Проведем инвентаризацию органов чувств…

Поверхность тела, на которой я лежу (именно поверхность, а не кожа, потому что, судя по сигналам нервных окончаний, ее слои у меня отсутствуют) горит, значит, с осязанием все в порядке. Нет, органом осязания является именно кожа, так что пока не включай его в список.

Я видела чьи-то глаза (кстати, когда это было?), следовательно, зрение на месте. Или было, в прошедшем времени, на месте.

Слышу мужские голоса — добавим к списку слух.

В том месте, где должен располагаться язык — боль, так что со вкусом разберемся позже.

Я ощущаю запах крови и разложения — обоняние в норме.

Быстро закрываю дверь кабинета, пропустив вперед, невидимого ни для кого, пока активирован Иллюзор, Сергея.

Прошло минут пять, я уже успел прикурить вторую сигарету, как он отключает — таки свою невидимость.

Мы молчим. Я не чувствую никакого напряга из-за этой тишины. Сергей сам прерывает молчание:

— Кто она?

Хотел бы я знать.

— Не знаю.

Удивление на его лице:

— Ты вызвал мою жену из-за незнакомки?

Сам в шоке.

— Ага.

— Что случилось с этой женщиной?

— Я приехал в захваченную нами в прошлом месяце крепость. С проверкой типа. В общем, Воин, которого я там оставил за главного, в конце ужина захмелел и давай трепаться о бабах. Сказал, что у него жена зверски ревнивая… Так и сказал — зверски. Что, мол, стоит ему кого-то завалить на спину, и жена прознает об этом, то может сгоряча и прибить девку. Мол, это уже шутка у них такая — он трахает, она убивает. Потом в виде примера рассказал, что к ним в крепость забрела девка немая. Голодная — помятая, но, когда помыли-покормили ее, то, вроде, ничего — смотреть и не только можно. Ну, он быстренько, пока жена не вернулась и не узнала про приблудную, спрятал ту в темнице. В общем, пять дней он ее там регулярно насиловал. Потом приехала жена. Она услышала, как он во сне бормотал что-то типа «какая у тебя необыкновенная кожа, я так хочу еще раз прикоснуться к твоей коже, я ни у кого не видел такой кожи»… Эта сука разбудила его, стала его допытывать… но он молчал, как партизан… Кто-то все-таки доложил ей про утехи мужа, ну и она как с цепи сорвалась. Спросил, хочу ли я посмотреть, что она с этой девкой сделала? Я и не знаю, почему решил посмотреть. Вообще-то, в тот момент я думал о том, кого назначить на его место после того, как прикажу его казнить. Но продолжал идти за ним вниз по лестнице, рассуждая про себя о кандидатах. Когда я зашел в камеру и увидел тело, то сначала даже не понял, мужское оно или женское. Это тело уже не могло жить, оно не должно было жить. С этого тела сдирали кожу, ногти, волосы. Оно как будто побывало в мясорубке. Я многое видел, видел и похуже. Козел сказал мне, что его жена первым делом содрала с его пленницы кожу… Я хотел уйти, но, когда я посмотрел на то место, которое должно было быть лицом… увидел глаза… этой девочки. Ее агония длится на моих глазах уже три дня. Когда я не почувствовал ее пульс, то сразу вызвал твою жену.

Сергей очень внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Единственная эмоция за все время твоего рассказа была в том месте, где ты не услышал пульс этой девочки. Удивительно, но Мирослава была права, когда сказала, что ты — чурбан бесчувственный.

— Что, именно так и сказала?

— Нет, конечно.

Он подходит к стене, смотрит в одну точку. Я чувствую во всей его позе неприкрытое отчаянье. Его кулак врезается в эту точку… раз… еще… еще раз. Он останавливается и смотрит на свою руку, затем, хмуро улыбаясь, показывает, что его кровь испачкала камень в месте ударов. Молча подходит ко мне. Демонстрирует окровавленные костяшки пальцев. Я наблюдаю, как он прикасается к царапинам другой рукой. Через полминуты на его пораненных пальцах была чистая не поврежденная кожа. Он немного прищурился и проговорил:

— Я потратил Силу. Сейчас я восстановлю ее от тебя.

Уже в следующую секунду у меня начали покалывать подушечки пальцев. Тело как будто переутомилось и требовало принять горизонтальное положение. Сергей объясняет:

— Я взял у тебя лишь эквивалент затратам на восстановление кожи от царапины. Чувствуешь слабость? А теперь представь себе то, как будет чувствовать себя Мира, восстанавливая твою незнакомку?

— Я понял…

Даже для этих двух слов я приложил усилия. Теперь понятно, почему он так просил свою жену не помогать мне. Сергей «подпитался» от меня, и я почти в отключке. Внимание — вопрос:

— Мира возьмет у меня равноценную компенсацию?

Он смотрит на меня, как на идиота:

— Во — первых, ты бы сдох на месте. Во-вторых, она никогда не забирает у людей энергию для восстановления своей Силы.

Мы опять молча смотрим друг на друга. Я пытаюсь поставить себя на его место. Сейчас его любимая ослабевает, чтобы спасти совершенно чужого ей человека. Что бы я чувствовал? Не знаю. И, как бы вторя своему мысленному ответу, пожимаю плечами.

