WILLIAM RADCLIFFE/SCIENCE FACTION/CORBIS/RPG

В яркий солнечный день на море взгляду открывается безупречно четкая картина. Каждый листок на дереве, каждый камешек на пляже ясно обрисованы, а резко очерченные солнечные блики на волнах складываются в уходящую к горизонту дорожку. На снимке с короткой выдержкой набегающая на берег волна предстает тысячами мельчайших капелек, в которых играют лучи света. Оттого, наверное, и кажутся лучи, состоящие из частиц, самым естественным представлением о природе света. Даже удивительно, что кто-то стал изобретать более замысловатые модели. Но в физике известен целый ряд явлений, которые не укладываются в рамки такой привлекательной корпускулярной модели света.

Одним из первых о световых волнах заговорил Христиан Гюйгенс. В его теории свет — вовсе не частицы, а волнообразные колебания эфира, которые распространяются в пространстве подобно волнам на поверхности воды. Давайте присмотримся внимательнее к этому процессу.

Если на воде под внешним воздействием образуется горб, он сразу начинает проседать и растекаться в стороны. Опускаясь, вода по инерции проскакивает положение равновесия, и на месте горба появляется впадина, окруженная водяным валом. Затем проседает вал, превращаясь в ров, а по сторонам от него — снаружи и внутри — вода вновь поднимается, хотя и на меньшую высоту, чем прежде. Чередующиеся валы и впадины начинают расходиться, образуя круги на поверхности воды, наблюдать за которыми настоятельно советовал Козьма Прутков.

Волны от разных источников распространяются независимо и, как призраки, свободно проходят сквозь друг друга. При этом их воздействия на среду складываются: когда на поверхности воды сходятся два горба, высота волны в этом месте вырастет вдвое. Напротив, горб и впадина взаимно гасятся. Если на ровную поверхность воды уронить на некотором расстоянии две капли, то круги от них, проходя сквозь друг друга, образуют характерный клетчатый узор. Это явление получило название интерференции.

Интерференцию на воде легко наблюдать, поскольку волны движутся медленно и имеют большую длину. Свет же при длине волны полмикрона за секунду проходит 300 000 километров, совершая при этом около квадриллиона колебаний. Уследить за такими процессами весьма затруднительно. И все же известно множество эффектов, в которых волновая природа света проявляется вполне наглядно.

Бритва удерживается на воде поверхностным натяжением нефтяной пленки. Цветные разводы возникают за счет интерференции — сложения световых волн, отраженных верхней и нижней поверхностями пленки. Фото: SPL/EAST NEWS

Тонкие пленки

Надувать мыльные пузыри любят не только финансисты. Многим нравится следить, как дрожащий шарик переливается всеми цветами радуги. Эта игра красок — результат интерференции пары отраженных световых волн. Одна идет от внешней поверхности мыльной пленки, а другая — от внутренней. Нам кажется, что толщина мыльной пленки ничтожно мала. Но для света это совсем не так. Вторая волна, которой пришлось дважды преодолеть толщину пленки, отстает от первой. Из-за этого гребни отраженных волн смещаются относительно друг друга на двойную толщину пленки.

Если это смещение окажется равным длине волны света, волны взаимно усилятся. В случае же, когда отставание составит половину или полторы длины волны, гребни одной волны придутся на впадины другой и полностью погасят друг друга. При толщине пленки в четверть микрона (250 нм), характерной для еще достаточно прочного пузыря, разность хода составляет полмикрона, что как раз равно длине волны красного света в воде. Волны, отвечающие синему цвету, короче, и для них расхождение составит полтора периода. В итоге красный цвет в отражении усилится, а синий пропадет.

Мыльная пленка — эфемерная конструкция. Вода быстро испаряется или стекает вниз под действием силы тяжести. Толщина пленки меняется, а вместе с ней меняются видимые на поверхности пузыря цвета. При толщине 230 нм она окрашивается оранжевым цветом, при 200 нм — зеленым, при 170 нм — синим. Поскольку толщина пленки уменьшается неоднородно, она обретает пятнистый вид. Истончившись до 0,1 микрона (100 нм), пленка уже не может усиливать отраженный свет, а только избирательно гасит некоторые цвета. Наконец, пропадает и эта способность, поскольку разность хода отраженных лучей становится незначительной, пузырь обесцвечивается и лопается при толщине пленки 20—30 нм.

Радужные переливы нефтяной пленки на воде тоже вызваны интерференцией. Поэтому они возникают в случае относительно небольшого загрязнения, когда пленка имеет толщину около микрона или меньше.

Дифракция лазерного излучения на узкой щели. Слегка «заворачивая за угол», луч попадает в области, куда по законам геометрии он не должен попадать в принципе. Фото: SPL/EAST NEWS

Цвета побежалости

Явление интерференции с давних времен использовали при обработке стали. Чтобы стальной инструмент обладал высокой твердостью, его закаливают: разогревают до температуры 800—900 °C и резко охлаждают. Но вместе с твердостью закаленная сталь приобретает хрупкость, она почти не деформируется, а при высокой нагрузке или ударе трескается. Чтобы придать стали пластичность, ее подвергают отпуску: вновь нагревают, но теперь уже до 200—300 °C, и постепенно охлаждают. При этом часть кристаллических структур, образовавшихся в ходе закалки, преобразуется, и сталь, сохраняя прочность, обретает упругость.

При отпуске важно тщательно выдерживать температуру нагрева. Ошибка всего на 10 градусов делает сталь непригодной для выбранной цели. Сегодня соблюдение условий термообработки уже не составляет проблемы, но в прошлом для этого требовалось особое мастерство. При закалке температуру нагрева определяли по цвету каления стали, но при отпуске нагрев не такой сильный и металл не испускает видимого света. И тут на помощь металлургам приходит интерференция.

Если тщательно зачистить поверхность стали, то во время нагрева на ней начинает нарастать тонкая прозрачная оксидная пленка. Чем выше температура, тем она толще. Как и в случае с нефтью на воде, световые волны, отразившиеся от пленки и от поверхности металла под ней, интерферируют, и по череде сменяющихся оттенков — их называют «цветами побежалости» — можно весьма точно определить достигнутую температуру. При 200 °C на поверхности появляется едва заметная желтизна. К температуре 230 °C, при которой отпускают твердый металлорежущий инструмент, цвет становится довольно выраженным соломенным. При 255 °C поверхность становится буровато-желтой — как раз для более мягких деревообрабатывающих инструментов. Около 270 °C начинает появляться пурпурный оттенок — эта температура годится для грубого столярного инструмента вроде пил и топоров. Синий цвет появляется к 300 °C — как раз для пружинной стали. А до 340 °C, когда поверхность становится водянисто-зеленой, отпуск никогда не доводят, иначе металл потеряет твердость, приобретенную ранее в ходе закалки.

В прошлом чтение цветов побежалости было одним из основных профессиональных навыков мастеров-металлургов. Некоторые из них чувствовали различия в оттенках металла тоньше многих художников. Ведь это был фактически единственный способ контролировать процесс получения качественной стали.

Интерференция волн на воде. Фото: SPL/EAST NEWS

Достичь просветления

Еще одно применение тонких интерференционных пленок — просветление оптики. Современные фотообъективы нередко состоят из десятка стеклянных и пластиковых линз. Каждая из двух десятков их поверхностей отражает около 4% света. Выходит, что более половины всего собранного объективом излучения пропадает зря и, что еще хуже, часть этого рассеянного света, испытывая повторные отражения, доходит до светочувствительной матрицы, создавая на снимке вуаль.

Для уменьшения количества рассеянного света линзы покрывают тонкими прозрачными пленками. Казалось бы, из-за роста числа поверхностей потери на отражение только возрастут, но благодаря интерференции эффект оказывается противоположным. Если взять пленку толщиной в четверть длины волны, световые колебания, отразившиеся от нее и от скрытой за ней поверхности линзы, сдвинутся на половину длины волны, выйдут наружу в противофазе (горбы к впадинам) и полностью погасят друг друга. То есть от поверхности линзы ничего не отразится. Этот прием называют «просветлением оптики», поскольку свет, который не был в итоге отражен, проходит сквозь линзу и участвует в построении изображения. То есть просветление не только подавляет блики, но и снижает потери света в объективе.

Конечно, полное гашение бликов — недостижимый на практике идеал. Свет состоит из волн разной длины, а толщина пленки фиксирована. Обычно ее выбирают так, чтобы наилучшее гашение достигалось в зеленой области спектра, на которую приходится максимальная чувствительность глаза или матрицы фотоаппарата. На краях же спектра подавление бликов работает хуже, и поэтому на просвет оптика с покрытиями выглядит желтовато-оранжевой или сине-фиолетовой. Для полного гашения бликов также нужно, чтобы отражения от поверхности пленки и от стекла под ней имели одинаковую интенсивность, а этого тоже пока добиться не удается. Простое «четвертьволновое» просветляющее покрытие способно снизить потери света на каждой оптической поверхности с 4 до 2%. Для достижения еще большего эффекта применяют многослойные покрытия, которые рассеивают всего полпроцента света.

В воде, где световые волны становятся на четверть короче, цвет таких бабочек меняется. Фото: SPL/EAST NEWS

В обход препятствий

Все приведенные примеры интерференции являются очень простыми. В них исходная волна разделяется на две за счет частичного отражения, а потом полученные волны складываются с небольшим сдвигом. Но есть и более сложные проявления интерференции множества числа волн.

Простейший пример такой сложной интерференции — сам процесс распространения световой волны. Если следовать Гюйгенсу, каждая точка в пространстве, которой достигли световые колебания, сама становится их источником. Но разве в таком случае свет не заполнит все пространство, подобно воде, затопляющей долину?

Объяснение парадокса кроется в тщательном учете влияния всех волн. На каждом гребне находится бесконечное число точек, и каждая из них действительно служит источником маленькой круговой волны. Но если посмотреть, какая картина сложится спустя небольшой промежуток времени, то окажется, что в большинстве точек пространства эти волны, сложившись, погасят друг друга и только немного впереди по ходу первоначальной волны они взаимно усилятся. Это и будет новое положение движущейся волны.

Правда, такой результат получается, только если фронт волны простирается во все стороны и ничем не ограничен. Если же на пути встречается препятствие, волны «затекают» за него, и там, где, казалось бы, должна быть густая тень, появляется немного света. Эта способность обтекать препятствия называется «дифракцией». Нередко ее указывают в числе первичных свойств любых волн. Но, как мы видим, на самом деле дифракция — лишь одно из проявлений интерференции, сложения множества самостоятельно распространяющихся волн.

Дифракция не приводит к полному размыванию света по пространству лишь потому, что по сравнению с предметами повседневного обихода длина световых волн очень мала. Зато в микромире дифракция ставит предел разрешению микроскопов: объекты размером меньше длины волны обтекаются светом, как будто их просто нет. А еще именно благодаря дифракции мы можем пользоваться в домах сотовой связью — радиоволны добираются до сотовых трубок, «затекая» в комнаты наших домов в обход экранирующих железобетонных конструкций.

Александр Сергеев

Рис. SPL/EAST NEWS

На протяжении нескольких веков космогония — астрономическая дисциплина, изучающая возникновение и развитие планетных систем, — занималась лишь умозрительными гипотезами. Однако в последние десятилетия ситуация радикально изменилась. Теперь космогонические исследования прочно опираются на фундамент физических законов, точных компьютерных моделей и данных наблюдений планетных систем у других звезд.

За полвека до появления теории всемирного тяготения Рене Декарт рассуждал о мировом эфирном вихре, в котором, как пыль на оси смерча, сгущается Солнце, а вокруг вихри поменьше формируют планеты. Это была первая вполне научная космогоническая гипотеза, которая объясняла, почему планеты обращаются вокруг Солнца в одной плоскости и в одном направлении.

Спустя почти два века Пьер Симон Лаплас писал уже о сжатии первичной туманности под действием гравитации и о том, что ее вращение будет при этом ускоряться в соответствии с законом сохранения момента импульса. Когда вращение, полагал он, становится слишком быстрым, от экватора будущего Солнца отделяются кольца газа, из которых потом формируются планеты.

К сожалению, в небулярную (от латинского nebula — «туманность») гипотезу Лапласа никак не укладывалось медленное вращение Солнца вокруг своей оси. Делая один оборот за 26 суток, оно несет всего 2% от полного углового момента (момента импульса, то есть, грубо говоря, «количества» вращательного движения) всего вещества Солнечной системы. Остальные же 98% приходятся на планеты, которые в 750 раз уступают Солнцу по массе. Представьте себе самосвал с песком, тормозящий перед светофором. Из-за резкой остановки немного песка просыпается и по инерции уносится вперед... со скоростью пули. Невероятно? Но столь же парадоксальной выглядит и концентрация большей части вращения Солнечной системы в нескольких ничтожных по массе планетах. Споткнувшись на этой проблеме, космогония полтора века топталась на месте и в какой-то момент даже пошла по неверному пути.

Неустойчивость Джинса

Мало кто знает, что идеи эволюции связаны с именем Чарлза Дарвина не только в биологии, но и косвенным образом в астрономии. Его сын Джордж Дарвин долгое время исследовал эволюцию системы Земля — Луна под действием приливных сил и возмущений других планет. Признанием его заслуг стала кафедра астрономии в знаменитом Тринити-колледже в Кембридже, где когда-то преподавал Исаак Ньютон, а также избрание председателем Королевского астрономического общества.

На рубеже XIX и XX веков Джордж Дарвин предложил своему студенту Джеймсу Джинсу изучить вопрос о равновесии газового облака в космическом пространстве: при каких условиях давление газа может уравновесить его собственное тяготение. Исследовав задачу, Джинс неожиданно пришел к выводу, что она не имеет решений. Расчеты, опубликованные в 1902 году, показывали, что любое космическое облако обречено либо на рассеяние, либо на неудержимое сжатие под действием собственного тяготения. Такой исход зависит от соотношения трех параметров: размеров, плотности и температуры облака. Маленькое разреженное и горячее облако рассеется, большое плотное и холодное — сожмется. Если достаточно обширное пространство однородно заполнить газом, то он из-за случайных флуктуаций плотности самопроизвольно распадется на облака, размер которых определится температурой и плотностью. В горячем газе фрагменты будут крупнее, в холодном — меньше.

Это явление получило название «джинсовской неустойчивости». Через нее в астрономию вошла эволюция, хотя в полной мере это было осознано только полвека спустя. Именно джинсовская неустойчивость объясняет, почему горячий газ в ранней Вселенной стал распадаться на колоссальные области, в которых позднее, при более низкой температуре, начали появляться многочисленные зародыши галактик. Внутри Галактики газопылевые комплексы, в сотни тысяч раз превосходящие по массе Солнце, в определенный момент начинают фрагментироваться и сжиматься, становясь очагами образования звезд, а с ними и планет.

Казалось, открытие Джинса подкрепляло гипотезу Лапласа, однако оно не помогало справиться с главной проблемой космогонии — парадоксальным распределением углового момента между Солнцем и планетами. В результате сам Джеймс Джинс отбросил небулярную гипотезу и предположил, что планеты — следствие редкой катастрофы: сближения (почти столкновения) с Солнцем другой звезды, которая своим тяготением увлекла в космос и закрутила вокруг Солнца часть его вещества. Забавно, что гипотеза Джинса прямо противоречила его же собственной теории неустойчивости космических облаков: горячий газ, вырванный с поверхности Солнца, ни за что не сконденсируется в планету, а бесследно рассеется в пространстве. Тем не менее гипотеза Джинса долгое время была весьма популярна среди публики, всегда падкой на рассказы о катастрофах. Окончательно от нее отказались только к 1940-м годам, когда выяснилось, что в ней все равно не удается получить нужное распределение углового момента. Астрономам ничего не оставалось, как вернуться к небулярной гипотезе.

Гипотеза Шмидта

В самый разгар Великой Отечественной войны, в 1943 году, советский математик Отто Юльевич Шмидт выдвинул гипотезу, согласно которой Солнце, двигаясь по Галактике, увлекло своим притяжением холодную пылевую туманность. На возражения астрономов о невозможности гравитационного захвата при сближении двух тел Шмидт отвечал, что одновременно с Солнцем мимо туманности, вероятно, проходила другая звезда, которая и помогла захватить вещество. Получилась еще одна сомнительная катастрофическая гипотеза, каких в первой половине XX века выдвигалось множество. Но заслуга Шмидта состояла том, что, несмотря на сомнения, он рискнул исследовать детали эволюции околосолнечного протопланетного облака, чем до него почти никто всерьез не занимался. Созданная им научная группа в 1945 году стала отделом эволюции Земли в Институте теоретической геофизики (ныне Институт физики Земли РАН имени О.Ю. Шмидта). Разрабатывая гипотезу своего руководителя, сотрудники отдела глубоко ее переработали: отбросили идею о случайном захвате облака, а его состав сделали смешанным газопылевым.

Компьютерное моделирование показывает, что космические пылинки имеют рыхлую неоднородную структуру. Рис. Eva Kovacevic

В итоге к 1960-м годам сформировался следующий классический сценарий образования планетной системы. При сжатии первичной туманности примерно 5—10% вещества образуют вокруг Солнца газопылевой диск. Из-за аэродинамического трения пыль быстро оседает сквозь газ к плоскости диска и формирует тонкий пылевой субдиск. В нем возникают сгущения, из которых вырастают планетезимали — скрепляемые гравитационными силами плотные объекты примерно километрового размера. Они укрупняются в столкновениях, формируя зародыши планет диаметром тысячи километров, которые своим притяжением собирают остатки газа, пыли и более мелких планетезималей, а затем, сливаясь друг с другом, превращаются в планеты.

Хотя от идей Шмидта в этом сценарии осталось не так уж много, в России его принято называть именем основоположника. В мире же он больше известен по работам астронома Виктора Сафронова, который пришел в отдел Шмидта в 1949 году и в течение полувека развивал эту теорию.

В 1972 году в Ницце прошла большая конференция, где космогонисты детально обсуждали четыре основных сценария образования планетных систем, разработанных британскими, американскими, шведскими и советскими специалистами. Последняя модель в итоге была признана наиболее обоснованной с точки зрения динамики. В том же году монография Виктора Сафронова «Эволюция допланетного облака и образование Земли и планет» была издана в США, закрепив приоритет советской космогонической школы.

И все же модель Шмидта так и не разрешила ключевых проблем космогонии: откуда взялось протопланетное облако, почему оно стало сжиматься, как из пыли образовались планетезимали и в чем же все-таки причина перераспределения углового момента?

Решение Альфвена

Шведский физик Ханнес Альфвен, как и Шмидт, увлекся космогонией во время войны. Он был специалистом по электромагнитным явлениям и заложил основу целого научного направления — магнитной гидродинамики. Плазменные волны в магнитном поле, открытые им в 1950 году и названные его именем, принесли ему спустя 20 лет Нобелевскую премию. Опираясь на свои исследования в области электромагнетизма, Альфвен периодически выдвигал весьма смелые астрофизические гипотезы. Так, еще в 1937 году он предсказал существование галактических магнитных полей, а занявшись космогонией, опубликовал с 1941 по 1945 год целую серию статей о влиянии электромагнитных явлений на динамику газового протопланетного диска.

Одна из этих статей начинается несложным расчетом сил, действующих на протон, запущенный вокруг Солнца по земной орбите: «Сила, действующая на него со стороны магнитного поля Солнца, в 60 000 раз больше солнечной гравитации!» — восклицает Альфвен и показывает, что формирующееся Солнце должно было своим магнитным полем вовлекать во вращение окружающий ионизированный газ. В результате всего за 100 000 лет большая часть вращательной энергии Солнца могла быть передана протопланетному диску. Британский астрофизик Фред Хойл в 1960 году развил эту идею, добавив, что за счет турбулентных движений газа вращение может передаваться даже в отдаленные области протопланетного диска за орбитой Плутона, куда уже не достает магнитное поле. Детали этих процессов до сих пор еще не вполне ясны, но очевидно, что принципиальное решение парадокса углового момента найдено и катастрофические гипотезы больше не требуются. Одновременно определилось, что протопланетный диск должен содержать много газа — на пыль магнитное поле действует куда слабее.

Космический морозильник

Впрочем, и пыль тоже необходима для образования звезд и планет. Газ в Галактике весьма разрежен и сам по себе не сжимается. Ударные волны от взрывающихся звезд и предсказанные Альфвеном галактические магнитные поля местами уплотняют его, но этого вряд ли хватило бы для запуска джинсовской неустойчивости, если бы не космическая пыль.

Крошечные ядра пылинок размером в сотые доли микрона образуются при конденсации тугоплавких веществ в атмосферах холодных красных звезд. Давление излучения выбрасывает их в космос, где на поверхности пылинок оседают и вступают в химические реакции атомы газов. Так в межзвездной среде образуются относительно сложные молекулы, в том числе органические. Сдерживает рост пылинок ультрафиолетовое излучение звезд, выбивающее с их поверхности атомы и молекулы. В межзвездной среде на пыль приходится всего тысячная доля массы, но именно она служит системой охлаждения газовых облаков. Сталкиваясь с атомами газа, пылинки поглощают энергию удара, а потом испускают ее в виде теплового инфракрасного излучения.

Там, где межзвездная среда уже немного уплотнена, пылинки чаще сталкиваются с атомами, быстрее растут и эффективнее охлаждают газ. Достигнув микронных размеров, они заслоняют свет звезд, делая облако непрозрачным для ультрафиолета. Теперь, когда их росту ничто не мешает, пылинки буквально вымораживают облако изнутри, охлаждая его иногда ниже 3 градусов Кельвина — температуры вездесущего микроволнового фона. Вместе с температурой падает давление газа, а значит, и его способность противостоять самогравитации. В полную силу начинает работать джинсовская неустойчивость, и газопылевое облако разваливается на холодные черные фрагменты, которые медленно обрушиваются внутрь самих себя.

Сжимаясь в миллионы раз, облако пропорционально ускоряет свое вращение. Изначально оно было едва заметно и вызвано особенностями прохождения ударных волн и гравитационными возмущениями со стороны соседних звезд. Но при сжатии газ может раскрутиться до такой степени, что облако разделится пополам и даст начало двойной звезде. Половинки облака сжимаются дальше и могут вновь разделиться — так появляются иерархические двойные звезды. Когда же закрутки для такого разделения не хватает, основная масса формирует центральное сгущение — протозвезду, а остаток образует вокруг нее газопылевой диск, в котором начинается сложный процесс формирования планет.

В отличие от классического сценария сейчас считается, что газовые планеты-гиганты формируются во внешней части протопланетного диска за так называемой границей льда. Внутри нее излучение разгорающейся звезды испаряет ледяные частицы и выметает прочь газовую составляющую диска. Фото: ESO

Электромагнитная агрегация

Если прижать друг к другу две крошечные пылинки, они могут соединиться силами межмолекулярного притяжения. Радиус действия этих сил сравним с размерами атома, и они могут связать частицы, только если те сближаются очень медленно, как будто происходит стыковка крошечных космических кораблей. Сталкивающиеся даже на небольшой скорости пылинки молекулярным силам не удержать. Необходим какой-то иной механизм, заставляющий пылинки слипаться, а не отскакивать друг от друга, как горошины. Американский астрофизик Аластер Кэмерон, например, предположил в конце 1970-х годов, что во внутренней части диска железные частицы расплавлены излучением центральной звезды и при столкновениях сливаются. Более убедительные идеи стали появляться только в последние 10—20 лет.

В 2002 году немецкие ученые показали, что если пылинки в протопланетном диске были слегка намагничены, это может в тысячу раз повысить скорость их объединения. Свои теоретические выкладки авторы вскоре подтвердили серией экспериментов с намагниченными частицами в условиях микрогравитации (при суборбитальных полетах). За считанные минуты из свободно плавающих в вакууме пылинок формировались беспорядочно изогнутые длинные нити и сети, которые тут же начинали сталкиваться и слипаться. Возможно, именно так укрупнялись пылинки в близких к Солнцу горячих областях протопланетного диска.

Для областей диска за «линией льда», то есть на таком расстоянии от звезды, где могут, не испаряясь под действием солнечного излучения, существовать ледяные частицы, возможен другой механизм, основанный на электрическом, а не магнитном притяжении. Американские исследователи под руководством химика Джеймса Коуина обратили внимание на то, что при конденсации водяного пара в условиях высокого вакуума и низких температур образующиеся кристаллики льда спонтанно поляризуются: один край несет положительный заряд, а другой — отрицательный. Летящие по соседству пылинки могут притягиваться противоположно заряженными краями, а сойдясь вплотную, соединяться силами молекулярного притяжения. Образовавшаяся конструкция вновь оказывается поляризованной, и агрегация пылинок продолжается дальше.

Правда, у поляризованных пылинок есть враг — ионы и свободные электроны, которые притягиваются к заряженным концам и нейтрализуют их. Поэтому эффективность электростатического механизма слипания пылинок зависит от степени ионизации протопланетного диска. А она, в свою очередь, возникает под воздействием жесткого излучения соседних звезд. И тут важную роль играет слоистая структура протопланетного диска. Большая часть жесткого излучения поглощается в его внешнем слое, так что в глубине, где находится тонкий пылевой субдиск, ионов должно быть не слишком много и пылинки успевают заметно подрасти.

Группа Коуина также обнаружила, что лед, образующийся при вакуумной конденсации, имеет нанопористую структуру и, несмотря на твердость, оказывается удивительно неупругим: в лабораторных экспериментах при неразрушающем соударении в тепло переходило 80—90% энергии удара. Если пылинки в протопланетном диске покрыты таким льдом, они будут слипаться гораздо охотнее обычных песчинок.

Впрочем, есть и не столь экзотичные идеи. Пылинки могут быть просто покрыты тонким слоем органических соединений, образовавшихся на них еще в межзвездной среде. При нагреве в протопланетном диске органика может обволакивать пылинки тонким слоем вязкой липкой грязи, за счет которой они будут легко склеиваться друг с другом.

Рост олигархов

Слипание пылинок идет довольно быстро. Уже через 10 000 лет пылевые агрегаты вырастают до метровых размеров, а через 100 000 в диске движется порядка триллиона (1012) километровых планетезималей. Они уже достаточно массивны, чтобы проявлять гравитационные «амбиции» и «фокусировать» на себе широкий поток частиц, которые в противном случае пролетели бы мимо. Работая в режиме такого орбитального пылесоса, планетезимали могут ускорять свой рост в десятки и сотни раз. И чем крупнее планетезималь, тем быстрее она растет. Поэтому однажды отставшие уже вряд ли смогут догнать лидеров. Наступает так называемая эпоха олигархического роста.

Из всего множества планетезималей выделяются «олигархи», которые доминируют над прочими объектами в своей «зоне питания» — узком кольце диска вблизи орбиты, по которой они движутся. С исчерпанием запасов пыли рост большинства планетезималей замедляется, и только «олигархи» продолжают увеличиваться, поглощая мелких «конкурентов». Примерно за миллион лет в системе остается сотня-другая таких объектов с массой как у Луны или Марса. Это зародыши планет — протопланеты. Теперь в течение сотни миллионов лет им предстоит вести между собой борьбу за лидерство.

Двигаясь по близким траекториям, зародыши планет возмущают орбиты друг друга. Они все сильнее отклоняются от своих прежних «зон питания», переходя порой на вытянутые орбиты, которые, пересекаясь, ведут к столкновениям. Эти катастрофы совсем не похожи на взрывы. Хотя скорость столкновения достигает нескольких километров в секунду, тысячекилометровые протопланеты неспешно вминаются друг в друга. Процесс занимает от нескольких минут до часа, и почти вся энергия удара переходит в тепло. Вещество плавится, и в нем начинается медленное гравитационное фракционирование: железо и никель «тонут», образуя ядра будущих планет, а соединения полегче, в основном силикаты и лед, поднимаются ближе к поверхности. Конечно, при особенно сильных ударах, которые чаще случаются во внутренней части диска, где выше скорость орбитального движения, часть вещества может быть выброшена в окружающее пространство. Возможно, именно так, за счет ударной потери внешних силикатных пород, у Меркурия образовалось непропорционально большое железное ядро, а у Земли появился спутник — Луна. Итог этого длительного процесса — одна или несколько планет, которые обращаются на достаточно далеких друг от друга орбитах, чтобы никогда не вторгаться в чужую зону влияния.

Выдающийся американский космогонист Джордж Уэзерилл в конце 1980-х годов разработал одну из первых программ для моделирования процесса укрупнения планетезималей. Сегодня в подобные численные модели вводят различные предположения о начальных условиях в диске и свойствах планетезималей и смотрят, как распределятся зародыши планет по орбитам и какой у них будет состав. Продолжив моделирование, можно получить строение готовой планетной системы.

Пьер Симон Лаплас (1749—1827), автор первой астрофизической космогонии

Джеймс Джинс (1877— 1946), автор катастрофической космогонической теории

Отто Юльевич Шмидт (1891—1956), основатель советской космогонической школы

Ханнес Альфвен (1908— 1995) открыл роль электромагнитных явлений в космогонии

Виктор Сафронов (1917—1999), ученик Шмидта, разработал классический космологический сценарий

Аластер Кэмерон (1925—2005), автор двух конкурирующих гипотез о происхождении планет-гигантов

Фред Хойл (1915—2001), изучал турбулентные процессы в протопланетном диске

Джордж Уэзерилл (1925—2006), научился численно моделировать эволюцию облака планетезималей

Гипотезы кэмерона

Описанный механизм удовлетворительно объясняет появление твердых планет земного типа. Они почти целиком формируются из пылевой составляющей диска, на которую приходятся доли процента его массы. Газ не удерживается возле относительно небольших протопланет, находящихся в теплой центральной части системы. Иначе развиваются события за «линией льда», которая в Солнечной системе проходит примерно по поясу астероидов между Марсом и Юпитером. За ней вода конденсируется в лед, и твердых частиц оказывается больше, чем во внутренней области диска. Вдобавок скорость орбитальных движений, а значит, и столкновений тут ниже. Поэтому планетезимали растут здесь быстрее, и довольно скоро появляются крупные протопланеты массой в несколько раз больше Земли. Они способны притягивать и удерживать не только твердую составляющую диска, но и газ. Начинается процесс аккреции, то есть падения газа на твердое ядро. И чем больше его падает, тем сильнее становится притяжение и быстрее растет масса планеты. Так рождаются планеты-гиганты, подобные Юпитеру и Сатурну. На весь процесс уходит несколько миллионов лет, в то время как образование планет земного типа парадоксальным образом занимает в несколько раз больше времени.

Гипотезу образования гигантов путем аккреции газа на крупную твердую протопланету предложил в 1972 году Аластер Кэмерон, и сегодня ее придерживаются большинство астрономов. Правда, сам Кэмерон довольно быстро охладел к своей идее и уже в 1978 году предложил другую: планеты-гиганты возникают в результате развития гравитационной неустойчивости во внешней части диска, из-за которой значительная часть газа прямо на орбите вокруг звезды теряет устойчивость и сжимается в одну или несколько гигантских планет. Подобным образом, вероятно, образуются и двойные звезды.

Серьезные аргументы есть как за, так и против обеих моделей. Критики модели неустойчивости говорят, что ей требуются несколько более массивные протопланетные диски, чем обнаруживаются в наблюдениях. Зато планеты-гиганты появляются в ней не через миллионы лет, а почти сразу, и это позволяет объяснить некоторые особенности планетных систем, которые представляют трудности для модели аккреции.

Дискуссии вокруг происхождения гигантов продолжаются, и нельзя исключить, что в разных случаях могут работать оба механизма, предложенные Кэмероном. Однажды журналист спросил Джорджа Уэзерилла: «Если бы Санта-Клаус подарил вам ответ на любой вопрос, что бы вы захотели узнать?» — «Я бы поинтересовался, откуда взялся Юпитер», — ответил тот.

Пастухи-мигранты

Рождение гиганта — важный этап становления планетной системы. Своим притяжением он воздействует на движение газа и твердых составляющих диска, влияя тем самым на ход формирования других планет. Например, в Солнечной системе Юпитер помешал образоваться планете на месте пояса астероидов. Его гравитационные возмущения привели к тому, что планетезимали в этой зоне сталкивались на слишком больших скоростях и, вместо того чтобы сливаться, наоборот, дробились на части.

Еще более серьезные последствия возникают, когда гигантская планета начинает мигрировать по системе, постепенно меняя свою орбиту. При движении внутри газового диска растущий гигант порождает характерную волну плотности, которая напоминает выброс из-под колес мотоцикла, делающего вираж на грунтовом треке. Эта волна, постоянно сопровождающая планету, отбирает у нее энергию движения, заставляя подходить все ближе к звезде, пока не остановится у внутреннего края газового диска — без газа миграция останавливается.

В таких гигантских межзвездных газопылевых комплексах запускается процесс формирования звезд, а с ними и планет. Фото: NASA, ESA

А внутри сжимающейся орбиты, как будто убегая от наступающего гиганта, теснится множество планетезималей, которых он сгоняет, как пастух стадо, из холодной внешней области системы во внутреннюю. В основе этого процесса лежит известное из небесной механики явление орбитальных резонансов: малые небесные тела тяготеют к орбитам, периоды обращения по которым соотносятся с периодом планеты-гиганта как небольшие целые числа, скажем 1:2 или 2:3. Не попадающие «в такт» объекты часто оказываются в непосредственной близости от «сурового начальства» и получают от него гравитационные «пинки», пока не попадают на одну из резонансных орбит. Планеты-гиганты, вызывающие такое сгущение планетезималей на определенных орбитах, принято называть «пастухами». Благодаря им взаимодействие между планетезималями усиливается и ускоряет рост планет.

Аналогичные резонансные семейства планетезималей возникают снаружи от орбиты гиганта. Весьма вероятно, что Сатурн в Солнечной системе образовался из планетезималей, которые «пас» Юпитер. И если бы не он, Сатурн мог бы просто не успеть сформироваться вовремя, чтобы собрать достаточную массу газа. Ведь уже через несколько миллионов лет после образования протопланетного диска газ из него выдувается разгоревшейся центральной звездой. Вероятно, поэтому Уран и Нептун, образовавшиеся из планетезималей, которые «пас» уже Сатурн, так и не смогли сравняться с ним по массе.

