Смерть великого живописца итальянского Возрождения Антонио Корреджо до сих пор остается загадкой. Но существует устойчивое предание о том, что все связано с сокровищами старинного монастыря и древними айнами. Ох уж эти сокровища и тайны!..

Голова гудела, руки и ноги саднило. Наверное, он до крови ободрал их, когда падал. Ох нет, он не падал — его столкнули. В темноте. В овраг на острые камни. Он должен был разбиться насмерть. Но остался жив…

Антонио Корреджо вздохнул и поднялся, пошатываясь. Темные дела начали твориться кругом. А все из-за проклятых монастырских тайн! Ох, не надо было ему браться за странные росписи обители Сан-Паоло.

Говорят, в старые благословенные времена монастыри были местами покоя и уединения. Конечно, может, так и было в богатых Флоренции и Венеции. Хотя ныне и там свары. И везде одни разговоры — про деньги, которых вечно не хватает. Ну а в пармских монастырях, где чаще всего работал Корреджо, и всегда было неспокойно. Да и откуда взяться покою — вся область Эмилия, в которую входят и Парма, и деревушка Корреджо, вечно служила разменной монетой в территориальных распрях, переходя из рук в руки. За земли спорили то французы, то Рим. И только в 1530 году все определилось — Эмилия вошла в Папскую область.

Но в нынешнем, 1534 году стало совсем худо. На дорогах появились разбойники и грабители. И как только не боятся Божьего суда?..

Кряхтя и постанывая, Антонио открыл замок своей двери. Напавшие на него даже ключи не взяли. Выходит, охотились не за его имуществом. Значит, и не разбойники, и не грабители. Но кто тогда?..

Голова гудела, ноги еле держали Антонио. Ничего! Он отлежится. Он выздоровеет. Дрожащими пальцами художник задвинул за собой засов, — вот он и дома. Никогда раньше жители деревушки не запирались изнутри — у них и брать нечего. Корреджо всегда славилась тишиной и порядком. И вот настали лихие времена. То разбойники, а то и похуже.

Неделю назад в округу понаехали какие-то особые папские дознаватели. Хватали народ прямо на улицах, тащили на допрос. Интересовались слухами о женской обители Сан-Паоло, что в Парме. Тоже мне тайны! Да вся округа уже пару месяцев судачит, что после смерти матери настоятельницы из монастыря пропали все накопленные веками богатства, все дорогущие пожертвования. Куда делись — никому не ведомо. Вот и слетелись на поиск пропавших сокровищ и грабители, и разбойники, ну а теперь и дознаватели папы римского.

До чего дошло — на прошлой неделе пропал сам синьор Ареначчи, доверенный слуга маркизы д’Эсте, который много лет занимался вкладами этого всесильного семейства в монастыри Пармы. Кто похитил его — разбойники или папские слуги? Всем нужны сокровища монастыря.

Стража д’Эсте искала Ареначчи три дня — нашла мертвого в придорожном колодце. И ведь это доверенный слуга всесильных господ! А кто станет искать простого человека, такого как Антонио?! Хорошо, все давно забыли, что и он когда-то писал фрески для монастыря Сан-Паоло. Все-таки почти пятнадцать лет прошло…

Антонио тяжело осел на табурет у двери. Надо посидеть минутку, пока голова успокоится. Табурет заскрипел под его могучим телом, и художник любовно провел пальцем по старому дереву. Этот табурет он помнит столько же, сколько и себя…

Антонио родился в этом самом доме 46 лет назад — в 1488 году. Он помнит, как на этом табурете сидела его милая матушка, как сам он восседал на нем с деревянной лошадкой в руках. Лошадку выточил для племянника дядя Лоренцо — младший брат его отца. Дядя слыл художником-самоучкой — умел немного рисовать, немного ваять. Но отец Антонио, синьор Аллегри, не уважал младшего брата. Отец был купцом, не слишком богатым, зато почтенным. Он редко приезжал в родовой дом в деревушку Корреджо, ведь его лавка находилась в Модене. Туда он и забрал сына, едва тот подрос. Отец не пожалел денег на образование и определил наследника сразу к нескольким учителям. Антонио изучал и математику, и литературу, и даже медицину. Каким-то чудом отцу удалось пристроить сынишку к лучшему лекарю современности — Джованни Ломбарди. Ох и помогла же потом Антонио именно эта учеба! Ведь Ломбарди, как смог, открыл ему тайны анатомии. Отец тогда радовался — сын станет медиком. Но Антонио стал живописцем — и тела на его картинах всегда выглядели не плоскими и нарисованными, а живыми и дышащими. Позже благодарный Антонио даже написал портрет Джованни Ломбарди, правда, назвать его именем учителя постеснялся, подписал просто «Медик».

Ох уж эта его вечная робость-стеснительность! Из-за нее он не смог сразу сказать отцу, что хочет стать художником. Столько времени потерял в юности! Конечно, у своего дяди (того самого, который вырезал ему в детстве игрушки) он учился понемногу и скульптуре, и живописи, но ведь дядя мало что умел. Но однажды Антонио увидел в Болонье картину Рафаэля «Святая Цецилия». Ее красота привела юношу в такой восторг, что он воскликнул: «Ведь и я могу быть художником!» И вот, едва вернувшись домой, Антонио набрался храбрости и объявил, что станет живописцем. «С нас хватит и одного мазилки-неудачника, твоего дяди Лоренцо! — горестно возопил отец. — Ты еще больше обесчестишь фамилию Аллегри!» И тогда сын отрезал: «Я возьму псевдоним!» Так он стал зваться Корреджо — по имени своей родной деревушки. Но если бы он тогда знал, что, поменяв имя, он поменяет судьбу!..

Аллегри — значит «веселый, радостный». Ушло имя — ушла и веселость. Оказалось, творчество — тяжеленный труд. К тому же обычно юные живописцы начинают учебу в 10–12 лет, ну а Антонио Корреджо начал обучение в 20 лет. Да и учитель, Бианка Феррари, не ахти какой умелец попался. Но кого найдешь в провинциальной Модене?..

Хорошо, что на усердного великовозрастного ученика обратил внимание граф Манфреди, большой поклонник античного и современного искусства. Он стал поручать юноше кое-какие картины, подбадривал, как мог. Он даже спас Антонио в 1511 году, когда в округу пришла чума. Граф выехал в Мантую со всем семейством и забрал Антонио с собой. Так Корреджо попал в город, который славился своими культурными традициями. В домах мантуанской знати начинающий живописец увидел много картин и фресок, написанных мастерами Флоренции и Рима, познакомился с живописью великих Андреа Мантеньи и Леонардо да Винчи. Именно в Мантуе Антонио Корреджо и встретил свою будущую покровительницу — красавицу маркизу Изабеллу д’Эсте.

Эта влиятельнейшая матрона считалась «первой дамой Италии». Она была блестяще образованна, остроумна и темпераментна, играла на музыкальных инструментах и пела, даже обожала заниматься картографией и астрологией — предметами весьма опасными по тем временам. Ее личные сундуки вместо драгоценностей были забиты старинными фолиантами, хотя в замке ее супруга, Джанфранческо II Гонзаго, маркиза Мантуи, и находилась огромная библиотека. Но Изабелла хотела иметь личные книги, чтобы читать их в любое время дня и ночи.

С особенной страстью Изабелла собирала предметы искусства и покровительствовала художникам. Она вносила огромные деньги для росписей и реставраций соборов и монастырей. Она верховодила всеми делами Мантуи, держа мужа, сыновей и дочерей в прямом смысле в узде: каждое утро огромное семейство во главе с маркизой отправлялось на конную прогулку. Конюшни д’Эсте славились по всей стране. Ну а лучшим конюхом считался синьор Мерлини. Как же давно это было!..

Антонио, охая, повертел головой и тяжело поднялся. То ли родной табурет помог, то ли воспоминания, но кажется, он уже сможет добраться до топчана, который служит ему кроватью. Он поднялся на ощупь, не зажигая светильника. От усилий в глазах опять потемнело, зато отчетливо всплыли воспоминания.

Дочь конюха Мерлини Антонио впервые увидел, когда она была еще 9-летней девчонкой. Потом, приехав в Мантую уже через 9 лет — в 1520 году, Антонио узнал, что синьор Мерлини давно умер, а его неуклюжая дочь превратилась в волоокую красавицу с волосами цвета червонного золота. Но одно было плохо: Джиролама-девочка была бойка и весела, но Джиролама-девушка стала робка и боязлива. Часто Антонио находил ее в слезах. Не понимая, спрашивал: «Кто обидел?» Но девушка только мотала головой и убегала в страхе. Антонио уже решил было выследить ее обидчика и надавать ему оплеух — разве можно запугивать таких юных красавиц?! Но все оказалось и проще и сложнее: Джиролама боялась. умереть.

«Когда мне было шесть лет, умерла матушка. Потом, когда мне было уже одиннадцать, умер отец. И тогда я поняла, что мне тоже скоро придется умереть, — дрожа, объяснила однажды Джиролама. — Я написала завещание. Но его не признал нотариус. Сказал: приходи в пятнадцать лет. Думал, я шучу. Но я пришла…» — «И что же ты завещала?» — удивился Антонио. «Свою собаку Хлою». — «И кому?» — «Старшему сыну хозяйки, монны д’Эсте — Федериго Гонзаго. Хозяйка сказала, он станет герцогом и всегда сможет прокормить мою старую собаку. Но Хлоя умерла!.. Значит, скоро моя очередь…»

Антонио смотрел в полные ужаса глаза девушки и понимал — надо сделать что-то. Немедленно, сию минуту! Иначе этот страх останется с Джироламой навсегда и просто съест ее жизнь.

Художник выхватил большой лист картона и карандаш. «Ты бывала в покоях хозяйки?» — спросил он. Девушка робко кивнула. «Видела там картины и рисунки старых мастеров?» Снова еле заметный кивок. «Тогда ты знаешь, что картина бессмертна. Но я, как художник, могу тебе сказать, что бессмертной остается не только картина. Душа изображенного на ней человека тоже становится бессмертной». — «Церковь учит нас, что все души бессмертны, — вздохнула Джиролама. — Но ведь они только на Небе…» — «Ну а душа человека с картины будет бессмертной и на земле тоже! — воскликнул Антонио. — Я нарисую твой портрет, и ты будешь жить вечно. Ну а чтобы ты не сомневалась, я напишу тебя в виде одной из святых. Ты ведь знаешь, что святые точно бессмертны».

Так в лихорадке и восторге любви появилась его картина «Мистическое обручение святой Екатерины». И милый облик Екатерины, обручающейся с самим Христом, был первым изображением Джироламы.

«Считай, что ты, как и Екатерина, обручилась с бессмертием! — шутил Антонио. — Осталось только нам обвенчаться на нашей грешной земле!»

Так они и сделали. Уже супругами вернулись в Корреджо. И первым подарком Антонио юной жене стала крошечная смешная собачка. Вот тогда-то Джиролама впервые радостно улыбнулась. Господь свидетель, это была улыбка ангела. Правда, потом, когда через год у них родился сын, Антонио понял, что все-таки ошибся. Его Джиролама улыбалась не как бесплотный ангел — как земная Мадонна, баюкающая своего сына.

Сколько Мадонн написал с жены Антонио, и не перечислишь! Собратья-художники презрительно косились на изображения Джироламы — сейчас ведь в моде лики Мадонн-леонардесок, то есть красавиц, представляющих тот тип красоты, что рисует великий Леонардо. Конечно, Корреджо тоже отдал дань этой моде. Его «Мадонна с тарелкой» или «Мадонна со святым Франциском» написаны в подражание Леонардо. Но нельзя же все время слепо копировать каноны, пусть даже созданные самим да Винчи! К чему срисовывать леонардовских красавиц или ангелочков, если Антонио может куда ярче изобразить своих жену и детей? Когда Корреджо написал алтарную картину «Мадонна со святым Иеронимом» для церкви Сант-Антонио в Парме, даже недоброжелатели признали, что его Мадонна с ликом Джироламы прелестна, а изображенный младенец — настоящее чудо. Его даже прозвали «Смеющимся», потому что каждый, кто видел этот заразительный детский смех, и сам начинал смеяться.

Антонио да Корреджо. Мадонна со святым Иеронимом

Как-то раз в Корреджо неожиданно приехал Бернардино Кампи, с которым Антонио иногда вместе работал. Без стука ворвался в дом, крича: «Горе нам, горе!» Хлопнулся перед Джироламой на колени, а увидев выбежавшего из мастерской Антонио, начал, дрожа, открещиваться от него, как от черта. А тут в дом вошел еще и Джулио Романо, известнейший живописец Рима, между прочим, любимый ученик самого Рафаэля. Оказывается, Кампи привез его с собой. Увидев Антонио, почтенный римский художник тоже повел себя странно: начал читать молитву. Корреджо только крутил головой от одного к другому. И тут Кампи выдохнул: «Ты живой?!», а Романо даже ткнул Антонио в руку, дабы убедиться, что он — не хладный труп.

Оказалось, злые языки пустили слух, что Антонио Корреджо скончался. Да еще при каких обстоятельствах! Будто некий скупой синьор из Пармы заплатил Антонио 60 скудо мелочью. Синьор подумал, что мешок мелочи живописец не возьмет. Но Корреджо будто бы оказался куда жаднее заказчика. Он не только взял этот мешок мелочи, но и сам потащил его в свою деревню, чтоб не платить за перевозку. А в тот день стояла страшная жара. Разгоряченный Антонио зашел в тратторию, да по скаредности своей пожалев денег на стакан вина, попросил бесплатно принести воды. А та оказалась такой холодной, что жадина Корреджо простудился и… помер.

Ну и история! Антонио, слушая ее, только зубами скрипел: как же нужно завидовать, чтоб сочинять такие гадости!..

«Только зачем ты привез сюда синьора Романо?» — растерянно спросил он у Кампи. «Так ведь я думал, что придется платить за твои похороны. А у меня денег нет. Вот я и привез его…» — «Выходит, ты, Антонио, сэкономил мне немало скудо! — засмеялся Джулио. — Ну вы пройдохи-авантюристы! Может, все затеяли, чтобы выманить меня из Рима?»

И все дружно захохотали. Даже Джиролама робко улыбнулась. Она вообще была пуглива в присутствии посторонних. Может, поэтому Антонио и не звал к себе гостей.

Да и какие гости! Он так редко бывал дома, что ценил каждую минуту, проведенную с семьей. Ведь ему приходилось постоянно уезжать — в деревне заказчиков не найти. Основными местами его работы стали церкви и монастыри Пармы. В начале 1520-х годов он расписал огромный купол церкви Сан-Джиованни Эванджелиста. Сюжет был заказан традиционный — «Видение Иоанна Богослова на Патмосе», а вот замысел Корреджо решил сделать новаторским, почти авантюрным, — показать, как темный, низкий купол собора словно раскрывается в безграничную небесную синь. То-то обомлеют молящиеся, когда поднимут голову к куполу церкви, — над их головой будет не купол, а небо с облаками!

В высшей точке купола художник изобразил Христа, окутанного небесным светом. А снизу к Спасителю стремятся святые угодники. Именно такое «поднятие на воздусях» привиделось некогда Иоанну Богослову. Ну а стоя под куполом, расписанным Корреджо, и прихожане, пришедшие в церковь, могли увидеть фигуры, поднимающиеся на небо. Разве плох замысел? А вот ретрограду настоятелю не понравился. Он даже плюнул в сердцах: «Что это за вид?! Голые ноги мелькают в воздухе, как лягушачьи лапки. А мы, грешные, на них пялимся. Разве это святая живопись?!»

И несдобровать бы художнику из-за своей смелой фантазии, если б не истинное чудо: в их пармскую провинцию пожаловал живописец самого императора Карла V — великий Тициан. Настоятель показал ему новую купольную роспись и спросил: «Стоит ли эта фреска тех денег, что пришлось за нее заплатить? Или это просто авантюра?»

Тициан удивленно поднял брови и, воздев руки к куполу, воскликнул: «Авантюра?! Да если вы наполните весь этот храм золотом вплоть до купола, и тогда не сможете заплатить того, что стоит эта великая роспись!»

Настоятель чуть не лопнул от злобы. А вот простые монахи обрадовались похвале Тициана — им нравились экспрессивные работы Корреджо. Настоятель решил отыграться. Конечно, замазать купол он уже не мог, но решил стереть другую фреску — «Благовещение». Дело обстряпал по-хитрому: объявил ремонт и велел замазать фреску. Но не тут-то было! Хитрые братья-монахи возвели прямо перед стеной, на которой была написана фреска, строительные леса, а стену прикрыли холстиной. Настоятель решил, что его указание выполнено, а монахи потихоньку срезали кусками фреску со стены и перенесли в дальнюю комнату, куда никто не заходит. Корреджо наведывался туда, чтобы укрепить свое творение на новом месте, но дал слово никому не рассказывать о тайной фреске.

Ох уж эти монастырские тайны! Корреджо узнал их множество, работая в разных обителях. Для монастыря бенедиктинцев в той же Парме Антонио написал крохотную картинку «Христос в Гефсиманском саду». Никак не мог понять: отчего такой размер — в ладонь? Стены монастыря же громадные. Оказалось, настоятель хочет поместить картинку в своей келье, чтобы прикрыть секретный кирпич, за которым расположен тайник. И опять пришлось давать слово, что никому не расскажет о секрете.

…Антонио вздохнул. И к чему он вспоминает?! Обо всем этом давно пора забыть! Надо заснуть, а значит, лучше подумать о чем-нибудь хорошем. Ведь было же счастье!..

Корреджо вспомнил, как создавал свои любимые картины — цикл о любви римского бога Юпитера: «Юпитер и Антиопа», «Юпитер и Ио», «Леда» и «Даная». Герцог мантуанский Федериго II Гонзаго, сын Изабеллы д’Эсте, вознамерился преподнести императору Карлу V особый дар, вот и вспомнил, что император обожает живопись. «Создай нечто, что переплюнет Тициана! — повелел Федериго. — А уж я заплачу по-царски!»

Легко приказать, но как выполнить? Тициан же великий живописец. Вот Корреджо и придумал взять сюжетом и чувствами — написать цикл о Любви. Конечно, Юпитер в любви был забавник, соблазнял красавиц необычно — то лебедем прикидывался, то золотым дождем, то туманным облаком, а то и просто страстным бычком. Однако Корреджо задумал показать не соблазнителя, а земных женщин, готовых на великую любовь. Именно они оказывались настоящими богинями — нежными, страстными, самозабвенными. И тела этих нагих красавиц виделись живописцу словно светящимися изнутри золотым светом счастья.

Дело было за малым — уговорить Джироламу позировать обнаженной да еще и в откровенных позах. Почтенная женушка отнекивалась, как могла, даже всплакнула. Но Антонио впервые оказался неумолим: «Не будешь позировать — поеду в Парму искать жриц любви!»

Джиролама в последний раз всплакнула и… разделась. Не толкать же мужа в объятия потаскушек!

Ну а чтобы загладить свой грех, Корреджо написал любимую женушку на картине с самым святым сюжетом — «Рождество». Там Мария, с лицом прелестной Джироламы, благоговейно взирает на своего родившегося младенца. А кругом — ночь, тьма. Но людям, столпившимся вокруг, светло, ибо чистый и яркий свет исходит от самого младенца.

Антонио вспомнил, как, показав картину восхищенной жене, улыбнулся: «Ну теперь ты точно бессмертна!»

Идиот! Он забыл, что судьба-злодейка только и ждет, как бы повернуть жизнь к худшему. Забыл, что, поменяв в юности имя, лишился ангела-хранителя своего рода. В середине 1530 года из Флоренции пришла чума. И эта безжалостная гостья забрала у него Джироламу!..

Только беспощадной судьбе и этого оказалось мало! Год назад, весной 1533 года, Федериго Гонзаго вызвал его в Мантую — решил заказать продолжение цикла о похождениях Юпитера. Антонио тогда покряхтел, помотал головой и согласился. Подумал: а вдруг ему станет легче, если он напишет еще несколько изображений любимой Джироламы?

Кретин! Как он мог забыть, что эти скабрезные сюжеты приносят несчастье?! Как вообще мог ввязаться в эдакую языческую авантюру?! Польстился на обещанные большие деньги, подумал, что отложит их на приданое дочкам.

Уже возвращаясь и подъезжая к деревушке, Антонио почуял неладное. В воздухе пахло гарью, первый же дом встретил его криком и слезами. Пришпорив лошадь, Антонио повернул к своему дому, но вместо него увидел. пепелище. Его красавицы дочурки сгорели вместе с домом. Только один сын сумел выскочить.

С тех пор Корреджо и стал нелюдимым молчуном. Сына отправил к родственникам в Модену, дом восстанавливать не стал, сам переселился в хибару во дворе. Комната да мастерская — ему большего не требуется. Кисть и краски — вот и вся семья. Ну а на них много денег не надо. Так что копить больше нечего. Может, потому Антонио отправился вчера в тратторию, да не в свою деревенскую, а в большую — ту, что на проезжей дороге. Ну просто черт дернул!..

Сел, правда, в сторонке. Ни с кем не общался. Потягивал свое винцо да молчал по привычке. Но вдруг к нему подсел какой-то тип не из местных. Заговорил про пармский женский монастырь Сан-Паоло. Речь у незнакомца оказалась не простонародная, а вполне литературная, значит, образованный человек. Горевал он, что после кончины настоятельницы, матушки Джованны, в обители не обнаружилось никаких средств. А ведь монастырь собирал их веками! «Представляете, синьор, сколь странный случай! Прежде чем передать дела новой настоятельнице, сестры во главе с келарией решили сделать опись имущества. А оказалось, что ничего и нет!»

Незнакомец выразительно взглянул на Антонио, ожидая его реакции. Но художник, по своему обыкновению, молчал. Незнакомец прибавил страсти в голосе: «Представьте — ни золота, ни драгоценных камней, ни инкрустированных молитвенников, ни золотой и серебряной посуды. А ведь все это было. Но пропало куда-то!» Незнакомец снова воззрился на Антонио. Но тот опять смолчал. И тогда незнакомец проговорил: «Одно богатство обители осталось — фрески на стенах. Да и те странные, нелепые какие-то, будто и не христианские!» И тут Антонио не выдержал: «Никакие они не странные!» — «А вам откуда знать?» — покосился собутыльник. «Я же их рисовал!» — выдохнул Антонио.

Ну и к чему он разговорился? Сам же молился, чтоб никто не вспомнил, что он работал по заказу покойной настоятельницы. Сам же опасался и разбойников, и папских дознавателей. Знал же, что все они рыщут по округе в поисках пропавших сокровищ. И вот надо же — не утерпел, полез защищать свои фрески. «Все сюжеты вполне дозволены церковью! — ляпнул он. — Мать настоятельница сама их выбирала».

«Понимаю, — поддакнул незнакомец и щелкнул пальцами мальчишке-слуге, чтоы принес новую бутылку. — Мать Джованна из старинного пармского рода Пьяченца, а значит, получила отличное образование. Я слышал, она увлекалась античной историей, даже писала трактаты. — Незнакомец подлил вина в кружку Антонио и осведомился: — Наверное, трудно было ей угодить?»

«Вовсе нет», — проговорил Антонио, выпивая. И то ли вино развязало ему язык, то ли возникло желание поговорить хоть с кем-то о давних счастливых днях, но он вдруг начал рассказывать: «Я тогда был уже в возрасте. Шел 1517 год, мне двадцать восемь лет стукнуло. Впрочем, и Джованне ди Пьяченца было всего чуть за тридцать. Но ее образование и разумение было куда выше моего. К тому же она — мать настоятельница, вот и указала мне, что хочет лицезреть на стенах своей обители. Например, стены и свод трапезной приказала расписать как веселую беседку, обвитую зеленью. Пусть, мол, сестры, вкушая хлеб, радуются. А в своих покоях приказала изобразить сюжеты античного Рима, богов и героев. Я для нее и Юпитера изобразил, и трех танцующих граций, и богиню Диану на колеснице, и Гермеса, бога торговли и богатства».

«Богатства? — Глазки незнакомца алчно блеснули. — Так, может, и сокровища где-то рядом с ним?» Антонио только саркастически фыркнул: «Ага, как же!.. В какой-нибудь тайной нише…» Художник икнул. То ли сказалась крепость вина, то ли просто он давно не пил, но голова загудела, и он проговорил заплетающимся языком: «Выйду на улицу, пусть ветерком пообвеет!»

Но на ветру легче не стало. Антонио прошел несколько шагов, прислонился к дереву и услышал шаги. Двое молодцов подхватили его под руки и поволокли к оврагу. Потом он упал, ободрав руки и ноги. Всю ночь провалялся там и только под утро приковылял домой. И вот теперь лежит на деревянном топчане, проклиная свою несдержанность. Зачем он потащился в тратторию, зачем развязал язык с незнакомцем?..

Теперь-то он понимает, что произошло. Судя по образованной речи, его собеседник был отнюдь не простым грабителем, а папской ищейкой, собирающей сведения о пропаже драгоценностей из монастыря. А он-то, идиот, рассказал про тайную нишу за спиной Гермеса, бога богатства! Вот собеседник и поверил в его рассказ. Ну а раз узнал что хотел, решил избавиться от художника. Небось его подручные и сбросили Корреджо в овраг. Думали — не выберется. А он выбрался. И пришел домой.

Художник, постанывая, перевернулся и закрыл глаза. В памяти всплыла статная фигура матери настоятельницы из Сан-Паоло.

«Вот здесь напиши мне Диану, богиню-охотницу. Пусть она правит колесницей», — говорила она. «Но, матушка! — возразил Антонио. — На таком узком простенке не уместится богиня и колесница». — «И не надо! Напиши Диану, которая держит вожжи, словно указывая рукой на дверь напротив». — «А где же кони?» — «Ускакали! — засмеялась мать Джованна. — Только задние копыта блестят. Так и изобрази, чтоб сразу было видно, чего не хватает». Корреджо понимал с трудом, переспрашивая: «А чего не хватает, матушка?» Настоятельница опять смеялась: «Неужто не уразумел? Лошади головы не хватает с уздечкой да сбруей!» Все это было слишком мудрено для живописца. А настоятельница словно подтрунивала над его непониманием: «Главное, чтобы было понятно направление, где искать». — «Что искать?» — удивился Антонио. «Не твоего ума дело! Ты рисуй».

Словно наяву Корреджо услышал звонкий смех настоятельницы. Так вот оно что! Художник рывком поднялся с топчана. Он разгадал загадку! Сокровища не в нише под изображением Гермеса. Настоятельница спрятала их совсем в другом месте. Опасаясь частой перемены властей (то власть французов, то Рима), хитроумная настоятельница соорудила тайник. А ключ к тайнику зашифровала на фреске. Диана протягивает руку по направлению к двери. Значит, тайник где-то там. Но за дверью длинный коридор, упирающийся в башню, которая зовется башней Луны. Тот, кто читал античные мифы, знает, что Диана — богиня Луны. Ну а в башне Луны есть давно заваленный подвал, в котором когда-то хранили уздечки и сбруи, то есть то, что надевали на ту часть коней, которую настоятельница велела не изображать на фреске. Недаром же она сказала: «Сразу будет видно, чего не хватает». Это тоже метафора: где недостающие сбруи коней, там и спрятанные сокровища. Так что пусть дознаватели из Рима ищут тайную нишу Гермеса — там ничего нет! И это справедливо — сокровища накоплены в Парме, пусть Парме и достанутся.

Антонио Корреджо снова откинулся на подушку. Завтра ему станет лучше, и он поедет в монастырь Сан-Паоло и попытается разобраться. А пока надо уснуть.

Однако поехать в Парму художник уже не смог. К утру слабость не отступила, голова болела все сильнее, потом началась лихорадка. Узнав о том, что живописец при смерти, герцог Федериго Гонзаго послал к нему своего доверенного слугу. Сказал ли ему художник о своей догадке, неизвестно. Зато известно, что обитель Сан-Паоло своих сокровищ так и не нашла, зато богатство рода Гонзаго весьма увеличилось. Может, это случилось за счет присвоенных монастырских сокровищ?..

Антонио Корреджо об этом уже не узнал. Он умер от лихорадки 5 марта 1534 года. А с ними канули в Лету и тайны монастырей, в которых он работал.

Ни одна нация не относится ни к одному драматургу столь трепетно и обожающе, как англичане к своему Уильяму Шекспиру. Вот и в лондонском доме Самюэля Айрленда, что стоял на Норфолк-стрит, в Стренде, в конце XVIII века существовал истовый культ Драматурга. Глава семьи, Айрленд-старший, вечерами запоем читал и перечитывал его пьесы и сонеты своим детям — сыну Уильяму (названному, естественно, в честь Барда) и дочери Джейн. Сам же Самюэль Айрленд еще в 1770 году открыл антикварную лавку, где торговал старинными фолиантами, книгами и картинами. В обществе он был известен как весьма образованный почитатель и собиратель древностей, знаток литературы и искусства. Два раза в месяц его магазин превращался в салон искусств — к общительному собеседнику приходили его многочисленные друзья из мира муз. Они обсуждали новинки искусств, устраивали «беседы и философии» за мятным чаем, входившим в моду. Вот только, о чем бы ни заходила речь, антиквар Айрленд постоянно вздыхал об одном и том же: «Как жаль, что от жизни Великого Барда почти не осталось свидетельств!» Словом, Шекспир был его навязчивой идеей.

Столь же фанатичным поклонником поэтического Лебедя с Эйвона вырос и сын Самюэля — Уильям Айрленд. Он родился в 1775 году и получил хорошее воспитание, хотя обычно папаша Самюэль и говаривал всем, что сынок его с неба звезд не хватает — безнадежный парень. Конечно, и сам юноша понимал, что хоть его и назвали Уильямом в честь Шекспира, но особыми талантами он не может похвастаться. В 18 лет Уильяма Айрленда взял на обучение старинный друг семейства, почтенный стряпчий мистер Бингли. Адвокатская практика Бингли была наследственной и существовала еще с начала XVII века. Так что юному Уильяму было чему поучиться. Частенько он натыкался на бумаги столетней давности — пожелтевшие, с выцветшими чернилами, скрепленные старинными сургучными печатями.

16 декабря 1794 года 19-летний клерк Уильям Айрленд доставал из дальнего угла стеллажа папку с нужными бумагами. За ней оказалась другая папка, небрежно кем-то давно притиснутая к стене. Такую большую кипу бумаг юноша не удержал, и в результате все оказалось на полу. Собирая листы, Уильям вдруг увидел под одним из них подпись, которую не смог бы спутать ни с какой другой, ведь именно ее отец чуть не ежедневно показывал сыну — единственный уцелевший автограф Великого Барда. Дрожащей рукой Уильям поднес старинный листок к свету, и — о, чудо! — эта подпись действительно напоминала шекспировскую.

Сильвестр Хардинг. Уильям Генри Айрленд

Через некоторое время появилась и новая сенсация — среди бумаг нашлась доселе неизвестная пьеса Шекспира «Вортигерн и Ровена». Конечно, ее еще надо было переписать со старинной рукописи, не отдавать же в типографию раритет. «Вот этим и займется мой сын!» — с гордостью сказал папаша Айрленд. Теперь-то уж ему не приходит в голову называть Уильяма «безнадежным парнем».

Правда, Айрленд-младший не торопился с перепиской пьесы. Но отец торопил, ведь он уже объявил конкурс среди театров Лондона на право постановки новой пьесы Шекспира. Уильям сердился на отца, выговаривая, что не может работать так быстро. Отец опять обзывал его непутевым. Да и то, какая работа — переписать пьесу, хоть и шекспировскую!

Ну а пока суть да дело, антиквар гордо представил старинную рукопись знатокам творчества Шекспира. Желтые листы произвели на шекспироведов такое глубокое впечатление, что они чуть не целовали их, преклонив колени. Словом, подлинность пьесы Шекспира была подтверждена, и неимоверно гордый Айрленд-старший продал право постановки в театр Друри-Лейн, предложивший самую большую цену — 300 фунтов в качестве аванса и 50 процентов от последующих сборов. В то время театр возглавлял знаменитый драматург Шеридан, который тоже счел пьесу подлинной и с восторгом взялся за постановку. Только вот тут-то дело и застопорилось…

Началось с актеров. Они, переигравшие все творения Шекспира, неожиданно для всех засомневались в стиле бардовских строк. Потом кто-то вспомнил, что одна из метафор уже использовалась драматургом в другой пьесе, потом всплыла цитата из «Кориолана», за ней — из «Гамлета», хоть и немного поправленная. Актеры пригласили виднейшего шекспироведа Эмунда Мелоуна, бывшего до того времени на континенте и не сумевшего ознакомиться с текстом «Вортигерна».

И вот Мелоун изучил пьесу. Вердикт был уничтожающим: перу Шекспира она не принадлежит. Мало того что в ней имеются компиляции, но в тексте использованы детали позднего времени, которые Шекспир не мог знать, современные названия, которые звучали совершенно иначе во времена Барда, и т. д. и т. п. Свои выводы Мелоун опубликовал в книге «Изыскания о подлинности некоторых рукописей, приписываемых Шекспиру». Ну а поскольку книга не может выйти столь быстро — к премьере найденной пьесы, Мелоун издал короткий, но едкий литературный памфлет.

Однако Шеридан не сдался. Премьера назначена на 2 апреля 1796 года. И она состоялась. Вот только у актеров был свой замысел. Зная, где огрехи в пьесе, актеры во главе с исполнителем заглавной роли — великим Джоном Кемблом — начали педалировать эти фразы, показывая всю несостоятельность текста. И публика поняла исполнителей. Сначала раздались редкие смешки. Потом все громче и чаще. Зрители, коих набилось столько, что все проходы оказались занятыми, смеялись уже вовсю. Апофеозом стала фраза, произнесенная самим Кемблом: «Да пресечется дерзкая забава!» Всем стало ясно, что великий трагик говорит о самой пьесе. И зал дружно заулюлюкал.

Словом, пьеса-подделка провалилась с треском. Но возникли вопросы: «Кто автор мистификации, и притом столь умелой? Откуда ее взял Уильям Айрленд? Или это его папаша, помешанный на Шекспире, решил прославиться, а заодно и поводить всех за нос?!»

Репортеры и литераторы накинулись на беднягу антиквара. Ну а тот, в свою очередь, — на сына, потребовав адрес таинственного человека из Стратфорда, у которого сынок нашел все тексты. Но сын почему-то не мог назвать ни адреса, ни имени незнакомца. Ну а 5 июня 1796 года Уильям Айрленд и вовсе сбежал из дома отца под покровом ночи.

Узнав о таком бегстве, Самюэль обвинил всех нападающих на его семью в бесчеловечности — вот юноша не смог стерпеть несправедливых обвинений в нечестности и сбежал от позора. А в чем позор-то? Ну нашел 20-летний парнишка рукописи, ну подумал, что это Шекспир. Разве за это надо обвинять?! Да и какие вообще могут быть обвинения, если рукописи были показаны всем ученым-шекспироведам и ими же признаны подлинными?!

Словом, скандал разгорелся не на шутку. Газеты обвиняли не Уильяма. «У юноши не хватило бы образования на такую аферу! — писали они. — Это дело рук его образованного отца. Только он мог бы столь ловко выдать тексты, похожие на шекспировские, за подлинники!»

И тут грянул гром. Уильям Айрленд прислал письмо, где покаянно рассказал, что никаких «похожих старинных текстов» вообще не было. Он все их подделал! Взял старую бумагу XVII века из архивных дел, хранившихся на полках почтенного адвоката мистера Бингли, у которого работал клерком. Расспросил опытного сотрудника старой типографии, из чего делали чернила век назад. Скопировал подпись Шекспира, создав на основе написания ее букв «шекспировские тексты».

Разъяренный отец не поверил признанию сына. «Да мой бездарный отпрыск слишком ограничен, чтобы состряпать даже десять рифмованных строк! А тут поэтическая пьеса! — заявил Айрленд-старший. — Это вся ваша общественность его так запугала, что он несет бред! Неужели вы все не видите, что это подлинный Шекспир, а ваш Мелоун просто оклеветал наши находки из зависти. Сам-то он ничего не нашел!»

Не убедила отца даже объемная рукопись, присланная Уильямом, — «Подлинная история рукописей Шекспира», где Айрленд-младший подробно описал, как создавал каждую «старинную страницу», откуда брал материалы для составления «Вортигерна и Ровены». Оказалось, зря папаша ругал его необразованным и никчемным — для своего времени и своих лет Уильям был сверхобразован.

Но папаша не поверил и подробному рассказу сына. Больше того, решил, что Уильям встал на сторону его гонителей, и проклял наследника. Впрочем, тому это было уже все равно. «Я старался только для тебя! — написал он в прощальном письме. — Ты обожал Шекспира, и я возмечтал доставить тебе радость. Прочтя моего „Шекспира“, ты восторгался им. А про меня сейчас говоришь, что я никчемный. Но ведь тот „Шекспир“, которым ты восторгался, — это я!»

Больше Уильям отцу не писал. Он уехал сначала во Францию, где прожил девять лет, подрабатывая переводами и сочинением исторических работ. Оказалось, его знаний достаточно даже для того, чтобы написать довольно интересную четерехтомную историю «Жизнь Наполеона Бонапарта». И кто знает, если бы не юношеская авантюра с шекспировскими текстами, которую он провел только из желания угодить отцу, Уильям Айрленд мог бы стать известным историком и литератором. Вот только вернувшись на родину, уже 30-летний Уильям обнаружил, что хоть его исторические романы, пьесы и стихи печатаются лондонскими издательствами, но публика их не принимает, потому что помнит «бесстыдного авантюриста-фальсификатора», посягнувшего на самое святое имя Англии — Уильяма Шекспира.

Уильяма Генри Айрленда не стало в 1835 году. И вот гримаса авантюрной судьбы — никто не помнит ни одного названия его романов, но он включен во все энциклопедии мира. Видно, подделать великое — тоже великое дело.

Барон Генрих Тиссен хозяйским жестом распахнул дверь небольшой выставочной залы, пропуская своего спутника, писателя Мориса Леблана: «Вот смотрите, мой друг!» Леблан удивленно уставился на разбитое стекло изящной витрины: «Типичная кража! И что похитили?» Барон недоуменно развел руками: «В том-то и загадка, что ничего!»

Тонкие пальцы барона с нежностью вынули из разбитой витрины маленькую вещицу: снизу золотая коробочка для табака, а поверх нее изящная фигурка лежащей собачки-мопса. «Смотрите, какая работа — настоящий мейсенский фарфор середины XVIII века. Таких вещиц в мире почти не сохранилось. Устроители выставки „1910: 200 лет мейсенского фарфора“ упросили меня предоставить ее для показа, уверяя, что это совершенно безопасно: центр Парижа, знаменитый дом на углу Итальянского бульвара и Шоссе-д’Антен, где некогда жили и композитор Россини, и писатель Дюма-сын. Публика, мол, повалит валом. Вот и повалила!..»

Леблан внимательно оглядел табакерку. Вещица прелестнейшая, сразу видно, образец настоящего искусства. Умели же старинные мастера делать шедевры, которые, между прочим, предназначались не для любования, а для обыденного пользования! Одно слово — ручная работа, не то что фабричные изделия, которыми полны магазины и лавчонки начала нынешнего ХХ века.

«Но зачем вы позвали меня, месье барон? — недоуменно осведомился он. — Я же писатель. Вам следовало бы обратиться в префектуру полиции!» Худощавый барон, фыркнув, выпрямился и стал, кажется, еще тоньше и выше ростом. «Конечно, устроители выставки позвали полицию! Пришли двое полицейских, оглядели разбитое стекло витрины и поинтересовались: что пропало? Когда узнали, что ничего, тут же ушли. Еще и ворчали, что по случаям мелкого хулиганства они дел не заводят».

«Но возможно, и вправду кто-то случайно разбил стекло», — протянул Леблан. «Нет, мой друг! Взгляните на золотое основание табакерки. Ее явно пытались открыть, и весьма грубо. Вот царапина!» — «Но зачем вообще ее открывать? Выходит, в ней что-то искали?» — «Вот в этом вы и должны помочь мне разобраться! — Барон в нетерпении стукнул тростью по полу. — Вы писатель, автор самых модных ныне детективных романов. Ваш герой Арсен Люпен — блестящий аристократ и удачливейший вор. У вас развитое воображение и дедуктивный строй ума. Вот и решите мою задачу — раскройте таинственное происшествие с табакеркой!»

Морис Леблан озабоченно заморгал: к чему клонит этот любитель антиквариата? Литература — одно, а реальные происшествия — совсем другое. Тем более какое-то странное дело о разбитой витрине. Конечно, Генрих Тиссен привык повелевать, ведь он любимый сын Августа Тиссена, которого ныне именуют не иначе как немецким «стальным королем». Такие уверены, что весь мир вертится вокруг них. Генрих даже аристократический титул себе приобрел — женился четыре года назад, в 1906-м, на венгерской баронессе Маргит Фрейен Борнемисса. А поскольку та была последней представительницей старинного рода, сам император Австро-Венгрии Франц-Иосиф в качестве приданого даровал титул ее мужу. Так что теперь он гордо именуется бароном Тиссен-Борнемисса.

Писатель гордо вскинул голову. В самом деле, он совершенно не обязан угождать прихотям новоявленного аристократа. Да и вообще, прошли те времена, когда он, голодный и нищий, готов был зарабатывать на хлеб любым путем. Трудился на фабрике в Руане, потом, перебравшись в Париж, строчил статейки в бульварные газетенки. Подвизался на театральных подмостках, пытался писать романы под «натурализм Золя», под «психологизм Флобера». Но все его опусы проваливались, не принося ни морального, ни материального удовлетворения. В конце концов Леблан стал обозревателем криминальной хроники в газете «Фигаро» и вдруг понял: это золотая жила.

Пять лет назад, в 1905-м, он уговорил известного издателя Пьера Лафита напечатать рассказ «Арест Арсена Люпена». Ловкий, красивый и обаятельный герой, эдакий современный Робин Гуд, успешно ворующий у богачей и обводящий вокруг пальца тупых полицейских, понравился читателям. А когда в 1907 году появился роман «Арсен Люпен — благородный грабитель», Морис Леблан проснулся знаменитым. Так почему же теперь он вдруг должен выполнять поручения какого-то богатого коллекционера?!

«Но неужели вас не привлекает загадка? — донесся до него соблазняющий голос барона. — Ясно ведь, что здесь тайна! Полиция никогда не докопается до нее. Только вы с вашим проницательным умом сможете решить такую задачку!» — «Но я…» — начал было Леблан. Однако барон перебил его: «Ваш издатель, месье Лафит, пообещал, что вы постараетесь разобраться!»

Леблан скрипнул зубами. Да уж, против воли издателя не пойдешь! Пять лет назад не искушенный в книжных делах Морис подписал с ним контракт на десять лет: все права на книги начинающего писателя принадлежат Лафиту, автору же выплачивается фиксированный гонорар. Разве мог он тогда знать, что станет знаменитым? Да на одних потиражных он уже нажил бы состояние! Но теперь остается только локти кусать и во всем потакать издателю, ожидая, что тот заплатит гонорар побольше. Глупейшая ситуация! Но разве искать хулигана, разбившего витрину, умнее? Но, видно, придется.

«Я не прошу вас ловить того, кто разбил витрину, — снова донесся до Леблана ласково-искушающий голос барона. — Я прошу вас помочь мне понять: почему он сделал это? Вы станете моим консультантом. Конечно, я понимаю, что ваше время дорого, но я не постою за расходами». Тиссен вынул из роскошного тугого бумажника пачку хрустящих купюр. Морис сглотнул — да это же сумма чуть ли не двух его книжных гонораров. «После раскрытия тайны вы получите еще столько же. К тому же узнаете историю реального преступления в мире искусств, с которым так часто сталкивается ваш Арсен Люпен на страницах романов. Подскажите мне, как мог бы ваш герой, с чего надо начать расследование?»

Писатель обреченно вздохнул: угораздило же его вляпаться в эту историю. Впрочем, вдруг она окажется интересной? Тогда можно было бы вставить ее в одну из книг. Ведь загадочные и таинственные сюжеты всегда привлекают читателей. «Ну, прежде всего, — промямлил Леблан, — хотелось бы понять: чем уникальна именно эта табакерка, почему вор ищет что-то в ней?»

Барон победно блеснул глазами и улыбнулся, укладывая фарфоровую фигурку в специальный прочный футляр: «Пойдемте со мной в гостиницу, и я расскажу вам историю табакерки!»

В гостинице, находившейся неподалеку, барон Тиссен занимал огромные апартаменты из трех комнат, обставленные антиквариатом с той нарочитой небрежностью, которая стоит дороже самой безумной роскоши. Широким жестом хозяин предложил гостю на выбор коробки гаванских сигар и напитки из бара, а сам начал рассказ:

«Впервые о табакерке с мопсом упоминается во французских хрониках времен королевы-отравительницы Екатерины Медичи. Она страдала приступами жестокой мигрени, и придворный лекарь Жан Нико предложил нетрадиционное лечение — нюханье табака, растертого в порошок. В то время табак, недавно привезенный из Америки, считался растением неведомым и даже ядовитым. Но Медичи нюхательный табак помог. И она решила поделиться новым „лекарством“ с одной из своих фрейлин. И так уж случилось, что бедная девушка в ту же ночь почувствовала себя крайне плохо, а к утру умерла. По дворцу поползли слухи, что королева, которую и так все боялись до одури, отравила бедняжку!»

«Так, может, вор искал в табакерке старинный яд?» — ахнул Леблан. «Нет, она пуста! — Барон ловко распахнул золотые створки. — Да и эта табакерка — не та, которую носила с собой Екатерина Медичи. Та была точно такая же, но привезенная из далекого Китая. Во времена Медичи европейцы еще не умели изготавливать фарфор. Только в начале XVIII века, то есть ровно двести лет назад, известный алхимик Иоганн Фридрих Бетгер смог раскрыть секрет изготовления „белого золота“. И курфюрст Саксонский повелел создать в старинном замке городка Мейсен первую в Европе фарфоровую мануфактуру. Все производство проходило в атмосфере строжайшей тайны — за разглашение рецепта фарфора полагалась казнь не только предателя, но и всей его семьи. Так вот одной из первых фигурок, созданных в Мейсене, и стала копия табакерки Екатерины Медичи. Саксонские мастера доказали, что их фарфор ничуть не хуже китайского».

Писатель слушал барона, открыв рот от изумления. Он-то всегда думал, что современные миллионеры — чистые неучи. Действительно, зачем им обременять мозги образованием, когда они в любой момент могут нанять себе учителей, консультантов, помощников. Но этот 35-летний сынок «стального короля» обладал настоящей эрудицией. Факты и сведения сыпались из него, как из заправской энциклопедии. Впервые в жизни Леблан услышал, что самыми многочисленными покупателями «белого золота» с конца 1730-х годов были масоны. Когда в 1738 году папа римский запретил католикам вступать в братства «вольных каменщиков», масоны стали объединяться в тайные ложи. Но для того, чтобы узнавать «своих», им понадобился секретный знак, вот они и сделали мейсенские фигурки с мопсом своеобразным паролем. И маленькая табакерка идеально подошла для такой роли. Она помещалась в кармане, и ее можно было вынуть в любой момент, не вызывая подозрений у посторонних.

«Так, может, здесь какая-то масонская тайна и в табакерке могло быть зашифрованное послание?» — встрепенулся создатель Арсена Люпена. «Нет, мой друг! — покачал головой барон. — У собачек, предназначенных для масонов, были масонские символы на ошейнике. У моей же собачки там выгравирована надпись Toujours Fidele, то есть „Всегда верна“. Говорят, правда, что похожую табакерку купил в середине XVIII века русский посланник в Саксонии и впоследствии преподнес императрице Екатерине II. Рассказывают даже совершенно невероятную историю о том, что императрица в пику всяким мужским „братствам“ создала при своем дворе в Петербурге женский орден. Дамы, которые входили в него, собирались раз в месяц и обсуждали насущные проблемы общества. Представляете, друг мой: под покровом ночи красавицы в старинных одеждах, с драгоценностями на глубоких декольте тайно пробираются в малый салон императрицы и при входе каждая предъявляет вот такую собачку».

«Роскошный сюжет! — Леблан залпом осушил рюмку коньяка. — Однако вы сказали, что русская императрица получила только одну собачку. Откуда же взялись другие?» — «О, русские — мастера на все руки! Через три десятилетия после Бетгера они тоже раскрыли секрет изготовления фарфора. Ну а уж по мейсенскому образцу на Императорской фарфоровой мануфактуре можно было изготовить любые фигурки». — «Но тогда мир должен быть наводнен подобными табакерками!» Барон Тиссен философски прикрыл глаза: «Увы, за полтора столетия все теряется, бьется, пропадает. Тем, чего обычно бывает много, никто не дорожит. Когда полгода назад решили устроить выставку, посвященную мейсенскому фарфору, нашлась только одна подлинная табакерка с мопсом — у меня. Правда, организаторы сообщили, что якобы сохранилась еще парочка экземпляров в небольших частных коллекциях, но на их хозяев так и не смогли выйти».

«Однако, — писатель нервно побарабанил пальцами по инкрустированной поверхности стола, — все эти превосходные истории нам мало что дают. Ведь они не об этой конкретной табакерке, а о ее, так сказать, сестрах-близняшках. А что вы знаете именно о ней?» — «Мой отец говорил, что эта табакерка, изготовленная в 1756 году, некогда принадлежала курфюрсту Саксонии и королю Польши Августу III». Леблан откинулся на спинку кресла: «Что ж — отсюда и начнем!» — «Что?» — не понял барон. «Поиски! Конечно, мой герой Арсен Люпен опросил бы каких-нибудь высокопоставленных родственников по монаршей линии, чтобы узнать семейные предания об Августе III. Но у меня таковых родственников не имеется, так что я пойду в библиотеку и полистаю старинные фолианты — в те времена придворные обожали писать мемуары».

Неделю писатель просидел на шатких стульях библиотек Сорбонны, Лувра, Версаля. Наконец ему попались записки некоего барона Неймана, подвизавшегося при саксонском дворе. И сведения, содержащиеся в них, оказались столь интересны, что Леблан без предупреждения пожаловал ранним утром в гостиничный номер барона Тиссена.

«Послушайте! — заявил он с порога. — Я натолкнулся на весьма любопытную историю. Оказывается, Август III летом 1756 года пожаловал в Мейсен и решил приобрести подарок своей августейшей супруге. Жену свою, принцессу Марию-Йозефу из знаменитого дома Габсбургов, он обожал, прожил с ней больше сорока лет и нажил аж пятнадцать детей. Но когда курфюрсту было уже под шестьдесят, что-то в их жизни разладилось и он стал заглядываться на одну из молоденьких фрейлин по имени Кристина. Ну, словом, седина в бороду — бес в ребро. И вот, покупая жене в Мейсене табакерку с фарфоровой собачкой, Август решил приобрести такую же и для своей любовницы. А там как раз весьма удачно только что сделали небольшую партию таких вещиц. Но если для супруги курфюрст взял обычную табакерку, то в той, которая предназначалась любовнице, приказал сделать „секрет“ и отослать подарок нарочным. Правда, как сообщает саксонский барон Нейман, до возлюбленной курфюрста Августа табакерка так и не дошла: нарочного ограбили по дороге. Вот я и думаю: если в табакерке было секретное отделение, значит, Август в него что-то положил. Какой-то тайный подарок, чтобы, если, не дай бог, табакерка попадет к жене, та ничего особого не нашла. Правда, это пока только мои домыслы…» — вздохнул писатель.

Но тут вдруг дверь гостиной распахнулась, и на пороге возник взволнованный секретарь барона Тиссена: «Ваша светлость, мне только что позвонили устроители выставки. Какое странное происшествие! Оказывается, в небольшом частном музее где-то в Богемии злоумышленник точно так же разбил витрину, но экспонат не тронул, только выбросил на пол. И знаете, что это был за экспонат? Такая же табакерка с мопсом, как и ваша!» — «Значит, мы на правильном пути! — воодушевленно воскликнул Леблан. — В „секрете“ одной из табакерок что-то есть. И вор ищет это!»

Взволнованный барон Тиссен вскочил с кресла: «Кажется, я даже знаю, что он ищет!» Через полминуты он уже выходил из своей спальни с журналом, свернутым в рулон. «Пару недель назад Британский музей опубликовал „Хронику особых находок Хабахталя“. Сейчас найду!»

Барон начал лихорадочно листать журнал. Секретарь же, повернувшись к писателю, быстро зашептал, объясняя: «Хабахталь — это рудник в Альпах, где добывают изумруды. Говорят, что именно из этих мест был уникальный изумруд размером с голубиное яйцо, который принадлежал еще римскому императору Нерону. А в соборе Зальцбурга до сих пор выставлен огромный камень, найденный в XVII веке. В наше время Хабахтальский рудник находится в концессии у англичан. Вот они и издали „Хронику особых находок“».

И тут Тиссен наконец-то нашел нужную страницу: «Вот! Здесь говорится, что весной 1756 года хабахтальские старатели нашли огромный изумруд, и австрийская императрица Мария-Терезия приказала отослать его своему союзнику курфюрсту Августу III в знак августейшей привязанности. Послы должны были вручить камень лично курфюрсту. А тот в это время находился в Мейсене, куда они и отправились». — «Ну а Август, получив изумруд, положил его в качестве подарка в тайное отделение табакерки, такой же, как ваша! — подытожил писатель. — Сколько, вы говорили, барон, осталось этих табакерок в наше время?» — «Три. Но две вор уже обыскал! Остается третья. Но где она? Может, устроители этой парижской выставки знают? Свяжитесь с ними еще раз, Пауль!» — приказал Тиссен секретарю.

Молодой человек кивнул и кинулся выполнять приказание, а барон достал из сейфа свою табакерку. Вдвоем с писателем они еще раз тщательно осмотрели фигурку и пришли к единому выводу: секретное отделение должно было находиться к теле самой собачки — недаром фигурка была полой. Если и вправду в третьей табакерке найдется изумруд, тогда вор станет богачом. Изумруды же — самые дорогие камни в мире!

Но ни подтвердить, ни опровергнуть выводы своего расследования писатель и коллекционер пока не могли. К тому же имя владельца третьей табакерки никто не знал. Так что оставалось одно — ждать.

Прошло три месяца. Выставка в Париже закрылась. Барон Тиссен-Борнемисса увез свою табакерку с собачкой домой в Будапешт. Писатель Леблан уже успел настрочить очередную книгу о похождениях благородного вора Арсена Люпена, не забыв рассказать в ней о похищении старинных драгоценностей. Но однажды в его квартире на Монмартре раздался телефонный звонок. Взволнованный голос барона Тиссена произнес: «Я в Париже. В той же гостинице на Итальянском бульваре. Приходите сейчас же!» И Морис Леблан понял — расследование продолжается.

Барон встретил его с газетой в руке: «Вот недавний номер „Нью-Йорк таймс“. Здесь рассказывается о том, как местный фабрикант по фамилии Моррис решил продать доставшуюся ему в наследство коллекцию старинных фарфоровых фигурок. В искусстве он ровным счетом ничего не смыслил, но самоуверенно утверждал, что среди его вещиц находится табакерка с мопсом, которой якобы владела сама Екатерина Медичи. Именно по этой рекламе его и нашел мой секретарь. Но нашел и злоумышленник. Наше предупреждение опоздало: вор ударил мистера Морриса по голове, забрал табакерку и разбил фарфоровую фигурку». Писатель ахнул: «Неужели нашел изумруд?» — «Не исключено. Во всяком случае, в осколках фарфора обнаружилась секретная пружинка. Очухавшийся мистер Моррис сильно оцарапался о нее, пытаясь склеить осколки. Оказалось, посредством пружинки фигурка просто приподнималась над самой золотой табакеркой». — «Значит, мы были правы! Жаль только, что „секрет“ нашелся не в нашей собачке! — И писатель, налив себе коньяку, залпом осушил рюмку. — Остается только следить, не всплывет ли изумруд. Вор же будет пытаться его продать».

Леблан оказался прав. Через год на ювелирном аукционе в Амстердаме частному лицу, пожелавшему остаться неизвестным, был продан неизвестный доселе большой изумруд. Продавец заявил, что это старинная семейная драгоценность, и в доказательство предъявил бумагу, из которой значилось, что его предок, барон Нейман, за верную службу был награжден сим камнем саксонским курфюрстом и польским королем Августом III.

«Но вы же можете доказать, что этот „потомок“ — банальный вор, укравший изумруд из табакерки мистера Морриса! — возмущенно написал Леблан Тиссену-Борнемиссе. — Это мне, писателю, никто не поверит. Все свалят на творческое воображение. Но вы же — уважаемый промышленник!»

Однако промышленник не стал ввязываться ни в какие разбирательства. Тем более что и объявившийся Нейман, и проданный им изумруд испарились, как будто и не существовали вовсе. К тому же барона больше привлекали иные сокровища — картины старых мастеров. Генрих Тиссен-Борнемисса сполна отдался страсти художественного коллекционирования, особенно после того, как унаследовал отцовский бизнес в Германии. Но при этом он никогда не расставался со своей старинной золотой табакеркой с фарфоровой собачкой, уверяя всех, что это его талисман. В 1932 году, предчувствуя наступление в Германии «нового порядка», барон вывез ее вместе со всей коллекцией в нейтральную Швейцарию, на свою виллу Фаворита близ Лугано. Ну а после Второй мировой войны коллекцию значительно преумножил его сын — барон Ханс Генрих Тиссен-Борнемисса, которому по наследству перешел и отцовский талисман — приносящая удачу старинная табакерка с мопсом. Огромное собрание, ставшее самой большой и самой ценной во всем мире частной художественной коллекцией, в которой представлены шедевры Рембрандта, Дюрера, Хальса, Ван Дейка, Гольбейна, Моне, Ван Гога и других великих мастеров, открыли для публичного посещения. После того как в 1985 году Ханс Генрих в пятый раз женился — на сей раз на испанской красавице Кармен Сервере, носившей в прошлом титул «мисс Испания», он перевез свою коллекцию на Пиренейский полуостров. А в 1992 году продал Испанскому государству за 330 миллионов долларов, что, впрочем, составляет едва ли пятую часть ее реальной стоимости. Ныне «Собрание Тиссен-Борнемисса» занимает большой старинный трехэтажный особняк в центре Мадрида, недалеко от великого музея Прадо.

В мире всего около десятка признанных картин великого Леонардо да Винчи. И две из них находятся в зале легендарного петербургского Эрмитажа. Если подняться на второй этаж по бывшей Советской лестнице и повернуть направо, то в зале № 214 можно увидеть ранний шедевр Леонардо да Винчи — «Мадонну Литта». Посетители всегда замирают перед этой небольшой, но прелестной, завораживающей картиной. И мало кто знает, что ее появление в Эрмитаже достойно самого удивительного — авантюрного и любовного — романа.

Джулио Литта, командир военного корвета «Пелегрино», более месяца стоявшего на неаполитанском рейде, взглянул на развивавшийся над его кораблем красный флаг с белым крестом и тяжело вздохнул. Еще бы — он давно уже должен был отплыть на Мальту, но все еще медлил с приказом сняться с якоря.

«Не иначе наш капитан влюбился, — шептались между собой бывалые матросы. — Ну да с кем не бывает, дело-то молодое».

Литта действительно был молод. Его огромный рост, загорелое лицо и пышущие румянцем щеки говорили о том, что у этого великана отменное здоровье. А белый восьмиконечный крест, вышитый на груди, извещал любого, что перед ним — рыцарь славного Мальтийского ордена.

В его ряды граф Джулио Ренато Литта Висконти-Арезе вступил еще 8 лет назад, в 1780 году, когда ему едва исполнилось 17 лет. Орден принял его с распростертыми объятиями, ведь Джулио принадлежал к сливкам итальянской аристократии. В его семье объединились два самых богатых и древних рода Милана — Литта и Висконти. А к 25 годам Джулио уже проявил себя отважным воином. Его сделали командором, доверив командование одним из боевых кораблей. Не раз его корвет участвовал в смелых морских операциях, сражаясь с турками и алжирскими пиратами, освобождая из разбойничьего плена захваченных в рабство христиан. Сам глава Мальтийского ордена, Великий магистр герцог де Роган, отличал молодого Литту. Словом, ни о каких печалях и вздохах не могло быть и речи. Но Джулио все-таки вздыхал.

Вот и сейчас он, перескакивая через ступеньки винтовой лестницы, спустился с палубы в капитанскую каюту. У двери, как обычно навытяжку, стоял дежурный: командор ордена мог возить секретные бумаги. Джулио вошел, захлопнув за собой дверь. Если бы только матросы знали, какую тайну он возит с собой!

Дрожащими руками Литта открыл замок походного сундука, достал плотный футляр коричневой кожи, откинул крышку и, как всегда, от восторга затаил дыхание. Вот оно — его сокровище, его картина! Прекрасная юная мать кормит младенца. Ее нежные руки заботливо держат сына, взгляд обволакивает его теплом и лаской. «Мадонна с младенцем» великого Леонардо да Винчи…

О картине не ведал даже Великий магистр. По уставу члены ордена не имели права на предметы личной роскоши. Но эта картина не могла быть роскошью — она была Мадонной. И Джулио, спрятавший ее в сундуке среди одежды, не видел греха в таком утаивании. И когда выдавалась свободная минутка, вынимал картину из кожаного футляра и смотрел. Долго. Пристально. Пока взор не туманился и не начинало казаться, что таинственная Мадонна и ее младенец тоже начинают смотреть на него, Джулио Литту.

Леонардо да Винчи. Мадонна Литта

Еще пару месяцев назад это казалось невозможным. В то время Литта с особым поручением Великого магистра направлялся в Неаполь. От имени ордена он должен был связаться с русским посланником и заручиться помощью России в борьбе с турками. Абсолютно мужские переговоры по важным политическим делам. Откуда бы взяться женщине? Но русский посланник, граф Павел Мартынович Скавронский, как на грех, оказался женат.

Шикарную резиденцию Скавронского Джулио отыскал быстро. Да и как не отыскать! Русский граф обосновался прямо в центре Неаполя в самом шикарном отеле — палаццо «Наполи». Из Петербурга прибыли четырнадцать возов его вещей и привычной домашней обстановки, более сотни слуг и крепостной челяди. Широким жестом граф оплатил десять лет проживания в отеле, а других постояльцев приказал гнать вон.

Литта прибыл на обед к Скавронскому за четверть часа, как того требовали приличия. Дворецкий встретил гостя весьма странно — фразой нараспев. Сам хозяин приветствовал входящего Литту еще более чудно. «Мой новый друг, мой незабвенный, я рад тому, что вы со мной!» — пропел он по-итальянски, пришепетывая и отчаянно фальшивя.

Джулио вскинул бровь и огляделся по сторонам. Он слышал, что на вошедших в моду маскарадах стало принято распевать арии из новых опер. Но фраза, пропетая хозяином дома, звучала слишком коряво и напыщенно. Но тут отворились двери столовой и раздался громкий баритон метрдотеля: «Обед уж подан! К столу спешите. И в нем усладу свою найдите!»

Стол оказался огромен — человек на сто. Джулио усадили довольно далеко от хозяина. Но это оказалось спасением, ибо ошарашенный Литта не смог бы поддержать должной беседы: Скавронский обращался к гостям вокальными импровизациями. И те отвечали так же.

«Это что — новая мода?» — постарался выведать мальтиец у своего соседа, знакомого неаполитанского негоцианта. «Нет! — хмыкнул тот. — Это страсть синьора Скавронского. Он не мыслит жизни без музыки. Всю прислугу заставил разговаривать речитативами. А кучер его, привезенный из России, вопит на улицах Неаполя таким густым и сильным басом, что в близлежащих тратториях лопаются стаканы. Да что прислуга! Этот музыкальный чудак даже собственных юных дочерей называет не иначе как Аллегрой и Гармонией и общается с ними только посредством назидательных арий, которые сам же и сочиняет». — «Так он еще и композитор?» Собеседник вздохнул: «Мнит себя таковым. В первый же день по приезде пригласил к себе местную оперную труппу. С тех пор ежемесячно самые знаменитые певцы и примадонны исполняют его галиматью. А весь Неаполь обхохатывается». — «Но зачем же певцы поют такое?» — «Деньги, мой юный синьор! Скавронский баснословно богат. Его дед был братом русской императрицы Екатерины I, супруги Петра Великого. Говорят, императрица Екатерина-то была из простых чухонок. Когда русские солдаты взяли ее в плен, она им исподнее белье стирала. Ее так и звали — портомойка. Да вот как судьба повернулась — сам император Петр Великий в нее без памяти влюбился! Правда, родственнички-то ее все в северных землях где-то остались. Долго их потом по приказу Екатерины искали. Да только вот, едва она братца-то завидела, в ужас пришла — не умыт, не ображен, не обучен никаким манерам. Екатерина уж и решила от него отказаться. Да Петр не позволил. Сказал: „Ну и что, что без манер. Коли мне подходит в шурины, так тебе тем паче в братья сойдет!“ Видно, понравилась Петру простая родня-то. Мудрый был правитель. А Павел Скавронский ныне-то — единственный наследник всего рода. При желании может скупить хоть пол-Европы. Ну а певцам такие деньги платит, что тут уж не до оценки его музыки. За такие средства хоть свиньей захрюкаешь».

Джулио Литта возвел очи к небесам: как же ему вести переговоры с таким меломаном? Может, он уже и не понимает нормального разговорного языка?