Сергей начинает ходить по моему кабинету взад-вперед.

Я же типа хозяин, а он у меня в гостях:

— Выпьешь чего-нибудь?

Он опять смотрит на меня. Наверное, обычные люди воспринимают такой взгляд, как обиду, или даже унижение. Но я же — фрик…

Его тяжелый вздох прокатился по комнате, потом он говорит:

— У тебя есть вопросы?

— Вы с Мирославой — люди?

— Меньше, чем ты. Мы — Родичи. И точка — больше никаких разъяснений.

— Почему?

— Потому что эти знания могут изменить твой, просчитанный нами, поведенческий код.

— Как Мирослава нашла нас?

— Она совершенно случайно увидела в расчетах из прошлого мизерную вероятность того, что кто-то из участников Проекта мог выжить. Мы с ней переработали огромное количество информации. На ваш поиск ушло не одно десятилетие.

— Так долго?

Сергей с издевкой цедит:

— Ну, прости… Только мы с ней делали это в состоянии полной секретности, без чьей — либо помощи. Да, и, честно говоря, без особого рвения, так как не считали просчитанную ранее вероятность достаточно высокой для того, чтобы посвятить себя этому вопросу полностью. Когда мы вас все-таки нашли, то какое-то время ушло на то, чтобы разобраться с системой Разморозки. Мы же далеко не специалисты в этом вопросе. Еще какое-то время мы потратили на то, чтобы выбрать наиболее благоприятное время для вашего появления.

— Почему это случилось?

— Ты имеешь в виду, растянувшееся вместо двадцати до пятисот лет, Состояние?

— Да.

— Не знаю.

— А сама идея Заморозки?

— Принадлежит не нам, а людям. Естественно, такую программу должны были создать. Мы знали о ней. Мы наблюдали и включали ее в систему факторов, влияющих на развитие человечества в случае непредвиденных Сдвигов. Но, по всем расчетам Родичей, в этом Проекте никто не должен был выжить.

— Почему цивилизация пришла в такой упадок?

— Из-за нашего сына.

— Зачем он сделал это?

— У Всеволода, как это получше сказать, идеологически непримиримые расхождения во мнениях с нами. Мы слишком поздно поняли, что наш сын действует самостоятельно, во вред нашим просчетам. Мне надо было ОтРодить, то есть убить его, в твоем понимании, в тот же момент, как это стало известно. Но Мира не позволила. Мы никогда не боролись с ним, с его методами, потому что она выбрала другой путь.

— Какой?

— Наблюдать, коллекционировать его просчеты, исправлять и подчищать его ошибки, пытаться развернуть в правильном направлении его же противодействие.

— Нелегкая задача. Моя роль остается прежней?

— На ближайшее время — да.

— А потом?

— Потом видно будет. По всем расчетам, наше вмешательство сейчас должно быть минимальным. Ты действуешь в рамках общей канвы, но совершенно самостоятельно принимаешь все текущие решения. Постарайся и вовсе забыть о нашем существовании. О тебе с братом никто не должен знать. НИКТО…

— Я иногда задаюсь вопросом, почему так естественно воспринял Вводную? Почему согласился быть пешкой в чьей-то игре?

— Напоминаю. Ты — не пешка, а король.

— Но играю не я — играют мной, и я даже не знаю размер призового фонда моего игрока.

— Пока это — засекреченная для тебя информация. Ты либо продолжаешь воспринимать это, как должное, либо нет.

— И если нет, то…

— Мы пересчитаем ходы, и сообщим тебе момент мата.

— То есть, или я — живая фигура, или я — мертвая нефигура.

— Твоя смерть в данном раскладе — не обязательное условие. Мы, то есть, Мирослава, никогда не ставит людей в подобные рамки выбора — жизнь или смерть.

— Если какие-то Вещи выйдут из строя? Иллюзор, например…

— Старайтесь попеременно оставлять все Вещи, которые получили от нас, в бункере. Наши Родичи позаботятся об их надлежащем состоянии.

— Они имеют туда доступ?

— Да.

— Но если что-то пойдет не так, как мне с вами связаться?

— Никак. Ты реально просрал этот шанс.

У него в кармане что-то завибрировало. Он вытаскивает этот приборчик, и я понимаю, что это… сотовый. Что за бред? В двадцать шестом веке не может быть подобной связи. Сергей невозмутимо отвечает:

— Сева, что?… Да, мама себя неважно чувствует… Нет, ты ничем ей не поможешь… Хотя, если попросишь кого-то ОтРодить себя, я был бы тебе благодарен… Сам пошел…

Он возвращает телефон в карман и отвечает на мой немой вопрос:

— Всеволод любит мать до безумия. Мне иногда кажется, что именно в этом заключаются все наши проблемы. Добавь к этому то, что он на любом расстоянии чувствует ее состояние — и физическое, и эмоциональное… Вот так и живем… Он — там, а мы — здесь.

Я так понял, что «там» и «здесь» несут не только географическую смысловую нагрузку.