Жизнь под опекой гигантов

И это еще не все. Если бы не Юпитер, на Земле, скорее всего, не было бы воды. Ведь наша планета формировалась в центральной части диска, внутри линии льда, где вода находилась в газообразном состоянии. Каким же образом она появилась на Земле? Единственный вразумительный ответ — из планетезималей, которые образовались за линией льда, но благодаря Юпитеру попали в центральные области Солнечной системы. Когда же формирование планет завершилось, притяжение Юпитера постепенно очистило Солнечную систему от «строительного мусора» — оставшихся без дела планетезималей. Если бы не это, процесс интенсивной кометно-метеоритной бомбардировки Земли, возможно, не завершился бы в первый миллиард лет ее существования, и в таком случае развитие сложной жизни было бы значительно затруднено.

В последние годы вблизи других звезд открывается все больше планетных систем. На начало 2009 года было известно уже 333 экзопланеты. Однако многих разочаровывает то, что абсолютное большинство из них — гиганты, сравнимые по массе с Юпитером и даже многократно превосходящие его. Ведь так хочется обнаружить планеты земного типа, на которых могла бы развиваться жизнь. Но теперь у нас есть все основания для оптимизма. Раз в других системах часто встречаются юпитеры, значит еще не открытые далекие земли вряд ли окажутся безводными пустынями. Остается только найти их. Именно этим и займется запущенный в марте орбитальный телескоп «Кеплер».

Представленная здесь картина обрисовывает лишь самые общие черты процесса рождения планет. Много важных деталей осталось за рамками рассмотрения, еще больше неясно самим астрономам. Но главное, что хотелось подчеркнуть: в последние десятилетия космогония радикально преобразилась. Еще в середине XX века она была почти умозрительной наукой, недалеко ушедшей от эфирных вихрей Декарта, а сейчас представляет собой стремительно развивающуюся ветвь астрофизики, в которой сплетаются самые разные дисциплины: от небесной механики до нанофизики. В космогонических исследованиях используются сложные компьютерные модели, лабораторные эксперименты и, конечно же, наблюдения на самых современных инструментах, которые постоянно приносят новые вопросы и решения.

Александр Сергеев

Фото: CUBOIMAGES/FOTOLINK

С XI по XIX век Генуя успела побывать столицей морской республики, банковским центром Европы и, наконец, крупнейшим портом континента. За это время она накопила несметные богатства — еще в XIX веке ее красотой и роскошью восхищались Вагнер, Флобер и Диккенс. Но затем город переключился на тяжелую индустрию, и путешественники надолго забыли о нем. Сегодня заводы выведены за его пределы, Старый порт перестраивается под лофты... Настало время открыть заново Гордую Геную (La Superba), как когда-то называли этот город друзья и враги.

Прямые авиарейсы из Москвы в Геную бывают только летом, а в другое время лететь туда приходится через Милан. Впрочем, в день, когда прилетел я, посадить самолет в Генуе все равно было бы невозможно: в заливе случился ужасный 10-балльный шторм, на разбитой взлетной полосе лежала рыба. Это было на первых страницах всех итальянских газет… В Боккадассе, рыбачьем пригороде Генуи, который я посетил на следующий день, галька усеяна щепками и обломками, многие лодки унесло в море. Туда же смыло несколько маленьких яхт — с недавних пор этот живописный район стал пользоваться популярностью у богатых.

Собравшись в баре, местные жители обсуждали убытки. Рассказывали, что в соседней деревне с берега смыло даже небольшой бассейн — его оторвало от земли и унесло куда-то вместе с несколькими мусорными баками. Бассейн только что построили, даже деньги рабочим еще не заплатили. Теперь вот непонятно, за что платить…

Впрочем, это едва ли не единственный день, когда в Генуе все говорят о море: фактически оно уже много лет не играет в ее жизни прежней роли — ни в экономике, ни в обществе. Сложно поверить, что когда-то Генуя была великой морской республикой. Сегодня она даже не похожа на приморский город вроде Неаполя, Марселя или Одессы. Даже специфического запаха здесь нет, как не слышно гудков кораблей и почти не видно чаек. Старая набережная, Рипа, сегодня находится довольно далеко от воды — между ними пролегла громадная эстакада.

Город этажей

Зато Старый город отчасти сохранил прежний дух: он действительно производит впечатление очень старого, несмотря на последние подновления фасадов и ремонты, и улицы тут действительно очень узкие и довольно оживленные. Уже сама Рипа застроена шести-восьмиэтажными зданиями, в основе которых — купеческие дома XIII века (потом их еще много раз надстраивали). Параллельно набережной — улица с кратким названием Пре, ничем не потревоженное средневековье, неожиданное и повседневное.

Этот район уже лет двадцать как безопасен для туристов, хотя сразу по приезде мне несколько раз намекнули: по вечерам туда лучше не захаживать, так как там «обворовывают, отнимают все». Я расспросил об этом социолога Алессандро Даль Лаго, недавно опубликовавшего бестселлер о криминальной жизни итальянских городов: почти все примеры он взял с улиц Генуи 1970—1990-х. Даль Лаго сказал, что некогда ее старый центр и вправду считался одним из самых опасных мест в стране, поскольку после войны оказался заброшен и предоставлен порту. «Но даже это — преувеличение. Были тогда места и по опаснее: Бари, Неаполь, например… Ну а после недавней реконструкции Старый город и вовсе преобразился». Впрочем, в некоторых переулках близ церкви Санта-Маддалена по вечерам действительно не по себе — одинокий фонарь, окна наглухо задраены ставнями… Невольно ускоряешь шаг навстречу главной дороге, но не тут-то было — за углом еще переулок, где тоже ни души. Потом маленькая площадь с давно закрытым храмом… и снова переулок — вылитый предыдущий. Как шутит одна генуэзская знакомая: «У нас тут нет главных улиц, одни только главные переулки».

Кто же здесь живет? В последние годы, когда центр привели в порядок, возникла причудливая «карта расселения». Соседи сверху в буквальном смысле находятся на более высокой ступени социальной лестницы. Здесь, на последних этажах, залитых светом и продуваемых морским ветром, легко обнаружить подлинники Ван Дейка или Йорданса. Внизу — магазин, обычно с продавцами-перуанцами или боливийцами (в отличие от соседнего Милана и других промышленных городов Северной Италии здешние иммигранты не из Африки, а в основном из Южной Америки). Они же проживают на 3—4 первых уровнях, куда почти не попадает солнце. А в подвалах часто устраиваются полулегальные общежития. Днем они не слишком заметны, зато их хорошо слышно ночью, особенно по вечерам в выходные. В мой первый генуэзский день, в субботу вечером, пока я искал нужное мне кафе, невольно прослушал целый концерт музыки народов мира, которая неслась из-под вполне респектабельных кондоминиумов…

Чтобы не сталкиваться с жильцами нижних (читай социальных) этажей, жители пентхаусов придумывают различные хитрости, например, к основному объему пристраивают частный лифт. Об этих устройствах я узнал от одного молодого генуэзца: после трех дней согласований с родителями (он даже сфотографировал меня на телефон, чтобы показать им — как в последнем фильме про Бонда) Марко наконец устроил мне экскурсию в их дом. Дверь в лифт открывается отдельным ключом. Сам он представляет собой эффектную стеклянную колбу, прикрученную к шершавой стене. Наверху при входе в квартиру — еще одна бронированная дверь, за которой скрывается огромный лофт, переходящий в террасу с садиком и видом на море… Впрочем, дверь на лестницу замуровывать не стали: по ней ходит прислуга.

Знатные семьи — вроде той, что я навестил, — в Генуе не редкость. Собственно, все восемь веков существования республики ею правили не столько официальные дожи, сколько несколько семейств, каждое из которых чаще всего тянуло одеяло на себя, но иногда вступало в коалицию с другим, естественно, против третьего. Родственные группировки сменяли друг друга у власти, порой изгонялись, и их место занимали новые, но система в целом сохранялась. Ее исторические следы легко обнаружить и в сегодняшней Генуе.

Матфей — Лаврентий — Петр

В центре средневекового города расположен храм Сан-Маттео с уютным двориком и садом. Долгое время он был усыпальницей прославленной семьи Дориа и буквально со всех сторон окружен их бывшими (и нынешними) дворцами. Адмирал Андреа Дориа — самый известный представитель рода и влиятельнейший генуэзец XVI века — и здесь оставил свой след: перестроил готический храм в богатом ренессансном ключе, сохранив лишь старый фасад. Если приглядеться, заметно, что в него вмонтированы странные объекты вроде мужского торса или античного саркофага. Дело в том, что лицевую стену Дориа превратили в своеобразный памятник собственным достижениям. На протяжении веков они размещали на нем «семейные» трофеи. Характерно, что трофеи эти не настоящие, а символические — речь идет об античных предметах. Они, очевидно, должны были усиливать звучание доблести, соотнося победы генуэзцев с деяниями героев прошлого. Например, справа от входа в храм во внешнюю стену вмонтирован позднеримский саркофаг с рельефом «Аллегория осени», который привез сюда флотоводец Ламба Дориа после победы над венецианцами при Курцоле в 1290 году. В нем он, кстати, и похоронен — где-то на уровне второго этажа. Примерно в те же годы сформировалась площадь перед храмом, и получилось, что рельеф гробницы Ламбы стал элементом общественного пространства, памятником спасителю республики.

Аллюзия 1. Драматическая

Похожим образом были некогда украшены семейные храмы и других патрицианских семей, в частности Фиески. Эта фамилия вошла в историю после событий 1547 года, когда представители семейства возглавили мятеж против тогдашних лидеров, Дориа, и убили наследника Андреа — Джанеттино (сюжет лег в основу знаменитой драмы Шиллера «Заговор Фиески в Генуе», 1780). Мятеж был жестоко подавлен, а его зачинщики лишились всех городских владений. В 1547 году по решению сената был разрушен и фасад семейного храма Фиески со всеми его мемориальными табличками, повествующими о героических деяниях рода.

Внутри храма среди прочих, обычных, гробниц Дориа выделяется, конечно, усыпальница Андреа, пышно украшенная мраморными фигурами и лепниной. Горят три свечи. Сам адмирал покоится в небольшой подземной целле — словно в трюме. По иронии судьбы при мне она оказалась… залита водой. Только блестят монетки — кто-то, видимо, кинул «на счастье». «Да, бывает, что заливает, особенно когда сильный дождь пройдет», — невозмутимо сообщает служка. Для него нет никакого мистического совпадения в том, что знаменитый мореплаватель покоится под водой. Напротив храма Сан-Маттео — еще один элегантный готический фасад. Над порталом латинская надпись: «Дворец подарен Сенатом Генуи Спасителю Родины Андреа Дориа в 1528 году». Из переулка его стремительно уходящий вверх полосато-серый фасад напоминает космическую станцию. Теперь сенатский подарок поделен на квартиры для богатых людей — их сдает князь Дориа-Памфили, который проживает в Риме, но время от времени лично приезжает проверить, как дела у жильцов... А буквально дверь в дверь — еще один дворец, принадлежавший опять-таки Дориа, на сей раз Ламбе. Он был выстроен на городские средства и подарен флотоводцу за уже упомянутую победу над венецианцами в 1290 году.

Площадь Сан-Маттео в центре города сформировалась восемь столетий назад. Вокруг — дворцы семьи Дориа, некоторыми продолжают владеть их потомки, генуэзско-римская семья Дориа-Памфили. Фото: Сергей Никитин

Аллюзия 2. Героическая

Заслуги Ламбы Дориа перед отечеством в самом деле были велики: в то знаменательное сражение флот венецианцев насчитывал 96 галер против 15 генуэзских, и тем не менее последние победили, во многом благодаря личному героизму адмирала. Когда в разгар боя был убит его сын, отец выбросил труп за борт, подчеркнув, что для него все воины равны. Этот эпизод в свое время произвел глубочайшее впечатление на Петрарку: в одном из писем он привел его в качестве примера «наивысшей доблести».

С крыши дворца открываются удивительные виды. В сторону моря — чередование объемов в духе Де Кирико. На запад, в сторону Ниццы, — геометрические формы небоскребов во главе с терракотовым муниципалитетом, прозванным горожанами «карандашищем» (Il Matittone). На восток резко уходит в гору хаотическая вязь черепичных крыш, антенн, террас, балконов-алтанок, переулков-ущелий, садиков и прочего маленького жилого счастья. «Озеленение» крыш произошло в последнее время, когда из Старого города стали потихоньку вытеснять портовую бедноту.

С террасы Дворца Ламбы хорошо виден и духовный центр Генуи — собор Сан-Лоренцо. Как и полагается кафедральным храмам, он представляет сложное переплетение разновременных мод и традиций. Не без грандиозности. Не без неоконченности (вторую колокольню на фасаде так и не построили). Готическая структура соседствует с поздними неоклассическим декорациями, примитивные фрески ex voto, созданные по обетам, — с богатыми барочными алтарями.

Но и в этом соборе самое неожиданное — под землей. Это ризница, знаменитая своим провокационным интерьером, автор которого — корифей итальянского дизайна Франко Альбини. В 1956 году он превратил ризницу в увлекательный лабиринт, где в кромешной тьме блистают лишь главные экспонаты огромной коллекции. Резкий контрастный свет и ракурсная подача выявляют самое интересное. Роскошная бронзовая касса для сбора средств на процессию Corpus Domini (праздник Тела Господня) напоминает модель немыслимого барочного линкора, в позднеготических статуях подчеркнута грациозность и гротескность. В отдельной комнатке — чаша зеленого стекла, которую генуэзские крестоносцы привезли из походов и почитали как Святой Грааль (сейчас установлено, что сосуд сделан на Востоке в IX веке). Уже на выходе обращаю внимание на остроумное объявление, напечатанное, видимо, настоятелем собора: «Выключи телефон, открой свое сердце».

Осталось в здешних окрестностях посетить Пьяцца Банки — площадь Лавок, оживленный островок в толще Старого города. Здесь находится замечательный памятник генуэзскому характеру, точнее, его знаменитому практицизму — церковь Св. Петра на Лавках (XVII век). Поскольку строилась она в торговом центре города, помещения по ее периметру с самого начала были проданы лавочникам. Сегодня в церкви с двумя небольшими симметричными колокольнями не служат — мало прихожан, зато в прилегающих лавках торговля идет так же бойко, как и 300 лет назад. А при храме-музее работает приветливый сторож лет шестидесяти. Живет по соседству, и работа эта ему нравится— интересные люди приезжают. Знакомая толкает меня в бок и на выходе говорит, что это известный чудак из очень богатой семьи. Действительно, что значит «жить поблизости»? Вокруг — сплошные палаццо главных городских семей, так что местный житель вполне может оказаться из Де Нигро, Узодимаре или Ломеллино. Не правда ли, символично: потомок банкиров и полководцев — за охраной храма?

Кредитная история

Но были у Генуи и другие времена, когда роль ее в мировой политике и экономике сложно было бы переоценить. Лучший памятник этой эпохи — дворец Сан-Джорджо, построенный в 1260 году как муниципалитет, а позже отданный таможне. Наконец, в 1407 году в нем обосновался Банк Св. Георгия (Сан-Джорджо), при котором дворец стал сердцем и лабораторией экономической жизни Европы. В правление Карла V и Филиппа II именно он финансировал амбициозную международную политику испанских Габсбургов. Как любят вспоминать в Генуе, процентов по долговым обязательствам тех лет здешней аристократии хватило для безбедной жизни до середины XIX века. Между прочим, именно с этим банком связывают изобретение moltiplico — начисления процентов на проценты (1371 год).

Впрочем, и сама Генуэзская республика часто оказывалась на грани банкротства, поэтому начиная уже с середины XII века и ее собственное правительство прибегало к частным займам. В обмен на деньги кредиторы получали от государства право сбора некоторых налогов. Бурная внутри- и внешнеполитическая жизнь Генуи привела к тому, что кредиторов со временем стало очень много. Для регулирования государственного долга 23 апреля 1407 года особым декретом все они были объединены в товарищество, которое получило имя покровителя города — Св. Георгия. Так началась история банка, который вскоре превратился в своеобразное «государство в государстве» (так писал о нем еще Макиавелли) со своей монетой, вооруженными силами и флотом, а также колониями, среди которых были и Корсика, и крымская Кафа. Управлялся банк советом из восьми протекторов, избираемых на год из числа знатных вкладчиков. О несомненной мощи этого учреждения свидетельствуют права, которыми его руководители пользовались для взимания долгов с неплатежеспособных господ: вплоть до казни и отлучения от церкви (это право было даровано банку папой Пием II в середине XV века).

Я знаю, что дворец закрыт для посещения — теперь здесь находится дирекция порта, поэтому готовлюсь к встрече с охраной — достаю удостоверение и экземпляр журнала. Но оказывается, что здесь все милы и благожелательны: меня сразу же проводили к Франческо Фрументо, сотруднику расположенного тут же архива порта. Его отец был простым портовым рабочим, а сам он выбился в люди, окончил университет и увлекается историей города. Он и показывает мне весь дворец, начиная с зала Капитанов, созданного реставраторами конца XIX века на месте более старых помещений. Именно сюда перенесли самые ценные образцы пластики, прежде всего тронную статую банкира Франческо Вивальди — того, кто ввел понятие «сложного процента» (проценты на проценты). Эта статуя была установлена в 1468 году, за ней последовали другие. Все они снабжены подробными посвятительными табличками. Надпись под фигурой Вивальди превозносит его великолепные личные качества и приглашает всех следовать его примеру. Кроме того, выделяется статуя Амброзио де Нигро, установленная еще при жизни в знак благодарности за замирение восставшей Корсики, тогдашней колонии Банка Св. Георгия. Франческо уверяет, что статуей, в свою очередь, банк намеревался замирить самого Нигро, известного своим необузданным нравом. В другом зале, сохранившемся с XVI века, центральное место занимает статуя представителя рода Гримальди — того самого, что сегодня правит в Монако.

Аллюзия 3. Генеалогическая

Гримальди принадлежали к четырем самым знатным семьям Генуи, наряду с Дориа, Спинола и Фиески. Считается, что один из них — Франческо по прозвищу Коварный — в 1297 году хитростью захватил замок Монако, переодевшись вместе со своими людьми монахами-францисканцами. Правда, сегодня историки оспаривают достоверность этого происшествия. Однако оно по-прежнему отражено на гербе княжества, где присутствуют фигуры двух монахов, вооруженных мечами.

Впрочем, известно, что за памятниками стоял своеобычный прейскурант: за оставленное банку наследство до 25 000 лир полагалась мемориальная доска, от 25 000 до 50 000 — бюст, от 50 000 до 100 000 — статуя в полный рост и, наконец, от 100 000 — тронная статуя.

Неудивительно, что больше всего на стенах здания мемориальных табличек. Впрочем, не только в честь жертвователей. На самом видном месте средневекового фасада, прямо над главным входом — мраморный маскарон с головой льва, привезенный генуэзцами из разграбленного ими венецианского дворца в Константинополе. Рядом — табличка, напоминающая, что в темнице внутри здания (в те времена, когда здесь еще была таможня) томился венецианский военнопленный Марко Поло. По самой распространенной версии, тут он и надиктовал свою книгу сокамернику-пизанцу...

Вообще, знаменательные для всего мира события происходили здесь не раз — даже в недавней истории. Например, весной 1922 года в Геную съехались дипломатические миссии основных европейских держав. Конференция проходила в Сан-Джорджо и длилась более месяца — с 10 апреля по 19 мая: за громадным столом в зале Капитанов обсуждались экономические отношения в послевоенном мире. Впервые на международный форум пригласили и делегацию Советской России. В ответ на ее признание Европа хотела получить обязательства по погашению царских долгов, на что наши соотечественники, конечно, идти не собирались. Встреча могла бы окончиться для нас безрезультатно, если бы глава советской делегации Георгий Чичерин не добился отдельного соглашения с веймарской Германией на встрече в курортном предместье Рапалло. Так Советская Россия де юре стала субъектом международного права.

А о банке остается сказать лишь то, что после французской оккупации 1797 года он утратил свое значение и официально закрылся в 1816-м, когда Генуя была присоединена к Сардинскому королевству. Дворец Сан-Джорджо ветшал, пока в конце XIX века его не передали богатому порту — тогда и началась реставрация. Но банковская история Генуи не закончилась: долгие годы в городе находилась штаб-квартира крупнейшего банка Италии — Credito Italiano, активно работавшего в том числе и с Советским Союзом. На его основе в 1998 году был создан UniCredit — на сегодня одна из крупнейших кредитных организаций в мире. В 1990-х годах появился и новый Банк Св. Георгия — сейчас это часть группы UBI Banca.

Доска почета

Андреа Дориа (1466— 1560) — известный флотоводец и политик. В 1528 году освободил Геную от французов, восстановил республику и создал фундамент для экономического процветания, инициировав полуторавековой союз с Габсбургами

Христофор Колумб (1446?—1506) — принято считать, что родился в Генуе, в семье ткачасуконщика (домик пред полагаемого отца существует и сегодня). Переписка с флорентийским ученым Паоло Тосканелли привела его к мысли о поиске кратчайшего пути в Азию, в результате чего в 1492 году открыл Америку

Никколо Паганини (1784—1840). Родился в бедном квартале Генуи. Свою любимую скрипку работы мастера Гварнери музыкант завещал Генуе, теперь она хранится в здании муниципалитета. Право сыграть на ней получает победитель ежегодного Генуэзского конкурса скрипачей имени Паганини

Джузеппе Мадзини (1805—1872) — теоретик классического национализма, вдохновитель объединения Италии. Один из триумвиров Римской республики 1849 года, сотрудник и главный редактор многочисленных газет. На его похороны пришло более 50 000 человек. Покоится на генуэзском кладбище Стальено

Уроженец Генуи Эудженио Монтале (1896— 1981) — поэт, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1975 год. Несмотря на очень непростой (даже для самих италь янцев) слог, переведен на русский

Фабрицио де Андре (1940—1999) — самый известный и влиятельный итальянский бард. Его песни «Маринелла», «Розовый ротик» и «Король Карл вернулся с войны» знает наизусть вся Италия. По ним учат итальянский язык и в российских университетах

Ренцо Пьяно (р. 1937) — один из самых влиятельных архитекторов в мире. Кредо — высокоэкологичный хайтек. После перестройки части Старого порта был назначен автором концепции реконструкции центра Генуи. На вопрос, каким будет город будущего, отвечает: «Надеюсь, таким же, как город прошлого»

Улица тщеславия

Где-то с 1550-х по 1650-е Генуя была богатейшим городом Европы. Отсюда и историографическое понятие — «генуэзский век», и знаменитая итало-испанская пословица: «Золото рождается в Америке, умирает в Испании и погребено в Генуе». Все это время генуэзцы кредитуют кровопролитные европейские конфликты, в основном между Францией и Испанией. Формально, со времен Андреа Дориа, заключившего в 1528 году союз с Габсбургами, и до конца XVII века Генуя оказывает им финансовую и военную помощь, что, впрочем, не мешает банкирам иной раз кредитовать и врагов испанцев.

Материальное воплощение богатство «генуэзского века» нашло в нескольких масштабных проектах — прежде всего в так называемой Новой (или Золотой) Дороге. Это первая в мире улица-ансамбль, с самого начала замысленная и построенная как роскошная магистраль из одних дворцов — до этого главные улицы городов складывались сами по себе и представляли хаотическое зрелище.

Улицу проложили на окраине тогдашней Генуи (сейчас это уже центр), на склоне холма, ранее занятого домами бедняков и монастырскими владениями. Градостроительный совет утвердил проект в 1551 году, но работы по разным причинам, прежде всего финансовым, связанным с восстанием на Корсике, начались лишь в 1558-м.

Строили примерно 20 лет и еще век потом достраивали, переделывали, перекрашивали. Получилось на любой вкус: дома, как взбитые сливки, как сундуки или сейфы, как что-то безоблачно-курортное — с аркадами и висячими садами, — словом, парадиз. О том, как все это смотрелось первоначально, можно судить по вдохновенному альбому Рубенса, который аккуратно собрал изображения фасадов и планов дворцов и издал их на родине, в Антверпене. В предисловии значилось: «Для архитектурного просвещения местной публики».

На Новой Дороге строились тоже по-семейному: брат напротив брата, тесть напротив зятя. Семья Спинола возвела тут четыре дворца, по два — Ломеллино и Паллавичино. Тему родства поддержали и архитектурно: портал дворца Тобио Паллавичино сделан по образцу стоящего через дорогу дома брата Агостино.

Общее же решение Новой Дороги традиционно связывали с проживавшим тогда здесь известным архитектором-перуджинцем Галеаццо Алесси, но теперь считается, что всеми работами руководил Бернардино Кантоне да Кабио, выходец из Ломбардии. На протяжении 30 лет он был руководителем всех городских работ. Его роль в создании улицы велика — он не только проектировал и надзирал за строительством, но и лично распродавал земли.

Признаюсь, в учебниках и на фотографиях этот сюжет казался мне артитектурным курьезом, но на деле Новая Дорога — пространство всего в семь метров шириной — оставляет очень сильное впечатление. И очень театрализованное, особенно ночью. Так и представляешь Дон Жуана, или Казанову, порхающего между дворцами. Это ощущение усиливается тем, что, в отличие от других улиц центра, Новая Дорога пешеходная и, как правило, пустынная. Улица ради улицы.

Аллюзия 4. Панегирическая

«Самой прекрасной в моей поездке оказалась Генуя... город мрамора с садами из роз... как сладко, должно быть, влюбляться на фоне подобных декораций», — писал в середине XIX века Гюстав Флобер, пораженный Новой Дорогой. Тогда роскошная Генуя еще восхищала приезжих. «Здесь есть нечто неописуемо прекрасное, величественное, необыкновенное; Париж и Лондон меркнут в сравнении с этим божественным городом и кажутся неинтересным и бесформенным нагромождением домов и улиц», — писал тогда же Вагнер. В 1853 году в письме к жене он обещал отвести ее на день рождения в Геную: «Мне кажется, это самый лучший подарок».

Но уже к концу века ситуация резко изменилась: город постепенно превратился в промышленный центр, и поездки туда быстро вышли из моды. В начале 1900-х даже такой внимательный путешественник, как Павел Муратов, автор знаменитых «Образов Италии», не счел этот город достойным внимания...

Если благодаря Рубенсу мы можем представить себе первоначальный облик улицы, то образы заказчиков и жителей сохранил его великий ученик Ван Дейк. Многие картины разошлись по чужим музеям, но некоторые вещи остались на прежних местах, лучшие — в Красном и Белом дворцах, названных так по цвету фасадов. Фламандец прибыл в город двадцатилетним и провел здесь несколько лет. Полтора года работы в мастерской Рубенса, хорошо известного в Генуе, были отличной рекомендацией, и местная публика приняла юношу на ура. С его картин на нас смотрят роскошно одетые люди — недоверчивые, меланхоличные, с неровным румянцем на щеках. Женщины — на грани нервного срыва, мужчины на охоте — с лукавым выражением лиц. По маньеристской моде того времени все вытянуто по вертикали, у всех огромные руки и тела и небольшие головы. Фоном служат поэтичные виды лигурийских предместий, которые, если вы никогда не были в Генуе, могут показаться художественными выдумками.

Оба дворца вместе с живописными собраниями в 1874 году были подарены городу их последними хозяевами, герцогом Рафаэле Де Феррари и его женой Марией Бриньоле-Сале. С этого момента началась и музеефикация Новой Дороги (ее нынешнее название — улица Гарибальди) как единого пространства, которая завершилась в 1990-х годах. Тогда убрали движение, подновили фасады, близ каждого здания разместили объяснительный стенд. Сегодня большинство дворцов отдано под офисы. Что же касается благодеяний Де Феррари, то на первом даре они не окончились: в конце XIX века герцог-филантроп дал 20 миллионов лир золотом на реконструкцию порта (это треть всей суммы, остальное выделило королевское правительство). Именно поэтому главная площадь Генуи, оформившаяся как раз на рубеже XIX—XX веков, получила имя De Ferrari, а в порту соорудили шестиметровую статую герцога-банкира (правда, она уже почти 20 лет как снята и реставрируется).

Генуэзские рыбаки — редкий кадр, за которым туристы и фотографы отправляются на окраину города. В XX веке город переключился на тяжелую промышленность, что, впрочем, не помешало сохраниться прекрасной генуэзской кухне. Фото: CUBOIMAGES/FOTOLINK

Монументальная джинсопись

Год назад в Епархиальном музее в присутствии папы римского Бенедикта XVI была открыта постоянная выставка генуэзских «джинсовых» тканей XVI века, расписанных религиозными сюжетами. Когда-то эти громадные полотна цвета индиго (некоторые достигают трех метров в высоту) украшали интерьеры пригородного аббатства Сан-Николо дель Боскетто. Цикл из 14 фрагментов изображает Страсти Христовы и представляет собой уникальный по сохранности ансамбль монументальной живописи на ткани. Это своего рода прообраз нынешней джинсовки, которая, кстати, своим названием обязана Генуе: когда грубую генуэзскую ткань стали вывозить в Америку, она получила название jeans от неправильно записанного французского имени города — Genes. Помимо этого, в музее есть великолепный дворик с двухэтажной аркадой. Его раскрыли несколько лет назад — до 1980-х годов в здании располагались обычные квартиры, аркады были закрыты стенами-времянками. В Средние века в комплексе жили каноники собора, их коллективный портрет можно обнаружить на одной из стен галереи. Среди прочих экспонатов — великолепная «Тайная вечеря» Луки Камбиазо, едва ли не самого оригинального генуэзского живописца XVI века, оформлявшего Эскориал для Филиппа II. Большеглазые, примитивно написанные апостолы, в которых подчеркнута их человеческая природа... Эта выставка — еще один важный знак «открытия Генуи» миру. В городе наконец задумались о том, что же действительно стоит показывать приезжим. Может, стоит еще переименовать Епархиальный музей в Музей джинсов, добавив несколько экспонатов из собрания Леви Стросса?

Бесконечный XIX век

В 1797 году Наполеон росчерком пера упразднил восьмисотлетнюю Генуэзскую республику и учредил на ее месте новую, Лигурийскую (по образцу французской). В 1805 году он и вовсе присоединил Геную к своей империи, а в 1815-м Венский конгресс европейских государей «присудил» ее Сардинскому королевству, то есть Пьемонту, нелюбимому соседу-франкофилу (генуэзцы — испанофилы и англофилы), о котором здесь по-прежнему снисходительно говорят: «Горцы, что с них взять?» Тем не менее под властью французов, а затем пьемонтцев город бурно рос как главный порт Сардинского, позже единого Итальянского королевства, а после Второй мировой войны — республики. Тогда же Генуя превратилась в целую агломерацию, были застроены окрестности, появились новые районы вокруг старинного ядра и на холмах — для состоятельных господ, а вместе с ними фуникулеры и смотровые площадки. С тех пор образ и характер Генуи уже мало менялись.

Повсюду стройка, какие-то работы, стучат отбойные молотки, сгребают мусор. Моросит дождик. Тут же на улице, несмотря на непогоду, спокойно сидят как ни в чем не бывало и пьют кофе дамы в роскошных манто. Я остановился именно в этой Генуе, поблизости — все знаковые точки: галереи, театры, кафе, крытая улица с магазинами. В кафе «Манджини» на площади Корветто встречаются адвокаты, банкиры, профессура. С кем бы я ни договаривался об интервью, мне назначали их именно здесь. Уже на второй день меня тут узнавали, спрашивали, как дела, советовали, что попробовать и чем это лучше запить в такую унылую погоду. «Манджини» — едва ли не самое старое из ныне существующих городских заведений — открылось в 1876 году. Табличка на стене напоминает о том, что его посещали Алессандро Пертини, генуэзский журналист, а впоследствии президент Италии, поэт Эудженио Монтале и актеры из соседних театров. Разговорился с барменом: он работает здесь почти 20 лет. Сами хозяева тоже за прилавком — пожилую элегантную даму в кассе время от времени сменяет дочь, на плечах у которой опять-таки манто с искрящимся меховым воротом — по моде 1960-х, которая, кажется, в Генуе актуальна по сей день.

Сама площадь названа в честь экономиста Луиджи Корветто, члена Государственного совета наполеоновской Франции, а грандиозный конный памятник в ее центре восславляет Виктора Эммануила II, короля-объединителя Италии. «Король стоит — большой и нелюбимый», — писал о монументе местный поэт и нобелевский лауреат Монтале. Монарха в Генуе традиционно не любят. Ведь это он подавил восстание в марте 1849 года: тогда генуэзцы требовали от него продолжения войны с Австрией за воссоединение страны. Но король счел это невозможным и подписал мир, а в Геную послал из Турина генерала Ла Мармору, который захватил город и учинил здесь зверства: солдаты (свои же, итальянские, берсальеры) грабили, избивали, убивали... Впрочем, сейчас все эти исторические перипетии позабылись, и статую короля местные жители запросто называют именем экономиста Корветто: «Увидите Корветто — там направо». А напротив, на небольшом холме, стоит памятник еще одному унитаристу — Джузеппе Мадзини, рожденному и похороненному в Генуе теоретику национализма и практику воссоединения страны под республиканскими лозунгами.

От площади Корветто можно пройти галереей-пассажем к упомянутой площади Де Феррари и расположенному на ней зданию Оперы. Галерея построена по образцу знаменитой миланской, только меньше: когда-то здесь царило оживление, но сейчас она опустела, запылилась и служит скорее простым крытым проходом, чем торговым пространством. Непривлекательно выглядит и кафе «Европа», место действия недавнего бестселлера «Партия цемента» про коррупцию в генуэзских верхах. Здесь, согласно книге, продажные чиновники и собирались до последнего времени для обсуждения своих темных дел.

