Они ждали отлива и выехали на рассвете.

Всю ночь лил дождь, и утром от земли идет легкий пар, туман поднимается к низко нависающим тучам. Нельсон заезжает за Рут в неприметном полицейском автомобиле. Он сидит рядом с водителем, Рут на заднем сиденье, словно пассажирка в микротакси. Они молча едут к автостоянке, неподалеку от которой были обнаружены первые кости. По пути вдоль Солончака слышно только потрескивание полицейского радио и тяжелое дыхание простуженного водителя. Нельсон молчит. Говорить не о чем.

Они вылезают из машины и идут пешком к болоту по мокрой от дождя траве. Ветер шелестит в камышах, в окнах неподвижной, угрюмой воды отражается серое небо. Подойдя к болоту, Рут останавливается, ищет взглядом первый ушедший в землю столб, вьющуюся, покрытую галечником тропу, ведущую через предательскую топь к обнажающемуся во время отлива морскому берегу. А найдя ее, наполовину залитую солоноватой водой, не оглядываясь идет дальше.

Они молча движутся по болотам. У моря туман рассеивается, сквозь тучи начинает проглядывать солнце. У круга хенджа[1] мокрый после отлива песок блестит в свете раннего утра. Рут опускается на колени, как Эрик много лет назад. Осторожно мешает дрожащую грязь своим мастерком.

Неожиданно все замирает; даже морские птицы прекращают пронзительно кричать в небе. Или, может, она просто их не замечает. За спиной слышно тяжелое дыхание Нельсона, но сама Рут чувствует себя на удивление спокойно. Даже увидев крохотную ручку с надетым при крещении браслетом, ничего не испытывает.

Она знала, какой будет находка.

Пробуждение похоже на воскресение из мертвых.

Медленный подъем ото сна, появляющиеся из темноты силуэты, будильник, трезвонящий властно, как труба архангела в день Страшного суда. Рут протягивает руку и швыряет будильник на пол, где он продолжает укоризненно звонить. Со стоном встает и поднимает шторы. Еще темно. «Это неправильно, — говорит она себе, кривясь, когда ступни касаются холодных половиц. — Человек эпохи неолита ложился спать с заходом солнца и просыпался с восходом. Почему мы считаем, что лучше наоборот? Засыпать на диване под ночные новости, потом с трудом подниматься по лестнице, чтобы лежать без сна с романом об инспекторе Ребусе[2], слушать по радио обзор событий в мире, считать места погребений эпохи железного века, чтобы наконец задремать, а затем пробудиться в темноте, онемев от неудобной позы. Это как-то неправильно».

Под душем веки разлепляются, мокрые волосы прилипают к спине. Это, если угодно, крещение. Родители Рут Утвердившиеся В Вере Христиане и фанатики Полного Погружения Для Взрослых (непременно с большой буквы). Рут понятна эта приверженность, вот только в Бога она не верит. Однако родители Молятся За Нее (снова с большой буквы), и это должно служить утешением, но почему-то не служит.

Рут энергично растирается полотенцем и невидяще смотрит в запотевшее зеркало. Она знает, что там отображается, и знание это утешает не более, чем родительские молитвы. Каштановые волосы до плеч, голубые глаза, светлая кожа — и когда она встает на весы, отправленные теперь в чулан для метел, они показывают двенадцать с половиной стоунов[3]. Рут вздыхает (меня не характеризует мой вес, полнота — это душевное состояние) и выдавливает пасту на зубную щетку. У нее очень красивая улыбка, но сейчас она серьезна, поэтому красота улыбки находится в самом конце перечня утешений.

Чистая, с влажными ступнями, Рут шлепает обратно в спальню. Сегодня ей предстоит читать лекции, поэтому нужно одеться чуть строже обычного. Черные брюки, черный бесформенный топ. Выбирая одежду, Рут на нее почти не смотрит. Ей нравятся цвет и ткань; собственно говоря, она питает слабость к платьям с блестками, стеклярусу и алмазным украшениям. Однако по ее гардеробу об этом не догадаешься. Мрачный ряд темных брюк и просторных темных курток. Выдвижные ящики туалетного столика полны черных джемперов, длинных кардиганов и непрозрачных колготок. Рут носила джинсы, пока не раздалась до шестнадцатого размера, и теперь любит брюки из рубчатого вельвета — черные, разумеется. Все равно джинсы уже не по возрасту. В будущем году Рут исполнится сорок.

Одевшись, она с трудом спускается. Лестница в ее крохотном коттедже очень крутая, будто трап. «Я не смогу подняться по ней», — сказала ее мать, приехав сюда единственный раз. «А кто тебя просит?» — мысленно ответила Рут. Родители ее жили в местном пансионе, потому что у Рут всего одна спальня; подниматься наверх не было никакой необходимости (внизу есть туалет, но он расположен рядом с кухней, и мать считает это негигиеничным). Лестница ведет прямо в гостиную, там отшлифованный деревянный пол, удобный диван с выцветшей обивкой, большой телевизор с плоским экраном и книжные полки, занимающие всю доступную поверхность. Главным образом это книги по археологии, но есть и детективы с убийствами, кулинарные сборники, путеводители, романы о любовной связи врачей с медсестрами. Особую слабость она питает к детским книжкам о балете и верховой езде, хотя ни тем ни другим никогда не занималась.

В кухне едва хватает места для плиты и холодильника, однако Рут, несмотря на кулинарные книги, стряпает редко. Сейчас она включает чайник и кладет хлеб в тостер, привычно выбрав четвертую программу радио. Потом собирает конспекты лекций и садится за стол у переднего окна. Это ее любимое место. За садом с растрепанной ветром травой и сломанным синим забором тянется пустошь. Мили и мили болотистой местности с редкими, чахлыми кустами можжевельника и небольшими предательскими ручьями. Иногда в это время года в небе появляются большие стаи диких гусей, перья их розовеют в лучах восходящего солнца. Но сегодня, в это хмурое осеннее утро, не видно ни единого живого существа. Все бледное, тусклое, на горизонте, где небо сходится с болотом, серо-зеленое переходит в серо-белое. Вдали полоса темно-серого моря, на волнах качаются чайки. Место совершенно пустынное, и Рут сама не знает, почему так его любит.

Рут пьет чай с гренками (она предпочитает кофе, но хочет повременить с ним до настоящего эспрессо в университете). Листает конспекты к лекциям, изначально отпечатанным на машинке, но теперь с написанными ручками разных цветов дополнениями. «Пол и доисторическая технология», «Раскопки артефактов», «Жизнь и смерть в эпоху мезолита», «Роль костей животных в раскопках». Хотя сейчас только начало ноября, зимний семестр скоро окончится, и это будет ее последняя лекционная неделя. В воображении выплывают лица учеников: серьезные, усердные, слегка унылые. Сейчас она работает только с аспирантами и скучает по легкомысленным, похмельным, веселым студентам. Увлеченные подопечные останавливают Рут, чтобы поговорить об останках древних людей из Линдоу и Боксгрова и выяснить, действительно ли женщины играли в доисторическом обществе значительную роль. «Оглянитесь вокруг, — хочется крикнуть ей, — мы не всегда играем значительную роль в этом обществе. По-чему вы думаете, что сброд охотников-собирателей был просвещеннее нас?»

Мысль о сегодняшнем дне проникает в ее подсознание, напоминая, что пора ехать. «В некоторых отношениях Бог похож на айпод…» Рут ставит тарелку с чашкой в раковину, оставляет еду для кошек, Спарки и Флинта. И отвечает вечному сардоническому интервьюеру в голове: «Да, я одинокая, располневшая, независимая женщина, и у меня есть кошки. Что тут такого? Да, временами я разговариваю с ними, но не воображаю, что они мне ответят, и не строю иллюзий, будто я для них нечто большее, чем подательница еды». Тут же, словно по сигналу, Флинт, большой рыжий кот, протискивается в откидную дверцу и смотрит на нее немигающими золотистыми глазами.

«Фигурирует Бог в нашем перечне недавно проигранных мелодий, или нам иногда приходится нажимать кнопку и перебирать их?»

Рут гладит Флинта и возвращается в гостиную, чтобы уложить бумаги в рюкзак. Обматывает красным шарфом шею (единственная уступка яркому цвету, даже полные люди могут покупать шарфы) и надевает анорак. Потом выключает свет и выходит из комнаты.

Коттедж Рут — один из трех стоящих на краю Солончака. Два других принадлежат смотрителю птичьего заповедника и людям, которые приезжают на отдых с чадящими барбекю и внедорожником, заслоняющим Рут вид из окон. Весной и осенью дорогу часто заливает, зимой там порой невозможно проехать. «Почему не живешь где-нибудь в более удобном месте? — спрашивают ее коллеги. — Если хочешь быть поближе к природе, есть хорошие участки в Кингс-Линн, даже в Блэкени». Рут не может объяснить даже себе, почему она, женщина, родившаяся и выросшая в Южном Лондоне, испытывает такую тягу к этим негостеприимным болотам, этому пустынному, уходящему в прилив под воду морскому берегу, к этому унылому, суровому виду. На Солончак Рут впервые привели раскопки, но она и сама не понимает, что заставило ее остаться в таком неуютном месте. «Я привыкла, — только и отвечает она. — Да и кошки плохо перенесут переезд». Коллеги смеются. «Добрая старая Рут, привязанная к своим кошкам, разумеется, они заменяют детей, жаль, что у нее нет мужа, она очень хорошенькая, когда улыбается».

Однако сегодня дорога в полном порядке, только нескончаемый ветер швыряет тонкий слой соли на ветровое стекло. Рут пускает струйку воды, не замечая этого, медленно проезжает мимо решетчатого ограждения и продолжает путь по ведущей в деревню извилистой дороге. Летом кроны деревьев сходятся над ней, образуя таинственный зеленый туннель. Но сейчас деревья выглядят скелетами, их голые руки тянутся вверх, к небу. Рут на чуть большей, чем требует благоразумие, скорости проезжает мимо четырех домов и заколоченной досками пивной, которые образуют деревню, и сворачивает на Кингс-Линн. Первая лекция у нее в десять. Времени впереди еще много.

Рут лектор[4] в Северо-Норфолкском университете (СНУ аббревиатура непривлекательная), недавно открытом, расположенном сразу же за Кингс-Линн. Преподает археологию, там это новый предмет, специализируется по археологии захоронений, которая никогда не бывает спокойной. Фил, заведующий кафедрой, часто шутит, что в археологии нет ничего свежего, и Рут всякий раз покорно улыбается. Думает, что Фил вскоре приклеит на бампер своей машины полоску бумаги с надписью «Ее откопали археологи». «Для археолога не может быть ничего слишком старого». Особый интерес у Рут вызывают кости. «Почему этот скелет не пошел на бал? Потому что у него нет тела, чтобы танцевать». Рут слышала все эти шутки, однако всякий раз смеется. В прошлом году студенты купили ей вырезанную из картона в натуральную величину фигуру Леонарда Маккоя из сериала «Звездный путь». Фигура стоит на верху лестницы, пугая кошек.

По радио кто-то обсуждает жизнь после смерти. Почему мы считаем, будто нужно создавать рай? Это знак того, что он существует, или всеобъемлющее желание? Родители Рут говорят о рае так, словно он им знаком, словно это некий космический торговый центр, где они все познают как свои пять пальцев, где получат бесплатные пропуска на стоянку и где Рут будет томиться в подземном гараже. Пока не утвердится в вере, само собой. Рут предпочитает католический рай, памятный по поездкам в студенческие годы в Италию и Испанию. Небесная ширь с облаками, дымок ладана, темнота и таинственность. Рут нравится ширь: картины Джона Мартина, Ватикан, норфолкское небо. «В равной мере», — насмешливо думает она, сворачивая на территорию университета.

Университет состоит из длинных невысоких зданий, соединенных застекленными переходами. В хмурые утра он выглядит маняще: приятный свет сияет за автостоянками, ряд маленьких фонарей освещает путь к корпусу археологии и естественных наук. Вблизи он не столь впечатляет. Хотя зданию всего десять лет, на бетонном фасаде появляются трещины, стены покрыты граффити, добрая треть фонарей не горит. Однако Рут почти не замечает этого, когда ставит машину на своем обычном месте и вытаскивает тяжелый рюкзак — тяжелый, потому что наполовину заполнен костями.

Поднимаясь по пахнущей сыростью лестнице к себе в кабинет, она думает о своей первой лекции: «Главные принципы в раскопке». Хотя ее ученики аспиранты, многие из них почти или совсем не имеют практического опыта. Среди них немало иностранцев (университету нужна плата за обучение), для которых мерзлая земля Восточной Англии явится настоящим культурным шоком. Вот почему первая официальная раскопка у них будет только в апреле.

Нашаривая в коридоре ключ-карточку, Рут замечает, что к ней подходят двое. Один из них Фил, завкафедрой археологии, другого она не узнает. Он высокий, угрюмый, с седеющими, коротко подстриженными волосами, и в нем есть нечто суровое, нечто сдержанное и слегка внушающее опасение — стало быть, это явно не студент и определенно не преподаватель. Она отступает в сторону, чтобы пропустить их, но, к ее удивлению, Фил останавливается и говорит серьезно, с плохо скрытым волнением:

— Рут, кое-кто хочет с тобой познакомиться.

Значит, это все-таки студент. Рут начинает приветливо улыбаться, но улыбка застывает при очередных словах Фила.

— Это старший детектив-инспектор Гарри Нельсон. Он намерен поговорить с тобой об убийстве.

— О предполагаемом убийстве, — торопливо поправляет старший детектив-инспектор Гарри Нельсон.

— Да-да, — так же торопливо соглашается Фил, бросив взгляд на Рут, означающий: «Видишь, я разговариваю с настоящим детективом». Рут сохраняет бесстрастное выражение лица.

— Это доктор Рут Гэллоуэй, — говорит Фил. — Наш специалист по захоронениям.

— Рад познакомиться, — без улыбки кивает Нельсон и указывает на запертую дверь кабинета. — Можно войти?

Рут вставляет ключ-карточку в скважину и открывает дверь. Кабинет у нее крохотный, едва шесть футов в ширину. Одну стену полностью занимают книжные полки, другую — дверь, третью — грязное окно с видом на еще более грязное искусственное озеро. Стол Рут стоит у четвертой стены, над ним висит взятая в рамку афиша фильма об Индиане Джонсе. Это ирония, всякий раз поспешно объясняет Рут. Когда она проводит консультации, студенты часто высыпают в коридор, и она подпирает открытую дверь упором в виде кошки, подарком Питера. Но сейчас захлопывает ее, Фил и детектив неловко стоят, кабинет кажется для них слишком тесным. Нельсон, хмуро застывший перед окном, заслоняет свет. Он выглядит слишком массивным, слишком высоким, слишком взрослым для этой комнаты.

— Прошу вас…

Рут указывает на стулья у двери. Фил демонстративно подает стул Нельсону, рукавом джемпера стирая с сиденья почти всю пыль.

Рут втискивается за стол, что создает у нее иллюзию защищенности, главенства. Эта иллюзия тут же исчезает, когда Нельсон откидывается на спинку стула, кладет ногу на ногу и обращается к ней. У него легкий северный акцент, благодаря которому он кажется более деятельным, словно у него нет времени на протяжные норфолкские гласные.

— Мы обнаружили кости, — говорит он. — Похоже, детские, но они выглядят старыми. Мне нужно знать их возраст.

Рут молчит, но Фил оживленно вмешивается:

— Инспектор, где вы их обнаружили?

— Неподалеку от птичьего заповедника. На Солончаке.

Фил смотрит на Рут.

— Ведь это как раз там, где вы…

— Знаю, — перебивает его Рут. — Почему вы решили, что они выглядят старыми?

— Они бурые, потерявшие цвет, но с виду в хорошем состоянии. Я думал, это ваша область. — Голос звучит неожиданно вызывающе.

— Моя, — спокойно соглашается Рут. — Видимо, поэтому вы здесь?

— Ну так сможете вы определить, современные они или нет? — спрашивает Нельсон, опять довольно агрессивно.

— Недавние обычно легко узнать по виду и поверхности, — говорит Рут. — Со старыми сложнее. Иногда почти невозможно отличить кости пятидесятилетней давности от двухтысячелетней. Для этого нужно радиоуглеродное датирование.

— Профессор Гэллоуэй специалист по сохранности костей. — Это снова Фил, не желающий оставаться в стороне. — Она работала в Боснии на военных захоронениях…

— Поедете взглянуть? — перебивает его Нельсон.

Рут делает вид, что задумывается, но на самом деле она очень заинтересована. Кости! На Солончаке! Где она проводила первые незабываемые раскопки вместе с Эриком. Это может быть чем угодно. Даже открытием. Или…

— Вы подозреваете, что это убийство? — спрашивает она.

Нельсон впервые кажется смущенным.

— Пока рано говорить, — неторопливо отвечает он. — Поедете взглянуть?

Рут встает.

— В десять у меня лекция. Могу пожертвовать обеденным перерывом.

— К двенадцати пришлю за вами машину, — говорит Нельсон.

Нельсон гонит машину в Кингс-Линн по двухрядному шоссе. «Мерседес» его неприметен, и он неизменно считает делом чести мчаться так, словно преследует подозреваемого. Ему нравится растерянность ничего не подозревающих полицейских в форме, останавливающих его за превышение скорости, когда он помахивает удостоверением. В любом случае этот маршрут ему настолько знаком, что он мог бы ехать по нему с завязанными глазами: мимо автостоянки и фабрики «Кэмпбелл супс», по Лондонскому шоссе, под аркой в старой городской стене. Доктор Рут Гэллоуэй непременно сообщила бы ему о возрасте этой стены: «С полной точностью сказать не могу, но считаю, она была построена до обеда в пятницу первого февраля тысяча пятьсот пятьдесят шестого года». Однако для Нельсона это последняя пробка на дороге по пути к полицейскому участку.

Норфолк ему не особенно нравится. Он северянин, родился в Блэкпуле, учился в католической школе Святого Иосиф (местные жители называют ее школой Святого Джо) и в шестнадцать лет поступил курсантом в полицию. Служба эта приглянулась ему с самого начала. Он полюбил товарищество, долгие часы совместной работы, физические нагрузки, сознание, что делаешь нечто стоящее. И хотя ни за что бы в этом не признался, даже бумажную канитель. Нельсон методичен, ему нравятся расписания и графики, он превосходно справляется с этой ерундой. Он продвигался по службе, и вскоре жизнь стала приятной: приносящая удовлетворение работа, хорошие друзья, вечерами по пятницам пивная, по субботам — семья, по воскресеньям гольф.

Но потом подвернулось место в Норфолке, и Мишель, его жена, настояла, чтобы он устроился на него. Повышение в звании, увеличение жалованья и «возможность жить в сельской местности». «Кто в здравом уме, — задается вопросом Нельсон, думая о Солончаке, — захочет жить в этой чертовой сельской местности? Здесь только коровы, грязь и местные обитатели, выглядящие так, словно несколько поколений их предков сочетались родственными браками». Но он сдался, и они переехали в Кингс-Линн. Мишель начала работать в роскошном салоне-парикмахерской. Дочерей они отправили в частные школы, и девочки, возвращаясь, смеялись над его акцентом. Он преуспевал, быстро стал детективом-инспектором, люди даже поговаривали о более высокой должности. Пока не исчезла Люси Дауни.

Нельсон, не включая сигнал поворота, сворачивает на автостоянку полицейского участка. Он думает о Люси и останках на болоте. Он всегда был уверен, что Люси похоронена неподалеку от Солончака, и когда обнаружили кости, решил, что конец уже близок. Не счастливый, но все-таки конец. А теперь эта доктор Рут Гэллоуэй говорит, что найдены кости из какого-то каменного века. Черт возьми, как она разглагольствовала о хенджах, захоронениях и возможности дойти пешком до Скандинавии! Сперва он принял это за шутку. Но, приехав на место, увидел, что она профессионал. Он восхищался тем, как медленно и старательно она действовала, записывала, фотографировала, внимательно осматривала находки. Вот так следует выполнять и полицейскую работу. Правда, полицейского из нее бы не вышло. Хотя бы из-за чрезмерной полноты. Что сказала бы Мишель о женщине, запыхавшейся после пятиминутной ходьбы? Просто в ужас пришла бы. Только вряд ли можно представить себе ситуацию, в которой Мишель познакомилась бы с доктором Рут Гэллоуэй. Судя по ее прическе, эта дама вряд не жалует парикмахерские-салоны.

Но она заинтересовала его. Как все сильные люди (Нельсон называет это «сильные», а не «устрашающие»), он предпочитает людей, не пасующих перед ним, но в его работе такие встречаются не часто. Его либо презирают, либо лебезят перед ним. У Рут не было ни того ни другого. Она спокойно смотрела ему в лицо как равная. Пожалуй, он ни разу не встречал никого, ни одной женщины, уверенной в себе так же, как Рут Гэллоуэй. Даже ее одежда — мешковатый спортивный костюм — словно бы говорила о равнодушии к тому, что о ней думают. Она не станет наряжаться в юбки и туфли с высокими каблуками, чтобы нравиться мужчинам. «Хотя в этом нет ничего дурного, — размышляет Нельсон, ногой распахивая дверь в свой кабинет, — но есть что-то интересное, даже возбуждающее в женщине, которую не заботит собственная привлекательность».

И ее рассказ о ритуале тоже был интересен. Нельсон, хмурясь, садится за стол. Разговор о ритуале, жертвоприношении и прочем напомнил о днях и ночах, проведенных в поисках наугад, мучительных встречах с родителями, невыносимых переходах от надежды к отчаянию, переполненном участке, командах, вызванных из шести графств на поиски маленькой девочки. Все тщетно.

Нельсон вздыхает. Как ни противится этому, он знает, что перед уходом от корки до корки перечитает досье Люси Дауни.

После Рождества Рут уезжает из родительского дома, как только позволяют приличия. Фил устраивает новогоднюю вечеринку, и она, хотя и предпочла бы откусить собственную руку, нежели туда идти, говорит родителям, что должна присутствовать. «Если не пойду, пострадает моя карьера. Как-никак он завкафедрой». Родители это прекрасно понимают. Понимают, что она может пойти на вечеринку ради карьерного роста. Вот развлечения они бы не поняли.

И двадцать девятого декабря Рут по шоссе М-11 направляется в Норфолк. Утро давно уже вступило в свои права, мороз кончился, поэтому она едет быстро, подпевая Брюсу Спрингстину, компакт-диск которого подарила себе на Рождество. У Рут, по словам ее брата Саймона, музыкальный вкус шестнадцатилетнего подростка. «Лишенного вкуса шестнадцатилетнего подростка». Но Рут все равно. Она любит Брюса, Рода и Брайена. Всех этих стареющих рокеров с хриплыми голосами, с линялыми джинсами и молодежными прическами. Ей нравится, как они поют о любви, утрате и мрачном, бездушном сердце Америки, и все это звучит одинаково — гитарные аккорды бьются о стену звука, слова теряются в заключительном яростном крещендо.

С громким пением Рут сворачивает на шоссе А-11 к Ньюмаркету. Собственно, Рождество прошло не так уж плохо. Родители не особенно ворчали из-за ее нежелания ходить в церковь и отсутствия мужа. Саймон вел себя не слишком раздражающе, а ее племянники весьма интересного возраста, восьми и шести лет, уже достаточно большие, чтобы ходить в парк и играть в охотников времен неолита. Дети обожали Рут, потому что она рассказывала им о пещерных людях и динозаврах и не отправляла умываться.

— У тебя настоящий дар обращаться с детьми, — укоризненно сказала ей невестка Кэти. — Только вот жаль…

— Ты о чем? — спросила Рут, хотя прекрасно знала.

— Что у тебя нет своих. Хотя, наверно, теперь уже…

«Теперь я уже смирилась, что у меня нет мужа, я только крестная мать и медленно схожу с ума, вывязывая одежду для кошек», — думает Рут, впритирку обгоняя переполненный автобус. Ей почти сорок, и хотя она еще может иметь ребенка, люди заговаривают об этом все реже и реже. Ну и хорошо; когда она жила с Питером, единственным, что раздражало ее больше намеков о «свадебных колоколах», были предположения не «в тягостях» ли она. Когда Рут купила кошек, мать напрямик спросила, не замена ли они детям. «Нет, — ответила она с самым серьезным видом. — Это котята. Будь у меня ребенок, он был бы заменой кошки».

Рут подъезжает к Солончаку во второй половине дня, зимнее солнце висит низко над камышами. Начинается прилив, и чайки кричат громко, пронзительно. Вылезая из машины, она вдыхает замечательный морской запах, крепкий, загадочный, и радуется, что уже дома. Потом видит у коттеджа приезжающих на отдых их чудовищную машину и испытывает прилив раздражения. Явно прикатили сюда на Новый год. Почему не могли остаться в Лондоне, как все остальные, свалить вместе с толпами на Трафальгар-сквер или устроить дома небольшую вечеринку? Почему им нужно приезжать сюда, чтобы «убраться от всего этого»? Может, они начнут пускать фейерверки и распугивать птиц на мили вокруг? Представив себе реакцию Дэвида, она зловеще улыбается.

