Это лето кончилось для меня, так и не начавшись. Тщетно я строила планы курортного отдыха: мой босс так загрузил меня работой, что нечего было и думать, чтобы вырваться из железных тисков необходимости.

А необходимость была самая что ни на есть жестокая: приходилось выполнять обязанности не только секретаря, но и мобильного детектива, который должен поспевать в сборе информации сразу по трем неотложным и важным расследованиям.

Когда же наконец все утряслось и я, ощутив в кармане приличный гонорар за хлопоты, подняла глаза от грешной земли и посмотрела на небо, картина была самая неутешительная: безупречно голубая августовская лазурь куда-то исчезла, и наползли угрюмые, серые и грязные, как штаны поселившегося в канализационном люке знакомого бомжа Виктора Семеныча, тучи. Небо закисло, просочилось самым мелким, дрянненьким и убойно-депрессивным дождиком, какой только можно себе представить.

И я поняла, что мне даже не хочется смотреть в окно, потому что «за окном сентябрь провода качает, за окном с утра серый дождь стеной…».

Конечно, я не была склонна к сезонным депрессиям, но именно в этот момент – после бурной деятельности, оказавшись в каком-то глупом, надуманном вакууме, который невозможно разрядить даже с помощью немалых денег, – как раз в этот момент более чем когда-либо я могла захандрить.

Сплин, одним словом, как звучно именуют это настроение англичане.

Мой же босс, свет ясен месяц Родион Потапович, был как всегда самоуглублен и безмятежен, словно младенец. Кстати, о младенцах: жизненные приоритеты Родиона Потаповича распределялись таким образом, что большая часть его времени и забот, а равно и мыслительных потуг приходилась на долю его малолетнего сына Потапа. Сначала это меня забавляло, но потом, когда я видела босса не иначе как с кипами памперсов и пеленок, буквально бредившего покупкой какой-то чудо-коляски с турбонаддувом и автоматическим катапультированием (шутка, но не очень далекая от истинного положения вещей), все это начало раздражать.

К тому же я поняла, что идея назвать сына в честь покойного батюшки моего шефа не то чтобы неудачна, а даже – на редкость идиотская.

Это надо же дать ребенку такое имечко: Потап Родионович! К этому милому имени-отчеству еще присовокупить какую-нибудь фамилию типа Толстопузов или Грицацуев-Дорогобужский, и все работники по анкетному профилю начнут акции массовых увольнений!

Дескать, гражданин, что за издевательства вы пишете в графе Ф. И. О.?

Это бедному мальчику еще предстоит. А пока его довольный родитель сидит в своем кабинете и чешет в своей полифункциональной, многопрофильной, с удвоенным против обычного количеством мозговых извилин, репе и думает: что бы еще такое прикупить для ненаглядного дитяти? А вслух формулирует это следующим образом:

– Кажется, Тапику-то недостает. Что же я мог упустить из виду?

Тапик – это сокращение от имени Потап. Какое имечко, такое и сокращение. Тапик… тапочка.

Хотя мой босс может выкроить вот такую собачье-обувную кличку из самого пышного и торжественного имени. Не сомневаюсь, что если бы ребенка назвали в честь матери, Валентины, – Валентином, Родион Потапыч сократил бы это звучное имя до какого-нибудь Валенка.

…Но достаточно брызгать желчью. По всей видимости, у меня просто начинали проявляться черты опасного синдрома, в просторечии именуемого кризисом среднего возраста. Это когда человек все еще молод, но уже вышел из нежных годов и теперь анемично завис где-то в районе «тридцатки». Возраст вроде бы уже и существенный, а все еще ничего не достигнуто, не обозначены конечные цели и четкие жизненные ориентиры. Не успокаивает и относительное материальное благополучие: юношеский максимализм еще не утрачен, и хочется гораздо большего, нежели прозябание в конторе или даже самая активная, но куда как прозаичная деятельность.

Я еще не приблизилась к тридцати. О возрасте женщины говорить не принято, но все же, все же… Двадцать шесть. Двадцать шесть.

Возраст как раз для того, чтобы попытаться вырваться из привычного и успевшего уже обрыднуть заурядного течения жизни. Господи… а еще так много нужно сделать, потому что все, абсолютно все не устраивает меня: и работа, активная или сопряженная с сидением в конторе, и тренировки, призванные сохранить мою физическую форму (бассейн, тир, тренажеры и все прочее).

И личная жизнь. Которой, по сути, нет.

Меня все не устраивает… даже зеленая пальмово-лиановая растительность в офисе. Да и сам этот офис… нарочно не придумаешь. Вавилонская башня, которую выстроили на месте бывшей трансформаторной будки. Небоскреб в миниатюре, занятый и под офис, и под жилплощадь. Надо сказать, что один мой знакомый сказал: офис Родиона Потапыча похож на самого хозяина – высокий, тощий, нескладный и нелепый. Пусть и уютный внутри, как Родион Потапыч – умный.

Я подняла глаза на большую пальму, стоявшую в кадке слева от входа в офис, и как раз в этот момент в дверь позвонили. Я перевела взгляд на экран видеофона и увидела этого самого посетителя, который прервал мои невеселые размышления. Точнее, не посетителя, а посетительницу.

– Добрый день, – произнесла я. – Детективное агентство «Частный сыск». У вас к нам дело?

Женщина подняла глаза, некоторое время смотрела невидящим взглядом в глазок камеры внешнего наблюдения, а потом произнесла приятным, чуть хрипловатым голосом:

– Да.

Когда она вошла в приемную, первое, что бросилось мне в глаза во всем ее облике, – совершенно белое лицо.

При этом оно не выглядело болезненным или смертельно бледным. Просто, наверно, пигментация такая. Ведь бывают же люди-альбиносы: очень светлая кожа, белые волосы и красноватые глаза.

Все перечисленные характеристики в точности подходили к описанию гостьи.

Она выглядела лет на сорок, быть может, даже на тридцать семь – тридцать восемь. Но, приглядевшись к ней повнимательнее и поймав взгляд ее тусклых, маловыразительных глаз с вялым оловянным отблеском, я поняла: посетительница гораздо старше.

Наверно, ей за пятьдесят.

– Я хотела бы поговорить с директором… с… – По всей видимости, она затруднялась подобрать слово для поименования моего шефа, но все же нашла – С вашим начальником.

– Одну минуту, – сказала я. – Родион Потапыч, к вам посетительница. Как вас представить? – подняла я глаза на женщину.

– Ирина Романовна, – ответила та. – Ирина Романовна Кравцова.

– Как? Кравцова? – переспросила я. – А вы, случайно, не…

– Случайно – да, – отозвалась потенциальная клиентка. – Это мой муж.

Даже при такой недоговоренности мы обе прекрасно поняли друг друга. Марк Олегович Кравцов был видным бизнесменом, одним из руководителей крупной нефтяной компании, головной офис которой находился в Москве.

Примерно две недели назад Кравцов умер. Нет, не такой смертью, которая почти традиционно уготована многим видным коммерсантам. Его не застрелили из снайперской винтовки, не взорвали пластиковой взрывчаткой и не замучили в каком-нибудь грязном подвале утюгом или паяльником…

Его нашли мертвым в собственной машине. У Кравцова было слабое сердце, и при вскрытии врачи констатировали смерть от его остановки. Да, вот так просто – сердце отказалось работать, остановилось, и жизнь ушла из тела. Спокойная, безболезненная, милосердная кончина.

Когда через минуту Ирина Романовна сидела в кабинете Родиона, я спросила с максимальной осторожностью:

– Насколько я знаю, ваш муж…

– Да, он умер своей смертью, – перебила она меня, фактически угадав то, о чем я хотела ее спросить. – И то, с чем я пришла к вам, не имеет отношения к его кончине. Скорее это имеет отношение к его жизни. Вы и правда беретесь за все дела, невзирая на этическую сторону проблемы?

– Хотелось бы знать, что вы понимаете под «этической стороной проблемы», Ирина Романовна, – сказал Родион. – Людям нашей профессии сложно говорить об этической стороне. Конечно, мы работаем в рамках закона, если вы об этом. Функции киллеров не выполняем, подставы не устраиваем. Но все, что связано с расследованиями любой степени сложности, – это наша работа.

– Тогда мне именно к вам, – медленно выговорила она. – Не в милицию же идти с таким…

– А в чем, собственно, дело?

– Я не принесла это сюда. Необходимо, чтобы вы, Родион… простите, не знаю вашего отчества… проехали вместе со мной.

– Куда?

– Ко мне домой.

У меня мелькнула озорная мысль, что дамочка мучается хроническим недостатком личной жизни – благо муж-бизнесмен недавно преставился – и теперь собралась подрядить на это Родиона. К тому и все эти туманные разговоры об «этической стороне проблемы». Но, взглянув на босса, его лобастую кудрявую голову, покачивающуюся на тонкой шее над линией щупленьких плеч, едва сдержала улыбку: Ирина Романовна, как женщина состоятельная, могла бы найти себе утешителя и получше.

В плане внешности, разумеется.

Впрочем, мысленное озорство испарилось сию же секунду: Кравцова повернула ко мне голову и добавила:

– Или лучше вы. Мне рекомендовали вас как человека, который может выпутаться из любой, даже самой затруднительной, ситуации. К тому же вы женщина… я думаю, что мне легче будет показать… показать это… именно вам, Мария.

– А, вы знаете, как меня зовут? – отозвалась я. – Тем лучше. Да, вы правы: выпутываться из затруднительных ситуаций – это по моей части. Босс присутствует в конторе на правах мыслительного органа. Такая московская вариация на тему Ниро Вульфа.

Кажется, сказано это было достаточно легкомысленно, потому что Родион посмотрел на меня сурово и выговорил:

– Вы не могли бы объяснить поподробнее, Ирина Романовна, в чем дело? Я гарантирую вам строгую конфиденциальность. Ничто из сказанного вами не будет разглашено.

Она заморгала, а потом хрипло спросила:

– Курить… можно?

– Да, разумеется. Курите. Пепельница стоит справа от вас.

Она вынула из сумочки пачку сигарилл «Captain Black» и закурила, от чего по кабинету тут же распространился сладковатый запах крепкого ароматизированного табака.

– Мне сложно говорить, – произнесла она. – Но еще сложнее держать это в себе. Я должна знать, кто эта девушка и почему Марк держал ее в сейфе.

– Девушку? В сейфе? – с легкой ноткой недоумения произнес Родион. – Не волнуйтесь, Ирина Романовна, курите и рассказывайте все по порядку.

– Может, вам кофе? Или чего покрепче? – быстро спросила я.

– Нет, спасибо. Не нужно. – Она посмотрела сначала на меня, затем на Родиона, потом снова на меня, махнула рукой и сказала:

– А впрочем, немного коньяку я бы выпила. Правда, я за рулем, но… все равно.

Она выпила предложенного ей коньяка, докурила сигариллу и только потом начала говорить о том, зачем, собственно, приехала:

– Я так поняла, что мне не надо рассказывать о том, кто такой мой муж и как он умер.

– Ну… если нет никаких малоизвестных широкой общественности обстоятельств его смерти… – неопределенно протянул Родион, благо Ирина Романовна сделала продолжительную паузу.

– Никаких малоизвестных обстоятельств, – сказала та. – То, что было напечатано в газетах, соответствует истине. Мой муж умер естественным путем. Так что если вы подумали, что я хочу просить вас расследовать дело о его смерти… так это не так. Позавчера было девять дней. И позавчера же я открыла его сейф, который раньше никогда не трогала… Марк не позволял мне вторгаться в его дела. В этом сейфе… в этом сейфе были документы касательно его работы. Ну… вы понимаете…

– Понимаю, – сказал Родион. – Не нужно особой фантазии, чтобы понять, что может содержаться в личном сейфе преуспевающего бизнесмена.

– Ну вот, – продолжила Кравцова. – Эти документы… не имеют ни малейшего отношения к тому, что я нашла среди них. Там была пачка наличных… в фунтах стерлингов. Мой муж был помешан на британских дензнаках. Он использовал только фунты стерлингов. Не рубли, не доллары, не марки. Фунты стерлингов.

– И это вам кажется странным?

– Нет. Мне все равно. Хоть кувейтские динары. Странным мне показалось другое. А именно – то, что я нашла среди этих самых документов и пачек с фунтами стерлингов. Так вот, когда я сказала, что Марк держал «ее» в сейфе, я имела в виду не девушку. Видеокассету. Причем видеокассету профессиональную. Не такую, какие продают в магазинах – формата VHS, а именно профессиональную.

Родион приспустил очки на кончик носа:

– Почему вы так уверенно говорите? Вы понимаете в кассетах?

– Я в свое время работала на телевидении. Правда, в то время, когда я работала, была совсем другая техника, но у меня много друзей в этой сфере, так что я кое-что понимаю. Но дело не в этом. А в том, что именно содержится на этой кассете.

– Что же там содержится? – спросила я.

– Вот за этим… для этого, собственно, я и просила бы вас, Мария, проехать со мной.

И Ирина Романовна снова закурила.

Сверху послышался вопль проснувшегося Потапа, и Родион с заметно переменившимся лицом подпрыгнул на своем кресле и произнес поспешно:

– Поезжайте… поезжайте. Только нам надо оформить… э-э-э… юридически.

По всей видимости, мысли о проснувшемся чаде парализовали все лучшие профессиональные качества Родиона (на данный момент), и я в который раз прокляла то обстоятельство, что босс оказался таким истовым семьянином. Лучше бы по бабам мотался, что ли.

Тогда хоть ничто не смогло бы вытеснить из этой курчавой головы его профессиональных обязанностей.

Кравцова перевела на меня несколько недоуменный взгляд красноватых глаз и сказала:

– Юридически? Я должна подписать контракт?

– Да, двусторонний. Мы даем подписку о неразглашении, а вы обеспечиваете финансовую сторону и выплачиваете аванс. После этого мы едем к вам, и я начинаю заниматься этим делом, – отозвалась я, косясь на босса, который уставился на потолок и, по всей видимости, обращал мало внимания на происходящее в его собственном кабинете.

Сверху доносился плач несчастного создания с диким именем Потап…

Через четверть часа мы вышли из офиса и направились к припаркованной в нескольких метрах от него ядовито-желтой машине – дорогущему кабриолету марки «Мерседес». Он был затянут черным тентом и радужно переливался, даже несмотря на полное отсутствие солнца. Новенький.

– Это подарок Марка, – ответила на мой немой вопрос Ирина Романовна. – Я всегда любила спортивные автомобили, хотя не особо похожа на гонщика. Он хотел подарить мне «Феррари», но я не допустила: слишком дорого и к тому же никак не подходит для наших раздолбанных трасс.

– Да уж, – сказала я. – На «Феррари» у нас не разъездишься. Разве что только не выезжать за пределы Садового кольца. Да и то…

И я взглянула на эту женщину, которая в полном несоответствии со своим возрастом и внешним видом любила кататься на дорогих и скоростных спортивных автомобилях. Да еще тяпнув рюмку коньяку.

Мы сели в машину и выехали из нашего двора.

– Мой муж был прекрасным человеком, – говорила Ирина Романовна по мере того, как мы преодолевали расстояние до ее дома (она в самом деле оказалась лихим водителем). – Он был очень деликатным, скромным, никогда не рвался к этой кричащей роскоши, которая сплошь и рядом встречается у наших нуворишей. Его чуть ли не заставляли приобретать те или иные престижные вещи: дескать, неудобно богатому человеку, вице-президенту крупной компании жить в жалкой четырехкомнатной квартире и ездить на старенькой «Вольво», которую может себе позволить едва ли не каждый торгаш с рынка.

– Он был спокойным человеком? – спросила я.

– Да, более чем. Спокойным и домашним. Редко выезжал из дома без особой на то надобности. По мере возможности, конечно. А таких возможностей – чтобы работать, не выезжая из дома, – у него было немного. Бизнес – штука злобная. Поедает все время, выпивает все соки.

«По большинству наших бизнесменов не скажешь, что бизнес выпивает из них все соки, – подумала я, – все как на подбор – кругленькие, розовенькие, гладенькие».

Но вслух я сказала совершенно иное – банально-примирительное:

– Да, большие деньги требуют больших жертв. К сожалению, это закон нашего времени.

Ирина Романовна вывернула руль направо и, не поворачивая ко мне головы, заговорила быстро и сбивчиво:

– Нет… я решительно не могу понять, откуда в его сейфе этот кошмар. Не может же быть, чтобы он хранил его просто так. Значит, это было важно для него… какая-то необходимость. Мне уже начинает казаться, что не все так просто… что он мог умереть не своей смертью… мало ли что.

– Но ведь у него действительно было слабое сердце?

– Да… да.

– И врачи констатировали смерть от его остановки, и вы читали заключение экспертизы?

– Да, конечно. Я знаю, что Марк умер сам, своей смертью. Что никто его не убивал. Но после того, как я увидела кадры из этого… из этого ужаса… мне кажется, что не может так вот просто умереть человек, который хранит в своем сейфе… такое! – вырвалось у нее, и я аж похолодела, подумав, что в таком состоянии она может не справиться с управлением.

И дело будет закончено так и не начавшись.

– Так что же там на этой кассете? – спросила я.

– Вы знаете, Мария… там… там – порнография. Не совсем обычная, но – порнография. Я женщина без особых предрассудков и думаю, что нет ничего предосудительного в том, что мужчина держит кассету такого содержания… но…

– Правда, странно, что он держал ее в сейфе, – сказала я. – Порно. Н-да…

– Но, как я говорила, это не совсем обычное порно, – произнесла Ирина Романовна. – Я не помню, как называется фильм… есть такой очень популярный фильм, где действует на редкость миролюбивый герой, который перекрошил двадцать человек… впрочем, это неважно.

– Да, я поняла, о чем вы.

– Там есть такой эпизод, – продолжала Ирина Романовна, – после того, как главный герой перекрошил этих… двадцать человек, один жирный америкашка смотрел порно… с истязаниями. Садомазохизм, если можно так выразиться… но, мне кажется, та девушка, с которой там снимали эпизод… кажется, она делала все не по контракту и не по собственному желанию.

– Я поняла, какой эпизод вы имеете в виду. Жесткое порно с садистским уклоном. Вероятно, там только разыграно насилие.

– А вот на той кассете, – горячо перебила меня женщина с белым лицом, – вот на той кассете – уверяю вас – не разыграно! Такое не разыграешь! И тем более… тем более это лежало в сейфе моего мужа!

Я только покачала головой.

…Квартира Кравцовых находилась в недавно отстроенной высотке с автостоянкой, обнесенной высокой чугунной оградой. По всей видимости, Марк Олегович вселился сюда относительно недавно: дому не было и года.

Нет надобности описывать подъезд и квартиру Ирины Романовны: это было типичное «новорусское» жилище, со всеми приличествующими тому атрибутами: консьержем и охранником в вестибюле, покрытом ковром, лестницами, сплошь застеленными ковровыми дорожками и заставленными кадками с пальмами; в квартире, шикарной, двухуровневой, с неисчислимым количеством комнат – картины, скульптуры, золото, белая кожаная мебель и люстры, которые, вероятно, делали на заказ или попросту стырили из какого-нибудь дворца под Питером.

– Вы живете тут одна? – осторожно спросила я.

– Нет. Еще есть две горничные, охранник и… м-м-м… – Она замялась, а потом взмахнула в воздухе рукой и произнесла – Борис Сергеич, вы где?

– Ира?

Из смежной комнаты к нам вышел высокий седеющий мужчина моложавого вида, стройный и подтянутый, в черных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. В руке он держал сигару.

Увидев меня, мужчина приподнял бровь и вопросительно проговорил:

– Ирина Романовна?

– Это Мария… та самая…

– Мария Якимова, – представилась я. – Я из детективного агентства «Частный сыск».

– Вы все-таки решились на это, Ирина Романовна? – сказал мужчина, и в голосе его прозвучало неодобрение.

Та уселась в кресло и, налив себе вина из большой фигурной бутыли, перевитой золотистой проволокой, произнесла:

– А что мне делать, если… если я потеряла сон? Если я так вообще жить не могу? Вы же сами соглашались со мной, Борис Сергеевич.

– Соглашался, – сказал он и повернулся ко мне: – Меня зовут Борис Сергеевич Теплов. Я старый друг и адвокат покойного Марка Олеговича. Вице-президент столичной гильдии адвокатов, – после некоторой паузы внушительно прибавил он. – А вы, значит, и есть та самая знаменитая Мария из «Частного сыска»? Мне приходилось слышать про вас от общих знакомых.

– Общих знакомых?

– Или, скажем так, людей, которые прибегли к вашим услугам и счастливо разрешили с вашей и уважаемого Родиона Потаповича помощью свои проблемы. Мария Якимова… интересно. Интересно.

– Вы находите что-то интересное в моем имени и моей фамилии? – прищурилась я.

– Совершенно справедливо изволили заметить. Точно так же, как вас, звали одну известную особу. Я думаю, вы о ней слышали. Она тоже носила имя Мария. И ее отца звали Иоаким. Или Яким, по-русски. То есть, если именовать ее по старорусской традиции, – Марья Якимова.

– Кажется, я понимаю, о ком вы говорите, господин Теплов, – сказала я. – Мария… Иоаким. Вы имеете в виду деву Марию, не так ли?

– А вы догадливы.

– Это профессиональное. Но, мне кажется, Борис Сергеевич, мы несколько отклонились от темы. От основной темы нашей встречи.

– Нам следует пройти в кабинет Марка, – хрипло произнесла Кравцова, допив все вино, что она налила в бокал. – Он заперт, ключ я всегда ношу с собой.

И она, расстегнув две верхние пуговицы блузки, сняла с шеи золотую цепочку, на которой висел – словно распятие, или «гимнаст», как говорят многие «новые русские», – ключ весьма прихотливой формы. Такой сложно подделать. По всей видимости, Марк Олегович Кравцов знал, какой замок следует врезать в дверь своего кабинета.

– Следуйте за мной. И вы, Борис Сергеич.

Теплов окинул меня чуть насмешливым взглядом и пристроился вслед за мной.

Мы вошли в просторный темный кабинет, два больших окна в котором мало того, что были закрыты жалюзи, так еще и затянуты тяжелыми плотными портьерами. Центром кабинета являлся огромный рабочий стол, на котором стояли открытый ноутбук, тяжелая хрустальная ваза и большой канделябр с толстыми свечами. Рядом с канделябром стояла стопка водки, прикрытая ломтиком черного хлеба.

Ах, да, недавно же было девять дней.

– Вы в святая святых моего мужа, – сказала Ирина Романовна, зажигая свечи. – Сюда был ограничен доступ даже мне. Только Борис Сергеич мог входить сюда в любое время дня и ночи.

– Да, мы с Марком старые друзья, – просто сказал Теплов, а потом добавил с заметной горечью:

– К сожалению, были старые друзья.

Кравцова обогнула стол и, отдернув занавеску на стене (по всей видимости, покойный нефтеторговец питал к последним слабость, поскольку вся квартира была заполонена разнокалиберными занавесями, портьерами, шторами и шторками, придавшими жилищу Кравцовых довольно мрачный колорит), представила моему взору тускло блеснувшую в отсветах свечей дверцу металлического сейфа.

– Вот тут мой муж хранил самые важные документы, – сказала Ирина Романовна. – Тут тройная система защиты, какое-то еще дополнительное кодирование… в общем, я в этом ничего не понимаю и кодов не знала. Так что если бы не Борис Сергеевич… Оказывается, сейф открывался не напрямую, а через компьютер. Сейчас многие так делают, правда, Борис Сергеевич?

– Совершенно верно, Ирина Романовна, – сказал тот. – Надо сказать, что всей системы декодирования Марк Олегович не доверял и мне, и сейф мы открыли, можно сказать, по счастливой случайности.

– Кто это – мы? – спросила я.

– Я и Борис Сергеевич, – услышав нотку недоумения в моем голосе, отозвалась Кравцова. – Ему я доверяю полностью, так же, как и мой покойный муж. Мы вместе ознакомились с содержимым сейфа. Лучше бы мы этого не делали! – вырвалось у нее. – Тогда бы я хоть спала спокойно!

Борис Сергеевич пристально посмотрел на нее, потом перевел взгляд своих выразительных темных глаз на меня и проговорил:

– А вы, Мария? Вы уверены, что будете спокойно спать после того, что вам предстоит увидеть? То есть я хочу спросить: вы уверены в крепости своих нервов? Только не говорите, что стальные нервы – это у вас профессиональное. Мне приходилось знавать таких зубров сыска, до которых, я так полагаю, вам еще далеко, но имеющих тем не менее до предела расшатанные нервы и страдающих психическими расстройствами, из них бессонница – самое невинное заболевание.

Я передернула плечами:

– Если вы можете говорить такое, то почему бы вам не обратиться к этим самым зубрам, которые, как вы тут только что сказали, много превосходят меня в деле сыска?

– Я вообще ни к кому не хотел обращаться, – сухо сказал Теплов. – Это Ирина Романовна настояла.

– К чему тогда все эти душеспасительные разговоры? – я еле заметно усмехнулась. – Мы подписали соглашение, и теперь поздно говорить о том, чтобы идти на попятную. Показывайте вашу кассету, Ирина Романовна.

Она провела рукой по белому лицу и выдохнула, не глядя на меня:

– Ну ладно… только вы помните, Мария, что никому… никому.

Теплов включил ноутбук и быстро ввел серию кодов доступа. Ирина Романовна подошла к сейфу и открыла его. Бросила на меня через плечо быстрый настороженный взгляд – как бы последняя проверка перед демонстрацией кассеты, про которую мне прожужжали все уши, – а потом вынула ее из сейфа.

Это была обычная кассета. Я не могла сказать, отличалась ли она от бытовых видеокассет или нет: это определенно не мой конек. Впрочем, насчет этого можно было проконсультироваться.

– Вы будете смотреть это одна, – сказала Ирина Романовна. – У меня нет никакого желания просматривать все это вновь… нет. Мне нужно переговорить с Борисом Сергеевичем, а вы… вы пока устраивайтесь. В комнате через стенку с кабинетом Марка. Там установлен домашний кинотеатр. Вы умеете им пользоваться, конечно?

– Да, – подтвердила я.

– Тогда располагайтесь. Я думаю, что получаса вам вполне хватит. По сути, там есть только один по-настоящему кошмарный кадр. Все остальное… – Кравцова содрогнулась и, повернувшись к Борису Сергеевичу, спрятала свое лицо у него на груди.

– Идите, Мария, – спокойно сказал тот. – Кассета отмотана до нужного места. Вы сразу поймете, о каком именно кадре говорила Ирина Романовна.

Надо сказать, что многочисленные предупреждения Теплова и Кравцовой оказали на меня вполне определенное действие: я готовилась просмотреть кассету с таким чувством, словно мне предстояло ознакомиться с кинохрониками ада.

В комнате, которая в самом деле была оборудована как домашний кинотеатр, я поставила кассету на воспроизведение и приготовилась услышать жуткие вопли и отчаянные мольбы о помощи.

Ничего подобного.

Ничего подобного я не услышала. Да и увидела я совсем иное, нежели то, что ожидала увидеть.

…Сначала я не поняла, что, собственно, оказалось у меня перед глазами. Камера оператора, отснявшего кассету, запечатлела просторный каменный коридор: с правой стороны была простая деревянная лестница на второй этаж, а с левой начинался длинный полутемный тоннель, при одном взгляде на который мне сразу стало жутко. Конечно, я уже была «подогрета» Тепловым и Кравцовой, но тем не менее, тем не менее…

Работа оператора была уверенной, чувствовалась рука мастера. Кадр выхватил арочное пространство идущего под землю тоннеля, и я увидела несколько решетчатых дверей, за которыми была тьма. Впрочем, мне почудилось раз или два, как из этой тьмы сверкнули глаза… да, жутковатый антураж, ничего не скажешь.

Но это было еще ничего.

Коридор на экране заколыхался под непрестанно давящую на мозг мрачную тягучую музыку, завернул налево и обернулся довольно просторным помещением с каменными стенами. Из мебели в нем наличествовали только продолговатый стол, застеленный красным бархатом, длинная деревянная скамья у дальней стены и табурет возле стола.

Комната была прекрасна освещена, несмотря на то что, судя по всему, съемки происходили в полумраке.

По всей видимости, осветитель был профессионалом высокого класса.

Качество же съемки было таким, что сравнивать его с обычными подслеповатыми, хрипящими и сипящими «порношедеврами» – это все равно что сопоставлять совковую коммуналку с теми апартаментами, в которых я в данный момент находилась.

В кадре крупным планом показали продолговатый стол, накрытый красным. На столе же между двух свечей стояло… распятие. Возле него лежало Евангелие.

Евангелие?!

За столом сидели двое. И меньше всего они были похожи на традиционных участников порносъемок. Потому что на этих двоих были белые одеяния с капюшонами, совершенно скрывающие их тела и лица.

Черт!

…Кажется, мне понятно, что изображают эти замечательные кинематографисты.

Это – суд инквизиции. Вот откуда этот мрачный готический антураж, эти одежды с капюшонами, похожие на саваны, эти распятие и Евангелие на столе. Да. По всей видимости, секс-тусовки на Гавайях и Карибах, а также всяческие легковесные порнофильмы изрядно поднадоели потребителям. Потянуло на экзотику и средневековый колорит.

Интересно, какое порно можно выдоить из суда католической инквизиции? Вообще слово «суд» само по себе может сделать пожизненным импотентом.

В этот момент на экране в комнату вошел огромный человек в просторной одежде из грубо выделанного холста и в холщовом же колпаке палача с прорезями для глаз. Стилизация под средневековье.

Одежда была без рукавов, мощные руки с бугристыми предплечьями и мощными бицепсами были обнажены. На левом плече я заметила татуировку, имевшую вневременной контекст: заходящее за облака глазастое солнце (да, с двумя широко раскрытыми глазами). Тогда как, скажем, традиционные тату-надписи типа «Вася» и «Не забуду зону, бля» на плече средневекового палача показались бы полным анахронизмом.