У меня, в принципе, больше вопросов нет. Слабость постепенно прошла — я уже почти в норме. Сергей вытаскивает свой Иллюзор, становится невидимым, и я воспринимаю это, как знак, что час времени уже истек.

Мы все шли и шли, затем поднялись на три ступеньки.

Поддаваясь давлению на свое предплечье, делаю поворот на девяносто градусов и мгновенно ощущаю неуютный вакуум полной тишины. Пальцы Вилена слегка сжались, как бы напоминая «без глупостей», и сразу после этого, он отпускает мою руку. Я перестала ощущать его рядом с собой и так испугалась, что чуть не заорала во всю глотку. Хорошо, что услышала громкий мужской, абсолютно незнакомый мне, голос позади себя. Это помогло мне взять себя в руки и осознать, что меня не оставили неизвестно где совершенно одну. Этот голос продекламировал нараспев:

— Возблагодарим нашего небесного Отца. Аминь.

И в ответ послышался многоголосый повтор:

— Аминь.

— Велики деяния Его. Аминь.

— Аминь.

— Неисповедимы пути Его. Аминь.

— Аминь.

— Восславим же милость Его. Аве-Аве-Аве.

— Аве-Аве-Аве.

От экзальтации всех этих голосов, у меня по спине бегом промчались мурашки.

Мои мысли начинают постепенно включаться, и я начинаю рассуждать о причинах своего внутреннего дискомфорта (второстепенных, разумеется, так как главная его причина в том, что я нахожусь неизвестно где, в окружении неизвестно кого).

Мне уже не хочется вслушиваться в смысл проповеди — я верю в Бога, но считаю все слова проповедника пустыми и неискренними.

К сожалению, я не могу вспомнить, кем была, и какой образ жизни вела, и то, насколько мои действия в прошлом соответствовали главной Божьей заповеди: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душею твоею и всем разумением твоим. Но мне очень хочется верить, что я всегда помнила об этом.

В манере проповеди, в голосах, отвечающих на эту проповедь, я не слышу глубокой благодарной веры. Это — неприкрытое слепое поклонение, замешанное на чувстве страха перед наказанием. Проповедник через слово повторяет «грех-кара». Думать — грех — кара, непослушание — грех — кара, и все в таком духе.

По моему убеждению, вера без любви делает человека фанатиком. Более того, я считаю, что любое, самое благое человеческое качество без любви становится не благим. Справедливость без любви делает человека жестоким, обязанность без любви делает человека раздражительным, ум без любви делает человека хитрым, вожделение без любви делает человека похотливым…

Все-таки, нервное напряжение и стресс от происходящего привели меня к тому, что мои мысли кидаются из крайности в крайность — то застывают на месте, то мчатся навстречу философским материям.

Как же проповедник долго разглагольствует! Когда же, наконец, иссякнет его словоблудие! Я устала, я хочу пить…

Судя по источнику голоса, его обладатель медленно проходит мимо меня, и уже стоит не позади, а впереди, при этом содержание его проповеди плавно переходит к причине сегодняшней Церемонии:

— Чудеса и знамения есть суть проявления воли Всевышнего. Мы все стали свидетелями одного из таких Чудес. Отец небесный привел Избранного к этой женщине и сказал ему взять ее в жены. Наш Прим ответил Господу, что эта женщина смертельно изранена, и никто не сможет вернуть ее к жизни. Но Бог дал Избранному Дар исцелить ее. Аве-Аве-Аве.

— Аве-Аве-Аве.

Я уже окончательно запуталась.

Значит, я для этих людей — проявление воли Божьей, направленной непосредственно к моей персоне? Интересно, этот проповедник сам верит в то, что говорит? Или, быть может, Избранный страдает-таки каким-то психическим расстройством, и считает себя способным разговаривать с Богом? Но ведь не мог же Рэд внушить себе и то, что он меня «чудесно исцелил». Разумеется, я отчетливо помню Боль, но не думаю, что ее исчезновение связано с «чудесным исцелением».

Да, и, кстати, дорогой словоблуд, Бог не любит тех, кто, прикрываясь его именем, преследует свои цели. Надеюсь, ты говоришь искренне, и лишь повторяешь то, что тебе сказал Рэд (который для всех вас и Прим, и Король, и Избранный в одном лице).

Да куда же меня занесло? Да ни в одной стране Мира не сохранилось настолько монархическое общество. Или сохранилось, но я не сильно разбираюсь в этом вопросе? Или я растеряла это свое знание наряду со своей памятью? Или…

Где-то открылась дверь, и я слышу, как в стороне от меня Вилен громко произносит:

— Прим Рэд.

Люди, находящиеся в этом помещении, приходят в какое-то движение.

Как же мне надоел этот саван — так и хочется стащить его с себя, и осмотреться вокруг.

Кто-то подходит ко мне и становится рядом. Проповедник, в ненамного изменившейся интонации, продолжает:

— Мы собрались здесь сегодня, чтобы отдать эту женщину в жены Приму. Да будет исполнена воля Божья. Аминь.

И никаких тебе, готова/готов ли ты в радости, в горе, в здоровье…. Никаких тебе, есть ли среди вас кто-то, кто против этого брака… Никаких тебе, согласна/согласен ли ты… Все предельно просто:

— Да свершится обряд передачи.