И вот она, площадь Де Феррари — самый центр города, универсальное место встреч и транспортных пересадок. Вокруг по периметру расставлены главные институции Генуи последнего века. Поражает обилие бывшего: бывшая биржа (между прочим, первая в Италии, теперь здесь банк), бывшее морское ведомство (теперь правительство области Лигурия), бывшая штаб-квартира Credito Italiano. Над всем этим возвышается колоссальный куб театра «Карло Феличе», возведенный в 1980-х, — прежнее здание погибло под бомбами в 1940-х. Вызывающе упрощенная неоклассика: «На первый взгляд здание выглядит страшновато, но потом к нему привыкаешь», — говорят генуэзцы. Несмотря на жуткий затяжной ливень, посреди площади бьет мощный фонтан.

Здесь же, на Де Феррари, — конечная остановка пока единственной линии генуэзского метро. Горожане иронизируют по поводу медленного темпа строительства: открыли в 1990 году, с тех пор построили лишь четыре станции: «Разве это метро? Вот в Лондоне или Париже — там действительно метро, а здесь — подземный трамвай». Генуэзцы — вообще известные жалобщики, однако это качество удивительным образом сочетается у них с неизменным чувством собственного достоинства.

В XX веке Генуя была главным итальянским портом для ввоза нефти. Сейчас главная статья импорта — разнообразные китайские товары. Фото: MAGNUM PHOTOS/PHOTOGRAPHER.RU

Взлет и падение Генуи

Генуэзская республика берет начало в конце XI века и сразу начинает обзаводиться колониями — во время Первого крестового похода (1097) 10 генуэзских галер занимают порт Антиохия (ныне — Антакья, Турция). Еще спустя столетие начинается взлет Генуи: договор с византийским императором Мануилом I Комнином (1170) позволяет ей вести активную торговлю в Причерноморье. Своего военного апогея республика достигает в конце XIII века. К этому периоду относятся знаменитые победы над пизанцами и венецианцами: в 1284 году Бенедетто Заккариа и Оберто Дориа наносят сокрушительное поражение пизанскому флоту близ устья Арно. Спустя несколько лет, в 1290-м, адмирал Коррадо Дориа уничтожил порт Пизы. В том же году в битве при Курцоле адмирал Ламба Дориа разбил флот венецианцев. В течение некоторого времени Генуя господствует в Средиземноморье. Чуть ранее, в 1261 году, генуэзцы помогли Михаилу VIII Палеологу занять византийский трон, за что получили практически монопольные права торговли на Черном море и основали там колонии. Стратегическим плацдармом для их торговли стала Кафа (Феодосия) — ее великолепная генуэзская крепость существует и сегодня. Вслед за ней появились Тана (Азов), Себастополи (Сухуми), Трапезунд (Трабзон). Увы, в 1346 году именно из крымской Кафы в Геную пришла «черная смерть», из-за которой вымерла большая часть населения этого города, а затем и других районов Италии. Начало упадка генуэзской торговой империи приходится на XV век, когда турки лишили город многих колоний. Еще раньше, в 1381 году, в ходе войны за Кьоджу генуэзский флот был разгромлен венецианцами и их союзниками. Правда, в 1528 году в Генуе «воцаряется» Андреа Дориа (формально он не занимал никаких руководящих должностей, однако де факто управлял городом вплоть до смерти в 1560 году). При нем республика становится союзником испанских Габсбургов, что влечет за собой полтора века процветания и относительной внутренней стабильности. Внешнеполитическая независимость, однако, к тому времени уже фактически утрачена. В 1684-м войска Людовика XIV буквально забросали город снарядами (около 8000), после чего республика вынуждена была согласовывать все свои решения с Францией. После оккупации Генуи в 1797 году Наполеоном события развиваются стремительно: город включен в Лигурийскую республику, которая вскоре присоединена к Франции, а по решению Венского конгресса 1815 года — к Сардинскому королевству.

Пьяно и море. Век XXI

Лет сорок пять назад по всей длине морского берега была сооружена гигантская автомобильная эстакада — Сопраэлевата. Задумывали ее как временную, но, как и многое временное, она оказалась постоянной. Теперь это крупнейшее внутригородское сооружение длиной 4,5 километра. В центре города эстакада буквально нависает над средневековыми постройками. Днем и ночью она шумит и портит променад вдоль набережной. Но вскоре в ней начинаешь видеть еще одно отражение генуэзского характера. Да, дорога заслоняет панораму моря из города, зато с нее открываются захватывающие виды и на море, и на город. «И главное, — полагает молодой архитектор Андреа Дзандериго, — благодаря Сопраэлевате даже в час пик можно за 5—10 минут добраться до аэропорта». В общем, это — суперпрагматика, решение пусть и не эстетичное, но эффективное.

В конце 1970-х городской совет Генуи решил заняться реконструкцией Старого города, и преж де всего портовой зоны, которую пришла пора выводить на окраину. Для этого решили разделить территорию на несколько участков и раздать их известным архитекторам. Среди семи приглашенных был и генуэзец Ренцо Пьяно. По иронии судьбы это был первый крупный заказ сорокалетнего мастера на родине, притом что Пьяно, один из авторов Центра Помпиду в Париже, уже считался мэтром. На выделенном ему участке порта Пьяно предложил ничего не сносить, а по возможности реконструировать пакгаузы, склады, помещения таможни. Эта идея сохранения и переосмысления промышленной архитектуры была тогда довольно необычной для Италии. Однако ее реализация затянулась на 10 лет: работы начались лишь в конце 1980-х и завершились к 1992 году — 500-летнему юбилею открытия Америки генуэзцем Христофором Колумбом. Издалека эти постройки и особенно самая известная из них — смотровая площадка Биго — могут показаться нелепыми: какая-то белая каракатица, трубы, провода, навесы и подвесы. Но когда, гуляя по порту, проходишь рядом, оказывается, что эти странные абстрактные формы усиливают ощущение морской свежести. В старых складах Пьяно разместил небольшие художественные галереи, кафе, бары и немного офисов...

Это вроде уже и не Генуя, а какой-то город будущего, живущий параллельно, лаборатория не только нового стиля, но и нового видения пространства и городской жизни. Вот пример: тут же, в порту, находится самая знаменитая генуэзская постройка Пьяно — Аквариум, второй по величине в Европе. Он появился, когда генуэзцы уже не знали, что делать: в 1980-х годах заводы и фабрики были выведены на юг, в более бедные области Италии, число рабочих мест неуклонно падало, начинался постиндустриальный кризис (который, к слову, до сих пор не закончился). Идея аквариума как способа привлечения туристов пришла в голову одному члену компартии (впрочем, в Генуе тогда почти все были членами компартии), Клаудио Бурландо: он только что вернулся из американского Балтимора, где посетил аналогичный музей. Ренцо Пьяно сразу согласился проектировать, однако сама идея «музея моря» долгие годы вызвывала среди генуэзцев-скептиков удивление, раздражение, смех — все, кроме понимания. Но Бурландо настаивал, не уставая расхваливать свой проект. И здесь все решил Колумб: в конце концов аквариум был включен в программу чествования знаменитого земляка… Его открытие привело в Геную туристов с палуб средиземноморских лайнеров, которые раньше тут не задерживались. Спустя еще 12 лет, в 2004-м, после завершения первого этапа реконструкции и реабилитации Cтарого города, приезжие стали потихоньку наведываться и туда: до этого турагентства не считали средневековый центр достаточно интересным и безопасным. Впрочем, процесс пока только начинается: за несколько дней я встретил лишь две маленькие группы — одну из Японии, другую из России. Роскошные городские музеи по-прежнему пустуют, но, возможно, к завершению реконструкции к очередному колумбовскому юбилею в 2012 году ситуация изменится.

В общем, Аквариум, видимо, можно считать новым символом Генуи, открывающейся миру. Кроме архитектурного решения он интересен и устройством экспозиции: предполагается, что виды рыб и прочих обитателей вод время от времени будут меняться. Вернувшись в него спустя несколько лет, вы увидите много нового. То же, вероятно, можно сказать и о Генуе в целом.

Сергей Никитин

Фото: Corbis/RPG

В повседневной жизни мы легко выносим суждения, признавая одних людей умными, а других, мягко говоря, не очень. Однако попытки научно истолковать смысл подобных оценок сталкиваются с серьезными трудностями. До сих пор не выработано общепринятого определения интеллекта. Нет ясности и с критериями его оценки: например, считать ли таковым успех в тех или иных начинаниях? Более того, непонятно даже, является ли интеллект единой характеристикой личности, или это лишь совокупность множества различных способностей? Но, несмотря на это, психологи вот уже более века измеряют показатели интеллекта. 

Попробуйте, не пользуясь Интернетом и словарями, ответить на несколько простых вопросов. Кто такой Бархатный Джо? Что такое виандот? Козлобородник — это змея, рыба, ящерица или растение? Чем известна Роза Бонёр? В каком городе делают «оверленды»? И учтите, что в начале XX века человека, не ответившего на эти вопросы, вполне могли объявить умственно отсталым...

Приведенные вопросы взяты из теста умственных способностей, который в начале прошлого века полагалось пройти иммигрантам, прибывающим в США. Первоначально рассчитанный на американских солдат, этот тест стали бездумно применять ко всем подряд, в том числе и к приезжим, едва говорящим по-английски. Был период, когда лишь немногим из них удавалось успешно пройти тестирование, остальным же как умственно отсталым отказывали в праве на въезд в страну.

Альфред Бине (1857—1911), создатель теста IQ. Фото: SPL/EAST NEWS

Измерение ума

В 1865 году английский ученый Фрэнсис Гальтон опубликовал статью «Наследственный талант и характер», в которой обосновал положения новой науки, названной им «евгеникой». Проанализировав родословные множества британских семей, Гальтон пришел к выводу, что талант человека и вообще все психические свойства наследуются подобно телесным. Люди давно научились посредством искусственного отбора получать породы животных с нужными качествами. Аналогичным образом, полагал Гальтон, следует улучшить и человеческий род, выведя новое поколение людей, которые были бы здоровее, сильнее и, самое главное, умнее своих предков.

Но если параметры животных — скорость, вес, удой — нетрудно измерить, то как объективно оценить психические свойства человека? Задавшись этим вопросом, Гальтон основал в Лондоне первую антропометрическую лабораторию, где занялся измерением возможностей разных органов чувств человека, полагая, что интеллектуально одаренные люди должны обладать повышенной сенсорной чувствительностью.

В 1890 году работавший в лаборатории Гальтона американский психолог Джеймс Маккин Кеттелл разработал и опубликовал первые тесты для оценки интеллекта студентов колледжей. Кстати, именно в этой статье было впервые использовано слово «тест» для обозначения психометрических методик. Кеттелл измерял 50 разных параметров. Среди них были мышечная сила, скорость движений, чувствительность к боли, способность различать вес, острота зрения и слуха, точность глазомера, время реакции, способность к запоминанию и даже объем легких. Работа Кеттелла вызвала огромный резонанс. Во всем мире стали появляться многочисленные лаборатории для тестирования интеллекта.

Кеттелл, как и его учитель, придерживался идеи, что интеллект — это врожденное качество. Вернувшись в Америку, он в 1891 году открыл тестологическую лабораторию при Колумбийском университете, стал первым профессором психологии в США, издавал множество научных журналов (в том числе и известный журнал Science), а также был избран президентом Американской психологической ассоциации. Всю свою жизнь этот авторитетнейший ученый убеждал всех, что влияние среды на интеллект ничтожно, поэтому надо поощрять браки между здоровыми и интеллектуально полноценными людьми и стерилизовать «недоразвитых». Каждому из своих семерых детей он даже предложил по тысяче долларов (по тем временам огромные деньги), если они найдут себе пару среди детей преподавателей университета.

Отбор одаренных

Однако у Гальтона и Кеттелла появился противник — французский психолог Альфред Бине (1857—1911), категорически несогласный с тем, что интеллект является исключительно врожденным качеством и никак не может быть развит. Он писал: «Мы должны всячески противодействовать подобной пессимистической точке зрения… Мозг ребенка подобен полю, на котором опытный фермер посредством культивации может осуществить задуманные им изменения и в результате вместо бесплодной получить плодородную землю». Бине начал всячески критиковать тесты Гальтона и Кеттелла за излишнее внимание к сенсорике и придание слишком большого значения способностям к специальным видам деятельности. Он утверждал, что для оценки интеллекта необходимо в первую очередь тестировать память, воображение, внимание, сообразительность, внушаемость и эстетические чувства.

Вопреки слухам IQ Джорджа Буша оценивают примерно в 125, что выше среднего, как и у большинства успешных политиков. Фото: REITERS

Когда во Франции было введено всеобщее школьное образование, возникла необходимость быстро и объективно отличать детей, способных к учению, от ленивых и не желающих заниматься, от тех, которые из-за различных врожденных дефектов не могли учиться в обычной школе. Разработку методики тестирования детей Министерство образования Франции поручило как раз Альфреду Бине, который совместно с Теодором Симоном создал в 1905 году серию тестов для проверки интеллекта детей. Именно в тесте Бине — Симона был впервые использован так называемый коэффициент интеллектуальности (IQ).

Задания теста были сгруппированы по возрастам — от 3 до 13 лет. Испытание начиналось с задач, соответствующих хронологическому возрасту ребенка. Если он полностью с ними справлялся, ему давались задания для старшей возрастной группы. Напротив, если испытуемый не мог решить ни одной задачи для своего возраста, ему давали те, что предназначены для более младшей группы, пока не выявлялся возраст, все задания которого он способен решить. Так определялся «умственный» возраст ребенка. Разделив его на хронологический возраст и выразив результат в процентах, получали значение IQ, которое по определению равно 100, когда умственный возраст в точности совпадает с хронологическим. Если раньше детей можно было разделить лишь на три группы: одаренных, нормальных и умственно отсталых, то теперь появилась возможность значительно точнее классифицировать их по степени умственного развития. Позже на основе этого теста профессор Стэнфордского университета Луис Термен создал новый тест интеллекта, известный как Стэнфорд — Бине, который активно применяется до сих пор.

Эффект Флинна

Со времени создания первого теста интеллекта прошло уже более века. За это время накопилась огромная статистика по нормам IQ для разного времени и разных стран. В 1984 году Джеймс Флинн обработал данные об интеллекте американцев с 1932 по 1978 год и обнаружил, что средние результаты тестов IQ неуклонно и довольно существенно растут со временем. Каждые 10 лет средний показатель IQ увеличивается приблизительно на три пункта, из-за чего психологам приходится постоянно корректировать значение нормы в тестах. Причем рост среднего IQ особенно заметен для невербальных заданий, а в словесных выражен не так сильно. Скорость роста среднего интеллекта непостоянна во времени. Так, например, в США интеллект очень быстро возрастал у людей, родившихся между 1890 и 1925 годами. У тех, чье детство проходило в годы Великой депрессии, «норма» тоже росла, хотя и более медленно. В послевоенные годы темпы роста резко увеличились, а потом стали немного снижаться. Похожий всплеск темпов роста интеллекта в послевоенные годы (1945—1960) обнаружен также в странах Западной Европы, Новой Зеландии и Японии. Причины эффекта Флинна до сих пор окончательно неясны. Возможно, он связан с постепенным исчезновением в развитых странах голода, улучшением медицины, уменьшением числа детей в семьях, совершенствованием образования, а также с возрастанием информационной сложности среды, окружающей человека с самого раннего детства.

Армейский тест

Тест Бине изначально предназначался лишь для оценки интеллекта детей, умственные способности которых сильно зависят от возраста. Для взрослых нужен был другой подход, и он не заставил себя долго ждать. Когда США готовились к вступлению в Первую мировую войну, потребовалось массово тестировать новобранцев, отсеивая умственно отсталых. Военные обратились за помощью к психологу Роберту Йерксу. В результате появились первые тесты интеллекта для взрослых — «Армейский тест «альфа» (для грамотных) и «Армейский тест «бета» (для неграмотных). Первый состоял исключительно из вербальных заданий на понимание смысла прочитанного, поиск синонимов, продолжение последовательности чисел и т. п. Кстати, вопросы, приведенные в начале статьи, взяты именно из этого теста. Вариант «бета» включал невербальные задания, например, сложить кубики по модели, дополнить изображение, найти путь в нарисованных лабиринтах. IQ определялся по числу успешно выполненных заданий.

Проверка иммигрантов в США на Эллис-Айленде. Фото: ROGER-VIOLLET/EAST NEWS

За короткое время были протестированы почти 2 миллиона новобранцев. Именно тогда общественность США была шокирована, узнав от психологов, что умственный возраст среднего призывника составляет 13 лет. Начали появляться многочисленные публицистические статьи, авторы которых говорили об интеллектуальной деградации нации. На волне истерии было введено тестирование интеллекта для иммигрантов, чтобы не допускать в страну умственно отсталых, разрешена стерилизация преступников и психически больных. Похожие процессы развернулись также в Канаде, Австралии, Японии и Западной Европе. Особенно усердствовали в избавлении от «неполноценных» страны Северной Европы,

Великобритания (кстати, среди приверженцев евгеники были Уинстон Черчилль, Бернард Шоу и Герберт Уэллс), ну и, конечно, наиболее активно евгенические идеи начали применять в нацистской Германии. Хорошо известные последствия привели к тому, что после Второй мировой войны евгеника превратилась в маргинальное научное направление, а идея о том, что интеллект является исключительно врожденным качеством, стала восприниматься как фашистская.

Впрочем, в Европе и США после войны исследования интеллекта продолжились. К тому времени накопились данные о том, что на интеллект влияет не только наследственность, но и среда. Так, например, было статистически доказано, что IQ положительно связан с образовательным уровнем родителей и социально-экономическим статусом семьи: у детей, чьи родители необразованны и бедны, IQ, как правило, ниже. Также оказалось, что интеллект связан с числом детей в семье и порядком их рождения. Чем меньше в семье детей, тем больше каждым из них занимаются родители и тем выше у них интеллект, причем у старших братьев и сестер IQ в среднем выше, чем у младших. Выше он и у жителей крупных промышленных городов в сравнении с обитателями сельской местности. И все же оставалось неясно, в каких именно пропорциях наследственность и среда определяют уровень интеллекта.

От педологии до ЕГЭ

В СССР в конце 1920-х — начале 1930-х годов тестирование интеллекта стало очень популярным. Наибольший размах оно получило в рамках так называемой педологии — науки, объединяющей педагогику, психодиагностику и детскую психологию. Была создана сеть педологических учреждений, издавалось много литературы, проводились конференции и съезды. Были протестированы сотни тысяч детей, опубликовано огромное количество научных статей. Однако, после того как обнаружились некоторые закономерности, противоречившие советской идеологии (например, что дети из семей рабочих и крестьян имеют меньший интеллект, чем из семей интеллигенции), педологию начали активно критиковать. В итоге 4 июля 1936 года ЦК ВКП(б) принял постановление «О педологических извращениях в системе наркомпросов», после которого понятия педология и тестирование были не просто запрещены, но и получили одиозный смысл. Не менее чем на полвека остановилось развитие отечественных работ в области психологических измерений интеллекта, а уже созданные разработки и достижения забылись. В итоге Россия значительно отстает от мировой культуры использования тестов, иллюстрацией чего служит практика внедрения ЕГЭ, который вместо специалистов по тестологии и психодиагностике разрабатывали министерские чиновники — с понятным результатом.

Афера Сирила Бёрта

В середине XX века наиболее авторитетным исследователем в мире по вопросу влияния на интеллект среды и наследственности был английский психолог Сирил Бёрт (1883—1971). Он прославился в психологии сравнительными исследованиями близнецов, в которых убедительно доказал, что интеллект на 80% определяется наследственностью и только на 20% средой. Всецело придерживаясь евгенических идей Гальтона, Бёрт на протяжении нескольких десятков лет активно претворял их в жизнь. Будучи членом Муниципального совета Лондона, он создал в Англии систему элитарного образования. Детей в возрасте 11 лет по результатам тестирования разделяли на три категории. Те, кого признавали наиболее способным, проходили обучение на более высоком уровне и получали доступ к высшему образованию. За свои заслуги перед обществом Бёрт был даже удостоен дворянского титула, а в психологии интеллекта он считался одним из величайших научных авторитетов. На его исследованиях основывались многие популярные в 1960—1970-х годах теории интеллекта (например, Артура Дженсена и Ханса Юргена Айзенка).

Многие обладатели высокого IQ тратят свои интеллектуальные способности на решение головоломок. Фото: ИТАР-ТАСС

Однако уже после смерти Бёрта, в середине 1970-х годов, в научном мире разразился скандал. Выяснилось, что результаты большинства его исследований являются сфабрикованными. Мало того, оказалось, что на протяжении более 30 лет он публиковал многочисленные статьи от имени несуществующих мисс Хоурд и мисс Конуэй, в которых всячески расхваливал свои теории, подкрепляя их сфабрикованными данными. В итоге доверие к теории врожденных способностей в научном мире было полностью утрачено, так как даже самый ревностный ее приверженец, как выяснилось, был не в силах убедительно ее обосновать. Созданная Бёртом система разделения учащихся на потоки в зависимости от их способностей была окончательно отменена, а ученые в своих работах стали удалять ссылки на его исследования.

Впрочем, противники Бёрта торжествовали недолго. Вскоре были проведены многочисленные исследования нескольких тысяч пар монозиготных и дизиготных близнецов, часть из которых жила в одной семье, а часть с рождения проживала раздельно друг от друга. Также был исследован интеллект родных и приемных детей, которые с рождения воспитывались в одной семье. Эти исследования убедительно доказали, что наследственность все-таки влияет на интеллект, хотя, конечно, и не так сильно, как утверждали Гальтон, Кеттелл и Бёрт.

В настоящее время установлено, что влияние врожденных факторов на коэффициент интеллекта составляет лишь около 40—50%. Оставшиеся 50—60%, которые приходятся на среду, — это совсем немало, особенно если учесть, что эти цифры получены при сравнении людей, живущих и воспитывающихся в относительно близких условиях. Если же сравнивать близнецов, живущих раздельно в радикально различающейся среде (например, крупный город экономически развитого государства и маленькая замкнутая сельская община), то влияние среды на интеллект окажется еще больше. С другой стороны, если бы мы могли поместить всех людей в максимально благоприятные для развития интеллекта условия, то тут главную роль стали бы играть именно генетические факторы, поскольку каждый смог бы развиваться до своего «потолка», чего в жизни, как правило, не происходит.

Многогранный g-фактор

Еще в 1923 году американский психолог Эдвин Боринг дал шуточное определение: «Интеллект — это то, что измеряют тесты интеллекта». Однако что же на самом деле эти тесты измеряют?

Поразительно, но психологи до сих пор не определились с тем, что понимается под термином «интеллект». Например, в гештальтпсихологии (Вольфганг Кёлер, Макс Вертхаймер) он рассматривается как способность к формированию обобщенных зрительных образов. В школе швейцарского биолога и философа Жана Пиаже это наиболее совершенная форма адаптации организма к среде. Американский психометрист Луис Леон Тёрстоун рассматривал интеллект как способность к саморегуляции психической активности. Список определений можно продолжать до бесконечности.

Еще один вопрос, имеющий вековую историю: является ли интеллект единым качеством или же представляет собой комбинацию разнообразных самостоятельных способностей? В начале XX века английский психолог Чарлз Спирмен разработал новый метод статистической обработки, названный «факторным анализом». Применив его к результатам разных заданий в тестах интеллекта, он обнаружил, что все они коррелируют друг с другом. Из этого Спирмен сделал вывод, что существует некий общий фактор интеллекта, который он назвал «фактором G» (от английского general — «общий»), проявляющийся сразу во всех типах заданий. А для объяснения некоторых различий между результатами тестов у людей с одинаковым общим интеллектом Спирмен ввел второй фактор, названный им S (от английского specific), служащий показателем множества специфических способностей.

На двухфакторной теории интеллекта Спирмена базируется несколько вторичных концепций, подчеркивающих различные аспекты фактора G. Так, Раймон Кеттелл выделил два компонента, которые назвал кристаллизованным и текучим интеллектом. Первый отражает знания о мире и прошлый опыт, а второй — объем оперативной памяти, скорость протекания психических процессов и другие характеристики, больше зависящие от наследственности. Ученик Спирмена Джон Равен также разделял фактор G на два компонента, но другим способом, выделяя продуктивный интеллект (умение выявлять связи и отношения, приходить к выводам, явно не представленным в заданной ситуации) и репродуктивный (способность использовать прошлый опыт и усвоенную информацию). Дональд Векслер предложил делить общий интеллект на вербальный и невербальный.

Множественный интеллект

Другие исследователи полагали, что интеллект на самом деле является множеством разных способностей. Наиболее ясно это сформулировал в 1938 году Луис Тёрстоун в своей многофакторной теории интеллекта, согласно которой общего интеллекта не существует, а имеется семь независимых первичных способностей: умение оперировать в уме пространственными отношениями, детализировать зрительные образы, выполнять основные арифметические действия, понимать значение слов, быстро подбирать слово по заданному критерию, запоминать и выявлять логические закономерности.

Подход Тёрстоуна был развит другими исследователями. Так, Говард Гарднер в 1983 году выделил восемь независимых типов интеллекта человека: музыкальный, зрительно-пространственный, натуралистический (умение наблюдать природные явления), вербально-лингвистический, логико-математический, телесно-кинестетический, межличностный и внутриличностный (богатство духовной жизни). В работах Джона Кэрролла (1976) выделялось 24 фактора интеллекта, а в исследовании Эдвина Флейшмана (1984) — 52. Но еще раньше, в 1967 году, рекордное количество независимых интеллектуальных способностей (целых 120 разновидностей!) постулировал Джой Гилфорд в своей структурной модели интеллекта. Становилось непонятно, что же отражает все это многообразие: реальную природу интеллекта или особенности методик, применяемых для его исследования?

Ответом на этот кризис стало появление в конце 1980-х — начале 1990-х годов нового поколения теорий, рассматривающих интеллект не как комбинацию разных способностей, а как иерархию различных когнитивных процессов. Из современных иерархических теорий интеллекта, пожалуй, наибольший интерес представляет модель Grand Design, предложенная членом-корреспондентом РАН, профессором Борисом Митрофановичем Величковским. Согласно его концепции механизмы человеческого интеллекта работают на шести уровнях, образуя глобальную архитектуру, опирающуюся на нейрофизиологические механизмы. На нижних уровнях протекают гораздо более древние в эволюционном плане процессы, нежели те, которые измеряются IQ-тестами. Они отвечают за рефлексы, координацию движений, учет окружающей обстановки — и только на верхних уровнях появляются речевые структуры и самосознание. Ценность теории Величковского в том, что она перекидывает мостик между физиологией и сознанием человека, а интеллект в ней перестает быть «черным ящиком». Но пока неясно, как применять эту теорию в прикладных задачах, и потому на практике для измерения интеллекта по-прежнему используют традиционные тесты, основанные на феноменологических теориях интеллекта полувековой давности, что порой приводит к довольно неожиданным результатам.

Фрэнсис Гальтон — потомок Ярослава Мудрого

Обычно имя Фрэнсиса Гальтона (1822—1911) связывают лишь с евгеникой, однако его вклад в науку гораздо масштабнее. Он изобрел печатающий телеграф (телетайп), гелиоскоп (походный перископ), «волновую машину» (электростанцию, использующую энергию морских волн). С него начинается история научной метеорологии: он открыл антициклоны и разработал первые метеорологические карты. Гальтон также является основоположником ряда отраслей психологии — психодиагностики, психогенетики и дифференциальной психологии. Он первым обосновал и разработал метод дактилоскопии, широко применяемый в криминалистике. Также он оказал большое влияние на развитие математической статистики, разработав вместе со своим учеником К. Пирсоном корреляционный и регрессионный анализ. Так как Гальтон утверждал, что умственные способности врожденны, биографы не поленились проследить его собственную родословную чуть ли не до пятидесятого колена. Дедом Гальтона (и Чарлза Дарвина) был известный философ, натуралист и поэт Эразм Дарвин, а среди более далеких предков — император франков Карл Великий, английский король Вильгельм Завоеватель и даже киевский князь Ярослав Мудрый.

Парадокс «Менсы»

В 1946 году юрист Ланселот Веар вместе со своим другом адвокатом Роландом Берриллом создали закрытое общество, получившее название «Менса» (от латинского mensa — «стол»). Главным требованием для вступления в него было прохождение теста интеллекта с результатом лучше, чем у 98% людей. Несмотря на столь строгие требования, общество быстро разрасталось, у него появились отделения практически по всему миру, и сейчас оно насчитывает свыше 100 000 членов более чем в 50 странах мира. Известно еще около 30 подобных закрытых клубов, причем в большинстве из них требования к интеллекту еще более жесткие. Так, для вступления в общество Intertel требуется быть умнее 99% людей, чтобы стать членом Colloquy, надо доказать свою принадлежность к 0,03% умнейших, а общество Triple Nine («тройная девятка») названо так потому, что его члены обходят по тестам интеллекта 99,9% людей. И наконец, существует общество Mega, шансы вступить в которое есть лишь у одного человека на миллион, так как тут требуется иметь IQ больше, чем у 99,9999% людей.

Казалось бы, если умнейшие люди на планете соберутся вместе, они смогут решить или хотя бы подсказать решение многих проблем, стоящих перед человечеством. Увы, вместо этого члены таких обществ в основном занимаются выяснением, у кого IQ выше, проводят турниры по решению головоломок, а также придумывают все новые и все более сложные тесты для оценки собственного интеллекта.

Хотя все общества высокого IQ с гордостью размещают на своих сайтах списки знаменитостей из своих рядов, надо заметить, что их ничтожно мало по сравнению с общим числом участников. Так, из членов «Менсы» у нас в стране известны, пожалуй, лишь четверо: писатель-фантаст и популяризатор науки Айзек Азимов, изобретатель сотового телефона Мартин Купер, создатель компьютеров ZX Spectrum Клайв Синклер и уже упомянутый психолог-фальсификатор Сирил Бёрт. Остальные 100 000 «су пер интеллектуалов» так и не совершили ничего такого, что повлияло бы на развитие цивилизации.

Значит ли это, что тест IQ не работает? Вовсе нет. Исследования свидетельствуют, что выдающиеся ученые обладают очень высоким IQ — в среднем около 160 баллов. Но почему же тогда многие люди, имеющие даже более высокий показатель, так и не достигают успеха в науке? Существует несколько объяснений этого явления, известного как «парадокс Менсы».

Во-первых, открытия в науке часто зависят от случая, от того, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте. Понятно, что тот, кому повезло работать в крупном университете, где царит творческая атмосфера и нет проблем с научным оборудованием, имеет больше шансов совершить важное открытие, чем работающий в провинции с допотопными приборами в окружении людей, которые уже давно разочаровались в науке. Во-вторых, кроме высокого интеллекта важны и другие личные качества: настойчивость, высокая мотивация, а также некоторые социальные навыки. Без них интеллектуал рискует всю свою жизнь провести в ожидании своего часа, лежа на диване. И наконец, само устройство современного общества таково, что люди, которые потенциально могли бы совершить величайшие научные открытия, зачастую предпочитают вообще не идти в науку, а выбирают более престижные и лучше оплачиваемые профессии врача, юриста, финансиста, журналиста, о чем говорит, например, состав общества «Менса». Живи мы в XX веке, нам оставалось бы лишь развести руками и посетовать на неэффективную растрату интеллектуальных ресурсов. Однако прогресс информационных технологий позволил многим людям с высоким IQ, не меняя привычного образа жизни, участвовать в работе по расширению, накоплению и упорядочиванию знаний цивилизации, например в различных сетевых открытых энциклопедиях и словарях.

Ответы на вопросы теста в начале статьи

Бархатный Джо (Velvet Joe) — персонаж из популярной в начале XX века американской рекламы табака для курительных трубок. Виандот — американская порода кур, выведенная в 1870 году. Козлобородник — цветковое растение семейства астровых. Роза Бонёр (1822—1899) — французский художник-анималист, одна из известнейших женщин-художников XIX века. Американские автомобили марки Overland производились в начале прошлого века в городе Толедо (штат Огайо).

Станислав Козловский

Отношения со змеями у человека как-то не сложились. Для большинства народов змея — символ всех наихудших черт: подлости и неблагодарности, коварства и холодной, беспощадной жестокости. И лишь в некоторых культурах змей считали богами или спутниками богов. Но даже там, где им поклонялись, селиться старались все-таки от них подальше. Во всяком случае, не пускать их в жилище: присутствие безногой рептилии в доме считалось недопустимым. Но нет правил без исключений. В ряде стран Европы таким исключением стала самая распространенная змея умеренного пояса — обыкновенный уж.

Зоосправка

Уж обыкновенный — Natrix natrix

Тип — хордовые

Класс — пресмыкающиеся

Отряд — чешуйчатые

Подотряд — змеи

Семейство — ужеобразные

Род — ужи Средних размеров змея со стройным длинным телом. Небольшая продолговатая голова отчетливо отделена от шеи. Хвост в 3—5 раз короче тела. Длина обычно составляет 0,8—1 метр, но известны экземпляры длиной свыше 1,5 и даже до 2 метров. Самки заметно крупнее самцов. Окраска довольно изменчива: верхняя сторона тела темно-серая, оливковая, бурая или черная, часто с более темными пятнами, располагающимися в шахматном порядке. Нижняя сторона — грязно-белая или светло-серая, с темной продольной полосой посередине брюха, но у некоторых особей эта полоса занимает почти всю нижнюю сторону. Характерная черта — два симметричных пятна на задней части головы, на границе с шеей, обычно желтые или оранжевые, иногда грязнобелые. Изредка встречаются особи без пятен. Ареал ужей на севере включает южную Карелию и среднюю Швецию (где местами доходит до полярного круга), на западе — Пиренейский полуостров и Британские острова, на юге — северное побережье Африки (до Сахары), на востоке — Забайкалье и центральную Монголию. Зимняя спячка в средней полосе России с октября — ноября до марта — апреля. Брачный сезон — с апреля по май, откладка яиц — в июле — августе. Известны случаи осеннего спаривания (с откладкой яиц после зимовки). Половозрелости достигает на 3—4 году. Продолжительность жизни составляет 19—23 года. Хорошо переносит неволю, неприхотлив в содержании, легко приручается. Способен жить в антропогенных ландшафтах, городских лесопарках и даже непосредственно в населенных пунктах, однако сильно страдает от автотранспорта: ужи, выползающие на асфальт погреться, часто гибнут под колесами автомобиля. Поэтому в густонаселенной местности численность ужей быстро сокращается, но в целом вид находится вне опасности.