В руке амбал держал большой нож, который как две капли воды походил на тесак мясника. Разве что только не был еще перемазан в крови.

Другой рукой он держал за волосы девушку. Обычная девушка. На ней было светло-желтое платье, на ногах – легкие плетеные туфли.

За кадром послышалось преувеличенно гнусавое пение, а потом один из инквизиторов обратился к девушке с коротким вопросом… впрочем, это было все, что я могла извлечь из шевеления его губ. Голос был начисто стерт.

Зато прозвучавший в ответ голос девушки был настолько ясен и четок – словно она не была отделена от меня временем и тайной, а находилась в двух метрах за чуть приглушающим звуки стеклом, – что я невольно вздрогнула:

– Я готова признаться во всем.

Мужчина в одежде палача медленно повернулся к «инквизиторам» и сделал какой-то маловыразительный жест, который тем не менее заставил одного из них подняться и подойти к девушке.

Акустика в инквизиторской камере была еще та: даже шепот ухает тяжелым молотом и ударяется в стены, раз за разом отскакивая от них тусклыми затухающими отголосками.

«Инквизитор» поднял девушку за подбородок и что-то произнес – только шевелились губы, – а она ответила, и ее губы показались мне слишком яркими во всей этой мрачной комнате с толстыми каменными стенами, крошечными зарешеченными окошечками под самым потолком и контурами белых балахонов. Инсценировка, кстати, очень приличная. И если бы я могла слышать голос «инквизитора», то я, без сомнения, должна была бы сказать про этот голос: он профессионально поставлен. По крайней мере, все остальное сделано на хорошем кинематографическом уровне.

Наверняка делали не самоучки, а работники кино.

…Яркие губы дрогнули, шевельнулись и произнесли:

– Я во всем сознаюсь, синьор Торквемада.

Вот она, по всей видимости, не была профессиональной актрисой: слова эти прозвучали не так, как следовало бы в тональности данного эпизода. Впрочем, я не Станиславский, чтобы говорить: не верю.

Тот, кого назвали «синьором Торквемадой» (где-то я слышала уже это звучное имя), провел рукой по щеке девушки, а второй «инквизитор», более высокий и не такой широкий в плечах, вдруг одним коротким резким движением повалил на пол девушку, сорвал с нее одежду и…

Более изощренного, изобретательного и профессионально снятого насилия я не видела.

У меня был один знакомый, который в свое время работал экспертом по порнографии. Да-да, была в советское время, да, кажется, и сейчас есть такая должность в органах. Он просматривал фильмы и на основе тех или иных признаков квалифицировал их как порнографию или же эротику. Различие было не только эстетическим и этическим, но и уголовно-процессуальным: за «порно» накручивали срок. Так вот… думаю, что и ему едва ли довелось на своем экспертно-криминалистском посту видеть то, что происходило сейчас на большом экране домашнего кинотеатра с этой девушкой. Двое «отцов-доминиканцев» в основном смотрели, почти не принимая активного участия… все делал один – грубое, жуткое животное в колпаке палача, с жирными волосатыми руками и выступающим вперед массивным брюхом.

…По всей видимости, девушка не играла испуг. Она не была профессиональной актрисой и не обладала особыми актерскими данными, как я уже заметила, так что явно не смогла бы так ярко и натурально сыграть боль и ужас. Нет… она на самом деле испытывала боль и ужас.

Я почувствовала, как у меня начинает кружиться голова. Нет, не от возбуждения (многих женщин порносцены возбуждают). От ярости и от ненависти. Все напоминания Ирины Романовны и холодные слова Теплова (не по фамилии тон выдерживает) всплыли в мозгу. По спине струился липкий холодок, сцепленные ладони вспотели и конвульсивно переплелись пальцами.

Но самое жуткое было впереди.

Первый «инквизитор» (я не особо верующая, но все равно – это имеет отношение к церкви, и потому вдвойне страшно) наконец вступил в дело. При этом он не открыл своего лица. Через две минуты он, не отстраняясь от партнерши, поднял распятие и ударил им девушку по голове, я отчетливо услышала глухой звук этого удара. Та упала, и тогда «палач» схватил девушку за волосы и поднял в воздух.

Я хотела прикрыть глаза, но не смогла…

Из горла несчастной жертвы вырвался какой-то сиплый крик, и тогда второй инквизитор (не тот, кого назвали «Торквемадой») выхватил у «палача» его мясницкий нож и, запрокинув девушке подбородок, полоснул лезвием по нежному горлу.

Раз и другой.

Вопль был жуток, и он оборвался еще более страшным клокочущим хрипом. Обнаженное тело конвульсивно выгнулось, упало на каменный пол, огромный жирный палач встал на грудь жертвы обеими ногами – и из распоротого горла вырвался фонтан крови, веерно взрезал пространство этого проклятого каземата и…

Я зажмурила глаза и, машинально нажав на пульте первую попавшуюся кнопку, запрокинулась в кресле, чувствуя, что меня вот-вот стошнит. В глазах помутилось. Нет, я не боялась крови, мне много раз приходилось чувствовать и видеть ее… как говорится у Блока: «…и вкус ее, и цвет, и душный, смертный плоти запах». Мне довелось убивать. Но убивать в честном поединке, и убивать людей, которые по свирепости своей мало чем отличались от зверей.

Но тут… Господи, и они еще использовали святое распятие в качестве… нет, об этом грешно даже думать! Какие… какие… нет слов для этих гнид, этих тварей; нельзя поверить, что их родила такая же женщина, как та, которую они только что зверски умертвили, перед этим надругавшись в самой извращенной и гнусной форме.

Нет, это не кино… Это в самом деле – кинохроника ада. Только, наверно, хозяин преисподней – само воплощение милосердия на фоне этих… «инквизиторов»!

Во мне самой сидел зверь. Кошка, хищная кошка. Пантера. И стоило судьбе поставить меня на грань небытия, на грань безумия и в шаге от смерти – и эта кошка пробуждалась. Вспыхивали желтоватые глаза, из мягких подушечек на лапах мягко выныривали смертоносные когти, и звериный нюх неотвратимо подхватывал летящий по ветру запах борьбы и крови. Но это – только тогда, когда иного выхода не было, когда вскипало подсознание, как потревоженное подземное озеро, разбуженное судорогами недр. Зверь просыпался во мне только тогда, когда это было действительно необходимо, и я не могла разбудить пантеру прямым волевым усилием.

Но даже то существо, которое дремало во мне и которого я боялась куда больше самых страшных врагов, когда-либо попадавшихся мне на моем пути, – даже это существо не могло поспорить в свирепости и бессмысленности проливаемой крови с этими… этими «инквизиторами». Пантера по сравнению с ними показалась бы просто мурлыкающим домашним котенком.

Торквемада… Торквемада.

За спиной бесшумно растворилась дверь, и послышались мягкие вкрадчивые шаги. И пусть я была в полузабытьи, но едва различимый звук этих шагов мгновенно стряхнул оцепенение.

Я обернулась и увидела Теплова.

Он стоял у двери и смотрел… нет, не на меня. Поверх моей головы. Туда, где располагался экран…

Я повернула голову и увидела… Нет.

Экран не был выключен. Вместо полной остановки воспроизведения я нажала стоп-кадр.

Стоп-кадр – на огромном экране необычайно четко застыла картинка: на каменном полу, запрокинув искаженное мукой лицо и забросив за голову руки, лежит девушка, на ее груди стоит огромный грязный мужик, и под тяжестью его мерзкой туши из горла девушки выросло тонкое алое дерево. Тонкое, хилое, оно тянулось к потолку, словно желая врасти в него и прогрызть себе дорогу к свету и небу. Как молодая весенняя трава ломает жесткий мертвый асфальт в радужных бензиновых разводах – и окунается в настоящую радугу.

Стоп-кадр смерти.

– Вот об этом я и говорил вам, Мария, – спокойно сказал Теплов, уже не глядя на экран. – Вот оно – то, что не отпускает Ирину Романовну ни на минуту. Это сложно стереть, запрятать на самое дно памяти, не правда ли?

– Да, – пробормотала я. – Это правда.

– Ведь вы посмотрели только пять минут из полуторачасового фильма. Конечно, эти пять минут – самые жуткие. Но это полноценный фильм с сюжетом из средневековой истории и девушкой, которая имела несчастье попасть к инквизиторам. Вот так.

– Кто такой Торквемада?

– А-а, ну да. Томас Торквемада – великий инквизитор веры. Я уже посмотрел в справочнике. Конец пятнадцатого века, если мне не изменяет память. Вот инсценировочку по тем милым временам нам и представили. – Несмотря на свое редкое самообладание, он снова посмотрел на экран, и по его монументальному корпусу пробежала дрожь. – Надо сказать, что вы на редкость удачно выбрали стоп-кадр, Мария. Еще эффектнее это смотрелось бы при покадровом воспроизведении… фу ты, черт!

И он, бледный, уселся на диван и, перехватив у меня пульт дистанционного управления, стер ужасный кадр с экрана.

Впервые за последние несколько минут я получила возможность перевести дыхание. Моя работа не располагает к особой чувствительности, но на этот раз меня откровенно проняло: в горле встал сухой колючий ком, мешающий дышать, и только после того, как я несколько раз судорожно сглотнула, массируя шею, и трижды глубоко вздохнула, он ослабил свои тиски.

– Это жутко, – наконец сказала я.

– Конечно, если это не монтаж и не компьютерные штучки, – проговорил Теплов. – При нынешнем-то развитии кинематографических технологий… Но Ирина Романовна почему-то упорно считает, что это – настоящее убийство.

– Мне тоже так показалось, – уже более или менее спокойно сказала я. – Хотя любую гипотезу следует проверить.

– Значит, вы все-таки решились на проведение расследования?.. – произнес Борис Сергеевич полувопросительно-полуутвердительно.

Я кивнула:

– Контракт подписан. Кроме того… кроме того…

– Что?

– Кроме того, если подозрения Ирины Романовны подтвердятся и девушку на самом деле убили… что ж, мне хотелось бы взглянуть в глаза тем выродкам, которые это так хладнокровно сделали.

– Вы еще не досмотрели этот эпизод до конца, – гулко выговорил он, по всей видимости, тоже попав под сильное впечатление от увиденного. – Там есть…

– Хватит! Я просмотрю всю пленку! А сейчас – прошу вас, Борис Сергеевич, не надо! Я…

Именно в этот момент за моей спиной раздался тихий, чуть заплетающийся голос Кравцовой:

– Я так понимаю, вы уже посмотрели… да, Мария? Вот этот вот… маленький эпизод?

Я повернулась и тут же поняла, что хозяйка дома успела изрядно захмелеть. По всей видимости, нервное напряжение не отпускало ее ни на минуту, и она старалась смягчить его традиционным в России способом: алкоголем.

– Я заберу эту кассету с собой, – заявила я. – Вы можете не волноваться, у нас в офисе есть надежный сейф, откуда ее никто не сумеет взять. Даже если очень захочет.

– Берите, – тускло уронила Кравцова.

– Но это еще не все. Мне нужна информация о вашем муже. Какие-нибудь семейные хроники, видеозаписи, фрагменты деловых встреч. Ведь у вас есть?

– Зачем это вам?

– Я хочу понять, какое отношение могут иметь пристрастия и привычки Марка Олеговича к… к этой кассете.

Ирина Романовна подняла на меня глаза, и в ее взгляде блеснул недобрый огонек. Я поспешила предупредить возможные нелицеприятные слова:

– Нет, я вовсе не хочу сказать, что Марк Олегович имеет отношение к этому… чудовищному видео. Просто я же должна как-то увязать наличие этой кассеты в его сейфе с содержимым этого… фильма.

– Постарайтесь сделать это, не оскорбляя памяти моего покойного мужа, – холодно сказала Кравцова, запнувшись на самом величавом месте своей тирады: «…памяти моего покойного мужа», а потом откровенно сникла и добавила почти жалким тоном: – Не надо меня… не надо меня осуждать, Маша. Не дай вам бог когда-нибудь оказаться на моем месте.

«Это точно», – подумала я.

От дома Кравцовой – почти до офиса – меня довез Борис Сергеевич Теплов. Надо сказать, что на его счет я не питала ни малейших иллюзий: по всей видимости, этот близкий друг покойного нефтеторговца, этот «друг семьи» был любовником госпожи Кравцовой, дамы в летах, но тем не менее вполне и вполне женственной – и, надо думать, требующей соответствующего отношения со стороны мужчин.

Я не рискнула спросить у заведенной и уже находящейся изрядно подшофе Ирины Романовны о том, каков был ее покойный супруг с чисто мужской точки зрения. Или (если формулировать более скромно) – с точки зрения исполнения супружеских обязанностей.

Вопрос этот, если увязать его с обнаруженной в сейфе Кравцова отвратительной кассеткой, мог оказаться весьма полезным: люди, страдающие сексуальными расстройствами, часто оказываются во власти самых чудовищных отклонений.

По всей видимости, так же рассуждал и Теплов, когда услышал мой более чем откровенный вопрос:

– Марк Олегович был ваш близкий друг. Он никогда не говорил с вами о своей интимной жизни? Насколько я знаю, между мужчинами такие разговоры приняты.

– А у женщин – нет? – насмешливо отозвался он. – А на вопрос ваш легко ответить. Марк не говорил со мной о своей личной жизни, поскольку ее, этой самой жизни, у него, по сути дела, не было. Он был трудоголиком. Знаете, что это такое, нет?

– Знаю. Мой шеф – трудоголик. Не может сидеть на месте без дела.

– Кравцов был самым что ни на есть ярко выраженным трудоголиком. Работа отнимала у него пятнадцать, а то и восемнадцать часов в сутки. Так что ни о каком интиме и речи быть не могло. К тому же я не был таким уж близким другом, чтобы вот так, за чашечкой кофе или за рюмкой коньяка, беседовать, как говорится, «за жисть». Кравцов вообще к посиделкам расположен не был: кофе ему нельзя было пить из-за слабого сердца, алкоголь же он и вовсе на дух не переносил.

– Понятно, – протянула я.

Борис Сергеевич покосился на меня и произнес:

– Да уж не хотите ли вы, многоуважаемая тезка девы Марии, выдумать какую-нибудь версию, по которой Марк Олегович оказывается сексуальным маньяком и смотрит порнофильмы с реальными убийствами, от которых даже самых жутких извращенцев набок сворачивает? Если так, то грош вам цена как детективу, госпожа Якимова.

– Ну хорошо. А как вы сами объясните, что видеокассета с таким содержимым хранилась в сейфе Марка Олеговича? Ведь он считал ее очень ценной, иначе не стал бы класть среди самых важных бумаг и кругленькой суммы британского нала. А, Борис Сергеевич?

– У меня нет версии, – сухо ответил он. – Я сам был поражен, когда увидел, что там записано. Да уже сам факт того, что в сейфе Марка лежит какая-то видеокассета – уже одно это меня насторожило!

– И это говорите вы, единственный из всех имевший доступ в кабинет Кравцова?

Теплов медленно повернул голову и рассмотрел – нет, скорее ощупал, утрамбовал меня холодными и неподвижными темными глазами. Выговорил:

– Я могу расценивать эти слова только как глупую шутку или же – гнусный намек. Впредь воздержитесь от таких суждений… Мария. Да, вот уже и Сретенка. Там, за этими домами, ваш офис. Всего наилучшего.

Родион сидел в своем кабинете и с умным видом рассматривал какие-то фотографии. Я подумала было, что это материалы к какому-либо ведомому нашим агентством делу, но тут же оказалось, что это фотографии… правильно, драгоценного чада моего босса.

При моем появлении он улыбнулся и протянул мне широкоформатную фотографию из числа тех, которые он любил вешать на стену в своей спальне, и с умильной улыбкой выговорил:

– Вот, погляди, Мария… правда, Тапик удачно тут вышел?

– Удачно, – пробурчала я, даже не взглянув на фотографию. – И вообще… с меня уже хватит кино-, видео– и фотопродукции.

Родион вскинул на меня глаза и насторожился, очевидно, услышав в моем голосе редко проскальзывающие металлические нотки.

– Значит, дело серьезно? – быстро сказал он. – Эта нервная дамочка говорила не напрасно?

– Это в самом деле кошмар. Кошмар…

Умильное выражение примерного семьянина давно уже исчезло с лица Родиона; настороженность превратилась в цепкое, неослабное, тревожное внимание, а в глазах сверкнули искры – верный признак проснувшегося интереса к делу.

– Серьезная кассетка, значит?

– Более чем.

– Ладно, пойдем смотреть.

– Я думаю, что тебе стоит сделать это в одиночку. Сам поймешь, почему.

– Ну…

– Без всяких «ну», босс. Иногда полезно и послушать совета подчиненного. К тому же, – я вымученно улыбнулась, – к тому же ты сам выгонишь меня после первых же двух минут просмотра.

Родион посмотрел на мое бледное лицо, кивнул и вставил кассету в видеомагнитофон.

Я поспешно вышла…

Когда через час Родион вызвал меня по внутренней связи коротким «Зайди», я поняла, что он ошарашен как никогда в своей жизни. Судя по времени, он просмотрел почти весь фильм, а не как я – лишь эпизод, правда, наиболее впечатляющий.

Он сидел на корточках перед экраном телевизора, уже переключенного с видеоканала на новости, и рассеянно комкал в руках какую-то бумажку. При ближайшем рассмотрении в этой бумажке я узнала клочок той самой фотографии младенца Потапа, которой Родион так призывал меня восхититься час назад.

Лицо босса было мертвенно-бледно, на лбу выступили капельки пота. Он окинул меня отсутствующим взглядом и поспешно произнес:

– Садись.

И почему-то указал место рядом с собой прямо на полу.

– Это не монтаж, – полуутвердительно произнесла я, с сомнением вглядываясь в выражение лица босса.

– Не монтаж, – машинально подтвердил он. – Да… инквизиторы переворачиваются в гробу от зависти.

– И Кравцова, и Теплов, друг покойного и его адвокат, убеждены, что нахождение этой кассеты в сейфе Марка Олеговича не может быть объяснено какими-то… сексуальными и психическими отклонениями Кравцова, – выговорила я. – Хотя такое предположение просто напрашивается.

– Да… – пробормотал Родион. – В самом деле. А снято-то как, черт побери! – вырвалось у него.

– Да, снято профессионально, – угрюмо подтвердила я. – С этой стороны не придерешься.

Босс дошел, нет, скорее дополз до своего стола и рухнул в кресло. Он никогда не был тяжел, напротив, я всегда упрекала его в том, что он слишком мало ест и оттого становится похож на дистрофика, даже несмотря на свой малоподвижный образ жизни (исключения составляли перебегания с этажа на этаж в целях снабжения своего наследничка всеми жизненными благами). Но сейчас кресло буквально хрястнуло под тощей задницей босса. Он взялся руками за голову, потом закурил и снова взялся за свой мыслительный орган.

Я сохраняла молчание: по собственному опыту я знала, что в такие минуты лучше не мешать боссу раскидывать мозгами. Правда, однажды – именно в такой момент – он чуть не раскинул ими в буквальном смысле, когда по нас стреляли в окно с крыши соседнего дома. Босса спасло только то, что я, не желая мешать ему даже устремленным на него пристальным взглядом, отвернулась к окну и увидела блеск оптического прицела, на который счастливо упал луч солнца. Но будь моя реакция чуть помедленнее, а толчок, которым я свалила нашего московского Ниро Вульфа на пол, чуть слабее – раскинулись бы мозги Родиона Потапыча по всему кабинету.

…Наконец Родион поднял на меня глаза и сказал:

– Есть два пути решения проблемы. Одно дополняет другое. Во-первых, нужно идентифицировать ту девушку. Качество записи приличное…

– Более чем приличное, – вставила я.

– Да. Так вот, фото этой девушки нужно распечатать, а потом я свяжусь с моими знакомыми из ФСБ, попытаюсь пробить краткосрочный доступ к базе данных по Москве и Московской области…

– А если эта девушка не из Москвы? – проговорила я.

– Вот если не из Москвы, то и будем думать, – довольно нескладно отметил Родион Потапыч. – А пока что стоит пошарить в данных по пропавшим без вести в последние три-четыре месяца… нет, полгода… потому что я не думаю, что происшедшее и запечатленное на пленке произошло раньше.

– Почему? – уточнила я.

– Там есть интересный момент… когда оператор показывает вид из окна. Насколько я могу понять, на дворе лето или поздняя весна. А сейчас – начало осени. Едва ли съемка относится к прошлому году… одним словом, отсюда можно заключить, что все это происходило три-четыре месяца назад, не более. Хотя… – Босс поскреб в голове. – Хотя совершенно очевидно, что девица могла числиться пропавшей без вести бог знает с какого срока. Сколько сейчас в Москве лимитчиц, которые удрали со своей провинциальной малой родины и живут в Москве совсем под другим именем, а если и под своим, то не зарегистрированы, а если зарегистрированы, то вышли замуж и сменили фамилию…

Эта манера босса полемизировать с самим собой, расточая свое сомнительное красноречие по поводу и без оного, с некоторых пор начала раздражать меня в Родионе Потапыче. Раньше тягой к беседе с самим собой он особо не отличался. А переменился же он, – ну конечно, дорогие мои! – после рождения долгожданного первенца.

– Я думаю, босс, – произнесла я, – что вам все-таки придется связаться с драгоценными своими друзьями из ФСБ, угрозыска и прокуратуры, чтобы выяснить, кто такая эта девушка. Если это удастся сделать, то будет какая-то зацепка.

– Есть вторая зацепка, – сказал Родион. – Совершенно очевидно, что этот, с позволения сказать, исторический фильм снят профессиональными людьми, на серьезной студии и с применением приличной аппаратуры. Это же не какая-нибудь бытовая порнуха, которую можно снимать, имея в наличии творческий минимум: самую простенькую видеокамеру, пару шлюх да уголок жилплощади, на котором можно приткнуться. Тут работала целая студия. Я предлагаю вот что: ты пока что организуешь наиболее отчетливый портрет нашей… гм… потерпевшей – лицо, потом в полный рост… конечно, только без тех кадров. А потом сделаешь нарезку кадров из фильма – пропустив сама знаешь что – и поедешь на киностудию.

– Консультироваться со специалистами? И что они мне скажут? – скептически произнесла я.

– Ничего особенного они тебе, конечно, не скажут. И меньше всего следует рассчитывать на то, что они прямо сразу назовут тебе какие-то конкретные имена: оператора, режиссера… актеров этих милых… да-с…

– Понятно.

– А я пока займусь установлением личности этой девушки. Да… чуть не забыл! – Он повернулся ко мне и добавил:

– Просмотри семейный архив Кравцовых. Полюбуйся на Марка Олеговича. И на его окружение – тоже посмотри хорошенько…

Три следующих дня протекли в тягучих, изматывающих, бесплодных и бессмысленных поисках: Родион, который говорил о «краткосрочном» допуске к базе данных ФСБ, копался в громадных компьютерных архивах, стекающихся со всей страны, был зол и озабочен, волосы стояли дыбом, а рот кривился так, будто он раскусил лимон и никак не может избавиться от этого кислого привкуса. «Друзья из ФСБ», судя по скупым репликам босса на этот счет, нервничали не меньше его: допуская штатского и номинально совершенно чужого человека к ведомственному компьютеру, они рисковали получить дикий нагоняй от начальства.

Первый день в базе данных рылся эфэсбэшник Саша, он сцеживал информацию параллельно с вишневым киселем, который очень любил, но никак не мог добраться до той персоналии, что требовалась.

Время от времени компьютер выкидывал варианты девушек, до ужаса напоминающих нашу, но то фигура не совпадала, то лицо несколько не соответствовало данному, а то и просто: биография предложенной компьютером дамы вовсе не подходила под то, что требовалось, и оказывалось, что «пропавшая без вести» жива и здорова, живет по адресу такому-то «с серьезным, умным мужем», как говорится у кого-то из классиков.

Босс сам пробивал предложенные варианты, но на второй день явился в «контору», выбил себе пропуск и сел за компьютер, за день до того затерзанный эфэсбэшником Сашей. Два дня он рылся в данных со всей возможной свирепостью и упорством, какие только были отпущены на его долю богом. С большей свирепостью Родион Потапыч мог рыться только в собственной шевелюре, по которой давно плакала машинка парикмахера.

В то же самое время я, как загнанная землеройка, носилась по московским киностудиям, отлавливала каких-то странных, усталых людей и буквально заставляла их просматривать нарезку кадров из фильма, отражающих манеру съемки и игры актеров, но отнюдь не содержащую в себе описанные выше ужасы.

Только один толстый небритый мужчина, который, как оказалось позже, был знаменитым оператором, прищурился на кадры, где героиня идет по пристани с высоким парнем, по сюжету являвшимся ее любовником, обвиненным в ереси, и сказал:

– А… знаю.

– Что? – встрепенулась я, уже потерявшая надежду вытрясти из этих кинематографических мужей что-либо более существенное, нежели профессиональные характеристики манеры съемки, освещения и выбора антуража, которые все равно мне ничего не говорили и к разгадке не приближали. – Что вы знаете?

– А вот этого парня, который с этой девчонкой идет, – отозвался он.

– И кто он?

– А он у нас в свое время работал… в массовке. И на эпизодических ролях два раза. Я его потому и запомнил, что у меня память на лица хорошая. А еще он тут пьянствовал со звуковым оформлением… в смысле, с ребятами оттуда… ну и… У нас его тут все знают… юмориста. Жванецкий недобитый. Меньше бы пил, – может, и вправду бы в люди вышел.

– А где он сейчас, вы не знаете?

Знаменитость пожала пухлыми плечами:

– Откуда мне знать? Уволили его. За дебош и профессиональное несоответствие. Может, спился и пропал, может, устроился где… на другой работе. Он вообще заводной парень был, артистичный.

Я перевела взгляд на экран, где в режиме стоп-кадра рядом с девушкой застыл высокий чернявый парень с ироничным смуглым лицом и ехидной улыбкой.

– Как его зовут? – быстро спросила я.

– А зовут его… – оператор поскреб лысину и пробормотал:

– Господи, да как же его зовут… м-м-м… Леночка, – повернулся он к вошедшей в комнату девушке с какими-то коробками, – как звали этого… веселого такого паренька, который, помнится, в позапрошлом году сорвал съемки какого-то ток-шоу, когда вломился в студию пьяный и стал утверждать, что он… принадлежит к старой русской аристократии и вообще… э-э-э…

– А! – Леночка бухнула на стол коробки и улыбнулась. – Помню этого… аристократа. Тем более – русского. Миша Розенталь его звали.

– Ну да! – сказал знаменитый кинооператор. – Конечно. Миша Розенталь.

– А… благодарю. А где он живет, вы не знаете?

Знаменитость окинула меня пристальным взглядом и произнесла:

– Я вижу, и вы туда же.

– Что, простите? – недоуменно спросила я.

– Да просто этот Мишка слыл завзятым ловеласом. Все девчонки наши за ним стаями бегали, хотя он вроде и на комплименты не особо щедрый, да и сам – не то чтобы уж голливудский красавец. Обаятельный, конечно… но… – Он повернулся лицом к окну, а ко мне спиной и сказал: – Не знаю я, где он живет. Он со старой квартиры съехал. Где живет, не знаю.

– Спасибо, – и, попрощавшись, я вышла из комнаты.

– Это уже кое-что.

Сказав это, Родион откинулся на спинку кресла и глубоко вздохнул. Потом нервно закурил и проговорил:

– А вот у меня – глухо. У меня уже перед глазами плывут эти физиономии… все эти… эх! – Родион Потапыч выразительно потряс в воздухе рукой, а потом притянул к себе клавиатуру компьютера и добавил:

– Ну а что касается Розенталя твоего, так это пробьем прямо отсюда, не надо и дружков из ФСБ просить посодействовать. Залезу в базу данных МВД. Как его зовут-то, этого деятеля кинематографии?

– Михаил.

– Михаил… Михаил. До свиданья, наш ласковый Миша, до свиданья, до новых встреч… – невероятно фальшиво и гнусаво пропел себе под нос Родион, по мере того как его пальцы порхали по клавиатуре. – Не мое это, конечно, дело, в компьютере рыться… но… ага, да тут этих Розенталей как собак нерезаных… А Михаилов тут… э-э-э… кажется, вот он и есть, голубчик. Розенталь Михаил Моисеевич, сорок шестого года рождения, кинооператор…

– Какого – сорок шестого? – перебила его я. – Да тому Мише, который нам нужен, от силы тридцатник стукнул.

– Вижу, – сказал босс, – да… вот он, наверно. Розенталь Михаил Валентинович, семьдесят первого года рождения, выпускник МГУ имени Ломоносова, факультет журналистики… точно, он. Вот и фото прилагается.

Я перегнулась через плечо босса и увидела уже знакомые – по тому «фильму» – острые характерные черты Миши Розенталя.

– Между прочим, он два месяца назад сменил прописку, – сказал Родион. – Возможно, это не случайно.

– Новый адрес есть?

– Да, разумеется, это же текущие данные, – отозвался босс. – Так… вот и адрес. Запоминай.

– А вы чем будете тем временем заниматься, Родион Потапыч? – проговорила я с еле уловимой ноткой иронии и встала с дивана.

– А я буду заниматься тем, что продолжу поиски этой злополучной девушки на пленке, – угрюмо ответил Родион. – Не понимаю, как бы мы ее искали, не будь компьютеров…

– Так бы и искали, как искал пропавших без вести мистер Шерлок Холмс, – ответила я.

Уже смеркалось, когда я наконец отыскала квартиру гражданина Розенталя.

Весельчак, пьянчужка, всеобщий любимец и актер в фильме с омерзительными убийствами жил в типовой пятиэтажке на окраине столицы. Место жительства тем более странное и неудобное, что прежде Михаил Валентинович проживал в непосредственной близости от Кутузовского проспекта. В прекрасной трехкомнатной квартире.

