<?xml version="1.0" encoding="utf-8"?>
<FictionBook xmlns="http://www.gribuser.ru/xml/fictionbook/2.0" xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink">
 <description>
  <title-info>
   <genre>detective</genre>
   <author>
    <first-name>Сергей</first-name>
    <middle-name>Александрович</middle-name>
    <last-name>Высоцкий</last-name>
   </author>
   <book-title>Смерть транзитного пассажира </book-title>
   <annotation>
    <p>Высокий гражданственный пафос повести "Смерть транзитного пассажира" заключен в твердом убеждении автора: человек, предавший Отечество, не имеет права называться человеком…</p>
   </annotation>
   <date></date>
   <coverpage>
    <image l:href="#img.jpg"/></coverpage>
   <lang>ru</lang>
  </title-info>
  <document-info>
   <author>
    <nickname>Aleks_Sim</nickname>
   </author>
   <program-used>FictionBook Editor Release 2.6</program-used>
   <date value="2012-12-13">13 December 2012</date>
   <id>631F8AF2-895C-42EA-92BC-0E2DD76554F2</id>
   <version>1</version>
   <history>
    <p>1.0 — создание</p>
   </history>
  </document-info>
  <publish-info>
   <book-name>Наводнение</book-name>
   <publisher>АОЗТ фирма «Д. Л. К.»</publisher>
   <city>Калуга</city>
   <year>1994</year>
   <isbn>5-87117-008-0</isbn>
  </publish-info>
 </description>
 <body>
  <title>
   <p>Сергей Высоцкий</p>
   <p><style name="12">СМЕРТЬ ТРАНЗИТНОГО ПАССАЖИРА</style></p>
  </title>
  <section>
   <title>
    <p><style name="40">1</style></p>
   </title>
   <p>— <style name="40">Здесь! Вот он… — Полицейский раздвинул упругие ветки вишневых кустов.</style></p>
   <p><style name="40">Дождевые капли зашелестели по листве. Покатились на землю, увлекая за собой лепестки облетающих цветов.</style></p>
   <p><style name="40">Пожилой коренастый мужчина несколько секунд молча смотрел туда, куда показал полицейский. На траве лежал человек. Из-под небрежно наброшенной пластикатовой накидки торчали ноги, обутые в мягкие домашние туфли. Вода собралась в складках накидки, стекала тоненькой струйкой на светлые брюки лежавшего.</style></p>
   <p>— <style name="40">Снимите, — кивнул коренастый.</style></p>
   <p><style name="40">Полицейский осторожно, чтобы не потревожить мокрые кусты, нагнулся. Снял накидку…</style></p>
   <p><style name="40">Человек лежал, уткнувшись лицом в густую влажную траву. Одна его рука была неловко подвернута, вторая, вытянутая вперед, впилась в землю. Седые растрепанные волосы потемнели от воды.</style></p>
   <p>— <style name="40">Его экономка позвонила в полицию час назад, господин комиссар, — сказал полицейский. Он все еще держал накидку в руках, не зная, куда ее деть.</style></p>
   <p><style name="40">Коренастый усмехнулся:</style></p>
   <p>— <style name="40">Да бросьте вы, Клод, эту пленку.</style></p>
   <p>— <style name="40">Я думал, господин комиссар… — Клод замялся на секунду. — Мало ли там что… Следы, может быть…</style></p>
   <p><style name="40">Лицо у него было совсем рыжим из-за обилия больших ярких веснушек. И брови были рыжие. Комиссар подумал о том, что его рыжая, прямо-таки светящаяся физиономия никак не гармонировала с дождливой погодой.</style></p>
   <p>— <style name="40">Какие следы, Клод?.. — с легким раздражением сказал он. — Я удивлен, что вы сами тут не управились. Обязательно надо было вытаскивать меня?! — Он вздохнул. — Если я буду таскаться черт знает куда из-за каждого самоубийцы… — Комиссар не договорил и с неприязнью взглянул на седой затылок лежавшего.</style></p>
   <p>— <style name="40">Перевернем его, Клод.</style></p>
   <p><style name="40">Они осторожно перевернули мертвого. На немолодом, изборожденном глубокими морщинами лице застыла гримаса боли. Пиджак был расстегнут, а на белой рубашке расползлось большое коричневое пятно…</style></p>
   <p>— <style name="40">Кто он?</style></p>
   <p>— <style name="40">Мишель Буроф, господин комиссар, — ответил Клод. — Из администрации фирмы АБМ. Живет один. Экономка у него приходящая. Богатый человек, господин комиссар. Я заходил в дом…</style></p>
   <p>— <style name="40">Какая странная фамилия, — сказал комиссар. — Буроф! Клод, вы пригласили экспертизу?</style></p>
   <p><style name="40">Клод кивнул.</style></p>
   <p>— <style name="40">Странно, что он поперся из дому на дождь… Мне это показалось очень странным, господин комиссар.</style></p>
   <p>— <style name="40">Сколько я вас знаю, Клод, вам все кажется странным, — пробурчал комиссар. — Может быть, человеку просто захотелось подышать свежим воздухом перед смертью?</style></p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>2</p>
   </title>
   <p><style name="40">Вечером в ресторане отеля «Корона» Буров много выпил по случаю удачного завершения дел и теперь лежал в своем номере, чувствуя, как подступает головная боль. Надеясь отогнать ее, он закрывал глаза и пытался лежать расслабившись, ни о чем не думая. Но это не помогло. Буров хорошо знал, что спасти от головной боли его могут только сильнодействующие таблетки. </style><style name="85pt0">Но</style><style name="40"> таблеток не было,</style><style name="85pt0"> а</style><style name="40"> ему не хотелось спускаться вниз </style><style name="85pt0">и спрашивать</style><style name="40"> их у сонного портье.</style><style name="85pt0"> В</style><style name="40"> отеле стояла тягучая тишина.</style><style name="85pt0"> Лишь</style><style name="40"> изредка</style><style name="85pt0"> с</style><style name="40"> улицы доносился вой </style><style name="85pt0">полицейской</style><style name="40"> машины, спешащей куда-то по ночному Брюсселю.</style></p>
   <p><style name="40">Рядом, жалобно постанывая во сне, лежала девушка, с которой он познакомился в ресторане. Видно, ей снились плохие сны. Звали ее Лили, и больше ничего Буров о ней не знал. Лили говорила только по-шведски, а Буров совсем не знал шведского. Она отстала от какой-то большой и шумной компании, гулявшей в том же ресторане, и весь вечер провела с Буровым. Она была хорошенькая, с чуть простоватым личиком, с несколькими веснушками под большими голубыми глазами. Друзья ее уехали, и Буров долго пытался дознаться у Лили, куда ее отвезти, но ничего добиться не мог. Она мотала головой и упорно повторяла одно лишь слово — «здесь».</style></p>
   <p><style name="40">Лили разметалась во сне и лежала, едва прикрытая легким одеялом. Около самой груди у нее была большая родинка, совсем как у Мадлен, бывшей жены Бурова. Только у Мадлен эта родинка совсем темная, такая же темная, как и сама Мадлен. Бурову стало вдруг грустно и одиноко. Вот уже шесть лет исполнилось, как Мадлен ушла от него и увела их маленького сына. Буров не мог понять, почему все так произошло: любовника Мадлен не завела — Буров знал, что до сих пор она живет одна, воспитывая сына. Буров считал, что у них было все для счастливой жизни: он имел хороший доход, любил жену и сына. Коммерческая деятельность, правда, бросала его в разные концы света, но это, как правило, были недолгие командировки, которые, кстати, способствовали укреплению их бюджета и его положения в фирме.</style></p>
   <p><style name="40">Уход жены был неожиданным и непостижимым. То, что она в истерике кричала на суде о его черствости и эгоизме, Буров считал просто первыми попавшимися словами — они жили в согласии; во всяком случае, за восемь лет супружества Буров никогда не слышал от Мадлен ни упрека, ни жалобы. И вдруг… Буров возненавидел бывшую жену. Он не стал ездить на свидания с сыном, чтобы не встречать ее. Даже женщин, хоть как-то напоминавших Мадлен, он избегал.</style></p>
   <p><style name="40">Голова болела все больше. Вчерашняя успешная продажа партии счетно-решающих устройств уже не радовала Бурова. И надо было столько выпить! Виновата эта девка с родинкой…</style></p>
   <p><style name="40">Буров никогда не позволял себе лишнего. Да и вообще пил редко.</style></p>
   <p><style name="40">«Старею я… — подумал Буров, и ему стало тоскливо. — Вот и в ресторане на воспоминания потянуло…»</style></p>
   <p><style name="40">…Он пришел в ресторан часов в восемь. Думал поужинать и пойти в номер лечь спать. Но тут подвернулась эта Лили… Она сидела за соседним столиком и пялила глаза на Бурова. Судя по всему, девчонка уже изрядно выпила со своими молокососами-друзьями. Буров пригласил ее танцевать. Потом они сидели вместе, пили шампанское, слушали музыку. Верткий чернявый человек из оркестра объявил очередной номер. Не то «Белые лошади», не то «Белые лошадки». Лили захлопала в ладоши и потребовала виски «Белую лошадь». А Буров вдруг вспомнил детство и большую колхозную кобылу по кличке Авария. Она была совсем белая, без единого пятнышка, без единой подпалины, стройная, легкая. На такую бы вскочить и лететь полями да взгорками. Ее еще ни разу не запрягали в плуг. Мать Мишки Бурова возила на Аварии хлеб из соседнего села, где была небольшая пекарня. Буров любил ездить с матерью.</style></p>
   <p><style name="40">Лошадь бежала мелкой рысью по мягкой, пыльной дороге, всхрапывая и косясь на седоков, словно приглашая их понестись вскачь. Вокруг было тихо, спокойно. В глухом еловом лесу, что обступил дорогу, не слышно было даже птичьего пения — только глухой цокот копыт. Лишь иногда тишина нарушалась, когда колесо телеги наезжало на утонувший в пыли камень. Телега подскакивала, звенели цинковые ящики, в которых возили хлеб. И снова тишина.</style></p>
   <p><style name="40">У пекарни витал аппетитный запах свежего хлеба. Пока дожидались своей очереди, весовщик, поздоровавшись с матерью, выносил горячую буханку.</style></p>
   <p>— <style name="40">Поклюйте, чтоб не соскучиться, — всегда говорил он одну и ту же фразу.</style></p>
   <p><style name="40">Буров отламывал горячие хрустящие корочки с углов буханки — они были самыми вкусными — и ел.</style></p>
   <p><style name="40">Иногда мать давала денег на мороженое, и тогда он бежал к магазину и покупал самое вкусное, какое только существовало на свете, — холодное, желтовато- зернистое мороженое, зажатое между двумя хрустящими вафлями, на которых было написано женское имя: или Мария, или Нина.</style></p>
   <p><style name="40">Раньше Буров почти никогда не вспоминал про «ту» жизнь. Все словно выветрилось из его памяти, отсеклось напрочь. Он старался не встречаться с русскими, жившими во Франции, а если и встречался случайно, то не испытывал никакого желания вести разговоры о прошлом. «Это меня нисколько не волнует», — говорил он вежливо собеседнику. И, казалось, был совершенно искренним. И вдруг…</style></p>
   <p><style name="40">«Неужели старею?» — с тревогой подумал он, глядя, как бегают по струнам пальцы дородной арфистки. Длинные, хищные, они цеплялись за струны, словно лапки гигантского паука. Бурову показалось, что они существовали отдельно от арфистки — ее надменное сытое лицо было неподвижно, будто окаменело. Большие карие глаза смотрели сонно и безразлично. И только пальцы выдавали ее хищное существо.</style></p>
   <p><style name="40">…Зазвонил телефон. Звонок был негромкий, но Буров вздрогнул — так неожиданно он нарушил ночную тишину.</style></p>
   <p>— <style name="40">Мсье, вас вызывает Париж, — сказала телефонистка.</style></p>
   <p>— <style name="40">Мсье Буроф? — спросил мужчина на другом конце провода, и Буров сразу узнал хрипловатый голос своего шефа, директора фирмы.</style></p>
   <p><style name="40"> — Да, это я, мсье Эмбер, — сказал он торопливо. — Что-нибудь случилось?</style></p>
   <p><style name="40">Еще днем Буров звонил шефу и доложил о том, что все дела в Брюсселе закончены, а сам он утром выезжает в Париж.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ничего плохого, мсье Буроф… Просто вам придется утром лететь в Токио, — прохрипел директор. — </style></p>
   <p><style name="40">Ближайшим самолетом — в семь. Машину оставьте в Брюсселе… Я понимаю, что у вас могли быть другие планы, но дело слишком большое… — Он помолчал немного. — Я могу положиться только на ваш опыт… — Он снова помолчал. — Если поездка окажется успешной, я буду рекомендовать совету директоров назначить вас начальником экспертного отдела…</style></p>
   <p><style name="40">У Бурова екнуло сердце, белая телефонная трубка запрыгала в руке. Он хотел сказать: «Благодарю», — но не мог произнести ни слова.</style></p>
   <p>— <style name="40">Паспорт с японской визой и подробные инструкции вам вручит мой секретарь на аэродроме, — продолжал Эмбер. — Он уже выехал… Чего вы молчите, Буроф? Алло…</style></p>
   <p>— <style name="40">Я готов, мсье. Я слушаю внимательно… — Буров передохнул. — Я очень польщен, мсье…</style></p>
   <p>— <style name="40">С богом! Из Токио дайте телеграмму…</style></p>
   <p><style name="40">Буров положил трубку и несколько минут сидел без движения, словно не зная, что делать. Потом посмотрел на часы. Было два часа ночи. Он позвонил портье, заказал такси на пять часов и попросил разбудить его в четыре. Оставалось два часа. «Надо хоть немного поспать, — подумал он и удивился, что головная боль неожиданно прошла. — Спать, спать, — сказал он себе. — Времени подумать будет еще достаточно».</style></p>
   <p><style name="40">Но уснуть не мог. Беспокойные мысли лезли в голову. Он встал, прошелся по комнате, постоял у окна. На улице было темно. Дождь барабанил по стеклам. «Может быть, погода будет нелетной! — подумал Буров и поймал себя на том, что ему приятно думать так. — Что это я?»</style></p>
   <p><style name="40">Он сел за письменный стол написать в Париж экономке, которая вела все его хозяйство. Но на столе не было ни конвертов, ни бумаги. Буров открыл один за другим все ящики, но бумаги не было. Только пыль, забытые кем-то карандаши. Лишь в одном из ящиков валялась истрепанная книга, без начала и конца. Буров медленно стал ее листать… Это были какие-то письма, статьи, стенограммы выступлений. Ему на глаза попалось «Воззвание к французам».</style></p>
   <p><style name="40">«Мы</style><style name="85pt"> по</style><style name="40">-братски предупредили Германию.</style></p>
   <p><style name="40">Германия продолжает свое движение на Париж.</style></p>
   <p><style name="40">Она стоит у ворот».</style></p>
   <p><style name="40">«Чье же это воззвание?» — подумал Буров. Он почти совсем не знал истории да и вообще читал от случая к случаю. Все больше детективы из дешевой серии…</style></p>
   <p><style name="40">«Может быть, де Голль? Но тут же увидел дату: «Париж, 17 сентября 1870».</style></p>
   <p><style name="40">Он лег в постель и стал читать книгу, надеясь, что все-таки придет сон.</style></p>
   <p><style name="40">«Очень желательно, чтобы факт, о котором вы прочтете, не прошел незамеченным», — писал неизвестный Бурову автор в статье «В защиту солдата».</style></p>
   <p><style name="40">«Солдат по имени Блан, фузилер 112-го линейного полка, дислоцирующегося в Эксе, только что приговорен к смертной казни за тяжкое оскорбление, нанесенное старшему в чине.</style></p>
   <p><style name="40">Объявлено, что в ближайшем будущем этот солдат будет казнен.</style></p>
   <p><style name="40">Эта казнь мне кажется невозможной.</style></p>
   <p><style name="40">Почему? Вот почему:</style></p>
   <p><style name="40">10 декабря 1873 года руководители армии, заседая в Трианоне в качестве верховного военного трибунала, приняли важное решение.</style></p>
   <p><style name="40">Они отменили смертную казнь в армии.</style></p>
   <p><style name="40">Перед ними стоял человек: то был солдат, самый ответственный из всех, — маршал Франции. Этот солдат в самый решительный час, когда совершалась катастрофа, дезертировал со своего поста; он бросил Францию наземь перед Пруссией; он перешел на сторону врага при самых чудовищных обстоятельствах; имея возможность победить, он позволил себя разбить…» Буров читал, и в нем проснулось любопытство, заинтересованность, чем же кончится эта история маршала, перешедшего на сторону врага, и солдата, оскорбившего старшего в чине.</style></p>
   <p><style name="40">«Этот человек умертвил отечество.</style></p>
   <p><style name="40">Высший военный совет счел, что он заслуживает смерти, я объявил, что он должен остаться в живых.</style></p>
   <p><style name="40">Что же совершил военный совет, поступив таким образом? Повторяю, он отменил смертную казнь в армии.</style></p>
   <p><style name="40">Он установил, что отныне ни измена, ни переход на сторону врага, ни убийство родителей (ибо убить свое отечество то же самое, что убить свою мать) не будут наказываться смертью…</style></p>
   <p><style name="40">…Бесспорно, многие соображения могли подсказать этим мудрым и храбрым офицерам необходимость сохранения смертной казни для военных. В будущем предстоит война: для этой войны нужна армия; армии нужна дисциплина; наивысшая форма дисциплины — честность; самая нерушимая форма субординации — верность знамени; самое чудовищное преступление — измена. Кому нанести удар, как не предателю? Какого солдата наказать, как не генерала?..</style></p>
   <p><style name="40">Моральная казнь, заменяющая казнь физическую, более ужасна. Доказательство: Базен…</style></p>
