Вечерние сумерки царапали оконное стекло, словно сам склонявшийся к ночному покою вечер просился на ночлег в большую, со старомодными тяжелыми шторами комнату. Сидящий за столом человек вздрогнул и поднял голову. Нет, это во дворе падали листья, ветер закручивал их в осеннюю карусель и швырял в московские окна.

«О-он мне дорог с ранних лет, и его яснее нет… м-масковских ока-а-ан негасимый свет!..» – неимоверно фальшиво вдруг пропел человек, сидящий за столом. – Нервы разгулялись что-то, н-да… – Он был почтенных лет, и потому эта манера говорить с самим собой вслух, кажется, вошла у него в привычку. – Непонятно мне… непонятно.

И он снова углубился в работу.

Минуты шли, слагаясь в часы. Человек склонялся над бумагами, лежащими у него на столе, кряхтя и бормоча, и в пространство комнаты один за другим выцеживались слова: «соматический», «вирулентность», что-то про «каскадный метод» и даже – «эйдетическая психооснова». Тем временем пробило два часа ночи. Кукушка из настенных часов прокуковала, сложила крылышки и, обидевшись на непонятные слова, которые носились в воздухе комнаты, камнем провалилась на место. Человек за столом сидел не разгибаясь еще пятнадцать минут, потом стал протирать очки и наконец удосужился взглянуть на циферблат, за которым притаилась обиженная механическая кукушка.

– Уф-ф… – выдохнул он, округлив щеки. – Пора баиньки…

Старый человек встал из-за стола, разминая затекшую спину и шею. Ему неожиданно показалось, что в комнате сквозняк. Он прекрасно сознавал, что сквозняк в его тщательно закупоренной квартире – это не меньшая редкость, чем, скажем, привидение. Призрак покойной жены, например. Или старого друга, генерала Поземова, жившего тут по соседству. Поземов… «Поземов. Тоже человек был… большой человек», – подумал старик и тут же поймал себя на ощущении, что снова говорит вслух.

– Безобразие, Владлен Моисеевич! – громко выговорил он. – Тут вам не там. Перестаньте болтать и немедленно ступайте спать! А то с этим ненормированным рабочим днем вполне можно и… И так здоровье ни к черту!

Он в последний раз мельком проглядел листы, веером раскиданные по столу, озабоченно выдохнул: «Экая жалость… как раз сейчас, когда самая важная стадия… черт бы его!..» – и стал складывать их в толстую старую папку с плохо гнущимися, словно одеревенелыми, завязками. В углу комнаты, как ненужная мебель, стояли комплектующие компьютера, но Владлен Моисеевич пользовался им только в исключительных случаях. Он по старинке не доверял электронике и самые важные свои документы хранил на бумаге, в папке, в сейфе, стоявшем за одной из портьер. А на компьютере он практически не работал, больше играл. Причем в одну и тут же игру – «Championship Manager-2001/02». Старик был большим любителем футбола и играл за «Манчестер Юнайтед». Виртуально, конечно. Приходившие к нему визитеры, застав его со счастливым лицом, могли не сомневаться, что он радуется только по одной причине: купил в свою виртуальную команду очередного звездного игрока. Ничто другое не вызывало на сухом, носатом, с дряблыми старческими веками лице Владлена Моисеевича Горового эмоций. Больше этой, настоящей, жизни его радовала виртуальная возня с футболистами.

Он вообще всю жизнь работал с людьми так, словно они были не живыми, одушевленными персонами, а вот этим – слабым их подобием в виртуальности. Такая работа. Владлен Моисеевич никогда не распространялся о своей работе, о содержании тех бумаг, которые он положил в сейф. Даже его коллеги порой натыкались на стену недоверия, хотя все то, что старик, упрямствуя, не хотел, как говорится, «светить», было прекрасно им известно.

Владлен Моисеевич спал в своем кабинете. У него были и спальня, и гостиная, принадлежавшая ему квартира, которую он занимал один, вообще была огромна, но старик любил спать на узкой кушетке в кабинете. Хотя в спальне стояла внушительная двуспальная кровать.

Сопя, он улегся на кушетку, поджимая под себя сухие белые ноги. Из головы не шло имя, с которым были связаны все сегодняшние проработки, аналитические пробы и… многое другое. Владлен Моисеевич был настолько скрытен, что кое-что скрывал даже от самого себя.

Как же такое могло произойти? Ведь контроль был отлажен по лучшим стандартам КГБ. И тем не менее… тем не менее. Нужно было вести барражирование… да, на случай непредвиденных обстоятельств.

Старик закряхтел и перевернулся на другой бок. Сон не шел. Он словно находился неподалеку, на расстоянии протянутой руки… у окна, завернувшись в темную, чуть колышущуюся портьеру. Но упорно не желал снизойти к Владлену Моисеевичу, чтобы старый человек – один в огромной квартире – заснул.

Портьеры!..

Только сейчас Владлен Моисеевич понял, что портьеры ну никак не могут колыхаться в этой комнате с наглухо закрытыми окнами. Старик застонал и вскочил с кушетки, но тут его словно схватили за горло… Он закашлялся, вцепившись пальцами в собственную шею. Ему показалось, что его кто-то душит. Но нет… нет. Просто в легкие Владлена Моисеевича Горового попал свежий ночной воздух, которого отродясь не было в его кабинете даже в теплые летние ночи, не говоря уж о теперешних, сентябрьских.

Старик шагнул к окну, портьера шевельнулась и словно бы устремилась ему навстречу. Владлен Моисеевич поджал губы и сухо выговорил:

– Это безобразие! Что вы себе позволяете? Ночью!..

– Совершенно верно, Владлен Моисеевич, – ответили ему почти шепотом. – Это совершенное безобразие с моей стороны, как вы любили говорить.

– Я и сейчас так говорю, – возразил старик. – Это вы приоткрыли окно?

– Мне показалось, что в вашем кабинете несколько спертый воздух.

– Почему вы…

– Одну минуту, Владлен Моисеевич. Сегодня теплая ночь. Нет-нет, не включайте света. Станьте к окну. Правда, сегодня ночью тепло?

– Дурацкие выходки! Между прочим, я был уверен, что вы не будете дурить. Я вас ожидал.

– Ожидали! Так как там насчет бумаг, Владлен Моисеевич?

Старик поднял седые кустистые брови:

– Как, вы… из этих?

– Вот именно, Владлен Моисеевич. Так что насчет документов на куплю-продажу?

– Я и не думал, что ты на такое способен. Ладно. Насчет бумаг: я уже сказал, что это бесполезно! А вот теперь насчет тебя. Это нехорошо, что ты…

– Это очень плохо, драгоценный мой Владлен Моисеевич, – перебили его. – Речь не обо мне, речь о вас. И я говорю: очень плохо.

Старик хотел что-то ответить, но тут он вдруг почувствовал, что в его ушах поднимается высокий звенящий звук. Так у него бывало при вспышках раздражения, при повышении давления… Владлен Моисеевич кашлянул, подавшись вперед, и тут же складки портьер скользнули к его ногам, и старик понял, что на его щиколотках сжимается кольцо чужих пальцев. Владлен Моисеевич хотел сказать, что не нужно таких фокусов, что у него к ночи распухают суставы и что это возрастное, до известной степени нажитое сидячим образом жизни… Но тут он устремился вверх с силой, которую не могли сообщить ему его слабые, отечные в щиколотках ноги. Он перевалился через подоконник со слабым щенячьим стоном и увидел, что в десяти или более метрах под ним ходит волнами черная земля.

Владлен Моисеевич понял, что его просто-напросто выкидывают из окна и нельзя этому никак помешать.

Старик закрыл глаза, попытался уцепиться немеющими пальцами за подоконник, но тут его рванули так, что Горовой вывалился из окна.

Вспороли воздух, принимая тело и снова разгибаясь, ветви деревьев. А еще ниже старика ждали металлические прутья ограды… В московском дворе опять стояла тишина. Но вот возник глухой и тоскливый звук, льющийся волнами, один наплыв за другим.

Это выла собака.

…А в кабинете Горового человек сжал пальцами виски, скорчился, как от страшной боли, и стал раскачиваться взад-вперед… Нижняя губа безвольно отвисла, и с нее, как ниточка слюны, тянулась цепочка, казалось бы, бессмысленных слов:

– Человек… невидимка… справка… де-ге-не-рат.

Наверна это потому, што, я такой глупый. Я помню кагда еще в школе я рисавал салдатеков в пропеси а учитиль сказал што я придурак потомушто нужно не рисавать а писать буквы. Ты еще сказал мне што с тех пор я непоумнел и что я никогда неперестану ходить на могилу катенка которово ты случайно убил насосом для сваей машины. Ты еще гаварил, што, я как последняя баба плакал и просил палажить ему мертваму катенку, который, штобы у него была рыба и малако. Ведь людям пакойникам кладут на магилы жолтыи и синии яйцы и цветы а одна, карова, жевала. Значыт это можно есть.

Ты сказал мне папа, што, ты мне гаварил я постоянно в детсве сгонял с падаконика чилавека нивидимку. Я его боялся плакал и говорил, што, кагда я адин и начинаю хатеть спать он подходит комне и кладет халодные пальцы, на мою, наголову и приговаривает: не спи замерзнешь тупой дурачок. А нидавна я увидел иво на падаконике и толкгнул. Все ночь выли пад акном и по асвальту были крававые пятны.

Он тоже гаварил, што, я длинное слово ты гаварил низапомню. Дигинират.

– Дети – цветы жизни, – глубокомысленно изрек Родион Потапович, вычеркивая из бюджета нашего многострадального детективного бюро «Частный сыск» очередную сумму на подарок своему сыну Потапу, которого я в последнее время иначе чем Потоп не именовала. Причем всякий раз приставляла к этому сомнительному наименованию пышный эпитет «всемирный».

А что? Если учесть, сколько денег тратил мой босс на нужды своего обожаемого чада, то последствия этого для бюджета нашей фирмы, отнюдь не резинового, были вполне сравнимы с упомянутой библейской катастрофой.

– Босс, я думаю, что мягкая игрушка «Говорящий пингвин с органайзером и редупликатором яичной кладки» размером метр на два метра вашему отпрыску в ближайшие восемьдесят лет не понадобится, – на одном дыхании выговорила я, подумав, что зря я это сказала: ведь возьмет Родион Потапыч да и пойдет искать этого самого «пингвина». – Вот когда ваш сын вырастет, состарится, впадет в маразм и будет ходить под себя с тем же ошеломляющим успехом, как он это делает сейчас, вот тогда, быть может, все то, что вы ему сейчас покупаете, будет кстати.

– Что? – тут же поднял голову босс. – Опять злопыхаешь, Мария?

– Злопыхаю? – возмутилась я. – Злопыхаю не я, а тот чудовищный электронный паровоз, который вы купили вашему Потопу! Вот тот не только злопыхает, а и катается по всей конторе, выезжая из самых неожиданных углов… У него там, видите ли, мини-компьютер!

– Паровоз?

– Мальчишке только чуть больше года, а вы купили ему того чудовищного слона с крутящимся хоботом! В прошлый раз, когда вы его пробно включали, он перевернул миску этого отвратительного пса Счастливчика и навертел на хобот новую занавеску, которую Валентина, кстати, только повесила!

– Н-да? – мутно процедил босс, очевидно, плохо слыша, о чем, собственно, я говорю. Потом почесал в вихрастом затылке и повторно изрек сакраментальное:

– Дети – цветы жизни, моя дорогая Машенька.

– Почему-то все произносят только первую часть этой фразы, начисто забывая о второй, – ядовито сказала я. – Так что вы, Родион Потапыч, не особо усердствуйте.

Мой дражайший босс, г-н Шульгин, поднял голову и недоуменно посмотрел на меня поверх очков:

– Какая еще вторая часть фразы?

– Полностью эта фраза, – медленно проговорила я, – звучит следующим образом: «Дети – цветы жизни на могилах своих родителей».

– М-м-м… да?

– Да.

Родион Потапович, в очередной раз неприятно удивленный моей осведомленностью в сфере словесности, снял очки, протер их, потом положил на стол и, подслеповато щурясь на меня, произнес:

– По-моему, Мария, тебе нужно отдохнуть.

– Сказал босс, подписывая приказ об увольнении, – прокомментировала я.

– Нет. Просто последний раз, мне кажется, ты имела полноценный отдых… гм…

– Да, давненько это было… – вывела я из затруднения Родиона Потапыча.

– Тем более, – сказал босс. – Так что, я думаю, тебе будет нелишним немного развеяться.

– Да, босс, вы же собирались сходить в загс и подать заявление о переименовании отпрыска? Вы еще признали, что погорячились, когда назвали сына в честь вашего батюшки.

Родион Потапович неопределенно пожал худыми плечами и вынул из стола тисненую флягу со своим излюбленным коньяком. Это означало лишь одно: не мешай, и без тебя проблем полно. Например, где купить такие памперсы, которые не требуют… так сказать…

Я шумно вздохнула и вышла из кабинета босса.

Все мне изрядно надоело, и, так как работы пока что не предвиделось, да и не было особой необходимости в ее наличии, благо денег на счетах было прилично, я решила уехать из родной столицы туда, где, как говорится в бессмертной комедии, «оскорбленному есть чувству уголок».

Карету мне, карету!

Карета не карета, а вот элегантная машина цвета «мокрый асфальт» подъехала к дверям нашего офиса в тот момент, когда я уже собиралась покинуть его. Из машины некоторое время никто не выходил, словно владелец иномарки, скрывающий свой лик за тонированными стеклами, тщательно оглядывался по сторонам, прежде чем выйти: а куда это, собственно, он попал?

Я шла мимо автомобиля, когда наконец его владелец подал признаки жизни и высунул из окна большую голову с неаккуратно торчащими седеющими волосами:

– Девушка!

Возглас определенно был обращен ко мне. Мужчина повторно окликнул меня, а потом и вышел из машины. Он неловко взмахнул руками, попав носком ботинка в выбоину в асфальте, при этом его широкое лицо с большими, в неуклюжей оправе, очками, за стеклами которых поблескивали подслеповатые небольшие глаза, забавно перекосилось. Глаза и неуклюжая оправа, а также мешковатого покроя брюки и мятый пиджак не соответствовали элегантности той машины, которую мужчина припарковал у нашего офиса.

Кого-то он мне напоминает? Я даже остановилась, чтобы припомнить, кого именно.

– Девушка, – в третий раз обратился ко мне мужчина и продолжил: – Я ищу… мне сказали, это где-то здесь.

Объяснение было исчерпывающим.

– Вам, наверно, к парикмахеру? – весело предположила я, рассматривая его прическу. Мужчина покачал головой. Кого?.. Кого напоминает? Уж не коварного ли фээсбэшника Кирилла Петровича Куприна, который едва не списал на моего босса взрыв подмосковной птицефабрики, после чего перья летали по всей округе, как тополиный пух? Да нет…

– Я ищу детективное агентство «Частный сыск», – неожиданно четко сказал он. – Мне рекомендовали. Где-то тут…

– Значит, вам не к парикмахеру, – выдохнула я, внезапно вспомнив, кого он напоминает мне. Лохматого полусумасшедшего профессора из какого-то американского фильма. В таких же очках и передвигающегося такими же порывистыми скачками, как мустанг со спутанными ногами. Правда, ученые не ездят на таких машинах. По крайней мере, в нашей стране.

– Вы подскажете?..

– Конечно, – ответила я. – Я сама работаю в этом детективном агентстве.

Посетитель опустился на диван и стал крутить головой по сторонам. Лобастая кудрявая голова босса покачивалась над коротенькой линией узких плеч, и рассеянный взгляд скользил по полускрытому очками лицу нашего несколько странного гостя. Наконец Родион Потапович заговорил:

– Я детектив Родион Шульгин. Слушаю вас.

Посетитель кашлянул и выпалил:

– Я к вам по не совсем обычному делу. Я, можно сказать… так что вы не удивляйтесь.

– У меня был один знакомый дантист, – сказал Родион невозмутимо, – так вот, ему постоянно попадались пациенты, которые усаживались в стоматологическое кресло и начинали уговаривать моего знакомого не ужасаться тому, что он увидит у них во рту. Как он ни уверял их, что это его профессия и он на своем веку повидал всякое, пациенты упорствовали и извинялись, дескать, им очень стыдно – нельзя так запускать зубы.

Босс многозначительно умолк. Посетитель, кажется, не очень понимал, что хотел сказать ему Родион.

– Я не очень… – начал было он, но сам же оборвал себя, потому что Родион смотрел на него с откровенным лукавством. Что не мешало ему через секунду принять непроницаемо серьезный, невозмутимый вид, с каковым он, бывало, отчитывал пса Счастливчика за съеденную губную помаду. Помада принадлежала, разумеется, не Родиону, а либо мне, либо жене босса, моей старой подруге Валентине, но это обстоятельство не мешало моему начальнику говорить псу «моя помада».

– Простите, что я перебил вас, – серьезно выговорил Родион Потапович. – Просто вы сказали: «не совсем обычное дело». Уверяю вас, что последний раз по обычному делу сюда приходил банкир Гурвич, который просил найти вставную челюсть его супруги, стоимостью пятнадцать тысяч баксов. Я отказал. Ну ладно, что-то я все на стоматологическую тему. Слушаю вас. Представьтесь, прошу вас.

– Меня зовут Сергей Георгиевич. Белосельцев. Но я не по поводу челюсти, нет. (Я едва сдержала ироническую усмешку.) У меня пропал сын. Его зовут Роман. Он… знаете, он служил в армии. Все так странно…

Сказав это, он надолго замолчал. Я сочла возможным заговорить:

– Ну что же, служба в армии – это вовсе не так уж странно.

– Он у меня… такой, – произнес Сергей Георгиевич. – Просто… мне тяжело говорить. Они на одно лицо, и потому… когда Димы не стало, Роман воспринимался как-то особенно болезненно.

По его лицу пробежала судорога. Было видно, что слова даются ему с большим трудом. Родион Потапович с выражением легкого сожаления на лице подпер щеку ладонью и терпеливо смотрел на Белосельцева, который ерзал на диване, словно снедаемый постоянной болью. Я сказала мягко (сколько раз уж приходилось уговаривать клиентов успокоиться, порой обращаясь с ними так бережно, словно это малые дети):

– Сергей Георгиевич, я понимаю, что вам тяжело говорить, но тем не менее постарайтесь сосредоточиться, взять себя в руки. Если хотите, курите, вот пепельница. Выпейте воды. Покрепче не предлагаю, вы же за рулем.

– Да, конечно, – выговорил он, принимая от меня стакан с водой, и его зубы звякнули по стеклу раз и другой, когда он тремя крупными судорожными глотками проглотил все содержимое стакана. После этого Сергей Георгиевич несколько успокоился. Пригладил руками всклокоченные волосы. Начал быстро, словно опасаясь, что его перебьют:

– Мне рекомендовали вас как одних из лучших частных детективов в Москве… а может, и самых лучших. Конечно, это дорого, я знаю, вы немало просите, но у меня теперь есть деньги, научился зарабатывать… будь они прокляты. – Он втянул воздух носом, наверно, восстанавливая дыхание, и мне почему-то подумалось, что у нашего посетителя медицинское образование.

Как оказалось чуть позже, моя догадка подтвердилась.

– Разговор не о деньгах, – спокойно сказал Родион Потапович, комкая в пальцах какую-то бумажку. – Это определим позже, когда выясним, сможем ли мы взяться за ваше дело. Впрочем, мы редко кому отказываем, очень редко… Но готов заверить вас, Сергей Георгиевич, что мы профессионалы и что все, что сказано вами в этом кабинете, дальше нас с Марией не пойдет.

Белосельцев перевел на меня взгляд, полувопросительно-полуутвердительно пробормотал: «Мария?..» – и я машинально кивнула в ответ. Сергей Георгиевич покачал перед собой сцепленными в замок пальцами обеих рук и, наконец-то решившись, заговорил.

– Я бывший преподаватель медицинского института. Собственно говоря, я давно уже там не работаю, лет восемь… Мне удалось наладить свое дело… У меня есть коммерческая жилка, хотя по мне, верно, этого не скажешь. Но это не суть важно.

Так вот, до поры до времени моя жизнь складывалась удачно: я начал зарабатывать деньги, я наконец-то сумел сделать в доме ремонт. Перестали приходить соседи снизу с воплями, что у меня опять прорвало трубу и что я их заливаю. Но у бедного доцента мединститута – одни проблемы, а у не очень бедного совладельца мебельного салона – совсем другие. Это мне пришлось уяснить.

Расскажу немного о себе. Это важно. Я женат. Моя жена, Нина Алексеевна, домохозяйка. Она вышла на пенсию в сорок пять лет, она у меня тоже врач по образованию, но – рентгенолог. Вредность, сами понимаете… да у нее изначально здоровье было не очень крепкое. И сердце, и нервы, а в последнее время она вообще не спит… и есть, есть тому причины! (Гость провел рукой по всклокоченным волосам, но пауза против ожидания оказалась совсем короткой. Кроме того, у нас есть сын… то есть… – Он вонзил в меня какой-то дикий взгляд, словно перепугавшись, что он не то сказал, а я превратно его истолкую: – …у нас сыновья. Были… поскольку Дима умер, а Рома… он в армии был, а потом… (Судорожный вдох.)

Я спокоен, спокоен. Так вот… у нас были сыновья-близнецы: Роман и Дмитрий. Внешне были похожи как две капли воды, а вот в умственном развитии… Дело в том, что… у Димы была задержка в умственном развитии. Родовая травма, он родился первым. Он проходил периодическое лечение в клинике соответствующего профиля. А Рома… Рома родился… нормальным. Моя жена говорит теперь, что весь ум нашей семьи достался именно ему, Роману. Наверно, он перекачал весь наличный ум, как вампир – кровь, и мы все разом поглупели: я, Нина, – Сергей Георгиевич мучительно закашлялся, приложив к губам платок, – ну, и Дима – с самого начала.

В детстве было практически незаметно, что Дима в чем-то уступает Роме. Быть может, только более угрюм, застенчив… ну, и – периодические приступы неконтролируемой агрессии. Как говорится, сын сапожника – без сапог, так вот и у двух медиков ребенок с осложнениями…

– Продолжайте, мы внимательно вас слушаем, – выговорил Родион Потапович, когда Белосельцев снова закашлялся, словно поперхнувшись словом «осложнения». – Вы ведь сами врач, знаете, что перед врачом не стесняются. Только врач лечит телесные заболевания, а мы – социальные.

Сергей Георгиевич кивнул, что он, дескать, все слышал и что он продолжает нелегкий свой рассказ:

– Одним словом, в пять лет два моих сына стали резко расходиться в развитии: Рома пошел вверх, набирая знания и развиваясь очень быстро, а Дима так и остался на уровне первых букв алфавита и с умением считать до пяти. Когда они пошли в школу, мы отдали их в разные классы. Даже в разные школы! Роман уже читал сочинения Жюля Верна, он вообще очень любил приключения и фантастику, а Дима продолжал рисовать в тетрадях солдатиков. Он три раза оставался на второй год в первом классе, а писать с грехом пополам научился только к одиннадцати годам. Да и как писать – кривыми печатными буквами! И самое страшное, что при этом Рома и Дима были похожи как две капли воды! Нет, конечно, мы с женой различали их, а посторонние могли различить их, только пообщавшись с ними. Мы жили тогда в Воронеже и в Москву переехали несколько лет назад, со смертью моей тещи и моего тестя. В освободившуюся квартиру.

Родион чуть наклонился вперед. В его глазах мерцали сухие искорки зарождающегося интереса.

– А они действительно были похожи как две капли воды, – продолжал Сергей Георгиевич, – и часто из-за этого страдали. К примеру, когда Рому принимали за Диму… ему кричали: «Эй, дурачок! Ты, дегенерат!» (Щеки Белосельцева дрябло подпрыгнули, он снял очки и стал протирать их платочком, потом криво нахлобучил на нос.) А Рома был очень вспыльчив по натуре, к тому же он занимался карате и вообще был сильным, и потому однажды отправил в больницу двоих вот таких крикунов. И мне пришлось приложить много усилий, чтобы Роман не пострадал. А то его могли отправить в колонию. И отправили бы… но… но…

– Что – «но»? – еще больше наклонился вперед Родион.

– Вы не скажете никому?..

– Мы профессионалы, уважаемый Сергей Георгиевич, – выговорила я. – Вы можете быть совершенно уверены. Из этого кабинета ни одна тайна еще не уходила.

– Хорошо. Я вам верю. Я предъявил в милицию документы Димы. Как будто это он… как будто это его рук дело – те двое… вот так.

– И что было дальше?

– Диму отправили в стационар на обследование и лечение, – тихо ответил Сергей Георгиевич. – Ну что ж… он не раз там бывал: он проходил периодическое стационарное лечение. Целый комплекс заболеваний, осложненных… да нет, спровоцированных родовой травмой. И самое страшное, что Дима вел себя как совершенно нормальный человек. Да, он слабоумный. Да, он писал слово «корова» с тремя ошибками. Но он все понимает. Понимает и – страдает. Точнее – страдал…

– Вы говорили, что он умер. И как же?.. – спросил Родион. – Когда?

– В тот самый год, когда я отправил Рому в Москву к бабушке и дедушке, родителям моей жены, – ответил Белосельцев. – Он прыгнул с третьего этажа. Нет, тогда он выжил. Но дело в том, что он повторил свою попытку. Это было ровно две недели назад. Травмы, не совместимые с жизнью. Конец.

– Это было в период неконтролируемого состояния Дмитрия, или вы думаете, что это был сознательный суицид?

– Второе… Но это – мое личное мнение. Сейчас уже нельзя, да и не нужно устанавливать истину. Дима мертв, он похоронен в Воронеже, так хотела Нина, моя жена, и не надо больше говорить о нем, о Диме. Речь пойдет о Романе.

Я говорил, что отправил его к бабушке и дедушке. Потом их не стало, в одну неделю буквально не стало… Они жили душа в душу и не представляли себя друг без друга. После их смерти мы с женой тотчас же переехали в Москву. Мой покойный тесть был военным, и у него были хорошие связи в столице, так что мне удалось удачно устроиться на работу, а потом и открыть свое дело, которое пошло в гору. Роман же поступил в университет. Он не хотел заниматься медициной, как ему советовали. Он пошел на математический. Это было шесть лет назад. Проучился семестр. И вот тут начались странности.

– Что за странности?

– Дело в том, что у Романа блестящие математические способности. Он еще в детстве умел перемножать в уме приличные такие, знаете ли, числа.

– Ну что ж, это не такая уж и редкость.

– Согласен с вами. Но тут другое. Дело в том, что его взяли на факультет без экзаменов, он был победителем всероссийской математической олимпиады. А таких, вы знаете, берут без экзаменов.

– Да, это мне известно.

– Первый семестр Роман закончил блестяще. А потом его вдруг отчислили. Понимаете? Ни с того ни с сего. Я пытался с ним крупно говорить, даже повышал на него голос, что я себе позволяю очень редко, но он замкнулся в себе и молчал. Я пошел разбираться в деканат его факультета. Там мне тоже ничего вразумительного не сказали: дескать, отчислили по дисциплинарному несоответствию. Что уж он там такого натворил, я не стал узнавать, потому что…

– А вот это зря, – перебил его Шульгин.

– Что – зря? – после паузы выговорил посетитель.

– Зря не узнали, что он натворил. Теперь-то уж за давностью и не раскопают. Но это я так, соображения вслух. Извините, что перебил. Продолжайте, Сергей Георгиевич.

Посетитель беззвучно пошевелил губами, словно репетируя то, что следует говорить дальше, и вымолвил:

– Романа отчислили, а вскоре его забрали в армию. Конечно, я противился этому. Только что закончилась первая чеченская, а моего сына – в армию. Понимаете? Конечно, мы с женой были резко против, я хотел воспользоваться старыми связями моего тестя, чтобы, как говорит молодежь, отмазать сына от забривания под ружье.

– Удалось?

Сергей Георгиевич снова пошевелил толстыми губами и уронил короткое:

– Нет.

– Нет, – повторил Сергей Георгиевич, – его забрали в армию. У жены случился инфаркт, и она слегла в больницу – все это после того, как Рома сообщил нам, что ему велено явиться на сборный пункт, с которого их отправляют по местам службы. Он сказал это нарочито спокойно, но я видел, что его немного трясло. Он честно нам сказал: служба его не пугает, а если так получилось, то надо идти. Конечно, два года на ветер, сказал Роман, но какую-то пользу это все равно принесет. «И в любом случае, – добавил он, – лучше, как я: выгнали, прислали повестку – и в армию, чем как этот». – Он называл Диму не по имени, не «брат», а – «этот». И Роман сказал, что уж лучше в армию, чем, как Дима, – призыву не подлежит, раз в год куковать в стационаре на очередном курсе лечения и работать уборщиком в детском саду. Это Дима так устроился на работу, за гроши, конечно, но он даже гордился, что сумел устроиться на работу самостоятельно. Он вообще любил детей. Он сам как большой ребенок, только не такой, как остальные. И начисто лишенный детской жестокости. А вы, разумеется, знаете, что нет более жестоких существ, чем дети.

Родион кивнул, всем своим видом показывая, что он ждет продолжения рассказа, в котором по существу пока что ничего сказано не было. В том смысле, что ни я, ни босс еще не ухватили, с какого боку потребовалась этому странному экс-врачу, а ныне бизнесмену, наша помощь.

– Вы ведь знаете, сколько служат в армии?

– Конечно. Кто год, кто два.

– Правильно. А вот Рома служил и не год, и не два. Он служил пять лет.

И Сергей Георгиевич, скорбно склонив голову набок, воззрился на меня, а потом скосил глаза на Родиона Потаповича.

– Пять лет? – наконец спокойно переспросила я. – А вы все это время были в курсе того, где он находится? Он вам писал?

– Ну да, конечно. Писал, – после паузы выговорил Белосельцев, кривя рот. – Писал. Все пять лет. Такие странные…

– Что?

– Я хотел сказать, странные объяснения он приводил в письмах, почему отсутствует пять лет, – произнес Белосельцев, но я подумала, что с его губ готовы вот-вот сорваться совсем другие слова, но нет – сдержался.

– Пять лет можно отсутствовать, к примеру, служа в армии на контрактной основе, – подал голос Родион.

– Вот то же самое он и твердил. Дескать, он служил в контрактной армии. Что он воевал и получил за это неплохие деньги. Хотя везде говорят, что в нашей армии даже контрактник не может заработать хороших денег, – осторожно проговорил Белосельцев.

– Ну почему же? Всякое бывает… – отозвался Родион Потапович. – И когда он вернулся из армии?

– Недавно. Около двух месяцев назад. Спокойный. Равнодушный даже. Кто после армии, после «горячих точек», тот совсем по-другому себя ведет, когда демобилизуется. Обычно пьют по месяцу, чтобы войти в гражданскую жизнь. А Роман не так поступил. Он сразу же восстановился в университете, на заочное отделение, устроился на работу, аккуратно стал отдавать какую-то часть заработанных денег нам с матерью…

– По-моему, надо беспокоиться тогда, когда сын поступает как раз наоборот.

– Нет, к поведению его не придерешься. Другое дело, что он стал совершенно непробиваем эмоционально. Даже когда сообщили о смерти Димы, который жил в Воронеже…

– Один? – резко спросил Родион.

Сергей Георгиевич отвел глаза и тихо произнес:

– Да. Он говорил, что хочет остаться, что в Москве он умрет. И мы его оставили в Воронеже. Тем более что он мог себя полностью обслужить, а припадки неконтролируемой агрессии у него прекратились. К тому же за ним присматривали мои хорошие знакомые…

– О них позже! Вы, кажется, хотели сказать о реакции Романа на сообщение о смерти его брата, жившего в Воронеже. Не так ли?

Белосельцев сглотнул, и его взгляд метнулся от меня к Родиону и обратно.

– Роман сказал: «Бедный дегенерат». И закрылся у себя в комнате. Я думал, он переживает, заглянул к нему, а он лежал на диване, пил сок и смотрел какую-то передачу… «Своя игра», что ли.

– Есть такая передача.

– Конечно, мне и Нине Алексеевне его поведение не понравилось: такое горе, а ему словно бы все равно. Роман, наверно, повидал столько смерти и горя, что его перестало это трогать. Даже родной брат…

– Да, после армии многие возвращаются другими людьми, – сказала я. – Особенно те, кто воевал. Но все это еще не повод, чтобы прийти к нам. Что же произошло?

– Беда никогда не приходит одна, – сказал Сергей Георгиевич, – никогда. По крайней мере, на моей памяти. Пришла беда – отворяй ворота. Через три дня после похорон Димы… мы только что вернулись из Воронежа… еще одно: исчез Рома. Исчез, пропал. И уже неделю его нет как нет.

Родион не отрывал взгляда от Белосельцева. Тот продолжал своим глуховатым голосом:

– Если бы он просто пропал, если бы его… я не знаю. Но все дело в том, что кто-то уже неделю звонит нам и молчит в трубку.

– Роман?

– Но зачем ему это? Хочет загнать нас с матерью в гроб? Что ему от нас… Нет, я не думаю, что он…

– Понятно, – мягко подхватила я. – Сергей Георгиевич, сколько, вы говорите, прошло с момента исчезновения Романа?

– Неделя.

– И звонки начались примерно тогда же?

– Да.

– Значит, вы уверены в том, что это напрямую связано с исчезновением вашего сына?

– Да. По крайней мере…

– Договаривайте!

– …так думает моя жена. Она убеждена, что эти звонки и молчание в трубке… – Белосельцев оборвал сам себя, глухо кашлянул и снова приложил к губам платок.

– Вообще периодические звонки с молчанием в трубке – очень сильное психологическое оружие. Особенно если нервы на пределе. А тут еще и сильнейший стресс… возвратились с похорон, – пробормотал Родион себе под нос. Белосельцев, кажется, даже не расслышал. Босс спросил, на этот раз уже громко и отчетливо: – Ваша супруга убеждена в том, что это звонят похитители Романа или люди, каким-то образом с этим связанные?

– Да. Она говорит даже, что это может быть и сам Роман. Или… или…

– Что – или?

– Ведь есть такая сфера, где ни один человек… ничего… где бессилен любой?

Белосельцев покачал головой и продолжил:

– Дело в том, что сейчас уже доказано, что можно сообщаться с потусторонним миром…

– Ничего подобного не доказано!

– Для человечества в целом – быть может. А вот моя жена уверила себя в том, что по телефону звонит нам… Дима. Да, Дима.

Родион откинулся назад, на спинку кресла:

– Ну, знаете ли, Сергей Георгиевич! Я вполне допускаю, что ваша супруга так думает – она уверила себя в невозможном. Наверно, у нее расшатаны нервы. Но вы, как разумный и образованный человек, не можете склоняться к такому объяснению, которое к тому же никак не мотивировано.

Белосельцев кивнул:

– Да, разумеется. Я тоже ей говорю, чтобы она перестала сама себя накручивать этими глупыми мыслями, но это бесполезно. Еще несколько дней, и она окончательно сойдет с ума. Эти звонки ее доконают. Доконают, понимаете? Вот поэтому я и пришел к вам, поэтому я и готов заплатить любые деньги, только помогите. В милицию обращаться я не могу…

– А это почему, собственно? – тихо и вкрадчиво спросил Родион. – Мне кажется, вполне могли бы. Нет, мы постараемся вам помочь, возьмемся за это дело, но все-таки исчезновение человека – это в компетенции милиции.

– Просто я видел, какие там служат! – резко выговорил Белосельцев. – Кроме того, у меня есть одна причина не связываться с милицией и им подобными. Я вам ее открою только после того, как мы подпишем все документы… ведь у вас так полагается?.. И вы обязуетесь ничего не разглашать.

Родион Потапович прищурил глаза и наконец согласно кивнул…

Когда все формальности были утрясены, Сергей Георгиевич попросил сигарету. Белосельцев несколькими затяжками выкурил ее до самого фильтра, три или четыре раза закашлявшись, и только после того, как окурок был раздавлен нервными пальцами экс-медика в бронзовой пепельнице, мы услышали:

– Есть один документ, при одном воспоминании о котором я немею. Я несентиментален. Я не могу назвать себя чувствительным человеком. Но эта бумага здесь, во внутреннем кармане пиджака, и без преувеличения могу сказать – она жжет мне сердце…

И он вынул из кармана продолговатый конверт и протянул мне. Я, не открывая конверта, подошла к столу босса и положила перед Родионом.

В конверте оказалась сложенная вчетверо бумага. Босс покрутил ее в руках, не разворачивая. Потом Родион Потапович развернул лист, и в то же самое мгновение наш посетитель вдруг вскочил с дивана. Мелькнули всклокоченные волосы, блеснул из-под очков горящий безумной тревогой взгляд, и, резко скакнув вперед, он оказался прямо перед боссом. Но в следующую секунду я достала Белосельцева. Сработал отлаженный рефлекс, и посетитель был отброшен на диван, а я погрозила ему пальцем и выговорила ледяным голосом:

– Будете барахтаться в том же духе, уважаемый, – наживете проблемы. Кажется, мы слушали вас спокойно. Родион Потапович, – повернулась я к Шульгину, который безо всякого выражения на лице рассматривал внезапно взбрыкнувшего Белосельцева, – может…

– Не «может», – оборвал меня Родион Потапович, – не «может»! Никаких «может», Мария, договор подписан, аванс внесен и все согласовано, а что Сергею Георгиевичу вдруг вздумалось помешать мне прочитать бумагу, им же самим мне врученную, так это все нервы, нервы. Наверно, нашему новому клиенту никогда прежде не доводилось попадать в такие ситуации, вот он и не сдержался.

Честное слово, редко когда мне удается распознать, говорит ли босс на полном серьезе или же иронизирует. Такая уж у него манера шутить.

Тем временем наш экспансивный клиент, скорчившийся на диване, медленно поднялся, попытался разгладить мятый пиджак, наверно, забыв, что тот изначально был мятым, а не помялся при неловком падении. Белосельцев поправил покосившиеся очки и выговорил виноватым тоном:

– Простите, я не хотел… Честное слово, не знаю, что на меня нашло. Как будто кто-то шепнул мне в ухо, что, дескать, нельзя давать никому читать… Словно током ударило. Глупость какая, правда?

– Правда, – сказал Родион. – Ничего страшного, Сергей Георгиевич. Мы с Марией привыкли к странному поведению иных посетителей. Был тут один мужчина, так он вообще повел себя страннее некуда: пришел, сел на диванчик да и умер.

– На к-какой… диванчик? – выдохнул Белосельцев.

– Да вот на тот, на котором вы сейчас сидите, – с деланной беспечностью ответила я за Родиона.

Белосельцев подскочил, словно его ужалили в мягкое место.

– Не нервничайте, Сергей Георгиевич, – ободрила его я. – Вы ведь владелец мебельного салона? Так вы ко всякой мебели должны быть привычны.

– Более чем сомнительное утверждение, – отозвался со своего места мой босс, отрываясь от чтения таинственного листа. – Если так рассуждать, то владелец похоронного бюро должен отлично высыпаться в любом гробу. Но мы отвлеклись. Взгляни, Мария. По-моему, очень любопытный документ. Откуда он у вас, Сергей Георгиевич? Я так понимаю, не из семейного архива, если вы так волнуетесь, говоря о нем?