А нынешняя жилплощадь гражданина Розенталя представляла собой две комнаты, совмещенный санузел и зверски секвестированную (если пользоваться омерзительным термином современных финансистов) кухню.

Я поднялась по заплеванной лестнице, первые два пролета которой были начисто скрыты облаками густого пара, поднимающегося из подвала. Из последнего валило так горячо, интенсивно и зловонно, словно там поселился Змей Горыныч.

По всей видимости, прорвало теплотрассу вкупе с канализацией.

Дверь квартиры номер восемнадцать, в которой имел несчастье проживать разыскиваемый мной М. В. Розенталь, представляла собой нечто среднее между полотном художника-авангардиста, обкурившегося «дури», и входом в больничную палату, на которой криво нацарапан номер и – под ним – диагноз содержащихся за дверью больных. Дверь квартиры Михаила Валентиновича поражала буйством красок (как будто она служила палитрой) и отсутствием каких бы то ни было элементарных удобств.

Под удобствами (в подъезде, подобном этому) следует разуметь дверную ручку, а также – желательно – косяки.

Вот последних-то как раз и не было, и из неплотно притворенной двери сочились обрывки различных шумов: дикие нечленораздельные вопли, пронзительный женский визг, истерический, со всхлипываниями и подвыванием, смех – и все это под замечательный аккомпанемент мерзко грохочущей музыки.

Я подняла глаза в поисках какого-либо звонка, но тут же осознала собственную наивность: на месте, где в нормальных квартирах приличествует быть звонку, торчали два заголенных проводка, по всей видимости – под напряжением.

– Богемные люди, – неодобрительно сказала я и толкнула дверь.

Как я и ожидала, та подалась: не заперто.

Я шагнула в прихожую и тут же едва не навернулась через щуплое тельце мирно спящей девицы. На ней была грязноватая серая футболка, явно не по росту, и одна желтая тапка. Футболка задралась, и из-под нее виднелись черные трусики.

От толчка моей ноги девица вздрогнула, затрепыхалась всем телом, а потом, медленно повернув голову, подняла на меня совершенно бессмысленные глаза и выговорила хрипловатым ломким голосом:

– А-а-а… Курбатый, ты, что ли? А зачем бороду отпустил?

Сказав это, девица уронила голову на исходную позицию и снова задремала.

Я невольно прошлась ладонью по подбородку, как бы проверяя, не выросла ли у меня в самом деле бородка. Не обнаружив никакой растительности, чего, впрочем, и следовало ожидать, не правда ли? Я перешагнула через галлюцинирующее чудо в грязной футболке и одной тапке и как раз в этот момент я увидела перед собой небритого молодого джентльмена в звездно-полосатом цилиндре (то есть попросту символизировавшем американский флаг), в довольно приличном пиджаке, надетом, правда, на голое тело, и при галстуке, нацепленном непосредственно на шею. Это было самой презентабельной частью прикида молодого человека. Поскольку весь остальной его наряд состоял из порванных в нескольких местах семейных трусов, смахивающих уже не столько на традиционное мужское нижнее белье, сколько на набедренную повязку дикаря – веревочку (в данном случае – резиночка) с болтающимися на ней лоскутами цветастой дешевой материи.

Из-под цилиндра торчали всклокоченные волосы и таращились глубоко запавшие в глазницы темные гляделки, которые и глазами-то назвать сложно – столько мутной остекленелости, вызванной, вероятно, ударной дозой алкоголя, было во взгляде этих, с позволения сказать, органов зрения.

– Имею честь представить вам, – с места в карьер начал он сипловатым баском, – фаллоимитатор нового поколения…

Я аж остолбенела: ну и начало беседы!

– Фаллоимитатор модификации «Дилдос» обеспечивает вам комфортное проникновение, при котором с последующими ритмичными движениями известного порядка достигается полное удовлетворение…

– Постой, паровоз!.. – попыталась было прервать я его словами из известной песни, но не тут-то было. Паровоз с пьяным машинистом раскочегарился и набрал ход.

– Если вы предпочитаете анальный секс вкупе с традиционным, – слова из-под звездно-полосатого цилиндра выскальзывали в одном ритме с движениями рук странного субъекта, в которых появлялся рекламируемый таким замечательным образом интим-инвентарь, – то могу предложить вам гиперликвидный резонирующий дубль-имитатор модификации «Темптэйшн». По желанию клиента возможны варианты товара с различной амплитудой вибрации, съемными насадками, подсветкой…

– А сигнализацию нельзя поставить? – успела ввернуть я.

Субъект взмахнул перед моим носом пучком каких-то чудовищных розовых изделий, имитирующих соответствующие натуральные органы (только в полтора раза больше), и продолжал сыпать частыми, назойливыми и неуловимыми, как раскатившийся горох, словами:

– В качестве бонус-удовольствия могу представить вам вагинальные шарики со смещенным центром тяжести, пригодные также для профилактики…

– А примерить нельзя? – перебила его я, а потом, не дожидаясь, что «паровоз» снова наберет скорость, шагнула вперед и тряхнула субъекта за плечи так, что тот выронил свою секс-продукцию, и резиновые члены, и прочая, прочая, прочая раскатились по полу, а цилиндр соскользнул с макушки незадачливого «рекламного агента» и упал на грязный табурет у стены.

– Мне нужен Михаил Розенталь, – быстро проговорила я. – Он здесь?

– Зы-десь, – выговорил субъект, – только он куда-то ушел… э-э-э… а ты что… н-не блядь?

Этот вопрос был столь же оригинален, как предшествующая ему реклама изделий секс-индустрии. Я оттолкнула субъекта, который был чудовищно пьян (не понимаю, как он мог произнести такую содержательную речь, да еще столь ясно и четко, если сейчас потерял способность выговорить более или менее сносно два-три слова), открыла дверь, ведущую в комнату, и в лицо мне ударила музыка и тяжелый, спертый воздух, пропитанный алкоголем, табачным дымом и еще чем-то отвратительным.

Посреди комнаты лежал голый мужик и пил пиво. Прямо на жирном брюхе любителя пива сидела столь же скудно экипированная дама.

– Где Розенталь? – громко спросила я, стараясь перекричать музыку.

– Катька, ты? – не глядя на меня, тускло спросила девица.

– Я, – не задумываясь, произнесла я.

– А он на кухне был…

– Понятно, – сказала я, полюбовавшись на них. – Розенталь на кухне, говорите?

И, повернувшись, я увидела в дверях того самого субъекта, что так эксцентрично встретил меня в прихожей. На нем снова был «американский» цилиндр.

Он выключил музыку (если это можно так назвать) и уставился на меня осоловелыми глазами.

– Я вспомнил, – наконец произнес он. – Вы… вы…

– Что – я?

– Вы-спомнил, – наконец выговорил он, роняя зажатый в кулаке фаллоимитатор. – Розенталь… Розенталь – это… как бы вам так сказать…

– Ну говори, коли начал, – произнесла я, видя, что он опять замялся (а как бодро рассказывал про «вагинальные шарики со смещенным центром тяжести»), – что с Розенталем?

– Розенталь – это я, – брякнул он и обессиленно сел на пол.

– Какое сегодня число?

Я ошеломленно посмотрела на высунувшего мокрую голову из-под крана Мишу и ответила:

– Тринадцатое!

– А-а-ат повезло! – резюмировал он. Потом пригладил мокрые волосы слегка подрагивающими ладонями и спросил:

– А… месяц?

– Сентябрь. Про год лучше и не заикайся.

– Я и не заикаюсь, – отозвался он. – А вам правда не нужны фаллоимитаторы? Я почему-то подумал, что вы именно за ними пришли. У меня иногда клинит мозги. Собственное имя забываю. А вот священный долг перед Родиной – широкое внедрение фаллоимитаторов, вибраторов и прочих прелестей жизни в народные массы… вот об этом никак позабыть не могу. На автопилоте говорю. Как вот с вами… в коридоре. А… вы кто?

– Я из службы спасения заблудших, – серьезно сказала я. – Я тебя даже не узнала сразу.

– Не узнала… – пробурчал Миша, растирая коричневые мешки под глазами и теребя свое синевато-зеленое потасканное личико. Потом он подозрительно уставился на меня и выговорил: – А где ж ты меня видела, чтоб узнавать или не узнавать? В музее восковых фигур мадам Тюссо?

– В кино. А если серьезно, то тебе не все ли равно, откуда я и где тебя видела. У тебя деньги есть, Миша?

Он встрепенулся.

– Похмелиться бы… вчера последний портвешок раздавили. Раздавили… Борька Толстый, который в комнате валяется, сел в кресло – и раздавил. У него диабет. Чешская школа структурализма… черт! Это, значит, осень… а ведь еще недавно май был. Праздник этот… майский. Ну да… Октябрьская революция.

– У тебя с календарем отношения решительно не сложились, – посочувствовала я. – Так вот… мне нужно задать тебе несколько вопросов. Ты работал на киностудии?

Он разлепил опухшие веки и посмотрел на меня так, что даже через мутную пелену, делавшую взгляд стеклянно-рыбьим, просочилось недовольство: дескать, нашла что спросить, жаба.

– Рабо-тал, – наконец выговорил он. – Я и на телевидении работал… смежно. Но уже уволился. Так что если ты хочешь снять сюжет из жизни бомжей, грызунов и других полезных животных, так это не ко мне.

– Не хочу, – заверила его я. – Ты мне нужен. Собирайся и поехали.

– Стремительный рывок. От границы мы землю вертели назад. Дранг нах остен, – сообщил он. – Собираться и ехать с тобой? И ты еще говоришь, что фаллоимитатор не нужен.

– Странная у тебя логика, Миша. Да ты одевайся, не пучь глаза-то.

– Да мне все равно, что ты там говоришь. Ехать, так ехать. Только похмелиться организуешь?

– Организую, – пообещала я. – А что это ты, Миша, со своей прежней квартиры съехал?

Он поднял на меня глаза, и в мутном их взгляде блеснуло что-то осмысленное.

– А тебе зачем? Писать коммюнике о встрече товарищей Громыко, Лигачева, Борменталя, Розенталя и других официальных лиц? Или биографию мою стряпать с нерукотворным ликом спасителя от пьянства – участкового сержанта Васягина – на обороте?

Говорок его стал бойким, четким. Куда девалось заикание, бормотание и неестественные для любого находящегося в здравом уме и твердой памяти человека паузы!

Он снял со стены застекленную репродукцию картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», любовно покрутил ее в руках, а потом вдруг швырнул о стену так, что осколки полетели во все стороны.

– Не люблю проявлений коллективизма в любой форме, – угрюмо произнес он, не обращаясь ни к кому. – Особенно в форме совместных запоев…

Через полчаса мы сидели в кафе неподалеку от дома Миши Розенталя. Он успел приодеться относительно культурно и теперь, сменив одежду, как будто сменил маску: сейчас он держался сдержанно и с достоинством, пил пиво большими глотками и внушительно говорил мне «вы».

И это – вместо прежнего «тыканья», густо пересыпанного иканием и разбавленного, как болотная вода илом, невнятным вязким бормотанием.

Одно слово – артист.

– Вам приходилось сниматься в кино, Миша? – спросила я.

– Нет.

– А если подумать?

– Я только в телепередачах снимался, – сказал он. – Влачил нищенское существование на ниве репортерства. Два раза чуть шею не сломил за излишнее любопытство. Совал нос куда не надо. А он у меня потомственно длинный – наследственность, знаете ли. Папеле, Валентин Моисеевич, сын раввина, наградил.

– Значит, карьера киноактера вас не прельщала?

– Видите ли, Мария, – важно сказал он, едва сдерживаясь от лукавой улыбки, теплящейся в ехидном рту, – меня прельщало многое. Например, я хотел стать знаменитым журналистом – вместо этого самой знаменитой моей акцией в пору работы на телевидении стала пьянка на студии, в результате чего сломали две камеры, разбили прожектор, три микрофона сдали в ларек за четыре литра, а Витьку-оператора, который даже в Новый год не пил, забрали на пятнадцать суток за то, что он кидал в витрины магазинов табуретом ассистента режиссера, который он спер из «озвучки».

– Но…

– Я хотел быть секс-символом хотя бы для своих знакомых, а их у меня много, – продолжал раскочегарившийся Миша, – а вместо этого я торгую резиновыми членами и силиконовыми насадками в магазине «Интим». Взял отпуск и весь отпуск… сами видите… бухал. – Миша почесал в курчавой голове, а потом добавил – А еще я хотел жить в Турции.

– Почему именно в Турции?

– А там мой папеле проживает, – пояснил Розенталь. – Дело у него там свое. Авось и меня пристроил бы. Все-таки я не просто абы как, а сын турецкоподданного. Как Остап-Сулейман-Мария Бендер. А мать – русская. Где-то в Питере живет. На Васильевском. «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать, на Васильевский остров я приду умирать».

– Понятно, – сказала я. – Только если так пить будешь, то до Васильевского острова явно не дойдешь. Ладно, Михаил Валентиныч, посмотрите-ка вот сюда. Знакома вам эта девушка?

И я подала ему фотографию девушки, которую так жестоко… в общем, той самой.

Розенталь допил пиво и не спеша взял протянутое фото. Я подозрительно смотрела на его зеленовато-бледное лицо и неподвижные, маловыразительные, чуть навыкате глаза.

– Знакомое лицо, – наконец произнес он.

– Разумеется, знакомое, – сказала я довольно агрессивно: кадры из кошмарного фильма, найденного в сейфе Марка Кравцова, мелькнули перед мысленным взором.

Миша Розенталь посмотрел на меня удивленно, а потом произнес:

– И тут она начала закипать, как старый, плохо чищенный самовар. В чем дело-то, Машенька? Что это за девчонка?

– А ты припомни. Неужели не знаешь? – вкрадчиво спросила я, машинально сжав кулаки. – Ты там еще должен был играть парня в средневековой Испании. У тебя внешность такая… жгуче-брюнетная, под андалузского мачо.

Миша Розенталь снова вгляделся в фото, а потом сказал:

– Ну, вспомнил. А в чем дело-то?

– Ты знаешь, кто эта девушка? Что ты вообще о ней знаешь? – спросила я, уже думая, что простыми вопросами от этого милейшего полукровки ничего толкового не добьешься.

– Честно говоря, я о ней ничего не знаю, – заморгав, проговорил Миша Розенталь. – Меня просто попросили сняться в трех эпизодах. И все. Я отыграл-то там всего ничего. – Он широко улыбнулся, а потом добавил: – Хотя с такой дамой покувыркаться… даже перед камерой – это можно было бы и без денег. А так… Даже без дублей все сделали. Мне тогда бабки были нужны… как и теперь, впрочем. А что, собственно, такое? Ну, порнуха… ну и что? Да сейчас таких студий в Москве – хоть пруд пруди.

– Таких – да не таких, – сухо выговорила я. – Ты мне правду говоришь? – Я подалась к Мише и оказалась так близко от него, что его торчащая жесткая челка коснулась моего лба. – Ты понимаешь, Мишенька, что если ты соврал, то за тобой обязательно придут. Не те, так эти. Я думаю, что ты меня понял.

И я перехватила его запястье пальцами и легонько сжала, но так, что мои ногти с титановыми накладками впились в кожу: для этого не надо большого усилия.

Миша Розенталь выпучил от боли глаза и попытался было вырваться, но я сказала почти нежно:

– Дело в том, сын турецкоподданного номер два, что если ты будешь вырываться, то просто-напросто располосуешь себе всю руку.

Розенталь сглотнул и, взяв другой рукой пиво, выпил его за один присест. Я не препятствовала ему. Миша поставил кружку на стол и произнес спокойно:

– Не надо, Машуня. Не надо меня полосовать. Ты ведь не Степа Криворуков по прозвищу Кутузов, мой одноклассничек, который в порядке профилактики вранья, брехни и запирательства любил полосовать своих клиентов скальпелем. Все-таки полтора курса мединститута окончил.

– Я и не собираюсь тебя уродовать. Просто отвечай на все мои вопросы. Ты можешь свести меня с кем-нибудь из тех, кто имел с тобой дело на съемках?

– С кем? С девчонкой?

– Нет, с ней я думаю встретиться лет этак через пятьдесят, – не без цинизма сказала я, но куда деваться. – А вот кто попросил тебя участвовать в съемках?

И я чуть покрепче сжала руку Миши Розенталя. Из-под ногтей показалась кровь.

– Да не надо изображать из себя эсэсовку, – на одном дыхании, запинаясь от торопливости, выговорил Михаил Валентиныч, по-гусиному вытягивая шею. – Я все скажу. В съемках меня просил участвовать мой однокурсничек, Ваня Пороховщиков. Он там оператором. Классный оператор, между прочим. Кроме него, я никого не знаю. Эту девушку – тоже. Только имя ее знаю. Ее Аня зовут. То есть Наташа. Ну да. Наташа. По крайней мере, она сама так сказала. Когда у нее рот был не занят, – с облегчением добавил он и улыбнулся: я ослабила хватку на его запястье.

– Значит, больше никого не знаешь, Миша?

– Да никого. Я, честно говоря, вообще эти съемки смутно помню. Они меня «винтом» пичкали, и я его все время пивом запивал. Догоняет до кондиции хорошо.

– Чем – «винтом»? Первитином, что ли? Психостимулятором?

– Ага, – беспечно сказал Миша. – У меня с некоторых пор Пизанская башня шалит.

– Башня?

– Ну да. Только у меня Пизанская башня с точностью до наоборот. Там она стоит-стоит, да никак упасть не может. Я у меня как упала, так до сих пор и не встает, – улыбнулся Миша. – Ну, где мое пиво за чистосердечное признание?

– Еще пива, – сказала я официанту, не сводя с Миши настороженного взгляда, а потом бросила: – А что, не мог бы ты мне показать, где живет этот самый Ваня Пороховщиков?

– А почему ж не мог? – ухмыльнулся Миша Розенталь. – Вот сейчас пиво выпью, освобожу емкости для очередного заполнения… то есть сгоняю в кабинет под литерой М. И поехали. Познакомлю. Только Ваня тебе не понравится. Да и ты ему – тоже. Он вообще у нас всегда с приветом был в сексуальном плане.

– Педик, что ли?

– Да не педик даже. Просто – никакой. Никто ему неинтересен. Ни мужики, ни бабы. Я ему как-то по пьянке намазал хрен мазью дорогущей, которую я в магазине толкаю пухлым папикам из банков, чтобы тем было чем переть своих секретарш. Надо же господам банкирам в обеденный перерыв чем-то заниматься.

– И что? – без интереса спросила я.

– А ничего. Только прыщи и зуд. Хотя лично у меня от этого крема шняга по три дня дымится, как Останкинская башня.

– Веселый ты человек, Михаил Валентиныч, – тихо произнесла я. – Только не понимаешь, что особо веселиться тут нечему. А иначе бы и не переехал в это захолустье из центра Москвы.

Миша Розенталь посуровел. Кадык скользнул по его горлу вверх-вниз: он тяжело сглотнул.

– Ты что имеешь в виду?

– А почему же ты тогда переехал?

– А меня жена вытурила. И я съехал на свою старую квартиру. Она мне от бабки досталась. В бозе старушка почила год назад.

И Миша поставил пустую кружку на столик и встал со словами:

– Ну что, поехали к Ваньке Пороховщикову?

В отличие от Миши Розенталя, оператор кровавой порностудии Ваня Пороховщиков жил в Центральном округе столицы. В новой двухподъездной десятиэтажке с домофоном и платной автостоянкой.

По дороге Миша растирал оцарапанное запястье и косился на меня не столько с опасением, сколько с интересом. По всей видимости, в крови этого человека жил врожденный авантюризм. Иначе как можно объяснить то, что он с нескрываемым удовольствием поехал со мной к Пороховщикову, явно предвкушая непредсказуемые повороты сюжета. Да, актер… авантюрист. Вирусы этого безудержного, подобного самой безжалостной наркотической зависимости, заболевания – авантюризма поселились в кровяных тельцах гражданина Розенталя – и явно не в тех тельцах, которые достались Михаилу Валентинычу от его дедушки-раввина.

Кажется, авантюризм и лихость Миши Розенталя шли исключительно от русских корней.

– А ты вообще кто? – несколько раз спросил он по пути. – Что, ФСБ? Тайный суперагент Никита? Нет? Супервумен, пятая серия? Тоже нет? Ну, тогда я теряюсь в догадках, как в ста трех соснах.

– Ты можешь замолчать? – наконец рявкнула я. – Лучше скажи мне, Миша, о чем ты еще говорил с той Наташей?

– А мне особо разговаривать было некогда. Два съемочных дня – и все. Я ее сегодня даже не сразу вспомнил. Думаешь, я дурака валял, когда корчил непонятки? Да нет… я имя свое иногда забываю. Да что я тебе говорю… ты ж сама все видела. А, давай, тут заворот. Хотя нет… заворот бывает только кишок. А тут поворот. На Ванькину улицу. Вот его дом.

…Я почувствовала недоброе уже тогда, когда Розенталь начал тыкать пальцами в тастатуру домофона, набирая номер квартиры Пороховщикова. Звериная интуиция подсказала мне, что там, в квартире Пороховщикова, где должна теплиться какая-никакая, но жизнь – жизнь равнодушного и к мужчинам, и к женщинам человека, – там теперь расползается, как тягучий туман, как пролитые на промокашку чернила, сплошное черное пятно.

– Не отвечает, – с досадой сказал Розенталь. – Спит, наверно.

– Может, его дома нет? – чисто машинально спросила я.

– Да не может его не быть дома. Он же амеба. Он даже в сортир на тележке с электроприводом бы ездил, чтобы лишний раз ноги не переставлять. Куда ему ходить?

В этот момент дверь открылась, и вышла пожилая женщина с собакой. Мы тут же, не тратя времени, прошмыгнули в подъезд.

Пять минут непрерывных звонков в квартиру Пороховщикова ни к чему не привели. Розенталь еще продолжал названивать, а я уже вынула из сумочки отмычки и начала подбирать нужную.

Увидев мои манипуляции, Михаил Валентиныч поднял брови и начал яростно скрести в голове.

– Ты мне напоминаешь моего шефа, – сказала я. – Он тоже любит скрести в голове, когда нужно найти рукам другое применение. Только у него это с недавних пор, а у тебя, по всей видимости, – с рождения.

И я потянула на себя открытую дверь, предварительно обернув ручку носовым платком.

Пороховщикова мы увидели сразу.

Это был маленький тощий человечек с нелепо торчащими ушами. Он лежал на ковре в прихожей, подогнув под себя ноги и далеко откинув руку с зажатым в ней клочком тюлевой занавески.

У оператора было узкое и длинное, словно восковое, лицо такого неестественного мертвого цвета, что у меня на секунду закралась совершенно абсурдная мысль, что это и есть восковая фигура, выполненная по примеру тех, что стоят в знаменитом музее мадам Тюссо. В том самом музее, о котором упоминал сегодня не в меру ироничный Розенталь.

– Ой, е-о-о-о! – пробормотал Миша и присел на корточки.

– Он? Это он?

– Он. – И Миша машинально протянул руку и коснулся кончиками пальцев холодной кожи, а потом и несообразных огромных ушей, которые при жизни довольно удачно маскировались длинными волосами.

Возле затылка светлые волосы слиплись в ржавый ком, а на лоб свисала уже подсохшая кровавая сосулька, багровый волосяной клок…

А дальше, перечеркивая лицо, как неверно выполненную школьную контрольную, через переносицу и угол полуоткрытого мертвого рта шла темная дорожка засохшей крови.

– Вот и еще один труп, – сказала я. – И, думаю, что не последний.

– А кто еще?

Я молчала, но Розенталь вцепился мне в руку, как я тогда в кафе в его собственную (хорошо, что на его пальцах нет отточенных, как бритва, титановых накладок), и прошептал фальшивым театральным голосом:

– Ты тогда говорила, что увиделась бы с Наташей не раньше, чем через пятьдесят лет. Значит, она тоже…

– Можешь не продолжать, – сказала я и присела на корточки вслед за Мишей, потом посмотрела на него с тяжелым, плохо скрываемым недоумением и произнесла:

– Ты что, Розенталь, хотя бы на минуту не можешь перестать паясничать? Даже сидя у трупа…

– …сэра Генри и слыша на болотах жуткий вой собаки Баскервилей, – договорил Миша, затем повернул ко мне серьезное – вот уж чего не ожидала! – лицо, в котором тускло светилось раздражение, и произнес – А если ты хотела сказать, что мне стоит быть серьезным, сидя у трупа своего друга, так я скажу: этот парень никогда не был мне другом. Даже в университете. Я же говорю – амеба. Холоднокровное бессмысленное существо с рачьими глазами. Да, оператор он был от бога. Он и сам это знал. Но мне всегда казалось, что он с равным блеском может снимать лирическую сцену и групповуху… думаю, он так же блестяще отснял бы сцену какого-нибудь убийства… Одно слово – амеба.

– Ты даже не понимаешь, что только что сказал, – тихо произнесла я. – Или ты знал, или… чудесно попал в точку.

Миша Розенталь побледнел.

– Что?

– Ничего, – в тон ему отозвалась я.

И склонилась над телом Пороховщикова и рассматривала его минуты три. Потом подняла глаза на обрывок тюлевой занавески в руке оператора – и тут же отыскала глазами ту самую тюлевую занавеску, от которой и был оторван клочок.

Занавеска на манер фаты висела на голове мраморной скульптуры, изображающей то ли Афродиту, то ли иную бесстыжую даму из древнегреческой мифологии. Скульптура стояла в двух шагах от трупа Пороховщикова – в углу прихожей.

– Конечно, баллистическая экспертиза установит, но у меня есть основания считать, что его застрелили в упор с порога, – сказала я. – В дверь позвонили, он открыл и тут же получил пулю в голову. Падая, он пытался схватиться за скульптуру, чтобы удержаться на ногах, но единственное, чего он таким образом добился, – это оторвал кусочек вот этой… фаты.

– Элементарно, Ватсон, – серьезно подытожил Миша Розенталь.

– Его убили около двух часов назад, – сказала я, вынимая сотовый и набирая номер Родиона. – Алло… босс?

– А, Мария?! – заорал в трубку тот, и я явственно представила себе, как в этот момент он подпрыгнул на несчастном кресле, претерпевшем сотни таких прыжков, а кудри при этом разлетелись во все стороны. – Я сам только что хотел звонить! Уже руку… ногу… протянул к трубке…

– Ноги будем протягивать позже, – сказала я. – Тут у меня как раз именно такой случай.

– Труп, что ли?

– Вот именно. И знаете, кого? Того самого оператора, который снимал известный нам обоим фильм. В титрах он, конечно, не значится, за неимением последних, но… в общем, я на него вышла, но было уже поздно. Его убили примерно два часа назад выстрелом в голову. С порога его собственной квартиры.

– Та-а-ак, – протянул босс. – Жмурик, значит, уже есть? А я вот что… пробил данные той девчонки.

– Да ну?

– Судя по всему, это именно она.

– Зовут Наталья? – быстро спросила я.

– Да… а откуда ты знаешь?

– Я тут тоже кое-что нарыла… но вы продолжайте, босс. Продолжайте.

– Наталья Михайловна Николаева, – проговорил он тоном, каким обычно зачитывают текст. – Семьдесят шестого года рождения, русская, уроженка города Саратова. Папа – Михаил Петрович, мама – Нина Григорьевна. Покинула свою малую родину три года назад, и с тех пор – с концами. Я уже связался с саратовским УФСБ и милицией, накопал про эту Николаеву кое-какие подробности. Оказывается, девочка три раза задерживалась за занятие проституцией. Есть у них там такая знаменитая улица Большая Казачья, так эта Николаева Наталья по ней фланировала. Боевая юность, надо сказать.

– Хотя с первого взгляда по ней не скажешь, – отметила я, – симпатичная, тихонькая девушка. Яркая, конечно, но это же не повод…

– Не повод, не повод, – перебил меня Родион. – Я уже заказал тебе билет на авиарейс в Саратов. Нужно встретиться с семьей этой Наташи. Думаю, будет нелишним.

– Понятно, – сказала я. – Сейчас приеду. Только вызову ментов.

Позвонив куда следует, я решила до приезда компетентных органов осмотреть квартиру. Все-таки в этом деле у меня есть свои интересы. Мише Розенталю я велела не сходить с порога, чтобы не следить и не оставлять «пальчики», а сама прошла внутрь.

Надо сказать, покойный оператор, несмотря на свою отнюдь не самую денежную (по крайней мере, в представлении большинства сограждан) профессию, жил в пошлой роскоши. Квартира была обставлена дорогой мебелью и увешана картинами, которые, бесспорно, не были подлинниками, но тем не менее являлись весьма дорогостоящими копиями.

У самого окна стоял внушительный письменный стол. Пороховщиков, будучи домоседом, любил просиживать свою жизнь в комфорте и питал слабость к хорошей мебели.

Я наскоро осмотрела обе комнаты пороховщиковской квартиры и, не найдя ничего примечательного, сделала один-единственный и далекоидущий вывод: если тут что и есть заслуживающее самого пристального внимания, так это наверняка хранится в столе.

А он заперт.

За время работы в конторе Родиона я приобрела квалификацию весьма приличного взломщика, тем более что в моей сумочке всегда была внушительная подборочка отмычек, которыми приходилось пользоваться весьма часто. Думаю, что этот стол мне удастся открыть без особых хлопот.

В дверь заглянул несносный Розенталь и, увидев мои противозаконные манипуляции, проговорил:

– А-а… я смотрю, малина тут процветает. Не успел Ваня отойти в мир иной, как его стол уже взламывают. Неужели ты сможешь вскрыть эту крепость?

– Уже, – ответила я и потянула на себя ящик.

В столе я обнаружила огромное количество кассет, профессиональных и обычных, в красочных разноцветных обложках, испещренных изображениями совокупляющихся во всех позициях особей обоих полов и любопытными надписями: «Женька Онегин», «Вишневый зад», «Мастер – Маргариту», «Башня тамплиеров» и даже почему-то «Весна священная». Не говоря уж о всяких «Херминаторах» – порноримейках известных голливудских фильмов, перенесенных на русскую почву.