   <p><style name="40">…Оставьте этого человека в его бездне…</style></p>
   <p><style name="40">Если хотят знать, по какому праву я вмешиваюсь в это прискорбное дело, я отвечаю: по великому праву первого встречного. Первый встречный — это человеческая совесть».</style></p>
   <p><style name="40">Буров бросил книгу на пол, погасил свет. Он лежал с открытыми глазами и думал о том, как же сложилась судьба этого солдата, давшего пощечину своему капралу. И кто это вступился за него, написав статью таким торжественным, возвышенным слогом? «Первый встречный— человеческая совесть…» Красиво сказано, — подумал он. — Первый встречный… Красивая ложь… Совесть — это сам человек. Каков человек, такова и совесть. Они всегда в согласии, они всегда вместе. Остальное — красивая ложь».</style></p>
   <p><style name="40">Смутное сознание того, что все только что прочитанное имеет какое-то далекое отношение к его судьбе, вдруг овладело Буровым, но он тут же отогнал эту мысль. «Я не изменник, — подумал он, — у меня просто не было выхода. Таких, как я, тысячи, десятки тысяч.</style></p>
   <p><style name="40">Утром он быстро собрался и, даже не взглянув на спящую Лили, вышел из номера. Расплатившись, Буров дал портье денег и попросил его помочь девчонке отыскать свой отель.</style></p>
   <p><style name="40">Зябко поеживаясь, он смотрел на темные пустынные улицы. Странное чувство испытывал Буров. Он понимал, что настоящая, большая удача выпала ему. Большой, редкий фарт. Сбывается давнишняя мечта: будет он теперь не просто хорошо обеспечен, а богат. Будет большим человеком, самостоятельным и независимым. И этому надо радоваться. Но радоваться по-настоящему он почему-то не мог. Какая-то печаль лежала на сердце и мешала радоваться. Какая-то зыбкость и непонятное легкое раздражение владели Буровым. Ему было жаль, что пришлось так рано встать и уйти из своего теплого, уютного номера, от этой пустой, но такой уютной девчонки, разметавшей золотистые волосы на подушке. Бурова раздражало то, что сейчас приходится ехать на такси по темным холодным улицам, кутаясь в плащ, а потом дожидаться самолета, вступать в необходимые и в то же время ненужные разговоры с десятками людей. Ему не хотелось всего этого. Даже мысли о том, что придется все это делать, раздражали.</style></p>
   <p><style name="40">«Это первый признак старости, — в который уже раз подумал Буров. — Одинокой старости».</style></p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p><style name="40">3</style></p>
   </title>
   <p><style name="40">Гигантский аэропорт выглядел пустынным. Небольшие группы пассажиров терялись в огромном зале ожидания. У кассы Бурова дожидался Левель, секретарь шефа. Он был, как всегда, угрюм и немногословен. Передавая Бурову конверт с письмом шефа и паспорт, Левель буркнул:</style></p>
   <empty-line/>
   <p>— <style name="40">Мороки с этим паспортом было… Но уж если шеф решил, то своего добьется. Все сделали за полдня.</style></p>
   <p><style name="40">Буров подумал, что мороки, наверное, действительно было немало. И раз уж шеф добился всего, значит, ему это было очень надо.</style></p>
   <p><style name="40">Левель приподнялся на носках, окинул Бурова с ног до головы взглядом, словно оценивая, достаточно ли прилично он выглядит для поездки, и подал руку.</style></p>
   <p>— <style name="40">Желаю удачи! Возвращайся на коне! А я устал безумно. Ехал всю ночь. Пора и отдохнуть…</style></p>
   <p><style name="40">Буров взял билет. У него еще оставалось время, и он зашел в бар выпить кофе.</style></p>
   <p><style name="40">Бар был пуст и мрачен. Темно-вишневый ковер на полу, низкий, черный потолок создавали впечатление тягостное, унылое. За стойкой, ссутулившись, сидел один- единственный посетитель. Бармен, бубня себе под нос незатейливую мелодию, бесшумно орудовал бутылками, составляя коктейль.</style></p>
   <p><style name="40">Буров взгромоздился перед стойкой, попросил кофе и виски. Достал письмо шефа и только собрался вскрыть конверт, как его окликнул сосед:</style></p>
   <p>— <style name="40">Вот так встреча! Вы ли это, мсье?</style></p>
   <p><style name="40">Раздосадованный, что ему помешали, Буров оглянулся: соседом по стойке был Жевен, представитель одной парижской фирмы. Бурову нередко приходилось сталкиваться с этим респектабельным, несколько благообразным на вид, но удивительно пронырливым человеком. Фирма, которую представлял Жевен, тоже занималась компьютерами и была главным конкурентом фирмы, где работал Буров.</style></p>
   <p>— <style name="40">Вот уж кого не ожидал увидеть в такую рань, так это вас, мсье Буроф… — Жевен приветливо улыбался, но Бурову показалось, что взгляд у него настороженный. — Главное, в этом унылом Брюсселе, где парижане мрут от скуки!</style></p>
   <p><style name="40">Буров, не торопясь, спрятал письмо шефа в карман. Сказал:</style></p>
   <p>— <style name="40">Мы всегда встречаемся с вами черт знает где. И почти никогда в Париже!</style></p>
   <p><style name="40">Жевен кивнул.</style></p>
   <p>— <style name="40">Пути господни неисповедимы. Но я очень рад видеть вас, Буроф! Вы прекрасно выглядите. Время не берет вас!</style></p>
   <p>— <style name="40">Что говорить о времени, мсье Жевен. — Буров поднял стакан с виски. — Давайте лучше выпьем.</style></p>
   <p><style name="40">Они выпили.</style></p>
   <p>— <style name="40">Вы далеко? — спросил Жевен.</style></p>
   <p><style name="40">Бурову совсем не хотелось говорить, куда он летит. Он ответил только:</style></p>
   <p>— <style name="40">Да, на этот раз далеко… А вы?</style></p>
   <p>— <style name="40">И у меня, мсье Буроф, большой вояж. Еще виски?</style></p>
   <p><style name="40">Буров кивнул. Подумал: «Этот старый хрен никогда</style></p>
   <p><style name="40">не скажет, куда и зачем едет. Ну и пусть подавится своими секретами».</style></p>
   <p><style name="40">Они выпили еще. Буров принялся за кофе, досадуя, что так и не прочитал письмо шефа. «Ну да ладно, — решил он. — Сейчас распрощаюсь с этим хлюстом и прочитаю…» В это время диктор объявил посадку на московский рейс. Буров посмотрел на Жевена. Их взгляды встретились. Жевен понял и рассмеялся:</style></p>
   <p>— <style name="40">Нам объявили посадку, попутчик?</style></p>
   <p>— <style name="40">Значит, и вы? — сказал Буров. — Забавное совпадение…</style></p>
   <p>— <style name="40">Значит, и я, — подтвердил Жевен. — Но я не в Москву. Я дальше, в Токио…</style></p>
   <p>— <style name="40">В Японии мы с вами еще не встречались… Ну что ж, я начинаю верить журналистам, что мир наш не так уж и велик.</style></p>
   <p><style name="40">Они расплатились и пошли на посадку. Жевен болтал без умолку, но Бурову казалось, что он расстроен.</style></p>
   <p><style name="40">«Старой лисе не нравится моя поездка в Токио? — думал Буров. — Но почему? Значит, неспроста летят к японцам представители двух конкурирующих фирм…»</style></p>
   <p><style name="40">Как только самолет набрал высоту и погасили предупредительные табло, Буров пошел в туалет. В самолете народу было не так много, и Жевен сел рядом с Буровым, так что прочитать письмо шефа не было никакой возможности.</style></p>
   <p><style name="40">…Ничего неожиданного в письме шефа не было. Очередная сделка, правда, как понял Буров, очень выгодная. На этот раз с японской фирмой по производству полупроводников. И лишь небольшая тонкость: сделку надо было заключить в понедельник, иначе японцы вынуждены будут обратиться к представителям другой фирмы…</style></p>
   <p><style name="40">Он спрятал письмо и вернулся в салон. Жевен дремал, откинувшись на мягком кресле. На коленях у него лежала Библия. Когда Буров садился, он открыл глаза, улыбнулся. Буров посмотрел на него с затаенной неприязнью. Подумал: «Небось и он меня готов испепелить, а вот приходится улыбаться. Ну что ж, сегодня суббота. Завтра я буду в Токио. Жевену не на что рассчитывать, если он летит по тому же делу».</style></p>
   <p><style name="40">В салон вошла стюардесса.</style></p>
   <p>— <style name="40">Дамы и господа, минуту внимания. Наш самолет через пять минут пересечет государственную границу Советского Союза.</style></p>
   <p><style name="40">Пассажиры оживленно задвигались, стараясь заглянуть в иллюминаторы. А там лишь громоздились одно на другое мощные ослепительно-снежные облака. Буров заметил, что нижний их слой был мрачно-синий, кое-где почти совсем темный.</style></p>
   <p>— <style name="40">Мы летим на высоте девяти километров, — продолжала стюардесса. — Температура за бортом минус пятьдесят пять по Цельсию… В Москве плюс пятнадцать. Идет слабый дождь.</style></p>
   <p>— <style name="40">Черт возьми, как некстати этот дождь, — выругался Жевен, — чего доброго, не дадут посадки, и мы упустим самолет. Вы же знаете, на Токио он летит только раз в неделю.</style></p>
   <p>— <style name="40">Напрасна беспокоитесь. — Буров посмотрел на Женена. — Сейчас и взлетают и садятся в любую погоду… Бросьте вы свою Библию, и давайте выпьем за наши успехи.</style></p>
   <p><style name="40">Он подозвал стюардессу, попросил виски. Через несколько минут она подкатила к ним тележку, заставленную бутылками, сигаретами, плитками шоколада.</style></p>
   <p><style name="40">Жевен со вздохом отложил Библию и, глядя, как Буров кладет лед в стаканы, сказал:</style></p>
   <p>— <style name="40">«Все труды человека — для рта его, а душа не насыщается».</style></p>
   <p>— <style name="40">Хотел бы я знать, чем можно насытить вашу душу, Жевен? — спросил Буров. — Уж не за пищей ли для души летите вы в Японию?</style></p>
   <p>— <style name="40">Наша фирма не так богата, чтобы оплачивать духовную пищу своих служащих. Они ее ищут в Библии, коллега. А в Японии я буду изучать патентное дело.</style></p>
   <p><style name="40">Буров усмехнулся и поднял стакан.</style></p>
   <p>— <style name="40">За ваши успешные поиски, Жевен! И еще за то, чтобы они всегда проходили в стороне от моих.</style></p>
   <p><style name="40">«Эта хитрая лисица неспроста летит в Японию, — думал он, глядя, как Жевен тянет виски. — Знаем мы эти разговоры про систему патентного дела… Жевен не из тех, кто первому встречному расскажет о своих намерениях. Уж не летит ли он за тем же, за чем и я…»</style></p>
   <p>— <style name="40">Скажите, Буроф, вы ведь русский. Какие чувства вы испытываете, бывая на родине?</style></p>
   <p>— <style name="40">А я не бывал в России…</style></p>
   <p>— <style name="40">С тех пор?</style></p>
   <p>— <style name="40">Да, с тех самых… — ответил Буров и посмотрел в иллюминатор. Но там все так же клубились облака…</style></p>
   <p>— <style name="40">И у вас никогда не появлялось желания побывать дома? — не отставал Жевен.</style></p>
   <p>— <style name="40">Я никогда не был сентиментален, — усмехнулся Буров. — Мой дом там, где я живу. Уверен, что и вы, Жевен, предпочли бы иметь теплое гнездышко с десятком хорошо обставленных комнат у черта на куличках, чем развалюху у себя на родине? А?</style></p>
   <p><style name="40">Жевен засмеялся, но ничего не ответил, и Буров, глотнув виски, сказал:</style></p>
   <p>— <style name="40">Все так думают, но только не все имеют смелость говорить это вслух.</style></p>
   <p>— <style name="40">Вы что же, не верите в то, что существует любовь к родине? К месту, где человек родился, к стране, в которой он вырос и живет, к стране его предков и сыновей?</style></p>
   <p>— <style name="40">Ах, мсье! Зачем столько эмоций? — Буров иронически посмотрел на Жевена, так горячо принявшегося спорить. — Каждый верит в то, во что ему выгодно верить… Может быть, слово «выгодно» слишком грубо… Скажу тогда так: каждый верит в то, что помогает ему жить… Хорош бы я был со своей «любовью к родине», как вы выражаетесь, живя в вашей Франции. Да мне надо бы еще двадцать пять лет тому назад повеситься на первом суку. Эта любовь не прибавила бы мне силы для борьбы за свое место в жизни, для борьбы с такими, как вы… — Буров развел руками, словно извиняясь и желая сказать: такова жизнь, мсье Жевен, и мы должны принимать ее именно такой! — Ведь никто, мсье, не поделится добровольно тем, что он имеет, с другим человеком, а тем более с каким-то неизвестным беженцем. Даже тот, кто чтит бога или делает вид, что верит, не расставаясь никогда с Библией…</style></p>
   <p><style name="40">Жевен усмехнулся:</style></p>
   <p>— <style name="40">Удерживай язык свой от зла и уста свои от коварных слов… Вы сердиты на весь свет, Буроф.</style></p>
   <p>— <style name="40">Нет. Я уже давно не сердит. С тех пор, как приобрел себе положение и достаточно средств. Озлобленными могут быть только обделенные.</style></p>
   <p><style name="40">Они замолчали. «Хорошо я отбрил этого ханжу, — подумал Буров. — Так ему и надо, пусть не лезет в чужую душу». Но тут же ему стало все безразлично — и этот надутый человек, и дождь в Москве, и все-все на свете. Он откинул кресло и закрыл глаза.</style></p>
   <p><style name="40">Бурова разбудил бархатный голос стюардессы:</style></p>
   <p>— <style name="40">…будем садиться на запасном аэродроме.</style></p>
   <p><style name="40">В салоне поднялся шум. Пассажиры обеспокоенно переговаривались.</style></p>
   <p>— <style name="40">В чем дело? — спросил Буров Жевена и тут только заметил, что лицо его попутчика искажено злобой.</style></p>
   <p>— <style name="40">Вот свиньи! Москва не принимает из-за плохой погоды! У них там четыре аэродрома. Не везде же гроза! Вот вам и «при любой погоде».</style></p>
   <p>— <style name="40">Но в чем же дело? И где этот запасной аэродром? — спросил Буров, с интересом глядя на озлобленного Жевена.</style></p>
   <p>— <style name="40">Перед Москвой — грозовой фронт, Москва не принимает. Предполагают садиться черт знает где. Русские просто перестраховщики… Какое им дело до того, что у людей могут быть неотложные дела.</style></p>
   <p><style name="40">Как ни расстроен был и сам Буров, он не удержался от того, чтобы не съязвить:</style></p>
   <p>— <style name="40">Но что вам беспокоиться, Жевен? Неделей раньше начнете изучать патентное дело в Токио, неделей позже… Или фирма ограничила вас во времени?</style></p>
   <p><style name="40">Жевен с такой ненавистью посмотрел на Бурова, что ему стало не по себе.</style></p>
   <p>— <style name="40">Я пойду говорить с пилотами, — твердо сказал Жевен, — я скажу, что авиакомпании придется платить неустойку, большую неустойку за мое опоздание. Так не поступают деловые люди…</style></p>
   <p><style name="40">Он уже собрался идти, но Буров положил ему руку на колено.</style></p>
   <p>— <style name="40">Жевен, но ведь мы не одни в самолете. Здесь женщины и дети.</style></p>
   <p>— <style name="40">Что вам до этого? Пустите меня! — взвизгнул Жевен. — Вы ведь тоже летите не на прогулку…</style></p>
   <p><style name="40">Буров усмехнулся.</style></p>
   <p><style name="40">Жевен вернулся вне себя и молча сел. Буров ждал, когда он успокоится.</style></p>
   <p>— <style name="40">Они хорошие парни… Но русские отказались принимать.</style></p>
   <p><style name="40">Стюардесса объявила, что самолет идет на посадку, и попросила пассажиров пристегнуть ремни.</style></p>
   <p><style name="40">В самолете стало темно, легкая дрожь пронизала его зыбкое тело. Буров взглянул в иллюминатор: темные клочья облаков проносились мимо, и Бурову показалось, что он слышит, как свистит ветер и скребут по обшивке вдруг ставшие жесткими облака. Самолет сильно тряхнуло. Потом еще раз… Заплакала девочка-негритянка. Мать стала успокаивать ее, что-то быстро приговаривая по-испански. Она задернула занавеску на иллюминаторе и напряженно глядела на табло, где горели слова «Не курить, пристегнуть ремни». В глазах у нее был испуг.</style></p>
   <p><style name="40">Мсье Жевен замер в своем кресле, и только губы у него шевелились. «Наверное, молитвы читает, — подумал Буров злорадно. — Трусишка». Жевен снял руки с подлокотников и сложил на животе. На матовой коже подлокотников остался мокрый след от ладони…</style></p>
   <p><style name="40">Кабина самолета вдруг наполнилась ослепительным светом молнии, и сразу же раздался оглушительный треск. «Как глупо, — мелькнула у Бурова мысль. — Так не хотелось лететь…» Он почувствовал, как Жевен вцепился ему в локоть.</style></p>
   <p><style name="40">А уже в следующий момент Буров понял, что самолет катится по твердому полю аэродрома.</style></p>
   <p><style name="40">«Толчок я прозевал», — подумал Буров, брезгливо освобождаясь от рук Жевена.</style></p>
   <p><style name="40">Гром гремел с прежней силой, чудовищный ливень хлестал по обшивке, на улице было темно, как ночью, но в салоне поднялась веселая суета. Стоял невообразимый гомон, кто-то всхлипывал, все наперебой делились впечатлениями.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ах, я думала, это конец, — говорила седая дама. — От испуга я не могла вспомнить ни одной молитвы…</style></p>
   <p>— <style name="40">А я решил, что русские пустили в нас ракету, — сказал немолодой американец и нервно захохотал.</style></p>
