Роскошные гробницы султанов и падишахов, усыпальницы шейхов и дервишей, почитаемых святых и прославленных поэтов. Тысячи мавзолеев, возведенных на индийской земле, возвышаются словно безмолвное напоминание о тех давно ушедших в прошлое временах, когда страной правили мусульманские властители.

Отряды мусульманских завоевателей — выходцев из воинских родов Средней Азии — вторгались на земли Индии начиная с X века, но свою власть смогли укрепить здесь лишь спустя два столетия, что отмечено первыми значительными постройками на территории современного Дели — мечетью Кувват-уль-Ислам (начата в 1193 году), минаретом Кутб-Минар (конец XII — начало XIII века) и мавзолеем Ильтутмыша (после 1235). С тех пор за семь веков на престолах в центральных городах Индии сменилось несколько мусульманских династий, которые оставили после себя огромное архитектурное наследие. В нем особую роль играли мавзолеи, где хоронили правителей и знать.

Изящные минареты, узкие арки, обилие мелких деталей, заимствованных из местной традиции, — это усыпальница Ибрагима Адиль-шаха II в Биджапуре. Карнатака, начало XVII века

Красота и богатое убранство индийских мавзолеев выделяются на общем фоне мусульманской архитектуры. Это тем более странно, что поначалу ортодоксальный ислам не приветствовал сооружение погребальных построек: в хадисах содержатся рекомендации ставить надгробия только из необожженного кирпича, чтобы души правоверных в Судный день могли беспрепятственно выйти из могил. Однако по мере расширения мусульманских территорий могилы вождей стали устраивать в специально построенных зданиях, иногда довольно больших. Причины этого, вероятно, следует искать в исконных обычаях племен и народов, принявших ислам, — тюрков, монголов, узбеков, предки которых еще в бронзовом веке хоронили умерших в курганных погребениях, формой и убранством имитирующих дом. Начиная с IX века мавзолеи правителей и духовных лидеров возводили на территории современных Турции и Ирана , в государствах Средней Азии. Первые завоеватели Индии, тюрки по крови, поначалу строили здесь такие же скромные мавзолеи, как у себя на родине — в Средней Азии. Они, конечно, были состоятельны, но не так, как пришедшие им на смену Великие Моголы, основавшие сильную и богатую империю. Только они располагали средствами на поистине грандиозные строения (особенно после завоевания южной части Индии).

По свидетельствам хроник, владыки начинали строительство своих будущих гробниц, как только получали власть над определенной территорией. Так поступил Ильтутмыш, один из первых правителей Делийского султаната, существовавшего в XIII— XVI веках. Этот старейший на территории Индии мавзолей находится рядом с башней Кутб-Минар в южном Дели. Он сохранился до сих пор, хотя его оригинальный купол был утрачен в результате землетрясения.

Мавзолей Гумбаз построен по заказу Типу-Султана, легендарного правителя княжества Майсур. Внутри покоятся правитель и его родители, а вокруг — надгробия знати. Шрирангапатнам, Карнатака, 1784 год

В лабиринтах старой части Дели спрятан скромный комплекс усыпальниц. Здесь похоронена дочь Ильтутмыша Разия Султан (1236—1240), первая и единственная мусульманская правительница в Индии, женщина, отличавшаяся редким умом и храбростью. Она добилась трона, сместив своего брата, но вскоре снова потерпела поражение. Разия вызвала недовольство подданных своей пламенной страстью к рабу-эфиопу. И хотя погибла она достойно — в военном походе, но была похоронена в скромной гробнице подальше от военной цитадели, в лесной безлюдной местности.

Первые гробницы мусульманских правителей, появившиеся в районе Дели в XIII—XIV веках, часто выглядели как оборонительные сооружения и, скорее всего, так и использовались. Например, мавзолей султана Гияс-аддина Туглака расположен внутри цитадели крепости Туглакабад, построенной в 1325 году. Это мощное, квадратное в плане здание с сужающимися кверху стенами из красного песчаника, покрытое беломраморным куполом. Такие мавзолеи выделялись и обликом, и декором на фоне укреплений и недвусмысленно указывали противникам, что земля, на которой они установлены, будет принадлежать покоящимся в ней правителям вечно.

От периода Делийского султаната сохранилось несколько десятков в общем-то скромных усыпальниц. Большинство из них строили по несложной схеме: квадратное в плане здание ориентировали по сторонам света. С трех сторон входные арки оставляли открытыми, и только западную нишу, указывающую на Мекку, — михраб — закладывали. Широкие луковичные купола из песчаника или мрамора завершали сооружение. Снаружи и изнутри мавзолеи украшали вырезанными по камню кораническими надписями, а иногда — глазурованной плиткой (как Шиш Гумбад в делийских Садах Лоди, 1490). Фасады зрительно делили на два или три «этажа» с нишами, отделанными декоративными каменными панелями. Купола завершали украшениями в виде цветка или кувшина, с четырех сторон от центрального купола возводили киоски-чхатри — чувствуется индийское влияние. В XV—XVI веках в конструкциях мавзолеев появились и принципиальные новшества: восьмиугольные здания, которые выглядели менее тяжеловесно за счет большого количества арочных проемов в стенах. Например, мавзолей Шер-Шаха Сури в Сасараме (1540) и гробница Иса Кхана в Дели (1547) похожи на нарядные беседки под куполом.

Религиозный комплекс, построенный императором Акбаром. На его территории находится мавзолей святого Селима Чишти (конец XVI века). Сегодня бездетные пары молятся здесь о потомстве. Фатехпур-Сикри

В дальнейшем архитекторы использовали все больше местного колорита. Глубокое слияние двух культур — индийской и мусульманской — проявилось в эпоху Великих Моголов, которая началась после того, как потомок Тамерлана эмир Кабула Бабур (1483—1530) завоевал часть земель в северной Индии.

Первый из Моголов, нашедший упокоение на земле Индии, — сын Бабура Хумаюн (1508—1556). Он не успел начать строительство собственной усыпальницы в Дели, это сделала его жена Хаджи Бегам в 1564 году. Известно, что выписанный из Ирана зодчий Ага Мирза Гияс строил мавзолей Хумаюна около девяти лет и затратил на него более полумиллиона рупий.

Архитектура мавзолея необычна. От предыдущих проектов его отличают обширная платформа, которая закрывает цокольный этаж, сложная структура здания (четыре квадратных помещения по углам центрального зала), двухслойный купол, который справедливо считают прообразом купола Тадж-Махала. Здание построено из красного песчаника, а вертикальные детали, края арок и фасадов искусно подчеркнуты отделкой из белого мрамора. Особое внимание уделялось обустройству территории вокруг мавзолея: она спланирована так, чтобы здание оказалось в центре прямоугольного сада, разделенного на квадраты каналами с водой (такой тип сада называется чар-баг) и окруженного декоративными стенами с высокими сводчатыми воротами. Композиция сада вокруг мавзолея Хумаюна сохранилась в первозданном виде до наших дней. Тогда как структуру сада вокруг Тадж-Махала несколько раз изменяли. Впервые мавзолей создали не как отдельно стоящее здание, а как часть комплекса, в котором архитектура составляла единое целое с окружающей природой.

Одно из главных мест паломничества мусульман Индии — гробница суфия Низамуддина Аулия (1238—1325). Слава этого святого настолько велика, что ему поклоняются также индусы и сикхи. Дели, квартал Низамуддина, 1562 год

При Моголах строительство усыпальниц оказалось нацеленным уже не столько на утверждение власти мусульманской династии на индийской земле, сколько на воплощение эстетической и метафизической концепции, связанной с пониманием загробной жизни. Не случайно для создания мавзолея Хумаюна выбрали живописное место на берегу реки Джамны, в некотором отдалении от военной крепости. Возможно, что еще до начала строительства в этом месте разбили сады, где отдыхали знать и сам император.

Террасный сад изначально придумали в Иране: классический чарбаг состоит из четырех квадратов, отделенных друг от друга водными протоками. В Индию идею чар-бага принес Бабур. Прекрасный, геометрически правильный сад с источником и символической горой посредине — прообраз рая на земле, место, достойное царей, и, наконец, — воплощение идеи окультуренной земли, противопоставленной «дикой» пустынной местности. Естественно, что сад, который при жизни правителя приносил ему радость, после его смерти приобретал особенное значение, поскольку, украшая территорию вокруг усыпальницы, сулил покойному вечное наслаждение в райских чертогах. Начиная с XVI века усыпальницы могольских правителей неотделимы от садового окружения. С этим, кстати, связан и практический аспект: цветы и фрукты из сада вокруг гробницы принадлежали служителям как вознаграждение за уход и совершение поминальных обрядов.

В следующем столетии архитектура индийских мавзолеев достигла своего апогея — на усыпальницы правителей, их приближенных, святых, духовных лидеров из казны выделяли колоссальные средства. В это время невозможно говорить о едином стиле — за несколько десятилетий в разных частях Индии появились совершенно оригинальные здания.

Хумаюн — первый мавзолей Великих Моголов в Индии. Он также самый высокий среди построек своего времени, его купол поднимается на 42 метра. В восьмиугольном центральном зале находится только беломраморное надгробие самого императора. Дели, конец XVI века 

Замечательный образец архитектуры — усыпальница Акбара, построенная неподалеку от Агры в 1612— 1613 годах. Император сам выбрал место своего последнего упокоения и утвердил проект. Его мавзолей представляет собой легкий павильон, по конструкции схожий с многоярусным дворцом Панч-Махал в любимом детище Акбара — городе Фатехпур-Сикри. Гробница отличается от всех остальных строений этого типа не только отсутствием обязательного купола: вопреки требованиям ислама хоронить покойных головой к Каабе Акбар повелел, чтобы его голова была обращена в сторону восходящего солнца.

Строительство Тадж-Махала в Агре на берегу Джамны было, пожалуй, последним крупным архитектурным проектом Великих Моголов. За полтора десятка лет на строительство здания ушло более 30 миллионов рупий, казна стремительно пустела, что, возможно, приблизило упадок империи. К середине XVIII века строительство светских мавзолеев сошло на нет. Правителей хоронили в усыпальницах их предков. Так, местом упокоения многих представителей рода Великих Моголов стал мавзолей Хумаюна.

В Индии и сегодня в местах мусульманских захоронений иногда строят усыпальницы, но едва ли эти небольшие сооружения чем-либо примечательны. Былое величие ушло безвозвратно.

Что же касается сохранности мавзолеев, то многие из них объявлены архитектурными памятниками и нуждаются в серьезной реставрации. Примечательно, что решение о ней может вынести такая инстанция, как Верховный суд Индии. Так, в 2005 году суд принял постановление, обязывающее городские власти Дели привести в порядок мавзолей выдающегося политического деятеля Индии Абул Калам Азада (1888—1958), дабы восстановить уважительное отношение индийцев к усыпальнице одного из лидеров борьбы за независимость.

Сегодня многочисленные усыпальницы и мавзолеи правителей, расположенные посреди садов и парков, стали местом прогулок и экскурсий. Вход на их территорию обычно платный, но для граждан Индии он составляет чисто символическую сумму в 10—15 рупий. В отличие от индуистских храмов, мечетей и даргахов (усыпальниц мусульманских святых), посещение которых регламентировано нормами религии или этикета, светские мавзолеи теперь никак не связаны с отправлением культа, и для большинства жителей страны и туристов они, так же как крепости и дворцовые сооружения, представляют собой просто исторические памятники.

Татьяна Дубянская

Что такое индуизм, что представляет собой это учение в своей глубинной сущности? За тысячи лет было испробовано множество определений. Самое, вероятно, всеобъемлющее из них принадлежит знаменитому мыслителю Шри Ауробиндо Гхошу: это — «поддержание гармонии между духом, умом и телом». А проще, лаконичнее и, пожалуй, вернее всех высказался авторитетный исследователь Арвинд Шарма. Перебрав и отвергнув множество дефиниций, от безысходности он пришел к следующей: «Индуизм — это религия, которую исповедуют индусы, и тавтология здесь мнимая»…

Особому миру, в котором живут люди, исповедующие индуизм, аналога не найдется. Посторонним сюда вход запрещен. Принять «индусскую веру» невозможно — индусом надо только родиться. Тогда попадешь в мир без несправедливости, без греха и, строго говоря, без смерти тоже — ведь рождение и смерть здесь не являются пределами личного бытия.

Ничего случайного в этом мире тоже нет и быть не может, поскольку все происходящее обусловлено знаменитой кармой, вселенским законом причинно-следственной связи. На санскрите «карма» означает просто «действие». То есть получается так: любое «действие» имело и имеет причину, само стало причиной некоего следствия, и цепь эта бесконечна. Она относится ко всему на свете без исключения, но если говорить о человеке, то самое важное тут вот что: последствия его поступков не ограничиваются промежутком между появлением на свет и оставлением данной телесной оболочки. В силу той простой причины, что ничто сущее, как уже говорилось, не умирает, а только перевоплощается — это закон сансары.

В честь философско-религиозной категории Панча Коши (пяти оболочек) женщины совершают пятидневное паломничество в район священного Бенареса (Варанаси)

Сансара — штука довольно замысловатая. Сначала она идет по восходящей — просто от низших форм жизни к более высоким. Однако когда этот «конвейер эволюции» достигает состояния человека — существа, способного к нравственному выбору, — дело усложняется. А именно — дальнейшее «продвижение» теперь обуславливается вашими деяниями в прошлых ипостасях. Груз совершенных вами поступков будет отныне преследовать вас, безошибочно находя, — подобно тому, как «теленок находит свою мать в стаде из тысячи коров», говорится в философском трактате «Вишнусмрити».

Таким образом, «ошибка», сбой морального механизма в этой вселенной решительно невозможен — индус поистине кузнец собственного счастья. Не сковалось — значит, натворил дел в минувших жизнях. Сам виноват. А если особо сильно провинился, вполне можно соскользнуть вниз по ступеням иерархии бытия, скажем, до таракана. И опять — все сначала.

Но «чаще встречаются», конечно, не столь радикальные, а, можно сказать, более мягкие варианты кармы. Тогда человек, оставаясь человеком, должен просто безропотно существовать в обществе так, как ему указано рождением, то есть исполнять свой долг — дхарму. Скажем, если из-за неудачной прошлой жизни некто перевоплотился в палача, то его дхарма требует образцово-показательной службы на этом поприще — только это сулит возможность следующего рождения в более достойном варианте. В более высокой касте. А несоблюдение Закона — напротив, приведет к тягчайшим последствиям.

Понятно поэтому, что индус весьма озабочен своими видами на грядущие воплощения и удручен перспективой длинной череды жизней — он стремится как можно скорее избавиться от земных превратностей и достигнуть мокши. Это — наивысшая и окончательная цель всех его устремлений. Человеку, взращенному в сознании однократности жизни, трудно понять эту «странную» тягу к небытию, собственно, отсюда и появилась ученая теория о пессимистичности индуизма.

В действительности же с мокшей в индуистском понимании дело обстоит далеко не однозначно. Более того, она составляет предмет бесконечных дебатов между шестью основными философскими школами страны: то ли речь идет о вечном бессознательном пребывании в свободе от скорбей этого мира, то ли — о свободе в ином, космическом бытии, при полном ли слиянии с Абсолютом, или при сохранении в этом Абсолюте индивидуальных отличий освобожденной души (по простому говоря, сознания)… И как именно достигается мокша, неясно — полным ли отказом от всякой «посюсторонней» деятельности и избавлением от результатов деятельности былой? Или нужно еще обрести некое особое знание, которое, по мнению одних богословов, достается собственными усилиями человека, а по словам других, требует соучастия высших сил?..

Как бы там ни было, ясно, что методами ускоренного продвижения к этой великой духовной категории могут воспользоваться лишь души духовно сверходаренные, озаренные.

На память приходит имя гуру Раманы Махариши (1879—1950). Этот удивительный человек в юности пережил сначала сильнейший страх физической смерти, а потом — мистическое осознание себя Духом, не зависящим от телесной оболочки. В результате, покинув семью, он провел всю оставшуюся жизнь в уединении на холме близ храма Шивы в Тируваннамалаи (штат Тамилнад). Со временем к нему стало стекаться множество людей, наслышанных о его великой духовной силе и образных, убедительных поучениях. Махариши, к примеру, утверждал, что познает Абсолют тот, кто «просто» познает себя. Нужно, мол, только постоянно задаваться вопросом: «Кто я?» А на вопрос, отчего он ничего не делает для мира, мудрец отвечал вопрошающему: «Ты и есть мир»...

Удел обыкновенных душ иной: к заветной цели их ведет путем долгим и незаметным соблюдение пурушартхи, триады человеческих обязанностей на земле: а) праведно и точно соответствовать своему месту в жизни (о дхарме мы уже говорили), б) заботиться о материальном благосостояния (артха), в) удовлетворять свои плотские желания (кама). В общем, сумеет человек прожить так, чтобы и праведником остаться, и добра накопить, и вдоволь насладиться удовольствиями, — он поднимется на лишнюю ступеньку к мокше. Перевесит что-то одно — жадность одолеет или страсти окажутся сильнее праведности — придется жить заново неизвестно сколько раз.

Получается, что Индия — живое опровержение марксистско-ленинской максимы о бытии, которое определяет сознание: бытие индуса явно определено взглядом на мир. Судите сами: если его душа достаточно созрела для рождения в одной из трех высших каст (брахманов, кшатриев или вайшьев), судьба его заранее делится на четыре стадии, или ашрамы, каждая продолжительностью лет в двадцать—двадцать пять. Сначала он брахмачари — ученик. Изучает основы веры, перенимает ремесло и, так сказать, входит в курс занятий своего рода. Потом, обзаведясь собственной семьей, индус становится домохозяином, грихастхой — растит детей, приумножает достаток. Когда же «поседеют виски старшего сына», вступает в стадию ванапрастхи, отшельничества, — постепенно отходит от дел, проводит время в молитвах, совершает паломничества. Наконец, на четвертой стадии надо покинуть дом, отказаться от всех привязанностей, и даже от собственного имени, и скитаться, питаясь подаянием. Теперь он — санньяси: «Принося себя в жертву себе, любя себя, играя с собой, доверяясь себе, он отрешается от всех внешних связей, стараясь в себе возжечь ритуальные огни и не совершать более никаких жертвоприношений, кроме внутренних». Надо сказать, не всякому на такое достает решимости…

К низкокастовым все это не относится, их дхарма — только обслуживать высшие касты в надежде и ожидании продвижения вверх по ступеням сансары. Не относится это и к женщинам.

Первейшая дхарма индуски — конечно же, быть идеальной женой и матерью, ибо в этом качестве на нее нисходит наивысшая благодать, которая распространяется и на окружающих. Она может и в храм не ходить, потому что муж для нее и есть бог. Главное — не овдоветь, вдовство — верный признак недостойного поведения в прошлой жизни.

Но больше всего благодати у девадаси, ибо они — служанки бессмертных богов, их жены, «вдовства не знающие». Эти прекрасные «баядерки» живут в храмах, поддерживают там чистоту, ухаживают за священными статуями. Иногда после смерти девадаси со статуи ее бога-мужа в знак траура снимают даже украшения. На время.

Между прочим, с легкой руки невежественных иноземцев в западном обиходе утвердилось и другое название этих удивительных жриц — «храмовые проститутки». Действительно, они могут вступать в плотские отношения с мужчинами, которые готовы хорошо платить за соприкосновение с божественной благодатью. Девочки, рожденные в таких союзах, наследуют профессию матери, мальчики объявляются «поднесенными богу» и остаются служками при храмах.

Ученый брахман читает священные тексты на санскрите

Место изменить нельзя

Выбирать в Индии можно почти все, что связано с духовным опытом и практикой человека. Есть только одна вещь, которую выбирать нельзя, но она стоит сотен вещей. Нельзя выбрать себе место в жизни — касту. Модель мира, нерасторжимо соединившая высшие законы мироздания с этическими законами общества, произвела и собственный, уникальный социум. Кастовый строй — его стержень и столп. Выше всех в кастовой иерархии — владеющие Словом, брахманы. Они превосходят даже царей, которые принадлежат к касте кшатриев — воинов и администраторов (заметьте, Индия — единственная страна, которая ставит человека знания над человеком действия!). Далее идут вайшьи, торговые люди, за ними — шудры — землепашцы, скотоводы, ремесленники. Ниже всех те, чьи занятия считаются нечистыми — знаменитые неприкасаемые, от коих даже тень способна осквернить высококастового. Если первым трем группам дозволяется читать Веды, а шудрам — нет, то неприкасаемые не имеют права даже слушать священные тексты. В рамках кастового строя происходят постоянные изменения: касты могут дробиться на подкасты, мелкие касты могут сливаться, но общая структура сохраняет поразительную стабильность — от немыслимо далекого прошлого по сегодняшний день. Неколебимость этого уникального устройства зиждется на фундаментальных концепциях кармы и сансары. Они, с одной стороны, дают каждому ощущение заслуженности своего места, с другой — внушают уверенность, что оно улучшится в одной из последующих жизней. Тем самым кастовый строй «снимает» социальный протест, способствуя стабильности общества. В основе кастовой иерархии находится оппозиция «чистый—нечистый». По сути, она определяет общение индусов между собой. Вот что пишет известнейший французский индолог Луи Рену: «…для классического индуизма зло — это в первую очередь «нечистота»: «нечистые» периоды, действия и предметы составляют длинные списки и являются предметом казуистики. Чтобы это понять, следует помнить, что любые, даже самые незначительные действия могут иметь религиозные последствия — например, процесс еды, манера ее вкушать, есть действия, имеющие отношение к религии». Существует целая система запретов на совместное вкушение пищи представителями разных каст, на принятие пищи от представителей низших каст высшими, на контакты с людьми «нечистых» занятий: уборщиками, кожевниками, гончарами (они возятся с глиной), плетельщиками корзин… Как бы ни разбогател индус из низшей касты, какого бы ни добился влияния — он остается «нечистым», физический контакт с ним «оскверняет», и самый бедный брахман будет надменно взирать на него сверху вниз. Касты — при всей обособленности каждой — находятся в постоянном взаимодействии и зависимости друг от друга. Систему их взаимодействия лучше всего сравнить с сетью сложного плетения, которую привел бы в негодность разрыв любой ячейки. Все они тесно связаны (несмотря на ограничение прямых контактов!), у каждой — своя дхарма. Например, ахимса, невреждение, есть один из главных нравственных постулатов индуизма по отношению ко всему живому. Но! Сражаясь против беззакония (адхармы), воитель-кшатрий обязан убивать. Брахману не сохранить ритуальной чистоты без неприкасаемого уборщика нечистот, а тому не заработать на жизнь без обслуживания высших каст — иные занятия запретны для него. Аскет-санньяси не дотронется до денег, а вайшья благоговейно целует рупию, полученную от первого утреннего покупателя: приумножение благосостояния — его кастовая дхарма...

Веды — услышанное откровение

Но пора уже рассказать о документальных опорах, основаниях, на которых, как всякая большая религия, зиждется этот парадоксальный мир — о знаменитых Ведах.

Их четыре: Ригведа (Книга гимнов), Самаведа (Книга песнопений), Яджурведа (Книга жертвенных формул) и Атхарваведа (тут речь идет о заклинаниях). Чужаки часто именуют эти тексты «священным писанием» индуизма. Но напрасно — потому что на самом деле они представляют собой нечто писанию противоположное. Они суть шрути, у-слы-шан-но-е. И воспринятое на слух.

Первыми божественные откровения услышали древние риши, великие мудрецы-«посредники» глубокой древности. С тех незапамятных времен в изустной передаче их и принимают новые поколения. Так что индусов следует считать не «людьми Книги», подобными нам, а, скорее, «людьми Звука». Ясно, что для успешного поддержания подобной традиции столетиями разрабатывались весьма эффективные методики запоминания. Настолько эффективные, что когда весь свод ведийской литературы наконец был записан, оказалось: в 1 028 гимнах «Ригведы» сомнение вызывает разве что пара слогов.

Из этого могучего корня и произросла вся индийская цивилизация: и упанишады (беседы богов с людьми), и школы философии, и шастры (так сказать, тематические теории), трактаты по отраслям знания и ремеслам. Авторитет Вед незыблем по сей день — во всяком случае, в 1995 году Верховный суд Индии, формулируя правовое определение индуизма, начал с их «признания единственным фундаментом индусской философии».

Однако Веды — все же не канон, как это может показаться из последней цитаты. В индуизме нет и канона, а соответственно, нет — и быть не может — ересей. Культ этот никогда не знал организованной церкви и иерархии священнослужителей (даже самой условной, основанной на личном авторитете, как у мусульман). Просто любой рожденный брахманом имеет право исполнять абсолютно все обрядовые функции. Именно его, представителя высшей, недосягаемой в своей чистоте касты, приглашают для отправления церемоний — от пышных храмовых до скромных семейных.

Но опять-таки есть «но». Вместе с тем законоучителем — ачарьей или гуру — может стать человек и другой касты, если прославится праведной жизнью и добрыми делами. Не уходя в дебри древней истории, возьмем примеры из истории новейшей: Рамакришна, которого многие считали аватарой божества, был брахманом. Его первым учеником стал неприкасаемый Лату. А любимый «питомец» Рамакришны, продолживший и развивший его дело, Свами Вивекананда, принадлежал к касте каястхов (высших шудр). Махатма Ганди был из торговцев, вайшья…

Члены Общества сознания Кришны в Барселоне

Восток—запад

Индуизм — религия не прозелитирующая: абсурдно распространять веру, которую иноземцу все равно нельзя принять. Скорее, можно говорить об интересе — или любопытстве — представителей других конфессий к индуистской вере, чем об интересе индусов к ним. Началом знакомства двух миров можно считать известное выступление гуру Свами Вивекананды на чикагском Всемирном конгрессе религий в 1893 году. Утверждая одинаковую истинность всех религий, предостерегая от следования догматам исключительно «своего» вероучения, Вивекананда призывал к раскрытию духовной основы, общей для всех, и к «служению тому богу, которого несведущие зовут человеком», ибо, согласно веданте, человеческая душа есть божественная сущность. Моральный и социальный посыл такой позиции привлек внимание безусловных «властителей дум» конца позапрошлого столетия: Ромена Роллана, Олдоса Хаксли, Моэма и Ишервуда. Западная интеллигенция всерьез увлеклась индуизмом, прежде всего философией и — в меньшей степени — мистической практикой. Впоследствии это сыграло свою роль и в поддержке борьбы Индии за независимость. Куда более массовым и живописным оказался всплеск интереса к индийской духовности на Западе в 1960—1970 годы. По миру шел девятый вал молодежного движения, и Индию захлестнули разноперые толпы хиппи. Интересы «детей цветов» были до чрезвычайности многообразны — от протеста против вьетнамской войны и «пластмассового одиночества» в сытых странах до жажды доступной наркоты и свободной любви. Многое из этого мерещилось им в обрядовой стороне индуизма. К Индии обратились и творцы молодежной контркультуры тех времен: битлы отправились медитировать в ашрам (обитель) Махариши Махеш Йоги, Аллен Гинзберг, Джек Керуак и другие лидеры битников склонились перед другими гуру. Страна вначале оторопела при виде «белых сахибов», простирающихся перед индусскими святынями, но быстро опомнилась. Спрос вызвал предложение. На Запад, прежде всего в Америку, в Калифорнию, потянулась целая череда гуру в одеяниях шафранового цвета. Имя им было легион, но одному привелось сыграть историческую роль — по крайней мере в отношении нашей страны. Прабхупада Бхактиведанта Свами прибыл в ту же Калифорнию в 1965 году и вскоре возглавил там Международное общество сознания Кришны, организованное самими американцами. В 1971 году, уже признанный «международным авторитетом» гуру посетил Москву, где посвятил в брахманы (!) первых отечественных кришнаитов. Дело в том, что кришнаиты простейшим способом устранили препятствие на пути обращения в индуизм, пересмотрев кастовую иерархию. Для них брахман — это просто индивид, наиболее продвинутый в духовном плане. Степень продвинутости определяют они сами. Кришнаитов в СССР сначала преследовали, объявляя то экстремистской сектой, то еще чем-то похуже. Потом в стране наступили перемены, стало вовсе не до них, и они получили возможность беспрепятственно отправлять свои задорные массовые ритуалы.

Часами наговаривать словосочетание «Харе Кришна, Харе Рама» — самое богоугодное занятие 

Внешне отечественные кришнаиты выглядят такими же ряжеными, как их единоверцы в других странах, — отличаясь, пожалуй, лишь повышенными претензиями на некое избранничество. Но Россия не Калифорния, где за сто с лишним лет духовная практика индуизма сделалась незримой частью религиозного ландшафта, в нашей стране кришнаиты играют маргинальную роль. Впрочем, это относится и к адептам других индуистских сект, число которых в России множится пропорционально появлению новых гуру в Индии, которая никогда не испытывает недостатка в них. Как относятся к иноземным индусам в самой Индии? Веротерпимо, то есть никак. С одной стороны, стране, еще не до конца изжившей комплекс колониальной неполноценности, лестно преклонение иностранцев перед ее религией, с другой — не принимать же их всерьез? Да и доход от них есть — при минимальных инвестициях. К тому же индийское общество становится все более открытым. Лет 25 назад Индиру Ганди не допустили в храм в Пури из-за того, что ее муж не индус, а парс-огнепоклонник. Сегодня же не счесть специализированных ашрамов с туристическим уклоном для взыскующих «быстрорастворимой нирваны» (выражение той же Ганди). Там и кондиционированные кельи, и молебствия на английском языке — надо думать, скоро и на русском будут, — и собственные интернет-сайты с подробным списком услуг, и прочие атрибуты «потребительской духовности».

Вера без начала и конца

Индуизмом религию Индостана придумали называть, конечно, европейцы; сами адепты зовут свою систему верований санатана дхарма — вневременная опора. В отличие от других мировых религий у нее нет основоположника, нет исторической фигуры вроде пророка или посланника некоего единого Бога. Индусы утверждают, что она существовала вечно.

А на самом деле… На самом деле примерно с середины II тысячелетия до н. э. через горные перевалы на северо-запад субконтинента из Ирана стали проникать кочевые племена ариев. Они принесли с собой собственные верования и мифы, а также язык, ближайший предшественник санскрита. Арии и сложили Веды, с которыми, как мы уже знаем, ассоциируется индуизм.

Это факты, с которыми никто в научном мире сейчас не спорит. Более того, ученые наконец сошлись на том, что заключительная часть «Ригведы» — главной из четырех священных книг — сложилась на северо-западе Индии между 1700 и 1100 годами до н. э.

А вот где она и ей подобные тексты начали складываться — еще большой вопрос. Сто лет назад ученый Бал Гангадхар Тилак выдвинул теорию арктического происхождения ариев, согласно которой основы их религиозных представлений возникли в период последнего Межледниковья, то есть почти 40—30 тысяч лет назад на их прародине, где-то на севере.

Действуя, как мы сказали бы сегодня, методом многофакторного анализа — исследуя тексты индоарийских Вед и ираноарийской «Авесты», сопоставляя их с данными астрономии, геологии и гляциологии своего времени, — ученый пришел к выводу: поначалу арийские племена двигались за отступающими льдами по обильно обводненным равнинам в направлении Северного полюса. И только позднее, теснимые новым похолоданием, ушли из Приполярья на дальний юг, унося с собой воспоминания о миграциях — в форме мифов и обрядов.

Тилак доказывает, что группы ариев, смещаясь все дальше к теплым краям (в «Авесте» сказано: «Идите на путь солнца, имея слева восток, а справа запад»), растеклись по Восточной Европе. Так они шли веками, пока великая засуха конца III — начала II тысячелетия до н. э. не заставила их повернуть резко на восток в поисках новых пастбищ. Предки же западных европейцев ушли дальше на запад… Кстати, слово «арий», производное от санскритского корня «рь/ри», означает «находящийся в движении, пастух, хозяин стад» и свидетельствует о жизненном укладе племен.

Но вернемся к арийскому вторжению непосредственно в Индию, которое, в отличие от «арктических штудий», можно считать исторически доказанным. (Впрочем, в последнее время и оно ставится под вопрос. Правда, по соображениям патриотически-политическим, а никак не научным.) Когда арии спустились с перевалов на плодородную землю Индо-Гангского Двуречья, она, естественно, оказалась заселенной другими племенами, а у тех были собственные представления о мире и своем месте в нем. От самых примитивных до весьма развитых. В 3500 году до н. э. — задолго до пришествия ариев — в долине Инда, как доподлинно известно археологам, уже пульсировала высокоразвитая цивилизация с прославленными городами Хараппой и Мохенджо-Даро. Мифологию, разработанную там, многие ученые считают прямой предшественницей индуизма. Шумеры, из языка которых до нас дошло большинство древнейших топонимов, называли эту загадочную цивилизацию, непонятно кем созданную и куда ушедшую, Мелухха. Надо полагать, так они восприняли ее самоназвание: от него, видимо, произошло и слово млеччха, которым позднее Индия обозначала всех неарийцев. Варваров, так сказать.

Вместе с ариями в Индию вторглись новые верования, идеи и целый сонм мифологических персонажей. Вероятно, было так: арии будто знали, что плодородной Индо-Гангской равнине суждено быть концом арийского пути, конечной целью долгих скитаний. Темп их походов замедляется, они растекаются по долам и лесам, потихоньку тесня местных, смешиваясь с ними, утверждая превосходство своих богов и ритуалов. Параллельно этому их индоиранское и индоевропейское прошлое сплетается, срастается с разнородными культами завоеванных племен. Индуизм как губка впитывает в себя новое — это свойство его сильно и поныне. Он интегрирует любой «материал» в свою модель мира, ничего не подавляя, ничего не отбрасывая, все объединяя в единую систему, в которой, если приглядеться, живут-поживают слегка видоизмененные, но вполне узнаваемые черты, принесенные из головокружительно далеких эпох и стран. Из ведической мифологии, наслоившейся на доарийскую основу, вырастает эта полиморфная система, вокруг которой отныне будет строиться вся последующая культура Индостана.

Кладези премудрости — на каждый день

Веды возвышаются в Индии над всем, как сияющие вершины Гималаев, вечные и неизменные. Но часто в повседневной жизни мудрость черпают не из них — эту функцию выполняют «Рамаяна» и «Махабхарата», две великие эпические поэмы. В отличие от «услышанных» Вед они относятся к традиции смрити — преданий. «Махабхарата» повествует о великой битве между двумя родственными кланами, кауравами и пандавами. Кауравы лишили своих двоюродных братьев царства, те долго жили в изгнании и теперь готовятся отвоевать свои владения. Два воинства сразятся в кровавой битве при Курукшетре — при дхармакшетре, как говорится в эпосе, то есть бой пойдет за дхарму. А раз так, стало быть, участвует в нем сам Кришна, аватара Вишну. Он отдает свое божественное оружие кауравам, а сам становится на сторону пятерых пандавов — «поступает» возничим на боевую колесницу Арджуны. И вот, когда оба войска выстраиваются друг против друга, готовые биться, этот царевич-кшатрий вдруг заявляет, что не может убивать родственников. Не желает участвовать в кровопролитии. А бог в ответ говорит ему, что убивать он должен, ибо если не вступиться за правое дело, восторжествует несправедливость. «Только на действие имеешь ты право, но не плоды его. И нет оправдания бездействию», — говорит Кришна. Так в повествование о битве вводится знаменитая «Бхагавадгита» — беседа Кришны с Арджуной, в которой формулируются основополагающие доктрины индуизма. Апогеем этого напряженного, почти детективного сюжета становится богоявление — по просьбе человека божество предстает ему в своем подлинном облике Абсолюта, и ужасающего, и благого: «Если тысячи солнц свет ужасный в небесах запылает разом, Это будет всего лишь подобье светозарного лика махатмы…» Этот пассаж со словами «ярче тысячи солнц» приобрел, кстати, огромную популярность в мире, когда Роберт Янг использовал их для названия своей книги о физиках — создателях атомной бомбы, став чуть ли не метафорой освобожденной ядерной энергии. А в Индии распространились патриотические домыслы о национальном приоритете в области расщепления ядра. Битва заканчивается поражением кауравов. Братья-пандавы воцаряются в своих законных владениях, но моральная цена победы слишком велика — они не в силах забыть о братоубийственной бойне и в конце концов решают покинуть свою столицу Хастинапуру. Приняв обет отшельничества, скитаются по лесам, где погибают один за другим — «уходят, даже не оглянувшись». Юдхшитхира, самый старший, добирается до врат небесных, за ним бредет неизвестно откуда взявшаяся собака. Громовержец Индра, который обычно встречает воинов на небесах, отказывается пропустить нечистое животное. Царевич настаивает, говоря, что верность заслуживает награды. И тут собака принимает свой истинный облик бога Дхармы… «Рамаяна» по объему меньше громадной «Махабхараты» и стройнее сюжетно. Она повествует о подвигах Рамы, совершенных во времена еще более давние, чем битва, описанная в «Махабхарате».

Здесь, в Рамешвараме, Рама молил Шиву вернуть ему любимую Ситу

В результате дворцовых интриг и оговора этот царский сын изгоняется из столицы на четырнадцать лет. С ним уходят в леса его жена Сита и брат Лакшман. В лесу прекрасную Ситу похищает десятиглавый демон Равана и увозит в свой дворец на острове Ланка (вы, конечно, узнаете Цейлон). В поисках любимой Рама встречается с царем обезьян Сугривой, помогает ему вернуть царство, откуда тот был изгнан. Сугрива в благодарность посылает в помощь царевичу обезьянье войско во главе с бесстрашным и преданным Хануманом. Рама убивает Равану и вызволяет Ситу. К этому времени истекает срок его изгнания, и вместе с братом и женой, в чьей верности не сомневается, он возвращается в Айодхью как правитель. Наступает эпоха идеального правления, рамраджья. Однако по городу идут пересуды, и государь понимает, что царская дхарма обязывает его считаться с общественным мнением. Его жена должна быть выше подозрений. Хотя Сита уже прошла испытание огнем, подтвердившее ее чистоту, муж отправляет ее снова в леса, к мудрецу Вальмики. Там у царицы рождаются близнецы Куша и Лава, семья воссоединяется, но злые языки все не унимаются. Тогда несчастная взывает к матери-земле, и та принимает ее в свое лоно. Отчего же так печально оканчиваются великие поэмы? Герои обеих — аватары охранителя мира Вишну... Дхарма как будто берет верх над адхармой, отчего же нет хеппи-энда? Уходит в землю Сита, символ женской чистоты и верности, гибнут и кауравы, и пандавы, даже Кришну случайно убивает охотник, пустив стрелу в его пятку — единственное незащищенное место бога (как и у Ахилла в античной мифологии)… Но ведь на самом-то деле — все «в порядке», все соответствует Закону. Вспомните: в мире индуса вообще не может быть окончания — все циклично, следовательно, все повторяется и повторится. Даже Калки, последняя аватара Вишну, которой еще не было, возможно, уже когда-то посещал мир, и неоднократно. Да и великая битва между дхармой и адхармой — может ли быть у нее конец?

Основы культа, или все в порядке

И вот уже провидцы-риши, в уединении горных пещер или густых лесов слагавшие гимны Ригведы, выстроили начальный образ арийской модели мироздания. Уже положен в основу этой модели Абсолют, или Брахман — единый, безличный, космический… Брахман — не творец, Он есть все — Единый, заключает в себе все и во всем находится. Всегда был и пребудет всегда — хотя в Ригведе можно насчитать с полдюжины космогонических гимнов, по сути, ни одна из них не повествует о сотворении мира. Зато там на разные лады, так сказать, разными метафорами описывается эволюция некоей изначальной стихии — без участия Творца.

«Не было не-сущего, и не было сущего тогда, было только нечто единое… не было ни смерти, ни бессмертия тогда… не было ни неба, ни земли, ни дня, ни ночи..» Откуда это творение взялось?

«Может, само возникло,

может, нет —

Кто надзирает за этим (миром)

на высшем небе,

Только он знает или же не знает»…

Итак, нерасчлененная космическая стихия под воздействием самозародившегося звука, анахата нада, образовала пять первоэлементов: эфир, воздух, огонь, воду и землю, именно в этом порядке, в порядке движения от тонкой материи к грубой. В процессе сгущения, огрубления все сильнее проявляется майя, затуманивающая и искажающая истинную реальность.

Но, как бы там ни было, все сущее представляет собой различные сочетания пяти первоэлементов. Например, человек соотносится с космосом, как микрокосм с макрокосмом, а его индивидуальное духовное начало (по-«нашему» говоря — душа) — Атман—по существу тождественно универсальному духовному началу, тому же Брахману. Великая формулировка тат твам аси, «То есть ты», означает потенциальную возможность соединения индивида с Абсолютом.

Вооружившись этой идеей, можно переходить к смыслу и сути всего мироздания. Оно, по индуистским представлениям, регулируется Ритой, космическим порядком, универсальным законом цикличности Вселенной. Рита — это и ход небесных тел, и течение вод, и чередование дня и ночи, и смена времен года, и смена космических «сезонов». Рита противолежит хаосу — поэтому, «следуя» ей, «держась» ее на жизненном пути, человек должен выполнять особые ритуалы. И не просто выполнять, а в надлежащей последовательности и надлежащим образом — иначе хаос поглотит его своей черной пастью. Спасет же его только цикличность этих ритуалов, которая как бы воспроизводит цикличность космических явлений, поддерживает тем самым извечный порядок Вселенной, человеческой жизни и общества. Иными словами, соблюдая этический закон, ты исполнишь и закон космический… С Ритой смыкается и карма, и каждая из ее бесчисленных сансар.

По сути дела, эта модель и составляет основу индуизма. Открытая структура, способная ассимилировать новые идеи, культы и верования. Компоненты индуизма, рассматриваемые по отдельности, могут казаться противоречащими один другому, даже несовместимыми друг с другом, но никакой катастрофы не происходит. Главное — это система их сочетаний, тот образ мира, который возникает из их взаимодействия.

Позднее, когда индуизму пришлось конкурировать с буддизмом и — в еще большей степени — когда в культурный индостанский ареал с присущей ему энергией вторгся ислам, национальная религия выстояла именно благодаря гибкости и «всемирной отзывчивости». Индуистская вера просто вобрала в себя новых богов в качестве ипостасей собственных божеств — например, Будда превратился в аватару Вишну. Нашлось место даже для Иисуса — он предстает то ли в образе Пророка, то ли просветленной Души. Сложнее оказалось со строгим единобожием мусульман, хотя в некоторых регионах Индии возник-таки своего рода синтез ислама с индуизмом. Суфизм тоже являет собой пример взаимопроникновения учения Мухаммеда и веданты, но это тема отдельная и весьма непростая.

  «Непристойный» путь к Богу

Изначальное соприкосновение с Индией, как правило, ошеломляет любого иноземца. Конечно, первую скрипку тут играют зрительные образы. Пожалуй, сильнее всего шокирует эротическая храмовая скульптура, не заметить которую здесь невозможно. Эротическая скульптура так сильно бросается в глаза и потому, что ее много, и потому, что она составляет часть декора наружных стен храма. Подобные храмовые изображения не встречаются разве что в гарбхагрихе, в святая святых — там находится лишь строгий символ божества. Более того, оргиастические сцены, изображающие совокупление с животными или групповой секс, помещаются в виде фризов у подножия стен. А чем выше, тем менее земными и более мистическими становятся объятия небожителей и людей, свидетельствуя о возможности единения тела и духа, ибо «дыхание Бога при выдохе идет от духа к материи, а при вдохе — от материи к духу». Митхуны, позы любовной страсти, слияния мужского и женского начал, составляющих единство в своей сути, говорят о том, что в высоком смысле кама есть и цель, и путь к ней, она и бытие, и становление, она — и вечная жизнь, и жизнь земная. Совершая ритуальный обход вокруг храма, индус вспоминает, что его тело есть такой же инструмент богопознания, как и душа, и с этим ощущением вступает в гарбху-гриху, где склоняется перед лингамом Шивы, детородным органом бога, символом жизнетворящей мощи, вместе с которым часто изображается йони — символ женской энергии. Вообще, тема камы отнюдь не исчерпывается храмовой скульптурой, на самом деле вторичной по отношению к Камашастре, корпусу литературы о плотской любви. Тот хоть и не так виден глазу, как изображения, в самосознании индуизма играет более фундаментальную роль. У всех на слуху, конечно, «Камасутра», но это не более чем дидактический трактат, хрестоматия, краткий «учебник»: ведь ее автор Ватсьяяна Малланага постоянно цитирует предшественников, труды которых теперь утрачены. Да и за классическим трудом последовали многие другие — «Ратирахасья» («Тайна любовной страсти»), «Анангаранга» («Арена Ананги», то есть бога любви). И так далее. Ну, а поскольку мы помним о неизбежной в индуизме триаде человеческих целей, естественно, что параллельно Камашастре существует и Артха- и Дхармашастра. Ведь тело, телесное — и это стоит подчеркнуть — только один из обязательных инструментов познания Высшей реальности, а «религиозный плюрализм» — альфа и омега индуизма. Причем касается это не только разных сторон деятельности в каждый данный момент, но и множественности путей к истине вообще. Строжайшим образом регламентируя жизнь индуса от зачатия до оставления им телесной оболочки, и даже впоследствии, вера предоставляет ему полную свободу исканий. Можно избрать путь действия или путь полного отрешения от действия, путь безоглядной и всепоглощающей любви к личному Богу, путь суровой аскезы или путь тантры, адепты которой рассматривают женщину как богиню, а соитие как космический акт — важно лишь стремление к Наивысшему, жажда постичь его.