Территория, на которой можно встретить ужей, чрезвычайно широка. Они живут почти в любых ландшафтах: в лесах всех типов, на лугах, в речных поймах, на болотах, в степи, в горах, даже в садах и на городских пустырях. Единственное обязательное требование к их местообитанию — непересыхающий водоем, лучше всего стоячий или медленно текущий. Оставаясь по облику типично наземной змеей и не имея никаких специальных приспособлений для жизни в воде, уж связан с ней настолько, что это отразилось даже в его латинском названии: Natrix — «водяная змея» (буквально «пловчиха»). Ужи много и часто пьют, регулярно купаются. Они могут плыть далеко и долго, причем без видимой цели — только ради самого процесса, обычно вдоль берега водоема, не пытаясь ни вылезти на сушу, ни отплыть подальше. Описан случай, когда натуралист, следуя по берегу за плывшим ужом, насчитал 1800 шагов. Однако ужей замечали и посередине крупных озер, и даже в открытом море, иногда в десятках километров от ближайшего берега.

1. Ужонок может стать добычей самых разных хищников, в том числе таких, которые сами служат добычей для взрослых змей

2. Уж не показывает врагу живот. Увидеть окраску нижней стороны тела можно лишь при извлечении рептилии с зимовки или во время «мнимой смерти» — танатоза

По поверхности водоема уж передвигается характерным «змеиным» стилем: неподвижная шея вертикально торчит из воды, а тело и хвост волнообразно изгибаются в горизонтальной плоскости. Но он прекрасно плавает и под водой, там охотится, а иногда словно бы отдыхает, подолгу лежа на дне или намотавшись на подводную корягу.

В воде и около нее уж находит и свою основную добычу — лягушек и мелкую рыбу. Одно время его даже считали серьезным вредителем рыбных хозяйств, хотя это было явным преувеличением: при своих скромных аппетитах водолюбивая змея практически не влияет на численность рыбьей молоди. Кроме того, верткая рыбешка — не очень легкая добыча: как ни великолепно плавает уж, а за ней ему все-таки не угнаться. Он ждет момента, когда добыча окажется близко, и делает стремительный выпад.

Тактика охоты на лягушек другая: уж ловит их на суше, активно преследуя. Его движения во время охоты изящны и стремительны, но даже средних размеров лягушка легко могла бы уйти от змеи, сделав несколько больших скачков. Однако почему-то лягушки этого не делают и вообще словно бы недооценивают опасность ужа. Тот, как правило, легко настигает глупую жертву, и тут начинается самое трудное.

Дело в том, что у ужа нет никаких специальных приспособлений для умерщвления добычи. Любую пойманную дичь он просто глотает живьем. Но если с рыбой проблем не возникает — скользкая обтекаемая жертва отправляется прямиком в желудок, то проглотить лягушку бывает непросто, тем более что ужу не всегда удается ухватить ее с головы. Хотя его пасть и глотка, как и у многих змей, способны сильно растягиваться, огромная по размерам трапеза может растянуться на несколько часов. Впрочем, ужу спешить некуда: даже если лягушке удастся вырваться, он тут же схватит ее вновь. С другой стороны, после такого обеда уж в следующий раз проголодается самое раннее дней через пять. При необходимости же он может месяцами жить вообще без пищи. Один немецкий зоолог XIX века не кормил пойманного ужа больше 10 месяцев — с июня до апреля, причем все это время змея находилась в активном состоянии и не пыталась впасть в спячку. К концу рекордной голодовки уж заметно исхудал, но оставался вполне здоровым. Когда экспериментатор наконец сдался и покормил пленника, у того не возникло никаких проблем с пищеварением.

1. Ужи не прекращают регулярных купаний даже осенью, когда вода становится холодной, а солнце греет слабо и нечасто

2. Настигнуть и схватить лягушку для ужа обычно не представляет труда. Гораздо сложнее ему дается заглатывание пойманной жертвы

Лягушки и рыба — основной рацион этой змеи, но в принципе пищей ужу может послужить почти любое животное подходящего размера. В его меню регулярно входят тритоны, ящерицы и даже жабы. При случае он разнообразит свою диету выпавшим из гнезда птенцом или новорожденным детенышем водяной крысы. Ужата охотно ловят насекомых, особенно таких тихоходных, как гусеницы, или едят разных личинок. У многих европейских народов есть поверье, что ужи ухитряются доить домашних коров, присасываясь к вымени. Это, конечно, фантазия: лишенные мягких губ змеиные челюсти плохо приспособлены для сосания. Кроме того, ужи, как и вообще змеи, побаиваются копытных и, даже селясь в человеческих строениях, обходят стороной коровье стойло и овечий хлев. Однако в неволе многие ужи действительно пьют молоко, что вообще-то довольно удивительно. Даже большинство млекопитающих способно усваивать этот продукт только в детстве: в ходе взросления у них прекращается синтез фермента, расщепляющего молочный сахар — лактозу. У рептилий же такого фермента не должно быть в принципе. Однако ужам, судя по всему, употребление молока не доставляет никаких неприятностей. А вот растительную пищу они, конечно, не едят, пренебрегают и мертвечиной.

Умеренный едок и ловкий охотник, уж тратит немного времени на добычу пропитания. Он активен в основном в светлое время суток, но охотиться предпочитает утром или вечером. Днем ужи больше греются на солнышке где-нибудь на большом камне, пне, пологом или поваленном стволе, кочке или еще каком-нибудь «солярии». На ночь они уходят в укрытия — груды камней, норы грызунов, пустоты в земле от выгнивших корней деревьев. Смысл ясен: в наших широтах даже летом ночи достаточно прохладны, и уже через час-другой после захода солнца оставшаяся на открытом месте змея остывает, лишается активности и превращается в готовый обед для первого попавшегося хищника. А список тех, кто не прочь полакомиться ужом, велик: практически все крупные и средние хищные млекопитающие (от ежа и ласки до енотовидной собаки и лисицы) и множество хищных и просто достаточно крупных (таких как аисты или цапли) птиц. На юных ужей нападают крысы и даже... крупные лягушки.

Поэтому спрос на укрытия у ужиного населения всегда высок, их вечно не хватает. И когда в места обитания ужей приходит человек, змеи охотно осваивают сооруженные им укрытия, селясь под настилами мостов и гатей, на помойках и в компостных кучах, в сараях, курятниках, банях, подполах и погребах и даже прямо в домах (правда, обычно все-таки под полом). Еще в XIX веке ужи были довольно обычны в русских, литовских, немецких деревнях. Крестьяне если и не очень радовались ползучим квартирантам, то, во всяком случае, не старались от них избавиться: считалось, что смерть «домашнего» ужа приносит несчастье. Кроме того, уж обладает немаловажным достоинством: он практически не может причинить какой-либо вред человеку. Все, на что он способен в качестве самозащиты, — это отрыгнуть из желудка пищу (если она там есть), испустить с другого конца тела струйку зловонной жидкости да впасть в танатоз («притворную смерть»). Укусы ужей почти безболезненны, и чаще всего при поимке эти змеи вообще не кусаются. А в неволе или при обитании в доме они быстро привыкают к людям и перестают пользоваться своим химическим оружием.

1. Едва проклюнувшись из яйца, маленькая змея вступает в самостоятельную жизнь, хотя взрослой она станет только года через три-четыре

2. Линька — не только важный момент в жизни, но и признак благополучия. Она означает, что он неплохо питался, вырос и вообще у него все в порядке

Надежные убежища нужны ужу и для другой цели — зимовки. Сроки ее различны: на северной и северовосточной границах своего ареала ужи могут спать по 8—8,5 месяца в году. Однако даже в средней полосе России эти пресмыкающиеся уходят на зимовку лишь в конце октября или даже в ноябре, а просыпаются сразу после схода снега. Несколько лет назад автор наблюдал вполне бодрого и активного ужа в мартовском лесу. Правда, весна тогда выдалась необычайно ранней и теплой. Для зимовки эти рептилии используют укрытия того же типа, что и для ночевок, но капитальнее. Нужно, чтобы они не промерзали, груда камней или куча валежника для этого не годится. Такие места и вовсе в дефиците, поэтому в наиболее удобные и вместительные зимние квартиры набивается по нескольку змей, а то и по нескольку десятков. Такое соседство обходится без конфликтов, даже если вместе с ужами зимуют змеи других видов. Вообще, надо сказать, взаимоотношения в ужином сообществе человеку малопонятны: вроде бы уж никогда (кроме брачного сезона) не ищет общества себе подобных, но и не имеет ничего против него. Ужи не защищают границы своих владений и иногда даже летом собираются в большом количестве на ограниченной территории, но при этом словно бы не замечают друг друга.

Вскоре после пробуждения от зимнего сна наступает пора ужиных свадеб. Сроки ее очень изменчивы, зависят и от региона, и от конкретных погодных условий, но общее правило состоит в том, что брачные игры начинаются после первой в новом сезоне линьки (а она чаще всего происходит после поимки и переваривания первой добычи). В это время можно наблюдать так называемые «брачные клубки», состоящие из одной самки и нескольких (до 20) самцов. Змеи яростно сплетаются, но при этом, насколько можно судить, не наносят друг другу никаких повреждений. В июле — августе самки откладывают от нескольких штук до нескольких десятков яиц (зарегистрированный рекорд — свыше сотни), которые покрыты не скорлупой, а мягкой кожистой оболочкой. Чтобы они не погибли от пересыхания, самки ищут влажное и при этом достаточно теплое убежище, например, кучу прелых листьев, достаточно толстую подушку мха или трухлявый пень. Когда таких мест мало, ужихи используют их коллективно. Однажды под лежавшей на лесной поляне старой дверью было обнаружено около 1200 ужиных яиц.

Отложив последнее яйцо, самка покидает место кладки как минимум до следующего года. Если все идет нормально, то через 5—8 недель из яиц выходят маленькие змейки длиной 11—15 сантиметров. Первая задача в их самостоятельной жизни — найти место для своей первой зимовки: на календаре уже конец лета или начало осени. Хорошо бы еще встретить зиму сытым, но это необязательно: даже если ужонок ничего не поймает, вынесенных из яйца запасов ему вполне хватит, чтобы дотянуть до весны. Правда, расти он будет медленнее. Но при ужином миролюбии это не так важно.

Фото Николая Шпиленка

Борис Жуков

В этом году «малышу» MINI исполнилось 50. Речь, конечно, не о том автомобиле, который сейчас сходит с немецкого конвейера, а об известном творении Алекса Иссигониса. Обновленному MINI наших дней удалось повторить судьбу предшественника и стать поистине культовым автомобилем. По этому случаю он обзавелся целым рядом версий: тут и сверхмощный MINI Cooper Works, и универсальчик Clubman, и открытый ветрам и солнцу MINI Cabrio… Не было только полноприводных, как сейчас модно говорить, кроссоверов. Или все же были? 

Почти одновременно с появлением гражданского MINI им заинтересовались вооруженные силы, которым был нужен миниатюрный и одновременно проходимый «развозной» автомобильчик. Но как вернуть на законное место карданный вал для заднего привода, когда Иссигонис ликвидировал даже тоннель для него в полу? Тогда решились попробовать совсем уж экзотическую схему: второй мотор, коробку передач и сцепление, работавшие синхронно с передним агрегатом, поставили сзади! Автомобиль назвали Twini, но в серию он не пошел. Переднеприводная же версия MINI Moke не устроила военных из-за малого дорожного просвета, зато оказалась востребованной любителями погонять по песчаным пляжам. Она выпускалась до 1968 года на родине, затем была передана на заводы в Португалии и Австралии. И именно на Зеленом континенте в конце 1970-х на предприятии Leyland Australia появились два прототипа полноприводных MINI Moke с карданным валом, проходившим… сбоку, а не по центру, как обычно принято. Этими прототипами, правда, дело и ограничилось, хотя всего MINI Moke было собрано около 50 000 штук, часть из которых до сих пор с успехом служит туристам.

Посмотрите, как изящно удалось разместить редуктор заднего привода и карданный вал под полом MINI Twinster. На горном серпантине обычный MINI Cooper его нипочем не догонит

Изменить программу

Управляемость нового немецкого MINI стала своеобразным мерилом для автостроителей. Однако может ли быть предел совершенству? Нет, решили сотрудники компаний Getrag и Driveline, и в конце 2004-го на полигоне Continental представили полноприводный MINI Twinster, созданный на базе модели MINI Cooper S. Наилучшим образом им удалось разместить карданный вал в небольшом тоннеле рядом с выхлопной трубой. И вот в штатном режиме движения MINI стал заднеприводным: 95% крутящего момента передаются на задние колеса. Теперь водитель может позволить себе покуражиться, «помести хвостом». Но ведь задний привод не столь эффективен в поворотах? И вот тут начинаются «компьютерные игры» нового привода. Дело в том, что передние колеса соединены с главным редуктором через многодисковые электромагнитные сцепления, которыми управляют специальные контроллеры. Многочисленные датчики собирают информацию о пробуксовке колес, ускорениях, повороте руля и режиме двигателя. И на основании этой практически полной телеметрии компьютер добавляет в нужный момент тягу на внешнее переднее колесо и тем самым «затаскивает» авто в поворот.

На испытаниях извилистую трассу MINI Twinster прошел на 10% быстрее серийного MINI Cooper S, а в поворотах стрелка спидометра показывала на 7—9 км/ч больше!

Что любопытно, характеристики машины можно изменять от недостаточной поворачиваемости через нейтральную вплоть до избыточной, изменяя лишь заложенную в контроллер программу: таким нехитрым способом можно из одного автомобиля получить несколько совсем разных по характеру.

Интересная идея? Конечно, но, увы, дело опять ограничилось лишь прототипом. В данном случае его серийному производству помешали, вероятно, экономические соображения: сложная система полного привода обошлась бы слишком дорого как производителям, так и покупателям.

Последняя попытка

Буквально в канун кризиса, в сентябре 2008 года, была представлена еще одна концепция полноприводного MINI Crossover. Второе слово в этом названии действительно соответствует истине, а вот что касается MINI… Впервые автомобиль этой марки по своей длине преодолел планку 4 метра. Колесная база выросла до 2,6 метра, а ширина — до 1,83! Странно, но именно о полном приводе в доступном прессе описании модели говорится сдержаннее всего. Стала ли схема MINI Twinster основой при создании Crossover, остается лишь гадать. Зато что касается «надстройки», то бишь кузова, тут есть о чем рассказать.

Автомобиль пятидверный, но двери не обычные. Справа все традиционно, а вот слева задняя дверь по схеме работы напоминает сдвижную, но не катится по пазам, а подвешена на хитроумной петле. Подобная же конструкция применена и для пятой двери, что позволяет открывать ее на тесной парковке. Стекла всех дверей безрамные, и все открывающиеся. Но если даже при всех открытых окнах воздуха покажется мало, можно распахнуть и крышу — сзади или спереди.

Аналогичный MINI Moke некогда существовал и в полноприводном варианте, правда, всего в паре экземпляров. Зато его переднеприводные собратья удивляют туристов и по сей день

Машина «по-честному» четырехместная: задние сиденья индивидуальные и, как и передние, разделены между собой своеобразным рельсом MINI Center Rail, на котором крепятся различные приспособления. Например, отдельная аудиосистема, всевозможные ящички, держатели чашек и очков, столик для ноутбука — тут ваша фантазия ничем не ограничена. Мы же выскажем предположение, что этот рельс выполняет и более важную функцию: дает место для тоннеля карданного вала в полу.

Еще одна близкая сердцу читателей «Вокруг света» деталь интерьера — блок управления и отображения информации, выполненный в виде глобуса. Он так и называется: MINI Center Globe. Вместо отметок широты здесь расположились деления спидометра, а на экваторе — лампочки индикаторов. Два полушария автономны и представляют собой дисплеи для пассажира и водителя. Пока один смотрит на карту навигатора, второй может без помех путешествовать по Интернету.

Самая же поразительная новация — это, пожалуй, процесс пуска двигателя с помощью ключа-шарика — Keyball. Его нужно вложить в отверстие «глобуса» в районе Северного полюса, откуда он под «земной поверхностью» перекатится вниз и остановится перед отверстием на западе, где на него можно будет нажать пальцем. Второе нажатие остановит мотор и ключ-шарик выкатится через выемку в районе Антарктиды… Таким образом, любое путешествие на MINI Crossover превращается в путешествие «вокруг света»!

Концепты редко появляются в серии в неизменном виде. Наиболее экзотические решения, как правило, так и остаются в единственном экземпляре. Но вот сама идея сделать MINI Crossover, думается, была с хорошим прицелом на будущее.

Алексей Воробьев-Обухов

Настоящая мечта должна манить к себе всю жизнь, но «в руки не даваться». Volkswagen Scirocco в этом смысле — приятное исключение. По словам главы концерна Мартина Винтеркорна, сказанным на презентации, новинка в Лиссабоне — это «спортивное купе на каждый день, доступный автомобиль мечты».

Хотя этой модели уже 35 лет (солидный для автомобиля возраст), но история Scirocco насчитывает всего три поколения. А ведь нынешний Volkswagen Golf — уже шестой по счету! Проблема в том, что в истории выпуска народного купе в 1992 году наступила шестнадцатилетняя пауза, хотя и было продано около 800 000 авто. Пауза кончилась громкой фразой д-ра Винтеркорна: «Теперь мы будем зарабатывать деньги на Scirocco, можете быть уверены».

В отличие от предшественников, облик которых нес печать итальянской школы дизайна Джорджетто Джуджаро, нынешний Scirocco «рисовали» на Volkswagen своими силами, точнее, руками Вальтера де Сильвы и Клауса Бишофа. Потому и получились грозный взгляд узких фар, широкая колея, угловатые пропорции, мощные «плечи» и совсем нетипичная линия крыши. Вместо того чтобы плавно ниспадать к элегантному багажнику, кузов как будто обрубили сзади ударом топора.

Volkswagen Scirocco задуман вовсе не как второй-третий автомобиль в семье, а призван служить и для удовольствия, и для ежедневных поездок на работу. Поэтому в нем довольно свободно разместятся четверо седоков, да еще и багаж. Правда, полюбоваться проносящимся пейзажем в полную меру удастся лишь сидящим впереди, обзор на заднем сиденье невелик. Впрочем, это сиденье можно сложить, и тогда вместо 292 литров для багажа появится целых 755. Правда, лучше, если чемоданы будут не слишком тяжелыми: край третьей, задней, двери заставит довольно высоко поднимать их перед погрузкой.

Но забудем о чемоданах. Volkswagen Scirocco позволит получать настоящее удовольствие от вождения: сядьте в спортивное кресло с хорошей боковой поддержкой и испытайте все прелести настроек шасси, нажимая на кнопки Sport, Normal или Comfort, давя на газ. Заметим, что другим фольксвагеновским ветром — «Пассатом» — в построенное на платформе Golf купе занесло адаптивную подвеску DCC, которая настраивает амортизаторы для каждого колеса отдельно в зависимости от состояния дорожного покрытия, крутизны поворота и степени азарта водителя. В итоге южный ветер Scirocco «дует» точно в направлении, заданном положением баранки — даже тогда, когда какой-нибудь банальный Golf уже начал бы терять траекторию.

Что же касается возможностей моторов, то наиболее впечатляет двухлитровый двигатель с турбонаддувом, развивающий 200 л. с. при 5100 об/мин и 280 Н[?]м от 1700 (!) об/мин. Если от души надавить на газ, то на вторую сотню стрелка спидометра перевалит уже через 7,2 секунды. Такому разгону способствует и коробка передач с двойным сцеплением DSG, передающая крутящий момент без перерыва на переключения скоростей. С другой стороны, если не увлекаться стрит-рейсингом, а спокойно ехать на работу, то можно уложиться в норматив 7,7 литра бензина на сотню километров пробега.

Алексей Воробьев-Обухов

Две тысячи лет назад римская держава приближалась к зениту своего могущества. Ее полководцы шли от победы к победе. Казалось, еще немного — и Германия вслед за другими соседями Вечного города склонится перед его мощью. Однако битва в Тевтобургской долине все изменила: германские племена сумели отстоять свою свободу, а триумфальное шествие римских 

Осенью 9 года н. э. (762-го от основания Рима) столица Октавиана Августа жила радостным предвкушением триумфа. Прочно обосновавшись на Рейне, римские войска захватывали внутренние германские земли. После блестящих кампаний, проведенных пасынками императора Тиберием и Друзом, большинство варварских племен к западу от Эльбы признали над собой власть Рима. Сопротивлялись лишь свевы вождя Маробода.

Казалось, что окончательный успех уже близок, и вдруг, словно гром среди ясного неба, по столице разнеслись мрачные вести: Публий Квинтилий Вар, наместник Германии, окружен и разгромлен на лесной дороге восставшими варварами. В битве полегли три легиона тяжелой пехоты, вся кавалерия и шесть когорт местных вспомогательных войск — на бумаге около 22 500 человек, а на деле разве что немногим меньше. Три орла (значки, заменявшие знамена) попали в руки врагов. И самое ужасное: удар исподтишка вероломно нанесли ближайшие союзники империи — херуски во главе с римским гражданином, вождем Арминием. А лояльность к Риму по иронии судьбы проявили строптивые свевы. Когда победитель прислал Марободу отрезанную голову наместника, чтобы побудить его присоединиться к восстанию, тот отправил страшный дар Августу, чтобы Вар нашел покой в фамильном склепе Квинтилиев.

Таких серьезных поражений римляне не знали последние 60 лет, с тех пор как парфяне при Каррах в далеких краях за Евфратом уничтожили экспедиционный корпус Марка Лициния Красса. А за 36 лет единоличного правления Августа Рим и вовсе привык к одним лишь победам, покоряя новые земли — Египет, северо-запад Испании, Аквитанию, Альпы, Далмацию, Среднее Подунавье и вот, наконец, Германию. В полной победе римлян над соседями никто теперь не сомневался. Вергилий уже вложил в уста Юпитера обещание потомкам Энея: «Могуществу их не кладу ни предела, ни срока».

Потрясение было огромным. Август, выслушав вестника, разодрал на себе тогу и стал биться головой о притолоку двери, восклицая: «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!» До конца дней своих он облачался в траур в годовщину поражения. Иностранные послы были отосланы из Рима, а германские телохранители императора отправлены служить на удаленных островах (впрочем, как это обычно бывает в подобных случаях, не прошло и пяти лет, как они вернулись в императорский дворец). Тиберию, только что подавившему бунт в Паннонии и готовившемуся праздновать триумф, пришлось вместо этого поспешить на Рейн — защищать границу от воспрянувших духом варваров. Туда же отправился и Германик, племянник Тиберия, получивший имя в честь побед своего отца Друза над германцами.

Как же это могло случиться? Почему высокопрофессиональная римская армия, привыкшая к победам над варварами, потерпела столь сокрушительное поражение?

В начале нашей эры германские племена занимали обширные территории к северу и востоку от земель, попавших под влияние Вечного города. После того как галлы покорились Цезарю и его наследникам, казалось, что пришел черед германцев, а междуречье Рейна и Эльбы станет новой римской провинцией. Однако Тевтобургская битва все изменила. Выйдя из летнего лагеря около Миндена, римская армия должна была направиться на зимние квартиры в Кастра Ветере, но по совету Арминия пошла обходным путем, который ее и привел к холму Калькризе. Благодаря произошедшему здесь сражению германцы сохранили свою независимость. Интересно, что битва при Идиставизо, в которой Германик, желавший реванша, разгромил войска Арминия, состоялась неподалеку от Тевтобургской долины. Но никакие победы не могли возместить ущерб от Тевтобургской битвы. Провинция под названием Германия в самом деле была создана, но лишь на левом берегу Рейна (именно римляне заложили такие города, как Кёльн, Трир и Майнц). Германцы, жившие к востоку от великой реки, сумели сохранить свою независимость. Впоследствии эти люди, переселившись на юг и запад, сыграют решающую роль в разгроме Западной Римской империи и завладеют ее наследством.

Наместник Германии

Публий Квинтилий Вар стал в глазах римлян главным виновником поражения, этаким образцом бездарного и продажного чиновника, чуть ли не простолюдина, волею судеб оказавшегося наместником Германии. На самом деле он занял высокий пост по воле императора, который имел основания для такого решения. Вар происходил из знатного рода и состоял в близком родстве и с Августом, и с его наследником Тиберием. Он рано вошел в состав сената и уже в 27 лет ездил вместе с императором на восток — участвовать в переговорах с парфянами. А 13 год до н. э. он встретил консулом, то есть номинально одним из двух главных людей в Риме. В 6—4 годах до н. э. Вар был наместником Сирии, и если и расхищал местную казну, как, впрочем, и многие его предшественники, то управлял весьма эффективно. Он сумел удержать порядок в зависимой от Рима Иудее после смерти Ирода Великого, оставившего многочисленное и спорящее друг с другом потомство. Когда же по вине другого римского чиновника в этом царстве разгорелось восстание, Вар, решительный и в то же время гибкий политик, сумел подавить его с минимальными потерями. В общем, Октавиан имел основания думать, что и в Германии его давний выдвиженец справится с местным недовольством. Видимо, главной ошибкой Вара было то, что он слишком доверился Арминию. Впоследствии тесть Арминия, Сегест, рассказывал, что в середине лета 9 года н. э. он являлся с доносом на зятя, но наместник его не послушал. Впрочем, даже если Сегест не приврал постфактум, пользуясь тем, что Вар уже не мог его опровергнуть, недоверие наместника легко понять. Как и всякий чиновник в покоренной стране, он привык, что местные вожди чернят и подставляют друг друга, чтобы отделаться от конкурентов. Точно так же и в Сирии к нему постоянно являлись претенденты на иудейский престол с поклепами друг на друга. В римской административной традиции считалось правильным держаться равнодушно к таким дрязгам. К несчастью для Квинтилия Вара, на этот раз к доносу стоило прислушаться.

Поражение Вара. Гравюра Иоганна Михаэля Меттенляйтера (1765-1853). Фото: AKG/EAST NEWS

Иллюзия мира

Официальная точка зрения быстро свела все к личным качествам полководцев: бездарный и продажный Вар не мог не уступить коварному и талантливому Арминию. Наместника обвиняли в том, что он слишком доверял германцам: как писал римский историк Гай Веллей Патеркул, «он вообразил людьми тех, кто не имел с людьми ничего общего, кроме голоса и облика». Говорили, что он спокойно выслушивал судебные тяжбы, словно находился в мирной провинции, и не понимал, что варвары просто успокаивают его бдительность, задерживают подольше в глуши своих лесов.

Конечно, теперь было выгодно заявлять, что Германию еще не успели как следует покорить и замирить. Что, мол, за Рейном новая власть воздвигла маленькие военные аванпосты, и только глупец вроде Вара мог спокойно сидеть там, занимаясь повседневными делами. Но новейшие открытия показывают: дела обстояли совсем не так.

В 1993 году Германский археологический институт впервые начал раскопки близ деревни Вальдгирмес под городом Вецларом в федеральной земле Гессен, где незадолго до того было случайно обнаружено несколько предметов римской эпохи. Работы там продолжаются и поныне, но научную сенсацию они уже несомненно породили. Ученые обнаружили: тут располагался не полевой легионный лагерь, не жалкий лесной форт, а большой римский город. Центр занят форумом, от него расходятся по сторонам света под прямыми углами классические магистрали — кардо и декуманус — все как в бесчисленных латинских колониях от Атлантики до Леванта. На форуме, очевидно, возвышалась конная статуя Августа из позолоченной бронзы — было обнаружено около 200 ее обломков, а с северной его стороны стояла каменная базилика, где, судя по всему, заседали муниципальный совет и суд. Кроме того, к нынешнему моменту локализованы и расчищены два десятка больших частных домов. Их обитатели пользовались керамикой из Италии, а некоторые даже выкладывали полы дорогой мозаикой. В общем, город явно строился с расчетом на долгую мирную жизнь и торговлю. Поселенцы, как, очевидно, и губернатор, считали, что большие войны закончились и римская власть в Германии утвердилась надолго. Восстание Арминия разразилось внезапно для всех.

Вождь херусков

Будущий победитель Вара в течение долгого времени был верным слугой римлян. Сын Сигимера, правителя одного из сильнейших германских народов — херусков, он унаследовал власть над ними в 7 году н. э. К 25 годам он успел отличиться на римской службе и получить не только гражданство, но и почетный статус всадника. Веллей Патеркул, который одно время служил вместе с этим юношей, вспоминает его как офицера усердного, физически сильного, как бык, а также с «необычайной для варвара быстротой соображения». Даже имя молодой вождь получил от новых хозяев, хотя его точное происхождение и неизвестно. Есть версия, что в 1 году н. э. Арминий сопровождал внука Августа в походе в Армению, и новое прозвание получил за успешные действия там. Почему и как вождь херусков решил изменить Риму — остается неизвестным. Причинами могло быть как нежелание подчиняться римским методам управления, так и внутриполитическая борьба в самом Риме (внук Августа, с которым путешествовал Арминий, был конкурентом Тиберия в борьбе за наследство). Как бы то ни было, большинство родных Арминия остались верны империи даже после его восстания, а родство с мятежником не повредило им в глазах Рима. Брат Арминия, Флав, на службе «сената и народа Рима» потерял глаз, а тесть, Сегест, служил главным жрецом при алтаре Божественного Августа в Колонии Агриппине (Кёльне). Вокруг этого культа римляне желали сплотить всю покоренную провинцию Германию, и они не ошиблись. Италик, племянник Арминия, вырос в Вечном городе и спустя много лет с подачи императора Клавдия боролся за верховную власть над херусками. Сам же Арминий после своего триумфа провел еще 10 лет во внутригерманских усобицах и погиб в 19 году н. э., сражаясь против вождя свевов Маробода. Он стал легендой в своем народе. Спустя 100 лет Тацит напишет, что «и доныне о нем поют у варварских племен».

По болотам и по взгорьям

К началу осени в долину реки Везер, где стоял лагерем наместник, пришли тревожные известия. На северо-западе восстал один из признавших ранее римскую власть народов (по-видимому, это были ангриварии). И Вар — весьма возможно, что по лукавому совету Арминия, которому он всецело доверял, — решил возвращаться на зимние квартиры не по проверенной военной дороге, а сделав крюк для подавления мятежа. Наверняка это предприятие не казалось римским командирам особенно опасным — идти предстояло по землям верных херусков…

Так три легиона двинулись в ловушку, которой стала Тевтобургская долина близ холма Калькризе. Владеющий римской тактикой Арминий умело выбрал место для засады. Холм Калькризе возвышается на 157 метров, и даже в наши дни — хотя деревьев на нем гораздо меньше — подняться на его северную сторону не так просто. А уж сделать это, сохраняя сомкнутый строй, вовсе невозможно. Дальше к северу начинаются топи. Ширина прохода между ними и хребтом — только 220 метров.

Слева — денарий с изображениями Цезаря Августа, найденный на месте битвы. Справа — денарий со штампом VAR — такими монетами выплачивалось жалованье. Фото: AKG/EAST NEWS BILDERBERG/PHOTAS

Римляне не опасались нападения, поэтому колонны следовали не в боевом порядке, а разведка не высылалась. Более того, шли зимовать, и рядом с обозом двигались слуги полководца, толпы женщин и детей. В довершение всего, как раз когда римляне подошли к Калькризской гряде, пошел проливной дождь и поднялся ветер, ломавший верхушки деревьев. Дорогу развезло, для повозок пришлось делать гати, и 20 000 солдат растянулись на многие километры извилистой тропы. В этот-то момент люди Арминия и обрушились на них. Германцы, естественно, прекрасно ориентировались в своей местности и, даже не будучи слишком многочисленными, без труда обеспечивали себе численный перевес в точках столкновения с римлянами. К тому же херуски имели возможность, оставаясь неуязвимыми, метать легкие копья из густых зарослей, а их противники никак не могли обрести свое главное боевое преимущество — сомкнуть грозный пехотный строй: их резали и разили поодиночке, как оленей на охоте.

Только к вечеру легионерам кое-как удалось сосредоточиться и, несмотря на трудности ландшафта, даже возвести лагерь. Прекрасная выучка сделала свое дело. Каждый знал свою роль, каждый был привычен к «нештатным ситуациям», да и командующий, насколько можно судить, не потерял присутствия духа. Германцы же еще не настолько осмелели, чтобы идти на приступ полноценного вала, и первая ночь в осаде прошла относительно спокойно.

Наутро Вар все же решил двигаться дальше. Редкий военный историк не ругал его потом за это — больше римлянам ни разу не удастся укрепиться. Но ведь выбор был небогат: до места передислокации еще очень далеко, на войске «висит» множество лишних ртов, позиция прямо под склоном холма, на вершине которого враги, очень опасна. Продержаться до подхода подкреплений с Рейна было невозможно.

В общем, чтобы не тащить повозки по размокшей дороге, но и не отдавать их германцам, Квинтилий велел сжечь весь обоз и с рассветом выступил в путь налегке все по той же роковой дороге между холмами и болотом. По-видимому, его бойцы получили приказ идти без лишнего шума, насколько это возможно для большой армии. Археологи нашли на этом участке два скелета мулов, на которых, видимо, везли минимальные остатки багажа, так вот, колокольчики на их шеях были снабжены заглушками. Их обмотали тряпками, предварительно набив овсом, что, кстати, позволило палеоботаникам установить время сбора этого зерна и подтвердить: мулы погибли в сентябре.

Еще два дня римлянам удавалось медленно продвигаться вперед, хотя дорога еще больше сужалась, холмы слева вырастали все выше, а вековые деревья мешали боевому порядку. К Арминию между тем стекались все новые люди, поверившие в скорую славу и добычу. Наконец на четвертый день после первой атаки легионы наткнулись на непреодолимую преграду.