   <p><style name="40">Жевен посмотрел на Бурова и, виновато улыбнувшись, сказал:</style></p>
   <p>— <style name="40">Псу живому лучше, нежели мертвому льву.</style></p>
   <p><style name="40">Буров промолчал.</style></p>
   <p><style name="40">Стюардесса вышла из кабины пилотов и, помедлив несколько секунд, чтобы улегся шум, сказала:</style></p>
   <p>— <style name="40">Мы сели в Ленинграде. Из-за плохой погоды придется ждать здесь до вечера… Погода вы сами видите какая… — мило улыбнувшись, она кивнула белокурой головой на иллюминатор. — А в Москве еще хуже. Вы можете выйти из самолета, подышать воздухом.</style></p>
   <p><style name="40">Косые струи дождя зло хлестали в окна аэровокзала. Буров с удовлетворением, даже со злорадством отметил, что аэровокзал какой-то старомодный, темноватый и совсем маленький. Он невольно сравнил его с гигантскими постройками в Брюсселе, откуда вылетел три часа назад. «А Орли, Бурже… Все отстает она, матушка-Россия, как ни старается…» Буров прошелся по небольшому залу. У буфета, заставленного бутылками и яркими коробками конфет толпился народ. Буров поинтересовался, берут ли франки. Франки принимали. Он выпил кофе с коньяком. Кофе был вполне приличным, а коньяк просто превосходным.</style></p>
   <p>— <style name="40">Армянский? — спросил он у буфетчицы.</style></p>
   <p>— <style name="40">Коньяк молдавский, мсье, — ответила та по-французски и почему-то покраснела. Буфетчица была совсем молодая, чернявая, с большим красным бантом на затылке.</style></p>
   <p><style name="40">Буров неприязненно подумал: «И банты-то красные заставляют носить…»</style></p>
   <p><style name="40">Он подошел к окну и стал смотреть, как ветер кидает пригоршни дождя прямо в окна, как треплет потемневший флаг у выхода на летное поле.</style></p>
   <p><style name="40">«Как странно, — подумал Буров, — вот я и в России, а ничего не переменилось во мне, я не припал грудью к земле при выходе из самолета, не кинулся обнимать первых встречных земляков… И волнует меня сейчас только одно — успею ли я к самолету в Токио. Двадцать пять лет — это целая вечность, четверть века! За это время можно не только отвыкнуть, но и забыть навсегда… Пройдет несколько часов, и я преспокойно улечу в Москву. Несколько часов там… Но что мне Москва? Пустой звук. Я никогда в ней не был. А в Париже-я знаю каждую улочку, каждый садик. С ним связаны самые яркие воспоминания. Моя жизнь. Двадцать пять лет».</style></p>
   <p><style name="40">Жевен остановился рядом. С понимающей улыбкой посмотрел на Бурова. «Идиот, — подумал Буров, — решил небось, что воспоминания меня одолели…»</style></p>
   <p>— <style name="40">Наблюдаете родину? — спросил Жевен.</style></p>
   <p>— <style name="40">Много тут понаблюдаешь! — Буров кивнул на окно. — Такой дождь может лить и в Париже. Там только побольше комфорта для того, чтобы его переждать.</style></p>
   <p>— <style name="40">Пилоты говорят, что вылетим не раньше восьми вечера, — сообщил Жевен. — Меня успокаивает только то, что в Москве погода еще хуже. Русский «ТУ» никуда от нас не уйдет. Кстати, через полчаса обед. Русский обед, мсье Буроф!</style></p>
   <p><style name="40">Дождь стал стихать. Из серой пелены один за другим начали проступать силуэты самолетов. Они были разных марок. Но больше всего «ИЛов», «ТУ»… Вот и «Каравелла». Стройные, вымытые дождем самолеты прижались к бетону аэродрома, готовые взмыть в небеса.</style></p>
   <p><style name="40">Потом стали видны дальние ангары, дома городской окраины, и вдруг Буров увидел большой холм, укутанный невысоким лесом, и купола обсерватории на нем. «Пулково, — узнал Буров. — Пулковские высоты». И еще: он не увидел, а скорее представил, почувствовал, как взлетает на холм ровная, словно стрела, дорога, делает зигзаг, огибая здания обсерватории, и мчится дальше на юг, через необозримые поля, перелески, рассекая деревушки со странными названиями, вроде Дони, на Гатчину, на Лугу, к неприметной осиновой рощице на краю огромной мшары. И здесь, в сторону от гудящего под колесами грузовиков асфальта, отлетает мягкий, весь в колдобинах и лужах проселок, ведущий в тихую деревушку Лужки. Буров смотрел на Пулково и думал о том, сколько раз приходилось ему ездить мимо этих зданий. И в дождь, и в ясную погоду, когда с холма открывался перед тобой весь Ленинград как на ладони.</style></p>
   <p><style name="40">Безотчетное желание выйти на шоссе и сесть в автобус, идущий в сторону Лужков, вдруг овладело Буровым. Просто так — выйти и сесть. И ехать спокойно, ни о чем не думая. Смотреть по сторонам, запоминать, сравнивать… и оставаться равнодушным.</style></p>
   <p><style name="40">«Времени у меня много. Выйду — и в автобус. Надо только выйти. А там… — Буров усмехнулся. — Сошлюсь на особые обстоятельства в случае чего. Вот и дождь так кстати перестал».</style></p>
   <p><style name="40">Он спустился на первый этаж и уверенно пошел прямо к проходу в небольшом барьерчике, около которого сидел дежурный с красной повязкой.</style></p>
   <p>— <style name="40">Товарищ, вы куда? — спросил он Бурова, поднявшись со стула.</style></p>
   <p>— <style name="40">Да я здесь, папаша, — улыбнулся Буров, — газетки, конфетки…</style></p>
   <p>— <style name="40">Газетки-конфетки, — проворчал дежурный, — в следующий раз не выпущу. Обязательно лезут туда, где иностранцы. Как будто здесь медом намазано…</style></p>
   <p><style name="40">На улице было сыро. Ветер утих, и все окрестности мгновенно затянуло туманом. Снова пропали башни Пулкова, самолеты. Машины двигались медленно, с зажженными фарами. Буров быстро прошел метров шестьсот от аэропорта до шоссе. Ему вспомнилось, что где-то здесь рядом, у поворота, была раньше остановка автобуса на Лужки. Какой-то автобус и впрямь стал притормаживать. Буров побежал легкой рысцой и успел— последний пассажир заталкивал в автобус чемодан. Уже взявшись за поручни, Буров разглядел слово «Лужки» на маршрутной доске. Он прыгнул на ступеньку, двери со скрежетом захлопнулись, и автобус тронулся. И только тогда Буров сообразил, что у него нет ни копейки советских денег… Растерявшись, он хотел было застучать в дверь, чтобы автобус остановился, но перед ним уже стояла кондуктор.</style></p>
   <p>— <style name="40">Билетик, гражданин, — требовательно сказала она. — Куда мы едем? — Голос у нее был крикливый, неприятный.</style></p>
   <p>— <style name="40">Вы знаете, я совсем забыл деньги, — сухо сказал Буров, раздражаясь и досадуя, что попал в такое глупое положение. — Я прошу вас, остановите автобус.</style></p>
   <p><style name="40">Кондуктор на мгновение опешила.</style></p>
   <p>— <style name="40">Деньги забыл? А я должна тебе автобус останавливать? Как бы не так! — Голос у нее стал сварливый. Пассажиры с сочувствием смотрели на Бурова. — А не хочешь ли, папаша, проехаться со мной до милиции?</style></p>
   <p><style name="40">Выручил Бурова мужчина, сидевший на заднем диване.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ты что кричишь? — негромко, но твердо сказал он кондуктору. — Эко дело, забыл человек деньги. Мало ли, расстроился… Может, несчастье какое… А ты сразу в крик! Что он, в лесу, что ли? И помочь некому? — и кивнул Бурову — Тебе куда?</style></p>
   <p>— <style name="40">Да я, право, не знаю, мне лучше выйти…</style></p>
   <p>— <style name="40">Право, лево, — усмехнулся мужчина. — Ехать тебе, спрашиваю, куда?</style></p>
   <p>— <style name="40">До Лужков, — ответил Буров и тут же пожалел. «Надо было бы совсем оставить эту дурацкую затею с поездкой, — подумал он, — выйти сейчас же и вернуться в аэропорт… А то ехать ведь и назад придется…»</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну вот, — сказал мужчина, подавая мелочь кондуктору. Тебе в Лужки, а мне в Займище. Попутчики вроде…</style></p>
   <p><style name="40">Автобус поднимался в гору. Буров прильнул к окну, стараясь разглядеть обсерваторию, но туман снова был плотный. Мелькнули только красивые жилые дома рядом с дорогой, высеченный из гранита памятник, потом танки на постаментах. Справа Буров разглядел какие-то гигантские металлические конструкции. Они начинались за оградой почти у самой дороги и пропадали в тумане.</style></p>
   <p>— <style name="40">Радиотелескоп, — сказал, обернувшись к Бурову, попутчик. — Такую громаду отгрохали… Говорят, сигналы с Марса слушают.</style></p>
   <p>— <style name="40">Так неловко получилось, — сказал Буров, — впопыхах вскочил в автобус и плащ забыл, а деньги все в нем… Спасибо вам.</style></p>
   <p>— <style name="40">Эка беда, — усмехнулся мужчина. — Разве это деньги? И говорить не стоит.</style></p>
   <p>— <style name="40">Избаловались люди… Копейку ни во что не ставят, — проворчала сидящая сзади старуха.</style></p>
   <p>— <style name="40">А что твоя копейка?.. — вступил в разговор еще один пассажир. — На базар с ней не пойдешь. А чтобы беречь ее, копейку, — так этого нынче нет. Нету у людей теперь жадности к деньгам. И на крестьянина посмотришь — надрываться за деньгу не будет. Червонцем больше, червонцем меньше…</style></p>
   <p><style name="40">Буров молчал, прислушивался к разговору, поглядывая в окно. Было похоже, что туман начинал полегоньку рассеиваться. Из него выплывали то островки леса, то деревенские избы. Буров отметил, что избы все чистенькие, светлые, словно только-только покрашенные. Навстречу автобусу с ревом неслись грузовики, автофургоны. Легковые машины обгоняли их. Автобус часто останавливался, входили и выходили люди, а спор о деньгах все продолжался. Потом старушка, что сетовала на избалованность нынешнего поколения, и сама слезла. Спорить стало не с кем. Все оставшиеся сошлись на том, что, дескать, человек нынче жадность к деньгам потерял. Буров с недоверием смотрел то на одного, то на другого из говорящих, потом вдруг не выдержал и сказал тихо:</style></p>
   <p><style name="40">— За червонец человек, конечно, надрываться не будет, а вот за миллион?.. Горло ж перегрызет. Не так ли?</style></p>
   <p><style name="40">Никто не ответил. Говорившие смолкли, словно испытывали неловкость от сказанного. Буров почувствовал, что его слова почему-то не понравились остальным пассажирам. А может быть, просто спорить всем надоело, да уже и не о чем было. Только никто не проронил ни слова.</style></p>
   <p><style name="40">«Святошами друг перед другом прикидываются, а как дойдет дело до миллиона — ого-го!» — подумал Буров.</style></p>
   <p><style name="40">Скоро автобус свернул с асфальтовой глади шоссе и запрыгал на ухабах проселка. Народу осталось совсем мало. «Еще километров пять», — подумал Буров, и сердце у него екнуло.</style></p>
   <p><style name="40">«Спокойно, старик, — сказал он себе, — Спокойно. Захотел приключений — пожалуйста. Только зачем же волноваться… Посмотрю краешком глаза — и назад».</style></p>
   <p><style name="40">В это время автобус вдруг так накренился, что у пассажиров попадали чемоданы. Мимо пронесся с ревом огромный самосвал. Шофер чертыхнулся, резко затормозил. Взвыл мотор, но автобус не двинулся. Видимо, крепко засел в канаву. Шофер выскочил из кабины.</style></p>
   <p>— <style name="40">Еще немножко — и кувырнулись бы, — проворчал мужчина, что ехал в Займище.</style></p>
   <p>— <style name="40">Без трактора не выберемся, — хмуро сказал шофер, разглядывая увязшие в канаве колеса. — Носятся, идиоты, как угорелые, — вдруг снова взорвался он. — Вон как дорогу размесили.</style></p>
   <p><style name="40">Дорога и впрямь была разбита. После дождя в наезженной колее стояла жидкая грязь.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну что ж, пассажиры и пассажирочки, закуривай. — Шофер достал портсигар, щелкнул зажигалкой. — Будет попутка — сгоняю за трактором…</style></p>
   <p><style name="40">Буров огляделся. Туман почти рассеялся. Рядом с дорогой начинался густой еловый лес. Чуть подальше виднелась просека. Шагнув через дорогу, по просеке уходила в лес линия электропередачи. «Да это никак дорога из Лужков в Кушкино? — вспомнил вдруг Буров. — Ну конечно! Тут до Лужков рукой подать».</style></p>
   <p>— <style name="40">А тебе-то что здесь с нами куковать? — словно угадав его мысли, сказал займищенский мужчина. — По тропке напрямки за пятнадцать минут дошагаешь…</style></p>
   <p>— <style name="40">Да я вот и собираюсь, — ответил Буров. — Будьте здоровы.</style></p>
   <p><style name="40">Мужчина кивнул.</style></p>
   <p><style name="40">Буров перепрыгнул через канаву, прошел десяток шагов вдоль дороги и свернул на просеку. Дороги здесь никакой не было, хотя он помнил, что до войны по ней ездили даже на телегах. Зато тропка была утоптанная. Она вилась по гребню невысокого, заросшего густой травой вала. Когда-то этот вал разделял земли двух волостей.</style></p>
   <p><style name="40">Дорогой этой ходил Буров в Кушкино еще со своей бабушкой. К каким-то родственникам. К каким — он не помнил. Ходили обычно на Николу, на зимнего и на летнего. Или в петров день. Буров попытался вспомнить, на какие же числа приходились эти праздники, но тоже не вспомнил.</style></p>
   <p><style name="40">Лес по сторонам стоял красивый. Ельник кончился, и пошел негустой смешанный лес. Огромные березы с поникшими ветвями-плетями, словно плакучие, сосна, можжевеловые заросли… «Грибов-то нету, наверное, — подумал Буров. — Разве что сморчки…» В глубине леса протяжно ворковали лесные голуби. «Витютни, что ли, называются?»— вспомнил он.</style></p>
   <p><style name="40">Где-то рядом должен был быть разрушенный кирпичный сарай. Буров представлял это с необыкновенной ясностью. И рядом с сараем — небольшой взгорок. С густой травой. Кажется, там всегда рос клеверок, кашка. Запах стоял прекрасный. И летом радовали глаз красные капли земляники. С этой горки, если посмотреть в сторону Лужков, среди замшелых елей должен быть виден прогалок. И там поле, всегда засеянное рожью. Не знающее никаких севооборотов и родившее прекрасно.</style></p>
   <p><style name="40">Горку эту называли у них в семье бабушкиной. На ней бабушка («А как же звали бабушку? Как же ее звали? Бабушка Мариша? Нет. Ефросинья? Тоже нет…») всегда отдыхать любила. Считала, что полдороги от Лужков до Кушкино пройдено. Закусывала. Лес слушала…</style></p>
   <p><style name="40">Буров шел легко, наслаждаясь гомоном птиц, густым, пьянящим голову настоем лесного воздуха. Глядел по сторонам, ожидая вот-вот увидеть разрушенный сарай и бабушкину горку. Но их все не было. «Может, перепутал что? Да нет. Места, похоже, те…»</style></p>
   <p><style name="40">Тропинка взяла круто вверх. И снова екнуло сердце у Бурова. Вот сейчас он увидит Лужки. Стоит только подняться по тропке в гору. Взбежишь — и увидишь.</style></p>
   <p><style name="40">Он остановился передохнуть, стараясь унять зачастившее вдруг сердце. Постоял немного и стал подниматься…</style></p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>4</p>
   </title>
   <empty-line/>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич проснулся рано. Солнце, пробившись сквозь макушки сосен проникло в дом, чуть-чуть пригрело ему лицо. Он посмотрел на часы: еще не было и шести. Сладко потянулся и снова закрыл глаза. Ему было покойно и хорошо лежать, пригретому солнцем, и слушать, как слабо шелестят сосны под дуновением утреннего ветерка.</style></p>
   <p><style name="40">Он уже второй день жил на кордоне у одинокого лесника Журавлева. Журавлеву было около пятидесяти, все звали его дядей Костей, а за глаза просто Журавлем. Кордон его стоял километрах в семи от Лужков. Для грибников и охотников он был хорошим ориентиром, делящим лес на две части: «до дяди Кости» и «за дядю Костю». «За дядю Костю» считалось уже далеко.</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич вспомнил вчерашние рассказы Журавлева про охоту и улыбнулся: «Вот ведь мастак завирать… Жаль, сегодня уже не послушаю его. Утречком закончу здесь дела, — подумал он, — и домой. Помогу Лидке с матерью по хозяйству. Да они небось и без меня управились… Свадьба — дело нешуточное, впопыхах не делается».</style></p>
   <p><style name="40">Лида, его дочь, выходила замуж. Василий Кузьмич души не чаял в ней и был рад, что с ее замужеством все складывается так удачно. Он хорошо знал жениха, долговязого Толика Гонохова, их деревенского парня. И, уже несколько лет приглядываясь к нему, считал, что лучшего мужа для дочери трудно было бы найти. Но Лиде об этом никогда не говорил. И жене тоже не говорил. «Семейное дело хитрое. Посоветуешь, а потом чего не выйдет у них, не сложится — будешь всю жизнь себя попрекать», — рассуждал Василий Кузьмич.</style></p>
   <p><style name="40">Толик жил с матерью и двумя младшими сестрами. Отец лет десять назад погиб во время большого пожара на главной усадьбе опытного леспромхоза, в котором работал лесничим Василий Кузьмич. Погиб, пытаясь вывести из гаража трактор. Толику в то время было пятнадцать. Он ушел из школы и стал работать в колхозе — надо было помогать матери растить сестер. Учебу, впрочем, он не забросил совсем, а стал учиться в заочной школе. Как ухитрялся он справляться с работой, с хлопотами по дому да еще учиться? Василий Кузьмич понять не мог и только восхищался да ставил Толика в пример другим парням из леспромхоза.</style></p>
