– Откровенно говоря, меня мало интересует, кто что об этом думает. И еще меня раздражает, когда говорят: «Нам бы его проблемы». Обмен проблемами – вообще удел демагогов и долбозвонов. Если честно, моя жизнь – это моя жизнь плюс жизнь моей семьи, а житье-бытье всех прочих мне глубоко по барабану. Меценатство, которое придумали все эти проворовавшиеся банкиры, благотворительность, эта богадельня для дебилов – все это только пустые слова, а если в этих словах есть какое-то содержание, то оно уж явно не то, что декларируется. Каждый усердствует только для себя, и если сегодня я помогу какому-нибудь условно неимущему, а со мной что-нибудь случится, то завтра этот гребаный неимущий – условно неимущий – будет читать газетенку со статейкой о том, как красочно меня пристрелили, и веселиться от души. Упарываться со смеху.

– Ты, Леша, говоришь тут о демагогах, а между тем сам демагог, каких мало.

– В самом деле? Ну, коньяк развязывает язык. А что ты не пьешь? Это не какое-нибудь пойло, а самый настоящий, из Парижа, за триста евро.

– Да нет, благодарю. Ты же знаешь, я не люблю коньяк…

– …и лакаешь водку!

– Ну что ж? Водка полезна, она расширяет сосуды. А у тебя, Леша, избыток желчи. И вообще – ты неважно выглядишь, несмотря на все свои австрийские горнолыжные курорты и Ниццу. Да и эта самая… откуда ты приехал полмесяца назад? Из Мексики, что ли? Ладно. У тебя скоро день рождения, тридцать пять лет, а ты брюзжишь, как будто тебе уже полтинник стукнул. Или семьдесят. Вот что, Леша: давай-ка отметим твой юбилей по-человечески. Безо всяких поездок в Париж и Мексику – нечего просаживать бабки за бугром. Устроим хорошенькую бухаловку на даче. По-русски, по-нормальному.

– Ну что за «бухаловка»? Мне уже не двадцать лет, чтобы вот так…

– А мне даже не тридцать пять, а гораздо больше, Леша! Но я не ною и не заглядываю в паспорт, чтобы освежить в памяти, сколько же, собственно, мне лет. И вообще, Алексей… может, ты рано отошел от дел? Все-таки ты еще молод и полон сил, чтобы вот так паразитировать на собственных достижениях прошлых лет. Нельзя же успокаиваться на достигнутом.

– Это такая же демагогия. Я собирался перебираться на ПМЖ в Германию, но подумал, что я там сдохну. Получить же швейцарское гражданство сложно. В Штаты после одиннадцатого сентября, когда развалились их нью-йоркские небоскребы, не хочу соваться. Да и вообще не хочу уезжать из России насовсем. Тут хоть весело. А вот Боря Брайтман свалил-таки в свой Израиль, а теперь развлекается не по-детски. Война. Я вот что придумал. Есть такое дело, мне рассказали: игра. Одним словом, классная постановочная имитация любой ситуации. К примеру, один мой знакомый, Мишка Берг, заказал себе разгром немецкого гарнизона в оккупированной деревне. Он был в роли партизана, немцы были самые настоящие. Была там белобрысая «немка-переводчица», которую «партизаны» Берга трахали. Ее изображала одна элитная проститутка. Берг доволен был – сил нет! Говорит, такого кайфа даже от кокаина не ловил. Хорошо играют, немцы натуральные, он к ним в плен попал, и они его пытать начали, конечно, пытали не на полную катушку, но побили прилично. По-немецки говорили, все чинно. Полная имитация. Мишка Берг даже испугался, когда его вешать потащили. На грудь табличку повесили – «Это есть русски партизан». В петлю Мишку сунули. А тут «партизаны» налетели, отбили Берга. Из гранатомета по фашистскому штабу стреляли, все как полагается. И что же ты думаешь – Мишка два года как импотент, а ту «переводчицу» дунул за компанию с «партизанами» за милую душу. Натянул по самое не могу, доволен был – сил нет!

– И во сколько ему баловство это влетело?

– Да что-то в двадцатку или в четвертак.

– Ты имеешь в виду – двадцать или двадцать пять тысяч долларов?

– Ой, ну только не надо говорить, что, дескать, с жиру бесятся, на ветер такие деньжищи выбрасывают, а в это время по всей стране голодают-увядают дети и многострадальные бомжи…

– А ты не юродствуй. Ну и что – этот твой Мишка?

– А что? Он спросил, сколько будет стоить, если он закажет угон самолета?

– Ну, и?..

– Ему сказали, что это вряд ли. Но уж если совсем сильно приспичит, то можно попробовать пробить такую игру, но это… это не менее чем в полмиллиона долларов встанет. Вот такая игра.

– Да, хорошая игра, Леша. И что, ты думаешь в нее поиграть, что ли?

– Почему нет?

– Действительно. При доходе в несколько миллионов долларов в год можно позволить себе всякие прекраснодушия, проще говоря, извращения от нечего делать.

– Ты так говоришь, как будто я чужие бабки собираюсь спускать.

– Да нет, Леша. Теперь-то они уже отмытые, свои. Но все равно – совесть нужно иметь, тебе и твоему Бергу, который начальный капитал составил на рэкете и утюгах с паяльниками, чем он своих должников пользовал, немчура несчастная!..

– А что ты имеешь против Берга? Он, между прочим, мой компаньон. Такой же полноценный, как, скажем, Мавродитис.

– Мавродитис? Ну, этот древнегреческий герой вообще особой строкой в бюджете прописан. Так что можешь мне о нем даже не напоминать. Это надо же такое имя-отчество наворотить: Телемах Одиссеевич! Правда, и хуже бывает, надо заметить. У меня есть один знакомый армяшка, так того и вовсе Гамлетом зовут. Он даже дом себе в Дании по такому случаю купил. Теперь вот на замок копит.

– Ехидный ты человек.

– Ну что ж, не без того. Ну так как с днем рождения, Леша? Мне вообще приходить или – во избежание скандала – лучше не стоит?

– Нет, ну что ты спрашиваешь? Конечно, приходи. Только, ради бога, без выходок. Без динамитных шашек в торте, как говорится, и без пьяных попов на столах.

– Так без этого твоя жизнь станет окончательно скучна. Хуже не придумаешь. Ладно. Ты сейчас куда?

– В аэропорт. Сегодня из Англии Ленка с матерью приезжает. С тещей, стало быть. Думал, что она подольше там поотвисает, дал ей денег, нормально так дал – а вот все равно едет обратно. Ей сколько ни дай, все спустит.

– Ну так и женился бы на бабе без всяких претензий. А то те нужно было обязательно из богатой семьи, умницу, красавицу, спортсменку, разве что не комсомолку… так что теперь сам и отдувайся. Ленка, она да – характерная, серой мышкой быть не хочет. Да и мамаша у нее еще тот фрукт. Боевая женщина. Все-таки не хухры-мухры, а супруга бывшего кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС! Породнились мы с царями, что называется. Ну ладно, Леша. Поехал я тоже. У меня завтра с утра рыбалка намечается, так что пожелай мне хорошего клева.

– Ну… хорошего.

– Спасибо. Ты только не скучай, Леша. Я к тебе на юбилей обязательно прикачу, ты не сомневайся. И подарок принесу. Конечно, такой подарок, какой эти твои Берги и Мавродитисы, я подарить не смогу, денег просто не хватит. Может, отделаюсь чисто символическим.

– Ну, давай чисто символический…

Нельзя не признать, что во многом завязку этого дела следует усматривать в том памятном разговоре с моим драгоценным боссом, который состоялся великолепным летним вечером. В тот день Родион Потапович явился в офис, он же – дом, в изрядно приподнятом настроении, даже насвистывая какую-то веселую мелодию и с преувеличенной бодростью поприветствовав меня.

Благорасположение г-на Шульгина меня позабавило и порадовало, даже несмотря на упомянутую мелодию, так как при полном отсутствии у моего начальника музыкального слуха это воспринималось, мягко говоря… не очень. А порадовалась я потому, что в последние три-четыре дня Родион пребывал в задумчивости и даже пару раз по рассеянности назвал мою подругу, а свою жену Валентину, то Катей, то Машей, чем дал совершенно необоснованный повод для ревности. Валентина даже советовалась со мной, спрашивала, не мог ли Родион Потапович нагулять где-то связь на стороне. Рассуждения Валентины показались мне откровенно смешными, потому что Родион Потапович был совершенно не способен изменить жене, будучи примерным семьянином.

– Валя, – сказала я, – ты не обращай внимания, как он тебя называет. Когда у него что-то в голове сидит, быть может, новая проблема, какая-то неотвязная мысль, он ничего не замечает. Сама знаешь. Вот меня он в свое время как только не называл: и Мариной Сергеевной, и Кирой Израилевной, и даже Иваном Петровичем называл!

– А ты?.. – не унималась Валентина.

– А я – Мария Андреевна.

– Я не о том… я…

– Да понятно! Валя, ты какая-то странная, честное слово. Как будто ты его первый день знаешь. Да его, кроме работы да его отпрыска, вашего сына, ничто больше и не занимает! Какие уж там связи на стороне…

– Вот видишь, – замогильным голосом сказала Валентина, – вот видишь, ты сама сказала. Работа и сын. А про меня – ни слова. Как будто и нет меня. Он с тобой раз в пять больше разговаривает, чем со мной.

– Ты что, Валька, ко мне ревнуешь, что ли? – проговорила я. – Ну это ты зря. Если откровенно, так твой муж совершенно не в моем вкусе. Очень уж он интеллигентный.

– А тебе что, грубые мужланы нравятся, что ли?

Полемизировать на эту тему я не стала, зная некоторую нервность, появившуюся в характере Валентины после родов. К тому же ничего для нее приятного касательно того, кто в моем вкусе, я сказать не могла. Мой босс, Родион Потапович, имел чрезвычайно цепкий ум и великолепную логику, но у него была совершенно непривлекательная внешность. Настоящий мужчина должен быть, на мой взгляд… как-то пофактурнее, что ли. А Родион Потапович был тощ, а над линией худых плеч на тонкой шее покачивалась внушительных размеров голова, заросшая густыми черными волосами, оснащенная могучими лобными выпуклостями и большими очками. Я всегда настойчиво рекомендовала боссу постричься, но он упорно мои советы игнорировал, а Валентина утверждала, что стричься Родиону как раз не стоит, потому что у него очень большие уши, и они почему-то всегда красные. Прилив крови к ушам осуществлялся не в последнюю очередь благодаря дорогим коньякам, до коих Родион Потапович Шульгин был большой охотник.

Так вот, в тот памятный летний день он пришел в приподнятом настроении и сказал в моем присутствии Валентине:

– Вот что… Мы завтра пойдем в гости, так что нужно подготовиться. Будет… хорошее общество, так что, дорогая…

– В какие гости? – недоуменно переспросила Валентина. – А почему я ничего об этом не знаю?

– А потому что я только что тебе сказал.

– Ну, Родион, ведь нужно предупреждать заблаговременно!

Он кашлянул, поправил на переносице очки и сказал:

– Видишь ли, Валя… я сам только что получил приглашение. Так что я не мог предупредить тебя… гм… заблаговременно, потому что сам ничего не знал.

– Да? Ну и куда же мы идем?

– Дело в том, что из-за границы приехала одна моя хорошая знакомая… даже родственница, можно сказать…

– Хорошая знакомая? – с нотками агрессии спросила Валентина. – Даже родственница? Это по какой же линии она родственница? По мужской? По женской? По кобелиной?

– Ты не права, Валя, – сказал босс, косо взглянув на меня, и я поспешила выйти из комнаты, чтобы не присутствовать при семейной ссоре. – Ты зря иронизируешь, между прочим. Она приехала из Англии, с дочерью приехала, так что…

– Еще и с дочерью? – донесся до меня голос Валентины.

Продолжения я слушать не стала и вышла во двор. Позже оказалось, что Валентина умудрилась проявить чудеса склочности и, даже не выслушав, куда, собственно, предлагает пойти ей Родион, мимоходом выразила сомнение касательно упомянутой родственницы. К тому же босса угораздило назвать ее почему-то Леной, и разгневанная Валентина, окончательно выйдя из себя, вышла и из комнаты. Хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

Когда я снова вошла в кабинет босса, настроение у него, как легко предположить, было далеко не таким приподнятым, как в момент его прихода в офис. Он скользнул по мне рассеянным взглядом, поворошил лежавшие перед ним на столе бумаги и наконец дал понять, что он меня все-таки заметил:

– А, Мария? Ты тут была все время, как мы… вот этот милый разговор по душам… э-э?..

– Нет, Родион Потапович, я не присутствовала. Хотя вы говорили так громко, что кое-что в уши попало. Например, вы совершенно напрасно назвали Валю Леной. С чего вам вдруг пришло на ум, что…

– А! – махнув рукой, досадливо перебил он меня. – Сам не знаю, как это получилось. Лена – это дочка моей родственницы… то есть не совсем родственницы… В общем, она приехала из Англии.

– Это которая вас приглашала куда-то там?

– Ну да. Она дала мне два приглашения, вот. – Родион Потапович вынул из кармана два красных пригласительных билета, стильно оформленных, хорошая полиграфия. – На завтра. Один на меня, второй на мою спутницу. Я-то, конечно, пойду, а вот со спутницей, кажется, возникли проблемы. Да и не так часто я выхожу в свет, как говорится…

– А что же это за родственница-не-родственница, которая приехала из Англии? – весело спросила я.

Шульгин прищурился:

– А… ну это… это моя крестная. Она была подругой моей матери, ну и… стала моей крестной. Когда я был маленьким, крестить детей не рекомендовалось ведь. Могли и с работы выгнать. Если, конечно, простой смертный на этом попадется. А» шишки» – ничего, им с рук сходило.

– Ваша крестная – «шишка»?

– Она-то нет, но ее муж, забавный такой дядька, вот он, что называется, пенсионер федерального значения. Кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС был. Вот такой.

– Ничего себе – забавный! – выговорила я.

– Да нет, он хороший. Как выпьет, любит говорить, что если бы не его имя-отчество, то не маялся бы в кандидатах, а быстро попал бы в Политбюро, а там, глядишь… – Родион рассмеялся и добавил: – Сколько я его знаю, на этом месте он таинственно закатывал к потолку глаза, а потом разводил руками: дескать, интриги, происки врагов. А так-то он дядька забавный, как я уже сказал. Без царя в голове, но ушлый.

– А как его, ушлого, зовут? Вы говорили, что если бы не его имя-отчество, то попал бы в Политбюро и…

– А, ну да. Леонид Ильич его зовут.

– ?!

– Климов Леонид Ильич – так зовут его.

– А он вам никем не приходится? Если его супруга – ваша крестная, то он…

– Нет. Крестный отец и крестная мать не могут быть из одной семьи. Крестный у меня другой. Тоже забавный. Еще похлеще, чем Леонид Ильич, будет, верно. Ну ладно, не об этом сейчас речь. Что ты мне, Мария, посоветуешь? Может, поговоришь с Валентиной?

– Насколько я знаю, она даже в хорошем настроении с вами никуда не выходила. Не компанейский она человек, любит дома сидеть. Да и сына опять же не на кого ей оставить. Разве что на меня, да и то… эх! – Я безнадежно махнула рукой. Перспектива остаться один на один с орущим маленьким человечком в пеленках меня не прельщала. Особенно если учесть, что Потап (так обозвали несчастного родители) отличался буйством нрава, словно заранее сетуя на те сложности, которые ожидали его в жизни из-за такого прихотливого имени.

Родион сказал:

– Вот что, Мария… может, мы сообща найдем компромиссный вариант? Отказаться от приглашения я не могу, а идти одному как-то… знаешь ли…

Я знала. Валентина была некомпанейским человеком, но еще более некомпанейским существом был мой босс. Была бы его воля, он зарылся бы в свои бумажки и общался бы с миром не иначе, как только посредством телефона, факса и компьютера.

– Родион Потапович, – сказала я, скроив на лице выражение вселенского терпения, – я понимаю, что вы не хотели бы идти один. Но какой компромиссный вариант вы мне предлагаете?

Шульгин хлопнул глазами за чуть затемненными стеклами очков и выговорил:

– Вот если бы со мной пошла ты, было бы совсем хорошо. И Валентине спокойно, и я… ну… под присмотром.

– Я? Родион Потапович, бесспорно, это был бы выход, но только как отреагирует на все это Валентина? Она близко к сердцу принимает все это. Хотя я не вижу никаких причин расстраиваться или паниковать.

– Да я тоже, но Вале этого не объяснишь!

– Вы делаете успехи, Родион Потапович, – сказала я. – Вы правильно вспомнили имя вашей жены. Простите меня, если я несколько вольно… но вы сами видите, как она реагирует. Если вы позволите, то я поговорю с ней, и все уладится. Тем более что вся эта проблема, на мой взгляд, и выеденного яйца не стоит.

– Да, конечно, конечно.

С Валентиной я поговорила. Нет смысла приводить этот разговор, поскольку это было бы переливанием из пустого в порожнее. Я просто передала Валентине все, что узнала от Родиона, и снабдила собственными комментариями, из которых Валентина почерпнула, что если она и хочет разыгрывать из себя домашнюю клушу, то пусть делает это безболезненно и без ущерба для окружающих. В первую очередь – для ее, Валентины, собственного мужа. Кажется, она поняла. Фраза о том, что Родион хочет взять на этот вечер меня, вызвала у нее вздох облегчения. Мне-то, своей подруге, она доверяла. Откровенно говоря, ей и опасаться-то особенно не приходилось: такой штучный товар, как Родион Потапович, был на любителя. Точнее, на любительницу, но это уж каждый понимает в меру своей испорченности.

Валентина кивала головой…

Я спустилась в кабинет Родиона Потаповича и сказала:

– Все нормально. Она на все согласна. А что это за мероприятие будет?

– А… ну да. Ну да, конечно, забыл сказать. Это банкет по поводу юбилея Маминова.

– Кого? – выговорила я.

– Маминова.

– Это не тот Алексей Павлович Маминов, который в «ММБ-Банке»? Председатель правления этого банка и совладелец «Альков-GSM»? Сотовой связи?

– А откуда ты знаешь?

– Так я там недавно сотовый подключала. Да и вообще Маминов известный человек.

– Да, правильно. Он. Только он больше не председатель правления «ММБ-Банка», он отошел от дел. Теперь там заправляет его компаньон Мавродитис. Так вот, этот Маминов справляет свой юбилей, а готовится банкет в загородном доме Климовых, Леонида Ильича и моей крестной Анны Ивановны.

– А какое отношение к ним имеет Маминов?

– Так самое прямое же! – почему-то обрадовавшись, воскликнул Родион. – Маминов женат на дочери Климовых. Вот как раз на той самой Лене, которая приехала из Англии.

– А у самого этого банкира нет загородного дома на Рублево-Успенском, что ли? – насмешливо произнесла я. – Ни за что не поверю, что у одного из финансовых воротил Москвы нет загородного дома.

– Да все у него есть, конечно! – махнул рукой Родион Потапович. – Все у него есть, да не про нашу честь. Проще говоря, мне тут по секрету крестная сказала, что он, Маминов, не хотел никакого банкета, по крайней мере организацию торжества на себя брать не хотел. К тому же особняк свой он отчего-то не любит, не нравится он ему. А Леонид Ильич, добрая душа, взял да и предложил провести банкет у себя. Вот такие дела.

– Ясно, – сказала я. – Значит, юбилей Маминова? Ну, должно быть, будет роскошно.

– Это уж точно! Да, кстати, чуть не забыл тебе сказать, – вскинул на меня глаза Родион Потапович. – Я уже говорил, что крестные отец и мать не могут быть из одной семьи. Так вот, мой крестный – Павел Борисович Маминов. Отец этого банкира.

Не могу сказать, что это заявление поразило меня как громом. Я привыкла к тому, что за заурядной внешностью и подслеповатыми стеклами шульгинских очков скрываются тайны, которые только на мгновение приоткрывались мне. С тех пор как мы с Родионом Потаповичем стали работать вместе в детективном агентстве «Частный сыск», я узнала о своем боссе многое. То, что у него обширные завязки со спецслужбами, каналы связи, по которым он черпал информацию, но меня к ним не допускал. То, что у него очень своеобразные методы работы, которые он раскрывал несколько менее неохотно, чем каналы связи, но все же посвящал меня в них с той снисходительностью, с какой Шерлок Холмс поучал доктора Ватсона. И, наконец, то, что в быту он отличался непритязательностью и иной раз даже неаккуратностью, денег на себя тратил чрезвычайно мало, и даже те дорогущие коньяки, которые босс любил попивать (правда, в количествах более чем умеренных), в большинстве своем были подарочными. После женитьбы и рождения ребенка личные средства Родиона Потаповича шли преимущественно на маленького Тапика – так уменьшительно, но едва ли ласкательно называл своего отпрыска г-н Шульгин. У него был только один приличный костюм, да и тот прогрыз всеядный шарпей Счастливчик, уже около года терроризирующий всех обитателей частного дома (с первым этажом под офис) на Сретенке. Обитатели – это Родион Потапович, Валентина, их сын, ну и я. Такой состав жильцов очень часто вызывал кривотолки среди пенсионерок окрестных домов, но это происходило только до тех пор, пока Родион Потапович почти в полном составе не завербовал их, старушек и редких старичков, на внештатную работу в наше агентство.

Это сначала показалось мне смехотворным, но вскоре я поняла, что ошибалась. Пенсионерки зачастую лучше профессиональных сыщиков вели слежку. Несмотря на жалобы на многочисленные недуги, наши пенсионерки куда здоровее представителей молодого поколения. Достаточно взглянуть на их поведение в общественном транспорте и при выгулах собак. Родион учитывал качества пенсионеров и потому счастливо прибегал к их услугам. Как любил говаривать он, две старушки-пенсионерки, которым пообещали прибавку к пенсии, стоят чемпиона мира по кикбоксингу в тяжелом весе.

Метод привлечения старого поколения к работе был одним из наиболее понятных для меня. Многие другие Родион просто не считал нужным раскрывать.

Человек загадочный и даже в чем-то могущественный в своей работе, в быту Родион казался мне сущим ребенком, недалеко ушедшим от собственного маловозрастного сынка Тапика. Отличала его уникальная рассеянность, благодаря которой он мог назвать меня Иваном Петровичем, вежливо раскланяться с нагло ввалившимся в его кабинет шарпеем Счастливчиком или – в период обдумывания какого-нибудь важного дела – съесть комнатное растение. Следить за собой он не умел или не хотел. Мне приходилось совмещать обязанности секретарши, частного детектива, а часто няньки и уборщицы, когда босс в интеллектуальном угаре бросал сигарету на пол, ставил свои туфли на вешалку или поливал кетчупом клавиатуру своего ноутбука, благодаря чему два несчастных компа таким манером отправились на свалку.

Впрочем, все это не мешало боссу быть одним из лучших детективов столицы. И потому я совершенно не удивилась, когда узнала, что отец банкира Маминова является крестным моего босса, а крестной матерью – жена бывшего бонзы коммунистического Политбюро.

Вот такое неожиданное родство через церковь.

Подготовка к банкету шла полным ходом. Босс раскопал где-то костюм, который, по всей видимости, отбил у проклятых буржуинов еще дед Родиона в Гражданскую. Одна штанина была трачена каким-то грызуном, ко всему прочему от костюма несло затхлым, лежалым запашком, а также нафталином и почему-то керосином. Босс побрызгался духами «Кензо» и подумал, что теперь он совершенно готов для торжества. В сочетании с нафталином и керосином аромат духов приобрел совершенно неповторимые оттенки.

Мне пришлось долго убеждать Родиона Потаповича, что это совершенно не годится, а потом я буквально поволокла его в бутик, где были куплены прекрасный черный костюм, туфли и галстук. Поразмыслив, я заставила купить босса также и белую рубашку, поскольку резонно предположила, что рубашки-то у Шульгина имеются, но их белизна весьма сомнительна.

Но мои усилия едва не пошли прахом, когда босс, примерив дома обновки, заявил, что в таком виде он напоминает самого общипанного контрабасиста из струнно-духового оркестра. Я возразила, что обычно контрабасисты – люди выдающиеся хотя бы в смысле физических данных, потому что не каждый способен таскать упомянутый смычковый музыкальный инструмент. После этого я заявила, что те тапочки едва ли не на картонной подошве и с бумажными стельками, которые надел на себя босс вместо купленных в бутике туфель, годятся разве что трупу, но уж никак не живому и умному человеку, к тому же собравшемуся на блестящее торжество к видному в столице человеку. Я призвала в свидетельницы Валентину, но та продолжала играть роль клуши и потому ничего не сказала, кроме как: «Кажется, сыночек разревелся», всплеснула руками и умчалась, гремя домашними тапками.

Да, моя подруга сильно изменилась с тех пор, как вышла замуж и родила. И кажется – не в лучшую сторону…

Я прокляла все на свете, пока собралась сама и проследила, чтобы босс был в порядке. Он наконец-то взялся за ум. Надел стильные очки в дорогой оправе, которые он неизвестно зачем держал в нижнем ящике стола, и облачился в купленный черный костюм. И приобрел определенное сходство с известным голливудским режиссером Стивеном Спилбергом. При этом кинематографическая ипостась Родиона Потаповича Шульгина улыбалась так, будто только что огребла очередной «Оскар».

– Вот это уже совсем другое дело, – с удовлетворением сказала я. – Прекрасно выглядите, босс. Вот теперь вы в порядке.

– Благодарю, Мария, – церемонно отозвался тот. – А ты что наденешь?

Это внимание только порадовало бы меня, не будь я в этот момент уже совершенно собрана, с уложенными волосами, с макияжем, в вечернем платье, в новых туфлях на шпильках. Босс же, казалось, и не заметил. Но я не повела и бровью, ответила спокойно и с подчеркнутой серьезностью, насквозь пропитанной насмешкой.

– Как что? – невозмутимо ответила я. – Разумеется, свой любимый деловой костюм с пуговицами для дымовой завесы, туфли со шприцами с нервно-паралитическим снадобьем, а также возьму косметичку с пластитом и детонатором, заколку с пулей со смещенным центром тяжести, а увенчаю все это великолепие браслетом с электрошоком. Сюда же присовокуплю накладные титановые ногти, которые поострее бритвы будут, если что.

Босс хлопнул себя по голове, сбив только что уложенные в прическу волосы, и воскликнул:

– Прости, Мария… опять, опять проклятая рассеянность! Ты уже готова… готова, да?

– Вы проявили наблюдательность, – улыбнулась я. – Наконец-то. Да, кстати… а на чем мы туда поедем, босс? Если мне не изменяет память, ваша машина давно простаивает на стоянке и, наверно, уже в нее вросла, а у моей, как вы помните, полетела подвеска, так что она сейчас на приколе в ремонте.

Босс широко ухмыльнулся:

– А вот тут ты меня уже ни в чем не упрекнешь. Я вызвал машину. Не какое-нибудь такси, а взял напрокат «Кадиллак». Белый. С водителем. На двое суток, так что, если поедем сегодня, а приедем завтра вечером, все ничего. Отдыхать так уж отдыхать!

– Что слышу, Родион Потапович! – воскликнула я. – Вы проявили прямо-таки государственную мудрость! Недаром едем в гости к бывшему члену ЦК КПСС.

Зазвонил телефон. Родион Потапович взял трубку:

– Да, Шульгин! Здравствуйте, Анна Ивановна. Да… это я, вы что, не узнали меня, крестная? Да… да… понял. Нет, не с женой. С другим очень близким человеком. Не надо смеяться и употреблять слово «любовница». И тюфяком меня тоже называть не надо, – смеясь, добавил босс. – Имя: Якимова Мария Андреевна. Так что внесите в списки, чтобы ваши церберы не того… что? Вышколенные? Вот то-то и оно. Спасибо, что позвонили, нашли время. У вас там, верно, дым коромыслом? Ну хорошо. Я понял, как ехать. Подарок мы еще не… Что? Не нужно подарка? Простите, но… Значит, не нужно подарка. И так задарят. Понятно. Спасибо. До встречи.

– Супруга Леонида Ильича? – улыбнулась я.

– Вот именно, – ответил босс. – Объясняла дорогу. И сказала, что никаких подарков везти не надо. Все равно отберет охрана. На случай теракта: вдруг под видом подарка какой-нибудь болван привезет взрывное устройство. Как сказала крестная, такие люди, как Маминов, предпочитают подарки по безналичному расчету.

– Интересно.

– Да уж… Банкиры – у них свои заморочки.

Анна Ивановна объяснила Родиону дорогу весьма подробно, и уже через час после того, как к офису подъехал взятый напрокат белый «Кадиллак» с обещанным шофером, мы благополучно въезжали на территорию владений Леонида Ильича Климова, обнесенных кованой чугунной решеткой.

У ворот стоял рослый охранник с автоматом и невысокий человек в черной ветровке с кожаной папкой в руках. У этого последнего была массивная нижняя челюсть и немигающий чекистский взгляд.

– Добрый день, – приветствовал он нас, заглядывая в окно «Кадиллака», – будьте так любезны: ваши имена, фамилии, отчества.

– Шульгин Родион Потапович, – ответил босс, протягивая свой паспорт, – и Якимова Мария Андреевна.

Человек со взглядом чекиста просмотрел документы, заглянул в свою кожаную папку и кивнул: проезжайте. Охранник с автоматом отступил и махнул рукой, давая понять, что путь свободен.

У двухэтажного дома с остроконечными башенками и длинным одноэтажным флигелем, выстроенного в типично «новорусском» – пышном и безвкусном – стиле из красного кирпича, уже стояло пять машин, из которых выделялся длинный черный лимузин. За домом с остроконечными башенками виднелся еще один особняк, серый, безликий, соединенный с первым застекленной галереей, заставленной кадками с экзотическими растениями. Конечно, это я узнала позже.

«Роллс-ройс» – это, кажется, хозяин дома, Леонид Ильич, приехал, – отметил Родион Потапович, выходя из машины. – Значит, и крестная должна быть здесь.

Анна Ивановна Климова оказалась невысокой, плотной, но очень миловидной дамой средних лет, с веселым круглым лицом и красивыми темными глазами, в которых то и дело искрами вспыхивал смех. Она приобняла босса, сказала ему несколько дежурных слов, приветливо поздоровалась со мной («Вы Мария? Очень приятно, благодарю вас за то, что вы почтили нас своим вниманием») и пригласила пройти в гостиную, где уже собирались гости. Машины подъезжали во двор одна за другой, и поток гостей становился непрерывным.

Поднимаясь на второй этаж, я отметила про себя, что двое рослых молодых людей в одинаковых, идеально пригнанных по фигуре черных костюмах стоят в вестибюле, трое на лестнице – уже пятеро, а мы еще только вошли. Судя по всему, весь дом набит охраной. Родион заметил мое внимание к этой неотъемлемой принадлежности сегодняшнего торжества и сказал:

– А что ж ты хотела? Ведь юбиляр – сам Маминов!

– Да, – сказала Анна Ивановна. – К тому же и Берг, глава «Альков-GSM», и Мавродитис, председатель правления «ММБ-Банка», также будут тут в числе гостей Алексея. – Она улыбнулась, показывая два ряда безукоризненных зубов. – Леонид Ильич принял необходимые меры безопасности. Вы же знаете, какой в России уровень преступности, – пафосно закончила она.

В гостиной уже находилось около двух десятков человек. Большую часть гостей еще ожидали. Кто-то вел светскую беседу, кто-то неторопливо прохаживался, из бильярдной, где окопались мужчины, раздавался характерный стук шаров. Мы с Родионом присели в кресла, оглядываясь кругом, и в этот момент к нам приблизилась Анна Ивановна в сопровождении высокой и статной молодой женщины в открытом вечернем платье, выгодно подчеркивающем все достоинства ее прекрасной фигуры. Чуть оттопыренная нижняя губка и полуприкрытые веки усиливали выражение высокомерной отстраненности. Величавая осанка, красивая шея, полная достоинства сдержанность в мимике и движениях. Сначала мне показалось, что спутнице Анны Ивановны не больше двадцати лет, но, приглядевшись, я пришла к выводу, что той не меньше двадцати восьми – тридцати лет, то есть она моя ровесница.

– Родион, Мария, – произнесла Анна Ивановна, – позвольте представить вам мою дочь Елену. Лена, Родион Потапович мой крестник, вы были с ним знакомы в детстве. Ты, наверно, не помнишь, он постарше, а ты была совсем еще маленькая.

– Нет, я помню, – выговорила Елена. – К тому же мама рассказывала о вас и всегда приводила как пример, достойный подражания.

«Пример, достойный подражания», – это звучало как-то искусственно, но можно было извинить женщину, которая, по всей видимости, редко жила в России в последнее время. Тем более что произнесена была фраза с великолепно сыгранными приязнью и радушием, скрывавшими впечатление от неуместности употребления вышеупомянутого оборота.

Родион что-то ответил, довольно-таки впопад, а Елена повернулась ко мне, и взгляд ее чуть презрительных темных глаз еще более красивого разреза, чем у ее матери, коснулся моего лица, потом мельком пробежал по моему платью, и выражение легкой презрительности почти испарилось.

– Мне очень приятно познакомиться с вами, Мария, – произнесла она, а выразительные темные глаза словно шепнули: «Как, и неотесанные русские лапотники стали одеваться со вкусом и к месту?» Потом взгляд ее глаз лениво перекатился на босса, и она сказала, ни к кому не адресуясь: – Нисколько не сомневаюсь в том, что мы подружимся.

Не знаю почему, но это меня задело, и я ответила:

– Можно усомниться в чем угодно, но это ставить под сомнение не следует ни в коем случае, дорогая Елена.

Анна Ивановна взглянула на меня одобрительно и с явной симпатией. Елена повела точеными плечами и поплыла от нас по паркету гостиной. Родион, кажется, опять думал о чем-то своем. И в этот момент из бильярдной вышел невысокий, щуплый стареющий мужчина в дорогом светло-зеленом костюме, совершенно не идущем к его тощей жилистой шее и красному морщинистому лицу. Левый рукав пиджака был сильно запачкан мелом, в правой мужчина держал кий. Мужчина был заметно навеселе, что сильно его старило, потому что глуповатая улыбка подчеркивала морщины в углах рта и вокруг глаз. Он церемонно поцеловал руки дамам и развязно обратился к Анне Ивановне:

– А что, драгоценная, Рыжий Ап еще не соизволил прибыть?

– Кто? – переспросила та. – Это что-то из рекламы, кажется? Ты что, какого-то эстрадника подписал на этот банкет?

– Господи, какая ты непонятливая у меня, – прогнусавил Леонид Ильич (а это был, несомненно, он) и подошел к огромному, до потолка, стрельчатому окну, а потом отвернулся от него и проговорил: – Нет, кажется, не приехал. А все в принципе уже готово. Рыжий Ап, милая, – обратился он к своей жене, Анне Ивановне, – это наш с тобой зять. АП – Алексей Павлович, а какого цвета у него волосы, ты и сама знаешь.

Леонид Ильич взъерошил редкие седые волосы и, подмигнув дочери, спросил:

– Небось соскучилась по мужу, а, Ленка?

Та отвернулась от отца, и я удивилась, насколько же они непохожи, отец и дочь: он – старый, бодрящийся, морщинистый, с длинной гусиной шеей, невпопад юморящий и пьяненький, а она – чопорная, статная, грациозная, немногословная.

– Соскучилась, – решил для себя Леонид Ильич и мелко, дребезжаще засмеялся, – небось в Англии не мужики, а медузы. Англичане, одним словом!

Он снова стал коситься в окно, а потом закричал на всю гостиную:

– А, явился юбиляр! Вот его авто бочком притаранило ко входу!

– Не кричи так, Леонид Ильич, – сказала хозяйка.

– Да чего там, вот и Рыжий Ап прискакал! – не обращая ни малейшего внимания на жену, радостно вопил бывший кандидат в члены Политбюро, прилипнув к окну. Все гости с любопытством обернулись на трубный глас хозяина дома и тоже подошли к окнам. Родион и я последовали общему примеру.

Во двор въехал великолепный черный «Линкольн», судя по всему, совсем новенький и матово отливающий на солнце. Его сопровождал черный «Мерседес-600», а замыкал вновь прибывшую автоколонну темно-зеленый джип «Хаммер», обрызганный грязью и с разбитым правым подфарником. Из него вывалились трое массивных молодых людей, а из «Линкольна» вышел невысокий, но очень широкоплечий мордатый казах с узкими глазками и распахнул заднюю дверцу лимузина. Оттуда показался высокий молодой мужчина лет тридцати пяти, с короткими рыжеватыми волосами и уже лысеющий. Он был в легком сером плаще поверх серой же рубашки и почему-то держал в руке миниатюрный ноутбук.

Из черного «мерса» извлек свои телеса основательный солидный мужчина с толстым, почти простодушным лицом и маленькими бульдожьими глазками. Он был в белом костюме и разговаривал по крошечному серебристому мобильнику, а потом, закончив разговор, поразмыслив, сунул телефон в руки одному из охранников и с достоинством зашагал к парадному входу вслед за человеком в сером плаще.

– Ага, приехал, негодяй, – улыбнулся Леонид Ильич и уже благодушно пронаблюдал, как из темно-зеленого джипа с разбитым подфарником вышел рослый седой мужчина с властным моложавым лицом и крупными шагами нагнал людей из «Линкольна». Леонид Ильич повертел головой в поисках ушедшей встречать гостей супруги и пробормотал: – Аня… это самое… ты где? – Его глаза остановились на мне, и я машинально ответила, куда именно направилась хозяйка дома.

– Что вы говорите? Ах, да! – Леонид Ильич постучал себя пальцем по лбу и снова перевел взгляд на меня.

Надо было видеть, как маслено вспыхнули при этом его глаза и рот сам собой разъехался в приятной улыбке.

– В самом деле? – в порядке зондирования почвы переспросил он и приблизился ко мне. Впрочем, более детальному рассмотрению моей внешности помешало появление в гостиной трех новоприбывших гостей. За ними в некотором отдалении следовал угрюмого вида широкоплечий казах, тот самый, что открыл заднюю дверцу «Линкольна»; остальной конвой, видимо, незаметно рассосался по пути.

С гостями шла Анна Ивановна и весело смеялась какой-то двусмысленной шутке господина с бульдожьими глазками, оглаживающего лацканы своего белого костюма.

Леонид Ильич всплеснул руками и пошел навстречу гостям. К некоторому моему удивлению, он проигнорировал вальяжного толстяка в белом костюме и подскочил к мужчине в серой рубашке, тому самому, в плаще и с ноутбуком. Плащ он уже снял, ноутбук отдал охране, остался в темных брюках и рубашке. По сравнению с толстяком и особенно Леонидом Ильичом он выглядел почти мальчишкой. Пенсионер федерального значения полез обниматься с ним.

