказах как на дрожжах. Конвейерное производство, впервые внедренное на фордовских заводах накануне войны и успешно доказавшее свое гигантское преимущество, уже стало основой наиболее развитых отраслей промышленности. Каждая секунда теперь действительно стала отливаться в прибыль. Разительное уменьшение затратности вело к удешевлению конечного продукта. Снижение цен на продукцию с лихвой окупалось неслыханным ростом производства — внутренний и мировой рынки представлялись неисчерпаемым пространством для насыщения.

Америка пухла от преуспевания. Производственные кредиты выдавались кому угодно: не дашь ты — даст другой банк. Стоимость акций за пять предкризисных лет взлетела больше, чем в три раза. Автомобильная промышленность, строительная отрасль развернулись лицом к народу. Если после Первой мировой войны в США один автомобиль приходился в среднем на 15 человек, то через 10 лет — уже на четырех. Автомобильная страсть заменила в 1920-е годы запрещенную выпивку. Коттедж, машину, холодильник, телефон, стиральную машину и пылесос — все можно было купить в кредит. Но не всем — лишь примерно трети американцев, способных, по мнению банков, вернуть им искомую сумму. Во-первых, треть — это уже много, а во-вторых, остальные имели перед глазами наглядную картину того, к чему следует стремиться. Кроме того, они получили доступ к иным нехитрым удовольствиям жизни или удобствам — к радио, кино (уже звуковому), электроэнергии, автобусу. Джаз и чарльстон пронизывали атмосферу и внушали оптимизм, мюзикл творил идеальное пространство нового мира, милые голливудские комедии вроде «Ее брачной ночи» или «Любви среди миллионеров» приучали верить в житейские чудеса и возможность беззаботной жизни в недалеком будущем. «Американская мечта» впервые перестала быть только мечтой, ее новенький корпус приятного цвета и радующей глаз формы теперь можно было и пощупать. Остальные страны, чьи успехи были не столь впечатляющими, впервые брали курс на американские ориентиры.

Уходя в 1928 году с поста президента США, Калвин Кулидж говорил: «Никогда еще перед конгрессом Соединенных Штатов, собравшимся рассмотреть положение дел в стране, не открывалась такая приятная картина, как сегодня. Во внутренних делах мы видим покой и довольство... и самый длинный в истории период процветания. В международных делах — мир и доброжелательность на основе взаимопонимания». Любой негативный прогноз в экономике заведомо отметался как паникерский или непрофессиональный. Никто не хотел терять прибыль, поэтому никто не делал выводов.

«Мы быстро преодолеем спад…»

Лишь одна страна-изгой не участвовала в общем празднике — у нее хватало своих. 1 октября 1929 года Советский Союз перешел на новый «революционный календарь», вводивший пятидневную неделю и предполагавший непрерывный производственный цикл (правда, продержался этот календарь лишь два года). СССР подводил итоги первого года первой пятилетки. Прошло всего три с половиной недели, и остальной мир перестал иронизировать по поводу советского экономического планирования. Мыльный пузырь необеспеченных акций в США за два последних предкризисных года был раздут выше всех разумных пределов — кроме биржевых спекулянтов, на них уже не было покупателей. Падение рынков можно было предугадать, и наиболее информированные и трезвомыслящие биржевые игроки за несколько месяцев до краха начали переводить доллары в золото, которое в ту пору имело свободное хождение и было той же валютой, только более стабильной. Таким образом, путь для бегства с рынка был обозначен, а золота в Америке уже вполне хватало.

24 октября — в «черный четверг» — произошло резкое падение акций «Дженерал Моторс» и ряда других фирм. За три биржевых дня рынок акций рухнул на 20%. Среди игроков прокатилась волна самоубийств. Однако октябрьский шок многими поначалу воспринимался как некий невероятный и непредсказуемый сбой системы, который не должен был оказать долгосрочного воздействия и тем более затронуть жизнь простых граждан. Даже через полгода, в мае 1930-го, президент Герберт Кларк Гувер еще делал вид, что не верит в трагические последствия: «Хотя катастрофа произошла всего шесть месяцев назад, я уверен, что самое худшее позади, и продолжительными совместными усилиями мы быстро преодолеем спад. Банки и промышленность почти не затронуты. Эта опасность также благополучно миновала». Но прецедент обвала рождал страх, а страх — политику биржевых игроков. Игра на понижение стала модной — теперь она позволяла остаться целым, а также сулила прибыль тем, кому посчастливиться оказаться в нужное время в нужном месте. В результате обвал биржевого курса парализовал банковскую систему, а с ней и всю кредитную политику. Те, кто мог себе позволить купить золото, покупал его, кто не мог — потому что не выбился из нищеты или не погасил кредит — оставался ни с чем.

В 1933 году был опубликован Акт о лесопосадках, по которому четверть миллиона безработных получили работу. До 1941-го в посадке леса успели поучаствовать 2 миллиона человек. Оплата была минимальной, но еда и жилье предоставлялись бесплатно. Фото: BETTMANN/CORBIS/FSA

Первыми пострадали мелкие собственники и арендаторы — фермеры. Цены на их продукцию упали в 3—4 раза. За некредитоспособность они теряли право аренды на земельный надел, вместе с семьями выселялись из новых домов, хотя многие оказывали вооруженное сопротивление, превращая ферму в крепость. По всей стране на городских окраинах и мусорных свалках появились «гувервили» — поселки безработных и насильно выселенных, названные так в честь президента Гувера. Дома в них строились из ящиков, картона и прочего строительного мусора. Полиция периодически устраивала облавы и уничтожала поселения, но они, разумеется, возникали вновь. Состоятельные жители городов объединялись в вооруженные отряды и уничтожали «гувервили» по своей инициативе — тогда поселки горели, а дым от них пах гражданской войной.

Президент Гувер мог бы войти в историю своими масштабными проектами по спасению экономики, но в истории ценится конечный результат. Гувер, подобно политикам, которые будут «разруливать» другой кризис 80 лет спустя, шел старым путем — путем кредитной накачки экономической системы. Однако прежний правительственный лозунг «Деньги решают все» замедлял развитие кризиса, но не позволял его преодолеть. Банки получили от правительства гигантские финансовые вливания, на которые они могли бы кредитовать промышленность. Но того, что уже успели произвести, было так много, что новая продукция в обстановке кризиса не могла найти покупателя. Поэтому крупные банки предпочитали играть на бирже, а мелкие все равно ничто не могло спасти. Заводы встали. Промышленное производство сократилось более чем наполовину, а в автомобильной отрасли — в пять раз. Форд уволил три четверти своих работников. Реальная заработная плата сократилась до половины от прожиточного минимума, и при этом полной занятостью был обеспечен лишь каждый десятый американец. Не менее трети всего населения страны (если считать вместе с членами их семей) стали безработными. «Огни большого города» из символа преуспевания превратились теперь в предвестие заброшенности и отчужденности. В душу проникал страх, с ним свыкались, его начинали боготворить. Фильмы ужасов стремительно завоевывали аудиторию — в 1931 году вся страна увидела на экранах первые классические киноверсии Франкенштейна и графа Дракулы.

Забастовки и демонстрации довершили развал промышленности. Две трети предприятий обанкротились. Столкновения с полицией происходили повсеместно: в ход шли огнестрельное оружие и удушливые газы. В основном это были голодные бунты. Стремясь поддержать приемлемые цены, производители сельскохозяйственной продукции предпочитали уничтожать ее, но не делиться с голодающими. Картофельные поля распахивались, зерно шло на топливо, кофе — на дорожное покрытие, свиные стада забивались и зарывались. В воздухе стоял запах гниющих фруктов, к которым людей не подпускала вооруженная охрана. Для многих едой стали пищевые отходы и крапивный отвар. Смерть от голода перестала шокировать: умершие ежегодно насчитывались тысячами. Происходил вооруженный грабеж продуктовых магазинов. Фермеры, сохранившие землю, пытались сбывать свою продукцию незаконно — по низким ценам. Наладился продуктообмен, появились лавки, где дрова и овощи обменивались на рубашки и услуги врачей или парикмахеров. Предприятия и организации вводили собственные «деньги», которыми расплачивались с работниками, получавшими возможность купить на них пищу в определенных магазинах.

В 1930 году более миллиона человек участвовали в общенациональной демонстрации безработных. Голодные марши на Вашингтон устраивались регулярно. Более 20 000 ветеранов войны в 1932 году предприняли свой марш на столицу и осадили Капитолий. Против них вышла армия — танки под командованием генерала Дугласа Макартура, с участием Дуайта Эйзенхауэра и Джорджа Паттона (впоследствии все трое станут знаменитыми героями войны).

Капиталисты и социализм

Страна уже не желала радужного сияния, она хотела простой человечности. Олицетворением ее, тем не менее, стало животное — это была мышь. В 1932 году на фоне максимального падения экономики Уолт Дисней получил «Оскар» за своего персонажа — Микки-Мауса. Новый «герой времени» выглядел именно так — маленький серый неудачник, испытывающий превратности судьбы и рассчитывающий на малую толику везения. Мышонок сразу получил огромное признание, среди его почитателей оказалось даже руководство Третьего рейха. В Америке же клубы фанатов Микки-Мауса росли как грибы после дождя, а активность их членов конкурировала с энергией партийных функционеров во время предвыборной гонки, даже столь значимой, как в 1932 году.

Запрос на «своего» человека во власти — политический аналог Микки-Мауса — был также слишком велик. Самое удивительное, что на него откликнулся человек, который по американским меркам был аристократом — Франклин Делано Рузвельт. Он понял главное: надо идти на кардинальные перемены, а интересы нации должны быть поставлены выше интересов преуспевающего меньшинства. Рузвельт обещал работу и социальные гарантии. И это решило исход президентских выборов 1932 года, в которых, судя по телефонным опросам, должен был победить Гувер. Но впервые в истории США низы общества (те, кто не мог позволить себе телефон) заняли самостоятельную позицию. Рузвельт победил с сокрушительным перевесом, выиграв в 42 штатах из 48.

Октябрь 1932 года. Во время предвыборной кампании Франклин Делано Рузвельт всячески демонстрировал свою близость к простым фермерам. И не прогадал, получив на выборах большинство голосов. Фото: BETTMANN/CORBIS/FSA

Первое, что сделал новый президент, еще три года назад не могло бы присниться нормальному американцу в самом страшном сне. Кто мог себе представить, что государство способно наложить свою руку на частную собственность? Большевистская революция в Америке? Красногвардейская атака на капитал? Нет — просто «Новый курс». Первым делом правительство декретом закрыло все банки, арестовало вклады и приступило к изъятию находившегося у населения золота. Этот драгоценный металл запрещалось продавать и вывозить за рубеж, золото под угрозой тюрьмы и огромных штрафов сдавалось государству по твердой сниженной цене. Зато отменили сухой закон: потерявшие материальные ценности могли теперь возместить свою утрату в ближайшем пабе.

Было введено государственное регулирование в торговой сфере. Промышленность делилась на отрасли, функционирование которых строго регламентировалось государством. Владельцы заводов каждой отрасли могли совместно разработать кодекс, определявший принципы существования их предприятий (количество производимой продукции, уровень цен и зарплаты, условия труда). Утверждение кодексов и контроль за их соблюдением государство сохраняло за собой. Профсоюзам давались правительственные гарантии для отстаивания прав рабочих. Пенсионная система, впервые установленная в общефедеральном масштабе и по единым нормам, охватила большинство наемных работников.

Государство перестало быть «ночным сторожем» — большинство проблем требовало прямого вмешательства. Социальные программы стали финансироваться непосредственно через федеральный бюджет. Примерно каждый третий трудоспособный житель страны получал от государства пособие по безработице. Но пособиями дело не ограничилось — были построены правительственные трудовые лагеря и организованы общественные работы. В них постоянно принимали участие до 5% населения (больше, чем численность мобилизованных в США в период Первой мировой войны). Безработная молодежь получала жилье, питание, униформу и один доллар в день на карманные расходы, отправляясь на «великие стройки» капитализма. «Трудовые армии» перебрасывались в масштабах всей страны. Они построили множество дорог, мостов и аэродромов, провели мелиорацию и лесопосадки.

Помимо этого при Рузвельте были усовершенствованы политические технологии. Формировался непривычный образ власти — отеческой, участливой, говорящей с народом на его языке. Технические средства облегчали задачу: например, даже в условиях кризиса четверть американцев постоянно слушали радио. Знаменитые рузвельтовские «беседы у камина» — радиообращения к нации — оказались страшно популярны: голос Рузвельта звучал так, что простые американцы чувствовали президента членом своей семьи, получали заряд бодрости для выполнения своих задач.

Конечно, правительственные меры не могли нравиться всем. Элита крупного бизнеса сколотила Лигу американской свободы, объявила Рузвельту судебную войну и добилась отмены общенационального «кодекса честной конкуренции». Монополисты из последних сил защищали свои интересы, и выход из кризиса затянулся. А когда экономика США наконец очнулась, уже сам Рузвельт захотел сократить государственные расходы и вернуться к докризисной политике — и получил новый кризис 1937—1938 годов, с которым удалось справиться только благодаря Второй мировой войне, давшей США военные заказы и новые рабочие места.

Закат демократии

Если Америка — флагман мировой экономики — испытала нокаут, то для остального мира, зависимого от американского капитала, это был нокдаун. Конечно, подобно американцам, все пытались вначале решить проблему, накачивая экономику деньгами, но средств для этого было еще меньше. Экспорт стран Латинской Америки упал в три раза, и латиноамериканские правительства стали национализировать банки и нефтяную отрасль. А страны Центральной и Восточной Европы, к началу кризиса еле оправившиеся от последствий войны, стали спасать промышленность при помощи протекционистских мер, повышая таможенные тарифы. Но это наносило урон международной торговле и увеличивало взаимную неприязнь. В 1931 году в Европе разразился второй кризис — финансовый. Европейские государства, задолжавшие Америке со времен Первой мировой войны, прекратили выплаты по долгам. Американская девальвация в рамках «Нового курса» нанесла очередной колоссальный удар. Национальные валюты практически всех стран мира рухнули. Мировая финансовая система прекратила свое существование. Мир разделился на сторонников американского доллара и британского фунта — они были чуть крепче других, а значит, альтернативы не было.

Наиболее динамичной в последние предкризисные годы была экономика Германии — и с началом кризиса она пострадала более всех. К тому же совсем рядом был СССР, и его экономика продолжала стремительно расти. Компартия Германии удвоилась, причем бал правили твердые сталинисты. И популярность ее тоже выросла: если в 1928 году за КПГ голосовало только 11% избирателей, то через четыре года уже 17% — почти столько же, сколько и за традиционно сильных социал-демократов. Но их главные оппоненты буквально взлетели на волне кризиса. Численность НСДАП (Националсоциалистской немецкой рабочей партии) выросла в восемь раз. На выборах в марте 1933 года нацисты собрали 44% голосов, а с другими консерваторами — 52%. Их программа не так уж радикально отличалась от программ левых партий, просто они смогли соединить социальные лозунги со стремлением к национальному реваншу — и это убедило немецкого избирателя, проголосовавшего за порядок, справедливость и собственность. Ударной силой нацистов были ветераны войны, лавочники, студенты — наиболее активные общественные силы, с лихвой испытавшие на себе последствия кризиса. Именно они шли в штурмовики, чтобы построить новую Германию — не буржуазную и не марксистскую: по их представлениям, ни то ни другое не могло обещать утверждения истинных ценностей и возможности самореализации для каждого немца.

1931 год. Немецкая семья забирает свои сбережения из банка. Через два года обыватель, разоренный кризисом, поддержит нацистов, обещавших экономическую стабильность и сдержавших свои обещания. Фото: HULTON-DEUTSCH COLLECTION/CORBIS/FSA

Правительство Гитлера начало экспроприацию собственности «лиц неарийского происхождения», принудительное картелирование промышленности, создало государственные профсоюзы, ввело принудительную трудовую повинность для молодежи, разработало четырехлетний план экономического развития. Депрессия германской экономики прекратилась уже в 1934 году, а после начала активной милитаризации сменилась бурным ростом. Радио стало незаменимым инструментом нацистской пропаганды, а ее целевая аудитория полностью соответствовала рузвельтовской: это были домохозяйки, семьи, молодежь. Подход был несколько иным, но работал столь же эффективно. Насколько предпринятые в Германии меры отличались от «Нового курса»? Примерно так же, как и от советской индустриализации. Во всяком случае они были вполне сравнимы.

Похожим образом боролись с кризисом в Италии и Японии. Потребности экономики провоцировали не только усиление государственного регулирования и ужесточения политического режима, но и борьбу за внешние рынки. Уже в 1931 году Япония вторглась в Китай, оккупировала Маньчжурию и создала на ее территории марионеточное государство Маньчжоу-Го. Италия в 1935-м начала «восстановление Римской империи» — сначала вторглась в Эфиопию, а вскоре вмешалась в испанскую гражданскую войну. «Борьба за жизненное пространство» позволяла влить новые силы в экономику, усилить идеологический контроль над народом («массами», по выражению адептов любых тоталитарных идеологий), расправиться с неугодными. В ход был пущен такой механизм преодоления экономического кризиса, который приводил к проблемам уже на уровне политическом и военном. Созданная система начинала жить собственной жизнью и требовала пищи — человеческой крови.

Либеральные проекты восстановления экономики удались гораздо хуже. Британия и Франция имели мощный колониальный рынок, и это помогало национальным экономикам выжить. Но даже для них цена выживания была высокой. Британия попыталась увеличить поборы с колоний — и получила серьезные проблемы со стороны индийцев, протестующих против повышения налогов. Пришлось расплачиваться, предоставляя Индии, а вслед за ней и другим колониям, больше свободы. Вестминстерский статут 1931 года признал полную свободу доминионов в законодательной деятельности, фактически открыл путь к ликвидации Британской империи. Так британское владычество, покоившееся на преуспевании, уходило в прошлое вместе с ним. Впрочем, даже в либеральной Британии политические свободы вскоре были ограничены: новый закон о подстрекательстве к мятежу давал правительству дополнительные полномочия в отношении оппозиции.

Во Франции такой закон принимать было некому: правительства менялись по нескольку раз в год, а на столичных улицах шли бои между красными и коричневыми. В 1934 году французские фашисты попытались взять штурмом здание парламента. Правительство, сформированное за две недели до этих событий, отреагировало весьма оперативно — собственной отставкой. Фашистская угроза была сорвана только всеобщими забастовками и грандиозными демонстрациями. Но экономический кризис такими мерами излечить было невозможно, а на фоне начавшейся германской милитаризации Франция с ее уличной демократией все более и более слабела.

За Пиренеями события развивались по еще более драматичному сценарию. В 1931 году рухнула монархия в Испании. Зависимое от постоянно колеблющегося парламентского большинства республиканское правительство с его компромиссной политикой не смогло справиться с экономической ситуацией. Вскоре в Астурии и Каталонии произошло социалистическое восстание, а в 1936 году на выборах социалисты пришли к власти. Мятеж армии, поддержанный германскими нацистами и итальянскими фашистами, положил начало тяжелейшей гражданской войне, ставшей началом военного противостояния в Европе.

В результате если в 1929-м большинство стран Европы можно было бы именовать либеральными (и даже демократическими), то через шесть лет единственной демократией к востоку от Рейна оставалась Чехословакия. Ненадолго. Спустя каких-то пять лет рейнская граница тоже увидела танки Гудериана.

Казалось бы, Советский Союз с его сверхцентрализованной экономикой был единственной страной, не испытавшей на себе удара кризиса. Но это не так. СССР так и не смог полностью закрыться от внешнего мира. Он много терял от падения мировых цен на зерно — по-прежнему основного экспортного товара. Между тем запрос на западные технологии и материалы по мере индустриализации лишь возрастал. Потребовалось резко увеличить продажу хлеба — значит, усилить масштабы его изъятия у крестьян. На мировой кризис советское государство отвечало годом «великого перелома» — началом форсированной коллективизации и мобилизации всех усилий, что привело к массовому голоду. Попытки завоевать рынки путем продажи продукции по сниженным ценам закончились суровыми внешнеполитическими последствиями — обвинениями в демпинге и экономическими санкциями. Лишь победа нацистов в Германии смогла существенно поправить позиции СССР на международной арене — после этого он был принят в Лигу Наций. А в ноябре 1933 года впервые были установлены дипломатические отношения с Соединенными Штатами — без Рузвельта это вряд ли произошло бы. Как бы то ни было, Советский Союз сумел сделать впечатляющий промышленный рывок на фоне всеобщего кризиса, хотя он и обошелся народу слишком дорого.

Мир вышел из Великой депрессии гигантским усилием политической воли. Но сияющая либеральная мечта рухнула, теперь были востребованы другие способы достижения успеха. На мир, с ужасом вспоминающий Первую мировую войну, начала надвигаться новая.

Ключевые даты

24 октября 1929 — «Черный четверг». Сразу на 20% упали цены многих акций. Инвесторы стали их распродавать, и падение ускорилось еще больше. Начало экономического кризиса

Сентябрь 1931 — Вторжение японцев в Маньчжурию с целью захватить новые рынки сбыта и тем самым поддержать свою экономику. Первый из конфликтов, которые привели ко Второй мировой войне

Сентябрь — декабрь 1931 — Девальвация фунта стерлингов: благодаря этому английская экономика начинает восстанавливаться. Вестминстерский статут, по которому доминионы получили равные права с метрополией в законодательной сфере: первый шаг к распаду Британской империи

Январь 1933 — В Германии к власти приходит НСДАП во главе с Адольфом Гитлером. Решительная и жесткая политика нацистов поможет Германии преодолеть кризис, но ввергнет мир в новую войну

4 марта 1933 — Франклин Делано Рузвельт стал президентом США и провозгласил «Новый курс», который позволил американской экономике выйти из кризиса

Федор Гайда

Музей занимает помещения бывшего морского трансатлантического вокзала, настоящей жемчужины ар-деко 1930-х годов. Фото: LA CITE DE LA MER/SYLVAIN GUICHARD 

Почти в любом портовом городе вы без труда найдете морской музей. Вода рядом, в ней рыба плавает — почему бы просто не показать это туристам? И только в нормандском Шербуре пошли другим путем: здесь построили Cit´e de la Mer, или «Город моря». Не рыба к нам, а мы к ней. Это ведь гораздо интереснее.

Всего семь лет назад, 29 апреля 2002 года, в провинциальном французском городке с населением всего 40 000 человек открылся «Город моря». Тем не менее за это время его успели посетить без малого 2 миллиона человек.

Это притом, что небольшой Шербур достопримечательностями не богат. Путеводители разве что порекомендуют посетить его любителям фильма «Шербурские зонтики»: действительно, на «магазинной улице» в Старом городе есть бутик размером с ванную комнату, который торгует зонтиками под одноименной маркой. В действительности успех обеспечен не только уникальной экспозицией крупнейшего в Европе музея, посвященного проблемам моря, но и тем, что посетителя здесь, пусть и понарошку, «погружают под воду», пользуясь всем возможным набором аудиовизуальных средств и позволяя почувствовать себя покорителем третьей стихии — немного Пикаром, Кусто или Дюма.

Нередко музей — это бесконечные ряды равнодушных экспонатов, вырванных из жизни, среды, окружения. Они уныло висят на стенках, стеклянно таращатся из-за прозрачных витрин, гипсово торчат во все стороны деталями скелета, и все общение с ними сводится к чтению на скромных клочках картона пояснений. Они не спросят тебя живым голосом: «А ну-ка, угадай, это крик кита или шум винтов сухогруза?» — и не предложат аккуратно потрогать небольшую живую акулу (на табличке рядом написано: «Делайте это на свой страх и риск, акулы кусаются!»), плавающую в открытом бассейне. А не хочешь трогать акулу, забирайся в модель батискафа и смотри, как хищник тычется в иллюминаторы. Детей отсюда не вытащишь. Люси Ле Шапелен, одна из смотрительниц музея, рассказывает, что многие посетители даже специально останавливаются на пару дней в Шербуре, сняв комнаты в отеле напротив: «За один день ведь сложно управиться!»

Это не научный музей и не научно-популярный, он — научно-игровой. И посвящен он не рыбам и дельфинам, пусть и бесконечно прекрасным, а Человеку, который шагнул под воду.

В этом музее вас искусно «обманут»: вы «погрузитесь» на 10 километров под воду и не сразу поймете, что это розыгрыш. Фото: LA CITE DE LA MER/SYLVAIN GUICHARD

С воздуха — в воду

В обширном холле, еще до кассы, нас ждут макеты... ого, нет, это не макеты, это самые настоящие исследовательские подводные лодки и батискафы, еще недавно бывшие на ходу. Вот он, знаменитый французский батискаф «Архимед», на котором в 1962 году был поставлен рекорд глубоководного погружения: 9545 метров в Курильской впадине, близ Японии . А вот подводный «джип» — странный аппарат для аквалангистов со стеклянной водопроницаемой кабиной. Из него можно выйти на десяток метров без акваланга, только с трубкой для подачи воздуха. Вы уже заинтригованы, и цена билета в 15 евро не пугает. 

Билет куплен, входим — но где же свет? Нет, это просто так показалось после солнца снаружи, свет есть, но такой, как в воде на глубине метров десять, — голубой, чуть мигающий. И едва слышная музыка. Поднимаешь голову, как будто ждешь, что вверху поплывут рыбы или аквалангисты, — а они и впрямь плывут над тобой. Ах нет, это просто зависшие в воздухе на невидимых крепежах костюмы подводных пловцов, но легко обознаться. «Плывем» сквозь лабиринты с фотографиями глубоководных рыб, оформленными как иллюминаторы. Вот и настоящий иллюминатор, а за ним не фотография, а самая настоящая длинноносая химера, которая живет на глубине в полтора километра. Сворачиваем за угол лабиринта — вдруг пара скамеечек перед небольшим экраном, где идет фильм о водолазных скафандрах начала прошлого века.

А вот и основной аквариум: 350 тонн морской воды в оплетенном лестницами стеклянном цилиндре высотой с трехэтажный дом, 3000 рыб — пока спускаешься вниз вдоль прозрачной стенки, возникает полное впечатление от погружения с аквалангом вдоль коралловой стены где-нибудь в Красном море. Чуть в сторону — еще аквариум, поменьше. И еще... Всего их на нескольких этажах с самыми разными обитателями глубин не меньше дюжины. И каждый из них иллюстрирует какую-нибудь простую ситуацию. Вот так морские обитатели умеют прятаться и маскироваться. А в этом — так они передвигаются с помощью реактивного движения.

Если же спуститься вниз, то можно оказаться практически в морских глубинах — аппараты для глубоководных погружений и компьютеры покажут, как в океане формируются течения, какие звуки бывают на глубине, почему вода соленая, до какой глубины в океане есть жизнь и многое другое (а заодно еще и поспрашивают при желании посетителя, как он усвоил информацию).

А еще ниже — глубоководная станция в разрезе. На такой месяцами работают люди на глубине до 500 метров, поднимаясь наверх лишь изредка, после долгих декомпрессионных процедур. Любопытно «войти» в станцию и представить себя на их месте. Немного жутко.

Total Sub — настоящий подводный «джип» для быстрого перемещения группы аквалангистов с тяжелым оборудованием. Фото: LA CITE DE LA MER/SYLVAIN GUICHARD 

Путешествие строго вниз

Греческий географ, историк и путешественник Павсаний, живший во II веке н. э., оставил после себя книгу с описаниями современной ему Эллады. Cреди прочего в Дельфах он упоминает статую Скиллиса из Скионы, «который   был известен тем, что мог нырять в самые глубокие места моря». Но глубоко ли может нырнуть человек, просто задержав дыхание? Максимум на десятки метров, в редчайших и исключительных случаях — до сотни. Вот и все.