– Его подложили мне в почтовый ящик, – глухо отозвался Белосельцев, глядя в пол.

– В почтовый ящик, – машинально повторил за ним Шульгин, протягивая бумагу мне.

Я взяла и глянула…

Я ожидала увидеть все, что угодно. Распечатку на принтере с угрозами убить, выпотрошить или сделать кастратом, финансовым или физическим.

Но моим глазам открылась полная бессмыслица. Кривыми печатными буквами было написано следующее:

«Наверна это потому, што, я такой глупый. Я помню кагда еще в школе я рисавал салдатеков в пропеси а учитиль сказал што я придурак потомушто нужно не рисавать а писать буквы. Ты еще сказал мне што с тех пор я непоумнел и что я никогда неперестану ходить на могилу катенка которово ты случайно убил насосом для сваей машины. Ты еще гаварил, што, я как последняя баба плакал и просил палажить ему мертваму катенку, который, штобы у него была рыба и малако. Ведь людям пакойникам кладут на магилы жолтыи и синии яйцы и цветы а одна, карова, жевала. Значыт это можно есть…»

Я не дочитала до конца. Тяжело было разбирать эти каракули. Тем более что я не видела смысла дочитывать. Я подняла недоуменный взгляд на нашего клиента и спросила:

– Я так понимаю, что это рука вашего сына Димы? Так, Сергей Георгиевич?

– Да, – ответил он хрипло.

– На самом деле это куда более любопытный документ, чем ты можешь представить себе, Мария, – сказал Родион Потапович.

Впервые за все время разговора с Белосельцевым он поднялся из-за стола и, подойдя ко мне, отобрал у меня лист с кошмарными каракулями. Внимательно разглядел его сначала простым глазом, а потом вооружившись мощным увеличительным стеклом.

– Всему этому, конечно, требуется тщательная экспертиза, – выговорил он наконец. – И я так понимаю, Сергей Георгиевич, что с этим письмом, адресованным вам, связаны какие-то факты, которые особо вас ужаснули. И которые вы еще не успели довести до нашего сведения.

Сергей Георгиевич Белосельцев заговорил быстро и горячо, словно его прорвало:

– Да, это правда, правда… Это письмо действительно написано ЕГО рукой, но у меня не укладывается в мозгу, как это могло произойти. Ведь я обнаружил это в почтовом ящике два дня назад. Честно говоря, я чуть с ума не сошел, когда это прочитал. Потому что это действительно писал Димка. Но ведь он умер, умер! А тут описаны подлинные… подлинные события! Про котенка я говорил ему много лет назад, и никто, кроме меня и его, ничего про этого котенка не знал. Я действительно случайно убил насосом котенка, я не хотел… Я плохо вижу, никогда в жизни не мог с метра закинуть в мусорное ведро какую-нибудь гадость, всегда промахивался… а тут вдруг попал в живое существо, да так, что насмерть! Димка ревел, конечно, а я стыдился его утешать, я с ним говорил холодно… вот то, что тут написано, и говорил. Но самое… самое страшное не это… Дело в том, что в этом письме упоминаются события, о которых Дима знать не мог. А что тут его рука, в письме, я уверен! Уверен!

– Почему он не мог знать о тех событиях, о которых вы говорите, и что это за события? – спросил Родион.

– Не мог, – тупо повторил Белосельцев.

– Почему?

И тот ответил:

– Потому что они произошли уже после того, как Дима умер. А кое-какие – даже после исчезновения Романа, а это было совсем недавно.

– А именно?!.

– Вам, наверно, показалось бессмыслицей, в частности, то, что тут сказано про корову, которая жевала цветы, и про желтые и синие яйца. Так вот, на кладбище, где мы хоронили Диму, была какая-то полусумасшедшая старуха, которая клала на могилу яйца, приговаривая, что, дескать, Пасха… хотя какая Пасха осенью? Она приволокла с собой корову, которая едва не съела один из венков для Димы. Все это нельзя не запомнить, не правда ли?

– Да уж…

– Тогда вы легко меня поймете, когда я встречаю в этом письме, жутком для меня само по себе, такие страшные… указания. – Белосельцев смахнул со лба крупные капли пота. Пальцы конвульсивно комкали платок. – Но это еще не все. Там есть слова… про человека-невидимку. Про подоконник. В самом конце…

Я выхватила у Родиона письмо, не обратив внимания на его протестующее замечание, и прочитала то, что за несколько минут до того я просмотреть поленилась:

«Ты сказал мне папа, што, ты мне гаварил я постоянно в детсве сгонял с падаконика чилавека нивидимку. Я его боялся плакал и говорил, што, кагда я адин и начинаю хатеть спать он подходит комне и кладет халодные пальцы, на мою, наголову и приговаривает: не спи замерзнешь тупой дурачок. А нидавна я увидел иво на падаконике и толкгнул. Все ночь выли пад акном и по асвальту были крававые пятны. Он тоже гаварил, што, я длинное слово ты гаварил низапомню. Дигинират».

– Значит, и этому есть какое-то фактическое подтверждение, так? – выговорила я.

– Совершенно верно, – ответил Белосельцев. – И еще какое подтверждение!

– Только не говорите, что это подтверждение «мокрое», – пробормотала я себе под нос, но на этот раз Белосельцев, кажется, услышал. Он даже качнулся в мою сторону и сказал:

– Я точно не знаю, что значит «мокрое»… С бандитами я не вожусь, сериалов про ментов не смотрю… Вообще они у меня почему-то… не того… не очень. Но, кажется, «мокрое» – это связанное с убийством. Так вот, вы почти угадали, если я правильно понял значение слова «мокрое».

– Вы правильно поняли. И что же?

– Дело в том, что в моем доме, непосредственно под нами, жил некто Владлен Моисеевич Горовой. (При этом имени Родион Потапович притянул к себе ноутбук и раскрыл его.) Он не всегда появлялся дома, поскольку часто оставался ночевать на работе, но… четыре дня назад Владлен Моисеевич был у себя дома. Я это знал, он мне позвонил, точнее, не мне, а моей жене… он был с ней знаком через своего покойного отца, моего бывшего тестя. В чьей квартире мы сейчас, собственно, и живем. Вот… он… этот Горовой… эх-м…

Родион, который сидел перед экраном ноутбука, глянул на него исподлобья:

– Ну? Что дальше, Сергей Георгиевич? Что вы замолчали? Вы никак не можете выговорить то, что этого Владлена Моисеевича Горового нашли рано утром под окном своей – да и вашей! – квартиры, в палисаднике? Ведь, кажется, вы упомянули, что он жил точно под вами.

– Да, но… Вы это… откуда вы знаете? Откуда вы знаете, что… я же еще не успел сказать.

– Это очень просто, Сергей Георгиевич, – устало выговорил Родион, поднимая лицо от ноутбука. – Гораздо проще, чем вы думаете.

– Вы нашли это в компьютере? У вас есть доступ к какой-нибудь базе дан…

– Ни слова больше, Сергей Георгиевич, – неторопливо, но властно сказал Родион, – ни слова. Мои методы работы и источники информации не имеют для вас никакого значения. Этот Горовой выпал из окна четыре дня тому назад. Вы предполагаете, что в подкинутом вам письме имеется в виду именно это?

В моей памяти тут же всплыли строки: «…подходит комне и кладет халодные пальцы, на мою, наголову и приговаривает: не спи замерзнешь тупой дурачок. А нидавна я увидел иво на падаконике и толкгнул. Все ночь выли пад акном и по асвальту были крававые пятны». Я вскинула голову на Белосельцева: он сидел бледный, глядя прямо перед собой и сжав губы так, что они превратились в одну жесткую серую линию.

– Именно это?.. – повторил Шульгин.

– Да, я так думаю, – быстро сказал Белосельцев, – да-да, я так думаю. Там есть указание: всю ночь выли под окном, а я как раз в ночь смерти Горового не мог уснуть. Выла какая-то собака. Все жилы вынимала своим воем. Раньше мне и стая волков не помешала бы заснуть, а теперь, знаете ли… Теперь не тот стал. Вчера, кстати, были похороны Владлена Моисеевича. Народу было… да, много народу. Он был очень уважаемый человек.

– А кто конкретно?

– А вот этого я не знаю.

– Этот Владлен Моисеевич Горовой, вы говорите, знаком с вашей семьей?

– В основном с женой. У них не могло быть никаких общих интересов, потому что он был стар. Ну, не очень, но гораздо старше меня, по крайней мере…

– Ему ровно семьдесят лет, – сказал Родион. – Точнее, должно было исполниться в октябре, если я верно высмотрел дату его рождения.

– Да, он был старый, – подтвердил Сергей Георгиевич, – это правда. Я уже говорил, что он был то ли коллегой, то ли другом моего покойного тестя? Или и то и другое вместе?

– Да, вы упоминали что-то… Не так определенно, правда, как хотелось бы, но все же упоминали. Вот что, Сергей Анатольевич… – задумчиво начал Родион. Путаница в отчестве ясно указывала на то, что это дело уже засело в курчавой голове моего босса. – Вот что, Сергей… гм… Леонидович, – повторил он через десять секунд, и тут я перебила его, чтобы помешать ему обозвать Белосельцева «Сергеем Митрофановичем», быстро проговорив:

– Сергей Георгиевич, насколько я понимаю, вы хотите, чтобы никто не знал о том, что ведется расследование? Можете не отвечать. Все устроим наилучшим образом. Даже ваша жена не будет ничего знать.

– Нет, она-то как раз должна быть в курсе. Тем более что она и порекомендовала мне обратиться именно к вам, а не в органы.

– Вот как?

– Да.

– Ну что же, это не может не радовать: очень здравое решение, мало вяжущееся с ее неврозами и паранормальными гипотезами о звонках с того света, – негромко заметил Родион.

– Да она вообще очень… здравомыслящая женщина. Вы сами убедитесь в этом. Я не знаю, как именно у вас ведется расследование, но… я так полагаю… наверно, вам потребуется зайти ко мне домой… правильно?

– Совершенно верно, – сказал Родион. – И это сделает как раз Мария.

– Когда, босс?

– Да я так полагаю, что тянуть нечего. Сейчас. Более того… быть может, ей придется остаться у вас ночевать, Сергей Георгиевич.

Тот закивал. Я бросила на Шульгина пристальный взгляд и поняла, что босс хотел остаться один и тщательно поразмыслить над имеющейся в его распоряжении информацией. Прибегнуть к каким-то каналам сбора сведений, известным только ему. У Родиона Потаповича была привычка не раскрывать до конца методы работы, причем это распространялось на всех людей без исключения. Даже на меня.

Белосельцев жил недалеко от центра Москвы в старом доме сталинской постройки. Квартира его располагалась на пятом этаже, а под ней, соответственно, находилась квартира Горового. Белосельцев же сказал, что покойный жил непосредственно под ними.

Говоря о том, что новая, более денежная жизнь позволила в кои-то веки сделать ремонт в своей квартире, Сергей Георгиевич не погрешил против истины. Квартира в самом деле была ухоженная, несмотря на внушительные размеры, с высоченными потолками и очень уютная, этакое семейное гнездышко.

Нина Алексеевна Белосельцева выглядела очень молодо и меньше всего походила на ту нервную, испуганную, убитую горем женщину, которую описал мне ее муж. Не приглядываясь, ей можно было дать не более тридцати пяти, хотя я уже знала, что ей чуть за пятьдесят. Нину Алексеевну сильно молодила прекрасная белозубая улыбка, уложенные в модную прическу волосы без признака седины (красит!); у нее была девическая фигура, стройная, подтянутая. Если она и была убита горем, то не настолько, чтобы быть неспособной следить за собой, как и подобает современной состоятельной женщине.

Впрочем, приглядевшись к тонкой сеточке морщин в уголках больших миндалевидных глаз, к отечности под ними, я несколько переменила первоначальное мнение. И, всмотревшись в выражение этих темных глаз, я ощутила, как приклеенно и неестественно смотрится на этом суровом бледном лице открытая и почти беззаботная улыбка, которой она на правах радушной хозяйки потчевала меня.

Нет, не притворство. Наверно, она просто не хочет выглядеть жалкой в чьих бы то ни было глазах, и это не может не вызывать уважения.

Нина Алексеевна гораздо сильнее, чем считает ее супруг. Впрочем, мужчины всегда склонны недооценивать душевные силы нашего пола.

– Добрый день, – сказала она, протягивая мне руку, – рада вас видеть. Надеюсь, вы сумеете нам помочь, – добавила она.

– Я слишком мало знакома с этим делом, чтобы сказать что-то определенное, – ответила я. – Вы уж извините, что я называю ваше семейное горе так отчужденно: «дело».

– Да нам и не нужны красивые слова сочувствия, – сказала Нина Алексеевна. – Сыты мы ими по горло. Нам нужны действия. Хотя, откровенно говоря, и не знаю, кого звать первым: детектива или священника.

– Нина! – укоризненно выговорил Сергей Георгиевич. – Это же неразумно…

– А я вообще склонна производить на свет все неразумное, если ты еще не забыл! – перебила она мужа.

В ее темных глазах вдруг блеснуло пламя. Да! Это куда более страстная и яркая натура, чем может показаться с первого взгляда.

Последняя фраза Нины Алексеевны – «склонна производить на свет все неразумное!» – вызвала у Белосельцева болезненную гримасу. Горькая память о сыне…

Ведь это Нина Алексеевна родила Белосельцеву сыновей.

– Нина Алексеевна, – сказала я ей, – Сергей Георгиевич говорил мне, что это вы порекомендовали ему обратиться к нам. Правильно?

– Почему «порекомендовала»? Я попросила. И конечно, он пошел. Я слышала, что у вашего агентства очень хорошая репутация. А с милицией и, не дай бог, с комитетчиками я бы связываться не хотела. Хватит с меня моего папы, который из-за этой проклятой службы получил три инфаркта, и третий его убил.

– Ваш отец, Алексей… э-э-э…

– Петрович.

– …Алексей Петрович, он работал в милиции?

– Нет, он был генералом КГБ.

– Вот как! – вырвалось у меня. – Ничего себе!

– А что тут, собственно, такого! Знаю, что сейчас все думают: о, генерал КГБ, это значит – денег куры не клюют, вилла на Женевском озере, золото партии и прочая дребедень! Да если бы! Папа был честен. Патологически честен, за что и не любили его. Взяток не брал, служебным положением не злоупотреблял, связями не пользовался, вот и умер в нищете, даже не было у него денег на операцию, а она могла бы его спасти! А у нас тоже в то время денег не было. Бюджетники, ну что с нас взять? Это сейчас разжились. Вы курите, Мария?

– Да в основном стараюсь воздерживаться.

– А я теперь курю. Муж на что уж табак не переносит, и то с такой жизни закурил. Хорошо, что у него аллергия на алкоголь, иначе и запить недолго.

Нина Алексеевна закурила и, выпустив дым, заговорила горячо и звонко:

– Вы читали то письмо? Впрочем, что я спрашиваю! Я не знаю, как объяснить все это… Это какая-то неимоверная жуть! Я боюсь оставаться одна в квартире, не подхожу к телефону, когда нет дома Сергея, а когда есть, то все равно – он трубку берет, а там… мертвая тишина. Может, вы скажете, что я сумасшедшая? Так вот, Владлен Моисеевич мне примерно то же самое говорил, а сам ни с того ни с сего вдруг взял да и вывалился из окна. А может, помогли. Дворник Журов, который его обнаружил утром, сказал, что в такую холодную ночь створки окна по собственной воле не открывают.

– А вы хорошо знали Владлена Моисеевича?

– Да, конечно. Я его в детстве дядей Владиком называла. Он же в этом доме давно живет. Он с моим отцом знакомство водил.

– Нина Алексеевна, давайте пока о Горовом не будем говорить, попозже эту тему поднимем.

– О Романе, значит?

– Да. Я хотела бы взглянуть на ваши семейные альбомы. Может, вам это будет тяжело, но тем не менее…

– Да, я все понимаю. Сережа, принеси, пожалуйста, из моей комнаты зеленый альбом. Где они маленькие. И еще тот, что Георгий Иваныч нам подарил. Красный. Понял?

– Понял, – пробурчал Белосельцев. – Сейчас принесу. Возьмите ваш кофе, Мария.

– Благодарю.

В зеленом альбоме я увидела фотографии примерно двадцатилетней давности, молодых Нину Алексеевну и Сергея Георгиевича, а между ними – двух мальчишек в одинаковых кофточках, темноволосых, с большими круглыми глазами. Мальчишки были похожи друг на друга как две капли воды. И как я ни пыталась поймать какое-то отличие в выражениях их счастливо-остолбенелых, как у всякого ребенка перед фотоаппаратом, мордочек, ничего не могла найти. А ведь один из них был слабоумным, а второй – тем, кому, по выражению мрачно сидящей тут же Нины Алексеевны, «достался весь ум семьи» Белосельцевых.

– Который из них Дима? – спросила я.

Палец Нины Алексеевны дрогнул, коснувшись личика того из мальчишек, что сидел рядом с ней.

– А я думала, Мария, что вы спросите, кто тут Рома.

Я пожала плечами, продолжая рассматривать фотографии. Пошли более свежие. Нина Алексеевна очертила ногтем одну из фотографий с такой силой, что на гладкой поверхности остался след, и произнесла:

– А это Дима, которым вы интересуетесь больше. Тут ему около четырнадцати лет.

Я вглядывалась в безвольное мальчишеское лицо с опущенными углами губ, с высоким выпуклым лбом и широко поставленными глазами. Надо лбом – хохолок. Черты были правильными и не тронуты какой-либо патологией, но взгляд был настолько мутен и безразличен, так вяло был очерчен чуть приоткрытый рот, что создавалось впечатление: Дима не сознает того, что он видит перед собой. Неосмысленная, неразвитая мимика.

– И как он вам? – тихо спросила Нина Алексеевна.

– Растрепанный, – в тон ей выговорила я первое, что пришло мне в голову.

И вдруг неприятный, тоскливый звук возник где-то в глубине двора, вырос в басовитое рычание, а потом скатился до душераздирающего воя. Мурашки ледяной волной обожгли кожу, и я, едва не выронив из пальцев фотографию, невольно шагнула к окну.

Как тогда, в ночь смерти Горового, упомянутого в накорябанной нелепыми и страшными, как пауки, каракулями таинственной записке, – как тогда, выла собака.

Крупная собака, ньюфаундленд, яро копалась в куче пожухлых осенних листьев. Листья деревьев нехотя совершали свой прощальный полет с раскидистых ветвей, приземляясь на продрогшую от первых заморозков землю. То и дело пара-тройка листочков падали на спину, голову и даже на черный нос огромной собаки.

Кодовый замок щелкнул, тяжелая металлическая дверь, присвистнув, распахнулась, и, будто бы выплюнутый чернеющим зевом подъезда, на крыльце очутился человек. Он выкрикивал скрипящим голосом ругательства, одновременно пытаясь пригладить на голове растрепавшиеся светлые жиденькие волосы и вытащить из заднего кармана брюк пачку сигарет. Последнее, впрочем, удалось субъекту быстрее, так как вихры на его голове, напоминающей по форме помятый чугунок, снова и снова лохматил и ставил дыбом поднявшийся ветер. Неловкими, жадными движениями субъект извлек из сигаретной пачки, как оказалось, последнюю сигарету и поспешно прикурил. Остервенело сминая освободившейся рукой опустевшую пачку, он сделал затяжку, а затем, не глядя, выкинул картонный комок прямо перед собой в палисадник, при этом гордо выставив перед собой одну ногу. Вряд ли, совершая этот опрометчивый жест, стоящий на крыльце подъезда человек мог догадываться о том, что в глубине упомянутого палисадника находилась собака.

Ньюфаундленд прервал свои безобидные забавы с листьями в тот самый момент, когда щелкнул замок на двери подъезда, и теперь внимательным, умным взглядом оценивал представшую перед ним на расстоянии нескольких метров фигуру человека. Собаки этой породы очень умны, чутки, деликатны и отлично поддаются дрессировке. Такую собаку полноправно можно считать другом человека, она понимает абсолютно все, о чем говорят люди, и охотно сама вступила бы иной раз в разговор, но… стесняется. Привольный жест человека на крыльце ньюфаундленд расценил вполне объективно, как учил его хозяин, – «апорт», и, медленно перебирая большими лапами, направился к картонному комку, который еще пару минут назад был пачкой от сигарет.

Субъект с выдвинутой ножкой выкурил половину сигареты, как вдруг его взгляд наткнулся на огромную черную собаку, показавшуюся из кустов палисадника. Хитро прищуренные и без того узкие глаза человека недобро блеснули. Он судорожно перехватил сигарету в другую руку, на которой недоставало двух пальцев, отчего она весьма смахивала на клешню. При ближайшем рассмотрении легко можно было понять, что это врожденное уродство. Ньюфаундленд степенно приближался к картонному комку, то и дело вскидывая большие грустные глаза на человека, как вдруг остановился, навострив уши, потому что в следующую секунду парень заорал как оглашенный:

– А ну, пошел отсюда, черный ублюдок! Куда прешь, тупая тварь?

Молниеносно парень с перекошенным в злобной ухмылке лицом присел на корточки и поднял что-то с асфальта у крыльца, после чего быстро вернулся в исходную позицию. Собака некоторое время еще постояла на месте, не отводя глаз от человека, и, убедившись, что тот перестал орать, пошла дальше к скомканной пачке.

Парень снова усмехнулся и, докурив сигарету, бросил «бычок» прямо перед собой, как несколько минут назад поступил с пачкой.

– Ты че, не поняла, псина вонючая? – гнусно улыбаясь, произнес он, причем выяснилось, что у него не хватает двух зубов. – Совсем тупая, что ли, сука?

Собака поняла, что к ней обращаются, и обращаются явно невежливо, но особых причин для агрессии у нее пока не было, поэтому, приблизившись еще на полметра, она ловко закусила большими белыми клыками смятую сигаретную пачку и уверенно двинулась возвращать потерю незнакомцу.

Лицо парня расплылось в еще более гнусной улыбке, он осторожно повернулся вполоборота к двери подъезда, нажал нужные кнопки, сработал код, и дверь приоткрылась.

– Ах, какая умная собачка, принесла мне пачку! – Он довольно захохотал, восхищаясь, видимо, собственным талантом стихосложения.

После произнесенной фразы парень, хромая на одну ногу, начал робко спускаться с крылечка и, остановившись на нижней ступеньке, снова выкрикнул:

– Ну что, скотина тупорылая, не поняла меня, значит? Я тебе что сказал, тварь? У-би-рай-ся-а! А ты что сделала, сука? Не уб-ра-ла-а-а-сь! – нараспев гнусавил парень, переступая при этом с искалеченной ноги на здоровую и корча страшные гримасы.

После этой гневной тирады недоделанное существо трусливо попятилось к приоткрытой двери подъезда, так как обруганный ни за что ни про что ньюфаундленд был уже в метре от него. В следующий момент он быстро достал что-то серое из-за спины, кинул в собаку, затем, хохоча, ворвался в подъезд, с грохотом захлопнув за собой железную дверь.

Пес не знал, в чем он провинился и за что ему это сделали. Он некоторое время еще стоял на ногах, потом как-то обмяк всем телом, попытался залаять, но вместо этого жалобно заскулил от боли.

Хромоногого урода, доблестно швырявшегося камнями в собак, звали Евгением Наседкиным. Но все его соседи, которые, разумеется, прекрасно знали, что Евгений – это сокращенно Женя, тем не менее, словно сговорившись, звали его словом из четырех букв на «ж», и вовсе не «Женя». Впрочем, нельзя сказать, что он того не заслуживал. Во-первых, это был враль, каких свет не видывал. Например, он утверждал, что пальцы потерял на войне, там же от ранения у него появилась хромота.

Никто рассказам о ранениях особо не верил, но и опровергнуть не могли, поскольку единственный человек, который знал, что Наседкин уродом родился, жил не в Москве вовсе, а в селе Новые Бурасы, что в Саратовской области.

Во-вторых, люди с физическими недостатками даже в наше жестокое время обычно вызывают сочувствие. Но только не бравый Наседкин. Он вызывал такую устойчивую неприязнь своим хамством, что каждый почитал бы своим долгом пнуть наглеца хорошенько, если бы… Одним словом, трогать его не рисковали, потому что при малейшей царапине на своей лоснящейся физиономии Наседкин бежал в суд и подавал иск о причинении ему тяжких увечий, от которых он стал инвалидом. Знакомства у него где надо, судя по всему, имелись, потому с ним предпочитали не связываться: себе дороже.

В-третьих, будучи сам от горшка два вершка – как говорят в таких случаях, метр с кепкой на коньках, – этот индивидуум жил с женщиной на двадцать лет его старше и примерно на десять сантиметров выше. Нет, она не была его мамой. Его-то мама жила в упомянутых Новых Бурасах, хотя сам он утверждал, что она переехала на ПМЖ в Токио, потому что имеет глубокие корни среди местного самурайства. Говоря эту чушь, он щурил и без того узкие глазки, чтобы, верно, хоть как-то смахивать на продукт Страны восходящего солнца. Лучше всего тему о токийской матери Наседкина формулировал могучий дворник Журов, который при этом сморкался на свою метлу со словами «япона мать, едри ее в кимоно!».

Женщина же, с которой он жил, была его гражданской женой. Она была озлоблена на весь мир и не общалась даже с родной сестрой, которая жила в доме напротив. Ольга Алексеевна – так звали эту даму – черпала энергию в злобе и ненависти ко всему, что движется. Говорили, что в свое время она разводила на балконе кроликов только для того, чтобы потом их собственноручно зарезать и скормить своему хромоногому приживалу. В последнем она души не чаяла: все-таки молод, знатен (это к вопросу о самурайских корнях) и хорошо зарабатывает (Наседкин работал где-то в милиции внештатником, проще говоря, осведомителем, кроме того, два раза в неделю подрабатывал охранником в каком-то новоиспеченном супермаркете, а на досуге пилил и строгал мебель – уже готовую). Ольга Алексеевна только с ним находила общий язык во всех вопросах: так, она полагала, что с ее умом и широкими взглядами на жизнь нельзя жить в двухкомнатной квартире, в то время как ее сестра живет в четырехкомнатной, оставшейся от отца. Она злобствовала по поводу того, что сестра не работает, но живет в достатке, в то время как она, Ольга Поземова, вынуждена зарабатывать на хлеб. Проще говоря, почтенная Ольга Алексеевна считала, что всему миру нужно подпилить ножки только потому, что так делает ее хромоногий любезный, портящий мебель.

…Швырнув камнем в собаку, хромоногий осведомитель притаился за дверью, прикидывая, стоит ли ему выглянуть или же этого делать не стоит из опасений попортить последнюю пригодную к эксплуатации ногу. Впрочем, выходить ему все равно нужно, потому что он собирался в свою ментовку с очередной жалобой – проще говоря, стучать.

Наседкин выполз из подъезда и боязливо огляделся. Собака сидела и лизала ушибленное место. «Самурай» подбоченился и, подобрав с земли палку для самообороны, приставными шагами поспешил мимо собаки. Впрочем, тут ему пришло в голову, что у него с собой газовый пистолет, так что бояться ему совершенно нечего. Он швырнул палкой в собаку и вынул пистолет. Теперь ему хотелось, чтобы собака напала на него: он уже предвкушал, как будет рассказывать своим ментам бредни о том, как на него напали три громадных пса, верно, натасканных ЦРУ специально на него.

Впрочем, как раз в этот момент из подъезда вышла крупная женщина с сумкой, в которой бултыхался зонтик. Это была председательша жилкооператива, которая и являлась хозяйкой черного ньюфаундленда. Увидев ее, Наседкин гаркнул:

– Чего собака без поводка и намордника, мать твою? Тут дети играют!

Ни одного ребенка в данный момент во дворе не находилось, да это Наседкина и не заботило. Было бы что сказать.

– Он у меня никого не тронет, он же ласковый, – хмуро ответила председательша. – А вот ты еще раз собаку тронешь, я тебе…

– Что ты мне? Что – ты – мне? – выставив вперед ногу, словно штатив фотоаппарата, с готовностью наскочил на нее Наседкин. – «Ласковая»! В душегубку таких ласковых надо! Она у тебя бешеная… язык набок!

– На себя бы посмотрел… – пробурчала председательша, спускаясь по ступенькам.

Хромоногому «японцу» нужен был только повод. Он пошел на председательшу, раздувая ноздри:

– Да знаю я, какие вы все тут! Что ты там на меня?.. Че глазки пучишь, дура? «Ласковая»! Да эта ласковая пол-Горового, когда он из окошка ебнулся, чуть не сожрала недавно, хорошо еще, что твой придурочный муж вовремя пришел!

И он захохотал.

Терпение председательши лопнуло. Она наскочила на «самурая» своей массивной грудью и рявкнула:

– А ты бы молчал, чмо! Два года за квартиру не плочено, а он тут выступает, как на митинге! Если завтра не заплатишь, то отключим!..

– Что ты мне отключишь? – пробормотал Наседкин, пятясь и белея от злобы. – Ты мне что… ты мне тут, значит… не…

– Знаешь что!.. – закричала предводительница жилищного братства. – А ну пшел вон отсюда и не маячь! Смеется еще!.. Да тебе плакать надо, гнида!

– Ты у меня еще попляшешь! – кричал Наседкин, убегая. – Да ты еще… да я в вашем гадюшнике жить!..

– Фас!! – крикнула почтенная дама, аж приседая от усердия и отчаянно колыхая всеми своими подбородками. – Чарли, куси это колченогое чмо! Куси, а то мне Ирина Константиновна жаловалась, что этот Жопа учил ее внучку арифметике и бедную девочку оставили на второй год!

– Сука! – огрызнулся Наседкин, стремительно выбегая из арки и запрыгивая на подножку уходящего троллейбуса. Тут он налетел на какую-то старушку, которая мирно стояла у окна, и рявкнул на нее: – Ну что на меня уставилась? Встала на полсалона! Что? Проезд? Какой проезд, не видишь, я ветеран!..

Троллейбус унес брызжущего злобой колченогого уродца до следующей остановки, где Наседкин и был высажен за отсутствием проездных документов и денег. А черный ньюфаундленд Чарли, который и не думал бежать за «японцем», неспешно потрусил к хозяйке.

Не знаю почему, но безобразная сцена с участием хромого парня и черной собаки, которая завыла от ушиба камнем, привлекла мое внимание. А еще меня заинтересовали выражение лица и взгляд Нины Алексеевны, с которыми она наблюдала за происходящим. Когда же парень, отчаянно хромая, бросился бежать в арку, выкрикивая на ходу грязные ругательства, разносящиеся на весь двор, она сжала побелевшие губы и выговорила:

– Вот уж отродье. Хорошие люди умирают, а эта скотина жив-здоров и другим еще жизнь отравляет.

– А кто это? – спросила я.

– Это… не стоит о нем говорить. Просто урод.

– Это я заметила даже отсюда.

– Сожитель моей младшей сестры, – после паузы сказала Нина Алексеевна, – Ольги. Ольга – несчастный человек. Детей у нее не было, муж ушел лет десять назад… второй. Ольга, конечно, тяжелый человек, по правде говоря – невыносимый, но все-таки такого отребья она не заслуживает. Откуда он взялся, я не знаю. Но только такой наглости я не видела ни у кого. Гнусь невероятная.

– Нина, не надо, не надо, – остановил ее Сергей Георгиевич.

– А что – не надо? – встрепенулась Нина Алексеевна. – Может, именно этот завистливый ублюдок причастен к исчезновению Романа! Может… Ведь помнишь, Сергей, он пришел к нам с наглой рожей, вломился в квартиру, воспользовался, что я была одна. Что он тут нес, боже мой! По его мнению, мы занимаем большую квартиру и что мы вообще зажрались. Дескать, пора нас раскулачить. Он даже на меня с кулаками едва не полез… Да ведь и полез бы, если бы не пришел Роман и не вышвырнул его из квартиры. Прямо вниз по лестнице спустил. Это чмо кричало, скатываясь по ступенькам: «Ты не жилец!» Это он Роману. Рома, конечно, только посмеялся, сказал, что еще раз он попадется на глаза – пусть прощается со второй ногой! – Нина Алексеевна подняла на меня взгляд и добавила: – А потом Рому выгнали из университета и забрали в армию. Вы знаете, Мария, есть такие люди… такие люди страшные, которых я боюсь. Сначала они страха вроде и не внушают, только омерзение одно, как будто ползает под ногами отвратительная слизь, и грех ее бояться или ненавидеть. А потом начинаешь понимать, что стоило бояться, – стоило. Да только поздно уже.

– Что вы имеете в виду, Нина Алексеевна?

Она вздохнула, провела узкой, белой, в кольцах рукой по волосам и выговорила:

– Это сложно объяснить. Вы, верно, уже поняли, что я суеверна?

– Ну, в какой-то мере.

– Так вот… есть такое поверье про дурной глаз. Дескать, зыркнет недобро, и все – пропал человек. Вот у этого урода, у этого… вот у него такой глаз. Ведь я даже боюсь говорить, но… но совпадает. Наобещал он тогда Роману всяких разных гадостей, и Рому забрали в армию. Увидела я его во дворе как-то раз, прохромал мимо и каркнул мне вслед, что у меня неправильная походка и ее нужно немножко подправить. Я тогда смеялась и сказала, что не ему бы говорить о корректировке! И что же вы думаете? На следующий день я поскользнулась и сломала ногу.

– Да. Зимой это было, – тревожно сказал Сергей Георгиевич, прислушивающийся к каждому слову супруги.

– А покойный Владлен Моисеевич Горовой был другом моего папы. Для него Ольга – дочь друга. Он как-то недавно зашел к ней, хромого дома не было, и стал говорить ей, что пора бы одуматься, что негоже позориться, живя с отребьем безродным, моськой подзаборной. А моська тут как тут – прихромала и давай тявкать: тебе, мол, старый хрен, подыхать давно пора, а ты тут людей учишь. И выгнал его, Владлена Моисеевича. А Владлен Моисеевич… он…

– Вывалился из окна, – договорила я. – Н-да… нехорошая история.

Нина Алексеевна как-то странно взглянула на меня и вдруг, наклонившись к самому моему уху, сказала:

– А еще, говорят, незадолго до смерти моих папы и мамы этот урод к ним приходил. Учил жизни…

– Нина! – воскликнул Сергей Георгиевич. – Не говори глупостей! Все это просто совпадения. Этот твой Наседкин – жалкое, завистливое ничтожество, а ты из него демона зла какого-то сделала. Слишком уж ты его возвеличила, много чести.

– Совпадения… – пробормотала Нина Алексеевна. – Только что-то слишком много этих совпадений. Такая тварь… он на все способен. Совпадения… ну, наверно…

– Из всех этих совпадений, однако, можно сделать обобщения, – сказала я. – Нина Алексеевна, напомните, пожалуйста, как зовут вашу сестру и этого… ее сожителя.

– Ольга Алексеевна Поземова она… Это наша девичья фамилия, папина. А он – Наседкин. Евгений, что ли.

– Запомнила, – сказала я. – А теперь давайте досмотрим фотоальбом. Я еще не видела Романа. Желательно – современное фото. Какой он сейчас.

– Есть такое, – глухо произнесла Нина Алексеевна. – Вот, посмотрите.

Я взглянула и увидела на фото настоящего красавца. А я не люблю мужчин такого типа. Они кажутся мне слащавыми. К тому же мне не везло с такими в жизни. Последний красавчик, с которым я имела несчастье познакомиться, оказался полным болваном, картежником и наркоманом.

Но вряд ли такое можно было сказать о человеке, чья фотография была у меня в руке.

У Романа Белосельцева в двадцать четыре года было красивое загорелое лицо с тонкими, уже вполне определившимися чертами. Оно выражало спокойствие и предельную сосредоточенность. Казалось, что он о чем-то напряженно и неотрывно размышляет и не может позволить себе расслабиться и вести себя так же свободно, раскованно и чуть нагловато, как делают это люди его возраста и особенно его внешности. У Романа были чуть раскосые темные глаза (как у матери), четко очерченный рот – все это очень гармонировало с высоким лбом и немного вьющимися волосами.

Редко встречаются такие выразительные лица. И поэтому особенно был заметен контраст с анемичностью лица его брата Димы. Правда, на фото Дима был моложе, чем Роман вот тут. Лет на десять примерно помоложе, но все равно – разительный контраст, если вспомнить, что они близнецы.

– Красивый, – выговорила я. – У вас есть он на видео? Мне кажется, что у него очень богатая мимика. Нина Алексеевна, у вас…

– Нет, видео у меня, к сожалению, нет, – тотчас отозвалась она. – Я давно предлагала Сергею купить видеокамеру. Но он так этого и не сделал. Мария, вы останетесь у нас ночевать, не так ли? – вдруг спросила она в упор.

– Я должна посоветоваться с шефом, – ответила я и добавила: – Родионом Потаповичем, он очень компетентный человек. Он и решит, как мне поступить.

– Телефон там.

– У меня свой, – сказала я, вынимая из сумочки сотовый, – я всегда звоню только со своей трубки, так положено.

– Наверно, вам удобнее говорить без лишних ушей? Мы с Ниной можем выйти, – произнес Сергей Георгиевич.

– И совершенно необязательно, – возразила я. – Я не сотрудник резидентуры, что вы, в самом деле. Я прекрасно поговорю с Родионом Потаповичем и в вашем присутствии.

И я решительно набрала номер.

Утро было грустным и серым.

Плечи конвульсивно дрогнули в недоуменном пожатии, а может быть, просто было холодно стоять на улице в одной легкой куртке, прислонившись спиной к стене. Он посмотрел прямо перед собой, где в дымке нарождавшегося утра светилась неоновая вывеска: «БАРокко». А на самом деле – просто дрянной полуподвальный кабачок. Уже около пяти утра, а из бара вовсю слышны вопли и музыка. Роман не знал, зачем он торчит напротив этого бара. Он знал, что ему не следует находиться в людных местах, но тем не менее никак не мог оторвать захолодевшую спину от стены дома.

Роман наблюдал, как медленно выползал из бара какой-то толстенный урод в модном пиджаке и спортивных штанах. Роман смотрел на него и чувствовал, что усталость и раздражение овладевают им. Все-таки как омерзительна человеческая глупость, когда она приобретает агрессивные или нарочито показательные формы, подумал он.

Роман покачал головой и медленно направился к углу дома – там была закусочная. Зверски хотелось есть. Роман съел гамбургер на оставшиеся деньги и, обнаружив в кармане зияющую пустоту, улыбнулся так счастливо, что какая-то свирепого вида тетка, совершающая утренний моцион с питбулем на поводке, отшатнулась от него и, сдавленно пробормотав что-то о проклятых грабителях, опрометью помчалась во тьму близлежащей арки.

Впрочем, улыбка была только на лице Романа, а на душе было очень тяжело.

Он в очередной раз пересек пустынную улицу и побрел, не разбирая дороги. Все подсказывало, что следовало бы вернуться домой, но Роман, стоило ему подумать о возвращении, тут же ощущал легкое покалывание вдоль позвоночника – словно иглы вонзали туда ему.