Этот молодой мужчина в серой рубашке, с короткими рыжеватыми волосами и был знаменитый Маминов, банкир. Родион толкнул меня в бок, потому что гостей попросили за столы, а я осталась стоять, пристально глядя на Алексея Павловича. Рыжий Ап, мелькнуло в голове. Забавно. Да, действительно: что-то из телевизионной рекламы.

Знаменитый банкир, оказавшийся подозрительно молодым, словно не заметил гостей, а молча уселся возле Леонида Ильича во главе уже накрытого стола. Рядом с ним плюхнулся толстяк, как оказалось – нынешний председатель правления «ММБ-Банка» Телемах Одиссеевич Мавродитис.

За спинами Маминова, Климова и Мавродитиса неслышной тенью стоял тот самый угрюмый казах. А может быть, и китаец или кореец, откровенно говоря, я плохо разбираюсь в этом.

Все шло своим чередом: гости ели, пили, провозглашали тосты. Наконец Мавродитис объявил, что он поздравляет дорогого юбиляра за себя и за Михаила Карловича Берга, который приехать не смог, но сделал Алексею Павловичу дорогой подарок: «Ламборджини дьябло». Подарок совместный, и от Берга, и от Мавродитиса, потому что покупали они его сообща. Не какая-нибудь дешевка, а авто стоимостью почти в триста тысяч долларов.

После этого нам с Родионом стало понятно, почему Анна Ивановна просила нас не делать подарков. Дескать, что вы сможете подарить, нищеброды?..

Я наклонилась к Родиону и сказала:

– А юбиляр-то очень на свою жену похож: такой же, такая же… вяленая рыба. Не то что грек.

– Это верно, – отозвался босс.

Обрусевший грек Мавродитис, веселый и остроумный, тотчас оказался в центре общего внимания, шумел, пыхтел, провозглашал тосты во здравие всех присутствующих, не забывая при этом активно работать челюстями. За Елену Леонидовну, жену Маминова, он выпил трижды, причем последний тост был настолько забавен, что вызвал слабую улыбку на ее холодном высокомерном лице.

На его фоне угрюмый, бледный, молчаливый Маминов выглядел блекло и незаметно. За все застолье он не сказал ни одной фразы, в которой было бы больше трех слов. При этом у него оказался не очень приятного тембра скрипучий голос.

Банкет закончился часов в двенадцать ночи, и большинство гостей разбрелись по дому. Кто-то, а таких было меньшинство, продолжил целенаправленно напиваться за столом, кто-то отправился восвояси, а кто-то пошел на покой в отведенные для того гостевые спальни. Леонид Ильич с Мавродитисом пошли играть в бильярд, юбиляр куда-то пропал вместе со своим охранником-азиатом, а мы с Родионом, не желая ни спать, ни уезжать, устроились курить на длинной застекленной галерее, на которой стояли низенькие мягкие кожаные диванчики и кадки с пальмами и другими экзотическими растениями между них. Я пила слабоалкогольный коктейль, Родион потягивал коньяк с лимоном.

Неподалеку от нас, как оказалось, сидели Анна Ивановна и Елена, жена Маминова. Мы с Родионом невольно стали свидетелями невинного разговора, в свете последующих событий получившего совершенно иное звучание.

Говорила Елена Маминова по-английски:

– А что же, я вполне довольна. Он дает мне достаточно денег, чтобы я могла их тратить. Нет, мама, он, конечно, хороший. Насколько вообще можно быть хорошим в той среде, в какой мы вращаемся. Мы с ним живем пять лет, так?

– Шесть.

– Ну, пусть шесть. И два года как он отошел от дел и стал, в сущности, простым рантье, которые живут на проценты. Да, за это время мы объездили весь мир. Да, ему есть чем оплачивать все то, что он имеет. Да, он поместил капитал сверхнадежно, удачно. Но он не любит рисковать. Он не задумывается над тем, что можно жить по-другому, а не по гарантии. Мавродитис предлагал ему вложить средства в какую-то транснациональную корпорацию. Алексей отказался: риск. А без согласия Алексея Мавродитис не наберет и миллиона. Все главные активы под контролем мужа, и он пальцем не пошевелит, чтобы…

– Лена! – перебила ее Анна Ивановна. – Я сто раз тебе говорила, что тебе не надо лезть в мужские дела. Он дает тебе деньги, много денег, а ты еще возмущаешься тем, что он получает их регулярно, более того, эта регулярность тебя даже бесит! Лена, я же говорила тебе, что женщина должна получать от жизни удовольствия, а не забивать себе голову разными глупостями.

– Мама, не хочу так жить! У него холодная кровь, у него рыбий темперамент, нет… ты не понимаешь. Ты сравниваешь его с папой, папа, конечно, урод и шут…

– Лена!

– …но все-таки он живой, мой папа, чувствуется, что он человек, что у него кровь в жилах, а не жабья слизь какая-то! – сорвалась на родной язык Лена и дальше продолжала на нем же: – А Алексей – он как мумия. Как мумия, которую на время извлекли из гробницы, где эта мумия… да, с дутым достоинством и многовековой спесью возлежала неисчислимое количество лет! Недавно он говорил со мной по телефону, когда я звонила ему из Ливерпуля, и знаешь, о чем мы с ним говорили? Ты думаешь, он хоть словом упомянул дочку, которую он бросил на руки этих нянек-мамок в дорогущем пансионате? Думаешь, он спросил про Маринку, свою сестру? Да нет! Он битый час рассуждал о том, как здорово развлекся Мишка Берг, прибегнув к услугам фирмы… фирма та – прогоревшая киностудия со своим инвентарем, реквизитом, актерами, декорациями! Делают постановки наживую! Сварганили этому Бергу точное подобие… как если бы он, партизан, напал на село, где расположился гарнизон фашистов! Берг там трахал какую-то шлюху…

– Лена, как ты можешь!..

– …какую-то шлюху, изображающую то ли связистку, то ли переводчицу, которую насилуют партизаны! И вот про это Алексей мне рассказывал, и чувства у него в голосе было куда больше, чем если бы он говорил обо мне, о дочери, о своем папаше, наконец!.. Да, кстати: если выбирать между моим Маминовым и его отцом, то я выбрала бы второго, потому что, хоть ему и под шестьдесят, все равно он больше похож на мужика, чем моя рыжая банкирская кукла!

– Лена, ну как же тебе не совестно! Ты прекрасно знаешь, что если бы не Алексей, то мы жили бы гораздо хуже. Или вовсе прогорели бы. Сам знаешь, какой из твоего отца делец был, когда его вывели из ЦК, а потом и сам ЦК накрылся дырявой шляпой.

– Да я ничего не говорю, раньше, когда Алексей работал, он был другим. Холодным – да, но все-таки в нем еще живой человек просыпался иногда. А теперь – кисель, рухлядь, манная каша, не мужик!

Эти слова раскатились по всей галерее. Впрочем, кроме нас и тех, кто принимал непосредственное участие в том живом разговоре, никто слов Елены слышать не мог – разве что пьяный мужик с седеющей головой и в черном пиджаке, наверно, из числа особо налегавших на спиртное гостей, что лежал на кожаном диванчике, свесив руку до пола и по-сиротски поджав под себя ноги, на одной из которых не было ботинка.

– Манные каши и кисели не становятся миллионерами, Лена! – донесся до нас суровый голос Анны Ивановны. – Уж тебе это хорошо должно быть известно.

– Эт-та точна-а! – вдруг раздался над моим ухом хрипловатый голос, и мужчина в помятом черном пиджаке, тот самый, что минутой раньше мирно почивал на диванчике, опустился прямо на журнальный столик рядом со мной и Родионом Потаповичем. – Эт-та она пральна-а-а сказала… дурра!

Седые волосы мужчины растрепались и упали на лоб. На переносице молодецки, как храбрая собака на заборе, косо сидели очки. Босс оглядел подвыпившего гостя, чуть приподнялся с диванчика, был подчеркнуто вежлив:

– Простите, с кем имею честь?

– Эм-м… а как же меня, собственно, зовут… н-да! Кстати, а вы не видели, куда делси-и… э-э-э… мой правый башмак? Не видели, нет?

Первая же его фраза вызвала мгновенную реакцию: беседовавшие в нескольких метрах от нас Елена и Анна Ивановна как по команде поднялись и, не оборачиваясь, направились к выходу из галереи. До меня, впрочем, долетели тревожные их голоса. В самых дверях Елена обернулась, она смотрела в нашу сторону, и мне между ветвями пальмы удалось поймать ее взгляд. Он был холоден и насторожен…

– Без сомм…нения, обсуждали они сегодняшнего юбиляра… да-с! – заявил седой нетрезвый господин, опрокидывая столик, на котором сидел. Последствия этого оказались прискорбны для несчастного, потерявшего башмак: он пребольно шмякнулся спиной об пол и стал ругаться.

Родион приподнялся с дивана, на этот раз чуть больше, и проговорил – в его голосе уже звучали требовательные нетерпеливые нотки:

– Я вас уверяю, что около нашего дивана вашего башмака нет. Так что, прошу вас, если вы устали, то пройдите в комнаты для отдыха и там поспите.

Мужчина поднял на Родиона веселый взгляд и отозвался, хитро прищурив один глаз:

– Твой диван, мой диван… было ваше – станет наше. По закону военного вре-ме-ни! А степная трава пахнет горречью, малладые ви-итра зе-ле-ны! Пррросыпаемся ммы – и грра…хочет над полночью!..

– Товарищ, вы пьяны, – терпеливо сказал Родион и, повернувшись ко мне, спросил: – Может, охрану вызвать?

– Да не надо, – ответила я. – Хороший мужчина, только вот перебрал немного. Главное, чтобы без эксцессов.

– Во! – обрадовался пьяный гость банкира Маминова и цекиста Климова. – А я что говорю? Главное, чтоб человек хорроший был!!

Он наклонился вперед и попытался было меня поцеловать в щеку, но я ловко уклонилась. Он пошатнулся и сказал:

– Да… а юбиляррру… я ж ничего и не подарил!

– Я думаю, он в твоих подарках и не нуждается, – пробормотал себе под нос Родион.

Если у седого и была нарушена координация движений, то со слухом у него все было в порядке. Он явно расслышал, что сказал босс, и выговорил:

– А вот пойду и подарррю. Да! А что ж… вы меня не знаете. Не зна… не зна-ете, где мой башмак?

Родион повернулся ко мне с тем муторным страдальческим выражением, с каким он почти ежедневно поднимался на третий этаж успокаивать разошедшегося в отсутствие вышедшей в магазин Валентины отпрыска. А пьяный мужчина продолжал трясти растрепавшейся седой челкой и развивать свою мысль:

– Вот пойду и поздравлю. У меня тут и припасен… подаррочек такой.

– Я думаю, вас не пустит к Маминову охрана, – сказала я.

– Н-да? – вскинул он брови. – Вот… зза-бот-ливая вы наша!..

Он полез с поцелуями вторично, но я снова уклонилась и на этот раз чуть подтолкнула его в бок, отчего он в целях сохранения равновесия взмахнул руками, да так удачно, что сбил с переносицы Родиона его очки. Те моментально описали дугу и врезались в кадку с пальмой. Сиротливо хрустнуло стекло. Босс пощупал «голое» лицо и поднялся теперь уже в полный рост. И по тому, как бойцовски взъерошились волосы на затылке у босса, и по тому, как сверкнули его маленькие, но в высшей степени вырази́тельные глаза, я поняла, что юбилей без рукоприкладства не обойдется.

Родион тоже недурно выпил, понятно. Вот оттого и горячится. Я схватила босса за руку и почти силой усадила обратно на диван:

– Родион Потапыч! Ну честное слово! А вы, гражданин в одном ботинке, – повернулась я к седому, – идите прилягте, прошу вас.

Вместо того чтобы последовать этому совету, гость в одном ботинке повел себя еще более вызывающе – он расхохотался и, перемежая свои слова иканием, пробормотал:

– Как ты его назвала? Ро-ро…дион По-по…по-па…та-пыч? А, ну как же я сразу не…

Босс стремительно вскочил и холодно выговорил:

– Вот что, милейший. Вы вполне можете оказаться банкиром или генералом ФСБ, общий контингент гостей к тому располагает, но я не дам себя оскорблять! Ясно тебе?

– Но… ты… эт-та… – начал было тот, но Родион тотчас же перебил его:

– И знать не знаю, где твой ботинок! Сам, сам ищи, понятно тебе? Мария, пошли!

Мы поднялись с дивана и тут же увидели, что в галерею входят Анна Ивановна и Елена, а с ними – еще трое мужчин. Над обнаженным плечом Елены мелькнуло сосредоточенное бледное лицо Маминова.

Маловыразительные светлые глаза экс-банкира недоуменно окинули галерею. Чуть за ним следовал неизменный телохранитель-азиат. На некотором расстоянии от них катился еще один представитель сильного пола, но вполне веселый и жизнерадостный, на его лице лучилась белозубая улыбка, а глаза приветливо и маслено поблескивали. Это был Мавродитис.

Елена и Анна Ивановна остановились у самых дверей, а дальше направились только Маминов и его телохранитель. Мавродитис задержался возле дам, что-то говорил им, весело и бурно жестикулируя, но принужденно улыбалась и согласно кивала только хозяйка дома, а ее дочь даже не потрудилась изобразить, что она слышит Телемаха Одиссеевича. Полные чувственные губы ее подрагивали, выдавая, что происходящее задело ее за живое.

Только что именно – я пока не понимала. Неужели то, что их разговор стал хотя бы частично слышен другим? Да нет, вряд ли. Если бы они стремились к конфиденциальности, то устроились бы в одной из комнат загородного дома Климова. Мнение общества, я так понимаю, вообще мало волнует эту Елену. Нет, тут что-то другое.

Иначе не явился бы сюда Маминов собственной персоной.

Впрочем, все выяснилось в первую же минуту. В первой же фразе. Первым же словом экс-банкира.

– Папа, – сказал он своим спокойным скрипучим голосом, и у Родиона запрыгали губы, а у меня дрогнули ресницы и широко раскрылись глаза, – я просил, чтобы ты вел себя прилично. Я же предупредил тебя: ради бога – без выходок.

– Б-без динамитных шашек в торте, как говорится, и без пьяных п-попов на столах, – отозвался тот. – Это я все помню. И я все выполнил. А что я, собственно, такого сделал? Беседую со своим крестником, разбил ему очки, безобразничаю помаленьку – и все тут. Да, кстати, – он осмотрел всех тех, кому адресовались его слова, и обратился сначала к Родиону Потаповичу, а потом к Маминову: – Вот, познакомьтесь. Вы же это, в некотором роде… братья. Один – биологический сын, второй – крестный. А то как-то непонятно, когда гость и юбиляр… м-м-м… между собой не знакомы. Смешно, но факт. Ты не узнал меня, – повернулся он к моему боссу, – и я тебя тоже не узнал. Лет пятнадцать не виделись, а? Так что ты меня извини… я не над тобой смеялся, а над собой… когда понял… что соб-ствен-ного… собственного крестника не узнал.

– Ничего, Пал Борисыч, – уронил озадаченный Шульгин.

– И все-таки, папа, – холодно выговорил Маминов, не обращая никакого внимания на Родиона Потаповича, – я прошу вести себя потише. Иначе приставлю к тебе Хала, – он кивнул на будто окаменевшего охранника-азиата, – он будет учить тебя хорошим манерам.

– Да-а, нау-учит! – присвистнул Маминов-старший. – Как известно… м-мичман Халмурзаев по прозвищу Хал в пору своей военно-морской службы имел на погонах две звездочки, что значительно превышало количество его мозговых извилин… уф! Выговорил. А теперь, стало быть, отставной м-мичман Халмурзаев…ик!.. будет учить меня хорошим манерам. По-нят-на-а!

– Я приношу вам извинения за поведение моего отца, – обращаясь к нам, сказал Маминов подчеркнуто любезно. – Он немного переусердствовал, налегая на напитки. Я сейчас отправлю его отдыхать. Хал!

Могучий телохранитель-азиат направился в сторону Павла Борисовича, но тот решительно замахал на него руками:

– Да и не пробуй даже подходить ко мне, меружан обезьяна! Кто пьян? Я пьян? Это, может быть, философский вопрос… кто из нас больше пьян! Да.

Хал продолжал молча идти на отца своего шефа.

– Да что ты на меня так смотришь? – выговорил Павел Борисович.

Хал протянул к нему руки, но Маминов-старший неожиданно проявил проворство и, увернувшись от телохранителя, произнес быстро-быстро, как бы боясь, что его перебьют:

– Ты, Леша, не прав. Ты, Леша, горячишься. Я тебе даже подарок еще не сделал, а ты меня, родного отца, рад уж в какую-нибудь комнатенку закатать, чтобы я тебя своим антиобщественным видом не дис-кре-ди-ти-ро-вал!

– Хал, не тронь! – почти как собаке, приказал азиату Маминов. – Ну, какой еще подарок, папа? Что же раньше не подарил, когда все?..

– А я не могу, как все, ты что… еще не уяснил?!

– Уяснил, – мрачно сказал отошедший от дел банкир. – Ну, что за подарок? – Он оглянулся на нас, но Павел Борисович предупредил возможную его фразу встречным:

– Ничего, при них, они, можна-а-а сказать, свои. Значит, так, Леша. Я же предупреждал, что у меня денег не так много, как у твоих этих… которые дарят машины за триста «штукарей» в гринах. Как обещал: чисто символический подарок!

И он, потянувшись во внутренний карман, медленно извлек оттуда… по напряженному лицу Хала можно было предположить, что он ожидает от Маминова-старшего по меньшей мере компактную ядерную бомбу… но Павел Борисович вынул оттуда безделушку. Что-то похожее на фигурку гнома в шляпке. При ближайшем рассмотрении это оказался не гном, а просто толстый человечек в смокинге, с нагловатым лицом и самодовольной улыбкой. На его шее висел ключ, на котором было выгравировано число 350. На голове же у человечка была не шляпка, а цилиндр.

Откровенно говоря, мне подарок показался забавен, но по холодному лицу Маминова скользнуло какое-то настороженное, почти неприязненное выражение, когда он брал из рук отца этот «чисто символический подарок». Тот карикатурно расцеловал сына в обе щеки, как будто тот был не всемогущим финансистом, а маленьким мальчиком. Наконец Алексей Павлович рывком уклонился от образцово-показательных пантомимических объятий и поцелуев подгулявшего родителя и выговорил, как швырнул:

– Спасибо за подарочек. Где это ты раздобыл этакое чучело? Ну ладно. И на том спасибо.

– Это не чучело, – пояснил Павел Борисович, речь которого наконец-то (и довольно неожиданно, по крайней мере для меня) обрела связность, – это капиталист-финансист. Важный человек. Правда, сейчас он ничего не делает – только трясется над златом своим. А раньше он очень уставал на работе, и потому редкие дни отдыха у него являлись чем-то вроде похмельного синдрома после опьянения бешеной деятельностью, которую он развивал. Когда-то он был жутким трудоголиком и не мог даже заснуть, чтобы не думать о своих акциях, облигациях, векселях, екселях-мокселях! А теперь мой капиталист-финансист заскучал. Ему даже неохота трахать собственную жену. Кстати, ее я тебе как-нибудь подарю на досуге. Симпатичная такая куколка.

– Хватит. Хал, за мной!

– А теперь этот капиталист-финансист, у которого все благополучно, – не унимался Павел Борисович, выкрикивая в спину удаляющемуся сыну и его телохранителю, – скучает и ищет себе на жопу проблем, приключений. Пусть даже бутафорных. Вот, даже ключик от своего сейфа подготовил, чтобы бабки вынимать, которыми он за эту бутафорию расплачиваться будет. Ищет себе игру, которая бы его развлекла. А не знает того, что жизнь и есть самая дорогая и жестокая игра, и никаких денег не хватит, чтобы ее оплатить, если расплачиваться по полной программе!

– Пьяная скотина! – пробормотал Маминов и хлопнул дверью галереи так, что вылетело стекло в двери. Вслед за ним вышли и Хал с Мавродитисом и Анна Ивановна с Еленой.

Павел Борисович достал из-под дивана бутылку вина и хватил здоровенный глоток прямо из горлышка (первый раз я видела, как дорогое французское вино пьют на манер дешевого портвейна). Еще двух глотков хватило, чтобы бутылка полностью опустошилась, Павел Борисович швырнул ее в кадку с пальмой и, повалившись на диванчик, захрапел.

Родион смотрел на своего непутевого крестного, а потом кашлянул и проговорил:

– Мне почему-то кажется, что нам пора. – И мы последовали за Маминовым с его семьей, компаньоном и охранником.

Все упомянутые персоны обнаружились в одной из гостиных, внушительной комнате с громадным витражным окном, вызывающим смутные ассоциации с церковью. Родион Потапович подошел к Климовой, которая беседовала с Маминовым-младшим. Тут же ошивался и совершенно пьяный бывший кандидат в члены Политбюро ЦК.

– Анна Ивановна, – сказал Родион хозяйке дома, – мне кажется, что нам пора откланяться. Мы хотели поблагодарить всех за гостеприимство и еще поздравить вас, Алексей Павлович, со знаменательной датой.

Маминов сидел в некотором отдалении от нас и редкими глотками пил вино из тонкого бокала. Возле него торчал неподвижно телохранитель Хал, а на столике виднелась нелепая фигурка подарочного «капиталиста-финансиста», по выражению Павла Борисовича. Услышав обращенные к нему слова Шульгина, экс-банкир не спеша поднял бокал, отвечая на приветствие моего босса.

Из располагающейся неподалеку бильярдной доносился громовой голос неунывающего Мавродитиса. Тот оживленно выигрывал «зеленые» у одного из гостей, крупного рыботорговца. При этом двусмысленно шутил, что выигрывает вовсе не американские доллары, а дико позеленевшие от сырости «деревянные», то бишь родные рубли.

– Дерево-то в сырости покрывается плесенью, ты, рррыбная душа! – посмеиваясь, гремел он, пряча в карман очередной выигрыш.

Рыбный магнат морщился, но аккуратно отсчитывал проигранные суммы. Изредка предлагал прекратить игру, но веселый грек-банкир острил, перекраивая известные шекспировские слова: «Мавродитис сделал свое дело, Мавродитис может уходить? Не-ет, рыбная душа! Еще по «пирамидке»!»

– Телемах дурит, – сказал Маминов, вдруг поднимаясь из кресла. – Хал, иди позови господина Мавродитиса.

– Ты что это задумал, Алексей? – недоуменно спросила Анна Ивановна. – Ты что, уезжать собрался?

– Что-то в этом роде.

– Ты что, из-за отца расстроился?

– Нет, – холодно ответил Маминов. – Стоит он того, чтобы из-за него расстраиваться. Да вон он идет. Полежал и снова в бой. Сил как у молодого.

В самом деле, упомянутый персонаж, растрепанный, с блуждающей дурацкой улыбкой на красном лице, приближался, посылая всем идиотские воздушные поцелуи. У Маминова дрогнули брови, он открыл было рот, явно желая что-то сказать, но тут из бильярдной вышел Хал, а следом за ним в гостиной появился Мавродитис под ручку с одной из дам и громогласно потребовал от всех продолжения банкета.

При этом он умильно смотрел на Маминова и улыбался примерно той же дурацкой улыбкой, что и отец юбиляра. Я даже остановилась и придержала уже намылившегося спускаться по лестнице, к выходу босса:

– Подождите, Родион Потапович. Чрезвычайно интересно. Дурацкое любопытство… Ведь не часто мы бываем в гостях у банкиров и бывших членов ЦК КПСС, правда? Не каждый день видим их в домашней, семейной обстановке. Что касается меня, то никогда прежде не приходилось видеть подвыпившего партийного бонзу, да еще Леонида Ильича!

Босс остановился и улыбнулся:

– Как ты, оказывается, любопытна, Мария.

– Как и всякая женщина, – тут же ответила я.

Тем временем Маминов подступил вплотную к Мавродитису и крепко взял того за отворот пиджака:

– Послушай, Телемах, мы же договорились с тобой, что сегодня следует созвониться с американцами по известной проблеме. Это у нас ночь, а у них-то день! Так что ты должен быть в норме: может, придется принимать решение.

– В-вопросы я урегури… улегури… урегулировал, – ответил тот, – созвонился. И решение того… дуплетом в середину… принял.

– Что?

– А что слышал, – вдруг вылез откуда-то сбоку неугомонный Павел Борисович. – Он, Алешка, давно… острит зуб на твой кус, я тебе говорил, знаешь!.. – Павел Борисович, который так и не нашел второго ботинка и хромал в одном, оступился и едва не упал. Да и упал бы, не подхвати его под руку Леонид Ильич, и пара распоясавшихся стариков-разбойников выдала несколько коленец, чтобы не упасть теперь уже вдвоем.

– Ты созвонился с Америкой? – спросил Маминов.

– Да.

Алексей Павлович холодно смотрел на компаньона. Интересные люди, подумала я, нисколько не удивлюсь, если тут произойдет что-нибудь экстраординарное – со скандалом, а то и с разборкой. По всему было видно, что между первыми лицами «ММБ-Банка» существует скрытое противостояние, не разрешаемое мирным урегулированием, и все это рано или поздно выплеснется наружу.

К тому и шло. Изрядно подогретый алкоголем горячий грек Мавродитис исподлобья смотрел на хмурого шефа и машинально тискал попавшуюся ему под руку девицу. Та отпихивалась и слабо повизгивала.

– Нам пора, – произнес Маминов, смерив Телемаха Одиссеевича спокойным, уничтожающим взглядом. – Поговорим позже.

– Нет, сейчас!..

Я поняла, что сейчас что-то произойдет.

Родион стоял и с интересом смотрел на склоку. В его глазах, верно, это была лишь обычная ссора, пусть двух высокопоставленных лиц.

Но для меня ситуация прочитывалась совсем по-иному. Ласточки летают низко к грозе, кошки убегают из домов к землетрясению, а я – я неосознанно повернулась к громадному витражу, к окну, и там в набрякшем за стеклом, на улице, ночном влажном мраке почудилось движение. Словно дрогнуло и встрепенулось в застывшем воздухе что-то живое. Я знала, что не могу видеть этого, но подсознание настойчиво диктовало, что…

Слабо осознавая, что я делаю, я бросилась к Мавродитису с намерением уложить его на пол, потому что я почти зримо выявила флюиды неотвратимой угрозы, как лапы хищника, тянущиеся к нему. Но тут под ноги некстати ввинтился пьяный Леонид Ильич, и я не успела достать председателя правления «ММБ-Банка».

Неуловимая точечная вспышка света, мгновенно потухшая, – и звонко разлетелось оконное стекло, устилая осколками пол. Волна холодного влажного воздуха ворвалась в гостиную и захлестнула ее. Раздался женский визг, и я с трудом узнала голос Анны Ивановны. Елена Маминова с помертвевшим лицом прислонилась к стене, ее грудь тяжело вздымалась и опускалась.

Телемах Мавродитис недвижно лежал на полу. По его белому костюму, набухая и ширясь, расплывалось алое пятно.

Не хочется вспоминать о том переполохе, который начался после убийства Мавродитиса – неожиданного, жуткого. Только с живостью прорисовывается в мозгу словно окаменевшее лицо Алексея Маминова, отправляющего своих людей на поиски киллера. Пространство перед домом, как черную яму котлована, взрыли лучи прожекторов, шум шагов наполнил дом, крикливые, сухие, как автоматные очереди, голоса полетели в темноту ночи.

Хал оттеснил Маминова в угол и закрыл собой. К экс-банкиру шагнул Родион. На скулах его играли желваки. Халмурзаев преградил моему боссу дорогу, мне даже показалось, что он ударит его, и тогда не миновать… Но Родион Потапович успел выговорить быстро и твердо:

– Стреляли оттуда, – и с уверенностью указал на внушительный темный массив в восьмистах метрах от дома Климова. Там был холм, освещенный луной, и на нем прорисовывался строящийся дом.

Маминов глянул на босса вдумчиво и серьезно и коротко кивнул. Взмахом руки он отрядил несколько человек обшарить окрестности; Хала он оставил при себе.

Помню перекошенный гневом рот враз протрезвевшего Леонида Ильича, который злобно орал на свою охрану:

– Быстрее, тупое отродье, пугливые долбозвоны!

«Пугливые долбозвоны» со скоростью, сделавшей бы честь любой опергруппе, тщательно обшарили недостроенное здание, откуда, по предположению Родиона, и был произведен роковой выстрел, потом перевернули всю округу. А Маминов сидел в холле и молча смотрел на бьющуюся в истерике Анну Ивановну, которую утешал Павел Борисович, на мертвенно-бледную Елену, на притулившегося в углу, как-то сразу постаревшего и жалкого Леонида Ильича.

Маминов-старший подошел к сыну и сказал:

– Кажется, я накаркал, Леша. Прости. Но я, честно, разозлился на тебя, на твои монологи зажравшегося болвана. Плохое совпадение, плохое – это убийство Мавродитиса. Да уж. Но, надеюсь, ты не думаешь, что я ко всему этому причастен?

– Нет, – ответил тот, не глядя на отца.

– Ты прямо скажи! – надавил голосом Маминов-старший.

– Да что – прямо! Если бы я думал, что ты против меня… то… – Бывший банкир махнул рукой и замолчал.

– Эх, Алексей! – буркнул Павел Борисович. – Теперь видишь… разнообразил жизнь, да?

И он отошел в сторону, сердито стуча единственным каблуком. Туфлю он так и не нашел.

Амбалы Маминова едва ли смогли бы найти место, откуда стреляли, если бы не наша помощь. Хотя нет, не надо себя переоценивать. Нашли бы. Родиону же это удалось с точностью до квадратного метра.

– Стреляли отсюда, – с уверенностью сказал он, указывая на угловое окно недостроенного корпуса, когда мы поднялись на второй этаж. – Судя по следам, крупный мужчина. Все следы опять же свидетельствуют о великолепной выверенности движений. Причем он явно профессиональный снайпер.

– Почему вы так думаете?

– А вы взгляните в окно. Та стена дома Климова, где расположено простреленное окно, отсюда в добрых пятистах метрах. Уже о чем-то говорит, а? А главное, здесь неудобная позиция, правда? А ведь он был уверен, что попадет, иначе бы стрелял с более удобной, но и более просматриваемой позиции. И ведь попал.

– Но почему же он не стрелял с более удобной, как вы говорите, позиции? – спросили у Шульгина.

– Потому что он знал, что прилежащие территории в радиусе по крайней мере четырехсот метров находятся под просмотром камер, оснащенных приборами ночного видения. Да что я говорю, вы сами знаете это лучше меня.

– А откуда вам известно о приборах ночного видения?

Родион Потапович передернул плечами:

– У меня есть опыт работы в спецслужбах. Заметил.

– Все-то вы заметили, – подозрительно сказал кто-то из климовской охраны, но далее эту счастливую мысль развивать не стали.

… Когда мы возвратились в дом, чтобы сесть во взятый напрокат «Кадиллак» и уехать, Маминов-младший все так же молчаливо сидел в кресле, совершенно не принимая участия в общей суматохе. Я неотрывно смотрела на него несколько минут и чувствовала, как буквально на глазах замыкается в своем панцире равнодушия и растерянности этот холодный человек.

Наверно, даже игрушечный «капиталист-финансист» – маленькая фигурка на столе – проявил больше эмоций: кто-то задел его рукой, и он упал на бок, как убитый получасом ранее Мавродитис…

– Вот и отметили юбилей, – проворчал Родион Потапович, когда мы вошли в наш офис и рухнули: он – в кресло за своим рабочим столом, я – на диван напротив этого стола. – Ничего не скажешь – погуляли. А ведь все так хорошо начиналось и мило продолжалось.

– А вот мне сразу не понравилось, – сказала я. – То есть не сразу, а вот… в последний час зрело какое-то смутное ощущение тревоги, будто что-то должно было вот-вот произойти.

Шульгин побарабанил пальцами по столу, а потом пристально глянул на меня и произнес:

– Вот что я у тебя хотел спросить, Мария. Я же видел, что ты бросилась к Мавродитису. Но это само по себе ничего. Но ведь ты бросилась к нему ДО того, как прозвучал выстрел… как пуля пробила окно и поразила Мавродитиса! Как… каким образом ты определила, что Мавродитису угрожает какая-то опасность?

– Вы знаете, босс, – медленно начала я, – вот если вам в спину втыкается нож, вы это чувствуете, не правда ли?

– Да уж конечно!

– Так вот, а если вам в спину втыкается не нож, а просто недоброжелательный, угрожающий взгляд, это тоже можно почувствовать, не правда ли?

– Справедливо.

– Ну вот, а я почувствовала этот взгляд-нож, который был нацелен не на меня даже, а на чужого человека, которого я в первый и, что самое печальное, в последний раз в жизни вижу. Почувствовала, поймала… как будто кто-то шепнул мне, что это именно ему грозит опасность. И я бросилась к нему и, быть может, даже успела бы повалить на пол, но вот только Леонид Ильич очень некстати попался под ноги. А знаете, босс, – понизила я голос, – вот вы сказали, откуда стрелял киллер. Как вам удалось так точно определить, откуда?

Босс, как обычно, чуть повел плечами и начал издалека:

– Ну, Мария… есть своя методика, по которой можно сузить горизонты поиска до узкого клинышка… Проще говоря, я отсекал все невозможные варианты, пока не осталось несколько наиболее вероятных. Детали раскрывать долго и скучно, да и утомился я для полнокровных логических выкладок. Главное – нашли, откуда он стрелял. Наверняка профессионал работал. Ладно, Мария, давай-ка расходиться по спальням. Тебе хорошо: ты одна спишь. А мне сейчас придется красться, чтобы не разбудить Валентину или – не дай бог такого счастья! – Тапика.

– Понятно, – пролепетала я. – Спокойной ночи, босс.

Последующие несколько дней тема убийства Телемаха Мавродитиса если и обсуждалась нами, то только вскользь в связи с какими-то новыми сводками сообщений, которые постоянно проходили в СМИ. Я посидела в Интернете в общей сложности не более часа за неделю, но этого вполне хватило, чтобы выудить десятки «информашек», как именовал это босс, и в частности, интервью директора «Альков-GSM» и члена совета директоров «ММБ-Банка» Михаила Берга. Берг заявил, что «ММБ-Банк» даже в своем названии – аббревиатура ММБ – объединяет фамилии учредителей, нынешних главных держателей акций банка: Маминов, Мавродитис, Берг. Михаил Карлович объявил, что убийца и заказчики преступления стали его личными врагами и что он подключит все свои связи и все возможности, чтобы как можно быстрее найти их. Убийство Мавродитиса «совершено при большом скоплении народа и с особым цинизмом, так как праздновался юбилей Алексея Павловича Маминова, бывшего председателя правления «ММБ-Банка». Такие слова употребил в своем интервью Берг, которого Елена Маминова в разговоре с матерью, Анной Ивановной, называла просто Мишкой.

Родион Потапович вообще предпочитал уклоняться от обсуждения этой темы, предпочитая не затрагивать кошмара, свидетелями которого нам пришлось стать. Он ссылался на то, что у него масса других дел и что он не любит распыляться, держать в голове сразу несколько аналитических выкладок. При любом удобном случае он предпочитал отделаться от меня, хватаясь за трубку зазвонившего телефона как за соломинку или выскакивая из кабинета, как черт из табакерки, на трубный глас вопящего Потапа.

Однако же на исходе восьмого дня, истекшего с момента убийства председателя правления «ММБ-Банка», Родион Потапович не сумел отвертеться от вопросов. И все потому, что исходили они не от меня. Впрочем, первоначально тему смерти Мавродитиса подняла именно я, сказав:

– Вы знаете, Родион Потапович, у меня не выходит из головы тот человечек с цилиндром на голове. Я знаю, что это глупость, блажь, совпадение, но такое уж эффектное совпадение, что никуда от него не деться. Я не допускаю вообще-то, что Павел Борисович, ваш крестный, причастен к тому злосчастному выстрелу, не допускаю…

– А я допускаю, – неожиданно поднял кудрявую голову мой босс.

Я даже вздрогнула:

– Почему? Вы думаете, что…

– Я ничего не думаю, Мария, я просто допускаю прямую очевидность. Совпадения, на мой взгляд, редко случайны. Хотя, конечно, я не хочу сказать, что мой крестный заказал Мавродитиса. Я бы меньше всех хотел верить в это. Но пока что я не вижу, ради чего мне стоило бы вообще думать об этом деле. Если говорить напрямую, Мария, то нет ни охоты, ни времени обсуждать его. Тем более что пора ужинать. Валентина уже звала в столовую.

Я взяла в руки хрустальную пепельницу и стала с досадой крутить ее в пальцах. Тут зазвонил телефон. Родион Потапович поправил очки и сказал:

– Ну вот, пожалуйста. Я же говорил. Даже поесть толком не дадут. – Он снял трубку: – Шульгин, агентство «Частный сыск», слушаю. Да… простите? Да, конечно. Добрый вечер, Алексей Павлович.

Хрустальная пепельница неловко повернулась в моих сразу занемевших пальцах и упала на пол. Она разбилась бы, не крутись под ногами злокозненный шарпей Счастливчик, который раз за разом умудрялся просачиваться в плотно закрытую дверь. Пес коротко взвыл и шариком покатился в угол. Рука Родиона, лежавшая на тастатуре телефонного аппарата, дрогнула, и включилась громкоговорящая связь, благодаря чему я услышала конец фразы:

– …нужно встретиться.

Родион впился в мои зрачки и произнес:

– Необходимо – значит, встретимся. А лучше всего будет, если вы приедете сюда. В наш офис.

– Может быть, и лучше, но только для вас, – прозвучал знакомый голос. – А для меня не лучше. Я не хочу светиться. Я сижу в ресторане «Белый клоун». Подъезжайте сюда в двенадцать.

– В двенадцать? – проговорил Родион и сделал паузу. За время этой паузы он успел пробежаться пальцами по клавиатуре ноутбука. – Так в двенадцать он уже закрывается.

Ресторан «Белый клоун» был небольшим, но безумно дорогим элитарным клубом, не практиковавшим, однако, ночных посиделок и потому относительно рано закрывавшимся. Он находился не особенно далеко от нашего офиса, но поездка туда, откровенно говоря, меня не впечатляла. Я говорю «меня» – потому что едва ли Родион собрался бы ехать в «Белый клоун» собственной персоной, будучи вообще-то тяжелым на подъем, кроме разве что самых экстремальных случаев. Или требующих непременного присутствия босса.

– Закрывается? – переспросил Маминов. – Нет, вас пропустят. Потому что я – его владелец.

– Это меняет дело.

– Но непременно приезжайте, потому что нам обязательно нужно встретиться.

– Я понял, Алексей Павлович. За вами приедет Мария. Помните, она была на вашем юбилее?

Маминов промычал что-то невнятное, а потом выговорил:

– Мария? А без нее – нельзя?