Я взяла в руки одну из кассет (как раз возмутительную интерпретацию чеховского шедевра, про «вишневый зад») и внимательно рассмотрела ее. Насколько я могла понять, такие кассеты в продаже не появлялись. По всей видимости, это был экспортный вариант, потому что все, за исключением названия, на обложке было написано на английском языке. Там, где обычно стоит лейбл и трэйдмарк производителя, стояла только жирная буква J, а под ней маленькие буквы – РМ. Рядом красовалась загогулина в виде трезубца, и по ней нарочито криво написано: «Exclusive».

– Понятно, – произнесла я. – Вот и продукция, которую производит контора Вани Пороховщикова. Но толку от обнаружения этой продукции, прямо скажем, немного: ни телефонов, ни факсов, ни электронных адресов… Тебе когда-нибудь доводилось видеть такие кассеты? – спросила я и бросила Розенталю одну из них.

Миша рассмотрел ее, а потом вздрогнул и произнес:

«Джей»? «Джеями» даже у меня в магазине не торговали. Бывали поштучно из-под полы. Но дорого это стоит. И опасно. Товар в основном на экспорт, я слышал. Все эти зажравшиеся америкашки и прочие уроды бешеные бабки за «джей» платят.

– Какой «джей»?

– А вот, видишь букву – J? Вот по ней кассеты и именуют «джеями».

– А что такое вот здесь – РМ?

– Не знаю, – сказал Миша. – Какая-нибудь русская аббревиатура – Русская Мафия или Российская Мерзость Home Video, например. Или английское: PostMortal.

«Постмортал»? – проговорила я, чувствуя холодок в спине. – «Посмертный»? Что-то ты, Миша…

– Что-то ты, Маша, – подлаживаясь мне в тон, перебил он, – что-то ты, Маша, мнительная какая-то. Для Пороховщикова эта кассета уж точно – «постмортал».

– Раритетные кассетки, говоришь? – произнесла я. – Ну ладно… возьму я себе одну.

В этот момент в дверь прозвучал длинный звонок: явилась вызванная четверть часа назад милиция.

Приехавшие ребята из уголовного розыска со свойственной им предупредительностью и деликатностью водворили меня в отделение, где после тягомотной процедуры составления протокола, где я, слава богу, фигурировала в качестве свидетеля, меня промариновали еще три часа.

Возможно, время это было бы существенно меньшим, если бы не Миша Розенталь: по всей видимости, хлопец патологически не переносил стражей правопорядка и потому всячески портил им настроение. Портил неуместными выходками типа распевания песни Высоцкого «Милицейский протокол»:

«Теперь дозвольте пару слов без протокола… чему нас учит… тэ-эк сказать, семья и школа? Шта-а-а жизнь сама таких накажет строго…»

Он угомонился только после того, как местный плотный хлопец пообещал Мише повесить на него пару «мокрых» дел, которые зависли «глухарями» на отделе.

В офис (он же место моего непосредственного проживания) я вернулась часа в три ночи. Причем не одна, а с Розенталем. Последний отчаянно требовал поместить его на ночлег, благо до его собственного дома дойти не было никакой возможности. А везти Розенталя через пол-Москвы или тем более выкидывать на углу – на это я не была способна.

Откровенно говоря, этот человек мне понравился. Не то чтобы уж очень, но так – в меру. Трагический повод, приведший к нашему знакомству, ничуть не смущал Мишу, когда он в полном соответствии с каноническим фильмом потребовал «продолжения банкета», мотивируя это тем, что «он еще будет очень полезен» и без него расследование «зайдет в тупик, как теория марксизма-ленинизма».

Мудреные сравнения удачно похмелившегося Миши Розенталя в иное время позабавили бы меня. Но сейчас я дьявольски устала и вела машину на автопилоте. Бойкие тирады Миши долетали до меня вялым бормотанием, и мне все время хотелось рявкнуть на него, чтобы он замолчал, но каждый раз не находила в себе сил заткнуть болтливого пьянчужку.

Наверно, в самом деле – обаятельный.

Утро выдалось грозным.

Началось с того, что я, спускаясь с третьего этажа на второй, наткнулась на взъерошенного Родиона, который тащил за шкирку какого-то упирающегося человека, плохо стоящего на ногах, но тем не менее сопротивляющегося.

При ближайшем рассмотрении человек оказался не кем иным, как Мишей Розенталем.

Оказалось, что, проснувшись, по обыкновению, рано утром, Родион Потапыч спустился вниз, в офис, и застал тут лохматого неизвестного, бодро потрошащего холодильник. Лохматый неизвестный уже успел ополовинить бутылку великолепного коньяка и закусить его шпротами и теперь примеривался к холодным телячьим отбивным, которые Родион любил есть на завтрак с жареной картошкой и бутербродами с сыром.

– Босс, ты что это свидетеля в расход пускаешь? – недоуменно выговорила я.

– Не знаю, чему он там был свидетелем, – в сердцах отозвался Родион Потапыч и тряхнул Розенталя с силой, которую сложно было заподозрить в отнюдь не богатырском теле моего босса, – но я стал свидетелем того, как этот субъект, – очевидно, вор – выпил почти весь мой любимый коньяк да еще мерзко икал при этом!

– Эк… гэк! – вырвалось из самых глубин Розенталя: диагноз об икании подтвердился.

Я засмеялась:

– Где же это вы видели воров в семейных трусах, Родион Потапыч? Это я привезла его сегодня ночью из отделения. Нас там допрашивали и составляли протокол по даче свидетельских показаний. Да вы посмотрите на него внимательнее, Родион Потапыч. Никого он вам не напоминает?

Босс недоуменно уставился на икающего сына турецкоподданного и внука раввина.

– Погоди… – наконец выговорил он. – Так это ж тот парень… из фильма.

– А вот это верно. Так же верно, как то, что оператора того же фильма оперативно – как и следует делать в отношении оператора – застрелили незадолго до нашего визита к нему.

– Вот как, – сказал Родион и выпустил Мишу. Тот едва не загремел вниз по лестнице, потому что явно не ожидал потерять точку опоры (в лице босса) так быстро и так неожиданно. – А ну-ка пройдем в кабинет. Да, кстати… у тебя, Мария, самолет через два с половиной часа.

Через десять минут одевшийся Миша, Родион и я завтракали. Валентина, жена Родиона и по совместительству исполняющая в нашей «башне» обязанности поварихи, быстро организовала трапезу на троих. Сама она питалась в комнате драгоценного чада Потапа. Благо последний, вероятно, сознавая, какую незавидную судьбу уготовили ему родители-радетели, прилепив в свидетельстве о рождении такое зверское Ф.И.О., орал день и ночь и не давал бедной Вале никакой передышки.

– Значит, вот так, – проговорил Родион задумчиво, когда выслушал рассказ о перипетиях последнего дня. – Очень интересно…

– Мне кажется, что вы меня мистифицируете, – довольно нагло заявил Розенталь. – Я мог бы быть вам полезен… потому что, насколько я понял, ваши интересы в данном деле лежат в такой сфере, где я имею определенные знакомства, входы и выходы.

– И потому торгуете инвентарем для сексуально озабоченных женщин, – язвительно сказала я.

Розенталь повернулся ко мне, его темные выпуклые глаза иронично вспыхнули, когда он ответил:

– А вот мне показалось, что вас мужчины интересуют в той же степени, в какой покойного Ваню Пороховщикова интересовали женщины. Впрочем, для сыщика, вне зависимости от пола, это и неважно: насколько я помню, самый знаменитый представитель вашей профессии, мистер Шерлок Холмс, тоже начисто игнорировал представителей противоположного пола. Один Ватсон перед глазами болтался.

– А вы довольно ядовитое существо, – сказал Родион Потапович.

– Да ну? Ядовитое? Тарантул секс-индустрии? Каракурт второй древнейшей, то бишь журналистики, и…

– Ну ладно тебе паясничать, Валентиныч, – фамильярно перебила его я. – Тебе стоит просмотреть с Родионом Потаповичем запись, по которой ты мог бы дать ряд полезных комментариев. По крайней мере, я надеюсь.

– А ты?

– А мне пора собираться в аэропорт. – Я наклонилась к уху Родиона и тихо произнесла – Надеюсь, босс, что памперсы окончательно не забили вам мозги и вы не станете показывать Розенталю полную версию. Понимаете?

Родион снисходительно улыбнулся и пожал плечами…

В Саратове я была первый раз.

Саратовский аэропорт, в отличие от Шереметьева-2, где накрапывал мелкий противный дождик, а по взлетным полосам стелился противный сырой туман, встретил меня ярким осенним солнцем и теплым ветром. В воздухе плыл какой-то едва уловимый запах нагретого асфальта, смешанный с принесенным сюда ароматом опадающей листвы.

Я тут же поймала машину, не отойдя от здания аэропорта и пяти метров. Вернее, машина – старенький «Фольксваген» с новыми дисками на колесах – сама тормознула возле меня, а высунувшийся из окна водитель – широколицый молодой парень с на редкость белозубой улыбкой и высоким бугристым лбом – предложил подбросить меня, «куда даме будет угодно».

Провинциальное радушие порадовало меня: я кивнула и уселась на переднее сиденье «Фольксвагена», оправляя на коленях юбку.

Парень с интересом понаблюдал за моими волнительными манипуляциями и спросил:

– Куда везти-то?

– Да есть у вас такой Борисоглебский овраг. Далеко, наверно, на окраине города, если судить по названию. Так что я даже не знаю, сколько вам платить.

– Из Москвы? – ухмыльнулся тот. – До Борисоглебского? Да это не так уж и далеко. Почти в центре города. Если положите стольник, миледи, то я прокачу с ветерком. Еще и повеселю по дороге. А то еду с работы, поговорить не с кем.

По его лукавой улыбке я поняла, что он безбожно меня обдирает и что сто рублей в здешних масштабах дорожного калыма – довольно-таки приличная сумма. Но водила улыбался с такой бесшабашной веселой наглостью, что я махнула рукой и, протянув ему сторублевую купюру, сказала:

– Вези.

– У вас в Москве сейчас дожди, верно? – сказал он, а потом между делом сообщил: – Меня Костя зовут. Вот… а у нас тепло. Правда, обещали какой-то там ураган, но это так – злостный синоптический бред.

Я подумала, что в последнее время мне решительно везет на записных весельчаков и отъявленно-вдохновенных болтунов. Сначала Миша Розенталь, теперь вот этот саратовский Костя.

– Синоптики – это мои злейшие недруги, – продолжал он. – Мы вот этим летом в Крым гоняли с пацанами. Значит, по метеосводке нам обещали отличную погоду – плюс тридцать. Приезжаем – здра-а-асте! Мурманск полнейший. Дождик сыплется, холод собачий и вообще – омерзительно. Так мы целых четыре дня в домике просидели. Метеосводка… пришлось эту метеосводку заливать пивом с водкой. Хорошо еще, что соседки приличные попались.

– Ты когда-нибудь был на Большой Казачьей? – спросила я, рассматривая свои ногти.

Костя аж поперхнулся.

– А ты что, из полиции нравов? – наконец выдавил он с хорошо разыгранным подозрением, в котором угадывалась насмешливая ирония.

– Да нет. Просто рассказывали мне про эту вашу улицу. Дескать, проституцию у вас почти легализовали.

– Да какое там! – махнул рукой Костя. – Однажды у пацана был день рождения, так мы ему захотели на юбилей подарить девушку на всю ночь. Покатались по этой самой Большой Казачьей, потом по агентствам позвонили – ну все время такие образины попадаются, что не на день рождения, а разве что на похороны дарить.

– Понятно.

– Да, – сказал он, показывая пальцем в лобовое стекло, – вон там, кстати, уже и Борисоглебский овраг виднеется. Видишь вот те домики барачного типа? Огарки цивилизации… Их скоро снесут, а потом построят какой-то комплекс… наш губернатор трепался.

– Да, он у вас словоохотливый, – сказала я, а потом повернулась к Косте и произнесла:

– А что же ты это, дорогой мой, с меня стольник содрал за пять минут езды?

– Пользуюсь столичными финансовыми благами, – без запинки ответил он. – Но если вы считаете, что я переусердствовал, то могу довезти прямо до дома, который вам нужен. Прямо до калитки.

– Калитки?

– А ты что, сама не видишь, что там домики деревянные с палисадниками? В палисадниках – калитки. Вот какой-то из этих домиков тебе и нужен.

– Домик номер двадцать один.

– Понятно, – отозвался Костя. – Сейчас подвезем.

И он, свернув с асфальтовой трассы, поехал по дороге, которая представляла собой нечто среднее между полосой препятствий и танкодромом. Дорога вихляла, дергалась и впивалась своими бугорками и неровностями в днище Костиной машины. Несчастный автовладелец отчаянно крутил баранку и тихо матерился, вероятно, проклиная все и вся, и в особенности гостью из Москвы, из-за которой, по всей видимости, ремонт днища обойдется ему совсем не в сотню, полученную за проезд.

– Все, – выговорил он, морщась от боли, когда на особо свирепой колдобине его и меня подбросило так, что мы синхронно ударились головами о потолок салона. Костя прикусил язык, я – нет. – Приехали. Если ты ненадолго, то я могу тебя подождать. Я пока немного оклемаюсь да посмотрю, что там с машиной.

– Я ненадолго, – сказала я, невольно улыбаясь при виде его страдальческого лица. – Извини, что так получилось.

– Ничего… – протянул он. – Сочтемся.

– Это как? – полюбопытствовала я.

– А так. Если у тебя есть вредная привычка ужинать, то ты можешь разделить ужин со мной в одном чудном местном кафе. Приглашаю. Не пожалеешь.

– Ты же со мной даже незнаком.

– Как говорил один весельчак, любивший выдавать чужие шуточки за свои, постель – не повод для знакомства. В нашем же случае – соответственно ужин. Ну, выпить там немного. Надо же лечить мой прикушенный язык, а? Да, кстати… – Он прищурил глаза и посмотрел на дом, возле забора которого мы застряли, – вот и твой искомый номер двадцать один. Мы прямо у него и припарковались в этой замечательной выбоине.

Я вышла из машины. Лежавшая под ногами дорога определенно не предназначалась не только для езды на транспортных средствах, но и для хождения по ней пешком. По крайней мере, на туфлях с десятисантиметровыми каблуками, которые сейчас на мне были.

Это подозрение подтвердилось на первом же шаге, когда нога подвернулась, и я едва не упала и не вывихнула себе лодыжку. И закончилось бы мое путешествие в Саратов самым плачевным образом, не ухватись я за забор, который, вопреки ожиданию, оказался довольно прочным и даже не пошатнулся.

Стараясь удержаться от падения, я машинально вскинула голову, и мне открылся прекрасный вид на Волгу, набережную и знаменитый саратовский мост. Над Волгой заходило солнце, расплывшись большим багровым пятном, разлохматившись в разноцветных облаках, блуждавших у линии горизонта. На воде самой знаменитой русской реки неподвижно, как раскинувшийся на отдыхе громадный удав, лежала красная полоса, указывающая прямо на кровавый разлом заката. Рядом с этим удавом, выгнувшись всем своим огромным хребтом – самым большим в Европе! – высился мост, на котором в подступающих сумерках уже зажгли фонари. Они вытянулись цепью мерцающих огней и походили уже не на удава, а на остов динозавра: ящер умер, переходя через великую реку, а его скелет до сих пор лежит здесь, потому что не в силах человеческих сдвинуть эти гигантские кости.

Вид этот был очень красив и совсем не сочетался с захолустными окрестностями Борисоглебского оврага, возле которого я находилась.

Почему-то подумалось, что этот Костя, который так страдает по поводу своего прикушенного языка и окорябанного о колдобины днища, вполне может оказаться «засланным казачком». А что? Ведь убил же кто-то Пороховщикова незадолго до того, как мы пожаловали к нему с неофициальным, да и отнюдь не с дружественным визитом. Что мешало тем же людям узнать, что я лечу в Саратов? Ничего. Ведь это ничуть не труднее, чем выследить меня с Розенталем и просчитать мои дальнейшие шаги?

Ладно… я становлюсь слишком подозрительной. Порой это так же отрицательно влияет на здоровье, как недостаток этой самой подозрительности.

Я отворила калитку и, пройдя через небольшой и неожиданно чистый двор, постучала в обитую клеенкой дверь дома номер двадцать один, в котором, согласно информации Родиона, проживало семейство Николаевых: Нина Григорьевна и Михаил Петрович.

За дверью послышались шаги, дверь распахнулась, и я оторопела: передо мной оказалось знакомое лицо и до боли знакомые светлые глаза Наташи Николаевой. Таинственной и трагической девушки с видеокассеты.

…Я не могла не узнать ее. Несомненно, то же самое лицо, те же самые волосы и глаза…

Первое впечатление схлынуло, и я поняла, что та девушка, что находится сейчас передо мной, куда моложе Наташи. Девочке лет пятнадцать. Наверно, младшая дочь Николаевых.

Она посмотрела на меня без особого интереса и спросила тихим голосом:

– Вы кто? Вам что надо?

– Мне нужна Нина Григорьевна.

– Мама?

– Да. Позови ее. А то ты, я смотрю, меня и в дом-то не впустишь.

– Подождите, – сказала девушка и захлопнула дверь перед моим носом. Снова скользнула липкая предательская мысль, что сейчас, быть может, вместо Николаевой-младшей и ее мамы из-за двери покажется небритая рожа, которая с достоинством и неторопливо нашпигует меня свинцом.

Но девушка пришла. Пришла вместе с мамой.

Нина Григорьевна Николаева была полной женщиной лет около пятидесяти, еще не старой, но уже определенно сгибающейся под тяжестью времени и жалкой, безденежной жизни. Выражение ее круглого лица с провисшими щеками, безвольный мягкий подбородок и кротко глядящие маленькие глаза под выцветшими бровями ясно давали понять, что она давно уже смирилась со своим нынешним ничтожным существованием и даже не думает как-то попытаться изменить его. Редкие волосы были закручены в спиральки, под которыми открывался почти голый череп: по всей видимости, Нина Григорьевна только что сняла бигуди.

Она недоверчиво посмотрела на меня и произнесла тихим тонким голосом:

– Вы… ко мне?

– Вы Нина Григорьевна Николаева? – вежливо спросила я.

– Да. А вы кто?

За то время, пока девушка бегала за мамой, я успела пошарить в своей сумочке и вынуть оттуда одно из имеющихся в наличии удостоверений. Фиктивных, естественно, но оформленных как настоящие.

Я показала Нине Григорьевне удостоверение и проговорила:

– Капитан ФСБ Калашникова. Да не волнуйтесь вы так, Нина Григорьевна, – поспешно добавила я, увидев, как от ее пухлого, в ямочках, лица отхлынула вся кровь и она аж пошатнулась при звуке этой грозной аббревиатуры – ФСБ – и сопровождающей ее не менее грозной фамилии: Калашникова. – Не волнуйтесь. Ничего страшного. Я просто хочу задать вам несколько вопросов.

– Пройдемте в дом, – немного оправилась от первоначального испуга женщина. Да, видно, несладко ей живется, забитая она какая-то… от одного моего представления едва чувств не лишилась.

Надо впредь быть поосторожнее.

Мы прошли в бедно обставленную комнату, пропахшую нафталином и сыростью (наверно, сказывается близость реки). Нина Григорьевна бухнулась в рахитичное кресло с давно протертой обивкой, которую к тому же на моих глазах драл когтями рыжий тощий кот. Я же, не дожидаясь приглашения, села на табурет напротив Нины Григорьевны и произнесла:

– Я хотела поговорить с вами о вашей дочери.

Стоявшая у стены девушка вздрогнула.

– О Лене? – удивленно спросила Нина Григорьевна.

– Нет, о другой вашей дочери. О Наташе.

Нина Григорьевна дернулась и с явным трудом выговорила:

– У меня… у меня больше нет дочери Наташи.

– В Саратове – да. Она в Москве.

Женщина пошевелила бесцветными губами, а потом произнесла:

– Что с ней? Как она? Она ушла из дома три года назад. С тех пор я не видела ее. Так что я ничего не знаю. Ничего… ничего не знаю.

– Вы только не пугайтесь, Нина Григорьевна. В данный момент я занимаюсь ее розысками.

– Розысками? А что она натворила? Ведь она что-то натворила… так, товарищ капита…

– Называйте меня Мария, – сказала я и попыталась ободряюще улыбнуться. Куда там. Нина Григорьевна даже не смотрела на меня. И тогда я продолжила:

– Она – ничего, – эти слова дались мне не без труда, – а вот люди, с которыми она знакома, нарушают закон. Она могла бы помочь нам. Но для этого ее нужно найти. И вы могли бы, в свою очередь, помочь мне.

– Как? – спросила Николаева. – Я же не видела ее три года. Я ничего не знаю.

Она повторяла это «я ничего не знаю» с таким зацикленным, фанатичным упорством, с таким надрывом, что я подумала: а что, если она что-то знает?

…Да нет, вряд ли. Просто – скорбь матери, потерявшей свою дочь. Причем потерявшей во всех смыслах этого слова.

– Как вы можете мне помочь? – произнесла я. – Да просто: рассказать мне о Наташе поподробнее, показать мне ее фотографии, назвать ее наиболее близких друзей и хороших знакомых…

– Да не было у нее ни близких друзей, ни хороших знакомых, – перебила меня Нина Григорьевна. – Они все ее использовали. По-всякому, конечно… а под конец и в самом гнусном смысле – использовали-то…

– Я понимаю, вам тяжело, – сказала я, – но вы попытайтесь собраться и…

– Да нет, – вторично перебила меня Николаева, – мне тяжело, но не из-за Наташки. На Наташке я давно уже крест поставила. Она – отрезанный ломоть для меня. Все, отплакала, отгоревала. Даже не знаю, как встретила бы ее, вернись она… не знаю. Отец бы ее точно на порог не пустил…

– Потому что он мудак! – внезапно выпалила Лена. – И не смотри на меня так, мама… мудак – он и есть мудак! Пьяная скотина! Это из-за него Наташка из дому сбежала! Она мне рассказывала: он к ней приставал и…

– Замолчи! – вдруг вскинулась Нина Григорьевна. – Замолчи и вон отсюда! Иди лучше отца на ужин позови.

– Да он уже накушался, – угрюмо сказала Лена. – Он сидит со своими дружками в будке у Генки Курдюмова и самогон жрет, сволочь.

– Уйди, – устало отмахнулась Нина Григорьевна. – Не трави душу. Пойдем… как вас, Мария, так?

– Да.

– Пойдемте, Маша. Покажу вам фотографии Наташи. Расскажу. Как будто о мертвом человеке рассказываю.

Колючий ком подкатил к моему горлу при этих словах Нины Григорьевны: перед моими глазами рванулась, разрываясь и опадая багровыми лоскутами, та кошмарная сцена, – фонтан крови и то дерево, что выросло на стоп-кадре из горла Наташи Николаевой.

…Или, может быть, это все-таки монтаж? И была убита не Наташа, а какая-нибудь менее ценная дублерша? Ведь жизнь Наташи чего-то да стоила – в пошлом финансовом эквиваленте, – если нефтяной магнат Кравцов хранил ту кассету в святая святых, в личном домашнем сейфе?

Может, Наташа Николаева жива?

– Она была с самого детства какая-то странная девочка, – говорила тем временем Нина Григорьевна. – Не любила ни с кем играть, запиралась в своей комнатке… каморочке, ее и комнатой-то назвать сложно, и что-то там все делала, делала. Я несколько раз подглядела: она то из пластилина что-то лепила, то делала кораблики, то писала что-то в тетрадку. В школе была дурнушкой, мальчики на нее и не смотрели. А классе в девятом-десятом расцвела. Ухажеры тут толпами ходили. Муж их выгонять не успевал и с забора снимал пачками. Он тогда еще не так пил, – виновато добавила она.

Я молча рассматривала фотографии.

– А она никого особо не выделяла и внимания на мальчишек не обращала, – продолжала Нина Григорьевна. – Только в девятом сдвинулось с мертвой точки: был там у нее в школе мальчик – скромный и тоже со странностями. Он тогда в одиннадцатом учился. У него отец… – Нина Григорьевна осеклась, как будто ей не хватило воздуха, чтобы договорить эту фразу, и я сочла нужным осторожно вставить:

– Что его отец?

– Да сторожем в церкви работал и по пьянке с колокольни упал, – отводя глаза, сказала Нина Григорьевна. – А мать – преподавательница в ПТУ. Вот с ним Наташа и подружилась. Паша Матвеев его звали. Странный был мальчик. Голубей разводил. Хотя ему уже семнадцать лет тогда было… он на три года старше Наташки. Я у него спрашивала: зачем тебе голуби, Паша? А он говорил: а они мне вместо людей и папы с мамой. Его тогда еще мой Мишка, дурак… – в горле Нины Григорьевны хрипнуло. – Портвейном напоил. Дескать, пей, Пашок, настоящим мужиком станешь.

– А где он, этот Паша, тут, на фотографиях?

– А вот он. – Нина Григорьевна ткнула пухлым пальцем в улыбающегося вихрастого парнишку с широко поставленными серыми глазами и длинным носом. – Сам на голубя похож, правда? Они с Наташкой в университет поступили, а потом Пашку оттуда выгнали, что ли… Вот после этого Наташку как подменили.

– А в чем это выражалось?

– Да дерганая вся стала, нервная. Курить много стала… домой часто не приходила. Отец ее бить хотел, да куда там – бить. Она кому-то из дружков своих сказала, так они Мишку отделали по полной программе. – Нина Григорьевна покачала головой и добавила:

– Ну это надо же… сначала никаких друзей не было, а потом сразу началось – иномарки, бритые ублюдки с этими… с сотовыми телефонами. Деньги у нее появились, одежда хорошая, косметика. Мне деньги давала, полегче жить стало. Потом она ушла. Сняла квартиру где-то в центре. А затем я узнала, что она… это самое… что она – проститутка. Вот так.

– А когда она уезжала в Москву три года назад, она к вам приходила попрощаться?

– Приходила, – угрюмо ответила Нина Григорьевна. – Только лучше бы не приходила… вот. Мишка-то пьяный был, орать начал на нее, хотел ударить… только она вынула из сумочки пистолет и сказала, что он ей не отец и что если он только пальцем ее коснется, так она немедленно ему башку разнесет. Вот так-то, капитан Маша из ФСБ.

Она встала и, открыв комод, вынула оттуда какую-то толстую общую тетрадку в синем переплете. Протянула мне:

– Вот… если хотите, посмотрите. Она писала… в школе. Глупая. Кто же знал, что она вот так… Теперь живу – трясусь за Ленку. Она-то на Наташку сильно похожа, только еще лучше…

Я открыла тетрадку и на первой странице прочитала выведенные угловатым полудетским почерком строки:

Н-да… стихи. Ничего. Я подняла голову, чтобы сказать, что девочка Наташа определенно могла стать не только проституткой, хотя стихи, бесспорно, даровитые, но тем не менее детские и подражательные… но в этот момент под окном послышались матерные вопли, а потом раскатисто грянули ружейные выстрелы, один и другой!

Бах! Бах!

Зазвенели разбитые стекла, послышался откуда-то перепуганный жалобный вой, а вслед за ним, начисто перекрывая звон стекла, гомон и причитания в соседнем дворе, сочно гаркнул хриплый, увесистый, как удар дубиной, бас:

– Ах ты барррран!!!

Нина Григорьевна вскочила с табуретки так порывисто, что последняя упала на пол и едва не придавила рыжего кота, отиравшегося около хозяйки.

– Что… это? – тревожно выговорила я, и все мысли о Косте – гипотетическом «засланном казачке» – бросились в голову.

– Это… это… – пролепетала хозяйка и, попятившись, села на кровать. – Да сделайте же что-нибудь… вы же из ФСБ!

Не дожидаясь дальнейших причитаний откровенно ошеломленной Нины Григорьевны, я выскользнула из комнаты, пролетела мимо Лены, с белым лицом и плотно сжатыми губами прижавшейся к стене, и выскочила в сени.

И тут же наткнулась на Костю-водителя. Он посмотрел на меня и поднял… нет, не ружье, из которого так громко бабахали, а просто-напросто ладонь. В беспомощном жесте, слабо смахивающем на приветствие. Он только что успел накинуть засов на входную дверь, и немедленно в нее бухнул удар, от которого с потолка и стен посыпалась штукатурка.

Тусклая лампочка в скудно освещенной прихожей жалобно звякнула и потухла.

– Ты куда поперся, твою мать? – прогрохотал могучий голос, и второй удар сотряс хлипкую дверь до основания. – Че, думаешь, дам вам, козлам, и вторую из-под носа увести и потом жучить ее во все дыры! Открррывай, сказал!

– Это что такое? – тихо спросила я.

Костя вытер грязь и кровь с рассеченного лба и растерянно пробормотал:

– Ну и ну… стоял, никому не мешал, чинил машину… там чуть-чуть выхлопную трубу помяло. А тут этот мужик выскакивает и как даст мне по башке. Я отмахнулся, тоже его зацепил, а он в будку, которая напротив, и с ружьем оттуда. И давай по мне палить. Стекло боковое прострелил, а другой пулей – горшок… горшок на заборе. Чуть не попал, падла. Да он пьяный в дупелину!

Трах!!

– Кажется, я догадываюсь, кто это, – сказала я сквозь зубы.

За дверью послышались топот, кряхтение, а потом что-то зажужжало, раздался нарастающий до высокой ноты вой, деревянный треск – и входная дверь вылетела. В лицо мне и Косте ударил порыв ветра, принесшего кучу пыли и деревянных опилок, и в проеме двери прорисовалась огромная фигура. Мужик чуть пошатывался, в здоровенных волосатых руках – рукава рубашки были закатаны до локтя – он держал бензопилу «Дружба». Включенную.