   <p><style name="40">Удивлял его Толик и еще одной своей чертой — бесконечной любовью к ребятишкам. Они так и вились вокруг него. Ходили к нему в поле, торчали в огороде, когда он копал гряды или окучивал кусты смородины. Он давал им походить за плугом, отвести лошадь в табун, отвечал на десятки самых разных вопросов, брал с собой на рыбалку. И самое главное — он мастерил для них луки из можжевельника, пулеметы с трещотками, самострелы, которые стреляли чуть ли не через всю деревню, из конца в конец.</style></p>
   <p><style name="40">Кое-кто, и Лидка тоже, сначала посмеивался над То- ликом — вечно он с младшими, будто не найти товарищей среди сверстников, но потом к этому так привыкли, что приходили к Толику искать управы на своих сорванцов. Даже школьные учителя видели в Толике своего союзника и часто говорили между собой о том, что из парня мог бы получиться прекрасный педагог. Но с Толи- ком на эту тему не заговаривали — считали, что ему не до учебы, семью надо тянуть. Каково же было их удивление, когда Толик, сдав экзамены за десятилетку, послал документы в областной пединститут. Одна из его сестер, Женя, Лидина подружка, к тому времени уже стала работать счетоводом в колхозе. Жить стало легче.</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич пришел тогда к Гоноховым, прихватив бутылку водки, закуску, и долго сидел, обсуждал с Толиком жизненные проблемы.</style></p>
   <p>— <style name="40">Уж раз ты решил, Анатолий, учиться — держись, — говорил Василий Кузьмич. — Держись и, как бы трудно ни было, не бросай. Мы тут матери подможем. И дров, как всегда, завезем. И на нашей лесопилке распилим… И еще что будет надо…</style></p>
   <p><style name="40">Толик смущенно улыбался. Лицо от нескольких рюмок у него зарделось. Густой русый чуб растрепался и придавал лицу какое-то совсем младенческое, доброе выражение.</style></p>
   <p>— <style name="40">Я не брошу, Василий Кузьмич. Ну что вы… И матери помогать буду. И летом и на зимние каникулы… Зачем же я бросать-то буду? Ведь я давно мечтал учителем стать. Только чтобы обязательно у нас в деревне работать… У своих…</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич теплел душой, дивился словам Толика: «Надо же, он уже давно все спланировал, надо же… А мы-то думали — тихоня». Сказал:</style></p>
   <p>— <style name="40">Ты, Анатолий, учись, ни в чем не сомневайся. К твоему учительству мы здесь такую школу отгрохаем— будь здоров!..</style></p>
   <p>— <style name="40">Вот хватил, Кузьмич, — сказала молчавшая до сих пор тетя Настя, мать Толика. — Эту-то школу отремонтировать не поможете, а тут — новую.</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич устыдился немного своего бахвальства, но, словно решившись, вдруг сказал серьезно:</style></p>
   <p>— <style name="40">Не сомневайся, мать. И ты, Анатолий, не сомневайся. Говорю: построим новую. Я уж давно думал, да все как-то не подступиться было. Много еще прорех в хозяйстве.</style></p>
   <p><style name="40">Вот тогда-то, во время этого разговора, и подумал он: «Эх, такого бы жениха моей Лидке!»</style></p>
   <p><style name="40">Но Лидка, по его наблюдениям, не обращала на Толика ровно никакого внимания, даже подшучивать перестала. Что же касается Толика, то он, судя по всему, казалось, вообще сторонился девчат.</style></p>
   <p><style name="40">И вот на тебе — завтра свадьба учителя Гонохова и лаборантки опытного леспромхоза Лидии Павловой…</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич снова раскрыл глаза и вскочил с постели. Помахал руками, присел — делать настоящую зарядку он себя так и не приучил — и вышел во двор умываться.</style></p>
   <p><style name="40">Утро стояло тихое, прозрачное. Лишь в северной части неба громоздились одно на другое темные облака. На озере низко-низко, над самой водой, расстилался легкий туман. Слабый ветерок наносил крепкий настой цветущей черемухи.</style></p>
   <p><style name="40">Вода в умывальнике была ледяная. Василий Кузьмич поеживался, обдаваясь водой, потом долго растирался полотенцем, чувствуя, как расходится тепло по всему телу. Василий Кузьмич даже замурлыкал себе под нос свою любимую «Шагом, шагом, шагом братцы, шагом, по долинам, рощам и оврагам…» и пошел будить лесников. Предстояло еще обойти ближний участок, посмотреть, как прижились посаженные в прошлом году сосны…</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич успел только добраться на лесопосадку, как прискакал лесник Харитон, оставшийся на кордоне кашеварить, и, хитро улыбаясь, сказал:</style></p>
   <p>— <style name="40">Там, Василь Кузьмич, к тебе гостей понаехало, со всех волостей… Собирайся, мы тут справимся без тебя… Все в лучшем виде осмотрим и заприходуем.</style></p>
   <p>— <style name="40">Каких еще гостей? — спросил Василий Кузьмич.</style></p>
   <p>— <style name="40">Поедешь — узнаешь. Одно скажу — важные гости. Приехали, говорят, по делу ты им нужен. По серьезному, а по какому, мне не «Доложили…</style></p>
   <p><style name="40">Гостей было четверо. Они сидели на бревнах и о чем- то спорили. Рядом, прислоненные к бочке с водой, стояли велосипеды.</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич слез с лошади, снял уздечку и седло, пустил лошадь на поляну. Потом не торопясь пошел к гостям.</style></p>
   <p><style name="40">Двоим паренькам исполнилось, наверное, лет по тринадцать— четырнадцать, двое были постарше, лет шестнадцати. Увидев, как подъехал Василий Кузьмич, они поднялись с бревен и пошли ему навстречу, одетые в защитного цвета форму, в пилотках, у каждого на руках нашивки. Василий Кузьмич обратил внимание, что шли они как-то уж больно торжественно. «Как на параде, — подумал он. — Наверное, попросят лекцию о лесе прочитать или принять на практику в лесничество…»</style></p>
   <p><style name="40">Каждое лето в лесничестве работали ребята из окрестных школ. Даже из области приезжали. Рассаживали саженцы, помогали чистить лес, собирали шишки. Василий Кузьмич всегда бывал рад приезду ребятишек. В лесу становилось весело, по вечерам даже на самых дальних кордонах звучали песни.</style></p>
   <p>— <style name="40">Здравствуйте, ребята, вы ко мне? — спросил Василий Кузьмич, когда ребята подошли.</style></p>
   <p>— <style name="40">Здравствуйте, товарищ Павлов, — очень четко и слаженно приветствовали его ребята хором.</style></p>
   <p><style name="40">Высокий темный паренек, с раскосыми глазами, с очень серьезным лицом, только было хотел что-то сказать, как из-за его спины выглянул совсем белесый разбитной парнишка и быстро спросил:</style></p>
   <p>— <style name="40">Вы ведь товарищ Павлов? — Голос у него был совсем простуженный, хрипатый. И лет, наверное, поменьше, чем всем остальным.</style></p>
   <p>— <style name="40">Не высовывайся, Гаврила! — дернул белобрысого за рукав другой паренек.</style></p>
   <p>— <style name="40">Я хотел у вас об этом же спросить, — сказал серьезный. — Вы Павлов Василий Кузьмич?</style></p>
   <p>— <style name="40">Павлов я, Павлов, ребята. Коль в гости пожаловали— прошу в дом. Там и поговорим. А то здесь вас комары заедят.</style></p>
   <p><style name="40">Он было повернул к дому, но серьезный дотронулся до его руки:</style></p>
   <p>— <style name="40">Одну минуточку! Вы Павлов, Василий Кузьмич, восемнадцатого года рождения, уроженец деревни Лужки…</style></p>
   <p>— <style name="40">В сорок первом году ушли добровольцем на фронт, — опять перебил его белобрысый Гаврила.</style></p>
   <p>— <style name="40">Мы же договорились, Гаврила… — обернувшись к нему, укоризненно сказал серьезный.</style></p>
   <p>— <style name="40">Не буду, Вова, не буду…</style></p>
   <p>— <style name="40">В сорок первом году вам пришлось держать оборону недалеко от своих родных мест, под Заозерьем. Да?</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич с удивлением смотрел на ребят, не; зная, что и сказать.</style></p>
   <p>— <style name="40">Да вы никак биографию решили мою написать? — улыбнувшись, спросил он наконец.</style></p>
   <p>— <style name="40">Мы уж давно написали, — ответил один из ребят, — только вот с вами долго не могли встретиться. Кое-что уточнить.</style></p>
   <p>— <style name="40">Чудеса, — сказал Василий Кузьмич. — Так что вы хотели узнать? Воевал ли я под Заозерьем? Воевал, ребятки, воевал. Под Заозерьем я и войну закончил — контузило меня. Да так контузило…</style></p>
   <p><style name="40">Он тяжело вздохнул и махнул рукой, будто отгоняя неприятные воспоминания.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну вот, все сходится, — радостно сказал белобрысый. — Это и есть тот Павлов — Василий Кузьмич! Я все время был уверен.</style></p>
   <p>— <style name="40">Василий Кузьмич, — спросил, почему-то сильно волнуясь, серьезный Вова. — У вас есть правительственные награды? За Отечественную войну?</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич вдруг заметил, что все четверо мальчишек просто впились в него глазами, что они напряжены до предела, словно ждут от него чего-то не совсем обычного. Белобрысый Гаврила прикусил нижнюю губу и ожесточенно крутил пуговицу на курточке. Вова подался вперед, боясь пропустить хоть слово. Два других парня замерли не шевелясь…</style></p>
   <p>— <style name="40">Да вы что, ребята… — начал было Василий Кузьмич, вглядываясь в лица мальчишек. Он хотел спросить, отчего это они так волнуются, но почувствовал, как ждут они сейчас его ответа, их непонятное волнение вдруг передалось и ему, и, разведя руками, Василий Кузьмич сказал:</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну, есть у меня награды, ребятки, есть. Красная Звезда. В сорок первом получил. И «За победу над Германией». Вот и все. Больше не успел. Я ж говорю, контузило меня сильно… Несколько лет себя не помнил.</style></p>
   <p>— <style name="40">Вы Герой Советского Союза! — торжественно, срывающимся голосом произнес Вова.</style></p>
   <p>— <style name="40">Герой Советского Союза! Мы нашли… Мы вели… — крикнул нетерпеливый Гаврила и неожиданно всхлипнул.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ура! — закричали мальчишки и, схватив Василия Кузьмича за руки, за плечи, стали трясти его, тормошить, уже не скрывая своего волнения. — Ура! Мы вас нашли… В архиве Министерства обороны есть все документы… Ура, Василий Кузьмич!</style></p>
   <p><style name="40">И Василий Кузьмич, еще ничего не понимая, оглушенный криком, почувствовал, что в словах мальчишек заключена большая правда. Не смея поверить в нее, растроганный искренностью, теплотой этих неожиданных пришельцев, Василий Кузьмич обнял их и повел в дом, приговаривая:</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну, как же это? Ну, что же это, соколики? Перепутали вы что-то. У меня Красная Звезда и «За побе</style><style name="105pt">ду…».</style></p>
   <p><style name="40">Они сели на лавки за большой, гладко обструганный сосновый стол. На одну лавку Василий Кузьмич, а напротив — ребята. Гаврила встал на лавку коленями, чуть не лег на стол животом — смотрел во все глаза… В комнате пахло смолой, хлебом. В пыльные стекла большого окна билась пчела, стремясь выбраться на волю…</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич слушал сбивчивый рассказ Володи о том, как два года назад на школьном комсомольском собрании ребята решили написать историю боев под Заозерьем, разыскать людей, которые воевали в этих местах, привести в порядок братские могилы. И самое главное — они сказали себе: безымянных героев нет!</style></p>
   <p><style name="40">Вот тогда-то и доискались ребята до истории о том, как в двенадцати километрах от Заозерья в сорок первом году были на несколько суток остановлены немецкие танки…</style></p>
   <p>— <style name="40">На двое суток, — поправил Василий Кузьмич Володю.</style></p>
   <p><style name="40">…В те дни стояла сушь, и небо побелело от зноя. Пыль от телеги висела в воздухе часами. Казалось, что даже болота высохли. Когда солдаты копали окопчики в кочкарнике у дороги, то на дне их было совсем сухо. Невесть кем подожженная, горела мшара. Ветер гнал черный дым вдоль дороги и мешал стрелять по танкам. Слезились глаза. В перерывах между атаками Василий Кузьмич думал о том, как хорошо было бы сейчас забраться в глубь мшары и, лежа на одуряюще пахнущем ковре мха, искать прошлогоднюю клюкву. А в горле было сухо, и мысли о клюкве даже не вызывали слюну.</style></p>
   <p><style name="40">Первый день долбали танки из «сорокапяток». Но немцам во что бы то ни стало хотелось прорваться к шоссе и перерезать путь отступающим войскам. Когда несколько танков задымилось на дороге, пустили в ход авиацию. «Хейнкели» перелопатили половину мшары вместе с «сорокапятками» и всем боезапасом. В роте Павлова осталось в живых человек пятнадцать. Но они держались еще целый день…</style></p>
   <p><style name="40">Пока фрицы пытались оттаскивать с дороги подбитые танки, Василий Кузьмич поливал их из ручного пулемета, не давая высунуться из-за брони. И танки не начинали новой атаки. Ведь дорога была совсем неширокой… И болото по сторонам под названием Чертова топь…</style></p>
   <p><style name="40">Потом к Василию Кузьмичу в окопчик приполз трясущийся Мишка Буров, погодок, его земляк. Приполз и сказал, что все, конец. В живых почти никого не осталось, надо уходить. Василию Кузьмичу некогда было оторваться от стрельбы, посмотреть Мишке в глаза, он молча сунул ему «дегтярь», заметив лишь, как дрожат у Мишки руки. Но у Василия Кузьмича тоже дрожали руки от напряжения. И пальцы не слушались, когда он пытался сворачивать цигарки. Поэтому, не обратив внимания на трясущиеся Мишкины руки, Василий Кузьмич пополз в соседний окопчик, где уже минут двадцать молчал «максим».</style></p>
   <p><style name="40">На дне окопа, свернувшись калачиком, словно прикорнули на часок, лежали два убитых солдата, но пулемет остался цел, и Василий Кузьмич, вставив новую ленту, начал стрелять. Он услышал, что Мишка тоже стреляет, и от этого ему стало спокойнее. Надо было продержаться хотя бы до ночи…</style></p>
   <p><style name="40">Его ранило в руку. Сначала он подумал, что это просто отрикошетил камешек, но тут же почувствовал, как намокает рукав гимнастерки. Он разорвал его и, зорко следя за дорогой, стал перевязывать руку. Потом он достал из кармана плоскую жестяную баночку, высыпал из нее махорку и положил туда все свои документы и комсомольский билет. И вдавил баночку глубоко в податливый мох. И снова стал стрелять короткими очередями, стараясь экономить патроны. Но, видно, он потерял много крови, потому что вдруг все перед ним заволокло плотным радужным туманом. Василий Кузьмич почувствовал страшную слабость и потерял сознание.</style></p>
   <p><style name="40">Когда, очнувшись, он с трудом подтянулся к пулемету и выглянул из окопа, то увидел, что в сторону подбитых танков шел человек с поднятыми руками. Правая рука высоко вздернута вверх, а левая раскорякой, словно клешня у краба.</style></p>
   <p><style name="40">Сломана была ключица у Мишки Бурова еще в детстве — с лошади упал неудачно.</style></p>
   <p><style name="40">Цепочка немцев стояла со вскинутыми автоматами, поджидая Мишку. А он двигался по раздолбанной дороге торопливо, чуть ли не вприпрыжку. Словно боялся не успеть.</style></p>
   <p><style name="40">— Мишка, сволочь! Стой! — крикнул Василий Кузьмич, хватаясь за ручки пулемета. Крик получился совеем слабенький, будто всхлип.</style></p>
   <p><style name="40">«Ах, сволочь! — подумал Василий Кузьмич, пытаясь выстрелить. — Какая сволочь!» Но ленту заело. В это время сзади ухнуло, и он провалился во тьму…</style></p>
   <p><style name="40">…Василий Кузьмич вышел проводить мальчишек. Расцеловал крепко, по-мужски каждого. Растроганный, разбередивший душу воспоминаниями, хотел сказать мальчишкам теплые слова о том, как дорого их внимание видавшим виды фронтовикам, но сказал только: «Спасибо, соколики!» — притянул к себе, прижал к груди.</style></p>
   <p><style name="40">Ребята уезжали гордые, довольные. На их лицах светилась такая радость, такое удовлетворение, словно не они, а им привезли известие о запоздавшей на десятилетия награде.</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич взглянул на часы. Было без пяти одиннадцать. На двенадцать в загсе райцентра назначена регистрация брака. Времени завернуть домой и переодеться уже не оставалось. «Ну и будет мне на орехи за мой «парадный» костюм, — подумал Василий Кузьмич, и вдруг ему стало весело. — До самой смерти жена вспоминать будет. Как же! Мало того что помощи по хозяйству никакой, так на свадьбу единственной дочери в робе явился!»</style></p>
   <p><style name="40">Он оседлал свою каурую кобылу, легко прыгнул в седло, гикнул, озорно, по-мальчишески, и поскакал мягкой тропкой, ныряющей в лес, где только что скрылись принесшие счастливую весть мальчишки. Он ехал и вспоминал о том, как после нескольких лет мрака и небытия возвращался из больницы в родные места…</style></p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>5</p>