На этой скульптуре XII—XIV веков Шива изображен в своей чувственной ипостаси. Соответственно, компанию ему составляет Парвати — та его шакти, которая символизирует красоту и кротость

Пусть каждый занимается своим делом

Конечно, каждый на наших широтах знаком с индуизмом в первую очередь не по тем признакам, о которых мы до сих пор говорили, а, так сказать, по красочной, обрядовой стороне культа. Индуистская экосистема, развиваясь, плотно заселила мир разнообразнейшими богами, полубогами, демонами, духами — многорукими и многоликими, зверомордыми, слоноголовыми и птицеклювыми, обворожительными и отвратительными, простодушными божками и грозными громовержцами… К такому пантеону примыкают и собственно животные — пресловутая священная корова, многочисленные транспортные средства небожителей: Гаруда — мифическая птица Вишну, бык Нанди, на котором передвигается Шива, тигр (этот «возит» яростную Дургу, воплощающую стихийное женское начало), змеи, обезьяны… Весь священный зоопарк не поместится и на нескольких страницах.

Соответственно многообразны и формы почитания этой пестрой компании — и красочные шествия с пением и плясками, и суровые посты с обетами, и оргиастические ритуалы, и долгие паломничества к святым местам, которых в Индии великое множество… Но какая-то иерархия, конечно, нужна. Есть она и тут: особое и главенствующее положение в индусском мире занимает триада-тримурти верховных богов — Брахмы, Вишну и Шивы.

Брахма — хоть и созидатель мира, и перечисление тримурти обязательно начинается с него, не имеет особого культового значения. Его имя сопровождается уймой высокопарных эпитетов, а храм ему поклонники удосужились посвятить всего один, в Аджмере. Фигурами же первого плана в повседневной культовой жизни, безусловно, являются Вишну — охранитель Вселенной, и Шива — ее разрушитель. Причем из этих двух значительно активнее действует второй: в соответствии с функцией это естественно. Вишну, вообще, «мало двигается». Точнее говоря, он попросту спит в Мировом океане на тысячеголовом змее Шеше. А когда просыпается, из его пупка вырастает лотос, в котором появляется Брахма и вместе с ним — новый мир. Ну и еще, как охранитель, этот бог время от времени отправляется на землю в облике разных земных существ, дабы спасти ее от конкретной опасности. Первым его воплощением была рыба — она выручила людей при Потопе. Потом он нисходил в мир в виде черепахи, вепря, а затем и людей — любимых героев Индии, Рамы и Кришны. Всего ему предстоит воплотиться десять раз — последней аватарой будет Калки, судия и спаситель, который наведет итоговый порядок на свете.

Гораздо менее величавый образ жизни ведет Шива. Впрочем, его облику присуща как раз парадоксальная двойственность. Он ненасытный любовник, и он суровый аскет, восседающий в Гималаях в йогической позе. Он разоритель, и он покровитель плодородия, которому поклоняются в виде лингама. Всего у него шестьдесят четыре ипостаси, что свидетельствует и о древности образа, и о том, что он объединил в себе множество ранних божественных фигур. Вдобавок, подобно тому, как Вишну на время передает свою власть аватарам, Шива делегирует ее своей шакти, энергии, которая является в женских обличьях. Опять-таки во многих — это может быть и преданная Сати, и прекрасная Парвати, но чаще страшная Дурга или Кали, воительница в ожерелье из черепов, с жертвенным ножом в руках и с высунутым языком, окрашенным кровью жертв!.. Ипостаси трех верховных богов образуют женскую триаду. Это супруга Брахмы — богиня наук и искусства Сарасвати, супруга Вишну — Лакшми, богиня богатства и красоты, и супруга Шивы — неистовая Дурга.

Слоноподобный Ганеша, повелитель мудрости и устранитель препятствий, известен еще и как бог, приносящий удачу, в частности, в денежных делах. Именно поэтому в домах и храмах его фигурки часто бывают более крупными, чем изображения высших небожителей — того же Шивы, отца Ганеши

Вот так, в соответствии с мифологией, и возникли две главные ветви индусской религии — вишнуизм и шиваизм, — каждая из которых ветвится далее, на более мелкие ростки. В вишнуизм, к примеру, входят культы аватар; шиваизм развил в себе, естественно, шактизм, но еще и тантризм, чьи корни уходят в глубочайшую древность, а также культы всех многочисленных божеств-спутников слоноголового Ганеши (чинителя и устранителя препятствий), Сканды и сотен других. Один злоязыкий иноземец заметил, что численность пантеона догоняет население Индии…

Но индуса это нимало не смущает. Он для простоты выбирает себе иштадеватту, «близкого бога», с которым устанавливает как бы личные отношения, не выказывая ни малейшего пренебрежения к остальным. Более того, с ними он полностью рвать контакта не будет, а будет, как положено, параллельно общаться с каждым в соответствии с функциями. Берясь за новое дело, устроит пуджу (молебствие) для Ганеши, который известен и как бог добрых начинаний. С молитвой о благосостоянии обратится к Лакшми или просто привяжет лоскуток к ветке дерева, которое слывет священным, и загадает желание. Речь идет, так сказать, просто о преференциях, и все же — из сонма богов и форм все имеют право черпать, что больше по душе. В «Чандогья-упанишаде» отец велит сыну посолить воду, а потом найти в ней соль. Сыну, естественно, это не удается. Тогда отец велит ему попробовать влагу на вкус в середине чаши — и по краям. Вода везде соленая, сказал юноша. И отец изрек: «Шветакету, сын мой, вот эта тончайшая сущность — она и есть душа всего мира. Это Реальность. Это Атман. Это ты, Шветакету»…

Так как же все-таки быть с богами? — спросит вконец сбитый с толку иноземец. Они представляют собой различные проявления Того, Единого, второго не имеющего. Что же, индуизм есть единобожие? Возможно.

Или многобожие? Тоже возможно.

Пантеизм? Почему бы и нет?

Значит, можно выбирать?

Ну разумеется!

Мира Салганик

Удивительно, но факт. Индия, населенная сотнями миллионов бедняков, по развитию ракетно-космической техники давно обогнала свою бывшую метрополию — богатейшую Великобританию!

Ракеты в этой стране появились несколько сотен лет назад, задолго до ее колонизации европейцами. Скорее всего, они попали сюда из соседнего Китая. Как бы то ни было, европейцам пришлось столкнуться с ними в 1792 году во время сражения при Серингапатаме, когда индийские отряды выпустили по британской армии множество ракет. Индийские боевые ракеты представляли собой железные трубы, привязанные к бамбуковым шестам-направляющим, и имели дальность стрельбы более километра.

С обретением независимости в 1947 году Индия должна была уже самостоятельно выстраивать отношения с недружелюбными соседями — Пакистаном и Китаем . С ними страна делила спорные территории, из-за чего вынуждена была вступить в региональную гонку вооружений . Как нередко случается, военные потребности подвигли Индию на самостоятельное развитие авиации и ракетостроения .

Первый практический опыт был получен 21 ноября 1963 года, когда специалисты NASA запустили с индийской территории небольшую высотную ракету Nike Apache американского производства. Забавно, но ее носовой контейнер с комплектом научных приборов был доставлен к месту старта на багажнике велосипеда.

В последующие 12 лет США , Англия , Франция и Советский Союз, боровшиеся между собой за влияние на Индию, запустили более 350 своих геофизических ракет с полигона TERLS в Тхумбе (Thumba Equatorial Rocket Launching Station — экваториальная станция запуска ракет).

Опыт пошел впрок. В Индии был создан Центр космической науки и технологии, который начал разработку аналогичных отечественных изделий. Первой была спроектирована и изготовлена твердотопливная ракета «Рохини» (Rohini RH-75) с пороховым двигателем диаметром 75 миллиметров. 20 ноября 1967 года она достигла высоты 9 километров, неся научные приборы общей массой всего один килограмм. Затем последовали RH-100, RH-125, RH-300 и, наконец, RH-560 в 1974 году.

Викрам Сарабхаи — инициатор индийской космической программы

«Индию не следует считать обычной бедной страной с массой проблем, но надо считать державой, которая изо всех своих сил <…> стремится решить эти проблемы. Индия стоит за независимость взглядов и действий и желает пользоваться преимуществами, которые дают наука и техника», — эта позиция, высказанная в свое время премьер-министром Индирой Ганди, позволила «Циолковскому Индии» — Викраму Сарабхаи — выдвинуть программу создания национальной ракетно-космической индустрии.

В 1962 году под контролем Департамента по атомной энергии, того самого, под чьей крышей проводилась разработка ядерного оружия в стране, был учрежден Индийский национальный комитет по космическим исследованиям INCOSPAR. В 1969 году ему на смену пришла Индийская организация по космическим исследованиям ISRO под руководством доктора Сарабхаи. В августе 1972 года были сформулированы ее основные положения: «В космических областях для нас важно быть в курсе последних достижений и развиваться в ногу со временем, так как мы имеем возможность занимать место среди передовых стран мира. У нас есть людские ресурсы и сеть предприятий. Мы все еще вынуждены полагаться на импорт готовых изделий, но нет причин, почему мы не должны нацеливаться на полную самостоятельность в космической технике. Сотрудничество с зарубежными странами должно всячески поощряться».

Как и другие азиатские космические державы — Япония и Китай, — страна вынуждена была во многом опираться на зарубежный опыт. Китаю, рассорившемуся и с Западом, и с СССР, пришлось «выдумывать», зачастую методом проб и ошибок, новые образцы ракет на основе ранее закупленных изделий либо случайно попавших в руки образцов. Индия же смогла сохранить добрые отношения и с Советским Союзом, и с США, и с Европой. Это дало ей возможность не только приобретать лицензии, обучать за рубежом специалистов, но и закупать готовые узлы и агрегаты ракетно-космической техники.

19 апреля 1975 года Республика Индия с помощью СССР «шагнула в космос»: первый индийский спутник «Ариабхата» (Ariabhata) был запущен с советского космодрома Капустин Яр ракетой-носителем «Космос-3». Но за два года до этого ISRO начало разработку собственного легкого носителя.

Индийские космические носители: современные и будущие. Указаны годы первого (аварийного) запуска и первого успешного запуска, вес ракеты и нагрузка, выводимая на низкую орбиту

Свое или чужое?

В 1960-е годы в ходе обучения в США индийский студент Абдул Калам (в настоящее время — президент Республики Индия) получил доступ к техническим отчетам по проекту небольшой полностью твердотопливной ракеты-носителя Scout. Изделие фактически стало прототипом первого индийского космического носителя SLV-3 (Satellite Launche Vehicle). Этот факт послужил основанием для ряда западных СМИ спустя 40 лет заявить, будто вся индийская ракетно-космическая техника начального периода скопирована с американских аналогов. На это доктор Калам с иронией ответил: «Конечно, в этом есть доля правды, однако единственная «живая» ракета, которую мне показали американцы, потерпела аварию при запуске и грохнулась рядом с джипом главного администратора NASA!»

Абдул Калам — президент Индии, директор программы запуска первых спутников

Первый индийский четырехступенчатый твердотопливный носитель массой около 17 тонн должен был вывести 40-килограммовый спутник на круговую орбиту высотой 400 километров. Директором проекта SLV-3 был назначен А. Калам. Вместе с ним основными творцами ракеты считаются В. Говарикер (V.R. Gowariker), М. Куруп (M.R. Kurup) и А. Мутхунайягам (A.E. Muthunayagam). Более 85 процентов компонентов ракеты было изготовлено в Индии. Положительную роль в истории проекта сыграло закрытие в начале 1970-х годов знаменитого британского ракетного полигона Вумера в Австралии. Индийцы по цене металлолома купили стенды и пусковые установки, которые стали основой стартовых комплексов полигона SHAR (Sriharikota Launching Range) на острове Шрихарикота. К 1975 году на геофизических ракетах были отработаны элементы основных систем ракеты-носителя, а на следующий год прототип изделия совершил суборбитальный полет.

Первый запуск космической ракеты с полигона SHAR состоялся 10 августа 1979 года. Руководителем полета был Абдул Калам. Вместе с ним в Центре управления находились десятки специалистов, которые помогали оценивать нештатные ситуации и принимать решения по ним. Неожиданно компьютер остановил обратный отсчет, сообщив о снижении давления окислителя в системе ориентации второй ступени ракеты. Специалисты советовали продолжать отсчет, надеясь на двойной запас топлива в системе. Руководитель полета сомневался, но коллеги настаивали, и он нажал кнопку, разрешая продолжить пусковые операции. Первая ступень отработала штатно. Однако еще через несколько секунд ракета стала кувыркаться и полет пришлось прервать над Бенгальским заливом. Настроение у всех было мрачное. И тогда в присутствии критически настроенной прессы руководитель индийской космической программы профессор Сатиш Дхаван (Satish Dhawan), взяв ситуацию в свои руки, заявил: «Я выражаю группе специалистов полное доверие, поскольку уверен — они справятся с аномалией, и следующая наша миссия будет успешной». Спустя шесть месяцев, которые длилось расследование, специальная комиссия установила, что причиной аварии стало засорение управляющего клапана. В этой связи к месту вспомнить высказывание Вернера фон Брауна, посетившего ISRO: «Если вам надо сделать что-либо в ракетной технике, делайте это сами. SLV-3 — подлинно индийский проект; а раз так — вам дозволено иметь и собственные проблемы. Надо лишь помнить, что пользу можно извлекать не только из успехов, но и из неудач».

Центр управления спутниками ISRO в Хассане, в 180 км к западу от Бангалора

Второй полет SLV-3 состоялся 18 июля 1980 года. К полигону SHAR было приковано внимание всей Индии. Компьютер взял управление на себя за 4 минуты до момента старта. А через 600 секунд в космос был выведен искусственный спутник «Рохини» (RS1) — небольшой телеметрический контейнер массой 35 килограммов в форме восьмигранной призмы, переходящей в пирамиду. На этот раз Сатиш Дхаван (Satish Dhawan) попросил, чтобы прессконференцию вел сам Абдул Калам: «Когда случается неудача, лидер должен «брать удар на себя», защищая своих коллег. А когда после напряженной работы приходит успех, лидер должен разделить его со всеми участниками группы». Позже Калам признавался, что столь красивого и технически правильного урока он не встречал ни в одном учебнике по управлению людьми.

В отличие от своей бывшей метрополии Индия не остановилась на одном «спутнике престижа». 30 мая 1981 года стартовала третья ракета — SLV-3-D1. Первые три ступени функционировали штатно, но четвертая отделилась не совсем «чисто», и спутник RSD1 массой 38 килограммов, который нес телекамеру для съемки Земли из космоса, оказался на нерасчетной орбите и прекратил существование уже через девять суток. Полный успех пришел только с четвертым запуском носителя этой серии 17 апреля 1983 года, когда был выведен на орбиту спутник RSD2 массой 41,5 килограмма. И этот третий «Рохини» передавал прекрасные изображения Земли.

Созданием SLV-3 и первых спутников завершился этап становления индийской космонавтики и одновременно начался следующий — практического использования космоса.

Нарастание мощи

На новом этапе освоение Индией ракетно-космических технологий сопровождалось внедрением результатов космической деятельности в повседневную жизнь. Новый пятиступенчатый космический носитель ASLV (Advanced Space Launch Vehicle) включает модифицированное «ядро» (центральный блок) SLV-3 с двумя навесными твердотопливными стартовыми ускорителями (на базе первой ступени SLV-3). После неудачных запусков в 1987 и 1988 годах он успешно вывел на орбиту 20 мая 1992 года «увеличенный» спутник SROSSC (Stretched Rohini Satellite Series) массой 150 килограммов.

Кришнасвам Кастириранган — астрофизик, руководитель ISRO с 1994 по 2003 год

Вскоре появилась четырехступенчатая ракета — носитель полярных спутников PSLV (Polar Satellite Launch Vehicle), способная вывести на низкую орбиту аппарат массой чуть менее 4 тонн или на орбиту, переходную к геостационарной, до 800 килограммов. Первый пуск 295-тонной ракеты PSLV состоялся 20 сентября 1993 года. В основном эта ракета служит для запуска спутников на сравнительно невысокие орбиты с большим («полярным») наклонением. Такие орбиты особенно удобны для аппаратов дистанционного зондирования Земли, метеорологии и навигации.

Самая мощная и наиболее совершенная индийская ракета-носитель GSLV (Geosynchronous Satellite Launch Vehicle) создана на основе предыдущей модели PSLV и обладает значительно большими возможностями. При стартовой массе свыше 400 тонн ракета способна вывести на геопереходную орбиту космический аппарат массой около 2,5 тонны, а на низкую орбиту — до 5 тонн. В этом изделии слились воедино как собственные достижения Индии в ракетостроении, так и технологии, приобретенные за рубежом. Основу носителя составляет центральная твердотопливная ступень, доставшаяся в наследство от PSLV. Вокруг нее расположены 4 навесных жидкостных ускорителя, оснащенных двигателями Vikas — лицензионное воспроизведение европейского «Викинга» от ракеты «Ариан». Аналогичный двигатель использован и на второй ступени. Однако изюминкой ракеты является последняя, третья ступень. Она работает на жидких кислороде и водороде, обеспечивая носителю отличную энергетику.

С этой ступенью связана почти детективная история. На рубеже 1980— 1990-х годов индийское правительство обратилось за помощью в разработке криогенных ракетных технологий к США и СССР. Предложение советских специалистов, согласившихся передать Индии уже испытанный (правда, только на стенде) криогенный двигатель 11Д56 (КВД-1), а также технологию его производства, оказалось выгоднее американского. Индия заключила контракт с «Главкосмосом» — компанией, которая в начале 1990-х одной из первых получила возможность продавать зарубежным партнерам отечественную ракетно-космическую технику и услуги. После этого со стороны США развернулось беспрецедентное давление на российское руководство с целью не допустить передачу Индии криогенных технологий. Россия и Индия были совершенно необоснованно обвинены в нарушении режима нераспространения военных ракетных технологий. Ведь даже неспециалистам было очевидно, что использование именно в боевых ракетах жидкого водорода теоретически нецелесообразно, а практически невозможно из-за необходимости его хранения при –253°C! Тем не менее в 1993 году руководство России поддалось давлению американцев и согласилось передать индийцам только готовые образцы жидкостного водородного двигателя в составе ступени 12КРБ. Первый пуск GSLV Мk I с криогенной ступенью, изготовленной в Центре имени М.В. Хруничева, состоялся 18 апреля 2001 года.

Шри Мадхаван Нэйр — нынешний руководитель ISRO

Но Индия уже отвыкла находиться в зависимости от кого-либо и приняла решение самостоятельно осваивать криогенные технологии. Первые испытания кислородно-водородного двигателя собственного изготовления прошли в 1998 году, а полностью укомплектованной криогенной ступени — в январе 2007 года. Незадолго до этого Космический центр имени Викрама Сарабхаи (Тируванантхрапурам) посетил с официальным визитом администратор NASA Майкл Гриффин. Целых 10 минут он рассматривал вблизи конструкцию индийского криогенного двигателя, а высшее руководство Индийской организации по космическим исследованиям ISRO едва сдерживало иронию: ведь именно эту технологию тринадцатью годами раньше США помешали пробрести у России. При успешном завершении тестов уже в конце 2007 года в полет может отправиться GSLV Мk II. Индийские инженеры смогли преодолеть многочисленные технические проблемы и создать двигатель, ни в чем не уступающий российскому прототипу. А сама криогенная ступень оказалась на сотню килограммов легче, чем поступающий из России 12КРБ.

Но ракеты — это не самоцель. Они должны выводить на орбиты спутники различного назначения. Индия — одна из немногих стран в мире, способных самостоятельно производить и запускать геостационарные спутники связи. Кроме того, Индия запускает метеоспутники, аппараты дистанционного зондирования и картографирования Земли. В 2007 году планируется создать и запустить в космос демонстратор спутниковой технологии GSat-4 массой 2 180 килограммов для испытания аппаратуры космической навигационной системы Gangan, разрабатываемой для управления воздушным движением.

Космическая техника используется и для прямого решения болезненных социальных проблем Индии в сфере здравоохранения и образования. Запущенный в январе 2007 года спутник INSAT-2C будет обеспечивать работу 300 «деревенских» центров дистанционного обучения, которые предполагается развернуть на территории страны. Всего планируется создать 10 000 центров. В них молодежь будет проходить обучение в течение девяти месяцев, а затем последует практика в Университете Сатьябхама. В конце курса университет выдаст стажерам официальные дипломы об образовании. Центры могут посещаться любым человеком, без исключений, поскольку принадлежат всему местному сообществу, а не отдельному человеку или семье. Помимо видеосредств для конференц-связи центр знаний в деревне будет оснащен средствами телемедицины. Медсестра каждого центра сможет отсылать через него электронные сообщения для консультаций со специалистами.

Другим свидетельством высоких достижений в области космических технологий является тот факт, что в 2006 году Индия выиграла конкурс на изготовление и запуск спутников связи для Европы.

Гаганавты — на старт!

В настоящее время мы становимся свидетелями нового, третьего этапа развития индийской космонавтики. Начало ему дало важное событие, произошедшее 17 октября 2006 года, когда руководители и специалисты ISRO представили премьер-министру страны доклад о возможности отправки в космос индийских космонавтов. Первый орбитальный пилотируемый полет, при условии надлежащего финансирования, может быть совершен в 2014—2015 годах. А если грандиозные планы ISRO осуществятся, то уже в 2020 году первый индиец может совершить высадку на Луну ! Обе миссии планируется выполнить без помощи извне. Премьер-министр в целом одобрил планы ученых, а в начале 2007 года они получили и материальную поддержку.

Для индийских покорителей космоса уже есть термин — гаганавты. Неологизм придумали специалисты по санскриту. Слово «гаган» в этом языке означает «небо». Конечно, в санскрите есть понятие, которое ближе по смыслу к космосу, — «антарикшьятри». Вот только выговорить это слово непросто, а потому решили ограничиться гаганавтами.

Об амбициозных планах развития пилотируемой космонавтики было публично объявлено накануне встречи ведущих ученых страны, прошедшей 7 ноября 2006 года в Бангалоре. Мадхаван Нэйр (G.Madhavan Nair), председатель ISRO, сказал, что миссии будут выполняться в рамках национальной программы. В проектах примут участие лучшие научно-исследовательские организации страны. Согласно предварительным расчетам, стоимость проекта отправки человека в космос оценивают в 2—3 миллиарда долларов. Полет на Луну, конечно, будет стоить дороже.

Планы пилотируемых полетов вызвали практически единодушное одобрение научно-технического сообщества Индии. Тем не менее даже в ISRO имеются ученые, по мнению которых космос прежде всего должны осваивать роботы. Отвечая скептикам, Нэйр заявил: «Если люди не отважатся лететь в космос, будущее не будет таким ярким. Я не думаю, что мы можем позволить себе пропустить эту гонку. Мы должны быть в самом центре событий… Я подпишусь под тем, что никакой робот или прибор не может заменить человеческий мозг».

Космонавт Ракеш Шарма на борту станции «Салют-7». Справа — Геннадий Стрекалов, сзади — Юрий Малышев. 1984 год

Командир авиакрыла Ракеш Шарма (Rakesh Sharma), первый индиец, совершивший полет в космос на корабле «Союз Т-11» в 1984 году, также участвовал в обсуждениях: «Мы должны стремиться к большему. Эта миссия будет стимулировать прогресс в технологиях, и наша космическая программа имеет для этого все возможности».

В первом квартале 2007 года планы пилотируемых полетов получили официальное «добро» высшего руководства. В частности, программу пилотируемых полетов поддержал президент Абдул Калам. ISRO выделены на нее первые средства из государственного бюджета. Работы по определению облика пилотируемого космического корабля уже начались.

Предположительно космический корабль будет двухместным. Его масса оценивается примерно в 3 тонны. Гаганавтов разместят в спасаемой капсуле, покрытой специальной теплозащитой для предохранения от перегрева при спуске с орбиты. Капсулу оснастят парашютной системой спасения и системой обеспечения плавучести, поскольку при возвращении из космоса спускаемый аппарат будет приводняться в Бенгальском заливе. Также капсулу обустроят системой аварийного спасения на участке выведения. Ряд служебных систем, видимо, будет размещен в отделяемом неспасаемом отсеке, подобно тому, как это делалось в космических кораблях «Восток» или «Джемини».

В качестве первого шага по реализации этих планов уже прошел эксперимент по возвращению из космоса капсулы SRE-1 (Spacecapsule Recovery Experiment) массой около 550 килограммов. Запуск был произведен 10 января 2007 года ракетой-носителем PSLV. В капсуле размещалось оборудование для проведения технологических экспериментов по космической металлургии и синтезу нанокристаллов в условиях микрогравитации. Но, разумеется, главной целью эксперимента была отработка технологии возвращения из космоса. Эта цель была блестяще достигнута 22 января. В полете испытали два вида теплозащитного покрытия — абляционное одноразовое и многоразовое, на основе углеродных волокон и фенольной смолы.

«Это был полет, как по учебнику!» — сказал Мадхаван Нэйр. А руководитель проекта доктор А. Субрамониам заявил: «Эта миссия заложила основу разработки и создания нашего собственного корабля многоразового использования и в итоге — пилотируемого полета в космос».

Индийская ракета «Притхви» на военном параде в Нью-Дели. 2005 год

По оценкам индийских инженеров, для первого пилотируемого полета вполне подойдет уже почти готовая ракета GSLV Мk II. Тем не менее продолжается разработка нового, более мощного носителя GSLV Мk III. Эта ракета, в которой доля индийских компонентов будет еще выше, способна вывести на низкую орбиту уже 10-тонную нагрузку, что позволит Индии создавать орбитальные пилотируемые станции. Еще большей грузоподъемностью будет обладать GSLV Мk IV, и, возможно, она будет использоваться в пилотируемых полетах на Луну.

Но и этого мало! Индия стремится войти в число лидеров технологической гонки. В январе 2006 года ISRO продемонстрировала прямоточный воздушно-реактивный двигатель со сверхзвуковым сгоранием. При проведении ряда наземных стендовых испытаний достигнуто устойчивое сверхзвуковое горение топлива в течение 7—10 секунд, при скорости потока, соответствующей числу М=6. Испытания проводились на российских стендах. Данная технология считается ключевой для создания многоразовых авиационно-космических систем будущего.

Параллельно в Космическом центре имени Викрама Сарабхаи прорабатывается высокотехнологичный проект многоразового носителя RLV. По оценкам индийских специалистов, эксплуатация многоразовой транспортной системы позволит на порядок сократить затраты на выведение: с 12—15 тысяч до 1 200—1 500 долларов за килограмм. Предположительно первый полет демонстратора технологии RLV состоится через год или два. Уже начались концептуальные исследования «полукриогенного» двигателя для RLV, в котором должны использоваться кислород и углеводородное горючее. Носитель будет иметь две ступени. Согласно проекту, первую ступень RLV оснастят крылом, и она сможет подниматься на высоту до 100 километров. В расчетной точке, исчерпав топливо, ступень вернется в атмосферу и приземлится на взлетнопосадочную полосу. Вторая — выведет полезный груз на орбиту, затем вернется в атмосферу и совершит посадку на море или на суше. По мнению представителей ISRO, RLV будет существенно превосходить американский Space Shuttle по надежности.

Символ веры

Индия стремится играть более активную роль на международной арене, и спутники становятся важным инструментом получения объективной информации о мире и предметом межгосударственного сотрудничества. Республика Индия желает стать уважаемым и сильным государством — «цивилизацией». Свои пограничные проблемы с Пакистаном и Китаем страна стремится решать дипломатическим путем, однако считает необходимым подкрепить свои позиции внушительной военной мощью. Поэтому параллельно развиваются и военные ракетные программы. Проектно-конструкторские решения российских, французских и американских ракет изучаются, образцы по возможности импортируются; бортовое и наземное оборудование разрабатывается под сильным влиянием немецких и израильских специалистов. Например, на базе зенитной ракеты советского производства была создана ракета «Притхви» (Prithvi), которая применяется в качестве второй ступени баллистической ракеты промежуточной дальности «Агни» (Agni). В свою очередь, первая ступень «Агни» создана на основе первой ступени ракеты-носителя SLV-3.

Что же касается глубинных причин интереса Индии к исследованиям и освоению космического пространства, несмотря на бедность, социальные трудности, зависимость от иностранной помощи, то, как отмечал Джавахарлал Неру: «Восток или, во всяком случае, та его часть, которую называют Индией, любит предаваться размышлениям, и часто размышлениям по поводу вопросов, которые кажутся нелепыми и бессмысленными тем, кто считает себя «практическими» людьми... Индия всегда глубоко чтила мысль и людей мысли, ученых, и не соглашалась признавать превосходство над ними солдат или богачей».

«Индийский космос» — это символ национальной веры в великое, мудрое и изобильное будущее, это мощь и престиж самой высокой пробы, в конце концов, это мост между реальной и мифологическими вселенными, существующими в душе каждого индийца.

Игорь Афанасьев, Дмитрий Воронцов

Услышав слово «Индия», мы сразу представляем себе коробочку чая «со слоном», йога в позе лотоса, священную корову, улегшуюся посреди дороги, художественный фильм с Раджем Капуром и непременными ласкающими слух песнями главных героев по поводу и без повода… Но автомобили? Разве там и автомобили делают? Вот и я, получив такой вопрос редакции, был поначалу в недоумении: о чем здесь, собственно, писать?

Однако по мере погружения в тему становилось все интереснее. Оказывается, сегодня в этом почти по-китайски густонаселенном государстве насчитывается не один, не два, а целых… 30 автопроизводителей (а заводов, конечно, гораздо больше)! Даже если исключить из списка сборочные предприятия, построенные иностранцами, останется почти 20 самых настоящих индийских представителей местного автопрома. И они вовсе не так молоды. Например, ветеран легкового автомобилестроения Hindustan Motors пару лет назад отметил свое пятидесятилетие. Тогда, в 1955 году, Индия приобрела у метрополии права на производство третьего поколения Morris Oxford, получившего здесь звучное имя Ambassador. Мало того, этот автомобиль стал любимцем нации и… до сих пор сходит с конвейера в почти неизменном с 1959 года виде. Настоящая находка для кинорежиссеров, снимающих исторические ленты!

Местные фанаты марки называют его любовно — Амби и смело отправляются на нем искать приключения по городским улицам, где, кажется, никто не соблюдает никакие правила дорожного движения. Автошколы не нужны в принципе — «права» стоят недорого, а правило левой руки (англичане завезли в Индию левостороннее движение) заменяется истошным бибиканьем, стоящим над городом и днем и ночью. К тому же стукнуть соседа бампером здесь не считается предосудительным, а чтобы предупредить более серьезные коллизии, на оборудованных усилителем тормозов «амбассадорах» последних лет красуется надпись: «Caution — Powerbrakes» («Осторожно — механические тормоза»).

Следует заметить, что заводы компании Hindustan Motors, разбросанные по всей Индии, выпускают и куда более современные автомобили. Это Mitsubishi Montero, Mitsubishi Pajero, Mitsubisi Lancer и полувоенный джип Trekker.

Патриархом грузового автостроения Индии (и крупнейшим автопроизводителем страны) является концерн Tata Motors, названный по фамилии своего основателя. (Потомки семьи Тата до сих пор управляют компанией.) На самом деле это многопрофильная группа из 96 предприятий, на которых заняты 202 000 человек. Годовой оборот в прошлом году составил 21,9 миллиарда долларов, из которых пятая часть приходится на автомобилестроение. Представительства Tata Motors расположены в 54 странах мира.

Марку Tata можно, однако, найти и на легковых автомобилях, причем не только на улицах, но и на стендах крупнейших автосалонов мира. С 1990-х годов, как только Tata Motors занялся легковыми машинами, он стал завсегдатаем Женевского моторшоу, а глава фирмы Ратан Тата — давно уже свой человек в кулуарах этого автосалона. Автомобили Tata Indica, Tata Indigo, Tata Safari вот-вот появятся в автомагазинах Германии, а немцы что попало покупать не станут! Россия тоже не осталась в стороне от экспансии: грузовики Tata уже собирают на наших предприятиях.

Кстати, о наших предприятиях. На ГАЗе совсем недавно собирались освоить выпуск вседорожника «Маршал» другого индийского ветерана, на сей раз джипостроения — Mahindra& Mahindra. Это самый настоящий Jeep, а точнее, его военный предок «Виллис», лишь внутреннее содержание у него несколько осовременено. Кроме этих покорителей бездорожья предприятие выпускает трехколесные моторикши Bijlee и Champion, микроавтобусы Voyager и автобусы побольше — FJ.

Понятно, что с таким портфолио сегодня не удержаться на рынке, поэтому Mahindra[?] а АвтоВАЗ с его ценами вообще остается далеко позади. Правда, руль на этом бюджетнике, увы, будет справа.

Renault, однако, не единственный зарубежный автопроизводитель, освоившийся в Индии. Здесь строят автомобили Ford, Fiat, Chevrolet , Honda, Hyundai, Mercedes-Benz, Piaggo, Skoda, Toyota… А буквально весной запущен завод BMW, где индийские рабочие собирают седаны 3-й и 5-й серий. И совсем не по демпинговым ценам — что вы думаете относительно 46 000 евро? Баварцы тем не менее рассчитывают найти покупателей. Основания? На 1,1 миллиарда индийцев сегодня приходится всего 1,2 миллиона автомобилей, причем к 2015 году этот автопарк должен удвоиться. В то же время доходы населения довольно быстро растут, появляется целый класс «новых индусов», способных оценить достижения западного автопрома, в том числе и самые последние.

Не случайно в 1995 году здесь появилось совместное предприятие Reva Electric Car Company, детище местной Maini Group и калифорнийской компании AEVT. Догадались, что предлагают на этом заводе? Экологически чистые легковые электромобильчики (длина— 2 635 миллиметров, пробег — 80 километров, скорость — до 65 км/ч) Reva Zephyr для индийских мегаполисов (городов-миллионеров тут хватает). Правда, в Индии пока удалось продать чуть более трехсот таких машинок, и поэтому они теперь осваивают лондонские улицы — старые связи, знаете ли…

Так мы бегло коснулись лишь четырех из тридцати автомобильных фирм, однако надеюсь, что теперь при слове «Индия» вы будете вспоминать не только чай, слонов и йогов.

Алексей Воробьев-Обухов

Полоса земли вдоль Аравийского моря на Западном побережье Индии — от 40 до 60 километров шириной и около 600 километров в длину — называется Конкан. С востока она отрезана от субконтинента горной грядой Западные Гхаты, которая возвышается на 900— 1 200 метров и создает мощную преграду на пути муссонных ветров. Оттого буйно-зеленая природа Конкана отличается от пространства по ту сторону гор, где находится «традиционная» Индия. Тем же буйством удивляет и история здешних мест, где смешались народы, языки и веры.

Узкая тропа нашего путешествия протянулась через четыре штата (Гуджарат, Махараштру, Гоа, Карнатаку) и две союзные территории (Даман и Диу, а также Дадра и Нагархавели) — от Сурата до Гокарна. У северной точки маршрута — почти трехмиллионного промышленного Сурата — начинаются Западные Гхаты, а вместе с ними и Конкан. Возле крупнейшего места индусского паломничества — Гокарна — природного ориентира нет, но все знают, что там эта географическая область заканчивается, и далее побережье называется Малабарским. Разделенные административными и языковыми барьерами, жители прибрежной полосы Западной Индии объединены общим настроем души — все они конканцы.

В 1674 году в крепости Райгарх состоялась коронация Шиваджи, национального героя маратхского народа. Сегодня об этом узнают не только из школьных учебников, театральных постановок и исторических романов, но и посещая «Шиваджиленд», красочно воспроизводящий эпизоды бурной жизни, проведенной в битвах и приключениях

На родине «Орлова»

Конканским считает себя даже 16-миллионный Бомбей, самый перенаселенный индийский город.

Cтолица Махараштры с 1996 года называется Мумбай, а ее международный аэропорт носит имя Шиваджи (1627/30—1680), национального героя маратхов, составляющих в штате этническое большинство. Из мелкого феодала XVII века этот человек вырос до «Держателя зонта» — символа царской власти, став первым правителем независимой Махараштры. Три года назад напротив входа в аэропорт открыли памятник — как и повсюду, Шиваджи восседает на гарцующем коне, зорко вглядываясь в земли, в битвах за которые прошла его жизнь.

Мысленно поприветствовав героя маратхов, мы уселись в заказанную машину и отправились по намеченному маршруту: вдоль Аравийского моря — сначала «вверх», на север, а потом «вниз», на юг. И даже не подозревали, что Шиваджи, то ли как гостеприимный хозяин, то ли как надежный страж, будет скакать рядом, «обходя дозором» бывшие владения на Западном побережье Индии. Но так и вышло. Впрочем, по порядку.

В наши планы остановка в Бомбее не входила, но и быстро выехать из него не удалось: пробки перекрыли движение, и мы замерли напротив арки, ведущей к храму Махалакшми. Среди жителей Индии 83% — индусы, большинство — особенно бизнесмены — почитают Лакшми, супругу бога Вишну, и связывают с ней надежды на успех. Однако в этом популярном среди бомбейцев храме, выстроенном как форпост на берегу Аравийского моря, была не простая Лакшми, а Махалакшми, то есть «Великая»! «Великая» же Лакшми не нуждается в мужской опоре: она сильнее всех богов, которые породили ее совместными усилиями для победы над злобным демоном, справиться с которым им было не по плечу. Махалакшми — Богиня-мать, внутренняя энергия — шакти — всего, что существует на земле, и движущая сила главных индусских богов — Брахмы, Вишну и Шивы. То направление в индуизме, которое признает превосходство женского божественного начала, носит название «шактизм». В шактистском храме, где мы оказались, по бокам от вылитой из золота Махалакшми стоят ее иные формы — Махакали и Махасарасвати, которые богиня принимает в зависимости от ситуации. А перед трио дам расположилась фигура огромного льва — ее ездового животного. Рассказывают, что в конце XVIII века англичане вели здесь инженерные работы, пытаясь засыпать протоку между двумя островами, но насыпь постоянно смывало. И тогда местному подрядчику-индусу во сне явилась Богиня-мать, рассказавшая, что недалеко от берега утоплено ее изваяние. Фигуру нашли, и насыпные работы увенчались успехом. Именно потому храм, возникший позднее, и пользуется такой славой, что фигура Махалакшми — изящной женщины с золотым кольцом в носу и жемчужным ожерельем — считается не рукотворной, а самосущей, то есть возникшей без участия человека. Только такие боги способны исполнять просьбы, поэтому индусы их особенно ценят, обходя стороной иные древние храмы, ради которых в Индию устремляются толпы иностранных туристов.

13% индийских мусульман являются меньшинством только в пропорциях Индии. По численности их 145-миллионная конфессия занимает второе место в мире, уступая лишь Индонезии. Рядом с храмом Махалакшми, но не на суше, а прямо в море — по крайней мере, так кажется, когда прилив заливает километровый мол, — находится белоснежная гробница — даргах Хаджи Али, мусульманского святого. По одной версии, он был местным торговцем и перед паломничеством в Мекку раздал свое богатство, но в пути умер, и тело его было доставлено на родину. По другой, он был не из Индии, умер во время совершения хаджа, но по завещанию гроб его из Мекки привезли к Красному морю и пустили по волнам, а он причалил к небольшому островку в Аравийском море — как раз возле Бомбея. Там в XIX веке и были выстроены даргах, а потом и мечеть. Сначала к ним добирались только во время отлива, но затем построили мол, который — вот чудо, явленное святым! — остался цел даже во время жестокого муссона 2005 года, когда пострадал весь Бомбей. В этом городе верят: Хаджи Али выполнит любую просьбу, а потому по узкому молу к нему тянется весь бомбейский люд (независимо от религиозных убеждений), подавая, как заложено исламом, милостыню страждущим, сидящим по обе стороны дороги, уходящей в море. Сюда приходят и влюбленные парочки: мегаполис с его реальными проблемами на время остается за спиной, а легкий бриз играет в складках одежды и остужает накал чувств.

На шоссе мы выбрались только к вечеру и понеслись к Сурату. «Понеслись», правда, только в собственных мыслях — даже на крупных магистралях в Индии средняя скорость редко превышает 50 километров. За спиной остались Махараштра и язык маратхи, в Гуджарате нас ждал и новый язык — гуджарати, и другой алфавит. Впрочем, помогали хинди и английский — оба языка в Индии признаны официальными. В Сурат въехали в полной темноте и снова оказались в пробке: именно в ночные часы повсюду — возле складов, офисов, магазинов — сгружают огромные тюки. Казалось, ничего не изменилось со Средневековья, когда гуджаратские ткани служили всеобщим эквивалентом на восточных рынках от Японии до Омана!

В Гуджарате особо почитают Кришну, поскольку здесь мифология размещает Дварку, древнюю столицу этого воплощения Вишну. В его честь в городе возводят современные храмовые комплексы, где богу просторно и прохладно, а каждый верующий после смиренного приветствия может качнуть качели с фигурой Кришны, порадовав того детскими воспоминаниями

В XV—XVII веках этот город, расположенный на реке Тапти, тут же впадающей в Аравийское море, был крупнейшим индийским портом. Примерно тогда же он прославился как центр огранки драгоценных камней — по одной из версий, именно отсюда армянин Георгий Сафрас привез и продал в 1775 году Григорию Орлову знаменитый бриллиант. Известный теперь как «Орлов», камень был подарен Екатерине II, вставлен в навершие монаршего скипетра и ныне хранится в Алмазном фонде. И сегодня в Сурате сосредоточена значительная часть мировой промышленной обработки алмазов.

Мы были не прочь заглянуть на одну из гранильных фабрик, но на следующее утро город гремел оркестрами и все было закрыто: у индусов начался период свадеб, связанный с благоприятным расположением небесных светил. Улицы вновь оказались запруженными — женихами на белых конях или в роскошных экипажах в сопровождении танцующих родственников и друзей. А мы искали сохранившиеся только здесь, несмотря на кровопролития, пожары и разрушительные наводнения, и не имеющие аналогов больше нигде в Индии уникальные надгробные памятники Английского, Голландского и Армянского кладбищ. Двух- и трехэтажные павильоны и мавзолеи, выполненные в стиле арабской архитектуры и еще сохранившие следы внутренних росписей и мозаики, оказались в самом центре города — неподалеку от мусульманской крепости XIV века, построенной афганцами. Здесь же под сводами величественного мавзолея покоится губернатор Бомбея Джералд Онгъер, положивший в 1670-х годах начало возвышению вверенного ему города и тем самым принесший угасание Сурату. А крепость сегодня превратилась в контору: перед ней, прямо на улице, за пишущими машинками прошлого столетия сидят клерки, готовые составить за небольшое вознаграждение обращение в любую инстанцию.

Здесь демоны — боги…

По Сурату мы передвигались под перезвон моего мобильного телефона: подруга Статира Вадъя докладывала о переговорах с патриархами общины парсов. Светлокожие и курчавые, с орлиными носами, парсы-зороастрийцы живут замкнутым коллективом и неохотно раскрывают душу перед чужаками. Наш маршрут проходил через город Навсари, одну из их святынь. Нареченной в честь древнеперсидской царицы Статире, члену авторитетного семейства парсов, удалось договориться с дастурами, высшими жрецами, чтобы нас приняли там как своих.

Дастурджи Мехерджи Рана из Навсари — улыбчивый старичок в белоснежной одежде и белой шапочке в виде усеченной тубы — встретил нас дружелюбно, но по-деловому. Его дом с прилегающими постройками и дворами для общих собраний и проведения ритуалов — дастурвад — стоит на том же месте, где когда-то поселились его предки, — даже дворовый колодец имеет более чем десятивековую историю. Звание дастура и знание теологических тонкостей и нюансов ритуала передаются по наследству, но многие пары остаются бездетными из-за традиционно поздних, иногда близкородственных, браков. Знакомый нам дастур из Навсари живет вместе с женой и сестрой жены — наследников у них нет. Впрочем, даже те старики, у которых они есть, предпочитают доживать свой век в парсийских приютах — гордость не позволяет им становиться обузой для работающих детей. В Навсари нам показали цепочку из таких домов, занявших половину парсийского квартала, — там царят покой и чистота. В другой половине квартала многие здания оказались с забитыми окнами: бывшие соседи разъехались по миру и теперь общаются друг с другом через Всемирную организацию зороастрийцев.