Желудок снова сдавило тисками голодных спазмов. Роман передернул плечами и решительно направился к супермаркету. Он знает, как это делается. Ничего страшного, не обеднеют. Пока поймут, он уже будет далеко.

У входа в супермаркет он едва не столкнулся с миловидной девушкой с желтой товарной тележкой и молодым бородатым парнем. Под бородой на цепочке мотался мобильный. Увидев Романа, он смерил его взглядом с ног до головы и почему-то расплылся в широкой улыбке, а девушка мило стрельнула глазками, при этом чуть расставив руки в разные стороны, словно хотела обнять Романа. Только сейчас Роман углядел, что на груди девушки, выпукло очерченной под обтягивающей кофточкой, висит фирменный бэйдж магазина с надписью «Ирина, продавец-консультант». У ее спутника на джемпере тоже болтался бэйдж.

Роман сделал еще несколько шагов, по мере которых улыбка молодого человека становилась все шире, а молодая женщина толкнула желтую тележку и, белозубо сияя, заговорила:

– Доброе утро. Я хотела бы поздравить вас с тем, что вы стали десятитысячным посетителем нашего супермаркета (название Роман выпустил из виду). Если вы сочтете возможным, то вам предлагается великолепный шанс получить массу необходимых вам продуктов совершенно бесплатно и в самые короткие сроки.

– Куда уж короче, – как эстафету, подхватил замысловатую речь продавца-консультанта Ирины ее спутник, и в его речи Роман уловил нотки иронии. – Дело в том, что десятитысячному покупателю предлагается, воспользовавшись вот этой тележкой, прокатиться по рядам нашего супермаркета и набрать в тележку все, что ему заблагорассудится. Все, что он соберет, достанется ему совершенно бесплатно, но только то, что он успеет взять в течение минуты.

Роман остановился и, присвистнув, слабо улыбнулся. Что ж, все это очень кстати! Если, конечно…

– Правда, что ли? – спросил он. – Если это рекламная акция, то почему в такую рань? Или у вас за углом телевидение?

– В принципе, нет, – отозвалась девушка. – Но если вы не хотите, то можете отказаться.

Роман хотел ответить, но в животе словно кто-то заколотил массивным кулаком: даже не смей отказаться! Роман склонил голову к плечу, не замечая, что девушка смотрит на него чуть расширившимися глазами, а потом кивнул:

– Нет, конечно, я согласен. Минута?

– Ну да! Это же так просто. Ну что?

Роман застенчиво отвернулся и, глядя исподлобья, кивнул.

– Ну и отлично! – плутовато поглядывая на него, проговорила Ирина. – Вот вам тележка. Если вам что-то будут наши кричать, не слушайте. Это они вас отвлекают, чтобы вы не набрали слишком много. Им же тоже надо как-то развлекаться. Пожалуйста. Открывайте дверь, у нас секундомер, сейчас нажму – прошу!

Роман рывком распахнул дверь и, как вихрь, ворвался в супермаркет. Охранник со смутно знакомой рожей вскинул на него глаза и чуть посторонился, и Роман, слыша за спиной насмешливые крики, как комета понесся между рядами длинных полок, сметая в них все подряд: «Сникерсы», памперсы, йогурты, пельмени, колбасы, вина, шоколадные наборы и минеральные воды, грозные средства по борьбе с кариесом, перхотью и прочими критическими днями… Желтая призовая тележка быстро наполнилась с горкой, а финальным аккордом стала трехлитровая бутылка водки. Белосельцев-младший вскинул глаза на открывшую рот кассиршу и стремглав пронесся мимо нее, не слыша ее предостерегающих восклицаний и проигнорировав попытку щуплого охранника преградить ему дорогу. Роман подбежал к двери, рывком распахнул ее и щедро хватанул грудью свежий утренний воздух.

Однако ни Ирины, ни ее бородатого спутника с мобильником на цепи не было. Роман посмотрел по сторонам. Результат оказался тот же: продавец-консультант и ее спутник с широкой дружеской улыбкой куда-то исчезли.

В этот момент распахнулась дверь супермаркета и на улицу вывалился отчаянно прихрамывающий охранник, а за ним – жестикулирующая продавщица.

– Ты че, козел? – завопил охранник. – А ну иди сюда! – И он ударил оторопевшего Романа ногой так, что тот выпустил рукоятку тележки, и та, скатившись со ступенек, с грохотом перевернулась. Охранник, который не только хромал и пинался, но и обладал вздорным и свирепым нравом, выкрутил Роману руку и почти волоком «заправил» его в дверь супермаркета.

– Да вы не поняли… разве не… – начал было Белосельцев, но следующий удар, направленный ему в переносицу, разбил нос и бровь, а в голове вспыхнула боль. Роман едва удержался на ногах, попятившись к турникету, и, подняв глаза, словно сквозь туман увидел подкатившуюся к нему на коротких ногах низенькую толстую женщину. Она поджала губы и кивнула колченогому охраннику:

– Вызови-ка милицию.

– Но… как же так… – ошеломленно скосив глаза на бэйдж, покоившийся на монументальной груди женщины, едва выговорил Роман, но его перебил охранник, недостаток роста и хромоту, по всей видимости, искупавший повышенной свирепостью:

– Чего с ним рассусоливать? Мне на прошлой неделе вот из-за такого васька, сучары… мне из зарплаты штуку вычли, бля!

И колченогий задвинул «десятитысячному посетителю» в челюсть свой сухой, но литой и костистый кулак. Роман, остекленело смотревший в сторону, не ожидал этого и потому, не удержав равновесия, упал прямо на стеллаж, заставленный пухлыми разноцветными гигиеническими пакетами и памперсами. Из рассеченной от удара о металлический край брови хлынула кровь, заливая лицо. Толстуха охнула и всплеснула руками, а хромой охранник подскочил к упавшему Роману и два раза пнул его ногой, да так, что того снова с силой приложило к уже упомянутому стеллажу. Опять посыпались памперсы.

– Чмо! Дурилка картонная! Вонючка, бляха-муха!.. – восклицал при каждом ударе колченогий.

От ударов в глазах Романа вспыхнуло яркое пламя, а затем вдруг враз потемнело. Потом вспыхнуло так, как будто под черепом разорвалась динамитная шашка. Это охранник-уродец, войдя в раж, снова приложил Белосельцева ногой.

Наконец все затихло. Роман медленно поднимался, потом рывком установил свое отяжелевшее и словно ставшее чужим тело на одно колено, приоткрыл глаза и выплюнул на пол кровь. Роман глянул на стоявших вокруг него людей и вдруг тихо засмеялся, отчего в левой скуле и в переносице отдалось тупой болью. Все происходящее было гротескно, как будто снова повторилось то, еще из юности… Нет, об этом лучше не вспоминать. А сейчас – сейчас, кажется, его обдурили, обдурили со вкусом и от души. Роман вспомнил улыбку бородатого, лукавые глаза Ирины, и почему-то всплыла перед глазами заставка русской народной телепередачи «Городок». Может, новый телепроект с розыгрышами? Глупость. Достаточно взглянуть вот на этого колченогого охранничка, чтобы понять, что никаким розыгрышем тут и не пахнет, а пахнет мордобоем и заведением уголовного дела. Да… и шампунем пахнет. Кажется, когда его приложили головой об эти полки, что-то разлилось.

…Впрочем, никогда не поздно отсюда уйти, подумал он. Никогда не поздно. Он это знает.

– Дело в том, что… – начал он, медленно вставая на ноги и проводя ладонью по одежде, – что у дверей вашего магазина меня остановили двое…

По мере того как он рассказывал, лица сотрудников супермаркета вытягивались. Потом толстая продавщица заколыхалась – верно, ее пробрал смех. Пользуясь этим, Роман быстро добавил:

– Я же, честное слово, не знал. Я сюда шел, чтобы нормально… а тут – вот так.

– Ладно, – сказала толстая. – Будем считать, что ты дешево отделался. Правда, попало тебе, но сам виноват, не надо верить всяким… В общем, так: ты сейчас заплатишь за то, что попортил, и свободен. Считай, что дешево отделался, и впредь будь умнее. Дима!

Роман вздрогнул всем телом.

– Дима, – продолжала толстая продавщица, глядя через плечо Романа, – ты затащил тележку со всем, что этот парень уволок?

– Да, Катерин Пална. – Второй охранник супермаркета (хромоногий же стоял у стены и рассматривал разбитые в кровь суставы правой руки) вкатил в магазин злополучную тележку, которую те двое всучили Роману. – Вот. Там водка разбилась и пачка пельменей разорвалась, и они на мостовую высыпались, их собаки уже доедают.

– Понятно, – сказала Екатерина Павловна. – В общем, так: ты заплатишь за водку, за пельмени и за шампунь. Считай, что удачно выпил, покушал и помылся. Все! Да, кстати, Дима (Белосельцев опять вздрогнул), тележка-то вроде наша? Из комплекта нашего магазина?

– Ну да, – недоуменно сказал второй охранник, Дима. – Значит, ее сперли прямо у нас под носом.

И все глянули на хромоногого охранника, который продолжал разглядывать свою расквашенную о переносицу Романа Белосельцева руку.

– Евгений! – сурово сказала толстая. – И как ты это объяснишь? У тебя под носом сперли инвентарь, а ты что? У тебя на прошлой неделе вычли за раззявство, ничто не помешает вычесть и на этой!

Тот подпрыгнул на ущербной нижней конечности и начал с места в карьер, агрессивно, как будто это не он опростоволосился, а, напротив, провинились перед ним:

– Да вы что же, думаете, я просто так?.. Это же… как же… Наверно, ее вовсе и не в мое дежурство выкатили! К тому же с больной ноги на здоровую…

– Головы, – насмешливо поправил кто-то.

– Вот-вот! – почему-то обрадовался тот. – И я точно так же говорю! Эй, ты! – повернулся он к Роману. – Как выглядели те уроды?

– Да они и не уроды вовсе, – ответил Роман, не отводя взгляда от постоянно пританцовывающей коротенькой ноги свирепого охранника. – Бородатый с мобильником на цепочке и девчонка с ним.

– Бородатый, значит, – с видом следователя Генпрокуратуры выговорил охранник. – Это очень важная приме…та. – Свекольный румянец вдруг сошел с его круглого лица разъевшейся деревенской крысы, и он, запинаясь, произнес: – Бородатый? С мобильником? И девчонка с ним? Такая… да? – Он попытался жестикулировать, жест, характеризующий девушку, вышел откровенно неприличным, и охранник трусливо умолк. Зато оживилась толстая Екатерина Павловна:

– Что… что ты хотел сказать, Евгений? Ты… ну конечно… как же я сразу не догадалась, ты хотел сказать, что это были твои приятели Коля и Ира, не так ли? Ты же расхваливал их и говорил, что они очень крутые, а у Коли знакомые чуть ли не в аппарате президента? Ну, раз они такие крутые, то пусть они и возместят ущерб.

– Но как же… – пробормотал охранник.

– А вот так! Если у них такое чувство юмора, то сам с ними и разберешься. А то приспичило им шутить! Ты уж, Женя, сам возьми с них пятьсот семьдесят рублей, которые сейчас тебе придется заплатить.

– Это за что же? – пролепетал тот, идя красными пятнами.

– За водку, за шампунь и за пельмени! И за доблесть, проявленную во время обороны магазина, – после некоторой паузы добавила она, и Роман, не удержавшись, сказал ей:

– Мне почему-то кажется, что раньше вы были учителем в школе. И, наверно, литературы.

Та медленно повернулась к нему и, смерив пристальным взглядом, ответила в гробовом молчании:

– Нет. Истории.

– А ну стой, сука!

Эти резкие слова гулко раскатились в холодном воздухе утренней улицы. Роману даже не потребовалось оглядываться, чтобы понять, кто его окликает. Он не замедлил шага, но движение за спиной нарастало, пока на плечо Романа не легла тяжелым крюком трехпалая рука и не развернула Белосельцева так, что он уткнулся взглядом в багровую физиономию и колючие глаза охранника из супермаркета. Тот тяжело дышал, и его буквально пучило от злобы.

– Я тебя узнал, падла, – сказал он. – Ты – вонючка из соседнего дома, выблядок этой дуры Нинки.

Роман даже как-то не сразу уразумел, что речь идет о его матери Нине Алексеевне. А злобный человечек продолжал:

– Ты, наверно, и не запомнил, как несколько лет назад подложил мне большую подлянку. Я пришел поговорить с твоей мамашей, а ты, осел, влез не в свое дело. Я тебя запомнил, и если ты думаешь, что я тебя не запомнил, то зря, я тебя запомнил!

Роман ответил:

– А тебе не кажется, что ты грубишь? Не знаю, что ты ко мне привязался. Спрашивай у своих друзей, зачем им вздумалось так шутить.

– Ты что, меня не узнал?!

– Да узнал, узнал, – мирно сказал Роман. – Ты тот наглец, что явился к нам в дом лет пять назад и закатил истерику. Конечно, пришлось тебя выставить. По-моему, тебе если и быть на кого в претензии, то только не на меня. Скорее – на себя.

Наседкин запыхтел, как начинающий закипать чайник:

– Ты это кому пылишь, сука? Да ты хоть знаешь…

– Знаю, – спокойно прервал его Роман, – иди своей дорогой. Если, конечно, при таких конечностях ты не ходишь по кругу, как мой игрушечный робот в детстве. – При этом воспоминании, при самом слове «детство» будто серая тучка набежала на лицо Белосельцева. – У этого робота одна нога была короче другой, и его уводило вправо, так что он передвигался по кругу. Скачками – от одной подзаводки до другой.

Наседкин захлебнулся от ярости, но Роман вдруг как-то странно посмотрел на него, и тот пробормотал:

– А, ну… иди. Да.

Ответом ему был веселый смех. Но смеялся не Роман. Из припаркованной рядом машины высунулась голова Ирины, а за ней виднелась бородатая физиономия ее спутника. Кажется, его зовут Николай. Наседкин вздрогнул и изогнулся от этого смеха, как будто к его спине приложили раскаленный утюг, а бородатый, оборвав хохот, отрывисто сказал:

– Вот что. Есть беседа.

Ночь в доме Белосельцевых поразила меня оглушительной тишиной. Мне постелили в гостиной. Спать совершенно не хотелось. Я смотрела на телефон, на который, по словам хозяев квартиры, время от времени поступали такие таинственные звонки с молчанием в трубке, и размышляла. А поразмыслить было о чем, особенно учитывая информацию, сообщенную мне по телефону боссом. Родион уже нарыл кое-что по своим каналам. Так, в частности, он сказал, что покойный Владлен Моисеевич Горовой был известным микробиологом, в свое время он работал в ряде закрытых НИИ. Водил знакомство с Алексеем Петровичем Поземовым, дедом Романа и Дмитрия Белосельцевых, генералом КГБ.

Горовой – личность сама по себе незаурядная, но найти что-то существенное о роде его деятельности очень трудно, потому что архивы засекречены и поставщики информации для Родиона Потаповича не властны преодолеть грифа секретности.

Впрочем, род деятельности Горового – это только одно из направлений, в котором предположительно следует вести расследование. Да и не Горовой вовсе центральная фигура. Нас интересует в первую очередь Роман Белосельцев. Еще Родион Потапович сказал, что не исключена вероятность моей поездки в Воронеж. Потому что навести справки в полном объеме можно только непосредственно на месте.

– А какое отношение имеет ко всему этому Воронеж, если Роман пропал в Москве? – проговорила я тогда.

– А самое прямое! – воскликнул босс. – Ведь Нина Алексеевна и ее муж утверждают, что записка написана Дмитрием. Стало быть, возникает вероятность, что Дмитрий жив и что он как-то связан со смертью Горового, с исчезновением Романа и с этими выматывающими нервы ночными звонками.

– Жив?..

– Ну, мало ли что бывает, – уклончиво отозвался Родион. – На моей памяти были прецеденты того, как люди сознательно объявляли о своей смерти, даже устраивали собственные похороны, чтобы таким образом выйти из какой-то игры.

– В данном случае мне кажется это маловероятным.

– Я тоже так думаю, особенно если учесть, что Дмитрий Белосельцев – слабоумный. Однако же люди, страдающие отклонениями в интеллектуальном развитии, порой способны на изощренные хитрости.

Далее Родион очертил основной круг людей, которых следует взять на заметку. В первую очередь он назвал профессора МГУ Пастухова, который в свое время был знаком и с Горовым, и с генералом Поземовым, дедом Романа. Именно на основании этого знакомства, о чем Родион узнал опять же из своих фээсбэшных каналов, босс и выделил Пастухова в «группу поднадзорных». Он употребил именно такое выражение. Во-вторых, он упомянул самих Белосельцевых – на том основании, что никакие версии, даже самые неправдоподобные, нельзя отбрасывать. В-третьих, босс сказал, что незамедлительно нужно выяснить место работы Романа, о котором, как это ни странно, родители не знали. Нет, то, что сын работал, Сергей Георгиевич упомянул еще у нас в офисе, но назвать конкретно, где же числился Роман, Сергей Георгиевич не смог. Нина Алексеевна также затруднялась.

Кроме того, я сама рассказала Родиону Потаповичу о родственниках Белосельцевых, младшей сестре Нины Алексеевны Ольге и ее «муже». Конечно, их также следовало включить в «группу поднадзорных», что и подтвердил мне босс.

Что касалось дела о смерти Горового, то его вела окружная прокуратура, и все шло к закрытию данного дела за отсутствием состава преступления.

Я сидела на диване с полуприкрытыми веками и смотрела на тусклый свет лампы.

Вдруг почему-то вспомнился отец. Наверно, потому, что слишком уж много раз за последние часы было произнесено слово «семья». Я находилась в квартире, в старой квартире, отремонтированной на новый лад, но все равно сохранившей неуловимое воспоминание о прежних своих владельцах – генерале Поземове и его жене. Я всегда остро чувствовала пульс других семей, потому что своей собственной у меня, по сути, никогда и не было.

Тот, кого я называла отцом, им не являлся. Да и как он мог быть мне отцом, если его имя было Акира, а сам он приехал в Москву из Страны восходящего солнца. Воспоминания нахлынули на меня: Акира, невысокий, сухощавый и подтянутый, быстрыми шагами входит в грязный детдомовский вестибюль и глядит на меня, семилетнюю девочку, своими раскосыми темными глазами. Мне тогда не понравился его взгляд, я отвернулась и уставилась в окно. За окном льет дождь, липнет к стеклу; деревья хватают промозглый воздух голыми ветвями, а черные комья грязи, зависшие на этих ветках, неожиданно распускают крылья и вдруг оказываются раскатисто каркающими воронами.

И вот мне всегда казалось, что моя память начиналась именно с этого.

Да, и еще с того момента, когда нас, пятерых детдомовцев – четырех мальчиков и одну девочку, меня, Марию, – взял на воспитание японец Акира, последний представитель запрещенной в Японии секты. В нашей стране всегда все было наоборот – то, что разрешено во всем мире, запрещено у нас, а то, что в других странах, мягко говоря, не приветствуется, у нас встречают если не с распростертыми объятиями, то, по крайней мере, откровенно смотрят на это сквозь пальцы. Мне неоднократно приходилось убеждаться в справедливости данного утверждения.

Мы спаялись в одну семью. Не по крови, по душе. После, сравнивая себя с другими людьми и женщинами в особенности, я то боготворю, то ненавижу Акиру за то, что он сделал с нами пятерыми и как он воспитал нас. КЕМ он воспитал нас. Акира держал нас при себе – у самого сердца, как он говорил, – много лет.

Акира учил нас искусству выживания. Возможно, та методика, которую он использовал, чем-то возвращала нас к истокам человечества, в первобытное состояние, но мы не стали питекантропами, не прыгали вокруг костра и не изъяснялись между собой ударами дубины. Напротив, мы стали всесторонне развитыми и очень сильными духовно и физически людьми.

Впрочем, как говорил Акира, мы были такими с самого начала, недаром из многих он выбрал именно нас и сказал нам, что у нас высочайший порог выживаемости. Только это следовало поднять на поверхность, проявить, как фотографию. Ну еще бы: детдомовцы в нашей стране, тогда еще – Советском Союзе. Кому же еще иметь высокий порог выживаемости, как не им?

Не нам?

Как я уже говорила, запрещенная в самой Японии методика Акиры якобы могла возвратить человека в первобытное состояние, благо будила древние подкорковые зоны мозга и сигнальные системы, которые имеются у зверей, но отмерли у современного человека. Его учение основывалось на психологическом погружении в образ того или иного животного. Какого именно – определял Акира по ему одному ведомым критериям.

Во мне он определил пантеру. В моих братьях – а Акира нарек нас, чужих по крови, братьями и сестрой – он узнал медведя, тигра, ягуара и волка. И мы стали ими, не до конца, конечно, благо сидящий внутри каждого из нас зверь не подчинялся воле и сознанию. У зверя нет сознания, его лучшие качества проявляются только тогда, когда он стоит на грани, и тогда инстинкт и первородные импульсы дают команду выжить и отпускают на волю истинный потенциал. Истинную мощь, таившуюся в каждом из нас.

Помню: словосочетание «истинная мощь» каждый из нас понимал по-разному. И когда мой брат-медведь научился одним ударом проламывать кирпичную кладку в полкирпича, Акира положил руку на его плечо, такой невысокий и щуплый рядом с рослым названым сыном, и сказал, что зияющая дыра в стене лишь видимость, что истинная сила не в этом. Акира знал, что человек, не порвавший со своими древними корнями, уходящими в дикую природу, сумеет выстоять там, где зажатый цивилизацией горожанин погибнет. Да, эти рассуждения звучат напыщенно и бессмысленно в огромной сияющей Москве, но ведь и город – джунгли, только каменные. И не всякий сумеет распознать и услышать, что…

Услышать!

Я вскинула пришпиленные дремой веки. Часы пробили два ночи. Телефон пел протяжно, прерывисто и тонко.

– Нина Алексеевна!

Она вошла в гостиную, в руке ее была трубка радиотелефона, которая звенела синхронно с аппаратом, стоящим на журнальном столике у моих коленей.

– Это он, – отрывисто выговорила Белосельцева. – Это он, вот видите. Сейчас опять будет молчать, и сколько бы ни…

– Я возьму параллельно, – сообщила я. – Соединяйтесь, Нина Алексеевна.

Она послушно нажала кнопку «Talk» на переносном телефоне и поднесла трубку к уху:

– Да, слушаю.

Молчание. Я подняла на Нину Алексеевну взгляд напряженно прищуренных глаз, и она проговорила:

– Почему так поздно звоните? Говорите же! Алло! Алло! Говорите!

Молчание. Нина Алексеевна судорожно сглотнула, и у нее вырвалось:

– Да не молчи ты! Так и говорите, что с Ромой что-то случилось, что он умер, или что вы требуете выкуп, или еще что-нибудь… – Она резко оборвала свою фразу.

В трубке возник какой-то шуршащий звук, а потом один за другим полились короткие гудки. Звонивший снова не пожелал что-либо сказать. Нина Алексеевна опустилась на диван, закрыла лицо руками. Вошел Сергей Георгиевич – он тоже все слышал – и бросился к жене: она сидела, скорчившись и подрагивая узкими плечами – как будто от рыданий, но она не плакала, ее тело сотрясал озноб.

– Нина Алексеевна, – проговорила я. – Выпейте успокоительного. Да… Сергей Георгиевич… вы…

Она высвободила лицо из ладоней:

– Ну, что вы об этом думаете?

Я мягко повела плечами:

– Пока ничего определенного сказать не могу. Звонок в два часа ночи поступил, да. Это подтвердилось. Осталось узнать только, откуда звонили. Если удалось определить, конечно. Босс наверняка связался с кем нужно и теперь отслеживает звонки на ваш номер.

– Но каким образом… – начал было Белосельцев, но тут же осекся: телефон зазвонил снова. Правда, на этот раз не домашний, а мой мобильный. Это наверняка был Родион Потапович.

– Да!

– Мария, попытка определить, откуда звонили, не удалась, – прозвучал глуховатый голос Шульгина. – Странно. Даже если бы набирали Белосельцевых из телефона-автомата, то это все равно можно было определить. А тут – ничего. Как будто звонили… гм… – Босс кашлянул, а я подхватила:

– Откуда? Договаривайте уж.

– Да что тут договаривать? Глухо, словно действительно звонили с того света. Или у звонившего очень хорошая аппаратура, позволяющая заметать следы. Но я не вижу смысла в таких серьезных предосторожностях. Ведь опять промолчали!

– Да.

– Белосельцевых накручивают, это совершенно очевидно. Причем делают это умело как с технической, так и с психологической точки зрения. Как там жена Сергея Георгиевича?

Я краем глаза взглянула на неподвижно сидящую Нину Алексеевну и отозвалась:

– А вы как думаете?

– Да, подумать есть о чем, – сказал Родион Потапович. – Только сдается мне, что разгадка всего дела – самая что ни на есть простая. Обычно так и происходит с теми проблемами, которые первоначально выглядят устрашающими.

– По-моему, нет никаких оснований применять слово «устрашающий», – ответила я.

– По-моему, тоже. Но все-таки я привык прислушиваться еще и к интуиции. А согласись, Мария, что есть тут что-то дьявольское. Откровенно говоря, у меня мороз шел по коже, когда я читал ту записку, которую еще порывался отнять у меня Белосельцев. Нагромождение безграмотных фраз, и вот такой эффект. Да уж!

И, выдав это глубокомысленное «Да уж!», босс дал отбой, откровенно огорченный.

– Ну что? – спросил меня Сергей Георгиевич.

– Откуда звонили, определить не удалось. Слишком малая продолжительность соединения. К тому же звонившие, по-видимому, люди предусмотрительные. Они учли возможность того, что будут отслеживать их звонки, – я одну за другой нагромождала эти трескучие фразы, чтобы скрыть собственную неловкость. Не знаю, но если честно – я рассчитывала, что Родион сумеет определить, откуда звонили. Не получилось.

– Ладно, – выпрямляясь, произнесла Нина Алексеевна, – давайте спать. Сегодня уже не позвонят.

Я вернулась в офис утром. В голове плыл легкий туман, руки и ноги работали словно независимо от меня, как хорошо смазанный механизм – это я чувствую всякий раз, когда провожу бессонную ночь. А в эту ночь я так и не заснула: рассматривала семейные альбомы Белосельцевых, из соседней комнаты доносился храп Сергея Георгиевича, съевшего лошадиную дозу снотворного, а рядом со мной привидением сидела Нина Алексеевна и тревожно смотрела, как мелькали в моих пальцах фотографии и страницы очередного семейного альбома. Она ничего мне не говорила, да я, откровенно говоря, и не нуждалась в ее комментариях к фото.

Наутро в офисе я застала не только босса и шарпея Счастливчика, совершенно не замечающих существования друг друга, а еще и третьего, которого я не знала.

Третий был высоким худощавым мужчиной лет тридцати с хвостиком, с узким загорелым лицом и очень приметным носом. Голубые глаза выглядели неожиданно светлыми и яркими в сочетании со смуглой кожей и темными, аккуратно причесанными (в отличие от Родиона и от Сергея Георгиевича Белосельцева) волосами. Волосы были не только причесаны, но и закреплены гелем с эффектом «мокрые волосы». Мужчина потрясал в воздухе указательным пальцем. В тот момент, когда я вошла, он говорил высоким, чуть хрипловатым баритоном, в котором проскальзывали откровенно саркастические нотки:

– Честно говоря, я не вижу, вокруг чего тут стоило бы городить огород. Дело не стоит и выеденного яйца, если посмотреть на него в ракурсе пропажи этого вашего… Романа Белосельцева. Таких пропаж фиксируется по Москве… огромное количество, видишь ли.

Родион морщился, но слушал. Он откровенно обрадовался, когда появилась я – сначала на экране видеофона, а потом и непосредственно в кабинете. При моем появлении проклятый пес Счастливчик пулей выскочил из кабинета. Пес меня не любит. Я отвечаю ему тем же.

Длинный носатый мужчина, рассуждающий о ракурсах и огородах, повернулся ко мне и медленно обозначил на узком лице улыбку. Поочередно, один за другим, открывались зубы, выглядевшие гротескно – золотая коронка, зуб, золотая коронка, зуб. Как частокол, в котором перемежались белые и желтые колья.

– Мария, познакомься, – сказал Родион, с усилием вставая из-за своего стола, а через секунду (зачем вообще поднимался?) падая обратно. – Это мой хороший знакомый, он работает в прокуратуре нашего округа.

– Альберт Эдуардович Сванидзе, – представился тот и поднес руку к голове, словно снимая несуществующую шляпу и отвешивая мне чинный поклон. – Для знакомых просто Берт.

– Он ведет дело о смерти Горового. Прокуратура все-таки завела уголовное дело.

– Если бы это был обычный старик-пенсионер, то ничего не завели бы, – сказал Сванидзе. – А Горовой…

– Чем же необычен Горовой? – едва сдерживая улыбку, проговорила я. Сванидзе был определенно забавен. Люди его склада обычно оказываются или несносными занудами, или, наоборот, – чрезвычайно интересными в общении.

– Чем необычен Горовой? – важно переспросил Сванидзе. – Я поясню свою мысль. Но попозже, – добавил он, пригладив волосы. – Видите ли, Мария…

– Берт, ты пояснишь ей свою мысль сейчас, – неторопливо перебил его Родион. В его негромком голосе прозвучала ирония, но не натужно-показательная, как у Сванидзе, а скрытая, тонкая.

– Хорошо, – важно согласился тот. – Некоторым образом… приступим.

Родион Потапович тяжело вздохнул и, постучав карандашиком по поверхности своего стола, сказал:

– Альберт Эдуардыч, сообщи-ка Марии некоторые особенности, обнаружившиеся в ходе следствия.

– Сейчас поясню, – откликнулся он. – Владлен Моисеевич Горовой, человек необычный, как я уже сказал, мог быть убит. Прокурор хочет закрывать дело, но этого не произойдет, пока я им занимаюсь. Со мной в прокуратуре считаются. Так вот, я полагаю, что убийство Горового могло быть заказным. Не потому, что покойный был важной персоной, нет, как раз в последнее время он отошел от дел…

Родион Потапович поморщился:

– Берт, ты, если уж на то пошло, и не знаешь, чем занимался Горовой. Даже несмотря на ваши отношения. Так что не надо строить гипотез, дорогой. Ты, как всегда, в своем потоке слов забыл о самом главном. Все дело в том, что наш гость, господин Сванидзе, – повернулся ко мне босс, – не кто иной, как двоюродный племянник покойного Горового, и квартира отходит как раз вот Альберту Эдуардовичу. Так что он, как работник прокуратуры и одновременно как родственник покойного, считает делом чести выяснить обстоятельства смерти Владлена Моисеевича. Уф… ну, кажется, все за тебя сказал. Теперь продолжай ты, Берт.

Господин Сванидзе сказал:

– У меня есть все основания предполагать, что моего родственника убили. Нет, конечно, он не самый близкий мой родственник, двоюродный брат моей матери, но тем не менее… («Тем не менее ты наследник, так что можно и прочесать местность на факт обнаружения новых претендентов на квартиру», – насмешливо подумала я.) Горовой был своеобразным человеком, – рассусоливал Сванидзе, закатив глаза в потолок. – Человек, у которого за плечами много лет работы в закрытых лабораториях, не может не иметь врагов. И я не желаю быть пешкой в чьей-то грязной игре, тем более что…

Приводить полностью рассуждения Берта Сванидзе бессмысленно. Не знаю, за что его взяли на следовательскую работу, на ответственную, на мой взгляд, должность. Точно так же я не понимала, зачем Родион пригласил его в наш офис. Доводы его не отличались логичностью, а за те два часа, в продолжение которых он пудрил нам мозги, он успел выдвинуть несколько гипотез относительно смерти Горового, одна другой нелепее, и относительно каждой расписал все возможные варианты действий за пунктами «а», «б» и так далее. Кончилось тем, что я не могла слышать без содрогания его фразу: «Сейчас я поясню свою мысль». За ней стояла бездна бессмысленной болтовни. При этом он курил сигары (Родиона), пил кофе (который приготавливала я) и раскачивался взад-вперед на стуле.

Когда Сванидзе кто-то позвонил на сотовый и попросил о встрече, я была готова броситься ему на шею и расцеловать его, только бы он ушел и глаза мои его больше бы не видели. Он прощался долго и все время при этом повторял, что он ужасно спешит, что он везде нарасхват и ему дорога каждая минута. Так что мое торжество не знало границ, когда он в третий раз поцеловал мне руку, в четвертый раз сказал «до свиданья», в сто пятый раз пригладил волосы и, согнувшись, выбежал из кабинета, как будто в самом деле куда-то ужасно спешил и дело решали считанные секунды. Я чуть не взвыла и без сил упала на диван. Решительно в последнее время мне везло на знакомства с удивительно приятными людьми: сначала Наседкин, а теперь вот этот Берт Сванидзе.

Родион сидел и миролюбиво улыбался. Его лицо раскраснелось, и, однако, видно было, что и он испытал облегчение от ухода Сванидзе.

– Босс, что тут вообще делал этот милый человек? – спросила я. – Может, он и работает в окружной прокуратуре, но если он и там потребляет столько же кофе и…

– Дело не в этом, Мария, – проговорил Родион. – Нет, он человек несносный, но куда более толковый, чем кажется по первому впечатлению. Иногда у него этот поток слов идет только от того, что он хочет скрыть свои настоящие мысли и…

– Родион Потапыч, он вас заразил своим словоблудием!

– Не без этого. Он всегда такой, сколько я его знаю. Но зачастую он бывает и толковым человеком. Так вот, быть может, его и наше расследования будут идти параллельно.

– Надеюсь, вы ему не показывали записку, которую нашел у себя Белосельцев? Эту, с каракулями?

– Ни в коем случае. Мы же обещали Белосельцеву, что дальше нас информация не пойдет. Так вот, Сванидзе покопался в материалах вокруг этого дела, в протоколах и экспертизах и уверил себя, что Горового выкинули из окна. Уверил именно СЕБЯ, потому что никто другой не находит возможным считать это убийством. Ну никаких доказательств. Типичный суицид или, если угодно, несчастный случай. В квартире ни одного отпечатка, сейф тронут не был…

– Какой сейф?

Родион хитро прищурил один глаз:

– Сейф, который стоял в кабинете Горового. Сванидзе вокруг этого сейфа танцевал на полусогнутых, так желал его открыть. Танцевал – это я фигурально, конечно. Сейф опечатали и увезли, прокуратуре дали понять, что за сейф отвечают другие. Сама понимаешь.

– ФСБ, что ли?

– Ну да. Сванидзе парень настырный, от него так просто не отделаешься. Сама успела заметить. Так что он взял за гипотезу то, что его двоюродного дядю убили. Кто, зачем? «Контору» он откинул. Если бы это сделали они, то не стали бы потом так демонстративно забирать сейф, взяли бы сразу. В общем, не понравилась ему первая гипотеза, и все тут. Вторая же гипотеза показалась ему более правдоподобной и… более близкой, что ли. Сванидзе предположил, что старика убили из-за квартиры. А что? Очень возможно, особенно в отношении московских квартир. Были случаи, когда одиноких стариков убивали, а их квартиры продавали; существуют целые банды, которые на этом специализируются. Тем более что Сванидзе с коллегами в данный момент ведет дело об исчезновении нескольких стариков как раз из того микрорайона, где жил Горовой. Есть даже из одного с ним дома. А еще Сванидзе успел навести справки и установил, что незадолго до смерти Горовой звонил… куда бы ты думала?

– Не знаю.

– А звонил он в Воронеж, откуда он, собственно, родом и где долгое время работал.

– Кем? – выдохнула я.

Родион ответил в тон мне:

– Он работал в местной психиатрической клинике. Правда, он уже много лет живет в Москве, но с Воронежем, как показывает распечатка телефонного архива, время от времени контактирует, причем родственников у него там не осталось.

– Та-ак! – протянула я. – Выходит, что несколько человек без всякой договоренности между собой могут прийти к одним и тем же выводам, которые и случайностью пахнут, и подтасовкой, но все равно… что-то есть? Горовой работал в той самой клинике, где содержался Дима Белосельцев?

– Вот! – воскликнул Родион и стукнул кулаком по столу. Как это часто с ним бывало, он задел кончик торчавшей из чашки ложки, так что та сработала на манер катапульты и плеснула в очки Родиона чай с ромом, а чашка опрокинулась и залила поверхность его стола остатками горячительного напитка. На это Родион не обратил ни малейшего внимания и продолжал:

– Это меня и поразило. Я связался со Сванидзе после того, как узнавал в прокуратуре насчет следствия по делу Горового. Мне сказали, что есть такой Альберт Эдуардович, который ведет дело Горового и утверждает, что того убили, а вовсе это никакой не несчастный случай. Я спросил: «Какой такой Альберт Эдуардович? Не Сванидзе ли его фамилия?» – «Вот именно. Обратитесь к нему, если у вас есть вопросы по этому делу. Он вообще утверждает, что корни этого происшествия тянутся куда-то в провинцию. То ли в Воронеж, то ли в Самару». И вот тогда я и связался со Сванидзе. Тем более что я с ним знаком.

– Слишком со многими вы знакомы, – с нарочитой подозрительностью протянула я.

– Да, у меня широкие связи в столице и за ее пределами, – скромно отозвался Родион. – Значит, тебе, Мария, не нравится Сванидзе?

– А какое это имеет значение? Вы решили нас для пользы следствия поженить? – съязвила я.

Родион почесал в курчавой голове и ответил:

– Ну, почти. Дело в том, что ты поедешь вместе с ним в Воронеж.

– Вы переняли от него дурную манеру шутить.

– А я и не шучу. Так что, моя дорогая Машенька, готовься к своей тяжкой миссии.

– Но с какой целью я с ним поеду в Воронеж? – пробормотала я, тупо рассматривая ногти на правой руке. – Разве основная работа будет не здесь?

– Здесь ты успеешь поработать. Продолжишь сегодня и завтра, а потом возобновишь после возвращения из Воронежа. А пока что ты, Мария, отправишься к Пастухову. Этот человек преподавал у Романа Белосельцева. Я сомневаюсь, что встреча с ним может что-то прояснить, но тем не менее это необходимо. Хотя бы для очистки совести.

Иван Никитич Пастухов, профессор математики МГУ, принял меня в перерыве между лекциями. Найти его не составило труда.

– Иван Никитич…

Он рассеянно глядел на меня сквозь очки.

– Что у вас? Вы ведь Никифорова, у вас задолженность по…

– Нет, профессор, я…

– Ну да! – обрадовался он и сорвал с переносицы очки. – Совершенно верно, я должен дать отзыв по вашей диссертации. – Он рассмеялся и продолжил: – Ну ладно, говорите. У вас пять минут.

– Я родственница Романа Белосельцева, который учился у вас на очном, а теперь восстановился на заочное после армии. Я просто хотела кое-что уточнить. (Если не ошибаюсь, такие люди, как этот седой воробышек Пастухов, не вдаются в тонкости: кто, зачем, почему? Их надо спрашивать в упор. Или я плохо знаю психологию.) Почему его выгнали, у него же были прекрасные способности. Не смотрите на часы, у нас пять минут!