А теперь на секунду представьте себе Землю, лишенную морей и океанов. Оказалось бы, что мы живем на вершинах гор невообразимой вышины. Острова в Тихом океане вознеслись бы над дном более чем на 10 километров — на нашей с вами Земле и гор-то таких нет. Много ли можно исследовать и понять, ныряя в одной маске с трубкой? Именно поэтому до самого последнего времени морские глубины оставались местом, населенным в людском воображении наядами, тритонами и неизвестными страшными чудовищами. Лишь к XVII веку чудовища постепенно исчезают с карт и лоций, но что там, глубоко под водой, по-прежнему никто не знает.

Первая настоящая мировая океанографическая экспедиция проходила с 1872 по 1876 год на борту английского фрегата «Челленджер», в общей сложности ее маршрут составил 127 633 километра. Она создавала карты морских течений, изучала морскую фауну. Самые интересные животные были выловлены с глубины 5500 метров, наибольшая промеренная глубина — 8000 метров. Было обнаружено более 4000 новых видов живых существ, сделан ряд важнейших открытий по устройству морского дна. Поразительный результат, не правда ли? Более 50 лет потребовалось доброй сотне натуралистов и геологов для того, чтобы обработать все полученные результаты и образчики.

Но вот что написал полвека спустя известный французский биолог и географ Теодор Моно: «Представьте, что бы мы знали о флоре и фауне Франции, если бы 1. для исследования нам дали всего лишь воздушный шар 2. обязали никогда не спускаться ниже толстого слоя облаков 3. снабдили нас небольшим крюком  и корзинкой для спуска вслепую вниз на веревочке сквозь эти облака. Много бы мы с вами так «наловили», даже если бы нам очень повезло и у нас было лет сто на эту работу?»

Именно поэтому человек спускается под воду сам, придумывая все более изощренные технологии и оборудование , строя батискафы и подводные лодки . Правда, мы по-прежнему знаем о подводном мире гораздо меньше, чем не знаем. Но практически все, что мы знаем, собрано в «Городе моря». А все то, что написано в этой главе, я узнал во время экскурсии по музею.

Час на подлодке

Самая большая в мире (из открытых к посещению) подводная лодка стоит на вечном приколе рядом с музеем в сухом доке, почти прислонившись массивным (9000 тонн, не шутка) боком к зданию. Redoutable отходила свои 20 лет боевого дежурства и «вышла на пенсию» в 1991 году. 128 метров длиной, 16 ядерных ракет на борту, 130 человек экипажа — это очень большое судно. Внутри все оставлено практически так, как в 80-х годах прошлого века — только секцию с реактором, разумеется, сняли. Тут стоит уточнить, что Шербур — одна из трех крупнейших баз ВМФ Франции (еще Тулон и Брест), а единственный в стране завод по строительству подлодок — едва в километре.

Вы были когда-нибудь на подводной лодке? Там тесно — просто повернуться негде. И тем не менее посетителей ждет отличная экскурсия. Внутри лодки совсем не тихо. Явно слышится шум моторов и механизмов, где-то рядом звучат голоса матросов, еще какие-то офицеры тихо говорят друг другу, что скоро конец дежурства и пора съездить в Париж, в театр, в кают-компании смеются и говорят уж совсем о посторонних для службы вещах. Эффект присутствия полный, и потому объяснения гида запоминаются особенно хорошо.

Достоверный тренажер управления подлодкой. Фото: LA CITE DE LA MER/HERVE DROUOT

Добро пожаловать на борт

Час в подлодке, даже стоящей на приколе в сухом доке, заставляет с особым чувством посмотреть на небо и на солнце — так, как будто ты расстался с ними уже давно. Стоявший у трапа смотритель музея, добродушно усмехнувшись при виде задранной к небу головы, вдруг глядит на билет и испуганно говорит: «Месье, у вас же сейчас тренинг перед погружением, не забудьте!»

Действительно, группа в 10 человек уже ждет, а очередной смотритель уже готов выдать резиновые нагрудники. Коротко вякает «тревожная» сирена, и мы спускаемся в небольшой зал для инструктажа. Противоположная стена зала разъезжается — там действительно покачивается в большом бассейне батискаф непривычного вида. Рядом с ним суетятся техники с последней проверкой. Бравый подводный капитан объясняет нам, какую надо будет в ближайший час пройти подготовку перед погружением: испытание темнотой, испытание на качку (проверка вестибулярного аппарата), обучение подводному языку жестов и пр. Разные этапы инструктажа проходят в небольших помещениях, их соединяют стальные коридорчики  в заклепках, время от времени подает голос ревун, все по-взрослому. После чего группу погружают в нечто, действительно похожее на батискаф, и мы стремительно опускаемся на 10 000 метров вниз, батискаф трясет, валит с боку на бок, он ощутимо кренится вперед и рвется вниз. В больших иллюминаторах мелькают кашалоты, гигантские кальмары и прочие глубоководные диковины, время от времени мы едва избегаем столкновения с батискафами соседних групп. Подъем!

Нам тут же демонстрируют фильм — оказывается, все это время нас снимали, грамотно отобрав лишь самые выигрышные, «настоящие» моменты тренировок и погружения. Давно меня так отлично не разыгрывали. На самом деле все, что мы видели при «погружении», демонстрировалось на искусно встроенных в интерьер «подводной базы» экранах.

Выйдя наконец из музея, я сообразил, что провел здесь два с лишним дня, что самолет в Москву уже вечером, причем в Париже . А я до сих пор в Нормандии. Франция — не Россия, до Парижа всего три часа пути по автобанам, но пора было в путь. Чего-то не хватало, какое-то смутное желание не давало ехать спокойно. Только в Кане, остановившись перекусить, я понял чего. Зашел в большой книжный магазин и купил несколько альбомов и книг про подводный мир. Мне теперь это очень-очень интересно.

Егор Быковский

Очередной люкскар — это не диво. Диво то, что новый Range Rover умеет «лазить» по горным склонам и буеракам не хуже горного козла, там, где и пешком-то с трудом можно пройти, — этакий джентльмен в смокинге и тяжелых горных ботинках.

Наш самолет приземлился в Барселоне , но направлялись мы не в столицу Каталонии , а в известное в автомобильном мире поместье Les Comes, расположенное в горах, километрах в ста от столицы Каталонии, — покатать там в суровых условиях новые Range Rover 2010 модельного года. Лет пятнадцать назад поместье купил знаменитый испанский раллийный гонщик Пеп Вила, который ездит на грузовиках по трассам Париж — Дакар и Барселона — Дакар. Впрочем, не только на грузовиках и не только по этим трассам (он чемпион мира по мотогонкам в классе Enduro), но всегда удачно — об этом красноречиво свидетельствуют призы и кубки в его гостиной. Территория поместья — более 500 гектаров земли (точнее, холмов и невысоких гор) и примерно 60 километров «внедорожных» дорог. Хотя дороги (пожалуй, слишком сильно сказано) в изрядной своей части — это какие-то старые русла пересохших ручьев, заброшенные пастушьи тропы, каменистые осыпающиеся склоны с едва намеченным маршрутом.

До Les Comes мы добирались пару часов на новых Range Rover, вызывая заинтересованные взгляды как городских жителей, так и каталонских пейзан. Что и говорить — Range Rover в любом случае машина видная, в толпе не затеряется, а уж новый Range Rover тем более: бампер, фары и решетка радиатора исполнены теперь в новом дизайне, хотя изменения эти, скорее, все же косметические, и общий классический облик остался в неприкосновенности. Куда больше он изменился внутри. Начнем с того, что дорогой кожей отделаны теперь не только сиденья, но даже потолок, стойки и дверные проемы. Панель приборов и вовсе... исчезла. Вместо нее — настраиваемый 12-дюймовый TFT-дисплей, примерно как в Jaguar XJ. Выглядит дисплей во время движения, как привычные «колодцы», с первого взгляда и не отличишь, однако на шкалах ярко подсвечиваются лишь те значения, которые в данный момент актуальны (то есть при движении со скоростью 100 км/ч на спидометре совершенно ясно будут видны лишь цифры от 80 до 120).

Но, наверное, главной гордостью Land Rover стали новые двигатели. Первый — 5-литровый бензиновый двигатель LR-V8 с наддувом мощностью 510 л. с. (Supercharged, как предпочитали называть его сопровождавшие нас британцы). Этот мотор куда мощнее и эффективнее предыдущих, но из-за этого расход топлива и уровень выбросов не увеличились. Пожалуй, даже  наоборот — первый показатель снизился на 7,3%, а второй (уровень выбросов CO sub 2 /sub ) — на 7,4%. До 100 км/ч он разгоняется всего за 6,2 секунды. Второй вариант штатного двигателя — тот же объем, но без наддува, мощностью 375 л. с. Его эксплуатационные характеристики почти сравнялись с прежним двигателем 4.2 с наддувом, но он существенно экономичнее. Этот «скромный» мотор без нагнетателя разгонит двухтонную машину до 100 км/ч всего за 7,5 секунды.

На легковых машинах на полигоне Les Comes не ездят. Впрочем, по этим «дорогам» и не всякий вcедорож ник пройдет. Фото автора

Дорога до одного из лучших внедорожных полигонов планеты и, наверное, самого красивого пролетела быстро. На Range Rover вообще можно ехать целый день, а то и не один, и думать, что это могучий респектабельный люксовый седан, водить который одно удовольствие. Такой бесшумный и спокойный  зверь. Иногда, правда, чересчур плавный — быстрое, в треть секунды, нажатие на педаль газа «в пол» не заставляет машину даже вздрогнуть в предчувствии рывка. Нет, пожалуй, это все же не спортсмен, по крайней мере для «вышивания» по многорядной дороге эта машина не годится.

С роскошью все становится ясно, как только попадаешь в салон, а вот «внедорожность» нам предстояло попробовать на себе. В Les Comes мы подписали отказ от части возможных претензий (теоретически при тест-драйве на трассах поместья можно упасть вниз и достаточно далеко), получили по профессиональному инструктору, и начались три часа чистого адреналина.

Из резкого поворота аккуратно правое переднее колесо на бревно. Чуть назад. Развернулись. Левое на бревно.  Аккуратно над провалом (около трех метров). Сразу после бревен — каменистый подъем ступеньками. Заехали левым передним, вывесили правое заднее... Потом наоборот... Машина карабкается на 30-градусный ступенчатый склон, сильно (градусов на 20—25) накренившись вбок. Инструктор впереди, тяжело дыша, лезет вверх, упираясь при каждом шаге ладонями в колени. Крутой подъем во всех смыслах. Из кабины почти ничего не видно, кроме обжигающе синего неба Каталонии, практически лежишь на спинке кресла, задрав ноги вверх, к педалям, и мелочь с веселым звоном высыпается из карманов.

А потом, успев лишь вздохнуть, подъезжаешь к концу дороги, резко обрывающейся в пропасть. «Да нет, это не пропасть, все нормально, — говорит инструктор. — Выстави колеса ровно по центру и поезжай тихонечко, на понижайке. Совсем только тихонечко». И правда, дорога вниз есть, но с уклоном явно не меньше 35 градусов. И теперь все наоборот — в ветровом стекле никакого неба, только каменистый склон, ты практически повисаешь на пристяжном ремне, не чувствуя за собой спинку сиденья, упершись руками в руль и почти встав на педали. Ох, хорошо, что не было дождя — если бы этот склон подмок, по нему можно было бы спускаться только «ходом», когда машина практически не управляется, а просто скользит вниз.

И так много-много раз. Здорово, да? Но все хорошее когда-нибудь кончается, и приходится возвращаться обратно в город, проехав сначала пару километров по грунтовке, не видавшей ремонта со времен мавров. И новый Range Rover, только что демонстрировавший поразительную компетентность в полном бездорожье, сначала очень мягко и воспитанно везет нас по неровному дорожному покрытию, а потом превращается в тигра (но все же не гепарда, только этого мне не хватало) на хайвее. Эти качества обычно настолько несовместимы в обычной машине, что все это просто в голове не укладывается. Возвращаемся спокойно — на втором TFT-дисплее, на центральной консоли, машина мне показывает информацию от навигатора, мой напарник в это время смотрит на том же экране, только под другим углом DVD-фильм. Все честно — никаких бликов и искажений.

Горы позади, увы. Но теперь точно известно, что горные ботинки на ногах этого джентльмена в смокинге — самые настоящие, а не гламурный муляж. Есть у него, наверное, и недостатки, куда ж без них, но если одного дня достаточно для внезапно вспыхнувшей симпатии, то для проверки чувств явно маловато.

Егор Быковский

Быструю езду любят не только русские — англичане тоже не отказывают себе в этом удовольствии. Правда, есть некоторая разница: мы наслаждаемся скоростью, загоняя стрелку спидометра до упора прямо на улицах и шоссе, а вот британцы предпочитают получать удовольствие, наблюдая за событиями на ежегодном «Фестивале скорости» в Гудвуде. 

Первые автогонки прошли на этой трассе, проложенной в частном имении герцога Ричмондского, еще в 1936 году, а в настоящий «Фестиваль скорости» они превратились в 1993-м с легкой руки его внука, ныне здравствующего лорда Мэрча. И теперь толпы фанатов автомобилей каждый год заполняют живописнейшие лужайки и лес огромного гудвудского парка. Едут сюда и стар и млад: среди зрителей можно увидеть и детей, и стариков, передвигающихся вдоль трассы на миниатюрных электромобильчиках. Что же притягивает сюда так сильно и почему зрителям не жалко 27 фунтов на входной билет?

Дизель и два электромотора разгоняют Renault Ondelios до 100 км/ч всего за 7,8 с, а на 100 км уходит лишь 4,5 л топлива

Главное — участие!

В мире не так много автогонок, к которым можно было бы применить этот лозунг. И Гудвуд, пожалуй, главная из них. Ведь тут на холм (а трасса здесь идет снизу вверх) взбираются или взлетают (у кого как получится) автомобили, появившиеся на свет и сегодня, и 100 лет назад, и даже не вполне еще появившиеся (концепткары). И хотя их разделили на полсотни классов, все равно соревнования на равных не получается. Но, может быть, тем интереснее смотреть и слушать, как почти непонятного вида агрегат на четырех (или даже трех!) колесах, издавая забытый нынче стрекот и исторгая запретный всюду, кроме Гудвуда, сизый дым с запахом бензина, упрямо взбирается вверх к пьедесталу почета. А еще здесь можно увидеть и взять автограф у нынешних и бывших звезд большого автоспорта, которые могут запросто оказаться как среди зрителей, так и среди пилотов раритетных болидов.

Не одним зрелищем жив фестиваль в Гудвуде, но и бизнесом. И речь не только о многочисленных палатках, где можно приобрести любые автомобильные игрушки, модельки, аксессуары и одежду, стилизованные под разные эпохи. Гранды автомобильной промышленности продвигают здесь свои захиревшие было в кризис продажи «нормальных» автомобилей. Посетители могут покататься на самых настоящих болидах ралли Париж — Дакар по специальной трассе, на которой опытные пилоты буквально вытрясут из них душу и внушат почтение к той или иной марке. А можно лично прочувствовать, насколько серьезными внедорожными способностями обладают, например, автомобили Land Rover или Audi Q5 — для этого построена специальная полоса точно выверенных препятствий, кажущихся непреодолимыми. В этом году фаворитом фестиваля стала, пожалуй, фирма Audi, отмечающая свое столетие. В честь юбилея перед замком воздвигли 40-тонный монумент, изображающий устремленные ввысь легендарный болид Auto Union 1937 года и новейший спорткар Audi R8 V10. Впрочем, слово «изображающий» здесь не совсем уместно: это, в общем-то, сами авто и есть, разве что без моторов.

Oldsmobile 1949 года некогда был зачинателем гонок NASCAR. Здесь, в Гудвуде, это старейший из сохранившихся образцов

А вот Porsche решил привлечь к себе внимание уж совсем нетрадиционным способом: его команда из 12 бегунов установила здесь, в Гудвуде, своеобразный рекорд скорости. На беговой дорожке, сменяя друг друга, они пробежали за 48 часов 539,86 мили (868,64 километра), установив новый мировой рекорд для Книги Гиннесса и сделав рекламу не только Porsche, но и кроссовкам Adidas, выдержавшим около 480 000 шагов. Уже подсчитано: пульс бегунов составлял 170 ударов в минуту, они сожгли 61 000 калорий, что эквивалентно 250 плиткам шоколада.

И наконец, команда, создающая болид Bloodhound SSC для побития мирового рекорда скорости на суше. Макет самого аппарата в натуральную величину и его турбореактивный двигатель можно здесь же посмотреть и потрогать. А заодно и записаться при желании в 1K Club всего за 20 фунтов. Название клуба отражает поставленную цель: развить 1000 миль в час в 2010 или 2011 году. Существующий рекорд скорости (763 мили в час) установил присутствующий тут же, в Гудвуде, Энди Грин. И это вовсе не свадебный генерал — он выступает в гонке на новейшем Vauxhall (Opel) Insignia VXR с двигателем в 325 л. с. и щедро раздает автографы.

Успешно делают бизнес не только в Гудвуде, но и над ним. Любой желающий может посмотреть на действо с борта вертолета. 10 минут удовольствия стоят 30 фунтов. Глушить моторы вертолетчикам не приходится: к их кассе постоянно стоит очередь. А вот совершенно бесплатно, даже не покупая входной билет, можно увидеть выступления отважного летчика-истребителя на RAF Typhoon и пилотажной группы Red Arrows Air, которые лихо бросались «в атаку» друг на друга на встречных курсах, а завершили программу рисунком в небе из цветного дыма — сердцем, пронзенным стрелой. Что ж, этим признанием в любви к скорости и ее фестивалю автор, пожалуй, и закончит свой репортаж.

Фото автора

Алексей Воробьев-Обухов

Согласно статистическим закономерностям, крупные животные обычно живут дольше мелких. Внутри отрядов этот принцип действует почти как железный закон, хотя есть и отступления от правил. Рекорд среди грызунов принадлежит голым землекопам, существам весом всего в несколько десятков граммов. Но это не мешает им проживать до 26—28 лет. Впрочем, это только одно из множества удивительных свойств африканского зверька. Фото вверху: NEIL BROMHALL/NATURE PL.

Зоосправка

Мелкий грызун: длина тела 8—10 сантиметров, вес взрослой особи 30—35 граммов (королевы — 50—80 граммов). Значительная часть веса тела приходится на непропорционально крупную голову с мощными мышцами челюстей. Шея укорочена, конечности короткие и тонкие, на передних и задних по пять пальцев. Хвост длиной 3—4 сантиметра. Шерстяной покров практически отсутствует, кожа морщинистая. Глаза очень малы (0,5 миллиметра), зрение развито слабо. Ушные раковины сильно редуцированы, но слух хороший, что позволяет животному пользоваться сложной системой звуковой коммуникации (не менее 18 отдельных сигналов). Распространен на крайнем востоке Африки: в Сомали и восточной части Эфиопии и Кении. Живет семьями-колониями; обычная их численность — 70—80 особей, наибольшая зарегистрированная — 295. Практически всю жизнь проводит под землей, на поверхность выходит крайне редко. Питается подземными частями растений, может повреждать огородные культуры. Воды в природе не пьет. Размножается круглогодично. Сроки готовности самки к зачатию определяются только окончанием предыдущего цикла. Длительность беременности — 70 дней. В помете 12—27 детенышей, вес при рождении — около двух граммов. Выкармливание молоком продолжается около четырех недель, но уже с двухнедельного возраста детеныши пробуют твердую пищу и самостоятельно передвигаются по ходам, а в три-четыре недели начинают выполнять функции рабочих особей. Обретают физиологическую способность к размножению примерно в годовалом возрасте. Все особи одной колонии отличаются высокой степенью генетического родства. Генетический обмен между колониями почти отсутствует.

Оба слова, составляющих название «голый землекоп», абсолютно точны. По степени редукции шерстяного покрова голый землекоп не имеет себе равных среди наземных млекопитающих. Даже человек по сравнению с ним выглядит мохнатым: у него все-таки значительная часть головы покрыта волосами, да и на остальной поверхности тела растительность имеется. В то время как на одной особи голого землекопа вряд ли удастся насчитать больше сотни волос, расположенных на морде, коротком хвосте и между пальцами. Все остальное тело зверька покрыто полупрозрачной кожей, придающей ему сходство с новорожденным детенышем.

Другая бросающаяся в глаза черта голых землекопов — огромные передние зубы, две пары длинных, изогнутых резцов. Мышцы, приводящие их в движение, составляют по массе около четверти всех мышц зверька (для сравнения: у человека примерно такая же доля приходится на мышцы ног). Землекопы пользуются ими для разных целей, но главное предназначение этого мощного инструмента — рыть землю. Вообще-то мощные резцы — отличительный признак всех грызунов, да и мастеров рытья среди них немало. Но никто, кроме землекопов, не роет зубами: ведь при этом рот должен быть постоянно набит землей. Землекопов спасает от этого уникальное строение губ, способных плотно смыкаться позади резцов. Зверек может широко раскрывать пасть, с силой вгонять резцы, словно шахтерские обушки, в пласт земли, дробить его — и все это с плотно сжатыми губами.

Комья земли, отколотые резцами, затем отгребаются назад лапами. Обычно прокладку нового хода ведет целая бригада землекопов: передний зверек врубается в грунт, а позади него живой конвейер из 5—6 его соплеменников препровождает вырытый грунт назад по уже пройденному туннелю. Время от времени кто-то из помощников подменяет проходчика, а тот занимает свое место в цепочке. Действуя по такой технологии, колония из 70—80 зверьков (обычная численность семьи землекопов) создает сеть туннелей общей длиной 3—5 километров, а ежегодные выбросы земли из них достигают 3—4 тонн.

Собственно, в этих тоннелях проходит вся долгая жизнь голых землекопов, они почти никогда не выходят на поверхность. Там, наверху, в сухих саваннах и полупустынях Африканского Рога, мало сочных растений, но много опасных хищников. А здесь, под землей, можно добыть достаточное количество аппетитных корешков, клубней и луковиц. Из хищников же в ходы землекопов могут сунуться разве что змеи, но в узком туннеле две пары мощных зубов остановят любую рептилию.

1. Самка-королева, имея 12 сосков, ухитряется выкормить до 27 детенышей. Фото: SPL/EAST NEWS

2. Огромные резцы голого землекопа можно назвать универсальным инструментом, но главная их задача состоит в рытье земли. Фото: NEIL BROMHALL/NATURE PL 

Подземные помещения землекопов прекрасно благоустроены, в них есть спальни, кладовки и туалеты. В то же время физические условия в них таковы, что непонятно, как в них вообще можно жить. Помимо вечной тьмы (которая, вероятно, не очень волнует почти лишенных зрения хозяев этих подземелий) там царит еще и вечная духота: концентрация углекислого газа достигает фантастических величин — 2%, а в некоторых помещениях и в отдельные моменты времени — 10%. Другое млекопитающее упало бы в глубокий обморок. Землекопам же все нипочем: видимо, их не раздражает даже жидкая угольная кислота, образующаяся в таких условиях на слизистых оболочках их дыхательных путей.

Насыщенность подземной атмосферы углекислотой гармонично сочетается со сниженным содержанием кислорода. Между тем, как известно, мелким теплокровным животным для поддержания постоянной температуры тела необходим высокий уровень обмена веществ. А для этого, в свою очередь, требуется не только много пищи, но и высокая концентрация кислорода. Землекопы и тут нашли оригинальный выход: они «отказались» от теплокровности.

Как известно, способность поддерживать постоянную температуру тела независимо от температуры окружающей среды — одно из важнейших эволюционных завоеваний класса млекопитающих. Именно оно позволило им освоить все мало-мальски пригодные для обитания среды, в том числе такие, как пустыни или арктические плавучие льды. Правда, это требует значительных энергозатрат, особенно для небольших животных, поэтому многие мелкие млекопитающие умеют снижать температуру своего тела на те периоды жизни, когда они неактивны, например на время зимней спячки. Но это не отказ от теплокровности: их внутренний «термостат» продолжает работать, только на нем выставлена другая, более низкая температура. Из почти 8000 видов млекопитающих голый землекоп — единственный, кто предоставил своему телу пребывать в тепловом равновесии с окружающей средой.

Впрочем, температура среды, окружающей землекопов, довольно стабильна: в толще почвы резких колебаний температуры не бывает. К тому же тоннели зверьков проходят на разных глубинах — до двух метров. Желающие погреться могут подняться в самые верхние ходы, потолки которых находятся всего в нескольких сантиметрах от раскаленной поверхности почвы.

В силу всего сказанного о землекопе становится понятно, почему у него отсутствует шерсть: зачем тратить ресурсы на ненужную теплоизоляцию? Но это не единственное преимущество бесшерстного тела. Тепловое равновесие со средой позволяет резко, в несколько раз понизить уровень метаболизма. А это не только дает возможность обходиться минимумом кислорода и еды, но и, видимо, замедляет процессы старения. Ведь биологи давно выяснили, что уже упоминавшаяся связь продолжительности жизни с размерами организма — следствие того, что чем мельче животное, тем выше у него уровень метаболизма. Голые землекопы упразднили эту связь и потому живут так долго.

На первый взгляд это подтверждает теорию, согласно которой старение — это накопление молекулярных поломок, повреждений белковых и нуклеиновых молекул агрессивными побочными продуктами кислородного обмена. Однако при биохимическом исследовании тканей голого землекопа оказалось, что уровень окислительного повреждения основных биомолекул у него даже выше, чем у лабораторных мышей и крыс, а содержание защитных веществ-антиоксидантов такое же или даже ниже. Однако это не мешает землекопам не только жить аномально долго, но и почти всю жизнь не дряхлеть. Им неведомо то, что у нас называется возрастным ослаблением функций организма: возможности сердечно-сосудистой системы у 20-летних зверьков почти такие же, как и у двухлетних. То же самое касается способности к деторождению, показателей минерализации костей и т. д. Организм голого землекопа начинает «сдавать» лишь перед самой смертью.

1. Корни и другие подземные части растений — единственная пища голых землекопов. Фото: NEIL BROMHALL/NATURE PL

2. Забота о новорожденных — обязанность младших членов колонии, для некоторых нянек она слишком утомительна. Фото: DAVID CURL/EAST NEWS 

Вдобавок ко всем поразительным особенностям голые землекопы оказались нечувствительны к некоторым едким и жгучим веществам — от кислот до капсаицина (действующего начала жгучего стручкового перца). При этом боль от механических воздействий (укола или щипка) они чувствуют не хуже прочих зверей. Недавние исследования американских и немецких ученых показали, что нечувствительность к капсаицину связана с отсутствием в коже землекопов специфического сигнального соединения — вещества П. Однако в тех же опытах выяснилось, что нечувствительность к кислоте имеет, видимо, какой-то иной механизм и, следовательно, приобретена землекопами независимо.

Но, пожалуй, самой необычной особенностью этих животных является их социальносемейная организация. Она не имеет аналогов не только среди млекопитающих (за исключением дамарского землекопа, принадлежащего к тому же семейству), но и вообще среди позвоночных, зато очень похожа на семьи некоторых общественных насекомых. Вся жизнь колонии землекопов вертится вокруг единственной размножающейся самки — королевы. Она занята только вынашиванием и выкармливанием потомства (ухитряясь иногда при 12 сосках выкормить до 27 детенышей), отцами которого служат два-три избранных самца. Все остальные члены колонии — как самки, так и самцы — это рабочие особи, которым радости секса и деторождения неизвестны. Их обязанности зависят от возраста: самые младшие помогают матери в уходе за потомством. Став постарше, они переключаются на рытье тоннелей, выгребание земли и сбор пищи для всей семьи. Самые крупные особи, подобно «солдатам-дедам», не слишком себя утруждают: вне сезона дождей на их долю приходится не более 5% общего объема работ. Считается, правда, что именно они должны встретить заползшую в тоннель змею и преградить ей дорогу вглубь колонии — если надо, то и ценой собственной жизни. Кроме того, в сезон дождей, когда почва становится мягкой, «старики» развивают бурную деятельность по расширению системы ходов. Из них же при случае формируются ватаги переселенцев, основывающих новые колонии.