И в это время в наступившей паузе вдруг раздался спокойный женский голос, произнесший что-то на незнакомом Литте русском языке, но явно не речитативом. Сам Скавронский повернулся к светловолосой женщине, сидевшей по правую руку от него, приготовился залиться соловьем, но вдруг ответил что-то просто и односложно. И вид у него, до того напыщенный и важный, вмиг сделался упрашивающим и почти униженным.

«Госпожа Екатерина Скавронская сказала мужу, что у нее разболелась голова и она желает уйти в свои покои, — перевел Литте негоциант. — Муж очень просит ее остаться. Но она весьма своенравна. Недаром ее зовут русской Дианой. Эта богиня тоже была своенравна и холодна».

Джулио внимательно взглянул на хозяйку дома. Небольшого роста, но сколько грации и стати! Жаль, что с его места не видно лица. Но как повелевает мужем! Не только не собирается распевать с ним дуэты, но и не желает дожидаться конца обеда, что весьма невежливо.

Впрочем, и у самого Джулио к тому времени голова пошла кругом от всей этой музыки. Ему просто необходимо было хоть на минуту выбраться на свежий воздух. Пошатываясь, он вышел в коридор, но, заблудившись в огромном доме, оказался там, куда не должны входить гости, — во внутреннем дворике. День уже клонился к закату. Жара сменилась предвечерней прохладой. Последние нежные лучи солнца давали такой же призрачный свет, как таинственное сфумато на картинах Леонардо да Винчи. Джулио рассеянно поднял глаза и…

Она лежала на алой кушетке, закрытая накинутой собольей шубой. И только нежные белые руки покоились поверх мягкого меха. Услышав неожиданные шаги, она порывисто поднялась и обернулась. Меховая шубка съехала вниз, обнажив розовую грудь, словно на той самой картине Леонардо, где мать кормит грудью ребенка. И Джулио вдруг ощутил себя этим самым беззащитным ребенком, которому просто жизненно необходимо приникнуть к этой груди.

«Кто вы?» — по-французски изумленно воскликнула красавица. Джулио молчал. Только страстно смотрел на живую женщину, будто сошедшую с его обожаемой картины. «А, вы уж здесь? — напевным козлетоном прозвучало за спиной. — Знакомьтесь, командор. Пред вами моя жена — Екатерина. А это, душенька, наш гость — мальтийский рыцарь Литта Джулий!» И граф Скавронский вновь залился какой-то сложной фиоритурой, совершенно не замечая, что жена его возлежит перед незнакомцем в одной шубке, накинутой на голое тело.

На корабль Литта заявился как пьяный. С тех пор все и началось. Не раз он бродил вокруг палаццо Скавронских, не решаясь войти. Но иногда в отсутствие графа решался переступить порог. И тогда мог подолгу беседовать с русской красавицей. При этом Екатерина почти всегда полулежала под своей шубой, ничуть не смущаясь посетителя. Иногда она томно вздыхала и лениво поворачивалась. Но ни разу — ни вздохом, ни взглядом — она не попыталась соблазнить Джулио. И только однажды она прошептала: «Я узнала, что Мальтийский орден — все равно что монашествующий?» Литта склонил голову: «Увы, мы даем обед безбрачия».

С тех пор он часто спрашивал себя: не потому ли прелестная Екатерина Васильевна не смущается, что не видит в нем мужчину?

Но как же он мучился ночами! Днем было легче. Джулио занимался то делами, связанными с оснасткой корабля, то переговорами со Скавронским. Как ни странно, но, узнав о дипломатической миссии Литты, Павел Мартынович перестал распевать перед ним свои арии и перешел на обычный итальянский язык. И они тут же поняли друг друга. Скавронский послал срочную депешу в Санкт-Петербург. Оттуда пришел незамедлительный ответ: Россия обещала Мальтийскому ордену поддержку в борьбе с турками. Словом, миссия Литты была выполнена. Но заставить себя покинуть Неаполь он не мог.

А через несколько дней на грязную и вонючую дощатую мостовую порта въехала роскошная карета с шестеркой цугом. Взволнованный и обескураженный Литта, выбежав на палубу, увидел герб Скавронских и застыл.

Разодетая по последней моде Екатерина Васильевна, подобрав юбки, ничуть не смущаясь ни грязи, ни запаха, прошла по сходням на корвет. Пораженные таким «визитом запросто», матросы даже не построились на палубе, как полагалось, а только, сгрудившись, начали пялиться на роскошную красавицу. Но и это ни капельки не смутило ее. Графиня подошла к пораженному командору и проговорила, как само собой разумеющееся: «Хочу посмотреть, как вы тут».

Еле пришедший в себя Джулио повел ее в каюту. Гостья была столь естественна, что ему и в голову не пришло, что его корабельное жилище — все равно что келья монаха, что вход сюда женщины — грех. Какой грех, какой женщины? Для Джулио Литты она была Мадонной, а ее посещение — явлением богини. Он и сам не помнил, как показал ей свою святую реликвию — картину Леонардо. Екатерина смотрела долго и нежно, а потом прошептала: «Я стану думать, что, когда вы смотрите на нее, вы глядите на меня. И стану воображать, что сопровождаю вас, что всегда с вами…»

Красавица порывисто вздохнула и вышла. Джулио не осмелился ее догнать. К чему? Да и что он сможет дать этой таинственной женщине? Он же монах.

Наутро корвет «Пелегрино» снялся с якоря и покинул неаполитанскую гавань. Литта заперся в каюте и сел писать отчет о переговорах с графом Скавронским. Но перед глазами стояло кроткое и нежное лицо супруги российского посланника.

Теперь, вынимая заветный образ, Джулио Литта знал, что Мадонна есть и на земле — живая и трепетная. И он был уверен, что это именно она помогает ему выжить в его нелегкой морской жизни и кровопролитных сражениях. И когда императрица Екатерина II попросила у Мальтийского ордена прислать «сведущего в морском деле человека», Джулио Литта с трепетом отбыл в русскую столицу — город, где когда-то жила его «Мадонна» Екатерина и куда она, по сведениям мальтийских агентов, вскоре собиралась вернуться. Литта достойно проявил себя на российской военно-морской службе. Начал учить русский язык и даже стал именоваться на русский манер — Юлием Помпеевичем.

За блестящую победу над шведами в морском сражении при Роченсальме 13 августа 1789 года он был награжден золотым оружием, орденом Святого Георгия и пожалован чином контр-адмирала. Но все эти регалии не очень-то радовали Литту: прелестная Екатерина Скавронская не спешила возвращаться на родину.

К тому же не все битвы можно было выиграть. После одной из неудач Джулио подал в отставку и вернулся на Мальту. Там он и узнал, что в конце ноября 1793 года граф Скавронский умер от чахотки, а его молодая вдова намерена вернуться в Петербург. Джулио снова стал рваться в Россию.

…Ноябрьским утром 1796 года в ворота Гатчинского замка, столь любимого недавно воцарившимся императором Павлом I, въехало сорок (!) карет. Повозки странников были покрыты пылью, но на их дверцах золотом блистали толстые обручи, в которых белели кресты Мальтийского ордена. Возницы осадили коней у подъездного крыльца, и под фанфары трубачей, спрыгнувших с запяток карет, дверцы передней кареты отворились, и возник полномочный министр-посланник Мальтийского ордена — «командор разных командорств» граф Джулио Литта. Склонившись в приветственном поклоне перед российским императором, он начал заранее приготовленную речь: «Странствуя по Аравийской пустыне и увидя замок, мы узнали, кто в нем живет — брат наш во Христе и рыцарстве!»

Низкорослый и малосимпатичный Павел, обожавший лесть и всяческие театральные эффекты, с детства влюбленный в подвиги рыцарей, был восхищен громадным красавцем, склонившимся перед ним в низком поклоне. Ну а уж когда Павел узнал, что Литта имеет полномочия ордена возвести русского императора в звание Великого магистра, кровь бросилась ему в голову, и он тут же пообещал мальтийцу исполнить любое его желание. «Я желаю стать подданным вашего величества! — галантно ответил Литта. — А еще — жениться на вдове графа Скавронского, ежели она даст свое согласие».

В 1798 году на пышной и торжественной церемонии в Георгиевском зале Зимнего дворца командор Джулио Литта возложил на Павла I символы отличия Великого магистра — священную кольчугу, крест Палермской Богоматери и золотую цепь. Павел же обратился к папе римскому Пию VI с просьбой за особые заслуги снять обет безбрачия с Джулио Литты, но оставить его в звании командора Мальтийского ордена. И эта беспрецедентная просьбы была удовлетворена!

Свадьбу Юлия Помпеевича и Екатерины Васильевны сыграли прямо в Зимнем дворце. Литта был поражен переменами, произошедшими с его возлюбленной. В предвкушении свадьбы прелестная Екатерина забыла о своей прежней лени и нелюдимости. Напротив, замуж за графа Литту выходила обворожительная светская львица. Вот что творит любовь! Император осыпал молодых дарами и наградами, в том числе пожаловал Литте чин шефа кавалергардов. Екатерину же больше всего восхитил дар мужа — в спальне прямо над супружеской кроватью она обнаружила «Мадонну с младенцем» Леонардо.

Однако через год картину пришлось снять. Взбалмошный Павел, охладев к мальтийскому посланнику, не желал более его видеть, приказав отправляться в ссылку в имение жены. Литта был в отчаянии. Он метался по своему роскошному столичному дому на Большой Миллионной, не понимая, как скажет красавице жене о том, что отныне их жилищем должна стать простая деревенская усадьба. Но тут дверь открылась. На пороге возникла Екатерина Васильевна с леонардовской картиной в руках. «Мы готовы!» — кротко сказала она и прижала «Мадонну» к груди.

Как ни странно, но и в деревне Литта проявил себя отличным руководителем: не просто управлял имением твердой рукой, но и заботился о крестьянах, за свой счет строил им избы, поощрял их занятия ремеслами — словом, превратился в образцового помещика.

Правда, сельская жизнь оказалась недолгой. После вступления на престол Александра I в 1801 году семейство Литта вернулось в столицу. А с ним — и картина Леонардо, которую в петербургском свете вскоре окрестили по имени владельца «Мадонной Литта».

К тому времени многое переменилось. Нового русского императора более не заботила судьба Мальтийского ордена, тем более что саму Мальту уже захватили англичане. Так что Юлий Помпеевич переключился на насущные проблемы своей новой родины. И весьма в этом преуспел. В 1811 году по представлению Александра I он стал членом Государственного совета. Был всеми уважаем, баснословно богат, жил на широкую ногу. Одно оказалось несбыточным — у Юлия Помпеевича и Екатерины Васильевны так и не было общих детей. Часто по ночам Литта думал: отчего Бог так и не дал ему увидеть, как обожаемая русская Мадонна держит у груди их дитя?..

Однажды в их доме на Большой Миллионной гостила его падчерица — дочка Екатерины Васильевны Мария. К тому времени она уже была замужем за графом фон дер Паленом и совсем недавно родила прелестную дочурку. Литта зачем-то зашел в ее комнату и буквально замер на пороге. Юная мать кормила младенца. Лучи заката золотили комнату. Волосики на головке девочки просвечивали золотым пушком. Увидев вошедшего Литту, она повернула к нему головку и улыбнулась. И ему вдруг показалось, что он снова видит наяву сцену, когда-то написанную Леонардо. Мать и дитя.

С тех пор Юлий Помпеевич стал неравнодушен к своей «внучке». Стал ее крестным отцом и с тайным восторгом слушал в церкви, как любимицу нарекают Юлией в его честь. Видно, Мадонна услышала его молитвы и явила ему дитя. Литта зачастил в дом к Паленам, а по городу поползли гнусные слухи. Растерянная Екатерина Васильевна попыталась урезонить мужа: «Зачем ты так носишься с Юленькой? Уж и так весь Петербург судачит, что она — дочь не Палена, а твоя!» Литта ужасался: «Что ты говоришь? Неужто я мог бы соблазнить собственную падчерицу?!» Но Екатерина Васильевна все вздыхала: «Я не говорю! Но девочка и вправду на тебя похожа. Словом, не стоит самому ходить с ней гулять в Летний сад. Поостерегись сплетен!»

Ошарашенный Литта давал слово, что поостережется. Но сердце не камень. И он опять летел к обожаемой Юленьке. Часто привозил ее к себе — в особняк на Миллионную улицу. Кормил своим самым любимым кушаньем — мороженым. Вот уж к чему он имел истинную страсть! Мог зараз съесть дюжину огромных порций. И Юлию приучил. Часто рассказывал девочке об Италии. «Там, в огромном палаццо Литта, — сотни картин. Но самая прекрасная у меня здесь! — хвастался он, показывал девочке леонардовскую „Мадонну“ и обещал: — Когда я умру, она достанется тебе!»

Так и вышло. 24 января 1839 года 76-летний граф Литта потребовал у своего мороженщика Сальватора очередную дюжину порций. Тот принес огромный серебряный поднос, и Литта, крякнув, приступил к поеданию. На десятой порции он блаженно улыбнулся: «Сальватор сегодня отличился!..» — и отдал Богу душу.

Его колоссальное состояние отошло обожаемой Юлии, тем более что супруги Литты — Екатерины Васильевны — уже не было в живых. Да и Юлия к тому времени успела выйти замуж за полковника лейб-гвардии Преображенского полка графа Самойлова, однако вскоре с ним разошлась. Кто знает, но, может быть, именно «Мадонна» Леонардо, на которую она любовалась с детства, по-своему повлияла и на ее судьбу. Сумасбродная красавица, она очертя голову влюбилась в великого русского живописца Карла Брюллова. И стала его Музой. Все самые прекрасные женщины на его картинах написаны с нее. Она — и «Удаляющаяся с бала», и «Вирсавия», и «Итальянская красавица». Ее образ можно увидеть и в «Последнем дне Помпеи». Вслед за Брюлловым Юлия уехала в Италию. И там познакомилась с миланскими родственниками своего крестного отца. Почему она отдала «Мадонну с младенцем» его племяннику — Антонио Литте, доподлинно неизвестно. Но так или иначе, а «Мадонна» вернулась в родное палаццо.

Впрочем, кажется, она уже не считала дворец в Милане родным. Краски начали выцветать, шелушиться, а затем и отваливаться. Как будто картина тосковала по далекой России. И никто из семьи Литта не возразил, когда Антонио в 1864 году предложил продать картину для коллекции русского императорского двора. Правда, тогда на продажу предложили целых 44 картины — семейство Литта нуждалось в средствах. Но приехавший из Петербурга директор Эрмитажа Степан Александрович Гедеонов за сто тысяч франков приобрел только четыре — и первой, конечно, «Мадонну Литта».

12 января 1865 года покупка состоялась, и Гедеонов поспешил в Петербург. Чуть не всю дорогу держал «Мадонну» на руках, согревая как мог, — боялся, что краска от холода и тряски совсем отвалится от доски. Едва приехал в столицу, отдал картину на срочную реставрацию. Однако приглашенные из-за рубежа специалисты наотрез отказались работать с картиной. Выручил простой русский умелец — эрмитажный столяр Александр Сидоров, которому удалось переложить красочный слой с прогнившего дерева на новый холст и тем самым спасти шедевр. За эту уникальную работу он получил серебряную медаль от самого императора Александра II.

«Мадонна Литта» засияла красками и заняла свое достойное место в Эрмитаже. Она стала его жемчужиной, его символом, его Главной картиной. Но вскоре возникла другая напасть — искусствоведы со всей Европы поспешили объявить картину. «безродной авантюрной подделкой». То есть, может, она и творение времен Возрождения, но никак не кисти великого Леонардо да Винчи. Интересно, что все эти сомнения начались лишь после того, как картина оказалась в Эрмитаже. Пока же она висела в Милане, никто не сомневался в ее авторстве. Хорошо, хоть нашлись честные знатоки творчества Леонардо, такие как директор Картинной галереи Берлинского музея Г.Ф. Ваген, автор известной монографии о гении Возрождения, который подтвердил авторство да Винчи.

Впрочем, через несколько десятилетий, уже после Октябрьской революции, отсутствие сомнений в авторстве «Мадонны Литта» чуть было не сыграло с картиной злую шутку. В то время в музеях молодой Страны Советов стали появляться коллекционеры из-за рубежа, и им показывали все самое лучшее: картины Рафаэля, Боттичелли, Тициана, Веронезе, Ван Эйка. Показали и «Мадонну Литта». Особо ценных покупателей, таких как министр финансов США Эндрю Меллон или ловкий промышленник Арманд Хаммер, чиновники от искусства запросто водили по залам Эрмитажа: «Мы продаем все — выбирайте, что вам интересно!»

Работники Эрмитажа, несмотря на угрозу репрессий, пытались сопротивляться. Писали докладные записки и объяснения, перевешивали полотна, уносили их якобы на реставрацию, чтобы запутать следы. Но многие произведения искусства спасти так и не удалось. С пугающей регулярностью по ночам к боковому подъезду Эрмитажа подъезжали машины смерти — «черные маруси», как их звали в народе. Только забирали эти машины не людей, а картины. И по утрам на стенах музея, где еще вчера висели полотна великих мастеров, зияли белые пятна. Пропала «Мадонна Альба» Рафаэля, которую весь мир называл «Петербургской Мадонной». Исчезла тициановская «Венера перед зеркалом» — лучшая работа мастера. А в один памятный день директор Эрмитажа, академик Орбели, обнаружил спецов Внешторга перед «Мадонной Литта». И тогда он решил действовать — не мог же он позволить, чтобы Эрмитаж лишился своей Главной картины. Вечером он вынес «Мадонну» из Эрмитажа, обмотавшись ею под пиджаком. На пиджак надел пальто, чтобы бдительная охрана, ежевечерне строчащая отчеты в «органы», не смогла ничего обнаружить. На всякий случай подготовил отчет, в котором говорилось, что картина находится в плохом состоянии, краски сползли до неузнаваемости. Ну а если представители Внешторга велят-таки предъявить картину, решил показать какой-нибудь старый размытый холст. Такой поступок по тем временам был подвигом. Ведь если бы правда раскрылась, под расстрел пошел бы не только сам Орбели, но и вся его семья.

Но, видно, «Мадонна Литта» всегда хранила тех, кто ее любил. И как все истинные Литты, она всегда была своенравна. Не захотела уезжать из России — и не уехала. Теперь именно она и есть наша «Петербургская Мадонна». И когда красавице с младенцем приходится выезжать на зарубежные выставки, уже никто не говорит, что они «безродные авантюристы». Тем более что среди дневниковых записок Леонардо удалось обнаружить его наброски к «Мадонне Литта». Так что авторство доказано. Хотя страсти, конечно, еще будут бушевать. Но какое же искусство без страстей?..

22 августа 1911 года во вторник в 9 часов утра хранитель Луврского зала Леонардо да Винчи, который называют Квадратным салоном, проходя по залам музея, заметил, что на своем почетном месте отсутствует «Джоконда» — самая знаменитая «портретная дама» мира. Хранитель не обеспокоился: вчера, 21 августа в понедельник, Лувр был закрыт для посетителей — проводился санитарный день. Именно в такие дни музейные сотрудники и работают с картинами, в обычное время представленными для посетителей. Так что хранитель зала Леонардо решил, что «Джоконду» снял фотограф или реставратор. «К открытию в 11 часов вернут на место», — подумал хранитель и поспешил по своим делам.

В полдень, впрочем, хранитель решил проверить, правильно ли повесили картину, ведь «Мона Лиза Джоконда» — дама почтенного возраста и обидчивой натуры. Она должна висеть под определенным углом и наклоном к солнечному свету, проникающему в Квадратный салон. Иначе с картиной происходит нечто мистическое — посетители жалуются, что она зло насмехается над ними, а то и корчит обидные и даже страшные гримасы. Так что хранитель вошел в «Квадратный салон» и застыл на месте. Никакой «Джоконды» на стене не было. Там зияла пустота. А под ней как ни в чем не бывало восседал служитель, которому было поручено охранять картину. Ну и что же он охранял?!

«Где Мона Лиза?» — охнул хранитель. «Не было с утра, — проговорил заспанный служитель. — Думаю, фотограф забрал…»

Уже предвкушая нечто кошмарное, хранитель кинулся к фотографу, потом к реставраторам, потом по другим службам. Никто не брал «Мону Лизу». Но не могла же она уйти сама — значит, ее похитили?!

В ужасе хранитель Леонардо кинулся к главному хранителю Лувра Жоржу Бенедиту. И вот как месье Бенедит описал это впоследствии: «Вчера в музее был санитарный день, и он был закрыт для публики. Поэтому никто не заметил, что картина исчезла».

Леонардо да Винчи. Мона Лиза (Джоконда)

Беспомощность полиции, ротозейство администрации музея, халатность его сотрудников оказались невероятнейшими. «Да что вы хотите! — в сердцах написал в парижской газете „Энтрансижан“ поэт Гийом Аполлинер. — Там не встретишь и одного охранника на целой галерее! Наш Лувр, наше национальное достояние, охраняется значительно хуже, чем самый заштатный музейчик Испании…» Администрация музея ответила Аполлинеру гневным посланием: «То, что произошло, — несчастная трагедия! А у нас каждый экспонат на счету!»

И тогда поэт, давно известный авантюрным духом, решил доказать, насколько это не так. Вдвоем с приятелем, работником Лувра Жери Пьере, Аполлинер спокойно и откровенно похитил из Египетского зала малых форм две статуэтки, а потом через подставных лиц передал их в редакцию «Пари журналь». Те, ухватившись за сенсацию, выдали огромный материал о доступности совершения кражи из Лувра.

Что тут началось! Общественность потребовала спешной инвентаризации коллекции Лувра. Результат поверг всех в шок. Выяснилось, что не хватает почти полтысячи ценнейших раритетов искусства. То есть, как подытожил журнал, каждый двадцатый посетитель имел возможность прихватить что-нибудь ценнейшее на память о посещении Лувра — например, колье Марии Медичи или перстень Наполеона, севрскую статуэтку или древнеегипетскую монету. Выбирать можно было на свой вкус!

Шокированная общественность взяла дело в свои руки. Срочно созданный комитет парижан потребовал от Лувра книгу регистрации посещений и посетителей. Ведь по закону они должны были расписываться в такой книге учета. Но оказалось, что книги вообще нет! То есть поначалу, когда приняли закон, она, конечно, была. Но потом служителям надоело вечно записывать туда имена и фамилии. Ну, знакомая картина, верно?!

Однако полиция не дремала. Она вышла на след того, кто предоставил похищенные предметы в редакцию «Пари журналь». И 7 сентября 1911 года газета «Мартен» оповестила: «Дело о краже „Джоконды“ раскрыто! Доблестный инспектор арестовал критика и поэта месье Гийома Аполлинера на его квартире в связи с хищением из Лувра египетских статуэток!»

Так началось «Дело о египетских статуэтках», а «взрыватель спокойствия» Аполлинер оказался на нарах. Стоит, конечно, вспомнить, кто он был, этот великий французский поэт. Звали его Владимир Александр Аполлинарий Костровицкий. То есть был сей ниспровергатель и бунтарь, авангардист искусства конечно же из России. Внебрачный, но признанный ребенок аристократки польских кровей Анжелики Костровицкой, родившейся в Гельсингфорсе (то бишь в Хельсинки — столице тогдашней «русской Финляндии»). Имя Аполлинарий превратилось в фамилию, ну а мятежный дух заснеженной страны вполне пригодился в Париже, став поэтическим «Новым духом», определившим искусство авангарда.

Ко времени «Дела о египетских статуэтках» Аполлинеру было 31 год. До культового «Моста Мирабо», написанного в феврале 1912 года в период болезненного и тяжелого расставания с возлюбленной Мари Лорансен, оставалось всего лишь несколько месяцев. Но этих завораживающих в боли и тоске строк вообще могло бы не появиться, если бы доблестная парижская полиция не разобралась в «Деле о египетских статуэтках». Аполлинер тогда сгинул бы на каторге — и никаких стихов!

Но полиция все же поняла, что к краже «Джоконды» поэт не имеет никакого отношения, а его «хищение» из Лувра — шаг отчаянного стремления показать обществу, сколь плохи дела в главном музее страны. Словом, статуэтки вернулись в Лувр, а поэт — домой. Вот только остальные пропавшие полтысячи экспонатов канули в Лету навсегда. Впрочем, и похищение «Джоконды» тоже быстро сошло на нет — о нем тоже забыли. Есть же и другие новости!

В конце 1913 года самый знаменитый антиквар Италии, владелец модной художественной галереи Альфредо Джери поместил во всех итальянских, французских и немецких газетах объявление о том, что купит различные антикварные произведения искусства. Собственно, это было его обычное ежегодное объявление. К Рождеству людям всегда не хватает денег на подарки близким, вот они и готовы продать старинные вещи задешево. Ведь для большинства предметы старины — просто хлам. На этот раз писем с предложением продать «старье» оказалось даже больше обычного. Но внимание Джери привлекло письмо из Парижа, помеченное 29 ноября. Его автор совершенно нагло предлагал купить. «Джоконду» Леонардо да Винчи. И ведь предлагал не абы кому, а истинному знатоку искусств! Конечно, Джери знал, что после похищения из Лувра по миру ходят десятки, если не сотни «Джоконд», которых нечистоплотные продавцы, антиквары средней руки, выдают за истинную картину Леонардо. Даже самому Ротшильду чуть не всучили такую копию. Но это письмо было не похоже на обман. Во-первых, автор вообще не называл сумму. Во-вторых, писал, что он является патриотом Италии и будет рад предоставить шедевр да Винчи антиквару, который даст ему слово выставить полотно в своем итальянском салоне. Конечно, возможно, автор письма неразборчивый шутник или вообще безумец. Но ведь не ответив — не узнаешь. А вдруг всю жизнь потом придется корить себя, что имел бы счастливый случай держать в руках «Джоконду», да сплоховал? Словом, Альфредо Джери ответил по обратному адресу: Париж, почтовое отделение на площади Республики, до востребования тому, кто назовется месье Леонарди.

Конечно, по здравом рассуждении такое нелепое случайное письмо не могло быть правдой. Вот уже скоро три года полиция всего мира, а уж парижская особенно, ищет похитителя «Джоконды». Но неужели он до сих пор вполне открыто, не таясь, живет себе в Париже, да еще и рассылает письма с предложениями о продаже шедевра?!

Увы, оказалось, это так. Ответ пришел 11 декабря. Леонарди (надо же, какой знаковый псевдоним, ну прямо Леонардо!) предложил встретиться в следующую среду, 17 декабря. То есть он даже не сомневался, что спокойно выедет из Парижа и минует сначала французскую, а потом и итальянскую границу. Да он был нахал! Или умалишенный.

Но «в среду после полудня, — вспоминал потом антиквар Джери, — в моем кабинете появился молодой сухощавый человек с небольшими черными усиками, довольно скромно одетый. Он заявил, что. хочет 500 тысяч лир за картину». Для страстного патриота, рвущегося вернуть картину на родину, это была солидная оплата «патриотизма». Антиквар пообещал заплатить, но предложил показать картину своему другу Джованни Поджо, который в то время был директором всемирно известной и авторитетной галереи Уффици, где хранились главные живописные сокровища Итальянской Республики.

Леонарди не возражал и на следующий день встретил Джери и Поджи в своем крошечном номере под крышей бедного отеля «Триполи». Заперев дверь на ключ, он полез под кровать и вытащил почти разваливающийся деревянный дорожный сундучок. Открыл, предъявив гостям кучу всякой рухляди и грязных вещей, а потом выдвинул двойное дно. Там лежало нечто завернутое в потертую красную тряпку. Леонарди сбросил ее и развернул «нечто». У гостей голова пошла кругом — в грязной тряпице обнаружилась «Джоконда», жалостно улыбающаяся и словно умоляющая: «Спасите меня!»

Первым пришел в себя директор Поджо. «Чтобы подтвердить подлинность картины, нужно изучить ее в музее. Там есть и соответствующее оборудование, и условия». Леонарди не возражал. Он снова завернул «Джоконду» в красную тряпицу и пошел вместе с гостями в галерею Уффици. На лестнице отеля консьержка подозрительно глянула на поклажу: «Что это вы несете?» Леонарди ответил чистую правду: «Картину в галерею Уффици. Вот этот господин, ее директор, согласился взглянуть!» И троица беспрепятственно пошла дальше.

«Да ему везет невероятно! — ужаснулся антиквар. — Он спокойно украл картину и, наверное, столь же бесхитростно вынес ее, отвечая на вопросы встречных людей в Лувре. Вот поразительное простодушие. Такого никто не заподозрит…»

В галерее же Поджи осмотрел картину со всей возможной тщательностью. «Специфические трещины, расплывчатые пятна на тыльной стороне правой руки, потертости вокруг рта, отметины на задней стороне справа, оставшиеся от тополиной доски. Сомнений не было, — написал Джери, — „Мона Лиза“ нашлась, это творение великого Леонардо да Винчи».

Решено было, что Леонарди заберет картину до завтра, а антиквар за это время соберет деньги. Завтра же сделку и завершат. Чего тянуть?..

Но назавтра, когда Леонарди уже собирал свои нехитрые пожитки, дабы отбыть обратно в Париж, как только антиквар принесет деньги, на пороге номера отеля возникла флорентийская полиция. «Джоконду» забрали как улику. При этом Леонарди не оказал ни малейшего сопротивления.

В полиции он охотно рассказал, что зовут его Винченцо Перуджа. Ему 32 года, и уже с детских лет он страдает оттого, что лучшие живописные шедевры его родины растащены по всему миру. Поэтому, когда он, бедный итальянский слесарь-стекольщик, отправился на заработки в Париж и увидел там «Джоконду» в Лувре, не смог устоять. Зашел и взял с собой. Хотел вот передать Италии. За вознаграждение, конечно, но его почему-то схватили. Видно, здесь нет истинных патриотов! И Перуджа тяжело вздохнул.

Но начальник полиции Флоренции на жалобные вздохи не повелся. «Не ври! — рявкнул он. — Так-таки зашел и взял?» — «Ну, не сразу, конечно, — согласился Перуджа. — В Париже я работал в фирме, которая ставила особо прочные стекла. Я ведь хороший стекольщик. Начальство даже сочло меня лучшим и послало в Лувр. Там как раз решили спрятать все шедевры под стекло. Ну я и поставил стекла, на „Джоконду“ в том числе. Потом выяснилось, что посетители жалуются — стекла бликуют, не дают рассмотреть картины. И в Лувре решили снять стекла. Ну, опять позвали меня. Я и снял. А уж в третий раз я пришел сам — поболтать с приятелями-декораторами. Меня же там все знали. Никому и в голову не пришло, что я заберу с собой „Джоконду“».

Вот такая обычная история безалаберности и простодушия. Забрал и унес. Потом почти три года спокойно жил в Париже, а мировой шедевр лежал под кроватью, обернутый красной тряпочкой. И сколько бы лежал еще?! Хорошо, что подоспел счастливый случай — антиквар Джери опубликовал в газетах свое объявление, а вор картины прочел его. А то так бы и валялась несчастная «Мона Лиза» под кроватью.

4 июля 1914 года парижский суд начал рассмотрение дела о краже «Джоконды». Невероятно, но Винченцо Перуджу осудили всего на год и пятнадцать дней. К тому же защитники подали апелляцию. Срок сократили до семи месяцев. Ну а поскольку оказалось, что их Перуджа уже отсидел, его вообще выпустили. Он уехал в свой итальянский город Дюименцу, женился там, потом вернулся в Париж. Открыл лакокрасочную фабрику и умер в середине 1920-х годов. Никому и ни о чем никогда не рассказывал. Соседи даже и не подозревали, что их тихий месье Перуджа — вор, похитивший самый дорогой шедевр мира.

«Джоконда» тоже вернулась в Париж. Снова обосновалась в Квадратном салоне Лувра. Только вот со времен ее возвращения поползли упорные слухи, что теперь в Лувре — копия. Настоящую же картину, украв, Перуджа продал кому-то из тайных коллекционеров. А может, он и крал ее по уже имеющемуся договору? Иначе не может быть так много недосказанного, непонятного в этой странной истории. И все простодушное поведение Перуджи — всего лишь маска. И даже то, что он решил продать картину по объявлению в газете, вообще из ряда вон. Ведь объявление могло быть инспирировано полицией, в Италии Перуджу могла ждать засада, но он упорно тащился во Флоренцию со своей патриотической сказкой. «Да ему просто надо было, чтобы картина наконец-то всплыла! — говорили скептики. — Ведь она была тщательнейшей подделкой. Ну а ее находка прекращала поиски реальной картины Леонардо, той, что теперь осела в чьей-то частной коллекции!»

«А правда ли вообще, что именно этот недалекий и необразованный Перуджа украл картину? — сомневались другие. — Ведь если он работал в Лувре и его там знали, почему ни один сотрудник Лувра не вспомнил, что это он был там в день кражи? А ведь Перуджа рассказал на суде, что целый час трепался с приятелями-декораторами, так почему же ни один из них не вспомнил, что говорил с ним? Но если итальянца там не было, значит, кражу совершил кто-то другой. А Перуджа потом просто навешал всем лапшу на уши!»

«И почему вор получил такой смехотворный срок?! — возмущались третьи. — Ясно, в деле замешаны могущественные силы, которые не хотели давать ход делу „Джоконды“, зато хотели отблагодарить этого Перуджу. Откуда у него, нищего стекольщика, взялись потом деньги на лакокрасочную фабрику чуть не в центре Парижа?!»

Ответов нет. И уже никогда не будет. Авантюра совершена. Кто она, «Джоконда», висящая в Квадратном салоне, — та, что создал Леонардо, или другая, подделка начала ХХ века? К тому времени технологии уже позволяли создавать работы под старину, которые весь мир признает за подлинно старинные. Может, и правда, у кого-то в тайной частной коллекции висит подлинник Леонардо?..

В темноте Микеланджело просто пнул дверь своего убогого жилища. Замком он так и не обзавелся, хотя и прожил тут уже больше трех лет — все время, пока создавал своего мраморного «Давида». Красть тут нечего — дощатый стол, топчан да пара табуретов. Взгляд уперся в грязную некрашеную стену. Там, непонятно откуда взявшись, белела записка, приколотая узким ножом. Такими обычно пользуются в уличных драках. Скульптор оторвал записку, и буквы словно запрыгали перед его глазами: «Изувечу и тебя, и твоего Давида!»

Господи! Что же это значит?! Только вчера цех шерстянщиков, по чьему заказу он изваял «Давида», бурно выражал восторг при виде большой мраморной скульптуры, сразу же названной Гигантом. Тут же стояли члены городского правительства — Синьории — и тоже восторженно цокали языком. Словом, заказчикам и властям Гигант понравился. Правда, возникли споры, где поставить такую огромную статую. И тогда мудрый Пьетро Содерини, занимавший высший во Флоренции пост гонфалоньера, предложил: «Давида следует поставить на площади перед дворцом, где заседает Синьория». — «Но там сейчас статуя Юдифи Донателло! — раздался голос одного из ремесленников. — Ее поставили девять лет назад в знак освобождения города от власти жадных Медичи!»

Микеланджело Буонарроти. Давид

Микеланджело вскочил. Распростер руки, закрывая «Давида» и мужественно подставив себя под камнепад. «Стража!» — заорал он что есть мочи и, схватив камень, только что попавший ему в ногу, запустил им в ответ. Раздался чей-то вопль. Значит, камень достиг цели.

Стражники уже спешили на помощь. Глядя на окровавленное лицо скульптора, один из них крикнул: «Сначала о себе побеспокойся — все лицо в крови!» Но Микеланджело не обращал внимания на ссадины и ушибы. Ему было важно только одно: не пострадал ли Гигант. Тщательно осмотрев статую, он облегченно выдохнул: «Слава богу, цел!»

Наутро вместе с рабочими прибыл взволнованный Содерини: «Это позор для города! Отныне я выставляю вокруг статуи охрану!»

Действительно, пока «Давида» снова катили по улице, стражники ходили вокруг, пытаясь разогнать толпу. Но народ только прибывал. Все уже прослышали про ночное происшествие и чуть не сворачивали от любопытства шеи, таращась на статую. Микеланджело хмурился: может, среди этих любопытных и прячутся ночные «гости»?

Недобрые мысли преследовали его и тогда, когда он вернулся домой, чтобы немного отдохнуть. Растянулся на топчане, но заснуть не смог. Голова раскалывалась от предположений — кто бы это мог быть. Вспомнился вопрос Содерини: «У тебя есть враги?» Но откуда? Микеланджело ведь больше трех лет почти ни с кем не общается — знай себе работает. Хотя нет — ходил же он к своему другу Симоне Поллайоло…

Тот обладал наиобщительнейшим характером. Каждому готов был рассказывать захватывающие истории, которые с ним якобы приключились. Однако вся Флоренция знала, что все это байки — хроники, как смеялись горожане. Потому-то Симоне Поллайоло и прозвали Кронакой. Так вот Симоне был одним из тех, кто создал во Флоренции веселое общество живописцев и ваятелей, которое прозвали Обществом Горшка, поскольку, собираясь, художники любили подкрепиться, дружно опустошая горшки с едой. По совету Кронаки на одну из таких пирушек пришел и Микеланджело.

Рассевшись вокруг чисто выскобленных деревянных столов, собравшиеся бросали жадные взгляды на гирлянды колбас, холодную телятину и трех молочных поросят, громоздившихся в центре. Прямо на полу стояло с десяток оплетенных бутылей кьянти. Микеланджело стрельнул глазами на собравшихся — кого же они ждут?

От соблазнительных запахов заломило в животе. Скульптор поднялся и отошел к окну, решив посмотреть на улицу, чтобы хоть как-то отвлечься. И тут с высоты второго этажа отчетливо увидел, как прямо через двор шагает долгожданный гость — знаменитый художник, архитектор и инженер Леонардо да Винчи. Высокий, статный, на плечи наброшен роскошный, расшитый золотом бархатный плащ невероятного розового цвета. Эка модник! А вслед за ним торопился его ученик — начинающий художник Салаи. О, Мадонна! У юноши был лик греческого бога, пышные вьющиеся золотые волосы. И одет он был прямо напоказ — в дорогую льняную рубашку и плащ, богато отделанный серебристой парчой.

Микеланджело невольно вспомнил о своем мальчишке-подмастерье Арджиенто, вечно одетом в грязную рубаху с заплатами. Да и сам он, если честно, на вид не слишком-то привлекателен: приземистый, плотный, со шрамами и сломанным в драке носом, к тому же в драном домотканом плаще непонятно какой расцветки. В волосах, наверное, все еще белеет едкая мраморная пыль — ее ничем не смоешь.

Скульптор скрипнул зубами. Он даже не заметил, как Общество Горшка, шумно поприветствовав Леонардо, начало свой обед. Микеланджело потихоньку забился в дальний угол, а потом и вовсе устроился на табурете, стоящем за ширмой. Ох, лучше бы он этого не делал! Леонардо и его приятель архитектор Рустиччи подошли к ширме и, не подозревая, что за ней кто-то есть, начали задушевную беседу. Пахнуло тончайшим ароматом духов, которыми Леонардо щедро окропил свои кружева, отчего Микеланджело еще острее почувствовал себя каким-то грубым мужланом.

«Работа с мрамором — грязный труд, — услышал он бархатный голос Леонардо, обращавшегося к своему собеседнику. — Ноздри забиваются пылью, волосы засыпаются крошкой, одежда прованивает насквозь. Я так не могу. Да и как после этого появиться в кругу друзей, которые приходят ко мне, читают стихи, играют на лютне. Ведь даже когда я начинаю писать картину, то непременно облачаюсь в красивую одежду. Так что скульптура — удел мастеровых, а не истинных художников!» — «Но ты еще не видел Гиганта Микеланджело! — возражал Рустиччи. — Увидишь — поймешь, это величайшее искусство!» — «Вряд ли резьба по камню может стать таковым», — лениво протянул Леонардо.

У Микеланджело руки затряслись от ярости. Да как он смеет! Может, он и великий живописец, но это не дает ему права с таким пренебрежением говорить о скульптуре. Эх, врезать бы сейчас по его холеному лицу!..

От воспоминаний пальцы Микеланджело снова сжались. Но ведь тогда он сдержался, зачем же вспомнил об этом сейчас? Неужели он и вправду думает, что это Леонардо написал записку с угрозами, а потом прибежал с дружками кидать камни в «Давида»?! Это же невозможно — утонченный любитель прекрасного и камни.

Хотя — Микеланджело схватился за голову — и не такое случалось. Недоброжелатели и завистники не раз уничтожали только что созданные фрески, разбивали вдребезги статуи.

Скульптор вскочил — нечего просиживать штаны на топчане, надо поспешить к «Давиду». Интересно, насколько он еще продвинулся?

Оказалось — не слишком. К вечеру клеть доехала только до улицы Святого Прокла. Там и осталась на ночь. Микеланджело обошел близлежащие улицы вместе с выделенной охраной. Все было тихо. Стражники прикорнули за углом на просторных ступенях дома Каприозе. Хозяин дома даже вынес им набитый соломой матрас, другой предложил Микеланджело. Тот плюхнулся, на секунду закрыл глаза. И тут вчерашняя бессонная ночь и тревожный день взяли свое. Скульптор заснул.

Он опять увидел сады Медичи. И Контессину, любимую дочь Лоренцо Великолепного. Семилетняя девочка глядела на него, 13-летнего Микеле, и тяжело дышала. И от каждого ее вздоха у него сердце обрывалось. Он знал, что Контессина больна, у нее слабые легкие. Наверное, от болезни она была такая тоненькая, просто воздушная. И вот она, дочь первого человека во всей Флоренции, сумела убежать от своих нянек, чтобы подойти к простому мальчишке!..

«Я видела, как ты дерешься. Ты такой сильный. — Она вдруг положила ладошку на его широкую грудь. — Когда ты рядом, я чувствую силу. Пока ты рядом, мне кажется, что я не умру…»

У Микеле дух захватило. Если бы он мог, он отдал бы жизнь за эту хрупкую девочку. Но он только и смог прошептать: «Я всегда буду с тобой. Ты никогда не умрешь!»

С тех пор он всегда старался подбежать как можно ближе к Контессине, когда она гуляла. Слуги отгоняли его. И тогда Микеле протягивал к Контессине руку, и она делала то же. Их руки никогда не соприкасались. Но они знали, что всегда рядом. Может, потому Микеланджело больше уже не смотрел на других девушек?..

Потом юную Контессину выдали замуж. Без любви — по соглашению. Ее муж, синьор Ридольфи, был очень богат. Но и его богатство не спасло семью, когда всех, кто принадлежал к клану Медичи, изгнали из Флоренции, лишив всего нажитого. Теперь Ридольфи, нищие и отверженные, ютятся в заброшенном деревенском доме, никто из флорентийцев не осмеливается общаться с ними. И только один Микеланджело не боится приходить и приносить нехитрые подарки их 6-летнему сынишке. В благодарность Контессина только прерывисто вздыхает, протягивая Микеланджело руку. И тот, как встарь, подает ей свою. Они — не любовники и не станут ими никогда. Они живут в разных мирах. Но они всегда рядом.

Скульптору показалось, что он слышит ее взволнованный голос: «Микеле, проснись!» Он вскочил, прогоняя остатки сна. В ночной тишине послышались голоса и топот приближающихся ног. Микеланджело ринулся навстречу. Но услышал гул и за спиной — оттуда приближалась другая ватага.

Они хотели обложить его со всех сторон. Кажется, этой ночью не будет камней, а будет драка. Что ж, он готов. Он постоит за себя и «Давида».

Микеланджело бросился на первого нападавшего. Замелькали кулаки. Но он был один, а нападавших много. Скульптор молотил не глядя. Но где же стражники — неужели не слышат шума драки?

«Стража!» — завопил Микеланджело, но сильный удар сбил его с ног.

Падая, он сумел заметить, что рядом появились еще две тени. Но явно не стражников. Раздался звук одного удара, потом второго, третьего. В изумлении Микеланджело увидел, как таинственные незнакомцы, пришедшие к нему на помощь, бьют нападавших не только кулаками, но и ногами, словно танцуя какой-то магический танец. От таких ударов противники, визжа, кинулись врассыпную. Сильные руки подняли Микеланджело: «С вами все в порядке, мой друг?»

Микеланджело потряс головой — не может быть! Перед ним стояли мастер Леонардо и его ученик Салаи. Аристократ, дравшийся с изяществом заправского бандита, и изнеженный мальчишка, раздававший ловкие удары направо и налево.

И тут появилась стража: «Что происходит? Опять камни?» — «Нет! — усмехнулся Леонардо. — Теперь кастеты».

И, изящно наклонившись, художник поднял предмет, которым ударили Микеланджело. У скульптора похолодела спина. Так вот почему он упал — его ударили страшным оружием улиц.

«Хорошо, что у вас крепкая голова! — улыбнулся Леонардо. — Как, впрочем, и у вашего Гиганта. В него швырнули уже не камешек — целую глыбу. Но вы оба устояли. Кстати, примите мои поздравления, Микеланджело. Я был не прав. Ваша скульптура — это действительно произведение высокого искусства!»

И, перекинув через руку свой розовый плащ, изрядно пострадавший в драке, Леонардо удалился. За ним последовал и Салаи, все еще приглаживая свои растрепанные золотистые кудри.

На третий день клеть с «Давидом» наконец-то достигла площади Синьории. Микеланджело первым выбежал на площадь, замахал руками рабочим и вдруг застыл. Прямо на площади высилась большая груда серого пепла.

«Опять уцелевшие сподвижники проклятого Савонаролы мутят людей! — крикнул ему Симоне Кронака. — Отмечают „скорбным пеплом“ место казни фанатика. Ты не знаешь, тебя в это время тут не было. А этот черный монах сам чуть не каждый день устраивал здесь искупительные костры, на которых сжигали „греховную“ роскошь. Представляешь, к костру подходит сам Боттичелли и, плача, кидает в него свои картины?..» Микеланджело опешил: «Не может быть! Его работы прославили Флоренцию на весь мир. Как мог Боттичелли пойти на такое?!» — «Выбора не было: либо бросай в огонь свои творения, либо сам иди на костер. Если бы не помощь из Рима, с Савонаролой, наверное, не справились бы». — «Спаси нас, Мадонна! — Микеланджело перекрестился. — И у этого человеконенавистника есть последователи?!» — «Как видишь, еще остались, несмотря на то что уже шесть лет прошло, как его казнили по приказу папы как злостного еретика. Не удивлюсь, если эти люди попытаются разбить твою статую».

Микеланджело нахмурился. Предстояла третья ночь в ожидании нападения. Правда, на этот раз к вечеру на площадь прибыл сам гонфалоньер Содерини, приказавший не только усилить охрану Гиганта, но и устроить засаду.

Результат не заставил себя ждать. Уже под утро в руках стражников находилась целая шайка злоумышленников, покушавшихся на «Давида». Но почти все они оказались подростками, лишь трое были взрослыми. Мальчишки уверяли, что именно эта троица подбила их швырять камни в статую, преподнеся это как интересную забаву. Ну что взять с таких? Выпороли для профилактики да отпустили. Но вот взрослые ближе к вечеру того же дня предстали перед судом. Они не раскаивались, держались злобно и вызывающе.

Один из подсудимых заявил, что статую следовало бы разбить потому, что во Флоренции есть ваятели более достойные, чем какой-то возвратившийся из Рима Буонарроти. Услышав это, Леонардо, сидевший в зале суда рядом с Микеланджело, еле слышно произнес: «Это зависть!» Второй арестант утверждал, что Гигант — голый, и потому Савонарола, будь он жив, несомненно, потребовал бы уничтожить это бесстыдное изваяние. «Это религиозный фанатизм!» — прошептал Леонардо. Третий злоумышленник прокричал, что «Давид» обошелся казне очень дорого, да и вообще нельзя ставить памятники на деньги, украденные у народа. «Ну а уж это — слепая жадность!» — таким был очередной леонардовский вердикт.

Всех троих приговорили к заключению в крепости-тюрьме Стинке, куда обычно отправляли государственных преступников. А уже утром следующего дня, 8 сентября 1504 года, «Давид» наконец-то был установлен перед дворцом Синьории, бесстрашно встав лицом к открытой площади. Микеланджело впервые увидел Гиганта на расстоянии — огромного, беломраморного, могущественного, и скульптору показалось, что теперь, заняв свое законное место, четырехметровый Гигант может сам охранить не только себя, но и весь родной город. А может, и весь подлунный мир.

И все-таки Микеланджело еще долго не решался уйти — вдруг что-нибудь еще случится? К нему подошли собратья по искусству: «Отправляйся отдыхать. Если надо, мы сами здесь подежурим».

Едва передвигая ноги, скульптор поплелся домой. По пути его окликнул Содерини: «Отныне, Микеланджело, ты почетный гражданин Флоренции. Синьория готова назначить тебе любую премию. Может, ты хочешь получить хороший дом?» Микеланджело возбужденно выдохнул: «Я хочу лишь одно — чтобы Синьория забыла о том, что Контессина Ридольфо — урожденная Медичи, и ей с семьей разрешили вернуться в город!» Содерини с хрустом сжал пальцы: «Ты ведь знаешь, что сейчас все Медичи признаны врагами Флоренции…» — «А я признан ее почетным гражданином. И мне полагается награда. И еще есть долг перед Лоренцо Великолепным, который, кстати, и тебе в молодости помог встать на ноги!»

Уже на следующее утро Микеланджело узнал, что семейство Ридольфи получило разрешение вернуться в город. Впервые за много лет скульптор надел свежую полотняную рубашку, бархатные штаны, натянул новые чулки и сандалии и вышел в город. Приближаясь к палаццо Синьории, он заметил толпу на площади. Но надо всеми возвышался его беломраморный «Давид». Скульптор направился прямиком к своему творению, и люди расступались перед ним. Подойдя поближе, он увидел, как трепетали прилепленные к статуе листки бумаги. Сердце его снова сжалось — вспомнилась памятная записка с угрозами. Но когда, взобравшись на пьедестал, Микеланджело начал срывать листки и читать их, он понял, что ошибся. В них были сплошь восторженные признания: «Мы горды оттого, что мы флорентийцы!», «Как величествен человек!», «Ты создал то, что можно назвать самой красотой!».

И вдруг руки скульптора задрожали. Он увидел послание, написанное рукой, которую не мог не узнать: «Все, что надеялся сделать для Флоренции мой отец, выражено в твоем „Давиде“. Контессина Ридольфи деи Медичи».

У Микеланджело заволокло глаза. Втайне он чувствовал, что Контессина всегда рядом. Не случайно именно она приснилась и разбудила его в ту самую страшную ночь, когда могли погибнуть и он сам, и его беломраморный «Давид». Единая любовь не гаснет, даже если пути двоих расходятся.

Микеланджело повернулся к толпе. Тысячи глаз смотрели на него. В них было все — поддержка и восхищение, понимание и сострадание. Он-то, затворник, думал, что одинок, что весь мир противостоит ему. Оказалось, весь мир — с ним.

И вот уже пять веков этот мир не перестает восхищаться мощью и величественной красотой «Давида», который действительно стал не только символом Флоренции, но и ее защитником. Даже во времена опустошительных войн в Европе за этот город можно было быть спокойным: его никто и никогда не решался разрушить. Процветает Флоренция и поныне. И во многом благодаря «Давиду», посмотреть на которого едут туристы со всего мира. Но ветер, солнце и дождь со временем нанесли мраморной скульптуре немалый урон. Так что еще в 1873 году комиссия ученых и искусствоведов решила отреставрировать ее и перенести в здание Флорентийской академии художеств, а на прежнее место водрузить копию. Правда, со временем оказалось, что подлинный Гигант, даже оказавшись под крышей, не может чувствовать себя в полной безопасности. Ведь наследники духа разрушения все еще не перевелись. Один вандал повредил «Давиду» руку, другой — колено. В 1991 году сумели-таки отбить пальцы на левой ноге. А в начале нынешнего века все чаще раздаются угрозы террористов. Так что противостояние продолжается.

Жизнь великого итальянского живописца, реформатора европейской живописи Микеланджело Меризи да Караваджо (1571–1610) полна яростных противоречий, борьбы за место под солнцем и далеко не безгрешных поступков. Общаясь с самыми сильными мира сего, он жил на самом дне римских улиц. Воспринимая живопись как самую большую страсть своей жизни, он ухитрился выстроить собственную судьбу как беспрерывную цепь самых смелых, бесшабашных, а иногда и глупейших авантюр. Тех авантюр, что ведут ввысь. Но приводят к обрыву.

Ночь была темной, хоть глаз выколи. Самое бандитское время. Недаром старый живописец Симоне Петерцано предупреждал юного ученика: «Ты, парень, из тихой деревни Караваджо, и потому городских законов не знаешь. А в нашем Милане один закон по ночам — бандитская поножовщина. Так что луна — на небо, а ты — в свою каморку. И сиди до утра!»

Но как усидишь? Ночной город полон соблазнов. Конечно, выпить и покутить 13-летний парнишка не рвется, но у него есть другие центры притяжения — картины и фрески. А их, находящихся в церквях Милана, только по ночам и рассмотришь — днем-то вокруг толпы молящихся. Вот и сейчас парнишка вышел из дверей церкви Сан-Франческо Гранде, где несколько часов рассматривал «Мадонну в скалах» великого Леонардо да Винчи. И только завернул за угол, как его грубо схватила чья-то рука, а в горло уперся острый нож.

«Пустите! — взвизгнул парнишка. — У меня нечего взять!» — «Врешь, небось поживился из соборной кружки! — прохрипел головорез. — А ну, выворачивай карманы, служка церковная!» — «Вы ошиблись. — прошипел мальчишка. — Я ученик живописца…» — «Стой, Паскуале!» Рядом появился второй бандит. Извлек из объемных складок грязного плаща потайной фонарь, осветил нищий наряд пленника и скомандовал: «Брось его! С такого ничего не возьмешь…»

Оттавио Леони. Портрет Караваджо

Караваджо обвел мутным взглядом грязный сводчатый потолок. Где он? Это явно не его комната в доме прелата Пуччи. Ах да — монсеньор же выгнал его под горячую руку, не отдав даже картин. Так что художник оказался на улицах Вечного города. Там, на улицах, Караваджо и подхватил знаменитую римскую малярию. Таких больных свозили в монастырский госпиталь Санта-Мария и бросали на произвол судьбы в подземелье, как трупы. Значит, и он в подземелье смертников. Выходит, скоро увидит отца с матушкой.

Стукнула дверь. Показалась чья-то голова: «Вон тот парень из Караваджо. Неси его на свет!»

Здоровенный монах, как перышко, поднял ослабевшего художника и потащил куда-то. Очнулся он в опрятной келье. Рядом — сестра-сиделка. Оказалось, приор госпиталя, синьор Контерас, видевший художника у монсеньора Пуччи, узнал его среди больных. Выходит, воссоединение с родителями пока отменяется.

Едва начав приходить в себя, Караваджо попросил холст и краски. Поставил зеркальце на расшатанном монастырском столе и написал автопортрет — кожа желтая, лицо одутловатое, вместо одежды — несвежая простыня. А чтобы было не так страшно смотреть, пририсовал себе гроздь винограда с венком и назвал картину «Больной Вакх». С этим «Вакхом» Караваджо и явился в мастерскую модного живописца Чезаре д’Арпино. Тот скривился, но не выгнал. В этой-то мастерской на него и обратил внимание могущественнейший кардинал Франческо Мария дель Монте. «Но мне нужны картины только на евангельскую тему!» — заявил он. Караваджо взвился: «Я не стану писать ни сцен мученичества, ни пыток — боли хватает вокруг!» Но потом, поразмыслив, решил: разве в Святом Писании нет прекрасных тем — например, библейские красавицы? Правда, где нищему художнику взять натурщицу? Ну да что-нибудь придумается!

Фальшиво насвистывая, Караваджо возвращался в полуподвал, который снимал у приятеля. Ничего, вскоре добрейший кардинал дель Монте обещал дать ему приют на своей знаменитой вилле Мадама. Это же чудо — жить на вилле, спроектированной и расписанной самим великим Рафаэлем! Не будет больше протекающих стен, сырости со сквозняками.

Толкнув дверь, Караваджо шагнул в темноту своего пристанища. И вдруг тонкий клинок уперся ему в бок. Проклятый кошмар — неужели убийцы застигли его в собственной комнатушке?!

«Осторожней, Пьетро, ты можешь ранить художника!» — прозвучал нежный, но капризный голосок.

Перед Караваджо возникла тонкая девичья фигурка. Божественный овал лица, пухлые губы, надменный взгляд блестящих карих глаз. Фелида Меландроне — известная всему Риму золотоволосая куртизанка, чьей благосклонности добиваются самые богатые, красивые, знатные. Но что она делает в его убогой каморке?

«Я хочу, чтобы вы нарисовали мой портрет! — повелительно проговорила красавица. — Я приду завтра утром!» И, подозвав своего телохранителя щелчком пальцев, как собачонку, Фелида удалилась.

Ночь прошла в лихорадке. Караваджо бегал по домам друзей, выпрашивая у кого что мог. Зато к утру он натащил в свой полуподвал занавеси и скатерть, пару красивых стульев и даже дорогой персидский ковер — не ступать же ножкам красавицы по грязным доскам. Красавица явилась одна, оставив телохранителя на улице, подошла к окну так, чтобы свет выгодно освещал лицо: «Рисуй, я хочу остаться в веках!» Вот тут-то Караваджо и осенило: «Позвольте мне увековечить ваш образ в картинах на святую тему!» Красавица удивленно вскинула брови: «Ты в уме? Писать с меня образ святой? Да только на прошлой неделе из-за меня были две дуэли. Глупцы поклонники не поделили мою благосклонность. Молодой Альбертиго и доктор Пруэтта отправились к праотцам. Зато их соперники заплатили мне втрое положенного!»

У Караваджо мурашки побежали по коже. Красавица говорила о смерти так спокойно, как Ледяная дева. От такой надо бежать подальше! Но ведь притягательна, как рай небесный. «А вы всегда остаетесь с тем, кто больше заплатит?» — хрипло прошептал художник. «Или с тем, кто больше понравится!..» — откликнулась Фелида и ринулась в объятия Караваджо.

Дни завертелись. Художник работал как одержимый. Ведь после того, как он перебрался на виллу Мадама и стал официальным протеже кардинала дель Монте, римляне завалили его заказами. Но Караваджо думал только об одной заказчице — прелестной Фелиде. Ей не слишком-то понравился портрет. А когда художник написал ее в образе святой Екатерины Александрийской, она и вовсе недовольно надулась: «Что это за вульгарное колесо сзади?» Не говорить же ей, что это пыточное колесо, на которое потом возведут бедную святую!..

Прелестная Фелида не знала ни истории, ни библейских сюжетов. Она вообще ничего не хотела знать, кроме своей выгоды и тщеславия. «Все говорят, что ты — большой художник. Вот и рисуй картину побольше!» — требовала она. Конечно, это была чистой воды авантюра — изображать в виде святых дев самую высокооплачиваемую городскую куртизанку. Но что делать, коли затуманенный вожделением глаз Караваджо видел ее святой и непорочной?.. Хотя что-то все-таки шевелилось в его голове, ведь написал же он огромный холст «Юдифь и Олоферн», на котором Юдифь с прелестным лицом и капризно-презрительным взглядом Фелиды безжалостно отсекает голову несчастному Олоферну. Причем беднягу Олоферна Караваджо написал с себя. Фелида взглянула и захлопала в ладоши: «Я убила тебя!»

Наконец-то до Караваджо стала доходить истинная сущность коварной и безжалостной возлюбленной. Да она бездушная кукла! Мало того что стража чуть не каждую неделю подбирает трупы поклонников, дравшихся из-за нее на дуэли, она и сама не прочь убить!..

Теперь он старался не видеться с Фелидой. Это оказалось несложно. Заказы множились, деньги текли рекой. И наконец, свершилось главное. В январе 1599 года Караваджо пришел в капеллу Контарелли в церкви Сан-Луиджи деи Франчези. Теперь он — не простой посетитель, а живописец, которому поручено написать на правой стене (той самой, которая столь не понравилась ему восемь лет назад, когда он только приехал в Рим) сюжеты из жизни апостола Матфея. И это будут не возвышенно-красивые изображения, а глубоко трагические сцены. Есть и другие заказы: уважаемый синьор Черази пригласил Караваджо расписать свою капеллу в церкви Санта-Мария дель Пополо. Для него надо нарисовать «Обращение Савла». И это тоже будет неожиданная картина!

О, лучше бы в голову Караваджо не приходили все эти «неожиданные» идеи! Прелат церкви Санта-Мария дель Пополо обвинил его в ереси. Это было серьезно — ведь совсем недавно церковь сожгла на костре еретика Джордано Бруно! И вот Караваджо, истекающий холодным потом ужаса, стоит перед церковным судом.

«Почему на твоей картине апостол Савл, иначе именуемый Павлом, валяется на земле, а в центре, как главная героиня, стоит лошадь? Это святотатство!» — гремит голос прелата. «Я хотел изобразить тот страшный миг, когда, увидев, что лошадь вот-вот растопчет его, Савл обратился к Богу», — пытается оправдаться Караваджо. «Выходит, лошадь заменяет у тебя Бога, и потому от нее исходит свет?!» — ахает прелат. «Нет! — отвечает художник. — Но она — орудие Божье и стоит в свете Бога».

Кардинал дель Монте, сидящий в первом ряду, встает: «Не стоит судить столь строго! Художник не умел, но мечтал выразить Слово Божье. Мы накажем его за неумелость — оштрафуем на сто скудо!»

У Караваджо все плывет перед глазами. Надо же — темной ночью он не боится столкнуться с шайкой головорезов, а монахи в черных сутанах приводят его в ужас.

Надо реабилитироваться — и срочно! Как раз есть подходящий заказ: влиятельнейший маркиз Джустиниани уговорил монахов-кармелитов поручить Караваджо написать «Успение Марии» для церкви Санта-Мария делла Скала ин Трастевере. Художник трудился долго и тщательно. Но когда предъявил картину кармелитам, те ахнули. На холсте Нечестивца Мадонна умирала в убогом подвале, похожем на приют для нищих. Она лежала в рваном крестьянском платье, а на ее обнаженных огрубевших ногах виднелась засохшая грязь, будто она обошла все дороги мира. Дальше — больше! Уже через пару дней по Риму поползли слухи, что проклятый художник использовал в качестве модели мертвую проститутку, выловленную в Тибре. Вот откуда такая натуралистичность — одутловатое, словно испитое лицо и вздутый живот, как у утопленницы. Это было святотатством!

Монахи воззвали к святой инквизиции. Маркиз Джустиниани в качестве «вклада замирения» привез в монастырь несколько бочек отборного вина. Караваджо в ужасе кинулся к очередной картине. Уж теперь-то он напишет то, что надо, — огромное благочестивое полотно «Мадонна с пилигримами».

Однако все повернулось по-иному — в мастерскую Караваджо вломились стражники и потащили художника в суд. Там уже бесновался, изрыгая проклятия, нотариус Мариано Пасквалоне: «Этот мерзкий художник избил меня! А все из-за своей потаскушки!» — «Ничего подобного! — кинулся к судье Караваджо. — Я избил его из-за непочтения к Святой Деве Марии!» — «Рассказывай!» — гаркнул судья. И художник начал объяснять: «Я пишу алтарный образ. А синьор Пасквалоне, взглянув на холст, обозвал Святую Деву шлюхой!» — «Не слушайте его! — закричал нотариус. — Лучше спросите, как его зовут бродяги на улицах нашего славного Рима?» — «Как?» — поинтересовался судья. «Королем ночных улиц! — выпалил синьор Пасквалоне. — Потому что его все боятся. Он же из дома без своего кровавого ножа не выходит!» — «Это правда?» Судья воззрился на обвиняемого. «Вы же знаете, ваша светлость, что на улицах, особенно ночных, полно бандитов, — буркнул Караваджо. — Ну подрался я пару раз! Приходится защищаться!» И тут опять встрял Пасквалоне: «Да он и есть самый главный бандит! Потому и малюет потаскушку!» Караваджо начал злиться: «Зачем говорить такое?! Мне позировала хорошая девушка — нежная и ласковая…» — «Это ты сам проверял? — с издевкой поинтересовался Пасквалоне. — Конечно, ее нежность известна всем. Вы видели эту картину, господин судья?» Проклятый Пасквалоне повернулся к слуге закона. «Я не имею времени на созерцание всяких картин!» — отрезал судья. И тогда Пасквалоне взорвался: «А зря! Могли бы и взглянуть. На той картине в виде Святой Девы Лена Антоньетти!»

Судья крякнул. Это же проститутка с улицы Пьяцца Навоне. И она действительно ни для кого не жалела ни ласки, ни нежности. Но в последнее время, когда судья приказал Лене явиться к нему, девчонка не соизволила прийти. Потом уже, порасспросив соглядатаев, судья узнал, что Лена спуталась с каким-то живописцем. Чуть не собралась за него замуж. Но какое замужество! На таких, как эта Лена, не женятся даже самые распутные художники. Хотя поговаривали, что ухажер девки души в ней не чает. Однажды, когда какие-то подвыпившие аристократы попытались забрать к себе девчонку силой, отчаянный ухажер их просто прирезал. Дело тогда замяли, погибшие были всего лишь младшими сыновьями, а почтенные семьи не хотели огласки. Кому охота признаваться, что члены твоих семей лишились жизни даже не из-за высокооплачиваемой куртизанки, как, например, Фелида Меландроне, а из-за простой девки с улицы, как Лена?! Судья тогда не стал вникать в происходящее — не хотелось бередить собственные воспоминания о том, что эта Лена и ему отказала. Но теперь перед ним, почтенным судьей Рима, стоит тот самый живописец, из-за которого раньше такая уступчивая Лена стала такой несговорчивой. Вот он — миг расплаты!