В коттедже Флинт прыгает на нее и отчаянно мяукает. Спарки сидит на диване, упорно не замечая ее. Подруга Рут Шона приезжала кормить кошек, и Рут обнаруживает цветы на столе, молоко и белое вино в холодильнике. «Благослови Бог Шону», — думает она, ставя на огонь чайник.

Шона, ближайшая подруга Рут в Норфолке, преподает английскую литературу в университете. Как и Питер, она добровольно приехала на раскопки хенджа десять лет назад. Взбалмошная ирландка с прической словно на картинах прерафаэлитов, Шона объявила себя родственной друидам душой и даже присоединилась к ним на всенощном бдении — сидела на песке и пела, покуда прилив не заставил их уйти с берега и ее не заманили в пивную обещанием «Гиннесса». Такова Шона — держится нью-эйджерских принципов, но их почти всегда можно преодолеть, посулив выпивку. Шона состоит в связи с женатым лектором, иногда, приезжая к Рут, плачет, трясет головой, заявляет, что ненавидит мужчин, хочет стать монахиней, или лесбиянкой, или и той и другой. Потом выпивает стакан вина и веселеет, подпевает Брюсу Спрингстину и называет Рут душкой. Шона одна из лучших в университете.

На автоответчике Рут четыре сообщения: ошибка номером; напоминание Фила о вечеринке; вопрос матери, дома ли она уже, и одно… одно совершенно неожиданное.

«Привет… э… Рут. Это Гарри Нельсон из норфолкской полиции. Можете позвонить мне? Спасибо».

Гарри Нельсон. Она не разговаривала с ним с того дня, когда они нашли кости, лежавшие в земле с железного века. Послала ему результаты датировки по углероду-14, подтверждающие что кости, очевидно, принадлежали не достигшей половой зрелости девочке, и датируются примерно шестьсот пятидесятым годом до новой эры. Никакого ответа не получила и не ожидала. Однажды перед Рождеством, делая покупки в Норвиче, она увидела его, шедшего с недовольным видом, обремененного сумками. С ним была стройная блондинка в тренировочном костюме и две надутые дочери-подростки. Рут спряталась за стендом с новыми календарями и наблюдала за ними. В этом женском окружении, среди сумок с покупками и китайских фонариков Нельсон выглядел еще более впечатляющим представителем мужского пола. Женщина (его жена?) повернулась к нему, тряхнув волосами, и улыбнулась. Нельсон что-то раздраженно сказал, и обе девушки рассмеялись. «Должно быть, его третируют дома, — подумала Рут, — исключают из женской болтовни об ухажерах и косметике». Но потом Нельсон прошептал жене нечто вызвавшее искренний смех, взъерошил дочери старательно причесанные волосы и отступил в сторону, усмехаясь ее возмущенному вскрику. На миг они показались дружной семьей, счастливой, веселой, занятой покупками к Рождеству. Рут повернулась к календарям с желтыми лицами Симпсонов. Все равно она терпеть не могла Рождество.

Почему Гарри Нельсон звонит ей домой? О чем таком важном хочет немедленно поговорить? И отчего настолько бесцеремонен, что даже не оставил своего телефона? Раздраженная, но весьма заинтригованная Рут листает справочник, чтобы найти номер норфолкской полиции. Конечно, номер не тот.

— Вам нужен старший детектив-инспектор. — Голос на другом конце провода звучит с легкой почтительностью. В конце концов она выходит на какого-то младшего служащего, который не слишком охотно соединяет ее со старшим детективом-инспектором Нельсоном.

— Нельсон. — Раздраженный голос звучит с более сильным северным акцентом и менее дружелюбно, чем ей помнится.

— Это Рут Гэллоуэй из университета. Вы мне звонили.

— А, да. Звонил несколько дней назад.

— Я уезжала, — поясняет Рут. Извиняться она не будет ни за что.

— Кое-что случилось. Можете приехать в участок?

Рут в замешательстве. Конечно, она хочет знать, что случилось, но просьба Нельсона похожа на приказ. И в приезде в участок есть что-то слегка пугающее. Звучит неприятно, похоже на «помощь полиции в расследовании».

— Я очень занята… — начинает она.

— Я пришлю машину, — говорит Нельсон. — Завтра утром, ладно?

Рут хочется сказать нет, завтра «не ладно». Я улетаю на Гавайи, на важную конференцию, и слишком занята, чтобы бросить все по вашему приказу. Но вместо этого она произносит:

— Думаю, смогу уделить вам час-другой.

— Хорошо, — говорит Нельсон. И добавляет: — Спасибо.

Похоже, это слово он произносит не часто.

Полицейская машина подъезжает к дверям Рут ровно в девять. Не сомневаясь, что Нельсон встает рано, она уже одета и готова. Идя к машине, Рут видит, что кто-то из приезжающих на отдых (Сара? Сильвия? Сюзанна?) украдкой смотрит из окна, поэтому машет рукой и приветливо улыбается. Возможно, они думают, что ее арестовали. По обвинению в том, что живет одна и весит больше десяти стоунов.

Ее везут в центр Кингс-Линн. Полицейский участок находится в стоящем особняком доме викторианской постройки, больше похожем на семейный. Конторка дежурного, очевидно, стоит посреди гостиной, на стенах фамильные портреты, а не плакаты с призывами надежно запирать машину и не превышать допустимую скорость. Сопровождающий, молчаливый полицейский в форме, ведет ее через потайную дверь возле конторки. Ей представляются сломленные люди, ждущие в приемной и недоумевающие, кто она и почему заслуживает такого обхождения. Они поднимаются по довольно красивой винтовой лестнице, которую портит казенная ковровая дорожка, и входят в дверь с надписью «Старший детектив-инспектор».

Гарри Нельсон сидит за обшарпанным, заваленным бумагами пластиковым столом. Эта комната, очевидно, часть более просторной — видно, где бетонная плита входит в тщательно проделанную выемку на потолке. Теперь это неудобная часть помещения, высота которого превышает ширину, с непропорционально большим окном, полузакрытым белой шторой с рисунком. Однако Нельсон не похож на человека, обеспокоенного своим окружением.

Когда она входит, Нельсон встает.

— Рут. Хорошо, что приехали.

Рут не помнит, чтобы предлагала ему называть ее по имени, но теперь, похоже, уже поздно что-то предпринимать в связи с этим. Она не сможет попросить его вернуться к обращению «доктор Гэллоуэй».

— Кофе? — спрашивает Нельсон.

— Да, пожалуйста. Черного.

Она знает, что кофе будет отвратительным, но отказаться почему-то неловко. Кроме того, это даст ей возможность чем-то занять руки.

— Ричардс, две чашки кофе, — рявкает Нельсон стоящему в нерешительности полицейскому. Очевидно, с «пожалуйста» у него та же проблема, что и со «спасибо».

Рут садится на обшарпанный пластиковый стул напротив стола. Нельсон тоже садится и некоторое время разглядывает ее, хмурясь. Она начинает чувствовать себя неловко. Не ради же кофе он пригласил ее сюда? Может, этим молчаливым обхождением он запугивает подозреваемых?

Полицейский возвращается с двумя чашками. Рут чрезмерно благодарит его, замечая с упавшим сердцем на поверхности жидкого кофе странную восковую пленку. Нельсон ждет, пока дверь снова закроется, и говорит:

— Вы, должно быть, задаетесь вопросом, почему я попросил вас приехать.

— Да, — бесхитростно отвечает Рут, пригубив кофе. Вкус у него еще хуже, чем вид.

Нельсон придвигает к ней папку.

— Исчез еще один ребенок, — произносит он. — Прочтете об этом в прессе.

Рут молчит; даже не заглядывает в бумаги.

Перед тем как продолжить, Нельсон бросает на нее острый взгляд. У него усталый вид, сознает Рут. Под глазами темные круги, утром не побрился. В сущности, он больше похож на человека с объявления «разыскивается», чем на полицейского.

— Мне пришло письмо, — продолжает Нельсон. — Помните, я говорил вам о письмах, приходивших во время расследования дела Люси Дауни? Нынешнее, похоже, написано тем же человеком. По крайней мере кто-то хочет навести меня на эту мысль, что, пожалуй, еще более странно.

— И вы полагаете, этот человек может быть убийцей?

Нельсон долго молчит, хмуро уставившись в кофейную чашку.

— Строить предположения опасно, — говорит он наконец. — Так произошло с делом Джека-потрошителя, если помните. Полицейские были настолько уверены, что анонимные письма приходят от убийцы, что направили расследование не в ту сторону, а оказалось, их писал какой-то помешанный. Здесь вполне может быть то же самое. — Умолкает снова. — Просто… существует вероятность, что их написал убийца, — в этом случае там могут оказаться важные нити. И я помню, что в тот день, когда мы нашли кости, вы говорили о ритуале и прочих вещах. В этих письмах много всего такого, поэтому я хотел, чтобы вы прочли их и сказали, что думаете.

Рут ожидала чего угодно, только не этого. Она осторожно берет папку, раскрывает ее и видит отпечатанное письмо. Стандартная бумага для принтера, используемого на обычном компьютере, но полиция, видимо, проверила это. Ее интересуют только слова:

Подписи нет.

— Ну что?

Нельсон пристально наблюдает за ней.

— Первая часть из Библии. Екклесиаст.

Рут ерзает на стуле. Чувствует легкую тошноту. Библия на нее всегда так действует.

— А что там про дерево?

— В норвежских легендах есть дерево, называемое Иггдрасиль. Корни его доходят до ада, а ветви поднимаются к небу. С ним связаны всевозможные легенды.

Говоря, она вспоминает Эрика, замечательного рассказчика норвежских легенд, сидящего у лагерного костра с сияющим в полусвете лицом, рассказывающего им об Одине и Торе, об Асгарде, стране богов, и о Муспельхейме, земле огня.

— В письме говорится, что его корни уходят вглубь, в следующую жизнь.

— Да. — Это первое, что поражает Рут. Она с удивлением отмечает проницательность Нельсона. — Кое-кто полагает, что первобытный человек мог считать, будто рай находится под землей, а не над ней. Слышали о Сихендже?

— Нет.

— Его обнаружили на берегу, возле соленого болота. Деревянный хендж, как на Солончаке, только в центре его было закопано дерево. Корнями вверх, ветви уходили в землю.

— Думаете, этот парень, — Нельсон поднимает письмо, — мог о нем слышать?

— Возможно. Тогда об этом много писали. Вам не приходило в голову, что это может быть не мужчина?

— В смысле?

— Автором письма может быть женщина.

— Полагаю, может. Письма сперва приходили написанными от руки. Эксперты сочли, что почерк мужской, но как знать. Эксперты не всегда правы. Это одно из первых правил полицейской работы.

Не зная, как вести себя дальше, Рут спрашивает:

— Можете сказать мне что-нибудь о ребенке? О том, который исчез.

Нельсон крайне удивлен.

— Об этом писали в газетах. И в местных, и в национальных. Даже в передаче «Краймуотч», черт возьми. Где вы были?

Рут сконфужена. Она редко читает газеты и смотрит телевизор, предпочитая романы и радио. В том, что касается новостей, полагается на последнее, но она уезжала. И пожалуй, больше знает о происшествиях в доисторическом мире, чем в современном.

Нельсон вздыхает и потирает щетину на лице. Когда начинает говорить, голос его звучит более хрипло, чем обычно.

— Скарлетт Хендерсон. Четыре года. Исчезла, когда играла в переднем саду родителей в Спенуэлле.

Спенуэлл — крохотная деревушка примерно в полумиле от дома Рут. Из-за этого история кажется неприятно близкой.

— Скарлетт?

— Да. Алое[6] на белом. Кровь на камне. Поэтично, не так ли?

Рут молчит. Думает о теории Эрика относительно ритуальных жертвоприношений. Дерево представляет собой жизнь, камень — смерть.

— Когда это было? — спрашивает она.

— В ноябре. — Их взгляды встречаются. — Примерно через неделю после обнаружения этих древних костей. Почти десять лет с того дня, как исчезла Люси Дауни.

— И вы думаете, эти дела связаны между собой?

Нельсон пожимает плечами:

— Я должен быть непредвзятым, но тут есть сходство, а потом пришло это письмо.

— Когда?

— Через две недели после исчезновения Скарлетт. Мы сделали что могли. Обыскали местность, обшарили речку, всех допросили. Никакого результата. Потом пришло это письмо. Оно напомнило мне о деле Люси Дауни.

— Разве раньше вы о нем не думали?

Вопрос совершенно невинный, но Нельсон бросает на нее гневный взгляд, словно уловив критику.

— Да, думал, — воинственно отвечает он. — Сходство вот какое: ребенок того же возраста, то же время года, но есть и различия. Люси Дауни забрали из своего дома. Жуткая история. Прямо из кроватки. Этот ребенок был один, в саду…

В его голосе слышна легкая нотка осуждения, поэтому Рут спрашивает:

— А что родители? Вы говорили… иногда это родители…

— Хиппи, — презрительно произносит Нельсон. — Ньюэйджеры. У них пятеро детей, но они не заботятся о них как надо. Только через два часа заметили, что Скарлетт нет. Но мы не думаем, будто они совершили убийство. Никаких признаков жестокого обращения. Отца в то время не было дома, а мать пребывала в трансе, или как там это называется? Общалась с феями.

— Можно мне ознакомиться с другими письмами? — спрашивает Рут. — По поводу Люси Дауни. Там может быть что-то об Иггдрасиле, норвежской мифологии или о чем-то еще.

Нельсон явно ждет этого вопроса и протягивает еще одну из лежащих на столе папок. Рут раскрывает ее. Там листов десять.

— Двенадцать, — говорит Нельсон, словно прочитав ее мысли. — Последнее пришло только в прошлом году.

— Значит, он этого не бросил?

— Нет, — качает головой Нельсон. — Не бросил.

— Можно взять их домой и прочитать вечером?

— Только за них нужно расписаться. — Роясь на столе в поисках бланка, Нельсон неожиданно спрашивает: — Что с теми костями, которые мы нашли?

— Ну, я отправила вам сообщение…

Нельсон хмыкает.

— Я ничего в нем не понял.

— Собственно, там говорится, что это останки девочки шести-десяти лет, не достигшей половой зрелости. Возраст костей примерно шестьсот лет. Мы провели раскопки, нашли три золотых торка и несколько монет.

— В железном веке были монеты?

— Да, их тогда начали чеканить. Мы устроим еще одни раскопки весной, когда погода улучшится.

Рут надеется, что Эрик сможет на них приехать.

— Вы думаете, она была убита?

Рут смотрит на детектива, подавшегося вперед над заваленным бумагами столом. Странно слышать из уст Нельсона слово «убита», словно останки из железного века внезапно попадают в зону его собственности и он хочет наказать преступника.

— Мы не знаем, — признается Рут. — Одна странная деталь — половина ее волос была сбрита. Нам неизвестно, что это означает, — возможно, часть ритуального убийства. Руки и ноги были опутаны прутиками ивы и орешника, словно ее связали.

Нельсон мрачно улыбается.

— Для меня это звучит вполне убедительно.

— Ну и что вы думаете? Он помешанный?

Рут снова сидит в убогом кабинете Нельсона, пьет кофе. Только на сей раз принесла его сама, из «Старбакса».

— «Старбакс», вот как? — недоверчиво спрашивает Нельсон.

— Да. Этот магазин самый близкий. Обычно я туда не езжу, но…

— Почему не ездите?

— Да, знаете, — пожимает она плечами, — слишком уж он большой, слишком американский.

— Я целиком за Америку, — говорит Нельсон, все еще с сомнением глядя на пену своего капуччино. — Несколько лет назад мы были во флоридском Диснейуорлде. Непревзойденный парк.

Рут, для которой Диснейуорлд сущий ад, отмалчивается.

Нельсон ставит пластиковую чашку и снова спрашивает:

— Он помешанный?

— Не знаю, — медленно отвечает Рут. — Я не психолог. Нельсон хмыкает.

— У нас был один. Болтал всякую чушь. Гомосексуальное то, подавленное другое. Сущая ерунда.

Рут, заметившая в письмах гомосексуальный подтекст (разумеется, если автор мужчина), молчит. Достает письма из сумочки.

— Я классифицировала все упоминания. Подумала, что это лучший способ начать.

— Список, — одобрительно говорит Нельсон. — Я люблю списки.

— Я тоже.

Она достает лист бумаги с отпечатанным текстом и протягивает его Нельсону.

Рут не собиралась идти к Сэмми на новогоднюю вечеринку. Собственно, это ей и в голову не приходило. Сославшись на простуду, она отказалась от приглашения Фила и собиралась пораньше лечь в постель с новым Ребусом — удивительно своевременным рождественским подарком Саймона. Шона сердилась на нее. «Приезжай, пожалуйста, Рут, — стенала она по телефону. — Я должна ехать, потому что едет Лайем, но он будет с женой. Без тебя я просто напьюсь и завалюсь спать…» Но Рут была непреклонна. Думала, что Шона все равно напьется, а мысль о бесконечных разговорах об ароматерапии с женой Фила и попытках увести все больше пьянеющую Шону от Лайема отвращала от подобной встречи Нового года. На память приходят письма, Люси Дауни. «Но я каждый Новый год думаю о вас». Интересно, как проводит этот вечер Нельсон?

Лежа в постели с романом об инспекторе Ребусе (почему книги в твердом переплете такие тяжелые?) и слушая доносящуюся из соседнего дома музыку, Рут чувствует странное беспокойство. Готовит себе горячее питье, но внизу свет из дома Сэмми кажется более ярким, искушающим. «Словно блуждающие огоньки», — неожиданно думает она. Видит исчезающий за дверцей хвост Флинта. Даже кот уходит в канун Нового года из дому. Почему ее так привлекало одиночество? Почему первая реакция на все приглашения — поиск причины для отказа? Мать считает, что она становится унылой незамужней женщиной, и, видимо, небезосновательно.

Рут снова поднимается наверх, но слова в книге пляшут перед глазами, не давая затеряться на чудесных готических улицах Эдинбурга. Почти не сознавая, что делает, она встает, надевает черные брюки и черную майку. Потом, опомнившись, меняет ее на красную шелковую блузку, подаренную несколько лет назад Шоной. Берет из своих скромных запасов бутылку красного вина и словно сомнамбула ловит себя на том, что стучит в парадную дверь соседей.

— Рут! — радуется Сэмми. — Как замечательно. Я думала, вы не придете.

— Ну, я слегка простудилась, решила остаться дома, потом услышала у вас музыку и…

— Я очень рада вас видеть. Мы рады. Эд! Смотри, кто пришел!

Эд, невысокий, с блестящими глазами, как будто вечно ходящий на цыпочках, подбегает пожать руку Рут.

— Так, так, так, наша загадочная соседка. Хорошо, что вы пришли. Давно хотел поговорить с вами. Я сам немного интересуюсь археологией. Никогда не пропускаю передачу «Команда времени».

Рут вежливо что-то бормочет. Как большинство профессиональных археологов, она считает «Команду времени» в лучшем случае упрощенческой, а в худшем — раздражающей.

— Проходите.

Эд ведет ее в дом. Хотя туфли у Рут без каблуков, он достает ей только до подбородка. Дом у приезжающих на отдых больше, чем у Рут, они сделали двухэтажную пристройку — она вспоминает досадный шум, когда ее возводили три года назад. Однако для вечеринки он весьма уютный. Гостиная кажется переполненной, хотя там всего человек пять или шесть.

— Это наши лондонские друзья, Дерек и Сью, — поясняет Эд, подскакивая возле Рут. Рядом с ним она чувствует себя громадной. — А это Николь и ее муж Роджер, они живут в Норвиче, а это — ну, вы должны знать друг друга — наш общий сосед Дэвид.

Рут поворачивается и с удивлением видит Дэвида, смотрителя птичьего заповедника, — он неловко сидит на диване, держа перед собой кружку пива будто щит.

— Привет, — улыбается Дэвид. — Я надеялся, что вы придете.

— О, — весело говорит Эд. — Что происходит? Роман, расцветающий на болотах?

Рут чувствует, что краснеет. По счастью, в комнате темно.

— Мы с Дэвидом по-настоящему познакомились всего пару недель назад, — поясняет она.

— Разве мы не ужасные соседи? — Эд театрально бьет себя по лбу. — Столько лет, а мы только начинаем знакомиться. Рут, что будете пить? Красное? Белое? Пиво? Кажется, даже остался глинтвейн.

— Белое будет в самый раз, спасибо.

Эд, выделывая ногами кренделя, отходит, оставляя Рут рядом с Дэвидом на диване; она все еще держит в руке принесенную бутылку красного.

— О Господи, — говорит Рут, — я собиралась отдать вино Эду. А теперь такое впечатление, будто намерена прикончить его самолично.

— Со мной было хуже, — сообщает Дэвид. — Я принес терновый джин в бутылке из-под «Лукозейда»[9]. Кажется, они сочли, что это бомба.

Рут смеется:

— Мне нравится терновый джин. Вы сами его делаете?

— Да, — отвечает Дэвид. — Осенью терн особенно хорош. И черная смородина. Однажды я сделал смородиновое вино.

— Удалось?

— Наверно, только я почти не пью. И угостить было некого.

Внезапно Рут остро понимает его. У нее тоже бывают выходные, когда ей не с кем разговаривать, кроме кошек. Это ее выбор, и она, в общем, ничего не имеет против, просто почему-то странно встретить другого одинокого человека. Так два мореплавателя могут неожиданно столкнуться на мысе Доброй Надежды. Они понимают друг друга, но из-за особенностей своей жизни, вероятно, никогда не подружатся.

Эд возвращается с громадным бокалом белого вина. Рут отдает ему красное, и он поднимает из-за этого чрезмерную суматоху.

— Ну что, Рут? — Эд стоит возле нее и, похоже, наслаждается редкой возможностью смотреть на кого-то сверху вниз. — Нашли какое-нибудь зарытое сокровище?

Но Рут не хочется говорить Эду об останках в грязи, о торках, даже о хендже. Она и сама не знает, почему просто думает, что эти тайны должны еще какое-то время принадлежать только Солончаку. Дэвид не в счет — он чуть ли не часть болота.

— Я преподаю в университете, — наконец сообщает она. — Мы почти не занимаемся раскопками. Во всяком случае, студенты каждую весну находят одно и то же.

— Почему?

— Просто мы знаем, что здесь есть, — объясняет Рут. — А откопать что-то им нужно. Американцы, если ничего не найдут, потребуют свои деньги обратно.

— Американцы, — неожиданно произносит Дэвид, — отвратительные люди. В прошлом году здесь было несколько человек, пытались поймать песчанку. Очевидно, думали, что она ранена.

— Что такое песчанка? — спрашивает Эд.

На лице Дэвида появляется удивление.

— Это птица. Самая обыкновенная. Они бегают по морскому берегу у кромки воды в поисках корма. Эти американцы сочли ее раненой, потому что она не летала.

— Здесь, должно быть, есть интересные птицы, — замечает Эд безо всякого интереса. И снова начинает подскакивать, высматривая, с кем бы еще поболтать.

Но Дэвид преобразился.

— Замечательные, — говорит он, и глаза его блестят. — Болота для птиц просто рай. Столько пищи. Во время перелетов тут останавливаются целые стаи, чтобы подкрепиться.

— Эти болота для них как заправочная станция на шоссе, — соглашается Рут.

Дэвид смеется:

— Совершенно верно! Зимой Солончак усеян птицами, все ищут что-то съедобное на болоте. Иногда здесь бывает, к примеру, до двух тысяч короткоклювых гуменников, летящих из Исландии и Гренландии, и много местных водоплавающих: гоголей, полукрякв, крохалей, широконосок, шилохвостей. Я видел даже жулана.

Рут слегка ошеломлена всеми этими названиями, но ей нравится, как они звучат, и нравится разговаривать с профессионалом, человеком, тоже увлеченным своей работой. Эд тем временем тихо отходит.

— Я видела бекасов, — сообщает она. — И кажется, слышала выпь. У них такой зловещий голос.

— Да, у нас есть на болоте гнездящаяся пара, — кивает Дэвид. — Вы, наверно, слышали самца. Они кричат по утрам. Крик у них громкий, разносится на мили.

Они ненадолго умолкают, и Рут удивляется, как ей уютно в молчании. Ей не хочется заполнять его рассказами о кошках. Вместо этого она отпивает глоток вина и говорит:

— А эти деревянные столбики на болоте…

Удивленный Дэвид хочет что-то сказать, но тут торопливо входит Сэмми и приглашает их к столу.

— Вы должны общаться. Мы не допустим, чтобы вы просидели весь вечер молча.

Оба покорно поднимаются и следуют за ней на кухню.

— Мы нашли его.

«Ничто так не раздражает, — думает Рут, — как люди, считающие, что им не нужно представляться, звоня по телефону, и вы должны узнавать их по голосу, поскольку он неповторимо индивидуален». Но она узнала его голос. Эти глухие северные согласные, эту интонацию подавленного недовольства трудно забыть. Однако чтобы преподать ему урок, спрашивает:

— Кто это?

— Нельсон. Гарри Нельсон. Из полиции.

— А. Кого же вы нашли?