Арминий, воспользовавшись уроками римской тактики, закрыл дорогу мощными валами. Бойцы Вара попытались взять их приступом, но когда атака захлебнулась, стало ясно, что это конец. Войско распалось: кто-то бежал лесом, где становился легкой добычей противника, кто-то — назад по дороге, кто-то (немногие) сдавался в плен, а наместник Германии со штабом и «свитой» покончил с собой, чтобы не опозорить себя капитуляцией перед варварами. Между прочим, просивших пощады тоже не пощадили — казнили всех поголовно. Тело же Публия Квинтилия Вара иссекли мечами, а потом отрубили ему голову и, как уже говорилось, отослали свеву Марободу. Все трупы тщательно обобрали — кроме отдельных мелких предметов, ученым ХХ века осталось только то, что не имело особой ценности в I веке — снаряды для пращей, сломанные наконечники копий, отвалившиеся маски шлемов.

Лес около горы Калькризе, неподалеку от места битвы. Фото: BILDERBERG/PHOTAS

В поисках Тевтобургского Леса

Тацит называет место, где Вар и его легионеры попали в засаду, — Teutoburgiensis saltus. Веками это выражение переводилось как «Тевтобургский лес», и даже сейчас отказываться от него в статье, обращенной к широкому читателю, было бы неуместным педантизмом. В одном из мест, где пытались найти поле битвы Вара с Арминием, на картах современной Германии можно даже найти горную гряду Тевтобургский Лес (до XIX века известную как Лес Оснинг), которая тянется на юг от Оснабрюка к истокам реки Эмс. Однако латинское слово saltus точнее переводится как «проход», «лесная долина», что прекрасно соответствует топографии окрестностей Калькризе. В древности же никакого Тевтобургского леса не существовало. И это стало ясно опять-таки благодаря успешным раскопкам конца ХХ века. К этому времени умозрительные споры о точном месте битвы не стихали уже 200 лет, и надежда что-то выяснить почти улетучилась. В 1986 году престарелый сэр Рональд Сайм, оксфордский профессор и крупнейший в мире авторитет по римской военной истории, в своей новой книге об эпохе Августа прямо призвал коллег наконец «оставить в покое» неразрешимый вопрос. Думали, что так и произойдет, но словно в насмешку над стариком всего несколько месяцев спустя место боя обнаружил археолог-любитель. Звали его Тони Кланн и был он майором медицинской службы британских оккупационных войск в Западной Германии. Кланн с юности носился с идеей, что войска Вара погибли в лесистых краях к северу от Оснабрюка и проводил все свободное время в странствиях с металлоискателем. Однажды, отправившись к высокому холму Калькризе в окрестностях города Брамше, британец выкопал на его склоне несколько монет-денариев. Следующий год принес лучший улов: свинцовые «пули» для пращей римского времени и еще один денарий, но с важнейшим штампом VAR на реверсе — такими деньгами с именем наместника выдавали жалованье римским солдатам в Германии. Стало ясно, что энтузиаст, скорее всего, напал на верный след. В сентябре 1989 года Оснабрюкский музей в местах его находок начал полномасштабные раскопки, которые в сочетании со свидетельствами древних авторов теперь позволяют в основных чертах восстановить ход сражения. Были найдены и братские могилы воинов Вара, и валы, которыми германцы преградили им путь, и многочисленные мелкие предметы, выроненные в ходе сражения и так и не подобранные мародерами. Результаты этих раскопок с 21 июня 2002 года выставлены в Музее Калькризе (Веннерштрассе, 69, Брамше), созданном на выделенные Евросоюзом 14 миллионов евро. С 7 января 2009 года в нем наконец открылась постоянная экспозиция.

В зеркале столетий

Как и поражение при Каррах, остановившее римскую экспансию на востоке по линии реки Евфрат, разгром войск Вара сыграл роковую роль в римской истории. Продвижение римской власти все дальше вглубь Центральной Европы было навсегда остановлено. Никогда больше римляне всерьез не пытались подчинить себе германские племена между Рейном и Эльбой. Замена трем погибшим легионам была набрана лишь спустя многие десятилетия. Не зря всякая книга о «самых знаменитых битвах истории», начиная еще с «Пятнадцати решающих битв мировой истории» Эдварда Шеперда Кризи (1852), включает в себя рассказ о Тевтобургском сражении.

Еще семь лет римские войска под командованием сначала Тиберия, а потом его племянника Германика совершали походы на правый берег Рейна, чтобы отомстить за поражение Вара. Наконец в 15 году н. э. останки воинов Вара были найдены людьми Германика и с возможными в походных условиях почестями погребены в пяти больших братских могилах, найденных в наши дни. Практически все тела принадлежат мужчинам в возрасте примерно от 20 до 40 лет, достаточно здоровым при жизни, судя по зубам и костям, и состояние скелетов позволяет подтвердить, что вначале они несколько лет лежали непогребенными. На некоторых черепах есть травмы от мечей и палиц, но, впрочем, на немногих. Как и писали древние авторы, германцы были вооружены в основном легкими копьями, которые метали из-за деревьев или использовали в ближнем бою. Мечей у них было немного, в основном их носили вожди и особо отмеченные за доблесть дружинники.

Арминий был разбит Германиком в нескольких сражениях (помните битву при Идиставизо, где был окружен германцами булгаковский центурион Марк Крысобой?), не сломивших, впрочем, его силы, а два из трех легионных орлов Вара были отбиты у германцев. Но как только это случилось и стало возможным говорить, что тевтобургский разгром отомщен, Тиберий, сменивший к тому времени Августа на римском престоле, отозвал Германика на римский берег Рейна, не дожидаясь даже, пока будет обнаружен третий легионный орел. В этом Тиберий следовал политическому завещанию, оставленному ему Августом: «не раздвигать границ империи». Последний из штандартов Вара был возвращен в Рим только дипломатами императора Клавдия несколько десятилетий спустя. С завоеваниями было покончено. Германик же, справив 26 мая 17 года н. э. триумф над непобежденной Германией, был отослан на восток, где спустя два года умер при загадочных обстоятельствах. И хотя сам Арминий в том же году погиб в сражении с Марободом, у которого он попытался отнять власть над свевами, результаты его победы так никогда и не были пересмотрены.

Римская защитная маска, найденная на месте битвы. Фото: AKG/EAST NEWS

Эхо славы: рождение германского духа

В Средние века об Арминии нечасто вспоминали: сказители-скальды славили других героев викингского цикла, а античные рукописи на тысячелетие потеряли известность за пределами монастырей. Но в XV веке, когда гуманисты заинтересовались античными документами, они в числе прочего нашли рукопись тацитовой «Германии». Книга, где автор критиковал своих сограждан за развращенность нравов и ставил им в пример добродетельных бесхитростных варваров, стала, по словам историка Арнальдо Момильяно, «одной из самых опасных в истории мира». Написанная некогда в назидание римским властям, она превратилась в настольное сочинение для тех, кто хотел управлять миром из Германии — вначале для императоров Священной Римской империи, претендующих на особую роль в Италии, потом для лютеран и, в конце концов, для нацистов. В 1936-м стены зала в Нюрнберге, где проходил съезд НСДАП, были испещрены цитатами из Тацита.

Проследим развитие мифа: в эпоху немецкой Реформации яростный ее сторонник и ненавистник Рима, франконский рыцарь Ульрих фон Гуттен пишет текст под названием «Арминий, или Диалог, в коем любимейший сын отечества возносит отечеству хвалу». В нем один из авторов «Писем темных людей» как бы продолжает философическую «пьесу» греческого сатирика Лукиана, в которой полководцы древности обсуждают на том свете, кто же из них был величайшим. И вот, в тот момент, когда они уже почти пришли к соглашению, у Гуттена появляется Арминий и заявляет о своих правах, которые подтверждает явившийся кстати Тацит.

Написанный по-латыни «Диалог», правда, был доступен только образованным людям, но благодаря им слава нового героя быстро проникла в простой народ. Сам Лютер предположил, что Арминий — это римское искажение старинного готского имени Герман (вероятно, от Heer Mann — «муж из воинства»). Вскоре образ древнего херуска проник даже в религиозную протестантскую скульптуру — в городской церкви Миндена на Везере, как раз рядом с тем местом, где располагался последний летний лагерь Вара, его изобразили в числе «праведных язычников» (Цезаря, Сократа, Александра Македонского и прочих). Арминий превратился из исторической фигуры в символ — героя, который смог противостоять непобедимым римлянам.

С тех пор стихи, песни и трактаты посыпались как из рога изобилия. В XVII веке Даниэль Каспар фон Лоденштейн, «немецкий Сенека», пишет о нем роман «Великодушный полководец Арминий» — опус, не оконченный автором из-за смерти, занимает 3076 страниц! С 1676 по 1910 год в театрах ставится 75 опер на ту же тему, причем самую знаменитую пишет Гендель.

Ближе к концу XVIII века Фридрих Готлиб Клопшток, знаменитый поэт-националист, посвящает Арминию драматическую трилогию, которая имеет огромный успех. Именно Клопшток, кстати, «присвоил» полководцу персональный символ — дуб. Мощным образом Арминия, в свою очередь, вдохновились романтики начала XIX века. После наполеоновского нашествия на немецкие земли, которое с легкостью отождествлялось с римским, имя Арминия-Германа появилось на знаменах народного сопротивления. Когда в 1807-м, после разгрома пруссаков под Йеной, Иоганн Фихте, отец германского национализма выступил в оккупированном Берлине с «Обращениями к нации» — главным их героем стал именно Арминий. Лекции философа имели такой успех, что мифологический прием скоро переняли даже другие народы: французы стали гордиться своим Верцингеторигом, талантливым врагом Цезаря, а англичане — легендарной королевой Боудиккой, тоже восставшей против Рима. Последние, между прочим, пытались присвоить даже самого Арминия, объявив его своим предком, но из этого ничего не вышло, хотя по крови херуск Арминий был явно ближе англосаксам, чем немцам — потомкам восточногерманских народов.

Археологические раскопки на месте битвы в окрестностях Оснабрюке. Фото: BILDERBERG/PHOTAS 

Кроме того, романтики поспешили связать нового героя со старыми, о которых рассказывалось в эпосах — от «Старшей Эдды» до «Песни о нибелунгах». Зигфрида стали ассоциировать, соответственно, с Германом. Кстати, с точки зрения гуманитарной науки теория эта хотя и очень натянута (например, один ученый доказывал, что Туснельда, жена херуска, — это ошибочное написание имени Кримхильды, Зигфридовой супруги), но не бессмысленна. Скажем, имена многих родственников Арминия заключали в себе корень Sieg («победа»), значит, его германское имя вполне могло быть таким же, как у главного героя «Песни о нибелунгах». Как бы там ни было, в тождество воителей верил, к примеру, Рихард Вагнер, сочиняя «Кольцо нибелунга», верили и все его слушатели…

При жизни Вагнера, в 1838 году, скульптор Эрнст фон Бандель начал на собственные средства возводить грандиозный памятник Арминию на вершине холма возле Детмольда, в дубовом лесу, который как раз тогда и окрестили Тевтобургским. Как мы знаем сейчас, сражение произошло в 75 километрах к северу от этого места. Монумент, от основания до крылатого шлема, возвышается примерно на 50 метров. Вождь простирает на запад, к Рейну, огромный меч, на котором написано: «Немецкое единство — моя сила. Моя сила — мощь Германии». Громоздкое сооружение было закончено лишь к 1875 году, когда Германия уже объединилась во Второй рейх, и проект Банделя стал столь популярен, что сам кайзер Вильгельм I приехал на открытие монумента.

В XX веке Гитлер еще до прихода к власти провозгласил Арминия «первым архитектором нашей свободы». В это же время (1922 год) по экранам триумфально прокатывается фильм «Герман». Единственную его копию, пережившую войну, найдут в 1992 году в трофейном фильмофонде Москвы. Сразу же после основания Третьего рейха один из официальных его художников, Вернер Пайнер (после Второй мировой забытый на родине и выполнявший заказы эфиопского негуса Хайле Селассие I), изображает Арминия на гобелене для рейхсканцелярии, а когда в июле 1937-го в Мюнхене проходила грандиозная выставка «расово правильного» арийского искусства, открывал ее парад ряженых в «херусских костюмах».

Так дело и продолжалось до самого 1945-го, а после разгрома Германии, естественно, начался обратный процесс. К образу Арминия стали относиться с большой опаской. Хотя у монумента в Детмольде по-прежнему собираются люди и лежат цветы, а фразеология некоторых туристических буклетов все еще дышит национальным чувством. Характерно, что, например, единственный кинофильм, снятый про Тевтобург после войны, — «Битва Германа» Христиана Декерта и Хартмута Кизеля (1996) — это пародия. А сугубо научный всплеск интереса к битве, вызванный 2000-летним юбилеем и находками под Калькризе, постарались увести в сторону от какой-либо идеологии.

Георгий Кантор

Форт «Император Александр I» никогда не участвовал в боевых действиях, но произвел огромное впечатление на командующего союзной эскадрой адмирала Чарлза Джона Непира, так и не рискнувшего в Крымскую войну атаковать русские позиции на Балтике

Размышляя об истории морских войн, можно прийти к весьма любопытному выводу. Несмотря на постоянное развитие корабельного вооружения и совершенствование тактики морского боя, в подавляющем большинстве случаев атака береговой крепости с моря оказывалась предприятием не просто чрезвычайно трудным и рискованным, но и вообще нерациональным: береговая артиллерия обычно была в силу понятных причин массивнее и многочислен нее. Правда, она не могла так быстро перемещаться, как бортовая, но каждому свое. 

Бесславно завершились и попытка штурма с моря Сиракуз римской армией и флотом под командованием Марцелла в 212 году до н. э., и одна из первейших попыток борьбы бронированных кораблей с береговыми укреплениями, имевшая место под Чарлстоном в 1763 году. Филип Коломб в труде «Морская война» так описывал ее: «3 марта три новых судна (это были мониторы. — Прим. автора) стреляли по форту Мак-Алистер в течение восьми часов, нанося ему вред не больше того, какой мог быть исправляем каждый раз в течение ночи, тогда как исправления некоторых из судов должны были продолжаться и после бомбардирования еще до конца месяца».

В битве берега с флотом на протяжении многих веков победа оставалась за берегом. Поэтому Наполеон как-то заявил: «Я предпочитаю одну пушку на берегу десяти пушкам на корабле». Он знал, о чем говорил — будучи всего лишь капитаном, в декабре 1793 года Наполеон захватил форт Эгильет, повернул его пушки в сторону рейда и вынудил мощный англо-испанский флот адмирала Худа поспешно убраться из Тулона.

А будущий адмирал Горацио Нельсон во время осады Кальви в период с 19 июня по 10 августа 1794 года на предложение генерала, командовавшего осадной группировкой, взять крепость решительным штурмом с моря, ответил: «Я беру на себя смелость утверждать, что возможность противопоставить дерево крепостным стенам уже значительно запоздала». Что уж говорить о двух провальных попытках взять только при помощи кораблей оборонительные сооружения Дарданелл в 1807 и 1915 годах.

Атака приморских крепостей была успешна только в том случае, если флотоводец имел грамотный план штурма, правильно определял слабые места крепости и ключевые форты для атаки, а также мог организовать эффективное взаимодействие корабельной артиллерии и сил морского десанта (сухопутной группировки). Так, например, долгое время классическим примером комбинированной операции по захвату сильно укрепленной приморской крепости считалось взятие русским адмиралом Федором Ушаковым морской крепости Корфу в 1799 году. И хотя она в конечном итоге была взята все же с суши — после установления тесной блокады, решающую роль сыграла именно атака флота на остров-форт Видо, защищавший крепость и рейд с моря и усиленный французскими инженерами по личному указанию Наполеона.

«Из бывших в сие время на острове до восьми сот французов едва успели только немногие на гребных судах возвратиться в крепости, прочие же побиты и потоплены. В плен взят бригадный генерал Пиврон, комендант острова и еще 422 человека, в числе коих было 20 офицеров», — сообщал после боя Ушаков.

Кто смотрел фильм «Корабли штурмуют бастионы», помнит, что Александр Суворов, получив донесение Ушакова, написал в ответ: «Зачем я не был при Корфу хотя бы мичманом!»

Русский след в истории артиллерии

Особый след в истории береговой артиллерии оставила Россия. Здесь ее развитие не просто шло самостоятельным путем, именно здесь была впервые разработана и реализована на практике теория глубокого построения батарей береговой артиллерии, отработаны вопросы сосредоточенной стрельбы для наибольшей плотности огня, а также на практике осуществлено эффективное взаимодействие армии, флота и береговой артиллерии в бою.

Более того, если русская артиллерия была официально поделена на большую (осадную), гарнизонную (крепостную, береговую), полевую и морскую (корабельную) уже при Петре I, то аналогичная организация в артиллерии Западной Европы была введена почти на полстолетия позже. Для многих станет откровением и то, что приоритет в вопросе разработки теории так называемой «фортовой крепости» и ее внедрения на практике принадлежит отнюдь не французскому маршалу Вобану, а российскому императору Петру I. Именно он, тщательно изучив зарубежный опыт, ввел в российское военное дело термины «форт» и «фортификация» и создал науку о береговой фортификации. Ее основные принципы, реализованные при сооружении крепости Кронштадт, сохранили актуальность вплоть до ХХ века.

Свои идеи в данной области Петр I изложил в «Рассуждениях о фортециях и цитаделях», увидевших свет в 1724 году. А вот французский военный инженер, дивизионный генерал Монталамбер, считающийся в Европе основателем современной науки о фортификации, составил план возведения фортовой крепости Шербур почти на 70 лет позже и только после детального ознакомления с русским Кронштадтом. Потом эти идеи «с русскими корнями» легли в основу планов таких укрепрайонов, как французская линия Мажино, германская линия Зигфрида, финская — Маннергейма и советские предвоенные укрепрайоны в западной части страны.

Конструктивно пушки береговой артиллерии долгое время ничем не отличались от своих аналогов, применявшихся в сухопутных крепостях и в осадной артиллерии — для них только изготавливали особые, усиленные железом лафеты. Так, длинноствольные пушки с настильной траекторией позволяли эффективно обстреливать вертикальные конструкции — борт корабля, а гафуницы (гаубицы) и можоры (мортиры) с коротким стволом и навесной траекторией давали возможность вести огонь по закрытым целям и горизонтальным поверхностям, например по корабельной палубе. Средние дальности стрельбы орудий колебались в пределах 1000—5000 метров. Причем русские пушки, гафуницы и можоры по своей конструкции и характеристикам превосходили иностранные аналоги.

В начале XVIII века в России были приняты меры по устранению многокалиберности артиллерии и улучшению характеристик орудий: установлено ограниченное число калибров, разработана весовая шкала, в основу которой лег «российский артиллерийский фунт». За единицу веса ядра приняли чугунное ядро диаметром 2 дюйма (около 5 сантиметров), а артиллерийский фунт равнялся 1,2 торгового фунта (но вес разрывных снарядов измерялся в торговых фунтах). Сами заряды стали помещать в картузы, благодаря чему резко повысилась скорострельность орудий.

Самое крупное орудие береговой артиллерии того периода — 24-фунтовая пушка, имевшая калибр 151,6 миллиметра, длину ствола 21 калибр и посылавшая снаряд с начальной скоростью 592 м/с. Также в крепостях применялись 2- и 5-пудовые мортиры: последняя имела калибр 245,1 миллиметра, ствол длиной 3,1 калибра и начальную скорость снаряда 214 м/с. Эти орудия уже стреляли чугунной картечью, обладавшей лучшими рикошетными свойствами, и использовали новые снаряды — осветительные.

Русская трехпудовая пушка образца 1833 го да имела ствол длиной 3,63 м и вела огонь бомбическими снарядами весом 50 кг. Позже пушку модернизировали, увеличив длину ствола и оснастив конической каморой, благодаря чему пороховые газы в канале ствола действовали более эффективно

В 1836 году полковник Венгловский создал железочугунный лафет для 24-фунтовой пушки, а позже сконструировал цельножелезные лафеты для орудий разных калибров. Через 10 лет лафет Венгловского был введен в береговой и крепостной артиллерии — его выполняли из кованого железа и устанавливали на поворотной раме. При горизонтальном наведении лафет и поворотная рама вращались вручную. Подъемный механизм для вертикальной наводки состоял из расположенного под казенной частью винта с рукояткой. Вращением рукоятки достигалось плавное изменение угла возвышения орудия. При выстреле лафет, установленный на специальных катках, откатывался по наклоненной вперед поворотной раме. Такой наклон обеспечивал самонакатывание лафета и ограничивал откат.

К первой половине XIX века относится и применение ударных скорострельных трубок, состоявших из пустотелого стержня птичьего пера, заполненного порохом и имевшего в своем верхнем конце лепешку ударного состава. Перед выстрелом трубка вставлялась в запальный канал, молоточек стреляющего приспособления ударял по лепешке, пороховой заряд трубки воспламенялся и огонь передавался орудийному заряду.

В труде Е. Весселя «Артиллерия», вышедшем в 1857 году, указывается: «В крепостной артиллерии для орудий, расположенных на приморских батареях, употребляются, по примеру морской артиллерии, скорострельные трубки, воспламеняющиеся от удара, дабы стреляющий, следя плывущий корабль глазом, мог выстрелить в то самое время, когда он подойдет под выстрел».

Немногим ранее, в 1833 году, русские морские крепости получили 3-пудовую бомбическую пушку — первое орудие, сконструированное специально для береговой артиллерии. Она имела значительную по тому времени дальность стрельбы — около 2000 метров — и использовала бомбы крупного калибра большой разрушительной силы. Калибр орудия составлял 273 миллиметра при длине канала ствола 10 калибров, предельный угол возвышения достигал 9 градусов, а начальная скорость полета снаряда — 357 м/с.

Новая пушка обладала мощным разрушительным действием, имела настильную траекторию и достаточную прочность, была простой по конструкции и сравнительно дешевой в производстве. Ее боевые возможности характеризует следующий пример: в 1834 году в Кронштадте были проведены стрельбы по блокшиву из 1-пудового единорога, 36-фунтовой пушки и 3-пудовой бомбической пушки на дистанции 1300 метров. Блокшив выдержал 48 попаданий из первых двух орудий, но после 20 попаданий из бомбической пушки пошел ко дну. В 1849 году конструкцию пушки изменили, увеличив на два калибра длину канала ствола, вследствие чего возросли начальная скорость и дальность стрельбы (до 2500 метров).

Во второй половине 1850-х годов проектированием дальнобойной пушки для стрельбы по кораблям занялся ученый-артиллерист Н. Маиевский. Его пушка представляла собой наиболее совершенное орудие последнего периода гладкоствольной артиллерии, превосходившее береговые орудия стран Западной Европы. Отлитая из стали, она отличалась прочностью, имела большую начальную скорость и дальность полета снаряда, а также хорошую кучность стрельбы. Испытания бомбических пушек разных конструкций показали: пушка, изготовленная по английскому образцу, выдержала 400 выстрелов, русская пушка Баумгарта (обр. 1854 года) разорвалась после 780 выстрелов, а такая же пушка Маиевского осталась целой даже после 1000 выстрелов.

Пушка Н. Маиевского под обозначением пушки образца 1857 года в том же году была принята на вооружение береговой артиллерии. Ее калибр — 196 мм, длина канала ствола — 15 калибров, предельный угол возвышения — 22 градуса, предельная дальность стрельбы — 4300 метров, а начальная скорость снаряда — 427 м/с. Кстати, чуть ранее, в 1848 году, в Кронштадте в нижнем этаже одного из фортов было установлено 22 ракетных устройства для залповой стрельбы по кораблям. В августе того же года прошли первые опытные стрельбы, показавшие максимальную дальность стрельбы 2600 метров. Это был первый в истории случай использования ракет в системе береговой обороны.

Легендарный «бетонный броненосец», американский форт «Друм», в качестве главного калибра имел 14-дюймовые орудия М1909, но не смог устоять перед мощным напором японских войск

XX век начинается

К Первой мировой войне корабельная артиллерия претерпела качественное развитие (калибр увеличился до 381 миллиметра, начальная скорость снарядов — до 950 м/с, скорострельность орудий крупного калибра — до 1—2 выстрелов в минуту, вес снарядов возрос до 900 килограммов), а также значительно улучшенные защитные средства кораблей послужили катализатором процесса дальнейшего совершенствования артиллерии береговой обороны. Ответом стали, например, созданные в России 12-дюймовые (305-мм) пушки с длиной ствола 52 калибра, имевшие дальность стрельбы 22,8 километра и стрелявшие снарядами весом 446,9 килограмма (вес разрывного заряда 61,5 килограмма) с начальной скоростью 778 м/с.

Однако в начале ХХ века в ведущих странах мира сложилось устойчивое мнение об утрате артиллерией береговой обороны своих ведущих позиций в области защиты побережья. Данный вывод был сделан на основе возобладавшей у командования флотов идеи о нецелесообразности борьбы флота с береговыми батареями. Итог: к 1914 году в Германии, Франции, Великобритании и России на вооружении береговой артиллерии в основном находились орудия устаревших образцов.

Но именно в годы Первой мировой войны ярко проявилась возросшая роль береговой артиллерии. В частности, уже в самом начале кампании обстановка заставила русское командование принять срочные меры по созданию сильной артиллерийской обороны военно-морских баз и побережья на Балтике и Черном море. Впервые в истории в Финском заливе была создана оборона невиданной до того глубины, состоявшая из минных заграждений и береговых батарей: немецкий флот, имея громадное численное превосходство, так и не смог прорвать эти позиции.

Довольно необычные задачи пришлось решать подразделениям германской береговой артиллерии: они не обороняли берег, а нарушали вражеское судоходство. В конце 1914 года немецкое наступление на запад остановилось, и кайзеровским войскам не удалось взять французские порты на берегу Ла-Манша и Па-де-Кале. Поэтому транспорты союзников практически свободно курсировали по ночам между британским и французским берегами, подвозя войска и припасы.

Для противодействия этим перевозкам немцы привлекли четыре 380-мм морских орудия береговой обороны, одно из которых установили юго-западнее Остенде, в парке одного из замков (батарея «Померания»), а три других — на побережье Северного моря (батарея «Дойчланд»). Постройка «Померании» велась полгода — был вырыт котлован глубиной 7 метров и диаметром 20 метров, в него вбили сваи и залили бетоном, на который и установили нижний станок лафета. Дальность стрельбы 400-кг снарядом составляла 45 километров, а 750-кг снарядом — 35 километров.

27 июня 1917 года в шесть часов утра в Дюнкерке упал первый снаряд с «Померании». После этого порт и укрепления города постоянно находились под обстрелом немецких артиллеристов. А батарея «Дойчланд» успешно применялась и против британских мониторов, обстреливавших немецкие позиции на побережье. Например, 22 сентября 1917 года немцам понадобилось всего шесть выстрелов, чтобы заставить находившийся от батареи на расстоянии 28,1 километра британский монитор прекратить обстрел Остенде и отойти.

Американский железнодорожный транспортер береговой обороны образца 1920 года с крупнокалиберным 356-мм орудием был взят за основу при проектировании советского транспортера ТМ-1-14

«Корабли» на колесах

В 1857 году был обнародован труд инженера-подполковника П. Лебедева «Применение железных дорог к защите материка», ставший первым фундаментальным исследованием по вопросу использования железнодорожной артиллерии в обороне побережья. Лебедев, в частности, указывал, что железнодорожная артиллерия явится важнейшим средством обороны, дополняющим, а в ряде случаев и заменяющим стационарную береговую артиллерию: «...в борьбе материка с флотом она может считаться лучшим средством помогать приморским укреплениям, а за неимением таковых и заменять их».

Устройство железнодорожного пути, предложенное Лебедевым, должно было выглядеть интересно. В плане оно представляло собой двухколейную железную дорогу. По первому пути, расположенному ближе к побережью и защищенному насыпью, должны были курсировать железнодорожные батареи, а по второму, удаленному от моря, надлежало подвозить боеприпасы, эвакуировать раненых и пр. Однако, несмотря на свою уникальность, предложение Лебедева было полностью проигнорировано как правительством, так и военным командованием и научным сообществом. Так же, впрочем, как и высказанное в 1860 году поручиком П. Фоминым предложение создать для обороны побережья Черного и Балтийского морей 35 четырехорудийных железнодорожных батарей. Морской ученый комитет, рассматривавший проект, постановил сдать его в архив.

Судьба оказалась благосклонна лишь к проекту установки на железнодорожную тягу 356-мм орудий 52 калибра, изначально предназначенных для линейных крейсеров типа «Измаил», программа по строительству которых не была реализована в связи с начавшейся в 1914 году войной.

150-мм орудие SK L/45 образца 1914 года было установлено на батарее береговой обороны Квальвик на норвежском острове Фрей

В 1927 году советские конструкторы под руководством А. Дукельского разработали эскизный проект размещения 356-мм орудия на железнодорожном транспорте. Вскоре руководитель проекта попал в одну из знаменитых «шарашек», где он и провел всю подготовительную работу по проекту 356-мм транспортера. В середине 1930 года он выступил в Артиллерийском научно-исследовательском морском институте с докладом, в котором обосновал возможность размещения 356-мм орудия на железнодорожном транспорте. И в октябре 1930 года на базе спецпроизводства Ленинградского металлического завода под руководством А. Дукельского создалось Центральное конструкторское бюро судостроения № 3, которому и поручили разработку техпроекта артиллерийского транспортера ТМ-1-14. Работу удалось закончить к началу марта 1931 года.

В основу советского транспортера был положен американский аналог образца 1920 года. Основным назначением ТМ-1-14 была борьба с линейным флотом противника: транспортер мог вести огонь с бетонных оснований, обеспечивавших круговой обстрел, или с железнодорожного пути — в ограниченном секторе. ТМ-1-14 снабжались приборами управления стрельбой, обеспечивавшими стрельбу прицельной и центральной наводкой по морским видимым и невидимым целям, неподвижным целям, а также по целям, движущимся со скоростью до 60 узлов.

Первая батарея (№ 6) была переведена на Дальний Восток, а вторая (№ 11) в составе трех транспортеров осталась на Балтике. Конечно, транспортеры могли стрелять и по сухопутным целям, что им и пришлось в основном делать в годы Великой Отечественной войны. Так же как и поставленным на транспортеры 305-мм пушкам, изготовленным до революции заводом «Виккерс» как запасные для линкоров «Андрей Первозванный», «Император Павел I», «Иоанн Златоуст» и «Святой Евстафий». Новые транспортеры получили обозначение ТМ-2-12 и ТМ-3-12 (на последних использовали пушки, снятые с кораблей).

Довелось пострелять по реальным целям и транспортерам ТМ-1-180 со 180-мм орудиями Б-1-П длиной 57 калибров с поршневым затвором, открывающимся вверх, которые имели картузное заряжание и также включались в береговую одноорудийную башенную установку МО-1-180 и трехорудийную башню МК-3-180 крейсера «Киров». Данное орудие обеспечивало снаряду массой 97,5 килограмма начальную скорость 920 м/с и предельную дальность стрельбы 206 кабельтовых. В отличие от других транспортеров ТМ-1-180 допускал возможность ведения круговой стрельбы с любой точки железнодорожного пути. Было изготовлено 20 таких транспортеров, которым под Ленинградом пришлось взять на себя основную тяжесть контрбатарейной борьбы с немецкими осадными орудиями калибров 150—400 миллиметров.

В монографии Л. Амирханова «Морские пушки на железной дороге» приводится такой пример боевого использования транспортеров: «10 июня 1942 года одному из транспортеров батареи № 19 была поставлена задача обстрелять аэродром в Гатчине, где базировались немецкие самолеты. Во время ведения огня по аэродрому остальные три транспортера батареи № 19 вели борьбу с немецкими батареями, пытавшимися помешать обстрелу аэродрома. По данным аэрофотосъемки результаты стрельбы были отличными».

Транспортеры ТМ-1-14 находились на вооружении вплоть до 1952 года, а ТМ-1-180 — до 1961-го.

Комплекс береговой обороны «Берег» включает 4—6 самоходных артустановок, мобильный центральный пост и машины обеспечения боевого дежурства. Автономно или во взаимодействии с авиацией комплекс способен предотвратить высадку вражеско го морского десанта и за полчаса уничтожить крупный отряд кораблей противника

Пушки острова Наварон

 — Пушки крепости Наварон. В них вся суть. Они прикрывают с севера входы в оба пролива. Если бы нам удалось подавить эти пушки, то этой же ночью сняли бы с Кероса гарнизон.

Мэллори не проронил ни слова, поняв, что услышит главное.

 — Это необычные пушки, — неторопливо продолжал Дженсен.

 — Артиллеристы считают, что калибр их, самое малое, девять дюймов. Думаю, это двухсотдесятимиллиметровые орудия. Наши солдаты на итальянском фронте боятся их больше всего на свете.

Скорость снарядов невелика, зато ложатся они точно. Как бы то ни было, — добавил он мрачно, — «Сибарис» потопили за каких-то пять минут.

 — «Сибарис»? Я что-то слышал...

 — Крейсер с восьмидюймовыми орудиями главного калибра. Мы послали его месяца четыре тому назад подразнить фрицев. Думали, будет что-то вроде увеселительной прогулки. Но немцы отправили корабль на дно. Спаслось всего семнадцать человек.

 — Господи! — воскликнул потрясенный Мэллори. — Я и не знал.

Так начинается одна из лучших книг мастера детективов и военных приключений Алистера Маклина «Пушки острова Наварон», действие которой разворачивается на Средиземноморском театре военных действий. Группе спецназа поставлена задача проникнуть в немецкую крепость на острове Наварон и уничтожить укрытую глубоко в скалах береговую батарею крупнокалиберных орудий, чтобы она не смогла помешать эвакуации британского гарнизона с соседнего острова.

Основой для книги послужила операция по захвату немцами острова Лерос в годы Второй мировой войны, ставшая центральной частью борьбы за острова архипелага Додеканес и более известная на Западе как битва за Лерос. Находившийся под контролем союзников Гитлера, итальянцев, остров был превращен в хорошо укрепленную военно-морскую и военно-воздушную базу, которую Муссолини называл «Коррехидор Средиземноморья». Оригинальный Коррехидор — это мощная американская морская крепость на Филиппинах.