Я что, неодушевленный предмет, чтобы меня передавать? Или, помимо монархической крайности, здесь еще приветствуется крайность патриархальная? А слово «эмансипация» здесь существует, или как?

Со всех сторон стал нарастать монотонный многоголосый вой, который получается, если люди издают звуки на одной и той же ноте, не раскрывая при этом свои рты. Получилось эдакое зловещее «ыыыыыыыы».

Давление накидки на мою голову стало постепенно уменьшаться, и я поняла, что кто-то поднимает снизу вверх края моего савана. Кажется, я перестала дышать, мое состояние становится почти полуобморочным. Я высвобождаю из-под накидки руки, чтобы прижать их к своим щекам, но ровно в этот момент саван поднимается до уровня моей груди, и чьи-то (похоже, Рэда) пальцы перехватывают мои запястья и опускают мои руки вниз. Я инстинктивно закрываю глаза, ожидая их реакции на свет после кромешной темноты. Как только меня полностью освобождают от савана, я еще и зажмуриваюсь. Вой вокруг становится на октаву выше. Я слышу шепот Рэда:

— Привет, — он легко касается поцелуем моих губ и просит, — открой глазки, Бэмби.

Не знаю, что Рэд увидел в моем взгляде, когда я выполнила его просьбу, но он посчитал нужным похвалить и приободрить меня:

— Умничка — держалась молодцом. Потерпи еще немного — скоро Церемония закончится.

Мне все так же комфортно смотреть ему в глаза, как и раньше (пока я не записала его в психи). И, возможно, не отведи Рэд свой взгляд первым, мне бы не удалось это сделать еще какое-то время.

Внезапно гул смолк, как будто кто-то дал знак этому ненормальному хору немедленно заткнуться.

Рэд отпускает мою правую руку, и показывает направление нашего движения. Как робот переставляю изрядно затекшие ноги (Вилен, спасибо — в туфлях я бы правда не выдержала), и вижу на небольшом возвышении красивые позолоченные кресла, расположенные почти вплотную к стене. Мы с Рэдом подходим и поворачиваемся к ним спиной.

Все на что меня сейчас хватает, это тупо копировать телодвижения своего «мужа» (Бэмби, причем здесь кавычки, он и есть твой муж, по законам и убеждению этих людей).

Прячу коробочку у себя за спиной, и открываю дверь.

Сначала вижу победно пританцовывающую Бэмби, затем перевожу взгляд на Вилена, и наблюдаю на его лице оторопелое восхищение. Моя девочка видит меня, и кидается мне на шею. Я делаю глубокий вдох и спрашиваю:

— Ты его сделала?

У Бэмби такой радостный вид, что мне хочется подхватить ее на руки и закружить по комнате. Вместо этого протягиваю ей коробочку:

— Приз для победителя.

Пока она открывает ее, я успеваю смущенно («Я» и «СМУЩЕННО» — понятия несовместимые!!!) промямлить:

— Правда, не уверен, что ты любишь такое….

В первый же день пребывания Бэмби в нашем доме, я узнал, что рыбу в ее меню включать нельзя ни в каком виде. Остальные же блюда она поедала с удовольствием…

Бэмби, наконец, справляется с крышечкой, видит содержимое коробки и радостно пищит. Выхватывает пальчиками одну конфетку, но, прежде чем отправить ее себе в ротик, легко целует меня в щеку.

Она возвращается к столу, садится в кресло и поджимает под себя ножки. Весь ее вид демонстрирует блаженство. Коробочка опустела буквально за минуту.

Вилен спрашивает:

— Почему ты не объяснила нам раньше, что любишь конфеты?

Бэмби хитро щурится, и не отвечает. Я же начинаю лихорадочно думать о том, где сейчас, поздним вечером, можно найти шоколадные конфеты?

Мой брат напоминает ей:

— Ты хотела о чем-то спросить, когда пришла?

Она кивает, берет в руки сверток и разворачивает его. Оказывается, в ткань была завернута книга. Бэмби открывает ее на закладке и показывает что-то Вилену.

Я подхожу ближе и заглядываю в книгу. Так, ее пальчик указывает на отрывок из описания «Обетованного королевства». Мне удается скрыть удивление («Я» и «УДИВЛЕНИЕ» — понятия несовместимые!!!):

— Девочка, ты умеешь читать?

Она смотрит на меня, как на умалишенного. Жестом просит дощечку с писалом. Вилен вскакивает и выполняет ее просьбу. Бэмби быстро (очень быстро и без ошибок) пишет: «А что же я, по-твоему, делаю каждый день в библиотеке?»

Я, как полный идиот, говорю вслух, обращаясь непонятно к кому:

— Девочка, ты умеешь писать?

Вилен сейчас точно упадет. Он с трудом говорит:

— Бэмби, почему ты нам раньше ничего не сказала?

Она пишет: «Потому что вы не спрашивали».

— Мы не интересовались, потому что и предположить не могли ничего подобного. Ведь в Едином королевстве женщин не обучают грамоте. Мы видели, что ты хорошо рисуешь и вышиваешь, вот и решили, что ты, скорее всего, раньше была швеей — модисткой.