— Катбада. Естественно, это не настоящее имя. Настоящее Майкл Мэлоун.

«Я это знала», — хочется сказать Рут. Но вместо этого она спрашивает:

— Где вы его нашли?

— Он все еще в Норфолке. Живет в доме-фургоне в Блэкени. Сейчас еду повидаться с ним. Не составите мне компанию?

Рут молчит несколько секунд. Конечно, с одной стороны, поехать очень хочется. Она втянулась в это расследование сильнее, чем готова себе признаться. Часами перечитывала письма, искала нити, характерные слова — что-нибудь способное привести к их автору, — чувствует себя странно близкой Люси, Скарлетт и безымянной девочке железного века, останки которой обнаружены на Солончаке. В ее сознании они внутренне связаны друг с другом — и с ней. Катбад тоже вызывает у нее любопытство, и, поскольку сама назвала его имя Нельсону, она считает себя ответственной за него. С другой стороны, предположение Нельсона, будто она готова сразу же все бросить, несколько оскорбительно. Как-никак она занята конспектами к лекциям и обновлением слайдов. Семестр начинается на будущей неделе. Но со всем этим можно повременить несколько часов.

— Алло? Рут? — нетерпеливо произносит Нельсон.

— Хорошо, — говорит Рут. — Встретимся через полчаса. На автостоянке в Блэкени. Только будьте осторожны, сейчас время прилива.

Свернув на новую дорогу, Рут видит перед своим домом знакомую красную спортивную машину. Шона любит объяснять, что ее машина является заменой пениса и, как пенис, не всегда надежна. Рут последний раз виделась с Шоной еще до Рождества, и ей любопытно услышать о новых драмах. Рассказы о любовных приключениях Шоны с чужими мужьями нравятся Рут, но она не хотела бы для себя такой жизни и не хотела бы ездить на красной «мазде». «Нет уж», — думает она, паркуя позади «мазды» свою машину.

Закутанная в дубленку Шона смотрит на Солончак. Над морем собираются тучи, придавая местности зловещий вид. По болотам бегут тени, чайки летят прочь от воды — верный признак приближающегося шторма.

— Господи, Рут, — говорит Шона, — не знаю, как ты можешь здесь жить. При виде этого места меня бросает в дрожь.

— Мне оно нравится, — мягко произносит Рут. — Люблю открытый горизонт.

— Ни людей, ни магазинов, ни итальянских ресторанов. — Шона содрогается. — Мне оно не подходит.

— Не подходит, — соглашается Рут. — Хочешь перекусить?

В коттедже их восторженно встречает Флинт. Рут идет на кухню, выкладывает на тарелку сыр, паштет, салями. Шона садится за стол у окна, болтая без умолку.

— Я определенно порву с Лайемом. Он говорит, что любит меня, но явно не собирается уходить от Анны. Вскоре ей предстоит операция, и ее нельзя расстраивать. Уверена, это просто отговорка, чтобы не принимать решения. На встрече Нового года было ужасно. Лайем все заталкивал меня в углы, уверял, что любит, а потом тут же обнимал Анну, обсуждал их пристройку. А Фил все спрашивал, не появился ли еще у меня мужчина. Скот. А все потому, что не захотела лечь с ним в постель. А его отвратительная жена говорит, будто у меня лиловая аура. Какая наглость, я терпеть не могу лиловый цвет: он не сочетается с моими волосами.

Она умолкает, чтобы откусить кусочек хлеба, и встряхивает золотисто-рыжими кудрями, сияющими в тусклом предвечернем свете. Рут думает, каково быть такой красивой. Если верить Шоне, изнурительно. И вместе с тем, должно быть, волнующе — только представить, что каждый мужчина хочет улечься с тобой в постель. Она перебирает в памяти мужчин в своей жизни: Фил, Эрик, ее студенты, Эд из соседнего дома, Дэвид, Гарри Нельсон. Трудно вообразить, что кто-то из них изнывает от желания с ней переспать. Мысль нелепая и странно беспокоящая…

— Рут!

— Что?

— Я спрашиваю, как ты встретила Новый год.

— Я простудилась, как ты знаешь, и решила остаться дома, но у соседей была вечеринка, музыка звучала так громко, что я не выдержала и пошла к ним.

— Да? И как там было?

— Довольно скучно. Сосед докучал мне вопросами об археологии.

— Был кто-нибудь интересный или только самодовольные супруги?

— В основном пары. И еще один сосед, Дэвид, смотритель птичьего заповедника.

— О. — Шона оживляется при мысли об одиноком мужчине. Бессознательно проводит пальцами по волосам, и они падают на лицо более соблазнительно. — Какой он?

Рут задумывается.

— Нормальный. Сдержанный. Интересный, хотя слегка помешан на птицах.

— Сколько ему лет?

— Думаю, он моего возраста. Сорок с лишним.

— Рут! Тебе еще нет сорока.

— В июле исполнится.

— Нужно будет отметить, — рассеянно говорит Шона и облизывает палец, чтобы собрать сырные крошки. — А что это за таинственная полицейская работа, которой ты занимаешься?

— Кто тебе сказал?

— Фил.

— Да нет в ней ничего таинственного. Этот полицейский попросил меня взглянуть на кости, которые они нашли, но кости оказались не современными, из железного века.

— Почему он решил, что они могут быть современными?

— Он разыскивал тело девочки, исчезнувшей десять лет назад.

Шона свистит.

— Недавно пропала еще одна маленькая девочка, так ведь?

Рут кивает:

— Скарлетт Хендерсон.

— Ты втянулась и в эти поиски?

Рут колеблется. Не знает, стоит ли посвящать Шону. Подруга очень любопытна и наверняка вытянет из Рут много лишнего. Нельсон предупредил, что содержание писем секретно («Нельзя, чтобы они попали в руки журналистам»), но, с другой стороны, Шона специалист по литературе.

— Слегка. Существуют письма…

Конечно же, Шона сразу подается вперед, заинтригованная упоминанием о письменном слове.

— Письма?

— Да, написанные после первого исчезновения и теперь, после исчезновения Скарлетт Хендерсон. Этот полицейский думает, что между ними может существовать связь.

Не слишком ли много она сказала?

— Что говорится в этих письмах?

— Вряд ли я вправе посвящать тебя, — отвечает Рут, смущенная пронзительным взглядом заинтересованной Шоны.

Шона задумчиво смотрит на нее, словно размышляя, сколько сведений может вытянуть. Но потом как будто передумывает, отбрасывает назад волосы и глядит в окно, небо за ним окрашено в зловещий пурпурный цвет.

— Как фамилия этого полицейского?

— Нельсон. Гарри Нельсон.

Шона резко оборачивается и сурово смотрит на Рут.

— Ты уверена?

— Да. А что?

— Нет, ничего. — Шона снова поворачивается к окну. — Кажется, я слышала о нем. Вроде бы в связи с жестокостью полицейских. Господи, посмотри на это небо! Нужно ехать домой, пока еще светло.

На сей раз Нельсон едет неспешно. Дождь все еще льет, превращая узкие дорожки в предательские овраги, однако Нельсон не из тех водителей, что беспокоятся из-за погоды. Нет, он медлит потому, что возвращается от родителей Скарлетг, и теперь ему нужно прийти в себя, прежде чем вернуться в участок. Ему пришлось сказать родителям, Делиле и Алану, что расследование не только не дало результатов, но полиция собирается привезти ищеек для обыска в их саду. В таких делах зачастую виновны родители. Так он сказал Рут, возможно, желая потрясти ее, однако в его практике это обычно оказывалось правдой. Одно из его первых дел было связано с пропавшим ребенком в Лайтеме. Полицейские истратили на поиски сотни человекочасов, молодая мать на пресс-конференции была чрезвычайно красноречивой и трогательной, а потом Нельсон, молодой констебль, придя в дом с формальным визитом, учуял в туалете на первом этаже странный запах. Вызвал подкрепление, но прежде чем оно прибыло, обнаружил в бачке крохотный труп. «Она действует мне на нервы, — сказала мать, нисколько не раскаиваясь. — Она сущий дьяволенок». В настоящем времени. Это не дает ему покоя до сих пор. Ему объявили благодарность за то дело, но он помнит недели, месяцы бессонных ночей, рвоту при воспоминании о запахе, о раздувшемся от воды тельце.

Он не исключает ничего, но не подозревает всерьез родителей Скарлетт. Алана не было дома, а Делила — увядающий «ребенок-цветок» с босыми ступнями и юбками с бахромой. Она сильно его раздражает, но он не может представить ее убийцей. «Никогда не строй предположений», — говорит он себе. «Никогда не строй предположений, — не уставал повторять Дерек Филдинг, его первый начальник. — Это делает ослами и тебя, и меня. Понял?» Он понял, но не собирался давать Филдингу повода посмеяться над ним; может, именно поэтому старый ублюдок так долго не давал ему повышения, несмотря на благодарность. Но он был прав. «Никогда не строй предположений относительно людей и обстоятельств». У Делилы Хендерсон существовала возможность убить свою дочь. Она была дома и, вероятно, имела под рукой орудия убийства. Ей потребовалось три часа, чтобы сообщить об исчезновении Скарлетт. «Я думала, они играют в прятки», — всхлипывала Делила. Нельсон осуждает ее (что за мать — не замечает в течение трех часов, что четырехлетний ребенок исчез?), но, по зрелом размышлении, приписывает это беззаботности таких родителей, как Хендерсоны. И она, видит Бог, была сама не своя от горя, когда наконец поняла, что Скарлетт пропала. Она и сегодня отчаянно плакала и прижимала к груди фотографию радостной Скарлетт на велосипеде. Делила как будто не восприняла весть об обыске в саду, хваталась за Нельсона, просила найти ее ребенка. Стеклоочистители не справляются с потоками воды, и Нельсон замедляет езду чуть ли не до скорости пешехода. Иногда он ненавидит свою работу. Господи, как хочется закурить, но в январе рановато нарушать свое новогоднее решение.

Его телефон звонит. Нельсон редко отвечает на телефонные звонки во время движения, а сегодня вообще не хочет, чтобы его беспокоили. Но все же нажимает кнопку «прием» и слышит горькое рыдание. Смотрит на дисплей — Рут Гэллоуэй. Господи.

— Рут? Что случилось?

— Она мертва, — всхлипывает Рут.

Нельсон останавливает машину, едва не съехав в кювет с водой.

— Кто мертв?

— Спарки. — Долгая пауза с судорожными рыданиями. — Моя кошка.

Нельсон считает до десяти.

— Вы звоните, чтобы сообщить о мертвой кошке?

— Ей кто-то перерезал горло.

— Что?

— Кто-то перерезал ей горло и бросил мне на порог.

— Сейчас приеду.

Нельсон резко разворачивает машину и едет обратно к Солончаку. Убитая кошка Рут может быть сообщением от похитителя, или автора писем, или обоих в одном лице. Это похоже на извращенность, которую можно ждать от подобного типа. «Никогда не строй предположений», — говорит он себе, обгоняя грузовик. Но перерезать животному горло — явная психическая неуравновешенность. Правда, может, удастся получить образец ДНК. Придется быть чувствительным («чувствительным», мысленно повторяет он; слезливое слово читателей газеты «Гардиан» ему не нравится) — Рут, похоже, очень расстроена. Странно, он и не подумал, что у таких женщин есть любимые животные.

Когда Нельсон подъехал к Солончаку, уже стемнело, и хотя дождь прекратился, сильный ветер все еще дует. Дверцу машины едва не вырывает у него из руки, и, идя по тропинке, он ощущает силу подталкивающего его воздушного потока. Господи, как можно жить в таком месте? У Нельсона современный дом с четырьмя спальнями на окраине Кингс-Линн; городок вполне цивилизован, с «лежачими полицейскими», охранным освещением, сдвоенными гаражами. Даже не скажешь, что это Норфолк. Коттедж Рут напоминает лачугу и слишком уединен — стоит у черта на куличках. Зачем она живет здесь? В университете ей, должно быть, прилично платят.

Руг распахивает дверь немедленно, словно поджидала его.

— Спасибо, что приехали, — бормочет она.

Дверь открывается прямо в гостиную, где, на взгляд Нельсона, царит беспорядок. Повсюду книги и бумаги, на столе чашка с недопитым кофе, остатки еды, крошки и косточки оливок. Но потом он отвлекается от этого, потому что на диване лежит изуродованный труп маленькой кошки. Рут накрыла его мягким розовым одеяльцем, отчего у Нельсона на секунду сжимается горло. Он стягивает одеяло.

— Вы трогали его? Тело?

— Ее. Это девочка.

— Трогали ее? — терпеливо повторяет Нельсон.

— Только положила на диван и потом… слегка погладила.

Рут отворачивается.

Нельсон протягивает руку, чтобы коснуться ее плеча, но Рут выходит, сморкаясь. Когда возвращается, лицо ее совершенно спокойно.

— Думаете, это он? — спрашивает она. — Убийца?

— У нас пока нет убийства, — осмотрительно напоминает Нельсон.

Рут несогласно пожимает плечами.

— Кто мог сделать такое?

— Наверняка какой-то ненормальный, — говорит Нельсон, склоняясь над телом Спарки. — Кто-нибудь знает, что вы участвуете в этом расследовании?

— Нет.

— Вы уверены?

— Знает Фил, мой начальник, — неторопливо перечисляет Рут, — и, может, еще несколько человек в университете. Моя соседка видела, как я в тот раз вылезала из полицейской машины.

Нельсон отворачивается от Спарки, но, спохватившись, снова накрывает тельце розовым одеялом. Потом касается руки Рут и говорит необычно мягким голосом:

— Давайте присядем.

Рут садится в продавленное кресло. Отворачивается от Нельсона к занавешенному окну. Снаружи все еще ревет ветер, и стекла дребезжат. Нельсон опускается на край дивана.

— Рут, — говорит он, — мы знаем, что поблизости есть опасный человек. Он вполне мог убить обеих девочек и, возможно, убил вашу кошку. В любом случае вам нужна осторожность. Кто-то по какой-то причине хочет запугать вас, и думаю, вполне можно предположить, что это как-то связано с данным делом.

Все еще глядя мимо него, Рут спрашивает:

— Вам нужно увезти Спарки?

— Да, — отвечает Нельсон, старясь быть честным и не слишком грубым, — нужно провести проверку на отпечатки пальцев и ДНК.

— Значит, — твердо произносит Рут, — это определенный прорыв.

— Рут, — говорит Нельсон, — посмотрите на меня.

Она поворачивается. Ее лицо распухло от слез.

— Мне жаль вашу кошку. Спарки. У меня была немецкая овчарка по кличке Макс. Я был очень привязан к этой собаке. Жена говорила, что порой даже ревнует. Когда его переехала машина, я был вне себя, хотел обвинить водителя в неосторожном вождении, хотя в действительности он был не виноват. Но это расследование возможного убийства, и боюсь, ваша кошка ценная нить. Вы хотите выяснить, что случилось со Скарлетт, не так ли?

— Да, — кивает Рут, — конечно, хочу.

— Обещаю, что, когда лабораторные исследования будут закончены, я привезу Спарки обратно и помогу ее похоронить. Даже поставлю свечку в церкви. Идет?

Рут улыбается сквозь слезы:

— Идет.

Нельсон поднимает тельце Спарки, старательно укутывает одеялом.

— И вот что, Рут. Непременно заприте все двери.

— Затопляемые ландшафты обладают своей особой магией. — Напевный голос Эрика разносится над примятой ветром травой. — Возьми Данвич, поглощенный морем город, и звонящие под водой церковные колокола. Возьми затопленный лес на этом берегу, деревья, погребенные у нас под ногами. Что-то в подсознании заставляет нас страшиться захороненного, страшиться того, что сокрыто от наших глаз.

Рут с Эриком идут берегом моря, под ногами хрустят сотни ракушек, выброшенных на берег приливом. Вчерашний ливень сменился прекрасным зимним днем, холодным и ясным. Ужасы прошлой ночи кажутся далекими. Невозможно поверить, что Спарки мертва и ей самой угрожает опасность. «И все же, — думает Рут, идущая с трудом рядом с Эриком, — это так, и это случилось».

Вчера вечером она бросилась в его объятия, задыхаясь от слез. Эрик был очень любезен, вспоминает она, усадил ее, сварил кофе, добавил туда виски. Она рассказала ему о Спарки, и он предложил устроить ей похороны викинга — погребальный костер, уплывающий в море. Рут, хотевшая похоронить кошку в саду под яблоней, промолчала, но поняла, что Эрик высоко ценит душу Спарки, считая ее достойной такой чести. Ее мать, вспоминает она, говорила, что у животных нет души. Еще одно свидетельство против существования Бога.

Ночью Рут боялась остаться одна, поэтому Эрик спал у нее на диване, согнув длинные ноги в ее спальном мешке, и не выразил недовольства, когда Флинт разбудил его в пять часов, принеся мертвую мышь. «Он настоящий друг, — думает Рут. — Несмотря ни на что, чудесно видеть его снова, вновь идти с ним по Солончаку».

После завтрака Эрик предложил взглянуть на место хенджа, и Рут с готовностью согласилась. Ей нужно уйти из дому, в темных углах которого она ежесекундно ожидает увидеть мордочку Спарки. Нет, лучше быть на открытом воздухе, береговом просторе под высоким голубым небом. Она и забыла, как широк берег во время отлива. Песок тянется на мили, кое-где поблескивают заливчики, прибитый волной сушняк чернеет на фоне горизонта. Пространство выглядит бесконечным, совершенно ровным, но Эрик точно знает, куда идти. Широко шагает, окидывая взглядом даль. Рут в надежных резиновых сапогах спешит следом.

Ночью ветер нанес из песка странные сооружения и гребни. У моря поверхность более ровная, усеянная пустыми устричными раковинами и дохлыми крабами. К морю текут ручейки, иногда встречаются довольно широкие окна. Рут шлепает через одно из них, вспоминая лето раскопок хенджа, ощущение песка под босыми ногами, холод воды и острую боль от ходьбы по ракушкам. В конце дня ее ступни были покрыты крохотными порезами.

— Ты по-прежнему считаешь, что хендж нужно было оставить на месте? — спрашивает Рут.

Эрик поднимает лицо к солнцу, зажмурив глаза.

— Да, — отвечает он. — Его место здесь. Он обозначал границу. Нам следовало с почтением отнестись к этому.

— Для доисторических людей границы были важны, так ведь?

— Несомненно. — Эрик осторожно перешагивает через быстрый ручей — он без резиновых сапог. — Поэтому они обозначали их погребальными курганами, святилищами, приношениями предкам.

— Как думаешь, мои останки железного века обозначают границу?

Во время завтрака Рут рассказала Эрику о своей находке — о девочке с выбритой головой и веточками, обвитыми вокруг рук и ног, о торках и монетах, о волнующем местонахождении костей.

Эрик колеблется.

— Думаю, да, — отвечает он наконец спокойным, мерным голосом лектора. — Границы на древних ландшафтах иногда обозначали одиночными погребениями. Возьми, к примеру, тела на Ютландии.

Рут вспоминает ютландские открытия: обнаруженные в воде дубовые гробы с телами из бронзового века. Среди них было тело молодой женщины, и Рут помнит главным образом ее одежду, поразительно модную сегодня вышитую мини-юбку и топ из дубленой кожи.

— Что думает Техно? — спрашивает Эрик.

— Фил считает это случайностью. Не видит никакой связи между останками из железного века и хенджем.

Эрик фыркает.

— Как только этот мальчишка стал археологом! Неужели не понимает, что если это место было священным для людей в каменный и бронзовый века, оно осталось таким и в железном? Что важен сам ландшафт. Это пограничная зона между землей и водой — разумеется, она особенная.

— Для нас вовсе не особенная.

— Да? Это земля Национального треста[11], природный заповедник. Разве это не современный способ сказать, что он священный?

Рут думает о Национальном тресте, о сентиментальных женщинах в стеганых пальто, продающих сувениры у ворот замков. Это не ее представление о святости. Потом вспоминает Дэвида и то, как он говорил о перелетных птицах. Дэвид, осознает она, считает это место особенным.

Эрик внезапно останавливается. Смотрит на песок, неожиданно ставший темным, заиленным. Проводит черту своим щегольским ботинком. Под ней песок поразительно синий.

— Обуглившиеся корни древней растительности, — говорит Эрик. — Мы приближаемся.

Оглядываясь, Рут видит слева купу деревьев и церковный шпиль вдали. Значит, они рядом с кругом хенджа. Но песок, серый под зимним солнцем, ничего не возвращает. Что попадает в эти пески, то остается там навсегда.

Рут вспоминает, как выглядел хендж в тот летний вечер десять лет назад — кольцо узловатых деревянных столбов, зловещее, таинственное, словно бы поднявшееся из моря. Вспоминает Эрика, стоявшего перед столбами на коленях, в молитвенной позе. Дрожь, прошедшую по телу, когда она впервые вошла в этот круг.

— Вот он, — говорит Эрик.

Здесь нет ничего, кроме слегка возвышающейся круглой площадки, более темной, чем окружающий песок, но Эрик держится так, будто вошел в церковь. Стоит совершенно неподвижно, закрыв глаза, потом касается земли, словно на счастье.

— Священная земля, — произносит он.

— Так сказал бы Катбад.

— Катбад! Ты его видела?

— Да… Эрик?

— Что?

— Почему ты не говорил, что хорошо знаешь Катбада, что он был твоим студентом?

Эрик молча смотрит на нее несколько секунд. Она не может понять холодного взгляда его голубых глаз. Что в них? Вина? Изумление? Гнев?

— Это важно?

— Конечно, важно! — взрывается Рут. — Он подозреваемый в деле об убийстве.

— Вот как?

Рут колеблется. Она знает, что Нельсон не доверяет Катбаду, но достаточно ли этого для статуса подозреваемого? Вслух она произносит:

— Полиция думает, он что-то скрывает.

— Полиция! Что они понимают? Плебеи. Варвары. Помнишь, как они убирали отсюда протестующих? Как без необходимости применяли насилие?

— Помню.

Полицейские жестоко разогнали несогласных. Эрика и других археологов это возмутило. Они подали жалобу, оставленную полицией без ответа.

— Ты толкнул Катбада на это? — спрашивает Рут. — На протест?

Эрик улыбается:

— Нет, местные язычники уже подняли шум. Знаешь, в Норфолке много язычников. Скажем, я слегка подбодрил его.

— И ты нашел ему работу в университете?

— Я дал ему рекомендацию.

— Почему не сказал, что он там работает?

— Ты не спрашивала.

Рут поворачивается и идет прочь, утопая во влажном песке. Эрик догоняет ее, обнимает.

— Рут, не сердись. Разве я не говорил тебе, что важны вопросы, а не ответы?

Рут смотрит на знакомое загрубелое лицо Эрика. Постарел, седых волос прибавилось, морщинок вокруг глаз стало больше — но он прежний. Улыбается, голубые глаза сияют. Рут невольно улыбается в ответ.

— Пошли, — говорит Эрик, — посмотрим, сможем ли найти твою тропу.

Они идут по дюнам от моря. На болоте кормятся несколько птиц. Рут вспоминает, что Дэвид назвал Солончак природной заправочной станцией. Птицы смотрят на них, когда они проходят мимо, и продолжают неистово разгребать землю. Издали за ними наблюдает цапля, задумчиво стоя на одной ноге.

У Рут при себе карта Дэвида, где указаны ушедшие в землю столбы. Она молча разворачивает ее и протягивает Эрику. Тот удовлетворенно кивает:

— Так… Теперь мы с картой.

Он долгое время разглядывает ее в молчании. Рут восхищенно наблюдает. Никто не способен лучше Эрика читать карту или ландшафт. Для него холмики, ручьи, деревушки — дорожные столбы, указующие прямой путь в прошлое. Она помнит, как Эрик спросил ее, когда она только начала заниматься в аспирантуре:

— Если бы ты захотела сделать карту своей гостиной для археологов будущего, что сочла бы самым главным?

— Э… полную опись вещей.

Эрик засмеялся:

— Нет-нет. Описи хороши сами по себе, но не говорят нам, как люди жили, что было важно для них, чему они поклонялись. Нет, самым главным является направление. Куда были повернуты стулья. Это покажет археологам будущего, что основным предметом в доме двадцать первого века являлся большой серый прямоугольник в углу.

Эрик поднимает взгляд от карты, втягивает носом воздух и улыбается.

— Думаю, в эту сторону.

Они отправляются бодрым шагом. Ветер дует им в спину, прижимает к земле грубую траву. Минуют заливаемые приливом заросли камыша — мелкая вода темна, таинственна. Над ними сердито, хрипло кричит какая-то птица.

— Здесь.

Эрик останавливается и нагибается. Рут садится подле него на корточки. Между камышами и болотом возвышается сантиметров на десять ушедший в торфяную почву столбик.

— Мореный дуб, — говорит Эрик. Рут смотрит более пристально. Темная, почти черная поверхность испещрена маленькими отверстиями, словно проделанными личинками древоточца.

— Моллюски, — лаконично поясняет Эрик. — Они выедают древесину.

— Сколько ему лет?

— Точно не знаю. Но выглядит древним.

— Такой же древний, как хендж?

— Возможно, более позднего времени.