Парадоксально, но средиземноморскую крепость постигла судьба ее тихоокеанского предшественника. Сначала, в сентябре 1943 года, она перешла под контроль союзников (8 сентября Италия порвала с Гитлером и перешла в стан бывшего противника), а двумя месяцами спустя ею овладели немецкие войска, взяв в плен 3200 британских и 5350 итальянских солдат и офицеров. После этого немцы бросили армаду Ю-87 на остров Самос, и через 10 дней итальянский гарнизон в 2500 человек был вынужден капитулировать. Это стало шоком для союзного командования и одним из самых крупных поражений англо-американских войск и последней крупной победой немцев на Средиземноморье. Союзникам пришлось спешно эвакуировать гарнизоны с остальных островов этого греческого архипелага, а битва за Лерос была названа в Туманном Альбионе «вторым Галлиполи» (виновником первого считали Уинстона Черчилля).

Но самое интересное, что никакой немецкой батареи крупнокалиберных орудий на острове Наварон не было, и британцы легко могли направить флот для эвакуации гарнизона. Лондон и не собирался бросать Лерос — британо-итальянское командование надеялось отстоять остров и нанести немцам поражение.

В дело вмешался случай: американцы, не одобрявшие идею борьбы за Лерос и решившие сделать основной упор на операциях в Италии, просто отказали своим союзникам в авиационной поддержке. Они перебросили большинство своих авиаэскадрилий поближе к континенту и, соответственно, подальше от Додеканеса. Самое главное — американцы забрали почти всю свою истребительную авиацию, поэтому британо-итальянские войска не смогли ничего противопоставить «темным тучам» бомбардировщиков и штурмовиков люфтваффе, внесших основной вклад в разгром противника. Так что Алистер Маклин, взяв за основу реальные события, добавил немного фантазии и… получил прекрасный исторический боевик. Но вот описание мощных немецких 12-дюймовых, или 305-мм, орудий, сопряженных с радиолокационной системой наведения, — вполне верное: батарея из двух таких орудий вполне могла с третьего залпа отправить на дно тяжелый крейсер.

Смертоносный «берег»

Солнечное летнее утро в дислоцирующемся в районе Новороссийска 459-м отдельном береговом артдивизионе неожиданно взорвалось сигналами боевой тревоги. Крупный морской десантный отряд противника приближался к российскому побережью и готовился нанести удар по линии Новороссийск — Горячий Ключ, с угрозой блокировать Новороссийскую военно-морскую базу. Решение у командования флотом созрело быстро — не допустить высадки вражеского десанта на побережье, применив все имеющиеся в наличии силы.

Противник уже предвкушал легкий успех, его солдаты готовились омыть сапоги в российских водах, как вдруг вокруг разверзся кромешный ад. Неожиданно между десантных кораблей взметнулись ввысь многометровые водяные султаны, а палубы и надстройки изрешетил мощный стальной град осколков. Десант противника был сорван ударом берегового артиллерийского комплекса АК-222 «Берег». И хотя враг был условный — роль десантного отряда исполняла большая группа мишеней, — самоходки вели огонь реальными боеприпасами.

Комплекс «Берег» — это квинтэссенция артиллерийских систем береговой обороны. Большой калибр (130 миллиметров), универсальность по целям и применяемым боеприпасам, возможность работы в любом режиме, вплоть до полностью автоматического, высокая скорострельность и многое другое. Конструкторам волгоградского ЦКБ «Титан» и рабочим расположенного там же Производственного объединения «Баррикады» удалось создать комплекс, не имеющий равных в мире.

130-мм самоходная артустановка является основой комплекса береговой обороны «Берег» и способна поражать любые морские цели на дальности до 23 км. Масса САУ — 44,4 т, количество выстрелов в бое укладке — 44, скорострельность — 12—14 выстр./мин, боевой расчет — 8 человек

В состав «Берега» входят от четырех до шести самоходных артиллерийских установок калибра 130 миллиметров и длиной ствола 54 калибра, мобильный центральный пост с системой управления МР-195, а также одна-две машины обеспечения боевого дежурства, располагающие источниками энергии (два агрегата по 30 кВт), мини-столовой, различным вспомогательным оборудованием и имеющие по одной 7,62-мм башенной пулеметной установке. Для всех машин используется автомобиль повышенной проходимости МАЗ543М с колесной формулой 8х8.

130-мм самоходка может располагаться на удалении до одного километра от центрального поста и способна вести скорострельную стрельбу унитарными выстрелами со снарядами фугасного и осколочно-фугасного действия. В типовой состав боекомплекта САУ входят 44 унитарных выстрела с фугасным снарядом (АЗ-УФ-44), с зенитным снарядом (АЗ-УЗС-44), с практическим снарядом (АЗ-УПС-44), учебно-тренировочным снарядом (АЗ-УЧ-44) и разрядочным снарядом. Кстати, корабельные аналоги этого орудия могут использовать и ядерные боеприпасы.

Наведение орудия осуществляется электромеханической системой, имеющей несколько режимов наводки: автоматический, выполняемый по цифровым кодам, поступающим из центрального поста, и полуавтоматический — реализуется наводчиком с использованием прицельных приборов самой установки (баллистический вычислитель, оптико-электронный командирский прибор наблюдения и лазерный дальномер).

Система управления МР-195 «Подача», созданная специалистами КБ «Аметист», построена вокруг радиолокационной станции обнаружения надводных, наземных и воздушных целей, дополненной оптическим каналом и лазерным дальномером. На дальности до 35 километров эта система может обнаруживать и одновременно сопровождать до четырех быстроходных целей, выдавать элементы движения цели на ЭВМ для расчета данных целеуказания для стрельбы по двум целям одновременно и после их обстрела оценивать степень нанесенного ущерба. Причем делать все это «Берег» может полностью в автоматическом режиме, без помощи операторов. Последним остается только наблюдать за тем, как корабли противника один за другим идут ко дну.

Убежать от огня самоходки практически невозможно — на дальности до 23 километров комплекс способен эффективно поражать цели, скорость которых достигает 100 узлов, то есть более чем 180 км/час. Так быстро сегодня могут передвигаться только экранопланы и самолеты. Причем время поражения типовой морской цели с вероятностью 0,8 не превышает двух минут, а скорострельность одной артустановки — 12—14 выстрелов в минуту.

(Окончание следует)

Иллюстрации Михаила Дмитриева

Владимир Щербаков

Имя этой женщины, изменившей ход истории, в Советском Союзе было известно всем. Более того, вся страна знала ее в лицо, хотя лицо это принадлежало талантливой актрисе Наталье Эфрос. Это она смотрела с экранов из-под надвинутой на лоб нелепой черной шляпы в знаменитом фильме Михаила Ромма «Ленин в 1918 году». Женщина в черном, похожая на ворону, взмахнув черным зонтиком, стреляет из браунинга… Так Фанни Каплан стала легендой, ее имя повторяли даже не с ненавистью, а со скорбным недоумением и почти суеверным страхом.

Сейчас эта давняя история не вызывает особых эмоций, но по-прежнему волнует воображение. Что это было: тонко продуманный план или сумасшедшая игра случая? Ответа нет и, скорее всего, уже не будет, в любом случае разгадка лежит не в скрупулезном расчете траекторий, шагов и минут. Ключом могут стать лишь судьба и характер главной героини этой драмы, худенькой, неудачливой, верной, искренней и слишком эмоциональной, безоглядной и беззащитной. Она меняла паспорта, фамилии, имена, но мать подарила ей имя Фейга, что на идиш значит «птица».

Дебют террористки

Выход Фейги-Фанни на историческую сцену состоялся 22 декабря 1906 года и прогремел на весь Киев, точнее, на весь Подол. А уж потом эхом отозвался в утренних газетах: «Взрыв в Купеческой гостинице, юная террористка задержана полицией на месте преступления». Эта новость не вызвала большого интереса — в разгар первой русской революции выстрелами и взрывами обывателей было не удивить, тем более на этот раз обошлось без жертв. Единственной пострадавшей оказалась сама бомбометательница, из-за ранений она не смогла бежать от полиции, у нее едва хватило сил вместе с сообщником выбраться из подъезда гостиницы и доковылять до угла Волошской улицы — первого поворота в запутанные подольские кварталы. Парень нырнул в проулок и скрылся, девушка в изнеможении прислонилась к стене дома, закрыла глаза и буквально упала на руки подоспевших стражей порядка. Ее доставили в участок, изъяли заряженный восемью боевыми патронами браунинг и чистый бланк паспортной книжки с обложкой, испачканной свежей кровью.

На вопросы задержанная отвечать отказалась, не захотела она и назвать себя. При обыске обнаружился паспорт: модистка Фейга Хаимовна Каплан, девица 19 лет от роду, место жительства — город Речицы Минской губернии. Но при проверке выяснилось, что в Речицах девицу Каплан никто никогда не видел. Понадобилось несколько допросов, чтобы установить личность задержанной. Из всех сведений, указанных в фальшивом паспорте, верным было только имя. Молодую террористку действительно звали Фейга, тогда ей было всего 16. Родилась она 10 февраля 1890 года в семье учителя хедера — еврейской школы — из Волынской губернии. Кроме нее в семье было семеро детей. Четыре брата Фейги учились в хедере, а дочерям грамоту отец преподавал дома.

Соседи хвалили набожного и чадолюбивого Нахима Ройдмана, но от почета и уважения денег в семье не прибавлялось, на приданое девочки должны были заработать сами. Фейгу к 14 годам выучили на белошвейку и пристроили на работу в швейную мастерскую. Владелица мастерской в молодости имела ателье в Санкт-Петербурге, работала со столичным шиком, платила щедро. Замуж ее работницы не спешили, набирались опыта, копили деньги и мечтали со временем открыть собственное дело. Среди подруг Фейга оказалась белой вороной — она с первой минуты возненавидела шитье, от мелкой кропотливой работы у нее начинались головные боли, темнело в глазах. Единственным выходом оставалось замужество, но упрямица мечтала о любви, а к ней сватались заурядные женихи, не вызывавшие ничего, кроме презрения.

Революция 1905 года всколыхнула сонную губернию, в унылое волынское захолустье ветер перемен занес группу анархистов-агитаторов. Надолго они не задержались, их путь лежал в Одессу. С ними уехала и Фейга: она выдержала битву за свободу с хозяйкой, отцом и сама с собой. До знаменитого приморского города беглянка добралась к концу весны, море и бурные политические страсти поразили провинциалку. Вскоре она вступила в «Южную группу анархистов-коммунистов» и сменила имя на звучную партийную кличку Дора. Среди соратников новоявленная анархистка встретила мужчину своей мечты. Виктор Гарский был старше ее на несколько лет, он уже успел поработать подмастерьем у сапожника, продавцом в лавке… Промаявшись три года, несостоявшийся торговец сбежал на поиски удачи. Известие о революции застало его на пути в Херсон, он изменил траекторию движения и прибыл в Одессу на два месяца раньше Фейги Ройдман.

Счастье Доры

Одесское лето 1906 года стало для Доры самым счастливым в ее короткой жизни. Рядом были товарищи, под руководством которых она прошла «краткий курс бойца революции» — вот только стрелять не умела и не пыталась научиться. Нелюбовь к оружию компенсировалась преданностью революции, соратникам и Гарскому. Дора готова была умереть за революцию и Виктора, другим чувствам в ее жизни места не осталось. Прирожденный авантюрист, Гарский легко освоился с новой ролью налетчика-экспроприатора, ему поручали добывать деньги на подпольную работу — доставку оружия в Одессу, фальшивые документы и разработку операций. Чувства боевой подруги он принимал как должное, сразу объявив, что никогда не женится, поскольку это будет мешать деятельности профессионального революционера. Но Дора ни на что не претендовала, она лишь хотела быть рядом с ним и работать на благо революции. «Южная группа» начала подготовку покушения на киевского губернатора. Все участники получили новые паспорта, теперь Дора превратилась в Фейгу Каплан, но прежнее имя казалось ей настолько чужим, что она заменила его уменьшительным — Фаня. На вокзале заговорщики расстались: девушки отправились в Киев, а Виктор уехал в Кишинёв — добывать деньги.

Его вооруженный налет на швейный магазин прошел успешно, и Гарский со взятой кассой бесследно исчез… Крайний срок ожидания истек 10 декабря, известий от любовника Каплан так и не дождалась. Они с подругой решили готовить покушение самостоятельно. Сняли квартиру, раздобыли взрывчатку, однако изготовлять бомбы девушки не умели. Операция оказалась под угрозой срыва, когда на связь с анархистками вышел некто Зельман Тома, родом из Румынии. На встречу отправилась Каплан, но вместо незнакомого румына она обнаружила своего ненаглядного Виктора — он тоже успел обзавестись новым именем.

18 декабря 1906 года в гостинице «Купеческая» любовники сняли номер на третьем, самом фешенебельном, этаже. «Экспроприированные» деньги Гарский намеревался потратить с пользой для революции и с удовольствием для себя и Доры. Только теперь они звались Фаня и Мика, но эти новые имена ничего не меняли ни в их отношениях, ни в планах террористической операции. Вечером 22 декабря Фаня помогала любовнику собирать бомбу, как вдруг из-за неверной сборки раздался взрыв. Девушку контузило, два осколка ранили в голень и ягодицу, Мика не получил ни царапины. Гарскому грозила смертная казнь, а несовершеннолетняя Фейга могла рассчитывать на снисхождение. Договорились, что выберутся вместе, она отвлечет полицию, а потом, когда Виктор будет в безопасности, он обязательно за ней вернется.

Юная террористка предстала перед военно-полевым судом уже 8 января 1907 года. За покушение на убийство Фанни Каплан полагалась смертная казнь, но как несовершеннолетняя она была помилована и… приговорена к пожизненной каторге. Семнадцатилетняя девчонка не вполне понимала, что ее ждет, кроме того, она не сомневалась — Мика найдет способ вытащить свою подругу из этой передряги. После приговора осужденная Каплан провела в киевской тюрьме почти полгода, пока Главное тюремное управление особым отношением № 19641 не определило местом отбытия наказания Нерчинскую каторгу. Фейге Хаимовне Каплан предписывалось следовать в ручных и ножных кандалах — к ней и тут подошли с максимальной меркой. Небрежным росчерком пера было добавлено: может следовать пешком, требует усиленного надзора по причине склонности к побегам.

Тогда же составили и описание внешности потенциальной беглянки: «рост около 156 см, лицо бледное, глаза продолговатые, карие, с опущенными уголками, волосы темно-русые, над правой бровью рубец от раны». Весь долгий путь до Забайкалья Фанни проделала как особо опасная преступница, закованная «по всей строгости закона» в кандалы. В Нерчинске ее определили в печально знаменитую Мальцевскую тюрьму: там за несколько лет чахли и умирали некогда здоровые люди, а потерявших рассудок узников тут было больше, чем в остальных нерчинских острогах, вместе взятых.

Осенью 1907 года у Каплан начались сильные боли в области шрама над бровью, потом они прошли, стало легче, и тут Фанни в первый раз ослепла. Ее заподозрили в симуляции, но после обследования потерю зрения связали с последствиями контузии от киевского взрыва. Каплан перевели в лазарет, но она внезапно прозрела — ее снова вернули в камеру. Через месяц приступ слепоты повторился, и с тех пор она постоянно проваливалась в темноту, а когда слепота отступала, перед глазами появлялись сырые стены и бледные лица подруг-каторжанок.

Товарищ бежать пособит?

Приступы слепоты повторялись все чаще и раз от разу становились длиннее. Свое восемнадцатилетие практически ослепшая Фанни Каплан встретила на поселении, куда ее перевели под наблюдение надзирательниц. Каменные стены здесь сменились деревянным теплым срубом, пахнущим терпкой смолой. А главным подарком стали вести о пропавшем Мике Гарском, теперь его звали Яковом Шмидманом. В этот раз его банда ограбила банк в Кишиневе, всех взяли на месте, и лишь Яшке-Виктору удалось скрыться, да еще и вместе с кассой. Окрепла надежда на освобождение, вместе с ней вернулось и зрение. Растаял Байкал, его серые волны уходили далеко за горизонт. Фанни слушала, как каторжанки поют песню о «славном корабле — омулевой бочке», и ждала, чтобы «товарищ бежать пособил».

На сей раз ее соратник прислал привет из Одесской тюрьмы. Его вычислили филеры, после чего авантюрист предстал перед военнополевым судом. Троих его подельников приговорили к повешению, а Яшка снова вышел сухим из воды. Правда, 12 лет тюрьмы ему все-таки дали. Гарский сдержал слово, данное любовнице, — сознался в причастности к киевскому взрыву и заявил, что Каплан оказалась в гостинице случайно. Показания Яшки отправили в Москву, в Министерство юстиции, но там решили не ворошить прошлое. По взрыву на Подоле следствие давно закончилось, и приговор Фанни пересматривать никто не собирался.

В 1909 году, в годовщину Кровавого воскресенья, решение Минюста дошло до Мальцевской тюрьмы. От тягостных переживаний Фанни вновь провалилась в кромешную тьму слепоты, а потом — в долгую депрессию. Она стала мучиться от головных болей, вызванных прошлой контузией, и начала глохнуть. Страх утратить последнюю связь с миром превратил узницу из спокойной, уравновешенной девушки в истеричку. На недоумение подруг с горечью отвечала: «Легкий характер бывает только у слепых от рождения».

Теперь она жила в лазарете, но в Мальцевской тюрьме люди «на больничке» не задерживались — либо выздоравливали, либо умирали. Так или иначе они покидали стены лечебницы, оставалась только Фанни. Вылечить ее не могли, а молодой организм упорно цеплялся за опостылевшую жизнь. Через год Каплан перевели в печально знаменитую богадельню при Акатуйской каторжной тюрьме. Там доживали свой век неизлечимые чахоточные больные, эпилептики и парализованные. Среди них незрячей Фанни предстояло провести остаток жизни. Она уже ни на что не надеялась, разве что на скорую смерть, но та за ней не спешила. Каплан попробовала ускорить события, однако слепота и здесь ее подвела — она не могла раздобыть яд, ей не давали острых предметов, даже с веревкой не смогла справиться. Неудачные попытки самоубийства привели к усилению надзора, но вскоре администрации тюрьмы стало не до беспокойной узницы.

По этапу прибыла Мария Спиридонова, известная социалистка-революционерка. Она тут же объявила голодовку в знак протеста против всего — плохого обращения с заключенными, проклятого самодержавия, скверной погоды. О Фанни все забыли, а она раздумала умирать, выучила азбуку слепых и добилась, чтобы ее перевели из богадельни поближе к Спиридоновой. Неожиданно для всех они подружились, Мария сразу стала называть ее Дорой. Вместе с партийной кличкой вернулась жажда жизни и борьбы. Под влиянием Спиридоновой Фанни сменила политические взгляды — объявила себя эсеркой, впрочем, вступать в партию решительно отказалась. Пять тюремных лет научили ее ценить свободу во всех проявлениях.

Празднование в 1913 году 300-летия дома Романовых ознаменовалось большой амнистией. Бессрочную каторгу для заключенной Каплан заменили на 20 лет. Надежда на свободу приобрела вполне реальные очертания. Эта перемена так подействовала на Фанни, что она снова стала немного видеть. И тут ей еще раз повезло — «плавающая» слепота Каплан заинтересовала врача-инспектора. Он приехал на Акатуй с плановой проверкой и среди умирающих от чахотки безнадежных больных обнаружил интересный медицинский случай. Осмотр Каплан показал — зрачки реагируют на свет, слепота носит неврологический характер. Фанни отправили в читинскую больницу, там зрение восстановилось почти полностью. Правда, ее предупредили, что приступы слепоты будут повторяться при перегрузках, особенно нервных.

Через четыре года грянула Февральская революция, всех политзаключенных освободили, вот только добираться домой пришлось без денег. Десять политкаторжанок, включая Спиридонову и Каплан, рискнули на переезд в открытых телегах по разбитым дорогам от Акатуя до Читы. Морозный ветер хлестал по лицам, продувал арестантские халаты, все были простужены, кашляли. Фанни приходилось хуже всех, подруги старались заслонить ее от ветра, Маша Спиридонова отдала ей свою пуховую шаль. Из Читы их на поезде отправили в Москву. Измученной Каплан обещали — оттуда она поедет поправлять здоровье в санаторий, к морю. Она тряслась в набитом вагоне по бесконечной стылой равнине и мечтала, как снова увидит Черное море — море ее юности.

Возвращенный свет

До Москвы Фанни Каплан добралась лишь к апрелю, от дорожных тягот и волнений зрение опять резко ухудшилось. Но рядом была еще одна подруга-каторжанка. Эсерка Аня Пигит приходилась родственницей владельцу табачной фабрики «Дукат», по заказу которого был выстроен знаменитый дом № 10 на Большой Садовой, известный сегодня как Булгаковский. А тогда москвичи называли его домом Пигита — по имени владельца и главного жильца. Ане богатый родственник предоставил квартиру № 5, которая среди жителей сразу приобрела репутацию «нехорошей» — ее обитательницы были плохо одеты, непрерывно курили, усыпая пеплом не только свои апартаменты, но и парадную лестницу, уличная грязь с их разбитых башмаков пачкала отполированный пол вестибюля.

В доме на Садовой Фанни немного пришла в себя, но зрение по-прежнему ухудшалось. Недавно созданное Бюро курортно-санаторной помощи выдало Каплан направление в Евпаторию, в Дом каторжан — так теперь назывался один из лучших тамошних санаториев. Перед отъездом в Крым Фанни раздумывала, как ей жить дальше. Родных в России у нее больше не было — все обширное семейство Ройдманов с 1911 года жило в Америке. В Акатуйскую тюрьму тогда пришло письмо с новым адресом, но к родне Каплан решила не ехать: единственными близкими людьми для нее за годы тюрьмы стали подруги-революционерки.

В Евпатории Фанни вновь училась радоваться жизни. В Доме каторжан удобно размещалось около 40 человек, здесь мирно уживались анархисты, эсеры и большевики. Каплан быстро со всеми перезнакомилась, к ней постепенно возвращались общительность и веселый нрав. Даже внешность ее переменилась: Фанни поправилась, впалые щеки немного округлились, появился даже румянец. Мужское население санатория считало ее весьма привлекательной, некоторые пытались даже ухаживать за ней. Одновременно с Каплан в санатории отдыхал Дмитрий Ульянов — брат Владимира Ленина. Правда, между собой они практически не общались, что не помешало позже возникнуть слухам о романе между Каплан и Ульяновым-младшим.

Особенно подчеркивалось, что именно благодаря Дмитрию Ульянову Фанни смогла вновь вернуть зрение. Якобы именно брат Ленина направил Каплан в Харьков, в глазную клинику знаменитого Леонарда Гиршмана, и даже собственноручно написал профессору письмо с просьбой принять бывшую каторжанку на лечение. Это легенда. Гиршман славился тем, что всех бедных больных оперировал бесплатно. А вот услышала Фанни о чудо-докторе именно в санатории, поэтому после отдыха в Москву она не вернулась, а поехала в Харьков. После операции в клинике Гиршмана зрение восстановилось почти полностью. Каплан не собиралась надолго задерживаться на Украине — она хотела в Москву, тосковала по подругам. Она так нуждалась сейчас в дружеской поддержке. Ей хотелось поделиться новостью — в Доме каторжан она впервые за много лет услышала о Мике Гарском.

Впрочем, теперь Виктора Гарского Микой никто не называл. С тех пор как в марте 1917 года громившая застенки толпа освободила Якова Шмидмана из одесской тюрьмы, он вернул себе прежнее имя и стал председателем какого-то профсоюза в Бессарабии. Но мирная жизнь его не увлекла — он вновь взялся «за революцию», на этот раз в компании большевиков. Теперь его мотало по всей Украине: он агитировал, митинговал: «Вся власть Советам!» В августе 1917-го неугомонный Гарский оказался в Харькове.

Ароматы любви

Перед отъездом в Москву Фанни решила прогуляться по городу. Недалеко от вокзала ее едва не сшиб с ног энергичный брюнет в кожанке и с красной повязкой на рукаве — самый модный наряд того времени. Виктор Гарский узнал ее первым, а Фанни долго вглядывалась в его лицо. Слабое зрение было ни при чем — они расстались 11 лет назад. Каплан запомнила угловатого восемнадцатилетнего юношу, а сейчас перед ней стоял красивый, нагловатый мужчина. Они дошли до бульвара, присели на скамейку…

Потом, когда после покушения Фанни допрашивали на Лубянке, единственные страницы протокола, где она хоть что-то говорила о себе, были о встрече с Гарским в Харькове. Каплан сразу поняла, что давно не нужна своему Мике, может, он и не вспоминал о ней вовсе. А при случайной встрече поспешил заявить, что побаивается бывшей возлюбленной, ее истеричности и непредсказуемости. Она плохо понимала его слова — к ней вернулось зрение, вернулась любовь, весь мир снова стал ярким…

Фанни решила, что пойдет к Виктору и объяснится с ним, но перед свиданием ей захотелось принарядиться. Новое платье у нее было, были и дрова, чтобы подогреть горячей воды для ванны. Не было только мыла, и Фанни отправилась на базар. Она долго искала, и наконец среди грубых грязно-желтых кусков, отдающих дегтем и жжеными костями, нашлось то, что нужно: розовое, душистое мыло. Денег у Фанни почти не было, и она продала единственную свою дорогую вещь — шаль Маши Спиридоновой. Благоухающая весной она отправилась на свидание. Утром Виктор Гарский сказал любовнице, что не любит ее и никогда не любил, что он потерял голову от аромата — так пахли духи его подруги. Дальнейшее запечатлел бесстрастный протокол: «Я вернулась в больницу, села в кресло и хотела закутаться в шаль, потому что я всегда в ней пряталась от холодной тоски. Но шали у меня больше не было, а было это мыло. И я не могу простить себе. Не прощаю».

И она не простила себе эту слабость, наказание было суровым — Фанни отказалась возвращаться в Москву, уехала сначала в Севастополь, потом перебралась в Симферополь. Там ее назначили на небольшую, но хлебную должность — она стала получать 150 рублей в месяц, дрова и продуктовый паек. Так Фанни потихоньку врастала в новую жизнь, боль отступала, правда, зрение опять ухудшилось.

Но грянул октябрь 1917-го, и Каплан объявила, что большевиков не поддерживает и с политикой их не согласна. Она с трудом пережила предательство в любви и теперь была готова сражаться с предателями революции. Что большевики стремительно скатываются к диктатуре, она видела яснее, чем многие ее товарищи. После заключения большевиками «похабного мира» с немцами интервенты начали стремительный захват Украины. К апрелю 1918 года оставаться в Симферополе революционерке было невозможно, накануне прихода немцев она покинула город, в котором пыталась обрести покой.

Фанни вновь ехала по фальшивому паспорту, теперь она опять стала Дорой Ройдман. Пробираясь через всю Россию в Москву, она все больше убеждалась, что большевистская диктатура задушила революцию. Фанни почти добралась до столицы, когда в Москве вспыхнуло восстание левых эсеров во главе с Марией Спиридоновой. Каплан бросилась на помощь подруге, но через несколько дней пришло сообщение — мятеж подавлен, Спиридонова арестована. Фанни решила продолжить борьбу, но теперь ей предстояло действовать по-другому. Надо было устранить главную фигуру в большевистском стане — Ленина…

Последние полтора месяца жизни Фанни Каплан вряд ли удастся когда-нибудь восстановить. Она прошла по августовской Москве как тень, не оставляя следов, только версии. Искала эсеров. Вроде бы. Но нашла или нет — сказать невозможно. Будто бы она была на одной из штаб-квартир, предлагала организовать покушение на Ленина. Но опять-таки никаких свидетельств, только слухи и домыслы. Где была, с кем встречалась Каплан? Все предположения на сей счет так и остаются версиями. Достоверно известно одно — 30 августа 1918 года Фанни появляется во дворе завода Михельсона, куда на рабочий митинг должен был приехать вождь мирового пролетариата.

Кто стрелял

Все события этого дня расписаны поминутно, все материалы дела изучены многократно, и тогда, и годы спустя. Единственный вывод, который удалось сделать: невозможность достоверно ответить, сама ли Фанни решила устранить диктатора революции или действовала в группе заговорщиков? Отвлекала ли она преследователей или стреляла? Из четырех пуль две попали в цель, но две прошли мимо. Хотя с такого расстояния не промахнулся бы и слепой, а Фанни к тому времени прошла курс лечения, ее зрение улучшилось. Сторонники версии невиновности Каплан объясняют ее тем, что Фанни не умела обращаться с оружием, однако она видела и держала оружие в руках во время первой революции, еще в Одессе. И, вероятно, знала, как произвести выстрел.

Но тут возникают новые непонятные моменты, например, фраза, произнесенная Каплан в момент ареста. Кстати, одна она в растерянной толпе стояла совершенно спокойно и не пыталась скрыться. Но что именно она сказала? Ее слова передают с точностью до наоборот. В первом случае Фанни якобы сказала: «Это сделала не я», по другой версии — сразу призналась в покушении. Одновременно с ней был задержан левый эсер Александр Протопопов, его расстреляли на следующий день, следствие практически не проводилось. В случае с Фанни допросы начались сразу, но дело только запутывалось — браунингов оказалось два: один в сумочке у Каплан, второй принесли через пару дней рабочие завода. Выяснилось, что есть еще пострадавшая — одна из женщин, находившаяся рядом с Лениным, была ранена еще одной пулей.

Так сколько же было выстрелов? Сколько стрелков? А главное, в этот же день в Петрограде был убит Урицкий. Убийца, Леонид Каннегисер, по странному совпадению тоже оказался эсером-террористом и тоже одиночкой. Чекисты не могли поверить в такое совпадение, необходимо было ухватиться за кончик ниточки и распутать узор нового эсеровского заговора. Показания Фанни становились все более важными, а она несла какую-то ерунду — вспоминала про мыло, купленное ею в Харькове, про шаль Марии Спиридоновой… Каплан отвечала на все вопросы, и каждый ответ обрубал все надежды следователей.

Она призналась, что стреляла в Ленина по убеждению… приехала из Крыма… в Москве ни с кем не связана. «Кто дал револьвер — не скажу», «Кто дал денег — говорить не стану», «Откуда взялся у меня билет Томилино — Москва — не помню», «Профсоюзный билет нашла»… Дознание зашло в тупик. Единственной зацепкой показался конверт со штемпелем, почему-то находившийся в башмаке Каплан. Оказалось, из разбитого ботинка торчали гвозди, Фанни зашла в первое попавшееся учреждение, попросила конверт и подложила под пятку, чтобы можно было передвигаться.

Через три дня было принято решение: следствие прекратить, так как есть главное — признание вины. По личному распоряжению Свердлова ее приговорили к расстрелу. Фанни перевезли с Лубянки в Кремль, и 3 сентября 1918 года в 16 часов 00 минут комендант Кремля матрос Павел Мальков собственноручно выстрелил Каплан в затылок. Ей было 28 лет, и 10 из них она провела в тюрьме. У следователей и палачей с Лубянки оставалась еще одна проблема: где хоронить? Решили — нигде. Положили тело в железную бочку, облили бензином и сожгли. Пролетарский поэт Демьян Бедный помогал подливать бензин и даже подал матросу зажженную спичку. Но когда запахло горелым мясом, все-таки упал в обморок.

Через два дня, 5 сентября 1918 года, большевики развязали широкомасштабный террор, его колесо подмяло под себя тысячи жизней, а потом настигло и тех, кто его запустил… Все последующие годы миф о Фанни Каплан обрастал новыми подробностями — в годы большого террора было арестовано несколько Фанни Каплан. Пережившие репрессии немногочисленные эсеры уверяли, что встречали ее на Соловках, она появлялась под фамилией и Ройтблат, и просто Ройт. Ходили слухи о помиловании Фанни по личному приказу Ленина, об организации побега и отъезде в Америку… Но вряд ли эти домыслы имеют значение. Фанни Каплан действовала на свой страх и риск, ее полуслепые глаза разглядели опасность в диктатуре большевиков, Фанни решила устранить Ленина, спасти свободу и революцию.

Так она вошла в историю, а покушение на Ленина стало одним из самых известных эпизодов революционной эпохи, таким же, как выстрел «Авроры» и знаменитая фраза матроса Железняка: «Караул устал!» С самого начала те далекие события стали превращаться в легенду, чего стоит хотя бы версия об отравленных пулях, которыми стреляла в Ильича мрачная фанатичка-эсерка. Сколько бы ни опровергали эту легенду историки, медики, мемуаристы, вера в могучую силу отравленных пуль жива и сегодня. В самом деле, эти маленькие кусочки свинца оказались существенным аргументом на весах истории. Ранения подорвали здоровье Ленина, став одной из основных причин его тяжелой болезни, почти полного отхода от власти, а потом и смерти.

Марта Измайлова

Фото: slushpup

Отчего человек болеет? Этот вопрос всегда интересовал как врачей, так и самих пациентов. Тысячи лет наблюдений и опытов, заблуждений и гениальных догадок позволили ученым установить причины множества болезней, а значит, эффективнее лечить больного или предотвращать заболевание здорового. И все же ряд недугов долгое время оставались непознанными. Они преследовали семьи из поколения в поколение и считались не иначе как фамильными проклятиями. Так продолжалось до тех пор, пока не появилась наука генетика. 

До появления генетики вопрос о наследственной природе того или иного заболевания оставался довольно запутанным. К наследственным болезням нередко относили, например, сифилис: дети страдающих этой болезнью женщин часто были поражены ею от рождения. Хотя еще в 1814 году лондонский врач Адамс справедливо предположил, что в данном случае дело не в наследственности, а в специфическом пути заражения: возбудитель болезни проникает из материнского организма в плод во время беременности. С другой стороны, у медиков не было оснований относить к наследственным болезням, например, синдром Дауна, описанный еще в 1866 году. «Дауны» рождались у совершенно здоровых родителей, а сами, как правило, потомства не оставляли.

Только в ХХ веке наука установила, что наследственные качества передаются от родителей потомству в виде неких дискретных единиц — генов, которые объединены в большие блоки — хромосомы. Все клетки, кроме половых, несут двойной набор хромосом, одна половина которого достается человеку от отца, а другая — от матери. Поэтому по-настоящему наследственными можно считать только такие болезни, причиной которых являются те или иные поломки в генетическом аппарате.