И потрясал ею с угрожающим видом.

– Ого… – пролепетала я и тут же отшатнулась, увлекая за собой несчастного Костю, на которого я навлекла столько бед за какие-то полчаса знакомства.

Отпрянула я как нельзя вовремя: воздух синхронно взрезали воющая пила (по всей видимости, она была не совсем исправна, распространяя совершенно жуткую звуковую гамму) и голос кровожадного мужчины:

– Ты куда поперся, казззел? Думаш, коли вам волю дали, так…

– Миша-а-а!! – раздался истошный вопль, и я, обернувшись, увидела на входе в комнату Нину Григорьевну. Она стояла, волосы ее были всклокочены, а глаза на желтом одутловатом лице с сеткой мелких морщин – совершенно безумны.

Ну и семейка!

– У, ма-алчи, дуррра! – рявкнул тот, и это «р-ррра» как-то прорезонировало в такт с работающей бензопилой. Пила взревела, фыркнула еще два раза, затрещала, захрипела – и издохла.

– Ты Михаил Петрович? – быстро спросила его я и нащупала в сумочке пистолет.

– А ты кто такая… ш-шалава? Из Наташкиных курррв? Дорогу сюда ни… никак забыть не можешь?

От него густо разило какой-то омерзительной сивухой.

– Вот он проснется, протрезвеет и скажет: пусть жизнь осудит, пусть жизнь накажет, – грустно продекламировала я. – Угомонитесь, господин Николаев: мы не к вашей дочери Лене. Мы к вам.

Он прищурил один глаз, смешно пошевелив черной мохнатой бровью, и выдавил:

– Нннно?

Однако уже в следующую секунду на него напал новый буйный приступ агрессии: Михаил Петрович поднял заглохшую пилу и широко шагнул к нам… О господи, мелькнуло в голове, по всей видимости, мне до скончания века предстоит усмирять страдающих белой горячкой и помутнением рассудка Михаилов Валентиновичей и Михаилов Петровичей.

Я наклонилась, разминувшись с пилой в руке ополоумевшего хозяина дома, и, выбросив вперед сжатую в кулак руку, ударила того в солнечное сплетение.

Эффект был мгновенным и неотвратимым: Михаил Петрович выронил пилу, да так удачно, что она угодила прямо ему по ноге; он утробно взвыл и принялся скакать на одной ноге, при этом согнувшись в три погибели. Учитывая степень опьянения этого доблестного крушителя дверей в собственном доме, такой танец не мог быть продолжительным. Очень скоро Михаил Петрович повернулся вокруг своей оси на сто восемьдесят градусов, подался вперед, засеменил, пытаясь сохранить равновесие, но не удержался и, ткнувшись буйнопомешанной головушкой в стену, с грохотом и воплями провалился в погреб, крышка которого была предательски откинута.

– Ничего себе… – только и выговорил ошеломленный Костя.

Мимо меня метнулась грузная фигура Нины Григорьевны, она навалилась на крышку погреба и захлопнула ее, а сверху поставила массивный бочонок – очевидно, с квашеной капустой.

– Пусть проспится, скотина! – свирепо сказала она и тут же всхлипнула и едва не упала – подкосились ноги.

Мы с Костей успели подхватить ее с двух сторон и провели в дом.

– Вы поставили у нашего дома машину, так? – спросила Нина Григорьевна, когда я отпоила ее водой.

– Да, – ответил Костя.

– Он, наверно, подумал, что это приехали к Лене. Раньше к нам часто заезжали разные иномарки… вот у него и случилось затмение в мозгах. Хотя там затмеваться особо нечему – все пропил, сволочь. А он, когда пьяный, – вообще ничего не соображает.

– Там один пьянчуга пытался его остановить, – сказал водитель, – но он сам на ногах еле стоит, не то чтобы держать такого бугая, как ваш муж.

Нина Григорьевна в последний раз всхлипнула, а потом перевела взгляд на дочь, которая все так же стояла у стены, бледная, как беленый потолок комнаты.

– Вы только… вы только не сажайте его, – выдохнула Николаева, – он, когда трезвый, хороший. Ему просто больно… вот он и пьет. А если вы его от нас заберете… за то, что он сегодня натворил… нам не на что будет жить.

– А кем он работает? – тихо спросила я.

– Да на стройке. Он может и каменщиком, и штукатуром, и сварщиком. У него руки-то золотые.

– Только мозги чугунные, – угрюмо произнесла Лена.

Мне стало неловко: захотелось поскорее покинуть этот несчастный и скандальный дом.

– Спасибо вам, Нина Григорьевна, – сказала я. – Мне пора. Я тут отобрала несколько фотографий, которые могут пригодиться. Я возьму их. Если хотите, потом верну.

– Не надо.

– И еще… еще я заберу вот эту тетрадку.

Нина Григорьевна округлила глаза:

– Со стихами Наташиными? Но зачем она вам?

– По ним можно многое понять во внутреннем мире человека, – фальшиво сказала я, а потом, выдержав паузу, добавила: – Вообще-то я подумала, что не нужно им лежать тут. Мне интуиция подсказывает, что все, что относится к Наташе, пугает вас. Словно навлекает все новые и новые несчастья.

– Да, вы правы, – выговорила Нина Григорьевна, – все, что связано с Наташей, – это просто какой-то кошмар! (Как бы я согласилась с ней вслух, если бы только могла упомянуть о том кошмаре, который увидела сама, – и тоже связанном с Наташей!) Заберите эту тетрадку. Это последнее, что осталось из ее вещей. Да… это меня бог наказывает. Вы ведь не хотите посадить Мишу в тюрьму?

– Лично я бы с удовольствием помариновал его в СИЗО, – сказал Костя, стоявший чуть в стороне. – Сначала едва не продырявил меня, а потом хотел нашинковать мелкими кусочками…

Нина Григорьевна посмотрела на него красными бесслезными глазами, а потом произнесла:

– Не могли бы вы, молодой человек, выйти? И ты, Лена. Мне нужно… поговорить с Марией. Я хочу… хочу сказать вам очень важное, – снова заговорила она, когда Костя и Лена вышли из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. – Я не рассказала бы этого, если б не произошла вот… вот эта выходка Миши. Он ведь не был таким. Не был. Это из-за меня. Из-за меня он переменился, запил и стал таким, как сейчас. Из-за меня. Но если я вам расскажу… вы обещаете, что Мише ничего не будет?

Я прикинула в уме, смогу ли я отмазать Михаила Петровича, мирно лежащего сейчас в подвале, от милиции в случае, если перепуганные выстрелами и криками соседи все-таки ее вызвали. Потом подумала: смогу – и кивнула Нине Григорьевне:

– Хорошо.

– Просто я еще подумала, что все происшедшее с Наташей может быть связано с тем, что я хочу вам рассказать.

– Говорите, Нина Григорьевна.

Ее одутловатое лицо дрогнуло, одна бровь задралась выше другой, и черты лица хозяйки дома показались бы комичными, если бы не припухшие глаза, глядевшие тупо и покорно.

– Все началось с того, что Миша узнал про Наташку… что она не его дочь, – выговорила Нина Григорьевна.

– Не его? – переспросила я. – А чья же?

– Не его. Я была в Сочи и там познакомилась с парнем… даже уже не помню, как его зовут. Погодите. Да, его звали Эрик. По крайней мере, он так себя назвал. Так вот… это его дочка. Я сама сказала Мише. Он любил меня, мой муж. А тогда он страшно напился, проломил мне голову… в общем, я лежала в больнице на сохранении. Вы понимаете?

Я кивнула.

– Вот с этого все и началось. В Мише что-то перевернулось. Даже лицо почернело, а до этого он был светлый… и в душе тоже. Он начал пить, два или три раза избил меня. Наташку… Наташку он ненавидел. Честно говоря, я не понимала, за что он ее-то ненавидит. Когда она выросла… в общем, вы понимаете?

Я снова кивнула, вспомнив слова Лены: «…пьяная скотина! Это из-за него Наташка из дому сбежала! Она мне рассказывала: он к ней приставал…»

– И вот когда Наташка пришла ко мне в тот последний день, после которого я ее никогда уже больше не видела, они с Михаилом Петровичем страшно поругались, – продолжала Николаева. – Я уже говорила, что Наташа даже угрожала ему пистолетом. Так вот… она сказала, что ей повезло и что она навсегда, навсегда уедет из этого города. Сказала, что ей предложили сниматься в кино.

Я вздрогнула.

– Что она нашла в Москве покровителя, который охотно проведет ее через все круги… ну, вы понимаете? – в третий раз повторила Нина Григорьевна. – Потом она заявила Михаилу, что он вовсе ей не отец и никогда им не был, и хлопнула дверью. Села в шикарную машину, которая дожидалась ее около нашего дома, и уехала. Вот и все, Мария. Нет, не все… когда она уехала, я вышла на дорогу, посмотрела на поток машин, и мне подумалось… у меня нет доказательств, но почему-то мелькнула дурацкая мысль: наверно, она нашла в Москве своего настоящего отца. Понимаете… как в мексиканской мелодраме. Только вы не подумайте, что я сериалов обсмотрелась. Просто мне так показалось.

– Почему?

– Она так упирала на то, что Миша ей не отец. Мне кажется, что она хотела подчеркнуть это. Не знаю… может, это все мои домыслы, но… но я хоть облегчила душу, когда рассказала вам все это. – Николаева опустила глаза, а потом проговорила: – Скажите, а вы что, правда из ФСБ? Из Комитета?

– Не похоже?

– Просто у меня не укладывается в голове, как… да ладно, не надо. У меня сейчас много что в голове не укладывается.

Я внимательно посмотрела… нет, не на ее лицо, каждую складку и каждую морщинку на котором, равно как и небогатую мимику, я уже изучила, – а на руки Нины Григорьевны. Большие, красные, так не похожие на изящные тонкие руки ее дочерей.

– Скажите, Нина Григорьевна… а вам никогда не доводилось слышать имя: Марк Олегович Кравцов?

Она задумалась, а потом покачала головой:

– Нет. А кто это такой?

– А это, возможно, тот самый покровитель, о котором вы говорили. Насчет отцовства – это я сильно сомневаюсь, но не сомневаюсь, что Наташа была ему дорога. Потому что он хранил ее… портрет в своем сейфе.

– А что, этот Кравцов умер?

– Почему вы так решили?

– Потому что, если бы он был жив, вы не говорили бы – «хранил». И вы бы задавали вопросы не мне, а ему.

Я ничего не сказала на это.

– И еще… Мария, вы действительно можете найти мою дочь? Мне почему-то кажется, что вы… что вы сами не рассчитываете на…

– Я не могу дать гарантии, но надеюсь на лучшее, – быстро перебила ее я.

– Значит, она жива?

Мои ресницы дрогнули.

– А почему вы думаете, что она не может быть жива? Предчувствия? Так вот что я скажу вам, дорогая моя Нина Григорьевна: забудьте про все эти предчувствия. Вам есть ради чего жить. Хотя бы ради того, чтобы Лена не повторила путь своей старшей сестры. Это звучит жестоко, но ведь это правда. А ваш муж… не думаю, что его можно оправдать даже после того, что вы мне рассказали. Наверно, он просто слабый человек. Не в физическом смысле этого слова, конечно. Ну да бог ему судья. Всего хорошего, Нина Григорьевна. Я обязательно свяжусь с вами. Увидимся.

И я вышла из дома Николаевых. Когда я проходила мимо погреба, я услышала глухой мощный храп: судя по всему, Михаил Петрович преспокойно заснул там…

После всех этих приключений с ружейными выстрелами, бензопилами, счастливо ломающимися в самый критический момент, и семейными тайнами Нины Григорьевны Николаевой мне осталось только принять предложение моего многострадального водителя, Кости Кузнецова, пойти с ним в кафе и там плотно поужинать.

Откровенно говоря, мне было не по себе: за сплетениями всех накладывающихся друг на друга обстоятельств, патологических страстей, – за всем этим мне чудилось что-то жуткое. Я предполагала, что истина страшна, но смутно чувствовала: действительность рано или поздно превзойдет все самые чудовищные мои версии и истолкования происшедшего.

И еще эти слова Нины Григорьевны… дескать, Наташа нашла в Москве своего настоящего отца и она будет сниматься в кино.

…Знала бы мать несчастной девушки, что это за кино!

Костя, который и сам немало натерпелся, за ужином налегал на водку и другие горячительные напитки: снимал стресс. Я тоже немного выпила, но усердствовать не стала.

Прямо за столиком я позвонила сначала в гостиницу, которую мне порекомендовал Костя, и заказала номер, а потом – в аэропорт и забронировала билет на утренний рейс. Выкупить билет я рассчитывала уже утром.

Затем под благовидным предлогом я отошла от столика и позвонила в Москву Родиону.

– Веселая тут семейка, босс, – сказала я без предисловий, услышав в трубке его голос.

– Да я тоже не скучаю, – ответил он. – Я слежу за следствием по убийству этого твоего Пороховщикова. У него в квартире нашли горы «порнухи», большая часть которой была высокого качества, на хороших кассетах с красочными обложками. К тому же у оператора этого выудили из загашников три тысячи долларов. Хранил на черный день. Самое интересное, что Ваня Пороховщиков номинально нигде не работал. Да и соседи утверждают, что его всегда можно было застать дома. У него собака была, так он отдал ее своей соседке по лестничной клетке, чтобы только с ней не гулять.

– С кем, с соседкой?

– С собакой, – досадливо поправил Родион Потапыч. – А Розенталь твой дал мне тут сто наводок на различные порностудии, теперь надо их отрабатывать. Тебя вот жду.

– Знаете что, босс, – заявила я, – как говорится, я долго размышляла во время бессонных ночей и пришла к выводу: надо расширять штат. Нужен детектив-мужчина. Помимо вас, конечно.

– Зачем – расширять штат?

– Хотя бы затем, чтобы отрабатывать вот такие сомнительные наколочки по порностудиям, – отпарировала я.

– Ладно, подумаем, – без особого энтузиазма произнес Родион Потапыч. – А у тебя что?

– А у меня как в мексиканском сериале. Это не мои слова, это так изволила выражаться мама Наташи. А в целом – расскажу по приезде. Я заказала билет на утренний рейс. Часам к одиннадцати, нет, к полудню, буду в офисе.

– Только ты побыстрее, – напутствовал меня босс. – А то твой Розенталь меня доконал. Он хочет у нас работать. Хотя бы внештатником. Оказывается, его уволили из магазина, в котором он работал в последнее время. Он же говорил, что отпуск взял месячный. Так вот, он взял этот отпуск еще в мае, а потом – по скудоумию, что ли, нет, скорее по беспамятству – позабыл, что ему нужно выходить на работу в конце июня, а не в середине сентября, как сейчас. Так что поскорее, Маша… поскорее.

Я улыбнулась: босс редко называл меня Маша, а не холодно-профессионально – Мария. И делал он это только тогда, когда действительно припечет. По всей видимости, Михаил Валентиныч Розенталь в самом деле достал моего многострадального босса.

Одни проблемы от этих Миш…

Я вернулась к столику и увидела, что уже изрядно охмелевший Костя поедает какое-то рисовое блюдо: поддевает кушанье вилкой и при этом пялится на девицу у стойки, рис падает обратно в тарелку, и Костя начинает грызть голую вилку.

– Ты уже весь графинчик выпил, – укоризненно сказала я. – В общем, так, дорогой: сейчас мне нужно в гостиницу, а завтра я улетаю в Москву. Дела.

– Телефон-то оставишь? – спросил он.

– Если будешь хорошо себя вести.

Первым, кого я встретила, войдя в свой офис, был, разумеется, Миша Розенталь. Судя по всему, назойливый сын турецкоподданного и внук раввина сумел достать Родиона до такой степени, что тот разрешил Мише жить в нашей башне, лишь бы только не вступать в бесконечные и, главное, совершенно бесполезные коллизии с ним.

Розенталь восседал за моим собственным столом и, важно нацепив на длинный нос очки (которые, кстати, принадлежали боссу), со значительным видом просматривал какие-то документы. При ближайшем рассмотрении документы эти оказались толстенным каталогом секс-продукции, которую только можно приобрести в столице.

– Что это ты делаешь на моем месте?

Он поднял на меня глаза и, посмотрев поверх очков, отпил из стоявшего рядом с ним бокала и только после этого соблаговолил осчастливить меня ответом:

– Не видишь – я здесь работаю.

– Нет, это я здесь работаю, – приближаясь к столу, сказала я и, чуть наклонившись, оперлась обеими руками о стол. Розенталь не замедлил уставиться в вырез моей блузки. – А где работаешь ты, я пока не знаю. Ладно. Босс говорил, что ты дал несколько наколочек по порностудиям. Что ждут только меня, чтобы развить бурную розыскную деятельность. Я очень хорошо себе это представляю: я являюсь в эту замечательно профилированную студию и…

– Все понятно! – нагло перебил Миша. – Между прочим, спешу тебе доложить: босс тебя ждет.

…Каков нахал!

– Мы тут уже кое-что прикинули, – сказал Родион после того, как я рассказала ему о результатах своей поездки и показала фотографии и даже тетрадку Наташи. – Розенталь созвонился с каким-то своим знакомым по кличке Толстый и думает, что тот может знать о «джеевской» конторе чуть поподробнее. Он когда-то был дистрибьютором «J», приносил кассеты в Мишин магазин для реализации особо приватным клиентам.

– У меня такое ощущение, что вы чересчур серьезно прислушались к моим пожеланиям и расширили штат. Причем за счет первого попавшегося проходимца.

– Это гнусная инсинуация, – раздался от дверей голос Розенталя, и сам его обладатель залихватской походочкой вплыл к кабинет босса. В кабинет, в который даже я никогда не входила без стука или же без предварительного вызова по селекторной связи. – Человек с университетским образованием и богатым жизненным опытом не может быть первым попавшимся проходимцем. Тем более что не далее как вчера я обнаружил у себя острый аналитический ум и решил перепрофилироваться: из продавцов стать частным сыщиком.

– Частный сыщик Розенталь – это звучит гордо, – проговорила я. – Хотя, надо отметить, Михаил Валентиныч, что с вашими вредными привычками перепрофилироваться вам будет довольно затруднительно.

– Острите? – печально вздохнул Миша Розенталь. – А что бы вы без меня делали? Да вы с этой кассетой «J PM exclusive» носились бы по Москве до тех пор, пока вас не забрала бы полиция нравов или не грохнули сами «джеевские». А я вышел на Толстого.

– Кто такой Толстый?

– А ты не помнишь того жирного мужика, который валялся у меня в квартире? Который еще раздавил мой последний портвейн…

– Борьку Толстого? – улыбнулась я. – Помню. И вот этого деятеля искусств ты собираешься привлечь?

– Он, между прочим, не только Борька Толстый, но еще и кандидат искусствоведческих наук. Кандидатскую по Рембрандту писал. Так что не очень… – обиделся Розенталь.

– Ну-ну, не пыли, Михаил Валентиныч. Во сколько у тебя с ним встреча?

– А вот уже пора. Бери кассету и дуем.

Боря Толстый трезвый оказался кардинально отличен от того пьяного животного с косматым брюхом и всклокоченной башкой, которого я видела в доме Розенталя. Это был респектабельный молодой человек, который хотя и работал барменом в дешевой кафешке, но тем не менее держался с достоинством и был одет по форме: белоснежная рубашка, цветная жилетка и отглаженные брюки. Кроме того, он был причесан и выбрит, чего в первую нашу встречу за ним не наблюдалось.

…Надо сказать, бармен – самое подходящее место работы для кандидата искусствоведческих наук и специалиста по Рембрандту.

В это время бар был пустынен. Все-таки час дня, основной наплыв клиентуры бывает ближе к вечеру.

– Здорово, Боря, – сказал Миша Розенталь, присаживаясь у стойки бара, – плесни-ка мне пива, а Маше… – И он лукаво покосился на меня, из чего я немедленно поняла, что денег у него нет и расплачиваться опять мне.

– А Маше – кофе «эспрессо», – сказала я.

«Все: мне надоело ждать, и я хочу прямо здесь и сейчас угостить вас пивом «Невское»«, – пропел Миша, цитируя навязшую в зубах рекламу.

После того, как я получила кофе, а Розенталь – пиво, по-моему, даже то самое «Невское», Миша плавно приступил к основной теме нашего визита:

– Вот что, Боря. Я уволился из этого магазина. Надоело рекламировать климактерическим дамочкам фаллоимитаторы нового поколения и продавать гоблинам резиновых телок на юбилей их пахана.

– Молодец, – сказал Толстый, – я давно это тебе говорил. И где теперь?

– Решил вернуться к старой профессии, – развязно сказал Миша Розенталь. – Кино снимать.

– Кино? Кино снимать, брат, это тебе не трусы снимать и не телок, – назидательно сказал бармен. По всей видимости, это был очень рассудительный бармен.

– Я знаю. Мне тут попался один такой экземпляр кинопродукции, и я решил показать его тебе – одобришь ли, чтобы я снимался в таком же кино.

Боря Толстый снисходительно обозначил на лице основательную, как весь он, улыбку и произнес:

– Ну… показывай свое кино.

– Вот, – сказала я и, вынув из сумочки кассету с порнофильмом «Вишневый зад», положила перед Толстым. Тот недоуменно взял ее в руки, покрутил в толстых пальцах, потом дернул подбородком, чем удивительно напомнил болотную жабу, только в белой рубашке, и выговорил:

– Я знаю, что ты шутник, Миша, но не до такой же степени. Я в свое время говорил тебе по поводу вот этих кассет. Ты что, забыл?

– Забыл, – нагло проговорил Розенталь. – Вот затем и пришел, чтобы ты мне повторил.

Боря Толстый покачал головой:

– Я не знаю, что ты затеял, Розенталь, может, опять журналистская удаль взыграла… но только не советую я тебе во все это лезть. Не советую.

– Вот что, господин Боря Толстый, – с очаровательной улыбкой произнесла я. – Мне так думается, что вам стоит выйти из-за стойки и присесть с нами вон за тот угловой столик, что за ширмой. Я вас прошу. Возьмите себе пива… посидим, поговорим. Розенталя вы не слушайте, он пустомеля, каких поискать. А кафешку на обед прикройте, сейчас самое для того время.

– Я и сам собирался прикрыться на час и пообедать, – сказал Боря, – пока шеф не на работе… Но такое странное приглашение. Впрочем, я так и сделаю.

Он вышел из-за стойки бара, повесил на входной двери табличку «Закрыто» и, взяв для себя порцию пельменей, сто граммов водки, салат и гриль с картофельным пюре, сел за указанный мной угловой столик.

Я молча пила кофе, дожидаясь, пока Боря Толстый съест свой обед. Впрочем, ожидание не затянулось: жалкие порции недолго держались перед неуемным аппетитом и могучими челюстями Бори Толстого. Как маленькая крепость недолго бы устояла против стотысячной армии.

– Я хотела поговорить с вами, Борис. Ведь вы меня не помните, нет? Я приходила в гости к Михаилу, когда и вы там были в последний раз. Помните?

– А, – протянул тот, ковыряясь в зубах, – и что?

– Я бы хотела знать: что означает буква J на этой кассете, а также РМ… и почему вас так смущают эти символы? Ведь, насколько я знаю, вы были дистрибьютором, распространяли эти кассеты.

– Я был курьером, а не дистрибьютором, – сразу помрачнев, сказал Боря. – Мне давали товар и говорили, куда и сколько его отвозить. Развозил по Москве, разумеется.

– И что это за буква J?

Боря помассировал челюсть, потер лоб и ответил:

– А тебе оно надо?

– По-моему, отвечать вопросом на вопрос – это моя прерогатива, – подал голос Миша Розенталь. – Все-таки недаром же я внук раввина.

– А тебе оно надо? – упрямо повторил Толстый.

– Надо, Боря, надо, – с интонациями гайдаевского Шурика, совершающего показательную экзекуцию хулигана Феди, произнесла я.

Толстый передернул пухлыми плечами и произнес:

– Ладно… мое дело предупредить, ваше – все остальное. J – это Jino. Джино. Погоняло у него такое. Говорят, какой-то порнобарон, босс всей этой компании. Я его ни разу не видел, не слышал, да и не хочу видеть и слышать. Так оно для здоровья лучше.

– Джина? – поморщился Миша Розенталь. – Эта такая стерва… из «Санта-Барбары»?

– Не Джина, а – Джино. «Санта-Барбара»… ты сам видел, какая на этих кассетах «Санта-Барбара».

– Да уж, – сказал Миша, – «Санта-Барбара»… Так вот, Боря, все дело в том, что я сейчас работаю на очень богатого бизнесмена. Вот Мария – его представительница.

Я с достоинством склонила голову.

– Этот бизнесмен видел пару «джеевских» фильмов и после того, как узнал, что они производятся здесь, в Москве, решил заказать эксклюзивный фильм лично для себя. Он попытался навести справки, но все как в глухую стену упирается. Ну… вот я – за хорошие деньги, разумеется, – согласился помочь выйти на производителя этих фильмов. Все-таки я немало вращался в этой сфере. Вот мне и выбили чек на круглую сумму в качестве оплаты за будущие услуги.

– Опасным делом ты занялся, Розенталь, – угрюмо выговорил Боря Толстый. – Чек выбили… Как бы раньше тебе мозги не выбили, прежде чем ты по этому чеку получишь деньги в банке. Такая вот петрушка, Миша.

– Наверно, вы меня не поняли, Борис, – вмешалась я, – дело в том, что мой хозяин хотел бы получить такой эксклюзивный фильм. За него он готов заплатить хорошие деньги. Что тут такого?

Боря угрюмо посмотрел на меня (с каждым таким взглядом угрюмость в его небольших темных глазах только нарастала) и наконец отозвался:

– Хорошо, я скажу, что знаю. Разумеется, я не имею прямого выхода на Джино и на его «крышу», с которой нужно рулить, прежде чем оформлять какие-то дорогостоящие эксклюзивные заказы. Вдруг это подстава и добрейший богатый хозяин Марии – какой-нибудь озлобленный полковник ФСБ или РУБОПа, которому за ликвидацию порносиндиката светит генеральская звездочка и прибавка громадных пятисот рублей к жалованью? Вот такие дела. Вы в самом деле хотите лезть в это нечистое дело?

– Да.

– Ну хорошо, – сказал Борис. – Денег я брать не буду: если узнают, что я брал деньги, то потом мне засунут их в задницу.

– Кто?

Толстый только безнадежно махнул пухлой, похожей на ласт моржа рукой и произнес:

– Вам следует явиться примерно к одиннадцати вечера в ночной клуб «Петролеум» и спросить Алика. – При этом имени он вздрогнул и добавил:

– Только я бы не советовал вам этого делать. Не надо.

– Кто такой этот Алик? – спросила я.

– А Алик – это и есть «крыша» Джино. Он отвисает в «Петролеуме». Алик… по-моему, его фамилия Магомадов. Чеченец. Прежде чем вас допустят к Джино, вас прощупает Алик. В прямом и переносном смысле. Лично я никогда бы не пошел в этот «Петролеум» по собственной инициативе и тем более никогда бы не стал спрашивать Алика. – Толстый огляделся по сторонам и продолжил:

– И вот еще что. Говорят, у Джино есть вполне легальное прикрытие наверху. Если вы, Мария, все-таки из спецслужб, то особо не обольщайтесь: один такой ушлый капитан ФСБ…

– Я не из спецслужб, – холодно проговорила я.

– Все равно, послушайте… один ушлый капитан ФСБ вроде как копнул глубже, чем надо, и уже подумал, что вывел Джино, Алика и иже с ними на чистую воду. Так вот… капитана не нашпиговали пулями и не изрубили на мелкую капусту где-нибудь в подвале… его просто банально посадили. На восемь лет. Основание: превышение служебных обязанностей и злоупотребление… вот так. Понимаете?

– Спасибо, Борис, – сказала я.

– Только просьба к вам: не упоминайте моего имени. Даже если будут спрашивать. Хорошо? – Массивный подбородок кандидата искусствоведения и экс-курьера порнофирмы дрогнул.

– Хорошо, – твердо сказала я. – Обещаю не упоминать вашего имени. Благодарю вас за помощь. Вам, по-моему, уже пора закругляться с обеденным перерывом.

– Ну ладно, Боря, – поднимаясь, проговорил Миша Розенталь, – ладно. Пока. Увидимся.

Боря не посмотрел на своего старого приятеля, он просто распахнул перед нами двери своего кафе, сняв табличку «Закрыто», и, когда Миша еще раз повторил на прощание: «Увидимся, Боря», – я явственно услышала за спиной шепот Толстого, короткий и зловещий:

– Сомневаюсь, Миша…

Родион вопросительно посмотрел сначала на меня, потом на Мишу Розенталя и произнес:

– Вы полагаете, что будет целесообразным сунуться в этот самый «Петролеум»?

– Разве есть другие варианты? – спросила я. – К тому же мало ли что мы полагаем, и особенно что полагает господин Розенталь. Вы босс, вам и решать.

– Идея выдать себя за заказчиков дорогого эксклюзивного порнофильма, который утолит прихоть какого-то заскучавшего толстосума, не так уж плоха… – начал Родион.

– Тем более что вы, Родион Потапыч, ее и предложили… – добавила я.

– Но в свете новых обстоятельств я нахожу, что это опасно.

– Каких таких новых обстоятельств? – влез Розенталь.

– Этот «Петролеум» и Магомадов. Магомадов – человек, в определенных кругах довольно известный.

– Довольно известный бандит, вы хотели сказать, – проговорила я.

– Совершенно верно. – Босс запустил в работу принтер и уже через несколько секунд держал в руках еще теплый свежеотпечатанный лист. – Вот коротенькая выборка по этому Магомадову. Я нарыл кое-что в своих старых угодьях в базе данных… э-э-э, да чего там… – закончил он. – Вот, посмотри, Мария.