Руг касается столбика. На ощупь он мягкий, как конфета тоффи. Она преодолевает искушение запустить в него ногти.

— Пошли, — зовет Эрик. — Поищем следующий.

Следующий столбик находится примерно в двух метрах. Разглядеть его труднее, он почти полностью залит водой. Эрик расхаживает между ними.

— Невероятно. Земля здесь совершенно сухая, хотя с обеих сторон болото. Должно быть, это галечная насыпь; удивительно, что она не сместилась за столько лет.

Рут понимает его волнение.

— Значит, это может быть тропа через болото?

— Да, конечно. Отмечать тропу через священное место было так же важно, как границы. Шаг в сторону — и тебе конец, отправляешься прямо в ад. Держись тропы, и она приведет тебя в рай.

Эрик улыбается, но Рут вздрагивает, вспомнив письма. «Посмотрите на небо, на звезды, на тропы. Посмотрите, что вырисовывается силуэтом на фоне небосвода. Найдете ее там, где земля соединяется с небом». Знал автор писем об этой тропе? Он писал о тропах и курсусах. Не принес ли он Люси сюда, на этот пустынный ландшафт?

Они находят двенадцать столбиков, идущих почти до автостоянки и места, где Рут нашла останки, сохранившиеся с железного века. Эрик делает зарисовки и записи. Кажется, он полностью поглощен этим. Рут ощущает беспокойство, растерянность. С Нельсоном она была знатоком. Теперь чувствует себя низведенной до положения студентки.

— Как будешь датировать древесину? — спрашивает она.

— Попрошу Боба Буллмора.

Боб — коллега Рут, опытный специалист по захоронениям, знаток разложения флоры и фауны. Рут он нравится; привлечь его — хорошая мысль, но возникает ощущение, что ее оттерли в сторону. «Это мое открытие, — хочется закричать ей, — ты не был бы здесь, если б не я!»

Вслух она спрашивает:

— Скажем Филу?

— Пока повременим.

— Боб может сказать.

— Не скажет, если я попрошу.

— Думаешь, мы нашли связь между моими останками из железного века и хенджем?

Эрик насмешливо смотрит на нее:

— Твоими останками?

— Их нашла я, — вызывающе напоминает Рут.

— В этой жизни мы не владеем ничем, — возражает Эрик.

— Ты говоришь, как Катбад.

Эрик долго смотрит на нее, словно лектор, оценивающий нового студента. Потом произносит:

— Поехали, познакомишься с ним.

— С кем?

— С Катбадом. Познакомишься как следует.

— Сейчас?

— Да. Я собирался его навестить.

Рут колеблется. Как детективу-дилетанту ей хочется снова увидеть Катбада и оценить в отсутствие Нельсона с его скептицизмом, мешающим ей ясно мыслить. Но она все еще немного сердита на Эрика, скрывшего, что был наставником Катбада. И теперь выбирает между любопытством и обидой.

Пока она думает под насмешливым взглядом Эрика, ее телефон звонит, и звук этот потрясающе современный.

— Прошу прощения.

Рут отворачивается.

— Рут. Это Нельсон.

— О… привет.

— Вы заняты? Можете приехать в Спенуэлл? Немедленно.

— Зачем?

— Я в доме Скарлетт Хендерсон. Мы нашли в саду человеческие кости.

Спенуэлл — крохотная деревушка, вряд ли заслуживающая этого названия. Одна улица, телефонная будка и лавка, открытая всего два часа во второй половине дня. Семья Скарлетт живет в большом современном доме из уродливого бурого кирпича, слегка скрашенном плющом. Рут ставит машину за «мерседесом» Нельсона и двумя полицейскими автомобилями. Приезд полиции не укрылся от маленькой общины. Кучка детей смотрит широко раскрытыми глазами с другой стороны улицы, в окнах тут и там виднеются лица. Выражение их трудно разобрать: любопытные ли, испуганные, радостные.

Когда Рут подходит к дому, Нельсон появляется из-за угла. Передний сад истоптан башмаками полицейских. Кто-то уложил доски — очевидно, для тележки.

— Рут, — приветствует ее Нельсон, — как вы сегодня?

Рут чувствует себя несколько смущенной. Сегодня она профессионал, эксперт, и не хочет напоминания, что вчера вечером плакала из-за мертвой кошки.

— Лучше, — отвечает она. — Эрик, мой бывший наставник, появился после вашего отъезда.

Нельсон смотрит на нее чуть насмешливо, но говорит лишь:

— Хорошо.

— Где кости? — спрашивает Рут, спеша перейти к делу.

— За домом. Ищейки нашли это место.

В заднем саду, длинном, захламленном, валяются сломанные диваны и велосипеды, высится недостроенная горка из старых досок. Эксперты в белых комбинезонах толпятся вокруг большой ямы. Ищейки неистово виляют хвостами, натягивая поводки. Рут потрясенно осознает, что Хендерсоны тоже здесь. Мать и отец Скарлетт молча стоят у задней двери. Мать, довольно молодая, бледная, хорошенькая, с длинными темными волосами, выглядит потерянной. Она в пурпурной бархатной юбке и босиком, несмотря на холод. Отец постарше, лицо у него чуточку крысиное, худощавое, глаза водянистые. В саду трое их детей беззаботно играют на недостроенной горке.

— Это доктор Рут Гэллоуэй, — говорит Нельсон одному из людей в белых комбинезонах. — Специалист по захороненным костям.

«Будто собака», — думает Рут.

Рут смотрит на яму, идущую по меже между участком Хендерсонов и соседским. Ближе к дому находится дощатый забор, но здесь, в конце сада, только камни. «Граница», — думает Рут. В голове звучит голос Эрика: «Он обозначал границу. Нам следовало с почтением отнестись к этому месту».

— Была здесь стена? — обращается Рут к ближайшему человеку в белом комбинезоне, но отец Скарлетт, услышав, выходит вперед.

— Была старая, кремневая. Лет пять назад я построил из кремней печь для обжига кирпича.

«Если здесь существовала стена, — думает Рут, — кости вряд ли могут быть новыми». Ей не хочется, чтобы это оказались кости Скарлетт. Не хочется, чтобы родители явились убийцами; ей хочется, чтобы Скарлетт была живой.

Белые комбинезоны отступают назад, и Рут с набором инструментов для раскопок в рюкзаке опускается на колени у края ямы, достает маленький мастерок и начинает осторожно соскребать землю с боков. Выемка грунта чистая, Рут видит следы лопат, земля располагается аккуратными слоями, как в торте: тонкий верхний слой почвы, затем характерный торфяной грунт этой местности и линия кремней. Внизу, примерно на метровой глубине, Рут видит желто-белые кости.

— Вы трогали что-нибудь? — спрашивает она.

Человек в белом комбинезоне отвечает:

— Нет. Не велел старший детектив-инспектор.

— Хорошо.

Нельсон склоняется к уху Рут. От него пахнет табаком и лосьоном.

— Кости человеческие?

— Думаю, да. Только…

— Что только?

— Они не были закопаны.

Нельсон садится на корточки рядом с ней.

— Как это понять?

— При похоронах слои земли перемешиваются. Вот посмотрите сюда, — указывает она на края ямы. — Здесь все слои целы. Кости положили на землю, и земля за столетия покрыла их.

— За столетия?

— Думаю, они относятся к железному веку. Как и те, другие.

— Почему?

— Здесь есть керамика. Судя по виду, железного века.

Нельсон смотрит на нее несколько секунд, потом встает и подзывает людей в белых комбинезонах.

— Все ребята, порядок. Можно больше не волноваться.

— В чем дело, босс? — спрашивает один из них.

Босс! Рут едва верит своим ушам.

— Хорошая новость — это человеческие кости. Скверная — они пролежали в земле около двух тысяч лет. Поехали отсюда.

— Вы уверены, что это Катбад?

— Уверена. Там у него короткие волосы, обычная одежда, но это, вне всякого сомнения, он.

— Мерзавец! Я знал, он скрывает что-то.

— Может быть, совершенно невинное.

— Тогда почему не сказал об этом, когда я его допрашивал? Вел себя так, будто не слышал фамилии Хендерсон.

Рут с Нельсоном сидят за поздним обедом в баре неподалеку от гавани. Рут удивило предложение Нельсона пообедать еще и потому, что, когда они наконец ушли от Хендерсонов, было уже три часа. Но никто не откажется обслужить полицейского, и вот они сидят в почти безлюдном баре, глядя на пристань. Время прилива, и лебеди беззвучно пролетают мимо их окна, странно зловещие в угасающем свете.

Рут, слегка смущенная собственным аппетитом, уплетает за обе щеки обильный обед. Нельсон ест сосиски с картофельным пюре, словно не замечая, что кладет в рот. Он настоял, что заплатит за обоих. Рут пьет диетколу — не хочет, чтобы ее задержали за вождение в нетрезвом виде, — а Нельсон выбирает калорийную.

— Жена заставляет меня пить диетические напитки, — говорит он. — Считает, что я располнел.

— Это так, — сухо соглашается Рут. Она уже замечала, что худощавые люди не пьют диетколу.

Нельсон задумчиво жует несколько минут, потом спрашивает:

— Как думаете, давно был сделан этот снимок?

— Трудно сказать. На фотографии у Катбада волосы темные, а сейчас совершенно седые.

— Больше десяти лет назад? До того как вы с ним познакомились?

— Возможно. Десять лет назад волосы у него были длинные, но он всегда мог подстричься. Делила выглядит юной.

— Она и сейчас одета как подросток.

— Она очень красивая.

Нельсон хмыкает, но ничего не говорит.

— Она считает, что у вас сильная аура, — поддразнивает его Рут.

Нельсон беззвучно произносит слово «чушь», а вслух спрашивает:

— Что вы думаете об Алане? Он ей не совсем пара, вам не кажется? При том что она красавица и все такое.

Рут вспоминает Алана с острым крысиным лицом и бегающими глазами. Он кажется неподходящим мужем для Делилы, которая даже в горе не теряла своей необычности. Но с другой стороны, у них четверо детей, так что, видимо, это дружная семья.

— Старшая девочка, Мадди, не его, — говорит Рут. — Может быть, Делила вышла за Алана, разочаровавшись в прежней любви.

— Откуда вы это знаете?

— Она мне рассказала.

Нельсон улыбается:

— Я так и думал, что с вами она разговорится.

— Потому и вынудили их пригласить нас на чай?

— Я не вынуждал. Они сами предложили.

— И вы приняли предложение. За нас обоих.

Нельсон усмехается:

— Прошу прощения. Нам нужно было установить контакт с ними. Ведь мы провели там все утро, рылись в саду на глазах у соседей. Они, должно быть, чувствовали себя подозреваемыми. Я подумал, что им будет приятен дружеский разговор. И что Делила может открыться вам.

— Открыться? В чем?

— Не знаю, — отвечает Нельсон с деланной небрежностью. — Самые неожиданные вещи могут оказаться полезными.

Рут задается вопросом, сказала ли ей Делила что-то «полезное». Главным образом невыносимо печальное.

— Просто ужасно видеть, как они страдают, — говорит наконец Рут, — и не иметь возможности как-то им помочь.

Нельсон кивает с серьезным видом.

— Это ужасно, — соглашается он. — В таких случаях я особенно ненавижу свою работу.

— Было очень печально слышать, как Делила говорила о Скарлетт в настоящем времени, но мы не знаем, жива девочка или нет.

Нельсон снова кивает.

— Для всех родителей это жуткий кошмар. Страшнее быть не может. Когда у тебя есть дети, мир внезапно кажется ужасным. Каждая палка, камень, машина, каждое животное, даже человек, начинают представлять собой реальную угрозу. И ты готов сделать все, что угодно, ради их безопасности: украсть, солгать, убить. Но иногда абсолютно бессилен. И это самое страшное.

Он умолкает и отпивает большой глоток кока-колы, словно смущенный своей откровенностью. Рут наблюдает за ним с некоторым удивлением. Она могла понять чувства Делилы Хендерсон, потерявшей такого красивого ребенка, как Скарлетт, но мысль, что Нельсон испытывает то же самое из-за двух надменных девиц, с которыми она видела его в торговом центре, кажется почти невероятной. Он неотрывно смотрит в стакан, и Рут, взглянув на его лицо, верит этому.

Утром Нельсон привозит тело Спарки обратно. Он стоит на пороге с картонной коробкой зловещего вида и похож на торговца, не уверенного, примут ли его.

Рут щурится спросонок, глядя на раннего гостя.

— Я обещал.

Нельсон указывает на коробку.

— Да. Спасибо. Входите. Я приготовлю нам кофе.

— Это будет замечательно.

Нельсон осторожно ставит коробку на пол у дивана. Оба стараются не смотреть на нее. Рут варит кофе, а Нельсон стоит в гостиной и оглядывает ее, слегка хмурясь. Рут вспоминает, как впервые увидела его в университете, и подумала, что он слишком велик для ее кабинета. То же происходит и здесь. С Нельсоном в толстой черной куртке крохотный коттедж кажется еще меньше. Эрик высокий, но как-то умеет вписаться в это пространство. Нельсон выглядит так, словно вот-вот собьет что-то или заденет головой потолок.

— Много книг, — говорит он, когда Рут входит с кофе и бисквитами на подносе.

— Да, я люблю читать.

Нельсон хмыкает.

— Моя жена состоит в книжном клубе. Они только и жалуются на своих мужей. О книгах совсем не говорят.

— Откуда вы знаете?

— Слышал, когда они собирались у нас дома.

— Может, они говорят о книгах в ваше отсутствие.

Нельсон воспринимает это с легкой улыбкой.

— Нашли что-нибудь, — спрашивает Рут, — на… на Спарки?

Нельсон отпивает глоток кофе и качает головой.

— Узнаем в лучшем случае завтра. Я поручил еще раз проверить письма. Мы сверяем отпечатки пальцев и результаты анализа ДНК с данными известных преступников.

Рут размышляет, чем вызван такой образ действий. Создается впечатление, что Нельсон имеет в виду какого-то «известного преступника». Не успевает она спросить, как Нельсон ставит чашку и смотрит на часы.

— Есть у вас лопата? — бодро спрашивает он.

Вот и наступила эта минута, и Рут испытывает странное нежелание идти в сад и хоронить Спарки. Ей хочется сидеть в доме, пить кофе и делать вид, будто не случилось ничего страшного. Но она понимает — откладывать нельзя, поэтому надевает пальто и показывает Нельсону сарай с инструментами.

Сад Рут представляет собой небольшой квадрат растрепанной ветром травы. Поселившись здесь, она пыталась посадить всякую всячину, но ничего не выросло, кроме чертополоха и дикой лаванды. Рядом, в саду у приезжающих на отдых, стоит изящный стол, и летом его уставляют терракотовыми горшками. Однако сейчас их сад выглядит таким же пустым, заброшенным. Сад Дэвида еще более заросший, хотя там есть замысловатая стойка для птиц с отпугивающим кошек устройством (Рут боится, что оно не работает).

В конце сада растет карликовая яблоня, и здесь Рут просит Нельсона вырыть могилу. Странно видеть, как копает кто-то другой. Нельсон делает все не так, сгибает спину, а не ноги, но работа идет быстро. Рут смотрит в аккуратную яму и механически отмечает слои: почву, аллювиальную глину, мел. Флинт наблюдает за ними с яблони, подергивая хвостом. Нельсон подает Рут коробку. Она кажется трогательно-легкой. Рут хочет заглянуть внутрь, но понимает, что этого делать не стоит. Вместо этого целует крышку, говорит: «Прощай, Спарки», — и опускает коробку в могилу.

Рут берет другую лопату, помогает Нельсону засыпать яму, и в течение нескольких минут в саду слышится только их дыхание. Нельсон снял куртку и повесил на яблоню. Флинт исчез.

Засыпав яму, Рут и Нельсон глядят друг на друга. Кажется, Рут теперь понимает, почему похороны обладают утешающим воздействием. Прах к праху. Она похоронила Спарки, но ее кошка навсегда останется частью сада, частью ее жизни. Она вспоминает письма о Люси. «Люси лежит глубоко под землей, но она воскреснет». Рут трясет головой, чтобы избавиться от этих слов.

— А как со свечкой? — спрашивает она Нельсона.

— Поставлю в воскресенье. И буду десять дней читать молитвы по четкам.

— Всего десять дней?

— Двадцать, и поминать черта на счастье.

Они смотрят друг на друга поверх свежей могилы и улыбаются. Наверно, Рут следует что-то сказать, но почему-то молчание кажется уместным. Высоко в небе кричат гуси, начинает моросить дождичек.

— Я, пожалуй, поеду, — говорит Нельсон, но не двигается.

Рут смотрит на него, дождь мягко падает ей на волосы. Нельсон улыбается, улыбка у него странно мягкая. Рут открывает рот, чтобы заговорить, но тишину нарушает голос, словно бы идущий из другого мира, из другой жизни:

— Рут! Что ты здесь делаешь?

Появляется Питер.

— Мы должны что-то предпринять, — говорит Эрик. — У полицейских нет подозреваемого, поэтому они хотят сфабриковать обвинение против Катбада. Этого нельзя допустить.

— Очевидно, на письмах были отпечатки его пальцев, — сдержанно замечает Рут.

— Ха, отпечатки! Думаешь, полицейские не могут фальсифицировать улики? Думаешь, они на это не способны?

Рут молчит, и Эрик начинает гневно расхаживать по крохотному кабинету. Они в университете. Семестр начался, и у Рут назначена консультация для аспирантов. Однако Эрик, в течение получаса разражавшийся тирадами против полицейских, уходить не собирается.

— Да и что общего имеют эти письма с преступлением? Написание письма не делает его убийцей. Его ничто не связывает с этой девочкой. Ничто.

Рут вспоминает фотографию в кухне Хендерсонов. Теперь она знает — есть нечто связующее Катбада с этой семьей, нечто вполне реальное. Значит ли это, что он убийца? На письмах имеются отпечатки его пальцев. Значит ли это, что он их автор? Рут думает о письмах. Катбад хорошо знаком с мифологией, с археологией, фанатично интересуется Солончаком. Она вынуждена признать, что он вероятный кандидат. Но зачем ему это делать? Неужели он действительно способен убить маленькую девочку и дразнить полицейских намеками? А Люси Дауни? Мог он убить и ее?

— Не знаю, — говорит Рут. — Мне известно только то, что и тебе.

Это не совсем правда. Получив сообщение от Нельсона, Рут позвонила ему. Телефон его был выключен, но он перезвонил ей в тот вечер попозже. Питер в конце концов уехал домой, и она снова пыталась работать.

Нельсон говорил возбужденно, почти ликующе.

— Оказалось, у нас есть его отпечатки в досье. Его уже арестовывали несколько раз — демонстрации и все такое. Вот почему я снова устроил проверку. Час назад мы обнаружили совпадение. И нашли связь со Скарлетт.

— Признается он в чем-нибудь?

— Нет. — Хриплый смех. — Говорит, это все фальсификация, порочное полицейское государство и так далее. Но отрицать, что знает Хендерсонов, не может: оказывается, он отец старшей девочки.

— Что?

— Да. Мэлоун знал Делилу, когда она еще училась в школе. Он был студентом в Манчестере, она жила неподалеку. У них случился роман, и в результате на свет появилась Мадлен. Очевидно, какое-то время они жили вместе, потом Делила бросила его ради другого парня.

— Алана Хендерсона?

— Нет, кого-то еще. Алан появился позже. В общем, она оставила Мэлоуна, и он утверждает, будто не видел ее до этого дня. Понятия не имел, что она живет поблизости.

— Он должен был видеть ее по телевизору. Когда стало известно об исчезновении Скарлетт.

— Телевизора у него нет. Очевидно, опасается вредоносного излучения, загрязнения атмосферы. Не покупает мобильный телефон из-за радиации. Псих.

— Думаете, он сумасшедший?

— Нет. Хитер, как целое гнездо змей.

— Надолго вы можете его задержать?

— На двадцать четыре часа. Но я попрошу о продлении срока.

— Сообщите журналистам?

— Если это будет зависеть от меня, нет.

Но кто-то разгласил информацию, поскольку в вечерней сводке новостей Рут услышала, что «арестован местный житель в связи с исчезновением четырехлетней Скарлетт Хендерсон». Она включила телевизор, и экран тут же заполнило мрачное лицо Нельсона. «Старший детектив-инспектор, — произнес ведущий, — который до сих пор вынужден был признавать безуспешность поисков маленькой Скарлетт Хендерсон, сегодня вечером оказался недоступен для ответов на вопросы». Словно в подтверждение этого Нельсон быстро прошел мимо толпившихся репортеров и взбежал по ступеням полицейского участка. Рут смотрела как зачарованная, невольно испытывая легкое самодовольство от того, что знает, как выглядит полицейский участок, и может представить себе Нельсона в его крохотном, неприглядном кабинете изучающим улики, раздраженно требующим кофе, смотрящим на смеющееся лицо Скарлетт Хендерсон на стене.

«Полагают, что это сорокадвухлетний Майкл Мэлоун, лаборант из Северо-Норфолкского университета».

«Господи, — подумала Рут, — они знают его имя. Теперь разверзнется преисподняя».

Так и получилось. Утром Рут остановили у ворот университета и попросили показать удостоверение личности. Кивком разрешив ей проезжать, полицейский предупредил, чтобы она не появлялась в крыле химического факультета. Естественно, это вызвало любопытство, и она поехала к входу на химический факультет, полностью блокированному легковыми машинами и трейлерами. Репортеры теснились, размахивая громадными микрофонами. Всех входящих в здание встречали истеричным потоком вопросов: «Знаете вы Майкла Мэлоуна? Кто он? Что за…» Рут слышала французский, итальянский, даже, как ей показалось, американский акцент. Она поспешно вернулась к относительному покою археологического корпуса.

Эрик приехал час спустя, глаза его сверкали, седые волосы развевались.

— Слышала? Слышала?

— Да.

— И что делаешь в связи с этим?

— Я? Что я могу сделать?

— Ты дружна с этим полицейским, этим неандертальцем, так ведь?

— Не то чтобы дружна…

Эрик пристально посмотрел на нее.

— Катбад говорил другое. Вы с этим Нельсоном вместе приезжали его допрашивать. И между вами, по его словам, определенно была взаимная тяга.

— Чушь.

Рут бездумно употребила любимое слово Нельсона.

Эрик словно бы не слышал ее.

— Ясно, что этот Нельсон делает из Катбада козла отпущения, а ты, Рут, преподнесла его ему. На тарелочке.

Рут ахнула от явной несправедливости.

— Нет! Я спросила тебя, помнишь ли ты имя Катбада. Ты назвал его мне.

— А ты Нельсону.

— Нельсон все равно бы его нашел.

— Нашел бы? Мне он представляется совершенно некомпетентным. Нет, он использовал тебя, чтобы найти Катбада. Он использовал тебя, Рут.

— А что, если это сделал Катбад? — гневно возразила Рут. — Ты не хочешь, чтобы убийца был найден?

Эрик сострадательно улыбнулся:

— Рут, Рут. Он действительно повлиял на тебя, не так ли? Ты даже думаешь как полицейский.

Это было час назад, Рут и Эрик все еще яростно обсуждают эту тему. Рут злится, что Эрик считает ее простофилей, дурочкой, которую циничный Нельсон использует в попытке навесить это преступление на Катбада. Но втайне чувствует себя слегка виноватой. Она сказала Нельсону о Катбаде. Она указала ему место хенджа и раскопок десять лет назад. Если Катбад не совершал убийства, его жизнь может быть испорчена этой дурной славой. Его могут даже посадить в тюрьму за преступление, которого он не совершал. Но что, если все-таки совершил?

— Я не знаю, что происходит, — повторяет она.

Эрик смотрит на нее холодными голубыми глазами.

— Так выясни, Рути.

И тут, когда Рут думает, что хуже быть уже не может, Фил просовывает голову в дверь.

— Я невольно все слышал, вы слишком громко разговариваете. Как дела, Эрик?

Он протягивает руку. После секундного колебания Эрик пожимает ее.

— Все прекрасно, кроме того, что под арестом находится невиновный.

— А, этот бедняга с химического факультета. Ты его знаешь?

— Да. Это мой бывший студент.

— Не может быть! — Глаза Фила округляются от любопытства. — Значит, он археолог?

— Защитил диссертацию в Манчестере.

— Как он оказался здесь?

Эрик указывает на Рут, севшую за свой стол, словно для защиты.

— Спроси Рут, она знает.

— Рут, ты втянулась во все это?

— Ты же знал, что я помогала в этом деле.

— Я думал, только с костями.

Вот как, осознает Рут, видит ее Фил. Озабоченной лишь костями, своей скучной специализацией, полезной, но совершенно маргинальной. Она не героиня типа Шоны, в центре сцены ей не место.

— Рут назвала полицейским имя Катбада, — злобно говорит Эрик.

— Катбада? — недоуменно переспрашивает Фил.

— Эрик знает Майкла Мэлоуна как Катбада, — так же злобно поясняет Рут. — Они старые друзья.

Заинтересованный Фил переводит взгляд с Рут на Эрика.

— Это так? — уточняет он. — Старые друзья?

— Да, — шипит Эрик, — и я хочу обелить имя моего старого друга.