Дело в том, что репродуктивная функция у рабочих особей голых землекопов подавлена обратимо. Пока они живут в колонии, они даже не пытаются участвовать в размножении, но, оказавшись вне ее, тут же вспоминают об этой стороне жизни. То же самое происходит, если, скажем, погибает королева: на ее место тут же находится несколько претенденток. После короткого, но ожесточенного соперничества одна из них занимает опустевший престол, а остальные возвращаются к прежним обязанностям.

Интересно, что еще несколько десятилетий назад, когда особенности семейной жизни голых землекопов не были известны, американский этолог Ричард Александер предположил, что именно у этих грызунов может обнаружиться подобная экзотическая форма семьи. Что-то такое он в них разглядел...

Борис Жуков

Парусный рейдер «Зееадлер» — один из самых необычных боевых ко раблей военноморского флота кайзеровской Германии (слева). Во время знаменитого крейсерства, продолжавшегося с декабря 1916-го по август 1917 года, он пустил ко дну 14 транспортных судов, в том числе 11 своих «собратьев» — больших парусников, перевозивших грузы для стран Антанты

Эпоха боевых парусников закончилась в середине XIX века, однако это вовсе не означает, что парус больше не использовался в военных целях. Даже сегодня в составе ВМС многих стран мира есть учебные барки, фрегаты и баркентины, на которых проходят практику курсанты военно-морских училищ. Так что на истории военных парусников еще рано ставить точку. 

Открытие в 1869 году Суэцкого канала привело к закату эпохи чайных клиперов, считавшихся лебединой песней классического парусного кораблестроения. Отныне пароходы шли на восток быстрее парусников и, что немаловажно, строго по расписанию, ибо их движение не зависело от направления ветра... На смену клиперам пришли более крупные корабли, барки и баркентины с упрощенным парусным вооружением. Если грузоподъемность чайного клипера в среднем составляла около 600 тонн, то у парусника конца 1870-х — начала 1880-х годов она достигла 2000 тонн, а еще через 10 лет и 4000 тонн. Из конструкции судов почти полностью исчезло дерево: сталь позволила сделать корпус и рангоут прочнее и легче. Примерно в 1888 году начался новый (и фактически последний) бум в истории парусного судостроения: именно тогда флоты ведущих морских держав стали стремительно пополняться огромными стальными судами, по сравнению с которыми их деревянные предшественники выглядели чуть ли не шлюпками. За обилие парусов на своих высоченных мачтах их прозвали винджаммерами (windjammers) — «выжимателями ветра». В результате ожидавшаяся капитуляция паруса перед паровой машиной была отсрочена по меньшей мере на четверть века.

Некоторое упрощение парусной оснастки винджаммеров компенсировали увеличением размеров парусов и числа мачт. При этом вес нижних реев достигал 5 тонн, и работать с ними вручную было просто невозможно. Так у винджаммеров появилась еще одна особенность — механизмы для снастей бегучего такелажа. Отныне на палубе парусников получили постоянную прописку различные, зачастую весьма оригинальные по конструкции ручные лебедки. А некоторые суда даже оснастили устройствами с паровым приводом, служившими в основном для подъема реев. Заметим, что паровые котлы и машины лебедок устанавливались на чисто парусных судах, лишенных механического двигателя.

Впрочем, наличие таких приспособлений отнюдь не делало труд матросов легче. Дело в том, что винджаммеры уходили в дальние рейсы с очень немногочисленными экипажами: пожалуй, именно это и являлось их наиболее характерной чертой. Так, на четырехмачтовом клипере «Грейт Рипаблик» (1854 года) при общей площади парусов 5381 м2 было 115 человек команды, а на стандартном стальном четырехмачтовом барке (1904 года) соответственно 3023 м2 и 32 человека. То есть на клипере на одного человека приходилось 47 м2 парусов, а на винджаммере — 95 м2. Можно себе представить, каково приходилось матросу во время парусного аврала. 

Малая численность экипажа, использование «дармового» источника энергии и максимальная вместимость не загроможденных машинами и топливом трюмов предопределили тот факт, что «выжиматели ветра» довольно долго не сдавали позиций, успешно конкурируя с грузовыми пароходами. Основные маршруты пролегали из Европы в Австралию, Чили, Перу и на Тихоокеанское побережье США. В трюмах перевозились пшеница, селитра, гуано, реже — кокс, цемент. В 1905 году в мировом торговом флоте еще было более 3500 больших и средних парусников, у половины из которых валовая вместимость была свыше 1000 брутто-регистровых тонн.

Поначалу бесспорными лидерами в строительстве винджаммеров были англичане. В 1875 году в Шотландии был спущен на воду железный четырехмачтовый корабль «Каунти оф Пиблз», который можно считать родоначальником всех последующих поколений многомачтовых «выжимателей ветра». В 1891—1892 годах в Глазго и Данди были построены великолепные барки «Пасс оф Мелфорт», «Оливбэнк» и «Лоухилл», ставшие образцами для всех последующих четырехмачтовых винджаммеров — как британских, так и поставленных заказчикам из Германии, Франции, Италии и других стран.

Немцы же, буквально за два десятилетия превратившиеся в морскую нацию, видели в строительстве винджаммеров не только экономическую выгоду, но и возможность утвердить свой престиж, оспорить приоритет англичан на океанских дорогах. И немцы блестяще выполнили поставленную перед собой нелегкую задачу. К 1913 году германский стальной парусный флот обогнал английский — если не количественно, то качественно. Только гамбургские и бременские судовладельцы располагали флотом из 130 винджаммеров вместимостью более 1000 брутто-регистровых тонн каждый. Причем немцы совершали рейсы из Европы в Южную Америку быстрее, чем англичане, несмотря на то что зачастую они имели меньшую численность экипажа. Сами понятия «винджаммер» и «капгорнер» (судно, предназначенное для плавания вокруг мыса Горн) прежде всего ассоциируются с германскими парусниками и в первую очередь с судами компании Лайеша, оставшимися в истории как знаменитые «Летающие П» — так их называли английские моряки, отдавая дань уважения этим судам за скорость и лихость, с какими те преодолевали свирепый мыс Горн.

Винджаммеры компании Лайеша действительно оправдывали свое прозвище, оставаясь бесспорными лидерами по числу рекордных переходов под парусами на протяжении двух десятилетий. Кстати, именно компанией «Ф. Лайеш» в 1926 году был построен последний в мировой истории классический винджаммер «Падуя». О нем мы еще вспомним, но чуть позже.

Sos над атлантикой

К 1914 году у владельцев внушительного флота винджаммеров дела шли не так уж плохо. Они были полны решимости конкурировать с пароходными компаниями и дальше, но начавшаяся мировая война обернулась для них катастрофой. Торговое судоходство Германии оказалось мгновенно парализовано. Британский флот блокировал немецкое побережье. Винджаммеры, оказавшиеся за пределами «фатерлянда», были интернированы или захвачены противником. А те, что остались в Германии, встали на прикол.

Любопытно, что многие из захваченных странами Антанты германских винджаммеров стали жертвами своих бывших соотечественников, подводников кайзеровского флота. Такая участь выпала, в частности, пятимачтовому исполину «Р.Ц. Рикмерс». Начало мировой войны застало его под погрузкой в британском порту Кардифф. Разумеется, англичане реквизировали судно своих противников. 24 сентября 1914 года оно было переименовано в «Нит». Сменивший подданство пятимачтовик около трех лет совершал дальние рейсы в Вест-Индию и Канаду, перевозя продовольствие и другие грузы. Последним рейсом «Нита» стал переход с острова  Маврикий в Европу. Барк следовал в Гавр с 7500 тонн сахара в трюмах. 27 марта 1917 года на подходе к порту назначения его торпедировала кайзеровская подлодка U-66.

Зависимость государств Антанты (особенно Великобритании) от поставок сырья и продовольствия из колоний и зарубежных стран вынуждала эксплуатировать грузовые парусники в течение всей Первой мировой войны. И если поначалу им угрожали только рейдеры, то начиная с 1916 года главный враг винджаммеров — подводные лодки. Лидером по тоннажу потопленных парусных судов считается крейсерская субмарина U-151. Она уничтожила три четырехмачтовых барка (французские «Бланш», «Тижука» и норвежский «Крингсия»), а во время своего знаменитого похода к берегам Америки в мае — июне 1918 года пустила ко дну сразу 9 трех- и четырехмачтовых шхун.

Любопытная история произошла с норвежским барком «Ройял». Его захватила немецкая призовая команда, буквально свалившаяся с неба: 23 апреля 1917 года следовавший в Англию парусник был остановлен цеппелином (!) L-23. Находившийся в трюмах груз древесины немцы посчитали военной контрабандой, судно конфисковали и доставили в Гамбург.

Всего германским флотом в 1914—1918 годах был потоплен один пятимачтовый и 66 четырехмачтовых винджаммеров, без учета шхун и трехмачтовых судов. Подводная война Германии против Антанты привела к глубокому кризису тоннажа торгового флота. Судостроительная промышленность Англии и США не могла компенсировать все увеличивавшиеся потери в грузовых судах. В докладе Британского адмиралтейства в марте 1917 года говорилось, что если не принять срочных мер, то через 10 месяцев тоннаж английского торгового флота сократится до 4,8 миллиона брутто-регистровых тонн вместо необходимых 8,4 миллиона. Это сможет обеспечить доставку в метрополию всего 1,6—2 миллионов тонн грузов ежемесячно (только месячная потребность в продовольствии достигала 1425 миллионов тонн). Исход войны могли решить не дредноуты, а парусные торговые суда! Впрочем, парусники не только доставляли военные грузы — они даже воевали.

Парусники из… эсминцев

Одними из самых необычных парусников стали четырехмачтовые шхуны «Франциска Кимме» и «Георг Кимме», переоборудованные в 1920 году из недостроенных эсминцев S-178 и S-179, заложенных для кайзеровского флота на верфи «Шихау» в Эльбинге. Кораблестроителям было непросто обеспечить остойчивость парусника при отношении длины корпуса к ширине, превышающем 10:1 (эсминцы по проекту имели длину 93,4 метра, ширину 9,1 метра и полное водоизмещение 1523 тонны), тем не менее обе парусно-моторные шхуны прослужили довольно долго и особых нареканий к их мореходности не возникало. «Франциска Кимме» неоднократно меняла имена и хозяев, с 1926 года плавала под бразильским флагом и сдана на слом после 1936 года, будучи бразильской «Гонца». «Георг Кимме» в 1927 году превратился в «Аннелиз Ратьен», через год — во французский «Зазпиакбат». Во время Второй мировой войны он снова достался немцам и был затоплен в августе 1944 года.

Четырехмачтовый барк «Падуя» — последний винджаммер семейства «Летающих П» компании Фердинанда Лайеша. Ныне это российский учебный парусник «Крузенштерн»

Последний парусный корсар

Пожалуй, одной из самых удивительных страниц в истории Первой мировой войны можно считать рейдерство «Зееадлера». Еще бы: парусный корсар в эпоху дредноутов!.. Но факт остается фактом: старый винджаммер попортил англичанам немало крови, оказавшись в ряду самых удачливых рейдеров кайзеровского флота.

Вообще-то авантюру с превращением парусника во вспомогательный крейсер немцы затеяли не от хорошей жизни. Они справедливо полагали, что поставить на колени «владычицу морей» можно лишь одним способом — нарушить снабжение Британских островов по морю. Однако успешные действия крейсеров «Эмден», «Кёнигсберг» и эскадры фон Шпее остались в прошлом: все находившиеся на океанских коммуникациях боевые корабли погибли, а выслать им на смену новые не позволяла плотная блокада германских берегов неприятелем. Подводные лодки решали проблему лишь частично: из-за ограниченного радиуса действия об их отправке в Южную Атлантику, в Индийский и Тихий океаны не могло быть и речи. Оставался единственный путь: послать в рейдерство судно, абсолютно непохожее на боевой корабль. Так родилась идея использовать в качестве истребителя торговли парусник.

Выбор пал на американский трехмачтовый корабль «Пасс оф Бальмаха», захваченный в июле 1915 года подводной лодкой U-36. Интересно, что это судно следовало из Мурманска в США с грузом хлопка, но было остановлено британским крейсером и с призовой командой на борту отправлено в Англию для дальнейшего разбирательства: хлопок тогда считался стратегическим сырьем. Но по пути его перехватила немецкая субмарина. Наличие на борту англичан дало основания считать парусник трофеем.

«Пасс оф Бальмаха» был построен в Шотландии еще в 1878 году. Длина корпуса судна составляла 83,5 метра, ширина 11,8 метра, осадка 5,5 метра, валовая вместимость — 1852 брутто-регистровые тонны, площадь парусов — 2600 м2. Внешне винджаммер трудно было отличить от его многочисленных собратьев, ходивших под флагами разных стран. В частности, он очень походил на норвежский парусник «Малетта», до войны совершавший рейсы из Копенгагена в Австралию.

Американский трофей немцы переименовали в «Зееадлер» («Морской орел») и отбуксировали его на верфь Текленборга в Геестмюнде (ныне это район в черте города Бремерхафена). На судне установили дизельный двигатель мощностью 1000 л. с. (большая редкость для «выжимателя ветра»), цистерны для 480 тонн топлива и 360 тонн питьевой воды. В трюмах оборудовали кладовые для ручного оружия, взрывчатки и двухлетнего (!) запаса продовольствия, а также помещения для приема пленных. Люки трюмов сверху завалили бревнами: согласно легенде, «Зееадлер» являлся норвежским парусником «Ирма» и следовал из Копенгагена в Мельбурн с грузом леса. Под бревнами и спрятали две 105-мм пушки, установить которые на штатные места предполагалось уже в открытом океане.

Особое внимание немецкое командование уделило подбору экипажа. Командиром судна назначили способного офицера графа Феликса фон Люкнера, начинавшего свою морскую карьеру на парусных судах и хорошо знавшего тонкости парусного дела. Понимая, что выйти в море без досмотра парусника англичанами вряд ли удастся, со всего германского  флота собрали матросов, владевших норвежским языком. Таких набралось 23 человека. Всех заставили выучить вымышленные фамилии и биографии, по туристическому справочнику зазубривались названия улиц и описания примечательных мест тех городов, в которых они якобы жили. Стремясь, чтобы все выглядело как можно более правдоподобно, на стенах кубриков развесили открытки с видами норвежских городов и картинки из норвежских иллюстрированных журналов, в матросские сундуки уложили стопки написанных по-норвежски (разными почерками!) писем, а на фотографиях жен, детей и родственников оттиснули названия известных в Норвегии фотостудий...

Граф фон Люкнер был едва ли не последним офицером германского флота, кто старался тщательно соблюдать рыцарские правила ведения войны на море. Так, готовя на нижних палубах помещения для пленных, он всячески стремился обеспечить им мало-мальски комфортные условия. Для офицеров были предусмотрены трехместные каюты, для матросов — кубрики с подвесными койками. В расчете на пленных фон Люкнер приказал принять достаточный запас постельного белья и оборудовать библиотеку с солидным выбором книг на английском и французском языках...

21 декабря 1916 года искусно замаскированный под лесовоз «Зееадлер» вышел в море. На его борту находились 64 человека, но большинство команды укрылось на нижних палубах. Пользуясь благоприятным зюйд-вестом, он миновал оборонительные заграждения и вышел в Северное море. Вскоре разыгрался сильный шторм, и фон Люкнер увидел в этом шанс проскользнуть мимо британских патрулей. План почти удался, но когда парусный рейдер взял курс в Атлантику между Исландией и Фарерскими островами, на его пути оказался 18 000-тонный вспомогательный крейсер «Эвендж». «Зееадлер» остановился, на его борт поднялась английская призовая команда — 2 офицера и 15 матросов.

В документах и облике парусника англичане не заметили ничего подозрительного и, к облегчению «норвежцев», уже сели в шлюпку, как вдруг обман едва не раскрылся. Шлюпку прижало ветром к борту «Зееадлера» и потащило в сторону кормы. Еще чуть-чуть, и их взору предстала бы главная улика — гребной винт, отлично просматривавшийся в прозрачной воде... Но командир рейдера не растерялся: он немедленно сбросил за борт канат так, чтобы тот раскачивался как раз над головами сидевших в шлюпке людей. Разумеется, англичане смотрели вверх, и потому винт остался незамеченным. «Зееадлер» поставил паруса и вышел на океанский простор. Оказавшись за пределами зоны британских патрулей, Люкнер приказал выбросить палубный груз за борт, установить пушки и поднять военный флаг. Корсар вышел на охоту.

Счет его трофеям открыл английский пароход «Глэдис Ройял», обнаруженный 9 января 1917 года к востоку от Азорских островов. Судно перевозило 5000 тонн угля из Кардиффа в Буэнос-Айрес, и приближавшийся на всех парусах винджаммер не вызывал у англичан тревоги. Каково же было их изумление, когда по курсу парохода взорвался снаряд, а над парусником взвился кайзеровский флаг! «Зееадлер» взял экипаж судна в плен, а сам «Глэдис Ройял» пустили ко дну. Через день та же участь постигла  другой британский пароход, «Ланди Айленд», перевозивший 4500 тонн сахара.

Типичная американская пятимачтовая шхуна постройки начала ХХ века. По этому же проекту в годы Первой мировой войны было заказано более сотни шхун, в том числе для судовладельцев из Франции и Норвегии

Самым «урожайным» для парусного корсара стало почти двухмесячное рейдерство в районе экватора между Бразилией и Африкой. С 21 января по 11 марта он потопил английский пароход «Хорнгарт» и 8 больших парусников, включая английский четырехмачтовый барк «Пинмор». Последний Люкнер пустил ко дну скрепя сердце: дело в том, что в юности командир «Зееадлера» служил на «Пинморе» матросом и, осматривая барк, он даже обнаружил вырезанные им на штурвале собственные инициалы.

Все это время англичане и их союзники не имели никакой информации о пиратствовавшем паруснике, теряясь в догадках о причинах исчезновения в Атлантике своих судов. В то же время на борту «Зееадлера» скопилось 263 человека пленных, на содержание которых приходилось тратить слишком много воды и продовольствия. Поэтому когда 21 марта рейдеру повстречался французский трехмачтовый барк «Камбронн» с грузом чилийской селитры, фон Люкнер решил не топить его. На судно пересадили всех пленных и отправили его в Рио-де-Жанейро. А чтобы барк прибыл туда не слишком быстро, на нем срубили бушприт и брамстеньги: за это время немцы рассчитывали уйти достаточно далеко.

«Камбронн» достиг бразильского порта 30 марта, и лишь тогда действия «Зееадлера» перестали быть тайной. Британское Адмиралтейство немедленно бросило на поиск пирата все имевшиеся в южноатлантических водах крейсера. Однако фортуна улыбалась фон Люкнеру — он благополучно миновал барражи противника и растворился в просторах Тихого океана. Однако за полтора месяца ему удалось здесь встретить и потопить всего три американские четырехмачтовые шхуны — «Эй. Би. Джонсон», «Р. Си. Слейд» и «Манила».

Между тем плавание корсара продолжалось уже более полугода, на судне иссякали запасы воды, у экипажа появились признаки цинги. Фон Люкнер повернул на юг и 28 июля бросил якорь у острова Мопеха. Команда съехала на берег — людям необходим был отдых. Кокосовые пальмы и водившиеся в изобилии черепахи позволили бы восполнить недостаток витаминов, но... 2 августа 1917 года внезапно налетевший шквал сорвал «Зееадлера» с якорей и выбросил его на рифы. Спасти судно не удалось.

Рейдерство последнего в истории парусного корсара продолжалось 224 дня. За это время он прошел около 30 000 миль, уничтожил 3 парохода и 11 парусных судов общим тоннажем свыше 30 000 брутто-регистровых тонн (в это число не входит «отпущенный с миром» барк «Камбронн»). 

Следует также сказать, что приключения фон Люкнера с гибелью его судна не закончились. Вооружившись винтовками и гранатами, он вместе с пятью добровольцами из команды на 6-метровой шлюпке преодолел 2300 миль, побывал на нескольких островах и даже захватил небольшую шхуну, намереваясь продолжить охоту на торговых путях. Правда, эти планы остались неосуществленными, и командир «Зееадлера» в конце концов оказался в новозеландской тюрьме. После своего освобождения он сыграл видную роль в воссоздании учебного парусного флота Веймарской Германии, но это уже совсем другая история.

Паруса над субмаринами

Подводная лодка под парусом — это отнюдь не нелепая фантазия. В годы Первой мировой войны, когда подводные лодки еще были «ныряющими», то есть большую часть времени проводили в надводном положении, они на мачте или выдвинутом перископе нередко поднимали фальшивый парус — в этом случае издали рубку лодки легко было принять за малое рыбацкое судно. В частности, так поступали российские подводники на Черном море в 1915— 1917 годах, действуя на коммуникациях у турецкого побережья. В годы Великой Отечественной «парусником поневоле» стала советская субмарина Щ-421. 8 апреля 1942 года она подорвалась на мине и осталась в Баренцевом море без хода. Находчивые подводники сшили из чехлов от дизелей импровизированный парус и пытались дойти под ним до базы. К сожалению, из-за тяжелых повреждений подлодка все же затонула, тем не менее экипажу удалось перейти на подошедшую субмарину К-22. Именно парус предотвратил дрейф «Щуки» к вражескому берегу и позволил подводникам дождаться помощи.

Южновьетнамская парусная джонка — одна из многих, применявшихся в качестве дозорных и легких транспортных судов. На крыше ее рубки прикреплен флаг — опознавательный знак для американских и южновьетнамских вертолетов

Яхты на военной службе

В годы Второй мировой войны малые парусные суда нередко привлекались для выполнения специальных заданий: в основном для доставки разведчиков, диверсантов, шифровок и военных грузов. Так, немецкая парусная яхта «Кюлё» (Kyloe) в 1941 году совершила секретный рейс к берегам Южной Африки, а яхта «Пассим» в 1943—1944 годах трижды преодолевала блокаду союзников и ходила из Франции в Южное полушарие — в Намибию, Аргентину и Бразилию. За рубежом широкую известность получил так называемый «Шетландский автобус» (Shetland Bus) — так англичане называли линию между Шетландскими островами и оккупированной Норвегией, по которой постоянно курсировали малые рыболовные суда, в том числе парусные. На их борту для норвежского движения Сопротивления было доставлено более 400 тонн оружия, боеприпасов и взрывчатых веществ, 60 радиостанций, а обратными рейсами вывезено 350 беженцев. Применялись легкие парусники и во время войны во Вьетнаме. По некоторым данным, южновьетнамские вооруженные силы мобилизовали около 250 джонок, вооружив их одним-двумя пулеметами. Эти суденышки вели разведку, несли патрульную службу и даже выполняли роль рейдеров: они перехватывали тайные коммуникации противостоящих им партизан, также использовавших парусные джонки для перевозки продовольствия и боеприпасов.

В годы Второй мировой

Разразившийся в сентябре 1939 года мировой конфликт принес уже немногочисленному флоту грузовых парусников новые потери. От подрыва на мине погиб знаменитый барк «Оливбэнк», в декабре 1940 года немецкая подводная лодка U-140 в Индийском океане торпедировала финский барк «Пенанг» — тот пошел ко дну со всем экипажем. Барк «Привалл», один из последних «Летающих П», война застала у южноамериканских берегов, и он был интернирован в Вальпараисо.

Одни из немногих парусников, использовавшихся в годы Второй мировой войны по своему прямому назначению, — бывшие немецкие четырехмачтовые барки «Курт» и «Ганс». Построенные в 1904 году для гамбургской компании Зимерса, они ходили в Мексику и Чили, а в 1914 году оказались в руках союзников. «Курт», переименованный сначала в «Дредноут», затем в «Мошулу», работал на линии Сан-Франциско — Австралия, плавал по Великим озерам и в конце концов был куплен известным судовладельцем, «собирателем парусов» Густавом Эриксоном. С 1935 года он непременный участник «пшеничных» гонок. Начало Второй мировой войны застало «Мошулу» в Австралии. 22 мая 1940 года барк прибыл в норвежский порт Кристиансанн, где попал в руки немцев. Большую часть времени винджаммер использовался как блокшив, но в 1942 году сделал несколько рейсов между Осло, Хортеном и Киркенесом, обеспечивая снабжение войск вермахта в Заполярье. С 1947 года старый парусник переходит из рук в руки: его пытаются восстановить норвежские, немецкие, шведские и финские предприниматели, но безрезультатно. Наконец, в 1970 году он попадает в США. Ныне отреставрированный «Мошулу» находится в Филадельфии, выступая в роли музея и одновременно плавучего ресторана.

Однотипный «Ганс» после Первой мировой войны также оказался под американским флагом и некоторое время служил учебным судном «Мэри Доллар» в Сан-Франциско. Затем его разоружили, отбуксировали в Лос-Анджелес и переименовали в «Танго». В качестве блокшива он дожил до Второй мировой войны. И тут с ним произошла удивительная метаморфоза. В начале войны возникла потребность во всем, что может плавать. Корпус блокшива ввели в сухой док и переоборудовали в... шестимачтовую шхуну. Внушительное судно дедвейтом 5393 тонны, приняв груз древесины, покинуло западное побережье США, обогнуло мыс Горн и на 103-й день плавания благополучно достигло Кейптауна. Затем шхуна «Танго» сделала еще два трансатлантических рейса и была продана  Португалии, где получила имя «Сидад ди Порту». С февраля 1943 года судно использовалось для перевозки хлопка из Мозамбика в Лиссабон. В 1946 году его отбуксировали в Португалию и вскоре разобрали на металл.

Но далеко не всем повезло «умереть в постели» — например, советский учебный барк «Товарищ» (бывший английский «Лауристон») был захвачен немцами и затоплен в Мариуполе, а переоборудованный в моторный танкер «Фиона Шелл» (бывший английский «Гудрич», 2243 брутто-регистровые тонны) подорван в  сентябре 1941 года в Гибралтаре итальянскими подводными диверсантами.

После окончания войны от флота винджаммеров остались жалкие осколки. И лишь двум из них была уготована долгая и славная служба. Немецкие четырехмачтовые барки «Падуя» и «Коммодор Йонсен» в январе 1946 года были переданы по репарациям СССР и отбуксированы в Ленинград. Они сменили специализацию, став учебными судами, и под новыми именами «Крузенштерн» и «Седов» находятся в строю до сих пор.

Иллюстрации Михаила Дмитриева

Сергей Балакин

Для мусульман народности баджао, живущих на архипелаге Сулу, рыба — главная составляющая жизни. О способах ее ловли они знают все. Однако поймать лапу-лапу и для них большая удача. Она самая вкусная, поэтому и самая дорогая. Фото: STEVE MCCURRY/MAGNUM PHOTOS/AGENCY.PHOTOGRAPHER.RU

У людей, живущих в разных частях света, складываются определенные представления о вкусной еде. Угощения азиатской кухни — однодневные мышки во фритюре, снэки из скорпионов или огненно-жгучий тайский суп том ям гунг — для европейцев настоящий кулинарный шок. Однако тех, кто приедет на Филиппины в поисках подобного экстрима, ждет некоторое разочарование. Хотя, конечно, один из местных специалитетов — балут — не сможет оставить равнодушным ни одного любителя экзотической кухни. 

Оказавшись на вечерней улице Манилы , не торопитесь отзываться на призывы велоторговцев «Свежайший балут!», потому что это — яйцо «с сюрпризом», который далеко не каждому придется по вкусу.