Но где бы они ни жили, в каждом парсийском доме обязательно есть лампада со священным огнем, перед которой поют гимны «Авесты» и произносят ежедневные молитвы. А в каждой общине обязательно стоят величественные храмы — агиари (в этом слове можно услышать отзвуки индоевропейского слова «огонь»), где неугасимо поддерживается Аташ Бехрам — священное пламя. Иноверцев не подпускают даже к их ступенькам, зато «как своих» нас отвели в другое место.

Вид на Конкан с укрепленного острова Джанджира. Несмотря на многочисленные усилия, ее долгие века не могли захватить ни европейцы, ни маратхи

Когда перед нами открыли ворота, ведущие к знаменитым докхмам — «башням молчания», я испытала культурный шок. Я знала, что парсы не предают умерших ни огню, ни земле, ни воде, поскольку останки не должны осквернять ни одну из стихий, но отдают на растерзание грифам — птицамтрупоедам с крючкообразным клювом и лишенной оперения шеей. Шок же последовал оттого, что все выглядело не так, как я представляла. Во-первых, не было никаких устремленных в небо мрачных башен: на заботливо ухоженной зеленой территории находились две приподнятые — на высоту 4— 5 метров — каменные платформы в форме круга диаметром 12—15 метров. Наш провожатый, Ашпандъяр, рассказал, что с внутренней стороны они представляют собой чаши с дном из металлической решетки, под которой находится глубокая погребальная яма. Обмыв покойников, члены общины выкладывают на решетку обнаженные трупы, а когда от человека остается только остов, кости проскальзывают в колодец. Во-вторых, над обеими платформами, словно гигантские зонтики, возвышались солнечные батареи! Заметив мое недоумение, Ашпандъяр пояснил, что на популяции грифов сказались проблемы экологического характера — питающиеся мертвечиной несимпатичные птицы оказались столь нежными, что приобрели несовместимые с продолжением рода заболевания из-за диклофена — лекарства, которым, как оказалось, напичканы сегодня трупы буйволов и прочего скота. Так что пришлось поставить в «башнях молчания» мощные установки, в благоприятных условиях моментально выжигающие мертвую плоть. «А в сезон дождей, когда солнца нет?» — подумала я, но не решилась задать этот натуралистический вопрос нашему провожатому: мы торопились к нему домой для знакомства с красавицей дочерью — победительницей всеиндийского конкурса «Парсийская мисс», мечтающей о громкой карьере в Болливуде!

Еще нас поразила одна деталь. Задолго до появления в Иране и Индии парсы, потомки древних иранцев, и индийцы из Гуджарата, потомки индоарийских племен, принадлежали к индоиранской общности, представители которой называли себя ариями. Их древние книги — «Авеста» и «Ригведа» — содержат много сходных мифов и похожих имен. Вот только асуры из индусской «Ригведы» — это демоны, которые постоянно ведут войны с девами-богами, тогда как, напротив, положительные ахуры из парсийской «Авесты» стоят не на жизнь, а на смерть против своих девов-демонов. Впрочем, в Конкане все уживается: и Лакшми с Махалакшми, и ахуры с асурами.

Месса в главном кафедральном соборе Васаи

Христиане: «римляне востока»

Из европейцев первыми в Индии укрепились португальцы. В 1498 году Васко да Гама открыл морской путь вокруг Африки и добрался до индийского юга. Чуть позднее полководец Афонсу де Албукерки огнестрельным оружием и интригами, посеянными между мусульманами и индусами, отбил у Биджапура, «обломка» государства Бахманидов, Гоа. А в 1542 году на гоанскую землю ступил Франциск Ксаверий, ближайший соратник Игнатия Лойолы, основателя «Общества Иисуса». Иезуит проявил несравненный проповеднический пыл: бродил, завлекая детей, с колокольчиком и поражал юные души рассказами о Христе. А также создавал школы и лечебницы, ухаживал за больными и рыл могилы умершим. Он скончался в 1552 году в Китае, но его тело, оставшееся нетленным, несмотря на временные захоронения и морские перевозки, доставили в 1554 году в Гоа и выставили в базилике Иисуса Младенца. Тогда же его правая рука в качестве реликвии была отправлена в Рим. Двести лет назад фанатичка откусила мизинец на ноге святого. С тех пор саркофаг с прозрачной крышкой держат на высоком постаменте, и верующие допускаются к лицезрению мощей канонизированного Франциска Ксаверия единожды в десятилетие, последний раз — в 2004 году. Уже после смерти иезуита, в 1560 году, вместе с монахами-доминиканцами в Гоа пришла инквизиция, и этот край превратился в «Рим Востока» с епархиальной юрисдикцией от мыса Доброй Надежды до Китая и далее. Впрочем, одного Гоа португальцам было мало: они всеми силами пытались вытеснить «мавров», арабских купцов, значительно раньше закрепившихся на Западном побережье Индии. Начав с пиратских акций в море — захвата и поджога кораблей, португальцы перешли «на порты», захватив в XVI веке крепость Диу и порт Даман. Португальские колонии Гоа, Даман и Диу существовали до 1961 года, пока индийские войска не вошли в Гоа и не провозгласили ее слияние с остальной Индией, в 1947 году ставшей независимой. Тогда же эти места были объявлены «союзной территорией», управляемой из Дели. Гоа стал самостоятельным штатом в 1987 году, а Даман и Диу по-прежнему контролируются федеральной властью.

«Розовая» месса

Конканское побережье, изрезанное бухтами и заливами, исключает возможность двигаться по прямой, но — в дополнение к флоре и фауне и общим диетическим привычкам — вносит свой вклад в монументальное своеобразие этого края. Такое неисчислимое количество морских, береговых и горных крепостей, возведенных местными раджами и султанами, арабами и эфиопами, делийскими моголами, португальцами, англичанами и голландцами, наконец, вождем маратхов Шиваджи — на многие из них он пускал средства, добытые при четырехкратном разграблении Сурата, — можно встретить только в этой части Индии. Наш шофер Рави, сам маратх, то и дело указывал в дороге место, где Шиваджи кого-либо победил или потерял верного соратника. Заслушавшись, мы чуть было не проглядели джайнских монашек из ордена шветамбаров — «одетых в белое». Они энергично шагали вдоль шоссе, закрыв рот марлевой повязкой и взмахом небольшой метелки очищая перед собой дорогу: так они соблюдали принцип ахимсы — непричинения вреда живому, в том числе и мелким насекомым. Так мы незаметно добрались до Дамана — союзной территории Даман и Диу. Не избалованный туристами, как Гоа , Даман в большей степени сохранил португальское обличье. Мощнейшие фортификационные сооружения двух его частей — Большого и Малого Дамана — расположены точно напротив друг друга, с разных сторон устья Даманской Ганги, впадающей здесь в Аравийское море, и по-прежнему несут свой дозор. Толстые стены опоясывают весь Большой Даман по периметру, скрывая внутри католические соборы португальской эпохи. Но самое живописное здешнее зрелище — рыбацкий флот в устье реки: многокрасочные флаги и вывешенное на шхунах на просушку разноцветное белье бросают вызов мрачным бастионам и поют гимн мирной жизни. То, что Конкан должен пахнуть рыбой и ароматными приправами, я представляла себе давно, но в Дамане этот запах наконец в самом деле защекотал ноздри.

Бывшее португальское владение, порт Даман, в устье Даманской Ганги, некогда заполненный боевыми парусниками из Лиссабона, теперь принадлежит миролюбивым рыбацким шхунам. Рыбные блюда, приготовленные в молоке кокосовых орехов и от души сдобренные острыми приправами, привлекают сюда любителей морской кухни

В Сильвасе, столице еще одной союзной территории — Дадра и Нагархавели, выделенной в самостоятельную единицу ради сохранения самобытности проживающих здесь племен конкани (несомненно, автохтонных жителей Конкана!) и варли, мы оказались поздно ночью. И вновь нам сопутствовала Даманская Ганга, на берегу которой расположился современный отель. Впрочем, в Сильвасе никто не спал — сверкала иллюминация, а на улицах продавали оранжево-бело-зеленые индийские флажки: на следующий день — 26 января — страна отмечала День республики.

Отпраздновали государственный праздник Индии и мы. Выехав из Сильвасы на рассвете, Рави выжал все, на что способен автомобиль на индийской дороге, и, преодолев за три часа 100 километров, добрался до Васаи, в прошлом — португальского форпоста, как раз к началу праздничных мероприятий. Здесь нас встретил его преосвященство Томас Дабре, епископ католической общины Васаи. Мы выслушали вступительную речь мэра и отсалютовали национальному флагу, но парад школьников до конца досмотреть не удалось: зная, что надолго в городе мы не задержимся, епископ рассчитал время по минутам. Мы вихрем промчались по руинам как минимум пятерки крепостей и вновь оказались на берегу одного из заливов Аравийского моря на открытии — с христианскими молитвами и индусскими сандаловыми благовониями — новой холодильной установки кооперативного рыбозавода! В Конкане температура редко опускается ниже +30, и новый агрегат гарантировал местным рыбакам (индусам и христианам) сохранность улова. Столь важное событие было специально приурочено ко Дню республики, а тут еще гости из России!

Гостеприимство васайцев не знало границ — специально для нас епископ решил отслужить вечернюю мессу. В XVII веке итальянец Роберто де Нобили, распространяя в Индии христианскую веру, приспосабливал ее к местным обычаям. В дальнейшем римско-католическая церковь осудила отклонения в области ритуалов, но все-таки христианство в Индии обладает особым запахом и привкусом. Паства в главном кафедральном соборе выглядела так же ярко, как толпа на воскресном рынке. Месса началась с лепестков роз, которые в танце между рядами скамей раскидали девочки-сироты из приюта «Общество помощников Девы Марии». Его преосвященство Томас Дабре, уроженец здешних мест, служил мессу на маратхи, и слова «Во имя Отца и Сына и Святого Духа» в таком варианте звучали необычно и трогательно.

Мы покинули Васаи в кромешной тьме. По дороге к месту ночевки Рави махнул рукой куда-то в сторону: там, на берегу Кальянской бухты, хотят установить 25-метровый памятник Шиваджи — не на коне, как обычно, а в рост, наподобие Статуи Свободы, увековечив память о герое как о создателе собственного морского флота.

Парсийский священнослужитель — дастур из Навсари демонстрирует свой вполне обеспеченный быт

Зороастрийцы: «подданные владыки мудрости»

Последователи пророка Заратуштры, или Зороастра, бежали из Хорасана от арабов и ислама. Называют разные даты этого исхода — от 650 до 936 года, но точно известно, что морем они добрались сперва до мыса Диу на полуострове Катхиавар, а затем до материкового Гуджарата. Местный раджа принял их на трех условиях: пусть женщины носят сари, а мужчины откажутся от оружия, и пусть все перейдут на язык гуджарати. Согласившись, парсы (то есть «выходцы из Персии») основали поселение, дав ему имя из родных мест — Санджан, и зажгли священный огонь — Аташ Бехрам. Монотеисты-парсы поклоняются Ахурамазде — «Владыке мудрости», воспетому в священной книге «Авесте». Этот древнеперсидский памятник составил сам Заратуштра, рассказав, как 30 лет от роду был осенен видением Ахурамазды и истинной верой. Ахурамазде, сотворившему жизнь, тепло и свет, помогает Спентамайнью — «Святой дух», а противостоит злой Анхрамайнью, или Ахриман, породивший смерть, зиму, холод, зной и вредных насекомых. Силы добра и зла находятся в постоянной борьбе: Ахурамазде помогают другие ахуры, а воинство Ахримана составляют девы — демоны. Главный символ Ахурамазды — огонь, придающий людям силу для победы над злом, — может представать в виде молнии, очага и священного пламени, вокруг которого сосредоточены все церемонии. В Санджане — главной парсийской святыне Индии — возвышается памятная стела с символическим пламенем. Отсюда не боявшиеся никакой работы труженики переселились в Навсари, Сурат и другие места и прославились как высококлассные ткачи и плотники. Когда в Сурате укрепились англичане, это дало парсам новые возможности: пришельцам легче было найти общий язык между собой, чем с коренным населением. Сначала они обжились там, а потом вместе с англичанами ушли в растущий Бомбей. В 1702 году Рустом Манек был назначен официальным брокером Ост-Индской компании, а к середине XVIII века все маклерские конторы в Бомбее оказались в руках зороастрийцев. Кроме того, серьезно относящиеся к образованию и карьере парсы приобрели репутацию хороших учителей и инженеров. Достижение цели часто задерживало создание семьи, к тому же, сохраняя религиозную чистоту, зороастрийцы стремились подыскать брачного партнера в своей же среде. Из-за этого, а также из-за оттока амбициозных членов общины в страны Запада, сегодня в самой Индии осталось всего 65 тысяч огнепоклонников.

Добрые ангелы-ахуры украшают жилище дастура из священного Санджана

«Намаз» в синагоге

К югу от Бомбея мы попали в ту часть Конкана, которая когда-то возделывалась «субботними маслобойщиками». Здесь в каждом поселке стоит синагога, окрашенная в нежно-голубой цвет, и проживают по нескольку семей, выделяющихся среди соседей разве что кипами на голове у мужчин. Но мы торопились в Навгаон — для индийских евреев этот город такая же святыня, как Санджан для парсов. Синагогу мы обнаружили среди кокосовых пальм и невысоких домишек бывшего Еврейского квартала. Памятная доска сообщала, что молельня была возведена в 1840 году на средства солдат бене-Израиль из Британской армии и реконструирована в 1910 году на пожертвования в память об усопших родственниках: Соломон Моисей Вакрулкар внес 100 рупий, Исаак Абрам Малекар — 60 рупий и т. д. Судьба и график передвижения привели нас в синагогу как раз во время шаббата. Дверь оказалась открытой — шла утренняя молитва, на которой присутствовали всего три человека. Старый раввин разговора не поддержал, возможно, он еще помнил те «лучшие» времена, когда на молитве в помещении было не протолкнуться, и не желал комментировать печальное настоящее. Его спутники были весьма любезны. Леви Иосиф Вакрулкар, хозяин лавки мороженого на узкой улочке Еврейского квартала, оказался потомком того самого Соломона Моисея. Бенджамин Самуил Навгаонкар — гостем из Израиля, который навестил родные края спустя 35 лет после эмиграции и остановился в доме у друга детства, индуса. Они-то и показали нам дорогу — 5—6 километров в сторону — на самое древнее в Индии кладбище бене-Израиль и к памятной стеле с надписями на маратхи, английском и иврите, поднимающейся из шестиконечной звезды. «Спросите Паршу, то есть Парашурама, он смотрит за кладбищем и все вам расскажет», — посоветовал Леви.

Имя «Парашурам» говорит о многом, и главное — что его носитель индус, представитель жреческой касты брахманов. Кладбище с вросшими в землю памятниками в тени деревьев на самом берегу Аравийского моря мы обнаружили, но Парша, как сообщили в домике рядом, умер пару месяцев назад, а значит, унес с собой историю общины, которой служил всю жизнь.

По местной легенде, первые евреи попали в Индию после кораблекрушения на Аравийском море. Выброшенные тогда на берег семь супружеских пар были мертвы, а оживил их покровитель Конкана — могущественный Парашурама, шестое земное воплощение Вишну. Тот факт, что в еврейских преданиях присутствуют индусские элементы, а свою службу бене-Израиль называют словом «намаз», обозначающим молитву в исламе, свидетельствует, как все смешалось на конканской земле! Она, кстати, своим появлением обязана тому же Парашураме. Когда в мифологические времена он впервые «появился» здесь, воды Аравийского моря плескались у самого подножия Западных Гхатов. Чтобы отвоевать жизненное пространство, бог поднялся на горный пик и выпустил в море стрелу: испуганный океан отступил как раз на те самые 40— 60 километров, которые составляют ширину Конкана. Не удивительно, что многие религиозные и кастовые общины этого края связывают свое происхождение с Парашурамой. Ему же поклоняются местные рыбаки, чья жизнь принадлежит морю, ведь он смог подчинить себе стихию.

В чиплунском храме Парашурамы, к которому ведут высеченные в скалах ступени, его статуя занимает центральное место между Брахмой и Шивой

Жители горных частей Конкана утверждают, что стрела была выпущена именно с их горы, а жители прибрежной полосы — что она упала в море там, где находится их поселение. Возле Чиплуна — типичного конканского городка, расположенного ступеньками в предгорье Западных Гхатов, в 296 километрах от Бомбея и в 40 от моря, — находится самый знаменитый храм Парашурамы. Здесь, разумеется, тоже считают, что бог натягивал свой лук на этом самом месте: оно обнаружило себя чудесным образом, когда на каменную плиту с божественными следами из недойной коровы хлынуло молоко. Парашураму изображают обычно в виде атлета в набедренной повязке: в руках у него топор-парашу, — отсюда его имя — «Рама с топором» — и лук. В этом же храме он выглядит не как культурист, а как «обычный» бог Вишну в окружении еще двух небожителей — Брахмы и Шивы. Впрочем, эта скульптура, как и сам храм, не может быть древней: в Чиплуне и окрестностях в XVII веке хозяйничала династия Сидди — потомков абиссинских рабов-мусульман, которые в один прекрасный день храм разрушили и сокровища разграбили.

Наша тропа то приближалась к горам, то шла вдоль Аравийского моря. Когда мы ехали по шоссе, нам сплошь и рядом попадались небольшие придорожные храмики слоноголового бога Ганеши: он считается чинителем и устранителем препятствий. Рави бросал богу монетки — иногда на ходу, иногда, перед извилистым участком, останавливая машину и произнося краткую молитву-просьбу о благополучном прибытии к очередной цели. А вот дорогу порой приходилось спрашивать у случайных прохожих. Они обычно объясняли: доедете до памятника Шиваджи и повернете направо. Или налево — географический вектор менялся, но ориентир оставался прежним. Было чувство, что великий Маратх скачет параллельно нашему курсу. А однажды Рави завез нас в Дерван, где герою посвящен внушительный музейный комплекс, стилизованный под крепость. Перед ее воротами стояли муляжи слонов в натуральную величину и стражи, одетые в костюмы эпохи Шиваджи. Проход в саму «крепость» охраняли до зубов вооруженные воины, вернее, разрисованные в яркие цвета фигуры. Главный зал вмещал грандиозную историческую панораму, иллюстрирующую жизнь героя от рождения до смерти (на создание скульптур и картин кругового панно ушло 15 лет и 100 миллионов рупий). Восторженные посетители обсуждали хорошо известные с детства эпизоды, а мне показалось, что у Конкана сменился покровитель, и мифологический Парашурама уступил место историческому Шиваджи.

Вход в синагогу в Навгаоне, где, по преданию, много веков назад разбились корабли первых евреев Индии

Иудеи: «субботние маслобойщики»

Последователи иудаизма живут на западе, юге и северо-востоке Индии. Для 80% из числа этих «бене-Израиль», «детей Израиля», — Конкан стал приемной родиной еще много веков назад. Одна версия возводит их к потомкам колена Иуды, другая связывает с вавилонскими евреями. В собственных преданиях Бене-Израиль рассказывают о 14 столетиях, проведенных в Индии с тех пор, как их корабли разбились о рифы возле деревушки Навгаон к югу от Бомбея: спаслось семь супружеских пар, которые и дали жизнь последующим поколениям. Многие иудеи теперь носят фамилию Навгаонкар — «выходец из Навгаона». Соседи по Конкану называли бене-Израиль «субботними маслобойщиками», поскольку те, занимаясь сельским хозяйством, гнали масло из кокосов, а по субботам отдыхали. Их никто не притеснял — в масле нуждались все. Да и сами евреи, чьи священные книги погибли при кораблекрушении, постепенно «конканизировались». Сохранив ряд обычаев, они заговорили на маратхи, гуджарати и конканских диалектах, вступали в брачные союзы с местными, перенимали одежду, имена и обряды. Так было до тех пор, пока несколько веков назад в тех краях не появился некто Давид Рахаби, который то ли слышал об индийцах, соблюдавших субботу и практикующих обрезание и имянаречение на восьмой день после рождения, то ли обнаружил их по прибытии. Легенды повествуют, что он устроил «проверку на истинность» тамошних евреев, накупив на базаре разной рыбы. Хозяйка дома удивилась, увидев в руках у гостя то, на что наложен традиционный запрет, и отложила в сторону виды без плавников и чешуи. Из остального она приготовила такие блюда, что у Рахаби не осталось сомнений. И тогда он достал Тору, начал учить конканских евреев ивриту и строить молельные дома. Это называют первым этапом религиозного возрождения бене-Израиль. Второй этап связан с неким Самуэлем или Эзекилем Дивекаром, как и многие другие Бене-Израиль, служившим в армии Ост-Индской компании. Когда в 1796 году он и его товарищи были неожиданно отпущены из плена Типу-Султаном (правителем южноиндийского княжства Майсур и врагом англичан, наслышанным об «избраннном народе»), Дивекар поклялся построить в Бомбее синагогу. Он сдержал слово и тем самым привлек внимание к небольшой, но сплоченной общине, которая уверенно влилась в динамичный ритм растущего мегаполиса. В отличие от бене-Израиль «багдадские или вавилонские евреи» двинулись в Индию в 1830-е годы, прожили там исторически недолго, но оставили на ее земле монументальный след. Так, Альберт Абдулла Давид Сассун (1818—1896) не только основал в стране банковское дело в его нынешнем понимании и заложил основы современной текстильной промышленности, но и придал Бомбею архитектурную уникальность, построив в городской гавани первые на Западном побережье Индии плавучие доки. А «бренд» Бомбея — триумфальная арка «Ворота Индии», начатая в начале XX века в честь посещения колонии королем Георгом V и королевой Марией, была достроена на пожертвования процветавшей еврейской общины. Исход евреев из Индии начался после образования в 1948 году Израиля. Сейчас тут проживают более 50 тысяч иудеев, из них 45 тысяч — конканские бене-Израиль.

С заездом в 1428 год

От Дервана мы снова повернули к морю — к Муруду, столице бывшего княжества Джанджира, где до 1947 года правила грозная династия Сидди, выходцев из Северной Африки. Завезенные в эти края в XV веке черные рабы сидди сумели быстро выдвинуться и даже обложили налогом ряд поселений, а в XVII веке завладели знаменитой Джанджирой — неприступным фортом в море на расстоянии 1,5 километра от Муруда: крепость и дала имя всему княжеству.

Мы до руин форта плыли не под залпами орудий, но все равно было страшно, потому что в утлое парусное суденышко одновременно набилось несколько десятков человек. Еще труднее было выгружаться на скользкие от воды и времени камни и протискиваться через тесную толпу, ожидавшую погрузки в обратный путь. Увиденное в крепости, впрочем, с лихвой перекрыло неудобства — мы попали в мир, сохранивший, если не в виде муляжей, то в миражах, создаваемых фантастичным декором и рассказами гида, всю историю узкой тропы, вытянувшейся вдоль Аравийского моря. Мощные стены 12 метров высотой и опоясывающие их ярусы с жерлами пушек возле бойниц, разрушенные тронные залы, женские покои и мечети, заросшие тиной водоемы, колючие кусты и неожиданные среди груды камней пальмы, безбрежный океан с одной стороны и крыши Муруда с другой — на это можно было любоваться часами. Хотя Джанджира давно заняла прочное место во всех путеводителях, иностранцы сюда попадают редко. Фантастические развалины, скорее, популярное место для экскурсий индийских школьников и семейных пикников. Покончив с делами, сюда заглядывают и риэлторы: индийцы-горожане тоскуют по природе, и участки вдоль Аравийского моря сейчас пользуются колоссальным спросом. Встречаются и россияне, приобретшие в собственность или арендующие на длительный срок уютные виллы в окружении манговых садов. Европеец, под чьим густым загаром просматривались славянские черты, наблюдавший за суетой крабов-лилипутов на берегу, на мой вопрос «Where are you from?» ответил: «I am from Konkan» — Василий уже и вправду ассоциировал себя с этими краями.

...Рави вырулил на шоссе уже в сумерках, но неожиданный блеск и шум в придорожной деревушке заставили нас притормозить. Здесь, в Кондивре, вовсю отмечали мухаррам — первый месяц года по мусульманскому летоисчислению (хиджра): так мы на пару часов оказались в 1428 году. При въезде на главную улочку, ведущую к мечети, стоял стол со стаканчиками, и улыбчивые мусульмане угостили нас шербетом — сладкой смесью воды с молоком, розовыми лепестками и миндалем.

Первый, с кем я разговорилась, был Афран Карим Малим — главарь ватаги мальчишек, плотным кольцом обступивших табут — символический гроб убитого в священной Кербале имама Хусейна, внука пророка Мухаммеда. В память о его мученической смерти, пришедшейся на мухаррам, мусульмане всего мира ежегодно соблюдают десятидневный траур. Сделанный из плотной бумаги с тканью и украшенный кусочками зеркал табут конканских мусульман-суннитов поднимался на три-четыре метра вверх и напоминал колесницу индусских богов, в которых тех вывозят на праздничные церемонии. Я спросила у Афрана: «А почему шербет? Я слышала, в знак траура мусульмане отказываются от пищи?» Афран недоуменно ответил: «Хусейн страдал — ему даже воды не дали напиться. Мы такого никому не желаем», — с этими словами он подкинул вверх горсть засахаренных семян кардамона, которые радостно ловили и отправляли в рот деревенские мальчишки. Это был последний день траура, и табут медленно двигался в сторону кладбища, где его намеревались со всеми почестями опустить в могилу. Неожиданно на дорогу выскочил немолодой мусульманин: полузакрыв глаза, он дергался в такт бьющему рядом барабану. «В него вселился пир — что-то наподобие религиозного наставника», — объяснил Афран. Женщина, по виду индуска, быстро наклонилась, взяла щепотку пыли из-под ног одержимого и приложила ко лбу. «В нашей деревне и индусы отмечают мухаррам, только они проводят свой обряд — пуджу. Сейчас еще со всей деревни младенцев принесут, каждого протащат под табутом — это принесет ребенку счастье, какой бы религии он ни принадлежал».

Угощения в первые дни священного месяца мухаррама: скорбь о мученике Хусейне можно утешить доброжелательностью и замечательным шербетом

Мусульмане: торговцы или воины?

Аравийское море, оно же Арабское, отделяет Индию от одноименного полуострова и стран Персидского залива. Эта преграда никогда не была непреодолимой, и первые мусульмане, бежавшие из Басры от междоусобиц, оказались в районе Конкана в 699 году. За ними последовали другие — моряки, судостроители и торговцы — из прибрежных городов Ближнего Востока и Северной Африки. Арабы женились на местных женщинах и усваивали их язык, обустраивались вдоль хорошо знакомого моря, возводили мечети и подчинялись «старшинам», назначаемым индусскими раджами. Осевших арабов роднили происхождение из общих краев, суннизм шафитского направления и торговля — они умели ладить с местным населением и друг с другом. Так продолжалось до X века. Затем ситуация изменилась. С северо-запада Индии к Деканскому плато стали подбираться тюрки, а позднее монголы. В XIV веке к югу от гор Виндхъя, разделяющих Индию на север и юг, возникло мощное государство Бахманидов, а на его обломках постепенно выросли пять султанатов, каждый из которых рвался к морю, то есть через перевалы Западных Гхатов в Конкан. Мусульмане с материковой части — уже не торговцы, а воины из разных течений и сект ислама — еще до прихода португальцев и англичан — прибрали к рукам большую часть удобных портов и часть островов, на которых позднее возник Бомбей. Так был нарушен миролюбивый настрой первых мусульманских поселенцев, и они втянулись в длительную битву за Конкан.

Коровий след

Я не хотела писать о коровах — это обычный для Индии сюжет, но не удается. Сначала в Сурате нам повстречались так называемые «коровьи следы», то есть вмятины на камнях — Гуджарат обожает Кришну, восьмое земное воплощение Вишну, и считает, что бог-пастух пас своих коров именно там. Потом нам рассказали, как корова обнаружила «доподлинное» место, где целился из лука Парашурама. И вот мы приближаемся к Гоа. На индийских языках корова — «гай», но в древности это слово звучало как «го» и «гави» — этот же индоевропейский корень сохранился в русской «говядине». Некогда тут существовал город Гове, или Говапури, «Коровий град», названный так потому, что однажды Кришна залюбовался местными коровами. На конкани, официальном языке штата, его называют Гомантаком, а само слово толкуют как «обладающий коровами».

В курортном Гоа мы не позволили себе задержаться из-за всеобщей атмосферы расслабленности. Подчиняясь командировочному заданию, мы двинулись дальше на юг, в другой этнический и языковой мир — штат Карнатака, где живут дравиды-каннадига и говорят на языке каннада. Я уже не удивилась, когда на ночевку Рави привез нас в гостиницу на вершине утеса, выстроенную на обломках крепости Шиваджи, во дворе которой стоял каменный конь, замерший в ожидании своего бесстрашного седока. Отсюда до Гокарна — знаменитого места паломничества индусов-шиваитов — оставалось не более 60 километров. Не удивилась и тому, что и сам Шиваджи, рьяный поклонник Шивы, после очередного рейда на местные земли также прибыл в Гокарн для ритуального омовения, в индуизме очищающего от многих видов скверны. И спокойно восприняла историю о том, что Гокарн — это «коровье ухо».

Вообще индусская мифология называет создателем мира Брахму, хранителем — Вишну, разрушителем — Шиву. Однако некоторые тексты утверждают, что создание мира Брахма сперва поручил Шиве. Тот поленился, а затем осерчал при виде творения Брахмы и стал наносить земле удары. Она же обернулась коровой и, успокаивая Шиву, предложила залезть ей в рот, а выйти через ухо. Естественно, считается, что история эта произошла именно здесь, о чем свидетельствует сам ландшафт: если смотреть со стороны Аравийского моря, на берегу которого расположен этот святой город, то вокруг него дугой будут возвышаться отроги Западных Гхатов — чем не «коровье ухо»?

В Гокарне («Коровьем ухе») в прохладных помещениях возле священного водоема жрецы приносят жертвы огню — посреднику между богами и людьми

После суетливого Гоа Гокарн воспринимается как прорыв в вечность: здесь все сохранилось так, как было не то что при Шиваджи, но и при Шиве, — узкие улочки, обвивающие храмы, ждущие клиентов брахманы и толпы богомольцев. В городе еще можно увидеть редкие образцы деревянного ажура, украшающего фасады коренастых домишек. Но главное — на каждом шагу упираешься в сюжет из «Махабхараты» или «Рамаяны», древнеиндийских эпических поэм. Омовение здесь совершают как в море, так и в огромном священном водоеме — Котитиртхе, который братья Пандавы из «Махабхараты» наполнили водой из всех индийских рек. Этот водоем знаменит на индийском юге и потому, что здесь жив древний ритуал жертвоприношения огню, пришедший из времен «Ригведы». Связанный со смертью главы семейства, дорогостоящий ритуал, приносящий освобождение от последующих перерождений, отправляют в помещениях, расположенных по периметру Котитирхи, оплачиваемые жрецы. Тут и там вьется дымок, унося к небожителям приносимые в жертву дары: топленое масло, зерно, бананы, иногда отрезы шелка или парчи.

Главный храм — Шивы в образе Махабалешвара, «Великой силы», — появился здесь благодаря десятиглавому демону Раване, антагонисту Рамы из «Рамаяны». Самоистязанием в гималайских снегах он умилостивил Шиву, и тот вырвал из собственного сердца атмалингам. Концепция этого понятия чрезвычайно сложна, если учесть, что «атма» — это душа, а «лингам» — детородный символ Шивы и объект поклонения среди шиваитов. Когда Равана пытался переправить этот самый атмалингам в свое царство на остров Ланку, то хитрый Ганеша, чинитель препятствий, предложил уставшему демону подержать его. Равана согласился, а Ганеша тут же уронил атмалингам на землю, в которую святыня сразу вросла, да так здесь и осталась.

Храм Махабалешвара охватить взглядом трудно — его стены подпирают дома жрецов и лавки с товаром для совершения пуджи. Неиндусов в храм не пускают — дравидский юг, к которому относится Карнатака, чрезвычайно строг в этом отношении. Утешало то, что и индусы не могут разглядеть вросший в землю и находящийся в глубокой алтарной нише атмалингам: как он выглядит, знают только обслуживающие его жрецы. Говорят, на нем все еще видны отпечатки пальцев Раваны...

…По прямой от Сурата до Гокарна — около 600 километров, но когда, улетая в Бомбей, мы прощались с Рави в аэропорту на территории Гоа, спидометр показывал 2 413 километров — вот что сделали узкие тропы, по которым мы, кружа вокруг бухт, заливов и речных дельт, выезжали к морю и снова возвращались в горы.

В бомбейский аэропорт имени Шиваджи мы отправились уже на такси и встретились напоследок еще с одной религией — сикхизмом. Сикхом оказался таксист — в тюрбане, по обычаю скрывающем не стриженные от рождения волосы, и с аккуратно забранной в сеточку и уложенной под подбородком бородой. Для Бомбея подобная встреча — редкость: большинство сикхов живет на северо-западе Индии.

К аэропорту подъехали еще в предрассветных сумерках — могучий герой уже ждал на своем месте: «Кумир с простертою рукою / Сидел на бронзовом коне». Вдохнув на прощание воздух с перемешанными ароматами Аравийского моря и Западных Гхатов, мы мысленно попрощались с провожавшим нас пристальным взглядом всадника, ставшего за дни пробега по его владениям совсем родным. Уезжать из Конкана не хотелось.

Ирина Глушкова Фото Ольги Кудрявцевой

Феномен индийской биотехнологии держится на двух слонах — объеме производимой в стране фармацевтики биологического происхождения и площадях под посевами генетически модифицированных культур. Собственно феномен состоит в невиданной скорости роста как первого, так и второго — Индия стала биотехнологической державой меньше чем за десятилетие.

Для аграрной страны с невысокими доходами населения и муссонным климатом, одинаково «благоприятным» как для неурожая, так и для инфекционных заболеваний, высокопродуктивные и устойчивые к вредителям сельскохозяйственные культуры, а также недорогие лекарства-дженерики стали спасением. Первые биотехнологические усилия в этой стране были направлены главным образом на насыщение собственного фармацевтического рынка, но к настоящему времени индийский биотех уже активно продвигается на мировом уровне. На рынке вакцин от болезней развивающегося мира, таких как гепатит В и полиомиелит, у индийских фирм практически нет конкурентов. Относительно малые затраты на производство таких вакцин обеспечивают очень низкую цену как в самой Индии, так и в других странах с небогатым населением. Например, компания Shantha Biotechnics (Хайдерабад) в 1997 году запустила в производство вакцину против гепатита В, доза которой стоит 50 центов при цене импортного препарата — 15 долларов. И даже при таких низких ценах индийский рынок биодженериков (лекарств, произведенных не химическим синтезом, а с помощью биотехнологий) в 2007 году достигнет, по прогнозам, 3,3 миллиарда долларов США.

Качественные изменения на индийском фармакологическом рынке, пожалуй, ярче всего характеризуются недавними изменениями, внесенными в патентное законодательство. Долгое время охране зарубежных патентов тут не уделялось особого внимания. Это позволяло стране выпускать для внутреннего пользования аналоги многих зарубежных лекарств (дженерики) без всяких лицензионных отчислений. Однако по той же причине для индийской фармакологии был закрыт выход на рынки многих стран. Пока шло становление отрасли, этому не придавалось большого значения, но в последние годы развитие биотехнологий в Индии достигло того уровня, когда это стало проблемой. И вот в 2005 году были приняты поправки в законодательство, усилившие охрану международных патентов в стране и вместе с тем облегчившие для самих индийских компаний получение международных патентов. Это привело к серьезным изменениям на рынке: остановило производство доходных на протяжении последних 30 лет дженериков, но вместе с тем подхлестнуло инвестиции в перспективные биотехнологические исследования.

Хлопковый рекорд

Вторым направлением индийского «прорыва» стало сельское хозяйство. Оно дает почти четверть ВВП Индии и обеспечивает существование двух третей ее населения. Исторической предпосылкой для расцвета здесь агробиотехнологий была, конечно, Зеленая революция середины 1960-х — ее главный организатор, нобелевский лауреат Норман Борлоуг, внедрил специально выведенный для азиатского региона сорт низкорослой пшеницы Норин, благодаря которому урожаи в Индии возросли в разы. Но самой Зеленой революции предшествовало страшное бедствие — жестокий голод 1942—1943 годов, получивший название Бенгальского. Историки сравнивают его по масштабам с другой гуманитарной катастрофой того же времени — Холокостом. Тогда как все внимание Британской империи было сосредоточено на боевых действиях в Европе, на далеком полуострове в колониальной Индии погибли от 2 до 3 миллионов человек.

По данным национальной статистической службы, в 2003 году в этой стране насчитывалось около 90 миллионов фермерских хозяйств, но лишь 5 миллионов из них приносили прибыль своим владельцам. Средний доход индийского фермера на тот момент составлял 46 долларов в месяц (при курсе 45 рупий за доллар США).

Одной из важнейших для Индии сельскохозяйственных культур является хлопок. Под него отведено 9 миллионов гектаров, то есть четверть всех мировых площадей, а возделывают их более 5 миллионов фермеров. При этом еще пять лет назад индийские хлопковые плантации имели самую низкую в мире урожайность: с них получали всего 12% мировой продукции.

Но в 2002 году здесь начали выращивать гибридный сорт Bt-хлопчатника, который несет встроенный генноинженерными методами ген бактерии Bacillus thuringiensis. Этот ген отвечает за выработку токсина, защищающего растение от главного вредителя — гусеницы хлопковой совки. В первый год Индия вырастила около 50 000 гектаров официально разрешенных гибридов Bt-хлопчатника. Но затем занятые им площади стали расти почти в геометрической прогрессии: в 2003 году — 100 000 гектаров, в 2004-м — полмиллиона, в 2005-м — 1,3 миллиона гектаров и, наконец, в 2006 году площади, занятые Bt-хлопчатником, утроились и составили 3,8 миллиона гектаров. Это самый высокий в мире темп ежегодного увеличения площадей под генетически модифицированным хлопчатником.

По данным Международной службы передачи и использования сельскохозяйственных технологий (International Service for the Acquisition of Agribiotech Applications, ISAAA), в 2006 году Индия обогнала весь мир по относительным темпам прироста коммерциализованных генетически модифицированных сельскохозяйственных культур. Количество фермеров, выращивающих гибриды Bt-хлопчатника, увеличилось с 300 тысяч в 2004 году до миллиона в 2005-м и до 2 миллионов — в 2006-м. В итоге всего за пять лет урожайность хлопчатника в Индии поднялась в 1,5 раза, с 308 до 450 килограммов с гектара. Большую часть этого прироста обеспечил новый генетически модифицированный сорт, и именно ему должны быть благодарны десятки миллионов индийцев, чей уровень жизни заметно возрос в результате этих изменений.

Рубежи и болезни роста

Конечно, столь бурный рост индийского биотеха не обошелся без инициатив на государственном уровне. На новую биотехнологическую программу 2006—2010 годов правительство выделило 400 миллионов долларов. Программа «работает» на то, чтобы Индия стала центром аутсорсингового обслуживания мировых биотехнологических компаний. Среди правительственных мер в этом направлении — содействие зарубежным стажировкам индийских ученых, государственные инвестиции в начальный капитал биотехнологических «стартапов», упрощение регуляторной системы, то есть процедур государственной регистрации и лицензирования биотехнологических продуктов внутри страны.

Еще в 2005 году в стране открылся один из крупнейших в мире исследовательских центров, ориентированных на биотехнологию: Центр прикладной геномики в Нью-Дели (The Centre for Genomic Applications, TCGA). По уровню оснащения и масштабам задач он сопоставим с международным Сенгеровским институтом благотворительного фонда Уэллкома в Англии. А к 2010 году здесь будет организовано 10 биотехнологических парков (кстати, один из них создается на территории знаменитого технопарка Electronic City под Бангалором). Ожидается, что реализация программы приведет к созданию до миллиона рабочих мест.

И вот здесь кроются корни своего рода «болезни роста» — для работы в отрасли нужны высококвалифицированные кадры. Но, хотя в Индии ежегодно выдается около 300 тысяч дипломов и свидетельств о научных званиях в области биотехнологии, компании все равно остро нуждаются в сотрудниках. По данным Индийского фармацевтического альянса, около 10% ученых высшей категории в стране — это вернувшиеся на родину из-за границы соотечественники или иностранцы. В то же время индийские дипломированные специалисты зачастую ищут работу за рубежом — они рассчитывают на зарплату, соответствующую своей квалификации, поскольку средний уровень зарплат в стране сегодня неадекватен росту ее биотехнологии. Но возможности отрасли, судя по приведенным выше прогнозам, не исчерпаны и, по образному выражению одного из западных аналитиков, «индийский биотехнологический сектор — это маленький слоненок: когда он вырастет, займет очень много места».

Марина Богданова

Воскресным вечером 10 мая 1857 года местные наемники-сипаи 20-го и 11-го полков Бенгальской туземной пехоты и III полк легкой кавалерии подняли мятеж на стратегически важной военной базе в Мируте, отказавшись повиноваться своим офицерам-британцам, и открыли по ним огонь. Они захватывали, грабили и жгли бунгало европейцев, хладнокровно истребляя их обитателей. В живых не оставляли никого, даже женщин и детей. Грохот ружейного огня и оглушительные звуки военных горнов перекрывали жуткие крики боли и отчаянные мольбы о пощаде.

Мятежники скрылись в ночной тьме, захватив заложников. Менее чем сутки спустя, рано утром 11 мая, сипаи перешли по мостам через реку Ямуна и направились в Красный форт в Дели. Вооруженные ружьями, пистолетами, ножами, кинжалами и мечами, мятежники подавили сопротивление гарнизона, расквартированного в форте, перебив множество англичан. Восстание возглавил падишах Бахадур Шах Зафар II, престарелый правитель династии Моголов. Местная столица империи, Дели, пала. Сипаи одержали свою первую победу.

Не успела колониальная администрация осознать весь масштаб катастрофы, как мятежи вспыхнули в Северной и Центральной Индии. Это было начало страшных событий, продолжавшихся многие дни и месяцы. Британским властям стало ясно: происходит нечто большее, чем просто бунт сипаев, — британскому империализму был брошен вызов.

Дело о патронах

Поводом для мятежа стала печально известная проблема со средствами ухода за только что поступившими на вооружение капсюльными ружьями системы Энфилда. Смазка винтовки и пропитка картонных патронов содержали в себе животные жиры, верхушку же патрона (с пулей) надлежало надкусить при заряжании ружья (из картонной гильзы в ствол насыпался порох, сама гильза использовалась как пыж, сверху шомполом забивалась пуля). Сипаев, среди которых были и индуисты, и мусульмане, пугала перспектива осквернения через подобный контакт с останками животных — коров и свиней. Причина, как известно, в религиозных табу: свинья считается у мусульман нечистым животным, а корова для индуистов — животное священное, и питаться его мясом великий грех.

Капсюльная винтовка Энфилда

Армейское руководство настаивало на использовании и новой модели ружья, и смазанных запретными жирами патронов к нему, не обращая внимания на растущее недовольство сипаев. Когда власти осознали ошибку, было уже поздно: сипаи истолковали нововведение как преднамеренное оскорбление их религиозных чувств, и хотя командование тщательнейшим образом следило за тем, чтобы подразделения сипаев комплектовались по смешанному религиозному признаку, дабы устранить вероятность возникновения среди них сговора, эффект оказался прямо противоположным. Сипаи — и индуисты, и мусульмане — забыли разногласия и объединились в защите «дхармы и Корана».

29 марта 1857 года сипай Мангал Пандеи призвал своих товарищей по оружию в Барракпуре (неподалеку от Калькутты) к восстанию. Генерал Хирси, командовавший Бенгальской армией, записал: находящийся под воздействием наркотика Мангал Пандеи «метался, размахивая заряженным мушкетом», и кричал находившимся вокруг сипаям: «Поднимайтесь! Европейцы уже тут! Почему вы все еще не готовы? За нашу религию! Надкусывая патроны, мы становимся нечестивцами! Отказывайтесь повиноваться!» Призыв к восстанию по всей Бенгальской армии молниеносно распространялся от одного лагеря к другому, практически везде встречая живейший отзыв. В сентябре 1858 года британские власти сообщали лишь о семи полках Бенгальской армии общей численностью 7 796 сипаев, оставшихся верными короне, из общего количества 139 тысяч бойцов. Более 100 тысяч человек направили свои силы против империи.