Она тычет в свой первый вопрос, и я отвечаю:

— Мы думали, что ты там… смотришь картинки.

Она громко смеется и качает головой. Вилен продолжает расспросы:

— Бэмби, и что же ты думаешь о нашей библиотеке? Какие книги тебе нравятся?

Колпачок писала в ее пальчиках быстро справился с удалением написанного ранее. На освободившемся месте появилась фраза: «Отвечу или честно, или никак».

Я сказал:

— Конечно, честно.

Она пишет: «Все книги в вашей библиотеке — бредовые».

Вилен побледнел, я же, кажется, покрылся пятнами. Мой брат справился первый:

— Милая, только ты об этом больше никогда никому не говори. Это ты можешь обсуждать только с нами.

Она составляет на своем лице выражение «Да за кого вы меня принимаете? Это же и ослу понятно!»

Вилен аккуратно говорит:

— Бэмби… твоя память.

Мы читаем ее ответ: «Все так же ничего не помню».

— Ясно, — мой брат широко улыбается, — ну что ж, по поводу книг. Рэд, ты не будешь возражать, если я дам почитать Бэмби книгу не из библиотеки?

Я покачал головой, и Вилен оставил нас одних.

Моя девочка подходит к шахматной доске, и расставляет на ней фигуры.

Я не могу оторвать от Бэмби свой взгляд.

Ее волосы уже порядком отросли, и она стала стягивать их в пучок на затылке. Сейчас я наслаждаюсь видом тех мелких завитушек волос, которые выбились из-под заколки. Мне хочется прикоснуться к этим непослушным прядкам, и я подхожу к моей девочке сзади.

Она слегка вздрагивает, ощутив мою руку на своих волосах, но не отворачивается от моего прикосновения. Мне нельзя находиться в такой опасной близости к ней — мое самообладание на грани.

Но, вместо того, чтобы отойти, я нежно обнимаю Бэмби за талию, прижимая ее плотнее к себе. В этот момент меня пугает мысль, что она меня оттолкнет («Я» и «ИСПУГ» — понятия несовместимые!!!), но ничего не происходит. Ее терпение к моим рукам придает мне храбрости, и я хочу испытать ее терпение к моим губам. Наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в шею. Не встретив сопротивления, продолжаю покрывать поцелуями кожу вдоль воротника ее блузки.

Сладкая дрожь ее тела эхом отзывается во мне. Я начинаю мысленно кричать себе: «Рэд, остановись — еще немного и ты повалишь ее на пол». Подчиняюсь своему мысленному требованию, и прикладываюсь лбом к ее затылку. Теперь надо отвлечь губы, которые так и тянутся к моей любимой:

— Бэмби, девочка моя.

Она делает мягкое движение, и, не высвобождаясь из захвата моих рук, поворачивается ко мне лицом. Вижу у нее на щечках румянец и блеск в ее глазках.

Я должен воспользоваться моментом и сказать это прямо сейчас… ну же, Рэд, открой свой рот и скажи эти три слова:

— Я тебя люблю.

Моя любимая так хорошо и так радостно улыбнулась мне, что моему речевому аппарату уже не нужны никакие увещевания:

— Солнышко мое любимое…

Она прервала меня поцелуем, и мне уже не хотелось ни говорить, ни думать, а хотелось лишь отдаваться сладости этого момента. Мои губы вливаются в мягкий, не страстный, а скорее изучающий поцелуй. Какая же она вкусная (я навсегда запомню этот шоколадный привкус), как же она пахнет… Ее губки следуют за моими — они отдаются моим губам без сопротивления и собственной воли. Я раскрываю их, проталкиваюсь языком через ее зубки и… встречаю отпор. Нехотя прерываю поцелуй, и чувствую, как Бэмби прячет свое лицо у меня на груди. Мое дыхание настолько неровное, что мне требуется какое-то время на то, чтобы привести его в норму.

Я чувствую, что опять в состоянии говорить:

— Бэмби, любимая, посмотри на меня.

Она все-таки высвобождается из моих объятий, прежде чем сделать это. Боже, у нее такой лукавый взгляд.

— О чем ты думаешь?

Чтобы ответить, Бэмби берет со стола дощечку. Я заглядываю ей через плечо, и вижу: «О том, что ты здорово целуешься».

Ее ответ так потешил меня, что я громко рассмеялся… впервые за пятьсот десять лет.

Что-то упало на пол — этот звук прерывает мой смех, но не стирает улыбку с моих губ. На меня с порога комнаты пялится Вилен. Мой смех вывел его из равновесия настолько, что он уронил книгу.

Мы вернулись домой поздним вечером.

После ужина, Вилен, в присутствии прислуги, пригласил нас к себе на партию в шахматы. Да… когда даже дома приходится бояться чьих-то ушей…

Мне надо закурить, фак… фак… фак…. Полкоролевства за сигарету…

Я закончила делать последний шов возле надбровной дуги Вилена. Нос ему я тоже вправила неплохо. Аккуратно обхватываю его лицо руками, и вожу большими пальцами по его гематомам (я не удивляюсь скорости заживления ран на Вилене, потому что уже знаю, что им с Рэдом сделали операцию по генетической корректировке регенерации):

— Вил, ты уверен, что обошлось без сотрясения? Он же лупил тебя как боксерскую грушу…

Мой деверь кивает и благодарит:

— Бэмби, спасибо, со мной все будет в порядке и… иди к Рэду — ты нужна ему.