«Все понятно, — кровожадно ухмыльнувшись, проговорил судья. — Взять его!» Но Караваджо не стал дожидаться, пока стража выполнит приказ судьи. Свалив ударами могучего кулака охранника у двери, он выскочил из зала суда.

Пришлось бежать из Рима. Не садиться же в тюрьму?! Пару лет назад он уже побывал там — сначала за дуэль, потом за сочинение нашумевших, но, увы, неугодных властям стихов. Хорошо, что спасли влиятельные друзья. Но больше он в тюрьму не пойдет!

Как бы не так! Едва маркиз Джустиниани уговорил нотариуса забрать свое заявление и возмутитель спокойствия вновь объявился в Риме, как тут же попал в новую заварушку. Стражник, которого отрядили следить за неблагонадежным художником, был найден с проломленной головой.

Караваджо попытался доказать свою невиновность, но ему не поверили, и он в третий раз оказался в знаменитой римской темнице Торре ди Нона. На него надели кандалы и пытали. Счастье, что обо всем прознали его приятели — уличные головорезы. Один из бандитов просто выкрал художника. Не зря все-таки Караваджо был учеником легендарного Луиджи.

Теперь он скрывался в гавани Рипетта на берегу Тибра. Здесь, в римском предместье, посреди воров и контрабандистов, он чувствовал себя вполне комфортно. 29 мая 1606 года Караваджо с приятелями играл в мяч против троих братьев Томассони. Все шестеро были пьяны. Художнику показалось, что противники жульничают. Все сцепились. В итоге Караваджо вспорол одному из противников — Ринуччо Томассони — живот. Как на грех, рядом проходили матросы. Они и задержали всех участников драки. Правда, Караваджо успел скрыться. Только это мало что дало. У живописца открылось отягчающее обстоятельство — оказывается, перед этим он занял у Ринуччо крупную сумму денег, к тому же еще и поссорился с ним, поскольку Ринуччо отбил у него очередную уличную красотку. Римский суд решил, что художник специально подстроил драку, чтобы, во-первых, отомстить за отнятую любовницу, а во-вторых, просто убить кредитора, дабы не возвращать крупный долг. Не слишком вникая в суть дела, суд констатировал, что живописца Меризи, прозванного Караваджо, следует скорее называть одним из тех нечестивцев (что имело в Риме крайне ругательное значение), которые перевоспитанию не поддаются. Потому суд за полчаса приговорил художника к смертной казни. А это значило, что любой, увидевший преступника, мог убить его прямо на месте.

Художник бежал в Неаполь — там не властвовали римские законы. Перво-наперво беглец отправился в гавань к неапольской братве. Та встретила его с восторгом. Потом нанес визит богачам. Те, желая утереть нос нелюбимому Риму, расщедрились на заказы. Но как-то под покровом темноты в дверях мастерской художника возник парнишка в лохмотьях. «Друзья из гавани предупреждают тебя: прибыли сыщики из Рима, — прошептал он. — Бросай все! Я проведу тебя к фелюге, которая отплывает на Мальту. Там папские слуги не достанут тебя!»

Караваджо вытер обильный пот и истово перекрестился. Небеса в который раз спасли его! Теперь он не только в безопасности на святом острове, он — один из мальтийцев: рыцари приняли его в орден. Это тоже была явная авантюра, но он добился признания. Как? А как всегда — живописью. Пять месяцев работал как одержимый. Написал множество портретов, сценок и, главное, монументальное полотно «Усекновение главы Иоанна Крестителя» для церкви Сан-Джованно в Ла-Валлетте, столице Мальты. Когда-то он, еще юный дурачок, твердил кардиналу дель Монте, что не будет изображать ни пыток, ни мук человеческих. Но теперь-то он понял: вся человеческая жизнь — сплошная мука. И потому на «Усекновении главы» художник впервые за все свое творчество поставил подпись — той же самой краской, что изобразил кровь, льющуюся из отрубленной головы святого.

Картина произвела огромное впечатление. Чтобы взглянуть на нее, съезжались художники со всей Европы. Сам Великий магистр Мальтийского ордена Алоф де Виньякур уважительно назвал Караваджо «мальтийским старцем», что являлось одним из почтительнейших обращений на Мальте, и заказал художнику свой портрет. В лихорадочном темпе за несколько дней Караваджо создал монументальное творение — почти два метра на полтора. Магистр стоял в героической позе в рыцарских доспехах, а рядом паж держал его шлем. Портрет понравился Виньякуру, но он пожелал собрать самых видных соратников и обсудить работу с ними.

И вот обливающийся потом Караваджо ждет вердикта. Что можно так долго обсуждать?!

Дверь распахнулась рывком. Разъяренный магистр заорал с порога: «Хорошо, хоть братья-соратники открыли мне глаза! Ты опозорил меня, проклятый авантюрист! Как ты посмел нарисовать рядом со мной, храбрым воином, давшим обет безбрачия, какого-то изнеженного красивого мальчика? На что ты намекаешь?!»

Караваджо хотел объясниться, что поставил юного пажа рядом с почтенным старцем ради уравновешивания композиции, но ему не дали произнести ни слова. Шесть шпаг уперлись ему в ребра, спину, грудь. Художник еще успел что-то хрипло крикнуть, но тьма обволокла его, и он потерял сознание.

Караваджо медленно обвел взглядом темницу. Кошмар превратился в реальность: он в самой страшной тюрьме мира — каменном мальтийском каземате. Видно, тут ему и предстоит сгнить заживо. Скрипнули ржавые петли, приоткрылась железная дверь. «С тебя снято звание мальтийского рыцаря, и скоро тебя предадут суду! — громко возвестил стражник. И вдруг зашептал еле слышно: — Я не запру дверь. В тоннеле справа — стражник. Тебе придется его оглушить. Потом повернешь вправо. Там — оконце. У края — веревка. Спускайся вниз по стене форта. Сейчас ночь, тебя не увидят. От стены пойдешь влево. Там ждет фелюга!»

Дверь заскрипела, но явно не закрылась. Подождав пару минут, Караваджо ринулся из камеры. Он не думал, кто его спасители. Мир итальянских контрабандистов, окутавший всю Европу и проникший даже на Мальту? Римские покровители, до сих пор верившие в его талант? Какая разница?! Важно главное — он может попасть на свободу!

Сицилия, Мессина, Неаполь. Чердаки, подвалы, мастерские, сооруженные наспех. Жизнь вперемежку, когда безудержные пьянки с ворами-приятелями чередуются с почтенными пирами богатых заказчиков. И множество картин. Муки Христовы на холсте «Се человек», надежды на счастье на полотне «Воскресение Лазаря». И вдруг письмо из Рима: друзья-покровители подали прошение о помиловании художника.

От такой вести у Караваджо задрожали руки. Чтобы успокоиться, он отправился в тратторию. Успокоение затянулось за полночь. В ночь Караваджо вывалился, плохо стоя на ногах. Его встретили четверо. Кинжал под ребра, дубинка по голове. В потасовке плащ одного из нападавших распахнулся, и Караваджо увидел крест Мальтийского ордена.

Нашли художника только спустя пару дней. Головорезы бросили его на уличных задворках, посчитав убитым. Но Караваджо очухался и, едва придя в себя, взялся за давний холст — «Давид с головой Голиафа». Когда-то и он, как юный, еще ничего не знающий о жизни Давид, мечтал о подвигах и славе. А теперь его собственная голова держится на тоненьком волоске мучительной судьбы… Художник вздохнул и замазал нарисованное. Теперь он напишет по-другому: наивный Давид — он сам в молодости, а Голиаф — он, теперешний, с перекошенным лицом и жутким шрамом на лбу.

Второе письмо пришло в июле 1610 года. Друзья извещали, что сам кардинал Гонзага упросил папу помиловать художника, и тот вот-вот подпишет указ. А посему друзья советовали Караваджо немедля передать папскому нунцию — кардиналу Сципионе Боргезе — свою самую лучшую картину. Она и станет даром в обмен за сохранение его нечестивой жизни.

Конечно, Караваджо не стал медлить. Он тут же зафрахтовал фелюгу до гавани Порто-Эрколе, что недалеко от Рима. Однако в плавании у художника начался страшный жар. Капитан, взглянув на больного, тут же скомандовал: «На берег!» Караваджо высадили, ответив на его вопль: «Мы не берем на борт малярийных!»

Сгорая в лихорадке, Караваджо побрел пешком. Но уже за поворотом его поджидала стража. Напрасно кричал он, что его ждет в Риме сам папа, показывал мальтийский крест, уверяя, что он — член ордена. Стража бросила его в тюрьму Порто-Эрколе. Но это была маленькая тюрьма, и в ней работали бедные тюремщики. Дрожащим голосом Караваджо предложил одному из них небольшую сумму денег — все, что у него оставалось. Ночью, тайно открыв ворота, тюремщик выпустил узника. И тот снова побрел в Рим. Потом пополз. Потом свалился в канаву. И снова ему пригрезилось его вечное наваждение: двое в темных плащах хватают его. Сопротивляться нет сил. И вдруг Караваджо видит: у темных фигур — крылья. Выходит, это не убийцы, это ангелы-спасители.

Художника нашли в канаве в конце июля. Через пару месяцев, 28 сентября 1610 года, ему исполнилось бы сорок лет. Ну а поскольку он умер от лихорадки, его тело скинули в море, опасаясь заразы.

Римляне откликнулись на происшедшее: «Его жизнь, как и смерть, была нечестивой». О его живописи тут же забыли. Но этого Караваджо уже не узнал. Как не узнал и того, что Павел VI все-таки помиловал его. Потом прошло еще несколько столетий, но только ХХ век признал Караваджо великим художником. Интересно, ангелы на Небесах рассказали ему об этом?..

Великие новаторские произведения искусства всегда создаются в атмосфере некоего дерзновения с толикой авантюризма. А как без них? Никто ведь еще ТАК не делал — и вдруг кто-то именно такое сотворил. И без авантюрного бесстрашия тут никак нельзя. Только так — мужественно и дерзновенно — можно создать гениальное творение.

Скульптор Этьен Морис Фальконе скромно опустил глаза. Негоже пялиться на ее величество Екатерину Великую, даже если она рассматривает твою работу. Однако, даже опустив глаза, он не мог не слышать нервно-презрительные вздохи, короткое, но недовольно выдохнутое: «О!» Похоже, императрица была явно не в восторге от представленной им модели памятника Петру I. Впрочем, окончательный вердикт не заставил себя ждать. «Нет, это никуда не годится! — раздраженно проговорила Екатерина. — Пусть лучше господин Фальконет возвращается домой!»

Скульптор не понимал по-русски, но венценосное недовольство уловил. Он вообще-то не привык к таким речам — обычно его произведениями восторгались. Уже одна из первых его работ — «Милон Кротонский» на античный сюжет — произвела в Париже фурор. Сама маркиза Помпадур, всесильная фаворитка короля Людовика XV, обратила внимание на талант Фальконе. Впоследствии по ее заказу он создал немало изящных скульптур — «Грозящего Амура», «Купальщицу», «Пигмалиона и Галатею», множество моделей статуэток для знаменитой Севрской фарфоровой мануфактуры, которую возглавлял почти десять лет. И всегда был успех! Его работами восторгаются величайшие умы Европы — Дидро и Вольтер. А русской императрице не нравится.

Фальконе стиснул кулаки — и ведь ничего не скажешь: императрица всегда права! Но как будет выглядеть он, 50-летний скульптор, когда его отошлют из Петербурга на родину?! Конечно, он пробыл здесь всего-то несколько месяцев, а ему заплатили за весь нынешний, 1766 год, так что поездка через всю Европу себя с лихвой окупила. Но что он расскажет в Париже — что его модель была отвергнута?..

Нет, надо объясниться! Рассказать, каким он видит будущий памятник: Петр I должен стоять на высокой колонне посреди большой площади, чтобы все проходящие могли перед ним снимать шляпы.

Но начать объяснение Фальконе не успел. Сопровождающий императрицу президент Академии художеств статский советник Иван Иванович Бецкой по-старчески крякнул и, вынув из кармана золотую табакерку, по-свойски протянул ее Екатерине. Та в негодовании чуть не ударила Бецкого по руке. В такой диспозиции Фальконе не то что на разговор, а и на приближение к разгневанной государыне не осмелился. Только опять глаза прикрыл — думал, сейчас гроза начнется. Не знал, что Иван Иванович — лицо к императрице наиприближеннейшее. Любому другому вельможе подобное вольное обращение с государыней обошлось бы дорого, но старик Бецкой был, как говорили, «на полном доверии». Только он имел право заходить по утрам к императрице «на личный кофей и на рассуждения». Кабы речь шла о другом придворном, пошли бы слухи, что он — «любезный друг сердца». Но Иван Иванович был стар и потому годился только на роль «друга ума». И вот теперь он, сунув табакерку в карман, неспешно достал лорнет: «А я что-то не разгляжу. Стар стал, матушка…» — «Да тут и глядеть нечего!» — выдохнула Екатерина. «Неужто?.. — все так же неспешно удивился Бецкой. — А господин Дидерот усиленно рекомендовал: лучший скульптор Европы. Как он там писал, матушка? „Месье Фальконе больше всех подойдет для вашего грандиозного замысла — поставить достойнейший памятник Великому государю Петру“. Отписать философу, что он ошибся?» — лукаво осведомился Бецкой.

«Как можно? — Нетерпеливая государыня умерила пыл. — Еще подумает, что мы тут, в России, в искусствах вообще не разбираемся. Но отчего Петр стоит как истукан? Он же был весьма деятелен, азартен, авантюрную жилу во всем имел. Реформатор, полководец, любимец Фортуны. Он должен быть на коне, как римский император!» — «Вот видите, матушка, сколь вы мудры — указания для скульптора готовы!» — проскрипел Бецкой. Государыня вскинула очи: «Тогда ты, Иван Иванович, ему и объясни! Все ж он европейская знаменитость. А нашего простого желания не разумеет. Это ж толковать надо. А у меня и другие дела есть!» И Екатерина быстрой походкой вышла из залы.

Бецкой повернулся к скульптору.

«Отчего вы приехали в Россию не один?» — неожиданно спросил он, переходя на французский. «Я взял помощника», — смущенно проговорил Фальконе. «Помощницу! — сощурился Бецкой. — Скульпторшу-даму — у нас в Петербурге о таком впервые слышат. Конечно, дамы балуются акварелью, но рубить мрамор?! Это как-то не по-дамски!»

Фальконе поморщился. Далась всем его помощница! Еще когда Мари-Анн Колло работала с ним в Париже, ползли разные гадкие слухи. И ведь ни на чем не основанные! У Фальконе жена, дети, и уж на Мари он никогда не смотрел с вожделением. Да там и смотреть-то не на что — темное глухое платье, волосы зачесаны смиренно-гладко, да и те спрятаны под скромным чепцом невинности. Три года назад, в 1763 году, Мари явилась в его парижскую мастерскую безо всяких рекомендаций, заявив, что готова работать без жалованья, за один прокорм, если только маэстро возьмется ее учить. И такая мольба стояла в ее девичьих глазах, такой порыв выучиться ваянию, что Фальконе не смог удержаться — взял в ученицы. И ни минуты потом не пожалел. У 15-летней девушки оказались работящие и сильные руки, а это главное в скульптурном деле. Фальконе отлично это знал — сам происходил из семьи работяг-столяров. Уже через год девушка отлично лепила, потом обучилась работе с мрамором. Из-под ее ловких рук стали выходить превосходные портреты. Ну а когда Фальконе отправился в далекую Россию и жена не решилась последовать за ним, Мари вызвалась сопровождать учителя. Выяснилось, что она может отлично вести хозяйство. Устроиться на перегонах в ужасных гостиницах, закупить провизию и дрова, договориться с прислугой и лавочниками — Мари умела всё. Фальконе едва освоил десяток русских слов, а она уже вполне сносно изъяснялась с окружающими.

Одно плохо: и раньше девушка смотрела на учителя как на икону, но теперь Фальконе ловил хоть и робкие, но совершенно очевидные взгляды. Ну как тут быть? Напомнить, что она на 32 года моложе и между ними ничего быть не может? Объяснить, что в чужой и суровой стране, где все так холодно и непонятно, нужно думать только о грандиозной работе, а не о чувствах? Конечно, стоило бы поговорить, но Фальконе так не любил выяснять отношения!..

«Ее величество еще поутру изволили поинтересоваться работами вашей питомицы. — Глухой голос Бецкого оборвал думы Фальконе. — Мадемуазель Колло может хоть что-то показать?»

Фальконе обрадованно закивал: слава богу, он забрал из парижской мастерской несколько небольших скульптур и барельефов Мари.

«Императрица получила письмо от месье Дидро, — продолжал Бецкой. — Философ хвалит мадемуазель Колло. Рассказывает, что в прошлом году она сделала его портрет. И сходство было столь велико, что якобы вы от досады разбили бюст собственной работы. Еще и зарок дали — никогда больше к портретам не обращаться».

«Я просто был удивлен», — попытался оправдаться Фальконе. Он не любил вспоминать сей эпизод. И к чему Дидро потребовалось писать об этом?! Вот сейчас Бецкой саркастически улыбнется и спросит: «Ежели вы не собираетесь обращаться к портретам, как же сделаете памятник Петру?»

Но старик сказал совсем иное: «Памятник Петру Великому не должен быть портретом — он должен стать символом. Я объясню, как мыслит его государыня…»

Когда скульптор наконец выбрался из лабиринтов Зимнего дворца, в голове у него шумело. Какой же он был дурак, когда замыслил изобразить почтенного правителя, перед которым снимают шляпы подданные! Может, в каком-нибудь немецком городе бюргеры и пришли бы в восторг от такой идеи, но не в бурной, динамичной, непредсказуемой России. Здесь все — шумное, огромное, взвихренное, как метель, и непонятно грандиозное, как стихии природы. Конечно, Екатерина права: Петр был неукротимым и дерзким реформатором. Обладал железной волей. Выстроил заново не только этот город, но и всю свою страну. Но как изобразить такого?..

Фальконе удивленно оглянулся: куда же он вышел? В тусклом свете подъездного фонаря блестит мокрый гранит Дворцовой набережной. Где-то впереди глухо ревет и пугающе пенится вздымающаяся Нева. Говорят, что в бурную полночь свирепый ветер гонит волны залива обратно и река течет вспять. Мистика какая-то! Сноп холодных брызг окатил мастера. Порыв ветра чуть не снес шляпу. В круге прорвавшейся сквозь туман луны Фальконе вдруг увидел громадного темного всадника, осадившего огромного коня прямо перед гранитным парапетом. Миг — и призрачный незнакомец прыгнул на другой берег реки. Фальконе ахнул: Нева — не крохотная речушка, ее нельзя перепрыгнуть даже на самой громадной лошади!.. Неужели он увидел одно из тех легендарных привидений, о которых, крестясь, шепчутся петербуржцы?..

Сердце Фальконе сжалось от леденящего ужаса, и, не разбирая дороги, он кинулся назад ко дворцу. Как добежал, как нашел свою карету, как доехал до дому, и не помнил. Очнулся уже в собственной гостиной, где встревоженная Мари хлопотливо начала отпаивать его чаем. Плеснула в чашку привезенный из Франции драгоценный коньяк, заставила выпить залпом. И только когда огненная жидкость обожгла горло, Фальконе пришел в себя и сбивчиво рассказал о таинственном всаднике.

«А ведь это знаковая встреча! — ахнула Колло. — Вы увидели призрак самого Петра. Да-да! Слуги часто рассказывают, что Петербург — призрачное место. Говорят, что именно на Дворцовой набережной часто появляется императорский призрак. Выезжает на горячем коне и, словно гордясь построенным градом, кричит: „Всё — Божье и мое!“ И перепрыгивает реку. Потом кричит с другого берега: „Всё — Божье и мое!“ И снова возвращается ко дворцу. Говорят, что так бывало и при жизни царя. Но вот однажды, как гласит предание, он возгордился и крикнул, забыв о Боге: „Всё мое!“ И тут же, сорвавшись, упал в реку. Простыл в ледяной воде да и помер». — «Путают слуги что-то. — Фальконе поднялся из-за стола. — Петр действительно умер от простуды, но прыгнул в ледяную воду, спасая своих матросов. Великий и милосердный был царь…»

Ночью Фальконе проснулся оттого, что огромная белая луна заглядывала в окно. Он забыл задернуть и шторы, и полог кровати. В воображении снова ожила призрачная картина: могучий всадник поднимает на дыбы громадного коня. Вот так когда-то Петр Великий поднял на дыбы всю старую Русь. Вот таким его и надо изваять — в едином порыве, едином движении. И пусть царь не держит никакого жезла — напротив, пусть огромная и мощная рука Петра-защитника прикрывает город от всех напастей.

А постамент?.. Фальконе словно прозрел: никаких колонн! Постаментом должен быть огромнейший камень, ведь само имя Петр в переводе с греческого означает «каменная глыба». И камень этот должен быть похож то ли на вершину скалы, то ли на гребень могучих невских волн.

Подумав о таком грандиозном замысле, Фальконе и сам ахнул. Ну как воплотить подобное? Это же не классический памятник получится, а просто какая-то скульптурная авантюра. А ну как не удастся, сорвется? Тогда его выгонят из России, как несостоявшегося ваятеля. И вся прежняя европейская слава пойдет на убыль. Но отступать поздно — авантюрный замысел уже жжет душу.

Фальконе быстро набросал рисунок. Наутро испросил высочайшей аудиенции для себя и Мари. Екатерина приняла обоих незамедлительно и была в совершенно ином настроении. Придирчиво и внимательно рассмотрела новые наброски монумента, расспросила о величине, материалах будущего памятника. Одобрительно поцокала языком: «Да-да! Порыв, страсть, грандиозность — то, что требуется. И этот охранительный жест императорской руки над городом тоже хорош. Лепите модель, господин ваятель!»

К работам же Мари императрица приблизилась с сомнением. Сверкнув глазами, недоверчиво произнесла: «Неужто хрупкая женщина может рубить мрамор? А ну, снимите перчатки, голубушка, и покажите руки!»

Маленькая Мари, одетая все в то же темное, наглухо закрытое платье безо всяких украшений, растерялась. Она отлично знала, что ее шершавые, мозолистые пальцы с белыми костяшками и синими узлами вен слишком безобразны. Но ослушаться приказа государыни нельзя. И Мари протянула государыне свои большие натруженные ладони.

Екатерина придирчиво взглянула и вдруг неожиданно пожала руку Мари. Та инстинктивно ответила, но, видно, не рассчитала: лицо Екатерины скривилось от боли. «Все! — подумала Мари. — Меня ждет Сибирь!» Но императрица, подув на ладонь, просияла: «Вы выдержали экзамен, голубушка! Теперь я верю, что вы сами, а не ваш учитель делаете все эти преотличнейшие работы. И я рада этому. Мои дворцы требуют множества декоративных и портретных скульптур. Вот вам и поле деятельности!»

И Екатерина, не дожидаясь долженствующих поклонов, быстрым шагом отправилась к статс-секретарю — дел невпроворот. Но пока шла по длинным коридорам, весело и азартно думала, что она, Екатерина, докажет всему миру, что женщина ни в чем не уступает мужчине. Она уже задумала грандиозный проект по созданию женского института в Смольном монастыре. Никогда еще в России не было учебного заведения для девочек, но теперь будет. Вот и талантливая скромница Мари Колло поможет Екатерине в ее идее. Женщина-скульптор — а почему бы и нет? Была же лет двести назад в Италии эпохи Ренессанса скульптор синьора Проперция. Жаль, что никаких ее работ не осталось. Но от Мари Колло может остаться множество работ. Да как только станет известно, что девушка — любимица императрицы, заказы польются рекой. Тогда можно выдвинуть ее и в члены Академии художеств.

Так и вышло. В 1767 году Мари-Анн Колло оказалась академиком. В тот год ей исполнилось всего-то 19 лет. Событие по тем временам неслыханное. Но ведь воля императрицы закон. Зато уж и юная «академичка» старалась вовсю. Работала почти по 20 часов в сутки, создавая все новые работы, в том числе бюсты Екатерины, ее фаворитов Григория Орлова и князя Голицына, цесаревича Павла Петровича, девочек-смолянок, включая юную Наталью Алексееву, которая, как поговаривали, являлась внебрачной дочерью самой Екатерины.

Мари опасалась, как бы учитель не приревновал ее к работе. Но тот, кроме своего будущего Всадника, ничего не замечал — тем более что возникли проблемы с постаментом. Нужен огромный камень, но где его взять? Практичный Бецкой начал убеждать Фальконе использовать несколько валунов, скрепленных вместе. Но скульптор уперся: «Только монолит! И никакой не изысканный мрамор, а мощный, грубый, полный природной силы гранит!»

По всем гранитным карьерам страны объявили розыск подходящего камня. Но нашли неожиданно близко — в деревне Конная Лахта под Петербургом. Осенью 1768 года крестьянин Семен Вишняков сообщил, что в окрестностях деревни издревле лежит гранитная глыба, на которую, по преданию, во времена Северной войны поднимался сам Петр Великий, дабы обозреть местность. Тогда неожиданно началась гроза, в каменную гряду ударила молния. Однако государь не пострадал и даже зашелся хриплым смехом: «Меня Бог бережет!» А вот на граните осталась черная отметина, с тех пор глыбу и величают «Гром-камень».

Фальконе приехал в деревню под вечер. Под заходящими лучами солнца обошел глыбу со всех сторон. Глубоко вросший в землю валун, поросший старым мхом, напоминал то ли пик скалы, то ли пик волны. Это то, что нужно! Вот только тащить глыбу в петербургскую даль — опять же чистая авантюра! Как справиться?! Может, лучше сразу отказаться?.. Но тут последний луч солнца скользнул вверх по глыбе, и в его неожиданном взлете скульптору вдруг почудилось, что лихой конь и всадник в одеянии света поднялись над «Гром-камнем». Фальконе вскинул голову и счастливо заулыбался — Петр I явно подавал знак удачи.

Тащили глыбу весом 1600 тонн, длиной 13 метров, шириной — почти 7, а высотой — 8 метров с чисто русской гениальной смекалкой: огромную деревянную платформу взгромоздили по желобам на железные рельсы, а чтобы облегчить скольжение, подкладывали под тяжеленную платформу бронзовые шары. Катили, конечно, трудно и долго: 400 человек больше полугода. К тому же, пока катили, по дороге и обтесывали. На Финском заливе погрузили на специальную баржу. Когда же наконец доставили в Петербург, Екатерина приказала выбить памятную медаль со словами «Дерзновению подобно» и наградить участников.

Настало время переводить модель в натуральную величину. Но тут возникли трудности с фигурой коня. Теперь Фальконе дневал и ночевал в конном манеже и на выездных треках — зарисовывал лошадей в движении. По взмаху его руки наездники разгоняли коней и поднимали их на дыбы, замирая над невидимой пропастью. Фальконе сделал сотни рисунков и множество гипсовых вариантов. Только к 1770 году работа над огромной гипсовой моделью была завершена. И снова предстояло показать ее Екатерине.

За день до показа в мастерскую пожаловал Бецкой с графом Александром Строгановым и художником Дмитрием Левицким. Ничего не скажешь, настоящая «академическая» троица: Бецкой — президент, Строганов — меценат, а Левицкий — портретист, год назад обосновавшийся в Петербурге, но уже представленный на звание академика. Старик Бецкой, как всегда, крутил в руках заветную табакерочку: «Мастерскую мы вам предоставили лучшую в городе — помещение бывшего придворного театра при покойной государыне Елизавете. Чтобы уместился монумент в натуральную величину. И результат меня впечатляет. Размах, грандиозность. Но вот лицо Петрово как-то странно смотрится…»

Строганов согласно закивал: «Лик императорский не схож!»

Фальконе повернулся к Левицкому — уж тот-то, портретист, должен прийти на помощь. Но Левицкий, виновато заморгав ресницами, выдохнул: «И вправду…»

Фальконе заскрипел зубами. Ну ладно светские ценители, но этот молокосос-портретист — всего-то 35 лет, а берется судить его — европейскую знаменитость!

Однако едва делегация ушла, скульптор сам кинулся осматривать статую. Долго лазил вокруг с тяжелым канделябром. Право же, он стремился к тому, чтобы глаза Петра сверкали огнем. Но император смотрел на него хмуро и презрительно.

Фальконе сполз с лестницы и плюхнулся на топчан. Что же делать? Вдруг завтра монумент не понравится и Екатерине?! Надо как-то переделать лицо, но сил уже никаких нет. Глаза скульптора закрылись, и он провалился в пелену тяжелого забытья.

Проснулся он от утреннего солнца, залившего мастерскую, и тут же вскочил. За его столом кто-то работал! Неужели Мари?

Девушка оторвалась от гипсового бюста, еще мокрого: «Вот — царь Петр. как мне видится…»

Этьен Фальконе. Памятник Петру I (Медный всадник)

История часто обладает короткой памятью. Люди, которыми восторгались современники, забываются через пару десятилетий. Но забытые имена обладают особой притягательностью, особенно если они связаны с тайной и приключениями самой Жизни.

Весь свет Петербурга 1770-х годов стремился посетить дом сенатского обер-прокурора Алексея Афанасьевича Дьякова на Васильевском острове. Однако центром притяжения являлся не сам прокурор, а пять его дочерей-красавиц, из которых самой обворожительной была средняя — Мария.

В 1770 году Маше исполнилось 15 лет, и с тех пор она слыла украшением столицы. Слыла не просто очаровательницей, но и «способной к искусствам». Рисовала маслом так, что сам живописец Левицкий, любимец императрицы Екатерины II, почитал за честь давать ей уроки. Писала стихи, да такие, что сам Державин считал, что их стоило бы печатать. Пела столь искусно, что выступала на оперных концертах перед императрицей. И поэтому никто не удивился, когда известный меценат П.В. Бакунин объявил, что именно мадемуазель Дьякова исполнит главную партию в новой французской опере, которую Бакунин ставит в своем домашнем театре. Ноты этой оперы только что привез из Европы молодой дипломат — Николай Александрович Львов.

Маша с интересом смотрела на серебряный поднос, который только что внесла в гримерную комнату служанка, помогавшая гримироваться хозяйке. На подносе лежали «подношения, соответствующие случаю», — так назывались подарки, которые восторженные слушатели преподносили исполнителям после спектакля. Конечно, профессиональным певицам подносят «неприличные дары» — кольца да браслеты. Но ведь Маша Дьякова — аристократка, поэтому ее подарки абсолютно приличны. И потому старшая сестра Маши — Александра, которую в соответствии с модой следует величать «Александрин», без боязни развернула первый же сверток: «Это новая книга стихов господина поэта Ивана Хемницера — и между прочим, посвящена тебе!» Маша только плечиками пожала: что с того — многие восторженные пииты посвящают ей стихи. А сестра уже разворачивала другой сверток: «И это книга — сочинения господина Капниста. — Бойкая Александрин вдруг потупилась. — Можно я возьму себе?» Маша улыбнулась — она-то знала: сестрица неровно дышит к молодому Капнисту. «А вот, смотри, Мари! — Саша развернула третий сверток. — Это же новые стихи поэта Львова!»

Д.Г. Левицкий. Портрет Марии Алексеевны Дьяковой

Маша вскочила, мигом выхватив книгу: «Дай сюда!» От резкого движения книга раскрылась. Обнажилась надпись на титуле: «Тебе, моя солнечная Маша!» Девушка прижала книгу к груди и расплакалась.

Сестра гладила ее по плечу, сидя рядом. Что тут сделаешь?! Вот уже четыре года бедная Маша влюблена в Николая Александровича Львова. Тот красив, молод, благороден. Близкий друг поэта Державина, художников Левицкого и Боровиковского. Сам одарен разносторонне: пишет стихи и музыку. Служит по дипломатической части: приписан к посольству в Испании. Видя его рвение, батюшка сестер Дьяковых — Алексей Афанасьевич — поначалу принял в нем участие. Зная, что Львов беден, поселил его в собственном доме. Да в одночасье отказал в протекции: застал Николая на коленях перед любимой дочкой Машенькой да и выгнал вон. Словом, разлучил, как Ромео и Джульетту.

Д.Г. Левицкий. Портрет Николая Александровича Львова

Маша плакала. Батюшка гневался: «Не для того я тебя растил, чтобы отдать замуж за какого-то нищего! А у твоего Львова всего-то одно сельцо Никольское под Торжком, да и то на болоте». Однако Николай Александрович не отступался: многократно просил руки Машенькиной у строптивого родителя. Дьяков на него только ногами топал, а дочке запретил даже видеться с Николаем, а коли та ослушается, пригрозил, что посадит неугодного жениха в тюрьму.

Что было делать, ведь Дьяков — обер-прокурор, кто с ним сладит? Четыре года влюбленные не разговаривают, не переписываются. А любовь их все живет. Иногда сестры приносят несчастной Маше новости о ее возлюбленном, иногда девушка видит его издали. Вот и на этом вечере Маша согласилась выступить потому, что надеялась: вдруг увидит хотя бы в зале своего Львовиньку, как она его про себя называла. Да не увидела. Вот только — книга…

Николай Львов подстерег Дьякова в клубе: «Отчего же вы принимаете ухаживания Василия Капниста за Александрин, а меня прочь гоните?!» Обер-прокурор не торопясь открыл табакерку, взял понюшку табаку. Затянулся, потом почти брезгливо скинул с манжета упавшую табачную крошку и процедил: «У Капниста доход с имений и чин по службе большой». И обер-прокурор смачно чихнул.

Львов вышел из клуба пошатываясь: неужто все меряется на чины и деньги? И Дьяков всерьез верит, что они могут заменить любовь и счастье?! В голове сами собой складывались гневные строки, обращенные к обер-прокурору.

Нет, не дождаться вам конца, Чтоб мы друг друга не любили! Вы говорить нам запретили, Но, знать, вы это позабыли, Что наши говорят сердца!

Это были не вычурные строки, коими грешат все придворные поэты. Зато эти строки были полны реальных чувств. Львов вообще не любил напыщенности, которая царила в русской литературе. Недавно Николай спросил у друга Гаврилы Державина: «Почему ты пишешь о себе: „Потомок Аттилы, житель реки Ра“? Неужели нельзя написать проще, реальнее: что ты из славной старинной Казани, рожден на вольных волжских берегах?» Державин тогда уперся: это поэтические символы. А вот Львов хочет писать безо всяких символов, так чтобы понимал любой. Без вычурности о простых человеческих чувствах. Ведь когда душа болит, разве можно думать о символах?!

Под вечер на балу эти стихи прочла и Маша. Василий Капнист передал их Александрин, а та вложила в бальную карточку сестрицы. Маша прочла, вспыхнула, но тут же усмирила чувства — нельзя дать папеньке-прокурору даже и толики подозрения! И только вернувшись с бала, Маша дрожащим голосом спросила сестру: «Что же нам делать?»

Через неделю ясным морозным утром богато разукрашенная тройка подкатила к дому Дьяковых. Расфранченный Василий Капнист, рассыпавшись в любезностях, пригласил сестер — Александрин и Мари — прокатиться. Чтобы Мари не было скучно, в санях ожидал и еще один светский поклонник — блестящий гвардейский офицер Василий Свечин. Кучер щелкнул кнутом, кони резво тронулись с места, но катанье вышло недолгим. Тройка свернула с дороги и подкатила к небольшой церквушке на Васильевском острове. А там уже ожидал взволнованный Николай Львов. Машенька соскочила прямо ему на руки. Распахнулись врата храма, и Николай внес за порог свою драгоценную ношу.

Трепетали свечи. Священник, волнуясь, проводил обряд венчания. Маша дрожа обходила вокруг аналоя, вопреки традициям держась за руку ненаглядного Львовиньки. Девушка понимала: венчание — чудо, но оно же и преступление, ведь без благословения родителей это — грех. И еще она знала: впереди — страдания, ибо, даже обвенчавшись, ей предстоит жить без любимого. Но если бы она только знала, как долго это продлится!..

И как только она прожила эти роковые лета?! Отец то и дело приводил очередного жениха. Маша бледнела, но отказывала. Мать корила дочь, предрекая долю старой девы. Маша вздыхала, но терпела. Она вытерпела даже свадьбу Александрин — та вышла замуж за своего ненаглядного Василия Капниста. Маша поздравила молодых и только ночью залила подушку слезами.

Ни словом, ни намеком не обмолвилась она о своем замужестве. Да любая другая и не сочла бы это замужеством, ведь сразу после венчания Капнист отвез Машу обратно в родительский дом. Николай же поехал к себе. С тех пор они ни разу и не встречались наедине. Но Маша истово верила, что Львовинька достигнет успеха и сможет просить ее руки у строптивого обер-прокурора. Но годы шли. Любая другая девушка уже и забыла бы о странном венчании. Но — не Маша. Она верила в своего Львовиньку…

С замирающим сердцем узнавала она, что Львов добился литературных успехов: и как поэт, и как драматург. Что он начал заниматься архитектурой и археологией. В старорусском стиле построил уникальную по форме церковь «Кулич и пасха», Невские ворота Петропавловской крепости, здание столичного императорского почтамта. Императрица удостоила его царственными дарами — бриллиантовым перстнем и золотой табакеркой. Ну а в 1783 году Львов получил чин коллежского советника и был избран членом Российской академии.

Наконец-то даже спесивый прокурор Дьяков не нашел причин для отказа, когда Львов посватался к его дочери в двенадцатый (!) раз. Да и о самой дочери подумать уже стоило: ведь 28-летняя Мария слыла уже старой девой. Вот на какую жертву она пошла ради любви! Но и Львов жил ради этой любви. Ведь не будь этого столь сильного чувства, может, он и не стал бы ни поэтом, ни драматургом, ни архитектором. Недаром Николай называл Машу — «другая часть меня». Любимая была путеводной звездой в его нелегкой жизни. Ведь даже долгожданная свадьба чуть не обернулась трагедией.

Обер-прокурор решил закатить пышное торжество. Сотни гостей, церковь, убранная для торжественной церемонии. И вдруг известие о том, что его строптивая дочь уже давно обвенчана. Да бедного Дьякова чуть удар не хватил. Вторичное венчание — недопустимый грех, и что делать? Положение спас, конечно, Львов. Он предусмотрительно привез в храм чету крестьян, которым вздорный Дьяков не разрешал венчаться. И вот перед гостями прокурор предстает хранителем любви, соединяющим сердца страждущих, даже если они — его крепостные. Маша же с Николаем объявляют, что они повенчались ранее поутру. Но поздравления принимают обе молодые пары.

Из вечно хмурого и дождливого Петербурга молодые уехали под Торжок в свое сельцо Никольское. Там, увы, все было как и предсказывал прокурор Дьяков — болото, разорение, нищета. Но теперь Львов был вполне обеспечен и потому твердо сказал: «Здесь будет наш рай!» Маша поверила — она верила Львовиньке всегда. Начались работы по возрождению села, по созданию новой жизни. Маша внесла и свою лепту — уже к концу 1784 года родила первенца — Леонида. Львов же по собственным чертежам создал новый дом — настоящий дворец. Стены украсил живописью друзей — Левицкого, Боровиковского. Создал удивительную ротонду, чтобы его Машеньке было приятно гулять на воздухе. Сам написал о ней так: «Я думал выстроить храм солнцу. чтобы в лучшую часть лета солнце садилось или сходилось. Такой храм должен быть сквозным. чтобы с обеих сторон его лес». И чудо — над селом Никольским теперь и правда почти всегда светило солнце. Даже соседи удивлялись. В своем солнечном крае чета Львовых прожила двадцать счастливых лет. За это время Николая приняли еще в почетные члены Академии художеств, он стал «классиком народной музыки», ибо вместе с другом И. Прачем собрал и издал первый в России сборник народных песен. Еще Львов построил в Гатчине дворец-приотрат для Павла I. И поскольку почва там была болотистая, построил здание из. земли. И это «земляное битое строение» простояло два века, устояв даже под обстрелами во время Великой Отечественной войны, когда другие здания рухнули.

Упокоился неугомонный Львов в 1803 году. Мария похоронила супруга в той самой солнечной ротонде. И сама упокоилась рядом с любимым всего-то через четыре года — жить без любимого она не смогла. Но таланты этой счастливой семьи не прервались: их правнуком стал замечательный русский художник Василий Поленов, который, между прочим, всю жизнь прожил в любви со своей супругой Еленой. Выходит, и талант, и любовь передаются по наследству.

Старые коллекционеры честно предупреждали начинающего: «Не увлекайся, Павлуша! Собирание картин — дело сумеречное. Разные художники разное изображают: любовь, страх, ненависть. А ты все это в свой дом понесешь — станешь чужие чувства переживать, чужими страхами маяться. А еще попадаются такие картины, что человека на разные аферы-приключения подталкивают. А уж сколько средств-то потребуют, и сказать боязно…»

Такие разговоры Павел Михайлович Третьяков слышал не раз, да только плечами пожимал: известное дело, коллекционирование — пагубная страсть. И коварна, и азартна, и расточительна. Вот и сегодня Третьяков из бюджета вышел. Поехал спозаранку «по художникам». К одному на чердак еле забрался. Там вся теснехонькая мастерская холстами заставлена. Картин много, а на столе — корка хлеба. Видать, не берут картины-то. Сам хозяин уж пожелтел с голодухи, а за занавеской его жена кашляет. Посмотрел Третьяков холсты — не бог весть что, но один эскиз стоящий. Вынул «катеньку», да совестно стало. А тут из-за занавески еще и писк послышался — видать, детеныш голодный.

В общем, оставил Павел Михайлович в той убогой мастерской триста рубликов. Возвращался в свою в контору на Ильинке, ругал себя: разве можно за эскиз столько денег платить?! Да только как вспомнится голодный писк, сердце щемит — все бы отдал.

Правда, особливо и отдавать пока нечего — не миллионщик! Тятенька покойный, Михаил Захарович, оставил сыновьям в 1851 году капиталу по 100 тысяч. Павлу Михайловичу было тогда почти 19, а Сергею Михайловичу — 17 лет. Сестрам состояние было отписано особо. С тех пор за 20 лет в текстильной торговле Павел нажил еще 200 тысяч: по московским меркам — деньги не особо большие. Но как не помочь простым русским художникам?..

И.Е. Репин. Портрет Павла Михайловича Третьякова

Устало опустившись в любимое кресло в своем кабинете, Павел Михайлович еще раз просмотрел записи в конторской книге: действительно, недостача выходит. А как не вовремя! На днях получил письмо от Федора Васильева. Талантливейший пейзажист, молодой еще, и надо же — чахотка! Пришлось дать денег на поездку в Ялту — может, вылечится. И вот снова пишет: «Положение мое самое тяжелое, безвыходное: я один в чужом городе, без денег и больной!» Придется рубликов пятьсот отослать. Опять расходы.

Павел Михайлович поднялся из-за стола и растянулся на черном кожаном диване. Суматошная жизнь! Но что ни говорите, нет лучшего места на свете, чем его дом в тихом Лаврушинском переулке Замоскворечья. Здесь на всех стенах — картины. В кабинете — самая любимая — «Грачи прилетели» Саврасова. Смотришь: простая русская весна, а душа оттаивает, оживает…

И вдруг. Кто-то вскрикнул в доме. Еще и еще, словно захлебываясь. Павел Михайлович вскочил с дивана. Почему-то вспомнился писк голодного ребенка в мастерской, куда ходил утром. Третьяков кинулся наверх в детские комнаты. В неясном свете ночной лампы из коридора вылетела шестилетняя Верочка, старшая дочка, и бросилась к отцу: «Папа! Не отдавай меня!» Сбежались слуги. Жена, Вера Николаевна, пробилась сквозь их толпу и схватила Верочку на руки. Дочка зарыдала еще сильнее: «Они звали меня, мама! А я не хочу к ним! У них страшно!»

Третьяков взглянул туда, куда показывала девочка. Напротив двери в ее комнатку трепещущий свет лампы выхватывал из темноты огромную «Майскую ночь» кисти Крамского. Тяжелый лунный свет. Колдовское затягивающее озеро. Призрачные русалки, вышедшие на ночной берег.

«Зачем ты повесил эту жуткую „Ночь“ в детский коридор, Паша?» — Вера Николаевна, уложив Верочку, вошла в кабинет мужа. «А куда мне ее девать? Прислуга отказывается убираться в зале, где висят эти утопленницы! Вот я и взгромоздил картину на комод в верхнем коридоре, думал: там темновато, ее не видно, а потом я место найду. Да тут, как на грех, нянька на комод лампу поставила. Верочка дверь открыла, а там — русалки…» — «Намыкаемся мы, Паша, с твоими картинами! — Вера Николаевна нервно заходила по кабинету. — Я недавно мимо „Чаепития в Мытищах“ Перова прошла, так толстый поп с картины на меня столь презрительно глянул, будто я ему действительно чай пить мешаю!» — «Я и сам, Веруша, чувствую, — тихо сказал Третьяков, — картины своей жизнью живут. Недавно перенес два портрета на одну стену и сразу понял: не хотят они рядом висеть. Друг другу завидуют — ну чистые авантюристы! И точно — утром один портрет упал — видать, выжил его соперник!» — «Это они нас скоро выживут! — Вера Николаевна остановилась и с вызовом взглянула на мужа. — На улице жить станем — вот тебе и все авантюры с приключениями!» — «А разве плохо на свежем-то воздухе? — заулыбался Третьяков. — Щеки у нас будут — кровь с молоком. Прямо на улице чаи распивать станем».

Ну как с таким насмешником спорить?..

А ведь говорят, в детстве Паша был тихим и даже нелюдимым. Когда семья в Сокольники гулять ездила, прятался у себя в комнатенке, из дома выходить не хотел. А в юности друзья прозвали Павла архимандритом — больно робок он был с женщинами. Да он два года боялся к Вере Николаевне подойти, издали любовался. Однажды так завороженно засмотрелся, что с первого яруса в театре чуть не грохнулся. «Кто это?» — поинтересовалась тогда юная красавица Верочка Мамонтова. «Молодой Третьяков, — ответила ее сестра Зинаида. — Купец первой гильдии из Замоскворечья. Торгует льняным полотном. Говорят, текстильную фабрику строит, пароходы покупает. Да еще и деньги тратит на собирание картин». Сестры вышли в фойе и направились к спускавшемуся по лестнице поклоннику. Так тот вообще ретировался из театра. Близорукой Вере и рассмотреть его не удалось. Ну что прикажете делать с таким робким обожателем? Пришлось подключить то самое искусство, перед коим столь благоговел Павел Третьяков. В конце концов, семейство купцов Мамонтовых тоже не чуждо «наукам красоты». Мать Веры искусно играла, отец, Николай Мамонтов, прекрасно пел дуэтом со своим младшим братом Иваном. Сын Ивана, двоюродный брат Веры — Савва Иванович — бредил театром. Сама Вера и сестра Зинаида славились по Москве как прекрасные пианистки и часто играли на публике в четыре руки. Вот и решено было пригласить Павла Третьякова на музыкальный вечер.

Павел пришел к Мамонтовым, но забился в угол за штору. Однако после первого же выступления Веры выбрался «на свет» и бросился к приятелю: «Какая чудесная пианистка!» Приятель не растерялся и подтащил Павла прямо к инструменту. Верочка подняла глаза и, наконец, увидела вблизи своего восторженного обожателя. Он ничуть не походил на замоскворецких купцов — тонкое нервное лицо, высокий лоб, ясная улыбка. Да он оказался красив, этот недотепа!

Уже на другой день Третьяков примчался к Мамонтовым с визитом. С тех пор в доме часто слышались наставления прислуге: «Не ставьте чашки на край! Уберите с дороги маленький столик!» Влюбленный недотепа ухитрялся смахивать на пол чашки, сворачивать столы и стулья. Но предложение осмелился сделать Верочке только через несколько месяцев. Свадьбу сыграли 22 августа 1865 года, а в октябре 1866 года родилась старшая дочка — Верочка (ни о каком другом имени Павел и слушать не захотел!), через год — Сашенька, в 1870-м — Любушка, и вот в 1871-м наконец-то сын — Миша. Но что делать — больной. Каких только врачей Вера не звала! Все только головами качали: «Тяжелые роды, голубушка! Надеемся, ребеночек выправится…» Но диагноза никто не ставил. В конце концов Павел привез двух немецких светил. Грузные, холеные, они долго осматривали Мишу, ощупывали толстыми пальцами, потом пошли пить чай. Говорили по-немецки. Вера хоть и знала язык, но от волнения ничего не понимала. Попив чаю, доктора попросили привести старших детей. В сопровождении бонны три девочки робко вошли в гостиную. Немцы спрашивали их о разных вещах на ломаном русском. Девочки пугались и путались. Наконец их отослали, и врачи по-русски вынесли вердикт: «Девошк — есть норма, малшик — найн». Потом один врач брезгливо заговорил с другим по-немецки. Вера разобрала только: «Idiotismus».

Всю ночь она рыдала. Павел терпеливо утешал: «Не верю я немецким диагнозам! Выправится наш мальчик!» Спустя пару недель он приставил к Мишеньке старушку Ольгу Николаевну и возложил все надежды на любовь и заботу. Но время шло — Миша начал прибавлять в весе, но не в уме.

…Тонкие пальцы Веры Николаевны тревожно бегали по клавишам. Теперь дом просыпался под звуки ее рояля и засыпал под них. По утрам звучали бурные пассажи, будто она набиралась от них мужества на целый день. По вечерам звуки становились печальными и болезненными, словно она отдавала им свою тревогу. Однажды, когда Вера Николаевна начала играть, дом огласился диким ревом. Оказалось, девочки залезли под рояль и, услышав печальную игру матери, зарыдали в голос. Пришлось выудить их из-под инструмента. «Зачем вы залезли под рояль?» — рассердилась мать. Люба набычилась и закричала, вытирая слезы: «Надо же нам где-то играть!» А рассудительная Верочка объяснила: «Папа говорит, по дому играть и бегать нельзя. Говорит, от нашего топота картины могут со стен упасть. А море Айвазовского вообще из рамы выплеснется!»

Вечером Вера Николаевна завела с мужем свой давний разговор: «Неужели не видишь, Павлуша, в доме житья не стало! Детям играть негде. В комнатах воздуха нет — все стены завешаны. Краска, лак, скипидар — разве это запахи для детей? Одно из двух: либо я с детьми, либо твои картины!»

Третьяков озабоченно потер свой нос (ну что за странная привычка!): «Ты же знаешь, Веруша, вы все мне дороги. Не могу я выбирать! Да, собирательство страсть. И как говаривали древние, люта эта страсть и тягостна…» Вера отмахнулась: «Так про уныние говорят!» Павел вздохнул: «Вот я без картин и приду в уныние-то! Не могу я без оной страсти. Но я вот что надумал — пристрою-ка к дому крыло. Перенесу туда картины. Будет художественная галерея!»

И начались «галантерейные хлопоты» — именно так, перепутав галерею с галантереей, говорили дети. Два года возводилась пристройка, а в начале 1874 года началась развеска картин. Третьяков самолично таскал все, что мог поднять. К вечеру, вымотанный, засыпал прямо в кабинете. Но посреди ночи вскакивал, будил жену: «Веруша, мне кажется, „Арестанты на привале“ Якоби замерзают. Бери одеяла, укроем их!» Вера сопротивлялась: «Они же не настоящие, а нарисованные!» Но Павел уже бежал в галерею со свечой в руке, тревожно смотрел на термометры в зале: «Двенадцать градусов! А должно быть не меньше шестнадцати!»

Наконец на исходе весны 1874 года на садовой калитке дома в Лаврушинском появилась скромная вывеска: «Картинная галерея» И потянулись посетители.

Продать свой холст в Третьяковскую галерею стремился всякий художник. Но не всякую картину Павел Михайлович покупал. Художественный вкус у него был отменный — ни сухих академических, ни претенциозных картин он не брал. Только правда жизни интересовала Третьякова, и от художников он требовал: «Не надо мне ни богатой природы, ни великолепной композиции, ни эффектного освещения! Дайте мне хотя бы лужу грязную, да чтобы в ней правда была!»

Он и сам был таким — скромным, непритязательным, застенчивым. Не любил ни балов, ни собраний, ни торжественных приветствий — ну не светский был человек! Не то что его младший брат Сергей Михайлович. Тот слыл модником, острословом, душой общества. Даже проживал не в купеческом Замоскворечье, а на аристократическом Пречистенском бульваре. Дружбу водил с сенаторами и с высшим светом. В 1877 году отцы города выбрали его московским городским головой. Но и он горел той же страстью, что и брат, — собирал коллекцию картин, правда преимущественно французских. Из Парижа присылал брату подробнейшие письма. Как-то написал: «Купил три великолепных пейзажа Добиньи. Счастлив!» А через неделю: «На место моих трех Добиньи приобрел одного очень хорошего». Потом: «Поменял пять своих картин — Добиньи, Коро, Руссо, Милле, Труайе — на три других, среди них Курбе. Счастлив!» А потом и вовсе — смех: «Своего Курбе сбыл, Руссо приобрел опять». И снова — счастлив!

Зато его собрание удостаивалось разных Почетных листов со всей Европы, и Сергей горделиво показывал их в России. А Павел Михайлович, когда получил почетное звание коммерции советника, совсем сконфузился. Вере так объяснил: «Я сегодня в самом хорошем настроении был, а открыл газету — там о присвоении этого звания пишут! Разумеется, я его употреблять никогда не стану. Но ведь никто не поверит, что искренне! Уже прихлебатели с поздравлениями являлись. Хорошо, успел сказать швейцару, что меня нет!» Так, оконфузясь, Павел неделю дома и просидел!..

В дом Третьяковых зачастил Василий Суриков и очень всем понравился. Небольшой, плотный, похожий на неуклюжего молодого медведя, он мог быть и страшным, и невероятно нежным. А уж по характеру этот выходец из Сибири оказался вообще непредсказуем. Москвичи рассказывали о нем разные небылицы. Говорили, что однажды он продал купцам две работы за огромную цену, а на другой день рванулся вдогонку за покупателями. Бросил им деньги, выхватил картины да и уничтожил. Купцы еще ахали: хорошо — картины, а не нас самих! А сам Суриков жаловался на Москву: «Со мной здесь, в древнем городе, началось твориться что-то страшное. Выйду на Красную площадь, вдруг кажется: у стены Кремлевской люди стоят. И все — в старинных русских одеяниях. Словно дверь в другую эпоху передо мной открывается — и жутко, и любопытно! А как-то подвечеру остановился я у Лобного места, и вдруг передо мной словно вспыхнула сцена стрелецкой казни. Да так ясно, аж сердце забилось!»

Это трагическое полотно Третьяков усмотрел еще в мастерской Сурикова. Решил выкупить для галереи, 8 тысяч серебром не пожалел. Но тут к Сурикову заехал Репин. Посмотрел на картину и говорит: «Что ж у вас ни одного казненного нет? Вы бы хоть одного на виселице повесили!» Суриков призадумался. И впрямь, какая казнь, ежели нет казненных? Взял да и пририсовал повешенного. Но тут как раз его старая нянька в мастерскую вошла. Увидела да в обморок и грохнулась. А в тот же день еще и Третьяков заехал. За голову схватился и заорал благим матом: «Что вы картину-то портите?! Ведь ожидание казни страшней, чем она сама!» Пришлось стереть повешенного. Так и отправили стрельцов на передвижную выставку — в одном жутком ожидании. И кто-то из посетителей окрестил картину «Утро стрелецкой казни».

После выставки огромное полотно с трудом пристроили в галерее. Суриков бродил по залам, объясняя Вере и девочкам: «Вы этого полотна не бойтесь! Я уж отбоялся, пока писал. Ужаснейшие сны видел: казни каждую ночь, кровью кругом пахнет. Поверите ли, засыпать боялся! Но Бог уберег: всё в снах осталось — и ужас, и кровь. Нет ничего этого на картине!» Вера Николаевна восхищалась: «Зато вам удалось передать нашу дикую и зверскую историю!»

Той осенью 17-летняя Верочка решила углубленно изучить Петровскую эпоху. Набрала книг, долго читала, в конце концов, пошла взглянуть на полотно Сурикова — для наглядности. Больше всего поразилась не стрельцам, а молодому царю Петру — столько гнева и исступленности было в его лице! Вечером прилегла на кровать, а встать не смогла. Врачи констатировали горячку. Вера Николаевна ночи сидела с больной, обнимала, пытаясь прогнать бред. Но бред оказался крепким, как царская водка, — Верочка бредила страшным царем Петром.

В конце 1880-х в Лаврушинский переулок тайно привезли запечатанную картину. Павел Михайлович сам пронес ее в дом, повесил не в галерее, а в зале и накинул простыню. Жене объявил коротко: «Картина Репина Ильи Ефимовича „Иван Грозный и сын его Иван“». Вера ахнула: «Та самая, запрещенная Святейшим синодом?!» — «Она самая!» — и Третьяков сдернул простыню.

Вера онемела от ужаса: безумный царь только что убил сына. Тот лежал на полу. И кровь, повсюду кровь.

«Зачем ты ее купил? — тихо спросила Вера. — Ведь по высочайшему указу ее хотели уничтожить!» И тут Третьяков взорвался: «А теперь не посмеют — это моя частная собственность!» — «Но картину запрещено выставлять!» — попыталась образумить мужа Вера. И тогда Третьяков почти спокойно сказал: «А мы и не будем!» В начале 1889 года он повесил «Грозного» не в зале, а в маленькой комнатке, закрытой для наплыва публики. Но избранным показывал картину сам. Открывал дверь, скидывал белое покрывало, и… красный персидский ковер, лежавший на полу комнатки, оказывался как бы продолжением ковра на полотне. Входившим посетителям казалось, что убитый сын Грозного лежит прямо на полу этой реальной комнаты. Люди испытывали шок. Домашние же, зная о страшной картине, старались в эту комнату вообще не заходить. А уж если нельзя было миновать — крестясь, пробегали мимо.

Третьяков бушевал. Прямо из залов его галереи стали пропадать рисунки! К тому же выяснилось, что сами художники тайком заменили несколько своих работ на копии. Конечно, копии авторские, но не оригиналы! А однажды Третьяков обнаружил на картинах следы свежих красок. Оказалось, начинающие художники, копирующие работы старших, сверяют свой цвет прямо на холстах. Словом, воры, подделыватели и варвары! Разве уследишь за ними — всего-то с двумя помощниками?!

«Я решил закрыть галерею для посещений! — объявил Третьяков жене. — Хочу просить московские власти взять ее под свое крыло. Пусть будет городская галерея, где в каждом зале — смотритель. Иначе все разворуют и испакостят!»

Два года шли переговоры. Наконец решили: московские власти станут содержать галерею на свои средства, а Третьяков — покупать картины для пополнения. На 15 августа 1893 года наметили официальное открытие «Галереи братьев Третьяковых, которую они передают городу Москве» — четыре громадные пристройки вокруг ставшего вдруг крошечным дома в Лаврушинском переулке. 1276 картин и около 500 рисунков. Павел Михайлович не хотел пышных торжеств. С утра он медленно бродил по своим залам, в одном остановился и завздыхал: брат Сергей не дожил до этого дня. Год назад 26 июля 1892 года он внезапно скончался в Петербурге. Свою коллекцию французской живописи XIX века завещал для будущей Третьяковской галереи. Вот бы радовался открытию, не то что Павел, который так не любит торжественных мероприятий!..

Государственная Третьяковская галерея

Без чего никогда не мыслился Новый год? Без елки с подарками, салата оливье (в последнее время его успешно стал подменять «Цезарь») и конечно же без поздравительных открыток.

Но почему? Ведь это просто «поздравилки». Отчего же люди хранят их не просто годами — веками? А может, дело в том, что у этих небольших карточек есть некое скрытое таинственное волшебство и предназначение?

Поздравительная открытка и сама возникла почти авантюрно с подсказки таинственных сил. Случилось это конечно же под Рождество и Новый год, которые издавна воспринимаются единой чередой праздников.

В декабре 1840 года лондонский чиновник Генри Коул попросил своего друга, художника Джона Калькотта Хорсли, нарисовать свое семейство, празднующее Рождество. Художник передал не только портретное сходство, но и изобразил сценки «благих дел»: вот Коулы делятся с бедняками едой, а вот и одеждой. Словом, получилась истинно рождественская картинка.

В 1843 году сэр Генри обнаружил, что дела службы не позволяют ему обойти с поздравлениями друзей и знакомых, как того требовали приличия. Да и его супруга, увлекающаяся астрологией, заявила, что звезды не благоприятствуют визитам. И тогда сэр Генри осуществил невиданное: отпечатал рисунок в типографии тиражом в тысячу экземпляров с подписью «Веселого Рождества и счастливого Нового года!» и разослал по адресам. Так с подсказки звезд и появилась поздравительная открытка. Между прочим, сэр Г. Коул тут же получил огромную популярность. И знаете, кем он стал впоследствии? Директором знаменитого Музея Виктории и Альберта, хранящего шедевры живописи и графики. А все началось с рисунка новогодней открытки. Ну не волшебство ли?..

В России первые открытки стали печататься только к концу 1890-х годов. До этого они были привозными, иногда напечатанными в типографии, но чаще сделанными в фотомастерских и раскрашенными вручную расползающимися анилиновыми красками. Их сюжеты были хоть и понятны, но все же не столь дороги русскому сердцу — то Санта-Клаус приносил дары в рождественском чулке, то дети ожидали подарков у камина, то гномы тащили кошели с деньгами. Впрочем, издатели быстро разобрались в спросе российского рынка. Санта-Клаус в щегольской курточке сменился на Деда Мороза в тулупе, рождественский чулок — на мешок с подарками. Появились и одинаково близкие всем изображения семейных празднеств, детишек под елкой, нарядных взрослых с подарками. Это сегодня мы обзываем «гламур» прошлых веков китчем, но тогда подобные умильные изображения воспринимались символами долгожданного праздника.

Однако если мы начнем рассматривать старые открытки, то обнаружим символы, казалось бы совершенно не подходящие для новогодних сцен. Нет, конечно, ангелы и колокола, деньги и календари, елки и шишки — понятны. «Прочитываются» и подковы (символ счастья), лебеди (символ верности), колокольчики (символ пробуждения и защиты от злых чар). Но к чему, например, свиньи или мухоморы?!

Исследователи до сих пор не могут ни объяснить, ни понять этого. Впрочем, и не поймут, потому что для понимания необходим особый взгляд — магический. Ведь послания волшебной декабрьской недели не просто поздравляли, но выполняли тайную магическую миссию — предсказывали будущее, ворожили счастьея и благополучие. И как некие пентаграммы, были наполнены особым тайным смыслом.

Это сейчас для нас свинья — символ хлева, а значит, нечистот, а поросенок — роскошного застолья, на котором он благоухает поджаркой. Но для эзотериков это животное — магическое. Древние египтяне посвящали свинью главнейшей богине Изиде, как Великой Матери, дающей плодородие. Тибетцы называли владычицу Неба и Земли. Алмазной свиньей, веря, что именно она отыскивает в «небесной грязи» блестящие золотые звезды, а в земной — золотые слитки. Да и европейцы издревле считали, что свинья приносит богатство. Так что изображения розовых поросят на праздничных открытках творили свою магию богатства и процветания.

Да и мухоморы не были традиционными ядовитыми грибами. Ибо по магическим законам именно из них готовится галлюциногенная настойка, которую сейчас пьют шаманы перед вступлением в транс, а раньше широко употребляли викинги перед боем. Настойка притупляла боль, вызывала большой приток сил, давала бесстрашие. Культ грибов существовал по всему миру. Легендарная сома, божественный напиток бессмертия, о которой говорят Веды, готовилась из грибов, в первую очередь мухоморов. Существовали особые грибные церемонии, во время которых духи грибов помогали людям проложить дорогу между миром явным и миром навьим (тайным, потусторонним). Грибница прорастала везде, а значит, могла дать несгибаемую победоносную силу. Именно это — умение побеждать и бессмертие (как вариант — крепчайшее здоровье) и ворожила магия новогодних открыток.

Часто встречались на открытках декабрьских праздников и незабудки, ласточки, клевер и божьи коровки. И опять историки спорили до хрипоты — к чему эти летние изображения? Праздник-то зимний!

Хотя кое-что объясняют и простые бытовые символы. Незабудки — это, конечно, обещание любви (не забывай), ласточки — любви к родному дому и семье (все знают, сколь усердно эти птицы вьют свои гнездышки). Есть и символы времени — вечнозеленая омела и остролист, например.

Но что значит клевер — да еще четырехлистный? Ведь всем известно, что у клевера — трилистник. Обычно — да! А вот четырехлистник — магический символ. Еще со времен друидов он считается самым сильным оберегом от злых чар. Тот, кто нашел такой листочек, защищен от всех житейских бурь и несчастий. Ни эльфы, ни феи, ни даже сам Князь Тьмы не властны над таким счастливчиком. Вот и на рождественско-новогодних открытках клевер воспринимался как оберег защиты и талисман счастья.