От такого напора профессор несколько растерялся, а потом, приложив палец ко лбу, сказал:

– Конечно, я его помню. Один из самых одаренных людей, которых я когда-либо видел. Да, его сложно забыть… прекрасная математическая логика. Но если вы… простите, его давно нет в нашем университете.

– Уже есть. Я же вам только что сказала. Он сейчас учится на заочном. За что его исключили, профессор?

Я смотрела прямо в серые глаза за очками и улыбалась. Он чуть пожал плечами и ответил:

– Честно говоря, я был против его исключения. А вообще я плохо уже помню, что там случилось. Что-то дисциплинарное, кажется.

– Он действительно был талантлив? Мне важно знать, что вы про него скажете.

– Да. Очень одаренный юноша, – после некоторой паузы ответил Пастухов. – Только, на мой взгляд, он был несколько порывистым, вспыльчивым, резковатым. Он был у меня в семинаре.

– Я знаю. (Я видела подпись Пастухова в зачетке Романа, которую показала мне Нина Алексеевна.) Я знаю, Иван Никитич. А вы не замечали за ним каких-либо странностей, профессор? (Спросив это, я чуть не прикусила язык: нашла у кого спрашивать! То, что нормальным людям покажется странным, этот ученый муж воспринимает как само собой разумеющееся, и наоборот.)

Профессор расцвел неожиданной улыбкой:

– Странностей? Ну конечно! Замечал. Он, к примеру, постоянно носил с собой на занятия одну и ту же книжку. Я у него даже поинтересовался, что за книжка, а он сказал, что у них в семье это любимая книга. Да вы должны знать, если вы родственница.

– Я не близкая, – скороговоркой отозвалась я. – И что же это за книга?

– Хорошая, между прочим, книга. Я сам в детстве читал. Они с Ирой Тетериной сидели и листали ее. – Профессор смотрел на меня с откровенным интересом и странно улыбался.

– Так что это за книга?

«Человек-невидимка», – качнул головой профессор.

«Ты сказал мне папа, што, ты мне гаварил я постоянно в детстве сгонял с падаконика чилавека нивидимку. Я его боялся плакал…» – эти слова из письма, подброшенного Сергею Георгиевичу Белосельцеву, моментально всплыли у меня в голове. Мелочь, скажете? Да, мелочь. Но порой из таких мелочей, из таких малосодержательных и, казалось бы, неважных ниточек может соткаться паутина истины, в которой и увязает преступник.

– Ира Тетерина, вы говорите? – переспросила я, а профессор рассеянно щурил на меня глаза. Потом Пастухов что-то пробормотал и, проскочив мимо меня, побежал по коридору, не отвечая на последний вопрос и не прощаясь.

– Есть беседа, – повторил бородатый Николай, глядя на Романа. А девушка, в лице которой Белосельцев только теперь уловил что-то смутно знакомое… девушка вышла из машины и довольно грубо сказала Наседкину:

– Заткнись, япона мать. Что орешь на человека? Это мы над тобой прикололись, чтоб не злобствовал в порожняк.

Наседкин что-то пробормотал, но девушка на него даже не посмотрела больше, а, подойдя к Роману вплотную – тонкий аромат ее духов потревожил его ноздри, – произнесла:

– Рома, ты меня не узнал? Я Ира Тетерина, мы с тобой учились вместе и живем на соседних улицах. Я тебя, честно говоря, не сразу вспомнила. Мы с Колей сначала тебя разыграли, а только потом я вспомнила. Думала-думала, где же я тебя могла видеть? А теперь вспомнила. Мы с тобой на первом курсе дружили. Помнишь, «Человека-невидимку» с картинками листали, ты еще говорил, что гений и злодейство очень даже совместимы. Такие молодые, глупые были. Рома, как ты? Садись в машину, что ты стоишь?

Белосельцев посмотрел на нее чуть исподлобья и выговорил, покосившись на Наседкина:

– Ира? Училась вместе со мной? Я тебя не помню. А что это был за дурацкий розыгрыш?

– Да не тебя разыгрывали. Вон, за твоей спиной… видишь, какой злой?

– Да уж. Он, как выяснилось, мой без пяти минут родственник.

– Вот видишь, – сказала Ирина. – Ладно, садись в машину. Я смотрю, ты продрог, на улице прохладно.

Все четверо, включая Наседкина, уселись в «БМВ» Николая, и последний, обернувшись к севшему на заднее сиденье Роману, сказал:

– Ты уж извини, что так получилось. Мы, честно говоря… ты нам просто удачно под руку попался. Просто Женя недавно закрысил бабки, и мы захотели его немного проучить, устроить ему маленькую встрясочку в ночное дежурство. Ну что, япона мать… деньги-то ты заплатил? – глянул он на Наседкина, и тот угрюмо, не поднимая глаз, отозвался:

– Из получки вычтут.

– Вот такие дела, – подытожил Николай. – У меня есть к тебе деловое предложение, Роман. Она мне про тебя рассказала немного, ты мне понравился. Так что если у тебя нет работы, я хочу тебе ее предложить.

«Есть работа, есть у меня работа!» – почти сказал Роман, но тут же всплыло перед глазами властное лицо с надменно полуопущенными веками. Аккуратные усы, шрам у левого виска, прямая серая линия губ. И Роман проговорил:

– Вообще-то нет… а что?

– Это хорошо, – весело сказал Николай. – Знаешь, Роман, ты мне нравишься. Тем более после того, что мне про тебя рассказывала Ирина. Я сначала и не поверил. Хотя она меня все-таки убедила.

– На хер нам нужен этот засранец! – злобно сказал Наседкин. – Этот козел еще тот мудак!

– Ты лучше помолчи, – посоветовал ему Николай. – Роман, ты его не слушай, он тут на посылках и ничего не решает. А Ирина говорила, что такой человек нам нужен.

Роман коснулся виском холодного стекла и подумал, что, наверно, это очень кстати, что встретилась старая знакомая по университету. Знакомая… Он вспомнил ее тонкую, чуть недоуменную улыбку, когда он говорил ей на первом курсе смешные слова, а потом пришла мозжащая тупая боль – первая любовь, несчастная и слепая. Теперь все давно истаяло. Чувства ушли, самое лицо Ирины виделось как сквозь мутное стекло. Да… хватит об этом. Хорошо, что он вот так встретил их. Конечно, тут этот злобный недоносок, который может сказать, где он и что с ним… но ведь у него, Романа, нет ни денег, ни жилья. Он сбежал из дома от отчаяния, потому что понял, куда завели его недавние покровители, кого они собираются из него лепить. Он хотел уехать из Москвы, только мысль о родителях еще как-то останавливала его… Впрочем, что родители? Они знали, наверняка знали. Мать. Она – да. А отец – просто слепая марионетка, он не знает ничего, он не знает даже о том, что Дима…

Его мысли прервала Ирина:

– Рома, ты что, заснул? Ты уже несколько минут молчишь. Мы даже успели выгнать из машины этого колченогого козла, думали, что он тебе помешает говорить начистоту.

– А что тут, собственно, говорить, Ирка? – отозвался он и коснулся рукой лба. Там, в мозгу, угрюмо копошилось что-то жуткое, и Роман предпочитал об этом не думать, себе дороже, потому что ЭТО настигает неотвратимо, наверно, так древние представляли себе кару богов.

– Роман!

– Да, конечно, – отозвался он. – Де-ге-нерат… конечно, он… Я слушаю! – как клещами, вытянул он из себя слова. Ирина смотрела на него испуганно, Николай – недоуменно и чуть с досадой, и Белосельцев предпочел повторить: – Да, конечно. А что за работа?

– Можно сказать, что… – Николай сделал паузу, поиграл бородой и мобильником на цепочке под ней и закончил: – …агентство по недвижимости.

Звонок разорвал тишину кабинета. В офис звонки поступают не столь часто, как, скажем, на мобильные мне или Родиону, а этот звонок взбаламутил нас, как камень, брошенный в воду. Тем более что, взглянув на определитель номера, я увидела, что звонят из квартиры Белосельцевых.

Я сняла трубку:

– Агентство «Частный сыск».

– Это говорит Сергей Георгиевич… Белосельцев, – возник в трубке тревожный голос, – у меня тут очередная неприятность. Нина рвет и мечет… Вы можете, конечно, сказать, что вас это не касается, но только… все-таки касается. Она требует, чтобы я немедленно разорвал с вами договор. Она говорит, что пусть даже аванс останется у вас, лишь бы дальше не иметь с вами дел. (Родион сделал мне знак, и я переключила аппарат на громкоговорящую связь.) Я не знаю, что с ней… я никогда ее такой не видел. Нет, она сильно встревожена всеми этими… событиями, тем более что… но только я ее такой еще не видел!

– Что вы собираетесь делать? Что вы предлагаете? Чтобы я приехала?

– Да, да! И ваш босс тоже, если он нас слышит.

Родион отрицательно покачал головой, и я сказала:

– Нет, это исключено. Он редко выходит из офиса, в этом смысле он вам не поможет. А вот я приеду, не волнуйтесь. Вы все же постарайтесь успокоить ее до моего прихода, а я попробую выяснить, что же, собственно, случилось. Все-таки она сама посоветовала вам пойти к нам, а теперь так резко меняет решение… Наверно, это неспроста, – скороговоркой выпалила я.

– Когда… приедете?

– Сейчас девять часов вечера. Через полчаса, даже нет – через двадцать минут я буду у вас.

– Поторопитесь!

Раздались короткие гудки. Я выключила линию и повернулась к Родиону:

– Дурдом… Я говорю о «неотложке» из психиатрической клиники.

– У тебя нет нехорошего предчувствия, Мария? Вот лично у меня… – прервал меня Шульгин.

– Предчувствие? Не знаю. Мне кажется, что сейчас я проезжу впустую.

– Впустую? Ну, быть может. Это смотря с какой стороны рассматривать слово «впустую». Все, Мария! Нет времени! Езжай.

Путь к Белосельцевым занял у меня даже меньше, чем я пообещала: мне удалось счастливо миновать возможные пробки, а все светофоры я проскакивала на зеленый свет, словно кто-то сверху давал мне этот сигнал по всей трассе до самого дома Сергея Георгиевича и Нины Алексеевны. Резко свернув в арку, я попала в лучи «дальних» фар и, ослепленная ими, еле успела разминуться с черным «мерсом», на внушительной скорости вылетевшим из белосельцевского двора. При уклонении от возможного столкновения я чиркнула правым крылом о стену арки, выбив при этом сноп искр. Откровенно говоря, я была раздражена. Психоз в доме Белосельцевых был вполне объясним, но то, что мне пришлось мчаться к ним сломя голову, да еще по прямому указанию босса, – нет, это решительно шло вразрез с моими планами на вечер. А теперь об этих планах…

– Куда прешься, сука? – грубо рявкнули из темноты, и ковыляющая фигурка быстро проскочила в свете фар. Я узнала этот голос и эту своеобразную походку. Тут же вспомнились слова Нины Алексеевны: «…ползает под ногами такая отвратительная слизь, и грех ее бояться или ненавидеть. А потом начинаешь понимать, что стоило бояться – стоило. Да только поздно уже». Да! Вестник недоброго, тот самый… сосед Нины Алексеевны, хромой сожитель ее младшей сестры.

Неужели?..

Я выскочила из машины и опрометью бросилась к подъезду. Я взлетела до пятого этажа столь стремительно, что на последнем лестничном пролете мне на секунду показалось, что стены подъезда как будто стали пульсировать, как огромное сердце, надвигаясь и отдаляясь, надвигаясь и отдаляясь.

Я подошла к двери Сергея Георгиевича и несколько раз нажала на звонок.

Никто не открыл.

Я выдала повторную серию звонков, мне показалось, что за дверью возникло какое-то движение, а потом все снова смолкло. Нет… показалось.

Мысли текли, как расплавленный воск, а пальцы уже действовали: в руках появилась тонкая хитроумная отмычка, которой снабдил меня Родион. Он уверял, что это разработка «конторы», что комплектом подобных отмычек можно открыть практически любую дверь. Он научил меня пользоваться ими, и теперь я ловко открыла замок.

Я шагнула в квартиру. Где-то глухо шумела вода. Рассеянное пятно света проникало в прихожую через распахнутую дверь гостиной, там я с ужасом увидела… лежавшего ничком человека. Ковер у его ног был собран в складки, морщил, как будто человек сильно и резко перебирал ногами. Свет от лампы падал на его белую рубашку…

Я подошла к лежавшему на ковре человеку и увидела, что его рубашка мокра от крови. Бровь была рассечена, на переносице застыла гнутая, без стекол оправа очков. Возле затылка волосы слиплись в темный ком, а на лоб свисала набухшая кровью сосулька.

Это был Сергей Георгиевич Белосельцев.

Белосельцев! Недвижимый, окровавленный. Мертв, наверно…

Я опустилась возле него на колени. Да, сначала мне показалось, что он не дышит, что все, я опоздала, но потом мне удалось нащупать пульс. Я тотчас же вызвала «Скорую», продиктовала адрес, а пока стала сама приводить Сергея Георгиевича в чувство. В аптечке на кухне я нашла нашатырный спирт, бинты и йод. Смочив нашатырем ватку, я поднесла ее к ноздрям Белосельцева, он слабо застонал и чихнул, а потом снова застонал, наверно, чихание пронзило его разбитую голову резкой болью.

– Сергей Георгиевич, – выговорила я. – Сергей Георгиевич… ваша…

– Они… – перебил меня он. – Где?..

Я поняла, что он имеет в виду.

– Никого в квартире больше нет, – сказала я.

– Она принимала ванну… по-мо-ги…те.

Я усадила окровавленного Белосельцева в кресло, промыла и обработала ему рану, перевязала. Вытерла смоченной в спирте ваткой рассеченную бровь, переносицу и глубокую ссадину на подбородке, полученную, очевидно, при падении. Все это время он хотел что-то сказать, но на губах клокотала и пузырилась кровавая пена, кажется, ему выбили пару передних зубов, отчего его слова звучали неразборчиво.

– Она мылась в ванне, – выговорил Белосельцев, когда я, перестав колдовать над ним, опустилась на диван для секундной передышки. – Тут… мокро…

И только сейчас я обратила внимание, что под ногами хлюпал набравший воды ковер. Я бегом направилась в ванную.

…Хлестала вода. Извивалась брошенная на пол металлическая змея душа. Перекладина с занавеской была сорвана. В луже на полу плавал резиновый коврик, и на нем валялись шампунь, гель для душа, баночка с кремом, а также стаканчик и рассыпанные зубные щетки.

Вода переливала за порог и рассредотачивалась по квартире. Я схватила пластиковый пакетик и, чтобы не «печатать пальчики», через него закрутила краны. Шум прекратился. Я окинула взглядом ванную комнату – тут явно происходила борьба. Рассыпанные туалетные принадлежности, сорванная занавеска, невыключенная вода – все указывало на то, что Нина Алексеевна принимала душ и ей помешали завершить процедуру, помешали самым наглым и грубым образом.

Я вернулась к Сергею Георгиевичу. Он пытался встать, но всякий раз рывок с кресла приводил к тому, что Белосельцев в полуобморочном состоянии падал обратно в кресло.

– Что произошло? – отрывисто спросила я.

– Да какая теперь… разница. Ведь я… они… я не знал, что вот так…

– Сергей Георгиевич! – взмолилась я. – Пожалуйста, постарайтесь сосредоточиться. От этого зависит судьбы Нины Алексеевны!

– Вы… вызвали «Скорую»? – выцедил он сквозь сжатые зубы.

– Да.

– А ми-ли-цию?..

– Нет. Вы же не… не хотели, чтобы…

– Да, да! – перебил он меня. По его сероватому лицу скользнуло выражение неописуемого ужаса. – Конечно, не надо никуда звонить. Бесполезно… бес-по-лез-но!!

– Не паникуйте, Белосельцев, – быстро выговорила я. – Вы же все-таки мужчина. Не надо. Сосредоточьтесь. Кто похитил Нину Алексеевну… Кто эти люди?

Сергей Георгиевич сглотнул слюну. Ему было тяжело говорить, кадык нервно ходил по горлу, а углы рта кривились от боли.

– Я не знаю, как они вошли… честное слово, не знаю. У меня хорошая дверь… Я ее недавно поставил… У нас же в подъезде живет всякое отребье…

– Да уж, я заметила.

– Нина принимала ванну, она всегда так делает, когда перенервничает. Ждала вас. Хотела поговорить. Я же сказал вам по телефону, что она решила отказаться от ваших услуг и никак не могла объяснить мне почему! Я вышел в прихожую и нос к носу столкнулся с высоким мужиком… Я успел различить только усы и подбородок, длинный такой подбородок… лошадиный. Блеск зубов… Я спросил, как они смеют и кто они такие, на что усатый сказал, что он гость моей жены и что она их ожидала. С усатым был еще второй. Амбал, раза в два больше меня… Вот этот амбал и ударил меня в лицо, я отлетел в комнату… а потом он еще приложил меня затылком о стену. – Его речь становилась все более отрывистой и неразборчивой, и было видно, что он вот-вот потеряет сознание. – У меня вся рубашка в крови. Я хотел… хотел как-то… но усатый засмеялся и сказал… и сказал… Дима…

Сергей Георгиевич захлебнулся кровью, которая обильно натекала с разбитых десен. Закашлялся. К тому же имя «Дима» колом стало в горле, он поперхнулся им, как рыбьей костью.

Я схватила его за руку, взволнованная:

– И что – Дима?

– Он сказал, что в Воронеже… все из-за Воронежа и что не надо было…

Продолжения этой фразы мне не суждено было услышать: раздался долгий звонок в дверь, а потом еще два коротких звонка: дззз – дззз!

Белосельцев отвалился на спинку кресла, дернул плечом, мне в глаза бросилась жуткая бледность его лица и кровь в углах рта и на подбородке. Я качнулась к нему, ощутив, как по спине холодной будоражащей волной катится озноб – от неожиданной, бессознательной тревоги…

Сергей Георгиевич клацнул зубами и обмяк.

– Черт побери! – пробормотала я, вскакивая с дивана. – Вот свистопляска! Наро… нарочно не придумаешь. Открыть?

Если вопрос и был адресован Белосельцеву, то чисто риторически, потому что услышать меня он не мог. Я прикидывала: стоит ли?.. Стоит ли открывать?

Ну что ж, нежданные гости, посмотрим. Я была настолько взвинчена, что не могла не связывать этот звонок в дверь с недавним похищением Нины Алексеевны! Это не могло не иметь отношения к… тс-с-с!..

Я открыла сумку и вытащила пистолет, тут же снимая его с предохранителя. Со стены на меня осуждающе смотрел чей-то седовласый лик, плавали генеральские звезды на погонах. Я шагнула в прихожую, бесшумно выдохнув, распахнула дверь и… схватила стоявшего у двери человека за горло. Затем втащила в прихожую. Возле лба незадачливого посетителя замаячило дуло пистолета. Накладные ногти, выполненные из особого титанового сплава, врезались в нежную кожу горла пришедшего, и тот задушенно проблеял:

– В-в-в… что?.. Ку-да это?.. Я… наверно…

– Ничего не «наверно», – сквозь зубы процедила я, отталкивая человека к стене и захлопывая входную дверь. – Я так полагаю, вы хотели пояснить свою мысль, не так ли, Альберт Эдуардович?

Человек, звонивший в дверь и так напугавший хозяина квартиры, оказался не кем иным, как следователем окружной прокуратуры Сванидзе.

Все мои подозрения вскинулись, как натолкнувшаяся на каменистый берег волна.

– И что вы тут делаете? – резко спросила я, не опуская пистолета.

Сванидзе, который еще не обрел дар речи, не замедлил упасть на стоявшую поблизости кушетку, тяжело, прерывисто дыша и растирая пальцами помятое, чуть порезанное горло. Он пучил на меня глаза и непривычно молчал.

Я вынуждена была повторить свой вопрос.

Альберт Эдуардович наконец выдавил:

– Видите ли, я зашел сюда, чтобы… одним словом, если бы я не зашел…

После этой многомудрой фразы он снова замолчал. Я его подбодрила вежливо:

– Альберт Эдуардович, говорите, зачем вы сюда пришли?.. – Неожиданно у меня вырвалось: – Что моргаешь? Что глазки томно прикрываешь? В морге глазки тебе прикроют!

– Мария, вы меня не поняли, – отозвался он, несколько приходя в себя от потрясения. – Видите ли, вы меня неправильно поняли. Я поясню… – Верно, он хотел добавить сакраментальное – «свою мысль», но, кажется, испугался. – Я уже говорил, что я родственник Владлена Моисеевича Горового, который владел квартирой прямо под этой?

– Да. – Я несколько поостыла и убрала пистолет. – Ну, дальше.

– Что – дальше?

– Зачем вы сюда пришли? Познакомиться с соседями? Вынюхать что-нибудь? Или зачистить территорию?

– Я не понимаю, – сказал он уже не растерянно, а скорее раздосадованно. – Я же еще и виноват. Не успел осмотреть как следует квартиру, как на голову мне вода хлещет!

– Да, в самом деле… – выговорила я.

– Еще бы! – с подъемом воскликнул Сванидзе, подскакивая на кушетке. – У меня там внизу потоп! Естественно, я и поднялся наверх, а тут меня ожидал вот такой теплый прием.

– Ну конечно, все так и есть, – остывая, сказала я. – Простите, Альберт Эдуардович…

– Можно просто – Берт.

– …но тут такое, что я не могла вас, знаете ли…

– А что случилось? – спросил он и тут же проник из прихожей в комнату. Здесь он застал Сергея Георгиевича, свесившегося на подлокотник кресла, и воскликнул: – Та-а-ак, ну и дела! Дядю выкинули из окна, соседу сверху разбили голову! А что с его женой?

– А ее, может, и убили, только определенно ничего сказать нельзя, – мрачно ответила я. – Ее забрали прямо из ванной комнаты. Вода потому и хлестала, я краны закрыла несколько минут назад.

– Спасибо, – буркнул он, – а то вся штукатурка в квартире отвалилась бы.

– Вы ничего не слышали, Берт? – принимая им самим предложенную форму обращения, спросила я. – Вы когда пришли в квартиру Горового?

– Да часа два. Изучал кабинет и балкон. Ничего.

Сванидзе почесал в голове и вдруг произнес:

– Хотя, когда я осматривал балкон и окно, шлялся тут у дома один подозрительный тип. Взглядывал на меня, отскакивал, взглядывал, отскакивал.

– Куда? Куда отскакивал, я имею в виду?

– А за дерево. Тут во дворе три дерева растут, он за ними прятался.

– И как выглядел этот подозрительный тип?

– Отвратительно выглядел, этакий жабак, – задумчиво сказал Сванидзе. – К тому же хромой…

«Скорая помощь» забрала бесчувственного Белосельцева, а врач искренне удивлялся, когда узнал, что мне удалось даже разговорить пострадавшего. Сам доктор-то выражал сомнение, выживет ли тот вообще.

После того как «Скорая» уехала, Сванидзе на правах работника прокуратуры забрал ключи от квартиры и произвел самый тщательный осмотр прихожей, ванной и гостиной, где я оказывала Сергею Георгиевичу первую помощь. Если бы не такие трагичные обстоятельства, то действия Альберта Эдуардовича можно и должно назвать комичными. Честно говоря, его птичий профиль, острые светлые глаза, натянутая улыбка и манера сильно сутулиться при ходьбе, а при осмотре чего-либо и вообще падать на четвереньки и рассматривать через лупу – все это вызвало у меня улыбку.

Я позвонила боссу, пока Берт суетился: рассматривал грязь на ковре, сломанную перекладину для занавески в ванной и кровавые пятна в прихожей. Я же, не зная, смеяться мне или плакать, сказала Родиону Потаповичу:

– Конечно, тут нужна экспертиза. Только едва ли она что-то даст. Эти люди вряд ли оставили отпечатки пальцев. Наверняка работали профессионалы.

– Почему ты так решила? – проговорил босс.

– Потому что все исполнено классно. Никто ничего не видел, не слышал. Непонятно одно: почему Белосельцева, сочтя мертвым, бросили в квартире, а его жену увезли?

– Сложно сказать сразу. И вообще, Мария, дело может оказаться сложнее, чем я предполагал сначала.

– Да, – ответила я. – Потому что Белосельцев между двумя своими обмороками успел сказать, что эти люди упоминали…

– …Воронеж и Диму Белосельцева?

– Совершенно верно, Родион Потапович, – с некоторой досадой отозвалась я.

– Вот видишь, вот видишь! – Босс не скрывал возбуждения. – Еще одно основание ехать туда… откуда все корни этого зла!

– Вы имеете в виду Воронеж и психиатрическую клинику?

– И тамошнее кладбище.

Я встретила гробовым молчанием эти, казалось бы, не заключавшие в себе ничего особенного слова.

Закончив осмотр квартиры (я-то все выводы для себя уже сделала), Берт Сванидзе сказал:

– У меня есть несколько гипотез. Я не буду излагать их все (я невольно вздохнула с облегчением), просто есть подозрение, что тот человек во дворе, смотревший на меня, имеет самое прямое отношение к трагическим событиям… гм… сотрясшим эту квартиру. – Последние слова он выговорил особенно напыщенно, краем глаза косясь на меня: как я, дескать, восприняла его высказывания? Впрочем, увиденное едва ли его удовлетворило, потому что я осталась невозмутима. Так что он поспешил добавить: – Есть прямой резон, чтобы я предпринял все усилия задержать и допросить этого человека. Сказав А, нужно сказать и Б. Вы согласны со мной, Мария?

– А также В, Г, Д и так далее, – кивнула я. – Вот что, дорогой Альберт. Гипотезу нашу, точнее – вашу, мы можем проверить прямо сейчас. Тем более что тому есть прямой резон, как вы метко выразились, – я не сдержала улыбки:

– Прямо сейчас? – удивился он.

– Конечно. Я давно собиралась навестить этого урода. Он живет тут по соседству, – добавила я, подчеркнуто игнорируя вытянувшуюся физиономию г-на Сванидзе.

Я не стала рыться в вещах и бумагах Нины Алексеевны, чтобы узнать адрес ее младшей сестры и, соответственно, сожителя этой младшей сестры, Ольги Алексеевны. Я могла позвонить Родиону, он поднял бы адрес через минуту, но я предпочла пойти по более легкому пути. Босса по пустякам отвлекать не стоит. Подъезд, где жила Ольга Поземова, я помнила, а у самого подъезда сидела та самая толстая женщина, что гоняла «японца» Наседкина от собаки, над которой тот издевался. Собака, кстати, бегала тут же – выгуливала хозяйку.

Я подошла к этой женщине. За мной важно переставлял длинные ходули Сванидзе. Толстая председательша жилкооператива воззрилась на меня, кажется, недоброжелательно, когда я спросила, где живет Ольга. Да, не любят тут младшую сестру Нины Алексеевны. И потому я немедленно заявила, что у нас серьезный разговор с гражданкой Поземовой по поводу гражданина Наседкина.

Ох, как заискрились ее глаза.

– Вот там… третий этаж и направо, дверь еще такая… деревянная. Квартира номер вроде тринадцать… не повезло, – словоохотливо сообщила почтенная дама. – А вы его поганой метлой… того… вытурите?

– И непременно поганой, – заверила я, а Сванидзе авторитетно и утвердительно прогудел что-то в воздухе, величаво помахав черной кожаной папкой.

Дверь, указанная толстой председательшей, действительно имела табличку с номером тринадцать. Звонка не было, и Сванидзе принялся долбить в дверь своим внушительным, несмотря на худобу и узкую кость, кулаком.

– Ково?.. – возникло за дверью.

– Ольгу Алексеевну Поземову хотелось бы увидеть, – вежливо отозвался Сванидзе.

– Ково несет, я спрашиваю? – Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова в бигудях. Голова принадлежала стареющей женщине с узкими глазками и крючковатым носом. У нее был большой и капризный рот, очень подвижный, с толстыми губами, непрестанно шевелящимися, как набухшие дождевые червяки.

– А несет нас, – спокойно сказала я. – Окружная прокуратура. Альберт Эдуардович, благоволите предъявить ваше удостоверение, чтобы нас без дальнейших проволочек впустили в квартиру.

Губастый рот зашевелился и выплюнул несколько нелюбезных слов, но в квартиру Ольга Алексеевна Поземова нас все-таки впустила.

– Нам нужен Евгений Наседкин, – без обиняков заявила я. С этой дамой в бигудях вежливость – только пустая трата времени.

Та, не пуская нас дальше прихожей, ответила:

– Он в ванной.

– Потом искупается, – сказала я.

Поземова выстрелила в меня злобным взглядом, таким яростным, как будто она знала и ненавидела меня всю жизнь. Губы ее большого рта сложились в презрительную гримасу. Однако она ничего не сказала, а направилась в ванную – выуживать оттуда своего любезного. Сванидзе склонился к моему уху и проговорил:

– Очень теплый прием, не правда ли? Как ершится, а? По-моему, тут что-то нечисто.

– Конечно, нечисто, – сказала я, брезгливо отстраняясь от вешалки, на которой рядом с вполне приличными куртками и пальто висело какое-то кошмарное, пахнущее затхлостью тряпье. – Еще бы тут было чисто, если последний раз убирались, верно, в прошлом веке.

Показался Наседкин. Я впервые видела его вблизи. В шортах и облепляющей плечи и грудь влажной футболке он казался еще толще, короче и нелепее, чем выглядел в верхней одежде на улице. Он встал в проходе и, подбоченившись, бросил:

– Ну, чего нада-а? Я слушаю.

Кажется, вежливость в этом доме не приветствуется, так что и не стоит ее внедрять.

– Вы, Наседкин, в этих краях человек уважаемый, – сказала я. – Соседи сообщили. Так что, я думаю, вас не затруднит ответить на несколько вопросов.

Наседкин, ничуть не смутившись, заявил, что да, не затруднит. Но только минут десять, не больше, а то он человек занятой. Свое согласие милостиво побеседовать с нами он снабдил бранью в адрес соседей, в которой самым приличным следует признать словосочетание «суки поганые». Сванидзе немного оторопел от этого, а я, сказав, что в ногах правды нет, прямо в обуви прошла в квартиру (тем более пол был куда грязнее асфальта во дворе) и со смешанным чувством осторожности и брезгливости присела на стул. Наседкин, ковыляя вслед, обозвал меня «нескладной коровой», и заявил, что он не знает, что сделает, если я разобью его аквариум с рыбками.

– Вы че, правда, что ли, из прокуратуры? – ядовито спросил он. – Да не тычь мне «корками», я сам в милиции работаю! – гаркнул он на Сванидзе, дисциплинированно развернувшего свое удостоверение.

– Правда, – угрюмо сказала я. – Совершенная правда. В прокуратуре. Вы, господин Наседкин, сегодня гуляли под окнами покойного Горового. Известен вам такой, да? Вот и чудно. Вы смотрели на его окна и прятались, если вас замечал человек, в квартире Горового находившийся.

– И что? – нагло спросил «японец».

– Само по себе смотреть на окна и прятаться не возбраняется и уголовно не наказуется, – проговорила я. – Но вот если сопоставить эти прогулки и происшествие, имевшее место как раз в тот момент, когда вы совершали свой прогулочный моцион… совсем другая петрушка выходит. Особенно если учесть, что прямо над окнами Горового живет старшая сестра Ольги Алексеевны.

Упомянутая мной гражданка Поземова просунула в комнату свою бигудевую голову и повертела ею, проявляя интерес. Наседкин посмотрел на меня как на идиотку и нагло засмеялся:

– Я не пойму, ты мне что-то подшить собираешься, что ли?

– Сегодня примерно в девять часов вечера было совершено похищение из квартиры Белосельцевых, – отчеканила я. – Похитили, между прочим, вашу сестру, Ольга Алексеевна.

Реакция была неожиданной. Поземова торжествующе мотнула головой и засмеялась, а Наседкин выпрыгнул из кресла, как увечный черт из табакерки для инвалидов, и, ударив кулаком одной руки в раскрытую ладонь второй, воскликнул:

– Е-ес, ессс… е-е-ессс!

– Поясню свою мысль, – сказал Сванидзе. – Я имею полное право закрыть вас, гражданин Наседкин, на трое суток в КПЗ по подозрению в причастности к упомянутому похищению. И у меня есть соответствующие полномочия, будьте уверены.

Наседкин тупо уставился на него. Кажется, подобная мысль его не посещала. Он и сказал в ответ первое, что пришло в его голову, а что еще могло прийти в такую голову, кроме:

– Я че-то не понял. Вы че? Вы бандитов ловите. Че ты ко мне подкатываешь? Я честный человек, я сам в милиции работаю. Ты мне не тыкай! – неожиданно заключил он. Забавно, что Сванидзе ему и не «тыкал».

– А что вы тогда так раскричались, Наседкин, если честный человек? – сказала я, неприметно для остальных раскрывая свою сумочку. – Вам пока официального обвинения никто и не предъявлял. Мы просто хотели спросить: кто выходил из подъезда Белосельцевых и какие машины отъезжали в то время, как вы ошивались у окон?

– А че это я должен… – начал было тот, но его перебила гражданка Поземова, которая, кажется, уловила свирепые нотки в моем голосе и испугалась за своего не в меру наглого «муженька»:

– Женя, да скажи ты им, что тебе, трудно, что ли? А то ведь, паразиты, в самом деле…

– Ниччевво! Нормально, куда им! Просто я не люблю, когда со мной так нагло разговаривают, вот так, – отозвался тот. Кто бы говорил! Я посмотрела сквозь пальцы на очередное замечание Наседкина и произнесла с подчеркнутой кротостью:

– Такая работа. Так вот, вы…

– Да ладно мне по паре раз вешать на уши! Понял, не дурак! – Наседкин грозно высморкался на пол и продолжал: – А что касается тачек, так от подъезда Горового отъехала какая-то черная… кажись, «мерс». Я вот тоже хотел брать «мерс», да потом подумал, лучше что-нибудь японское, да. «Лексус» или там «Мицубиси». – Окончательно завравшись, «японец» со значительным видом умолк.

– Черный «Мерседес»? – чуть подалась вперед я.

– А то. Как тебя сейчас, видел. И два мужика были. Или три. В темноте не видно. Один здорровый такой. Я тоже мышцы качаю, – гордо добавил он и надул бицепс.

– Ладно, – сказала я. – Спасибо. Извините за беспокойство.

Сванидзе нахмурился и ссутулился еще сильнее.

«Японец» аж грудь выкатил, как я ему это сказала. «Извините за беспокойство»! Преисполнился сознания собственной значительности: вот, мол, перед ним даже окружная прокуратура извиняется! Есть чем придавить соседей, если опять начнут возникать!

– Всего наилучшего, – сказала я, застегивая сумочку, едва ли Наседкин обратил внимание на этот мой жест, равно как он не заметил, как я сумочку открывала. – Спокойной ночи.

Сванидзе хотел что-то сказать, но я придержала его за локоть и незаметно от хозяев показала ему знаками: так надо!

– До свидания, – повторила я и переступила через порог.

– Ну ладно, – снизошел хромоногий нахал, – бывайте. Только больше по пустякам не шастайте. Да и вообще нечего вам тут делать. Работайте нормально, а то не понимаю, за что вам деньги плотят. Салют!

И деревянная дверь в самом деле отсалютовала нам, с грохотом захлопнувшись и окатив весь подъезд, словно ушатом грязи, этим резким и неприятным гулким звуком.

До выхода из подъезда Сванидзе молчал, а потом его прорвало, причем без своих излюбленных «поясню свою мысль»:

– Мария, да как же ты… да как же вы унижаетесь перед этим уродом? Надо было его в КПЗ… там бы из него душу вытрясли! Признался бы и в чем был, и в чем не был виноват!

– Горячитесь, Берт, – отметила я. – КПЗ для него, конечно, в самый раз. Это правильно. Да только есть у меня в отношении этого милого парнишки наметочка, и хочу я ее проверить. Шансы невелики, но… мало ли что. А если сейчас его арестовать, ну что ж – вспугнули бы его, да и все. А теперь он, если в чем-то и замешан, так потеряет осторожность, я знаю людей этого типа.

– Но как же его на чем-то поймать?

– А я поставила ему «жучки» в квартиру – в комнату и в коридор. Если это пустышка, то приду заберу – все-таки «жучки» новейшего образца, такие ФБР применяет. Дорогие. А вот если что-то засечем, тогда и навестим милейшего гражданина Наседкина, но в другом уже составе. И тогда он запоет по-иному.

Берт кашлянул, и я поспешила добавить:

– Хотя мордобоем ничего и не докажешь, но, честно говоря, кулаки у меня давно так не чесались… Да, кстати: он сказал нам правду. Из двора в самом деле выкатил черный «мерс». Я чуть не врезалась в него под аркой.

Наклонившись к самому уху Романа Белосельцева, Николай говорил тихо – хотя, кроме них двоих, в кухне никого не было – и отчетливо:

– Ирина говорила, что ты способен на всякие хитрые фокусы. Что ты если не феномен, то, по крайней мере, нечто вроде экстрасенса и что у вас это семейное. Например, она рассказывала мне, что был у тебя такой трюк с машиной…

– Спокойно, Коля, – произнес Роман. – Не надо… Ты что, хватит! – Возле его безвольно лежавшей на поверхности стола руки появился стакан, на треть наполненный водкой. Роман взглянул – и отодвинул. – Ты, кажется, Коля, не понимаешь ничего… ты, Коля…

– Да все я понимаю, – сказал бородатый неспешно. – Ты уже двое суток у нас на хате живешь. Так что я тебя, можно сказать, изучил до тонкости.

Роман склонил голову к плечу, у него вырвался бессмысленный кудахтающий смех. Ему стало весело:

– Правда? До тон-кос-ти… говоришь? Ну ты, Коля, молодец. Я сам… сам не знаю, а ты, ты – знаешь. Ну, арр-тисст.

– А что про тебя знать? – спросил Николай, и в это время в кухню вошла Ирина с сумкой продуктов. – Я навел справки. Ты из Воронежа, жил там до шестнадцати, что ли, лет, потом переехал в Москву к бабке-деду, поступил в университет, вылетел оттуда, попал в армию, служил-воевал. Потому и странный такой. А вот пьешь ты мало и косеешь быстро, ничего не скажешь. Вот что, Рома, – Николай снова доверительно наклонился к Белосельцеву, – завтра выйдешь на работу, наклевывается у нас сделка одна. А сейчас… Роман, покажи, пожалуйста, ту штуку… не с машиной, так с любым предметом. А?

Белосельцев пробормотал что-то неопределенное: отстань, мол, не до тебя. Перед глазами у него плыли круги, нарастал странный гул, как будто с далеких гор сходила снежная лавина. Роман прекрасно отдавал себе отчет в том, что он в Москве, что тут нет никаких гор и что это необычайно реальное ощущение их близости и ощутимого гула лавины просто наиграно капризным воображением. Николай продолжал что-то ему говорить, его рука порхала у носа Белосельцева, как массивная, опасная, медленно взмахивающая крыльями бабочка, и наконец это утомило Романа. Он выстрелил взглядом в лицо Николая и, легко приковав к себе его бегающие глаза, перевел взгляд в угол. Николай послушно повел глазами за Романом, его черты будто оледенели, и только странно подергивался подбородок. Наконец зрачки бородатого Николая остановились против искомого угла, и Роман, словно стряхивая паутинку с лица своего собеседника, взмахнул рукой перед его носом и резко откинулся назад, выбросив руку в сторону угла.