Он быстро выходит, столкнувшись в дверях с аспирантом Рут, вежливым китайцем мистером Таном, пораженным потоком норвежской брани.

— Рут, оставляю тебя заниматься делом, — говорит Фил. — Давай встретимся попозже.

«Нет, если это будет зависеть от меня», — думает Рут и поворачивается к мистеру Тану:

— Прошу прощения. Мы собирались поговорить о вашей диссертации. Напомните, какая у вас тема.

— Разложение, — отвечает мистер Тан.

Они ждут отлива и выходят на рассвете. Возвращаются с круга хенджа с телом Скарлетт в застегнутом мешке для перевозки трупов и отвозят Рут домой. Она оставила Нельсона на автостоянке, возле которой нашли кости. Он ждет женщину-полицейского, чтобы сообщить эту новость родителям Скарлетт. Рут не предлагает сопровождать их. Она понимает, что это самая настоящая трусость, но ей легче броситься в море и утопиться, чем смотреть в лицо Делиле Хендерсон. Нельсон, видимо, испытывает то же самое, но все-таки должен это сделать. Он не разговаривает ни с Рут, ни с экспертами, быстро приехавшими в белых комбинезонах. Стоит в стороне с таким грозным видом, что никто не смеет подойти к нему.

По дороге домой Рут просит водителя остановиться, потому что у нее сводит желудок. Ее снова рвет в коттедже, когда она слушает новости по радио. «Полиция в поисках четырехлетней Скарлетт Хендерсон обнаружила тело, очевидно, именно этого пропавшего ребенка. Полицейские источники отказываются подтвердить…» Пропавший ребенок. Разве могут эти слова передать жуткое зрелище маленькой ручки, охваченной серебряным браслетом? Маленькая девочка похищена у любящих родителей, убита и закопана в песок, заливаемый морем. Когда убийца хоронил ее? Ночью? Если б Рут смотрела, увидела бы она огоньки, ведущие к мертвому ребенку?

Рут звонит Филу и говорит, что не появится. Фил сгорает от любопытства, но не забывает пожалеть родителей Скарлетт: «Бедные люди, думать об этом невыносимо». Но Рут предстоит думать об этом весь день. Через десять минут звонит Питер. Может, ему приехать? Нет, с ней все в порядке. Она не хочет видеть Питера, не хочет видеть никого.

К полудню Солончак полон людей. Снова начинается дождь, но Рут видит движущиеся по пескам фигурки и вдали, в море, огни полицейских катеров. Мимо проходит еще одна свора журналистов, хрипло крича и гогоча, словно стая кормящихся птиц. Рут видит Дэвида, стоящего с биноклем в руке возле своего дома, вид у него гневный. Должно быть, он возмущен этим нашествием людей на Солончак — они спугнули птиц. Небо затянуто низкими темными тучами. Слава Богу, Эд и Сэмми вернулись в Лондон, и Рут не приходится выносить их любопытство и тревогу. Спасибо и за то, что до нее еще не добралась пресса.

Звонит Эрик. Говорит озабоченно, успокаивающе. Рут неприятно думать, что место археологических раскопок его волнует не меньше, чем судьба Скарлетт. Полицейские вовсю копают в самом центре круга хенджа. Для Эрика, как и для Дэвида, священное место осквернено навсегда. Однако он не может сказать этого и после нескольких банальностей кладет трубку.

Еще одно потрясение Рут испытывает, когда смотрит новости по телевизору и видит, как экран заполняет серый, залитый дождем Солончак. «Вот на этом пустынном берегу, — нараспев говорит ведущий, — полиция сегодня рано утром сделала трагическую находку…» О Рут никакого упоминания. Слава тебе, Господи.

Звонит телефон. На проводе мать Рут. Плохо ты постарался, Господи.

— Рут! По телевизору показывают это ужасное место, где ты живешь.

— Я знаю, мама.

— Они нашли эту бедную маленькую девочку. Наша группа изучения Библии каждый вечер молилась за нее.

— Знаю.

— Папа сказал, что видел на экране твой дом.

— Конечно, видел.

— Ужасно, правда? Папа говорит, чтобы ты непременно запирала окна и двери.

— Запру.

— Бедная маленькая девочка. Такая хорошенькая. Ты видела ее фотографию в «Новостях»?

Сказать матери, что это она нашла тело? Что это она подняла ручку, чудесно сохранившуюся в торфе, и смотрела на серебряный браслет, украшенный переплетенными сердцами? Что видела точно такой же на запястье Делилы Хендерсон, когда они разговаривали на кухне? Что наблюдала, как тельце вынимали из могилы и рука безвольно раскачивалась, словно махая в прощании? Что она знает убийцу и слышит во сне его голос, хотя ей неизвестно его имя? Сказать ей о Спарки, брошенной истекать кровью у нее на пороге в качестве угрозы, предостережения?

Нет, матери она ничего не скажет. Вместо этого обещает запереть двери и позвонить завтра. Она чувствует себя такой усталой, что даже не спорит, когда мать выражает надежду, что ребенок крещеный и сможет попасть в рай.

«Кому захочется в рай со всеми этими христианами?» — обычно отвечала Рут. Теперь она думает об Алане и Делиле. Верят они, что увидятся со Скарлетт снова, что воссоединятся в некоем лучшем мире? Она надеется, что верят. Очень надеется.

Дождь продолжает идти, расстроив планы журналистов, и те возвращаются по новой дороге, с досадой убрав мобильные телефоны. Рут, не евшая весь день, наливает себе стакан вина и включает радио. «Что смерть маленькой Скарлетт Хендерсон говорит о нашем обществе…» Выключает его. Она не хочет слушать, как люди, ни разу не видевшие Скарлетт, болтают об усвоенных уроках, падении нравов и о том, почему детям больше небезопасно гулять. Скарлетт не была в безопасности; девочку похитили из ее сада, когда она играла на горке с братьями-близнецами. Никто из них ничего не видел. Скарлетт только что находилась там, и вдруг ее не стало. Делила, возившаяся в доме с капризной Океаной, даже не знала, что дочь исчезла, пока два часа спустя не позвала ее к чаю. Экспертам придется определять, когда Скарлетт убили. Рут очень хочется, чтобы сразу, пока она еще была радостна от игры с братьями, пока ничего не поняла.

Снаружи уже темно. Рут доливает себе вина. Звонит телефон. Она устало поднимает трубку. Питер? Эрик? Мать?

— Доктор Рут Гэллоуэй?

Незнакомый голос, с легкой одышкой.

— Да.

— Я из «Кроникл». — Это местная газета. — Говорят, вы принимали участие в обнаружении тела Скарлетт Хендерсон?

— Мне нечего сказать.

Рут с силой вешает трубку, руки ее дрожат. Телефон тут же звонит снова, и она отключает аппарат.

Флинт врывается через откидную дверцу, заставив Рут подскочить. Она кормит его и пытается усадить себе на колени, но он явно обеспокоен, бродит по комнате, опустив голову и подрагивая усами.

Девять часов. Рут, поднявшаяся в четыре, устала, но слишком взвинчена, чтобы ложиться в постель. И почему-то не может ни читать, ни смотреть телевизор. Просто сидит в темноте, смотрит, как ходит по комнате Флинт, и прислушивается к шуму дождя за окном.

Десять часов. Сильный стук в дверь гонит Флинта вверх по лестнице. Рут почему-то вся дрожит. Она включает свет и медленно идет к двери. И хотя рассудительный археолог в ней говорит, что это, видимо, Питер, Эрик или Шона (кстати, до сих пор не звонившая), иррациональная часть сознания, преобладавшая весь вечер, уверяет, что за дверью таится нечто страшное. Нечто жуткое, восставшее из грязи и песка. Что попадает в эти пески, то остается там навсегда.

— Кто там? — спрашивает она, стараясь говорить твердо.

— Я. Нельсон.

Рут открывает дверь.

Нельсон, небритый, с покрасневшими глазами, в мокрой одежде, выглядит ужасно. Он молча идет в гостиную и садится на диван. Кажется, ему здесь самое место.

— Выпьете чего-нибудь? — спрашивает Рут. — Чаю? Кофе? Вина?

— Кофе, пожалуйста.

Когда Рут возвращается с кофе, Нельсон сидит, подавшись вперед и обхватив голову руками. Она замечает седину в его густых темных волосах. Неужели он постарел всего за несколько месяцев?

Рут ставит кофе на стол возле него и робко спрашивает:

— Ужасно было?

Нельсон стонет, потирая ладонями лицо.

— Ужасно, — говорит он наконец. — Делила прямо-таки… прямо-таки рухнула, словно ее покинула жизнь. Лежала, сжавшись в комок, плакала, звала Скарлетт. Чем мы могли ей помочь? Муж пытался обнять ее, но она отбивалась. Джуди, детектив-констебль, была молодчиной, но разве от этого легче? Господи. Мне уже приходилось приносить печальные вести, но ничего подобного не бывало. Если завтра я попаду в ад, там не может быть хуже.

Он умолкает на несколько секунд, хмуро смотрит в чашку с кофе. Рут молча кладет ладонь на его руку. К чему слова?

Наконец Нельсон продолжает:

— Я даже не представлял, как она верила, что Скарлетт жива. Думаю, мы все считали… два месяца… должно быть, она мертва. Как и с Люси, постепенно перестаешь надеяться. Но Делила, бедняжка, искренне верила, что однажды ее дочурка снова войдет в парадную дверь. Сперва она твердила: «Скарлетт не может умереть, не может умереть». Мне пришлось сказать: «Я видел ее», — а потом, Господи, пришлось попросить их опознать тело.

— Они оба поехали?

— Я хотел, чтобы Алан ехал один, но Делила настояла, что тоже поедет. Думаю, до того как увидела тело, она все еще надеялась, что это не Скарлетт. А увидев, рухнула.

— Известно, как давно… как давно ее убили?

— Нет. Нужно ждать заключения экспертов. — Нельсон вздыхает, трет глаза и говорит деловым тоном полицейского: — По виду не скажешь, что она пролежала долго, так ведь?

— Все дело в торфе, — поясняет Рут, — это природный консервант.

Они снова ненадолго умолкают, погрузившись в свои мысли. Рут думает о торфе, сохранившем столбы хенджа и теперь скрывавшем свой новый секрет. Если б они не нашли ее, пролежала бы там Скарлетт, как тела из железного века, сотни, тысячи лет? Нашли бы ее археологи, движимые научным любопытством, и ее подлинная история осталась бы навсегда неизвестной?

— Я получил еще одно письмо, — нарушает молчание Нельсон.

— Что?

В ответ Нельсон достает из кармана мятый листок бумаги.

— Это копия, — объясняет он. — Оригинал у экспертов.

Рут подается вперед и читает:

Рут смотрит на Нельсона.

— Когда вы его получили?

— Сегодня. В пришедшей почте. Отправлено вчера.

— Значит, когда Катбад находился под стражей?

— Да. — Нельсон поднимает взгляд. — Однако это не значит, что он не поручил отправить письмо.

— Думаете, дело обстояло так?

— Возможно. Или это письмо от другого человека.

— Оно похоже на остальные, — говорит Рут, рассматривая печатный текст. — Библейская цитата, тон, упоминание видения. Тут даже написано: «Это я вам уже говорил».

— Да. Я тоже обратил на это внимание. Автор словно бы старается связать его с остальными письмами.

Рут смотрит на слова «Провести линию к Люси и Скарлетт». Вспоминает, как накануне вечером чертила на карте линию от спенуэллских костей к найденным на болоте костям и хенджу. Вздрагивает. Автор словно бы наблюдал, как она вела черту, приведшую к Скарлетт. И кости. «Не забывайте о костях». В этом письме много говорится о костях. Кости ее специальность. Не посылает ли автор ей сообщение?

— «Чем ближе кость, тем слаще мясо», — читает она вслух. — Это отвратительно, как людоедство.

— Это поговорка, — говорит Нельсон. — Я нашел ее в справочнике.

— Значит, все-таки думаете, что письмо написал Катбад?

Нельсон вздыхает и проводит рукой по волосам так, что они встают ежиком.

— Не знаю, но у меня нет улик, чтобы предъявить ему обвинение. Ни ДНК, ни мотива, ни признания. Мы тщательно обыскали его фургон, но ничего не нашли. Я продержу его под стражей, пока не получу заключение экспертизы. Если найду след ДНК Катбада на Скарлетт, его песенка спета.

Рут смотрит на Нельсона. Может, причиной тому взъерошенные волосы и неопрятная одежда, но он выглядит очень молодым и ранимым.

— Но вы не думаете, что убийство совершил он, так ведь?

Нельсон поднимает на нее глаза.

— Нет, не думаю.

— Тогда кто же?

— Не знаю. — Нельсон тяжело вздыхает. — Это ужасно, постыдно. Столько часов расследования, работы, столько обысков и допросов, а я до сих пор не представляю, кто убил этих девочек. Неудивительно, что пресса требует моей головы.

— Мне сегодня вечером звонили из «Кроникл».

— Мерзавцы! Как они узнали о вас? Я специально не упоминал вашего имени.

— Ну, рано или поздно должны были узнать.

«Однако кто же мог сказать им? — думает Рут. — Эрик? Шона? Питер?»

— Они вам житья не дадут, — предупреждает Нельсон. — Вы могли бы уехать куда-нибудь на несколько дней?

— Могу пожить у моей подруги Шоны.

Рут тут же пугается долгих уютных вечеров с Шоной, старающейся разузнать побольше. Придется работать по ночам.

— Отлично. Я отправил жену и дочерей к своей матери. До тех пор пока не кончится самое худшее.

— А когда оно кончится?

— Не знаю.

Нельсон снова тревожно смотрит на Рут. Она слышит снаружи шум ветра и дождя, но почему-то он кажется очень далеким, словно эта комната, этот крохотный кружок света — все, что осталось в мире.

Нельсон продолжает смотреть на нее.

— Я не хочу ехать домой, — наконец говорит он.

Рут кладет ладонь на его руку.

— И не нужно, — говорит она.

Чувствуя, что заснуть уже не сможет, Рут встает и принимает душ. Глядя, как вода стекает с ее тела, думает о Нельсоне и задается вопросом, не устраивает ли она символическое очищение, смывая налет его прикосновений, его запах, его близость. Родители определенно хотели бы от нее этого. Окрестись, родись заново. На память приходит фраза из прошлого, когда она еще ходила в церковь: «Омытый в крови агнца». Она содрогается. Слишком похоже на автора писем. Размышляет о последнем письме с упоминаниями костей и плоти. Не предназначены ли эти упоминания ей?

Рут бодро вытирается и идет в спальню. Снимает постельное белье (еще одно символическое очищение?) и быстро надевает брюки и свитер. Потом достает сумку и начинает собирать одежду. Она последует совету Нельсона и несколько дней поживет у Шоны. Позвонит ей из университета.

Укладывая неэстетичную серую пижаму, Рут думает о Нельсоне. Он спал с ней, пытаясь изгнать из памяти ужас от обнаружения тела Скарлетт? Она не может ему нравиться при мисс Белокурой Супруге 2008. Нравится ли он ей? Если быть честной, да. Ее тянуло к нему с тех пор, как она увидела его в университете, слишком большого и взрослого для той среды. Он являл собой полную противоположность окружающим ее хилым ученым вроде Фила и Питера, даже Эрика. Нельсон не будет сидеть, уткнувшись в пыльные справочники; он предпочитает действовать: шагать по болотам, допрашивать подозреваемых, гонять машину. Изменять жене? Возможно. Она чувствует, что Нельсон не впервые неверен причисленной к лику святых Мишель. Утром появилось что-то привычное в его поведении, в том, как он одевался, не давая никаких обещаний насчет следующей встречи. Однако ночью было и чувство, нечто почти стыдливое и удивительно нежное. Рут помнит, как он резко вдохнул, когда она впервые его поцеловала, как бормотал ее имя, как целовал, сперва нежно, а потом крепко, почти неистово, как прижимался к ней всем телом.

«Перестань думать об этом, — говорит она себе, таща сумку вниз по лестнице. — Это случайность, которая больше не повторится». Повторение невозможно. Он женат, у них нет ничего общего. Лишь обстоятельства прошлого вечера вызвали эти чары. Отныне они будут только полицейским и экспертом, сотрудничающими профессионалами.

Флинт, мурлыча, трется о ее лодыжки, и Рут не знает, как с ним быть. Взять его к Шоне нельзя. Перемена места расстроит его, особенно после недавнего исчезновения Спарки. Придется попросить Дэвида кормить Флинта. Она помнит, как Дэвид сказал однажды, что не любит кошек, поскольку они убивают птиц, но не откажется же он давать Флинту еду в течение двух-трех дней? Эд и Сэмми вернулись в Лондон, и попросить все равно больше некого.

Еще только шесть часов. Рут готовит себе кофе и гренок (это ее первая еда за сутки, так она быстро похудеет до двенадцатого размера), садится за стол и наблюдает, как восходит солнце. Небо еще темное, но на горизонте светится тонкая золотистая полоска. Сейчас время отлива, и над болотами стоит легкий утренний туман. Вчера в это время они с Нельсоном только отправились на болота.

В семь часов Рут вдет к Дэвиду. Она уверена, что тот встает рано послушать птичий хор на рассвете или зачем-то еще. Уже светло, день холодный, ясный, небо омыто вчерашним дождем. Сегодня ничто не остановит журналистов. Нельсон прав — ей нужно уехать.

Дэвид долго не открывает дверь, но появляется, к счастью, полностью одетым. На нем непромокаемый плащ — похоже, он уже выходил.

— Извините за столь ранний визит, — говорит Рут, — но мне нужно уехать на несколько дней. Не могли бы вы покормить Флинта, моего кота?

На лице Дэвида появляется удивление.

— Флинта? — переспрашивает он.

— Моего кота. Не могли бы вы приходить и кормить его в течение нескольких дней? Я буду очень благодарна.

Дэвид как будто только теперь узнает ее.

— Рут, — спрашивает он, — вы участвовали вчера во всей этой драме?

Драма. Неподходящее слово для вчерашних событий на Солончаке. Вчера все казалось реальным.

— Да, — лаконично отвечает она. — Я нашла тело.

— Господи! — Дэвид выглядит глубоко потрясенным. — Какой ужас. Понимаю, почему вы хотите уехать.

— Вчера меня домогались журналисты. Я вынуждена ненадолго затаиться.

— Журналисты. — Лицо Дэвида мрачнеет. — Вредные твари. Вы видели их вчера? Топтались по камышовым зарослям, бросали повсюду мусор и окурки. Как считаете, они сегодня вернутся?

— Боюсь, что да.

— Следовало бы отправиться на патрулирование.

Вид у Дэвида угрюмый. Рут думает, что пора бы напомнить о Флинте, и протягивает ему свои ключи.

— Значит, покормите кота? Его еда на кухне. Он съедает за день маленькую консервную банку и немного сухого корма. Не верьте ему, если будет просить больше. Приходит и уходит он сам, у него есть откидная дверца. Номер мобильного телефона оставила на столе.

Дэвид берет ключи.

— Еда. Откидная дверца. Номер телефона. Отлично. Ладно.

Рут надеется, что он не забудет.

Машин на дорогах нет, и Рут доезжает до университета за рекордное время. Автостоянка пуста. Похоже, журналисты, как и ученые, встают поздно. Она нажимает кнопки кодового замка, открывает дверь и со вздохом облегчения скрывается в кабинете. Здесь по крайней мере она какое-то время в безопасности.

С тремя чашками кофе и семью страницами конспектов к лекциям придется повременить, раздается стук в дверь.

— Войдите, — говорит Рут, полагая, что за дверью Фил, пришедший полюбопытствовать.

Но это Шона. Рут удивлена. Шона почти никогда не приходит из гуманитарного корпуса.

— Рут! — обнимает ее подруга. — Я только что узнала о вчерашнем. Ты нашла тело этой бедной маленькой девочки.

— Кто тебе сказал? — спрашивает Рут.

— Эрик. Я видела его на автостоянке.

«Теперь разнесется по всему университету», — думает Рут. Глупо было надеяться, что она окажется в безопасности хотя бы здесь.

— Да, нашла. Девочка была закопана в торф, прямо в центре хенджа.

— Господи.

Шона была на тех раскопках десять лет назад и знает значение этого места, священной земли.

— Эрику известно, где она была зарыта? — уточняет Шона.

— Да. Думаю, он больше всего расстроен именно этим. Полицейские раскапывают весь участок. Оскверняют территорию.

Рут сама удивляется озлобленности своего голоса.

— Почему они до сих пор копают?

— Думают, что там может быть похоронена другая девочка. Люси Дауни.

— Та, что исчезла давным-давно?

— Десять лет назад. Сразу же после раскопки хенджа.

— Полицейские считают, что их убил один и тот же человек?

Рут смотрит на Шону. Лицо у нее сочувственное, озабоченное, но не лишенное слегка пристыженного любопытства, хорошо знакомого Рут.

— Не знаю, — отвечает она. — Не знаю, что думают полицейские.

— Они собираются обвинить этого друида?

— Катбада? Извини, Шона, право, понятия не имею.

— Эрик говорит, он невиновен.

— Да, — соглашается Рут. Ей любопытно, много ли Эрик сказал Шоне.

— А что думаешь ты? — упорствует подруга.

— Не знаю, — в сотый раз отвечает Рут. — Трудно представить его убийцей. Он всегда казался безобидным, увлеченным природой, покоем и прочим. Но должно быть, у полицейских есть какие-то улики, иначе его не могли бы держать под замком.

— Похоже, этот детектив Нельсон жестокий мерзавец.

Рут на миг вспоминает о Нельсоне. Будто в кадре видит его лицо над собой. Чувствует, как щетина на его щеках царапает кожу.

— Мы едва знакомы, — говорит она. — Послушай, Шона, хочу попросить об одолжении. Нельзя ли пожить у тебя несколько дней? Журналисты пронюхали, что я участвовала в поисках тела. Боюсь, они нагрянут ко мне в дом, и хочу ненадолго скрыться.

— Конечно, — не раздумывая отвечает Шона. — Буду очень рада. Давай возьмем вечером еду из ресторана и пару бутылок вина. Устроим шикарный девичник. Забудем обо всем, основательно расслабимся. Что скажешь?

Усталость в конце концов побеждает, и в два часа Рут погружается в сон. Она бесконечно долго сидела, прислушиваясь к стуку сердца и глядя на сообщение из нескольких леденящих слов. Кто мог его отправить? Автор писем, убийца? Кто знает, где она? У кого есть номер ее мобильного? Должно быть — и желудок ее сжимается, — должно быть, это кто-то знакомый?

Рут понимает, что нужно позвонить Нельсону, но почему-то не хочет будить его среди ночи. Прошлая ночь все осложнила. Как бы Нельсон не подумал, что она пристает к нему. «Что страшнее, — сурово спрашивает она себя, — быть убитой в своей постели или создать у мужчины неверное представление о себе?» Ей хочется, чтобы ее подсознание было более раскованным.

Рут засыпает и пробуждается через несколько часов, совершенно одеревенелая. Телефон упал на пол, она поднимает его дрожащей рукой. Новых сообщений нет. Рут вздыхает и забирается под одеяло. Она до того устала, что смерть кажется едва ли не привлекательным выбором — заснуть и уже не просыпаться.

Когда она открывает глаза, за окном дневной солнечный свет и у кровати стоит Шона с чашкой чаю.

— Хорошо ты поспала, — бодро говорит она. — Уже половина десятого.

Рут с благодарностью потягивает чай. Целая вечность прошла с тех пор, как кто-то подавал ей в постель чай. В дневном свете, сидя в солнечной, со вкусом обставленной комнате Шоны, она больше не чувствует себя обреченной. Собственно говоря, она готова сражаться. Рут встает, принимает душ, надевает свою самую строгую одежду — черный костюм, белая блузка, жуткие серьги — и спускается в воинственном расположении духа.

Рут сидит в машине, собираясь ехать на работу, когда звонит телефон. Она приходит в ужас, тяжело дышит, ладони становятся липкими.

— Привет, Рут. Это Нельсон.

— О, Нельсон. Привет.

Сердце продолжает колотиться.

— Хотел сообщить тебе: завтра мы выпускаем Мэлоуна.

— Выпускаете? Почему?

— Пришло заключение экспертизы — следов его ДНК на Скарлетт нет. Поэтому мы обвиняем его в написании писем и всем прочем. Завтра он предстанет перед судом и, думаю, получит освобождение под залог.

— Он остается подозреваемым?

Нельсон невесело смеется:

— У нас больше никого нет, но с убийством его ничто не связывает. Нет оснований оставлять его под арестом.

— Что он будет делать?

— Он не имеет права покидать этот район. Наверно, постарается затаиться. Может даже получить полицейскую охрану из-за внимания прессы.

Нельсон говорит так презрительно, что Рут невольно улыбается.

— А что показало… вскрытие?

— Смерть от удушения. Видимо, ей чем-то заткнули рот, и она задохнулась. Руки ее были связаны каким-то сплетенным растением.

— Растением?

— Да, похоже, жимолостью и — тебе это понравится — омелой.