Неспроста встречается на магических «новогодках» и божья коровка. Как известно, она служит одним из символов Богородицы. В земном смысле это знак хозяйки семьи, трудящейся на ее благо неустанно, как божья коровка. Само же крохотное насекомое имеет прямую связь с Небесами. Недаром ее просят: «Божья коровка, улети на небо, принеси нам хлеба!» В магии же издревле именно эта «алая точка» воспринималась знаком солнца и его всемогущества. Считалось, что никто на Небе не может отказать просьбам этой заступницы — она же божья! До сих пор существует примета — села на человека божья коровка — жди удачи и счастья. Вот и получил открытку с ее изображением — жди в новом году того же.

Одним из самых частых сюжетов была и заснеженная дорога, по которой бредут усталые путники. Иногда эта дорога проходила по мосткам, иногда — по темной чаще леса, иногда — просто уходила в бескрайнюю даль. Но неужели такой сюжет подходил к празднику Рождества и Нового года?!

В России — да! Это в Европах праздновали веселое Рождество и ожидали счастливого Нового года. В многострадальной же нашей стране-матушке Рождество не было особо веселым, ведь все знали, чем закончилась жизнь Христа — страданиями на кресте и смертной мукой. Да и Новый год представлялся смутно — не было бы хуже, чем в предыдущем!..

Но ведь что-то давало надежду? Давало — та самая дорога жизни, по которой все равно, в горе или в радости, предстояло идти. И россияне были твердо уверены, что эта дорога в конце концов приведет их к заветной цели — к Храму обретенной души. Пусть пока дорога лежит по хрупким мосткам или по лесной чащобе, но впереди будет свет — Звезда общего Храма счастья. Потому-то заснеженная дорога и изображалась на рождественских открытках — это был путь надежды.

Часто изображался и дом — пусть крошечный, покосившийся. Пусть далекий. Но там горел свет в окне — там, любя, ждали уставших путников. И надеялись, что они придут.

Известно, что революция упразднила празднование Нового года в СССР. Но новогодняя открытка все же существовала, хоть и тайно. Люди пользовались дореволюционными карточками. Заклеивали старые тексты, на их месте писали новые. Хотя за такую «царскую» открытку можно было и под расстрел угодить. Но дух новогодней магии требовал праздника — хотя бы на крошечном кусочке картона.

Едва же в 1935 году вернулось празднование Нового года, в небольших фотомастерских стали изготовляться крошечными тиражами незамысловатые фото зимнего леса, улыбающихся детишек, лыжниц. Их раскрашивали вручную, как в дореволюционное время. Между прочим, и за это «незаконное предпринимательство» фотографа могли посадить. Но страх отступал перед желанием праздника. И это тоже был своеобразный дух новогодней магии.

В суровые дни Великой Отечественной открытка, как и все искусство, помогала выстоять и победить. Под Новый год выпускались изображения Красных Дедов Морозов, например, с таким текстом:

Ну а после Победы новогодняя открытка расцвела многомиллионными тиражами. Только вот рисунки оказались в духе социалистического реализма — первым делом, конечно, символы власти — башни Кремля а позже и Дворца съездов. К ним добавились подробнейшим образом выписанные счастливые «толстоморденькие» дети Страны Советов, огромные снеговики и аляповатые игрушки. Удивительно, но из взрослых на открытки попали только непомерно радостные мамаши. Ни одного отца! Словно вся страна превратилась то ли в закрытую комнату матери и ребенка, то ли в страну матерей-одиночек. С открыток исчезли семейные празднества, уютные домики. Что уж говорить о дороге к Храму! Пропали и магические символы, ворожившие и предсказывающие будущее счастье и процветание. Даже самые раскрасивые зайчики, мишки, шишки и снеговики уже не имели ничего общего с тайной магией посланий. Это были просто игрушки, зверушки, стилизованные русские красавицы или герои новых мультиков. И никакой магии!

Я ни в коем случае не хочу охаять художников. Гундобин, Знаменский, Четвериков, Зарубин и другие — истинные гении открытки. Но существовала еще и грозная цензура. Представляете, как бы она отреагировала на мухоморы со свиньями?!

Новогодняя открытка 1944 года

Жизнь этого живописца, родоначальника жанра наивного искусства — поразительный авантюрный роман. Вот только сам Анри Жюльен Феликс Руссо (1844–1910) был там не романтическим героем, а вечно опальным и гонимым странником.

Парижский адвокат мэтр Гилерме ворвался к следователю, потрясая газетами: «Вы представляете, кого отправили в тюрьму Санте?! Это же — Анри Руссо художник, чье имя не сходит с газетных полос!» Следователь Буше оторвался от бумаг: «Месяц назад, в октябре 1907 года, ваш художник по подложным документам снял в Банке Франции 21 тысячу франков. Ему грозит каторга!»

Адвокат скинул лежавшие на стуле папки и уселся без приглашения: «Бедняга Руссо не виноват! Его явно втянули в историю! Один из его молодых приятелей попросил получить в банке деньги. Откуда Руссо мог знать, что чек фальшивый?»

Анри Руссо. Автопортрет с лампой

Руссо вошел в свою крошечную квартирку на улице Перрель и тяжело опустился на стул. Слава богу и магистру, он наконец-то дома! Теперь надо протопить квартиру, пока картины в соседней комнате вконец не замерзли, ведь хозяина не было дома целый месяц, а на дворе — зима. Завтра — Новый, 1908 год. Руссо поднялся и вошел в мастерскую. Бросил в печь полено, и в комнате повеяло теплым ветерком. Легкое покрывало центральной картины вдруг сползло, и с холста на Руссо взглянула самая прекрасная женщина в мире. Его жена Клеманс приветствовала возвращение мужа.

Они поженились в далеком 1869 году. Она была красива какой-то экзотической красотой. «Цыганка!» — восторженно подумал 25-летний Анри. Но оказалось, предки жены были из Праги. «Это тоже романтично! — решил Анри. — Я не хочу звать тебя так прозаично — Клеманс. Я буду звать тебя таинственно и загадочно — Ядвига!» Новоявленная Ядвига только плечами пожала. Она ждала первого ребенка, мучилась от тошноты по утрам, и ей было все равно, как муж станет звать ее. Потом она родила Анри еще 8 детей, но все они умерли. А потом и сама Ядвига ушла за ними. Доктора говорили, заболела чахоткой. Да что они понимают? Бедная Ядвига просто не смогла жить без детей. Все беспокоилась, как они там, на небе, без матери. И только одна дочка осталась с отцом здесь, на земле, — красавица Юлия. Теперь она уже взрослая, живет с мужем в Анжу.

Руссо вздохнул и взглянул в глаза жене: «Я так рвался к тебе! Мечтал встретить с тобой Новый год!» — «Не со мной, а с нами, — вздохнула с полотна Клеманс. — Или ты забыл Жозефину?» Анри вскочил и подбежал к правому углу мастерской. Скинул покрывало с другого портрета, и на него взглянула вторая жена — Розали-Жозефина. Руссо встретил ее спустя 10 лет после смерти Ядвиги — в 1894-м. Она была замужем за пренеприятнейшим господином Тансере. Этот тип пил и бил свою несчастную жену. Но что тогда мог сделать Руссо? Впрочем, кое-что мог. Взял да и нарисовал ненавистного Тансере на картине «Война» в виде трупа, которому ворон выклевывает глаза. Братья по масонской ложе, которым Руссо показал картину, весьма не одобрили этого: «Разве можно рисовать живого человека мертвым?! Смотри накличешь беду!» Как в воду глядели — накликал! Да только не беду, а радость: мучитель Жозефины умер в парижской канаве от перепоя! И осенью 1899 года она стала госпожой Руссо. Но недолго длилось счастье — всего четыре года. И вот от Жозефины остался тоже лишь портрет.

Как же тяжело терять! Один, без жен и детей, да еще и под следствием. Но Руссо не сдастся — у него же есть обожаемая живопись! Пусть публика издевается над его картинами, а художники, как прежде таможенники, над ним самим, но и ему иногда удается осадить их. Руссо хихикнул, вспоминая. Однажды желчный Дега процедил при встрече: «Я видел вашу живопись…» и замолчал, явно подыскивая словцо покрепче. Но Руссо вдруг ответил: «Да, мои картины можно увидеть в Салоне. А где выставляетесь вы?» И Дега пришлось заткнуться, ведь его-то картины в Салон не берут.

Но молодые художники не оставляют свои обидные розыгрыши! Даже Поль Гоген, который неплохо относится к работам Руссо, заявил однажды, что получил приглашение для себя и Таможенника в Елисейский дворец. Показал бумагу, где черным по белому было отпечатано, что «художники Гоген и Руссо приглашаются президентом республики». Наивный Руссо поверил и пошел. Долго ждал Гогена у ворот на подъездной аллее, а потом, поняв, что его разыграли, вернулся и рассказал шутникам: «Меня не пустили в парадный вход. Но сам президент вышел из дворца и, похлопав меня по плечу, спросил: „Почему ты не во фраке? Без фрака никак нельзя. Оденься и приходи в следующий раз!“» Услышав эту байку, шутники заволновались: «Неужели ты ходил во дворец?! Да нас же всех могут упечь в полицию!» Вот и пойми, кто кого перешутил!..

Руссо вздохнул. Да, он много не понимает в жизни. Но жить надо! Только как?! Пенсия у него маленькая, картины не пользуются спросом. Может, бросить живопись и давать уроки игры на музыкальных инструментах? После того как в армии он освоил саксофон, Руссо научился играть на скрипке, флейте, кларнете. Художник вздохнул, завесил портреты любимых жен и пошел спать, как всегда — не раздеваясь.

Ночью ему приснилась Ядвига. Подала кисть и сказала: «Мужайся, Руссо! Ты нарисуешь все, что должен. Ты даже станешь основателем нового направления в живописи!» Руссо вздохнул: «Все только смеются надо мной, говорят, мои картины абсолютно примитивны!» Ядвига улыбнулась: «Вот ты и станешь основателем примитивизма!»

Руссо проснулся в холодном поту. Но, придя в себя, подумал: а может, Ядвига права? И он первым рисует ТАК. Потом ТАК станут рисовать и другие. Ядвига знает, о чем говорит. Не зря же он пишет ее имя на каждой картине — на счастье. Правда, потом, подумав, он пишет и имя Жозефины.

Приятели, поэт Аполлинер и художник Пикассо, переминались с ноги на ногу в крошечном коридорчике квартирки Руссо. «Почему вы хотите пригласить на свою вечеринку именно меня?» — удивлялся дотошный хозяин. «Мы хотим справить ваш день рождения!» — нашелся Пабло Пикассо. Руссо растерянно заморгал: «Но он уже прошел…» — «Все равно, приходите! — гудел Гийом Аполлинер. — А для веселья возьмите скрипку. Будет хороший обед!» Это и решило дело. От папаши Руссо приятели выбежали весьма довольные. «Славно повеселимся!» — загоготали они.

На следующий вечер Руссо робко открыл дверь мастерской Пикассо на улице Равиньян. Там уже собралось множество народа — молодые, шумные, все в хорошем подпитии. Мастерская была украшена на славу: на стенах — гирлянды, на потолке — лампионы, в глубине высился стул, поставленный на старый ящик. «Сюда, папаша Руссо! — закричал шатающийся Аполлинер. — Это ваш трон!» Руссо протиснулся сквозь собравшихся и вдруг увидел над «троном» надпись: «Честь и слава Руссо!» И все собравшиеся закричали: «Да здравствует Таможенник!» Руссо расчувствовался — оказывается, молодежь любит и почитает его. Он сел на указанное место, и к нему подскочил молодой художник Жорж Брак: «Мы знаем, вы прекрасно играете. Скрипка при вас?» Кто-то тут же подал инструмент, и польщенный Руссо сыграл вальс своего сочинения «Клеманс». Собравшиеся зааплодировали: «Еще! И что-нибудь модненькое!» Тут же составились пары, и все общество пустилось в пляс. Три часа папаша Руссо играл без устали. Пол ходил ходуном под молодыми ногами. «Я говорил, натанцуемся вдоволь! — подмигивал Аполлинер Пикассо. — Ну где еще найдешь чудака, который согласится всю ночь играть бесплатно?!»

В конце концов смычок выпал из ослабевших рук Руссо. Еле-еле отдышавшись, он сел на свой «трон». «Где же застолье?» — наивно осведомился он. Пикассо хлопнул себя по лбу: «Наверное, я перепутал день, на который заказал обед!» Подбежавший Аполлинер кинулся на друга: «Как ты мог?! Ведь денег больше нет!» Руссо почесал в голове и вынул несколько купюр: «Сходите в соседний ресторан!» Ликующая молодежь начала петь дифирамбы «избавителю». С большого лампиона, висевшего прямо над его «троном», закапал воск. Руссо решил пересесть. Но тут радушный хозяин ухватил его за руку: «Вы прекрасно смотритесь на этом месте! Я хотел бы нарисовать вас!» И польщенный Руссо остался. Но воск капал все сильней, голову начало жечь. Тут подбежал Аполлинер: «Не трогайтесь с места, уважаемый Руссо! Я прочту поэму в вашу честь!» И он начал свои долгие стихи. Воск уже тек по волосам. Руссо решился, наконец, встать, но тут принесли обед. Еда пошла нарасхват. Но только Руссо протянул руку, раздался треск. Лампион над ним вспыхнул, залив голову густой восковой шапкой. «Какой зажигательный апофеоз вечера!» — завопил Аполлинер.

Через день Пикассо снова пришел к Таможеннику. Пабло было стыдно. Весь вечер они произдевались над бедным стариком, разорили его на обед, а он, уходя, искренне говорил, что это лучший праздник в его жизни. Надо бы как-то загладить вину. Вот приятели и решили заказать Руссо портрет Аполлинера и заплатить 600 франков. Таможенник пришел в восторг. «Я смогу заплатить за квартиру и купить краски! — возликовал он. — А вы знаете, месье Пикассо, я никогда не умел выбирать краски. Раньше за меня это делала Клеманс, а потом и Жозефина. Я просто говорил: купи мне красной краски, как у Мане, или синей, как у Ренуара. А недавно я видел несколько картин Сезанна. У него, наверное, тоже туго с красками. Но теперь, когда у меня появились деньги, я могу их дорисовать!» Пикассо скривился и процедил: «Он и сам может. А вы напишите Аполлинера!»

Анри Руссо. Муза, вдохновляющая поэта (портрет поэта Г. Аполлинера и художницы М. Лорансен)

9 января 1910 года Руссо предстал перед судом. Прокурор требовал 14 лет каторги. Адвокат мэтр Гилерме не стал особо мудрить в своей речи:

«Я просто расскажу вам, господа судьи, о художнике Руссо! Этот наивный и простодушный человек был обманут тем, кого считал другом. Да разве это случилось впервые? Руссо обманывают всю жизнь! Однажды веселые художники убедили его в том, что ему присвоено звание командора ордена Почетного легиона, и даже дали в его честь банкет. Мой доверчивый клиент поверил насмешникам. Да и как не поверить, ведь наш лучший торговец картинами, уважаемый господин Амбруаз Воллар, сказал на том банкете, что продал все картины Руссо американцам! Мой бедный клиент поверил и этому и только робко спросил: когда же покупатели заберут картины? „Не скоро, — отозвался Воллар, — ведь они живут далеко — в Америке!“»

Зал засмеялся. Председатель суда стукнул по столу: «Ближе к делу, мэтр!»

Гилерме подошел к судьям и положил перед ними небольшую картину: «Смотрите! Это нарисовал Руссо. А теперь ответьте, это может нарисовать нормальный художник? Или скажу по-другому — человек, нарисовавший этих плюшевых зверушек, траву и листики, как их изображают дети, может отвечать за свои поступки, как взрослый?»

И мэтр Гилерме, повернувшись, показал картину залу. Зал пришел в исступление. Люди хохоча, хватались за животы. Судьи начали сползать с кресел. Мэтр Гилерме потряс картиной: «Господа! Этот человек ни на что не годен, только на написание такого примитива. Так верните его живописи!»

Руссо вскочил: «Ну теперь, когда вы все рассказали, я могу идти домой?»

Зал зарыдал. Председатель закричал, схватившись за голову: «Штраф — 100 франков и два года тюрьмы! Но поскольку обвиняемый пока не в себе, наказание подлежит отсрочке на неопределенное время!»

Руссо освободили, и он ринулся к председателю: «Благодарю вас! Я напишу портрет вашей супруги!» И тогда прозвучал вопль: «Уберите же его отсюда!» И старика Руссо вытолкали из зала суда.

Дома его ждали краски, кисти и незаконченные тропические картины. Конечно, приходилось выкручиваться, когда спрашивали: «А где вы видели джунгли?» Но однажды на одной пирушке у Аполлинера молодые поэты подсказали ему ответ: «Вы ведь пошли служить в армию в 63-м? Тогда вы должны были участвовать в Мексиканской кампании. Признайтесь, разве не там вы могли видеть девственный лес, голодного льва, антилопу в лианах?» И Руссо, стыдливо улыбаясь, согласился — конечно, мог. Ну зачем разочаровывать молодых, рассказывая им, что он видел пальмы в ботаническом саду, а лианы вообще только в воображении.

Но разве воображения не достаточно? Разве с его помощью Руссо не сможет создать очередной шедевр? Он напишет свою дорогую Клеманс. Это будет сон женщины — «Сон Ядвиги». Трогательно-обнаженная и беззащитная, она будет возлежать на красном бархатном диване. Вокруг — вся красота жизни: прекрасные цветы, райские птицы, буйный тропический лес. В тени деревьев будет стоять мужчина и наигрывать на флейте самые соблазнительные мелодии. Но где-то в чаще уже притаятся дикие звери — львы и тигры, готовые в любой миг выскочить и растерзать красавицу. Если, конечно, она не укротит их своей красотой.

Руссо выставил «Сон» в «Салоне независимых» в 1910 году. Специально позвал критиков — должны же они увидеть шедевр. Но господа в дорогих визитках, мельком взглянув на картину, поспешили в другой зал. Руссо удалось ухватить за рукав обозревателя «Фигаро» Андре Дюпона: «Ну как, мэтр?» Дюпон брезгливо смахнул руку художника: «Зачем вы притащили в лес диван? Это же верх глупости! А может, вы громоздите эти несуразности, потому что не умеете рисовать правдиво?»

Анри Руссо. Сон Ядвиги

Московский парфюмер Генрих Брокар всегда мечтал о тихой и налаженной жизни, о том, чтобы он мог спокойно трудиться, создавая свои парфюмерные композиции. Но судьба распорядилась так, чтобы скандалы преследовали его. Правда, зато триумфы возносили до небес. Недаром недоброжелатели злословили: «Да он — король авантюр!»

Шарлотта подмигнула мужу, и Генрих Брокар взмахнул рукой. Золотистые струи фонтана взметнулись вверх. Почетные гости ахнули, толпа загудела и вдруг, сметая ограждения, ринулась к фонтану. Дамы, визжа, срывали шляпки и шали. Мужчины, потеряв всякий стыд, стаскивали пиджаки и жилетки. Все летело в фонтан. Еще бы, ведь он был из «Цветочного» одеколона — последней новинки парфюмерной фабрики «Брокар и Ко»!

Хоть и видела Москва всякое, но того, что случилось на Всероссийской промышленно-художественной выставке в 1882 году, не ожидал никто. Обезумевшую толпу не смогла разогнать даже конная полиция. Хорошо, без человеческих жертв обошлось! Мокрые люди истошно вопили вокруг фонтана. Почетные гости еле выбрались из шальной свалки. Чета Брокар, тяжело дыша после позорного бегства от «почитателей», прислонилась к стене какой-то выставочной постройки. Генрих зло прошептал: «Твоя безумная затея!» Шарлотта ответила, хватаясь за сердце: «Зато — какая реклама!» Красивое лицо Генриха перекосилось, и он закричал: «Это же — скандал!» Шарлотта не сдержалась и крикнула еще громче: «Это — триумф!» И тут как из-под земли выскочил помощник Брокара — Алексей Бурдаков и заорал что было мочи: «Генрих Афанасьевич! Да где же вы?! Жюри результаты объявило! Ваш „Цветочный“ золотую медаль взял!» Перед глазами у Брокара все поплыло, и он ухватился за руку Шарлотты…

И вот так всю жизнь: то скандал — то триумф! Голова Брокара гудела от воплей и «цветочного» запаха. Сколь ни был хорош одеколон, для чувствительного носа парфюмера такая концентрация просто опасна. Генрих вдруг вспомнил, как ворчал отец: «Нельзя нюхать больше одной капли!» Французский парфюмер Атанас Брокар приучал детей к профессии «нюхача» с детства. А уж любимому Анри, которого потом в России перекрестили в Генриха, день и ночь совал в нос что-то пахучее: «Нюхай! Запоминай!» Все у Брокаров было посвящено «ароматному делу». Чтоб не «испортить нос», и еду готовили особенную — перец нельзя, лимон, апельсин — тоже. «Собьешь обоняние, что будешь делать?» — злился отец. Ему, бедняге, не очень-то везло. Конечно, был у семьи наследственный парфюмерный магазин у Елисейских Полей, но во Франции конкурентов-парфюмеров хоть отбавляй. Атанас даже отправился с сыновьями в Америку — думал, за океаном вольготней будет. Но и там, чтобы развернуться, требовались большие деньги. Пришлось вернуться в Париж. А через год, в 1861-м, дальний родственник Константен Гике пригласил Анри в Москву на свою парфюмерную фабрику. Уговорил, наобещав фантастические перспективы. А в Москве оказалось — метель-стужа, клопы в гостиницах, работа только лаборанта-технолога, а парфюмера и в перспективе нет. К тому же по-французски мало кто понимает. Словом, чтобы не сойти с ума, пришлось срочно искать французов — хоть поговорить с кем. В конце зимы познакомился с Томасом Равэ. Этот выходец из Бельгии когда-то приехал в Россию обучать «маленьких варваров» французскому языку и довольно скоро стал модным гувернером. Накопил денег, купил дом на Никитской улице и начал торговать медицинскими инструментами. Завел знакомства в высших сферах, дочь в лучший пансион мадам Лагувэ пристроил — учиться вместе с наследницами русской аристократии.

Как-то морозным утром Генрих заскочил к месье Равэ пораньше и вдруг услышал сквозь приоткрытую дверь: певучий девичий голос читает стихи. по-русски. «Дочь обожает поэзию, особенно стихи Пушкина, — пояснил месье Равэ. — Для званого вечера учит. Придут ее подружки, все, знаете ли, из сливок общества и один знаменитый тенор. Бедная Шарлотта в него, кажется, немножко влюблена. А давайте, — месье Равэ лукаво взглянул на Брокара, — я вас познакомлю. Может, отвлечется от своего певуна?»

На зов отца дверь открылась, и Генриху предстало прелестное видение — тонкая, изящная 19-летняя красавица с лучистыми глазами и выбившимися из прически локонами. Истинная француженка! Даже сердце заныло — сколько же он не видел настоящей красоты, сидя в этой заснеженной Москве?.. Французская красота прелестно улыбнулась, приоткрыла ротик и… Опять этот странный язык! Но в ее устах он звучал так мило…

Пусть красавица увлечена каким-то тенором, но ведь и у Брокара есть талант. На другой день с утра пораньше он прибежал в дом Равэ. Побрызгал перила, лестницу, коридоры. Разрумянившаяся от мороза Шарлотта вбежала в дом после катания на тройке с подругой Долли. Вдохнула и застыла. На лестнице пахло сиренью. Это зимой-то! Опьяненная Шарлотта пошла на запах. Лестница, коридор, папенькин кабинет. Не сдержавшись, девушка открыла дверь: «Откуда у нас сирень?» На пороге улыбался Генрих: «Волшебный букет для вас! Не замерзнет и не завянет». И Брокар протянул красавице. граненый флакончик.

На званый вечер Генрих приволок огромную корзину фиалок: «Это вам, Шарлотта Андреевна, и вашему тенору! Отец написал: в Париже фиалки нынче в особой моде. Так что смело ставьте корзину на видное место, а лучше — на рояль!»

Красавец тенор обвел зал томным взглядом, вдохнул раз, другой, запел что-то из Моцарта и вдруг дал петуха. Беспомощно скривился, опять вдохнул поглубже перед высокой нотой и снова сфальшивил. Ни одной верхней ноты не смог взять и с позором бежал из гостиной. Брокар только ухмыльнулся да подмигнул месье Равэ. Не рассказывать же, что бедняга тенор и вправду потерял голос из-за поднесенной корзины. Фиалки-то связки смыкают. Брокар узнал об этом от одной актрисы с Монмартра. Поклонник постоянно дарил ей фиалки, она прикалывала их к корсажу перед выступлением. В итоге актриса охрипла. Зато теперь фиалки сделали доброе дело — отпугнули душку тенора. И Брокар объяснился Шарлотте в любви. Только вот такого ответа даже он не ожидал. Строптивая красавица заявила: «Я себя чувствую русской и дом хочу держать по-московски. Выучите русский язык — выйду за вас замуж!» А месье Равэ и того хуже себя повел. Вызвал Брокара в кабинет и прямо заявил: «Вам моя Лотта не по средствам!»

Отступить? Нет уж! Язык он вызубрит. Деньги тоже добудет. Не зря же он экспериментировал в лаборатории — изготовил эссенцию, способную сделать запахи более устойчивыми. Это же — золотое изобретение! Брокар помчался во Францию. Там отец свел его с процветающей фирмой «Рур Бертран» в Грассе — центре производства французской парфюмерии. И Генрих продал свой рецепт за 25 тысяч франков. К тому же отец, узнав о желании сына жениться, тоже сделал достойный подарок — записал несколько фамильных рецептов. Так что, вернувшись в Россию этаким богачом, 24-летний Генрих Брокар не только получил руку обожаемой Шарлотты, но и по ее совету открыл 15 мая 1864 года собственное дело.

До сих пор вспомнить страшно: смех и слезы! Заброшенная конюшня дома Фаворских в Теплом переулке в Хамовниках. В центре — печь, на ней две огромные кастрюли. В них чавкало-клокотало нечто густое, скользкое и пахучее. А Брокар и два его подручных — «сурьезный» мужик Герасим с окладистой бородой и хитрющий парнишка Алешка Бурдаков — колдовали над этим варевом. Мыло! Брокар самолично выяснил — в московских лавках почти нет мыла. Видно, москвичи не умеют делать. Так он завалит всех самым лучшим мылом! «Кокосовое», «Глицериновое» — их рецепты дал отец. Каждодневного варева в кастрюлях хватало на сто кусков. Обычно к вечеру Герасим с Алешкой грузили товар на тележку, объезжали лавочки и орали: «Мыло! Самолучшее!» Но приказчики, косясь, брали лишь по паре кусков. Продавцы, чертыхаясь, тащили почти весь товар обратно. Потом садились на лавку в своей заброшенной конюшне и, смачно выругавшись, утешали хозяина: «Не дрейфь, Афанасьич! Сам знашь, не Париж тута! Рупь наторговали, а боле спросу нет!»

Почему? Недоумевающий Брокар отправился в русскую баньку — посмотреть, чем народ моется? Оказалось — ничем! Хлещут мужики друг друга березовыми вениками, пока глаза на лоб не полезут. Некоторые «эстеты», правда, пользуются домашним щелоком. А мылом — никто! Да еще гордятся: деньги зря не выбрасываем!

Красный как вареный рак, сидел в предбаннике бедный француз Брокар после русской парилки. Тело горело. Перед глазами мельтешили искры. Что за варварство кругом? Язык невозможно выучить, людей невозможно понять! Может, и вправду есть какая-то загадочная русская душа? Как иначе объяснить, что люди хлещут себя чуть не до крови, пытаясь отодрать грязь, вместо того чтобы спокойно вымыться мылом?!

Так и не поняв русской души, Брокар поплелся домой. Там и рухнул в гостиной. Утром его нашла жена. Смотрела на спящего — мятого, всклокоченного. Наверное, думала: муж должен быть опорой. А какая тут опора, если он из дома больше денег берет, чем домой приносит? Конечно, есть у Брокара и плюсы. Не пьет, хоть в доме парфюмера спирта — залейся. И не гуляет, хоть и красавец: вьющиеся волосы, небольшая «французская» бородка, глаза с модным прищуром. Один минус — к жизни мало приспособлен. Работать, колдовать над новым запахом — хоть 24 часа в сутки! А вот продать свою продукцию — увы, не мастак.

Утром за самоварчиком Шарлотта начала разговор: «Вчера заезжала Долли Воронцова, подружка по пансиону. От твоего мыла „Кокосового“ в восторг пришла. Ахала: сколь приятно пахнет! Но взять отказалась. Говорит, ей ящик мыла из самого Парижа привезли! Так что на богатых покупателей рассчитывать не приходится. Они мыло из-за границы выписывают».

«Так ведь и простой народ мылом не пользуется!» — вздохнул Брокар.

«А ты вроде как и не мыло делай! — хитро улыбнулась Шарлотта. — Ты делай подарочки. И не в лавку неси, а на ярмарку. С ярмарки мужик обязательно повезет гостинец жене и ребенку. Вот ты из мыла этакий красивый гостинчик и сделай. „Детское“ — в форме зайчика, рыбки. На нем можно букву алфавита выдавить — и игрушка, и учение. А для взрослых — мыло в форме морковки, свеклы, огурца. Настоящих цветов, как на грядке. Чем не подарок? Только надо, чтоб это народное мыло по копейке стоило. Вот с этой-то копеечки и набегут миллионы прибыли!»

Ну у кого еще такая жена — натуральная пророчица? Все вышло как она задумала! Народное копеечное мыло просто «смывали» с прилавков. Даже «дорогое» мыло «Кокосовое» по 5 копеек на ура шло. Двух кастрюль стало явно мало. Сняли помещение побольше. Начали варить круглое мыло, прозванное в народе «Шаром», потом — мыло плавающее, хоть кидай в воду, не утонет. Осенью 1869 года «копеечных прибылей» набежало столько, что хватило на приобретение собственного особняка на Мытной улице, 17 и нескольких домов для фабрики рядом — у Серпуховской заставы. Две кастрюли, с которых все начиналось, Генрих самолично перетащил — глядите и гордитесь: Брокар нынче лучший мыловар России! Шарлотта тоже постаралась на «домашнем фронте» — родила дочку Женечку и сыновей Александра и Эмилия. Будет кому династию парфюмеров продолжить.

Дни понеслись вскачь. Приходилось вставать в шесть утра и мчаться на фабрику в лабораторию. Зато уже производятся помада «Румяная», пудра «Лебяжий пух», крем «Снежинка». Можно заняться и давней мечтой — созданием новых духов. Они поразят не только сонную Россию, но и утонченную Францию. И когда Брокар вернется на родину, Париж встретит его как героя.

«Генрих Афанасьевич, утро уже!» Брокар сонно открыл глаза: выходит, он заснул прямо в лаборатории. «Вставайте, из Пассажа Солодовникова опять партию пудры вернули. Говорят, товар что-то стал не ходкий! И помаду „Румяную“ не взяли!» — И Алексей потащил хозяина на склад. Брокар оторопело смотрел на ящики да коробки. Помада, мыло, пудра. Ведь самолучшее, духовитое. Может, слишком много наделали? Брокар ухватил верхнюю коробку, потянул на себя. Она разломилась, и пудра, как тополиный пух, залепила глаза. Брокар схватился за ящики. Те скрипнули, посыпалось мыло с помадой, и чей-то тонкий голос заверещал «Убивают!» Алексей ринулся в парфюмерную россыпь и, отфыркиваясь, выудил с пола хозяина и… хозяйку. Но в каком виде! Хозяин весь в пудре, как бублик в муке — хоть сейчас в печь ставь. Хозяйка — того хлеще: лицо красными рубцами исполосовано, будто кто когтями изодрал. Алексей уж закричать собрался, да сообразил: это же следы от падающей помады. Брокар попытался стряхнуть пудру. Шарлотта дула ему на волосы и хохотала: «Знаешь, как тебя кличут в народе? Духовитый Генрих! А я теперь буду Духовитая Шарлотта!» Алексей со злости заткнул уши: производство рушится, а они цирк устраивают!..

Через пятнадцать минут все пили чай в кабинете Брокара. Правда, чай отдавал то ли мылом, то ли пудрой — не разберешь. «Ты-то что там делала? — гудел Генрих. — Пришла полюбоваться, как мы работаем на собственный склад?» — «Пришла, и у меня идея! — изрекла Шарлотта. — Надо наши мыла в разноцветные обертки одеть. Ведь мыло пачкается. И если человек идет купить хлеба или чаю, мыло он не возьмет. Другое дело, если кусок будет завернут. А на обертках надо нарисовать цветы, детишек, красоток каких-нибудь. Чтоб покупателю хотелось взять. Да и на пудру с помадой можно этикетки красивые наклеить. Эскизы я набросала!»

Брокар смотрел на рисунки и восторгался — действительно, красиво! Не зря отец за обучение Шарлотты бешеные деньги платил. Видать, в пансионе мадам Лагувэ живопись настоящий художник преподавал! «А еще, — наседала Шарлотта, — надо в газеты рекламу с картинками давать! Покупательницы подумают: будут нашей косметикой пользоваться, такими же красавицами станут!»

Брокар только плечами пожал: можно подумать, все эти лютики-цветочки делу помогут. А реклама?! Это ж одни расходы, а прибыли будет на копейку! Но не угадал Генрих Афанасьевич — товар с рекламой да с этикетками Шарлотты нарасхват пошел. Фабрика Брокара на всю страну известна стала. Москвичи прозвали Брокара «духовитым Генрихом», а его жену — «душистой Шарлоттой». А через несколько месяцев, в начале 1873 года, в Москве начался форменный переполох — ожидался приезд ее императорского высочества, великой княгини Марии Александровны, которая вскоре должна была уехать в Англию и выйти замуж за герцога Эдинбургского. Центр города вымыли-выскребли, Кремль вообще чуть не тряпочками протерли. В Кремлевском дворце и устроили большой прием. Через своих высокопоставленных подруг Шарлотта ухитрилась достать приглашения. Вот недоумений-то было, когда Долли Воронцова представила какого-то парфюмера самой великой княгине. Брокар не оплошал! Галантно улыбаясь и рассыпаясь в истинно французских комплиментах, он преподнес высокой гостье изысканный букет из роз, ландышей, фиалок, нарциссов. Юная княгиня опустила в цветы прелестную головку и вдруг ахнула. Букет-то оказался из воска, а запах — их самых нежнейших духов. И роза пахла розой, ландыш — ландышем. И так — все цветы! Княгиня изумилась: «Да вы волшебник! Такого чуда не сыскать во всей Европе!» Брокар только скромно усмехнулся в усы: «В Европе — нет, а в Москве — есть!» Уже через неделю его «скромность» увенчалась званием «поставщик российского императорского двора». А спустя год по протекции великой княгини Брокар стал поставщиком и испанского двора. Так русский парфюм открыл дверь в Европу. Теперь можно было и еще расширить производство. У той же Серпуховской заставы прикупили еще несколько домов. Со старыми получилась целая улица! Правление «Паевого товарищества Брокар» устроили на престижнейшей Никольской улице, арендовав у графа Шереметева его подворье. Обустройство Шарлотта взяла на себя. В цехах навела глянец, даже кадки с пальмами расставила. Говорила, рабочие в хороших помещениях лучше работать станут. Перед окнами фабрики даже пруд велела выкопать и лебедей черных и белых запустить. Объясняла: люди, производящие красоту, должны видеть перед глазами прекрасное. Для Брокара новую лабораторию выстроили, и он начал очередное колдовство. Хотелось создать одеколон, который будет приятен для всех — мужчин и женщин. И чтоб этот одеколон вызывал чувство радости, приподнятости.

День и ночь работал. Есть почти перестал, воду пил дистиллированную — боялся «нос сбить». Стал придирчив, раздражителен. На сыновей кричал, оплеухи развешивал — пусть не путаются в запахах! Несколько рабочих уволил — пусть не пьют. За те деньги, что платит Брокар, можно требовать дисциплину! К тому же каждому рабочему бесплатно выделяются не только мыло с одеколоном, но и духи дорогущие.

Началась зима 1881 года. Как-то после очередной бессонной ночи Брокар ввалился домой, разбудив жену. Шарлотта уже обидеться собралась, но муж ей под нос граненый флакончик сунул. С Шарлотты и сон слетел, и обида: чудо, а не одеколон, — настоящие весенние цветы! «Восхитительно!» Брокар горделиво расправил усы: «Одеколон „Цветочный“ — прошу любить и жаловать!»

Уже через месяц «Цветочный» пошел нарасхват. Под его производство отдали самый большой цех. В год разливали миллион флаконов — не хватало! Успех был таким потрясающим, что появились подделки. Уму непостижимо — подделывали не французский, а русский одеколон! Коробки, флаконы, цвет — все точь-в-точь. Но подделать запах не удалось. Ни разу! И вот теперь, на выставке 1882 года, «Цветочный» взял золото!

…Брокар тряхнул головой, приходя в себя. Шарлотта и Алексей тащили его куда-то — видно, получать эту самую золотую медаль. Мимо промчался конный полицейский. С его шлема капал «Цветочный» одеколон. Наверное, и полицейский не удержался, зачерпнул из фонтана. Может, он и конягу в фонтане помыл?.. Словом, всей Москвой обмыли новый одеколон!

Теперь на праздниках в доме Брокаров было не протолкнуться: чуть не вся Первопрестольная спешила с поздравлениями. Солидные купцы-промышленники слали телеграммы и «адреса»: от Морозовых, от Солодовниковых, от Мамонтовых. Посетители попроще приезжали сами: поздравляли, чокались, пили. Однажды вино кончилось. Так купцы нашли спирт, благо он всегда в доме. Хозяин пошел за большим жбаном, в котором спирт разводит. Вернулся — половина купцов уж под столами!

Фабрика «Брокар и К^о»

Сегодня имя живописца Жоржа Сёра мало что говорит современному человеку. А ведь этот художник открыл новый метод создания картин — рисование точками. Точка к точке, а на них наслаивается новая точка — вот вам и трепещущий мазок. Это направление было названо пуантилизмом. Но как же хохотали современники над такой манерой письма! Как только не называли автора — и убийцей живописи, и авантюристом от искусства! А Сёра просто по-иному ВИДЕЛ мир.

И не будь его видения и изобретенного им пуантилизма, не было бы впоследствии ни телевизора, ни монитора, где все изображение разворачивается из точек и из них же состоит.

Выходит, творчество Сёра не являлось ни глупостью, ни авантюрой — оно просто опередило свое время. Но что мы знаем о его судьбе? Почти ничего. А между тем она оказалась интересней любого приключения, занимательнее любовного романа и трагичней любой авантюры.

Погожим осенним днем 1889 года Жорж Сёра бродил по парижским бульварам, дымя любимой пеньковой трубкой и обдумывая новый замысел. Это будет картина, полная движения, — стремительный новомодный танец канкан.

Все еще размышляя, художник почти не заметил, как оказался в переулке Элизе-де-Боз-Ар, поднялся по ступенькам дома номер 39, где снимал квартиру, и остановился, вытряхивая трубку. Мадлен терпеть не может его крепкого табака. А Мадлен сейчас надо угождать — она ждет ребенка. Его ребенка! Жорж улыбнулся в усы, и тут прямо перед ним распахнулась дверь. Из подъезда вылетела танцовщица Коксинель и заголосила: «На помощь! Убивают!»

Жорж-Пьер Сёра

Художник попытался схватить ее за рукав, но очумелая Коксинель совсем, видно, потеряла голову. Отпихнув Сёра, она слетела со ступенек и с криком понеслась по переулку. Что же это? Художник быстро сунул трубку в карман и влетел в свою квартиру. На стареньком вытертом коврике прихожей лежала, скорчившись, приятельница Коксинель — ее товарка по кабаре «Элизе-Монмартр», танцовщица Ла Узард. Ее черные волосы рассыпались из-под упавшей шляпки, а на скуле расплывалось алое пятно крови.

Жорж застыл на пороге. Что творится?! Вчера он сам позвал танцовщиц к себе в мастерскую. Рисовать их на выступлении было совершенно невозможно: кабаре плохо освещалось, там тошнотворно воняло, и от сырости начинали ныть руки. А его работа требует усидчивости и кропотливого труда — ведь он рисует методом пуантилизма, то есть не мазками, а точками. Именно так он пишет и пейзажи, и жанровые сценки, и этюды с натурщиц. Но до сих пор с его натурщицами ничего не случалось. Почему же танцовщица Ла Узард валяется на ковре в его прихожей? Неужели в квартиру проникли грабители или, хуже того, маньяк-убийца?! Но ведь здесь его ненаглядная Мадлен!

Перепрыгнув через лежащую девицу, Сёра перепуганно закричал: «Мадлен! Мадлен!» Бросился в кухню, в гостиную, никого не нашел и снова вылетел в прихожую. И только тут разглядел, как по внутренней лесенке прямо на него спускается его отяжелевшая ненаглядная. Слова богу, жива! Но вот она остановилась, уперла руки в крутые бока, выпятив огромный живот, и рявкнула: «Явился, распутник!»

Сёра ошарашенно замер: «Ты в порядке, Мадлен? А что с Ла Узард?» И художник беспомощно повернулся к лежавшей на коврике танцовщице.

«Так ты не отрицаешь, что знаком с этой гулящей девкой? — Крутобедрая Мадлен шагнула вниз. — Я ж ее знаю, она из „Элизе-Монмартр“. И ведь не одна явилась. Ты что — любовь втроем наметил?»

«Что ты несешь, Мадлен! Я собираюсь писать новую картину „Канкан“. Вот и позвал танцовщиц. Что же случилось?»

Мадлен вздохнула поглубже и вдруг совершенно спокойно произнесла: «А ничего не случилось. Я ее просто с лестницы столкнула. Ну, она личико и расшибла. Да ты не переживай, сладкий! Оклемается…» И тут Сёра взорвался: «Не смей называть меня сладким! Это пошло! Глупо!»

Художник кинулся к лежащей Ла Узард. Та открыла глаза и что-то нечленораздельно пробормотала.

Уж как потом Сёра расшаркивался перед ней, совал деньги, извинялся за себя и за Мадлен, он и не помнит. Девица поголосила возмущенно, но, пересчитав купюры, удалилась. В конце концов, скула заживет, а денежки пригодятся.

Мадлен не вымолвила ни слова. Только сопела, стоя на лестнице. А когда за танцовщицей закрылась дверь, выпалила: «Эдак ты меня бережешь? Я женщина честная, а ты кого в дом зовешь?»

Измученный происшедшим, Жорж плюхнулся прямо на ступеньку лестницы. И эта женщина попрекает его! Да разве не из-за нее он изменил своему стремлению рисовать любимые пейзажи? Разве не из-за нее взялся за изображение дурацкого канкана? Ведь за пейзажи много не платят, а тут — новомодный танец. Вдруг заплатят побольше? Конечно, сам он всю жизнь прожил с одной пружинной кроватью, покрытой покрывалом, испачканным в красках. Было бы место для мастерской, а уж где и как он будет спать и что есть — наплевать. Но ведь беременной женщине нужна хорошая еда, удобная кровать, мягкое кресло и теплые одеяла. Сам Сёра всю жизнь ютился в небольших комнатах, но, когда узнал от любимой, что скоро станет отцом, снял вот эту просторную квартиру — не селить же будущего малыша в подвале? Но на все нужны средства. Правда, можно попросить денег у родителей, но это так унизительно. Нет, на свою семью он должен заработать сам!

А Мадлен. Еще два года назад эта девушка посчитала бы за честь поступить в кордебалет самого захудалого кабаре. А теперь от танцовщиц «Элизе-Монмартр» нос воротит. А ведь когда она, Мадлен Кноблох, приехала в поисках лучшей доли из бельгийского Мозеля в Париж, то готова была ухватиться за любую работу. Семья ей ничем помочь не могла. Да и какая семья? Отца отродясь не водилось, в метрике — прочерк. А мамаше до дочери дела мало — она едва концы с концами сводила, приторговывая можжевеловой водкой. Правда, юная Мадлен была хороша. Да что там хороша — роскошна! Таких пышных красавиц только на картинах Ренуара увидеть можно. Личико белое, фарфоровое, кожа — чистый бархат, волосы льются огромным, слегка волнистым водопадом, талия осиная. Ну а уж все ее округлые женские прелести так аппетитно выпирали, что у Сёра аж дух захватило. Первый раз в жизни он увидел тот тип женщины, которую в античности называли Венера Каллипига, то есть, по-простому говоря, Венера Прекраснозадая. Ну как устоять? Сёра и не устоял.

Впрочем, ему и было-то тогда всего 28 лет. В такие годы художники Монмартра гуляют направо и налево. Но Жорж всегда был стеснителен и робок с женщинами. Он и общался-то с одними натурщицами, вечно тощими от недоедания. Правда, была среди них одна — милая, тихая. Сёра написал с нее небольшой холст «Натурщицы» и еще три ню — обнаженные натуры. Ну и она, не стесняясь, отплатила ему той же натурой. Вот и все познание женщин. Да и когда? Ни на что, кроме работы, времени нет. Вся жизнь ушла на поиск «верного разделения цвета и научно обоснованной манеры живописного письма». Именно такую задачу Сёра поставил перед собой еще в 15 лет. И с тех пор изучал не только краски, но и оптику, химию, физику. Мечтал познать науку о человеческом глазе, о видимых и невидимых цветах спектра. Но пока только понял, что каждый оттенок цвета состоит из различных цветовых точек, которые не смешиваются, а только в сочетании друг с другом дают самые поразительные результаты. Отсюда возникло и еще одно название его метода — дивизионизм, то есть разделяющий. И не один он задумывался о точке и о разделении цветов. Когда-то сам Леонардо да Винчи писал, что цвет зависит от взгляда человека. А знаменитый живописец Делакруа говорил: «Дайте мне уличную грязь, и я сделаю из нее плоть женщины самого соблазнительного оттенка!» Собственно, Сёра и живописью-то начал заниматься, чтобы наглядно проиллюстрировать свои теоретические изыскания. И вот создал новый метод живописной техники, начав рисовать отдельными точками.

Его новая манера живописи произвела в Париже фурор. У молодого 24-летнего живописца появились ученики и последователи, в числе которых оказался даже знаменитый Камилл Писсарро. Критики, конечно, называли картины Сёра мазней, официальные выставки художественного Салона не принимали его работы. Хотя нет, однажды приняли рисунок, где был изображен его друг, Эдмон Франсуа Аман-Жан, с которым Жорж учился в Школе изящных искусств. Сёра послал этот рисунок вместе с другим, на котором изобразил свою мать, вышивающую скатерть. Естественно, что он так и назывался «Вышивающая». Каково же было удивление Жоржа, когда под портретом Аман-Жана оказалась подпись «Вышивающий». Друг потом месяц не разговаривал с ним…

«Что ты плюхнулся на пыльную лестницу прямо в пальто? — Визгливый голос Мадлен выдернул Сёра из воспоминаний. — Перепачкаешься, а мне чистить? Взял бы хоть одну служанку!»

Жорж поднялся. Говорить Мадлен о том, что на служанку нет денег, без толку. Ей не растолкуешь, что его мимолетная слава растаяла как дым. За шесть лет парижане утеряли интерес к точке, ученики разбежались. И в самом деле, кто же выдержит столь напряженный труд? Ведь чтобы написать картину, пуантилисту требуется в десятки раз больше времени, чем если работать обычными мазками. Но что говорить об этом Мадлен — она никогда не интересовалась живописью. И как только они вообще смогли сойтись — такие разные люди? Мадлен всегда интересовала только она сама, а вернее, ее внешний вид. Она вечно измеряла объем груди, талии, бедер — главное, чтобы все совпадало с цифрами, напечатанными в модных журналах. По квартире валялись разбросанные корсеты и сантиметры всех цветов радуги. Хорошо, хоть, поняв, что она ждет ребенка, Мадлен перестала затягиваться в корсеты. Зато в ход пошла всевозможная косметика. Вот только вчера она набрала в долг груду духов. А чем отдавать?! Мотовка! Недаром, когда Сёра начал писать ее портрет, то, недолго думая, изобразил свою «Венеру Каллипигу» за туалетным столиком. Косметика — вот настоящая страсть этой «Пудрящейся женщины».

Сёра тяжело поднялся и медленно, как старик (а ведь через пару месяцев, 2 декабря нынешнего 1889 года, ему исполнится всего-то 30 лет!), проковылял на кухню. Поставил на огонь чайник и проворчал: «Не заводись!»

Вот и весь разговор.

«Каллипига» тут же протиснулась в узкую дверь и обиженно загудела: «Ничем тебя не проймешь! Другие хоть тарелку об пол швырнут или выругаются позабористее, а у тебя нет ни сердца, ни чувств. Впрочем, — Мадлен презрительно поджала пухлые накрашенные губы, — говорят, и твой папаша такой же ледяной бирюк. Живет по строгому расписанию. В понедельник молится, вторник отводит для супружеских обязанностей. А в остальные дни жена его и не видит. Ты, наверное, тоже мечтаешь сбежать, бросив меня с ребенком?»

Жорж ничего не ответил — ну как можно спорить с глупой женщиной? — и молча начал нарезать хлеб.

Он вдруг вспомнил, как ловко орудует вилкой, ложкой и даже ножом его отец. Конечно, для обычного человека это дело привычное. Но отец, судебный пристав Антуан Кризостом Сёра, живет с культей правой руки. Где он потерял большую часть руки, домашним не ведомо. Но зато все его четверо детей знали: пока папаша, приладив к культе вилку или ложку, с лихорадочным проворством ест, на него не следует пялиться. Жаль, не всем гостям это было известно. И тогда странное зрелище частенько приводило мужчин в ступор, а дам, и того хуже, в обморок. Понятно, что отец предпочитал жить в одиночку в загородном домике под Парижем. Но это не значит, что он бросил семью на произвол судьбы.

«Ну что ты молчишь, как старый сыч? — Мадлен надвигалась на Жоржа неотвратимо, как крейсер. — Я сижу тут одна, а ты приходишь и молчишь. Потом работаешь и молчишь. Знаешь, как тебя называют? Бездушной машиной, рисующей точками!»

Хлебный нож сорвался прямо на палец Сёра. «Кто называет?»

Мадлен мстительно хмыкнула: «Твои верные друзья — Аман-Жан и Эрнест Лоран!»

С обрезанного пальца потекла кровь. Художник смотрел на алые капли. Ровно десять лет назад он, Аман-Жан и Лоран, тогда совсем юные, но дерзко уверенные в своих талантах живописцы, в знак протеста против академической живописи ушли из Школы изящных искусств и сняли вскладчину собственную мастерскую — сарай на улице Арбалет. Первым делом взялись за благоустройство. Но, выросшие в обеспеченных семьях, они ничего толком не умели. Сначала Лоран при мытье пола занозил палец. За ним Аман-Жан, прибивая гвозди, заехал молотком по руке. Ну а потом сам Сёра, вычищая шпателем скамейку, порезался — да так глубоко, что чуть не задел вену. К тому же шпатель был в краске. Словом, на другой день рука не держала кисть как следует: на полотне выходили не широкие мазки, а одни точки. Не в этот ли день родилась его точечная манера живописи?

Неужели старые друзья теперь поливают его грязью? Впрочем, эка невидаль. Когда в 1883 году они вместе готовились к своей первой выставке в Салоне, Сёра решил написать большое полотно под впечатлением романа Ричардсона «Кларисса», который тогда был в моде, и сцену из жития Юлиана Отступника. Импульсивный Аман-Жан тогда просто вцепился в Сёра: «Откажись, я тоже хочу написать о „Клариссе“!» И тихоня Лоран взмолился: «Отдай мне сюжет о Юлиане! Ты ведь такой умный, Жорж, ты придумаешь себе еще что-нибудь!» Сёра тогда отказался от обоих сюжетов — что не сделаешь ради дружбы. И что бы вы думали? Оба приятеля получили награды в Салоне, а ему самому было сказано, чтобы в следующий раз он подбирал сюжеты поярче, как Аман-Жан или Лоран. А самое главное, что оба приятеля задрали носы выше ветра и долго еще ходили, не замечая неудачника Сёра.

Правда, он и сам ушел из их общей мастерской. Он вообще решил перейти из лона академического искусства в ряды художников-бунтарей — в Ассоциацию отклоненных художников. Те проводили свои собрания в кафе «Монтескье», много пили и спорили, стараясь перекричать друг друга. Жорж просто сидел рядом, слушал и, как всегда, молчал, попыхивая трубкой. Впрочем, выставка «бунтарей» проходила вполне легально в. пустых бараках, которые предоставило живописцам министерство изящных искусств. Сёра показал свою первую большую картину — «Купание в Аньере». На открытие выставки пришли известный критик Поль Алексис и лидер импрессионистов Клод Моне. Уж эти-то двое должны были разглядеть новую живопись. Но где там! Моне назвал выставку причудливым карнавалом мазил, а Алексис в газете «Кри дю пепль» написал, что купальщицы «совершенно ненатуральны».

Сёра читал и глазам не верил: какие купальщицы?! На полотне нет ни одной женщины — только мужчины! Дело прояснил сухощавый старичок-художник, которого все звали папаша Руссо, или просто Таможенник. Когда-то он служил в таможне и потому, наверное, многое знал. «Не печальтесь, юноша! — прошамкал он. — Алексис слеп как крот, но старается скрывать это. Иногда, правда, не удается…»

Сёра еще долго переживал: выходит, можно оскорбить художника, даже не взглянув на полотно! А еще можно, воспевая импрессионистов, ругать остальных всех подряд — и тоже не глядя.

Сколь мелок и узок творческий мир! Чтобы добиться успеха, надо примкнуть к уже поощряемому течению. Как говорит насмешливо-зубастый Эдгар Дега, «чтобы не наплевали на ваш талант, надо встать в стаю». Но Жорж Сёра не зубаст и не хочет в стаю…

Клод Моне. Автопортрет с беретом

Вот и Мадлен вечно пилит его: не сиди один, заведи друзей, принимай гостей. Но что бы ни говорила Мадлен, он не будет тратить драгоценное время на дурацкие застолья! «Машина для рисования точек» — пусть так! Но вы, господа хорошие, и точки-то красивой не умеете нарисовать. А из точки, как известно, начинается мир.

Но в одном Мадлен права. Надо что-то предпринять для будущего ребенка. Сёра обдумал этот вопрос столь же тщательно, как любую свою картину. Сотни раз он убеждал себя, что обязан жениться на Мадлен Кноблох, и ни разу не отважился. Он пытался представить тихую кроткую мать, укачивающую младенца, но видел лишь грозную, сварливую Мадлен, которая вместо того, чтобы подумать о будущем ребенке, носится по магазинам и косметическим лавкам. И ведь еще из Мозеля может заявиться мамаша Мадлен, торгующая можжевеловой водкой.

Нет, к такому он не готов! В конце концов, если все верно обдумать, можно решить проблему по-другому. И вот уже Сёра сидит в приемной мэтра Роша, нотариуса, практикующего в районе площади Пигаль.

«Я хочу, чтобы в случае моей смерти все, чем я владею, перешло по наследству моему будущему ребенку». Мэтр Роша удивленно вскидывает кустистые брови: «Но невозможно оставить наследство несуществующему субъекту! На данный момент вам придется завещать все матери ребенка».

Сёра недовольно кусает губы: Мадлен же все промотает!

«А если я оставлю вас душеприказчиком и опекуном ребенка?»

Нотариус вздыхает: «Это, конечно, возможно. Но мне бы не хотелось. Ваша супруга затаскает меня по судам!» — «Не сможет, — ликует Сёра. — Мы не женаты!»

Мэтр Роша снова вздыхает, чешет нос и, наконец, соглашается.

Вечером Сёра объявляет Мадлен о своем визите к нотариусу. Он ожидает бурного скандала, но сожительница принимает известие спокойно: в конце концов, мужчины часто не только не желают узаконить отношения, но и не признают ребенка. Хорошо, хоть Жорж не из таких!

На радостях они даже открывают примирительную бутылочку. Сёра размякает: когда еще выпадет столь добрый и тихий вечерок?.. Да только тишина быстро кончается: влетает взволнованный Поль Синьяк. Он не похож на себя. Обычно тщательно одетый и причесанный, сейчас он в расстегнутом плаще и цилиндре набекрень.

«Вот! — Синьяк кидает на стол газету. — Почитай, что пишут эти отступники! Эдгар Дега называет пуантилизм мозаикой сумасшедшей обезьяны. А старик Писсарро? Он написал, что все наши искания — неразумная глупость. Что он рассмотрел в Лувре полотна старых мастеров и не нашел ни одного состоящего из точек. Будто он и раньше не знал, что пуантилизм — новейшее, только что изобретенное течение?!»

Сёра смотрел на бушевавшего Синьяка и думал: неужели в жизни нет никакой верности?.. Когда от Дега отвернулись все, а критика писала, что изображения его балерин — одни упитанные ляжки и грязные шиньоны, разве не пришел он к Сёра и Синьяку учиться пуантилизму? И тогда он считал этот метод живописи перспективным. А Писсарро? Его называли «импрессионистом-огородником, специалистом по капусте». Да он и сам понимал, что исписался. И в поисках новых идей пришел к пуантилизму. Что ж, как пришел, так и ушел. Но зачем же поливать грязью старых друзей?

Но оказалось, что самое страшное ждало впереди — на шестой выставке Общества независимых художников, открывшейся 20 марта 1890 года. Всего за месяц до этого, 16 февраля, Мадлен родила большущего розового мальчишку, которого назвали Пьер Жорж. Художнику уже стало казаться, что жизнь налаживается. Он выставил восемь своих новых полотен: портрет Мадлен, который назвал «Пудрящаяся женщина», два пейзажа, нарисованные в Гранд-Жатт, любимом местечке отдыха парижан, четыре марины из Пор-ан-Бессена и, конечно, «Канкан». И что тут началось!

Критики встретили картины Сёра в штыки. Пейзажи были названы «антиживописной мешаниной», а злосчастный «Канкан» — «детским изображением хореографических забав, просто уморительной мазней». Ко всему прочему, сам метод пуантилизма почему-то стали приписывать «мэтру Писсарро», а тот даже не возразил ни слова.

Сёра стоял возле портрета Мадлен, когда в зале появился разгоряченный от похвал Гоген. Окинув беглым взглядом висящие полотна, хмыкнул: «В каком окружении мои картины! Хотя кто знает, может, будущее за этими картонками!..» — и театрально ткнул в работы Сёра и папаши Руссо.

Жорж в ярости сжал кулаки, готовый наброситься на насмешника. Но папаша Руссо, лукаво улыбнувшись, одернул его за полу пиджака: «Пусть себе выступает. Он уверен, что гений и что лишь его полотна устремлены в будущее. Но ведь и ваш пуантилизм, и мои наивные картинки попадут туда же. Надо только работать…»

Жорж-Пьер Сёра. Цирк

Французского живописца Винсента Ван Гога (1853–1890) никак не отнести к разряду любителей авантюр. Но вот один из его автопортретов повел себя именно так. Что ж, давно известно, что созданные полотна начинают жить собственной жизнью. Вот и этот портрет, любитель приключений, влипал в одну авантюру за другой.

Полицейский сержант нервничал. Не часто ему, простому патрульному с левого берега Сены, удается побывать в таких модных и богатых антикварных салонах, как у известного на весь мир парижского продавца картин Амбруаза Воллара. Просто сегодня, 25 декабря 1900 года, все чины полиции постарше и поудачливей празднуют Рождество, а ему приходится работать.

«Я бы никогда не осмелился побеспокоить вас в такой день, месье Воллар, — бормочет сержант, косясь то на натертый паркет и дорогие персидские ковры, то на стены, завешанные картинами в дорогих рамах. — На тот бродяга-клошар, который утопился ночью в Сене, оставил на берегу пальто, а в нем записку: „Во всем виноват Воллар с улицы Лафит“».

Амбруаз Воллар, недоуменно взиравший на неуклюжего стража порядка, от неожиданности чуть не поперхнулся: «Вы подозреваете, что я сбегал на набережную и сбросил этого человека в воду?!»

«Нет, нет! — затараторил полицейский. — Конечно нет. Просто другой клошар видел, как бедолага скинул пальтецо, поднялся на мост и сиганул оттуда. Хотел даже кинуться на помощь, да, сами понимаете, месье, декабрьская вода холодна. Утопленнику все равно уже не поможешь, а самому подхватить простуду или, того хуже, воспаление легких не с руки. Тут уж, что и говорить, каждый за себя…»

Торговец картинами забарабанил пальцами по прилавку: «Но я-то тут при чем, милейший?»

Сержант вздохнул и опять затравленно повел глазами по стенам. В голову полезли дурацкие мысли: интересно, золото на рамах — настоящее? И сколько его будет, если соскрести со всех рам? «Простите, месье Воллар! — взволнованно проговорил он. — Но записка. И еще тот, второй клошар сказал, что перед тем, как прыгнуть в Сену, самоубийца упоминал ваше имя…»

Воллар подскочил и гаркнул басом, совершенно неожиданным для своего небольшого роста: «Вы что несете?»

У сержанта сердце в пятки ушло — что будет, если он не сумеет объясниться с этим вальяжным господином? А ну как тот нажалуется начальству, обвинит в том, что ему испортили праздник? Начальство ведь разбираться не станет — выгонит и баста!

«Утопший рассказывал своим дружкам-бездомным, что приносил вам картину Ван Гога, а вы не дали за нее ни сантима!» — выпалил сержант.

Лицо Воллара покраснело, глаза налились кровью, и он вскричал: «Вы считаете, что я надул покупателя?! Да, я уже давно покупаю и продаю картины, но еще никто не усомнился в моей порядочности. Мой выставочный салон скоро десять лет как считается лучшим во всем Париже. Это благодаря мне искусство современных художников стало известно во всем мире. И Ван Гога первым стал пропагандировать тоже я!!!»

Воллар взвизгнул и внезапно кинулся куда-то в глубь салона. От такой прыти полицейский только рот раскрыл. А торговец тут же возвратился с каким-то темным рулоном. «Вот глядите! — воскликнул он, развернув грязную холстину прямо перед носом сержанта. — Вот что принес ваш утопленник! Это может быть картиной Ван Гога?!»

Сержант замялся, пытаясь расстегнуть верхнюю пуговицу мундира — так ему стало жарко. Увиденное им месиво из грязи и пыли, в котором едва различались очертания человека, никак не походило на картину модного живописца. Даже такому несведущему в искусстве человеку, как он, это понятно.

«И ваш клошар просил за это тысячу франков! — бушевал Воллар. — Еще грозил, что пойдет к лучшим парижским коллекционерам. Я сказал: иди. Никто не даст за эту мазню и франка. Тогда он замахал на меня руками, словно безумный, в отчаянии бросил своего „Ван Гога“ на пол и стремительно выбежал на улицу. Хорошо еще, что я не выкинул холст на помойку. Он хоть теперь подтвердит, что никакой моей вины в происшедшем нет».

Сержант вздохнул. «Конечно, вины нет, — пробормотал он. — Но вас все-таки вызовут в участок — подписать показания. Таков порядок».

Воллар кивнул — вызовут, так он придет. Торговцу картинами и антиквариатом не выгодно спорить с законом. И потому Воллар старался быть законопослушным. Правда, не всегда получалось. Поначалу, бывало, и сомнительные полотна скупал. А что делать? Надо же как-то сколачивать первоначальный капитал. Ведь в его деле оборот не быстрый. Тут надо уметь выжидать — купить сегодня за сотню франков, а через несколько лет продать за тысячи. Живопись — товар на будущее. Часто при жизни художник еле сводит концы с концами, зато после смерти цены на его полотна могут взлететь до небес. Так и с Ван Гогом вышло. Еще лет пятнадцать назад никто не интересовался живописью этого художника, ну, разве что судачили, что он — сумасшедший. Но после смерти Винсента Ван Гога в 1890 году его картины стремительно начали набирать и в славе, и в цене. Воллар, давно скупивший по дешевке несколько десятков полотен этого художника, в 1895 году устроил посмертную выставку его картин, продав многие из них за большие деньги. Впрочем, он был не просто удачливым коммерсантом, но и действительно хорошо разбирался в искусстве. Теперь вот считается признанным экспертом по живописи безвременно ушедшего из жизни Ван Гога.

Винсент Ван Гог был странным художником. Мог заплатить рисунком за выпивку, мог дарить свои картины едва знакомым людям. Но все это было еще давно, когда он был никому не известным живописцем. Теперь же каждая из его работ стоит многие тысячи франков. К тому же их уже успели скупить знаменитые коллекционеры. И потому Воллар сильно удивился, когда в его салон вломился клошар со скрученным холстом, перевязанным бечевкой, и заявил, что принес картину Ван Гога. Может, в другое время торговец картинами просто выгнал бы грязного посетителя вон, но то был канун Рождества. А в этот праздник принято заниматься благотворительностью, оказывать помощь неимущим. Благо со средствами у него все в порядке. В предпраздничные дни дела пошли в гору, а уж на художественные салоны вообще пролился золотой дождь — каждый, кто мог, мечтал купить нечто связанное с высоким искусством. Ведь Рождество 1900 года — дата, выпадающая раз в столетие.

Воллар решил, что даст клошару с десяток-другой франков, чтобы хватило хоть одно Рождество провести по-человечески. Снять комнату на ночь, купить побольше еды и даже бутылочку вина. И выпить ее не как бродяжка — из горла, а как порядочный человек — из рюмки или стакана. Но, развернув скатанный в трубочку холст, Воллар не сдержался. «Это подделка!» — грозно рявкнул он.