   </title>
   <empty-line/>
   <p><style name="40">Провожали Василия Кузьмича всем отделением. Врачи, сестры, ходячие больные… Василий Кузьмич пожимал руки, обещал наведываться, писать. Голова у него слегка кружилась. Он еле сдерживал нахлынувшие чувства, боясь расплакаться.</style></p>
   <p>— <style name="40">Надо бы сестре поехать с вами, — сказал главврач, — хотя бы до вокзала…</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну что вы, — запротестовал Василий Кузьмич. — Что вы… Я сам. Потихоньку.</style></p>
   <p><style name="40">Главврач хотел было что-то еще сказать, но, взглянув в глаза Василия Кузьмича, понял, что он хочет выйти из больницы один. И смолчал. Крепко обнял. Расцеловал по-русски. Вера Петровна, медсестра, всхлипнула.</style></p>
   <p><style name="40">«Милые вы мои», — хотелось крикнуть Василию Кузьмичу. Но он только сказал:</style></p>
   <p>— <style name="40">Я вас до самой смерти не забуду.</style></p>
   <p><style name="40">И пошел не оглядываясь…</style></p>
   <p><style name="40">…Сквозь ржавые переплеты огромной крыши Варшавского вокзала голубело небо — не уцелело ни одно стеклышко. В стареньких дощатых вагонах было тесно и душно. Поезд подгадывал с отправлением к концу рабочего дня. Сидели на мешках, на чемоданах, на полу. Стояли между вагонами, лежали на крышах. Василий Кузьмич пристроился на подножку вагона, крепко обхватив холодный поручень. Со скрежетом дернулся состав, проплыли депо, железнодорожные мастерские, десятки ржавых ободранных локомотивов, вагоны, вагоны. Каких только надписей не было на этих вагонах! И мелом, и масляной краской, и углем. Мелькали названия немецких, польских, румынских городов.</style></p>
   <p><style name="40">Потом потянулись разбитые дома, сараи. Еще дальше — огороды. Маленькие темно-зеленые клочки, тронутые ржавчиной. Картошка, картошка… Кое-где светлые островки капусты. Курился, растекаясь туманом по окрестностям, дым из труб крошечных будок и от костров — огороды охраняли. Запах дыма сливался с запахом лебеды, вялой картофельной ботвы.</style></p>
   <p><style name="40">За Шоссейной открылся вид на Пулковские холмы. Среди редких молодых кустиков белели остатки стен, горы битого кирпича. Торчали, словно культи, срезанные снарядами стволы деревьев. И повсюду цепочки надолбов, воронки, дзоты, развороченная земля. Но уже были видны кое-где обработанные полоски земли — желтела рожь, чернели свежевспаханные пары.</style></p>
   <p><style name="40">В Пулкове поезд даже не остановился. Некому было здесь ни садиться, ни сходить. Долго стояли в Александровке — дожидались встречного. Вокзал, когда-то один из самых больших и красивых от Ленинграда до Луги, был разрушен. Стояли только стены, сохранившие кое-где следы желтой краски. У дощатого пивного ларька теснилась большая толпа. Вдоль состава ходили женщины, торговали семечками, маленькими зелеными яблочками. Скакал инвалид на костылях, позванивая медалями, — продавал папиросы, табак.</style></p>
   <p><style name="40">За станцией горбились на платформах зачехленные танки, а дальше, на высокой насыпи задрала пятнистый ствол в небо огромных размеров пушка. Кто-то из пассажиров, стоявших между вагонами, сказал сиплым басом:</style></p>
   <p><style name="40">— Немецкая дура. По Питеру фрицы шпарили… Из ней небось два паровоза сделать можно.</style></p>
   <p><style name="40">Поезд гудел протяжно, громыхал буферами, то тормозя, то набирая скорость. Василий Кузьмич смотрел по сторонам, радовался, когда узнавал знакомые места. С волнением все думал и думал о предстоящей встрече. От этих дум кружилась голова. Ему почему-то вспомнились тихие вечерние чаепития в кухне у раскрытого окна, шумевший самовар, мед в сотах на большой тарелке. Окно в кухне выходило на закат. Прямо под садящееся солнце ныряла дорога, мощеная крупным булыжником. Вечером по этой дороге тянулось стадо. Они внимательно следили: какая корова войдет в деревню первой.</style></p>
   <p><style name="40">Если красная — назавтра жди хорошую погоду, черная — плохую…</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич вспомнил, как в июле 1941 года он заскочил на день домой — они стояли тогда в Луге, — по дороге, мимо их дома двигалось нескончаемое, пестрое, жалобно мычащее стадо. Гнали коров из-под Луги, спасали от надвигающихся немцев. В деревне размещались на ночлег погонщики. Рассказывали про обстрелы и бомбежки, про диверсантов-ракетчиков.</style></p>
   <p><style name="40">Коровы бесились от того, что их не доили, ревели всю ночь. Утром деревенские помогали доить прямо на землю. Земля покрывалась белой пеной, дымилась, пахла молоком.</style></p>
   <p><style name="40">…По вагонам пошли певцы, двое мальчишек лет по четырнадцати и с ними старик. Они пели жалостливые песенки о том, как дрались на войне солдаты, вспоминая своих любимых, а любимые изменяли им в тылу с интендантами. Пели «Заботу»:</style></p>
   <p><style name="4">Забота ты, забота, Чужая сторона…</style></p>
   <p><style name="40">Когда певцы стали переходить в следующий вагон, их остановили в тамбуре.</style></p>
   <p>— <style name="40">Что вы, черти, канюкаете, только сердце рвете, — Василий Кузьмич узнал сиплый бас, который говорил про немецкую пушку. — Спели бы чего веселенькое.</style></p>
   <p>— <style name="40">Мы не знаем, дяденька, — отозвался испуганно один из певцов.</style></p>
   <p>— <style name="40">А вы спойте! Спойте хоть про Стеньку, ну?</style></p>
   <p>— <style name="40">Не знаем про Стеньку, пустите! — плачущим голосом опять попросил мальчишка.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну, что ты, мил человек, к сироте привязался? — вступился старик, певший с мальчишками.</style></p>
   <p>— <style name="40">А ты, дед, помалкивай в бороду, взялся с малыми петь, так хоть научил бы их чему путному! А то ходют, сердце рвут. И так тошно…</style></p>
   <p>— <style name="40">Дык ить… — хотел что-то сказать дед, но его перебил второй мальчуган:</style></p>
   <p>— <style name="40">Дяденька, ты пусти нас, мы споем, только пусти. Колька, давай про Кучеренку!</style></p>
   <p><style name="40">И они вдруг запели, запели быстро, переходя на крик:</style></p>
   <poem>
    <stanza>
     <v><style name="4">По Варшавской железной дороге </style></v>
     <v><style name="4">Молодой Кучеренка шагал. </style></v>
     <v><style name="4">Вооруженный наганом и финкой, </style></v>
     <v><style name="4">Э-эх, такую он песню распевал…</style></v>
    </stanza>
   </poem>
   <p>— <style name="40">Геть вы, шаромыжники! — заорал мужчина. — Счас в милицию сдам. Распелись… Чтоб больше вас в поезде не видал! А тебе, дед, следующий раз по шее накостыляю, не посмотрю, что старый…</style></p>
   <p><style name="40">Певцы ушли.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ты зря, Трофим, дитев обидел. Видать, сироты. Харч себе добывают, — произнес кто-то тихо.</style></p>
   <p>— <style name="40">Может, и зря… — со вздохом согласился басовитый мужчина. — Может, и зря… — И потом вдруг, озлившись, заорал: — А может, и не зря! Ты видал, сколько шаромыжников развелось, видал! Ходют по поездам. Видал в Александровке инвалид, как копяшка, папиросками торгует. А морда с вина опухшая. Он же пенсию получает. Для них дома специальные есть!</style></p>
   <p>— <style name="40">Они божьи люди! — с укором сказала какая-то женщина, и все смолкли.</style></p>
   <p><style name="40">Поезд прошел уже Ижору, Татьянино, подбирался, осторожно постукивая, к Гатчине. Повеяло сыростью, хвоей, палым листом…</style></p>
   <p><style name="40">…Когда Василий Кузьмич шел от станции лесом к Лужкам, совсем стемнело. С реки тянулся туман, начало холодать, лес стоял тихий, величавый и страшноватый. Василий Кузьмич шел быстро, надеясь, что вот-вот увидит огоньки. Но огоньков не было. Стояла глухая, плотная тишина. И скоро в этой тишине услышал Василий Кузьмич такой знакомый с детства негромкий, покойный шум. Это шумела мельница. «Значит, сейчас конец лесу, сейчас уже и деревня», — подумал он. Через пять минут Василий Кузьмич, волнуясь и ускоряя шаг, подходил к деревне.</style></p>
   <p><style name="40">Он узнавал дома по очертаниям на фоне светлой полоски на западе ночного неба. Это Липатовых, это Семеновых… и вдруг — провал, здесь должен стоять дом тети Веры Васиной… И еще провал, и еще…</style></p>
   <p><style name="40">Свернув с прогона на боковую улицу, Василий Кузьмич остановился как вкопанный: за кустами маленького сада было пусто — дома нет. «Так вот почему никто не приехал в больницу… — прошептал Василий Кузьмич. — Так вот почему…» Сердце его сжалось и словно приостановилось. Он почувствовал озноб, какой-то внутренний озноб, от которого уже никогда не согреться… Василий Кузьмич стоял и стоял на дороге перед тем местом, где когда-то был его дом, и не мог сделать ни шагу. Тихо шелестели листья в саду, а где-то далеко-далеко стучал поезд.</style></p>
   <p><style name="40">Наконец Василий Кузьмич стряхнул с себя оцепенение и пошел к соседнему дому, к Буровым. Дом был на месте.</style></p>
   <p><style name="40">«Уже спят», — решил он, не увидев в окнах огня. Он раздвинул густые заросли сирени и подобрался к окну. Оно было забито… Второе — тоже. И третье…</style></p>
   <p><style name="40">«Может быть, на кухне?» С трудом продираясь сквозь разросшуюся сирень, Василий Кузьмич обошел дом. И кухонное окно было забито. Еще не веря, что в доме никто не живет, он зашел во двор и толкнул ворота. Они подались, визгливо заскрипели, растворились. Сыростью, прелой соломой и затхлым духом давно покинутого жилья пахнуло на Василия Кузьмича. Где-то под крышей не то захлопала крыльями курица, не то слетел с гнезда голубь. Василий Кузьмич чиркнул спичкой. Робкий, трепетный огонек высветил кусок двора. У маленькой лестницы при входе в дом он заметил кучу тряпья и лохматую голову. Спичка погасла— он чиркнул второй. Увидел, как приподнялась голова…</style></p>
   <p><style name="40">— Кто здесь? — спросил Василий Кузьмич. Спичка снова погасла, и он стоял, напряженно вслушиваясь. Раздался неясный шепот, потом шаги. Кто-то схватил его за руку, гладил голову, всхлипывая.</style></p>
   <p>— <style name="40">Кто это? Кто это? — шептал растерявшийся Василий Кузьмич.</style></p>
   <p><style name="40">Старушечий голос произнес:</style></p>
   <p>— <style name="40">Вернулся, мальчик мой, вернулся, деточка. Порадовал старуху. Вернулся…</style></p>
   <p><style name="40">Костлявая, жесткая рука сдавливала руку Василия Кузьмича все крепче и крепче. Напрасно он все спрашивал, теряясь в догадках:</style></p>
   <p>— <style name="40">Кто это? Кто это? Тетя Лена?</style></p>
   <p><style name="40">Женщина не отвечала, гладила, гладила по голове, прижимая Василия Кузьмича к груди.</style></p>
   <p>— <style name="40">Все меня кинули, все. Только ты, Мишенька, вернулся. Им теперь что, на небушке яблошки кушают, забыли про старуху… И боженька забыл.</style></p>
   <p>— <style name="40">Да пустите же… — Василий Кузьмич вырвался с трудом из цепких рук. — Я спичку зажгу, я не Миша, тетя Лена. Я Василий. Павлов Василий. Сосед ваш…</style></p>
   <p><style name="40">Он дрожащей рукой зажег спичку, прикрыл ладонью. Лохматая, изможденная старуха впилась в него глазами. Она молчала секунду и, как только погасла спичка, ударила Василия Кузьмича наотмашь по лицу.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ах, ирод! Где мой Мишенька? Куда дел моего сыночка? Будь ты проклят, тьфу!</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Оранжевые круги пошли перед глазами, тяжестью налилось все тело… «Опять приступ», — мелькнула мысль. Он с трудом, словно пьяный, вышел на улицу. В голове гудело колокольным звоном. Василий Кузьмич прошел с десяток шагов, ничего не замечая вокруг, наткнулся на бревна и молча осел на них, теряя сознание…</style></p>
   <p><style name="40">…Он очнулся не скоро. Кто-то светил ему фонариком прямо в лицо. Василий Кузьмич зажмурился. Голова все еще гудела. В теле чувствовалась непреодолимая слабость.</style></p>
   <p>— <style name="40">Никак оклемался, — сказал светивший, — я уж думал, помираешь…</style></p>
   <p>— <style name="40">Фонарь-то убери, — попросил Василий Кузьмич.</style></p>
   <p><style name="40">Человек погасил фонарь и сел рядом на бревне. Василий Кузьмич увидел, что уже начинало светать: сквозь фиолетовую темень стали проступать очертания деревьев, редких деревенских крыш.</style></p>
   <p>— <style name="40">А я на реку топаю через прогон — слышу, вроде мычит кто-то, — стал рассказывать человек. Василий </style><style name="85pt0">Кузьмич</style><style name="40"> разглядел, что это пожилой, крепкого сложения мужчина. И еще заметил: вместо левой руки — засунутый в карман пальтушки рукав. — Удочки вон положил на забор и сюда. А ты тут разлегся. Чую, что не по пьяному делу. Я и так и этак, ворот вон расстегнул, водой попрыскал… Да ведь не доктор… А ты вон и оклемался.</style></p>
   <p><style name="40">Он помолчал немного и спросил:</style></p>
   <p>— <style name="40">Да я поглядел — ты никак здешний? Навроде Васька Павлов? Аль сыскался?</style></p>
   <p>— <style name="40">Сыскался. — Василий Кузьмич понемногу приходил в себя. Сел поудобнее. Вынул папиросы, протянул безрукому.</style></p>
   <p>— <style name="40">Я тебя тоже узнал, дядя Гриша…</style></p>
   <p>— <style name="40">Гришу узнать за версту можно, — усмехнулся безрукий. — Пустой рукав — хорошая примета!</style></p>
   <p><style name="40">Руку Гриша Дружков потерял еще до войны, на лесопилке.</style></p>
   <p>— <style name="40">Да теперь таких пустых-то… Куда ни глянешь… Моих что, фрицы спалили? — спросил, стараясь сдержать дрожь в голосе, Василий Кузьмич и почувствовал, как снова пошли перед глазами круги.</style></p>
   <p>— <style name="40">А кого они не спалили, ты спроси лучше. Пять домов цельных осталось. Только начинают отстраиваться… Твои вроде скоро вернутся. Луша Ветрова письмо получила с Германии. — Он помолчал. — Жить у меня будете, больше не у кого. Пока отстроитесь. Не подеремся… Ты чего не писал-то, Вася? В плену был?</style></p>
   <p>— <style name="40">В госпитале лежал, — тихо ответил Василий Кузьмич, — с сорок первого… Потом в доме инвалидов и снова в госпитале. Меня же здесь, под Лужками, и ранило и контузило. Еле выходили. Да память отшибло начисто. Так и лежал четыре года безымянный.</style></p>
   <p>— <style name="40">Что ж, документа при себе не было?</style></p>
   <p>— <style name="40">А га, — сказал Василий Кузьмич. — Не было. Закопал, как увидел, что фриц обходит. Думал, живым все равно не дамся, а как мертвеца звать — знать им не обязательно. А что, в Германии-то и мать и Татьяна?</style></p>
   <p><style name="40">Татьяной звали младшую сестренку Василия Кузьмича.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну да. Мать и Танька. На Кузьму Тимофеевича похоронка еще в августе сорок первого пришла. Ты, наверно, слышал… — Дядя Гриша затянулся папироской и посмотрел на Василия Кузьмича вопросительно.</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич слышал о гибели отца. В последнем письме из дома мать писала ему об этом.</style></p>
   <p><style name="40">Они посидели, помолчали. Уже совсем разъяснило. Легкий утренний ветерок зашелестел в липах, принес дымок растапливаемой плиты.</style></p>
   <p><style name="40">Продрогшая за ночь, потемневшая от осенних дождей, лежала перед Василием Кузьмичем его родная деревня. О том, что когда-то деревня была больше, можно было судить только по буро-зеленым островкам садов, выстроившихся вдоль дороги в ряд с несколькими уцелевшими домами. А за садами — провалы, груды хлама, заросшие крапивой. И такой же провал там, где стояла пятистенка Павловых.</style></p>
   <p><style name="40">Василий Кузьмич разглядел несколько землянок, наскоро сколоченных хибарок. В двух или трех местах отстраивались всерьез — стояли подведенные под крышу свеженькие срубы. И только один большой дом был отстроен полностью. На том месте, где раньше была школа. Судя по размерам, и новый дом был отведен под школу.</style></p>
   <p><style name="40">Необычная, неестественная тишина поразила Василия Кузьмича. Ни крика петухов, ни мычания выгоняемых в поле коров, ни треска заводимого трактора… Только тонкий свист перелетающих с дерева на дерево синичек.</style></p>
   <p>— <style name="40">А старуха у Буровых сумасшедшая? — нарушил Василий Кузьмич молчание.</style></p>
   <p>— <style name="40">Да это Елена Ильинична, — отозвался дядя Гриша. — Была совсем трехнутая, нынче отходить помаленьку стала. И то ведь — сколько пережить-то пришлось. Старшего-то, Кольку, под Псковом убили в начале войны. А мужик — да ты, поди, помнишь — еще до войны посажен был. За кулацкую его натуру. Так словно в воду и канул — ни одной весточки. Только недавно вдруг письмо пришло — оказывается, с тюрьмы в армию пошел. Дрался так, что орден дали. Жив, здоров, демобилизоваться собирается. Младший, Мишка, считай, тоже погиб. Без вести. Пропал…</style></p>