Главным центром по производству балута является город Патерос, расположенный в отдаленном районе Большой Манилы. Утиные фермы, а именно из яиц этих птиц готовят деликатес, приносят городу 23% дохода. Устроены они незатейливо. В огромных коробах в специальных ячейках выложены яйца, сверху для утепления они накрыты мешками с рисовой шелухой. Современные электрические инкубаторы здесь не используются, считается, что такой способ портит вкус содержимого. На девятый день яйца просвечивают, выбраковывают те, в которых не образовался зародыш, а пригодные оставляют для «вызревания» в инкубаторе еще на несколько дней (для приготовления деликатеса необходимо, чтобы эмбрион почти полностью сформировался). Вот эти яйца после варки и становятся балутом. Вначале, проделав в скорлупе маленькое отверстие, нужно выпить утиный «бульончик», являющийся околоплодной жидкостью, а потом, посолив и полив ускуснолуковым соусом, съесть и остальное содержимое яйца — эмбрион 16—18-дневного развития, у которого просматриваются скелет, голова, клюв и крылья. Балут ценен не только высоким содержанием протеинов. Считается, что этот продукт еще и мощный афродизиак (наверное, поэтому самая оживленная торговля им происходит вечером и ночью). Местные жители всегда с удовольствием наблюдают за чужаками, которые впервые пытаются попробовать это блюдо, добавляя с улыбкой: «Люблю балут. У меня уже шестеро детей».

Незатейливое меню

Большинство филиппинских деревенских семей живут в пальмовых хижинах на сваях. В таких жилищах мало мебели, а постель заменяют им циновки из пальмовых листьев. Еду готовят на открытом огне. Еда сельских жителей — это прежде всего вареный рис, затем молотые кукурузные зерна, овощи со свежей или соленой рыбой, а также фрукты. Многие племена, как и века назад, расчищают участок леса, вырубая и сжигая небольшие деревья и кустарники. На образовавшейся делянке в течение нескольких лет выращивают рис, кукурузу, батат, фрукты и овощи, а после истощения верхнего слоя почвы весь цикл повторяется на новом месте. Отдельные малые народы, такие как ифугао, сумели создать постоянно обрабатываемые и орошаемые рисовые поля. В селении Банауэ, в горной провинции на острове Лусон, оба крутых склона, спускающиеся в речную долину на протяжении многих сотен метров, приобрели вид гигантской лестницы из террас, отводимых под посевы риса. Некоторые имеют выложенные из камня подпорные стенки, достигающие шестиметровой высоты.

Считается, что балут — сваренные утиные зародыши с оперением, хрящами и клювом — исключительно мужское блюдо, так как влияет на плодовитость представителей сильной половины человечества. Фото: EAST NEWS 

Из морских глубин

Большинство жителей Филиппин — потомки индонезийцев и малайцев, переселявшихся на архипелаг на протяжении тысячелетий, а также китайских торговцев, впервые появившихся здесь в IX веке, испанцев, прибывших сюда в XVI веке и почти три столетия владевших этими землями, и американцев, захвативших страну еще на 48 лет. Такое смешение народов и культур неизбежно повлияло и на здешний образ жизни, и на местную кухню — она представляет собой некий микс гастрономических традиций Востока и Запада, прообраз современного кулинарного стиля фьюжн.

Общая протяженность береговой линии Филиппинского архипелага, включающего в свой состав 7107 островов, достигает более чем 36 000 километров, и понятно, что рыба и морепродукты — важнейшая часть национальной кухни. Вариантов блюд из них — множество. Креветок здесь предлагают в виде салата с дайконом и грейпфрутом, тушат в кокосовых сливках (сугпо са гата), варят в бульоне с приправами (синиганг на хипон), жарят в картофельном кляре, солят, дают слегка перебродить и подают с кусочками зеленого недозрелого манго (багунг) или сушат в виде чипсов (крупук).

Не менее разнообразны и впечатляющи горячие блюда, такие как килавин — рыба, маринованная в кокосовом уксусе, и рельено — фаршированная форель. Здесь можно попробовать рыбу-парусника, голубого марлина, дораду, тунца, барракуду и бангуса. Традиционное приготовление — это небольшая обжарка, а затем запекание с мелко нарезанными морковью, картофелем, луком и помидорами. Наиболее часто употребляемый гарнир — рис, который, скорее, напоминает кашу. Также  к морепродуктам может подаваться и лапша, пришедшая явно из китайской кухни. Делают ее по-разному — из бобов, рисовой или гречневой муки, но популярнее всего лапша в кантонском стиле — из пшеничной муки с добавлением яичных желтков. Свое образный тип филиппинских блюд — шарики из рыбы, морских гребешков или кальмаров во фритюре, нанизанные на деревянную палочку.

Местные жители говорят про себя, что у них язык с кислинкой. Поэтому они не используют такого количества жгучих приправ, как соседи — тайцы и малазийцы.

Надо сказать, что еда на Филиппинах готовится только из свежих продуктов, особенно когда речь идет о рыбе или морских гадах. Все эти дары моря ежедневно приобретаются на рыбных рынках, которые начинают свою работу еще затемно. Глядя на разнообразие и количество живого товара, создается впечатление, что он сам идет в руки рыбаков. Однако это не так. Коралловые рифы не позволяют использовать траловые неводы, и рыбу приходится ловить при помощи береговых сеток или на спиннинг, а кальмаров и прочих членистоногих — с помощью проблесковых фонариков.

Здесь же, на рынке, можно приобрести и все необходимые ингредиенты для создания кулинарного шедевра. 

Рыба имени героя

Самая популярная рыба в стране — красный групер. Это разновидность морского каменного окуня, которого здесь называют лапу-лапу. Такое имя рыбе было дано в честь национального героя Филиппин — вождя Лапу-Лапу, правившего на острове Мактан. Он стал первым борцом против испанского колониализма. 21 апреля 1521 года Лапу-Лапу убил Фернана Магеллана, водрузившего на острове христианский крест. Тело великого путешественника он приказал расчленить и закопать в разных частях острова. Сегодня имя национального героя увековечено в названиях города, деловой улицы Манилы и вкуснейшего местного деликатеса, о чем свидетельствует его стоимость, превышающая цены на многие другие. Эту рыбу принято готовить на пару, после чего нужно отделить мякоть от костей и подать на стол с рисом.

Лечоном называется молочный поросенок, зажаренный на вертеле. Это одно из главных национальных угощений. В Рождество на него особенный спрос. Даже небольшой магазин в день продает их не меньше сотни. Фото: IMAGE FORUM/EAST NEWS

Мясной плюрализм

Среди современных филиппинцев очень много христиан, которым позволительно употреблять как говядину, так и свинину. Поэтому мясные блюда не менее популярны среди жителей архипелага, чем рыбные. На первое они традиционно готовят суп каре-каре из бычьих хвостов с добавлением свинины или говядины, измельченного арахиса и креветочной пасты или суп булало, который делается из говяжьей голени с китайской капустой печай, картофелем и бананами. Главное в этом блюде — мозговое вещество внутри кости, которое выковыривают при помощи специального складного ножа-бабочки — балисонга. Оригинальность конструкции этого ножа, называемого филиппинским, состоит в том, что лезвие находится в рукояти, продольно разделенной на две половины. При открытии ножа половины поворачиваются в противоположных направлениях и сходятся с обратной стороны, образуя рукоять. Открыть балисонг можно за доли секунды, практически так же быстро, как и автоматический нож. Это умение имеет даже свое название — флипинг (от английского to flip — «переворачивать», «перекидывать», «подбрасывать»). Мастера флипинга считают это занятие хорошим средством для успокоения нервов. Хотя на европейцев виртуозное владение холодным оружием оказывает противоположное действие.

Говоря о мясных блюдах, нельзя не сказать о главном угощении праздничного и особенно свадебного стола — лечоне. Название его указывает на испанское происхождение блюда (от испанского leche — «молоко»). Это целиком зажаренный на углях молочный поросенок. В Кессон-Сити, который вместе с другими 17 городами и муниципалитетами входит в состав мегаполиса Большая Манила, рестораны и кухни, готовящие лечон, занимают целый квартал, и каждое из этих заведений в предпраздничные или выходные дни продает до сотни жареных поросят . Популярность лечона настолько широка, что этому блюду посвящен большой праздник — Парад поросят. Он ежегодно проходит в городе Балаян провинции Батангас 24 июня — день, который для католиков всего мира связан с именем Иоанна Крестителя. Главное событие праздника — «шествие» по улицам города жареных поросят, наряженных в забавные костюмы. Однако это торжество длится недолго: после парада поросят съедают, а заодно определяют лучшего повара.

Гурманы ценят и чичарон — просто зажаренную свиную шкурку. Если же свиную ногу сначала отварить с луком и чесноком, а затем обжарить в масле до появления хрустящей корочки, то получится криспи пата. Но самый распространенный на Филиппинах способ приготовления мяса — это адобо, когда кусочки курицы или свинины, предварительно замаринованные в соевом соусе и уксусе с чесноком и перцем, тушат и обжаривают в этом же маринаде до тех пор, пока жидкость полностью не выкипит. В результате мясо, оставаясь нежным, снаружи покрывается глазурью. В каждой провинции в блюдо добавляют свой ингредиент: сливки из кокосового молока, паштет из свиной печенки и т. д. Бывает, что подобным образом готовят не только мясо, но и рыбу, и кальмары, и овощи, и даже грибы.

Адобо из курицы и свинины

Ингредиенты: 650 г мякоти курицы, 650 г мякоти свинины, 1/2 стакана уксуса, 1/4 стакана соевого соуса, 3 зубчика чеснока, 1/4 чайной ложки соли, 1/4 чайной ложки толченого черного перца, 1 лавровый лист. Приготовление

Мясо нарезать кубиками 3х3 сантиметра. В большой миске смешать уксус, соевый соус, соль, толченый чеснок, свежемолотый перец (взять обычный черный перец горошком и перед приготовлением блюда растолочь), добавить лавровый лист. В полученный маринад положить кусочки мяса, осторожно встряхнуть, чтобы соус покрыл мясные кубики, и оставить мариноваться примерно на три часа. Когда мясо промаринуется, поставить емкость с адобо на огонь и довести содержимое миски до кипения, убавить огонь и кипятить 30—45 минут (если адобо только из курицы, тушить мясо следует 30 минут, если только из свинины — 45 минут). В конце тушения снять c миски крышку, чтобы жидкость испарялась. Тушить мясо с открытой крышкой 15 минут, пока кусочки не станут коричневого цвета, а весь лишний соус не испарится. Подавать адобо с веточками петрушки и кусочками помидоров.

Почти половина населения Филиппин занимается земледелием, в котором значительное место отведено выращиванию кокосов. Из них получают кокосовое масло, делают хлопья, пластинки, стружку, чипсы и кокосовую муку. Фото: STEVE MCCURRY/MAGNUM PHOTOS/AGENCY.PHOTOGRAPHER.RU

Государство в государстве

В столице Филиппин живут свыше миллиона китайцев. Здешний Чайна-таун — это государство в государстве, где свои верования, обычаи, уклад жизни и, естественно, своя кухня. На узких улочках полно маленьких передвижных кухонь-ресторанчиков, окутанных облаками ароматного пара с запахами соевого масла, чеснока, лука, бобового соуса и других специй. Здесь предлагают самую недорогую еду — всевозможные виды лапши, приготовленной на пару, или жареные дим-самы (пельмени из рисовой муки), простенькие мясные и овощные закуски. В большинстве случаев для готовки используют особую сковородку вок — вогнутую металлическую полусферу с одной или двумя ручками, тонкую и конусообразную. Главное качество посуды вок — быстрота нагревания и, как следствие, скоростная жарка мяса, морепродуктов, овощей. Любопытно наблюдать, как ловко управляются с ними повара: моют их бамбуковыми метелками, накидывают в горячее масло продукты и специи и при жарке виртуозно подбрасывают содержимое вверх — так, чтобы все, подлетев в воздухе, вернулось обратно, а по пути обдалось открытым пламенем. Сполох этого огня, столь эффектный и зрелищный, имеет свое назначение — мгновенно вспыхнувший и обгоревший соус придает блюду аромат дымка и пикантную карамельность.

Китайцы привили филиппинцам и любовь к одному из самых экзотических блюд Южной Азии — супу из ласточкиных гнезд, который здесь называют нидо. Надо сказать, что укоренившееся название не совсем точно. В пищу идут гнезда, которые делают не ласточки, а саланганы — один из видов морских стрижей. В отличие от гнезд ласточек, где глина, перья и прочий «стройматериал» только скреплены слюной птиц, гнезда саланган состоят из уникальной птичьей слюны целиком. В кулинарии, как правило, используют только те гнезда, в которых еще  не выращивались птенцы. Старые гнезда имеют более темный цвет, в них попадаются перья, поэтому ценятся они значительно ниже.

Добывают их в пещерах, расселинах и трещинах скал , которые находятся рядом с северной оконечностью острова Палаван, расположенного в 700 километрах к юго-западу от Манилы. Собирать гнезда трудно и опасно: в темных пещерах добытчиков подстерегают ядовитые насекомые. Сборщики забираются под потолок пещеры на высоту 40—50 метров по бамбуковым столбам и снимают гнезда. Добытые таким образом деликатесы прессуют, сушат, упаковывают и отправляют в рестораны.

Антистрессовый ресторан

Некоторые снимают нервное напряжение хорошей едой, другим для эмоциональной разгрузки необходимо что-нибудь разбить или сломать. Для тех, кто хочет соединить это воедино, в филиппинском городе Жерона (провинция Тарлак) был открыт ресторан со «стеной ярости», на которой написаны разные слова типа «сварливая жена», «начальник самодур», «бросивший любовник», «надоедливый сосед». Неудивительно, что такое заведение пользуется большой популярностью, ведь практически у каждого есть те или иные раздражители. Стоимость такой разрядки невысока — всего 15 песо (около 10 рублей) за «порцию» тарелок, чуть дороже — вазы и блюда, а клиенты побогаче за 1300 песо могут заказать даже телевизоры.

Плантайны — бананы с зеленой или красной кожурой и несладкой крахмалистой мя котью — перед употреблением требуют термической обработки. Их жарят, варят или обрабатывают паром и даже делают из них банановый кетчуп. Фото: EAST NEWS

Островные сладости

Для десертов жители архипелага широко используют тропические фрукты. Например, традиционный хало-хало готовят из кусочков фруктов, сердцевины саговой пальмы, сладкой кукурузы, фасоли и желатина.

Все ингредиенты смешивают с мелко колотым льдом, заливают сладким сгущенным молоком, сверху посыпают рисовыми хлопьями и порошком фиолетового цвета из ямса и подают в высоком бокале.

Кроме того, популярны и другие сладкие блюда, такие как маха маис — бланманже из кукурузы и кокосовых сливок, путо — пирожные из  сильно разваренного и спресованного в лепешку риса с пряностями, турон — жареные кружочки нарезанного банана, флан ат манга — открытый пирог из слоеного теста с начинкой из манго, гинатаан — десерт из фруктов, в приготовлении которого используют кокосовое молоко (буко), пирог с кусочками молодого кокоса, а также шербет из сахарного тростника и каламанси, местной разновидности лимона.

Самостоятельно приготовить блюда национальной филиппинской кухни несложно, ведь многие из ее ингредиентов можно купить в отечественных супермаркетах. Но все же на Филиппинах она будет иметь особую прелесть. Об этом свидетельствуют все, кто сумел почувствовать разницу. Вкусовые рецепторы обмануть трудно.

Александр Лаврин

Что такое квантовая механика и почему квантовый мир можно рассчитать и даже понять, но не удается вообразить? В попытке представить себе построенную на этих принципах Вселенную (а точнее, даже целые грозди, веера вселенных) многие специалисты по квантовой физике углубляются в философские и даже мистические сферы. 

В 1874 году 16-летний выпускник гимназии Макс Планк стоял перед непростым выбором: посвятить жизнь музыке или физике. Между тем его отец хотел, чтобы Макс продолжил юридическую династию. Он устроил сыну встречу с профессором Филиппом фон Жолли, попросив того остудить интерес наследника к физике. Как писал Планк в своих мемуарах, Жолли «изобразил физику как высокоразвитую, едва ли не полностью исчерпавшую себя науку, которая близка к тому, чтобы принять окончательную форму...». Такого мнения в конце XIX века придерживались многие. Но Планк все же выбрал физику и оказался у истоков величайшей революции в этой науке. 

В апреле 1900 года физик лорд Кельвин, в честь которого теперь названа шкала абсолютных температур, заявил на лекции, что красоту и чистоту здания теоретической физики омрачает лишь пара «темных облачков» на горизонте: неудачные попытки обнаружить мировой эфир и проблема с объяснением спектра излучения нагретых тел. Но не успел закончиться год, а с ним и XIX столетие, как Планк решил проблему теплового спектра, введя понятие кванта — минимальной порции лучистой энергии. Идея о том, что энергия может испускаться только фиксированными порциями, подобно пулям из автомата, а не воде из шланга, шла вразрез с представлениями классической физики и стала отправной точкой на пути к квантовой механике.

Работа Планка стала началом цепочки очень странных открытий, которые сильно изменили устоявшуюся физическую картину мира. Объекты микромира — молекулы, атомы и элементарные частицы — отказывались подчиняться математическим законам, отлично зарекомендовавшим себя в классической механике. Электроны не хотели обращаться вокруг ядер по произвольным орбитам, а удерживались только на определенных дискретных энергетических уровнях, неустойчивые радиоактивные атомы распадались в непредсказуемый момент без каких-либо конкретных причин, движущиеся микрообъекты проявлялись то как точечные частицы, то как волновые процессы, охватывающие значительную область пространства.

Привыкнув со времен научной революции XVII века к тому, что математика — это язык природы, физики устроили настоящий мозговой штурм и к середине 1920-х годов разработали математическую модель поведения микрочастиц. Теория, названная квантовой механикой, оказалась самой точной среди всех физических дисциплин: до сих пор не обнаружено ни единого отклонения от ее предсказаний (хотя некоторые из этих предсказаний получаются из математически бессмысленных выражений вроде разности двух бесконечных величин). Но вместе с тем точный смысл математических конструкций квантовой механики практически не поддается объяснению на обыденном языке.

Взять, к примеру, принцип неопределенности, одно из фундаментальных соотношений квантовой физики. Из него следует, что чем точнее измерена скорость элементарной частицы, тем меньше можно сказать о том, где она находится, и наоборот. Будь автомобили квантовыми объектами, водители не боялись бы фоторегистрации нарушений. Стоило измерить скорость машины радаром, как ее положение становилось бы неопределенным, и она наверняка не попадала бы в кадр. А если бы, наоборот, на снимке зафиксировалось ее изображение, то погрешность измерения на радаре не позволила бы определить скорость.

Достаточно безумная теория

Вместо привычных координат и скоростей квантовую частицу описывают так называемой волновой функцией. Она входит во все уравнения квантовой механики, но ее физический смысл так и не получил вразумительного истолкования. Дело в том, что ее значения выражены не обычными, а комплексными числами, и вдобавок недоступны для непосредственного измерения. Например, для движущейся частицы волновая функция определена в каждой точке бесконечного пространства и меняется во времени. Частица не находится ни в какой конкретной точке и не перемещается с места на место, как маленький шарик. Она словно бы размазана по пространству и в той или иной мере присутствует сразу везде, где-то концентрируясь, а где-то сходя на нет.

Взаимодействие таких «размазанных» частиц еще более усложняет картину, порождая так называемые запутанные состояния. Квантовые объекты при этом образуют единую систему с общей волновой функцией. С ростом числа частиц сложность запутанных состояний быстро растет, и понятия о положении или скорости отдельной частицы лишаются всякого смысла. Размышлять о таких странных объектах крайне трудно. Человеческое мышление тесно связано с языком и наглядными образами, которые сформированы опытом обращения с классическими предметами. Описание поведения квантовых частиц на непригодном для этого языке приводит к парадоксальным утверждениям. «Ваша теория безумна, — сказал как-то Нильс Бор после доклада Вольфганга Паули. — Вопрос лишь в том, достаточно ли она безумна, чтобы быть правильной». Но без корректного описания явлений на разговорном языке тяжело вести исследования. Физики часто осмысляют математические конструкции, уподобляя их простейшим предметам из обыденной жизни. Если в классической механике 2000 лет искали математические средства, подходящие для выражения повседневного опыта, то в квантовой теории сложилась прямо противоположная ситуация: физики остро нуждались в адекватном словесном объяснении отлично работающего математического аппарата. Для квантовой механики требовалась интерпретация, то есть удобное и в целом корректное объяснение смысла ее основных понятий.

Предстояло ответить на целый ряд принципиальных вопросов. Каково реальное устройство квантовых объектов? Фундаментальна ли неопределенность их поведения, или она лишь отражает недостаточность наших знаний? Что происходит с волновой функцией, когда прибор регистрирует частицу в определенном месте? И наконец, какова роль наблюдателя в процессе квантового измерения?

Играющий в кости бог

Представление о непредсказуемости поведения микрочастиц шло вразрез со всем опытом и эстетическими пристрастиями физиков. Идеалом считался детерминизм — сведение любого явления к однозначным законам механического движения. Многие ожидали, что в глубине микромира найдется более фундаментальный уровень реальности, а квантовую механику сравнивали со статистическим подходом к описанию газа, который применяется лишь из-за того, что трудно отследить движения всех молекул, а не потому, что те сами «не знают», где находятся. Эту «гипотезу скрытых параметров» активнее всех защищал Альберт Эйнштейн. Его позиция вошла в историю под броским слоганом: «Бог не играет в кости».

Бор и Эйнштейн оставались друзьями, несмотря на яростную научную полемику об основаниях квантовой механики. До конца жизни Эйнштейн так и не признал копенгагенскую интерпретацию, принятую большинством физиков. Фото: SPL/EAST NEWS 

Его оппонент Нильс Бор утверждал, что волновая функция содержит исчерпывающую информацию о состоянии квантовых объектов. Уравнения позволяют однозначно рассчитать ее изменения во времени, и в математическом плане она не хуже привычных физикам материальных точек и твердых тел. Отличие лишь в том, что она описывает не сами частицы, а вероятность их обнаружения в той или иной точке пространства. Можно сказать, что это не сама частица, а ее возможность. Но где именно она обнаружится при наблюдении, предсказать принципиально невозможно. «Внутри» частиц нет никаких недоступных измерению скрытых параметров, определяющих, когда именно им распадаться или в какой точке пространства появляться при наблюдении. В этом смысле неопределенность — фундаментальное свойство квантовых объектов. На стороне этой интерпретации, которую стали называть копенгагенской (по городу, где жил и работал Бор), была сила «бритвы Оккама»: в ней не предполагалось никаких дополнительных сущностей, которых не было в квантово-механических уравнениях и наблюдениях. Это важное преимущество склонило большинство физиков к принятию позиции Бора намного раньше, чем эксперимент убедительно показал, что Эйнштейн ошибался.

И все же копенгагенская интерпретация небезупречна. Главным направлением ее критики стало описание процесса квантового измерения. Когда частица с размытой по большому  объему пространства волновой функцией регистрируется экспериментатором в определенном месте, вероятность ее пребывания в стороне от этой точки становится нулевой. А значит, волновая функция должна мгновенно сконцентрироваться в очень небольшой области. Эту «катастрофу» называют коллапсом волновой функции. И она является катастрофой не только для наблюдаемой частицы, но и для копенгагенской интерпретации, поскольку коллапс протекает вопреки уравнениям самой квантовой механики. Физики говорят об этом как о нарушении линейности при квантовом измерении.

Получается, что математический аппарат квантовой механики работает лишь в кусочно-непрерывном режиме: от одного измерения до другого. А «на стыках» волновая функция скачкообразно меняется и продолжает развитие из принципиально непредсказуемого состояния. Для теории, стремящейся описать физическую реальность на фундаментальном уровне, это было очень серьезным недостатком. «Прибор извлекает из состояния, которое существовало до измерения, одну из содержащихся в нем возможностей», — писал об этом явлении один из создателей квантовой механики Луи де Бройль. Такая трактовка неизбежно приводила к вопросу о роли наблюдателя в квантовой физике.

Орфей и Эвридика

Возьмем, к примеру, одиночный радиоактивный атом. По законам квантовой механики он спонтанно распадается в непредсказуемый заранее момент времени. Поэтому его волновая функция представляет сумму двух компонент: одна описывает целый атом, а другая — распавшийся. Вероятность, соответствующая первой, убывает, а второй — растет. Физики в такой ситуации говорят о суперпозиции двух несовместимых между собой состояний. Если проверить состояние атома, произойдет коллапс его волновой функции и атом с определенной вероятностью окажется либо целым, либо распавшимся. Но в какой момент происходит этот коллапс — когда измерительный прибор взаимодействует с атомом или когда о результатах узнает наблюдатель-человек?

Оба варианта выглядят непривлекательно. Из первого следует неприемлемый вывод о том, что атомы измерительного прибора чем-то отличаются от остальных, раз под их влиянием происходит коллапс волновой функции вместо образования запутанного состояния, как должно быть при взаимодействии квантовых частиц. Второй вариант вносит в теорию так нелюбимый физиками субъективизм. Приходится согласиться, что сознание наблюдателя (тело его с точки зрения квантовой механики — все тот же прибор) непосредственно влияет на волновую функцию, то есть на состояние квантового объекта.

Эта проблема была заострена Эрвином Шрёдингером в форме знаменитого мысленного эксперимента. Поместим в ящик кота и устройство с ядом, которое срабатывает при распаде радиоактивного атома. Закроем ящик и подождем, пока вероятность распада достигнет, скажем, 50%. Поскольку никакой информации из ящика к нам не поступает, находящийся в нем атом описывается как суперпозиция целого и распавшегося. Но теперь состояние атома неразрывно связано с судьбой кота, который, до тех пор пока ящик остается запертым, пребывает в странном состоянии суперпозиции живого и мертвого. Но стоит только вскрыть ящик, мы увидим либо голодное животное, либо бездыханный труп, причем, скорее всего, окажется, что в таком состоянии кот пребывает уже некоторое время. Выходит, пока ящик был закрыт, в нем параллельно развивались как минимум две версии истории, но достаточно одного осмысленного взгляда внутрь ящика, чтобы реальной осталась лишь одна из них.

Как тут не вспомнить миф об Орфее и Эвридике:

«Когда бы мог // Он обернуться (если б обернувшись, // Он своего деянья не разрушил, // Едва-едва свершенного) — увидеть // Он мог бы  их, идущих тихо следом» («Орфей. Эвридика. Гермес» Р.М. Рильке). Согласно копенгагенской интерпретации, квантовое измерение, подобно неосторожному взгляду Орфея, мгновенно уничтожает целый куст возможных миров, оставляя только один прут, по которому движется история.

Единая мировая волна

Вопросы, связанные с проблемой квантовых измерений, постоянно подогревали интерес физиков к поискам новых интерпретаций квантовой механики. Одну из самых интересных идей в этом направлении выдвинул в 1957 году американский физик из Принстонского университета Хью Эверетт III. В своей диссертации он поставил на первое место принцип линейности, а значит, и непрерывность действия линейных законов квантовой механики. Это привело Эверетта к выводу, что наблюдателя нельзя рассматривать в отрыве от наблюдаемого объекта, как некую внешнюю сущность.

В момент измерения наблюдатель вступает во взаимодействие с квантовым объектом, и после этого ни состояние наблюдателя, ни состояние объекта не могут быть описаны отдельными волновыми функциями: их состояния спутываются, и волновую функцию можно написать только для единого целого — системы «наблюдатель + наблюдаемое». Чтобы завершить измерение, наблюдатель должен сопоставить свое новое состояние с прежним, зафиксированным в его памяти. Для этого возникшую в момент взаимодействия запутанную систему надо вновь разделить на наблюдателя и объект. Но сделать это можно по-разному. В результате получаются разные значения измеряемой величины, но, что еще более интересно, разные наблюдатели. Выходит, что в каждом акте квантового измерения наблюдатель как бы расщепляется на несколько (возможно бесконечно много) версий. Каждая из этих версий видит свой результат измерения и, действуя в соответствии с ним, формирует собственную историю и свою версию Вселенной. С учетом этого интерпретацию Эверетта часто называют многомировой, а саму многовариантную Вселенную — Мультиверсом (чтобы не путать ее с космологическим Мультиверсом — множеством независимых миров, образующихся в некоторых моделях Вселенной, — некоторые физики предлагают называть ее Альтерверсом).