Слева направо: бенгальский пехотный сержант (хавульдар), бенгальский пехотный гренадер, пехотный офицер (субадар, Бенгальская туземная пехота) . Раскрашенные эстампы начала XIX века 

Дели — старт мятежа

После падения Красного форта в Дели сипаи развернули штыки против всего, ассоциировавшегося для них с символами британской власти и колониального гнета. Нападениям подвергалась собственность фиранги (foreigners — «иностранцы»), Банк Дели, дома европейцев, находившиеся в окрестностях, военные городки британской армии — все объекты были захвачены и разграблены. Пал и оплот британской власти — казначейство. Находившиеся там ценности немедленно отошли Бахадур Шаху. Для нарушения связи повстанцы разрушали телеграфные станции и железнодорожные линии; из тюрем выпускали заключенных… Нападениям подверглась и церковная собственность: сипаи были уверены в преднамеренном искоренении британцами индуизма и ислама через пропаганду христианства. Самый яркий пример подобных нападений — история делийской церкви Сент-Джеймс (Св. Иакова), построенной в 1837 году. Само здание пострадало незначительно, но, как сообщают очевидцы, его «полностью разграбила обезумевшая, кричащая толпа, вытащившая все, вплоть до стульев, скамеек и подколенных подушечек, глумясь, звонившая в церковные колокола, перед тем как сбросить их с колокольни и перерезать веревки».

Восставшие безжалостно убивали европейцев. По Дели поползли слухи о том, что англичанок принуждали проходить по улицам нагими, на глазах у всех насиловали и отрезали им груди, не щадя даже маленьких девочек… Наиболее активно распространяли эту информацию белые христианские священники, но вот глава разведывательного департамента Уильям Мюйр писал: «Во многих рассказах о жестокостях и кровопролитии фигурируют истории об изнасилованиях, которые, по моим наблюдениям и имеющейся информации, не имеют сколько-нибудь удовлетворительных доказательств».

Когда британцы восстановили контроль над Дели и подавили мятеж, было уже слишком поздно: бунт дал толчок общенародному восстанию. Поднялись сотни тысяч людей в Северной и Центральной Индии, включая Лакхнау в области Авадх, Канпур, Джанси, Барельи, Аррах и Джагдишпур.

Листовки и лепешки

Надо заметить, что для широкого распространения своих идей и обеспечения поддержки восстания сипаи использовали весьма занимательные способы. 30 мая 1857 года взбунтовался гарнизон, расквартированный в Лакхнау, положив начало беспорядкам во всем регионе. В Лакхнау, так же как в Дели и в Мируте, мятеж сопровождался поджогами жилищ, нападениями на британских офицеров, грабежами и стрельбой. Однако в укрепленном пункте городка сумел закрепиться британский командующий Генри Лоуренс с гарнизоном численностью 1 700 человек. Первые попытки мятежников прорвать укрепления потерпели неудачу. Тогда они открыли артиллерийский и ружейный огонь. Повстанцы пытались подорвать стены, используя потайные ходы, это приводило к вооруженным стычкам под землей. После 90 дней боевых действий потери британцев составили больше 1 000 человек, но позиции они не сдали. 18 ноября новый главнокомандующий войсками империи в Индии сэр Колин Кэмпбелл поддержал упорных осажденных силами своих войск, и англичане сохранили за собой Лакхнау.

Именно во время этих событий мятежники начали распространять прокламации с описанием своего плана действий. Как заправские полевые психологи, они использовали беспроигрышный прием: заменили в листовках официальный язык старых властей — фарси на разговорный хиндустани. 25 августа 1857 года лидер повстанцев принц Фероз Шах обнародовал подробную программу мер по преобразованию управления, налогов и финансов. Законопроект, разработанный в расчете на самые широкие слои населения от имени «правительства Бадшах Бахадур Шаха», предусматривал абсолютную власть заминдаров (землевладельцев) на их землях, а право на торговлю предоставлялось только предпринимателям-индийцам, которые получали при этом возможность бесплатно использовать «паровые суда и экипажи». Более того, лидеры повстанцев пообещали, что сипаям повысят жалованье, на государственную службу будут принимать только индийцев, представители высших каст будут брать на работу представителей низших, а священнослужители и ученые люди получат землю в свободное пользование.

По мере того как британцы восстанавливали силы, перед бунтовщиками в полный рост вставала необходимость скрытой, но эффективной мобилизации. С этой целью они начали распространять «кодовые» чапатти (лепешки из низкосортной муки — основной продукт питания в Северной Индии), которые использовали следующим образом: «охранник» (нечто вроде выборного шерифа) из одной деревни изготавливал две чапатти и передавал одну из них «охраннику» в другой деревне с указанием испечь еще десять. Последний оставлял одну лепешку себе в подтверждение участия его деревни в мятеже, а десять раздавал — по две каждому — связным из пяти других деревень, с такими же инструкциями. Чапатти, вероятно, при этом надкусывались «договаривающимися сторонами» — таков был старый индийский способ «росписи на договоре». Эта техника оказалась настолько продуктивной, что даже колониальные власти не могли не отметить ее эффективность. Как впоследствии писал один из британских офицеров, полковник Джейкоб: «…трудно передать, насколько продуманным был покров тайны, которым окутали весь заговор, распространение планов, тщательность, с которой каждая группа заговорщиков работала в отрыве от других, скрывая своих контактеров».

«Лепешечный» телеграф работал без сбоев. Получив от сипаев сигнал, землевладельцы и крестьяне деревень поблизости от Лакхнау, например, Ситапура, немедленно брались за оружие: нападали на ростовщиков и торговцев, расхищали собственность, грабили и убивали. Повстанцы боялись потерпеть неудачу и попустительствовать надругательствам над верой, и это в совокупности оказывалось большим стимулом. Страх и хаос сплачивали людей, разжигая новую ненависть к чужестранцам, подталкивая к насилию.

Сипаи снимают форму

В ночь 4 июня 1857 года взбунтовались сипаи, находившиеся под командованием генерала Уилера в Канпуре. Один из них заявил: «Вы змеи, и пощады вам не будет». Восставшие избавились от униформы и смешались с толпой. Охваченные мятежным духом широкие народные массы были готовы уничтожать всех богатых, вне зависимости от принадлежности к «оккупантам». Под давлением мятежников маратхский пешва (что-то вроде наследственного премьер-министра в индийском государстве Маратхи) Нана Сахиб, испытывавший симпатию к восстанию, возглавил канпурских повстанцев. Вторым лидером стал его соратник Тантиа Топи. 25 июня Нана Сахиб, руководствуясь тактическими соображениями, пообещал британским военным и их семьям, укрывшимся в Канпуре, право безопасного отступления при условии, если они сдадутся. Выбора у Уилера не было, и он согласился. Однако во время последовавшего за этим конвоирования пленных к лодкам началась стрельба. Историки до сих пор спорят, какая сторона открыла огонь первой. Так или иначе, лодки загорелись, и началась резня, после которой остались горы окровавленных тел. Всех мужчин уничтожили. Нескольких выживших женщин и детей отправили в Биби-Гхар (Дамский дом) в Канпуре. 15 июля, когда восставшие испугались возможного нападения приближающихся колониальных войск, был отдан приказ их уничтожить. Местные сипаи отказались подчиниться этому приказу, тогда с городского рынка вызвали четырех мясников, которые убили заложников и расчленили их тела тесаками.

Резня в Канпуре, когда были уничтожены все англичане в городе

После этой бойни Тантиа Топи предпринял ряд мер по мобилизации местных лидеров и координации их действий: рассылал воззвания и письма с информацией о ходе восстания, об опасностях, о необходимости защитить самого Топи. Звучали прямые призывы к открытой войне против врага и против его религии — христианства. Вскоре все пригороды Канпура были охвачены восстанием. Один из жителей такого пригорода — Сагаранпура вел дневник, где записал: «Первыми пострадали банкиры: их либо грабили, либо заставляли откупаться от налетов. Ростовщиков и торговцев принуждали отдавать бухгалтерские книги и долговые расписки, припомнили все прежние обиды. Целью нападений было избавиться от старых долгов, обнулить счет, а то и просто пограбить». О повстанцах он пишет: «…нельзя было не восхищаться фанатичной отвагой, не позволявшей им унижаться просьбами о милости, поднимавшей на борьбу против гонителей». В области Муззафарнагар «ежедневно, если не ежечасно совершались жестокие преступления, и не скрытно, под покровом ночи, а в открытую, при свете дня. В большинстве случаев жертвами становились заимодавцы и предприниматели, многим из которых приходилось, к своему ужасу, платить таким образом за собственную алчность и ненасытность».

Принцесса — народный лидер

5 июня 1857 года вспыхнуло восстание в княжестве Джханси (нынешняя область Бунделханд штата Уттар-Прадеш) под предводительством рани (принцессы) Лакшми-Баи. Собственность европейцев и их индийских прислужников была разграблена, а официальные документы сгорели в кострах. Многие английские офицеры с семьями укрылись в форте Джханси, не успевших спрятаться убили. Когда к вечеру 8 июня осажденные сдались, их согнали в близлежащий сад и просто перебили. По свидетельству очевидца-англичанина, «в Бунделханде мало кто владел мечами или ружьями с фитильными замками; но даже вооруженные копьями, косами, палками с железными наконечниками и импровизированными топорами, переделанными из хорошо заточенных мясных тесаков, прикрепленных к палкам, мятежники воображали себя воинами, провозглашали своих королей, переставали повиноваться чужакам. Никогда еще не свершалось революции такой скорой и полной…»

Одна из руководителей восстания — рани (принцесса) Лакшми-Баи

Принцесса оказалась выдающимся народным лидером, снискав поистине легендарную популярность. Она взяла на вооружение тактику выжженной земли и повсеместно применяла ее в ответ на британскую тактику массового террора. В сентябре и октябре 1857 года рани руководила успешной обороной Джханси от британцев, наступавших из соседних княжеств, однако в марте следующего года им все же удалось захватить город. Британские вооруженные силы в войне против Лакшми-Баи возглавлял сэр Хью Роуз, прославившийся тем, что вернул короне Центральную Индию. По окончании кампании обессиленный Роуз писал в официальном отчете: «Она была женщиной, но в качестве лидера мятежников показала себя храбрейшим, блестящим полководцем. Настоящий мужчина среди мятежников». Не только британский генерал отдал дань уважения индийской кавалерист-девице: сохранились и слова популярной народной песни тех лет: «Доблестно, словно мужчина, сражалась она, княгиня Джханси! С каждого бруствера били ее пушки, вздымая море огня! Словно мужчина, сражалась она, княгиня Джханси, доблестная и великолепная!» В июне 1858 года Лакшми-Баи погибла в неравном бою.

Тем временем восстание в Бхайпуре, регионе на западе Бихара и на востоке Уттар-Прадеш, возглавил 75-летний Кунвар Сингх с младшим братом Амаром. Сорок миллионов местных жителей боготворили его как «отца бхайпурцев». Ненавидимый британцами, он был с не меньшей силой любим повсюду между Калькуттой и Лакхнау и по обе стороны Ганга. Невзирая на почтенный возраст он лично участвовал в сражениях и организовал затяжную партизанскую войну. Под его знамена встали Динапурские полки повстанцев, он прошел с ними до Банда, Канпура, Лакхнау и Азангара, пересек Ганг и, вернувшись домой, погиб, сражаясь за освобождение Джагдишпура, где родился.

Идет война народная… почему?

События 1857 года начинались как бунт сипаев, но очень скоро переросли в народную войну против колониального империализма. Что же объединило богатых и бедных, землевладельцев и крестьян, мастеровых, ремесленников, индуистов и мусульман, что скрепило их союз в борьбе с общим врагом? Многие историки согласны с тем, что бумажные патроны, пропитанные животным жиром, были лишь искрой, воспламенившей уже готовые разгореться страсти. Признаки надвигающегося мятежа начали появляться уже с 1830-х годов.

Одной из причин бунта были ужасающие условия, в которых восставшие несли свою службу. Бенгальская армия вместе с армиями округов Бомбея и Мадраса считалась самой крупной к востоку от Суэцкого канала. Стоит напомнить, что все войска на территории Индии делились на три типа: королевские полки, европейские войска Ост-Индской компании и местные войска компании. В каждом из трех президентств, на которые тогда делилась Британская Индия (Бенгальское, Мадрасское и Бомбейское), были войска всех трех типов. К началу мятежа Бенгальская армия насчитывала 139 807 «туземцев»-сипаев, возглавляемых 26 089 европейцами. За 18 с лишним лет, предшествовавших началу восстания, сипаев Бенгальской армии постоянно использовали для удовлетворения британских имперских амбиций. Они приняли на себя бремя первой Афганской войны 1839—1842 годов, синдской кампании 1843 года, двух разделенных недолгим затишьем пенджабских войн (1845—1846 и 1848—1849) и второй Бирманской войны (1852). Они же отправились за моря для участия в опиумных войнах с Китаем (1840—1842 и 1856—1860) и в Крымской войне против России (1854—1856). При первых признаках недовольства в 19-м пехотном полку его командир, полковник Митчелл, пригрозил отправить личный состав «в Бирму или Китай, где всех перебьют». Возмущение сипаев возрастало и по мере постоянных напоминаний об их рабском статусе. Все руководящие должности, начиная с субалтерн-офицеров, естественно, занимали европейцы. Жалованье сипаев (по сравнению с английскими военнослужащими) было грошовым.

Историки-марксисты обращают внимание и на экономические причины восстания, имевшие «долгосрочный характер», трактуя мятеж 1857 года как «аграрное восстание». Британские власти рекрутировали большинство своих наемных солдат из районов с самыми высокими ставками сельскохозяйственных сборов (Уттар-Прадеш, Харьяна, Западный Бихар). Многие сипаи в прошлом были мелкими землевладельцами, которым приходилось платить безумно высокие налоги на землю, попадая в зависимость от ростовщиков и торговцев, в конечном счете лишаясь земли и залезая в огромные долги. Так что нет ничего удивительного в том, что во время мятежа повстанцы вымещали злобу и на чиновниках, и на заимодавцах.

Недовольство имперской системой зрело не только в сельских районах. Из-за появления британских товаров разорялись городские производители, в первую очередь производители текстиля. Растущее обнищание в сочетании с боязнью увеличения миссионерской активности усугубляло кризис. Официальный патронаж деятельности христианской церкви руководством Ост-Индской компании делал ее цели еще более подозрительными в глазах и индуистов, и мусульман. Индийские историки, называющие события 1857 года «Первой войной за независимость Индии», делают акцент на расизме, коррумпированности и враждебной природе британской власти. Самым прямым следствием проявлений этого расизма было лишение индийцев права занимать высокие государственные посты: даже некоторые британские чиновники выражали недовольство подобной практикой.

Ратуя за назначение индийцев во властные структуры, сэр Томас Мунро писал в 1818 году: «Многие завоеватели прибегали к насилию и даже жестокости в отношении аборигенов. Но никто не относился к ним с таким презрением, как мы; никто так, как мы, не позорил целую нацию, отказывая ей в доверии, отказывая в признании ее права на честность». Недовольство народа усиливали также коррумпированность и запутанность британской системы судопроизводства и уголовного права. В отличие от простых местных староиндийских традиций британская система была непонятной, дорогой и медленной. И все же утверждение индийских историков о том, что это восстание переросло в «Первую войну за независимость Индии», скорее всего, необоснованно — у повстанцев не было никакой «национальной» программы, не было и представления об Индии как о «единой нации».

Поражение и разгром

Отсутствие у восставших общего политического плана и организованного центрального руководства привело к неизбежному поражению. Их лагеря погрязли в местничестве и раздорах, а имевшие несомненное превосходство в боеприпасах и ресурсах британцы умело использовали это слабое место противника.

Повторный захват Дели британцами 19 сентября 1857 года был крайне жестоким. Город одновременно атаковали четыре армейские колонны — ничего удивительного, что по нему прокатилась волна мародерства и разрушений. Солдатам дали «добро» на трехдневное безнаказанное разграбление Дели. Сокровища Моголов и все, что можно было найти в Красном форте, — транспортабельные исторические и культурные ценности, ювелирные изделия, оружие и одежда королевской семьи, даже мраморные плиты и мозаики, — было расхищено. В грабежах участвовали и солдаты, и офицеры. Как отметил некий капитан Гриффит, «мы заходили в дома, принадлежавшие представителям богатейшего сословия местных жителей, и везде заставали одну и ту же картину — разрушенные дома, изуродованные дорогие предметы утвари, которые не удалось унести… Многие английские солдаты забирали ювелирные изделия и золотые украшения , снятые с тел убитых горожан, я видел у сослуживцев доставшиеся им таким образом жемчужные ожерелья и золотые мохуры (монета достоинством 15 рупий)». Награбленное в Дели попало и в Англию, куда его привозили «вернувшиеся из колоний» британцы, многие предметы стали экспонатами Британского музея в Лондоне.

Почти все индийцы, представшие перед судом после восстания, были признаны виновными, и почти все, кого признали виновными, были приговорены к смертной казни

Чтобы поквитаться за поражения, британцы подвергли «десакрализации» множество объектов религиозного поклонения. В мечетях устраивали пекарни, бараки и магазины. Красивейшие средневековые здания разрушали «из соображений безопасности». У тридцати трех деревень в пригородах Дели конфисковали сельскохозяйственные угодья. Затем начались расправы. Во всех уголках страны, по которым прокатился мятеж, победоносные британцы обвиняли в измене всех жителей восставших районов поголовно. Зачастую пытали и убивали невиновных. Капитан Хадсон велел раздеть донага, а затем казнить сыновей короля Бахадур Шаха. Казни повстанцев и их вождей сопровождались такой невообразимой «периферийной» бойней, что даже некоторые британские офицеры не могли сдержать отвращения. Подполковник Т. Райс Холмс писал в своих заметках о судилищах, организованных полевыми судами в Дели, что «группы туземцев предавали суду Военного Комиссариата или специальных комиссаров, каждый из которых был наделен исключительным правом миловать и казнить от имени правительства. Судьи эти были совершенно не склонны к проявлению милосердия. Почти все представшие перед судом были признаны виновными, и почти все, кого признали виновными, были приговорены к смертной казни. На видном месте в городе установили виселицу площадью четыре квадратных фута, и каждый день на ней вешали по пять-шесть обвиняемых. Вокруг сидели британские офицеры и, попыхивая сигарами, наблюдали за конвульсиями жертв».

Одного подозрения в симпатии к повстанцам было достаточно, чтобы стереть с лица земли целые деревни. Тех, кого не вешали, привязывали к жерлам пушек и разрывали на куски залпами. Улицы и дома, залитые кровью, являли собой настолько отвратительное зрелище, что один девятнадцатилетний офицер не мог сдержать чувств: «Это было настоящее убийство, — писал он, — за последнее время я повидал много кровавых и ужасных сцен, но молю Бога, чтобы не увидеть ничего подобного тому, что мне пришлось лицезреть вчера. Хотя женщин и пощадили, их крики при виде кровавой расправы над мужьями и сыновьями были настолько полны боли… Господь свидетель — я человек не жалостливый, но когда у тебя на глазах расстреливают седобородого старика, надо иметь невероятно черствое сердце, чтобы смотреть на это с полным безразличием…»

Мятеж был подавлен с исключительной жестокостью. И как ни пытались британцы охарактеризовать его всего лишь как «бунт сипаев, и ничего более», факты говорили о другом. Один из представителей британской администрации в Дели, Т. Меткалф, отмечал с сожалением, что «англичане живут на вулкане, готовом в любой момент взорваться вспышкой беспощадного насилия. Все Удхи с оружием в руках восстали против нас, не только регулярные войска, но и 60 тысяч человек из армии экс-короля. Заминдары и их челядь, 250 фортов, до зубов оснащенных артиллерией, действуют против нас. Правлению Компании (Ост-Индской) они противопоставили верховную власть собственных королей и почти единодушно выступили в их поддержку. Даже служившие в армии наемники стали нашими противниками, и все, до последнего человека, примкнули к мятежникам».

Для устрашения местного населения британцы жестоко казнили вождей сипаев. Их привязывали к пушечным жерлам, и орудийный залп разносил тела мятежников на части

Международный резонанс

Чтобы перебить впечатление от своих неудач в начале восстания сипаев, а потом — его жестокого подавления, правительство метрополии пыталось переключить внимание международной прессы сетованиями на то, каким ужасам подвергаются британцы в Индии. Однако во многих британских газетах звучали и выражения симпатии в адрес индийцев. Так, например, сэр У. Расселл, знаменитый корреспондент «Лондон Таймс», писал: «Мы наблюдаем не просто войну рабов… но войну религиозную, войну расовую, и войну мщения и надежды, войну за национальное самоопределение, войну за то, чтобы, после свержения ига пришельцев, вернуть Индии всю полноту национальной власти и влияние национальной религии». В поддержку дела повстанцев высказывалась и французская пресса. «Л’Эстафет», популярная республиканская газета, 29 августа 1857 года писала: «Если англичане будут продолжать настаивать на жестокой политике угнетения, великие державы, и Франция в первую очередь, должны будут вмешаться в происходящее, дабы быть уверенными в том, что с индийцами не обращаются, как со стадом скота, предназначенного на убой». Пресса Франции осудила преступления Ост-Индской компании и методы британских колониалистов, на которые возлагалась основная ответственность за начавшийся мятеж. Даже дипломатичная «Ревю де Дю Монд» писала: «Компания мало беспокоится об ослаблении ига. В течение последних десяти лет она широко практиковала применение системы аннексий, лишение собственности, конфискации. Она изменила систему землевладения, лишив силы все официальные договоренности».

В Италии мнения разделились. Джузеппе Массари отмечал в «Ривиста Контемпоранеа»: «Очень многие, путаясь в расах и географии, вообразят, что индийский мятеж является попыткой добиться независимости в целях сформировать индийскую нацию. Но те, кто умеет думать и кому знакомо реальное положение вещей, не впадут в такое грубое заблуждение. Бунт сипаев является лишь актом военного неповиновения, разжигаемым религиозным фанатизмом; стремление к независимости и свободе не имеет с этим ничего общего». А вот один из ведущих итальянских журналов, генуэзский «Италиа дель Пополо», выступил с осуждением британских деяний в Индии: «Англия применяет в Индии репрессивные меры воздействия… Обманом, вероломством и жестокостью она захватила земли Короля и принцев, являющихся ее друзьями и союзниками. В нарушение договорных обязательств она продлевает сроки действия прав заимствования. Короче говоря, она навлекла на собственную голову проклятия 150-миллионного народа, чей глас… достигнет трона Господнего, взывая к отмщению, и оно будет ниспослано».

Как и в большинстве стран Европы, в российской прессе не наблюдалось единодушия в отношении мятежа. «Русский Вестник» отмечал: «Мы не симпатизируем внешней политике Англии, в отношении которой у нас по ряду вопросов имеются разногласия. Однако мы всегда будем проявлять великодушие и честность, признавая единство наших задач. В этом мы союзники; в этом мы солидарны». Однако «Петербургские Ведомости» откликнулись публикацией серии статей под общим заголовком «Письма об Ост-Индском восстании», в открытую выражая симпатию делу повстанцев в Индии. Резко обличая политику английского правительства, редактор газеты А.А. Краевский заявил: «Англичане прибегают к римской тактике сокрытия или отрицания собственных промахов. Само устройство Индо-Британской империи несет в себе смертельный эмбрион».

Мятеж 1857 года потряс сами основы имперского правления в Индии, оказав воздействие и на большинство остальных колоний. Британцы более не могли представлять колонизацию обоюдовыгодной как для колонизаторов, так и для колонизируемых. Отчаянно пытаясь сохранить Индию в качестве колонии, британская корона распустила Ост-Индскую компанию, передав управление Индией напрямую правительству Великобритании. Прошли административная и военная реформы. Воззвание королевы обещало «уважать чувства преданности, которые индийцы испытывают к землям, унаследованным ими от их предков», «в законотворчестве и правопорядке надлежащим образом учитывать исторически сложившиеся порядки, обычаи и традиции Индии».

А для самой Индии 1857 год стал поворотным — индийцы как нельзя более доходчиво обозначили свое стремление к самостоятельности, хотя до обретения независимости и оставалось еще почти столетие.

Мега Кумар

Читайте также на сайте «Вокруг Света»:

Не учите сипаев винтовку чистить

В сленге американских «айтишников» (IT: Information Technology) существует слово bangalored, которое чаще всего употребляется сразу же после увольнения. «My job was bangalored», — вздыхает очередной неудачливый программист или администратор баз данных, и все с сочувствием ему кивают. Теперь его работу за скромное вознаграждение будет выполнять какой-нибудь индиец из Бангалора.

Одни из самых, пожалуй, мощных сил в мире — рыночные законы — некоторое время назад направили развитие IT-отрасли по новому пути. Потерявшему работу американскому программисту остается или приспособиться к нему (например, стать IT-менеджером, радикально повысить квалификацию или открыть собственный бизнес), или попрощаться со своей профессией. Винить в этом совершенно неког о — экономическая выгода является основной движущей силой индустриального общества, перед ней рушатся все административные барьеры, все хлипкие надстройки политики протекционизма. Крупный бизнес не был бы крупным бизнесом, если бы не достигал своих целей невзирая на все искусственные препятствия. И Индия воспользовалась этим в своих интересах.

Что такое аутсорсинг

Задача любой коммерческой организации — зарабатывать максимальное количество денег. При прочих равных условиях для этого необходимо делать как можно больше, затрачивая как можно меньше ресурсов. Соотношение между достигнутым результатом и затраченными ресурсами в общем случае называется «левередж» (от leverage,«эффект рычага»), и любая компания стремится это соотношение увеличить.

Увеличение левереджа организации достигается созданием систем и управлением ими. Так, левередж сотрудника на исполнительской должности равен 1:1 или меньше (и то только в том случае, если в течение рабочего времени сотрудник не отвлекается на чтение блогов и перекуры). Левередж менеджера среднего звена может быть больше 1:1 — он достигает поставленных задач эффективным использованием усилий других людей, и от его навыков зависит, будет ли результат, полученный его командой, больше или меньше суммы индивидуальных возможностей каждого из ее участников. Наконец, левередж владельцев успешной компании значительно больше единицы — эти люди реализуют свое стратегическое видение, используя время и деньги других людей, и достигаемый ими результат настолько велик, что позволяет многократно компенсировать затраченные усилия всем сотрудникам и инвесторам.

Для такого результата владельцам и менеджерам компании приходится искать любые возможные пути увеличения операционной эффективности. Часто оказывается так, что для этого компании необходимо сосредоточиться на тех задачах, решению которых посвящено ее существование, и отдать исполнение менее важных операций (например — бухгалтерию, техническую поддержку, IT-обслуживание) другим фирмам, которые на этом специализируются и для которых выполнение именно этих операций является стратегической задачей. Этот процесс и называется аутсорсингом.

Бангалор — город в Индии (штат Карнатака) с населением более 5 миллионов человек, один из основных экономических центров страны (суммарный годовой доход всех коммерческих организаций Бангалора составляет более 260 тысяч кроров, или около 60 миллиардов долларов). Среднегодовой доход на душу населения в Бангалоре — 2,9 лаха (около 7 000 долларов), что больше, чем в любом другом индийском городе. В Бангалоре проживают более 10 тысяч долларовых миллионеров. Этот город называют «Кремниевой долиной Индии», так как в его окрестностях располагаются представительства многочисленных IT-компаний, сосредоточенные в основном в двух крупнейших кластерах — Electronics City и Whitefield (есть и другие: Inner Ring Road, Outer Ring Road, Bagmane). Electronics city — технопарк, расположенный в южных пригородах Бангалора, площадью более 1,3 км2, основан в 1978 году. Правительственная программа создания и поддержки IT-технопарков под руководством Министерства информационных технологий Индии началась в 1991 году именно с Electronics City. Сейчас арендаторами и клиентами Electronics City являются такие международные компании, как 3M, Hewlett-Packard и Siemens. Главные офисы двух крупнейших IT-компаний Индии, Infosys и Wipro, также расположены здесь. Кластер Whitefield был открыт в январе 1994 года как совместное предприятие Индии и Сингапура. Он состоит из пяти зданий, названных Discoverer, Innovator, Creator, Explorer и Inventor. В зоне развития экспорта Whitefield расположены представительства и кампусы таких компаний, как Dell, SAP, TCS, Unisys, Huawei и Oracle. В последнее время из-за инфраструктурных проблем Бангалора (загруженных дорог, исчерпания резервов коммуникаций, а также высоких цен на землю и заработных плат) появилась тенденция перемещения IT-компаний за пределы региона. В 2006 году компания Wipro даже высказывала намерение убрать из Бангалора свою штаб-квартиру, если инфраструктурные проблемы не будут решены. И хотя офис Wipro пока что находится на своем месте, менее крупные компании понемногу начинают осваивать другие индийские города.

Долгий путь к мечте

Один из пионеров IT-аутсорсинга, компания Kodak, в начале 1990-х пришла к неожиданному выводу: «Достижение лидерства в сфере IT не входит в список целей компании». Таким образом, все IT-подразделение Kodak перешло под крыло IBM (для которой лидерство в сфере IT было как раз одним из основных приоритетов), и, как выяснилось, от этого выиграли все стороны. Kodak получила качественное IT-обслуживание, сократив расходы на него (платить IBM за услуги оказалось намного выгоднее, чем содержать собственных айтишников), IBM обрела контракт с крупным клиентом, IT-сотрудники подразделения получили возможность работы в компании по своему профилю и вследствие этого значительно улучшили свою квалификацию. Сделка между Kodak и IBM стала настолько успешной, что тут же попала в список кейсов, изучаемых в программах MBA по всему миру, а сама IBM начала постепенно избавляться от производственных мощностей и переключила стратегический интерес на новое направление бизнеса, в котором и по сей день остается одним из мировых лидеров.

В это же время руководители компаний начали догадываться, что в эпоху глобализации совершенно необязательно искать подрядчиков для аутсорсинга в собственных «развитых» странах, и обратили свои взгляды на страны развивающиеся. Там жители довольствовались значительно меньшей заработной платой, а компании — доходами, но точно так же стремились занять свое место под солнцем. Так получилось, что индийские бизнесмены стали первыми, кто воспользовался удачной возможностью. Во многом будущее индийского IT-аутсорсинга было заложено усилиями двух компаний. Первой стала Infosys, созданная в далеком 1981 году семью компьютерными специалистами на стартовый капитал в 250 долларов. Второй — полугосударственная Keonics, президент которой Рам Кришна Балига горел идеей создать в окрестностях Бангалора компьютерный рай, подобный калифорнийской Кремниевой долине (ее часто неверно называют «Силиконовой»). И он осуществил свою мечту.

Здания индийской корпорации RMZ и ее «соседа» по Бангалору — компании Intel

Балига развивал идею Electronic City с начала 1970-х. Он успешно воспользовался некоторыми перестановками в высших эшелонах власти и предложил пришедшему к власти в штате Карнатака технократу Девараджу Урсу идею «города, в котором аренда земли и инфраструктуры будет разрешена только высокотехнологическим компаниям». Урс одобрил проект. В 1976 году от правительства штата было получено первое финансирование, и два года спустя 332 акра земли к югу от Бангалора стали «электронным городом» — площадкой, открытой для технологических компаний, с телекоммуникационными каналами, свободными помещениями и электростанцией.

Успех пришел не сразу. Существующие компании не очень-то спешили начинать работы именно в Electronics City, поэтому первое время годовая арендная ставка для земли в регионе составляла смехотворные 45 тысяч рупий за акр. Но уже в 1990 году для новых компаний земля обходилась в 3 лаха (300 тысяч рупий) за акр, а сейчас желающим вести свой бизнес в «электронном городе» приходится выкладывать уже 36 лахов за акр (примерно 70 тысяч долларов). Сейчас здесь расположены представительства 116 компаний, в том числе таких крупных, как Infosys, Wipro, Motorola, Hewlett-Packard, и множества других. Это стало возможным благодаря усилиям Памулапарти Венката Нарасимха Рао (премьер-министра Индии в начале 1990-х, инициатора экономических реформ и убежденного сторонника свободного рынка) и Манмоана Сингха, индийского министра финансов, которые стремились привлечь как можно больше иностранных инвестиций в Индию и увидели в зарождающемся аутсорсинге прекрасную возможность.

Сейчас индийские компании в Бангалоре и других городах, последовавших его примеру, прочно удерживают лидерство в мировом IT-аутсорсинге, на порядок опережая по объему заказов следующие в рейтинге две страны — Китай и Россию. Зарплаты программистов и других технических специалистов заметно выросли за последние десять лет (хотя по-прежнему они несравнимы с американскими) и считаются чрезвычайно привлекательными. Индийские дети мечтают стать программистами, чтобы зарабатывать достойные деньги. Соответственно, плодятся и множатся образовательные учреждения, предлагающие обучение практическому программированию, и государство всячески поддерживает их деятельность. Но, несмотря на это, спрос на квалифицированные кадры по-прежнему превышает предложение (программирование — дисциплина сложная, и ее изучению придется посвятить немалый отрезок своей жизни).

В то же время спрос на специалистов привел к тому, что появляется третий уровень аутсорсинга — теперь уже индийские компании ищут подрядчиков в тех странах (например, в Румынии), где еще остались нетрудоустроенные таланты.

Многие индийские IT-гиганты, такие как Infosys, привлекают к постоянному сотрудничеству уже американских специалистов, и не только менеджеров высшего звена, как раньше, но и работников инженерных специальностей. Глобальное разделение труда и выравнивание зарплат постепенно приводит к тому, что людям ряда специальностей становится выгоднее жить и работать в определенных точках планеты, и государственные границы все реже становятся этому преградой. Для программистов одним из таких мест стал Бангалор.

Кампус софтверной компании Infosys в Бангалор

История одного успеха

Infosys — одна из крупнейших индийских IT-компаний, основанная в 1981 году семью компьютерными специалистами в городе Пуне. В 1983 году офис компании был перемещен в Бангалор. Сейчас акции Infosys котируются на американской торговой площадке NASDAQ (тикер: INFY). Капитализация Infosys составляет более 30 миллиардов долларов, а годовая выручка — более 3 миллиардов. Компания содержит 9 девелоперских центров в Индии и более 30 офисов по всему миру, в которых работают более 72 тысяч сотрудников. В 1999 году процессы разработки программного обеспечения компании были сертифицированы по стандарту SEI-CMM 5 (высшего) уровня. В 2001 году журнал Business Today назвал Infosys «лучшим работодателем Индии». Первый офис Infosys находился в квартире одного из сотрудников, а стартовый капитал компании составил 10 тысяч рупий (около 250 долларов). В 1993 году Infosys произвела первичную эмиссию своих акций. Со времен первого IPO ее капитализация возросла в 3 000 раз (то есть акции Infosys, купленные в 1993 году на 100 долларов, сейчас бы оценивались в 300 тысяч долларов), не считая выплаченных дивидендов.

Трудности перевода

Аутсорсинг вообще и IT-аутсорсинг в частности не панацея от всех проблем. Программирование — дисциплина творческая, и, для того чтобы обеспечить хоть какую-то взаимозаменяемость сотрудников (текучесть кадров в аутсорсинговых компаниях традиционно велика), необходимо прикладывать совершенно невероятные усилия в области менеджмента, как внешнего, со стороны заказчика, так и внутреннего, со стороны аутсорсинговой компании. И далеко не всегда стоимость этих дополнительных усилий оказывается меньше, чем полученная выгода от экономии на заработной плате программистов и снижения затрат на поддержание инфраструктуры.

Перевод любого проекта в аутсорсинговую компанию начинается с этапа «передачи знаний». К сожалению, команда программистов не может сразу начать работу над незнакомыми задачами из совершенно незнакомой ранее области деятельности (IT-аутсорсинг используют компании из самых разных отраслей, от банковской и нефтегазовой до авиакосмической и лишь в сравнительно редких случаях — собственно IT). Сначала ей необходимо передать сумму знаний, уже имеющихся в компании заказчика. Поэтому в первые несколько месяцев заказчик, как правило, отправляет свою проектную команду к представителям исполнителя, и они согласовывают заранее определенные цели проекта и способы их достижения. Проблема заключается в том, что команде исполнителя можно передать ответы на вопросы, «что» и «как» нужно делать, но очень редко это получается с вопросом «зачем», относящимся к стратегическому видению проекта и к общей корпоративной культуре. Проектная команда заказчика, возможно, была объединена общими ценностями компании и точно знала, зачем этот проект нужен. Команда исполнителя знает лишь то, что проект должен быть закончен, срок его завершения и объем оплаты — а это все-таки менее эффективная форма мотивации.

Есть и менее масштабные, но также важные проблемы. В теории индийские компании смогли выбиться в лидеры аутсорсинга в том числе потому, что в Индии очень многие знают английский язык (наследие британского колониального прошлого) — в процентном соотношении больше, чем в России или Китае. Но на практике тот английский язык, которым пользуются индийцы, весьма и весьма специфический, и понять его с первого раза непросто. Существуют и другие проблемы коммуникации. Автор статьи одно время работал в российской аутсорсинговой компании и по телефону общался с индийскими коллегами по проекту (это распространенная практика, когда один и тот же проект дается сразу нескольким компаниям, такая ситуация диверсифицирует риски, но еще больше усложняет задачу менеджмента), и решение одного важного технического вопроса заняло целый час — вчетверо дольше, чем если бы программист находился в соседней комнате и хорошо знал английский язык. Кроме того, часовой пояс, в котором расположен Бангалор, радикально отличается от часовых поясов Лондона, Москвы или Сан-Франциско. К чести индийцев надо сказать, что они адаптируются к ситуации, и многие офисы аутсорсинговых компаний Бангалора работают по лондонскому или нью-йоркскому времени — бурная деятельность в два часа ночи выглядит странно, но чего не сделаешь для успешного бизнеса?

Немало вопросов вызывает и кадровая проблема. Индийские программисты берут количеством, качество и опыт часто оставляют желать лучшего (исключения, разумеется, существуют, но они и стоят дороже). Бывает и так, что решение передать проект на аутсорсинг в компанию, уровень программистов которой недостаточен для его успешного завершения, может привести к потере десятков миллионов долларов. Для того чтобы хоть как-то оценивать аутсорсинговые риски, компании сертифицируются на соответствие стандартам управления качеством (из которых самый распространенный для IT-проектов — стандарт CMM американского Университета Карнеги—Меллона). К сожалению, стандарты управления качеством сертифицируют по большому счету качество менеджмента компании, а не компетентность программистов (которую очень тяжело, но часто совершенно необходимо оценивать), но и это помогает — как уже говорилось, на менеджмент в аутсорсинговых проектах всегда ложится колоссальная нагрузка.

Несмотря на все эти трудности, популярность аутсорсинга не падает. Компании, которые уже не первый год в бизнесе, накопили ценный опыт преодоления коммуникационных, кадровых и управленческих проблем. И они используют его, насколько это возможно, чтобы сохранить свою конкурентоспособность. Они знают — от их индивидуального процветания зависит процветание всей отрасли.

Александр Темерев

Александр Темерев

В Бомбее, в отличие от Лос-Анджелеса, нет холма, на котором возвышалась бы над городом крупная надпись «БОЛЛИВУД». На дорогах нет табличек с указателями проезда к заветным воротам. Почти 20-миллионный город, до краев заполнивший собой полуостров вокруг бомбейской бухты — Ворот в Индию, — живет, словно не замечая, что в нем «производят» мечты всей Азии.

Поэт и сценарист Джавед Ахтар сказал, что Болливуд — это особый штат Индийской республики, существующий в параллельной реальности — в воображении. И это так — Болливуда не видать, он скрыт повседневной жизнью города, как горы затоплены утренним туманом. Наружу торчат лишь щиты уличной рекламы — с них смотрят на бегущих внизу горожан небожители — богиня любви Айшвария Рай, теперь лицо L’Oreal, любимец земных женщин Шакрукх Кхан, поигрывающий мускулами воитель Салман Кхан и, наконец, мудрый Амитабх Баччан, «Биг Би», владыка болливудского Олимпа.

Это даже не реклама. Боги милостиво разрешили погреться в лучах их славы безделушкам в виде часов, духов, драгоценностей, страховых полисов, показывая нам, что и небожители порой спускаются на землю, чтобы порадоваться простым человеческим удовольствиям, как это делали Вишну и Брахма — задолго до изобретения целлулоида.

Где он, знаменитый Болливуд, выпускающий 800—900 фильмов в год — в три раза больше, чем Голливуд (уступая лишь нигерийскому Нолливуду), с трехмиллиардной зрительской аудиторией? Повсюду и нигде.

Есть студии, есть огромный обнесенный забором «Фильм-сити» — город декораций — в северной части Мумбая, но это все лишь точки, где снимается кино, места эпизодического появления операторских групп. Болливуда как некоего определенного места в бывшем Бомбее не найти. Все разбросано и скрыто. Студии есть, но заперты. Режиссеры в отъезде. Виллы актеров спрятаны в элитном квартале, обнесенном глухими стенами. Костюмы актрис прекрасны, но шьются к съемке и испаряются после нее. Массовка собирается внезапно, как флэшмоб, и так же мгновенно распадается на молекулы, когда эпизод отснят. Студента-иностранца перехватит агент, и наутро тот будет сидеть под пальмой полковником в пробковом шлеме, но уже вечером растворится в переулках Колабы. Болливуд сам состоит из той же материи снов, которые он производит. Протянешь руку — и увидишь только тень на полотне, мираж, игру света на собственных пальцах…

Вот он, мумбайский (постарому — бомбейский) Киноград, пестуемое государством Царство движущихся картин для детей и взрослых

Под флагом фантазии

…Бродячий точильщик ножей припарковался напротив Центрального вокзала Бомбея, у фасада старого кинотеатра Capitol. Хитрая конструкция: над рулем велосипеда вращается круглый оселок, педали приводят его в движение, из-под стали вырываются искры. В кармане фартука — сверкание связки выправленных кухонных ножей. Наточит — и нет его, ищи-свищи. А над его головой, над ножами простирается афиша киноленты: Wounded («Раненый»).

Пряча камеру в чехол, я вошел в фойе. Судя по афише, типичный «масала-муви»: микс из боевика и мелодрамы, где всего понемногу — такие понятны и без субтитров. Аккуратная, типично индийская очередь: каждый прижат животом к спине предыдущего, все спокойны в своей цепочке. Темнолицый юноша, за которым я встал, все время оборачивался на непривычную пустоту на лопатках. Кажется, я единственный дал крупную бумажку в 50 рупий (доллар) — остальные несли в кулачках истерзанные десятки и мелочь — целая гора белых, словно насаленных, монет возвышалась перед солидным, в роговых очках, билетером, похожим на кондуктора из экранизации Жюля Верна. Юный контролер — в желтом мундире и при фуражке — приветливо кивнул, отодрал угол моей фиолетовой бумажки и пошире отодвинул крашеную-перекрашенную раздвижную решетку.

Нырнул в коридор — древний, с черными балками по потолку и старой нежно-голубой плиткой в трещинах, — будто перенесся на столетие назад. В зале было уже темно, рука билетера махнула мне снопом света от фонарика — проходить внутрь. Сквозь отсветы, идущие от полотна, различимы были колонны, подпирающие бельэтаж, и тени от вращающихся лопастей — весь потолок усеивали вентиляторы, как будто мы собирались взлетать и только поджидали последних транзитных пассажиров. Я сел с краю. Вдруг кадр с рекламой сменился, на экране возник струящийся голубой индийский стяг. Народ, уже было заложивший ноги на спинки кресел, начал бодро вскакивать со своих мест. Встал и я, слушая гимн. Слово «Ганга» несколько раз повторилось в нем. Струящийся флаг сменился стоячим изображением сертификата на фильм — что было немного смешно, как если бы в баре, прежде чем налить выпивки, бармен заставлял гостя ознакомиться с акцизной маркой.