Николай сидел неподвижно. Его губы шевелились. Роман встал и, пошатываясь, вышел из кухни, и через минуту стало слышно, что его рвет в туалете. Николай повернулся к Ирине и сказал:

– Ты знаешь… а я ведь тебе не поверил. А это правда. Я видел, как будто на самом деле… черт возьми!

– Ты словно с кем-то переговаривался, – произнесла она.

– Еще бы! Вот это ловкач – твой знакомый! Он нас сделает миллионерами, если его правильно направить. Не зря мы его вели…

– А кого ты видел в углу? – спросила Ирина. – Такое впечатление, что там сидел человек или кошка. Ты так смотрел…

– Сидел, – медленно растянул губы в ухмылке бородатый Коля. – Человек. И я с ним говорил. Я его узнал, еще бы!

– И кто это? – смеясь, спросила Ира.

Коля наклонился к ней и загадочно сказал:

– Себя самого.

– Я не понимаю, босс, – горячилась я, – я не понимаю, почему вы так упорно настаиваете на том, чтобы я поехала в Воронеж…

– Воронеж, – мягко сказал Родион, – может оказаться ключевым звеном в этой истории.

– …и к тому же еще с этим Сванидзе! Он до смерти перепугал несчастного Белосельцева, тот валяется в больнице под капельницей в бессознательном состоянии, его жена похищена, и неизвестно, жива ли она вообще, к тому же такие подозрения относительно этого Наседкина, я впарила ему «жучок», а вы упорно говорите об этом Воронеже!..

– Я не только говорю о нем, – уже повысил голос Родион, – но и буду продолжать о нем говорить и в дальнейшем, и не только говорить, но еще и дам тебе подробные инструкции, что именно там, в Воронеже, тебе следует делать. Тем более, если не ошибаюсь, похитители Нины Алексеевны тоже упоминали Воронеж. И ты еще споришь! Что же касается расследования в Москве, то тут остаюсь я, а ты во мне не сомневаешься, я знаю. К тому же в случае каких-то осложнений мы будем немедленно связываться.

– Мне как туда добираться – поездом, самолетом?..

– Погода нелетная что-то, – процедил Родион. – Так что на машине. Несколько часов хорошей езды, и ты на месте. Тем более что…

– Что?

– Сванидзе не переносит авиаперелетов. Он их панически боится.

– Опять Сванидзе! На нем сошелся клином белый свет, что ли! Честно говоря, никогда бы не подумала, что он работает в прокуратуре! Какой-то он… какой-то…

– Ну какой, какой, выскажись.

– Бутафорный, вот какой! У меня такое впечатление, что он не живет, а репетирует, как будто у него будет возможность прожить жизнь набело, а то, что сейчас происходит, – это так, черновик.

– Умеешь ты вешать ярлыки. Ну ладно, ты раздражена, я тебя понимаю. Успокойся, выпей вот коньяку. Отличный. Мне подарил его один хороший знакомый. Его, правда, на прошлой неделе убили.

Я поспешила принять его предложение, а Родион, раскурив сигару, в своей обычной манере, то есть чуть покачиваясь за столом взад-вперед, стал давать мне инструкции.

…Как и велел Родион, поехали мы на машине. Не лучшая погода установилась в Москве в утро нашего выезда в Воронеж. С шести часов моросил мелкий, истинно осенний промозглый дождь.

Сванидзе уселся на переднее сиденье, пыхтя и отдуваясь так, как будто он весил по меньшей мере килограммов сто сорок. Хотя на деле – раза в два меньше.

– Ну что, Мария, – сказал он, – я так думаю, что теперь можно поговорить в спокойной обстановке. (Руль прыгнул у меня в руках.) Родион Потапович говорил вам, наверно, что я с моими коллегами веду дело так называемых «квартирных убийц». Банда, орудующая в округе, находит одиноких стариков и… – Сванидзе потупил глаза и продолжал менее пафосно: – Правда, версия эта принадлежит мне, а коллеги говорят о том, что она необоснованна. Да, имели место несколько исчезновений, но потом оказывалось, что пропавшие обнаруживались по новому месту прописки, а квартиру они просто-напросто продали.

– Мне тоже кажется, Берт, что вы не слишком мотивируете свои версии и теории, – сдержанно отозвалась я. – Что касается вашего дяди, то тут задействован личный интерес. Ведь вы должны вступить в право наследования, и беспокойство ваше вполне понятно.

– Вы кое-чего не знаете, Мария, – сказал Сванидзе, разворачивая ко мне свой нос и склоняясь так, что я невольно отстранила руку, боясь, что он долбанет мне своим «клювом» плечо. – Родион и я сообща пришли к выводу, что тут приложил руку один из бывших пациентов Горового по воронежской психиатрической клинике. – Тут он внушительно замолчал, что дало мне время вставить свое критическое замечание:

– Дело в том, что эта триллерская парочка – доктор в качестве жертвы и его бывший пациент в качестве убийцы – уж слишком киношная, и если Родион и рассматривает такую возможность, то только потому, что он рассматривает все версии. А вы, Берт, подумали, что он разделяет ваше мнение. Да, кстати: а отчего вы решили, что тут причастен один из пациентов Горового?

Сванидзе произнес:

– Дело в том, что я был первым, кто попал в его квартиру в утро его убийства. И я видел то, что не заметили все остальные. Об этом я и сказал Родиону Потапычу Шульгину, вашему шефу.

– И что же? – насторожилась я.

– На столе Владлена Моисеевича лежала справка формы «7Б». Вы знаете, что это такое?

– Ну, слышала что-то.

– Так вот, «7Б» выдается клиническим сумасшедшим. И такая справка лежала на столе Горового, там была подлинная печать воронежской психиатрической клиники, в нее были вписаны его фамилия, имя, отчество, стояла дата – дата его убийства! – и два слова…

– Какие два слова?

– Диагноз.

– И?..

– Диагноз: «Здаров. Па смертно». Так и написано, с грамматическими ошибками.

– Понятно, – пробормотала я. – Да… не знала. Тогда у вас, Берт, действительно есть основания так считать…

…А тем более есть они у Родиона, знающего и о записке, подброшенной в почтовый ящик Сергея Георгиевича Белосельцева. Странный убийца, делающий все для того, чтобы его вычислили. Подкидывающий записки, по которым, вне всякого сомнения, можно составить его психологический портрет. Родион говорил, что графологическая экспертиза записки, представленной Белосельцевым, дала исчерпывающий в своем роде результат: почерк принадлежит человеку, страдающему отклонениями в умственном развитии. А тут еще, оказывается, была и вторая записка, нашкрябанная в форме справки «7Б» и снабженная печатью воронежской психиатрической клиники!

Все указывало на то, что убийца Горового – не кто иной, как Дима Белосельцев, официальные похороны которого состоялись совсем недавно. Развитие интриги этого дела осложнилось похищением Нины Алексеевны, которое провернули совершенно другие люди – в полном, судя по всему, умственном здравии.

Да, Родион был прав, когда говорил, что главное – нащупать воронежские ниточки этого дела.

И мало-помалу перед моими глазами начала создаваться полная картина тех действий, которые следовало мне предпринять в Воронеже для того, чтобы распутать этот клубок.

…Мы отъехали от Москвы километров пятьдесят, когда Сванидзе тронул меня за локоть и негромко произнес:

– Кажется, за нами «хвост».

Роман Белосельцев поднял голову и проговорил:

– Что… со мной?

– А что с тобой? – равнодушно спросил сидящий в углу бородатый Николай.

– Я, наверно, болен… Голова страшно болит, в горле сухо, и вообще – как будто по мне проехал каток этой… асфальто… укладочной машины. Трясет. Руки… знаешь, Вася, как ватой набили.

– Вообще-то я Коля, – снисходительно сообщил бородатый. – А что касается твоего страшного заболевания, так ты, Рома, не ерничай, дурака не валяй.

– Как?.. – вздрогнув, глухо спросил Белосельцев. – Не валяй…

– Дурака не валяй, вот что! Как будто бодуна ни разу не было.

Роман сел на кровати и, обхватив руками голову, пробормотал, подавшись вперед:

– Ну да, ну да… не валяй… Димку.

– Ты, я смотрю, Ромочка, залипаешь, – сказала вошедшая в спальню Ирина. – Фу, мужики… ну у вас тут и перегар! Здесь и непьющий заболеет, а вы вчера отгрузили чуть ли не по литру. Хотя Рома, конечно, меньше пил. Зато теперь больше страдает.

– Да дай ему похмелиться хорошенько, а то нам работать сегодня надо, – произнес Николай. – А наш новенький должен быть в норме. Тем более что сегодня…

– Ладно, Коля, – сказала Ирина. – Не рассуждай больше нужного. Рома, на-ка вот выпей, а то на тебя же смотреть муторно.

– Что это? – спросил тот.

– Да опохмелка твоя. Водки немного, потом…

При слове «водка» Роман схватился за горло, его лицо, и без того бледное, приобрело зеленоватый оттенок. Впрочем, он заставил себя через силу выпить предложенное Ирой пойло. Вскоре лицо его порозовело, сухие серые губы увлажнились и приобрели обычный свой цвет, и вообще Белосельцев утратил отвращение к жизни, давившее его несколько минут назад.

– Вот что, Рома, – сказал Николай, – сейчас перекусим, а потом – смело вперед, труба зовет! Нужно клиента вести к нотариусу. Он переоформляет квартиру на сына, а самого мы выписываем в сельскую местность по желанию клиента. Молодость вспомнил, деревню и все такое. Но есть у клиента одна загвоздка, Рома: этот чудесный старик страдает расстройством памяти и потому, приняв решение о переоформлении квартиры на сына, через пять минут уже ни хрена не помнит: дескать, какой сын, какая квартира? И соответственно, чтобы оформить всю эту кучу справок – а там сложный обмен с участием трех сторон, – нужно со старичком постоянно скандалить. Он упрямый как черт – его уговоришь передать квартиру сыну, а он забывает, к нему на следующий день приходишь, а он тебя чуть ли не с лестницы спускает. И ведь ничего с ним не сделаешь, могучий старик! А мне Ирина как про тебя рассказала, так я и подумал: а ведь нам такой нужен! Ты ведь, я так понял, в мозги что угодно вбиваешь. Так что, Рома, поезжай к нему и скажи, что ты идейный коммунист и можешь взять его на собрание партячейки. Старик на этом немного повернут.

Роман мутно глянул на Николая, и тому показалось, что у него начинает жужжать в ушах. Он немедленно скосил глаза в сторону, стараясь не смотреть на Белосельцева, и сказал:

– Дело техники, ты сможешь. Посадишь его в нашу машину, там уже его будет ожидать сын, и мы поедем к нотариусу и там на месте все сразу оформим, чтобы он, этот старик, не забыл. А то мы с этим маразматиком намучились – сил нет!

Роман глянул на Ирину:

– Это в самом деле… так?

– А почему ты мне не веришь? – усмехнулся Николай. – У тебя, кажется, еще не было причин мне не верить.

– Да я верю, – ответил Роман. Ирина присела рядом с ним и, требовательно взглянув на Николая, сказала:

– Коля, выйди. Я сама ему все объясню.

…Когда через несколько минут Роман спустился к машине, бородатый осторожно выглянул из окна во двор, где возле черной «Волги» их ждал Белосельцев в черной куртке и черной кожаной бейсболке, подаренной ему Николаем, и спросил:

– Ну, Иришка… что он?

– Сделает, – не глядя на Николая, ответила она. – Все сделает. Тем более что ты сам вчера, кажется, немного понял, кто он такой.

А спустя двадцать минут Роман стоял перед большой, обитой коричневым кожзаменителем дверью и нажимал звонок – раз, другой, третий. Его предупредили, что хозяин немного глуховат. Впрочем, дверь открыли довольно скоро. На пороге возник высокого роста худой старик с седой бородой и подрагивающей нижней губой. Его глаза недоуменно выпучились на гостя. Старик держал в руках охотничье ружье. Роман не успел и слова сказать, как тот навел на него два черных дула и рявкнул густым, гулким басом:

– Опя-а-ать?!

– Вы же меня не знаете, – выговорил Роман. – Я еще ничего не… я объясню, уберите, пожалуйста, ружье.

– Чевво?..

От него пахло водкой и почему-то сырым мясом. Белосельцев чуть прищурился.

– Я поговорить, – тихо сказал он, пристально глядя на свирепого хозяина квартиры. Тот что-то проворчал, потом медленно опустил ружье, отодвинулся в прихожую, пропуская Романа, и произнес:

– Ну… зайди.

В коридоре стояли четыре пары валенок. На стене висел чей-то смутно знакомый портрет: усатый, щурящийся человек в кителе. Роману показалось, что он уже где-то видел этого человека. Гипотеза о том, что это портрет хозяина в молодости, была отвергнута.

Квартира была огромной, пустынной и гулкой. Судя по всему, в ней было не менее четырех комнат, но мебели здесь набиралось едва ли на две. Все остальное пространство было завалено пустыми бутылками; бутылки были везде – в углах, стройные шеренги вдоль стен. На кухне стоял стол, на нем стакан, початая бутылка водки и селедка. Старик сел за стол и, выудив откуда-то второй стакан, мутный, как окна в осеннее ненастье, плеснул Роману немного водки.

– Пей! – приказал он. – Чего тебе надо? Ты из жилкомхоза?

– Вы забыли, – ответил тот. – Наверно, погода такая. (Тут Роман вспомнил фамилию человека на портрете, висящем в прихожей: Сталин. И послушно повторил то, что советовала говорить ему Ирина получасом раньше.) Октябрь на носу. Вы хотите посетить партячейку коммунистов-сталинцев?

Говоря эту чушь, он не глядел на хозяина квартиры.

Бред был совершеннейший, но на старика он подействовал феноменальным образом. Он вскочил и, опрометью бросившись в комнаты с завидной для его возраста скоростью, через минуту вынырнул обратно, что-то прижимая к груди. В глазах его, влажных, набухших красноватыми жилками, стояло мутное выражение отрешенной гордости. Он глянул на Романа искоса и медленно выложил на стол красную книжицу: партбилет. Белосельцев поднял на старика глаза и, устремив в его подергивающееся лицо цепкий взгляд, выговорил:

– Тогда поедем со мной, коммунист. Одевайтесь. Нас ждут.

Старик закивал и направился к шкафу. Вывалил тряпки на пол, раскидал их ногой и, нацепив на себя какую-то телогрейку и старые ботинки, сказал хрипло:

– Я готов.

– Вниз, – тихо произнес Роман. – Нас ждут там. Помните: собрание коммунистов. Идите передо мной, за нами могут следить. Вы меня понимаете?

– Да, да, – с придыханием ответил старик. Роман приблизился к нему на расстояние вытянутой руки, глянул прямо в глаза и отчетливо проговорил:

– Вы пройдете в арку напротив, там, за гаражами, у большого дерева будет стоять черная «Волга». Вы сядете в нее и скажете одно слово, это слово будет паролем.

– Какое слово? – взволнованно спросил старик. Его тусклые голубые глаза блестели, пальцы словно месили невидимую глину, правая нога подергивалась.

«Нотариус», – ответил Роман. – Вы меня поняли?

– Да, да, товарищ… товарищ…

– Вам не нужно знать моего имени. Как говорил товарищ Сталин… – процитировал по памяти Роман советы Иры Тетериной. Ему даже не потребовалось договаривать: дед задышал, вытянулся перед Романом во весь свой внушительный рост и сказал:

– Я возьму ружье!

– Нет, не надо ружья, – медленно выговорил Роман. – Не на-до…

– А там будет?

– Будет, – машинально повторил за стариком Белосельцев и вдруг поймал себя на мысли, что, внушая тому какое-то действие, он сам говорит с теми же интонациями, как хозяин квартиры. Жаркая слабость обняла Романа, когда он почувствовал это. Он быстро произнес:

– Вы все поняли?

– Да, товарищ!

– Действуйте.

Роман остался стоять на лестничной клетке, а старик бодро потрусил по указанному Романом направлению. Белосельцев представил, как он покорно подходит к «Волге» и садится в нее, покорно шамкает этот самый «пароль», и его везут, как скот на убой, на составление бумаг к нотариусу.

Роман вытянул из кармана бутылку пива и решительно отпил большой глоток. Он открыл для себя алкоголь только позавчера и не собирался расставаться с этим открытием.

А что касается старика, то Роман даже не подозревал, насколько он был близок к истине своим сравнением – «к нотариусу, как скот на убой». Старик всю дорогу радовался, как ребенок, пел под нос: «И Ле-енин такоо-ой молодой, и юный Октябрь впереди!..», его руки подрагивали, он то и дело поднимал голову и окидывал всех таким светлым взглядом, что этого не мог объяснить и факт употребления старым коммунистом горячительных напитков. Старик хватал за плечо мрачной колодой сидящего Колю и говорил: «А борода у вас как – для конспирации?» Он наклонялся к Ирине и шептал что-то о штурме Берлина. Ирина попросила тормознуть машину и вышла, не доезжая немного до МКАД. В машине остались Коля, шофер, рослый детина, рядом с ним на переднем пассажирском сиденье – Наседкин в милицейской форме, брезгливо поджавший губы и презрительно хмыкавший в ответ на каждую реплику старика. Впрочем, эти реплики скоро кончатся.

За МКАД старика ждали плачущие желтыми листьями лесополосы, поля и грунтовая дорога, на которую свернула «Волга». Грязь сытно чавкнула под колесами, машину подкинуло, и мертвыми глазными яблоками закатилось серое осеннее небо, когда старик получил свои пять пуль из свежей обоймы наседкинского «ТТ».

– Наверное, показалось, – настороженно сказал Берт Сванидзе, когда мы въехали в небольшой городок. – Может, никакого «хвоста» и не было.

– Теперь уже не суть важно, – произнесла я. – Я за рулем больше четырех часов, надо позавтракать.

Берт Сванидзе взглянул на часы и сказал:

– Да уж, надо. Одиннадцатый час.

На улице было пасмурно. Густые, словно прокуренные, сизые тучи висели низко. Моросил противный дождь. Я включила «дворники», но все равно лобовое стекло залепляло мутной изморосью. Вести машину по сырой трассе было трудно и неприятно, неприятно тем более, что нельзя было поддерживать высокую скорость на всех участках.

Мы проехали по грязной улице, изобилующей колдобинами. Никаких закусочных я на ней не увидела, равно как не оказалось тут ни одного человека. Зато скелетом вымершего динозавра застыл металлический остов какой-то искореженной механической громады: то ли кран это был, как говорится, при жизни, то ли еще что…

Единственным живым существом, которое я заметила, был большой поджарый пес с облезлыми боками, который ожесточенно копался в опрокинувшемся мусорном контейнере.

– Н-да… – разочарованно пробормотал Сванидзе. – Кажется, закусочную тут надо еще поискать…

– Что за городишко! – выдохнула я, включая четвертую передачу. В это время на дороге показалась какая-то ретивая старушка-аборигенка, приволакивающая ногу и тащившая внушительную тележку с каким-то скарбом. Машины она, по всей видимости, не видела, и мне стоило большого труда затормозить.

Мою машину развернуло и протащило юзом до очередного мусорного контейнера, который не замедлил опрокинуться. Сванидзе отвалился на спинку сиденья и охнул, а старушка разразилась замысловатыми ругательствами – о, провинциальный фольклор! – и исчезла за углом дома.

– Ну, знаете ли! – выдохнул Сванидзе и безнадежно махнул рукой.

И в этот момент из проулка выскочил черный джип. Он свернул прямо перед нами и, старательно объезжая все колдобины, медленно поехал по дороге. Эта, с позволения сказать, дорога была так узка, что я не могла обогнать невесть откуда появившийся джип. Сванидзе затеребил мой локоть и стал бормотать что-то о том, что номера, кажется, те же, что у «хвоста» на трассе. Черный джип увеличил скорость, я, обрадовавшись, что можно ехать побыстрее, синхронно перешла на следующую передачу… но тут вдруг авто впереди резко затормозило, полетели ошметки грязи, я вдавила до упора педаль тормоза, но – это уже не помогло. Моя машина ткнулась в задний бампер джипа.

Судя по побелевшему и вытянувшемуся лицу Сванидзе, звук удара прозвучал в его ушах погребальным звоном.

Все понятно с этим черным джипом…

– Твари, – выговорила я в сердцах, – подставились под меня. Точно, подставились.

Из джипа, отчаянно матерясь, вышел здоровенный толстый парень и с остервенением хлопнул дверью. Я осталась сидеть на месте, Сванидзе, кажется, вцепился в свое прокурорское удостоверение, как утопающий за соломинку, и тихо осквернял воздух салона ругательствами. Парень из джипа бросил на меня злобный взгляд.

– Ты что же это, сука! – заорал он и со стремительностью, которую сложно было заподозрить в этом грузном и внешне неуклюжем теле, подскочил к моей машине. – Ты куда прешь, шалава драная!

И, не утруждая себя дальнейшими разглагольствованиями, он рванул на себя дверцу моей машины так, что та с жалобным стоном сорвалась с петель и осталась в его руках. Сванидзе икнул, а я невольно полоснула титановыми «ногтями» сиденье так, что распорола дорогой кожаный чехол.

Из джипа не спеша извлекали свои телеса еще трое: двое здоровенных малопривлекательной внешности молодых людей с обритыми черепами и невысокий белокурый хлопец со смазливым нахальным лицом и такой ядовитой улыбкой на красивых губах, что предыдущие двое показались мне вполне добродушными и безобидными жильцами зоопарка.

Толстяк, оторвавший дверь моей машины, швырнул ее на грязный асфальт с такой силой, что стекло разлетелось по всей улице.

Я медленно вышла из машины (сумочка с пистолетом – на плече) и произнесла, стараясь говорить сдержанно и миролюбиво:

– Куда же вы лезли? Что ж не смотрел в зеркало, когда я на обгон пошла?

– А она еще и речи говорить умеет, – произнес белокурый со все той же препоганенькой улыбочкой. – Девочка, ты на такие бабки влетела, что я тебе не позавидую.

Я улыбнулась, хотя поводов для улыбок у меня было гораздо меньше, чем, скажем, у того же белобрысого. По крайней мере, так полагал он сам.

– Вот что, – проговорила я, – давайте-ка вызовем сюда людей из ГИБДД и во всем разберемся.

Сванидзе высунулся из окна и сказал:

– Товарищи, я поясню свою мысль. Нужно автоинспекцию, а если угодно, вот удостоверение прокурату…

– Тогда уж сразу затребуем санкции международного Гаагского суда, – произнес белобрысый и, достав из кармана небольшой синий футляр, нацепил извлеченные оттуда очки на переносицу и воззрился на меня с оскорбительным, откровенно издевательским интересом.

– Я вижу, что вы получили образование сверх положенных по профилю вашей деятельности пяти классов в десятилетке плюс пять лет по ходке, – не удержавшись от сарказма, проговорила я.

– Так эта шалава еще и крысится, – сказал один из бритоголовых. В его голосе звучало удивление: вероятно, профессиональный выколачиватель денег из своих меньших (по размеру) братьев и сестер не понимал, как одна женщина может возражать четырем мужчинам. – Ус базарил, что она, падла, значит…

– Не пыли в порожняк! – рявкнули на него.

…Так, Ус. Кто такой?

– В общем, так, – проговорил белобрысый, который, очевидно, был за главного. – Я думаю, вам придется проехать с нами.

– Это куда еще?

– Для решения проблемы долга, – сладко продолжал очкастый.

– А выломанная дверца будет включена в сумму долга? – неожиданно влез Сванидзе, все-таки не торопясь выходить из машины.

Белобрысый равнодушно пожал плечами и произнес:

– В машину эту суку. А того, носатого, – мочить.

И пошел к джипу, не дожидаясь исполнения своего приказа.

Толстый рванулся ко мне, и если бы я не ускользнула из зоны досягаемости его внушительного брюха, по-видимому, являющегося главной ударной силой этого молодого человека, то мне пришлось бы плохо: меня просто размазало бы по кузову собственной машины. Но я успела – я успела броситься влево и в полете врезать толстому под ребра. Этому удару меня научил Акира, когда мне было двенадцать лет. С тех пор я не часто его использовала, но отточила до совершенства.

Толстый икнул, перегнулся вперед и впечатался лбом в кузов, тесного контакта с которым я только что избежала. Ударившись, он попятился и упал – да надо же, так неудачно его приложило – затылком! – о бампер собственного джипа. Удар был такой силы, что отскочили номера, болтаясь на одном уцелевшем креплении.

…Кстати: номера оказались фальшивыми. Под ними были другие – чистенькие, не забрызганные грязью. Московские.

Я успела бросить только один взгляд на все это. Двое бритых оказались проворными ребятами. Один мгновенно встал в боевую стойку каратиста и попытался достать меня ударом с правой ноги. Второй действовал еще оперативнее: он выхватил из-под куртки пистолет и, направив на меня, заорал:

– Лежать, сука, замочу!

Но выстрелил не в меня, а в Сванидзе, который сидел в машине. Меня-то, кажется, этот белобрысый велел взять живой. Пуля рассадила лобовое стекло и наверняка угробила бы Берта, если бы он сохранял прежнее положение. Но, на его счастье, он слишком впечатлился моим ударом, отчего и высунул в окно голову с всклокоченными волосами и выпученными глазами. Пуля всего лишь продырявила подголовник кресла.

После этого и худший идиот, чем мой Берт Эдуардыч, понял бы, что из машины пора вываливаться. Он открыл дверцу – единственную уцелевшую переднюю дверцу – и плюхнулся в грязь, разбрызгивая жирные ошметки. Дальше наблюдать жизненный путь г-на Сванидзе я не могла. Потому что один из амбалов накатился на меня, как на шарнирах, на коротких мускулистых ногах и выбросил вперед мощный, размером с недозрелый арбузик, кулак. Если бы он попал мне в лицо, то мне, несчастной хрупкой девушке, потребовались бы в лучшем случае услуги стоматолога и пластического хирурга, а в худшем я поступила бы на попечение патологоанатома. Но, к счастью, я успела уклониться от его выпада. Холодная ярость заворочалась во мне. Да, это подала признаки жизни пантера, разбуженная много лет назад Акирой и ни на мгновение с тех пор не умиравшая во мне. Я выгнулась и, выбросив вперед руку, ударила его в солнечное сплетение. Мышцы у него были отличные, упругие, но тем не менее это не помогло: против острейших титановых «когтей» любой мускул – не прочнее гнилой нити.

Он молча отскочил, согнулся и, приложив ладонь к животу, тут же отнял ее: ладонь окрасилась кровью. Второй здоровенный, тот, что стрелял в Берта, увидев, как я приложила его напарника, не стал мудрствовать, а просто прицелился в меня. В ноги. Быть может, и несдобровать бы мне, но произошла осечка – выстрела не прозвучало. И я ударила сначала по руке этого идиота с зажатым в ней пистолетом, а потом, когда он раскатисто взвыл и схватился за покалеченную кисть, ткнула каблуком туфли под коленную чашечку. Парень рухнул как подкошенный.

Нет, определенно они не ожидали от меня ничего подобного. Напрасно. Ведь у меня еще остались силы, чтобы парировать удар того лысака, которого я поразила в солнечное сплетение, он перестал изображать из себя знатока восточных единоборств и попер на меня в лучших традициях русского кулачного боя. Да, от его удара я уклонилась…

Но вот уклониться от тычка толстяка, который очухался от удара о бампер джипа и с багровым лицом ринулся в атаку, не успела. Жестким, как полено, ребром ладони с короткими пухлыми пальцами он саданул мне по шее. Ощущение было примерно таким же, как если бы на тебя из окна упал этакий массивный цветочный горшок.

Я рухнула на асфальт, перед глазами полыхнула слепящая белая пелена, и в ту же секунду я почувствовала непереносимую, раздирающую боль в левом боку – вероятно, мне нанесли удар под ребра. И тут бы и конец, но вдруг на меня полилось что-то теплое, липкое, я машинально дернулась в сторону, и туда, где я только что лежала, свалилась массивная туша толстяка, а потом серый промозглый воздух был рассечен пронзительным воплем, и глухой всхлип осенней грязи оборвал его.

Превозмогая боль, я поднялась и увидела Берта Сванидзе, который, держа в руке монтировку, замахивался на одного из амбалов. А перед этим он, верно, проломил череп толстяку. Тот, на кого замахивался Сванидзе, вдруг взвизгнул тонко, по-бабьи, и Берт Эдуардович, кажется, этого не вынес, потому что нервно выронил монтировку и тут же получил в челюсть такой удар, что отлетел прямо на неподвижно растянувшегося в луже толстяка.

Нет, эти физкультприветы не могли продолжаться долго! Я расстегнула сумочку и выхватила пистолет. Щелкнул предохранитель, но этот звук был заглушен ревом движка джипа, вееры грязи полетели из-под колес, и джип унесло. В луже валялся толстяк, которому Сванидзе проломил череп злосчастным ударом монтировки. Кроме него, на тротуаре один из амбалов продолжал стонать и корчиться, схватившись обеими руками за колено. Этого несчастного, кажется, посчитали лишним в салоне джипа.

Сванидзе встал на четвереньки и начал как-то по-собачьи отряхивать грязь с плаща.

– Как же… – выдохнула я. – Нет, ты еще говорил… что тебе показалось насчет «хвоста»!

Сванидзе глянул на картину побоища и, разведя руками, выговорил:

– Ну, блин!..

– Сказал слон, наступив на Колобка, – зло откомментировала я.

– Уроды… жабаки! – бормотал Сванидзе, поднимаясь с асфальта. – Нужно немедленно заявить в милицию этого городка… не-мед-ленно!

– Что-о? – спросила я. – Какая еще милиция? Ты что, Сванидзе, окончательно пояснил свою мысль? Ты сдурел, не иначе? Я так считаю, валить надо отсюда побыстрее! Но только прежде я задам пару вопросов!..

Задавать вопросы толстяку с пробитой головой, лежащему в луже, было явно бессмысленно. Потому я направилась к парню с поврежденной ногой и, наклонившись над ним, приставила пистолет к его голове и сказала:

– Ну, кто вас послал? Кто такой Ус?

– Да пошла ты! – прохрипел он, не проявляя ни малейшей фантазии в своем коротком ответе.

– Ну, это несерьезно! – выговорила я и, не отводя дула пистолета от его головы, перехватила его запястье пальцами и легонько сжала, но так, что мои ногти с титановыми накладками впились в кожу: для этого не надо большого усилия. Из-под ногтей показалась кровь, и мне самой внезапно чуть не стало дурно. Но, вспомнив, что нас только что едва не угробили, я усилила нажим, и у амбала вырвался хрип боли. Подошел Сванидзе.

– Берт, – произнесла я, – ты все-таки профессионал… я имею в виду профессиональный следователь, так что спроси у него, что им было от нас нужно?

– Ему – нужно? – машинально повторил он за мной, а потом склонил длинное носатое лицо к лежащему на грязном асфальте верзиле и послушно выговорил:

– Что вам от нас нужно и кто вас послал?

– Вот что… ты, – с трудом произнес парень, – я вам все равно… так что не… а ты, сука!.. – рявкнул он на меня так, как будто не он лежал в грязи с перебитой ногой, а я, – ты, тварь… ты полезла не в свое дело. А я, – неожиданно спокойно прибавил он, – а я ничего не знаю, так что можешь не корчить из себя следака.

– А я и есть следователь, – растерянно сказал Сванидзе и попытался было предъявить свое многострадальное удостоверение, но я так посмотрела на него, что он тут же его спрятал.

– Ладно! – выговорила я. У меня пропало всякое желание допрашивать подбитого ублюдка под усиливавшимся дождем. Тем более что изначально было очевидно, что он ничего не скажет. Достаточно того, что я запомнила номер машины, на которой эти милые молодые люди нас преследовали, и того, что, не подумав, выдал один из подопечных белобрысого, а именно прозвище того, кто их прислал: Ус. Я взъерошила свои воспоминания и не нашла в них никакого Уса. Нет, был некто Гена Ус, китаец и редкий наглец, который промышлял в Москве сбытом паленого героина, но он никак не мог в этом деле фигурировать, потому что его-то убили совершенно точно – а потом для верности кремировали, так что его смерть была куда более определенной, чем, скажем, Димы Белосельцева.

Я глянула на притихшего бандита сверху вниз. Он лежал, поджав подбитую ногу под себя и обхватив ее за голень обеими руками. Поза была жалкая. Я медленно направилась к машине. Видок у нее был еще тот: дверь во стороны водителя оторвана, лобовое стекло прошито пулей, капот забрызган грязью.

– Интересно, есть ли в этой глухомани автосервис… – пробормотала я, падая на сиденье. Сванидзе подобрал валяющуюся на земле дверцу и сунул ее в багажник.

«распакованный» салон нещадно хлестал ветер с дождем…

К моему счастью, автосервис в глухомани оказался. Пока там разбирались с повреждениями, нанесенными моей машине, Сванидзе все-таки дошел до милиции и дал показания по факту нападения на нас. Сванидзе требовал немедленно задержать тех двоих, что валялись на дороге. Теперь, по прошествии некоторого времени, я могла признать, что, по крайней мере, одного из них можно было притащить в местное отделение. Ничего толкового от него, быть может, и не добились бы, но…

Впрочем, говорить об этом было поздно: когда на место происшествия приехала патрульная машина с мигалками, тех двоих уже там не было. Смыло даже следы крови, и потому менты вполне могли посчитать весь рассказ Берта за его собственные болезненные домыслы. Кому хочется фиксировать лишнее преступление на вверенном тебе участке? Я не сомневаюсь, что местные стражи порядка так бы и сделали, не найдя доказательств нападения (к тому времени даже машину мою отремонтировали!), и не стали бы оформлять протокол. Но у Берта Эдуардовича были «корочки» московской прокуратуры, и они внушали некоторое уважение.

Пока чинили мою машину, а Сванидзе препирался с ментами, я набрала номер Родиона и рассказала о происшествии. Он вздохнул и, помолчав, произнес:

– Чего-то подобного я и боялся. Почти не сомневаюсь, что на вас напали те же люди, что похитили Нину Алексеевну. Хотя, конечно, это еще нужно доказать.

– Я запомнила номер их машины. Московский. Пробейте его по базе данных московской ГИБДД. Интересно, на кого машина оформлена. Кстати, они навесили фальшивые номера. Страховались. И ведь получилось бы, не ударься самый жирный из них головой об эти номера.

– Какой номер?

Я продиктовала.

– Да, Родион Потапович, – прибавила я. – Между собой они упомянули некоего Уса. Вот насчет него еще…

– Сейчас попробуем, – отозвался Родион. – Я тебе перезвоню, как пробью номера.

Он перезвонил примерно через полчаса. Хозяина машины установил.

– Некто Митрохин Феликс Иванович. Если он там был, то ты наверняка его запомнила, – с некоторой иронией добавил Шульгин. – Такой смазливый, белокурый молодой человек.

– Был. Он тут говорил про Гаагский международный суд. Умный, – откликнулась я. – Значит, Феликс его зовут. А кем наш Феликс работает?

– Сейчас он безработный, – сказал Родион. – Только меня такой расклад не устроил. И я дал несколько запросов по этому Митрохину по своим каналам. Выяснилось, что не так давно Митрохин сотрудничал с неким охранным бюро «Аякс».

– А как насчет Уса? Нет там в этом «Аяксе» такого?

– Если бы было все так просто, то никто бы в нас с тобой, Мария, не нуждался, – усмехнулся Родион.

– Понятно…

– Да нет, не может тебе быть понятно. Я еще ничего не сказал. Потому что возглавляет охранную структуру «Аякс» некто Олег Янович Усов. Олег Янович – бывший сотрудник КГБ, полковник, и – более того! – мне удалось установить, что он долгое время работал под началом генерала Поземова, тестя нашего с тобой клиента, Сергея Георгиевича Белосельцева.

– Все один к одному, – прошептала я.

– Да, но только еще нужно разобраться, случайны ли они, эти совпадения – что, конечно, вряд ли… или одно вытекает из другого. И зачем людям этого Усова нападать на вас со Сванидзе, это тоже следует установить. Хотя, если исходить из тобой рассказанного, они тебя недооценили. Да и Берт неожиданно для себя проявил бойцовские качества.

– Из-за него теперь нас прочно взяла в оборот местная милиция, – пробормотала я. – Те доблестно пишут протоколы, Сванидзе разглагольствует, сказав А, говорит Б, В, Г и прочие буквы алфавита, усердно повторяет, что ему не хочется быть пешкой в грязной игре, ну и все такое из его прокурорского репертуара.

– Понятно, – сказал Шульгин. – Ладно, не унывай, Мария. Я тоже тут не сижу сложа руки. Так что если что важное – я тебе немедленно сообщу, ну и ты, соответственно, звони. Как приедешь на место, уведомь. И будь осторожна, боюсь, что этим спровоцированным ДТП с последующим мордобоем неприятности не ограничатся.

– Добрый вы, однако, Родион Потапыч. И оптимистичный. Ну ладно, привет вашему Тапику и Валентине.

Воронеж встретил нас неожиданным солнышком. Не мудрствуя лукаво, мы сразу направились через весь город к находящемуся на окраине громадного Шибаевского леса «пансионату номер 6», как в просторечии именовали областную психиатрическую клинику. Впрочем, солнышко скоро осталось за кадром: приближался влажный, пропахший сосной и землей, с примесью палых листьев вечер.

…Уже темнело, когда наше авто подкатило к высокому желтому зданию, обсаженному корявыми вязами и еще более корявым разлапистым кустарником, похожим на армию редкостно уродливых карликов, вооруженных пиками и дротиками. Ворота с охранником остались в пятидесяти метрах позади, и теперь я уверенно подрулила к массивным дверям, выкрашенным в темно-коричневый цвет. Сидящий на лавочке возле этих дверей и щурящийся на рассеянный свет фонаря человек с признаками явной олигофрении на безмятежном мутном лице нелепо подпрыгнул на месте и пробормотал что-то слюнявым ртом. Сванидзе вежливо раскланялся с пациентом клиники и сопровождающим его санитаром.

– Скажите, пожалуйста, – проговорил он, – главврач еще у себя?

– Он допоздна, – угрюмо ответил санитар, придерживая за рукав олигофрена. – Он обычно поздно уходит. А иногда и в кабинете ночует.

– Чу-у-уйет!! – неожиданно гавкнул больной и начал плеваться в нашем направлении. Сванидзе назидательно изрек, поднимая указательный палец:

– Наверно, таких больных все-таки стоит содержать в палатах. А не выводить на прогулку.

– Давай иди, умник, – огрызнулся санитар. – А то главврач, не ровен час, улетучится.