Идея Эверетта непроста и нередко трактуется ошибочно. Чаще всего можно услышать, будто при каждом столкновении частиц вся Вселенная разветвляется, порождая множество копий по числу возможных исходов столкновения. На самом деле квантовый мир, по Эверетту, — ровно один. Поскольку все его частицы прямо или косвенно взаимодействовали друг с другом и находятся поэтому в запутанном состоянии, его фундаментальным описанием является единая мировая волновая функция, которая плавно эволюционирует по линейным законам квантовой механики. Этот мир столь же детерминирован, как лапласовский мир классической механики, в котором, зная положения и скорости всех частиц в определенный момент времени, можно рассчитать все прошлое и будущее. В мире Эверетта бесчисленное множество частиц заменено сложнейшей волновой функцией. Это не приводит к неопределенностям, поскольку Вселенную никто не может наблюдать извне. Однако внутри можно бесчисленным множеством способов разделить ее на наблюдателя и окружающий мир.

Понять смысл интерпретации Эверетта помогает такая аналогия. Представьте себе страну с многомиллионным населением. Каждый ее житель по-своему оценивает происходящие события. В некоторых он прямо или косвенно принимает участие, что меняет как страну, так и его взгляды. Формируются миллионы разных картин мира, которые своими носителями воспринимаются как самая настоящая реальность. Но при этом есть еще и сама страна, которая существует независимо от чьих-то представлений, обеспечивая возможность для их существования. Точно так же единая квантовая Вселенная Эверетта дает место для огромного числа независимо существующих классических картин мира, возникающих у разных наблюдателей. И все эти картины, согласно Эверетту, совершенно реальны, хотя каждая существует лишь для своего наблюдателя.

Парадокс Эйнштейна — Подольского — Розена

Решающим аргументом в споре Эйнштейн — Бор стал парадокс, который за 70 лет прошел путь от мысленного эксперимента до работающей технологии. Его идею в 1935 году предложил сам Альберт Эйнштейн совместно с физиками Борисом Подольским и Натаном Розеном. Их целью было продемонстрировать неполноту копенгагенской интерпретации, получив из нее абсурдный вывод о возможности мгновенного взаимовлияния двух частиц, разделенных большим расстоянием. Через 15 лет американский специалист по копенгагенской интерпретации Дэвид Бом, тесно сотрудничавший с Эйнштейном в Принстоне, придумал принципиально осуществимую версию эксперимента с использованием фотонов. Прошло еще 15 лет, и Джон Стюарт Белл формулирует четкий критерий в форме неравенства, позволяющий опытным путем проверить наличие скрытых параметров у квантовых объектов. В 1970-х годах несколько групп физиков ставят эксперименты по проверке соблюдения неравенств Белла, получая противоречивые результаты. Лишь в 1982— 1985 годах Алан Аспект в Париже, значительно увеличив точность, окончательно доказывает, что Эйнштейн был неправ. А спустя 20 лет сразу несколько коммерческих фирм создали технологии сверхсекретных каналов связи, основанные на парадоксальных свойствах квантовых частиц, которые Эйнштейн считал опровержением копенгагенской интерпретации квантовой механики.

Из тени в свет

На диссертацию Эверетта мало кто обратил внимание. Сам Эверетт еще до защиты принял приглашение от военного ведомства, где возглавил одно из подразделений, занимающихся численным моделированием последствий ядерных конфликтов, и сделал там блестящую карьеру. Его научный руководитель Джон Уилер поначалу не разделял взглядов своего воспитанника, но они нашли компромиссный вариант теории, и Эверетт представил ее для публикации в научный журнал Reviews of Modern Physics. Редактор Брайс Девитт отнесся к ней весьма негативно и намеревался отклонить статью, но потом неожиданно стал горячим сторонником теории, и статья вышла в июньском номере журнала за 1957 год. Однако с послесловием Уилера: я, мол, не думаю, что все это правильно, но это как минимум любопытно и не бессмысленно. Уилер настаивал, что теорию необходимо обсудить с Нильсом Бором, но тот фактически отказался ее рассматривать, когда в 1959 году Эверетт полтора месяца провел в Копенгагене. Однажды в 1959 году, будучи в Копенгагене, Эверетт встречался с Бором, но и на него новая теория не произвела впечатления.

В известном смысле Эверетту не повезло. Его работа терялась в потоке первоклассных публикаций, выполненных в то же самое время, к тому же была слишком «философской». Сын Эверетта, Марк, как-то сказал: «Отец никогда, никогда не говорил со мной о своих теориях. Он был для меня незнакомцем, существующим в каком-то параллельном мире. Я думаю, что он был глубоко разочарован тем, что он знал про себя, что он гений, но никто в мире больше об этом и не подозревал». В 1982 году Эверетт умер от сердечного приступа.

Сейчас даже трудно сказать, благодаря кому она была извлечена из небытия. Вероятнее всего, это произошло, когда все те же Брайс Девитт и Джон Уилер пытались построить одну из первых «теорий всего» — теорию поля, в которой квантование уживалось бы с общим принципом относительности. Потом на необычную теорию положили глаз фантасты. Но только после смерти Эверетта начался настоящий триумф его идеи (правда, уже в формулировке Девитта, от которой десятилетие спустя категорически открестился Уилер). Стало казаться, что многомировая интерпретация обладает колоссальным объяснительным потенциалом, позволяя дать внятную трактовку не только понятию волновой функции, но и наблюдателю с его загадочным «сознанием». В 1995 году американский социолог Дэвид Роб провел опрос среди ведущих американских физиков, и результат был ошеломляющим: 58% назвали теорию Эверетта «верной».

Кто эта девушка?

Тема параллельности миров и слабых (в том или ином смысле) взаимодействий между ними давно присутствует в фантастической художественной прозе. Вспомним хотя бы грандиозную эпопею Роберта Желязны «Хроники Амбера». Однако в последние два десятилетия под подобные сюжетные ходы стало модно подводить солидный научный фундамент. И в романе «Возможность острова» Мишеля Уэльбека квантовый Мультиверс фигурирует уже с прямым указанием на авторов соответствующей концепции. Но собственно параллельные миры — это только полдела. Гораздо труднее переложить на художественный язык вторую важнейшую идею теории — квантовую интерференцию частиц со своими двойниками. Нет сомнений, что именно эти фантастические превращения дали толчок фантазии Дэвида Линча, когда он работал над фильмом «Малхолланд-драйв». Первая сцена фильма — героиня едет ночью по загородной дороге в лимузине с двумя мужчинами, вдруг лимузин останавливается и героиня вступает в беседу со спутниками — повторяется в фильме дважды. Только вроде бы и девушка другая, и кончается эпизод иначе. К тому же в промежутке что-то происходит такое, что, кажется, не позволяет считать два эпизода тождественными. В то же время и их близость не может быть случайной. Превращения героинь друг в друга говорят зрителю, что перед ним один и тот же персонаж, только он может находиться в разных (квантовых) состояниях. Поэтому время перестает играть роль дополнительной координаты и не может больше течь независимо от происходящего: оно раскрывается в спонтанных перескоках с одного слоя Мультиверса на другой. Именно как «первый квантовый феномен» трактовал время один из главных популяризаторов идей Эверетта израильский физик Дэвид Дойч. Глубокая физическая идея дает, таким образом, основания художнику презреть любые границы, сдерживающие его желание разнообразить варианты развития сюжета и строить «смешанные состояния» этих разнообразных вариантов. Дмитрий Баюк

В Венском университете создают непрослушиваемый канал связи. Пара квантово спутанных фотонов отсылается получателю двумя разными линиями. Если кто-то их прослушивает, состояние спутанности неизбежно нарушается и шпионаж будет обнаружен. Фото: SPL/EAST NEWS

В поисках сознания

Наблюдателем может быть любая система, например, вычислительная машина, помнящая свои прежние состояния и сравнивающая их с новыми. «Как хорошо известно людям, работающим со сложными автоматами, фактически весь общепринятый язык субъективного опыта полностью применим к таким машинам», — пишет Эверетт в своей диссертации. Тем самым он уходит от вопроса о природе сознания. Но его последователи уже не были склонны к такой осторожности. Наблюдателя стали все чаще рассматривать как мыслящее и наделенное волей сознание, а не просто как сенсор с памятью. Это открывает простор для столь же интересных, сколь и спорных попыток объединить в одной концепции традиционную объективистскую физику и различные эзотерические представления о природе человеческого сознания.

Например, доктор физико-математических наук Михаил Менский из Физического института им. П.Н. Лебедева РАН активно развивает свою расширенную концепцию Эверетта, в которой отождествляет сознание с самим процессом разделения альтернатив. Физическая реальность имеет чисто квантовую природу и представлена единой мировой волновой функцией. Однако рационально мыслящее сознание, по Менскому, неспособно непосредственно воспринимать ее и нуждается в «упрощенной» классической картине мира, частью которой оно себя воспринимает и которую само создает  (в этом заключается его природа). При определенной подготовке, проявляя свободу воли, сознание способно более или менее произвольно выбирать, какую из бесконечного числа классических проекций квантовой Вселенной оно будет «проживать». Со стороны такой выбор может восприниматься как «вероятностное чудо», при котором «маг» способен оказаться именно в той классической реальности, которая ему желательна, даже если ее реализация маловероятна. В этом Менский усматривает связь своих идей с эзотерическими учениями. Он также вводит понятие «сверхсознания», которое в те периоды, когда сознание отключается (например, во сне, в трансе или медитации), способно проникать в альтернативные эвереттовские миры и черпать там информацию, принципиально недоступную рациональному сознанию.

Другой подход уже не первое десятилетие развивает профессор Гейдельбергского университета Хайнц-Дитер Це. Он предложил многоразумную интерпретацию квантовой механики, в которой наряду с материей, описываемой волновой функцией, имеются сущности иной природы — «разумы» (minds). С каждым наблюдателем ассоциировано бесконечное семейство таких «разумов». При каждом эвереттовском расщеплении наблюдателя это семейство тоже делится на части, следуя вдоль каждой ветви. Пропорция, в которой они делятся, отражает вероятность каждой из ветвей. Именно «разумы», по мнению Це, обеспечивают самотождественность сознания человека, например, проснувшись поутру, вы сознаете себя той же личностью, что и ложась спать вчера.

Идеи Це пока не нашли широкого признания у физиков. Один из критиков, Питер Льюис, отметил, что из этой концепции следуют довольно странные выводы в отношении участия в авантюрах с риском для жизни. Например, если бы вам предложили посидеть в одном ящике вместе с котом Шрёдингера, вы бы, скорее всего, отказались. Однако из многоразумной модели следует, что вы ничем не рискуете: в те варианты реальности, где радиоактивный атом распался и вы с котом были отравлены, сопутствующие вам «разумы» не попадут. Все они благополучно проследуют по той ветви, где вам суждено выжить. А значит, и риска для вас никакого нет.

Это рассуждение, кстати, тесно связано с идеей так называемого квантового бессмертия. Когда вы умираете, это, естественно, происходит лишь в некоторых эвереттовских мирах. Всегда можно найти такую классическую проекцию, в которой на этот раз вы остаетесь в живых. Продолжая это рассуждение бесконечно, можно прийти к выводу, что такого момента, когда умрут все ваши «клоны» во всех мирах Мультиверса, никогда не наступит, а значит, хоть где-то, но вы будете жить вечно. Рассуждение логичное, но результат непредставим, не правда ли?

Александр Сергеев

Поздний вечер. Человек сидит в кресле и смотрит телевизор. Вернее, пытается смотреть: у него слипаются глаза, он все чаще зевает и в конце концов выключает телевизор и отправляется спать. Не то чтобы он очень устал — просто наступило время ложиться спать. И ему об этом напомнил его организм. А откуда он об этом знает?

Цикл сна/бодрствования — одно из самых очевидных проявлений так называемого циркадного (от латинского circa dies — «около суток») ритма. Его влиянию подвержены сотни физиологических и биохимических показателей нашего организма: от таких принципиальных, как температура тела, кровяное давление, частота дыхания и пульса, до самых экзотических. Например, буквально несколько месяцев назад японские ученые установили, что естественное свечение человеческого тела в видимом диапазоне (разумеется, сверхслабое) также закономерно меняется в течение суток: ярче всего мы светимся в 4 часа дня, а в 10 утра интенсивность свечения минимальна.

То что множество протекающих в нашем теле процессов «привязано» к чередованию дня и ночи, само по себе неудивительно. Вопрос в другом: следует ли наш организм внешним сигналам (например, освещенности) или имеет собственные часы? Так, для растений существование внутреннего хронометра было доказано еще в начале XVIII века, для человека же этот вопрос оставался открытым еще в середине ХХ. В 1938 году американский физиолог Натаниэль Клейтман провел 32 дня в Мамонтовой пещере, где ничто не могло указывать на время суток. Его целью было доказать, что циркадный ритм организма человека — лишь отражение воздействий внешней среды и что, изменив эти воздействия, можно переключить организм на любой другой ритм, например 28-часовой. Результаты эксперимента оказались довольно двусмысленными: сопровождавший Клейтмана студент Брюс Ричардсон действительно сумел перестроиться на 28-часовые «сутки», а вот самому Клейтману это так и не удалось.

В 1962 году немецкий физиолог Юрген Ашофф провел сходный опыт: испытуемые (первыми из которых были сыновья исследователя) на четыре недели переселялись в подземный бункер, оборудованный всеми удобствами, но лишенный часов и каких-либо каналов, по которым могла бы поступать информация о времени суток. Но в экспериментах Ашоффа никто не требовал от добровольных отшельников подстраиваться под какой-то заданный ритм — они могли сами устанавливать себе какие угодно «сутки», включая и выключая свет по своему желанию. А экспериментатор записывал циклы сна/бодрствования, температуру тела и другие физиологические и поведенческие показатели.

Результаты эксперимента однозначно свидетельствовали: организм человека располагает собственным механизмом измерения времени и, не имея доступа ни к Солнцу, ни к часам, продолжает отсчитывать суточный ритм. Правда, точность хода наших внутренних часов оставляет желать много лучшего: за сутки они отстают в среднем примерно на час. Впрочем, для наших первобытных предков это было вполне приемлемо: их образ жизни не предполагал ни многодневной разлуки с солнечным светом, ни необходимости в столь дробной единице времени, как час.

Ашофф резонно предположил, что помимо часов наш организм имеет специальное устройство, позволяющее эти часы «подводить» в соответствии с реальным ходом Солнца. Но что представляют собой сами биологические часы и на чем основана их работа? 

Компьютерная визуализация математической функции, описывающей запуск циркадного ритма у дрозофилы. Яйца, личинки и куколки дрозофил от момента зачатия содержались в полной темноте и при постоянной температуре. В этих условиях достаточно единственной вспышки света, чтобы запустить «внутренние часы»: через каждые 24 часа после вспышки будет происходить массовое вылупление взрослых мух из куколок (белые точки). Фото: SPL/EAST NEWS

Солнечный ключ к генетическим часам

В 1971 году знаменитый американский генетик Сеймур Бензер и его коллега по Калифорнийскому технологическому институту Рон Конопка изучали регуляцию циркадного ритма у классического объекта генетики — мушки-дрозофилы. Ее естественный цикл активности, как и следовало ожидать, 24-часовой. Но Бензер и Конопка выявили мутантов с 19- и 29-часовыми циклами, а также совсем аритмичных мух, у которых периоды сна и бодрствования чередовались и вовсе случайным образом. Поиск месторасположения всех трех мутаций привел к одному и тому же участку Х-хромосомы, который исследователи назвали Per (от слова period). Это был первый идентифицированный «часовой» ген. Впоследствии оказалось, что Per работает и во внутренних «часах» млекопитающих и что вообще-то генов, участвующих в регуляции суточного ритма, довольно много.

Буквально в последние годы ученым удалось понять, как эти гены взаимодействуют между собой, то есть как фактически сконструировано устройство наших внутренних часов. Выяснилось, что, как и многие придуманные человеком часы, они основаны на колебаниях в системе с отрицательной обратной связью. Только в клеточных часах роль маятников выполняют молекулы внутри каждой клетки нашего организма. А как эти клеточные часы синхронзируются между собой и с реальным временем суток?

«Службу точного времени» нашего тела удалось найти в 1972 году американцам Роберту Муру и Виктору Эйхлеру. Им оказалось супрахиазматическое ядро (СХЯ) — скопление примерно из 20 000 нейронов, расположенное в самом основании гипоталамуса, прямо над перекрестом зрительных нервов. Непрерывно получая зрительную информацию, СХЯ «привязывается» к текущему времени суток и в нужный момент шлет сигнал в расположенный поблизости эпифиз — мозговую железу, вырабатывающую гормон сна мелатонин. Залп мелатонина вызывает засыпание, перестраивая всю деятельность организма и синхронизируя тем самым собственные ритмы клеток разных тканей. Впрочем, кроме мелатонина и другие химические сигналы от СХЯ активируют синтез в гипофизе адренокортикотропного гормона, который называют «гормоном гормонов». Он управляет работой коры надпочечников и секрецией всего букета вырабатываемых сигнальных веществ. Симфония гормонов, согласованно меняющих свои концентрации, опять-таки позволяет синхронизировать собственные циклы клеток.

Исследователи подозревают, что у СХЯ есть и другие пути выполнения этой задачи, но в любом случае все это пока остается общими схемами. Детальный механизм влияния СХЯ на клеточные часы на уровне молекулярных взаимодействий еще предстоит расшифровать.

Споря со временем

Таким образом, суточный ритм задается совместной работой автономных молекулярных часов и специального органа, согласующего их с астрономическим временем. Но известно, что любые физиологические показатели у человека варьируются в самых широких пределах. И система регуляции циркадного цикла не является исключением.

Существование «жаворонков» и «сов» — иными словами, разных типов суточной активности — всего каких-то несколько десятилетий назад было предметом яростных споров. В солидных исследованиях серьезно утверждалось, что никаких «сов» нет, а есть только неорганизованные люди, пытающиеся оправдать свой нездоровый образ жизни. Сегодня то, что пик активности у разных людей приходится на разное время суток, можно считать экспериментально доказанным фактом. Не далее как в этом году исследователи из Университета Альберты в Эдмонтоне (Канада) обнаружили, что у тех испытуемых-добровольцев, которые сами относили себя к «жаворонкам», возбудимость нервных путей внутри головного мозга максимальна около 9 часов утра, а затем постепенно снижается в течение дня. У тех же испытуемых, которые считали себя «совами», мозг оказался наиболее возбудим около 9 вечера. Возбудимость нервных путей — сугубо физиологическая характеристика, мало зависящая от воспитания или неорганизованности. Впрочем, годом раньше ученые из британской Медицинской школы Суонси показали, что «жаворонки» и «совы» достоверно отличаются друг от друга временем наибольшей и наименьшей активности ряда генов, в том числе, кстати, и генов Per.

После длительного авиаперелета «внутренние часы» человека оказываются в резком разладе с местным временем. Однако если это происходит не слишком часто, организм быстро подстраивается под нужный ритм. Фото: CORBIS/FOTO SA

Вероятно, «жаворонки» и «совы» — это своеобразный след эволюционной истории человеческого рода. Как известно, вид Homo sapiens принадлежит к настоящим обезьянам — группе сугубо дневных животных, активных исключительно в светлое время суток. Это «фамильная черта» обезьян, отличительный признак, который во многом сформировал их облик и предопределил их дальнейшую эволюцию. Но именно им обезьяны выделяются на фоне подавляющего большинства млекопитающих (в том числе своих ближайших родичей — лемуров), эволюционно формировавшихся именно как животные сумеречные и ночные. В результате в генетическом наследии человека хранятся фрагменты двух программ суточной активности — более древней «млекопитающей» и сменившей ее «обезьяньей». У большинства (примерно 80%) людей они не только не мешают друг другу, но и придают своим владельцам запас лабильности: такие люди могут (с большим или меньшим трудом) приспособиться к любому распорядку дня. Многие из этих счастливцев, будучи «отпущены на свободу», предоставлены сами себе в выборе режима, быстро возвращаются к естественному для них ритму (кстати, многие подопытные Ашоффа говорили о приятном ощущении свободы во время эксперимента), но в общем подъем и отбой в любое постоянное время не причиняют им дискомфорта.

Хуже обстоит дело с той относительно небольшой частью человечества, которая не в состоянии перестроить свой циркадный ритм. Впрочем, для стопроцентных «жаворонков» все тоже неплохо — современная цивилизация живет в более-менее подходящем для них режиме. Гораздо хуже приходится противоположному типу — прирожденным «совам». С раннего возраста и до выхода на пенсию им приходится жить в режиме, абсолютно несовместимом с их естественным ритмом. В детстве каждый их день начинается мучительным пробуждением, сомнамбулическим завтраком и одеванием под окрики раздраженной мамы, а заканчивается тем, что взрослые бесцеремонно прерывают игры на самом интересном месте и отправляют их на долгое неподвижное лежание в темноте в ожидании сна, который вовсе и не думает приходить. Став взрослыми, они осваивают искусство находить какие-то лазейки в мире чужого времени и на полную катушку использовать имеющиеся отдушины — выходные, отпуска и т. д. Некоторым удается даже найти социальные ниши, позволяющие им существовать в более приемлемом режиме (от ночного сторожа до вольного художника — современное общество порождает их не так уж мало).

Многолетнее постоянное насилие над собственным циркадным ритмом (как и над любой другой физиологической системой) не может пройти даром. Систематических исследований того, какие последствия для здоровья влечет хронический конфликт между внутренним и навязанным извне ритмом, пока не проводилось. Ведь, как уже говорилось, само существование «жаворонков» и «сов» до недавнего времени было предметом дискуссии. Но согласно выборочному исследованию Института сомнологии в Беркли (Калифорния), среди тех опрошенных, кто причислял себя к «совам», 52% страдали хроническими заболеваниями (среди «жаворонков» — 24%). 62% «сов» (и только 11% «жаворонков») в той или иной мере страдали расстройствами нервной системы. Соотношение страдающих депрессией достигало 1:40.

Сегодня эта проблема активно обсуждается, причем не только среди медиков: общество начинает осознавать, что, заставляя значительную часть своих членов жить в противоестественном для них ритме, оно, помимо всего прочего, сильно снижает продуктивность их труда.

Стрелки внутри организма

Зато в последние четыре десятилетия буквально на пустом месте была создана проблема, задевающая уже не ту или иную часть населения, а всех без исключения. Речь идет о так называемом летнем времени: ежегодном переводе часов на час вперед весной и на час назад осенью. Вопреки часто встречающимся утверждениям проблемы создает не отклонение от истинного солнечного времени (в конце концов, то, что наивысшее положение Солнца на небе приходится на полдень и должно соответствовать 12 часам, — чистая условность), а именно часовые «скачки» раз в полгода. Час — величина достаточно заметная для механизмов, обеспечивающих наш циркадный ритм, и внезапный сдвиг пробуждения на час создает весьма ощутимый сбой. Разумеется, резервы нашей «службы времени» достаточны, чтобы довольно быстро этот сбой ликвидировать, но, во-первых, на это требуется время, а во-вторых, за все приходится платить.

Точный размер этой платы до сих пор неизвестен: как ни странно, за многие десятилетия применения летнего времени (только в нашей стране оно применяется уже 28 лет) так и не появилось всесторонних, достоверных и надежных данных о влиянии этой практики на здоровье населения. Противники перевода стрелок (среди которых немало специалистов-медиков и особенно хронобиологов и исследователей сна) указывают, что последствия перехода не ограничиваются психологическим дискомфортом в первые несколько дней. По данным американских исследователей, в первые дни после перехода количество смертельных исходов от несчастных случаев в США возрастает на 6%, травм с утратой трудоспособности — на 7%. Российская статистика выглядит не менее впечатляющей: в первые пять дней число выездов скорой помощи к больным с сердечными приступами и гипертонией увеличивается на 11%. Число попыток самоубийств в этот период выше на 60%, а число смертей от инфаркта на 75% больше, чем в среднестатистические дни. Число несчастных случаев в первые две недели после перехода увеличивается на 29%.

Официальные лица как в России, так и в Евросоюзе и других странах, применяющих летнее время, неизменно отвечают, что убедительных научных данных об отрицательном влиянии этой практики на здоровье населения нет. При этом, однако, сами они признают, что данных нет, потому что нет соответствующих исследований, и по-прежнему не торопятся эти исследования инициировать. В результате в высшей степени подозрительная с точки зрения хронобиологии и хрономедицины практика не только сохраняется, но и продолжает охватывать новые страны, а также страны, уже отвергшие ее. Так, сразу после обретения независимости государства Балтии отменили переход на летнее время. Однако им пришлось вернуться к нему после вступления в ЕС, для членов которого применение летнего времени обязательно.

Проблемы временного сдвига бывают и более специфическими. Например, всем известна проблема авиапассажира, пересекшего несколько часовых поясов: его внутренние часы оказываются в резком разладе с местным временем. Для нашей внутренней системы измерения времени эта ситуация абсолютно нештатная: эволюция не могла выработать никаких специальных механизмов на сей случай, потому что не могла столкнуться с ним. Тем не менее обычной гибкости нашего циркадного ритма, как правило, хватает, чтобы за какие-нибудь сутки (максимум за двое) восстановить гармонию.

В последнее время в мире формируется своеобразная социальная группа: международные чиновники и менеджеры, у которых в перелетах проходит заметная часть жизни. Перелеты следуют один за другим, порой по три-четыре кряду, причем в произвольных направлениях: сегодня на восток, завтра на запад. Трудно вообразить тот хаос, который творится при этом в механизмах их циркадного ритма, особенно в системе общей синхронизации, непрерывно получающей противоречивые сигналы.

Трудно сказать, каковы будут последствия такого образа жизни. Сам феномен еще слишком молод, молоды и здоровы люди, относящиеся к этой группе. Их индивидуальной лабильности и простых бытовых приемов, видимо, пока хватает, чтобы справляться с этой проблемой. Кроме того, в этой социальной группе принято следить за своим здоровьем, и есть надежда, что «небожители» будут выходить из этой гонки раньше, чем изменения в их психике и физиологии потребуют специальных мер. Тем не менее было бы весьма интересно приглядеться к тому, что происходит у этих людей с циркадным ритмом и его механизмами.

Другие ритмы

После суток и месяца следующий естественный период — год. У многих существ — от растений до птиц — в самом деле есть годичные ритмы, порой предусматривающие коренную перестройку организма от сезона к сезону. (Впрочем, есть и менее драматические проявления годичной ритмики — например, линьки у зайца-беляка или обыкновенной белки, позволяющие им менять летнюю окраску на зимнюю и наоборот.) Регулирует эти процессы уже знакомое нам супрахиазматическое ядро, умеющее не только определять время  суток, но и сравнивать день ото дня продолжительность светового времени и по этой информации устанавливать время года.

Однако у человека ничего подобного не найдено. И неудивительно: вся эволюция человеческого рода протекала в Восточной Африке, в районах, лежащих поблизости от экватора. Восточноафриканский климат отличается выраженной сезонностью (муссоны с Индийского океана резко делят здешний год на сухой и влажный периоды), но на фотопериодизме тут ничего не построишь: в этих районах длина светового дня либо постоянна, либо колеблется в ничтожных пределах. В высокие же широты человек пришел вполне сформированным, причем сравнительно недавно (считанные десятки тысяч лет назад), и никаких приспособлений к резкой сезонности выработать уже не успел.