Я прочитала распечатку и, посмотрев на глупо ухмылявшегося Мишу Розенталя, резюмировала:

– Да, биография мрачноватая. Гонять в компании Султана Балашихинского и пережить своего шефа – это надо быть ловким человеком.

– Об этом самом Джино – ни слова, – сказал Родион. – Я еще наведу более подробные справки, но думаю, что такая персоналия отсутствует во всех милицейских и гэбэшных каталогах и архивах. Не нравится мне все это. Не нравится. В общем, так, Мария: ты твердо решила идти именно таким путем?

– Да.

– И ты, Михаил?

– Я уже наплел Боре такого, что должен оставаться в игре. К тому же я сообщил ему, что мне выбили чек на приличную сумму. Так что если теперь выяснится, что ничего подобного не было, я вне игры, а Боря все-таки скажет…

Родион поморщился и перебил велеречивого внука раввина и сына турецкоподданного:

– Я понял. Будет тебе чек, Миша. Хотя ты еще ничего и не сделал.

– Вот за это русские нас и не любят, – смеясь, сказал Миша.

– Что, простите?

– Есть такой старый анекдот, – отозвался Миша, нагло забирая прямо со стола Родиона Потапыча сигару, – раввин собирает своих прихожан в синагоге и говорит: «Евреи, знаете ли вы, почему русские нас так не любят?» – «Нет, не знаем, ребе. Укажи нам». – «Русские нас за то не любят, что мы водку пить не умеем. Значит, так: каждый из вас приходит в следующую субботу в синагогу и приносит с собой бутылку водки. Мы выльем ее в большой котел и будем все вместе пить». – «Поняли, ребе».

Один идет домой и думает: а чо это я понесу водку? Она ж таки стоит дорого. Принесу-ка я в бутылке из-под водки воду. Ее выльют в котел, среди такого количества водки никто и не заметит, что кто-то принес воду.

Хорошо. Так и сделал. В следующую субботу приходит этот еврей в синагогу, выливает воду в котел. Все остальные евреи тоже льют в котел. Потом раввин берет ковш, зачерпывает, выпивает и говорит задумчиво: «М-да… вот за это нас русские и не любят».

Я засмеялась, а Родион даже не улыбнулся. Он раскурил сигару, пачку которых приобрел накануне и теперь терпел убытки от того, что сигары нещадно расхищались Розенталем, и произнес:

– А я не понял.

– Все евреи принесли воду, – быстро пояснила я. Родион Потапыч никогда не отличался особым чувством юмора и зачастую не понимал даже простые анекдоты. – Ладно… юмористическое отступление объявляю закрытым. Родион Потапыч, прежде чем идти в этот «Петролеум», нужны деньги. Приличные деньги.

– А, в качестве аванса, если удастся выйти на этого Джино?

– Вот именно.

– И какую же сумму ты считаешь допустимой, Мария? – спросил Родион, подозрительно косясь на Мишу, который рассеянно стряхивал сигарный пепел в кадку с любимой Родионовой пальмой.

– Десять тысяч долларов. Это для начала. А вообще, я думаю, следует оперировать суммой не меньше, чем полсотни тысяч долларов. Если не сто. Все-таки не малобюджетник снимать будем.

Розенталь выпустил из пальцев сигару, отчего она упала в многострадальную кадку с пальмой и с легким шипением потухла (Валентина только час назад полила все растения в офисе). На его длинном лице появилось выражение недоумения:

– То есть как – будем снимать? Что – на самом деле будем?

– А что?

– И кто же будет играть в этом фильме? В главных ролях, разумеется?

– А ты не понял? – проговорила я, бросая на него быстрый взгляд из-под ресниц. – В главных ролях будем играть ты и я.

– Да ну?

– Вот тебе и «да ну»! У тебя же есть опыт подобных съемок? Есть. А внешность мы тебе подкорректируем. Равно как и мне, кстати.

– Это опасно, – сказал босс, снимая телефонную трубку. – Ладно. – И он набрал номер.

– Кому? – спросила я.

– Ирине Романовне Кравцовой. Ведь нужно же изыскать эти самые десять тысяч баксов. Пятьдесят или сто, как я полагаю, все равно не понадобятся.

– Если только в крайнем случае.

– Если только в крайнем случае, – повторил он. – Алло! Ирина Романовна?..

Переговорив с Кравцовой, Родион положил трубку и, пристально посмотрев на Розенталя, произнес:

– А теперь, Миша, чтобы стать полноценным членом нашей команды хотя бы в этом отдельно взятом деле, тебе нужно узнать еще кое-что. Но перед этим ты подпишешь бумагу о неразглашении увиденного и услышанного. Дело в том, что я разработал в высшей степени рискованный план.

– Это когда же? – ревниво спросил Миша.

– Пока ты дремал после беседы с Борей Толстым, Мария рассказала мне то, что от него удалось узнать, и у меня в голове родился этот план. Так вот, – продолжал Родион Потапыч, – я убедил Марию согласиться с этим планом. Жуть полная, но, по крайней мере, риск может оправдаться.

Миша поднял с земли выпущенную в кадку с пальмой сигару и, прикурив от протянутой мною зажигалки, произнес:

– Я слушаю… босс.

К десяти часам вечера наша с Мишей Розенталем внешность, по моему собственному выражению, «подкорректировалась». Посетив мой любимый салон красоты (который наводил лоск и на мужчин, так что мы ходили вместе с Розенталем), я кардинально поменяла имидж. Я подстриглась и покрасила волосы в черный цвет, отчего мое лицо стало казаться особенно бледным, а глаза – особенно большими. К тому же я вставила цветные линзы и из голубоглазой превратилась в обладательницу карих глаз.

Мне нацепили накладные ресницы, хотя мои собственные были далеко не коротенькими, а также покрасили ногти (вернее, титановые накладки на них) в довольно вульгарный бирюзовый цвет.

Я надела деловой костюм, хотя макияж и прическа больше соответствовали имиджу дорогой проститутки. Впрочем, упомянутый «деловой костюм» представлял собой пиджачок, надетый прямо на обтягивающую серую маечку, и короткую юбку.

Вид был вызывающий и одновременно неприступный. Хотя неприступность – такое же относительное понятие, как, скажем, ум, честь и совесть.

Если я сейчас мало походила на саму себя, то Розенталь и вовсе стал неузнаваем. Ему сделали короткую стрижку с уложенной на лоб челкой. Неаккуратную клочковатую небритость удалили, оставив только бачки.

Миша надел черный костюм, стильные, чуть затемненные очки и стал похож на мафиози средней руки. К тому же, будучи прирожденным актером, Розенталь, переменив одежду, переменил и манеру поведения. Он начисто отбросил шутовство и паясничество.

Идентифицировать в этом молодом человеке зашедшегося в припадке белой горячки торговца фаллоимитаторами было невозможно.

Такого же мнения был и Родион, который тем временем получил от Ирины Романовны не десять, а пятнадцать тысяч (бонусная «пятерка» – на всякий пожарный случай) и вернулся в офис как раз к тому моменту, когда мы отпирали дверь.

Он открыл было рот, чтобы что-то сказать (вероятно, спросить у уважаемых клиентов, за которых он нас принял, какого черта они сами открывают дверь), но тут же плотно захлопнул ее и даже придержал нижнюю челюсть рукой, чтобы, стало быть, не ляпнуть чего-нибудь.

– Родион Потапович, – восхитительным самодовольным баритоном, без малейшего проблеска иронии на лице, сказал Розенталь, – надеюсь, вы уже приготовили для нас десять тысяч долларов, которые были оговорены в нашем контракте?

– Как друзья, мы сразу же заявляем вам, что в случае отсутствия оговоренной суммы мы оставляем за собой право свободных действий, – в тон Михаилу добавила я, а потом улыбнулась в лицо обалдевшему шефу и договорила:

– А в общем и целом мы уже давно узурпировали такое право.

Родион Потапович недолго пребывал в недоумении. Приняв самый деловой вид, он протянул мне запечатанную пачку стодолларовых купюр и сказал:

– Тут десять тысяч. Я вижу, вы хорошо подготовились. Держите со мной связь из «Петролеума». Я тут пока что поработаю за компьютером, проверю несколько ниточек… есть у меня кое-какие мысли. Ну… ни пуха.

– К черту! – бодро отрубила я. – Да, Родион Потапыч, новые номера на машину мы уже установили.

– Добро! – бросил он.

Над входом в клуб «Петролеум» висела неоновая вывеска, выглядевшая довольно бедно и неуместно над громадной бронированной дверью, через которую пропускали клиентуру.

Да… судя по всему, клуб закрытый. Если так, то следует сразу назвать, кто нам нужен.

– Страшно? – спросила я у Розенталя, который сидел на пассажирском сиденье и нервно курил, то и дело стряхивая пепел мимо пепельницы.

– Да нет, – отозвался он, а потом повернул ко мне свое новое лицо и произнес:

– Хотя чего там душой кривить. Выпить охота… а выпить охота потому, что мандраж пробирает.

– Миша, тебя никто сюда силой не волок, – сказала я. – Ты вполне отдавал себе отчет в том, куда и к кому мы идем.

– Боюсь, что мы этого до конца все-таки не понимаем, – сказал он и выбросил сигарету в окно. – А что касается того, что меня сюда никто не волок… так это ж нормально: за те бабки, которые мне обещал Родион, можно и рискнуть. Вполне. Вполне.

Мне почему-то тут же вспомнились последние слова Бори Толстого, когда в ответ на прощание Розенталя: «Увидимся, Боря», – он сказал: «Вряд ли, Миша». Толстый явно боится тех людей, к которым нас направил. Боится панически. Даже странно, что он дал нам такую конкретную наводку.

– Да, кстати!

Эту короткую фразу Розенталь выкрикнул так нервно, что я аж вздрогнула и повернулась к нему:

– Что такое? Что ты орешь?

– А что значит слово «петролеум»?

«Петролеум» – это «нефть», – машинально ответила я, а потом добавила, понизив голос – словно сообщая некую тайну:

– Дурак ты, Миша. И совсем не потому дурак, что не знаешь, что означает «петролеум».

Он только пожал плечами.

…Темно-синяя «Ауди», управляемая мной, с фальшивыми номерами и не менее фальшивым в своем новом обличье Мишей Розенталем плавно вырулила на залитую светом двух мощных фонарей маленькую стоянку перед ночным клубом «Петролеум». Стоянка была до отказа забита разнокалиберными иномарками. Мне с трудом удалось найти местечко и втиснуться между черным «Мерседесом» с номерами правительства Москвы и сверкающим «Кадиллаком» стального цвета, возле которого неподвижной тенью застыл рослый молодой человек, – по всей видимости, из числа телохранителей владельца этого шикарного авто представительского класса.

Через несколько минут мы взошли по маленькой лестнице, облицованной гранитом, и оказались перед громадной металлической дверью, ведущей в клуб.

Дверь щелкнула и плавно отворилась: вероятно, она работала на фотоэлементе или же была оснащена камерой внешнего обзора, дававшей картинку на монитор охранника.

– Добрый вечер, – вежливо сказал мужчина средних лет, в примерно таком же, как у Розенталя, костюме. – Добро пожаловать в наш клуб.

Я, уж было подумав, что это весь ритуал встречи и что гостеприимный охранник дал нам зеленый свет, кивнула ему и, взяв Мишу под руку, хотела уже пройти мимо, как вдруг на своем локте ощутила сильные пальцы и услышала все тот же вежливый голос:

– Благоволите предъявить ваши клубные карты.

Я остановилась.

– Или у вас нет клубных карт?

Я улыбнулась, вложив в эту улыбку всю возможную в таких обстоятельствах обворожительность, и произнесла:

– Вот именно – у нас нет клубных карт. Но мы очень хотели бы их получить.

– Зачем же вы тогда сюда пришли?

– Я же сказала: мы очень хотели бы их получить.

– Простите, но я вынужден просить вас покинуть наш клуб. Вот когда у вас будут клубные карты, тогда – милости просим.

– Дело в том, – заговорил Миша Розенталь, – что мы вовсе не так уж и хотели получить эти клубные карты, как сказала вам моя спутница. Мы сюда по делу. Нам нужен один человек.

– Я вынужден повторить свою просьбу покинуть клуб, – словно и не слыша слов Розенталя, сказал охранник, и в его по-прежнему вежливом голосе появились металлические нотки.

Я оглянулась на бронированную дверь и, подумав, что терять нам нечего и что на самом деле ведь могут вытурить, выдохнула:

– Мы хотели бы увидеть Алика. Нам нужен Алик.

Охранник замолчал. Почему-то тоже посмотрел на дверь, как я тремя секундами раньше, и произнес:

– У вас с ним договоренность?

– Нет, но, думаю, он нас выслушает. У нас не было иной возможности связаться с ним.

– Одну минуту, – секьюрити, отступив к стене, вынул мобильный и быстро сказал что-то на непонятном мне языке. Выслушал, что ему ответили, и, повернувшись к нам, проговорил:

– Его сейчас нет. Будет позже. Вас проведут и предложат выпить и закусить, если угодно. Думаю, что через час он будет.

Мне показалось, что охранник выговорил это несколько торопливо, словно стараясь максимально быстрее освободить свой мозг от той информации, которую ему велено передать нам. Да что же это за Алик такой, что при одном его имени бледнеют и зеленеют?

Нас провели в небольшую, уютно обставленную комнату, освещенную только изящной лампой. Принесли по коктейлю и оставили одних.

– Аж мороз по коже, – сказал Розенталь. – Хотя здесь совсем не холодно.

– Скорее жарко, – отозвалась я, осознавая, что говорю скорее для того, чтобы не молчать.

Розенталь одним глотком опустошил бокал с коктейлем более чем наполовину, а потом выдохнул и проговорил:

– Кажется, теперь я понимаю, почему Борю Толстого колыхало всем его студенистым телом, когда он говорил о «Петролеуме». Тут от одной обстановочки и антуража трясет, хотя место уютное… ничего не скажешь.

– Аура такая, – сказала я и подумала, что этот ночной клуб вполне может быть одной из рабочих «точек» для съемок кассет под литерой J.

После этого мы полчаса убивали время, говоря всякие малозначащие пустяки, потому как беседовать о чем-то серьезном и тем более звонить Родиону (а что ему звонить, если пока что нет никаких результатов) я считала излишним. И опасным – если учесть, что в этой комнате может быть установлена аппаратура наблюдения.

Миша травил одесские анекдоты. Надо сказать, что никогда еще мне не было так смешно: нервная энергия, снедавшая меня и нуждавшаяся в выходе, выплескивалась полуистерическим звонким смехом. Миша порой даже поднимал брови, не понимая, чем это рассказанный им анекдот заслужил такую бурную реакцию.

На одном из анекдотов дверь бесшумно отворилась, и вошел худой человек среднего роста в черных брюках и белой рубашке с короткими рукавами, открывавшими сухие мускулистые руки. Сначала мы даже не заметили его: настолько беззвучным было его появление.

И только спустя какие-то мгновения я интуитивно повернула голову: человек стоял в трех метрах от нас и рассматривал нас с Розенталем прямым немигающим взглядом.

Лицо его, гладко выбритое, европейского типа, с прямым носом и чуть прищуренными серыми глазами было спокойно и не выражало ни малейших эмоций; казалось, даже стоявшая в углу скульптура какого-то мрачного греческого бога была более одушевленной, нежели фигура за нашими спинами.

Молчание продолжалось недолго: властная складка его рта дрогнула, и он произнес:

– Зачем вы хотели меня видеть?

Я открыла было рот, но меня опередил Миша Розенталь:

– Поговорить.

Магомадов уселся в кресло напротив меня, прошелся настороженным взглядом сначала по моим коленям, потом по лицу и сказал:

– О чем мы будем говорить? Я вас не знаю.

– Я не думаю, что вам нужно нас знать, – быстро сказала я. – Допустим, меня зовут Мария, а его Михаил. Прочие анкетные данные несущественны.

– Я так понимаю, что главная тут – женщина, – отозвался он, и первый раз в его ровном, невозмутимом тоне проскользнуло человеческое чувство: еле уловимая ирония.

– Это неважно, – сказала я. – В делах нет женщин и мужчин: есть партнеры.

– А также конкуренты и недоброжелатели, которые также не различаются по половому признаку, – сказал Магомадов. – Но говорите по делу. У меня не так много времени. Я вас слушаю.

Я поняла, что с этим человеком не стоит вилять: может оказаться себе дороже. И я решила идти напрямую.

– Мы хотели бы встретиться с человеком, которого называют Джино. Мы знаем, что вы могли бы устроить нам встречу с ним. Поэтому мы и обратились к вам.

В лице Магомадова ничто не дрогнуло, он лишь поднял руку, коснулся пальцами гладко выбритого подбородка и проговорил:

– Откуда вы все это знаете?

– А разве это неправда? – не выдержал Розенталь, которому придал относительную храбрость только что выпитый коктейль.

– Меня интересует, откуда такая информация.

Я улыбнулась и, сложив ладони домиком, вымолвила:

– Вы понимаете, господин Магомадов, все дело в том, что человек, который нас сюда прислал, – богатый бизнесмен. Я его секретарша и доверенное лицо, мой спутник – его пресс-секретарь. Вы ведь понимаете, что у богатых свои причуды. Дорогостоящие. Так вот, он видел несколько кассет «J» и захотел, чтобы производители этих кассет сняли фильм лично для него. Эксклюзив, так сказать. Он даст свой собственный сюжет, укажет исполнителей главных ролей… ну и все такое. Господин Джино определит бюджет такого фильма. Бюджет может выражаться суммой до пятидесяти, а если по расширенному варианту – то и до ста тысяч долларов. Разумеется, фильм будет снят в одном экземпляре и отдан моему боссу. Все рабочие материалы – уничтожены. А что касается того, откуда мы узнали о вас, так это совершенно не имеет отношения к делу. Человек, который дал нам координаты этого места, просил не говорить его имя. Но, я полагаю, деньги, которые я могу предложить господину Джино в задаток, компенсируют такую скрытность.

И я снова ослепительно улыбнулась.

Нельзя сказать, что мои слова (а улыбки – в еще меньшей степени) произвели сколь-нибудь значительное впечатление на Магомадова. Он смотрел на меня неподвижным взглядом, как энтомолог смотрит на насекомое, которое никак не может классифицировать, и молчал. По всей видимости, он ждал продолжения.

– В качестве задатка мне приказано предложить десять тысяч долларов, – добавила я.

Магомадов чуть наклонил голову вперед, тем самым давая понять, что он все расслышал и хорошо понял, а потом подал голос:

– И все-таки я не понимаю, откуда у вас информация о Джино и обо мне.

Я переглянулась с Розенталем и начала лихорадочно соображать, что бы мне еще такое сказать этому невозмутимому чеченцу, чтобы он наконец расшевелился, но тут Алик Магомадов, резко вытянув вперед руку, схватил меня за горло и притянул к себе на такое расстояние, что мой лоб едва не коснулся его аккуратного носа. Мелькнула было шальная мысль полоснуть его по руке титановыми когтями, чтобы немного привести в чувство, но хорошо, что я этого не сделала.

Потому что Магомадов произнес – холодно, отчетливо, чеканя каждое слово:

– Рисковый человек твой босс, раз не боится посылать ко мне своих доверенных лиц с таким предложением. Видно, у него в самом деле диковинные прихоти. Прихоти, требующие немедленного исполнения. Что ж, это можно понять, если у вашего босса есть деньги. Ну ладно… если уж мы встретились, поговорили… ладно. Деньги у вас с собой?

– Да, – с трудом выговорила я.

– Это хорошо. Ты хорошо подумала, прежде чем поехать со мной к Джино? Может, позвонишь боссу и скажешь, что сделка отменяется? Уведомишь, так сказать, о невозможности обоюдовыгодного сотрудничества.

– Нет, не могу. Босс меня просто-напросто уволит, – пролепетала я.

– Всем бы таких преданных секретарш, – сказал Магомадов, выпуская мою шею и отталкивая меня. И тут на его лице – впервые за все время разговора – появилась скупая улыбка.

Тонкая, опасная, она прорезала его продолговатое лицо, как скальпель взрезает кожу. В углах рта обозначились сухие острые складки, глаза еще больше прищурились, и мне показалось, что Магомадов, даже несмотря на свой прямой нос, напоминает большого и зловещего ворона…

Нет, нас с Розенталем не обыскали и не втолкнули в черный «воронок», который в бандитской среде обычно заменяет джип любой марки. Алик просто велел следовать за ним.

Он сел в тот самый «Кадиллак» стального цвета, возле которого я припарковала свою «Ауди». Отсюда я сделала вывод, что Магомадов приехал в «Петролеум» на другой машине. Или же Алик был в клубе на тот момент, когда мы сюда прибыли, и приказал сообщить нам, что его нет и он появится позже.

Наверняка во время ожидания нас «просвечивали» и «препарировали», пытаясь определить, кто же мы такие на самом деле и о чем будем говорить, оставшись наедине.

Мы пристроились в «хвост» магомадовскому «Кадиллаку», вслед же за нами со стоянки вырулил вишневый джип «Опель Фронтера».

Так. Вот нас и ведут. Хотя, думаю, захоти я сорваться и уехать куда глаза глядят (как это изящно выразил Магомадов, «уведомить о невозможности обоюдовыгодного сотрудничества»), мне не станут препятствовать. Хотя я абсолютно уверена: VIP-клиенты не слетаются, как мухи, сами знаете на что, на литеру J и не предлагают несусветных денег за сомнительные шедевры, выпущенные под этой анонимной маркой. Значит, страхуются. Что там говорил про того капитана ФСБ бармен Боря Толстый?

– Ну что ты, Миша, обо всем этом думаешь? – спросила я у Розенталя. – Нет у тебя эффекта «дежа вю»?

«Дежа вю»? Ощущение повторности происходящего? Как будто то, что сейчас происходит, уже было? Нет, ничего подобного. Да я тебе говорил, что я про эти несколько эпизодов съемки мало что помню.

– Ты хорошо помнишь все, что должен сказать Джино?

– Да, конечно, – он улыбнулся и добавил: – А вообще, Мария, все это напоминает мне плохой шпионско-гангстерский боевик, который непременно должен кончиться фарсом.

– Конечно, – выговорила я, и он прекрасно понял, что я хотела сказать, но не сказала вслух: после той сцены с насилием и убийством Наташи Николаевой все сцены могут показаться фарсом.

В этот момент «Кадиллак» Алика Магомадова повернул направо, срезал угол, снова повернул направо и остановился у массивного, скудно освещенного дома, в котором горело лишь три или четыре окна.

По всей видимости, это и была резиденция таинственного порнобарона, скрывавшегося под буквой J. Джино.

– Приехали, – сказал Магомадов, подходя к боковому окну моей машины со стороны водителя. – Выходите и стройтесь рядами по двое. (Очевидно, это был юмор чеченского бандита.) Выходите, выходите. Ну-ка, ребята, посмотрите там, что у них.

Из-за спины Алика выступили двое мордоворотов и быстрыми, уверенными движениями синхронно обыскали нас с Розенталем. По той отточенности движений и мгновенности касаний я сразу распознала профессионалов: наверняка бывший спецназ.

– Сумочку, деньги, пистолет Марии и сотовый телефон заберите, – приказал Алик и, повернувшись ко мне, добавил:

– Все будет возвращено после окончания аудиенции.

– Аудиенция… – фыркнул Миша Розенталь. – Прямо как у короля…

Магомадов облил его своим холодным неподвижным взглядом, но ничего не сказал. Один из обыскивающих нас экс-спецназовцев коротко произнес:

– Следуйте за мной.

Через несколько минут мы вошли в огромную, просторную, скудно обставленную комнату. Из мебели в ней было только четыре кресла, круглый стол со стеклянной тонированной поверхностью, уставленный канделябрами со свечами. Такие же свечи были в огромной люстре под потолком. Иного освещения в комнате не было.

Еще здесь находился огромный экран, который был подключен к нескольким электронным пультам и сообщался с парой высоченных компьютерных «башен» – мощных системных блоков, по всей видимости, последнего поколения.

Это диковинное сочетание – современнейшей компьютерной и телевизионной техники со свечным освещением – произвело на меня весьма сильное впечатление. Кроме того, язычки пламени свечей, отбрасывающие на стены десятки и сотни причудливых теней и бликов, и светящийся прямоугольник огромного плоского экрана, – создавали в комнате совершенно особенную атмосферу, сотканную из мягкого полумрака, на который словно накинули полупрозрачную фосфоресцирующую сетку.

Это не могло не произвести впечатления даже на менее мнительную натуру, чем я, женщина.

Нас ввели в комнату светящегося полумрака и оставили одних.

…Нет, не одних. В ближайшем кресле, черном, как провал ночи, без бликов и без теней, мне почудилось движение, а потом из кресла встал рослый мужчина, и высокий, чуть хрипловатый мелодичный голос произнес:

– Подойдите к столу. Пододвиньте к нему кресла. Садитесь. Вот так.

Мы машинально исполнили то, что было велено. Хозяин очутился напротив нас, в его руках что-то мелькнуло, и в следующее мгновение мне в лицо ударил яркий свет.

– Я хочу разглядеть своих гостей, – насмешливо пояснил голос человека, который сам был почти неразличим в этой игре полутонов, тени и света.

Насколько я могла понять, он был молод, имел довольно правильные черты лица и… все. Как на гангстерах во всяком плохом детективе с дутой таинственностью, на хозяине дома были темные очки, не позволявшие рассмотреть его глаза. Но одно дело, когда сидишь перед телевизором и наблюдаешь за перипетиями детективного сюжета, а совсем другое – когда воочию сталкиваешься с абсолютно неизвестным тебе человеком, который не только маскирует свою внешность, но еще и держит в своих руках твою жизнь.

Я зажмурилась. Хозяин перевел луч света на Розенталя, потом и вовсе выключил его.

– Я Джино, – коротко сказал он.

– Магомадов сообщил мне по телефону, – продолжал порнобарон, – что вы хотите заключить со мной контракт и готовы заплатить хорошие деньги. Что ж, я не против. Алик вкратце изложил мне условия и сказал, что аванс был передан ему. Десять тысяч долларов.

– Да, десять, – подтвердила я.

– Хорошо, – сказал Джино. – Только вот что, мои дорогие гости. Я потому позволил вам так спокойно заглянуть в мое жилище, что не боюсь преследования со стороны закона. Закон, если хотите, у меня в кармане. Я не люблю, когда ко мне в дом заявляются люди в камуфляжной форме и учиняют обыск. Так сделал один не в меру ретивый капитан госбезопасности. Теперь он просто заключенный номер такой-то. Я не угрожаю вам, нет. Просто предупреждаю, что мой бизнес приватный, тонкий и связан с искусством. А я не люблю, когда к искусству прикасаются грязными лапами ОМОНа.

– Мы все поняли, – сказала я.

Джино кивнул и перевел разговор на другую тему:

– Теперь о нашем заказе. Насколько я понимаю, ваш хозяин хочет остаться инкогнито?

– Да.

– Это совершенно логично. Здесь у меня претензий нет. Частная жизнь – она на то и частная жизнь. Вероятно, он какой-нибудь нефтяной или газовый магнат, который не знает, куда вложить деньги? Или он – иностранец: зажравшийся америкашка-банкир, арабский шейх или немец, истосковавшийся по сладкому эксклюзивному русскому мясу?

Я молчала. Джино засмеялся, легонько хлопнул ладонью по столу и проговорил:

– Ну хорошо. Это не мое дело. А вот теперь о том, что есть самое что ни на есть мое дело: какую сумму он планирует вложить в производство нужного ему фильма?

– До ста тысяч долларов, – сказала я.

– Это реальные деньги, – одобрительно кивнул Джино. – Есть от чего плясать. Какую же тематику ваш хозяин предпочитает фоном для… м-м-м… реализации своих прихотей?

– Тематику? Историческую, – сказала я. – Должным образом костюмированную, разумеется.

Джино кивнул, но ничего не сказал: он ожидал продолжения.

– Мой босс предпочитает историческую тематику, и преимущественно на средневековые сюжеты. Но это не суть важно. Сюжет и некоторые пожелания по постановке я передам вам позднее. Не сегодня. Завтра или послезавтра, как пожелаете. Я так полагаю, что у вас профессиональный состав – актеры, осветители, кино– и звукооператоры, декораторы, гримеры, ну, и так далее?

Джино снисходительно улыбнулся и сказал:

– Разумеется. Большая часть училась во ВГИКе и театральных училищах, работали в серьезном кино. У крупных режиссеров. Но там много не заработаешь. А я плачу хорошие деньги.

– Я поняла. Мой босс выдвигает непременное требование, которое я должна сказать вам прямо сейчас. Если вы его не примете, мы будем вынуждены отказаться от сделки.

Джино оперся локтями на тонированную крышку стола и подался вперед, отчего его лицо попало в полосу света, исходящего от свечей. Черт его знает, игра ли это бликов и светотени, но оно – даже несмотря на черные очки, не дающие увидеть глаза! – показалось мне смутно знакомым. Черт побери, где-то я его определенно видела!

– Что это за условие? – отрывисто спросил он, напрочь отбросив тот немного жеманный, с насмешливыми нотками и чуть нараспев тон, которым он до того разговаривал со мной.

Я тоже подалась вперед и ответила (между нашими лицами осталось не больше полуметра):

– В этом фильме должны сниматься два непрофессиональных актера.

– Вот как? И кто же?

Я выдержала эффектную паузу, впившись глазами в его лицо, потом спросила:

– Курить у вас можно?

– Курите. Пепел можете стряхивать прямо на стол. Так что это за актеры?

Я прикурила прямо от свечи, затянулась, выпустила струйку дыма и ответила:

– Я и мой спутник Михаил. Вот он.

Джино некоторое время буравил меня взглядом, потом откинулся на спинку кресла и расхохотался.

– Что тут смешного? – холодно спросила я.

Джино издал еще несколько булькающих звуков, долженствующих обозначать смеховую реакцию, а потом, резко посерьезнев, произнес:

– Вы понимаете, что говорите?