— Дорогой мой человек, а позволь мне спросить тебя вот о чем… С какой стати ты позволяешь своему брату распускать руки, а? Только не говори мне, что Рэд — сильнее тебя. Никогда не поверю, потому что не раз наблюдала за вами во время ваших тренировок в спортзале — вы с ним в единоборствах смотритесь практически на равных.

Вилен снимает мои руки со своего лица, целует мне пальчики, и говорит:

— Это неважно.

— Нет, важно. И я хочу знать…

Он выпускает мои руки:

— Бэмби, я очень виноват перед братом… Я так виноват… И поэтому не могу дать ему сдачи…

— Вил, что-то мне не очень…

Он проговаривает, глотая слова:

— Это я заставил его сделать ту операцию, это мой эгоизм взял верх над здравым смыслом, это моя жадность и тщеславие сделали из моего брата бездушное… бесчувственное… нечто. Его же и человеком-то можно было назвать с большой натяжкой… до того, как ты появилась в его жизни… Бэмби, я — последний подонок, понимаешь?… Мы с братом очень тяжело переживали гибель родителей, но Рэд особенно. Он так сильно тосковал по ним… Он каждый день рассматривал их фотографии, заставлял меня говорить с ним о маме с папой… Тогда, я использовал непростительный прием, чтобы уговорить его пойти на эту операцию… Бэмби, я сказал, что после нее, он не будет скучать по родителям… И Рэд сразу согласился…

Вилен жестоко страдает, вспоминая об этом своем поступке, и мне отчаянно хочется утешить его:

— Вил, что сделано, то сделано. Не надо, не смей пожизненно казнить себя за это. Мы все допускаем ужасные ошибки, но от нас и только от нас зависит то, как мы их исправляем и как учимся жить с их последствиями. Твоя жизнь принадлежит тебе, а жизнь Рэда принадлежит ему и только ему. Нельзя жить с чужим бременем, и ты должен прекратить жертвовать собой ради брата из-за своих прошлых ошибок. Чувство вины хорошо лишь для того, чтобы впредь не совершать не благие поступки, а не для того, чтобы держать его у себя перед носом, подобно морковке перед осликом, и тупо следовать за ним.

Вил опускает голову и качает ей из стороны в сторону:

— Бэмби, спасибо…

— Это уже второй раз за сегодня… Обычно ты не так щедр на проявление благодарности — может, все-таки, последствия от удара сильнее, чем тебе кажутся?…

Мой деверь улыбается:

— Спасибо.

— Нет, у тебя точно сотрясение…

— Бэмби…

Я его перебиваю:

— Вил, еще одно «спасибо», и я, как твой лечащий врач, пропишу тебе сутки постельного режима.

Он смотрит мне в глаза, берет меня за руку и говорит:

— Бэмби, я тебя люблю.

Фух, я аж вздохнула от облегчения. Ну наконец-то… Если бы Вилен, не сказал это сам, то мне пришлось бы взять инициативу в свои руки, и затронуть эту тему в ближайшее время. А мне очень не хотелось говорить что-то на подобии: Э-э, Вил, мне кажется, что ты в меня влюбился и… э-э, Вил, нам надо поговорить об этом. Б-р-р-р, нет, так бы я поставила и его, и себя в неловкое положение. Ну, Бэмби, вперед:

— Вилен, хорошо, что ты сказал мне это… Стало лучше и легче, когда ты знаешь, что я знаю?

Он тепло улыбается:

— Да, именно так.

Конечно, так. Моему деверю теперь не придется гадать что было бы если бы… Не знаю, как для него, но для моего склада характера, довольно мучительно находиться в состоянии неопределенности. Да любой бы на его месте, влюбившись в жену родного, и по крови, и по эмоциональной близости, брата изводил бы себя вопросами: сказать-не-сказать? как себя вести? а есть ли у меня шанс? а тварь ли я дрожащая или право имею? И т. д. и т. п. Теперь же самое страшное — непосредственно признание — позади, теперь уже от него ничего не зависит, теперь уже все в моих руках.

— Вилен, ты во всех отношениях достоин любви. Если попросишь, то я на досуге составлю малюсенький списочек твоих достоинств, страничек эдак в двадцать… Но я никогда не буду играть твоими чувствами, никогда не позволю себе причинить тебе боль, и поэтому, никогда не подарю тебе надежду на взаимность… Я люблю тебя как близкого и дорогого мне человека. Более того, я не представляю своей жизни без тебя, но четко при этом представляю без кого не смогу жить. Вилен, это не в моих силах — изменить свои чувства к тебе, либо изменить твои чувства ко мне… И я не имею права давать оценку твоим чувствам или советовать тебе, что с ними делать. Как ты думаешь, справишься сам?

Он мягко говорит:

— Не знаю, но постараюсь научиться жить с этим, и не мешать жить с этим вам.