Центр исследований сна в Регенсбургском университете (Германия). С помощью специального прибора ученые изучают реакции человеческого зрачка на различную интенсивность света при недостатке сна. Фото: CORBIS/FOTO SA

Было бы странно не упомянуть о «биоритмах». Если кто успел подзабыть эту некогда чрезвычайно модную теорию, то напомним ее вкратце. Она постулирует, что с момента рождения или зачатия (разные школы трактуют этот вопрос по-разному) в организме человека запускаются некие ритмы, определяющие его текущие возможности — физические, эмоциональные и умственные. Невзирая ни на какие обстоятельства развития неведомый счетчик отстукивает заданный период, в течение которого человек проходит путь от пика к спаду и обратно. Что именно за величина растет и падает на графике и в каких единицах она измеряется — неизвестно, но колеблется она по обычному гармоническому закону и графически выглядит как простая синусоида. Вернее, три синусоиды, причудливым образом переплетающиеся друг с другом, поскольку периоды у них различаются: физический ритм имеет период 23, эмоциональный — 28 и интеллектуальный — 33 дня. Точки перехода любой из линий через ось считаются критическими (хотя по идее соответствующая функция должна просто иметь среднее для данного человека значение). Особенно опасны двойные и тем более тройные критические точки, в которых ось пересекают две или три линии. В такие дни человеку следует быть крайне осторожным во всех поступках — от перехода улицы до принятия деловых решений.

Теория трех ритмов родилась и оформилась в самом начале ХХ века. Ее создателями являются венский психотерапевт Герман Свобода, берлинский отоларинголог Вильгельм Флисс и преподаватель из Инсбрука Фридрих Тельчер. Считается, что Свобода и Флисс независимо друг от друга открыли физический и эмоциональный ритмы, но на самом деле полученные ими численные значения заметно отличались и друг от друга, и от тех значений, которые приняты ныне. Чеканная триада «23 — 28 — 33» сложилась позже.

При своем появлении теория трех ритмов получила некоторую известность, но интереса у академических ученых не вызвала и вообще особого успеха не имела. Звездный час теории пробил после изобретения и мало-мальски широкого распространения компьютеров, позволявших моментально и с любой точностью рассчитать график счастливых и несчастливых дней для любого человека, зная только дату его рождения. В 1970-х годах не было, наверное, программиста, к которому его знакомые не обращались бы с просьбой рассчитать им их «биоритмы».

Однако вместе с компьютерами пришли и новые стандарты экспериментальной работы и статистической достоверности. Многочисленные строгие проверки, предпринятые в 1970—1980-е годы, не обнаружили никаких подтверждений существования трех ритмов. Мода на «биоритмы» пережила даже вторую волну после распространения персональных компьютеров и Интернета, из которого можно скачать простенькую программку и рассчитывать собственные «биоритмы» хоть ежедневно. Но все это уже происходило в той же области, где давно существуют и процветают гороскопы, гадания и самопальные тесты.

Впрочем, это и неудивительно. Напротив, на фоне того, что мы знаем сегодня о регуляции ритмических процессов в нашем организме, крайне странным выглядело бы существование ритмов, не подверженных влиянию ни внешних периодических процессов, ни внутренних генетических механизмов.

Иван Стрельцов

Жизнь Раджа Капура полна противоречий. Он был богачом, но всегда играл бедных и униженных. На экране он был счастлив в любви, а в жизни так и не смог ее отыскать. Его фильмы сейчас мало кто смотрит, однако именно он основал знаменитый Болливуд — империю индийского кино.

Самой знаменитой ролью Раджа стал бродяга из одноименного фильма. Таких бродяг он во множестве видел на улицах Бомбея, куда отец перевез семью из захолустного Пешавара, Бомбея — самого многоликого города Индии, где рядом с помпезными особняками английских чиновников стояли жалкие лачуги, в которых в грязи и тесноте ютились сотни тысяч обездоленных. А рядом с одетыми в костюмы и галстуки клерками полуобнаженные факиры показывали свои чудеса. Первая попытка снять здесь кино провалилась — индийцы отказались предстать перед камерой, уверенные, что она вытянет из них душу, чтобы вдохнуть ее в изображение на пленке.

Потомок древнего клана

По приезде в Бомбей отец Раджа, Притхвирадж Капур, занялся исключительно театром, создав и возглавив популярный «Притхви-тиэтр», но при этом он был уверен в том, что у кино, которым интересуется сын, большое будущее. Притхвирадж Капур, сильный, красивый человек, был потомком древнего клана воинов-кшатриев из Пенджаба. В своей работе он проявлял такую же решительность, как и его предки на поле боя — завоевывал внимание зрителей сильными эмоциями, а актеров муштровал, как солдат. Так же он воспитывал сыновей, старший из которых, Радж, родился 14 декабря 1924 года. Одно из первых его воспоминаний — как отец, купаясь в море, неожиданно подхватил его на руки и бросил в воду. Стоявшая на берегу мать, Рамсарни Мехра, начала кричать: «Ты утопишь нашего сына!» «Но папа, — вспоминал Радж, — сохранял спокойствие, наблюдая, как я отчаянно бью руками по воде. В результате я очень быстро научился плавать».

Скоро у Раджа появились братья Бинди и Деви, но обоих постигла трагическая судьба: первый в четыре года умер от отравления, съев приманку для крыс, второй чуть позже скончался от пневмонии. Потом в семье родились сыновья Шамми и Шаши, а также дочь Урмила. Но пока Радж оставался один, мать с бабкой обратили на него всю свою любовь. Он вспоминал: «В детстве я был очень толстым. Мать ставила мне в пример отца, который каждое утро делал зарядку, и давала с собой в школу только кусок омлета и лепешку. Но я любил поесть и всегда находил с друзьями места, где можно было хорошенько перекусить. Когда мне не хватало мелочи, я расплачивался учебниками, а потом говорил, что потерял их, и выпрашивал у матери другие. Домой я приходил сытый и приносил пакет с едой, поясняя матери, что решил похудеть».

Радж вспоминал и то, как рано он стал ценителем женской красоты: «Я был очень миловидным, со светлой кожей и голубыми глазами. Актрисы моего отца кидались обнимать меня каждый раз, как я приходил в театр. Меня очень возбуждали их ласки, но уже тогда я научился скрывать эмоции. Я обожал женскую наготу, наверное, из-за того, что часто мылся вместе с матерью и видел ее обнаженной. Моя мать тогда была молода, красива, с крупными формами патанских женщин. Позже в моих фильмах часто повторялись сцены купания — женщины, занимавшие большую часть моих детских грез, проникли в эти фильмы, как привидения, не желающие, чтобы их похоронили».

Когда в 1955 году советские зрители штурмовали кинотеатры, чтобы посмотреть фильм «Бродяга», руководителям Госкино пришлось закупить и «Господина 420». Так началась волна небывалой популярности индийских фильмов в СССР

Дебют

В шесть лет отец впервые привел Раджа в театр, предупредив, чтобы он сидел неподвижно за кулисами и ничего не трогал. Мальчик послушался и не тронулся с места, даже когда мимо его уха просвистело тяжелое крепление от декорации, сорвавшееся сверху. В награду за храбрость Притхвирадж позволил ему выйти на сцену в вечернем спектакле, правда, нарядив девочкой и сунув в руки громадную куклу. Первое выступление Раджа окончилось провалом — увидев полный зал зрителей, он испугался и с громким ревом бросился бежать, волоча за собой куклу. Но уже тогда он испытал притягательность актерского успеха, заставившую его снова и снова пробовать свои силы на сцене. Отец не делал ему поблажек, заставляя работать не только актером, но и осветителем, техником и даже уборщиком. Только когда сыну исполнилось четырнадцать, он признал его достойным наследником своего дела. В этот день он торжественно сказал: «Сегодня люди говорят о тебе, как о сыне Притхвираджа, но придет время и они скажут: вот идет отец Раджа Капура. Это будет величайший день в моей жизни!»

Еще до этого, когда Раджу было одиннадцать, он впервые пришел на киностудию. Друг отца, режиссер Кидар Шарма, снял его в крошечной роли в фильме «Революция». С годами роли становились значительнее, и в 1947 году, когда Индия получила независимость, Радж впервые сыграл главную роль в картине «Смерть Камалы». Там впервые появился его герой — бродячий актер, певец, музыкант, отважно защищающий свое маленькое счастье в борьбе со злом и несправедливостью. Он не всегда добивался успеха, например, в первом фильме не смог спасти от гибели свою возлюбленную, принцессу Камалу, но сочувствие зрителей всегда было с ним. Первая режиссерская работа Капура, фильм «Огонь», рассказывала про того же героя — это был Кевал, ушедший от отца-богача, чтобы играть в театре. На сей раз все кончилось хорошо: Кевал нашел свое призвание, а с ним и любовь.

В этом фильме Радж сыграл главную мужскую роль, а его партнершей стала 18-летняя Наргис (Фатима Рашид). Они познакомились еще за несколько лет до этого, когда Радж зашел по делам в дом известной актрисы Джадданбаи. Дверь ему открыла изумительно красивая девушка с бездонными черными глазами. Это была Наргис, дочь хозяйки, и Радж тут же решил: она будет играть в его фильмах. К тому времени он уже был женат на своей шестнадцатилетней двоюродной тетке Кришне Малхотре — такие браки были в Индии делом обычным. Молодая жена оказалась доброй, красивой… но совершенно холодной. Поэтому любвеобильный Радж быстро переключился на своих секретарш и начинающих актрис, готовых на все, чтобы попасть в волшебный мир кино. К тому времени индийцы (во всяком случае в Бомбее) стали сниматься весьма охотно — каждое утро у ворот киногорода, который еще не называли Болливудом, собиралась толпа желающих прославиться. Тем, кого выбирали в статисты, платили в день по пять анн — стоимость двух чашек риса. Дешевизна съемок стала питательной почвой, на которой вырастало индийское кино.

Индийская фабрика грез

Символ индийского кино Болливуд — киногород в северной части Мумбаи (бывшего Бомбея), где расположены павильоны крупнейших киностудий Filmalaya и Film City. Это название образовано от слов «Бомбей» и «Голливуд». Действительно, по производительности Болливуд почти не уступает своему американскому брату — ежегодно здесь снимается до 300 фильмов. Правда, большая часть из них — непритязательные мелодрамы с музыкой, танцами и непременным хеппи-эндом. До недавнего времени такие картины были единственным развлечением большинства индийцев, что приносило продюсерам немалый доход, а актерам — громкую славу. Вслед за Раджем Капуром такие кинозвезды, как Дхармендра, Амитабх Баччан, Шахрукх Хан, получили статус национальных героев. Как правило, успешные исполнители впоследствии сами брались за создание фильмов, пристраивая к этому ремеслу и своих детей. Сегодня Болливудом управляют 28 актерскопродюсерских семей, в число которых входит и семейство Капуров. Долгое время индийское кино, несмотря на свою продуктивность, не воспринималось всерьез — его сюжеты были банальны, игра актеров искусственна, а бюджеты смехотворно малы. До сих пор годовой доход индийской киноиндустрии не превышает 2 миллиардов долларов, а американской — 50 миллиардов. Однако сегодня бурно развивающаяся Индия вызывает все больший интерес на Западе. Такие звезды, как Айшварья Рай, успешно снимаются на Западе, а фильмы, подобные «Миллионеру из трущоб» (снятому, правда, английским режиссером), завоевывают высокие награды. Многие верят, что в недалеком будущем Болливуд сможет стать реальным конкурентом Голливуда.

Эту пару на экране зрители воспринимали как супружескую — их роман за кадром трудно было скрыть. Когда же Наргис вышла замуж, переживал не только Радж, но и многомиллионные толпы поклонников «сладкой парочки»

Сладкая парочка

Создав собственную студию «Радж Капур филмс», режиссер решил сделать Наргис звездой своих фильмов. Дело едва не сорвалось — с самого начала девушка дала понять, что собирается активно участвовать в процессе съемок. На площадке, где режиссер — царь и бог, она изводила Раджа советами: то свет не так выставлен, то реплики неубедительны, то он сам играет плохо. Самое ужасное, что чаще всего она оказывалась права. К тому же Наргис рано обзавелась привычками звезды, требуя то свежего молока, то кондиционер — и это, когда все остальные, включая самого Раджа, безропотно трудились часами на жаре. Так было и в фильме «Сезон дождей», и в «Бродяге», который начал сниматься в 1949 году. Там Радж играл изгнанного из дома сына богача, оказавшегося в уличной шайке. В финале он попадал в тюрьму за убийство, но впереди его ждали новая жизнь и верная возлюбленная Рита (Наргис), распознавшая в нем хорошего человека.

Сюжет был банальным, диалоги примитивны, декорации сбиты на скорую руку. Положение спасли мелодичные песни композиторов Шанкара и Джайкишана и, конечно, дуэт Раджа и Наргис, создававших на экране, говоря словами очевидца, «электрическое напряжение счастья». Вряд ли кто-то из зрителей подозревал, что на съемках нежно воркующие в кадре актеры ссорились чуть ли не каждый день. Красота Наргис бесила Раджа. Однажды в своем кабинете он попытался поцеловать девушку — и тут же скорчился от боли, получив меткий удар коленом в пах. Выгнать актрису, на которой держался весь фильм, он не мог и срывал зло на подчиненных. Вдобавок фильм оказался слишком дорогим — сценарист Ходжа Ахмад Аббас, твердый сторонник реализма, требовал снимать не павильонные декорации, а настоящие бомбейские трущобы. В итоге на середине картины деньги закончились и все остановилось. Неожиданно Наргис явилась к Раджу и предложила ему свои накопления в обмен на долю будущих прибылей: «Я знаю, фильм будет успешным, ты только слушай меня…» 

В другой песне герой перечислял импортные предметы своей одежды и завершал: «В русской шапке большой, но с индийскою душой!» Эта шапка особенно порадовала советских зрителей, которые увидели фильм чуть позже, после начала «великой дружбы» двух стран в середине 1950-х. Из Москвы громадная Индия, освободившаяся от колониального ига, казалась надежным союзником с симпатичным лицом бродяги Раджа. «Аваара му! Бродяга я!» — пели жители Москвы и провинции его песню, которую в русском переводе исполнял Рашид Бейбутов. Советский лидер Хрущев во время встречи с Джавахарлалом Неру с любопытством спросил, знаком ли тот с артистом Капуром? А Юрий Гагарин, посетив Индию после своего полета, поздоровался с Раджем: «Здравствуйте, товарищ Бродяга!»

Мир актера

Жизнь обласканного славой режиссера между тем шла своим чередом. В 1955 году его объявили лучшим режиссером Индии за сатирическую комедию «Господин 420» по сценарию того же Аббаса. Вслед за «Бродягой» он триумфально прошел по экранам мира, заслужив ряд призов. Следующий фильм «Под покровом ночи» получил «Хрустальный глобус» на кинофестивале  в Карловых Варах. Пишущие о Капуре критики не раз сравнивали его с Чарли Чаплином. «Мир Раджа Капура очень напоминает мир Чаплина с его несчастным героем, хитрым и простодушным, с его упитанными полицейскими, богатыми усатыми господами и прекрасными, всегда близкими к обмороку дамами», — писал французский киновед Жорж Садуль. И все же есть разница — герой Раджа смешит других, но сам не кажется смешным или нелепым. Его изгойство вынужденно, и в финале он почти всегда превращается в богача, хозяина жизни, а не уходит скитаться дальше, как Чарли. Другого героя индийцы бы не приняли, и Капур старался соответствовать их ожиданиям.

Во всех этих фильмах рядом с главным героем была Наргис, воплощающая идеал героя и, шире, душу Индии, которая полюбила и приняла своего первого актера. Теперь Радж и Наргис были неразлучны не только на экране, хотя он всячески опровергал слухи об их романе: «Нет, Наргис не моя возлюбленная, хоть я и жалею об этом. Кришна — моя жена и мать моих детей, а Наргис — мать моих фильмов». К тому времени в семье Раджа уже родились сыновья Рандхир и Риши, дочери Риту и Рима (позже на свет появился последний сын — Раджив). Занятая детьми и хозяйством Кришна не дала ни одного интервью, ни разу не показала, что недовольна мужем. Наргис пресекла все сплетни, выйдя замуж за актера Сунила Датта, а потом объявила, что прекращает сниматься: «Наш дуэт уже надоел зрителям, пора сделать передышку». Радж умолял ее остаться, но она не уступила. В роли звезды «Радж Капур филмс» ее сменили другие актрисы — южанки Падмини и Виджаянтимала. Они были веселы, раскованны, не стеснялись обнажаться перед камерой, чего никогда не позволяла себе Наргис. Но с ее уходом что-то ушло и из игры Капура, которая без достойного партнера стала менее искренной, менее откровенной.

Это проявилось уже в «Сангаме» — первом в его карьере цветном фильме, снятом в 1964 году. Правда, сам Радж изменений не замечал — он был слишком занят. Со дня основания «Радж Капур филмс» он был там режиссером, ведущим актером, администратором и даже завхозом.  С его легкой руки кино в Индии стало приносить такую прибыль, что нельзя было терять ни минуты. Много лет его рабочий день начинался в пять утра тарелкой овсянки, йогуртом с фруктами и чашкой крепкого чая. В семь он уже был на киностудии и тут же брался за работу. В середине дня, когда жара достигала пика, он уезжал в банки и госучреждения, добиваясь одного и того же — денег на новые фильмы. На студию возвращался к вечеру и выходил на съемочную площадку. Он никогда не учил роли, но знал их наизусть. Не учился музыке, но прекрасно пел и играл чуть ли не на всех инструментах. Не брал уроки танцев, но танцевал, как артист балета. Когда его спрашивали, в чем секрет его успеха, он говорил: «Просто я очень люблю кино!»

В 1954 году актер впервые попал в СССР, и эта поездка, вспоминал он, стала для него откровением: «В Советском  Союзе мощная киноиндустрия, но поразило меня не это, а люди — приветливость и любовь миллионов людей»

Грустный клоун

Но постепенно и до него стало доходить, что времена изменились — его фильмы, его герои перестали привлекать публику. Вместо смеха сквозь слезы она требовала только смеха в веселых комедиях или только слез в душещипательных мелодрамах. Радж, которому было всего сорок, все чаще чувствовал себя стариком. И тогда он начал снимать фильм о себе — веселом клоуне, которого жизнь раз за разом заставляет плакать. Фильм «Мое имя Клоун», сценарий которого Капур написал сам, должен был состоять из пяти больших серий. Его герой, взрослея от серии к серии, влюблялся вначале в учительницу-англичанку, потом в русскую циркачку (ее играла балерина Ксения Рябинкина), потом в юную бродяжку, ставшую кинозвездой, — эту роль исполнила красавица Падмини. Все они одна за другой бросали его, устремляясь к славе и успеху, оставляя за ненадобностью подаренный им талисман — фигурку грустного клоуна. В конце фильма Радж бродил по арене цирка, обращаясь к зрителям с одним и тем же вопросом: «Нет ли у вас моего сердца, которое я потерял?»

Зрители не узнали своего любимца — фильм оказался слишком сложным, слишком затянутым, почти лишенным привычных шуток, песен и танцев. Результатом стал громкий провал. Две оставшиеся части «Клоуна» так и не были досняты. В панике Капур кинулся снимать откровенно  коммерческие ленты, включая «Бобби», из-за которого он рассорился со старым другом Аббасом. Тому не понравилось, что герои, которых он сделал бедняками, в фильме превратились в богачей. Тогда же умер композитор Джанкишан, покончил с собой поэт Шайлендра, писавший для Капура простые, но удивительно выразительные песни. В 1981 году умерла от рака Наргис. Правда, Радж сумел работать и без старых испытанных помощников. Он доказал это, сняв в начале 1980-х фильмы «Любовный недуг» и «Ганг, твои воды замутились». Добившись кассового успеха, они компенсировали провал «Клоуна» и доказали, что Капур остается самым талантливым индийским режиссером. Все его братья, дети и зятья тоже нашли себе место в киноиндустрии. Правда, настоящим талантом из них стал только Риши, сыгравший в «Клоуне» юного героя. В 1978 году он сменил отца на посту руководителя «Радж Капур филмс».

К тому времени Раджа сразил тяжелый недуг — астма, особенно мучительная в тропиках. Часами он не снимал кислородную маску,  от которой кружилась голова и постоянно клонило в сон. Когда болезнь отступала, он бродил по улицам Бомбея со своей старой камерой и снимал все подряд: деревья, мальчишек, уток на пруду, как будто бесхитростная правда этих съемок могла вернуть его фильмам ушедшую из них искренность. Мало кто из горожан узнавал в чудаковатом старике с камерой знаменитого актера. В завершающих своих картинах Радж уже не играл. Его последним появлением на экране стал эпизод в английском «Киме», снятом по роману Киплинга.

1985 год. Радж Капур во время интервью: «Кино — единственный вид искусства, который может доходить до миллионов людей одновременно, вот почему я пытаюсь делать фильмы, которые могут смотреть миллионы»

На закате

В 1988 году Капуру присудили премию имени основателя индийского кино Дадасахеба Пхалке за вклад в кинематограф. Он был вне себя от радости — его любят, о нем помнят! Вручать награду приехал сам президент Индии Венкатараман, в зале Сири-Форт собрались сотни людей. Получая из рук президента изящную золоченую статуэтку, Радж не мог не думать, что одним из первых награжденных ею стал его отец, но тот получил награду посмертно, в 1972 году. Он еще не достиг возраста Притхвираджа, а смерть уже дышит ему в спину. Едва эта мысль пришла ему в голову, как все вокруг поплыло перед глазами, и Радж свалился на пол с приступом астмы.

Его перевезли в самую современную клинику в Нью-Дели, но вердикт врачей был неутешителен. Каждый день под окнами больницы дежурили тысячи людей, а у кровати сменяли друг друга члены многочисленного семейства Капуров. От него не отходила верная Кришна, которая по-прежнему не давала интервью. Рядом с ней были Риши, Рандхир и Раджив, известные кинорежиссеры. Были и дочки Рандхира — Карина и Каришма, уже в следующем десятилетии им предстояло стать звездами индийского кино, продолжив семейную эстафету.

Радж Капур умер рано утром 3 июня 1988 года. Его смерть не заметили ни в Советском Союзе, сотрясаемом перестройкой, ни на Западе, где к новому индийскому искусству по традиции относились свысока. Да и в Болливуде мало кто из новых кумиров вспомнил того, кто выдал им путевку в жизнь. Зато простые индийцы еще много месяцев засыпали цветами то место на берегу Ганга, где по древнему обычаю был развеян прах Капура. Они вспоминали того, чьи фильмы на протяжении десятилетий внушали им надежду и желание жить. Того, кто, оставив позади славу, богатство и роскошь, шагнул в вечность тем же бродягой, грустным клоуном с веселой нарисованной улыбкой.

Вадим Эрлихман

В книге с таким названием, которую издательство «СЛОВО/SLOVO» представляет отечественному читателю, итальянский писатель, философ, журналист, путешественник Тициано Терцани пишет о финальном сражении своей жизни, сражении со смертельной болезнью и одновременно о поисках истины. Это рассказ человека, научившегося жить в гармонии с миром и самим собой. Терцани учит слышать себя, все и вся вокруг себя, а также преподносит читателю бесценный подарок — найденную им формулу бессмертия. Тициано Терцани родился во Флоренции в 1938 году. Став юристом, он без труда получил работу в фирме «Оливетти», крупнейшем производителе офисной техники в Италии. В 1965-м Терцани отправили в командировку в Японию — эта поездка стала первым знакомством с Азией и перевернула его жизнь. Он предложил свое сотрудничество итальянским ежедневным газетам «Коррьере делла сера», «Репубблика» и немецкому журналу «Шпигель». Терцани молниеносно обрел популярность, стал одним из самых известных и авторитетных журналистов международного уровня. Его первая книга Pelle di leopardo («Кожа леопарда», 1973 год) повествует о последних годах войны во Вьетнаме. Книга Un indovino mi disse («Гадалка сказала мне») — увлекательный рассказ о путешествиях по азиатским странам. Поездка длилась приблизительно год, и, следуя совету предсказателя, за целый год путешественник ни разу не летал на самолете. Терцани был человеком, что называется, международного масштаба. Он жил в Пекине, Токио, Сингапуре, Гонконге, Бангкоке, а также в Дели — городе, который стал для журналиста вторым домом. Его пребывание в Пекине закончилось арестом и высылкой из страны за подрывную деятельность — «контр революционные действия». Основываясь на этом опыте, он написал La porta proibita («Запретная дверь») — критическую книгу о постмаоистском Китае. В 1997-м Терцани был награжден премией имени Луиджи Бардзини за репортерскую деятельность. После печальных событий 11 сентября 2001-го он написал еще одну книгу — Lettere contro la guerra («Письма против войны») — свой ответ возросшей волне антиисламских настроений.

Целыми неделями, когда сияло весеннее солнце или метровым слоем снега заваливало вход, а дубы и рододендроны стояли как ледяные гиганты, я наслаждался гостеприимством восьмидесятилетнего мудрого индийца, который был поглощен единственным — размышлением о смысле жизни. Когда-то он был знаком со всеми великими учителями своего времени, а теперь живет там в одиночестве, будучи убежденным, что истинный великий Учитель внутри каждого из нас. По ночам, когда тишина становится такой осязаемой, что можно услышать ее таинственный гул, он встает, зажигает свечу и садится перед ней. Так он проводит час-другой. Чем же он занят в это время?

 — Пытаюсь быть самим собой, — ответил он мне. — Расслышать мелодию.

Время от времени после прогулки по лесу по следу леопарда, который как-то ночью съел его сторожевую собаку, он поднимался ко мне по деревянным ступенькам, и я на маленькой газовой плитке кипятил воду из ближайшего родника, чтобы заварить две чашки китайского чая, запасы которого у меня всегда с собой.

 — Силы видимые и невидимые, осязаемые и неосязаемые, мужские и женские, темные и светлые — словом, все силы Вселенной сообща устроили так, чтобы мы с тобой в этот час могли сидеть здесь у огня и пить чай, — говорил он посмеиваясь, и смех этот сам по себе уже дарил радость. То и дело цитируя Плотина и Боэция, Упанишады, строку из Бхагават-гиты, Вильяма Блейка или какого-нибудь суфийского мистика, он углублялся в одну из своих оригинальнейших теорий об искусстве и музыке или признавался в своем «первородном грехе»: в том, что для него «быть» всегда было куда важнее, чем «делать».

 — А мелодия? — спросил я его однажды. — Это непросто. Нужно всегда быть наготове, и временами ты сможешь ее услышать.

Это мелодия внутренней жизни, той, что в основе всех жизней, той, в которой всему есть свое место, где все есть часть единого целого — добро и зло, здоровье и болезнь; той самой внутренней жизни, в которой нет ни рождения, ни смерти.

Прошли дни, и, глядя на эти великолепные горы, неизменные, незыблемые — истинное воплощение постоянства, но в сущности такие же изменчивые и эфемерные, как и все в этом мире, радуясь общению с моим другом, с этой прекрасной старой душой, встреченной на моем пути совершенно случайно, я почувствовал, что мое долгое и непростое путешествие, которое началось в болонской больнице, близко к завершению.

Я приступаю к описанию своих поисков, главным образом, потому, что знаю, насколько опыт странника, преодолевшего часть трудного пути, придаст смелость тому, кто только-только к нему готовится. И еще потому, что вскорости путешествие мое обернулось поисками средства не столько от моего рака, сколько от болезни, которой подвержены мы все, — от смерти.

Но болезнь ли это — наша обреченность на умирание? Стоит ли этого бояться, считая неким «злом», которого следует сторониться? Возможно, что нет.