Но фильм начался. Гордая седая женщина принимает в своей резиденции группу журналистов. Ее официальный статус подчеркивается фотографом — как суетливо он снимает присутствующих! Но вот, бросив отчетливую реплику, государственная дама задумывается… Ее лицо будто растворяется под нежный звон, издаваемый дверцей машины времени. И вот перед нами юная и запуганная девушка: это ясно из ее косичек и прижатых к груди рук. Девушки домогается рослый ухарь, колотящий в дверь и громко грозящий. Ухаря сопровождает деревенский дурачок, комический персонаж. Мать девочки, вместо того чтобы не отпирать болванам, распахивает дверь и картинно пугается в проеме. Девушка тоже пугается за спиной матери. Болван повесив голову идет печалиться к друзьям, в повстанческий лагерь. Лагерь состоит из одной новенькой палатки. Повстанцы носят на головах красные разбойничьи повязки и по-воровски пьют ром из запрокинутой бутылки — дергая кадыками и щедро обливаясь. Бандерша шайки решает выкрасть упрямицу… Между репликами, и так ясными из ситуации, вклинивалось трезвучие синтезатора, подсказывающее намерение персонажа: в драматические моменты герой едва успевал быстро вворачивать свое слово между непрестанными ударами колокола. Бытовая история превращалась в государственный миф. Особенно ясно предписывалось понимать поведение злодеев. Полицейскому поручили раскрыть похищение, но пук ассигнаций заставил оборотня в погонах убавить рвение. Его рука незаметно сталкивает пачку рупий в ящик стола — но это вовремя видит звукорежиссер, подающий на этом месте гонг закемарившему зрителю. Вдруг звонок: начальник края! И в особом пузыре появляется толстенький товарищ в рубашке и роговых очках. Звуковая канонада пробудила бы и мертвого. Полицейский, завращав глазами, вытягивается во фрунт с телефонной трубкой в руке (у меня телефон в таких случаях сваливается со стола, и разговор разъединяется). Преступника хватает кондрашка, обалдевшего шута пронзает током. Изверг вырывает из нагрудного кармана и сует в лапу полицейскому еще один пук, скорее, тюк, — выдирает монеты у своего прихвостня, бросает на стол, замирает с вывернутыми карманами штанов и рубашки… Тем временем на берегах абстрактной реки девушка отказывается от лепешек и не глядит на винтовку — но вот уже удивительно метко стреляет, забывая порой передернуть затвор. Товарищ валит героиню на сеновал, камера целомудренно отъезжает от поцелуя и показывает руку, гуляющую по ноге. К полицейскому участку подъезжает джип, из дверей последовательно вылезают два солдата, арестованные родители девушки, еще трое солдат, шеф, доносчик, остальные одиннадцать конвоиров. Федералы преследуют повстанцев — по пятнадцать человек в каждой армии, обе умещаются в один кадр — совершенная драка в деревне…

Вдруг поверх кадра зажглась надпись: «Перерыв», за ней другая — «Не плевать»; минуло полтора часа.

Зрители — дружелюбные смуглые молодые ребята — поднимаются, снимают ноги со спинок, разминают кости… Я вышел на улицу, не в силах избавиться от ощущения, что выхожу не из дверей кинотеатра, к дороге, полной гудящих черно-желтых такси — маленьких «Чаек» размером с «Запорожец», — а из машины времени, побывав в 50-х годах прошлого столетия, в золотом веке индийского кино.

Вместо бетеля, книг и газет

…Вспышка индийского кинематографа произошла в 1930-е, когда Калькутта, Бомбей и Мадрас наполнились молодыми рабочими, приехавшими на заработки. Они оказались оторваны от прежнего сельского досуга — кроме хлеба им нужны были и зрелища. Они и стали потребителями комедий и мифологических постановок тех лет. Строились кинотеатры — пролетариат понес свои медяки в кассы, как прежде — уличным торговцам бетеля. К середине десятилетия кинематограф превратился в самое массовое и любимое времяпрепровождение миллионов индийцев. Джавахарлал Неру говорил: «В Индии влияние кино во много раз сильнее, чем влияние книг и газет, вместе взятых».

Но в новом искусстве было не только развлечение — к нему оказалась подмешана и доля нравоучения и проповеди. Народный театр, в который уходят корни киноискусства, всегда был в Индии способом поучать, развлекая. Еще Брахма говорил, что театральные представления необходимы для того, чтобы наставлять простолюдинов на путь истинный. Не зря, не зря развевается флаг перед началом сеанса. Он показывает всю важность государственного дела воспитания, скрытого за развлекательным жанром.

подпись

Неудивительно, что расцвет индийского кино совпал с обретением Индией независимости в 1947 году. Объединительная функция кино — не в политическом смысле, а в смысле общих чувств, общих фантазий, упакованных в целлулоид. Если в первые десятилетия кинематографа в Индию поступали фильмы из Англии и Франции — а смотрели их исключительно белые, если лучшие фильмы 1930-х были сняты об Индии и для Индии приезжими европейцами, то после 1947 года стало очевидно и продюсерам, и зрителям, что настала пора самостоятельности: мы можем снимать свое кино, по собственным правилам и по вкусу зрителей.

1950-е стали золотой эрой индийского кинематографа. Те ленты, в основном мелодрамы, которые представляет себе каждый житель России, услышав «индийское кино», восходят именно к тому периоду. Уже появилась цветная пленка, которая смогла отразить буйство красок — главное качество индийских лент. Это кино снималось кустарно, спешно, почти стихийно — режиссеры и актеры, «снявшие кассу», немедленно вкладывали выручку в производство новых лент, основывали свои собственные студии. Прочие спешно искали деньги, чтобы поспеть в соревновании за зрительские симпатии — навстречу им в кинематограф спешили инвестировать все, кому не лень, в том числе деньги неясного происхождения, заключая договоры неформально, рукопожатием. В Бомбее царила атмосфера Клондайка — все спешили занять свое место под солнцем.

Гуру Датт и Радж Капур первыми сосредоточили производство фильмов в одних руках. На этих кинематографических мануфактурах все делалось своими силами — продюсер был не только сам себе режиссер, но и актер. В работу вовлекались дети, братья, племянники — возникал клан. Кинопроизводство Индии, самозародившись, стало слепком ее кастового общества. Фильмы также оказались подчиненными жестким жанровым законам. Этот канон начал складываться еще в 1930-е: трехчасовая мелодрама, с интервалом посредине и музыкальными танцевальными номерами примерно на треть хронометража, с простым сюжетом о любви или мести — в 1950-е он стал законом индийского кино. В то «золотое» десятилетие в Бомбее и Индии кино бурлило как сказочный котелок, производящий золотые монеты, и поскольку именно тогда эти ленты прорвались и к нам, в СССР, то именно по ним мы и представляем себе до сих пор индийское кино, думая, что оно осталось таким и поныне.

Монтажная студия, одна из тысяч в Болливуде. Интересно, что здесь все такие студии принадлежат государству, и компании платят аренду за их использование 

Студия, музей или мавзолей?

С этим представлением я еду на RK-Studio. Эти инициалы в Индии знает каждый: «Радж Капур». Длинное шоссе на ближней окраине города, череда ворот с уличными торговцами, ларьками, отдыхающими перед ними на тротуаре людьми — все, как везде в Бомбее. Однако студию не сразу удалось найти, местные жители кивают и машут все дальше. Наконец — скромные ворота со скромной эмблемой. Охранник заверяет меня, что на студии совсем-совсем никого, и с великим трудом мне удается уговорить его сделать звонок в бюро…

Когда через четверть часа я касаюсь рукой истерзанного костюма Бродяги из знаменитого фильма Раджа Капура, то не в силах поверить в реальность происходящего. Костюмерная — склад железных ящиков посреди комнаты, окруженной застекленными шкафами 1950-х по периметру. На всем лежит плотная пыль. Кажется, что за полвека я здесь первый посетитель. Костюм — художественно, но очень натурально заплатанный пиджак с карманами — держит в руках Мамаджи, благообразный седовласый старец, старший из клана, похожий на почетного профессора западного университета. Он рассказывает о тех киносъемках, о тех временах, и на всей его фигуре лежит отсвет тех «золотых» лет. «А вот те башмаки, о которых он пел, что «башмаки японские, голова русская», помните? Вот эта шапка». Мы перемещаемся по гулкому, совершенно пустому зданию, одному из нескольких совершенно пустых зданий на гектаре земли. Нас сопровождает завхоз, молчаливый и смуглый до черноты индус в белом френче. Спускаемся в подвал. «Здесь все наше светооборудование» — долгие металлические стеллажи, уставленные пыльными древними прожекторами. «Раньше все это вывозилось на нескольких грузовиках, — говорит Мамаджи, — теперь все это никому не нужно». — «Почему?» — «Сейчас маленькие, дедолайты, техника уже другая. Все стало другим — другие камеры, другие студии, все это никому не нужно». Мы переходим в монтажную. «Вот здесь монтировались все фильмы Капура», — рука указывает на монтажный стол, вот пульт звукозаписи. «Никому не нужно».

Нита Лулла может быть названа «закадровой звездой». Это она считается ведущим модельером и знатоком фирменного стиля в Болливуде. Естественно, Айшвария Рай одевается у нее

Ангар, главный съемочный зал, абсолютно пуст. Стены затянуты холстом, по полу просыпаны ручьи синьки. «Здесь мы строили многоэтажный дом, вот этот, — Мамаджи показывает фотографию из альбома о Радже Капуре, — три тысячи рабочих строили его». — «А сейчас тут что-нибудь снимается?» — «Сдаем для съемок».

Мамаджи рассказывает, что все крупные студии тех лет обанкротились. «РК-Студио» живет с продаж прав на старые ленты. Эта территория дорога Капурам как память, но работы давно нет. «Наши соседи, видели, — тут тоже была киностудия». Я понимаю, о чем он говорит, понимаю, что значат те две античные колонны у входа на территорию автосалона «Хонды». «И с другой стороны тоже была студия». — «А почему обанкротились?» — «Теперь все стало другое», — машет рукой Мамаджи.

Страшновато, непредставимо видеть его простую правоту. Мы стоим посреди комнаты, заваленной до груди древними бумажными пачками. Все это — киноафиши тех лет, тонны киноафиш, буклетов, проспектов, фотографий — все выцветшее, покрытое слоем пыли в палец толщиной, невостребованное. Если болливудское кино где-то и есть, то уже не тут…

Болливуд в датах и цифрах

[?] Болливуд — ровесник Голливуда: первый фильм в Бомбее был снят в 1912 году, в Голливуде — в 1910-м.

[?] С начала 1970-х годов Индия занимает первое место в мире по производству фильмов. В 1990 году было выпущено рекордное количество лент — 948, и индийская кинопромышленность оказалась в Книге рекордов Гиннесса (для сравнения: в Голливуде их выпускается в среднем около 500).

[?] Правда, стоимость единицы продукции различается даже не в разы, а в порядки: в США средний фильм обходится примерно в $14 млн, в Индии — в $100 тысяч).

[?] Ежедневно кино в Индии смотрят около 15 миллионов человек.

[?] При этом только 10 процентов болливудской кинопродукции оправдывает вложения.

[?] Годовая прибыль от проката составляет 20 млрд долларов. Однако в отличие, скажем, от фильмов южноазиатских режиссеров ни одна из болливудских лент не была удостоена крупных международных наград.

[?] Айшвария Рай считается самой высокооплачиваемой актрисой Болливуда: за роль в фильме она получает два крора (крор=10 миллионам рупий, или 250 тысяч долларов). Что в несколько раз меньше, чем гонорары суперзвезд мужского пола: скажем, Шахрукх Кхан получает за фильм по 6—7 кроров за фильм (свыше полутора миллионов долларов).

[?] Самой масштабной массовкой считается сцена похорон в фильме Ричарда Аттенборо «Ганди» (1982) — в ней участвовало более 300 000 человек. Съемки проводились в Индии.

[?] Лишь в 2005 году был снят запрет на показ индийского кино в Пакистане.

[?] Для Болливуда характерно религиозное многообразие: индуисты, сикхи, христиане, джайны, евреи, зороастрийцы и сравнительно большой процент мусульман. Кроме того, представитель киномира воспринимается не столько как член той или иной касты, сколько как «человек кино».

[?] Многие актеры попадают на экраны, окончив Национальную драматическую школу или другие институты, но большинство нынешних звезд, по существу, самоучки. Самый верный путь в Болливуд — принадлежность к кинодинастии.

[?] Одно из отличий от западного кино — привычка режиссеров и актеров работать сразу над несколькими фильмами. Этот стиль работы возник после краха в конце 1940-х старой системы студий: чтобы хоть как-то обеспечить финансирование, фильмы стали снимать кусками.

Шведский стол

При том, что само слово «Болливуд» вошло в неофициальный обиход лишь в 1990-е, в Бомбее с самого начала сложилась система киностудий, сходная с голливудской, — если не своими размерами, то хотя бы структурой. Однако в индийском кинопроизводстве дела не пошли по американскому сценарию, когда дюжина киностудий монополизировала весь бизнес. Недостаточная интеграция производства, распространения и мест показа привела к банкротству многих студий, которые после нескольких или даже одной неудачи уже не могли оправиться.

В индийском кино — большие перемены, но народная тропа на сеансы пока не зарастает. У кассы предварительного заказа билетов в Ченнае (бывший Мадрас)

К началу 1990-х уже вся болливудская киноиндустрия переживала кризис, связанный даже не со старым способом ведения дел, а с новым временем. Фильмы перестали собирать полные залы не потому, что стали хуже. Не осталось тем, способных объединять все народности и слои. Общество осовременилось и расслоилось. Национальная идея кинотеатра пришла к западному образцу: вместо огромных зрительных залов — мультиплекс с 7—10 каморками, где каждый может выбирать зрелище по собственному вкусу. Это другая, «телевизионная» эпоха, где у каждого есть своя кнопка, когда на единстве нации уже не заработать, а выгодно обслуживать узкие целевые группы. Правда, тогда же Болливуд открыл новый ресурс — экспатриантов, NRI (non resident Indians), живущих в Великобритании и Америке индийцев. В США они представляют самую зажиточную из диаспор.

Болливуду пришлось адаптироваться и к новым запросам местного зрителя. В стране с бурно развивающимися компьютерными технологиями, фармацевтикой, химической, сталелитейной промышленностью растет средний класс, требовательный и прозападно ориентированный. Он тоже хочет развлечений, но уже более «продвинутого» свойства.

В результате в «кассовом» кино, отождествляемом с Болливудом, в 1940—1950-х создававшим классические мелодрамы, а в 1970-х специализировавшимся на боевиках про месть «рассерженного молодого человека», возникло два новых жанра. С одной стороны, фильмы-клоны — «переводы» западных блокбастеров на индийский киноязык, а с другой — чуть более «продвинутые» фильмы, ориентированные на западный рынок. Это изменило само устройство Болливуда.

Прежде всего производство индийского кино стало чаще смещаться за рубежи Бомбея, за границу. Например, фильм Shakalaka Bum Bum — цветастая лента, вольный перепев «Амадеуса» Милоша Формана, ожидаемый хит 2007 года, — снимается в Южной Африке, а монтируется в США. Тайм-сквер, Новая Зеландия — такова география нового болливудского кино. К тому же туристические страны готовы оплачивать чуть не половину бюджета за трансляцию своего образа на многомиллиардный рынок. Старые студии никуда не делись, но используются больше для съемок малобюджетных кино- и телепроектов. На территории «Фильм-сити», огромной площадки на севере Мумбая, сравнимой по территории с московским ВВЦ, тысячные бригады плотников по-прежнему возводят целые кварталы тадж-махалов. Когда рабочий получает несколько долларов в день, куда выгоднее строить в натуре, чем рисовать на компьютере. И все же это уже вчерашний день Болливуда.

Нынешнее кассовое индийское кино показывает не только родные деревушки и мифологические дворцы. Длинные лимузины, гламурные платья, вертолеты, по-британски коротко стриженные газоны — весь этот золотой мир, который в прежних картинах помещался в сказочные тадж-махалы, теперь размещен в особняках звезд, на других континентах — таких же сказочных для индийцев, как Индия, «страна белых чудес», для жителей Запада.

Конечно, во многом так называемое «традиционное» кино по-прежнему остается традиционным. «Если в боевике висящее на стене ружье обязательно выстрелит, то в индийском фильме оно будет петь и плясать», — этот старый анекдот актуален для Болливуда и сегодня. Как и раньше, магазины завалены саундтреками: выпуск музыки задолго до выхода ленты в прокат — традиционный рекламный ход индийских производителей. Топ-10 любого индийского радио состоит из музыки к фильмам. Композитор на титрах кино идет сразу после режиссера и актеров, а его имя пишется на афише крупными буквами.

«Болливуд — это как шведский стол, — говорит Вайбхави Мерчент, хореограф таких хитов, как Devdas (2002), Veer-Zaara (2004) и Krrish (2006), — идешь вдоль стола и складываешь себе в тарелку все, чего хочется». Редкий фильм сегодня обходится и без непременных танцевальных номеров. Правда, теперь влюбленные — она в золотом сари и рубашке — появляются то на скале, то в живописной пустыне, то в Альпах, то среди немецких фахверков. И если изначально в их основу ложились классические стили — исторический танец куртизанок севера Индии или народные танцы, то сейчас на экране вы увидите либо оригинальный сплав традиционного танца с современными западными стилями, либо чередование классических индийских и откровенно западных номеров. Все это не удивляет зрителя, ждущего от зрелища не логической связности, а живописной полновесности.

Впрочем, Болливуд — давно уже нигде. Долго перекачивая западные образцы на местную почву (ни для кого не секрет, что Радж Капур — это индийский Чарли Чаплин, Салман Кхан — мумбайский Сталлоне и т. п.), производя ремейки и пародии на европейские ленты, такие, как недавно нашумевшая «Гордость и предубеждение» (с измененной единственной буквой в названии), — индийское кино само вырвалось за пределы страны.

…С чувством почти ностальгии входишь на территорию маленького «Мосфильма» — Essel studio. Ворота с надписью «тюрьма» поверх — непременный атрибут любой душещипательной ленты, — за которым начинается странный городок, похожий на пионерлагерь, — павильончики будто из фильмов сталинского периода: лепнина, беседки, гипсовые балясины штукатурных парапетов. На крыльце одного из «сельских домиков» идет съемка эпизода: хрупкая красавица и комический толстяк. Съемочная команда — все молодые ребята — развалились на пластиковых стульях, очевидно, измотанные, но все равно довольные происходящим. Съемки идут по 16 часов в день. Пока осветители выставляют свет, я успеваю перемолвиться словечком со всеми. Снимают телефильм для одного из каналов, не очень крупного. Проект малобюджетный. С пластиковым стаканчиком индийского чая (с молоком и имбирем) с улыбкой подходит актриса, очаровательная, умная, изящная. Ее зовут Айра. В кино она пришла из модельного бизнеса. Ее путь известен и типичен. Фотомодель. Отбор. Кастинг. Сейчас это первая заметная роль. Ее английский безупречен, стиль безукоризнен, она сдержанна и не показывает усталости. Она будто исполняет роль Эйшв — Айшварии Рай, начинающей восхождение на Олимп, куда добираются единицы….

Любовные сцены остаются целомудренными. «Поиграть» можно только с позами. В кадре Табу с Маноджем Баджпаи

Бомбейский масштаб

Подлинное место прописки Болливуда — в виртуальности массмедиа. Серьезные газеты и таблоиды пестрят сообщениями и донесениями из актерского мира. Как и любой мейнстрим, Болливуд делает ставку именно на актеров — в отличие от «авторского» кино, ставящего во главу угла режиссерский взгляд, оно в Индии, разумеется, тоже есть, но имеет мало отношения к Болливуду.

Новости о киноактерах занимательны и диковаты, как болливудские сюжеты. На городской стене возникла надпись, что Шахрукх Кхан — гомосексуалист! — но пока журналисты из «Мумбай ивнинг пост» и следователи рвались к месту кощунства на микроавтобусах, неизвестный поклонник уже отчистил оскорбление битым кирпичом. Шейла Шилни, звезда реалити-шоу, открещивается от поцелуя Ричарда Гира, полученного ею на вечеринке против СПИДа, — в провинции старушка уже подала иск о защите попранного достоинства, и суд вынес постановление об аресте обоих фигурантов. А поцелуй-то был в щеку! Блистательная Каризма Капур (Karisma Kapoor) сменила написание имени, заменив вторую букву E в имени на I — по совету ее личного нумеролога. С тех пор ее дела пошли еще дальше в гору. Автофургон Салмана Кхана, в котором он отдыхает, не пустили на киностудию, и мускулистый герой разгневался, и скандал с трудом удалось урегулировать. Шахрукх Кхан удостоился чести стать восковой статуей и вот стоит рядом со своим восковым двойником в музее мадам Тиссо — причем редакторы забыли подписать кто где…

Молодожены Абхишек Баччан и Айшвария Рай вкушают «прасад» (культовую пищу) вместе с отцом и свекром Амитабхом Баччаном

Помолвки — о, эти помолвки! Жестокие родители и мятущиеся сердца. Кланы решают между собой свои династические задачи, но образ совсем иной — влюбленные бегут в дальние штаты. Абхишек Баччан, сын великого «Биг Би» Амитабха Баччана, помолвлен с Каризмой Капур. Но помолвка разорвана. Каризма выходит замуж за финансиста. Абхишек находит утешение в объятиях прекрасной Айшварии Рай. Что произнес его отец, неизвестно, но он не прервал съемок рекламного ролика фитосредства. Все волнуются. Газеты пестрят сообщениями: обычай рисования на ладони 19 апреля, плач невесты 21-го. Правительство озадачено тем, что вертолетам запрещено летать над поместьем Баччана; процедура, решили родители жениха, будет скромной: никого кроме своих, только 350 человек. Но вот новый скандал: отца жениха заподозрили в продаже прав на трансляцию свадьбы — отец отрекается.

Права на фотографии — как это мелко, как по-европейски! Папарацци, таблоид, иск… Бомбейский масштаб — иной. Вы хотите знать новости о болливудских звездах? Мы покажем вам все, как оно было. Уже снимается фильм про свадьбу Айшварии Рай и Абхишека Баччана. В ролях Айшварии и Абхишека — неизвестные пока актеры. Все как в старом анекдоте: «Марчелло Мастроянни снялся в советском фильме, в роли Мастроянни Николай Рыбников».

Болливуд — сказка, причем сказка сама себя воспроизводящая. Зачарованный зритель смотрит на экран, прося продлить очарование. Ему не нужно ни сюжетных коллизий, ни психологической правды этих надоедливых западных штук. Зритель болливудского кино верит в судьбу, он знает, что все идет своим должным чередом, что история непременно закончится хорошо. Нет ни смерти, ни печали, ни воздыхания — один героический эпос, очередные воплощения вечной истории про принца и его возлюбленную. Зритель диктует кино, каким ему быть. Болливуд — в глазах смотрящего. Спрос на сказку идет впереди предложения. И пока это есть, волшебный небесный котелок будет и дальше извергать на землю золотое изобилие из мишуры, папье-маше и снов.

Михаил Шульман

Первооткрывателем великого азиатского субконтинента традиционно считают Васко да Гаму, который, проплыв мимо мыса Доброй Надежды и берегов Аравии, проложил морской путь из Европы до Индостана. Но справедливости ради следует отметить, что наш соотечественник тверской купец Афанасий Никитин совершил путешествие в Индию тогда, когда португальский мореплаватель пребывал еще в колыбели.

В один из холодных зимних дней 1475 года купеческому каравану, который двигался в сторону Смоленска из Кафы, пришлось задержаться, не доезжая города: один из путников совсем занемог и вскоре скончался. Умирая, загадочный человек передал спутникам исписанные бумаги — с просьбой непременно сохранить их. Купцы выполнили последнюю волю: привезли тетради в Москву дьяку великого князя Василию Мамыреву. Так после смерти автора до родных его краев добралось «Хожение за три моря» — записки неутомимого торговца «Афанасия, сына Никитина» об удивительном путешествии в Индию.

Хожение в историю

Оригинальная рукопись «Хожения» пропала но, к счастью, ее текст успели переписать и включить в три летописных извода (говоря современным языком — собрания): Троицкий, Сухановский и так называемый Эттеров список Львовской летописи. Именно в этом последнем, под «грифом» «в год 6983 (1475)», хронист сообщает: «В том же году получил записи Афанасия, купца тверского, был он в Индии четыре года… А записи он своей рукой писал». Именно эта важная приписка, которой нет в других источниках, и позволила точно определить дату, с которой начинается эта статья: дату смерти Афанасия и «обретения» его записок соотечественниками. Впрочем, поначалу они не проявили должного интереса к «Хожению». Оно было забыто так прочно и надолго, что лишь в начале XIX века, собирая для отдельного издания все старые русские летописи, знаменитый историк Павел Строев обнаружил полный его текст. А в году 1817 Карамзин уже упомянул о нем в «Истории государства Российского», подчеркнув с нескрываемой гордостью: «Доселе Географы не знали, что честь одного из древнейших, описанных Европейских путешествий в Индию принадлежит России Иоаннова века… В то время, как Васко де (так у Карамзина. — Ред.) Гама единственно мыслил о возможности найти путь от Африки к Индостану, наш Тверитянин уже купечествовал на берегу Малабара и беседовал с жителями о Догматах их Веры». От этой цитаты и пошла широкая слава Никитина в своем отечестве, и даже кое-где за пределами его. Четырьмя годами позже «Хожение» было издано, вызвав огромный интерес. Главная задача ученых состояла в том, чтобы прояснить, когда именно Афанасий находился в Индии: ведь сам он нигде не говорит об этом. Долгое время считалось, что он выехал из Твери в 1466 году, высадился на Малабарском берегу Индостана в 1469-м, где провел около двух лет, чтобы «успеть» пуститься в обратную дорогу, и скончался под Смоленском в 1472-м (тогда еще дата из Львовской летописи не была известна). Однако долгая кропотливая работа — сопоставление христианских и мусульманских календарных праздников, упомянутых Никитиным, поиски в старинных индийских рукописях рассказов о том же, о чем сообщает «Хожение», и тому подобное — позволила докопаться до истины: купец приехал в Индию в 1471-м, а покинул ее в 1474 году. Долго трудиться пришлось и над расшифровкой названий, имен и терминов, которые в передаче Никитина были, конечно, искажены до неузнаваемости. И, конечно, над переводом тех мест в «Хожении», которые написаны не по-русски, а на смеси тюркского и фарси — своеобразном торговом жаргоне, повсеместно принятом тогда на базарах от Индии до Закавказья и Средней Азии. К нынешнему времени историки вполне ясно представляют себе путешествие Никитина. Специалисты — и дореволюционные, и советские, и современные — много раз сличали описания индийских городов, дворцов и храмов, сделанные Афанасием, с тем, что сообщали другие писатели, и его предшественники и последователи. Проверялись даже указанные в «Хожении» расстояния. Неточности, конечно, обнаружены, но общая картина не оставляет сомнений: Никитин оставил нам подлинное свидетельство своих приключений.

Свидетельство возрожденной славы Никитина — подарочное издание «Хожения» с текстом на трех языках — русском, хинди и английском. СССР—Индия, 1960 год

Море первое, каспийское

Что же заставило тверского купца средней руки (по собственным словам Афанасия, его товар — «мелкая рухлядь», то есть меховые шкурки, — был невелик) отправиться в дальние страны? Правильный ответ — долги.

Все началось с того, что, помолившись в Спасо-Преображенском соборе, а также заручившись охранной грамотой великого князя Тверского Михаила и епископа Геннадия, наш герой «поплыл вниз Волгою» до Нижнего Новгорода, где он хотел присоединиться к большому русскому посольству, которое направлялось в Ширван во главе с Василием Папиным. Но оказалось, что тот уже отправился в путь, и купцу пришлось две недели ждать на волжских берегах ширванского посла Хасан-бека. Казань, Саратов, Новый и Старый Сарай миновали без приключений, но Астрахань, печально известную частыми грабежами караванов, все же сочли за благо обойти: два больших судна свернули в речку Бузань, впадающую в Ахтубу, параллельную волжскому руслу. Но тут-то счастье им изменило. Дело вышло так: «три татарина неверных» сообщили «по секрету», что люди астраханского хана стерегут посольство в самом бузанском устье. Хасан-бек дал помянутым татарам по кафтану-однорядке и полотна вдобавок, чтобы они тайно провели караван мимо засады. А татары «по однорядке-то взяли, да в Астрахань царю весть подали».

И вот, повествует Афанасий, «луна светит, и царь нас увидел… и за грехи наши послал за нами всех своих людей». Началась перестрелка, татары захватили сперва «меньшее судно» (на котором и помещались товары Афанасия), а затем, уже при выходе из Волги в Каспий, разграбили, нагнав, и второе, «а нас отпустили голыми головами в море.…А назад, вверх по реке, не пропустили, чтобы вести не подали. И пошли мы, заплакав, на двух судах в Дербент».

Вид Дербента. Здесь Никитин «бил челом» Хасан-беку и Василию Папину

На этом злоключения несчастного купца не закончились. По дороге буря разбила одно из судов вдребезги, а затем караван вторично ограбили кайтаки. С горем пополам, без гроша в кармане Афанасий добрался до Дербента, куда уже прибыли и Хасан-бек, и Папин. Тверич «бил челом» обоим послам. Пусть господа, дескать, упросят ширваншаха, чтобы он приказал своему шурину, князю кайтаков, возвратить награбленное. Что и было сделано, но особой материальной компенсации Афанасию не принесло. А когда ему снова пришло в голову умолять послов замолвить «ширваншаху, чтоб нас пожаловал, чем дойти до Руси», тюркский правитель уже чувствовал себя морально вправе отказать: «…дескать, много вас. И разошлись мы, заплакав, кто куда: у кого что осталось на Руси, тот пошел на Русь, а кто был должен, тот пошел куда глаза глядят… А я пошел… в Баку, где огонь горит неугасимый, а из Баку пошел за море — в Чапакур». Начинается принципиально новая «фаза» его путешествия — по неизведанному Ирану. Здесь он прожил почти год, переезжая из города в город. Рассказывает он об этом времени кратко, просто перечисляя города: Чапакур — Сари — Амоль — Демавенд — Рей — Кашан — Наин — Йезд — Сирджан — Таром — Лар — Бендер (Старый Ормуз) — Ормуз Новый, на острове лежащий; и указывая, по скольку дней ему довелось провести в каждом из них.

Размышлять о том, почему автор «Хожения» становится тут немногословен, значит просто гадать, но, учитывая его профессию, основной достоверный элемент биографии, имеющийся у нас, можно предположить: ему просто опять не везло. Торговля не шла, восстановить состояние не получалось. Вот и двинулся он все дальше на юг. Почему именно в Индию? Возможно, Никитин от местных торговцев услышал, что там за хорошего породистого жеребца можно получить целое состояние — и решил рискнуть. На все накопленные за время иранских скитаний деньги (Афанасий упоминает о сумме в «сто московских рублей») он купил коня и из гавани Ормуза устремился в «Индийское» море (то есть Аравийское, Индийского океана).

Что и зачем шифровал Никитин?

Заметную сложность при чтении записок Афанасия Никитина составляют фрагменты «Хожения», написанные русскими буквами на тюрко-персидском купеческом жаргоне. По мнению исследователей, азами этого языка Афанасий овладел еще до поездки в Индию. Дело в том, что большинство слов в этих иноязычных вставках — тюркские, а ведь до отбытия к конечной цели своих странствий он почти год жил в Иране, и если бы он изучил этот диалект там, то в его лексике преобладали бы элементы фарси. Скорее всего, Никитин просто знал, как и все торговавшие на Волге купцы, татарский язык и лишь в Иране изучил местное наречие. Загадка, однако, в том, зачем понадобились иноязычные вставки? В том, что наш герой вел записи не для себя лично, а для будущих читателей, убеждают уже его постоянные обращения «к братьям русским христианам». Но если он хотел, чтобы книгу прочли дома, зачем вставки на чужом языке? Можно еще понять, почему Афанасий зашифровал молитву о благополучии родной земли и сетования на царящую в ней несправедливость — из страха перед князьями, ведь книгу могли счесть «прелестной» (то есть бунтовщической) и уничтожить, да и автору бы не поздоровилось. Ясно также, зачем он зашифровывал вещи с русской точки зрения непристойные: например, рассказы о ценах на сексуальные услуги, которые оказывают служанки на постоялых дворах. По той же причине, сообщая о том, как постился вместе с мусульманами, он замечает: «ел хлеб и воду два раза на дню» и далее по-тюркски: «с женщиной не ложился я». Не вызывает удивления и то, что фраза, начинающаяся словами «А иду я на Русь», завершается тюркским текстом «с думой: погибла вера моя, постился я бесерменским постом»: это тоже представлялось чреватым обвинениями в вероотступничестве. Но гораздо труднее уяснить, отчего часто шифруются совершенно невинные вещи. Например, повествуя о Колларе — районе, где находятся алмазные копи, Никитин пишет, что там «триста алмазников живут», и вдруг почему-то на фарси: «сулях микунет» («делают, то есть украшают, оружие»). Но самое загадочное — это молитвенные обращения, которых очень много в его записках. Представьте, к Богу русский купец обращается то как православный, то как мусульманин! Рядом со славянскими формулами у Афанасия звучат «Аллах акбар» и множество мусульманских эпитетов Господа — в конце «Хожения» он просто сыплет их градом, вознося Всевышнему хвалу за благополучное возвращение в Кафу. Понять это действительно трудно, тем более что Афанасий неоднократно подчеркивает свою преданность православию и искренне «страдает по вере христианской». Разгадку, возможно, подскажет фрагмент, где Афанасий сообщает о том, как постился вместе с мусульманами и «молился Христу Вседержителю, кто сотворил небо и землю, а иного Бога именем не призывал». И далее опять рядом с русским «бог» — мусульманские выражения: «бог олло (Аллах), бог керим (милостивый), бог рагым (рахим — милосердный), бог худо (худа — на фарси просто «бог»), бог акбер и опять порусски: Бог Царь Славы». Но если иного «бога именем не призывал», то, значит, для Афанасия и христианский Бог, и Аллах со всеми его «титулами» — имена единого, общего для всех бога. Пятнадцатый век — это эпоха широкого распространения в различных странах Запада и Востока «еретических» движений, проповедники которых утверждали, что главное для истинно верующего — не обряды, а душевная чистота. Что Господь не в храме, а повсюду, где к нему взывают с чистым сердцем, что Он един для всех, а люди различных вероисповеданий лишь обращаются к нему по-разному. Афанасий мог впитать эти мысли и в России, и в Индии, а мог просто прийти собственным духовным и жизненным опытом к тому, что «правую веру Бог ведает. А правая вера — единого Бога знать и имя его во всяком месте чистом в чистоте призывать». Может, поэтому обращение вне Руси на мусульманский лад к единому для христиан и мусульман Творцу казалось путешественнику естественным?

Море второе, Индийское

В Ормузе ему пришлось задержаться на месяц в ожидании судна до Индии. И вот 23 апреля 1471 года погрузился Афанасий на «таву» (легкий парусник, построенный без единого гвоздя) вместе с конем и чуть ли не последними двумя золотыми, которые пришлось отдать за проезд. Кони, как рассказывает Никитин, составляли основной груз этого рейса. Их и вправду выгодно было экспортировать на жаркий южный субконтинент. Армии местных правителей требовали новых и новых лошадей, поскольку они в непривычном климате часто гибли от жары и бескормицы. Купцы покупали степных скакунов за 8—10 динаров в Аравии, Иране, золотоордынских степях и продавали в Индии за 100—200, а то и 500 динаров. Цена на породистых «арабов» доходила и до тысячи.

Плавание продолжалось шесть недель. Поначалу курс тавы лежал в направлении, противоположном Индии, и через десять дней путники увидели Маскат, на оманском берегу Аравии. И лишь потом, по прошествии всего оставшегося времени, перед ними на горизонте забрезжил берег Индостана. Мимо Камбея, крупнейшего в этих местах порта на Аравийском море, корабль смещался на юг, вдоль Конкана — западного побережья Индии, пока наконец не бросил якорь в порту Чаул, в 120 километрах от современного Мумбая (Бомбея). Как пишет Афанасий: «И тут индийская страна». «Тут» же начинается и главная часть его записок и приключений.

Неизвестно, доводилось ли Никитину раньше слышать об Индии, но можно предположить, что, будучи человеком образованным (он вез с собой церковные книги), купец мог читать доходившие в ту эпоху до Руси в переводах античные и средневековые тексты, где она описывалась как сказочная страна. Именно там, как указано на многих средневековых картах, находился земной рай и жил легендарный «поборник по православной вере Христовой», царь Иоанн-пресвитер. От него якобы пришло в 1165 году византийскому императору письмо с фантастическим описанием Индийского царства, полного золота и драгоценных камней. Царства, где нет воров и разбойников и даже ядовитые змеи гибнут от святости самой земли. Населена эта волшебная страна мудрецами-рахманами (то есть брахманами), удивительными людьми с песьими головами и тремя ногами. Там обитают сказочные животные и птицы: единорог, китоврас (кто-то вроде кентавра с крыльями), саламандра, феникс, слон и «слоница», которая зачинает потомство от травы мандрагоры.

И вот сюда судьба занесла Афанасия. Сойдя по деревянному трапу на индийский берег, он огляделся. В причудливой и многоязыкой толпе, какая, впрочем, наполняет улицы любого портового города, лиц с песьими головами и о трех ногах не было видно. Однако жители неприятно поразили купца тем, что «простые люди все ходят нагие, а голова не покрыта, а груди голы», и вообще «из простого народа мужчины и женщины все нагие да все черные». Сам диковинный путешественник тоже привлек к себе всеобщее внимание: «Куда я ни иду, за мной людей много — дивятся белому человеку». Впрочем, в Чауле он не задержался, а с караваном отправился через небольшие селения Пали и Умри в богатый город Джуннар, стоящий «на скале каменной, не укреплен ничем, Богом огражден». Здесь Афанасий «зимовал» два месяца, живя на постоялом дворе. И тут случилась с ним новая беда — местный правитель Асад-хан отобрал у него жеребца и сказал: «И жеребца верну, и тысячу золотых в придачу дам, только перейди в веру нашу… А не перейдешь в веру нашу, и жеребца возьму, и тысячу золотых с твоей головы возьму». И срок назначил — четыре дня, на Спасов день, на Успенский пост…» Лишь заступничество некоего «казначея Мухаммеда» помогло купцу вернуть коня и избежать насильственного обращения в ислам.

«И съезжаются все нагие, только повязка на бедрах, и женщины все нагие, только фата на бедрах… да на шее жемчугу много, да яхонтов, да на руках браслеты и перстни золотые»

Из Джуннара Афанасий в компании нескольких индийских купцов отправляется в Бидар, столицу крупного по тем временам исламского государства Бахманидов. По дороге человека, с юности привыкшего к густым лесам северо-восточной Руси, поражало, что «всякий день проходили по три города, а иной день по четыре города». А уж Бидар с его мощной крепостью, значительным населением и обширными базарами и вовсе представился ему отрадным зрелищем — надеялся, тут наконец он сможет как следует расторговаться. Но… оказалось, что дело обстоит так, да не так: «Солгали мне псы бесермены, говорили, что много нашего товара, а для нашей земли нет ничего: все товар белый для бесерменской земли, перец да краска, то дешево». Опытный коммерсант сразу понял, что основные индийские товары — шелк, хлопок, пряности, красители — на Руси сбыта не найдут. Да и вывезти будет трудно: «А нам провезти товар без пошлины не дадут. А пошлин много, и на море разбойников много». В общем, стало окончательно ясно, что зря Афанасий отправился в такое далекое и трудное путешествие. Однако делать нечего. Афанасий продолжает свой путь, ездит по другим городам султаната: Гулбаргу, Райчур, Кулонгири, Аланд, Каллар. Он завязывает знакомства с их жителями разных сословий и профессий, и даже посещает могилы мусульманских святых и индуистские храмы, главным образом, конечно, потому, что там во время праздников устраивались ярмарки, на которые «съезжается торговать вся страна Индийская»… На одной из них, в Бидаре, Никитин наконец продал своего коня. Характерная деталь: он сообщает в записках, сколько издержал на его прокорм, а о том, какую цену выручил, не упоминает.

Живя в Индии и наблюдая окружающую жизнь, автор «Хожения» поневоле собирал ценнейший материал для своей книги. От его взгляда не укрылось, что знать этого государства — сплошь пришлые люди, мусульмане и в большинстве своем — иранского происхождения («хорасанцы»). А индусы, которых Афанасий называет «гундустанцами», — подвластное, покоренное «хорасанцами» население. Это вполне соответствует исторической правде: Бахманиды взяли власть на юге Индии в 1347 году, после распада другого султаната — Делийского, крупной империи, основанной в начале XIII века исламскими завоевателями из Афганистана, Ирана и Центральной Азии.

О жизни мусульман Афанасий пишет мало и скупо, хотя и хорошо разбирается в их вере и обычаях. А вот с индусами, которых прежде в сердцах честил «злодеями», путешественник неожиданно сошелся поближе: «И жил я здесь (в Бидаре. — Ред.) до Великого поста и со многими индусами познакомился. Открыл им веру свою, сказал, что не бесерменин я, а христианин, и имя мое Афанасий, а бесерменское имя — ходжа Юсуф Хорасани. И индусы не стали от меня ничего скрывать, ни о еде своей, ни о торговле, ни о молитвах, ни об иных вещах, и жен своих не стали в доме скрывать». Вот одно из важнейших сведений «Хожения»: чтобы избежать притеснений, Никитину пришлось придумать себе новое имя и наверняка выдавать себя за мусульманина. В самом этом имени просматривается целая легенда: слово «хорасани» в ту эпоху было идентично «персу», следовательно, наш купец и говорил на фарси, и Иранскую бытовую культуру знал настолько хорошо, что мог подчас успешно изображать «хорасани» в обществе других «хорасани». Некоторые ученые даже предполагали, что тверич на деле принял ислам, но это все же ошибка. В записках он постоянно упоминает о своей преданности православию, сетует на то, что не может соблюдать посты и отмечать церковные праздники. Если бы Афанасий действительно стал искренним мусульманином, ему была бы навеки закрыта дорога на Русь, где вероотступников казнили, а поскольку принятие ислама предполагает обрезание, то скрыть этот факт представлялось бы невозможным...

И еще одно частное наблюдение: то, что индусы не стали прятать от Афанасия своих жен, свидетельствует, как полагают ученые, о том, что русич был уже немолод или выглядел пожилым. Вместе с индусами-паломниками Афанасий совершил путешествие в знаменитый и поныне храм Малликарджуны на горе Шришайлам (232 километра от современного Хайдерабада), где тоже действовала «ярмарка», которая «пять дней длится». Храм (автор «Хожения» называет его персидским словом «бутхана») запомнился ему своей величиной и богатейшей резьбой по камню. «Бут» на фарси означает «идол», «статуя бога», но Никитин называет бутами и самих индуистских богов — Вишну и Шиву. В особых тонкостях индуистского культа Афанасий не разобрался — в его описании черты одного бога накладываются на облик другого. Вообще, люди интересовали купца все же больше, чем камни. Он подробно повествует о том, какие обряды совершают индусы в своем святилище, как молятся «на восток, как русские. Обе руки подымут высоко да кладут на темя, да ложатся ниц на землю». Индуизм предписывает верующим, особенно из высоких каст, соблюдать строгие правила ритуальной чистоты и по возможности избегать контакта с членами низших каст, что тоже заметил наш соотечественник: «а разных вер люди друг с другом не пьют, не едят, не женятся».

Правда и вымысел

Ошибок и неточностей в «Хожении», как любом подобном сочинении, немало. Такой текст по определению не может не быть субъективным: ведь все, что видел в далекой стране автор, неизбежно накладывалось на его представления и предрассудки. Например, разве могли жители южной Индии не казаться путешественнику «нагими», если их одежда состояла лишь из цельных кусков ткани, обернутых вокруг нижней части тела (ткань эту Никитин называет «фатой»). Афанасию не нравится вегетарианская пища, которую к тому же едят руками, раздражает отсутствие вина и меда. С другой стороны, купец не осуждает индусов за то, что они «верят по-иному», описывает их обряды и храмы спокойно-нейтральным тоном. Представьте, даже мусульманам, пишет он далее, «Мухаммедова вера годится». Конечно, для Афанасия важно сохранить свою веру, но именно потому, что она для него — синоним принадлежности к Русской земле. Индусы же и магометане живут в земле другой, и для них следовать другим обрядам непредосудительно. Что касается столь характерной для Средневековья «фантастики», то ее у тверича очень немного: «князь обезьяний», который ходит «с ратью своею» и разоряет дома тех, кто нанес обиду его подданным; сказочная птица «гугук», выпускающая огонь изо рта и предвещающая смерть человеку, на чей дом она сядет... «Сказки» о них Афанасию наверняка рассказывали на постоялых дворах и базарах: причем истории первой «группы», вероятно, навеяны «Рамаяной», где действуют государь обезьян Сугрива и его мудрый министр Хануман. Так что в отличие от разнообразных «географий» того времени и «историй о чудесах» у автора «Хожения» Индия — невыдуманная, в ней есть прекрасное и безобразное, великолепие дворцов и нищета лачуг. А главное, несмотря на всю экзотику (слоны, дворцы, храмы), путешественник постоянно сравнивает эту страну с Русью. Вот, мол, там, как и на родине, «сельские люди очень бедны, а бояре власть большую имеют и очень богаты». И, подобно русским, индийские «князья и бояре» ведут между собой кровопролитные войны, разоряют города, режут и «уводят в полон» жителей. Русь ничего не знала о записках Никитина многие века, а уж Индия не знала и подавно — только ученые время от времени цитировали «Хожение», в 1856 году переведенное на английский язык известным русским любителем словесности Михаилом Виельгорским. В Бидаре, возможно, и жили какие-то легенды: когда в середине ХХ века советский индолог Вячеслав Крашенинников расспрашивал там местных краеведов, ему ответили: «Где он жил, точно никто не знает… Торговал помаленьку. Говорят, женился на индуске и имел от нее детей. А когда собрался в обратный путь, то оставил ей большую часть того, что сумел накопить. Кто знает, может, и сейчас в жилах иных бидарцев текут капли русской крови». Настоящий же взлет интереса к Афанасию совпал с романтическим периодом советско-индийской дружбы. Тогда опубликовали прекрасное сувенирное издание «Хожения» с оригинальным текстом, переводом на современный русский, английский и хинди (недавно в Мумбае стараниями Русского культурного центра его переиздали). В 1958 году на экраны сразу в двух странах вышел совместного производства фильм «Хождение за три моря» (на хинди он назывался «Пардеси» — «Чужестранец»). В роли героя выступил Олег Стриженов, а индийская звезда Наргис, известная нашей публике по легендарному «Бродяге», сыграла девушку Чампу, влюбившуюся в путешественника (он, по воле авторов, отверг эту любовь, храня верность оставленной в Твери невесте). Главным же врагом Никитина в фильме выступает португалец Мигел, который стремится первым «открыть» Индию и строит русскому всякие козни. С индийцами же у Афанасия — тесная дружба. Они, в конце концов, провожают его песней на хинди, в припев которой вплетено русское «до свидания». Так и началась новая жизнь тверского путешественника. Он вернулся и на родину, и в Индию, он оказался востребованным. На родине ему поставили памятник, назвали в его честь сорт пива и пассажирский поезд. А в Ревданде (так теперь называется Чаул, где Афанасий впервые высадился на индийский берег) 17 января 2002 года на участке земли, специально выкупленном местными энтузиастами, ему была торжественно открыта мемориальная стела. Кроме того, время от времени предпринимаются попытки повторить маршрут купца. Последняя из них имела место в ноябре—декабре 2006 года. Группа журналистов, ученых и бизнесменов из Индии решила пройти по пути Афанасия на джипах. Путешественников, слава богу, никто не грабил (по российской земле автопробег сопровождался кортежем ГИБДД), напротив — в приволжских городах их развлекали экскурсиями, разнообразными творческими вечерами и индийскими танцами русских девушек. И все равно маршрут оказался компании не под силу и закончился в Иране! Многие участники пробега, видимо, знали о России не намного больше, чем Афанасий, направляясь в их страну, знал о ней. Слишком утомительными и непривычными оказались езда по российским зимним дорогам без специальных шин, славянская еда, мороз и ранняя темнота, да и бюджет путешественники не рассчитали. Так что, выходит, русский купец проявил большую выносливость, чем путешественники XXI века, избалованные современным комфортом.