– Если вы хотите прибегнуть к услугам нашего детективного бюро, то нельзя. А если требуется только моя консультация, совет – то, пожалуй, можно.

– Тогда согласен на Марию. Пусть она представится, ее пропустят. – И в трубке послышались короткие гудки, а я скрипнула зубами. Родион Потапович коротко усмехнулся и сказал:

– Ну что ж, что хотела, то и получила. Ты упорно возвращалась к этой теме, а тут она сама тебя нашла. Итак. Мария, ты, кажется, очень любишь строить предположения в отношении Маминова и его окружающих? Как ты думаешь, с какого такого перепуга он обратился к нам?

– Честно говоря, босс, не имею ни малейшего понятия, – быстро ответила я.

Когда я подъехала к ресторану «Белый клоун» и припарковала машину, меня словно ошпарило недобрыми предчувствиями. Я вышла из машины и направилась к неоновой вывеске, к двери, над которой виднелась белая, изнутри подсвеченная фигурка с красным носом и большими красными башмаками. Голоса рванули и отскочили упруго, словно удар резиновой дубинки, известной в народе под названием «демократизатор»:

– Нет, ты че тут каракатишься? Я распорядок хорошо знаю. Сейчас еще двенадцати нет, че ж ты?..

– У нас тут стрела забита, ты, барыга! – поддержал другой голос, в котором перекатывались откровенно агрессивные интонации.

Высокий мрачный охранник в белой рубашке и черных брюках у дверей заведения ответил:

– Закрыто, сказано тебе.

– Не, ты совсем борзой. Да у нас тут все завязано. Да ты, может, не в курсах, что я с Рыжим Апом, которому этот хлам принадлежит, терся?

Охранник промолчал. Я взглянула на часы – было без трех двенадцать. Я двинулась к площадке перед дверью, на которой стоял секьюрити, проскользнула между двумя раскачивающимися и громогласно объявляющими о своем знакомстве с хозяином ресторана братками и негромко произнесла, приблизившись вплотную к охраннику:

– Меня зовут Мария.

Он взглянул на меня и кивнул. Правда, в тот же самый момент я получила ощутимый шлепок пониже спины, и грубый голос над самым ухом выговорил:

– А ты что, на роспись приехала, подруга? Может, лучше с нами? Вишь тут какие неласковые?

Охранник впервые проявил какую-то активность и молча залепил наиболее наглому ублюдку по почкам. В руке второго тут же тускло блеснуло что-то металлическое, но я, не разбираясь, что именно это было, полоснула его титановыми накладками по запястью, всей растопыренной пятерней, которая, если правильно ударить, действовала не хуже лапы крупной хищной кошки. Быть может, я погорячилась и проявила нетерпение, благодаря чему сила удара вышла несоизмеримой с реальной опасностью, которая от этих парней исходила. Обычные подвыпившие хулиганы, а я, кажется, повредила ему вену и разорвала сухожилие.

Я прошла мимо несколько оторопевшего охранника, и он нырнул в ресторан за мной, закрыв дверь на замок. За дверью, на ночной московской улице, послышался вопль боли, а потом поспешное, как бег перепуганного зайца:

– Слышь, Бобс, чем это она тебя?

– Не зна-а-а!..

– Бля, мужики, кровь хлещет как! В больницу его надо! Да и мне тоже… Мне этот мусор в бок задвинул, падла!

– Все, валим отсюда!

Кажется, протрезвели.

Я прошла по коротенькому коридорчику, скрадывающему шаги, и вошла в небольшой, но уютный, наполненный приятным для глаза полумраком зал. Охранник остался у дверей, а я прошла внутрь. В самом дальнем углу ресторана сидел человек. Он пил кофе из малюсенькой чашечки, размером едва ли не с наперсток. Молодой мужчина в светлых джинсах и белой майке, открывающей загорелые руки. Короткая стрижка, высокий чистый лоб, чуть затемненные очки, маленький серебристый мобильник на цепочке, висящий на шее. Мужчине не было и тридцати, и это никак не мог быть банкир Маминов.

Ловушка?

Я приостановилась, и тут же зальчик ресторана наполнился характерным, чуть скрипучим голосом, не узнать который я не могла:

– Вы точны, Мария. Ни минуты опоздания. А что там произошло у дверей? Халу доложил об этом второй охранник. Первый, как вы понимаете, ждал вас снаружи.

– У вас хорошие гримеры и стилисты, Алексей Павлович, – сказала я, присаживаясь перед ним. – Я вас даже сразу и не признала. А у меня наметанный глаз, уверяю вас.

– Хорошие гримеры и стилисты? – равнодушно переспросил он и взглянул на стоявшего за его спиной Хала. – Нет. Это я сам хороший гример и стилист. Так что там произошло?

– Ничего особенного. Три урода ломились в двери. Уверяли, что у них тут встреча. Потом один сказал, что знаком с Ры… с хозяином этого ресторана.

– С Рыжим Апом, хотели вы сказать? – без улыбки предположил Маминов. – Честно говоря, они никак не могут быть со мной знакомы, по крайней мере по этому заведению: я тут второй раз в жизни. А первый был, когда ресторан только открывали. Кажется, вы там с ними негостеприимно обошлись. У вас есть подготовка?

– Есть, – сказала я хмуро, – но, наверно, проще было бы, если бы мне не пришлось демонстрировать свою пресловутую подготовку, а просто-напросто выпустили бы вы своего телохранителя, я уверена, он справился бы с ним, и без труда.

– Легче выпустить – легче узнать, – отозвался Маминов. – Хал – мой телохранитель, и светить его я не люблю. Где Хал, там и я, точнее – наоборот, если соблюдать субординацию. Тем более что я не выпускаю его на всякую шваль типа этих: много им чести. Вы на машине, Мария?

– Да, конечно.

– Ну так поехали в ваш офис.

Я кивнула и поднялась, но тут он придержал меня за плечо и спросил понизившимся голосом:

– Как вы думаете, эти люди, которые были там, снаружи, орали, шумели, – это было просто так, совпадение?

– Не мне об этом судить.

– Ну, вот и Хал что-то наподобие сказал, – выговорил Маминов, – он вообще очень словоохотливый, больше двух слов в день не говорит. Но не кажется ли вам, Мария, что в последнее время слишком много совпадений?

Я промолчала.

Те пятнадцать минут, которые мы ехали в наш офис, мы не произнесли ни слова. Я прекрасно отдавала себе отчет в том, что Алексей Павлович ждет разговора с моим боссом, а меня в силу свойственной мужчинам уверенности в тотальном превосходстве своего пола в деловых вопросах и в грош не ставит. Что характерно, меня не допустили даже вести собственную машину: это взялся делать Хал. Вообще же, по моему мнению, Маминов сильно перестраховывался и преувеличенно дрожал за свою безопасность. Чего стоит одно нежелание напрямую приехать в наш офис, вся эта волокита с «Белым клоуном» и сопутствующими мелкими неприятностями (хотя для парня, которому я повредила руку, неприятности могут оказаться не такими уж и мелкими). Но, с другой стороны, я не знала, что именно привело Маминова к решению прибегнуть к нашим услугам, – уж наверно, причина была достаточно серьезной.

Родион ждал нас в своем кабинете. Хал остался в прихожей. Первоначально он даже меня не хотел пропускать в кабинет к собственному боссу! Пока прямое вмешательство Родиона Потаповича не положило конец этому безобразию. Мне показалось, с недобрым чувством начался этот разговор. Ведь не случайно же Шульгин больше недели не желал и слышать об убийстве Мавродитиса и смежных тому темах.

Маминов проговорил:

– Вне всякого сомнения, я не стал бы выносить сор за порог моего дома, если бы не… не насущная необходимость. Одним словом, меня сглазили, господин Шульгин.

– Мне кажется, что в таком случае вы приехали не по адресу, – сказал босс. – Это к гадалке или к экстрасенсу.

– Вы несколько не так поняли, – сухо заявил Маминов.

– Так и говорите яснее.

– Хорошо. – Его рука, лежавшая на колене, дрогнула, пальцы нервно зашевелились, и он проговорил: – Я расскажу вам с самого начала. Мы ведь даже в некотором роде родственники. Причем вы умудрились… гм… вступить в свойство и с моим отцом, и с моей тещей.

– Они мои крестные отец и мать. Хотя в те времена подобное, как вы выразились, свойство не приветствовалось.

– Да. Мне это известно. Мне посоветовала обратиться к вам Анна Ивановна. Только… – Он покосился на меня, и Родион Потапович, поправив очки, сказал:

– Если вы по поводу того, что Марии лучше не присутствовать при разговоре, то ей я доверяю как самому себе. А если вы пришли ко мне, то неразумно не доверять мне.

– Да, разумеется, – холодно подтвердил Маминов. – Чтобы вы могли полноценно оперировать информацией, я должен рассказать вам все с самого начала. Как говорится, как и почему дошел до жизни такой. Так вот, вы уже, очевидно, поняли, что Мавродитис был моим компаньоном. Примерно пятнадцать лет назад, в конце восьмидесятых годов, когда меня выгнали из университета, мы с моими друзьями Михаилом Бергом и Телемахом Мавродитисом открыли кооператив. Были тогда такие предприятия, вы помните. Дела пошли неплохо, и нам удалось сколотить капитал для открытия более крупного дела. При становлении фирмы нам крепко помог один человек: его фамилия Цветков. Фамилия, правда, не соответствует содержанию. В то время он работал в милиции, а потом его уволили за какое-то должностное злоупотребление. Времена были суровые, тяжелые, как говорится, беспредел. Эпоха первоначального накопления капитала, словом. Цветков же сколотил бригаду «быков», которая стала нашей «крышей». Цветков вообще очень жесткий человек тогда был, особенно с теми, кто пенял ему на его ментовское прошлое. Несмотря на все, пару раз все-таки мы прогорели, не без выгоды для себя, если уж говорить откровенно. Процедура фиктивного банкротства, многое другое… ну, вы понимаете. А если не понимаете, то нет смысла объяснять, так как это не имеет прямого касательства к делу. А на третий раз удалось сколотить крепкую структуру, в которую вложились по полной программе и я, и Мавродитис, и Берг, и даже Цветков, который быстро понял, что черный нал нужно легализовать всеми способами. Структура, в которую мы вложились, и была будущим «ММБ-Банком».

– А Цветков был на вашем юбилее? – спросил босс.

Маминов покачал головой:

– Нет, не был. А почему вы спросили?

– А я и еще буду спрашивать, – заверил его Родион Потапович. – Продолжайте, пожалуйста.

– Председателем правления банка стал я, следующими людьми по влиянию стали соответственно Мавродитис и Берг. Руководителем службы безопасности стал Цветков. Так вот, примерно два с небольшим года назад я отошел от дел. Очень устал, знаете ли, раскалывалась голова, издергался весь, с женой проблемы… Одним словом, я капитально посадил организм. Работал по двадцать часов в сутки, и вот итог. Здоровье было расшатано, и я подумал, что все – хватит. Дожил до тридцати трех лет, до возраста Христа, тринадцать лет бился, как белка в колесе, крутился, зарабатывал, хитрил, вкалывал, изворачивался. – Маминов перечислял это так монотонно, как будто читал словарь синонимов, а не рассказывал о бурной и, верно, очень интересной жизни своей. – И вот добился всего. Блокирующий пакет акций банка, контрольные пакеты нескольких смежных структур, благополучная семья, все-все, что нужно человеку. Кроме одного: здоровья. Здоровье ушло. Я и не заметил, как это произошло. Решение отойти от дел моя семья, особенно жена, приветствовала. Ведь раньше времени не было ни на что. А стоило мне передать полномочия председателя правления Мавродитису, как тотчас же высвободилось так много времени, что я стоял беспомощно и думал, куда же ее, этакую уйму свободного времени, девать. Я же практически никогда до того не отдыхал. А потом я объездил весь мир, заполняя досуг. Сначала нравилось, затем все приелось. Захотелось работать. Работать. Да, чуть не забыл: когда я ушел с председателя правления, вместе со мной отошел от дел и Цветков. Правда, этот балбесничал недолго. У него был хороший пай в транспортной фирме, которая и мне частично принадлежит, и он занялся транзитными перевозками. Дальнобойщики, романтика… черт возьми. – Его голос почему-то дрогнул, не знаю, но лично мне это показалось нехарактерным для Маминова. Тот продолжил: – Он, Цветков, даже сам пару раз ездил в рейс. Говорил – вспомнить молодость. Вот такие дела.

– Понятно, – сказал Родион. – Вы рассказали предысторию. А теперь приступайте к тому, что вас к нам привело. Ведь причина выходит за рамки убийства Мавродитиса, не так ли?

Маминов кивнул:

– Совершенно верно. Но прежде я расскажу о том, что выяснилось уже после убийства Мавродитиса. Оказывается, он вел игру за моей спиной. Проще говоря, ни на одну серьезную сделку он не мог пойти без моего согласия. А тут он без моего ведома заключил предварительное соглашение с американской стороной о крупном контракте. Я бы на этот контракт никогда не согласился, потому что это авантюра. А я с некоторых пор в авантюрах предпочитаю не участвовать. Как я сказал, договоренность была предварительной, но в случае окончательного урегулирования всех вопросов наш банк мог отхватить впечатляющую сумму. Со временем, конечно. А могло и так случиться, что нас обвинили бы в финансовых махинациях. Центробанк отозвал бы нашу лицензию. Конечно, я предпочел бы не рисковать. А Мавродитис пошел на переговоры, и Мавродитис готовил окончательный документ. Во всей этой комбинации я был лишней фигурой, но и это Мавродитису не было помехой. Он, без сомнения, решил устранить меня. Веских доказательств тому нет, но это напрашивается само собой. Если из-за одного человека, то есть меня, срывается крупнейший в истории нашего банка контракт, сулящий баснословные прибыли, то… нет человека – нет проблемы. Так, кажется, рассуждают? Вот-вот. Но вместо этого его самого убрали. Мавродитиса, моего старого испытанного компаньона. Не хочу уже сказать – друга.

– Проще говоря, смерть Мавродитиса оказалась вам выгодна, так? – осторожно спросил мой босс.

Маминов коротко глянул на Родиона и утвердительно кивнул.

– Кто стоял за этим, я не узнал. Но дальше – больше. Я же говорил, что меня сглазили. Собственный отец, невольно, конечно, но этот злополучный подарок, который он назвал «чисто символическим», слова, при этом произнесенные… ну, вы слышали.

– Слышали, верно. Так что же произошло?

Маминов качнулся вперед и сказал:

– Еще полторы недели назад я жил в смертельной скуке. Не знал, чем занять себя. Чем заполнить тот вакуум, который я сам создал, уйдя с поста. Я хотел последовать примеру Берга, который заказал себе игру… Для адреналина, для острых ощущений в постной жизни! Да, наверно, мой отец оказался прав тогда! – Маминов вдруг врезал кулаком по собственному колену. – Я действительно зажрался. И когда он сказал, что жизнь и есть самая дорогая и жестокая игра и никаких денег не хватит, чтобы ее оплатить, если расплачиваться по полной программе… так вот, кажется, все начинает подтверждаться.

– Начинает подтверждаться, – повторил Маминов, и, если честно, у меня мурашки пробежали по коже от неосознанного, зыбкого импульса смутной тревоги.

– Что же случилось? – отрывисто спросил босс.

– Три дня назад был убит первый заместитель службы безопасности «ММБ-Банка» Кириллов. Убийца ждал его в подъезде, спокойно расстрелял и самого Кириллова, и двух сотрудников его структуры, сопровождавших Кириллова, и скрылся.

– Понятно, – пробормотал Родион. – Что, кроме убийства Кириллова, случилось еще?

– Почему вы думаете, что было еще что-то?.. – вскинулся Маминов.

– Потому что если бы убили только Кириллова, то вы пришли бы еще три дня назад.

Маминов кашлянул и наконец проговорил глуховато:

– Вы снова правы. Сегодня рано утром убит Цветков. Его расстреляли на пороге собственного дома, а потом еще выстрелили из гранатомета в его джип, в котором Цветкова ждал водитель. Так что вот – гора трупов, и никаких следов.

Босс кашлянул. По тому, как он вцепился пальцами в волосы, как сосредоточен стал рассеянный обычно взгляд, было видно, это дело чем-то привлекло его. Родион Потапович медленно проговорил:

– А что вы хотите мне показать? Какой-то документ? Сообщение?

Маминов даже вздрогнул:

– Почему вы так решили?

– Потому что вы уже несколько раз тянулись к мобильному телефону на цепочке, что на вашей шее. Вам никто не звонил, в противном случае вы бы или ответили, или отреагировали как-то по-иному, а не тянулись бы к трубке и всякий раз отдергивали пальцы, как будто обожглись. Вам пришло сообщение?

– Да, – сказал Маминов. – Вы правы. Даже не одно, а целых три.

И он подошел к столу и, приблизив мобильник к глазам Родиона, нажал на одну из кнопочек раз, другой и третий.

«Берегись», – вслух прочитал Родион. – Еще одно «Берегись»… а вот продолжение: «Тебя сольют, как воду в унитазе»… Гм… типично киллерская образность. И третье, вот, вижу: «Придет время, откроешь сейф». Н-да, все это далеко от поздравлений с недавно минувшим юбилеем. Но непонятно…

– Понимать тут особенно нечего, – сказал Маминов, – какие-то сволочи угрожают мне. Беспардонно, нагло. Про «воду в унитазе» я помолчу, а вот «придет время, откроешь сейф» – это уже смахивает на вымогательство. И, главное, ничего конкретного. Честно говоря, напугать меня им удалось. Тем более что эти угрозы поступили на этот номер, который мало кто знает, и…

Родион подался вперед:

– А кто конкретно знает этот номер?

Маминов нервно погладил пальцами подбородок и скрипуче ответил:

– Ну… моя семья и самые близкие друзья. Очень немногие. Всего, если по максимуму, человек десять знают, а то и меньше.

– Мы были на вашем юбилее, у вас большая семья и много друзей. Кто конкретно может знать этот номер? По порядку, пожалуйста. Ведь кто-то из этих десяти и мог стать источником утечки информации.

– Ну, во-первых, моя жена. Конечно же, она знает. Но чтобы она могла злоумышлять на мою жизнь… нет, конечно, нет.

– Ваша жена, простите великодушно, показалась мне холодноватой. Не сочтите за резкость, но в ней избыток воспитания, – вдруг сказала я.

Маминов поднял на меня глаза и после некоторой паузы ответил:

– Наверно, вы правы. Лена действительно холодновата и скупа на эмоции. Правда, в этом смысле она под стать мне. Я тоже, как вы, верно, успели заметить, сдержанный человек. Что же касается моей жены, то она, я уверен – НИКОГДА не сделает мне дурного. У нас растет дочь, как же девочку лишать отца, вы сами подумайте. Тем… тем более, – Маминов, видимо, заколебался, – тем более, по моему мнению, Лена не способна на отчаянные поступки. Она очень осторожна и уравновешенна, держит эмоции под контролем. Зачастую мне кажется даже, что она уж слишком контролирует себя.

– Вот это и плохо, – сказала я.

Его взгляд буквально пригвоздил меня к месту. Я даже растерялась, но босс поспешил меня выручить:

– Мария имела в виду то, что люди, контролирующие себя, скрытны и хорошо держат в себе то, что они хотят утаить от окружающих. И ничего более. Алексей Павлович, по-видимому, номер личного телефона известен также вашему отцу, Павлу Борисовичу?

– Разумеется. Но про него я не желаю говорить. Не потому, что он меня некоторым образом сглазил, а просто не хочу, чтобы его имя перетирали в списке подозреваемых. Я доверяю ему не меньше, чем самому себе. А эти его глупые выходки… сами знаете, у каждого свои недостатки. Отец никогда никого не предавал. В том числе, если не ошибаюсь, и вашего родителя, Родион Потапович. С которым он был дружен.

– Да, конечно, – сказал босс. – Мой отец уже умер, но я знаю, что он сказал бы про Павла Борисовича то же самое, что сейчас говорите вы. Кто еще?..

– Моя сестра Марина, конечно. Она учится в институте, она на шестнадцать лет меня моложе, так что у нас с ней мало общих интересов. Она несколько взбалмошная, и круг знакомых у нее довольно своеобразный, но вряд ли кто-то из ее друзей – даже если допустить, что она как-то ненароком выболтала мой номер телефона, – мог убить Цветкова, Кириллова и особенно Мавродитиса. Не того полета птицы.

– Ясно. Еще?

– Номер был известен покойным теперь Мавродитису и Цветкову, а также Михаилу Карловичу Бергу. О двух первых речь не идет, а третьему я доверяю, но ведь доверял же и Телемаху!

– Так. Берг, – отметил что-то для себя Родион. – Кто еще? Климовы, Леонид Ильич и Анна Ивановна?

– Нет, они не знают. По крайней мере я им не давал. Климовы дозваниваются до меня или по домашним телефонам, или, если я в отлучке, через Хала, у него всегда при себе трубка.

– Я так понимаю, что ваш телохранитель Хал, он же Халмурзаев, знает номер вашего вот этого?.. – проговорил босс, указывая на висящий на цепочке аппарат.

– Да, разумеется. Но Халу я доверяю больше, чем себе, родным и друзьям, всем вместе взятым. Всех нас можно обмануть, убить, усыпить доверие, взять измором, шантажировать нас, давить на нас, угрожать семьям и близким. Халу – нет. Он один как перст. У него есть только я. Он преданнее любой собаки.

– А говорят, что азиаты коварные люди, – сказала я.

– Хал такой и есть. Но если он выбрал для себя, что кому-то верен, то это раз и навсегда. Если бы он хотел, то мог бы убить меня сто раз. Верно, многие мои враги не пожалели бы никаких денег, чтобы его подкупить. Но это совершенно бесполезно. Правда, с того времени, как я отошел от дел, я полагал, что у меня нет больше врагов. Я ошибся, как оказалось. Есть. Я не обратился в ФСБ и к службе безопасности банка, потому что все они заинтересованы в этом деле. Вы – нет. Вы – над схваткой или же под ней, не имеет значения, главное, что вне. Я наводил справки. У вас превосходная репутация, хорошие каналы связи и методы работы.

– А вот об этом поподробнее, – угрюмо сказал Родион Потапович. – Алексей Павлович, если мы будем с вами работать, вести расследование, то, во-первых, вам не следует вникать в особенности нашей работы и дознаваться, отчего да почему…

– А во-вторых? – перебил его Маминов.

– А во-вторых, это встанет вам в хорошую сумму.

– Ваша цена? – выговорил тот.

Шульгин назвал.

Маминов мгновенно отреагировал.

– Приличная сумма, – сказал он. – Но я думаю, я могу ее себе позволить.

– Конечно, – согласился Родион. – Значит, так, Алексей Павлович. Сейчас мы составим договор, и я возьмусь за ваше дело. Не обещаю скорых результатов, но тем не менее приложу все усилия. Особенно если вы пообещаете слушать мои советы, а не делать по-своему.

– Ну хорошо: обещаю.

– Да, вот что. Господин Маминов, вы как, довольны своей охраной?

– Простите?

– Я говорю, довольны ли вы работой господина Халмурзаева?

– Да, разумеется. Я же говорил.

– Так вот, вы возьмете себе еще одного охранника.

Брови Маминова недоуменно дрогнули:

– Еще? На кой ляд, он же будет только мешаться Халу.

– Вы не поняли. Этим охранником будет вот она. Мария.

– Вы, наверно, шутите?

– Ни в коем разе. Между прочим, иметь женщин-охранников, да еще высокого класса, теперь модно. Совмещается приятное с полезным.

Маминов снова приподнял брови.

Родион отобразил на лице несколько досадливую иронию:

– Дело в том, что телохранителем она, конечно, будет только номинально. А на самом деле она будет находиться при вас на случай неожиданных эксцессов. И она сразу же будет доводить все, что происходит, до моего сведения – как говорится, в прямом эфире.

Маминов наконец-то изобразил что-то похожее на улыбку:

– Так бы сразу и сказали, что ли. А то я уж было подумал, что вы у бедного Хала его телохранительский хлеб отнимать собрались.

– Ни в коем разе, – сказал Родион. – Алексей Павлович, вы пока идите к вашему Халу, а я тут снабжу Марию финальными инструкциями.

Маминов кивнул и вышел.

– Ну что, Мария, какое мнение ты о нем составила?

– Честно говоря, какой-то человек в футляре.

– Это верно. Но, между прочим, он человек опасный. Человек страстный и решительный, способный на многое. Редко в нем это, конечно, пробуждается, но уж если пробудится, то – держись. Вся эта хорошо обдуманная спесь, самодовольное сытое равнодушие, скрипучий голос, тусклые глаза – это все кокон. Защитный кокон, понимаешь? И что может вылупиться из этого кокона, мы пока не знаем. – Родион рассмеялся и добавил: – А между прочим, он идеалист. Странно, добился столь многого и так верит в людей. Конечно, клановые чувства в нем играют… А теперь, Мария, первая установка: постарайся получше познакомиться с его семьей.

Хал, мне кажется, даже не удивился, когда Маминов сказал, что я прикрепляюсь к его, экс-банкира, персоне в качестве условного бодигарда. Просто толстая складка пробежала по лбу, как одинокая волна в спокойном море, – и все. Хал сидел за рулем моей собственной машины и дальше, когда мы ехали к трехэтажному особняку Маминова, где он почти не жил, но сейчас переселился сюда из своей шикарной городской квартиры на некоторое время. Сюда же из соображений безопасности переехал отец Маминова – уже знакомый мне Павел Борисович. Именно его мы встретили первым, когда вошли в особняк.

Бронированная дверь, верно, выдержала бы выстрел прямой наводкой из гранатомета. Окна были забраны решетками. В просторном вестибюле сидела охрана.

…Откровенно говоря, такой своеобразной внутренней отделки я еще не видела. У меня захватило дух, когда на втором этаже раскинулось необозримое, белое и абсолютно пустое пространство. Где-то там, вдалеке, метрах в шестидесяти, а может, и в ста от входа, слабо светилась белыми люминофорами стена, ограничивающая это пустое пространство. Потолок без признака светильников тем не менее переливался глубокими, хоть и несколько однообразными, сине-зелеными тонами. Где-то у боковой стены началась мощная сине-зеленая волна, весь потолок потемнел, сгустившись до нежно-зеленой ряски и соответствующим образом изменив белое пространство, а потом по потолку пошли прихотливые сине-белые валы, до жути напоминающие перевернутое, зависшее над головой море. Верно, в потолок были вделаны мощные фосфоресцирующие пластины, и создававшие этот замечательный морской эффект.

Кажется, увиденное произвело впечатление не только на меня, но и на самого Маминова.

– Зачем… так? – спросил он. У него, кажется, даже началась морская болезнь.

И тут я впервые услышала голос Хала. Низкий, что даже шла оттяжка в хрип, с едва уловимым акцентом, придававшим речи телохранителя особый колорит:

– Шеф, это дизайнер так сделал. Сказал, что это холл для расслабления. Для отдыха. Там, у стены, джакузи и, кажется, бар. Точно пока не знаю.

Маминов стал разуваться. Я машинально последовала его примеру. Тут появился высокий седой мужчина, в котором я не без труда опознала того самого Павла Борисовича, что безобразничал в особняке Климова.

– Тут недавно все закончили, – сказал он. – Я вот лежу, откисаю. Потрясающе сделали. Не знаю, Лешка, сколько ты за этот дом-аттракцион денег отдал, но это что-то…

– Где тут что? – оглянулся Маминов.

– Обувь бросить, одежку? А, это сейчас.

Павел Борисович нажал на белый выступ в стене – камею – в виде изящного контура женской туфли, тотчас бесшумно отъехала белая панель, и нашему взору предстал большой шкаф с самыми прихотливыми фиксаторами обуви внизу и вешалками для одежды вверху. Шкаф был зеркальный, с множеством курток, пиджаков, плащей, туфель, ботинок, босоножек и тапочек.

– Оставь так, пусть стоит… открытый, – сказал Маминов. – Да, а где тут у меня можно присесть? Я ведь здесь еще пока не был.

– А это дальше, – пояснил Павел Борисович. – Идем.

Мы углубились в белое пространство, и, когда очутились среди пяти роскошных белых кожаных кресел и такого же дивана-аэродрома, не замеченных – благодаря их цвету – с порога, Павел Борисович нажал гемму на стене, и снова бесшумно отъехала огромная белая панель. За ней оказался золочено-хрустальный сверкающий бар, включавший в себя, верно, не менее тысячи бутылок с различными напитками.

Павел Борисович сказал, что будет пить водку. Хал промолчал, Маминов заявил, что ему хочется легкого вина, и вопросительно посмотрел на меня.

– Минеральную воду, если можно, – ответила я.

Только тут Павел Борисович обратил внимание на то, что в доме посторонняя особа, то есть я. Широкая улыбка появилась на его моложавом, приятном и открытом лице (когда трезвый, вот как сегодня), и он весело произнес:

– Ты, Алексей, никак вошел во вкус и решил составить себе гарем?

Тот что-то невнятно буркнул, а я обратилась к отцу своего клиента со следующим декларативным заявлением:

– Охранять Алексея Павловича – моя прямая обязанность с сегодняшнего вечера. Я его новый охранник.

Павел Борисович поднял брови:

– Теперь и так бывает?

– И так бывает, – подтвердила я.

Маминов-младший опять пробурчал:

– Лена тоже в этих… хоромах?

– А где ж ей еще быть? – вопросом на вопрос ответил ему отец. – Только ей нездоровится.

– Да что ты! – язвительно воскликнул Маминов, впервые сменив свой отстраненно-пренебрежительный тон на что-то более-менее человеческое. – Ладно, – проговорил банкир, – Хал, покажи Марии ее комнату. Гостевые-то, надеюсь, тут оборудовали? Хотя нет, сам пойду. Хал, со мной! Я же тут сам еще не был толком, покажешь…

В комнате, отведенной мне, у окна стояло большое трюмо, рядом примостились тумбочка с аппаратурой – телевизором, видеомагнитофоном, тюнером «НТВ-плюс» – и журнальный столик. Вдоль стен располагались кресла и диван темно-зеленого цвета. Вход в ванную был направо. В комнате был также застекленный балкон, судя по особому тусклому отливу – с пуленепробиваемым стеклом.

– Не дом, а крепость, – сказала я. – Тут даже как-то проживать… жалко, что ли.

– Отдать под музей? – спросил Маминов, а Хал обозначил усмешку самыми углами рта.

– Нет, зачем же.

– Ладно. Пора разбегаться. Ужин вам принесут, если хотите.

– Нет, не стоит, благодарю. Я вообще мало ем.

– Ну так спокойной ночи.

Смешно, даже дома я не чувствовала себя более в своей тарелке, нежели в этой незнакомой комнате в огромном полупустом доме. Там меня доставал чудовищный шарпей с несоответствующим именем Счастливчик, будили вопли Потапа, которые, казалось, могли пронизать стены любой степени звукоизоляции.

А тут – тишина. Закрыла дверь, и весь мир как отрезало огромным ножом.

Я села на диван и, откинувшись на спинку кресла, включила музыку. Под нее мне легче размышлять. Музыка не забивает мозги, а идет как фон. Н-да… интересно, с какой целью босс воткнул меня сюда? Я скорее напоминаю гостью, чем телохранителя. Что же касается охраны, то тут Халу, кажется, конкурентов нет…

Дверь открылась бесшумно. Я не услышала, а скорее почуяла шестым чувством. Я осталась недвижима на диване. Чьи-то словно кошачьи шаги, вжимаясь в мягкий ковер, приближались в темноте.

Звон в ушах сорвался до тревожного колокольного набата – и в следующую секунду я молниеносно ухватила вытянутую с зажатым в ней пистолетом мускулистую руку и резко отвела локоть назад. Локоть ударил во что-то твердое – и ноги неведомого убийцы, описав в воздухе замысловатую кривую, упали на подлокотник дивана, пистолет бесшумно вывалился из жестоко скрученной и заведенной за голову кисти, а мои пальцы четко уперлись в болевые точки на горле неизвестного. Потом, одной рукой держа убийцу на полу, другой рукой я включила свет.

– Хал! – выдохнула я.

Он зашевелился на ковре и, сжав мои пальцы, освободился от захвата. На лбу его наливался всеми красками радуги синяк: верно, именно туда я угодила ударом локтя. Локоть ныл.

Ну и череп у этого Хала!

– Ладно, сделай лицо попроще, – сказал он. – Я тебе немножко поддался. Можешь радоваться. Пойду прикладывать ко лбу примочки.

– И что это за ночные визиты? – выговорила я.

– Вас проверяли, – лаконично отозвался Хал.

– Кто?

– Ну уж, разумеется, не я. Мне до вас нет дела.

Я подняла взгляд к двери и негромко произнесла:

– Алексей Павлович, я ведь знаю, что вы там. Выходите.

Маминов показался в проеме двери. Его лицо было мрачно, губы поджаты. На макушке ерошился непокорный, почти мальчишеский рыжий хохолок.

– Так было нужно, – коротко и сухо сказал он.

– Надеюсь, он не заряжен? – кивнула я на пистолет.

Банкир пожал плечами:

– Разумеется, заряжен. В противном случае Халу проще было бы взять в руки, скажем, отвертку или молоток.

Я изумленно взглянула сначала на Халмурзаева, потом на Алексея Павловича. Последний скрипуче выговорил:

– Я понимаю, что мои действия могут быть расценены как оскорбление. Чтобы этого не произошло, оцените их в денежном эквиваленте. И посоветуйтесь со своим боссом. Надеюсь, он будет менее критичен, чем вы.

Я пристально посмотрела на тонкое, строгое лицо банкира не у дел, бледное, с чуть скривленным уголком рта, и холодно отозвалась:

– Ваши действия действительно были из ряда вон. Да и ваш телохранитель пострадал.

– Назовите сумму, – спокойно прервал Маминов, – я привык платить за свои немотивированные поступки. Тем более что у меня их можно перечесть по пальцам одной руки.

– За мотивированные порой платят дороже, – ответила я. – Мне не подходит ваше предложение, Алексей Павлович. Вместо денег гарантируйте мне, что никогда больше не пойдете на подобные действия. Родион Потапович просил вас слушать его советы. Не нужно самодеятельности. Тут одно из двух: или вы нам доверяете и делаете так, как считает разумным Родион Потапович, или же вы нам не доверяете и делаете что хотите, но наше агентство устраняется от ведения дела. Иначе мы не сможем работать на вас. Я ясно выразилась, Алексей Павлович?

Неожиданно взял слово Хал:

– Шеф, она правильно говорит. Дельная баба. Послушайте ее.

– Она тебе что, мозги на свой лад вправила?

Хал помолчал, потом сказал:

– Просто двигается профессионально. Все по делу. Вот так, шеф.

И он умолк, теперь уже надолго – слишком непривычно было для Хала такое красноречие. Наверно, он будет молчать как минимум пару недель. И, кажется, слова Хала произвели впечатление на Маминова, потому что он пожал плечами, а потом жестом велел телохранителю выйти. Присел на краешек кресла и сказал:

– Хорошо. Я прошу меня извинить. Не знаю, что меня дернуло… В общем, прошу меня извинить, – еще раз повторил он. – Что вы думаете обо всем этом?

– О деле?

– Нет, о доме. Его, между прочим, проектировал мой отец.

– Он архитектор?

– Да. По образованию. То есть нет… У него театральное образование. Но он смыслит в архитектуре. А вообще он обычный строитель. Он возглавляет одну небольшую строительную фирму, специализирующуюся на производстве кирпича, бетонных блоков и ряда других строительных материалов. Девяносто процентов акций это фирмы – у нее пышное название «Ренессанс» – принадлежит «ММБ-Банку», – верно, по привычке сообщил Маминов.

– Да, ваш отец очень своеобразный человек.

– Просто вы не видели остальных членов моей семьи, – веско выговорил Маминов.

– Да нет, я же видела вашу жену Елену, с которой познакомилась на вашем юбилее несколько дней тому назад.

– Правильно, – отозвался он. – Я как-то забыл.

Я только сейчас заметила, что он был слегка навеселе.

– Дела отцовской фирмы идут неплохо, – продолжал Маминов, – особенно если учесть, что они работают преимущественно на моих заказах и кредитуются моим банком. Да и вообще мой отец человек крайне коммуникабельный и уживчивый, и заострять на нем внимание не стоит.

«Крайне коммуникабельный и уживчивый» – интересное словосочетание, отметила я. Примерно то же самое, что «до мерзости добрый» или «до отвращения милый». А ведь Маминов языком владеет. Чего это вдруг? Наверно, потому, что не нравится ему эта коммуникабельность отца и его веселый нрав. Кажется, Павел Борисович и выпить не дурак, и женский пол продолжает любить с не совсем приличествующей его возрасту прытью. Да он и сам, Павел Борисович, показал это на приеме у Леонида Ильича, когда лез ко мне целоваться.

– Моя сестра Марина, – продолжал банкир. – Она учится в институте. Каком, честно говоря, я не помню. Круг знакомств у нее очень широкий, я бы сказал, даже чересчур. Я пытался провести там селекционную работу, даже прислал своих людей, но сестра меня не поблагодарила.

– Селекционная работа? – чуть усмехнулась я.

Маминов буркнул:

– Да, что-то вроде этого. Я же говорил, у моей сестры широкий спектр знакомств. Куда более широкий, чем у моей жены.

– А жена… – начала было я, но экс-банкир лениво прервал меня:

– А что? Моя жена – прелесть. Она загорает в Мексике, стреляет всяких зверюшек в Африке, шляется по Елисейским Полям, а в Москве номинально содержит салон красоты. Вернее, оплачивает его наш банк, а она числится директором. По-моему, умудряется даже что-то там делать, хотя ума не приложу, что и когда. Впрочем, ее настолько не устраивала роль так называемой домохозяйки при богатом муже, что она вполне могла раскопать себе поприще для активной деятельности в этом салоне. Это все влияние нравов, как любит важно тявкать ее maman.

Я улыбнулась с неприкрытой иронией, да и было от чего: этот сдержанный, в своем роде тактичный человек демонстративно не выдерживал нейтрального тона в оценках жены.

Он еще что-то говорил, а потом прервал сам себя:

– Ладно, уже поздно. Хал, наверно, думает, что я вас тут трахаю. Только не обижайтесь. А что он еще может подумать, Мария? Завтра у нас насыщенный график, – сказал он, вставая с дивана. – Я решил снова занять место председателя правления банка, освободившееся после смерти Телемаха. Спокойной ночи.

Сообщив это, Маминов ушел, плотно прикрыв за собой дверь.