Винсент Ван Гог. Автопортрет в соломенной шляпе

Надо бы продать этот портрет тайком — и дело с концом. И лучше всего предложить его какому-нибудь заезжему нуворишу — пусть купит и увезет подальше. Хорошо, что он знаком со многими состоятельными гостями Парижа. Подумав, Воллар предложил портрет крупному землевладельцу из Аргентины — сеньору Лопесу. Тот, узнав, что речь идет о работе Ван Гога, особо торговаться не стал — выложил кругленькую сумму. Однако сам за картиной не явился. Приехала его дочь — девица огненного темперамента с пышным бюстом и осиной талией. Взглянув на картину, захлопала ресницами и экзальтированно заахала: «Везти в Аргентину такой чудный портретик?! Да кто там знает о Ван Гоге? Перед кем я стану гордиться такой модной покупкой? Нет уж! Я оставлю его здесь — в моей парижской квартире на бульваре Распай».

Воллара передернуло. Он-то мечтал, что семейство Лопес увезет картину куда подальше. «Понимаете, дорогуша, — начал объяснять он, — Ван Гог очень хотел увидеть ваш солнечный край, но тяжело заболел и не смог осуществить свою мечту. Поэтому выразил свою последнюю волю: его портрет должен попасть в Аргентину».

Сеньорита Лопес снова захлопала своими черными как смоль ресницами и вдруг захохотала: «Ну и шутники вы, французы! Вечно что-то придумаете. Но мало ли, что хотел этот ваш Гог? Я теперь хозяйка портрета, так что он будет висеть у меня на стене как миленький!»

Одарив Воллара своей ослепительной улыбкой, аргентинская красотка ушла, приказав шоферу отнести картину в авто. Продавцу же оставалось лишь сетовать на непредсказуемость и упрямство латиноамериканцев. Но наутро он прочитал в газетах о чудовищном происшествии. Возвращаясь с ценной покупкой в свою квартиру на бульваре Распай, сеньорита Лопес встретила на лестнице двух своих пылких поклонников. Вспыхнувшая ссора привела к трагедии: обуреваемые ревностью, соперники зарезали бедную девушку, разрубив треугольник своей страсти по принципу «не доставайся же ты никому!».

Уже на следующий день аргентинский латифундист вернул картину Воллару. Торговцу это было только на руку. Уж теперь-то он продаст портрет тому, кто наверняка увезет его из Парижа. Воллар еще раз внимательно взглянул на злополучный холст и вдруг понял: человек, изображенный на нем, и впрямь похож на бродягу-путешественника, чье лицо обожжено солнечными лучами и обветрено всеми ветрами дорог. И соломенная шляпа только усиливает это впечатление. Так, может, это вовсе не выдумки и Ван Гог действительно хотел, чтобы его автопортрет путешествовал по свету? Да и сам «портрет-бродяга», видно, из тех картин, которые как бы живут своей собственной, загадочной жизнью. Не захотел вот висеть в парижской квартире — и все тут!

К счастью, подвернулся удобный случай для того, чтобы холст Ван Гога оказался-таки за рубежом. Оказалось, что известный политик Жорж Клемансо ищет картину для подарка своему знакомому — американскому промышленнику Генри Фрику. Фрик был не только удачливым бизнесменом, которого уже успели прозвать «стальным королем», но и фанатичным коллекционером. Скупая в Европе произведения искусства, он мечтал о создании музея собственного имени.

Предложение Воллара показалось Клемансо подходящим, и он, не афишируя сделку, приобрел «Автопортрет в соломенной шляпе». Но, едва взглянув на портрет, понял, что не в силах с ним расстаться. Солнечный свет, буквально заполняющий всю картину, произвел на него потрясающее впечатление. Поразмыслив, Клемансо перевез портрет в свой загородный дом — там, на природе, человек в соломенной шляпе будет смотреться наиболее органично. Правда, в гостиной и прочих комнатах, наполненных антикварной мебелью, портрету современного художника не место, зато на террасе, залитой солнцем и заставленной гнутыми венскими стульями и плетеными кушеточками, он будет смотреться идеально.

Решено — сделано. Слуги вставили автопортрет Ван Гога в роскошную золоченую раму и повесили на стену. Хотя повесить его прямо оказалось делом не простым: из-за тяжелой рамы портрет все время так и норовил наклониться, как будто хотел соскочить со стены.

Утром следующего дня Клемансо уехал в Париж на заседание парламента, а вечером едва не стал жертвой покушения. В тот момент, когда политик, уже подъехав к своему дому, выходил из экипажа, какой-то неизвестный в маске выстрелил в него. Промахнувшись, злоумышленник поспешил скрыться. Клемансо же еще долго не мог прийти в себя. Происшествие сильно поразило его. Он-то считал себя популярным политиком, которого любит народ. И вдруг — покушение!

Несколько дней, сославшись на недомогание, он не выходил из дома. Неожиданно проведать его приехал Фрик. находившийся в то время в Париже. Расположился без церемоний на залитой солнцем террасе и, улыбаясь, заметил: «Это вы здесь во Франции все еще никак не привыкнете к покушениям. Ну а у нас за океаном это дело обычное. Президента Авраама Линкольна и вовсе застрелили прямо в театре, пока он смотрел веселую комедию. Да и в меня самого в 1892 году стреляли и даже ранили — в отличие от вас. Но я, как видите, все еще жив. Впрочем, переменим тему, — хохотнул Фрик, — Поговорим лучше о приятном, дорогой месье Клемансо. Вчера я виделся с хорошо вам известным Амбруазом Волларом, так он проговорился, что вы решили сделать мне подарок. — Американец подошел к висящему на террасе портрету и подозрительно потрогал тяжелую раму. — Конечно, не мое дело давать советы, но, как человек, производящий металл, из которого делают гвозди, скажу прямо: такой тяжести ни один гвоздь долго не выдержит. Тут надо шурупы ввинчивать — и не один. Иначе портрет может рухнуть на голову!»

Политик в недоумении воззрился на картину и вдруг соскочил с кушетки. И вовремя! Через пару секунд тяжелая рама рухнула прямо на то место, где он только что сидел. Фрик заливисто захохотал.

«Чему вы смеетесь?! — завопил политик. — Это же портрет-убийца! Так и кажется, что на гвозде висит сам проклятый художник!»

Американец подавил смех: «Просто картина поняла, что она не для вас. Этот авантюрист на портрете явно стремится куда-то в путь. Иначе чего бы он надел соломенную шляпу от солнца? Продайте картину мне, и я увезу этого бродягу туда, где много света».

Через пару недель Фрик покинул Париж и увез за океан автопортрет Ван Гога. Сначала повесил его в своем поместье Клэйтон в Питтсбурге, затем перевез в Бостон и, наконец, в начале 1910-х «Автопортрет в соломенной шляпе» оказался в Нью-Йорке — в новом здании на углу Пятой авеню и Восточной 70-й улицы, которое специально было построено Фриком под художественную галерею. Картина пользовалась популярностью у публики. Ее неоднократно просили для различных выставок. Владелец не возражал. Так что портрет вполне утолил свою жажду путешествия, побывав даже в Латинской Америке.

После смерти миллионера в 1919 году его дочь Хелен и другие наследники заметно расширили музейное собрание. Но несколько картин со временем вновь оказались в поместье Клэйтон. Среди них был и автопортрет Ван Гога. Поначалу он спокойно висел в одной из комнат. Однако потом, когда стоимость картины перевалила за миллион долларов, ее спрятали в бронированный сейф, вероятно опасаясь похищения.

И тут начали твориться странные вещи. Чуть не каждую ночь трезвонила сигнализация, хотя к моменту приезда полиции все замолкало. Затем в доме начались непонятно откуда взявшиеся возгорания. В конце концов, хозяева решили прибегнуть к услугам специалиста по паранормальным явлениям, пригласив для консультаций ясновидящую и астролога Джоан Квигли. Конечно, в то время никто еще и не подозревал, сколь успешную карьеру сделает мисс Квигли в 1980-х годах, став личным астрологом четы Рейган, но уже к началу 1970-х имя ее было на слуху и к ее советам прислушивались многие знаменитости. При осмотре дома Фриков ясновидящая хранила гробовое молчание, пока не подошла к сейфу. Окинув его холодным, жестким взглядом, она громко и чуть нараспев произнесла: «В сейфе заперт дух, который стремится к свободе!»

Когда же Джоан объяснили, что в сейфе всего лишь картина Ван Гога, та решительно изрекла: «Продайте ее немедленно, если не хотите больших неприятностей!»

В конце 1973 года автопортрет Ван Гога был продан некоему испанскому коллекционеру, который не пожелал назвать свое имя. Забрать картину он послал своего личного тайного агента. Приехав в США и встретившись с адвокатами продавцов, тот передал им кейс с деньгами, получил взамен футляр с холстом и поспешил возвратиться на родину, дабы успеть вернуться до Рождества. Однако, прилетев в Мадрид под вечер 20 декабря 1973 года, не смог, как обычно, выбраться из аэропорта. В тот день, как на грех, был убит председатель испанского правительства Карреро Бланко, и полиция с таможней зверствовали вовсю. Холст сочли незаконно приобретенным и конфисковали. Дальше — хуже! Картиной заинтересовался сам каудильо Франко, и, конечно, его интерес не сулил ничего хорошего. Коллекционера вычислили и посадили в тюрьму. А его собрание картин отобрали «в пользу нации», разместив в одном из дворцов диктатора.

Да только недолго оставалось любоваться «отцу нации» на Ван Гога в золотистой соломенной шляпе. В ноябре 1975 года Франко скончался. Причем после смерти каудильо многих вещей из его коллекции на месте не обнаружилось. Пропал куда-то и автопортрет Ван Гога.

Лет десять о нем не было слышно. Однако коллекционеры не теряли надежды напасть на его след. Особенно мечтали найти портрет испанские собиратели — как-никак, в последний раз он исчез именно из их страны. Не раз пресса публиковала различные истории, связанные с автопортретом Ван Гога в соломенной шляпе. Но всякий раз оказывалось, что речь идет не о «портрете-бродяге», а о вполне добропорядочном его варианте, который когда-то принадлежал банкиру Ротшильду, а потом был совершенно легально продан в Детройтский институт искусств.

Но вот однажды в газеты попала невероятная история. Один из удачливых испанских коммерсантов, имя которого, впрочем, не сообщалось, якобы нашел, и опять-таки за океаном, ТОГО САМОГО бродягу в соломенной шляпе и даже приобрел его за большие деньги. Однако за ввоз шедевра в свою страну ему надо было уплатить солидную пошлину, а уж очень не хотелось. Словом, подумав, он решил не декларировать свое приобретение. Вынул холст из рамы, завернул его в картонную обертку, а потом закатал в большой персидский ковер.

На ковер таможенники не обратили никакого внимания, тем более что его хозяин, бурно расхваливая свою покупку, громко кричал, что везет ее в подарок любимой женщине. Ну а чтобы никаких подозрений не возникло, он еще из Нью-Йорка позвонил своей секретарше и велел ей встречать его прямо в аэропорту. Красотка, молодая и бойкая, явилась на крыльях любви — вызов шефа сулил ей большие перспективы. Ну в самом деле, какая секретарша не мечтает стать женой начальника?

«Дорогуша, я привез тебе в подарок роскошный персидский ковер!» — радостно закричал ей коммерсант прямо через таможенный барьер. Красотка, взвизгнув от счастья, повисла на шее шефа на виду у всех таможенников. Потом парочка отправилась в офис, расположенный в большом многоэтажном доме. Ну а уж оказавшись там, красавица первым делом раскатала на полу персидский подарок и упала на него сама. Тут и шеф не оплошал: отчего ж не вкусить любовных утех, коль те предлагаются с такой настойчивостью?

Однако, едва очнувшись, он поинтересовался: «В ковре лежала картонная обертка, где она?» — «Я выкинула ее за дверь!» — беспечно ответила секретарша.

Шеф вылетел пулей из офиса, но, увы, ни в коридоре, ни на лестнице ничего не было. «Портрет-бродяга» снова ухитрился сбежать.

Конечно, было проведено расследование. Так дело попало в газеты. Выяснилась история, достойная самой нелепой комедии. Пока сладкая парочка проверяла на мягкость персидский ковер, по коридору прошлась уборщица. Увидев выброшенные картонные обертки, она машинально выбросила их в мусоропровод. Дальнейшее покрыто мраком. Может, портрет был уничтожен вместе с другим мусором? Хотя, возможно, кто-нибудь из мусорщиков все же развернул обертку? Тогда есть надежда на то, что картина уцелела. По крайней мере, искусствоведы, глядя на автопортрет Ван Гога в соломенной шляпе, все еще надеются, что его собрат-авантюрист когда-нибудь объявится снова.

Он был самым востребованным скульптором первой трети XX столетия. Его произведения расхватывали лучшие музеи мира и знаменитые коллекционеры. Вот только имени его не знал никто. Ведь покупатели были твердо уверены, что приобретают не современные работы, а творения великих мастеров эпохи Возрождения. И никому не приходило в голову, что все они — и мастер, и покупатели — втянуты в одну из главных афер ХХ века.

Эта странная и загадочная история началась в жаркий августовский день 1915 года. В полуподвале своей римской мастерской никому не известный 37-летний Алчео Доссена уныло долбил камень — вырезал розетку для очередного оконного карниза. А на что еще можно было рассчитывать после того, как Италия ввязалась в мировую войну? Хорошо, хоть такая работа нашлась в благословенном Риме. В Парме, откуда Доссена приехал несколько месяцев назад, никто уже не интересовался резьбой по камню. Вот и пришлось отправляться на заработки. Алчео вспомнил, как жена Стефания, провожая его в Рим, кричала на вокзале, уперев руки в бока, нисколько не смущаясь, что вокруг люди: «Без денег не возвращайся! Или ты думаешь, я сама должна кормить и себя, и твоего сына?!»

Как будто Витторио не был и ее сыном тоже. Впрочем, жена всегда кричала. Когда сын, бывало, убегал гулять с друзьями, ей стоило только высунуться из окошка мансарды и гаркнуть: «Витто!», как он тут же возвращался. Громогласный голос Стефании был слышан по всему кварталу.

Алчео прогнал воспоминания, отряхнул резец и сунул его в воду — тот просто раскалился от работы на летней жаре. Конечно, жена думала, в столице все как сыр в масле катаются и муж быстренько подзаработает деньжат. Да и сам Доссена мечтал, что получит здесь заказ на настоящую скульптуру. Но видно, его судьба — работа за гроши в душном подвале. Себе на жизнь еле хватает, что уж тут пошлешь жене…

Алчео вздохнул и снова взялся за резец. Он должен закончить работу — завтра срок! Но сегодня, то ли из-за духоты, то ли оттого, что он был сыт по горло дешевыми поделками, руки не слушались. Резчик задыхался от каменной пыли, плотной завесой покрывавшей крошечную мастерскую. Голова его закружилась, перед глазами поплыли разноцветные круги, и в их завораживающем свете Алчео вдруг увидел прямо перед собой мужчину, одетого по моде далекой эпохи Возрождения.

Доссена попытался встать — надо же хоть смахнуть пыль со стула, если вдруг этот странный господин в дорогом расшитом золотом старинном платье решит присесть. Но голова кружилась, и встать Алчео не сумел. Зато незнакомец с любопытством огляделся, потрогал пальцем надрезы на камне и повернулся к резчику: «Я — Симоне Мартини, живописец. Мы, конечно, не знакомы, ведь я жил 600 лет назад, но вы, возможно, видели мои картины».

Алчео ахнул — да он всю жизнь восторгался работами этого художника, особенно его несравненными Мадоннами. И словно в ответ на свои мысли услышал: «Я рисовал своих Мадонн с красавицы Лауры, возлюбленной поэта Петрарки. Я написал и портрет самой Лауры, но он погиб, как и многие мои картины. Вот если бы я ваял из камня — мои работы были бы живы. Ведь камень может пройти сквозь время…»

Доссена очнулся и замотал головой. Какие странные видения возникают в этой духоте — эдак недолго сойти с ума! Надо выйти из дома, проветрить голову.

Выскочив из своего полуподвала на улочке Паолине, через минуту он уже был на площади Санта-Мария-Маджоре, в центре которой возвышался огромный одноименный собор с высоченной колокольней. Невольно Алчео вспомнил, как он жил в Кремоне с родителями тоже совсем рядом от старинного кафедрального собора. Взглянуть на это величественное чудо стекались туристы со всего света. Ночью большая соборная площадь всегда красиво подсвечивалась фонарями, днем тщательно вычищалась и украшалась цветочными клумбами. Но кривая улочка, где ютилось семейство Доссены, вечно была загажена, заплевана, хоть и находилась всего-то за углом собора. И вот так всегда: вокруг — красота, но, видно, его судьба — ютиться по подворотням.

Через четверть часа Алчео добрался до Публичной библиотеки. Взял книгу о творчестве Симоне Мартини и прямо на обложке увидел репродукцию с картины «Благовещение» из галереи Уффици во Флоренции. Какой живой разворот фигуры — кажется, будто Мадонна выходит из картины и поворачивается в пространстве. Да она просто просится быть изваянной из мрамора!

Домой Доссена вернулся с великими замыслами. Хватит ковырять резцом дешевые поделки — пора стать настоящим скульптором. Пусть не будет денег, зато появятся шедевры. Не зря же приходил Симоне Мартини!

Правда, поразмыслив, Алчео засомневался: вряд ли художник мог прийти в его мастерскую — из XIV века еще никто не возвращался. Хотя. Если художник не доделал что-то при жизни, разве не может он попросить своего собрата закончить работу?.. И почему бы не сделать это ему, Алчео Доссене? Разве не он создал когда-то «старинного» ангела для собора в родной Кремоне?

Тогда ему было 16 лет и он только учился обращаться с резцами. Но взрослых мастеров не хватало, и ему, как самому талантливому ученику, поручили ответственную работу — вырубить для фасада собора мраморного ангелочка, который развалился от времени.

«Ты должен сделать так, чтобы твой ангел выглядел старым — под стать другим статуям, — наставлял своего подопечного главный реставратор собора. — Заодно и научишься работать в старинной технике и из старого мрамора».

Мрамор тогда привезли из Каррары — из заброшенной каменоломни, которой уже давным-давно никто не пользовался. Зато ему было примерно столько же лет, сколько и статуям собора. Но вот старинную технику работы с камнем постигать было непросто. Ох, и намучился с ней Алчео, пока вырезал своего ангелочка! Зато теперь он знает, как создаются «старинные творения».

Правда, работать над большой скульптурой в его нынешнем жилище невозможно. Пришлось переехать на окраину города и снять там пару комнатушек в полуподвале, а главное — большой сарай под мастерскую. Потом удалось раздобыть в заброшенных каменоломнях подходящие блоки старинного мрамора. И Доссена взялся за дело. Работал как одержимый, о еде и сне забывал. Зато через пару месяцев в нищей и пыльной мастерской появилась прекрасная беломраморная «Мадонна».

…Мелкий торговец барельефами Альфредо Фазоли в изумлении уставился на чудесную скульптуру: «Где ты ее взял? Украл?!» Алчео гордо вскинул голову: «Это моя работа. Я сделал ее сам по картинам Симоне Мартини».

Фазоли пощупал мрамор, потом обошел скульптуру со всех сторон: «Что ж, прилично получилось! Я бы взял ее на продажу как работу под старину».

Алчео вздохнул, погладил беломраморную «Мадонну» и согласился — такой скульптуре грех стоять в старом сарае — пора выходить к людям!

Уже на другой день предприимчивый Фазоли кинулся к своему приятелю — римскому антиквару Альфредо Палесси, имевшему обширные связи в мире искусств. Осмотрев скульптуру, Палесси предложил простой выход: «Покажем „Мадонну“ в одном из римских музеев. Скажем: это новонайденный Мартини. Напомним, что художник не работал с мрамором, но мечтал об этом. А потом попросим об экспертизе».

Фазоли воспротивился: «Если они сделают экспертизу, сразу станет ясно, что это подделка!» Палесси ухмыльнулся: «С чего ты взял? Твой чудак скульптор использовал мрамор из старых каменоломен, резал тоже по старинке. К тому же открытие скульптурной работы Симоне Мартини — сенсация. Какой музей захочет ее упустить?»

И вот «Мадонну» отправили на художественную экспертизу. И Палесси оказался прав. Семь экспертов, тщательно исследовав скульптуру, заявили: «Это действительно работа XIV века. Ее автором вполне может быть Симоне Мартини».

В пересчете на доллары стоимость приобретенной музеем статуи составила 30 тысяч. Приятели ахнули и понеслись к Алчео.

«Твою скульптуру купили как копию старинной работы! — с порога выкрикнул Фазоли. — Так что тебе причитаются хорошие деньги, и в твердой валюте — целых 200 долларов!»

Доверчивый Доссена пришел в восторг.

«Но теперь ты должен заключить с нами контракт на эксклюзивную продажу твоих изделий. Мы возьмем серию таких „Мартини“!» — заключил деловой Палисси и протянул заранее заготовленную бумагу.

Не подозревавший ни о каком подвохе Алчео сразу же поставил подпись. Да и что тут раздумывать — кто еще согласится платить такие деньги за работы безвестного каменотеса?! Вот только работа оказалась тяжелой. Доссена от усердия и спать перестал. Но появилась беда и похуже — от мраморной крошки начался кашель. Алчео хватался за горло, сгибался в три погибели, пытаясь выплюнуть пыль и вдохнуть чистый воздух. Но где его взять? Ведь, не желая, чтобы кто-то прознал о его новых «Мартини», Доссена накрепко запирал свой сарай. Но в тот день приступ кашля так скрутил скульптора, что он не смог задвинуть засов. Согнувшись, услышал, как заскрипела дверь. Поднял голову, беспомощно опираясь, и вдруг увидел в кругу пыли женскую фигурку.

«У вас открыто…» — прозвучал певучий извиняющийся голос.

По выговору она была не римлянкой, да и платье выдавало в ней провинциалку, а узелок в руках явно показывал, что она так же, как некогда и сам Доссена, приехала в столицу на заработки.

«Как у вас пыльно! — проговорила вдруг девушка. — Не мудрено, что вы так кашляете. — Голос перешел на просительный, почти умоляющий шепот. — Я могу и помыть, и постирать, и приготовить. Хотите, я быстренько все уберу?»

Алчео вытер испарину со лба: «Конечно, хочу. Но у меня нет денег на служанку…» — «А я могу работать за еду и кров, — прошептала девушка. — Вы мне только выделите лавочку, чтобы спать. Но я буду спать совсем мало, а работать много…»

Так и вышло. Тихая Мария, так звали девушку, осталась у Доссены. Работала много, спала мало. Но, правда, не на лавочке, а в хозяйской постели. Алчео удивлялся: неужели женщина может быть такой мягкой и уступчивой, молчать целыми днями, а не заходиться в крике, как его женушка Стефания? Ну а уж когда у тихой Марии появился и тихий младенец, не орущий даже по ночам, Алчео понял: пусть людская мораль и не может разрешить ему второй брак при живой жене, но Бог простит и благословит его.

Вот только в душе Алчео покоя не было. После нескольких ваяний «под Мартини» хотелось создать что-то еще. Но что? Доссена глотал книги по истории скульптуры, прикидывал то одно, то другое. Он даже выкроил деньги на поездку во Флоренцию. Осмотрел «Врата рая» Лоренцо Гиберти, работы Донателло, Верроккьо, огромного «Давида» Микеланджело. Ах, как хотелось Алчео создать все эти произведения — у него просто руки чесались. И как ужасно, что все эти скульптуры уже сделаны!..

Вернувшись домой, Доссена свалился на кровать от перевозбуждения. И опять случилось странное — во сне к нему явилась целая «делегация» скульпторов Возрождения. Сняв шляпы и перебивая друг друга, они говорили взахлеб. Особо усердствовал пылкий Донателло: «Ты должен сделать рельеф с Мадонной, Иисусом, Иоанном Крестителем и ангелами! Вот, я покажу. — И скульптор быстро набросал эскиз. — Я начал делать эту работу еще в юности, но она затерялась куда-то. А ведь была такая красивая…»

Доссена проснулся в восторге. У него больше не оставалось сомнений в своей художественной миссии. Он должен воссоздать все те скульптуры, которые в прошлом могли бы возникнуть на благословенной земле Италии. И не только в эпоху Возрождения, но и гораздо раньше — в античные времена. Вот только бы сил хватило. А то сколько он протянет, работая на износ?

Его мысли прервала вошедшая в мастерскую взволнованная Мария: «Алчео, иди же скорее! Твой сын приехал из Пармы!»

Доссена вскочил с топчана, и тут в дверях показался Витторио — повзрослевший, окрепший, но какой-то нерадостный. «Вот приехал к тебе. — Юноша запнулся. — Не выгонишь?»

«Что ты такое говоришь?!» — Алчео обнял сына.

«Знаешь, мать уехала из Пармы. Но я не поехал с ней. Она отправилась а Падую, там у нее. — юноша отвел глаза, — дружок-коммивояжер».

Алчео присвистнул: выходит, прыткая женушка изменила ему. А он-то, дурак, боялся, что она узнает о Марии. Доссена любовно посмотрел на сына — широкие плечи, сильные руки. Вот кто будет помогать ему в работе. Видно, этот парень послан ему самой Мадонной!

У них сложилось поистине семейное предприятие. По эскизам отца Витторио проводил первую обработку камня, потом за дело брался сам Алчео, а шкурил и зачищал мрамор его младший сынишка. Ну а Мария убиралась в мастерской. С 1919 по 1927 год Доссена вместе со своими верными помощниками создал несколько десятков замечательных работ, причем не только из камня, но и из терракоты и дерева. Среди них были странноватые фигурки в стиле древних этрусков, идеальные изваяния в духе древнегреческой скульптуры, рельефы в технике Пизано и Донателло, величественные саркофаги, идеально имитирующие манеру Нино да Фьезоле, — словом, изделия на любой вкус.

Частенько в мастерскую Доссены наведывались Фазоли и Палесси. Притворно ахали: «Неужели ты и спишь на пыльном матрасе посреди скульптур? И даже не выходишь в тратторию пропустить стаканчик?»

Алчео пожимал плечами: замыслов столько, что не до выпивки. Торговцы хвалили работы и даже пообещали увеличить ему гонорар до 250 долларов. Потом, переглянувшись, уходили. Наивному скульптору было невдомек, что его «благодетели» могли перепродавать полученные работы во много раз дороже. Он просто трудился не покладая рук и ничего не замечая. Но в начале 1928 года заболела Мария. Пришедший по вызову доктор констатировал тяжелую форму туберкулеза. И через полтора месяца Алчео вместе с сыновьями проводил Марию на местное кладбище. Гроб сколотил сам, вместо венков положил беломраморную гирлянду. Зато на могилу поставил рельеф «Мадонна Николо Пизано», который только что закончил.

Домой все вернулись заплаканные. Доссена выгреб из заначки пару сотен лир и совершил то, в чем отказывал себе уже много лет, — пошел в местную тратторию и напился. От вина окружающие силуэты начали раздваиваться. Скульптор закрыл лицо руками и вдруг услышал смутно знакомый голос: «Неужто это ты, Доссена? — К столику подходил старинный приятель, которого Алчео не видел уже лет двадцать. — Как ты изменился, дружище…»

Алчео криво улыбнулся: «А ты почти нет. Чем занимаешься?» — «Да так — езжу из города в город, — протянул приятель. — Получил наследство, могу себе позволить. Изучаю историю Возрождения, подумываю о книжке. Хочу написать о тех ренессансных статуях, что нашлись у нас в Италии за последнее время».

«И много нашлось?» — Дрожащей рукой Доссена опрокинул в себя последнюю рюмку. Голова его кружилась, и голос приятеля доносился как сквозь вату. А тот обстоятельно рассказывал о найденных работах. Описывал их подробно, подсчитывал стоимость. Выходили многие сотни тысяч долларов. Доссена перестал всхлипывать и трезвел на глазах. О Мадонна! Это же его скульптуры! Он, Алчео, трудился, света божьего не видя, его сыновья болели, кроткая Мария вообще поплатилась жизнью, а мошенники Фазоли и Палесси, выходит, заработали на нем кругленькую сумму!..

На другой день, облачившись в свой единственный приличный костюм, Доссена отправился в библиотеку и взялся читать газеты. Оказалось, ему действительно есть чем гордиться. Его творчество давно перешагнуло границы родной Италии. Работы, выполненные им в пыльной мастерской на окраине Рима, стали не только достоянием известных во всем мире частных коллекционеров, но и гордостью экспозиций Метрополитен-музея в Нью-Йорке, лондонского Музея Виктории и Альберта, музеев Вены, Парижа, Берлина, Мюнхена, Бостона, Кливленда. Словом — всего мира. Вот только подлинного имени их автора нигде упомянуто не было. Работы однозначно приписывались великим скульпторам прошлого.

Доссена уже заканчивал просмотр газет за последний месяц, как вдруг наткнулся на заметку о том, что крупнейшему в Америке частному художественному собранию Фрика предложили приобрести вновь найденную в Италии скульптуру Донателло «Благовещение». Однако владелица галереи, миллионерша мисс Элен Клей Фрик засомневалась: что-то подозрительно часто в последнее время стали находиться работы старых мастеров. И вот теперь американские агенты плывут через океан, чтобы удостовериться в подлинности находки.

Алчео ахнул. Как раз месяц назад Фазоли забрал у него очередную работу «под Донателло» на этот сюжет. Что же получается, он, Алчео Доссена, соучастник грандиозной аферы? Преступник, подделывающий скульптуры великих?! Впрочем, нет — он ничего не подделывал, он лишь имитировал стиль, но создавал свои оригинальные произведения. Во всем виноваты только Фазоли и Палесси. Это они одурачили весь художественный мир и крупно нажились на этом. А его просто использовали, как наивного дурачка!

Доссена подал в суд. Он хотел восстановить свои авторские права и получить причитающуюся ему достойную компенсацию. Суд, однако, не спешил с разбирательством. Да и зачем, если какой-то резчик с городской окраины обвиняет двух почтеннейших торговцев антиквариатом? К тому же утверждает, что именно он создал творения, которые авторитетные эксперты признали принадлежащими великим мастерам прошлого. Такое дело вообще не стоит рассматривать!

Однако все повернулось по-другому. Сначала о следствии пронюхали газетчики, ну а потом в Рим наконец-то прибыли посланные мисс Фрик американские агенты. Побывав в комиссариате, они отправились прямиком к Доссене. Тот встретил их в ужасе. Что сказать, как объясниться с этими господами?! Впрочем, американцы ни в чем его не обвиняли. Они просто показали Алчео фотографии нескольких скульптур, найденных в последние годы, в том числе и особо заинтересовавшего их «Благовещения».

«Да, всё это — мои работы, — дрожащим голосом произнес Доссена. — Могу даже показать их предварительные наброски, рассказать, откуда брал материал и как искусственно старил то, что получалось. Но я никогда не утверждал, что это работы великих мастеров. Я не мошенник, я скульптор!» — «Конечно, — закивали американцы. — И мы поможем вам это доказать!»

Уже на другое утро перед мастерской Доссены появился солидный грузовик. Из него быстро выгрузили какие-то приборы, в сарае установили мощные прожектора, зажурчала кинокамера, раздалась команда: «Мотор!» И тут кто-то выкрикнул: «Вы станете кинозвездой, мистер Доссена!»

Алчео не спеша вышел в центр мастерской, окинул взглядом белый кусок мрамора, стоящий на подставке, и под бдительным объективом кинокамеры начал создавать свою новую скульптуру — «античную» статую Венеры.

Десяток коробок отснятой пленки были представлены в суде в качестве вещественных доказательств. Судьи, правда, были слегка озадачены: впервые в их практике кто-то старался доказать, что является автором подделок. Впрочем, с поддельностью своих работ Алчео не соглашался. «Да, я действительно выполнил немало работ под старину, заказанных мне синьорами Фазоли и Палесси, — объяснял он, — но ничего не подделывал и никого не обманывал. Я просто делал так, как мои великие предшественники. Разве я виноват, что вижу мир, как они, и владею их техникой?! Наверное, я просто живу не в свое время…»

«Конечно, автор не виноват, что живет в нашем двадцатом веке! — закричал со своего места директор музея в Бостоне. — И мы не намерены убирать его работы из экспозиции!»

Зашумели и другие известнейшие эксперты, съехавшиеся на этот странный процесс со всего света. Кажется, назревал мировой скандал.

Шумно дыша, судьи удалились на совещание. Вернувшись, вынесли вердикт: Алчео Доссена не виноват ни в каком мошенничестве. Он лишь продавал торговцам «статуи под старину» собственного изготовления. А вот степень вины торговцев предстояло определить на завтрашнем заседании.

Однако на нем все пошло совершенно непонятнейшим образом. Изворотливые адвокаты, нанятые Фазоли и Палесси, и не думали отрицать, что их подзащитные заработали на скульпторе-простофиле больше 3 миллионов долларов. Но высказали явное недоумение, что к ним могут быть предъявлены какие-либо претензии. Ведь они платили Доссене заранее оговоренную сумму. Да и покупателей, как выяснилось, не надували, ведь «предварительно и чистосердечно» всякий раз просили музейных работников сделать собственную экспертизу. Разве они виноваты в ее результатах?..

Так что наказать мошенников, наводнивших мировой рынок скульптурными подделками, римские судьи так и не смогли. Они лишь обязали «дружную парочку» выплатить обманутому автору компенсацию, равную примерно 60 тысячам долларов.

Забавно, но после обещания компенсации объявилась пропавшая синьора Доссена. Как и раньше, она громко кричала, требуя денег. Но Алчео уже все успел потратить на детей: старшему — на свадьбу, младшему — на учебу. Так что Стефания отбыла обратно к своему коммивояжеру, а Доссена вернулся в старую мастерскую и вновь приняться за привычное дело: ведь еще множество скульпторов Возрождения ждали воплощения своих не реализованных при жизни замыслов. Однако теперь скульптору приходилось на каждой работе ставить собственное клеймо, да и стоили они уже не больше 700 долларов. Но Алчео относился к этому философски — не многие из гениев Возрождения купались в роскоши. В 1937 году Доссена на последние деньги опубликовал «Официальный перечень работ, которые я выполнил по просьбе моих предшественников». И сделал это вовремя — через месяц он и сам отправился к ним, на Небеса. К тому времени шумиха вокруг его имени уже утихла. Какие-то музеи постарались поскорее избавиться от работ «непревзойденного мастера подделок» и потихоньку сбыли их через художественные салоны. Другие оказались прозорливее. Сменив таблички, они дождались, пока цены на работы покойного скульптора стремительно пошли вверх. Среди них оказался Музей Виктории и Альберта. А в начале XXI века в Сиене даже открылась выставка, на которой были показаны работы Алчео Доссены — то ли «величайшего короля подделок», то ли действительно мастера, жившего не в свое время.

Его имя вписано золотыми буквами в списки мировых афер, связанных с искусством и не только. Недаром он получил имя Вездесущего. Говоря свободно на пяти языках, имея 45 «законных» псевдонимов, он сумел «поработать» во всех крупных странах мира. Еще он слыл Непотопляемым, ибо всегда выходил сухим из воды. Его арестовывали 99 раз, но всегда отпускали — его аферы невозможно было доказать. Они были криминальным искусством, о каждой из них стоит рассказать отдельно. Но одна — совершенно гениальна. Ведь Виктор Люстиг — человек, который продал шедевр французской архитектуры и техники — Эйфелеву башню.

Весна в Париже 1925 года поражала буйством красок. Утонченный и элегантный господин в чуть старомодном котелке с приличествующим моноклем на золотой цепочке, презрительно щурясь, шел по бульвару Монмартра. Он тщательно обходил пестрые скамейки, на которых восседала столь же пестрая публика. Да, Париж сильно изменился за десять лет, что он здесь не был! Недаром художник Морис Вламинк, с которым Виктор Люстиг познакомился в одном из морских круизов, предупреждал: «Теперь у нас такая смесь народов, что и самим не верится. Необычное странное зрелище, практически все расы земного шара». Действительно, кого только нет! Черные африканцы, длинноволосые арабы, русские, которых сразу можно отличить по окладистым бородам. Красные рубахи, невообразимые накидки, восточные тюрбаны — пестрота одежды просто режет глаз. Ничего не поделаешь, Париж пригрел многочисленных беженцев Первой мировой войны, революции в России и разных европейских волнений.

Правда, в центре города — там, где в респектабельном отеле «Крийон» остановился Виктор Люстиг, все по-прежнему традиционно и консервативно-прилично. Кажется, словно Париж вообще разделен на два совершенно разных города. Вот — чопорный центр, с кварталами финансистов, аристократов и почтенных буржуа, а вот, переехав через знаменитый «Холм», — ты уже на безумном Монмартре, живущем по собственным законам вечного развлечения и эпатажа.

Франс Хальс. Цыганка

Переодевшись в своем роскошном номере отеля «Крийон» (от больших денег большой пот пробирает!), Люстиг спустился в ресторан. Теперь нечего смотреть на цены — он может позволить себе все. Завтра же посетит лучшего портного, зайдет в ювелирный салон Картье, вечером позволит себе расслабиться. Сходит на бульвар Кине в «Сфинкс», а может, и пригласит девушек к себе в номер. Мадам Мартуна, владелица этого лучшего в Париже борделя, позволяет девицам обслуживать клиентов прямо на дому.

Люстиг спустился в ресторан. Окинул взглядом белоснежную скатерть и брезгливо протянул: «Перестелите!» Теперь он может позволить себе любой каприз. Новая белейшая скатерь взвилась над столом и заняла свое приличествующее место. Рядом с ней появилось меню в золоченых корочках. Официант и сомелье застыли по обеим сторонам важного клиента, ожидая приказаний. Виктор сделал заказ, добавив: «На десерт — икру с шампанским!»

Сомелье хмыкнул — сразу видно американцев. Это они приучили бедняжку Европу к такой гремучей смеси. До них парижане смаковали благородное шампанское с фруктами или сыром. Но теперь в Париже столпотворение. Публика со всего мира живет по собственным законам. Франция стала совершенно неустойчивой. Мало того, что мода меняется на глазах, так и правительства меняются как перчатки. В этом содоме парижане не знают даже членов городской ратуши, не то что министров правительства. К тому же появились еще и министры без портфеля, это уж совсем немыслимо.

«Газеты! Свежие газеты!» — ворвался вдруг в тишину зала звонкий мальчишечий голос.

В прежние почтенные времена эдакого мальца никогда не впустили бы в дорогой ресторан. А теперь — пожалуйста, можно заплатить в префектуре оговоренную сумму и торговать.

Люстиг сделал мальчишке знак. Бросил монетку и развернул «Пари матч». Пролистнул, быстро читая заголовки, и вдруг остановился. «Будет ли продана Эйфелева башня?» — вопрошал заголовок. Автор писал, что городские власти, не имея денег на ремонт знаменитого инженерного шедевра, в растерянности думают: может, продать башню в частные руки?

Виктор чуть не подскочил. Боже правый, вот он — следующий шанс. Он продаст Эйфелеву башню. В конце концов, он продавал старинный богемский замок, шедевр Франса Хальса, отчего бы не продать парижское чудо техники? Это будет шедевр его карьеры, гениальная афера. Тут как раз и пригодится нынешняя неразбериха в Париже, постоянная смена членов правительства и мэрии, при которой люди часто и не знают, кто есть кто. Да в таких условиях он провернет это мошенничество века за неделю!

Уже через пару дней в знаменитом Голубом салоне отеля «Крийон» состоялась конфиденциальная встреча. Почтительные метрдотели, кланяясь, провожали приглашенных к особому столу в виде подковы, где их перехватывали обходительные официанты. Все шестеро стояли во главе крупнейших фирм по скупке и переработке металлолома. Все получили на правительственных бланках особое приглашение от графа Люстига, заместителя министра почты и телеграфа. Сам Люстиг явился во фраке с розеткой ордена Почетного легиона в петлице.

«Господа! — провозгласил он. — Правительство страны уполномочило меня провести тайные переговоры именно с вами, лидерами бизнеса. Я не стану говорить долго. Наверняка вы и сами знаете, что парижская Эйфелева башня в ужасном состоянии. Она была возведена в спешке для Всемирной выставки 1889 года и мыслилась как временное сооружение. Однако эта временная постройка стоит вот уже более 30 лет, разваливаясь без реставрации. Но сегодня, вы и сами знаете, средств на реставрацию взять неоткуда. Поэтому решено снести башню, продав на металлолом. В ней 9 тысяч тонн, из них более 7 тысяч — металлические конструкции, которые мы и выставляем на продажу. Стартовая цена ниже себестоимости. Кого заинтересовал этот подарок судьбы, может записаться на закрытый аукцион. Думаю, нет нужды говорить, что все должно остаться в тайне, дабы не будоражить общественность».

«Однако, месье, — подал голос солидный господин с почтенными сединами, — это же не просто башня, а уже давно символ Парижа. Вы уверены, что мэрия поддержит такой шаг?»

Главы фирм зашушукались. Но тут дверь открылась. Метрдотель зычным голосом провозгласил, обращаясь к Люстигу: «Господин граф, мэрия прислала машины за вами и вашими гостями!»

Люстиг широко улыбнулся присутствующим: «Вот и ответ на ваш вопрос, господа. Сам мэр попросил меня проводить вас на экскурсию по башне».

К творению Эйфеля две машины докатили вмиг. На входе у подножия башни Люстиг показал служителю удостоверение (поддельное, конечно) и махнул рукой: «Эти господа со мной!»

Служитель поклонился, и все семеро проследовали (конечно, без билетов) к лифту для особо почетных гостей.

Через четыре дня пришли заявки на аукцион. Больше всех предлагал Андре Пуассон, глава одноименной корпорации. Люстиг тут же связался с ним по телефону: «Многоуважаемый месье Пуассон, вынужден вас огорчить: четверо других участников аукциона предлагают за башню куда больше, чем вы. Однако лично мое мнение склоняется именно в вашу пользу. И знаете отчего?»

Делец только засопел.

«Дело в том, что я, граф Люстиг, тяготею к старинным аристократическим фамилиям. А ведь в ваших достойных предках течет кровь самой маркизы Помпадур, легендарной фаворитки короля Людовика XV».

Делец засопел еще громче. Никаких королевских фавориток в его роду не водилось, но услышать такое было приятно.

«Да-да, уважаемый месье Пуассон! — лился в трубку завораживающий голос Люстига. — Девичья фамилия легендарной Помпадур была как раз Пуассон. Ее отец, Франсуа Пуассон, работал в парижском банке. У вас ведь тоже есть банк в придачу к сталелитейному делу?»

Новоявленный потомок маркизы Помпадур подтвердил: «Есть!»

«Значит, вы можете свободно располагать средствами. Вы — большой человек, не то что наш брат чиновник. Наше жалованье невелико, и за десять посреднических процентов я мог бы взяться представить сделку таким образом, что названная вами сумма окажется самой крупной, и вы получите право на утилизацию более 7 тысяч тонн отборной стали».

Сделка состоялась. Пуассон выписал Люстигу чек, заплатив наличными проценты. Всего продажа Эйфелевой башни потянула на четверть миллиона франков. Вот это было уже целое состояние. Ну а издержек всего-то тысяч десять приятелю-аферисту Дэну Коллинсу. Это он организовал печать поддельных удостоверений и правительственных бланков.

Уже через день после обналичивания чека подельники уехали в Австрию. Ну а потомок маркизы месье Пуассон дождался дня, указанного в лицензии, выданной на демонтаж Эйфелевой башни, и послал бригаду своих рабочих. Тут же возник скандал, правда короткий. Дело тут же замяли. Никто не хотел стать посмешищем в глазах всего мира — ни правительство, ни мэрия, ни сам покупатель Пуассон.

В Вене Люстиг читал парижские газеты с большим удивлением. О продаже башни не было ни строки. По идее фотографии преступника века должны были бы красоваться на каждом столбе, но его никто даже не разыскивал. Выходит, продажа века прошла незамеченной?! Такого Виктор не мог допустить. Народ должен знать своих гениев, даже если они мошенники!

Виктор отправился в Париж. Он снова пригласил шесть магнатов (конечно, других) и снова предложил им купить Эйфелеву башню. Однако вторая покупка не заладилась. Один из покупателей обратился в полицию. Началось разбирательство, скандал прокатился по всей Европе. Люстиг вовсю вкусил славу короля аферистов, однако ему пришлось срочно покинуть Старый Свет и перебраться в Америку. Правда, лет через пять он подумал, а не повторить ли попытку в третий раз, но не решился.

Прибыв в США, Люстиг понял: это вам не спокойная старушка Европа, это — страна гангстеров. Тут все поделено. Каждую территорию контролирует своя банда. Каждый день перестрелки, разбои, кровь на мостовой. Однако примыкать к какой-либо банде Люстиг не желал. Всю жизнь он прожил одиночкой. И хотел делать дела, ничего не делая. Он был не просто аферист, но аристократ-аферист. Вот только вторая половина 1920-х годов в Америке давала возможность выжить, лишь примкнув к стае. Что ж, тогда надо выбрать самую крутую стаю.

Люстиг выбрал Аль Капоне. Уж если общаться, так с королем гангстерского мира — самым влиятельным, самым удачливым и беспощадным. Конечно, это было безумие — соваться к такому человеку. Но Люстиг, приняв вид обнищавшего, но гордого европейского графа, добился встречи с Аль Капоне в Чикаго. Показал статьи о том, как продал ни много ни мало, а само национальное достояние французов — пресловутую башню. Пообещал, что если Аль Капоне даст ему 50 тысяч долларов, то через два месяца получит назад сто. Гангстер посмеялся над доверчивыми идиотами в Европе, поковырял свой знаменитый золотой зуб и ухмыльнулся угрожающе: «Смотри, граф! Даю один чемоданчик с деньгами, принеси мне два. И не пытайся надуть, под землей найду».

Ровно через два месяца Люстиг вернулся в Чикаго. Смиренно развел руками: «Приношу искренние извинения, мистер Капоне. Мой план не удался. Я остался в дураках. Видно, европейская закваска куда хуже, чем ваша, американская. Я не сумел провернуть здесь мое дельце. Но ваши деньги целы. — И Люстиг раскрыл чемодан. Там вместо полученных от гангстера стодолларовых пачек лежали мелкие замызганные купюры. — Мне нелегко было их собрать, — прошептал Виктор, — но я вам их возвращаю…»

Капоне покачал головой и гордо подбоченился: «Возвращает. Смотри-ка какой гордый. На паперти, что ль, собирал? Да, приятель, здесь не сонная Европа, тут бурно растущая страна Америка. Не повезло тебе, бедолага. Но если ты на мели, дам тебе пять кусков. За честность».

И Капоне протянул Люстигу пять тысяч. Тот взял деньги и поблагодарил. Только глаза опустил, словно боялся, что те выдадут внутреннюю усмешку. Ведь не рассказывать же самодовольному гангстеру, что за два месяца ловкий Люстиг прокрутил 50 тысяч на 100 процентов, но ведь и 5 тысяч никогда не лишние.

Правда, больше с гангстерами Люстиг решил не связываться. Кроме них есть и банкиры с промышленниками. У тех тоже деньги водятся. А где человека легче всего надуть? Ясно, на отдыхе. Там, где он расслабляется, не ожидая подвохов. И Люстиг отправился во Флориду на курорт Палм-Бич. Некоторое время приглядывался, наконец выбрал новую жертву.

Автомобилестроитель Герман Лоррер отдыхал, не скупясь на собственные расходы, но вот сопутствующие траты делал с осторожностью. В местном казино не играл, спиртным особо не баловался, чаевые официантам давал чисто символические. Виктор понял: мистер Лоррер хоть и вполне кредитоспособен на сегодня, но испытывает тревогу о будущем. И точно! Сойдясь с новым знакомым поближе, Люстиг узнал, что автомобильный бизнес не всегда прибылен и потому мистер Лоррер ищет дополнительные доходы.

Виктор доверчиво рассказал промышленнику, что он и сам, граф по происхождению (как же легко люди верят всяким графам!), частенько испытывал стеснение в средствах, пока не изобрел невероятную машинку для печатания купюр.

«Покажу только вам свою тайну. — Опасливо крутя вокруг головой, граф Люстиг достал из кармана изящный ящичек из красного дерева, обитый фиолетовым бархатом. — Внутрь кладете купюру в сто долларов, задвигаете крышечку, нажимаете на эти кнопочки и вертите ручки. Внутри специальный химический раствор (моя гордость!) и краски для копирования. Главное, не перепутать порядок действий. Ровно через 6 часов из ящичка вынимаете свою купюру, а из прорези в дне выпадает ее копия».

«Фальшивая?» — испуганно вздохнул промышленник. «Ничуть не бывало — точная копия настоящей. Любой банк признает таковой!» — «Но номер? Ведь деньги разных номеров и серий!» — «Серия останется той же, а номера будут различаться ровно на единицу. Никто не придерется! Хотите, покажу на практике. Смотрите, кладу купюру, нажимаю кнопки. Главное, не перепутать. Пока мы с вами посидим на пляже, потом сходим в ресторан, сыграем пару партий в бильярд, время подойдет. Вместе вынем новую купюру».

Так и сделали. «Воспроизведенная» купюра отличалась от оригинала ровно на единицу в номере. На всякий случай приятели спустились в казино и попросили проверить деньги. Удивленные служащие заверили их, что купюры подлинные.

На другой день промышленник умолял Виктора: «Сделайте и для меня такую машинку!»

Люстиг потянул время для разогрева клиента и, наконец, согласился, объявив цену: «Двадцать пять тысяч долларов!»

У промышленника глаза на лоб полезли от такой суммы. Однако Люстиг объяснил, что машинка заряжена на воспроизведение тысячи купюр, то есть на сто тысяч долларов.

Это и решило дело. Ловкий Люстиг получил 25 кусков всего-то за ящичек для промокашек, обитый фиолетовым бархатом, с приклеенными кнопками и ручками. Ну еще, конечно, за вторую купюру — абсолютно настоящую, которую он заранее тщательно подбирал по номеру и клал в прорезь чудо-машинки. Стоит ли говорить, что уже через час продавец «гениальной технической новинки» покинул Палм-Бич. Ну а доверчивый Лоррер еще долго жал на кнопки и крутил ручки, ругая себя, что оказался полным дураком и, видно, перепутал порядок действий. Надо же было записать!

Ну а Люстиг перебрался в другой курортный городок, купив новый ящичек в писчебумажной лавке. Правда, не всегда продажа волшебного изобретения приносила столь большие суммы. Судье из штата Канзас пришлось продать чудо техники всего-то за 15 тысяч. Зато судья выпустил «почтенного графа Люстига», которого загребли за аферу с фальшивыми драгоценностями, прямо в зале суда за недоказанностью. Стоит ли говорить, что почтенный граф тут же смылся из штата? В другой раз пришлось отдать чудо-ящичек вообще чуть не задаром. Ушлый шериф в Оклахоме согласился заплатить за новейшее изобретение всего-то 10 тысяч. Хорошо хоть, Люстига отпустил на свободу.

Вот со встречи с этим шерифом вся жизнь Люстига и изменилась — удача покинула его. Как-то вечером он спокойно разгуливал по улицам Чикаго, не ожидая здесь ничего плохого. Ведь столица гангстеров отлично помнила про дружбу блистательного графа с легендарным Аль Капоне. И вдруг чья-то тяжелая рука легла на плечи Люстига. «Наконец-то я тебя нашел, приятель! — Старинный знакомый, шериф из Оклахомы, стоял рядом, ухмыляясь во все золотые зубы, вставленные явно не на оклад полицейского. — Помнишь, как ты всучил мне бесполезный яшик за 10 тысяч? Так вот, либо завтра возвращаешь баксы, либо я отдаю тебя копам».

Люстиг занервничал. Денег у него не было, и он решился на подлог. Прикупил у фальшивомонетчика купюры по дешевке и всучил шерифу. Думал, что тут же сбежит, пока страж закона не заметил, что деньги фальшивые. Но идиот шериф не заметил! Как последний придурок, он расплатился ими в ювелирном магазине. Ясно, что на выходе его уже ждала полиция.

Через неделю арестовали и Люстига — шериф, естественно, рассказал, откуда фальшивки. Так уникального мошенника, сумевшего не сесть даже за продажу Эйфелевой башни, посадили за банальную торговлю фальшивыми деньгами. Между прочим, это была его сотая посадка. Однако изворотливый ум легендарного мошенника подсказал ему план. Виктор сказался больным, и его перевели в тюремную больницу. Оттуда ловкий аферист сумел сбежать. Но, видно, контакт с фальшивыми деньгами не проходит бесследно даже у самого удачливого преступника. Подделка денег особо преследуется в любом государстве. Люстига объявили в срочный розыск и быстро поймали. В декабре 1935 года его судили и дали 15 лет за подделку долларов и еще 5 лет за недавний побег.

Умер он в знаменитой тюрьме Алькатрас в 1947 году то ли от воспаления легких, то ли от туберкулеза. Да кто разберет, все равно лечения никакого. Когда оформляли свидетельство о смерти, то пришли в замешательство: что писать в графе «профессия»? Тюремный администратор почесал в затылке и ничтоже сумняшеся написал: «Продавец». В самом деле, разве этот мошенник занимался чем-то другим?..

Впрочем, и само дело Люстига не пропало. Эйфелеву башню начали продавать, правда, по кускам. В 1983 году продали главную лестницу, которую демонтировали после установки лифта. Лестницу распилили на 24 куска, три из них оставили в городских музеях, остальные раскупили коллекционеры за 280 тысяч евро. Что там старина Люстиг с его 250 тысячами франков! Ну, а сколько денег пошло в городскую казну, а сколько — налево, про то неведомо. Но слухи долго муссировались в прессе. Однако в конце прошлого года знаменитый Парижский аукционный дом Дрюо объявил о продаже куска еще одной лестницы. Вес — 700 кг, цена не была объявлена. Но покупка быстро перекочевала в частные руки. Словом, дело Люстига живет и побеждает…

Ювелирное искусство наполнено авантюрными и мистическими историями. Но первенство здесь держит один драгоценный брилиант — и абсолютно заслуженно.

«Как скучно на парижских вечеринках!» — Сумасбродка Эвелин выловила вишенку из коктейля и, дурачась, кинула ее прямо в бокал кузины Мардж. Та, ойкнув, прикрыла рукой от брызг свое блестящее колье. Эвелин скривилась: «Зачем ты нацепила это вульгарное колье?» — «Мой ювелир сказал, оно приносит удачу!» — попыталась оправдаться Мардж. И тут Эвелин взорвалась. «А мне приносят удачу драгоценности, от которых у других одни несчастья! — громко произнесла она. — Ищу бриллиант с хорошеньким проклятием!»

Не удержав бокал, подвыпившая Эвелин Маклин выплеснула коктейль прямо на платье кузины. Мардж обомлела. Что же будет? Такое поведение на вечеринке парижского бомонда — явный вызов обществу! Но никто даже не взглянул в их сторону. Неужели для веселого Парижа это — обычная сцена? А может, за лето нынешнего 1910 года, пока Эвелин живет в Париже, все привыкли к ее эпатажным выходкам? Одни только гонки по Елисейским Полям в новеньком кабриолете с парочкой взъерошенных куриц на заднем сиденье чего стоят! Бедные хохлатки тогда орали почем зря, а народ шарахался в ужасе. Ясно, что после такого никто и не ожидает хороших манер от «американской выскочки». К тому же все шепчутся, что в свои 24 года Эвелин «неприлично богата». Ее отец Том Уолш сколотил громадное состояние на золотых приисках. Слыл властным бизнесменом. Но сладить с собственной дочкой не смог, недаром ее прозвали «заводной девчонкой». Мардж вздохнула, вспоминая, как несколько лет назад Эвелин появилась на приеме в вашингтонском доме отца с невообразимой прической «Воронье гнездо». Тогда, чтобы дочка вернула себе «приличный» облик, Том Уолш пообещал ей алмазный браслет. С тех пор у них так и повелось: чуть что — Эвелин за свою «уступчивость» снова бриллианты требует. И не крошечные, как те, что сейчас на Мардж, а самые большие.

И как только Эдварда Маклина, кузена Мардж, угораздило два года назад жениться на этой сумасбродке? Ведь Эдвард — такой умница, к тому же наследник владельца преуспевающей газеты «Вашингтон пост». И вот вам — влюбился в легкомысленную красавицу! Теперь и он задабривает ее драгоценностями. На рождение сына купил огромное кольцо. Но Эвелин закатила скандал: кольцо, видите ли, вульгарно.

Эвелин Маклин

Понятно, что бедный Эдвард устает от сумасбродств жены — недаром на этот раз попросил кузину пойти с ней на вечеринку. Ох, если бы предвидеть последствия! Мардж стиснула зубы и попыталась незаметно смахнуть с платья следы от брызг коктейля. Краем глаза она увидела невысокого молодого человека в потрясающе элегантном смокинге. Он тут же отвернулся, но Мардж заметила его жадный взгляд в сторону Эвелин. Неужели еще один поклонник? Мало у Эдварда с Эвелин домашних скандалов. И тут Мардж как током ударило — да это же Пьер Картье, младший из известной династии ювелиров. Нельзя, чтобы он застал их в таком виде!

Она потащила кузину в дамскую комнату. Сама вытерла залитое платье, а служительницу попросила подать Эвелин крепчайшего кофе. Только спустя полчаса кузины вышли в зал. И удивительно — Картье тотчас шагнул им навстречу.

Альфред Картье и его сыновья (слева направо): Пьер, Луи и Жак

«Я могу предложить мадам Маклин то, что она ищет, — самый дорогой в мире бриллиант с самым настоящим проклятием!» — Жестом фокусника Картье извлек из рукава изящный синий футляр и открыл его. Вихрь чистейшего темно-голубого света взорвался перед глазами. Кузины ахнули.

«Перед вами „Блю Хоуп“ — „Голубая надежда“. Иногда его также называют „Голубой алмаз короны“ или „Голубой француз“. Хотя, как видите, камень скорее не голубой, а васильково-сапфировый. В далеком 1668 году путешественник Жан Тавернье привез его из Индии для самого Людовика XIV. Говорят, что выкрал из священного храма, где алмаз этот украшал статую Будды. И не просто украшал, а служил ей третьим глазом. Так вот жрецы храма прокляли тогда вора. И Тавернье стал первым, на кого пало проклятие: из Франции он поехал в далекую Россию, и там по дороге его разорвали волки. С тех пор алмаз всем приносит несчастья. Вы ведь говорили о таком камне, мадам Маклин?»

Эвелин молчала и только завороженно смотрела на иссиня-голубой алмаз, вставленный в тяжелую подвеску. Потрясающий камень! Но вот оправа слишком громоздка.

«Неужели сам Людовик XIV носил этот камень?» — удивленно прозвучал голос Мардж. Ювелир оживленно повернулся к ней, обрадованный вопросом: «Да, но перед этим он приказал огранить индийский алмаз. Из его 112 карат осталось всего 67, но зато он стал бриллиантом. Ни у одного государя в мире не было подобного! Людовик обычно носил его на длинной синей ленте, повязанной на шее. И вот как-то дал пофорсить своей фаворитке мадам де Монтеспан. Но, увидев красавец-камень на ее груди, понял: его избранница недостаточно прекрасна, и вскоре окончательно охладел к ней. Да и самому Людовику с камнем не повезло: „Голубой алмаз короны“ был при нем в тот самый день, когда его настигла мученическая смерть от гангрены. Дальше проклятье действовало еще сильнее. Со временем бриллиант попал к королеве Марии-Антуанетте. И как вы знаете, бедняжка закончила свои дни на гильотине. А герцогиня Ламбаль, которой королева давала поносить бриллиант, была растерзана разъяренной толпой во времена Французкой революции».

«Какие жуткие истории вы рассказываете, месье!» — ахнула Мардж. Картье перевел дух и продолжил: «Революционеры поместили сокровища французских королей на мебельный склад, где все желающие могли ими полюбоваться. Вот только охранялось помещение из рук вон плохо. Шайка грабителей, которую возглавлял самый известный парижский вор Поль Мьетт, похитила сокровища. Но взломщиков вскоре поймали. Большинство драгоценностей удалось вернуть. Однако „Голубой алмаз короны“ пропал бесследно. Говорят, кто-то переправил его в Амстердам. Вряд ли это успел сделать Мьетт. Ведь, попав в тюрьму, он уже через пару дней стал очередной жертвой проклятия — его зарезали сокамерники».

Эвелин скривила губки: «Забавно!» — и потянулась к очередному бокалу шампанского. Мардж выхватила бокал прямо у нее из-под руки: «Не отвлекайся, кузина! Это же так интересно! А почему, месье Картье, вы сказали, этот камень называют „Блю Хоуп“ — „Голубая надежда“?»

Картье улыбнулся: «Все очень просто. Исчезнувший в годы революции голубой бриллиант со временем добрался до Англии, где его купил король Георг IV. Правда, до этого стараниями голландских ювелиров камень изрядно „похудел“. Он весил уже 44,5 карата, но, как говорят, стал еще более прекрасен и, что главное, не растерял свою роковую силу. Ведь жизнь Георга IV с того времени явно пошла под откос: он по уши увяз в долгах. Так что после его скорой смерти камень был продан кредиторами с аукциона. В итоге он оказался у известнейшего лондонского банкира и коллекционера драгоценностей — Генри Филиппа Хоупа. Отсюда и имя алмаза — „Блю Хоуп“, которое, как вы знаете, можно перевести как „Голубая надежда“».

Мардж подняла на Картье недоверчивый взгляд: «Я слышала о семье этого банкира. С ним ничего не случилось, он умер в преклонные лета своей смертью, оставив кучу денег». Картье вспыхнул: «Проклятие алмаза коснулось его наследников. Они разорились! — Ювелир повернулся к Эвелин. — Взгляните на этот зловещий камень, мадам! Разве вам не хочется иметь его, чтобы он, приносивший всем одни несчастья, приворожил вам удачу?»

Эвелин вздохнула. Проклятье, конечно, интересно, но хорошо бы ускользнуть от бдительного ока Мардж и рвануть в какой-нибудь ресторан, где никто не будет выхватывать бокалы у тебя из-под носа.

«Этот „Блю Хоуп“, конечно, класс, — процедила она, — но оправа у него какая-то неказистая!» — И, не дав ювелиру опомниться, Эвелин ринулась к дверям.

Пьер Картье возвращался домой, прижимая руку к груди, где во внутреннем кармане смокинга лежал синий футляр. Пока извозчик плелся по булыжной мостовой, ювелир сердито ругался про себя — и на американскую выскочку, и на ее недоверчивую кузину. И конечно, на себя самого — не смог уговорить эту заморскую миллионершу, а ведь должен был! Ювелирному дому Картье позарез нужны деньги. Когда-то все ювелирное производство ютилось в скромной мастерской неподалеку от Пале-Рояля. Правда, уже тогда к его дедушке, Луи Франсуа Картье, заходили и русская княгиня Демидова, и французская императрица Евгения, жена Наполеона III. Теперь у четверых внуков Луи Франсуа — филиалы в главных европейских столицах, а Пьер, самый младший внук, два года назад, в 1908-м, открыл представительство Дома Картье за океаном — в Нью-Йорке. Теперь ему нужны оборотные средства, да и реклама не помешает. И все это будет, если только он сумеет продать «Блю Хоуп» этой экстравагантной американке!

Пьер еще теснее прижал футляр. Два месяца назад ему фантастически повезло — удалось купить на аукционе алмаз Хоупа. А ведь ювелирный мир уже считал, что навсегда расстался с ним. Последний его владелец, торговец драгоценными камнями, поплыл в Сингапур, но его корабль затонул. Но оказалось, что он не брал с собой камня, и тот спокойно лежал в сейфе Парижского банка. Вот тогда-то Картье и выкупил это сокровище. Мечтал оставить себе, но понадобились деньги. Покупателей, впрочем, долго не находилось. И вот сегодня, услышав: «Ищу бриллиант с хорошеньким проклятием!», он сразу понял: надо действовать. Пришлось насочинять экспромтом жуткую историю о проклятии и королях. И ведь американка поверила! Пусть сейчас она не взяла камень, наметанный глаз ювелира Картье заметил — бриллиант ей приглянулся. Нужно только исхитриться и переделать оправу.

Первый день уик-энда в загородном доме нью-йоркских приятелей Эвелин был в разгаре. Поднабравшиеся гости веселились каждой шутке. Палец покажи — смеяться будут. Вот это — настоящая американская вечеринка, а не прилизанный раут в Париже! Эвелин была в ударе. Муж не поехал с ней — нашлись дела в газете. Зато приехали постоянные поклонники Эвелин — «верные пудели», как презрительно называл их Эдвард. Все они наперебой приглашали красавицу на очередной танец, так что у Эвелин уже ноги подкашивались. Ловя ртом воздух, она присела на кушетку, обвела глазами зал и чуть не присвистнула, как в юности. Ого! Перед ней стоял тот самый ювелир из Парижа. «Я одолел океан, чтобы привезти вам то, что вы ждали!» — галантно произнес он, окидывая красавицу откровенно чувственным взглядом и открывая одновременно черный бархатный футляр.