Памятник Афанасию Никитину работы скульптора Сергея Орлова открыли на высоком берегу Волги в Твери (тогда — Калинине) в 1955 году 

Море третье, черное

Трудно сказать, что за переворот случился в душе Афанасия во время паломничества, но сразу после него в Бидаре его вдруг охватывает печаль. Он словно впервые задумывается о том, что живет среди иноверных, а праздников и обрядов христианских не соблюдает. Не зная точно, когда должен наступить Великий пост, Никитин попытался высчитать его приблизительно, взяв за основу мусульманский праздник курбан-байрам, которому предшествовал пост (ураза), и стал поститься вместе с мусульманами. Но от этого на душе у русского стало еще хуже: «…Погибла вера моя, постился я бесерменским постом». Он мучительно размышляет о том, как вернуться на Русь: обратно через Ормуз или на юг — через Каликут (Кожикоде), затем на Цейлон, где «на горе высокой лежит праотец Адам», оттуда — через пристани Бенгальского залива в Пегу (Бирму), а после — вообще в Китай, где «делают фарфор и продают его на вес, дешево»!

Однако путь через Ормуз стал очень опасен: «…повсюду усобица князей повыбивала». Если присоединиться к паломникам, идущим в Мекку, — окончательно погубишь душу…

Встретив на чужбине пятую Пасху, Никитин наконец перешел от размышлений к делу. Через Гулбаргу и крупный порт Дабхол на Аравийском море он отправился обратно на север. Плыть ему вновь пришлось на индийском паруснике, и вновь видел он на пути много неведомого дотоле. Через месяц плавания появились «горы Эфиопские» — гористый берег полуострова Африканский рог (на стыке современных Эфиопии и Сомали), где «много роздали рису, да перцу, да хлеба эфиопам. И они судна не пограбили». Оттуда шли до Маската, затем до Ормуза. Оттуда Афанасий поспешил уже по суше — через Иран до Тебриза. Там снова путь преградила война: местный правитель Узун Хасан-бек сражался с турками. Посетив мельком ставку этого князя, наш герой сумел в итоге через город Эрзинджан добраться до Трабзона (Трапезунда), где напоследок власти «много зла причинили: добро мое все велели принести к себе в крепость, на гору, да обыскали все. И что было мелочи хорошей — все выграбили. А искали грамоты, потому что шел я из ставки Узун Хасан-бека». Видимо, Никитина под горячую руку приняли за тебризского шпиона. Но все же он сел вновь на корабль и «божией милостью дошел до третьего моря — Черного». Дважды из-за штормов и сильного ветра корабль возвращался в Трабзон, а затем из-за непогоды был вынужден зайти в Балаклаву. Оттуда через Гурзуф Афанасий наконец добрался до Кафы. Здесь записки завершаются: «Милостию Божией прошел я три моря. Остальное Бог знает, Бог Покровитель ведает».

Теперь, более чем 500 лет спустя, ведаем и мы…

Как торговали в средние века?..

На Западе ли, на Востоке — в ту эпоху занятие это было весьма опасным. От купца, пожалуй, требовалось больше храбрости, чем от рыцаря или моряка. Если бы мы могли увидеть с высоты птичьего полета Евразию времен Афанасия Никитина, то обжитые территории показались бы нам крошечными островками в совершенно диком «море» лесов, гор, пустынь, степей. Отправляясь в путь, торговец понимал, что придется ему терпеть и голод, и холод, и жажду, и болезни; а также защищать себя и свое добро от хищных зверей и разбойников. Разбой на пространствах средневековой Евразии был совершенно обычным делом, причем занимались им иногда целые племена, особенно кочевые, а больше всего — феодалы. Пересекая границы частных владений, негоциант каждый раз платил пошлину, но это бы еще полбеды. Знатным сеньорам, эмирам и ханам прямой грабеж торговых караванов представлялся своего рода спортом, позволявшим и силу показать, и сундуки пополнять для раздачи дружинникам, и пиры с турнирами устраивать. Астраханский хан, разоривший на Волге имущество Афанасия, ничем не отличался от своих западноевропейских собратьев-рыцарей — мимо их замков тоже ни один купец не мог проехать спокойно. Средневековые купцы никогда не ездили по своим делам в одиночку. Они либо присоединялись к посольствам, либо собирались в караваны, нанимали в складчину вооруженную охрану. На лошадей, мулов, ослов или быков грузили вьюки с товарами и подарками («задабривать» встречных феодалов и племенных вождей), запасы провианта и воды. Тщательно прятали деньги — в пояс, в подметки, в шапку или иное тайное место и, попросив помощи у Бога или святого-покровителя, — в путь. Но, чтобы дойти до цели, необходимо было еще одно: знать маршрут. Средневековые карты выглядели зачастую не менее фантастически, чем романы той же эпохи: никаких точных представлений о местности, государствах, расстояниях они не давали. Следовательно, к дальней экспедиции приходилось готовиться, расспрашивая паломников, путешественников и своих же «коллег» (а конкуренты не всегда говорили правду), быстро ориентироваться на местности, внося необходимые изменения в маршрут. Нужно было запастись хоть какими-то сведениями о том, какие товары в стране назначения пользуются спросом, а какие лучше туда не везти, каковы там обычаи и законы, какие опасности могут подстерегать. И, разумеется, знать языки. Так что негоцианты тогда могли похвастаться, пожалуй, лучшим образованием, чем даже клирики — общепризнанные хранители знания в Средневековье. В общем, несмотря на все преграды и опасности, торговые караваны преодолевали-таки по морю и суше многие тысячи километров. И русские в этом отношении ничуть не уступали своим западным и восточным собратьям, активно «колеся» и по Причерноморью, и по землям за «Каменным поясом» (Уралом), и по Закавказью, и по среднеазиатским городам. Нередко западные европейцы, «открывая» для своих соотечественников экзотические края, с удивлением встречали там соотечественников наших.

Евгения Ванина

Согласно официальным данным, сегодня в Индии живут около 3 700 тигров. Много это или мало? С одной стороны, среди семи известных науке подвидов (из которых три уже представлены только чучелами и скелетами в зоомузеях) населяющий Индию бенгальский тигр — самый многочисленный: к нему относится примерно каждый второй вольный тигр в мире. С другой — всего сто лет назад на той же территории гигантских полосатых кошек жило в одиннадцать раз больше.

Тигры не просто водятся в Индии — они могут жить в ней почти везде. Не только во влажнотропических джунглях, но и в гораздо более сухих и редких лесах, покрывающих горные склоны. Для их обитания пригодны камышовые плавни по берегам рек и озер, непролазные кустарники, открытые травянистые пространства, мангровые заросли дельты Ганга и Брахмапутры и даже поля и пастбища. Из всего огромного разнообразия индийских ландшафтов тигры пренебрегают только высокогорьями (выше 3 000 метров) и лишенной растительности пустыней Тар.

В отличие от большинства кошек тигр не только не боится воды, но и получает явное удовольствие от купания и игр

В любом из этих ландшафтов жизнь тигра — это прежде всего постоянные странствия в поисках добычи. Несмотря на свое царственное положение, в еде он непривередлив. Ею может стать все что угодно: грызуны, рыбы, змеи, крокодилы... Тигр никогда не упустит возможности поймать обезьяну или задавить собаку. Известны случаи, когда тигры разрушали термитники, а во время нашествий саранчи пожирали и ее. Но это все случайные угощения. Главная добыча тигра, от которой зависит его существование, — это всевозможные копытные: кабаны, все виды оленей и даже буйволы. Иногда, как известно, его добычей становится и человек, но только в тех случаях, когда из-за старости, болезни или увечья животное не может найти себе более традиционной пищи.

Как почти все кошки, тигр охотится из засады (у тропы, водопоя, солонца), незаметно подбираясь к жертве, когда она пасется или отдыхает. Тигр — самая крупная из ныне живущих кошек (вес взрослого самца часто превышает 200 килограммов, а иногда доходит и до 300) — ухитряется ступать по любой поверхности совершенно неслышно не только для человека, но и для куда более чутких существ. Он не может тягаться со своей добычей ни в скорости, ни в выносливости. Идеальная для него ситуация — подобраться на расстояние прыжка (в котором он может пролететь метров восемь). Но такие удачи бывают редко, и обычно полосатому охотнику все-таки приходится делать несколько стремительных прыжков и успеть добраться до намеченной жертвы прежде, чем она рванет с места. Это самый ответственный момент охоты: если рывок не достиг цели (а так бывает в большинстве случаев), тигр тут же прекращает погоню. Но если хищник настиг жертву, то шансов у нее уже не остается: небольшим животным тигр ломает шейные позвонки точным укусом или ударом лапы, самых крупных — хватает клыками за горло, душа или рассекая крупные сосуды. Обычай первым делом быстро убивать даже несопротивляющуюся добычу отличает всех «профессиональных» хищников от «любителей», склонных при случае побаловаться свежатинкой. У тигров техника умерщвления доведена до совершенства, но это не инстинкт или не только инстинкт: молодые тигры, начиная самостоятельно охотиться, не владеют этим искусством. Они знают только элементарные движения и на собственном опыте учатся сплетать их в смертоносную атаку.

Если тигр настиг свою жертву, у нее не остается почти никаких шансов. Как и все настоящие охотники, он убивает быстро и милосердно

Добыв дичь, хищник может начать есть ее прямо тут же, но чаще всего уносит в заросли, к скалам, словом, куда-нибудь, где никто не подкрадется сзади. Его грузоподъемность впечатляет: были случаи, когда тигр оттаскивал тушу буйвола весом около тонны на несколько километров. Затем он на какое-то время задерживается, где-нибудь неподалеку переваривает съеденное, а потом возобновляет прерванную трапезу. Если туша не так велика, то охотник в один прием съедает все, что считает нужным (долго голодавшее животное может сожрать небольшого оленя или подсвинка целиком, но обычно оставляет трудные для поедания части — голову, части ног и т. п.), и после подобающего отдыха уходит дальше.

Подобные пиры не так уж часты: даже при изобилии дичи взрослый тигр обычно добывает примерно одну крупную жертву в неделю. Это его привычный режим питания, и если с численностью копытных на участке все в порядке, хищник тратит на добывание пищи совсем немного времени. Куда большее место в режиме его дня занимают сон, отдых и развлечения. Например, купание: в отличие от большинства «родственников» тигр очень любит воду и заходит в нее не только для переправы или в погоне за добычей, но и просто для удовольствия. Но все же, если не считать сна, главное его занятие — прогулки. Тигр просто бродит по своим тропам и, когда он сыт, не ищет никакой добычи. Даже в неволе эти хищники не пренебрегают моционом.

Режим животного слабо связан со временем суток, хотя лучшее время для охоты — ночь или сумерки. В это время нет изнуряющей жары и к тому же спят обезьяны и птицы, способные поднять крик на всю округу при виде хищника. Столь же равнодушен он и к временам года. Это касается не только охоты, но и всего уклада жизни: у бенгальских тигров (как, впрочем, и у других) не удалось выявить никакого преимущественного времени размножения. О самке, пребывающей поблизости, тигр узнает по звукам и запахам. После недолгого ухаживания следует еще более короткая супружеская жизнь — и партнеры расстаются до следующего раза или навсегда.

У взрослого тигра нет врагов, кроме человека. Но большинство родившихся тигрят не доживают даже до года

Через 95—110 дней после недолгой любви самка забивается в один из имеющихся на ее участке укромных уголков и там рожает котят: чаще всего от двух до четырех, но бывает и один или пять-шесть. Глаза у них открываются через неделю после рождения, выходить из логова они начинают через месяц, а через два-три года становятся полностью самостоятельными. Пока дети при матери, та не подпускает к себе самцов: взрослые тигры могут убить тигрят, даже если среди них будут их дети. После расставания с семьей молодым самцам придется заботиться о себе самим.

А вот юные тигрицы, повзрослев, часто сохраняют право пользоваться участком матери, иногда даже образуя своего рода «охотничьи бригады», состоящие из матери и одной или двух взрослых дочерей, совместно добывающих и поедающих дичь. Аналогичных мужских или разнополых союзов никто не видел. Правда, подросших сыновей матери тоже редко гоняют со своих наделов. Ведь право земельной собственности у тигров действует для каждого пола отдельно: как правило, участок самца «накрывает» собой несколько наделов самок. Владелец такой вотчины ничего не имеет против использования ее дамами, но другого самца, в том числе и подросшего сына, не потерпит никогда.

Относительно небольшие угодья самки составляют, как правило, десятки квадратных километров, тогда как бродяге-самцу нужны сотни, а то и тысячи. Однако по мере роста населения Индии нетронутых джунглей остается все меньше. Бродя своими привычными маршрутами, тигры все чаще оказывались на возделанных полях и пастбищах. Привычной дичи там не было, зато в изобилии попадалась добыча ничуть не менее вкусная, но куда более смирная и малоподвижная — домашний скот. Странно было бы, если бы они прошли мимо такого подарка. В ответ гремели выстрелы, расставлялись ловушки и отравленные приманки.

Сам по себе человек и его постройки хищника не пугают

К началу 1970-х годов в стране оставалось всего около 1 800 тигров. И тогда защитники природы спохватились: охоту на тигров (за исключением людоедов) запретили повсеместно, в районах, где еще сохранились крупные площади естественных ландшафтов, были организованы национальные парки и другие резерваты (сегодня тигры охраняются в 28 индийских парках). Постепенно численность царственных зверей удалось удвоить, и эта цифра — 3 000— 4 500 голов — до сих пор фигурирует во всех официальных документах.

Однако совсем недавно независимый учет численности тигров в целом ряде индийских резерватов выявил куда менее благополучную картину. Так, в Национальном парке Симлипал их численность сократилась с 99 до 8, а в Национальном парке Сариска, где, по бумагам, должны были проживать 22 тигра, их не удалось обнаружить вообще. В целом же, по мнению экспертов, численность животных в Индии не превышает двух тысяч — уровня 30-летней давности.

Причин тому много: незаконный промысел самих тигров, истребление диких копытных, захват территории... В основе всех проблем лежит демографическое давление окрестного населения на резерваты. Сегодня в Индии живут около 1,1 миллиарда человек. Большинство составляют крестьяне. Без увеличения площади обрабатываемой земли их семьям грозит голод. Кто убедит человека, которому нечем кормить детей, что он не имеет права пасти скот в лесу или расчистить участок этого леса под посевы? Охрана парков только отводит глаза — ведь это люди из тех же деревень, откуда родом и они...

Поэтому индийское правительство вынуждено было принять жесткие меры. К охране резерватов привлечены армейские части, военным дано право арестовывать браконьеров, а при необходимости применять оружие. «Будущие поколения не простят, если мы не предотвратим исчезновение тигров», — заявил премьер-министр Индии Манмохан Сингх, посетивший Национальный парк Рантамбхор вскоре после обнародования скандальных результатов переписи тигриного населения.

Читайте также на сайте «Вокруг Света»:

Не трогай тигра! Засудят...

Тигр нужен живым

Иван Стрельцов

Индира — алое сари под кумачовыми знаменами Советского Союза. Наша пряная, восточная Жанна д"Арк, громкая и отважная Долорес Ибаррури. Она родилась в год Великой Октябрьской социалистической революции и выросла на письмах отца, в которых он напутствовал ее цитатами вождя мирового пролетариата. Эта прекрасная дочь Инду, похоже, умела все: любить родителей, мужа, рожать сыновей, выживать в тюрьмах, управлять государством, «обуздывать гонку вооружений и предотвращать ядерные катастрофы». Она — наша статуя Свободы, гордо смотрящая с полуострова Индостан на островок Свободы близ Манхэттена. Мы и сейчас любим тебя, Индира! И во многом за то, что ты боролась с Британской империей на нашем примере, с той лишь разницей, что мы в далеком 1917-м боролись — с собственной.

Родовые корни Неру восходят к древним переселенцам из северной Индии , пришедшим когда-то в предгорья Гималаев — в сказочную долину Кашмира, края, изумлявшего своей красотой всех, кто на протяжении многовековой истории приходил сюда и с миром, и с войной. «Все строения в Кашмире деревянные. Крыши невысоких двух-, трех- и четырехэтажных домов покрыты землей, жители выращивают на них восхитительные черные тюльпаны, которые цветут каждую весну. Жителей Кашмира отличает необычайная любовь к цветам. В этом году в маленьком дворцовом саду и на крыше самой большой мечети тюльпаны цвели особенно пышно. Цветам, произрастающим в Кашмирской долине, нет числа. Когда смотришь на эти озера и водопады, розы и ирисы, невозможно удержаться от мысли, что художник-гений написал эту картину кистью Творца», — так в 1622 году вдохновенно обрисовал эту землю Джахангир, император из династии Великих Моголов… Именно отсюда, из Кашмирской долины, около трех столетий назад, один из предков Индиры Неру отправился за удачей в Дели — столицу империи Великих Моголов. С него и начался пролог истории известной всему миру фамилии.

   Мохандас Ганди (1869 — 1947), прозванный Махатмой — Великой душой, — руководитель национально-освободительного движения Индии, основоположник доктрины под названием «гандизм». Происходил из касты бания. Получил юридическое образование в Англии. В 1914 году он вернулся в Индию из Южной Африки и, проповедуя политику ненасилия в достижении свободы нации, вывел тысячи своих сторонников на демонстрации под лозунгом «Пурна сварадж!» («Полной независимости!»). Одним из самых верных соратников Ганди стал молодой Джавахарлал Неру. В 1919 году вступил в ИНК и стал одним из лидеров партии. В 1919—1922 годах возглавил массовое национально-освободительное движение в Индии. Неоднократно сидел в тюрьмах, объявлял голодовки. После раздела Индии на два государства — Индию и Пакистан — призывал индусов и мусульман к единству. Мотилал Неру (1861—1931) — отец Джавахарлала Неру, один из основателей ИНК. Известный адвокат, происходил из касты кашмирских брахманов. Автор проекта Конституции Индии, в основе которого лежала схема статуса доминиона. В 1919 и 1928 годах избирался председателем ИНК. Эта политическая партия стала в свое время либерально-буржуазной оппозицией британскому колониальному режиму. На рубеже XIX—ХХ веков английское господство в Индии еще казалось столь незыблемым, что местные политики осмеливались выступать лишь за ограниченное самоуправление. Но с возвращением в Индию Махатмы Ганди задачи партии изменились. Джавахарлал Неру (1889—1964) — лидер партии Индийский национальный конгресс, вступил в ее ряды в 1912 году. За антиколониальную политику в общей сложности провел в тюрьмах более 10 лет. С августа 1947 года, с образования независимой Индии, бессменно занимал посты премьер-министра и министра иностранных дел. В области внешней политики проводил курс неприсоединения к блокам и мирного сосуществования государств с различным общественным строем.

«Дорогая взору»

19 ноября 1917 года в древнеиндийском городе Аллахабаде, священном и для мусульман, и для индусов, в семье известных во всей Индии адвокатов родилась девочка. Родилась, по определению астрологов, под знаками «нежности» и «жизненной силы». Дом, где она появилась на свет, соответствовал всем значимым для индуизма моментам: он был выстроен на ровном, а главное — священном месте, где, по легенде, Рама — герой древнеиндийской эпической поэмы «Рамаяна» — встретил своего единокровного брата Бхарата. Для роженицы выбрали комнату с северной стороны, которую индусы считают счастливой. Да и само название дома «Ананд бхаван» — «Обитель радости» — должно было предопределить новорожденной доброе будущее.

«Эта девочка будет лучше тысячи сыновей», — прогремел над головами собравшихся голос ее деда — Мотилала Неру. А дальше зазвучала дробь барабанов, закурились благовония, зажегся огонь, в который все приглашенные бросали на счастье новой жизни рисовые зерна. Мотилал был безмерно счастлив: его прекрасный, щедрый дом — изобилующая чаша — полон гостей, а повод какой! Что может быть лучше? Какое прекрасное разрешение всех его стараний: он нашел невесту сыну — дочь кашмирского брахмана. И та безропотно ждала Джавахарлала долгие годы… Приглядел ее, когда Камале было тринадцать лет, и все спланировал — сначала отправил сына учиться. Не задумываясь над огромными расходами, оплатил его обучение в лучших заведениях Англии, в том числе и в закрытом пансионе для детей английской знати, из стен которого вышли премьер-министры Великобритании Болдуин и Черчилль . Потом — в Кембридже и, наконец, в ассоциации адвокатов в Иннер Темпл в Лондоне . Он мог себе это позволить, поскольку его адвокатские услуги давно уже оплачивались астрономическими гонорарами. А когда-то Мотилал Неру начинал с небольшого заработка. Теперь же он — известнейшая личность. Его образованность, интеллект и широта взглядов снискали уважение людей разной религиозной и кастовой принадлежности. Двери «Обители радости» открыты для всех. Сюда приходят писатели, поэты, историки, политики. За одним столом сидят мусульмане, индусы, европейцы. Полемизируют, строят планы, говорят о будущем Индии. Для хозяина дома эта тема актуальна давно — в 1885 году, когда организовался Индийский национальный конгресс, Мотилал был одним из его отцов-основателей…

Но сегодня не до политики. Земное, чудесное событие перевесило все. Дитя назовут Индирой в честь прабабушки, матери Мотилала, удивительной, стойкой женщины, которую жизнь проверяла на прочность не единожды. А ее сокращенное имя будет Инду. Рано оставшись без мужа и средств к существованию, она невероятными усилиями сохранила древний элитарный статус рода Неру.

«Дорогая взору», Приадаршини, — это будет второе имя девочки, с рождением которой дед связывал столько надежд. И самая большая — чтобы сын, ставший отцом, не погряз в политике, поостыл от того радикализма, которым пропитался за годы учебы. Но прошло совсем немного времени, и маленькая девочка с любопытством и удивлением наблюдала за тем, как домочадцы «Обители радости» под руководством энергичного Мотилала несли к огромному костру всю иностранную роскошь из многочисленных комнат и шкафов. Чудесные наряды, шифоны, вельветы, обувь, смокинги, статуэтки — все, что привнесла цивилизованная Великобритания в этот «отсталый» индийский мир. Костер полыхал как фейерверк, который надолго запечатлелся в детской памяти. Поводом к нему стали страшные события в Амритсаре 1919 года, когда английские войска открыли огонь по безоружным демонстрантам, вышедшим на площадь протестовать против закона Роулетта. Этот закон давал право вице-королю и губернатору арестовывать и расправляться без суда с борцами за независимость Индии. Спустя два года после этой ночи Индира, отказавшись от красивого платья, привезенного родственницей в подарок, сожжет и свою любимую заграничную куклу, потом заболеет и всю жизнь будет помнить, как долго не могла поджечь хворост: дрожащие от жалости к кукле руки не слушались и чиркали спичку за спичкой…

Университеты

Ну а «Обитель радости» тем временем начала новую жизнь, без излишеств, одевшись, как и вся Индия, протестующая против произвола англичан, в домотканое кхади. Не случайно на знамени партии, организованной в том числе и Мотилалом, центральным символом была обычная прялка.

Чуть позже, в восемь лет, по совету Махатмы Ганди, Индира объединила своих сверстников в «союз ткачей». Собираясь у нее в доме, дети подолгу ткали «топи» — головные уборы для сатьяграхов, единомышленников Великой души.

В английскую школу Приадаршини ходила с большим нежеланием. Она уже успела пропитаться духом независимости, которому был так подвержен ее отец, и во многом дед, несмотря на то, что Мотилал, будучи консерватором, часто спорил с сыном и пытался усмирить его пыл. Успела побывать на судебных заседаниях, где Мотилала обвиняли в антиправительственной деятельности, и услышать разговоры отца и деда с Махатмой Ганди, с которым они впервые познакомились за год до ее рождения на сессии Индийского национального конгресса. Тогда Великая душа не сильно завладела их умами, напротив, Махатма показался деятельным Неру аполитичным старцем. Не сразу прониклись они и методами его политической борьбы, заключающимися в ненасильственном несотрудничестве с колониальными властями, в гражданском неповиновении их законам и осознанном лишении сатьяграхов («упорных в истине» единомышленников Ганди) личных благ и привилегий. По мысли Ганди, свободным можно стать, всего лишь разрушив рабскую психологию подчинения злу. В таком достижении человеком внутренней свободы он видел путь к освобождению всей нации.

Отец понимал Индиру, ее нежелание учиться в английской школе. И он был одним из немногих индийцев, признававших пользу женского образования. Джавахарлал нанимал дочери домашних учителей. Та училась и читала. Сначала Редьярда Киплинга и Жюля Верна, а потом Виктора Гюго и Герберта Уэллса . С последним ее в дальнейшем будут связывать самые теплые, дружеские чувства. Да и сам Джавахарлал старался образовывать дочь, посвящал ее в историю Индии и всемирную историю, толковал Веды. От отца она узнала о легендарной Хаббе Хатун, кашмирской правительнице XVI века, а изначально — крестьянской девушке Зуне, которая обладала неземным по красоте голосом. По преданию, услышав ее пение, султан Кашмира Юсуф Шах приблизил Зуну ко двору, и та стала его любимой женой, а впоследствии законодательницей красоты и «моды». Она возродила забытую традицию украшения женщин — татуаж лица и рук, написала множество песен, которые и спасли ее. После низложения султана она ушла из дворца и ходила по Кашмиру, исполняя свои песни… Многим позже, будучи премьер-министром, в интервью газете ФРГ «Франкфуртер Альгемайне» 14 ноября 1983 года Индира назовет Хаббу Хатун своей любимой исторической героиней, а на вопрос о том, какими природными талантами хотела бы обладать госпожа премьер-министр, она ответит: «Красивым голосом». Похоже, дух романтики, согревающий ее душу с юности, так и не покинул стойкого и прагматичного политика.

В 1934 году по совету отца Индира сдала экзамены в Народный университет в Шантиникетане, который открыл друг семьи — Рабиндранат Тагор. Первая встреча с седовласым поэтом привязала Индиру к нему навсегда. Ей казалось, что с ней говорит сам Бог искусств, в котором «мысль бесстрашна и чело гордо поднято // Где знание свободно// Где мир не разбит на клетки перегородками// Где слова исходят из глубин истин…»; что она пообщалась не только с великим поэтом, но и со своим дедом… Мотилал Неру ушел из жизни в 1931 году, высокое давление и приступы астмы подкосили неутомимого человека, эта схватка оказалась для него последней. Когда его хоронили на берегу Ганга, Индира вспоминала последние месяцы жизни деда. Как, будучи совершенно разбитым болезнями, он добился-таки свидания с невесткой, которая, как и его сын, была на тот момент в тюрьме, и помчался к ней, приговаривая: «Какая же она молодец…» Вспоминала она и рассказы о том, как теперь уже в далеком 1919 году дед, привыкший встречать самых разных гостей, взволнованно готовился к приезду Махатмы, как тот появился на дорожке сада, словно дух во плоти, — его костлявое тело было обмотано домотканой материей, ноги обуты в самодельные сандалии, и — улыбнулся Мотилалу беззубым ртом.

Блиц-интервью газете «Франкфуртер Альгемайне» (ФРГ) Как Вы представляете себе полное земное блаженство?

Его не существует, но я испытала моменты большого счастья.

Какие недостатки Вы более всего склонны прощать?

Те, причиной которых является застенчивость.

Ваши любимые композиторы?

Бах и Моцарт.

Какие качества Вы более всего цените в женщине?

Искренность, а также желание понять других людей и помочь им.

А в целом в людях?

И в мужчинах и в женщинах — моральное, духовное и физическое мужество.

Что Вы цените больше всего в своих друзьях?

Чувство юмора.

Ваш самый крупный недостаток?

Пусть об этом судят другие.

Как бы Вы хотели умереть?

С достоинством и причинив как можно меньше беспокойства тем, кто меня любит…

Жизнь — царство идей

«Обитель радости» опустела. Отец надолго попал в тюрьму, откуда старался поддерживать жену и дочь письмами. «… Жизнь богата и разнообразна, и хотя в ней много болот, топей и грязных мест, но есть в ней и великое море, и горы, и снег, и ледники, и чудесные звездные ночи (особенно в тюрьме!), и любовь семьи и друзей, и товарищество тех, кто трудится во благо общего дела, и музыка, и книги, и царство идей… Легко восхищаться красотами Вселенной и жить в мире мысли и воображения. Но пытаться таким способом уйти от несчастья других, не заботясь о том, что с ними случится, — это не свидетельствует о мужестве и человеколюбии…»

С Индирой осталась мать — хрупкая, постоянно болеющая Камала, беззаветно любящая свою единственную дочь. После неудачных вторых родов и смерти младенца в 1925 году она совсем занедужила. Индира была возле нее. Позже Ганди вспоминала: «Ребенком я испытывала покровительственное чувство по отношению к родителям — мне казалось, что раз их преследуют, им приходится так тяжело, то я должна делать для них все, что в моих силах». Когда врачи поставили Камале страшный диагноз — последняя стадия туберкулеза, Индира, бросив учебу, повезла мать в альпийский санаторий. Горный воздух и лечение лучших врачей не помогли — в 1936 году Камала скончалась. Вскоре за ней последовала и бабушка Сваруп Рани, жена Мотилала, такая же неутомимая, как и он.

В своем горе Индира не смогла вернуться в родной дом, где все напоминало о страшных потерях. Она поступила учиться в Оксфорд , а во время летних каникул в 1937 году уехала в Париж, куда прибыл, чтобы повидаться с ней, давний друг семьи Фероз Ганди (однофамилец Махатмы Ганди). По одной из версий, он познакомился с семьей Неру, когда помог привезти домой пострадавшую во время манифестации бабушку Индиры, Сваруп Рани. Выходец из семьи огнепоклонников-парсов, он был хорошо образован, вежлив, предупредителен. Индире нравились его мысли, суждения, умение вести разговор. Здесь, в безмятежном Париже, они рассуждали о том, как несправедливо устроен мир, как может существовать фашизм и как могла его породить нация Гёте и Шиллера. Здесь Фероз во второй раз предложил Индире руку и сердце. Но Индира на время отклонила это предложение — пока она побудет рядом с отцом, которому сейчас очень нелегко: и в своем одиночестве, и в бесконечной политической борьбе. А тем временем началась Вторая мировая война. Джавахарлал Неру включился во внешнюю политику, и к вопросу о замужестве дочери вернулись после того, как ей исполнилось двадцать пять. Но и на этот раз все было непросто: женщина из высшей брахманской касты не могла выйти замуж за человека низшей касты, да еще и за иноверца. Как только объявили о помолвке, в Индии поднялся шквал протеста и осуждения. Ситуацию исправил Махатма, который высказался в защиту Индиры и Фероза, заявив, что единственным «преступлением» молодого человека, с точки зрения осуждающих этот союз, является лишь то, что он происходит из семьи парсов. Газеты мигом подхватили слова великого гуманиста и апостола ненасилия, в результате свадьба состоялась. В «Обитель радости» помимо родственников с обеих сторон пришло несколько сот конгрессистов. Невеста была в розовом сари (по одной из версий, связанном отцом в тюрьме), молодожены обошли семь раз вокруг священного огня и поклялись друг другу в верности. Медовый месяц они провели в Кашмире, куда когда-то уехали после свадьбы ее родители.

Азия — женщины у власти

Женщины-лидеры в азиатских странах — исключение, но исключение весьма яркое. В соседней с Индией Шри-Ланке Сиримаво Бандаранаике в 1960 года унаследовала от убитого мужа пост премьер-министра и сохраняла его до 1977-го, передав позже дочери Чандрике Кумаратунге. Похожая ситуация сложилась в Бангладеш, где с 1991 года за власть борются вдовы двух убитых премьеров — Хасина Вазед и Халеда Зия Рахман. В Пакистане дочь казненного премьера Беназир Бхутто возглавила движение против военной хунты и с 1988 по 1996 год дважды возглавила правительство. Беназир пять раз оказывалась под судом, пережила несколько покушений, но до сих пор не отказалась от претензий на власть. В Индонезии дочь первого президента Сукарно Мегавати Сукарнопутри в 2001 году была избрана президентом. С 1988 года за власть борется дочь первого лидера Мьянмы (Бирмы) Аун Сан Су Чжи — лидер движения за восстановление демократии в стране. На Филиппинах в годы диктатуры Маркоса большую роль играла «первая леди» Имельда Маркос. После смены власти на посту президента успели побывать две дамы — Корасон Акино и Глория Макапагал (соответственно вдова и дочь известных политиков). Даже в Китае с его «мужской» политической культурой власть после смерти Мао Цзэдуна в 1976 году едва не оказалась в руках его энергичной супруги Цзян Цин. Однако ей не повезло — «красная императрица» оказалась в тюрьме, где и умерла в 1991 году.

Свадьба Индиры и Фероза Ганди . Аллахабад. 8 октября 1942 года

Личное

Выходя замуж, Индира попросила у своего возлюбленного подарить ей детей и взаимопонимание. В 1944 году у четы Ганди родился первенец Раджив. (Джавахарлал смог увидеть новорожденного лишь из окна арестантской машины.) Через два года за ним последовал Санджай. Что же касается взаимопонимания, то, наверное, Ферозу было нелегко рядом с такой сильной и впоследствии бесконечно популярной женщиной. Ее желание заняться большой политикой пугало и озадачивало его… «Я очень несчастлива в семейной жизни», — писала позже Индира подруге. Но говорить однозначно об их внутрисемейных отношениях сложно: премьер-министр Индии никогда не распространялась на эту тему, как ни пытала ее пресса. В этих вопросах она всегда оставалась целомудренной. Даже дружеские объятия соратников по идее приводили ее в замешательство. Однажды Фидель Кастро , встречаясь с Ганди, по широте душевной назвал ее тут же «сестрой» и заключил в крепкие объятия. Оторопевшая дочь Востока так сконфузилась, что за спиной Кастро на фотографиях видна ее застывшая рука, протянутая было для рукопожатия. Вообще на все личные вопросы, задаваемые журналистами, она старалась отвечать предельно кратко. Так, в интервью английской газете «Дейли Экспресс» от 28 марта 1983 года на вопрос, не хотела ли она избавиться от седой пряди, Ганди ответила, что седина появилась у нее очень рано, что сначала она даже пыталась ее закрасить, но потом смирилась с этим «символом». О ее личном пространстве известно не так много: самым уединенным местом в ее доме была спальня с библиотекой и тренажером, она выполняла утром и вечером несколько асан по системе йоги, очень следила за внешностью, хотя и не пользовалась косметикой, туалеты выбирала придирчиво, сопоставляя цвета ткани с деталями отделки.

Семейная жизнь Индиры и Фероза была не слишком долгой. В сентябре 1960-го его сразил тяжелый сердечный приступ. Она срочно вернулась в Дели из командировки и целые сутки просидела у постели больного, держа его за руку. Когда он умер, она встала и, не оглядываясь, вышла из комнаты… Личная жизнь для нее закончилась.

Победы и поражения Индиры

Придя в 1966 году к власти, Индира перечислила пять главных проблем Индии, с которыми собиралась вести борьбу. Удалось ли ей справиться с ними? Проблема бедности, против которой был направлен главный удар. За годы правления Индиры доля индийцев, живущих за чертой бедности, сократилась с 60 до 40%, средняя продолжительность жизни выросла с 32 до 55 лет. Однако из-за быстрого роста населения количество бедняков и безработных продолжало расти, а условия их жизни оставались ужасными. Не смогла Индира победить и другую острую проблему — религиозно-общинную рознь. При ней произошло более 200 столкновений индусов и мусульман, в которых погибли 25 тысяч человек. Но сама Ганди всегда демонстрировала благожелательность к мусульманам, добиваясь их равноправного участия в жизни страны. Борясь с сепаратизмом, Индира сумела умиротворить повстанцев в штатах Нагаленд и Мизорам, но столкнулась с новыми конфликтами в Пенджабе и Ассаме. Не удалось ей решить и кашмирскую проблему. К 1984 году сепаратисты действовали в 10 штатах Индии. Боролась Индира и с неравенством низших каст, особенно неприкасаемых (чамаров), которых Махатма Ганди переименовал в хариджан — «божьих людей». Их число в Индии достигало 40 миллионов, но они не имели никаких прав — не могли посещать храмы, общаться и даже говорить с представителями других каст, выполняли только грязную работу. Благодаря политике Индиры роль неприкасаемых в общественной жизни возросла, а в 1997-м их представитель Кочерил Раман Нараянан стал президентом Индии. Менее успешной оказалась ее борьба против дискриминации женщин, которая проявлялась в семейном насилии, убийствах новорожденных девочек и самосожжениях вдов (чати), число которых достигало 10 тысяч в год. Хотя власти и общественные организации защищали права женщин, сдвиг в этом отношении наметился только в 1990-е годы.

Против бедности и Пакистана

Серьезные перемены в судьбе Индии произошли в 1947-м, когда Ганди исполнилось тридцать, а ее второму сыну не было еще и года. Ослабевшая Англия постепенно выпускала из рук свою главную колонию. Черчилль с негодованием тогда высказывался, что кому нужна эта победа (имея в виду победу во Второй мировой войне), если мы теряем Индию. За год до этого, летом 1946-го, в стране прошли выборы. После них верховная власть вице-короля все еще сохранялась, но его заместителем стал Джавахарлал Неру, который 15 августа 1947 года поднял над делийским Красным фортом флаг независимости. Новую страну ждали серьезные трудности — бедность, нехватка квалифицированных кадров и, главное, трагический раскол на индусскую Индию и мусульманский Пакистан , за который так радела Мусульманская лига во главе с Мохаммедом Али Джинной. Во многих районах началась междоусобная резня, кровь текла рекой, по дорогам скитались миллионы беженцев. В этом хаосе погиб и великий сторонник ненасилия Махатма Ганди. Его, пытавшегося остановить погромы, застрелил член индуистской шовинистской организации. Мусульманский Кашмир захотел присоединиться к Пакистану, но его оккупировали индийские войска, что закончилось войной между двумя странами.

В этих событиях Индира не участвовала — она только училась политике, да и дети отнимали много сил. Но со временем начала сопровождать отца во всех поездках, став его секретарем. Неру, до конца оставшийся идеалистом, не раз поражался ее практичности и политическому чутью. Его соратники были настроены более критично: один из них называл Индиру в начале ее карьеры не иначе как «гунги гудья» («глупая кукла»). Но критики приутихли, когда в 1959 году она стала председателем правящей партии. На этом посту Ганди прошла хорошую школу, виртуозно научившись сталкивать своих соперников между собой и выставлять их перед публикой в невыгодном свете.

В мае 1964 года умер Неру. Многие ждали, что Индира тут же предъявит претензии на власть, но она поступила умнее. С ее подачи премьером стал самый слабый из возможных претендентов — 60-летний Лал Бахадур Шастри, прозванный за свою комплекцию «воробушком». В его правление Пакистан, решив воспользоваться моментом, начал наступление на Кашмир. К столице штата Сринагару, где находилась Индира, подступали пакистанские танки. Ей предложили срочно эвакуироваться — она осталась: «Нет. Это — индийская земля…»

Индиру, единственную женщину в правительстве, в народе прозвали «мужчиной среди трусливых баб». Когда в январе 1966-го Шастри скоропостижно скончался, она стала главным кандидатом на его место. Бонзы ИНК пытались развернуть ситуацию, но проиграли.

Свое правление Ганди начала с широкомасштабной кампании под лозунгом «Гариби хатао» — «Долой бедность!», с так называемой «зеленой революции»: стала закупать за границей новые высокоурожайные сорта зерновых, выводить на поля технику, орошать пустыни. Налаживать собственное производство, выпускать станки, турбины, стройматериалы. Западные банки готовы были дать стране кредиты, но под большие проценты, и Индиру выручил дружественный Советский Союз. Звучащий со времен Неру лозунг «Хинди руси бхай-бхай» («Индийцы и русские — друзья») обновился в своем содержании. В 1971 году — новое испытание. Бенгальцы, жители восточной части Пакистана, выступили за создание своего государства Бангладеш . Пакистанские военные подавили восстание в крови, в Индию ринулись миллионы беженцев. Индира без колебаний приказала своей армии перейти границы. Война на два фронта очень скоро закончилась разгромом пакистанцев. Пытаясь спасти их, США направили к берегам Индии свой 7-й флот, но в ответ туда же двинулись советские корабли. Пакистан капитулировал, его войска покинули Бангладеш. Это был звездный час Ганди, на пути в парламент ее встречали ликующие толпы.

Премьер-министр и министр обороны Индира Ганди на Дне независимости в Красном форте

Сила власти

Победить бедность оказалось значительно труднее. В 1973 году из-за войны на Ближнем Востоке многократно подорожала нефть, которую Индии приходилось покупать за границей. Вслед за этим взлетели цены, промышленность буксовала, миллионы людей лишились работы. Оппозиция воспользовалась ситуацией, чтобы потребовать отставки премьера. В ход пошли не только парламентские методы, но и забастовки, уличные беспорядки и даже террор — был застрелен министр транспорта Мишра. Соратники советовали Индире пойти на уступки, но она сделала иначе — 25 июня 1975 года по всей стране было объявлено чрезвычайное положение. Отключив в столице электричество, чтобы не дать противникам опомниться, верные премьеру силовики начали аресты оппозиционеров. Один из них позже прокомментировал ситуацию таким образом: «Это было несправедливо, но госпожа Ганди просто не могла отказаться от власти. Она зависела от нее, как от наркотика».

«Чрезвычайное положение» по-индийски обернулось массовыми беззакониями — людей хватали без вины. Прессе приказали молчать, недовольные редакторы газет были уволены. Хозяином в новой обстановке чувствовал себя младший сын премьера Санджай — уже видевший себя преемником матери. Ее кампанию по борьбе с бедностью он превратил в борьбу с бедняками. Решив, что переполненные трущобы уродуют облик Дели, он снес их бульдозерами, а людей выгнал на улицу. Следующим шагом стала борьба за снижение рождаемости, которую Санджай повел так же жестоко. Он создал «летучие бригады», которые совершали набеги на города и села, насильно стерилизуя их жителей. Друзья убеждали Индиру, что поступки сына компрометируют ее, но она будто ничего не слышала, уходила в себя… Эта страница правления Ганди выведена черными красками в романе обладателя Букеровской премии Салмана Рушди «Дети полуночи». Для одного из главных героев романа, подвергшегося такому насилию, Индира (в романе Вдова) — не более чем ведьма с бело-черной головой. Вот такое объяснение «мудрой» седины… Сама же Индира в интервью английской газете «Дейли Экспресс» в 1983 году говорила на эту тему следующее: «…Во время выборов и перед выборами в 1977 году оппозиционные партии устроили большую шумиху по этому поводу. Они распространяли абсолютно фальшивую подрывную пропаганду, что мы якобы намеревались стерилизовать каждого мужчину, женщину и ребенка…»

Так или иначе, но расплата наступила в январе 1977 года все на тех же выборах. Оппозиция объединилась в партию «Бхаратия джаната парти», выдвинув лозунг «Индира хатао» — «Долой Индиру!» Поражение премьера было оглушительным: даже собственная партия исключила ее из своих рядов. Но Индира еще раз оказалась стоически несгибаемой: она создала из своих сторонников новую партию ИНК (И) — «И» в скобках означало «Индира» и одновременно «Индия». В гостеприимно распахнутые ворота ее дома потянулись паломники со всей страны — одни с жалобами, другие с советами, как обустроить страну. Она принимала и выслушивала всех, попутно критикуя правительство оппозиции, которое действительно оказалось беспомощным и сплошь коррумпированным. К тому же разношерстные враги Ганди быстро перессорились друг с другом. Их попытка посадить премьер-министра в тюрьму, обвинив ее помимо прочего в краже кур и яиц, позорно провалилась и только прибавила Ганди популярности.