Я проворочалась до трех ночи. После посещения Хала и его шефа и речений последнего сон начисто отскочил, словно и его, как лоб Халмурзаева, ушибла я локтем. Сонливое, полудремотное состояние наконец дозрело до того, чтобы перейти в сон. Мешал какой-то шум за окном, как будто кто-то ругался в плотно закрытом помещении, но ругался так основательно, что звуки просачивались и доходили до моих ушей. Я повернулась на другой бок и через несколько минут наконец заснула, интуитивно осознав, что ничего таящего угрозу в этом назойливом шуме нет.

…Проснулась я от странных, протяжных стонов, то сникающих до сиплого дыхания, то нарастающих в звучании почти до крика, гулкого, напористого, однообразного. Я чуть приоткрыла глаза и по легкому, туманному, едва рассеивающему мрак свету убедилась, что кто-то включил ночник. Я пошевелилась. Звуки на миг прекратились, но лишь на несколько секунд, чтобы потом зазвучать с новой силой…

Я окончательно разлепила глаза и немного повернула на подушке голову, чтобы разглядеть, кто это меня тревожит среди ночи звуками, сильно смахивающими на стоны из дешевой порнухи. Я оказалась права.

На ковре – в отведенной мне комнате, черт побери! – сплелись два обнаженных тела. Торчала чья-то волосатая задница с татуировкой на копчике и левой ягодице, дергались две пары сплетенных смуглых ног, и на секунду в не до конца проснувшемся мозгу мелькнула абсурдная мысль, что это очередная проверка со стороны Хала и Маминова, но тут же я проснулась окончательно и поняла, что никакого отношения к хозяину дома эти двое не имеют. Парочка хрюкала и пыхтела так басовито, что я тотчас же поняла: передо мной двое мужчин.

– Черт побери, – пробормотала я и только тут заметила, что эти двое – не единственные, кто мешал мне спать. В кресле у противоположной стены белело еще одно тело, освещенное лишь слабыми отблесками ночника. Это была девушка, причем совершенно голая, и сидела она в максимально бесстыдной позе, одну ногу закинув на подлокотник кресла, вторую тоже отведя в сторону до упора. Ее голова была запрокинута назад, а правая рука с тонким золотым браслетом, ярко отсвечивающим в рассеянном свете ночника, находилась между ног, двигаясь пружинисто и плавно. С губ девушки периодически срывалось нежное бульканье, вплетаясь в басовитый мужской дуэт на ковре.

На полу у ног девушки валялся маленький одноразовый шприц-«инсулинка», точно такой же находился в стоящей на полу у входа в комнату пепельнице. Я некоторое время понаблюдала за троицей, немыслимым образом не замечающей меня.

Один из молодых людей вскоре оторвался от своего партнера и, чиркая своим фундаментальным, находящимся, как говорится, в состоянии стояния органом по ковру, пополз к девушке и уткнулся лицом ей между ног. Бесстыдность и нелепость ситуации была такая, что я даже не знала, что делать.

– Граждане, – решительно сказала я, швыряя плед на пол, – вы думаете, со стороны это выглядит забавно? Я такого даже в зоопарке не видела.

Реакция нулевая. Девушка, увлеченная своими ощущениями, даже не шелохнулась, а ее партнер просто физически не смог бы мне ответить, благо его язык был задействован на полную катушку. Лишь третий сделал какое-то колебательное движение головой, подобное тому, что встречается у рахитичных младенцев с непомерно большой черепной коробкой и шеей, похожей на стебелек цветка.

Поняв, что от обдолбанной наркотой и впавшей в сексуальный столбняк братии ответа ждать не приходится, я направилась к выходу, благо после «проверок» Хала и его шефа спала одетой.

– Вы, очевидно, Марина? – задала я вопрос, носивший определенно риторический характер. – Ну конечно! – поспешила определиться я с мнением. – А это, очевидно, ваши друзья?

И я вышла из комнаты с твердым намерением потребовать от Маминова немедленно вжиться в ситуацию и принять по этому поводу надлежащие меры.

Откровенно говоря, я не знала, где именно находится спальня банкира. Мне бы найти Хала, и все. Не самой же в самом деле растаскивать это секс-пиршество, да еще и с участием сестры моего нанимателя. Представляю, что сказал бы Родион, если бы только знал, какие роскошные сцены предоставляют тут в мое распоряжение. Верно, он просто потер бы в затылке и передернул бы плечами: дескать, это вне моей компетенции.

Размышляя таким образом, я прошла по слабо освещенному коридору.

В конце коридора была только одна дверь – точно такая же, как и в отведенной мне комнате: большая, лаково отсвечивающая в рассеянном полумраке, темно-коричневая с изящной, под золото ручкой. Я повернула эту ручку и плавно открыла дверь. Первое, что мне бросилось в глаза, – это огромное ложе, на котором поместились бы человек десять, весьма завлекающе освещенное красноватым рассеянным светом. Но вот красный на моих глазах трансформировался в лимонно-желтый, потом сорвался до слепяще-белого и начал медленно потухать. Через пять секунд полумрак разогнал легкий сиреневый отсвет, медленно перешедший в фиолетово-синий. Да, Маминовы любят эти компьютерные эффекты. По крайней мере старательно внедряют их в интерьер своего нового дома.

Из электронного блока, висевшего над кроватью и обеспечивающего это световое сопровождение, зазвучала мягкая, ласкающая, определенно ориентированная на возбуждение чувственности музыка. Но, несмотря на эти райские условия, ложе было пусто. Зато из соседнего помещения, очевидно, смежного со спальней и не имевшего выхода в коридор, раздавались характерные, негромкие, сухие хлопки.

Я легко узнала эти хлопки. Трудно не узнать. Это были выстрелы из пистолета.

Я прошла через всю спальню к полуприкрытой белой двери, сквозь щель между ней и косяком просачивалась полоса яркого света.

Осторожно приоткрыв ее, я заглянула в помещение и невольно широко раскрыла глаза.

Это был тренажерный зал. У зеркальных стен стояло несколько тренажеров «Kettler», а посреди комнаты стояла молодая женщина в ночной рубашке с пневматическим пистолетом в руках и сажала пулю за пулей в щит на стене. В этом случае был интересен не сам факт стрельбы, а то, во что стреляла эта дама.

… А мишенью для этого милого стрелка служил фотопортрет Алексея Павловича Маминова в натуральную величину. Причем выполнено было изображение в цвете и столь высококлассно, что мало чем отличалось от оригинала.

А в женщине я узнала Лену, жену Маминова. Она тотчас же увидела меня в зеркалах и, резко обернувшись, наставила на меня дуло пневматического пистолета.

– Ты кто такая… ш-шалава, м-мать твою? – грубо спросила она, медленно приближаясь. – Отвечай, сука, а то шлепну, как последнюю тварь!

Ее бледное лицо с проступавшими там и сям красными пятнами, лихорадочно поблескивающие глаза, а главное, недвусмысленный запах изо рта тотчас убедили меня, что Елена изрядно пьяна.

– Че, этот козел приволок какую-то блядину? – продолжала она развивать плодотворную тему. – Что, у него еще стоит? А то я давно уже сомневаюсь, умеет ли он трахать еще что-либо, кроме мозгов!

– Вы все неправильно оценили, – спокойно произнесла я, медленно, почти незаметно для глаза приближаясь к Елене, – я нанята вашим мужем для совершенно иных целей.

Она тряхнула перепутанными волосами и придвинулась еще на два шага.

– Это какие еще цели? – громко пробормотала она. – Еще, может, скажешь, что ты его н-новая секретарша или… т-телохранитель!

При этих словах она разразилась резким, неприятным хохотом, не переставая держать меня на мушке.

– Вот видите, вы сами определили, Елена Леонидовна, – произнесла я, – да вы просто не узнали меня. Я Мария Якимова, мы познакомились с вами в загородном доме вашего отца, Леонида Ильича.

– А-а-а, – протянула она тоном, не предвещавшим ничего хорошего, – так вот вы где с ним спутались! Ну, это исправимо… – Дуло ее пистолета торчало в каких-то полутора метрах от моего лица. – Вы не смотрите, что это пневматика. Если эта пулька попадет вам в глаз, подохнете без околичностей. Вы говорите, у м-моего отца? Это когда убили Телемаха? Лучше бы шлепнули моего муженька!

Переход на «вы» тоже не сулил мне беззаботного существования. Разве что только на том свете.

– А я попаду, – не разжимая зубов, выговорила она, – вот хлебну еще водяры и попаду.

С этими словами она взяла бутылку «Smirnoff» и, запрокинув голову, хватила из горлышка здоровенный глоток. Я пришла в бешенство: ну и ночка! Сначала ко мне вламывается азиат-телохранитель, потом его шеф, банкир Маминов, начинает вести разговоры о моральной компенсации, рассуждает о своей семье… а потом и сами члены семьи преподносят милые сюрпризы: сестра Марина трется с двумя обколотыми педерастами, а жена Елена стреляет в портрет собственного мужа, а теперь грозит и меня пристрелить! Еще не хватало мне получить пулю от пьяной бабы, да еще из пневматического пистолета! Одним стремительным движением я преодолела разделяющее нас расстояние и молниеносным рывком перехватила пистолет в руке Лены. Легкий выверт – и женщина, охнув, выпустила рукоять и синхронно уронила на пол бутылку. Та подскочила на мягком ковре и покатилась, кропя бесцветной алкогольной жидкостью пол.

– Ах ты, сука! – прошипела та. – А ну отдай пушку, ты, шалава кривоногая!

– А вот это явно клевета, – мирно улыбаясь, ответила я. – Да, стреляете вы недурно. Захоти вы, Лена, убить Алексея Павловича, и киллера нанимать не нужно.

Я разглядывала мишень. Фотопортрет Маминова был аккуратно прострелен по нескольку раз в области сердца, переносицы, глаз, лба, шеи. Чрезвычайно много выстрелов было направлено в нижнюю часть его туловища, туда, где находятся мужские достоинства.

– Неплохо, – качнула головой я.

– Жалко, что это не он сам, – с неприкрытой ненавистью тихо выговорила Лена, медленно приближаясь ко мне, – а это не настоящий «ствол». Я бы из него… дуршлаг сделала.

– Успокойся, – произнесла я, – ты расстроилась, переволновалась, ну, выпила. Зачем же из-за ерунды делать трагедию?

– Да что ты знаешь, сука! – закричала Лена, кривя свой красивый, чувственный рот. – Да я его ненавижу! Да этот мудозвон вообще не мужик, а так – мешок с деньгами и дерьмом! Мы с ним за последние два года спали всего два раза, да и то носом к стенке!! Да если бы только не трахал, а то он… он смотрит на меня как на пустое место, ублюдок! Я себя уже женщиной и не чувствую, чтоб он сдох! Сделал из меня озабоченную неврастеничку, и ему на это срать с высокой колокольни. Завалил своими погаными бабками, хоть бы раз ударил кулаком по столу и сказал: нет, не получишь!! Да мне…

Она хотела сказать еще что-то, но запнулась и посмотрела на меня с сомнением и страхом, словно спрашивала: не успела ли она в запале гнева сказать что-нибудь губительно откровенное и смертельное – для себя?

– Я тебя убью, – тихо сказала она, подступая ко мне, – я вас всех ненавижу. Проклятая Россия!

– Ты говоришь, как иностранка, – произнесла я. – Разве Россия не твоя родина?

– Ты мне тут зубы не заговаривай! – прошипела Лена. – Нашлась мне тоже психоаналитик!

С этими словами она сделала в моем направлении движение, которое, быть может, ей самой показалось стремительным, выверенным и четким, но со стороны выглядело как неуклюжее нападение пьяной женщины. Естественно, через минуту Елена была крепко зафиксирована в моих руках, а ее собственные руки были заведены ей за спину и сжаты в мощный блок.

– Успокойся, ты! – резко выдохнула я. – Ну не понимаешь ты хорошего обращения, несмотря на все твое образование.

– Что это такое?! – вдруг прозвучал знакомый скрипучий голос, и Лена, вырвавшись у меня, отскочила к стене и вжалась в нее спиной. В ее глазах стоял растрепанный, трясущийся страх и ярость.

– Это что такое? – повторил Маминов.

Лена опустилась на пол и, глядя перед собой мутным взглядом, беззвучно заплакала. Маминов перевел взгляд с жены на валяющуюся на полу бутылку водки и сказал:

– Все ясно. Женское дерби. Дипломатический разговор по душам. А вы как тут оказались, Мария?

Я чуть повела плечами:

– Я искала вас. Дело в том, что мою комнату по какой-то непредвиденной случайности посетили девушка и двое молодых людей, и они устроили там интеллектуальне забавы для сексуальных меньшинств. Мне кажется, что это ваша сестра Марина. Я поймала у нее определенное сходство с вами. Внешнее, конечно. Судя по всему, обдолбаны они так, что меня даже не заметили.

– Понятно, – мрачно сказал Маминов. – У моей жены оказались расстроены нервы, а сестра и вовсе ведет развратный образ жизни.

Я промолчала. Хотя сказать мне, конечно, было что. Я чудом не попала в скверную историю. А если бы на моем месте оказалась женщина без навыков, пусть даже элементарных, самообороны? Ведь Елена могла бы и выстрелить, кто ее знает, с нервами у нее, как выяснилось, не все в порядке, а стреляет она здорово. И ведь недовольство мужем – дело одно, нервы нервами, сексуальная неудовлетворенность – ладно, но стоять среди ночи и стрелять в портрет своего мужа – это, как говорится, перебор!

– Они в вашей комнате? – переспросил Маминов. – Хал, иди сюда. Открой дверь.

Хал исполнил приказ своего шефа и, щелкнув выключателем, вошел в комнату. При этом он чуть не споткнулся, и было обо что: у самого входа в комнату на ковре валялся совершенно голый наркоман, его длинные волосы разметались по полу, восковое лицо застыло в жуткой гримасе, нос заострился, а на лбу выступили капли пота. Периодически он судорожно вдыхал и тут же с клекотом выпускал воздух из легких. На диване валялся второй. В его вене, в правой руке, и сейчас торчал шприц – очевидно, он вырубился, не успев извлечь его из руки.

А в кресле, все так же раскинув ноги, полулежала Марина. Шприц, замеченный мной еще в прошлый раз, находился возле нее на полу.

– Хал, – выговорил Маминов, – разберешься, кто их сюда пустил, и вставишь по полной. Этих сдать в наркодиспансер номер тринадцать, понятно? Тринадцать, запомнил? Я, правда, не знаю, где это находится, но это неважно. Его в свое время, когда там еще диссидентов содержали, мой тесть инспектировал.

– Тринадцать, – повторил тот.

– Передай главврачу, что Маминов, зять Леонида Ильича Климова, рекомендовал применить к ним усиленный режим. Немедленно отвези. Мария, вам придется спать в другой комнате. Вы не в претензии, нет?

Я отрицательно покачала головой. Хал же сгреб в охапку обоих друзей Марины Маминовой, не проявив и намека на брезгливость. Мне показалось, что с такой же невозмутимостью он поволок бы и трупы.

Ночь мне пришлось провести на кушетке, которую милостиво отвел мне Маминов в одной из не совсем еще отделанных комнат громадного особняка. Едва дождавшись рассвета, я позвонила боссу и довела до его сведения все феерические события, имевшие место в доме Маминова. Откровенно говоря, я не боялась его разбудить, потому как знала, что летом он встает с первым лучиком солнца, а иногда даже и раньше. Босс выслушал мои излияния, кашлянул и проговорил:

– Я с самого начала полагал, что к делу приложил руку кто-то из близких Маминову людей. Человек, вхожий в эти структуры: банк, система безопасности банка, смежные организации – как-то: «Альков-GSM» Берга, транспортная фирма покойного Цветкова и даже небольшая строительная конторка отца Алексея Павловича, моего крестного Павла Борисовича Маминова. Кто-то хорошо осведомленный тут крутит, а не человек со стороны. Причем если раньше справедливо можно было подумать на Мавродитиса, то теперь он мертв, и последующие убийства шли уже без его ведома.

– А почему вы так думаете, что кто-то из близких?

– Как тебе сказать, Мария…

– Как есть!

– Дело в том, что человеку со стороны потребуется много времени, чтобы изучить распорядок дня, привычки, систему безопасности таких людей, как вице-шеф секьюрити «ММБ-Банка» Кириллов, как покойный Цветков. Ты думаешь, легко устранить подобных людей? Никоим образом! Это огромная работа, и проведена она должна быть без сучка без задоринки. Я пока еще не очень хорошо разобрался во всем этом, но я проконсультировался, собрал кое-какую информацию и с большой долей уверенности могу сказать: Маминова сдают свои. Кроме того, есть еще один, гипотетический вариант: заказчиком является…

– …сам Маминов? – выдохнула я.

– Это было первое, что пришло мне в голову. Но по размышлении я отмел подобную версию. Заказчик преступлений существует, и он не Маминов. – Я услышала, как о зубы босса звякнула чашка. – А что касается сообщенной тобой информации об излишествах в семье нашего банкира, то эта информация очень занимательна. Я не исключаю, что каналом утечки нужных сведений является кто-то из женской половины семейства Маминовых, и с большей вероятностью на эту роль подходит супруга Елена. Но ты, наверно, не выспалась, Мария, – резонно предположил босс, – но в любом случае – держи меня в курсе. И ступай завтракать. Там кормят, я надеюсь? С добавкой?

– Ну да, догоняют и еще добавляют. Счастливо, босс.

Спустившись в гостиную, я с удивлением увидала за столом своего спарринг-партнера в ночных бойцовских упражнениях. Елена, одетая в простое, но стильное однотонное платье, выглядела очень впечатляюще. Разумеется, мое удивление было вызвано не самим фактом ее появления за столом, а тем разительным контрастом, который составляла ее сегодняшняя внешность по сравнению со вчерашним, прямо скажем, непрезентабельным видком. Ни малейших следов похмелья, косметика наложена мастерски и в меру, аккуратная прическа. Леди в полном смысле этого слова. Скажи я кому, на что способна эта респектабельная дама, меня просто подняли бы на смех. Разумеется, я имею в виду посторонних, а не семью Маминовых-Климовых.

Она приветствовала меня обезоруживающей улыбкой и принесла свои извинения.

– Вы не представляете, как я сожалею по поводу случившегося ночью, – произнесла она в меру виноватым, в меру выдержанным тоном. – Вы сами понимаете, сколь бы ни были основательны причины для подобного поведения, ничто его не извиняет. У меня произошел небольшой нервный срыв, это бывает.

Я сказала, что понимаю ее и не придаю этому происшествию особого значения, а сама подумала: на нервные срывы легко списывать порой самые обдуманные и хладнокровно проведенные деяния. Даже убийства.

Вскоре появился отец Маминова, Павел Борисович, в сопровождении хмурого сына. В противоположность молодому банкиру глава строительной фирмочки с претенциозным названием «Ренессанс» был весел, широко улыбался и то и дело отпускал остроумные, на мой взгляд, шутки.

– Как вы смотрите, Мария, чтобы сейчас же поехать в церковь? – с места в карьер спросил он меня.

– В церковь? – переспросила я и перевела взгляд на Маминова, пьющего кофе. Тот отставил чашку и произнес:

– Я же сказал, что у нас будет насыщенный график. И первым пунктом его будет посещение собора. Замаливать грехи, что называется.

В его глазах горел скепсис.

«Ну и ну!» – сказала бы я в иной ситуации, но сейчас от меня едва ли ждали подобной реакции.

– Вы верующая? – с той же любезной улыбкой осведомился Павел Борисович.

– В наше время сложно оставаться неверующим человеком, – серьезно ответила я, – потому что верить больше не во что. Но церковь я не посещаю, потому что, если честно, Павел Борисович, не признаю ее роли посредника между богом и человеком. Да и есть у меня знакомые священнослужители, которые пекутся только о своем благополучии.

Маминов-старший одобрительно улыбнулся, хлопнул себя рукой по колену и сказал:

– Да уж, это точно! Бывает, бывает. Был у меня один знакомый, в миру звали его Афоня Фокин, так он действительно мало чем напоминал священнослужителя. Очень любил светские рауты, приемы, презентации всякие хлебосольные… Стоит ему сказать: «Отец Велимир, сейчас же Великий пост в России», – так он зыркнет сурово, перекрестит тебя вилкой с куском жареной свинины на ней и скажет басом: «Храни ее господь, сын мой!» Да, занятный дядька. И молодой еще, вот Лешке моему ровесник. Хотя нет, постарше, постарше. Мария, может, водочки?

– Нет, благодарю.

– А я, пожалуй, выпью, – весело сказал Павел Борисович, закусил и, подняв кверху палец, назидательно изрек: – Сегодня воскресенье, и мы непременно навестим отца Валентина, – сказал он, – хотя не все в моей семье еще до конца уразумели необходимость посещения церкви и к тому же совершают грех, работая в воскресенье. Вот Алексей сегодня собирался ехать в офис. Это безобразие… грех, я бы даже сказал.

– Недолго и разориться с твоими грехами, – пробурчал Маминов. – Сегодня работаю, да. После Мавродитиса там такая махина дел, не провернешь.

– А завтра?

– А что завтра?

– Завтра мой день рождения, – бесцветным голосом проговорила Елена, подключаясь к разговору.

Маминов невозмутимо допил кофе и наконец сказал своим скрипучим голосом:

– Ну, и что?

– Разве Леонид Ильич с Анной Ивановной не говорили тебе, что они собираются отправиться на дачу на пару дней – поохотиться, половить рыбу? А то уж лето, знаешь ли, кончается, – иронично произнес Павел Борисович и пропустил еще водки.

– Вообще-то еще июнь.

– Ну, все относительно, как говаривал Альберт Германыч, выпив пива «Пит». Например, для Мавродитиса и Цветкова оно, лето, уже кончилось.

– Папа! – чуть повысил голос Маминов, и глаза его сверкнули. Он покосился на меня, и, честное слово, мне стало очень неловко. Маминов глубоко вздохнул и добавил уже обычным своим голосом: – На дачу? На охоту? На кого там охотиться, на пьяных дачников, что ли? Что тесть звонил, теперь припоминаю. Позавчера еще. Но я тогда разбирал дела Мавродитиса, поднимал бумаги. И как-то вылетело из головы. Ладно, съезжу на денек, думаю, время удастся выкроить.

– Вот и хорошо, – резюмировал Павел Борисович, изобразив одобрение на своем симпатичном лице.

И немедленно выпил.

Как раз в этот момент в гостиную вошла высокая девушка с миловидным, до крайности порочным, злым лицом, при этом вызывающим почему-то симпатию, и я не без труда признала в ней ту самую голую наркоманку в компании двух обдолбанных кретинов, что так скрасили мне ночное времяпрепровождение. Ей было лет девятнадцать, не больше, но мне показалось, что в уголках ее глаз затаилась какая-то… вековая злоба. Впрочем, сестра Маминова – Марина выглядела очень прилично и, как я уже упомянула, вызывала симпатию, если не вглядываться в выражение ее больших, чрезвычайно выразительных (в отличие от брата) глаз.

– Ты куда заныкал Айдына и Макса? – агрессивно спросила она у брата, ничуть не обеспокоившись моим присутствием. – Да ты че, ваще, что ли, с коньков съехал со своими загонами, а?

– Какие еще Айдыны? Это та парочка нарков, которые с тобой валялись на полу? – переспросил Маминов. – А, ну я их отправил в диспансер. Хал их уже отвез, так что можешь не волноваться. Пусть полечатся, Марина. И тебе, моя дорогая, тоже давно пора отдохнуть там же. И вообще, – он, что-то, видно, вспомнив, быстро покосился на меня, – перенесем этот разговор на более удачное время!

На лице Марины стали проступать белые пятна. Она скривила губы и выговорила:

– Ты это что же? Ты думаешь, что если сортир баксами обклеил, так тебе все можно? Сорвал меня с моей хаты, приволок сюда, а теперь и тут запрещаешь по-нормальному отвисать? Я что же, должна возвратиться в первобытное состояние, из которого ты, братец, по-моему, еще не выкатился? – На ее губах выступила пена. – Быстро верни обоих! Это не твое собачье дело, вмазываются они или нет! Ты что, Красный Крест, что ли, а?

– Я-то, конечно, не Красный Крест, – сказал Маминов, вставая, – но вот только если ты будешь дурить, Маринка, то придется тебе отправиться вслед за ними, так и знай.

Я думала, что его сестра сейчас сорвется на крик. Но нет. Она смотрела вслед удаляющемуся брату, а потом до меня отчетливо долетели, прошелестели, как палый лист, слова: «Ты ответишь, сука. Тебе не жить…»

Я обернулась: Марина стояла посреди гостиной, сжав кулаки, и на красивом лице ее горела ненависть…

Да, по всей видимости, в семье Маминова все далеко не так благополучно, как пытался представить и описать нам он. Или он просто хочет поверить, что все хорошо?

А может, все гораздо проще. Быть может, я и особенно босс, Родион Потапович, склонны к непростительным усложнениям. Быть может, истина лежит на поверхности, и достаточно только настичь ее взглядом, чтобы все понять.

Я сидела на переднем сиденье рядом с водителем, а оба Маминова и телохранитель Алексея Павловича Хал были отгорожены звуконепроницаемой перегородкой. Мы ехали в церковь.

Я спросила у водителя:

– А что, Алексей Павлович часто посещает церковь?

Тот что-то ответил скороговоркой, из чего мне не без труда удалось разобрать: нет, дескать, не особо часто, но бывает, когда хозяин в плохом настроении. Церковь у него – нечто вроде «Сникерса»: съел, и порядок.

Отец Валентин, о котором упоминал за завтраком Павел Борисович, оказался высоченным священником с бледным благообразным лицом и черной бородой, красиво оттеняющей его крупные правильные черты и высокий выпуклый лоб. После завершения торжественной литургии его выдернул из толпы прихожан Маминов-старший. Алексей Павлович же быстро решил свои дела с богом – наскоро перекрестился на первую попавшуюся икону некстати зазвонившим мобильником, принял величавое благословение отца Валентина, после чего сунул тому пачку денег – «на нужды храма». Зато Павел Борисович долго беседовал о чем-то со смиренным служителем божьим и то и дело неодобрительно косился в нашу сторону, а потом и вовсе удалился с отцом Валентином в исповедальню. Маминов сказал раздраженно:

– Как с луны свалился. Я ему сказал про Марину, так он сначала верить не хотел. Пить надо ему меньше.

– Мне кажется, что и для вас поведение Марины стало в некотором роде… откровением, что ли, – заметила я.

– Да уж, порадовала сестричка, – кивнул Маминов, – честно говоря, раньше я, конечно, подозревал что-то подобное, но она пару лет живет отдельно, в подаренной на окончание лицея квартире. Подарил на свою голову!

– Вы дарили?

– Ну а кто же!

– Понятно.

– А что мой родитель так кинулся к этому своему отцу Валентину, так оно и неудивительно: они же собутыльники. Этот Валентин, – продолжал Маминов, – даром что в храме служит и весь из себя показательно важный, выпить не дурак. На этой почве они с моим родителем и спелись, как нетрудно догадаться.

Маминов весь день сидел в своем кабинете, назначая и отменяя какие-то встречи, отдавая распоряжения, принимая посетителей. Он выкурил несчетное количество сигарет и выпил уйму кофе. И не верилось, что еще недавно этот человек был аморфным и совершенно безынициативным, что он смертельно устал даже от отдыха, не говоря уж о какой-то работе. Не верилось, что он мог казаться серым и блеклым.

Впрочем, я не так уж и долго была в обществе Маминова. Мне позвонил Родион Потапович и сказал, чтобы я подъехала по адресу, где жил убитый вчера утром Цветков. Я должна побеседовать с его сестрой, которая, кажется, хорошо знакома со всеми фигурантами этого дела: и с Мавродитисом, и с Маминовым, и с Бергом. Голос у Родиона при этом был какой-то странный, и у меня почему-то создалось впечатление, что он что-то от меня скрывает. Хотя это для меня стало давно привычным. Впрочем, в его голосе проскальзывали нотки какого-то детского удивления, так что я окончательно уверилась, что меня ждет сюрприз.

Я сообщила о звонке Шульгина банкиру, который в тот момент разговаривал по двум линиям сразу и к тому же просматривал какой-то финансовый отчет. Короткий, чуть досадливый кивок Алексея Павловича дал мне понять, что я совершенно свободна, по крайней мере он свяжется со мной в случае необходимости. О возможности связаться со мной говорил, разумеется, не по горло занятый директор «ММБ-Банка», а Хал.

Получив «добро», а вернее – от ворот поворот, я отправилась по указанному адресу. В душе был неприятный осадок. Создавалось такое впечатление, что я только мешала при расследовании этого дела, да, по сути, никакого расследования еще не было, потому что не было ниточек, за которые можно было бы уцепиться. Не знаю, как у Родиона, а у меня – нет. Не считать же в самом деле угрозы Елены и Марины чем-то реально способным пролить свет на череду жестоких и прекрасно отработанных заказных убийств. Радовало одно: примерно в таком же положении были и следователи прокуратуры. Об этом упомянул Родион Потапович, беседовавший с одним из прокурорских чинов.

По указанному адресу я прибыла минут через сорок после того, как выехала из головного офиса «ММБ-Банка». Поднялась на третий этаж и позвонила в дверь. Неожиданно гулко прозвучали шаги, и дверь распахнулась.

На пороге стоял Родион.

– А, Мария, – приветливо проговорил он, – рад тебя видеть. Правда, ты немного запаздываешь, как мне показалось.

– Приехала, как могла. Только не говорите мне, босс, что вы и есть сестра покойного Цветкова. Вы иногда открывали мне новые моменты в своей биографии, но на сестру вы не тянете.

– Отличное наблюдение, – лукаво отозвался Родион. – Конечно, не я сестра Цветкова. Тем более что для меня тоже оказалось полной неожиданностью… Да вот, пожалуйста!

Из кресла встала женщина. Ее круглое лицо казалось чуть припухлым, красноватые глаза смотрели на меня, словно не узнавая. Впрочем, она кивнула мне и проговорила совершенно спокойно:

– Добрый день, Мария. Не думала, что мы снова встретимся по прискорбному поводу. Вообще, конечно, нам не везет: сначала убили Мавродитиса, а вот теперь – моего младшего брата Никиту. Откровенно говоря, мой младший брат давно нарывался, чтобы его вот так… но одно дело – предполагать, что так может произойти, а совсем другое – когда все уже произошло, и ничего не вернуть.

Наконец я признала в этой женщине Анну Ивановну Климову.

– Моя девичья фамилия Цветкова, – спокойно продолжала она, – но я предпочитала этого не афишировать. Никогда. Мой брат пошел по нехорошей дорожке. В милиции брал взятки, бандитствовал в переходный период, принимал деятельное участие в одной из этих… ОГП…

– ОПГ, – поправил Родион, – организованная преступная группировка.

– Вот именно, да. Я предпочитала не поддерживать отношений с братом, и мало кто знал, что он из моей семьи. На этом настаивал муж, Леонид Ильич. Да я и сама знала, что Никита… что лучше с ним не общаться.

Конечно, порядочная женщина Анна Ивановна не будет широко распространяться, что Цветков – ее брат.

– Продолжайте, Анна Ивановна, – сказал Родион, повернулся ко мне и прибавил: – Моя крестная почему-то не захотела говорить о больной для нее теме наедине со мной. Потому я пригласил тебя, Мария. Говорите, крестная.

– У Никиты были скверные друзья, – быстро сказала Анна Ивановна. – Очень, очень скверные. Он «крышевал», как это принято говорить, многих молодых коммерсантов. Среди них были Берг, Мавродитис и мой зять Леша Маминов. Я об этом всегда знала. Я первоначально была резко против брака моей дочери с Маминовым, потому что у него были какие-то дела с моим младшим братом, и явно грязные – у Никиты других дел и не было.

– Многое из того, что вы сейчас говорите, мы слышали от самого Маминова. Но все-таки у вас другая точка зрения. Значит, вы предполагаете, кто мог убить Никиту Цветкова?

– Да кто угодно! Кто угодно. Все, с кем он был знаком, имели на него зуб.

– Маминов говорил по-другому. Он утверждал, что Цветков был жестоким, но в то же самое время человеком слова. Кстати, Алексей Павлович так и не ответил, когда его спросили, почему Цветкова не было на его юбилее.

– Это я была против того, чтобы Никита присутствовал, – тихо сказала Анна Ивановна. – Да и Мавродитис с моим зятем, кажется, тоже не сильно рвались лицезреть моего брата на юбилее.

– А когда вы последний раз общались со своим братом, лично, по телефону… когда?

– Да, да. Я очень хорошо помню тот последний разговор. Никита позвонил и сказал, чтобы мы все, вся наша семья, то есть Лена, Леонид Ильич, я, Леша, Павел Борисович, и все наши ближайшие друзья, компаньоны… чтобы все мы были настороже.

– То есть он угрожал?

– Никита всегда так говорит… говорил, что кажется, как будто он угрожает. Голос у него такой был – грубый, хриплый. Страшный. Но… но в тот раз мне показалось, что вовсе не угрожал он, а просто предостерегал.

– Вот! – воскликнул Родион. – Вот оно. Цветкову стало что-то известно об опасности, угрожающей вашей семье. В таком случае он мог знать, кому угрожают в первую очередь. Вы не исключаете того, что он звонил, скажем, Мавродитису, заместителю начальника охраны «ММБ-Банка» Кириллову и самому Маминову, вокруг которого, кажется, все и закручивается?

– Исключаю, не исключаю… А какой смысл теперь гадать, если все равно точного ответа не узнает никто? – отозвалась Климова.

– Я навел справки, – сказал Родион, – так вот, я выяснил, что транспортная фирма Цветкова не первый раз оказывается под ударом. Конечно, смерть директора – это самая большая потеря, но, насколько мне известно, в разное время фирма недосчиталась нескольких машин и пятерых или шестерых шоферов-дальнобойщиков. Они исчезали неизвестно куда, причем в Подмосковье, а последний такой случай зарегистрирован не далее как в прошлом месяце, когда шоферы Крягин и Лоськов пропали без вести, а «КамАЗ», на котором они ехали, был обнаружен в лесу, в болотце. Разбитый и дымящийся. Быть может, это не имеет ни малейшего отношения к тем трагическим событиям, что напрямую затронули вас и вашу семью, но для меня не бывает ничего лишнего. Ведь известно, что Цветков и сам несколько раз ездил в рейсы. А совладельцем фирмы Цветкова является именно «ММБ-Банк», то есть – раньше – Мавродитис, ну и Алексей Павлович Маминов.

– И что вы этим хотите сказать? – сухо выговорила Анна Ивановна.

– Да практически ничего! Просто рассуждения вслух. Последний вопрос, Анна Ивановна.

– Да.

– Вопрос, быть может, бестактный.

– Да когда от тебя, Родион, приходилось ждать тактичности, господи помилуй!

Босс улыбнулся словам своей крестной и произнес:

– А вот вы собираетесь присутствовать на похоронах своего брата?

– А почему это вызывает интерес?

– Вот примерно то же самое сказал Маминов, когда у него спросил Родион Потапович, почему Цветкова не было на юбилее, – не выдержала я. – И, следовательно, можно делать только один вывод…

– Вы правы, – прервала меня Климова. – Не нужно выводов. Я не собираюсь присутствовать на похоронах Никиты. Мне не простят, если я буду там. Потому что завтра день рождения у моей дочери. И я не испорчу ей праздника.

– Вот такой примечательный разговор, – сказал мне босс после того, когда мы оставили Анну Ивановну в квартире ее брата. – Откровенно говоря, не думал, что так тщательно и так долго можно скрывать родство. Наверно, к этому приложил руку наш славный дорогой Леонид Ильич. Ну и семейка получается, Мария. Ничего не скажешь. И что самое печальное, инцидентов много, а зацепку я пока что найти не могу. Все эти махинации Мавродитиса за спиной своего компаньона, предупреждения Цветкова… а объединяет этих людей то, что оба уже мертвы. А эта фраза: «Придет время, откроешь сейф». Нет, Мария… пока что мы не можем раскусить этот орешек. Не можем.

При этом у него были хитрые глаза. И я подумала, что Родион снова что-то темнит.

Я только что распрощалась с боссом, как зазвонил телефон. Это оказался Маминов, и его голос показался мне встревоженным, хотя, кажется, он тщательно пытался это скрывать. Тщательно и – тщетно.

– Я хотел спросить вас, Мария, готовы ли вы поехать со мной?

– Куда?

– А этого я еще и сам не знаю. Мне в очередной раз скинули сообщение… то есть даже не скинули, а позвонили Халу… я же говорил, что у него всегда с собой телефон. В общем, не на тот номер, который знают несколько человек, а на другой, который известен большему количеству лиц. Так вот, позвонили Халу и велели передать…

В трубке возник угрюмый, ровный голос телохранителя:

– Сказали, чтобы Алексей Павлович не забывал о Чернышеве. Я думал, что это новый партнер.

И добавили: сто сорок, одиннадцать, два нуля. И еще сказали: «Передоза». Я подумал, что это номер телефона, 140-11-00, тут же позвонил, а мне ответили, что такого номера не существует. Тогда я позвонил нескольким Чернышевым в городе…

Снова заговорил Маминов:

– Сейчас мы едем по одному адресу. Еще один Чернышев, профессор, нарколог. Это я к тому, что «передоза». Я хочу сам его расспросить, тем более что у него телефон тоже на сто сорок, а оканчивается на два нуля.

– Профессор? – переспросила я. – Может, все это идиотская шутка?

– Не думаю… – начал было Маминов, и тут яркая, как вспышка, мысль указала мне элементарную разгадку того, что было сказано Халу. Я воскликнула:

– Алексей Павлович, притормозите где-нибудь, я сейчас буду! Или вы за мной! Вы все не так делаете!..

– Где вы?

Я быстро огляделась и назвала станцию метро, близ которой я находилась и где мне, наверно, и следовало подождать Маминова и его телохранителя. Они подъехали через несколько минут. Я буквально упала на заднее сиденье маминовского джипа («Линкольн», по всей видимости, остался в подземных гаражах «ММБ-Банка») и выговорила:

– Алексей Павлович, все это… Чернышев, сто сорок, одиннадцать, два нуля – это никакой не телефон с фамилией владельца, это – адрес.

– То есть как – адрес? – нахмурился Маминов.

– Улица Чернышева, дом 140, квартира 11… или наоборот: дом 11, квартира сто сорок.

– А два нуля?

– Алексей Павлович, двумя нулями раньше обозначали общественный туалет.

– Два нуля? – выдохнул Маминов.

– Табличка, обозначающая сортир… грубо говоря! – бросила я. – У нас был в практике случай, где фигурировала такая табличка, и потому я сразу догадалась.

– Но я что-то не припомню в Москве улицы Чернышева, – признался банкир.

– Есть такая на окраине… кажется, в Выхино, – проговорила я.

Маминов сощурил глаза и выдохнул:

– Ну так поехали в это ваше Выхино! Хал, давай побыстрее! А то, как сюда ехали, тащились как мухи!