Рут думает о письмах и упоминании омелы. Значит ли это, что писал их убийца? Значит ли, что это все-таки Катбад? Потом она вспоминает о веревках, которыми волокли к месту столбы хенджа. Веревки были сделаны из жимолости. Как запомнил Питер.

— Тело пролежало в земле около полутора месяцев, — говорит Нельсон. — Точнее трудно определить из-за торфа. Следов изнасилования нет.

— Это уже кое-что, — неуверенно произносит Рут.

— Да, — соглашается Нельсон, и в голосе его звучит горечь. — Это уже кое-что. И мы можем отдать семье тело для погребения. Для них это много значит.

Он вздыхает. Рут представляет себе хмурого Нельсона, сидящего за своим столом, разбирающего папки, составляющего списки, лишь бы не смотреть на фотографию Скарлетт Хендерсон.

— Если… — Голос Нельсона резко меняется. — Как твои дела? Надеюсь, больше не было звонков от журналистов?

— Нет, но вчера вечером пришла странная эсэмэска.

Рут рассказывает ему о текстовом сообщении. Представляет, как Нельсон вскидывает взгляд. «Сколько еще хлопот доставит мне эта женщина?»

— Поручу кому-нибудь заняться этим.

— Можно установить отправителя? — спрашивает она.

— Да. У мобильных телефонов есть особый номер, обозначающийся при каждом звонке. Он регистрируется в местной базе. Располагая этим номером, найти отправителя будет нетрудно. Конечно, если у него есть голова на плечах, он этот телефон выбросит.

— Думаешь, это… он?

— Бог его знает. Однако нужно обеспечить тебе охрану. Долго собираешься жить у подруги?

— Не знаю.

При этих словах Рут охватывает острая тоска по дому. По своей постели, своему коту, виду на зловещие болота.

— Я отправлю людей охранять ее дом и держать твой под наблюдением. Постарайся не слишком беспокоиться. Не думаю, что он будет действовать открыто. Он очень умен.

— Да?

— До сих пор был для меня слишком умным, так ведь?

— Ты поймаешь его, — говорит Рут с большей убежденностью, чем испытывает.

— Хорошо бы так считали и журналисты. Будь осторожна, дорогая.

Выключая телефон, Рут думает: «Дорогая?»

Скарлетт Хендерсон хоронят в мрачную, дождливую пятницу. На память Рут приходит строка из народной песни: «Я танцевала в пятницу, и небо стало черным». Небеса определенно оплакивают Скарлетт — дождь нескончаемо льет все утро.

— Похороны в пятницу не к добру, — говорит Шона, глядя из окна гостиной на бегущие по улице потоки воды.

— О Господи! — взрывается Рут. — Когда к добру похороны?

Не стоило рявкать на Шону. Она только пытается поддержать, даже вызвалась поехать с ней на погребение, но Рут сказала, что должна ехать одна. Она почему-то думает, что это ее долг перед Скарлетт, девочкой, которую знала только в смерти. Перед Делилой и Аланом. А перед Нельсоном? Может быть. Она не разговаривала с ним несколько дней. Освобождение Катбада показывали во всех теленовостях. Нельсон с каменным лицом утверждал, что у него появились новые нити. Рут подозревает, что это ложь, — видимо, это подозрение разделяют большинство журналистов.

Церковь — приземистое современное здание на окраине Спенуэлла — переполнена. Рут находит место в последнем ряду, втискивается на край скамьи. Нельсон едва виден в передней части церкви. На нем темно-серый костюм, он смотрит прямо перед собой. Рядом с ним сидят дюжие мужчины — должно быть, полицейские. Есть и одна женщина-констебль. Рут видит, как она достает из сумочки бумажную салфетку, и думает, что это, наверно, Джуди, помогавшая сообщить скорбную весть родителям Скарлетт.

Появление крошечного гроба, сопровождающие его потрясенные Делила и Алан, сплетенное из хризантем слово «Скарлетт», ее братья и сестры, испуганные, с широко раскрытыми глазами, в темной одежде, пронзительное пение «Все светлое, прекрасное» — все словно предназначено для того, чтобы разбить тебе сердце. Рут чувствует, как на глазах у нее наворачиваются слезы, но не дает им пролиться. Какое она имеет право плакать по Скарлетт?

Приходский священник — нервозный человек в белом одеянии — произносит несколько утешающих слов об ангелах, невинности и правой руке Бога. Потом, к удивлению Рут, выходит читать Нельсон. Читает он очень плохо, с запинками, не поднимая глаз.

«Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет; и всякий живущий и верующий в Меня не умрет вовек».

Рут с тревогой вспоминает о письмах, касающихся Люси Дауни; их автору это бы понравилось — здесь все его излюбленные слова: жизнь, смерть, уверенность в жизни после смерти и наброшенный на все это утешительный покров мистицизма. Не Катбад ли писал эти письма? И если да, то зачем? Досадить полиции? Она знает, что Катбад недолюбливает полицейских — да и археологов, — но достаточная ли это причина? Где сегодня Катбад? Не захотел приехать утешить женщину, которую некогда любил, утешить свою дочь, старшую у Делилы, беззвучно плачущую, уткнувшись матери в волосы?

Наконец все окончено, и маленький белый гроб проносят так близко, что Рут может до него дотянуться. Ей вспоминается свисающая рука, она зрительно представляет, как рука протягивается к ней из гроба, прося о помощи. Закрывает глаза, и видение исчезает. Звучит последний гимн, люди встают.

Снаружи дождь прекратился, воздух холодный, сырой. Гроб, сопровождаемый семьей Скарлетт, увозят на кремацию. Оставшиеся заметно расслабляются: разговаривают, надевают пальто, кто-то закуривает.

Рут оказывается рядом с женщиной-полицейским, у нее приятное веснушчатое лицо и опухшие от слез веки.

Рут представляется, и на лице женщины появляется улыбка.

— О, я знаю, кто вы. Начальник говорил о вас. Я Джуди Джонсон, детектив-констебль Джуди Джонсон.

— Это ведь вы… — Рут умолкает, не зная, следует ли продолжать.

— Принесла эту весть? Да. Видите ли, я прошла специальную подготовку, и людям нравится, когда приходит женщина, особенно если дело касается детей.

— Нельсон… старший детектив-инспектор Нельсон считает вас молодчиной.

— Очень любезно с его стороны, но там ничего нельзя было поделать.

Они умолкают, глядя на вытянувшиеся вдоль дороги машины похоронного бюро. Нельсон не оглядываясь садится в одну из них.

— Видите вон тех людей? — указывает Джуди на седовласую пару, медленно уходящую от церкви. — Это родители Люси Дауни. Вы знакомы с делом Люси?

— Да, слышала о нем. Откуда они знают Хендерсонов?

— Когда Скарлетт исчезла, миссис Дауни позвонила Делиле Хендерсон, предложила поддержку. Они хорошие люди. Только иногда от сочувствия почему-то становится еще хуже.

Рут смотрит, как хорошие люди проходят мимо мокрых от дождя машин. Женщина, мать Люси Дауни, выглядит старой, сутулой. Отец более крепкий, он обнимает жену, словно привык защищать ее. Что они должны испытывать, присутствуя на этих похоронах, если не могли даже проводить в последний путь свою дочь? Или в глубине души все еще надеются, что она жива?

— Подвезти вас домой? — спрашивает Джуди.

Рут смотрит на нее, думая о возвращении к своей подруге: заботливость Шоны с легкой примесью любопытства; ночь в обставленной со вкусом комнате для гостей.

— Нет, спасибо, — говорит она. — У меня машина. Я поеду домой.

И Рут направляется к новой дороге. Она знает, что придется вернуться к Шоне за своей одеждой, но сейчас ей хочется оказаться дома. Болота под низким небом серые, сумрачные, но Рут необъяснимо рада возвращению. Она ставит машину на обычном месте, у сломанного забора, и входит, весело окликая Флинта. Кот, должно быть, ждал ее, потому что выбегает из кухни, взъерошенный и обиженный. Рут берет его на руки, вдыхая приятный, свежий запах шерсти.

В доме все как было. Дэвид сложил ее почту аккуратной стопкой. Флинт кажется сытым — значит, сосед не забывал кормить его. Пустая бутылка из-под белого вина стоит на столе рядом с чашкой Нельсона из-под кофе. Диванные подушки валяются на полу. Краснея, Рут поднимает их и взбивает.

Почта скучная: счета, напоминание о не сданных в библиотеку книгах, рекламная листовка из местного театра, где Рут смотрела какой-то спектакль шесть лет назад, просьбы о благотворительности, открытка от подруги из Нью-Йорка. Рут не вскрывает почти ничего и идет на кухню заварить себе чашку чая. Флинт вскакивает на кухонный стол и громко мяукает. Кажется, у него появляются дурные привычки. Рут опускает его на пол, но он тут же вспрыгивает снова.

— Глупый кот. Что у тебя за игры?

— Кошки не глупые, — раздается голос у нее за спиной. — У них высоко развиты мистические способности.

Рут вздрагивает и оборачивается. Какой-то человек в грязном плаще поверх джинсов и армейской куртки непринужденно улыбается в проеме кухонной двери.

Катбад.

Рут пятится.

— Как вы сюда вошли?

— Вошел, когда тот человек приходил кормить кота. Он меня не заметил. Я могу стать невидимым, вы не знали? Я наблюдал за вашим домом. Не сомневался, что вы вернетесь. Это место имеет над вами какую-то власть, не правда ли?

Его слова так ее пугают, что она лишь молча смотрит на него. Катбад наблюдал за ее домом. Безошибочно определил, что Солончак имеет над ней какую-то власть. Что еще ему известно?

— Зачем вы здесь? — спрашивает она наконец, стараясь говорить твердо.

— Хотел побеседовать с вами. Есть у вас травяной чай? — Он кивает на ее чашку. — Кофеин — это яд.

— Я не предлагаю вам чаю. — Рут невольно повышает голос. — Уходите из моего дома!

— Естественно, вы расстроены, — мягко произносит Катбад. — Были на похоронах? Бедная девочка. Бедная, неразвитая душа. Я сидел здесь и посылал Делиле положительные мысли.

— Не сомневаюсь, что она очень благодарна.

— Не сердитесь, Рут, — кротко улыбается Катбад. — Между нами нет раздоров. Эрик говорит, что у вас доброе сердце.

— Очень любезно с его стороны.

— Он говорит, у вас есть понимание Солончака, хенджа. Не ваша вина, что эти варвары его разрушили. Я помню вас в то время: вы ходили рука об руку со своим парнем. Для вас это была чудесная пора, правда?

Рут опускает взгляд.

— Да, — признает она.

— Для меня тоже. Тогда я впервые ощутил себя единым с природой. Осознал, что древние построили этот круг с определенной целью. Почувствовал, что спустя столько веков магия хенджа не исчезла, ощущал ее какое-то время, пока хендж не исчез навсегда.

Рут вспоминает, что ее постоянно что-то раздражало в друидах, даже в те дни. Они считали, будто хендж принадлежит только им и они единственные наследники его создателей. «Мы все их потомки, хотелось сказать Рут, — хендж принадлежит всем нам». И что здесь все-таки делает Катбад.

— Чего вы хотите? — спрашивает она.

— Поговорить с вами, — повторяет Катбад. Нагибается и поднимает Флинта — тот, к большому неудовольствию Рут, громко мурчит. — Это очень мудрый кот, — объявляет гость, — древняя душа.

— Не такой уж он умный, — говорит Рут. — Другая моя кошка была умнее.

— Да. Я сожалею о том, что с ней случилось.

— Откуда вам это известно? — удивляется Рут. — Как вы узнали о другой моей кошке?

— Мне сказал Эрик. А вы решили, это сделал я?

Рут не знает, что и думать. Не удерживает ли ее в кухне убийца кошки или, хуже того, ребенка? Она смотрит на Катбада, ласкающего Флинта. Лицо у него открытое, слегка обиженное. На убийцу он не похож, но, с другой стороны, как выглядят убийцы?

— Не знаю, что и думать, — признается она. — Полиция обвинила вас в написании тех писем.

Лицо Катбада тут же мрачнеет.

— Полиция! Этот мерзавец Нельсон имеет на меня зуб. Я подам на него в суд за неправомочный арест.

— Вы их писали?

Катбад улыбается и бережно опускает Флинта на пол.

— Думаю, вы знаете, что не я, — говорит он. — Вы же читали их.

— Откуда вы…

— Нельсон не так уж умен, как воображает. Он это выдал. Говорил об археологических терминах. Сказать ему о них мог только один человек. Вы с ним очень дружны, верно? Между вами определенно существует взаимная тяга.

Рут молчит. Может быть, Катбад и не обладает магическими способностями, как считает Эрик, но нельзя отрицать, что некоторые его выстрелы попадают в цель.

— Рут, я знаю вас, — непринужденно говорит Катбад, садясь на кухонный стол. — Я видел, как вы влюбились в того рыжего парня десять лет назад. Знаю, какая вы в этом состоянии. Вы были влюблены и в Эрика, так ведь?

— Конечно, нет!

— Были-были. Я сочувствовал вам — вы не имели ни малейшего шанса, поскольку на раскопках находились и жена, и любовница.

— Любовница? Вы о ком?

— О той женщине с роскошными волосами. Напоминающей картину эпохи Возрождения. «Примавера» или что-то в этом роде. Она преподает в университете. Помню, она нам сочувствовала. Присоединялась в протестах. Пока дело не стало слишком серьезным.

— Шона? — шепчет Рут. — Неправда.

— Неправда? — Катбад смотрит на нее, склонив голову набок, а Рут быстро роется в воспоминаниях. Шона и Эрик всегда нравились друг другу. Эрик нарек ее «Леди Шеллот» по названию портрета кисти Уотерхауса. Перед ее глазами всплывает видение, ясное, как обратный кадр. Шона заплетает седую косичку Эрика. «Будто лошадиный хвост, — говорит она, — хвост ломовой лошади викингов», — и ее ладонь нежно касается его щеки.

Катбад довольно улыбается.

— Рут, мне нужно, чтобы вы обелили мое имя, — говорит он.

— Я думала, полиция не настаивает на обвинениях.

— Нет, в убийствах меня не винят, но если убийцу не найдут, все будут думать, что этих девочек убил я.

— А вы не убивали? — набравшись смелости, спрашивает Рут.

Катбад не сводит глаз с ее лица.

— Нет, — говорит он. — И хочу, чтобы вы нашли того, кто это сделал.

Путаные сновидения Рут нарушает громкий стук в дверь. Она спускается, покачиваясь спросонок, и обнаруживает на пороге Эрика в армейском обмундировании и ярко-желтой куртке.

— Доброе утро, доброе утро, — бодро приветствует он ее. — Можно надеяться на чашечку кофе?

Рут прислоняется к косяку. Кто из них сошел с ума?

— Эрик, — спрашивает она слабым голосом, — что ты здесь делаешь?

Тот удивленно смотрит на нее и поясняет:

— Приехал на раскопки. Они начинаются сегодня.

Ну конечно. Раскопки. Разрешенные Нельсоном. Цель которых — найти разгадку останков из железного века и ушедших в землю столбов вдоль тропы. Выяснить, нет ли на Солончаке других секретов.

— Я не знала, что сегодня. — Рут пятится в дом, и Эрик следует за ней, потирая руки. Видимо, он уже несколько часов на ногах. Рут вспоминает, что одной из его традиций на раскопках было видеть восход солнца в первый день и закат — в последний.

— Да, — небрежно говорит Эрик. — Нельсон сказал, что раскопки можно начать после похорон, а они, по-моему, состоялись вчера.

— Вчера. Я присутствовала на них.

— Вот как? — Эрик удивленно на нее смотрит. — С какой стати?

— Не знаю, — отвечает Рут, ставя на плиту чайник. — Почему-то чувствовала себя причастной.

— Ты не причастна, — отрезает Эрик, снимая куртку. — Пора бросить эту детективную ерунду и сосредоточиться на археологии. Вот что у тебя хорошо получается. Очень хорошо. Собственно, ты одна из лучших моих студентов.

Рут, возмущенная в начале речи, к концу ее несколько смягчается. И все же она не оставит за Эриком последнее слово.

— Археологи являются детективами. Ты сам это не раз говорил.

Эрик лишь пожимает плечами.

— Рути, тут другое. Ты помогала полицейским профессиональными советами. И этого достаточно. Не нужно становиться одержимой.

— Я не одержима.

— Нет?

Рут раздражается: понимающая улыбка Эрика напоминает ей Катбада. Они ее обсуждали?

— Нет, — односложно отвечает Рут, отворачиваясь, чтобы налить кофе. Кладет в тостер пару кусков хлеба. Голодной она на раскопки не пойдет.

— Эта несчастная девочка мертва, — мягко напоминает Эрик, и его акцент действует успокаивающе. — Она погребена, она в покое. Остановись на этом.

Рут смотрит на него. Эрик сидит у окна и улыбается ей. Его седые волосы блестят под солнцем. Вид у него очень ласковый.

— Пойду оденусь, — говорит Рут. — Наливай себе кофе.

По дороге Рут борется с совестью. Шона была так любезна — не раздумывая позволила пожить у нее. Рут толком не поблагодарила ее, оставила лишь краткое сообщение на автоответчике. Нужно вернуться туда за своими вещами. Шона была ей хорошей подругой в течение многих лет. Когда Рут рассталась с Питером, Шона утешала ее и купила несколько бутылок белого вина. Они провели вместе бесчисленное количество вечеров, смеясь, болтая, плача. Даже ездили в отпуск в Италию, Грецию и Турцию. Позволит ли Рут злобным сплетням Катбада разрушить эту дружбу?

— Извини, что я вчера так уехала, — говорит наконец она. — Почему-то после похорон захотелось оказаться дома.

Они уже подошли к коттеджу. Рут открывает дверь и пропускает Шону вперед.

— Ничего, — успокаивает Шона. — Я все прекрасно понимаю. Тяжело было на похоронах?

— Да, — отвечает Рут, ставя на плиту чайник. — Ужасно. Родители едва держались на ногах. А гробик… Душераздирающее зрелище.

— Могу представить. — Шона садится и снимает серебристую куртку. — Ничего нет страшнее, чем потеря ребенка.

«Все так говорят, — думает Рут, — может быть потому, что это правда. Трудно представить что-то более жуткое, чем похороны своего ребенка». Она мельком вспоминает родителей Люси Дауни, уходящих с похорон под руку. Это еще страшнее? Лишиться дочери и не иметь возможности с ней проститься?

Рут заваривает чай, делает бутерброды, и они сидят в дружеском молчании. За окнами начинается дождь и укрепляет решение Рут не возвращаться на раскопки.

— Вчера я видела Катбада, — сообщает она.

— Кого-кого?

— Майкла Мэлоуна. Которого допрашивали в связи с убийством Скарлетт.

— Господи! Где ты могла его видеть?

— Здесь. Он пришел поговорить со мной.

— Черт возьми, Рут, — содрогается Шона. — Я бы голову потеряла от страха.

— Почему? — спрашивает Рут, хотя так перепугалась, что спала с кухонным ножом под рукой. — Его же не обвинили в убийстве.

— Знаю, но все равно. Что ему было нужно?

— Хочет, чтобы я обелила его имя.

— Ну и наглость.

— Да, пожалуй, — соглашается Рут, хотя чуть-чуть польщена.

— Какой он, этот Катбад?

Рут смотрит на подругу.

— Не помнишь его? Он тебя помнит.

— Что?

Шона вынула гребни, распустила волосы и явно недоумевает.

— На раскопках хенджа он был лидером друидов. Все время носил большой пурпурный плащ. Он не забыл, как ты им сочувствовала, присоединялась к протестующим.

Шона улыбается:

— Катбад… Теперь вспоминаю. Ну, если я не ошибаюсь, он был доброй душой.

— Эрик считает, что у него есть магические способности.

— Дорогой старый Эрик, — смеется Шона.

— Катбад говорит, у тебя был роман с Эриком.

— Что?

— Катбад говорит, что десять лет назад, на раскопке хенджа, у вас с Эриком был роман.

— Катбад! Что он знает?

— Был или нет?

Вместо ответа Шона закручивает волосы в тугой узел и втыкает гребни, их маленькие зубцы злобно впиваются в голову. Она не смотрит на Рут, но та уже знает ответ.

— Шона, как ты могла? — спрашивает она. — А как же Магда?

Злоба, с которой Шона напускается на нее, поражает.

— С чего это ты вдруг заботишься о Магде? Ты, понятия ни о чем не имея, сидишь и судишь меня. А что вы с Питером? Он сейчас женат, ты не знала?

— Мы с Питером… — теряется Рут. — Мы просто друзья, — заканчивает она жалобно. Однако в глубине души знает, что Шона права. Она лицемерка. Думала она о Мишель, когда приглашала в свою постель Нельсона?

— О, вот как? — ухмыляется Шона. — Ты считаешь себя безупречной, Рут, гораздо выше таких человеческих чувств, как любовь, ненависть и одиночество. Знаешь, тут не все так просто. Я была влюблена в Эрика, — добавляет она изменившимся голосом.

— Правда?

Шона снова вспыхивает.

— Да, черт возьми! Ты помнишь, каким он был. Я ни разу не встречала таких, как он. Думала, он такой мудрый, такой харизматичный, я сделаю для него все, что угодно. Когда он сказал, что любит меня, это было одно из самых чудесных мгновений в моей жизни.

— Он говорил, что любит тебя?

— Да! Тебя это удивляет? Думаешь, у них с Магдой безупречный брак? Господи, Рут, у них постоянные романы на стороне. Не знала о любовнике Магды в Швеции?

— Я тебе не верю.

— Какая же ты наивная! У Магды двадцатилетний любовник по имени Ларе. Он готовит для нее сауну, а потом забирается с ней в постель. И он не единственный. В отместку Эрик делает что захочет.

Чтобы отогнать видение Магды с двадцатилетним рабочим-любовником, Рут поворачивается к окну. Солончак под косым серым дождем почти не виден.

— Думаешь, я была первой? — злобно спрашивает Шона. — По всей Англии полно аспиранток, которые укладывались в постель с замечательным Эриком Андерсеном. Это, можно сказать, неотъемлемая часть образования.

«Но не моего образования, — думает Рут. — Эрик обращался со мной как с другом, с коллегой, с многообещающей ученицей. Не сказал ни единого слова, которое можно было бы счесть сексуальным приглашением».

— Если ты знала, что он такой, — спрашивает наконец она, — почему ложилась с ним в постель?

Шона вздыхает. Весь ее гнев улетучился, и она обмякла, как валяющаяся на полу серебристая куртка.

— Я, конечно, считала, что у меня особый случай. Думала, как и все остальные глупые коровы, будто он действительно любит меня. Эрик говорил, что еще не встречал такой, что оставит Магду и мы поженимся, заведем детей…

Она умолкает, закусывает губу.

И Рут вспоминает, что первый аборт Шона сделала вскоре после раскопок хенджа.

— Ребенок… — начинает она.

— Был от Эрика, — устало произносит Шона. — Да. Думаю, тогда я поняла, что он не собирался выполнять своих обещаний. Узнав, что я беременна, он разозлился, стал требовать, чтобы я сделала аборт. Знаешь, я в самом деле думала, что он обрадуется.

Рут молчит. Вспоминает, как Эрик говорил о своих взрослых детях: «Нужно дать им свободу». А этому не хотел ее дать. Рут свято верит в право женщины делать выбор и не осуждает Шону за аборт. Но осуждает Эрика за обман, за лицемерие, за…

— Бедная Рут… — Шона смотрит на нее со странной бесстрастной улыбкой. — Тебе тяжело это слышать. Ты всегда так им восхищалась.

— Да, — хрипло соглашается Рут. — Да, восхищалась.

— И тем не менее он замечательный археолог, — говорит Шона. — Я с ним по-прежнему в дружеских отношениях. И с Магдой, — добавляет она с легким смешком. — Такой уж, видно, он человек.

— Наверно, — сдавленно произносит Рут.

Шона встает, поднимает серебристую куртку. У двери оборачивается со словами:

— Рут, не суди никого из нас слишком строго.

Кажется, она несколько часов стоит на месте, не в силах двинуться. Едва дыша. Словно ледяной паралич сковал ее тело. Думай, Рут, думай. Дыши. Мог Эрик в самом деле написать эти письма? Неужели он не только лицемер и серийный соблазнитель, но и убийца?

Хуже всего, что она почти верит в это. Эрик знает археологию. Знает скандинавские легенды, ритуалы каменного века и силу ландшафта. Ей слышится его голос, любимый напевный голос, рассказывающий у костра истории о водяных духах, оборотнях и созданиях тьмы. Ее вновь охватывает холод при воспоминании о его словах в то утро: «Эта несчастная девочка мертва. Она погребена, она в покое». Почти точное повторение одного из писем.

Неужели это правда? Эрик жил в Англии, когда исчезла Люси. Это случилось вскоре после раскопок хенджа. Он мог отправить первые письма. Он вернулся в Норвегию лишь восемь лет спустя. Но как быть с письмами, касающимися Скарлетт Хендерсон? Эрик вновь прилетел в Англию только в январе. Нельсон показал ей письмо, датированное прошлым ноябрем. «Он не забыл», — сказал Нельсон. Мог Эрик отправить это письмо — или кому-то поручить?