   <p>— <style name="40">Пропал? — крикнул Василий Кузьмич. — Пропал, говоришь? Нет, дядя Гриша, не пропал Мишка без вести. Вести о том, куда он пропал, у меня вот здесь сидят, словно уголья раскаленные. — Василий Кузьмич ударил себя в грудь. — На моих глазах свои кривые лапы поднял и немцам навстречу пошел. Из того окопа, где мы оборону держали. Танки держали! А он лапы поднял… Погибших ребят предал, родню свою, деревню свою… А, да что говорить. Родину предал, гад трусливый. Иуда! Эх, у меня в пулемете тогда ленту заело! — Василию Кузьмичу стало жарко. Ненависть к этому человеку, с которым они провели вместе детство, юность, сидели в одном окопе, душила его. — У меня для этой падали всегда один патрон храниться будет. До самой смерти. А если умру, то детям своим накажу… Кто бы его ни судил, кто бы его ни оправдывал — у меня к нему свой суд, особый. Не жить нам с ним на одной земле…</style></p>
   <p>— <style name="40">Вот как! — Дядя Гриша даже присвистнул. — Сдался. Ну, Мишка, мамкин тихоня, недаром на всех зверенышем смотрел… Сдался! А я-то думал, погиб как человек. Не вытянул, значит… Что ж, всяк родится, да не всяк в люди годится. А как здесь мать убивалась… Сколько вытерпела от фашистов. — Дядя Гриша заволновался, он тоже чуть ли не кричал. — Ведь и били они ее и повесить грозились за то, что оба сына в Советской Армии воевали. А она и не скрывала… «Сама, говорит, в партизаны бы ушла, если бы не слепая». Ведь она куда как плохо видит… А они ее бить… До болезни довели. Ну, слава богу, кажись, получше сейчас, поспокойней она стала. Днем, на людях, и совсем хорошо… Э-эх! Ну, что служивый? Пойдем до дому. Надо тебе жить начинать.</style></p>
   <p><style name="40">Они поднялись с бревен. Дядя Гриша взял свои удочки, Василий Кузьмич — тощий вещмешок, и потихоньку зашагали по булыжной дороге туда, где стоял в густых зарослях сирени дом Григория Сидорова.</style></p>
   <p><style name="40">…Сколько лет прошло с этих пор! Сколько воды утекло! Уже чем-то безмерно далеким стала война. Нет- нет да и мелькнет мысль: да было ли все это? Страшные бои, смерть товарищей у тебя на руках, горящие танки с черными крестами, пепелища вместо деревень. Было ли все это? А если было, то как смогли перенести все эти муки, как смогли выстоять, не сломиться, сохранить в себе доброту и радость?</style></p>
   <p><style name="40">Все это было. И все жило в памяти людей, передаваясь из поколения в поколение. В памяти народной ничто не было забыто. И сегодня он убедился в этом… Василий Кузьмич вздохнул. Война пыталась отнять у него самое важное в жизни человека — память. Самое важное, потому что без памяти нет человека. Но не смогла…</style></p>
   <p><style name="40">В райцентре он успел побриться и, благоухающий одеколоном, веселый, появился в загсе в то время, как дочь с женихом, родня, гости заходили в просторный зал, где должна была проходить церемония. Жена шепнула, смерив его уничтожающим взглядом: «Все не как у людей». А дочь улыбнулась и заговорщически подмигнула. «Эх и гульнем! — подумал Василий Кузьмич. — Не каждую субботу дочерей замуж выдаем!»</style></p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>6</p>
   </title>
   <p><style name="40">…Буров поднимался и нарочно смотрел только себе под ноги, на желтую от старой хвои тропку, всю оплетенную узловатыми корнями сосен. Буров хотел увидеть деревню сразу, всю. «Или не увидеть, — подумал он. — Или не увидеть ничего, только лес. Молодой лес, заросли никому не нужной ольхи…» Такая мысль овладела Буровым. Он подумал, что это может дать ему облегчение, освободить от проснувшихся вдруг воспоминаний, ненужных, тягостных и навязчивых. «Еще в сорок первом деревня почти вся сгорела, — думал он, спотыкаясь о корни, — а сколько потом здесь было боев… Кому захотелось отстраиваться в такой глуши? Небось строились ближе к городу. А здесь все заросло, все…»</style></p>
   <p><style name="40">Буров запыхался и наконец почувствовал, что достиг вершины горки. Он остановился и поднял голову.</style></p>
   <p><style name="40">Туман рассеялся совсем и только кое-где над рекой еще клубился маленькими островками. Прямо перед Буровым, освещенная ласковым солнцем, лежала большая деревня. Он сначала даже подумал, что ошибся, вышел не туда, но взгляд его остановился на большом, потемневшем от старости и от дождя доме, наполовину упрятанном в липах и цветущей черемухе. Дом стоял на задворках деревни, у проселка, поблескивающего лужами. Это был его дом. Легкий дымок вился над трубой, несколько белых пятен из свежей дранки виднелось на крыше: ее недавно чинили. Буров оглянулся, ищя куда бы присесть. Но присесть было некуда — ни пенька, ни поваленного дерева, только мокрая трава. Он прислонился к сосне и жадно вглядывался в этот старый и такой знакомый дом, в тенистый сад, небольшую полоску вспаханной земли рядом. И сад и поле были пусты. И если бы не струйка дыма, можно было бы подумать, что в доме никого нет.</style></p>
   <p><style name="40">«Кто же там? Кто? Мать? Отец? Брат Николай?»</style></p>
   <p><style name="40">Мать? Но какая же старая, должно быть, его мать, если и он почти старик, тертый жизнью, еще сильный, но старик… Почему старик? Почему он зачислил себя в старики? Ведь ему еще пятьдесят один… Ему рано быть стариком! Рано!</style></p>
   <p><style name="40">Сколько же сейчас матери? Семьдесят пять? Больше?</style></p>
   <p><style name="40">Буров поймал себя на мысли о том, что он забыл даже год рождения матери, день ее рождения.</style></p>
   <p><style name="40">Если она жива, то ей, наверное, семьдесят пять… Если жива… А отец был на год моложе… Но что отец! Уж его-то наверняка в живых нет. Тюрьма бесследно не проходит. А был бы жив отец, порадовался за сына, за то, что крепко на ноги стал. Он и сам всю жизнь мечтал крепко на земле стоять, справно.</style></p>
   <p><style name="40">Буров вдруг увидел велосипедиста, едущего по направлению к его дому. Велосипедист ехал не спеша, осторожно объезжая лужи на дороге. Вот он подъехал к калитке, слез с велосипеда… У Бурова захолонуло сердце. Он всматривался до боли в глазах, стараясь определить хотя бы возраст этого человека. Человек вынул из сумки, привязанной к велосипеду, что-то белое и, прислонив велосипед к забору, открыл калитку и пошел к дому.</style></p>
   <p><style name="40">«Почтальон», — догадался Буров. Человек подошел к окошку и, видимо, постучал. Окошко растворилось. Бурову показалось даже, что он видел протянутую руку. Почтальон передал газеты в окно. Постоял несколько минут и, вернувшись к велосипеду, поехал дальше.</style></p>
   <p><style name="40">Буров, оторвавшись от притягивающего взгляд дома, долго следил за почтальоном, стараясь угадать, к кому еще он заезжал. Но угадать ничего не мог: деревня неузнаваемо изменилась. В том конце, где когда-то была небольшая белая школа и школьный сад, стояли красные кирпичные домики, все как на подбор небольшие, чистенькие, крытые черепицей. На том месте, где стоял скотный двор, высилось двухэтажное здание. «Наверное, школа», — подумал Буров.</style></p>
   <p><style name="40">Деревня жила своей обычной жизнью. Маленький трактор тащил по улице прицеп с какими-то ящиками, кое-где в огородах работали люди; мальчишки, сложив в кучу портфели, громко спорили, сгрудившись у реки.</style></p>
   <p><style name="40">Почтальон ехал от дома к дому, кое-где засовывая газеты в привешенные на калитки ящики, кое-где заходя в дом. Но как ни пытался Буров вспомнить имена земляков, которые жили в этих домах, он ничего вспомнить не мог: недаром столько лет изгонял из памяти все, что касалось прошлого.</style></p>
   <p><style name="40">…Сначала он боялся вопросов. Вопросов о том, как очутился в Париже, почему не возвращается в Россию. Тогда даже эмигранты, словно забыв о том, что их самих привело на чужбину, с презрением относились к своим соотечественникам, служившим у Гитлера. Буров сам видел, как какой-то русский, не то князь, не то граф, плюнул в лицо бывшему власовцу.</style></p>
   <p><style name="40">Газеты Бурова никогда не интересовали. Не стал читать он и эмигрантские листки.</style></p>
   <p><style name="40">Первое время, еще не зная толком языка, мыкаясь с жильем, пробавляясь временной работой, Буров постоянно чувствовал по отношению к себе не презрение, нет, скорее всего хорошо скрытое пренебрежение у одних и легкую жалость, подчеркнутую холодную внимательность у других. А это бесило его. Особенно жалость. Он ненавидел людей, которые хотели помочь ему, хотя не всегда мог позволить себе отказаться от этой помощи. И он старался никому не дать повода ни для пренебрежения, ни для жалости.</style></p>
   <p><style name="40">Буров упорно учил язык. С детства он был упрям. Упрям и ловок. Крестьянская сметка и общение только с французами позволили ему довольно быстро освоить язык. Но он хотел большего. Он хотел даже думать на французском, даже во сне говорить по-французски.</style></p>
   <p><style name="40">А эти сны… Как они мучили Бурова первое время, русские сны!</style></p>
   <p><style name="40">Несколько лет он прожил с одинокой, немолодой уже француженкой, учительницей. Она была некрасива и совсем не нравилась Бурову. Он каждый день с неохотой, почти с отвращением шел после работы в ее маленькую квартирку. Но она учила его произношению, умению держаться в обществе. И это было для него главным. Буров приносил домой жалкие гроши, хотя зарабатывал к тому времени уже неплохо. Неплохо для того, чтобы прилично одеться и два раза в месяц сходить в ресторан. Но он откладывал деньги в банк… Понемногу, но каждый месяц, тайком от своей учительницы…</style></p>
   <p><style name="40">Учительнице он запретил говорить о его прошлом даже дома, запретил произносить даже слова «русский», «русские», «Россия». А для себя он раз и навсегда решил, что мать и отец его погибли, умерли.</style></p>
   <p><style name="40">И, решив так, старался никогда не вспоминать о них и не вспоминал.</style></p>
   <p><style name="40">А однажды, когда он почувствовал себя готовым к новой жизни, Буров, уйдя утром на работу, не вернулся больше к своей учительнице. И сделал это без всякого сожаления. Потом была фирма, успешная служба, Мадлен, на которой он женился, сын… И вот он стоит на небольшой, заросшей молодым сосняком горке и смотрит на свою давно забытую деревню, на дом, где он провел детство.</style></p>
   <p><style name="40">«Какая дикая случайность, какая глупость, — думает Буров. — Зачем я здесь?.. Кому это нужно? Летел бы спокойно в Токио и никогда не вспомнил про эту глухую деревню, затерявшуюся среди лесов. Может, в этом доме и живут-то совсем чужие люди: столько лет прошло. Все погибли, а в доме живут чужие». Эта мысль нравится ему. «Ну, конечно же, это так. Я уеду, и все будет опять по-прежнему, все забудется».</style></p>
   <p><style name="40">Но тут же он с тоской вспоминает свое подавленное настроение перед отлетом, белую лошадь из детства, которая вдруг примерещилась ему невесть отчего. «Это старческое, старческий бред, только и всего. Но он будет теперь повторяться… От него никуда не уйти. Вот если в этом доме действительно чужие… Если в этом убедиться… Оборвать эту нить из прошлого…» Он осторожно начал спускаться по тропинке к деревне.</style></p>
   <p><style name="40">Уже недалеко от дома Буров увидел, что из него вышла женщина с сумкой и пошла к деревне. Женщина была совсем молодая, хорошо одетая. «Ну вот, — с удовлетворением подумал он, — так и есть: в доме живут чужие. Кто она, эта женщина? Ни дочерью, ни женой Николая она не может быть. Для одной слишком стара, для другой очень молода». Когда Буров подошел к калитке, то уже совсем успокоился. А вот протянуть руку и толкнуть калитку не мог. Не мог!..</style></p>
   <p><style name="40">Он постоял минуту, вглядываясь в окно, но никого не увидел. Потом с трудом, словно превозмогая какую- то гигантскую тяжесть, все-таки протянул к калитке руку. Она открывалась так же, как и раньше: надо было просунуть руку между двух досок и приподнять деревянную щеколду. И Буров приподнял.</style></p>
   <p><style name="40">Он осторожно пошел по узкой дорожке. Дорожка была упругая, усеянная по обочине желтыми цветами одуванчиков, большими подорожниками, и Бурова пронзило вдруг ощущение, будто он идет по этой травянистой, сырой от дождя тропинке босиком, как в детстве, легко придавливая траву пятками.</style></p>
   <p><style name="40">Около самого дома, вся осыпанная цветами, словно белый факел, росла черемуха. У крыльца стояла большая старая бочка с водой, чистенький половичок лежал на ступенях. Как тяжелы были эти пять ступеней, как тяжелы! Когда Буров поднялся на крыльцо и постучал </style><style name="FranklinGothicBook"><strong>в</strong></style><style name="40"> дверь, лицо его покрылось мелкими бисеринками пота, рубашка прилипла к телу…</style></p>
   <p><style name="40">В доме произошло легкое движение, негромко хлопнула дверь внутри, и вот уже распахнулась дверь на крыльце, и к Бурову вышла маленькая старушка в цветастом фланелевом платье и в таком же цветастом переднике. Буров сразу узнал мать, и словно мороз прикоснулся своими иголками к сердцу, заставил затрепетать его, сжаться.</style></p>
   <p>— <style name="40">Тебе кого, милок? — спросила мать тонким и словно чуть надтреснутым голосом.</style></p>
   <p><style name="40">Слова застряли у Бурова в горле. Он смотрел на лицо матери, темное не то от солнца, не то от старости, смотрел в бесцветные глаза и не мог выговорить ни слова… ему не хватало воздуха, нечем было дышать…</style></p>
   <p>— <style name="40">Если ты про дачу, так не сдаем мы, милок, не сдаем…</style></p>
   <p><style name="40">«Не узнала, — подумал он, — не узнала…»</style></p>
   <p>— <style name="40">У нас тут автобус застрял… За трактором пошли… Я вот попить, молочко, может, у вас найдется, — выговорил наконец Буров.</style></p>
   <p><style name="40">Мать улыбнулась, прикрыв рукой беззубый рот.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ты заходи, заходи, милок… У нас если автобус застрянет, не только молочка попить успеешь. И отобедаешь и отужинаешь… Заходи, заходи.</style></p>
   <p><style name="40">Она пошла впереди, что-то шепча себе под нос, рукой шаря по стене, открыла дверь в комнату, поджидая</style></p>
   <p><style name="40">Бурова. И по тому, как она шла, шаря рукой по стене, Буров вдруг понял, что она почти ничего не видит. Он вошел вслед за матерью в комнату, темноватую, оттого что герани и китайские розы на окнах заслоняли свет, и невольно подумал о своем доме под Парижем. На один миг…</style></p>
   <p>— <style name="40">Ты, милок, садись, я тебе молочка плесну, попей пока, а то и обедом накормлю. Автобус-то когда вытащат! Молочко, правда, у меня не свое. — Мать прошла на кухню, отделенную от комнаты легкой перегородочкой, и Буров слышал, как она наливает молоко. — Нам со стариком корову-то держать уже невмочь, да и незачем. Так вот соседская дочка приносит. Павлова Лидка, — сказала мать, вернувшись с кухни и ставя перед Буровым большую кружку молока.</style></p>
   <p>— <style name="40">Пей, милок. Молоко свеженькое. Лидея утречком занесла. Такая заботливая дивчина… Дай ей бог здоровья. — Мать села, подслеповато щурилась, словно стараясь разглядеть гостя. — У ней, у Лидаи-то, сегодня свадьба. И мы со стариком званы, да старик мой обирючил совсем. Чего, говорит, там целый день сидеть. Вечером сходим. Жених свой, деревенский. На учителя выучился. Золото, а не парень.</style><style name="Arial10pt">Я</style><style name="40">как подумаю о них, сердце радуется. Есть, милок, счастье-то на земле, есть…</style></p>
   <p><style name="40">Буров пал молоко судорожными глотками. Ему было трудно пить от нервного напряжения, но он заставлял себя и пил глоток за глотком.</style></p>
   <p><style name="40">«Что же это за Павлова? Не Василия ли Павлова Дочь? Ну, конечно, чья же еще… Больше Павловых в деревне не было», — подумал он, и слабость овладела всем его телом. Снова взмокла рубашка. Он чувствовал, как холодные струйки пота бегут по его телу.</style></p>
   <p><style name="40">«Василия Павлова дочь. Василия Павлова… Васьки Павлова…» Того, который остался в окопе, когда он, Буров, вышел с поднятыми руками навстречу серо-зеле- ной цепи немецких солдат…</style></p>
   <p>— <style name="40">Ты, видать, городской, милок? — спросила мать. — Командировочный или дачу присматриваешь?</style></p>
   <p>— <style name="40">Командировочный я, — ответил Буров. — Да вот застрял автобус… Наверно, вытащат скоро…</style></p>
   <p>— <style name="40">Вытащут, вытащут, — согласилась мать. — Не скажу, скоро ли, но вытащут. Да ты не суетись. Автобус-то небось у Старого гумна сел, в низинке?</style></p>
   <p>— <style name="40">У Старого гумна? — переспросил Буров. Слово «гумно» поставило его в тупик. Оно было знакомо. Даже очень знакомо. Связано с какими-то приятными воспоминаниями из детства. Но Буров никак не мог вспомнить, что оно означало.</style></p>