– Я где-то читал, что, долго работая в подобных учреждениях, санитары и врачи во многом уподобляются своим пациентам, – заявил Сванидзе, когда мы вошли в прохладный затемненный вестибюль с окрашенными в темно-синий цвет стенами. – Сейчас поясню свою мысль. Проще говоря…

Не обращая внимания на речь Берта Эдуардыча, я спросила у сидящей в регистратуре мрачной сухой женщины с тяжелым подбородком:

– Добрый вечер. Мы хотели бы видеть главного врача, доктора Круглова.

– Илья Климович не принимает, – ответила та низким, без признака интонаций голосом.

– Мы из московской прокуратуры, – просунул в окошко свое удостоверение Сванидзе. – Так что он никак не сможет нас не принять.

Та сощурила глаза на бертовские «корки»:

– Сванидзе, из Москвы? А этот, который на втором канале, такой бородатый телеведущий…

– Он родственник Альберта Эдуардовича, – важно объявила я, не краснея.

Регистраторша поспешила сказать:

– Конечно, я сейчас сообщу Илье Климовичу о вас, и если это важно…

– Это важно.

– …то он вас примет, – уже тихо договорила женщина.

Доктор Круглов нас принял. Выяснилось, что и его голос, и его обличье соответствуют обтекаемой его фамилии. У Круглова были такие медоточивые интонации, как будто он только что сытно покушал блинов со сметаной, его толстые губы время от времени вытягивались в трубочку, особенно когда он характерно тянул «о» и «у», а глаза, темные, чуть навыкате, приветливо блестели за массивной роговой оправой. Доктор Круглов был непомерно толст, и создавалось впечатление, что он сросся со своим громадным столом, и это впечатление не разрывалось даже тем обстоятельством, что стол был черный, а халат главврача – молочно-белый.

– Чем могу служить Москве? – кругло улыбнулся он, и во рту его среди желтоватых крупных зубов блеснули две золотые коронки, одна возле другой.

– Дело в том, что в вашей клинике в свое время работал Владлен Моисеевич Горовой, – начала я.

– Да, – еще шире заулыбался Круглов. – Работал, мы и сейчас с ним сотрудничаем, и если быть откровенным, то недавно я с ним говорил по телефону.

– Когда?

– Да вот дня четыре назад, если мне не изменяет память. А она мне изменяет куда чаще, чем самая ветреная женщина своему мужу, – пошутил доктор Круглов.

Но я осталась совершенно серьезна:

– Илья Климович, нам нужна информация о том, чем занимался в вашей клинике Горовой и с кем конкретно из пациентов он более всего работал. И список его пациентов.

– Вы говорите не по существу, девушка, – сказал Илья Климович, не меняя сладкого «блинного» выражения на лице. – Вы, голубчик, даже не понимаете, чего требуете. Какой список пациентов?

– Хорошо. Конкретнее. Вы проводили систематическое стационарное лечение Дмитрия Белосельцева, не так ли, доктор Круглов? – напрямик спросила я.

Он с любопытством взглянул на меня.

– И вы в самом деле полагаете, голубчик мой, что я буду говорить с вами по таким вопросам? Что вы… Если у вас есть что спросить, пожалуйста, но только то, что не задевает мою врачебную этику. Горовой, Белосельцев… есть такое понятие, как врачебная тайна. Понимаете? Так что, девушка, – круглое лицо главврача выражало беспредельное терпение, – я не имею права говорить с вами по этому вопросу.

– Врачебная тайна? Даже в отношении тех людей, которые мертвы?

– Простите… не понял. Кто мертв?

– Илья Климович, все дело в том, что Владлен Моисеевич Горовой умер.

Очки подпрыгнули на переносице Круглова: главврач резко вскинул голову.

– То есть как – умер? – выговорил он.

– Если говорить откровенно, то его убили. Вероятность этого велика. Его выбросили из окна через несколько часов после разговора с вами. Да, верно, с вами, потому что у него был только один разговор с Воронежем, как сообщили на МТС.

Круглов поправил оправу очков и посмотрел на меня совсем по-другому: серьезно, вдумчиво, с интересом. Я видела, что весть о смерти Горового нисколько не расстроила знатного психиатра, но вызвала в нем неподдельное, тревожное сожаление, смешанное с любопытством.

– Значит, Владлен Моисеевич умер… жаль, очень жаль. Прекрасный был специалист.

– Он мой двоюродный дядя, – сказал Сванидзе. – А я расследую дело о его убийстве.

– Но, кажется, тут прозвучало имя Димы Белосельцева… уверяю вас, уж он-то никак не мог убить Горового, он же умер. Покончил жизнь самоубийством.

– Вы уверены?

– Да, конечно! Конечно, уверен! Он же содержался у нас практически до самого дня его смерти. В последние годы он проводил в клинике больше семи месяцев в году. У него возникли какие-то осложнения, Владлен Моисеевич увозил его куда-то, потом снова привозил. У нас шли слухи, что на самом деле Дима – побочный сын Владлена Моисеевича, уж больно он о нем заботился. О чужом так не заботятся. А что касается того, умер ли Дима… ну конечно, умер. Я, правда, трупа не видел, да и похороны проходили… в общем, он был в закрытом гробу, потому что в патологоанатомическом освидетельствовании указано, что при падении он напоролся на металлическую ограду и тело страшно изуродовано.

– Вот как, – тихо произнесла я. – Прямо как в случае с Горовым.

– Это совершенно точно, у меня даже в его медицинской карте есть соответствующая пометка. Наверно, вы захотите взглянуть на эту карту… конечно, при обычных обстоятельствах это было бы невозможно, но раз так все повернулось, что ж… конечно, я постараюсь помочь вам. Спрашивайте, прошу вас.

– Я бы хотел знать, – взял слово Сванидзе, – какой род деятельности был у моего дяди в вашей клинике. Ведь это, по крайней мере, несколько странно: жить в Москве, а здесь бывать наездами, работать в клинике, но не числиться в ней. Да, именно так – я навел справки.

– Это просто. Горовой был куратором нашей клиники. Дело в том, что он работал в КГБ… позже в ФСБ, ну, вы меня понимаете. И он курировал нашу лечебницу. Дело в том, что у нас есть особый корпус, так называемый диссидентский. Ну… туда поступали при советской власти те, кого именовали… гм… инакомыслящими. Проводили с ними ряд успокоительных процедур, после которых не то что диссидентствовать, а жить не хотелось. Не буду называть лекарства… по принципиальным соображениям, да это и неважно… но после десяти или восемнадцати «кубиков» полусумасшедшее состояние… совершеннейший ступор. Я тогда, при советской власти, еще молод был, и когда меня назначали на дежурство в тот «диссидентский» корпус, чуть с ума не сходил. А многие – сходили. Было такое, что некоторые медсестры и лечащие врачи превращались в пациентов. Не выдерживали напряжения. А патология шла… ну, это за порогом человеческих возможностей. Так вот, Владлен Моисеевич курировал этот самый «диссидентский» корпус. Он даже главврачу – сначала Льву Сергеевичу, передо мной был… а потом и мне… давал понять, что тот корпус – частично вне нашей компетенции.

– А Белосельцев где проходил лечение?

Главврач ответил тотчас же:

– А там и проходил. В» диссидентском» корпусе проходил. И мне показалось, что он был у Горового на особом счету.

– Почему вы так думаете? – спросила я.

– Потому что он был в отдельной палате.

– И что?

– С дверью и отдельным персоналом.

– Ну и что же?

– А вы не понимаете? – чуть наклонился вперед всем своим монументальным телом Круглов. – Сразу видно, что вы ни разу не попадали в психушку. В нормальной российской психиатрической больнице на одно отделение полагается четыре палаты без дверей, решетки на окнах, а надзорная палата, в которую определяют новеньких и припадочных, вообще – верх комфорта. Там никогда не гасят свет, всегда дежурит санитар. В свое время я тоже был таким санитаром. Так вот, Белосельцев никогда не был в надзорной, а пошел сразу в «диссидентский», в отдельное крыло, где вообще-то лечат платных. Различных родственников «новых русских», сестренок, братишек, жен и детишек, у которых, как говорят сами пациенты, «сорвало кукушку» или же проблемы с наркотиками.

– А почему же Белосельцев не мог там быть?..

– Потому что за него не было перечислено ни единого рубля на счет больницы. Ни од-но-го. Даже хорошо, что вы спросили. Я давно хотел выговориться. Ведь у него – лучшая палата, лучшие врачи. Свой график лечения. Да и было бы из-за чего!

– А что у него было?

– Да ничего! – пожал плечами Круглов. – Нормальная дебильность. (Ничего себе звучит, – подумала я: «нормальная дебильность»!) Отклонения в умственном развитии, отягощенные суицидальным синдромом. Ничего особенного. Что уж там у него нашел Горовой, я не знаю. Документации в больничном архиве нет, только отписки, не содержащие ничего конкретного – лишь то, что очевидно для всякого, кто понимает в медицине и психиатрии.

– То есть ничего определенного о лечении Белосельцева вы сказать не можете?

– Я – нет. Это к Горовому. У него хранилась вся секретная документация, практически на весь «диссидентский» корпус, в том числе и на Белосельцева. В Москве хранилась, кстати, кажется, в его домашнем сейфе хранилась.

– Домашний сейф Горового был опечатан и вывезен ФСБ, – угрюмо объявил Сванидзе. – Такой вот примечательный интерес к деятельности своего сотрудника.

– А что? – в тон ему ответил Круглов. – Сейчас «контора» большую силу забрала.

– Ну, это нас совершенно не касается, – надув щеки, со значительным видом заявил Сванидзе. – Илья Климович, а вы знали кого-нибудь из семьи Дмитрия? Отца, мать, брата?

Круглов вытянул губы трубочкой.

– Гм… мать, да… кажется, это она и была, такая стройная женщина… Нина Алексеевна, так?

– Правильно! А вы говорите, что память вам изменяет, – улыбнулась я.

– Ну, имена я хорошо помню. А вот на лица память плохая. Да… отца я что-то не припомню. Белосельцев у нас много лет состоял, но вот отца – нет, по-моему, не видел. Да и брата тоже. А мать помню, помню. Я с ней беседовал два раза. Приятная женщина, и очень за сына беспокоилась, спрашивала, как он тут. Я, откровенно говоря, ничего и сказать не мог, этот Дима всецело в ведении Горового был.

– Илья Климович, у вас есть образцы почерка Димы Белосельцева?

– Да, конечно. Я разыщу в архиве.

– Спасибо, Илья Климович, – выговорила я. – Спасибо… мы еще к вам обратимся. Вы разыщите образцы почерка.

– Да пожалуйста, пожалуйста, – он украсил свою реплику щедрым жестом радушного хозяина. – Всегда рад помочь следствию, да еще если дело касается смерти Владлена Моисеевича.

– А если честно, – не выдержала я, – как вы относились к покойному Горовому?

Доктор Круглов приспустил очки на кончик носа, и его лицо отвердело, когда он ответил:

– Осторожно.

– Известен ли вам, Берт, способ, как можно проверить, действительно ли мертв Дима Белосельцев? – проговорила я.

Мы только что просмотрели медицинскую карту Дмитрия и образцы его почерка. Конечно, едва ли возможно было на глаз определить, писал ли те записки, найденные у Сергея Георгиевича Белосельцева и у Горового, Дима или это наглая подделка. Хотя взаимоисключающие факты – Димино авторство записок и свидетельство о смерти Белосельцева Д.С. – не желали укладываться в удобоваримую схему.

– Действительно ли мертв Дима Белосельцев? – задумчиво откликнулся Сванидзе. – Видите ли, Мария… я поясню свою мысль. Способ, конечно, есть, но, чтобы к нему прибегнуть, понадобится масса хлопот. Нужно делать запрос в местную прокуратуру, давать обоснование и…

– Вы уж слишком долго поясняете свою мысль, господин Сванидзе, – перебила его я. – Тем более что можно махом отменить все хождения по инстанциям. Жутковато, но – надо. Надо, Берт, надо.

– Что вы имеете в виду?

Я выдохнула:

– Ну что – эксгумацию, конечно! Причем безо всякой санкции.

– То есть… ночью раскопать могилу Димы Белосельцева, что ли? – пробормотал Сванидзе. – Но как же разрешение…

– Пока мы будем добиваться разрешения, нас самих могут закопать, – сказала я. – Надеюсь, вы не забыли о тех мирных хлопцах, которые устроили нам ДТП с мордобоем в том чудесном городишке. (Сванидзе пощупал бок и поморщился.) Ага. Вот и я не забыла. Сложно забыть, Альберт Эдуардович. А эксгумация – это, конечно, жутко, но история с самого начала была с этаким мистическим подтекстом. Да и доктор Круглов со своими рассказами о «диссидентских» корпусах нагнал мраку.

– Но, Мария… – начал было Сванидзе, однако сам прервал свою «пояснительную», без сомнения, мысль и, сделав значительное лицо, проговорил: – Если рассудить здраво, то эксгумация – это, конечно же, выход. Но, с другой стороны, зачем и кому имитировать смерть Димы Белосельцева? Разве он какая-то важная персона, чтобы, так сказать, быть выданным за мертвого? Кому – кроме, разумеется, его родителей – тепло или холодно от того, жив он или мертв? Ну?

– Действительно, – произнесла я. – В самом деле, так. Но однако же его содержали на особом положении и Горовой не афишировал курс лечения Белосельцева. Опять же… что за курс лечения? Почему этот курс лечения скрывали от главврача Круглова… или же темнит сам Круглов? Тут много непонятного. И если бы это непонятное приводило только к разнотолкам в отношении того, умер Дима Белосельцев или нет… А ведь уже погиб твой дядя Владлен Моисеевич Горовой, исчез Рома Белосельцев, лежит в больнице его отец, а Нина Алексеевна пропала. И ведь как-то ко всему этому причастен Усов и компания! Еще как причастен, если они были готовы тебя пристрелить – там, на дороге!

Сванидзе почесал в затылке:

– Да, веселая картина. Ну, а что, если там, в… гм… могиле… это… действительно… окажется не Дима Белосельцев? А? Вдруг – так? Что тогда делать?

– А вот тогда и видно будет, – решительно ответила я.

– Не, ты в натуре… что ж, ты, значит, накинь еще «косую». Для круглого счета… эк!

Я взглянула на того, кто произнес эти слова. Это был пожилой, бедно одетый мужик с морщинистым лицом, усеянным коричневыми пигментными пятнами, с вислыми щеками и редкими желтыми зубами. Он опирался на лопату и шумно дышал, наповал разя перегаром.

– Ладно, – сказала я. – Накину. Только не проси деньги вперед, ты уже сейчас еле на ногах стоишь. Понимаешь?

Мужик не одобрил меня. Хотя формально согласился с моим заявлением.

– Да как не понимать. Понимам. А вот жись, знашь, пошла не сахер медовый. То один помрет, то второй помрет. Так что ты уж, значит, того… не обидь. Пристегни еще стольничек сверху.

– Поясню свою мысль, – встрял Сванидзе. – Видите ли, Мария имеет в виду, что некоторым образом следует сначала исполнить заказ, а уж потом получить плату, которую вы, предположительно, можете употребить в ущерб своему здоровью.

– Дык жись – не сахер медовый, понимашь. Тут вот недавна-а цыгана зарыли, целые хоромы ему отгрохали, а их и ограбили тут же.

– Видите ли, сказав А, нужно говорить и Б… – тягуче начал Сванидзе.

Мне чуть дурно не стало. Ну, сошлись две премудрые головушки! Я решительно выступила вперед и, стараясь не ловить ноздрями исходящий от вислощекого мужика с лопатой запах, сказала:

– Ну все, хватит. Аванс получишь вечером, а остальную сумму по выполнении работы. Напарника возьми надежного, понятно? И не болтай, а то, знаешь ли, там и без денег остаться можно, дорогой.

…Да, я решилась на это. Впрочем, что толку говорить о решимости, если Родион изначально сказал мне, что скорее всего мне не избежать этой жуткой операции. Вскрытия могилы. Быть может, это и не могила вовсе, а просто пшик, фикция. Но если мы действительно обнаружим тело Димы Белосельцева и выяснится, что мы в самом деле осквернили могилу – а ведь шансы, что так оно и будет, велики! – тогда не знаю… уважение перед смертью было привито мне Акирой, который призывал не бояться, но уважать это состояние, в которое рано или поздно перейдет каждый из нас.

Берт Сванидзе, конечно, не без труда согласился на предложение наведаться ночью на воронежское кладбище и там выяснить раз и навсегда, похоронен ли Дима Белосельцев или нет, имеют ли под собой почву подозрения его родителей или нет, причастен ли он к событиям, потрясшим семью Белосельцевых, или нет! Берт Сванидзе был подозрительно законопослушен для следователя, подозрительно не в том смысле, что это обозначало угрозу, а потому, что такая законопослушность в сочетании с болтливостью и медлительностью может выйти боком. Ладно… ночь в незнакомом городе, кладбище и могила возможного преступника – это достаточные основания, чтобы терпеть все недостатки Берта Сванидзе.

Перебирая в голове все это, ненужное и обрывочное, я подготавливала себя к ночной вылазке.

Городское кладбище – одно из трех, самое маленькое, на окраине города – находилось на холме, рядом с котловиной, которую осенние дожди превратили в болото. Причем несколько могил, расположенных на просевшем пласте почвы, ушли под воду. Зрелище, представшее передо мной в рассеянном свете луны, изредка появлявшейся между клочковатыми тучами, было жутким. Черная громада кладбищенского холма, изогнутый металлический хребет ограды, словно скелет неописуемо длинной древней рептилии, черная щетина леса неподалеку – все это казалось ирреальным, и не верилось, что в десяти минутах езды отсюда расположены кварталы новейшей застройки. Спальные районы Воронежа в прекрасной, экологически чистой окололесной зоне.

А тут – тут все было совсем по-другому.

Дальний свет фар отразился от спокойной глади воды, над которой там и сям торчали разлапистые деревца, черные кресты и ограды – и выхватил из темноты подтопленное кладбище. Я никогда не отличалась пугливостью или чрезмерной нервной чувствительностью, но тем не менее невольно притормозила. Машинально потушив фары, я ощутила, как мое тело охватывает слепой страх.

– Ты что? – вскинулся Сванидзе. – Это же не здесь! Поехали, поехали, говорю!

Проехав по кошмарной дороге еще метров сто, я остановилась у поваленной ограды. Именно тут была назначена встреча с могильщиками, которых мы наняли для того, чтобы они откопали… откопали.

Я вышла из машины. Перешагнула через поваленную ограду кладбища. Луна заливала неверным светом скосившийся, ушедший в воду край кладбища. Жутко выглядели торчащие из воды – словно призрачные тени из слепого матового зеркала – кресты, памятники, голые осклизлые кусты и оградки. А над всем этим в напоенном стылым безмолвием воздухе висел впаянный в черный холм силуэт старой часовенки на холме, вокруг которой было сосредоточено наибольшее количество могил. Часовенка почему-то напомнила мне знак пиковой карточной масти. Да… где-то там была расположена и могила Димы Белосельцева.

– Веселое место, – сказал Сванидзе. – Днем здесь как-то оптимистичнее. Хотя днем мы сюда и не приходили.

– Вот именно, – тихо выговорила я. – А где эти… работники заступа и лопаты?

– Спрашивала, хозяйка? – хрипнуло над моим ухом, и я невольно вздрогнула, но не от самого голоса, а от леденящего сознания того, что этот человек сумел подойти ко мне незаметно. Мало кому такое удавалось.

Я обернулась. Мужик, несколько часов тому назад требовавший «пристегнуть еще стольничек сверху», смотрел на меня ясными голубыми глазами и улыбался во весь рот, показывая свои ужасные, через один, лопатообразные зубы. За ним стоял второй, причем этот второй был верзила, каких мало. Ростом-то он был ненамного выше Сванидзе (а у того примерно метр девяносто), зато плечи могильщика были необъятные.

– Это Жора, – отрекомендовал редкозубый. – А я, значит, Шурик.

Из-за особенностей дикции это прозвучало как: Фурик.

– Отлично, – сказала я. – Вот тебе аванс, Шурик. Тут половина оговоренной суммы. Вторую – сразу после окончания работы.

– И стольничек сверху. За энту… за конспирацию.

Я безнадежно махнула рукой: дескать, что уж с вами поделаешь, Жора и Шурик, если вы такие умные партийные слова знаете: «конспирация»…

Откровенно говоря, это был один из самых неприятных моментов в моей жизни. Вид двух полусогнутых темных фигур, при слабом свете прицепленного к кресту на соседней могиле карманного фонаря ловко вскрывших захоронение и теперь споро углубляющихся в землю, вызвал у меня волны крупных мурашек по коже. Альберт Эдуардыч Сванидзе же и вовсе старался не смотреть на это, а разговаривал сам с собой и воровато озирался по сторонам, как стоящий на стреме домушник, подельники которого «берут» в это время «хату». Берт Эдуардыч явно был не в своей тарелке.

– Ты так выглядишь, как будто тебе не приходилось по долгу службы присутствовать на эксгумациях, – тихо сказала я сквозь зубы.

Он дернул головой:

– Да нет, приходилось, но чтобы вот так… незаконно… я даже не знаю, как себя вести, если там, в гробу, вдруг окажется этот… кого мы заподозрили в том, что он вовсе не умер.

– Ты что-то слишком чувствителен для следователя.

– А ты слишком непробиваема для женщины! Хотя я всегда подозревал, что женщины… женщины вообще удивительно черствые существа, хотя и кажутся более отзывчивыми и тонкокожими, чем мужчины… дело в том, что, некоторым образом…

– Опа! – громко сказал Шурик, вылезая из уже глубокой ямы. – Кажись, есть!

Сванидзе осекся. Ну что ж, на этот раз Шурик встрял удачно. А то неизвестно, куда завели бы Сванидзе его рассуждения о черствости женщин. Сванидзе посмотрел на Шурика, на его сутулую фигуру с длинными руками и негромко выговорил:

– До гроба докопались?

– Ага! Сейчас Жора его наверх подаст. Тяжело оно, да. Жись-то она – не сахер медовый. Но Жора… он потянет. Он вообще парень здоровый, роялю на седьмой этаж сволок, а выпил-то тогда всего ничего – поллитру хлебанул. Правда, неразведенного.

– То есть вы хотите сказать, что он там, внизу, один подаст гроб наверх?

– А что ж. Я приму. Гроб, в смысле. Да вон он лезет.

Я вздрогнула:

– Кто?

– А гроб, – беспечно проговорил Шурик, и я увидела край обитого, кажется, темно-красным шелком, присыпанного землей гроба. Шурик вынул из-за пазухи грязную фляжку, ловко потянул из горлышка, а потом водворил пойло на место и, споро подскочив к гробу, начал пособлять своему могучему напарнику. Гроб пошел. Сванидзе содрогнулся и снова воровато стал глядеть по сторонам, а потом забормотал что-то… дескать, следовало бы потушить фонарь, потому как видно издалека, и что могут увидеть и прибежать, а потом будут шить осквернение могилы по статье такой-то уголовного кодекса. Тем временем парочка могильщиков выволокла тяжелый гроб и бросила на свежую землю из разрытой могилы.

– Открыть его надо, да? – мутно спросил Шурик, снова потягивая из своей волшебной фляжки. И, не дожидаясь моего ответа, который, впрочем, был очевиден, он бросил громадному Жоре:

– Бери, открывай. Да осторожнее, – прошипел он, когда гроб затрещал под жутким натиском гиганта, поддевшего ломом край заколоченного гроба, – осторожнее вскрывай, дурень, это тебе не портвейн! Испортишь, хозяйка будет в претензии.

Он так смешно выговорил слово «претензия», что я невольно улыбнулась, хотя обстановка к веселью явно не располагала. Тем временем монументальный Жора последним мощным усилием вскрыл гроб, и крышка, сдвинувшись, чуть было не упала к его ногам.

– Пожалуйста, – сказал он глухо и низко. Это было первое слово, сказанное им за все время работы…

И оно же стало последним – потому что в тишине угрюмого кладбища, краем осевшего в подтопленную котловину, раскатился выстрел, и Жорик, вздрогнув, как будто к нему приложили раскаленный паяльник, медленно опустился на разрытую землю и, навернувшись через свежую насыпь, упал в яму, из которой он только что вынул гроб Димы Белосельцева!..

Прозвучало еще несколько выстрелов, и вслед за Жорой упал Сванидзе. Я подумала, что Берт тоже убит этими невесть откуда взявшимися злоумышленниками, но тут Сванидзе пополз за ближайший памятник, чтобы укрыться от пуль, ничуть не озаботившись тем, как я чувствую себя после такого неожиданного нападения и чувствую ли я вообще что-либо.

Кто повел себя молодецки, так это Шурик. Пинком он разбил висящий на кресте фонарь, а потом подскочил ко мне и дернул за руку, увлекая за собой на землю – в самую что ни на есть жирную чавкающую грязь. В одну секунду моя одежда пропиталась ею так, что я, кажется, стала неотличимой от общего фона черного раскисшего кладбища. Доблестный Шурик пыхтел рядом, выталкивая из себя какие-то недоуменные раздавленные звуки, которые и словами-то назвать нельзя.

Я подняла голову и, ладонью смахнув с лица ошметки липкой комковатой земли, в которую так щедро макнул меня Шурик, глянула в том направлении, откуда, как мне показалось, раздались выстрелы. Да. Я оказалась права. Ловко огибая кладбищенские достопримечательности, в нашу сторону спешили две фигуры. Я перекатилась на другой бок, раскрыла сумочку и, вытащив оттуда пистолет, прицелилась. Ближайшая фигура вскарабкалась на безымянный холмик, что был метрах в пяти от разрытой могилы Дмитрия Белосельцева, и широко шагнула вперед… Было видно, как человек озирался по сторонам, а потом до меня донесся сиплый возглас: «Феликс, куда они все провалились?» – и я нажала курок.

Выстрел оказался неожиданно тихим и сухим, словно попалась кому-то под ноги сухая веточка и щелкнула, ломаясь. Стреляла я не столько на движение, сколько на голос. Я выстрелила еще два раза. Кажется, не попала. Или?..

Фигура сделала еще несколько шагов, оказалось, что по инерции, а потом споткнулась, припала на колени – и человек полетел вниз головой в свежевырытую яму. Нет, я недооценила себя: все-таки попала.

…Второй!! Второй – после огромного могильщика Жоры, которого, кажется, все-таки застрелили наповал – оказывается в этом роковом месте!

– Черт! – выкрикнул кто-то, и я увидела еще одного. Луна светила ему прямо в лицо, и я не могла его не узнать. Это было тот самый белобрысый, что с таким умным видом рассуждал о Гаагском международном суде.

Белобрысый спрятался за гранитное надгробие. Высовываться оттуда он не рисковал, а потом по характерному звуку я определила, что он вставляет обойму в пистолет. Кажется, кроме него и того, что упал в яму на труп Жоры, больше никого. Их двое было.

Бах!

…Ага, он выстрелил. Меня он видеть не мог, очевидно, это Сванидзе подал признаки жизни и тут же едва не поплатился за это. И долго нам теперь тут лежать? Откровенно говоря, я предпочитаю грязевые ванны несколько иного толка.

Сказать, что ситуация бесила меня, – значит ничего не сказать. Мы были в шаге от ответа на важнейший вопрос, а тут вдруг чье-то идиотское вмешательство… Конечной целью у этих бандитов, видимо, стояло наше физическое устранение. Да, тут сбесишься. Не хладнокровный расчет, не препарированная злоба, а именно бешенство заставляло меня форсировать события, и только опыт и интуиция удерживали меня от того, чтобы не сглупить.

Да как они нас выследили? Судя по всему, наш маршрут был известен им с самого начала. Впрочем, в гаданиях нет ни малейшего смысла, к тому же если можно все узнать, как говорится, из первых уст.

Я подняла ком земли и швырнула его в кусты близ того надгробия, за которым затаился белобрысый Феликс. И синхронно сорвалась со своего грязевого лежбища и устремилась в агатово-черную тень раскидистой березы. Обошлось. Не заметил.

Остальное было делом техники. Я обошла его с тыла и возникла за его спиной в тот самый момент, когда белобрысый уже смело выглянул из-за каменной глыбы и смотрел в том направлении, где чернела куча свежей земли и косо лежал гроб с… с чем? Белобрысый Феликс вынырнул из-за надгробья и пробормотал: «Куда они там все подевались?» В ответ на это я ткнула его костяшками пальцев в основание черепа и, когда он дернулся, выбила у него из руки пистолет и произнесла:

– Да здесь я.

Он не удержался на ногах, упал лицом вниз, потом тут же вскочил – надо отдать ему должное, очухался быстро. Я вытянула вперед руку и, ткнув его холодным дулом пистолета в подбородок (чтобы почувствовал фактуру, да и жизнь чтоб медом не казалась!), выговорила:

– Пошел.

– Куда?

– А куда ты собирался? Куда ты смотрел? Вот туда и направимся. Берт, – окликнула я Сванидзе, – вставай, я тут гостя выловила. Наш старый знакомый, кстати.

Сванидзе поднялся, неловкими движениями принялся счищать с себя грязь. Шурик хлопотал над фонарем. Наконец вспыхнул свет.

– Посвети ему в лицо, – угрюмо сказала я. – Ну что же, я не ошиблась. Тот самый. Ну что, здравствуйте, Митрохин Феликс Иванович. Давно, можно сказать, не виделись.

Кажется, он не ожидал, что я назову его фамилию, имя и отчество. Он вздрогнул, его красивое лицо исказилось гримасой недоумения и страха. Вздрогнул и сел прямо на землю. Реакция была такова, что сомнений не оставалось: босс совершенно точно вычислил по предоставленным мной данным этого смазливого молодца.

– Вы тогда удачно смылись, я имею в виду нашу первую встречу. Но, наверно, вы сами позже поняли, что не все так шито-крыто, поскольку номер-то у вас отвалился. Фальшивый. Да и те двое, которые остались валяться на дороге… все это также в ваши планы не входило, не так ли? Ладно, – я улыбнулась так искренне и весело, как могла улыбаться только лучшему другу, и оглянулась на щербатого Шурика: тот уже не держал фонарь (последний прыгал в руке Сванидзе), а ходил суживающимися кругами вокруг ямы, куда удачно упали уже двое. Потом он застыл над извлеченным из земли гробом Белосельцева, крышка которого была сдвинута.

– Сюда бы посветить, – выговорил он, и в ту же секунду белобрысый Феликс, почуяв ослабление внимания к его персоне, вдруг вытянул вперед ногу и с силой ударил по щиколоткам стоявшего перед ним с фонарем Сванидзе. Берт Эдуардович, без сомнения, упал бы, не подхвати его Шурик. Фонарь соскользнул на землю. И я уже в темноте выстрелила по ногам метнувшегося в сторону белобрысого. Выстрелила раз и другой, наугад, больше всего не желая убить его наповал, поскольку это было бы слишком обидно: столько было в руках потенциальных фигурантов дела, и все вылетают из игры.

Из темноты раздался одинокий хрип и глухой звук падения… Ну, кажется, попала…

Я сделала несколько шагов и наткнулась на белобрысого. Он лежал на земле и, прерывисто дыша, загнанно водил глазами. Мне даже удалось разглядеть, как блеснули его белки в лунном свете. Он держался за ногу, и пальцы были перемазаны черным, в разводах.

Ранен.

– Вот что, парень, – выговорила я, – ты сам виноват. Нечего было изображать из себя спринтера. Долго мне с тобой разговаривать некогда, а если ты будешь молчать, как теперь молчит твой напарник, то, пожалуй, придется поступить с тобой, как с ним. Ты не думай, я совсем не кровожадная. Это у нас Берт только любит рассуждать о черствости женского пола. Просто после того, как ты со своими бурбонами два раза нас чуть не угробил, поневоле теряешь любезность. Понятно тебе? Шурик, подтащи-ка его к яме.

Впрочем, стоило гробовщику взяться за Феликса и поволочь его в направлении разрытой могилы, как тот потерял сознание: верно, привыкший к бесчувственным трупам могильщик хватанул белобрысого бандита за подстреленное место, и болевой шок не заставил себя долго ждать.

Я угрюмо посмотрела на щербатого. Тот осклабился и снова присосался к своему сакральному сосуду. Было видно, что он уже пьян. Я оглянулась на Сванидзе и произнесла:

– Черт-те что… Господи, за что мне все это?

Упоминание в одной короткой фразе и бога, и черта отражало тот сумбур, что был у меня на душе.

– Мария, – произнес Сванидзе, – нужно посмотреть… посмотреть, Белосельцев ли там…

– Нужно. Понятно, что нужно! Фонарь подбери. Посвети. Да посвети, говорю!

Я сдвинула крышку гроба, и мурашки такой волной пробежали по моему телу, что я едва не потеряла равновесие. Ну что ж… не женское это дело – эксгумация, однако где наша не пропадала.

– Мария, – выговорил Сванидзе, светя прямо в раскрытый гроб, – не знаю, как выглядел Дима Белосельцев при жизни, но и после смерти он вряд ли может выглядеть так плохо.

– Совершенно согласна, – пробормотала я.

…В гробу лежал манекен из магазина – манекен с сильно изрезанным ножом лицом. Я тронула его руку, она была холодна, но едва ли возможно не отличить даже мертвую плоть от никогда не одушевлявшейся жизнью пластмассы.

– Вот так!.. – выдохнул Сванидзе. – Вот так дела!

– Да уж, – проговорила я. – Кажется, кому-то очень нужно было выдать Диму Белосельцева за мертвого. Ничего, сейчас спросим у этого белобрысого Феликса. Шурик, что у тебя в твоей фляге?

– Спирт, – отозвался тот, прикладываясь к пойлу.

– Нашатырный?

Шурик не оценил шутки. Он отрицательно помотал головой и прохрипел:

– Не-а. Разведенный… энтот… с клюквенным соком. Две доли спирта, одна – клюквенного сока. Давить его надо, клюква котора, чтобы вот…

– Понятно, – сказала я, – дай-ка хлебнуть… да не мне!.. вот этому молодому человеку, которого ты волок на манер бревна. Белобрысому этому.

– А, значица, понятно, – равнодушно ответил Шурик. – Можно. Этот много не выпьет.

И он приложил флягу к губам Феликса. Эффект был потрясающим. Тот закашлялся и, мгновенно придя в чувство, глянул на нас широко распахнутыми, нет! – выпученными глазами. Сванидзе постучал Феликса по спине, полагая, что тот мог и подавиться.

– Вот что, Митрохин, – сказала я. – Мне нужно узнать, кто и зачем вас послал. Кому и зачем нужно, чтобы мы не добрались до Воронежа и, как я полагаю, до этой пластмассовой куклы в гробу. Это ведь не тело, это манекен. Так что, дорогой, или ты все скажешь…

– Да пошла ты, сука!

– На дороге он был, кажется, куда вежливее, – заметил Сванидзе.

– …или ты вместе со своим напарником и пластмассовой куклой, изображающей Белосельцева, окажешься вот в этой могиле, откуда мы вынули гроб.

– Не понял, – выговорил Феликс, – ты что, меня туда…

– Шурик, он, кажется, не понял, – повернулась я к пьяному могильщику. – Сволоки-ка его в эту яму. Все равно он практически труп.

Сванидзе содрогнулся, а Шурик, подойдя к Митрохину вплотную, улыбнулся, развел широко руки, словно для объятия, и хрипло сказал:

– Ну, пойдем, мила-ай. К Жоре, которого ты грохнул. К своему энтому… братку. К земле-то надо привыкать, мила-ай. Она, паря, всем нам матушка. – Верно, он хотел еще завернуть свое коронное о том, что «жись пошла – не сахер медовый», но едва его руки коснулись Феликса, как тот, дернувшись, задушенно выговорил, кося на меня безумным, выпученным глазом:

– Я все скажу. Все скажу. Убери его от меня. Этого. Убери его.

– Шурик, – проговорила я, – отойди пока что. Но недалеко. Вот тебе еще стольник за беспокойство, так что далеко не отходи, понятно?

– А то ж, – с видимым удовольствием отозвался могильщик, пряча купюру в карман. – А то что ж непонятно. Понятно.

– Кто вас послал по нашу душу? – отрывисто спросил Сванидзе.

– Ус. Ус…

– Кто такой Ус? – спросила я скорее из желания подтвердить услышанное от Родиона. – Полное имя, род занятий – все-все, что знаешь, шнеллер!

– Его полное имя – Усов Олег Янович. Он конкретный… у него – охранное агентство. Не хилое. Я там работал, там как в кино. Все понты. Завязки с «конторой». Он – бывший гэбэшник. Я на него и сейчас работаю, хотя в штате его бюро уже не числюсь. Несколько дней назад Усу слили информацию, что убили Горового. А с Горовым у Уса были дела, какие это дела – я не знаю, честно – не знаю, не надо меня…

– Дальше, – сквозь зубы выговорила я.

– Ус был очень встревожен тем, что убили Горового. Он боялся, что могут засветить какие-то его с Горовым делишки, они касались парня по фамилии Белосельцев.

– Вот об этом – подробнее.

– Белосельцева я знаю. Странный такой парень.

– Рома или Дима? – отрывисто спросила я.

Митрохин глянул на меня мутным взглядом и ответил:

– А я не знаю, какой там Рома или Дима. Белосельцев – он и есть Белосельцев. Я знаю, что тут фиктивная могила за какой-то надобностью… еще знаю, что он много лет работает с Горовым и Усом… а когда этот парень пропал, то Ус и Горовой прямо рвали и метали. Нет, Горовой – тот спокойный был, он только говорил… говорил. А вот Ус был в бешенстве, все повторял, что это мамаша Белосельцева подстроила и что ее пора выводить из дела. А Горовой спокойный был. Да.

– Ты сказал, что Горовой что-то говорил, когда пропал Белосельцев. Что именно он говорил?

– А я точно… не помню. Что-то про… что он сам, Белосельцев… нет, не помню.

– А ты вспомни, – с нажимом выговорила я, садясь на корточки рядом с лежащим на земле Митрохиным. – А ты, Феликс Иваныч, хорошо подумай и вспомни.

Его глаза заметались.

– Не… не помню. А! Ну да… он сказал, что нечего волноваться, что Белосельцев опасен только сейчас, а если пройдет неделя или даже две – Белосельцев опасен уже не будет и сам придет к Горовому. Сам. И еще Горовой, когда сидел в офисе Уса, хихикнул так мерзко и добавил, что если Белосельцев еще будет употреблять и спиртное, то он придет гораздо быстрее… гораздо быстрее придет, чем это можно ожидать. Больше… больше я, честно – ничего, ничего не помню… то есть Владлен Моисеич… Горовой больше ничего и не говорил.

– А женщина, которую вы похитили? Мать Белосельцева. Ты был при этом?

– Нет, не… то есть да, но не я там главный… за ней поехал сам Ус, лично поехал. Я был, да, но я ждал внизу, в машине.

– В черном «Мерседесе»?

Он кивнул.

– Откровенно говоря, ничто от этого яснее не становится, – произнес Сванидзе. – Сплошная путаница. А зачем и кто имитировал смерть Димы Белосельцева и даже похороны устроил? Зачем это?

– Я не знаю. Ус распоряжался. Я был в стороне от этого дела. Он вызвал меня на днях и сказал, что кое-кто лезет не в свое дело. И скинул мне ваши данные.