«Это безумие», — говорит себе Рут, скованно наклоняясь, чтобы погладить Флинта, с урчанием трущегося о ее лодыжки. Эрик не мог написать эти злые, колкие, извращенные письма. Он гуманитарий, первым поддерживает бастующих шахтеров или пострадавших от стихийных бедствий. Он добрый и заботливый: утешал Рут, когда Питер женился, горевал вместе с Шоной, когда умер ее отец. Но кроме того, думает Рут, он одобрительно говорит о человеческих жертвоприношениях («Разве не то же самое происходит в христианском Святом причастии?»), он советовал Рут забыть Питера с другим любовником («Это самый простой способ») и, как выяснилось, спал с Шоной и понуждал ее сделать аборт, хотя и оплакивал с нею ее отца. Эрик аморален, обычных человеческих правил он не придерживается — это одна из самых его привлекательных черт. Но не дает ли это ему право на невообразимое зло?

Если Эрик написал письма, не он ли убил двух девочек? Механически кормя Флинта, Рут осознает, что пересыпала корм через край чашки. Флинт трется о ее ноги, идет к еде. Рут вспоминает разговор с Эриком об останках из железного века. «Как они могли так поступить? — спросила она. — Убить ребенка ради какого-то религиозного ритуала?» — «Взгляни на это иначе, — спокойно ответил Эрик. — Не такой уж плохой способ умереть. Избавляет ребенка от разочарований взрослой жизни». Он улыбался, говоря это, но Рут помнит, как ее охватил холод. Мог Эрик убить этих девочек, чтобы избавить их от разочарований взрослой жизни?

Выносить это больше нет сил. Схватив пальто и сумку, Рут выбегает под дождь. Ей необходимо поговорить с Шоной.

У Нельсона выдался тяжелый день. Но жизнь его давно уже состоит из защиты от тех, кто хочет его увольнения, подбадривания впадающей в уныние команды, споров с Мишель, требующей, чтобы он вовремя возвращался домой, и стремления поймать убийцу. Он думал, что вчерашние похороны Скарлетт слишком тяжелое испытание. Господи, маленький белый гроб, братья и сестры Скарлетт, потрясенные, страдающие в своих новеньких черных одеждах, появление родителей Люси Дауни и сознание, что он не оправдал их надежд. А потом необходимость подняться и читать вслух о воскресении и жизни. Он увидел среди собравшихся Рут и задался вопросом, не разделяет ли она его уверенности, что этот текст понравился бы автору писем?

И кроме того, Рут. Не следовало ложиться с ней в постель. Это совершенно непрофессионально и предосудительно. Он изменил Мишель, которую любит. Собственно, он был неверен ей еще дважды, но, успокаивает себя, эти мимолетные эпизоды ничего не значили. В таком случае Рут что-то значит? Она не его тип женщины. Но та ночь, нужно признать, была потрясающей. Рут, казалось, понимала его полностью — он никогда не испытывал такого с Мишель. Она как будто чувствовала его, прощала и доверялась так, что при воспоминании об этом у него и сейчас подступают слезы. Почему она это сделала? Что увидела в нем? Для нее он недостаточно интеллектуален. Ей нравятся щегольски одетые профессора с теориями о гончарных изделиях железного века, а не какой-то необразованный полицейский с севера.

Тогда почему Рут спала с ним? «Первый шаг сделала она», — говорит себе Нельсон в сотый раз. Его вины здесь нет. Он может только предположить, что на Рут, как и на него, повлиял ужас произошедшего, обнаружение тела Скарлетт, сообщение об этом родителям девочки. Единственным избавлением от этого ужаса был банальный секс без всяких церемоний. Надо признать, один из лучших за всю его жизнь.

Он не знает, как теперь вести себя с ней. Рут не из тех, кто станет лить слезы, клясться в вечной любви и упрашивать его уйти от Мишель. Он разговаривал с ней несколько раз по телефону, и она казалась в полном порядке — профессиональной, спокойной, несмотря на происходящие жуткие вещи. Его это восхищает. Рут стойкая, как и он. Вчера он видел ее на раскопках, и она была невозмутима. Подходя, он наблюдал за ней, она была полностью поглощена работой и наверняка не догадывалась о его присутствии. Почему-то ему захотелось, чтобы она подняла взгляд, помахала рукой, улыбнулась, даже подбежала и обняла его. Конечно, она ничего подобного не сделала. Просто занималась своей работой, как он — своей. Это было разумным, достойным поведением.

Он хорошо поговорил на раскопках с этим Эриком Андерсеном. Разумеется, Эрик — старый хиппи, слишком старый, чтобы собирать волосы косичкой и носить кожаные браслеты. Но он сказал Нельсону кое-что интересное. Оказывается, под Солончаком погребен доисторический лес. Вот почему там иногда находят странные пни и куски древесины, даже принесенные из Северной Америки. Говорил Андерсен и о ритуалах. «Представьте себе похороны, — сказал он. — Сперва труп, затем доски гроба, потом камень на кладбище». Нельсон содрогнулся, вспомнив гроб Скарлетт — маленький деревянный ящик, совершающий последний путь.

Он вернулся с раскопок и неожиданно встретился с начальником. Суперинтендант Уайтклиф — профессиональный полицейский с высшим образованием, любящий льняные костюмы и туфли без шнурков. Возле него Нельсон чувствует себя неопрятным более, чем обычно. В нем еще со школы живет ощущение, что руки и ступни его слишком велики. Однако Нельсон не позволит начальнику его третировать. Он хороший полицейский, и Уайтклифу это тоже известно. Он не собирается быть козлом отпущения в этом деле.

— А, Гарри, — сказал Уайтклиф, давая понять, что Нельсон должен был бы встретить его здесь, хотя он и не предупреждал о приезде. — Уезжал по делам?

— Проверяю версии.

Он ни за что не добавит «сэр».

— Гарри, нам нужно поговорить. — Уайтклиф сел за стол Нельсона, тонко давая почувствовать собственное превосходство. — Требуется еще одно заявление.

— Нам нечего сказать.

— В том-то и дело, Гарри, — вздохнул Уайтклиф, — нам необходимо что-то сказать. Пресса жаждет нашей крови. Ты арестовал Мэлоуна, потом выпустил…

— Под залог.

— Да, под залог, — раздраженно сказал Уайтклиф. — Это не меняет того факта, что у тебя нет улик для обвинения его в этих убийствах. А он у тебя единственный подозреваемый. После репортажей с похорон этой маленькой девочки нужно показать, что мы не сидим сложа руки.

Похороны «этой маленькой девочки». Уайтклиф в аккуратном черном галстуке был там, соболезновал родителям Скарлетт. Но для него это просто работа, хорошая мина при плохой игре. По приезде домой его не выворачивало наизнанку, как Нельсона.

— Я не сижу сложа руки, — сказал Нельсон. — Вкалывал до изнеможения несколько месяцев. Мы обыскали на Солончаке каждый дюйм…

— Я слышал, ты разрешил там работать археологам.

— Вы видели, как они работают? — спросил Нельсон. — Изучают каждый дюйм земли. У них все спланировано, они ничего не пропускают, ничего не оставляют без внимания. Нашим экспертам до них далеко. Если там есть что найти, они найдут.

Уайтклиф улыбнулся. Насмешливая, понимающая улыбка вызвала у Нельсона желание ударить его.

— Гарри, похоже, ты увлекся археологией.

Нельсон хмыкнул.

— Там, разумеется, много чуши, но свое дело они знают, этого нельзя отрицать. И мне нравится, как организованно они ведут работу. Я люблю организованность.

— А что эта Рут Гэллоуэй? Кажется, она с головой ушла в расследование.

Нельсон насторожился.

— Доктор Гэллоуэй оказала нам большую помощь.

— Она нашла тело.

— У нее была теория. Я счел, что ее стоит проверить.

— Есть у нее еще теории?

Уайтклиф снова улыбался.

— Теории есть у всех, — сказал Нельсон, вставая. — Они ничего не стоят. Вот улик у нас нет.

И тем не менее он понимает, что от Уайтклифа не отвяжешься. Ему придется делать заявление для прессы, и что, черт возьми, он скажет? Мэлоун был единственным подозреваемым, и поначалу казалось, что они на верном пути. Он соответствовал тому, что Уайтклиф назвал бы «психологическим портретом преступника». Был связан с семьей Хендерсонов, был бродягой, помешанным на всей этой ньюэйджерской ерунде, как и автор писем. И на теле Скарлетт нашли множество следов ДНК. Только они не совпадали с ДНК Мэлоуна. Без этой улики Нельсон вынужден был его выпустить, обвинив только в пустой трате времени полицейских.

Скарлетт связали, заткнули ей рот, и она задохнулась. Потом кто-то отнес ее тело на место хенджа и там закопал. Означает ли это, что убийца должен был знать о хендже? Рут сказала, что существует тропа, ведущая прямо к захоронению Скарлетт. Значит ли это, что полиция должна была ее найти? Не наблюдал ли убийца за полицейскими, посмеиваясь над ними? Он знает, что убийцей часто бывает известный семье человек, кто-то близкий. Насколько близкий? Не убийца ли отправлял сообщения на телефон Рут? Наблюдает ли он и за ней? Нельсон содрогается.

Его наверняка будут винить, если он не найдет убийцу Скарлетт. И вскоре пресса непременно свяжет это убийство с Люси Дауни. Журналисты, разумеется, не знают о письмах, его смешают с грязью, если о них станет известно, но это его отчего-то не беспокоит. Для прессы у него времени нет — вот почему вопреки фантазиям Мишель его не назначат начальником полиции, — но он сделал все, что мог. Он хочет найти убийцу ради семей Люси и Скарлетт. Хочет упрятать этого мерзавца в тюрьму пожизненно. Люси и Скарлетт этим не вернешь, но по крайней мере справедливость восторжествует. Звучит с холодной библейской образностью, что удивляет его, но, если вдуматься, в этом и заключается работа полиции: защищать невинных, карать виновных. Святой Гарри Мститель.

Шум внизу заставляет его распрямиться. Он слышит голос дежурного сержанта. Кажется, тот кого-то увещевает. Может, пойти выяснить? Нельсон встает и направляется к двери. И неожиданно сталкивается со своим свидетелем-экспертом, доктором Рут Гэллоуэй.

— Господи! — Нельсон протягивает руки, чтобы поддержать ее.

— Ничего.

Рут отскакивает, словно он заразный. Несколько секунд они смущенно глядят друг на друга. Рут выглядит дико — волосы в беспорядке, пальто расстегнуто. «Господи, — думает Нельсон, — может, она ненормальная?»

— Извини, — говорит она, снимая промокшее пальто, — но я должна была приехать.

— В чем дело? — бесстрастно спрашивает Нельсон, отходя за свой стол.

В ответ Рут швыряет на стол книгу и лист бумаги, в котором он сразу узнает ксерокопию одного из писем. Книга ничего ему не говорит, но Рут раскрывает ее и показывает надпись на титульном листе.

— Смотри! — настойчиво произносит она.

Чтобы успокоить ее, Нельсон смотрит. Потом смотрит снова.

— Кто это написал? — спокойно интересуется он.

— Эрик. Эрик Андерсен.

— Ты уверена?

— Конечно, уверена. И его любовница это подтверждает. Эти письма написал он.

— Его любовница?

— Шона. Моя… коллега из университета. Она его любовница. Если угодно, бывшая. Так или иначе, она признается, что письма писал он, а она помогала ему.

— Господи. С какой стати?

— Потому что он тебя ненавидит. Из-за Джеймса Эгара.

— Джеймса Эгара?

— Студента, которого обвинили в убийстве полицейского.

Этого Нельсон никак не ожидал. Джеймс Эгар. Беспорядки в связи с подушным налогом, полицейские, приехавшие на автобусах из пяти участков, улицы, полные слезоточивого газа и плакатов с лозунгами, попытки сдержать толпу, студенты, плюющие ему в лицо, переулок, где обнаружили тело Стивена Нейлора, только что поступившего на службу, двадцатидвухлетнего, заколотого кухонным ножом. Джеймс Эгар, идущий к нему с пустым взглядом, держащий окровавленный нож, словно чужую вещь.

— Джеймс Эгар был виновен, — категорично заявляет Нельсон.

— Он совершил в тюрьме самоубийство, — напоминает Рут. — Эрик винит в этом тебя. Джеймс Эгар был его студентом. Он считает, что ты ложно обвинил Эгара.

— Чушь. Там было с десяток свидетелей. Эгар определенно виновен. Ты хочешь сказать, что Андерсен писал все эти письма, весь этот… вздор… из-за какого-то студента?

— Так говорит Шона. Якобы Эрик тебя ненавидел и пытался помешать раскрыть убийство Люси Дауни. Думал, письма собьют тебя с толку, как телеграфные ленты Джека-потрошителя сбили с толку полицейских в Йоркшире.

— Он хотел, чтобы убийца остался на свободе?

— Он считает тебя убийцей.

Рут говорит это невыразительно, не выдавая, что у нее на уме. Внезапно Нельсона охватывает ярость при мысли о Рут, Эрике, Шоне — всей этой ученой публике, чрезмерно сочувственных деятелях, встающих на сторону злоумышленников, а не полиции.

— Ты определенно согласна с ним, — гневается он.

— Я ничего об этом не знаю, — устало говорит Рут. Она в самом деле выглядит утомленной — лицо бледное, руки дрожат, осознает Нельсон. И немного смягчается.

— А что Мэлоун? Он написал стихотворение о Джеймсе Эгаре. Помнишь? Даже предложил мне его как образец своего почерка.

— Катбад был другом Джеймса Эгара, — поясняет Рут. — Они оба учились в Манчестере.

— Он причастен к написанию этих писем?

— Он отправлял их, — говорит Рут. — Эрик писал письма с помощью Шоны, а Катбад отправлял их из разных мест. Помнишь, он сказал нам, что был почтальоном?

— А последние письма? Я думал, Андерсена тогда не было в Англии.

— Эрик отправлял их Катбаду электронной почтой. Тот отпечатывал и отсылал.

— Ты разговаривала с Андерсеном?

— Нет. — Рут опускает голову. — Я поехала к Шоне, а от нее к тебе.

— Почему не прямо к Андерсену?

Рут поднимает глаза и твердо встречает взгляд Нельсона.

— Потому что я его боюсь.

Нельсон подается вперед и кладет ладонь на ее руку.

— Рут, думаешь, это Андерсен убил Люси и Скарлетт?

И Рут отвечает, так тихо, что он едва ее слышит:

— Да.

Рут сидит в кабинете Нельсона, перед ней чашка кофе, который невозможно пить. Она все еще в тех брюках, в которых была на раскопках, но дома зачем-то сняла толстый свитер. Кажется, с тех пор прошло несколько дней. Пальто все еще мокрое и слишком тонкое. Следовало надеть куртку или анорак. Она обхватывает ладонями чашку. По крайней мере кофе горячий.

Нельсон вышел, чтобы собрать полицейских для ареста Эрика. Для ареста Эрика. Это кажется немыслимым — Эрик будет подозреваемым в деле об убийстве, Рут навела на него полицию. Кошмар. Кажется, она только что сидела в своем домике у Солончака, готовилась к лекциям, сердилась на мать, слушала четвертую программу радио — и вдруг оказалась в центре этой драмы предательства и убийства. Она словно бы нажала не ту кнопку на пульте дистанционного управления телевизором и готова отдать все, чтобы переключиться на скучную программу о севообороте.

Нельсон шумно возвращается в кабинет, с ним Джуди, женщина-констебль, с которой Рут познакомилась на похоронах.

— Так, — говорит он, хватая свою куртку, — поехали. Я буду в первой машине с Клафом. Рут, ты поедешь сзади с Джуди. Ни в коем случае не вылезай из машины. Понятно?

— Да, — угрюмо отвечает Рут. Ей хочется напомнить Нельсону, что она не его подчиненная.

Они уезжают в ночь. Дождь не перестал, в свете фар искрится и переливается изморось. Машины оставляют позади Кингс-Линн и едут по прибрежной дороге, мимо покинутых стоянок жилых автофургонов и заколоченных досками семейных отелей. Рут прислоняется головой к холодному стеклу и вспоминает, как впервые увидела Норфолк, прибыв сюда тем летом с палаткой и постелью, как ехала в машине от Норвича с Эриком и Магдой, как показался Солончак во всем его вечернем великолепии — песок, протянувшийся на много миль, голубая полоска моря на горизонте. Могла ли она тогда представить, что все окончится таким образом? Она мчится в полицейской машине, чтобы обвинить своего бывшего наставника в убийстве…

Автомобиль Нельсона останавливается у безупречного на вид пансиона. Называется он «Сандринхем», хотя сходство с домом королевы существует лишь в пылком воображении владельца. Рут видит традиционный приморский китч: шторы из рыбацких сетей, гномы в саду, витраж над парадной дверью. Нельсон и сержант Клаф поднимаются по шатким ступеням, последний давит на кнопку звонка. На вывеске написано: «Пансион „Сандринхем“. Ночлег с завтраком, уютные комнаты, цветное телевидение, домашняя стряпня. Места есть».

Рут сжимается на сиденье. Что скажет Эрик, когда заглянет в машину и увидит ее? Поймет, что она его предала? Несмотря ни на что, она все-таки думает об этом как о предательстве. Она отдала Эрика в руки Нельсона. И чувствует себя Иудой.

Уже почти десять часов, но в пансионе светится лишь одно окно. Наверху, прямо над парадной дверью. Эрик, вспоминает Рут, говорил, что он единственный постоялец — как-никак февраль не время для отпусков. Значит, это у него горит свет? И он спокойно работает над какой-нибудь статьей о системе земледелия в бронзовом веке?

Рут видит, как открывается парадная дверь. Нельсон подается вперед, разговаривает с невидимым человеком. Рут представляет, что он покажет ордер на арест, как это делается в фильмах, потом войдет внутрь с приказом: «Полиция! Не двигаться!» — но она разочарована. Дверь закрывается, Нельсон и Клаф медленно возвращаются к машине.

Нельсон заглядывает в окошко. Его рука лежит на раме, в нескольких дюймах от Рут. Она подавляет безумное желание коснуться ее.

— Его нет, — говорит Нельсон.

— Съехал? — поворачивается Джуди на переднем сиденье.

— Похоже, что да. В его комнате пусто. Он оставил чек в оплату за проживание.

На секунду Рут чувствует нелепое удовлетворение от того, что Эрик не удрал без оплаты. Но разве убийство не хуже неоплаченного счета в отеле?

— Что теперь? — спрашивает Джуди.

Нельсон смотрит на Рут.

— Есть какие-то соображения, доктор Гэллоуэй?

Рут избегает его взгляда.

— Возможно, он у Шоны.

В доме Шоны темно. Рут думает, что она, должно быть, проводит где-то время (с Эриком?), но через несколько минут на пороге появляется одетая в халат Шона. Вид у нее помятый, и даже издалека видно, что она слегка пьяна.

На сей раз к двери идет Джуди. Может, это, как и утрата, тот случай, когда требуется женщина-полицейский. Полицейские, подобно неандертальцам, не производят впечатления особо просвещенных людей.

Шона отступает назад, пропуская Джуди. Рут, оставшаяся в машине, начинает дрожать и подскакивает, когда открывается пассажирская дверца.

— У тебя все в порядке? — осведомляется Нельсон.

— Все отлично, — отвечает она, стиснув челюсти, чтобы не стучали зубы.

— Ты замерзла. Постой. — Он снимает толстую форменную куртку, протягивает ей. — Надень.

— Но это твоя.

Он пожимает плечами:

— Мне не холодно. Возьми.

Рут с признательностью надевает куртку. От нее пахнет гаражом и немного лосьоном Нельсона. Нельсону в одной рубашке, кажется, вполне комфортно. Он переступает с ноги на ногу, с нетерпением дожидаясь возвращения Джуди. Рут вспоминает, как впервые его увидела — он взбегал на холмик к зарытым костям.

Наконец Джуди выходит из дома. Нельсон идет ей навстречу. Они быстро переговариваются, и Джуди возвращается в машину.

— Его здесь нет, — сообщает она Рут. — Шона утверждает, что его не видела. Я извещу все подразделения. Босс распорядился отвезти вас в какое-нибудь безопасное место.

Рут смотрит, как Нельсон садится в машину. «Он дал мне куртку, — думает она, — но не счел нужным попрощаться». И внезапно чувствует себя неимоверно усталой.

— Есть кто-нибудь, у кого вы можете остановиться? — поворачивается к ней Джуди.

Рут оглядывается на дом Шоны. Свет выключен. Девичников для нее там больше не будет.

— Подруга? — спрашивает Джуди. — Родные?

— Кое-кто есть, — отвечает Рут.

— Извини, — говорит Рут, сидя на диване Питера. Как во всех снятых внаем домах, мебель кажется неподходящей для комнаты, диван — неудобный.

— Что происходит? — спрашивает Питер, все еще стоя у двери.

— Ты бы сел, — предлагает Рут.

Она рассказывает ему о письмах, о Шоне и Эрике и, наконец, об идентификации по почерку.

— Господи. — Питер глубоко вдыхает. — Ты уверена?

— Да, — отвечает Рут, — и Шона призналась. Они писали эти письма, пытаясь сорвать расследование.

— Зачем им это?

— Дело в том, что одного из студентов Эрика обвинили в убийстве полицейского. Он был признан виновным и покончил с собой в тюрьме. Эрик винит во всем Нельсона, полицейского, который ведет дело об убийстве Скарлетт Хендерсон.

— Почему?

— Нельсон давал показания против этого студента. Его звали Джеймс Эгар.

— И теперь полиция ищет Эрика?

— Да, но он скрылся.

— А что Шона?

— Говорит, что не знает, где он.

Питер несколько секунд молчит, тревожно глядя на Рут.

— Они… полицейские полагают, что Эрик мог убить эту девочку?

— Не исключают этого.

— А как по-твоему?

Рут колеблется с ответом, не зная, что и думать. Она считала Эрика всемогущим, а Шону — своей подругой. Теперь и то и другое оказалось ошибкой.

— Не знаю, — говорит она наконец, — но, вероятно, это так. Автор письма словно бы намекал на то, где похоронено тело Скарлетт.

— Не может это быть совпадением?

Рут думает о загадочном, дразнящем тоне писем.

— Может. В письмах полно разных намеков. В них легко вложить какой угодно смысл.

— С какой стати Эрику убивать ее?

Рут вздыхает:

— Как знать? Может, он думал, что нужно принести жертву богам.

— Неужели ты веришь в это?

— Нет, не верю. Но может быть, Эрик верил.

Питер снова погружается в молчание.

Рут оборачивается с колотящимся сердцем. И в этот момент на дом обрушивается сильный порыв ветра. Шторм начался.

— Бурная ночь, — непринужденно бросает Эрик. На нем черный плащ, в руке зонт — очевидно, только что раскрытый. Он отбрасывает его в сторону и с улыбкой делает шаг вперед.

— Эрик, — тупо произносит она.

— Привет, Рут, — говорит Эрик. — Думала, я уеду не попрощавшись?

И подходит еще на шаг. Он по-прежнему улыбается, но его голубые глаза холодны. Как Северное море.

— Тебя ищет полиция, — сообщает Рут.

— Знаю, — улыбается он. — Но здесь полицейские искать не станут.

«Почему Нельсон не подумал об охране дома?» — в отчаянии думает Рут. — Он считает, будто она благополучно едет к родителям. Помочь ей некому. Она начинает пятиться к двери.

— В чем дело, Рути? Ты не доверяешь мне?

— Нет.

— Но я не убивал их. — Эрик берет торк и пристально рассматривает. — Не убивал этих девочек. Я не злой морской дух. Я просто Эрик.

Голос у него, как всегда, гипнотический. Рут трясет головой, чтобы привести мысли в порядок. Нельзя поддаваться на обман.

— Ты написал те письма. По ним я поняла, где искать Скарлетт.

— Чепуха, — отмахивается Эрик. — Ты подогнала факты под свою теорию, как делают все ученые.

— А ты разве не ученый?

— Я? — улыбается Эрик. — Нет, я рассказчик историй. Сочинитель детективов.

И Рут внезапно понимает, что он совершенно безумен.

Она медленно движется к выходу. Касается дверной ручки. Тут Флинт, поняв, что останется в кошачьей переноске, издает истошный вой. Эрик вздрагивает и бросается к Рут. Она не знает, что у него на уме, но, взглянув в глаза, принимает решение и выскакивает в ночь.

Ветер так силен, что едва не валит ее с ног. Он дует с моря, несется над болотами, пригибая к земле все на своем пути. Дождь бьет ее по лицу, заставляя вернуться к Эрику, но она упорно идет вперед, к своей машине. К своему старому, ржавому «рено». И отчаянно пытается открыть дверцу.

— Ищешь их?

Рут оборачивается и видит Эрика, держащего ключи от ее машины. Он все еще улыбается. С прилипшими к черепу мокрыми белыми волосами он похож на волшебника. Но не на безобидного Гарри Поттера. На существо из ветра и дождя. Порождение стихий.