Я сказала:

– Вы думаете, что это связано с…

– Все, ни слова! – повернулся ко мне банкир, и его скрипучий голос приобрел металлическое звучание, а тусклые глаза заблестели. – Мне кажется, что кто-то играет со мной, как с маленьким мальчиком. Дразнит, разыгрывает, гоняет, как щенка палкой. Только не заиграться бы. Уж больно серьезную, недетскую игру этот «кто-то» себе придумал! Хал, поехали, говорю!

Всю дорогу мы молчали. Тишина эта пухла и становилась все удушливей, как прессованная вата, прорвавшаяся из упаковочного контейнера. Говорить было не о чем: что-то случилось, я чувствовала это каждой клеточкой своего тела.

Нужный дом мы искали не так долго, но куда медленнее, чем хотелось бы Маминову. Сто сорокового дома не было, улица Чернышева оказалась слишком маленькой, чтобы вместить такое количество домов, а вот одиннадцатый мы нашли.

Хал свернул во двор.

– Это одиннадцатый дом? – спросила я у одной из старушек.

– Ась?

– Дом одиннадцать это, правильно? – гаркнул во всю мичманскую глотку Халмурзаев, да так, что у меня едва не заложило уши, между тем как у почтенного реликта эпохи коллективизации и индустриализации всей страны, напротив, кажется, прочистило. Старушка с готовностью закивала, повторяя:

– Ну да, ну да.

– Кварртира сто сорок! – продолжал густым корабельным басом Хал. – Где это?

– Ась? А-а. Ну да. Это вам воо-о-он в тот подъезд. Четвертый этаж и налево.

– Пятый и направо, Сидоровна, – поправила ее другая бабулька.

– Сидоровна… – фыркнула я. – Алексей Павлович, я пойду первой, Хал пусть прикрывает вас, если что.

– Для того вас и позвали, – холодно отозвался банкир.

Я поднялась на пятый этаж и уперлась взглядом в квартиру сто сорок. Простенькая крашеная дверь с меловой полосой до самого бетонного пола, мутный и явно не функционирующий «глазок». С одного взгляда я поняла, что дверь только прикрыта, а не заперта на замок.

Я обернулась и посмотрела на подошедшего в сопровождении Хала Маминова. Он кивнул, взволнованно раздув ноздри и облизнув губы. Он еще хотел что-то сказать, но только издал какой-то неопределенный звук, напоминающий воспроизведение аудиопленки в замедленном режиме. Наверно, железное самообладание наконец отказало банкиру.

Мягким тычком ноги я распахнула дверь настежь, синхронно наставив туда дуло пистолета. Никого и ничего. Конечно, неизвестные могли оставить здесь мину, взрыватель которой сработал бы при открывании двери. На этот случай я велела прочим отойти подальше. Но не понадобилось. Я проскользнула в прихожую, четкими движениями предусматривая малейшую возможность нападения. Дуло пистолета мелькнуло в воздухе, поочередно фиксируясь во всех направлениях.

Последняя комната была заперта, и из-под двери ее струилась свежая, совсем свежая кровь – тонким, изогнутым, темным росчерком. Я подняла глаза и увидела, что на дверь прикреплена помутневшая от времени металлическая пластинка: 00.

Я на мгновение почувствовала себя словно в замке Синей Бороды, где мне разрешено гулять везде, но запрещен доступ в одну, запертую, а значит – самую притягательную комнату.

…Но там, на полу, кровь. Это не может быть ничем, кроме крови.

Мысль промелькнула и исчезла, и я сильным ударом ноги распахнула дверь в эту последнюю – кровавую – комнату. Зрелище, представшее моим глазам, было поистине жутким.

На грязном полу лежала девушка. Подломив под себя ноги, откинув в сторону руку, она лежала, уставив мертвый взгляд в потолок. Ее правое запястье было перерезано, и из него натекла целая лужа крови. Кровь уже засохла, так что можно было предположить, что смерть наступила несколько часов назад. Впрочем, девушка умерла едва ли от этого: в ее руке, в той же самой, где были перерезаны вены, торчал шприц. Мне показалось даже, он раскачивался, как хищная пиявка, сосущая кровь.

Рядом лицом вниз в немыслимой позе скорчился голый до пояса мужчина с татуировкой под лопаткой в виде шута в двурогом колпаке. Лица покойного видно не было, виднелось только ухо с сережкой. Очевидно, у него был сломан позвоночник.

Был еще и третий труп, в вене его на правой руке торчал большой шприц, и, судя по страшно искаженному лицу мужчины и его выгнутым и скрюченным рукам и ногам, доза наркотика была смертельной даже для слона.

И, наверно, девушка, которую я увидела первой, умерла от того же.

Передоза, как сказали по телефону.

Я обернулась и увидела словно окаменевшее лицо Маминова с остановившимся взглядом. Он не в силах был оторваться от жуткого зрелища, потому что эта девушка была его сестра Марина, а двое других – те самые два наглых нарка, кажется, Айдын и Макс, которые только сегодня ночью были отвезены телохранителем Халом в наркодиспансер. Банкир глянул на него и выговорил:

– Ты отвез их?..

Хал чуть двинул густыми бровями, голос остался ровен:

– Я отвез.

– Но ведь это же они?

Хал невозмутимо глянул на двух убитых, потом тычком ноги перевернул парня со сломанным позвоночником и, глянув тому в лицо, отозвался:

– Да. А вот что касается ее…

Маминова прошило дрожью. Он подскочил к трупу девушки, опустился возле него на колени и долго молчал, а потом выдохнул:

– Это… это не она.

– Я сразу это заметил, босс, – сказал Хал. – И потому не понимаю, что вы так волнуетесь из-за каких-то двух наркоманов, к тому же дохлых.

Маминов выхватил телефон и набрал номер. Нетрудно было догадаться, чей это номер. Конечно же, он набирал номер Марины. Его лицо было сдержанным, но я прекрасно понимала, чего стоила ему эта сдержанность. Но тут вдруг вся кровь отхлынула от его лица, нижняя челюсть отвалилась, и стали видны два ряда зубов. Зубы стукнули, Маминов молча протянул мне мобильник. Его рука дрожала.

Я приложила трубку к уху и услышала: «Марины нет и не будет». Пауза. «Марины нет и не будет». Еще пауза. Я не стала слушать дальше, вполне возможно, что таких повторов предостаточно.

– Ее забрали, – выговорил Маминов. – Ее забрали. Она, наверно, была здесь, была с этими тремя, и ее увезли, а всех остальных убили, а потом загадали мне этот ребус, чтобы я искал… увидел. Она у них, у них ее сотовый телефон, они записали вот эту фразу тем же голосом. Тем же?.. Хал, давай-ка быстро набери сотовый Марины, проверь, этот ли мужик звонил тебе и говорил про Чернышева… про эту улицу?

Хал набрал номер. Молча кивнул и только потом выпустил из разжавшихся серых губ короткое:

– Этот.

– Хал, вызови ментов, – без всякого выражения выговорил Маминов. – И поехали отсюда.

– А где находится тот наркодиспансер, в который вы их отвезли? – спросила я.

– Да, кстати… – повернулся к Халу Маминов.

Хал коснулся рукой подбородка и с ноткой смущения выговорил:

– Да, тут… неподалеку. Мы, как искали этот дом, мимо того диспансера проезжали даже.

– Понятно… – пробормотал Маминов. – Едем…

– Туда, в диспансер? – спросил телохранитель.

– Да на черта он мне сдался, ты, чурка! – выговорил Маминов. – Я устал. Если бы я знал, что это может что-то дать, то я бы прислал туда людей. А так… – Он махнул рукой и повернулся ко мне: – Если хотите, Мария, вы можете тут остаться до приезда компетентных органов, как они сами себя обзывают.

– Благодарю, я останусь, – сдержанно ответила я. – Это прямые мои обязанности.

Маминов отозвался уже с порога:

– Я думаю точно так же. Кстати, вот как раз вам я посоветую съездить в тот чертов наркодиспансер. Хал оставит вам координаты.

Зная оперативность родной милиции, я подумала, что у меня есть по меньшей мере полчаса, чтобы осмотреть место кровавой бойни. Конечно, с должными предосторожностями, чтобы потом не отдуваться за оставленные «пальчики». Я открыла сумочку, извлекла оттуда тончайшие перчатки и осторожно надела. Наклонилась над девушкой.

Да, это была не Марина. Откровенно говоря, чем больше я вглядывалась в лицо ее, тем больше мне казалось, что передо мной лежит само воплощение смерти. Лица и тела скончавшихся от передозировки наркоманов ужасны.

После осмотра тела девушки я перешла к мужчинам. Тот, с переломленным позвоночником, наверно, единственный из всех оказал сопротивление убийцам. Марина называла его Айдын. Позвоночник был сломан страшной силы ударом, при этом с Айдыном расправились голыми руками. Это указывало на громадную физическую силу убийцы.

Второго, Макса, убили еще проще: вкололи лошадиную дозу наркотика. А вот девушка, очевидно, умерла сама, на что указывал и аккуратно введенный в вену шприц (не то что у Макса, грубо, не внутривенно, а внутримышечно), и разрез на запястье, который едва ли остался от убийц. Впрочем, все это мелочи, как ни бесчеловечно это звучит. Важно, что…

Что это?

Я наклонилась и подобрала с пола окурок. Сигарилла неизвестной мне марки «Hors Concours DU» – это было написано по ободку сигариллы, а чуть пониже, у самого белого фильтра, маленькими, еле различимыми буквами – какое-то длинное непонятное слово: то ли Meersingeer, то ли Meerbindeer. Сигарилла не была докурена и до половины. Да. Совершенно очевидно, что это оставлено здесь убийцей: я не нашла здесь ни пепельницы, ни окурков, ни сигаретных пачек. Очевидно, наркоманы берегли остатки своего чахлого здоровья для героина.

Я аккуратно положила окурок в пакетик и сунула в сумку. Сомневаюсь, что местные правоохранительные органы способны раскрыть тройное убийство по одному окурку. А Родион, быть может, да и с моей помощью…

Я внимательно рассмотрела следы на ковре. Их было много. Наверно, обитатели этой квартиры имели обыкновение заходить в квартиру не разуваясь. У самого подоконника я обнаружила огромный след, который едва ли мог принадлежать кому-то из этих троих. Да, убийца. Я позвонила Родиону и коротко проговорила:

– Ну что же, мы не поспеваем за событиями. Вот, стою над тремя трупами.

– Надеюсь, это не трупы Алексея, Павла Борисовича и Елены Маминовых? – осведомился босс, но в его голосе глухо звякнула тревога.

– Нет, это наркоманы, дружки Марины Маминовой. Их зверски убили. Саму Марину похитили, ее сотовый отвечает мужским басом, что Марины нет и не будет. Но я думаю, что она жива. Какой смысл светиться, если можно оставить труп здесь, как этих троих? Нет, ее определенно хотели взять живой. Чтобы, вероятно, держать в напряжении Алексея Маминова. Что характерно, только прошлой ночью двоих из них отвезли в больницу, в наркодиспансер номер тринадцать.

– Ты осмотрела квартиру?

– Да. Следов борьбы нет. Их сломали как щенков, этих наркоманов. Причем одного сломали в прямом смысле – позвоночник. Убийца, я полагаю, был один, хотя точно определить не представляется возможным. Здоров, ничего не скажешь. Курит экзотические сигариллы, я таких не видела. Может, потому, что сама курю мало и редко.

– И когда выпьешь, – добавил босс. – Значит, так, Мария: сегодня, наверно, уже поздно, а вот завтра с утра ты поедешь в диспансер. Тот самый, тринадцатый. И номер-то какой…

– То же самое сказал мне наш замечательный клиент Маминов.

– Не хотел бы я быть на его месте. В одном уверен: свою безопасность он обеспечит на все сто. После того-то, как его сестру… Меня, правда, другое волнует. Завтра день рождения у его жены, и все едут на дачу. А из этого, как ты сама помнишь, у них ничего хорошего не выходит. Причем на редкость стойкая публика они в смысле потери родственников: у моей крестной, Анны Ивановны, у брата завтра похороны, а она на них идти не собирается из боязни себя скомпрометировать и испортить настроение своей драгоценной дочке.

– Простите, босс?

– Да, это я что-то увлекся… Так вот, Мария, сегодня ты, пожалуй, едешь сюда, и мы еще обсудим создавшееся положение. Обязательно созвонимся с Маминовым. А то как бы он не наглупил! Хотя он не похож на человека, который способен на необдуманные поступки.

– Ладно. До встречи, босс, – сказала я. – Мне уже, наверно, пора, а то сейчас сюда нагрянет милиция, и не факт, что мне не придется приятно провести время в КПЗ в изысканном обществе… как говорится, до выяснения обстоятельств. Наша милиция не всегда отличается понятливостью, а если и обладает ею, то тщательно маскирует. Счастливо.

Закончив разговор, я еще раз заглянула в «комнату Синей Бороды» и бросила взгляд на эту страшную сцену. Она почему-то показалась мне театральной инсценировкой боевика, и стоит крикнуть по-станиславски: «Не верю!» – как все присутствующие «мертвецы» вскочат и станут переигрывать сценку. До тех пор, пока это не удовлетворит режиссера. Не знаю… наверно, как-то уж слишком броско, с расчетом именно на внешний эффект, убиты эти люди. И звонок-ребус про Чернышева, сто сорок, одиннадцать, два нуля… все это просто езда по нервам. По нервам Маминова. Я вспомнила его холодные глаза и резкие, словно удар с оттяжкой, слова: «Мне кажется, что кто-то играет со мной, как с маленьким мальчиком. Дразнит, разыгрывает, гоняет, как щенка палкой. Только не заиграться бы. Уж больно серьезную, недетскую игру этот «кто-то» себе придумал…»

Я вышла из квартиры и, не снимая перчаток, прикрыла за собой дверь. Лифт не работал, и я начала спускаться вниз по лестнице. На первой же площадке я наткнулась на двух бабулек, которые подозрительно на меня смотрели. Я окинула их пристальным взглядом, а потом подошла вплотную и произнесла:

– Бабушки, вы тут живете? Да?

– Тут! – ответила одна. – А что? К этой шалаве Верке приходила, что ли? Здесь такой притон устроили, что просто никак! Уж и милицию вызывали, и все равно хоть бы хны, ходют и ходют, уроды! А ты кто такая?

Я вынула одно из фальшивых, но мастерски сделанных удостоверений, которыми снабжал меня Родион, и сунула под нос старушкам:

– ФСБ, бабушки. Очень нужно помочь. Сегодня в этой квартире произошло убийство. Предположительно ранним утром. Вы, наверно, рано встаете?

Ответ был самым неожиданным:

– Мы-то рано, ну так что ж, вы думаете, что это мы? Да чтобы смертоубийство, до такого дожить!..

– Я на вас ничего и не говорю. Просто не могли бы вы сказать, кто живет на этой лестничной клетке, в правом крыле?

– А я и живу, – сказала одна из бабулек. – И видела этих… троих. Они с утра выходили. Я в «глазок» на них смотрела. Да.

Я встрепенулась:

– И вы можете вспомнить, как выглядели те люди?

– А что ж. Могу. Два мужика там было и девка с ними. Видать, потаскуха их. А это и были убийцы, да?

– Вы о девушке скажите, – вмешалась я. – Вы можете ее описать?

– А что ж? Да кто ж ее упомнит-то. Была и была. А, ну!.. В короткой юбке была. Намалевана.

Я полезла в сумочку за фотографией Марины Маминовой. Я захватила фото всех членов семьи Маминовых – Климовых плюс фото Берга, Мавродитиса, Цветкова и даже Кириллова, мало ли что… Поднесла фото к самым глазам пенсионерки:

– Поглядите, бабушка… не эта?

Та с сомнением воззрилась на фотографию:

– Эта? Да вроде не эта. Эта вроде поприличнее. Хотя погодите… У той родинка была над верхней губой, и у этой есть. Да и глаза похожи, и нос такой же – вздернутый. Значит, она. А то, она!

Я в очередной раз убедилась, насколько прав был Родион Потапович, когда прибегал, да и прибегает к услугам представителей и особенно представительниц старшего поколения.

Бабушка действительно видела Марину Маминову.

– А она шла добровольно? Добровольно… когда они выходили из квартиры?

– Да она смеялась даже. И никто ее тово… не тащил. Сама, да.

– А кто с ней был? Двое мужчин, вы говорите? Как они выглядели, эти двое?

– А кто ж их упомнит, – завела свое традиционное пенсионерка, – как выглядели, так и есть. Здоровые мужчины. Представительные, один в приличном костюме был, моего деда в таком хоронили, так что хороший костюм, очень хороший. – Старушка сделала паузу, видно, примеряясь к странным своим критериям оценки костюма, похожего на посмертное одеяние ее покойного мужа. – Один черный, с усиками.

– Черный? Кавказец?

– Да нет, русский вроде. Это волосы черные. Брюнет он, вот что, – вспомнила нужное словечко бабушка. – А второй большой, плечистый такой. Руки что грабли.

Значит, убийц было двое, подумала я. Кроме того, Марина Маминова с ними как-то связана, иначе не стала бы идти добровольно. Причем, по всей видимости, сильно приплющили ее эти двое, если она смеялась после того, как были убиты люди, с которыми она только этой ночью занималась групповым сексом, а утром угрожала из-за них собственному брату.

Все это, конечно, следует допускать только при условии, если бабушка не путает. Если, например, эти двое были как раз Айдын и Макс, и они не выходили, а заходили. Хотя, конечно, ни Айдына, ни Макса нельзя назвать здоровыми и плечистыми, а брюнетов среди них не было и вовсе: один крашеный, второй и вовсе бритый, оба с сережками. Такое старушка уж точно из виду не выпустила бы.

– Спасибо, бабушки, – сказала я. – Если что, я вас найду. Тут сейчас еще милиция приедет, так что вы им расскажете, если будут спрашивать, конечно.

– А не буду я ничего милиции рассказывать! – сказала та, что признала Марину. – Они уж сюда ходят, ходят, арестовывают, арестовывают, а все равно одно и то же, хоть кол на голове теши. Они ж в милиции все взятки берут.

Продолжения я слушать не стала и, миновав обеих информаторш, стала спускаться дальше.

Босс сказал:

– Все эти экспресс-допросы местных жительниц – дело, конечно, стоящее, но я не совсем представляю, какую линию вести нам дальше.

– Не прибедняйтесь, Родион Потапович.

– А ты сама подумай, Мария: убийство Мавродитиса плюс наверченная вокруг этого дела муть, дескать, заговор против Маминова – раз; убийство Цветкова и эти странные исчезновения сотрудников его фирмы – два; вот теперь это тройное убийство, смежное с исчезновением двух наркоманов из соответствующего лечебного заведения, плюс похищение Марины Маминовой – три. И ведь все это нужно привести в какое-то единообразие, к тому же надо учитывать то, что могут быть еще сюрпризы, причем в самом скорейшем времени. Конечно, можно предположить, что некоторая утечка информации проистекает именно от Марины. Но почему ее в таком случае не убрали?

– Те двое?..

– Или их хозяева, что еще хуже. Кто заинтересован в устранении верхушки нынешнего «ММБ-Банка»? Ну, подумай, кому это выгодно, а, Мария? Хотя бы теоретически, а? Кто? Ну, имя?

– Берг, – сказала я.

– Совершенно верно. Эта фамилия сама напрашивается. Я сегодня посидел над архивом и надергал целый ряд дел, в которых заказчиком преступления был компаньон убитого. При этом он мог быть еще и близким другом. Я анализировал. Честно говоря, даже забыл пообедать, отчего получил приличный нагоняй от Валентины.

– А что же обед?

– А обед съела собака.

– Шарпей Счастливчик? Вот видите, босс, а вы утверждали, что он чуть ли не ангел в собачьем эквиваленте.

– Мария, не будем о грустном. Наверно, я все-таки погорячился, когда заводил этого пса. Я периодически опасаюсь, как бы он не съел меня самого. У него, наверно, булимия. Впрочем, это последнее, что меня в данный момент волнует. Я не говорил, что сегодня у меня был еще один разговор с Анной Ивановной, моей крестной?

– Нет, босс, пока что не говорили. Ну и что хорошего она сказала?

– Не знаю, стоит ли это относить к хорошим вещам, но она пригласила нас на день рождения. Своей дочери. Подарков не надо.

– Так, так, так, – громко сказала я, – где-то я уже это слышала. Дней этак десять назад. Что, будем снимать продолжение шоу с пышными новорусскими декорациями «Смерть Мавродитиса» или кого там еще?

– Шуточки у тебя, однако. Анна Ивановна прекрасно сознает, что мы там веселиться не будем, тем более что она в курсе, что ее зять прибег к нашим услугам. Информация в этой семье вообще распространяется с удивительной скоростью. Эт-та уж точно, – добавил он, а потом почти рявкнул на меня: – А теперь спать, спать и еще раз спать, потому что завтра предстоит бурный день, это я уж чую!

– Я тоже, – пессимистично откликнулась я и направилась в свою спальню.

Доктор Глухов, главврач наркодиспансера номер тринадцать, оказался невысоким, грузным, чрезвычайно живым мужчиной с неожиданным для его телосложения сухим и узким лицом, пронзительными глазами и длинным носом. Создавалось впечатление, что это творение гениального, но нерадивого скульптора, который с особой тщательностью проработал черты лица, характерные, запоминающиеся, а все, что легло ниже властного, выдающегося вперед подбородка, оставил как есть – массивной необработанной глыбой.

Я предъявила уж не помню какое из своих удостоверений, которое наиболее подходило для такого случая, и спросила у Глухова:

– Виктор Альбертович, вы были лечащим врачом у Маминовых, не так ли?

– Да, я хорошо знаю Павла Борисовича Маминова, – сказал он чуть дребезжащим резким голосом. – Я очень хорошо знал его супругу, Ирину Сергеевну, ныне покойную. И детей – также. Так вы говорите, что вы пришли по очень важному делу? От Алексея Павловича? Он мне не звонил.

– Мне кажется, что он не очень хорошо представляет, где вы теперь работаете. И телефона соответственно не знает. Вы проводили систематическое стационарное лечение Марины Маминовой, не так ли, Виктор Альбертович? – напрямик спросила я.

Он окинул меня ни к чему не обязывающим скучающим взглядом и сказал дежурную фразу:

– И вы в самом деле полагаете, сударыня, что я буду говорить с вами по таким вопросам? Что вы… Если у вас есть что спросить, пожалуйста, но только то, что не задевает мою врачебную этику.

«Врачебная этика»! Ну хорошо, приступим к делу более конкретно, а то этот доктор с его обтекаемыми формулировками съест все время, которое он сумел выкроить для меня в половине седьмого утра (!) и до без десяти семь.

Я сказала:

– Вчера под утро к вам на лечение поступили два пациента, не так ли? Их привез телохранитель банкира Маминова Халмурзаев. Дело в том, что под утро они поступили в ваше учреждение, а спустя несколько часов были найдены мертвыми в двух кварталах от вашей клиники. Зверски убитыми. И я, доктор, расследую дело об их убийстве.

– Убийстве? – произнес доктор Глухов, пройдя к полуоткрытой двери и плотно ее затворяя. – Это меняет дело. Ну что же, тогда можно побеседовать начистоту.

– Разумеется, – сказала я. – Тем более что с той же квартиры была похищена сестра банкира Маминова, Марина. Я, кажется, ее уже упоминала несколько раньше.

Он пристально посмотрел на меня, слегка прищурившись и сузив и без того небольшие темные глаза. Потом поправил на переносице очки и сказал:

– Простите, как вы представились мне, когда пришли? Я надеюсь, вы меня великодушно извините, но каждый день вокруг столько новых имен, что все и не упомнишь. М-м-м… Маргарита Петровна?

– Мария Андреевна, – поправила я. – Можно просто – Мария.

– Значит, вы расследуете это дело по поручению Алексея Павловича?

– Совершенно верно. Если хотите, я могу вас с ним соединить. Не возражаете?

– Я думаю, это излишне. Беспокоить банкира в такое раннее время, да еще когда накануне у него пропала сестра… нет, я еще не сошел с ума.

Глухов медленно прошелся по кабинету.

– Хорошо, спрашивайте. Ах, да… о ночных пациентах, – он заглянул в бумаги на столе, – Манзыеве и Карелове. Их действительно привез к нам под утро этот азиат, охранник Маминова… Никак не могу запомнить его фамилию… Халмурзаев, не так ли? Да, на этот раз я угадал, что случается со мной довольно редко. Дежурный врач зафиксировал сильное наркотическое опьянение. Героин, пожалуй. Наутро дежурный передал мне просьбу Алексея Павловича: лечить их по самому жесткому графику. Это очень больно и неприятно, хотя эффективность превышает все известные методики. Очевидно, они это знали, потому что в тот же день исчезли из больницы и, как вы утверждаете, были обнаружены мертвыми на квартире.

– То есть вас это не удивило и не насторожило? – спросила я.

– Побег? Ну, это случается не столь редко, чтобы считать подобное серьезным эксцессом. Хотя убежать из диспансера чрезвычайно непросто. Но у меня есть все-таки основания считать, что им помогли. Другое дело – были ли те, кто помог им улизнуть от нас, их убийцами?

Я даже чуть приподнялась со стула:

– А почему вы считаете, что им помогли? К тому же не только вы так считаете.

– Потому что с ними пришли повидаться. И после этого, как утверждает смотритель палаты, они исчезли. Да я сейчас вызову ее. Она еще должна находиться на дежурстве. Одну минуту… м-м… Мария.

– Да, Виктор Альбертович, – проговорила я. – Мне очень хотелось бы взглянуть на медкарту Марины Маминовой. Вы понимаете, если она погибнет, медкарта превратится в архивный документ, а так – это может поспособствовать поискам.

Глухов кивнул…

Смотритель палаты, в которую направили Карелова и Манзыева, высокая полная женщина лет сорока, сказала, что к ним приходил высокий темноволосый мужчина очень приятной внешности, на вид – лет сорока или сорока с небольшим. И она принялась подробно описывать этого мужчину:

– У него было бледное лицо, я очень хорошо запомнила. И очки. Очень элегантные очки, дымчатые, он в них похож… вы знаете… на Штирлица похож, что ли.

– На Штирлица? – выговорила я. – А потом выяснилось, что этот «Штирлиц» и двое ваших вновь поступивших пациентов исчезли?

– Ну да! – всплеснула руками медсестра. – Сидели в комнате для свиданий, а потом и след простыл!

– Как же так вышло, что к пациентам, которые должны лечиться по самым жестким методикам, были допущены посетители?

Женщина скромно потупила глаза, и я поняла, что в дальнейших вопросах нет надобности: наверняка просьба о встрече с «дорогими друзьями» была сдобрена хорошей мздой. Об этом я говорить не стала, потому что прекрасно понимаю, что зарплата медработников низка… Я кивнула, и смотрительница палаты удалилась. После того как она ушла, доктор Глухов перебрал пальцами картотеку и извлек папку с надписью на лицевом листе: «МАМИНОВА, Марина Павловна». Он взвесил ее на ладони и медленно, словно раздумывая, проговорил:

– Конечно, это категорически запрещено, но если вы утверждаете, что это может помочь следствию, то вот, пожалуйста.

И он положил бумаги Марины Маминовой передо мной.

– Ясно, – сказала я, наскоро просмотрев их, – устойчивая наркозависимость. Да и не все дома, судя по этим жутким медицинским терминам.

– Да, она давно находится под моим наблюдением, – сказал Глухов, ероша полуседой хохолок надо лбом, – умная, развитая, но очень нервная девочка. Причем, кажется, ее лечение здесь, у нас, тщательно скрывали от ее брата, председателя правления «ММБ-Банка». Так, кажется?

– С недавних пор – да.

– Думаю, что нет смысла посвящать вас во все тонкости ее диагноза?

– А не было ли у нее суицидальных наклонностей?

– Как же, как же! – Доктор Глухов отчего-то довольно ухмыльнулся, наверное, радуясь, что может ответить на мой вопрос положительно и таким образом осчастливить меня. – Было зафиксировано две попытки самоубийства. Однажды, – он заглянул в свои записи, – она перерезала себе вены. Умная девочка – резала не поперек, как все эти разочаровавшиеся в жизни инфантильные тинейджеры, строящие из себя взрослых… а вдоль вены. Все по науке. Так больше шансов благополучно уйти из жизни. Но ее спасли. Доктор Хавин, Борис Борисович, мой хороший знакомый. Блестящий хирург, один из лучших, которых я знавал. Конечно, если бы Мариной тогда занимался не он, а кто-нибудь из дежурных врачей, как это происходит с простыми смертными… ну, она погибла бы. А второй раз, – он перелистнул бумаги, – гм… ага, вот, аккурат на Крещение, – он подмигнул мне и снова глянул в записи, – в состоянии сильного наркотического опьянения наркотиком LSD-25 выбросилась из окна… четвертого этажа, но, к счастью, упала в сугроб. Это надо же – в тридцатиградусный мороз распахивать окно… даже если для того, чтобы покончить с собой. Вот они, родня «новых русских», вот она, золотая молодежь!

Я спросила:

– А она склонна подпадать под чужое влияние? К примеру, если бы ее попросили посодействовать каким-то проискам против ее брата, против которого она на данный момент была бы настроена резко отрицательно?

– Не буду углубляться в терминологию, но есть пограничные состояния, когда человек растворяется в нюансах внешнего мира и уже не являет собой полноценную личность. Ему можно сказать, что его зовут Гена и что живет он в тумбочке, и обед у него в клеточку, и что по ночам он грызет батареи центрального отопления. И он все это воспримет. Если вы подозреваете, что какие-то враги Маминова, а у такого влиятельного человека их немало, могли использовать против него его собственную сестру, то я могу вам ответить: да, это возможно. Марину легко подчинить влиянию извне. Кажется, то, что Алексей Павлович мало знал о наклонностях и о жизни своей сестры в целом, может сыграть с ним дурную шутку.

– Уже сыграло, – сказала я. – Уж куда дурнее. Благодарю вас, Виктор Альбертович, вы мне очень помогли. Я хотела бы только взглянуть на то помещение, где беседовали, так сказать, пациенты Карелов и Манзыев с неизвестным, но в высшей степени импозантным мужчиной, фоторобот которого следует составить незамедлительно. Быть может, еще придется вернуться к вам.

– Попробуйте, – отозвался он.

Я осмотрела помещение, где, по словам той медсестры, сидели двое наркоманов и неизвестный посетитель. Это была комната с большим окном, которая отделялась от коридора металлической решеткой – нечто вроде створок ворот с калиточкой посередине. Через эту калиточку единственно и можно было проникнуть в комнату и соответственно выйти – тоже. Я спросила у проходящей мимо санитарки:

– Простите, а когда здесь находятся пациенты со своими родственниками или друзьями, дверь закрывается или нет?

Та на ходу пожала плечами и бросила:

– А кому как надо… кто закрывает, кто нет.

– Ясно. Спасибо.

Я приблизилась к окну и внимательно его осмотрела. Обычное окно, под ним батарея, подоконник, створка окна легко открывается. Присмотревшись, я заметила следы на подоконнике. Я выглянула из окна: третий этаж, заросший кустарником палисадник, но если, скажем, заблаговременно принести с собой веревку и привязать ее к батарее, то можно сбежать безо всяких проблем. Все понятно. Не нужно обладать особой фантазией, чтобы представить, как все произошло. Двое сбежали через окно, а третий, тот самый импозантный мужчина, спокойно прошел тем же путем, что сюда явился, и увел, а скорее – увез с собой обоих наркоманов. Наплести им можно все, что угодно: наркоманы охотно верят любой чуши, лишь бы только покинуть это заведение. А уж если тот мужчина пообещал им дозу…

Но зачем все это? Зачем убили Мавродитиса, Цветкова и Кириллова, зачем вытащили из диспансера двух нарков? Зачем? Ведь уже через несколько часов эти двое, пациенты Карелов и Манзыев, или, соответственно, Макс и Айдын, как звала их Марина Маминова, были зверски убиты? Для этой театральной постановки с участием банкира?

Размышляя, я покинула заведение доктора Глухова.

После того как я вернулась в офис и не застала там босса, я позвонила Маминову. Он взял трубку незамедлительно, и первые же его слова показали, что он, мягко говоря, не в себе:

– Знаешь, мне кажется, что земля горит у меня под ногами! Просто кто-то целенаправленно меня доводит до полного каления! Нет покоя в собственном доме!

– А что такое? Что случилось-то? – выговорила я.

– Дело в том, что пропал Хал.

– Кто-о?

– Хал, мой телохранитель. Еще вчера он был со мной, я рано лег спать, проснулся утром, а в доме его не было. Мой отец сказал, что сегодня утром Хала не видел. Жена не ночевала в моем новом доме, она была у родителей, и мне сегодня надо туда ехать.

– И что же предполагаете делать, Алексей Павлович?

Он молчал. Наконец сказал:

– Я не хочу прятаться в своем доме. Это хуже всего, когда тебя пинками загоняют в угол. Или вот что… Приезжай немедленно. И тащи своего кудрявого босса. Зря, что ли, я вам деньги плачу… Вот тут и поговорим.

Я не стала спорить и через полчаса уже входила в тот самый грандиозный зал с компьютерными спецэффектами, который так поразил меня в прошлое посещение. Только теперь подсветка была отключена, и стены казались мутно-серыми, с редкими перламутровыми отливами. Маминова я нашла сидящим возле бара и пьющим – как ни странно, яблочный сок. Хотя в стрессовых ситуациях русские люди, в частности родной отец банкира Маминова, предпочитают куда более крепкие напитки.

– Ну что, прокатимся с ветерком до дачки? – почти весело спросил он, и только по тому, как затравленно блеснули его глаза, можно было догадаться, что этого человека, словно червь, гложет, подтачивает изнутри тревога, сомнение. Страх. – Поедем туда, а? Ведь ты не допустишь, чтобы меня это самое?.. – Он провел ребром ладони по горлу и уставился на меня с видом задумчивым, многозначительным и серьезным. – Хотя, если учесть, к кому мы едем и как окончились подобные увеселения в прошлый раз, я думаю, что меня сегодня убьют.

Я даже вздрогнула:

– Что вы такое говорите, Алексей Павлович?

– А может, и не убьют. Хотели бы – давно уже убили бы. Я абсолютно в этом уверен. Они имеют ко мне доступ. Потому что работает кто-то из своих, из близких… из тех, кто будет сегодня на дне рождения Лены.

– Ну, вы знаете…

– А что? – спокойно отозвался он. – Им выгодно. Даже Анне Ивановне и ее Леониду Ильичу, да и всем – выгодно. Им выгодно, чтобы я умер. А что? Когда это я был им нужен? Мавродитис, которого я считал лучшим другом, готовил мое устранение. Видите ли, я не даю ему развернуться своей дебильной – как он любил выражаться! – осторожностью. Ленка, жена, с которой я пылинки сдувал, которой за семь лет ни разу не изменил, – оказалось, ненавидит меня. И тоже мечтает, чтобы я умер. Сестра… та вообще давно против меня, и ведь я ничего не знал, что она… что ее… Вот к чему я пришел со своей осторожностью. А ведь я не трус, Мария, нет. Ведь ты, наверно, подумала: ах, этот рыхлый, сахарный банкир, который ничего громче шороха купюр не слышал. Я, между прочим, тоже умею рисковать! Это я учил Ленку стрелять. Это я учил Мавродитиса размаху финансовых операций. А потом, видите ли, меня нужно списать на свалку, так?

Он пытался говорить спокойно. Выговаривать слова отчетливо. Но нет. И еще – ему плохо удавалось играть хладнокровие. Моменты, когда он срывался на сдавленное, бубнящее, прерывистое бормотание, характеризовали его куда лучше, нежели нарочитая бравада равнодушием.

– Алексей Павлович, – сказала я, – никто не говорит, что вас нужно списать на свалку. Просто, по всей видимости, раньше вы предпочитали из соображений спокойствия закрывать глаза на многое, щадить свои нервы или просто не знали, не хотели знать. А теперь это «многое» сорвалось под уклон и стало нарастать, как лавина. Но не факт, что она, эта лавина, вас накроет.

– Успокоила, – произнес он, – да уж…

На этом разговор закончился. Если это вообще можно назвать разговором. Маминову позвонила Анна Ивановна, я отошла к окну и углубилась в размышления, которые возникли в мозгу как под влиянием босса, так и по собственным выкладкам.

И все-таки интуитивно я чувствовала, что этим людям – или этому человеку – не нужна смерть Маминова. По крайней мере на данном этапе. Но плох тот детектив, который недостаток информации для логического анализа пытается подменить мнимо очевидными выкладками интуитивно-подсознательного порядка. Равно как и тот, кто при четком рациональном подходе не дает пищи воображению.

Итак, я имею в виду цепочку фактов, казалось бы, очень наглядно и зримо связанных между собой, а на деле совершенно отличных друг от друга. Вся эта череда убийств плюс «ребус» с адресом: Чернышева, 11-140… все это, бесспорно, закручено вокруг Маминова. Но Маминов не конечная цель, он нужен живым – иначе к чему вся эта трагикомедия с угрозами, побегом нарков из диспансера и похищением сестры Марины? Если бы его хотели убить, уже убили бы. Маминов прав, утверждая это. Я не думаю, что человек, сумевший послать пулю с почти километровой дистанции в сердце Мавродитиса, человек, снявший Цветкова с порога собственного дома, не сумел бы устранить Маминова одним точным выстрелом – без хлопотной свистопляски с беспредметными угрозами и кровавого шабаша на Чернышева, 11. Да и чего проще – ожидать приезда банкира именно по этому адресу и убить его там. Ведь у меня были такие подозрения! Но убийцы не стали форсировать события…

Была и еще одна неутешительная мысль на общем жутковатом фоне. Маминов что-то скрывал от меня. И это «что-то», вероятнее всего, было связано с деятельностью Никиты Цветкова. Человека, выведшего в жизнь всю троицу ММБ – Маминова, Мавродитиса, Берга. Цветков, этот романтик больших дорог (особенно если увязать это с таинственным исчезновением дальнобойщиков из его фирмы), – это дело особое. Весь мой опыт, вся моя интуиция говорили об этом, но с мотивацией пока что были недвусмысленные пробуксовки, и поэтому я решила оставить свои подозрения при себе. Родион меня за беспочвенные домыслы по головке не погладит. Ну что ж, буду держать при себе.

До поры до времени.

Маминов вышел из гардеробной уже при параде: в белой рубашке, в элегантном светлом легком костюме. Под рубашкой я заметила что-то вроде футболки, но я прекрасно распознала, что это. В свое время Родион прочитал мне целый курс по новейшим бронежилетам, и я сказала:

– А вот это я одобряю.

Он перехватил мой взгляд:

– А, это? Это от Хала. Он всегда заставлял его таскать на себе, если дело пахло жареным. Выдержит выстрел в упор из ствола сорок пятого калибра. Другое дело, что мне при этом все ребра переломает. Ну да ладно.