Сноп васильковых брызг окатил Эвелин. Она порывисто вздохнула — камень стал еще красивее. Ювелир оправил его в россыпь прозрачных бриллиантов и из всего этого великолепия создал изумительное колье. «Взгляните, как оно подходит вам!» — Соблазнитель Картье улыбнулся, словно Мефистофель, и поднес колье к платью Эвелин. И только тут она поняла, что не случайно надела это темно-васильковое платье. Щелкнула застежка, колье легло на обнаженную шею. По «пуделиной стае» поклонников пронесся протяжный стон восхищения. Эвелин прижала камень рукой. Нет, она больше не отдаст его! Это ее «Голубая надежда».

В мае 1911 года Эдварду Маклину пришел счет из Дома Картье на 180 тысяч долларов. Сумма по тем временам неслыханная для драгоценностей! Но Эдвард заплатил без разговоров. Да он и сам любовался бесподобным сверканием бриллианта, поглаживая то голубой огонь, то шейку жены — ведь Эвелин не снимала колье ни днем ни ночью. Только в детской ее можно было увидеть без бриллианта — Эвелин охотно давала сынишке Уинсену поиграть с камнем. «Пусть поточит зубки! — смеялась она. — Мой сынок и мой бриллиант — вот мои надежды!»

Одна лишь свекровь встретила камень в штыки. «Синева как у покойника! — кричала она. — Сними, чтоб я не видела!» Эвелин гордо вздергивала голову и хохотала: «А вы не смотрите!» Свекровь, хлопнув дверью, вылетала из гостиной. А потом слуга вызывал Эдварда в апартаменты матери. И та долго выговаривала ему за бесстыдное поведение жены. Однажды свекровь принесла на обед белый шарф и бросила невестке: «Прикройся!» Эвелин вскочила со стула, и камень в ее колье вспыхнул злобным светом. Бедная свекровь ахнула и заслонила глаза рукой: «Бриллиантовый дьявол!»

А на другой день она заболела. Эдвард пригласил самых лучших врачей, даже выписал какое-то светило из Лондона. Но приплыть из-за океана оно не успело. Умирая, свекровь звала в бреду Эвелин, крича: «Избавься от алмаза! Он не успокоится, пока не изведет всех нас!»

И он действительно не успокоился — в одночасье вдруг умер любимый брат Эвелин. На другой день после похорон она, привычным жестом прижав свою бриллиантовую надежду к груди, понеслась в церковь. Старый священник монсеньор Руссель, уже много лет исповедовавший семью Маклин, выслушал ее сбивчивый рассказ. «Я хочу снять проклятие! — рыдала Эвелин, снимая злосчастное колье. — Вы можете освятить камень?»

Монсеньор Руссель молча взял колье. Да, такие сокровища губительны для людей! Говорят, они — орудия дьявола. Но при чем тут дьявол? Люди сами совершают предательства и убийства. Как истинный христианин, святой отец не верил ни в какие проклятия. Но если миссис Маклин просит, он готов освятить камень. Монсеньор положил бриллиант на коричневую вельветовую подушечку, вскинул крест, и тут. раздались страшные удары грома. Дождь потоком ринулся с небес. Из окон посыпались разбитые стекла. И все вокруг завыло, заверещало, как в страшной сказке, а алмаз засветился зловещим светом. Но святой отец не дрогнул, рука его снова осенила крестом голубой камень. И гроза стихла.

Домой Эвелин вернулась еле живая. Сунула колье в укромное место, не решаясь надеть. Утром увидела, что «Блю Хоуп» посветлел. Перестал пугать яростным огнем и светился мягким голубым светом. Как завороженная, Эвелин расстегнула застежку и надела колье. И почувствовала необычайное спокойствие. Теперь из яростной ее надежда стала тихой.

Эвелин изменилась вместе с камнем. Перестала носиться по вечеринкам и шокировать публику. Занялась благотворительностью. И теперь никто уже не называл ее «заводной девчонкой». Эдвард благодушно заявлял приятелем: «Моя экстремалка перебесилась и притихла». Время шло. Миссис Маклин становилась добропорядочной американкой. Но в начале 1919 года ее начали мучить странные сны. То снились пожары, пламя которых было не желтым, а фиолетовоголубым. То жуткие водопады увлекали ее куда-то на дно — прямо в темно-голубой омут. И не было спасения от этой синевы. Однажды на светском рауте она привычным жестом тронула себя за шею. Колье не было! Эвелин понеслась домой. Вбежала в спальню. На ее огромной кровати сидел девятилетний Уинсон и гладил голубой бриллиант. А назавтра прямо у дома его сбила машина.

В отчаянии Эвелин стояла посреди своей комнаты, глядя на пустую кровать. Еще несколько дней назад здесь сидел ее мальчик с бриллиантом в ладошке. Теперь он в могиле. А проклятый алмаз — вон он: снова светится зловещими отблесками. Видно, и освящение не сладило с этим сатанинским камнем! И зачем только она купила его?!

Эвелин набрала номер нью-йоркского филиала Дома Картье: «Как вы могли, Пьер, продать мне этот ужасный камень?! Ведь я была глупая девчонка. Но вы-то должны были понимать, что значит проклятие!»

Телефон долго молчал, Пьер вздыхал в трубку и, наконец, произнес: «Не было никаких проклятий, Эвелин! Я придумал их, чтобы вы купили алмаз. Мне нужны были деньги. А вы сами кричали на весь Париж, что хотите иметь бриллиант с легендами и проклятиями. Вот я и приукрасил на собственный лад подлинную историю камня. Простите меня!»

Трубка мягко легла на рычаг. Эвелин схватилась за голову — не может быть! Пусть Картье и выдумал все про проклятие, но была же дьявольская гроза, когда освящали камень. И смерть Уинсена. Почему?!

На другой день удивленные посетители могли видеть миссис Маклин в непривычном для нее месте — библиотеке. Несколько недель она перерывала старые газеты и журналы. Домой возвращалась с дикой головной болью. Но не от чтения мелкого текста — от прочитанного! Эвелин узнала, что правнук банкира Хоупа продал Голубой бриллиант, чтобы спастись от разорения. Владельцем камня стал француз Жак Колё. Он сошел с ума и покончил жизнь самоубийством. Сокровище перешло в руки русского князя Ивана Канитовского. В Париже у того была любовница — танцовщица знаменитого театра варьете мадемуазель Лоренс Ладе. И вот однажды, едва она выбежала на поклон под гром оваций, из ложи Канитовского раздался выстрел. Стройная длинноногая красавица как подкошенная упала на сцену. Прожектор, высветивший ее прелестный сценический наряд, вспыхнул темноголубой молнией — на груди у Лоренс был приколот Голубой бриллиант. Князь, воспользовавшись суматохой, сбежал из театра. Друзьям он рассказал, что застрелил любовницу, поскольку она ему изменила. Но через пару дней и князя нашли зарезанным на парижской улице. Газеты писали, что это русские революционеры отомстили Канитовскому за то, что он вышел из их организации. Но разве не ясно, что и князя, и мадемуазель Ладе сгубил алмаз?!

После смерти Канитовского камень Хоупа купил турецкий султан Абд аль-Хамид II, жестокий и жадный правитель, прозванный Проклятым. Он украсил бриллиантом свою любимую наложницу Зобейду, но вскоре в припадке гнева зарезал юную красавицу. Сам же Хамид погиб в результате переворота, учиненного младотурками, а хранителя султанских драгоценностей вздернули на виселице под улюлюканье толпы. Словом, все, кто прикасался к «Голубой надежде», гибли. С калейдоскопической быстротой камень уничтожал своих хозяев. Неужели Картье не знал этого?!

Эвелин снова позвонила в Нью-Йорк, но номер не отвечал. Она пришла в отчаяние. Целую неделю просидела в своей комнате, отказываясь выходить. Эдвард, и сам измученный до предела, уехал куда-то к приятелям. Дом замер, горюя вместе с хозяевами. А ночью Эвелин услышала, как кто-то тихо стучит в дверь. Что-то подсказало ей: надо пойти открыть. На пороге стояла ее старая нянюшка-негритянка. 11 лет назад, когда Эвелин вышла замуж, старушка уехала к родственникам в Атланту. И вдруг — она здесь?.. Как маленькая, Эвелин кинулась в объятия няни.

«Голубка моя! — шептала та. — Дурной сон я видела и поняла — у тебя несчастье. Бедный наш ягненочек! До десяти годков не дожил! Чистый ангел на небе будет! А ты, голубка, не держи горе в себе. Расскажи своей няне!»

И Эвелин, вытирая слезы, рассказала ей все — о бриллианте и проклятии. Негритянка взяла в ладонь голубой камень и сжала его: «Что случилось, того не поправишь! Надо было сразу няню позвать. Я наложу на это чудовище свое негритянское заклятье. Камень не сможет больше калечить твою жизнь. Только делай как я скажу. Раз в алмазе зло — лиши его силы. Обходись с этой драгоценностью, как с простой вещью. Не восторгайся им, не дорожи! Пусть знает свое место и боится, что его выбросят, как простую побрякушку!»

Наутро, проснувшись, прислуга нашла роскошное голубое колье небрежно брошенным на газетном столике посреди старых выпусков «Вашингтон пост». С тех пор так и повелось — муж и слуги могли встретить бриллиант в самых невообразимых местах. То кухарка натыкалась на него в банке с солью, то горничная выуживала из цветочного горшка, то Эдвард находил в коробке из-под сигар. Сама же Эвелин снова стала прежней. Опять пошли гости, вечеринки, маскарады и розыгрыши. Опять ее открытая спортивная машина с визгом носилась по округе, наводя ужас на обывателей. И ее снова стали называть «заводной девчонкой».

Как ни странно, перемена понравилась Эдварду. А может, он просто решил, что, раз жене так легче, пусть развлекается. Во всяком случае, он отпускал ее на приемы и коктейли и снова покупал… драгоценности. «Как говорит народная мудрость: лучшие друзья девушек — бриллианты!» — шутил он. А вскоре Эвелин сама подарила ему бриллиант — крохотную девчушку с беленькими волосиками на головке.

Появилась и еще одна новость — постоянные груды телефонных счетов с адресатами ювелирных домов. Часто Эвелин разговаривала с Пьером Картье, и всегда прикрыв двери своей комнаты. Эдвард решил, что она затеяла очередную дорогостоящую покупку. Но все было наоборот — Эвелин попыталась тайком ото всех сбыть свой проклятый алмаз. Вот только время шло, а покупатели не находились. Дьявольский камень не желал продаваться! Тогда Эвелин начала предпринимать немыслимые действия. Она то отдавала «Блю Хоуп» очередной подружке — покрасоваться на приеме в Белом доме, то надевала его на шею любимой собаке и отпускала ее погулять или давала уличным детишкам поиграть. Наверное, втайне она надеялась, что проклятое колье потеряется или просто кто-то прикарманит его. Но удивительно, никто так и не польстился на него. Камень упрямо возвращался к хозяйке.

А между тем роли в семействе Маклин незаметно поменялись. Теперь Эвелин сидела с дочуркой, а Эдвард каждый вечер рвался из дома. «Частный прием! — заявлял он жене. — Очень действенная благотворительность!» В конце концов Эвелин и сама уверилась, что приемы были частными и весьма благотворительными — пришли дикие счета за драгоценности, духи и роскошные туалеты, выписанные прямо из Парижа. К тому же у объекта благотворительности нашлось и имя — Розалия Лоуренс, подиумная модель. Именно так, весьма выспренне, значилось на ее розовой благоухающей визитке, которая ненароком выпала из пиджака Эдварда.

Эвелин закатила скандал. Любовница — ладно, но — счета?! Эдвард хорохорился, пряча глаза: «Да один твой „Хоуп“ покроет все расходы! Кстати, бриллиант куплен на мое имя. Так что я всегда могу подарить его Розалии!»

Жена окаменела. Бриллиант, украшавший великих королей, на шее какой-то манекенщицы?! Забыв об возможных сплетнях и статьях в желтой прессе, Эвелин вытолкала мужа вон из дома. А на другой день в отель, где он поселился, потянулась очередь из поклонников Эвелин, поднятых ею, как по тревоге. Каждый поклонник привез по несколько чемоданов, баулов и сумок с вещами Эдварда Маклина. Так что к вечеру в холле отеля образовалась огромная куча. Что ж, поклонники, как истинные пудели, с удовольствием отнесли «поноску», которую им дали.

Разъяренный Эдвард потребовал развода. В ответ Эвелин вернула себе отцовскую фамилию и стала миссис Уолш Маклин. Пресса обсасывала эту историю со всех сторон. К тому же выяснилось, что дела «Вашингтон пост» пошли под откос. Благоухающая Розалин тут же бросила разорившегося любовника и заблагоухала для кого-то другого. Эдвард запил. Долги росли, но работать он уже не мог, так что пришлось продать газету. По этому поводу бывший хозяин впал в белую горячку и угодил в психбольницу. Там он и умер в 1941 году. И пресса снова бурно обсуждала упадок семейного дела Маклин.

Сначала Эвелин радовалась, что ее 20-летняя дочка, возвратившаяся из частной школы в Атланте, не слишком-то обращала внимание на сплетни. Она поселилась отдельно от матери, завела свой круг общения. Конечно, ее друзья немного шумные и экзальтированные, но ведь и Эвелин когда-то была «заводной девчонкой». Пусть девочка немного отвлечется, ведь времена неспокойные — в Европе началась война, и неизвестно, что будет дальше. Правда, тяжелые времена не страшны девушкам семьи Маклин, ведь, как говаривал покойный Эдвард: «Лучшие друзья девушек — бриллианты». А их в семействе — в избытке. Словом, война пронеслась, не испортив настроения. Победу праздновали долго и шумно, особенно в компании дочери.

Заканчивался 1946 год. В ту ночь Эвелин никак не могла заснуть — не хватало воздуха, будто кто-то душил невидимыми лапами. На секунду сбросив наваждение, миссис Маклин осознала — она спит в колье. «Ну и что? — подумалось ей. — Я же не снимала его, даже когда оперировала зоб. И всё было нормально. Ведь няня сняла с него чары!» Но колье давило, перекрывало воздух. Дрожащей рукой Эвелин рванула его, пытаясь освободиться, и потеряла сознание.

Утром ее разбудил звонок из полиции. Оказывается, ее девочка, ее 25-летний цветочек, умерла ночью от передозировки наркотиков. Так вот чем баловалась ее шумная компания!..

Эвелин брела по промозглому городу. Не поймешь — то ли туман, то ли дождь. Надо бы взять такси. Но таксист спросит: куда ехать? А куда можно уехать от алмазного проклятия, которое не поддается ни церковному освящению, ни негритянской магии? И куда деваться от одиночества? Скоро Эвелин стукнет 61 год. А она осталась одна — без мужа и детей.

Миссис Уолш Маклин закрыла зонт и встала под струи дождя. На другой день врач констатировал у нее крупозную пневмонию. Надо было собрать консилиум. Но от него Эвелин отказалась.

В тот уик-энд начала 1947 года Мардж собиралась к своим внукам. Внезапно зазвонил телефон: «Скончалась ваша кузина! Ее душеприказчики должны опечатать дом и просят вас пойти вместе с ними». Мардж побелела и рассыпала по полу игрушки, которые упаковывала для внуков.

В особняке бедняги Эвелин царили сумрак и кавардак. Вещи валялись как попало, пол был усеян газетами. Неужели Эвелин читала всю эту прессу? Мардж подняла один из листов — с газетной страницы на нее смотрели фото Эвелин и Эдварда времен их скандального развода. Мардж вошла в спальню кузины. Там какие-то неизвестные ей люди рылись в шкафах, отделяя ценные вещи от тех, что пойдут на помойку. Гора для помойки — вот и все, что осталось от «заводной девчонки».

Внезапно в дверях появился один из душеприказчиков — бледный как мел. В его руке покачивалось знаменитое колье. «Это валялось на радиоприемнике в кухне…» — Голос душеприказчика дрожал. Мардж медленно подошла и взяла в руки «Голубую надежду». Бриллиант светился печальным темным светом, как будто скорбел о хозяйке.

«Сегодня суббота. До понедельника банки закрыты. Куда девать такое сокровище?!» — ужаснулся старый поверенный семейства Маклин. Мардж протянула ему колье: «Это — национальное достояние. Вот и позвоните Эдгару Гуверу, пусть положит его в сейф ФБР». Адвокат так и сделал.

Через пару лет, в апреле 1949 года, 74 драгоценности Эвелин Маклин пошли с молотка, чтобы оплатить долги семейства. Все их, включая «Блю Хоуп», купил глава нью-йоркских ювелиров, «король бриллиантов» Гарри Уинстон. Но что-то мешало ему оставить алмаз себе, и в 1959 году он подарил его Национальному музею естественной истории Смитсоновского института в Вашингтоне. Кажется, свой дар Уинстон совершил вовремя — бриллиант как раз вспомнил о своем проклятии. Почтальон, доставивший камень в заказной бандероли, возвращаясь домой с работы, попал под грузовик и лишился ноги. Потом его любимая собака ухитрилась сама удушиться на собственном поводке. Затем от почтальона ушла жена, и, в довершение ко всему, он выпал из машины и разбился.

Едва злосчастный «Блю Хоуп» обосновался в специальном Уинстоновском зале Смитсоновского института, его попытались похитить. Правда, неудачно. Первого вора тут же взяла полиция, и он отравился в камере. Второй, совершив бесполезную попытку кражи, сам сдался властям, так как, выбежав из здания института, едва не попал под машину. Потом ему на голову непонятно откуда упал кирпич, после чего он и сам свалился в канализационный люк. Выбравшись, вор побежал в полицию с просьбой оградить его от проклятия. Полицейские пожали плечами: нет никакого проклятия! Ювелир Картье сам признался, что выдумал его. Люди, конечно, умирают, но ведь никто не может жить вечно.

Теперь голубой алмаз медленно вращается на круглой подставке из коричневого мрамора. Для его защиты от воров приняты уникальные меры. При первом же прикосновении к стенду, на котором он крепится, «Блю Хоуп» тут же упадет в одно из вращающихся под ним сверхнадежных хранилищ. Номера всех хранилищ меняются каждый день, и вычислить их невозможно.

Зато возможно исследовать алмаз, что и было проделано. Ученые выяснили его невиданное свойство, не встречающееся у других алмазов. Оказалось, если облучить «Блю Хоуп» ультрафиолетовыми лучами, он несколько минут будет светиться, как раскаленный докрасна уголь. Или, может, как глаз Бога? Или дьявола?..

А «злые чары» красавца алмаза теперь может увидеть каждый американец. Ведь «Голубая Надежда» принадлежит народу. Так что — Боже, спаси Америку!

В мае 1974 года американские газеты запестрели заголовками: «Дочь великого композитора Имре Кальмана подала в Центральный суд Нью-Йорка заявление на мать — Веру Кальман». И завертелось!

«Спустя более 20 лет после смерти короля оперетты вскрылось чудовищное!»

«Элизабет (Лили) Кальман обвиняет свою мать в супружеской неверности и требует повышения доли наследства!»

«Кальман завещал жене сумму в 200 тысяч долларов, что по сегодняшнему курсу составляет более 2 миллионов, и треть земельного владения. Такие же суммы композитор завещал и каждому из своих троих детей, и две трети земельных владений на всех. „Но почему мы должны довольствоваться лишь этим? — возмущается истица Лили Кальман. — Мать не была верна мужу, нашему отцу. Да и отец в 1951–1953 годах был болен и не вполне владел рассудком. Доля матери должна быть распределена более справедливо. Ведь если мои брат и младшая сестра имеют средства к существованию, то я лишена самого необходимого, — заявляет Лили Кальман. — А мать должна быть вообще лишена своей доли наследства, ведь вся ее жизнь с моим отцом являлась всего лишь авантюрой хитрой и жадной эмигрантки из России!“»

Вера Кальман читала эти газеты прямо на железнодорожных станциях между Парижем и Веной, где она постоянно моталась. В Париже у Веры была крошечная квартирка, а в Вене — Фонд имени Кальмана, помогающий начинающим композиторам, который она организовала как раз на те самые 200 тысяч, оставшиеся после смерти Имре. Так какие же деньги теперь требовать?!

Но Лили не хотела понимать, что вся часть наследства Веры ушла на благотворительность, — не верила! Не желала верить в эдакое транжирство.

«Мне необходимы деньги! — кричала она матери в телефонную трубку. — Достань где хочешь!»

Вера морщилась — где?! Конечно, она все еще бодра и работоспособна — ездит по всему свету — консультирует постановки оперетт Кальмана. Но ведь ей идет уже седьмой десяток — особых денег не заработаешь.

А ведь в их семье именно Лилика была самым любимым и балованным ребенком! Когда она родилась, Имре Кальман написал родным:

«Милостивый Бог послал мне новую молодость, новую радость: мою жену Веру и моих детей. Я больше не один. Они пришли, чтобы раскрыть завешанные, затемненные окна моей души, чтобы стало светло и снова засияло солнце. Эта тройка принесла мне лучезарный свет — моя тройка золотых детей, которые наполнили все мое существование!..»

И вот вам — лучезарная дочка! Неблагодарная, опозорившая их всех. Надо же такое придумать — назвать жизнь родителей авантюрой, а мать хитрой и жадной эмигранткой из России!

Хотя. Вера стаснула пальцы — она действительно эмигрантка из России, и за долгую жизнь кто только и как не обзывал ее!..

Вера вспомнила тот давний вечер осенью 1929 года. Вена. Железнодорожный вокзал. Желтые листья, залетающие на платформу. И взволнованный, почти срывающийся голос матери…

«Конечно, маэстро Кальман, вы — великий композитор. Но мы — честные люди. И дочь моя — не продажная девка! — в сердцах выпалила тогда госпожа Макинская. — Но если у вас была любовь, да вся вышла, то забирай, Вера, вещички, и поехали! Мы — русские, и не пристало нам жить вашими подаяниями! Как говорится, прошла любовь — завяли помидоры…»

«Помидоров» маэстро Имре Кальман перенести не смог.

«Я не хочу, чтобы Верушка выращивала помидоры! — взволнованно забормотал он. — Я могу обеспечить ее. Но ведь мне — сорок семь, а ей — восемнадцать! Как тут жениться?! Вдруг я испорчу ей жизнь?! Она достойна юного принца…»

Мать горько вздохнула, взглянув на плачущую дочь. Они сидели на вокзале — вокруг груда бумажных коробок. Денег у госпожи Макинской было ровно на два билета от Вены до Бухареста. Там, в Бухаресте, она месяц назад вышла замуж. Туда же собиралась забрать и дочку — подальше от богемной Вены. На чемоданы денег не хватило, и потому мать упаковала нехитрый скарб дочки в коробки, выброшенные ближайшим магазином.

«Никакой принц Верке не нужен! — Мать поднялась. — И в театральной массовке прозябать нечего. Великой актрисой все равно не быть. Ей нужно выйти замуж, родить детей и на этом строить свою жизнь!» И, схватив Веру за руку, мать решительно потянула ее к поезду. И тогда Кальман, схватив Веру за другую руку, сбивчиво и горячо зашептал: «Но я же люблю тебя, Верушка! Не уезжай! Я женюсь на тебе!»

Вот так посреди вокзала — в реве поездов и ругани опаздывающих пассажиров — Вера Макинская получила предложение руки и сердца. А что? — это был не худший вариант. По крайней мере вокруг — множество свидетелей. Да и груда приданого в картонных коробках — совсем чуть-чуть подъеденное молью пальтишко, кофточки и юбчонки всего с парой заплат, зато две дюжины бумажных чулок — почти ненадеванных и даже — в особом пакете! — чулки шелковые телесного цвета. Да, собственно, в тот 1929 год, памятный безработицей и огромными увольнениями со всех предприятий, не много нашлось бы невест побогаче. Во всяком случае, в том обшарпанном общежитии, где жила Вера, таких не встречалось. Даже чтобы пойти в театр на показ или просто на свидание, экипировку собирали всем миром. И когда сама Вера одевалась на первое свидание с Кальманом, в нарядную принцессу ее превращала не фея, а семь девчонок, отдавших ей на вечер свои лучшие вещи — кто кофточку, кто косынку, а кто и новенькие лаковые туфельки. И они оказались впору — всего-то пришлось набить мыски ватой.

Ах, это первое свидание! Случилось оно год назад весной 1928 года, когда мать Веры уехала в Бухарест. Конечно, она обещала вернуться, но пока 18-летней Вере пришлось самой зарабатывать на хлеб. Честно говоря, она была готова ухватиться за любую работу — в массовке, в кордебалете. Где угодно! Да только места такого все не находилось. По вечерам Вера забредала в знаменитое кафе «Захер» на Кернтнерштрассе, где собирались разные знаменитости. Вере старый кельнер приносил стакан воды и вчерашнюю булочку в долг.

Прожевав свой «ужин» и выслушав недовольство кельнера («И когда вы заплатите?»), Вера поплелась в раздевалку. Гардеробщица, оттолкнув ее («Не велика птица, подождешь!»), с поклоном кинулась к невысокому элегантному господину с усиками, курившему дорогую сигару. Но господин устыдил гардеробную фурию: «Зачем же вы так? Обслужите барышню».

Вера подняла глаза и застыла как вкопанная — перед ней стоял маэстро Имре Кальман. Не может быть! Самый известный опереточный композитор — автор божественных мелодий «Сильвы — Княгини чардаша», «Графини Марицы», «Принцессы цирка», которые поет вся Вена. Да что Вена — весь мир! И это он, великий и известный, вступился за незнакомую девчонку. А впрочем — незнакомую ли? Еще три года назад Вера, 15-летняя статистка берлинского театра «Метрополь», столкнулась с ним за кулисами. Он тогда поинтересовался: «У вас не немецкая внешность, вы не венгерка?» И горестно воскликнул, узнав, что девочка — русская: «Господи, что за участь — с таких юных лет скитаться по чужбине!» Наверное, он подумал, что Вера — эмигрантка из Советской России. Если бы! Все гораздо хуже. «Советские» эмигранты могли надеяться хотя бы на небольшие суммы «политических» пособий. Но мать Веры могла рассчитывать только на себя. Ее выслали из Петербурга еще при царской власти. Двор неодобрительно отнесся к роману ее, небогатой девушки, приехавшей из Перми, и блестящего офицера-аристократа. В результате ее с ребенком удалили за границу, офицер должен был жениться на ровне, да только погиб в Первой мировой войне. Но кому интересны русские семейные истории? В роскошных городах Европы всяк сам за себя. Вера давно привыкла к этому. И потому ей было так удивительно, что тогда, три года назад, у всемирно известного композитора нашлось для нее доброе слово. И еще более удивительно, что теперь в Вене он спросил: «Могу я вам чем-нибудь помочь?»

На следующий день Кальман пригласил ее на свидание. В театр! Вот тогда-то семь девчонок, которые и сами жили бедней бедных, разрядили ее, как смогли. И вот теперь, спустя несколько месяцев, Вера едет в роскошном автомобиле Кальмана к нему домой — чтобы остаться там навсегда.

С мраморной лестницы подъезда Вера боязливо шагнула в прихожую и вжалась к стену. Да у него тут дворец! Конечно, Вера видела фильмы про жизнь богачей. Но то — декорация, а здесь — реальная квартира. Одна прихожая стоит кучу денег — лепные украшения, позолоченные канделябры. В гостиной — сверкающая хрустальная люстра. А в гостевой спальне — огромная кровать с балдахином. Оказалось, на аукционе Кальман приобрел точную копию спальни императрицы Жозефины.

И вот Золушка ввалилась в этот дворец — со всеми своими коробами! Да-да — ведь практичный господин Кальман приказал забрать с вокзала все Верушкины коробки. Тогда она еще не знала о его маниакальной привычке — никогда ничего не выбрасывать. Среди друзей Кальмана даже ходит анекдот — а на самом деле реальный случай: «Секретарша умоляет Кальмана: „Маэстро, необходимо выбросить бумаги десятилетней давности! Они занимают слишком много места!“ Кальман, попереживав, соглашается: „Ладно! Только снимите с них копии…“»

Как много Вера еще не знает о человеке, за которого собралась замуж! Но знает главное — она будет звать его Имрушкой, так, как зовет его вся дружная семья, оставшаяся в далеком Будапеште. Она подучит венгерский язык, ведь, скитаясь по Европе, Вера с матерью жила в Будапеште и потому вполне сносно понимает венгров. Всю ночь Вера ворочалась на роскошном ложе императрицы. Удивительно, на продавленной общежитской койке засыпала как убитая, а на мягкой перинке глаз не может сомкнуть! Все думает о будущем, а еще больше о прошлом. Ведь с Кальманом ее разделяет не богатство, а время — Кальман прожил без нее 46 лет!

Правда, кое-что он ей рассказал. Конечно, шутил. Бахвалился. Но иногда сквозь шутки проступали такие грустные ноты. Он даже родился непонятно когда. Бывает же такое! В тот день все большое дружное семейство собралось вместе. И все почему-то держали в руках часы. Когда новорожденный закричал, один из дядюшек объявил, что уже пять минут как 25 ноября. Но папа Кальман опротестовал время — на его часах было 23 часа 59 минут еще 24 ноября. Все перессорились. Но папа, как виновник события, взял верх. Так что днем рождения Имре было признано 24 ноября 1882 года.

Семья была счастливая — родители горячо любили друг друга и всех шестерых детей, из которых Имре оказался третьим. Отец Карой Кальман был вполне обеспеченным порядочным буржуа, вот только несколько романтичным. И потому, когда в их маленьком городке Шиофок на берегу красивейшего озера Балатон решили развивать курортное дело, вложил в него все свои средства. Как водится, сначала все шло отлично. На курорт приезжали известные личности. Например, профессор Лидль из Будапештской филармонии. Малыш Имре часами простаивал под его окном — восхищался игрой на скрипке. В конце концов разъяренный Лидль вызвал Кальмана-старшего: «Уберите вашего сына! Он меня раздражает!» — «Вряд ли он уйдет, — виновато покачал головой папа Кальман. — Ребенка не оторвать от музыки. Даже его сестра Вильма не может выгнать мальчишку из-под рояля, когда играет». Лидль не поверил. А зря! Уже через пару минут четырехлетний мальчуган пел профессору по памяти Вторую венгерскую рапсодию Листа, которую разучивала в то время Вильма. И он мог бы спеть не только ее — ведь в семье Кальман любили музицировать!

Словом, первые десять лет жизни малыш Имре прожил, окруженный довольством и заботой. Учиться его отправили в Будапешт — в привилегированную Евангелическую гимназию. Крах пришел, как всегда, нежданно. Курортное акционерное общество папы Кальмана лопнуло. Все имущество — вплоть до посуды и постельного белья — описали. Дом на Балатоне продали. Семейство переселилось в Будапешт в скромную конурку. Младших детей пришлось раздать по родственникам. Хуже всего, что неудача сломила отца семейства. Он и всегда-то плохо разбирался в делах, теперь же заботу о прокорме семьи пришлось взять старшему сыну Беле. Он устроился клерком в банк. Имре, как второй сын, тоже не смог позволить себе прохлаждаться. И началась безумная жизнь — 14-летний Имре мотался по городу, давая уроки латыни, греческого, физики, математики — да чего угодно! — богатым оболтусам. По вечерам он надписывал конверты для фирм по кроне за тысячу штук. И вот однажды, одурев от очередного тысячного конверта, Имре вдруг почувствовал, как внезапно вспыхнуло отчаяние — если бы сейчас он мог подойти к роялю — сыграть мелодию, передать в ее звуках свою боль!.. Но рояль продали вместе с домом. Да и на занятия музыкой нет денег. Может, когда он станет зарабатывать больше. Но пока не до мечтаний. Даже из престижной гимназии пришлось уйти в самую дешевую школу на окраине. Неблизкий путь полегал через рынок. И вот однажды случилось ЭТО. Он шел сквозь ряды торговок и не сдержался. Рука сама потянулась к нежно-розовому персику. Торговка бросилась за ним и, выхватив персик, размазала его сочную мякоть по лицу мальчика. «Мерзавец! Ворюга! Веревка по тебе плачет!» — орала она.

Вера вспомнила, как уже взрослый Кальман рассказывал ей про ЭТО. «С тех пор я разучился смеяться, — грустно проговорил он. — И мне всегда мерещится, что, сколько бы денег мне ни заплатили за очередную оперетту, вдруг мне не хватит на персик?»

«Никогда! — поклялась себе Вера. — Никогда этому мальчику Имре не придется нуждаться!» Уж она-то в свои 18 лет, исколесив почти всю Европу, перебиваясь то тут, то там, стала вполне взрослой. Она позаботится об Имрушке. Он не любит незнакомые общества, стесняется пробивать свою музыку — она, Вера, займется всеми этими «светскими» делами. Он ненавидит прессу (видит Бог, есть с чего! — ведь эти писаки даже великую оперетту всех времен и народов «Княгиня чардаша» разнесли в пух и прах) — Вера займется газетами. И нотными изданиями. Мало поставить оперетту на сцене — надо издать клавир. Только так она останется для потомков. А оставить Кальману есть что. Стоит только выйти на улицы Вены, чтобы понять это. «Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось?» — несется из ближайшего скромного кафе. «Без женщин жить нельзя на свете!» — восклицает шикарный модный ресторан. А игривая танцплощадка утверждает: «Шимми — это самый модный танец!» Мелодии Кальмана — везде! Тупоголовые критики даже обвиняют композитора, что он работает как конвейер — создает не настоящую музыку, а шлягеры на потребу толпы. Что, мол, даже на премьерах Кальман не смотрит на сцену, а подсчитывает на манжетах будущие гонорары. Конечно, никто из критиков и не думает о мальчике, который всю жизнь боится, что ему не хватит на персик. Но Вера-то знает, что за хорошую мелодию этот мальчик продаст и персик. Ведь музыка — его кумир, его страсть. Даже гуляя с Верой, Кальман записывает пришедшую на ум мелодию. Даже угощая многочисленных родственников, может схватить салфетку и испещрить нотами. Ради музыки Кальман еще с детства жертвовал всем. Чтобы заработать себе на музыкальное училище, начал давать еще большее количество уроков. Чтобы купить рояль — пусть совсем старенький, зато свой, — год отказывал себе во всем. Зато, когда он выступил на своем первом публичном концерте, газеты назвали его «вундеркиндом» и «фортепианной надеждой нации». Но вот трагедия — 15-летний Кальман поиграл на своем рояле всего три месяца. Нет-нет, рояль выдержал. Не выдержала правая рука. В своей безудержности Имре переиграл ее. Так что с карьерой пианиста пришлось распрощаться. Но хоть рука и не слушалась — страсть к музыке осталась. И потому, не доучившись в университете на юриста, Кальман сдал экзамены сразу на второй курс Будапештской консерватории по классу композиции. Да только композитору Кальману поначалу не нашлось работы. «Никому не нужны мои симфонические поэмы, песни, баллады. Осталось только написать оперетту!» — в сердцах объявил он на дружеской пирушке. Вот так — от горечи и непризнанного таланта — и родилась первая оперетта Кальмана «Осенние маневры». Было это в 1908 году. В Будапештском театре комедии «Вигсинхаз» директор брезгливо покосился на клавир: «Ладно, оставьте, вечером посмотрю». Тон господина директора добил убежденного пессимиста Кальмана. Он сбежал от родителей к своей замужней сестре и спрятался там, зализывая душевную рану. Чудак Имре! Он заранее был уверен, что оперетту отвергнут. Через три дня, собравшись с духом, он вернулся к родителям. Домашние встретили его на пороге: «За тобой три раза присылали из театра! Они ставят твою оперетту!»

Все, хватит! Вера заворочалась на ложе императрицы. Имрушке не придется больше унижаться перед директорами. Вера сама станет ходить по дирекциям. Ну, выгонят лишний раз. Мало ее выгоняли? Впрочем, о чем она? Никто уже никогда не отвергнет музыку Имре Кальмана. Он же — признанный Король Оперетты, Князь Чардаша. Да и как можно не любить его музыку? Это же — сплав страсти и колдовства. Это же — романтическая сказка! Правда, сказка редко исполняется в жизни. Может потому в солнечных мелодиях Имре так много тени, в веселых мелодиях — надрыва, в радостных — тягостного предчувствия?..

Вера стояла перед окошечком нотариальной конторы, держась дрожащими руками за деревянный бортик.

«С вашими документами вы не сможете вступить в брак!» — злорадно констатировала служащая конторы, похожая на засохшую муху.

У Веры были только бумажки беженцев и никакого гражданства! Ну, зачем, скажите, уважаемому композитору брать в жены убогую беженку? Ведь его жизнь полна настоящих красавиц!

Вера вспомнила, как ей рассказывали о смешливой золотоволосой красотке Пауле Дворжак. Она была на десять лет старше Кальмана, блистала на сцене венского театра «Ан-дер-Вин», где ставилась знаменитая триада его оперетт — «Баядера», «Марица», «Принцесса цирка». Их роман длился долго и мучительно — Паула болела много лет. В 1926 году, когда Кальман писал «Принцессу цирка», она умерла. Кто говорит, что Кальман — сухой делец от музыки?! Да Вера готова тому глаза выцарапать. Ведь Имре заботился о больной Пауле совершенно самоотверженно и не оставил ее, даже влюбившись в звезду немого кино Агнес Эстерхази. Звезда была его соотечественницей, между прочим, настоящей княгиней. И хороша же она оказалась! Обещав Кальману подождать — ведь Паула дышала на ладан, Агнес обманула Имре, выскочив замуж за богача-аристократа барона Йозефа Конрада фон Гётцендорфа. Это же язык сломаешь! Недаром новоявленная графиня звала мужа просто Пепи. Влюбленный Кальман даже этого Пепи принял в друзья. Своей обворожительной чаровнице с загадочными глазами композитор посвятил и «Марицу», и «Принцессу цирка». И бывает же такое стечение обстоятельств — в 1926 году, когда умерла Паула и с триумфом прошла премьера «Принцессы», блистательная Агнешка развелась со своим Пепи. Кальман уж было собрался вести ее к венцу, да капризная княгиня-баронесса кинулась в объятия какого-то кинооператора. Наверное, решила продолжить карьеру кинозвезды.

Вера знала о бурном романе своего Имрушки. Она и сама видела роскошную Агнес Эстерхази в белом горностае и бриллиантах на премьере новой оперетты Кальмана «Герцогиня из Чикаго» в театре «Ан-дер-Вин». В тот день, на предпремьерной суете, Кальман пообещал Вере: «Я найду вас вечером!» И Вера, сыгравшая по протекции Кальмана роль с одной фразой, после премьеры, как дурочка, стояла у служебного входа под проливным дождем. Она не хотела, чтобы кто-то в театре заметил, что она ждет Кальмана. Прошло больше получаса. На Вере не осталось ни одной сухой нитки. Наконец, двери распахнулись. Появилась прелестная Агнес Эстерхази в своем горностае. Рядом с ней шел Кальман, открывая зонт. Они оба смеялись. Их шикарное авто сорвалось с места, обдав Веру грязью.

«Что ж, для кого-то всегда готово шикарное авто. — горько думала Вера, возвращаясь в антикварные апартаменты Кальмана. — А кому-то надо возвращаться в свое общежитие. Ладно, пусть выгонит, только поскорее!»

И Вера все рассказала Кальману. Надо же! — он только улыбнулся: «Солнышко, я завтра же поеду сам и все улажу!»

И он действительно уладил. Только пришлось приписать в свидетельстве четыре лишних года — так по бумагам Вера оказалась 1907 года рождения. Свадьба прошла безо всякой помпы. Вера боялась, как бы кто не узнал, что Имре добыл разрешение на брак «по знакомству». Их поздравили только близкие друзья Кальмана — тихий, молчаливый писатель Ремарк и шумный светски-обворожительный соотечественник Имре — композитор Ференц Легар. Да еще пришли подарки из-за океана от американского композитора Джорджа Гершвина. А скоро в доме Кальманов появились новые заботы.

«Наш сын родится 17 ноября! — сказал Имре, отправляя Веру в роддом. — 17 ноября 1915 года состоялась премьера „Княгини чардаша“».

Кальман оказался прав. 17 ноября 1929 года на свет появился Карой Имре Федор, названный в честь деда, отца и… незабвенного мистера Икс. Именно Федором именовался в оригинале герой «Принцессы цирка», который, к слову, по либретто был русским офицером-аристократом. Как погибший где-то на полях Первой мировой отец Веры.

Поразительно, как много мистических совпадений в судьбе! И самое удивительное, что спокойный и уравновешенный Кальман относился к этой мистике абсолютно серьезно. Например, он свято верил, что, только назвав оперетту женским именем, обеспечит ее успех. Ведь два его ранних «мужских» создания — «Хороший товарищ» и «Маленький король» — были обшиканы публикой. И когда его неизменные либреттисты Юлиус Браммер и Альфред Грюнвальд написали на очередном клавире «Мистер Икс», Кальман пришел в ужас и не разговаривал с ними до тех пор, пока они не придумали новое название — «Принцесса цирка». Еще Кальман считал годами удачи високосные года — ведь в 1916 году его «Княгиня чардаша», поставленная в Вене в конце 1915 года, триумфально перешла на подмостки ведущих театров мира, а в 1924 году Европу завоевала «Марица». И потому, возвращаясь домой с младенцем на руках, юная госпожа Кальман благодарила судьбу, что следующий 1930 год тоже будет високосным, а значит, удачливым. Ведь на 1930 год в Вене была назначена премьера новой оперетты «Фиалка Монмартра». И хотя за основу сюжета были взяты темы романа Мюрже «Из жизни богемы» и оперы Пуччини, Вера-то знала, что Кальман пишет автобиографическое произведение. В лице главного героя Рауля там будет он сам, его ветреной возлюбленной Нинон станет красавица Агнес Эстерхази, а верной подругой Виолеттой — она, Вера. И даже сцена, где Виолетта ждет Рауля под дождем, а он уходит с другой, повторит то давнее ожидание промокшей Веры. «Да, — подтвержал Имре, — я хочу написать оперетту о своей любви!» Либреттисты Браммер и Грюнвальд противились: «Это же чистая авантюра!» — «И пусть! — ворчал Кальман и тут же просил Веру: — Расскажи им о тех днях!» И Вера рассказывала.

В первое же утро после ее приезда из больницы, где родился Карой, Вера проснулась от страшного крика. Вскочив, кинулась в детскую. Малыш мирно сопел во сне. А орали трое взрослых — Кальман и его неизменные либреттисты. Видно, вкладывали в работу всю душу. И как ребенок спал при их оре?! Набрав огромное количество кофейников с невероятно крепким черным кофе, прокурив кабинет Кальмана до черноты, они кричали друг на друга, сочиняя либретто «Фиалки». Теперь это «кричальное» время повторялось ежедневно с утра до двух ночи. После двух ненадолго воцарялась тишина, пока либреттисты уходили. Вера, вымотанная кормлением ребенка, на пару минут закрывала глаза. Но не тут-то было! Ее плеча касалась чья-то рука, и мучитель голосом Имре шептал: «Верушка! Ты должна это послушать!» Ну, что с него взять? Ведь он всегда работал по ночам — до четырехпяти утра. И был уверен, что, сыграв жене новые мелодии, сделает ей приятно. И надо признаться, мелодии стоили недосыпа — это была изумительная музыка, пронизанная ароматами любви, юности и творчества. Музыка самой очаровательной «весенней» оперетты — «Фиалка Монмартра». «Верушка! — прошептал на премьере Кальман. — Я написал это в твою честь!» А лукавый Ференц Легар, по-щегольски подкрутив свои ухоженные усы, вздохнул: «Теперь вы в королевстве оперетты — главная. „Фиалка Монмартра“ — шедевр».

50-летний юбилей композитора праздновался по всему миру с огромным размахом. Европейские правительства пожаловали ему государственные награды, а французы — даже орден Почетного легиона. В самом богатом квартале Вены Кальман купил настоящий старинный дворец на Газенауэрштрассе. Теперь чуть не каждодневно Вера со всей присущей ей страстностью давала пышные приемы. Но заставить Имре играть на них роль светского хозяина даже ей не удалось. Молчун Кальман, прихватив со стола кусок своей любимой ветчины, вместе со старинным другом Ремарком скрывался в кухне — подальше от гостей.

В новогоднюю ночь 1938-го стол чуть не на сотню персон сверкал хрусталем и серебряными приборами. Но часы пробили десять ударов, одиннадцать — никто не пришел. «И не придет! — горько констатировал Кальман. — Разве ты не заметила, что театры даже не ставят мои оперетты? По законам наци знакомство с композитором с еврейскими корнями — чревато». — «Что за глупость! — взорвалась жена. — Мы в Австрии! При чем здесь немецкие наци?»

Через несколько месяцев 12 марта 1938 года Вера увидит Вену, усеянную свастиками. Войска вермахта оккупируют Австрию. Единственный выход — немедленная эмиграция. Теперь в семействе Кальман трое детей: девятилетний сын Карой, семилетняя дочка Элизабет Вера и двухлетняя кроха Ивонна Сильва Марица. Вере — двадцать семь. Самому Кальману — пятьдесят шесть. Они хорошо понимают: того, что нажили, больше не заработать. Но бросают всё — дворец, лимузины, антиквариат. Из Вены удается чудом перебраться в Цюрих, затем — в Париж. Но коричневая чума тянется и туда. За месяц до начала войны удается взять билеты на пароход, отплывающий в Америку. Но за день до отплытия дети, все трое, как на грех, заболевают.

Кальман в ужасе. Больных на корабль не возьмут. Вера не дает его ужасам воплотиться в действительность. Она вытаскивает косметичку и тщательно гримирует малышей. Немного румян, помады, светлой пудры — и вот уже исчезают мертвенная синева лиц, тени под глазами, запекшиеся пленки на губах. Зато детские щечки обретают «здоровый румянец». Ошалевшего Кальмана жена под руки вводит в каюту. Все на месте. Корабль отходит. Прождав сутки, уже в море Вера вызывает судового врача.

Америка встретила их дружелюбно. Еще по рассказам Гершвина, к сожалению умершего еще в 1937 году, Кальманы представляли, с кем смогут иметь дело. Однако работы для Кальмана пока не было. Правда, он еще мог шутить: «Наши сбережения как колбаса: кажется, большой кусок, но быстро кончается». Чтобы «колбаса» не убывала так быстро с семейного стола, Вера за 200 долларов в месяц устроилась в меховой салон продавщицей. Мужу сказала — манекенщицей. Все престижней! Про себя подумала: «Надо выжить — и полы мыть стану! Мы русские — нас не проймешь…»

Одной из первых покупательниц оказалась великая звезда немого кино — несравненная Грета Гарбо. В то утра начальство наорало на Веру, и та тихо плакала за стойкой с шикарными шубами. И несравненная Грета, заказывая коричневое манто, увидела это и пожалела продавщицу. Ну а та и выпалила ей по своей бесхитростности: в Европе сама такие шубы имела охапками, а тут, в Америке, приходится другим предлагать! Великая актриса оказалась добрым человеком. Узнав, с кем имеет дело, Гарбо тут же привела к Кальманам продюсеров и директоров — тех, кто может дать «музыкальную работу». Имре начал писать музыку к фильмам. Ну а потом, прослышав о его «переселении», приехали «славянские друзья» Бела Барток и Игорь Стравинский. С их подачи Голливуд экранизировал «Марицу». Дело пошло.

Наконец-то и с фронтов далекой России стали приходить утешительные сводки. Вера достала карту и, плача и радуясь, отмечала продвижения советской армии. Все, казалось бы, шло к лучшему, но, тут как на грех, и случился тот самый Веркин взбрык, который вспомнила дочка Лилика спустя десятилетия в суде, — Верка изменила мужу. Ну дернул ее черт!..

Покупатель салона небрежным жестом подозвал продавщицу. Вера подошла и ахнула — красавец, брюнет, очи черные. Уже вечером, обманув мужа, Вера полетела на свидание в танцевальный клуб. Красавец обожал румбу и ча-ча-ча и сам походил на латиноса. Верка влюбилась.

Не выдержав, она все выболтала Кальману. Тот вздохнул: «Конечно, тебе нужен молодой муж. Я согласен на развод…» И Кальман начал прикидывать, чем он сможет обеспечить свою Верушку в нынешних условиях. Верка заревела белугой — любовь мужа не имела границ, он отнесся к новости так, будто не жена, а одна из его дочерей собралась замуж.

Жених-«латинос» оказался богат и преподнес невесте драгоценностей на кругленькую сумму. Верка тут же кинулась к Кальману: «Зачем мне побрякушки? Купим тебе рояль!» Видит Бог, Верка никак не могла отделить себя от Кальмана и по старой привычке все тащила в дом — даже подарки от другого мужчины.

В день отъезда к родителям жениха Вера прибежала домой проститься. А там. Все трое детей валялись с какими-то инфекциями, а бедняга Имре, посиневший от волнения, беспомощно сидел на диване. Всю ночь Вера прометалась между трех кроваток, а когда под утро дети заснули, грохнулась рядом с Кальманом. Господи, куда она собралась?! Это же ее родной муж и родные дети!.. Словом, «латинос» уехал один, а Вера с Имре отправились заново регистрировать брак. По американским законам надо было сделать анализ крови. «Вот как я тебя люблю, — шутливо ворчал Кальман. — Собственной крови не жалею!»

Вера светилась — мир вокруг менялся к лучшему. Война закончилась. Одно плохо — никаких вестей от родных Кальмана, оставшихся в Венгрии. Каждый вечер он лихорадочно читал эмигрантские газеты. Месяц спустя после премьеры «Маринки» вихрем ворвался в квартиру и, схватившись за сердце, рухнул на пол. Врач констатировал инфаркт. Ночью, оторвавшись от уснувшего мужа, Вера прочла статью, выпавшую из его рук. Газета рассказывала о том, что младшие сестры Кальмана — Илонка и Милика, умерли зимой 1945 года, упав на обочину дороги, когда их перегоняли из одного концлагеря в другой.

Теперь Вера металась между больным мужем и премьерными показами. После войны театры всего мира решили поставить «что-нибудь из старого доброго Кальмана». Впрочем, Вера всегда верила, что так будет. Разве солнечная музыка Имре не лучшее лекарство от горя и мучений, которые принесла война? К Рождеству 1949 года со всего света пришло такое количество подарков и поздравлений, что Вера завалила ими две комнаты. 20 декабря она закрывала дверь за очередным посыльным, внося в дом новое подношение в глянцевой обертке. И тут скрипнула дверь ванной. Вера обернулась и застыла в ужасе. На пороге стоял, покачиваясь, Имре с искаженным лицом. Его парализовало!

Ночами Кальман бредил — звал далеких родных. И тогда Вера решила: семья переедет из Америки в Европу. В советскую Венгрию их, ясно, не впустят, но хотя бы в Париж. Все ближе! Конечно, оставшиеся в живых родственники из Будапешта не смогут приезжать сюда, но соберутся родные, заброшенные войной в Австрию и Швейцарию. В Париже Имре действительно пошел на поправку. Вера кудахтала вокруг мужа, как курица над яйцом. Тот кричал, ругаясь: «Угомонись!» Вера воспрянула духом. Раз наступило «кричальное» время, Имрушка начнет сочинять. И точно — появились первые такты «Леди из Аризоны». Значит, самое страшное миновало. Пусть Имрушка только пишет, все административные дела Вера возьмет на себя. Если понадобится, будет бегать в театр хоть десять раз на дню!

Не понадобилось… Аккуратно дописав клавир, Имре Кальман заснул 30 октября 1953 года и больше не проснулся. Хоронила его Вера на Центральном венском кладбище по соседству с Бетховеном, Брамсом, Штраусом. Ну кто бы мог подумать, что мальчик из нищей семьи, который не мог позволить себе даже купить персик на рынке, будет лежать рядом с такими гениями…

Оставалось только еще одно дело, не решив которое бедный Имрушка не упокоится с миром. Надо найти его погибших сестер и хоть похоронить по-человечески. Вера начала забрасывать посольства Венгрии письмами с просьбой посетить страну. Два года ее мурыжили, не разрешая въезда. Но наконец сдались под неудержимым напором. И вот Вера сидит в архиве Будапешта, перелистывая пыльные папки. Три месяца она роется в бумагах, пытаясь хоть что-то узнать о судьбе и смерти любимых младших сестренок Кальмана. Все ей чудится, что душа Имрушки не может успокоиться, пока Илонку и Милицу не похоронят как следует.

Но в архивах Вера не нашла ничего! И тогда она побрела сама по венгерским дорогам, расспрашивая местных жителей: где были концлагеря, где проходили узники-евреи. И опять — ничего! Только ветер рыдал в потрепанных номерах гостиниц, где она останавливалась на ночь. Или это рыдала она сама?..

Вернувшись в Париж, Вера учредила Фонд Кальмана, на средства которого любой талантливый молодой композитор мог бы обучаться музыке, «невзирая на национальность и религиозную принадлежность». А потом начались кочевые страсти: театры разных стран мира звали госпожу Кальман на премьеры оперетт ее мужа. «Мы, русские, всю жизнь мотаемся по свету. Но раньше меня отовсюду гнали, а теперь вот зовут! — гордо говорила Вера детям. — А когда человек вынужден так часто упаковывать и распаковывать вещи, о гибкости фигуры заботиться не приходится!»

И вот вам — суд в Нью-Йорке! Конечно, Вера отлично знает, почему Лилика кинулась отсуживать деньги. Да эта растяпа угодила в какую-то секту, которая выманивает у дурочек их деньги. Вот Лили и завела старую песню о завещании. Впрочем, и Верка хороша. Она же во всем виновата. Еще тогда, в давних 40-х, она предчувствовала, что ее дурацкий взбрык с «латиносом» будет дорого стоит и отзовется потом. Вера тогда просила у Бога прощения, даже в храм ходила. Да вот не помогло. К тому же Вера дала дочке «оружие» для суда — чистосердечно описала все, как было, в мемуарах. По русской привычке решив — все или ничего. Назвала книгу строкой из лучшей оперетты Кальмана «Княгини чардаша (Сильвы)» — «Помнишь ли ты?».

В этой книге вся ее жизнь — пусть приукрашенная, пусть по-женски наивно рассказанная, пусть авантюрная — но реальная, вся посвященная только любимому мужу. Слава богу, и дети поняли это. Сын и младшая дочь Ивонна отказались поддержать Лили в суде. Словом, обвинение провалилось. Но сколько нервов это стоило! И ведь не денег жалко — а посмертной молвы. Скажут, какие ненасытные детишки у этого «опереточника» — ради доллара готовы извалять имя отца в грязи.

Конечно, нищей девчонке выходить замуж за гения — авантюра. Но Вера ни о чем не жалела. Она все носилась по миру — с одной оперетты Кальмана на другую. В этом и была вся ее жизнь. На девятом десятке неугомонная Вера решилась посетить и Россию, ведь там, на Родине, слава богу, теперь снова двуглавый орел на гербе. Начала хлопотать о приглашении. Мечтала увидеть Петербург и Первопрестольную. Не сложилось.

В 1999 году Вера Федоровна Кальман упокоилась рядом с мужем. На похоронах было множество народа. И на вопрос «Кого провожают?» кто-то ответил: «Королеву оперетты — Фиалку Монмартра». Вот бы неугомонная Верка посмеялась на «королеву». Она-то, носившаяся галопом по жизни, и не подозревала ни о каком «королевстве».

Эта история считается величайшей авантюрой живописи ХХ века. В ней оказались рядом и таинственная судьба полотен великого Вермеера, и трагические события Второй мировой войны и фашистской оккупации Голландии. И конено, талант живописца, не уступающий великому таланту Вермеера Дельфтского.

Ранним утром респектабельную амстердамскую улицу Кайзерграхт разбудил вой сирены. Две черные полицейские машины со скрежетом затормозили у дома художника ван Меегерена. Хозяин еще толком не понял, что происходит, а на его руках уже защелкнулись наручники.

Следователь пристально взглянул на невысокого седоватого человека со слегка одутловатым лицом. С виду тому было за шестьдесят, хотя из документов следовало, что в нынешнем 1945 году задержанному исполнится всего 56 лет.

«Хенрикус Антониус ван Меегерен, вы арестованы как лицо, сотрудничавшее с германскими оккупационными властями!» — Безапелляционный тон служителя закона явно не сулил ничего хорошего.

У бедного Меегерена побелели губы: обвинение в коллаборационизме — самое страшное в послевоенной Голландии. Конечно, некоторых зажиточных горожан Амстердама вызывали на допросы — власти интересовались, откуда в нищее военное время у них находились деньги для безбедного житья. Но такие вызовы всегда были на чем-то основаны — на слухах о сотрудничестве с фашистами или продаже контрабандных товаров. Но ван Меегерен — художник и коллекционер живописи, о нем никогда не ходило никаких порочащих пересудов.

«Это какая-то ужасная ошибка! — Голос художника задрожал. — Я не контактировал с немецким военным командованием и не был осведомителем гестапо. Я — художник и занимался только своим делом — искусством. Политика меня не интересовала. Поэтому немцы меня и не трогали».

«А что вы скажете на это? — Следователь развернул лист бумаги и, с трудом сдерживаясь, начал читать: „Сообщаем, что среди картин, обнаруженных капитаном Гарри Андерсоном в художественной коллекции, ранее принадлежавшей рейхсмаршалу Герингу, находится полотно „Христос и блудница“ кисти великого голландского живописца Яна Вермеера Дельфтского. Картина эта приобретена в Амстердаме у художника ван Меегерена при посредничестве художественного агента Вальтера Хофера и баварского банкира Алоиза Мидля“. Как видите, получается, что вы не только контактировали с немцами, но и сбывали им национальное достояние нашей страны. И насколько мне известно, неплохо заработали на этом. Так что советую не отпираться!»

«Но я не торговал национальным достоянием, — робко пробормотал Меегерен, — я только продал собственную картину».

«Вот то-то и оно, что не собственную, а великого Вермеера. И мы еще разберемся, оттуда она к вам попала. Да, кстати, извините, что не предложил вам присесть. — Злорадно ухмыльнувшись, следователь поднялся и вызвал звонком караульного. — Отдохнуть у вас еще будет время. Сержант, уведите арестованного!»

…Камера оказалась крошечной. Одиночной. С потолка капала вода. Стены покрылись узорами зеленоватой плесени. Затхлый запах неприятно щекотал ноздри. Ясно, что за время войны никто не занимался благоустройством тюрем. Но попавшим сюда от этого было не легче.

Тяжело опустившись на железную койку, художник закрыл глаза, пытаясь хоть как-то сосредоточиться и отойти от первоначального шока. Конечно, в его жизни случались тяжелые времена, но такого поворота событий он никак не ожидал. Как они посмели запереть его здесь, словно вора или душегуба! Да еще и обвинить в коллаборационизме. Мерзавцы! Ну ничего, скоро здесь будет его адвокат, мэтр Вандерберг, и все, наконец, уладится.

Увы, адвокат появился лишь через день, и его озабоченный вид не сулил ничего хорошего. «Господин ван Меегерен, к сожалению, мне не удалось добиться вашего освобождения под залог. Обвинение слишком серьезное. К тому же надо учитывать и общественное мнение: газеты уже раструбили о вашем аресте как о поимке фашистского прихвостня».

«Но ведь это полный бред! Я никогда не встречался с эмиссарами Геринга. Как мой адвокат, вы прекрасно знаете, что я имел дело только с голландскими музеями и уважаемыми частными коллекционерами. И за последние семь лет продал им восемь ранее никому не известных картин XVII века, найденных мною в 1930-х годах. Среди них — шесть шедевров Вермеера. А „Христа и блудницу“ я сначала просто отдал на хранение в амстердамский „Рейксмузеум“. И там меня убедили согласиться на обмен этого полотна на 200 картин голландских художников, захваченных немцами в Европе. Так что меня надо не сажать в тюрьму, а благодарить за то, что я вернул в нашу страну столько произведений искусства!»

Хан ван Меегерен. Женщина, читающая ноты (В стиле Вермеера)

«Значит, все-таки хотите признаться?» — Следователь изобразил на своем жестком, обезображенном шрамом лице подобие улыбки.

«Да, хочу, но не в том, в чем вы стараетесь меня уличить! Скажите, что было бы со мной, если бы немцы вместо Вермеера получили работу, скажем, какого-нибудь современного автора?»

«В таком случае вас бы здесь попросту не было!»

«Ну так выпустите меня! „Христос и блудница“ — не старое полотно, а современная подделка!»

«Как бы не так! — Следователь потряс папкой. — Здесь у меня несколько экспертных заключений о подлинности этого произведения. Оно, несомненно, принадлежит кисти Вермеера».

«Даю стопроцентную гарантию — эксперты ошиблись!» — Художник уже почти перешел на крик, но это, казалось, не производило никакого впечатления на его оппонента.

«Так кто же, по-вашему, написал эту картину?» — с легкой издевкой поинтересовался он.

Меегерен глотнул побольше воздуха и выкрикнул: «Я!»

Следователь опешил.

«Поверьте мне, это правда! Я с молодых лет учился писать так, как старые мастера. И вот теперь даже специалисты не смогли отличить мою собственную работу от работы Вермеера!»

«Это полная чушь! Не знаю, может, вы и в состоянии сымитировать стиль художника. Но как подделать возраст холста? Согласно экспертизе, ему больше трехсот лет!»

«А я и не подделывал! Я рисовал на подлинном холсте XVII века. Это всегда сбивает с толку экспертов. И краски я готовил по старинному рецепту. Потом искусственно состарил картину путем термообработки. Она потемнела, в ней проявились характерные трещинки-кракелюры…»

«Господин Меегерен! — Следователь впервые за время допроса повысил голос. — Вы думаете, я такой наивный идиот, что вам поверю? Да и как в таком случае быть с другими картинами Вермеера, которые вы продали? Не будете же вы утверждать, что и они написаны вами?»

«Буду! — воскликнул художник. — Причем не только они, но и еще две картины, которые я сбыл частным коллекционерам как работы другого мастера XVII века — Питера де Хоха. И я могу все это доказать!»

«Доказать?!» — Лицо следователя налилось гневом.

Но Меегерен, теперь уже не боявшийся ничего — ведь главное было сказано! — заверещал каким-то тоненьким голоском, не давая себя перебить: «У меня дома сохранились счета из антикварных лавок! Там я покупал недорогие работы малоизвестных художников XVII века. Их я смывал, а сам рисовал на подлинных холстах. Но иногда писал прямо поверх! Если расчистить верхний красочный слой знаменитой „Тайной вечери“ моего Вермеера, вы увидите морской пейзаж Абрахама Хондиуса. Пошлите людей в Роттердам, господин следователь, „Вечеря“ там в коллекции ван Бойнингена с 1941 года. А ее раннюю версию можно отыскать в моей мастерской на вилле „Примавера“ на Лазурном Берегу Франции. Там я жил и работал с 1932 по 1940 год. Вот там, во Франции, я и написал своего первого Вермеера — „Христос с учениками в Эммаусе“ на евангельский сюжет!»

Хан ван Меегерен. Христос в Эммаусе (В стиле Вермеера)

Меегерен закашлялся от волнения, и следователь, наконец, сумел вставить слово. «Ну это слишком! — заорал он басом. — Я своими глазами видел эту картину в 1938 году на выставке в музее Бойманса в Роттердаме. Да я сам читал, что ее подлинность установил Абрахам Бредиус — самый крупный специалист по живописи XVII века. Уж его-то вы не смогли бы обмануть!»

«Смог! — Меегерен вдруг залился тоненьким смехом. — Сначала я выставил „Христа“ в Монте-Карло. Ажиотаж был колоссальный. Газеты наперебой пересказывали выдуманную мной историю: как я нашел картину в Италии, в старом заброшенном доме, как на крошечном суденышке тайком вывез во Францию, спасаясь от преследования чернорубашечников Муссолини. Бредиус увидел полотно уже после этого ажиотажа. И я устроил так, что в его распоряжении была лишь лупа, с помощью которой он, разумеется, не мог абсолютно точно установить возраст картины. Но ему показалось достаточно, что по манере она напоминала ранние работы Вермеера. К тому же на полотне обнаружилась характерная подпись Вермеера — его знаменитые вензеля. Да их подделать оказалось легче всего! — Меегерен снова довольно засмеялся. — К тому же злую шутку с Бредиусом сыграла его искусствоведческая эрудиция. Он знал, что в молодые годы Вермеер был в Италии, где учился у Караваджо. А я намеренно выстроил композицию картины в манере этого художника!»

«Какую еще композицию? Не морочьте мне голову!» — уже не сдерживаясь, истерично заорал следователь.

И тогда художник тоже закричал из последних сил: «У меня есть свидетель! Он видел, как я писал мнимых Вермееров! Это мой коллега Тео ван Вингарден! Он мне помогал!»

Истерика следователя прервалась. Его лицо снова обрело почти нормальное выражение.

«Уж не тот ли это художник Вингарден, который в свое время попытался сбыть поддельную картину Франса Хальса? — елейным голосом поинтересовался он. — Его тогда быстро уличили. А теперь, я уверен, наш суд сможет уличить и вас!»

«Я согласен! — выдохнул Меегерен. — Проведите следственный эксперимент! Разрешите мне под наблюдением полиции написать еще одну картину в стиле Вермеера. Потом вы сможете сравнить ее с любыми из проданных мною. И думаю, легко удостоверитесь, что их создал один и тот же человек!»

Служитель Фемиды злорадно уставился на обвиняемого: «Мне все ясно! Вас подучил адвокат. Недаром он настаивает на дополнительной экспертизе „Христа и блудницы“. Требует использовать самые современные научные методы, включая рентгеновское облучение и химический анализ. Надеется, что сумеет доказать, будто картина — подделка. И тогда вы, господин Меегерен, признаетесь в мошенничестве. Ловко задумано, ничего не скажешь: пара лет за подделку картины — это вам не пожизненное заключение или виселица. Да только это у вас не пройдет, любезнейший!»