Я выпрямляюсь на стуле, смотрю на него, как бы сверху вниз, и шутливо копирую тон школьной учительницы, которая хвалит ученика за правильное домашнее задание:

— А я никогда и не сомневалась в твоих способностях.

Мы немного посмеялись, и я вспомнила:

— Чем ты выбесил Рэда на этот раз?

— Твоего редкостного кайфолома?

— Вилен…

— Прости, ну, в общем, я поцеловал тебя при нем, когда ты спала.

— Ты… поцеловал меня при нем, когда я спала? Самоубийца… Ведь даже я бы не позволила себе такого при Рэде!

— Чего?

— Поцеловать себя при нем, когда я сплю.

Вилен громко хохочет:

— С тобой не соскучишься… Бэмби — ты прелесть…

Я уже встаю:

— Знаю — знаю, Капитан Очевидность… а еще я — такая умница, такая красавица… и такая… скромница.

Выделяю интонацией последнее слово, посылаю Вилу воздушный поцелуй и направляюсь к двери.

Полчаса томительного ожидания, полчаса обсуждения «кто? как? почему?», полчаса паники и… полог палатки слегка отодвигается в сторону…

Через две секунды мы с братом видим перед собой разъяренного не на шутку Сергея с каким-то ухмыляющимся незнакомцем. У меня в мозгу пульсируют два слова: Где Мира?

Сергей мне:

— Урод, какие из слов «не» «вызывать» «нас» «по» «пустякам» ты не понял?

— Где Мирослава?

— Саша, да ты посмотри на него и убедись, что я был прав — этот чел реально страдает олигофренией последней стадии.

— Где Мира? — чувствуя себя именно тем, кем назвал меня Сергей, переспрашиваю я.

— Ты что — придурок, долбанутый на всю голову?… Да неужели ты считаешь, что я бы разрешил ей приехать к тебе после того, что было в прошлый раз? Да к ней только зрение неделю возвращалось…

— Мне нужна помощь…

— Это мы как-то догадались, что никакой катастрофой здесь и не пахнет. Только вот мы тебе не Чип и Дейл, спешащие на помощь. Да мы, черт бы тебя побрал, вообще никакие не спасатели, понял? Ты нас реально с кем-то перепутал. Все, Саша, уходим — нам здесь делать нечего. И, скажите спасибо Мире за то, что оставляю вас в живых… если бы не мое обещание…

Мы с Вилом совершенно синхронно падаем на колени, и я почти кричу от отчаяния:

— Спасите мою жену. Помогите нам с братом оказаться в Запредельном — у нас мало времени… пока мы будем добираться туда своим ходом…

Саша, спутник Сергея, смотрит на меня и ржет:

— Да, Сереж, ты был прав, он — идиот. Этот чел принимает нас не только за спасателей, но и за таксистов.

Я тихо умоляю:

— Если у вас есть сердце, если вы хоть в какой-то степени умеете чувствовать, помогите… Заберите у меня все… королевство… жизнь… только дайте мне спасти мою жену…

Сергей уже смотрит на меня не насмешливо, а с интересом:

— Рэд, да ты… ты что… чувствовать научился? Но это же, вроде, невозможно… Это та девочка, которую спасла Мира? Это она — твоя жена?

— Да. И… она ждет ребенка… ее выкрали из нашего дома два дня назад… наш раб сообщил мне об этом… Я не знаю, теряли ли Вы когда-то любимого человека, не знаю, приходилось ли Вам пережить отчаяние из-за ужаса потерять ту, которую любишь больше собственной жизни… которой угрожает смертельная опасность…

Саша прерывает мои стенания уже на полном серьезе:

— Ты даже не представляешь себе, чел, насколько мы были близки к такой потере… Что ж, Рэд, ты нашел нужные для меня слова… Я помогу…

Сергей смотрит на него и кивает головой:

— Мы поможем…

Я спрашиваю с облегчением:

— Сколько по времени?

— На нашем Транспорте — пять минут…

На земле существуют два Рода и люди. Родичи обладают Силой разного рода. Эта Сила рождается примерно в тридцатитрехлетнем возрасте Носителя в процессе Предназначения. Принадлежность к Роду определяет способность Силы:

— Одни читают эмоции, управляют ими, другие могут вести мысленные диалоги и моделировать будущее. Одна Сила дает возможность исцелять родичей с Силой того же Рода, другая — еще и людей. Наша мама — единственная пока за все Время, Родич — женщина. Ее Сила такая же универсальная и сверхмощная, какой была у наших Прародителей, когда у тех еще были крылья. Как видишь, эволюционируют не только создания Отца Небесного — люди, но и его дети.

— Почему ты сказал про… маму — единственная пока.

— У Силы есть зародыш. Только Природные Родичи (таковыми являются те, кто обладает самыми большими по размеру Силами, либо те, кому удалось достигнуть максимального уровня в управлении Силой) могут, в случае необходимости, включить своей Силе особое зрение для того, чтобы иметь возможность рассмотреть Зародыш Силы, и ее принадлежность к Роду у потенциального Родича. Так вот, Арина, мы видим в тебе этот живой Зародыш… Ты, как Носитель, не достигла тридцатитрёхлетнего возраста, потому что, реши твоя Сила не рождаться, твой Зародыш был бы мертв… И вот тут мы все оказываемся в тупике…

— Почему?