Зазвонил телефон. Маминов взял трубку:

– Ну? Приехали? Нет, не надо наверх, я сам выйду. «Линкольн»? «Линкольн» загоните обратно, понятно? Что с Халом? Ищете? Значит, плохо ищете! Чтобы мне его живым или мертвым!.. Лучше – сами знаете как. Все, ждите. – Он повернулся ко мне: – Охрана подъехала, ждут меня. Что-то в последнее время охране моей не везет. Сначала Кириллов, вот теперь Халмурзаев. Ладно, Мария. Я, кажется, обещал вам прокатиться с ветерком? Ну, я-то свои обещания выполняю всегда.

– Вы сказали, Алексей Павлович, что поедете не на «Линкольне». У вас глаза блестят, Алексей Павлович. Что-то особенное?

– А вот пойдем посмотрим, – сказал он.

Мы миновали первый этаж и по широкой лестнице, идущей по спиральному проходу, залитому светом люминесцентных ламп, спустились в подвал. Перед нами оказалась высоченная стальная стена. Маминов подошел к ней и набрал код. Что-то негромко загудело, и стена бесшумно поднялась.

Это был, как я и подумала, подземный гараж. Тут расположился целый автопарк. Нет смысла перечислять все машины, которые тут находились. Их было, наверно, около двух десятков. А ту, на которой собирался ехать Маминов, я отгадала сразу же. Это был подарок Берга и уже покойного Мавродитиса на юбилей. «Ламборджини дьябло». Таких машин даже в Москве очень мало, можно практически пересчитать по пальцам. Штучный товар, везут напрямую из Италии по заказу, а для автосалонов это слишком дорогая модель. Она в самом деле была великолепна: грациозная, отливающая новенькой, глубокого тона, темно-зеленой краской; низкая, слишком низкая для наших дорог посадка, изящные и стройные обводы корпуса.

Некоторые мужчины относятся к своим авто как к любимым женщинам. Наверно, ЭТА машина не может не вызывать почти физического желания. Не будучи мужчиной, о себе я не могла сказать ничего подобного, а вот обычно тусклые глаза Маминова при одном взгляде на дорогой подарок вспыхнули.

– Неплохо, да? – спросил он.

– Нет слов, – откликнулась я. – Вот только напрасно на ней вы собираетесь ехать на дачу!

– А что? Идеальная машина. Будь у нас хорошие дороги, я на таких бы и ездил.

– С точки зрения киллера, конечно, машина идеальна, – произнесла я, – открытый кузов, все на виду, стреляй – не хочу. А вот с точки зрения телохранителя…

– Да бросьте вы, Мария! – отпарировал Маминов. – Захотят убить – убьют и в моем бронированном «Линкольне». Могу я позволить себе не прятаться хоть сегодня? Кураж, знаете ли, такой злобный!

Я пожала плечами, обошла машину кругом и увидела, что на ней итальянские номера.

– Как, вы еще не заменили?

– Да я на ней еще не ездил, – ответил Алексей Павлович. – Ее из Италии меньше месяца тому назад привезли, так что еще не успели. Задним числом оформлю, ничего.

– Погодите! – выговорила я. – А это… это что такое?

Мой взгляд уперся в висящего на переднем стекле толстого человечка: цилиндр, толстое неуклюжее тельце, наглая физиономия, костюмчик, ключ на шее. Конечно, я не могла не узнать его: это был тот самый «капиталист-финансист», который был подарен Алексею Павловичу отцом в памятный день юбилея. «Чисто символический подарок».

– Вы решили собрать воедино все подарки, которыми вас оделили, так? – улыбнулась я.

Маминов кивнул:

– Что-то вроде того. Ну, Мария, садитесь. Солнце в зените.

– Через полчаса…

Я уселась рядом с ним, мощное темно-зеленое авто легко выехало из гаража, и мы понеслись по улицам. Джип с охраной ехал где-то впереди, а потом и вовсе пропал из поля зрения.

До дачи Леонида Ильича Климова мы доехали минут за тридцать.

Как я уже догадалась, мы приехали на совсем другую дачу Леонида Ильича, более «дачную», чем та грандиозная вилла, где праздновался маминовский юбилей, окончившийся так трагично. Местность была живописная: кругом леса, чуть поодаль протекала речка.

На даче Климова нас поджидал неприятный сюрприз.

Вернее, целых два.

Сначала наглый охранник на воротах не признал Маминова и велел ему убираться подальше, причем сделал это на неплохом английском языке. Очевидно, он принял нас за иностранцев: редкая модель машины, итальянские номера, фраза Маминова, громко сказанная у самых ворот виллы: «Finita la comedia». Не знаю, к чему это было сказано, но эффект вышел неожиданный. Правда, в ответ Алексей Павлович на чистом русском высказал ему, что он думает о секьюрити Леонида Ильича. Тогда только его признали и, долго и нудно извиняясь, впустили на территорию климовской дачи.

А вот второй неприятный сюрприз: джипа с охраной Маминова еще не было.

На даче Леонида Ильича собралось веселое общество. Вся семья Климовых с неизбежными тетушками и дядюшками, коих у таких богатых людей, как милейшие родственники Алексея Павловича и особенно он сам, всегда неисчислимое множество. Разумеется, был заводной Павел Борисович, отец Маминова. Были здесь и какие-то молодцеватые ребята и симпатичные девушки, как оказалось, друзья Лены и ее коллеги по работе.

Всех гостей не менее четырех десятков. И, что характерно, все смотрели на Алексея Маминова, словно желали запомнить его навеки. Это очень не нравилось банкиру, он заметно нервничал, не отпускал меня ни на шаг, и, кажется, по этому поводу начинала нервничать уже Елена, жена Маминова, и даже ее матушка. А между тем у Маминова была еще одна причина волноваться: прошло уже не меньше часа с тех пор, как мы с Маминовым приехали сюда, а джипа с охраной банкира все еще не было.

Подошел Родион Потапович, который только что приехал вместе с Бергом. Последнего я видела впервые, это был невзрачный человек с большими блестящими глазами и высоким лбом с залысинами. Он постоянно двигал пальцами рук, сплетал и расплетал их. При этом он шмыгал носом, как школьник. В первый раз видела серьезного бизнесмена, который так шмыгал бы носом.

Родион Потапович сказал:

– Мария, Михаил Карлович и я имели продуктивный разговор. Михаил Карлович человек занятой, но он все-таки выкроил время, чтобы приехать сюда.

Берг закивал головой. Нет, решительно, в нем было больше подвижности, чем в любом из виденных мною банкиров.

– Если у тебя, Алексей Павлович, пропала охрана, это значит, что ее и так нужно было уволить, так что не печалься, – сказал он.

Над моим плечом возникло движение, шеи мягко коснулись волосы, и бородатый мужчина с длинными волосами, стянутыми на затылке в хвостик (моей шеи касалась его борода), проговорил:

– Непременно придут сии заблудшие, сын мой.

Я обернулась: возле меня стоял тот самый отец Валентин, с которым так задушевно беседовал Павел Борисович Маминов при посещении церкви.

Маминов косился на него с явным неодобрением. Наверно, потому и предупреждал он своего отца, чтобы не было никаких пьяных попов… Причем говорил не обо всем достойном всяческого уважения духовном сословии, а об отдельных его представителях.

Отец Валентин, будучи уже изрядно навеселе, путался в своей рясе и натыкался на всех подряд.

Мне показалось, что отец Валентин, как и хозяин дома Леонид Ильич и, конечно же, Павел Борисович Маминов, пьют за здравие именинницы с самого утра.

– Зачем пригласили этого попа? – злобно спросил Маминов у Лены.

Королева приема в великолепном алом платье надменно посмотрела на бледного, взбешенного мужа.

– Его пригласил папа, – произнесла она. – Он здесь уже с утра.

– Оно и видно, – проворчал Маминов, – тоже мне святоша! А сам уже пьяный в дупель! А папаша мой тут давно?

– Да тоже с утра! – недовольно ответила Лена и посмотрела на меня с поистине королевским равнодушием: – Здравствуйте, Мария.

Я сдержанно поздравила ее с днем рождения, кажется, ей исполнилось двадцать девять, и начала рассматривать окружающих. Вскоре всех пригласили за стол.

Родион следил за тем, чтобы моя тарелка не пустовала. Подливал вино, пару раз плеснул на рукав, но я не обратила внимания на такую мелочь. Напротив меня сосредоточились очень интересные персоны: не считая Павла Борисовича, который определенно был на взводе, тут были Берг, отец Валентин, неподалеку сидел Леонид Ильич.

Алексей Павлович Маминов сидел рядом со своей женой. Его взгляд время от времени скрещивался с моим, и по тому, как тревожно и многозначительно он окидывал глазами гостиную, легко было угадать затаенную его мысль: «Они где-то здесь, ЭТИ люди, они ждут. Не знаю чего, но ждут. Они здесь, эти люди, и они все свои. То есть пока что я сам считаю их своими».

Я склонилась к уху Родиона и прошептала:

– Босс, мне кажется, что наш тепленький клиент на гвоздях. Он полагает, что убийцы здесь, в доме.

Родион положил мне какого-то салатика, сверху неуклюже бухнул прекрасно приготовленную отбивную и ответил не спеша, словно речь шла о совершенно обыденном деле:

– Я тоже так думаю. Я говорил с Бергом, он уверен, что это пакостит кто-то из своих. Очень, очень близкий, и уж конечно, он в этом зале.

– Уж не сам ли Берг? – подпустила шпильку я.

– Я попытался его прощупать, но он не так прост, как кажется. Интуитивно я чувствую, что это не он, но интуиция может ошибаться. Это скорее всего не Берг. Действует кто-то из тех, кто давно в поле зрения. На сцене.

– Вот и Маминов сравнивал все это с игрой, с не в меру разросшейся НЕдетской игрой. Догонялки, прятки, жмурки всякие…

– Жмурки-жмурики, – пробормотал босс. – Ладно, Мария, давай-ка лучше хорошенько закусим. А то не хотелось бы быть в таком безобразном состоянии, как уважаемый Леонид Ильич, хозяин дома.

Тем временем Маминов, чуть наклонившись вперед, громко спросил, явно рассчитывая на то, чтобы услышали все гости:

– А какова программа отдыха? Наверняка развлечения для гостей были продуманы заранее.

При этих словах немножко заворошился Леонид Ильич, поднял лицо и, спотыкаясь на каждом слоге, произнес:

– Н-да… Ан-на Ива-нонн-на… а что у нас на сегодня по-ми-мо застолья… н-да?

Та выразила максимум терпения на лице и бодро затараторила, скороговоркой перечисляя мероприятия, заложенные в план дня, вечера и ночи. Тут значились и охота, и рыбалка, и катание на гидроциклах (привезли специально!), и сауна, и кегельбан, и даже стрип-бар (говоря об этом, Анна Ивановна таинственно понизила голос и на секунду закатила глаза), а для любителей азартных игр – бильярд, блэк-джек и покер.

– И кто это все выдумал? – спросил Маминов, качая головой и улыбаясь.

Анна Ивановна только показала свои великолепные зубы.

Программа была действительно насыщенной. После банкета, сопровождаемого обильными возлияниями (в коих особо усердствовали Леонид Ильич, отец Валентин и еще пара-тройка гостей, мне неизвестных), все поспешили на лоно природы. Любители спорта оккупировали теннисный корт за домом, поклонники бани готовили пиво и веники, заядлые рыбаки и охотники налаживали свой инвентарь.

– Алексей, так как? – спросила Елена, уже переодевшись в купальник и легкий пляжный костюмчик. За столом она изрядно выпила, благо повод был не из худших, и оттого капризный нрав ее стремительно пошел на поправку. Маминов пожал плечами и взглянул на меня.

– Как хотите, Алексей Павлович, – быстро ответила я. – Выбирайте любой вид досуга, я готова последовать за вами.

Елена хищно глянула на меня и раздула узкие ноздри.

– Что, она за тобой так и будет бегать на манер щенка?

Я молча проигнорировала заявление подвыпившей дамы, приревновавшей своего мужа, а Маминов отрывисто ответил:

– Пропал Хал, мой телохранитель. Теперь за него работает Мария.

– Хал? Этот узкоглазый? А что у тебя такая трагическая физиономия, Леша? Я давно хотела, чтобы этого твоего Хала черти прибрали.

– Много ты понимаешь! – неожиданно вспылил банкир. – Мне в любом случае телохранитель нужен!! Понимаешь?

– А что, другого телохранителя не нашлось? – ядовито спросила Лена, меряя меня взглядом. – Обязательно бабу в телохранители, да?

– Это совершенно тебя не касается, – холодно ответил Маминов. – Между прочим, если меня сегодня убьют, то день рождения у тебя сорвется, как сорвался мой юбилей, – неуклюже попытался пошутить он, но в глазах его, холодно и твердо смотревших на Елену, я не увидела и тени шутки, только чуть кривились губы в улыбке.

К счастью, Елена была умной женщиной и поняла, что не стоит раздувать конфликт. Она засмеялась и сказала:

– Ладно, чтобы ты не обижался, пойдем по всем аттракционам моей мамы. Начнем, пожалуй, с того, что просто искупаемся. Только не в бассейне. В речке. Там с утра шарит целая бригада в поисках мины или притаившегося вражеского водолаза. Не правда ли, Мария, это очень предусмотрительно? – повернулась она ко мне с ехидной улыбкой.

– Совершенно верно, – отозвалась я. – Бывали на моей памяти случаи, когда видного бизнесмена киллеры устраняли методом распространенной детской шутки. Подплывал киллер-водолаз, ухватывал того за ноженьку, да и уволакивал за собой в глубину. А потом гадала бедная секьюрити – то ли у шефа судорогой ноги свело, то ли еще что. Так что господам «новым русским» впредь наука и совет: не купайтесь в открытых водоемах, у вас на то бассейны имеются. Не правда ли, Елена? – отвесила я ответный реверанс.

– Совершенно верно, – вежливо кивнула та.

Гости разбредались. Кое-кто остался за столом, многие предпочли оккупировать бильярдную, в которой располагалось два стола для бильярда, а также – что самое существенное – роскошный бар, в коем были представлены все виды спиртных напитков в неограниченном количестве.

Наша тесная, хоть и не очень дружная компания – Елена, Маминов, я и Родион – явилась для начала именно сюда. Мои худшие опасения оправдались: босс, пропустив еще коньяка сверх того, что он принял за обедом, удостоверился, что не может даже толком попасть кием по шару, не говоря уж о том, чтобы загнать последний в лузу. Хотя, надо признать, он плохо играл в бильярд и в трезвом виде. Чего нельзя было сказать о Леониде Ильиче и отце Валентине, которые меловали кий и били по шарам с такой силой и точностью, словно ничего и не пили. Впрочем, проиграв попу (священником назвать такого индивидуума как-то даже совестно) партию, Леонид Ильич вдруг вспомнил, что у него были неотложные дела в тире, где располагался и кегельбан.

Тут он взял в руки пистолет, водрузил на голову наушники и несколько раз выстрелил в мишень, висевшую примерно в пятнадцати метрах от него.

– Надо… эк!.. набить себе руку перед охотой, – провозгласил он и икнул. Уж не знаю, на кого он собирался охотиться в ближайшем лесу, но многие из гостей поддержали почин хозяина.

– А вы прилично стреляете, Леонид Ильич, – неизвестно зачем (Климов не попал, кажется, ни разу) льстиво сказал Родион Потапович. И на пару с банкиром Маминовым начал стрелять сам. Стреляли оба отвратительно. Хуже не придумаешь. Я никогда не видела, как стреляет босс, но у меня подсознательно отложилось, что стреляет он хорошо. Действительность грубо опровергла все мои предположения. Босс стрелял из рук вон плохо и, кажется, только по чистой случайности «раскрутил» мишень-мельницу, а в концентрические круги мишени упорно мазал, сажая пулю за пулей в «молоко».

Я перевела бинокль чуть вправо. Там на широкой деревянной панели я увидела прикрепленные золотистыми канцелярскими кнопками игральные карты червонной масти. Каждое из сердечек было аккуратно прострелено. Если учесть, что стреляли охотники с расстояния около пятнадцати метров, результат внушал уважение и… тревогу.

– А вы бы так смогли? – спросил Маминов, увидев, куда устремлен мой тревожный взгляд.

Я пожала плечами:

– Я занималась стендовой стрельбой и стрельбой по летящей мишени, но так… едва ли. Наверно, так может стрелять какой-нибудь олимпийский чемпион по стрельбе. Кто это у вас тут руку набивал?

Влез Леонид Ильич:

– А, это? Это… подшутил кто-нибудь! Перелез через стрелковую стойку и с пяти сантиметров прострелил все подряд… Шут-ни-ки!

– И кто же мог быть этим шутником? – спросил Маминов, кажется, не особенно веря Климову. Глаза его блестели настороженно и диковато. – Насколько я знаю, все разбрелись по дому только сейчас, так? А до того сидели в банкетном зале. Значит, это кто-то из тех, кто был до приезда основной группы гостей: вы, Леонид Ильич, мой родитель Пал Борисыч, отец Валентин…

– …Анна Иванна, Елен-на Леонин-на!.. – продолжил список Маминова хозяин дома и, взяв в руки многозарядное пневматическое ружье, сделал несколько выстрелов по мишеням. Четыре пули благополучно попали в стену, сочтя за лучшее не портить фанерных зверьков, на пятой ружье заклинило.

– Леонид Ильич исключается, – прошептала я и почему-то вспомнила, как стреляла по фотографии Маминова его супруга, сегодняшняя именинница, упомянутая выше «Елен-на Леонин-на»…

Потом пришел отец Маминова, уже изрядно подгулявший симпатичнейший Пал Борисыч, и велел всем, кто не идет на охоту, собираться на рыбалку.

– Сам Иисус дружен был с рыбарями! – торжественно провозгласил болтающийся тут же с бутылкой водки отец Валентин. – Как говорил один мой знакомый, Афоня Фокин… – И пьяный иерей пробормотал что-то, осоловевшими глазами глядя на Маминова-старшего. Потом запрокинул бутылку водки и молодецки хватил солидный глоток, довольно крякнул, утирая усы и бороду рукавом помятой адидасовской «олимпийки». Затем схватил пневматический пистолет и, явно дурачась, выстрелил.

Пуля, вероятно, по чистой случайности попала в зайчика и продырявила его. Поп обернулся и, посмотрев на меня и умильно облизнув горлышко бутылки, преглупо ухмыльнулся.

Но я, словно не слыша, как рядом прыснула при виде преподобного отца Елена, будто окаменела от изумления и смутной, подсознательной тревоги. Наверно, так зверь чует близость охотника, как я почувствовала таящийся в этих глазах острый и трезвый разум. Потому что с красивого, помятого пьяного лица отца Валентина на меня смотрели совершенно трезвые глаза. Трезвые. Они были холодные и пустые, беспощадная отрешенность и какая-то фанатичная решимость почудились мне в этом неожиданном взгляде.

Наверно, он понял, что я заметила, как он играет. И явно переигрывает свою роль простодушного русского священника, в лучших традициях своей богобоязненной паствы напившегося до поросячьего визга. Он отвернулся. Взгляд не сыграешь. Сознание может контролировать мимику, жестикуляцию, речь – но взгляд контролируется подсознанием, и знаток человеческой природы найдет истину вещей и событий в душе человека в его глазах, как бы ни старался тот ее скрыть. Так учил меня мой отец и учитель – Акира.

– Ай да святой отец! – воскликнула Лена и выстрелом разнесла другую мишень. О, эта меткость госпожи Маминовой-Климовой!

– Воистину так, дочь моя!.. – ни к селу ни к городу изрек отец Валентин и попытался было выскользнуть, но случайно – случайно! – наткнулся на меня. Плеснула в бутылке водка, и мой рукав тотчас залила струя бесцветной жидкости. Отец Валентин свирепо посмотрел на меня, вращая глазами.

– Воистину так, святой отец! – звонко выговорила я, насмешливо улыбаясь. Он пробурчал что-то невнятно и направился к выходу. А я понюхала свой рукав, потом осторожно лизнула. Так и есть. Моя тщательно подстроенная неловкость ответила на один вопрос и подняла десяток новых. Потому что отец Валентин старательно играл пьяного, но вовсе не был им. Может, он и выпил чуть-чуть для запаха. Да, так оно, несомненно, и было, но выпил он совсем немного. Потому что в бутылке с предполагаемой водкой была вода.

Я проследила взглядом, как чуть покачивающаяся фигура духовного лица вышла из тира, неловко задев при этом за косяк. Я подошла к боссу и, почти коснувшись губами его уха, сказала:

– Босс, обратите внимание на отца Валентина.

– А что, я так плохо выгляжу, что впору отпевать? – отозвался тот, но короткого взблеска его глаз мне хватило, чтобы понять, что Родион Потапович крепко намотал на ус сказанное…

После тира мы пошли на пляж, где в связи с хорошей погодой было полно народу. Тут мы нашли два гидроцикла, заблаговременно приготовленных охраной Леонида Ильича Климова.

На один из них сел Маминов вместе с женой, на другой по безапелляционному распоряжению молодого банкира определили меня. Ко мне пристроился Пал Борисыч, да не один, а в теплой компании с джином «Бифитером», и изъявил желание сопровождать меня в этой поездке. Мы сорвались с места и понеслись по реке.

– А-ай, Лешка-а! – забыв свою британскую пустопорожнюю чопорность, визжала Елена, закрывая глаза от резкого теплого ветра в лицо. – Поме-е-едленней можно, Лешка-а?..

Банкир Маминов под пристальными взглядами телохранителей на катере все так и понял и довел скорость едва ли не до ста километров в час. В отличие от Елены Леонидовны я не визжала, зато Пал Борисыч прямо-таки захлебывался от восторга. И от «Бифитера», само собой. Периодически он будто бы ненароком цеплял меня своей верхней конечностью, отчего мой купальник постепенно сползал вниз. Нельзя сказать, что меня это возмущало, но я все же напомнила старшему Маминову о рецидиве «потерянного ботинка» и о правилах хорошего тона, а также намекнула, что, если он не прекратит подобные игры, ему придется плыть до берега самому, без гидроцикла. А потом идти пешком до дачи – километра два.

В то же самое время я не спускала глаз с Маминова, который умудрился не снять бронежилета и напялил на него ярко-оранжевую футболку.

Мы сделали круг и направились обратно.

– А вот и рыбаки поехали! – весело прокричал Пал Борисыч, указывая рукой на белый «Амур», отплывавший от берега и направлявшийся к нам.

– Какая же сейчас рыба? – спросила я. – Четыре часа дня, солнце шпарит, как в тропиках. А они рыбу ловить…

Белый «Амур» вышел на середину реки и остановился. На носу его появилась чья-то сильно пошатывающаяся фигура, оживленно размахивающая руками. Я узнала Леонида Ильича. Кроме него, в катере было еще человека четыре, среди них я рассмотрела отца Валентина. Кажется, на том же катере был и Родион. После моего предупреждения он взял священника под особое наблюдение и теперь был при нем. Фигурка же Леонида Ильича помаячила на носу, потом в его руках появился какой-то предмет, который он с силой швырнул подальше в воду.

– Ай да идиоты… ба-алваны! – заорал прямо в мое ухо Маминов-старший. – Рыбу динамитными шашками глушат, кретины!

– Поехали посмотрим, что там у рыбачков! – предложила я, потом помахала рукой Алексею Павловичу, приглашая их с нами.

В этот момент откуда-то послышался характерный шум пропеллера, и на простор речной волны выкатился свет ясен месяц – патрульный вертолет, без сомнения, полный решимости осуществить функции рыбнадзора. Откровенно говоря, мне было непонятно, к чему тут вертолет. То ли его наняли для охраны дачи Климова и окрестностей, то ли это в самом деле ведомственный, то ли он по собственной инициативе рыщет тут, что, конечно, хуже всего. Наверно, не речные красоты привлекают этих… вертолетчиков. Впрочем, излишняя подозрительность – тоже не дело. Хотя насторожиться, ожидая какого-либо подвоха, следовало: таким высокотехничным способом, «с воздуха», отдельные особо продвинутые деятели соответствующего профиля нередко похищали нужных им людей, маскируясь под правоохранительные органы.

– Че, господа милиционеры? – пропел Пал Борисыч и болезненно скривился.

Я замедлила ход, внимательно наблюдая за вертолетом. С» Амура», где находились Леонид Ильич со товарищи, замахали руками, и вертолет, не снижая высоты, пролетел мимо. На этом инцидент с глушением рыбы был исчерпан, и «Амур», после того как всплывший кверху брюхом улов был собран, направился к берегу, где его уже беспокойно поджидали.

– А-ат, черрт! – восхищенно крикнул старший Маминов. – Все у Ильича схвачено, а? Даже тут нарвался на этих, законников то бишь, как по заказу: только что рыбу глушанул, всплывет она – штраф нехилый катит за браконьерство. А он помахал ручкой, и те улетели. Если, однако, это не он сам их завербовал охранять его цэковскую тушку и важных гостей. А то Мавродитиса он уже наохранял.

Когда катер причалил к берегу, мы на своих гидроциклах уже минут пять как добрались до суши и пошли купаться, причем Маминов плавал прямо в бронежилете и в оранжевой майке.

Хотя сложно назвать плаванием то, что проделывал банкир Маминов: он окунулся в воду под пристальным взглядом климовской охраны, перевернулся на спину, опять на живот, несколько метров проплыл неуклюжими бабьими гребками и вылез на берег. Я поискала глазами босса: он стоял рядом с отцом Валентином, Анной Ивановной и Бергом. Все курили. Отец Валентин держал в руке сигаретную пачку, потом смял ее и бросил на песок. Я глянула, в глазах поплыли буквы: «Hors Concours DU», и ниже то ли Meersingeer, то ли Meerbindeer. Мгновение – и погасли все звуки. Я сделала шаг вперед, в глазах дернулось, и все встало на свои места: на песке лежала пачка «Парламента».

Когда вернулись звуки, я даже рассмеялась от испытанного облегчения. Быть может, и трезвые глаза отца Валентина мне привиделись точно так же, как эта пачка неведомых мне сигарилл.

…Показалось? Желание поскорее прервать эту странную, неизмеримо опасную игру вокруг Маминова становится навязчивой идеей? Я глянула на банкира: наверно, Маминов прав, что не лезет на середину реки, а полощется у берега.

…Сильные руки схватили меня за щиколотку и потянули вниз. Я попыталась вырваться, неловко хватанула ртом изрядную порцию воды и забила руками. Черт!! Неужели меня перепутали с банкиром и хотят утопить? Я поднырнула и резко ударила в воде – наугад, вода сильно пружинила, ослабляя удар. Но он все равно получился на славу. Это я поняла тотчас же, потому что пальцы на моей щиколотке разжались, а через пару секунд из воды вынырнул человек и погреб к берегу. Шатаясь, он выполз на сушу и буквально рухнул на песок. Я видела, как шевелились его мощные лопатки, а потом он перевернулся на спину, и я увидела его лицо и полузакрытые глаза. И лоб, где ближе к правому виску наливался лиловый кровоподтек.

Человек этот был Павел Борисович, отец Маминова.

Мне стало неловко, как никогда в жизни. Я выплыла на берег и, подойдя к нему, открыла было рот, но он опередил меня:

– Ну и удар у вас, Маша. Я смотрю, вы такая серьезная, думаю, что не нравится вам тут все… решил вот растормошить, подшутить… и сам нарвался, старый дурак… Черт, как больно-то! – вырвалось у него.

Подошел Родион.

– Павел Борисович, простите великодушно, – сказала я, – честное слово, не хотела. Наверно, плохо у меня сегодня с чувством юмора. Знаете…

– С ним в последнее время у всех плохо, – неожиданно сказал Родион. – Так что вы, крестный, на нее не обижайтесь. Не надо.

– Да я и не обижа… Надо свинцовую примочку… Не обижаюсь я, что ты, Родион, – отозвался Маминов-старший. – Я сам полез, старый болван.

Родион отошел. Я села на песок рядом с Павлом Борисовичем и проговорила в порядке примирения:

– Что ж вы так себя, Павел Борисович? Вы вовсе не старый, а вполне молодой еще мужчина. Выглядите как старший брат вашего сына, не более того.

– Грубая лесть, – сказал тот и, пошарив по песку, нашел бутылочку с каким-то очередным питьем. Отхлебнул, и, очевидно, в мозгу его произошла какая-то перестройка, потому что он хвастливо заявил: – Грубая лесть в том смысле, что я выгляжу на самом-то деле гораздо лучше моего сына. Вот он не пьет ничего, кроме сока, а алкоголь благотворно воздействует на организм, расширяет сосуды, капилляры всякие… стимулирует работу сердца. Я, между прочим, всего на восемнадцать лет его старше, сущие пустяки. Можешь звать меня просто Павел. Мне всего-то пятьдесят три, и если бы не ранняя седина, выглядел бы я на все сто. – Он засмеялся собственному невольному каламбуру и поправился: – В смысле, что на сто процентов, а не лет. У меня и морщин-то почти нет, правда?

– Совершенно справедливо, – сказала я с едва уловимой ноткой скепсиса. – Если бы не ранняя седина, вы говорите? Так я могу вам порекомендовать ряд средств для окраски волос. Вы какой цвет предпочитаете?

– Синий! – засмеялся он и немедленно выпил.

С пляжа вся наша шумная компания возвращалась часов в шесть. Причем пешком. Наверно, не часто «новые русские» ходят пешком и не часто выбираются на природу и купаются в естественных водоемах, пусть не таких кристально чистых, как бассейны и разнокалиберные джакузи.

Впереди, хохоча и дурачась, как малые дети, по синусоиде передвигались Леонид Ильич и отец Валентин, на манер кадила размахивающий огромной щукой с выбитым глазом. Зубастая пасть рыбины свистела перед физиономиями всех идущих позади, а молчаливый детина, несущий пуда два улова, пару раз схлопотал по лбу. Очевидно, это был телохранитель, потому что не обратил ни малейшего внимания на возмутительное поведение духовного пастыря.

Маминов с Еленой шли позади группы купальщиков числом около пятнадцати человек, а замыкали ее мы с Родионом, который после коньяка, купания и глушения рыбы динамитом выглядел несколько осоловело.

– А сейчас буди-ит ужин! – сообщил Леонид Ильич, деловито прыгая по тропинке. – А потом танцы и сауна… или бр-р-р… Может, лучше в картишки скинемся, а, прресвятой отетс-с?..

– Истину глаголешь, сын мой, – утробным басом отвечал тот, благословляя свое духовное чадо оскаленной мордой дохлой щуки. И тут же, споткнувшись о корень дерева, кубарем скатился в овраг, в котором, журча, протекал какой-то мутный ручей. Затем, отчаянно ругаясь, поминая при этом своего коллегу по фамилии Фокин и выдирая из бороды глинистую грязь с налипшими на нее травинками и мусором, отец Валентин полез наверх, к весело хохочущим сотоварищам.

– Но он же в самом деле пьян, – сказала я вслух.

– Кто? – переспросил Родион, оборачиваясь ко мне. – Святоша наш, что ли?

– Вот именно, – кивнула я, – а я уж было заподозрила в нем лицедея. Хотя, с другой стороны…

– С другой стороны, ты едва не заподозрила злодея в Павле Борисовиче, – сказал босс. – Он и сейчас что-то ко лбу прикладывает.

– Не прикладывает, а прикладывается, – буркнула я.

На даче уже вновь был накрыт стол, и хозяин, замечательный пенсионер федерального значения Леонид Ильич Климов, провозгласил очередной тост за именинницу, но его голос тут же потонул в гуле уже изрядно подвыпивших гостей (особенно из числа тех, кто не ходил на реку, а удовольствовался традиционным купанием в бассейне и потому особенно налегал на алкогольный арсенал, оставшийся в даче). Тост хотел сказать не только Леонид Ильич, но и отец Валентин, который, к чести последнего, каким-то чудом умудрился стоять на ногах и неверной рукой все еще ковырялся в своей оскверненной бороде. Могучий бас пастыря заблудших душ перекрыл нестройный хор гостей начисто.

– Кгрм!.. – Отец Валентин оглушительно откашлялся, прочистив таким манером осипшее горло, и изрек: – Вельми возблагодарим господа нашего за прелестную дщерь сию… ик! И хочу поднять во здравию имен… именинницы сей сосуд, полный веселия, и… ты… м-м-м-м… пожелати ей всяческого и всяческого зело ныне, прррисно и вы-ы… ввы веки веков. Урра… патриции!

Закончив таким образом свою речь, достойную лучших ораторов античности, в особенности тех, кто злоупотреблял винами, отец Валентин проглотил одним глотком стакан водки и громко рыгнул.

– А не пора ли тебе на покой, пресвятой отец, а? – через стол спросил старший Маминов, тоже не блещущий трезвостью.

– Шта-а?.. А! Понял сие… Ну, господь с вами, зануды грешные… Упокой господи мою душу… гм… Чио ета я н-несу?..

Беседуя с хорошим человеком, то бишь с самим собой, таким замечательным образом, отец Валентин покинул пиршественное собрание, сопровождаемый под руки двумя здоровенными телохранителями и обеспокоенно порхающей вокруг Анной Ивановной Климовой. Последняя что-то быстро говорила парням, транспортирующим священнослужителя, и оживленно при этом жестикулировала.

Я покачала головой. Или отец Валентин был талантливым актером, или он действительно мертвецки пьян. Но почему в таком случае у него была вода в водочной бутылке? Мало ли по каким причинам человек нальет себе воды вместо водки и будет дурачиться, изображая пьяного? А может, он в самом деле был пьян и не желал набраться еще больше, понимая, что ему хватит, но при этом не хотел уронить своего питийного реноме и потому пил воду из водочной бутылки.

– Кажется, отбой. Алексей Павлович, – сказал Родион подошедшему Маминову, – а мы тут с Марией едва не заподозрили в причастности к преступлениям… кого бы вы думали?

– Только не говорите, что этого алкаша отца Валентина, – досадливо ответил Маминов. – С меня и одного алкоголика хватит. Моего родителя. Мой папаша и ваш, Родион, кстати, тоже, только крестный… так вот, высокочтимый Пал Борисыч надрызгался и уверял меня в том, что у его собутыльника, отца Валентина, типичное лицо злодея. Приплел какого-то Лоброзова… что-то там про стигмы… Дескать, по лицу можно определить, кто убийца, а кто нет.

Родион Потапович устало вздохнул и сказал:

– Не Лоброзов, Алексей Павлович, а Ломброзо. Это в некотором роде по моей части. Был такой итальянский судебный психиатр и антрополог Ломброзо, который объяснял преступность врожденными биологическими свойствами преступника. Эти свойства он именовал антропологическими стигмами. Вот про это и толковал вам Павел Борисович. Кстати, а откуда он про Ломброзо знает?

– Да он вообще образованный. Правда, по образованию он театрал какой-то. Даже в свое время в театре играл, в кино в эпизодических ролях снимался.

– Не знал, – сказал Шульгин.

– Точно вам говорю. Актер. Они все, эта богемная братия, алкаши. А фирму он только с моей подачи открыл. А так бы, знаете ли… – Маминов высокомерно прищурился. – У него даже некоторые театральные замашки остались, например, как выпьет, так спрашивает: не правда ли, как я молодо выгляжу, а?

Я рассмеялась.

– Да, забавно, – угрюмо глянул на меня Маминов, – а самое забавное состоит в том, что моя охрана до сих пор не подъехала и не дала о себе знать.

Родион вскинул брови…

К девяти вечера гости затеяли танцы, а вернувшийся с вечернего купания коллега Елены Маминовой по салону красоты заверил нас, что звуковое оформление вечеринки превосходно слышно на берегу реки примерно в полукилометре от дачи Климова.

Маминов подошел ко мне вплотную и негромко проговорил, наклонившись к самому моему уху:

– Мария… наверно, я ошибся, когда сказал, что они здесь?

– А вы что, думаете, кто-то решится на серьезные действия прямо так, среди бела дня? Время для осуществления планов этих людей приходит только сейчас… когда все гости пьяны, да и вы, Алексей Павлович, – я внимательно посмотрела на его бледное лицо, – отнюдь не трезвы.

– А вы?

– Я на работе не пью. И мой босс, – я подозрительно покосилась в сторону Родиона, прикладывающегося к очередной рюмочке коньяку, – практически тоже. Немного вина за здоровье именинницы – и все. Ну что ж, будем настороже. Может, мы и ошибались, но в любом случае сейчас такое время, что расслабляться нельзя ни на секунду.

– У вас есть какие-либо предположения? Вы советовались с Родионом, что-то есть?

– Алексей Павлович, идите к гостям. Охраной нашпигован весь дом, так что волноваться вам нечего. Другое дело, что не стоит злоупотреблять… одним словом, старайтесь не оставаться один. Я буду поблизости все время.

В этот момент к нам подошла Елена и воскликнула:

– Лешка, хватит с ней болтать, пошли лучше в сауну!

Светскость явно улетучивалась с Елены Леонидовны при малейшем наличии в ее деликатном организме алкоголесодержащих веществ.

– Там, верно, народу полно, – пожав плечами, произнес Маминов и вопросительно глянул на меня.

– Да туда, кажется, твой папаша направился с моим вместе. Пьяные оба. Ну, выгоним всех к черту! – импульсивно произнесла Елена. – Я скажу охране, и… Именинница я сегодня, в конце-то концов, или нет?..

– Ну что ж, сауна так сауна, – невозмутимо сказал Маминов и посмотрел на меня: – С нами, Мария?

Елена наморщила лобик и тоже глянула на меня:

– Вы что же это, с нами пойдете, те-ло-хра-ни-тель?

Последнее слово было выговорено по слогам и с особым презрением. Я пожала плечами и сказала:

– Да я не настаиваю. Вы же, Елена Леонидовна, сегодня именинница, так что зачем портить вам праздник.

– Вот видишь, Алеша, – сказала Маминова.

– Она посидит в предбаннике, – сказал банкир сухо и отвернулся. – Мне так спокойнее. И нечего говорить, что это глупо, что мы в собственном доме. Хала тоже прямо из дома вынули, да из какого дома, как охраняется! И кого – Хала, не какого-нибудь тузика.

В дверях появился обмотанный простыней Леонид Ильич Климов.

– Но мы же там… будем без одежды, – уже начиная закипать, выговорила Елена, не обращая внимания на своего папашу.

– Она знает, что в баню ходят не в шубах, – спокойно сказал Маминов. – Ну и что? Пошли.

– Но ведь это же маразм! – окончательно срываясь с катушек, воскликнула она. – Какого черрта?..

– Лена, спокойно! – укоризненно прервал ее Алексей Павлович. – Ты все неправильно поняла. Пойдем, если ты так хочешь, она, разумеется, не будет стоять у нас над душой. Профессионал тем и отличается от дилетанта, что присутствует незаметно, не теряя при этом контроля над клиентом.