Хан ван Меегерен. Женщина с бокалом (В стиле Хальса)

«А вы испытайте меня! — Меегерен взглянул в глаза следователю. — Дайте мне краски и кисти, вдруг я сумею создать новый шедевр Вермеера? Тогда никакие экспертизы не понадобятся — все и так станет ясно!»

«Бред! Великие художники пишут полотна годами, а сколько будете малевать вы?! Мастерам помогают ученики и подмастерья. А кто станет помогать вам?»

Меегерен вздохнул и тихо произнес: «Не извольте беспокоиться, мне поможет Ян ван Вермеер. В конце концов, это он хотел, чтобы я написал все эти картины. Да-да, господин следователь, старина Вермеер начал сниться мне еще в Дельфте. Сначала показал вензеля, которыми подписывался. Потом подсказывал сюжеты новых картин. Тех, которые он сам не успел нарисовать при жизни. И я нарисовал их для него! Так что в какой-то мере созданные мной работы — действительно творения Вермеера…»

Возникла тягостная пауза. Следователь судорожно закурил новую папиросу и уставился на подзащитного, как на некую диковинку, потом шумно вздохнул, приходя в себя: «Ради бога, только без метафизики и переселения душ! Мы расследуем вполне земное преступление. И вообще, думаю, на сегодня хватит. Подпишите протокол и отправляйтесь в камеру!»

Перепоручив арестанта караульному офицеру, следователь снял трубку телефона и, сбиваясь от волнения, начал набирать номер прокуратуры. Разговор с прокурором явно не сулил ему ничего хорошего. Ведь он уже, можно сказать, отрапортовал о раскрытии громкого политического преступления. А тут, получается, опять — по новой! Конечно, скорее всего, обвиняемый блефует. А если нет? Тогда вполне можно остаться без долгожданного повышения в должности.

Меегерен снова сидел в своей уже до боли знакомой камере. В голове, как в кино, прокручивались кадры жизни. Ему уже шестой десяток, и что он нажил? Дом, комфорт — явно в прошлом. Мечты, амбиции — все они остались в двадцатых годах. Тогда его картины, гордо подписанные «Ван Меегерен», а не какие-то там «Хальс» или «Хох», красовались на выставке в Гааге и были распроданы за несколько дней. Критики-эстеты пришли в ярость — разве может быть такой успех у картин на традиционные библейские сюжеты? Это же не современно и не изысканно. Науськанная критиками пресса устроила начинающему художнику настоящую обструкцию. И Меегерен запил с горя. Как говорится, покатился по наклонной плоскости. Его бросила жена, забрав с собой детей. Очухавшись, он, бедняга, чуть не покончил с собой. Вот тогда-то ему и приснился сухонький старичок Вермеер, грозящий кистью: «Не смейте этого делать, Меегерен! Мало ли что бывает. Меня эти остолопы-критики преследовали всю жизнь. А я рисовал себе и чихал на их общественное мнение!»

Что ж, тогда Меегерен сумел подняться. Он снова начал рисовать. Его даже выбрали секретарем секции живописи и скульптуры Художественного совета Гааги. Популярный журнал «Боевой петух» начал регулярно печатать его статьи об искусстве. Он полюбил молодую, красивую актрису Иоанну Орлеманс и второй раз женился. Но бывший муж Иоанны, художественный критик де Бур, не смог простить ему такого афронта. Господи, неужели все критики такие подлецы? Этот — точно. Он же настроил против соперника почти всех людей искусства, и не только в Гааге, но и во всей Голландии. В 1932 году Меегерену с женой пришлось уехать на юг Франции в городишко Рокбрюне, неподалеку от Ниццы.

Но и там художнику удалось не пропасть. С огромным усердием он начал писать портреты состоятельных обитателей Лазурного Берега. И они неплохо платили. Но обстановка становилась все более неспокойной, хотелось вернуться домой, нужны были деньги. И тогда ему снова приснился Вермеер и прошептал всего одно слово «Эммаус». И Меегерен понял заказ: через несколько месяцев он создал своего первого «Вермеера» — полотно «Христос в Эммаусе».

И вот теперь снова приходится выбираться из переделки — и какой! Меегерен вздохнул и улегся на жесткую постель. Что толку изводить себя воспоминаниями? И не надо ни на кого надеяться. Даже мэтр Вандерберг не приходит к своему подзащитному. Конечно, зачем ему какой-то преступник, у которого только и есть что поддельные картины?! Меегерен то ли вздохнул, то ли всхлипнул. Он — один в одиночной камере. И бороться будет в одиночку. Меегерен заснул и спал плохо, но под утро ему снова приснился старичок с красками и кистью с руке: «Пора! Будешь писать „Христа, проповедующего в храме“!»

Утром дюжие охранники забрали Меегерена из камеры и отвезли на следственный эксперимент. Художника поселили в одном из домов Амстердама, где устроили специальную мастерскую. Там он под неусыпным надзором полиции должен был написать свою новую картину. Разумеется, не обошлось без утечки информации. Газеты раструбили об этой истории на весь мир. Так что стражам порядка с трудом удавалось сдерживать толпу журналистов и зевак, желавших поглазеть на человека, который вроде как надул весь художественный мир Европы. И конечно же — на его новое творение, о котором ходили самые разные слухи.

Хан ван Меегерен пишет свою последнюю подделку — «Молодой Христос, проповедующий в храме»

Меегерен не стал долго раздумывать. Он хорошо помнил евангельский сюжет о молодом Христе, пришедшем в Иерусалимский храм и читавшем там перед учителями. Три месяца — с августа по ноябрь 1945 года — пролетели как день. Работа была еще не закончена, когда следователь с ужасом и восхищением понял: не видать ему повышения, ведь Меегерен не блефовал. Еще лучше поняли это искусствоведы из экспертной комиссии, созданной по распоряжению министерства юстиции. Многие из них в свое время признали картины, на авторстве которых ныне настаивал Меегерен, работами Вермеера. И теперь эти искусствоведы оказались перед сложной дилеммой: либо упорно стоять на своем, возможно обрекая художника на казнь, либо признать его правоту, а значит — расписаться в собственной профессиональной несостоятельности. Так что вердикт комиссии оказался весьма обтекаемым. В нем говорилось, что все интересующие следствие картины (включая только что завершенного «Христа, читающего в храме») «могли быть написаны одним лицом». Каким лицом — стало окончательно понятно после опубликования данных технической экспертизы, обнаружившей на каждой картине следы материалов, которые до XX века еще попросту не были известны. Так что пришлось прокуратуре распрощаться с мечтой о громком политическом процессе.

Меегерена освободили до суда под подписку о невыезде. Общественное мнение явно переметнулось на сторону художника. Его фото и интервью замелькали на первых полосах газет. Буквально за несколько дней был распродан весь тираж книги «Эммаус», которую на основе воспоминаний художника написал журналист М.Л. Дудар де ла Грийе. В общем, из коллаборациониста Меегерен превратился чуть ли не в национального героя, популярность которого стала соизмерима с популярностью премьер-министра страны. Правда, художник все еще оставался обвиняемым, но теперь уже по совершенно другому делу — о подделке картин и мошенничестве.

Судебный процесс, проходивший в ноябре 1947 года, оказался скоротечным, хотя и весьма занятным зрелищем. Зал заседаний был забит до отказа. На стенах развешаны оригиналы скандально знаменитых картин. Было заслушано 17 свидетелей — скорее для соблюдения формальностей, чем для установления истины. Она и так была ясна. Ведь Меегерен теперь открыто заявлял, что продавал «Вермееров» собственного изготовления.

«Стало быть, вы решили признаться в мошенничестве, — раздраженно откомментировал его заявление судья. — В том, что подделывали картины и сбывали всю эту дешевку за большие деньги, обманывая доверчивых покупателей?»

«Это не дешевка! — Возмущению Меегерена, казалось, не было предела. — Это истинные произведения искусства! Хотя вам, быть может, этого не понять. Я вообще никого не хотел обманывать, меня вынудили пойти на это. Если бы я выставил картины под своим именем, если бы не изобразил на них подпись Вермеера, меня бы попросту смешали с грязью эти мерзкие людишки — художественные критики. Они никогда не могли смириться с тем, что я работаю в традиционной манере и моя живопись нравится людям. Ведь для них современное искусство — это только модернистские выверты. А истинных художников-традиционалистов они ненавидят. Вот я и решил отомстить этим невеждам!»

«А восемь миллионов гульденов, полученных вами от продажи подделок, это тоже — месть критикам?» — ехидно заметил судья. На что, правда, получил вполне резонный ответ: «Ваша честь, я просто не мог запрашивать за продаваемые картины меньшую цену, иначе это вызвало бы подозрения покупателей. Они-то были уверены, что приобретают подлинные работы Вермеера».

Приговор не заставил себя долго ждать. Меегерена осудили на год тюремного заключения, обязав вернуть деньги обманутым покупателям. Но таких средств у него уже не было. И потому, вновь оказавшись за решеткой, он заявил о своем банкротстве. Но скандальная известность продолжала работать на него. Полотно «Христос, проповедующий в храме» купил известный коллекцонер сэра Эрнеста Оппенгеймера и увез в свое имение в Южной Африке. «Король подделок» получил и много других заманчивых заказов и предложений, надеялся на счастливое будущее после выхода из тюрьмы. Однако судьба решила иначе. 29 декабря 1947 года, всего лишь через месяц после суда, Меегерен скончался от обширного инфаркта. Его имущество было распродано с аукциона. А картины — они до сих пор украшают известные художественные собрания. И стоят, кстати, почти столько же, сколько настоящие шедевры XVII века. Пару раз за последние десятилетия на выставках живописи той эпохи всплывали доселе неизвестные полотна Вермеера. И хотя их владельцы козыряли сертификатами подлинности, невольно возникает мысль: «А может быть, ван Меегерен просто не обо всем рассказал?»

А может, не все поверили его россказням? Мало ли чего сболтнешь в ожидании виселицы? Так что владельцы музея Бойманса-ван-Бойнингена по-прежнему утверждают, что «Христос в Эммаусе» — подлинный Вермеер, а с ним и «Тайная вечеря», и «Голова Христа».

Бриллиант «Черный Орлов» назван вовсе не по имени Григория Орлова, как можно было бы подумать исходя из фамилии знаменитого фаворита Екатерины Великой. Но история этого черного красавца столь невероятна и трагична, что достойна не меньшего романа, чем история русского фаворита.

Этот драгоценный камень принадлежит к семейству черных бриллиантов, которых за их цвет и тайну назвали обугленными. Изделия из подобных камней чрезвычайно редки, поскольку алмазы, содержащие примеси, делающие их таинственно-черными (например, графит), очень хрупки и редко выдерживают бриллиантовую огранку. Отсюда и заоблачная цена черных бриллиантов во все века истории.

Впрочем, достоверной старинной истории «Черный Орлов» не имеет. Да и появился в Европе этот обработанный закругленным квадратом камень только во второй половине XIX века. Хотя «неевропейская» судьба бриллианта полна легенд. По одной из них он, еще будучи необработанным алмазом, с незапамятных времен был вставлен в третий глаз статуи Будды в храме города Пондичерри на юге Индии. Однако, по другой легенде, камень был вставлен в глаз более древнего бога Брахмы. Но, расходясь в наименовании — то ли «Глаз (Око) Будды», то ли «Глаз (Око) Брахмы», — рассказчики сходятся в двух других деталях. Во-первых, ограненный алмаз весил 195 карат, а во-вторых, его конечно же нагло похитили из храма и переправили в Европу, что по тем временам случалось частенько.

Впрочем, история эта весьма туманна. Начать с того, что в Индии не встречаются алмазы черного цвета. К тому же черный камень (как и вообще черный цвет) воспринимается там весьма негативно, ведь по верованиям индусов, это символ траура. Так что вряд ли этот алмаз находился в центре священного лба божества.

Загадочна и дальнейшая жизнь необычайного камня. По преданию, его первой владелицей стала некая русская княгиня — Надежда Вьюгина (или Вегина) — Орлова. От нее возникло и имя камня, который она продала на Запад. Однако историки решительно утверждают, что княгини с такой фамилией в России никогда не существовало. Скорее всего, дело в том, что тогда в мире было модно все русское — странное, диковатое на взгляд европейцев. Вот эффектный, но пугающий черный камень и получил русскую легенду.

Его переогранили где-то в начале ХХ века, и из 195-каратного плохо обработанного алмаза явился миру блистательный бриллиант на 67,5 карата с поразительным темно-серым окрасом, стремящимся к черному, но отливающим острым металлическим блеском.

Стоит сказать, что, восхитившись чернотой и блеском «Орлова», европейские ювелиры посчитали за лучшее избавиться от камня. Его свет хоть и завораживал, но предрекал нечто нехорошее. Недаром великий французский поэт Жан Кокто, видевший этот бриллиант, сказал: «Таким черным святилищем должен владеть черный колдун!» Пресса тут же окрестила ни в чем не повинный, но пугающий бриллиант «Камнем дьявольской смерти». Слухи начали расти, а владельцы камня перепродавать его друг другу. В конце концов бриллиант перебрался из испугавшейся его старушки Европы в Америку.

Там, в Америке, и началось оправдание зловещих слухов, сперва сочиненных про «Черного Орлова», а потом и преследовавших его.

Едва торговец драгоценными камнями Пэрис (J.W. Рапв) привез «Черного Орлова» в Нью-Йорк и договорился с местным дилером о продаже, случилась трагедия. Пэрис неожиданно выпал из окна небоскреба и разбился. Неизвестно, было ли это убийство или самоубийство, но пресса тут же приписала все «зловещему черному сфинксу». Появилась и версия: так подействовало проклятие Будды (или Брахмы — кому как хочется), наложенное на камень за то, что его украли с законного и священного места на лбу божества.

Спустя 15 лет история с проклятием получила дальнейшее развитие. Черный бриллиант попал к русской княгине Голицыной-Баратынской, жившей в эмиграции. Конечно, может, и она была столь же мистична, как прежде Вьюгина-Орлова, но только в прессе появилась душераздирающая история о том, что бедная княгиня, засмотревшись на черное отражение в проклятом камне, тоже покончила жизнь самоубийством.

Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба проклятого черного камня — история знает случаи, когда подобные драгоценности просто уничтожались, дабы пресечь зло, в них содержащееся. Но в середине ХХ века камень купил вполне преуспевающий и здравомыслящий торговец алмазами Чарлз Ф. Винстон из Нью-Йорка. Торговец оценил черное сокровище в 150 тысяч долларов и отнесся к нему скорее как к уникальному созданию природы, чем как к драгоценному камню. Он решил облагородить бриллиант, а если повезет, и избавиться от кровавого шлейфа камня, — Винстон приказал вставить его в платиновый кулон и обрамил прозрачными бриллиантами. К тому же Винстон стал охотно предоставлять диковинку для престижнейших выставок: в 1951 году «Черный Орлов» демонстрировался в Американском музее естествознания, в 1964-м — на выставке «Мир драгоценностей» в американском городе Далласе, в 1967 году — в Алмазном павильоне в Йоханнесбурге (Южная Африка). И, видя загадочную и притягательную красу «Черного Орлова», люди перестали думать о нем как о камне проклятых.

В 1960-х годах даже сложилась своеобразная мода на черные бриллианты. Цена «Черного Орлова» подскочила до 300 тысяч долларов. Именно за такую цену он и был продан в 1969 году на аукционе «Сотбис» лицу, пожелавшему остаться неизвестным. В 1990 году бриллиант вновь всплыл на аукционе «Сотбис», через который был перепродан новому покупателю, опять же анонимному. Но ретивые репортеры все же разузнали, кто это был, и, не называя имени, сумели взять у этого анонима интервью. И между прочим, вот что он сказал: «В середине ХХ столетия газеты называли его „Камнем дьявольской смерти“, но я не чувствую нервных припадков в связи с тем, что владею „Черным Орловым“. Последний год я пытался раскопать все, что касается мелодраматической судьбы камня, и теперь я почти убежден в том, что проклятие снято, если оно, конечно, было вообще».

Его называли величайшим мошенником мира, криминальной звездой Чикаго. По историям из его жизни писались книги, ставились спектакли и снималось кино. В 1974 году фильм «Афера» получил сразу семь «Оскаров», в том числе за лучший фильм и режиссуру. Но человек, послуживший прототипом героя, все равно оставался загадкой…

Своих «Оскаров» режиссер Джордж Рой Хилл приехал отмечать в Чикаго. Год назад, в 1973-м, для съемок фильма были задействованы шикарный ресторан в отеле «Савойя» и пара кафе — для лучшей атмосферы. Если б можно было бы снять еще и старую улочку реального Чикаго, Хилл был бы счастлив. Но, увы, от гангстерской столицы Америки 1930-х годов ничего почти не осталось, кроме загадочно-будоражащих воспоминаний. Пожары и перестройки сделали свое дело, так что декорацию канувшего в Лету мира бесстрашных гангстеров пришлось выстроить в ангарах Голливуда. Однако, просматривая декорации, Хилл постоянно сверялся с фотографиями прошлых лет, перечитывал мемуары героя своего фильма — легендарного афериста Джозефа Уэйла, изданные еще в 1948 году. Хилл и сам попытался найти Уэйла, даже свел знакомство с известным литератором Чикаго — Солом Беллоу, который еще в 1950-х годах брал интервью у афериста века, да и потом, по слухам, с ним общался. Но и Беллоу ничего не знал о легендарном мошеннике. Только пожимал плечами: «Пока этот парень не объявится сам, никто его не сыщет. Да и жив ли он? Ему ведь сейчас под сто лет. Разве при его профессии столько живут?»

И вот вдруг звонок, нашедший режиссера в гостинице после очередного праздничного обеда. Ох уж эти застолья! Наиболее дальновидные коллеги Хилла не поехали в Чикаго. Сценарист Дэвил Уорд сказался больным, а обе звезды — Пол Ньюмен, исполнивший главную роль, и Роберт Редфорд — его напарник по фильму — сослались на съемки в других картинах. Так что Хиллу пришлось принимать поздравления за всех. И теперь ему хотелось только одного — завалиться на боковую. Но прозвенел звонок…

Джордж Рой Хилл, режиссер «Аферы»

«Джоз, дружище, да ты счастливчик! — раздался в трубке баритон писателя Сола Беллоу. — За один фильм взять семь „Оскаров“!»

Джозеф Хилл икнул, отставляя трубку подальше, чтобы не было слышно, и дипломатично пробормотал: «Тут есть и твоя заслуга, Сол! Ведь это ты подкинул мне идею снять фильм про аферу Уэйла».

Длина речи оказалась критической: не удержавшись, Хилл снова икнул. Трубка захохотала: «Слышу, ты доотмечался. У меня тоже есть для тебя подарок. Считай — восьмой „Оскар“. Я нашел нашего героя — вернее, Джозеф Уэйл объявился сам. Приезжай скорее!»

Хилл восторженно присвистнул. Вот это новость! Да если удастся снять интервью с пропавшей легендой криминального мира, любой телевизионный канал выложит за него огромную сумму. Тогда можно плюнуть на работу по контракту и снять фильм по собственному выбору. А Хилл уже давно мечтает не о гангстерских приключениях, а о веселой комедии!

Сол Беллоу встретил режиссера в своих апартаментах в центре города. Жилье что надо. Сразу видно, что хозяин почтенный писатель, к тому же преподаватель Чикагского университета: стены отделаны деревянными панелями, от пола до потолка полки книг. Умеют же эти литераторы устраиваться с комфортом! Конечно, и у Хилла в Нью-Йорке огромная квартира, но там жена завела все по современной моде — белые стены, прозрачные столики, на которых удержится разве что стопка глянцевых журналов. Все какое-то неудобное, ненадежное. Словно хозяева и не живут, а забегают на минутку…

Ничего, вот Хилл запишет интервью с мошенником века и купит дом в провинции. Обставит на свой вкус, пусть жена и говорит, что это — мещанство.

«Ну, где Уэйл?» — Хилл бросается к Солу, забыв даже поздороваться.

Писатель удивленно вскидывает брови: «Я не говорил, что старик здесь собственной персоной. Я сказал, он объявился — прислал письмо».

Дрожащими пальцами Хилл выхватил листок. Почерк был старческим, но вполне уверенным:

«Милейший мистер Беллоу! Мне приятно, что я дожил до того, что истории из моей жизни получают „Оскара“. Хотел бы я связаться с режиссером „Аферы“ и поздравить его, но не знаю как. Однако думаю, вы с ним знакомы. Скажите ему, что в моей жизни было еще множество презабавных историй, которые я не включил в книгу мемуаров. Сегодня я могу написать и о них, а режиссер снять веселую комедию…»

Буквы заплясали у Хилла перед глазами: вот он, его шанс, — снять комедию, о которой давно мечтается, да еще по неизвестным страницам жизни величайшего афериста. Да на волне семи «Оскаров» можно развить такой успех!

«Жаль, что я могу писать только от руки, — писал дальше Уэйд. — Это долго, но купить пишущую машинку я не могу. Ведь сейчас я гощу в особняке своего приятеля (в моем возрасте нужно быть на людях), а его внук — газетный магнат. И если я пошлю за пишущей машинкой (самому мне трудно ходить), он узнает, что я отдаю свой текст на сторону. Боюсь, он обидится. А в моем возрасте выяснения отношений обременительны. Так что уж вы подождите. На всякий случай оставляю вам адрес своего тайного почтового ящика, о котором не знает никто».

Сол Беллоу

Хилл отложил письмо и взглянул на Сола: «А не послать ли нам старику машинку? Конечно, современная модель с бумагой и копиркой стоит не дешево, но ведь это весьма ускорит дело. Жаль, что старик не сообщил адреса, может, поискать по почтовому ящику?»

Беллоу только поморщился: «Нам не дадут адреса. А указанный ящик находится в полунищем районе. Уверяю тебя, дружище, Уэйла там нет. С миллионами, что он нажил на своих аферах, он может шиковать в лучших отелях Чикаго. Но старый плут даже тут экономит — написал же, что живет у приятеля».

«Выходит, он не сможет получить от меня машинку?» — пробормотал Хилл. Кажется, Фортуна уплывала, едва возникнув на горизонте… Но Сол обнадежил друга: «Почему же? Старый плут может послать за ней кого-нибудь!»

Словом, уже через несколько дней Хилл отправил машинку Уэйлу. Пусть пишет побыстрее и побольше, ведь его жизнь потянет на добрый десяток романов.

Джозеф Уэйл еще с детства отличался изощренным умом, азартом и невероятным чутьем на легкие деньги. Быть скромным бакалейщиком, как его родители, мальчишка не захотел. Едва закончив бесплатную школу, помещавшуюся в развалюхе на углу улицы Харрисона и 3-й авеню, Джозеф решил, что путь бесконечного труда не для него. Еще в школе предприимчивый подросток пытался играть на скачках, покупать лотерейные билеты. Но быстро понял — игры с удачей ненадежны. Уэйл сделал ставку на свой хитрый ум. Своеобразным экзаменом стала первая же «солидная» работенка, на которую его пристроил отец. Шел 1892 год, Джозефу было 17 лет. Конечно, ему хотелось бы некоей романтической должности — например, в кожаной куртке, с кольтом на ремне доставлять золото с прииска. Но вместо этого пришлось работать подавальщиком в салуне на той же 3-й авеню. Жалованье крошечное, и, может, потому хитрый ум парня высек свою первую искру. Снующий туда-сюда подавальщик быстро заметил, что не все полученные с клиентов денежки проходят через кассу, больше того — кассиры в конце недели делятся с бухгалтерами, и те составляют для хозяина липовые отчеты. Оценив обстановку, Уэйл рассказал бухгалтерам, что понял их махинации, и те сочли за благо не нарываться на скандал, а выделять сметливому юноше кругленькую сумму по понедельникам. «Мне самому даже обсчитывать клиентов не приходится! — улыбался про себя Уэйл. — Все делают другие, а я — чист как стеклышко, только пенку снимаю!» Так родилась первая афера будущей криминальной звезды.

В то время Джозеф познакомился с очень красивой девушкой и даже привел ее познакомиться с родителями. Мать взглянула на холеную блондинку и, вздохнув, отозвала сына в сторону. «Джо! — прошептала она. — Такая красота — для богатых парней. Она не должна мучиться в женах бедняка!» В глазах Уэйла заплясали чертики. «А я и не собираюсь быть бедным, мама. Я дам ей все, чего она захочет. Как и тебе, мама!»

Правда, через пару месяцев стало ясно, что женитьба не сложилась, и Джозеф благополучно забыл о девушке, но о разговоре с матерью помнил. Уэйл искал нужный момент, присматриваясь к жизни родного Чикаго.

А город в те времена богател. В центре сносились старые дома и возникали новые. Как на дрожжах росли рестораны, открывались ювелирные магазины — сразу можно было понять, что у чикагцев завелись деньги. Правда, в ресторанах и магазинах частенько постреливали. Но что за город, если в нем нет бравых гангстеров, щеголяющих в черных пиджаках в модную полоску и в кожанках до пят? Однако в гангстеры предусмотрительный Уэйл подаваться не желал — стрелять да бегать от полиции ему казалось хлопотно. Да и к чему грабить, если можно сделать так, чтобы люди сами принесли тебе свои кровные? Это куда интереснее и безопаснее.

Однажды за кружкой пива в забегаловке Уэйл познакомился с высоким худощавым интеллигентом в пенсне и с бородкой а-ля Ван Дейк. Это вам не прежние приятели из салуна, одетые во что придется и дурно пахнущие. Интеллигентный доктор Меривитэр был одет весьма стильно и примечательно — мягкое черное пальто с длинными развевающимися при ходьбе полами, черные расклешенные брюки и черный шелковый шейный платок. В западной части Чикаго сей оригинал имел собственный заводик, о чем тут же и рассказал Уэйлу, пригласив юношу на работу. Первым делом выдал 20 долларов на обновку — велел купить приличную одежду. Когда же обновленный Джозеф прикатил на заводик, как барин на нанятой двуколке, у него от удивления челюсть отвисла. Оказалось, весь «заводик» помещался во внутреннем садике докторского домика и состоял из. нескольких вместительных чанов для дождевой воды. Весь штат — трудолюбивая женушка доктора, которая добавляла в эту самую дождевую воду отвар из коры какого-то дерева, о котором Мериветэр прознал от индейцев, и бутылку спирта на всякий случай. Потом жидкость разливалась в небольшие бутылочки с этикеткой «Эликсир доктора Мериветэра» и продавалась по 10 центов как «величайшее средство, вылечивающее от множества желудочных болезней, от солитеров, дающее силу, оптимизм и крепость духа».

«Но зачем вам я? — изумился Уэйл. — Я не гожусь торговать!» — «Тебе и не придется, мой мальчик! — ответил пройдоха док. — Ты станешь изображать уже излечившегося покупателя, который пришел благодарить меня, создателя живительного лекарства».

Так и пошло. В начале продажи Уэйл, лучившийся здоровьем и благополучием, от всего сердца рассыпался в благодарностях и даже приобретал еще десяток бутылочек для своих друзей. После такого доверчивые покупатели, обычно фермеры из окрестностей Чикаго, расхватывали волшебный эликсир на ура. Однако скоро Уэйлу надоело повторять одно и то же. Хотелось размаха, блеска и чего-то новенького. Словом, эликсирное партнерство распалось. Уэйн начал дурить людей в одиночку. Что он делал, осталось покрыто мраком. Однако работа явно приносила отличный доход, потому что Уэйл снял дом на тихой улочке Чикаго и переселил туда родителей. Правда, сам там не жил, предусмотрительно предпочитая переезжать с места на место. Добытые деньги он не копил — снимал лучшие номера в гостиницах, играл на бегах, обедал в самых дорогих ресторанах. От семейной жизни, о которой мечтал в юности, отказался. Да и к чему заводить жену? Ночной Чикаго мог предложить ему любую красотку — хоть шальную длинноногую девчонку, пляшущую на столе в салуне, хоть обманчивую скромницу, подрагивающую длинными ресницами в самом дорогом номере гостиницы. Но все они быстро теряли для Уэйла свою привлекательность — с ними же не о чем было поговорить! А Джозеф все больше и больше начинал ценить в людях игру ума и остроумную беседу.

Как волк-одиночка, он не вошел ни в одну группировку, не признавал себя ни гангстером, ни преступником. Даже одевался не как криминальный мир, а как почтенный джентльмен: безукоризненная тройка от лучшего портного, лаковые туфли, бриллиантовая заколка и запонки. И никаких золотых цепочек или массивных печаток! От дока Мериветэра он перенял любовь к черному, но в одном позволил себе вызывающую вольность — носил пронзительно-яркий желтый шейный платок или галстук. Вот этой своей франтоватости он и был обязан прозвищем Желтый Малыш. К тому же он всегда был беззаботен и весел, как ребенок. Даже мемуары написал с непревзойденным юмором, смеясь сам над собой.

Афиша фильма «Афера» с Робертом Редфордом и Полом Ньюменом

Ну а взять историю знакомства Уэйла со своим основным партнером «по бизнесу» — это же авантюрный роман про копов и мошенников! Дело было в 1920-х годах. Тогда отдел по борьбе с мошенничеством Полицейского управления Чикаго решил вплотную заняться криминальным талантом. Следить за Уэйлом было поручено лучшему сыщику — Фреду Бакминстеру. Тот слыл неприступным и дотошным, как церковный служка, за что и был прозван Дьяконом. Он «пас» Уэйла несколько дней, взял с поличным на Стэйт-стрит прямо во время очередной жульнической операции и потащил в участок. Но по дороге Желтый Малыш достал пачку денег и сунул Бакминстеру: «Возьми детишкам на молочишко! Я ведь знаю оклады в полиции. Ну а мне эти доллары достались всего-то за два часа нынче утром. И ты мог бы делать такие бабки, если б работал со мной!» И неприступный Дьякон дрогнул. Снял полицейский значок и пожал Уэйлу руку. Так был скреплен один из лучших криминальных союзов мира.

Какие виртуозные дела обделывала эта парочка! Взять хотя бы «собачью аферу» — воистину блестящее шоу. Элегантно одетый Уэйл входил в фешенебельный бар с породистой ухоженной собачкой. Заказав дорогой коктейль, он вдруг вспоминал, что опаздывает на встречу. Подзывал официанта и просил приглядеть за свой любимицей, пока он отлучится на часок. Минут через десять в баре появлялся не менее шикарно одетый Бакминстер. Увидев собачку, восхищенно всплескивал руками: «Умоляю, продайте!» Официант, конечно, отвечал, что собака не его. Тогда Бакминстер предлагал: «Я оставлю вам визитку и аванс в 50 долларов. А 250 вы получите, если уговорите хозяина продать мне эту прелесть!» И Дьякон, кинув последний взгляд на заворожившую его собаку, уходил.

После этого в бар возвращался Уэйл. Он был неузнаваем — губы дрожат, одежда в беспорядке. «Я только что узнал, что разорен!» — шептал он официанту. Вот тогда-то официант и попадался на крючок жадности — покупал у отчаявшегося человека собаку за 200 долларов, чтобы перепродать за 250. Но стоит ли говорить, что, телефон по которому начинал названивать официант, оказывался ложным? А криминальный дуэт клал в карман 150 долларов. Конечно, не много с одной операции, но ведь за день они ухитрялись сыграть десяток своих скетчей. Вот и посчитайте доход! Дельце оказывалось столь прибыльным, что парочка завела собачий питомник, где бродячих собак отмывали и подстригали на манер элитных псов.

Конечно, в то время Америка кишела аферистами. Но Уэйл был уникумом, виртуозом. Во-первых, он никогда не вымогал деньги — люди предлагали их ему сами. Это им казалось, что они ловко обвели вокруг пальца неумеху. Во-вторых, и именно это заворожило в свое время всю съемочную группу: Уэйл никогда не облапошивал бедных — только тех, у кого есть лишние деньги. Однажды Беллоу рассказал Хиллу весьма показательную историю. Та случилась с одним профессором Чикагского университета, кода он был еще простым педагогом. Как-то сей труженик науки попал на демонстрацию необыкновенной машины, которая жарила курицу за 30 секунд. Но когда педагог попытался купить машину, продавец в желтом галстуке отвел его в сторону: «У тебя не так много баксов, приятель, чтобы выбрасывать их на ветер! Это просто трюк: я кладу в машину сырую курицу, а мой помощник подкладывает туда жареную. Ее-то я и вынимаю!»

Что ж, Уэйл обладал собственной честью. Недаром в своих мемуарах он написал: «Я никогда не облапошивал честных людей — только тех, кто и сам не прочь при случае обмануть других. Эти люди хотят получить „нечто“ в обмен на свое „ничего“, но я даю им свое „ничего“ в обмен на их „нечто“».

Конечно, полиция постоянно держала Уэйла в поле зрения. Но обычно он выходил сухим из воды. Мошенничество удавалось доказать лишь в редких случаях. Но тогда криминальный талант все-таки садился на нары. Однако не надолго: самый большой срок был 27 месяцев. Однажды Уэйл оказался в камере знаменитой американской тюрьмы Ливенворт вместе со знаменитыми гангстерами: Фрэнком Нэшем, Эрлом Тайлером и Джорджем Келли по кличке Автомат за то, что он обычно грабил банки с автоматом наперевес. Громилы навалились на Желтого Малыша: «Ты не настоящий парень из Чикаго! Мелкий мошенник, который и стрелять-то не умеет».

Уэйл медленно перекатил во рту одну из дорогих сигар, которые ему разрешалось получать с воли за «примерное поведение»: «А что хорошего в стрельбе? Вот вы врываетесь в банк, вооруженные до зубов, палите направо и налево. Страдают ни в чем не повинные люди. Потом вы как сумасшедшие удираете от полиции, которая палит в вас. Ну а потом вас сажают на 20 лет. Да много ли вы взяли в том банке?» — «Три тысячи долларов!» — пропыхтел Автомат. «Ну а я сел на пару лет и выхожу досрочно. А на воле меня ждет четверть миллиона. Так кто же из нас настоящий парень из Чикаго?»

Когда сей гениальный мошенник вышел из тюрьмы, он уже измаялся от безделья — его феерический талант просто требовал чего-то фантастического и небывалого. Но время было неподходящее — начиналась Великая депрессия и деловой мир стремился хотя бы сохранить средства. Однако изворотливый ум Уэйла подсказал ему, как повернуть ситуацию в свою пользу. Он узнал, что, пытаясь сохранить деньги, самые предприимчивые ловкачи вкладывают их в покупку земельных участков. И тогда мошенник нашел земельного покупателя, провинциального простака из Канады, готового выложить полмиллиона. Но чтобы убедить его в реальности сделки, требовался достойный антураж.

И тут в газете «Чикаго трибюн» Желтый Малыш увидел объявление: Национальный торговый банк в городке Мунси, что по соседству с Чикаго в штате Индиана, переезжает в новый офис. Хитроумный Уэйл тут же принялся действовать: снял здание банка на один день, уговорив владельца не выносить банковское оборудование и не менять вывеску.

В это время верный Дьякон Бакминстер позвонил канадскому миллионеру и рассказал, что владелец Национального торгового банка из-за налогов вынужден освободиться от нефтеносных участков земли и потому готов продать их задешево, правда за наличные. Воодушевленный невероятной выгодой канадец выехал первым поездом. На вокзале его встретил шикарный Бакминстер на черном «линкольне» и отвез прямо в банк. Там жизнь кипела, не то что в сонной канадской провинции. Клерки бегали с бумажками, клиенты стояли в очередях. По углам и у всех дверей застыли полицейские. Еще бы — ведь до канадца постоянно доносились обрывки фраз банковских служащих: «Сегодня такой наплыв. Деньги уже складывать некуда. Надо охрану усилить!»

Канадец прождал почти час. Наконец его соблаговолил принять вальяжный владелец банка. «Да, я готов продать землю, — устало проговорил он. — За треть ее стоимости. Но я опасаюсь связываться с незнакомцами…» Тут в разговор вступил Бакминстер. Блистая золотыми коронками в зубах, играя золотым браслетом часов, он начинал уговаривать приятеля-банкира, что именно этот «канадский друг» стоит всяческого доверия. Потом банкир с Бакминстером спорили еще добрые полчаса, у миллионера уже в голове мутилось. Наконец банкир согласился на сделку, канадец с огромным облегчением расстегнул свой чемодан: «Вот 500 тысяч!» Банкир лениво взглянул на купюры и проговорил, указывая канадцу на Бакминстера: «Но ваш друг договорился на 400 тысяч. Так что 100 тысяч остаются вам!»

Ошарашенный таковой небывалой честностью, канадец ушел, кланяясь. Когда дверь за ним закрылась, Бакминстер удивленно поинтересовался: «Почему ты не обобрал его до конца?»

Джозеф Уэйл

После этой невероятной аферы имя Уэйла стало не просто легендарным — нарицательным. Именно это грандиозное надувательство и вошло в сюжет фильма Хилла. Правда, банк пришлось заменить на букмекерскую контору, но идея осталась. Ну а если Желтый Малыш действительно продолжит рассказы о своей феерической жизни, это станет сенсацией. Но сколько придется ждать — месяц, полгода?

Теперь каждый день Хилл звонил из Нью-Йорка Солу Беллоу, ведь, скорее всего, рукопись придет на его чикагский адрес. Но вестей не было. Зато однажды Беллоу сообщил о потрясающей новости — его романы выдвинули на Нобелевскую премию. Рассказывая, Сол чуть не задыхался от волнения, ведь это же сорок лет литературной работы — от коротких статей в местной прессе до романов-бестселлеров, изданных миллионными тиражами. Конечно, его романы и раньше получали престижные американские награды. Но Нобелевская премия по литературе — это мировое признание!

Хилл поздравлял друга, но уже начинал тревожиться — почему же Уэйл так долго молчит? Но в январе 1976 года молчание прервалось. Сол Беллоу наконец-то получил долгожданное письмо. Еле разбирая старческий почерк Желтого Малыша, он зачитал послание Хиллу по телефону: «Дорогой мистер Беллоу! Прошу прощения, что не отблагодарил Вас и режиссера „Аферы“ за посланную мне пишущую машинку. Но у меня, праздного старика, время течет медленно, не то что у вас, занятых нужным делом. Зато на ваше чествование (а в том, что Вы получите премию, я уверен) я при еду с уже написанными мемуарами. Одно плохо, дорогой мистер Беллоу. На такие празднования следует прибывать во фраках. Но я уже много лет их не заказывал. Хотя фигура моя не изменилась». — Сол прервал чтение письма, пояснив: — Тут Уэйл подробно расписывает свои размеры. Гордится, что до сих пор не растолстел. И мысли у него до сих пор здравые. Ты только послушай, что пишет: «Если вдруг сейчас позову портного, пойдут разговоры: зачем старику фрак? Тогда прощай конфиденциальность, которую мы с Вами соблюдаем. Набегут репортеры — и Вы с Хиллом уже не первые. Поэтому прибуду в обычном костюме. Надеюсь, Вам не будет стыдно».

«Но мы же можем сами купить старику фрак! — сообразил Хилл. — Конечно, он подороже машинки, но, если хотим получить достойный эксклюзив, придется раскошелиться».

Будущий нобелевский лауреат согласился: «Конечно, закажи фрак у лучшего портного в Нью-Йорке. Пусть старик порадуется. Он же приносит нам удачу!»

Дальнейшие события развивались непредсказуемо. Портной, которому Хилл заказал фрак в Нью-Йорке, отослал его на указанный почтовый ящик с уведомлением о вручении. Ответ вернулся с припиской: «Передано представителю „Тихой обители“: Чикаго, 3-я авеню». Уведомление портной переслал Хиллу. Режиссер возликовал — это же адрес неуловимого Уэйла! Однако вырваться в Чикаго Хиллу удалось только спустя пару недель.

«Что такое „Тихая обитель“?» — с порога закричал режиссер Солу Беллоу. «Сейчас посмотрим! — Сол открыл городской справочник и удивленно воззрился на Хилла. — Да это же приют для нищих!..»

В «Тихую обитель» приятели явились в полном недоумении. Надеялись, что здесь какая-то ошибка. Но директор приюта подтвердил, что Джозеф Уэйл последние шесть лет провел именно здесь.

«Но где же его миллионы?!» — ахнул Беллоу.

«Промотал давно. Сначала кое-как перебивался мелким жульничеством. Но в последние годы у него отказали ноги. Пришлось пересесть в инвалидную коляску. Но друзья у него еще оставались. Правда, в последнее время присылали почему-то не деньги, а вещи, например дорогую пишущую машинку. Уэйл попросил ее продать и шиковал пару месяцев — заказывал еду и выпивку из бара напротив. А потом ему прислали фрак. Он стоил огромных денег, но — увы. Бедняга не успел насладиться богатством — умер пять дней назад».

Приятели переглянулись: «Вот старый пройдоха! Он же нас надул!..»

«Тогда я рад! — неожиданно улыбнулся директор. — Ведь он мечтал найти работу своим мозгам. Однажды я спросил его: „Если б ты смог выйти на улицу, попробовал бы кого-нибудь обдурить?“ И он ответил: „Да я мечтаю об этом, как голодная собака о кости!“ И как бы ни было, я рад, что он осуществил мечту. Надеюсь, вы на него не в обиде?»

«Нет! — покачал головой Хилл. — Он даже ничего не просил, мы сами послали ему и машинку, и фрак».

Сол Беллоу грустно вздохнул: «Жаль, что это была его последняя афера. Она оказалась не менее блестящей…»

И тут дверь неожиданно открылась. В кабинет влетела взволнованная секретарша директора: «Только что сообщили по радио: мистер Беллоу награжден Нобелевской премией!»

Сол медленно опустился в кресло и прошептал: «А все-таки старик приносит удачу!»

Героиня этих историй не была великой танцовщицей, но зрители, критика и просто любопытствующие величали ее не иначе как «Последняя Королева из Прекрасной эпохи». И любопытствовать было чему: красавица Белла Отеро вечно ввязывалась в невероятные приключения, политические авантюры и бурные романы, каждый из которых достоин своего рассказа.

Ницца — солнечный город. Но и здесь полно обшарпанных зданий. Взять хотя бы унылую гостиницу «Новелти» на рю Де Англетер. Но комиссару полиции придется зайти в неприветливый коридор, разбитый на меблированные клетушки. Хотя невозможно поверить, как в этом приюте нищеты могла жить самая блестящая женщина Франции, знаменитая куртизанка Белла Отеро? И куда делась ее знаменитая на весь мир коллекция драгоценностей?!

Каролина Отеро (Белла Отеро)

Она еще слышала, как страж полиции недовольно переругивается в коридоре с мадам Депо, видно, та подслушивала их разговор. Но Белле Отеро уже не было дела до всех этих неожиданных дрязг. На сегодня у нее, редко выходившей на улицу, было запланировано целых два визита. Ведь сегодня была вторая среда месяца.

Заветный день, когда не за старой Каролиной, а за все еще блистательной Беллой Отеро прибывает синий «ситроен», готовый отвезти ее в место блаженства. А значит, следует приукраситься и преобразиться, ведь там Белла все еще слывет блистательной, удачливой и дерзкой.

Каролина привычно вынула из комода свое оптическое зеркальце, увеличивающее отражение. Без него не наведешь красоту, ведь Каролина давно слаба глазами. И вот — взмах кисточек и пуховок, штрихи карандашей и помады, несколько капель «Шанель № 5» — и старуха Каролина превращается в ухоженную даму, конечно, уже не юных, но все еще приемлемых лет. И никаких некрологов! Просто нужно быть осторожной. Вот и сейчас Белла выйдет из гостиницы, пройдет до бульвара и там, сидя на лавочке, дождется своего «ситроена». И шофер церемонно распахнет перед ней дверцы.

«Сначала, голубчик, мы заедем в кабаре „Тамбурин“!» — Белла аккуратно поправила, садясь, свою парадную темнолиловую накидку. Лиловый — цвет королей. Недаром его предпочитала сама королева Виктория.

Сколько всего помнит Белла Отеро! Вот уж парадоксы времени: бывшее третьего дня не вспомнишь, а прошлое вспоминается в деталях. И раз уже сегодня день начался с воспоминаний, не грех продолжить их в «Тамбурине».

Это случилось в 1893 году — 67 лет назад. Неужели так давно?! Тогда она только вернулась из Америки, и Европа еще не знала ее. Это потом ее танцы и песни будут иметь оглушительный успех в легендарном «Фоли-Бержер» и даже в Национальном театре. Ее парижским трамплином стал «Тамбурин». Модное богемное кабаре, где за одним столиком выпивали вместе и жалкие алкоголики, и известные художники, вроде Тулуз-Лотрека, вдохновенно рисующего проституток. В «Тамбурине» можно было встретить и принцев крови: «опускаться на дно», потягивая абсент, было модно. Белла появлялась на сцене в мужском обтягивающем костюме тореро, что сводило с ума восторженную публику. После танцевальной программы начиналось особое развлечение: «рыбная ловля». Дамы оставались в зале, а мужчины поднимались на балкон и оттуда бросали вниз удочки с приманкой из хлеба, пытаясь «подцепить на крючок» понравившуюся партнершу. В ту ночь в «Тамбурин» набилось множество разной публики — от девиц легкого поведения, визжащих от восторга, до дам высшего света, прикрывавших вуалетками разгоряченные лица. Все знали — в «Тамбурине» великий князь Монако Альберт, известный ненасытной любовью к женскому полу. В такт музыке шикарная толпа женщин — на любой вкус! — двигалась по паркету внизу, поднимая головы к балкону. Где-то там, неразличимый от сигаретного дыма, реальный, а не сказочный правитель должен был забросить свою удочку в зал.

И она полетела сверху — прямо в руки разгоряченной танцами прелестной Беллы Отеро. Но вместо хлебных шариков на крючке мягко и загадочно переливалась связка отборного жемчуга.

Наутро, проснувшись в постели с правителем Монако, Белла поняла, что имела в виду ее подруга-соперница, более опытная парижская куртизанка Лиан де Пужи: «Если спишь с буржуа, ты — всего лишь шлюха, но когда ложишься в постель короля, ты — фаворитка. Чувствуешь разницу?»

И Белла почувствовала! Правда, в отличие от американских миллионеров, заставить королевских особ расщедриться оказалось непростым делом. Однажды Белла даже расхвасталась в интервью: «Королевские особы не отличаются щедростью, но я их всех научила дарить!» Да-да, даже прижимистый кайзер Вильгельм был вынужден расщедриться, хоть и не так, как другие. Например, будущий король Англии Эдуард VII презентовал Белле старинный замок, король Бельгии Леопольд II — морские побережья, император Японии — вообще целый остров. Ни одна женщина мира никогда не получала таких подарков! Недаром 4 ноября 1898 года Белла сумела организовать невероятное — пригласить на свой день рождения шесть монархов-любовников: Альберта Монакского, Леопольда Бельгийского, принца Уэльского, Альфонса Испанского, кайзера Вильгельма и императора Николая II. Праздновали в самом знаменитом ресторане Парижа — «Максиме». Во избежание ажиотажа для посетителей ресторан закрыли. Белла танцевала для гостей прямо на столе, одетая в одни только многочисленные гроздья драгоценностей. Император Николай настоял на русском обычае, и гости азартно разбивали «на счастье» фужеры и рюмки из богемского хрусталя.

Ах, этот русский император, «кузен Ники», как его называли!.. Белла питала к нему почти теплые чувства. Его не надо было учить щедрости. Он осыпал красавицу деньгами, драгоценностями и подарил роскошную виллу на Черном море. Впервые Королева Парижа увидела Ники, тогда еще наследника престола, на закрытом обеде еще в 1892 году. Обед был фантастический: вместо десерта гостей ждал сюрприз. Шестеро казаков внесли двухметровый серебряный поднос — на нем, едва прикрытая прозрачной тканью, возлежала юная и роскошная Белла Отеро. Под нежные звуки музыки она сладко потянулась, словно пробуждаясь от сна, медленно поднялась и исполнила томный и страстный танец, позволяя именитым гостям рассмотреть то, что скрывалось под ее легкой газовой накидкой, — свою прелестную наготу. Может, с тех мгновений Ники запомнил молодую танцовщицу, а может, просто посчитал, став царем, что и ему нужна в любовницы главная куртизанка мира? А может, он просто решил отбить чернокудрую Беллу у кузена Вилли?

Словом, в 1897 году мадемуазель Отеро прибыла в Санкт-Петербург. Правда, ее свидание с Ники произошло не в каком-нибудь роскошном императорском дворце, а в тайном охотничьем домике царя в окрестностях столицы. Увы, кроме щедрости, Николай мало что мог предоставить заморской красавице: он хоть и мечтал о любовных утехах, но опасался своей вездесущей супруги. Он даже попросил Беллу не зажигать свечей. «Моя Аликс всегда является со свечой, — сказал он. — И если мы увидим свет, значит, она где-то рядом!» Словом, свидание прошло напряженно. Николай вздрагивал каждый раз, когда Белла передвигала стул или роняла на пол шпильку. И вот поразительно, Белле стало жаль этого еще молодого, но уже так напуганного жизнью 29-летнего Ники.

Она приезжала к нему тайно еще несколько раз. В 1906-м (или это был 1907 год?..) она узнала, что теперь бедный Ники пугается не только жены, революций, но и расстриги-монаха Григория Распутина. Царица Александра уверила мужа, что сей старец — святой ясновидец. Но Белла решила проверить. Она загримировалась нищенкой и явилась к Распутину на квартиру. Поскольку она не знала русского языка, то сказала ему по-французски: «Господин, я не ела уже три дня!» Старец взглянул на просительницу пронзительными глазами, Белла даже испугалась, что он разоблачит самозванку. Но какая-то дама перевела слова «нищенки», и Распутин протянул ей деньги. Вот уж воистину — может, он и был провидцем, но, как все мужчины, не умел отличать в словах женщин правду ото лжи.

«Прикажете столик, мадам? — Встречающий лакей распахнул дверцу „ситроена“, помог Белле выйти из машины и проводил ее в зал. — У нас сегодня уникальная программа — „Дефиле бикини“».

Дефиле оказалось так себе. Белла потягивала коктейль и удивлялась. И что окружающие разражаются такими восторгами, пока длинноногие девицы в купальниках вышагивают по помосту?! У девиц ни шарма, ни обаяния. Вот когда Белла Отеро танцевала в прозрачной накидке, из-под которой таинственно просвечивали все завораживающие изгибы ее тела, ее называли божественной орхидеей, роковой мечтой, жемчужиной страсти. А это же просто вешалки! Да им не напоказ следует выставляться, а завернуться поплотнее. Вот она, Белла, как только увидела первые признаки увядания, безжалостно покинула сцену. А ведь в том роковом 1914 году ей было всего-то 46 лет. Но она хотела навсегда остаться молодой и блистательной в памяти зрителей. И потому оставила принадлежавший ей мир блеска, шика и роскоши, переселившись туда, где ее знали только как скромную мадам Каролину.

Старая дама отставила свой коктейль (современное пойло!) и приказала официанту позвать шофера. Тот молча расплатился и, почтительно поддерживая Беллу, повел ее к машине.

И вот они несутся в Монте-Карло. Сердце Беллы начинает биться в бешеном ритме. Через полчаса она войдет в казино. Царство Игры — вот истинный рай на земле! Конечно, теперь она играет по маленькой. Но ведь играет! Именно Игра, а не танцы, мужчины и даже драгоценности, всегда была ее истинной страстью. Она играла везде: в казино Карлсбада, Монте-Карло, Санкт-Петербурга, Лондона, в подпольных игорных домах Египта, Америки и Австралии. За ночь она могла спустить миллион франков. Когда не хватало денег, бросала на кон кольца и браслеты, срывала ожерелья, не глядя. Однажды проигралась до нитки. Тогда, ничуть не смущаясь, объявила конкурс на «тело Беллы Отеро». За ночь отдалась то ли десяти, то ли пятнадцати мужчинам — уже и не помнит скольким. Но хорошо помнит, что заплатила долг — 2 миллиона франков. Вот это была жизнь — азарт, блеск, безрассудство!

Теперь, конечно, не то. Нынешняя Каролина Отеро может сыграть только потому, что казино, помня, сколько денег она внесла некогда в его кассу, выдает ей раз в месяц фишек на 200 франков. Да и «ситроен» с шофером — бонус казино. Что ж, есть еще благодарные люди! Белла знает это не понаслышке: она ведь и живет-то теперь на скромный пенсион в 625 франков, который ежемесячно выплачивает ей — не государство, нет! — а старый друг, тоже, между прочим, владелец казино. Когда-то Белла одолжила начинающему парижскому крупье большую сумму денег — и он до сих пор помнит ее доброту.

Белла бросила на красное 50 франков. Она растянет свой бонус на четыре игры, получит хоть крохи азарта. Шарик завертелся. У Беллы перехватило дыхание, кровь прилила к лицу. Оно снова раскраснелось по-молодому. Миг! — и… «Ваш выигрыш, мадам!» — объявил крупье, придвигая к ней стопку фишек. Потом снова был выигрыш, и снова, и снова. В общей сложности она выиграла 2 тысячи франков. Это же состояние!

Уже на обратной дороге усталая и взволнованная Белла прикидывала, на что истратить такое богатство. Косметика, новое платье и пальто — модное, сиреневое! Или просто целый месяц отменной еды. Не опротивевшие куриные ножки с фасолью (еда нищеты!), а омары, устрицы и шампанское. Или. Вчера соседка мадам Дельбо плакала навзрыд: ее сын покалечился, а на лечение денег нет. Но у кого в нищей гостинце «Новелти» вообще есть деньги?! И вот теперь Белла знает у кого. Она вполне проживет и без пальто, и без шампанского! Зато 14-летний Дельбо будет здоров.

Белла откинулась на спинку «ситроена». Пусть враги судачат, что она опять не смогла правильно распорядиться деньгами. Но она всегда делает как хочет! Она часто помогала людям, просто никогда не выпячивала свою помощь. Но о ней шла иная молва. Ее называли бессердечной, роковой и даже «сиреной самоубийств». Злословили, что, увлекая мужчин, она подталкивает их к таким ужасным действиям. Жуткая чушь! Она не виновата, что, не добившись ее любви и получив отказ, мужчины кончали с собой. Юный циркач утопился в Сене, какой-то шалопай выбросился из окна, безрассудный художник кинулся под колеса экипажа, четверо несостоявшихся поклонников застрелились. «Я не могу жить, потому что вы не желаете меня видеть!» — написал один. Но хуже были другие записки: «Я убиваю себя, потому что ничего не могу тебе дать!» Как будто ей, складывающей драгоценности в огромные мешки, что-то нужно?! И заметьте, во всех записках только «я» да «я», а о ней никто не подумал.

Вот они — мужчины! Да уж лучше отдавать свою страсть Игре в казино, чем им. Недаром Белла сказала однажды газетчикам: «Я была рабыней своих страстей, но мужчин — никогда!» Впрочем, это неправда. И она, Белла, была влюблена и даже, потеряв голову, убежала с возлюбленным.

Его звали Бони де Кастеллан. Он был красавец, граф, гасконец. Но увы, он был еще и ловелас, жуир, самый известный обольститель Парижа. Он жаловался Белле, что несчастен в жизни, особенно в семье. Исполнение своих супружеских обязанностей он называл «посещением комнаты ужасов». Он мечтал бежать из Парижа, бросить опостылевшую жену и начать новую жизнь.

Неделю парочка провела в любовной горячке где-то в провинции. Все было отлично, пока у Бони не кончились деньги. Оказалось, что средства на его чековую книжку перечисляет его «мегера жена». А она почему-то отказалась субсидировать его вояж любви. Словом, Бони потребовались деньги не только на расходы и предметы туалета, но и на рубашки, галстуки, ботинки. Потом он предложил купить. автомобиль, чтобы продолжить бегство. Словом, Белла еле вырвалась из его цепких лап.

Вторая любовь настигла ее неожиданно за кулисами «Фоли-Бержер». Это случилось в 1907 году, когда танцевальная карьера Отеро клонилась к закату. Но руководитель легендарного театра Поль Франк предложил ей перейти на драматические роли. Белле шел тогда 41-й год, но она рискнула и сыграла в пьесах «Рождественская ночь» и «Цыганка Джиска», да так вдохновенно, что серьезные критики назвали ее лучшей комической актрисой сезона.

Вот тогда-то, опьяненная драматическими успехами, Белла и увидела за кулисами «Фоли-Бержер» юного, голубоглазого, высокого красавца Мориса Шевалье. Это уже потом он станет «самой парижской звездой мировой эстрады», а тогда ему было двадцать, и он только начинал. Поразительно, но Белла Отеро, с легкостью укладывающая в свою постель европейских монархов, спасовала перед неискушенным юнцом. Она только постоянно бросала на него красноречивые взгляды своих манящих очей. Коллеги смеялись: «Эта русалка затянет тебя, Морис!» Но она так и не осмелилась переступить черту.

«Мадам, мы приехали!»

Белла медленно выбралась из машины, прижимая к груди сумочку с выигрышем.

Неожиданно из темноты вынырнул ее старый знакомый, сержант местной жандармерии: «Мадам Каролина, вы знаете, что меня вызвала ваша управляющая? Говорит, к вам в номер залезли воры. Скорее, мадам!»

Позабыв даже поблагодарить шофера, Каролина поспешила за проворным сержантом. В парадном уже стоял визг мадам Депо: «Из-за этой оборванки полиция является в наш почтенный дом по два раза на дню!»

«Что случилось?» — приступил к своим обязанностям сержант. «Катастрофа! — вопила управляющая. — Вор залез, а выбраться не может. Никак не справится с ее проклятыми замками. А на окнах у нее решетки!»

Белла уже отпирала дверь дрожащими пальцами. Ну и денек!

Ворвавшийся в номер сержант уже успел заломить руки вору.

«Кто это? — ахнула мадам Депо. — Неужели господин комиссар?!»

«Если не ошибаюсь, Бриллиантовый Ловкач!» — прошептала Каролина.

«Ворюга, которого мы как раз ищем! — подтвердил сержант. — Обычно он обольщает дамочек, выведывает у них, где драгоценности, и ухитряется взять их — то на хранение, то в починку. Словом, дамочки сами отдают ему золотишко».

«Ну и ловкач! — вскричала управляющая. — Так вот зачем он приходил утром! Обстановку разведывал? Небось и идиотский некролог сам состряпал!»

«Старуха не выходит из дома, а я хотел поговорить! — пробурчал Ловкач. — Думал, она ужаснется некрологу и все расскажет!»

«Что расскажет?» — не понял сержант.

«Где ее драгоценности: колье Марии-Антуанетты, подаренное миллионером бароном Ольстедером, ожерелье королевы Евгении — дар Вандербильта, браслеты принцессы Леониды — подарок короля Леопольда, „болеро“ из 249 бриллантов, которое для нее создал Картье, черный жемчуг японского императора, сапфиры Альфонса Испанского, чайный сервиз из чистого золота Николая Второго…»

«Там же, где и десятки вилл, замков, отелей, домов, гостиниц и даже целый остров! — хмуро перебила Белла. — Все они с бриллиантами, рубинами, сапфирами и жемчугами давно полетели в сточную канаву рулетки. Игра сожрала! И думаете, я жалею? Ничуть! Бешеные деньги — как пришли, так и ушли. Зато я жила как хотела!»

Она прожила в нищей меблирашке еще 6 лет и скончалась 10 апреля 1965 года. Ей шел 97-й год. На ее похоронах было всего три венка. Но какие! Первый — от соседей. Второй — от казино Монте-Карло с поразительной надписью: «Колесо вертится». Третий венок оказался загадочным. На нем стояло всего одно слово: «Поклон». А когда церемония заканчивалась, на аллее Восточного кладбища Ниццы появился черный «роллс-ройс». Из него вышел старый господин, сорвал с груди орден и бросил в могилу. Кто это был? Неизвестно. Но на дверце машины красовалась королевская корона.

Через месяц после ее кончины состоялась выставка «Белла Отеро в живописи». Оказалось, что все самые известные художники писали ее портреты. А архитектор Шарль Дельма признался, что на создание куполов знаменитого «Карлтон-отеля» в Каннах его вдохновила необычная форма груди Беллы Отеро.

А в доме на улице Англетер, где Белла Каролина Отеро прожила последние 20 лет, установили памятную доску с лаконичной надписью: «Резиденция Каролины Отеро». Так может, это действительно было жилище Королевы?..

Об этом величайшем авантюристе от искусства написаны книги, снят фильм, номинированный на «Оскара». Его называли великим, непревзойденным, блистательным. Вся его жизнь — цепь феерических и фантастических историй и приключений, каждое из которых достойно отдельного рассказа. Кто другой — попался бы мгновенно. Но барон де Хори всю жизнь подделывал полотна великих живописцев, выставлял их, не боясь, и жил припеваючи на своей богатейшей вилле на Ибице, которую, как известно, именуют островом миллионеров.

80-летний художник Марк Шагал недоуменно уставился на пять полотен, висевших на самом видном месте нью-йоркской галереи «Сьер». Над картинами красовалась торжественная надпись: «К 80-летию гения ХХ века: выставляется и продается впервые», под ними таблички с именем автора «Марк Шагал». Художник подслеповато прищурился, подошел вплотную, забормотав: «Когда же я написал это?.. Не помню. И эту картину не помню. И эту. — Мастер воздел руки к небу. — Откуда они взялись?! Я не писал ничего подобного!»

Элмир де Хори

Да, тогда, в 20-х годах ХХ века, студент-венгр Элмир де Хори был душой молодежных компаний. Не стесненный в средствах, он охотно рассказывал приятелям, что прибыл в Париж из старинного родового замка, коим владел его отец — барон де Хори. Впрочем, и эта баронская байка была фальшивкой. Хотя старший Хори действительно был весьма богат и, не считая денег, оплачивал учебу сына в лучшей академии Парижа. Правда, юный студент не только балбесничал, он упорно занимался, мечтая стать великим живописцем. Однако творчество давалось ему с трудом. Он легко мог скопировать любую чужую картину, а вот создать собственное полотно ему никак не удавалось. К тому же в 1932 году студиозусу пришлось вернуться домой в Венгрию по семейным обстоятельствам: родители заболели, а стервятники-родственники слетелись на ожидаемое наследство. Пришлось остаться дома, но после веселых мансард и гуляний Парижа жить скучноразмеренной жизнью было невыносимо. Может, поэтому Элмир близко подружился с британским журналистом, работавшим в Будапеште. Вот только общение с врагом-англичанином обернулась для Элмира несчастьем. Профашистски настроенные власти приняли Хори за шпиона и отправили в Трансильванскую тюрьму, а потом и в концлагерь. Элмиру чудом удалось бежать и пробраться в Париж. Конечно, там пришлось жить впроголодь, по поддельному паспорту, но ведь жить! Потом война закончилась, но жизнь по поддельным паспортам как-то уже вошла в привычку. Впрочем, после войны Элмир уже никогда не нуждался. Вот только откуда он берет свое богатство, не знал никто.

А все началось в далеком 1946 году. В послевоенный Париж потянулись обеспеченные иностранцы, ничего не понимающие в искусстве, зато обладающие деньгами. Одна такая вздорная дамочка забрела в мастерскую Элмира на улице Жакоб и, взглянув на один из рисунков, воскликнула: «Да это же Пикассо!» Элмир не стал разубеждать покупательницу и продал рисунок за 40 долларов. Но каково же было его изумление, когда он узнал, что дамочка перепродала «Пикассо» художественному салону на берегу Сены впятеро дороже.

Смекнув, что напал на Клондайк, Элмир лихорадочно набросал еще несколько рисунков «под Пикассо», потом, подумав, присоединил «Матисса» и «Леже». В салоне их встретили с распростертыми объятиями. И ни один оценщик или искусствовед не усомнились в их подлинности. И началось! Импрессионисты, постимпрессионисты, авангардисты так и выскакивали из-под пера, а потом и кисти Элмира. Да он даже замахнулся на классиков: создавал полотна и «под Гойю», и «под Ватто», и «под Рубенса». Гордясь, записал в дневнике: «До завтрака могу набросать пару рисунков, а после обеда — начать картину!» Трудностей со сбытом не возникало. Титул открывает Хори двери самых богатых людей: политиков, актеров, бизнесменов. Впрочем, частенько оборотистый барон просто расплачивался работами за проживание в лучших отелях, обеды в ресторанах, покупку самой шикарной одежды. Да он даже авто себе приобрел за полотно Модильяни, а шале в Швейцарских Альпах — за пять полотен Пикассо.

Ах, как поначалу было спокойно жить в этом благодатном шале! Однако дорогущая коллекция живописи приезжего барона все же перебаламутила сонное царство. И однажды барон заметил, что вокруг его дома крутится какой-то местный житель. Хори радушно позвал парня на чай и вот что услышал: «Вы очень беспечны! Уходя, гасите свет, опускаете жалюзи — это же сигнал, что вас нет дома. Заходи, кто хочет!» Элмир согласился: «Вы правы, не стоит давать ворам наводку. Не буду выключать свет, когда ухожу!»