– И о чем же в отношении нас распорядился Усов?

– Ну, меня, я знаю, Усов распорядился убить, – подал голос Берт Сванидзе. – Ты, Митрохин, это еще на дороге приказал сделать.

– Он ничего про тебя лично не говорил, – сказал белобрысый Феликс, – он просто упомянул о женщине… вот о тебе, – глянул он на меня. – Тебя он приказал забрать и посадить в крепкое место, откуда не сбежать, а всех, кто с тобой будет, – в расход. А больше я ничего не знаю. Он меня не пускает в свои самые шифрованные дела, вот как насчет того, че он с этим Горовым терся. Усов очень скрытный, конечно, он же полковник кагэбэшный. А они все, сама знаешь…

– А зачем Усову нужно, чтобы все думали, будто Дима Белосельцев умер?

– Я не знаю. Честно. У Усова вообще много чего, что он не скажет даже… да никому не скажет. Он скрытный человек, у него клещами… он, между прочим, даже одного олигарха охранял, было дело! – вырвалось у Митрохина не к месту. – У него много завязок в верхах. Он там… так что я… я честно не знаю, какого хрена ему сдался этот Белосельцев. По мне, так… ну не знаю я! Честно не знаю!

– Ладно, – сказала я, видя, что он в самом деле говорит честно. – Все понятно. Ты, Митрохин, вот что… я все твои показания записала на диктофон, так что не советую тебе попадаться Усову на глаза, он первый же тебя и шлепнет. Бери свою тачку и катись на все четыре стороны…

– На три, – поправил Сванидзе, – в сторону Москвы лучше ему не ездить. А вообще, Мария, как это ты собираешься его отпускать? Я на это не согласен. Его в СИЗО нужно, на нем столько висит…

– Так, Берт Эдуардович! – резко выговорила я. – Мне кажется, что ваши правоохранительные наклонности снова проснулись некстати. Если Митрохина закрыть в камеру, нам это только повредит. Да и что ему предъявят, а если и предъявят, то кто будет свидетелем? Лично я – не собираюсь. Это может отнять много времени, и если не смешает все карты, так уж точно… о черррт!

Митрохин глянул в том направлении, куда посмотрела я, и, тонко, по-бабьи вскрикнув, забился в конвульсиях и вдруг обмяк. Еще бы! Митрохин, и без того находящийся в полуобморочном состоянии – от боли, от страха, от бессильной ярости – увидел, как из разрытой могилы Белосельцева медленно, с низким загробным сопением, вылезает огромная черная фигура. Признаться, мне тоже на секунду чуть не стало дурно, законопослушный следователь Сванидзе же и вовсе просто сел в грязь, а Шурик, не отрывая ото рта злополучной фляжки, прошамкал:

– А шо ж? Это ж Жора вылез. Он упал, а таперь и вылез! Не жить же ему там вовси-и. Шо ж вы пугнулися-от так? Жора, поди выпей.

Мои нервы не выдержали. Я тоже села прямо в грязь и рассмеялась тихим, отрывистым – истерическим – смехом.

В гостиничном номере, который мы сняли, Сванидзе в лучших традициях могильщика Шурика хватил спиртного и, расслабленно откинувшись на спинку дивана, сказал:

– А этого Митрохина ты зря отпустила. Надо его было, некоторым образом… чтобы не на вольные хлеба… гм…

– Да куда я его отпустила? – отозвалась я. – Его ж взяли на попечение эти двое – Шурик и Жора. Если он после их забот вообще выживет, то начисто забудет, куда и зачем его посылали. Он же просто сопьется!..

– Не об этом речь, – сказал Берт Эдуардович. – Сейчас я поясню свою мысль. Мы выяснили, что в центре всех событий стоит некто Усов, у которого были дела с моим двоюродным дядей, Владленом Моисеевичем. Что это за дела, можно только догадываться, но так просто сейф с документами из квартиры – уже моей квартиры, кстати! – не забирают. Да и этот доктор Круглов если не темнит, то ничего не знает о своем бывшем пациенте Диме Белосельцеве, а это само по себе ненормально. Удалось выяснить, что похороны Дмитрия – фикция. Выходит, что подозрения родителей Димы Белосельцева построены не на пустом месте…

Рассуждения Сванидзе не мешали мне углубляться в свои собственные размышления. Да, дело странное, нелепое – нехорошее. И самое неприятное в том, что из статуса просто странного оно перешло в разряд кровавого. И я сама только чудом уцелела, и этот разглагольствующий следователь – тоже. Откровенно говоря, я очень рассчитывала, что поможет Шульгин. Он распутывал и не такое. А моя воронежская миссия, кажется, выполнена. Нужно позвонить Родиону Потаповичу и обсудить с ним все происшедшее и то, что может произойти в ближайшем будущем.

Я встала и направилась в ванную комнату, чтобы оттуда звякнуть боссу со своего мобильного, но тут Сванидзе, вытянув перед собой ноги и любовно оглаживая их пальцами, проговорил:

– А, ну да. Как же я так мог забыть?

Я обернулась:

– Что?

– Я тут взял из этого гроба… – Сванидзе явно наслаждался произведенным эффектом. – Лежал там некий весьма примечательный документ, который, если говорить откровенно, лично мне напомнил ту самую забавную диагностическую справку, коя, если быть пристрастным…

– Да что ты несешь, мать твою! – взорвалась я. – Что ты нашел?!. Какой болван тебя вообще в следователи брал, если ты из пустого в порожнее!.. Ну! Что нашел?

Сванидзе обиженно вытянул трубочкой губы. Это он, кажется, перенял у доктора Круглова, но сейчас не до того. Берт Эдуардович произнес:

– Это тетрадь. Я не знаю, какие цели преследовали те, кто положил ее туда, к этому пластмассовому болвану, но…

Я протянула руку и выхватила из пальцев Сванидзе сложенную трубочкой зеленую тетрадь. Обычную ученическую тетрадь. Я открыла первый лист и прочла первую строку: «Севодни мне сказали что четать полезно».

– Вы его убили, – сказал Роман Белосельцев, мутно глядя на бородатого Николая, – я совершенно точно знаю, что вы его убили. Не спорь. Я сказал ему, что он идет на заседание партячейки, и он пошел. Точно так же я мог сказать ему, что он идет на смерть, потому что велика Россия, а отступать некуда – позади Москва.

– Да что ты такое говоришь? – тревожно спросил его Николай. – Что ты такое говоришь? Никто его и не убивал. Ты, Роман, наверно, не понимаешь…

– Да я-то как раз все понимаю, – тихо сказал Белосельцев и налил себе водки. – Я все понимаю. Хочешь, Коля, я попрошу тебя выйти из окна, хочешь? Ты выйдешь – без проблем, спокойно, как из двери. Я могу.

И он резко поднял на Николая глаза, и бородатый сдавленно вскрикнул и отскочил, пятясь и закрывая руками лицо. Ирина, не глядя на Романа, скороговоркой выпалила:

– Не дури, Рома. Не надо этого. Мы все знаем, что ты – можешь. Я им сказала. Не надо. А про старика ты прав. Только, Рома, насколько я знаю, ты тоже не особо жалуешь людей. Кто, как не ты, говорил, что половину москвичей надо депортировать на север? Кто, как не ты, говорил, что старики занимают по пять комнат, а молодежь нищенствует на съемных квартирах? Так что не надо. Этот старик сам себя погубил, он и так не жилец. У него денег и на похороны не было.

– А теперь есть, так, что ли? – пробормотал Роман.

– Да, – неожиданно отозвался Николай.

Белосельцев выпил стакан водки, страшно сморщился, как будто ему загнали в сердце осиновый кол, и сказал:

– Я не о том. Я вас не осужда… да. Я хочу помочь. Это все потому, что мне сказали: читать полезно.

Ирина и Николай смотрели на него с тревогой и – страхом. Николай даже наклонился к уху Ирины и пробормотал:

– Ну, удружила. Он нас всех… положит, если захочет. Не надо. Я, может, и бандит… но на такое!..

Белосельцев шевелил губами, и его голос звучал для него самого как бы со стороны, из вынесенного за пределы его черепа мегафона:

– Я знаю одного человека. Он живет один. Он давно живет один, у него огромная квартира. Я дам адрес. Сходите к нему, узнайте. А потом я пойду сам.

Николай спросил:

– Ты себя хорошо чувствуешь?

– А тебе как будто интересно. Ты, между прочим, не моим самочувствием интересуешься, а тем, не грозит ли тебе что-либо из-за особенностей моего самочувствия.

– Он говорит, как один мой знакомый, у которого белая горячка, – шепнула Ирина.

– Человека, который живет в квартире один, зовут Владлен Моисеевич Горовой. Пошлите к нему вашего Наседкина, они знакомы. Пусть предложит ему вариант выгодной продажи квартиры. Хотя лучше не стоит посылать Наседкина – лучше Ирину. А то Наседкин не находит с Владленом Моисеевичем общего языка. Не правда ли, Наседкин?

Хромой бандит, который сидел за стенкой в соседней комнате и искренне полагал, что Роман и не подозревает о его присутствии в квартире (так думали и все остальные), вздрогнул и затеребил клешневатыми пальцами собственное ухо…

– Я была у Горового, – сказала Ирина. – Конечно, я ничего конкретного ему не предлагала. С ним лучше не связываться. Тот еще дедуля. У Романа, по всей видимости, личные счеты с этим Горовым, потому он так и рвется. Впрочем, я предложила старику риелторскую операцию, очень для него выгодную. Я сказала, что мы хотели бы приобрести его квартиру под офис, но он отказался.

– Я не знаю, зачем мы туда полезли, – угрюмо произнес Николай. – У этого дедка есть родственник, он работает в прокуратуре. Если что, нам мало не покажется, несмотря на все прикрытия. Этот твой Белосельцев на нас давит. Никогда не забуду, как увидел в углу самого себя. Экстрасенс хренов!

– Если бы пошел ты или этот придурок Наседкин, для которого квартирный вопрос вообще очень болезненная тема, то Горовой выставил бы вас. А Романа – вряд ли. Не исключаю, что он ему просто продиктует завещание и тот покорно все напишет. Ты что, еще не въехал, что может Роман?..

– Да лучше стрелку с чеченами, чем его!.. – вспылил было Николай, а потом посмотрел по сторонам и понизил голос: – Ладно. Пусть делает что хочет. Но у него определенно едет крыша. Вчера нажрался и исписал все стены какими-то корявыми надписями. «Папа», «мама», еще какая-то хренотень. Крышу от бухла у него рвет конкретно.

– Так не давай ему водки!

Николай потеребил бороду и, подняв на нее налитые злобой глаза, выговорил:

– А ты сама попробуй не дать ему. А я… честно скажу – боюсь.

– Боишься?

– Не хочу по собственной воле шагнуть с пятого этажа! – прокричал бородатый и свирепо хрястнул дверью. С потолка сорвался шмат штукатурки и придавил половичок…

А на следующий день Роман Белосельцев с тяжело ухающим в груди сердцем вошел в знакомый подъезд. Ему сжало горло, когда он вспомнил родителей. Роман прекрасно понимал, что их жизнь превратилась в ад, но никакого сожаления не возникало, а возникали лишь беспомощные, кривые каракули перед глазами. И это наваждение нельзя было смахнуть, как паутину в углу комнаты. Роман поднялся туда, где жил Горовой, и остановился перед дверью. У него был ключ от квартиры. Ключ он взял у Горового еще месяца два назад, когда был у него дома. В голове тогда смутно ворочалась мысль, а зачем вообще этот ключ может понадобиться… Вот, понадобился. Ключ ясно ощущался в кармане брюк, он жег бедро и точно так же жгло понимание того, что он, Роман, должен убить Горового.

Белосельцев спокойно открыл дверь и вошел внутрь. Старик был дома, в этом Роман был уверен. Наверно, Горовой спал, но не в спальне, а – как он это часто делал – в кабинете. Роман прошел туда и, бесшумно миновав растянувшегося на кушетке Владлена Моисеевича, спрятался за тяжелые портьеры. Кровь свинцовыми волнами ходила по жилам. Было жарко, Роман потянул на себя створку окна и приоткрыл ее. Сердце выпрыгивало из груди. Желтая завеса хлестала по глазам. Роман испугался. Он смутно предполагал, к чему могут вести эти ощущения, но не хотел копаться в памяти из боязни выудить из глубин своего существа монстра. Да нет, что уж кривить душой… монстр постоянно был перед глазами. Дима. Дима, он есть, его нет, его будто никогда и не было, а если был…

Хватит! Роман пошевелился, и Горовой поднял голову и увидел его. Он отреагировал неожиданно спокойно, и Роман слушал, как лился их короткий диалог с Владленом Моисеевичем – как бы со стороны. Старик подошел к окну, а потом вскарабкался на подоконник и спрыгнул с него. Нет, не сам… словно бы подоконник легко вывернулся у него из-под ног, когда Горовой сделал шаг с четвертого этажа…

Роман знал, что Владлен Моисеевич воспринимал свое самоубийство как усилие извне. Словно кто-то схватил его за ноги, за щиколотки, на которые он постоянно жаловался, – они все время отекают… схватил и – вытряхнул в окно. Впрочем, он недолго думал о Горовом. Будто железный обруч сжал Роману голову, пространство вокруг обессмыслилось до серой пугающей пелены, Белосельцев упал на колени, сжал пальцами виски и стал раскачиваться взад-вперед. Нижняя губа безвольно отвисла, и с нее, как ниточка слюны, тянулась цепочка, казалось бы, бессмысленных слов:

– Человек… невидимка… справка… де-ге-не-рат.

А потом вскочил и, вытащив из кармана сложенную вчетверо бумажку, криво написал на ней несколько букв. Буквы плясали и не желали складываться в слова. В одну секунду ему показалось, что он не может прочитать только что им написанное. Роман снова упал на ковер, и тут под окном, из прогала тьмы, куда упал Горовой, возник ровный, однообразный, тоскливый вой…

Роман встал, подошел к сейфу и, набрав давно подсмотренный код, открыл дверцу. Он знал, что ему нужно. Пальцы сомкнулись вокруг маленького черного несессера, который лежал на стопке бумаг. Роман хорошо знал, что это такое.

И как ЭТО необходимо ему.

– Уже третий день лежит, – сказала Ирина. – Или четвертый. Зеленый, измочаленный, как вон тот огурец, который Наседкин выплюнул. Верно, хреново ему, если есть и пить отказывается.

– Какая ты умная, – возник в глубине комнаты голос бородатого Николая. – Это надо же, сообразила – если человек не жрет, не пьет, то ему хреново! Умище не спрячешь! Да, Ирка, нажили мы геморроя с твоим приятелем! Не знаю, что с ним и делать-то. Я ж не медик, а врача ему не вызовешь, в больницу не отправишь, потому как мало ли что он в этой самой больнице наболтать может. Как заложит нас по полной программе, потом не открутишься.

– Да что он там наговорит, если он и двух слов выговорить не может. Бормочет что-то.

– Клинит его, – сказал Николай. – Да, не человек, а какой-то… Я, Ирочка, не мать Тереза, чтобы о скорбных телом беспокоиться!

– Да уж, – сквозь зубы произнесла та. – Ты уж точно не мать Тереза. И не отец…

– Звонит кто-то в дверь! – с досадой сказал Николай. – Я теперь от каждого звонка дергаюсь после того, как этот твой Рома выкинул из окна этого важного гэбэшного еврея. Такой шум подняли мусора, и особенно этот длинный, носатый, из прокурорских, который вроде двоюродный племянник Горовому. Опять названивают. Ну че… иди, открой. Это, поди, Наседкин приковылял, табуретка недоделанная. Сейчас опять начнет травить байки из жизни, только уши поспевай затыкать.

Николай оказался совершенно прав и в том, что пришел именно Наседкин, и в том, что он принес с собой целый ворох несносных баек, которые тут же стал вываливать на головы своих подельников. Наседкин подбоченился, подперся кулаком в бок и, выставив вперед ногу, сказал:

– Ну че! Радуйся, народ! Я тут вам новость притаранил. Веселая такая новость. Приперся к нам с Ольгой тот самый длинный урод, которого показывали по «ящику»… ну, насчет того, что ученого выкинули из окна. Вот этот… – Он ткнул пальцем в Романа, и тот зашевелился. Он мутно посмотрел на хромоногого негодяя и чему-то глупо заулыбался. Наседкин обрадовался:

– Вот это харя! Он че, все еще кайфует? А то такой кипеж там вокруг его семейки! С длинным была какая-то телка, вся из себя, она сказала, что эту суку Нинку, мамашу вот этого урода, повязали! Приехали какие-то ребята на «мерсе», набили харю Сережке, так что он теперь в больницу загремел. А Нинку стянули. Наверно, грохнут. Хотя такую шалаву давно пора замочить!

– Тише ты, – оглянулась на него Ирина. – Рома услышит.

– Да он ничего не соображает, придурок, – отмахнулся Наседкин. – Ты посмотри, он пузыри пускает, идиот.

Наседкин еще что-то хотел сказать, но тут Роман снова зашевелился и даже привстал на подушке. У него было такое выражение лица, словно его ударили под ложечку и у него мучительно перехватило дыхание. Он жевал губами, явно пытаясь что-то сказать, но, по всей видимости, не находил слов, и в мутных глазах промелькнул страх.

– Моя куртка… моя куртка… де-ге-не-рат, – наконец выговорил он.

– Это он верно про себя ляпнул, – не замедлил объявить Наседкин, а Ирина молча взяла куртку Белосельцева, которая все эти дни валялась в углу, и обшарила ее. Глаза Романа были прикованы к ее рукам, и вот в них, извлеченный из внутреннего кармана куртки, появился черный кожаный несессер. Роман качнулся вперед и протянул руку.

– Мне-е!.. Мне!.. Его!

Речь была судорожной и отрывистой. В углах рта пузырилась слюна. Николай вцепился в свою бороду и наблюдал, не веря, что перед ним тот самый человек, который еще несколько дней назад наводил на него страх. Такое впечатление, что в тело Романа вложили другую душу. Он продолжал тянуть к Ирине руки. Она открыла несессер и увидела, что в ней находятся несколько ампул. Ампулы тускло отливали ядовито-желтоватым. При виде их Роман резко распрямился и крикнул неожиданно басом:

– Мне… одну… как он!..

– Все понятно, – заключил Наседкин. – У моего родственничка ломка. Кумарит его, падлу. Кажись, ему наркота эта нужна. Ну, дай ему, Ирка, может, подохнет наконец. А то он нас тут всех изведет своими идиотствами.

– Это к тебе в большей мере относится, кстати, – пробормотала Ирина, отламывая горлышко ампулы. Капнула на ладонь, понюхала: – Коля, ты вроде химик. Ну-ка… что это такое? Я что-то… затрудняюсь…

– Я тоже, – сказал Николай. – Кольни его, Ира, если он так уж просит. Хуже, я думаю, не будет.

– Да, да! – проревел Роман. Кажется, к нему на время вернулись силы, он даже подпрыгнул на кровати. Диковато, по-обезьяньи. Ирина передернула плечами и, сходив на кухню за шприцем, перетянула Роману руку жгутом и сделала внутривенную инъекцию. Все смотрели тревожно. Роман сидел несколько минут с закрытыми глазами, никто не нарушал тишины. Наконец раздался негромкий голос Белосельцева:

– Мне.

– Что – «мне»? – переспросила его Ирина.

– Ампулы отдай. Шприц новый принеси. Надо еще в левую. Я сам, отойди, – сказал он.

Николай вцепился в свою бороду уже обеими руками. Его почему-то подташнивало. Наседкин, как совершенно непробиваемое существо, хмыкал в углу дивана и чесал свою любимую ногу.

Белосельцев произвел инъекцию в левую руку, бородатый спросил:

– Ну что, лучше? А то ты три дня валялся. Если бы знали, что у тебя в куртке лекарство… а то ты пришел как на автопилоте, да и свалился замертво.

– Хорошо, что вообще пришел, – тихо выговорил Роман.

– Это точно, – откликнулся Наседкин. – А то в последнее время вашей семейке что-то не везет: папаша твой в больницу, кажись, попал, а мамашку и вовсе умыкнули.

И он хихикнул.

Роман медленно встал с кровати. Взгляд, разительно прояснившийся, жесткий, вонзился в Наседкина. Даже толстокожего «японца» проняло, он почувствовал, как по спине ледяной волной скатываются мурашки. Роман склонил голову к правому плечу и произнес, не пряча глаз:

– Что значит – умыкнули?

– Ну, увезли, бля! Стырили твою матуху, если так понятнее! А папаше твоему навешали кренделей хороших, теперь на больничной койке отмокает.

– Откуда ты знаешь? – выговорил Роман еще тише и очень спокойно.

Наседкин вскочил со стула и нагло заглянул прямо в глаза Белосельцева с явной целью нахамить… Но неожиданно – к совершенному недоумению знающих его омерзительный характер Ирины и Николая – стал излагать все, что он знал о происшествии в квартире Белосельцевых и о визите к нему, Наседкину, и его сожительнице Поземовой двоих – мужчины и женщины. Он так старательно описывал, вылизывал все нюансы, что Николаю стало не по себе. Он вышел из комнаты, за ним следовала Ирина. Николай глянул на Ирину и тревожно покачал головой:

– Я, честно говоря… что-то не так, как…

– А что ты заныл? – вскинулась Ирина. – Ты только дедков и старушек избавлять от ненужной им жилплощади горазд! А тут перетрухал! Да, непростой он человек… Я сама не знаю, на что он способен! И что все это не к добру, и что Наседкин перед ним заискивает, на задних лапках танцует… ковыляет… все это тоже не к добру, знаю! Но не дергайся ты, как рыхлая баба на сносях, честное слово! Я тоже боюсь, – добавила она тихо, – и ноет, ноет такое поганое предчувствие, здесь, – она коснулась рукой левой стороны груди, – что скоро попалимся… воздастся нам по полной программе за душегубство.

Николай хотел было ответить, зло, хищно ответить, но только он открыл рот, как до него долетели спокойные, чуть нараспев, почти задушевные слова Романа Белосельцева, сказанные, конечно же, не жалкому Наседкину, а скорее самому себе – как побуждение к действию:

– Ну вот… кажется, я добегался. Это они. Это они ее забрали, никаких сомнений. Ждут, что я пойму и сам за ней приду. Они думают, что все так просто, что меня можно выманить, как из леса. Они думают, что я буду марионеткой. Забавно. Они ее забрали из-за меня. Ну что ж… пусть ждут. Дождутся.

– Дождутся, – машинально повторил Николай и дернул себя за бороду так, что ему, словно ушатом холодной воды, обожгло подбородок и щеки…

Родион сказал мне по телефону:

– Немедленно оттуда уезжай. Все это мне совсем не нравится. Более того, есть у меня одна мысль. Нехорошая мысль, но если она подтвердится – а вероятность того не так уж мала, – то… н-да… дело нехорошее получится, – как это часто за ним водится, на самом интересном месте оборвал Родион Потапович. – Да… тут у меня и Тапик что-то расхворался.

Замечание было совершенно не в тему, и потому я поспешила заметить:

– Фигуранты дела ясны: Усов, Горовой, Белосельцев. Если этот Дима жив, то получается, нужно увязывать его… гм… деятельность с исчезновением его брата-близнеца.

– На самом деле все может оказаться гораздо проще, и не придется путаться в близнецах, – заявил Родион. – Ты эту тетрадочку мне привези. Ты ее еще не просматривала, нет?

– Нет. Тут, чтобы разобраться, жуткое терпение и целая команда дешифровальщиков нужна. Черт ногу сломит в этих каракулях!

– Понятно. Кстати, Мария, могу тебя обрадовать. Или огорчить, не знаю, как уж ты на это отреагируешь. Твой «жучок», знаешь ли, маякнул. Тот «жучок», который ты установила в квартире Поземовой, сестры Нины Алексеевны. Не знаю, кто такой Наседкин, но, судя по голосу и речениям, на редкость приятный и душевный человек. Так вот, он не далее как сегодня громко разглагольствовал на интересные темы, например, восхищался похитителями Нины Белосельцевой и сожалел о том, что Роман Белосельцев не сдох. Это я его цитирую. Откровенно говоря, Мария… ты знаешь, что я очень сдержанный человек, но меня прямо так и подмывает разобраться с этим мерзавцем по полной программе, тем более что соответствующие показания к тому имеются. Но сдерживаюсь, знаю, что еще не время. Я веду большую работу, Мария, и срывать ее из-за Наседкина бессмысленно. Я думаю, он кое-что знает, но немного. По сравнению с теми, кто похитил Нину Алексеевну, он так – мелочь пузатая. Усов и компания – главные.

– Честно говоря, я сама хочу отсюда побыстрее уехать, – призналась я. – Два раза чуть не убили. А Усова надо разрабатывать.

– Митрохина этого ты правильно отпустила, – сказал Родион, – после того, как он Усова по полной программе слил, в Москву долго не сунется. Впрочем, Усов и сам поймет, что у него все провалилось. На кладбище-то все подчистили?

– Да, – ответила я, невольно содрогнувшись, – эти двое могильщиков закопали манекен обратно.

– Для меня в этом деле уже кое-что проясняется, – произнес Родион Потапович. – Но это не телефонный разговор.

На этом босс завершил разговор. Я вышла из ванной комнаты и увидела, что Сванидзе громко храпит, свесив голову на грудь, а рядом с ним стоит почти пустая бутылка водки. Кажется, законопослушного следователя все происшедшее с нами проняло не на шутку.

Я подобрала с дивана тетрадь Димы Белосельцева и, открыв ее наугад, задумалась. Подумать было о чем. Человек, оказавшийся в центре таинственных происшествий, затянувших в свои сети всю семью Белосельцевых, был влиятельным шефом одного из лучших частных охранных бюро столицы – отставным полковником КГБ Олегом Яновичем Усовым…

Наутро мы выехали в Москву. С собой я везла копии клинических документов Димы Белосельцева, запись показаний Митрохина, несколько характерных фото с ночным кладбищенским фоном и – мятую ученическую тетрадку, исписанную каракулями.

Родион Потапович Шульгин сидел, глядя прямо перед собой немигающим взглядом, и было видно, что он совершенно отрешился от всего происходящего в доме. Его не волновали даже раздающиеся с верхнего этажа вопли его сына. Родион держал в руках тетрадь, добытую Бертом Сванидзе на воронежском кладбище. Он только что закончил просматривать копии документов из клиники Круглова, а потом, постучав полусогнутым тонким пальцем по столу, проговорил:

– Я включился в сбор информации насчет Усова и особенно деятельности Горового. Пришлось напрячься. Информация законсервирована на пятьдесят лет, как то практикуется в спецхранах. Много узнать не удалось, но… недостающие компоненты попробуем вставить сами. Так вот, Горовой действительно работал в КГБ. Более того, он возглавлял особый экспертный отдел, помимо прочих структур задействованный в создании новых видов оружия… Не буду утомлять подробностями разработок, скажу только, что в исследованиях использовались эксперименты над людьми. Причем людьми особого рода. Отдел, которым руководил Горовой, условно именовался ПФО – психофармакологический отдел. И люди, с которыми работал Горовой… как бы это так помягче…

– А как есть, – отозвалась я, уже примерно догадываясь, что может сказать босс.

Родион сдержанно продолжил:

– Так вот, Горовой работал с людьми, страдающими умственными и психическими отклонениями. Я не понял сути его исследований, – он использовал метод, названный им «каскадным», – но общий смысл сводится к тому, что у олигофренов обнажены какие-то мозговые центры, которые ведают… м-м-м… парапсихологическими способностями, что ли.

– Проще говоря, Горовой собирался из людей с отклонениями клепать чуть ли не экстрасенсов для спецслужб, – снова вмешалась я. – Или не собирался, а… в самом деле делал…

– Да… гм… если сильно упростить, можно это сформулировать и так, – качнул головой Шульгин. – И одним из этих людей, насколько я понимаю, стал Дима Белосельцев. Вот так. – Он оглянулся на Берта Эдуардыча, и я поняла, что присутствие несносного следователя прокуратуры сильно ограничивало моего босса в плане откровенности разговоров. – Но то, что ты сказала, Мария, повторю – это сильно упрощенная… гм…

Тут впервые подал признаки жизни Сванидзе, сидящий на диване:

– Я так понимаю, что мой уважаемый родственник сам замешан в этой истории с фиктивными похоронами Димы. Наверно, у него возникли с Белосельцевым сложности, быть может, Белосельцев вышел из-под контроля, и потому все так завертелось. И каким-то боком к этому оказался причастен и брат Димы – Роман. Наверняка его исчезновение связано с Дмитрием. Да… все, дорогие, – он взглянул на часы, – у меня еще дела. Да и домой зайти не мешало бы. Вот так.

Мы церемонно распрощались – к общему, кажется, удовольствию.

– Еще один момент, – задумчиво произнес Родион после того, как Сванидзе счастливо ретировался. – По всей видимости, Нина Алексеевна многого тебе, Мария, не сказала. Она вообще женщина скрытная. В отца пошла, в генерала Поземова. Я так понимаю, что вся эта свистопляска из-за него и получилась. Ведь история эта многолетней давности, Мария. Ладно. Не буду пока раскрывать все свои карты. Об Усове. Скажу тебе, фигура это крупная. И, что самое существенное, Нина Белосельцева, возможно, была с ним заодно. Какое-то определенное время, конечно.

– У вас есть такое предположение?

– Не исключаю, – уклончиво отозвался Родион, и я поняла, что он, как ему то свойственно в целом, недоговаривает по ходу ведения дела. – Но подступиться к Усову нам неоткуда. Запись слов Митрохина может повредить лишь одному Митрохину. Усова нельзя завалить на основе каких-то пленок. Да и есть ли смысл трогать его вообще? В любом случае следует с сожалением констатировать: касательно Усова нам светит разве что ходить сужающимися кругами, но тронуть его… нет, Мария, это нам не по зубам. Нет.

Сказав это, Родион полузакрыл глаза. Его тонкие ноздри трепетали.

Я знала: так Родион вел себя только тогда, когда чувствовал, что цель близка, и полагал, что сам сумеет решить задачу. Без моей помощи. Быть может, у моего босса уже было решение, но тем не менее он не считал нужным сообщать мне его. Доводить до моего сведения.

Я попыталась не согласиться с ним:

– Но если мы будем медлить, то могут последовать еще жертвы. Например, Нина Алексеевна… да и…

– Жертвы могут быть, если мы будем форсировать события! – прервал меня Шульгин. – Если мы будем продолжать лезть на рожон так, как мы это делали до сих пор. Я допустил ошибку, Мария. Я не должен был посылать тебя в Воронеж и грубыми методами, достойными стажера РОВД, раскапывать информацию.

– Причем «раскапывать» – в буквальном смысле этого слова, – с досадой прибавила я. – Я так понимаю, что вы, босс, пока что отставляете меня от дела?

– Ты верно поняла. Усов опасен. Ты даже не представляешь, как опасен он и стоящие за ним люди.

– Вы, Родион Потапович, ведете себя непоследовательно. Но ваше распоряжение для меня неоспоримо. Я беру передышку.

И я удалилась из офиса, оставив босса покачиваться в кресле под аккомпанемент криков расходившегося Тапика.

На улице на меня с удивительной силой вдруг навалилось одиночество. Даже временное отлучение меня от работы словно перекрыло кислород, я задыхалась от избытка высвободившегося времени и невозможности заполнить его. Это можно было сравнить с нахождением в разреженном пространстве. Я пошла по улице. Солнце заходило. На Москву опускался вечер.

Я размышляла.

Родион, бесспорно, что-то узнал. Но он полагал, что в финале дела я не буду ему нужна. Такое его поведение уже не раз выбивало меня из колеи во время нашей совместной работы. Родион Потапович таким образом давал понять, что моя миссия в расследовании закончена.

Зазвонил мобильный. Я остановилась и открыла сумочку, пальцы коснулись трубки, и в этот момент мягко накатился звук тормозов, не взвизгнул, а именно накатился – спокойно, нагло и уверенно. Если бы не звонок, я, быть может, обратила бы на это более пристальное внимание, в конце концов, сработала бы отлаженная сигнальная система, подсознательно высвободившая тревогу и немедленную ответную реакцию… Но тут я на секунду помедлила – и получила по ногам такой удар, что подломились коленки, и я сама упала бы головой об асфальт, если бы меня не схватили чьи-то грубые сильные руки. Я почувствовала неприятное прикосновение пистолетного дула, резкую боль – меня рванули за волосы, – а потом издевательский голос произнес:

– Тащи эту суку в машину.

Господи, как всколыхнулось во мне бешенство, когда я услышала этот голос! Я узнала его. Еще бы я не узнала его!

Меня втащили в салон джипа. Метнулся перед глазами белый потолок, потом вынырнуло хмурое бровастое лицо. Рот криво, с пренебрежением, повело в сторону:

– А ниче соска!

– Ты не лапай ее, а браслетики нащелкни на грабли. Она у нас крутая, эту… как ее… Никиту из себя строит. И пасть ей залепи лентой, чтобы не квакала.

Мне надели на заведенные на спину руки наручники.

– На заднем сиденье ее надо оставить, – сказал бровастый похититель, – и безопасно, ну и все такое… Я с ней поеду рядом – у меня ствол, если что, то я не промахнусь – с такого-то расстояния. А то с ней поосторожнее… как она Жирного завалила.

Но у Феликса Митрохина, а это был именно он, возникло иное мнение.

– Нет, – возразил он, – а вдруг мусора неподготовленные тормознут? Шальные? А она мяукнет что-нибудь? Ну или знак им подаст какой… Лучше связать ей ноги и в багажник отскладировать. Рот запакуем, так что вопить не будет. А руки у нее за спиной наручниками скованы, так что ленту со рта она не сорвет. К тому же из багажника она не увидит дорогу. Да если бы и увидела, – усмехнулся белобрысый Феликс, – все равно после того, как Ус с ней перекинется беседой, она свое имя помнить не будет.

– Надо было тебя вместо того манекена закопать, Феликс Иваныч, – выдохнула я.

– С твоей точки зрения – конечно. Ты, наверно, подумала, что я не вернусь в Москву, что Усов меня зароет вместо тебя. Так нет же. Усов свои кадры подбирает тщательно и так просто ими не раскидывается. Тем более что известное тебе с тобой и умрет. А твой босс, о котором я кое-что слышал, человек умный, так что он с Усом связываться не захочет. Если, конечно, не хочет осиротить свою семью. У него, говорят, такой милый сынок, правда, имечко подкачало: то ли Гаврила, то ли Данила.

– Потап… – сказала я.

– Вот-вот. Ладно, Гена, давай перекрути ей ноги, а то она очень шустрая. Понадежнее перекрути. И рот заклей.

– Без проблем, – отозвался бровастый Гена и заклеил мне рот липкой лентой, потом в его руках появилась тонкая, но очень прочная на вид бечевка, которая часто-часто подергивалась меж его пальцев, словно испытывали ее на прочность и растяжимость, – я ей «ласточку» поставлю. Так что она не то что знак какой подать, а и пошевелиться толком не сможет. А задница у нее ничего…

Рассуждения о моих женских прелестях были заглушены шумом мощного двигателя, сорвавшего джип с места.

Я лежала на дне багажника. Мои руки были скованы за спиной наручниками, а ноги крепко связаны, при этом согнуты в коленях, подтянуты к скованным рукам и намертво примотаны к перемычке наручников. Я лежала на животе. Через несколько минут начала проявляться усталость, и я не смогла напрягать спину так, чтобы позвоночник не прохватывала резкая боль. Позвонки хрустели при каждом резком движении джипа.

Гена был прав, когда говорил, что мне и шелохнуться будет затруднительно.

Я не на шутку опасалась, что позвоночник не выдержит и просто-напросто переломится пополам, как арбузная корка.

…Как же я не просчитала Митрохина и как же допустила, что меня вот так глупо захватили? Обидно, обидно до слез. А со слезами… со слезами полный порядок: они невольно выступали на глазах от дергающей боли. Если я не предприму что-то во время самой поездки, то у Усова шансов у меня уже не будет. Убьют. А вот сейчас…

Находящийся на заднем сиденье джипа Гена даже не оборачивался, чтобы удостовериться – на месте я или нет, справедливо полагая, что обездвиженный «ласточкой» человек не сможет не то что убежать, а и сдвинуться с места.

Я перевалилась на бок. Так оказалось немного легче: уменьшилось давление на позвоночник. Теперь следовало избавиться от наручников. Я знала безотказный способ избавиться от наручников практически любого типа, за редкими исключениями. Это следовало делать резким – молниеносным – движением, рывком! Боль, конечно, жуткая, но иначе никак. Никак.

Но самая большая сложность была в том, что, кроме наручников, я была ограничена в движениях злополучной «ласточкой», отсюда следовало: любое непродуманное резкое движение грозило мне переломом позвоночника.

Впрочем, риск стоил того. Что они там говорили про моего босса?.. Эх, Родион Потапыч, Родион Потапыч!

Я выгнула спину, чтобы получить больше возможностей для рывка. Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать – боль была такая, что казалось, будто меня проткнули раскаленным шампуром. Я сделала несколько пробных движений кистями рук, и у меня перед глазами замерцали мутные белые пятна… А после того, как я сильным рывком сбросила наручники, мне понадобилось около двух минут, чтобы прийти в себя после невероятной боли в перегруженном позвоночнике.

Но у кошки девять жизней, это известно всем.

Теперь руки мои были свободны, наручники болтались на веревке, стягивающей мои ноги, а спину я могла наконец разогнуть. О-о, какое это было наслаждение!

Освободиться от пут на ногах и липкой ленты, залепляющей мне рот, было делом еще нескольких минут. После этого я осторожно высунула голову из-под брезента, которым меня предусмотрительно накрыл ушлый Гена на тот случай, если джип остановит милицейский патруль и захочет поинтересоваться самочувствием водителя и пассажиров.

Гена говорил:

– Выпить что-то охота. А у Уса не больно-то…

– Ладно, уже минуты через три подъедем! (У меня екнуло сердце, когда было определено столь точное время.) У Уса перекантуемся минут десять, не больше, он надолго не тормозит. А там в клуб закатимся или в сауну.

Гена спросил:

– А что с этой бабой будет?

– А как Ус скажет. Она, сука, нас в Воронеже попалила. Если бы я ее сегодня не выловил, мне самому яйца бы праздничным бантом завязали.

– Замочат ее, – сказал Гена. – А красивая. Пусти ее к пацанам – распишем перед смертью на троих. А то мочилово – это тупо, если в расход такое сладкое мясо идет.

– Подохнешь ты через баб-то, – сказал Митрохин с места водителя. – Помяни мое слово.