– Ну ты мне еще лекцию прочитай! – вспылила Елена Леонидовна. – Ладно, пошли! Если бы не день рождения, я бы принципиально!..

Принципы госпожи Маминовой остались неизвестны, потому что все еще болтающийся в дверях Леонид Ильич так густо рыгнул, что его дочь потеряла дар речи, а когда он, раскинув руки крестом, повалился на пол, Елена оскорбленно переступила через него и удалилась.

Как оказалось, она все-таки направилась в сауну. Сама сауна включала в себя парилку, довольно внушительных размеров бассейн и довольно уютную комнату отдыха, в просторечии именуемую предбанничком, с деревянными лавками и столом, а также холодильником, набитым пивом, водкой и всяческой снедью, то бишь закуской, которую, по понятиям парящихся, только самый гнусный и мелкий человек способен низвести до уровня обычной еды. В предбанничке даже плакат висел соответствующий: «Не допустим превратить закусь в жратву!», а под воззванием была пририсована здоровенная красная морда, словно вышедшая из монологов Михаила Евдокимова. Под этой рожей сидели Берг с двумя охранниками и еще несколько человек. Пили пиво под рыбу холодного копчения, кто не пил пиво – пил водку, закусывали всем подряд, а бравый охранник Берга, который уже успел со мной познакомиться, Миша Филипчук – тот и вовсе занюхивал антенной мобильника, засовывая ее себе в ноздрю и щекоча там.

Маминова, войдя в сауну, скомандовала:

– Мужики, все вон отсюда! Сегодня женский день.

– А почему нельзя смешанный? – весело проговорил Берг и, глянув на вошедшего вслед за женой Маминова, добавил: – Значит, женский? А Алексея Палыча отныне и навеки будем считать бабой, так, Елена Леонидовна?

Маминова, очаровательно улыбаясь, показала рукой на дверь, и всех как ветром сдуло. Остались только Берг и его охранник Филипчук, который незамедлительно стал клеиться ко мне. Увидев это и подумав, что лучше Миша Филипчук пусть клеится ко мне, чем я буду клеиться к ее мужу, Елена милостиво разрешила Бергу и Мише остаться в предбанничке. Прочая братия, завернувшись в простыни, пошла играть в обещанный кегельбан с девушками из Елениного салона красоты.

Маминов и его жена пошли в бассейн, в котором плавал надувной матрас; на нем мирно почивал Павел Борисович Маминов. Возлежал он не один, а в привычном соседстве с плоской бутылочкой какого-то американского пойла.

Я махнула рукой и закрыла за Маминовыми дверь. Пусть себе резвятся, «новые русские»…

Миша Филипчук плеснул мне водки, и я неожиданно для себя не отказалась, а молодецки выпила предложенную порцию. Вечер определенно налаживался. Берг сказал:

– Мы тут с вашим боссом разговаривали, Маша. Толковый мужик, между прочим. Мне почему-то показалось, что он думает, будто это я злоумышляю против Алексея Павловича… Да это…

Миша Филипчук оторвался от рассматривания моей груди в вырезе платья, даже перестал уговаривать меня переодеться, как он выразился, в теплую и комфортную простыню. Он укоризненно проговорил:

– Шеф, напился, веди себя прилично. А не то напишу папе Карло в Гамбург, как ты себя тут дурно ведешь.

– Какому еще папе Карло? – улыбнулась я.

– Да моего шефа папе, – пояснил Миша Филипчук. – Он, стало быть, Михал Карлович, то есть его счастливого родителя зовут Карл. А так как он немец, то взял и эмигрировал на историческую родину, и живет он теперь в городе Гамбурге.

– Он, как напьется, меня все время поучает, – весело выговорил Берг. – Вот возьму и уволю.

Заявление Михаила Карловича выглядело тем более комично, что он был куда пьянее своего телохранителя, который был чуть под хмельком и обращался с боссом со слегка удивившей меня добродушной снисходительностью. Под знаком этой добродушной снисходительности прошло двадцать минут, пока вдруг не раздался резкий голос Елены:

– Мари-и-ия!!

Я вскочила. Оттолкнула руку Миши Филипчука, которая елозила по моим коленям, норовя забраться повыше, и бросилась к двери, ведущей в помещение с бассейном. На ходу выхватила пистолет. И тут же разочарованно выдохнула.

Маминов-старший все так же катался на матрасе и мирно дрых, его же отпрыск, по всей видимости, устал бояться и потому усиленно напивался. На ступеньке блестящей металлической лесенки, спускающейся в голубоватую воду бассейна, стояла совершенно голая Лена и, чуть покачиваясь, смотрела на меня. Она была пьяна еще похлеще своего муженька, который, верно, напился первый раз в жизни. Лена изогнулась на манер танцовщицы в варьете, чуть нараспев выговорила:

– М-маша, а как ты отно-сишься к лес-бийской любви?

А еще строила из себя обделенную вниманием мужа, злобно пронеслось в голове. Сидят пьют да еще и дергают меня не по делу! Я почувствовала, что этот дурацки вытащенный пистолет жжет мне руку. Я отвернулась и зашагала к двери, а вслед мне по мокрому полу зашлепало пьяное:

– Да что ты обижаешься… в самом деле…

Я вошла в предбанник и бросила:

– Ну, с меня хватит! Именинница, кажется, развлекается вовсю. Миша, а чем, собственно, я хуже? Плесни-ка… нет, нет, пива!

– Пиво после водки – это верная головная боль наутро, – торжественно объявил Миша и налил мне водки. – Апельсиновый сок, запьешь. И ты тоже – апельсиновый сок! – рявкнул он на Берга, когда тот подставил свою тару под розлив. – А то пожалуюсь папе Карло в Гамбург!!

Очевидно, это была коронная фраза в беседах босса и телохранителя…

– Глупости какие, – сказал Миша, когда я коротко сообщила ему о сцене в бассейне, – больше туда не ходи. Нечего там тебе делать, особенно если опять звать будут. Ты лучше с нами присядь. Выпей. А именинница… Она, верно, еще орать будет. Она, говорят, по пьянке потрахаться мастерица. Только не надо суровых взглядов, – предупредил он, – я вообще, если ты хочешь знать, интеллигент. А у Михал Карловича работаю телохранителем только потому, что он мой тезка и во всем меня слушается. Ну и деньги иногда платит.

– Смотри, Филипчук, докудахтаешься, уволю без выходного пособия, – беззлобно пригрозил Берг.

Предсказание Миши Филипчука сбылось с быстротой просто-таки угрожающей. Уже через десять минут послышались пронзительные визги Лены, потом натужное пыхтение и бормотание Маминова, и Миша Филипчук не замедлил отпустить по адресу парочки несколько критических замечаний. Миша Филипчук изощрялся в остроумии минуты две, пока вдруг до моего слуха не долетели какие-то странные глухие хлюпы, а потом послышался стук, который бывает, когда на металл падает что-то тяжелое и мягкое. Глухая тревога сжала сердце, похолодели ноги, и я, медленно поднявшись с места, направилась к двери, чтобы одним глазком взглянуть, чем там, собственно, заняты Лена и Маминов. Если опять ложная тревога, то, пожалуй, хватит. Я и так вела себя как глупая курица, беспокоящаяся по делу и без оного.

Но предчувствия, эти звериные предчувствия сидящего во мне второго, хищного, существа! Куда их деть, предчувствия?

Я приоткрыла дверь и глянула одним глазом… И тут же распахнула дверь настежь.

Банкир Маминов с окровавленной головой лежал на дне бассейна. Он был недвижим. Бассейн был почти пуст. Вода стремительно уходила в спусковую трубу. На бортике же бассейна, свесив руку и ногу, валялась Елена. Она пыталась поднять голову, изредка с непослушных губ срывались сдавленные стоны. Ко дну бассейна был припечатан пробитый, сдувшийся матрас.

Павла Борисовича не было.

Я спрыгнула на дно бассейна. Маминов поднял голову и выговорил:

– Отца… черный… там.

Большего он сказать не успел, потому что потерял сознание. Я обшарила глазами борта бассейна и, сообразив, что могло произойти, рванула на себя решетку отверстия стока. Да! Решетка легко распахнулась, и за ней оказалась сдавленно булькающая, ворочающаяся всплесками пустота. Сомнений быть не могло: то, что было оборудовано под сток, было еще и секретным тоннелем, и по нему неизвестные злоумышленники, очевидно, тащили сейчас Маминова-старшего.

– Ну, Леонид Ильич!.. – прорычала я и повернулась к зашевелившейся Лене: – Куда выводит этот ход? Ну, именинница!

– Он мог… заблокировать… снаружи…

– Куда он выводит?!.. – закричал подскочивший к Лене Филипчук, мгновенно избавившийся от остатков хмеля. Его босс, застрявший в дверях, осоловело вращал глазами.

– На задний двор… возле теннисного корта. Но он наверняка… заблокировал… лучше улицей. Улицей пройти.

Я и Миша бросились вон из сауны, преодолев череду препятствий – едва не сшибли по пути стайку почти голых девиц, продрались сквозь танцующих, – мы бросились за дом, туда, где находился теннисный корт. Двое охранников последовали за нами. И тут мы увидели…

В тусклом свете фонаря на столбе возле теннисного корта в буквальном смысле из-под земли возникла огромная фигура, волочившая почти голое тело Павла Борисовича. В том, что это Павел Борисович, сомневаться не приходилось: только в сауне человек одет так легко. Точнее, раздет так капитально.

А на корте стоял вертолет – тот самый, что пролетал над рекой, когда Леонид Ильич Климов с компанией, в которой был и мой босс Родион Потапыч Шульгин, глушили рыбу динамитными шашками. Из вертолета выпрыгнул человек, и вдвоем они легко, с удивительной быстротой затащили отца банкира в вертолет. Я вскинула пистолет и выстрелила, моему примеру последовали и двое охранников, побежавшие с нами, с вертолета ответили автоматной очередью. Человек, последним забиравшийся в вертолет, вдруг пошатнулся и, схватившись руками за левую ногу, упал плашмя наземь. Правда, и один из охранников Климова получил автоматную очередь в грудь. Он умер почти мгновенно.

А вертолет уже поднялся вверх и неслышно удалялся, дразня огнями.

Неслышно. Еще бы его могли услышать! Дико грохочущая мощнейшая аудиосистема с четырьмя громадными колонками, шквал звуков, несущихся в открытые окна дома, позволили неслышно приблизиться, а потом и удалиться вертолету.

Ох, как несчастливы для Маминовых дачи экс-кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС!..

– Все рассчитали, сволочи, – процедила я сквозь зубы и направилась к корчащемуся на земле бандиту. Тому, которому прострелили ногу, когда он лез в вертолет. Филипчук подоспел к нему первым и воскликнул:

– Так это же один из дорогих гостей! Ну что, скотина, колись! – сказал он этому невзрачному на вид мужичку лет тридцати пяти – тридцати семи. – Лучше по-хорошему, говнюк, потому что иначе я тебе не завидую, падла! Кто умыкнул Павла Борисыча, вонючка? Ну! – Он приставил ствол к голове пленника, тот было открыл рот, но… вдруг брызнул фонтанчик крови, и мерзавец с простреленной головой повалился в траву. Выстрела слышно не было. Стоявший за моей спиной охранник подскочил к Мише Филипчуку и заорал:

– Ты че, дурак? Ты че его замочил, идиот?

Миша развел руками. На его лице было написано величайшее изумление. Наконец он молча протянул свой пистолет орущему на него охраннику, и тот изумленно выговорил:

– Так он же у тебя и с предохранителя не снят!

– Вот именно… – задушенно шепнул Филипчук. И бешено выругался, и мы с ним как по команде посмотрели туда, откуда, верно, и прилетела пуля. Там, над лесом, не меньше чем в километре от нас, удалялись огни вертолета…

– Не бывает! Не бывает такого!..

Это выкрикнула я. От бешенства, от злобы, от охватившего меня сознания собственного бессилия выкрикнула. Ну кто же мог подумать, что моего клиента из-под носа уведут через неизвестный мне тоннель, а незадачливого подельника похитители застрелят прямо-таки с робингудовской меткостью. Попасть ночью с летящего вертолета в человека, находящегося в километре от тебя, причем не куда-нибудь, а в голову, – это проявление высочайшего мастерства! И не зря я сказала, что такого не бывает. Практически – никогда…

Узнаю руку, подстрелившую Мавродитиса и Цветкова. И я вспомнила простреленную колоду карт в тире, а потом неожиданно всплыло пьяное красное лицо отца Валентина с жестокими, ясными, трезвыми глазами.

А в доме мгновенно протрезвевший Родион, которому я в двух словах изложила происшедшее, резко спросил Анну Ивановну:

– Крестная, где ваш муж? Где Леонид Ильич?

– Но ведь ты не думаешь, что это он… – ошеломленно выговорила она, но Родион не стал слушать, перебил вежливо, но твердо:

– Где он?

– Он устал, и его отвели отдохнуть, – ответила Анна Ивановна. Ее такту можно было отдать должное, но, пожалуй, для того требовались другие обстоятельства. «Устал»! Видела я, как он «устал»! Крестиком раскинувшись, об пол бился, болезный! Примерно так выразился бы, верно, отец Валентин.

– А где отец Валентин? – вырвалось у меня почти против воли.

Отец Валентин, по словам климовской секьюрити, мирно почивал сном младенца в одной из спален загородного дома.

– Хотелось бы верить в это, – выговорила я сквозь зубы и вместе с боссом направилась будить Леонида Ильича. Было к нему несколько вопросов, требующих немедленного разрешения.

Леонид Ильич спал беспробудным сном. Во сне, вероятно, он свалился с кровати, но даже не проснулся. Родион наклонился над ним и стал трясти за плечо. Пара рослых парней из климовской охраны хотели было вмешаться, но Родион посмотрел на них прямо-таки инквизиторским взглядом и продолжил будить хозяина дома. Вошедшая Анна Ивановна и несколько гостей из числа тех, что еще не заснули и окончательно не перепились, воззрились на все это кто с возмущением, кто с сочувствием, кто с интересом. Климова решительно сказала:

– Родион, да в чем дело? Пусть он проспится!

– Леонид Ильич, отложите сон до лучших времен, – торопливо говорил Родион. – Вы мне срочно нужны. Леонид Ильич, проснитесь, проснитесь, немедленно проснитесь!

Спящий захрипел, застонал и пошевелил губами цвета плохо вываренной говядины:

– М-м-м?..

– Леонид Ильич говорит, что сейчас он не может, – перевела Анна Ивановна, – а что случилось, Родион? На вас лица нет! Маша, что, в самом деле?..

В этот момент дверь отворилась и на пороге неслышной тенью появилась Елена. Ее лицо было одного цвета с простыней, в которую она была завернута. За ней возник Маминов, который также был в одной простыне, в придачу она с него спадала самым предательским образом. По его виску и щеке текла кровь, он прихрамывал, а на обнаженном плече красовался здоровенный синяк.

Я обернулась к ним и произнесла:

– Вот на ком лица нет, Анна Ивановна. А вы говорите!..

Анна Ивановна так и подскочила, как подброшенная мощной пружиной.

– Господи, доченька! Что случилось? Что такое?.. Ну говори же!

– Только что какие-то люди похитили моего отца и, быть может, убили его, – проговорил Маминов одними губами.

– Нет, просто увезли на вертолете, – поправил присутствующий тут же Миша Филипчук. – Там их целая команда. Одного мы почти поймали, но его успели снять… э-эх!.. хорррошим таким выстрелом!

– Здоровый… в черной маске, – выговорила Лена и упала в кресло. – Они забрали Пал Борисыча. Он, тот… он мог убить нас… толкнул Лешу, Леша упал на дно бассейна. Я даже ничего не поняла, как… что…

Она не плакала, но пугающее своей безжизненностью одеревенение расползалось по ее тонкому бледному лицу. Маминов-младший же просто молчал. Шок.

– Гымм? – прозвучал голос Леонида Ильича. – Хты-ы-ы…

– Идиот! – явственно пробормотал себе под нос Родион и обратился к Анне Ивановне: – Кто знал о существовании эвакуационного подземного тоннеля, ведущего из бассейна?

Та, потрясенная услышанным, опустилась в кресло и на вопрос ответила только после того, как босс дважды повторил его.

– А… ну конечно. Леонид Ильич знал… я… ну, Леночка знала. Это еще при СССР, когда Леониду Ильичу выделили эту дачу в пользование… еще тогда сделали. А когда бассейн перестраивали, его, тоннель этот, решили оставить… из соображений безопасности.

– Маминовы тоже знали? Вы знали об этом тоннеле, Алексей Павлович?

Тот вздрогнул и поднял на Родиона Потаповича стеклянный взгляд:

– Я? А, ну… да как… нет, я не… не знал. Да и зачем мне? Это же… это же не мой дом.

– А отец Валентин, который сегодня так отличился примерным для духовного лица поведением? – вкрадчиво осведомилась я, пристально глядя на Анну Ивановну. Она только пожала плечами:

– Разве его это касается? Нет, конечно. А почему вы спросили именно об отце Валентине? Вы что, Маша, подозреваете его в чем-то… в причастности к похищению Павла Борисовича? Господи… похищение… Неужели это на самом деле и я не брежу?

– Брррежу-у-у… – отозвался Леонид Ильич и издал носом трубный звук, сродни тому, от которого посыпались стены Иерихона.

– Все разыграно как по нотам, – произнесла я, – дождались, когда все гости напьются и потеряют контроль над ситуацией… появились в сауне в тот момент, когда в ней находились только Маминов-старший в невменяемом состоянии на этом пресловутом надувном матрасе и Елена… музыка эта, за которой не слышно шума вертолетных винтов за домом. Кто-то определенно из дома руководил операцией.

Родион пристально посмотрел на Лену. Несмотря на ее едва сдерживаемые слезы, она казалась более вменяемой, чем впавший в какой-то жуткий столбняк Алексей Павлович. Босс адресовался к ней с коротким вопросом:

– Как все это произошло?

– Мы с Лешей занимались сексом, – отрешенно произнесла Лена. – Бассейн опустел, мы не заметили, как… они спустили воду. А мне и ему, сами понимаете, было не до того. Мы так редко это делаем, а тут вдруг так хорошо… у нас давно так не… вот. А Павел Борисович нам не мешал, он был пьян и крепко спал. Да нам и все равно было. И вот… меня он отшвырнул, Лешу головой о дно, а его, Пал Борисыча, в люк – и дело с концом.

– Но как они узнали… как выбрали момент, когда вы останетесь одни и именно в сауне? – сказала я. – Ведь у них уже и вертолет был наготове.

– Элементарно, – отозвалась Анна Ивановна, уже почти обретшая свое отличительное хладнокровие. – Этот тоннель имеет сообщение с вентиляционным ходом. Залез кто-нибудь в вентиляцию… и смотрел через решетку.

– Но вы понимаете, Анна Ивановна, что этот кто-то – один из приглашенных вами гостей? – четко выговорила я.

– Да… да.

– А где пресвятой отец Валентин, хотела бы я знать?

Хозяйка дачи взглянула на меня с тревогой и неприкрытым изумлением. В этот момент Леонид Ильич снова басовито всхрапнул и замычал во сне.

– Пусть его поищут, авось и найдут, – загадочно сказал Родион Потапович. На поиски отца Валентина немедленно отрядили троих охранников и, к моему удивлению, обнаружили святошу на чердаке, где тот мирно спал. Я посмотрела на него и поняла, что он действительно смертельно пьян.

Пересчитав гостей, разбредшихся по дому, и сверившись со списком приглашенных, хозяйка заверила меня, что все налицо.

– Кроме, разумеется, Павла Борисовича, – добавила она после некоторого раздумья. – И… да, Кости Шатохина.

– А кто такой Костя Шатохин?

– А… да он работает у Павла Борисовича в его фирме. Отец Валентин рекомендовал. Такой милый, скромный, приятный молодой человек… набожный, я его в церкви несколько раз видела. Удивительно, правда – в наше-то время?..

– Это верно, – процедил сквозь зубы босс, – только, кажется, этот рекомендуемый пошел против своего прямого начальника, Павла Борисовича. Анна Ивановна, хорошая моя, пошлите-ка охранников на теннисный корт. Ваш милый, скромный и богобоязненный Костя Шатохин валяется там с простреленной головой.

Нет смысла говорить, какой поднялся переполох, когда в дом внесли труп Шатохина с огнестрельными ранениями ноги и головы. Когда стали известны все подробности ночной драмы, музыку немедленно вырубили, и после той мощи, какая изливалась из колонок, всем показалось, что они оглохли. Тишина залепляла уши жутью. Большинство гостей, сочтя себя лишними во всей этой кутерьме и положив за лучшее не путаться под ногами, поспешили уехать, несмотря на поздний, к полуночи, час и солидное алкогольное опьянение. Остались же самые пьяные, которые вскоре завалились спать – хоть гори у них под ногами земля синим пламенем! – а бодрствовать в доме остались Анна Ивановна, Елена (железная женщина, что ни говори!), я и Родион. Маминов, ошеломленный наглым похищением, а может, уже и убийством своего отца, был все-таки свален с ног свинцовой усталостью и нервным потрясением.

– Значит, этот Шатохин был знаком с отцом Валентином… – задумчиво проговорила, я.

– Да что вы к нему пристали? – искренне возмутилась Анна Ивановна. – Ну, выпил лишнего человек, с кем не бывает, но что же вы, Мария, из-за этого его подозреваете неизвестно в чем? Он вообще, если хотите знать, некоторое время был моим духовником, когда я увлекалась… когда я соблюдала православные обряды. Теперь я от этого отошла, но продолжаю сохранять с отцом Валентином добрые отношения. Он частый гость на наших семейных торжествах.

В этот момент в комнату, где расположились мы, вошел Родион Потапович. Он был мрачен, нес на вытянутой руке какой-то пакетик, а вторая рука была заведена за обшлаг пиджака.

– В общем, так, – сказал он. – Я провел осмотр вентиляционного хода, который действительно имеет сообщение с тоннелем и трубой для слива воды. Там сложная и нетипичная система коммуникаций, и, разумеется, злоумышленники прекрасно об этом знали. Далее. В вентиляционной трубе я обнаружил комочки предположительно той самой грязи, что налипла на бороду и голову отца Валентина, когда он свалился в ручей. И пару длинных волос – предположительно с головы нашего пресвятого отца, и еще три-четыре покороче, возможно, из бороды. Наверное, Павел Борисович, сколь бы ни был он пьян, сопротивлялся и выдрал их у него.

– Но… – воскликнула Анна Ивановна, но Родион повысил голос и перекрыл контральто своей крестной:

– Далее. Отец Валентин, якобы мирно спящий, вовсе не пьян. Рефлексы у «мертвецки пьяного» отца Валентина как у трезвого – я в порядке тестирования уколол его в нескольких местах иглой. Симулировать реакцию невозможно, иннервация мышечных волокон не контролируется. Я также не исключаю, что это он стрелял с вертолета, а потом просто прыгнул с парашютом с малой высоты, а это как раз испытание для профессионалов экстра-класса. За пару минут добежал в темноте до окна спальни, из которого он вылез за десять минут до этого, залез в комнату и снова улегся «спать».

– Но он ничего… ничего не знал о…

– О ходе? Значит, кто-то его информировал. – Родион строго постучал пальцем по столу и продолжал: – Спальню отца Валентина охраняют тщательно, так что он никуда не денется. Но, что самое интересное, это еще не все. Вот что я нашел, помимо тех вещдоков, которые в будущем подошьют к делу, в эвакуационном ходу. Он лежал на самом выходе из него. Его оставили для нас. Вот.

И он положил на стол фигурку толстого человечка в смокинге, с нагловатым лицом и самодовольной улыбкой. На его шее висел внушительный ключ. На голове у человечка – цилиндр.

– Это сняли с машины Алексея Павловича, – быстро сказала я. – Я видела ее висящей на лобовом стекле, когда мы сюда ехали.

– Я тоже так думал, – нахмурился Родион. – Но нет. Игрушка-подарок висит в салоне маминовской «Ламборджини». А это новый подарочек. Подарочек-насмешка, подарочек-издевательство. Потому что того, кто подарил первого такого человечка, только что похитили. И эта вторая игрушка – лишнее свидетельство того, что убийцы прекрасно осведомлены обо всем, что происходит в семье Маминовых. Что отец дарит миллионеру-сыну на день рождения чисто символический подарок. Тут есть еще и записка, коротенькая. Милое такое послание. Распечатано на прекрасном лазерном принтере. Я сам его прочту, потому что многим присутствующим, верно, тяжело будет это сделать, так как это в определенной степени их касается. – Он даже не сделал паузы, а тут же зачитал текст не такой уж и коротенькой записки: —«Вот теперь впору открывать сейф. Ключ прилагается. Привет от Марины. Цитата: «Кому и именины – похороны». Цветков Н.И., привет сестренке Аннушке и родственничку Алексею Палычу, родившемуся в 1967 году и едва не помершему в нынешнем. Как гласит народная мудрость: в городе Казани пироги с глазами, их едять, а они глядять. P.S. Продолжение следует, уважаемые».

– Никита? – простонала Анна Ивановна, услышав упоминание о брате. – При чем тут Никита, его же убили? Или… – Она взглянула на Родиона, и тот кивнул:

– Да, его убили. Просто уроды, писавшие это, паясничали. Писали как бы от имени Никиты Цветкова. Но, я думаю, все это можно спросить у отца Валентина.

– Пройдем к нему, – предложила я. – К этому самому отцу Валентину.

Но выйти из гостиной мы не успели, потому что на лестнице послышались брань, крики, и появился невысокий, но необычайно широкоплечий человек в грязной одежде, запачканной кровью, ожесточенно отбивающийся от не желавших пустить его охранников.

– Пропустите его! – крикнула Елена Маминова. – Немедленно пропустите его!

Невысокий человек в окровавленной рубахе был не кто иной, как Хал, охранник Алексея Павловича.

– Точно, Хал, – выговорила я. – Где же ты был? Алексей Павлович уже подумал, что ты погиб.

– Нет, не погиб, – сказал он. – Просто мне удалось выследить похитителя…

– Как? – вскрикнули Анна Ивановна и Елена одновременно.

– …Марины, сестры шефа, – договорил Халмурзаев. – Мне удалось засечь, откуда поступали сообщения на мобильник босса, это оказалось одно из Интернет-кафе. Этот урод вздумал баловаться тем, что бросил очередной гнилой базар уже после того, как убили тех троих и уволокли Марину. Только он обнаглел. Ночью сел прямо напротив дома шефа. Я вышел и тут же понял, откуда, так что мне оставалось только зайти в кафе. И я его нашел. Ну что – я не ожидал. Был удивлен. Только он меня перехитрил. Выманил из кафе, а потом врезал по башке и скинул в канализацию. Думал, что меня убил. Только я живучий. И я его найду.

– Кто?.. – на одном дыхании спросил Родион Потапович, а все прочие и выговорить не смогли.

– А поп, который!..

Больше Хал ничего сказать не успел: Анна Ивановна вскрикнула и выбежала из комнаты. Я мрачно проговорила:

– Ну что же, далеко ходить не надо, отставной мичман Халмурзаев. Идем.

Самообладанию азиата можно было только позавидовать.

– Он что, здесь? – медленно выговорил он и поднялся.

– Идем, – повторила я.

Мы цепочкой прошли по коридору: Анна Ивановна, я, Елена, Родион, Берг, два здоровенных парня из охраны. Дверь в спальню отца Валентина, разумеется, была заперта на ключ. Я постучала, давая знать оставленным при убийце парням, что нужно открыть дверь. Ответа не было.

– Эй, вы там! – закричал Родион Потапович, пиная дверь ногой. Давно уж я не видела его в таких взъерошенных чувствах. – Эй, мужики, вы что, уснули!

Молчание обожгло, как догоревшая до пальцев спичка. Родион тяжело сглотнул. Все застыли.

– Неужели, – я медленно повернулась к сопровождающим, – неужели все как в голливудском боевике – главный злодей сбежал в самый решающий момент?..

Тишина еще более сгустилась и нависла, зловещая, жуткая, свинцово-серая…

– Вы позволите, Анна Ивановна? – кивнула я на дверь и, не дожидаясь ответа, нанесла удар ногой по замку. Дверь жалобно взвизгнула и распахнулась. У порога лежал оглушенный чем-то охранник. Чуть дальше, у самого окна, распахнутого настежь, – второй, Миша Филипчук, он еще, кажется, шевелился.

– Зачем? – простонала я, приседая и хватаясь за голову. – Зачем вы, босс, доверили двум этим парням такого опасного… хищного зверя? Он расправился с ними шутя, как с детьми. Какая выучка, господи… Даже Мишу Филипчука, даже его!

– Я подозревала, – Анна Ивановна выступила вперед и откинула с лица русые волосы. – Сегодня утром… он был какой-то не такой. Я случайно зашла в тир… Он развесил там карты и стрелял в них из пистолета… почти не целясь. И это прямо в церковной рясе! А когда я спросила… у него еще такое лицо было… я спросила, что он делает, он улыбнулся и сказал: тренируюсь, дочь моя. И вышел…

…А потом был кошмар. Всех сморил, повалил тяжелый, свинцовый сон. Я сама находилась в каком-то полузабытьи. Не знаю… Мне невыносимо хотелось заплакать, и было больно дышать. Хал ворочался в болезненном, тяжелом, чутком сне, его трясло, и я не отходила от него и еще от одного охранника, которому священник-убийца проломил голову. Родион рыскал по дому как загнанный, и я слышала его дробные шаги, скатывающиеся по лестницам опустевшего, осиротевшего дома. Я не знаю, что он искал, но, верно, у него были какие-то причины так активно проводить время. Я понимала, что мой босс просто так не станет тратить свою энергию, ибо он не был любителем физических упражнений и многочасовой беготни. Его больше устраивало уютное кресло у нас в офисе.

Наутро я застала его сидящим в кресле. Он был бледен, глаза закрыты, но он не спал. Он держал в руках фигурку человечка, так показательно и нагло оставленную в эвакуационном ходу. Тут же была и записка. Она лежала у босса на коленях.

– Ну что? – спросила я. – Есть мысли, босс?

– Мыслей предостаточно, – тихо сказал он. – Но мы, как известно, версий не измышляем, если ты об этом. Многие детали этого своеобразного дела мне уже ясны. Не буду пока давать выкладки, но в целом дело близко к завершению. – Его глаза блеснули. – Конечно, те, кто проворачивал это, должны обладать громадным запасом хладнокровия и профессионализма. Должен быть и дополнительный фактор. Но о нем, верно, мы узнаем у них самих.

– У кого? О ком вы говорите, босс? Об отце Валентине… Вы вычислили его подельников?

– Отец Валентин? – Лицо Родиона Потаповича скривила короткая усмешка. – Это он только с недавних пор отец Валентин. А кто он на самом деле – мы скоро узнаем. Хотелось бы узнать и еще одно…

– Что именно?

– А именно: на чем я отсюда поеду. Я ведь взял твою машину, Мария…

– Очень любезно с вашей стороны.

– Да, правда. Ну вот, взял я ее, думал, что как взял, так и поставлю, ну и…

– И?.. – затаив дыхание, пролепетала я.

– …и этот негодяй, этот святой Валентин легко «убрал» сигнализацию – она была включена, поскольку машина стояла за пределами огороженной дачной стоянки, так как там не было уже места, – он прокатил машину руками с сотню метров, чтобы в доме не услышали звука заработавшего мотора, а потом преспокойно уехал. Судя по тому, какие следы остались после манипуляций нашего святоши, все именно так и происходило. Я выходил на рассвете и все это обнаружил. Да, и вот что. – Он вынул из кармана второго толстого человечка, не замечая той гримасы, которая проскользнула на моем лице при известии о том, что у меня, кажется, теперь нет машины. – Мария, взгляни. Вот тот человечек, что был подарен Маминову на день рождения. А это тот, который был подкинут вчера, при похищении Павла Борисовича. Есть отличия? Если есть, то назови те, которые ты обнаружила.

– Ну, у того… – поколебавшись, проговорила я, – у того вроде цилиндр побольше…

Я взяла в каждую руку по «капиталисту-финансисту», пристально посмотрела сначала на одного, а потом на другого и сказала:

– Ключ. У них на шее разные ключи. Один совершенно бутафорный, разве что с заказной гравировкой 350. Наверно, хотели написать: тридцать пять, по числу исполнившихся лет, а вышла накладочка. Тот, что подарил Павел Борисович нашему банкиру. А второй… второй, по всей видимости, тоже бутафорный, но он что-то символизирует.

– И вот в этой записке зашифровано, что этот ключ, пусть даже символически, открывает, – закончил Родион. – Да, кстати, ты не заметила. У него под ключом – жетончик для камеры хранения. Давно не был на вокзалах, но, кажется, именно так. Раньше пятнадцатикопеечную монетку в щель бросали, а теперь уж и не знаю что. Дескать, догадывайтесь.

– Но это же совершенно… совершенно неуместные ребусы, какие-то шарады. Чистой воды издевательство.

– Нет, дорогая. Ты не права. Это не издевательство. Это – игра. Жестокая, кровавая – игра. И, верно, это самая интересная и опасная игра, какую я когда-либо встречал в своей жизни, – тихо проговорил босс.

Банкир Маминов кусал пепельно-серые губы и переводил взгляд с Родиона на меня, а с меня на проклятого шарпея Счастливчика, который едва не покусился на одного из толстых игрушечных человечков. Отгонять несносную животину выпало, как это водится в нашей конторе, мне.

– То есть вы хотите сказать, Родион Потапович, что этот ключ, что висит на шее у этого игрушечного буржуя… этот ключ открывает какой-то замок?

– Совершенно верно. Я так предполагаю даже, что камеру хранения.

– Но как же… что они хотят этим?..

– Наверно, нас ждет очередной сюрприз, – произнес Родион, и, похоже, никто не усомнился, что может быть иначе!

– Вот вы говорили, Родион Потапович, что виноват кто-то из моей семьи, – глухим голосом начал банкир, – что кто-то из нее причастен к этим преступлениям и чуть ли не организатором является. Так вот, от моей семьи уже почти ничего не осталось. Марина, отец, даже Мавродитис с Цветковым и Кирилловым – все они вырваны из моей жизни, как куски мяса из еще живого тела! (Никогда не замечала ранее за Маминовым таких сравнений.) Их нет, где они?.. Никита Иваныч, Телемах, ау-у!.. Нет Цветкова, нет Мавродитиса. Понимаете? И вот, пока вы плетете тут свои дурные теории, их устраняют одного за другим. Как там в этой записке… «продолжение следует, уважаемые»? Вот-вот… понимаете?

Родион снял очки и посмотрел на Алексея Павловича с сочувствием, смешанным с тревогой.

– Я прекрасно вас понимаю, – наконец сказал он. – Но мы вычислили этого убийцу. Правда, уже после того, как… но, черррт побери, он же был под замком и с охраной! И не моя вина, что его упустили! Я не буду перед вами оправдываться, но согласитесь – есть уже результаты работы! Есть точные приметы одного и абсолютное установление личности второго из тех, кто устроил вам этот кровавый кошмар, Алексей Павлович. По первому «игроку», приходившему в больницу, составлен фоторобот. Более того, установлено, что этого человека несколько раз видели в молодежном клубе «Тоска», где тусовалась ваша сестра, что этот человек несколько раз уходил оттуда вместе с ней, так что она хорошо знает того, кто забрал из диспансера ее друзей. Что касается второго, этого сбежавшего Валентина, то я установил его личность. Это Иван Ильич Осадчий, по прозвищу Эппл. Свое прозвище – Apple, что переводится с английского как «яблоко» и ассоциируется с понятием «попадать в яблочко», он получил, сами понимаете, не в детском саду, а в особом отделе армейского спецназа под кодовым названием «Перевал», где он служил в звании майора. Я» снял» пальчики этого деятеля и отправил на идентификацию. Нашли данные на Осадчего не сразу, поскольку числится он в покойниках, а в прошлой своей жизни выглядел совсем иначе, чем теперь. Наверно, в результате той катастрофы, после которой его сочли погибшим, он вынужден был прибегнуть к ряду пластических операций. А на операции, сами понимаете, нужны деньги. Далее, – выбросил Родион Потапович свое излюбленное словечко, – в храм он поступил примерно полтора года назад. С рекомендацией, со всем… Вот такая нехорошая бодяга, Алексей Павлович! – резко оборвал сам себя Шульгин. – Вот с кем приходится иметь дело. И раз мы его упустили, то придется играть по его правилам. До поры до времени.

– Но я его даже не знаю… зачем все это?.. – почти простонал Маминов. – Я впервые слышу эту фамилию, как вышло так, что он… что все так! – Он с трудом подбирал слова, и это было неудивительно. – Быть может, я причинил ему вред когда-то, давно… и теперь!..

– Нет, Алексей Павлович, – сказал Родион. – Не надо низводить все это до обычной мести. Между прочим, Алексей Павлович, именно Осадчий тем самым фантастическим выстрелом убил Мавродитиса, который, быть может, замышлял ваше физическое устранение. По крайней мере с американцами-то он договорился, а вот вы… ну, да вы все сами помните. Так что тот выстрел Осадчего пошел вам на пользу. Равно как и Цветков не был ангелом, мало ли какие дела творились в его фирме и вокруг нее, взять хотя бы исчезновения этих дальнобойщиков и…

При фамилии Цветков и последних словах Родиона и без того бледное лицо Маминова стало белым, и показалось, что он вот-вот упадет в обморок. Если сравнить того холеного, надменного, скупого на слова и жесты джентльмена с равнодушными тусклыми глазами, каким я впервые увидела Маминова, и сидящее перед нами на низком диванчике трясущееся существо с блуждающим взглядом, белым лицом, по которому катился пот, – то между этими двумя ипостасями одного человека не было ничего общего.

– И… что же? – пробормотал он. – Что теперь?

– А что теперь? Нужно найти ту дверцу, которую открывает этот ключ.

– Чтобы там оказалось какое-нибудь взрывное устройство и нас разнесло на куски… – выговорил он. – Это же ловушка… ловушка.

– Не думаю, – сказал Родион. – Это не так. Осадчему и тому, кто за ним, не нужна ваша смерть. Так что мы можем открыть эту дверцу. Мне кажется, что это ячейка камеры хранения на вокзале. Если только нет такой дверцы, о которой я не знаю, а знаете вы и те… – Он устремил пристальный взгляд на Маминова, и тот, немного обретя хладнокровие, покачал головой:

– Такой дверцы нет. У меня есть несколько сейфов на работе и на территории принадлежащей мне недвижимости, но там сложная система открывания, требующая моего личного присутствия, не иначе. Так что – нет.