Но оказалось, что именно сам доброхот и решил воспользоваться ситуацией. Увидев непогашенный свет в доме Хори, парень решил, что можно обчистить «дурачка барона». Воришка спокойно вошел в дом и опустил жалюзи, чтобы его не увидели с улицы. Забрал найденную в доме наличность, но на выходе попал прямо в объятия стражей порядка. «Откуда вы взялись?» — взвизгнул незадачливый воришка. Полицейский молча показал ему на опущенные жалюзи. Там со стороны улицы красовалось воззвание: «Помогите, в доме вор!» Словом, не мелким жуликам тягаться с интеллектуалом от мошенничества.

Первый гневный звонок судьбы прозвучал в 1955 году. Тогда 49-летний Элмир под именем Луи Рейналь уже 6 лет как жил в Нью-Йорке. Ох уж эти наивные американцы! Они смотрели в рот «известному европейскому искусствоведу», раскупали картины из его коллекции, практически не спрашивая никаких сертификатов подлинности. Да и какие сертификаты должны быть у человека, который лично дружил со всеми ведущими художниками Европы?! Так что Хори-Рейналь легко наводнил частные и общественные коллекции, музеи обеих Америк и посольства других стран своими «раритетами». Новый Орлеан даже признал его почетным гражданином за безвозмездный дар нескольких полотен, вручив золотой ключ от города. Однако в начале 1955 года Художественный музей Гарвардского университета пожелал подвергнуть экспертизе рисунок Матисса «Дама с цветами и с плодом граната». Проверка была проведена самым тщательнейшим образом. И что? Все семь экспертов признали работу подлинной! Более того — одной из вершин графического искусства Анри Матисса. Узнав результаты, создатель «Матисса» весьма повеселился. Он-то был уверен, что не попадется. Бумагу и холсты 1920-х годов он давно уже собрал по чердакам Парижа, карандаши, кисти, краски тех же лет производства прикупил в огромных количествах. Ну а рука на подделки почерка того или иного художника у него всегда была твердой. Это собственную композицию он не мог нарисовать, а компиляцию из чужих деталей — всегда пожалуйста.

Но через полгода, летом 1955 года, несколько «Ренуаров» и «Матиссов» Хори попали на выставку в нью-йоркскую галерею Делиуса. И там были признаны подделками. А тут еще подоспел греческий миллионер Аристотель Онассис. И дернул же черт Хори продать ему для украшения его знаменитой яхты «Кристина» одного из своих «Матиссов»! Правда, и не продать было невозможно: грек щедрой рукой отвалил за полотно 300 тысяч долларов. Вот Хори и не устоял. Только за свои доллары осмотрительный Онассис тоже заказал экспертизу в… галерее Делиуса.

Словом, венгерский барон не стал дожидаться результатов делиусовских экспертиз и покинул Америку — на всякий случай, подальше от греха. Пришлось даже бросить в камере хранения нью-йоркского отеля «Уинслоу» целый чемодан уже созданных акварелей и рисунков. Правда, предусмотрительный мошенник успел оплатить ячейку на несколько лет вперед.

В Европе Хори — теперь уже барон Дори-Бутен, не умерил свою деятельность. Там ведь тоже была масса коллекционеров, абсолютно ничего не понимающих в искусстве. Так что вполне можно было начать собственные «римские каникулы». Выбор фальсификатора пал на владельца римской киностудии «Минерва-фильм» — миллионера Антонио Моско. Знакомство с киномагнатом ловкий Хори-Дори свел через режиссера Федерико Феллини. Тот вместе с женой, киноактрисой Джульеттой Мазиной, боготворил богемные времена начала века, Латинский квартал Парижа, верил в мистику и гороскопы. Пара рассказов барона о том, какие гороскопы были составлены в свое время Дега и Модильяни, покорили романтические сердца кинопары. Чета представила парижанина-коллекционера владельцу «Минерва-фильм». Тот оказался щедр и ненасытен. Приобрел почти 50 полотен — Матисс, Модильяни, Ренуар, Леже. Затребовал картины Дега, Коро, Тулуз-Лотрека и других французов. Пришлось Элмиру спать по три часа, остальные простаивать у мольберта. Он даже высушивать картины и старить их не успевал — так жадно хватал пополнение своей коллекции киномагнат.

Но в 1958 году Антонио Моско разорился и решил распродать коллекцию. Естественно, он позвал оценщиков. И началось невообразимое! Одни эксперты объявили, что картины превосходны, но написаны не Дега, не Матиссом, не Леже и далее по списку. Другие заявили, что, наоборот, на полотнах ярко чувствуется атмосфера гениев. Моско наорал на экспертов. Потом — на Феллини с Мазиной. Джульетта позвонила Хори-Дори и заплакала: «Я не верю, что вы продали фальшивки! Но все так запутано. Я позвала Элизабет, мою подругу-медиума. Она сумеет отличить подделки от подлинников. Она же принимала участие в атрибуции работ Рафаэля и Джорджоне».

Элмир де Хори. Подделка под Модильяни

И что его потянуло на ту проклятую выставку к юбилею Шагала со своими пятью картинами? Хотел доказать, что его работы не хуже великого мэтра?!

Вот и доказал, идиот. Чуть на полицию не нарвался! Хорошо, что сумел выкрутиться. Покойный Матисс помог, царство ему небесное. Эту пресловутую «Белую даму» Элмир нарисовал еще в конце 1940-х годов. Но никому не продал. Хранил. Словно знал, что понадобится в самый трудный час. И вот час настал, и «Дама» помогла. Хотя, сказать честно, расстаться в ней было тяжело. Ведь рисунок уже давно воспринимался как своеобразный талисман. Да Хори даже поверил, что именно «Богачка» приносит ему удачу в делах. Но может, именно так и было?..

Не прошло и недели после того, как он отдал рисунок, начали приходить плохие новости. Сначала Шагал все же рассказ о фальшивках своему адвокату. Тот — дал интервью в прессе. Потом американский нефтяной магнат Эдгар Х. Мидоус, узнав про фальшивых «Шагалов», решил проверить свою коллекцию, где были три полотна Шагала. И, посетив его дом в Далласе, искусствоведы-эксперты впали в ступор от ужаса: все уникальные вещи оказались подделками. 44 фальшивки: из них семь — Модильяни, три — Матисса, восемь — Дерена и, конечно, все три — Шагала. Разразился дикий скандал с фотографиями в прессе, в которых Элмир узнал свои творения. «У нашего мультимиллионера Мидоуса все самое дорогое — даже коллекция фальшивок!» — напечатал «Ньюсуик».

А потом Хори узнал, что в нью-йоркском аэропорту был задержан некий Радиче. Он вез еще несколько поддельных картин — Вламинка и Дюфи. И опять по фото в газетах Хори признал свои творения. Он пришел в гнев и ужас. Как мог Легро отправить посыльного в Нью-Йорк, зная, что там уже идет следствие? Неужели жадность затмила ему глаза? Да и как сам Хори мог связаться с таким порочным типом, как Легро?! Ведь знал же, что тот шикует напропалую, может прокутить за вечер миллион франков, снимает президентский номер в самом шикарном парижском отеле «Эксельсьер». А ведь это — повышенное внимание полиции, а потом и Интерпола! Или. Элмир в ужасе схватился за сердце — может, все дело в том, что он отдал свой талисман — «Белую даму»?!

4 марта 1968 года в Голубом холле отеля «Эксельсьер» французская полиция захлопнула наручники на запястьях Фернана Легро. Его осудили на 6 лет. Конечно, он рассказал о Хори. Но предусмотрительный барон жил на Ибице в Испании, и та не собиралась его выдавать. Впрочем, в мае 1968 года барона-фальсификатора вызвали в Мадрид для допросов, и два месяца он провел в тюрьме. Но и там 62-летний барон де Хори держался твердо.

«Мне как художнику всегда нравилось копировать манеру разных мастеров и экспериментировать, — говорил он. — Некоторые работы я дарил друзьям. Но откуда мне было знать, что те станут продавать мои полотна, да еще и выдавать их за подлинники других живописцев?»

В игру вступил и адвокат барона: «По законам Испании дела возбуждаются только по тем случаям, что происходят на территории нашей страны. Но никаких фальшивых полотен по Испании не распространялось. Да и кто может подтвердить, что данные фальшивки вообще созданы на территории Испании? Так что по закону возбудить дело невозможно».

В октябре 1968 года Элмира де Хори отпустили. Он вернулся на свою виллу, надеясь отдохнуть. Но на Ибицу нагрянули журналисты. Из Америки прилетел известный писатель Клиффорд Ирвинг, специализирующийся на биографиях знаменитостей. Уже через полгода книга под названием «Фальшивка!» стала бестселлером. В ней ловкий барон-авантюрист не отказывался от того, что создал работы, признанные гениальными творениями, под именами Модильяни, Ренуара, Пикассо, Матисса и многих других. Зато он начисто отвергал, что когда-либо продавал картины, выдавая их за работы мастеров. Он даже раскрыл секрет. Все свои творения он, дабы не спутать, помечал малоприметной литерой «F».

«Ф — значит фальшивка! — разоткровенничался он. — Я честно предупреждал зрителей».

Культовый кинорежиссер Орсон Уэллс снял фильм об Элмире де Хори — «Ф как фальшивка». Прямо перед камерой фальсификатор создает рисунок Модильяни, а потом, подмигнув зрителям, хитро смеется: «Вы видели когда-нибудь такого хорошего Модильяни? Если бы я не сказал вам, чья это работа, вы бы догадались?»

Словом, наконец-то художник, всю жизнь скрывавший авторство своих работ, получил мировую известность. Теперь он гордо проставлял на полотнах собственную подпись. И его работы расхватывались мгновенно. Он даже издал сборник литографий «под работы великих художников» — «Hommage a…».

Однако в конце 1979 года власти Франции потребовали от Испании экстрадиции мошенника. Барон ужаснулся, но не пал духом — решился на последнюю авантюру своей бурной жизни.

11 декабря 1979 года на вилле в Ибице был найден его труп. Правда, узнать барона было сложно. Труп пролежал ненайденным несколько дней. Власти вынесли вердикт: самоубийство. Вот только уже весной 1980 года один из приятелей барона проговорился, что появившийся у него рисунок а la Дега только что вышел из-под пера Дори-Бутена. Выходит, непотопляемый барон жив — а смерть его была всего лишь величайшей и блистательной фальшивкой?! Впрочем — как и вся жизнь барона де Хори…

Известно, что детективы — разновидность авантюрной литературы. Но читателю и в голову не приходит, что текст многочисленных романов может представлять собой тайные откровения автора. Величайшая писательская авантюра этого автора — классика детективов Англии — будоражит умы вот уже четверть века. Ибо о ней хоть и написано в книгах для почтеннейшей публики, но не доказано в реальности. Впрочем, если взглянуть глубже, становится ясно — вся жизнь блистательного Дика Фрэнсиса пронизана реальными, а не вымышленными приключениями, полными мужества и здорового духа авантюризма. Да и как иначе? Он же — Фаворит английского детектива.

Дик Фрэнсис всегда предпочитал хорошую прогулку самым интересным утренним новостям. Вот и сегодня его жена Мэри в одиночестве пролистывала за завтраком утренние газеты. Раскрыла очередную и чуть не поперхнулась поджаренным тостом. Во всю полосу красовался заголовок: «Тайны Короля детективов! Дик Фрэнсис полвека дурачит всех нас!»

«42 высококлассных триллера и детектива, включая знаменитого „Фаворита“, сделали старину Дика живым классиком. Вот и последняя его книга, опубликованная в нынешнем 1998 году, стала бестселлером. Но что мы знаем о нем самом? Только то, что он написал в автобиографии. Но кто пишет правду по собственному желанию? И потому наша газета провела свое расследование и утверждает: мы раскрыли всю подноготную этого Фаворита!»

Буквы запрыгали у Мэри перед глазами. «Неужели репортеры узнали?! Но откуда?! Столько лет Дик хранит свою тайну, не может быть, чтобы сейчас все выплыло наружу…»

Мэри глубоко вздохнула и боязливо перешла к очередному абзацу: «Говорят, Фрэнсис был чемпионом среди жокеев. Но не потому ли он получал призы, что был близко знаком с королевским семейством, обожающим скачки?»

Слава богу! Речь, кажется, не о том, чего она больше всего боялась. Так — обычные нападки, очередной пасквиль. Да, еще в 1933 году Дик удостоился внимания нынешней королевы Елизаветы. На престижных скачках в Ричмонде она вручала призы юным жокеям. 13-летний победитель Дик Фрэнсис подошел к помосту и, оторопев, увидел. шестилетнюю принцессу Елизавету — худенькую и серьезную. Та быстрым взглядом окинула мальчишку-призера и выбрала для него… дорогущий скаковой хлыст. Дик шаркнул ножкой и поблагодарил. Принцесса улыбнулась. Вот и все знакомство. Так что своим успехом Фрэнсис обязан не чьему-то покровительству, а собственному труду да фанатичной преданности скачкам. Это у них, Фрэнсисов, семейное: и дед его был жокеем, и отец. Да и сам Дик ни о чем, кроме скачек, никогда не мечтал. Даже в детстве, когда ему еще не доверяли настоящих лошадей, он носился по округе. на ослице. Причем без седла. Было ему тогда всего пять лет. Так вот его девятилетний брат Дуглас подбил малыша на дикую авантюру. Показал 6 пенсов — огромные деньги! — и пообещал их Дику, если тот перепрыгнет на своей ослице изгородь, сидя задом наперед. И Дик взялся прыгать! Шесть раз падал, но все-таки одолел ограду. А ведь мог и шею сломать.

Что ж, переломы были еще впереди. Сколько раз за время жокейской карьеры беднягу Дика приходилось собирать буквально по кусочкам! 21 раз он ломал кости, 12 раз — ключицу и 5 раз — нос. Да так, что в итоге вообще перестал ощущать запахи. Однажды Мэри разорилась на безумно дорогие парижские духи, надушилась, а муж даже запаха не почувствовал. Пришлось пересказывать, как они пахнут. Ну ладно нос, но Дик же ломал и позвоночник! В конце концов проломил череп. Апофеоз наступил, когда он вывихнул плечо, которое стало постоянно выскакивать из своего надлежащего места. Мэри взяла несколько уроков у хирурга и вправляла плечо сама. Пока кость вставала на место, приходилось трудиться минут десять. Все это время Дик орал благим матом. А Мэри обливалась потом от страха и от усилий. Наконец, кость тошнотворно хрупала и вставала на место. Это было счастье! Но через пару недель плечо снова выскакивало. И все повторялось сначала. Да разве мог бы человек терпеть такое, если б не страсть к стипль-чезу?! Воистину, жокей — не профессия, а образ жизни!

А что пишет эта дурацкая газета? Вот «откровение» жокея Стива Меллора: «Фрэнсис был скорее любителем, чем профессионалом. Держался высокомерно: не ходил с нами в паб, не веселился после скачек». Вот как, оказывается, задевало «профессионалов» то, что Дик не напивался вместе с ними до потери пульса, не утраивал погромы в пабах, а всегда спешил домой. Но разве это недостаток?! Впрочем, нынешние журналисты всегда готовы смешать человека с грязью, любой факт извратить. Вот, пожалуйста, далеко ходить не надо: «Фрэнсис упоминал, что во время Второй мировой служил в Королевских ВВС. Но этот храбрец не был замечен в боевых действиях. Во всяком случае, в паспорте его полетов нет ни одного вылета в Германию. Неудивительно, что о своих военных подвигах он предпочитает не распространяться».

Это на что же они намекают? Да, Дик не любит вспоминать страшные годы. А кто из тех, что вернулся с войны, любит?! Между прочим, Дика в армию никто не призвал, он сам записался добровольцем в кавалерию. Но кавалерия не понадобилась, и тогда он решил стать пилотом — ведь там скорость и полет. Его отправили на базу Королевских ВВС в Западную пустыню Северной Африки, но там оказалось, что летчиков и без него хватает. Пришлось стать механиком. Попробовали бы современные юнцы ремонтировать самолеты при нехватке запчастей, да еще в пустыне! Жара и жажда неимоверные. Еда скверная. Через пару дней после прибытия Дик спросил приятеля: зачем тот выбирает из риса изюминки и складывает на край тарелки? «Так это ж мухи!» — простодушно ответил тот. Дика чуть не вырвало. Он-то свою кашу уже съел — прямо с мухами.

Только через четыре года Дика перевели в Южную Родезию — обучаться на пилота. Но и тут жокейский стандарт сыграл с ним забавную шутку. Оказалось, Дик со своим маленьким ростом мог управлять самолетом, только подложив под сиденье огромную подушку. Неудивительно, что друзья постоянно подшучивали над ним. Однако он все же выучился летать и на истребителе, и на бомбардировщике. Но тут Берлин пал. Так что с боевыми вылетами на территорию противника так и не сложилось. Летчики вернулись в Англию, и вскоре Дик подал в отставку.

Мэри оторвалась от газеты. Забавно, но в 1943 году, как раз когда Дик учился летать, она опубликовала в журнале «Эринна» рассказ «Летчик». Тогда она, 19-летняя Мэри Маргарет Бренчли, студентка Королевского Холлоуэй-колледжа при Лондонском университете, мечтала о карьере писательницы. Наверное, у нее был талант, потому что критики поразились точностью в описании полетов и строгим повествовательным стилем. Даже назвали его мужским и интересовались — не была ли Мэри на фронте? И вот теперь она иногда думает: может, ей удалось увидеть те полеты глазами Дика? Но тогда выходит, их союз был запланирован судьбой.

Да, уже больше полувека, как она замужем за Диком. Сколько радостей и ударов они встретили вместе, переживут и эту пасквильную статейку! Мэри снова взялась за чтение: надо же знать, что переживать. Быстро пробежав глазами еще несколько абзацев, перевернула страницу и сразу же наткнулась на такое, что заставило ее судорожно схватить лежавшую на столе упаковку успокаивающих таблеток.

«Можно ли Фрэнсиса считать настоящим писателем? Он ведь не получил достойного образования. Бросил школу ради скачек в 15 лет. Однажды репортеры спросили у его брата Дугласа — читал ли он последний роман Дика. Тот посмотрел на них, как на идиотов: „Зачем? Дик не мог писать в школе, не научился и сейчас“. Так как же старина Фрэнсис ухитрился написать свои 42 романа? И что думает по этому поводу его супруга?»

Мэри напряглась. Казалось, еще немного, и все наконец раскроется. Но журналиста, к счастью, потянуло в другую сторону: «Конечно, Дик Фрэнсис рассказывает, что женился по любви. Но может, и тут скрыта очередная тайна? Не чувств будущий писатель искал в браке, а приглядывал образованную секретаршу». Мэри скривилась: эка загнул! Конечно, она получила степень бакалавра по английскому и французскому языкам, успешно работала редактором в издательстве, но Дик влюбился в нее, не зная, кто она и где работает. Да и она сама, лишь увидев его, подумала: «Вот единственный мужчина, за которого я хочу выйти замуж!» Словом, это была любовь с первого взгляда!

В тот осенний день 1945 года ее подруга выходила замуж за лейтенанта ВВС, друга Дика. Еще в церкви Мэри высмотрела обаятельного невысокого молодого летчика. В своей наглаженной униформе, с золотыми крылышками на петлицах и медалями за Африканскую кампанию он выглядел настоящим щеголем, но держался скованно. Мэри тоже почему-то было не по себе. И когда шумная толпа отправилась к праздничному столу, она попыталась улизнуть, но на лестнице столкнулась с тем самым летчиком, который тоже хотел уйти незаметно. Они улыбнулись друг другу и поняли: свадебные колокола играют не только для сегодняшних новобрачных.

Но Мэри постеснялась рассказать родным, что встречается с «лошадником». Боялась, у дедушки-священника инфаркт случится. Ведь он слыл настоящим пуританином — колоду карт в доме держать не разрешал. А тут вдруг у самой благовоспитанной внучки жених — жокей! Это же бега, букмекеры, тотализаторы — грех! Так и не позвали дедулю на свадьбу.

Венчались Мэри с Диком 21 июня 1947 года в Паддингтонской церкви в Лондоне. Свадьба была скромной. Невеста сама сшила свадебное платье из марлевки, украсив его блестками. А вот пижон Дик прибыл в безупречном классическом костюме, цилиндре и белой перчатке. Одной! Ведь совсем недавно он, едва начав выступать в профессиональном стипль-чезе, сломал на скачках руку. Вот и стоял с рукой на перевязи и болтающимся левым рукавом. А чтобы было не так заметно, приколол в петлицу белую гвоздику.

Если кто думает, что после свадьбы жизнь меняется, то сильно ошибается. По крайней мере, Мэри не тешила себя надеждой, что муж оторвется от лошадей. Конечно, можно бы устроить скандал — как советовала мама. Но Мэри не собиралась расшатывать свою жизнь: «Знаешь, мама, стипль-чез — это не бег трусцой. Это же скачки с препятствиями — одно страшнее другого! И ничто так не цементирует брак, как сознание того, что твой муж может погибнуть днем из-за того, что ты не удержалась и устроила с ним ссору утром».

К счастью, Дик оказался любящим мужем. 50 лет они прожили душа в душу. Спали только в одной кровати. Даже когда Дика врачи заворачивали в гипс (а случалось это частенько!), Мэри свертывалась клубочком у него под боком — осторожненько, чтоб не повредить! До сих пор, уже миновав золотую свадьбу, они обнимаются — долго и тесно — каждую ночь, прежде чем заснуть. А иначе и сон не идет. Дик не может без Мэри. Но и она не представляет себя без него! Уж сколько десятилетий бедняге мужу приходится застегивать ей платья на спине и расчесывать непослушные пышные волосы — ведь правая рука плохо слушается Мэри. А все та давняя проклятая инфекция: в октябре 1949 года она заразилась полиомиелитом — по тем временам смертельной болезнью. Никаких вакцин и в помине не было — выживет больной сам — хорошо, а нет. Мэри лежала в инфекционной больнице парализованная, к тому же подключенная к аппарату искусственного дыхания. Дик был все время рядом. Один только раз отлучился. Потом уже свекровь рассказала Мэри: Дик позвонил ей: «Неужели моя любимая Мэри должна умереть?! А ведь она на третьем месяце. Мне страшно, мама!» И он заплакал.

Ему, такому бесстрашному, стало страшно! Он мечтал о ребенке, но, когда врачи заговорили об аборте, он сказал: «Мне нужна Мэри! Пусть не будет детей!» Но видно, все они родились в рубашке: в начале 1950-го Мэри выздоровела, а потом родила сына. Это случилось в День дураков — Мэри и Дик хохотали до упада. Врачи даже испугались, не поехала ли у этих Фрэнсисов крыша? Но всё обошлось — крошечный Меррик Эвен Дуглас был здоров и, как выяснилось позже, наделен отличным чувством юмора.

Уже в пять месяцев он оказался на ипподроме, куда Мэри регулярно ездила «собирать осколки Дика». Но теперь, слава богу, за «осколки» начали хорошо платить. Ассоциация стипль-чеза провозгласила Фрэнсиса жокеем-чемпионом. Да и как не провозгласить? Ведь он выиграл невиданное число скачек — 345!

В 1953 году Дик с Мэри позволили себе построить собственный домик. А 10 сентября Мэри, на сей раз уже без особых приключений, родила второго сына — Феликса Ричарда Роджерса. Через месяц судьба расщедрилась и на другой потрясающий подарок: по рекомендации королевы Елизаветы II (оказывается, серьезная девочка все-таки запомнила маленького победителя, которому когда-то вручала награду) королева-мать доверила Дику выступать на своих лошадях. Это же неимоверная честь! Вся Англия знает: королева-мать содержит лучших скаковых лошадей, и августейшие родственники дружно собираются на главные соревнования. Это называется «болеть за бабушку». А «бабушка» каждое утро, обвязав голову шарфом и надев галоши, выходит на конюшню — посмотреть, как разминаются ее «лошадки». Потом она обходит их с корзинкой моркови и пакетом колотого сахара, разговаривает, как с детьми. Однажды Дик рано утром выехал на скачки в другой город. Лил дождь. Даже тренер не пошел его провожать. Но у ворот жокей разглядел маленькую фигурку. Королева-мать в черном дождевике вышла под проливной дождь, чтобы благословить Дика и «лошадку».

Три года Фрэнсис носил на скачках цвета самой уважаемой владелицы — голубую рубашку в бледно-желтую полоску и черную вельветовую шапочку с золотой кисточкой. Он работал на совесть, и под его руководством лошади без труда брали самые тяжелые препятствия. Мэри тогда смеялась: «Ты штампуешь победы, как сошедший с ума „Однорукий бандит“!» Интересно, неужели можно и в тех годах найти черные пятна, раскопать грязненький секрет? Мэри снова взглянула в газету: можно! Вот откровения еще одного жокея — Доудсвела: «Поскольку Дик был жокеем королевы, он думал, что ему принадлежит скаковая дорожка и прямой путь к финишу». Выходит, и Доудсвел обвиняет Дика в том, что ему подсуживали.

Интересно, а как тогда воспринимать Большой национальный стипль-чез 1956 года? В тот день, 24 марта, вся Англия жила на нервах. Ни разу в ХХ веке королевским лошадям не удавалось взять Большой Национальный приз, и вот на скачки заявлен Девон Лох, величайший и благороднейший конь королевской конюшни. На нем поскачет Дик Фрэнсис. На кону — 124 тысячи фунтов стерлингов — сумма фантастическая по тем временам. Честно говоря, Девон Лох — не фаворит, но «поболеть за лошадку бабушки» собралась вся королевская семья. Когда Дик садился на лошадь, юная принцесса Маргарет, забыв приличия, закричала ему: «Желаю скорости ветра!»

И вправду, вся дикая кавалькада из 29 лошадей рванула как ураган. На первом же препятствии несколько коней упали. Но Девон Лох легко взял барьер. На повороте под копыта ему полетела споткнувшаяся лошадь. Но он сумел извернуться и не сломать ноги. Уже на 19-м препятствии число участников заметно поубавилось, а к 29-му пришло всего трое. Девон Лох первым преодолел последнее препятствие и рванулся к финишу. Огромная толпа зрителей встретила его восторженным ревом. До финишного столба оставалась дюжина шагов. Вот он — величайший триумф, после которого можно умереть счастливым!

И вдруг Девон Лох упал. Он еще попытался встать, понукаемый Диком, но ноги разъехались, и он упал снова. Мимо промчались два других уцелевших участника рокового стипль-чеза. Они летели за своими большими призами.

Дик был в отчаянии. На трибунах творилось что-то жуткое. Вой несся по всей округе. Вот уж когда судьи могли бы вмешаться и помочь «королевскому любимцу». И наверное, никто бы не возражал. Но ничего этого не случилось. У принцессы Маргарет началась истерика. Елизавета хлопотала над ней. И только королева-мать сохранила спокойствие: «Я должна спуститься вниз и утешить этих несчастных людей!» Через минуту она уже говорила Дику, как великолепно он держался, как хорош был Девон Лох. Потом она помолчала и грустно произнесла: «Что ж, это скачки!..»

Дик рвался в конюшню к Девон Лоху. Но, едва вбежав, чуть не рухнул в смятении — конь спокойно стоял в стойле и жевал траву. На нем не было ни царапины! Что же тогда случилось? Вот где — настоящая тайна, которая так и осталась неразгаданной. Выдвигались разные версии. Но самой реальной, как ни странно, оказалась версия королевы-матери. Скромно теребя свой вязаный берет, она прошептала: «Это всё толпа! 250 тысяч. Как бы вы повели себя, если бы они кинулись к вам? Лошадка просто испугалась…» Но были и самые необычные версии. Например, что Девон Лоха поразил сильный электрический разряд от проложенного под землей кабеля, который конь пробил подковой. Но это — догадки. Впрочем.

Мэри перелистнула газетную страницу. Так и есть: вот новейшая «сенсационная отгадка» — интервью некоего репортера Би-би-си: «Я видел те скачки по телевизору. Думаю, жокея подкупили, чтобы он придержал лошадь!»

Неужели ничего не стоит оболгать человека? Или они, репортеры, так уверены, что все можно за взятку, потому что сами только так и работают?.. Да если б Дик совершил столь чудовищное преступление, разве королева-мать подарила бы ему серебряный портсигар с памятной надписью и кругленькую сумму денег? И разве посылала бы ежегодно Фрэнсисам поздравительные открытки к Рождеству?!

Бедняга Дик! Обычно наездники остаются в истории стипль-чеза, потому что выигрывают. Фрэнсис вошел в историю как жокей, который не выиграл Большой Национальный стипль-чез. Парадоксально, но скольких победителей помнят люди? А проигравшего Дика помнят все!

И вот что удивительно: если бы Фрэнсис победил, то не было бы ни его автобиографии, ни романов. Ведь написать автобиографию его попросили именно потому, что решили: на такую захватывающую историю найдется спрос на литературном рынке. Даже «теневого» писателя, который «обработает сюжет», предложили. Но зачем он нужен? Чтобы потом делить с ним гонорар? Конечно, у Дика нет литературных навыков, но разве Мэри не публиковала когда-то своих рассказов? Что, она не сможет отредактировать книгу, проставив точки с запятыми?

Автобиографию назвали «Спорт королев». И не потому, что Дик гарцевал на королевских лошадях, а потому, что по вековой традиции конный спорт — именно Royal Sport, самый прославленный и элитный. Книга вышла 2 декабря 1957 года. Читатели и критики выплеснули единодушный водопад похвал. Конечно, теперь об этом мало кто помнит. Но и сочинять, как эта газетка, тоже непристойно: «Фрэнсис написал автобиографию, чтобы оправдаться. Но это ему не удалось, и его выгнали со стипль-чеза!»

Да не в чем Дику оправдываться! И никто его не выгонял! Администратор скачек, маркиз Абергейвни, сам бывший жокей, посоветовал вполне дружески: «Лучше уйти красиво, пока находишься на вершине!» Маркиз был прав, ведь 36-летний Фрэнсис оказался самым старым жокеем-профи. Да и Мэри стало бы спокойнее, если бы не приходилось каждый день ожидать, что муж свернет себе шею. Но Дик от совета маркиза пришел в отчаяние. Всю ночь бродил по темным аллеям Гайд-парка, в пруд чуть не бросился. Хорошо, взошло солнце, в парке появились ранние бегуны-спортсмены. Не бросаться же в пруд на людях!..

И вот после 2305 проведенных скачек и 345 побед, после грандиозного обеда, данного коллегам-наездникам, и прощальных хвалебных статей в прессе пришлось начать жизнь заново. Газета «Сандей Экспресс» предложила Фрэнсису вести еженедельную спортивную колонку. Но, побывав в редакции, Дик вернулся домой хмурый: если у него проблемы с правописанием, как же он сможет писать статьи? Мэри тогда как раз учила уроки с младшим сынишкой. «А ты попроси маму помочь!» — философски подсказал тот отцу. «Так и быть, я расставлю запятые! — засмеялась Мэри. — Остальному научишься на практике!»

Тогда все казалось просто — не то что теперь. Мэри нервно расправила газету: что пишут об этом периоде «коллеги-журналисты»? А, вот! Нашли еще одного «свидетеля» — тогдашнего главного спортивного журналиста «Сандей экспресс» Алана Хоби. Мэри прекрасно помнит его: высокий, подтянутый, хорошо, что еще живой, — ведь столько лет прошло. «Утром каждую пятницу Фрэнсис приносил готовый материал, — вспоминает Хоби. — Клал его на стол и уходил. Так что, если надо было что-то подправить, мы всегда звонили Мэри. Она была в курсе всех дел мужа. Он выдрессировал ее как отличную секретаршу!»

Какие злые слова! Мэри вздохнула. Оказывается, она была отлично выдрессированной. Ну да ладно! Проныры-журналисты могли откопать и кое-что похуже.

В далеком 1956-м Мэри вместе с мужем радовалась первой статье, подписанной «Дик Фрэнсис»! Потом 16 лет эта подпись неизменно появлялась под спортивной колонкой субботних номеров Sunday Express. А под Рождество 1960-го вышла статья, где Дик рассказывал, как мошенники портят лошадей перед скачками на приз короля Георга IV. «Ты и не представляешь, какие там деньги крутятся! — втолковывал Дик Мэри. — Да любые скачки — это такие сюжеты, хоть триллеры, хоть детективы пиши!» Они сидели в своей уютной гостиной, и Мэри грустно смотрела на старый протершийся ковер. «А как ты думаешь, гонорара от детектива на ковер хватит?» — вдруг спросила она.

Они пошли в известное издательство Майкла Джозефа вместе. Вместе обсудили с главным редактором Тревельяном сюжет первого детектива. Мир скачек изнутри. Большие страсти, большие деньги. Алчные зрители и изворотливые букмекеры. Жокей, который считается фаворитом, погибает во время скачки. Его друг, Алан Йорк, приехавший из Южной Родезии, берется за расследование. Так в январе 1962 года появился «Фаворит».

Первый тираж — осторожные три тысячи. Но затем по запросам публики — сразу пятнадцать. Потом каждый год будет выходить новый детектив — и в их числе те, что назовут «великими романами величайшего мастера стипль-чеза»: «Последний барьер», «Игра без козырей», «Риск», «Ставка на проигрыш». Да каждая книга становилась бестселлером! И издатели уже уверенной рукой ставили стотысячные тиражи. Но первый сигнальный экземпляр Дик неизменно отсылал королеве-матери. И она, прочтя, отвечала письмом.

Книги Дика Фрэнсиса пошли нарасхват по всему миру. Не было ни одной разгромной рецензии. Литературный феномен! Даже в этой сегодняшней статье автор не решился впрямую обругать сочинения Фрэнсиса. Пошел другим путем: «Вот вы, господа, глотаете детективы и не задумываетесь, что Дик Фрэнсис не захотел платить налоги со своих миллионных тиражей на благо нашего государства и укатил из страны».

Вот как — на патриотизм жмут! А думало ли само государство о гражданах, когда в 1970-х годах устанавливало громадные налоги? Это где же видано: платить 83 процента подоходного налога и до 98 процентов на доходы от инвестиций?! А жить на что? К тому же у Дика начались жуткие приступы — болели плечи, руки, ноги, позвоночник. Да и что может не болеть у бывшего жокея?! Сама Мэри тоже мучалась с легкими, пришлось даже купить переносной аппарат искусственного дыхания, чтобы «подзаряжать свои батареи». Словом, Мэри решила бежать от тяжелых английских налогов и промозглого климата на солнце — во Флориду. Случилось это в январе 1980-го. Дику было уже почти шестьдесят, а самой Мэри — пятьдесят шесть. Конечно, нелегко в таком возрасте начинать жизнь на новом месте, а что делать?! Только обосновались во Флориде, как и там резко повысили налоги. Пришлось перебираться на Каймановы острова. Но американские чиновники, не желая терять таких выгодных налогоплательщиков, долго отказывались верить в то, что Фрэнсисы действительно переехали в офшорную зону. Хорошо, соседи на Кайманах подсказали: купите себе участок на кладбище, он послужит доказательством, что вы намерены провести остаток жизни на острове. А почему бы и нет? Ведь тут — рай Божий. Открываешь утром дверь на улицу и сразу попадаешь на пляж. Солнце. Истома. И ни о каких тайнах думать не хочется. Жаль, газетчики не угомонятся. Вот и автор этой статьи все надеется: «Как знать, может, откроется еще какая-то тайна Дика Фрэнсиса?»

…Мэри отбросила газету. Что ж, репортеры способны многое вынюхать. Но есть справедливость в мире — они так и не узнали последнюю тайну. Главную тайну Дика Фрэнсиса! Конечно, Мэри держит язык за зубами. Но есть же сам Дик! Вот за кем приходится присматривать, особенно в последнее время — ведь ему, бедняге, скоро стукнет восемьдесят! Правда, он всегда был бесхитростен, вечно приходилось его сопровождать на интервью. Еще лет тридцать назад на вопрос о распорядке его дня Дик чистосердечно признался: «В первой половине дня я езжу на верховую прогулку, потом раза три в неделю посещаю скачки, а по вечерам смотрю телевизор». — «Но когда же вы пишете?» — удивленно спросила журналистка. Мэри пришла на помощь: «Мы часто засиживаемся допоздна». Но тут наивный Дик повернулся к жене: «Не знал, что ты не спишь ночью. Сам-то я рано ложусь».

Ну что с него возьмешь! Ясно, что он постоянно попадает в переплет — то забудет, как зовут его нового главного героя, то какую книгу пишет. А однажды Мэри оказалась свидетельницей жуткого интервью. Журналист спросил его о насилии и сексе. «Я не пишу об этом!» — отрезал Дик. «Но ведь в детективах и триллерах это должно быть! — возразил журналист. — Вы же описали откровенный садомазохизм в „Игре без козырей“, сцены бичевания в „Расследовании“, оргазм во время танца в „Смертельной скачке“!» Бедняга Дик повернулся к Мэри: «Неужели там это написано? Какой ужас! Ведь я посылал все эти романы милейшей королеве-матери…»

Наверное, журналист подумал, что Дик — забывчивый оригинал. Правда, близкие люди подозревали, что здесь нечисто. Подруга Мэри — Кэт Уэлвин, тоже жена бывшего жокея, так и сказала: «Не могу представить Дика, пишущего роман!»

А Дик и не писал! Мэри сжала виски — перед собой-то что притворяться? Это она писала все — статьи, «автобиографию», романы! Дик просто рассказывал — о себе, лошадях, жокеях. А Мэри вплетала эти рассказы в ткань своих сочинений. Когда же требовались новые данные «по материалу», собирала их сама. Чтобы написать приключенческий триллер, колесила по миру. А чтобы написать о пилотах, научилась водить самолеты — да так, что возила потом Дика и детей. Даже написала «Руководство по пилотированию для начинающих», которое потом трижды переиздавала британская авиакомпания ВОАС.

Как начался этот литературный обман? О, Мэри прекрасно помнит! Ясно, что автобиографию жокея Фрэнсиса она подписать не могла. Когда они понесли в издательство «Фаворита», Дик настоял, чтобы там стояли два имени — Дик и Мэри Фрэнсис. Однако главный редактор оказался неумолим: книга будет продаваться лучше, если ее автор — реальный жокей. И женщине тут не место. Мэри, конечно, сначала переживала. Потом смирилась. А что делать? Кому нужны «дамские детективы»? Зато романы, написанные в жестком, суровом стиле, идут нарасхват. И сразу видно: их автор — настоящий бесстрашный супермен.

За свои романы Дик Фрэнсис стал кавалером ордена Британской империи. Ассоциация писателей детективного жанра избрала его гроссмейстером и наградила бриллиантовым кинжалом работы самого Картье. Помнится, почти месяц Дик созванивался с этой ассоциацией и говорил на повышенных тонах. О чем, Мэри узнала, лишь приехав с мужем на торжественную церемонию: Дик настоял, чтобы ей вручили брошь с уменьшенной копией кинжала. А сам он опять-таки чистосердечно признался: «Я — не писатель, я — жокей. Моя жизнь кончилась, когда я перестал выступать в скачках». И никто не понял, что он говорил правду.

Когда возвращались домой, Дик вдруг сказал: «Я хочу, чтобы ты получила признание, чтобы на обложках книг стояло твое имя!» Мэри только грустно покачала головой — поздно что-либо менять.

В конце концов, Фрэнсис — их общая фамилия. И Дику приходится гораздо тяжелее — он вынужден собирать все свое мужество, чтобы держаться с достоинством и выкручиваться в бесконечных выступлениях и интервью. А Мэри. Что ж, ее не избирали гроссмейстером детектива. Но зато она всегда может тайно посмеяться над напыщенными литературными критиками и вспомнить о том, что такой же литературный розыгрыш позволили себе те, кто когда-то писал под брендом «Шекспир», или, скажем, знаменитая Мэриан Эванс, которая подписывала свои сочинения «Джордж Элиот». Отличная компания! Такой блестящий розыгрыш мог провести только настоящий Фаворит.

…Мэри встретила мужа с прогулки и провела его на террасу. Там он, выпив стаканчик апельсинового сока, задремал. А она вышла на балкон и немного посидела в тени. Вспомнила, как Филис Дороти, подруга и тоже писательница-детективщица, написала о них, чете Фрэнсис: «Это удивительная пара. Они вызывают у меня особое восхищение. У них есть все, что я ценю в людях, — смелость и трудолюбие. А еще мне нравится щедрость их души, полное отсутствие и тени злобности или писательской зависти».

Все-таки приятно, что кто-то пишет о них, Дике и Мэри, вместе. И главное о том, что они едины в писательской среде. Мэри усмехнулась своим мыслям и отправилась в кабинет. Вскоре там включился компьютер. Дик любит дремать под негромкие шумы — и под звук пишущей машинки, и под шелест компьютера.

Но 30 сентября 2000 года Мэри Фрэнсис в возрасте 76 лет перестала писать и даже оставила мужа. Правда, по уважительной причине — она умерла. Роман «Осколки» вышел в 2000 году уже после ее смерти — к Рождеству. На презентацию романа Дик Фрэнсис не пришел. Он вообще перестал выходить из дома — не принимал журналистов, не давал интревью по телефону. Компьютером пользоваться он не умел, телевизор не смотрел, только слушал радио.

Шесть лет мир не видел нового детектива Дика Фрэнсиса. Но после 2006 года книги снова начали появляться с завидной регулярностью. Только вот на обложках стояло уже два имени — Дик и Феликс Фрэнсисы. Так второй сын Мэри занял место матери — теперь он стал соавтором отца. Или основным автором?..

Критики гадали не долго — сошлись на таком мнении: если книги хороши, то какая разница, кто их пишет? Главное, что кто-то из Фрэнсисов — это же преемственность в семейном деле!

Ричард Стенли Фрэнсис, чье имя значилось под 40 романами и сотнями статей, заметок, обозрений просто как Дик Фрэнсис, ушел из жизни 14 февраля 2010 года. Ему было 89 лет. В том же году вышел и его последний роман в соавторстве с сыном Феликсом «Перекрестный галоп». Но вот нового детектива пока не появилось. Так, может, все-таки именно Дик Фрэнсис был основным мотором «детективного производства», ведь недаром же на страницах ЕГО книг жили ЕГО герои — жокеи, тренеры, спортивные журналисты? Он ушел, и они ушли вместе с ним. Конечно же, если Феликс Фрэнсис унаследовал таланты матери и отца, романы снова появятся. Но это будут уже совершенно иные романы.

Деньги крадут каждый день. Золото и бриллианты тоже. Но на самом-то деле такие воры — всего лишь несмышленые воришки. Мировая общественность давно уже поняла — красть следует произведения искусства. Ведь их цены каждый год растут не на проценты, а в разы!

Воры от искусства — элита преступного мира. Они долго прорабатывают свои планы, заранее выясняют покупателя, а часто и берут по наводке и только то, что заказано. Правда, существуют и спонтанные воришки. Так, два года назад полиция Испании сбилась с ног, разыскивая целый огромный грузовик-трейлер, под завязку набитый картинами, которые в нем перевозились. Правда, кроме картин Пабло Пикассо, там не было полотен мирового уровня, а только работы живописцев, наиболее известных в Испании. Но зато в «общей куче» содержимое грузовика тянуло на 5 миллионов евро. Неплохой куш, учитывая, что его угнали обычные рабочие-грузчики. Трейлер пришел из Кёльна, где проходила выставка работ из музеев Мадрида и Барселоны. Его загнали в один из тупиковых проулков Мадрида и собирались подготовить к разгрузке. Но не успели. Смышленые грузчики решили не работать на музей, а перегрузить картины где-то у себя. Так что грузовик благополучно угнали. И между прочим, до сих пор не нашли. Вот вам и воришки-непрофессионалы — да они сто очков дали профи!

В списке похищенного есть мировые фавориты среди художников. На первом месте Пикассо (не надо было быть столь плодотворным!). Из его работ украли 1147 картин и рисунков. На втором месте современный американский художник, тоже чрезвычайно плодовитый, — Ник Лоуренс (557). На третьем — гордитесь, люди! — наш бывший соотечественник великий Марк Шагал (516).

Но вот как вы думаете, какой музей на первом месте по кражам (конечно, рекорд сомнительный, но ведь интересный)? Лувр — нет! Музей в Каире — опять мимо. На первом месте по количеству краж, их дерзости и непредсказуемости, если не сказать наглости — старинное ирландское поместье Рассборо-Хаус. И истории похищений его картин столь великолепны и авантюрны, что о них следует сказать особо.

Баронет Альфред Бейт медленно спускался по полукруглой лестнице своего дворца в поместье Рассборо. Построенный недалеко от Дублина в середине XVIII века, Рассборо-Хаус по праву считался «жемчужиной ирландского края». Колоннада и портики в античном стиле, огромные залы с лепниной на потолках и мозаичными полами, антикварная мебель и старинные гобелены, геральдические львы на парадной лестнице — это ли не истинное произведение искусства? Но будь проклят тот день, когда сэр Альфред, польстившись на эту «жемчужину», решил перевезти сюда свою знаменитую коллекцию живописи!

Первый трейлер с картинами прибыл в Рассборо-Хаус осенью 1973 года. Вообще-то поместье было приобретено Бейтом задолго до этого. Но вечно занятый делами, он все никак не мог найти время для перевозки из Южной Африки художественной коллекции. Доставшаяся ему в наследство от отца, она в основном была собрана еще к началу XX века его покойным дядюшкой — южноафриканским миллионером Альфредом Бейтом. Разбогатев на торговле алмазами, он решил вложить часть своего огромного состояния в произведения искусства и приобрел несколько десятков картин старых мастеров. Под конец жизни хотел перебраться в Европу, создать открытую для публики художественную галерею, да не успел. Но вот его племянник, которого при рождении также окрестили Альфредом, наконец-то сможет воплотить в жизнь его мечты.

Сэр Альфред встречал драгоценную коллекцию в дверях Рассборо-Хаус, придерживая за ошейники своих любимцев — чистопородных мраморных догов, специально обученных для охраны. Огромные псы скалились на рабочих, вышедших из трейлера, поглядывая на хозяина. Но хозяйские руки держали их крепко.

Наконец первую картину, обернутую в мягкую ткань и обвязанную бечевками, внесли по пологим ступеням лестницы в холл.

«Осторожней!» — прикрикнул хозяин. И это было ошибкой. От его взволнованного тона один из псов рванулся в сторону рабочего. Испугавшись, тот выронил картину прямо на мраморный пол. От удара бечевки лопнули, и между складок ткани показался фрагмент золоченой рамы — в такие обычно вставляют старинные полотна.

«Святой Патрик! — раздался резкий шепот дворецкого Стоуна. — Это же — живопись!»

Рассборо-Хаус

Апрельским вечером 1974 года Альфред Бейт и его супруга, леди Клементина, урожденная Митфорд, сидели в малой гостиной, смотрели телевизор и наслаждались только что полученным из Франции коллекционным коньяком. Обслуживали себя сами, поскольку в доме осталась только пара старых слуг да дворецкий Стоун. Молодых же, лакея и горничную, пришлось отпустить в Дублин на премьеру оперы Вагнера. Конечно, где это видано, чтобы слуги отпрашивались послушать классическую музыку, но в этой спокойно-патриархальной «зеленой стране», видно, все возможно.

Оторвавшись от экрана, сэр Альфред бросил взгляд на жену, но тут же зажмурился. Его ослепил блеск бриллиантового ожерелья. «Неужели то самое?» — подумал он, вспомнив об ожерелье, которое было на юной красавице Клементине Митфорд в тот давний день, когда они познакомились на благотворительном балу в Лондоне. И не просто познакомились, но и влюбились друг в друга без памяти, а через несколько месяцев поженились. Но как же давно это было — 35 лет назад.

От воспоминаний Бейта оторвало появление Стоуна. «К вам мисс Дагдейл, сэр!»

Бейт не слишком-то жаловал Бриджет Роуз Дагдейл, дочку своего друга, директора страховой компании. Как не раз говаривала леди Клементина, девица была «из отвязных». Водила компанию с какими-то малоприятными субъектами, называвшими себя «истинными ирландскими героями». Бейт даже подозревал, что Бриджет Роуз связана с террористами из Ирландской республиканской армии. Впрочем, все это одни догадки. И какая б она ни была, это же дочь его почтенного друга.

«Закрой собак в кабинете, Стоун! — приказал хозяин. — Мисс Дагдейл их боится».

Бриджет Роуз просидела с Бейтами минут пять. Тараторила что-то о малопонятной просьбе отца. Потом они выпили по рюмочке коньяка, и… наступил провал. Первое, что услышал Бейт, когда очнулся с дикой головной болью, — это стоны дворецкого. Тот, связанный, с пластырем на рту, валялся, словно куль, рядом с хозяйской четой. Да и чета выглядела не лучше: веревки на ногах и руках, рты также заклеены пластырем. Где-то вдалеке раздавался лай псов, запертых в кабинете. Вот когда Бейт пожалел, что поставил там наипрочнейшую дубовую дверь.

Но самое ужасное случилось потом, когда он увидел, что из гостиной выносят картины. Не сумев сдержаться, он нечленораздельно замычал. И тут же поверх его головы раздалась автоматная очередь. Оказывается, эта чертова Дагдейл заявилась к ним не одна, а в компании со своими «истинными ирландскими героями». Глаза у Бейта от ужаса полезли на лоб, и он снова отключился.

Вернувшиеся из Дублина поздним вечером, слуги нашли хозяев в самом жалком положении. Тут же вызвали врачей и полицию. Выяснилось, что нежданная гостья незаметно подсыпала в рюмки четы Бейт сильнодействующий транквилизатор, ну а потом открыла двери своим сообщникам. Банда из пяти человек беспрепятственно скрутила дворецкого, а стариков слуг запихнула в одно из подсобных помещений. Сторожей-собак можно было не опасаться: Бриджет Роуз была уверена, что хозяин прикажет закрыть их при ее появлении. Так что бандиты совершенно беспрепятственно вывезли на грузовике 19 полотен, среди которых были работы Вермеера, Рубенса, Гойи. Знали же, негодяи, что брать!

Бейт поставил на ноги все свои связи. Ирландская полиция и частные детективы, нанятые Дагдейлом, опозоренным поступком дочери, кинулись на поиски Бриджет Роуз и ее сообщников. Девушку нашли, считай, мгновенно — через 11 дней. И не где-нибудь на краю света, а всего лишь в десятке миль от Рассборо, в заброшенном коттедже. При аресте она попыталась оказать сопротивление и даже успела выстрелить в полицейских. А когда ее, обкуренную и пьяную, наконец-то схватили, еще долго кричала: «Я показала этому миру, что кое-что стою!» Потом на допросе сочинила версию о том, что хотела в обмен на картины добиться освобождения нескольких своих приятелей из Ирландской республиканской армии, находившихся в британской тюрьме. Хотя четко припомнить их имена так и не смогла. Впрочем, подельников своих не выдала, а посему и получила весьма приличный тюремный срок, отправившись за решетку на 9 лет.

Ну а картины, слава богу, нашлись целыми и невредимыми в том же коттедже и были возвращены законному владельцу.

Конечно, Бейт принял меры — пригласил специалистов, которые поставили в Рассборо особую сигнализацию: стоит только прикоснуться к картинам, начинает выть сирена. Для надежности нанял и специально обученных охранников. Так что со временем страсти улеглись. Более того, через несколько лет сэр Альфред открыл свое поместье туристам, которые регулярно посещали Рассборо-Хаус, интересуясь прежде всего собранными в нем картинами. О старинном проклятии уже начали забывать. И оно не преминуло о себе напомнить.

В один из майских дней 1986 года, когда супруги Бейт пребывали в Лондоне, случилось невероятное. В два часа ночи в Рассборо-Хаус завыла сирена. Вызванная дежурным охранником полиция прибыла через четыре минуты. Отключила сигнализацию, тщательно обыскала весь дом, но ничего не нашла. Через час, однако, снова тревожно завыла сирена. Опять стражам порядка пришлось отключать сигнализацию и проверять сохранность коллекции. Убедившись, что все картины висят на своих местах, полиция в очередной раз отбыла восвояси. Но час спустя опять раздался вой. И тогда охранник, решив, что сигнализация просто неисправна, выключил ее сам. На всякий случай он, конечно, обошел дом, но все было спокойно. Однако когда через два часа его сменщик пошел инспектировать галерею, то обнаружил, что на месте нет 18 картин. Общая стоимость похищенного приближалась к 100 миллионам долларов!

Вечером срочным авиарейсом домой прилетел взволнованный хозяин. Его встречал дворецкий, постаревший за одну ночь на добрый десяток лет: «Я не справился, сэр. не уберег. Можете меня уволить. Но это все старое проклятье Рассборо!»

Бейт не стал слушать бормотаний старика. Ему, человеку дела, не до сказок и легенд. Надо было действовать, не теряя при этом драгоценного времени. Сэр Альфред объявил о большом вознаграждении тому, кто раскроет это преступление и вернет похищенное. Действия ирландской полиции быстро активизировались, и уже через несколько дней на одном из пустырей Дублина обнаружили автомобиль, которым воспользовались грабители. Более того, в нем лежали семь картин из числа похищенных. Но, увы, наименее ценные. Выходит, воры сумели оценить похищенное и даже рассортировать его, забрав с собой одиннадцать наиболее дорогих полотен.

Коллекционер, конечно, был благодарен за находку и выплатил часть обещанного вознаграждения. Но ведь исчезли жемчужины его собрания — картины Вермеера, Метсю и Рубенса, портреты кисти Гейнсборо и Гойи. Дело получило международный резонанс, и местная полиция с ним явно не справлялась. Пришлось подключать знаменитый Скотленд-Ярд, где были самые лучшие специалисты по артнеппингу. А лучший из лучших — шеф художественно-антикварного отдела Чарльз Хилл.

Правда, прежде чем пригласить англичанина, Бейт дотошно изучил его послужной список. Сыщику было почти сорок лет. Родился он в Кембридже, но его отец служил летчиком ВВС Соединенных Штатов. Чарльз Хилл хоть и учился в Британии, но пошел по стопам отца — завербовался в армию США. В составе десантной дивизии три года воевал во Вьетнаме. Конечно, мир в основном с осуждением относился к действиям американцев, но Бейту было только на руку, что приглашенный им сыщик прошел жестокую военную школу. Такой найдет его картины! Тем более что на его счету уже полсотни успешных операций подобного рода. А главное — он прекрасно знаком с ирландскими реалиями, ибо сам окончил Тринити-колледж в Дублине, а затем некоторое время работал учителем в Северной Ирландии.

Чарльз Хилл действительно оказался типичным англичанином — подтянутым, серьезным и при этом необычайно расторопным. Внимательно выслушав расстроенного хозяина и охранника, отключившего в ту злополучную ночь сигнализацию, он предложил им проехать с ним до Дублина, отправившись прямиком в местный киноархив. Там их отвели в крохотный зальчик и показали черно-белый фильм двадцатилетней давности. Бейт рассеянно смотрел, как эффектностильная звезда Голливуда Одри Хепбёрн и элегантный красавец Питер О’Тул замышляли похитить какую-то статуэтку. И к чему это кино?.. Но тут пошли кадры, где показывалось, как бесшабашные герои, несколько раз устроив ложную тревогу, добились отключения сигнализации. И тут взволнованный охранник вскочил: «Сэр, свидетельствую, в Рассборо все было именно так! Выходит, грабители смотрели этот фильм?»

«И работали по сценарию», — подтвердил сыщик.

«Да что это за фильм?» — воскликнул ошарашенный Бейт.

«„Как украсть миллион“ 1966 года выпуска. Между прочим, это любимый фильм моего старого знакомого — главаря дублинской мафии Мартина Кэхилла. В юности он был ярым поклонником красавицы Одри Хепбёрн, и даже писал ей за океан восторженные письма. И знаете, что я выяснил? Оказывается, он до сих пор благоговеет перед этой звездой экрана. А ровно через три дня после кражи картин из Рассборо Одри Хепбёрн обратилась в полицию с просьбой оградить ее от незнакомого, но подозрительного поклонника. Тот прислал ей письмо: „Вы, мой ангел, вдохновили своего генерала на подвиг. Я пошел по Вашим стопам и получил не один миллион, а сто!“ Хепбёрн принесла письмо в полицию — ее смутило то, что речь явно шла о фильме „Как украсть миллион“. Выходит, ее поклонник — какой-то вор».

«Но почему вы связали это письмо с главарем дублинской мафии?» — не понял Бейт.

«Да потому что в письме написано, что ангел вдохновил генерала. А Генерал — это кличка Мартина Кэхилла».

Бейт присвистнул с уважением. Хитер этот сыщик Скотленд-Ярда. Теперь, по крайней мере, понятно, в каком направлении вести поиски. Главное — выйти на контакт с людьми из окружения Генерала, а дальше, как говорится, уже дело техники.

Но преступники, почуяв неладное, решили залечь на дно. Почти полгода никаких вестей о похищенных картинах не было. Первыми обнаружились картины Рубенса, которые нашли при разгроме одной из ирландских террористических группировок, с которой сотрудничал Мартин Кэхилл. Вскоре после этого в Лондоне при весьма необычных обстоятельствах всплыли еще три похищенных полотна. Кэхилл, решив вступить в один из наркосиндикатов, предложил их в качестве вступительного взноса. А через некоторое время в Стамбуле при передаче крупной партии героина обнаружилась картина Метсю «Дама, читающая письмо», которой Генерал хотел расплатиться с турецкими наркобаронами. Все эти произведения искусства были конфискованы и возвращены владельцу. Но самые дорогие картины Вермеера и Гойи как в воду канули. По сведениям тайных агентов Хилла, они не фигурировали ни при каких расчетах мафиозных групп и не попали ни к одному частному коллекционеру.

Бедняга Бейт уже начал подумывать, что грабители, не сумев ни продать, ни пустить в оборот эти картины, решили просто их уничтожить. Однако столь мрачные прогнозы, к счастью, не оправдались.

Вскоре Скотленд-Ярд получил шифровку из Антверпена. Бельгийские коллеги сообщали, что, по их оперативным данным, Мартин Кэхилл получил огромный заем у одного из теневых торговцев бриллиантами. В залог был оставлен всего лишь один длинный кофр, который был помещен в хранилище Люксембургского банка. Прочтя это сообщение, Хилл встрепенулся. Скорее всего, в кофре свернутые в трубку холсты, и, раз заем огромен, значит, это — шедевры. Неужели Вермеер и Гойя?..

Надо было действовать — решительно, но осторожно, дабы не спугнуть преступников. Под видом молодого гранильщика алмазов Хиллу удалось внедрить своего агента в окружение антверпенского торговца, а потом и самому, загримированному до неузнаваемости, встретиться с ним. Как и Генерал, Хилл попросил крупную сумму денег в долг под залог двух картин — но на сей раз неизвестных портретов Тициана. Условие было только одно: он должен лично присутствовать при помещении картин на хранение в надежный банковский сейф.

И вот оба участника сделки оказались во все том же Люксембургском банке. Рядом с каждым — телохранитель. В сопровождении служащего банка они спускаются в хранилище. Торговец осматривает полотна Тициана и документы, удостоверяющие их подлинность, и открывает сейф. В глубине его Хилл видит тот самый кофр. Однако бдительный охранник торговца перехватывает взгляд сыщика. Около сейфа завязывается потасовка. Пуля пробивает руку Хилла, но банковский служащий, заранее проинструктированный полицией, вызывает внутреннюю охрану. Приглашаются понятые, и, придерживая раненую руку, Чарльз Хилл вынимает из сейфа продолговатый кофр. Застежки мягко звякают, и взорам присутствующих предстают свернутые в рулоны холсты Вермеера и Гойи.

Узнав о находке, Альфред Бейт был на седьмом небе от счастья. Правда, в Рассборо-Хаус эти картины так и не возвратились. Сначала они некоторое время пребывали в полиции в качестве вещественных доказательств, ну а затем были включены в число тех 17 живописных шедевров, которые сам Бейт, не желая более рисковать, решил передать в дар Национальной галерее Ирландии. Впрочем, часть коллекции продолжала оставаться в Рассборо, в том числе и «Портрет мадам Бачелли» кисти Гейнсборо. С ним сэр Альфред никак не мог расстаться. Однажды, когда он в очередной раз зашел полюбоваться на старинную красавицу, ему стало плохо. Вызванные доктора отправили Бейта сначала в клинику Дублина, потом перевезли в Лондон. Ставились разные диагнозы, и только слуги в Рассборо-Хаус перешептывались: «Это картины выпили из него жизнь!» В 1994 году Альфреда Бейта не стало. Странно, но в один год с ним ушли и другие участники «живописной драмы» — старый дворецкий задохнулся во сне, а Мартин Кэхилл был застрелен на пороге своего дома, не поделив что-то с подельниками.

Однако картинная галерея в Рассборо продолжала жить и регулярно принимать посетителей. Вдова Бейта, леди Клементина, распорядилась о беспрецедентных мерах безопасности, с использованием самых современных высокотехнологичных методов. Казалось бы, картинам ничего более не угрожает. Но в один из теплых июньских дней 2001 года, когда леди Бейт преспокойно завтракала на своей половине, раздался сильный грохот, и весь дом содрогнулся. Оказалось, одна из стен была нагло протаранена мощнейшим грузовиком. Из него выскочили трое грабителей в черных масках, которые быстро сняли с разрушенной стены две картины и, бросив их в свою машину, рванули прочь. Вот уж точно — против лома нет приема. И никакие сверхсовременные средства защиты не помогли. Вся операция преступников заняла три минуты. Прибывшие минуту спустя полицейские лишь констатировали пропажу «Вида на Флоренцию» Бернардо Беллотто и многострадального «Портрета мадам Бачелли» Гейнсборо, который крали уже в третий (!) раз.

Снова из Скотленд-Ярда был приглашен Чарльз Хилл: третья кража — это же нечто несусветное! Хорошо, что сэр Альфред уже не прознает о таком позоре.

«Надо было отправить портрет Гейнсборо в дублинскую галерею! — сокрушалась леди Клементина. — Одно останавливало — мой дорогой Альфред так любил его. Говорил, что красавица Бачелли похожа на меня…» — «Не горюйте, мадам! — Сыщик ласково погладил руку хозяйки Рассборо. — Кажется, я смогу вернуть вам картины, и весьма скоро».

История с новым ограблением оказалась ровно такой, какой Хилл и предполагал. За пару месяцев до этого был убит главарь дублинской мафии, некогда сменивший самого Генерала. Заступивший на его место молодой и горячий Мартин Глэндор должен был доказать, что и он весьма крут. И доказал это весьма необычно — украл картины из собрания Бейта, как когда-то легендарный Генерал. Конечно, кража вышла не столь изящной и добыча не такой большой — всего два полотна, а не восемнадцать, но «ритуальное ограбление» все же совершено. Впрочем, обо всех этих тонкостях пожилой леди знать не нужно. Зачем ее лишний раз волновать. Нужно просто вернуть ей картины. Вот это Чарльз Хилл и пообещал.

И надо признаться, обещание выполнил быстро. 28 сентября 2002 года портрет Гейнсборо и пейзаж Беллотто с большой помпой вернулись в Рассборо-Хаус. Однако уже с утра Чарльз Хилл позвонил в поместье: «Будьте осторожны, леди Клементина, поставьте усиленную охрану!» Старая леди ответила, улыбаясь: «Что может случиться, если на празднике сам куратор Национальной галереи Ирландии Серджио Бенедетти?»

Но сыщик знал, что говорил. Ведь недавно в дублинской мафии вновь произошел передел сфер влияния, а значит, злосчастному поместью опять угрожало нашествие грабителей. Ведь с легкой руки Генерала ограбление Рассборо стало теперь чем-то вроде обряда инициации для каждого нового «крестного отца» местного преступного сообщества.

Чарльз Хилл не ошибся: через два дня после того, как куратор Национальной галереи укатил в Дублин, свершилось четвертое ограбление Рассборо — дерзкое, как насмешка. В шесть утра воры выбили окно с заднего фасада дома и увезли пять картин. Правда, почему-то не польстились на несчастную «Мадам Бачелли», зато прихватили «Доминиканского монаха» Рубенса, которого Генерал уже крал в 1986 году!

Весь день полиция носилась за преступниками. Уходя от погони, те сменили пять машин. Такого не увидишь и в самом захватывающем кино! И хотя в тот раз бандитам удалось скрыться, через три месяца похищенные картины были обнаружены в Дублине при попытке продать их перекупщикам.

Леди Бейт решила больше не искушать судьбу. Конечно, над местной легендой про «живописное проклятие» можно и посмеяться. Но ведь картины в их доме действительно никак не уживались: за четверть века из «злосчастного поместья» исчезало почти полсотни ценнейших полотен. Так что и остававшуюся в Рассборо часть коллекции Бейта надо было поскорее передать Национальной галерее. Леди Клементина занялась оформлением бумаг и, надо сказать, едва успела, ибо 17 августа 2005 года отошла в мир иной, лишь немного не дожив до своего 90-летия.

Сегодня поместье Рассборо-Хаус занесено в Книгу рекордов Гиннесса, как самое злосчастное поместье. В прошлом году там опять пытались украсть парочку картин. Но охрана помешала. Конечно, это не остановит воров от искусств. Не сейчас — так позже. Но все равно кражи будут. Да и как им не быть?! Рынок предметов искусств — самый мощный. По самым простеньким оценкам, пару лет назад он составлял 6 миллиардов долларов. Сейчас, во времена кризиса, конечно же возрос. На сколько? Эксперты даже уже и боятся оценивать. Шутка ли — сумма к 10 миллиардам подойдет, а может, и перешагнет — кто знает? Словом, нечего мелочиться с бриллиантами. Произведения искусства — вот предметы невероятного дохода.