— Потому что ты родилась пятьсот тридцать пять лет назад. Если бы ты прошла Предназначение, то мы бы сейчас разговаривали с тобой, как с Родичем, получившим все основные Знания в процессе рождения Силы, как с Родичем, который уже пятьсот лет обладает Силой, использует ее, и живет с ней уже шестое столетие. Так вот, это для нас как раз было бы понятно. За исключением того момента, что ты, став Родичем, уже не смогла бы жить незамеченной для нас, и мы бы уже давным-давно узнали, что на самом деле ты не погибла…

— Это было бы для вас понятно, потому что Родичи — бессмертны?

— Теоретически.

— Никита, ты рассказал мне сейчас о том, когда я родилась, и думаешь, что я в это поверю?… Да я скорее поверю в Родичей и прочую… неестественность, чем в то, что мне на самом деле столько лет…

Рэд берет меня за руку:

— Бэмби, мы с Виленом тоже родились больше пяти веков назад, и при этом являемся людьми. Подумай хорошенько, и ты наверняка сможешь найти у себя в голове информацию, объясняющую наше с Виленом долголетие…

Да как они могли скрывать от меня ТАКОЕ? Отмахиваюсь от этой причины моего праведного гнева, чтобы не отвлекаться… Корректировка регенерации? Нет, она не даст ТАК долго жить… Х-м-м, а что если…

— Вас заморозили?

— Да.

— Но, насколько мне известно, возможность выжить в этом Процессе стремится к нулю.

— Значит, нам повезло. И… думаю теперь, что, скорее всего, не только нам с Виленом повезло…

Мирослава подходит и присаживается рядом со мной на диван:

— Ариночка, когда Рэд попросил меня исцелить тебя… Еще в середине этого процесса у меня пропало зрение. Заканчивала я уже почти без сознания…

— Поэтому Вы не узнали меня…

— Да.

— Рэд, рассказывая мне о том, что Вы сделали для меня, предположил, что Вы при этом также стерли мне память. Он прав?

— Да…

— Зачем?

Она вздыхает… ее лицо искажается болью от чувства сострадания:

— Я не хотела, чтобы эта девушка, то есть ты, помнила о том, что с ней сделали. У меня на тот момент уже было недостаточно Силы для того, чтобы произвести частичную зачистку, и поэтому я решила стереть тебе всю память.

— А Вы смогли бы мне ее восстановить?

— Да.

А хочу ли я этого? А нужно ли мне вспомнить все?

— Рэд, можно тебя на минутку? Извините, мы вас оставим ненадолго…

Мы с мужем выходим в соседнюю комнату, и как только за нами закрывается дверь, я оказываюсь в кольце нежных рук Рэда:

— Бэмби, жизнь моя, солнышко мое…

Я уже и не помню, когда ощущала в последний раз, во время такого поцелуя, похожий трепет и, расслабляющую каждую клеточку тела, наполненность. Не помню, когда в последний раз так целовалась — без единого намека на возможное продолжение…

— Рэд…

— Ты хотела меня о чем-то спросить?

— Не совсем… Я хотела тебе сказать — одно твое слово, и я не буду просить Мирославу восстанавливать мою память… одно твое слово, и я попрошу этих… их покинуть наш дом… Пусть они и являются моими биологическими родителями на самом деле, но я не чувствую необходимости в том, чтобы впускать их в нашу жизнь… Они для меня — никто, а ты — все для меня. Ты — моя семья и моя жизнь… И, если ты хочешь, чтобы это таковым оставалось и в дальнейшем, я не буду вспоминать свое прошлое… чтобы не увидеть в нем то, что сможет заставить меня изменить свое мнение…

Мой любимый, не задумываясь, говорит:

— Бэмби, я хочу, чтобы ты восстановила свою память… Не скрою, что очень этого боюсь… Не скрою, что у меня было искушение поддаться своему эгоистичному желанию, и попросить тебя не делать это. Но я слишком сильно тебя люблю, настолько сильно, что не способен быть эгоистом по отношению к тебе…

— Ты будешь рядом, пока Мира будет восстанавливать мою память? Ты будешь держать меня за руку и не отпустишь ее, что бы я ни вспомнила?

— Конечно… Почему ты сомневаешься в этом?

— А, вдруг, я была… нехорошей? А что, если я была способна на аморальные дурные поступки?…

— Бэмби, я тебя люблю… Когда ты, наконец, усвоишь и примешь это, как непреложный факт? Если я когда-то какими-то своими словами или поступками заставил тебя сомневаться в силе своих чувств к тебе, то ты должна сказать мне об этом…

— Никогда… Рэд, ты готов?

— Да. А ты?

— Не думаю, но тянуть, оттягивая момент истины, не собираюсь.

Мой муж еще раз целует меня:

— Я говорил тебе, какая ты у меня храбрая девочка?

— Нет, Рэд, на самом деле, я — ужасная трусиха…

Мой любимый улыбается и открывает перед нами дверь…