   <p>— <style name="40">Да, у гумна, — торопливо согласился он. — У гумна…</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну, так он все одно через деревню пойдет. Ту- точки радом, на прогоне, и остановка. Ты и посиди, милок, поговори со старухой, как там в городе у вас жисть. А то я все одна да одна. Старик мой работает, хоть и пенсия ему вышла. Да коли и дома, так все равно слова не услышишь. Совсем в старости бирюком сделался.</style></p>
   <p><style name="40">Она тяжело вздохнула и задумалась. Руки ее, узловатые, темные, со множеством веснушек, шевелились, словно перебирали что-то невидимое для Бурова.</style></p>
   <p><style name="40">Буров молчал. Он понимал, что его молчание выглядит странно, что надо или сказать что-то, или уходить. Но он не мог сделать ни того, ни другого. Он только смотрел и смотрел на мать не отрываясь, словно хотел навсегда запечатлеть в памяти ее потерянный было образ. «Как она постарела, как она постарела», — только думал он.</style></p>
   <p><style name="40">Мать вдруг встрепенулась и спросила:</style></p>
   <p>— <style name="40">А что, верно ли люди говорят, картошка у вас в городе на рынке по двадцать копеек?</style></p>
   <p>— <style name="40">Да, — кивнул Буров, — по двадцать…</style></p>
   <p>— <style name="40">Ишь ты, по двадцать, — сказала она. — Совести у людей нету, такую цену рвать. У нас-то колхоз своим по копейке продает… Да только мы-то все со своей. Говорила старику: чего корячиться, каждую весну садить? Нам ведь ее и всего ничего надо. Так нет — садит, словно у нас семеро по лавкам. Привык в голодное-то время каждый клочок распахивать. Потом вот и раздает соседям на семена. Уж больно хороша у нас картошечка. Такая рассыпчатая, такая рассыпушка…</style></p>
   <p><style name="40">«Мама! — вдруг захотелось крикнуть Бурову. — Мама! Это я, твой сын! Твой Мишка! Я не погиб, мама! Я просто потерялся в холодном и злом мире. Я заблудился там, мама. И думал, что забыл дорогу… Но я не забыл, нет, я только думал, что забыл, а ноги ее отыскали, мама. Какая ты старая! И слепая… Ты же не видишь меня, мама?! Нет… А твои руки, добрые, ласковые руки? Неужели они меня не узнают? Я помню, они всегда пахли парным молоком. Они меня узнают, твои руки. Мама, ты меня слышишь? Ты меня не оттолкнешь, мама? Да, я был трусом, я поднял руки. Мне так не хотелось умирать. И я жив, мама. Я только потерялся. И тебя потерял тоже… Они заставили меня служить. Заставили, мама. Но я не стрелял в своих! Нет, нет, мама. Нет… Я просто потерялся…» Бурову хотелось гладить ее седую голову, припасть к ее коленям, обнять. Плакать. Но он вздрогнул, словно стряхивая с себя наваждение, и неимоверным усилием воли остановил себя. Отогнал эту мысль. «Это значит зачеркнуть все, что я сделал, все, к чему я так стремился, все, чего я достиг! Ради минутного порыва. Нет. Нет и нет».</style></p>
   <p><style name="40">Мать глянула в окно. Спросила Бурова:</style></p>
   <p>— <style name="40">Времени-то много, милый человек?</style></p>
   <p><style name="40">Буров посмотрел на часы. Его золотой хронометр показывал час. Он сказал: «Час», но тут же спохватился. Это было парижское время.</style></p>
   <p>— <style name="40">Три, три уже, я ошибся.</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну вот, и старик сейчас придет, отобедаешь с нами. Мы гостю всегда рады…</style></p>
   <p><style name="40">Она встала, пошла на кухню.</style></p>
   <p><style name="40">«Надо уходить, скорее, — подумал Буров. — Сейчас придет отец, и все пропало…» Но подняться не мог и все сидел, глядя, как мать накрывает на стол, осторожно ощупывая его перед тем, как поставить тарелку. Она поставила пять тарелок, пять маленьких граненых стаканчиков, принесла большую миску с винегретом.</style></p>
   <p>— <style name="40">Что, гости будут? — спросил Буров.</style></p>
   <p>— <style name="40">Нет, милок. Мы так всегда накрываем… На двух сынков накрываем…</style></p>
   <p><style name="40">Она вздохнула и перекрестилась.</style></p>
   <p>— <style name="40">Что, война? — судорожно сглатывая слюну, сказал Буров.</style></p>
   <p>— <style name="40">Война, милок, война проклятая. Один в сорок первом, другой в сорок пятом.</style></p>
   <p>— <style name="40">Небось и могилы неизвестно где? — спросил Буров и весь напрягся, будто ожидал удара.</style></p>
   <p>— <style name="40">Бог милостив, — ответила мать. — Люди добрые схоронили. И нам отписали. Старший-то совсем недалеко, под Псковом. Я туда каждый год со стариком езжу. А младший-то, Михаил, гораздо далеко, где-то под Пиллау. Мы только в сорок девятом и узнали. Все ждали, не найдется ли. Был он записан без вести пропавшим. Туда, под Пиллау, отец только один раз и ездил. Мне уже не под силу. Слепа я стала, совсем слепа. Почти ничего не вижу. Но отец говорит, могилка в порядке. И там люди присматривают…</style></p>
   <p><style name="40">Она все ходила в кухню, собирала потихоньку на стол. Речь ее лилась спокойно, доносилась до Бурова будто бы издалека. Он сидел, время от времени обводя комнату отсутствующим взглядом, останавливался на секунду то на одной, то на другой из многочисленных фотографий, развешанных на стенах, узнавал себя в мальчишке с большой кепкой, стоявшем как-то боком рядом с красивой женщиной — его матерью, брата Николая в военной форме.</style></p>
   <p><style name="40">Потом он встал, прошелся по комнате, стараясь поближе разглядеть фотографии. Они словно воскрешали его прошлое, напоминали о каких-то совсем забытых моментах его жизни, настолько далекой жизни, что сейчас она казалась нереальной.</style></p>
   <p><style name="40">Вот хотя бы этот снимок, где он с братом и отец, гордо выпятивший грудь, улыбающийся. Из дальних закоулков памяти выплыло воспоминание о том, как приехал отец с военных сборов. Понавез подарков. Бурову привез вот эту большую козырькастую кепку с шишечкой на макушке. И много всяких вкусных гостинцев. Отец Васьки Павлова и сфотографировал их тогда своим «фотокором». У него, у единственного в деревне, был фотоаппарат.</style></p>
   <p><style name="40">На большом черном комоде, покрытом кружевной салфеткой, тоже стояли фотографии в маленьких деревянных рамках его и брата Николая — в черных, траурных. Тикал будильник, маленький, изящный, совсем не такой, как был у них до войны. Внимание Бурова привлекла пачка бумаг, лежавшая на комоде. Сверху лежала Почетная грамота сельсовета и райисполкома Бурову Тимофею Васильевичу за спасение колхозного имущества… «Грехи перед властями замаливал», — подумал неприязненно Буров.</style></p>
   <p><style name="40">Грамот было много. Буров читал и читал их, беря одну за другой, как вдруг до боли знакомое лицо мелькнуло в пачке бумаг. Что это? Ошибка? Трясущимися руками Буров вытащил из пачки тоненький журнал с портретом веснушчатого, с озорными глазами, курносого мальчишки на обложке. Нет никаких сомнений. Это был журнал «Нойе Берлинер иллюстрирте» за май месяц 1964 года. На третьей странице журнала, он это хорошо помнил и будет помнить всю жизнь, было помещено фото, на котором улыбающийся Буров садился в новый «ситроэн». И подпись: «Французские монополисты не брезгуют услугами бывших власовцев». Это был неприятный момент в жизни Бурова. Какой-то прохвост разнюхал кое-что из его биографии, напечатал в «Юманите», «НБИ» перепечатал. Пришлось долго потом улаживать скандал, писать опровержение. И вот здесь…</style></p>
   <p><style name="40">Трясущимися руками Буров раскрыл журнал. Фотография исчезла. Было видно, что аккуратно вырезана из журнала. «Значит, знают… Не мать, отец. Отец. И скрывает от нее. Боится, что это ее убьет. Убьет мать… Убьет известие, что ее сын жив». Подавленный, Буров сел, не зная, что делать. Потом услышал, как стукнула калитка, и посмотрел в окно. По тропинке к дому шел кряжистый старик, неся буханку хлеба под мышкой. Отец почти не изменился за эти долгие годы. На Бурова нашла какая-то апатия, он сидел равнодушно и слушал, как отец долго вытирал ноги на крыльце, потом открыл дверь в комнату и охнул глухо, увидев Бурова. Отец хотел что-то сказать, но только нечленораздельный стон вырвался у него из груди. Он прислонился к косяку и закрыл глаза. Бурову показалось, что отец теряет сознание. Но руки его жили. Огромные кисти сошлись на груди, сцепились и хрустнули корявые, темные пальцы. Через мгновение отец справился с собой, вздохнул шумно, словно набрал полные легкие воздуха, открыл глаза и шагнул в комнату.</style></p>
   <p><style name="40">Мать вышла из кухни. Сказала:</style></p>
   <p>— <style name="40">У нас, отец, гость… Автобус у него застрял у Старого гумна. Вот ироды, никак дорогу починить не могут.</style></p>
   <p><style name="40">Буров проговорил тихо:</style></p>
   <p>— <style name="40">Да вот зашел молочка попить… Но пора уже.</style></p>
   <p><style name="40">Посмотрел в глаза отцу. Они были совсем белые,</style></p>
   <p><style name="40">ненавидящие, недобрые. Буров увидел, как на скулах у отца ходят желваки, как бросил он быстрый взгляд на мать, словно хотел убедиться, знает ли она… Не сказал — выдавил:</style></p>
   <p>— <style name="40">Здравствуйте, — и вышел на кухню.</style></p>
   <p><style name="40">Буров вскочил, чувствуя слабость в ногах. Сказал:</style></p>
   <p>— <style name="40">Спасибо за молоко. Пойду я…</style></p>
   <p>— <style name="40">Что же ты, милок, от обеда-то бежишь? — удивилась мать. — Калявочку бы со стариком распили. Я вон все приготовила…</style></p>
   <p><style name="40">Отец появился в дверях кухни, большой, кряжистый.</style></p>
   <p>— <style name="40">Не неволь, мать, — сказал он твердо. — У гостя своя дорога.</style></p>
   <p>— <style name="40">Так ведь автобус-то… — начала было мать, но отец, ласково взяв ее за плечо, придержал, словно боялся, что она подойдет близко к Бурову, и повторил:</style></p>
   <p>— <style name="40">Своя дорога у гостя, не неволь.</style></p>
   <p><style name="40">Буров увидел, что в глазах у него уже не было ненависти, только презрение.</style></p>
   <p><style name="40">Буров понял, что он вычеркнут здесь из списков живых. Вычеркнут из сердца. Что он не нужен никому и никогда не будет нужен. А они ему нужны. Он вдруг понял это. Они ему необходимы. Он столько времени жил без них. А прожить всю жизнь не сможет. Без живых или мертвых, без памяти о них он не сможет. Человек не может без прошлого… Это тень, а не человек. Это противоестественно — без прошлого. Без роду, без племени…</style></p>
   <p><style name="40">Буров медленно шел по дороге, не глядя под ноги, ступал машинально, не сознавая, куда и зачем он идет. Ему вдруг представилось, что он долгие годы играл в какой-то большой пьесе среди ярких, красивых декораций, в толпе актеров и статистов. Но вот спектакль кончился. Рабочие сцены унесли бутафорию, костюмеры забрали его костюм. Разошлись актеры. И только он один остался на большой сцене, совсем голый и незащищенный. Один, которому некуда было идти. Человек, отказавшийся от своего прошлого и потерявший будущее.</style></p>
   <p>— <style name="40">Эй, дядя! — вдруг крикнули у Бурова прямо над ухом. — Ты что ходишь, будто неприкаянный?</style></p>
   <p><style name="40">Буров вздрогнул. Две молодые женщины подхватили его под руки и улыбались, глядя на его испуганное лицо. Они были нарядно одеты, с разрумяненными лицами. Чувствовалось, что женщины где-то гуляли и только что выскочили из-за стола.</style></p>
   <p>— <style name="40">С похмелья, что ли? — смеясь, спросила одна, заглядывая Бурову в глаза и слегка прижимаясь к нему. Глаза у нее были черные, быстрые, чуточку плутоватые. — Пойдем опохмеляться. Мы тебя, дядя, быстро вылечим. Гляди, Верка, у нас на свадьбе мужиков не хватает, а по улице вон какие гладенькие женишки выгуливаются!</style></p>
   <p><style name="40">Верка засмеялась громко.</style></p>
   <p>— <style name="40">Пойдем, миленький, на свадьбе попляшем, — потянула она Бурова за рукав.</style></p>
   <p><style name="40">Они стояли напротив красивого, из белого кирпича сложенного дома. Из открытых окон неслась веселая музыка, нестройный гул голосов. Калитка в сад была распахнута.</style></p>
   <p>— <style name="40">Нет, что вы, девушки, я не могу… — Буров попытался высвободиться, но женщины держали его крепко. — Мне уезжать нужно. И притом срочно.</style></p>
   <p>— <style name="40">Не выйдет, — с пьяным упрямством сказала Вера. — Нам танцевать не с кем, а вы тут без дела разгуливаете. Да если хотите знать, сейчас вы и не уедете никуда! Хоть лопните. По расписанию ни одного автобуса нет. Вы небось дачу ищете? Так мы вам такую найдем, что закачаетесь! И хозяйка молодая, одинокая.</style></p>
   <p><style name="40">Они снова захохотали и потащили Бурова к калитке.</style></p>
   <p>— <style name="40">Девушки, да ведь я серьезно не могу, — упрямился Буров. — И танцевать я не умею. Как же так можно, взять и вести человека насильно? Я же все равно буду вынужден уйти!</style></p>
   <p><style name="40">Но женщины только смеялись и тащили Бурова к крыльцу.</style></p>
   <p>— <style name="40">Да не укусим мы тебя… Выпьешь стопочку, посидишь рядком. И на автобус проводим…</style></p>
   <p><style name="40">Буров почувствовал, что ему сейчас не вырваться. «Ну и попался, — думал он. — Сейчас пить заставят. Выпью рюмку, извинюсь и уйду. Скорее, скорее. Прочь… Только бы никто не узнал. Да они там все пьяные…»</style></p>
   <p><style name="40">Дверь из сеней в комнату была открыта. Буров остановился.</style></p>
   <p>— <style name="40">Передохнуть хоть дайте, — сказал подругам. А сам с тревогой посмотрел в комнату.</style></p>
   <p><style name="40">За огромным столом сидели гости — в основном все молодежь. Чувствовалось, что сидят уже давно, некоторые стулья были пусты.</style></p>
   <p>— <style name="40">Женишка поймали! — крикнула Вера, когда они вошли в комнату. — Чарочку товарищу дачнику!</style></p>
   <p><style name="40">В комнате поднялся галдеж.</style></p>
   <p>— <style name="40">Штрафной ему, штрафной!</style></p>
   <p>— <style name="40">За вновь прибывших! — провозгласил кто-то.</style></p>
   <p><style name="40">Высокий краснолицый парень подскочил к Бурову со</style></p>
   <p><style name="40">стаканом и с большим графином э руках. Буров не разглядел жениха. Невеста приковала все его внимание. Было ей года двадцать два, не больше. Тоненькая, нежная, она приветливо смотрела на Бурова большими улыбчивыми глазами. Фата лежала на красиво уложенных русых волосах. Лоб у нее был большой, чистый, совсем не женский. Такой лоб мог быть у дочери Василия Павлова…</style></p>
   <p><style name="40">Парень наконец налил полный стакан и протянул его Бурову.</style></p>
   <p>— <style name="40">Штрафной, штрафной! — опять закричали все.</style></p>
   <p><style name="40">Буров через силу улыбнулся, со страхом осматривая</style></p>
   <p><style name="40">лица сидящих за столом, лихорадочно соображая, может ли быть здесь сам Василий. «Он же убит, я же сам видел…»</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну, дяденька, давай! — качаясь и разливая самогон, понукал парень.</style></p>
   <p>— <style name="40">Да что вы! — ненатурально бодро выкрикнул вдруг Буров. — Я же непьющий, окосею сразу. Помилуйте…</style></p>
   <p><style name="40">Но все закричали протестующе, и Буров, поднял руки вверх, сказал:</style></p>
   <p>— <style name="40">Сдаюсь!</style></p>
   <p><style name="40">Сзади грохнуло, зазвенели осколки битого стекла, кто-то огорченно закричал дурашливым голосом:</style></p>
   <p>— <style name="40">Ну, Василий Кузьмич! Плакал наш квасок!</style></p>
   <p><style name="40">Буров, холодея, оглянулся и встретился взглядом с ненавидящими глазами Павлова… Он метнулся к двери, выскочил на улицу и, не разбирая дороги, побежал прочь, желая только одного — уйти от этих глаз, от этих ненавидящих, непрощающих глаз… «Он убьет меня… убьет… — одна только мысль владела им. — Он убьет…»</style></p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>7</p>
   </title>
   <p><style name="40">Через некоторое время Буров словно бы очнулся и заметил, что стоит в лесу, на заросшей густой травой дороге. Сквозь траву кое-где еще проглядывали булыжники, кусты по канавам так разрослись, что иногда образовывали сплошную крышу. Видно было, что по дороге очень давно не ездили. Буров шел теперь совсем равнодушный, будто отрешенный от жизни. Тупая тоска овладела им. И равнодушие ко всему.</style></p>
   <p>— <style name="40">Эй, голова два уха! — услышал он неожиданно веселый тенорок.</style></p>
   <p><style name="40">Буров вздрогнул, испуганно обернулся. Рядом с ним стоял вышедший из лесу старик в сером ватнике с огромным букетом черемухи.</style></p>
   <p>— <style name="2">Куда топаешь, иль на танцы?</style></p>
   <p><style name="2">Лицо у деда было живое, подвижное. Смешинка в глазах. Он улыбался, глядя на Бурова. На голове у деда была надета почти новенькая генеральская фуражка с золотой кокардой.</style></p>
   <p>— <style name="2">Да я так… — сказал медленно Буров. — Иду себе… — Он не нашелся, что еще сказать, и только повторил — Иду себе…</style></p>
   <p>— <style name="2">Идешь себе, — усмехнулся старик. — Сразу видать, дачник. Так ты далеко уйдешь…</style></p>