Весной 1980 года были проведены досрочные выборы, на которых ее партия вернулась к власти. Надо сказать, что Индира умела создавать свой образ, говоря современным языком— имидж. На выборы к зданию парламента она подъехала в скромном автомобиле индийского производства, на ней было сари из домотканой пряжи — символ верности гандизму, на плечах — кашмирская шаль, как знак принадлежности к древнему роду, к шали был приколот бутон пурпурной розы — символ отца.

Через полгода после ее победы на выборах погиб Санджай — его легкий самолет задел крылом заводскую трубу. Когда старший брат Раджив стал летчиком гражданской авиации, Санджай, не желая ни в чем отставать от него, тоже получил диплом пилота. На его похоронах Индира не проронила ни слова, ни на что не реагировала, не слышала обращенных к ней вопросов. Но уже через час после церемонии вызвала к себе министра внутренних дел и осведомилась: «Ну, что у нас происходит в Ассаме?» — «Я был поражен, — вспоминал он позже. — Казалось, у нее ледяное сердце». Но Ганди за годы в политике просто привыкла никому не доверять и глубоко прятать истинные чувства. Как и у других «железных женщин», вроде Маргарет Тэтчер или Эвиты Перон , у нее были союзники, но не было друзей.

Последнее испытание

Финальный конфликт, стоивший Индире Ганди жизни, разгорелся в штате Пенджаб, населенном воинственными бородачами-сикхами. Издавна составляя элиту индийской армии и госслужбы, они требовали создания собственного государства Халистан. По команде своего лидера Джарнала Сингха Бхиндранвале сикхские террористы начали нападать на живущих в штате индусов, добиваясь этнического «очищения». Потом они оккупировали громадный Золотой храм в Амритсаре, превратив его в свою базу. Это переполнило чашу терпения: в июне 1984 года Ганди приказала войскам занять храм. Операцию «Голубая звезда» провели неудачно, назначив ее на день сикхского праздника, когда в храме было множество мирных паломников. В кровавой бойне погибло более тысячи человек, отчасти был разрушен и храм, который обстреливали из танковых орудий. Бхиндранвале был убит, но другие лидеры террористов спаслись и не скрывали планов отомстить премьер-министру.

…Утром 31 октября 1984 года Индира планировала встретиться с британской съемочной группой, которую возглавлял знаменитый английский драматург и актер Питер Устинов. Уже полгода она, выходя к публике, надевала под платье бронежилет, но в этот раз пренебрегла им, чтобы не выглядеть перед камерой полной. Дорога к приемной, где ждали гости, шла через открытый двор и была усыпана белой щебенкой. По краям дежурили два телохранителя-сикха в синих тюрбанах. Поравнявшись с ними, она приветливо улыбнулась. В ответ тот, что был слева, выхватил револьвер и выпустил в премьера три пули. Его напарник в упор полоснул по ней автоматной очередью. На выстрелы прибежала охрана, сикхов изрешетили очередью, а раненую Индиру срочно повезли в Индийский институт медицины, куда прибыли лучшие врачи. Надежды ни у кого из них не было — восемь пуль поразили жизненно важные органы. В половине четвертого Ганди, не приходя в сознание, скончалась.

Погребальный костер на берегу Джамны. 2 ноября 1984 года

Через два дня ее по индуистскому обряду сожгли на берегу Джамны. Погребальный костер зажег Раджив Ганди, которого практически принудили занять пост премьер-министра. В это время по всей стране шли массовые погромы сикхов, которым мстили за смерть Индиры. Выступая перед народом, новый премьер сказал: «Моя мать отдала жизнь за то, чтобы индийцы жили одной семьей. Не позорьте ее память!» В завещании, составленном Индирой до трагедии, она написала, что «Обитель радости» передана ею в фонд памяти Джавахарлала Неру, что в настоящий момент ей принадлежит небольшая ферма и дом неподалеку от Мехраули — все это она завещает своим внукам Рахулу и Приянке, равно как и авторские права и книги по искусству.

В мае 1991 года не стало и Раджива. Он погиб от взрыва, устроенного террористами, — на этот раз тамильскими. Сейчас ИНК руководит его вдова итальянка Соня Ганди. А к месту гибели Индиры до сих пор, как и двадцать с лишним лет назад, приходят толпы людей. Приходят и молча стоят, глядя на укрытый хрустальным куполом белый щебень дорожки.

Ее прах вверили царству снегов... Так над Гималаями завершился земной путь Индиры Ганди, или просто Инду.  

Благодарим библиотеку Посольства Индии в Москве за предоставленный альбом фотографий Рагху Рая.

Иван Измайлов , Вероника Карусель

Говорить об индийской кухне — то же самое, что о советской. Как непохожи друг на друга русская и грузинская, литовская и узбекская, так же отличны кулинарные пристрастия и ритуалы трапезы у бенгальцев и кашмирцев, малаяли и багхели или других народов, населяющих более чем миллиардную многонациональную Индию.

Известный шахматист Вишванатан Ананд, телужанин из южноиндийского штата Андхра Прадеш, предпочитает совсем иные кушанья, нежели сталелитейный магнат Лакшми Митал, выросший в Калькутте выходец из торговой касты марвари, или звезда Болливуда Амитабх Баччан, живущий в Бомбее уроженец Северной Индии. Различие в гастрономических вкусах как раз и говорит, что для индийцев специфика кухни определяется региональными, этническими, религиозными, кастовыми, классовыми, эстетическими факторами и в самую последнюю очередь модой.

Серьезное отношение к еде — отличительная черта всех индийцев. Для них потребление пищи — не просто питание, необходимое для поддержания физического состояния, а прежде всего основа для развития умственных способностей и духовных качеств. У каждого из индийских народов есть особые, изобилующие пряностями и приправами рецепты сохранения здоровья и постижения мудрости. Для европейцев же эти кулинарные изыски — прежде всего яркая, вкусная и ароматная пища.

Сложившееся мнение о том, что Индия — вегетарианская страна, ошибочно. По последним статистическим данным, 60% населения — мясоеды. Четвертая часть среди оставшихся 40% едят яйца, хотя в некоторых индийских штатах они причислены к мясным продуктам и продаются в специальных местах, дабы не оскорблять чувства приверженцев растительной пищи. А вот религиозная конфессия джайнов в отказе от животной пищи пошла дальше всех, они избегают употребления даже лука и чеснока, а также клубневых овощей, так как при их выкапывании могут пострадать различные насекомые, поэтому кормятся джайны лишь тем, что растет выше земли.

Пища, приготовленная на улице, очень удобна для тех, кто спешит. Ведь дома процесс обеда может растянуться не на один час

Яства на любой вкус

Если путешественник, оказавшийся в Бомбее, захочет попробовать знаменитую бомбейскую утку, ему, на удивление, принесут не птицу, а насквозь просоленную высушенную рыбешку бомбиль, обжаренную до хрустящей корочки с двух сторон в масле или же в виде соте с добавлением острого перца, лука и помидоров. Рассказывают, что такое неправильное название это блюдо получило случайно: когда-то рыбу для британских солдат, базирующихся в материковой части, переправляли в купе «Бомбейского почтового». Ее пронзительный аромат, следующий шлейфом за вагонами, стал неотъемлемым признаком поезда, который называли dak, обозначающее «почта». Это слово прицепилось и к перевозимому продукту, а затем, по созвучию, приобрело правильную английскую орфографию. Так рыба стала птицей.

Бомбиль имеет большое промысловое значение в дельте Ганга и у западных берегов Индии. Именно из этой просоленной и поджаренной рыбки готовят знаменитую бомбейскую утку

Но все же бомбейская утка — блюдо из разряда деликатесов. Обычно в меню индийских ресторанов преобладают курятина и баранина (чаще козлятина). Блюда из говядины и свинины подают далеко не везде. Таким образом хозяева заведений оберегают чувства индусов, для которых корова — священное животное, а также мусульман, брезгующих свиньями.

В обычной жизни все гораздо проще и зависит от традиций и достатка. Говядину, например, как самое дешевое мясо предпочитают так называемые низшие касты индийского общества. В штатах с большим процентом христианского населения — в Керале, Гоа — готовят и говядину, и свинину, а на северо-востоке страны к тому же в ходу гусеницы и личинки различных насекомых, которые продают на местных рынках порциями, нанизанными, словно шашлык, на прутики.

По всей Индии в пищу добавляют большое количество приправ, многие названия которых не имеют аналогов в русском языке. Количество и их сочетаемость варьируются не только от региона к региону, но и от деревни к деревне. Однако некоторые приемы приготовления пищи едины и используются повсеместно. Так, например, начинают готовить с того, что в кипящее масло добавляют семена индийского тмина или горчицы и ложку порошка куркумы, придающего еде солнечно-желтоватый оттенок, а готовое блюдо щедро посыпают свежей кинзой. Эту и другие травы индийцы очень любят, и тем более удивительно, что они не выносят укроп, улавливая его запах, тут же зажимают носы.

Перец чили является прекрасным антисептическим и антивирусным средством. В Индии даже годовалый ребенок съедает по нескольку штук огненных стручков ежедневно

За редким исключением в стряпне в ход идет все, что родит земля: листья, семена, клубни, корешки, стебли, плоды, цветы… Но суп из чечевицы — какой-либо из десятков разновидностей — король практически на любом индийском столе. Чечевицу, кстати, добавляют даже при приготовлении такого эксклюзива, как банановые бутоны! Не менее популярен здесь и перец чили, некогда завезенный из Латинской Америки. Индийцы особенно ценят его антисептические свойства, которые важны в условиях жаркого климата, а огненно-взрывную остроту растения они гасят простоквашей.

По правилам этикета едят руками, вернее, правой рукой, стараясь не испачкать пальцы больше чем на две фаланги. Когда я приехала на учебу в Индию и еще только преодолевала свои европейские предубеждения, мой университетский профессор («сэр») не без ехидцы сказал: «Вымой дважды, если сомневаешься в чистоте собственных рук, и получишь удовольствие не только от цвета, вкуса и запаха пищи, но и от незабываемых тактильных ощущений!» Слова учителя — закон, и я научилась сворачивать кусок лепешки лодочкой и подхватывать им нужное, на один укус, количество еды, перемешивать пальцами обжигающий рис с поданным к нему соусом, запускать указательный палец в сладкое месиво из буйволиного творога с кардамоном и корицей и, облизывая его, получать удовольствие от еды. Приучилась оставлять чистой левую руку, чтобы передавать общие предметы трапезы — например кувшин с водой. Теперь я и не представляю себе, как можно, находясь в Индии, делать это по-другому.

Север, юг, запад, восток

Пшеничные лепешки составляют основу питания на индийском севере, а рис — на юге. На севере едят с металлических подносов и раскладывают приправы по металлическим розеткам, на юге — с листьев пальм, платанов и лотосов, а соус разливают в сшитые из более мелких листиков плошки. На севере предпочитают арахисовое масло, лук как основу стряпни, молочные продукты и чай, на юге — кокосовое масло и кокосовое молоко и кофе. В прибрежных регионах на западе и востоке пользуются горчичным маслом и употребляют рыбу и креветки, в глубинке же — пшеницу и рис, однако основу питания составляют грубоватые хлебцы из разного вида просяных — джовара, баджры и прочих, растущих на неплодородных почвах и при минимальном орошении. Блюда западного штата Гуджарат всегда сильно подслащены, но самым сладким местом считается Западная Бенгалия, находящаяся на востоке, где готовят скрипящий от сахара расгуллой. Кухня северо-восточных штатов (Нагаленд, Мизорам, Мегхалайя и другие), соединенных с материковой Индией «куриной шейкой», проходящей по границе с Бангладеш, насквозь пропитана ароматами китайских, монгольских и тайских блюд и не напоминает никакую из индийских.

Архитектура и геометрия трапезы

Если бы можно было быстро перемещаться в пространстве, то на завтрак я бы отправилась в древний Танджавур, внесенный в списки культурного наследия ЮНЕСКО благодаря уникальному храму XI века. В этой части штата Тамилнаду очень жарко. Здесь раскинулись рисовые поля вдоль реки Кавери. И соответственно, главный продукт в этих местах — рис. Его едят утром, днем и вечером, по будням и в праздники, в горе и радости, и все остальное теряется за этим рисовым мировидением. В Танджавуре я всегда заказываю досу — тонкий блин из рисовой с добавлением чечевичной или манной муки, который выпекают на раскаленной чугунной поверхности и подают в сопровождении двух приправ: густого чатни и жидкого самбхара. Тамильское чатни — это перетертая в ступке и подсоленная смесь кокосовой стружки, плодов тамаринда, листьев мяты, долек чеснока и стручков чили. (В далеком Кашмире, например, чатни готовят из свежих каштанов, кислой вишни, желтых тыкв, едкой редьки и едят с мясом.) Самбхар — острый бульончик с приправами на красной чечевице, в который обмакивают кусочки досы. Доса может быть разнообразной формы: напоминать свиток папируса, выситься, как башня, или накреняться, словно парус, — все зависит от фантазии повара. Сложность архитектуры достигается за счет «гибкости» теста, создаваемой сочетанием разновидностей муки, и той или иной степени зажаренности досы. Внутри архитектурная композиция остается полой или, по желанию едока, заполняется острой картофельной начинкой, и тогда блюдо называется масала доса, то есть доса с пряностями. На фестивале тамильской кухни в Танджавуре я как-то насчитала более 50 видов дос и около 140 видов самбхаров.

Обедать я предпочитаю в Махараштре, в Пуне, где привыкла к индийской трапезе. Этот город выбран не случайно: здесь живет «сэр», и именно к нему я иду в гости. Учитель — человек строгих правил, поэтому в его семье свято хранят традиции. К моему приходу возле стены на кухне выкладывают два пата — квадратные дощечки для сидения. Напротив каждой, тоже на полу, ставят металлический поднос — тхали, вокруг которого жена хозяина дома заблаговременно насыпает ранголи — цветной узор из окрашенного риса или порошка из мелко перетертых цветных зернышек, настраивая таким образом на удовольствие и наполняя происходящее благоприятным смыслом.

Пища, приготовленная на улице, очень удобна для тех, кто спешит. Ведь дома процесс обеда может растянуться не на один час

В этой части Индии едят, как во времена пешв — правителей XVIII века, когда трапеза обрела законченные геометрические контуры, а поднос стал мысленно делиться на четыре части. Два верхних квадранта заняты приправами: в левом — щепотка соли, долька лимона, кусочки острого маринада из чили и незрелого манго, два-три кружка лука, горка салата из свежих овощей (например, измельченный огурец с арахисом и кинзой в простокваше) и бхаджья — миниатюрные пончики из гороховой муки с вкраплением местных пищевых трав — все это, так сказать, побочные приправы. В правом квадранте — основные приправы: баклажанчик-лилипут в остром соусе и смесь шпината с бобами. Содержимое именно этой части подноса меняется от трапезы к трапезе, преимущественно отражая сезон тех или иных овощей и пищевых трав-листьев. На нижнюю половину подноса кладут собственно еду. В левом квадранте — тонкие пресные поли — лепешки крутого пшеничного замеса, приготовленные на плоской сковородке без жира, или пури — из мелко просеянной пшеницы, вздувающиеся, словно воздушные шарики, когда их обжаривают в глубокой плошке с кипящим растительным маслом. Впрочем, я предпочитаю грубые лепехи из джовара и баджры, которые раньше ели только в деревнях, но сейчас и в городе они стали как бы символом возвращения к истокам, да к тому же считаются полезными для желудка. В правом нижнем квадранте — немного сладкого, например мелко наломанный банан в простокваше с сахаром или морковная халва. Кстати, десертом это не считается и составляет обязательный компонент любой трапезы. Компонентов в общей сложности должно быть шесть — в соответствии со вкусовыми ощущениями, которые они вызывают: сладость, соленость, горечь, острота, терпкость и кислота.

Как только с лепешками покончено, жена «сэра» (она не ест с нами, в прежние времена ей доставались остатки еды, и если муж был доволен своей «половиной», то она получала не самые плохие куски) подает дымящийся вареный рис, но не раньше: в Пуне соседство пшенично-просяного и риса рассматривается как дурной тон. Правда, некоторые из моих друзей, все зависит от касты, начинают с риса, в середине едят лепешки, а под конец снова требуют риса и заливают его таком — взболтанным с водой кислым молоком.

Рис «сэр» делит на несколько кучек: одну перемешивает с остатками шпината и съедает, другую тщательно месит с маринадом, поливает лимоном и крошит туда же полупрозрачный папад — истонченный высушенный лист из рисовой же муки с вкрапленным кунжутом, а на третью выливает варан — гороховый суп из плошки, стоящей около правого верхнего квадранта, ничем не напоминающий тамильский самбхар. Запив все молоком, «сэр» бросает в рот несколько анисовых семечек — для освежения рта — и, улыбаясь, спрашивает: «А помнишь, как ты поправилась на 15 килограммов, когда приехала в первый раз?»

Что поделаешь? В Индии учителям не перечат, даже в вопросах питания жители Пуны буквально «сдвинуты» на еде. При встрече обязательно поинтересуются: «Уже поела?», и выспрашивают, что именно. Когда приглашают в гости, всегда уточняют: на чай — это более официальный визит, на который больше часа не потребуется, или на еду — тогда сначала долго-долго разговаривают, а потом, наголодавшись, долго и молча едят. Блюда подаются с пылу-жару. На время трапезы отключают потолочный вентилятор, а хозяйка не просто угощает, а вынуждает поглощать все новые и новые порции.

В Индии, борясь с весом, я предвкушала дни поста, которого по разным религиозным поводам придерживаются мои знакомые, но оказалось, что в эти дни пища особенно вкусна, а традиционное индийское гостеприимство ничуть не меньше, и ничто не могло оторвать меня от жареного саго с чили и орехами.

После такого обеда об ужине даже думать не хочется. Успеть бы переварить все это до утра…

Блюда с императорского стола

Представления об индийской кухне в России весьма ограниченны и зиждутся на двух ее разновидностях — пенджабской и могольской, которые связаны с индийским севером. Разновидности роти — преимущественно пшеничных лепешек, щедро сдобренных топленым маслом, и овощные блюда — так называемые сабзи — с уточнением основного компонента, например алу-матар ки сабзи — «сабзи-изгороха-и-картошки», составляют основу высококалорийной пенджабской кулинарии. Дхаба — придорожные пенджабские ресторанчики — разлетелись по всей Индии, с удовольствием налегающей на кукурузные хлебцы с острейшим сабзи из горчичной ботвы. Могольская кухня, привнесенная в Индию мусульманской династией Великих Моголов, выходцев из Средней Азии, которая правила здесь с XVI по XIX век, славится изделиями из тандура — глиняной печи, установленной в земле, и мясными яствами — кебабами, кофтой, а также рисовыми пловами и бириани, насыщенными специями, орехами и сухофруктами. В старой части Дели, вблизи Соборной мечети, выстроенной в XVII веке правителем Могольской империи Шах-Джаханом, живут потомки поваров династии. В небольших ресторанчиках, расположенных на первых этажах их жилищ, можно попробовать кушанья практически с императорского стола. Знаменитая же chicken tikka — замаринованное в перетертых специях и испеченное в тандуре куриное филе — была изобретена в свое время в лондонских закусочных, где собирались отслужившие свой срок и ностальгирующие по Индии чиновники и офицеры колониальной армии. Англичанам же приписывается и изобретение карри в качестве сухой смеси, ароматизирующей блюда. В самой Индии словом «карри» называют всего лишь маленький листик, который наряду с другими свежетолчеными специями (15—20 видов) входит в состав приправ.

Пир плоти и духа

Кстати, еда в Индии никогда не сопровождается чаем. Удивляться тут нечему: ели здесь всегда, а к чаю пристрастились только к началу XX века во времена острого соперничества между чайными компаниями, продвигавшими на безбрежный индийский рынок неизвестный ранее напиток. Сначала англичане вывозили чай из Китая и на Индию обратили свои взоры позднее, к началу XIX века, из-за осложнившихся отношений с Поднебесной. В 1823 году Роберт Брюс, чиновник британской администрации, наткнулся на северо-востоке, в Ассаме, на огромные деревья и угадал в них переросшие чайные кусты, но биологическая экспертиза их признала непригодными. Тогда у подножия Гималаев и на горных склонах Южной Индии разбили чайные плантации, засаженные китайскими семенами, правда, позднее ныне знаменитый ассамский чай получил признание.

Митхай. Сладости, приготовленные из различных фруктов, орехов, пряностей

От англичан чай пришел с обязательным довеском — молоком. Первыми его попробовали индийцы, находившиеся на службе Ост-Индской компании, а также князья и навабы. Спустя время он стал общенациональным напитком, его тонизирующие свойства оценили даже на юге, где утром тоже стали пить чай , а потом — часов в пять дня — кофе . Самый настоящий в Индии чай — придорожный — по цене в 2—3 рупии, рассчитанный на водителей-дальнобойщиков. В покосившихся и неказистых лавчонках его готовят на глазах посетителя, виртуозно смешивая прокипяченную заварку с горячим буйволиным молоком. Наливают немного. Всего половинку небольшого стаканчика или чашки, но и этого достаточно, чтобы взбодриться и с новыми силами продолжить путешествие. Также здесь можно заказать масала-чай, то есть чай с различными специями и пряностями — от кардамона до гвоздики, правда, стоит он рупии на две дороже обычного.

Источником необычных ощущений является фени. Хотя Индия не ассоциируется с алкоголем, последний присутствовал в ней всегда. Достаточно вспомнить древнеиндийскую суру, будоражившую богов и демонов индийской мифологии, или загадочную сому — галлюциногенный напиток, приводивший в неистовство ведийского бога Индру! В современной Индии производят утонченные сухие вина и забористый портвейн , но посетивший хотя бы раз Гоа ни за что не забудет убийственный аромат напитка, которому европейцы дали соответствующее название «Динамит». Бывает фени двух видов — из кешью и кокосов. Более традиционный гонят из мясистых, напоминающих видом грушу, желто-оранжевых плодов кешью: их разминают руками о каменную плиту с выдолбленным желобом, по которому сок стекает в глиняный чан. Затем под чаном разводят костер и начинается процесс выпаривания и очищения, длящийся от нескольких часов до суток. Полученный напиток может перегоняться до двух-трех раз, что не только увеличивает градус конечного продукта (самый крепкий доходит почти до 40), но и усиливает его аромат. Он разносится по всей округе, привлекая почитателей фени, в чьих бокалах он сохраняется даже после тщательного мытья. Фени пьют охлажденным или со льдом, в него хорошо добавить несколько капель лайма и запивать им рыбные деликатесы Аравийского моря. В маленьком Гоа насчитывается 4 тысячи точек, где гонят фени из кешью, в 2 тысячах изготовляют напиток из кокоса, а 7 тысяч магазинчиков торгуют и тем, и другим. Недавно крупная промышленная компания (Indian Drinks Major UB Group) разработала проект по превращению фени из регионального в общенациональный бренд. Кстати, приглашенные для консультаций относительно облагораживания запаха фени виноделы из Франции и Германии дружно заявили, что приглушить «динамитный» аромат фени — значит убить его душу.

Настоящую корицу получают из внутреннего слоя коры вечнозеленого дерева Cinnamomum zeylanicyn

Однако по части редких ощущений ничто не может сравниться с паном — традиционной индийской жвачкой, известной по крайней мере с V века до н. э., придающей, по мнению индийцев, «цвет жизни». Главной составной частью пана служат твердые орешки супари арековой пальмы (Areca catechu), которая произрастает в жарком влажном климате, прежде всего вдоль побережья Аравийского моря, в Конкане.

Индия ежегодно потребляет более 200 тысяч тонн таких орешков. Плоды собирают на любой стадии зрелости, высушивают на солнце, в тени или на ветру, затем их отваривают в молоке, воде или поджаривают на масле, выжатом из других орехов. Изменение технологии влечет за собой изменение вкусовых качеств. Каждый новый вариант обладает своим названием, позволяющим ориентироваться в выборе продукции. Пан подносят индийским богам, им угощают гостей, переступивших порог дома, и завершают трапезу. Пана из рук влиятельного покровителя-мецената во все времена удостаивались наиболее талантливые поэты и певцы, художники и музыканты.

Правильно подать это угощение — целая наука. На лист бетеля (Piper betle), нежной лианы, нередко растущей под арековой пальмой и обвивающей ее ствол, наряду с истолченными супари выкладывают щепотку гашеной извести (лучшей считается приготовленная из растолченного перламутра устричной раковины), кардамон, гвоздику, куркуму, кусочки мускатного ореха, камфару, табак, растительный мускус и прочее, а также добавляют несколько капель алкалоидного экстракта, приготовленного из акации катеху (Acacia catechu). Далее все это ловко сворачивается. Наиболее искусные мастера придают свертку форму лотоса или павлина. Во рту при разжевывании бетелевой жвачки появляется несколько противоборствующих ощущений — сладость и горечь, соленость и терпкость, рот изнутри как будто бы склеивается, и создается ощущение, что его уже никогда не открыть, а потом поочередно и резко прошибает то жаром, то холодом. В результате усиленного жевания и химических реакций, в которые вступают составные части пана, появляется обильная слюна кровавого цвета, которую периодически сплевывают, — этим объясняется происхождение красных пятен на тротуарах индийских городов. В домах же используются специальные плевательницы. Пан надолго окрашивает губы, зубы и десны в красный цвет. Ему приписывают множество лечебных свойств, к тому же ярко-красные губы возлюбленных считаются эротическим стимулятором. Пан любят все индийцы. Это, несомненно, пир плоти и духа, стоящий вне границ, условностей и моды.

Ирина Глушкова

«Если мы потеряем Индию, британцы, из поколения в поколение считающие себя властителями мира, за одну ночь утратят статус величайшей нации и перейдут в третью категорию», — заявил лорд Джордж Керзон, самый знаменитый из вице-королей Индии. В эпоху расцвета империи в конце XIX столетия эта земля была точкой опоры, стоя на которой Великобритания контролировала целое полушарие — от Мальты до Гонконга. Так почему же всего через два года после победы союзников во Второй мировой войне, благодаря которой англичанам ценой неимоверных затрат и жертв удалось полностью восстановить свои позиции в Азии, онитаки оставила Индию, разделив ее на два независимых государства?

Секрет успеха британцев в Азии — в том, что они отправились туда не завоевывать ее, а делать деньги. Это не означает, что их режим в той же Индии был осознанно задуман как коммерческое предприятие: его возникновение не планировалось вовсе. Владычица морей в XVIII и XIX веках сама с изумлением следила за усилением своего влияния на субконтиненте, при этом никакого участия в процессе не принимая и формально отрицая факт территориальной экспансии. Просто британцы из Ост-Индской компании , учрежденной Елизаветой I еще в 1600 году с правом пятнадцатилетней монополии на торговлю в «Восточной Индии», — оказались неподконтрольны своему правительству. Заметим, что эта Компания была отнюдь не единственной: при той же Елизавете появилась, например, «Мистерия и Компания коммивояжеров-искателей приключений для открытия районов, доминионов, островов и мест неведомых», преобразованная потом в Московскую. Работали и другие — для монопольной торговли с Турцией , Западной Африкой, Канадой и Испанской Америкой. Среди всех них Ост-Индская поначалу не выделялась особыми успехами. Но все изменилось, когда Англия вошла в политический союз с Голландией после Славной революции 1688 года (король Иаков II Стюарт был низложен, а на престол взошел нидерландский принц Вильгельм III Оранский). Последовало соглашение с новыми союзниками, у которых имелась собственная Ост-Индская компания, действовавшая даже более успешно. Сделка позволила англичанам свободно работать на текстильном рынке Индии, голландцы же занялись вывозом пряностей и транзитными перевозками в Индонезию . К 1720 году доходы британской компании стали больше, чем у конкурентов. Это логически и привело к установлению английского правления на Индостане, где Ост-Индская компания действовала через систему баз и укрепленных фортов. Вокруг этих плацдармов британского предпринимательского гения со временем выросли крупные города: Бомбей, Мадрас и главный форпост Компании — Калькутта. В начале XVIII века население Индии превышало британское в двадцать раз, а доля субконтинента в мировом товарообороте составляла 24 процента против британских трех. До середины XVIII века роль негоциантов-англичан в борьбе за рынок была скромной, и им, как и всем их «коллегам», приходилось простираться ниц перед троном Великих Моголов в Дели — успех их дела еще полностью зависел от императорской воли.

Но в 1740 году начались регулярные вторжения на полуостров персов и афганцев, а также тяжелые внутренние усобицы. Удачливые деятели вроде низама (правителя) Хайдерабада отхватывали от могольских владений куски, на западе маратхи заявляли свои права на независимость от Дели, в общем, хватка центрального правительства стала ослабевать. Тут-то и подняла голову Компания, почуявшая перспективы территориальной экспансии. Появилась у нее и наемная армия, которую набирали из местных воинских каст.

В первую очередь Британия стремилась тогда выиграть в схватке со своим главным европейским противником — Францией , и не только в Индии, но и в остальном мире. И вскоре Семилетняя война (1756—1763) подорвала глобальные позиции Парижа . Еще в 1757 году произошел прорыв на индийском «фронте»: генерал Роберт Клайв одержал решающую победу при Плесси в Бенгалии. Через восемь лет император Могольской династии вынужден был предоставить Ост-Индской компании право дивани (гражданского управления) в Бенгалии, Бихаре и Ориссе. За полвека власть удачливых британских торговцев распространилась по всему субконтиненту — как бы самостоятельно, без поддержки официального Лондона.

К 1818 году Компания господствовала на большей части индийской территории, и эта форма правления изменилась лишь после знаменитого Сипайского восстания в 1857 году, когда корона учредила прямой контроль за положением дел. Нет сомнений, что для британцев это оказалось выгодно. Простое бесконтрольное разграбление было довольно типичным явлением тех первых лет власти Компании, когда такие ее представители, как Томас Питт, прозванный Бриллиантом, переправляли в Англию целые груды драгоценных камней.

Однако чаще его соотечественники все же прибегали к более сложным схемам, чем испанцы в Южной Америке. Великой восточной стране они уготовили судьбу сырьевого придатка, огромного рынка для сбыта готовой продукции раннеиндустриальной британской экономики и поставщика продовольствия. Вплоть до XVII века индийское текстильное производство было столь развитым, что британским мануфактурам оставалось лишь ученически копировать стиль ввозимых с Индостана восточных тканей. Однако в силу своей себестоимости, они, разумеется, всегда оставались очень дороги. Все изменилось, когда Ост-Индская компания завалила субконтинент дешевыми ситцами, коленкором и хлопком с фабрик Ланкашира.

Серебряная рупия ОстИндской компании (калькуттской чеканки). Название монеты происходит от английской транслитерации слова rupya, означающего на хинди, собственно, «серебряная монета»

То был настоящий триумф колониально-рыночной концепции Британии. Метрополия вынудила субконтинент открыться для импорта нового, бросового товара, дотоле ей не известного (он еще больше подешевел в 1813 году, когда вышел закон, покончивший с абсолютной монополией Компании — теперь отпали и пошлинные «ост-индские» ограничения). С одной стороны, Индия оказалась в цепких объятиях свободной торговли, с другой — колонизаторы, всячески подчеркивая свою техническую конкурентоспособность, запретили вводить какие-либо пошлины на ввоз своей продукции в подвластную страну. Получился своего рода «империализм свободного рынка» (именно этим термином пользуются современные английские историки). Таким экономическим образом и определилась судьба колонии на ближайшие столетия; и не случайно впоследствии в центре флага независимого государства Ганди поместил колесо прялки — чакру, — а свадеши — бойкот иностранных товаров — стал излюбленным требованием и лозунгом первых националистов…

Кроме того, Индия открыла своим завоевателем невиданные возможности для хранения и приумножения капиталов. К 1880 году общий объем вложений в страну составил 270 миллионов фунтов — пятую часть огромного инвестиционного портфеля Британии, к 1914-му эта цифра выросла до 400 миллионов. Вклады в Индию в относительном исчислении оказались (невиданный случай в истории) даже выгоднее долгосрочных операций во внутренней экономике Соединенного королевства: колониальные власти уверили огромную массу дельцов в надежности нового рынка и не обманули их ожиданий.

Колония же, как могла, возвращала метрополии ее «заботу» сторицей — например, военной силой. Знаменитые индийские полки прекрасно зарекомендовали себя в сражениях XIX века. Новые подданные верно послужили империи в самых разных уголках мира, от Южной Африки до Западной Европы — тут они приняли участие в обеих мировых войнах: около миллиона добровольцев участвовало в Первой и почти вдвое больше — во Второй... Да и в мирное время количество индийских резервистов исчислялось тоже немалыми цифрами. В 1881 году в колониальной армии служили 69 477 военнослужащих-англичан — «против» 125 000 туземцев, набранных из тех индийцев, которых завоеватели считали «прирожденными воинами»: мусульман и сикхов. В общей сложности эти войска составляли в конце XIX века 62 процента всей сухопутной мощи Великобритании. В общем, с полным основанием заметил премьер-министр лорд Солсбери: Индия — это «английская казарма у восточных морей, откуда мы всегда можем призвать любое количество бесплатных солдат».

Конечно, в целом британское общество было склонно обосновывать свое владычество более благородным образом как исполнение своей цивилизаторской миссии. Наиболее, пожалуй, четким образом эту идею сформулировал историк Томас Бабингтон Маколей на одном из заседаний парламента в 1835 году. Он выразил пожелание, чтобы в колонии был сформирован «слой индийцев по крови и цвету кожи, но англичан — по вкусам, мировоззрению, морали и интеллекту». Мысль о том, что целью английского присутствия является совершенствование аборигенов, вообще, носила всеобъемлющий характер. Считалось, что статичному, аморфному индийскому обществу во всех решительно областях стоит учиться у самой передовой державы мира. Естественно, тем самым подразумевалась абсолютная дегенерация местной древней культуры. Тот же Маколей с немыслимым высокомерием утверждал, что «одна-единственная полка из хорошей европейской библиотеки стоит всей национальной литературы Индии и Аравии». Подобными соображениями руководствовались и миссионеры-протестанты. Азиатские земли, считали они, дарованы Британии «не для извлечения сиюминутной выгоды, но для распространения среди аборигенов, бредущих во тьме отвратительных и разлагающих предрассудков, света и благодатного воздействия Правды»! А Уильям Уилберфорс, человек просвещенный и благородный, основатель Движения борцов с работорговлей, высказался еще резче: «Это религия дикарей. Все ее обряды должны быть ликвидированы».

Что же по этому поводу думают современные историки? Одни считают, что рассеянная географически и лишенная долгосрочного потенциала оккупационная власть вообще не оказала особого влияния на туземное общество, с которым и взаимодействовала-то в исторической перспективе совсем недолго.

Другие же все еще видят в британском влиянии живительное обновление, сказавшееся на самом народе Индии вполне благотворно: были смягчены суровые законы кастовой системы и даже появление объединенной Индии, представление о национальном единстве было косвенно подсказано колонизаторами. Вспоминая тех, кто обливался потом, болел и умирал на просторах Индии, знаменитый «певец империализма» Киплинг писал: «…словно живительную влагу мы отдавали этому краю лучших, и если существует страна, расцветшая на крови мучеников, то эта страна — Индия». Власти занимались не только общим здравоохранением, например профилактикой малярии и вакцинацией против оспы (которой индусы резко противились, как ритуально оскверняющей!). Чтобы накормить страну с постоянно растущим населением, они за время своей деятельности в восемь раз увеличили площади орошаемых земель. Стало слегка выравниваться и благосостояние разных классов: совокупный доход после уплаты налогов в сельском хозяйстве увеличился с 45 до 54 процентов, а это означало фактически, что в какой-то степени уменьшилось неравенство. Правда, тогда до этих цифр никому особенно не было дела... Приближались ХХ век и великие потрясения.

Георг V и его супруга королева Мария во время коронационного визита в Индию. Красный форт, Дели. 12 декабря 1911 года

Оплачено кровью

Первая мировая война предстает в истории той точкой отсчета, с которой национальное самосознание индийцев оформляется в четкое политическое движение, способное ставить перед собой задачи и бороться за них. Стихийные бунты случались, конечно, и раньше. Например, в 1912 году, когда планировалась административная реформа в Бенгалии, радикал-националист Раш Бехари Боуз бросил бомбу в вице-короля лорда Гардинджа. Партия Индийский национальный конгресс, основанная еще в 1885-м (много раз трансформировавшись, она позднее придет к власти в новой Индии), также изо всех сил добивалась самоуправления, не требуя пока что независимости. Но именно война изменила все — слишком высокую кровавую плату внесла в нее колония: на арке «Ворота Индии» в Нью-Дели начертаны имена 60 тысяч погибших.

В 1917-м британцам пришлось взять курс на «постепенное формирование полномочного правительства Индии как неотъемлемой части Британской империи» — правительства, «набранного» из индийцев и для индийцев. В 1919 году увидел свет новый Закон об управлении — первый шаг на пути, по которому шли теперь колонизаторы. Он провозглашал принцип диархии — двойного управления, при котором центральная власть в Калькутте оставалась безраздельно в английских руках, а на местах руководили бы члены национальных партий, подобных ИНК, — на них рассчитывали в первую очередь в плане «работы с населением», как сказали бы сегодня. Для разъяснения ему, населению, решений принятых властями. Такая хитрая и осторожная уступка, будучи на вид ничтожно мала, неожиданно оказалась бомбой в прочном фундаменте империи. Получив немногое, туземцы задумались о своем положении в общем. Долго искать повода для возмущения не пришлось — в новых законах сохранялись ограничения гражданских свобод, введенных еще в военное время (например, право полиции помещать любого под стражу без суда). Новая форма протеста — «хартал», аналог западной забастовки, — распространилась по всему полуострову, а в некоторых районах вылилась в конфликты столь серьезные, что местным администрациям приходилось вводить военное положение.

Публичные порки — везде и всегда распространенный метод наказания непокорных. Апрель 1919 года

Одним из таких районов стал традиционно неспокойный Пенджаб, где в апреле 1919 года командовал одной из пехотных бригад генерал Реджинальд Дайер. Заядлый курильщик, раздражительный и задиристый; забияка, который, по описаниям современников, «счастлив был только тогда, когда с револьвером в зубах карабкался на вражеские укрепления», он хуже всего подходил для руководства войсками в таких деликатных обстоятельствах. По прибытии на командный пункт в Амритсаре он первым делом запретил в зоне своей ответственности какие-либо собрания граждан. На следующий день генерал в сопровождении барабанщика и боевого караула прошествовал по улицам к главной святыне сикхов — Золотому Храму, то и дело останавливаясь, чтобы выкрикнуть объявление: по любым скоплениям людей будет открываться огонь. Тем не менее ближе к вечеру на площади Джаллианвала Багх, окруженной с трех сторон глухими высокими стенами, собралась толпа в 10 или 20 тысяч человек. Выполняя собственное обещание, там же появился и Дайер в сопровождении 50 стрелков и без всякого предупреждения открыл огонь. «Я выстрелил и продолжал стрелять до тех пор, пока публика не рассеялась», — вспоминал он позднее. Но дело в том, что толпе негде было «рассеиваться» — некоторые обреченные от отчаяния пытались карабкаться по отвесным укреплениям, кто-то прыгал в колодец и там тонул, потому что сверху прыгали другие… В общей сложности погибли 379 и получили ранения тысяча человек. Впоследствии неистовый генерал практиковал публичные порки представителей высших каст, заставлял индусов ползать на животе по улице, на которой толпа однажды избила английского доктора Марселлу Шервуд (между прочим, спасли ее сами туземцы). На закате лет он самодовольно признавал, что в его намерения входило «нагнать страх на весь Пенджаб».

Но вместо этого, по словам Махатмы Ганди, «были сотрясены основы империи». Другой великий индус Джавахарлал Неру, впоследствии первый премьер-министр Индии, вспоминал, как сильно изменилась его политическая позиция, когда во время одной из поездок по стране от имени ИНК он услышал, как в соседнем вагоне Дайер без малейшего сожаления оправдывал собственные зверства.

Отныне для большинства индийцев британское владычество было запятнано кровью. Радовались избиению лишь противники индусов, сикхи, провозгласившие «амритсарского мясника» почетным представителем своего народа…

Что такое субимпериализм?

Говоря о британском владычестве в Индии, мы имеем дело с явлением, которое историки часто называют «субимпериализмом» («вторичным империализмом»). Классическая схема отношений метрополии, олицетворяемой правительством страны-колонизатора, и колонии в этом случае включает в себя посредника, которому метрополия делегирует свои полномочия «на месте». Происходило это делегирование внепланово. Скажем, правительство Великобритании могло сколько угодно выпускать законы типа Индийского Акта 1784 года, гласившего: «Политика завоеваний и распространения нашего владычества в Индии несовместима с чаяниями, политикой и честью этого государства», но удаленность Индии сводила влияние Лондона на действия своих подданных «на месте событий» к нулю. Морское путешествие в Калькутту через Кейптаун занимало около полугода, и его следовало начинать только весной, сообразуясь с розой ветров, в обратный же путь можно было пускаться лишь осенью. Губернатор ждал ответа на самый срочный запрос более двух лет! Несмотря на подотчетность парламенту, степень свободы его действий была огромна, да и заботился он о безопасности торговли в Британской Индии гораздо больше начальства в метрополии. Возьмем хотя бы резкую отповедь губернатора графа Уэллесли, вразумлявшего одного упрямого адмирала, боявшегося выступать против французов без королевского приказа: «Если бы я руководствовался тем же принципом, что и Ваше превосходительство, Мисор никогда бы не был взят». И ведь Уэллесли не открыл Америки. Субимпериализм расцвел уже при его предшественнике лорде Корнуоллисе, вскормившем плеяду чиновников — «азиатских конкистадоров». Британцы побеждали не столько силой, сколько традиционным политическим хитроумием, пользуясь разобщенностью страны. Об этом говорил индийский историк Г.Х. Канн: «…то, что практически весь Индостан перешел в руки англичан, — следствие разобщенности индийских правителей». Возьмем, например, борьбу генерала Клайва с навабом (наместником Великих Моголов) Бенгала и его французскими союзниками в 1757 году. Британца поддержал не только местный банкирский дом Джагет Сета: перед решающей битвой при Плесси Клайв ухитрился переманить на свою сторону изначально враждебного ему крупного военачальника Мир Джафара. Армия Ост-Индской компании, которой командовал Клайв в тот день, вообще на две трети состояла из индийцев. Такие замечательные образчики английской политики и привели к зарождению так называемого «Компани Радж» — «Владычества Компании». Об этом «незапланированном ребенке» ходила шутка, что империя разрастается «в припадке беспамятства».

«Махатма» значит «великая душа»

Расправа в Амритсаре раскрыла глаза на суть происходящего и Мохандасу Карамчанду Ганди, которому молва даровала авторитет Махатмы («Великой души»). Приехав в 1914 году из Южной Африки, Ганди, получивший образование в Лондоне, несколько последующих лет на всех углах признавался в «любви к Британской империи», но действительность не могла не поколебать его взглядов. Его превращение из адвоката, одетого, как денди, в борца за свободу, в почти святого в легких одеждах, — хрестоматийно и составляет, можно сказать, краеугольный камень новоиндийской политической истории. Ганди сумел стать национальным вождем в полном смысле этого слова, а свой стратегический метод, политтехнологию, примененную для этого, назвал «сатьяграха» — буквально «сила духа». То есть — отказ от всякого насилия в борьбе и такое повседневное поведение, которое обеспечит чистоту каждой личности, и через нее чистоту народа.