Рут бежит. Пересекает новую дорогу, перепрыгивает канаву — уже полную стремительно несущейся воды, — ведущую к болотам, и устремляется в темноту.

— Рут!

Она слышит топот Эрика позади. Он тоже перепрыгнул канаву и теперь спотыкается о грубую траву и низкие кусты. Рут тоже спотыкается, грузно падает на грязную землю, царапает руки о камни. Но вскакивает и продолжает бежать, тяжело дыша, петляя между карликовыми деревьями, неизвестно куда, лишь бы спастись от Эрика. Она знает, что Эрик убьет ее. Убьет, как этих девочек. Безо всякой причины. Просто потому, что безумен.

Эрик не отстает: несмотря на возраст, он в гораздо лучшей форме, чем она. Но отчаяние гонит ее вперед. Она падает в мелкую протоку и понимает, что находится у приливных соленых болот. Ветер воет все громче, дождь хлещет в лицо. Она останавливается. Где Эрик? Теперь она не слышит ничего, кроме ветра.

Обессиленная, Рут опускается на землю. Земля мягкая, стебли камыша трутся о ее лицо. Где море? Нельзя забрести на заливаемый приливом берег — это конец. Дэвид сказал, что прилив надвигается со скоростью скачущей галопом лошади. Легко представить неистовый топот копыт в шуме ветра, белых лошадей, волнами несущихся по болотам. Она сидит в камышах, стараясь собраться с мыслями. Нужно позвонить Нельсону, вызвать помощь, но она вспоминает, что положила мобильный в чемодан. Вокруг воет ветер, но она слышит и другой, более зловещий шум. Ревущий, стремительный, неослабный.

Она заблудилась на Солончаке, и надвигается прилив.

Нельсон гонит машину к участку, настроение у него скверное. Так называемые полученные сведения оказались полнейшей чушью. В одной из пивных в Кингс-Линн был замечен человек, похожий на Эрика Андерсена. Но, приехав в эту пивную, Нельсон обнаружил там вечер народной музыки — следовательно, под описанную внешность подходил каждый мужчина: седая косичка, самоуверенное выражение лица и так далее.

Нельсон злится на дождь, затерявшись в потоке машин воскресного вечера. Потом думает: «Черт с ним», — и включает сирену. Ему начинают уступать дорогу, и это уже совсем другое дело.

Господи, он надеется, что с Рут ничего не случилось. Она должна сейчас спокойно ехать в Лондон. Вряд ли Эрик попытается с ней связаться. Втайне он уверен, что тот уже покинул Англию, сел вчера ночью на поздний самолет и летит в… как называется этот город в Норвегии? Да, Осло. И, сидя в каком-нибудь кафе в Осло, пьет свои норвежские напитки и смеется от души.

Дежурный сержант сообщает Нельсону, что Рут забрала свою машину час назад. Нельсон хмурится. Слишком поздно, это ему не нравится. Чем она занималась весь день? Он разговаривал с ней в обеденное время, она должна была сразу выехать.

У двери в кабинет его останавливает женщина-полицейский. Нельсон не знает ее имени, но заставляет себя улыбнуться. Женщина молодая (они становятся все моложе), вид у нее нервозный.

— Э… старший детектив-инспектор, у вас посетитель.

— Да? — произносит ободряюще Нельсон.

— Он у вас в кабинете. Своего имени не назвал.

«Какого черта его не остановили внизу?» — раздраженно думает Нельсон. Распахивает дверь и видит полу пурпурного плаща.

На его стуле непринужденно сидит Катбад. Ноги в грязных кроссовках покоятся на столешнице. Нельсон замечает грязь на своем девственно-чистом перечне неотложных дел.

— Уберите ноги с моего стола! — рявкает он.

— Надо сдерживать гнев, старший детектив-инспектор, — говорит Катбад. — Вы наверняка потревожили созвездие Овна.

Однако ноги со стола убирает.

— Теперь слезайте с моего стула, — командует Нельсон, тяжело дыша.

— Нам ничто не принадлежит в этом мире, — возражает Катбад, но поспешно вскакивает.

— Приехали сюда, чтобы нести ньюэйджерскую чушь?

— Нет, — спокойно произносит Катбад. — Чтобы сообщить вам кое-что об Эрике Андерсене. Хотел лично известить вас об этом, потому ускользнул, когда двое ваших… э… стражей были заняты другим делом.

При мысли о полицейских, отправленных следить за Катбадом, Нельсон сжимает кулаки. Тоже мне наблюдатели. Чем, черт возьми, они занимались? Небось сидели в машине, лишь бы не мерзнуть на морском берегу в Блэкени. Болваны!

— Что именно сообщить? Если о вечере народной музыки, то зря теряешь время.

Катбад пропускает это мимо ушей.

— Эрик звонил мне час назад. Сказал, что собирается повидать Рут Гэллоуэй.

Сердце Нельсона начинает биться чаще, но он заставляет себя сохранять спокойствие.

— С чего это вы вдруг захотели помогать полиции?

— Полицию я недолюбливаю, — надменно говорит Катбад, — но терпеть не могу любые формы насилия. Голос Эрика звучал ожесточенно. Думаю, ваша приятельница доктор Гэллоуэй в опасности.

Джуди и Клаф докладывают, что никто из соседей Рут не откликается.

— Дома, похоже, заперты, сэр.

Нельсон велит им остаться и ждать кинологов с собаками, пока он ведет поиски на Солончаке.

— Там, — указывает Клаф на темные болота, где ветер гнет деревья к земле, — вы не найдете их.

— В зыбучих песках, — добавляет Джуди. Сильнейший порыв ветра едва не валит их с ног. — И прилив надвигается очень быстро. Я жила в этих местах. Это небезопасно.

— Я знаю дорогу, — говорит Катбад.

Все смотрят на него. Плащ Катбада развевается на ветру, глаза горят. Почему-то он не выглядит таким нелепым, как обычно.

— Есть сокрытый путь, — продолжает Катбад. — Я нашел его десять лет назад. Это галечная насыпь. Она идет от нижнего домика прямо к кругу хенджа. Грунт на всем протяжении твердый.

«Должно быть, это та тропа, которой воспользовалась Рут для поисков тела Скарлетт», — думает Нельсон.

— Сможете найти ее в такой темноте? — спрашивает он.

— Положитесь на меня, — отвечает Катбад.

Звучит это не особенно ободряюще.

Катбад с развевающимся за спиной пурпурным плащом шествует через болота. Время от времени он останавливается, светит на землю фонарем, затем слегка поворачивает вправо или влево. Нельсон идет следом. Челюсти его стиснуты от досады, но он должен признать, что пока Катбад не сделал ни одного ложного движения. По обе стороны видны стоячая вода и темное, предательское болото, но под ногами остается извилистая галечная тропа. Над головами их грохочет гром, дождь хлещет немилосердно. Нельсон промок, но все это не важно, если они найдут Рут.

Темнота такая, что иногда он теряет из виду Катбада, хотя тот всего в нескольких шагах. Потом видит пурпурный проблеск и понимает, что старый псих все еще здесь. Катбад несколько раз оборачивается с улыбкой маньяка.

— Космическая энергия, — говорит он.

Нельсон пропускает это мимо ушей.

Где, черт возьми, Рут? И Эрик? Что заставило ее убегать по болотам в эту худшую из ночей? Нельсон вздыхает. При мысли о ней горло сжимает невольная нежность. Он думает о ее списках, ее любви к кошкам, спокойствии, с которым она снимает слои земли и находит бесценное сокровище. О том, как она поила его кофе и слушала в тот вечер, когда нашла Скарлетт. О ее теле, восхитительном без одежды, белеющем в лунном свете. Думает о ее красных глазах на похоронах Скарлетт, о ее лице, когда она сказала ему, что автор этих писем Эрик. И тяжело вздыхает. Он не влюблен в Рут, но все-таки она ему дорога. Если с ней что-то случится, он никогда не простит себе этого.

Катбад снова останавливается, и Нельсон едва не натыкается на него.

— В чем дело?

Он вынужден кричать, чтобы перекрыть шум ветра.

— Я потерял тропу.

— Шутите!

Катбад водит лучом фонаря по земле.

— Некоторые столбы ушли в землю… — бормочет он. — Наверно, дело в этом.

Он делает шаг вперед и пропадает. Не успев даже вскрикнуть. Просто исчезает, поглощенный ночью. Нельсон бросается следом и едва успевает ухватить край плаща. Тот рвется, но он уже держит Катбада за руку. Катбад по горло в трясине, и Нельсон напрягает все силы, чтобы вытащить его. Наконец с отвратительным чмоканьем болото отдает свою добычу. Катбад стоит на коленях, тяжело дыша. Он весь в грязи, плащ разорван.

Нельсон поднимает его на ноги.

— Будет вам, Катбад, вы еще живы.

Он впервые называет Мэлоуна присвоенным именем, но ни тот ни другой не замечают этого.

Катбад сжимает руку Нельсона, глаза его дико белеют на почерневшем лице.

— Я в долгу перед вами, — хрипло говорит он. — Духи предков сильны, они вокруг нас.

— Ну, пока не будем к ним присоединяться, — бодро откликается Нельсон. — Где фонарь?

Рут бежит, крепко держа Люси за руку. Она не выбирает дороги, не думает ни о приливе, ни о болоте, почти не замечает дождя и ветра, знает только, что они спасают свою жизнь. За ними гонится преступник, человек, уже совершивший одно убийство, жаждущий их гибели. Люси не отстает. Рут крепко держит ее за руку. Девочку нельзя отпускать. Одна, в темноте, на приливном болоте, она непременно погибнет.

Рут слышит за спиной тяжелое дыхание Дэвида. Он переходит поток, который они только что оставили позади. Нужно изменить направление, бежать к дому. Но где дом? Она наугад сворачивает налево и оказывается перед окном с водой. Бежит дальше, земля становится все мягче и мягче. О Господи, она, должно быть, на заливаемом приливом берегу моря. Ей неожиданно вспоминается Питер десять лет назад. Эрик спас его, но помогать Рут он не станет.

И тут она что-то слышит — словно бы голос Эрика, долетающий из прошлого. И останавливается, прислушиваясь. Неужели кричат «полиция»? Должно быть, у нее галлюцинация.

Но остановка была ошибкой. С ужасающей внезапностью из темноты появляется лицо Дэвида. Рут вскрикивает, и Люси вырывается.

— Люси! — вопит Рут.

Дэвид, пригнувшись, бросается вперед, хватает ее ступню. Она вырывается и бьет ногой. Он падает навзничь. Рут бежит снова; она должна найти Люси раньше Дэвида.

Но Дэвид уже снова на ногах. Она слышит его прерывистое дыхание, хлюпанье сапог по жиже. Рут неистово карабкается вверх по песчаному откосу. Дюна. Она, должно быть, у моря, но едва успевает подумать об этом, как катится вниз по противоположному склону и оказывается в воде. Соленой. Впереди она видит только черное море с белыми барашками пены, неумолимо надвигающееся на нее. Она поворачивается и идет в обратную сторону по узкому ручейку. Где Люси? Она должна ее найти.

Прямо перед ней виднеется прямоугольный темный силуэт. Подойдя ближе, она узнает дот времен Второй мировой войны — маленькое бетонное строение около метра высотой. Ими усеяны все болота. Не зная, что еще можно делать, Рут взбирается на него. Прыгнув, она окажется на взгорке и спасется от прилива. Рут собирает все свои силы и грузно приземляется на противоположном берегу. Ее охватывает восторг. Она это сделала! Молодчина Рут!

Но восторг тут же исчезает. Над ней стоит Дэвид с ножом в руке.

Рут медленно идет по песку. Начало марта, и, хотя ветер холодный, в воздухе ощущается приближение весны. Она босиком, и раковины моллюсков врезаются ей в ступни.

Рут неподалеку от круга хенджа. Песок, покрытый рябью, словно замерзшее море, простирается перед ней вдаль. Ей вспоминается строка из «Озимандии»: «И тянется песок без жизни, без движенья». Есть нечто величественное и ужасающее в неизмеримом просторе моря и неба; ужасающее и вместе с тем поднимающее дух. «Для этого места, — думает Рут, — мы ничто. Человек бронзового века пришел сюда и построил хендж, человек железного века оставлял тела и приношения по обету, современные люди пытаются укротить море стенами, насыпями и переправами. Все исчезает. Человек обращается в прах, более мелкий, чем песок; только море и небо остаются неизменными». Но она идет бодро, не сокрушаясь о бренности земного бытия.

Рут должна встретиться с Нельсоном, он расскажет ей последние новости о Люси. С той жуткой ночи прошло три недели. Рут чувствует, что связана с девочкой, и связь эта не оборвется, хочет того Люси или нет. Возможно, со временем образ Рут потускнеет в сознании Люси — собственно, она надеется, что из памяти девочки изгладится многое и постепенно Рут превратится в странную, незнакомую женщину, которая приходит с подарками на Рождество и дни рождения, принося легкое напоминание о темной ночи, бурном море и конце кошмара. Но для Рут та минута, когда она держала Люси в объятиях, стала поворотной. Она поняла, что готова пойти на что угодно ради ее защиты. Поняла, что значит быть матерью.

Нельсон рассказал ей о встрече Люси с родителями.

— Мы позвонили им, но не сказали, в чем дело, только попросили приехать в участок. Было четыре часа утра, бог весть что они подумали. Мать решила, что мы нашли тело Люси, я видел это по ее глазам. Присутствовал детский психолог — никто не знал, как развернутся события. Узнает ли Люси родителей? Девочка была очень спокойна, сидела, кутаясь в мою куртку, будто чего-то ждала. Мы дали ей чашку чаю, и она вскрикнула. Не ожидала, что он будет горячим. Она, видимо, не пила горячего десять лет. Вскрикнула и уронила чашку на пол, потом сжалась, словно ожидая удара. Этот мерзавец наверняка дурно обращался с ней. Поэтому я оставил ее с Джуди. А потом я вошел с ее родителями… она негромко вскрикнула, словно младенец. Мать произнесла: «Люси?» А девочка закричала: «Мама!» — и бросилась ей в объятия. Господи. Все прослезились. Джуди рыдала, мы с Клафом отвернулись и шмыгали носом. А родители обнимали ее так, будто никогда не выпустят. Потом мать взглянула на меня поверх головы Люси и сказала: «Спасибо». Спасибо! Господи.

— Как думаешь, у нее все наладится?

— Сейчас ею, очевидно, занимается целая армия психологов, но, говорят, она превосходно адаптируется. Ей нужно научиться быть подростком, а не маленькой девочкой. Во многих отношениях она осталась пятилетней, но в других поразительно зрелая. Думаю, понимает гораздо больше, чем представляется нам.

И Рут, вспомнив, как Люси изобразила крик птицы (наверняка ушастой совы), чтобы заманить Дэвида в смертельную ловушку, верит ему.

Тела Дэвида не нашли. Должно быть, его унесло отливом в море, к другой береговой линии. Возможно, его так никогда и не отыщут, и со временем останки Дэвида соединятся с костями времен каменного века на дне неглубокого моря.

Однако Эрика обнаружили. Этот великий шаман, знавший болота как свои пять пальцев, утонул в болотном окне, всего в нескольких сотнях метров от коттеджа Рут.

Рут летала в Норвегию на похороны Эрика. Несмотря ни на что, у нее сохранилось доброе чувство и к нему, и к Магде. Эрик всегда говорил, что хотел бы для себя похорон викинга. Рут помнит его слова у лагерного костра: «Судно уплывает со своим грузом в вечерний свет. Меч лежит рядом с покойником, щит у него на груди. Пламя, вспышка очистительного огня, отправит его в Валгаллу сидеть вместе с Одином и Тором, покуда мир не обновится…» Поэтому его пепел собрали и положили в деревянную лодку, специально построенную Ларсом, любовником Магды. Лодку подожгли и пустили в озеро, где она горела всю ночь и только утром дотлела.

— Знаешь, — сказала Магда, обратясь к ней лицом, освещенным пламенем лодки, — мы были счастливы.

— Я знаю, — проговорила Рут.

И она действительно это знала. Магда и Эрик были счастливы, несмотря на Шону, Ларса и всех прочих. И она, Рут, все еще любила Эрика, невзирая на письма, супружескую неверность и холодный огонь в голубых глазах. Она многое узнала о любви за последние несколько недель. После Норвегии Рут поехала домой, в Элтем, где ходила с матерью за покупками, играла в слова с отцом и даже посещала с ними церковь. Вряд ли она станет верующей, но в эти дни казалось ненужным напоминать об этом родителям. Каким-то образом, обнимая Люси в этом ужасном подвале, она нашла обратный путь к матери. Может быть, просто узнала ценность материнской любви, которая не меняется, сколько бы лет ни прошло, не слабеет от обозначающих ее избитых фраз.

Эрику ничего не инкриминировали. С Катбада тихо сняли обвинение в растрачивании времени полиции. Письма с их навязчивыми фразами о жизни, смерти и воскресении достоянием общественности не стали. Однако Рут иногда думает о них. Почему Эрик с Шоной писали эти письма? Почему Эрик так ненавидел Нельсона, что готов был помешать ему найти убийцу? Двигала им скорбь по Джеймсу Эгару, или то была заносчивость, жажда превзойти полицию — это олицетворение обывательского государства? Ей уже никогда не узнать.

Катбад отпраздновал реабилитацию ритуалом духовного очищения на морском берегу, несколько похожим на погребение викинга и включающим пляски вокруг обрядового костра. Он приглашал Нельсона, однако тот отказался присутствовать. Несмотря на это, Нельсон и Катбад стали, за неимением лучшего слова, друзьями. Нельсон невольно восхищается тем, что Катбад, не теряя спокойствия в бурю, вел его по грозящим смертью болотам. А Катбад убежден, что Нельсон спас ему жизнь. Он говорит это при каждом удобном случае, и Нельсона это вряд ли оставляет равнодушным.

Рут видит Нельсона, идущего к ней по дюнам. На нем джинсы, кожаная куртка, вид у него настороженный, словно он ожидает, что песок вот-вот поглотит его. Нельсон никогда не полюбит Солончак. Он всегда считал его страшноватым местом, и теперь оно ассоциировалось в его сознании с долгим заключением Люси (под носом у его подчиненных!) и со смертью.

Нельсон подходит к Рут, стоящей, как ей кажется, у края круга хенджа. Сейчас от него осталось лишь несколько потемневших полос серого песка. Бревна хранятся в музее, далеко отсюда.

— Ну и место для встречи, — ворчит Нельсон, — у черта на куличках.

— Моцион пойдет тебе на пользу, — усмехается Рут.

— Ты говоришь как Мишель.

Рут уже познакомилась с Мишель и, к своему удивлению, прониклась к ней симпатией. Ее восхищает, что Мишель ведет себя независимо, сохраняя при этом образ превосходной жены. Этому искусству, думает Рут, она могла бы научиться с пользой для себя, хотя не собирается становиться чьей-то женой. И подозревает, что Мишель предпочла бы видеть ее замужней.

Питер вернулся к Виктории. Рут рада за него, и ей приятно сознавать, что те эсэмэски отправлял ей не он, а Дэвид. Ее воспоминания о Питере ничем не омрачены.

— Как дела? — спрашивает Рут.

— Не так уж плохо. Назревает скандал из-за коррупции; возможно, журналисты от меня отстанут.

Обнаружение Люси Дауни, разумеется, явилось сенсацией для прессы. Газеты в течение нескольких недель писали в основном об этом, что стало одной из причин бегства Рут в Норвегию и в Элтем. Нельсон получил свою долю критики: как-никак Люси обнаружили в том месте, которое полицейские обыскивали много раз. Однако же вся слава за освобождение Люси выпала на его долю. Рут была довольна тем, что о ее роли не упоминалось, и у Катбада имелись свои причины оставаться в тени. А родители Люси упорно отказывались критиковать Нельсона, ведь это его неустанные поиски в конце концов увенчались обнаружением их дочери.

— Как Люси? — интересуется Рут. Они идут краем моря, отлив оставляет на песке раковины и блестящие камни. Чайки устремляются вниз, ища добычу.

— Хорошо, — отвечает Нельсон. — Вчера я заезжал к ним, она качалась на качелях. Очевидно, вспомнила и дом, и сад. Но многое другое забыла. Закричала, увидев кошку.

Рут вспоминает о Флинте — кот полностью оправился от выпавших на его долю переживаний, и, пока Рут была в отъезде, обитал у Шоны. Шона, всеми силами стремящаяся загладить вину, кормила его копченой лососиной. «Надо завести еще одну кошку, — думает Рут, — а то Флинт слишком избалуется».

— Люси рассказывала о том, каково ей приходилось? — спрашивает она. — Когда сидела в подвале?

— Психиатр уговорил ее рисовать картинки. Рисунки очень тревожные. Маленькие черные коробки, сжатые кулаки, железные решетки.

— Дэвид дурно с ней обращался?

— Конечно, дурно. Но следов изнасилования нет. Думаю, в отношении секса он был очень щепетилен. Психиатры полагают, что если бы у девочки начались менструации, он мог бы убить ее.

— А как он сделал этот подвал? С бетонными стенами и всем прочим?

— Очевидно, это был бункер времен Второй мировой войны. Он надстроил над ним домик.

— Господи.

Рут молчит несколько минут, думая о приготовлениях к созданию тюрьмы для Люси. Сколько лет Дэвид это планировал?

— Неизвестно, почему он это сделал?

— У психиатров множество теорий, но это все догадки. Возможно, хотел свободы для птиц, но ему нравилось держать в неволе людей.

— Мне он сказал — для компании.

Рут вспоминает слова Дэвида, когда она сообщила, что горюет по Спарки. «Она была вам компанией». И с дрожью осознает, что, когда они с Питером видели его в тот день, он, должно быть, шел проведать Люси. Вот почему он терпеть не мог туристов и мусор. Хотел, чтобы никто не подходил к домику.

— Для компании, — бормочет Нельсон. — Господи. Неужели не мог вступить в компьютерный клуб?

В самом деле, думает Рут, глядя на море. Почему люди совершают те или иные поступки? Почему она остается на Солончаке, где произошло столько ужасов? Почему Нельсон до сих пор влюблен в свою жену, хотя у них нет ничего общего? Почему Фил не верит, что хендж и тропа связаны между собой? Почему она толстая, а Шона стройная? Ни на один из этих вопросов ответа нет. Но, думает она, улыбаясь своим мыслям: «Когда холодная вода пенится поверх твоих босых ступней, все это отчего-то не важно». Она довольна своей жизнью здесь, на пустынном берегу. И ничего не хочет в ней менять. Ей нравится ее работа, ее друзья, ее дом. И кроме того, думает она, улыбаясь еще шире: «Я не толстая, я беременна». Однако говорить об этом Нельсону не собирается. Пока что.

Нельсон смотрит в море.

— Что с той девушкой из железного века? — неожиданно спрашивает он. — С которой все это началось?

Рут усмехается.

— Знаешь, ее назвали Рут, в мою честь. Я именую ее пропавшей девушкой болот. Пишу о ней статью.

— Известно, почему она умерла?

— Нет. Видимо, она была из богатой семьи: ногти у нее с маникюром, тест волос показал, что она хорошо питалась. Но никто не знает, зачем ее привязали на болоте и бросили умирать. Может быть, чтобы обеспечить безопасный переход через болото. Или она была жертвой богам. Но определенно ничего не известно.

— Видимо, тут много предположений, — говорит Нельсон.

Рут улыбается:

— Вопросы важнее, чем ответы.

— Тебе лучше знать.

Они поворачивают и идут обратно к дюнам.

Солончак и хендж полностью вымышлены. Однако в Северном Норфолке был обнаружен хендж бронзового века. Описание этого хенджа я взяла из замечательной книги Френсиса Прайора «Сихендж».

Северо-Норфолкский университет и полиция Кингс-Линн тоже полностью вымышлены. Спасибо Дереку Хьюи и Грэму Рейнджеу за их исследования о работе современной полиции и Майклу Уайтхеду за то, что предоставил мне блэкпулский фон. Также я благодарна Эндрю Макстеду и Люси Сибун за их археологическую экспертизу. Однако во всех случаях я принимала советы экспертов в той мере, в какой они подходили к сюжету, и во всех неточностях повинна только сама.

Спасибо Джейн Вуд и всем работникам издательства «Кверкас» за усердный труд в моих интересах. Спасибо, как всегда, Тифу Лоунису, Ребекке Фолленд и всем в Дженклоу и Несбите. Вечные любовь и благодарность моему мужу Эндрю и нашим детям Алексу и Джульетте.

Тип древнего святилища в Англии. — Здесь и далее примеч. пер.

Персонаж серии детективных романов Иэна Рэнкина.

Стоун — английская мера веса, 6,35 кг.

В Англии третий по старшинству преподаватель университета после профессора и ридера.

Коллинз, Уилки. Лунный камень.

Scarlet (англ.) — алый.

У Шекспира: «…на облик Генриха в ночи».

В ирландской мифологии провидец и друид, советник короля Ольстера Конхобара.

Витаминизированный напиток.

Питательная паста одноименной компании.

Организация по охране исторических памятников, достопримечательностей и живописных мест. Основана в 1895 г.

Древнебританское племя.