Ни убавить, ни прибавить

Некоторые из этих поломок оказалось возможным увидеть воочию. После того как генетики научились «узнавать в лицо» каждую из 23 пар человеческих хромосом, выяснилось, что некоторые хорошо известные заболевания всегда или почти всегда связаны с вполне определенными отклонениями в хромосомном наборе. Так, болезнь Дауна оказалась следствием того, что в клетках имеются не два, а три экземпляра 21-й хромосомы (такой феномен генетики называют «трисомией»). Трисомия по другой, 13-й паре хромосом приводит к рождению детей с резким недоразвитием головного мозга, тяжелейшими врожденными пороками сердца и рядом других грубых дефектов развития, приводящих к быстрой смерти новорожденного. Этот характерный набор симптомов описан медиками еще в XVII веке, но сегодня носит название «синдром Патау» по имени немецкого исследователя Клауса Патау, установившего в 1960 году причину заболевания. Лишняя половая хромосома приводит к болезни, известной под названием «синдром Клайнфельтера»: его обладатели анатомически принадлежат к мужскому полу, но бесплодны, а их молочные железы часто развиваются по женскому типу. Кроме того, этот синдром сопровождается умственной отсталостью, вялым темпераментом, затрудненностью речи и некоторыми другими нарушениями поведения. При этом развивающемуся организму почти все равно, какая именно половая хромосома оказалась «лишней» и даже сколько их. Чаще всего больные синдромом Клайнфельтера несут набор XXY, но такую же или почти такую картину дают наборы XYY, XXYY, XXXY, XYYY и даже XXXXY и XXXYY.

Бывает и наоборот: одно хромосомное нарушение у разных людей проявляется по-разному. В том же 1960 году Джон Эдвардс доказал, что тяжелые аномалии развития, считавшиеся самостоятельными заболеваниями, вызваны одной и той же причиной — опять-таки трисомией, на сей раз по 18-й хромосоме. Сейчас это нарушение называется «синдромом Эдвардса».

Трисомиями и вообще избытком хромосом список болезней, конечно, не исчерпывается. Пагубные последствия для организма имеют практически все хромосомные мутации: потеря отдельных хромосом (моносомия) или их пар (нуллисомия), потеря частей хромосом (делеция и дефишенси), перемещение части одной хромосомы в другую (транслокация) и даже инверсия — перестройка, при которой участок хромосомы переворачивается на 180 градусов, оставаясь при этом на своем месте. Например, заболевание, известное как «синдром кошачьего крика» (название связано с характерным высоким и резким, похожим на кошачье мяуканье плачем больных малышей), вызывается утратой значительной части пятой хромосомы. А у 95% больных хроническим миелолейкозом (одним из онкологических заболеваний крови и кроветворной ткани) обнаруживается так называемая филадельфийская хромосома — транслокация части 22-й хромосомы на 9-ю.

Если тяжкие последствия моносомий и делеций не вызывают удивления, то болезнетворное действие транслокаций и инверсий на первый взгляд кажется странным: ведь при этих перестройках весь генетический материал остается цел и невредим, только сгруппирован по-другому. Не все ли равно клетке, в какой именно хромосоме расположен нужный ген? Однако геном — это не просто ворох никак не связанных между собой генов: поведение гена часто зависит от его соседей по хромосоме.

Впрочем, даже детальное знание механизмов хромосомных болезней мало помогает в их лечении. Современная медицина не располагает средствами, позволяющими убрать лишнюю хромосому или вернуть на место перевернутый, перемещенный или потерявшийся ее кусок десяткам триллионов человеческих клеток. В большинстве случаев невозможно и симптоматическое лечение. Болезнь выражается не в избытке или нехватке какого-либо вещества, а в грубых нарушениях согласованности поведения разных групп клеток во время эмбрионального развития. Когда ребенок с такими нарушениями появляется на свет, исправлять что-либо обычно бывает уже поздно.

Зато хромосомные болезни лучше других поддаются диагностике. Для этого нужно на достаточно ранней стадии беременности взять пробу околоплодной жидкости, выделить из нее клетки эмбриона и заставить их делиться. При высокой квалификации лаборанта не заметить лишние или патологически измененные хромосомы (а также нехватку какой-либо из хромосом) просто невозможно.

Ошибка перевода

Гораздо более многочисленную группу заболеваний составляют болезни, вызванные изменениями в отдельных генах. Выше уже говорилось, что ген — это порция наследственной информации, контролирующая определенный признак организма. Если более точно, то гены — это участки ДНК, и закодированы в них не признаки, а белки. По сути, работа гена есть не что иное, как перевод текста из одних символов в другие, точно такой же, как перевод электрических сигналов от клавиатуры компьютера в знаки на его экране. Однако белок — это особый «текст»: будучи синтезирован, подобно волшебному заклинанию, он может непосредственно воздействовать на материальные объекты — другие молекулы. Но если случится ошибка хотя бы в одной «букве», он может уничтожить или изменить их самым непредсказуемым образом.

К настоящему времени уже достаточно твердо установлено, что наш геном включает в себя примерно 22 000—23 000 структурных (то есть кодирующих белков) генов. Каждый из них делает что-то нужное для клетки или для организма в целом, и любой сбой, по идее, должен отражаться на его работе. Если учесть, что структурные гены состоят из многих сотен, чаще всего из тысячи и более нуклеотидов, то число теоретически возможных генетических болезней должно выражаться десятками миллионов. Оно возрастет еще больше, если вспомнить, что в каждом нуклеотиде можно ошибиться несколькими разными способами, например поставить вместо него любой из остальных или пропустить вовсе.

Однако современная медицина, согласно разным классификациям, насчитывает немногим более 5000 генных болезней. Как ни внушительна эта цифра, приходится признать, что она по крайней мере на несколько порядков меньше теоретически возможной.

Причин тому несколько. Во-первых, генетический код представлен всего 20 аминокислотами, из которых и состоят все наши белки, им соответствуют 64 кодона — трехнуклеотидные «буквы». Отсюда ясно, что если в результате мутации один кодон превратился в другой, но кодирующий ту же самую аминокислоту (а такие случаи должны составлять, как нетрудно посчитать, около двух третей всех мутаций), то это практически не отразится на работе гена. Впрочем, даже если замена окажется значимой и новый кодон будет обозначать уже другую аминокислоту, это тоже не обязательно будет иметь тяжкие последствия: не все аминокислоты одинаково важны для функций белка, в состав которого они входят.

Гораздо серьезнее может быть эффект мутации, при которой нуклеотид не заменяется на другой, а выпадает из цепочки (или рядом с ним встраивается лишний нуклеотид). Это приводит к «сдвигу рамки»: меняется все разбиение гена на «буквыкодоны». Считываемый с такого гена белок не будет иметь ничего общего с нормальным и, скорее всего, окажется совершенно нефункциональным.

Но и это еще не обязательно означает болезнь. Цепочки взаимодействий и превращений веществ в нашем организме не просто неимоверно сложны, они переплетены самым причудливым образом. И часто оказывается, что даже полное отсутствие того или иного нормального белка может быть полностью или частично компенсировано: вещество, которое должен синтезировать отсутствующий фермент, поступает с пищей или образуется в других реакциях, отсутствующие рецепторы к тому или иному сигнальному веществу заменяются рецепторами другого типа и так далее. Да и не все идущие в организме реакции жизненно важны для него. Вряд ли кто-нибудь умрет из-за неспособности ощутить горький вкус некоторых веществ, вызванной отсутствием белков-рецепторов определенного типа в чувствительных клетках языка.

Но пусть роковая опечатка случилась в важнейшем гене, продукт Современная медицина не может удалить из триллионов клеток лишнюю хромосому, но способна смягчить ее действие Кристина Мэйлхот из Портленда (штат Мэн) больна синдромом Дауна. Однако благодаря специальной программе коррекции она не только справляется с бытовыми проблемами, но и учится в одном из университетов которого не может быть заменен ничем другим. Сама по себе такая мутация — тоже еще не приговор: как мы помним, у женщин все, а у мужчин почти все гены имеются в двух экземплярах. И вероятность того, что роковая мутация произойдет одновременно в обоих, равна нулю. Обычно в таких случаях нормальный ген исправно работает и за себя, и за напарника-мутанта, и носители такой мутации чувствуют себя вполне здоровыми. Но если частота мутантной версии достаточно высока, то ее носители могут встретиться и вступить в брак друг с другом. Тогда каждый четвертый из их детей получит два мутантных гена и неизбежную болезнь. К таким болезням (их называют аутосомно-рецессивными) относится, например, фенилкетонурия — отсутствие фермента фенилаланингидроксилазы, превращающей одну аминокислоту (фенилаланин) в другую (тирозин). Во время внутриутробного развития этот дефект не проявляется: эмбрион получает достаточное количество тирозина через плаценту, и тем же путем из его тканей выводится избыток фенилаланина. Но сразу после рождения над младенцем нависает страшная угроза: накапливающийся фенилаланин начинает превращаться в токсичные вещества. И если немедленно не посадить новорожденного на специальную диету, он обречен на тяжелое слабоумие.

Более сложная картина складывается в том случае, когда пораженный ген расположен в Х-хромосоме. У женщин, как уже говорилось, их две, и для развития болезни нужно, чтобы обе они несли мутантные версии гена. Поскольку это крайне маловероятно, женщины такими болезнями почти не болеют. Но Х-хромосомы с «порченым» геном достаются от здоровых матерей сыновьям, которым нечем компенсировать генетический дефект: в их второй половой хромосоме такого гена нет вовсе. Среди таких болезней (их называют «сцепленными с полом») особую известность приобрела гемофилия — врожденная несвертываемость крови. В реакции свертывания крови ключевую роль играют особые белки — так называемые факторы свертываемости. Для генов, по крайней мере двух из них, известны мутантные формы, при которых нормальных белков в организме просто нет. Оба гена расположены в Х-хромосоме. Носительницей мутантной версии одного из них оказалась британская королева Виктория. У нее было пять дочерей, и по крайней мере две из них получили от матери роковой ген. Все дочери Виктории вышли замуж, оставил потомков и ее больной гемофилией сын Леопольд — и к началу ХХ века «королевская болезнь» поразила отпрысков сразу нескольких европейских царствующих домов, в том числе и наследника русского престола царевича Алексея.

Но как ни странно, для развития примерно 70% всех генных болезней оказывается достаточно даже одного экземпляра мутантного гена. По этому типу (генетики называют его аутосомно-доминантным) наследуются самые разные заболевания — от неприятной, но все же относительно безопасной врожденной аниридии (отсутствия радужной оболочки глаза) до таких грозных недугов, как боковой амиотрофический склероз, или болезнь Тея-Сакса, жертвы которой редко живут дольше четырех лет. Можно предположить, что такие болезни вызываются не нехваткой того или иного вещества, а его избытком, вредоносным действием его измененной формы или нарушением в регуляторных участках генома. Однако именно для аутосомно-доминантных болезней механизмы, связывающие генетический дефект с конкретными клиническими проявлениями, сегодня изучены меньше всего.

«Профессионалы» и «домохозяйки»

Логично было бы предположить, что коль скоро генетические болезни вызываются неправильной работой того или иного гена, то у всех больных они должны начинаться с момента рождения (или даже еще раньше) и протекать более или менее стандартно. На самом деле эти болезни начинаются в самые разные сроки. По оценкам специалистов, из болезней, обусловленных мутацией одного гена (а их среди генетических недугов большинство), до 25% проявляется в ходе внутриутробного развития. Первые признаки примерно 45% болезней приходятся на детство — до начала полового созревания. Еще 20% проявляется в подростковом и юношеском возрасте. И лишь 10% болезней развивается в возрасте старше 20 лет. Однако в обширном списке генных болезней есть и такие, которые поражают человека только во второй половине жизни. Неизлечимая хорея Хантингтона (приводящая к утрате контроля над движениями, потере координации, а через несколько лет — к смерти) обычно развивается в 35—40 лет, хотя может начаться и в 6, и в 60. А болезнь Альцгеймера (некоторые формы ее ведут себя как классическая генная болезнь) характерна для настоящей старости: она крайне редко начинается раньше 60—65 лет.

Почему разные болезни начинаются в разные сроки, понять нетрудно. Лишь небольшая часть наших генов работает всегда и во всех тканях тела. В основном это так называемые гены домашнего хозяйства, обеспечивающие собственные нужды клетки. В них тоже случаются вредоносные мутации, но, как правило, их обладатели гибнут еще на ранних стадиях эмбрионального развития.

Совсем другое дело — гены, связанные с «профессией» данной ткани в организме. Скажем, ген инсулина активен только в так называемых островковых клетках поджелудочной железы, вырабатывающих этот гормон для всего организма. Такие специальные гены могут включаться не только в строго определенных тканях, но и в определенное время. Например, многие гены, регулирующие синтез половых гормонов, активизируются в период полового созревания. И в это же время в соответствующих тканях усиливается синтез белков-рецепторов к этим гормонам.

Помимо генов, активных лишь в строго определенной ткани, есть и такие, которые работают в нескольких однотипных тканях, например, везде, где клеткам нужно выделять большое количество какого-либо секрета. В таких тканях обычно активен ген МВТР, обеспечивающий «особый режим» транспорта ионов хлора и натрия через клеточную мембрану. Если оба экземпляра этого гена представлены мутантными формами, в выделяемом секрете (это может быть желчь, инсулин, пищеварительные ферменты и даже просто слизь) оказывается слишком мало воды. Загущенный секрет застаивается в выводящих протоках, запуская цепочку событий, ведущих к развитию тяжелейшей болезни — муковисцидоза.

Но почему у одних детей эта болезнь дает о себе знать в первые же дни (и даже часы) после рождения, а у других только в 6—7 лет? Почему у одних оказываются поражены в основном легкие и дыхательные пути, у других — кишечник, а у третьих — то и другое? Сегодня специалистам известно около тысячи различных мутаций гена МВТР, но связать их с определенными формами болезни или сроками ее начала никак не удается.

Изредка различия в сроках и тяжести заболевания удается связать с обширностью повреждения гена. Так произошло, например, с миопатиями Дюшенна и Беккера, объединенными сегодня в один синдром. Выяснилось, что обе эти болезни связаны с мутациями (выпадением отдельных участков) в гене специфического белка дистрофина, нехватка которого вызывает постепенную атрофию мышц и замещение их жировой тканью. Миопатия Дюшенна развивается при полной неактивности гена, ее ранние проявления (задержка в обучении ходьбе, плохая координация, неспособность прыгать) заметны уже в первые годы жизни. В дальнейшем к ним добавляются умственная отсталость, кардиомиопатия, патологические изменения в суставах, почти полная неподвижность, и на втором-третьем десятке лет такие больные умирают (как правило, от острой сердечной недостаточности). Миопатия Беккера — результат частичной блокады того же гена, являющейся следствием менее обширных разрушений. Она развивается в 10—15 лет, проходит без нарушения интеллекта и сердечной деятельности и не обрекает больного на полную неподвижность. Но такую четкую связь между глубиной изменений в гене и клинической картиной пока удается проследить крайне редко.

В некоторых случаях проявления болезни зависят от окружающей среды и образа жизни носителя мутации, причем так, что иногда трудно даже сказать, можно ли считать данную генетическую особенность болезнью. Мы уже упоминали, что по крайней мере некоторые генетические дефекты могут быть отчасти компенсированы работой других биохимических систем организма. Разумеется, всякая такая компенсация требует дополнительных ресурсов и имеет собственные ограничения. В оптимальных условиях носитель дефекта может не отличаться от здорового человека, но при их изменении оказывается уязвимым.

В 2002 году были опубликованы данные длительного исследования, в ходе которого ученые проследили судьбу сотен жителей одного новозеландского городка — от рождения до 29 лет. В конце работы у испытуемых была определена активность фермента моноаминоксидазы А (МАО-А). Задача этого фермента — утилизация отработавших свое молекул нейромедиторов: адреналина, норадреналина, дофамина и серотонина. Ген, кодирующий МАО-А, расположен в Х-хромосоме, так что у мужчин он представлен единственным экземпляром. Из опытов на мышах и некоторых клинических наблюдений было известно, что отсутствие МАО-А обусловливает крайнюю агрессивность и неспособность контролировать свое поведение. Но полная неактивность гена МАО-А у людей встречается крайне редко, зато вполне обычны мутантные варианты, отличающиеся сниженной активностью фермента.

Первоначально под наблюдение было взято около тысячи мальчиков, но за три десятилетия многие испытуемые по разным причинам вышли из исследования, и активность фермента удалось определить у 442 человек. 279 из них имели нормальный ген, 163 — мутантный. При прямом сравнении этих групп между ними не удалось выявить заметных различий по частоте агрессивных поступков (драки, сексуальные нападения, жестокое обращение с животными и т. д.). Но при более детальном анализе выяснилась интересная вещь: у тех, чье детство проходило в нормальных условиях, склонность к насилию не зависела от уровня активности МАО-А — и у «нормальных», и у «мутантов» она была одинаково невысока. Примерно такой же она была и у тех, чье детство было тяжелым (подразумевались как фактическая беспризорность, так и, напротив, чрезмерная строгость воспитателей и постоянные наказания), а активность МАО-А — высокой. А вот если трудное детство сочеталось с низкой активностью МАО-А, вероятность эксцессов возрастала раза в два. То есть в благоприятных условиях оба варианта гена успешно выполняют свои функции, а при проверке на прочность «нормальная» версия демонстрирует явное преимущество.

Возможно, подобными механизмами хотя бы отчасти обусловлено разнообразие сроков и форм протекания генетических болезней. Действие «основного» гена, изменения в котором обусловливают болезнь, может быть смягчено, скомпенсировано, изменено активностью ряда других генов (модификаторов). Больные, у которых модификаторы обладают большими возможностями и запасом прочности, переносят болезнь легче. Те же, кто не может опереться на этот ресурс, страдают гораздо сильнее.

Отсюда уже рукой подать до тех болезней, где вклад разных генов в патологический процесс сопоставим и выделить какой-либо «основной» ген не удается. Как выяснилось в последние десятилетия, изменения в нескольких ключевых генах запускают процесс злокачественного перерождения клетки. Ученые выявили уже десятки генов, мутации в которых повышают риск развития шизофрении.

Когда ген главнее хромосомы

У человека, как и у всех млекопитающих, пол определяется половыми хромосомами: одинаковые (ХХ) предопределяют развитие у эмбриона женских анатомических признаков, разные (XY) — мужских. Механизм влияния хромосомного набора на формирование тела понятен пока далеко не полностью, но известно, что ключевую роль в этом играют половые стероидные гормоны — мужские и женские. Те и другие вырабатываются у всех зародышей, но в разных количествах. Преобладание мужского гормона тестостерона побудит зародыш к развитию в мальчика, избыток женских гормонов (эстрадиола, эстриола, эстрона) превратит его в девочку. Как и всякое сигнальное вещество, гормон может подействовать на клетку только через специальные рецепторы в ее мембране. Это особые белки — свои для каждого гормона. Как и все белки, они кодируются генами, и в этих генах тоже случаются мутации — в том числе и такие, которые приводят к полной неработоспособности белка-рецептора. Если зародыш с мужским генотипом XY несет такую мутацию в гене рецептора к тестостерону, его клетки оказываются неспособны «заметить» преобладание в организме этого гормона. А поскольку в нем при этом всегда есть сколько-нибудь женских гормонов, клетки ориентируются на них. В результате эмбрион с генотипом мальчика развивается в анатомическую девочку. Такие девочки выглядят вполне здоровыми, растут даже несколько быстрее сверстниц и превращаются в высоких и стройных девушек. Правда, их бедра узки, грудь мала, а плечи — немного широковаты для красавицы. Но в конце концов это дело вкуса, как и отсутствие волос на лобке и в подмышках. Куда существеннее то, что они никогда никого не родят: внутри их тела нет ни матки, ни яичников (зато есть бесполезные семенные железы), а короткое влагалище заканчивается тупиком. Что, впрочем, не лишает таких женщин способности любить и радостей секса. В медицинской генетике этот феномен известен под названием синдрома Морриса, или тестикулярной феминизации. Интересно, что «симметричное» явление — анатомический мужчина с женским генотипом — до сих пор не обнаружено. Видимо, дело в том, что женских половых гормонов несколько, и одновременный выход из строя рецепторов к ним всем абсолютно невероятен. Изучая проявления генетических аномалий в мировой истории, выдающийся советский генетик Владимир Эфроимсон обратил внимание на то, что внешность и поведение легендарной героини Столетней войны Жанны д’Арк очень схожи с признаками синдрома Морриса. Конечно, сами по себе рост, телосложение и пристрастие к мужской одежде и мужским социальным ролям ни о чем не говорят. Однако в материалах суда над Жанной прямо упоминается отсутствие на ее теле волос и то, что во время заточения у нее не было месячных, что также характерно для тестикулярной феминизации. Сегодня гипотезу Эфроимсона можно было бы попытаться проверить, если бы тело Орлеанской девы было захоронено с почестями, подобающими национальной героине. Увы, костер в Руане не оставил генетикам материала для анализа.

В ожидании лекарства

Вряд ли можно назвать другую область медицины, в которой столь впечатляющий прогресс фундаментальных знаний (а также диагностики) сопровождался бы столь незначительными практическими успехами в лечении. Сегодня медицина знает «адрес» почти всех генов, мутации в которых вызывают наследственные болезни. В ряде случаев ясен даже механизм развития недуга. Однако лечение этой группы заболеваний остается в основном симптоматическим, если вообще существует.

В некоторых случаях, впрочем, оно оказывается вполне эффективным. Например, в случае уже упомянутой фенилкетонурии строгая многолетняя диета с почти полным исключением натуральных белков и заменой их аминокислотными смесями, не содержащими фенилаланин, позволяет практически полностью предотвратить все проявления болезни. Но это скорее исключение, чем правило. Чаще жертвы генетических болезней обречены всю жизнь вводить себе поддерживающие препараты (диабетики — инсулин, больные гемофилией — донорские факторы свертываемости) и соблюдать обременительные ограничения. Во многих же случаях медицина способна лишь ненадолго продлить жизнь и облегчить страдания людей, обреченных на скорую смерть собственными генами.

Можно ли радикально изменить эту ситуацию? В последние годы большие надежды вызывает идея генной терапии — искусственного введения в клетки больного нормальных версий соответствующего гена. Уже проведены сотни обнадеживающих исследований на животных (в частности, английские ученые разработали схему генного лечения муковисцидоза), некоторые методики дошли до стадии клинических испытаний и даже экспериментального лечения безнадежных больных. Однако оказалось, что сама процедура внедрения «дополнительных» генов в человеческие клетки таит неожиданные опасности, что сильно затормозило практическое применение этого метода. Кроме того, ученые пока могут ввести в клетки «здоровый» ген, но не в силах убрать из них «больной». Это тоже ограничивает применение метода в случаях, когда болезнь обусловлена избыточной активностью дефектного гена или токсичностью его продукта.

И все же врачи и исследователи не теряют надежды на радикальный прорыв в лечении генетических болезней в ближайшие одно-два десятилетия.

Борис Жуков

Фото: Suthep Kritsanavarin/Onasia

Теория матриархата утверждает, что на заре человечества миром правили женщины. Это не более чем гипотеза, но если верить древним мифам и античным авторам, когда-то такая форма социального устройства, в которой семейная и политическая власть принадлежала слабому полу, была делом обычным. Сегодня общества, где женщина, а не мужчина «задает тон», можно перечесть по пальцам: меланезийцы Тробрианских островов, микронезийцы острова Трук в Океании, малайцы Западной Суматры… Любопытно, что один из «островков» матриархата находится в стране, где рождение девочки — несчастье для семьи. Представительницы слабого пола одного из китайских этносов — наси — опровергают распространенное мнение о том, что плохо родиться женщиной в Китае.

В точке схождения важных торговых путей из Китая в Тибет и обратно, у самого склона величайших в мире гор, расположены земли народа наси. Их более 300 000 человек, и они живут в основном в китайских провинциях Юньнань и Сычуань, а также в Тибетском автономном районе. Формально это один из 55 официально признанных этносов КНР, фактически же — удивительные люди, сохранившие самобытную культуру и умеющие жить в гармонии с природой.

Европа познакомилась с наси не так давно: в конце 1940-х годов им посвятили книги австро-американский путешественник Джозеф Рок и бывший русский белый офицер Петр Гуляр. Сразу по выходе изданий разгорелся и с тех пор не умолкает спор о происхождении этого древнего народа. Установлено только, что наси спустились в нынешнюю провинцию Юньнань с Тибетского нагорья. В их священных текстах встречаются тибетские топонимы, упоминаются яки и описывается жизнь на большой высоте. Язык наси принадлежит к тибето-бирманской языковой группе. Сами они называют тибетцев «старшими братьями», а бирманцев — «младшими».

Эти народы похожи и внешне, а вот их костюмы и традиции со временем разошлись. Еще в правление китайской династии Тан (618—907) наси стали добровольно воспринимать культуру Срединного государства и продолжают делать это по сей день. Мужчины одеваются так же, как современные ханьцы, и только женщины еще придерживаются собственной живописной моды. Но и то больше по праздникам — в торжественные дни жительницы уезда Лицзян наряжаются в черные тюрбаны, вдевают в уши огромные серебряные серьги, через плечо перебрасывают овечью шкуру, а юбки до земли подпоясывают расписными ремнями.

Впрочем, некоторые женщины этого этноса значительно больше преуспели в деле сохранения традиций. Сегодня выделяются две ветви наси. И если первая, собственно наси, переняла от жителей Срединного государства очень многое, то вторая, мосо, почти сохранила традиционный уклад жизни и как составную его часть — особую форму матриархата. Отправившись из Лицзяна, главного насийского города, на север, через несколько часов (это если повезет и дорогу не размоет дождь и не засыплет камнепад или снег) оказываешься в женском царстве. На дивно красивых берегах озера Лугу, где живут мосо, действуют свои законы. Мосо всего 30 000—40 000, но антропологи утверждают, что это сообщество уникально. В нем женщины (а не мужчины) дают фамилию детям, распоряжаются собственностью и определяют наследников, а неформальная брачная практика ачжу торжествует над общегосударственными нормами и декретами.

Поддерживать огонь и тепло в домашнем очаге наси всегда считали женской обязанностью. Это символ материального — именно за него несут ответственность женщины. Мужчины же отвечают за духовность: молитвы и жертвоприношения — по их части. Фото: EYEADEA/EAST NEWS

Кто в доме хозяин

Над озером Лугу возвышается священная гора Гему, которой поклоняются мосо. Впрочем, помимо нее они, как и все наси, молятся природным стихиям: и богу огня, и богу воды. Но главная все же Гема-защитница, и это, конечно, богиня, а не бог: в матриархальном сообществе иначе и быть не может.

Фигура женщины-матери доминирует и в общественном укладе. Минимальной ячейкой мосийского общества считается семья, но семья материнская. Дети никогда не покидают дом матери — девочки не выходят замуж, мальчики не женятся, а так все и живут одним кланом по 20—30 человек — два-три поколения под одной крышей. Во главе клана стоит старшая женщина рода, матриарх. Ее родовым именем, например Мать-тигрица или Цветочная Мать, называют себя все представители семьи. Ей принадлежит решающее слово в клановых делах, именно она распоряжается всеми финансами.

В каждой семье есть еще и хозяйка — она организует ежедневную жизнь. Как правило, это самая способная (вовсе не обязательно старшая) из дочерей. Ее выбирают на семейном собрании — высказываются все, но окончательное решение принимает мать. С раннего утра хозяйка на ногах, ей нужно дать задание на день всем членам семьи. В матриархальном обществе нет равноправия: наиболее важные и сложные задания получают представительницы условно слабого пола. Дела попроще — работу в поле, заботу о домашних животных — можно доверить и мужчинам. Последние, как правило, не стараются перехватить инициативу и не «перерабатывают». Напротив, выполнив то, что было поручено хозяйкой и ни на йоту больше, мужчины мосо спокойно отдыхают в ожидании следующего распоряжения или вообще «идут со двора».

Женщины мосо не обижаются, поскольку представителей противоположного пола считают не слишком ответственными созданиями. Мужчины здесь вне зависимости от их возраста не имеют ни собственности, ни наличности. Все, что они зарабатывают вне клана, отдают хозяйке семьи. Но такое положение дел их вполне устраивает: пусть женщины командуют больше — они и работают больше. Впрочем, роль мужчин в этом матриархальном сообществе не стоит недооценивать. У них важная функция: они отвечают за некоторые ритуалы и молятся о благополучии семьи. Каждый вечер все домашние собираются, чтобы решить насущные вопросы и отужинать. Это всегда происходит в комнате старшей женщиныматриарха, где посередине расположен очаг, а над ним — домашний алтарь. Огонь в очаге поддерживается постоянно, и это исключительно женское дело. Каждый раз, когда семья трапезничает, на алтарь обязательно ставят еду — об этом заботится мужчина, он же читает молитву и совершает приношение богам. Пусть отцы у мосо и не воспитывают своих детей — так повелось испокон веков, но мужское влияние все же присутствует: его обеспечивают братья матери, а «старший дядя» — это почетная миссия, приравниваемая по важности к матриарху и хозяйке семьи.

Слов «отец» и «муж» вообще нет в древнем, бесписьменном, языке мосо, который передается из поколения в поколение от матери-матриарха к детям. Как нет в нем и слов, обозначающих «насилие», «убийство», «грабеж». Мосо или покончили с такими явлениями, или (что более вероятно) вообще никогда их не знали. Проявлять агрессию считается постыдным, все конфликты между членами клана решаются по-семейному — ведь все друг другу кровные родственники.

Храм Дунбашилоу в деревне Нефритового Источника построен в честь основателя религии дунба — Шилоу. Фото: IMAGINECHINA/PHOTAS

Дунба на службе гармонии

Кроме матриархального уклада у мосо, наси известны и другими самобытными традициями. Они исповедуют религию дунба — разновидность бон, признанную далайламой пятым направлением тибетского буддизма. Шаманы дунба и сегодня уважаемы среди наси, как и раньше, они устраивают ритуалы «установления гармонии» между человеком и природой. И, похоже, успешно: провинция Юньнань — одна из самых красивых и экологически благополучных в Китае, здесь можно видеть половину (!) всех видов растений и животных, известных в стране. Уважение к природе — в основе жизненной философии наси. Дунба верят, что природа (флора и фауна) и люди — сводные братья, рожденные двумя матерями от одного отца. Человек обосновался на земле, а его сводный брат Шу — в воде. До сих пор во второй месяц года по лунному календарю священники дунба совершают обряд жертвоприношения богу Шу возле пруда Черного дракона в городе Лицзян. Уникальная система письма, которая как и религия, и шаманы называется дунба, появилась у наси более тысячи лет назад, и в настоящее время язык наси — это единственный в мире живой язык, который использует пиктограммы. Известно более 1400 пиктограмм, но сегодня активно используется всего 476, из которых можно составить по меньшей мере 2000 слов. Согласно традиции, мудрецов дунба всегда хоронили вместе с принадлежавшими им священными текстами. Так были утрачены многочисленные книги, а с ними постепенно стало забываться и пиктографическое письмо. Несколько лет назад правительство обратилось к дунба с просьбой отказаться от привычки забирать тексты с собой в могилу. Те, посовещавшись, решили эту просьбу удовлетворить. Насийский язык стали преподавать в школах, а слова, написанные пиктограммами, — самый популярный сувенир Лицзяна. В 2003 году письменность дунба вошла в составленный ЮНЕСКО Список Всемирного нематериального культурного наследия. Значительная часть ее образцов — священных текстов, музыкальных инструментов, гадательных таблиц и многого другого, относящегося к истории и религии народа наси, — хранится в лицзянском Музее дунба и расположенном здесь же Исследовательском институте культуры дунба.

Свободная любовь

Положение дел, при котором люди покидают своих родственников, чтобы жить с чужими людьми, кажется мосо непостижимым. Создание новой отдельной семьи путем привычного для нас брака здесь считают делом, которое по определению обречено на провал. У мосо совсем другие обычаи. Впервые о них сообщил автор времен династии Мин (1368—1644) в «Описании провинции Дянь»: «Муж и жена совершенно не встречаются друг с другом в течение дня, но разделяют постель по ночам. Дети не видят своих отцов, пока им не исполнится 10 лет, а жены и наложницы не испытывают ревности друг к другу». Это и есть их знаменитая брачная практика ачжу, редкая в цивилизованном мире и близкая разве что к древней японской «цумадои» («посещение жены»).

Слово «ачжу» в переводе означает «близкий (милый) друг». В отличие от обычных супружеских пар мосийские «дружеские» не проживают вместе, а встречаются лишь ночью в доме у девушки. Родившийся в таком «приходящем» браке ребенок остается жить в семье матери, и многие так никогда и не узнают, кто их отец. Задавать подобные вопросы у мосо считается верхом бестактности. Также неприлично ночному гостю обнаруживать свое присутствие. Домашние (особенно мужчины) не должны ничего знать об интимной стороне жизни женщины. Ночные встречи, естественно, ни для кого не секрет, но обычай требует, чтобы «посетитель» пришел, когда все уже спят, и ушел на рассвете, пока никто не проснулся.

Соблюсти необходимые приличия женщинам несложно. В отличие от мужчин, которые живут в общих помещениях на мужской половине, у каждой особы женского пола в доме есть своя комната с отдельным входом. Право на личное пространство девочка получает, достигнув совершеннолетия, в 13 лет. В этот день устраивается пышная церемония — юную барышню торжественно наряжают в традиционный костюм и вручают ей ключ от опочивальни, где она будет принимать своих возлюбленных (на практике она начинает это делать значительно позже — после 18 лет). Мальчики того же возраста также участвуют в обряде совершеннолетия — отныне они будут присматриваться к девушкам. Сделав выбор, они сначала обмениваются с избранницей подарками, а затем, договорившись о свидании, начинают посещать ее дом (ни в коем случае не наоборот!), ежедневно возвращаясь к родительнице и сестрам.