– Вполне, – уверенно ответила я. – Ничего ужасающего я в этом не нахожу. Ведь вы не думаете, что я решилась на это на благотворительных началах? Я думаю, что сейчас все продается и все покупается. Так вот: почему мне за большие деньги не уступить прихоти моего босса и не пойти на то, на что многие, ничуть не лучше меня женщины решаются за бесценок? Он так хочет. Ну что ж… неприятно, но ничего смертельного.

– Вы смелая дама… как вас, Мария?

– Да.

– Хорошее имя. А ваш босс не любит евангельскую тематику, а?

– Не богохульствуйте! – перебила я его.

Порнобарон поднял брови:

– Но вы же только что сами сказали, что все продается и все покупается. В том числе религия и бог. Ведь продал же его Иуда за тридцать сребреников.

– Я не хочу говорить об этом, – сухо отозвалась я. – Вы принимаете условие моего босса?

– Нужно сделать пробы. Вдруг вы не соответствуете? – с нотками иронии сказал Джино.

– Соответствуем, – почти весело сказал Миша Розенталь. – Не беспокойтесь.

– Ну что ж, – в тон ему отозвался Джино, – условие не из тех, которые делают сделку невозможной, как бы выгодна она ни была. Хорошо. Вы сами сделали свой выбор. Приходите завтра в «Петролеум» к трем часам дня. Там мы посмотрим предложенный вашим боссом сюжет. В зависимости от его особенностей вас отвезут на то или иное место съемки. На сегодня все. Было приятно поговорить.

Я секунду поколебалась, а потом решительно произнесла:

– И еще одна, на этот раз личная… просьба.

– А? Личная? Интересно. Надеюсь, вы не станете просить о том, чтобы я был вашим партнером в фильме? Боюсь, что это невыполнимо.

– Нет, не это. Не могли бы вы снять очки и поставить канделябр со свечами поближе к себе? Мне очень интересно взглянуть на ваше лицо. Мне почему-то кажется, что оно должно быть в высшей степени некиногеничным.

– Да? – отозвался тот. – Ну что ж, можно. Посмотрите. Мне, кстати, тоже всегда казалось, что я некиногеничен.

И он снял очки и, взяв в левую руку массивный канделябр, осветил свое лицо.

…Порнобарон оказался довольно симпатичным молодым мужчиной лет около тридцати (черные очки и особенности освещения накидывали ему еще лет этак десять), с широко поставленными большими глазами и красивыми дугами бровей.

…И все-таки он кого-то мне напоминает!

– Я ошибалась, когда сказала, что вы некиногеничны, – сказала я. – Вы чрезвычайно привлекательный мужчина и хорошо бы смотрелись на экране. В любом фильме. Но это вовсе не значит, – выдавив из себя лукавую улыбку, добавила я, – что я зову вас к себе в партнеры, Джино. Кстати, а как ваше настоящее имя?

– А вот этого не надо, – сказал порнобарон. – Я и так позволил вам больше, чем кому бы то ни было. Всего наилучшего. Вас проводят.

– Одну минуту, – проговорил Миша Розенталь глухим от напряжения голосом, – мне нужно передать вам еще одно пожелание моего босса. В случае, если вы найдете, что он слишком многого требует, хозяин готов накинуть еще. – Миша пристально посмотрел на меня и, наклонившись к уху Джино, что-то негромко произнес.

– Хорошо. Выйдите, Мария, – сказал тот. – Сейчас я верну вам вашего Михаила. Он просит две минуты.

Я вышла в коридор и устало прислонилась к стене. В сущности, уставать физически было не с чего: я сегодня не утруждала себя, и самое тяжелое, что я подняла за день (помимо собственной сумочки), была чашка кофе в баре Толстого, а самое длинное расстояние, пройденное мной единовременно, – сто метров: от посадочной полосы в Шереметьеве до ближайшего такси.

Усталость расползалась по телу не от этого: сказывалось постоянное нервное напряжение.

В пяти метрах от меня мертвой тенью застыл телохранитель Джино. О том, что он жив, свидетельствовало лишь то, что с периодичностью раз в минуту он переносил тяжесть своего тела с одной ноги на другую.

…И где я видела этого Джино?

В висках стучало, сердце подпрыгивало, как не в меру расшалившийся мальчуган.

Как там Миша?

В этот момент в комнате что-то звякнуло, донесся какой-то хруст, глухой удар – и холодный голос Джино отчеканил:

– Да ты в своем уме?

Я почувствовала ватную слабость в ногах, но уже в следующее мгновение с трудом удержала себя от соблазна ворваться в комнату, схватить этого Джино за горло, как меня саму схватил в «Петролеуме» Алик Магомадов, и…

Нет, нельзя. Я всегда боялась таких моментов, когда – на грани допустимого – в груди начинала ворочаться и рвать нервы, как струны, чудовищная сущность Пантеры…

Но я удержалась.

Что происходило в комнате Джино? Я усиленно напрягала слух, но там было тихо. Мне почудился какой-то надсадный бубнеж, но потом я подумала, что так может стучать в моих собственных ушах отчаянно пульсирующая кровь.

Телохранитель в пяти шагах от меня пошевелился.

Не знаю, что произошло бы дальше, если бы в этот момент дверь не отворилась и в коридор не вышел бы Миша Розенталь. Лицо его было окровавлено, под глазом наливался всеми цветами радуги полновесный «фонарь».

Вслед за ним – вот уж кого я не ожидала увидеть – на пороге появился Джино. На его губах плавала липкая слащавая улыбка, и, когда он посмотрел на меня, я увидела, как его подбородок чуть дрогнул от сдерживаемого смеха.

…Смеха!

– Ничего, мои гримеры подправят тебе личико, Михаил, – сказал он. – Однажды моя любимая актриса подралась со звукооператором, и он выбил ей нижние зубы, своротил набок нос и попортил глазик. Ничего! На следующий день снималась как миленькая: зубы ей вставили, нос выправили, рожу подштукатурили… нормально. Так что с тобой все в порядке. Бывай.

Каменная физиономия стоявшего в стороне «секьюрити» вытянулась: готова поспорить на что угодно, что ему не приходилось слышать от своего хозяина Джино таких длинных и фамильярных речей.

– Все нормально, – процедил сквозь зубы Миша, – все нормально…

В офис мы возвратились часа в два ночи. Всего через три часа после того, как мы оттуда выехали.

Хотя лично у меня создалось впечатление, что мы отсутствовали несколько дней.

Родион, разумеется, не спал. Он сидел перед включенным компьютером, вцепившись в волосы и уставившись перед собой невидящим взглядом, и, казалось, не слышал раздающихся сверху воплей Потапа, на которые ранее он реагировал молниеносно. Попросту бросал все дела и галопом мчался вверх по лестнице.

– Ну что? – быстро спросил он, едва мы появились в его кабинете. – Почему вы не позвонили?

– Потому что если бы мы позвонили, не исключено, что по нас самих прозвонили бы отходную службу, – выразительно сказала я, а Миша потер разбитое лицо.

– Значит, вы договорились?

– Да… завтра в три в «Петролеуме». Серьезные люди этот Джино и его Алик Магомадов. Ничего не скажешь. Уверенные, наглые, вежливые мерзавцы, – сказала я. – И еще… где-то я этого Джино уже видела. Знакомое… знакомое лицо, а вы же знаете, босс, какая у меня память на лица.

– Где ты могла его видеть? Не может такого быть, – отмахнулся Родион Потапыч, но по нему было видно, что он придал моим словам куда большее значение, нежели хотел показать.

Потом он перевел взгляд на Михаила и произнес:

– Ну что… я вижу, ты сказал этому Джино наше последнее требование.

– Видел бы ты, как Джино посмотрел на меня, когда вышел из комнаты, – сказала я. – Я этого взгляда никогда не забуду.

– А он тебя не узнал, Миша? – спросил Родион Потапыч.

– Нет… не думаю. Мне всегда говорили, что у меня нет определенной внешности. Я – как кусок глины, из которой умелый ваятель, то бишь стилист или гример, лепит все, что его душе угодно. Думаю, что не узнал. Потому что если бы узнал – он меня не ударил бы. Он ко мне пальцем бы тогда не прикоснулся. Просто – позвал бы своих мордоворотов и велел, скажем, зацементировать мои кривенькие ножки в тазике и отправить покупаться в Москве-реке. Или придумал бы что-нибудь повиртуознее.

– Понятно, – сказал Родион, но на этот раз его привычное «понятно» прозвучало так, как если бы он сказал: ни черта не понятно.

– Ладно, пожелаем друг другу спокойной ночи и разойдемся по комнатам, – предложил Розенталь, косясь на меня. – Поздно уже. А завтра еще Фокса выручать… на съемки ехать. Ну и кашу мы заварили! – вырвалось у него. – Если все выгорит, я на полученные деньги памятник себе поставлю. За героизм.

– Главное, чтобы этот памятник был прижизненным, – отозвался Родион, снимая с переносицы очки и бросая их на клавиатуру ноутбука.

…Я долго не могла заснуть. Перед глазами в размытом алом мареве плавали причудливые тени, ткались чьи-то черные лица, а потом вдруг вырастали неясные черты человека, которого я определенно уже где-то видела. Джино. Но где? Когда? Казалось бы, разгадка витает где-то рядом, на пограничной полосе сознания и уже готова выкристаллизоваться в конкретное имя или в координаты (где? Когда?), – но нет. Вот так же примерно в детстве я никак не могла вспомнить имя какого-нибудь известного актера, озвучивающего тот или иной мультфильм, и долго ворочалась, пытаясь угадать, кто же это: Янковский? Табаков? Ливанов? Леонов? Кто еще?

Потом я включила лампу. Взяла из ящика стола тетрадь со стихами Наташи Николаевой, открыла наугад и прочитала:

Я захлопнула тетрадку. Бедная девочка несколько лет тому назад, записывая эти детские стихи, еще не знала, какую именно «вечность» ей обещает «гроза в черном небе»…

Я ударила обеими руками по подушке и, решительно сунув под нее голову (я всегда так делала, когда хотела отрешиться от всего, даже от ночных звуков из приоткрытого окна), тут же заснула.

Несмотря на то что я заснула в четвертом часу, сон отлетел от меня уже в половине седьмого утра.

Я открыла глаза, легла на спину и уставилась в потолок широко раскрытыми глазами. Разрозненные факты, казалось бы, мало сочетающиеся между собой, витали, готовые нанизаться на одну общую ниточку… но эта ниточка упорно ускользала. По виду Родиона вчера за столом я поняла, что у него есть догадки, быть может, имеющие под собой реальную почву.

Но он, как Шерлок Холмс в отношении доктора Ватсона, предпочитал никогда не делиться ими со мной. Конечно, Родион Потапыч – не Шерлок Холмс, но ведь и я не доктор Ватсон. По крайней мере, едва ли доктор мог решиться на то, что предстояло сегодня мне и Мише Розенталю. Одно дело – бегать по Девонширским болотам в поисках мерзкого и зловредного пса, совсем другое – по собственной инициативе отдаваться в руки таких псов, на фоне которых собака Баскервилей – просто-напросто ласковый щенок.

Я встала и спустилась в комнату, которая номинально считалась столовой. Там уже были Родион и Миша Розенталь при полном параде. Он даже напялил очки, которые ему накануне едва не разбил Джино.

Миша красовался перед большим зеркалом, виляя то одним, то другим бедром и принимая значительные позы. При этом он не забывал про свой желудок и бодро поедал внушительный бутерброд с сыром, ветчиной и укропом.

– Входишь в роль? – спросила я.

– Вот именно. Хотя, откровенно говоря, думаю, что там будут совсем другие позы. И не перед зеркалом.

– Плавали – знаем, да? – отпарировала я. – Ну что, Родион Потапыч, прорабатываете сценарий? Давайте-давайте. Только все нужно хорошо продумать. А то мы с Мишей на собственном опыте узнаем, насколько горька участь актера на фоне безоблачной судьбы и мускулистых гонораров бездарного сценариста.

Родион поднял на меня глаза, под которыми красовались коричневые круги, нажитые явно не избытком сна, потер припухлые красноватые веки и сказал:

– Тебе весело? А мне вот – совсем наоборот. Я только что написал расписку, что никаких претензий к Джино не имею и что весь сценарий заверен моей личной подписью. То есть я в соучастии. И так далее…

Я мрачно кивнула головой.

– Я сегодня ночью пересмотрел этот замечательный опус… который, собственно, и дал точку отсчета этому расследованию, – продолжал Родион Потапыч. – Тяжело пошло это дело. Как в первый раз. Особенно впечатлил тот… жирный палач. Который с татуировкой в виде глазастого солнышка, заходящего за тучи, на плече. Страшно мне за вас. Может, все-таки взять ОМОН? Хотя нет… нельзя (я поморщилась: кажется, босс вступил в излюбленную полемику с самим собой, и конца этому пока не предвиделось). Мы контракт подписывали о неразглашении, а ОМОН берут под что-то, а не под туманные речения типа: надо, братцы, надо. Да и был прецедент с ОМОНом. Был, да…

Он посмотрел на меня какими-то чрезмерно расширенными глазами, махнул рукой и хотел добавить еще что-то, но вместо этого схватил с тарелки бутерброд с ветчиной и начал его ожесточенно жевать…

Металлическая дверь росла в глазах, как будто это не я приближалась к ней, а, напротив, она нарастала, укрупнялась в кадре на неподвижном экране. Кажется, я в самом деле сильно волновалась. Нехороший признак. Кем только не приходилось мне быть на своем веку, но порноактрисой – это, простите, перебор.

Но деваться некуда.

Дверь распахнулась точно так же, без прикосновения и стука – автоматически, как в прошлый раз. И первым, кого я увидела за дверью клуба «Петролеум», был Алик Магомадов. Он стоял в окружении четырех рослых парней, двое из которых были лицами кавказской национальности. Увидев меня и Мишу Розенталя входящими в клуб, он бросил через плечо:

– Он вас ожидает. Руслан, проводи их.

Джино находился в той самой комнате, в которой не далее как вчера вечером мы ждали встречи с Аликом. Он сидел в кресле и курил трубку. За его спиной стояла высокая мускулистая девица с фигурой профессиональной легкоатлетки или пловчихи: узкие бедра, широкие плечи, крепкие длинные руки, открытые до самых плеч.

По всей видимости, Джино поддался всеобщему увлечению завести себе телохранителя женского пола. Такой бодигард при необходимости может совмещать охранные, и представительские, и дополнительные функции.

На Джино снова были его очки. Кроме того, он надел на голову черную повязку и стал до пошлости похож на пирата, записавшегося в байкеры.

– Добрый день, – сказал он. – Рад видеть вас. Ну что, вы принесли сценарий?

– Да, – сказала я. – Вот он.

– Полина, возьми у Марии сценарий и передай мне, – проговорил порнобарон.

Высокая девица переступила своими длинными ногами раз и другой и оказалась около меня. Я взглянула в ее холодные рыбьи глаза и молча передала распечатку, сделанную на Родионовом принтере буквально час тому назад.

Джино даже не прикоснулся к сценарию: охранница просто чуть нагнулась и зафиксировала лист перед его глазами так, чтобы ему было максимально удобно читать.

Мы с Розенталем переглянулись, и в его глазах я ясно увидела тревогу.

– Ну что ж, – наконец сказал Джино. – Писал человек, явно не лишенный литературного таланта. Можно поздравить автора этого сценария… если он, конечно, не профессиональный сценарист и уже вовсю не пользуется тем, чем его наградила природа. Не знаю только, почему тема средневековой инквизиции пользуется таким успехом…

– Мой босс посмотрел…

– Что он посмотрел? – мягко, но властно перебил меня Джино, и на губах его появилась нехорошая улыбка.

– Он посмотрел ваш фильм «Альгвасил», – быстро проговорила я. – Кстати, этот фильм пришел к нему далеким кружным путем: сначала попал в Испанию, оттуда в Голландию, а в Голландии его купил друг моего босса.

– Хождение Афанасия Никитина за три моря, – пробормотал Джино. – Ничего… как говорится, бешеной корове семь верст не крюк. Всю оговоренную сумму я получаю после окончания работы, не так ли?

– Да.

– Это логично. Хорошо… едем. Я думаю, что к нашему приезду все будет готово. Мы воспользуемся моей машиной, – добавил он. – Свою вы оставите здесь. Не волнуйтесь, вам ее вернут немедленно по возвращении с места съемок. Будьте уверены. Мы не специализируемся на автоугонах. Не так ли, Михаил? Вернем?

И он заговорщицки подмигнул Розенталю. Тот побледнел и придержал рукой дрогнувшую челюсть. Мне тоже стало нехорошо: развязное и веселое поведение Джино было куда более зловещим, чем если бы он был угрюм и сосредоточен.

Мы спустились в вестибюль. Здесь нас ожидал Магомадов в сопровождении все тех же четырех костоломов.

– Алик, отдай необходимые распоряжения, – небрежно бросил Джино. – Мы едем на Осеннюю виллу. Особенно спешить не будем. Надеюсь, что к нашему приезду там все будет подготовлено.

Магомадов положил руку на широченное плечо Руслана, нашего сопровождающего, которому был едва ли по плечо, и сказал со скупой улыбкой:

– Как скажешь, Джино. Как скажешь.

Нас посадили в длинный черный лимузин с тонированными стеклами. В салоне, за исключением водителя, оказалось четверо: я, Миша Розенталь, Джино и его телохранитель Полина. Эта последняя напрягала меня ничуть не меньше ее босса: холодное продолговатое лицо, которое могло бы показаться красивым, если бы не малоподвижные и невыразительные глаза, застывшие, как у куклы, и жесткая линия рта.

Первые пять минут пути царило молчание: говорить было не о чем и нечего.

Время от времени я бросала на Джино быстрые взгляды, которые, насколько я могла понять, он не успевал перехватить.

Наконец Джино нарушил молчание:

– Ну, Мария, задавайте свой вопрос.

Я аж вздрогнула:

– Какой вопрос?

– А разве вы мне не хотели задать никакого вопроса, нет? Почему же, в таком случае, вы коситесь на меня, а на вашем лице явно написано, что вы чего-то недопонимаете? Может, я напоминаю вам какого-то вашего старого знакомого? Или думаете, что мы виделись где-то прежде? А?

С этими словами он снял очки и приблизил ко мне свое лицо:

– Ну?

– Да, вы правы, – согласилась я. – Вы мне кого-то определенно напоминаете. Но, мне кажется, у вас такой тип лица, что он постоянно должен вызывать какие-то ассоциации и…

– Мудрено говоришь, Маша, – хмуро перебил меня Джино, – но ладно. Я зря затеял этот разговор. Да… вот что. Какую сцену вы предпочитаете снимать первой? Ведь, как известно, сцены можно снимать в любой последовательности: существует такая вещь, как монтаж.

– Я думаю, что первой нужно снимать сцену с моим участием, – сказала я.

Джино посмотрел почему-то на Розенталя и отозвался:

– Ну что ж… требование заказчика – закон.

И молчание не нарушалось теперь уже до самого места назначения. Надо сказать, что по дороге я пыталась выглянуть в окно, но, по всей видимости, те, кто нас вез, не хотели, чтобы я и Розенталь знали маршрут: окна были плотно закрыты белым пластиком, выполнявшим функции занавесок.

Наконец лимузин остановился. Джино нежно прихватил свою телохранительшу за талию и произнес:

– Ну что ж, Полиночка, выводи дорогих заказчиков и покажи им хозяйство. Чтобы они не сомневались, что их босс вложил деньги в солидное производство.

Полина раздвинула губы в белозубой улыбке и произнесла низким голосом:

– Пройдемте, дорогие гости.

Я вышла из лимузина вслед за Полиной, за мной, щурясь, вылез Розенталь; он вскинул глаза на фонарный столб, который освещал автостоянку вечером и ночью, и сказал:

– Из этого столба, наверно, хорошо виселицу делать. Загримировал… или как там это на профессиональном жаргоне будет. Не так ли, ваше баронство? – сухо обратился он к лениво вышедшему из лимузина Джино и потянувшемуся так, как будто он только что проснулся.

Джино скорее всего не обратил внимания на слова Миши Розенталя. К нему подошла высокая девица, вульгарно накрашенная, в трусиках и накинутом на плечи халате.

Левый глаз дамочки подтекал тушью.

– А, привет, – сказала она, – ты тоже сегодня снимаешься? Опять Джино поставил на роль?

– Опять, – ответил тот, кого «Джино поставил на роль» (хотя при этом он сам и был порнобароном Джино; по всей видимости, он не считал возможным говорить своим «сотрудникам», кто он такой на самом деле; конспирируется, падла).

– Пройдем за мной, – повторила Полина и положила руку на мое плечо – я аж вздрогнула, в который раз за последние сутки.

Вилла Джино, на которой должны были происходить съемки заказанного фильма, представляла собой живописный особняк с башенками в псевдоготическом стиле и с несколькими застекленными террасами. Перед домом простирался просторный газон. На центральной террасе стоял большой прожектор. Наверно, газон предназначался для съемок на лоне природы.

За домом тянулись аллеи с фонтанами. Правда, из последних функционировал только один.

Нас провели в холл и, рассадив в креслах и предложив выпить тонизирующего коктейля, оставили одних. К коктейлю я не притронулась. Откровенно говоря, я была напряжена, как скрипичная струна, и поминутно касалась своих титановых ногтей. Даже попробовала разрезать ими обшивку кресла. Та подалась пугающе легко: титановые накладки были остры как бритва.

Розенталь тоже не был расположен к беседе: он в два приема опрокинул коктейль, а потом открыл рот и хотел было что-то сказать, – но как раз в этот момент отворились двери, и в холл один за другим начали входить люди. Мужчины и женщины. Последние (то бишь женщины) были одеты чисто символически, примерно так же, как та, что подошла к Джино на автостоянке. По всей видимости, это и была команда, которая предназначалась для съемки фильма: актерский состав, обслуживающий персонал и так далее.

Последними вошли Джино и его телохранительница Полина.

При их появлении я побледнела и откинулась на спинку кресла, потому что мне едва не стало дурно. Хотя, право же, у меня отнюдь не слабые нервы.

Все дело в том, что на Джино и Полине были те самые одежды с капюшонами монахов-доминиканцев, принадлежащих к святой инквизиции. Нет надобности говорить, что именно напомнили мне эти одеяния.

…Только, в отличие от людей на той роковой пленке, Джино и Полина не накинули на головы капюшонов.

Но это было еще не все.

Был и еще один сюрприз, от которого сердце забилось, как птичка в кулаке.

Но сюрпризу этому предшествовали слова Джино, короткие, емкие и хлесткие – и совершенно без признаков иронии, которой он так щеголял в клубе «Петролеум» и особенно накануне, в своем доме, в комнате со свечами:

– Я хотел представить вам свою съемочную группу. К сожалению, наш лучший оператор Иван Пороховщиков был недавно убит в собственной квартире. Вы, должно быть, слышали об этом.

Его лицо было сумрачно и серьезно, а глаза, не прикрытые очками, столь неуместными в сочетании с одеянием средневекового монаха и потому зажатыми в руке, горели мрачным огнем.

– Хорошо, – сказала я. Кажется, это было сказано весьма хладнокровно.

Джино зачем-то приподнял край сутаны, одетой на Полину; открылись стройные голые ноги. Порнобарон положил ладонь на бедро своей телохранительницы, погладил его одними пальцами и произнес тихим, чуть хрипловатым голосом:

– Кажется, Мария, вы хотели, чтобы сцену с вашим участием снимали первой? Ну что ж… это сцена допроса вашей героини, обвиненной в ереси, не так ли?

Я кивнула, чувствуя, как кровь отходит от моего лица, оставляя кожу холодной, мертвеющей и бледной. Да… кажется, мы в самом деле сунулись в осиное гнездо. Можем не унести ног.

– Тогда я хочу представить одного из персонажей вашего фильма, который будет играть в этом эпизоде не последнюю роль.

– Палача, – машинально выговорила я.

– Совершенно верно, палача, – кивнул Джино и вцепился пальцами в ногу Полины. Наверно, это было больно, но на ее лице это никак не отразилось. – Войди.

Перед глазами поплыло, краем глаза я зацепила бледное, как полотно, как белая сутана стоявшего передо мной Джино, лицо Миши Розенталя… и в дверях холла возникла массивная фигура. Человек в глухом холщовом колпаке, закрывающем всю голову, с прорезями для глаз. Он был одет в грубый бесформенный балахон, открывающий мощные руки.

…На левом плече было вытатуировано солнце, заходящее за тучи. Это было не просто солнце. Это было солнце с широко раскрытыми глазами, и сейчас мне показалось, что в этих нарисованных глазах пылает, корчится ужас.

Нет! Таких совпадений не бывает! Или… или наша подстава так хорошо сработала, что нам выставят тот же актерский состав, что на съемках той кассеты – с Наташей Николаевой.

Только вместо Наташи – я.

Я поднялась с кресла, чувствуя, что все тело упорно сопротивляется такому насилию над собой, что ноги становятся ватными и буквально кричат о том, что не нужно беспокоить их; что надо свалиться в трясину этого мягкого кресла и сидеть, сидеть, ощущать, что ты беспомощен и пришпилен к нему, к этому креслу, как бабочка булавкой энтомолога к картону.

– Я вижу, вы волнуетесь, – серьезно и даже с ноткой сочувствия сказал Джино. – Ничего. Я тоже волновался, когда вот так… не по своей воле.

– Просто у вас очень хорошие костюмы, – сказала я. – Особенно у палача. Это как говорил Антон Семенович Шпак в «Иване Васильевиче»: «Натурально-то как вы играете. И царь у вас, знаете, такой… типичный. На нашего Бунша похож».

Джино одобрительно рассмеялся, Полина потянулась всем телом и тоже улыбнулась, показывая слишком белые и ровные – явно искусственные – зубы.

– Пойдем, – сказал Джино.

…Мой взгляд скользил по просторному каменному коридору, в котором с правой стороны шла простая деревянная лестница на второй этаж, а с левой начинался длинный полутемный тоннель, при одном взгляде на который мне сразу стало жутко. Еще более жутко, чем тогда, когда я видела этот самый тоннель на той самой пленке.

Теперь все было воочию.

Наяву.

Но мне все равно казалось, что не я иду по коридору, сопровождаемая пронизывающим взглядом Джино, а углубляется кадр, вонзаясь в арочное пространство идущего под землю тоннеля, и я увидела несколько решетчатых дверей, за которыми была тьма. Впрочем, мне почудилось раз или два, как сверкнули глаза, выкристаллизовываясь из этой тьмы… в общем, все то же самое.

Коридор заколыхался под непрестанно давящую на мозг мрачную тягучую музыку (так, как это было на той кассете, но теперь музыкой была пульсация крови в моих ушах), повернул налево – и обернулся довольно просторным помещением с каменными стенами. Каменный мешок с параметрами примерно пятнадцать – десять – три с половиной метра. Маленькие окна, прорезанные в стене у самого потолка. Полуподвал.

Стол. Продолговатый стол, застеленный красным бархатом, длинная деревянная скамья у дальней стены и табурет возле стола. На столе не было ни канделябров, ни католического Евангелия, но тем не менее это была та самая комната, которую я видела на кассете.

Комната, где убили Наташу Николаеву.

В комнате уже была установлена осветительная техника и суетился какой-то серый человечек с таким же серым, как его одежда, лицом. Вероятно, в прошлой или в позапрошлой жизни он был крысой и жил как раз в монастырском подвале.

– Жалко, что у нас нет нашего лучшего оператора, – сказал Джино и потер подбородок. – Но ничего. Я думаю, что вы не считаете, Мария, будто у меня нет другого оператора. Ну что ж… Полина, иди сюда. А ты – пшел вон, – сказал он человечку, бывшему в прошлой жизни крысой.

На пороге появилась Полина с канделябром в одной руке и Евангелием – в другой.

– Поставь на стол, – сказал Джино. – Закрой дверь. Все на месте?

– Нет оператора, – напомнила я.

Джино удивленно оглядел всех присутствующих. Я, Мария Якимова, детектив бюро «Частный сыск»; Миша Розенталь, существо непонятного жизненного статуса; Полина, телохранитель; он, Джино, глава элитной порностудии, в таком же, как Полина, одеянии инквизитора; и, наконец, – бессловесной глыбой облаченного в холст мяса, застывшей в дальнем углу комнаты, – палач с татуировкой в виде прячущегося за тучи глазастого солнца.

– В самом деле, нет оператора, – сказал Джино. – Какой недосмотр. Впрочем, нужен ли он нам. Ведь Вани Пороховщикова нет, а заменить такого мастера некем. Ведь я, кажется, сообщал вам об этом, не так ли?

И по лицу его скользнула улыбка – удивительно знакомая, почти мальчишеская. И в то же самое мгновение я вспомнила, где я видела этого человека.

Да! Ну конечно!

– По всей видимости, – глухо выговорила я, чувствуя, как закипающая ярость стремительно возвращает мне силы, – по всей видимости, вы забыли еще об одном человеке, которого тоже некем заменить.

– Можешь не продолжать, – перебил меня Джино, – мы прекрасно друг друга поняли. Не так ли? Но, к сожалению, – он взял из рук Полины канделябр, который она так и не поставила на стол, – но, к сожалению, Наташу точно так же не вернешь, как и Ваню. Мне жаль… не поверите, госпожа детектив, но мне тоже жаль.

Услышав эти слова, которые красноречиво свидетельствовали о нашем полном провале и разоблачении, Миша Розенталь попятился к стене и ткнулся в нее спиной, бормоча то же самое, что и при виде мертвого Пороховщикова, валяющегося в собственной прихожей:

– Ой, е-о-о-о!

– Совершенно справедливо изволили заметить, господин Розенталь, – сказал Джино, переводя взгляд на Мишу, а потом вдруг – без замаха, не сходя с места, коротким неуловимым движением – метнул в него тяжеленный канделябр.

Тот просвистел в воздухе и угодил Мише в голову – несчастный не успел среагировать, настолько неожиданной и молниеносной была эта выходка Джино.