Гена и не подозревал, сколь скоро и сколь точно сбудется прогноз его подельника. Я выждала. Машина вошла в поворот, взвизгнули тормоза – верно, Митрохин спешил. Момент был прекрасный. Прогноз Феликса сбылся в одно мгновение, потому что я, сложив вместе вытянутые и напряженные пальцы правой руки, резким движением вонзила их в бычью шею под правое ухо Гены. Синхронно вторая рука ударила под левое ухо. Титановые накладки ногтей, тонкие, изящные и острые, как бритвы, легко пропороли кожу и мышечные волокна, я с силой рванула на себя, рассаживая шею, и Гена хрипнул и стал заваливаться на бок. Я отстранила еще живого бандита и, переместившись на заднее сиденье, выхватила из кобуры Гены его пистолет и приставила к подголовнику Митрохина. Он еще ничего не знал. Свое счастливое неведение он подтвердил фразой:

– Ну что, практически приехали. Вон фонарик перед дачкой Уса. Н-да… А что, Гена, она мне тоже нравится, эта телка, которую ты «ласточкой» захомутал. Я люблю ершистых бабцов… не как желе под пальцами чтоб колыхались, податливые такие, а чтоб с перцем!

– Рада за тебя, – тихо сказала я.

Он даже не обернулся. Надо отдать должное его самообладанию, он сразу все понял, он даже не дернулся.

– Как это тебе удалось? – выговорил он.

– Это очень сложно, а если объяснять на словах, то еще сложнее. Без фокусов, Феликс. Спокойно-спокойно, тихонько доедем до места. Ты лучше тут притормози, дорогой. Вот так. Отлично.

– Что ты собираешься со мной делать? – выдохнул он.

– Не повторять ошибок.

В тот момент, когда я договаривала слово «ошибок», пуля из пистолета в моей руке, легко прошив подголовник кресла, вошла в голову Митрохина, и на лобовое стекло веером брызнули кровь и мозг.

Я вышла из остановившейся машины и медленно, придерживаясь обочины дороги, направилась к дому, который так опрометчиво (а куда он делся бы?) указал Митрохин. Уже покойный Митрохин. Сванидзе, будь он здесь, незамедлительно упрекнул бы меня в кровожадности и развил очередную свою пышную теорию, но… во-первых, никакого Сванидзе и близко нет; а во-вторых, если бы не я их, то они бы меня. Их разговор не оставлял никаких иллюзий. К тому же, кажется, они собирались не просто меня убить, а перед этим еще и… Ладно. Не будем о грустном. Хотя и после того, как я чудом высвободилась, положение не из веселых. Что предпринять? Здравый смысл диктовал вполне естественное решение: руки в ноги (пока целы), и убираться подальше от этого проклятого джипа, весь салон которого залит кровью. Моих отпечатков там вроде остаться не должно, а где могли быть, я стерла платком. Тщательно протерла.

Впрочем, благоразумию уже не было места: кровь пенилась в моих жилах. Ведь во мне сидел зверь. Пантера. И стоило судьбе поставить меня в шаге от смерти – и эта кошка пробуждалась. Да, как всегда, раз за разом: вспыхивали желтоватые глаза, из мягких подушечек на лапах выныривали смертоносные когти, и звериный нюх неотвратимо подхватывал летящий по ветру запах борьбы и крови. Я боялась и одновременно ждала этих мгновений. Акира… о, Акира хорошо потрудился, он сумел сделать меня той, кем наметил, даже если это шло вразрез с моей собственной волей.

Я была сильно задета за живое. Сначала меня задел Родион, мой собственный босс, а потом оскорбили эти двое, и нелепое, грязное оскорбление это умылось кровью.

…Дом Усова светился окнами. Фонарь отбрасывал на землю желтое пятно. Я вскинула на плечо свою сумочку, сжала рукоять пистолета в левой руке и решительно шагнула к дому. И тут услышала за своей спиной шум мотора приближающегося автомобиля. Я встала за придорожное дерево, и тут же в лицо бросился прохладный вечерний воздух: мимо меня проехал и у самой ограды остановился автомобиль. Захлопали двери. Та-ак! По всей видимости, прибыли еще какие-то люди Усова. Я рассмотрела четверых, один за другим выходящих из машины. Причем, если не ошибаюсь, среди этих людей была одна женщина.

…Нина Алексеевна?

– Очень просто открывается, – выговорил незнакомый мне ровный хрипловатый голос. – Вот… раз, и готово. Идем.

Я выглянула из-за дерева и увидела, что, миновав калитку усовской дачи, к дому идут все четверо: первый высокий, второй – пониже и пошире, кажется, с бородой, третий… точнее, третья – женщина, и не Нина Алексеевна. Нина Алексеевна была повыше. А четвертый человек, низенький и плотный… четвертый человек шел, широко ставя ноги, как краб, и сильно прихрамывал.

Этого человека сложно было не узнать. Я машинально схватилась было за телефон, чтобы звонить Родиону, но тут же решила этого не делать. Да, конечно. Глупость эти телефонные звонки, тем более что…

Выстрелы! Еще и еще! И еще! Дом Усова глухо извергал из себя одну за другой сухие автоматные очереди, солидно бухали одиночные выстрелы, стелился вой потревоженной сигнализации, раздался протяжный предсмертный стон.

Я решительно сняла пистолет с предохранителя и бросилась к дому, у самого входа в который явно рисовалась чья-то стройная неподвижная фигура.

Роман Белосельцев одним коротким движением зашвырнул шприц за свою спину. Там, в кресле, сидел Наседкин, и шприц чуть было не попал ему в голову, о чем он тут же поспешил недовольно заявить. Белосельцев посмотрел на него и выговорил:

– Как, ты еще жив? Это забавно. Ты, Наседкин, плохо понимаешь, что ты сегодня будешь делать. Я тебя настрою. Ты вообще очень похож на одного хромого мопса, который жил во дворе воронежской клиники.

– Это где твоего братца пользовали? – огрызнулся тот.

– Абсолютно верно, – спокойно ответил Белосельцев. – Ты хорошо информирован о том, где и кого в нашей семье пользовали. Поможете мне, ребята. Правда, я не исключаю, что кого-то из вас могут положить на месте, но, уверяю, потеря для общества будет небольшая. Это так говорили одному мальчику, который упорно не мог понять выражения «у тебя не все дома». Ему говорят: «Да у тебя ж не все дома, дурень», а он улыбался и говорил: «Нет, у меня и папа, и мама дома. И еще дедушка с бабушкой в Москве». Ладно, – махнул рукой Роман. – Коля! Коля, иди сюда.

Николай выглянул из дверного проема:

– Ты что-то очень уверенно распоряжаться начал. Ты, Рома, наверно, забыл, кто тут главный.

Голос его прозвучал не очень уверенно, и тот, кому адресовались эти слова, без труда это уловил. Он поднялся с кресла, глянул в лицо бородатого, и тому показалось, что на его глазные яблоки давят чьи-то грубые холодные пальцы. Радужные пятна размером с хорошую столовую тарелку закружились в воздухе, и в голове Николая всплыло воспоминание: седой человек с окровавленной головой, лежащий под окнами в палисаднике. У бородатого был под мышкой пистолет, он мог бы выхватить его и хорошенько растолковать наглому выскочке, кто в шайке квартирных убийц главный, но… он этого не сделал. Одна мысль о том, что можно поднять пистолет на уровень холодного лица Романа Белосельцева, наполнила душу Николая липким страхом. Струйки пота пробороздили спину.

– Ну? – тихо спросил Роман.

– Я все сделаю, как ты сказал. Женя, Ира… да?

«Да» прозвучало тускло и жалко.

– Вечера дождемся, – хмуро проговорил Белосельцев.

– Рома, а ты покушать не хочешь?

– Нет…

После этого короткого «нет» никто не решался нарушить тишину. Николай теребил свою бороду, Наседкин угрюмо разбирал свой «ТТ», а Ирина смотрела перед собой широко раскрытыми глазами и вспоминала тот самый трюк с машиной, который Белосельцев показал ей еще на первом курсе. Больше пяти лет назад. И за который его выгнали из университета. Тогда они, Ирина и Роман, семнадцатилетние, стояли у входа в университетский корпус и пили пиво. Мимо шел жирный тип, племянник профессора Ивана Никитича Пастухова. Этому жирному типу на днях родители приобрели подержанный «Фольксваген». Роман сказал, что неплохо было бы проучить этого наглеца, который Ирину не по-детски доставал и прямым текстом предлагал трахнуться прямо в салоне его машины. Ту же сакраментальную фразу пастуховский племянничек произнес и сейчас, а когда получил достойный ответ, то коротко обругал и Ирину, и Романа и направился к своей тачке. Распахнул дверцу, вставил ключ в зажигание… Роман его окликнул:

– Эй!

Тот обернулся:

– Че ты там вякнул?

– Да ничего. Я просто хотел сказать, что ты перепутал. Ты в мою машину лезешь. Не видишь, что ли? У тебя красный «Фольксваген», а это белая «девятка». А твоя – во-он, под деревом стоит, в ней какой-то дурик роется. Поспеши.

Реакция того была совершенно неожиданной: племянник вздрогнул всем телом, оглядел свою машину, которую Роман обозвал «белой «девяткой», и побежал к машине под деревом, к грязному, мышиного цвета «москвичонку». Выбросил из салона хозяина, плюгавого мужичонку, и, судорожно схватившись за торчавшие в зажигании ключи, завел мотор. Роман наблюдал, скромно улыбаясь, Ирина окаменела от изумления. Племянник хлопнул дверью «Москвича», мотор взревел и унес раскормленные телеса профессорского родственника за ближайший угол. За которым и заглох.

– Ну что, Ира, поехали кататься, – сказал Роман.

– Но это же… это же машина Славы. Что это с ним?..

– Не знаю. Но не оставлять же нам, как добрым друзьям, его машину посреди улицы. В Москве столько угонщиков.

Она взглянула. На его точеном лице сияла улыбка. Ирина качнула головой.

– Но что же с ним?..

– Он увидел, что такое настоящий «Фольксваген» б/у, – весело сказал Роман. И только потом Ира узнала, что произошло: племянник увидел под деревом свой «Фольксваген», хотя на самом деле… Одним словом, простой кратковременный гипноз.

…Ирина вынырнула из воспоминаний под воздействием тихого голоса Романа: кажется, он сказал о том, что пора спускаться к машине и ехать.

Ехать нужно было за город. Роман сам сел за руль, хотя прав у него не было, да и вел он не очень хорошо. Но почему-то никто не беспокоился за судьбу поездки и не боялся оказаться в кювете или на прицепе у дорожных ментов. Тем паче никто не задумывался, почему две какие-то непонятные инъекции сделали из беспомощного, невменяемого полутрупа – человека, которому приходилось безоговорочно подчиняться. Все молчали, один Наседкин что-то бормотал себе под нос. Считалку какую-то детскую.

Роман свернул на боковую трассу и сказал:

– Едем мы к Усову. Это он забрал мою мать, и он ждет, что я к нему явлюсь. Но нас четверо. Делать будете то, что я скажу. Никакой самодеятельности, ребята. Это вам не дедушек убивать, уроды. Вы бывалые, сентиментальностью не страдаете, так что никаких проблем не вижу.

Ирина содрогнулась всем телом, Наседкин хотел ответить Белосельцеву за всех, но тот вдруг резко повернул голову, и его зрачки впились в лицо «японца». Он откинулся назад и запыхтел. Пальцы нервно щупали пистолет, пока Белосельцев, снова уставившись на дорогу, вкратце давал установку.

Ехали еще несколько минут. Наконец Роман остановил машину и, показав пальцем на фонарь перед массивной бронзовой калиткой, коротко сказал:

– Нам туда. Оружие наготове. Код калитки и входной двери мне известен, так что тут никаких проблем. Пойдем.

Они оказались во дворе и направились к дому Усова. Роман бывал тут и раньше. Он знал, как охраняется дача, где установлены камеры слежения, поэтому он был уверен, что их уже заметили и сейчас спросят, что им тут надо.

Роман спокойно поднялся по ступенькам и подошел к громадной двери меж двумя колоннами. Его тонкие пальцы скользнули по светящейся панели, на которой нужно было набрать многозначный код для доступа в дом. Из-за двери металлический голос спросил:

– Что так много? Чего надо?

– Сколько сразу вопросов, – сказал Роман, – свои. Свои, говорю.

И он, получив подтверждение на введенный код, потянул на себя дверь. Та бесшумно подалась, и тут же в грудь Белосельцева ткнулся автомат:

– А, ты? Олег Янович тебя ждет. Который день уже. А этих всех ты чего приволок?

– Опусти ствол, – попросил Роман. – Я же сказал: свои. А зачем привел? А вот зачем. Коля!

Бородатый выхватил из-под куртки пистолет и выстрелил из-за спины Белосельцева в охранника. Раз и другой. Роман аккуратно посторонился, и Николай всадил еще одну пулю – уже в голову охранника, который не предпринял никаких попыток защитить себя. Он упал, а Николай перепрыгнул через труп усовского сотрудника и устремился внутрь дома. За ним бросились Ирина и Наседкин. Запел металлоискатель, завыла сигнализация. А навстречу Николаю, Ирине и Наседкину выметнулись рослые фигуры еще двоих охранников. Сухо прострекотали очереди. Первым упал Николай: две пули вошли ему в горло. Николай глухо хрипнул, падая лицом вперед, прямо на стол, за которым еще недавно сидел убитый им охранник.

Наседкин же проявил неожиданное проворство и, упав на пол, несколько раз выстрелил в противников. Правда, выстрелы его цели не достигли, но зато попала Ирина, которая под прикрытием наседкинской «канонады» спиной по стене сумела проскользнуть ближе и выстрелом буквально в упор уложила второго. Третий наконец-то сумел избавиться от странного оцепенения, охватившего охрану усовской дачи, и под вой сигнализации дал последнюю очередь и, выстелившись в длинном прыжке, скрылся в боковом коридоре. Слышно было его прерывистое дыхание.

Роман выжидал, не заходя внутрь дома. Ждал, пока не закончится эта нелепая бойня, в которой обе стороны толком не осознавали, в кого и зачем они стреляют. Его глаза тускло мерцали.

И тут на его плечо легла рука. Белосельцев обернулся.

Да, это был он. Я узнала его. Мальчик-красавчик с фотографии, только ярче, определеннее. Угрюмее и спокойнее. Рома Белосельцев, сын Нины Алексеевны.

Вдруг меня как током ударило. Мое шестое чувство подсказало мне, что все мои смутные подозрения и домыслы обретают реальные очертания, что Белосельцева, Ромы или Димы, никогда не было, что это просто дурной миф, который тащит за собой вереницу бессмысленных и кровавых последствий. Мне внезапно стало жутко…

– Вам что надо?

Слова слетели с языка раньше, чем я успела сформулировать их для себя в мозгу:

– Вы Роман? Вы пришли за Ниной Алексеевной, вашей мамой, так, да? Или… простите… вы вместе с Усовым…

– Уберите пистолет, прошу вас. Что за дурная привычка у всех в этом доме – размахивать оружием. Оно и выстрелить может, между прочим. Насчет меня вы все поняли правильно. Я за мамой. Он забрал ее, чтобы выманить меня сюда. Я и пришел. Если вы из людей Усова и собираетесь стрелять мне в спину, когда я пойду в дом, то настоятельная просьба этого не делать. Стойте тут и никуда не уходите.

И он направился в дом. Я хотела было пойти за ним, но что-то удержало меня, словно какой-то назойливый голос говорил: не ходи, хуже будет… А потом вдруг я обнаружила себя сидящей у могучей мраморной колонны, с пальцами, вцепившимися в волосы, пистолет валялся ступенькой ниже. Из дома доносились голоса, звон разбитого стекла, вопль.

Что же со мной произошло? Несколько слов этого человека и…

Ну, Белосельцев!..

И с чувством того, что я продолжаю лезть не в свое дело (уже ясно, что это всего-навсего мощнейшее внушение извне!), я устремилась в глубь дома. Свет везде был потушен, сигнализация отключена. Такое впечатление, что кто-то добросовестно вырубил все электричество в доме. Да так оно и есть.

Конечно, я никогда не была здесь. Но годами отработанная способность ориентироваться в темноте помогла мне и тут. Кошка прекрасно видит в темноте. К тому же у меня есть в сумочке инфракрасные очки, позволяющие различать предметы даже в самой кромешной тьме. А живых существ – уж тем более. Этот хитрый приборчик раскопал для меня босс у одного из своих бесчисленных знакомых. Я откинула назад волосы и надела очки, после чего пошла по лестнице на голоса, раздающиеся из темноты.

Голосов было трое: женский и два мужских, причем говорили все разом.

– А что ты ожидал, Олег, чтобы я тебя!.. Я не хотела, чтобы так, я не хотела, чтобы он, мой Сергей, муж, знал, а ты… ты!..

– Олег Янович, вы вообще меня недооценили. Наверно, вы не учли, что я изменился. Сильно изменился. Многие это поняли, но уже было поздно.

Третий голос говорил гулко и внушительно, но сильно портили его дребезжащие жирные нотки, верно, от волнения:

– Никто никого не провоцировал, но ты должен осознавать важность и секретность, высокую стоимость, наконец, проведенной работы! Ты должен. И ни в коем случае не размениваться на месть, на глупые выходки, на убийство, наконец!

– Размениваться на убийство? Мне кажется, что убийство – это довольно крупная купюра. А не разменная монета. А что касается работы, эксперимента… приходилось ли тебе, Олег Янович, когда-нибудь быть подопытным кроликом? Приходилось ли тебе под надзором, так сказать, старшего товарища описывать изменения в своем состоянии… точно, подробно, вплоть до того, сколько раз в день ты онанируешь и как ковыряешь в носу, а потом куда деваешь наковырянное? Нет, не приходилось! Так что не надо рассуждать, что я должен и чего не должен!

– Но ты перебил мою охрану и…

– Что мне оставалось делать, господин Усов? Вы меня вынудили.

– Сынок, эти уроды твоего отца в больницу отправили! – раздался истерический выкрик Нины Алексеевны, и она, сорвав со стены зеркало, наугад в темноте швырнула его в Усова. Я видела, она не попала. Нина Алексеевна, кажется, пыталась высвободиться. На ее запястье красовался браслет наручников, которым она была прикована к массивной трубе. Но попытки высвободиться одна за другой кончались неудачей. Я глянула вправо, под лестницу, и тут же увидела распределительный щит. Повезло. Я скользнула вниз и потянулась к щитку…

Свет вспыхнул, как разряд молнии. Кажется, кто-то даже вскрикнул. Я взошла вверх по лестнице и под мрачные слова Белосельцева: «Ну вот, кажется, и свет починили, значит, кто-то еще живой остался», – вошла в комнату, где находились все трое: Белосельцев, его мать и – Усов.

Этот последний оказался плотным, широким в груди и плечах мужчиной. В его карих глазах тепла было не больше, чем в безжизненной зыби болота. Над губами топорщились усы, как знак его коротенькой фамилии.

Все трое резко повернулись на шум шагов и уставились на меня. Я сказала:

– Вы уж извините, что я вторгаюсь в вашу почти семейную сцену, но вот только, дорогие господа, накопились вопросы ко всем присутствующим. В первую голову это, конечно, касается господина Усова, который, кажется, очень хотел меня видеть. Простите, Олег Янович, но Митрохин снова облажался.

– Кто вы? – резко спросил Усов, а короткая невнятная фраза Нины Алексеевны тут же послужила ответом:

– Мария, но как же вы… ведь расследование… так получилось…

– А, кажется, я понял, – сказал Усов, – я все понял. Значит, это вы из детективного агентства, которое упорно лезет не в свое дело. Уйдите. Вы что, не понимаете, куда вляпались? Все кончено. Этот дегенерат нас погубил. Такая работа, такая работа… и все насмарку из-за этого и-ди-о-та!..

– Не сметь меня так называть! – взревел Белосельцев, и в руках его сверкнул пистолет. При виде его лицо Олега Яновича Усова потемнело, он резко выпрямился, но в ту же секунду Роман с перекошенным лицом три раза выстрелил в шефа охранного бюро «Аякс». Две пули попали в грудь Усова, одна прострелила горло. Издав клокочущий хрип, Усов схватился рукой за разорванную шею и ничком повалился на пол. Ноги его конвульсивно дернулись, и через пару секунд все было кончено.

Я бросилась к Белосельцеву, он вскинул на меня пистолет с отчаянным воплем: «Ты-ы!..» – и только моя реакция спасла меня от неминуемой смерти. Я успела выстрелить в ответ и не попала. Пистолет выпал из моей руки.

Впрочем, Роман пулей успел зацепить мне бедро. Я упала на пол, еще не чувствуя боли, и услышала приближающиеся шаги Романа, а потом крик Нины Алексеевны:

– Сынок, не надо! Не убивай ее! Не надо… мы сами ее попросили! Мария, я вас прошу… Ничего больше не надо! Никакого следствия, ничего, ничего! Я просила вас найти моего сына, и вот он здесь.

Я молчала, сидя за шкафом, зажав рану рукой. Пальцы мои плясали. Рой красных снежинок кружился перед глазами. Меня мутило, и я слабо слышала, как щелкнул выстрел, под которым разлетелась цепочка наручников, и как Белосельцев уводил свою мать. Волны дурноты накатывались на меня, и я едва успела набрать номер Родиона и сказать несколько ватных фраз. А потом я почувствовала, как мир медленно расплывается. И с надсадным, нарастающим воем на меня обрушилась тьма.

Я открыла глаза и увидела Родиона. Он сидел и смотрел на меня, щуря то один, то второй глаз. Молчал. Я разлепила ссохшиеся губы. Все тело ныло от боли. Я выговорила:

– И что… теперь?

– Да, по сути, ничего, – отозвался он. – Дело закрыто. Оно оказалось более закрученным, чем я мог ожидать. Я ошибся, что не предпринимал активных действий. Но и ты допустила ошибку, причем существенно более опасную, чем я. Ты полезла на рожон. Хотя, насколько я могу проследить события вечера и этой ночи, они нанесли удар первыми.

– Да, правильно. Митрохин…

– Мы его недооценили, но это уже не суть важно. Всей шайке настал конец. Убиты и Усов, и – еще раньше – Горовой, и Митрохин с братвой получили свое. Кто бы мог подумать, что это может выполнить тот, кого они продолжали по инерции считать маленьким неполноценным мальчиком, – Рома Белосельцев.

– Позвольте, босс, – слабо запротестовала я, – но ведь Рома-то как раз…

– Я же сказал, что дело закрыто, то есть почти закрыто, – мягко прервал он меня, – закрыто для меня, а не для прокуратуры, конечно. Потому что такое нагромождение трупов редко можно встретить. Случай в своем роде уникальный.

– А… Белосельцевы? – Я поднялась с кушетки и только тут поняла, что я нахожусь в нашем офисе.

– О Белосельцевых – подробнее. Нина Алексеевна и Роман сейчас удачно скрываются от правосудия. Сергей Георгиевич сегодня умудрился отпроситься из больницы, и, кажется, это именно он на экране видеофона. Мария, если это тебе не очень сложно, перейди, пожалуйста, в мой кабинет.

Через минуту и сам Родион в сопровождении бледного, всклокоченного Сергея Георгиевича Белосельцева вошел в кабинет. Сергей Георгиевич начал с места в карьер:

– Неужели все это… вся эта жуть, которую я слышал, правда?!

– К несчастью, да, – ответил Шульгин.

– Но в таком случае мой сын… мои сыновья… моя жена… где все они?

– Сергей Георгиевич, – проговорил босс, – вам придется приготовиться к потрясению.

– Да куда уж больше!!

– Есть куда. Дело в том, что ваша жена обманывала вас многие годы. Мои слова могут показаться вам невероятными, и потому я хотел бы обрисовать всю эту историю в ее присутствии!

Белосельцев выговорил с трудом:

– В ее присутствии? Но вам же лучше меня известно, что их ищет вся московская милиция и не может найти. Как же в таком случае… как же вы собираетесь искать ее?

– А это очень просто. Нам в этом помогла Мария.

– Я?!

– Ну ведь это именно ты установила «жучки» в квартире Ольги Поземовой. После той бойни Нина Алексеевна и Роман отправились именно к ней. Тем более что у них была новость: убит этот Наседкин, ее сожитель. У меня тут есть записи, где явственно слышится голос Нины Алексеевны и голос Романа. После этого они отправились по известному только Ольге Поземовой, да и Роману Белосельцеву тоже, адресу… Есть такая конспиративная квартирка, где отлеживалась банда, убитая в доме Усова.

– Бред какой-то… – пробормотал Белосельцев. – Значит, никто не знает, где находятся мои жена и сын… А вы знаете?

– Совершенно верно.

– А где же тогда Дима? Ведь я узнал, что, оказывается, он не… что вместо него…

– Дима там же.

– Но, позвольте…

– Сергей Георгиевич, – проговорил Родион, – позвольте мне расставить все точки над i только в присутствии вашей семьи. Тем более что – повторюсь еще раз – дело практически закрыто.

Подъезд угрюмо повторял наши шаги. Мы остановились перед обитой серым кожзаменителем дверью, и Родион вдруг вынул пистолет с навинченным на него глушителем и несколько раз выстрелил в замок.

– Черрт! – пробормотал Белосельцев, дернувшись в сторону Родиона, но я придержала клиента.

Родион Потапович с неожиданной в его щуплом теле силой толкнул простреленную дверь и стремительно вошел в прихожую, а потом тут же ворвался в комнаты.

На него смотрела белая от ужаса Нина Алексеевна. В кресле в углу сидел Роман, и Шульгин, наведя на него пистолет, рявкнул:

– Немедленно!..

– Что вы имеете в виду?

Шульгин бросился в кухню и вернулся оттуда с наполненным до краев стаканом водки. Он поставил его на столик и отошел, не опуская дула пистолета:

– Пей!

Белосельцев смотрел недоуменно, но в его ясном взгляде появилась тревога.

– Пей, или я буду стрелять! Не смотри на меня, или я буду стрелять! Ничего не говори… или я буду стрелять!! – рявкнул Родион, и тогда Рома с белым лицом взял стакан водки и, простонав, выпил его до дна, а потом рухнул в кресло. С расширенными глазами наблюдал все это Сергей Георгиевич, выглянувший из прихожей, но вмешаться не решался.

– Нужно выждать несколько минут, – сказал босс.

– Но… зачем? – спросила я.

– А ты до сих пор не поняла? Ведь он едва не угробил тебя там, в доме Усова!

– Да, но…

– Роман Белосельцев – сильнейший экстрасенс, Мария. Он без труда сделает с любым обычным человеком все, что ему заблагорассудится.

– Не надо… не… – раздалось из угла.

Роман тряс головой, как собака, которой в голову попал репей. Потом опустил лицо в ладони и захлебнулся рваным истерическим смехом.

– Ну что же, – с удовлетворением отметил Родион, – теперь, пожалуй, можно кое-что вам объяснить, Сергей Георгиевич. Прежде всего нужно вам сказать, что сидящая перед вами женщина, ваша жена, долгое время обманывала вас, и не только вас, но в первую очередь своего теперь покойного отца, генерала КГБ, которого и она, и ее сообщники не без основания опасались.

– Обманывала? Сообщники? – пролепетал Сергей Георгиевич.

– Вот именно. В ваше первое появление вы долго рассказывали нам, как разительно отличаются два ваших сына, Роман и Дмитрий. Ваши переживания по этому поводу понятны, вы все-таки слабый человек. Слабый, даже не спорьте. А вот ваша жена – чрезвычайно сильная женщина. Потому что только чрезвычайно сильная женщина может скрывать ТАКОЕ. Сергей Георгиевич, вы спрашивали, где ваши сыновья. Я хочу подкорректировать постановку вопроса. Вернее спросить: где ваш сын? Потому что у вас, Сергей Георгиевич, никогда не было ДВУХ сыновей. Только один, его зовут Дмитрий Белосельцев. Роман же Белосельцев – это миф. Его нет и НИКОГДА не было.

Сергей Георгиевич захлопал глазами. Нина Алексеевна сидела неподвижно и смотрела в стену.

– Конечно, вы можете мне не верить, потому что сообщенное мной парадоксально и в мозгу у вас не укладывается, – продолжал Родион. – Но тем не менее это так. У меня, кстати, тоже уложилось не сразу. Так вот, Сергей Георгиевич, позвольте рассказать вам все с самого начала. А вы, Нина Алексеевна, в случае, если я отклонюсь от истины, поправьте меня. – Родион Потапович кашлянул и продолжил: – Простите, что я вынужден копаться в личных делах вашей семьи так глубоко. Но судьба с вами, Белосельцевыми, обошлась очень прихотливо. Ну ладно, обо всем по порядку. Так вот, Сергей Георгиевич: двадцать три года назад у вас родился сын. Назвали его Димой. Сын оказался болезненным мальчиком и…

– Не надо, – тихий всплеск голоса Нины Алексеевны сумел прервать накат размеренной речи моего босса. – Не надо, я сама. Я вижу, что вы знаете. Тем более что вы нас нашли. Сережа, он прав. Он правильно сказал: у нас никогда не было сына Романа. Никогда, понимаешь?

– Но как же так…

– Я тебе соврала. Помнишь, я сказала тебе… когда Диме было пять лет… что на самом деле у меня была двойня и что второго мальчика я от тебя скрыла, потому что он родился с родовой травмой и друзья моего папы поместили его в клинику? Так вот, ничего такого не было. Родовая травма была как раз… у него. – Она кивнула в сторону сидящего в кресле сына. – Дело в том, что Владлен Моисеевич Горовой взялся лечить Диму новейшими методами и использовал при лечении новые препараты, которые сам он называл революционными. Я не хотела, чтобы об этом знал ты и особенно папа. Тем более что он хорошо знал Горового и приставленного к отделу – они называли его ПФО, психофармакологическим отделом – Усова. Знал их и не доверял им. А скрывать то, что делали с Димой методы и препараты Горового, было все труднее. Потому что лечение было успешным, Дима… проще говоря, он умнел прямо на глазах. К тому же… Горовой говорил об этом… у него сильнейшая энергетика и способность к внушению. Он смеялся и говорил, что еще несколько лет, и Дима научится убивать взглядом, как василиск в легенде. Вот тогда я и сказала, что у меня есть еще один ребенок. Ты не помнишь того разговора: парой лет позже Дима перекодировал тебя. Твою память.

– Что значит – перекодировал? – буквально завизжал Белосельцев. – Я что… видеомагнитофон, сейф, микроволновая печь… чтобы меня!..

Нина Алексеевна смерила его холодным взглядом:

– А что мне было делать? Пришлось изворачиваться и лгать, пришлось выдать изменившегося Диму за другого сына… его назвали Ромой. Я придумала легенду про то, что якобы его сочли мертвым, но он выжил, его воспитали… Усов снабдил меня соответствующими документами, люди из «конторы» позаботились об альбомах с фотографиями «братьев-близнецов», так появился Роман Белосельцев, мой второй сын. А что было делать? – повернулась она ко мне. – Вы же видели те две фотографии и тоже подумали, что это два разных человека. Дима менялся с поразительной быстротой, и ни от кого нельзя уже было скрыть эти перемены. И тогда возникло вот это раздвоение: я сказала, что Диму надо поместить в больницу, ему дали дикий диагноз… а Рома жил при нас.

– Но зачем, зачем такие сложности? – простонал Сергей Георгиевич.

– А затем, – внушительно сказал Родион, – что ваш тесть, генерал Поземов, легко смог бы сорвать все эксперименты, если бы понял, что с внуком происходит что-то неладное. Ведь у Ромы… поумневшего Димы… были припадки, которых раньше никогда не наблюдалось у «нормального дебила» (Родион применил формулировку доктора Круглова, ее сообщила ему я) Димы. Ведь вы медленно убивали своего сына, Нина Алексеевна, думая, что сможете сделать из недоразвитого мальчика… гения, экстрасенса, кого еще?! Да. И вот для того и понадобился брат-близнец. А потом стало проще: вы переехали в Москву, а Дима – якобы – остался в Воронеже. До поры до времени все шло гладко, юноша стабильно получал препарат, раскрывал все новые способности. А потом – срыв, не так ли? У Горового что-то не заладилось, для этого и пришлось Рому-Диму «отправлять в армию»? На пять лет отправлять, не так ли? С глаз долой, из сердца вон? Вы все это знали, Нина Алексеевна. А вот Сергей Георгиевич, отпустив якобы в армию одного сына, чаще навещал в клинике второго. Он и представить себе не мог, что тот, кого он отправил в армию, на самом деле все эти пять лет находился в клинике, подопытным кроликом, и что профессор Горовой пытался при помощи Димы проверить какие-то свои черные методики!

Потом сложности с «раздвоением» Ромы-Димы надоели, и воронежского отшельника решили «убить». Тем более что у Романа дела, кажется, пошли на лад. Он стал работать на новую структуру, возглавляемую Усовым и Горовым. Разработки были сложными, но сулили прибыли просто баснословные. Мне так и не удалось до конца узнать, чем занимался Горовой со своим клиническим гением «Романом» Белосельцевым, но, судя по тому, как всполошился после исчезнования Белосельцева Ус, дело было серьезное и обещало не хилые прибыли.

Вот так, Нина Алексеевна, вы при помощи несуществующего близнеца скрыли от собственного мужа, что вы творите со своим сыном. Да и он не остался в стороне, верно? Ведь он может внушить вам, Сергей Георгиевич, – повернулся босс к съежившемуся и бледному Белосельцеву, – не только то, что у вас всегда было два сына, но даже… ну, допустим, что вы женщина.

– Я – женщина? – вздрогнул Белосельцев, и по выражению его исказившегося лица я поняла, что после такого невероятного открытия он может принять на веру и заведомо абсурдное заявление Шульгина.

– Да нет, конечно, вы не женщина, – сказал Родион. – Но, по-моему, не женщина и ваша супруга, если она так спокойно отдала под эксперименты своего единственного сына.

– Спокойно? – выговорила Нина Алексеевна. – Да у меня сердце на куски рвалось!! Да у меня!.. А Горовой обещал помочь, – резко снизив обороты, продолжила она тихим, упавшим голосом. – Он обещал вылечить моего сына, и потом, после одной лжи, мне оставалось только множить эту ложь…

– Допустим, – отозвался Родион, – не мне судить вас. Тем более что теперь бог вам судья.

– Что грозит Диме? Вы сдадите его? – тихо выговорила Нина Алексеевна.

– Вашему сыну ничего не грозит, кроме того, что сидит у него в черепной коробке. Его никогда не признают виновным во всех этих убийствах. Потому что не признают вменяемым. Горового больше нет, потенциал мозга не бесконечен, и самое страшное, что грозит вашему сыну, это вернуться в первоначальное состояние. Только гораздо более темное. Он регрессирует, Нина Борисовна. Процесс не остановить… Он погрузится обратно во тьму, Нина Ивановна.

То, что Родион снова начал путать отчества, указывало… да, впрочем, какая теперь разница, что толку разбираться в нюансах настроения моего босса!

– Наверно, нам тут больше нечего делать, босс, – тихо сказала я. – Им надо остаться одним. Пусть…

– Да, ты права, – отозвался Родион. – Пойдем, Мария. Извините за испорченную дверь…

Ему никто не ответил. Мы вышли в прохладный серый подъезд.

– Мне, в общем-то, с самого начала показался непонятным ряд моментов, которые упомянул при первом посещении Сергей Георгиевич, – сказал Родион. – То, как старательно разводились по местам, даже по разным городам эти якобы братья Роман и Дмитрий. Пять лет, которые Роман якобы отслужил в армии…

– Простите, босс, что я вас перебиваю, но все же: когда вы догадались, что Рома и Дима – один и тот же человек? – спросила я.

– Догадываться я начал сразу же: многое на это указывало. А подтвердилось это окончательно только после того, как ты съездила в Воронеж и выяснила, что могила Димы Белосельцева – фикция, бутафория, игра на публику. Мне кажется, Нина Алексеевна сделала эти похороны не столько из-за мужа, сколько ради себя самой. Она слишком сильно вошла в игру. Она почти убедила саму себя, что у нее два сына, и не так-то просто сказать себе: прости, дорогая, но у тебя всегда был только один сын. И она устроила эти похороны. Кстати, сейчас уже установлено, кто названивал по ночам Белосельцевым, это делал сам Дима-Роман. Иногда у людей, сильно угнетенных чем-то, есть такая потребность.

– А вам не кажется, что саму Нину Алексеевну надо обследовать?

– А ты думаешь, что годы экспериментов над собственным сыном так просто проходят для психики? Нет. Да и Рома-Дима этот… он в самом деле сильнейший экстрасенс. Ничего удивительного, что он шутя устроил бойню в доме у Усова. Ничего удивительного, что он вырубил тебя. Ведь я сразу же заставил его выпить стакан водки, чтобы нейтрализовать эту мощнейшую ауру. Алкоголь бьет по тем нервным центрам, которые позволяли использовать эти паранормальные способности. Подключаться к ним.

– Но откуда вам все это известно?

Родион вынул из барсетки знакомую мне ученическую тетрадочку и протянул мне:

– Почитай на досуге. Разбери каракули, не поленись, оно того стоит. Занимательная вещь. Ничего более жуткого в жизни не читал…

«Когда Владлен Моисеевич предостерегал меня касательно того, какие противопоказания дает курс препарата, он упомянул функциональные методики применительно к соматической иннервации и психоформ. Я заметил, что если он не рекомендует употреблять мне алкоголь – никогда, никогда! – то об этом надо говорить прямо, а не укрупнять неадекватный бред об «эйдетических психоосновах» и «дельте каскадного метода». Он сказал, что алкоголь не градуирует дегенерацию, а может рывком сбросить меня к исходному состоянию.

Выпил для пробы.

Ета как чилавек неведимка. Димка неведимка. Мне кажется што туман. Наверна я более щаслив кагда нетакой умный. Плачу, падаконики раскрывааюца как веер. И патаму…» В тетради дальше зачеркнуто, и записи возобновляются на следующей странице: «Влетело мне за мои несанкционированные опыты очень прилично. Горовой даже пообещал, что следующая деблокадная выходка может мне дорого стоить и опрокинуть конструкцию всего опыта. Мне кажется, что он слишком заумно выражается. Ум – в ясности. Так говорила мама…»

Зазвонил телефон. Я нехотя оторвалась от тетради и подняла глаза на аппарат. Названивали назойливо: я насчитала десять гудков, прежде чем взяла трубку, и тут же услышала внушительный низкий голос:

– Мария, это Сванидзе тебя беспокоит. Я хотел бы с тобой поговорить. Некоторым образом… сейчас я поясню свою мысль. Видишь ли… на меня навалилось новое дельце… Меня сняли со следствия по делу о смерти моего дяди и перекинули на… на другое дело. Ты не поверишь, Мария… снова надо ехать в Воронеж. И я вот что подумал: может, вы не все еще выяснили и тебе потребуется еще раз съездить туда? Ты прощупай ситуацию, посоветуйся с Родионом Потаповичем. Все-таки у нас с тобой получился этакий слаженный дуэт, так что, Мария, может, ты поразмыслишь над моим предложением?

– Над твоим предложением? Уехать? В монастырь или замуж за дурака, как говорится? Ну нет, Берт Эдуардович, – выговорила я. – Хватит с меня, хватит.

И положила трубку. Подняла глаза и – не нашла на столе тетрадки Белосельцева. Отвратительное чавканье раздалось откуда-то из угла, и я увидела, что ненавистный шарпей Счастливчик держит в зубах то, что я искала. То, что достала при таких необычных обстоятельствах. Дневник Димы Белосельцева, помогший раскрыть это дело.

– Приятного аппетита, скотина, – громко сказала я.