Вечерами мужчины собираются на берегу озера, ожидая подходящего момента, чтобы отправиться на свидание. Даже если встреча не была назначена заранее, попытать счастья и постучать в заветную дверь может любой, в том числе человек из другой деревни или иностранец. Для женщины мосо это не препятствие, напротив, в высшей степени лестно — значит, слава о ее красоте гремит и за пределами родной деревни (сознание собственной красоты не менее важно для мосийки, чем для женщины любой другой национальности). Незнакомца избранница может выпроводить восвояси, а может и впустить. Во избежание неприятных казусов на двери женской комнаты предусмотрен деревянный крючок, на котором ночной посетитель оставляет шляпу — сигнал другим претендентам о том, что комната занята. Без обид и ревности. Какой смысл ревновать? Утром ночные любовники разойдутся и, возможно, больше не увидятся.

Это не значит, что мосо фривольны и неспособны на глубокое чувство. Влюбленные пары могут таким образом встречаться годами, иметь несколько общих детей. Просто их отношения длятся лишь до тех пор, пока живо влечение. Более того, мосо убеждены, что приходящий брак — это и есть настоящая и чистая любовь, потому что к чувству не примешиваются вопросы собственности. Ведь если брак не регистрируется, то совместной собственности нет. Нет ни разводов, ни скандалов с женой или тещей (ведь ни жены, ни тещи тоже нет), а есть только чувство. При расставании женщина теряет только партнера. Дети в материнской семье растут счастливыми и любимыми, окруженные вниманием многочисленных родственников. Женщины мосо с детства знают: любимые могут приходить и уходить, а родные всегда с тобой.

Раньше чужие до озера Лугу не добирались. Теперь появились дороги, уровень жизни растет. «Цивилизация», — говорят местные жители. Фото: ONASIA

Грядут перемены?

До сих пор своеобразный матриархат мосо был вполне устойчив к воздействию окружающего мира. Так, например, после образования КНР в 1949 году коммунистические власти пытались наладить официальную фиксацию связей между супругами. С этой целью в «женское царство» был направлен военный отряд численностью 100 человек. Но заставить мосо пережениться оказалось непосильной для армии задачей. Более того, новые порядки привели к ряду самоубийств среди мосо, не готовых связывать себя брачными обязательствами на всю жизнь. В итоге из 30 официально зарегистрированных семей 26 распались, а точнее, вернулись к традиционной системе — к взаимному удовольствию обоих супругов.

Но за последние полвека многое изменилось. К некогда труднодоступному горному озеру Лугу проложили туристические маршруты. Приезжие могут подивиться на местные обычаи, есть и такие, кто, превратно истолковав мосийскую традицию ачжу, приезжают на берега Лугу в поисках сексуально раскрепощенных женщин. Нередко теперь уже для туристических групп женщины мосо надевают национальные одежды и поют народные песни. Молодые мосо все чаще покидают родные деревни, уезжают в город. Многие возвращаются, так и не привыкнув к чуждым порядкам, и привозят с собой новые идеи: так, например, недавно в мосийской деревне был открыт первый детский сад.

Пока еще большинство мосо по-прежнему придерживаются ачжу, хотя некоторые живут с супругом одним домом много лет, а в некоторых случаях — и всю жизнь. Под давлением все большей унификации матриархальная традиция очень медленно, но вымирает. И, возможно, уже в этом веке мосо воссоединятся с наси. Ведь когда-то в глубокой древности у обоих народов уклад жизни был матриархальным, но со временем наси полностью его утратили. Ученые до сих пор спорят, почему мосо удалось сохранить матриархальный уклад и, если глубже, как и почему он вообще возник. Весьма вероятно, что очень-очень давно в этих краях сложилась критическая демографическая ситуация: число женщин значительно превысило количество мужчин. Вот и нашли такой вариант, чтобы мужчина никогда не покидал семью матери. Впрочем, и в наши дни девочек у мосо рождается намного больше, чем мальчиков. И девочки эти, возможно, самые счастливые в Поднебесной.

Динара Дубровская

Широко известного во всем мире исследователя и писателя Жан-Мари Гюстава Леклезио особенно любят на родине — во Франции. Не раз он издавался и в России. А в прошедшем году у издательского дома «Флюид» появился особый повод к публикации его последнего труда — Леклезио как «исследователь сущности человека за пределами господствующей цивилизации и внутри нее» был удостоен Нобелевской премии по литературе за 2008 год. Книга «Праздник заклятий», отрывок из которой мы сегодня публикуем, познакомит с удивительным образом жизни индейцев Центральной Америки и приоткроет некоторые тайны древних цивилизаций этого региона.

Рог изобилия

Завоевание обеих Америк, поражение коренных народов — все это обернулось чередой экологических катастроф, последствия которых ощущаются в мире до сих пор. Осознание этого пришло уже давно. Уже большинство именитых хронистов и историков, заложивших основы наших так называемых гуманитарных наук, Лас Касас, Мендиета, Торквемада, только и делали, что обличали неправомерность разгрома монархий на территории «Обеих Индий», как тогда именовали Американский континент.

Подобным же беспокойством проникнуто свидетельство великого Бернардино де Саагуна, когда он, собрав воедино главы своей «Всеобщей истории о делах в Новой Испании», пишет в предисловии: «Великий позор нам, что у коренных индейцев их мудрецы и ученые мужи прошлого сумели отыскать противоядия от бед, которые эти земли насылают на своих обитателей, научились уравновешивать изъяны природы и человеческой натуры объединенными усилиями, направленными в нужную сторону, а мы позволяем себе поддаваться собственным низменным склонностям».

Массовые убийства, неурожаи, голод и эпидемии — вот самые очевидные свидетельства нарушенного природного равновесия, означавшего гибель индейских цивилизаций, опустошение покоренных земель и, в некотором смысле, поражение самих европейцев.

Смысл завоевания Америки, как для испанцев и португальцев поначалу, так и в дальнейшем для французов и англосаксов, — лишение ее той самой девственности, что позволила пришельцам из рассудочного, беспринципного Старого Света воспользоваться всем, что здесь есть, без каких бы то ни было ограничений. Перед тем как пуститься в свою авантюру, «первооткрыватели» ищут средства для найма людей, покупки оружия и судов. Они берут на себя долговые обязательства, обещая поделиться будущей добычей, ценность и размеры коей им неведомы. Понятно, что окупить затраты и заплатить долги они могут, только безудержно эксплуатируя поверженные народы, чтобы в минимальные сроки собрать значительные суммы.

Вплоть до обретения здешними странами независимости их безбрежное изобилие порождало у колонизаторов веру в некий вечный рог изобилия — веру, приведшую к эрозии и истощению почв, истреблению лесов, высыханию озер, исчезновению многих видов животных, но прежде всего — к тотальному демографическому коллапсу, сократившему за время жизни одного поколения численность коренных жителей в десять раз.

С этой верой в чудесный американский рог изобилия сочетается другой миф: о туземцах, эдаких «добрых дикарях» во вкусе романтизма, отражающий высокомерие европейцев по отношению к местному населению.

[?] • •

Для здешних племен, особенно тех, что кочевали по засушливому северо-западу Америки, мир служил единственным домом, им больше некуда было податься. От того, что они могли взять у этой земли, леса и реки, зависела их жизнь и жизнь их детей. Из этого глубоко укорененного сознания рождались уважение и любовь, что соединяли их с миром.

Когда апачи в конце XIX века говорили курировавшему их чиновнику, агенту Морфорду из Бюро по делам индейцев, что любят Уайт-Ривер, как собственных родителей, они подыскивали словесную форму, чтобы обозначить ту же телесную связь, что объединяла обитавших ранее в Мексике пурепеча с богиней Тлатсольтеотль и праматерью Кверауапери, от которых велся их род. Они выражали то непреложное, что с таким трудом постигается нашими современными философами, живущими в другом мире, привыкшем отделять природу от мысли.

Телесная связь индейцев с их землей — суть принципа, определяемого нами как «containment», политика экологического сдерживания и уважения прав земли — именно это проповедуют такие экологи, как Теодор Тейлор или Чарлз Хэмпстон. «Земля живет, дышит. Из таких же клеток, как наши, строятся другие жизнеспособные организмы. Как и прочие клетки, наши зарождаются, растут и отмирают, замещаясь другими, такова их функция. Если земля больна — и нам нездоровится. Когда она умрет — мы погибнем вместе с нею».

Древний индейский миф о рождении мира ясно выражает кровное родство человека и природы. Пуэблос из Нью-Мексико верили, что Наутсити и Иатику, сестры-близнецы из подземного мира, должны оттуда выйти, чтобы воссоединиться со своим небесным отцом, сотворившим мир из сгустка собственной запекшейся крови. Мичоаканские пурепеча, судя по составленному в 1585 году «Описанию» отца Рамиреса, считали, что мир сотворен из восьми шариков пепла, смешанного с кровью бога Курита Каэри.

• • •

Миф о рождении как выходе из земного лона земли связан и с еще более древними цивилизациями (Дорис Хейден ассоциирует его со временем сооружения пирамид теотиуаканской культуры), и с ритуалами эпохи шаманизма: в «Трактате» Хасинто де ла Серны женская матка называется «семью пещерами», что отсылает нас к легенде о пещерах-прародительницах Чикомостока.

Эта древняя аналогия между рождением мира и появлением на свет человека придает индейскому мироощущению редкостную мощь и целостность. Современное общество, переболев крайним рационализмом и техницизмом, должно вернуть себе это утраченное духовное равновесие.

• • •

Мифу о роге изобилия («cornucopia»), о некоем вечном источнике силы, позволяющем полновластно распоряжаться пространством и временем (само изображение этого рога странным образом походит на очертания Мексики), противостоят такие мощные амбивалентные персонажи, как богиня плодородия Тлатсольтеотль, рождающая на свет и сама же поглощающая рожденное, как «Пожирательница грязи» Ишкуина, богиня похоти, все дающая и все отнимающая, чье великолепное изображение можно увидеть в музее города Бордо: стоящая женщина, руки с раскрытыми ладонями по бокам живота предлагают невидимую жертву, а за спиной висит мертвый ребенок. А еще была Коатликуэ, «Та, у которой юбка из змей», богиня с маской смерти на лице, чьи многочисленные гигантские изображения, извлеченные после раскопок в последние века, потрясали воображение мексиканских художников тем, что она, как писал Хустино Фернандес, представляет собою «некую динамическую и космическую форму, которая дает жизнь, а себя поддерживает с помощью смерти».

Оригинальность культур американских индейцев, прежде всего обитателей засушливого высокогорья с их системой орошения, зиждется на полном отождествлении мистического и реального, индивидуального и коллективного. Подобный образ мысли способствовал гармонии мира. Жрец верховенствовал на жертвоприношении, но и простолюдин, присутствовавший там же, включался в некое единое целое, где все было сопряжено. Для искателя приключений XVI века, как и для современного колониста, эта идея обожествления мира нестерпима, мало того — опасна, поскольку противоречит самой сути утилитарности, мало того — противоречит иудео-христианской традиции, согласно которой природа отдана Богом во владение человеку.

Хронисты подтверждают существование прочной связи между человеком и мирозданием в представлении прежних обитателей Мексики. Диего де Ланда в своем «Сообщении о делах в Юкатане» свидетельствует, что майя «с ужасом относились к любому пролитию крови где бы то ни было, кроме как у алтаря для жертвоприношений, а потому всякий раз, отправляясь на охоту, вызывали особого демона, кадили ему ладаном, а убив свою добычу, если это было в их возможностях, непременно мазали лица ее кровью».

Мичоаканские пурепеча, чей обиход хранил отсветы чичимекских традиций, блюли ритуал первой охоты, посвященной Курикавери. Для них ритуальные человеческие жертвоприношения, вызвавшие такое отвращение у первых путешественников-европейцев, были ничем иным, как символической заменой смертоносных войн.

Для ацтеков, сообщает Педро Понсе в работе «Очарованная душа», даже срубить дерево — уже тяжкий проступок, задумав который, надобно прежде вознести моление Кецалькоатлю, прося позволения «забрать эти деревья с его земли». Сакрализация повседневности, пронизывающая все и вся, была естественна для древних обитателей Мексики. Отсюда свойственное им весьма специфическое представление о времени, о жизненном ритме, но прежде всего — неразрывное в их понимании бытия соединение рождения и разрушения, прихода в этот мир и ухода из него.

• • •

Технологические навыки индейцев доколумбовой поры в области строительства дорог, городского хозяйства, медицины и астрономии мало укладываются в европейское идиллическое представление о «добром дикаре». Тем древним обществам были ведомы пороки, родственные изъянам нашего социума: угнетение, не знающее меры, коррупция, политические интриги, заговоры и предательства. Но там была создана модель жизни, в которой человек оставался вечным должником творения, зависел от порождающих природных сил. Отношением к земле как к матери, убеждением, что жизнь и смерть взаимосвязаны скрепленным кровью пактом между человеком и движущими силами мироздания, воссоздавалась гармония, что превыше порочности человеческого бытия.

Сегодня, когда миру грозит удушье и голод, когда кажется, что изобилие древнего рога иссякло, между тем как люди упорно претендуют на обладание более чем гипотетической вечностью, уроки философов индейской Америки кажутся далекими, туманными. Однако стоит внимательно послушать некоторых современников, таких как Олдос Хаксли, Жак Ив Кусто, Теодор Тэйлор: ведь они утверждают почти то же самое. То, что писал в 1949 году Олдо Леопольд в предисловии к своему «Календарю песчаного графства», нимало не устарело по сей день: «Подобно ветру и закатам, дикую природу тоже считали вечной, пока прогресс не принялся ее портить.

Сегодня мы должны решить, стоит ли «высокий уровень жизни» той цены, которую мы должны заплатить, черпая из запасов дикой и свободной природы. Для нас, представителей меньшинства, возможность наблюдать за дикими гусями дороже телевидения, а шанс найти луговой нарцисс — такое же неотторжимое право, как свобода слова».

Так ли отличаются эти слова современного человека, живущего в самом индустриализированном и заасфальтированном уголке Нового Света, от того, что думали и как намеревались жить древние люди, с восхищением открывавшие для себя место будущего основания Теночтитлана и Тцинтцунтцана? И велика ли разница между убеждениями эколога и стремлениями полукочевых племен пустыни Сонора или основателей Чичен-Ицы?

Унаследовав прошлое древней Америки, Мексика не только обрела собственную историю и приобщилась к богатейшей цивилизации. Страна получила в свое распоряжение глубокий источник оригинальной мысли, объединяющей человека с его природной средой. Мудрость и умеренность в использовании благ этого мира — вот наследие веков, к которому нынешняя молодежь начинает проявлять горячий интерес. Мексика подвержена очень серьезным кризисам, связанным с градостроением и внедрением современной технологии: ей грозит опасность стать «зоной бедствия». Но культурное наследие делает ее и местом рождения новых альтернатив, иных подходов. Мексика — первое государство, объявившее в своей конституции леса и реки общественным достоянием; во времена революции, когда наемники нантакетской компании еще не утихомирились, общественное мнение страны уже потребовало охранительных мер в отношении лагуны Охо-де-Льебре и заплывающих туда для размножения китов. А памятный договор 1967 года, заключенный в Тлателолько, ознаменовал отказ большинства латиноамериканских государств от ядерного оружия.

Для тех, кто жил на территории Мексики в доколумбову эру, как и для большинства их американских современников, земля не была объектом владения. Те люди умели помнить, что она лишь дана им в пользование на краткий срок человеческой жизни. И эта тленная, хрупкая связь человека и земли до сих пор жива.

Три празднества в Мексике 

Гроза в Сан-Хосе

Неспешные волны высоких гор окружают плато, погрузив в тишину, меняют его природу, делая островом в океане. Дорога в Сан-Хосе-де-Грасиа ведет к небу, от асьенды Гуарача устремляясь прямо в облака. Таковы все места, в какой-либо степени отмеченные святостью: они изолированы от мира, окружены одиночеством и ветром и располагаются очень высоко, у самого неба. Страна индейцев хопи, горы Хоггар, даже город Лаон...

• • •

Подъезжая к Сан-Хосе-де-Грасиа, замечаем, что на западе собирается гроза. Небо так просторно, что видно все. Невероятные контуры тяжелых бело-черных облаков, сталкивающихся, словно скалы, или продирающихся между горными вершинами на восток, к Чапальской лагуне. В черных нагромождениях туч исчезли поросшие лесом склоны и утонули дома деревни Масамильта.

И грянула гроза на западе, превратившись в дерево, ствол которого — дождь — крепко упирается в горные расщелины, запускает туда пальцы воды, словно длинные корни. Серо-черные тучи становятся прекрасной и пышной кроной, а падающая вода сливается в сплошной полупрозрачный поток, беззвучный водопад, соединяющий землю с небом.

• • •

Вот и въезд в селение, прямо за поворотом, у самых небесных врат.

Когда впервые видишь Сан-Хосе-де-Грасиа, прежде прочего удивляет вот что: каждая улица ступенями уходит вверх, в пространство. Все, что здесь ни есть, соседствует с тучами. Быть может, все это способно исчезнуть, раствориться в их темной дымке. Или наоборот: здесь все ближе к солнцу и лазури.

Здесь познаешь тишину дня, неповторимое дневное молчание высокогорья. И вечерний шум: журчание воды, шелест ветра, звук шагов на каменных мостовых, скрежет колес запыхавшихся тяжелых грузовиков, что сумели вскарабкаться так высоко. Или полет колибри вокруг красных цветов фуксии, жужжание пчел над цветками, прозванными здесь «хуан-грубиян». Запах мокрой земли, прелый дух в холодных комнатах, раскаты грозы за глинобитными стенами. Еще можно смотреть, как движутся тени от высоких столбов внутри дома, поддерживающих крышу. Время здесь другое, оно — длящееся.

• • •

Это страна лошадей, а не только людей. То же и в других районах Мексики, где сохранился традиционный уклад: человек за любым поворотом готов превратиться в кентавра. Подъезжаешь к селению — откуда ни возьмись крестьянин на своем гнедом «тихоходе». Перед ним на передней луке деревянного седла (которое здесь называют silla, «стул» — и правда похоже), вцепившись ручонками в гриву, сидит трех-четырехлетний сын. Всадник индейского типа, с широким лицом, испещренным жесткими морщинами, похожими на шрамы. На лошади он сидит по-простецки, не гарцуя, но с естественной грацией, отличающей людей, связанных с землей. Присвистнув, пускает лошадь вперед. Он счастлив: в горах западнее Сан-Хосе-де-Грасиа бушует гроза, вырастив гигантское древо дождя с кроной из облаков.

Все это нравится ему и, конечно, его сыну, а может, это небезразлично и земле на плато, растрескавшейся от жажды, и скоту на иссохших склонах, заждавшемуся свежей травы. Горные отроги сочатся водой, она течет по ущельям, красная, будто от крови, и наполняет лужи у подножия холмов. Всадник съезжает с асфальтированной дороги на проселок, идущий по ложу высохшего потока. И неспешно трусит вниз, к глинобитному домику в конце тропы, окруженному зарослями гигантской кукурузы.

• • •

Чуть ниже, на самом краю деревни, два всадника остановились у лавочки, где продают легкие закуски. Не спешиваясь, они уплетают тортильи с мясом и стручковым перцем. Лошади переступают, цокая копытами и подергивая искусанной мухами кожей. К седлам приторочено пастушеское снаряжение: лассо, ремни, сумки.

Сан-Хосе-де-Грасиа — деревня животных, не только людей. Везде — пахучая навозная жижа, мухи, свежеснятые кожи. Но и молоко, белый сыр, «хокок» — йогурт, приготовленный из сквашенных сливок. Жители Сан-Хосе неравнодушны к молоку, что свойственно горцам; нечто древнее и подлинное проступает в их тяге к стручковому перцу, печеной тыкве и индейскому меду. Может, здесь глубокий отзвук первой встречи Америки с Западом? Молоко и стручковый перец — союз между скотоводческими племенами неолитической Европы и открывателями кукурузы и пряностей из неолитической Америки. Все остальное нетрудно додумать, сидя в Сан-Хосе-де-Грасиа рядом с одинокими горными вершинами, ведь именно на такой же высоте в начале XIV века возникла горделивая столица, Мехико-Теночтитлан, где накладывались друг на друга, исподволь перемешиваясь, секреты и тайны древнейших народов Земли.

• • •

Нежные, древнего рисунка черты юноши, ведущего ослов, груженных бидонами с молоком, от ранчо Вердолагос до лавчонок в Сан-Хосе. Далекое, таинственное, замкнутое лицо, за ним — навсегда исчезнувший индейский народ, империя тарасков, во времена конкисты уничтоженная огнем и мечом, голодом и болезнями. Лицо чуть стертое, как камни в потоке, самоуглубленное, с кротким взглядом, который бедность предков сделала непроницаемым.

Очень белые лица сельских стариков, худые и высокомерные, под тенью стародавних широкополых шляп; белые шерстяные серапе, кожаные сандалии цвета старого навоза… Бледное лицо дона Анатолио, старого индейца, никогда не отводящего взгляда. Глаз хищной птицы, глаз стрелка, который всаживает револьверную пулю в пустую гильзу, положенную на стену.

Такое же странное несоответствие заметно в лице Луиса Гонсалеса, историка, писателя, наследника основателей Сан-Хосе: густо-черные, жесткие индейские волосы, высокие скулы, миндалевидные глаза, широкие плечи и развитая грудная клетка, обычные у тех, кто рожден на высоте в две тысячи метров над уровнем моря. И некоторые другие черты, вероятно, унаследованные от испанского еврея и мулатки, тоже числящихся в предках. Опять смесь молока и стручкового перца, теплого и холодного, ледяных европейских гор и мичоаканских вулканов.

Вселенная дона Луиса — тут, в горах, она состоит из частей здешнего микрокосма. Словно человеческая история со всем ее громоздким багажом должна была обязательно пройти по узкой дороге к плоскогорью, что извивается, уводя все выше и выше, до самого «островка», описанного в трактате историка («Pueblo en vilo»), до того селения, почти подвешенного в центре мироздания, где от самого горизонта на тебя накатывают далекие горные валы.

Быть может, один только Сан-Хосе-де-Грасиа и спасется, когда наступит новый потоп?

Танец в Сан-Хуан-Парангарикутиро, Мичоакан

Рассказывают, что священник Сан-Хуана получил приказ из канцелярии епископа: необходимо прекратить скандал. Целая толпа этих людей, индейцев, стеклась со всего Мичоакана и даже из соседних штатов, чтобы принять участие в отправлении своего языческого ритуала: в семенящем танце перед алтарем Иисуса Христа. Ну, это уж слишком! Такого нельзя было допустить. Священник повесил запрещающую табличку. Отныне никому не дозволялось танцевать в церкви. Казалось, теперь все в порядке. Но однажды ночью священника разбудил какой-то звук. Со стороны церкви доносился знакомый глухой ропот. И вдруг он понял. Индейцы нарушили запрет. Им удалось взломать дверь церкви, и теперь они там танцевали! Не помня себя от гнева, священник выскочил из дома и побежал в церковь. Он торопливо растворил дверь, зажег лампы. Но церковь была пуста, в ней стояла тишина. Думая, что стал жертвой галлюцинации, священник вернулся к себе, чтобы лечь в постель. В ту же секунду ропот возобновился. Где-то поблизости очень тихо, ритмично притоптывали ноги индейцев.

Все это повторилось раз десять или двадцать. И внезапно священника осенило: Христу Сан-Хуан-Парангарикутиро, тому самому, всесильному, что остановил поток разлившейся лавы во время извержения вулкана Парикутин, не понравилось решение епископа. Христос хотел, чтобы в его церкви продолжали танцевать, такая молитва пришлась ему по сердцу более прочих. После этого церковь вновь открыла свои двери танцующим, и с тех пор их никто не останавливал.

• • •

Стало быть, этот шум ему полюбился, так, а не по-иному, с ним хотели говорить люди, и в его ушах их топотание звучало сладчайшей музыкой, только оно было способно утишить муки Распятого. Да, шум от босых ног, подпрыгивающих почти на одном месте, в центральном пролете храма; три шажка вперед, два назад. Никто ни слова не говорит, никакой музыки, никаких молитв. Только этот мягкий звук — ноги, шлепающие по полу, мужские, женские, детские. Чуть наклонившись вперед, словно им нужно что-то прочесть, с локтями, прижатыми к бокам, индейцы, молодые и старые, вприпрыжку подступали все ближе к алтарю, а дойдя до какой-то невидимой черты, расходились в стороны и, так же пританцовывая, возвращались в задний ряд.

• • •

Снаружи жгучее солнце бьет в полотняные навесы ярмарочных ларьков, где прихожане храма и продавцы, праздношатающиеся гуляки и карманники, бывалые перекупщики и разевающие от удивления рты крестьянки из Танакилло и Ауирана толкаются, переходя от прилавка к прилавку. Автобусы подъезжают один за другим, выгружают паломников. По площади слоняются люди, прибывшие со всех концов Мексики. Пурепеча из Месеты или с берегов Пацкуаро, масауа, науа, отоми, мексиканцы из Шочимилько… На рынке, непосредственно примыкающем к церкви, им всем надо что-то продать или купить. Индеанки-тараски из Тарекуато сидят на корточках перед своими ведерками с чайотой («мексиканским огурцом»), перезревшими грушами или плодами авокадо, черными и мелкими, словно маслины. Женщины из племени масауа проводят часы, неподвижно сидя возле прилавков, где разложены образцы расшитой ткани. С другой стороны сьерры на автобусах понаехало множество «хакалерос», горшечников, которые все перекладывают с места на место свои горшки и плошки, демонстрируя качество обжига. Дети тискают куколок из кукурузы и, устав, засыпают, притулившись в тени какого-нибудь пластмассового бидона. А у стены базилики расположились лагерем не претендующие на комфорт усталые паломники, они созерцают рыночную суету и готовятся пуститься в молитвенный пляс перед Христовым алтарем.

• • •

К четырем часам дня из-за дверей церкви раздаются глухие удары тепонацтля, от которых подрагивает земля под ногами... Они разносятся далеко, аж до той маленькой площади, где духовой оркестрик наигрывает польки. Индейский барабан бросает свой властный и мощный клич. А внутри церкви теснится компактная толпа, медленно кружащаяся вокруг «кончерос» — тех, кто занят в ритуальном танце. Паломники, подойдя к алтарю, почти тотчас отходят к паперти, где «кончерос» с павлиньими перьями в волосах танцуют под звуки барабана. Удары тепонацтля гулко отдаются под сводом, стуча, словно сердце великана, и подчиняя своей пульсации тела верующих. Даже не глядя на «кончерос», мужчины, женщины и дети танцуют в церкви, плечом к плечу, с замкнутыми лицами. Барабан ускоряет ритм. Удары все чаще, все оглушительнее, пока все не сливается в долгую дробь, напоминающую то землетрясение, во время которого полвека назад рождался Парикутин. Плюмажи «кончерос» содрогаются где-то в центре храма, прямо под взглядом Христа. Но барабанная дробь вдруг разом обрывается, наступает тишина, словно сердце церкви остановилось. И тут под сводами нефа становятся слышны тонкие и резкие, будто голоса маленьких девочек, возгласы «кончерос», звучащие под всхлипы мандолин. Это и песня, и молитва, исступленная и нереальная, словно пришедшая из древних веков. До слуха долетает теперь и звон бубенцов на ногах танцоров, и снова — мягкое шлепанье индейских босых подошв. А прямо к небу возносится ладанный дух копала.

Но вот деревянный барабан грохочет вновь, павлиньи перья продолжают трепетать. Здесь, в церкви Сан-Хуан-Парангарикутиро, может быть, самое главное место в мире. А солнце за стенами храма уже касается сельских крыш. Но теперь оно обжигает все, что ранее пряталось под навесами, и больно бьет по усталым детским глазам. Ближние улицы усеяны объеденными кукурузными початками. В лужах загнивает вода. К запаху горелого масла примешивается вонь от мочи, а вдалеке на дорогах уже снова рычат моторы грузовиков и автобусов.

В Мексике мечты длятся бесконечно, как прыжки здешних танцоров.

Кукурузная месса в Чун-Пом, Кинтана-Роо

Люди сидят под большим хлопковым деревом, они глядят прямо перед собой, туда, где среди кукурузных полей полукругом раскинулось их селение, а за ним темнеет в густеющих сумерках лес. Селение сейчас похоже на мираж со своими глинобитными стенами, выбеленными известкой, и крышами из пальмовых листьев. В северном конце площади — дом Стражей и храм крестов. Женщины собрались у дома Стражей, они стоят в пыли на коленях и мелют кукурузу в ручных мельницах, повторяя все одни и те же размеренные движения, исполненные глубокого смысла. У другого конца площади приготовлены кухни: каждая представляет собой три больших камня, угли под ними краснеют в темноте. Везде уже разносится запах копала и похлебки из тыквенных семечек. Совершенно голые дети бегают под последними лучами солнца. Слышно похлопывание ладоней, готовящих тортильи, — как услышишь эти рукоплескания, сразу хочется есть.

Мужчины целыми часами сидят в тени, пьют «священное вино бальче» из коры одноименного дерева со слабыми наркотическими добавками, баночное пиво или палому — смесь анисовой водки с водой. Рядом под навесом, крытым пальмовыми листьями, радиоприемник, дребезжа, наяривает лихую колумбийскую кумбию. Чуть поодаль в тенистом переулочке стоит старик в белой пижаме и выводит на уастекской скрипке тоненькую мелодию, впрочем, никто его не слушает. Порой музыка отдаляется, скрипка замолкает, женщины перестают работать, и тогда слышится странное поскрипывание, шелест, может, так шумит свет… Солнце тихо садится в красный туман над копаловой рощей.

Когда смеркнется, люди направляются к дому Сегундино Коха, прихватив с собой глиняные плошки. Образуется целое шествие, несколько беспорядочное и пьяноватое, а впереди бегут оголодавшие псы. Все движутся к церкви, с ними даже небольшой оркестр: скрипка, гитаррон — огромная мексиканская гитара — и большой барабан. Старики шествуют впереди, все в белом, в сандалиях из сизаля.

Босоногие юноши вступают в храм. Они принесли плошки с мясом, похлебкой из тыквенных семечек и тортильями и теперь ставят их перед главным крестом, окутанным вышитым покрывалом. Слева от крестов — пустое кресло, украшенное цветами гибискуса. В церкви царит густая темень, дым копала делает ее еще непроглядней. Огоньки лампад в потемках мерцают красным, словно собачьи глаза. Коленопреклоненные мужчины, женщины и дети шепчут молитвы, раскинув руки крестом. Их шепот уплотняется, набирает силу, становится мощным, как порывы ветра, и тяжелым, словно гром. Священник стоит перед самым большим крестом, закутанным в покрывало. Сам настоятель тоже облачен в длинную рубаху, расшитую красными цветами. Он говорит с крестом, который высится над ним, словно великан, обращается к статуям, одетым в голубые и пурпурные одежды. Затем преклоняет колени перед пустым троном. Те из прихожан, что принесли плошки с едой, поочередно наклоняются над коленопреклоненными старцами, что-то шепчут им на ухо, какое-то тайное послание. Может статься, все свершится этой ночью. Быть может, именно сегодня владыка должен вернуться: задрапированный в циновку, он появится на центральной площади селения. И тогда Стражи вновь возьмутся за оружие (а на вооружении у них однозарядные ружья, проданные англичанами из Белиза) и освободят майя-крусоб — «крестовых майя» — от гнета уачей, то есть мексиканцев.

Люди выходят на площадь перед храмом. Там уже собрались все селяне, к ним присоединились жители Кинтаны-Роо, пришедшие из Тулума, Чанкаха, Тишкакаля, Шхасиля, Тиозуко. Усевшись в тени хлопкового дерева, они ждут. Некоторые продолжают пить свое пиво и палому. Раздается детский смех. Чересчур нервный петух прокричал невдалеке, да так резко, будто ворон каркнул.

Сумерки внезапно сменяются полной темнотой. Ночное небо — черное, блестящее, ледяное. При свете костров через площадь проходят молодые люди из числа Стражей, неся освященную пищу для большого причастия. Очень сладкие тортильи и неимоверно острая похлебка из тыквенных зерен, обжигающая, словно касание языка ягуара. Звучит музыка, взрывается несколько петард, от грохота которых, быть может, екает сердце старого Сегундино. Наверное, он вспоминает об Отделившихся, до которых войска генерала Браво так и не смогли добраться — не пробились сквозь лесную чащу. А может, ему слышатся последние слова Хуана де ла Крус Сеха, завет, что он продиктовал своему секретарю по имени Юм Поль Итца накануне падения города Чан-Санта-Крус (ныне это Филиппе-Каррильо-Пуэрто):

«Есть еще одно, что я должен вам сказать, дорогие мои христиане, жители наших селений. Смотрите, каким я стал: тенью дерева, не больше, вы все, взрослые и дети, можете видеть меня таким, а кроме вас и те, кто считает себя выше других, ведь мой Господь не поставил меня рядом с богатыми, Господь мой не к генералам и военачальникам направил меня, не к тем, кто говорит, что у него много денег, или к тем, кто называет и мнит себя людьми достойными и могущественными, но указал мне Господь место рядом с бедными и несчастными, потому что и сам я беден, и Отцу моему небесному жалко меня, он любит меня, ибо воля Господа такова, что кто одарит меня, увидит, как его собственное добро прирастает. Так скажите мне, есть ли какой-нибудь другой Бог? Нет такого, и я — хозяин этого неба и этой земли, а все дети ее — мои дети, разве не так?»

Луна поднимается в черное небо, в ее лучах блестит белая пыль на площади и на дорогах. Сладкий мягкий хлеб насыщает тела людей, жгучая тыквенная похлебка горит в их жилах. Медленно, один за другим, костры гаснут. Малые дети задремывают, прильнув к матерям, а те придвигаются поближе к горячему пеплу кострищ. От ночного холода камни потрескивают, деревья зябко жмутся друг к дружке. А старый радиоприемник снова дребезжит, наяривая новую кумбию, но далеко-далеко, словно по ту сторону сновидений.

Перевод с французского Г. Зингера