Розенталь рухнул на пол, из рассеченного во многих местах лица хлынула кровь, канделябр со звоном отлетел и упал почти у моих ног. Я наклонилась, но тут воздух рассек дикий вопль Джино:

– Спа-а-акойна-а-а!!

Я выпрямилась и увидела, что Полина вынула из-под сутаны пистолет и целится в меня. Уверена, на ее лице не дрогнул бы ни один мускул, если бы хозяин приказал ей последовательно прострелить мне во многих местах руки, ноги, а потом оставить вот так умирать от потери крови. На холодном каменном полу.

…Где он только подбирает такие кадры?

– Спокойно, – повторил Джино, – палач, подбери этого и посади его на скамью. Вот так… а теперь придержи его ножичком у горла, а ты, Полина, аккуратненько возьми под белы ручки госпожу детектива и прикуй ее наручниками вон к тому железному кольцу, встроенному в стену.

Полина перехватила мой локоть своими будто железными пальцами и, рванув на себя, ткнула лицом в стену, потом я почувствовала, как вокруг моего запястья защелкивается наручник… вот и все. Я прикована к стене. Как, наверно, уже не раз приковывали здесь других…

Джино прошелся по комнате туда и сюда, а затем резко повернулся передо мной на каблуках.

– Вот теперь можно и поговорить, – сказал он. – В сущности, говорить нам не о чем, потому как игра была неравной с самого начала. А почему – ты еще узнаешь, дорогая Мария. Я знал все с самого начала. Конечно, я мог приказать убить вас еще вчера, в своем доме, когда этот болван Розенталь остался со мной наедине, чтобы сообщить мне о дополнительном требовании своего босса. Дескать, босс хочет, чтобы его секретарша была умерщвлена на съемках средневекового порноужаса. По всей видимости, ваш босс внимательно просмотрел ту пленочку, с участием моей старой знакомой Наташи Николаевой, потому как мне заказали ни больше ни меньше как римейк отснятого несколько месяцев назад материала. Весной… кажется, это было весной, так, Полиночка?

Та наклонила голову.

– Все было недурно разыграно, – продолжал Джино, неподвижно стоя передо мной с поднятой головой и улыбкой на губах. – Возможно, не знай я все с самого начала, я и поверил бы. Но еще раз повторяю: игра была неравной. Ладно… хватит болтать. Сейчас ты, Мария, позвонишь своему боссу и скажешь, что нужно привезти, сама знаешь какую, кассету в клуб «Петролеум». Только когда я получу кассету, мы сможем обсудить условия вашей капитуляции.

– А если нет?

– А если нет… что ж, тогда вам придется умереть. Тебе и твоему Розенталю. Миша приносит несчастья своим партнершам, не так ли? Но, соблюдая законы жанра, – продолжал Джино со все той же холодной улыбочкой, – я предоставлю вам возможность умереть точно так же, как Наташа Николаева. О которой в последнее время вы узнали даже больше, чем я.

На скамье зашевелился Миша Розенталь и с едва слышным стоном приложил ладонь к изувеченному лицу.

– Как… это? – пробормотал он.

– А вот так, Миша, – отозвалась я, – господин Джино действительно знаком мне. Кстати, он даже не давал себе труда особо маскироваться, поместив свои инициалы на обложку производимых его студией кассет. Помнишь РМ? Оказывается, что это латинская аббревиатура. Так вот, Пэ Эм – это, как говорится, девичья фамилия господина порнобарона. Пэ Эм – Павел Матвеев. Я всю ночь вспоминала, где я могла его видеть, а потом, уже засыпая, прочитала стихотворение из Наташиной тетрадки. «Ты не сможешь сказать, что не любишь меня…» – ну, и так далее. Но разве я могла подумать, что это стихотворение да и вся тетрадь могут иметь какое-нибудь отношение к Джино? А между тем все это посвящено ему и написано для него. И ведь в эту тетрадку были вложены фотографии, которые мне дала Нина Григорьевна, и на них был Паша. Вот где я видела его раньше.

– Наташа была странной девочкой, – сказал Джино, которого, я думаю, уже можно называть его настоящим именем: Павел Матвеев. – Но я расскажу об этом позже. А сейчас, дорогая моя, звони боссу. Вот телефон. Набирай номер и говори ему, чтобы он привез кассету к… – Матвеев посмотрел на часы и уточнил: – к шести. К восемнадцати ноль-ноль, если быть совершенно точным. Звони! – неожиданно рявкнул он, но я уже не вздрогнула, как много раз за последние двадцать четыре часа. Просто приняла телефон и набрала номер мобильника Родиона.

– Я слушаю, – отозвался знакомый голос.

– Это я, босс. Кажется, мы чего-то не рассчитали. Боюсь, нам с Мишей придется играть несколько иные роли, нежели те, которые расписаны в сценарии. В общем, Джино требует, чтобы вы подъехали в клуб «Петролеум» к шести вечера и привезли кассету. Сами понимаете, какую. В противном случае нас передавят, как крыс, в этом дохлом подвале.

В трубке молчали. Потом Родион кашлянул и произнес:

– Я все понял. У меня были подозрения, что все пойдет именно так, как сейчас. Ничего. К шести буду. Держись… Маша.

Я подняла голову и посмотрела на Джино. Тот стоял, положив руку на татуированное плечо все такого же безмолвного палача, и насмешливо смотрел на меня.

– Он привезет, – сказала я.

– Очень хорошо, – отозвался Матвеев. – А теперь, Мария, позволь тебе представить весь состав той съемочной группы, что отыграл в столь хорошо известной тебе сцене с участием Наташи Николаевой. Вот палач – ты его узнала. По всей видимости, по характерному телосложению и татуировке. Лица его я не буду тебе показывать: он вполне добропорядочный и законопослушный гражданин и не хочет тебя пугать.

«Урод… мутант… – промелькнуло в голове. – Так, что ли? Не хочет… пугать? Куда уж больше…»

– Теперь первый инквизитор веры – кого в фильме называли Торквемадой. Историческое лицо, между прочим. Это – я. – Матвеев улыбнулся и, подойдя к Розенталю, над которым стояла Полина, произнес:

– А вот второй инквизитор, который, собственно, и сопричислил Наташу к лику святых. Нет, не смотри так испуганно на Мишу Розенталя: он хоть и играл в фильме два эпизода, но на инквизитора пока не тянет. Второй инквизитор – это Полиночка.

Я подняла налившиеся кровью глаза и поймала неподвижный рыбий взгляд телохранительницы Джино. По ее лицу не проскользнуло и тени какого-нибудь чувства. Впрочем, что повторять об этом раз за разом?

– Она тоже из Саратова, старая знакомая Наташи, – продолжал Джино, – они вместе стояли на Большой Казачьей. А потом я увез их в Москву. Видишь, такое одинаковое начало карьеры, и такие разные завершения.

– Разные? – пробормотала я. – Ну… это мы еще посмотрим.

В этот момент за дверью нашего каземата послышались приближающиеся шаги; на лице Матвеева сверкнула веселая улыбка, и он сказал:

– Как говорится, наш вечер встреч был бы неполным, если бы не появился еще один человек. Добро пожаловать! – приветствовал он появившегося в дверном проеме мужчину.

Я взглянула на вновь прибывшего и оцепенела, хотя, казалось бы, мой кредит потрясений должен быть исчерпан на много дней вперед. Но нет.

И все потому, что вошедший был не кто иной, как Борис Сергеевич Теплов.

Адвокат и близкий друг покойного Кравцова. Вице-президент столичной гильдии адвокатов.

…Тут же я вспомнила слова Бори Толстого о том, что у Джино есть какое-то прикрытие наверху. И что капитан ФСБ, которому удалось достать коварного порнобарона, сам теперь благополучно кукует на нарах.

Если этим прикрытием был Борис Сергеевич, то участь бедного капитана не является чем-то из ряда вон выходящим.

Борис Сергеевич окинул полуподвал невозмутимым взглядом. Его глаза остановились на мне, и он произнес:

– Откровенно говоря, не думал, что вы сюда доберетесь. Но вам не на кого пенять: кажется, при нашей первой встрече я ясно дал вам понять, что за это дело браться не стоит. Что оно может обойтись вам миллиардами загубленных нервных клеток и, как конечный итог, – потерянной жизнью. К сожалению, эта дура Ирка добралась до кассеты раньше, чем я успел убрать ее из сейфа. Слабонервная жаба…

– И ради чего вся эта комедия? – с трудом выговорила я.

– А все очень просто, – сказал Борис Сергеевич. – Мой компаньон, Марк Олегович, в последнее время потерял чувство реальности. Вы понимаете, деньги кружат человеку голову. Марк Олегович «подсел» на «джеевские» кассеты, в любовницах у него ходила… ну да, совершенно верно, Наташа Николаева. Прихоти богатого человека, Мария. Вы ведь именно о них, подобных прихотях, так убедительно говорили вчера нашему общему другу господину Матвееву, не так ли?

– Козел…

– Марк Олегович был, скажем так, немного странным человеком, – продолжал Борис Сергеевич, не обращая внимания на мою реплику, – он любил смотреть садистские фильмы. И если ты богатый и избалованный собственными возможностями человек… В общем, в один прекрасный день Кравцов захотел получить эксклюзивный фильм, в котором… словом, такой, какой он в итоге и получил. Он сам оговаривал смерть одной из героинь. И вот тут мы нанесли удар.

– Вы убили его? – быстро спросила я. – Ведь в наше время можно убить так, что при вскрытии зафиксируют смерть от остановки сердца. Ввести особый препарат…

– Зачем такие сложности, да еще с откровенно «мокрушным» душком? – невозмутимо спросил Теплов. – Все гораздо проще. Мы исполнили его волю. А потом, когда он увидел на экране свою любовницу, его чуть кондрашка не хватил.

– Как это – «чуть»? Хватил же!

– Не спешите. Он умер не от этого. Просто я напомнил ему кое-какие факты его биографии. Ведь вы не думаете, Мария, что какая-то проститутка из Саратова совершенно случайно оказалась любовницей богатейшего человека, одного из нефтяных королей страны? Нет… совсем не так. Таких случайностей не бывает. Он сам рассказал мне об этом романе в Сочи. Я долго искал… но недаром же я в свое время работал в КГБ, а? Поиски увенчались успехом. В конце концов, не так уж и сложно узнать поименный состав тех, кто отдыхал в санатории «Заря» в июле семьдесят пятого года.

– Господи… – пробормотала я, раскрыв глаза.

– Паша Матвеев оказал мне на этом пути неоценимые услуги, – продолжал Теплов. – Впрочем, он и сам весьма талантливый молодой человек, иначе не стал бы тем, кем является сейчас.

– Значит… значит, Кравцов состоял в связи с собственной дочерью?

– Совершенно верно. Но он-то об этом не знал! Он просто видел, что она сильно похожа на ту, в которую он когда-то был по уши влюблен. Ведь это холоднокровное животное, что звалось Марком Кравцовым, тоже когда-то было молодо. А потом… когда мы вместе просмотрели эту запись и сели в машину, чтобы ехать на деловую встречу, я сказал ему, кто такая его любовница, по которой он теперь так горюет, между тем как сам заказал Джино кино с убийством лучшей из имеющихся в его распоряжении женщин. Вот что избыток денег делает с человеком! – Теплов укоризненно покачал головой, а потом договорил:

– Ну, конечно, когда я сказал ему, что Наташа – его дочь, и привел все доказательства… вот тут ему и настал конец. Мне осталось только выйти из машины и захлопнуть за собой дверь.

– Значит, мотив один и тот же – деньги? – проговорила я. – После смерти Кравцова все достается его жене, ну а уж бедную вдовушку вы уделаете, как захотите. Верно?

Теплов улыбнулся и повернулся ко мне спиной.

Я мельком взглянула в забранное решеткой окошко, находящееся под самым потолком: смеркалось. Хотя было еще рано – просто небо, мутное и грязное, как душа стоявшего передо мной человека, вяло сыпало мелким дождем.

Мой взгляд стремительно переместился с окна на обтянутую пиджаком спину Теплова, неожиданно атлетичную для такого стройного мужчины, и тут же мозг, уже не спрашивая моего собственного мнения, дал команду: бей!

…Они слишком долго будили во мне пантеру. И она наконец проснулась. Перед глазами полыхнуло багровое зарево ярости, потом все подернулось мутной пеленой, но уже в следующее мгновение завеса разошлась, открывая пугающе четкий обзор, – и не прикованная к стене левая рука моя с выпрямленными пальцами ударила под лопатку Бориса Сергеевича Теплова. Таким ударом я могла пробить тонкую фанеру, но на этот раз цель была несравненно более мягкая и податливая.

Уже через секунду окровавленные пальцы вынырнули из тела Теплова и тут же перехватили его шею. Я рванула адвоката к себе и, прикрывшись им, заговорила быстро и отчаянно:

– Если кто-нибудь двинется с места без моего указания или хотя бы сделает попытку – я перережу ему глотку. Вот примерно так… – И я с силой провела ногтями по плечу придавленного болевым шоком полубесчувственного Бориса Сергеевича, так, что пропорола и тонкую дорогую ткань пиджака, и рубашку, и кожу до самого мяса. На плече его проступила кровь.

Нельзя сказать, чтобы мой поступок сильно смутил Джино.

– Ты все равно не сможешь уйти отсюда, – сказал он. – На дворе люди Магомадова.

– Ну что ж, – тяжело дыша, сказала я, – тогда я убью Теплова. Без него вы не сумеете прибрать к рукам империю Кравцова. Хитрый адвокат давно обеспечил себе прикрытие, и без него не видать вам денег Кравцова как своих ушей.

– Погоди, – Матвеев протянул вперед руку, – стой. Твои условия. Тем более что твой босс уже, верно, передал кассету Алику…

– А, вот оно что? – произнесла я. – Значит, Магомадова тут нет? Значит, он в «Петролеуме»? А что ж ты мне лапшу на уши вешаешь, а? «Ты не сможешь уйти отсюда… на дворе люди Магомадова».

Матвеев досадливо тряхнул головой и грязно выругался. В то же самое время я, нащупав под пиджаком Теплова пистолет, выхватила его и выстрелила в замок наручников.

Я была свободна.

На звук выстрела Полина машинально бросила пистолет (профессиональный телохранитель – я поступила бы точно так же, из соображений безопасности своего босса), Джино попятился к стене (все-таки он оказался трусом!), и тут с трудом приподнявшийся с лавки Розенталь ударил его канделябром. Тем самым, что изуродовал его собственное лицо.

Джино издал булькающий звук и упал на пол. Но уже в следующую секунду Полина развернулась и, перехватив шею Розенталя в жестком захвате, рванула на себя… хрустнули позвонки, и обмякшее тело Миши упало рядом с корчившимся от боли Матвеевым.

– А, сука-а-а!

…Этот хриплый вопль вырвался из моей груди помимо моей воли. Я забыла, что в моих руках пистолет и что я могу уложить Полину одним выстрелом. А еще одним – добить Джино. Нет. Ничего этого не было. А было – было видение… взлетает длинная рука с зажатым в ней тесаком и бьет по горлу Наташи Николаевой.

Я прыгнула вперед, выпустив Теплова. Оставшись без опоры, он мягко ткнулся спиной в стену и начал сползать по ней, оставляя сплошной кровавый след.

Мы оказались лицом к лицу с Полиной. У наших ног, на полу, лежали Джино и Розенталь, а мы стояли друг против друга, и между нами была не только свежая кровь Михаила и Павла, но и та, другая кровь, пролитая здесь же по заказу спятившего богатого самодура… кровь Наташи Николаевой.

Полина была дьявольски сильна и ловка, это я уже поняла. Но все равно – наш поединок не затянулся. Потому что она как завороженная смотрела, как стремительно выброшенная в ее сторону моя рука с острыми титановыми накладками пробивает белую сутану и входит в ее тело. Полина попыталась оттолкнуть меня, но, не вырывая пальцев из ее подреберья, другой рукой я провела по ее горлу. Раз и другой.

…Точно так же, как она сама поступила с Наташей Николаевой.

Полина упала с кровавой пеной на губах и хлещущей из перерезанной сонной артерии алой струей, а я, уже не контролируя себя, повернулась к недвижно простоявшему все это время у стены палачу в холщовом колпаке с прорезями и выкрикнула хрипло:

– Ну… что же ты ее не топчешь? Ведь… ведь тебе нравится топтать женщин с перерезанным горлом, правда?

Он молчал.

– Сними этот колпак! – продолжала я. – Покажи мне свое лицо. Ну что же ты… снимай!!

И я протянула к нему руку, с кончиков пальцев которой еще капала свежая кровь, а потом полоснула его по левой руке – как раз по татуировке! – так, что пропорола ему руку до кости. Нет, я не хотела… они сами разбудили во мне звериную сущность, сущность пантеры… но нельзя быть большими зверями, чем они! Эти Джино, Полины, Тепловы… палачи! Все они – палачи, а не только это пугало, глядящее на меня сквозь прорези своего колпака!

В голове мутилось от ненависти.

Но это все же не помешало мне услышать движение за своей спиной, нарастающие за дверью шаги, а потом хриплый голос, так не похожий на обычный голос Теплова:

– Ну… ты сама напросилась, сука!

Я обернулась: Борис Сергеевич стоял, шатаясь и придерживаясь одной рукой за стену – а во второй у него был пистолет, тот самый, что я отобрала у него, чтобы перестрелить цепь наручников, а потом уронила, когда кинулась на Полину.

И дуло этого пистолета смотрело на меня.

Шаги за дверью замерли, дверь распахнулась, и в тот же самый миг Теплов с перекосившимся лицом надавил на курок. Грянул выстрел.

…Но уже через секунду Борис Сергеевич упал на пол (принявший на себя уже стольких!) с простреленной головой.

А в комнату стремительно вошла с пистолетом – о господи, ведь это она и стреляла! – Ирина Романовна Кравцова, а за ней – с пистолетом-пулеметом «узи» – Родион!

Это было уже слишком. Я шагнула к лавке и обрушилась на нее всем телом. Из горла сухо продралось:

– Как же так?

– Потом, – сказал Родион. – Потом. Где Джино?

– Он… – начала было я и повернулась в ту сторону, где предположительно должен был лежать Матвеев и стоять с только что рассеченным мною плечом «палач».

Но там никого не было.

И только тут я заметила в самом дальнем углу полуподвала маленькую металлическую дверцу, почти сливающуюся со стеной. Я бросилась к ней и ударила обеими руками – и в ответ до меня донеслись раскаты глухого и быстро затухающего сатанинского смеха…

– Ушли! – закричала я. – Ушли!

– Никуда они не уйдут, – сказал Родион, становясь на колени возле Розенталя. – Так… – он поднял на меня побледневшее лицо и произнес:

– Он… он мертв.

– Она убила его, – горько выговорила я и пнула неподвижное тело Полины, распростершееся на полу в луже крови. Ирина Романовна, бледная как полотно, вздрогнула всем телом и, вероятно, упала бы, не подхвати ее Родион.

– Я давно подозревал, что ко всему этому причастен Теплов, – быстро заговорил Родион, словно отвечая на мой незаданный вопрос. – Были основания. Но сейчас некогда говорить. Позже. Эти двое наверняка ушли каким-то подземным ходом, который выходит на поверхность где-нибудь поблизости. Ирина Романовна, отдайте распоряжение своей охране прочесать все окрестности.

«Палача» и Джино не нашли. По всей видимости, выход из подземного хода был тщательно замаскирован на случай как раз вот такой неприятности, что произошла с порнобароном.

Когда я вышла во двор, то увидела, что, помимо лимузина Джино, здесь стоит еще и затянутый черным верхом кабриолет «Мерседес», на котором ездила Кравцова, два джипа, принадлежавших ее охране, и «Рено Меган», на котором, судя по всему, приехал Теплов.

Дом был занят охраной Кравцовой. Съемочную группу заперли на верхнем этаже. Один из людей Магомадова, тот самый Руслан, был убит: он оказал сопротивление при въезде кравцовских людей на территорию виллы.

Магомадов и в самом деле уехал в Москву, в ночной клуб «Петролеум».

– Я заподозрил Теплова сразу, – говорил Родион на обратном пути, – правда, заподозрил чисто интуитивно, без должной мотивации, что для профессионального частного детектива недопустимо. Но, как оказалось, подобное проявление непрофессионализма стало полезным для общего хода расследования. Я занялся чисто архивными розысками, пока ты ездила в Саратов, а Розенталь мотался по притонам, чтобы выловить кончик нити «джеевского» клубочка. И вот выяснилось, что Теплов вовсе не такой светлый ангел-хранитель и душеприказчик покойного Марка Кравцова, каковым хотел прослыть. Выяснилось, что Теплов неоднократно собирал компромат на своего друга. В частности, запрос о составе отдыхающих санатория «Заря» в июльский заезд семьдесят пятого года – это мне удалось раскопать. Да и Ирина Романовна кое-что подкинула. Выяснилось, что она тоже давно подозревала Бориса Сергеевича. Думаю, что нет надобности говорить, что они давным-давно, еще при жизни Кравцова, состояли в любовной связи. Ну так вот, – продолжал Родион с самым таинственным видом, – в тот день, когда ты улетела в Саратов, она пришла ко мне и сказала, что чисто случайно подслушала разговор Теплова с неким Джино. Он так его и называл: Джино. Даже по телефону.

– Так, значит, вот в чем дело! – воскликнула я. – Значит, вам просто-напросто передали подслушанный разговор! А вы, босс, строите тут из себя Шерлока Холмса! А оказывается, начинать-то нужно было не с мудреных умозаключений, а с самого что ни на есть простенького сообщения о подслушанном телефонном разговоре с Джино.

Родион покачал головой:

– Я в самом деле до многого дошел сам. Сообщение Ирины Романовны просто подтвердило мои догадки. Стало аксиомой, тогда как мои собственные предположения были теоремами, которые еще следовало доказать.

– И вы послали нас сюда, хотя знали, что… что Джино может быть информирован о подставе? – возмущенно воскликнула я.

– Я послал вас сюда только после того, как узнал, что Теплов тоже подъедет к съемкам. А перед этим я с благословения Ирины Романовны и с помощью ребят из ее охраны впарил Теплову «жучки» в телефоны, в квартиру… в машине его и вовсе стоял «жучок», подающий пеленги, так что потерять тепловский «Рено» было невозможно.

– А если бы он проверил машину прибором, отслеживающим «жучки»? – спросила я. – Тогда что?

– Я закупил «жучки» последней фэбээровской системы, – провозгласил Родион.

– А что, если этот Теплов закупил прибор точно такой же последней системы? Если вы отоваривались у одного и того же деятеля американских высоких технологий? – Я осмотрела обломившийся на левой руке ноготь и договорила, уже существенно снизив обороты:

– А вообще – спасибо, что успели. Могло быть и хуже. Хотя Мишу мы все-таки потеряли…

Я набрала номер и сказала:

– Доброе утро. Скажите, к вам не поступал крупный мужчина с резаной раной плеча? У него еще примета есть: как раз на том месте, где порез, имеется татуировка в виде солнца, полускрытого тучами. Ну да. Спасибо. – Я повернулась к Родиону и произнесла:

– Пусто.

– Еще вот полсотни номеров прозвони, – сухо сказал он.

– У меня уже язык заплетается.

– Ничего.

– Я уже сто с лишним номеров прозвонила.

– Ничего страшного.

Я вздохнула, набрала следующий номер и безнадежно-бодреньким голоском произнесла:

– Доброе утро. Не поступал ли к вам в травматологию или в хирургию крупный мужчина атлетического сложения, с резаной раной левого плеча? У него еще приме…

– Поступал, – отозвалась трубка. – Да… в два часа ночи с резаной раной левого плеча.

Я аж подпрыгнула на кресле:

– Одну минуту… а нет ли у него на плече, на том же, травмированном, левом… нет ли у него татуировки в виде…

– Ну откуда я знаю? – перебили меня.

– А кто знает?

– Дежурный врач.

– Так пригласите его. Если, конечно, он не сменился и не ушел.

– Сейчас, – раздраженно отозвалась трубка. – Подождите минуту, женщина.

Я повернулась к Родину и сообщила:

– Кажется, есть. Сейчас проверю. Только ведь уже двое поступали с точно такими же травмами, и оба – не те. Сейчас переключу на громкоговорящую связь, сами послушайте, Родион Потапыч.

И я нажала на кнопку «SP-Phone».

– Алло, – отозвалось из аппарата, – женщина, ждете?

– Жду, – откликнулся с дивана Родион. Утробным басом, которого у него отродясь не было.

– Передаю трубку, – нимало не смутившись, ответили на том конце связи.

– Я слушаю. Попов.

– Вы дежурили этой ночью в травматологии?

– Да, я.

– К вам поступал мужчина с резаной раной левого плеча? Крупный, толстый мужчина?

– Был такой. Плечо до кости распорото. Крови много потерял. Я его еще отругал, что шлялся он где-то долго, вместо того чтобы сразу к врачу идти. Умер бы от потери крови, и все.

– И еще, доктор… была ли у него на плече татуировка в виде…

– Глазастого солнышка? – перебил Попов. – Была. Интересная татуировка. Сделана очень прилично. Я сам люблю хорошую татуировку, так что сразу отметил. Тем более что рана и татуировка почти на одном и том же месте.

– Спасибо… – выговорила я. – А этот мужчина… он сказал свои паспортные данные? Имя, фамилию… отчество?

– Не сказал, просто паспорт дал. У нас же с этим строго. Я все записал.

– А вы не могли бы поднять ту запись и сообщить мне…

– А зачем? – перебил меня доктор Попов. – Я и так помню. Могу сказать.

– Ну? – напряженно выговорила я и машинально взяла трубку, чтобы лучше слышать. Разумеется, спикерфон тут же автоматически отключился, и Родиону не было слышно, что сказал врач-травматолог.

…Но он видел, как вытянулось от изумления мое лицо, как дрогнула рука, положившая трубку на базу, и слышал, как я произнесла:

– Ой, е-о-о-о…

Покойный Миша Розенталь не смог бы воспроизвести свой коронный возглас изумления лучше…

Над Волгой заходило солнце.

Оно расплылось большим багровым пятном, осветив облака, блуждавшие у линии горизонта. Знаменитый мост изогнулся цепью мерцающих огней и снова походил на остов громадного динозавра, кости которого так и не смогли убрать с места, где он нашел свою смерть.

Дорога под ногами явно не была предназначена ни для ходьбы, ни для – тем более – езды на автомобиле или ином транспортном средстве.

Я отворила калитку и прошла во двор. За мной следовал Родион. Во дворе визжала пила: Нина Григорьевна пилила дрова. Бензопилой. Опилки летели тучей.

– Здравствуйте, – сказала я.

Она обернулась и широко раскрыла глаза:

– Мария?

– Да, это я. Нина Григорьевна, Михаил Петрович дома?

– Дома, – удивленно ответила она.

– Могу я его видеть?

– Да, но…

– Что?

– Он болен и лежит в постели.

– Я не потревожу его. Мне просто нужно с ним переговорить. Коротко.

– Ну, хорошо, – отозвалась она. – Пойдемте, я вас провожу. А кто это с вами?

– Я подожду во дворе, – сказал Родион.

Михаил Петрович Николаев лежал в постели, закрывшись одеялом до самого носа. На его лбу выступили капли пота, его трясло – Николаева сильно лихорадило.

При моем появлении он так и подскочил на кровати и выпучил глаза: уж кого-кого, а эту чертову бабу из «Частного сыска» он здесь увидеть не ожидал.

При этом резком движении одеяло свалилось с него, и я увидела, что его левое плечо крепко и основательно забинтовано, и на повязках видны пятна засохшей крови.

– Не буду больше мучить вас, Михаил Петрович, – сказала я, стараясь сдержать клокочущую во мне ярость, – не буду проверять, есть ли у вас на плече татуировка в виде глазастого солнышка за тучами. Мне интересно только одно: почему Джино пригласил на съемки той сцены именно вас и почему он пригласил вас повторно?

Михаил Петрович сидел на кровати, вжав голову в могучие плечи. Облизывал серые губы. Потом произнес хрипло:

– Он несчастный мальчик. Он не изменился, когда стал богатым и сильным. Этот Кравцов отбил у него Наташу, и Паша решил отомстить и ей, и ему. Наташка – продажная сука. Она смеялась Паше в лицо. И Паша отомстил. И я помог ему. Как же не помочь ему, если он один-единственный человек, которого я когда-либо любил. Даже после того, как я бросил его мать и женился на этой суке Нинке. А я ему ничего не дал… даже фамилия у него – и та материна.

Мне вспомнились смущенные и отведенные в сторону глаза Нины Григорьевны, когда она говорила о Паше Матвееве: «А отец его… а отец его сторожем в церкви работал и по пьянке с колокольни упал».

Вот, наверно, с тех пор и сдвинулся Михаил Петрович по фазе. Хотя нет, вероятно, таким он был от рождения, потому что…

– …Не родился бы тогда у вас такой сын-выродок, – договорила я свою мысль вслух. – Паша, надо думать, пообещал вам кусок от того жирного финансового пирога, что останется после Кравцова. Человека, что наставил вам рога в Сочи в июле семьдесят пятого и представился вашей жене как Эрик. Кстати, а где ваш сынок?

– А он умер, – хрипло сказал Михаил Петрович. – Мы выбрались из подземного хода, и через несколько метров он упал и умер. Ему же голову пробили канделябром.

– Понятно, – сказала я и, подняв глаза на застывшую в дверях Нину Григорьевну, слышавшую последние слова своего мужа, произнесла:

– На этот раз, кажется, я не смогу пообещать вам, Нина Григорьевна, что никто не арестует вашего мужа…

Николаев сказал правду. Через несколько дней в самом деле нашли труп молодого мужчины с пробитой головой. И хотя ребята Кравцовой прочесывали окрестности виллы Джино, его не сразу обнаружили, так как он лежал в глубоком овраге…