 — Представь себе, каким безумным был бы мир, если бы все были бессмертны и нам бы пришлось толкаться тут вечно среди всех, кто жил прежде! — сказал однажды один мой старый товарищ, когда мы с ним гуляли по лесу. — Главное понять: жизнь и смерть — две стороны одного целого.

Прийти к этому выводу, видимо, и есть единственная цель путешествия, в которое все мы отправляемся, когда рождаемся на свет, того путешествия, о котором сам я не так уж много знаю. Одно могу теперь сказать убежденно: в этом путешествии стремиться надо извне вовнутрь, от малого к большому.

Последующие главы — это повествование о том, как не уверенно, шаг за шагом я двигался в этом направлении. Д

Двойной свет города

В Индии называют рассвет самым чудным часом. Ночная тень еще витает в воздухе, а день не набрал силу. Свет не вполне отделился от тьмы, и на какой-то краткий миг человек, если он настроен, может смутно постичь, что все жизненные контрасты: тьма и свет, ложь и правда — всего лишь различные стороны одного и того же. Они различные, но трудноразделимые, они разные, но «одно». Как мужчина и женщина, такие восхитительно разные, сливаясь в любви, становятся Единым.

Рассказывают, что в Индии в этот час местные мудрецы, «риши», то есть «видящие», медитируют в одиночестве в своих затерянных в Гималаях ледяных пещерах, заряжая воздух вокруг себя положительной энергией и позволяя таким образом другим медитирующим, даже новичкам, именно в этот час заглянуть в самих себя в поисках объяснений всего сущего.

Не знаю, где бы могли медитировать американские «риши», но для меня и в Нью-Йорке рассвет был самым прекрасным часом. Ранним утром мне действительно казалось, что воздух заряжен добром и надеждой. Конечно, в первую очередь рассвет радовал меня потому, что первые ободряющие яркие лучи нового солнца прогоняли все ночные страхи, которых у больного бывает предостаточно. Но дело было не только в этом: ранним утром этот город, еще погруженный в относительную тишину, не заполненный потоками пешеходов, выглядел воистину поэтичным. Куски оберточной бумаги, как чайки, скользят, влекомые ветром, вдоль пустынных улиц; кое-где редкое такси медленно ползет по мостовой в поисках раннего клиента. Бродяги еще спят, свернувшись под своими одеялами на вентиляционных решетках метро. Таинственные отверстия в асфальте выдыхают в воздух столбы белого пара, как ноздри драконов, дремлющих в жарких недрах Манхэттена — непостижимого сердца Нью-Йорка.

В эту пору сам город будто над чем-то задумался, сосредоточился на своем бытии, перед тем как снова стать полем бесконечных сражений, которые каждый день разворачиваются в кабинетах, на ложах этих многоэтажных дворцов, за ресторанными столиками, на улицах, в парках. Повсюду идут бои — за выживание, власть и деньги.

Нью-Йорк мне очень нравился. Я любил часами бродить по его улицам — когда еще хватало сил, я исходил его вдоль и поперек. Но при этом я не мог отогнать мысль о том, сколько труда, боли, страданий стояло за каждым его небоскребом. Я смотрел на штаб-квартиру Организации Объединенных Наций и думал о том, сколько лживых слов было сказано, сколько спермы и слез пролито во имя этого безнадежного усилия управлять человечеством, которое в принципе не поддается управлению. Ибо единственный принцип, которому оно подчиняется, это алчность, и каждый человек, каждая семья, каждая деревня или народ думает только о своем благе — и никогда о нашем общем. Я шел мимо всех этих знаменитых отелей, «Плаза», «Вальдорф Астория», где останавливались и все еще останавливаются диктаторы, главы государств и правительств, шпионы, респектабельные убийцы со всего света, и вновь и вновь думал о том, что решения, принятые в этих гостиничных номерах, заговоры, которые здесь плелись, меняли судьбы мира. Все начиналось здесь — падение режимов, убийства оппозиционеров, исчезновение инакомыслящих.

Я смотрел на вывески банков, на флаги, развевающиеся над зданиями крупных компаний (разные страны, разная специализация, но корни неизменно здесь, в Америке), и представлял себе, как некий безликий господин, за которого никто и никогда не голосовал, а имени никто и никогда не слышал,  некто, неподвластный ни одному парламенту, ни одному судье в мире, через пару часов во имя священного принципа прибыли примет решение изъять миллиарды долларов из одной страны, чтобы вложить их в другую, обрекая целые народы на нищету.

Все рациональное безумие современного мира сосредоточено было там, на этом небольшом клокочущем пространстве между Ист-Ривер и Гудзоном, где в струящихся водах отражается безмятежная синева небес. Здесь каменное сердце оголтелого, бездушного материализма, изменившего лик человечества. Столица новой тиранической империи, в которую всех нас толкают, чьими подданными мы все мало-помалу становимся и которой, как я постоянно инстинктивно ощущаю, следует всеми силами противостоять, — империи глобализации.

И сюда, в идейный центр всего, что я отвергаю, я явился просить помощи, искать спасения! Причем не впервые. В тридцать лет я приехал сюда, глубоко разочарованный пятью годами работы на производстве, чтобы изменить жизнь по-своему. Теперь я вернулся, чтобы выиграть время для этой самой жизни. Уже тогда, в первый свой приезд, я разрывался между естественным чувством благодарности и горечью. Благодарности Америке за то, что она мне дала: два года оплаченной свободы в Колумбийском университете, где я изучал Китай и китайский язык и готовился к тому, чтобы отправиться журналистом в Азию, и презрением, иногда ненавистью к тому, что Америка являла собой.

Когда в 1967 году мы с Анджелой, полные радужных надежд, сошли на берег в Нью-Йорке с «Леонардо да Винчи» — лайнера, на который мы неделю назад сели в Генуе, Америка пыталась в грязной и неравной войне навязать свою волю нищему азиатскому народу, чьим единственным оружием были стойкость и упорство, народу Вьетнама. Теперь она вела новую войну. При помощи более утонченной, менее заметной и потому более эффективной агрессии она пыталась навязать всему миру вместе со своими товарами собственные ценности, собственную правду, собственные представления о добре и справедливости, о прогрессе и… терроризме.

Иногда, видя, как из огромных известных зданий на Пятой авеню или Уолл-стрит выходят элегантные господа с маленькими чемоданчиками из дорогой кожи, я знал, что это опасные люди, которых лучше избегать. В этих чемоданчиках было много разных планов, закамуфлированных под «проекты развития». Тут и плотины, зачастую вовсе ненужные, и заводы, отравляющие все вокруг, и опасные атомные станции, и новые вредоносные телепрограммы, специально для других стран, способные причинить больше вреда, чем бомба. Так кто же после этого настоящие террористы?

Когда улицы начинали оживать по утрам, Нью-Йорк терял в моих глазах свой магический ореол; иногда он казался мне чудовищным скоплением людей, потерявших надежду, каждый из которых гнался за любым проблеском безрадостного богатства или убогого счастья.

В восемь часов Пятая авеню, к югу от Сентрал Парка, в шаге от моего дома, заполнялась людьми. Волны запахов аэропорта, резкие духи женщин, бегущих мимо с непременным завтраком в бумажном пакете, чтобы нырнуть в один из небоскребов. Что за начало дня! Я вспоминал флорентийцев, которые, войдя в бар «Петрарка», что на Порта Романа, заказывают не какой-то безликий «кофе». Нет, им подавай «альто» или «маккиато», в стакане или в чашке, «кремовый капуччино, но без пенки», или вот такое — «сердце кофе в стекле»; там предупредительный молодой Франческо живо интересуется вкусами и предпочтениями каждого. Да что там говорить, ведь кофе в Нью-Йорке — это кисловатое обжигающее пойло в накрытом картонном стаканчике, которое потягивают через соломинку прямо на ходу.

Уличная толпа в этот час в основном состояла из молодых людей — красивых, крепких: это была новая раса, выросшая в спортзалах и вскормленная продуктами из магазинов здорового питания. Попадались и мужчины постарше — казалось, что некоторых я уже встречал когда-то во Вьетнаме. Там они были офицерами морской пехоты, а теперь шагали подтянутые, прямые, в новой униформе — костюмах бизнесменов. В сущности они так и остались офицерами все той же империи, упорно стремящимися превратить остальной мир в часть их глобальной деревни.

Когда я был в Нью-Йорке, город еще не был потрясен кошмаром 11 сентября и башни-близнецы высились, стройные, гордые, над Даунтауном, но и тогда Америка уже была не в ладах сама с собой и с остальным миром. Более полувека подряд американцы, хотя им никогда не приходилось сражаться дома, чувствовали себя как на войне, а зачастую это и была война. Менялись только противники — сначала коммунизм, Мао, партизаны в Азии и революционеры в Латинской Америке; потом Саддам Хусейн, а теперь вот Усама бен Ладен и исламский фундаментализм. Мира не было никогда. Американцы так и живут — с копьем наперевес. Богатые, могущественные, но обеспокоенные и вечно неудовлетворенные.

Однажды я наткнулся в «Нью-Йорк таймс» на заметку об исследовании, проведенном Лондонской экономической школой; темой исследования было счастье. Результаты получились любопытные: одна из самых бедных стран мира, Бангладеш, оказалась самой счастливой. Индия оказалась на пятом месте. А Соединенные Штаты — на сорок шестом!

Иногда возникало впечатление, что нас, тех, кто любовался красотой Нью-Йорка, было на самом деле совсем немного, кроме меня, которому приходилось столько ходить пешком, и нескольких нищих, готовых противостоять ветру. Все, кого я видел, казалось, были нацелены только на выживание; главным для них было не дать себя раздавить ничему и никому. Война, вечная война — неважно с кем.

Одна из таких войн казалась мне, прожившему двадцать пять лет в Азии, особенно непривычной — это была война между полами. Причем боевые действия здесь велись одной стороной — женщинами против мужчин. Сидя под большим деревом в Сентрал Парке, я наблюдал за этими воительницами. Они шли крепкие, упорные, уверенные в себе, запрограммированные, как роботы. Сначала — утренняя пробежка. Взмокшие, в вызывающе облегающих спортивных костюмах, с волосами, собранными в пучок. Позже путь на работу: офисная униформа — деловой черный костюм, черные туфли, черная сумка с ноутбуком, волосы распущенные, еще влажные после душа. Красивые и ледяные, излучающие высокомерие и презрение к окружающим. Все то, что мое поколение считало «женственным», куда-то исчезло, сметено этим новым, вывихнутым представлением о том, что необходимо уничтожить различия, сделать всех одинаковыми и превратить женщин в уродливые копии мужчин.

Фолько, мой сын, — он тоже вырос в Азии — рассказывал, как через несколько дней после приезда на учебу в Нью-Йорк он попытался открыть дверь в аудиторию, чтобы пропустить вперед свою однокурсницу, а та осадила его со словами: «Эй, ты что же, воображаешь, что я сама не могу открыть эту …ную дверь?» Он подумал, что эта девушка — исключение, но ошибся, это было правило. И чем мускулистее и высокомернее женщины, тем более запуганными и неуверенными становятся мужчины. Если они нужны для зачатия ребенка, их используют по назначению, а потом, когда дело сделано, «производителя» отправляют обратно. И что же в итоге? А в итоге, по-моему, все несчастны. Сидя под деревом или глядя в окно, я наблюдал за картинами,  которые мне казались вторым актом той же пьесы: обилие одиноких женщин, сорокалетних, пятидесятилетних, часто с сигаретой в зубах, собаками на поводке — возможно, названными в честь отсутствующего в их жизни мужчины. «Билли, ко мне». «Нет, Билли, не переходи дорогу сам». «Билли, пошевеливайся, идем домой». Это были те же самые женщины, которые сколько-то лет тому назад бегали по утрам, чтобы сохранить фигуру. Теперь они уже немолоды; юность была потрачена на мечту о воинствующей свободе. И вот все это обернулось одиночеством, легким нервным тиком, многочисленными морщинами и как минимум, насколько я мог наблюдать, тяжелой меланхолией.

Я часто вспоминал индийских женщин, еще таких женственных, таких уверенных в себе — но совсем по-другому. В сорок или пятьдесят они становятся еще изящнее и чувственнее, чем в двадцать. Не атлетически сложенные, а естественно прекрасные. Вот уж действительно, обратная сторона луны. И кроме того, индийские женщины, как и европейские женщины из поколения моей матери, никогда не бывают одиноки: они всегда часть семьи, группы и никогда не оставлены на произвол судьбы.

Глядя в окно, я часто бывал свидетелем радикальной перемены места обитания: вот девушка приехала откуда-то покорять Нью-Йорк, волоча за собой сумку, в которой умещается вся ее жизнь. Я представлял себе, как она из газетных объявлений ищет жилье, спортзал для аэробики, работу за компьютером. А вот она идет на ланч, стоит в салат-баре, орудуя пластмассовой вилкой. А вечером — курс кундалини-йоги, которая, как ей обещают, пробудит всю ее сексуальную энергию для того акта, который когда-то мог стать чем-то божественно прекрасным, а сейчас, в лучшем случае, превратился в своего рода спортивное соревнование: Джон побеждает Боба со счетом 4:2.

В итоге и эту девушку, летящую, как ночная бабочка, на огни Нью-Йорка, поглотит большая человеческая топка, постоянно подпитывающая жизненной энергией этот странный город. Через десять-двадцать лет, возможно, она станет одной из тех печальных женщин, за которыми я наблюдал, — молчаливых, запуганных, без друзей, без родных, ожидающих в кресле Онкологического центра, чтобы их прооперировали или сообщили результаты какого-нибудь тревожного анализа.

Видимо, когда живешь один, утрачиваешь чувство меры. Постоянное молчание компенсируется остротой слуха. Я улавливал обрывки разговоров, реплики, которые потом звучали у меня в ушах часами. Казалось, люди только и говорят о деньгах, проблемах, конфликтах. Мне постоянно казалось, что все эти люди ссорятся; их речь была заряжена напряжением, агрессивностью.

«Он отвратителен, просто отвратителен. Он прямо как ребенок», — говорит женщина, наверное, о своем муже. Это ж надо, я и не знал, что дети отвратительны. Однажды я вернулся домой, а в голове у меня навязчиво звучало слово «свирепый»: я слышал его от трех разных людей, в разных разговорах. Самый симпатичный случай произошел однажды утром, когда я услышал, как один из садовников в Сентрал Парке говорит: «И ради Бога, береги беби». Этим «беби» оказался песик на поводке.

На первый взгляд в американцах есть что-то подкупающее, душевное. В аэропорту чиновник иммиграционной службы, проверявший мой паспорт и заполненный бланк, спросил цель приезда. «Лечиться от рака», — ответил я. Он взглянул на меня с симпатией. «Удачи вам», — сказал он с теплой улыбкой и проштамповал мне паспорт обычной трехмесячной визой.

Однако вскоре становится понятно, что эта непосредственность, этот дружелюбный, почти семейный стиль общения — просто дело техники, что-то вроде трюка, который известен каждому американцу и который уже никого не удивляет. В действительности же любые взаимоотношения — источник подозрений, и жизнь — это непрестанное возведение оборонительных сооружений, попытка защититься от кого-то или чего-то. В больших магазинах на каждый продающийся пустяк прицеплено электронное устройство, которое, если его не дезактивировать на кассе, приводит в действие систему тревоги на выходе. Книжные магазины, магазины дисков и одежды постоянно находятся под контролем охранников в штатском, которые прохаживаются в радионаушниках, как телохранители президента. Всякая сделка тщательно перепроверяется, потому что есть подозрение, что любой посетитель — аферист и кредитная карточка, которой он расплачивается, ворованная. Попадались магазины, в которые я входил, чтобы немедленно уйти, так как меня просили сдать на хранение мою скромную индийскую матерчатую сумку, они, видимо, полагали, что я замыслил тайком набить ее ворованным товаром.

Общество, члены которого испытывают столь глубокое недоверие друг к другу, где не существует сознания общих ценностей — причем не столько записанных на бумаге, сколько прочувствованных, — должно постоянно обращаться к законам и судьям, чтобы урегулировать свои разнообразные взаимоотношения. Так и происходит в Америке: все социальные связи, даже самые близкие, чреваты судебным разбирательством. Угроза постоянна, и адвокаты превратились в ходячий кошмар, угрожающий любым человеческим отношениям — дружбе, любви, сотрудничеству, доверию. Новый, очень американский способ заработать неплохие деньги — это обвинить крупную фирму в расовой дискриминации, собственного босса — в сексуальных домогательствах, собственного любовника — в изнасиловании, собственного врача — в халатности.

В больнице перед каждым осмотром я должен был подписывать листы, которые снимали с врачей ответственность на тот случай, если со мной вдруг приключится несчастье. Перед эндоскопией, например, мне пришлось посмотреть видеофильм, в котором, помимо всего прочего, мне объясняли, какой процент риска не проснуться после наркоза. «Вам понятно, не так ли? Подпишите здесь, пожалуйста», — говорила, сознавая абсурдность происходящего, медсестра, итальянка по происхождению. Потом, чтобы помочь мне расслабиться, она пела Volare, а тем временем первые капли волшебного снотворного снадобья баюкали меня. Мне было хорошо, я лежал на безукоризненно чистой постели, меня окружали опытные, компетентные люди, настоящие асы. Они тоже были продуктом этого общества, которое иногда приводило меня просто в бешенство, но которому мне пришлось довериться, чтобы выжить.

Не один я приехал в Америку в поисках спасения. Куда ни обернись, повсюду я находил попутчиков на этой дороге надежды. Портье в моем доме были иммигрантами: старший — из Санто-Доминго, молодой — из Косова. Газетчик на углу был пакистанцем, хозяин фруктовой лавки — корейцем; цветами торговал парень из Эквадора. Таксисты, которых я ловил, опаздывая в больницу, или в непогоду, когда был риск простудиться, пересекая Сентрал Парк, все без исключения были из новых иммигрантов. Достаточно было просто взглянуть на карточку с фотографией и именем водителя, которую полагается держать на виду. Многие из них были гаитянцами — они так радуются, когда сразу догадываешься, откуда они родом, — другие из Бангладеш. Попадались африканцы (тут было важно не спутать их с афроамериканцами — их это очень обижало) или русские евреи. Вот они-то и были, на мой взгляд, самыми интересными. У меня к ним своя слабость. Я встречался с ними еще в Средней Азии, в те дни, когда Советская империя разваливалась на куски, многие республики получали независимость, и у местных евреев, к которым что прежде, что теперь относились, как к людям  второго сорта, оставалась одна мечта — уехать в Израиль или Соединенные Штаты.

 — Вы давно из России? — спросил я у одного из них.

 — Не из России, из бывшего Советского Союза… Я из Молдавии, мы европейцы.

 — Ну и как вам здесь живется? Нравится Америка? Он глянул на меня в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что он не совершает оплошность:

 — Америка? Америка — это ГУЛАГ, концлагерь, правда, с хорошей кормежкой. Сказать американцам, они обидятся, но что же я могу поделать: они американцы, да и я теперь тоже американец.

Он пытался эмигрировать еще в 1979 году, но только в 1991-м это удалось. Сейчас он живет в Бруклине, на БрайтонБич. Прежде это был черный квартал, сейчас он переживает период бурного развития, и жители — почти сплошь русские евреи со своими магазинами, ресторанами, синагогами.

В Советском Союзе, как он упорно продолжает называть эту страну, он был дельцом. «Я накупал мебели на двадцать тысяч рублей, а потом перепродавал и выручал пятьдесят тысяч; пару туфель за восемьдесят рублей я перепродавал за сто двадцать. Причем никаких налогов. Вот что было здорово в Советском Союзе — никаких налогов. То, что я делал, было опасным, и я всегда рисковал попасть за решетку, но мне везло. Там я был свободен, а тут все твердят, что я свободен, но никто не может быть свободным в Америке, даже президент. Они говорят, мол, тут любой свободен в финансовом отношении. Вранье! Здесь у меня выходных за год наберется максимум десять дней, но и все равно толком не отдохнешь, потому что, пока я в отъезде, почтовый ящик знай себе наполняется счетами, а мне платить...»

После распада Советского Союза в 1991-м более полумиллиона евреев приехали в Штаты, очень многие — в Нью-Йорк. В основном это были квалифицированные специалисты. В этом и секрет жизненной силы Америки, особенно Нью-Йорка, — в нескончаемом приливе иммигрантов, готовых терпеть лишения, чтобы выбиться в люди. В тридцатых-сороковых годах приезжали немецкие и вообще европейские евреи, потом китайцы, корейцы, вьетнамцы; теперь снова китайцы и индийцы, и снова евреи — уже из бывшего Советского Союза.

Для огромной страны, чьи коренные жители — краснокожие — были методично ограблены и истреблены, иммиграция стала насущной потребностью, которая и породила столь многонациональное общество. Любопытно, что последствие настоящего геноцида пытаются сейчас представить как доблесть. Соединенные Штаты пропагандируют на основе своего специфического опыта миф об обществе будущего — глобализованном обществе, объединяющем расы и культуры, обществе-конгломерате, которое, постоянно обновляясь, станет гарантией жизненной силы и прогресса.

Правда в том, что не существует глобальных рецептов решения проблем различных народов. Самые лучшие решения — это всегда те, которые принимаются с учетом местных условий. То, что хорошо для Америки, необязательно будет полезным за ее пределами, а то, что приносит вред в одном месте, может не повредить в другом.

Это справедливо и для медицины. Если бы житель Нью-Йорка питался так же, как житель Ладакха, он скоро умер бы из-за огромного количества масла и абсолютного отсутствия фруктов и овощей, что типично для севера Индии. Тем не менее в Ладакхе сердечные заболевания практически неизвестны, потому что люди живут на открытом воздухе, едят биологически чистую пищу и им незачем ходить в спортзал, чтобы поддерживать форму. Зарядка ладакхцев — это их длинные пешие переходы, их работа. Они не знают, что такое стресс, и отличаются большим душевным спокойствием. У них есть даже свой собственный способ бороться с болезнями! Например, одной женщине, заболевшей гепатитом, местный шаман «прописал» в качестве лечения активный секс, и через несколько дней ее состояние заметно улучшилось.

Никогда я еще не чувствовал себя настолько европейцем, как здесь, в Америке, со своими европейскими корнями и европейскими надеждами. Я приехал сюда, чтобы найти выход из проблемы, связанной с моим здоровьем, но чувствовал, что решения, которые предлагает эта страна, не всегда годятся для неамериканцев. Иммиграция мне представлялась типичным случаем. Нет сомнения, что проблема иммиграции станет в будущем одной из серьезнейших проблем для Запада, но Европа со своей историей и своими социальными условиями, совершенно отличными от американских, совершит очень большую ошибку, если возьмет на вооружение американский способ решения проблем.

Я думал о Лучано, старом друге, коренном флорентийце, который сказал однажды: «Немного марокканцев, сенегальцев, тунисцев и албанцев — неплохо, но после определенной точки — все, хватит… Если в один прекрасный день объявят референдум — снести ли собор, чтобы устроить паркинг, они дружно проголосуют «за». Расизм — зачастую вопрос численности.

Несмотря на всю глобалистскую риторику о новом обществе, эта проблема и в самой Америке далеко не решена. Что произошло с черными американцами, которые лет тридцать назад, казалось, по-настоящему добились освобождения и нашли свой собственный путь, чтобы интегрироваться в общество? Сейчас их все больше заталкивают в гетто, они одурманены наркотиками, выброшены на обочину. Каждая новая волна иммиграции оттесняет черное население.

Иммигранты приезжают сюда, полные надежд, готовые на жертвы, готовые работать. Америка дает им иллюзию, что они справятся, если не в первом поколении, то во втором или в третьем. Для негров же все по-другому: поколения сменяют поколения, а радикальных перемен нет. Сейчас они чувствуют себя жертвами, потеряли надежду и, как больные, утратившие веру в выздоровление, плывут по течению. Они выдохлись. Китайские, индийские, русские иммигранты взбираются по социальной и экономической лестнице, опираясь на поддержку прочной традиционной семьи. У афроамериканцев нет теперь и этой поддержки, для них семьи больше не существует: семьдесят пять процентов черных младенцев рождаются вне брака.

Стоит оглянуться по сторонам — и сразу понимаешь, насколько глубоко, несмотря на весь свой хваленый демократизм, разделено американское общество, сколько в нем неравенства. Иногда наблюдаемое напоминало мне Йоханнесбург времен апартеида, где я был в начале шестидесятых. Там днем город становился белым: белые на улице, белые в офисах и магазинах. Только к вечеру, когда все закрывалось и жизнь в центре замирала, откуда-то из чрева земли появлялись толпы черных, которые регулярно поддерживали эту систему в рабочем состоянии, подметали, мыли, убирали, чтобы потом в автобусах «только для цветных» вернуться в свои пригороды. Вот и в Нью-Йорке происходило нечто похожее: некоторые районы и маршруты подземки, казалось, были отведены для представителей определенной расы. И я видел, как из железных дверей, ведущих в подвалы ресторанов и супермаркетов, выходят только негры и латиноамериканцы, нагруженные мешками с мусором. Даже человеческая панорама моего любимого Сентрал Парка меняла цвет в течение суток. Сначала преобладал белый: это были приверженцы трусцы — джоггеры, велосипедисты, владельцы собак, любители птиц или просто утренних прогулок; затем он постепенно темнел  после девяти с появлением черных нянь. Они выводили на прогулку детей белых родителей, которые к этому времени уже отправились в офисы.

Одна из наиболее невероятных способностей Америки — это способность тиражировать крайне привлекательные образы самой себя, верить в них и упрямо убеждать остальных. А киноиндустрия сыграла в этом решающую роль. Для американцев, а теперь и для многих других, американская история — вовсе не та, что в документах, а та, что в фильмах. Американцы всегда — «свои», которые приходят на выручку в нужный момент и дают отпор «краснокожим дикарям». Они всегда «хорошие парни» в борьбе с нацистами, коммунистами, партизанами, террористами или «чужими».

Голливуд не уклоняется от освещения многочисленных проблем американского общества, но освещает их уж очень «по-своему»; все непременно заканчивается хеппи-эндом — такова идеологическая (ну и коммерческая!) необходимость. Демократия, равенство, справедливость стали пустышками в повседневной жизни, но постоянно провозглашаются с экрана. Обман оттесняет новости, пропаганда рядится в правду.

Сейчас в Америке индустрия рекламы и «связей с общественностью» — это две изощренные системы манипулирования сознанием. Нет на свете такой вещи, которую нельзя было бы выбросить на рынок в заманчивой упаковке, сопроводив неким «заклинанием», а продукт при этом, повторяю, может быть любой — электронная программа, война, вера в Бога. Правду таким образом всегда вуалируют, маскируют, а то и вовсе задвигают куда-нибудь подальше, чтобы благополучно о ней забыть, — ведь забыли же о том, что Соединенные Штаты — первая и пока единственная страна, пустившая в ход атомную бомбу. <...>

Однажды я прочитал, что для обеззараживания мяса, которое американцы поглощают в устрашающих количествах, его облучают. Но не становится ли оно при этом канцерогенным? Такого вопроса никто не задавал. Как-то раз я прочел о том, что одна жительница штата Нью-Йорк придумала систему телевизионного слежения за происходящим в детских садах, чтобы матери могли увидеть на экране компьютера в офисе, что делают их дети, и работать спокойно. Но не лучше ли, чтоб они оставались со своими детьми? Прогресс ли это?

Вот и Фрейд к закату жизни задавался вопросом, действительно ли многочисленные хваленые достижения человечества можно считать проявлениями прогресса. В одном из своих последних очерков «Неудобства культуры» старый психоаналитик начинает с комплиментов в адрес технического прогресса, благодаря которому, к примеру, он, к великой своей радости, может услышать голос сына, находящегося в тысячах километров от родного дома. Правда, потом он добавляет: если бы не поезд, который увез моего сына так далеко, мне бы не нужен был телефон, чтобы услышать его голос; не построй человечество больших кораблей, мне не нужен был бы телеграф, чтобы получить весточку от друга с противоположного края света.