   <p><style name="2">Он снял осторожно свою фуражку и вытер платком веснушчатую лысую голову. Кивнул на фуражку:</style></p>
   <p>— <style name="2">Сын новую сшил — эту прислал. И форму всю. Да перешивать надо. В нее два таких, как я, влезет. Вот вымахал!</style></p>
   <p>— <style name="2">А эта дорога куда? — зло спросил Буров.</style></p>
   <p>— <style name="2">Да никуда… — ответил старик, хотел прибавить что-то веселое, но осекся, взглянув на Бурова. Глаза этого человека поразили старика. Они были мертвы. Застыли совсем… — Никуда не ведет дорога, — повторил он испуганно. — Вон за кустами топи начинаются. «Чертовы». А за ними шоссе к городу. Но туда и заяц не проскочит. Дорогу немцы во время войны строили. И понастроили— вперлись</style><style name="FranklinGothicBook"><strong> в</strong></style><style name="2"> болота. Один большой инженер специально их надоумил. Русский. Пленный. Они его тут и порешили.</style></p>
   <p><style name="2">Старик показал на холмик с обелиском, постоял с минуту, не зная, чего еще сказать этому странному человеку, и зашагал прочь. Буров дождался, когда старик скрылся за поворотом дороги, и шагнул в лес…</style></p>
   <p>— <style name="2">А я подумал, что вы попросили русское подданство, — усмехнулся Жевен, когда Буров, усталый, продрогший, появился в зале ожидания.</style></p>
   <p><style name="2">Буров только безнадежно махнул рукой. Он был уже не в состоянии огрызаться.</style></p>
   <p>— <style name="2">Русские накормили нас прекрасным обедом. С коньяком… — Жевен взял Бурова под руку. — Объявили, что через тридцать минут мы летим. Время как раз хватит, чтобы выпить еще коньяку. Я уже начал спускать свою валюту… И где вы пропадали, мсье? Так долго. Как вам удалось отсюда выбраться? Наверное, успели осмотреть город?</style></p>
   <p><style name="2">Он болтал без умолку. Буров почувствовал, что Жевен уже изрядно выпил. Подумал: «Он просто боится снова сесть в самолет…»</style></p>
   <p><style name="2">Буфетчица встретила Жевена как старого знакомого:</style></p>
   <p>— <style name="2">Мсье, дубль?</style></p>
   <p>— <style name="2">Конечно, милая! И моему коллеге…</style></p>
   <p>— <style name="2">Налейте мне сразу бокал, — тихо сказал Буров.</style></p>
   <p>— <style name="2">О! В вас просыпается русская душа! — воскликнул Жевен, но Буров посмотрел на него с такой тоской, что Жевен смолк, недоумевая.</style></p>
   <p><style name="2">Буфетчица подала Бурову фужер с коньяком, взглянула участливо, словно хотела понять, что произошло с этим респектабельным, подтянутым французом. «Хорош же у меня вид, — подумал Буров, — если даже эта девчонка смотрит на меня с жалостью». Напрягаясь из последних сил, Буров улыбнулся буфетчице. Поднял фужер. Буфетчица тоже улыбнулась Бурову. Улыбка у нее была добрая, приветливая…</style></p>
   <p><style name="2">В это время по радио объявили посадку на самолет. Буров залпом выпил коньяк, поставил фужер на стойку. Сказал: «Прощайте, милая». Буфетчица хотела что-то сказать, да, видать, застеснялась… Только кивнула. Жевен расплатился, и они пошли, не оглядываясь, к выходу.</style></p>
   <p><style name="2">В самолете Буров наконец согрелся. Тепло расползлось по всему телу, на душе стало легко и покойно. И все, что произошло с ним за последние двенадцать часов, уже казалось чем-то далеким и ненастоящим. Совсем ненастоящим. Неясным. Словно скрылось за дождем и туманом. Буров только не переставал удивляться самому себе: «Ну надо же. Вот так фортель выкинул. Зачем? Для чего? Как мальчишка. Хорошо, что в историю не влип. Удачлив я стал. А ведь Васька и застрелить меня мог… Хорошо еще и то, что автобус вовремя подвернулся». Он думал так, умиротворяясь все больше и больше, пока наконец не задремал.</style></p>
   <p><style name="2">…В Москве было совсем мало времени для пересадки, но Буров с Жевеном все же успели выпить…</style></p>
   <p><style name="2">Лететь было удобно. Буров сразу же уснул. Но часа через два, среди ночи, проснулся.</style></p>
   <p><style name="2">Приглушенно гудели моторы, вздрагивало тело самолета. Серый холодный рассвет брезжил уже в иллюминаторе. Бурову вдруг стало безотчетно тоскливо. Даже жутко. Хотелось закричать, позвать кого-нибудь. Убедиться, что рядом живые люди. Говорить с ними. Что-то объяснить им, что-то доказать… Что? Буров не знал. Ему было просто очень плохо. Горько. Горько и мерзко на душе.</style></p>
   <p><style name="2">Он хотел пересилить себя. Отвлечься. Сосредоточить свои мысли на чем-то приятном: думать о предстоящем успехе, о возвращении в Париж, о своем уютном доме, о той девчонке с родинкой… Но все это выглядело сейчас пустым, никчемным, ненужным… Лицо матери стояло у Бурова перед глазами. Смиренное, успокоенное. Мудрое какой-то ей одной открывшейся, горькой мудростью… «Ну что же я, ну что? Ведь вольная птица, весь мир передо мной», — думал Буров. Но мысли его были прикованы только к маленькому клочку земли, к маленькой деревеньке под названием Лужки. И ничего поделать он с собой не мог. Буров уже не мог сдерживаться. Рыдания прорвались из его груди. Он закусил угол подушки, стараясь пересилить себя. Но не смог. И плакал. Плакал, не стыдясь, что кто-то может его услышать</style></p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>8</p>
   </title>
   <p><style name="2">…В Париж Буров возвращался через Сайгон и Дели. Об Японии у него остались смутные воспоминания. Он был все время словно в бреду. Не мог ни на чем сосредоточиться. Он все время чувствовал в сердце какую-то тревогу. Спешил. Спешил все закончить, спешил взять билет на самолет, спешил лететь. Он и сам не отдавал себе отчета, почему так спешил. Но ему надо было скорее быть дома. В Париж он спешил…</style></p>
   <p><style name="2">Самолет приземлился в Орли вечером, и лишь в полночь Буров остановился перед дверью своего дома. Повернул ключ в замке, зажег свет. Дома стояла тишина. Бурову она показалась настороженной и недоброй. Он снял плащ, бросил его на диван. По привычке надел мягкие туфли. Медленно прошелся по комнате, зажигая свет. В комнатах было зябко и пустынно. «Как я жил здесь один? — подумал Буров. — Один изо дня в день…»</style></p>
   <p><style name="2">Он сел за письменный стол. Прямо перед ним, за окном, была ночь. Косой дождь хлестал по стеклу. Спешить больше было некуда. Но тревога в сердце осталась. И тогда Буров вдруг понял, почему он спешил и откуда была эта выматывающая душу тревога. Ему надо было остаться наедине с самим собой… И все решить. И Буров решил. Он достал из стола стопку белой бумаги. Положил перед собой. Взял в руки перо и задумался. Картины пережитого воочию вставали перед ним…</style></p>
   <p><style name="2">Желтая от старой хвои, оплетенная узловатыми корнями сосны тропка была у него под ногами. Вот он остановился и поднял голову. Освещенная ласковым солнцем, лежала перед Буровым большая деревня и потемневший от старости и дождей, упрятанный в липах и цветущей черемухе дом.</style></p>
   <p><style name="2">Буров снова шаг за шагом повторял недавно пройденный путь…</style></p>
   <p><style name="2">Несколько раз он брался было за перо, но вывел только одну фразу в верхнем правом углу листа: «Послу Союза Советских Социалистических Республик», — и снова откладывал его. Сидел, ссутулившись, не мигая глядя в окно, где сквозь пелену дождя начинал продираться рассвет.</style></p>
   <p><style name="2">Презрительные, непрощающие глаза отца смотрели на Бурова. Непрощающие. И все остальное теряло смысл. И рука не в силах была водить пером по бумаге. И ничего нельзя было вернуть. Ничего.</style></p>
   <p><style name="2">Буров достал из стола маленький пистолет, похожий скорее на зажигалку, чем на оружие. Встал. Огляделся, словно что-то искал. Ему вдруг невыносимо противно стало в этой комнате. Он открыл дверь в сад. Уже совсем рассвело. Буров быстро вышел из дому, вздохнул полной грудью. Раздался негромкий, сухой выстрел.</style></p>
   <p><style name="2">Буров упал лицом в траву. Трава была мокрая от дождя. Она пахла чем-то невыносимо знакомым, какими- то цветами, название которых уже не смогла подсказать Бурову его слабеющая память.</style></p>
   <p><style name="2">В первый момент ему было даже не больно — только слабость. «Всю жизнь я делал только ошибки, — мелькнула у Бурова мысль, — всю жизнь, но только не сейчас…» И он увидел вдруг родной дом и белую лошадь у крыльца… «Мама», — хотел он позвать, но уже не смог.</style></p>
   <p><style name="2">Нестерпимая боль ожгла ему грудь. Буров застонал, пальцы его вцепились в траву, словно хотели захватить горсть этой, так знакомо пахнущей, но чужой земли и уже не смогли…</style></p>
  </section>
  <section>
   <title>
    <p>9</p>
   </title>
   <p><style name="2">«Вот и еще одно утро пропало, — с легкой досадой подумал комиссар. — Теперь весь день голова будет болеть». Он всегда сердился, если его будили слишком рано по пустякам. Клод был молодым полицейским и, видно, еще не привык к порядкам в комиссариате…</style></p>
   <p><style name="2">Комиссар вошел в дом. Здесь было холодно и неуютно. И как-то уж слишком чистенько, слишком прилизано. Судя по неразобранной постели, этот Буроф и не ложился спать.</style></p>
   <p><style name="2">На письменном столе, едва различимая в утреннем свете, горела настольная лампа, лишь подчеркивая неуютность навсегда покинутого хозяином жилища. Комиссар дернул за кисточку выключателя. Потом, пройдясь по комнате, остановился у дорогого громоздкого «Грюндига». Большая пластинка лежала на диске проигрывателя. Комиссар нажал клавиш. Песню эту комиссару уже приходилось где-то слышать. Пела женщина. Тоскливо, протяжно. Слов он не понимал, но ему очень нравилась мелодия — широкая, раздольная. «Ладно, пора ехать делом заниматься», — чуть теплея подумал он и выключил проигрыватель.</style></p>
   <p><style name="2">На улицах уже было полно народу и машин, когда он ехал в комиссариат. Полицейский «ситроен» с трудом расчищал себе дорогу, беспрестанно включая сирену. Но в этот утренний час никто не обратил внимания ни на полицейскую машину, ни на ехавшую позади санитарную. У каждого хватало своих забот.</style></p>
   <empty-line/>
  </section>
 </body>
 <binary id="img.jpg" content-type="image/jpeg">/9j/4AAQSkZJRgABAQAAAQABAAD//gA7Q1JFQVRPUjogZ2QtanBlZyB2MS4wICh1c2luZyBJ
SkcgSlBFRyB2NjIpLCBxdWFsaXR5ID0gNDUK/9sAQwASDA0QDQsSEA4QFBMSFRssHRsYGBs2
JykgLEA5REM/OT49R1BmV0dLYU09Pll5WmFpbXJzckVVfYZ8b4VmcHJu/9sAQwETFBQbFxs0
HR00bkk+SW5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5ubm5u
bm5u/8AAEQgBMQDCAwEiAAIRAQMRAf/EAB8AAAEFAQEBAQEBAAAAAAAAAAABAgMEBQYHCAkK
C//EALUQAAIBAwMCBAMFBQQEAAABfQECAwAEEQUSITFBBhNRYQcicRQygZGhCCNCscEVUtHw
JDNicoIJChYXGBkaJSYnKCkqNDU2Nzg5OkNERUZHSElKU1RVVldYWVpjZGVmZ2hpanN0dXZ3
eHl6g4SFhoeIiYqSk5SVlpeYmZqio6Slpqeoqaqys7S1tre4ubrCw8TFxsfIycrS09TV1tfY
2drh4uPk5ebn6Onq8fLz9PX29/j5+v/EAB8BAAMBAQEBAQEBAQEAAAAAAAABAgMEBQYHCAkK
C//EALURAAIBAgQEAwQHBQQEAAECdwABAgMRBAUhMQYSQVEHYXETIjKBCBRCkaGxwQkjM1Lw
FWJy0QoWJDThJfEXGBkaJicoKSo1Njc4OTpDREVGR0hJSlNUVVZXWFlaY2RlZmdoaWpzdHV2
d3h5eoKDhIWGh4iJipKTlJWWl5iZmqKjpKWmp6ipqrKztLW2t7i5usLDxMXGx8jJytLT1NXW
19jZ2uLj5OXm5+jp6vLz9PX29/j5+v/aAAwDAQACEQMRAD8AkuBiUqOAKjA5p03MrH3pBisz
MTFLSHNOGaAG9MGg/e60vGaCKAArg0AD9KTvTl5YZoAQggD+VHY+9BHFHrmgBMfMBijHt3pc
DIowMEZ6mgBQcDvSY6dacAMH6UEEDigBoGR/9enAHBHWkX6U7jByKAGsMYx1PWjFB69KUDA6
UAAxk8UgGT3pfWlFACbeAc0mDzTh0H0oI5PagY3nBHvSxghVApMUqECkAhAJzmilwPWigYkz
Zlb/AHjTVNLKf3pPH3jScdqZIvemlwCe+O9DZPAPJOPpSsUGQOP9mpb6FJCgcZ60ZqBJPLPB
5U5H+FTuBk7eh5FKMr6MJRsHFKO3FIBwDQxwARgk8frVkg1GepprkqM8dcU0uQgJwMmp5kPl
Y/OcAilyMGot5OMDtSluoFPmQcrJVPrSk9CKi3EN0BG7HFSSZRWwOlLmQWFznNAqMuADnscU
ob5sDpg5o5kHKx2c/nTu/WoiSF3N6Z4oYkA55Io5kFmS9aUAY96iLEBh/dokkZY3YdFH5nvR
zIfKyQnpSZ5NI5IMo5IiXOfU02LmXaTxt3E0uZMOVi/WjHTFL+NIcg1QhcGilyfWigBkn+sO
fWjj1pJM7yfc0DOaYgO7gr1BzQwUksDkY6mlHTrQVBP4VLXUaZAq75OmAeOnSrHU8UijB4He
l5GaErDbuB9zQwyODg5yKX+HJxQcfT2qiRjhiD0+9npSAH5c849RT2HzYpvXHNTyofMxP489
sYxSbST1HJ/SnY4pRwBxTsguxFUgE99+7/61SS/vA2BjcaYDT88H60uVIG2xjJy3PXHQelCp
h92evWn4PNBOKOVBzMbtI4JJAG0UFN6nnknml6mkAyOWPWnZBdhsJL5IAb0pHTcJFzgP1p2F
wM80uACeKXKg5mIw3GQnH7xAvHbFABEgbqAu3FKx6UE0cqHzMTPpSHk0enGKOp61RIYH+RRR
tz3NFIYj/eP1oP4UjZ3mgUwHEDaKTj9KAMjrRj6UCFWl9aTI/CjdzQAvbNH403tS/lQArHIH
NNApWPFID0oAUD2pSoAGKPoKQ54yKYABzxS+tJ0NGTjpSAUnApFGfvUEnPNGfUGgB3G7jNJ/
DRnn2pB09s0ALR3o9fagdKAA9etH40uKOtADe1AoOcClHfrSGJzRTwwwKKBkb/fbHrSgdTSP
99u9H4UyQHFAxSdu1KeAPemAdTwKOvNHTj0o9eaAG5wtLu6fSmnpS55pAOyaTjIo3DPWgDJ4
FMB1BIPXNJ364owM80AL9D2oxxzS4HOKD/KgBKOM0meOtHA5PNIBTjNID6etGOhoFAC45pR0
oHWkBOD6etADuhNGe+aac5zSgnmgBM0oPLc96ac96QdW4pDJNv8AtCilBGOtFAEch+c8etJg
HNDcO3IPWjnFMQuBijGD0oFKcYHBzTAPXPQ01u9OB60hByc0gG9aXBPejjvS46UAN6fSlXJF
B6dqVaAExxntR3zS46dKCKAFBpAcijsKF7UwD+E8d6Op4pSaQnvSAXsPrSL3zQcYpFIHQUAP
AORQRjIpg60oHWgB27ntQTuJOBTSOacOaQDDSj7xo70DrQMd2opKKAEf75pOw605+XP1pMAA
Z/SmIM9f50hPrzRjrS56YoAQemTQR1yaWkYc9KAF4x1FAwSOfyo6gcUEYb8aAEwcGlFIclTS
jPYUAB7UAjFLk7eaPy+uaADjAo4B5o5I+lGMDvQAfTigdulBPBpBQAH7vamgYNKT1wKMDNIA
HWl7UKOaUDPWgAOcf1pynkimkUd+lAxMkGl6tTSOaD170AO3Aen50VHiigB7nLEA96QnHahx
85+tIeg5piF5JoxwPWgGkHQUAKaUnJ700/WlNAB2HrS8g9aTqOlHQ0ALg469aU8Dg009BS9e
cUAH8PWj6YopT60AJnjgcU5gBwexpvHalznNAAehpO1LxTe1AC984oA5o4APNA60AKMZ70pp
AKUDg0gEYetKMDHfPakbp1pFzkfSgYjYJzik7ig0f4UAMOM0UtFAD3++evWlOMd6HyXNB5FM
QgxjvSdqAMDNLxgZ6UAJ9Kd070nBJORSkdDQAhzt4pvcVIcZ4ppA4oAU9M0duKCO2aQA44oA
XHHag+4owaOfWgAo5BPFBzSEkfSgBRxnNHGKTNBoAMDmjoeKGwDikHXigBwIoDZ6UnWlBAPF
IAz1pVyWHPakJwaUEUDGkYPUH6Uhzmgn1wKQikA38KKZj3ooGWH++aQ9KGPzH60hNUSA+tBx
ijp2oI4zQAueemaX0phpyk9qAF69aCOnSjqKO30oADxk0AHFIe9KMYoACSMcCgE46UemPWg9
M0AGKCpH09jRu9aOtACHp3NLuGOaToKKAFPJpD3pSeeKF680AIO/SlTG6jHWlQZbge9ACMME
+tL2B6/WkfGc4o9KQwPvTSBinEgY4ppxSAZj2opCeaKBkrHJY570zkinyAiQ8im56UyQAyce
tLwOBzRjOcYOO9KaYCdTSr15oA96XAzzQAme35048Ypp56Zpe1ACEHn0zQOBSk4yOcUlABml
ByKTH40p6YoASg8Ucc0EgUAHOOlHoKO3WigA4x9aBj3pab16A0AOAJzxQpx0NJkcjFL0Gfak
AHvQWpME84/GlxQMaaDSkYNNbpzQAwjnrRR+X50Uhkkh/eMaaDxTmXMh5x9aTAHeqELk5/Cl
xkcL70gHIp5/nQITPBo7+v4U7b1BNJxx/OgBppTgDrSNinADvigBuOTkml70EdTQOmKAAjg8
Cg8f4UmBzRQAHuaOho7UpGc4oAB2yKPSkHSlHUUAIepoAJ47UpIJNAxQAnSlowO9IKADt3pe
nXpSHOKWkAh46U09qcaU0DI/wop+D60UDHPgyHjvTMY609+ZCfem84oJAUuKVON3HUUh6fjT
AU8Um7IA7UhODR6cUAI2PSnA80098inKaAA45pBgCncA0nagAOOaDRRnigA45Pek9aCev1oy
MUAKDzzQAcijHHQUZ+UDtQAhzk0DIoPWgGgBT060Ac0tJnH5UAHrS5pOxpeOKBid+KXtSEe1
KOakBv4UUhcZ6UUDHufnOeRnpSZ4pH++cA4yaM+opkig9aCcCheWoJBXFMBCevX8qMcdaP4u
QTRxQAHAP/1qOKCfm6UUALSdqM5GQTzQPegA+vSl7daPxpM8daAAk845o/CjPPFHagAPNIRT
sjApOvr0oAMDdSDrSnqKMdaQC0nf8KMUZ5/CgBcdaQUA8mjPNAxQCaB3pM80D8qAGEc0UfjR
SGSSj5iT6nikyKWUfOQDnvmkxTJBcZqOS4CvsVS79cLUmOTzVSx5muifvbu/pTAet2HEhCNl
ByD1p9vcJcRb1BGD0NMwu6bAOSoJP51UjJhIUdJYxj60xlqO782UqiE7eppBesQ37lvlPPPS
ksowks4GOMCoikkn2gJ03jIx1oAn+2ZgMgib5TgihbvCB3iZUP8AFRJg21xtXADHOO5qOOGW
a2RCyhCPTnFAh0l5sdwIywUZJB7Usd6HkVDEyl1LAnvRcRLHay7c8qM1JDEvkwOR8ypwaAG2
9yJ3ZRGy7epParP8PFZkHmgztHIFG/kEZzVyznNxBlhgg7TjvQ0BNj5aKXt0NJjocEUgDuKM
deaDjIooAMZNGKD96jjPWgAC0nSl+lIaADHNLjJzTT1pc49aQxNtFN59aKBkzk7mI4600j60
9+p6YJpp6GmSAHGMc1A0Cs/mKWVsYyvep+xqBrmJCQ0gGOCKADyV2MvzfN1OeTSC2UFOSSnT
mnLcRvu2sDt5PtSrcQk58xcfWmA2O3EbMVZssOcmmrZqM4eQMeuG61YdwiFm6YzQrB1DK3Dc
igCAWyCExAsATknPJqSKIRJtUsR2yc4pDPFvKGQb89KFuImfbvG70oASaBZlCuTjvg4zTlhC
QeWpOD055FRm9gH8ROOvBOKfJcxRqrM+Aw4NAEIsYwCN0gB6jd1qxHEkSBEGFHao5LiOLaWb
AYZHB5oku4o2wWOdueAelAE3Qignp1qBLyJ2CqxyRkcHmljuo5DtQsSvXg0gJs0dT2qGK6im
J2E/L1yvSmi7ixn59ucF9vFAFkqQFYrwehpvqeKimu44ygbcQfukDOabHeRvL5e11bGfmXFF
gJx096cQMVU+3LywjkMY6uBxVsEMoKnIPOfWgBhHNLxxmig0DGFuTxRSEHJ6UUgLDH5ulNxn
nFPfhz9abimIB92qV3EI7du5ZwenvV1elQXELTjbu2jr0oQDniCTyuO4xjFVbbc1o0aRlsse
e1XJVYx43Ddjk0ltF5MQTdnnNO4EEg2W8ULt/vH2p9k48towchG4+lO8s/aPMLcYxtxTRAwu
DKrgEjBGO1AEbMRqBKLk+X9KWIZvJWYAEKOKkEDfafNLjpjGO1CQOs7SFwd3BGO1AFcEiCRb
ZVcc7jnpTZwv9nQhCSu4dasLatGrJG+1W55HNEloGtkhViFXk8daAK90TLJG/wDD5gCj196n
uYwnnS9yuB7US25k2APtCYxx3FSTo0sWwNgnqcdaAI4YgYbaTuqVXgMonuPKUN83OTirkUZi
iVC+7A4OKjitjGzuJc7uSMd6AKqbhZ3fGG384q0iqLBR/Ds/pRFbGPcGcsH5II6mhbT5PLMj
eX/doGVQCba1Lf3+PpVm/jyjyD7yqQPxp8tskpRclVToFqYrlcHn1J70XArQgf2dGB93y6fY
Aixj/HFItqoBQO4Q8lR0qwMKFUDAAwBQAlH1pKUcEYqQGHOelFBHJooAnc/O3Hemnr+FOf77
dSM00nB6frQIF4UUxpUB+8o+pp+eOlVAgbUiCAQEPFMCyHR8qrKT9aCwXBY4+tV7dFGoTHaB
hBjjpRdDzGERbb8u7mgCwRzik82PP3wMVC8xew8xfvAYP1qUxr5AjxlNuMfhQA8sgG5mwMdT
QHVuFYN7VXTm7jRvmVIsj6+tSsqidXPDYIAx1oAezKrAE4z0pHcKhZjgCqd4wZywYBo8EDPU
1YO2eEZGUcc80AI08YRX3rtPQ0pnjXZl1+bp71Slx5MyIuYwRyOxqcKk0wWZMEKCoJ607DJm
njV9rOobPSlM0YYoXUNnGCaguCq3sLNwACaSME36u/UoTj0oAnM8YJBkXcOCM09JUddyMGxx
waqkhdRB2Fv3fQCkQNE887LsUjAU96BFqKRJWYKQSp59qkBrOtCsV6FDBhIvOPWtHH0pMBKS
lbrRQAlAHPFH4UpHWkMYRyaKXFFAEzj5j9aafalkzvPNITxQA2oFikW6807cY2474qxxRxzz
TEV0jkS5eQ7drDbjvRDE3mu8gRt3TvirB55pAMDpRcZXigdfNVtvlv2HapEhlMYjZ1wBjceu
KkPSlH3aLiI5IQHV4ztZBgZ9MdKQo5y5K7h90dhUvU0etAECxssTK5Qk5IOKZHDIkGzePlYF
cfXpVk0ox3oAqfZG+zCJWXJOWOKc9s7mJw4VlGOlWRjIo7Ci4FWW2Z5kfcu1Ox70rQym6Eys
oAG0A+lWTgUnFFwKwhkF55wZduMY9qdNHJKw2uAoIOCOtT/hSDg80AV7m2kmdGRwu05HHerI
ztG7BIHOKB1ooAOpzijpSc54paQwx6mlI5JGKD1o4xQA3HuKKQnmigZNL94/Wox3oooEHagd
DRRTEKegpD0oopDA9DSDpRRQA4daXtRRQAHpSdjRRTEA+9+NKKKKAGtQO1FFAAvT8aQ9aKKA
HDr+FFFFIA7D6Ug60UUDFNIOv4UUUAB6miiigD//2Q==</binary>
</FictionBook>