– Я тоже так рассуждал, – сказал Родион. – Значит, ключ действительно чисто символический. А под ним – жетон от камеры хранения вокзала. Но какого вокзала? Я думаю, что все ответы даны в этой записке. Тут упоминается Казань. Вроде бы некстати, а кто знает? Предположим, что нам нужен именно Казанский вокзал. Лично я сто лет там не был. Вы давно не были на вокзале, Алексей Павлович?

Тот только скривил губы. А я сказала:

– Но даже если ваша догадка верна и они что-то оставили на Казанском вокзале, в чем я еще очень сомневаюсь, то для того, чтобы найти и открыть ячейку камеры хранения, нужен ее номер и четырехзначный код. А мы его не знаем.

– Но насколько я помню, система пользования ячейками хранения проста: бросаешь в прорезь автомата вот этот жетончик, набираешь код, он, кажется, четырехзначный, и забираешь свои причиндалы. Код выбираешь сам. – Родион вынул из стола записку, столь нагло подброшенную в эвакуационный ход климовской дачи, и продолжил: – В записке есть фраза как бы от имени покойного Цветкова: «Привет сестренке Аннушке и родственничку Алексею Палычу, родившемуся в 1967 году и едва не помершему в нынешнем».

– И что? – довольно резко спросил банкир. – К чему вы это зачитываете?

– Год вашего рождения.

– Да я прекрасно помню, в каком году родился!

– Суть не в этом. Очень часто люди, чтобы не забыть код камеры, набирали в качестве шифра год своего рождения. Например: 1950. Этим, кстати, пользовались мошенники, которые подглядывали, кто куда кладет багаж, прикидывали по лицу, сколько человеку лет, и зачастую открывали ячейки. А тут – год вашего рождения: 1967.

– Даже если ваша догадка хоть чуточку верна, мы не знаем номера камеры, – мрачно сказал Маминов.

– Почему же? Я думаю, что недаром они присобачили сюда ключ с…

– Триста пятьдесят! – воскликнула я. – Номер камеры – триста пятьдесят!

– Совершенно верно, Мария, – скромно улыбаясь, подтвердил босс.

Через некоторое время я, Родион и, что самое интересное, Маминов без всякой охраны вышли из машины перед зданием Казанского вокзала. Банкир не взял ни одного из своей сильно поредевшей охраны (кстати, те двое, что должны были сопровождать Маминова на дачу на джипе, так и не появились, и поиски результатов пока не дали). То, что еще пару дней назад выглядело бы как нонсенс, как глупость, как необъяснимая неосторожность, теперь уже не имело значения. Кажется, Маминов окончательно уверил себя в том, что если ему суждено быть убитым, то этого не избежать и за тремя кольцами охраны. С этим фатализмом он с отстраненным видом прошел в здание вокзала, где Родион со свойственной ему безошибочностью ориентировки сразу же направился к камерам хранения. Поиск был коротким. Вычисленная, верно ли, неверно, ячейка оказалась перед нами.

Родион бросил в прорезь автомата жетон и приготовился набрать код. Молчаливо стоявший за его спиной Маминов вдруг положил руку на плечо моего босса и сказал:

– Родион Потапович, позвольте, это сделаю я. Если уж там какой-нибудь камуфлет, то предназначается он мне. Я не хотел бы, чтобы вы погибли из-за меня.

– Алексей Павлович, я почти уверен, что ваши подозрения беспочвенны. Но, с другой стороны, за эти дни произошло столько всякого, что нельзя исключать никакой возможности. В том числе и той, что мои выкладки, весьма условные и чисто гипотетические, ошибочны и камеру хранения я вычислил неверно. Хотя ключ, как видите, подошел, но… это еще ничего не значит. Ну, набирайте код.

Я затаила дыхание. Быть может, сейчас произойдет новый поворот событий, который прояснит многое. А может, все это просто плод не на шутку разыгравшейся фантазии моего босса. Как знать…

Маминов нажимал: один – девять – шесть – семь.

…Код сработал.

Щелкнул замок, и Маминов, не глядя на нас, потянул на себя дверцу камеры хранения. Все-таки босс сумел вычислить этот код, правда, по довольно прозрачным указаниям на него, содержащимся в записке. Маминов открыл камеру хранения, но, разумеется, никакого взрыва не последовало. Маминов пошарил в ячейке и извлек оттуда довольно внушительный бумажный пакет. Он покрутил его в руках, потом передал Родиону:

– Я ничего не заметил… Тут что-нибудь написано, ну, на упаковке?

– Нет, ничего, – отозвался босс. – Но я так предполагаю, что написано внутри. Написано и записано. Потому что тут, кажется, упакован мини-диск. Кроме того, тут какие-то бумаги. Одним словом, распаковывать прямо здесь никакого смысла нет, так что в любом случае требуется ехать в офис. Вы не против прокатиться туда еще раз, Алексей Павлович? Впрочем, что я спрашиваю…

– Распечатывай, Мария, – отрывисто произнес босс, едва мы вошли в наш офис.

Я осторожно взрезала ногтем упаковку пакета и заглянула внутрь. Действительно, босс оказался прав: тут был мини-диск в плоском прозрачном футлярчике. К нему прилагалась стопка бумаг. Я аккуратно вынула все это и протянула Маминову. Он глянул на первый лист, и лицо его вытянулось и смертельно побледнело. Руки дрогнули, и бумаги упали на ковер, разлетевшись веером от диванчика почти до моих ног. Босс встал:

– Мария, будь любезна, собери документы. Прочитай вслух. Я думаю, Алексей Павлович не будет против.

– Нет… нет, – выговорил тот.

Я подняла листы, всего их было пять, и, сложив по порядку, начала читать с первого:

«Дата такая-то. Десять дней до юбилея. Распечатка. В беседе участвуют: МАВРОДИТИС, КИРИЛЛОВ, ЦВЕТКОВ. Офис Цветкова.

МАВРОДИТИС (в дальнейшем – М.): Я не могу допустить, чтобы сорвалась эта сделка. Но тем не менее к Рыжему Апу не подступиться. Он зарылся в этой своей благополучности, как свинья в дерьме.

ЦВЕТКОВ (в дальнейшем – Ц.): Как говорится, нарыл себе капиталы, рисковать ими не хочет, а если проще – лучше синица в кулаке, чем журавль в небе. В принципе-то он прав, только по-сучьи так со старыми друзьями поступать… А, Телемах?

М.: Честно говоря, так дальше работать нельзя. У Апа блокирующий пакет акций, без него я ничего не могу.

КИРИЛЛОВ (в дальнейшем – К.): Убирать его надо.

Ц.: Конечно, Телемах, ты можешь не согласиться, типа, старый кореш, только я давно заметил, что Леша ссучиваться начал. Мы в поте лица трудимся, зарабатываем себе бабло на хлеб с маслом, а он нарубил «капусты» и отвалился на сторону. Дескать, я заработал, а вы как знаете.

М.: Откровенно говоря, его депозитарий давно стал кладбищем траншей на развитие банковской инфраструктуры.

Ц.: Э, Телемах, говори по-нашему, по-русски. Я твоих мудреных слов не понимаю. Ладно, не косись. С Рыжим Апом надо решать.

К.: Убирать его надо.

М.: Честно говоря, рассчитывал я с ним договориться, да только он как будто не понимает. Его больше интересует новая развлекуха, которую себе Мишка Берг придумал. Что-то там постановочное.

Ц.: Берг болван. Раньше более-менее толковый мужик был, а теперь… Его, конечно, трогать не надо, но чтобы ничего не прочухал.

М.: Не, Никита, конечно, ничего не скажем. Тяжело о таком говорить, но ведь у него скоро день рождения, у Маминова, может, как-то с этим… к этому привязать ликвидацию?

К.: Убирать его надо.

Ц.: Да что ты заладил одно и то же, Кирилл? «Убирать, убирать»! Один талдычит, как попугай, второй вокруг да около ходит, круглые слова говорит. Самому, видно, придется все организовывать. Как в старые добрые времена. Отрабатывать Рыжего Апа придется, тут уж никуда не денешься. Зарвался он. Только кто это будет делать? Ты, Кирилл? Ты же у нас второе лицо в охране банка, наверно, сможешь организовать, чтобы кто-нибудь надежный пришил Палыча? А потом кто-нибудь еще более надежный из моей конторы грохнет твоего надежного человека, чтобы чисто было.

К.: Сделаем, если прежде договоримся.

Ц.: А тут просто все! Как грохнут Палыча, Телемах Одиссеевич сменит начальника охраны, в начальники тебя, Кирилл, задвинет и к тому же из доли Рыжего подкинет тебе процентик-другой акций. Не кислись, болван, это на словах звучит не ахти: процентик. А в переводе на лавэ это миллионы. Так, Мавродитис?

М.: Так. Только я к тому никакого касательства иметь не буду. Мое дело – чисто финансовая сторона. Меня америкосы торопят, нужно им контракт подмахнуть. Так что ругани с Маминовым не избежать.

Ц.: Значит, косорезить будет? Это не по-товарищески. Ладно, Телемах, я тут подумал, что и мне пора остепениться. Негоже заниматься какими-то вонючими «КамАЗами». Я тоже хочу сидеть в Ницце и хавать ихние котлеты де-воляй и сыры рококо.

М.: Рокфор. Это сыр с плесенью, тебе не понравится, Никита Иванович.

Ц.: Да хоть с говном. Лишь бы дело выгорело. Есть у меня подозрения, что Леша со своим Халом шалить начал. Хал этот, гнида узкоглазая, может сильно помешать, если что. Он вроде ничего парнишка, свое дело знает четко.

К.: Да козел он. Мочить его надо, этого Халмурзаева.

Ц.: Ну что же, тогда нужно подготовить план, как все это дело сделать. Ведь сами сечете, мужики, что не так уж это и просто: убрать Рыжего Апа…»

– Хватит! – крикнул Маминов. Я прервала чтение второго листа распечатки на середине.

– Хватит, – повторил Алексей Павлович более спокойным голосом. – Я все понял. Эти трое замышляли убить меня и сделали бы это, потому что всем троим я доверял, а Мавродитис даже присутствовал на юбилее, после которого, наверно, меня и собирались, как неустанно повторял этот замечательный Кириллов, убрать. И меня убрали бы, если бы неожиданно не убили сначала Телемаха, потом Кириллова, который собирался обеспечить операцию исполнителем, затем Цветкова. И тут на сцене появляется этот самый Осадчий, который, верно, и убил всех троих. Осадчий, которого я даже не знаю… но теперь, очевидно, его следует назвать благодетелем. И это после того, как пять минут назад я считал его врагом. Как же так?..

– Я могу читать дальше, – сказала я.

– Не надо, – быстро проговорил Маминов. – Там, верно, детали. Нет, мне не будет больно слушать, просто… зачем лишний раз ковырять гвоздиком в ране? Суть этой распечатки ясна, если она, конечно, подлинная и если эти уроды, Осадчие и прочие, не хотят обелиться в моих глазах.

Родион взял у меня листы, быстро проглядел и медленно проговорил:

– Да, тут детали. Четкие, проработанные детали подготовки будущего преступления и раздела финансового пирога. Вашего, Алексей Павлович, пирога. И в самом конце последнего листа есть сноска, что это распечатка с аудиозаписи, а сама аудиозапись есть на этом диске. Кроме того, на диске есть еще и видео. Так тут написано. Нет, дорогой мой Алексей Павлович, – Родион Потапович вскинул голову, – нет, они не хотели обелиться в ваших глазах. Во-первых, это бессмысленно и незачем, а во-вторых – по-видимому, все, что значится в этой распечатке, – правда.

Маминов опустил голову.

– Но как же так? – наконец выговорил он. – Все стало с ног на голову. И что там на этом проклятом диске? Родион Потапович, вы думаете, что там они могли оставить… ну…

– Что? – спокойно произнес мой босс. – Оставить – что? Объяснения того, почему они с вами так поступают, это вы хотели сказать, Алексей Павлович? Или, быть может, я несколько погорячился, приписав вам свои собственные мысли?

– Нет. Все правильно. Именно это я и хотел сказать. И это я больше всего хочу узнать.

– Да, признаться, и я тоже, – прищурившись, проговорил Родион Потапович. – Ну что ж, Алексей Павлович. На самом деле все это не так уж и сложно проверить. Мария, будь любезна, подай диск. Сейчас мы узнаем, что тут приготовлено. Взрывного устройства, как вы предполагали, Алексей Павлович, мы не обнаружили. Только сдается мне, что тут что-то похлеще взрывного устройства.

На экране компьютера возникла черно-белая картинка: громадная комната с огромной люстрой, белая кожаная мебель, два человека – один лицом, второй спиной. Мне была незнакома эта комната, точнее, зал, но, очевидно, это помещение располагалось в одном из принадлежащих Маминову домов. В человеке, сидящем лицом к камере, я узнала Хала. Халмурзаева, который сейчас лежал в больнице с черепно-мозговой травмой, нанесенной «отцом Валентином», то есть Иваном Осадчим, отставным майором армейского спецназа.

А второй – второй, сидевший пока что спиной, тоже был узнан мной: это был сам Маминов. И первым заговорил именно он. Голос был глуховат, звучал словно в отдалении, но тем не менее каждое слово воспринималось отчетливо:

«– Хал, откровенно говоря, впору повеситься. Черт знает что, Хал! Конечно, игры Миши Берга – это забавно, но ведь то, чем мы с тобой промышляем, это не игра… это московское сафари какое-то. (Голос у Маминова холодный, неприятный, скрипучий.) Мне этого не вынести. Хотя, конечно, адреналин…

– Шеф, не горячитесь, – послышался голос Хала. – Вот вы говорите: мне этого не вынести. Это вы неправильно говорите. Когда я служил мичманом…»

Маминов вдруг вскочил с хриплым удушливым криком. Лицо банкира было перекошено. Он подскочил к столу босса и, схватив чугунную пепельницу, попытался ударить ею по ноутбуку Родиона Потаповича, и, верно, преуспел бы в своих начинаниях, если бы я, стоя за спиной босса, не перехватила руку банкира. Он казался мне не очень сильным, однако я вынуждена была тотчас же пересмотреть свое мнение, поскольку Маминов откинул меня к стене и ударил-таки по столу босса пепельницей. К счастью, Родион Потапович успел отодвинуть ноутбук в сторону.

Я коротким взмахом кулака ткнула банкиру в солнечное сплетение. Удар был не сильный, но техничный: Маминов согнулся в три погибели, а потом упал ничком на ковер. Родион хрипло выговорил:

– Что это на вас нашло, Алексей Павлович?

– Наверно, господин банкир вспомнил, о чем шел разговор дальше, – сказала я. – Я права, господин Маминов?

– Не нужно смотреть… – прохрипел тот. – Не нужно. Это… там… я все понял. Я вспомнил.

И с этими обнадеживающими словами, после которых, казалось бы, следовало бы ждать разумных действий, Алексей Павлович стал вытаскивать из своего пиджака пистолет. По всей видимости, всяческое хладнокровие, самообладание окончательно оставило его. Как говорится, поехала крыша. Я не стала дожидаться, пока он дрожащими пальцами снимет пистолет с предохранителя, а просто ногой выбила «ствол» из его руки, а когда он поднял ко мне мокрое лицо, четким ударом выключила его из происходящего.

– Надолго ты его?.. – спросил Родион Потапович.

– Да так… минут на десять-пятнадцать. Ничего страшного. Только, честно говоря, я не понимаю, с какого перепугу он вот так…

– А перепугаться, наверно, было от чего, – сухо сказал босс, – давай-ка досмотрим до конца эту милую черно-белую документалистику. Черт побери, это надо же – третий ноутбук за последние полтора года едва на свалку не пошел! Ладно, включаю.

«– Ты, Хал, что-то сегодня разболтался. И глаза шальные, как будто наркоты наглотался.

– Адреналин, Алексей Павлович. Это тоже наркотик. Да, кстати: я сегодня видел вашего отца. Из окна машины. Он, правда, думает, что мы в Мексике, так что я, само собой, светиться не стал. Тем более что у Пал Борисыча видок был не из лучших.

– Опять пьяный, что ли?

– Ну что-то в этом роде. А здорово у нас вчера получилось, шеф. Все как по нотам. Только этот самый… Крягин заорать успел. Он же по вашим данным, которые вы у Цветкова стянули, как Крягин значится, да?

– А второй Лоськов. Да какая разница?

– Точно. Главное, что опять подтвердилось. Весело Никита Иваныч вертит. Представляю, как он теперь будет злобствовать, когда узнает, что полбензобака груза в болото ушло! Вообще, конечно, вы правы, шеф: так круто мало где можно оттянуться. Михаил Карлович отдыхает по-своему, а мы – по-своему. Причем мне кажется, что мы – гораздо лучше.

– Хал, ты ему контрольный выстрел сделал?

– А как же. Обижаете. А не удивляюсь я, Алексей Павлович, что вы такие бабки срубили. Умеете совместить приятное с полезным и рискнуть умеете как никто!

– Ладно тебе нахваливать. Ты после каждого этого тура нашего, гм, сафари как пьяный ходишь и языком треплешь, словно кокса нанюхался.

– А вы отчего ж не нюхаете?

– И это вопрос телохранителя шефу? Уволю, Халмурзае…»

Ударом по клавиатуре Родион Потапович прервал воспроизводство файла, являвшегося, по всей видимости, видеозаписью со скрытой камеры, установленной в квартире Маминова. Я давно не видела его таким озлобленным. Он, кажется, даже выругался.

– Достаточно! – выговорил он. – Все понятно, все понятно! Крягин, Лоськов! Нет, недаром я навел справки и об этом деле! Теперь, кажется, расследование подошло к завершению и дело можно сдавать в архив. Но кто бы мог подумать, кто бы мог подумать! Проклятые… проклятые зажравшиеся уроды!

– Босс… – начала было я, но он резко повернулся ко мне и сказал:

– Я даже могу не смотреть на дату этой записи, чтобы понять, когда Хал и Маминов вели разговор. И так понятно, что это было примерно полтора месяца назад, когда Маминов якобы был в Мексике, а на деле, оказывается, жил в Москве. Тут он жил, а не в Мексике! – Родион Потапович уставился на меня так яростно, как будто это я была виновата во всех бедах. – И в это же время в транспортной фирме Цветкова было зафиксировано очередное исчезновение шоферов-дальнобойщиков, вот этих Крягина и Лоськова. Их трупы так и не нашли, а «КамАЗ», на котором они ехали, обнаружили в болоте, а в его бензобаке, разгороженном деревоплитой, обнаружили то ли двадцать, то ли пятьдесят килограммов героина. Цветков, к фирме которого машина была приписана, естественно, отбрехался. Вот такие дела, Мария. Понимаешь ты, нет?

– Да, босс, понимаю, но…

– А вот для меня в этом деле белых пятен, кажется, уже не осталось!

Зашевелился на полу Маминов. Я повернулась к нему, но в этот момент залился трелью видеофон, я глянула на монитор, куда выводилась картинка с внешней камеры перед дверью. У нас был посетитель. Это был старик лет семидесяти, морщинистый, с седыми усами и почти совершенно лысый. У него были нелепые очки и торчащие большие уши, что придавало его лицу дурацкое выражение. Мне показалось, что это один из наших внештатных «детективов»-пенсионеров пришел, как они выражались сплошь и рядом, за добавкой к пенсии. Хотя «добавка» иной раз превышала саму пенсию.

– Вот уж вовремя, – проворчал Родион. – Мария, поговори с ним, что ли. Через приемную. А я тут пока потолкую с Алексеем Павловичем.

– Осторожнее, босс, – предупредила я. – Господин банкир изволит буянить.

Я вышла в приемную и произнесла в селектор:

– Добрый вечер. Что вам угодно?

– Дочка, я к вам по важному делу. Меня зовут Бориш Павловитш, – прошамкал старик, широко открывая рот. Его зубы напомнили мне выщербленную кирпичную кладку с редкими металлическими вставками. – Я много времени не отниму, только шекундошку. Я тут из шошеднего дома.

– Мы заняты, простите. Зайдите в другой раз.

Старик заволновался, очки покосились, он тяжело задышал и зажестикулировал:

– Я инвалид войны, дочка! Мне трудно ходить, и в другой раж я уже шовшем не приду. Я по важному делу, но ешли у ваш ишшо важнее…

– Ладно, входите, – сказала я, – что ж с вами делать, Борис Павлович. Изложите свое дело, только быстро, а если потребуется подробнее – это после… В другой раз, Борис Павлович. Хотя, честно говоря, у нас и так с Павловичами перебор.

Старик не понял. Я нажала кнопку, деблокирующую дверь, и на пороге появилась сгорбившаяся фигура, глаза старика глянули на меня, и в тот же момент вдруг донесся крик Родиона:

– Не пускай его, Мария! Не пускай!

– Да я его уже пустила, босс, поздно, раньше надо было говорить, – досадливо сказала я. – Да я сейчас с этим дедушкой быстро: послушаю, что он…

Дальше договорить я не успела. Откровенно говоря, слова застряли у меня в горле. Потому что старик распрямился и сказал знакомым звучным голосом:

– Зачем же так неуважительно со старшими, Мария? Вот и Иван Ильич полагает, что нельзя со старшими так неуважительно. Правда, Иван Ильич?

– Сущая, сын мой, – прогудел низкий бас, и в приемную стремительно вошел второй человек. Это был высокий, атлетически сложенный мужчина в элегантном черном костюме и в дорогих туфлях, с чисто выбритым лицом и стальным блеском в знакомых, очень знакомых темно-серых глазах. – Но только я просил не называть меня Иваном Ильичом, – добавил он, захлопывая за собой дверь.

Я очнулась от оцепенения:

– Вы считаете, что обращение «отец Валентин» подходит к вам больше, так, господин Осадчий?

– Я так и думал, что нарыли про меня, – весело откликнулся тот. – Так что давай, старикашка, инвалид войны, снимай свой маскарад, он нам больше не понадобится, тем более что и на улице темнеет.

«Старик» снял с себя «лысый» парик и зашвырнул его в угол, где в него не замедлил вцепиться вездесущий шарпей Счастливчик. Потом он вытащил из-за ушей какие-то накладки, отчего они перестали отвратительно торчать, вынул кривую вставную челюсть, открыв в улыбке хорошие белые зубы, и содрал с лица какой-то тянущийся полиэтилен. Я задохнулась. Преобразившийся «инвалид войны» улыбнулся и произнес:

– Ну, конечно, я не Борис Павлович. Но я не сильно соврал, Мария, так?

– Павел Борисович! – изумленно пролепетала я. – Но вас же… но вы же…

– Меня, можно сказать, взяли покатать, так что не бери в голову, хорошая, – сказал он. – Но мы, собственно, не за этим. У вас ведь гостит мой сын, не так ли? Я надеюсь, вы не догадались просмотреть тот пакет, что мы для него оставили?

– Догадались.

Лица Павла Борисовича и стоявшего за ним экс-«отца Валентина» – Осадчего помрачнели. Последний сказал:

– Впрочем, я так и предполагал. Нельзя сказать, что Рыжий Ап оказал вам хорошую услугу.

Я выдвинула ящик стола и выхватила оттуда пистолет. Сняла его с предохранителя и произнесла:

– Да вы и сами оказали мне не столь хорошую услугу, явившись сюда. Впрочем, после того как вашу теплую компанию водворят куда следует, у вас будет возможность поразглагольствовать об оказанных друг другу услугах.

– Пистолет вовсе ни к чему, Мария, – улыбаясь, сказал Осадчий, – оружие имеет свойство иногда стрелять, даже когда этого не хочешь. А я вовсе не хочу отправиться на тот свет прежде, чем мы уладим некоторые недоразумения.

Он продолжал улыбаться, но в глазах его светилось нечто, что заставляло меня усиленно радоваться наличию в моей руке пистолета. Мужчины приблизились, я невольно отпрянула назад, но тут же заставила себя вернуться на исходное место. В этот момент вошел Родион. При виде Осадчего и Маминова-старшего его лицо не выразило ни удивления, ни испуга. Скорее горькую досаду.

– Я сказал, что не стоит им открывать, – сказал он. – Но так или иначе, с этим пора кончать. Вы вволю уже наИГРАлись, господа. Вы придумали очень интересную игру от начала и до конца. Жаль только, что конец у нее будет печальный.

– Ты так полагаешь, Родион? – спросил Павел Борисович. – Жаль. Я всегда к тебе хорошо относился. Зря ты сунул нос в эту папку. Откровенно говоря, я не хотел, чтобы ты брался за расследование. Но так получилось, что в игру оказались вовлечены все родственники, кровные и крестные, и никуда от этого не деться. А ты меня узнал, – засмеялся он, грозя боссу пальцем, – ты меня узнал, Родион, даже под гримом этого старикашки. У тебя всегда был острый глаз, еще с детства. А у моего сына глаз был дурной. И наклонности тоже, а под влиянием этого Цветкова стали еще хуже.

– Может, это наследственное? – бросила я, не опуская направленного на обоих убийц пистолета.

В выражении глаз Павла Борисовича что-то неуловимо переменилось, когда он сказал:

– Может быть.

…Зря, что я смотрела именно на него. Потому что в тот же самый момент неуловимо быстрым движением Осадчий выбил пистолет из моих рук, а Павел Борисович синхронно поднял рукав своего «старческого» пиджака, и оттуда глянуло на меня дуло маленького пневматического пистолетика. Выстрел был не выстрел, а тонкий свист. То ли я была так измотана за этот день, то ли удар отставного майора спецназа был выполнен так профессионально, что даже я не успела среагировать, – но в воздухе пропела смерть, и на меня с надсадным жужжанием в висках наплыла и обрушилась тьма.

Я очнулась в каком-то темном сыром помещении. Казалось, что потолок и пол менялись местами и словно ворочались, делая эту тяжелую механическую работу, большие ржавые колеса. Промозглая сырость пробирала до костей, и мое тело то и дело сотрясала крупная дрожь.

Я подняла голову и различила сквозь темноту, что рядом со мной лежит человек, тоже связанный.

Это был Родион.

Я пошевелилась, и это простое движение причинило мне боль. Кроме того, у меня онемел подбородок, и я совершенно не чувствовала челюстей. Язык лежал тяжелой, неподъемной металлической болванкой, и вряд ли мне удалось сказать хотя бы слово. Вероятно, все это были последствия выстрела из пневматического пистолета, заряд которого попал мне в шею. Наверно, он стрелял маленькими капсулами нервно-паралитического действия. Мне приходилось сталкиваться с подобным оружием.

Босс зашевелился. Я попыталась окликнуть его, но язык не слушался, а гортань осипла и отказывалась пропускать звуки. Вместо меня заговорил он:

– Где… мы? Мария, нас… как?

Я только повела плечами. Меня мутило. Но больше всего угнетала не физическая слабость, а полная безысходность, полное незнание того, где мы находимся и что с нами собираются делать. Впрочем, в последнем случае гадать особенно не приходилось. Зная Осадчего… н-да, едва ли нам стоит рассчитывать на счастливый финал, все предопределено… Я попыталась разрезать веревки титановыми накладками на ногтях, но оказалось, что кто-то, в высшей степени предусмотрительный, снял их. Это меня добило. Давно я не чувствовала себя такой беспомощной, а тьма и сырость давили, выбивали из тела, как снопы искр, мучительную судорожную дрожь. Впрочем, мои мучения продолжались недолго. Тяжелая дверь бесшумно отворилась…

Вошел человек. Это был Осадчий.

– Ну что, очухались? – проговорил он. – Очень хорошо. Пошли греться. Мы там костер разложили, сидим вот, беседуем.

– Пошли? – с трудом выдавила я. – Ты что, издеваешься? Мы же связаны.

– Так я сам вас дотащу, – весело сказал он. – Только смотрите у меня, без фокусов. Особенно ты, дорогая моя Машенька.

Он взял в охапку нас обоих (хотя я вешу не меньше пятидесяти пяти килограммов, а мой могучий босс, наверно, все семьдесят два) и легко вынес из сырого помещения, задев моей головой о металлический косяк так, что по всему телу пошел звон. Он шел на свет.

Около большого костра сидели отец и сын Маминовы. Оба выглядели помятыми и злыми. Впрочем, вскоре я увидела и третьего. Точнее, третью.

Это была «похищенная» Марина Маминова. Она скорчилась на самой границе света и тьмы, и языки пламени то и дело выхватывали из темноты ее бледное лицо с провалившимися темными глазами и большим ртом.

Нас посадили у костра спина к спине, и Осадчий проговорил:

– Зря вы сунулись в это дело. Хорошие вы ребята. Да только знаете уж слишком много, так что придется подчистить. Ты, Родион Потапович, докопался до сути этого дела, так?

– Докопался, – ответил босс. Голос его звучал хрипло, но спокойно. – Докопался, конечно.

– Так вот тут сидит ваш клиент. – Осадчий показал на Маминова. – Он вам платил деньги за расследование. Все-таки стоит уважить заказчика. Изложить ему результаты расследования.

– Вы издеваетесь?

– Ничуть.

– Да запросто, – сказал босс. – Изложить результаты дела, говорите? Без проблем. Для меня сразу стало ясно, что те, кто убил Мавродитиса, Кириллова, Цветкова и прочая, прочая, не хотел нанести телесного вреда самому банкиру Маминову. Подчеркиваю: телесного.

– Тонкое замечание, – одобрил Осадчий.

– Далее. Киллеры скорее помогли Маминову, чем повредили ему убийством его компаньона. Документы в том пакете на Казанском вокзале позже это подтвердили. Круг подозреваемых был узок с самого начала, потому что преступникам были известны детали, которые обычно дальше семейного порога не идут. Значит, один из семьи Маминовых, может быть – Климовых, связался с бандитами. Кто? Леонида Ильича Климова я отсек сразу. Достаточно взглянуть на его лицо. Анна Ивановна, моя крестная, некоторое время была на заметке, но после того, как она не пошла на похороны своего брата, я окончательно убедился, что она непричастна к смерти Цветкова. Если бы она заказала его, она бы пошла. Были и другие основания отбросить кандидатуру Анны Ивановны, и в более комфортной обстановке я бы охотно их изложил.

– Мы нисколько не сомневаемся, что вы все подробно бы нам изложили, – любезно сказал Осадчий.

– Происходящие события быстро сужали круг подозреваемых, – продолжал босс. – После кровавого убийства на Чернышева, 11 я получил примерное представление об убийцах. О вас, господа. С большой долей вероятности я мог заключить, что Марина знала своих похитителей. Или псевдопохитителей. То, что происходило на даче Климовых в день рождения их дочери, вообще можно назвать фарсом чистой воды. Я довольно быстро догадался, что Павел Борисович просто-напросто имитировал свое исчезновение. По тому, как накладывались следы в том тоннеле, было ясно, что оба – и похититель, и похищенный – шли самостоятельно. Никто никого не волок. Подтверждением тому стал маленький окурок сигариллы «Hors Concours DU». У меня их в офисе целых два. Один найден в наркопритоне, где валялись трупы тех троих, а второй – где бы вы думали? – в эвакуационном ходе климовской дачи. Уж и не знаю, зачем вам потребовалось оставлять такие улики, как два окурка сигарилл…

– А сейчас будет и третий, – сказал Павел Борисович. – Хорошие сигариллы, между прочим, рекомендую. Ах да, – спохватился он, – я и забыл, что вам уже поздно что-либо рекомендовать. А что касается того, как окурок оказался в том тоннельчике, и не спрашивайте. Если мне хочется курить, то это как удушье. Тем более что мы хотели выждать время и послушать, как будут реагировать на эту очередную сценку из спектакля…

– Ах, да, это же была игра! – наконец-то окончательно обретя дар речи, зло сказала я. – Окурки же, понятное дело, бросают машинально.

– Конечно.

– В принципе, Родион, можешь не утруждать себя дальнейшим изложением, – сказал Павел Борисович. – Похвально, что ты раскрыл это дело, и… очень печально. А мой сын сам виноват. Он зажирел, обнаглел, подумал, что он всемогущ и что ему все дозволено. Он жаловался на жизнь и говорил, что ему плевать, кто там подыхает с голоду, ему скучно. Я тоже не благодетель рода человеческого, мне тоже по большому счету плевать. Но вот только сначала я думал, что Леша, зажравшись, не видит очевидного, не видит, как за его спиной Цветков с Мавродитисом шушукаются, что-то замышляют. Не видит, что сестра с катушек сорвалась. Не видит, что жена Ленка, Лешу уже убить готова. Ничего он не видел, кроме своих игр. У меня вообще было подозрение, что Леша педераст и сожительствует со своим Халом. Я поставил мини-камеру. И вот так однажды я и узнал, какая любимая забава у моего сына. Оказывается, он узнал, что цветковские шоферы-дальнобойщики возят героин, подмачивают репутацию фирмы и, стало быть, и «ММБ-Банка». И открыл сезон охоты. Сафари, как он сам называл. У богатых свои причуды. Нравилось ему отслеживать и заваливать этих дальнобойщиков, половину из которых он знал. Они с Халом через компьютер Цветкова отслеживали, кто, куда и как, ну а остальное – дело техники. Дико, правда? Цветков, кажется, стал обо всем догадываться. Только поздно уже. Я узнал, что Цветков и Кириллов с Мавродитисом затеяли убить Алексея. Мог бы пустить на самотек, и поделом было бы моему сынку! Грохнули бы его, и туда ему дорога. Но все-таки сын. – Павел Борисович покачал головой и снова глубоко затянулся своей сигариллой, а потом бросил окурок в костер. – Не мог я допустить, чтобы его убили. Вот… старый кореш, Ванька Осадчий, профессионал высшего класса, – он помог. Мы решили: хочешь развлечься, пощекотать нервы, поиграть в игру, опаснее которой нет, – получи, щенок! И попутно сделали то, что давно следовало сделать: выжгли каленым железом этот притон, где часто ночевала Марина. Я актер по образованию, вы знаете. Я переоделся, загримировался под молодого и пошел в этот диспансер, куда отправили двух уродов, которых накануне выкорчевали из дома Алексея. Я привез их в этот притон. Осадчий приехал туда вместе с Мариной. Наркоманы эти что-то квакали, у девки, которая держала тот притон, был передозняк, один нарк ударил Маринку, дескать, из-за нее их отправили в «диспансер», и я не стал терпеть. Вы все видели, когда туда приехали. Мы до конца выдерживали правила игры, даже из той бойни сделали постановочный эпизод. Мне, как бывшему актеру, хорошо это известно. В общем, нечего долго объяснять. Все те, кто пострадал, кто был убит, получили по заслугам. В том числе и ты, Алексей. Ты получил, что хотел. Игру, сработанную под жизнь. Как то, что покупал Берг. Только ты не заплатил ни рубля. Ты гораздо дороже заплатил, потому что думал, будто это все на самом деле. Тот чисто символический подарок, тот человечек, которого я тебе подарил, – это ты и есть. Да это и так понятно, что уж…

Я подняла глаза, посмотрела на призрачное в свете костра лицо Маминова-младшего. Вспомнились слова его отца, сказанные еще тогда, на юбилее: «…Жизнь и есть самая дорогая и жестокая игра, и никаких денег не хватит, чтобы ее оплатить, если расплачиваться по полной программе!»

– А теперь нам придется первый раз сделать то, чего мы не планировали. Нет, второй. Первый раз мы не планировали отправлять в больницу твою охрану, Алексей, которая так и не приехала на климовскую дачу. Они сами, как оказалось, попали в аварию, и мы тут ни при чем. А вот что касается Марии и моего крестника Родиона, то, к сожалению, вы слишком много знаете. Мы не можем сохранить вам жизнь. Знать о преступлениях моего сына, о нашей игре, о грешках сильных мира сего – это для вас непозволительная роскошь.

– Да ничего, крестный, – будничным тоном сказал босс. – Мы уж как-нибудь переживем… в смысле – поймем.

Босс говорил это таким тоном, как будто уже смирился, что его убьют. Но я, я-то вовсе не собиралась умирать: нет, Мария, мы еще поборемся! Мозг лихорадочно цепляется за каждую возможность; сущность разозленной, обожженной кошки поднимается наверх из глубин моего существа и…

Обожженной кошки! Обо-жжен-ной!! Вот ОНО, решение!

Я сработала четко и быстро, пока Осадчий отошел куда-то в темноту, Марина свернулась жалким клубочком, а Павел Борисович рассуждал, отвернувшись в сторону. Я подалась вперед всем телом и ткнулась боком в костер. Родион Потапович широко раскрыл глаза и словно окаменел, наблюдая за моими действиями. Боль была жуткая. Чувствовать, как языки пламени легко прожигают одежду и вот уже лижут тело, как раскаленные уголья, шипя, впиваются в кожу. Простой смертный не сумел бы вынести этого. Я перенесла это, быть может, лишь благодаря тому, что еще действовал наркотический эффект от нервно-паралитической капсулы из пневматического пистолета. Но я выдержала. Я вынесла. Я дождалась того момента, когда лопнули пережженные веревки, сорвалась со своего пылающего ложа и, сдирая обрывки обгорелых пут, бросилась вперед. В деревянной колоде, на которой сидел Маминов-старший, торчал нож, я схватила его и одним движением перерубила веревки, стягивающие тело моего босса. Из темноты на меня выбежал Осадчий, и я метнула в него нож. Он вошел отставному майору спецназа в левое плечо. Ранение не смертельное, пусть левая рука повисла плетью… но я знала, на что способен этот человек, потому медлить не стала. Сильнейшим ударом я опрокинула Павла Борисовича в костер и, увлекая за собой Родиона, бросилась куда глаза глядят. Нет, есть в жизни счастье – я выметнулась прямо… на собственную машину, которую угнал «отец Валентин» с дачи Климова.

В темноте раздался нечеловеческий вопль боли: это кричал Павел Борисович, у которого загорелась одежда. Я рывком распахнула дверцу машины, ключ торчал в зажигании, ну да это и неважно было: свою-то машину я завела бы и без ключа.

Родион Потапович, отдуваясь, рухнул на сиденье рядом со мной и простонал:

– Едем!!

Я пустила машину по грунтовке, не обращая внимания на колдобины…

Только часа через три нам удалось добраться до МКАД. А еще через час мы входили в свой офис, он же – наш дом родной. Нас встретила бледная Валентина с гневными задыхающимися словами:

– Что, опять в гости ездили? Пять часов утра уже! Ну… как погуляли?

– Бесподобно, – ответил Родион.

Мы больше не слышали ничего ни о Павле Борисовиче, ни об Осадчем, ни даже об Алексее Павловиче и его сестре Марине. Не думаю, что они уехали из Москвы, наверно, просто поменяли имена и точно так же живут, пожинают плоды маминовских капиталов. Возможно, обо всем этом знает только наш знакомый Михаил Карлович Берг, ставший председателем правления «ММБ-Банка».

Родион собирается предпринять грандиозную попытку выжать из Берга информацию: он намерен пожаловаться на него папе Карло в замечательный немецкий город Гамбург…