По дороге в больницу я глядел на столбы дыма, которые поднимались из огромных труб электростанции, и невольно представлял гигантскую топку, куда поколение за поколением, с каждой волной иммиграции попадают все новые и новые человеческие судьбы, чтобы не дать остановиться этому ненасытному локомотиву прогресса, современности — и рака. Все верно: американцы — лучшие специалисты в области онкологии, но это потому, что они сами со своими промышленностью, пищей, удобрениями, оружием и всем образом жизни больше всех способствуют наступлению рака. Больше больных, следовательно, больше врачей, больше опыта. Поэтому, собственно, я сюда и приехал.

Бывали дни, когда казалось — повсюду только и говорят, что о раке. Листовка, вложенная в утреннюю газету, предупреждала, что вещества, обычно используемые в химчистках, объявлены канцерогенными и что только химчистки нового типа гарантируют безопасность. Гуляя по Сентрал Парку, я столкнулся с большой демонстрацией — тысячи женщин проводили «Марш за лечение рака груди». Включаю радио, а там беседа о присутствии канцерогенных веществ в воздухе и воде, а заодно и реклама полиса, который можно оформить, чтобы застраховаться на случай болезни. Иду в больницу и там узнаю, что только что умер один мой известный коллега, американский журналист, на год меня моложе, тоже пациент этой клиники, и обнаруживаю записку от жены покойного, которая хочет со мной встретиться. Она уверена, что нашла объяснение, почему столько корреспондентов за последнее время заболели одним и тем же: все мы побывали во Вьетнаме во время войны и, возможно, полагает она, это результат воздействия дефолианта, который применяли американцы. Считается, что именно он — причина различных уродств, с которыми и сейчас, тридцать лет спустя, рождаются сотни детей в Индокитае. По примерным расчетам, американцы вылили на леса и рисовые поля Вьетнама и Лаоса около сотни миллионов литров этого вещества. Это был первый в истории человечества случай применения химического оружия массового поражения. И еще в давние времена в Америке использовали бактериологическое оружие, давая индейцам одеяла, зараженные оспой. Я сомневаюсь, что это мой случай, хотя, конечно, существует роковая связь между оружием и раком, между некоторыми электронными устройствами, некоторыми химическими реактивами, некоторыми продуктами и раком. Пищевая промышленность приучила людей к исключительно неестественному питанию, и последствия поистине непредсказуемы. Но с этим еще предстоит разобраться.

Медицинские исследования, как собственно и любые другие, финансируются крупными промышленными компаниями, которые вовсе не горят желанием открыть подлинные причины возникновения рака. Напротив, часто можно услышать: «Легче найти средство от рака, чем его причину». Конечно, ведь это куда менее рискованно. Вдобавок это еще и намного выгоднее: «средство» — это лекарство, а лекарство — это снова прибыль, и немалая. Кроме того, поиск лекарства как бы направлен в будущее, это процесс, который держится на надежде и оптимизме — великих катализаторах экономики.

А пока мы продолжаем есть вредную еду, продолжаем дышать, работать, жить в условиях, которые, без сомнения, провоцируют рак, но ничего не делается, чтобы изменить эти условия. При этом все ждут, что кто-то где-то и скоро отыщет средство для борьбы с этой болезнью. И, конечно же, сводки с этого фронта всегда самые что ни на есть «обнадеживающие». Американские газеты пестрят оптимистичными заголовками: «Важный поворот», «Большой шаг вперед». Как говорил молодой исследователь из Онкологического центра, создается впечатление, что мы все время на пороге великого открытия, всегда в шаге от решения проблемы. Да я и сам иногда, листая газеты, покупался на очередную приманку. Вот, к примеру, результат недавних исследований: оказывается, сыроедение снижает риск возникновения опухоли более чем на восемьдесят процентов. Жаль, что опыты ставились только на кошках! Некий фармацевтический институт оповещает о создании нового противоопухолевого препарата, и статистика впечатляет.

Правда, снова незадача: чтобы этим препаратом воспользоваться, мне следовало стать мышью. Все эксперименты проводились исключительно на грызунах, но хорошо известно, что результаты опытов на животных вовсе не обязательно распространяются на людей. Правда в том, что и тридцать лет спустя после начала «войны против рака», в свое время объявленной с большой  помпой президентом Никсоном (не для того ли, чтобы отвлечь внимание от настоящей войны — той, что во Вьетнаме уносила жизни десятков тысяч молодых американцев), рак вовсе не побежден. Несмотря на прогресс, достигнутый в борьбе с некоторыми разновидностями рака, общее число людей, которые умирают сегодня в Соединенных Штатах от этой болезни, ничуть не уменьшилось с тех пор.

Но и на удочку такой правды я тоже ловиться не хотел. Проценты выживаемости, рецидивов меня не интересовали. Статистика вообще штука подозрительная. Как говорил де Голль: «Если ты съел две курицы, а я — ни одной, с точки зрения статистики каждый из нас съел по курице».

Я предпочитал рассматривать себя как некий в высшей степени субъективный случай, а не как рассчитанную математическую вероятность. <...>

Нью-Йорк — странное место. С одной стороны, в нем нет ничего, полная пустота, с другой стороны — есть все, что угодно. Каждый день, если присмотреться, происходило что-то интересное. Случайно я прочитал, что Роберт Турман, преподаватель Колумбийского университета, специалист по восточным религиям, частый гость в Индии и вдобавок отец знаменитой голливудской актрисы, которую не зря зовут Ума (так звали возлюбленную Шивы), выступит с лекцией в одном из «альтернативных» центров в Боуэри.

Зал был полон, причем женщин было больше. Они всегда готовы соблазниться новизной со всеми таящимися в ней опасностями и риском; но они же способнее мужчин различить, что подлинное, а что нет; они первыми понимают, если что-то неладно. Темой лекции был объявлен тибетский буддизм, но Турман говорил в основном об Америке.

 — В настоящий момент Запад — лучшая отправная точка для того, чтобы достичь просветления. Никогда и нигде в мире человек не был так близок к нирване, как сейчас в Америке. Здесь хорошо понимают, что значит пустота, что такое «ничто», ибо мы здесь не просто живем этой пустотой. Мы уже сами — ничто, наши взаимоотношения — ничто, мы и к остальным относимся как к пустому месту. «Хеллоу, Джим, хай, Джон!» Согласен, здороваемся мы приветливо, просто дальше некуда, да вот беда: нам нет никакого дела друг до друга — можно подумать, мы видимся в первый и последний раз. Если бы мы только знали, что на самом деле мы всегда были вместе… и что нам суждено оставаться вместе всегда, целую вечность!

Мне нравилась его ирония.

 — Кто из вас что-нибудь знает о буддизме? — спросил он у слушателей. Многие подняли руку.

 — А у кого из вас есть опыт пребывания вне собственного тела, ухода «туда», за грань? Случалось ли вам отрешаться от себя и испытывать потом шок при возвращении?

Красивый юноша, сопровождавший медноволосую даму много старше себя — видно было, что они любовники, — встал и рассказал невероятную историю из своей жизни. Молодой человек был из тех, кому удалось совершить «путешествие в астрал». Его пожилая подруга, слушая, так расчувствовалась, что в конце чуть не задушила его в объятиях.

 — Нет, нет, я не об этом, — сказал Турман. — В том, о чем я спросил, нет ничего сверхъестественного. У вас всех есть опыт пребывания вне своего тела. И вы проделываете это каждый вечер, когда засыпаете.

Он заметил, что и смерть в некотором роде нечто подобное — разновидность сна, а не уход сознания, как привыкли полагать на Западе: «Йама, демон с бычьей головой, приходит нанести нам удар дубиной и утащить тело. Но мы и наше тело — не одно и то же, хотя мы настолько отождествляем себя с ним, что тратим уйму времени на то, чтобы содержать его в форме, «чинить» его и «полировать». На нашу плоть уходят буквально целые состояния, хотя мы знаем, что рано или поздно она все равно истлеет и будет удобрять землю…» Публика слушала, затаив дыхание.

 — Но мы ведь как-никак американцы, — продолжал Турман, — и погоня за счастьем не только право, гарантированное нам Конституцией, но еще и наше излюбленное национальное занятие. И прекрасно. Потому что даже привалившее счастье может заставить задуматься: тот, кто выигрывает миллионы в лотерею, часто остается без друзей. Почему?

Смысл всей этой беседы заключался в том, что жизнь — возможность познать самих себя, что общество, в котором мы живем, безумно, ибо в силу своего махрового материализма отрицает тот факт, что мы — плод многих предыдущих жизней.

 — Посмотрите на мою челюсть: это тоже результат многих-многих предыдущих жизней, полных терпимости, сочувствия, самоконтроля, которые изменили мою изначальную челюсть. Да-да, ведь когда-то эта челюсть была с большими крепкими клыками — цены им не было, когда случалось защищаться или нападать. Эх, где они сейчас, мои клыки…

Партер улыбался; мне казалось, что какое-то зерно новизны упало в землю и может дать всходы. Это было как особый голос на фоне ежедневных долбящих ритмов без мелодий.

После беседы с Турманом я вышел на улицу с приятным ощущением легкости. Как раз перед этим один мой хороший друг, на которого одновременно свалилось две беды — крупные неприятности на работе и разлад в семье, написал мне, что впервые в жизни подумывает о самоубийстве. Сейчас я наконец нашел слова для ответа: собственные наши оценки всего, что с нами случается, абсолютно условны. Это просто подручные средства, при помощи которых мы пытаемся упорядочить свое существование и одновременно себе его портим.

В переулке Амеля (Callej´on Hamel) в Гаване, разрисованном афро-кубинскими мотивами, специально для туристов проводят «показательные» церемонии сантерии . Фото: JORGE SILVA/REUTERS

Последователи афро-карибского культа сантерии, широко распространенного на Кубе, верят, что их божества — ориши — живут в камнях. А еще они верят в то, что боги капризны, прожорливы и очень любят свежую, еще теплую, кровь.

Расхлябанная «лада», глухо стукнув днищем о засохшую вздыбленную грязь на обочине, остановилась у дома в пригороде Гаваны. В одном из тех пригородов, куда лучше не соваться без необходимости. Уго — мулат скорее арабского, чем негритянского происхождения, в джинсах, «майке-алкоголичке» и рэперской бейсболке — уже ждал у калитки. Уго был красив как бог. Заподозрить его в причастности к тайным религиозным культам позволяла разве что массивная пряжка на ремне — череп с перекрещенными под ним костями. Он сел в машину, ослепительно улыбнулся, и «лада», тяжело вздыхая на ухабах, двинулась дальше.

Чтобы ориша исполнил желание, а также в благодарность за уже сотворенные милос ти, нужно проползти на животе несколько сот метров к алтарю его католического «двойника». Фото: CLAUDIA DAUT/REUTERS

Мы ехали на обряд инициации в сантерию. По правилам на нем могут присутствовать только посвященные, каковыми мы, разумеется, не были. Человек, устроивший наш визит в обход правил (за небольшие деньги), поставил только одно условие — во всем слушаться «проводника». Инструктаж, проведенный в пути Уго, был предельно прост: «Не фотографируйте людей в белом. Им нельзя отражаться в зеркалах и попадать в объектив». Мы послушно кивнули, еще не зная о том, что почти все участники церемонии будут одеты в белое с головы до ног.

Дом с виду был самым обыкновенным. Примерещившаяся куриная лапа перед входом оказалась детскими граблями. Сантерия не любит посторонних и все свои атрибуты прячет внутри. Сразу из «прихожей» мы попали в алтарную комнату — на полках, драпированных тюлем и разноцветными боа из перьев, стояли распятия, фигурки католических святых и фарфоровые сосуды, очень похожие на супницы. На циновках перед алтарем горели свечи, стояли вазы с цветами и миски с едой. «Зачем здесь эти супницы?» — шепотом спросила я Уго. Он обыденно ответил: «В супницах (так и сказал) сидят ориши».

Позже я узнала, что ориши вселяются в камни, которые лежат в этих сосудах, погруженные в специальный «питательный» отвар. Для приготовления отвара используются разнообразные травы, гвинейский перец, измельченная яичная скорлупа, кокосовое масло, масло какао, кусочки копченого мяса кубинской нутрии и, конечно же, кровь жертвенных животных.

Только для посвященных

Закинув солнечные очки поверх козырька бейсболки, Уго и еще двое уже второй час самозабвенно стучали в африканские барабаны бата, чтобы обитающий в сосудах ориша-посредник  Анья вышел сам и вызвал остальных. Нательные кресты барабанщиков весело подрагивали в такт. Хозяин дома, он же жрец-сантеро, у входа принимал в объятия прихожан — людей разного возраста, пола и цвета кожи. Прихожане совали ему мятые купюры, проходили в комнату и, упав ниц перед алтарем, целовали землю.

Ориша может пить кровь жертвенного животного устами одержимого им человека. Некоторым оришам достаточно курицы, другие требуют теленка или барашка. Фото: ABBAS/MAGNUM PHOTOS/AGENCY PHOTOGRAPHER.RU

К началу третьего часа барабанщики достучались-таки до оришей, и все переместились в зал. Уго передал свой инструмент товарищу и затянул песню на языке йоруба, славя богов. Прихожане, встав полукругом, начали двигаться в такт. Они выходили по одному вперед, падали ниц перед барабанами, целовали их и совали барабанщикам мятые купюры. Надо сказать, что передача банкнот была лейтмотивом собрания. На короткий вопрос «Зачем  деньги?» моя словоохотливая соседка Коралия пространно объяснила, что в сантерии, как и в жизни, за все приходится платить.

Ритм убыстрялся, становилось все жарче. Даже дряхлая старуха-негритянка, которая до сих пор вяло дымила толстой сигарой в кресле-качалке, пустилась в пляс, не выпуская сигару изо рта. Некоторые чувствительные прихожане стали время от времени закатывать глаза, мелко трястись и впадать в транс. Хозяин дома быстро приводил их в чувство: неподготовленный транс может навредить. Неожиданно я поймала себя на том, что, влекомая Коралией, иду, пританцовывая, в центр круга, где на пол налили нечто похожее на белое вино. Как и все, я обмакнула в лужицу пальцы и провела ими себе по лбу. На шестой час действа это казалось в порядке вещей.

Наконец настал момент, ради которого и затевались эти своеобразные «крестины». Из глубины дома вывели яво — инициируемого в сантерии. Это было хрупчайшее существо 17—18 лет, предположительно женского пола, с прозрачной до синевы светлой кожей. На ней был балахон цветов ее ориши-покровителя Чанго (красный и белый). Алой лентой, завязанной под подбородком, на голове удерживался сложной конструкции убор — пристанище для  «ангела-хранителя», который отныне будет сопро вождать посвященную по жизни. Яво вели под руки «крестные», потому что, во-первых, глаза ее были закрыты, а во-вторых, она едва держалась на ногах и явно пребывала в каком-то потустороннем мире. Коралия сообщила, что это от волнения. Я бы не стала недооценивать роль спецподготовки яво: семь суток, предшествующих церемонии, они сидят в «священной» комнате в доме у сантеро, откуда не могут выходить, пьют «святую» воду (тот самый раствор, в котором лежат камни) и едят особую ритуальную пищу (состав установить не удалось).

Под грохот барабанов яво, поддерживаемая «крестными», проделывала сложные манипуляции с кокосовыми орехами, тарелками, свечами, сопровождаемые падением на землю и целованием барабанов. Никто больше не танцевал. Все напряженно ждали. Минут через пять, не открывая глаз и выкрикивая нечто нечленораздельное, существо затряслось в танцетрансе. «Чанго оседлал лошадь», — констатировала Коралия. На сантерийском жаргоне это означало, что ориша Чанго вошел в тело посвящаемой. Цель была достигнута.

Теперь ориши признали яво, она будет одеваться в белое и сможет иметь собственные  «супницы» с камнями, лелеять и кормить оришей. Пока же следовало отблагодарить богов в доме сантеро. Для этого была заготовлена целая клетка с курами и белыми голубками, которым перерезали шеи. Стекающую кровь собирали в выдолбленные тыквы — для оришей. Мясо предназначалось людям.

Двуликие

После посещения Иле-Оча (дома, где проводят церемонии сантерии) многие факты кубинской жизни предстали в ином свете. Например, обилие на улицах людей в белом. Или то, что некоторые люди в белом едят только ложкой и только своей — даже в общепите. После инициации яво в течение года и 16 дней исполняют послушание, во время которого им нужно придерживаться строгих правил: не пользоваться колющими и режущими предметами, ежедневно мазать голову маслом какао и не позволять дотрагиваться до нее никому, кроме «крестных» и врачей в случае необходимости. Еще им нельзя стричься, пользоваться ароматным мылом, общаться с убийцами и хранить вблизи сосудов с оришами запрещенные предметы вроде наркотиков и оружия. Человек, инициированный в сантерии, больше никогда в жизни не должен спать голым и наступать на канализационные люки.

После революции было запрещено устраивать официальные шествия с выносом изображений святых из церкви. Зато никто не мешает последователям сантерии носить по улицам изображения, купленные в специальных магазинах. Фото: HERIBERTO RODRIGUEZ/REUTERS

«Очень суеверный народ», — без осуждения сказал молодой священник Мануэль. Мы встретили его недалеко от Сантьяго-де-Кубы в главном приделе главного храма страны — Кафедрального собора Девы Марии Всемилостивой из Кобре, святой покровительницы Кубы. Все пространство перед образом святой было заполнено желтыми цветами. Такими цветами торговали на протяжении километра перед въездом в храм. Желтый — это цвет Очун, самой любимой среди населения ориши. «Они молятся Богородице, а про себя называют ее Очун и украшают в ее честь алтари подсолнухами», — сообщил падре, поправляя сползшие на бок букеты.

Куба — католическая страна, но, по утверждениям антропологов, не менее 70% кубинцев верят в сантерию. Впрочем, в ее лоно принимаются только крещеные католики. Это не парадокс. Слово «сантерия» (от испанского santo — «святой») можно перевести как «чрезмерное почитание святых». Так рабовладельцы пренебрежительно называли поведение своих чернокожих рабов, которые на удивление охотно били челом перед католическими образами. В действительности насильно крещенные  невольники втихаря продолжали молиться своим африканским богам. Тем более что параллелизм образов был налицо. Скажем, святая Варвара, часто изображаемая с мечом и в красно-белом облачении, очень походила на оришу Чанго — повелителя грома, молнии, огня и войны, атрибут которого — обоюдоострый топор. А деревянная фигура Богородицы из Реглы с потемневшим от влажности лицом могла сойти за оришу морей Йемайю.

Постепенно католицизм и африканские верования так переплелись, что отделить одно от другого стало невозможно — получилась синкретическая религия. Укреплению позиций сантерии поспособствовала, как ни странно, кубинская революция. Гонений на католическую церковь революционеры не учиняли, но ходить к мессе коммунисту считалось зазорно. Были запрещены религиозные процессии. Церковь сдавала позиции. Напротив, на волне реабилитации народной культуры вышла из-под запрета сантерия.

После революции во францисканском монастыре города Тринидада разместился музей борьбы с бандитизмом, а за углом вполне официально открылся сантерийский дом, посвященный Йемайе. Найти его не составило труда.   Через распахнутые прямо на улицу двери была видна большая пустая комната. Только посередине стоял плетеный стул. На нем сидела маленькая черная кукла, одетая в длинное белое платье. Беленые стены были расписаны символическими волнами и рыбами, над ними — синее солнце и синяя луна. Синий и белый — это цвета Йемайи.

В смежной комнате в кресле-качалке сидел толстый сантеро. «Я действую на законных основаниях, — пояснил он. — Двадцать пять лет назад меня вызвали в комитет и сказали: будешь представлять афро-кубинскую культуру». В сантерии нет храмов, все церемонии проводятся дома. Израэлю дали отличный дом в центре города с условием, что он будет пускать в него туристов. Туристов тогда было немного, и Израэль согласился. Сантерия впервые вышла из подполья и вскоре расцвела пышным цветом.

Светлое будущее

По мнению Коралии, я не могла уехать с Кубы, не получив предсказания оракула. Она повела меня к известному бабалао (следующий чин после сантеро) из Реглы, который за небольшие деньги готов был не только служить устами оракула, но и научить, как избежать несчастья,  наслать проклятие на дом врага, приворожить или отвадить человека.

Стены домов в переулке Амеля в Гаване были разрисованы в 1990 го ду Сальвадором Гонсалесом — не только художником, но и жрецом сантерии. Фото: MIREILLE VAUTIER/ALAMY/PHOTAS

Бабалао, в миру таксист, предлагал следующие способы общения с оракулом: ожерелье из раковин-каури, нанизанные на нить восемь кусочков панциря морской черепахи или семена колы заостренной (той самой, из которой делают одноименные напитки). Я выбрала ракушки.

Бабалао многократно подкидывал их вверх и в зависимости от того, как они упали — «ртом» кверху или книзу, отмечал соответственно крестиком или ноликом в таблице. В результате продолжительных расчетов он сообщил, что мне следует остерегаться высоты и избегать мест, где можно сломать ноги. «На каком этаже ты живешь?» — спросил он, заранее торжествуя. Как назло я живу на первом. Бабалао секунду поразмыслил и скорректировал предсказание: «Тебе следует остерегаться твоих мертвецов. Чтобы они тебя не преследовали, нужно взять бониат и совершить эббо (ритуальный обряд) на месте их захоронения». В России не растет бониат, поэтому, возможно, мертвецы преследуют меня по сей день.

Коралии повезло больше. Бабалао диагностировал ей сглаз и велел купить курицу.  На следующий день она пришла к нему с курицей в руках. Бабалао взял пучок каких-то трав и начал ходить вокруг обеих и огревать их этим пучком. В результате курица умерла на руках у Коралии, как объяснил бабалао, от черной энергии, которая из нее вышла. Курицу завязали в пакет и выкинули на помойку. Отныне подруге ничто не угрожало.

Впрочем, кубинские сантеро и бабалао работают не только за деньги. В частности, они утверждают, что именно благодаря их неустанным молитвам и обильным жертвоприношениям второй ураган после разрушительного «Айка» в 2008 году обошел Кубу стороной. Ежегодно самые главные бабалао страны объявляют так называемый знак года: будет ли год — для Кубы и всего мира — Ире (хорошим) или Осогбо (плохим), какой ориша ему покровительствует и какие жертвы следует приносить. Правда, оракул открывает тайны будущего разным союзам бабалао по-разному. Так, по версии Культурной ассоциации йоруба Кубы, 2009-й — год мира и прогресса, а по мнению Ассоциации «Знак года» — год войны и хаоса. Разноречивое прочтение воли богов никого не смущает. Последователи сантерии верят, что с оришами можно договориться. Главное — вовремя покормить камни.

Обатала — отец всех ориш, владыка и творец мира. Символизирует гармонию и чистоту. Люди, которым он покровительствует, одеваются в белое

Орунмила — ориша предсказаний, покровительствует прорицателям. Он единственный был свидетелем создания мира, поэтому знает все о судьбах людей

Ойя — единственная ориша, которая имеет власть над мертвыми. Она живет на кладбищах, и лик ее столь ужасен, что увидевший его слепнет. Поэтому Ойя всегда изображается с закрытым лицом

Чанго — повелитель грома и молнии, олицетворяет мужскую силу, отвагу, выносливость. Одновременно этот ориша обладает типично мужскими недостатками: склонен к выпивке, ленив и непостоянен

Элеггуа — повелитель дверей, дорог и перекрестков. Он может так же легко закрыть дорожку к удаче, как и открыть ее. Большой шутник, своими проделками он иногда причиняет человеку много вреда

Бабалу-Айе — ориша болезней и эпидемий. Отождествляется со святым Лазарем. Когда он вселяется в человека, его транс напоминает судороги

Oгун — ориша-кузнец, бог железа, войны и оружия. Согласно мифу, когда боги впервые пришли на землю, Огун с помощью мачете расчистил им дорогу в густом кустарнике

Йемайя повелевает морями и океанами и считается матерью всех людей. Ее часто призывают в ритуалах, связанных с плодородием и деторождением

Очун — ориша любви. Она соблазнительна и кокетлива. Помогает в любовных и денежных делах. Из металлов любит золото, а из еды — мед

Общее место

Синкретические афроамериканские религии сложились во многих обществах, где белые хозяева запрещали черным рабам практиковать их родные культы и те вынуждены были адаптировать их к католицизму. Для них характерны культ предков, анимизм и магия. Везде верховное божество управляет большим пантеоном духов, которые общаются с верующими посредством транса и ритуальной одержимости.

Сантерия

Зона распространения: Куба и места компактного проживания кубинских эмигрантов (США, Мексика, Венесуэла и прочие)

Варианты названия — регла де оча (на языке йоруба «поклонение святым») и лукуми (так называли в испаноязычной Америке йоруба — племена, живущие вдоль реки Нигер на территории современных Нигерии, Бенина и Того). Для сантерии характерно активное «присутствие» ориш в повседневной жизни верующих (а не только во время проведения церемоний): божества постоянно нуждаются в молитвах, подарках и еде.

Вуду

Зона распространения: Гаити и в среде гаитянских эмигрантов в США

Считается, название вуду происходит от слова «воду», что на языке африканского народа фон (Дагомея, нынешние Бенин и Нигерия) означает «дух», «божество». Младшие божества, соответствующие сантерийским оришам, называются лоа. Ими верховодит Великий Змей Дамбалла. Особенность вуду — понятие зомби, существ, которые посредством колдовства лишаются воли, становясь марионеткой в руках мага. Вообще, в отличие от сантерии, в вуду контакт с миром мертвых более непосредственный и тесный.

Пало майомбе

Зона распространения: Куба и южные штаты США

Другие названия: палерия, пало монте. Этот культ конголезского происхождения делится на две ветви: «добрая» («христианская») и «злая» (или «некрещеная»). «Христиане» майомберо общаются с «добрыми» духами мертвых и в сущности мало чем отличаются от адептов сантерии. «Некрещеные» — с силами дьявола и духами самоубийц, преступников и ведьм (ндоки). Во всех церемониях пало майомбе используются магические сосуды нганга, заполняемые человеческими черепами, костями, мелкими палочками (палос), острыми пряностями или священной землей.

Макумба

Зона распространения: Бразилия

Под этим словом чаще всего собирательно подразумевают бразильские аналоги сантерии и вуду — кандомбле, умбанду и кимбанду (впрочем, в узком значении макумба используется в качестве синонима колдовской кимбанды).

Хотя различные формы макумбы, как и сантерии, имеют йорубанские корни, в бразильских религиях заметнее влияние народов Конго и культов местных, бразильских, индейцев.

Кандомбле

Культ этот ближе всего к сантерии — он также основан на религии йоруба и сохраняет йорубанские названия божеств (ориша). Отличие в том, что важные жреческие функции здесь исполняют женщины. В остальном церемонии очень похожи: те же призывания богов, молитвы, жертвоприношения и одержимость верующих.

Умбанда

Эта синкретическая религия возникла в начале XX века из слияния католических, африканских, индуистских и буддийских элементов. Кроме того, важную роль в ней играет спиритизм: умбандисты боятся непосредственного контакта с оришами и предпочитают общаться с духаминаставниками. Самые популярные — Прету Велью (Старый Негр) и Прета Велья (Старая Heгритянка), которые когда-то были мудрыми африканскими рабамизнахарями.

Кимбанда

Для нее характерно большое использование колдовских элементов и обращение к темной стороне низших духов — эшу. Особой силой обладает эшу Транка Руас (Закрывающий Пути), при обращении к которому человека можно лишить удачи, семьи и даже жизни.

Анна Папченко