Самой яркой акцией сатьяграхи стал знаменитый «Соляной поход» 1930 года — мирный марш от ашрама (обители) Махатмы на реке Сабармати до берега Индийского океана, где предполагалось набирать в котелки воду, разводить огонь и «добывать» соль, нарушая тем самым знаменитую британскую монополию, одну из основ колониального режима. Подобным же образом неоднократно призывая к мирному гражданскому неповиновению в 20е и в 30-е годы прошлого века, ИНК под неформальным началом Ганди оказал действенное давление на власти. В результате в 1927 году была создана Комиссия для разработки проектов конституции, а в 1930 и 1931-м в Лондоне прошли два «круглых стола» с участием представителей заинтересованных сторон. На первой встрече Махатма отсутствовал (сидел в тюрьме), а Конгресс участвовать отказался. На второй он прибыл — но только для того, чтобы к собственному сожалению констатировать непримиримость позиций…

Закон об Индии

В 1935 году парламент в Вестминстере все-таки принял Закон об Индии — самый длинный из всех изданных британской властью актов за всю историю этой власти. Он предоставлял великой колонии статус самоуправляющегося доминиона. Более того, этот документ давал Дели автономию в вопросах налогов и пошлин — то есть наступал конец тому самому «империализму свободной торговли», системе, при которой Британия беспрепятственно заваливала Индию продукцией своей текстильной промышленности. По большому счету, постепенно становилось понятно, что национально-освободительное движение вынуждает Британию идти на такие уступки, при которых сама цель ее господства подрывается, и ей не остается ничего, кроме как готовиться к собственному уходу. Стоит, впрочем, заметить, что уже и раньше ценность Индии в качестве «колониального актива» несколько упала: снижение удельного веса сельского хозяйства в экономике после Великой депрессии 1929 года сыграло свою роль. Так что Закон 1935 года представляется простой прагматической реакцией на реальность, признанием: «Индостан как капитал истощается».

Не стоит, конечно, упрощать. Документ был разработан и с другой целью: удержать антианглийские силы от радикальных выступлений, а саму Индию — под контролем. Сторонники Закона были уверены, что ИНК, не обладая внутренним структурным единством, под «деликатным» давлением правительства вполне может распасться. Новоявленный национализм предполагалось ослабить — на сей раз не репрессиями, а сотрудничеством. К примеру, при новом положении сохранялась власть раджей, при помощи которых Англия во все минувшие времена косвенно управляла одной третью субконтинента. Таким образом, реформистские тенденции среди тех, кто должен быть избран в новый свободный парламент Индии, слегка усмирялись, а «феодальный элемент» среди них поощрялся. К тому же на деле получалось, что и статьи Закона, где оговаривались функции центрального правительства Индийского доминиона, не могли вступить в силу без согласия половины князей.

Но несмотря на лукавство и неудовлетворительность предложенных условий, большинство индийских националистов они все же убедили. Все ведущие партии приняли участие в выборах 1937 года вместо того, чтобы их бойкотировать. Таким образом, британцы, вне зависимости от соображений экономической целесообразности, заглушили до поры до времени требования «пурна сварадж» — полного самоуправления Индии. Конечно, это не значит, что на лондонской политической кухне верили, будто власть над страной будет вечной. Но в 1930-х годах они все еще пользовались на Индостане достаточным авторитетом, чтобы отложить решение вопроса — как тогда казалось, на неопределенное время…

Великий Джавахарлал Неру (1889—1964). Выпускник Оксфорда, юрист, «Пандит» — «ученый»

К независимости шаг за шагом

14 июля 1942 года Индийский национальный конгресс потребовал предоставления Индии полной независимости, обещая в случае отказа широкомасштабные акции гражданского неповиновения. В начале августа Ганди призвал соотечественников к обещанному неповиновению, убеждая их вести себя достойно свободной нации и не выполнять приказания колонизаторов. Взвинченные приближением японских войск к индо-бирманской границе англичане ответили арестом Ганди и всех членов Рабочего комитета ИНК. К руководству силами независимости пришла молодая активистка Аруна Асаф-Али, 9 августа 1942-го поднявшая флаг Конгресса в бомбейском парке, где Ганди еще накануне призывал к свободе. Следующим ходом власти просто запретили Конгресс, что вызвало лишь взрыв симпатий к нему. По стране прокатилась волна протестов, забастовок и демонстраций — не всегда мирных. В отдельных районах взрывались бомбы, поджигались правительственные здания, отключалось электричество, разрушались транспортные системы и коммуникации. Британцы ответили новыми репрессиями: более 100 тысяч человек были взяты под стражу по всей стране, демонстрантов подвергали публичным поркам. Сотни людей пострадали от стрельбы, открытой полицией и армией. Лидеры Национального движения ушли в подполье, но умудрялись выступать по радио, распространять листовки и создавать параллельные правительства. Колонизаторы даже выслали корабль ВМФ, чтобы отвезти Ганди и других вождей куда-нибудь подальше — в Южную Африку или в Йемен, но до того дело не дошло. Лидеры Конгресса просидели за решеткой три с лишним года. Самого Ганди, впрочем, выпустили в 1944-м — ввиду ухудшающегося здоровья, подорванного, в частности, 21-дневной голодовкой. Махатма не сдавался и требовал освобождения своих товарищей. В целом же к началу 1944 года обстановка в Индии стала относительно спокойной. Продолжались лишь раздоры среди мусульман, коммунистов и экстремистов. В 1945 году ситуацию усугубил ряд волнений среди индийских военных — офицеров, солдат и моряков. Случился, в частности, Бомбейский мятеж, в котором участвовали помимо прочих команды 78 кораблей (всего 20 тысяч человек). К началу 1946 года власти освободили всех политических заключенных, вступив в открытый диалог с ИНК по вопросу о передаче руководства. Все завершилось 15 августа 1947 года, когда Индия была провозглашена независимой. «Когда часы прозвонят полночь, когда весь мир будет спать, Индия проснется к жизни и свободе. Такие моменты очень редки в истории: мы делаем шаг от старого к новому. Индия снова находит себя», — писал Джавахарлал Неру о Дне независимости Индии.

Нематериальный фактор

…Но история распорядилась иначе. Авторитет Лондона был безвозвратно подорван трагическими событиями Второй мировой войны. Он зашатался вместе с престижем Британии уже в 1941—1942 годах, когда империя терпела поражения от новоявленного «азиатского тигра», Японии. Как известно, сразу после нападения на Перл-Харбор ее войска обрушились на Малайзию , Бирму , Сингапур и в короткое время захватили эти английские территории. В индийском обществе это вызвало смешанные чувства паники и радостного возбуждения. Лондонский кабинет военного времени спешно направил своего специального представителя сэра Стаффорда Криппса для консультаций с ИНК, целью которых было заручиться полной поддержкой партии в военных вопросах, и таким образом, предотвратить образование «пятой колонны». Гандисты, однако, отказались от сотрудничества — на том основании, что вице-король объявил о вступлении Индии в войну еще в 1939 году, ни словом не предупредив их об этом.

А как только Криппс отбыл на родину «с пустыми руками», ИНК организовал (в августе 1942 года) движение «Прочь из Индии» с требованиями немедленного ухода британцев. У последних не оставалось иного выбора, кроме как немедленно арестовать Ганди и его ближайших соратников. Индийцы ответили массовыми беспорядками, хотя британцы впоследствии утверждали, что Конгресс заранее спланировал мятеж в случае задержания своего руководства, на самом деле природа выступлений была спонтанной. Тысячи туземцев поверили в то, что корона зашаталась. В архивах британской разведки, относящихся к этому времени, сохранились отчеты о самых фантастических слухах. Вот что люди рассказывали, скажем, о необычайном военном мастерстве японцев: мол, в Мадрасе, к примеру, прямо в толпу народа приземлился японский парашютист, пообщался с очевидцами на их родном языке, а затем… взмыл на парашюте обратно к борту самолета! Недвусмысленно расовый подтекст такой реакции заметен и в индийской прессе. Находясь под жестким контролем военной цензуры, которая зорко отслеживала пораженческие настроения, газеты тем не менее поражают некоторыми формулировками. Аллахабадский «Лидер» назвал падение Сингапура «наиболее важным историческим событием, какое когда-либо случалось при нашей жизни, — победой небелых над белыми». «Амрита Базар Патрика» в Калькутте выразила согласие с тем, что «народы Азии, так долго терпевшие страдания от европейской расы, не могут вернуться назад, в былые времена плантаторского владычества». И даже уже в августе 1945 года то же издание с ужасом отмечало, что американцы выбрали «именно азиатов» для испытания своей атомной бомбы, добавив, что отныне мир должен освободиться от таких понятий, как «высшие и низшие, хозяева и рабы».

Вывод напрашивается сам: получается, что основным толчком, ускорившим движение субконтинента к независимости, стал фактор, эфемерный, нематериальный — утрата того почти мистического уважения, которое некогда питал индиец к «белому сахибу». А только «на штыке», как говорил еще Наполеон , «сидеть нельзя»… В 1881 году на 300-миллионное население Индии приходилось по переписи всего 89 778 британцев — если бы страна не принимала их правления, избавиться от подобной власти труда бы не составило. В 1940-х это соотношение было менее критичным, и все же — столпы власти рушились. Самый характерный признак здесь, естественно, утрата лояльности индийских военных. Бунты в частях Королевских ВМС в Карачи и Бомбее в феврале 1946 года удалось остановить только при содействии ИНК, и в апреле того же года представитель метрополии в правительстве Индии выразил сомнение в том, что солдаты остались бы на стороне британцев, если партия от посредничества отказалась.

Мы помним, как в 1935 году колонизаторы рассчитывали на конституционное соглашение, которое позволило бы им оставаться в Индии в обозримом будущем. Прошло всего десять лет, и лейбористское правительство Клемента Эттли, инстинктивно чувствуя необратимость послевоенных перемен, просто искало удобный выход из положения. Возможность сохранить лицо и достойно уйти.

Мухаммед Али Джинна (1876—1948), глава Индийской мусульманской лиги и инициатор создания в 1947 году независимого Пакистана. 19 марта 1942 года

Разделяй и властвуй

Распад в августе 1947 года Индии на Пакистан и собственно Индию часто ставят в вину «двуличной Британской империи». Она, мол, применяла свой излюбленный принцип «разделяй и властвуй» и всячески усиливала взаимное недоверие и напряженность в обществе. Англичан также обвиняют в намеренной подтасовке: дескать, чтобы умалить при предоставлении независимости Индии влияние ИНК, они намеренно преувеличили, раздули в конституции «квоту» уступок и гарантий противникам этой партии — мусульманам. Их лидер Мухаммед Али Джинна приобрел, таким образом, влияние, непропорциональное численности своих сторонников, и сумел довести дело до национального раскола.

Но ведь первые требования об отделении мусульманских областей прозвучали еще во время выборов 1937 года: тогда общую победу одержал ИНК и другие коалиции кандидатов-индусов, но мусульмане, и в первую очередь Исламская лига Джинны, получили более 80 мест — или немногим меньше четверти в процентном исчислении. Это был большой успех, позволивший амбициозному политику со всей серьезностью обратиться к поэтической идее объединения единоверцев, которую высказал Мухаммед Икбал. Этот известный мыслитель мечтал о новой независимой родине для индийских последователей Пророка — «Пакистане», «Стране правоверных» (дословно — «Стране чистых»). Требование создать ее на практике снова во весь голос прозвучало в марте 1940 года, и британцы, отчаянно искавшие на субконтиненте любых союзников, признали за Джинной право представлять всех мусульман субконтинента. Они даже пообещали, что в своих дальнейших конституционных предложениях будут придерживаться его пожеланий. Так две стороны оказались «повязаны клятвой на крови».

В июне 1945-го «заступник за единоверцев» Джинна благополучно провалил англо-индийскую конференцию в Симле по разрешению политических конфликтов в доминионе, а на выборах зимой 1945/46 года его Лига выиграла все 30 специально зарезервированных законом за мусульманами мест в Центральном законодательном совете. Правда, до согласия всех сторон на отделение провинций с преобладающим исламским населением было, как казалось, еще далеко, и гибкий лидер поначалу шантажировал этим крайним требованием власти — с целью просто выиграть дополнительные уступки и льготы. Но тут возмутились уже сами его приверженцы: «Отказаться от Пакистана? А как же клятва на Коране бороться и умереть за него?!» Один из лидеров Лиги позднее писал: «Где бы я ни появлялся, люди говорили: Бхай (брат)! Если мы не проголосуем за независимость, станем кафирами (неверными)!»

Но кто же все-таки принял окончательное решение: плану создания единой Индии, федерации провинций с широкой автономией — не суждено состояться? Джинна? Нет, он как раз согласился. Против оказался… Национальный конгресс: Джавахарлал Неру, к тому времени возглавивший его, хотел видеть во главе страны сильное единое правительство, не раздираемое фундаментальными противоречиями. «Лучше усеченная Индия, чем слабая»…

Удивительно ли, что такая жесткая позиция привела к кровопролитию? 16 августа 1946 года Мухаммед Джинна объявил «День прямых действий», то есть призвал мусульман не подчиняться только что провозглашенному правительству ИНК. Кончилось это драматически — только во время «Великой калькуттской резни» были уничтожены четыре тысячи человек разного вероисповедания…

Вооруженные повстанцы готовятся к походу в Кашмир. Декабрь 1947 года

Система правопорядка рухнула. Осознав это, британцы решили просто уйти, и как можно скорее. Во второй половине того же 1946-го Эттли в Лондоне заявил о намерении «отпустить» Индию в июне 1948 года, но уже 4 июня 1947-го действовавшему тогда вице-королю лорду Льюису Маунтбеттену пришлось назначить более раннюю дату, 15 августа 1947-го. Карта с нанесенной на ней будущей границей между Индией и Пакистаном была составлена рядовым чиновником администрации по фамилии Рэдклифф и хранилась в сейфе вице-короля до самого провозглашения независимости…

Сразу после опубликования этой карты началась страшная неразбериха. Пострадала Бенгалия, разделенная ровно пополам. Та же участь постигла Пенджаб. Демобилизованные с фронтов Северной Африки и Юго-Восточной Азии бывшие британские солдаты-индусы создали мощное военное сообщество под названием «Меч, щит и копье Индии», чтобы нападать на деревни и колонны беженцев-иноверцев. Сикхские банды совершали налеты на Восточный Пенджаб, где преобладало мусульманское население, до четырех раз за ночь. Насилие проникло буквально в плоть и кровь общества: во время мусульманских атак на индусские селения мужья заставляли жен прыгать в колодцы, чтобы те хотя бы погибли неоскверненными, а сами потом дрались — до конца. Другим ужасающим признаком времени стали «поезда призраков», доставлявшие к станциям назначения лишь сотни трупов.

Люди, ранее и не думавшие покидать насиженные места, теперь понимали: если хочешь выжить, надо оказаться по «правильную» сторону границы. Началась самая массовая миграция народов в истории Южной Азии. В течение четырех месяцев 1947 года около пяти миллионов индусов и сикхов переселились из Пакистана в Индию, а пять с половиной миллионов мусульман перебрались в противоположном направлении. Похожая, хотя и меньшая по масштабам рокировка произошла между Западной и Восточной Бенгалией (будущим Бангладешом). Таким жестоким образом сформировался однородный в религиозном отношении Пакистан. Число жертв, чьими жизнями он был оплачен, точно неизвестно: оценки варьируются от двухсот тысяч до миллиона. Скорее всего, ближе всех к истине пакистанский историк Стивенс, который в 1963 году остановился на цифре приблизительно в полмиллиона индийцев и пакистанцев. О вызванной же расколом потере моральных ориентиров можно судить по обращению с похищенными женщинами: во время карательных или просто грабительских рейдов обеих сторон женщин не убивали, а забирали в качестве трофеев. «После того как резня заканчивалась, — говорится в одной военной корреспонденции, — девочек раздавали, словно десерт». Многих просто продавали — либо бросали, изнасиловав.

Некоторых, впрочем, насильно выдавали замуж, и потом, после страшного 1947-го, правительства в Дели и Исламабаде принялись за работу по розыску и репатриации таких несчастных. Кто-то радовался возможности вернуться, другие, боясь, что родные не захотят принять их назад, отказывались ехать. Этих последних, в соответствии со взаимными договоренностями и общим настроем общества, везли туда, откуда они родом, насильно — так продолжалось до 1954 года.

Эпилог. Неизбежность.

Могли ли британцы предотвратить или смягчить эту кровавую вакханалию и избежать раздела страны, если бы они не оставили колонию в самый драматический момент? Тут мы опять возвращаемся к вопросу о престиже. Именно неизбежность завершения их владычества, всеобщее осознание этого близкого конца и создало атмосферу нетерпимости в 1945—1947 годах. Все ждали урегулирования, но война лишь усилила религиозную окрашенность индийских политических сил. Отсюда — кровавые столкновения, отсюда, со всей неизбежностью, — и развал Индии. Насилие стало и причиной, и следствием раскола, и англичане, почти выпустившие уже из рук административные вожжи, не могли сдержать враждующие группировки. Финансовая ситуация внутри самой Великобритании не позволяла содержать огромный воинский контингент, необходимый в этих условиях и ненужный раньше. Решение уйти было просто продиктовано знаменитым британским здравым смыслом...

Первую индийскую железную дорогу протяженностью 240 километров — из окрестностей Калькутты в угледобывающие районы нынешнего штата Бихар — британцы открыли в 1850 году. На фото — строительство станции

Мы же, руководствуясь тем же самым здравым смыслом, можем рассудить: едва ли британцы виновны в осознанном потворстве индийскому расколу. Ведь основной пафос их двухвекового господства, в конце концов, состоял в обратном — во всяческом объединении: политическом, культурном, социальном. Разве не они, некогда воспользовавшись разобщенностью субконтинента, покорили и соткали в одно пестрое одеяло его разрозненные земли, впервые ввели общеупотребительные, знакомые всем государственные языки, опутали страну сетью железных дорог и телеграфных проводов, подготовив, таким образом, почву для организованного сопротивления своей же собственной власти в дальнейшем? Вполне возможно, что если б не колониальная история Индии, на ее территории сегодня располагалось бы примерно два десятка государств…

Но как бы там ни было, век «старого империализма» закончился. Теперь, в начале ХХI века, мы наблюдаем попытки — правда, при помощи той же военной силы! — насадить уже совершенно новый его вариант, империализм политических систем и идей. Возможно, с учетом распространения гуманитарных ценностей задача эта сама по себе довольно достойная. Но, помня уроки британского владычества в Индии, стоит осознать: все на политической карте мира рано или поздно кончается. И, как правило, — кончается драматически.

Роберт Аптон

В Индии судьбу определяет кастовая система. С самого рождения каждый индиец знает, на что он имеет право, иначе говоря — брахман он, кшатрий, вайшья, шудра или ачхут — неприкасаемый. Брахманы принадлежат к самым высоким кастам, неприкасаемые — к самым низким. На них приходится вся самая тяжелая и грязная работа. Но чувствуют ли они себя при этом «униженными и оскорбленными»?

Более двух тысяч лет назад в Индии сформировалась известная система, поделившая общество на замкнутые профессиональные группы. С тех пор каждый индиец рождается членом одной из них, всю жизнь занимается той же работой, что его предки, и не имеет ни права, ни возможности изменить свою судьбу. Законы жизни каждой касты записаны в религиозноправовых текстах (дхармашастрах) и в той или иной степени соблюдаются до сего дня.

К неприкасаемым (на хинди — «ачхут») относятся те, на кого возложен тяжелый физический труд, например — уборщики и кожевники. А еще — рыбаки, мясники, проститутки, бродячие артисты, уличные ремесленники. Самым тяжким в их положении во все века была не столько нищета, сколько социальная изоляция. Закон запрещал им питаться в обычных столовых, носить нарядные одежды, брать воду из общественных колодцев, возделывать землю и получать образование. Считается, что неприкасаемые несут на себе «грязь» своей профессии, а следовательно, могут «осквернить» своим прикосновением человека или пищу, а своим присутствием — жилище или храм.

Конечно, как почти всякой традиции — доброй ли, дурной ли, — подобному отношению есть рациональное объяснение. В Индии, как известно, вопросы гигиены являются вопросами жизни и смерти. Те, кто занимается грязной работой, — потенциальные разносчики заразы. Однако со временем дело зашло намного дальше, чем просто разумное ограничение контактов. Так, в некоторых южных областях нечистыми были объявлены не только прикосновение, но даже тень и сам вид неприкасаемого, и им под страхом смерти запрещалось выходить днем из дому.

На 50-градусной жаре рабочий из числа неприкасаемых ремонтирует канализацию. В сезон дождей устаревшие системы часто переполняются и сточные воды заливают улицы…

Профессиональная добродетель

Почему же эти люди на протяжении веков покорно подчиняются этим жестоким законам жизни? Ответ заключен в искренней религиозности подавляющего большинства индийцев. Свыше 80% населения страны исповедуют индуизм, в основе которого — идеология дхармы. Это многогранное понятие включает в себя категории морали, долга, права и определяет круг обязанностей каждого человека. Их выполнение обеспечивает счастье в следующей земной жизни. Для достижения святости вовсе не обязательно уходить в монастырь, предаваясь аскезе и многочасовым молитвам. Достаточно «просто» строго следовать своей дхарме, идти путем предков. Напротив, несоблюдение дхармы ведет к страданиям в будущей жизни. Страх перед ними настолько силен, что перевешивает все прелести равноправия.

Подобная идеология не просто позволяет низшим кастам смириться со своим положением как с данностью, но и объясняет его первопричину. Родился неприкасаемым? Значит, много грешил в прошлой жизни. Если же ты покорностью и тяжким трудом сумеешь искупить свои грехи, то в дальнейших перерождениях сможешь подняться чуть выше по кастовой лестнице.

Конечно, времена худо-бедно, но меняются, и с конца XIX века некоторые представители низших каст пытались бунтовать против своей участи. Первым, кому действительно удалось что-то изменить, был Бхимрао Рамджи Амбедкар. Родившись в 1893 году, он умудрился получить образование. Специальных школ для неприкасаемых тогда еще не существовало, однако отец смог каким-то чудом добиться для него права посещать занятия. При том, что мальчику не давали заходить в общий класс и общаться с учителями (он должен был сидеть за ширмой), ему даже в таких условиях удалось набраться знаний, которых хватило, чтобы успешно сдать экзамены в Бомбейский университет. Оттуда за успехи он был отправлен на учебу за границу, и, поучившись в Англии, Германии и США, с докторской степенью вернулся в страну и занял пост министра юстиции. Позже, в 1936 году, вместе с великим Махатмой Ганди Амбедкар добился для низших каст квоты в Законодательном собрании Индии, а вместо самого понятия «неприкасаемые» по инициативе Ганди вошло в употребление слово «хариджане» — божьи люди.

В дальнейшем, однако, пути Амбедкара и Ганди разошлись. Первый мечтал уничтожить кастовую систему в принципе, а второй предлагал бороться лишь с крайними ее проявлениями. Но в конце 1940-х годов министр еще успел поучаствовать в создании Конституции Индии: его стараниями туда вошли статьи, защищающие права низших каст. Но даже закон не смог изменить древнее сознание общества. Тогда Амбедкар решился на крайний шаг и в 1956 году убедил несколько миллионов неприкасаемых отказаться от индуизма и принять буддизм...

Живущие в лачугах за чертой города, неприкасаемые порой вынуждены спасаться от голода, питаясь падалью, например трупами коров. Брахманы, строгие вегетарианцы, презирают их за «эту слабость» 

Еще не самые несчастные…

Сегодня количество хариджан в Индии превосходит по численности все население России и составляет 16% от миллиардного населения страны. Конечно, за последние полвека кое-что изменилось. С тех пор как низшие касты защищает индийская конституция, им все же открыт доступ в святилища, магазины и разные увеселительные заведения. В деревнях им разрешено пользоваться общественными колодцами и заниматься земледелием. Более того, в отдельной статье говорится о том, что государство берет неприкасаемых под свою опеку, выделяет им бесплатно и гарантирует определенный процент мест не только в органах власти, но и в университетах. Что и говорить, если с 1997 по 2002 год даже президентом Индии был «неприкасаемый» — Кочерил Раман Нараянан.

И все же одно дело — закон, а другое — жизнь. Одно дело — «прогрессивные» государственные чиновники, другое — селяне, для которых главным руководством к действию по-прежнему остается закон предков, дхармашастры. Да, неприкасаемых пускают в кафе, но для них там существует отдельная посуда. Да, им можно покупать в лавках, но особым образом: они говорят, что им нужно, кладут деньги на порог и с порога же забирают свой товар. Да, их дети теперь могут посещать общие школы, однако не имеют права сами наливать себе воду — дабы не осквернить ее — и обязаны ждать, пока им не поможет представитель других каст. В результате они порой часами не могут утолить жажду.

Все это — несмотря на то, что по указу №22, принятому еще в 1955 году, в случаях любой дискриминации, будь то запрет входить в храм или запрет пользования обычной посудой в ресторане, нарушитель может быть наказан тюремным заключением на срок до 6 месяцев или штрафом до 500 рупий! Даже любые словесные оскорбления этих людей запрещены, хотя в последнее время вошло в обиход слово «далит», что буквально означает «попираемый ногами».

Этот слепой ачхут — из маленькой секты, члены которой убеждены, что к Богу можно прийти без посредничества брахманов. Его тело покрывает татуировка с многократно повторенным именем Рамы

Люди, не слишком образованные, по сей день настолько боятся ритуального осквернения, что не примут воду из рук неприкасаемого, даже умирая от жажды. Но помимо религиозных причин подобное отношение сохраняется и по практическим соображениям. Если со временем низшие касты выйдут из-под контроля, то кто будет делать за них всю грязную работу? Вряд ли кто-то добровольно согласится чистить выгребные ямы и убирать трупы животных с городских улиц. Еще и поэтому при распределении земли неприкасаемым часто стараются подсунуть худшие участки, а недавно появившиеся специальные школы для их детей поджигают.

В северных штатах для борьбы с активно отстаивающими свои права далитами высшие касты даже создают отряды боевиков — сены. Фанатичные приверженцы традиций действуют просто — методом истребления, не щадя даже беременных женщин и детей, мечтая об одном: стереть с лица земли чересчур рьяных неприкасаемых. Полиция реагирует весьма вяло. Так, в 2002 году арестовали главаря крупной банды «Ранвир сены». Однако за предшествующие шесть лет та успела совершить 36 нападений, в ходе которых было убито 400 человек (в частности, в 1997 году в ходе одного набега погибли 60 неприкасаемых).

В последние годы много шума наделал и случай в Харьяне. В сентябре 2002 года пятеро кожевников из касты джатавов сняли шкуру с еще живой коровы, лежащей на обочине дороги. Увидевшая это группа высококастовых индийцев набросилась на злоумышленников и убила их. Были заведены одновременно два уголовных дела — против погибших, согласно Закону об ограничении убийства коров, охраняющему всех священных животных, кроме больных и заразных, — и против группы лиц по статье «убийство». Примечательно, что на вскрытие сначала увезли труп коровы, а лишь затем — тела людей. Правда, по словам чиновников, они лишь хотели установить, была ли корова в самом деле жива на момент освежевания, что объяснило бы действия толпы.

А буквально год назад в деревне Хайраланджи около сорока высококастовых индийцев на глазах у всей деревни и уже без видимого повода учинили зверскую расправу над семьей неприкасаемых. Они вытащили из дома двух женщин и двоих мужчин, раздели их, перебили им ноги, чтобы те не могли убежать, и стали избивать велосипедными цепями. А затем добили топорами и надругались над телами. Последний факт, кстати, исчез впоследствии из обвинительного заключения. Скорее всего, по политическим соображениям — власти пытались хоть как-то смягчить жестокость произошедшего в глазах общества, чтобы избежать массовых выступлений неприкасаемых. Ведь жестокость редко бывает односторонней: случалось, что и акции протеста «божьих людей» заканчивались человеческими жертвами.

А вообще хариджане — лишь одно из звеньев большой «кастовой проблемы». Как доказала жизнь, проще сменить религию, чем уничтожить эту «систему предопределений». Люди все так же массово уходят в буддизм, ислам или христианство, и их положение в индийском обществе автоматически улучшается: мусульманину в деревне на самом деле можно пользоваться колодцем, а неприкасаемому — только на бумаге.

Существенно поправить свое положение в рамках кастовой системы может или исключительно одаренный человек, вроде того же Амбедкара, или особо консолидированная каста. Пока уникальным случаем такого рода остаются надары. С конца XIX века эти неприкасаемые старательно копировали привычки и правила жизни брахманов, такие как вегетарианство, ношение священного шнура и прочее. Кроме того, они настойчиво отказывались от своего традиционного занятия — изготовления алкогольного напитка из пальмового сока, распространяли легенды о своем высоком происхождении и как могли учили своих детей. В итоге отношение к ним изменилось. Сегодня надары считаются чистой кастой и могут заниматься, скажем, торговлей.

В доме, где есть портрет Амбедкара — неприкасаемого, пробившегося в министры, — не умирает надежда

О консолидации же всех неприкасаемых пока не идет и речи. Ведь внутри них тоже существует иерархия — одни считаются «чуть почище», другие — «грязнее». На самом низком уровне — уборщики помойных ям и туалетов. Своя иерархия существует даже в рамках каждой конкретной касты. Так, среди кожевников худшее положение у тех, кто снимает шкуры с трупов и проводит первичную обработку кожи. Все это мешает хариджанам почувствовать себя товарищами по несчастью и перейти в наступление.

Впрочем, большинство из них вполне довольны своей участью — благо, детей в индийских семьях с раннего возраста начинают учить основам структуры и иерархии кастовой системы. Она, кстати, имеет и свои плюсы — человек обеспечен работой и поддержкой собратьев до самой смерти. А что касается жесткой позиции ортодоксальных брахманов, то хариджане и сами не горят желанием с ними общаться и слегка презирают жрецов за лень и неспособность к физическому труду.

Если уж на то пошло, в Индии неприкасаемые — далеко не самые несчастные люди. Хуже всего относятся к вдовам. Сегодня потерявшие мужа уже не должны сжигать себя на погребальном костре умершего, как несколько веков назад, но они по-прежнему не имеют права работать, обязаны брить голову и носить простую одежду, а общаться с ними могут только самые близкие родственники. Считается, что контакты с вдовой навлекают на человека проклятие — страшнее того, что может принести неприкасаемый…

Данила Кузнецов

Умение завязываться в узлы, лежать на гвоздях, ходить по раскаленным углям, останавливать дыхание и продолжительное время жить без еды и воды — всего лишь внешняя, удивительная для наблюдателя сторона жизни йогов. То, что они делают, — не цирковые трюки и не упражнения каскадеров, а демонстрация полного контроля над телом, дыханием, ощущениями и эмоциями. Физическое совершенство для йоги — не главное. Главное — управлять психикой и мыслями, чтобы достичь высшей точки в самадхи, или сверхсознании.

Слово «йога» происходит от санскритского корня yui, который имеет около 20 значений, но чаще всего переводится как «объединять», «связывать», «соединять». Если спросить у индийцев, что же надо связать или соединить, чтобы стать йогином, то в ответ услышите: «Брахмана и Атмана», или просто «Душу» и «Вселенную». Найти ответ на вопрос «как это сделать?» могут лишь избранные, самозабвенно посвятившие свою жизнь физическому и духовному тренингу. Единого рецепта в этом искусстве нет, каждый должен найти путь к вершине самостоятельно. Даже самым усердным приходится упражняться долгие годы. Поэтому среди носителей йогической культуры не так много тех, кто сумел достичь просветления и стать гуру.

Наиболее полная система йоги объединяет восемь основных ступеней. «Яма» — обуздание, воздержание; «нияма» — очищение, самообуздание; «асана» — дисциплина тела; «пранаяма» — регулирование дыхания; «пратьяхара» — изоляция чувств; «дхарана» — внимание; «дхьяна» — размышление; и, наконец, «самадхи» — сосредоточенность, озаренность. Только поднявшийся до верхней ступени человек, пребывая в состоянии транса, может ощутить себя единым целым с миром, природой, космосом. Некоторые йогины так и называют это состояние — космическим сознанием.

Свами Вивекананда и Шри Парамаханса Йогананда, автор «Пути йогина», — два главных популяризатора йоги на Западе в конце XIX — начале ХХ века

Кто придумал йогу?

Когда возникла йога, знают только просвещенные мудрецы. Так говорят индусы. Поэтому судить о дате рождения этой древнейшей науки мы можем исключительно по археологическим находкам, самая древняя из которых — печати с изображением сидящих в позе лотоса йогах, найденные в долине Инда, — датируется 3000 годом до н. э. Также йога упоминается в Ведах, но основная часть учения содержится в упанишадах (VI— III века до н. э.), религиозно-философских трактатах. В III—II веках до н. э. мудрец Патанджали систематизировал все знания о йоге, взятые из разных древних источников, в трактате «Йога-сутры», с которого начинается известная многоступенчатая традиция. Заслуга Патанджали состояла в обобщении и комментировании йогических знаний и придании этим знаниям уникальной формы — 194 сутр — своеобразных афоризмов, которые раскрывают смысл практики, описывают средства для достижения цели и препятствия, стоящие на пути практикующего. Наиболее видными представителями классической индуистской йоги были Вивекананда, развивавший идеи так называемого интегрального направления (конец XIX века), и Йогананда (40—50-е годы XX века). Буддийская йога получила особенное развитие в Тибете и Японии. Опыт психофизиологической практики, позволявшей поддерживать жизнеспособность человеческого организма в состоянии крайнего дефицита жизненных средств и в аномальных режимах функционирования нервной, эндокринной и дыхательной систем, изучается современной клинической медициной, экспериментальной психологией и физиологией.

Пристальный взгляд на точку между бровями, где расположен «третий глаз», пробуждает кундалини (потенциальную жизненную энергию), помогая концентрировать внимание

Начальная школа

Первые четыре ступени объединены под общим названием хатха-йога («ха» символизирует солнце, «тха» — луну, а союз солнца и луны означает равновесие активности и расслабления). Эта практика направлена в основном на развитие физических и физиологических функций организма. Исследования независимых экспертов показали, что у занимающихся хатха-йогой улучшается работа всех систем организма, в частности увеличивается объем легких, улучшается дыхание, уменьшаются параметры тела, снижается содержание холестерина и сахара в крови, стабилизируется артериальное давление, а также нормализуется работа желез внутренней секреции, что положительным образом отражается на общем состоянии здоровья, повышая иммунитет. Причем в контрольные группы входили добровольцы разных возрастов, и большая часть из них страдала хроническими заболеваниями вроде астмы, атеросклероза, остеохондроза, синдрома хронической усталости, ожирения. Так, при помощи занятий йогой основатель Клиники снижения стресса Жон Кабат-Зин сумел редуцировать боли нескольким тысячам своих пациентов, страдающих СПИДом, раком и другими болезнями, вызывающими сильные физические страдания.

Правда, надо сказать, что йога — не средство скорой помощи. Для достижения положительных результатов необходимо научиться строгой самодисциплине. То есть, иными словами, нужно научиться отказываться от материальных и физических излишеств и вести аскетический образ жизни. Только после этого можно подняться на третью ступень и начать изучение асан, физических поз, а затем уже на четвертом уровне — правильного дыхания.

Нага садху — что-то вроде «одетых небом добрых людей» в буквальном переводе. Эта категория святых людей фактически всегда практикует йогу

Йога не терпит суеты. Каждое движение, каждый вдох здесь являются частью общего смысла, обязательными составными для преодоления круга рождений и постижения наивысшего освобождения. Для большинства же людей, которые иначе относятся к жизни и смерти, нежели индусы, наиболее привлекательная сторона тут — возможность физического развития и оздоровления. Ну что же, и в таком усеченном виде йога имеет ряд «волшебных» свойств, позволяющих не только улучшить самочувствие человека, но даже изменить жизнь в целом.

В Индии существует несколько известных школ хатха-йоги. Несмотря на единство конечной цели, в каждой из них результата добиваются собственными методиками. Так, в школе Шри Паттабхи Джойса обучают динамическому стилю аштанга виньяса йога, в котором асаны (йогические позы) чередуются с динамическими связками (виньясами). Это направление годится только для людей в хорошей физической форме. Иначе перегрузка может привести к тяжелым последствиям и травмам.

Более спокоен и поэтому более популярен статический стиль Шри Б.К.С. Айенгара. В Институт йоги, открытый им в Пуне, приезжают со всего света не только те, кто хочет совершенствовать свои познания в этом искусстве, но и те, кому нужно лечение. Здесь занимаются люди, для которых раньше самое простое упражнение было затруднительно. Для помощи в выполнении асан в ход идут ремни, веревки, скамейки, одеяла, валики. Все эти приспособления ассистенты гуру размещают под определенным углом, выбирают нужную высоту и степень страховки, необходимую для конкретного ученика. И таким щадящим образом достигают определенной асаны, необходимой для лечения недуга.

Мантры ниргуна Ом

В «Мандукья-упанишад» написано: «Ом — вечное слово — означает все: что было, что есть и что будет». Это изначальная мантра, источник языка и мышления. Повторение ее в течение 20 минут позволяет достигнуть полного расслабления

Сохам

Эта мантра повторяется каждый раз, когда мы дышим. «Со» во время вдоха, «хам» — выдоха Мантры сагуна Рам

Энергия для истины, справедливости и добродетели в их мужском аспекте

Сита

Женский аспект энергии «рам», олицетворяющей энергию, существующую в идеальном браке или союзе

Шьям

Мантра преобразует эмоции в безусловную любовь

Радха

Женский аспект «шьям», символизирующий космическую любовь божественной материи

Ом намах шивая

Очищающая энергия, уничтожающая негативные качества. Предназначена для аскетов

Ом нам нараяная

Энергия для гармонии и равновесия. Мантра используется в моменты беспокойства с надеждой получить силы сохранить гармонию в жизни

Ом аим сарасваьяи намах

Женский аспект творческой энергии и мудрости. Мантра часто выбирается художниками, поэтами, музыкантами

Мастерством медитации можно овладеть только с помощью регулярной практики

Воспитание чувств

Если хатха-йога — это наука о контроле над телом и его функциями, то раджа-йога (то есть «царская») «занимается» собственными мыслями и сознанием человека. Первая задача, которую должен постичь адепт, — умение останавливать мысль или попросту не думать. На первый взгляд это кажется легко, но на практике — совсем иначе. Всем известно, что некоторые вещи, особенно волнующие нас, крутятся в головах постоянно, мы возвращаемся к ним снова и снова, абстрагироваться от них невозможно, и их присутствие мешает сосредоточиться. Выбросить из головы лишнее — значит, остановить бесполезную трату психической энергии.

Тот, кто сумел это освоить, может со временем научиться не думать, например, о боли, голоде, холоде или жаре, не обращать внимания на то, что происходит вокруг. Человек начинает жить в каком-то своем измерении, в замкнутом мире, вход в который другим запрещен. Именно постигшие эту ступень йоги и удивляют зрителей необыкновенными способностями.

Следующая ступень — медитация. Один из самых известных во всем мире специалистов по йоге, Свами Вишну-девананда, писал: «Медитация дается нелегко. Прекрасное дерево растет медленно. Нужно дожидаться его цветения, зрелости его плодов и вкуса. Цветение в медитации — это спокойствие, которое пронизывает все существо. Его плод описанию не поддается». Медитируя, человек может, сосредоточившись на определенном предмете или теме, рассмотреть их во всех подробностях, познать досконально и, возможно, сделать для себя неожиданные открытия в вопросах, казалось бы, хорошо знакомых. Иными словами, в состоянии транса пробуждаются и развиваются способности, находившиеся дотоле в пассиве. В школе Айенгара, например, рассказывают такую историю. Один йог был приглашен в Америку для организации курсов инструкторов. Он плохо изъяснялся по-английски, и его слушатели, заплатившие немалые деньги за занятия, начали роптать. Тогда он взял «паузу», закрылся в номере на несколько дней, после чего стал прекрасно говорить по-английски, и конфликт со слушателями был исчерпан.

Погрузиться в высшее состояние сознания медитирующему помогает чтение мантр. Считается, что произносимые звуки сливаются с вибрацией мысли и усиливают ее. Есть три основных типа: мантры сагуна («имеющие качества»), обращенные к силе определенных божеств; мантры ниргуна («не имеющие качеств») — абстрактные, которые позволяют отождествлять медитирующего с Абсолютом, и последний тип — биджа, представленная первобытными звуками. Биджа очень сильны и предназначены только для опытных гуру.

Независимо от типа мантр произносить их можно громко, распевая, шепотом или про себя, главное, чтобы они совпадали с дыханием (во многом именно поэтому правильному дыханию и придается такое значение). Подобрать наиболее подходящую мантру можно самому, опираясь на свои собственные ощущения и интуицию, или при помощи Учителя. Усилить ее действие помогает перебирание 108 бусин четок-мала. Если их нет, то можно считать большим пальцем сгибы на суставах пальцев.

Научиться медитировать — приблизительно то же, что научиться любить. Это либо дано человеку, либо нет. Однако ускорить процесс можно, для чего нужно регулярно упражняться, пока подобные занятия не станут потребностью. Лучше всего заниматься медитацией на восходе солнца или в сумерки. Йоги говорят, что именно в это время атмосфера заряжена духовной энергией, столь необходимой, чтобы погрузиться в нирвану.

Влиятельный гуру Ания Кумар Кулкарни в своем гурукуле (на санскрите — «дом духовного учителя») помогает ученикам осваивать начала хатха-йоги

Зарядка по-индийски

Асаны — одна из практических форм индийского аскетизма. Классическим текстом считается хатхайога-прадипика, в которой описываются различные асаны и дыхательные упражнения, ставшие основой для современной йоги. Эти позы называют «неподвижными и удобными» (стхира-сукхам). И действительно, по мере накопления индивидуального опыта они становятся настолько удобными, что перестают отвлекать внимание йогина. Во время выполнения асаны человек может отдыхать, контролировать физические процессы в отдельных частях организма, сосредотачиваться на определенных вопросах. Стоя на голове, уже не надо думать о том, как удержаться в таком положении, можно размышлять о вечном. В современной йоге можно найти множество знакомых с детства поз, например сарвангасана — это «березка», пашимоттанасана — наклон вперед из положения сидя, а бхуджангасана — «рыбка». Однако, выполняя их, не стоит думать, что вы занимаетесь йогой. Для претворения асаны нужно не только принять определенное положение тела, но и соблюдать правильный дыхательный режим. Кроме того, важна очередность поз. Комплекс составлен таким образом, чтобы за каждой серией асан следовала серия с противоположным растяжением.

Покорение мира

История йоги за пределами Индии началась с Чикагского парламента религий в 1893 году, на одном из заседаний которого выступил йог Свами Вивекананда, имя которого переводится с санскрита как «блаженство различения» (настоящее имя — Нарендранатх Датт). И хотя его миссией был призыв общественности помочь голодающим народам Индии, он сумел разъяснениями веданты завоевать сердца иноземцев.

Однако для большинства это стало, скорее, очередной забавой. Отбросив философские аспекты, йога приобрела новую, упрощенную и искаженную форму. Она превратилась исключительно в гимнастику, способную сделать человека сильным и здоровым физически, улучшить память и внимание. Йога на долгое время оказалась тем модным занятием, о котором можно забыть при выходе из спортзала.

Занятия йогой и выполнение сложных асан начали проводить новоиспеченные тренеры, хотя по традиции за действиями учеников должны следить опытные гуру. В Индии на поиски своего Учителя, которому предстояло научить подопечного преодолевать немало препятствий, могла уйти вся жизнь. «Болезнь, леность ума, сомнение, вялость, остановка, ложное восприятие, неудачное сосредоточение и падение с высоты суть мешающие преграды. И только так человек придет к «величайшему могуществу», — говорят древние источники.

Сегодня положение вещей изменилось. Появились большие центры, где подготовку инструкторов и занятия с желающими изучать йогу проводят специалисты. Здесь обучают детей, взрослых, беременных. Все большую популярность приобретает медитация. Конечно, россиянам пока еще далеко до американцев, которые увлечены таким способом релаксации. Они медитируют везде: дома, в спортзалах, школах, вплоть до военной академии Вест Пойнт. Для любителей медитировать с комфортом дизайнеры даже разработали специальные кресельные спинки, прикручиваемые к полу.

Но как знать, может быть, в скором времени и в российских офисах снимать стресс, повышать умственный и физический потенциал и концентрироваться на производственных задачах будут подобным образом.

Йога танцевальная

Танец бхаратанатьям зародился более 5 тысяч лет назад как одна из форм йоги, соединяющая в себе физическую энергию и духовную силу. Для выполнения этого танца исполнительнице-девадаси (храмовой жрице) требовались долгие годы физических тренировок и духовного самопознания, после чего ей разрешалось участвовать в ритуалах. Танец состоит из трех важнейших частей. Первая основана на статических, геометрически точно выверенных позах-асанах. Во второй части к йоге добавляются яркая мимика и набор выразительных жестов, повествующих о любви девушки к царю или Богу. В третьей — слова. Со временем бхаратанатьям вышел из стен монастырей и во времена колониальной Индии приобрел статус развлекательного танца. Потеряв сакральный смысл, теперь этот танец «сосредоточен» лишь на правильном выполнении движений (что напоминает выполнение асан). Зинаида Новикова